Гарики на все времена (Том 1)

Камерные Гарики

Моей жене Тате —

с любовью и благодарностью

Благодарю тебя, Создатель,

что сшит не юбочно, а брючно,

что многих дам я был приятель,

но уходил благополучно.

Благодарю тебя, Творец,

за то, что думать стал я рано,

за то, что к водке огурец

ты посылал мне постоянно.

Благодарю тебя, Всевышний,

за все, к чему я привязался,

за то, что я ни разу лишний

в кругу друзей не оказался.

И за тюрьму благодарю,

она во благо мне явилась,

она разбила жизнь мою

на разных две, что тоже милость.

И одному тебе спасибо,

что держишь меру тьмы и света,

что в мире дьявольски красиво,

и мне доступно видеть это.

Тюремный дневник

Во что я верю, жизнь любя?

Ведь невозможно жить, не веря.

Я верю в случай, и в себя,

и в неизбежность стука в двери.

1977 год

Я взял табак, сложил белье —

к чему ненужные печали?

Сбылось пророчество мое,

и в дверь однажды постучали.

1979 год

1

Друзьями и покоем дорожи,

люби, покуда любится, и пей,

живущие над пропастью во лжи

не знают хода участи своей.

2

И я сказал себе: держись,

Господь суров, но прав,

нельзя прожить в России жизнь,

тюрьмы не повидав.

3

Попавшись в подлую ловушку,

сменив невольно место жительства,

кормлюсь, как волк, через кормушку

и охраняюсь, как правительство.

4

Свою тюрьму я заслужил.

Года любви, тепла и света

я наслаждался, а не жил,

и заплатить готов за это.

5

Серебра сигаретного пепла

накопился бы холм небольшой

за года,пока зрело и крепло

все, что есть у меня за душой.

6

Когда нам не на что надеяться

и Божий мир не мил глазам,

способна сущая безделица

пролиться в душу как бальзам.

7

В неволе зависть круче тлеет

и злее травит бытие;

в соседней камере светлее,

и воля ближе из нее.

8

Среди воров и алкоголиков

сижу я в каменном стакане,

и незнакомка между столиков

напрасно ходит в ресторане.

Дыша духами и туманами,

из кабака идет в кабак

и тихо плачет рядом с пьяными,

что не найдет меня никак.

9

Думаю я, глядя на собрата, —

пьяницу, подонка, неудачника, —

как его отец кричал когда-то:

«Мальчика! Жена родила мальчика!»

10

Несчастья освежают нас и лечат

и раны присыпают слоем соли;

чем ниже опускаешься, тем легче

дальнейшее наращиванье боли.

11

На крайности последнего отчаянья

негаданно-нежданно всякий раз

нам тихо улыбается случайная

надежда, оживляющая нас.

12

Страны моей главнейшая опора —

не стройки сумасшедшего размаха,

а серая стандартная контора,

владеющая ниточками страха.

13

Тлетворной мы пропитаны смолой

апатии, цинизма и безверия.

Связавши их порукой круговой,

на них, как на китах, стоит империя.

14

Как же преуспели эти суки,

здесь меня гоняя, как скотину,

я теперь до смерти буду руки

при ходьбе закладывать за спину.

15

Повсюду, где забава и забота,

на свете нет страшнее ничего,

чем цепкая серьезность идиота

и хмурая старательность его.

16

Здесь радио включают, когда бьют,

и музыкой притушенные крики

звучат как предъявляемые в суд

животной нашей сущности улики.

17

Томясь тоской и самомнением,

не сетуй всуе, милый мой,

жизнь постижима лишь в сравнении

с болезнью, смертью и тюрьмой.

18

Плевать, что небо снова в тучах

и гнет в тоску блажная высь,

печаль души врачует случай,

а он не может не найтись.

19

Еда, товарищи, табак,

потом вернусь в семью;

я был бы сволочь и дурак,

ругая жизнь мою.

20

Я заметил на долгом пути,

что, работу любя беззаветно,

палачи очень любят шутить

и хотят, чтоб шутили ответно.

21

Из тюрьмы ощутил я страну —

даже сердце на миг во мне замерло —

всю подряд в ширину и длину

как одну необъятную камеру.

22

Бог молча ждет нас. Боль в груди.

Туман. Укол. Кровать.

И жар тоски, что жил в кредит

и нечем отдавать.

23

Я ночью просыпался и курил,

боясь, что то же самое приснится:

мне машет стая тысячами крыл,

а я с ней не могу соединиться.

24

Прихвачен, как засосанный в трубу,

я двигаюсь без жалобы и стона,

теперь мою дальнейшую судьбу

решит пищеварение закона.

25

Прощай, удача, мир и нега!

Мы привыкаем ко всему;

от невозможности побега

я полюбил свою тюрьму.

26

У жизни человеческой на дне,

где мерзости и боль текущих бед,

есть радости, которые вполне

способны поддержать душевный свет.

27

Там, на утраченной свободе,

в закатных судорогах дня

ко мне уныние приходит,

а я в тюрьме, и нет меня.

28

Империи летят, хрустят короны,

история вершит свой самосуд,

а нам сегодня дали макароны,

а завтра — передачу принесут.

29

Когда уходит жить охота

и в горло пища не идет,

какое счастье знать, что кто-то

тебя на этом свете ждет.

30

Здесь жестко стелется кровать,

здесь нет живого шума,

в тюрьме нельзя болеть и ждать,

но можно жить и думать.

31

Что я понял с тех пор, как попался?

Очень много. Почти ничего.

Человеку нельзя без пространства,

и пространство мертво без него.

32

Мой ум имеет крайне скромный нрав,

и наглость мне совсем не по карману,

но если положить, что Дарвин прав,

то Бог создал всего лишь обезьяну.

33

Мы жизни наши ценим слишком низко,

меж тем как то медвяная, то деготь

история течет настолько близко,

что пальцами легко ее потрогать.

34

Я теперь вкушаю винегрет

сетований, ругани и стонов,

принят я на главный факультет

университета миллионов.

35

С годами жизнь пойдет налаженней

и все забудется, конечно,

но хрип ключа в замочной скважине

во мне останется навечно.

36

В любом из нас гармония живет

и в поисках, во что ей воплотиться,

то бьется, как прихваченная птица,

то пляшет и невнятицу поет.

37

Для райского климата райского сада,

где все зеленеет от края до края,

тепло поступает по трубам из ада,

а топливо ада — растительность рая.

38

Россия безнадежно и отчаянно

сложилась в откровенную тюрьму,

где бродят тени Авеля и Каина

и каждый сторож брату своему.

39

Был юн и глуп, ценил я сложность

своих знакомых и подруг,

а после стал искать надежность,

и резко сузился мой круг.

40

Душа предметов призрачна с утра,

мертва природа стульев и буфетов

потом приходит сумерек пора,

и зыбко оживает мир предметов.

41

Из тюрьмы собираюсь я вновь

по пути моих предков-скитальцев;

увезу я отсюда любовь,

а оставлю оттиски пальцев.

42

Последняя ночная сигарета

потрескивает искрами костра,

комочек благодарственного света

домашним, кто прислал его вчера.

43

Бывает в жизни миг зловещий —

как чувство чуждого присутствия —

когда тебя коснутся клещи

судьбы, не знающей сочувствия.

44

Устал я жить как дилетант,

я гласу Божескому внемлю

и собираюсь свой талант

навек зарыть в Святую землю.

45

В неволе все с тобой на «ты»,

но близких вовсе нет кругом,

в неволе нету темноты,

но даже свет зажжен врагом.

46

Судьба мне явно что-то роет,

сижу на греющемся кратере,

мне так не хочется в герои,

мне так охота в обыватели!

47

Допрос был пустой, как ни бились...

Вернулся на жесткие нары.

А нервы сейчас бы сгодились

на струны для лучшей гитары.

48

В беде я прелесть новизны

нашел, утратив спесь,

и, если бы не боль жены,

я был бы счастлив здесь.

49

Не тем страшна глухая осень,

что выцвел, вянешь и устал,

а что уже под сердцем носим

растущий холода кристалл.

50

Сколько силы, тюрьма, в твоей хватке!

Мне сегодня на волю не хочется,

словно ссохлась душа от нехватки

темноты, тишины, одиночества.

51

Не требуют от жизни ничего

российского Отечества сыны,

счастливые незнанием того,

чем именно они обделены.

52

В объятьях водки и режима

лежит Россия недвижимо,

и только жид, хотя дрожит,

но по веревочке бежит

53

Когда судьба, дойдя до перекрестка,

колеблется, куда ей повернуть,

не бойся неназойливо, но жестко

слегка ее коленом подтолкнуть.

54

Разгульно, раздольно, цветисто,

стремясь догореть и излиться,

эпохи гниют живописно,

но гибельно для очевидца.

55

Зачем в герое и в ничтожестве

мы ищем сходства и различия?

Ища величия в убожестве.

Познав убожество величия.

56

В России слезы светятся сквозь смех,

Россию Бог безумием карал,

России послужили больше всех

те, кто ее сильнее презирал.

57

Я стараюсь вставать очень рано

и с утра для душевной разминки

сыплю соль на душевные раны

и творю по надежде поминки.

58

Впервые жизнь явилась мне

всей полнотой произведения:

у бытия на самом дне —

свои высоты и падения.

59

С утра на прогулочном дворике

лежит свежевыпавший снег

и выглядит странно и горько,

как новый в тюрьме человек.

60

Сижу пока под следственным давлением

в одном из многих тысяч отделений;

вдыхают прокуроры с вожделением

букет моих кошмарных преступлений.

61

В тюрьме я учился по жизням соседним,

сполна просветившись догадкою главной,

что надо делиться заветным последним —

для собственной пользы, неясной, но явной.

62

Жаль мне тех, кто тюрьмы не изведал,

кто не знает ее сновидений,

кто не слышал неспешной беседы

о бескрайностях наших падений.

63

Тюремная келья, монашеский пост,

за дверью солдат с автоматом,

и с утренних зорь до полуночных звезд —

молитва, творимая матом.

64

Вокруг себя едва взгляну,

с тоскою думаю холодной:

какой кошмар бы ждал страну,

где власть и впрямь была народной.

65

В тюрьме я в острых снах переживаю

такую беготню по приключениям,

как будто бы сгущенно проживаю

то время, что убито заключением.

66

Когда уход из жизни близок,

хотя не тотчас, не сейчас,

душа, предощущая вызов,

духовней делается в нас.

67

Не потому ли мне так снятся

лихие сны почти все ночи,

что Бог позвал меня на танцы,

к которым я готов не очень?

68

Всмотревшись пристрастно и пристально,

я понял, что надо спешить,

что жажда покоя и пристани

вот-вот помешает мне жить.

69

У старости есть мания страдать

в томительном полночном наваждении,

что попусту избыта благодать,

полученная свыше при рождении.

70

Не лезь, мой друг, за декорации —

зачем ходить потом в обиде,

что благороднейшие грации

так безобразны в истом виде.

71

Вчера сосед по нарам взрезал вены;

он смерти не искал и был в себе,

он просто очень жаждал перемены

в своей остановившейся судьбе.

72

Я скепсисом съеден и дымом пропитан,

забыта весна и растрачено лето,

и бочка иллюзий пуста и разбита,

а жизнь — наслаждение, полное света.

73

Я что-то говорю своей жене,

прищурившись от солнечного глянца,

а сын, поймав жука, бежит ко мне.

Такие сны в тюрьме под утро снятся.

74

Вот и кости ломит в непогоду,

хрипы в легких чаще и угарней;

возвращаясь в мертвую природу,

мы к живой добрей и благодарней.

75

Все, что пропустил и недоделал,

все, чем по-дурацки пренебрег,

в памяти всплывает и умело

ночью прямо за душу берет.

76

Блажен, кто хлопотлив и озабочен

и ночью видит сны, что снова день,

и крутится с утра до поздней ночи,

ловя свою вертящуюся тень.

77

Где крыша в роли небосвода —

свой дух, свой быт, своя зима,

своя печаль, своя свобода

и даже есть своя тюрьма.

78

Мое безделье будет долгим,

еще до края я не дожил,

а те, кто жизнь считает долгом,

пусть объяснят, кому я должен.

79

Наклонись, философ, ниже,

не дрожи, здесь нету бесов,

трюмы жизни пахнут жижей

от общественных процессов.

80

Курилки, подоконники, подъезды,

скамейки у акаций густолистых —

все помощи там были безвозмездны,

все мысли и советы бескорыстны.

Теперь, когда я взвешиваю слово

и всякая наивность неуместна,

я часто вспоминаю это снова:

курилки, подоконники, подъезды.

81

Чуть пожил — и нет меня на свете —

как это диковинно, однако;

воздух пахнет сыростью, и ветер

воет над могилой, как собака.

82

Весной я думаю о смерти.

Уже нигде. Уже никто.

Как будто был в большом концерте

и время брать внизу пальто.

83

По камере то вдоль, то поперек,

обдумывая жизнь свою, шагаю

и каждый возникающий упрек

восторженно и жарко отвергаю.

84

В неволе я от сытости лечился,

учился полувзгляды понимать,

с достоинством проигрывать учился

и выигрыш спокойно принимать.

85

Тюрьмой сегодня пахнет мир земной,

тюрьма сочится в души и умы,

и каждый, кто смиряется с тюрьмой,

становится строителем тюрьмы.

86

Ветреник, бродяга, вертопрах,

слушавшийся всех и никого,

лишь перед неволей знал я страх,

а теперь лишился и его.

87

В тюрьме, где ощутил свою ничтожность,

вдруг чувствуешь, смятение тая,

бессмысленность, бесцельность, безнадежность

и дикое блаженство бытия.

88

Тюрьмою наградила напоследок

меня отчизна-мать, спасибо ей,

я с радостью и гордостью изведал

судьбу ее не худших сыновей.

89

Когда, убогие калеки,

мы устаем ловить туман,

какое счастье знать, что реки

впадут однажды в океан.

90

Здесь ни труда, ни алкоголя,

а большинству беда втройне —

еще и каторжная доля

побыть с собой наедине.

91

Напрасны страх, тоска и ропот,

когда судьба влечет во тьму;

в беде всегда есть новый опыт,

полезный духу и уму.

92

А часто в час беды, потерь и слез,

когда несчастья рыщут во дворе,

нам кажется, что это не всерьез,

что вон уже кричат — конец игре

93

Всю жизнь я больше созерцал,

а утруждался очень мало,

светильник мой, хотя мерцал,

но сквозь бутыль и вполнакала.

94

Года промчатся быстрой ланью,

укроет плоть суглинка пласт,

и Бог-отец могучей дланью

моей душе по жопе даст.

95

В тюрьму я брошен так давно,

что сжился с ней, признаться честно;

в подвалах жизни есть вино,

какое воле неизвестно.

96

Какое это счастье: на свободе

со злобой и обидой через грязь

брести домой по мерзкой непогоде

и чувствовать, что жизнь не удалась.

97

Глаза упавшего коня,

огромный город без движения,

помойный чан при свете дня —

моей тюрьмы изображение.

98

Стихов довольно толстый томик,

отмычку к райским воротам,

а также свой могильный холмик

меняю здесь на бабу там!

99

В тюрьме вечерами сидишь молчаливо

и очень на нары не хочется лезть,

а хочется мяса, свободы и пива

и изредка — славы, но чаще — поесть.

100

В наш век искусственного меха

и нефтью пахнущей икры

нет ничего дороже смеха,

любви, печали и игры.

101

Тюрьма — не только боль потерь.

Источник темных откровений,

тюрьма еще окно и дверь

в пространство новых измерений.

102

В тюрьму посажен за грехи

и сторожимый мразью разной,

я душу вкладывал в стихи,

а их носил под пяткой грязной.

103

И по сущности равные шельмы,

и по глупости полностью схожи

те, кто хочет купить подешевле,

те, кто хочет продать подороже.

104

Взломщики, бандиты, коммунары,

взяточники, воры и партийцы —

сотни тел полировали нары,

на которых мне сейчас не спится.

Тени их проходят предо мною

кадрами одной кошмарной серии,

и волной уходят за волною

жертвы и строители империи.

105

Грабительство, пьяная драка,

раскража казенного груза...

Как ты незатейна, однако,

российской преступности Муза!

106

Все дороги России — беспутные,

все команды в России — пожарные,

все эпохи российские — смутные,

все надежды ее — лучезарные.

107

Меня не оставляет ни на час

желание кому-то доказать,

что беды, удручающие нас,

на самом деле тоже благодать.

108

Божий мир так бестрепетно ясен

и, однако, так сложен притом,

что никак и ничуть не напрасен

страх и труд не остаться скотом.

109

На улице сейчас — как на душе:

спокойно, ясно, ветрено немного,

и жаль слегка, что главная дорога,

по-видимому, пройдена уже.

110

Есть еле слышный голос крови,

наследства предков тонкий глас,

он сводит или прекословит,

когда судьба сближает нас.

111

Нет, не судьба творит поэта,

он сам судьбу свою творит,

судьба — платежная монета

за все, что вслух он говорит.

112

Вослед беде идет удача,

а вслед удачам — горечь бед;

мир создан так, а не иначе,

и обижаться смысла нет.

113

Живущий — улыбайся в полный рот

и чаще пей взбодряющий напиток;

в ком нет веселья — в рай не попадет,

поскольку там зануд уже избыток.

114

Последнюю в себе сломив твердыню

и смыв с лица души последний грим,

я, Господи, смирил свою гордыню,

смири теперь свою — поговорим.

115

Я глубже начал видеть пустоту,

и чавкающей грязи плодородность,

и горечь, что питает красоту,

и розовой невинности бесплодность.

116

Искрение, честность, метание,

нелепости взрывчатой смелости —

в незрелости есть обаяние,

которого нету у зрелости.

117

Чем нынче занят? Вновь и снова

в ночной тиши и свете дня

я ворошу золу былого,

чтоб на сейчас найти огня.

118

Как никакой тяжелый час,

как никакие зной и холод,

насквозь просвечивает нас

рентген души — тюремный голод.

119

Нет, не бездельник я, покуда голова

работает над пряжею певучей;

я в реки воду лью, я в лес ношу дрова,

я ветру дую вслед, гоняя тучи.

120

Вот человек. Лицо и плечи.

Тверда рука. Разумна речь.

Он инженер. Он строил печи,

чтобы себе подобных жечь.

121

Не страшно, а жаль мне подонка,

пуглив его злобный оскал,

похожий на пса и ребенка,

он просто мужчиной не стал.

122

У прошлого есть запах, вкус и цвет,

стремление учить, влиять и значить,

и только одного, к несчастью, нет —

возможности себя переиначить.

123

Двуногим овцам нужен сильный пастырь

Чтоб яростен и скор. Жесток и ярок.

Но изредка жалел и клеил пластырь

на раны от зубов его овчарок.

124

Не спорю, что разум, добро и любовь

движение мира ускорили,

но сами чернила истории — кровь

людей, непричастных к истории.

125

Соблазн тюремных искушений

однообразен, прям и прост:

избегнуть боли и лишений,

но завести собачий хвост.

126

Пока я немного впитал с этих стен,

их духом омыт не вполне,

еще мне покуда больнее, чем тем,

кого унижают при мне.

127

До края дней теперь удержится

во мне рожденная тюрьмой

беспечность узников и беженцев,

уже забывших путь домой.

128

По давней наблюдательности личной

забавная печальность мне видна:

гавно глядит на мир оптимистичней,

чем те, кого воротит от гавна.

129

В столетии ничтожном и великом,

дивясь его паденьям и успехам,

топчусь между молчанием и криком,

мечусь между стенанием и смехом.

130

Течет апрель, водой звеня,

мир залит воздухом и светом;

мой дом печален без меня,

и мне приятно знать об этом.

131

Боюсь, что враг душевной смуты,

не мизантроп, но нелюдим,

Бог выключается в минуты,

когда Он нам необходим.

132

Везде, где наш рассудок судит верно,

выходит снисхождение и милость;

любая справедливость милосердна,

а иначе она не справедливость.

133

Вот небо показалось мне с овчину,

и в пятки дух от ужаса сорвался,

и стал я пробуждать в себе мужчину,

однако он никак не отозвался.

134

Я уношу, помимо прочего,

еще одно тюрьмы напутствие:

куда трудней, чем одиночество,

его немолчное отсутствие.

135

Не во тьме мы оставим детей,

когда годы сведут нас на нет;

время светится светом людей,

много лет как покинувших свет.

136

Неощутим и невесом,

тоской бесплотности несомый,

в тюрьму слетает частый сон

о жизни плотской и весомой.

137

Я рад, что знаю вдохновение,

оно не раз во мне жило,

оно легко, как дуновение,

и, как похмелье, тяжело.

138

Жаждущих уверовать так много,

что во храмах тесно стало вновь,

там через обряды ищут Бога,

как через соитие — любовь.

139

Как мечту, как волю, как оазис —

жду каких угодно перемен,

столько жизней гасло до меня здесь,

что тлетворна память этих стен.

140

Когда с самим собой наедине

обкуривал я грязный потолок,

то каялся в единственной вине —

что жил гораздо медленней, чем мог.

141

Мне наплевать на тьму лишений

и что меня пасет свинья,

мне жаль той сотни искушений,

которым сдаться мог бы я.

142

Волшебный мир, где ты с подругой;

женой становится невеста;

жена становится супругой,

и мир становится на место.

143

Надо жить, и единственно это

надо делать в любви и надежде;

равнодушно вращает планета

кости всех, кто познал это прежде.

144

Фортуна — это женщина, уступка

ей легче, чем решительный отказ,

а пластика просящего поступка

зависит исключительно от нас.

145

Не наблюдал я никогда

такой же честности во взорах

ни в ком за все мои года,

как в нераскаявшихся ворах.

146

Лежу на нарах без движения,

на стены сумрачно гляжу;

жизнь — это самовыражение,

за это здесь я и сижу.

147

Мы постоянно пашем пашни

или возводим своды башен,

где днем еще позавчерашним

мы хоронили близких наших.

148

Горит ночной плафон огнем вокзальным,

и я уже настолько здесь давно,

что выглядит былое нереальным

и кажется прочитанным оно.

149

Сгущается вокруг тугой туман,

а я в упор не вижу черных дней —

природный оптимизм, как талисман,

хранит меня от горя стать умней.

150

За то, что я сидел в тюрьме,

потомком буду я замечен,

и сладкой чушью обо мне

мой образ будет изувечен.

151

Мне жизнь тюрьму, как сон, послала,

так молча спит огонь в золе,

земля — надевши снежный саван,

и семя, спящее в земле.

152

Не сваливай вину свою, старик,

о предках и эпохе спор излишен;

наследственность и век — лишь черновик,

а начисто себя мы сами пишем.

153

Любовная ложь и любезная лесть,

хотя мы и знаем им цену,

однако же вновь побуждают нас лезть

на стену, опасность и сцену.

154

Поскольку предан я мечтам,

то я сижу в тюрьме не весь,

а часть витает где-то там,

и только часть ютится здесь.

155

Любовь, ударившись о быт,

скудеет плотью, как старуха,

а быт безжизнен и разбит,

как плоть, лишившаяся духа.

156

Есть безделья, которые выше трудов,

как монеты различной валюты,

есть минуты, которые стоят годов,

и года, что не стоят минуты.

157

О чем ты молишься, старик?

О том, чтоб ночью в полнолуние

меня постигло хоть на миг

любви забытое безумие.

158

Нужда и несчастье, тоска и позор —

единственно верные средства,

чтоб мысли и света соткался узор,

оставшись потомку в наследство.

159

О том, что подлость заразительна

и через воздух размножается,

известно всем, но утешительно,

что ей не каждый заражается.

160

Не знаю вида я красивей,

чем в час, когда взошла луна

в тюремной камере в России

зимой на волю из окна.

161

Сижу в тюрьме, играя в прятки

с весной, предательски гнилой,

а дни мелькают, словно пятки

моей везучести былой.

162

По счастью, я не муж наук,

а сын того блажного племени,

что слышит цвет и видит звук

и осязает запах времени.

163

То ли поздняя ночь, то ли ранний рассвет.

Тишина. Полумрак. Полусон.

Очень ясно, что Бога в реальности нет.

Только в нас. Ибо мы — это Он.

164

Вчера я так вошел в экстаз,

ища для брани выражения,

что только старый унитаз

такие знает извержения.

165

Как сушат нас число и мера!

Наседка века их снесла.

И только жизнь души и хера

не терпит меры и числа.

166

Счастливый сон: средь вин сухих,

с друзьями в прениях бесплодных

за неименьем дел своих

толкую о международных.

167

Нас продают и покупают,

всмотреться если — задарма:

то в лести густо искупают,

то за обильные корма.

И мы торгуемся надменно,

давясь то славой, то рублем,

а все, что истинно бесценно,

мы только даром отдаем.

168

Чтоб хоть на миг унять свое

любви желание шальное,

мужик посмеет сделать все,

а баба — только остальное.

169

Как безумец, я прожил свой день,

я хрипел, мельтешил, заикался;

я спешил обогнать свою тень

и не раз об нее спотыкался.

170

Со всеми свой и внешностью как все,

я чувствую, не в силах измениться,

что я чужая спица в колесе,

которое не нужно колеснице.

171

Беды и горечи микробы

витают здесь вокруг и рядом;

тюрьма — такой источник злобы,

что всю страну питает ядом.

172

Про все, в чем убежден я был заочно,

в тюрьме поет неслышимая скрипка:

все мертвое незыблемо и прочно,

живое — и колеблемо, и зыбко.

173

Забавно слушать спор интеллигентов

в прокуренной застольной духоте,

всегда у них идей и аргументов

чуть больше, чем потребно правоте.

174

Без удержу нас тянет на огонь,

а там уже, в тюрьме или в больнице,

с любовью снится женская ладонь,

молившая тебя остановиться.

175

Как жаль, что из-за гонора и лени

и холода, гордыней подогретого,

мы часто не вставали на колени

и женшину теряли из-за этого.

176

Ростки решетчатого семени

кошмарны цепкостью и прочностью,

тюрьма снаружи — дело времени,

тюрьма внутри — страшна бессрочностью.

177

В тюрьме я понял: Божий глас

во мне звучал зимой и летом:

налей и выпей, много раз

ты вспомнишь с радостью об этом.

178

Чума, холера, оспа, тиф,

повальный голод, мор детей...

Какой невинный был мотив

у прежних массовых смертей.

179

Ругая суету и кутерьму

и скорости тугое напряжение,

я молча вспоминаю про тюрьму

и жизнь благословляю за движение.

180

В России мы сплоченней и дружней

совсем не от особенной закалки,

а просто мы друг другу здесь нужней,

чтоб выжить в этой соковыжималке.

181

А жизнь продолжает вершить поединок

со смертью во всех ее видах,

и мавры по-прежнему душат блондинок,

свихнувшись на ложных обидах.

182

Блажен, кто хоть недолго, но остался

в меняющейся памяти страны,

живя в уже покинутом пространстве

звучанием затронутой струны.

183

Едва в искусстве спесь и чванство

мелькнут, как в супе тонкий волос,

над ним и время, и пространство

смеются тотчас в полный голос.

184

Ладонями прикрыл я пламя спички,

стремясь не потревожить сон друзей;

заботливости мелкие привычки —

свидетельство живучести моей.

185

Кто-то входит в мою жизнь. И выходит.

Не стучась. И не спросивши. И всяко.

Я привык уже к моей несвободе,

только чувство иногда, что собака.

186

Суд земной и суд небесный —

вдруг окажутся похожи?

Как боюсь, когда воскресну,

я увидеть те же рожи!

187

В любом краю, в любое время,

никем тому не обучаем,

еврей становится евреем,

дыханьем предков облучаем.

188

Не зря ученые пред нами

являют наглое зазнайство;

Бог изучает их умами

свое безумное хозяйство.

189

Ночь уходит, словно тает, скоро утро.

Где-то птицы, где-то зелень, где-то дети.

Изумительный оттенок перламутра

сквозь решетки заливает наши клети.

190

Клянусь едой, ни в малом слове

обиды я не пророню,

давным-давно я сам готовил

себе тюремное меню.

191

Лишен я любимых и дел, и игрушек,

и сведены чувства почти что к нулю,

и мысли — единственный вид потаскушек,

с которыми я свое ложе делю.

192

Весной врастают в почву палки,

Шалеют кошки и коты,

весной быки жуют фиалки,

а пары ищут темноты.

Весной тупеют лбы ученые,

и запах в городе лесной,

и только в тюрьмах заключенные

слабеют нервами весной.

193

Когда лысые станут седыми,

выйдут мыши на кошачью травлю,

в застоявшемся камерном дыме

я мораль и здоровье поправлю.

194

Среди других есть бог упрямства,

и кто служил ему серьезно,

тому и время, и пространство

сдаются рано или поздно.

195

В художнике всегда клубятся густо

возможности капризов и причуд;

искусственность причастного к искусству —

такой же чисто творческий этюд.

196

Мы постигаем дно морское,

легко летим за облака

и только с будничной тоскою

не в силах справиться пока.

197

Молчит за дверью часовой,

молчат ума и сердца клавиши,

когда б не память, что живой,

в тюрьме спокойно, как на кладбище.

198

Читая позабытого поэта

и думая, что в жизни было с ним,

я вижу иногда слова привета,

мне лично адресованные им.

199

В туманной тьме горят созвездия,

мерцая зыбко и недружно;

приятно знать, что есть возмездие

и что душе оно не нужно.

200

Время, что провел я в школьной пыли,

сплыло, словно капля по усам,

сплыло все, чему меня учили.

Всплыло все, чему учился сам.

201

Слегка устав от заточения,

пускаю дым под потолок;

тюрьма, хотя и заключение,

но уж отнюдь не эпилог.

202

Добру доступно все и все с руки,

добру ничто не чуждо и не странно,

окрестности добра столь велики,

что зло в них проживает невозбранно.

203

За женщиной мы гонимся упорно,

азартом распаляя обожание,

но быстро стынут радости от формы

и грустно проступает содержание.

204

Занятия, что прерваны тюрьмой,

скатились бы к бесплодным разговорам,

но женшины, не познанные мной,

стоят передо мной живым укором.

205

Язык вранья упруг и гибок

и в мыслях строго безупречен,

а в речи правды — тьма ошибок

и слог нестройностью увечен.

206

В тюрьме почти насквозь раскрыты мы,

как будто сорван прочь какой-то тормоз;

душевная распахнутость тюрьмы —

российской задушевности прообраз.

207

У безделья — особые горести

и свое расписание дня,

на одни угрызения совести

уходило полдня у меня.

208

Тюремный срок не длится вечность,

еще обнимем жен и мы,

и только жаль мою беспечность,

она не вынесла тюрьмы.

209

Среди тюремного растления

живу, слегка опавши в теле,

и сочиняю впечатления,

которых нет на самом деле.

210

Я часто изводил себя ночами,

на промахи былого сыпал соль;

пронзительность придуманной печали

притушивала подлинную боль.

211

Доставшись от ветхого прадеда,

во мне совместилась исконно

брезгливость к тому, что неправедно,

с азартом к обману закона.

212

Спокойно отсидевши, что положено,

я долго жить себе даю зарок,

в неволе жизнь настолько заторможена,

что Бог не засчитает этот срок.

213

В тюрьме, от жизни в отдалении,

слышнее звук душевной речи:

смысл бытия — в сопротивлении

всему, что душит и калечит.

214

Не скроешь подлинной природы

под слоем пудры и сурьмы,

и как тюрьма — модель свободы,

свобода — копия тюрьмы.

215

Не с того ль я угрюм и печален,

что за год, различимый насквозь,

ни в одной из известных мне спален

мне себя наблюдать не пришлось?

216

Держась то в стороне, то на виду,

не зная, что за роль досталась им,

есть люди, приносящие беду

одним только присутствием своим.

217

Все цвета здесь — убийственно серы,

наша плоть — воплощенная тленность,

мной утеряно все, кроме веры

в абсолютную жизни бесценность.

218

В жестокой этой каменной обители

свихнулась от любви душа моя,

И рад я, что мертвы уже родители,

и жаль, что есть любимая семья.

219

В двадцатом — веке черных гениев —

любым ветрам доступны мы,

и лишь беспечность и презрение

спасают нас в огне чумы.

220

Тюрьма, конечно, — дно и пропасть,

но даже здесь, в земном аду,

страх — неизменно верный компас,

ведущий в худшую беду.

221

Моя игра пошла всерьез —

к лицу лицом ломлюсь о стену,

и чья возьмет — пустой вопрос,

возьмет моя, но жалко цену.

222

Тюрьма не терпит лжи и фальши,

чужда словесных украшений

и в этом смысле много дальше

ушла в культуре отношений.

223

Мы предателей наших никак не забудем

и счета им предъявим за нашу судьбу,

но не дай мне Господь недоверия к людям,

этой страшной болезни, присущей рабу.

224

В тюрьме нельзя свистеть — примета

того, что годы просвистишь

и тем, кто отнял эти лета,

уже никак не отомстишь.

225

Здравствуй, друг, я живу хорошо,

здесь дают и обед, и десерт;

извини, написал бы еще,

но уже я заклеил конверт.

226

Как странно: вагонный попутчик,

случайный и краткий знакомый —

они понимают нас лучше,

чем самые близкие дома.

227

Как губка втягивает воду,

как корни всасывают сок,

впитал я с детства несвободу

и после вытравить не смог.

Мои дела, слова и чувства

свободны явно и вполне,

но дрожжи рабства бродят густо

в истоков скрытой глубине.

228

Я лежу, про судьбу размышляя опять

и, конечно, — опять про тюрьму:

хорошо, когда есть по кому тосковать;

хорошо, когда нет по кому.

229

В тюрьме о кладах разговоры

текут с утра до темноты,

и нежной лаской дышат воры,

касаясь трепетной мечты.

230

Тюрьма — не животворное строение,

однако и не гибельная яма,

и жизней наших ровное струение

журчит об этом тихо, но упрямо.

231

Сын мой, будь наивен и доверчив,

смейся, плачь от жалости слезами;

времени пылающие смерчи

лучше видеть чистыми глазами.

232

Смерть соседа. Странное эхо

эта смерть во мне пробудила:

хорошо умирать, уехав

от всего, что близко и мило.

233

Какие бы книги России сыны

создали про собственный опыт!

Но Бог, как известно, дарует штаны

тому, кто родился без жопы.

234

Тому, кто болен долгим детством,

хотя и вырос, и неглуп,

я полагал бы лучшим средством

с полгода есть тюремный суп.

235

Скудной пайкой тюремного корма

жить еврею совсем не обидно;

без меня здесь процентная норма

не была бы полна, очевидно.

236

Под каждым знаменем и флагом,

единым стянуты узлом,

есть зло, одевшееся благом,

и благо, ряженое злом.

237

Здесь очень подолгу малейшие раны

гниют, не хотят затянуться, болят,

как будто сам воздух тюрьмы и oxpai-

содержит в себе разлагающий яд.

238

Жизнь — серьезная, конечно,

только все-таки игра,

так что фарт возможен к вечеру,

если не было с утра.

239

Мне роман тут попался сопливый —

как сирот разыскал их отец,

и, заплакав, уснул я, счастливый,

что всплакнуть удалось наконец.

240

Беды меня зря ожесточали,

злобы и в помине нет во мне,

разве только облачко печали

в мыслях о скисающем вине.

241

Сея разумное, доброе, вечное,

лучше уйти до пришествия осени,

чтобы не видеть, какими увечными

зерна твои вырастают колосьями.

242

Под этим камнем я лежу.

Вернее, то, что было мной,

а я теперешний — сижу

уже в совсем иной пивной.

243

Вчера, ты было так давно!

Часы стремглав гоняют стрелки.

Бывает время пить вино,

бывает время мыть тарелки.

244

Страшна тюремная свирепость,

а гнев безмерен и неистов,

а я лежу — и вот нелепость —

читаю прозу гуманистов.

245

Я днями молчу и ночами,

я нем, как вода и трава;

чем дольше и глубже молчанье,

тем выше и чище слова.

246

Курю я самокрутки из газеты,

боясь, что по незнанию страниц

я с дымом самодельной сигареты

вдыхаю гнусь и яд передовиц.

247

Здесь воздуха нет, и пощады не жди,

и страх в роли флага и стимула,

и ты безнадежно один на один

с Россией, сгущенной до символа.

248

Не зря из жизни вычтены года

на сонное притушенное тление,

в пути из ниоткуда в никуда

блаженны забытье и промедление.

249

Тюремные насупленные своды

весьма обогащают бытие,

неведомо дыхание свободы

тому, кто не утрачивал ее.

250

Мои душевные итоги

подбил засов дверей стальных,

я был ничуть не мягче многих

и много тверже остальных.

251

Исчерпывая времени безбрежность,

мы движемся по тающим волнам,

и страшны простота и неизбежность

того, что предстоит однажды нам.

252

Овчарка рычит. Из оскаленной пасти

то хрип вылетает, то сдавленный вой;

ее натаскали на запах несчастья,

висящий над нашей молчащей толпой.

253

Тюрьма едина со страной

в морали, облике и быте,

лишь помесь волка со свиньей

туг очевидней и открытей.

254

Не веришь — засмейся, наткнешься — не плачь:

повсюду без видов на жительство

несчастья живут на подворьях удач

и кормятся с их попустительства.

255

Чем глубже ученые мир познают,

купаясь в азартном успехе,

тем тоньше становится зыбкий уют

земной скоротечной утехи.

256

Не только непостижная везучесть

присуща вездесущей этой нации,

в евреях раздражает нас живучесть

в безвыходно кромешной ситуации.

257

Очень много смысла в мерзкой каше,

льющейся назойливо и весело:

радио дробит сознанье наше

в мелкое бессмысленное месиво.

258

Мои соседи по темнице,

мои угрюмые сожители —

сентиментальные убийцы,

прекраснодушные растлители.

Они иные, чем на воле,

тут нету явственных уродов,

казна стоит на алкоголе,

а здесь — налог с ее доходов.

259

Над каждым из живущих — вековые

висят вопросы жизни роковые,

и правильно, боюсь я, отвечает

лишь тот, кто их в упор не замечает.

260

В камере, от дыма серо-синей,

тонешь, как в запое и гульбе,

здесь я ощутил себя в России

и ее почувствовал в себе.

261

Мои духовные запросы,

гордыня, гонор и фасон

быстрей, чем дым от папиросы,

в тюрьме рассеялись, как сон.

262

Наука — та же кража: в ней,

когда всерьез творишь науку,

чем глубже лезешь, тем трудней

с добычей вместе вынуть руку.

263

Как есть забвенье в алкоголе,

как есть в опасности отрада,

есть обаяние в неволе

и в боли странная услада.

264

Тюрьма — полезное мучение,

не лей слезу о происшедшем,

судьба дарует заточение

для размышлений о прошедшем.

265

Тюрьма весьма обогащает

наш опыт игр и пантомим,

но чрезвычайно сокращает

возможность пользоваться им.

266

Тюрьма к истерике глуха,

тюрьма — земное дно,

здесь опадает шелуха

и в рост идет зерно.

267

Российские цепи нелепы,

убоги и ржавы, но мы

уже и растленны, и слепы,

чтоб выйти за стены тюрьмы.

268

Кем-то проклята, кем-то воспета,

но в тюрьме, обиталище зла,

сколько жизней спасла сигарета,

сколько лет скоротать помогла!

269

Я жил сутуло, жил невнятно

и ни на что уже не в силах;

тюрьма весьма благоприятна

для освеженья крови в жилах.

270

В тюрьме тоска приходит волнами,

здесь не рыдают, не кричат,

лишь острой болью переполнены,

темнеют, никнут и молчат.

271

Когда небо в огне и дожде

и сгущаются новые тучи,

с оптимистами легче в беде;

но они и ломаются круче.

272

Есть время, когда нам необходимо

медлительное огненное тление,

кишение струящегося дыма

и легкое горчащее забвение.

273

Рыцари бесстрашия и риска,

выйдя из привычной темноты,

видимые явственно и близко —

очень часто трусы и скоты.

274

Я всякое начальство наше гордое

исследовал, усилий не жалея:

гавно бывает жидкое и твердое,

и с жидким — несравненно тяжелее.

275

За то судьбой, наверно,сунут я

в компанию насильника и вора,

что дивную похлебку бытия

прихлебывал без должного разбора.

276

Как вехи тянущихся суток

ползут утра и вечера.

Зима души. Зима рассудка.

Зима всего, чем жил вчера.

277

Пойдет однажды снова брат на брата,

сольется с чистой кровью кровь злодея,

и снова будет в этом виновата

высокая и светлая идея.

278

Чтобы мечта о часе странствий

могла и греть и освежать,

душа нуждается в пространстве,

откуда хочется бежать.

279

Пришлось отказаться от массы привычек,

любезных для тела, души и ума,

теперь я лишь строчка сухих рапортичек

о том, что задумчив и скрытен весьма.

280

Утешаясь в тюремные ночи,

я припомнил, как бурно я жил —

срок мой будет намного короче

многих лет, кои я заслужил.

281

Судьба послала мне удачу —

спасибо, замкнутая дверь:

что я хочу, могу и значу,

сполна обдумаю теперь.

282

Вчера смеявшийся до колик,

терпеть не могущий ошейник,

теперь — тюремный меланхолик

наш закупоренный мошенник.

283

На свете сегодня так тихо,

а сердце так бьется и скачет,

что кажется — близится Тиха,

богиня случайной удачи.

284

А ночью стихает трущоба,

укрытая в каменном здании,

и слышно, как копится злоба

в рассудке, душе и сознании.

285

В эпохах, умах, коридорах,

где разум, канон, габарит,

есть области, скрывшись в которых,

разнузданный хаос царит.

286

Снова ночь. Гомон жизни затих.

Где-то пишет стукач донесение.

А на скрипке нервишек моих

память вальсы играет осенние.

287

Забавно жить среди огней

сторожевого освещения,

и мавзолей души моей

пока закрыт для посещения.

288

Я только внешне сух и сдержан,

меня беда не затравила,

тюрьма вернула жизни стержень

и к жизни вкус возобновила.

289

Есть в позднем сумраке минуты,

когда густеет воздух ночи,

и тяжкий гул душевной смуты

тоской предчувствий разум точит.

290

Какие прекрасные русские лица!

Какие раскрытые ясные взоры!

Грабитель. Угонщик. Насильник. Убийца.

Растлитель. И воры, и воры, и воры.

291

Я восхищен, мой друг Фома,

твоим божественным устройством;

кому Господь не дал ума,

тех наградил самодовольством.

292

Забыт людьми, оставлен Богом,

сижу, кормясь казенной пищей,

моим сегодняшним чертогам

не позавидует и нищий.

Судьба, однако же, права,

я заслужил свое крушение,

и тень Вийона Франсуа

ко мне приходит в утешение.

293

Уже при слове «махинация»,

от самых звуков этих славных

на ум сей миг приходит нация,

которой нету в этом равных.

294

Кого постигло обрезание,

того не мучает неволя,

моя тюрьма — не наказание,

а историческая доля.

295

Что мне сказать у двери в рай,

когда душа покинет тело?

Я был бездельник и лентяй,

но потому и зла не делал.

296

Тюрьма — не простое скопленье людей,

отстойник угарного сброда,

тюрьма — воплощение смутных идей,

зовущихся духом народа.

297

Хилые и рвущиеся сети

ловят мелюзгу и оборванцев,

крупную акулу здесь не встретить,

ибо рыбаки ее боятся.

298

Тюрьма — условное понятие,

она тосклива для унылых,

души привычное занятие

остановить она не в силах.

299

Уже я за решеткой столько времени,

что стал и для охраны словно свой:

спасая честь собачьего их племени,

таскал мне сигареты часовой.

300

Что мне не выйти из беды,

я точно высчитал и взвесил;

вкусивши ясности плоды,

теперь я снова тверд и весел.

301

Надежны тюремные стены.

Все прочно, весомо, реально.

Идея разумной системы

в тюрьме воплотилась буквально.

302

Когда все, что имели, растратили

и дошли до потери лица,

начинают любить надзирателей,

наступает начало конца.

303

На папертях оставшихся церквей

стоят, как на последних рубежах,

герои легендарных давних дней,

забытые в победных дележах.

304

Удачей, фартом и успехом

не обольщайся спозаранку,

дождись, покуда поздним эхом

тебе не явит их изнанку.

Я опыт собственный на этом

имею, бедственный еврей,

о чем пишу тебе с приветом

из очень дальних лагерей.

305

Убийцы, воры и бандиты —

я их узнал не понаслышке —

в тюрьме тихони, эрудиты

и любопытные мальчишки.

306

Со всем, что знал я о стране,

в тюрьме совпала даже малость;

все, что писал я о тюрьме,

банальной былью оказалось.

307

Дерзостна, лукава, своевольна —

даже если явна и проста —

истина настолько многослойна,

что скорей капуста, чем кристалл.

308

Кто с войной в Россию хаживал,

тем пришлось в России туго,

а мы сломим силу вражию

и опять едим друг друга.

309

Когда народом завладели

идеи благостных романтиков,

то даже лютые злодеи

добрее искренних фанатиков.

310

За стенкой человека избивают,

а он кричит о боли и свободе,

но силы его явно убывают,

и наши сигареты на исходе.

311

Ветрами осени исколота,

летит листва на нашу зону,

как будто льются кровь и золото

с деревьев, сдавшихся сезону.

А в зоне все без перемен,

вращенье суток нерушимо,

и лишь томит осенний тлен,

припев к течению режима.

312

Достаточен любой случайный стих,

чтоб запросто постичь меня до дна:

в поверхностных писаниях моих

глубокая безнравственность видна.

313

Прогресс весьма похож на созидание,

где трудишься с настойчивостью рьяной,

мечтаешь — и выстраиваешь здание

с решетками, замками и охраной.

314

Вслушиваясь в музыку событий,

думая о жизни предстоящей,

чувствую дрожанье тонкой нити,

еле-еле нас еще держащей.

315

Только у тюрьмы в жестокой пасти

понял я азы простой науки:

злоба в человеке — дочь несчастья,

сытой слепоты и темной скуки.

316

Тем интересней здесь, чем хуже.

Прости разлуку мне, жена,

в моей тюрьме, как небо в луже,

моя страна отражена.

317

Страшно, когда слушаешь, как воры

душу раскрывают сгоряча:

этот — хоть немедля в прокуроры,

а в соседе — зрелость палача.

318

Когда мы все поймем научно

и все разумно объясним,

то в мире станет жутко скучно,

и мы легко простимся с ним.

319

Живу, ничуть себя не пряча,

но только сумрачно и молча,

а волки лают по-собачьи

и суки скалятся по-волчьи.

320

Мы по жизни поем и пляшем,

наслаждаясь до самой смерти,

а грешнее ангелов падших —

лишь раскаявшиеся черти.

321

Дух нации во мне почти отсутствовал.

Сторонник лишь духовного деления,

евреем я в тюрьме себя почувствовал

по духу своего сопротивления.

322

Путь из рабства мучительно сложен

из-за лет, когда зрелости ради

полежал на прохвостовом ложе

воспитания, школы и радио.

323

А Божий гнев так часто слеп,

несправедлив так очевидно,

так беспричинен и нелеп,

что мне порой за Бога стыдно.

324

Спящий беззащитен, как ребенок,

девственно и трогательно чист,

чмокает губами и спросонок

куксится бандит-рецидивист:

325

Когда попал под колесо

судебной пыточной машине,

тюрьма оправдывает все,

чем на свободе мы грешили.

326

Боюсь, что проявляется и тут

бездарность социальных докторов:

тюрьма сейчас — отменный институт

для юных и неопытных воров.

327

Вселяясь в тело, словно в дом,

и плоти несколько чужая,

душа бессмертна только в том,

кто не убил ее, мужая.

328

Как еврею ящик запереть,

если он итог не подытожит?

Вечный Жид не может умереть,

так как получить долги не может.

329

Познания плоды настолько сладки,

а дух научный плотски так неистов,

что многие девицы-психопатки

ученых любят больше, чем артистов.

330

Мой друг рассеян и нелеп,

смешны глаза его шальные;

кто зряч к невидимому — слеп

к тому, что видят остальные.

331

Нет исцеления от страсти

повелевать чужой судьбой,

а испытавший сладость власти

уже не властен над собой.

332

Жажда жизни во мне окрепла,

и рассудок с душой в союзе,

и посыпано темя пеплом

от сгоревших дотла иллюзий.

333

Поблеклость глаз, одряблость щек,

висящие бока —

я часто сам себе смешон,

а значит — жив пока.

334

Все значимо, весомо в нашей жизни,

и многое, что нынче нипочем,

когда-нибудь на пьяной шумной тризне

друзья оценят вехой и ключом.

335

Сколько раз мне память это пела

в каменном гробу тюремных плит:

гаснет свет, и вспыхивает тело,

и душа от нежности болит.

336

Судьба нам посылает лишь мотив,

неслышимой мелодии струю,

и счастлив, кто узнал и ощутил

пожизненную музыку свою.

337

Познать наш мир — не означает ли

постичь Создателя его?

А этим вольно и нечаянно

мы посягаем на Него.

338

Неволя силу уважает

с ее моралью немудрящей,

и слабый сильных раздражает

своей доступностью дразнящей.

339

В эпохи покоя мы чувствами нищи,

к нам сытость приходит, и скука за ней;

в эпохи трагедий мы глубже и чище,

и музыка выше, и судьбы ясней.

340

Жаль, натура Бога скуповата,

как торговка в мелочной палатке:

старость — бессердечная расплата

за года сердечной лихорадки.

341

Тоска и жажда идеала

Россию нынче обуяла:

чтоб чист, высок, мечтой дышал,

но делать деньги не мешал.

342

Я уверен, что любая галерея

фотографий выдающихся людей

с удовольствием купила бы еврея,

не имеющего собственных идей.

343

Ни болтуном, ни фарисеем

я не сидел без дел в углу,

я соль сажал, и сахар сеял,

и резал дымом по стеклу.

344

В жизни надо делать перерывы,

чтобы выключаться и отсутствовать,

чтобы много раз, покуда живы,

счастье это заново почувствовать.

345

Не так обычно страшен грех,

как велико предубеждение,

и кто раскусит сей орех,

легко вкушает наслаждение.

346

Отцы сидят в тюрьме за то, что крали

а дети станут воры без отцов.

Об этой чисто басенной морали

подумает ли кто в конце концов?

347

Что в раю мы живем голубом

и что каждый со всеми согласен,

я готов присягнуть на любом

однотомнике сказок и басен.

348

Все мысли бродят летом по траве

и плещутся в реке под синим небом,

цветут у нас ромашки в голове,

и поле колосится юным хлебом.

349

Ушли в былое плоти танцы,

усладам тела дан отбой,

душа оделась в жесткий панцирь

и занялась самой собой.

350

Увы, казенная казна

порой тревожит наши чувства

ничуть не меньше, чем козла

тревожит сочная капуста.

351

Те, кто грешил в раю земном,

но грех судил в других,

в аду разжеванным гавном

плюют в себя самих.

352

Боюсь, что в ежедневной суматохе,

где занят и размерен каждый час,

величие вершащейся эпохи

неслышно и невидимо для нас.

353

Легко найти, душой не дорожа,

похожести зверинца и тюрьмы,

но в нашем зоопарке сторожа

куда зверообразнее, чем мы.

354

Я много лет себе же самому

пишу, хочу сказать, напоминаю:

столь занят я собой лишь потому,

что темы интересней я не знаю.

355

Неважно, что хожу я в простачках

и жизнь моя сумятицей заверчена:

душа моя давно уже в очках,

морщиниста, суха и недоверчива.

356

Проворны и успешливы во многом,

постигшие и цены, и размерность,

евреи торговали даже с Богом,

продав Ему сомнительную верность.

357

Посажен в почву, как морковка,

я к ней привык уже вполне,

моей морали перековка

нужна кому-то, но не мне.

358

О счастье жить под общим знаменем

я только слышал и читал,

поскольку всем земным слияниям

весь век любовь предпочитал.

359

Здесь мысли о новом потопе

назойливы, как наваждение:

в подвале гниющих утопий

заметней его зарождение.

360

Столько бы вина моя ни весила

на весах у Страшного Суда,

лучше мне при жизни будет весело,

нежели неведомо когда.

361

Все меньше находок и больше потерь,

устала фартить моя карта,

и часто мне кажется странным теперь,

что столько осталось азарта.

362

Вдыхаю день за днем тюремный яд

и впитываю тлена запах прелый;

конечно, испытания взрослят,

но я прекрасно жил и недозрелый.

363

Страшнее всего в этой песенке,

что здесь не засовы пудовые,

а нас охраняют ровесники,

на все по приказу готовые.

364

Что нас ведет предназначение,

я понял в келье уголовной:

душе явилось облегчение

и чувство жизни полнокровной.

365

Остаться неизменным я пытаюсь,

я прежнего себя в себе храню,

но реже за огонь теперь хватаюсь,

и сдержанней влечение к огню.

366

Прекрасный сказочный мотив

звучит вокруг на каждой лире,

и по душе нам этот миф,

что мир возможен в этом мире.

367

В России преследуют всякую речь,

которая трогает раны,

но память, которую стали стеречь,

гниет под повязкой охраны.

368

В тюрьме весной почти не спится,

одно и то же на уме —

что унеслась моя синица,

а мой журавль еще в тюрьме.

369

Я в шахматы играл до одурения,

от памяти спасаясь и тоски,

уроками атаки и смирения

заимствуясь у шахматной доски.

370

Как обезумевший игрок,

всецело преданный азарту,

я даже свой тюремный срок

стихами выставил на карту.

371

Поют в какой-то женской камере,

поют навзрыд — им так поется!

И всюду стихли, смолкли, замерли,

и только песня раздается.

372

Колеса, о стыки стуча неспроста,

мотив извлекают из рельса:

держись и крепись, впереди темнота,

пока ни на что не надейся.

373

Смешны слова про равенство и братство

тому, кто, поживя с любой толпой,

почувствует жестокость и злорадство

в покорной немоте ее тупой.

374

Кому судьбой дарована певучесть,

кому слышна души прямая речь,

те с легкостью несут любую участь,

заботясь только музыку сберечь.

375

Клянусь я прошлогодним снегом,

клянусь трухой гнилого пня,

клянусь врагов моих ночлегом —

тюрьма исправила меня.

376

Ломоть хлеба, глоток и затяжка,

и опять нам беда не беда;

ах, какая у власти промашка,

что табак у нас есть и еда.

377

Я понял это на этапах

среди отбросов, сора, шлаков:

беды и боли горький запах

везде и всюду одинаков.

378

Снова путь и железная музыка

многорельсовых струн перегона,

и глаза у меня — как у узника,

что глядит за решетку вагона.

379

И тюрьмы, и тюрьмы — одна за другой,

и в каждой — приют и прием,

и крутится-вертится шар голубой,

и тюрьмы, как язвы, на нем.

380

Веди меня, душевная сноровка,

гори, моя тюремная звезда,

от Бога мне дана командировка,

я видеть и понять пришел сюда.

381

Я взвесил пристально и строго

моей души материал:

Господь мне дал довольно много,

но часть я честно растерял,

а часть усохла в небрежении,

о чем я несколько грущу

и в добродетельном служении

остатки по ветру пущу.

Минуют сроки заточения,

свобода поезд мне подкатит,

и я скажу: «Мое почтение!» —

входя в пивную на закате.

Подкинь, Господь, стакан и вилку,

и хоть пошли опять в тюрьму,

но тяжелее, чем бутылку,

отныне я не подниму.

Загорск — Волоколамск — Ржев — Калуга — Рязань — Челябинск — Красноярск

79-80 гг.

В лагере я стихов не писал, там я писал прозу.

Сибирский дневник. Часть первая

382

Судьбы моей причудливое устье

внезапно пролегло через тюрьму

в глухое, как Герасим, захолустье,

где я благополучен, как Муму.

383

Все это кончилось, ушло,

исчезло, кануло и сплыло,

а было так нехорошо,

что хорошо, что это было.

384

Живя одиноко, как мудрости зуб,

вкушаю покоя отраду:

лавровый венок я отправил на суп,

терновый — расплел на ограду.

385

Приемлю тяготы скитаний,

ничуть не плачась и не ноя,

но рад, что в чашу испытаний

теперь могу подлить спиртное.

386

Все смоет дождь. Огонь очистит.

Покроет снег. Сметут ветра.

И сотни тысяч новых истин

на месте умерших вчера

взойдут надменно.

387

С тех пор как я к земле приник,

я не чешу перстом в затылке,

я из дерьма сложил парник,

чтоб огурец иметь к бутылке.

388

Живу, напевая чуть слышно,

беспечен, как зяблик на ветке,

расшиты богато и пышно

мои рукава от жилетки.

389

Навряд ли кто помочь друг другу может,

мы так разобщены на самом деле,

что даже те, кто делит с нами ложе,

совсем не часто жизни с нами делят.

390

Я — ссыльный, пария, плебей,

изгой, затравлен и опаслив,

и не пойму я, хоть убей,

какого хера я так счастлив.

391

Я странствовал, гостил в тюрьме, любил,

пил воздух, как вино, и пил вино, как воздух,

познал азарт и риск, богат недолго был

и вновь бездонно пуст. Как небо в звездах.

392

Я клянусь всей горечью и сладостью

бытия прекрасного и сложного,

что всегда с готовностью и радостью

отзовусь на голос невозможного.

393

Не соблазняясь жирным кусом,

любым распахнут заблуждениям,

в несчастья дни я жил со вкусом,

а в дни покоя — с наслаждением.

394

Я снизил бытие свое до быта,

я весь теперь в земной моей судьбе,

и прошлое настолько мной забыто,

что крылья раздражают при ходьбе.

395

Я, по счастью, родился таким,

и устройство мое — дефективно:

мне забавно, где страшно другим,

и смешно даже то, что противно.

396

Мне очень крепко повезло:

в любой тюрьме, куда ни деньте,

мое пустое ремесло

нужды не знает в инструменте.

397

Мне кажется, она уже близка —

расплата для застрявших здесь, как дома:

всех мучает неясности тоска,

а ясность не бывает без погрома.

398

Когда в душе тревога, даже стены,

в которых ты укрылся осторожно,

становятся пластинами антенны,

сигналящей, что все кругом тревожно.

399

Настолько я из разных лоскутков

пошит нехорошо и окаянно,

что несколько душевных закутков

другим противоречат постоянно.

400

Откуда ты, вечерняя тоска?

Совсем еще не так уже я стар.

Но в скрежете гармонию искал

и сам себя с собой мирить устал.

401

Я вернулся другим — это знает жена,

что-то прочно во мне заторможено,

часть былого меня тем огнем сожжена,

часть другая — тем льдом обморожена.

402

Порядка мы жаждем! Как формы для теста.

И скоро мясной мускулистый мессия

для миссии этой заступит на место,

и снова, как встарь, присмиреет Россия.

403

Когда уходил я, приятель по нарам,

угрюмый охотник, таежный медведь:

— Послушай, — сказал мне, — сидел ты не даром

не так одиноко мне было сидеть.

404

Всех, кто встретился мне на этапах

(были всякие — чаще с надломом),

отличал специфический запах —

дух тюрьмы, становящейся домом.

405

На солнце снег лучится голубой,

и странно растревожен сонный разум,

я словно виноват перед тобой,

я словно, красота, тебе обязан.

406

Кочевник я. Про все, что вижу,

незамедлительно пою,

и даже говный прах не ниже

высоких прав на песнь мою.

407

Когда я буду немощным и хворым,

то смерть мою хотел бы встретить я

с друзьями — за вином и разговором

о бренности мирского бытия.

408

Мы бы не писали и не пели,

все бы только ржало и мычало,

если бы Россия с колыбели

будущие песни различала.

409

Случайно мне вдруг попадается слово,

другими внезапными вдруг обрастает,

оно — только семя, кристаллик, основа,

а стих загустеет — оно в нем растает.

410

Ночью мне приснился стук в окошко.

Быстрым был короткий мой прыжок.

Это банку лапой сбила кошка.

Слава Богу — рукопись не сжег.

411

Мне не жаль моих азартных дней,

ибо жизнь полна противоречий:

чем она разумней, тем бедней,

чем она опасней, тем беспечней.

412

Есть время жечь огонь и сталь ковать,

есть время пить вино и мять кровать;

есть время (не ума толчок, а сердца)

поры перекурить и осмотреться.

413

По здравому, трезвому, злому суждению

Творец навсегда завещал молчаливо

бессилие — мудрости, страсть — заблуждению

и вечную смену прилива-отлива.

414

Мир так непостоянен, сложен так

и столько лицедействует обычно,

что может лишь подлец или дурак

о чем-нибудь судить категорично.

415

О девке, встреченной однажды,

подумал я со счастьем жажды.

Спадут ветра и холода —

опять подумаю тогда.

416

Что мне в раю гулянье с арфой

и в сонме праведников членство,

когда сегодня с юной Марфой

вкушу я райское блаженство?

417

Ко мне порой заходит собеседник,

неся своих забот нехитрый ворох,

бутылка — переводчик и посредник

в таких разноязыких разговорах.

418

Брожу вдоль древнего тумана,

откуда ветвь людская вышла;

в нас есть и Бог, и обезьяна;

в коктейле этом — тайны вишня.

419

Может быть, разумней воздержаться,

мысленно затрагивая небо?

Бог на нас не может обижаться,

ибо Он тогда бы Богом не был.

420

От бессилия и бесправия,

от изжоги душевной путаницы

со штанов моего благонравия

постепенно слетают пуговицы.

421

Как лютой крепости пример,

моей душою озабочен,

мне друг прислал моржовый хер,

чтоб я был тверд и столь же прочен.

422

Мы чужие здесь. Нас лишь терпят.

А мерзавец, подлец, дурак

и слепые, что вертят вертел, —

плоть от плоти свои. Как рак.

423

Нынче это глупость или ложь —

верить в просвещение, по-моему,

ибо что в помои ни вольешь —

теми же становится помоями.

424

Что ни день — обнажившись по пояс,

я тружусь в огороде жестоко,

а жена, за мой дух беспокоясь,

мне читает из раннего Блока.

425

Предаваясь пиршественным возгласам,

на каком-то начальном стакане

вдруг посмотришь, кем стали мы с возрастом,

и слова застревают в гортани.

426

Завари позабористей чай,

и давай себе душу погреем;

это годы приносят печаль,

или мы от печали стареем?

427

Когда сорвет беда нам дверь с петель

и новое завертит нас ненастье,

то мусор мелочей сметет метель,

а целое запомнится как счастье.

428

Отъявленный, заядлый и отпетый,

без компаса, руля и якорей

прожил я жизнь, а памятником ей

останется дымок от сигареты.

429

Один я. Задернуты шторы.

А рядом, в немой укоризне,

бесплотный тот образ, который

хотел я сыграть в этой жизни.

430

Даже в тесных объятьях земли

буду я улыбаться, что где-то

бесконвойные шутки мои

каплют искорки вольного света.

431

Вечно и везде — за справедливость

длится непрерывное сражение;

в том, что ничего не изменилось, —

главное, быть может, достижение.

432

За периодом хмеля и пафоса,

после взрыва восторга и резвости

неминуема долгая пауза —

время скепсиса, горечи, трезвости.

433

Здесь — реликвии. Это святыни

Посмотрите, почтенные гости.

Гости смотрят глазами пустыми,

видят тряпки, обломки и кости.

434

Огонь и случай разбазарили

все, чем надменно я владел,

зато в коротком этом зареве

я лица близких разглядел.

435

Спасибо организму, корпус верный

устойчив оказался на плаву,

но все-таки я стал настолько нервный,

что вряд ли свою смерть переживу.

436

Мы многих в нашей жизни убиваем —

незримо, мимоходом, деловито;

с родителей мы только начинаем,

казня их простодушно и открыто.

437

Всему ища вину вовне,

я злился так, что лез из кожи,

а что вина всегда во мне,

я догадался много позже.

438

Порой оглянешься в испуге,

бег суеты притормозя:

где ваши талии, подруги?

где наша пламенность, друзья?

439

Сегодня дышат легче всех

лишь волк да таракан,

а нам остались книги, смех,

терпенье и стакан.

440

Плоды тысячелетнего витийства

создали и залог, и перспективы

того, что в оправдание убийства

всегда найдутся веские мотивы.

441

Хоть я живу невозмутимо,

но от проглоченных обид

неясно где, но ощутимо

живот души моей болит.

442

Грусть подави и судьбу не гневи

глупой тоской пустяковой;

раны и шрамы от прежней любви

лучшая почва для новой.

443

Целый день читаю я сегодня,

куча дел забыта и заброшена,

в нашей уцененной преисподней

райское блаженство очень дешево.

444

Потоком талых вод омыв могилы,

весна еще азартней потекла,

впитавши нерастраченные силы

погибших до пришествия тепла.

445

Когда по голым душам свищет хлыст

обмана, унижений и растления,

то жизнь сама в себе имеет смысл:

бессмысленного, но сопротивления.

446

Этот образ — чужой, но прокрался не зря

в заготовки моих заповедных стихов,

ибо в лагере впрямь себя чувствовал я,

как живая лиса в магазине мехов.

447

Я уже неоднократно замечал

(и не только под влиянием напитков),

что свою по жизни прибыль получал

как отчетливое следствие убытков.

448

Душа не в теле обитает,

и это скоро обнаружат;

она вокруг него витает

и с ним то ссорится, то дружит.

449

Листая лагерей грядущий атлас,

смотря о нас кино грядущих лет,

пришедшие вослед пускай простят нас,

поскольку, что поймут — надежды нет.

450

Мы сами созидаем и творим

и счастье, и нелепость, и засранство,

за что потом судьбу благодарим

и с жалобами тычемся в пространство.

451

Когда, отказаться не вправе,

мы тонем в друзьях и приятелях,

я горестно думаю: Авель

задушен был в братских объятиях.

452

За годом год я освещу

свой быт со всех сторон,

и только жаль, что пропущу

толкучку похорон.

453

Все говорят, что в это лето

продукты в лавках вновь появятся,

но так никто не верит в это,

что даже в лете сомневаются.

454

И мучит блудных сыновей

их исподлобья взгляд обратный:

трава могил, дома друзей

и общий фон, уже невнятный.

455

Из тупика в тупик мечась,

глядишь — и стали стариками;

светла в минувшем только часть —

дорога между тупиками.

456

Бог молчит совсем не из коварства,

просто у него своя забота:

имя его треплется так часто,

что его замучила икота.

457

Летит по жизни оголтело,

бредет по грязи не спеша

мое сентябрьское тело,

моя апрельская душа.

458

Чем пошлей, глупей и примитивней

фильмы о красивости страданий,

тем я плачу гуще и активней

и безмерно счастлив от рыданий.

459

В чистилище — дымно, и вобла, и пена;

чистилище — вроде пивной;

душа, закурив, исцеляет степенно

похмелье от жизни земной.

460

Тоска и лень пришли опять

и курят мой табак уныло;

когда б я мог себя понять,

то и простить бы легче было.

461

Жизни плотоядное соцветие,

быта повседневная рутина,

склеив и грехи, и добродетели,

держат нас, как муху — паутина.

462

Земля весной сыра и сиротлива,

но вскоре, чуть закутавшись в туман,

открыто и безгрешно-похотливо

томится в ожидании семян.

463

Ничтожно мелкое роение

надежд, мыслишек, опасений —

меняет наше настроение

сильней вселенских потрясений.

464

Не знаю, кто диктует жизнь мою —

крылат он или мелкий бес хромой,

но почерк непрестанно узнаю —

корявый и беспутный, лично мой.

465

Сытным хлебом и зрелищем дивным

недовольна широкая масса.

Ибо живы не хлебом единым!

А хотим еще водки и мяса.

466

Навряд ли наука найдет это место,

и чудом останется чудо.

Откуда берутся стихи — неизвестно.

А искры из камня — откуда?

467

Душа лишается невинности

гораздо ранее, чем тело;

во всех оплошностях наивности —

она сама того хотела.

468

Прихоти, чудачества, капризы —

это честь ума не умаляет,

это для самой себя сюрпризы

грустная душа изготовляет.

469

Я ведал много наслаждений,

высоких столь же, сколь и низких,

и сладострастье сновидений —

не из последних в этом списке.

470

По капелькам, кусочкам и крупицам

весь век мы жадно ловим до кончины

осколки той блаженности, что снится,

когда во сне ликуешь без причины.

471

Средь шумной жизненной пустыни,

где страсть, и гонор, и борение,

во мне достаточно гордыни,

чтобы выдерживать смирение.

472

А жизнь летит, и жить охота,

и слепо мечутся сердца

меж оптимизмом идиота

и пессимизмом мудреца.

473

Раскрылась доселе закрытая дверь,

напиток познания сладок,

небесная высь — не девица теперь,

и больше в ней стало загадок.

474

Почти старик, я робко собираюсь

кому-нибудь печаль открыть свою,

что взрослым я всего лишь притворяюсь

и очень от притворства устаю.

475

Друзья мои живость утратили,

угрюмыми ходят и лысыми,

хоть климат наш так замечателен,

что мыши становятся крысами.

476

Серость побеждает незаметно,

ибо до поры ютится к стенкам,

а при этом гибко разноцветна

и многообразна по оттенкам.

477

Что ни год, без ошибок и промаха

в точный срок зацветает черемуха,

и царит оживленье в природе,

и друзья невозвратно уходят.

478

На свете есть таинственная власть,

ее дела кромешны и сугубы,

и в мистику никак нельзя не впасть,

когда болят искусственные зубы.

479

Духом прям и ликом симпатичен,

очень я властям своим не нравлюсь,

ибо от горбатого отличен

тем, что и в могиле не исправлюсь.

480

Нет, будни мои вовсе не унылы,

и жизнь моя, терпимая вполне,

причудлива, как сон слепой кобылы

о солнце, о траве, о табуне.

481

Сладок сахар, и соль солона,

пью, как пил, и живу не напрасно,

есть идеи, желанна жена,

и безумное время прекрасно.

482

Когда в душе царит разруха —

не огорчайся, выжди срок:

бывает время линьки духа,

его мужания залог.

483

Впечатывая в жизнь свои следы,

не жалуйся, что слишком это сложно;

не будь сопротивления среды —

движенье б оказалось невозможно.

484

За веком век уходит в никуда,

а глупости и бреду нет конца;

боюсь, что наша главная беда —

иллюзия разумности Творца.

485

Вчера я жизнь свою перебирал,

стихов лаская ветхие листки,

зола и стружки — мой материал,

а петь мечтал — росу и лепестки.

486

К приятелю, как ангел-утешитель,

иду залить огонь его тоски,

а в сумке у меня — огнетушитель

и курицы вчерашние куски.

487

Бездарный в акте обладания

так мучим жаждой наслаждений,

что утолят его страдания

лишь факты новых овладений.

488

Огонь печи, покой и тишина.

Грядущее и зыбко, и тревожно.

А жизнь, хотя надежд и лишена,

однако же совсем не безнадежна.

489

Я часто вижу жизнь как сцену,

где в одиночку и гуртом

всю жизнь мы складываем стену,

к которой ставят нас потом.

490

Блаженны, кто жизнь принимает всерьез,

надеются, верят, стремятся,

куда-то спешат и в жару, и в мороз,

и сны им свирепые снятся.

491

С возрастом отчетливы и странны

мысли о сложившейся судьбе:

все ловушки, ямы и канканы —

только сам устраивал себе.

492

Зря ты, Циля, нос повесила:

если в Хайфу нет такси,

нам опять живется весело

и вольготно на Руси.

493

Когда я оглохну, когда слепота

запрет меня в комнатный ящик,

на ощупь тогда бытия лепота

мне явится в пальцах дрожащих.

494

Ты со стихов иметь барыш,

душа корыстная, хотела?

И он явился: ты паришь,

а снег в Сибири топчет тело.

495

Я тогу — на комбинезон

сменил, как некогда Овидий

(он также Публий и Назон),

что сослан был и жил в обиде,

весь день плюя за горизонт,

и умер, съев несвежих мидий.

496

Слаб и грешен, я такой,

утешаюсь каламбуром,

нету мысли под рукой —

не гнушаюсь калом бурым.

497

То ли такова их душ игра,

то ли в этом видя к цели средство,

очень любят пыток мастера

с жертвой похотливое кокетство.

498

Приятно думать мне в Сибири,

что жребий мой совсем не нов,

что я на вечном русском пире

меж лучших — съеденных — сынов.

499

Мне, судя по всему, иным не стать,

меня тюрьма ничуть не изменила,

люблю свою судьбу пощекотать,

и, кажется, ей тоже это мило.

500

Боюсь, что жар и горечь судеб наших

покажется грядущим поколеньям

разнежившейся рыхлой простоквашей

политой переслащенным вареньем.

501

И мысли, и дыхание, и тело,

и дух, в котором живости не стало, —

настолько все во мне отяжелело,

что только не хватает пьедестала.

502

Меня растащат на цитаты

без никакой малейшей ссылки,

поскольку автор, жид пархатый,

давно забыт в сибирской ссылке.

503

В любви к России — стержень и основа

души, сносящей боль и унижение;

помимо притяжения земного,

тюремное бывает притяжение.

504

За года, что ничуть я не числю утратой,

за кромешного рабства глухие года

столько русской земли накопал я лопатой,

что частицу души в ней зарыл навсегда.

505

Есть жуткий сон: чудовище безлико,

но всюду шарят щупальца его,

а ты не слышишь собственного крика,

и близкие не видят ничего.

506

Сибирь. Ночная сигарета.

О стекла снег шуршит сухой,

и нет стыда, и нет секрета

в тоске невольничьей глухой.

507

Я пил нектар со всех растений,

что на пути своем встречал;

гербарий их засохших теней

теперь листаю по ночам.

508

Как дорожная мысль о ночлеге,

как виденье пустыни — вода,

нас тревожит мечта о побеге

и тоска от незнанья — куда.

509

Был ребенок — пеленки мочил я, как мог;

повзрослев, подмочил репутацию;

а года протекли, и мой порох намок —

плачу, глядя на юную грацию.

510

Как ты поешь! Как ты колышешь стан!

Как облик мне твой нравится фартовый!

И держишь микрофон ты, как банан,

уже к употреблению готовый.

511

Словить иностранца мечтает невеста,

надеясь побыть в заграничном кино

посредством заветного тайного места,

которое будет в Европу окно.

512

Мы всю жизнь в борьбе и укоризне

мечемся, ища благую весть;

хоть и мало надо нам от жизни,

но всегда чуть более, чем есть.

513

Где ты ныЯче? Жива? Умерла?

Ты была весела и добра.

И ничуть не ленилась для ближнего

из бельишка выпархивать нижнего.

514

В той мутной мерзости падения,

что я недавно испытал,

был острый привкус наслаждения,

как будто падая — взлетал.

515

Конечно, есть тоска собачья

в угрюмой тине наших дней,

но если б жизнь текла иначе,

своя тоска была бы в ней.

516

С людьми вполне живыми я живу,

но все, что в них духовно и подвижно,

похоже на случайную траву,

ломящуюся к свету сквозь булыжник.

517

Чтобы прожить их снова так же,

я много дней вернуть хотел бы;

и те, что память сердца скажет,

и те, что помнит память тела.

518

Был юн — искал кого-нибудь,

чтоб душу отвести,

и часто я ходил взгрустнуть

к знакомым травести.

Теперь часы тоски пусты,

чисты и молчаливы,

а травести — давно толсты,

моральны и сварливы.

519

Легко мне пить вино изгнания

среди сибирской голытьбы

от сладкой горечи сознания

своей свободы и судьбы.

520

Смеются гости весело и дружно,

побасенки щекочут их до слез;

а мне сейчас застолье это нужно,

как птице-воробью — туберкулез.

521

Назад обращенными взорами,

смотря через годы и двери,

я вижу победы, которыми

обрел только стыд и потери.

522

Взамен слепой, хмельной горячности,

взамен решительности дерзкой

приходит горечь трезвой зрячести

и рассудительности мерзкой.

523

Дьявол — не убогий совратитель,

стал он искушенней за века,

нынче гуманист он и мыслитель,

речь его светла и высока.

524

Снова жаждали забвенья

все, кому любви отраву

подносил гуляка Беня,

кличку Поц нося по праву.

525

К тебе, могильная трава,

приходят молча помолиться

к иным — законная вдова,

к иным — случайная вдовица.

Расти утешной.

526

Про все устами либерала

судя придирчиво и строго,

имел он ум, каких немало,

зато был трус, каких немного.

527

Чем русская история страшней,

тем шутки ее циников смешней.

528

Весь выходной в тени сарая

мы пьем и слушаем друг друга,

но глух дурак, с утра играя

в окне напротив бахи фуга.

529

Чем глубже вязнем мы в болото,

тем и готовней год за годом

для все равно куда полета

с любым заведомым исходом.

530

Не лейте на творог сметану,

оставьте заботы о мясе,

и рыбу не жарьте Натану,

который тоскует по Хасе.

531

Нам свойственно наследственное свойство,

в котором — и судьбы обоснование:

накопленный веками дух изгойства

пронизывает плоть существования.

532

От жалоб, упреков и шума,

от вечной слезливой обиды —

нисколько не тянет Наума

уйти от хозяйственной Иды.

533

Живя среди рабочей братии,

ловлю себя на ощущении,

как душен климат демократии

в ее буквальном воплощении.

534

Червяк по мнению улиток

презренно суетен и прыток.

535

Его голове доставало ума,

чтоб мысли роились в ней роем,

но столько она извергала дерьма,

что стала болеть геморроем.

536

Нелепо ждать слепой удачи,

но сладко жить мечтой незрячей,

что случай — фокусник бродячий,

обид зачеркивая счет,

придет и жизнь переиначит,

и чудо в ней проистечет.

537

Пожизненно вкушать нам суждено

духовного питания диету,

хоть очень подозрительно оно

по запаху, по вкусу и по цвету.

538

Смешным, нелепым, бестолковым,

случайно, вскользь и ни к чему,

кому-то в жизнь явлюсь я словом,

и станет легче вдруг ему.

539

А странно, что в душе еще доныне

очерчивать никто пока не стал

подземные течения, пустыни,

болота и обвальные места.

540

Неправда, что смотрю на них порочно

без похоти смотрю и не блудливо,

меня волнует вид их так же точно,

как пахаря — невспаханная нива.

541

Вальяжности у сверстников моих,

солидности — в кошмарном избилии,

меж этих генералов пожилых

живу, как рядовой от инфантилии.

542

Всю жизнь я тайно клоунов любил,

и сам не стал шутом едва-едва,

и помню, как приятеля побил

за мерзкие о клоунах слова.

Теперь он физик.

543

С жаждой жить рожденные однажды,

мечемся по жизни мы усердно,

годы умаляют ярость жажды,

наш уход готовя милосердно.

544

Как бедняга глупо покалечен,

видно даже малому ребенку:

лучше, чтоб орлы клевали печень,

чем ослы проели селезенку.

545

Как поле жизни перейти,

свое мы мнение имеем:

тот змей, что Еву совратил,

он тоже был зеленым змеем.

546

Второпях, впопыхах, ненароком,

всюду всех заставая врасплох,

происходит у века под боком

пересменка российских эпох.

547

Вянут, вянут друзья и наперсницы,

и какой-нибудь бывшей вострушке

я скажу, отдышавшись от лестницы:

все, подружка, оставим ватрушки.

548

Я стал бы свежим, как пятак,

морщины вытеснив со лба,

когда бы в кровь не въелась так

опаска беглого раба.

549

Нас догола сперва раздели

и дали срок поголодать,

а после мы слегка поели

и вновь оделись. Благодать!

550

С годами заметней, слышней и упорней,

питаясь по древним духовным колодцам,

пускают побеги глубокие корни

корявой российской вражды к инородцам.

551

В зеркало смотрясь, я не грущу,

гриму лет полезен полумрак,

тот, кого я в зеркале ищу,

жив еще и выпить не дурак.

552

Едкий дым истории угарен

авторам крутых экспериментов:

Бог ревнив, безжалостен, коварен

и терпеть не может конкурентов.

553

С родителями детям невтерпеж,

им сверстники нужны незамедлительно,

а старость — обожает молодежь,

ей кажется, что свежесть заразительна.

554

За правило я взял себе отныне

прохладу проявлять к дарам судьбы,

однако не хватает мне гордыни

есть медленно соленые грибы.

555

Неважно, что живу я в полудреме;

пустое, что усну в разгаре дня;

бессонно я всю жизнь стою на стреме,

чтоб век не подменил во мне меня.

556

Как только уйму свои сомнения,

сразу же осмелюсь я тогда

сесть за путевые впечатления

с мест, где не бывал я никогда.

557

На душе — тишина и покой.

Ни желаний, ни мыслей, ни жажды.

Выйди жизнь постоянно такой,

удавился бы я уже дважды.

558

В классические тексты антологий

заявится стишок мой гостем частым:

по мысли и по технике убогий,

он будет назидательным контрастом.

559

Из бани.вьющийся дымок

похож на юность — чист и светел;

смышлен, прыщав и одинок,

в любой мечтал я влиться ветер.

560

Наш дух питают миф и сплетни,

а правда в пищу не годится,

душевный опыт многолетний

нас учит сказкой обходиться.

561

Евреи, выучась селиться

среди других племен и наций,

всегда ценили дух столицы

за изобильность комбинаций.

562

Я сам себе хозяин в быте сельском,

так люди по пещерам жили встарь,

останками зверей во льду апрельском

застыл мой огородный инвентарь.

563

Да, мужики — потомки рыцарей,

мы это помним и гордимся,

хотя ни душами, ни лицами

мы им и в кони не годимся.

564

Мой верный друг, щенок Ясир,

дворняжий сын, шальная рожа,

так тонко нрав мой раскусил,

что на прохожих лает лежа.

565

Судьба моя решилась не вполне,

сомнениями нервы мне дразня:

и дом казенный плачет обо мне,

и дальняя дорога ждет меня.

566

В истории кровавые разгулы

текут периодически по свету

естественно, как женские регулы,

и нам не изменить природу эту.

567

Моим стихам придет черед,

когда зима узду ослабит,

их переписчик переврет,

и декламатор испохабит.

568

Когда наивен, как Адам,

я ничего не знал практически,

от вида нежных юных дам

уже страдал я эстетически.

569

Давай, мой друг, бутыль употребим —

прекраснее забава есть едва ли,

когда-то я фортуной был любим,

и вместе мы тогда употребляли.

570

Куда сегодня деться — все равно,

лишь только чтобы двери затворить,

я так с собой не виделся давно,

что нам уже пора поговорить.

571

Светлой славой ты свое прославил имя,

ходят девушки восторженной гурьбой,

стонут бабы над портретами твоими

сладострастней, чем когда-то под тобой

572

Житейскими бурями крепко потрепан,

чинюсь в ожидании нового курса,

в бутылке души стало меньше сиропа,

но горечь добавила нового вкуса.

573

Увы, еще придет война,

спросив со всех до одного,

и вновь расплатятся сполна

те, кто не должен ничего.

574

Чем ночь темней, тем злей собаки,

рычащий хрип — регистр нотный,

и ясно слышится во мраке,

что эта злость — их страх животный.

575

Философов волнует тьма вопросов,

которыми Господь имел в виду

тревожить нас; ко мне присядь, философ,

польем ростки в беспочвенном саду.

576

Отнюдь не свят я, но отшельник,

забыты шум и суета,

я был поэт, я был мошенник

и доскитался до скита.

577

Нагадай мне, цыганка, дорогу,

облегчи мне надеждами сердце,

не молюсь я ни черту, ни Богу,

но охота куда-нибудь деться.

578

Жена с утра кота не покормила,

и он поймал мышонка через час;

у нашего российского кормила —

похоже, так надеются на нас.

579

Мне верить вслух неинтересно,

не верю я открытой вере;

во что я верю, неизвестно

и самому мне в полной мере.

580

Неявны в тихом воздухе угрозы

грядущего, сокрытого от глаз,

но наши спасенья и прогнозы

заранее расшатывают нас.

581

Дрязги дряхлых мизантропов —

пенье ангелов в раю,

если б мой душевный ропот

кто слыхал, когда встаю.

582

Вся жизнь моя в правах поражена,

спокойно могут сжить меня со свету

стихии, власть, бактерии, жена

(поскольку я люблю стихию эту).

583

Разумно — жить упрямо и нелепо.

То лучшее, что ценно в нас для Бога

самим собой проложенная слепо

заведомо неверная дорога.

584

Бывает время — дух пресыщен,

он сыт и пьян, в себе уверясь,

но ищет, жаждет новой пищи,

и сам себе рождает ересь.

585

Я признаю все игры в прятки

и все резоны уезжать:

когда душа уходит в пятки,

им жутко чешется бежать.

586

Пылает печь моя неистово,

висит блаженное молчание,

и сердце радует струистое

чернильной глупости журчание.

587

Доволен я тем, как растет понемножку

бумажная груда, где жизнь моя скоплена,

ко дню, когда вызовут мне неотложку,

в достатке здесь будет прекрасного топлива.

588

Плоти нашей хрупкие красоты

тихо уступают вихрю дней,

лысины восходят на высоты,

где жила отвага меж кудрей.

589

Труда тугая дисциплина,

узда и шпоры нашей лени,

лекарство лучшее от сплина

и от излишних размышлений —

такая мерзость!

590

Редки с диким словом стали встречи,

мех его повыцвел и облез,

даже в родники народной речи

влил бензин технический прогресс.

591

Чем темней угрюмая страна,

чем она растленней и дряхлей,

тем острей раздора семена,

всюду насаждаемые ей.

592

Тепло и свет опять берут свое,

все жилы и побеги вновь упруги;

не зрители весны, а часть ее,

тревожно оживляются подруги.

593

Толпа рабов — не сброд, а воинство

при травле редкого из них,

кто сохранил в себе достоинство,

что люто бесит остальных.

594

Меня в Сибирь мой жребий выселил,

а я, прильнув к ее просторам,

порой скучаю по бессмысленным

о смысле жизни разговорам.

595

В себя впадая, как в депрессию,

гляжу, почти не шевелясь,

как порастает мхом и плесенью

моя с людьми живая связь.

596

Высоких мыслей не было и нет

в корзине этой, шалой и пустой,

хотя в моей душе живет поэт,

но спился и не платит за постой.

597

Тот Иуда, удавившись на осине

и рассеявшись во время и пространство,

тенью ходит в нашем веке по России,

проповедуя основы христианства.

598

Восприняв ссылку как гастроли,

душой и телом не уныл,

такую баню я построил,

что все грехи свои отмыл.

599

Хвала судьбе! Ведь ненароком

намечен в избранные души,

я мог бы стать слепым пророком

какой-нибудь высокой чуши.

600

Ученые в джунглях науки дичают,

спеша утолить свой охотничий зуд,

и слабо людей от гиен отличают,

и все, что добыли, гиенам несут.

601

То ухаю тревожно, как сова,

то каркаю зловеще, как ворона;

игра моя блаженная в слова

дается голове не без урона.

602

Беда вся в том, что иудеи —

отнюдь не-явные злодеи,

но чем их пагуба неясней,

тем с очевидностью опасней.

603

А днем еду я вынимаю

(хлеб, сало, чай — сюжет не нов)

и с удовольствием внимаю

брехне бывалых ебунов.

604

Гипноз какой-то колдовской

есть в зимних рощах нелюдимых:

с неясной гложущей тоской

вдруг вспоминаешь всех любимых.

605

Давно уже две жизни я живу,

одной — внутри себя, другой — наружно;

какую я реальной назову?

Не знаю, мне порой в обеих чуждо.

Сибирский дневник. Часть вторая

606

Жена меня ласкает иногда

словами утешенья и привета:

что столько написал ты — не беда,

беда, что напечатать хочешь это.

607

Кроме школы тоски и смирения

я прошел, опустившись на дно,

обучение чувству презрения —

я не знал, как целебно оно.

608

На самом краю нашей жизни

я думаю, влазя на печь,

что столько я должен отчизне,

что ей меня надо беречь.

609

В предательских пространствах этих стылых

где место, где пристанище мое?

Вот я уже в России жить не в силах

и жить уже не в силах без нее.

610

Тюремные прощанья — не беда,

увидимся, дожить бы до свободы;

о том, что расставались навсегда,

вдруг больно понимаешь через годы.

611

Весна сняла обузу снежных блузок

с сирени, обнажившейся по пояс,

но я уже на юных трясогузок

смотрю, почти ничуть не беспокоясь.

612

Невольник, весь я в путах строгих,

но со злорадством сознаю,

что я и в них свободней многих,

цепь охраняющих мою.

613

Я — удачник. Что-то в этом роде.

Ибо в час усталости и смуты

радость, что живу, ко мне приходит

и со мною курит полминуты.

614

В Сибирь я врос настолько крепко,

что сам Господь не сбавит срок;

дед посадил однажды репку,

а после вытащить не смог.

615

Сколько света от схватки идей,

сколько свежести в чувственной гамме;

но насмотришься сук и блядей —

жирно чавкает грязь под ногами.

616

В том, что я сутул и мешковат,

что грустна фигуры география,

возраст лишь отчасти виноват,

больше виновата биография.

617

Учусь терпеть, учусь терять

и при любой житейской стуже

учусь, присвистнув, повторять:

плевать, не сделалось бы хуже.

618

Вот человек: он пил и пел,

шампанским пенился брожением,

на тех, кто в жизни преуспел,

глядит с брезгливым уважением.

619

Есть власти гнев и гнев Господень.

Из них которым я повержен?

Я от обоих не свободен,

но Богу — грех, что так несдержан.

620

Слова в Сибири, сняв пальто,

являют суть буквальных истин:

так, например, беспечен тот,

кто печь на зиму не почистил.

621

Я проснулся несчастным до боли в груди —

я с врагами во сне пировал;

в благодарность клопу, что меня разбудил,

я свободу ему даровал.

622

Города различались тюрьмой —

кто соседи, какая еда;

навсегда этот праздник со мной,

хоть не праздничен был он тогда

623

Скачет слов оголтелая конница,

стычки строчек и фраз теснота;

их рифмую не я, а бессонница,

сигарета, весна, темнота.

624

Как жаждет славы дух мой нищий!

Чтоб через век в календаре

словно живому (только чище)

сидеть, как муха в янтаре.

625

Как молодость доспехами бряцала!

Какой бывала зрелость удалой!

Остыли, как восторг провинциала

в промозглости столицы пожилой.

626

Моим конвойным нет загадок

ни в небесах, ни в них самих,

царит уверенный порядок

под шапкой в ягодицах их.

627

Муки творчества? Я не творю,

не мечусь, от экстаза дрожа;

черный кофе на кухне варю,

сигарету зубами держа.

628

Наша кровь — родня воде морской,

это от ученых нам известно,

может, потому такой тоской

мучаемся мы, когда нам пресно?

629

Служить высокой цели? Но мой дом

ни разу этой глупостью не пах.

Мне форма жмет подмышки. И притом

тревожит на ходу мой вольный пах.

630

О чем судьба мне ворожит?

Я ясно слышу ворожею:

ты гонишь волны, старый жид,

а все сидят в гавне по шею.

631

Конец апреля. Мутный снег,

не собирающийся таять,

и мысль о том, что труден век,

но коротка, по счастью, память.

632

Учить морали — глупая морока,

не лучшая, чем дуть на облака;

тебе смешна бессмысленность урока,

а пафос твой смешит ученика.

633

Разумность — не загадка, просто это

способность помнить в разные моменты,

что в жизни нет обратного билета,

а есть налоги, иски, алименты.

634

Сколь мудро нас устроила природа,

чтоб мы не устремлялись далеко:

осознанное рабство — как свобода:

и даль светла, и дышится легко.

635

Забавно, что стих возникает из ритма;

в какой-то момент, совершенно случайный

из этого ритма является рифма,

а мысли приходят на свет ее тайный.

636

Когда 6 из рая отвечали,

спросить мне хочется усопших —

не страшно им ходить ночами

сквозь рощи девственниц усохших?

637

Тоски беспочвенное чувство —

души послание заветное

о том, что гнилостно и гнусно

ей наше счастье беспросветное.

638

Был подражатель, стал учеником,

и в свет его ввела одна волчица;

но слишком был с теорией знаком,

чтоб лепету и бреду научиться.

639

Я уважал рассудка голос,

к нему с почтеньем слух склонял,

но никогда на малый волос

решений глупых не менял.

640

Сомнительная личность — это кот,

что ластится и жаждет откровений;

сомнительная личность — это тот,

о ком уже все ясно без сомнений.

641

Мне кажется, наука с ее трезвостью,

умом и сединою в волосах

копается в природе с наглой резвостью

мальчишки, что копается в часах.

642

Грозным запахом ветер повеял,

но покой у меня на душе;

хорошо быть сибирским евреем —

дальше некуда выслать уже.

643

Столько волчьего есть в его хватке,

так насыщен он хищным огнем,

что щетинится мех моей шапки,

вспоминая о прошлом своем.

644

В неусыпном душевном горении,

вдохновения полон могучего,

сочинил я вчера в озарении

все, что помнил из Фета и Тютчева.

645

И в городе не меньше, чем в деревне,

едва лишь на апрель сменился март,

крестьянский, восхитительный и древний

цветет осеменительный азарт.

646

А ночью небо раскололось,

и свод небес раскрылся весь,

и я услышал дальний голос:

не бойся смерти, пьют и здесь.

647

Сейчас не бог любви, а бог познания

питает миллионов нищий дух,

и строит себе культовые здания,

и дарит муравьям крылатость мух.

648

С природой здесь наедине,

сполна достиг я опрощения;

вчера во сне явились мне

Руссо с Толстым, прося прощения.

649

Кто жизнь в России жил не зря,

тому грешно молчать, —

он отпечатки пальцев зла

умеет различать.

650

Уже в костях разлад и крен,

а в мысли чушь упрямо лезет,

как в огороде дряхлый хрен

о юной редьке сонно грезит.

651

Что я сидел в тюрьме — не срам,

за верность чести в мышеловку

был загнан я. Как воин шрам,

люблю свою татуировку.

652

Покой исчез, как не было его,

опять я предан планам и химерам;

увы, штанам рассудка моего

характер мой никак не по размерам

653

Боюсь попасть на землю предка

и ничего не ощутить,

ведь так давно сломалась ветка,

и так давно прервалась нить.

654

Мой воздух чист, и даль моя светла,

и с веком гармоничен я и дружен,

сегодня хороши мои дела,

а завтра они будут еще хуже.

655

Конечно, жизнь — игра. И даже спорт.

Но как бы мы себя ни берегли,

не следует ложиться на аборт,

когда тебя еще и не ебли.

656

Исчезли и зелень, и просинь,

все стало осклизлым и прелым,

сиротская стылая осень

рисует по серому серым.

657

Не зная зависти и ревности,

мне очень просто и легко

доить из бурной повседневности

уюта птичье молоко.

658

Вчера я думал в темной полночи,

что мне в ошейнике неволи

боль от укусов мелкой сволочи

острей и глубже главной боли.

659

Очевидное общее есть

в шумной славе и громком позоре:

воспаленные гонор и честь

и смущенная наглость во взоре.

660

Новые во мне рождает чувства

древняя крестьянская стезя:

хоть роскошней роза, чем капуста,

розу квасить на зиму нельзя.

661

Слегка курчавясь днями выходными,

дым времени струится в никуда,

и все, что растворимо в этом дыме,

уносится без эха и следа.

662

Неясное дыханье колдовства,

забытые за древностью поверья

на душу навевает нам листва,

которой плачут осенью деревья.

663

Мой друг — иной, чем я, породы

ввиду несходства чрезвычайного:

мне дорог тайный звук природы,

ему — природа звука тайного.

664

Даровит, образован и знаний букет,

ясен ум и суждения быстры,

но способности есть, а призвания нет,

а бензин — только жидкость без искры

665

Муза истории, глядя вперед,

каждого разно морочит;

истая женщина каждому врет

именно то, что он хочет.

666

Часто мы виновны сами

в наших промахах с девицами,

ибо многие задами

говорят не то, что лицами.

667

Царствует кошмарный винегрет

в мыслях о начале всех начал:

друг мой говорил, что Бога нет,

а про черта робко умолчал.

668

Пожить бы сутки древним циником:

на рынке вставить в диспут строчку,

заесть вино сушеным фиником

и пригласить гречанку в бочку.

Под утро ножкою точеной

она поерзает в соломе,

шепча, что я большой ученый,

но ей нужней достаток в доме.

Я запахну свою хламиду,

слегка в ручье ополоснусь,

глотком воды запью обиду

и в мой сибирский плен вернусь.

669

А закуришь, вздохни беспечально

у заросшей могилы моей:

как нелепо он жил и случайно,

очень русским был этот еврей.

670

Живу я безмятежно и рассеянно;

соседи обсуждают с интересом,

что рубль, их любимое растение,

нисколько я не чту деликатесом.

671

Жаркой пищи поглощение

вкупе с огненной водой —

мой любимый вид общения

с окружающей средой.

672

Печальная нисходит благодать

на тех, кто истолчен в житейской ступке:

умение понять и оправдать

свои неблаговидные поступки.

673

Пожив посреди разномастного сброда,

послушав их песни, мечты и проклятия,

я вспомнил забытое слово: порода,

и понял, как подлинно это понятие.

674

Есть люди — как бутылки: в разговоре

светло играет бликами стекло,

но пробку ненароком откупорил —

и сразу же зловонье потекло.

675

Мой дух ничуть не смят и не раздавлен;

изведав и неволю и нужду,

среди друзей по рабству я прославлен

здоровым отвращением к труду.

676

Мои пути так непутевы,

беспутны так мои пути,

что только путаница слова

мне помогла по ним пройти.

677

Всем дамам улучшает цвет лица

без музыки и платья чудный танец,

но только от объятий подлеца

гораздо ярче свежесть и румянец.

678

С доброжелательством ребенка

живу с тех пор, как был рожден,

и задушевностью подонка

бывал за это награжден.

679

Давно старики наши с нами расстались,

уйдя без обиды на вечный покой;

за все, что ушедшим должны мы остались,

отплатят нам дети — сполна и с лихвой.

680

Должно быть, в этом годы виноваты:

внезапно все смеркается вокруг,

и острое предчувствие утраты

мучительно пронизывает вдруг.

681

Не дослужась до сытой пенсии,

я стану пить и внуков нянчить,

а также жалобными песнями

У Бога милостыню клянчить.

682

Творя научные мистерии,

познанье чувствам предпочтя,

постигли мы распад материи,

распада духа не учтя.

683

Для всех распахнут я до дна,

до крайнего огня,

но глубже — темная стена

внутри вокруг меня.

684

Я уравновесил коромысло

с ведрами желания и долга,

только очень мало вижу смысла

в том, что я несу его так долго.

685

Судьбы своей тасуя ералаш,

я вижу из поблескиванья фактов,

что чем обыкновенней опыт наш,

тем больше в нем с поэзией контактов.

686

Есть в жизни магистральные пути,

где сомкнутой толпы пылит пехота,

но стоит ненадолго с них сойти,

и больше возвращаться неохота.

687

Я не спорю — он духом не нищий.

Очень развит, начитан, умен.

Но вкушая духовную пищу,

омерзительно чавкает он.

688

Муза — полуведьма, полудама.

Взбалмошная, вечно молодая.

Ветрена, капризна и упряма

и уходит, не предупреждая.

689

Жалко, если сбудется мой бред,

но уже дымит на мне рубаха;

я рисую времени портрет,

и оно расплатится с размаха.

690

Вдруг плесень мха со старых стен

уколет сердце бурым тлением,

и всех логических систем

не хватит справиться с волнением.

691

Я машину свою беспощадно гонял,

не боясь ни погоды, ни тьмы;

видно, ангел-хранитель меня охранял,

чтобы целым сберечь для тюрьмы.

692

Когда душа облита ложью

и жирным чадом грязных дней,

окурок в пепельнице может

родить отчаяние в ней.

693

Я был нелепым, был смешным,

я просто тек, журча,

но море было бы иным

без моего ручья.

694

Проходимец и безобразник,

верю: будет во вторник-среду

и на нашей улице праздник;

только дайте сперва я съеду.

695

Вот ведь чудо: чистый атеизм

в годы, когда в космос кинут мост,

стал почти такой же атавизм,

как покров из шерсти или хвост.

696

Живем ожиданием чуда,

оно не случиться не может,

и мы в него верим, покуда

не видим, что век уже прожит.

697

В те дни, когда поступки событийные

подростки начинают затевать,

родители — фигуры комедийные,

что очень им обидно сознавать.

698

Со старым другом спор полночный.

Пуста бутыль, и спит округа.

И мы опять не помним точно,

в чем убедить хотим друг друга.

699

Снова завтра день судьба пошлет,

снова что-то вспомню из былого,

снова день прольется напролет

в ловле ускользающего слова.

700

Склонен до всего коснуться глазом

разум неглубокий мой, но дошлый,

разве что в политику ни разу

я не влазил глубже, чем подошвой.

701

Балагуря, сквернословя и шутя,

трогал- столькие капканы я за пасть,

что в тюрьму попал естественно, хотя

совершенно не туда хотел попасть.

702

Бывает зло — оно стеной

стоит недвижной и глухою,

но повернись к нему спиной —

само становится трухою.

703

Пускай бы, когда свет почти померк,

душа, уже рванувшаяся ввысь,

из памяти взрывала фейерверк

секунд, что в этой жизни удались.

704

Между мелкого, мерзкого, мглистого

я живу и судьбу не кляну,

а большого кто хочет и чистого,

пусть он яйца помоет слону.

705

Мы все — пылинки на планете.

Земля — пылинка во Вселенной.

Я сплю. Уютны мысли эти

моей ленивой плоти тленной.

706

Когда фортуна даст затрещину,

не надо нос уныло вешать,

не злись на истинную женщину,

она вернется, чтоб утешить.

707

Вот и старость. Шаркая подошвами,

шагом по возможности нескорым

тихо направляемся мы в прошлое,

только что смеялись над которым.

708

Такие нас опутывают путы,

такая рвать их тяжкая работа,

что полностью свободны мы в минуты

пока сличает смерть лицо и фото.

709

Когда очередной душевный сумрак

сгущается кромешной пеленой,

я книгу вспоминаю, где рисунок:

отрекшись, Галилей пришел домой.

710

В пылу любви ума затмение

овладевает нами всеми —

не это ль ясное знамение,

что Бог устраивает семьи?

711

Стихи мои в забвении утонут,

хоть вовсе их пишу не для того,

но если никого они не тронут,

то жалко не меня, а никого.

712

Я трубку набиваю табаком.

Как тягостны часы в ползущем дне!

Никак я не почувствую, по ком

звонит сегодня колокол во мне.

713

В безумных лет летящей череде

дух тяжко без общенья голодает;

поэту надо жить в своей среде:

он ей питается, она его съедает.

714

На тихих могилах — две цифры у всех

а жизнь — между ними в полоске.

И вечная память. И шумный успех.

И мнимореальные доски.

715

К чужой судьбе, к чужой мольбе

кто не склонял свой слух,

тот будет сам пенять себе,

что был так долго глух.

716

Нас будто громом поражает,

когда девица (в косах бантики),

играя в куклы (или в фантики),

полна смиренья (и романтики),

внезапно пухнет и рожает.

Чем это нас так раздражает?

717

Конечно, я пришел в себя потом,

но стало мне вдруг странно в эту осень

что грею так бестрепетно свой дом

я трупами берез, осин и сосен.

718

От точки зрения смотрящего

его зависит благодать,

и вправе он орла парящего

жуком навозным увидать.

Но жаль беднягу.

719

Давно заметил я: сияние

таланта, моря, мысли, света —

в нас вызывает с ним слияние,

и мы в себе уносим это.

720

Время поворачивая вспять,

как это смешно — не замечая,

тянемся заваривать опять

гущу из-под выпитого чая.

А близость с тем, а нежность к той

давно мертвы,

721

и память стала — как настой

разрыв-травы.

722

Вновь себя рассматривал подробно:

выщипали годы мои перья;

сестрам милосердия подобно,

брат благоразумия теперь я.

723

То утро помню хорошо:

среди травы, еще росистой,

тропой утоптанной российской

я меж овчарок в лагерь шел.

724

Порою поступаю так постыдно,

как будто не в своем слегка уме;

наследственные корни, очевидно,

воюют меж собой в душевной тьме.

725

Всегда, мой друг, наказывали нас,

карая лютой стужей ледяной;

когда-то, правда, ссылкой был Кавказ,

но там тогда стреляли, милый мой.

726

Эта мысль давно меня терзает,

учит ее в школе пятый класс:

в мире ничего не исчезает;

кроме нас, ребята, кроме нас.

727

Крушу я ломом грунт упорный,

и он покорствует удару,

а под ногтями траур черный —

по моему иному дару.

728

Любовь и пьянство — нет примера

тесней их близости на свете;

ругает Бахуса Венера,

но от него у ней и дети.

729

Есть кого мне при встрече обнять;

сядем пить и, пока не остыли,

столько глупостей скажем опять,

сколько капель надежды в бутыли.

730

Свободы лишь коснуться стоит нам,

я часто это видел на веку:

помазанный свободой по губам

уже стремится к полному глотку.

731

И не спит она ночами,

и отчаян взгляд печальный,

утолит ее печали

кто-нибудь совсем случайный.

732

В жизни этой, суетной и краткой

(так ли это, кажется ли мне),

вижу я то мельком, то украдкой

явное вмешательство извне.

Но чье — не знаю.

733

Что сложилось не так,

не изменишь никак

и назад не воротишь уже,

только жалко, что так

был ты зелен, дурак,

а фортуна была в неглиже.

734

Не чаши страданий, а чашки

хватает порой для лечения,

чтоб вовсе исчезли замашки

любые искать приключения.

735

Пою как слышу. А традиции,

каноны,рамки и тенденция —

мне это позже пригодится,

когда наступит импотенция.

736

Если так охота врать,

что никак не выстоять,

я пишу вранье в тетрадь

как дневник и исповедь.

737

Окунулся я в утехи гастрономии,

посвятил себя семейному гнезду,

ибо, слабо разбираясь в астрономии,

проморгал свою счастливую звезду.

738

Великие событья — тень назад

бросают очертаньями своими,

но наши аккуратные глаза

не видят нежелаемое ими.

739

Нет, я в рабах не долго хаживал,

я только пять прибавлю скудных

в те миллионы лет подсудных,

Россией съеденные заживо.

740

Поверь мне, грустный мой приятель,

твои терзания напрасны:

на Солнце тоже много пятен,

но и они на нем прекрасны.

741

Чего хочу, того ищу,

хочу уйти от власти Рима,

и щуплых пращуров прищур

во мне участвует незримо.

742

На мои вопросы тихие

о дальнейшей биографии

отвечали грустно пифии:

нет прогноза в мире мафии.

743

В нас посевает жизнь слепая

продленной детскости заразу,

и зрелость, поздно наступая,

уже с гнильцой бывает сразу.

744

Наука, ты помысли хоть мгновение,

что льешь себе сама такие пули:

зависит участь будущего гения

от противозачаточной пилюли.

745

Живу, ничуть судьбу не хая

за бурной жизни непокой:

погода самая плохая —

гораздо лучше никакой.

746

В надежде, что свирепые морозы

во мне произведут метаморфозы,

был сослан я в сибирские края,

где крепче стала ветреность моя.

747

По вороху надежд, сухих и ветхих,

вдруг искра пробегает временами,

и почки наливаются на ветках

У дерева с истлевшими корнями.

748

Мы от любви теряем в весе

за счет потери головы

и воспаряем в поднебесье,

откуда падаем, увы.

749

Когда вершится смертный приговор,

душа сметает страха паутину.

Пришла пора опробовать прибор,

сказал король, взойдя на гильотину.

750

Ты люби, душа моя, меня,

ты уйми, душа моя, тревогу,

ты ругай, душа моя, коня,

но терпи, душа моя, дорогу.

751

Хоть и тонешь там и тут,

грязь весны и слякоть осени —

как разлука, если ждут,

и разлука, если бросили.

752

Внезапна гибель светлых дней,

а мы ее так часто видели,

что чем нам лучше, тем страшней,

а чем темнее, тем обыденней.

753

Сибирь. Весна. Потери и уроны

несет снегам сиянье с высоты.

Орут с берез картавые вороны

о горечи и грусти красоты.

754

Тигра гладить против шерсти

так же глупо, как по шерсти.

Так что если гладить,

то, конечно, лучше против шерсти.

755

Куда б меня судьбой ни занесло,

в какую ни согни меня дугу,

высокого безделья ремесло

я правлю, как умею и могу.

756

Не мучусь я, что бытом жизнь полна,

иное мне мучительно и важно:

растления зловонная волна

с ленивой силой душу лижет влажно.

757

Мечтал бы сыну передать я,

помимо знаний и сомнения,

отнюдь не все мои проклятья,

но все мои благословения.

758

Действуя размашисто и тонко

страхом, похвалой и жирным кусом,

дух эпохи вылепил подонка

с грацией, достоинством и вкусом.

759

В те дни, когда я пал на дно,

раскрылось мне сполна,

что всюду есть еще одно

дно у любого дна.

760

Но взрыв, и бунт, и пламень этот —

избавь нас Бог увидеть снова,

минуй всех нас российский метод

лечить болезнь, убив больного.

761

Я верю в мудрость правил и традиций,

весь век держусь обычности привычной,

но скорбная обязанность трудиться

мне кажется убого-архаичной.

762

Нечаянному счастью и беде

отыскивая место в каждом быте,

на дереве реальности везде

есть почки непредвиденных событий.

763

Жить, покоем дорожа —

пресно, тускло, простоквашно;

чтоб душа была свежа,

надо делать то, что страшно.

764

Слухи, сплетни, склоки, свары,

клевета со злоязычием,

попадая в мемуары,

пахнут скверной и величием.

765

Когда между людьми и обезьянами

найдут недостающее звено,

то будет обезьяньими оно

изгоями с душевными изъянами.

766

Есть люди сна, фантазий и мечты,

их души дышат ночи в унисон,

а сутолока скользкой суеты,

творящаяся днем, — их тяжкий сон.

767

Если бабе семья дорога,

то она изменять если станет,

ставит мужу не просто рога,

а рога изобилия ставит.

768

Поверх и вне житейской скверны,

виясь, как ангелы нагие,

прозрачны так, что эфемерны,

витают помыслы благие.

769

Тускнеет радость от познания

людей, событий и явлений;

на склоне лет воспоминания

живее свежих впечатлений.

770

Думаю, что в смутной ностальгии

нас еще не раз помянут люди:

лучше будут, хуже и другие,

нас уже таких потом не будет.

771

Приходя как возмещение

всех потерь за жизнь напрасную,

понимание — прощение

осеняет осень ясную.

1981-1984 гг.

Московский дневник

771

Напрасно телевизоров сияние,

театры, бардаки, консерватории —

бормочут и елозят россияне,

попав под колесо своей истории.

772

Вернулся я в загон для обывателей

и счастлив, что отделался испугом;

террариум моих доброжелателей

свихнулся и питается друг другом.

773

Евреи кинулись в отъезд,

а в наших жизнях подневольных

опять болят пустоты мест —

сердечных, спальных и застольных.

774

Я вдруг оглянулся: вокруг никого.

Пустынно, свежо, одиноко.

И я — собеседник себя самого —

у времени сбоку припека.

775

Я с грустью замечал уже не раз,

что в тонкостях морального оттенка

стыдливая проскальзывает в нас

застенчивость сотрудников застенка.

776

Люблю я дни и ночи эти,

игру реалий, лепет бредней,

я первый раз живу на свете,

и очень жалко, что последний.

777

Не вижу ни смысла, ни сроков,

но страшно позволить себе

блудливую пошлость упреков

эпохе, стране и судьбе.

778

Забавно, что так озабочена

эпоха печатных клише

наличием личного почерка

в моей рукописной душе.

779

И я бы, мельтеша и суетясь,

грел руки у бенгальского огня,

но я живу на век облокотясь,

а век облокотился на меня.

780

Всегда в нестройном русском хоре

бывал различен личный нрав,

и кто упрямо пел в миноре,

всегда оказывался прав.

781

Нет, не грущу, что я изгой

и не в ладу с казенным нравом,

зато я левою ногой

легко чешу за ухом правым.

782

Забыли все в моей отчизне,

что это грех — путем Господним

идти, взыскуя чистой жизни,

в белье нестираном исподнем.

783

Становится вдруг зябко и паскудно,

и чувство это некуда мне деть;

стоять за убеждения нетрудно,

значительно трудней за них сидеть.

784

Бог очень любит вдруг напомнить,

что всякий дар — лишь поручение,

которое чтобы исполнить,

нельзя не плыть против течения.

785

Выбрал странную дорогу

я на склоне дней,

ибо сам с собой не в ногу

я иду по ней.

786

Стыжусь примет и суеверий,

но верю в то, что знаю точно:

когда стучатся ночью в двери,

то это обыск, а не почта.

787

Покуда жив и духом светел —

не жди, не верь и не жалей;

в России текст авторитетен

посмертной свежестью своей.

788

Весьма уже скучал я в этом мире,

когда — благодарение Отчизне! —

она меня проветрила в Сибири

и сразу освежила жажду жизни.

789

И женщины нас не бросили,

и пить не устали мы,

и пусть весна нашей осени

тянется до зимы.

790

Мы еще живем и тратим сочно

силы, не исчерпанные дочиста,

но уже наслаиваем прочно

годовые кольца одиночества.

791

Не нам и никому не воплотить

усладу и утеху упоения,

когда вдруг удается ощутить

материю мелькнувшего мгновения.

792

В кишении, борьбе, переполохе —

нелепы, кто пером бумагу пашет,

но чахнут величавые эпохи,

а слово отпевает их и пляшет.

793

Когда с утра смотреть противно,

как морда в зеркале брюзглива,

я не люблю себя. Взаимно

и обоюдосправедливо.

794

Он мало спал, не пил вино

и вкалывал, кряхтя.

Он овладел наукой, но

не сделал ей дитя.

795

Который год в крови и прахе

делами, чувством и пером

себе мы сами строим плахи

и сами машем топором.

796

Сталин умер, не гася свою трубку,

и, живя в ее повсюдном дыму,

продолжаем мы вертеть мясорубку,

из которой не уйти никому.

797

Столько пламени здесь погасили,

столько ярких задули огней,

что тоскливая серость в России

тусклой мглой распласталась над ней.

798

Благодарю тебя, отечество,

за изживаемые начисто

остатки веры в человечество,

души тоскливое чудачество.

799

Во тьме и свечка без усилий

подобна пламенной звезде;

гнилушки светятся в России

гораздо ярче, чем везде.

800

Эпическая гложет нас печаль

за черные минувшие года;

не прошлое, а будущее жаль,

поскольку мы насрали и туда.

801

Люблю слова за лаконичность:

луч лаконической строки

вдруг так высвечивает личность,

что видно духа позвонки.

802

Крича про срам и катастрофу,

порочат власть и стар, и млад,

и все толпятся на Голгофу,

а чтоб распяли — нужен блат.

803

Ко мне вот-вот придет признание,

меня поместят в списке длинном,

дадут медаль, портфель и звание

и плешь посыпят нафталином.

804

Зря моя улыбка беспечальная

бесит собутыльников моих:

очень много масок у отчаянья,

смех — отнюдь не худшая из них.

805

Двух миров посреди мой дворец из досок,

двух миров я изгой и приблуда;

между злом и добром есть пространства кусок

и моя контрабанда — оттуда.

806

Любовь с эмиграцией — странно похожи:

как будто в объятья средь ночи

кидается в бегство кто хочет и может,

а кто-то не может, а хочет.

807

Самим себе почти враги,

себя напрасно мы тревожим —

с чужой начинкой пироги,

мы стать мацой уже не можем.

808

Я счастлив одним в этом веке гнилом,

где Бог нам поставил стаканы:

что пью свою рюмку за тем же столом,

где кубками пьют великаны.

809

В каждый миг любой эпохи

всех изученных веков

дамы прыгали, как блохи,

на прохожих мужиков.

810

Учился, путешествовал, писал,

бывал и рыбаком, и карасем;

теперь я дилетант-универсал

и знаю ничего, но обо всем.

811

Дух осени зловещий

насквозь меня пронял,

и я бросаю женщин,

которых не ронял.

812

Россия красит свой фасад,

чтоб за фронтоном и порталом

неуправляемый распад

сменился плановым развалом.

813

Россия нас ядом и зверем

травила, чтоб стали ученые,

но все мы опять в нее верим,

особенно — обреченные.

814

То ли с выпивкой перебрал,

то ли время тому виной,

только чувство, что проиграл,

неразрывно теперь со мной.

815

Запой увял. Трезвеют лица.

Но в жажде славы и добра

сейчас мы можем похмелиться

сильней, чем выпили вчера.

816

Очень грустные мысли стали

виться в воздухе облаками:

все, что сделал с Россией Сталин,

совершил он ее руками.

И Россия от сна восстала,

но опять с ней стряслась беда:

миф про Когана-комиссара

исцелил ее от стыда.

817

Россияне живут и ждут,

уловляя малейший знак,

понимая, что наебут,

но не зная, когда и как.

818

В душе осталась кучка пепла,

и плоть изношена дотла,

но обстоят великолепно

мои плачевные дела.

819

Земная не постыла мне морока,

не хочется пока ни в ад, ни в рай;

я, Господи, не выполнил урока,

и Ты меня зазря не призывай.

820

Ни успехов, ни шумных похвал,

ни покоя, ни крупной казны —

я не знал, ибо все отдавал

за щемящий озноб новизны.

821

Я ловлю минуту светлую,

я живу, как жили встарь,

я на жребий свой не сетую —

в банке шпрот живой пескарь.

822

Жаль тех, кто не дожил до этих дней,

кто сгинул никуда и навсегда,

но, может быть, оттуда им видней

кошмарные грядущие года.

823

К добру или к худу, но все забывают

шумливые стайки юнцов,

и дети убитых легко выпивают

с детьми палачей их отцов.

824

А мы, кто боится дороги другой,

скользим по накатанным рельсам,

легко наступая привычной ногой

на горло собственным пейсам.

825

Свобода с творчеством — повенчаны

тому есть многие приметы,

но прихотливо переменчивы

их тайной связи пируэты.

826

За чувство теплого комфорта,

слегка подпорченного страхом,

я здесь жилец второго сорта,

опасность чувствующий пахом.

827

У нищей жизни — преимущество

есть в наших сумерках стальных:

за неимением имущества

я чуть вольнее остальных.

828

Устав от свар совместной жизни,

взаимной страсти не гарант,

я импотент любви к отчизне,

потенциальный эмигрант.

829

Дым Отечества голову кружит,

затвори мне окно поплотней:

шум истории льется снаружи

и мешает мне думать о ней.

830

В уцелевших усадьбах лишь малость,

бывшей жизни былой уголок —

потолочная роспись осталась,

ибо трудно забрать потолок.

831

Верна себе, как королева,

моя держава:

едва-едва качнувшись влево,

стремится вправо.

832

Несясь гуртом, толпой и скопом

и возбуждаясь беспредельно,

полезно помнить, что по жопам

нас бьют впоследствии раздельно.

833

Возросши в рабстве, я свободен

душой постичь его края;

в неволе сгнивши, я не годен

к иной свободе, чем моя.

834

Но если слова, словно числа,

расчислишь с усердьем слепым,

то сок внесловесного смысла

струится по строчкам скупым.

835

Я легкомысленный еврей

и рад, что рос чертополохом,

а кто серьезней и мудрей —

покрылись плесенью и мохом.

836

Порой мы даже не хотим,

но увлекаемся натурой,

вступая в творческий интим

с отнюдь не творческой фигурой.

837

Пока душа не вынеслась в астрал,

сидел я и в цепях, и на ковре,

а выиграл я или проиграл —

неважно, ибо цель в самой игре.

838

Странно я жил на свете,

путь мой был дик и смутен,

мне даже встречный ветер

часто бывал попутен.

839

Из России съезжать не с руки

для живущего духом еврея,

ибо здесь мы живем вопреки,

а от этого чувства острее.

840

В час, когда, безденежье кляня,

влекся я душой к делам нечистым,

кто-то щелкал по носу меня;

как же я могу быть атеистом?

841

Все минуло — штормы и штили,

теперь мы судачим часами,

во что они нас превратили

и что мы наделали сами.

842

Есть люди, которым Господь не простил

недолгой потери лица:

такой лишь однажды в штаны напустил,

а пахнет уже до конца.

843

Пробужденья гражданского долга

кто в России с горячностью жаждал —

охлаждался впоследствии долго,

дожидаясь отставших сограждан.

844

За то, что столько опыта и сил

набрался, — лишь России я обязан;

тюрьмой, однако, долг я погасил,

теперь я лишь любовью с нею связан.

845

Повсюду, где евреи о прокорме

хлопочут с неустанным прилежанием,

их жизнь, пятиконечная по форме,

весьма шестиконечна содержанием.

846

Когда у нас меняются дела,

молчат и эрудит, и полиглот-

Россия что-то явно родила

и думает, не слопать ли свой плод.

847

Неясен курс морской ладьи,

где можно приказать

рабам на веслах стать людьми,

но весел не бросать.

848

Сгущается время, исчерпаны сроки,

и в хаосе, смуте, кишении —

становятся явными вещие строки

о крахе, конце и крушении.

849

Гегемон оказался растленен,

вороват и блудливо-разумен;

если ожил бы дедушка Ленин,

то немедленно снова бы умер.

850

Слава Богу — лишен я резвости,

слава Богу — живу в безвестности;

активисты вчерашней мерзости —

нынче лидеры нашей честности.

851

Не в хитрых домыслах у грека,

а в русской классике простой

вчера нашел я мудрость века:

«Не верь блядям», — сказал Толстой.

852

Русский холод нерешительно вошел

в потепления медлительную фазу;

хорошо, что нам не сразу хорошо,

для России очень плохо все, что сразу

853

Легчает русский быт из года в год,

светлей и веселей наш дом питейный,

поскольку безыдейный идиот

гораздо безопасней, чем идейный.

854

В летальный миг вожди народа

внесли в культуру улучшение:

хотя не дали кислорода,

но прекратили удушение.

855

Сейчас не спи, укрывшись пледом,

сейчас эпоха песен просит,

за нами слава ходит следом

и дело следственное носит.

856

Нас теплым словом обласкали,

чтоб воздух жизни стал здоров,

и дух гражданства испускали

мы вместо пакостных ветров.

857

Мне смотреть интересно и весело,

как, нажав на железные своды,

забродило российское месиво

на дрожжах чужеродной свободы.

858

Край чудес, едва рассудком початый,

недоступен суете верхоглядства;

от идеи, непорочно зачатой,

здесь развилось несусветное блядство.

859

К нам хлынуло светлой волной

обилие"планов и мыслей,

тюрьма остается тюрьмой,

но стало сидеть живописней.

860

Настежь окна, распахнута дверь,

и насыщен досуг пролетария,

наслаждаются прессой теперь

все четыре моих полушария.

861

Привыкши к рабскому покорству,

давно утратив счет потерям,

теперь мы учимся притворству,

что мы опять во что-то верим.

862

К исцелению ищет ключи

вся Россия, сопя от усердия,

и пошли палачи во врачи

и на курсы сестер милосердия.

863

Россия — это царь. Его явление

меняет краску суток полосатых.

От лысых к нам приходит послабление,

и снова тяжело при волосатых.

864

Частичная российская свобода

под небом в засветившихся алмазах

похожа на вдуванье кислорода

больному при обильных метастазах.

865

Вдруг ярчает у неба свет,

веют запахи благодати,

и, приняв просвет за рассвет,

петухи поют на закате.

866

Вновь поплыли надежд корабли

под журчанье чарующих звуков;

наших дедов они наебли,

будет жаль, если смогут и внуков.

867

Извечно человеческая глина

нуждается в деснице властелина,

и трудно разобраться, чья вина,

когда она домялась до гавна.

868

Тому, что жить в России сложно,

виной не только русский холод:

в одну корзину класть не можно

на яйца сверху серп и молот.

869

Лишенное сил и размаха,

остыло мое поколение,

душевная опухоль страха

дала метастазы в мышление.

870

Увы, сколь женственно проворство,

с каким по первому велению

у нас является покорство

и женский пыл к употреблению.

871

Опять полна гражданской страсти

толпа мыслителей лихих

и лижет ягодицы власти,

слегка покусывая их.

872

Не всуе мы трепали языками,

осмысливая пагубный свой путь, —

мы каялись! И били кулаками

в чужую грудь.

873

Мы вертим виртуозные спирали,

умея только славить и карать:

сперва свою историю засрали,

теперь хотим огульно обосрать.

874

Все пружины эпохи трагической,

превратившей Россию в бардак,

разложить по линейке логической

в состоянии только мудак.

875

У России мыслительный бум

вдоль черты разрешенного круга,

и повсюду властители дум

льют помои на мысли друг друга.

876

Всем загадка и всем беспокойство,

тайна века, опасность во мраке —

наше самое главное свойство,

наслаждение духом клоаки.

877

Россия очнулась, прозрела,

вернулась в сознанье свободное

и смотрит спокойно и зрело

на счастье свое безысходное.

878

Живу в неослабном внимании

к росткам небанальной морали,

что весь наш успех — в понимании

того, что мы все проиграли.

879

Жаль тех, кто не дожил до этих дней,

кто сгинул никуда и навсегда,

но, может быть, оттуда им видней

кошмарные грядущие года.

880

Боюсь, что вновь обманна весть

и замкнут круг,

и снова будем сено есть

из властных рук.

881

Не стоит наотмашь и с ходу

Россию судить и ругать:

Бог дал человеку свободу

и право ее отвергать.

882

Вожди протерли все углы,

ища для нас ключи-отмычки,

чтоб мы трудились, как волы,

а ели-пили, как синички.

883

Разгул весны. Тупик идей.

И низвергатели порока

бичуют прах былых вождей

трухлявой мумией пророка.

884

Он был типичный русский бес:

сметлив, настырен и невзрачен,

он вышней волею небес

растлить Россию был назначен.

885

Наследием своей телесной ржави

Россию заразил святой Ильич;

с годами обнаружился в державе

духовного скелета паралич.

886

Российской справедливости печальники

блуждают в заколдованном лесу,

где всюду кучерявятся начальники

с лицом «не приближайся — обоссу».

887

Мир бурлил, огнями полыхая,

мир кипел на мыслях дрожжевых,

а в России — мумия сухая

числилась живее всех живых.

888

Томясь тоскою по вождю,

Россия жаждет не любого,

а культивирует культю

от культа личности рябого.

889

Империя вышла на новый виток

спирали, висящей над крахом,

и жадно смакует убогий глоток

свободы, разбавленной страхом.

890

Нельзя поднять людей с колен,

покуда плеть нужна холопу;

нам ветер свежих перемен

всегда вдували через жопу.

891

Ночь глуха, но грезится заря.

Внемлет чуду русская природа.

Богу ничего не говоря,

выхожу один я из народа.

892

Когда отвага с риском связана,

прекрасна дерзости карьера,

но если смелость безнаказанна,

цена ей — хер пенсионера.

893

Крикунам и евреям в угоду,

чтобы Запад ловчей обаять,

вопиющую дали свободу

понапрасну о ней вопиять.

894

Нельзя потухшее кадило

раздуть молитвами опять,

и лишь законченный мудило

не в силах этого понять.

895

Сквозь любую эпоху лихую

у России дорога своя,

и чужие идеи ни к хую,

потому что своих до хуя.

896

В дыму теоретических сражений

густеют очертанья наших бед,

злокачественность гнусных достижений

и пагуба растительных побед.

897

Свободное слово на воле пирует,

и сразу же смачно и сочно

общественной мысли зловонные струи

фонтаном забили из почвы.

898

В саду идей сейчас уныло,

сад болен скепсисом и сплином,

и лишь мечта славянофила

цветет и пахнет нафталином.

899

Полны воинственных затей,

хотя еще не отвердели,

растут копыта из лаптей

российской почвенной идеи.

900

Растет на чердаках и в погребах

российское духовное величие,

а выйдет — и развесит на столбах

друг друга за малейшее различие.

901

Миф яркий и свежеприлипчивый

когда утвердится везде,

то красный, сойдя на коричневый,

обяжет нас к желтой звезде.

902

Когда однажды целая страна

решает выбираться из гавна,

то сложно ли представить, милый друг,

какие веют запахи вокруг?

903

Зыбко, неприкаянно и тускло

чувствуют себя сегодня все;

дух без исторического чувства —

память о вчерашней колбасе.

904

Немедля обостряется до боли,

едва идет на спад накал мороза,

естественно присущее неволе

зловещее дыхание некроза.

905

Всегда во время передышки

нас обольщает сладкий бред,

что часовой уснул на вышке

и тока в проволоке нет.

906

У России в крови подошвы,

и проклятие той беды —

настоящее сделать прошлым

не дают ей ее следы.

907

Тянется, меняя имя автора,

вечная российская игра:

в прошлом — ослепительное завтра,

в будущем — постыдное вчера.

908

Куда-то мы несемся, вскачь гоня,

тревожа малодушных тугодумов

обилием бенгальского огня

и множеством пожарников угрюмых

909

Я полон, временем гордясь, —

увы — предчувствиями грустными,

ибо, едва освободясь,

рабы становятся Прокрустами.

910

Никакой государственный муж

не спасет нас указом верховным;

наше пьянство — от засухи душ,

и лекарство должно быть духовным.

911

Всеведущ, вездесущ и всемогущ,

окутан голубыми небесами,

Господь на нас глядит из райских кущ

и думает: разъебывайтесь сами.

912

Нынче почти военное

время для человечества:

можно пропасть и сгинуть,

можно воспрять и жить;

время зовет нас вынуть

самое сокровенное

и на алтарь отечества

бережно положить.

913

Мне жалко усталых кремлевских владык,

зовущих бежать и копать;

гавно, подступившее им под кадык,

народ не спешит разгребать.

914

Изнасилована временем

и помята, как перина,

власть немножечко беременна,

но по-прежнему невинна.

915

Вынесем все, чтоб мечту свою страстную

Русь воплотила согласно судьбе;

счастье, что жить в эту пору прекрасную

уж не придется ни мне, ни тебе.

916

С упрямым и юрким нахальством

струясь из-под каменных плит,

под первым же мягким начальством

Россия немедля бурлит.

917

Устои покоя непрочны

на русской болотистой топи,

где грезы о крови и почве

зудят в неприкаянной жопе.

918

Народный разум — это дева,

когда созрела для объятья;

одной рукой стыдит без гнева,

другой — расстегивает платье.

919

Ты вождей наших, Боже, прости,

их легко, хлопотливых, понять:

им охота Россию спасти,

но притом ничего не менять.

920

Какое нелепое счастье — родиться

в безумной, позорной, любимой стране,

где мы обретаем привычку гордиться,

что можно с достоинством выжить в гавне.

921

Пускай хоть липовый и квелый,

но пламень лучше темноты,

и наш король не ходит голый,

а в ярких шортах из туфты.

922

Доблестно и отважно

зла сокрушая рать,

рыцарю очень важно

шпоры не обосрать.

923

Когда приходит время басен

про волю, право и закон,

мы забываем, как опасен

околевающий дракон.

924

Все стало смутно и неясно

в тумане близящихся дней;

когда в России безопасно,

мне страшно делается в ней

925

Пейзаж России хорошеет,

но нас не слышно в том саду;

привычка жить с петлей на шее

мешает жить с огнем в заду.

926

Бенгальским воспаляется огнем

и души растревоживает сладко

застенчивый общественный подъем

в империях периода упадка.

927

В галдящей толпе разношерстного сброда

я с краю безмолвно стою;

всего лишь на жизнь опоздала свобода —

как раз целиком на мою.

928

Я пью, но не верю сиропу:

в одну из удобных минут —

за душу, за горло, за жопу

опять нас однажды возьмут.

929

То ли правда Россия весну

заслужила на стыке веков,

то ли просто судьба на блесну

ловит мудрых седых мудаков.

930

В пучине наших бедствий

спят корни всей кручины:

мы лечимся от следствий,

а нас ебут причины.

931

Россия взором старческим и склочным

следит сейчас в застенчивом испуге,

как высохшее делается сочным,

а вялое становится упругим.

Я блеклыми глазами старожила

любуюсь на прелестную погоду;

Россия столько рабства пережила,

что вытерпит и краткую свободу.

932

Вранье — что, покинув тюрьму,

вкусить мы блаженство должны;

мы здесь не нужны никому,

а там никому не нужны.

933

Бросая свой дом, как пожарище, —

куда вы, евреи, куда?

Заходят в контору товарищи,

выходят — уже господа.

934

Уезжать мне отсюда грешно,

здесь мой дом и моя работа,

только глупо и не смешно

проживать внутри анекдота.

935

Я мечтал ли, убогий фантаст,

неспособный к лихим переменам,

что однажды отвагу придаст

мне Россия под жопу коленом?

936

Я вырос, научился говорить,

стал каплями российского фольклора

и, чтобы не пришли благодарить,

бегу, не дожидаясь прокурора.

937

Давай, дружок, неспешно поболтаем

о смысле наших странствий и потерь;

мы скоро безнадежно улетаем,

а там не поболтаем, как теперь.

938

Какая глупая пропажа!

И нет виновных никого.

Деталь российского пейзажа —

я вдруг исчезну из него.

939

Я не знаю судьбы благосклонней,

чем фортуна, что век мой пасла —

не она ли на жизненном склоне

мою душу изгнаньем спасла?

940

Мы едем! И сердце разбитое

колотится в грудь, обмирая.

Прости нас, Россия немытая,

и здравствуй, небритый Израиль!

август 84 — март 88 гг.

Гарики на каждый день

Посвящается Юлию Китаевичу —

любимому другу,

автору многих моих стихов

Утучняется плоть.

Испаряется пыл. Годы вышли

на медленный ужин.

И приятно подумать,

что все-таки был

и кому-то бывал даже нужен.

Как просто отнять у народа свободу:

её надо просто доверить народу

1

Мне Маркса жаль: его наследство

свалилось в русскую купель:

здесь цель оправдывала средства,

и средства обосрали цель.

2

Во благо классу-гегемону,

чтоб неослабно правил он,

во всякий миг доступен шмону

отдельно взятый гегемон.

3

Слой человека в нас чуть-чуть

наслоен зыбко и тревожно;

легко в скотину нас вернуть,

поднять обратно очень сложно.

4

Навеки мы воздвигли монумент

безумия, крушений и утрат,

поставив на крови эксперимент,

принесший негативный результат.

5

Я молодых, в остатках сопель,

боюсь, трясущих жизнь, как грушу:

в душе темно у них, как в жопе,

а в жопе — зуд потешить душу.

6

Чтоб сохранить себя в природе,

давя, сминая и дробя,

страх сам себя воспроизводит,

растит и кормит сам себя.

7

Когда истории сквозняк

свистит по душам и державам,

один — ползет в нору слизняк,

другой — вздувается удавом.

8

Добро, не отвергая средства зла,

по ним и пожинает результаты;

в раю, где применяется смола,

архангелы копытны и рогаты.

9

Когда клубится страх кромешный

и тьму пронзает лай погонь,

благословен любой, посмевший

не задувать в себе огонь.

10

Расхожей фразой обеспечась,

враждебна жизни и природе,

при несвободе мразь и нечисть

свободней в пастыри выходит.

11

Свобода, глядя беспристрастно,

тогда лишь делается нужной,

когда внутри меня пространство

обширней камеры наружной.

12

По крови проникая до корней,

пронизывая воздух, небосвода,

неволя растлевает нас сильней,

чем самая беспутная свобода.

13

Нам от дедов сегодня досталась

равнодушная тень утомления —

историческая усталость

бесноватого поколения.

14

Дух времени хотя и не воинствен,

по-прежнему кровав его прибой;

кончая свою жизнь самоубийством

утопии нас тянут за собой.

15

Перо и глаз держа в союзе,

я не напрасно хлеб свой ем:

Россия — гордиев санузел

острейших нынешних проблем.

16

Боюсь я любых завываний трубы,

взирая привычно и трезво:

добро, стервенея в азарте борьбы,

озляется круто и резво.

17

Мне повезло: я знал страну,

одну-единственную в мире,

в своем же собственном плену

в своей живущую квартире.

18

Где лгут и себе, и друг другу,

и память не служит уму,

история ходит по кругу

из крови — по грязи — во тьму.

19

Любую можно кашу моровую

затеять с молодежью горлопанской,

которая Вторую мировую

уже немного путает с Троянской.

20

Цветут махрово и упрямо

плодов прогресса семена:

снобизм плебея, чванство хама,

высокомерие гавна.

21

В года растленья, лжи и страха

узка дозволенная сфера:

запретны шутки ниже паха

и размышленья выше хера.

22

С историей не близко, но знаком,

я славу нашу вижу очень ясно:

мы стали негасимым маяком,

сияющим по курсу, где опасно.

23

Возглавляя партии и классы,

лидеры вовек не брали в толк,

что идея, брошенная в массы, —

это девка, брошенная в полк.

24

Привычные, безмолвствуют народы

беззвучные горланят петухи;

мы созданы для счастья и свободы,

как рыба — для полета и ухи.

25

Все социальные системы —

от иерархии до братства —

стучатся лбами о проблемы

свободы, равенства и блядства.

26

Назначенная чашу в срок испить,

Россия — всем в урок и беспокойство —

распята, как Христос, чтоб искупить

всеобщий смертный грех переустройства.

27

В кромешных ситуациях любых,

запутанных, тревожных и горячих,

спокойная уверенность слепых

кошмарнее растерянности зрячих.

28

Что ни век, нам ясней и слышней

сквозь надрыв либерального воя:

нет опасней и нету вредней,

чем свобода совсем без конвоя.

29

Нас книга жизни тьмой раздоров

разъединяет в каждой строчке,

а те, кто знать не знает споров, —

те нас ебут поодиночке.

30

В нас пульсом бьется у виска

душевной смуты злая крутость;

в загуле русском есть тоска,

легко клонящаяся в лютость.

31

Закрыв глаза, прижавши уши,

считая жизнь за подаяние,

мы перерыв, когда не душат,

смакуем как благодеяние.

32

Имея сон, еду и труд,

судьбе и власти не перечат,

а нас безжалостно ебут,

за что потом бесплатно лечат.

33

Дороги к русскому ненастью

текли сквозь веру и веселье;

чем коллективней путь ко счастью,

тем горше общее похмелье.

34

Года неправедных гонений

сочат незримый сок заразы,

и в дух грядущих поколений

ползут глухие метастазы.

35

Лично я и раболепен, и жесток,

и покуда такова моя природа,

демократия — искусственный цветок,

неживучий без охраны и ухода.

36

Жить и нетрудно, и занятно,

хотя и мерзостно неслыханно,

когда в эпохе все понятно

и все настолько же безвыходно.

37

Есть одна загадочная тема,

к нашим относящаяся душам:

чем безумней дряхлая система,

тем опасней враз ее разрушить.

38

Уюта и покоя благодать

простейшим ограничена пределом:

опасно черным черное назвать,

а белое назвать опасно белым.

39

Судьбы российской злые чары

с наукой дружат в наши дни,

умней и тоньше янычары

и носят штатское они.

40

Российский нрав прославлен в мире,

его исследуют везде,

он так диковинно обширен,

что сам тоскует по узде.

41

Зима не переходит сразу в лето,

на реках ледоход весной неистов,

и рушатся мосты, и помнить это

полезно для российских оптимистов.

42

Мечты, что лелеяли предки,

до срока питали и нас,

и жаль, что одни лишь объедки

от них остаются сейчас.

43

У жизни свой, иной оттенок,

и жизнечувствие свое,

когда участвует застенок

во всех явлениях ее.

44

Не в силах нас ни смех, ни грех

свернуть с пути отважного,

мы строим счастье сразу всех,

и нам плевать на каждого.

45

Окраины, провинции души,

где мерзость наша, низость и потемки,

годами ждут момента. А потомки

потом гадают, как возник фашизм.

46

Я боюсь, что там, где тьма клубиста,

где пружины тайные и входы,

массовый инстинкт самоубийства

поит корни дерева свободы.

Среди немыслимых побед цивилизации

мы одиноки как карась в канализации

47

Из нас любой, пока не умер он,

себя слагает по частям

из интеллекта, секса, юмора

и отношения к властям.

48

Когда-нибудь, впоследствии, потом,

но даже в буквари поместят строчку,

что сделанное скопом и гуртом

расхлебывает каждый в одиночку.

49

С рожденья тягостно раздвоен я,

мечусь из крайности в конец,

родная мать моя — гармония,

а диссонанс — родной отец.

50

Между слухов, сказок, мифов,

просто лжи, легенд и мнений

мы враждуем жарче скифов

за несходство заблуждений.

51

Кишат стареющие дети,

у всех трагедия и драма,

а я гляжу спектакли эти

и одинок, как хер Адама.

52

Не могу эту жизнь продолжать,

а порвать с ней — мучительно сложно;

тяжелее всего уезжать

нам оттуда, где жить невозможно.

53

В сердцах кому-нибудь грубя,

ужасно, вероятно,

однажды выйти из себя

и не войти обратно.

54

Каждый сам себе — глухие двери,

сам себе преступник и судья,

сам себе и Моцарт, и Сальери,

сам себе и желудь, и свинья.

55

У нас пристрастие к словам —

совсем не прихоть и не мания;

слова необходимы нам

для лжи взаимопонимания.

56

То наслаждаясь, то скорбя,

держась пути любого,

будь сам собой, не то тебя

посадят за другого.

57

По образу и духу своему

Создатель нас лепил, творя истоки,

а мы храним подобие Ему

и, может, потому так одиноки.

58

Не прыгай с веком наравне,

будь человеком;

не то окажешься в гавне

совместно с веком.

59

Гляжу, не жалуясь, как осенью

повеял век на пряди белые,

и вижу с прежним удовольствием

фортуны ягодицы спелые.

60

Не зря ли знаньем бесполезным

свой дух дремотный мы тревожим?

В тех, кто заглядывает в бездну,

она заглядывает тоже.

61

Есть много счастья в ясной вере

с ее тяжелым грузом легким,

да жаль, что в чистой атмосфере

невмочь моим тяжелым легким.

62

Хотя и сладостен азарт,

но сразу двум идти дорогам,

нельзя одной колодой карт

играть и с дьяволом, и с Богом.

63

Непросто — думать о высоком,

паря душой в мирах межзвездных,

когда вокруг под самым боком

сопят, грызут и портят воздух.

64

Мы делим время и наличность,

мы делим водку, хлеб, ночлег,

но чем отчетливее личность,

тем одиноче человек.

65

Вольясь в земного времени поток

стечением случайных совпадений,

любой из нас настолько одинок,

что счастлив от любых соединений.

66

И мерзко, и гнусно, и подло,

и страх, что заразишься свинством,

а быдло сбивается в кодло

и счастливо скотским единством.

67

Никто из самых близких по неволе

в мои переживания не вхож,

храню свои душевные мозоли

от любящих участливых галош.

68

Разлуки свистят у дверей,

сижу за столом сиротливо,

ребята шампанских кровей

становятся бочками пива.

69

Возделывая духа огород,

кряхтит гуманитарная элита,

издерганная болью за народ

и сменами мигрени и колита.

70

С успехами наук несообразно,

а ноет — и попробуй заглуши —

моя неоперабельная язва

на дне несуществующей души.

71

Эта мысль — украденный цветок,

просто рифма ей не повредит:

человек совсем не одинок!

Кто-нибудь всегда за ним следит.

72

С душою, раздвоенной, как копыто,

обеим чужероден я отчизнам —

еврей, где гоношат антисемиты,

и русский, где грешат сионанизмом.

73

Теснее круг. Все реже встречи.

Летят утраты и разлуки;

иных уж нет, а те далече,

а кто ослаб, выходит в суки.

74

Бог техники — иной,чем бог науки;

искусства бог — иной, чем бог войны;

и Бог любви слабеющие руки

над ними простирает с вышины.

75

За столькое приходится платить,

покуда протекает бытие,

что следует судьбу благодарить

за случаи, где платишь за свое.

76

В наших джунглях, свирепых и каменных,

не боюсь я злодеев старинных,

а боюсь я невинных и праведных,

бескорыстных, святых и невинных.

77

Уходят сыновья, задрав хвосты,

и дочери томятся, дома сидя;

мы садим семена, растим цветы,

а после только ягодицы видим.

78

Когда кругом кишит бездарность,

кладя на жизнь свое клише,

в изгойстве скрыта элитарность,

весьма полезная душе.

79

Мне жаль небосвод этот синий,

жаль землю и жизни осколки;

мне страшно, что сытые свиньи

страшней, чем голодные волки.

80

Друзья всегда чуть привередливы.

И осмеять имеют склонность.

Друзья всегда чуть надоедливы.

Как верность и определенность.

81

Господь посеял нас, как огород,

но в зарослях растений, Им растимых,

мы делимся на множество пород,

частично вообще несовместимых.

82

Живу я одиноко и сутуло,

друзья поумирали или служат,

а там, где мне гармония блеснула,

другие просто жопу обнаружат.

83

С моим отъездом шов протянется,

кромсая прямо по стране

страну, которая останется,

и ту, которая во мне.

84

Звоните поздней ночью мне, друзья,

не бойтесь помешать и разбудить;

кошмарно близок час, когда нельзя

и некуда нам будет позвонить.

85

Я вдруг утратил чувство локтя

с толпой кишащего народа,

и худо мне, как ложке дегтя

должно быть худо в бочке меда.

86

На дружеской негромкой сидя тризне,

я думал, пепел стряхивая в блюдце,

как часто неудачники по жизни

в столетиях по смерти остаются.

87

Где страсти, где ярость и ужасы,

где рать ополчилась на рать,

блажен, в ком достаточно мужества

на дудочке тихо играть.

88

Смешно, как люто гонит нас

в толкучку гомона и пира

боязнь остаться лишний раз

в пустыне собственного мира.

89

Разлад отцов с детьми — залог

тех постоянных изменений,

в которых что-то ищет Бог,

играя сменой поколений.

90

Свои черты, штрихи и блики

в душе у каждого и всякого,

но непостижно разнолики,

мы одиноки одинаково.

91

Меняя цели и названия,

меняя формы, стили, виды, —

покуда теплится сознание,

рабы возводят пирамиды.

92

Смешно, когда мужик, цветущий густо,

с родной державой соли съевший пуд,

внезапно обнаруживает грустно,

что, кажется, его давно ебут.

93

Блажен, кто в заботе о теле

всю жизнь положил ради хлеба,

но небо светлее над теми,

кто изредка смотрит на небо.

94

Свечение души разнообразно,

незримо, ощутимо и пронзительно;

душевная отравленность — заразна,

душевное здоровье — заразительно.

95

Уехать. И жить в безопасном тепле.

И помнить. И мучиться ночью.

Примерзла душа к этой стылой земле,

вросла в эту гиблую почву.

96

Во всем, что видит или слышит,

предлог для грусти находя,

зануда — нечто вроде крыши,

текущей даже без дождя.

97

Друзья мои! Навек вам нежно предан,

я щедростью душевной вашей взыскан;

надеюсь, я не буду вами предан,

и этот долг не будет вами взыскан.

98

На нас нисходит с высоты

от вида птичьего полета

то счастье сбывшейся мечты,

то капля жидкого помета.

99

Жил человек в эпохе некой,

твердил с упрямостью свое,

она убила человека,

и стал он гордостью ее.

100

Нету бедственней в жизни беды,

чем разлука с любимой сумятицей:

человек без привычной среды

очень быстро становится Пятницей.

101

Проста нашей психики сложность,

ничуть не сложнее, чем прежде:

надежда — важней, чем возможность

когда-нибудь сбыться надежде.

102

Мы — умны, а вы — увы,

что печально, если

жопа выше головы,

если жопа в кресле.

В борьбе за народное дело

я был инородное тело

103

В стране рабов, кующих рабство,

среди блядей, поющих блядство,

мудрец живет анахоретом,

по ветру хер держа при этом.

104

Как нелегко в один присест,

колеблясь даже, если прав,

свою судьбу — туманный текст —

прочесть, нигде не переврав.

105

Себя расточая стихами

и век промотавши, как день,

я дерзко хватаю руками

то эхо, то запах, то тень.

106

На все происходящее гляжу

и думаю: огнем оно гори;

но слишком из себя не выхожу,

поскольку царство Божие — внутри

107

Прожив полвека день за днем

и поумнев со дня рождения,

теперь я легок на подъем

лишь для совместного падения.

108

Красив, умен, слегка сутул,

набит мировоззрением,

вчера в себя я заглянул

и вышел с омерзением.

109

В живую жизнь упрямо верил я,

в простой резон и в мудрость шутки,

а все высокие материи

блядям раздаривал на юбки.

110

Толстухи, щепки и хромые,

страшилы, шлюхи и красавицы

как параллельные прямые

в моей душе пересекаются.

111

Я не стыжусь, что ярый скептик

и на душе не свет, а тьма;

сомненье — лучший антисептик

от загнивания ума.

112

Будущее — вкус не портит мне,

мне дрожать за будущее лень;

думать каждый день о черном дне —

значит делать черным каждый день.

113

Мне моя брезгливость дорога,

мной руководящая давно:

даже чтобы плюнуть во врага,

я не набираю в рот гавно.

114

Я был везунчик и счастливчик,

судил и мыслил просвещенно,

и не один прелестный лифчик

при мне вздымался учащенно.

115

Мой небосвод хрустально ясен

и полон радужных картин

не потому, что мир прекрасен,

а потому, что я — кретин.

116

На дворе стоит эпоха,

а в углу стоит кровать,

и когда мне с бабой плохо,

на эпоху мне плевать.

117

Я держусь лояльной линии

с нравом времени крутым;

лучше быть растленным циником,

чем подследственным святым.

118

В юности ждал я радости

от суеты и свиста,

а превращаюсь к старости

в домосексуалиста.

119

Я живу — не придумаешь лучше,

сам себя подпирая плечом,

сам себе одинокий попутчик,

сам с собой не согласный ни в чем.

120

Пишу не мерзко, но неровно;

трудиться лень, а праздность злит.

Живу с еврейкой полюбовно,

хотя душой — антисемьит.

121

Когда-нибудь я стану знаменит,

по мне окрестят марку папирос,

и выяснит лингвист-антисемит,

что был я прибалтийский эскимос.

122

Я оттого люблю лежать

и в потолок плюю,

что не хочу судьбе мешать

кроить судьбу мою.

123

Все вечные жиды во мне сидят —

пророки, вольнодумцы, торгаши —

и, всласть жестикулируя, галдят

в потемках неустроенной души.

124

Я ни в чем на свете не нуждаюсь,

не хочу ни почестей, ни славы;

я своим покоем наслаждаюсь,

нежным, как в раю после облавы.

125

Пока не поставлена клизма,

я жив и довольно живой;

коза моего оптимизма

питается трын-травой.

126

С двух концов я жгу свою свечу,

не жалея плоти и огня,

чтоб, когда навеки замолчу,

близким стало скучно без меня.

127

Ничем в герои не гожусь —

ни духом, ни анфасом;

и лишь одним слегка горжусь —

что крест несу с приплясом.

128

Я к тем, кто краен и неистов,

утратил прежний интерес:

чем агрессивней прогрессисты,

тем безобразнее прогресс.

129

Пусть гоношит базар напрасный

кто видит цель. А я же лично

укрылся в быт настолько частный,

что и лица лишен частично.

130

Я понял вдруг, что правильно живу,

что чист и, слава Богу, небездарен,

по чувству, что во сне и наяву

за все, что происходит, благодарен.

131

Это счастье — дворец возводить на песке,

не бояться тюрьмы и сумы,

предаваться любви, отдаваться тоске,

пировать в эпицентре чумы.

132

Мой разум честно сердцу служит,

всегда шепча, что повезло,

что все могло намного хуже,

еще херовей быть могло.

133

Живу, ни во что без остатка не веря,

палю, не жалея, шальную свечу,

молчу о находке, молчу о потере,

а пуще всего о надежде молчу.

134

Клянусь компотом детства моего

и старческими грелками клянусь,

что я не испугаюсь ничего,

случайно если истины коснусь.

135

Что расти с какого-то момента

мы перестаем — большая жалость:

мне, возможно, два лишь сантиметра

до благоразумия осталось.

136

В жизненной коллизии любой

жалостью не суживая веки,

трудно, наблюдая за собой,

думать хорошо о человеке.

137

Я не верю вранью отпетому

о просвете во мраке мглистом.

Я отчаялся. И поэтому

стал отчаянным оптимистом.

138

На всех перепутьях, что пройдены,

держали, желая мне счастья,

стальные объятия родины

и шею мою, и запястья.

139

На дереве своей генеалогии

характер мой отыскивая в предках,

догадываюсь грустно я, что многие

качаются в петле на этих ветках.

140

Склонен до всего коснуться глазом

разум неглубокий мой, но дошлый,

разве что в политику ни разу

я не влазил глубже, чем подошвой.

141

Во всем со всеми наравне,

как капелька в росе,

в одном лишь был иной, чем все, —

я жить не мог в гавне.

142

Любому жребий царственный возможен,

достаточна лишь смелость вжиться в роль,

где уничтожен — лучше, чем ничтожен,

унижен — как низложенный король.

143

За то, что смех во мне преобладает

над разумом средь жизненных баталий,

фортуна меня щедро награждает

обратной стороной своих медалей.

144

Замкнуто, светло и беспечально

я витаю в собственном дыму;

общей цепью скованный случайно,

лишь сосед я веку своему.

145

В этом странном окаянстве —

как живу я? Чем дышу?

Шум и хам царят в пространстве,

шумный хам и хамский шум.

146

В эту жизнь я пришел не затем,

чтобы въехать в сенат на коне,

я доволен сполна уже тем,

что никто не завидует мне.

147

Отнюдь я не был манекен,

однако не был и в балете;

я тот никто, кто был никем,

и очень был доволен этим.

148

Есть мечта у меня, беречь

буду крепость ее настоя:

когда вновь будут книги жечь,

пусть мою огня удостоят.

149

Что стал я пролетарием — горжусь;

без устали, без отдыха, без фальши

стараюсь, напрягаюсь и тружусь,

как юный лейтенант — на генеральше

150

Средь шумной жизненной пустыни,

где страсть, и гонор, и борение,

во мне достаточно гордыни,

чтобы выдерживать смирение.

151

Господь — со мной играет ловко,

а я — над Ним слегка шучу,

по вкусу мне моя веревка,

вот я ногами и сучу.

152

Каков он, идеальный мой читатель?

С отчетливостью вижу я его:

он скептик, неудачник и мечтатель,

и жаль, что не читает ничего.

153

Всю молодость любил я поезда,

поэтому тот час мне неизвестен,

когда моя счастливая звезда

взошла и не нашла меня на месте.

154

Тюрьма была отнюдь не раем,

но часто думал я, куря,

что, как известно, Бог — не фраер,

а значит, я сижу не зря.

155

Множеству того, чем грязно время,

тьме событий, мерзостных и гнусных,

я легко отыскиваю семя

в собственных суждениях и чувствах.

156

Блуд мировых переустройств

и бред слияния в экстазе —

имеют много общих свойств

со смерчем смыва в унитазе.

157

Эпоха, мной за нравственность горда,

чтоб все об этом ведали везде,

напишет мое имя навсегда

на облаке, на ветре, на дожде.

158

Куда по смерти душу примут,

я с Богом торга не веду;

в раю намного мягче климат,

но лучше общество в аду.

Семья от бога нам дана,

замена счастию она

159

Женщиной славно от века

все, чем прекрасна семья;

женщина — друг человека

даже, когда он свинья.

160

Тюремщик дельный и толковый,

жизнь запирает нас надолго,

смыкая мягкие оковы

любви, привычности и долга.

161

Мужчина — хам, зануда, деспот,

мучитель, скряга и тупица;

чтоб это стало нам известно,

нам просто следует жениться.

162

Творец дал женскому лицу -

способность перевоплотиться:

сперва мы вводим в дом овцу,

а после терпим от волчицы.

163

Съев пуды совместной каши

и года отдав борьбе,

всем хорошим в бабах наших

мы обязаны себе.

164

Не судьбы грядущей тучи,

не трясина будней низких,

нас всего сильнее мучит

недалекость наших близких.

165

Брожу ли я по уличному шуму,

ем кашу или моюсь по суббота

я вдумчиво обдумываю думу:

за что меня считают идиотом?

166

Я долго жил как холостяк,

и быт мой был изрядно пуст,

хотя имел один пустяк:

свободы запах, цвет и вкус.

167

Семья — надежнейшее благо,

ладья в житейское ненастье,

и с ней сравнима только влага,

с которой легче это счастье.

168

Не брани меня, подруга,

отвлекись от суеты,

все и так едят друг друга,

а меня еще и ты.

169

Чтобы не дать угаснуть роду,

нам Богом послана жена,

а в баб чужих по ложке меду

вливает хитрый сатана.

170

Детьми к семье пригвождены,

мы бережем покой супруги;

ничто не стоит слез жены,

кроме объятия подруги.

171

Мое счастливое лицо

не разболтает ничего;

на пальце я ношу кольцо,

а шеей — чувствую его.

172

Тому, что в семействе трещина,

всюду одна причина:

в жене пробудилась женщина,

в муже уснул мужчина.

173

Завел семью. Родились дети.

Скитаюсь в поисках монет.

Без женщин жить нельзя на свете,

а с ними — вовсе жизни нет.

174

Если днем осенним и ветреным

муж уходит, шаркая бодро,

треугольник зовут равнобедренным,

невзирая на разные бедра.

175

Был холост — снились одалиски,

вакханки, шлюхи, гейши, киски;

теперь со мной живет жена,

а ночью снится тишина.

176

Цепям семьи во искупление

Бог даровал совокупление;

а холостые, скинув блузки,

имеют льготу без нагрузки.

177

Бойся друга, а не врага —

не враги нам ставят рога.

178

Я по любви попал впросак,

надев семейные подтяжки,

но вжился в тягу, как рысак,

всю жизнь бегущий из упряжки.

179

Удачливый и смелый нарушитель

законности, традиций, тишины,

судьбы своей решительный вершитель,

мучительно боюсь я слез жены.

180

Бьет полночь. Мы давно уже вдвоем.

Спит женщина, луною освещаясь.

Спит женщина. В ней семя спит мое.

Уже, быть может, в сына превращаясь.

181

Еще в нас многое звериным

осталось в каждом, но великая

жестокость именно к любимым —

лишь человека данность дикая.

182

Я волоку телегу с бытом

без напряженья и нытья,

воспринимая быт омытым

высоким светом бытия.

183

Господь жесток. Зеленых неучей,

нас обращает в желтых он,

а стайку нежных тонких девочек —

в толпу сварливых грузных жен.

184

Когда в семейных шумных сварах

жена бывает неправа,

об этом позже в мемуарах

скорбит прозревшая вдова.

185

Если рвется глубокая связь,

боль разрыва врачуется солью.

Хорошо расставаться, смеясь —

над собой, над разлукой, над болью.

186

Если б не был Создатель наш связан

милосердием, словно веревкой,

Вечный Жид мог быть жутко наказан

сочетанием с Вечной Жидовкой.

187

Разве слышит ухо, видит глаз

этих переломов след и хруст?

Любящие нас ломают нас

круче и умелей, чем Прокруст.

188

Жалко бабу, когда, счастье губя,

добиваясь верховодства оплошно,

подминает мужика под себя,

и становится ей скучно и тошно.

189

Когда взахлеб, всерьез, не в шутку

гремят семейные баталии,

то грустно думать, что рассудку

тайком диктуют гениталии.

190

Хвалите, бабы, мужиков:

мужик за похвалу

достанет месяц с облаков

и пыль сметет в углу.

191

Где стройность наших женщин? Годы тают,

и стать у них совсем уже не та;

зато при каждом шаге исполняют

они роскошный танец живота.

192

Семья — театр, где не случайно

у всех народов и времен

вход облегченный чрезвычайно,

а выход сильно затруднен.

193

Закосневшие в семейственной привычке,

мы хотя воспламеняемся пока,

но уже похожи пылкостью на спички,

что горят лишь от чужого коробка.

194

Наших женщин зря пугает слух

про мужских измен неотвратимость,

очень отвращает нас от шлюх

с ними говорить необходимость.

195

Амур хулиганит с мишенью

мужских неразумных сердец,

и стерва, зануда и шельма

всех раньше идут под венец.

196

Сегодня для счастливого супружества

у женщины должно быть много мужества.

197

А Байрон прав, заметив хмуро,

что мир обязан, как подарку,

тому, что некогда Лаура

не вышла замуж за Петрарку.

198

В идиллии всех любящих семей,

где клен не наглядится на рябину,

жена из женской слабости своей

увесистую делает дубину.

199

Для домашнего климата ровного

много значит уместное слово,

и от шепота ночью любовного

улучшается нрав домового.

200

Век за веком слепые промашки

совершает мужчина, не думая,

что внутри обаятельной пташки

может жить крокодильша угрюмая.

201

Разбуженный светом, ожившим в окне,

я вновь натянул одеяло;

я прерванный сон об измене жене

хотел досмотреть до финала.

202

Любым — державным и келейным

тиранствам чужд мой организм,

хотя весьма в быту семейном

полезным вижу деспотизм.

203

Вполне владеть своей женой

и управлять своим семейством —

куда труднее, чем страной,

хотя и мельче по злодействам.

204

Цветы. Негромкий гул людей.

Пустая ложь, что вечно с нами

Тупой отзвон слепых гвоздей.

И тишина. И тьма. И пламя.

Если жизнь излишне деловая,

функция слабеет половая

205

Прожив уже почти полвека,

тьму перепробовав работ,

я убежден, что человека

достоин лишь любовный пот.

206

За то люблю я разгильдяев,

блаженных духом, как тюлень,

что нет меж ними негодяев

и делать пакости им лень.

207

Рассудок, не знававший безрассудства,

и ум, где шалопайство не с руки,

и разум, не отзывчивый для чувства, —

от мудрости безмерно далеки.

208

Лишь перед смертью человек

соображает, кончив путь,

что слишком короток наш век,

чтобы спешить куда-нибудь.

209

Запетыми в юности песнями,

другие не слыша никак,

живет до скончания пенсии

счастливый и бодрый мудак.

210

Поскольку жизнь, верша полет,

чуть воспарив, — опять в навозе,

всерьез разумен только тот,

кто не избыточно серьезен.

211

Наш разум лишь смехом полощется

от глупости, скверны и пакости,

а смеха лишенное общество

скудеет в клиническом пафосе.

212

Сегодня столь же, сколь вчера,

земля полна пиров и казней;

зло обаятельней добра,

и гибче, и разнообразней.

213

Весьма причудлив мир в конторах

от девяти и до шести;

бывают жопы, из которых

и ноги брезгуют расти.

214

У скряги прочные запоры,

у скряги темное окно,

у скряги вечные запоры —

он жаден даже на гавно.

215

Пути добра с путями зла

так перепутались веками,

что и чистейшие дела

творят грязнейшими руками.

216

Господь, лепя людей со скуки,

бывал порою скуповат,

и что частично вышли суки,

он сам отчасти виноват.

217

Время наше будет знаменито

тем, что сотворило страха ради

новый вариант гермафродита:

плотью — мужики, а духом — бляди.

218

Блажен, кто искренне не слышит

своей души смятенный стон:

исполнен сил и счастлив он,

с годами падая все выше.

219

Чуть получше, чуть похуже —

сыщется водица,

и не стоит пить из лужи —

плюнуть пригодится.

220

Не стану врагу я желать по вражде

ночей под тюремным замком,

но пусть он походит по малой нужде

то уксусом,то кипятком.

221

В кровати, хате и халате

покой находит обыватель

А кто романтик, тот снует

и в шестеренки хер сует.

222

В искушениях всяких и разных

дух и плоть усмирять ни к чему;

ничего нет страшней для соблазна,

чем немедля поддаться ему.

223

С тихой грустью художник ропщет,

что при точно таком же харче

у коллеги не только толще,

но еще и гораздо ярче.

224

С хорошими людьми я был знаком;

покуда в Лету замертво не кану,

ни сукою теперь, ни мудаком

я им благодаря уже не стану.

225

Ко тьме и свету не причастен,

брезглив ко злу, к добру ленив,

по часу в день бывал я счастлив,

тетрадь к сожительству склонив.

226

В конторах служат сотни дур,

бранящих дом, плиту и тряпку;

у тех, кто служит чересчур,

перерастает матка — в папку.

227

Не суйся запевалой и горнистом,

но с бодростью и следуй, и веди;

мужчина быть обязан оптимистом,

все лучшее имея впереди.

228

Я на карьеру, быт и вещи

не тратил мыслей и трудов,

я очень баб любил и женщин,

а также девушек и вдов.

229

Есть страсти, коим в восхваление

ничто нигде никем не сказано;

я славлю лень — преодоление

корысти, совести и разума.

230

Снегом порошит моя усталость,

жизнь уже не книга, а страница,

в сердце — нарастающая жалость

к тем, кто мельтешит и суетится.

231

В советах нету благодати

и большей частью пользы нет,

и чем дурак мудаковатей,

тем он обильней на совет.

232

Крутой и трогательно чистый,

весомо, явственно и внятно

от нищих духом — дух мясистый

витает в воздухе приятно.

233

Человек без тугой и упрямой

самовольной повадки в решениях

постепенно становится дамой,

искушенной во всех отношениях.

234

Саднит на душе, как ожог,

тоска соучастия в спорах

с обилием творческих жоп,

весьма в извержении скорых.

235

Наш век легко плодит субъекта

с холодной згой в очах порочных,

с мешком гавна и интеллекта

на двух конечностях непрочных.

236

Владыкой мира станет труд,

когда вино польет из пушек,

и разом в девственность впадут

пятнадцать тысяч потаскушек.

237

Никуда не уйдя ни на чуть,

мы все силы кладем на кружение,

ибо верим не в пройденный путь,

а в творимое нами движение.

238

Ты вечно встревожен, в поту, что в соку,

торопишься так, словно смерть уже рядом;

ты, видно, зачат был на полном скаку

каким-то летящим в ночи конокрадом.

239

По ветвям! К бананам! Где успех!

И престиж! Еще один прыжок!

Сотни обезьян стремятся вверх,

и ужасен вид их голых жоп.

240

Я уважаю лень за то, что

в ее бездейственной тиши

живую мысль питает почва

моей несуетной души.

241

Сказавши, не солгав и не похвастав,

что страху я не слишком поддаюсь,

не скрою, что боюсь энтузиастов

и очень активистов я боюсь.

242

Я прожил жизнь как дилетант —

ни в чем ни знаний, ни системы,

зато писал я не диктант,

а сочинение без темы.

243

Чтобы вдоволь радости отведать

и по жизни вольно кочевать,

надо рано утром пообедать

и к закату переночевать.

244

Гниенье основ — анекдота основа,

а в нем стало явно видней,

что в русской комедии много смешного

но мало веселого в ней.

245

Вкушая бытия густой напиток,

трясясь по колее, людьми изрытой,

я понял, что серьезности избыток —

примета недостаточности скрытой.

246

У тех, в ком унылое сердце,

и мысли — тоскою мореные,

а если подробней всмотреться,

у бедных и яйца — вареные.

247

О чем хлопочут червяки?

Чего достигнуть норовят?

Чтоб жизней их черновики

в питоны вывели червят.

248

Не жалею хмельных промелькнувших годов,

не стыжусь их шального веселья,

есть безделье, которое выше трудов,

есть труды, что позорней безделья.

249

Этот тип — начальник, вероятно:

если он растерян, огорошен,

если ветер дует непонятно —

он потеет чем-то нехорошим.

250

Подпольно, исподволь, подспудно,

родясь, как в городе — цветы,

растут в нас мысли, корчась трудно

сквозь битый камень суеты.

251

Творимое с умом и не шутя

безделье освежает наши души;

с утра я лодырь, вечером — лентяй,

и только в промежутке бью баклуши.

252

Уже с утра, еще в кровати,

я говорю несчетный раз,

что всех на свете виноватей —

Господь, на труд обрекший нас.

253

Как ни туманна эта версия,

но в жизни каждого из нас

есть грибоедовская Персия

и есть мартыновский Кавказ

254

Так привык на виду быть везде,

за престиж постоянно в ответе,

что, закрывшись по малой нужде,

держит хер, как бокал на банкете.

255

Лишь тот вполне благочестив,

кто время попусту не тратил,

а, смело пояс распустив,

земной отведал благодати.

256

Расчетлив ты, предусмотрителен,

душе неведомы гримасы,

ты не дитя живых родителей,

а комплекс компаса и кассы.

257

Чуждаясь и пиров, и женских спален,

и быта с его мусорными свалками,

настолько стал стерильно идеален,

что даже по нужде ходил фиалками.

258

О равенстве мы заняты заботами,

болота и холмы равняем мы;

холмы, когда уравнены с болотами,

становятся болотами холмы.

259

Живи, покуда жив. Среди потопа,

которому вот-вот наступит срок,

поверь — наверняка мелькнет и жопа,

которую напрасно ты берег.

260

Мужчины — безусловный авангард

всех дивных человеческих затей,

и жаль, что не умерен их азарт

ношением и родами детей.

261

Так ловко стали пресмыкаться

сейчас в чиновничьих кругах,

что могут с легкостью сморкаться

посредством пальцев на ногах.

262

Сколько света от схватки идей,

сколько свежести в чувственной гамме,

но насмотришься сук и блядей —

жирно чавкает грязь под ногами.

263

Над злой тоской больниц и тюрем,

над нашей мышьей суетой,

дымами труб насквозь прокурен,

витает вряд ли дух святой.

264

Я чужд рассудочным заботам

и очень счастлив, что таков:

Бог благосклонен к идиотам

и обожает мудаков.

265

Есть люди — прекрасны их лица,

и уровень мысли высок,

но в них вместо крови струится

горячий желудочный сок.

266

Погрязши в тупых ежедневных делах

и в них находя развлечение,

заблудшие души в блудливых телах

теряют свое назначение.

267

Очень жаль мне мое поколение,

обделенное вольной игрой:

у одних плоскостопо мышление,

у других — на душе геморрой.

268

Пора! Теперь меня благослови

в путь осени, дождей и листопада,

от пламени цветенья и любви

до пепла увяданья и распада.

269

Дана лишь тем была недаром

текучка здешней суеты,

кто растопил душевным жаром

хоть каплю вечной мерзоты.

270

Мы все умрем. Надежды нет.

Но смерть потом прольет публично

на нашу жизнь обратный свет,

и большинство умрет вторично.

Кто томим духовной жаждой,

тот не жди любви сограждан

271

Человек — это тайна, в которой

замыкается мира картина,

совмещается фауна с флорой,

сочетаются дуб и скотина.

272

Взрывы — не случайный в мире гость;

всюду то замедленно, то быстро

воздух накопляет нашу злость,

а она — разыскивает искру.

273

По странам и векам несется конница,

которая крушит и подчиняет;

но двигатель истории — бессонница

у тех, кто познает и сочиняет.

274

На безрассудства и оплошности

я рад пустить остаток дней,

но плещет море сытой пошлости

о берег старости моей.

275

Глядя, как играют дети,

можно быть вполне спокойным,

что вовек на белом свете

не пройдут раздор и войны.

276

Когда усилия науки

прольют везде елей и мед,

по любопытству и со скуки

все это кто-нибудь взорвет

277

Служа истории внимательно,

меняет время цену слова;

сейчас эпоха, где романтика

звучит как дудка крысолова.

278

Весомы и сильны среда и случай,

но главное — таинственные гены,

и как образованием ни мучай,

от бочек не родятся Диогены.

279

Бывают лица — сердце тает,

настолько форма их чиста,

и только сверху не хватает

от фиги нежного листа.

280

Душой своей, отзывчивой и чистой,

других мы одобряем не вполне;

весьма несимпатична в эгоистах

к себе любовь сильнее, чем ко мне.

281

Когда сидишь в собраньях шумных,

язык пылает и горит;

но люди делятся на умных

и тех, кто много говорит.

282

Всегда сильней и выше песенник,

и легче жить ему на свете,

в ком веселей и ярче висельник,

всегда таящийся в поэте.

283

Воспев зачатье и агонию

и путь меж ними в мироздании,

поэт рожден прозреть гармонию

в любом и всяком прозябании.

284

В стихах моих не музыка живет,

а шутка, запеченная в банальности,

ложащаяся грелкой на живот,

болящий несварением реальности.

285

Нельзя не злясь остаться прежним

урчаще булькающим брюхом,

когда соседствуешь с мятежным

смятенно мечущимся духом.

286

Жрец величав и строг. Он ключ

от тайн, творящихся на свете.

А шут — раскрыт и прост. Как луч,

животворящий тайны эти.

287

Владыка наш — традиция. А в ней

свои благословенья и препоны;

неписаные правила сильней,

чем самые свирепые законы.

288

Несмотря на раздор между нами,

невзирая, что столько нас разных,

в обезьянах срослись мы корнями,

но не все — в человекообразных.

289

Бесцветен, благонравен и безлик,

я спрятан в скорлупу своей типичности;

безликость есть отсутствие улик

опасного наличия в нас личности.

290

Наука наукой, но есть и приметы;

я твердо приметил сызмальства,

что в годы надежды плодятся поэты,

а в пору гниенья — начальство.

291

Я повзрослел, когда открыл,

что можно плакать или злиться,

но всюду тьма то харь, то рыл,

а непохожих бьют по лицам.

292

Жизнь не обходится без сук,

в ней суки с нами пополам,

и если б их не стало вдруг,

пришлось бы ссучиваться нам.

293

Слишком умных жизнь сама

чешет с двух боков:

горе им и от ума,

и от мудаков.

294

Талант и слеп, и слишком тонок,

чтоб жизнь осилить самому,

и хам, стяжатель и подонок

всегда сопутствуют ему.

295

Когда густеют грязь и мрак

и всюду крик: «Лови!»,

товарищ мой, не будь дурак,

но смело им слыви.

296

В эпоху страхов, сыска, рвения —

храни надменность безмятежности;

веревки самосохранения

нам трут и душу, и промежности.

297

Чтоб выжить и прожить на этом свете,

пока земля не свихнута с оси,

держи себя на тройственном запрете:

не бойся, не надейся, не проси.

298

Добро уныло и занудливо,

и постный вид, и ходит боком,

а зло обильно и причудливо,

со вкусом, запахом и соком.

299

Пугаясь резких поворотов,

он жил и мыслил прямиком,

и даже в школе идиотов

его считали мудаком.

300

Чтобы плесень сытой скудости

не ползла цвести в твой дом —

из пруда житейской мудрости

черпай только решетом.

301

Определениям поэзии

спокон веков потерян счет,

она сечет сердца, как лезвие,

а кровь у автора течет.

302

Сколь часто тот, чей разум выше,

то прозябал, то просто чах,

имея звук намного тише,

чем если жопа на плечах.

303

Устройство мироздания жестоко

По прихоти божественной свободы:

убийствами поэтов и пророков

к их духу причащаются народы.

304

В цветном разноголосом хороводе,

в мелькании различий и примет

есть люди, от которых свет исходит,

и люди, поглощающие свет.

305

Есть люди: величава и чиста

их личность, когда немы их уста;

но только растворят они уста,

на ум приходят срамные места.

306

Люби своих друзей, но не греши,

хваля их чересчур или зазря;

не сами по себе мы хороши,

а фону из гавна благодаря.

307

Властей пронзительное око

отнюдь не давит сферы нижние,

где все, что ярко и глубоко,

свирепо травят сами ближние.

308

Прости, Господь, за сквернословья,

пошли всех благ моим врагам,

пускай не будет нездоровья

ни их копытам, ни рогам.

309

Всегда среди чумы и бедствий

пируют хари вместе с ликами,

и не смолкает смех в соседстве

с неумолкающими криками.

310

У нищих духом струйка дней

журчит ровней и без осадка,

заботы бедности скудней

богатых трудностей достатка.

311

В года кошмаров, столь рутинных,

что повседневных, словно бублики,

страшней непуганых кретинов

одни лишь пуганые умники.

312

О чувстве дружбы в рабской доле

сказал прекрасно сам народ:

кого ебет чужое горе,

когда свое невпроворот?

313

Наши дороги — простор и шоссе,

легок житейский завет:

думай, что хочешь, но делай, как все,

иначе — ров и кювет.

314

Сквозь вековые непогоды

идет, вершит, берет свое —

дурак, явление природы,

загадка замыслов ее.

315

Не меряйся сальным затасканным метром

толпы, возглашающей славу и срам,

ведь голос толпы, разносящийся ветром,

сродни испускаемым ею ветрам.

316

Кто хоть недолго жил в тюрьме,

чей хлеб неволей пах,

те много знают о дерьме

в душевных погребах.

317

Есть индивиды — их участь сурова,

жизнь их легко увядает;

камень, не брошенный ими в другого,

в почках у них оседает.

318

Вновь, как поганки в роще мшистой,

всегда внезапны, как нарывы,

везде растут марксималисты

и жаждут жатвы, сея взрывы.

319

Всегда и всюду тот, кто странен,

кто не со всеми наравне,

нелеп и как бы чужестранен

в своей родимой стороне.

320

Те души, что с рождения хромые,

врачуются лишь длительным досугом

в местах, где параллельные прямые

навек пересекаются друг с другом.

321

Чем дряхлый этот раб так удручен?

Его ведь отпустили? Ну и что же.

Теперь он на свободу обречен,

а он уже свободно жить не может.

322

Если крепнет в нашей стае

климат страха и агрессии,

сразу глупость возрастает

в гомерической прогрессии

323

Не гаснет путеводная звезда,

висевшая над разумом и сердцем

тех первых, кто придумал поезда,

пошедшие в Дахау и Освенцим.

324

Откуда столько псов с кипящей пастью,

я понял за прожитые полвека:

есть холод, согревающийся страстью

охоты на живого человека.

325

На людях часто отпечатаны

истоки, давшие им вырасти;

есть люди, пламенем зачатые,

а есть рожденные от сырости.

326

Опять стою, понурив плечи,

не отводя застывших глаз:

как вкус у смерти безупречен

в отборе лучших среди нас!

Увы, но истина — блудница,

ни с кем ей долго не лежится

327

Цель жизни пониманью не дана

и недоступна мысли скоротечной;

даны лишь краски, звуки, письмена

и утоленье смутности сердечной.

328

Я охладел к научным книжкам

не потому, что стал ленив;

ученья корень горек слишком,

а плод, как правило, червив.

329

Вырастили вместе свет и мрак

атомного взрыва шампиньон;

Богу сатана совсем не враг,

а соавтор, друг и компаньон.

330

В цинично-ханжеском столетии

на всем цена и всюду сцена.

Но дом. Но женщина. Но дети.

Но запах сохнущего сена.

331

Укрывшись лозунгом и флагом,

не зная лени и сонливости,

зло покупает нас то благом,

то пустоцветом справедливости.

332

В прошлом были те же соль и мыло,

хлеб, вино и запах тополей;

в прошлом только будущее было

радужней, надежней и светлей.

333

Глубокая видна в природе связь,

основанная Божьей бухгалтерией:

материя от мысли родилась,

а мысль — от спекуляции материей

334

Толпа естествоиспытателей

на тайны жизни пялит взоры,

а жизнь их шлет к ебене матери

сквозь их могучие приборы.

335

Смешно, как тужатся мыслители —

то громогласно, то бесшумно —

забыв, что разум недействителен,

когда действительность безумна.

336

Власть и деньги, успех, революция,

слава, месть и любви осязаемость —

все мечты обо что-нибудь бьются,

и больнее всего — о сбываемость.

337

Прошли века, и мы заметили

природы двойственный урок:

когда порочны добродетели,

то добродетелен порок.

338

Дай голой правды нам, и только!

Нагую истину, да-да!

Но обе, женщины поскольку,

нагие лучше не всегда.

339

Дорога к истине заказана

не понимающим того,

что суть не просто глубже разума,

но вне возможностей его.

340

Язык искусства — не залог

общенья скорого и личного,

а лишь попытка. Диалог

немого и косноязычного.

341

Чем долее наука отмечает

познания успехи сумасшедшие,

тем более колеблясь отвечает,

куда от нас ушли уже ушедшие.

342

По будущему мысленно скитаясь

и дали различая понемногу,

я вижу, как старательный китаец

для негра ставит в Туле синагогу.

343

Как сдоба пышет злоба дня,

и нет ее прекрасней;

а год спустя глядишь — херня,

притом на постном масле.

344

Очень дальняя дорога

всех равняет без различия:

как бердичевцам до Бога,

так и Богу до Бердичева.

345

Поэзия — нет дела бесполезней

в житейской деловитой круговерти,

но все, что не исполнено поэзии,

бесследно исчезает после смерти.

346

Как ни торжествуют зло и свинство,

а надежды теплятся, упорны:

мир спасет святое триединство

образа, гармонии и формы.

347

Покой и лень душе немыслимы,

вся жизнь ее — отдача хлопотам

по кройке платья голым истинам,

раздетым разумом и опытом.

348

Должно быть, потому на берегу

топчусь я в недоверии к судьбе,

что втайне сам себя я берегу

от разочарования в себе.

349

На собственном горбу и на чужом

я вынянчил понятие простое:

бессмысленно идти на танк с ножом,

но если очень хочется, то стоит.

350

В духовной жизни я корыстен

и весь пронизан этим чувством:

всегда из двух возможных истин

влекусь я к той, что лучше бюстом.

351

Пролагатели новых путей

и творцы откровений бессмертных

производят обычно детей

столь же косных, насколько инертных.

352

Бежишь, почти что настигая,

пыхтишь в одежде лет и знаний,

хохочет истина нагая,

колыша смехом облик задний.

353

Прекрасна благодушная язвительность,

с которой в завихрениях истории

хохочет бесноватая действительность

над мудрым разумением теории.

354

В юности умы неосторожны,

знания не сковывают гений,

и лишь по невежеству возможны

птичии полеты обобщений.

355

Добро так часто неуклюже,

туманно, вяло, половинно,

что всюду делается хуже,

и люди зло винят безвинно

356

Навеки в душе моей пятна

остались как страха посев,

боюсь я всего, что бесплатно

и благостно равно для всех.

357

Устарел язык Эзопа,

стал прозрачен, как струя,

отовсюду светит Зопа

и не скроешь ни Фуя.

358

Наш ум и задница — товарищи,

хоть их союз не симметричен:

талант нуждается в седалище,

а жопе разум безразличен.

359

Два смысла в жизни — внутренний и внешний

у внешнего — дела, семья, успех;

а внутренний — неясный и нездешний —

в ответственности каждого за всех.

360

Двадцатый век настолько обнажил

конструкции людской несовершенство,

что явно и надолго отложил

надежды на всеобщее блаженство.

361

Я чертей из тихого омута

знаю лично — страшны их лица;

в самой светлой душе есть комната,

где кромешная тьма клубится.

362

Наездник, не касавшийся коня,

соитие без общего огня,

дождями обойденная листва —

вот ум, когда в нем нету шутовства.

363

Подлинное чувство лаконично,

как пургой обветрившийся куст,

истинная страсть косноязычна,

и в постели жалок златоуст.

364

Признаться в этом странно мне,

поскольку мало в этом чести,

но я с собой наедине

глупей, чем если с кем-то вместе.

365

Духу погубительны условия

пафоса, почтения, холуйства;

истинные соки богословия —

ересь, атеизм и богохульство.

366

Только в мерзкой трясине по шею,

на непрочности зыбкого дна,

в буднях бедствий, тревог и лишений

чувство счастья дается сполна.

367

Наука в нас изменит все, что нужно,

и всех усовершенствует вполне,

мы станем добродетельно и дружно

блаженствовать — как мухи на гавне.

368

Живи и пой. Спешить не надо

Природный тонок механизм:

любое зло — своим же ядом

свой отравляет организм.

369

Нашей творческой мысли затеи

неразрывны с дыханьем расплаты;

сотворяют огонь — прометеи,

применяют огонь — Геростраты.

370

Вновь закат разметался пожаром —

это ангел на Божьем дворе

жжет охапку дневных наших жалоб.

А ночные он жжет на заре.

371

Владыка и кумир вселенской черни

с чарующей, волшебной простотой

убил фольклор, отнял досуг вечерний

и души нам полощет пустотой.

372

Высшая у жизни драгоценность —

дух незатухающих сомнений,

низменному ближе неизменность,

Богу — постоянство изменений.

373

Мудрость Бога учла заранее

пользу вечного единения:

где блаженствует змей познания,

там свирепствует червь сомнения.

374

Сегодня я далек от осуждений

промчавшейся по веку бури грозной,

эпоха грандиозных заблуждений

останется эпохой грандиозной.

375

Во всех делах, где ум успешливый

победу праздновать спешит,

он ловит грустный и усмешливый

взгляд затаившейся души.

376

Смущает зря крылатая цитата

юнца, который рифмами влеком:

поэзия должна быть глуповата,

но автор быть не должен мудаком.

377

На житейских внезапных экзаменах,

где решенья — крутые и спешные,

очень часто разумных и праведных

посрамляют безумцы и грешные.

378

Я чужд надменной укоризне,

весьма прекрасна жизнь того,

кто обретает смысл жизни

в напрасных поисках его.

379

Слова — лишь символы и знаки

того ручья с бездонным дном,

который в нас течет во мраке

и о совсем журчит ином.

380

Растут познания ступени,

и есть на каждой, как всегда,

и вечных двигателей тени,

и призрак Вечного Жида.

381

Наш век машину думать наловчил,

и мысли в ней густеют что ни час;

век скорости — ходить нас отучил;

век мысли надвигается на нас.

382

Нам глубь веков уже видна

неразличимою детально,

и лишь историку дана

возможность врать документально.

383

Чем у идеи вид проворней,

тем зорче бдительность во мне:

ведь у идей всегда есть корни,

а корни могут быть в гавне.

384

Всю жизнь готов дробить я камни,

пока семью кормить пригоден;

свобода вовсе не нужна мне,

но надо знать, что я свободен.

385

Науку развивая, мы спешим

к сиянию таких ее вершин,

что дряхлый мой сосед-гермафродит

на днях себе такого же родит.

386

В толпе прельстительных идей

и чистых мыслей благородных

полно пленительных блядей,

легко доступных, но бесплодных.

387

Нету в этой жизни виноватых,

тьма находит вдруг на государство,

и ликуют орды бесноватых,

и бессильно всякое лекарство.

388

Творчеству полезны тупики:

боли и бессилия ожог

разуму и страху вопреки

душу вынуждает на прыжок.

389

Мы тревожны, как зябкие зяблики,

жить уверенно нету в нас сил:

червь сомнения жил, видно, в яблоке,

что когда-то Адам надкусил.

390

Найдя предлог для диалога:

— Как Ты сварил такой бульон? —

спрошу я вежливо у Бога.

— По пьянке, — грустно скажет Он.

391

Уйду навсегда в никуда и нигде,

а все, что копил и вынашивал,

на миг отразится в текучей воде

проточного времени нашего.

392

О жизни за гробом забота

совсем не терзает меня;

вливаясь в извечное что-то,

уже это буду не я.

Счастливые всегда потом рыдают,

что вовремя часов не наблюдают

393

Когда в глазах темно от книг,

сажусь делить бутыль с друзьями;

блаженна жизнь — летящий миг

между двумя небытиями.

394

Я враг дискуссий и собраний,

и в спорах слова не прошу;

имея истину в кармане,

в другом закуску я ношу.

395

Когда весна, теплом дразня,

скользит по мне горячим глазом,

ужасно жаль мне, что нельзя

залечь на две кровати разом.

396

Покуда я у жизни смысла

искал по книгам днем с огнем,

вино во мне слегка прокисло,

и стало меньше смысла в нем.

397

Зря и глупо иные находят,

что ученье — пустяк безразличный:

человек через школу проходит

из родильного дома — в публичный.

398

Не знаю лучших я затей

среди вселенской тихой грусти,

чем в полусумраке — детей

искать в какой-нибудь капусте.

399

Дымись, покуда не погас,

и пусть волнуются придурки —

когда судьба докурит нас,

куда швырнет она окурки.

400

Из лет, надеждами богатых,

навстречу ветру и волне

мы выплываем на фрегатах,

а доплываем — на бревне.

401

Подростки мечтают о буре

в зеленой наивной мятежности,

а взрослых влечет к авантюре

цветение первой несвежести.

402

Надо жить наобум, напролом,

наугад и на ощупь во мгле,

ибо нынче сидим за столом,

а назавтра лежим на столе.

403

Анахорет и нелюдим

и боязливец неудачи

приходит цел и невредим

к покойной старости собачьей.

404

Какое счастье, что вокруг

живут привольно и просторно

слова и запах, цвет и звук,

фактура, линия и форма.

405

Все умные задним умом,

кто бил себя в лоб напоследок,

печальней грустят о былом,

чем те, кто и задним не крепок.

406

В столетии, насыщенном тревогой,

живу, от наслаждения урча,

пугаем то всемирной синагогой,

то ржавью пролетарского меча.

407

Я жизнь люблю, вертящуюся юрко

в сегодняшнем пространстве и моменте,

моя живая трепаная шкурка

милее мне цветов на постаменте.

408

По времени скользя и спотыкаясь,

мы шьемся сквозь минуты и года

и нежную застенчивую завязь

доводим до трухлявого плода.

409

Час нашей смерти неминуем,

а потому не позабудь

себя оставить в чем-нибудь

умом, руками или хуем.

410

С годами тело тяжелей,

хотя и пьем из меньших кружек,

и высох напрочь дивный клей,

которым клеили подружек.

411

Ровесник мой, засосан бытом,

плюет на вешние луга,

и если бьет когда копытом,

то только в гневе на рога.

412

Гори огнем, покуда молод,

подругу грей и пей за двух,

незримо лижет вечный холод

и тленный член, и пленный дух.

413

Кто несуетливо и беспечно

время проводил и коротал,

к старости о жизни знает нечто

большее, чем тот, кто процветал.

414

Сложилось нынче на потеху,

что я, стареющий еврей,

вдруг отыскал свой ключ к успеху,

но не нашел к нему дверей.

415

Возраст одолев, гляжу я сверху:

все мираж, иллюзия, химера;

жизнь моя — возведенная церковь,

из которой выветрилась вера.

416

Не грусти, что мы сохнем, старик,

мир останется сочным и дерзким;

всюду слышится девичий крик,

через миг становящийся женским.

417

Деньгами, славой и могуществом

пренебрегал сей прах и тлен;

из недвижимого имущества

имел покойник только член.

418

Счет лет ведут календари

морщинами подруг,

и мы стареем — изнутри,

снаружи и вокруг.

419

С каждым годом суетней планета,

с каждым днем кишение быстрее,

губят вырастающих поэтов

гонор, гонорар и гонорея.

420

В нашем климате, слезном и сопельном,

исчезает, почти забываемый,

оптимизм, изумительный опиум,

из себя самого добываемый.

421

Бесплоден, кто в пору цветения

обидчив, уныл и сердит;

гниение — форма горения,

но только ужасно смердит.

422

Вот человек. Он всем доволен.

И тут берет его в тиски

потребность в горечи и боли,

и жажда грусти и тоски.

423

Люблю апрель — снега прокисли,

журчит капель, слезой звеня,

и в голову приходят мысли

и не находят в ней меня.

424

Когда тулуп мой был бараном

и ублажал младых овечек,

я тоже спать ложился рано,

чтобы домой успеть под вечер.

425

Не всякий миг пружинит в нас

готовность к подвигам и бедам,

и часто мы свой звездный час

проводим, сидя за обедом.

426

Заранее думай о том,

куда ты спешишь, мельтеша:

у крепкого задним умом

и жопа болит, и душа.

427

Все лучшее, что делается нами

весенней созидательной порой,

творится не тяжелыми трудами,

а легкою искрящейся игрой.

428

О чем ты плачешь, осень бедная?

Больна душа и пуст карман,

а на пороге — немочь бледная

и склеротический туман.

429

Взросление — пожизненный урок

умения творить посильный пир,

а те, кто не построил свой мирок,

охотно перестраивают мир.

430

Чтобы в этой жизни горемычной

быть милей удаче вероятной,

молодость должна быть энергичной,

старость, по возможности, — опрятной.

431

Как счастье ни проси и ни зови,

подачки его скупы или круты:

дни творчества, мгновения любви,

надежды и доверия минуты.

432

Мы сами вяжем в узел нити

узора жизни в мироздании,

причина множества событий —

в готовном общем ожидании.

433

Чтоб жизнь испепелилась не напрасно,

не мешкай прожигать ее дотла;

никто не знает час, когда пространство

разделит наши души и тела.

434

Теперь я понимаю очень ясно,

и чувствую, и вижу очень зримо:

неважно, что мгновение прекрасно,

а важно, что оно неповторимо.

435

Счастье — что подвижны ум и тело,

что спешит удача за невзгодой,

счастье — осознание предела,

данного нам веком и природой.

436

Такие реки тьмы текут бурливо

под коркой соблюдаемой морали,

что вечно есть угроза их разлива

на площади, мосты и магистрали.

437

Любой из нас чертой неровной

на две личины разделен:

и каждый — Каин безусловный,

и в то же время — Авель он.

438

Беспечны, покуда безоблачен день,

мы дорого платим чуть позже за это,

а тьма, наползая сначала как тень,

способна сгущаться со скоростью света.

439

Наш путь из ниоткуда в никуда —

такое краткосрочное событие,

что жизни остается лишь черта

меж датами прибытия-убытия.

440

До пословицы смысла скрытого

только с опытом доживаешь:

двух небитых дают за битого,

ибо битого — хер поймаешь.

441

Как молод я был! Как летал я во сне!

В года эти нету возврата.

Какие способности спали во мне!

Проснулись и смылись куда-то.

442

Год приходит, и год уходит,

раздробляясь на брызги дней,

раньше не было нас в природе,

и потом нас не будет в ней.

443

Везде долги: мужской, супружеский,

гражданский, родственный и дружеский

долг чести, совести, пера,

и кредиторов до хера.

444

Вокруг секунд каленья белого —

года безликости рябой;

часть не бывает больше целого,

но красит целое собой.

445

Мне жаль потерь и больно от разлук,

но я не сожалею, оглянувшись,

о том далеком прошлом, где, споткнувшись,

я будущее выронил из рук.

446

Сперва, резвясь на жизненном просторе,

мы глупы, словно молодость сама;

умнеем после первого же горя,

а после терпим горе от ума.

447

Ах, юность, юность! Ради юбки

самоотверженно и вдруг

душа кидается в поступки,

руководимые из брюк.

448

Живи светло и безрассудно,

поскольку в старости паскудной

под нас подсунутое судно —

помеха жизни безрассудной.

449

Эпохи крупных ослеплений

недолго тянутся на свете,

залившись кровью поколений,

рожденных жить в эпохи эти.

450

За плечами с пустым мешком,

только хлеб там неся и воду,

в жалком рубище и пешком

есть надежда найти свободу.

451

Ты пишешь мне, что все темно и плохо,

все жалким стало, вянущим и слабым;

но, друг мой, не в ответе же эпоха

за то, что ты устал ходить по бабам.

452

Наша старость — это ноги в тепле,

это разум — но похмельный, обратный,

тише музыка и счет на столе,

а размер его — всегда неоплатный.

453

Азарт живых переживаний

подвержен таянью — увы! —

как пыл наивных упований,

как верность ветреной вдовы.

454

Когда время, годами шурша,

достигает границы своей,

на лице проступает душа,

и лицо освещается ей.

455

Есть люди, провалившие экзамен

житейских переплетов и контузий,

висят у них под мутными глазами

мешки из-под амбиций и иллюзий.

456

Не тужи, дружок, что прожил

ты свой век не в лучшем виде:

все про всех одно и то же

говорят на панихиде.

457

Я жизнь свою листал сегодня ночью,

в ней лучшие года ища пристрастно,

и видел несомненно и воочию,

что лучшие — когда я жил опасно.

458

Однажды на улице сердце прихватит,

наполнится звоном и тьмой голова,

и кто-то неловкий в несвежем халате

последние скажет пустые слова.

Увы, но улучшить бюджет

нельзя, не запачкав манжет

459

К бумаге страстью занедужив,

писатель был мужик ледащий;

стонала тема: глубже, глубже,

а он был в силах только чаще.

460

Наследства нет, а мир суров;

что делать бедному еврею?

Я продаю свое перо,

и жаль, что пуха не имею.

461

Беда, когда под бой часов

душа меняет крен ушей,

следя не тонкий вещий зов,

а полногрудый зов вещей.

462

В любимой сумрачной отчизне

я понял ясно и вполне,

что пошлость — верный спутник жизни,

тень на засаленной стене.

463

Печальный знак несовершенства

есть в быте нашего жилья:

везде угрюмое мошенство,

но нет веселого жулья.

464

Дойдут, дойдут до Бога жалобы,

раскрыв Божественному взору,

как, не стесняясь Божьей фауны,

внизу засрали Божью флору.

465

Увы, от мерзости и мрази,

сочащей грязь исподтишка,

ни у природы нету мази,

ни у науки порошка.

466

С любым доброжелателен и прост,

ни хитростью не тронут, ни коварством,

я выжига, пройдоха и прохвост,

когда имею дело с государством.

467

Злу я не истец и не судья,

пользу его чувствую и чту;

зло приносит вкусу бытия

пряность, аромат и остроту

468

Совсем на жизнь я не в обиде,

ничуть свой жребий не кляну;

как все, в гавне по шею сидя,

усердно делаю волну.

469

Среди чистейших жен и спутников,

среди моральнейших людей

полно несбывшихся преступников

и неслучившихся блядей.

470

Мужик, теряющий лицо,

почуяв страх едва,

теряет, в сущности, яйцо,

а их — всего лишь два.

471

Назло газетам и экранам

живая жизнь везде царит;

вранье на лжи сидит обманом

и блядству пакости творит.

472

Есть в каждой нравственной системе

идея, общая для всех:

нельзя и с теми быть, и с теми,

не предавая тех и тех.

473

Высокий свет в грязи погас,

фортуна новый не дарует;

блажен, кто верует сейчас,

но трижды счастлив, кто ворует.

474

Есть мужички — всегда в очках

и плотны, как боровички,

и сучья сущность в их зрачках

клыками блещет сквозь очки.

475

Не зная покоя и роздыха,

при лунном и солнечном свете

я делаю деньги из воздуха,

чтоб тут же пустить их на ветер.

476

Мои способности и живость

карьеру сделать мне могли,

но лень, распутство и брезгливость

меня, по счастью, сберегли.

477

Бюрократизм у нас от немца,

а лень и рабство — от татар,

и любопытно присмотреться,

откуда винный перегар.

478

У смысла здравого, реального —

среди спокойнейших минут —

есть чувство темного, анального,

глухого страха, что ебут.

479

Блаженна и погибельна работа,

пленительно и тягостно безделье,

но только между них живет суббота

и меряет по ним свое веселье.

480

Опасно жить в сияньи честности,

где оттого, что честен ты,

все остальные в этой местности

выходят суки и скоты.

481

Не плачься, милый, за вином

на мерзость, подлость и предательство;

связав судьбу свою с гавном,

терпи его к себе касательство.

482

Скука. Зависть. Одиночество

Липкость вялого растления.

Потребительское общество

без продуктов потребления.

483

Становится с годами очень душно,

душа не ощущает никого,

пространство между нами безвоздушно,

и дух не проникает сквозь него.

484

Эпоха не содержит нас в оковах,

но связывает цепкой суетой

и сутолокой суток бестолковых

насилует со скотской простотой.

485

Нам охота себя в нашем веке

уберечь, как покой на вокзале,

но уже древнеримские греки,

издеваясь, об этом писали.

486

Ища путей из круга бедствий,

не забывай, что никому

не обходилось без последствий

прикосновение к дерьму.

487

Я не жалея покидал

своих иллюзий пепелище,

я слишком близко повидал

существованье сытых нищих.

488

Себя продать, но подороже

готов ровесник, выйдя в зрелость,

и в каждом видится по роже,

что платят меньше, чем хотелось.

489

За страх, за деньги,за почет

мы отдаемся невозвратно,

и непродажен только тот,

кто это делает бесплатно.

490

Когда нам безвыходно сразу

со всех обозримых сторон,

надежда надежней, чем разум,

и много мудрее, чем он.

491

Старик, держи рассудок ясным,

смотря житейское кино:

дерьмо бывает первоклассным,

но это все-таки гавно.

492

Надо очень увлекаться

нашим жизненным балетом,

чтоб не просто пресмыкаться,

но еще порхать при этом.

493

Не стоит скапливать обиды,

их тесный сгусток ядовит,

и гнусны видом инвалиды

непереваренных обид.

494

Такой подлог повсюду невозбранно

фасует вместо масла маргарин,

что кажется загадочно и странно,

что нету кривоногих балерин.

495

Блажен заставший время славное

во весь размах ума и плеч,

но есть эпохи, когда главное —

себя от мерзости сберечь.

496

Напрасно мы погрязли в эгоизме,

надеясь на кладбищенский итог:

такие стали дыры в атеизме,

что ясно через них заметен Бог.

497

Все достаточно сложно и грозно

в этой слякоти крови и слез,

чтобы жить не чрезмерно серьезно

и себя принимать не всерьез.

498

Родясь не обезьяной и не сфинксом,

я нитку, по которой стоит жить,

стараюсь между святостью и свинством

подальше от обоих проложить.

499

В пепле наползающей усталости,

следствии усилий и гуляний,

главное богатство нашей старости —

полная свобода от желаний.

500

Словно от подпорченных кровей

ширится растление в державе;

кажется, что многих сыновей —

мачехи умышленно рожали.

501

Мы сохранили всю дремучесть

былых российских поколений,

но к ним прибавили пахучесть

своих духовных выделений.

502

Не горюй, старик, наливай,

наше небо в последних звездах,

устарели мы, как трамвай,

но зато и не портим воздух.

503

Люблю эту пьесу: восторги, печали,

случайности, встречи, звонки;

на нас возлагают надежды в начале,

в конце — возлагают венки.

504

Нашедши доступ к чудесам,

я б их использовал в немногом:

собрал свой пепел в урну сам,

чтоб целиком предстать пред Богом.

Живу я более чем умеренно,

страстей не более, чем у мерина

505

Меж чахлых, скудных и босых,

сухих и сирых

есть судьбы сочные, как сыр, —

в слезах и дырах.

506

Пролетарий умственного дела,

тупо я сижу с карандашом,

а полузадохшееся тело

мысленно гуляет нагишом.

507

Маленький, но свой житейский опыт

мне милей ума с недавних пор,

потому что поротая жопа —

самый замечательный прибор.

508

Бывает — проснешься, как птица,

крылатой пружиной на взводе,

и хочется жить и трудиться;

но к завтраку это проходит.

509

Я не хожу в дома разврата,

где либералы вкусно кормят,

а между водки и салата

журчит ручей гражданской скорби.

510

В эпохах вздыбленных и нервных

блажен меж скрежетов зубовных

певец явлений атмосферных

и тонких тайностей любовных.

511

Вчера мне снился дивный сон,

что вновь упруг и прям,

зимой хожу я без кальсон

и весел по утрам.

512

Радость — ясноглазая красотка,

у покоя — стеганый халат,

у надежды — легкая походка,

скепсис плоскостоп и хромоват.

513

Сто тысяч сигарет тому назад

таинственно мерцал вечерний сад;

а нынче ничего нам не секрет

под пеплом отгоревших сигарет.

514

Когда я раньше был моложе

и знал, что жить я буду вечно,

годилось мне любое ложе

и в каждой бабе было нечто.

515

Судьба моя полностью взвешена:

и возраст висит за спиной,

и спит на плече моем женщина,

и дети сопят за стеной.

516

Дивный возраст маячит вдали —

когда выцветет все, о чем думали,

когда утром нигде не болит,

будет значить, что мы уже умерли.

517

Мой разум не пронзает небосвод,

я им не воспаряю, а тружусь,

но я гораздо меньший идиот,

чем выгляжу и нежели кажусь.

518

В нас что ни год — увы, старик, увы,

темнее и тесней ума палата,

и волосы уходят с головы,

как крысы с обреченного фрегата.

519

Уж холод пронизал нас до костей,

и нет былого жара у дыхания,

а пламя угасающих страстей

свирепей молодого полыхания.

520

Весенние ликующие воды

поют, если вовлечься и прильнуть,

про дикую гармонию природы,

и знать о нас не знающей ничуть.

521

С кем нынче вечер скоротать,

чтоб утром не было противно?

С одной тоска, другая — блядь,

а третья — слишком интенсивна.

522

Изведав быстрых дней течение,

я не скрываю опыт мой:

ученье — свет, а неучение —

уменье пользоваться тьмой.

523

Я жизнь свою организую,

как врач болезнь стерилизует,

с порога на хуй адресую

всех, кто меня организует.

524

Увижу бабу, дрогнет сердце,

но хладнокровен, словно сплю;

я стал буквальным страстотерпцем,

поскольку страстный, но терплю.

525

Душа отпылала, погасла,

состарилась, влезла в халат,

но ей, как и прежде, неясно,

что делать и кто виноват.

526

Не в том беда, что серебро

струится в бороде,

а в том беда, что бес в ребро

не тычется нигде.

527

Наружу круто выставив иголки,

укрыто провожу остатки дней;

душе милы и ласточки, и волки,

но мерзостно обилие свиней.

528

Жизнь, как вода, в песок течет,

последний близок путь почета,

осталось лет наперечет

и баб нетронутых — без счета.

529

Успех любимцам платит пенсии,

но я не числюсь в их числе,

я неудачник по профессии

и мастер в этом ремесле.

530

Я внешне полон сил еще покуда,

а внутренне — готовый инвалид;

душа моя — печальный предрассудок —

хотя не существует, а болит.

531

Служа, я жил бы много хуже,

чем сочинит любой фантаст,

я совместим душой со службой,

как с лесбиянкой — педераст.

532

Скудею день за днем. Слабеет пламень;

тускнеет и сужается окно;

с души сползает в печень грузный камень,

и в уксус превращается вино.

533

Теперь я стар — к чему стенания?!

Хожу к несведущим врачам

и обо мне воспоминания

жене диктую по ночам.

534

Я так ослаб и полинял,

я столь стремглав душой нищаю,

что Божий храм внутри меня

уже со страхом посещаю.

535

Полувек мой процокал стремительно,

как аллюр скакового коня,

и теперь я живу так растительно,

что шмели опыляют меня.

536

Лишь постаревши, я привык,

что по ошибке стал мишенью:

когда Творец лепил мой лик,

он, безусловно, метил шельму

537

Теперь вокруг чужие лица,

теперь как прежде жить нельзя,

в земле, в тюрьме и за границей

мои вчерашние друзья.

538

Пошла на пользу мне побывка

в местах, где Бог душе видней;

тюрьма — отменная прививка

от наших страхов перед ней.

539

Чего ж теперь? Курить я бросил,

здоровье пить не позволяет,

и вдоль души глухая осень,

как блядь на пенсии, гуляет.

540

Я, Господи, вот он. Почти не смущаясь,

совсем о немногом Тебя я прошу:

чтоб чувствовать радость, домой возвращаясь

и вольную твердость, когда ухожу.

541

Хоронясь от ветров и метелей

и достичь не стремясь ничего,

в скорлупе из отвергнутых целей

правлю я бытия торжество.

542

В шумных рощах российской словесности

где поток посетителей густ,

хорошо затеряться в безвестности,

чтоб туристы не срали под куст.

543

Что может ярко утешительным

нам послужить под старость лет?

Наверно, гордость, что в слабительном

совсем нужды пока что нет.

544

Судьба — я часто думаю о ней:

потери, неудачи, расставание;

но чем опустошенней, тем полней

нелепое мое существование.

545

С утра, свой тусклый образ брея,

глазами в зеркало уставясь,

я вижу скрытного еврея

и откровенную усталость.

546

Я уверен, что Бог мне простит

и азарт, и блаженную лень;

ведь неважно, чего я достиг,

а важнее, что жил каждый день.

547

Я кошусь на жизнь веселым глазом,

радуюсь всему и от всего;

годы увеличили мой разум,

но весьма ослабили его.

548

Как я пишу легко и мудро!

Как сочен звук у строк тугих!

Какая жалость, что наутро

я перечитываю их!

549

Вчера я бежал запломбировать зуб

и смех меня брал на бегу:

всю жизнь я таскаю мой будущий труп

и рьяно его берегу.

550

Терпя и легкомыслие, и блядство,

судьбе я продолжаю доверять,

поскольку наше главное богатство —

готовность и умение терять.

551

Осенний день в пальтишке куцем

смущает нас блаженной мукой

уйти в себя, забыть вернуться,

прильнуть к душе перед разлукой.

552

Не жаворонок я и не сова,

и жалок в этом смысле жребий мой;

с утра забита чушью голова,

а к вечеру набита ерундой.

553

Старости сладкие слабости

в меру склероза и смелости:

сказки о буйственной младости,

мифы о дерзостной зрелости.

554

Неволя, нездоровье, нищета —

солисты в заключительном концерте,

где кажется блаженством темнота

неслышно приближающейся смерти.

555

Старенье часто видно по приметам,

которые грустней седых волос:

толкает нас к непрошеным советам

густеющий рассеянный склероз.

556

Я не люблю зеркал — я сыт

по горло зрелищем их порчи:

какой-то мятый сукин сын

из них мне рожи гнусно корчит.

557

Нету счета моим пропажам,

члены духа висят уныло,

раньше порох в них был заряжен,

а теперь там одни чернила.

558

Устали, полиняли и остыли,

приблизилась дряхления пора,

и время славить Бога, что в бутыли

осталась еще пламени игра.

559

Святой непогрешимостью светясь

от пяток до лысеющей макушки,

от возраста в невинность возвратясь,

становятся ханжами потаскушки.

560

Моих друзей ласкают Музы,

менять лежанку их не тянет,

они солидны, как арбузы:

растет живот и кончик вянет.

561

Стало тише мое жилье,

стало меньше напитка в чаше,

это годы берут свое,

а у нас отнимают наше.

562

Одним дышу, одно пою,

один горит мне свет в окне —

что проживаю жизнь свою,

а не навязанную мне.

563

Года пролились ливнями дождя,

и мне порой заманчиво мгновение,

когда, в навечный сумрак уходя,

безвестность мы меняем на забвение.

564

Увы, я слаб весьма по этой части,

в душе есть уязвимый уголок:

я так люблю хвалу, что был бы счастлив

при случае прочесть мой некролог.

565

Сопливые беды, гнилые обиды,

заботы пустой суеты —

куда-то уходят под шум панихиды

от мысли, что скоро и ты.

566

Умру за рубежом или в отчизне,

с диагнозом не справятся врачи;

я умер от злокачественной жизни,

какую с наслаждением влачил.

567

Моей душе привычен риск,

но в час разлуки с телом бренным

ей сам Господь предъявит иск

за смех над стадом соплеменным.

568

С возрастом я понял, как опасна

стройка всенародного блаженства;

мир несовершенен так прекрасно,

что спаси нас Бог от совершенства.

569

Господь, принимающий срочные меры,

чтоб как-то унять умноженье людей,

сменил старомодность чумы и холеры

повальной заразой высоких идей.

570

А время беспощадно превращает,

летя сквозь нас и днями и ночами,

пружину сил, надежд и обещаний

в желе из желчи, боли и печали.

571

Я жил отменно: жег себя дотла,

со вкусом пил, молчал, когда молчали,

и фактом, что печаль моя светла,

оправдывал источники печали.

572

Геройству наше чувство рукоплещет,

героев славит мир от сотворения;

но часто надо мужества не меньше

для кротости, терпения, смирения.

573

Неслышно жил. Неслышно умер.

Укрыт холодной глиной скучной.

И во вселенском хамском шуме

растаял нотою беззвучной.

574

В последний путь немногое несут:

тюрьму души, вознесшейся высоко,

желаний и надежд пустой сосуд,

посуду из-под жизненного сока.

575

Когда я в Лету каплей кану

и дух мой выпорхнет упруго,

мы с Богом выпьем по стакану

и, может быть, простим друг друга.

576

Не в силах жить я коллективно:

по воле тягостного рока

мне с идиотами — противно,

а среди умных — одиноко.

Живя легко и сиротливо,

блажен, как пальма на болоте,

еврей славянского разлива,

антисемит без крайней плоти.

Вот женщина: она грустит,

что зеркало ее толстит

577

Кто ищет истину, держись

у парадокса на краю;

вот женщины: дают нам жизнь,

а после жить нам не дают.

578

Природа женская лиха

и много мужеской сильней,

но что у бабы вне греха,

то от лукавого у ней.

579

Добро со злом природой смешаны,

как тьма ночей со светом дней;

чем больше ангельского в женщине,

тем гуще дьявольское в ней.

580

Была и я любима,

теперь тоскую дома,

течет прохожий мимо,

никем я не ебома.

581

Душа болит, свербит и мается,

и глухо в теле канителится,

если никто не покушается

на целомудрие владелицы.

582

Старушка — воплощенное приличие,

но в память, что была она лиха,

похоже ее сморщенное личико

на спекшееся яблоко греха.

583

Должно быть, зрелые блудницы

огонь и пыл, слова и позы

воспринимают как страницы

пустой предшествующей прозы.

584

Все переменилось бы кругом,

если бы везде вокруг и рядом

женщины раскинули умом,

как сейчас раскидывают задом.

585

Мечты питая и надежды,

девицы скачут из одежды;

а погодя — опять в одежде,

но умудреннее, чем прежде.

586

Носишь радостную морду

и не знаешь, что позор —

при таких широких бедрах —

такой узкий кругозор.

587

Улетел мой ясный сокол

басурмана воевать,

а на мне ночует свекор,

чтоб не смела блядовать

588

Кичились майские красотки

надменной грацией своей;

дохнул октябрь — и стали тетки,

тела давно минувших дней.

589

Родясь из коконов на свет,

мы совершаем круг в природе,

и бабочки преклонных лет

опять на гусениц походят.

590

Ум хорош, но мучает и сушит,

и совсем не надобен порой;

женщина имеет плоть и душу,

думая то первой, то второй.

591

Ребро Адаму вырезать пришлось,

и женщину Господь из кости создал:

ребро — была единственная кость,

лишенная какого-либо мозга.

592

Есть бабы — храмы: строг фасад,

чиста невинность красок свежих;

а позади — дремучий сад,

притон прохожих и проезжих.

593

Послабленье народу вредит,

ухудшаются нравы столичные,

одеваются девки в кредит,

раздеваются за наличные.

594

Она была собой прекрасна,

и ей владел любой подлец;

она была на все согласна,

и даже — на худой конец.

595

Смотрит с гвоздика портрет

на кручину вдовию,

а миленка больше нет,

скинулся в Жидовию.

596

Ключ к женщине — восторг и фимиам,

ей больше ничего от нас не надо,

и стоит нам упасть к ее ногам,

как женщина, вздохнув, ложится рядом.

597

У женщин юбки все короче;

коленных чашечек стриптиз

напоминает ближе к ночи,

что существует весь сервиз.

598

Мой миленький дружок

не дует в свой рожок,

и будут у дружка

за это два рожка.

599

Я евреям не даю,

я в ладу с эпохою,

я их сразу узнаю —

но носу и по хую.

600

Ты, подружка дорогая,

зря такая робкая;

лично я, хотя худая,

но ужасно ебкая.

601

Трепещет юной девы сердце

над платьев красочными кучами:

во что одеться, чтоб раздеться

как можно счастливей при случае?

602

Вот женщину я обнимаю,

она ко мне льнет, пламенея,

а Ева, я вдруг понимаю,

и яблоко съела, и змея.

603

Мы дарим женщине цветы,

звезду с небес, круженье бала,

и переходим с ней на «ты»,

а после дарим очень мало.

604

В мужчине ум — решающая ценность

и сила — чтоб играла и кипела,

а в женщине пленяет нас душевность

и многие другие части тела.

605

Мои позавчерашние подруги

имеют уже взрослых дочерей

и славятся в безнравственной округе

воинственной моральностью своей.

606

Быть бабой — трудная задача,

держись графиней и не хнычь;

чужой мужик — что пух цыплячий,

а свой привычный — что кирпич.

607

Будь опаслив! Извечно готово

люто сплетничать женское племя,

ибо в женщине всякое слово

прорастает не хуже, чем семя.

608

Есть бабы, очень строгие в девицах,

умевшие дерзить и отвечать,

и при совокуплении на лицах

лежит у них свирепости печать.

609

Плевать нам на украденные вещи,

пускай их даже сдернут прямо с тела,

бандиты омерзительны для женщин

за то, что раздевают их без дела.

610

Одна из тайн той женской прелести,

что не видна для них самих, —

в неясном, смутном, слитном шелесте

тепла, клубящегося в них.

611

Чем сладкозвучнее напевы

и чем банальнее они,

тем легче трепетные девы

скидают платьица на пни.

612

Есть дамы: каменны, как мрамор,

и холодны, как зеркала,

но чуть смягчившись, эти дамы

в дальнейшем липнут, как смола.

613

У целомудренных особ

путем таинственных течений

прокисший зря любовный сок

идет в кефир нравоучений.

614

Такие роскошные бюсты бывают

(я видывал это, на слово поверьте),

что вдруг их некстати, но так вспоминают,

что печень болит у подкравшейся смерти.

615

У женщин дух и тело слитны;

они способны к чудесам,

когда, как руки для молитвы,

подъемлют ноги к небесам.

616

Все нежней и сладостней мужчины,

женщины все тверже и железней;

скоро в мужиках не без причины

женские объявятся болезни.

617

Над мужским смеется простодушьем

трепетная живость нежных линий,

от романа делаясь воздушней,

от новеллы делаясь невинней.

618

Ах, ветер времени зловещий,

причина множества кручин!

Ты изменяешь форму женщин

и содержание мужчин.

619

Есть бабы — я боюсь их как проклятья

такая ни за что с тобой не ляжет,

покуда, теребя застежки платья,

вчерашнее кино не перескажет.

620

Всегда мне было интересно,

как поразительно греховно

духовность женщины — телесна,

а тело — дьявольски духовно.

621

Блестя глазами сокровенно,

стыдясь вульгарности подруг,

девица ждет любви смиренно,

как муху робко ждет паук.

622

Бабы одеваются сейчас,

помня, что слыхали от подружек:

цель наряда женщины — показ,

что и без него она не хуже.

623

Процесс эмансипации не сложен

и мною наблюдался много раз:

везде, где быть мужчиной мы не можем,

подруги ускользают из-под нас.

624

На женщин сквозь покровы их нарядов

мы смотрим, как на свет из темноты;

увяли бы цветы от наших взглядов,

а бабы — расцветают, как цветы.

625

Бросьте, девки, приставать —

дескать, хватит всем давать:

как я буду не давать,

если всюду есть кровать?

626

Умерь обильные корма,

возделывай свой сад,

и будет стройная корма,

и собранный фасад.

627

Не тоскуй, старушка Песя,

о капризах непогоды,

лучше лейся, словно песня,

сквозь оставшиеся годы.

628

Боже, Боже, до чего же

стал миленок инвалид:

сам топтать меня не может,

а соседу — не велит.

629

Была тихоней тетя Хая

и только с Хаимом по ночам

такая делалась лихая,

что Хаим то хрюкал, то мычал.

630

О чем ты, Божия раба,

бормочешь стонами своими?

Душа строга, а плоть слаба —

верчусь и маюсь между ними.

631

Суров к подругам возраста мороз,

выстуживают нежность ветры дней

слетают лепестки с увядших роз,

и сделались шипы на них видней.

632

Мы шли до края и за край

и в риске, и в чаду.

И все, с кем мы знавали рай,

нам встретятся в аду.

Не стесняйся, пьяница, носа своего,

он ведь с нашим знаменем цвета одного

633

Живя в загадочной отчизне,

из ночи в день десятки лет

мы пьем за русский образ жизни,

где образ есть, а жизни нет.

634

Родившись в сумрачное время,

гляжу вперед не дальше дня;

живу беспечно, как в гареме,

где завтра выебут меня.

635

Когда поднимается рюмка,

любая печаль и напасть

спадает быстрее, чем юбка

с девицы, спешащей упасть

636

Какая к черту простокваша,

когда живем всего лишь раз,

и небосвод — пустая чаша

всего испитого до нас.

637

Напрасно врач бранит бутыль,

в ней нет ни пагубы, ни скверны,

а есть и крылья, и костыль,

и собутыльник самый верный.

638

Понять без главного нельзя

твоей сплоченности, Россия:

своя у каждого стезя,

одна у всех анестезия.

639

Налей нам, друг! Уже готовы

стаканы, снедь, бутыль с прохладцей,

и наши будущие вдовы

охотно с нами веселятся.

640

Не мучась совестью нисколько,

живу года в хмельном приятстве;

Господь всеведущ не настолько,

чтобы страдать о нашем блядстве.

641

Не тяжелы ни будней пытки,

ни суета окрестной сволочи,

пока на свете есть напитки

и сладострастье книжной горечи.

642

Как мы гуляем наповал!

И пир вершится повсеместный:

Так Рим когда-то ликовал,

и рос Аттила, гунн безвестный.

643

Чтоб дети зря себя не тратили

ни на мечты, ни на попытки,

из всех сосцов отчизны-матери

сочатся крепкие напитки.

644

Не будь на то Господня воля,

мы б не узнали алкоголя;

а значит, пьянство не порок,

а высшей благости урок.

645

Известно даже недоумку,

как можно духом воспарить:

за миг до супа выпить рюмку,

а вслед за супом — повторить.

646

Святая благодать — влеченье к пьянству!

И не понять усохшему врачу:

я приколочен временем к пространству,

а сквозь бутыль — теку, куда хочу.

647

Когда, замкнув теченье лет,

наступит Страшный Суд,

на нем предстанет мой скелет,

держа пивной сосуд.

648

Вон опять идет ко мне приятель

и несет холодное вино;

время, кое мы роскошно тратим, —

деньги, коих нету все равно.

649

Да, да, я был рожден в сорочке,

отлично помню я ее;

но вырос и, дойдя до точки,

пропил заветное белье.

650

Мне повезло на тех, кто вместе

со мной в стаканах ищет дно;

чем век подлей, тем больше чести

тому, кто с ним не заодно.

651

Нам жить и чувствовать дано,

искать дорогу в Божье царство,

и пить прозрачное вино,

от жизни лучшее лекарство.

652

Не верь тому, кто говорит,

что пьянство — это враг;

он или глупый инвалид,

или больной дурак.

653

Весь путь наш — это времяпровождение,

отмеченное пьянкой с двух сторон:

от пьянки, обещающей рождение,

до пьянки после кратких похорон.

654

Я многому научен стариками,

которые все трезво понимают

и вялыми венозными руками

спокойно свои рюмки поднимают.

655

Редеет волос моих грива,

краснеют припухлости носа,

и рот ухмыляется криво

ногам, ковыляющим косо.

656

Снедаемый беспутством, как сиротством,

под личным растлевающим влиянием

я трещину меж святостью и скотством

обильно заливаю возлиянием.

657

Когда я ставлю пальцев оттиск

на плоть бутыльного стекла,

то словно в рай на краткий отпуск

являюсь прямо из котла.

658

Познавши вкус покоя и скитаний,

постиг я, в чем опора и основа:

любая чаша наших испытаний

легчает при долитии спиртного.

659

Наслаждаясь воздержанием,

жду, чтоб вечность протекла,

осязая с обожанием

плоть питейного стекла.

660

Мне стоит лишь под вечер захмелиться,

и снова я врага обнять могу,

и зло с добром, подруги-кобылицы,

пасутся на души моей лугу.

661

Мне легче и спокойней во хмелю,

душа моя полней и легче дышит,

и все, что я действительно люблю,

становится значительней и выше.

662

Материя в виде спиртного

подвержена формам иным,

творящим поступок и слово,

согретые духом спиртным.

663

Пока скользит моя ладья

среди пожара и потопа,

всем инструментам бытия

я предпочел перо и штопор.

664

Никто на свете не судья,

когда к бутылям, тьмой налитым,

нас тянет жажда забытья

и боль по крыльям перебитым.

665

Мы пьем и разрушаем этим печень,

кричат нам доктора в глухие уши,

но печень мы при случае полечим,

а трезвость иссушает наши души.

666

На дне стаканов, мной опустошенных,

и рюмок, наливавшихся девицам, —

такая тьма вопросов разрешенных,

что время отдохнуть и похмелиться.

667

Вчера ко мне солидность постучалась,

она по седине меня нашла,

но я читал Рабле и выпил малость,

и вновь она обиженно ушла.

668

Аскет, отшельник, дервиш, стоик —

наверно, правы, не сужу;

но тем, что пью вино густое,

я столь же Господу служу.

669

Любых религий чужды мне наряды,

но правлю и с охотой, и подряд

я все религиозные обряды,

где выпивка зачислена в обряд.

670

Ладно скроены, крепко пошиты,

мы пируем на русском морозе

с наслаждением, негой и шиком —

как весной воробьи на навозе.

671

Не зря я пью вино на склоне дня,

заслужена его глухая власть:

вино меня уводит в глубь меня

туда, куда мне трезвым не попасть.

672

Людей великих изваяния

печально светятся во мраке,

когда издержки возлияния

у их подножий льют гуляки.

673

В любви и пьянстве есть мгновение,

когда вдруг чувствуешь до дрожи,

что смысла жизни откровение

тебе сейчас явиться может.

674

Не в том ли разгадка истории русской

и шалого духа отпетого,

что вечно мы пьем, пренебрегши закуской

и вечно косые от этого?

675

Корчма, притон, кабак, трактир,

зал во дворце и угол в хате —

благословен любой наш пир

в чаду Господней благодати.

676

Какое счастье — рознь календарей

и мой диапазон души не узкий:

я в пятницу пью водку как еврей,

в субботу после бани пью как русский.

677

Крутится судьбы моей кино,

капли будней мерно долбят темя,

время захмеляет, как вино,

а вино целительно, как время.

678

Паскаль бы многое постиг,

увидь он и услышь,

как пьяный мыслящий тростник

поет «шумел камыш».

679

Нет, я не знал забавы лучшей,

чем жечь табак, чуть захмелев,

меж королевствующих сучек

и ссучившихся королев.

680

Но и тогда я буду пьяница

и легкомысленный бездельник,

когда от жизни мне останется

один ближайший понедельник.

681

Снова я вчера напился в стельку,

нету силы воли никакой;

Бог ее мне кинул в колыбельку

дрогнувшей похмельною рукой.

682

Подвыпив с умудренным визави,

люблю поговорить лицеприятно

о горестных превратностях любви

России к россиянам и обратно.

683

А страшно подумать, что век погодя,

свой дух освежив просвещением,

Россия, в субботу из бани придя,

кефир будет пить с отвращением.

684

Как этот мир наш устроен мудро:

в глухой деревне, в лихой столице

вослед за ночью приходит утро,

и есть возможность опохмелиться.

685

Одни с восторгом: заря заката!

Другие с плачем: закат зари!

А я вот выпил, но маловато,

еще не начал теплеть внутри.

686

Когда друзья к бутылкам сели,

застрять в делах — такая мука,

что я лечу к заветной цели,

как штопор, пущенный из лука.

687

Где-то в небе, для азарта

захмелясь из общей чаши,

Бог и черт играют в карты,

ставя на кон судьбы наши.

688

А был способностей значительных

тот вечно пьяный старикан,

но был и нравов расточительных,

и все ушло через стакан.

689

Кануть в Лету царям суждено,

а поэты не тают бесследно;

царский миф — послезавтра гавно,

пьяный нищий — наутро легенда.

690

Однажды летом в январе

слона увидел я в ведре,

слон закурил, пустив дымок,

и мне сказал: не пей, сынок.

691

День, который плохо начат,

не брани, тоскливо ноя,

потому что и удача

утром спит от перепоя.

692

Зачем — хранить в копилке?

Ведь после смерти жизни нет, —

сказал мудрец пустой бутылке,

продав ученым свой скелет.

693

Не бывает напрасным прекрасное.

В этой мысли есть свет и пространство.

И свежо ослепительно ясное

осмысление нашего пьянства.

694

К родине любовь у нас в избытке

теплится у каждого в груди,

лучше мы пропьем ее до нитки,

но врагу в обиду не дадим.

695

Я к дамам, одряхлев, не охладел,

я просто их оставил на потом:

кого на этом свете не успел,

надеюсь я познать уже на том.

696

Когда однажды ночью я умру,

то близкие, надев печаль на лица,

пускай на всякий случай поутру

мне все же поднесут опохмелиться.

697

В черный час, когда нас кувырком

кинет в кашу из огня и металла,

хорошо бы угадать под хмельком,

чтоб душа навеселе улетала.

698

Когда земля меня поглотит,

разлука долго не продлится,

и прах моей греховной плоти

в стекло стакана обратится.

Вожди дороже нам вдвойне,

когда они уже в стене

699

Во всех промелькнувших веках

любимые публикой цезари

ее самою впопыхах

душили, топтали и резали.

Но публика это терпела,

и цезарей жарко любили,

поскольку за правое дело

всегда эти цезари были.

700

Ни вверх не глядя, ни вперед,

сижу с друзьями-разгильдяями,

и наплевать нам, чья берет

в борьбе мерзавцев с негодяями.

701

Пахан был дух и голос множества,

в нем воплотилось большинство;

он был великое ничтожество,

за что и вышел в божество.

702

Люблю за честность нашу власть,

нигде столь честной не найду,

опасно только душу класть

у этой власти на виду.

703

Сезонность матери-природы

на нашу суетность плюет,

и чем светлей рассвет свободы,

тем глуше сумерки ее.

704

Напрасно мы стучимся лбом о стену,

пытаясь осветить свои потемки;

в безумии режимов есть система,

которую увидят лишь потомки.

705

Гавно и золото кладут

в детишек наших тьма и свет,

а государство тут как тут,

и золотишка нет как нет.

706

Полно парадоксов таится в природе,

и ясно один из них видится мне:

где сразу пекутся о целом народе,

там каждый отдельно — в кромешном гавне.

707

Нам век не зря калечил души,

никто теперь не сомневается,

что мир нельзя ломать и рушить,

а в рай нельзя тащить за яйца.

708

Ждала спасителя Россия,

жила, тасуя фотографии,

и наконец пришел Мессия,

и не один, а в виде мафии.

709

Без твердости наш климат все печальней,

но где-то уже меряет мундир

директор мысли, творчества начальник,

душевных состояний командир.

710

В канун своих безумий мир грустит,

и трепет нарождающейся дрожи

всех скульпторов по крови и кости

свирепым вдохновением тревожит.

711

России посреди в навечной дреме

лежит ее растлитель и творец;

не будет никогда порядка в доме,

где есть непохороненный мертвец.

712

Люблю отчизну я. А кто теперь не знает,

что истая любовь чревата муками?

И родина мне щедро изменяет

с подонками, прохвостами и суками.

713

В нашей жизни есть кулисы,

а за ними — свой мирок,

там общественные крысы

жрут общественный пирог.

714

Тираны, деспоты,сатрапы

и их безжалостные слуги

в быту — заботливые папы

и мягкотелые супруги.

715

Сбылись грезы Ильича,

он лежит, откинув тапочки,

но горит его свеча:

всем и всюду все до лампочки.

716

Как у тюрем, стоят часовые

у Кремля и посольских дворов;

пуще всех охраняет Россия

иностранцев, вождей и воров.

717

Я верю в совесть, сердце, честь

любых властей земных.

Я верю, что русалки есть,

и верю в домовых.

718

Сын учителя, гений плюгавый —

уголовный режим изобрел,

а покрыл его кровью и славой —

сын сапожника, горный орел.

719

В России так нелепо все смешалось

и столько обратилось в мертвый прах,

что гнев иссяк. Осталась только жалость.

Презрение. И неизбывный страх.

720

Россия тягостно инертна

в азартных играх тьмы со светом,

и воздается лишь посмертно

ее убийцам и поэтам.

721

Какая из меня опора власти?

Обрезан, образован и брезглив

Отчасти я поэтому и счастлив,

но именно поэтому — пуглив.

722

Наши мысли и дела — белее снега,

даже сажа наша девственно бела;

только зря наша российская телега

лошадей своих слегка обогнала.

723

Духовная основа русской мощи

и веры, нрав которой так неистов, —

святыней почитаемые мощи

крупнейшего в России атеиста.

724

В рекордно краткий срок моя страна

достигла без труда и принуждения

махрового цветения гавна,

заложенного в каждом от рождения.

725

Система на страхе и крови,

на лжи и на нервах издерганных

сама себе гибель готовит

от рака в карательных органах.

726

Еще настолько близко к смерти

мы не бывали, друг и брат.

Герой-стратег наш глобус вертит,

а сокращенно — Герострат.

727

То ли такова их душ игра,

то ли в этом видя к цели средство,

очень любят пыток мастера

с жертвой похотливое кокетство.

728

Из гущи кишения мышьего,

из нашего времени тошного

глядится светло и возвышенно

героика хищного прошлого.

729

Нет, не скоро праздновать я буду

воли и покоя светлый час;

тлеющий фашизм остался всюду,

где вчера пылающий погас.

730

Нет, я не лидер, не трибун,

с толпой взаимно мы прохладны;

те, кто рожден вести табун,

должны быть сами очень стадны.

731

Чувствуя нутром, не глядя в лица,

пряча отношение свое,

власть боится тех, кто не боится

и не любит любящих ее.

732

Господи, в интимном разговоре

дерзкие прости мои слова:

сладость утопических теорий —

пробуй Ты на авторах сперва.

733

Ох, и смутно сегодня в отчизне:

сыро, грязь, темнота, кривотолки;

и вспухают удавами слизни,

и по-лисьи к ним ластятся волки.

734

Должно быть, очень плохо я воспитан,

что, грубо нарушая все приличия,

не вижу в русском рабстве неумытом

ни избранности признак, ни величия.

735

Я часто вижу, что приятелям

уже не верится, что где-то

есть жизнь, где лгать — не обязательно,

и даже глупо делать это.

736

В первый тот субботник, что давно

датой стал во всех календарях,

бережно Ильич носил бревно,

спиленное в первых лагерях.

737

Не в том беда, что наглой челяди

доступен жирный ананас,

а в том, что это манит в нелюди

детей, растущих возле нас.

738

Для всех у нас отыщется работа,

всегда в России требуются руки,

так насухо мы высушим болота,

что мучиться в пустынях будут внуки

739

Лишь воздуха довольно колыхания,

чтоб тут же ощутить неподалеку

наличие зловонного дыхания,

присущего всевидящему оку.

740

Я, друг мой, в рабстве. Не печалься,

но каждый день зависит мой

от гармоничности начальства

с желудком, жопой и женой.

741

Есть явное, яркое сходство

у бравых моих командиров:

густой аромат благородства

сочится из ихних мундиров.

742

К начальству нет во мне симпатий,

но я ценю в нем беспристрастно

талант утробных восприятий

всего, что живостью опасно.

743

Можно в чем угодно убедить

целую страну наверняка,

если дух и разум повредить

с помощью печатного станка.

744

Смотрю, что творят печенеги,

и думаю: счастье для нации,

что русской культуры побеги

отчасти растут в эмиграции.

745

Висит от юга волосатого

до лысой тундры ледяной

тень незабвенного усатого

над заколдованной страной.

746

Кошмарней лютых чужеземцев

прошлись по русскому двору

убийцы с душами младенцев

и страстью к свету и добру.

747

Если в мизерном составе

чувство чести и стыда

влить вождям, то страх представить

их мучения тогда.

748

Теперь любая революция

легко прогнозу поддается:

где жгут Шекспира и Конфуция,

надежда срамом обернется.

749

Себя зачислить в Стены Плача

должна Кремлевская стена:

судьбы российской неудача —

на ней евреев имена.

750

Где вся держава — вор на воре,

и ворон ворону не враг,

мечта о Боге-прокуроре

уныло пялится во мрак.

751

Египет зарыдал бы, аплодируя,

увидев, что выделывает скиф:

мы создали, вождя мумифицируя,

одновременно мумию и миф.

752

Развивается мир по спирали,

круг за кругом идут чередой,

мы сегодня по части морали —

над закатной монгольской ордой.

753

Добро и справедливость. Вновь и вновь

за царство этой призрачной четы

готовы проливать чужую кровь

романтики обосранной мечты.

Сколь пылки разговоры о Голгофе

за рюмкой коньяка и чашкой кофе

754

У писателей ушки в мерлушке

и остатки еды на бровях,

возле дуба им строят кормушки,

чтоб не вздумали рыться в корнях.

755

Он был заядлый либерал,

полемизировал с режимом

и щедро женщин оделял

своим заветным содержимым.

756

Устав от книг, люблю забиться

в дым либерального салона,

где вольнодумные девицы

сидят, раскрывши рты и лона.

757

Мыслителей шуршащая компания

опаслива, как бьющиеся яйца;

преследованья сладостная мания

от мании величия питается.

758

Горжусь, что в мировом переполохе,

в метаниях от буйности к тоске —

сознание свихнувшейся эпохи

безумствует на русском языке.

759

Мы все кишим в одной лохани,

хандру меняя на экстаз;

плывет по морю сытой пьяни

дырявый циниковый таз.

760

Не славой, не скандалом, не грехом,

тем более не устной канителью —

поэты поверяются стихом,

как бабы проверяются постелью.

761

Весь немалый свой досуг

до поры, пока не сели,

мы подпиливали сук,

на котором мы висели.

762

Застольные люблю я разговоры,

которыми от рабства мы богаты:

о веке нашем — все мы прокуроры,

о блядстве нашем — все мы адвокаты.

763

Кишит певцов столпотворение,

цедя из кассы благодать;

когда продажно вдохновение,

то сложно рукопись продать.

764

Такая жгла его тоска

и так томился он,

что даже ветры испускал

печальные, как стон.

765

Дай, Боже, мне столько годов

(а больше не надо и дня),

во сколько приличных домов

вторично не звали меня.

766

Вон либерал во все копыта

летит к амбару за пайком;

кто ест из общего корыта,

не должен срать в него тайком.

767

В любом и всяческом творце

заметно с первого же взгляда,

что в каждом творческом лице

есть доля творческого зада.

768

Уже беззубы мы и лысы,

в суставах боль и дряблы члены,

а сердцем все еще — Парисы,

а нравом все еще — Елены.

769

Таланту ни к чему чины и пост,

его интересуют соль и суть,

а те, кто не хватает с неба звезд,

стараются навешать их на грудь.

770

Души незаменимое меню,

махровые цветы высоких сказок

нещадно угрызает на корню

червяк материальных неувязок.

771

Обсуживая лифчиков размеры,

а также мировые небосклоны,

пируют уцененные Венеры

и траченные молью Аполлоны.

772

Сегодня приторно и пресно

в любом банановом раю,

и лишь в России интересно,

поскольку бездны на краю.

773

От прочих отличает наше братство

отзывчивость на мысль, а не кулак,

и книжное трухлявое богатство,

и смутной неприкаянности знак.

774

Очень многие дяди и тети

по незрелости вкуса и слуха

очень склонны томление плоти

принимать за явление духа.

775

Пей, либерал, гуляй, жуир,

бранись, эстет, снобистским матом,

не нынче-завтра конвоир

возникнет сзади с автоматом.

776

В себя вовнутрь эпохи соль

впитав и чувствуя сквозь стены,

поэт — не врач, он только боль,

струна, и нерв, и прут антенны.

777

Российские умы — в монастырях

занятий безопасных и нейтральных,

а на презренных ими пустырях —

кишение гиен и птиц нахальных.

778

Боюсь, что наших сложных душ структура

всего лишь огородная культура;

не зря же от ученых урожая

прекрасно добивались, их сажая.

779

Люблю я ужин либеральный,

духовен плотский аппетит,

и громко чей-нибудь нахальный

светильник разума коптит.

780

Много раз, будто кашу намасливал,

книги мыслями я начинял,

а цитаты из умерших классиков

по невежеству сам сочинял.

781

Я чтенью — жизнь отдал. Душа в огне

глаза слепит сочувственная влага.

И в жизни пригодилось это мне,

как в тундре — туалетная бумага.

782

Друзья мои живость утратили,

угрюмыми ходят и лысыми,

хоть климат наш так замечателен,

что мыши становятся крысами.

783

Будь сам собой. Смешны и жалки

потуги выдуманным быть;

ничуть не стыдно — петь фиалки

и зад от курицы любить.

784

Жаль сына — очень мы похожи,

один огонь играет в нас,

а преуспеть сегодня может

лишь тот, кто вовремя погас.

785

Дымится перо, обжигая десницу,

когда безоглядно, отважно и всласть

российский писатель клеймит заграницу

за все, что хотел бы в России проклясть.

786

Невыразимой полон грации

и чист, как детская слеза,

у музы русской конспирации

торчит наружу голый зад.

787

Не узок круг, а тонок слой

нас на российском пироге,

мы все придавлены одной

ногой в казенном сапоге.

788

Известно со времен царя Гороха,

сколь пакостен зловредный скоморох,

охально кем охаяна эпоха,

в которой восхваляем царь-Горох.

789

Я пришел к тебе с приветом,

я прочел твои тетради:

в прошлом веке неким Фетом

был ты жутко обокраден.

790

Так долго гнул он горб и бедно ел,

что, вдруг узду удачи ухватив,

настолько от успеха охуел,

что носит как берет презерватив.

791

Есть у мира замашка слепая:

часто тех, в ком талант зазвучал,

мир казнит не рукой палача,

а пожизненно их покупая.

792

Я прочел твою книгу. Большая.

Ты вложил туда всю свою силу.

И цитаты ее украшают,

как цветы украшают могилу.

793

Обожая талант свой и сложность,

так томится он жаждой дерзнуть,

что обидна ему невозможность

самому себе жопу лизнуть.

794

Увы, но я не деликатен

и вечно с наглостью циничной

интересуюсь формой пятен

на нимбах святости различной.

795

Я потому на свете прожил,

не зная горестей и бед,

что, не жалея искры Божьей,

себе варил на ней обед.

796

Поет пропитания ради

певец, услужающий власти,

но глуп тот клиент, кто у бляди

доподлинной требует страсти.

797

Так было и, видимо, будет:

в лихих переломов моменты

отменно чистейшие люди

к убийцам идут в референты.

798

И к цели можно рваться напролом,

и жизнью беззаветно рисковать,

все время оставаясь за столом,

свое осмелясь время рисовать.

799

Боюсь, что он пылает даром,

наш дух борьбы и дерзновения,

коль скоро делается паром

при встрече с камнем преткновения.

800

Хотя не грозят нам ни голод, ни плаха

упрямо обилен пугливости пот,

теперь мы уже умираем от страха,

за масло боясь и дрожа за компот.

801

С тех пор, как мир страниц возник,

везде всегда одно и то же:

на переплеты лучших книг

уходит авторская кожа.

802

Все смешалось: рожает девица,

либералы бормочут про плети,

у аскетов блудливые лица,

а блудницы сидят на диете.

803

Мои походы в гости столь нечасты,

что мне скорей приятен этот вид,

когда эстет с уклоном в педерасты

рассказывает, как его снобит.

804

Умрет он от страха и смуты,

боится он всех и всего,

испуган с той самой минуты,

в какую зачали его.

805

Сызмальства сгибаясь над страницами

все на свете помнил он и знал,

только засорился эрудицией

мыслеиспускательный канал.

806

Во мне талант врачами признан,

во мне ночами дух не спит

и застарелым рифматизмом

в суставах умственных скрипит.

807

Оставит мелочь смерть-старуха

от наших жизней скоротечных:

плоды ума, консервы духа,

поживу крыс библиотечных.

808

Знания. Узость в плечах.

Будней кромешный завал.

И умираешь — стуча

в двери,что сам рисовал.

809

Ссорились. Тиранили подруг.

Спорили. Работали. Кутили.

Гибли. И оказывалось вдруг,

что собою жизнь обогатили.

Причудливее нет на свете повести,

чем повесть о причудах русской совести

810

Имея что друзьям сказать,

мы мыслим — значит, существуем;

а кто зовет меня дерзать,

пускай кирпич расколет хуем.

811

Питая к простоте вражду,

подвергнув каждый шаг учету,

мы даже малую нужду

справляем по большому счету.

812

Без отчетливых ран и контузий

ныне всюду страдают без меры

инвалиды высоких иллюзий,

погорельцы надежды и веры.

813

Мы жили, по веку соседи,

уже потому не напрасно,

что к черному цвету трагедии

впервые добавили красный.

814

Протест вербует недовольных,

не разбирая их мотивов,

и потому в кружках подпольных

полно подонков и кретинов.

815

Сперва полыхаем, как спичка,

а после жуем, что дают;

безвыходность, лень и привычка

приносят покой и уют.

816

Везде так подло и кроваво,

что нет сомненья ни на грош:

святой в наш век имеет право

и на молчанье, и на ложь.

817

Руководясь одним рассудком,

заметишь вряд ли, как не вдруг

душа срастается с желудком

и жопе делается друг.

818

От желчи мир изнемогает,

планета печенью больна,

гавно гавном гавно ругает,

не вылезая из гавна.

819

Что тому, кого убили вчера,

от утехи, что его палачам

кофе кажется невкусным с утра

и не спится иногда по ночам?

820

Огромен долг наш разным людям,

а близким — более других:

должны мы тем, кого мы любим,

уже за то, что любим их.

821

Мы пустоту в себе однажды

вдруг странной чувствуем пропажей;

тоска по Богу — злая жажда,

творец кошмаров и миражей.

822

Решив служить — дверьми не хлопай,

бранишь запой — тони в трудах;

нельзя одной и той же жопой

сидеть во встречных поездах.

823

Засрав дворцы до вида хижин

и жизнь ценя как чью-то милость,

палач гуляет с тем, кто выжил,

и оба пьют за справедливость.

824

Мы сладко и гнусно живем

среди бардака и парада,

нас греет холодным огнем

трагический юмор распада.

825

Прекрасна чистая наивность

в том, кто еще не искушен,

но раз утративший невинность

уже наивностью смешон.

826

Прельщаясь возникшей химерой,

мы пламенем жарко горим

и вновь ослепляемся верой,

что ведаем то, что творим.

827

Пока на свете нету средства

добро просеять, как зерно,

зло анонимно, безответственно,

повсюдно и растворено.

828

Сломав березу иль осину,

подумай — что оставишь сыну?

Что будет сын тогда ломать?

Остановись, ебена мать!

829

Века несутся колесницей,

дымятся кровью рвы кювета,

вся тьма истории творится

руками, чающими света.

830

Когда мила родная сторона,

которой возлелеян и воспитан,

то к ложке ежедневного гавна

относишься почти что с аппетитом.

831

Раньше каждый бежал на подмогу,

если колокол звал вечевой;

отзовется сейчас на тревогу

только каждый пузырь мочевой.

832

Скатав освободительное знамя,

тираноборцы пьянствуют уныло;

из искры возгореться может пламя,

но скучно высекать ее из мыла.

833

Добро — это талант и ремесло

стерпеть и пораженья и потери;

добро, одолевающее зло, —

как Моцарт, отравляющий Сальери.

834

Зло умело взвинчивает цену,

чтобы соблазнить нас первый раз,

а потом карает за измену

круче и страшней, чем за отказ.

835

По обе стороны морали

добра и зла жрецы и жрицы

так безобразно много срали,

что скрыли контуры границы

836

Во мгле просветы светят куцые,

но небо в грязных тучах тонет;

как орган, требующий функции,

немая совесть наша стонет.

837

Мне здесь любая боль знакома.

Близка любовь. Понятна злость.

Да, здесь я раб. Но здесь я дома.

А на свободе — чуждый гость.

838

Мне, Господь, неудобно просить,

но коль ясен Тебе человек,

помоги мне понять и простить

моих близких, друзей и коллег.

839

Когда тонет родина в крови,

когда стынут стоны на устах,

те, кто распинался ей в любви,

не спешат повиснуть на крестах.

840

Мораль — это не цепи, а игра,

где выбор — обязательней всего;

основа полноценности добра —

в свободе совершения его.

841

Мне жалко тех, кто, кровью обливаясь,

провел весь век в тоске чистосердечной

звезду шестиконечную пытаясь

хоть как-то совместить с пятиконечной.

842

Даже пьесы на краю,

даже несколько за краем

мы играем роль свою

даже тем, что не играем.

843

Диспуты, дискуссии, дебаты

зря об этом длятся сотни лет,

ибо виноватых в мире нет,

потому что все мы виноваты.

844

Безгрешность в чистом виде — шелуха,

от жизненного смысла холостая,

ведь нравственность, не знавшая греха,

всего лишь неудачливость простая.

845

Нет! Совесть никогда и никому

смертельной не была, кто угрызался;

Иуда удавился потому,

что сребреник фальшивым оказался.

846

Свобода — это право выбирать,

с душою лишь советуясь о плате,

что нам любить, за что нам умирать,

на что свою свечу нещадно тратить.

847

Если не во всем, то уж во многом

(не были, не знали, не видали)

мы бы оправдались перед Богом;

жалко, что Он спросит нас едва ли.

848

Сколько эмигрантов ночью синей

спорят, и до света свет не тухнет;

как они тоскуют по России,

сидя на своих московских кухнях!

849

Сижу в гостях. Играю в этикет.

И думаю: забавная пора,

дворянской чести — выветрился след,

а барынь объявилось — до хера.

850

Возможность лестью в душу влезть

никак нельзя назвать растлением,

мы бескорыстно ценим лесть

за совпаденье с нашим мнением.

851

Хотя мы живем разнолико,

но все одинаково, то есть

сторонимся шума и крика,

боясь разбудить свою совесть.

852

О тех, кто принял муки на кресте,

эпоха мемуарами богата,

и книга о любом таком Христе

имеет предисловие Пилата.

853

В силу Божьего повеления,

чтобы мир изменялся в муках,

совесть каждого поколения

пробуждается лишь во внуках.

854

В воздухе житейского пространства —

света непрерывная игра:

мир темней от каждого засранства

и светлей от каждого добра.

855

Остыв от жара собственных страстей,

ослепнув от нагара низкой копоти,

преступно мы стремимся влить в детей

наш холод, настоявшийся на опыте.

856

Рождаясь только в юных, он меж ними

скитается, скрываем и любим;

в России дух свободы анонимен

и только потому неистребим.

857

Те, кто на жизнь в своей стране

взглянул со стороны,

живут отныне в стороне

от жизни их страны.

858

О мужестве и мудрости молчания

читаю я всегда с душевной дрожью,

сполна деля и горечь, и отчаянье

всех тех, кто утешался этой ложью.

859

Забавен русской жизни колорит,

сложившийся за несколько веков:

с Россией ее совесть говорит

посредством иностранных языков.

860

Пылко имитируя наивность,

но не ослабляя хватки прыткой,

ты похож на девичью невинность,

наскоро прихваченную ниткой.

861

Свихнулась природа у нас в зоосаде

от липкого глаза лихих сторожей,

и стали расти безопасности ради

колючки вовнутрь у наших ежей.

862

У зрелых развалин и дряхлых юнцов

такое к покою стремление,

как будто свалилась усталость отцов

на рыхлых детей поколение.

863

Душа российская немая

всемирным брезгует общением,

чужой язык воспринимая

со словарем и отвращением.

864

Блажен тот муж, кто не случайно,

а в долгой умственной тщете

проникнет в душ российских тайну

и ахнет в этой пустоте.

865

И спросит Бог: никем не ставший,

зачем ты жил? Что смех твой значит?

— Я утешал рабов уставших, —

отвечу я. И Бог заплачет.

Господь лихую шутку учинил,

когда сюжет еврея сочинил

866

Везде, где, не зная смущения,

историю шьют и кроят,

евреи — козлы отпущения,

которых к тому же доят.

867

И сер наш русский Цицерон,

и вездесущ, как мышь,

а мыслит ясно: «Цыц, Арон!»

и «Рабинович, кыш!»

868

Евреи собирают документы,

чтоб лакомиться южным пирогом;

одни только теперь интеллигенты

останутся нам внутренним врагом.

869

Везде, где есть цивилизация

и свет звезды планету греет,

есть обязательная нация

для роли тамошних евреев.

870

Туманно глядя вслед спешащим

осенним клиньям журавлей,

себя заблудшим и пропащим

сегодня чувствует еврей.

871

Льется листва, подбивая на пьянство;

скоро снегами задуют метели;

смутные слухи слоятся в пространство;

поздняя осень; жиды улетели.

872

В любом вертепе, где злодей

злоумышляет зло злодейства,

есть непременно иудей

или финансы иудейства.

873

Евреи клевещут и хают,

разводят дурманы и блажь,

евреи наш воздух вдыхают,

а вон выдыхают — не наш.

874

Во тьме зловонной, но тепличной,

мы спим и слюним удила,

и лишь жидам небезразличны

глухие русские дела.

875

В года, когда юмор хиреет,

скисая под гласным надзором,

застольные шутки евреев

становятся местным фольклором.

876

Везде, где слышен хруст рублей

и тонко звякает копейка,

невдалеке сидит еврей

или, по крайности, еврейка.

877

Нет ни в чем России проку,

странный рок на ней лежит:

Петр пробил окно в Европу,

а в него сигает жид.

878

Царь-колокол безгласен, поломатый,

Царь-пушка не стреляет, мать ети;

и ясно, что евреи виноваты,

осталось только летопись найти.

879

Любой большой писатель русский

жалел сирот, больных и вдов,

слегка стыдясь, что это чувство

не исключает и жидов.

880

Евреи продолжают разъезжаться

под свист и улюлюканье народа,

и скоро вся семья цветущих наций

останется семьею без урода.

881

Сегодня евреи греховны

совсем не своей бухгалтерией,

а тем, что растленно духовны

в эпоху обжорства материей.

882

Кто шахматистом будет первым,

вопросом стало знаменитым;

еврей еврею портит нервы,

волнуя кровь антисемитам.

883

Верю я: Христос придет!

Вижу в этот миг Россию;

слышу, как шумит народ:

«Бей жидов, спасай Мессию!»

884

По ночам начальство чахнет и звереет,

дикий сон морозит царственные яйца:

что китайцы вдруг воюют, как евреи,

а евреи расплодились, как китайцы.

885

Перспективная идея!

Свежий образ иудея:

поголовного агрессора

от портного до профессора.

Им не золото кумир,

а борьба с борьбой за мир;

как один — головорезы,

и в штанах у них обрезы.

886

Везде, где есть галантерея

или технический прогресс,

легко сей миг найти еврея

с образованием и без.

А слух — отрадный, но пустой,

что ихний фарт покрылся пылью,

навеян сладкою мечтой

однажды сказку сделать былью.

887

Свет партии согрел нам батареи

теплом обогревательной воды;

а многие отдельные евреи

все время недовольны, как жиды.

888

У власти в лоне что-то зреет,

и, зная творчество ее,

уже бывалые евреи

готовят теплое белье.

889

В российской нежной колыбели,

где каждый счастлив, если пьян,

евреи так ожидовели,

что пьют обильнее славян.

890

В метро билеты лотереи!

Там, как осенние грачи,

седые грустные евреи

куют нам счастия ключи.

891

Раскрылась правда в ходе дней,

туман легенд развеяв:

евреям жить всего трудней

среди других евреев.

892

Случайно ли во множестве столетий

и зареве бесчисленных костров

еврей — участник всех на белом свете

чужих национальных катастроф?

893

Не в том беда, что ест еврей наш хлеб,

а в том, что, проживая в нашем доме,

он так теперь бездушен и свиреп,

что стал сопротивляться при погроме.

894

Как все, произойдя от обезьяны,

зажегшей человечества свечу,

еврей имеет общие изъяны,

но пользуется ими чересчур.

895

Любая философия согласна,

что в мире от евреев нет спасения,

науке только все еще не ясно,

как делают они землетрясения.

896

Изверившись в блаженном общем рае,

но прежние мечтания любя,

евреи эмигрируют в Израиль,

чтоб русскими почувствовать себя.

897

Новые затеявши затеи

и со страха нервно балагуря,

едут приобщаться иудеи

к наконец-то собственной культуре.

898

Евреев не любит никто, кроме тех,

кто их вообще не выносит;

отсюда, должно быть, родился наш смех

и пляски на скользком откосе.

899

Об утечке умов с эмиграцией

мы в России нисколько не тужим,

потому что весь ум ихней нации

никому здесь и на хер не нужен.

900

Вечно и нисколько не старея,

всюду и в любое время года

длится, где сойдутся два еврея,

спор о судьбах русского народа.

901

Всегда еврей легко везде заметен,

еврея слышно сразу от порога,

евреев очень мало на планете,

но каждого еврея — очень много.

902

Есть тайного созвучия привет

в рифмованности вечности и мига.

Духовность и свобода. Свет и цвет.

Россия и тюрьма. Еврей и книга.

903

Когда российский дух поправится,

вернув здоровье с ходом времени,

ему, боюсь я, не понравится,

что часть врачей была евреями.

904

Христос и Маркс, Эйнштейн и Фрейд —

взрывных учений основатели,

придет и в будущем еврей

послать покой к ебене матери.

905

Что ели предки? Мясо и бананы.

Еда была сыра и несогрета.

Еврей произошел от обезьяны,

которая огонь добыла где-то.

906

Евреи, чужую культуру впитав

и творческим занявшись действом,

вливают в ее плодоносный состав

растворы с отравным еврейством.

907

Евреи размножаются в неволе,

да так охотно, Господи прости,

что кажется — не знают лучшей доли,

чем семенем сквозь рабство прорасти

908

По всем приметам Галилей

(каким в умах он сохранился)

был чистой выделки еврей:

отрекся, но не изменился.

909

Еще он проснется, народ-исполин,

и дух его мыслей свободных

взовьется, как пух из еврейских перин

во дни пробуждений народных.

910

Усердные брови насупив,

еврей, озаряемый улицей,

извечно хлопочет о супе,

в котором становится курицей.

911

Евреи лезут на рожон

под ругань будущих веков:

они увозят русских жен,

а там — родят большевиков.

912

Евреи топчут наши тротуары,

плетя о нас такие тары-бары,

как если сочиняли бы татары

о битве Куликовской мемуары

913

Вождям ночные мысли сон развеяли,

течет холодный пот по неглиже;

америки, открытые евреями,

никак не закрываются уже.

914

Сибирских лагерей оранжерея,

где пляшет у костра лесное эхо, —

вот лучшая теплица для еврея,

который не созрел и не уехал.

915

Во всех углах и метрополиях

затворник судеб мировых,

еврей, живя в чужих историях,

невольно вляпывался в них.

916

В любых краях, где тенью бледной

живет еврей, терпя обиды,

еврейской мудрости зловредной

в эфир сочатся флюаиды.

917

Наскучив жить под русским кровом,

евреи, древние проныры,

сумели сделать голым словом

в железном занавесе дыры.

918

Сквозь бытия необратимость

евреев движет вдоль столетий

их кроткая неукротимость

упрямства выжить на планете.

919

Евреи даже в светопреставление,

сдержав поползновение рыдать,

в последнее повисшее мгновение

успеют еще что-нибудь продать.

Во тьме домой летят автомобили

и все, кого уже употребили

920

Творец, никому не подсудный,

со скуки пустил и приветил

гигантскую пьесу абсурда,

идущую много столетий.

921

Успехи познания благостны,

хотя и чреваты уронами,

поскольку творения Фаустов

становятся фауст-патронами.

922

Чувствуя добычу за версту,

по незримым зрению дорогам,

бесы наполняют пустоту,

в личности оставленную Богом.

923

С пеленок вырос до пальто,

в пальто провел года,

и снова сделался никто,

нигде и никогда.

924

Привычка греет, как постель,

и гасит боль, как чародей;

нас часто держит на кресте

боязнь остаться без гвоздей.

925

Устройство торжествующего зла

по самой его сути таково,

что стоны и бессильная слеза

способствуют лишь прочности е

926

Когда устал и жить не хочешь,

полезно вспомнить в гневе белом,

что есть такие дни и ночи,

что жизнь оправдывают в целом.

927

Из мрака вызванные к свету,

мы вновь расходимся во мрак,

и очень разны в пору эту

мудрец, мерзавец и дурак.

928

Поскольку творенья родник

Творцом охраняется строго,

момент, когда нечто постиг, —

момент соучастия Бога.

929

Очень много лиц и граждан

брызжет по планете,

каждый личность, но не каждый

пользуется этим.

930

Какая цель отсель досель

плестись к одру от колыбели?

Но если есть у жизни цель,

то что за цель в наличьи цели?

931

Неужели, дойдя до порога,

мы за ним не найдем ничего?

Одного лишь прошу я у Бога:

одарить меня верой в Него.

932

Строки вяжутся в стишок,

море лижет сушу,

дети какают в горшок,

а большие — в душу.

933

Господь сей миг откроет нашу клетку

и за добро сторицею воздаст,

когда яйцо снесет себе наседку

и на аборт поедет педераст.

934

Век увлекается наукой,

наука жару поддает,

но сука остается сукой

и идиотом — идиот.

935

Ушиб растает. Кровь подсохнет.

Остудит рану жгучий йод.

Обида схлынет. Боль заглохнет.

А там, глядишь, и жизнь пройдет.

936

Из-за того, что бедный мозг

распахнут всем текущим слухам,

ужасно засран этот мост

между материей и духом.

937

Время льется, как вино,

сразу отовсюду,

но однажды видишь дно

и сдаешь посуду.

938

Не в силах я в складках души

для веры найти ничего,

а Бога, должно быть, смешит,

что можно не верить в Него.

939

Мир столько всякого познал

с тех пор, как плотью стала глина,

что чем крикливей новизна,

тем гуще запах нафталина.

940

Ничто не ново под луной:

удачник розов, желт страдалец,

и мы не лучше спим с женой,

чем с бабой спал неандерталец.

941

Создатель дал нам две руки,

бутыль, чтоб руки зря не висли,

а также ум, чтоб мудаки

воображали им, что мыслят.

942

Восторжен ум в поре начальной,

кипит и шпарит, как бульон;

чем разум выше, тем печальней

и снисходительнее он.

943

В каждую секунду, год и час,

все понять готовый и простить,

Бог приходит в каждого из нас,

кто в себя готов Его впустить.

944

Судить человечество следует строго,

но стоит воздать нам и честь:

мы так гениально придумали Бога,

что, может быть, Он теперь есть.

945

В разумном созревающем юнце

всегда есть незаконченное что-то,

поскольку только в зрелом мудреце

поблескивает капля идиота.

946

У Бога нет бессонницы,

Он спал бы как убитый,

но ночью Ему молятся

бляди и бандиты.

947

В тех битвах, где добро трубит победное,

повтор один печально убедителен:

похоже, что добру смертельно вредно

подолгу оставаться победителем.

948

Если все, что просили мы лишнего,

все молитвы, что всуе вершили мы,

в самом деле достигли Всевышнего,

уши Бога давно запаршивели.

949

Из-под грязи и крови столетий,

всех погибельных мерзостей между,

красота позволяет заметить,

что и Бог не утратил надежду.

950

Нисколько прочих не глупее

все те, кто в будничном безум

прекрасно помня о Помпее,

опять селились на Везувии.

951

С моим сознаньем наравне

вершится ход планет,

и если Бога нет во мне,

Его и выше нет.

952

В корнях любого взрыва и события

таится, незаметный нам самим,

могучий, как желание соития,

дух общей подготовленности к ним.

953

А так ли ясен Божий глаз

в делах немедленно судимых,

когда Господь карает нас

бедой и болями любимых?

954

Вглядись: из трубы, что согрета

огнем нашей плоти палимой,

комочек нетленного света

летит среди черного дыма.

955

Куда кругом ни погляди

в любом из канувших столетий,

Бог так смеется над людьми,

как будто нет Его на свете.

956

Вон злоба сочится из глаз,

вот некуда деться от лая;

а Бог — не боится ли нас,

что властвует, нас разделяя?

957

Наш дух изменчиво подвижен

в крутых спиральностях своих;

чем выше он и к Богу ближе,

тем глубже мы в себе самих.

958

Принудить Бог не может никого,

поскольку человека произвел,

вложив частицу духа своего,

а с нею — и свободы произвол.

959

Стечение случайных обстоятельств,

дорогу изменяющих отлого, —

одно из чрезвычайных доказательств

наличия играющего Бога.

960

Судьба способна очень быстро

перевернуть нам жизнь до дна,

но случай может высечь искру

лишь из того, в ком есть она.

961

У тех, кто пылкой головой

предался поприщам различным,

первичный признак половой

слегка становится вторичным.

962

Успехи нынешних наук

и все ученые дерзания

пошли от Каина: свой сук

ломал он с дерева познания.

963

Не боялись увечий и ран

ветераны любовных баталий,

гордо носит седой ветеран

свой музей боевых гениталий.

964

Когда природе надоест

давиться ядом и обидой,

она заявит свой протест,

как это было с Атлантидой

965

Мы после смерти — верю в это

опять становимся нетленной

частицей мыслящего света,

который льется по Вселенной.

Любовь — спектакль, где антракты

немаловажнее, чем акты

966

Один поэт имел предмет,

которым злоупотребляя

устройство это свел на нет,

прощай, любовь, в начале мая!

967

Ни в мире нет несовершенства,

ни в мироздании — секрета,

когда, распластанных в блаженстве,

нас освещает сигарета.

968

Красоток я любил не очень,

и не по скудости деньжат:

красоток даже среди ночи

волнует, как они лежат.

969

Что значат слезы и слова,

когда приходит искушение?

Чем безутешнее вдова,

тем сладострастней утешение.

970

Мир объективен разве что на дольку:

продуктов нашей мысли много в нем;

и бабы существуют лишь постольку,

поскольку мы их, милых, познаем.

971

Когда врагов утешат слухом,

что я закопан в тесном склепе,

то кто поверит ста старухам,

что я бывал великолепен?

972

Пока играл мой детородный

отменных данных инструмент,

я не семейный, а народный

держал ему ангажемент.

973

В любые века и эпохи,

покой на земле или битва,

любви раскаленные вздохи —

нужнейшая Богу молитва.

974

Миллионер и голодранец

равны становятся, как братья,

танцуя лучший в мире танец

без света, музыки и платья.

975

Мы женщин постигаем, как умеем:

то дактилем, то ямбом, то хореем,

встречаясь то и дело с темпераментом,

который познаваем лишь гекзаметром.

976

От одиночества философ,

я стать мыслителем хотел,

но охладел, нашедши способ

сношенья душ посредством тел.

977

Грешнейший грех — боязнь греха,

пока здоров и жив;

а как посыплется труха,

запишемся в ханжи.

978

Лучше нет на свете дела,

чем плодить живую плоть;

наше дело — сделать тело,

а душой — снабдит Господь.

979

Учение Эйнштейна несомненно,

особенно по вкусу мне пришлось,

что с кучей баб я сплю одновременно

и только лишь пространственно — поврозь.

980

Мы попираем все науки,

всю суету и все тревоги,

сплетя дыхания и руки,

а по возможности — и ноги.

981

Летят столетья, дымят пожары,

но неизменно под лунным светом

упругий Карл у гибкой Клары

крадет кораллы своим кларнетом.

982

Наших болей и радостей круг

не обнять моим разумом слабым;

но сладчайший душевный недуг —

ностальгия по непознанным бабам.

983

Сегодня ценят мужики

уют, покой и нужники;

и бабы возжигают сами

на этом студне хладный пламень.

984

Я живу, как любой живет, —

среди грязи, грызни и риска

высекая живот о живот

новой жизни слепую искру.

985

Я — лишь искатель приключений,

а вы — распутная мадам;

я узел завяжу на члене,

чтоб не забыть отдаться вам.

986

Не нажив ни славы, ни пиастров,

промотал я лучшие из лет,

выводя девиц-энтузиасток

из полуподвала в полусвет.

987

Мы были тощие повесы,

ходили в свитерах заношенных,

и самолучшие принцессы

валялись с нами на горошинах.

988

Теперь другие, кто помоложе,

тревожат ночи кобельим лаем,

а мы настолько уже не можем,

что даже просто и не желаем.

989

Обильные радости плоти

помимо своих развлечений —

прекрасный вдобавок наркотик

от боли душевных мучений.

990

Тоска мужчины о престиже

и горечь вражеской хулы

бледней становятся и жиже

от женской стонущей хвалы.

991

Увы, то счастье унеслось

и те года прошли,

когда считал я хер за ось

вращения Земли.

992

Хмельной от солнца, словно муха,

провел я жизнь в любовном поте,

и желтый лист со древа духа

слетел быстрей, чем с древа плоти.

993

В лета, когда упруг и крепок,

исполнен силы и кудрей,

грешнейший грех — не дергать репок

из грядок и оранжерей.

994

По весне распустились сады,

и еще лепестки не опали,

как уже завязались плоды

у девиц, что в саду побывали.

995

Многие запреты — атрибут

зла, в мораль веков переодетого:

благо, а не грех, когда ебут

милую, счастливую от этого.

996

Мы в ранней младости усердны

от сказок, веющих с подушек,

и в смутном чаяньи царевны

перебираем тьму лягушек.

997

Ты кукуешь о праве и вольности,

ты правительствам ставишь оценки,

но взгляни, как распущены волосы

вон у той полноватой шатенки.

998

Природа торжествует, что права,

и люди несомненно удались,

когда тела сошлись, как жернова,

и души до корней переплелись.

999

Рад, что я интеллигент,

что живу светло и внятно,

жаль, что лучший инструмент

годы тупят невозвратно.

1000

Литавры и гонги, фанфары и трубы,

набат, барабаны и залпы —

беззвучны и немы в момент, когда губы

друг друга находят внезапно.

1001

Как несложно — чтоб растаяла в подруге

беспричинной раздражительности завязь;

и затихнут все тревоги и недуги,

и она вам улыбнется, одеваясь.

1002

Давай, Господь, решим согласно,

определив друг другу роль:

ты любишь грешников? Прекрасно.

А грешниц мне любить позволь.

1003

Приятно, если правнуку с годами

стихов моих запомнится страница,

и некоей досель невинной даме

их чтение поможет соблазниться.

1004

Когда грехи мои учтет

архангел, ведающий этим,

он, без сомнения, сочтет,

что я не зря пожил на свете.

1005

Молодость враждебна постоянству,

в марте мы бродяги и коты;

ветер наших странствий по пространству

девкам надувает животы.

1006

Я отношусь к натурам женским,

от пыла дышащим неровно,

которых плотское блаженство

обогащает и духовно.

1007

Витает благодать у изголовий,

поскольку и по духу, и по свойству

любовь — одно из лучших славословий

божественному Божьему устройству.

1008

Не почитая за разврат,

всегда готов наш непоседа,

возделав собственный свой сад,

слегка помочь в саду соседа.

1009

Назад оглянешься — досада

берет за прошлые года,

что не со всех деревьев сада

поел запретного плода.

1010

Наш век становится длиннее

от тех секунд (за жизнь — минут),

когда подруги, пламенея,

застежку-молнию клянут.

1011

От акта близости захватывает дух

сильнее, чем от шиллеровских двух.

1012

Готов я без утайки и кокетства

признаться даже Страшному Суду,

что баб любил с мальчишества до детства,

в которое по старости впаду.

1013

Спеши любить, мой юный друг,

волшебны свойства женских рук:

они смыкаются кольцом,

и ты становишься отцом.

1014

Я в молодости книгам посвящал

интимные досуги жизни личной

и часто с упоеньем посещал

одной библиотеки дом публичный.

1015

Когда тепло, и тьма, и море,

и под рукой — крутая талия,

то с неизбежностью и вскоре

должно случиться и так далее.

1016

Растущее повсюду отчуждение

и прочие печальные события

усиливают наше наслаждение

от каждого удачного соития.

1017

Как давит стариковская перина

и душит стариковская фуфайка

в часы, когда танцует балерина

и ножку бьет о ножку, негодяйка

1018

В густом чаду взаимных обличений,

в эпоху повсеместных злодеяний

чиста лишь суть таких разоблачений

как снятие подругой одеяний.

1019

В любви прекрасны и томление,

и апогей, и утомление.

1020

Мы не жалеем, что ночами

с друзьями жгли себя дотла,

и смерть мы встретим, как встречали

и видных дам, и шлюх с угла.

1021

А умереть бы я хотел

в тот миг высокий и суровый,

когда меж тесно слитых тел

проходит искра жизни новой.

1022

Случайно встретившись в аду

с отпетой шлюхой, мной воспетой,

вернусь я на сковороду

уже, возможно, с сигаретой.

Давно пора, ебена мать,

умом Россию понимать!

1023

Я государство вижу статуей:

мужчина в бронзе, полный властности,

под фиговым листочком спрятан

огромный орган безопасности.

1024

Не на годы, а на времена

оскудела моя сторона,

своих лучших сортов семена

в мерзлоту раскидала страна.

1025

Растет лосось в саду на грядке;

потек вином заглохший пруд;

в российской жизни все в порядке;

два педераста дочку ждут.

1026

Боюсь, как дьявольской напасти,

освободительных забот;

когда рабы приходят к власти,

они куда страшней господ.

1027

Критерий качества державы —

успехи сук и подлецов;

боюсь теперь не старцев ржавых,

а белозубых молодцов.

1028

Век принес уроки всякие,

но один — венец всему:

ярче солнца светят факелы,

уводящие во тьму.

1029

А может быть, извечный кнут,

повсюдный, тайный и площадный

и породил российский бунт,

бессмысленный и беспощадный?

1030

Как рыбы, мы глубоководны,

тьмы и давления диету

освоив так, что непригодны

к свободе, воздуху и свету.

1031

Россия надрывно рыдает

о детях любимых своих;

она самых лучших съедает

и плачет, печалясь о них.

1032

Не мудреной, не тайной наукой,

проще самой простой простоты —

унижением, страхом и скукой

человека низводят в скоты.

1033

На наш барак пошли столбы

свободы, равенства и братства;

все, что сработали рабы,

всегда работает на рабство.

1034

Не знаю глупей и юродивей,

чем чувство — его не назвать,

что лучше подохнуть на родине,

чем жить и по ней тосковать.

1035

Пригасла боль, что близких нет,

сменился облик жизни нашей,

но дух и нрав на много лет

пропахли камерной парашей.

1036

Не тиражируй, друг мой, слухов,

компрометирующих власть;

ведь у недремлющего уха

внизу не хер висит, а пасть.

1037

Открыв сомкнуты негой взоры,

Россия вышла в неглиже

на встречу утренней Авроры,

готовой к выстрелу уже.

1038

День Конституции напомнил мне

усопшей бабушки портрет:

портрет висит в парадной комнате,

а бабушки давно уж нет.

1039

Россия — странный садовод

и всю планету поражает,

верша свой цикл наоборот:

сперва растит, потом сажает.

1040

Всю жизнь философ похотливо

стремился истине вдогон;

штаны марксизма снять не в силах,

чего хотел от бабы он?

1041

Российская лихая птица-тройка

со всех концов земли сейчас видна,

и кони бьют копытами так бойко,

что кажется, что движется она.

1042

В двадцатом удивительном столетии,

польстившись на избранничества стимул

Россия показала всей планете,

что гений и злодейство совместимы.

1043

Смешно, когда толкует эрудит

о тяге нашей к дружбе и доверию;

всегда в России кто-нибудь сидит:

одни — за дух, другие — за материю.

1044

Дыша неистовством и кровью,

абсурдом и разноязычием,

Россия — трудный сон истории

с его кошмаром и величием.

1045

Кровав был век. Жесток и лжив.

Лишен и разума, и милости.

И глупо факт, что лично жив,

считать остатком справедливости.

1046

Плодит начальников держава,

не оставляя чистых мест;

где раньше лошадь вольно ржала,

теперь начальник водку ест.

1047

Однажды здесь восстал народ

и, став творцом своей судьбы,

извел под корень всех господ;

теперь вокруг одни рабы.

1048

Ошалев от передряг,

спотыкаясь, как калеки,

мы вернули бы варяг,

но они сбежали в греки.

1049

Мы варимся в странном компоте,

где лгут за глаза и в глаза,

где каждый в отдельности — против,

а вместе — решительно за.

1050

Когда страна — одна семья,

все по любви живут и ладят;

скажи мне, кто твой друг, и я

скажу, за что тебя посадят.

1051

Всегда в особый список заносили

всех тех, кого сегодня я люблю;

кратчайший путь в историю России

проходит через пулю и петлю.

1052

Конечно, здесь темней и хуже,

но есть достоинство свое:

сквозь прутья клетки небо глубже,

и мир прозрачней из нее.

1053

Смакуя азиатский наш кулич,

мы густо над европами хохочем;

в России прогрессивней паралич,

светлей Варфоломеевские ночи.

1054

Мы крепко память занозили

и дух истории-калеки,

Евангелие от России

мир получил в двадцатом веке.

1055

Такой ни на какую не похожей

досталась нам великая страна,

что мы и прирастаем к ней не кожей,

а всем,что искалечила она.

1056

Моей бы ангельской державушке —

два чистых ангельских крыла;

но если был бы хуй у бабушки,

она бы дедушкой была.

1057

За осенью — осень. Тоска и тревога.

Ветра над опавшими листьями.

Вся русская жизнь — ожиданье от Бога

какой-то неясной амнистии.

1058

В тюрьме я поневоле слушал радио

и думал о загадочной России:

затоптана, изгажена, раскрадена,

а песни — о душевности и силе.

1059

Тот Иуда, удавившись на осине

и рассеявшись во время и пространство,

тенью ходит в нашем веке по России,

проповедуя основы христианства.

1060

Рисунком для России непременным,

орнаментом, узором и канвой,

изменчивым мотивом неизменным

по кружеву судьбы идет конвой.

1061

История любым полна коварством,

но так я и не понял, отчего

разбой, когда творится государством,

название меняется его.

1062

В империях всегда хватало страху,

история в них кровью пишет главы,

но нет России равных по размаху

убийства своей гордости и славы.

1063

Любовь моя чиста, и неизменно

пристрастие, любовью одержимое;

будь проклято и будь благословенно

отечество мое непостижимое.

1064

Россия! Что за боль прощаться с ней!

Кто едет за деньгами, кто за славой;

чем чище человек, тем он сильней

привязан сердцем к родине кровавой.

1065

Нету правды и нет справедливости

там, где жалости нету и милости;

правит злоба и царит нищета,

если в царстве при царе нет шута.

1066

Полна неграмотных ученых

и добросовестных предателей

страна счастливых заключенных

и удрученных надзирателей.

1067

Как мальчик, больной по природе,

пристрастно лелеем отцом,

как все, кто немного юродив,

Россия любима Творцом.

1068

Приметы близости к расплате

просты: угрюмо сыт уют,

везде азартно жгут и тратят

и скудно нищим подают.

1069

Беспечны, безучастны, беспризорны

российские безмерные пространства,

бескрайно и безвыходно просторны,

безмолвны, безнадежны и бесстрастн

1070

Россия столько жизней искалечила

во имя всенародного единства,

что в мире, как никто, увековечила

державную манеру материнства.

1071

Сильна Россия чудесами

и не устала их плести:

здесь выбирают овцы сами

себе волков себя пасти.

1072

А раньше больше было фальши,

но стала тоньше наша лира,

и если так пойдет и дальше,

весь мир засрет голубка мира.

1073

Моя империя опаслива:

при всей своей державной поступи

она привлечь была бы счастлива

к доносной службе наши простыни.

1074

Не в силах внешние умы

вообразить живьем

ту смесь курорта и тюрьмы,

в которой мы живем.

1075

Благословен печальный труд

российской мысли, что хлопочет,

чтоб оживить цветущий труп,

который этого не хочет.

1076

Чему бы вокруг ни случиться,

тепло победит или лед,

страны этой странной страницы,

мы влипли в ее переплет.

1077

Здесь грянет светопреставление

в раскатах грома и огня,

и жаль, что это представление

уже наступит без меня.

1078

Российская природа не уныла,

но смутною тоской озарена,

и где ни окажись моя могила,

пусть веет этим чувством и она.

Как Соломон о розе

1079

Под грудой книг и словарей,

грызя премудрости гранит,

вдруг забываешь, что еврей;

но в дверь действительность звонит.

1080

Никто, на зависть прочим нациям,

берущим силой и железом,

не склонен к тонким операциям,

как те, кто тщательно обрезан.

1081

Люблю листки календарей,

где знаменитых жизней даты:

то здесь, то там живал еврей,

случайно выживший когда-то.

1082

Отца родного не жалея,

когда дошло до словопрения,

в любом вопросе два еврея

имеют три несхожих мнения.

1083

Я сын того таинственного племени,

не знавшего к себе любовь и жалость,

которое горело в каждом пламени

и сызнова из пепла возрождалось.

1084

Мы всюду на чужбине, и когда

какая ни случится непогода,

удвоена еврейская беда

бедою приютившего народа.

1085

Живым дыханьем фразу грей,

а не гони в тираж халтуру;

сегодня только тот еврей,

кто теплит русскую культуру.

1086

Везде одинаков Господень посев,

и врут нам о разнице наций;

все люди — евреи, и просто не все

нашли пока смелость признаться.

1087

У времени густой вокзальный запах,

а в будущем объявятся следы:

история, таясь на мягких лапах,

народ мой уводила от беды.

1088

Кто умер, кто замкнулся, кто уехал;

брожу один по лесу без деревьев,

и мне не отвечает даже эхо —

наверно, тоже было из евреев.

1089

В домах родильных вылезают

все одинаково на свет,

но те, кого не обрезают,

поступят в университет.

1090

Сегодняшний день лишь со временем

откроет свой смысл и цену;

Москва истекает евреями

через отверстую Вену.

1091

Стало скучно в нашем крае,

не с кем лясы поточить,

все уехали в Израиль

ностальгией сплин лечить.

1092

Мне климат привычен советский,

к тому же — большая семья,

не нужен мне берег Суэцкий —

в неволе размножился я.

1093

В котлах любого созидания

снискав себе не честь, но место,

евреи, дрожжи мироздания,

уместны только в массе теста.

1094

Из двух несхожих половин

мой дух слагается двояко:

в одной — лукавствует раввин,

в другой — витийствует гуляка.

1095

В эпоху, когда ценность информаци

окрасила эпоху, как чернила,

повысились и акции той нации,

которая всегда ее ценила.

1096

Летит еврей, несясь над бездной,

от жизни трудной к жизни тяжкой,

и личный занавес железный

везет под импортной рубашкой.

1097

В природе русской флер печали

висит меж кущами ветвей;

о ней не раз еще ночами

вздохнет уехавший еврей.

1098

Над нами смерть витает, полыхая

разливом крови, льющейся вослед,

но слабнет, утолясь, и тетя Хая

опять готовит рыбу на обед.

1099

Фортуна с евреем крута,

поскольку в еврея вместилась

и русской души широта,

и задницы русской терпимость.

1100

Растит и мудрецов и палачей,

не менее различен, чем разбросан,

народ ростовщиков и скрипачей,

закуренная Богом папироса.

1101

Сомненья мне душу изранили

и печень до почек проели:

как славно жилось бы в Израиле,

когда б не жара и евреи.

1102

За долгие столетия, что длится

кромешная резня в земном раю,

мы славно научились веселиться

у рва на шевелящемся краю.

1103

Век за веком роскошными бреднями

обставляли погибель еврея;

а века были так себе, средние,

дальше стало гораздо новее.

1104

По спирту родственность имея,

коньяк не красит вкус портвейну,

еврей-дурак не стал умнее

от соплеменности Эйнштейну.

1105

Те овраги, траншеи и рвы,

где чужие лежат, не родня, —

вот единственно прочные швы,

что с еврейством связали меня.

1106

При всей нехватке козырей

в моем пред Господом ответе,

весом один: я был еврей

в такое время на планете.

1107

Сородич мой клопов собой кормил

и рвань перелицовывал, дрожа,

и образ мироздания кроил,

и хаживал на Бога без ножа.

1108

Русский климат в русском поле

для жидов, видать, с руки:

сколько мы их ни пололи,

все цветут — как васильки.

1109

Поистине загадочна природа,

из тайны шиты все ее покровы;

откуда скорбь еврейского народа

во взгляде у соседкиной коровы?

1110

За года, что ничуть я не числю утратой,

за кромешного рабства глухие года

столько русской земли накопал я лопатой,

что частицу души в ней зарыл навсегда.

1111

Чтоб созрели дух и голова,

я бы принял в качестве закона:

каждому еврею — года два

глину помесить у фараона.

1112

Приснилась мне роскошная тенденция,

которую мне старость нахимичила:

еврейская духовная потенция

физическую — тоже увеличила.

1113

Пусть время, как поезд с обрыва,

летит к неминуемым бедам,

но вечером счастлива Рива,

что Сема доволен обедом.

1114

В эпохи любых философий

солонка стоит на клеенке,

и женится Лева на Софе,

и Софа стирает пеленки.

1115

Если надо — язык суахили,

сложный звуком и словом обильный,

чисто выучат внуки Рахили

и фольклор сочинят суахильный.

1116

Знамения шлет нам Господь:

случайная вспышка из лазера

отрезала крайнюю плоть

у дряхлого физика Лазаря.

1117

Дядя Лейб и тетя Лея

не читали Апулея;

сил и Лейба не жалея,

наслаждалась Лейбом Лея.

1118

Все предрассудки прочь отбросив,

но чтоб от Бога по секрету,

свинину ест мудрец Иосиф

и громко хвалит рыбу эту.

1119

Влияли слова Моисея на встречного,

разумное с добрым и вечное сея,

и в пользу разумного, доброго, вечного

не верила только жена Моисея.

1120

Влюбилась Сарра в комиссара,

схлестнулись гены в чреве сонном,

трех сыновей родила Сарра,

все — продавцы в комиссионном.

1121

Эпоху хамскую не хая

и власть нахальства не хуля,

блаженно жили Хаим и Хая,

друг друга холя и хваля.

1122

Лея-Двося слез не лила,

счет потерям не вела:

трех мужей похоронила,

сразу пятого взяла.

1123

Где мудрые ходят на цыпочках

и под ноги мудро глядят,

евреи играют на скрипочках

и жалобы нагло галдят.

1124

Без выкрутасов и затей,

но доводя до класса экстра,

мы тихо делали детей,

готовых сразу же на экспорт.

1125

Прощай, Россия, и прости,

я встречу смерть уже в разлуке —

от пули, голода, тоски,

но не от мерзости и скуки.

1126

Такой уже ты дряхлый и больной,

трясешься, как разбитая телега, —

— На что ты копишь деньги, старый Ной?

— На глупости. На доски для ковчега.

1127

Томит Моисея работа,

домой Моисею охота,

где ходит обширная Хая,

роскошно себя колыхая.

1128

За все на евреев найдется судья.

За живость. За ум. За сутулость.

За то, что еврейка стреляла в вождя.

За то, что она промахнулась.

1129

Век за веком: на небе — луна,

у подростка — томленье свободы,

у России — тяжелые годы,

у еврея — болеет жена.

1130

Когда черпается счастье полной миской,

когда каждый жизнерадостен и весел,

тетя Песя остается пессимисткой,

потому что есть ума у тети Песи.

1131

Носятся слухи в житейском эфире,

будто еще до пожара за час

каждый еврей говорит своей Фире:

— Фира, а где там страховка у нас?

1132

Пока мыслителей тревожит,

меня волнует и смешит,

что без России жить не может

на белом свете русский жид.

1133

Письма грустные приходят

от уехавших мошенников:

у евреев на свободе

мерзнут шеи без ошейников.

1134

Свежестью весны благоуханна,

нежностью цветущая, как сад,

чудной красотой сияла Ханна

сорок килограмм тому назад.

1135

Как любовь изменчива, однако!

В нас она качается, как маятник:

та же Песя травит Исаака,

та же Песя ставит ему памятник.

1136

На всем лежит еврейский глаз,

у всех еврейские ужимки,

и с неба сыпятся на нас

шестиконечные снежинки.

1137

Еврей у всех на виду,

еврей судьбы на краю

упрямо дудит в дуду

обрезанную свою.

1138

Я еврея в себе убивал,

дух еврейства себе запретил,

а когда сокрушил наповал,

то евреем себя ощутил.

1139

Когда народы, распри позабыв,

в единую семью соединятся,

немедля обнаружится мотив

сугубого вреда одной из наций.

1140

Он был не глуп, дурак Наум,

но был устроен так,

что все пришедшее на ум

он говорил, мудак.

1141

Если к Богу допустят еврея,

что он скажет, вошедши с приветом?

— Да, я жил в интересное время,

но совсем не просил я об этом.

1142

Евреи слиняли за долей счастливой,

а в русских пространствах глухих

укрылись бурьяном, оделись крапивой

могилы родителей их.

1143

Гвоздика, ландыш и жасмин,

левкой, сирень и анемоны —

всем этим пах Вениамин,

который пил одеколоны.

1144

Не спится горячей Нехаме;

под матери храп непробудный

Нехама мечтает о Хайме,

который нахальный, но чудный.

1145

Всюду было сумрачно и смутно;

чувством безопасности влеком,

Фима себя чувствовал уютно

только у жены под каблуком.

1146

В кругу семейства своего

жила прекрасно с мужем Дина,

тая от всех, кроме него,

что вышла замуж за кретина.

1147

Известно всем, что бедный Фима

умом не блещет. Но и тот

умнее бедного Рувима,

который полный идиот.

1148

Нервы если в ком напряжены,

сердцу не поможет и броня;

Хайма изводили три жены;

Хайм о каждой плакал, хороня.

1149

Еврейство — очень странный организм,

питающийся духом ядовитым,

еврею даже антисемитизм

нужнее, чем еврей — антисемитам.

1150

Евреям придется жестоко платить

за то, что посмели когда-то

дух русского бунта собой воплотить

размашистей старшего брата.

1151

В годы, обагренные закатом,

неопровержимее всего

делает еврея виноватым

факт существования его.

1152

За стойкость в безумной судьбе,

за смех, за азарт, за движение —

еврей вызывает к себе

лютое уважение.

1153

Не золото растить, сажая медь,

не выдумки выщелкивать с пера,

а в гибельном пространстве уцелеть —

извечная еврейская игра.

1154

Сквозь королей и фараонов,

вождей, султанов и царей,

оплакав смерти миллионов,

идет со скрипочкой еврей.

1155

Скорей готов ко встрече с вечностью

чем к трезвой жизни деловой,

я обеспечен лишь беспечностью,

зато в избытке и с лихвой.

Из нитей солнечного света,

азартом творчества томим,

я тку манжеты для жилета

духовным правнукам своим.

Гарики ив Атлантиды

1

Я свой век почти уже прошел

и о многом знаю непревратно:

правда — это очень хорошо,

но неправда — лучше многократно.

2

Бежал беды, знавал успех,

любил, гулял, служил,

и умираешь, не успев

почувствовать, что жил.

3

Я ощущаю это кожей,

умом, душой воспламененной:

любовь и смерть меня тревожат

своею связью потаенной.

4

Дух оптимизма заразителен

под самым гибельным давлением,

а дух уныния — губителен,

калеча душу оскоплением.

5

Приходит час, выходит срок,

и только смотришь — ну и ну:

то в эти игры не игрок,

то в те, то вовсе ни в одну.

6

И здесь, и там возни до черта,

и здесь, и там о годах стон,

зато в отличие от спорта

любви не нужен стадион.

7

Нет, человек принадлежит

не государству и не службе,

а только тем, с кем он лежит

и рюмкой делится по дружбе

8

Вот человек. Борясь со злом,

добру, казалось бы, мы служим.

Но чем? Камнями, кулаком,

огнем, веревкой и оружием.

9

Засмейся вслух, когда обидно,

когда кретином вдрызг издерган;

по безголовым лучше видно,

что жопа — думающий орган.

10

Едва-едва покой устроим,

опять в нас целится Амур,

и к недосыпу с перепоем

приходит сизый перекур.

11

По жизни мы несемся, наслаждаясь,

пьянея от безоблачности века;

но разве, к катастрофе приближаясь

предвидит ее будущий калека?

12

Поближе если присмотреться,

у воспаленных патриотов

от жара искреннего сердца

бывают лица идиотов.

13

Сперва, воздушный строя замок,

принцесс рисуешь прихотливых,

потом прелестных видишь самок,

потом бежишь от баб сварливых.

14

Когда мы выбраться не чаем,

само приходит облегчение:

вдруг опьяняешься отчаяньем

и погружаешься в течение.

15

Вокруг окраины окрестности

плывет луны латунный лик,

легко кладя на облик местности

негромкой грусти бледный блик.

16

Спутница, любовница и мать,

слушатель, болельщик, оппонент

бабе очень важно понимать,

кто она в мелькающий момент.

17

Прекрасен мир, где всякий час

любой при деле понемногу:

прогресс к обрыву катит нас,

а мы — мостим ему дорогу.

18

Судьба решается на небе

и выпадает нам, как рыбам:

она подкидывает жребий,

предоставляя шанс и выбор.

19

Предупредить нас хоть однажды,

что их на небе скука гложет,

толпа ушедших остро жаждет,

но, к сожалению, не может.

20

Пусты, сварливы, слепы, дерзки,

живем ползком или бегом —

свои черты ужасно мерзки,

когда встречаются в другом.

21

Я радуюсь, умножив свой доход,

страхующий от голода и холода;

бессребреник сегодня только тот,

кто ценит преимущественно золото.

22

От замаха сохнут руки,

от безделья разум спит,

гулко трескаются брюки

у неловких волокит.

23

Когда на всех, на всех, на всех

удушье мрака нападает,

на смену слез приходит смех

и нас, как смерть, освобождает.

24

Течет зима. Близ моря пусто.

Но вновь тепло придет в сады,

и миллионы нижних бюстов

повысят уровень воды.

25

Тонул в игре, эпикурействе,

любовях, книгах и труде,

но утопить себя в еврействе

решусь не раньше, чем в воде.

26

Есть во взрослении опасность:

по мере близости к старению

высоких помыслов прекрасность

ужасно склонна к ожирению.

27

Аскетом я б весь век провел,

но тайным страхом озабочен:

святого блесткий ореол

для комаров приманчив очень.

28

Годы, будущим сокрытые,

вижу пламенем объятыми;

волки, даже очень сытые,

не становятся ягнятами.

29

Поэты бытие хвалой венчают

с дописьменной еще эпохи древней;

дух песенности стены источают,

и тем они звучнее, чем тюремней.

30

Сегодня день истек в бесплодной,

пустой и мелкой суете,

и мерзкий серп луны холодной

зияет в мертвой пустоте.

31

Фортуна если жалует немилостью,

не жалуйся, печаль душе вредна,

и недруга встречай с невозмутимостью,

убийственной, как пуля из говна.

32

Медицины гуманные руки

увлеченно, любовно и плохо

по последнему слову науки

лечат нас до последнего вздоха.

33

Стяжательством и суетностью затхлой

измотанный, однажды выйдешь в ночь

и вздрогнешь от гармонии внезапной,

раскрывшейся тебе, чтобы помочь.

34

В реке времен, как в море — рыбы,

не зря безмолвствуют народы:

свобода — это страх и выбор,

ломает плечи груз свободы.

35

Когда средь общей тишины

ты монолог сопишь ученый,

услышь себя со стороны

и поумнеешь, огорченный.

36

Мы — необычные рабы,

мы быть собой не перестали,

есть упоение борьбы

в грызенье проволочной стали.

37

Вполне по справедливости сейчас

мы трудимся, воруем и живем:

режим паразитирует на нас,

а мы — паразитируем на нем.

38

Воспринимая мир как данность,

взгляни на звезды, не спеша:

тягчайший грех — неблагодарность

за то, что воздухом дышал.

39

Мы все — опасные уроды,

мы все достойны отвращения,

но в равнодушии природы

есть величавость всепрощения.

40

В горячем споре грудь на грудь,

уже не видя ничего,

войдя в азарт, не позабудь

на ужин выйти из него.

41

Мы из любых конфигураций

умеем голос подавать,

мы можем стоя пресмыкаться

и на коленях бунтовать.

42

В любви, трудах, игре и спорте,

искусстве, пьянстве и науке

будь счастлив, если второсортен:

у первосортных горше муки.

43

Война ли, голод — пьет богема,

убийства, грязь — богема пьет,

но есть холсты, но есть поэмы,

но чьи-то песни мир поет.

44

Мы часто ходим по воде,

хотя того не замечаем,

висим над бездной в пустоте

и на огне сидим за чаем.

45

Безумство чудаков — их миллион,

толкующих устройство мироздания, —

вливается в витающий бульон,

питательный для вирусов познания.

46

Зря нас душит горечь или смех,

если учат власть интеллигенты:

в сексе понимают больше всех

евнухи, скопцы и импотенты.

47

Не ограничивайся зрением,

пусть обоняние не чахнет:

что привлекательно цветением,

порой кошмарно гнилью пахнет.

48

На трупах и могилах вдруг возник

шумливый рай пивных и кабаков,

и лишь «за что боролись?» хилый крик

стихает у последних стариков.

49

Духа варево и крошево

нынче так полно эрзацев,

так измельчено и дешево,

что полезно для мерзавцев.

50

Я не борец и не герой,

но повторить готов над плахой:

во всех суставах свихнут строй,

где не пошлешь мерзавца на хуй

51

От наших войн и революций,

от сверхракет материковых

приятно мысленно вернуться

к огням костров средневековых.

52

Мы все — душевные калеки,

о чем с годами отпечалились,

но человека в человеке

найти, по счастью, не отчаялись.

53

Какое ни стоит на свете время

под флагами крестов, полос и звезд,

поэты — удивительное племя —

суют ему репейники под хвост.

54

Свистят ветра, свивая вьюгу,

на звездах — вечность и покой,

а мы елозим друг по другу,

томясь надеждой и тоской.

55

Когда вокруг пируют хищники,

друг другом чавкая со смаком,

любезны мне клыками нищие,

кому чужой кусок не лаком.

56

Одно за другим поколения

приемлют заряд одичания

в лучащемся поле растления,

предательства, лжи и молчания.

57

Стреляя, маршируя или строясь,

мы злобой отравляем нашу кровь;

терпимость, милосердие и совесть —

откуда возникают вновь и вновь?

58

На всем человеческом улее

лежит сумасшествия бремя,

изменчив лишь бред, а безумие

скользит сквозь пространство и время.

59

Неизбежность нашей смерти

чрезвычайно тесно связана

с тем, что жить на белом свете

людям противопоказано.

60

Просветы есть в любом страдании,

цепь неудач врачует случай,

но нет надежды в увядании

с его жестокостью ползучей.

61

С утра за письменным столом

гляжу на белые листочки;

а вот и вечер за окном;

ни дня, ни строчки.

62

Когда 6 остался я в чистилище,

трудясь на ниве просвещения,

охотно я б открыл училище

для душ, не знавших совращения.

63

У страха много этажей,

повадок, обликов и стилей,

страх тем острее, чем свежей,

и тем глубинней, чем остылей.

64

Наплевать на фортуны превратность,

есть у жизни своя справедливость,

хоть печальна ее однократность,

но прекрасна ее прихотливость.

65

Просачиваясь каплей за года,

целительна и столь же ядовита,

сочится европейская вода

сквозь трещины российского гранита

66

В года рубежные и страшные

непостижимо, всюду, молча

ползут из нор кроты вчерашние,

зубами клацая по-волчьи.

67

Природа позаботилась сама

закат наш уберечь от омерзения:

склероз — амортизация ума

лишает нас жестокого прозрения.

68

Живешь блаженным идиотом,

не замечая бега лет,

а где-то смерть за поворотом

глядит, сверяясь, на портрет.

69

Из глаз, разговоров и окон

озлобленность льется потоками,

грядущего зреющий кокон

питается этими соками.

70

Конечно, веру не измеришь,

поскольку мера — для материи,

но лучше веровать, что веришь,

чем быть уверенным в неверии.

71

Мы колесим, ища покой,

по странам и векам,

но всюду возим за собой

свой собственный вулкан.

72

Глядят в огонь глаза смурные,

и смутный гул плывет в крови;

огонь тревожит в нас немые

пещерной памяти слои.

73

Когда восторг, триумф, овации

и сам эфир блаженство пьет,

порочный дух еврейской нации

себя усмешкой выдает.

74

О законе ли речь или чуде,

удручающий факт поразителен:

рано гибнут хорошие люди,

и гуляет гавно долгожителем.

75

Простертая по миру красота

доступнее ломтя ржаного хлеба,

но душу затмевает суета,

и пошлость заволакивает небо.

76

Задавленность густой чиновной кашей

лишает смысла жалобу и крик,

лишен лица хозяин жизни нашей,

хотя коварен, туп и многолик.

77

Другим народам в назидание

Россия избрана и призвана

явить покой и процветание,

скрестив бутылку с телевизором.

78

Серые подглазные мешки

сетуют холодным зеркалам,

что полузабытые грешки

памятны скудеющим телам.

79

Растет познанье. Но при этом

душе ни легче, ни просторней:

чем выше ветви дышат светом,

тем глубже тьма питает корни.

80

Семейный дом — наследственности храм.

Живу. Сижу с гостями. Эрудит.

Но бешеный азарт по временам

стреноженное сердце бередит.

81

Дай мне, Боже, спать ночами

без душевного мучения,

утоли мои печали,

остуди мои влечения.

82

Ум с добротой неразделимо

связуют общие черты,

дурак всегда проходит мимо

разумной пользы доброты.

83

Повадка женщины изменчива,

поскольку разнится игра

подруги дня, подруги вечера,

подруги ночи и утра.

84

В умах — разброд, вокруг — неразбериха,

царит разбой, и тьмою застлан свет;

везде притом спокойно, мирно, тихо,

и разве только будущего нет.

85

Весна размывает капризно

завалы унынья и грязи

внезапной волной оптимизма,

шальной, как вода в унитазе.

86

Мы рады, когда чванные авгуры

дурачат нас, лицом туманясь хмурым,

а правду говорят нам балагуры —

но кто же доверяет балагурам?

87

Нам непонятность ненавистна

в рулетке радостей и бед,

мы даже в смерти ищем смысла,

хотя его и в жизни нет.

88

Чем глубже скепсис и неверие

при неизбежности притворства,

тем изощренней лицемерие

и выше уровень актерства.

89

Страдалец, мученик и узник,

насилий жертва и увечий —

всегда по духу чуть союзник

того, кто душит и калечит.

90

Сгорают поколенья, как поленья,

их копоть поглощает высота,

а пламень их, не ведающий тленья,

нетленно воплощает красота.

91

Чреваты лихом все дороги,

полны волнений волны дней,

сам разум наш — дитя тревоги

и потому податлив ей.

92

Игра ума, и листьев арфа,

и вкус вина, и жар объятий —

даны сегодня. Ибо завтра

полно любых невероятий.

93

Я столько всякой видел пакости,

что лишь единственно от разности

я мог бы стать сосудом святости,

когда б не стал бутылью праздности.

94

Себя раздумьем я не мучаю

и воле свыше не перечу:

когда идешь навстречу случаю,

судьба сама идет навстречу.

95

Веками власть по душам шарит,

но всем стараньям вопреки

дух человека — ртутный шарик,

неуловимый для руки.

96

А со мною ни с того ни с сего

вдруг такое начинает твориться,

словно в книгу бытия моего

кем-то всунута чужая страница.

97

Умами книжными и пыльными

скрипят мыслители над нами,

а нам то цепи служат крыльями,

то крылья вяжутся цепями.

98

Сколь гибко наше существо

к занятий резкой перемене:

солист поет про божество,

а в животе кишат пельмени.

99

Развитию грядущих поколений

положена жестокая граница,

и если возникает новый гений,

то рядом слабоумие родится.

100

Всегда любой философ и сапожник

за творчеством коллег его следит,

и чем пугливей в личности художник,

тем дерзостней судья и эрудит.

101

Жрецам и сторожам увялых истин,

протухших от побегов до корней,

особенно бывает ненавистен

наивный любознательный еврей.

102

Нутро земли едят заводы,

поя отравой кровь реки,

ложатся на глаза природы

аэродромов пятаки.

103

Бутылка — непристойно хороша,

сулит потоки дерзостных суждений,

и ей навстречу светится душа,

любительница плотских услаждений.

104

Когда грядут года лихие,

в нас дикий предок воскресает,

и первобытная стихия

непрочный разум сотрясает.

105

Всего слабей усваивают люди,

взаимным обучаясь отношениям,

что слишком залезать в чужие судьбы

возможно лишь по личным приглашениям.

106

Блажен, кто вовремя заметил

ту тень тревог и опасений,

которой дышит сонный ветер

в канун великих потрясений.

107

Еще я много напишу

и многое скажу,

пока плывет прозрачный шум

под светлый абажур.

108

В огонь любых на свете бедствий

из окон, щелей и дверей,

из всех немыслимых отверстий

обильно сыплется еврей.

109

Сижу, прохладный и пустой,

курю обильно,

а в голове как под тахтой —

темно и пыльно.

110

Не делай сказку былью, вожделея,

не жалуйся, когда не удалось:

несбывшееся ярче и светлее

того, что получилось и сбылось.

111

Мы все виновны без вины,

что так давно и плодовито

опасный бред, что все равны,

внедрился в разум ядовито.

112

Стихии цель свою не знают

и дел не ведают своих,

всегда и страшно погибают

те, кто развязывает их.

113

Чтобы легче было жить и сохраняться,

учат нас учителя словами свойскими

пресмыкание рассматривать как танцы

со своими эстетическими свойствами.

114

Я в поездах души надлом

лечу с привычным постоянством:

лоб охлаждается стеклом,

а боль — мелькающим пространством.

115

Отец мой молча умер без меня —

уставши, я уснул темно и пьяно;

нет, я ни в чем себя не обвинял,

я просто это помню постоянно.

116

По мере разрастания корней,

питающих твердеющие души,

мы делаемся глубже и сильней,

но пасмурней, умеренней и суше.

117

К познанию не склонный никогда,

искал себе иные я занятия,

и тайна зарождения плода

волнует меня менее зачатия.

118

Покуда есть вино и хлеб

и дети льнут к отцу,

неблагодарен и нелеп

любой упрек Творцу.

119

Живи игрой, в игру играя,

сменяй игру другой игрой,

бывает молодость вторая,

но нету зрелости второй.

120

Познание плодит свои плоды,

повсюду, где случится и придется,

вытаптывая всякие следы,

оставшиеся от первопроходца.

121

Я был не худшим и не лучшим

из тех, кто жизнью награжден:

то эгоизмом больно мучим,

то альтруизмом изможден.

122

Душа предчувствием томима,

а дни несут одно и то же,

и жизнь моя проходит мимо,

как мимо нищего — прохожий.

123

Дурак — не случай, а культура,

внутри которой, в свой черед,

самонадеянная дура

страшней, чем наглый идиот.

124

У нас внутри, как в помещении,

бес словоблудия живет

и, оживляясь при общении,

нам разум пучит, как живот.

125

На слух — перевернутым эхом

звучит наших жизней истома:

то стон выливается смехом,

то смех неотличен от стона.

126

Соблазны тем и хороши,

что лечат душу от спокойствия,

и только тот всерьез грешит,

кто множит грех без удовольствия.

127

Жизнь увязана мертвым узлом,

над которым азартно хлопочут

смельчаки, что дерутся со злом

и добро по мозолям топочут.

128

Открытием сконфузятся потомки,

начала наши взвесив и концы:

выкармливали мерзость не подонки

а честные, святые и слепцы.

129

Заслыша брань души с умом

на тему дел моих,

бегу, чужой в себе самом,

и лью нам на троих.

130

Естественна реакция природы

на наше неразумие и чванство,

и нас обезображивают годы,

как мы обезобразили пространство.

131

Сколь явно дедушек уроки

заметны в опыте внучат:

сегодня все вокруг — пророки,

но прозревают и молчат.

132

Мне часто снится чудный сон,

кидая в дрожь и мистику:

что женских юбочек фасон

опять вернулся к листику.

133

У значимых событий есть кануны,

предчувствиями полнится земля,

и звучные неслышимые струны

поют, предупреждая и суля.

134

Какая бы у власти волчья стая

ни грызлась, утоляя злобу волчью,

возмездие незримо прорастает

сквозь кровью удобряемую почву.

135

Я уверен, что в этой стране

потеплеет однажды и вдруг,

и мы с миром пойдем наравне,

как бегун, отстающий на круг.

136

Если отнестись не подозрительно

к жизни, а доверчивей и проще,

многое, что страшно было зрительно,

будет восхитительно на ощупь.

137

Нас как бы время ни коверкало

своим наждачным грубым кругом,

не будь безжалостен, как зеркало,

и льсти стареющим подругам.

138

За веком вслед свистим скворцом,

полощем голос в общем гаме,

потом ложимся вверх лицом,

и нас несут вперед ногами.

139

Вертеть я буду карусель,

покуда хватит интереса;

печаль, что жизнь имеет цель,

нам посылается от беса.

140

Текла бы жизнь моя несложная,

легко по радостям скользя,

когда бы я писал про можное,

касаясь лишь того, что льзя.

141

В литературном алфавите

я сзади всех до одного:

сперва идут, кто блядовитей

и гибче выя у кого.

142

В связи с успехами науки

и от космических причин

сегодня бабы влезли в брюки,

а завтра — выебут мужчин.

143

Пьеса «Жизнь» идет в природе

не без Божьей прихоти:

одеваемся на входе

и лежим на выходе.

144

Одиноко бренчит моя арфа,

расточая отпущенный век,

и несет меня в светлое завтра

наш родной параноев ковчег.

145

Торжествует, кипит и ликует

вся страна от зари до зари,

шалый ветер истории дует

в наши мыльные пузыри.

146

Познанья высокое дело

доверив ученым людям,

мое посвежевшее тело

к неграмотным ходит блядям.

147

Большое счастье — вдруг напасть,

бредя по жизненному полю,

на ослепительную страсть,

одушевляющую волю.

148

Климат жизни, климат духа,

климат зрения и слуха

в этом лучшем из миров

замечательно херов.

149

Певцы несхоже вырастают

и разно строят свой уют:

одни тайком поют, что знают,

другие — знают, что поют.

150

Кто свой талант на провиант

не медлит разменять,

скорее все же не талант,

а одаренный блядь.

151

Он к умным бабам с дружбой лез,

духовной жаждою взыскуем,

но дружбу вмиг поганил бес,

оборотясь его же хуем.

152

С утра философ мылит разум,

чтоб целый мир окинуть глазом;

а я проснусь — и пью вино,

и мир во мне творит оно.

153

Заботясь только о здоровье,

вдруг обнаружишь утром ранним,

что благодушие — коровье,

а здравомыслие — баранье.

154

Намного проще делается все,

когда пуста бутылка на столе;

истории шальное колесо —

не пьяный ли катает по земле?

155

Что за весной приходит лето —

спасибо даже и за это.

На всем запрет. И куртизанки

дают тайком, как партизанки.

156

Любое выберите время

и наугад страну возьмите —

сей миг увидите еврея,

который враг и возмутитель.

157

Не страшно мне адских заслуженных мук,

я кинусь в котел безмятежно,

страшнее звонки от вчерашних подруг,

упреки лепечущих нежно.

158

Мы кишим, слепые тетери,

в тесноте, суетой загаженной,

огорчаясь любой потерей,

кроме дней, сгорающих заживо.

159

Нам неохота даже в рай

от русской гибельной земли,

милее жизни людям край,

где их травили и ебли.

160

Не стоит жизнь у жизни красть,

игра ума — сестра безделья,

а лень — единственная страсть,

после которой нет похмелья.

161

Девицы созревают раньше сроков,

заложенных природой в них самих,

и опыт преждевременных уроков

пленительно просвечивает в них.

162

Мы по домам, в своей берлоге

держали веку вопреки

базары, церкви, синагоги,

читальни, клубы, бардаки.

163

Мы в мир приходим как в музей:

дивимся травам, звездам, лицам,

заводим жен, детей, друзей

и покидаем экспозицию.

164

Хотя живем всего лишь раз,

а можно много рассмотреть,

не отворачивая глаз,

когда играют жизнь и смерть.

165

Из вина и дыма соткан

мой тенистый уголок,

а внутри лежит красотка,

залетев на кайф о'клок.

166

Как литература ни талдычила,

как бы воспитать нас ни хотела,

а мерзавцы жутко симпатичны,

если туго знают они дело.

167

С полюса до линии экватора

всем народам нравятся их танцы,

а евреи всюду реформаторы,

потому что всюду иностранцы.

168

Здравый смысл умом богат,

не играется в игрушки

и почти всегда рогат

у фортуны-поблядушки.

169

Россия пребудет во веки веков

под боем державных курантов

страной казнокрадов, святых, мудаков,

пропойц и блаженных талантов.

170

Стариками станут люди,

чей зародыш делал я,

а дотоле сохнуть будет

репутация моя.

171

На все планеты в космос тучный

пора нам парус поднимать,

пока они благополучно

живут без нас, еби их мать.

172

Когда удача отказала

и все не ладится всерьез,

нас лечат запахи вокзала

и колыбельная колес.

173

Среди болезней, горя, плача,

страданий, тягот и смертей

природа снова нас дурачит,

и мы опять плодим детей.

174

Вино и время не жалея,

садись не с каждым, кто знаком:

похмелье много тяжелее,

когда гуляли с мудаком.

175

Взрослеющего разума весна

полна то упоений, то нытья;

становишься мужчиной, осознав

бессмысленное счастье бытия.

176

У веры много алтарей,

но всюду всякий раз

удобней жертву, чем еврей,

не сыщешь в нужный час.

177

Творя семью, не знал Всевышний,

кроя одну для одного,

что третий — тайный, но не лишний

дополнит замысел Его.

178

Прогресса жернова спешат молоть

на воздухе, на море и на суше,

удобствами заласкивая плоть,

отходами замызгивая души.

179

Я в ад попрошусь, умирая,

не верю я в райский уют,

а бляди — исчадия рая

меня услаждали и тут.

180

Век играет гимны на трубе,

кабелем внедряется в квартиры,

в женщине, в бутылке и в себе

прячутся от века дезертиры.

181

Душа болит, когда мужает,

полна тоски неодолимой,

и жизнь томит и раздражает,

как утро с бабой нелюбимой.

182

Любой талант, любой мудрец —

по двум ветвям растут:

кто жиже, делается жрец,

а кто покруче — шут.

183

Сквозь тугой волосатый аркан

хрипловато мы славим отчизну,

через бочку, бутыль и стакан

все дороги ведут к оптимизму.

184

Когда вседневная рутина

завьет углы, как паутина,

плесни в нее вином из кружки

и выставь хером дверь подружки.

185

С поры, как я из юности отчалил

и к подлинной реальности приник,

спокойное и ровное отчаянье

меня не покидает ни на миг.

186

Посмертной славы сладкий сок

я променял шутя

на ежедневный долгий сон

и озеро питья.

187

Пренебрегая слишком долго

игрой супружеского долга,

не удивляйся, что жена

с утра слегка раздражена.

188

В роскошных юбочках из замши

гуляют юные девчонки;

однако, никому не дамши,

не одолеть такой юбчонки.

189

Отливом завершается прилив,

похмельями венчаются угары,

эпоха, через кровь перевалив,

кончается, кропая мемуары.

190

Книга нашей жизни столь мудра,

что свихнется всякий, кто листает:

зло проистекает из добра,

а добро на зле произрастает.

191

Я не гожусь в друзья аскетам,

их взгляд недвижен и мертвящ,

когда под водку с винегретом

я тереблю бараний хрящ.

192

Он обречен, мой бедный стих,

лишь в устном чтении звучать,

свинья способностей моих

рожает только непечать.

193

Не хлопочи из кожи вон,

ища разгадки мироздания,

а пей с подругой самогон

на пне от дерева познания.

194

Пускай отправлюсь я в расход,

когда придет лихое время,

ростками смеха прорастет

мое извергнутое семя.

195

Стихи мои под влагу белую

читаться будут повсеместно,

пока детей не в колбе делают,

а древним способом прелестным

196

Тверды слова, бестрепетна рука,

но страшно то во сне, то наяву:

без отдыха и без черновика

единственную жизнь свою живу.

197

Для одной на свете цели

все бы средства хороши:

пепел дней, что зря сгорели,

подмести с лица души.

198

Сплетни, дрязги, пересуды,

слухов мутная волна;

чем изысканней сосуды,

тем гавней струя гавна.

199

Плыву сквозь годы сладкой лени,

спокойной радостью несомый,

что в тьму грядущих поколений

уже отправил хромосомы.

200

В России даже ветреные ветры,

дышавшие озоном обновления,

надули на века и километры

палачества, крушений и растления

201

Жизнь полна шипами и укусами,

болями и минусами грустными,

но, когда у жизни только плюсы,

вид ее становится приплюснутым

202

Душа засыпает послушно,

вкушая лишь то, что дают;

в России всегда было душно,

а затхлость рождает уют.

203

Лишенный корысти на зависть врагам,

я просто корыстно уверен:

отсутствие денег — примета к деньгам,

а лишние деньги — к потерям.

204

Проживая легко и приятно,

не терзаюсь я совестью в полночах,

на душе моей темные пятна

по размеру не более солнечных.

205

Сейчас в любом из нас так много

смешалось разных лиц и наций,

что голова, как синагога,

полна святынь и спекуляций.

206

Бог сутулится в облачной темени,

матерится простуженным шепотом

и стирает дыханием времени

наши дерганья опыт за опытом.

207

Поскольку мир — сплошной бардак,

в нем бабы ценятся везде,

искусство бабы — это как,

а ум — кому, когда и где.

208

Нас не мучает бессонница,

мы с рождения обучены:

все, что к худшему не клонится,

поворачивает к лучшему.

209

Когда бы Бог в свою обитель

меня живым прибрал к рукам,

имел бы Он путеводитель

и по небесным бардакам.

210

Зачем, не видя дальше конуры

и силы расточая не по средствам,

рожденные для веры и игры,

мы заняты трудом и самоедством?

211

Судьба, фортуна, провидение —

конечно, факт, а не химера,

но в целом жизнь — произведение

ума, характера и хера.

212

Восхищая страну вероломством,

соблазнясь на лимонные рощи,

уезжают евреи с потомством,

оставляя сердца и жилплощадь.

213

Мы брызгаем словесный кипяток,

пока поодиночке и гуртом

трамбует нас асфальтовый каток,

в чем с искренностью кается потом.

214

Я мироздания пирог

в патриархальном вижу духе:

над нами — власть, над нею — Бог,

над Ним — лучи, жара и мухи.

215

Текучка постепенных перемен

потери возмещает лишь отчасти:

в нас опытность вливается взамен

энергии, зубов, кудрей и страсти.

216

Сижу, работая упорно,

и грустно вижу с возмужанием:

пока идея ищет форму,

она скудеет содержанием.

217

Когда живешь в разгар эпохи

высоких слов и низких дел,

не оставляй на завтра крохи,

которых нынче не доел.

218

Фигура выкажет сама

себя под кофтой и халатом,

и при наличии ума

разумно быть мудаковатым.

219

У нас едва лишь Божья искра

пробьется где-то под пером,

бежит восторженно и быстро

толпа ценителей с ведром.

220

Судьба кидает чет и нечет

и делит жизни, как река:

кто свиньям бисер пылко мечет,

а кто — коптит окорока.

221

Всеведущий, следит за нами Бог,

но думаю, вокруг едва взгляну,

что все-таки и Он, конечно, мог

забыть одну отдельную страну.

222

Больней всего свыкаться с тем,

что чудный возраст не воротится,

когда могли любой гарем

легко спасти от безработицы.

223

Несладко жить в реальном мире,

где всюду рыла, хари, суки;

блажен, кто булькает на лире

и упоен, как муха в супе.

224

Костер любви чреват распадом,

но угли я не ворошу:

огонь, пошедший серым чадом,

я новым пламенем гашу.

225

Живая речь — живое чудо,

балет ума и языка,

а без нее мудрец-зануда

кошмарней даже мудака.

226

А если нас какая сука

начнет учить не воровать,

то улетит быстрее звука,

который будет издавать.

227

По животной, по стадной природе

не гуляющий сам по себе,

человек, как потерянный, бродит,

не найдясь в коллективной судьбе

228

Живя блаженно, как в нирване,

я никуда стремглав не кинусь,

надежд, страстей и упований

уже погас под жопой примус.

229

У Бога нету черт лица,

исходной точки и границы,

самопознание Творца

Его твореньями творится.

230

Среди тревог, тоски и мук

на всем земном пути недлинном

в углу души стоит сундук

с мечтой под пухом нафталинным.

231

Струю вина мы дымом сушим

и начинаем чушь молоть,

чтоб утолить душою душу,

как утоляют плотью плоть.

232

Приметы жизни сокровенны,

хотя известны с давних пор:

жизнь — это влажность, перемены,

движенье, гибкость и напор.

233

В мертвящем климате неволи

мы ощутимее живем:

чем гуще фон тоски и боли,

тем ярче проблески на нем.

234

Не лежи в чужих кроватях,

если нету наслаждения,

очень стыдно, милый, мять их

лишь для самоутверждения.

235

Совесть Бога — это странные,

и не в каждом поколении,

души, мучимые ранами

при любом чужом ранении.

236

Не года вредят горению,

а успешные дела:

души склонны к ожирению

не слабее, чем тела.

237

Весь день дышу я пылью книжной

а попадая снова к людям,

себя с отчетливостью вижу

цветком, засушенным в Талмуде.

238

Мир полон жалости, соплей

и филантропии унылой,

но нету зла на свете злей

добра, внедряемого силой.

239

В меня при родах юркнул бес,

маня гулять и веселиться,

но так по старости облез,

что тих теперь, как ангелица.

240

В чем цель творенья — неизвестно,

а мы — не смеем размышлять,

хотя порою интересно,

зачем то та, то эта блядь.

241

В природе есть похожести опасные,

где стоит, спохватясь, остановиться:

великое — похоже на прекрасное,

но пропасти змеятся на границе.

242

Кто свой дар сберег и вырастил,

начинает путь подвижника:

ощутил, обдумал, выразил —

и спокойно ждешь булыжника.

243

И я познанием увлекся бы,

но плохо с умственной поэтикой:

Создатель мыслит парадоксами,

а я — убогой арифметикой.

244

Философов труды сильней всего

античных мудрецов напоминают:

те знали, что не знают ничего,

а эти даже этого не знают.

245

В струе синеватого дыма

с утра я сижу за столом

и время, текущее мимо,

своим согреваю теплом.

246

В нас не простая кровь течет,

в ней Божий дух, как хмель в вине,

нас жар сотворчества влечет

к бумаге, женщине, струне.

247

Источник мыслей вулканичен:

за изверженьем — вновь ни слова;

антракт весьма гигиеничен

для заливания спиртного.

248

Я раньше чтил высоколобость

и думал: вотума палата,

теперь ушла былая робость —

есть мудаки со лбом Сократа.

249

Для баб одежды мишура —

как апельсину кожура,

где плод порой сухой и синий

и очень слабо апельсиний.

250

Все хаосы, броженья и анархии,

бунты и сокрушения основ

кончаются устройством иерархии

с иным распределением чинов.

251

Я — человек: ем пищу ложкой

и не охочусь при луне;

а раньше был, наверно, кошкой —

уж очень суки злы ко мне.

252

Прочтет с улыбкою потомок

про кровь и грязь моей эпохи,

так улыбается ребенок

на похоронной суматохе.

253

В течение всех лет моих и дней

желания мне были по плечу,

сегодня я хочу всего сильней

понять, чего сегодня я хочу.

254

Вылистав завалы книжной ветоши,

вылущив зерно взошедших дум,

жарко друг о друга посоветовшись,

люди поступают наобум.

255

Лентяй, люблю я дня конец

в дыму застольных посиделок,

а не лентяй ли был Творец,

оставив столько недоделок?

256

Есть нечто выше бытия —

оно смягчает будни быта

и дарит радость забытья,

огьемля мысли от корыта.

257

Когда плодами просвещения

любуюсь я без восхищения,

то вспоминаю как пример,

что был неграмотен Гомер.

258

Во всем, что каждый выбирает,

покуда тянется прогулка,

его наследственность играет,

как музыкальная шкатулка.

259

У разума, печального провидца,

характер на решения скупой,

история поэтому творится

убийцами, святыми и толпой.

260

Где нет огня, где нет игры,

фонтана жизни нет,

линяют сочные пиры

в докучливый обед.

261

Один критерий нам по силам,

чтоб мерить гения заслугу:

на сколько лет затормозил он

свою научную округу.

262

Есть в природе гармония вещая

от нее наши вкусы и нормы,

отчего содержание женщины —

это прежде всего ее формы.

263

Когда внутри бесплодно пусто,

душа становится присоской,

и жадно гложется искусство,

не проницая хлади плоской.

264

Я три услады в жизни знал,

предавшись трем Любовям:

перу я с бабой изменял,

а с выпивкой — обоим.

265

Мне выпал путь простей простого:

не жрец, не тенор, не герой,

зато в пирах гурманов слова

бывал я поваром порой.

266

Труднее всего сохранить

в толкучке, текучей, как дым,

искусство и мужество быть

всего лишь собою самим.

267

В литературе гладь и тишь,

и пир казенных потаскушек,

порой гора рождает мышь,

но по мышу палят из пушек.

268

Туманны наши мысли, и напрасно

старание постичь их суть и связь,

а те, кто мог бы выразить их ясно, —

безмолвствуют, народом притворясь.

269

Покинь резец и кисть, легко треножник

оставь, когда в округе зреет пир,

но помни меру выпивки, художник,

похмельных наших мук не стоит мир.

270

Едва лишь, еще незаметна,

зари образуется завязь,

орут петухи беззаветно,

ускорить рассвет напрягаясь.

271

Все музы ныне, хлеба ради,

торгуют краской для ресниц,

а Клио — прямо вышла в бляди,

хотя не прямо из девиц.

272

Те мерзости, что нас отягощают,

не выместишь на неграх или греках

спасибо, что евреи воплощают

все то, что нам немило в человеках.

273

Всякий шум и всякий ропот,

недовольства всплеск любой

излечим, как учит опыт,

страхом, пивом и халвой.

274

Дойти до истины немыслимо,

пока не очень тянет к ней,

а миф изящнее, чем истина,

гораздо выше и стройней.

275

Кого томит ума пытливость,

кого трезвон монет смущает,

кого тревожит ног потливость —

и столь же душу поглощает.

276

Сейчас терпение и труд,

насколько в них осталось толку,

в итоге тренья перетрут

лишь выю, шею или холку.

277

Старея на пути сквозь бытие,

мы свойство не утрачиваем детское:

судьба дарует каждому свое,

а нравится и хочется — соседское.

278

Во тьме тревог и унижений

в душе крепчает благодатно

способность смутных постижений

того, что разуму невнятно.

279

Когда предел влечения высок

и нетуутоленья ни на малость,

утешность облегчения несет

внезапная последняя усталость.

280

Размышлять о природе вещей

нас нужда и тоска припекает,

жажда сузить зловещую щель,

сквозь которую жизнь утекает.

281

Психи, одиночки, дилетанты

в яром и слепом ожесточении,

совести и чести дебютанты

бьются в обреченном ополчении.

282

И спасибо, фортуна, тебе

за мою эту странность старушью,

что был тверд в настоящей беде

и рыдал над чувствительной чушью.

283

Еще природа властна надо мной

и сладко мне прельстительное рабство,

когда вдруг оживляешься весной

и дикое в душе клокочет блядство.

284

Когда мы ищем, вожделея,

сигналы, знаки и огни,

то чем знамения темнее,

тем впечатляющей они.

285

Старики сидят, судача,

как мельчают поколения,

и от них течет, прозрачен,

запах мудрости и тления.

286

Если с прочим трудящимся воинством

нас поглотят конторские пасти,

я стерплю эту долю с достоинством,

ибо служба — не срам, а несчастье.

287

Я тяготел к проблемам общим,

искал вселенские узлы,

а познавал — зато на ощупь —

конкретных частностей углы.

288

Жизнь становится дивной игрой

сразу после того, как поймешь,

что ничем и ни в чем не герой

и что выигрыш — в том, что живешь.

289

Красоте не дано отнимать,

а уродство — конец и разруха:

жизнь дарует красавица мать,

а уносит — косая старуха.

290

Живу я, как однажды обнаружил

по горестному чувству неуюта, —

чужой и неприкаянно ненужный,

как памятник забытому кому-то.

291

Певцов коронует могила:

Россия их душит и губит,

и чем их быстрее убила,

тем больше впоследствии любит.

292

Мы все общенья с Богом жаждем,

как жаждут грешник и монах,

а личный бог живет при каждом —

в душе, талантах и штанах.

293

Друзья дымят, и стол вином запятнан,

и длится спор, застигнутый рассветом

нужны года, чтоб зрением обратным

увидеть, сколько счастья было в этом.

294

Наш дух и после нас живет в природе

так в памяти былое угасает,

но слово, дуновение, мелодия —

и все из ниоткуда воскресает.

295

Все в этой жизни так устроено,

что есть всему свои весы,

но хоть и каждый прав по-своему,

а сукин сын есть сукин сын.

296

Когда со всех сторон приходит лихо

и свет уже растаял вдалеке,

единственный в безвыходности выход

собрать себя и выжить в тупике.

297

У духа, как у плоти, есть позывы,

но плотские — крепчают, разъярясь,

а духа просьбы тонки и пугливы

и гаснут, незаметно испарясь.

298

Носить одежду — лицемерие,

поскольку ясно, что под ней,

но в этом скрыто суеверие,

что станет скрытое видней.

299

Не столько душная держава

питомца гонит нелюбимого,

сколь жажда жизненного жанра,

в России неосуществимого.

300

Под радио немолчный голос волчий

в колеблющийся смутный день осенний

становится осознанней и громче

предчувствие глубоких потрясений.

301

Друзей вокруг осталось мало:

кому с утра все шло некстати,

кого средь бела дня сломало,

кого согнуло на закате.

302

Надежды очень пылки в пору раннюю,

но время, принося дыханье ночи,

дороги наши к разочарованию

от раза к разу делает короче.

303

Трудно жить: везде ухабы,

жажда точит и грызет;

что с того, что любят бабы,

если в карты не везет?

304

Уже мне ветер парус потрепал,

рули не держат заданного галса,

простите мне, с кем я не переспал,

особенно — кого не домогался.

305

Мы кишмя кишим, суета снует,

злоба в воздухе кипятком бурлит,

а на кладбище — соловей поет,

чистый звук точа вдоль покоя плит.

306

Обрызгивая кровью каждый лист,

история нам пишется не впрок,

и кажется порой, что Бог — садист

и нами утоляет свой порок.

307

Мне глядеть на сверстников то грустно,

то досадно, только и всего:

разум, торжествующий над чувством,

рано торжествует торжество.

308

Когда, глотая кровь и зубы,

мне доведется покачнуться,

я вас прошу, глаза и губы,

не подвести и улыбнуться.

309

Неужто вы не замечали,

как, подголоском хору вторя,

есть в торжестве налет печали

и привкус праздника у горя?

310

Внешним пламенем согрета

и внутри полна огня,

красота посредством света —

чем-то мудрости родня.

311

Я жизнь любил весьма усердно,

я был решителен и грешен,

за что во дни, где станет скверно,

я буду памятью утешен.

312

Меня порою даже забавляет

возможность грабежей или пожаров:

реальная опасность исцеляет

от множества надуманных кошмаров.

313

Не потому ль добро в углу

так часто сетует и плачет,

что разум всюду служит злу

с гораздо большею отдачей?

314

А назад не гляди, уходя,

выбрав тот из часов непогожих,

когда с неба потоки дождя

скроют слезы твои от прохожих.

315

В России удивительней всего

привычка от партера до галерки

штаны снимать задолго до того,

как жопа назначается для порки.

316

Сколько б мы по базарам ни спорили,

после споров не ставши умней,

только то, что созвучно истории,

обретает созвучие в ней.

317

Опять приходит ночь. Я снова пьян.

Как дивно это сделано в природе,

что музыка далеких фортепьян

к желанию напиться нас приводит.

318

Всюду волки сумрачно и глухо

воют озверело и напрасно,

ибо плоти подлинного духа

ничего на свете не опасно.

319

Люблю замужних, разведенных,

отпетых, шалых, роковых,

пропащих, шалых, забубённых

и просто баб как таковых.

320

Свыкся и прижился к миру я,

было так и будет по сему,

ибо человек — он не свинья

и привыкнуть может ко всему

321

Спеши, подруга! Ветер лет

несет нам осень вместо лета,

уже и лес полураздет,

а ты, дружок, еще одета.

322

Я стал спокойней от бессилья

осилить своды мертвых плит,

лишь узкий шрам, где были крылья,

в часы бессонницы болит.

323

Естественно, что с возрастом трудней

тепло свое раздаривать горстями,

замызгана клеенка наших дней

чужими неопрятными гостями.

324

Поскольку в мире все взаимосвязано

помимо и превыше осознания,

общение с гавном не безнаказанно,

и разны только формы наказания.

325

Всегда художников плеяда

свой услаждала горький век

струен ьем уксуса и яда

на выдающихся коллег.

326

Я жил как все другие люди,

а если в чем-то слишком лично,

то пусть Господь не обессудит

и даст попробовать вторично.

327

Надеюсь, что правду, едва лишь умру,

узнаю при личном свидании,

пока же мы с Богом играем в игру,

что будто Он есть в мироздании.

328

Вполне еще держу я свой стакан,

и стелется мне время, как дорога,

я только не смеюсь по пустякам,

и жизнь моя бедней теперь намного.

329

Быть может, завтра непригодней

для жизни будет, чем вчера,

зато сполна дано сегодня

и ночь до самого утра.

330

А помнишь, как, из губ напившись яда,

подруга от любви изнемогала

и, слепо бормоча «оставь, не надо»,

расстегивать застежки помогала?

331

Душевного огня прозрачный свет

заметно освещает наши лица,

и, сколько мы живем на свете лет,

свечение меняется, но длится.

332

Я много колобродил и грешил,

презревши воздаяния опасность,

а многое сумел и совершил

единственно, чтоб выяснить напрасность.

333

Есть годы, когда время воспаляется

страстями мятежей и революций,

и только мудрецы живут как яйца:

присутствуют, но глубже не суются.

334

Я в зеркале такой кошмар

вчера увидел утром мглистым,

что из души последний пар

немедля вытек с тихим свистом.

335

Ракеты глотают пространство,

гонимы азартом игры

и блажью земное засранство

продлить на иные миры.

336

Есть нечто вне формы и меры,

вне смысла, вне срока, вне фразы,

что острым предчувствием веры

тревожит незрячий мой разум.

337

А славно бы увидеть, как в одежде

я лягу под венки при свете дня

и женщины, не знавшиеся прежде,

впервой сойдутся вместе у меня.

338

Приятель позвонил, что рядом он,

тоскливо будет вечер нами прожит:

бездарен и пронзительно умен,

застольем наслаждаться он не может.

339

Я жил бегом, но вдруг устал,

и новых мыслей — кот наплакал,

и голова моя пуста,

как юбка, скинутая на пол.

340

Вслед музыке, мятущейся по мускулам,

эпоху, как похмелье, держит плен

расслабленного, вялого и тусклого

кануна неизбежных перемен.

341

У множества людей тоскливы лица,

готовые к любому выражению,

когда бы пофартило прислониться

к любому, но сплоченному движению.

342

День — царство зла. Но в час вечерний

смывая зависть и коварство,

нам разливает виночерпий

добра и кротости лекарство.

343

Бери меня, мотив, томи, зови,

тянись неодолимо и протяжно,

все песни мы поем лишь о любви,

а к Богу или дьяволу — неважно.

344

Подлинность истории — не в бумажной каше,

красящей прошедшее контурно и бледно,

подлинность истории — смех и слезы наши,

тающие в воздухе быстро и бесследно.

345

Я в этой жизни — только странник

и вновь уйду в пространство ночи,

когда души отверстый краник

тепло свое сполна расточит.

346

Надежды, в Бога душу вашу мать!

Надежды! Вам же следует сбываться!

С надеждами прекрасно выпивать,

но очень тяжело опохмеляться.

347

Судьба отнюдь не полностью и строго

во всем руководится небесами:

супруга нам даруется от Бога,

подруг должны разыскивать мы сами.

348

Ревнители канона и традиции

в любой идеологии и нации

усердно служат злу в его полиции,

преследующей жажду изменяться.

349

Мышлением себя не иссушая,

живу я беззаботно, как барсук,

то дьявола, то Бога искушая

соблазном разделить со мной досуг.

350

Он не был чванен и спесив,

под юбку в самом лез начале,

и что мерзавец некрасив,

они уже не замечали.

351

Послушно готов я гореть на огне,

но только в преддверье огня

Всевышний обязан ответствовать мне,

горят ли, кто хуже меня.

352

Отвергнувши все компромиссы,

черты преступив и границы,

евреи бегут, будто крысы,

и сразу летят, словно птицы.

353

Участь, приятель, заведомо ясную

наша планета готовит себе,

счастье, что жить в эту пору прекрасную

уж не придется ни мне, ни тебе.

354

Ах, любовь, хладнокровным ты — примус,

и становится мужествен трус,

даже минус, возлегши на минус,

от любви превращается в плюс.

355

Зря не верят в мудрость зада

те, кто мыслит головой:

жопа есть — ума не надо,

ибо ум у жопы — свой.

356

Попыткам осветить свою тюрьму,

несчетным видам веры — нет конца,

по образу и духу своему

творим себе мы вечного Творца.

357

И забытья похож восторг,

и обморочна дрожь,

и даже сам предсмертный стон

с любовным хрипом схож.

358

Когда мы пьем, бутылка честно

теплом покоя дарит нас,

и мир становится на место,

остановив безумный пляс.

359

Поток судьбы волочит нас, калеча,

о камни дней, то солоных, то пресных,

и дикие душевные увечья

куда разнообразнее телесных.

360

Боюсь, что еврея постигнет в тепле

разжиженность духа и крови:

еврейское семя на мерзлой земле

взрастает гораздо махровей.

361

Кормясь газет эрзацной пищей

и пья журнальный суррогат,

не только духом станешь нищий,

но и рассудком небогат.

362

Подумав к вечеру о вечности,

где будет холодно и склизко,

нельзя не чувствовать сердечности

к девице, свежей, как редиска.

363

Зачем Господь, жестокий и великий,

творит огонь, побоище и тьму?

Неужто наши слезы, кровь и крики

любезны и прельстительны Ему?

364

Душа моя, не внемля снам и страхам

на поприще земного приключения,

колеблет между Бахусом и Бахом

свои непостоянные влечения.

365

В музейной тиши галерей

случайным восторгом согретый,

люблю я, усталый еврей,

забиться в сортир с сигаретой.

366

Друзьям и нянькой, и сиделкой

бывал я бедственной порой,

моей души обильной грелкой

лечился даже геморрой.

367

Ум полон гибкости и хамства,

когда он с совестью в борьбе,

мы никому не лжем так часто

и так удачно, как себе.

368

Гуляки, выветрясь в руины,

полезны миру даже старыми,

служа прогрессу медицины

симптомами и гонорарами.

369

Корни самых массовых несчастий,

гибелей в крови и слепоте —

лепятся началами от страсти

к истине, добру и красоте.

370

Науки знания несут нам,

и констатируют врачи

то несварение рассудка,

то недержание речи.

371

Чего желать? Служу отчизне,

жена готовит мне обед,

я гармоничен в этой жизни,

как на маевке — менуэт.

372

Я слабо верю в докторов

с их пересадками сердец,

и чем я более здоров,

тем неуклонней мой конец.

373

От юных до пенсионера

сейчас воруют все вокруг,

и не крадет одна Венера,

поскольку нет обеих рук.

374

Плетусь, сутулый и несвежий,

струю мораль и книжный дух,

вокруг плечистые невежи

влекут прелестных потаскух.

375

Семья и дом. И видимость достатка.

Дышать и жить — не густо, но дают.

Я не делюсь на счастье без остатка,

и каплей этой горек мой уют.

376

В государстве любом век от веку —

и обманут, и в душу насрут,

а у нас человек человеку —

это друг, и товарищ, и Брут.

377

Чадит окурок дней моих

все глуше и темней,

и тонким дымом вьется стих

с испепеленных дней.

378

Когда вскипает схватка мнений

и слюни брызжут по усам,

я соглашаюсь. Из-за лени.

Но только с тем, что думал сам.

379

Среди прочих нравственных калек

я имел зарплату и заботу

выполнить завет моих коллег:

«Изя, не убейся об работу!»

380

Еще лежит земля в морозе,

а у весны — уже крестины,

и шелушится на березе

тугая ветка Палестины.

381

В юности тоскуя о просторах,

мы о них мечтаем и поем,

а чуть позже, заперты в конторах,

мы легко в канцлагере живем.

382

Свобода мне теперь все реже снится,

я реже говорю о ней теперь,

и вялых побуждений вереница

минует замурованную дверь.

А может быть, она, моя свобода,

и прячется в отказе от нее?

Доступны книги, радует природа,

и сладко мне гниение мое.

383

Я никогда не буду классик,

имея вкус к еде и пище

и тяготея больше к кассе,

чем к доле царственной и нищей.

384

Когда мучат житейские муки

и печаль душу вялую лижет,

я немедля беру себя в руки —

той подруги, которая ближе.

385

Извечно всякий фаворит

набить кубышку норовит,

поскольку нынче — фаворит,

а завтра — задница горит.

386

Пел и горланил, как петух,

крылами бил, кипел, как кочет;

устал, остыл, совсем потух,

теперь он учит и пророчит.

387

Бывает время в жизни каждой,

когда судьба скользит из рук,

и горизонта сердце жаждет,

и тупики молчат вокруг.

388

Когда, заметно делая добрее,

уже несет по устью нас река,

черты ветхозаветного еврея

являются в морщинах старика

389

Я никогда не лез в начальство

не от боязни вылезать,

и сметки вдоволь, и нахальства,

но лень то лаять, то лизать.

390

Поэты любят бабьи ласки

помимо ласк еще за стих,

в котором, их предав огласке,

переживут вторично их.

391

От века не скрыться в бегах,

напрасны просторные степи,

бренчат на руках и ногах

любви беспощадные цепи.

392

Когда за нами, нас достойней,

пойдут иные поколения,

пускай заметят близость бойни

как фактор нашего мышления.

393

В молодых вырастая украдкой,

накаляет их вдруг до кипения

истерическая лихорадка

исторического нетерпения.

394

Я слушаю в сладостной дрожи,

любуясь, как степью — монгол,

когда из пустого в порожнее

божественный льется глагол.

395

Я много лет себя искал

во многом множестве занятий

и вдруг нашел: держа стакан

с подругой около кровати.

396

Вот человек. При всяком строе

болел, работал, услаждался

и загибался, не усвоив,

зачем он, собственно, рождался

397

Радостнее дни б мои текли,

я бы не печалился, мудила,

если б ось вращения земли

через мой пупок не проходила.

398

Если стих не рвется на пространство,

большее, чем видит злоба дня,

то страдает печенью от пьянства

Прометей бенгальского огня.

399

Известно всем теперь отныне

из наших опытов крутых:

союз мерзавцев со святыми

опасен только для святых.

400

Вдруг смешно до неприличия

в душной тьме кромешных дней:

чем трагедия трагичнее,

тем фрагменты в ней смешней.

401

Увы нашей бренной природе:

стареем, ветшая, как платья,

и даже пороки проходят,

и надо спешить потакать им.

402

Терпимость Бога в небесах —

терпенье по необходимости:

Он создал сам и терпит сам

наш нестерпимый дом терпимости.

403

Люблю сидеть в уюте света,

вина, тепла и жирной утки,

где разглагольствуют эстеты,

а им внимают эстетутки.

404

Не зря слывя за совратителя,

всегда и всюду злой еврей

ожидовлял путем соития

иноплеменных дочерей.

405

Часы летят, как космонавты,

спаляя месяцы дотла,

ползут в глухое послезавтра

позавчерашние дела.

406

Еще не чужды мы греху,

но песни главные отпеты,

и у детей горит в паху

огонь бессмертной эстафеты.

407

Есть личности — святая простота

играет их поступки, как по нотам,

наивность — превосходная черта,

присущая творцам и идиотам.

408

Лицо нещадно бороздится

следами болей и утрат,

а жопа — нежно гладколица,

поскольку срет на все подряд.

409

Кровава и гибельна резкая ломка

высоких и древних запретов,

Россия сказала об этом негромко,

поскольку убила поэтов.

410

В повадках светит седина,

в зубах — нехватка до комплекта,

душа проедена до дна

свирепой молью интеллекта.

411

За женитьбу есть научный

и весьма весомый довод:

холостым повсюду скучно,

а женатым — только дома.

412

Порой астрономы бранятся,

перо самописца дрожит —

опять на Летучем Голландце

развозит мацу Вечный Жид.

413

Конечно, в жизни слишком часты

мерзавцы, воры и пропойцы,

но всех страшней энтузиасты,

романтики и добровольцы.

414

Традиции наши — крутые,

зато мы ничуть не лукавим:

убитого пишем в святые,

живого — собаками травим.

415

Отчизны верные сыны,

горячим рвением полны,

отчизны верных дочерей

мы превращаем в матерей.

416

Когда кричали мне, что надо —

вперед, вперед! — я думал часто

что превосходно к цели задом

идут гребцы и педерасты.

417

Женщине к лицу семья и дом,

гости и бесцельные расходы;

занятая умственным трудом,

женщина грешит против природы

418

Что толку в самом райском рае,

где им отводится квартира,

тем, кто насильно умирает

на перекрестках судеб мира?

419

В России бюджет и финансы

глубокой загадкой богаты:

доходы от общего пьянства —

обильнее общей зарплаты.

420

Чем ниже вниз, тем ниже страсти;

а наверху? Наоборот?

Народ своей достоин власти,

а ей за что такой народ?

421

С утра садятся ребе

бутылку распивать,

потом кидают жребий,

и я бегу опять.

422

Чем ближе мы к земле и праху,

тем умудренней наш покой,

где юность ломится с размаху,

там старость пробует клюкой.

423

Люблю в беседах элемент

судьбы миров и звездной пыли

как тонкий аккомпанемент

к опустошению бутыли.

424

Азарт любовного пылания

с годами горестно меняется:

в душе горит огонь желания,

а тело — не воспламеняется.

425

Есть внутренняя музыка судьбы,

в душе ее мелодии играют,

и, внемля ей, безумствуют рабы,

а вольные — свой путь соразмеряют.

426

Подвижник нами душится стремительно

в обильных обвинениях нелживых,

служение смешно и подозрительно

для служащих, прислуги и служивых.

427

Вот человек: высок и низок,

до гроба предан и предатель,

вчера враждебен, завтра близок,

герой в огне и трус в халате.

428

Удачливость судьбы или провальность —

различны в переменном освещении,

фортуна — субъективная реальность,

даруемая в личном ощущении.

429

Повсюду люди заводились —

уже земные обитатели,

где с обезьянами сходились

ракет межзвездных испытатели.

430

Жизнь — одоление материи,

пространства, времени, природы,

а не кретинства, лицемерия

и хамства гнилостной породы.

431

Путем непрямым, но фатальным

спешат наши судьбы куда-то,

вершатся исходом летальным,

и дни обращаются в даты.

432

У Фрумы — характер угрюмый,

но женский у Фрумы талант:

Абрам в обрамлении Фрумы

стал чистой воды бриллиант.

433

Какая это дивная затея —

стихи писать, слова перебирая,

то жарко от удачи холодея,

то холодно свой пламень озирая.

434

На плаху здесь возводится струна,

и рвут ее — нет звука безобразней,

азартно аплодирует страна

и плачет, расходясь от места казни.

435

Счастье всем, лишь выигрыши знавшим,

что же до других в житейской гуще —

сдавшимся страшней, чем проигравшим,

думать о бессоннице грядущей.

436

Наряды стали вдруг длиннее,

навязан бабам жуткий стиль —

международные евреи

реализуют свой текстиль.

437

Поступки выбирая, как дорогу,

беречь лицо храню обыкновение,

лицо мы обретаем понемногу,

теряем — за единое мгновение.

438

Изведавшие воздуха тюрьмы

полны необъяснимой ностальгии,

пожизненно уже другие мы,

не лучше и не хуже, но другие.

439

В любом из разных мест,

где мы ютимся вместе,

одни несут свой крест,

другие — носят крестик.

440

Устройство мироздания посредственно,

как циники твердят и старики:

все худшее случается естественно,

хорошее — творится вопреки.

441

Конечно, дважды два — всегда четыре,

конечно, неизменны расстояния,

но все, что мы любили в этом мире,

прекраснеет в минуты расставания.

442

С годами дни становятся короче,

несбывшееся вяжется узлом,

и полнятся томительные ночи

пленительными снами о былом.

443

Я верю в честность, верю в честь,

но зорок без отдохновения:

у всякой нравственности есть

свой личный камень споткновения.

444

Нисколько нет особого геройства

в азарте, игровом и добросовестном,

но ценное и редкостное свойство —

умение проигрывать с достоинством.

445

Отменно, что пожить нам довелось.

Что коротко — единственная жалость.

Работа проедает нас насквозь,

а близкие изводят что осталось.

446

Раздвоение и нужно и возможно

в нашем деле, неизвестностью чреватом

будь безумен в созидании, художник,

но трезвей, имея дело с результатом.

447

Время тянет в эмиграцию

от российских берегов

удивительную нацию —

всехних внутренних врагов.

448

Застенчив и самонадеян,

всегда с людьми, везде один,

меж русских был я иудеем,

а меж евреев — славянин.

449

Нас постепенно жизни проза

любовно гладит по щекам,

и слезы раннего склероза

текут из глаз по пустякам.

450

Нет пока толпы на лобном месте,

нет еще трезвона с каланчи,

в дружеском застолье с нами вместе

завтрашние наши палачи.

451

Мы за вождями дружной гущей

готовы лезть в огонь и воду,

властям опасен лишь непьющий,

но он враждебен и народу.

452

Мы все учились понемногу,

сменив учебники не раз,

и неспособность к диалогу

апломбом зубы скалит в нас.

453

Клеймя то подлецов, то палачей,

мы нежимся, заочный суд устроив,

но счастливы — от мерзких мелочей

в характерах талантов и героев.

454

Приходят, проходят, стираются годы,

слетает, желтея, исписанный лист,

прозрачен и призрачен воздух свободы,

тюремный — удушлив, тяжел и нечист.

455

С утра в себе огонь мы легче тушим

и многие слова берем назад,

но утренняя трезвость нашим душам

вреднее, чем полуночный азарт.

456

Жена — в тоску, в запой — шалава,

а сам усоп — и был таков,

и над могилой веет слава —

коктейль восторгов и плевков.

457

Наш век иных тем удивительней,

что обеляет много тщательней

святых лжецов, святых растлителей,

святых убийц-доброжелателей.

458

Я вновь ушел в себя. С раскрытым ртом

торчу, забыв о мире, что вовне:

пространство между Богом и скотом

свободно помещается во мне.

459

В себе я много раз их узнавал —

те чувства, что вскипают вереницей,

когда вступает в жизнь провинциал

в надменной и насмешливой столице.

460

Ничуть не думая о смерти,

летишь, чирикая с утра,

а где-то случай крутит вертел

и рубит ветки для костра.

461

Заботы будней повседневны,

мы ими по уши загружены,

и где-то спящие царевны

без нас окажутся разбужены.

462

Я в литературе жил цыганом:

жульничал, бродяжничал и крал,

ставки назначал с пустым карманом

и надрывно клялся, если врал.

463

Нет, я не жалею, как я прожил

годы искушений и подъема,

жаль, что население умножил

меньше, чем какой-нибудь Ерема.

464

Пользуясь остатком дарований,

вычеркнув удачи и успехи,

я кую из разочарований

плотные душевные доспехи.

465

Живу я много лет возле огня,

друзья и обжигались, и горели,

фортуна бережет пока меня

для ведомой лишь ей неясной цели.

466

Ах, девицы, еврейскими шутками

не прельщайтесь, идя вдоль аллеи,

у евреев наследственность жуткая:

даже дети их — тоже евреи.

467

Пристрастием не снизив бескорыстие,

в моделях постигая бытие,

искусство отвечает не за истину,

а лишь за освещение ее.

468

Во все подряд я в юности играл,

затягивался радостью, как дымом,

и ногу по-собачьи задирал

везде, где находил необходимым.

469

Умей дождаться. Жалобой и плачем

не сетуй на задержку непогоды:

когда судьба беременна удачей,

опасны преждевременные роды.

470

Увы — служители культуры,

сомкнув талантливые очи,

за безопасность и купюры

сдаются много раньше прочих.

471

Ни бедствий боль, ни тяготы лишений

с путей моих не вывихнут меня,

но дай мне Бог во дни крутых решений

с друзьями проводить остаток дня.

472

Мы ищем тайны тьмы и света,

чтоб стать самим себе ясней,

но чем прозрачней ясность эта,

тем гуще мистика за ней.

473

Чужую беду ощущая своей,

вживаясь в чужие печали,

мы старимся раньше и гибнем быстрей,

чем те, кто пожал бы плечами.

474

Набив на окна быта доски,

пришла пора скитаний вольных,

уже в крови скрипят повозки

моих прапредков беспокойных.

475

Я не распутник по природе,

но и невинность не храню,

в безгрешной плоти дух бесплоден

и разум сохнет на корню.

476

Путая масштабы и каноны,

вовсе не завися от эпохи,

рыцарей съедают не драконы,

а клопы, бактерии и блохи.

477

Где дух уму и сердцу несозвучен,

раздвоен человек и обречен,

самим собой затравлен и замучен,

в самом себе тюремно заключен.

478

Текут рекой за ратью рать,

чтобы уткнуться в землю лицами;

как это глупо — умирать

за чей-то гонор и амбиции.

479

Я сам пройду сквозь гарь и воду

по вехам призрачных огней,

я сам найду свою свободу

и сам разочаруюсь в ней.

480

Любимым посвятив себя заботам

и выбрав самый лучший из путей,

я брею бороденки анекдотам,

чтоб выдать их за собственных детей.

481

Зеленый дым струит листва,

насквозь пронизывая души,

и слабый лепет естества

трубу тревоги мягко глушит.

482

Российские штормы и штили

ритмично и сами собой,

меняясь по форме и в стиле,

сменяют разбой на разбой.

483

Я живу, постоянно краснея

за упадок ума и морали:

раньше врали гораздо честнее

и намного изящнее крали.

484

Традиций и преемственности нить

сохранна при любой неодинакости,

историю нельзя остановить,

но можно основательно испакостить.

485

Я много прочитал глубоких книг

и многое могу теперь понять,

мне кажется, я многого достиг,

но именно чего, хотел бы знать.

486

Даром слов на ветер не бросая,

жалость подавив и обожание,

гибелью от гибели спасая,

форма распинает содержание.

487

Россия — это некий темный текст,

он темностью надменно дорожит,

и зря его, смотря из разных мест,

пытается постичь различный жид.

488

За животной человеческой породой

непрестанно и повсюду нужен глаз,

лишь насилие над собственной природой

кое-как очеловечивает нас.

489

В остывшей боли — странная отрада

впоследствии является вдруг нам,

полны тоски отпущенники ада,

и радость их — с печалью пополам.

490

Разгулялись евреи, не чуя узды,

зацвели, как болотные лилии,

распустили язык, любят быстрой езды

и коварно меняют фамилии.

491

Синий сумрак. Пустынная будка.

Но звонить никому неохота.

И душа так замызгана, будто

начитался стихов идиота.

492

С того мы и летим, не озираясь,

что нету возвращения назад;

лишь теплятся, чадя и разгораясь,

отчаянье, надежда и азарт.

493

Печалясь в сезоны ненастья

и радуясь дню после ночи,

мы щиплем подножное счастье,

не слишком тоскуя о прочем.

494

Творец устроил хитро, чтоб народ

несведущим был вынужден рождаться:

судьбу свою предвидя наперед,

зародыш предпочел бы рассосаться.

495

Оборвав прозябанье убогое

и покоя зыбучий разврат,

сам себя я послал бы на многое,

но посланец, увы, трусоват.

496

Когда не корчимся в рыдании,

мы все участвуем в кишении —

то в озаренном созидании,

то в озверелом разрушении.

497

Отжив земное время на две трети,

учась у всех, не веря никому,

я рано обнаружил и заметил

недружественность опыта уму.

498

Среди бесчисленного сада

повадок, жестов, языков

многозначительность — услада

высоколобых мудаков.

499

Смущай меня, смятенья маета,

сжигай меня, глухое беспокойство,

покуда не скатился до скота

и в скотское не впал самодовольство.

500

Забавно мне: друзьями и соседями

упрямо, разностильно и похоже

творится ежедневная трагедия,

где жертва и палач — одно и то же.

501

Увы, когда от вечного огня

приспичит закурить какой из дам —

надеяться не стоит на меня,

но друга телефон я мигом дам.

502

Я влачу стандартнейшую участь,

коя мне мила и не обидна,

а моя божественная сущность

лишь моей собаке очевидна.

503

В кишеньи брезгуя погрязть,

души своей ценя мерцание,

отверг я действие и страсть,

избрав покой и созерцание.

504

Вполне собою лишь в постели

мы смеем быть, от века прячась,

и потому на самом деле

постель — критерий наших качеств.

505

Тьмы совершенной в мире нет,

в любом затменьи преходящем

во тьме видней и ярче свет

глазам души, во тьму глядящим.

506

Все творческие шумные союзы

основаны на трезвой и неглупой

надежде изнасилованья Музы

со средствами негодными, но группой.

507

Вконец устав от резвых граций,

слегка печалясь о былом,

теперь учусь я наслаждаться

погодой, стулом и столом.

508

Нам жены учиняют годовщины,

устраивая пиршество народное,

и, грузные усталые мужчины,

мы пьем за наше счастье безысходное.

509

Когда родник уже иссяк

и слышно гулкое молчание,

пусты потуги так и сяк

возобновить его журчание.

510

И жить легко, и легче умирать

тому, кто ощущает за собой

высокую готовность проиграть

игру свою в момент ее любой.

511

Пылким озарением измучен,

ты хрипишь и стонешь над листом

да, поэты часто пишут лучше,

чем когда читаешь их потом.

512

Не осуждай меня, Всевышний,

Тебе навряд ли сверху внятно,

как по душе от рюмки лишней

тепло струится благодатно.

513

Жил бы да жил, не тужа ни о чем,

портит пустяк мой покой:

деньги ко мне притекают ручьем,

а утекают — рекой.

514

Любую стадную коммуну

вершит естественный финал:

трибун восходит на трибуну,

провозглашая трибунал.

515

Не зря мои старанья так упорны:

стишки мои похожи, что не странно,

законченным изяществом их формы

на катышки козла или барана.

516

Вот чудо: из гибельной мглы

бежишь от позора и муки,

а в сердце осколок иглы

вонзается болью разлуки.

517

Ни в чем и ни в ком не уверен,

сбивается смертный в гурты,

колебля меж Богом и зверем

повадки свои и черты.

518

Добро, набравши высоту,

зла непременно достигает,

а тьма рождает красоту

и свету родственно мигает.

519

Как начинается служение?

Совсем не в умственном решении.

А просто душу мучит жжение

и отпускает при служении.

520

Мягчайшим расстилаются ковром,

полны великодушия и жалости,

любовью одержимы и добром

убийцы, отошедшие по старости.

521

Судьба то бьет нас, то голубит,

но вянет вмиг от нашей скуки:

фортуна — женщина и любит,

чтоб к ней прикладывали руки.

522

В моде нынче — милая естественность

полной слепоты и неготовности,

знание — жестокая ответственность,

а наивность — паспорт невиновности.

523

В нас много раскрывается у края

и нового мы много узнаем

в года, когда является вторая

граница бытия с небытием.

524

Если б еще бабы не рожали —

полный наступил бы перекур:

так уже бедняжки возмужали,

что под юбку лезут к мужику.

525

В период войн и революций

не отсидеться в хате с края —

мы даже чай гоняем с блюдца,

кому-то на руку играя.

526

Душа летит в чистилище из морга,

с печалью выселяясь на чердак:

создавши мир, Бог умер от восторга,

успев лишь на земле открыть бардак.

527

Еврейский дух силен в компоте

духовных помыслов и тем,

но больше нас — без крайней плоти

и крайне плотских вместе с тем.

528

В тот час, когда Всевышний Судия,

увидев, как безоблачно я счастлив,

долил мне слез в кастрюлю бытия,

день был угрюм, неярок и ненастлив.

Горел тупой азарт во всех глазах,

толпа ногами яростно сучила,

моя кастрюля стыла в небесах,

и радость в ней слегка уже горчила.

529

Себя отделив от скотины,

свой дух охраняя и честь,

мы живы не хлебом единым —

но только покуда он есть.

530

Злые гении природы

над Россией вьются тучей,

манит их под наши своды

запах выпивки могучий.

531

Бутылка стоит истуканом,

свой замысел пряча на дне:

пожертвовав душу стаканам,

теплом возродиться во мне.

532

Кто-нибудь, кто юрче и хитрее,

должен быть виновен и в ответе,

следовало выдумать еврея,

если б его не было на свете.

533

Смотрю косым на правду взглядом,

боюсь ее почти всегда:

от правды часто веет смрадом

доноса, сыска и суда.

534

Что-то поломалось на Руси

в самой глубине ее основ:

дети еще только пороси,

а уже ухватка кабанов.

535

Какой выразительной пластики в лицах

добилась природа, колдуя над ликом:

такое под утро однажды приснится —

и в липком поту просыпаешься с криком.

536

Еще я имею секреты

и глазом скольжу по ногам,

но дым от моей сигареты

уже безопасен для дам.

537

Мир запутан и таинственен,

все в нем смутно и темно,

и дороги к чистой истине

пролегают сквозь гавно.

538

Соль услады слабаков,

тонкий звук на ножках хилых —

на пространстве всех веков

смех никто убить не в силах.

539

В житейскую залипнув паутину,

не думая о долге перед вечностью,

ищу я золотую середину

меж ленью, похуизмом и беспечностью.

540

Знать важно — с кем, важны последствия,

а также степень соответствия;

когда учтен весь этот ряд,

то ебля — вовсе не разврат.

541

Если в бабе много чувства

и манерная манера,

в голове ее — капуста

с кочерыжкой в виде хера.

542

Судьбой доволен и женой,

живу, копаясь в пыльных книжках,

и крылья реют за спиной,

и гири стынут на лодыжках.

543

Никто не знает час, когда

Господь подует на огарок;

живи сегодня — а тогда

и завтра примешь как подарок.

544

Вслед гляжу я обязательно,

как, нисколько не устав,

девка вертит обаятельно

тазоветреный сустав.

545

Порой нисходит Божья милость,

и правда сказке подражает:

недавно мне соседка снилась,

и вот на днях она рожает.

546

Бог, изощренный в высшей мере,

коварной скрытности лишен —

о чем узнав, мудак уверен,

что сыщет истину лишь он.

547

Где-то уже возле сорока

глядя вверх медлительно и длинно,

вдруг так остро видишь облака,

словно это завтра будет глина.

548

Убийственны разгулы романтизма,

но гибельна и сонная клоака;

безумие страшней идиотизма,

но чем-то привлекательней, однако.

549

У всех мировоззренческих систем

позвякивает пара слабых ноток;

оккультные науки плохи тем,

что манят истеричных идиоток.

550

Ночная жизнь везде кипит,

над ней ни век, ни вождь не властен,

взор волооких волокит

сочится липким сладострастьем.

551

Пускай пустой иллюзией согреты

бывали все надежды на Руси —

однако же вращаются планеты

вокруг воображаемой оси.

552

С утра пирует суета,

чуть остывая ближе к ночи,

бездарной жизни пустота

себя подвижностью морочит.

553

Уже меня утехи карнавала

огнем не зажигают, как ни грустно,

душа светлеет медленно и вяло,

смеркается — стремительно и густо.

554

Скитаясь вдоль по жизни там и тут,

я вижу взором циника отпетого:

печалит нас не то, что нас ебут,

а степень удовольствия от этого.

555

Дух и облик упрямо храня,

я готов на любые утраты;

если даже утопят меня —

по воде разойдутся квадраты.

556

Старость не заметить мы стараемся:

не страшась, не злясь, не уповая,

просто постепенно растворяемся,

грань свою с природой размывая.

557

Похожесть на когдатошних мещан

почел бы обыватель комплиментом,

бедняга так пожух и обнищал,

что выглядит скорей интеллигентом.

558

Увы, как радостно служить

высокой цели благородной,

ради которой совершить

готов и вправе что угодно.

559

У вождей нынче нравы — отцовские,

мы вольнее о жизни судачим,

только камни свои философские,

как и прежде, за пазуху прячем.

560

Бессильны согрешить, мы фарисействуем,

сияя чистотой и прозорливостью;

из молодости бес выходит действием,

из старости — густой благочестивостью.

561

С утра вечерней нету боли,

в душе просторно и в груди,

и ветровое чувство воли

обманно разум бередит.

562

Вдруг манит жизнь: я много проще,

и ты, поверить ей готовый,

влипаешь вновь, как кура в ощип,

и пьешь огнем свой опыт новый.

563

Чем меньше умственной потенции

и познавательной эрекции,

тем твердокаменней сентенции

и притязательней концепции.

564

Вот человек. В любой неволе

с большой охотой может жить:

пугай сильней, плати поболе,

учи покоем дорожить.

565

Здесь темнее с утра, чем ночью,

а преступники — не злодеи,

здесь идеями дышит почва

и беспочвенны все идеи.

566

Ложь нам целебна и нужна,

и нами зря она судима,

для выживания важна

и для любви необходима.

567

А ты спеши — пока горяч, пока наивен

себя растрачивать — со смыслом или

необратим, неотвратим и непрерывен

оскудевания естественный процесс.

568

Бесчувственно чистый рассудок

с душой вещевого мешка

и туп, как набитый желудок,

и прям, как слепая кишка.

569

Построив жизнь свою навыворот

и беспощадно душу мучая,

с утра тащу себя за шиворот

ловить мышей благополучия.

570

Вокруг ужасно стало много

булыжных рыл кирпичной спелости;

украв у детства веру в Бога,

чего мы ждем теперь от зрелости?

571

Мыс детства уже старики,

детьми доживая до праха;

у страха глаза велики,

но слепы на все, кроме страха.

572

Мы травим без жалости сами

летящего времени суть,

мгновений, утраченных нами,

сам Бог нам не в силах вернуть.

573

Пока дыханье теплится в тебе,

не жалуйся — ни вздохами, ни взглядом,

а кто непритязателен к судьбе,

тому она улыбчива и задом.

574

Высоких мыслей пир высокий,

позоря чушь предубеждений,

не сушит жизненные соки

других прекрасных услаждений.

575

Славы нет — наплевать, не беда,

и лишь изредка горестно мне,

что нигде, никогда, никуда

я не въеду на белом коне.

576

Я многих не увижу новых мест

и многих не изведаю волнений,

нас цепко пригвождает мягкий крест

инерции и низменных сомнений.

577

По счастью, певчим душам воздается

упрямство непрестанного труда,

чем больше забирают из колодца,

тем чище и живительней вода.

578

Кровавых революций хирургия

кромсает по нутру, а не по краю,

ланцетом ее правит ностальгия

по некогда утраченному раю.

579

Наш воздух липок и сгущен

и чем-то дьявольски неладен,

дух изощренно извращен

и прямодушно кровожаден.

580

Стирая все болевшее и пошлое,

по канувшему льется мягкий свет,

чем радужнее делается прошлое,

тем явственней, что будущего нет.

581

Помилуй, Господи, меня,

освободи из тьмы и лени,

пошли хоть капельку огня

золе остывших вожделений.

582

В духовности нашей природы —

бальзама источник большой,

и плоть от любой несвободы

спасается только душой.

583

Наследственность — таинственный конверт,

где скрыты наши свойства и возможности,

источник и преемственности черт,

и кажущейся противоположности.

584

Зыблется житейская ладья —

именно, должно быть, оттого

прочность и понятность бытия

нам дороже качества его.

585

В любой любви — к лицу или святыне,

какую из любвей ни назови,

есть сладкая докучливость в рутине

обряда проявления любви.

586

А может быть, и к лучшему, мой друг,

что мы идем к закату с пониманием,

и смерть нам открывается не вдруг,

а легким каждый день напоминанием

587

Дни бегут, как волны речки,

жизненным фарватером,

то ебешься возле печки,

то — под вентилятором.

588

Прошла пора злодеев мрачных,

теперь убийцы — как сироп

и между дел на грядках дачных

разводят розы и укроп.

589

А всякое и каждое молчание,

не зная никакого исключения,

имеет сокровенное звучание,

исполненное смысла и значения.

590

Повсюду, где варят искусство

из трезвой разумной причины,

выходит и вяло и грустно,

как секс пожилого мужчины.

591

Песочные часы бегут быстрей,

когда бесплодно капанье песка;

нет праздничности в праздности моей

удушливой, как скука и тоска.

592

У нас беда: у нас боязни

и страхи лепятся на месте

любви, сочувствия, приязни,

желаний,совести и чести.

593

Смотрясь весьма солидно и серьезно

под сенью философского фасада,

мы вертим полушариями мозга,

а мыслим — полушариями зада.

594

Россия непостижна для ума,

как логика бессмысленна для боли;

в какой другой истории тюрьма

настолько пропитала климат воли?

595

По счастью, есть такие звуки,

слова, случайности и краски,

что прямо к сердцу кто-то руки

тебе прикладывает в ласке.

596

Мы еще ушли совсем немного

от родни с мохнатыми боками,

много наших чувств — четвероного,

а иные — даже с плавниками.

597

Во времена тревог и хруста

сердца охватывает властно

эпидемическое чувство

томящей зыбкости пространства.

598

Мы пили жизни пьяный сок

и так отчаянно шустрили,

что нынче сыпем не песок,

а слабый пых мучнистой пыли.

599

Я много в этой жизни пережил,

ни разу не впадая в жалкий плач,

однако же ничем не заслужил

валившихся везений и удач.

600

Пока поэт поет, его не мучает

отчаяние, страх и укоризна,

хотя лишь дело времени и случая,

когда и как убьет его отчизна.

601

Спасибо, Россия, что ты

привила мне свойство твое —

готовность у крайней черты

спокойно шагнуть за нее.

602

Свистит соблазн, алкая денег,

а я креплюсь, угрюм и тих,

былых утех роскошный веник

подмел казну штанов моих.

603

Отрава тонких замечаний

нам потому как раз мучительна,

что состоит из умолчаний

и слов, звучащих незначительно.

604

Я из людей, влачащих дни

со мною около и вместе,

боюсь бездарностей — они

кипят законной жаждой мести.

605

Мне тяжко тьму задач непраздных

осилить силами своими:

во мне себя так много разных,

что я теряюсь между ними.

606

Заметно и причудливо неровен

и тая вдруг до вакуума вплоть,

дух времени бывает бездуховен

тогда оно втройне лелеет плоть.

607

Лежу в дыму, кропаю стих,

лелею лень и одинокость,

и пусть Господь простит мне их,

как я простил Ему жестокость.

608

Я не люблю певцов печали,

жизнь благодатна и права,

покуда держится плечами

и варит глупость голова.

609

Знакома всем глухая робость,

когда у края вдруг шатает:

нас чувство тихо тянет в пропасть,

но разум за руку хватает.

610

Свирепые бои добра со злом

текут на нескончаемом погосте,

истории мельчайший перелом

ломает человеческие кости.

611

Себя не смешивая с прочими,

кто по шоссе летел, спеша,

свой век прошел я по обочине,

прозрачным воздухом дыша.

612

Прекрасно, что пружиной, а не ношей

все тело ощущаешь ты свое,

но, прыгая, однако же, на лошадь,

не стоит перепрыгивать ее.

613

По книгам я скитался не напрасно,

они удостоверили меня

в печали, что создание прекрасного

и нравственность — нисколько не родня.

614

В нас дышит и, упорствуя, живет

укрытая в печаль и мешковатость,

готовая в отчаянный полет

застенчивая тайная крылатость.

615

От уцелевшего кого

узнать бы, как тут жили встарь,

да жаль, не спросишь ничего

у мухи, влекшейся в янтарь.

616

Зачем я текучкой завален

и дух, суетясь, мельтешит?

Народ потому гениален,

что он никуда не спешит.

617

Совсем не с миром порывает

самоубийца, мстя судьбе,

а просто трезво убивает

себя, враждебного себе.

618

В подвижном земном переменчивом мире

с душой совершаются странные вещи:

душа то становится чище и шире,

а то усыхает, черствея зловеще.

619

Я не судья в делах морали,

но не осиливаю труд

себя удерживать, где срали

друг другу в душу или срут.

620

Судьбой, природой, Божьей властью,

но кем-то так заведено,

что чем постылей наше счастье,

тем комфортабельней оно.

621

Есть вещи, коих ценность не воспета,

однако же нельзя не оценить,

как может нам порою сигарета

крутую вспышку гнева отменить.

622

В Москве я сохранил бы мавзолей

как память о повальном появлении

безумных и слепых учителей

в помешанном на крови поколении.

623

Бог, собирая налоги, не слышит

стонов, текущих рекой,

плата за счастье значительно выше

платы за просто покой.

624

Кто умер, кто замкнулся, кто уехал...

Брожу один по лесу без деревьев,

и мне не отвечает даже эхо —

наверно, тоже было из евреев.

625

С ногтей младых отвергнув спешку,

не рвусь я вверх, а пью вино,

в кастрюлях жизни вперемежку

всплывают сливки и гавно.

626

Зачем живем, не знаем сами,

поддержку черпая из фляг,

и каждый сам себе Сусанин,

и каждый сам себе — поляк.

627

Сочиняю чушь и вздор, пью коньяк,

не стыжусь ни злачных мыслей, ни мест,

а рассудок, текстуальный маньяк,

неустанно оскопляет мой текст.

628

Надо жить, желанья не стреножа,

а когда неможется немножко,

женщина, меняющая ложа, —

лучшая на свете неотложка.

629

Жизнь моя проходит за стеной,

вхожи лишь жена, друзья и дети,

сломится она только войной

или хамским стуком на рассвете.

630

Весной прогулки длятся поздно,

девицы ждут погожих дней,

чтобы увидеть в небе звезды,

поскольку лежа их видней.

631

Не будет ни ада, ни рая,

ни рюмки какой-никакой,

а только без срока и края

глухой и кромешный покой.

632

Своей судьбы актер и зритель,

я рад и смеху, и слезам,

а старость — краткий вытрезвитель

перед гастролью в новый зал.

633

Память вытворяет все, что хочет,

с фильмами, скопившимися в ней,

часто по ночам нам снятся ночи

выгоревших юношеских дней.

634

Когда б от воздуха тюрьмы

светлели души и умы,

давно была б земля отцов

страной святых и мудрецов.

635

Чем дольше в мире я живу,

тем выше ставлю обывателей,

что щиплют мирную траву

и шлют орлов к ебене матери.

Хотя глядят на них в кино,

ценя, когда крута игра,

и сыплют теплое гавно

в посев покоя и добра.

636

За все на свете следует расплата,

и есть неумолимый прейскурант:

везучесть пресыщением чревата,

а бедствиями платят за талант.

637

Живу — как лакомлюсь малиной,

она недолгая, зараза,

в земле сначала стану глиной,

потом — фаянсом унитаза.

638

Я на время очень уповаю,

свет еще забрезжит за окном,

я ростки надежды поливаю

чтением, любовью и вином.

639

Неколебимо прочно общество,

живые сдвинувшее стены,

которым враг — любое новшество

в котором светят перемены.

640

Душа не терпит пустоты,

и потому нам стала родиной

земля подонков и святых,

страна мерзавцев и юродивых.

641

Все ближе к зимним холодам

года меня метут,

одной ногой уже я там,

другой — ни там, ни тут.

642

Сейчас борьба — не сшибка копий

при звоне шлемов под мечом,

а размноженье тонких копий,

которым копья нипочем.

643

В соблазнах очень щедро зло:

богатство, власть, салют из пушек,

а если очень повезло,

еще натравит потаскушек.

644

Все силы собери и призови,

увидя сквозь цветную оболочку,

насколько ты и в дружбе, и в любви

живешь и умираешь в одиночку.

645

Кромсая сложности и трудности

и обессилев за года,

я берегу теперь зуб мудрости

лишь для запретного плода.

646

Всюду тайно и открыто слышны речи,

что России нужно срочное лечение,

и она благодарит за них, калеча

всех печальников, явивших попечение.

647

Не став трибуном и политиком,

живя среди застольных баек,

себя я чувствую лишь винтиком,

страшась закручиванья гаек.

648

Люблю я утром духа трезвость

и лист бумаги на столе,

а ближе к ночи — блуда резвость

и блики влаги на стекле.

649

В этой жизни чем-то лишние,

с ней уже сроднимся вряд ли мы,

очень бабы стали хищные,

а мужи потравояднели.

650

Что человек? Игра природы,

в ее руках послушный воск,

и круто скрючивают годы

наш позвоночник, хер и мозг.

651

Способный нерадивый ученик,

забывший о единственности срока,

я жизнь мою пишу как черновик,

надеясь на продление урока.

652

С лицом не льстивы зеркала:

с годами красят лик стекольный

истлевших замыслов зола

и возлияний цвет свекольный.

653

Не пузырись ума отравой,

когда выходишь замуж, дева:

от бабы, слишком часто правой,

мужик быстрей идет налево.

654

Я возле каждого куста

валялся в сладостной истоме,

но надорвался и устал

шершеть ля фам в чужой соломе.

655

Когда земля мне станет пухом,

на гроб распилится сосенка,

моим насквозь соленым духом

Господь начинит поросенка.

656

Давно я дал себе обет,

и я блюду его давно:

какой бы я ни съел обед,

а ужин ем я все равно.

657

В нас по природе есть глухое

предощущение неброское:

для духа вредно все сухое,

бесповоротное и плоское.

658

Напрасно разум как ни мучай,

грядущих лет недвижна тьма,

рулетку жизни вертит случай,

смеясь убожеству ума.

659

Маршальские жезлы в рюкзаках

носят и отнюдь не дураки,

только, оставаясь в дураках,

умные бросают рюкзаки.

660

Вполне я согласен с Сократом,

сказавшим толпе горожан:

душа изъясняется матом,

а разум — безухий ханжа.

661

Душа улетит, и рассыпется тело,

сотрутся следы, не оставив следа,

а все, что внутри клокотало и пело,

неслышно прольется ничем в никуда.

662

Увы, подруга дорогая,

пора подумать нам уже,

что, плоть блаженством содрогая,

мы больно делаем душе.

663

Все наши монологи, диалоги

и выкрики в компании греховной

заслуженно почтятся в некрологе

строкой о неуемности духовной.

664

Мне кажется забавным некий факт,

который назревал уже давно:

в мышлении моем — такой антракт,

что, кажется, закончилось оно.

665

Повинен буду я навряд ли,

что духом был убог и мал,

вина моя — что явной падле

я часто руку пожимал.

666

Стали мы с тех пор, как пыл угас, —

тихие седые алкоголики,

даже и во снах теперь у нас

нету поебательской символики.

667

Мне потому легко гордиться

лицом народа своего,

что не боюсь я вслух стыдиться

обильных мерзостей его.

668

Странно и забавно это очень —

чувствовать, прислушиваясь к разуму:

даже на пространстве утра — ночи

я о смерти думаю по-разному.

669

За то, что жизнь провел в пирах,

пускай земля мне будет пухом

и, в ней покоясь, бедный прах

благоухает винным духом.

Брызги античности

1

Предупреждал ещё Гораций —

поэт, философ, эрудит, —

что близость муз и дружба граций —

житейской мудрости вредит.

2

Учил великий Аристотель,

а не какой-нибудь балбес,

что похотливость нашей плоти —

совсем не грех, а дар небес.

3

Как нам советовал Овидий,

я свой характер укрощаю,

и если я кого обидел,

то это я ему прощаю.

4

Не зря учил нас Гиппократ

(а медик был он — первый номер):

«Болеть — полезней во сто крат,

чем не болеть, поскольку помер».

5

Есть очень точная страница

в пустых прозрениях Платона:

что скоро будет честь цениться —

дешевле рваного гондона.

6

Отменной зоркости пример

сыскался в книге Теофраста:

пластичность жестов и манер —

заметный признак педераста.

7

Я оценил в Левкиппе вновь

его суждения стальные:

«Кто пережил одну любовь,

переживёт и остальные».

8

Хотя Сафо была стервоза,

но мысли — стоят дорогого:

«Своя душевная заноза —

больней такой же у другого».

9

Сказал однажды Геродот,

известный древности историк,

что грешник подлинный лишь тот,

кому запретный плод был горек.

10

Заметил некогда Сенека,

явив провиденье могучее,

что лишь законченный калека

не трахнет женщину при случае.

11

А чуткий к запахам Хилон

весьма любил, как пахнут кони,

но называл одеколон —

«благоуханием для вони».

12

Полезно в памяти иметь

совет интимный Авиценны:

«Не стоит яйцами звенеть,

они отнюдь не звоном ценны».

13

Великий скульптор Поликлет

ваял роскошно и сердито:

кто 6 ни заказывал портрет,

он вылеплял гермафродита.

14

Был Демосфен оратор пылкой

и непосредственной замашки,

а если бил кого бутылкой —

рука не ведала промашки.

15

Прочёл у некоего грека

(не то Эвклид, не то Страбон),

что вреден духу человека

излишних мыслей выебон.

16

Писал когда-то Еврипид,

большой мастак в любви и спорте:

«Блаженный муж во сне храпит,

а не блаженный — воздух портит»

17

Прекрасно умственной отвагой

у Архимеда изречение:

«Утяжелённость пьяной влагой

приносит жизни облегчение».

18

В саду своём за чашкой чая

сказал однажды Фукидид:

«Мудрец живёт, не замечая

того, про что кретин — галдит».

19

Был молод циник Диодор,

но у него дыханье спёрло:

солёный мелкий помидор

попал в дыхательное горло

20

Признался как-то Эпикур,

деля бутылку на троих,

что любит он соседских кур —

гораздо больше, чем своих.

21

Жил Диоген в убогой бочке,

но был он весел и беспечен

и приносил туда цветочки,

когда гречанку ждал под вечер

22

Как объяснил друзьям Эсхил,

заплакав как-то ближе к ночи:

«Когда мужик позорно хил,

ему супругу жалко очень».

23

Виноторговец Аристипп

ничуть умом не выделялся,

но был такой распутный тип,

что даже скот его боялся.

24

Когда учёная Аспазия

плоды наук в умы внедряла,

то с мужиками безобразия —

на манускриптах вытворяла.

25

Приятно мне, что старший Плиний

со мною схож во вкусах был

и плавность нежных женских линий —

весьма и всячески любил.

26

А младший Плиний в тот момент

писал совсем иные книжки,

поскольку был он импотент

и знал о ебле понаслышке.

27

Любил себя хвалить Гомер,

шепча при творческих удачах:

«Я всем векам даю пример,

слепые видят зорче зрячих».

28

Легко слова Эзопа эти —

ко всем эпохам приложить:

«Хотя и плохо жить на свете,

но это лучше, чем не жить».

29

Весьма учёный грек Фалес

давал советы деловые:

«Не заходи бездумно в лес,

который видишь ты впервые».

30

Был тонкий логик Эпидод,

писал он тексты — вроде басен:

«Дурак не полностью — лишь тот,

кто с этим полностью согласен».

31

С людьми общался Архилох

без деликатности и фальши:

«Пускай ты фраер или лох,

но если жлоб — отсядь подальше».

32

Был Горгий — истинный философ:

людей в невежестве винил

и тьму загадочных вопросов

ещё сильнее затемнил.

33

Жил одичало Эпиктет —

запущен дом, лицо не брито,

но часто пил он тет-а-тет

с женой соседа Феокрита.

34

Пиндар высоким был поэтом,

парил с орлами наравне,

но успевал ещё при этом

коллегу вывалять в гавне.

35

Сказал философ Парменид,

не допускавший верхоглядства,

что каждый день его тошнит

от окружающего блядства.

36

Одна из мыслей Эмпедокла

мне исключительно любезна:

«Чья репутация подмокла,

сушить такую — бесполезно».

37

Блуждал по небу взор Лукреция,

раскрыт был мир его уму,

и вся мифическая Греция

была до лампочки ему.

38

С похмелья раз Анаксимандр

узрел природы произвол:

близ дома росший олеандр —

большими розами зацвёл.

39

Не зря писал Экклезиаст,

и я в его словах уверен:

«Опасен тот энтузиаст,

который всех пасти намерен».

40

Был очень мудрым Демокрит,

и вот ума его творение:

«Когда душа в тебе горит,

залей огнём её горение».

41

Учил угрюмый Ксенофан,

что мир обрушится в итоге,

поскольку неуч и профан

повсюду вышли в педагоги.

42

Зенон, кидая крошки в рот,

заметил в неге и покое,

что бездуховен только тот,

кто знает, что это такое.

43

В театре сидя, Анахарсис

уже почти что задремал,

но испытал такой катарсис,

что стал заикой и хромал.

44

Молился Зевсу жрец Пирей

и от судьбы не ждал злодейства,

но слух пошёл, что он еврей,

и с горя впал он в иудейство.

45

Состарясь, ветхий Ганнибал

в тени от лавра за колодцем

детишкам байки загибал,

что был великим полководцем.

46

Солон писал законы все,

чтоб обуздать умы и души,

но сам один из них нарушил,

за что в тюрьму позорно сел.

47

Сказал однажды Заратустра,

что слышал он, как пела птица:

«Не надо, люди, слишком шустро

по этой жизни суетиться!»

48

Как сам Лукулл, не мог никто

перед едой произнести:

«Всегда идёт на пользу то,

что вред не может принести!»

49

И духом был неукротимый,

и реформатор был Пиррон,

нанёс весьма он ощутимый

хозяйству Греции урон.

50

Мирил соседей Гесиод,

когда они бывали злы:

«Над нами общий небосвод,

а вы ругаетесь, козлы!»

51

Рассеян был Аристобул

и влип однажды в передрягу:

чужие тапочки обул,

и в рабство продали беднягу.

52

У геометра Филолая

была культура тех веков,

и, сластолюбием пылая,

он ёб своих учеников.

53

Тоска томила Протагора,

когда шептались прохиндеи,

что он украл у Пифагора

свои несвежие идеи.

54

Все брали в долг у Феогнида,

не отказал он никому,

но иногда — такая гнида —

просил вернуть он долг ему.

55

Напрасно мучился Конфуций,

пытаясь к разуму воззвать:

«Не надо свой отросток куцый

куда ни попадя совать!»

56

Учил манёвру Ксенофонт

(вояка был поднаторевший):

«Бери противника на понт,

пуглив и робок враг забздевший».

57

От чина к чину рос Люцилий,

но потерял, увлёкшись, меру:

сошёлся он с еврейкой Цилей,

чем погубил свою карьеру.

58

Весьма гордился Поликрат:

на рынке мудрость победила,

и сдался споривший Сократ,

ему сказав: «Ты прав, мудила!»

59

Учеников Анаксимен

тому учил больших и малых,

что крутость резких перемен

родит мерзавцев небывалых.

60

Анакреон не знал сомнений,

пробормотав на склоне лет:

«Какой ни будь мудрец и гений,

а тоже ходишь в туалет».

61

Весь век нам в это слабо верится,

но Гераклит сказал однажды,

что глупо смертному надеяться

одну бутылку выпить дважды.

Обгусевшие лебеди

Вступление 1-е

Прекрасна улица Тверская,

где часовая мастерская.

Там двадцать пять евреев лысых

сидят — от жизни не зависят.

Вокруг общественность бежит,

и суета сует кружит;

гниют и рушатся режимы,

вожди летят неудержимо;

а эти белые халаты

невозмутимы, как прелаты,

в апофеозе постоянства

среди кишащего пространства.

На верстаки носы нависли,

в глазах — монокли, в пальцах — мысли;

среди пружин и корпусов,

давно лишившись волосов,

сидят незыблемо и вечно,

поскольку Время — бесконечно.

Вступление 2-е

В деревне, где крупа пшено

растет в полях зеленым просом,

где пользой ценится гавно,

а чресла хряков — опоросом,

я не бывал.

Разгул садов,

где вслед за цветом — завязь следом

и зрелой тяжестью плодов

грузнеют ветви, мне неведом.

Далеких стран, чужих людей,

иных обычаев и веры,

воров, мыслителей, блядей,

пустыни, горы, интерьеры

я не видал.

Морей рассол

не мыл мне душу на просторе;

мне тачкой каторжника — стол

в несвежей городской конторе.

Но вечерами я пишу

в тетрадь стихи,

то мглой, то пылью

дышу,

и мирозданья шум

гудит во мне, пугая Цилю.

Пишу для счастья, не для славы,

бумага держит, как магнит,

летит перо, скрипят суставы,

душа мерцает и звенит.

И что сравнится с мигом этим,

когда порыв уже затих

и строки сохнут? Вялый ветер,

нездешний ветер сушит их.

Белеет парус одинокий

Это жуткая работа!

Ветер воет и гремит,

два еврея тянут шкоты,

как один антисемит.

А на море, а на море!

Волны ходят за кормой,

жарко Леве, потно Боре,

очень хочется домой.

Но летит из урагана

черный флаг и паруса:

восемь Шмулей, два Натана,

у форштевня Исаак.

И ни Бога нет, ни черта!

Сшиты снасти из портьер;

яркий сурик вдоль по борту:

«ФИМА ФИШМАН, ФЛИБУСТЬЕР».

Выступаем! Выступаем!

Вся команда на ногах,

и написано «ЛЕ ХАИМ»

на спасательных кругах.

К нападенью все готово!

На борту ажиотаж:

— Это ж Берчик! Это ж Лева!

— Отмените абордаж!

— Боже, Лева! Боже, Боря!

— Зай гезунд! — кричит фрегат;

а над лодкой в пене моря

ослепительный плакат:

«Наименьшие затраты!

Можно каждому везде!

Страхование пиратов

от пожара на воде».

И опять летят, как пули,

сами дуют в паруса

застрахованные Шмули,

обнадеженный Исаак.

А струя — светлей лазури!

Дует ветер. И какой!

Это Берчик ищет бури,

будто в буре есть покой.

Бородино под Тель-Авив

Во снах существую и верю я,

и дышится легче тогда;

из Хайфы летит кавалерия,

насквозь проходя города.

Мне снится то ярко, то слабо,

кошмары бессонницей мстят;

на дикие толпы арабов

арабские кони летят.

Под пенье пуль,

взметающих зарницы

кипящих фиолетовых огней,

ездовый Шмуль

впрягает в колесницу

хрипящих от неистовства коней.

Для грамотных полощется, волнуя,

ликующий обветренный призыв:

«А идише! В субботу не воюем!

До пятницы захватим Тель-Авив!»

Уже с конем в одном порыве слился

нигде не попадающий впросак

из Жмеринки отважный Самуилсон,

из Ганы недоеденный Исаак.

У всех носы, изогнутые властно,

и пейсы, как потребовал закон;

свистят косые сабли из Дамаска,

поет «индрерд!» походный саксофон.

Черняв и ловок, старшина пехоты

трофейный пересчитывает дар:

пятьсот винтовок, сорок пулеметов

и обуви пятнадцать тысяч пар.

Над местом боя солнце стынет,

из бурдюков течет вода,

в котле щемяще пахнет цимес,

как в местечковые года.

Ветеринары боевые

на людях учатся лечить,

бросают ружья часовые,

Талмуд уходят поучить.

Повсюду с винным перегаром

перемешался легкий шум;

«Скажи-ка, дядя, ведь недаром...» —

поет веселый Беня Шуб.

Бойцы вспоминают минувшие дни

и талес, в который рядились они.

А утром, в оранжевом блеске,

по телу как будто ожог;

отрывисто, властно и резко

тревогу сыграет рожок.

И снова азартом погони

горячие лица блестят;

седые арабские кони

в тугое пространство летят.

Мы братья — по пеплу и крови.

Отечеству верно служа,

мы — русские люди,

но наш могендовид

пришит на запасный пиджак.

Кухня и Сандалий

Все шептались о скандале.

Кто-то из посуды

вынул Берчикин сандалий.

Пахло самосудом.

Кто-то свистнул в кулак,

кто-то глухо ухнул;

во главе идет Спартак

Менделевич Трухман.

Он подлец! А мы не знали.

Он зазвал и пригласил

в эту битву за сандалий

самых злостных местных сил.

И пошла такая свалка,

как у этих дурачков.

Никому уже не жалко

ни здоровья, ни очков.

За углом, где батарея,

перекупщик Пиня Вайс

мял английского еврея

Соломона Экзерсайс.

Обнажив себя по пояс,

как зарезанный крича,

из кладовой вышел Двойрис

и пошел рубить сплеча.

Он друзьям — как лодке руль.

Это гордость наша.

От рожденья имя — Сруль,

а в анкете — Саша.

Он худой как щепочка,

щупленький как птенчик,

сзади как сурепочка,

спереди как хренчик.

Но удары так и сыпет!

Он повсюду знаменит,

в честь его в стране Египет

назван город Поц-Аид.

Он упал, поднялся снова,

воздух мужеством запах;

«Гиб а кук! — рыдали вдовы. —

Не топчите Сруля в пах!»...

Но — звонок и тишина...

И над павшим телом —

участковый старшина

Фима Парабеллум.

...Сладкий цимес — это ж прелесть

А сегодня он горчит.

В нем искусственная челюсть

деда Слуцкера торчит.

Все разбито в жуткой драке,

по осколкам каждый шаг,

и трусливый Леня Гаккель

из штанов достал дуршлаг.

За оторванную пейсу

кто-то стонет, аж дрожит;

на тахте у сводни Песи

Сруль растерзанный лежит.

Он очнулся и сказал:

«Зря шумел скандальчик:

я ведь спутал за сандал

жареный сазанчик».

Про тачанку

Ты лети с дороги, птица!

Зверь с дороги — уходи!

Видишь — облако клубится?

Это маршал впереди.

Ровно вьются портупеи,

мягко пляшут рысаки;

все буденновцы — евреи,

потому что — казаки.

Подойдите, поглядите,

полюбуйтесь на акцент:

маршал Сема наш водитель,

внепартийный фармацевт.

Бой копыт, как рокот грома,

алый бархат на штанах;

в синем шлеме — красный Шлема,

стройный Сруль на стременах...

Конармейцы, конармейцы

на неслыханном скаку —

сто буденновцев при пейсах,

двести сабель на боку.

А в седле трубач горбатый

диким пламенем горит,

и несет его куда-то,

озаряя изнутри.

Он сидит, смешной и хлипкий,

наплевавший на судьбу,

он в местечке бросил скрипку,

он в отряд принес трубу.

И ни звать уже, ни трогать,

и сигнал уже вот-вот...

Он возносит острый локоть

и растет, растет, растет...

Ну, а мы-то? Мы ж потомки!

Рюмки сходятся, звеня,

будто брошены котомки

у походного огня.

Курим,пьем,играем в карты,

любим женщин сгоряча,

обещанием инфаркта

колет сердце по ночам.

Но закрой глаза плотнее,

отвори мечте тропу...

Едут конные евреи

по ковыльному степу...

Бьет колесами тачанка,

конь играет, как дельфин;

а жена моя — гречанка!

Циля Глезер из Афин!

Цилин предок — не забудь! —

он служил в аптеке.

Он прошел великий путь

из евреев в греки...

Дома ждет меня жена;

плача, варит курицу.

Украинская страна,

жмеринская улица...

Так пускай звенит посуда,

разлетаются года,

потому что будут, будут,

будут битвы — таки да!..

Будет пыльная дорога

по дымящейся земле,

с красным флагом синагога

в белокаменном селе.

Дилетант и бабник Мойше

барабан ударит в грудь;

будет все! И даже больше

на немножечко чуть-чуть...

Монтигомо неистребимый Коган

На берегах Амазонки в середине

нашего века было обнаружено

племя дикарей, говорящих

на семитском диалекте.

Их туземной жизни

посвящается поэма.

Идут высокие мужчины,

по ветру бороды развеяв;

тут первобытная община

доисторических евреев.

Законы джунглей, лес и небо,

насквозь прозрачная река...

Они уже не сеют хлеба

и не фотографы пока.

Они стреляют фиш из лука

и фаршируют, не спеша;

а к синагоге из бамбука

пристройка есть — из камыша.

И в ней живет — без жен и страха —

религиозный гарнизон:

Шапиро — жрец, Гуревич — знахарь

и дряхлый резник Либензон.

Его повсюду кормят, любят —

он платит службой и добром:

младенцам кончики он рубит

большим гранитным топором.

И жены их уже не знают,

свой издавая первый крик,

что слишком длинно обрубает

глухой завистливый старик...

Они селились берегами

вдали от сумрака лиан,

где бродит вепрь — свинья с рогами

и стонут самки обезьян.

Где конуса клопов-термитов,

белеют кости беглых коз

и дикари-антисемиты

едят евреев и стрекоз.

Где горы Анды, словно Альпы,

большая надпись черным углем:

«Евреи! Тут снимают скальпы!

Не заходите в эти джунгли!»

Но рос и вырос дух бунтарский,

и в сентябре, идя ва-банк,

собрал симпозиум дикарский

народный вождь Арон Гутанг.

И пел им песни кантор Дымшиц,

и каждый внутренне горел;

согнули луки и, сложившись,

купили очень много стрел.

...Дозорный срезан. Пес — не гавкнет.

По джунглям двинулся как танк

бананоносый Томагавкер

и жрец-раскольник Бумеранг.

В атаке нету Мордехая,

но сомкнут строй, они идут;

отчизну дома оставляя,

семиты — одного не ждут!

А Мордехай — в нем кровь застыла —

вдоль по кустам бежал, дрожа,

чем невзначай подкрался с тыла,

антисемитов окружа...

Бой — до триумфа — до обеда!

На час еды — прощай, война.

Евреи — тоже людоеды,

когда потребует страна.

Не верьте книгам и родителям.

История темна, как ночь.

Колумб (аид), плевав на Индию,

гнал каравеллы, чтоб помочь.

Еврейским занявшись вопросом,

Потемкин, граф, ушел от дел;

науки бросив, Ломоносов

Екатерину поимел.

Ученый, он боялся сплетен

и только ночью к ней ходил.

Старик Державин их заметил

И, в гроб сходя, благословил.

В приемных Рима подогретый,

крестовый начался поход;

Вильям Шекспир писал сонеты,

чтоб накопить на пароход.

...Но жил дикарь — с евреем рядом.

Века стекали с пирамид.

Ассимилировались взгляды.

И кто теперь антисемит?

Хрустят суставы, гнутся шеи,

сраженье близится к концу,

и два врага, сойдясь в траншее,

меняют сахар на мацу.

В жестокой схватке рукопашной

ждала победа впереди.

Стал день сегодняшний — вчерашним;

никто часов не заводил.

И эта мысль гнала евреев,

она их мучила и жгла:

ведь если не смотреть на время,

не знаешь, как идут дела.

А где стоят часы семитов,

там время прекращает бег;

в лесу мартышек и термитов

пещерный воцарился век.

За пищей вглубь стремясь податься,

они скрывались постепенно

от мировых цивилизаций

и от культурного обмена.

И коммунизм их — первобытен,

и в шалашах — портрет вождя,

но в поступательном развитии

эпоху рабства обойдя,

и локоть к локтю, если надо,

а если надо, грудь на грудь,

в коммунистических бригадах

к феодализму держат путь...

Семейный вечер

Мы все мучительно похожи.

Мы то знакомы, то — родня.

С толпой сливается прохожий —

прямая копия меня.

Его фигура и характер

прошли крученье и излом;

он — очень маленький бухгалтер

в большой конторе за углом.

Он опоздал — теперь скорее!

Кино, аптека, угол, суд...

А Лея ждет и снова греет

который раз остывший суп.

Толпа мороженщиц Арбата,

кафе, сберкасса, магазин...

Туг бегал в школу сын когда-то,

и незаметно вырос сын...

Но угнали Моисея

от родных и от друзей!..

Мерзлоту за Енисеем

бьет лопатой Моисей.

Долбит ломом, и природа

покоряется ему;

знает он, что враг народа,

но не знает — почему.

Ожиданьем душу греет,

и — повернут ход событий:

«Коммунисты и евреи!

Вы свободны. Извините»...

Но он теперь живет в Тюмени,

где даже летом спит в пальто,

чтоб в свете будущих решений

теплее ехать, если что...

Рувим спешит. Жена — как свечка!

Ей говорил в толпе народ,

когда вчера давали гречку,

что будто якобы вот-вот,

кого при культе награждали,

теперь не сносит головы;

а у Рувима — две медали

восемьсотлетия Москвы!

А значит — светит путь неблизкий,

где на снегу дымят костры;

и Лея хочет в Сан-Франциско,

где у Рувима три сестры.

Она боится этих сплетен,

ей страх привычен и знаком...

Рувим, как радио, конкретен,

Рувим всеведущ, как райком:

«Ах, Лея, мне б твои заботы!

Их Сан-Франциско — звук пустой;

ни у кого там нет работы,

а лишь один прогнивший строй!

И ты должна быть рада, Лея,

что так повернут шар земной:

американские евреи —

они живут вниз головой!»

И Лея слушает, и верит,

и сушит гренки на бульон,

и не дрожит при стуке в двери,

что постучал не почтальон...

Уходит день, вползает сумрак,

теснясь в проем оконных рам;

концерт певицы Имы Сумак

чревовещает им экран.

А он уснул. Ступни босые.

Пора ложиться. Лень вставать.

«Литературную Россию»

жена подаст ему в кровать.

1962-1967 гг.

Content

Гарики на все времена (Том 1)

Камерные Гарики

Тюремный дневник

1

2

3

4

5

6

7

8

9

10

11

12

13

14

15

16

17

18

19

20

21

22

23

24

25

26

27

28

29

30

31

32

33

34

35

36

37

38

39

40

41

42

43

44

45

46

47

48

49

50

51

52

53

54

55

56

57

58

59

60

61

62

63

64

65

66

67

68

69

70

71

72

73

74

75

76

77

78

79

80

81

82

83

84

85

86

87

88

89

90

91

92

93

94

95

96

97

98

99

100

101

102

103

104

105

106

107

108

109

110

111

112

113

114

115

116

117

118

119

120

121

122

123

124

125

126

127

128

129

130

131

132

133

134

135

136

137

138

139

140

141

142

143

144

145

146

147

148

149

150

151

152

153

154

155

156

157

158

159

160

161

162

163

164

165

166

167

168

169

170

171

172

173

174

175

176

177

178

179

180

181

182

183

184

185

186

187

188

189

190

191

192

193

194

195

196

197

198

199

200

201

202

203

204

205

206

207

208

209

210

211

212

213

214

215

216

217

218

219

220

221

222

223

224

225

226

227

228

229

230

231

232

233

234

235

236

237

238

239

240

241

242

243

244

245

246

247

248

249

250

251

252

253

254

255

256

257

258

259

260

261

262

263

264

265

266

267

268

269

270

271

272

273

274

275

276

277

278

279

280

281

282

283

284

285

286

287

288

289

290

291

292

293

294

295

296

297

298

299

300

301

302

303

304

305

306

307

308

309

310

311

312

313

314

315

316

317

318

319

320

321

322

323

324

325

326

327

328

329

330

331

332

333

334

335

336

337

338

339

340

341

342

343

344

345

346

347

348

349

350

351

352

353

354

355

356

357

358

359

360

361

362

363

364

365

366

367

368

369

370

371

372

373

374

375

376

377

378

379

380

381

Сибирский дневник. Часть первая

382

383

384

385

386

387

388

389

390

391

392

393

394

395

396

397

398

399

400

401

402

403

404

405

406

407

408

409

410

411

412

413

414

415

416

417

418

419

420

421

422

423

424

425

426

427

428

429

430

431

432

433

434

435

436

437

438

439

440

441

442

443

444

445

446

447

448

449

450

451

452

453

454

455

456

457

458

459

460

461

462

463

464

465

466

467

468

469

470

471

472

473

474

475

476

477

478

479

480

481

482

483

484

485

486

487

488

489

490

491

492

493

494

495

496

497

498

499

500

501

502

503

504

505

506

507

508

509

510

511

512

513

514

515

516

517

518

519

520

521

522

523

524

525

526

527

528

529

530

531

532

533

534

535

536

537

538

539

540

541

542

543

544

545

546

547

548

549

550

551

552

553

554

555

556

557

558

559

560

561

562

563

564

565

566

567

568

569

570

571

572

573

574

575

576

577

578

579

580

581

582

583

584

585

586

587

588

589

590

591

592

593

594

595

596

597

598

599

600

601

602

603

604

605

Сибирский дневник. Часть вторая

606

607

608

609

610

611

612

613

614

615

616

617

618

619

620

621

622

623

624

625

626

627

628

629

630

631

632

633

634

635

636

637

638

639

640

641

642

643

644

645

646

647

648

649

650

651

652

653

654

655

656

657

658

659

660

661

662

663

664

665

666

667

668

669

670

671

672

673

674

675

676

677

678

679

680

681

682

683

684

685

686

687

688

689

690

691

692

693

694

695

696

697

698

699

700

701

702

703

704

705

706

707

708

709

710

711

712

713

714

715

716

717

718

719

720

721

722

723

724

725

726

727

728

729

730

731

732

733

734

735

736

737

738

739

740

741

742

743

744

745

746

747

748

749

750

751

752

753

754

755

756

757

758

759

760

761

762

763

764

765

766

767

768

769

770

771

Московский дневник

771

772

773

774

775

776

777

778

779

780

781

782

783

784

785

786

787

788

789

790

791

792

793

794

795

796

797

798

799

800

801

802

803

804

805

806

807

808

809

810

811

812

813

814

815

816

817

818

819

820

821

822

823

824

825

826

827

828

829

830

831

832

833

834

835

836

837

838

839

840

841

842

843

844

845

846

847

848

849

850

851

852

853

854

855

856

857

858

859

860

861

862

863

864

865

866

867

868

869

870

871

872

873

874

875

876

877

878

879

880

881

882

883

884

885

886

887

888

889

890

891

892

893

894

895

896

897

898

899

900

901

902

903

904

905

906

907

908

909

910

911

912

913

914

915

916

917

918

919

920

921

922

923

924

925

926

927

928

929

930

931

932

933

934

935

936

937

938

939

940

Гарики на каждый день

Как просто отнять у народа свободу: её надо просто доверить народу

1

2

3

4

5

6

7

8

9

10

11

12

13

14

15

16

17

18

19

20

21

22

23

24

25

26

27

28

29

30

31

32

33

34

35

36

37

38

39

40

41

42

43

44

45

46

Среди немыслимых побед цивилизации мы одиноки как карась в канализации

47

48

49

50

51

52

53

54

55

56

57

58

59

60

61

62

63

64

65

66

67

68

69

70

71

72

73

74

75

76

77

78

79

80

81

82

83

84

85

86

87

88

89

90

91

92

93

94

95

96

97

98

99

100

101

102

В борьбе за народное дело я был инородное тело

103

104

105

106

107

108

109

110

111

112

113

114

115

116

117

118

119

120

121

122

123

124

125

126

127

128

129

130

131

132

133

134

135

136

137

138

139

140

141

142

143

144

145

146

147

148

149

150

151

152

153

154

155

156

157

158

Семья от бога нам дана, замена счастию она

159

160

161

162

163

164

165

166

167

168

169

170

171

172

173

174

175

176

177

178

179

180

181

182

183

184

185

186

187

188

189

190

191

192

193

194

195

196

197

198

199

200

201

202

203

204

Если жизнь излишне деловая, функция слабеет половая

205

206

207

208

209

210

211

212

213

214

215

216

217

218

219

220

221

222

223

224

225

226

227

228

229

230

231

232

233

234

235

236

237

238

239

240

241

242

243

244

245

246

247

248

249

250

251

252

253

254

255

256

257

258

259

260

261

262

263

264

265

266

267

268

269

270

Кто томим духовной жаждой, тот не жди любви сограждан

271

272

273

274

275

276

277

278

279

280

281

282

283

284

285

286

287

288

289

290

291

292

293

294

295

296

297

298

299

300

301

302

303

304

305

306

307

308

309

310

311

312

313

314

315

316

317

318

319

320

321

322

323

324

325

326

Увы, но истина — блудница, ни с кем ей долго не лежится

327

328

329

330

331

332

333

334

335

336

337

338

339

340

341

342

343

344

345

346

347

348

349

350

351

352

353

354

355

356

357

358

359

360

361

362

363

364

365

366

367

368

369

370

371

372

373

374

375

376

377

378

379

380

381

382

383

384

385

386

387

388

389

390

391

392

Счастливые всегда потом рыдают, что вовремя часов не наблюдают

393

394

395

396

397

398

399

400

401

402

403

404

405

406

407

408

409

410

411

412

413

414

415

416

417

418

419

420

421

422

423

424

425

426

427

428

429

430

431

432

433

434

435

436

437

438

439

440

441

442

443

444

445

446

447

448

449

450

451

452

453

454

455

456

457

458

Увы, но улучшить бюджет нельзя, не запачкав манжет

459

460

461

462

463

464

465

466

467

468

469

470

471

472

473

474

475

476

477

478

479

480

481

482

483

484

485

486

487

488

489

490

491

492

493

494

495

496

497

498

499

500

501

502

503

504

Живу я более чем умеренно, страстей не более, чем у мерина

505

506

507

508

509

510

511

512

513

514

515

516

517

518

519

520

521

522

523

524

525

526

527

528

529

530

531

532

533

534

535

536

537

538

539

540

541

542

543

544

545

546

547

548

549

550

551

552

553

554

555

556

557

558

559

560

561

562

563

564

565

566

567

568

569

570

571

572

573

574

575

576

Вот женщина: она грустит, что зеркало ее толстит

577

578

579

580

581

582

583

584

585

586

587

588

589

590

591

592

593

594

595

596

597

598

599

600

601

602

603

604

605

606

607

608

609

610

611

612

613

614

615

616

617

618

619

620

621

622

623

624

625

626

627

628

629

630

631

632

Не стесняйся, пьяница, носа своего, он ведь с нашим знаменем цвета одного

633

634

635

636

637

638

639

640

641

642

643

644

645

646

647

648

649

650

651

652

653

654

655

656

657

658

659

660

661

662

663

664

665

666

667

668

669

670

671

672

673

674

675

676

677

678

679

680

681

682

683

684

685

686

687

688

689

690

691

692

693

694

695

696

697

698

Вожди дороже нам вдвойне, когда они уже в стене

699

700

701

702

703

704

705

706

707

708

709

710

711

712

713

714

715

716

717

718

719

720

721

722

723

724

725

726

727

728

729

730

731

732

733

734

735

736

737

738

739

740

741

742

743

744

745

746

747

748

749

750

751

752

753

Сколь пылки разговоры о Голгофе за рюмкой коньяка и чашкой кофе

754

755

756

757

758

759

760

761

762

763

764

765

766

767

768

769

770

771

772

773

774

775

776

777

778

779

780

781

782

783

784

785

786

787

788

789

790

791

792

793

794

795

796

797

798

799

800

801

802

803

804

805

806

807

808

809

Причудливее нет на свете повести, чем повесть о причудах русской совести

810

811

812

813

814

815

816

817

818

819

820

821

822

823

824

825

826

827

828

829

830

831

832

833

834

835

836

837

838

839

840

841

842

843

844

845

846

847

848

849

850

851

852

853

854

855

856

857

858

859

860

861

862

863

864

865

Господь лихую шутку учинил, когда сюжет еврея сочинил

866

867

868

869

870

871

872

873

874

875

876

877

878

879

880

881

882

883

884

885

886

887

888

889

890

891

892

893

894

895

896

897

898

899

900

901

902

903

904

905

906

907

908

909

910

911

912

913

914

915

916

917

918

919

Во тьме домой летят автомобили и все, кого уже употребили

920

921

922

923

924

925

926

927

928

929

930

931

932

933

934

935

936

937

938

939

940

941

942

943

944

945

946

947

948

949

950

951

952

953

954

955

956

957

958

959

960

961

962

963

964

965

Любовь — спектакль, где антракты немаловажнее, чем акты

966

967

968

969

970

971

972

973

974

975

976

977

978

979

980

981

982

983

984

985

986

987

988

989

990

991

992

993

994

995

996

997

998

999

1000

1001

1002

1003

1004

1005

1006

1007

1008

1009

1010

1011

1012

1013

1014

1015

1016

1017

1018

1019

1020

1021

1022

Давно пора, ебена мать, умом Россию понимать!

1023

1024

1025

1026

1027

1028

1029

1030

1031

1032

1033

1034

1035

1036

1037

1038

1039

1040

1041

1042

1043

1044

1045

1046

1047

1048

1049

1050

1051

1052

1053

1054

1055

1056

1057

1058

1059

1060

1061

1062

1063

1064

1065

1066

1067

1068

1069

1070

1071

1072

1073

1074

1075

1076

1077

1078

Как Соломон о розе

1079

1080

1081

1082

1083

1084

1085

1086

1087

1088

1089

1090

1091

1092

1093

1094

1095

1096

1097

1098

1099

1100

1101

1102

1103

1104

1105

1106

1107

1108

1109

1110

1111

1112

1113

1114

1115

1116

1117

1118

1119

1120

1121

1122

1123

1124

1125

1126

1127

1128

1129

1130

1131

1132

1133

1134

1135

1136

1137

1138

1139

1140

1141

1142

1143

1144

1145

1146

1147

1148

1149

1150

1151

1152

1153

1154

1155

Гарики ив Атлантиды

1

2

3

4

5

6

7

8

9

10

11

12

13

14

15

16

17

18

19

20

21

22

23

24

25

26

27

28

29

30

31

32

33

34

35

36

37

38

39

40

41

42

43

44

45

46

47

48

49

50

51

52

53

54

55

56

57

58

59

60

61

62

63

64

65

66

67

68

69

70

71

72

73

74

75

76

77

78

79

80

81

82

83

84

85

86

87

88

89

90

91

92

93

94

95

96

97

98

99

100

101

102

103

104

105

106

107

108

109

110

111

112

113

114

115

116

117

118

119

120

121

122

123

124

125

126

127

128

129

130

131

132

133

134

135

136

137

138

139

140

141

142

143

144

145

146

147

148

149

150

151

152

153

154

155

156

157

158

159

160

161

162

163

164

165

166

167

168

169

170

171

172

173

174

175

176

177

178

179

180

181

182

183

184

185

186

187

188

189

190

191

192

193

194

195

196

197

198

199

200

201

202

203

204

205

206

207

208

209

210

211

212

213

214

215

216

217

218

219

220

221

222

223

224

225

226

227

228

229

230

231

232

233

234

235

236

237

238

239

240

241

242

243

244

245

246

247

248

249

250

251

252

253

254

255

256

257

258

259

260

261

262

263

264

265

266

267

268

269

270

271

272

273

274

275

276

277

278

279

280

281

282

283

284

285

286

287

288

289

290

291

292

293

294

295

296

297

298

299

300

301

302

303

304

305

306

307

308

309

310

311

312

313

314

315

316

317

318

319

320

321

322

323

324

325

326

327

328

329

330

331

332

333

334

335

336

337

338

339

340

341

342

343

344

345

346

347

348

349

350

351

352

353

354

355

356

357

358

359

360

361

362

363

364

365

366

367

368

369

370

371

372

373

374

375

376

377

378

379

380

381

382

383

384

385

386

387

388

389

390

391

392

393

394

395

396

397

398

399

400

401

402

403

404

405

406

407

408

409

410

411

412

413

414

415

416

417

418

419

420

421

422

423

424

425

426

427

428

429

430

431

432

433

434

435

436

437

438

439

440

441

442

443

444

445

446

447

448

449

450

451

452

453

454

455

456

457

458

459

460

461

462

463

464

465

466

467

468

469

470

471

472

473

474

475

476

477

478

479

480

481

482

483

484

485

486

487

488

489

490

491

492

493

494

495

496

497

498

499

500

501

502

503

504

505

506

507

508

509

510

511

512

513

514

515

516

517

518

519

520

521

522

523

524

525

526

527

528

529

530

531

532

533

534

535

536

537

538

539

540

541

542

543

544

545

546

547

548

549

550

551

552

553

554

555

556

557

558

559

560

561

562

563

564

565

566

567

568

569

570

571

572

573

574

575

576

577

578

579

580

581

582

583

584

585

586

587

588

589

590

591

592

593

594

595

596

597

598

599

600

601

602

603

604

605

606

607

608

609

610

611

612

613

614

615

616

617

618

619

620

621

622

623

624

625

626

627

628

629

630

631

632

633

634

635

636

637

638

639

640

641

642

643

644

645

646

647

648

649

650

651

652

653

654

655

656

657

658

659

660

661

662

663

664

665

666

667

668

669

Брызги античности

1

2

3

4

5

6

7

8

9

10

11

12

13

14

15

16

17

18

19

20

21

22

23

24

25

26

27

28

29

30

31

32

33

34

35

36

37

38

39

40

41

42

43

44

45

46

47

48

49

50

51

52

53

54

55

56

57

58

59

60

61

Обгусевшие лебеди

Вступление 1-е

Вступление 2-е

Белеет парус одинокий

Бородино под Тель-Авив

Кухня и Сандалий

Про тачанку

Монтигомо неистребимый Коган

Семейный вечер