Философия зла

ПРЕДИСЛОВИЕ

Еще до того, как была закончена «Философия скуки», я принял решение написать книгу о зле. Мне показалось, что эти темы - скуки и зла, что-то роднит, однако я скорее чувствовал это родство, нежели формулировал как мысль, и не мог выразить это четко. Разумеется, было понятно, что скука может послужить причиной для совершения дурного поступка, что было подчеркнуто также и в «Философии скуки». Однако интуиция подсказывала мне, что эта связь имеет более серьезный метафизический характер, чем тот, о котором говорилось выше. Изначальной целью «Философии зла» было понять и объяснить интуитивные догадки, однако в процессе работы над книгой эта цель все время отступала на второй план и, наконец, вовсе вышла из поля зрения.

Понятие «зло» не пользовалось особой популярностью, но, судя по всему, сейчас для него наступил «ренессанс».[1] Долгое время это понятие было не чем иным, как отзвуком мифологического, христианского прошлого, однако сейчас оно получило новую жизнь, но при этом изменилось его качество. Сейчас оно является не только серьезной проблемой, но обладает, ни много ни мало, притягательностью.[2] Эта «притягательность» не в последнюю очередь связана с тем, что зло стало скорее объектом эстетики, нежели морали. Зло превратилось в нечто иное и вследствие этого действует как противовес скучной повседневности.

Мы видим все более экстремальные примеры злодеяний в фильмах, и не только [3], однако это зло не в полной мере относится к категории нравственности. Зло - как и многое другое в нашей культуре - подверглось эстетизации. На мой взгляд, основной проблемой «Философии скуки» является именно эта эстетизация. Симона Вейль пишет: «Вымышленное зло романтично и многообразно; реальное зло - мрачное, однообразное, пустое, скучное. Вымышленное благо скучно; реальное благо - удивительное, необычное и упоительное»[4]. Вымышленное зло живет благодаря этому вымыслу. Зло в вымысле контрастирует с серыми буднями, по отношению к которым зло является трансценденцией. «Зло» становится «трансгрессией», «возвышенным» и т.п. Когда в восприятии зла преобладает элемент эстетизации, теряется самое страшное, поскольку чисто эстетический образ не включает в себя жертву. Как чисто эстетический феномен зло становится безобидной игрой, которой мы можем тешиться и забавляться, из-за которой можем уронить слезу, впрочем, не слишком переживая[5]. Зло надо воспринимать серьезно, в рамках категории нравственности; понимание зла является ключевым и для понимания человеком самого себя и обязательств, которые мы имеем по отношению к другим людям.В процессе работы над книгой многое менялось. Изначально я планировал не включать в книгу то, что касалось бы садистов [6], а также материалы о геноциде, поскольку хотел сосредоточиться на обычном, ординарном зле. Однако со временем мне стало ясно, что наше представление о зле так тесно связано с этими чудовищными явлениями, что невозможно просто упомянуть о них мимоходом. На начальном этапе работы я находился под впечатлением от совершавшихся в бывшей Югославии военных преступлений, затем в Норвегии и Швеции произошли жестокие убийства детей. Эти события, пожалуй, лучше всего отражают наше представление о зле - ужасные деяния, совершаемые «чудовищами». Существуют чудовища в человеческом обличье, но едва ли это объясняет, почему люди причиняют друг другу зло. В конечном счете нет иного объяснения, кроме того, что это мы -нормальные, более или менее порядочные и милые люди - сами взращиваем лихо. Прежде всего, эта книга о нас и для нас, нормальных людей, а не «чудовищ». Быть злым - «нормально». Но мы отказываемся признавать зло в себе. Зло всегда в «других».

В этой книге я подробно остановлюсь на Холокосте, поскольку этой теме посвящено множество всесторонних исследований, которые предоставляют обширный материал, касающийся преступников, и поэтому мы имеем уникальную возможность проанализировать, как совершенно обычные люди становятся повинными в немыслимом злодеянии. Говоря о Холокосте, я не стану уделять особое внимание личности Гитлера, а сосредоточусь на «обычных» людях, принимавших участие в массовых убийствах. Я считаю, что понятие зла имеет важнейшее значение для самоопределения человека с точки зрения нравственности, и лишь немногие из нас имеют какие-либо основания для того, чтобы идентифицировать себя с Гитлером. И напротив, это легче достигается по отношению к другим участникам тех событий. Именно по этой причине серийные убийцы и им подобные не являются основными объектами моего исследования. Я не утверждаю, что «мы» и «чудовища» - две несовместимые категории. Лайонел Дамер, отец Джеффри Дамера, пишет, что в его голове не укладывалось, как сын мог оказаться одним из самых жестоких серийных убийц в истории США и совсем чужим ему человеком, - однако постепенно он начал осознавать «то, что могло бы сделать меня тем, чем стал мой сын»[7]. Мне кажется, что каждый из нас может обнаружить в себе черты, крайняя степень которых проявилась у Джеффри Дамера. Тем не менее я считаю, что основа для идентификации с такими людьми, как Дамер, -молодым человеком, неуравновешенность которого была очевидна, - столь непрочна, что я предпочел обратиться к описанию нормальных, злых людей. Понятие зла интересует меня как ключ, необходимый нам, чтобы понять самих себя.Полностью объяснить зло - было бы слишком дерзкой задачей. Мой взгляд на него менялся в процессе работы над книгой. Поначалу оно казалось мне, прежде всего, завораживающим, затем в большей степени страшным, но, в конце концов, мне стало ужасно грустно. Возможно, это в конечном счете и есть лучшая характеристика зла: скорбь. Я полагаю, что читатель способен самостоятельно дорисовать детали событий, к которым я обращаюсь. Тот, кто рассчитывает узнать мельчайшие подробности преступлений, о том, какие орудия пыток использовались и все еще используются, как именно разные серийные убийцы расправлялись со своими жертвами, описания радикальных методов казни и т.п., будут разочарованы. Все это я оставил за скобками. Возможно, книга получилась бы более «занимательной», если бы в ней присутствовали подобные описания, однако написать «занимательную» книгу не было моей первейшей задачей. Кроме того, я считаю, что простое изложение сути происходившего ужасает само по себе.

Тема этой книги всеобъемлюща, многогранна и неопределенна, поэтому и изложена она может быть по-разному. Работая над книгой, я не преследовал честолюбивой цели издать Gesamtdarstellung (полное руководство), где я бы проник в сущность зла во всей его комплексности и предложил бы решение проблем, которые оно перед нами ставит. Однако достичь и куда более скромной цели - изучить те аспекты, которые, на мой взгляд, являются ключевыми, оказалось сложнее, чем я себе представлял. Я считал, что мое образование позволит мне избежать трудностей и написать эту книгу, однако, приступив к работе с источниками, я почувствовал, что утопаю. Я никогда не работал с предметом, требующим столь значительной работы с источниками. Библиография Барри Л. Уитни англоязычных изданий с 1960 по 1990 год, посвященных проблематике теодицеи - вопросу о том, как существование в мире зла согласуется с существованием благого и всемогущего Бога, - состоит из более 4000 наименований.[8] Один-единственный аспект проблематики зла, таким образом, обсуждается в более 4000 трудах, написанных на протяжении 30 лет. Уитни считает, что в общем литература посвященная теме зла и написанная за этот промежуток времени, представлена десятками тысяч наименований. Очевидно, что никто не способен охватить всю имеющуюся литературу, и мне довольно быстро стало понятно, что если я хочу вообще когда-нибудь закончить эту книгу, то должен беспощадно сократить число источников. Поэтому я работал лишь с малой частью существующих литературных источников, и был вынужден не включать в книгу многое из того, что мне кажется весьма интересным, однако надеюсь, что сумел оставить самое важное.[9] Это не История зла, хотя я не раз буду обращаться к историческим источникам. Написание полной истории идейных течений от Ветхого Завета (или еще раньше: от Эпоса о Гильгамеше) до сегодняшних дней - слишком масштабная задача. Поэтому я предпочел ограничить исследование отдельными темами и теориями, которые считаю наиболее интересными и важными.

Существуют четыре традиционных стратегии объяснения происхождения зла: (1) человеком овладела (или совратила его) сверхъестественная сила зла, (2) человеческая природа определяет поведение, которое мы можем обозначить как зло, (3) влияние внешних условий порождает человека, творящего зло, и (4) человек свободен и делает выбор в пользу зла. На пунктах (3) и (4) я остановлюсь подробно, а пункт (2) рассмотрю вкратце. ([10]) Пункт (1) я не стану разбирать, поскольку, на мой взгляд, эта позиция не может быть предметом рационального обсуждения, но относится исключительно к сфере религии. Поэтому я не стану затрагивать тему существования дьявола и Антихриста, поскольку это является в большей степени вопросом теологии, истории религии и социологии религии, чем философии [11] Начиная с XVIII столетия, люди постепенно перестали видеть но всяком зле происки лукавого [12]. Вопросы религии, магии и мифологии не являются основной темой этой книги, хотя я довольно подробно остановился на проблеме зла, т.е. на вопросе о том, как существование Бога согласуется со всем тем злом, которое присутствует в мире [13]. Больше я беспокоюсь о человеке, а не о Боге - разумеется, это связано с тем, что я неверующий. Отталкиваясь от человеческого в стремлении понять зло, я не ищу корень зла, а лишь провожу анализ там, где зло прежде всего себя обнаруживает [14]. Зачастую, если речь идет о проблематике зла, граница между философией и теологией стирается, однако я предпочитаю - как исходя из своих личных убеждений, так и по причине общей секуляризации Запада -не придавать теологическому аспекту большого значения, что обычно характерно для литературы, посвященной этой теме; исключение составляет первая часть данной книги, в которой рассматриваются традиционные, теологические решения проблемы зла. В основном я буду придерживаться современной, секуляризированной, западной позиции[15]. Я считаю,что проблему зла необходимо решать с точки зрения отношений между людьми, а не рассматривать зло как некую трансцендентную силу. О злодеяниях мы говорим «бесчеловечно», переворачивая тем самым всё с ног на голову, ведь зло присуще человеку, даже слишком. Уильям Блейк писал: «У жестокости человеческое сердце»16.Цель этой книги не в том, чтобы обнаружить «корень зла», найти источник всех зол, а прежде всего в том, чтобы обозначить некоторые особенности нашей жизни, положительные и отрицательные возможности, которые она нам предоставляет. Проблема людей заключается не в последнюю очередь в том, что отрицательные возможности сильно преобладают. Легче совершить зло, нежели сделать доброе дело, легче навредить человеку так, что он будет страдать от этого до конца жизни, чем совершить что-либо в соответствующей степени хорошее, легче подвергнуть целый народ безмерным страданиям, нежели привести его к процветанию. Другими словами, наши способности к совершению добра и зла неравнозначны. Это является исходной предпосылкой поступков человека, но действовать во благо, а не во зло - это наша задача. Эта книга написана больше для того, чтобы понять преступника, а не его жертву, и большее значение я придаю злу причиняемому, нежели злу претерпеваемому. Возможно, некоторым покажется, что жертвы заслуживают большего внимания, однако я считаю излишним говорить о том, кому я сопереживаю.

Я благодарен за ту поддержку, которую мне оказали друзья и коллеги. Анне Гранберг, Томасу Нильсену, Хельге Сваре и Кнуту Улаву Омосу за ряд конструктивных замечаний, важных поправок и исправление недочетов. Хельге Йордхейм за ценные предложения, в частности за совет перераспределить главы во второй части книги, что повысило четкость структуры материала. Эйнара Эверенгета благодарю за замечания к главам, посвященным теории Арендт. Хильде Норргрен - как обычно, лучший читатель, внесла множество корректив. Мой редактор Ингрид Угельвик оказывала неоценимую помощь в ходе работы над книгой. Благодарю всех за оказанную поддержку, Вы мне здорово помогли. Все допущенные ошибки и недочеты, разумеется, лежат целиком и полностью на моей совести.

ВВЕДЕНИЕ

что есть зло и как его следует понимать?

Несмотря на то что понятие «зло» кажется устаревшим, пережитком далекого от современности прошлого, когда представление о мире было основано на христианском учении, зло тем не менее является для нас реальностью. Мы видим зло, творим зло и подвергаемся злу. Однако мы как будто всякий раз о нем забываем, ведь так непросто все время о нем помнить. В 1939 году Томас Манн констатировал, что мы вновь познали разницу между добром и злом, и был абсолютно прав[17]. Раз за разом мы обретаем это знание, чтобы вновь его утратить. Е.М. Чоран пишет: «Мне становится все сложнее и сложнее распознавать добро и зло. В тот день, когда я не смогу отличить одно от другого - если он настанет - будет таким шагом вперед! Шагом к чему?»[18] Я думаю, к катастрофе. Но мы узнаём зло, когда оно обретает лицо, идентичность, как это произошло в начале девяностых. Мы следили за событиями в бывшей Югославии, узнавали о массовых убийствах, насилии и чудовищных зверствах. Читали о бессмысленной жестокости, когда сербские войска принуждали мусульманских отцов и сыновей совокупляться друг с другом или с другими мужчинами, о том, как раздетых донага мусульман заставляли смотреть на обнаженных женщин и при возникновении эрекции отрезали пенис. Сложно найти хоть какое-нибудь объяснение тому, почему это происходит. События в Югославии стали потрясением для нас, поскольку мы не представляли себе, что такое может произойти в наши дни, и тем более в той же части света.

Эндрю Дельбланко начинает книгу «Смерть Сатаны», утверждая, что в наши дни между злом, о котором мы знаем по опыту, и нашим интеллектуальным инструментарием, необходимым для понимания зла, существует огромная пропасть. [19] Зло теряется на заднем плане, тонет в грохоте и шуме современной жизни. Мы являемся свидетелями социальных бедствий и жестоких преступлений, однако за исключением тех особых случаев, когда мы точно знаем, кто именно совершил преступление, нам не кого винить, мы не в состоянии определить, откуда исходит зло. В христианстве все зло сводится к Сатане, но в наши дни, когда Бог умер, умер и Сатана. Смерть Сатаны создала для его убийц, людей, проблему в обсуждении зла. Как говорить о зле, лишившись главного злодея?

Жан Бодрийяр задается вопросом, что сегодня происходит со злом, и отвечает - оно проникло всюду[20]. Это напоминает сказку Х.К Андерсена «Снежная королева», в которой осколки разбившегося дьявольского зеркала, искажающего все, что в нем отражается, попадали в глаза и сердца людей, начинавших видеть дурное всюду, куда бы они ни посмотрели[21]. Для большинства из нас понятие зла не ассоциируется с будничной жизнью, с нашими ежедневными занятиями и событиями повседневности, зло обнаруживается посредством СМИ: мы читаем или смотрим репортажи о геноциде, гуманитарных катастрофах, немотивированной жестокости и несчастных случаях на дороге. Мы сталкиваемся с парадоксом - зла как будто бы нет и в то же время зло вездесуще: зло отсутствует в нашем отдельном опыте и зло вездесуще, если основываться на реальности, освещаемой в СМИ. Бодрийяр как раз это и утверждал - зло повсюду, и именно поэтому мы утратили язык, на котором можно говорить о зле[22]. Сьюзен Зонтаг указывает на подобную проблему:

Но как в нагие время можно высказать жесткую нравственную критику? Как, если так многое вокруг возмущает? Как, если мы ощущаем зло, но уже утратили религиозный или философский инструментарий, позволяющий нам внятно говорить о зле? Пытаясь осмыслить безмерное или абсолютное зло, мы стараемся подобрать подходящие метафоры[23]

Зло рассредоточено, его сила уже не имеет единого начала. Бодрийяр пишет, что мы живем в таком мире, где неразумие побеждает на всех фронтах, и это неразумие как таковое есть принцип зла[24]. Согласно Бодрийяру, наш мир пропитан злом насквозь, и мы не знаем языка, на котором можно говорить о зле. Поэтому он предлагает восстановить принцип зла в том виде, в котором он формулируется в манихействе и других мифологиях, религиозных учениях, в противоположность принципу добра, и таким образом возродить дуализм[25]. Наше представление о зле должно быть скорее обновлено, нежели восстановлено, пишет Эндрю Дельбланко, однако не уточняет, как именно [26]

С другой стороны, можно возразить, что зло всегда было повсюду «Зло» включает в себя огромное множество различных ситуаций, поэтому «зло» не укладывается в рамки того, что мы в состоянии себе представить и постичь. Вероятно, зло в самом общем значении этого слова можно понять, только взяв за основу мифологические представления. Поль Рикёр в своей теории о символике зла исходит из того, что зло в некотором смысле непостижимо для философской рефлексии - поскольку разум обусловливает мышление, которое не вмещает зло, - в то время как мифы и символы могут помочь нам понять[27]. Эти мифы, однако, легко преобразуются в онтологию, то есть то, что является простой формой представления, принимается за реально существующую силу Таким образом, миф несет функцию не символа, а скорее объяснения. Рикёр утверждает, что необходимо искоренить миф-объяснение, чтобы восстановить миф-символ[28]. Однако какой символизм зла открыт для нас?

Мы не нуждаемся в представлениях о преисподней вне этого мира, в другом измерении. К примеру, лагеря смерти, построенные нацистами и коммунистами, были близки к тому, чтобы стать абсолютным воплощением представлений о преисподней, которые внушила нам религиозная традиция. Мы совершенно не нуждаемся в представлении о Дьяволе, чтобы понять, каков тот, кто несет зло, - среди нас, людей, найдется немало таких. Зло не сконцентрировано в каком-то одном месте и в одном субъекте, а в противовес всем остальным воплощается с особой неистовостью в определенных местах и определенными субъектами.

Едва ли кто-нибудь станет отрицать существование в мире зла, но некоторые могут оспаривать существование злых людей. Рон Розенбаум отмечает, что в наши дни найдется на удивление мало исследователей личности Гитлера, которые назвали бы его злым[29]. Это во многом свидетельствует о том, насколько сегодня не в чести понятие зла - или же о том, что оно почти вышло из употребления - так распространилось нежелание использовать это понятие в новейшее время по отношению к личности, которая в сознании большинства людей соответствует ему более чем кто-либо другой. Лично я согласен с Аланом Буллоком, который считает, что если мы не можем сказать, что Гитлер был злым, то слово «зло» теряет всякий смысл[30]. Существуют ли злые люди? Если причинение другим людям зла заслуживает называться злом, то ответ, несомненно, будет «да». Кроме того, утверждение, что зло причиняется умышленно, также правомерно. Если же мы предположим, что зло совершается, потому что это зло - другими словами, мотивом злого поступка является зло как таковое, -я подвергну этот тезис сомнению и докажу, что только то, что так или иначе воспринимается ка*с благо, может побудить к действию.

Создается впечатление, что понятие зла возвращается в сферу этики, как в континентальной, так и в аналитической традиции. Причина того, что  философы XX столетия не особенно интересовались темой зла, состоит в том, что термин стал прочно ассоциироваться с чисто теологической проблематикой, которая была чужда философии, больше ориентированной на науку. Эта тенденция существовала уже давно: начиная с XVI столетия и дальше, происходило то, что Макс Вебер назвал Entzauberung der Welt, демистифизация мира, и уменьшение значимости религии, что привело к постепенному вытеснению представления о зле на периферию. В своей весьма содержательной работе о политической истории религии Марсель Гоше пишет:

С уходом Бога зло, объективно существовавшее в мире, было загнано обратно в незаполненное нутро грешника; логическим следствием этого на последующем этапе стала крайняя релятивизация воздействия зла, если не его полное изгнание из мира. Зло по-прежнему существовало, однако больше не говорило ничего о самой сути вещей или о бытии человека.. Онтология больше не была истоком зла, им стала патология[31]

В рационалистической и научной картине мира не нашлось места для представления о зле. Правдой о человеке теперь занялась не религия, а наука. В наши дни эту функцию выполняет в основном биология[32]. Тем не менее биология не вмещает в себя понятие о нравственном зле. В «Нравственном животном» Роберт Райт пишет:

Понятие зла не вписывается в современную, научную картину мира. Тем не менее люди находят его полезным, по причине его метафорической точности. Действительно, существует сила, искушающая нас и толкающая искать удовольствий, которые подтверждаются (или когда-либо подтверждались) интересами, заложенными в нас на генетическом уровне, но в конечном итоге не приносят нам счастья и могут причинить другим сильные страдания. Можешь назвать эту силу призраком естественного отбора. Еще конкретнее можно сказать, что это - наши гены (во всяком случае, некоторые из них). Если же слово «зло» кажется более подходящим, то почему бы его ни использовать [33]

Позиция Райта несовместима со всяким представлением о нравственном зле. Нравственное зло здесь целиком и полностью переходит в естественное зло, и Райт подменяет первородный грех генетической данностью. Бывает трудно уловить разницу между нравственным и естественным злом, однако мы можем предварительно заключить, что причиной нравственного зла является выбор свободно действующего субъекта, в то время как естественное зло имеет сугубо естественные причины. Биология не способна охватить нравственный аспект понятия «зло» и в худшем случае может попросту его отрицать. Если смотреть на человека, его сущность с точки зрения биологов, то всякая мораль становится иллюзорной. Какие критерии отличия добра и зла существуют в биологии? Их нет, за исключением одного - «добро» должно пониматься как «способствующее размножению», а «зло» соответственно не что иное, как не способствующее. Лайелл Уотсон пишет, что мы не обязательно должны быть эгоистами, несмотря на то что это заложено у нас в генах, однако тут же опровергает это и, отталкиваясь от доктрины первородного греха Блаженного Августина, заявляет, что мы рождены во зле, в соответствии с остальной природой[34]. Тем не менее ни благо, ни зло не предопределяются генами[35]. Это лишь возможности, а какая из них воплотится, зависит от нас.

Традиционная, теологическая лексика воспринимается нами как пережиток прошлого. Мы пытаемся заменить ее более «научными» словами и оборотами, пользуемся таким выражением, как асоциальное поведение, дисфункция, которую можно исправить. Эта дисфункция описывается как последствие социальных или химических первопричин. Однако подобная лексика не отражает наш опыт. Мы осуждаем преступника, но не можем осуждать дисфункцию -в лучшем случае ее можно исправить. Но таким образом преступника лишают того, что является очень важным, а именно свободы и достоинства. Как пишет Достоевский:

Делая человека ответственным, христианство тем самым признает и свободу его. Делая же человека зависящим от каждой ошибки в устройстве общественном, учение о среде доводит человека до совершенной безличности, до совершенного освобождения его от всякого нравственного личного долга, от всякой самостоятельности, доводит до мерзейшего рабства, какое только можно вообразить.

Достоевский Федор Михайлович — Дневник писателя. 1873 год[36].

Один из наиболее известных вымышленных серийных убийц Ганнибал Лектер не дает вовлечь себя в такую систему, в которой ошибка находится вне его самого. Он утверждает собственное зло, поскольку оно составляет ядро его самоценности: «Со мной ничего не произошло... Я сам произошел. Вы не можете зачеркнуть мое «я», считая меня всего лишь жертвой различных влияний»[37]. Мы склонны переопределять зло таким образом, что общественное зло превращается в «социальную проблему», а личностное зло становится «нарушением структуры личности»[38]. Мы ищем причины зла, и эти причины обычно отыскиваются в сферах вненравственных. Причины могут быть естественными или социальными и заключаться во всем, начиная с врожденных качеств и болезни до социальной нужды и психологической травмы, пережитой в детстве. Если последовательно сводить все человеческое зло к подобным внешним причинам -причинам, возникающим вне отдельного лица, субъекта, наделенного нравственностью, - чтобы таким образом найти «научное» объяснение, то нравственное зло сведется к естественному и любые нормы морали утратят смысл. Однако такая редукция противоречит нашему личному опыту, тому, что мы знаем о себе и о других, - в жизни мы не обходимся без таких понятий, как вина и ответственность. Симона Вейль пишет:

Мы знаем обо всем том зле, что есть в нас, страшимся его и хотим от него избавиться. Вокруг себя мы видим зло в двух разных четко разделенных формах: в форме страдания и в форме греха. Однако в себе мы не чувствуем этого различия, воспринимая его чисто умозрительно и постигаем его лишь в прогрессе размышления. Мы огиущаем в себе не страдание и не греховность, но и то и другое одновременно, их общий источник, смесь, грех и в то же время боль. Это и есть зло, самое скверное, что есть в нас[39]

Вопрос в том - насколько точным остается этот диагноз. Разумеется, мы ощущаем зло как страдание, но ощущаем ли мы все еще зло как грех? Дэвид Б. Моррис считает, что характер восприятия зла изменился в постмодернизме: зло более не трактуется как причина страдания, а скорее считается страданием как таковым[40]. Многие теоретики склонны отделять зло от личной ответственности, так что зло понимается исключительно как последствие внешних причин и влияний, к примеру таких, как «общество». Одо Марквард пишет о том, как в современном обществе получается «Entbosung des Bosen», то есть тривиализация понятия зла. Обычно мы различаем зло, которое причиняется, и зло, которое претерпевается, активное и пассивное зло, но сегодня, согласно Моррис, присутствует лишь пассивный аспект, страдание. Не только сам Нечестивый, но и нечестивые в целом больше не существуют, и единственное, что осталось, - это претерпеваемое зло. Это зло, разумеется, имеет причины, однако эти причины не воспринимаются как зло.

Представление о зле тонет в научных спорах. Преступления людей считаются не грехом, а следствием неких причин. В исследованиях жизни Гитлера приводится масса причин, таких, как отношения с отцом в годы детства, позднее - любовь к племяннице Гели Раубаль или комплекс неполноценности из-за физических недостатков (в первую очередь сомнительное утверждение, что у Гитлера было одно яичко). Подбор причин зависит от конкретного исследователя - речь может идти обо всем, начиная с генов и личной химии и заканчивая социальными условиями и политическими идеологиями. Тем не менее Гитлер не был просто результатом сложившихся обстоятельств - он также был свободно действующей личностью. Всегда остается что-то, не поддающееся дальнейшему разложению, то, что не раскрывается полностью в причинно-следственных связях, то, что мы можем назвать свободной волей, способностью к самоопределению. Без самоопределения не может быть нравственного зла. Однако я не считаю всякий научный довод неприемлемым, просто эти доводы имеют ограниченную сферу действия. Наша попытка отринуть зло путем его рационализирования не удалась в полной мере. Свобода человека означает то, что он в любой ситуации может поступить по-другому, и, когда мы совершаем зло, нас можно осуждать за то, что мы не поступили по-другому.

У нас есть общее, пусть смутное, понимание понятия «зла», и мы можем использовать его, говоря о событиях, поступках, людях. Об этих событиях, поступках, людях можно говорить другими словами -вопрос в том, является ли зло важным для понимания происходящего вокруг нас. На мой взгляд, это понятие имеет большое значение. Оно помогает нам в попытке сориентироваться в непостижимом месте, которое мы называем «мир». Зло не является четко определенным, однозначным понятием, которое для всех имеет одинаковый смысл. Прежде всего, я пишу не о понятии «зла», а о различных понятиях и далее представлю типологию различных форм зла. Я считаю добро и зло качествами чего-либо и не рассматриваю их как вещь в себе. Эти качества можно приписывать людям, предметам и событиям. По-моему, «добро» и «зло» не просто соотносятся с оценкой человеком каких-то явлений, но и с самими этими явлениями, с объектом оценивания. Другими словами, я не согласен с Гамлетом в том, что: «нет ничего ни хорошего, ни дурного, таковым все делает размышление»[41]. Следовательно, суждение «X - зло» верно, если и только если X имеет свойство быть злым. Что значит «X - зло»? Все люди стремятся прожить счастливую жизнь, но получается это не всегда - и зло, в широком смысле, может пониматься как всякая помеха воплощению счастливой жизни. Если один голодает, а другой - нет, то это несправедливо. Голод первого - зло, но не потому, что это несправедливо, а по причине страдания, которое он вызывает[42]. При таком истолковании, к примеру, природные катастрофы и болезни можно также обозначить понятием «зло», и многие воспринимали, например, землетрясение в Лиссабоне, произошедшее в 1755 году, как проявление зла, царящего в мире [43]. В узком смысле понятие выражает действия человека, умышленно направленные во вред другим. Раньше понятие употреблялось в более широком смысле, в то время как сейчас мы по большому счету ограничиваем его значение.

Зло не сводится к одной проблеме, оно состоит из множества явлений, каждое из которых делает жизнь менее счастливой. Мы стремимся найти безусловное зло, чтобы иметь возможность соотнести с ним всякое зло. Однако, как утверждает Новалис «мы всюду ищем безусловное, но всегда находим только вещи» (Новалис, Фрагменты[44]). Мы ищем ЗЛО, но всегда находим только зло. ЗЛА не существует. Теперь я обращусь к злу, как к чему-то независимому, понимается ли оно как нечто существующее или же как отсутствие. «Добро» и «зло» - понятия релятивные - что-либо хорошо или плохо по отношению к чему-либо другому, а не само по себе. Зло - не субстанция, не предмет, а качество предмета, события или поступка. Зло не есть нечто определенное и четко очерченное, оно не имеет ядра. Зло - общее понятие, которое мы используем для описания поступков и страданий. Это понятие связано с таким многообразием явлений - к примеру, болезни, природные катастрофы, смерть, война, геноцид, терроризм, торговля наркотиками, рабство, жестокость, применение насилия по отношению к детям, и т.д., - что, поскольку оно так универсально, можно усомниться в его специфичности. Все это зло тем не менее воспринимается нами как зло, и поэтому понятие зла применимо, несмотря на то что трудно указать необходимые и достаточные условия для его применения. Чтобы примириться с существованием всего этого зла, чтобы существующий мир представлялся справедливым и чтобы была надежда на изменение к лучшему, мы ищем во зле смысл. Мы ищем его в религии, в вере в прогресс и в политических идеологиях. Мы всеми способами пытаемся оправдать зло, чтобы смириться со страданиями, переполняющими мир. Суть моей позиции заключается в том, что зло невозможно и нельзя оправдать и что всякое примирение со страданиями, переполняющими мир, ошибочно. Если мы оглянемся на наше недавнее прошлое, на столетие, которое мы только-только оставили позади, то не найдем смысла в бесчисленных трагедиях, невозможно оправдать их ни божественным провидением, ни направляющей силой истории.

Больше всего нас притягивает мнимая непостижимость зла. Непонятное притягивает, но и отталкивает. Называя зло непонятным, я имею в виду его своего рода непроницаемость. Жорж Бернанос пишет: «Мир зла находится за пределами досягаемости мысли»[45]. Не думаю, что это утверждение соответствует действительности. Во-первых, я как философ ставлю себе целью понять, и поэтому предполагаю, что тема, за которую я берусь, доступна для понимания. Во-вторых,я не вижу причин считать феномен столь исключительным, что его невозможно понять. То, что я верю в возможность понять этот феномен, разумеется, не означает, что мне это удастся. Раймонд Гаита утверждает: «Добро и зло мистичны по своей сути, что является причиной того, что никакие метафизические или религиозные толкования не проникают в их тайну»[46]. Я сомневаюсь, что «мистичный» - подходящее слово, поскольку оно предполагает особую глубину, которая доступна только определенного рода знаниям, как правило, интуитивным. Но разве зло не открывается любому непосредственно? Мы видим зло в форме преследований, голода, пыток, убийств и т.д. Однако мы предполагаем глубину, поскольку ищем смысл, отсутствующий во множестве проявлений зла.

Цель этой книги не заключается в том, чтобы «идти вглубь», чтобы найти корень всякого зла. Скорее я пытался держаться как можно ближе к поверхности, как можно ближе к явлениям в их непосредственном проявлении. Если я хочу понять зло, то должен начать с поверхности, с того зла, о котором знаю по опыту. Поль Рикёр утверждает, что цена, которую необходимо заплатить за ясность демифологизированной идеи - это утрата глубины[47]. Одна лишь поверхность ставит такие серьезные задачи, что «идти вглубь» было бы слишком поспешным решением. Зло манит изучить «глубину», поскольку воспринимается трансцендирующим. Оно выходит за рамки, нарушает правила и уходит от контроля. Эммануэль Левинас описывает зло как то, что мы не можем включить в наше понимание мира, то,что не соответствует нашему представлению о мире как о целостности и что всегда пребывает вне, - радикальное Другое[48]. Августин описывал отношение ко :шу как «запутанные, беспорядочные извивы», «темноту невежества», и как «пучину заблуждения»[49]. Зло выступает как нечто хаотичное, неподдающееся пониманию. Возможно, именно этот опыт лежит в основе многих теорий лишенности, в которых зло трактуется как отсутствие или недостаток блага. Подобная теория на первый взгляд объясняет неопределимость зла, поскольку из нее следует, что нет ничего, что можно было бы понять. Попытаться постичь зло значило бы тогда, говоря буквально, то же, что и цепляться за пустоту. Недостатком теории лишенности является то, что она не распространяется на многогранный опыт зла, который вмещает в себя также и фактор позитивности, т.е. того, что дано, а не только того, чего не хватает.

Мы можем узнать зло, даже не будучи вооруженными теорией о благе. Зло - неизбежная данность, составляющая мира. Оно дано прежде всякого философского размышления, в опыте, который побудил к такому размышлению. В этом контексте философию можно понимать как размышление над уже имеющимся взглядом или опытом[50]. Философия питает себя и подтверждает свое право на существование тем, что уже стало понятным. С методологической точки зрения этот аспект является решающим, поскольку предполагает, что философское рассуждение, чтобы сохранить обоснованность, должно считаться с дофилософской данностью. С одной стороны, зло абстрактно и неосязаемо, с другой стороны, оно конкретно и ощутимо. Дети, подвергающиеся издевательствам, бомба, убивающая невинных, народ, который вырезают, - все это самые что ни на есть конкретные события. Однако когда мы пытаемся понять зло, которое стоит за этими событиями, мы все больше вязнем в абстракциях, становящихся все менее осязаемыми. Опасность в том, что мы, погружаясь в эти абстракции, упускаем из виду конкретное зло, которое побудило к размышлению. Большинство толкований зла сводятся к его отрицанию. Это четко прослеживается в бесчисленных теодицеях, которые составляют львиную долю литературы, посвященной проблеме зла. Основную задачу этой книги можно сформулировать как сохранение конкретного зла в качестве главного объекта изучения, я пытался написать относительно предметную работу о зле.

В какой-то степени книгу можно считать феноменологией зла, учением о проявлениях зла. Направление рассуждений феноменолога Мартина Хайдеггера, затрагивающих проблематику зла, тем не менее почти противоположно моему подходу. Хайдеггер, прежде всею, представляет зло как онтологическую, а не нравственную и политическую проблему[51]. Он ищет зло на «глубине», в то время как я выбираю поверхность. Мораль для Хайдеггера вторична[52], в то время как, с моей точки зрения, она является основой для понимания того, что есть зло. Я считаю, что зло, прежде всего, является практической проблемой и мы обязаны делать все возможное для того, чтобы предотвратить страдания других людей, в то время как Хайдеггер расценил бы мою позицию как проявление упадка современной мысли[53] (фактически такой взгляд на зло в понимании Хайдеггера есть зло[54]). Хайдеггер хотел раскрыть онтологическое зло, которое ранит глубже, нежели нравственное, но, на мой взгляд, ему это не удалось. Однако я не стану подробно останавливаться на этом вопросе, так как это потребует отдельного развернутого обсуждения, не умещающегося в рамках данной книги[55].

Суть этой книги очень проста: зло является прежде всего практической, а не теоретической проблемой. Вопросы о том, как зло пришло в мир, существует ли оно само по себе или же является отсутствием и т.д., являются не столь важными, как вопрос о том, как предотвратить зло. На мой взгляд, в философии - и в еще большей степени в теологии, за исключением теологии освобождения - приоритет теоретического ошибочно поставлен выше практического. Дальше всего в этом отношении пошла сегодняшняя аналитическая философия религии[56]. Когда страдаешь сам, то не размышляешь в первую очередь о проблематике теодицеи - то же самое должно быть, если страдают другие. Однако философия - моя специальность, поэтому и эта книга станет своего рода теоретическим вкладом, хотя немалая ее часть посвящена доказательству ошибочности того, что я считаю теоретическим тупиком. В этой книге я двигался от теоретического к практическому, от проблематики теодицеи к политике. Во многом вопросы политики постепенно заменяют классические вопросы онтологии, касающиеся зла.

Мы вступили в новое столетие, оставив позади то, в котором сотни миллионов человек потеряли жизнь из-за войны, геноцида и пыток[57]. Это значит, что ежеминутно обрывалось множество человеческих жизней по политическим, т.е. идеологическим, причинам. В период между 1900 и 1989 годом в войнах было убито 86 миллионов человек. Это не так уж и много, если сравнивать с количеством умерших в этот период, к примеру, от голода, - необходимо подчеркнуть, что голод часто являлся следствием идеологических причин, как это было в Советском Союзе при Сталине или в Китае, возглавляемом Мао, - но все же это число огромно. Приблизительно две трети из них было убито в двух мировых войнах, но если мы распределим 86 миллионов на весь период, то получим, что в XX столетии в среднем более 100 человек умирало на войне каждый час[58]. Ничего нового в этом, разумеется, нет. За последние 3400 лет войн не было только в 243 году[59]. Анализ истории 11 европейских стран показал, что в последнем тысячелетии они находились в состоянии войны или других военных противостояниях в среднем 47% времени, а если взглянуть на XX столетие, то выяснится, что во всякое время на планете совершалось в среднем три конфликта, уносящего множество человеческих жизней[60].

Согласно Гоббсу, насильственная смерть - это большее из всех зол[61]. Существует множество других зол, и жить, постоянно испытывая боль из-за болезни, вовсе не обязательно есть зло меньшее. Однако ясно, что насильственная смерть - это одно из самых страшных зол, и утверждение Гоббса сегодня находит гораздо больший отклик, нежели утверждение Августина, гласящее, что вечная смерть - это величайшее зло[62]. Вечная смерть предстает как искушение избежать того, что люди претерпевают от себе подобных. Объектами моего исследования, прежде всего, являются индивиды, совершающие и становящиеся жертвами преступлений, а не политика вообще, Не думаю, что Освенцим или Босния открыли некую глубокую метафизическую правду о современной западной культуре, telos цивилизации или что-либо подобное. Суть произошедшего заключалась в том, что множество индивидов, находясь в определенных политических, социальных и материальных условиях, преследовали, пытали и убивали других индивидов. Нет никакого основания полагать, что объяснение подобных событий потребует обращения к историко-метафизическим принципам, к «недрам» души человека (к тому, что он «действительно» собой представляет) или чему-либо подобному. Речь идет о конкретных субъектах, находящихся в определенном социуме. Очень важно помнить о значимой роли действующего субъекта. Один лишь социум никогда не предопределяет всего - именно индивиды решают, как вести себя в отношении возможностей и ограничений, которые существуют в социуме. Геноцид возможен только при условии, если сравнительно большое количество индивидов готово убивать множество других индивидов на протяжении длительного временного промежутка. Мы можем приводить массу всевозможных объяснений, которые, вероятно, помогут в понимании этого явления, но в конечном счете, нельзя обойти тот факт, что индивиды из одной группы должны были быть готовы убивать индивидов из другой группы именно потому, что последние входят в эту другую группу. Как подчеркивает Тревор Ропер, говоря об охоте на ведьм: она стала возможной лишь потому, что большая часть населения поддержала ее и участвовала в ней - ни один тиран или диктатор не может осуществлять преследование большого количества людей, принадлежащих к одной группе, в одиночку[63]. Индивиды, осуществляющие преследования, в общем, прекрасно понимают, что хорошо, а что плохо, они знают, что нельзя пытать и убивать других людей, однако они не используют это знание по отношению к преследуемым. Как такое может происходить? Чтобы понять, почему многие люди участвуют в проведении геноцида и других преступлениях, мы должны отказаться от привычного представления о субъекте, совершающем зло, потому что это зло, а взглянуть на злодеяние под другим углом. Мы должны обратиться к идеалистическому злу и злу глупости, т.е. ситуациям, когда человек, совершая зло, расценивает свои действия как благо, поскольку воспринимает преследуемых как «зло», или же он просто не утруждает себя размышлениями над тем, насколько хорошо или дурно он поступает.

Факт свершившегося Холокоста изменил мировоззрение, став одновременно и ключевым элементом всякого представления о зле, и не сопоставимым ни с чем злом. Это парадоксально, но Холокост, с одной стороны, считается не сопоставимым ни с чем, с другой стороны, неизменно используется как мерило всякого зла. Как пишет Ален Бадью: «Это преступление является примером ни с чем не сопоставимого зла, однако в то же время любое преступление его повторяет»[64]. Я считаю, что надо отказаться от жесткого постулирования абсолютной исключительности Холокоста[65]. Оно не просто подчеркивает, что ничего подобного никогда не случалось, но и предполагает, что такого никогда не может произойти вновь. Адорно утверждает, что Гитлер заставил людей принять новый категорический императив: мыслить и поступать так, чтобы Освенцим или что-либо подобное не повторилось вновь[66]. Примечательно, что Адорно пишет Освенцим «или что-либо подобное», подрывая тем самым исключительность, которая, в общем, является для него основополагающей. Это значимо, поскольку нас обязывает не только Освенцим, но и Сребреница, Руанда и множество других мест, где совершались преступления. Адорно также утверждает, что мысль о том, что жизнь может снова вернуться к «норме», после Второй мировой войны и истребления евреев, -просто «глупость»[67]. Но жизнь в значительной степени вернулась на круги своя. Холокост не обозначил конец истории, а скорее сам вошел в историю, однако этот момент истории обязывает нас делать все возможное,чтобы предотвратить его повторение. Тем не менее повторения уже случались, и, к сожалению, возможно, еще ждут впереди.

Холокост является безмерным злом, но массовые уничтожения были осуществлены совершенно обычными людьми, которые подвергали газации и кремировали, уничтожали деревнями, производили над людьми медицинские эксперименты, убивали евреев, чтобы обеспечить институт анатомии при германском университете скелетами и черепами и т.п. Мораль преступников нельзя считать критерием отличия Холокоста от других преступлений геноцида. Холокост является одним из самых страшных преступлений геноцида, когда-либо совершавшихся, - вероятно, самым страшным, однако его можно сопоставить с другими преступлениями геноцида - сопоставлять можно все. Холокост нельзя считать исключительным событием на основании эмпирических данных - т.е. количеству убитых, технологии убийства, эффективности и т.д. Разумеется, было и то, что отличало Холокост от совершавшихся ранее преступлений геноцида, но ничто не указывает на то, что речь идет об абсолютной исключительности и конце истории.

Например, между Холокостом и геноцидом армян, происходившем в Турции в 1915 году, когда было убито около 800000 из 1,3 миллиона турецких армян, существует взаимосвязь[68]. Нацисты были «воодушевлены» этим геноцидом, и немецкое и турецкое правительства поддерживали тесную связь. Впрочем, Турция не взяла на себя ответственность за геноцид, аргументируя свое нежелание признать его тем, что речь идет «только» о приблизительно 300000 убитых - как будто это число недостаточно велико - и тем, что массовое уничтожение не было спланировано и организовано правительством. Официальная позиция Турции совершенно ошибочна, и необходимо, почти столетие спустя, признать свершившиеся факты. Преследования курдов в сегодняшней Турции, с точки зрения тех, кто осуществляет эти преследования, едва ли подпадают под определение «геноцид», однако за последние 20 лет они унесли 30000 жизней.

Мы также можем вспомнить жестокие расправы, происходившие в Бельгийском Конго, сегодняшнем Заире. «Сердце тьмы» Джозефа Конрада было не просто фантазией. Во времена правления Леопольда II ситуация в Бельгийском Конго былаво многом похожа на ту, что описывал Конрад, - только хуже. Сложно назвать точное число погибших в результате террора, совершавшегося бельгийцами, но принято считать, что население сократилось с 20 миллионов до менее 10 миллионов человек в течение периода (1880-1920 гг.), когда страна официально управлялась Бельгией[69]. Эти числа обескураживают, в особенности потому, что приход бельгийцев был мотивирован в основном экономическими интересами и, следовательно, не имел своей целью уничтожение населения, что является главной задачей большинства преступлений геноцида. Жестокость обращения с населением Бельгийского Конго была, по сути, средством, она была основана на представлении об оптимальном управлении страной для получения максимальной прибыли. Очевидно в то же время, что эскалация жестокости была так велика, что привела к обратному результату, поскольку было уничтожено и изувечено немало ценной рабочей силы. Король Леопольд II понимал, что неразумно отрубать руки местным, которые могли бы работать, но в остальном он мало задумывался о том, как следует с ними обращаться[70]. Террор в Бельгийском Конго перестал быть только средством для достижения породившей его идеи, террор процветал независимо от нее. Также понятно, что большинство из тех, кто осуществлял эти «преступления против человечности»[71], были обыкновенными людьми без явных склонностей к садизму, но такого рода деятельность привлекала субъектов, находивших извращенную радость в издевательствах над местным населением. По своему масштабу и жестокости зверства в Бельгийском Конго сопоставимы с Холокостом, однако мотивы этих преступлений сильно отличаются, поскольку бельгийцы были движимы, прежде всего, экономической выгодой, в то время как нацисты были в значительной степени идеалистами[72]. Именно то, что зло не было, прежде всего, средством, вероятно, и делает Холокост столь труднообъяснимым явлением. Стоит обратить особое внимание на то, что евреев истребляли, хотя они и не представляли угрозу для неевреев или государственной власти - евреи никому не мешали. Короче говоря: «еврейский вопрос» ни в коей мере не был реальной социальной, экономической, религиозной, территориальной или общественно-политической проблемой. Проблема была полностью надуманной. Существование евреев как таковое более чем что-либо другое воспринималось как суть проблемы, т.е. проблема понималась с точки зрения онтологии. Что бы не говорили или не делали евреи, это не могло ничего изменить.

Геноцид в Руанде, когда в 1994 году хуту убили около 800000 человек, имел четкие политические цели. Жертвами в основном были тутси, однако и множество умеренных здравомыслящих хуту было убито по причине недостаточной «радикальности», из-за которой их сочли «врагами». Истребление тутси было не простым делом, во многом потому, что большинство хуту было вооружено лишь мачете (которые для этого были импортированы из Китая), тем не менее быстрота убийств тутси в три-четыре превосходила темп нацистов, уничтожавших евреев[73]. Речь идет не «просто» об убийствах, но и о насилии, пытках, нанесении увечий и пр. Можно вспомнить о событиях в Индонезии: в 1966 году правительство Индонезии обвинило этнических китайцев в сговоре с коммунистами и убивало сотнями тысяч - а когда индонезийцы захватили Восточный Тимор в 1975 году, было убито около 200000 человек, третья часть всего населения. Можно и дальше продолжать перечислять преступления геноцида и им подобные страшные преступления.

При коммунистическом режиме по большому счету проводился не геноцид, поскольку агрессия была направлена на население собственной страны и могла коснуться кого угодно, а не отдельно взятые группы. В самых больших лагерях ГУЛага, к примеру на Колыме, было совершено столько же убийств, что и в концентрационных лагерях. В нацистских лагерях людей подвергали газации, а в коммунистических по большому счету морили голодом. Сходство между нацистами и коммунистами особенно подчеркивается тем фактом, что многие концлагеря, такие, как Бухенвальд и Заксенхаузен, после капитуляции Германии были вновь открыты русскими и заполнены нацистами и другими политическими заключенными - случалось даже, что некоторые бывшие военнопленные опять оказывались в тех лагерях, из которых недавно были освобождены. Хотя заключенных в лагерях было значительно меньше, чем при нацистах, речь тем не менее идет о 120000 пленных, из которых 45 ООО умерло от голода, болезней или истощения или же были казнены[74]. Нацисты сумели убить 25 миллионов человек за несколько лет. Коммунизм за несколько больший период времени убил по меньшей мере 100 миллионов[75]. Обе системы имели примечательную особенность - готовность пожертвовать человеческой жизнью ради «высших» целей. Мао считал, что один из 20 человек является врагом народа,- из этого следует, что тридцать из шестиста миллионов людей, живших в то время в Китае, должны были быть устранены. Возможно, он спокойно допускал возможность гибели половины населения в атомной войне, ведь их все равно много[76]. Интересы отдельной личности считались иррелевантными. Сложно сказать, сколько людей было убито при Мао, однако речь может идти более чем о 60 миллионах -из которых 20-30 миллионов погибло от голода только в период между 1958 и 1962 годами, так же как сегодня мы видим, что население Северной Кореи страдает от катастрофического по своим масштабам голода. Смерть этих людей не принималась в расчет или же оправдывалась высшей целью. В Камбодже из восьмимиллионного населения предположительно два миллиона человек было убито Красными кхмерами. Убийство более четверти населения собственной страны, согласно политической программе, - ужасные последствия тоталитарного мышления. Однако важно отметить, что не что иное, как представление о благе, в значительной мере было основой этих массовых убийств - представление о благе, которое привело к величайшему злу.

Зло - как незначительное, так и серьезное - может иметь множество причин. Важно помнить об этой комплексности и не редуцировать всякое зло до одной-единственной формы. Многие теории зла рассматривают в качестве цели действия вред как таковой, т.е. зло при таком воззрении становится самоцелью. Именно это я называю «демоническим» злом, однако эта форма зла не является преобладающей. Редуцирование всякого зла до демонической формы в теориях приводит к тому, что мы упускаем из поля зрения все прочие виды зла. Такой односторонний подход, включающий в себя рассмотрение лишь демонического зла, также приводит к тому, что проблематика зла становится несоотносимой с нашим представлением о себе, поскольку мы не смотрим на самих себя как на «бесов». Зло не является привилегией «беса», и большинство из тех, кто участвовал в совершении преступлений геноцида, о которых говорилось выше, были совершенно обычными людьми без какой-либо явной склонности к садизму. Все мы, при определенных условиях, способны совершать ужасные вещи в отношении других людей. Главное понять, что это за условия. Этот вопрос поднимается в «Антропологии зла» - II части книги.

Зло в первую очередь является категорией нравственности и относится к поступкам человека. Важно понять, почему мы совершаем зло, но не менее важно определить, что мы должны предпринять в отношении зла. Тогда мы покинем описательную сферу и войдем в область нормативной этики и политической философии, туда, где существует реальная проблема зла. В «Проблеме зла» - III части книги, я попытаюсь показать, что проблема зла - практическая проблема. Мешать злу и предотвращать его важнее, нежели объяснять, как оно пришло в мир. Проблему зла нельзя ограничивать теологией или естествознанием, равно как и философией, это - проблема нравственная и политическая. Поэтому одной из важнейших задач этой книги является искоренение того, что я понимаю как теоретический тупик - не в последнюю очередь теодицей, которые рассматриваются в I части, - уводящий от конкретного зла к абстракциям, за которыми мы уже не видим реальную проблему.

ТЕОЛОГИЯ ЗЛА

ТЕОЛОГИЯ ЗЛА

Теодицея вершит над Богом суд, исход которого заранее предопределен: подсудимый невиновен. Доказать эту невиновность перед лицом мира, полного страданий, задача не из легких.

Примо Леви писал: «Если есть Освенцим, то Бога нет»[77]. Леви, переживший годы Освенцима, повторил это утверждение в 1987 году за несколько дней до своей смерти - судя по всему, он совершил самоубийство. Персонажу романа Достоевского Ивану Карамазову не требуется чего-либо столь же радикального, ему достаточно в качестве аргумента слезинки одного ребенка. Наверное, можно назвать утверждение Леви прямым аргументом против существования Бога, тогда как довод Карамазова - аргументом логическим. Очевидно, что количество зла, совершаемого на земле, несовместимо с верой в доброго, всемогущего Бога[78], а с точки зрения логики сам факт существования зла исключает такую веру[79]. Довод логики показывает противоречивость теизма, с другой стороны, прямой аргумент демонстрирует его невероятность.

Рассуждения Ивана основаны на признании факта невинности ребенка. Он считает, что страдания невинного ребенка являются недопустимым злом. В одном из писем Достоевский писал: «Мой герой берет тему, по-моему, неотразимую: бессмыслицу страдания детей и выводит из нее абсурд всей исторической действительности»[80]. Иван начинает с того, что указывает на разницу между детьми и взрослыми:

Я хотел заговорить о страдании человечества вообще, но лучше уж остановимся на страданиях одних детей... о больших я и потому еще говорить не буду, что, кроме того, что они отвратительны и любви не заслуживают, у них есть и возмездие: они съели яблоко и познали добро и зло и стали «яко бози». Продолжают и теперь есть его. Но деточки ничего не съели и пока еще ни в чем невиновны... Если они на земле тоже ужасно страдают, то уж, конечно, за отцов своих, наказаны за отцов своих, съевших яблоко, - но ведь это рассуждение из другого мира, сердцу же человеческому здесь на земле непонятное. Нельзя страдать неповинному за другого, да еще такому неповинному?[81]

Затем Иван приводит несколько конкретных примеров, взятых Достоевским из реальной жизни:

В самом деле, иногда выражаются о «зверской» жестокости человека, но это страшно несправедливо и обидно для зверей: зверь никогда не может быть так жесток, как человек, так артистически, так художественно жесток. Тигр просто грызет, рвет и только это и умеет. Ему и в голову не вошло бы прибивать людей за уши на ночь гвоздями, если б он даже и мог это сделать. Эти турки между прочим с сладострастием мучили и детей, начиная с вырезания их кинжалом из чрева матери, до бросания вверх грудных младенцев и подхватывания их на штык в глазах матерей. На глазах-то матерей и составляло главную сладость. Но вот, однако, одна меня сильно заинтересовавшая картинка. Представь: грудной младенчик на руках трепещущей матери, кругом вошедшие турки. У них затеялась веселая штучка: они ласкают младенца, смеются, чтоб его рассмешить^ им удается, младенец рассмеялся. В эту минуту турок наводит на него пистолет в четырех вершках расстояния от его лица. Мальчик радостно хохочет, тянется ручонками, чтоб схватить пистолет, и вдруг артист спускает курок прямо ему в лицо и раздробляет ему головку.[82]

На вопрос своего брата Алеши о том, к чему он все это говорит, Иван ответил, что «если дьявол не существует и, стало быть, создал его человек, то создал он его по своему образу и подобию», Пожалуй, самый вопиющий случай, который привел Иван, имел место в одном из русских поместий, где маленький восьмилетний мальчик ушиб камнем лапу одной из собак генерала помещика. Генерал приказал схватить мальчишку и бросить его на ночь в кутузку:

Выводят мальчика из кутузки. Мрачный, холодный, туманный осенний день, знатный для охоты, Мальчика генерал велит раздеть, ребеночка раздевают всего донага, он дрожит, обезумел от страха, не смеет пикнуть» «Гони его!» командует генерал, «беги, беги!» кричат ему псари, мальчик бежит... «Ату его!» - вопит генерал и бросает на него всю стаю борзых собак. Затравил в глазах матери, и псы растерзали ребенка в клочки![83]

По мнению Ивана, подобное никоим образом не может быть просто объяснено и оправдано существующим в мире божественным порядком. Бог морально ответственен за создание мира, где творится такое зло. Именно поэтому, не приняв божественную мораль, Иван отворачивается от Бога. Иван просит и Алешу представить себя в следующей ситуации: «Представь, что это ты сам возводишь здание судьбы человеческой с целью в финале осчастливить людей, дать им наконец мир и покой, но для этого необходимо и неминуемо предстояло бы замучить всего лишь одно только крохотное созданьице... и на неотомщенных слезках его основать это здание, согласился ли бы ты быть архитектором на этих условиях, скажи и не лги!»[84] Алеша вынужден признать, что никогда бы этого не сделал. Мораль Бога такова, что ее отверг даже истинно верующий Алеша. Таким образом, она как будто потерпела поражение.

В следующей части «Братьев Карамазовых», описывая житие старца Зосимы, Достоевский делает попытку доказать ложность мировоззрения Ивана, но, пожалуй, немногие согласятся с тем, что попытка эта увенчалась успехом - слишком сильными аргументами автор снабдил своего героя. Тем не менее существует целый ряд теорий, имеющих своей целью показать, что присутствие в мире страданий вполне согласуется с понятием о добром и всемогущем Боге. Эти теории представляют не только идейно-исторический интерес, они и сегодня активно используются современными мыслителями, правда, порой подменяющими «Бога» другими величинами, к примеру «Историей». Мое отношение к подобным теориям крайне негативнo, поскольку всю теологию зла я считаю неверно выбранным направлением, уводящим от понимания реальных проблем, которые зло перед нами ставит.

Теодицея

Термин «теодицея», введенный Лейбницем, состоит из двух греческих слов teos - Бог и dike - справедливость. Теодицея - это оправдание Бога, обоснование его справедливости. Теодицею связывают с христианством, однако большинство аргументов можно найти уже в греческой, дохристианской философии. Основная мысль содержится в работе, приписываемой Гераклиту, где говорится, что для Бога весь мир суть красота, благо и справедливость, но человек, по своему собственному разумению, противопоставляет благо и несправедливость[85]. Основным постулатом для всех последующих теодицей является ограниченность человеческого понимания, в котором многое предстает как зло и несправедливость, тогда как все это - взятое в отдельности или в совокупности -с точки зрения Бога есть благо. Свобода выбора - довод, объясняющий зло как проявление свободной воли человека - присутствует уже в сочинениях Платона[86] , там же можно найти и утверждение, что этот мир -наилучший из всех возможных[87], а понятие privatio, описывающее зло как не-сущее, отсутствие, лишенность - впервые четко сформулировано Плотином, хотя эта мысль фрагментарно намечена у Платона. Дополнительная сложность в исследовании этих учений возникает в связи с отсутствием в античной Греции понятия зла как такового, и с переносом в них более позднего определения. Конечно, этот перенос не прошел без некоторого искажения, однако, говоря об истории формирования понятия, нельзя не затронуть эти учения, тем более что именно античные мыслители в значительной мере определили ход дальнейшего развития теории зла.

Теодицея лишенности

Впервые теория лишенности систематизирована в трудах представителя неоплатонизма - Плотина В связи с этим, прежде всего, стоит упомянуть восьмую книгу первой Эннеады: «О природе и источнике зла»[93] Согласно Плотину, первоначало, превышающее всё сущее и мыслимое и предшествующее ему, есть Единое. Оно неопределенно и непознаваемо, лишено качества и недоступно никакому исчислению, не движение и не покой, оно вне времени и пространства. Сотворение происходит, когда Единое «изливается» за собственные пределы, как солнце изливает из себя лучи. Это истечение называется эманация, именно эманация создает множество сущностей, от высших - духовных, до низших - материальных. Исходная точка - Единое, есть благо, однако чем сильнее сущность отдалена от него, тем ближе она к злу, таким образом, материя являет собой непосредственное зло. Наличие в мире зла может показаться нелогичным, ведь все сущее создано благодаря эманациям блага. Объясняется это тем, что зло есть не-сущее. Зло - это просто-напросто отсутствие блага[94]. Это отсутствие неминуемо, поскольку эманация обязательно должна достигнуть «последней ступени», а эта «последняя ступень», то есть материя, не содержит в себе блага[95]. В ответ сетующим на существование в мире зла, Плотин указывает на то, что этот лучший из возможных миров неизбежно должен заключать в себе различное зло, которое есть отсутствие блага и, следовательно, не может существовать отдельно. Мир по необходимости содержит в себе разной степени несовершенства.

Августин, развивая теорию лишенности[96], повторяет, что зло - это только отсутствие блага и поэтому не есть ни сущность, ни реальность[97]. Однако Августин уже не определяет материю как зло[98]. Природа не может быть источником зла[99]. Она суть благо, и лишь из ее искажения может возникнуть зло[100]. Фома Аквинский, перенявший эту теорию, писал: «Зло, будучи противоположностью блага, не обладает ни совершенством, ни бытием. Таким образом, термин «зло» обозначает лишь некоторое отсутствие блага и бытия»[101]. Фома Аквинский дает еще одно определение зла - «недостаток совершенства»[102]. Далее он пишет: если бы злодеяние имело место в бытии, то в действительности являлось бы благом, исходящим от Бога[103]. Не всякое отсутствие понимается Фомой Аквинским как зло: то, что зовется злом, сводится к отсутствию в субстанции сущего некоторого качества, которым это сущее должно обладать по природе. Когда он констатирует, что человек не имеет крыльев, то не называет это злом, поскольку человеческая природа не подразумевает обладание крыльями. Напротив, отсутствие крыльев у птицы является злом, поскольку этим качеством она должна обладать по природе. Неприятие человеком своего Богом данного естества есть зло, и человек, согласно Фоме Аквинскому, не оправдав возложенных на него Господом надежд, избрал для себя быть чем-то меньшим.

Существует немало разновидностей теории лишенности[104], которая и в наши дни находит своих сторонников[105], однако проблематика зла уже не является для них главенствующей. В теории лишенности рассматривается исключительно онтологический статус зла, вследствие этого она не имеет никакой логической связи с теориями, которые пытаются дать ответ на вопрос, блага ли целостность, ведь масштабность значимых отсутствий может привести к тому, что целостность станет злом. Теория лишенности логически не соотносится с проблемой вины. Несмотря на то, что зло понимается как отсутствие блага, данное отсутствие может быть понято как преднамеренное, добровольное устранение блага со стороны Бога. Августин и Фома Аквинский объясняют это тем, что человек избрал для себя недостаточное совершенство, удаление от Бога. Однако этот аргумент может быть обращен против самого Бога: Бог сделал выбор в пользу создания несовершенного мира, поэтому несет за это ответственность. Можно возразить, что в процессе сотворения мира недостаточность неминуема, неизбежна. Но это возражение опять наталкивается на утверждение, что создание со столь значимой недостаточностью не должно было бы вообще появиться - таким образом, сотворение этого мира можно назвать фатальной ошибкой Господа, ошибкой, за которую расплачиваются люди. Аргумент лишенности не доказывает доброту и всемогущество Бога. Этот довод зиждется на том постулате, что все, сотворенное Богом, - благо и нельзя осуждать Бога за то, чего он не создавал. Однако добрый, всемогущий Бог должен быть в равной степени ответственен как за позитивное бытие, так и за отсутствие.

Я могу согласиться с теоретиками лишенности в том, что касается взгляда на зло как на не-сущее, если понимать под сущим некий предмет. Я рассматриваю зло как качество чего-либо, свойство, не обладающее отдельным бытием. Мои возражения адресованы скорее радикальному пониманию лишенности, граничащему с отрицанием очевидного. С феноменологической точки зрения зло наделено позитивной действительностью. Страдание - это не просто отсутствие наслаждения, но отдельная реальность. С позиции онтологии причины страдания скрыты в ограниченности человека, в нехватке совершенства в мире и т.д. Вопрос в том, насколько эта фундаментальная онтологическая основа способствует раскрытию сути явлений. На мой взгляд, нисколько не способствует. В лучшем случае теория лишенности далека от понимания этих феноменов, а в худшем она их попросту отметает.

Теодицея свободной воли

Впервые теодицея свободной воли была сформулирована Платоном. В книге II «Государства» он пишет, что Бог неповинен во зле, причины которого надо искать в другом[106]. В книге X Платон добавляет, что не Бог, а выбирающий ответственен за зло[107]. Кроме того, утверждение Платона подкрепляется свидетельством людского прагматизма, оправдывающего свои злодеяния тем, что и боги также допускали чудовищную несправедливость по отношению к людям и другим богам[108].

Августин, продолжая эту мысль, пишет, что злодеяния берут начало в злой воле, которая, однако, сама не имеет первопричины[109]. «Я спрашивал, что же такое греховность, и нашел не субстанцию: это извращенная воля, от высшей субстанции, от Тебя, Бога, обратившаяся к низшему, отбросившая прочь «внутреннее свое» и крепнущая во внешнем»[110]. Злом не является то, к чему обратилась воля, зло есть ее направленность прочь от Бога. Если воля направлена на что-либо низменное, она становится злой. Это происходит не потому, что она обращается к чему-либо злому, ведь она просто обращается к менее благому -таким образом, зло есть как таковой импульс воли[111].

Ответ на вопрос о природе такого поведения людей можно найти в догмате первородного греха[112]. Этот догмат частично объясняет зло, возвращая нас к моральному злу, совершенному нашими прародителями Адамом и Евой, не повиновавшихся Богу. Однако и этот постулат можно оспорить. К примеру, тем, что человек познал разницу между добром и злом после того, как сделал выбор и вкусил плод с запретного древа познания: «И сказал Господь Бог: вот, Адам стал как один из Нас, зная добро и зло»[113]. Необходимо знать заранее о том, что выбираешь, в этом суть свободного выбора - условия должны быть известны. Следовательно, нельзя говорить о выборе человека в пользу зла, поскольку он не имел о нем ни малейшего представления. В действительности само ослушание дало необходимое для понимания греховности знание, поэтому в данном случае не может идти речи о совершенно свободном выборе. Кроме того, трудно себе представить, что грех может наследоваться. Можно унаследовать физический недостаток, например слабое сердце, но не моральное зло, которое зиждется на личном выборе каждого конкретного человека. Позиция «как преступлением одного всем человекам осуждение»[114] не имеет никакого рационального основания. Правда, находятся люди, пытающиеся защитить понятие о первородном грехе, однако едва ли это возможно сделать на основании какого-либо рационального подхода.

Моральное зло, по Фоме Аквинскому, безоговорочно приписывается свободной воле человека. Из этого следует, что мир был бы лучше, не имей человек этого дара, однако Фома Аквинский утверждает, что мир, где человек лишен возможности грешить, был бы не совершенен[115]. Заметим, что лишь возможность прегрешения, а вовсе не реальные грехи является необходимой составляющей совершенного мира, поэтому человек несет ответственность за содеянное зло. Фома Аквинский связывает это с тем, что Бог способен преобразовать людские злодеяния во благо. Однако если зло всегда несет за собой позитивные последствия, возникает вопрос, зачем человеку избегать греха - почему бы просто-напросто не творить больше зла, чтобы таким образом привнести в целом больше блага? Поднимая этот вопрос, Фома Аквинский никак его не разрешает, а просто констатирует, что люди не должны творить зло[116].

Ричард Суинборн утверждает, что у милостивого Бога были причины, создавая мир, даровать людям свободу выбора и ответственность друг за друга, даже несмотря на то, что это почти наверняка привело бы к злодеяниям, тем не менее такой мир все же содержит великое благо[117]. Однако в Библии неоднократно говорится о том, что для Бога нет ничего невозможного[118]. Как замечает Джон Мэкки и другие, Бог мог бы попросту создать мир, в котором люди, будучи свободными, всегда выбирали бы добро[119]. Понятие свободы не предполагает неминуемый выбор зла. Исходя из этого, Бога можно упрекнуть в том, что он не сотворил мир, в котором человек постоянно выбирал бы добро.

Иринейская теодицея

Эта теодицея была названа так в честь Иринея (130-202). В иринейской традиции зло может быть частично приписано Богу. Бог создал человека несовершенным и поместил его в мир, где есть добро и зло, дав ему возможность развиваться и достигать совершенства. Этот полный страданий и нелегких испытаний мир создан для того, чтобы заложенный в человеке потенциал мог быть реализован и привести человека к спасению. Это сильно расходится с точкой зрения Августина, согласно которой человек, по собственной воле избравший зло - так же как и падшие ангелы, - ответственен за все дурное, что есть в мире, Бог же в этом неповинен. По мнению Августина, человек, изначально совершенный, падая, теряет совершенство. По Иринею, человек несовершенен, но стремится к совершенству.

В 1819 году Джон Ките описывал этот мир как «the vale of soul-making», - долину, где формируются души. Основная мысль состоит в том, что мы находимся здесь, в мире, полном страданий, чтобы достигнуть зрелости и стать полноценными людьми. Он пишет: «Разве ты не видишь, что все препятствия и испытания, с которыми мы сталкиваемся в этой жизни, просто необходимы для воспитания рассудка и превращения его в душу?»[121] Таким образом, страдания необходимы для формирования настоящей души[122]. Мне кажется, трактовку роли страдания в человеческой жизни, которую дает Симона Вейль, также можно назвать иренейской. Страдание в ее понимании предстает неким выходом, так как «И в безмерном зле присутствует Господь»[123] и помогает человеку усвоить, что он еще не попал в Рай[124]. В то же время она рассматривает страдание как форму наказания: «Мы должны принимать все невзгоды, постигающие нас, как противоядие от содеянного нами. Страдание, причиняемое не нами, а идущее извне, является истинным противоядием. Кроме того, этому страданию должно быть несправедливым. Если мы согрешили против справедливости, то мало просто получить по заслугам - мы должны выстрадать несправедливость»[125]. Несправедливость становится самой справедливостью. К каким только уловкам не прибегает Вейль, чтобы оправдать Бога: «Божья милость проявляется и во зле»[126]. Она полагает, что Бог справедлив, и всякое явление объясняет в соответствии с этой предпосылкой, в конечном счете, у нее не находится никаких других аргументов, кроме одного: «На все воля Божья»[127]. Это, по сути, равносильно отказу от всякого рационального рассуждения. Обороты из разряда «справедливая несправедливость» нарушают законы осмысленной речи и уходят в область иррационального. Явления, способного опровергнуть утверждение Вейль о справедливости Бога, попросту не существует, так как любой феномен она систематически истолковывает как выражение божественной справедливости и милосердия. Вейль пытается показать значимость страдания, но при этом фальсифицирует его значение, рассматривая скорее как акт божественного милосердия. Несмотря на признание существования в мире безмерного страдания, страдания, которое, по мнению Вейль, не замечается классическими теодицеями, теория Вейль отрицает страдание, обесценивая его. Иренейская теодицея претендует быть той формой теодицеи, которая не меняет качество страдания, в действительности - ее сущность не такова[128].

Всем известно, что беда может обрушиться на кого угодно, и зачастую самым жестоким испытаниям подвергаются как раз те, кто этого вовсе не заслуживает. Даже если страдание может оказывать очищающее воздействие, чаще всего оно губительно. Как заметил Э.М. Чоран: «Страдание не возносит к небесам, а толкает в Преисподнюю»[129]. Как правило, добро порождает добро, а зло приводит к еще большему злу. Обычно страдание не является благодатной почвой для развития, а, напротив, опустошает. Сильная боль не делает человека сильнее, а разрушает его мир, сознание и речь. Мартин Эмис пишет: «Боль невыразима человеческой речью. Брань. Проклятия. Для боли не находится слов. Ау, ах, ух, ох. Боже. У боли свой язык»[130]. Иначе говоря, боль разрушает речь[131]. Мы можем сказать, что что-то болит, однако когда боль становится нестерпимой, мы теряем дар речи и деградируем в бессловесное состояние. Душевную боль можно победить физической, которая способна поглотить все[132]. Ханна Арендт описывает то, как боль лишает человека привычного сложившегося мироощущения[133]. Боль нельзя разделить с кем-либо еще, ведь ни для кого другого просто не остается места, боль заполняет все, становясь для больного отдельным миром.

Что обретает ребенок с синдромом Леш-Нихана, при котором тяга к членовредительству столь велика, что приходится удалять его прорезывающиеся зубы, чтобы ребенок не отгрыз себе пальцы и губы? Как сказано в «Чуме» Альбера Камю, страдания ребенка «выходят за пределы мыслимого, рамки дозволенного»[134]. Отец Панлю пытается разобраться в проблеме:

Короче, по словам проповедника, так, по крайней мере, истолковал их про себя рассеянно слушавший Риз, выходило, что объяснять здесь нечего. Но он стал слушать с большим интересом, когда проповедник неожиданно громко возгласил, что многое объяснимо перед лицом Господа Бога, а иное так и не объяснится. Конечно, существуют добро и зло, и обычно каждый без труда видит различие между ними. Но когда мы доходим до внутренней сущности зла, здесь-то и подстерегают нас трудности. Существует, к примеру, зло, внешне необходимое, и зло, внешне бесполезное. Имеется Дон Жуан, ввергнутый в преисподнюю, и кончина невинного ребенка. Ибо если вполне справедливо, что распутник сражен десницей Божьей, то трудно понять страдания дитяти. И впрямь, нет на свете ничего более значимого, чем страдание дитяти и ужас, который влекут за собой эти страдания, и причины этого страдания, кои необходимо обнаружить. Вообще-то Бог все облегчает нам, и с этой точки зрения наша вера не заслуживает похвалы -она естественна. А тут он, Бог, напротив, припирает нас к стене. Таким образом, мы находимся под стенами чумы и именно из ее зловещей сени обязаны извлечь для себя благо... Ныне Бог проявил милость к творениям своим, наслав на них неслыханные беды,дабы могли они обрести и взять на рамена Свои высшую добродетель, каковая есть Все или Ничего[135].

Итак, отец Панлю истолковывает трагедию как дар, состоящий в невероятно суровом испытании веры, пройдя которое невозможно остаться умеренно верующим, и либо обратиться к Господу целиком и без остатка, либо отринуть Его. Страдание дает человеку духовную пищу и этим оправдывает свое существование: «Нельзя говорить: «Это я понимаю, а это для меня неприемлемо»; надо броситься в сердцевину этого неприемлемого, которое предложено нам именно для того, дабы совершили мы свой выбор. Страдания ребенка - это наш горький хлеб, но, не будь этого хлеба, душа наша зачахла бы от духовного голода»[136]. Это неубедительная теодицея, ведь такое испытание веры выглядит совершенно неправдоподобно.

Существует множество примеров зла, которое не способствует чему-либо мало-мальски позитивному, и это является бесспорным аргументом против существования Бога[137]. Голодная смерть, ежегодно забирающая миллионы людей, не благоприятствует личностному росту или чему-то подобному. Человек не всегда извлекает знание из собственных страданий, тем более сомнительно, что ради его «обучения» непременно должны страдать другие. Иринейцы, вероятно, возразят, что эти страдания вызывают участие, готовность прийти на помощь, но я считаю этот довод несостоятельным, поскольку наше «образование» не может оправдать страдания других людей. Джон Хик допускает существование совершенно деструктивного зла, не приносящего страждущему какого-либо блага, тем не менее включает его в свою иренейскую теодицею по той причине, что оно привносит в мир важный элемент мистерии[138]. Действительно, вмещая в себе подобное зло, мир по большей части окутывается тайной, однако я не приемлю этот довод. Цена за мистерию непомерно высока - уж лучше жить в лишенном таинств мире. Знание, которое можно вынести, пережив несчастье, порой заключается лишь в том, что жизнь может обратиться в ад, а без подобного знания вполне можно обойтись.

Теодицея целостности

Стандартное решение проблемы зла состоит скорее в отрицании, нежели в объяснении этого феномена. Утверждается, что зло лишь кажется таковым, в действительности, являясь благом, стоит только лучше присмотреться[139]. Можно сказать, что Платон первым выдвинул аргумент целостности[140], однако тем, кто впервые поставил его во главу угла и последовательно разобрал, был, без сомнения, Августин. Он полагал, что человеческое зло - это средство, используемое Богом для достижения благой цели[141]. Все, что ни есть, все, что кажется злом, на самом деле - благо, поскольку является необходимой составляющей благой целостности: «Все сущее - благо»[142]. Страдание, в общем и целом, есть не что иное, как наказание за людские прегрешения, так как все люди - грешники и заслуживают страданий[143]. И поскольку человека так же необходимо отнести к благу, страдание призвано сделать его еще лучше[144]. Фома Аквинский писал: «Действительность, лишенная зла, неминуемо потеряет и немалую долю блага. Зло допускается божественным провидением, дабы направить его во благо»[145]. Согласно Фоме Аквинскому, мир, лишенный зла, с неизбежностью станет хуже мира, в котором мы живем, несмотря на все зло последнего. Не содержащий зла мир не будет населен подобными людям созданиями, способными выбирать и совершать зло. Каждое создание, обладающее этим даром, когда-нибудь предпочтет добру зло. Тем не менее без людей творение было бы ущербным. В нем не хватало бы человека. Довод Фомы Аквинского объясняет только необходимость наличия в мире нравственного зла, оставляя без оправдания зло физическое. По этому поводу Фома Аквинский высказывается несколько сумбурно: Бог в силах воспрепятствовать физическому злу, что, собственно, и делал до грехопадения, после которого физическое зло стало допустимым, что тем не менее не умоляет божественную добродетель, поскольку в итоге ведет к большему благу. И все же Фома Аквинский не дает внятного ответа на вопрос, что именно представляет собой трансформация физического зла в некое благо. Несмотря на это, позиция томистов ясна - если бы мы могли постичь мир в его целостности, мы видели бы во всем лишь благо[146].

Боэций утверждает, что кажущееся зло на самом деле - благодать, поскольку согласуется с порядком, установленным Богом. Ограниченность человека ставит все с ног на голову: «Надо просто понять, что Господь, Творец всего сущего, направляет все к благу»[147]. В своем «Опыте о человеке» Александр Поп описывает это следующим образом: «Дисгармония - неразгаданная гармония / частичное зло - всеобщее благо»[148]. Руссо также апеллирует к аргументу целостности. Он допускает, что не все составляющие настолько благи, как блага целостность, поэтому ни в коей мере не отрицается всякое зло[149]. «Оптимизм» Руссо, таким образом, становится менее основательным, однако далее Руссо пишет, что правомерность этого оптимизма должна определяться не в связи с событиями материального мира, а только в соответствии с божественными качествами - если Бог благ, значит, и мир в целом также благ. В «Потерянном рае» Джон Мильтон дерзновенно оправдывает перед людьми деяния Господа: «Решающие доводы найти/И благость Провиденья доказать,/Пути Творца пред тварью оправдав»[150]. Здесь зло также оправдывается своей мнимостью, его благая суть становится видна в масштабе целостности. В илософии и литературе можно найти массу вариантов такой аргументации. Для Спинозы зло является не более чем продуктом неадекватного человеческого познания, в то время как адекватное познание исключает представление о зле[151]. Зло выводится некоей иллюзией, которая устраняется при правильном познании мира (Бога, субстанции). В одном из писем Спиноза писал, что как добро, так и зло служат Господу, но, в отличие от добра, зло не ведает своего назначения как орудия Божьего[152]. Лютер видел источник зла в Боге и Сатане, однако если Сатана через зло стремится к большему злу, то Бог через зло стремится к благу, и, сам того не желая, Сатана помогает добру, играя на стороне превосходящего его могущественного Бога[153]. В «Фаусте» Гете мы вновь встречаем эту трактовку - зло в действительности является причиной блага. Говоря о себе, Мефистофель произносит следующее: «Часть силы той, что без числа / Творит добро, всему желая зла»[154]. С этой точки зрения в категории умысла Божьего, где важна целостность, все есть благо. Романтическое мышление современников Гете неизменно оправдывало зло его служением чему-то высшему. К примеру, Новалис приводит характерное для того времени суждение, что зло - это лишь этап, который надо преодолеть на пути к более высокой ступени, где кончается зло и достигается истинное благо[155].

Готфрид Вильгельм Лейбниц был тем, кто детально разработал теодицею целостности. Согласно его учению, Бог, создавая мир, расположил духовные субстанции в определенной комбинации[156]. Эти субстанции можно комбинировать бессчетным количеством способов, однако Бог, являясь совершенной сущностью, выбрал одну, наилучшую из всех возможных. Таким образом, мы живем в наилучшем из возможных миров. Лейбниц признает, что наш мир несовершенен - это подтверждает его философская система: во Вселенной, где не может быть двух одинаковых субстанций, возможно существование лишь одной совершенной субстанции (Бога), в то время как все остальные субстанции в той или иной степени несовершенны. Исходя из вышеизложенных постулатов, можно сделать вывод, что Бог сделал все от него зависящее, но даже Ему не удалось устранить то, что Лейбниц называет «метафизическим злом»[157]. Как видим, Лейбниц также понимает зло как недостаточное совершенство[158]. Суть субстанции допускает существование только одной совершенной субстанции, а именно Бога, все остальные субстанции обладают меньшей степенью совершенства. Итак, творческий акт божества имеет некоторые принципиальные ограничения, и даже Он не в силах превозмочь метафизическое зло. С другой стороны, Бог способен оптимально сочетать субстанции, а поскольку Бог совершенен, Он обязательно расположит их наилучшим образом, и всякое зло, следовательно, оправдывается тем, что является необходимой составляющей наилучшей, из всех возможных, целостности. Все деяния Господа обусловлены необходимостью, поэтому из бесконечности возможных миров Бог должен был выбрать самый лучший[159]. Если бы мир без нравственного и физического зла был лучше, чем наш, то Бог, скорее, сотворил бы мир, лишенный зла. Физическое и нравственное :шо, таким образом, существуют затем, чтобы способствовать воплощению большего блага или предотвратить большее зло[160]. Следовательно, мир, из которого Бог устранил бы пусть самое малое зло, изменившись, более не оставался бы лучшим. «Допускать зло, как допускает его Бог,— это значит проявлять наибольшую доброту»[161]. Не допустив существования физического и нравственного зла, Бог принял бы на себя ответственность за несравнимо большее зло[162]. В итоге теодицея Лейбница замыкается совершеннейшим кругом: Бог благ, поэтому Он выбрал лучший из возможных миров, Бог создал лучший из возможных миров, поэтому Бог благ[163].

Теодицея целостности - опасная стратегия для теистов, ведь абсолютно очевидно, что она серьезно ограничивает всемогущество Господа. Кроме того, напрашивается вопрос о том, насколько добро уравновешивает зло. Если бы нам было дано постичь все зло и благость мира, сопоставить их друг с другом, то вполне допустимо, что зло перевесит. Тем не менее допустимо и то, что некоторое зло может породить благо, то есть надо различать качества первого и второго порядка, где зло первого порядка приводит к благу второго порядка, например к щедрости. Однако, как заметил Джон Мэкки, возможно и то, что зло первого порядка ведет к злу второго порядка, или, не исключено, что благо первого порядка становится причиной зла второго порядка[164]. Нет никаких оснований надеяться, что в результате мы получим благо, а не зло второго порядка. Слабость аргумента целостности, на мой взгляд, заключается даже не в его логической бессвязности, а именно в отсутствии оснований для веры в него. Наш мир изобилует страданиями, в которых невозможно усмотреть хоть какое-то позитивное влияние на целое. Страдания ребенка, о которых говорил Иван Карамазов, - что хорошего они могут принести целому? Одинокий отшельник погибает в жутких мучениях, охваченный пламенем лесного пожара, и ни одна живая душа не узнает о случившемся, чтобы извлечь из этой смерти какой-либо урок - что хорошего это может принести целому? Зла, свидетельствующего против божественной благости и всемогуществе, а просто не счесть. Сами по себе их отрицают и некоторые злодеяния. Случается, зло настолько чудовищно, что лучше бы и не жить вовсе[165]. Примером такого зла, помимо вышеприведенного, могут служить мучения людей, над которыми японцы и немцы проводили свои медицинские эксперименты во время Второй мировой войны. Существование подобного зла сводит аргументацию целостности на нет: благой, всемогущий и всезнающий Бог не позволил бы отдельным людям так жестоко страдать из соображений целостности. Если мир нельзя было сотворить без этого зла, то правильнее было бы вообще оставить эту затею. По результатам анализа теодицеи целостности мы можем констатировать, во-первых, отсутствие оснований для принятия постулата о некоем благом тотальном целом, оправдывающем единичное зло, во-вторых, существование столь чудовищного зла, которое невозможно оправдать какой бы то ни было благой целостностью.

История - светская теодицея

В современном обществе представление о Боге все чаще подменяется понятием «история». «Идея прогресса влияет на наше просвещенное общество, функционально подменяя собой сложившееся трансцендентное, религиозное мировоззрение традиционного общества»[166]. Идея прогрессивного развития глубоко укоренилась в западном сознании, но череда событий, происходящих в мире раз за разом, заставляет нас поставить ее под сомнение. После Холокоста многие потеряли веру в прогресс, однако подобное событие, сколь бы ужасным оно ни было, не является основанием для утверждения, что мир меняется к худшему или, напротив, становится лучше. Вполне допустимо, что мир подвергается тем или иным изменениям, но мы не можем рационально ответить на вопрос - положительные они или же отрицательные.

Как вера в прогресс, так и декаданс, как оптимизм, так и пессимизм, должны восприниматься нами с большой долей скепсиса. Невозможно составить историческую задачу, позволяющую определить достоверность пессимизма или оптимизма. Каким образом следует сопоставлять, к примеру, рост личной свободы и материального благополучия в странах с развитой экономикой с социальным неравенством и незащищенностью, от которых страдает множество людей? Для такого сопоставления не существует пригодного метода. Мы можем установить, что по некоторым параметрам жизнь стала легче, по другим -усложнилась, но мы не в силах сделать вывод о глобальном улучшении или тотальном ухудшении. Другими словами, и вера в прогресс, и убеждение, что мир катится в тартарары, не имеют никакого практического смысла, по той простой причине, что мы не воспринимаем мир как некую тотальность, единую целостность и не можем сравнить ее с соответствующими тотальностями из предшествующих этапов исторического процесса. Не существует отдельного для оптимистов и пессимистов хода истории. Они оценивают один процесс, но истолковывают его по-разному, выделяя в качестве ключевых его различные аспекты. Оптимисты склонны отвергать негативные явления как не относящиеся к делу; Шеллинг, например, пишет: «Все, что не способствует прогрессу, не является объектом истории»[167]. Все, что не благоприятствует прогрессу, или тем более регрессивно, характеризуется как пустое, потому что не согласуется с определением прогрессивной тотальности. В этом ключе, объявив историю разумной, Гегель начинает свою философию истории[168]. Оптимистические теории строят свою аргументацию, основываясь на тотальности, - пессимисты же обычно выделяют самые страшные моменты истории. Оптимист принимает зло, оправдывая его значением высшего порядка[169]. Пессимист отрицает существования высшей инстанции - тотальности, придающей значение и оправдывающей отдельное зло, называя само представление о тотальности иллюзией или же придавая тотальности отрицательную направленность. Пессимисту не обязательно настаивать на ухудшении мира, достаточно и того, что он остается ужасным.

Как теодицея, так и оптимистическая философия истории имеет своей целью стереть все шероховатости и сложить все свершающееся, сколь бы ужасающим оно ни было, в тотальность, придающую смысл всему происходящему[170]. Подобная вера в прогресс,которая отменяет зло, превращая его в средство реализации блага, не ограничивается пониманием как целого одной лишь истории (гегельянство, марксизм). Возьмем, к примеру, капитализм. В «Богатстве народов» (1776) Адам Смит сделал важную предпосылку современного капитализма, утверждая, что стремление отдельного индивида к достижению своих личных целей, без учета общезначимых интересов, ведет к наилучшему результату для общества в целом. Таким образом, коллективное благо выводится из эгоистичного сосредоточения на индивидуальном благе. Именно это является квинтэссенцией его знаменитого образа направляющей развитие «невидимой руки»[171]. То, что традиционно считалось сомнительным с точки зрения морали - Павел описывает любовь к деньгам как источник всего зла[172], -становится для Смита важнейшей движущей силой осуществления коллективного блага. Жажда наживы преобразуется из зла во благо. Мысль о том, что своекорыстие приводит к коллективному благу, заимствована Смитом у Бернарда Мандевиля. Это четко сформулировано уже в названии его наиболее известного произведения: «Басня о пчёлах, или Частные пороки -общая выгода». Личные пороки помогают достичь общего блага. Мандевиль пишет, что зло - больше чем просто источник общего блага, оно должно оберегаться, чтобы общество продолжало существовать: «В тот миг, когда зло уйдет, общество разрушится, если не уничтожится полностью»[173]. Представление о целесообразности обыденной реальности в учениях мыслителей вроде Мандевиля и Смита имеет ту же функцию, что и божественный промысел в теодицее, а именно: произвести диалектическое изменение, преобразовать зло во благо. Зло становится лишь частным проявлением благой тотальности.

Подобный оптимизм, в особенности в связи с Лейбницем, был высмеян в «Кандиде» Вольтера. Учитель Кандида Панглос твердо стоял на следующей позиции: «...Отдельные несчастья создают общее благо, так что, чем больше таких несчастий, тем лучше»[174]. Эта пародия ясно демонстрирует, насколько нелепо отрицать всякое зло, ссылаясь на всеобщее благо. В минуты отчаяния, хлебнув немало горя, Кандид говорит, что «оптимизм - это страсть утверждать, что все хорошо, когда в действительности все плохо»[175].

С точки зрения Канта, быть оптимистом - это наш моральный долг[176]. Человеческая сущность проявляется, согласно Канту, прежде всего в нравственных поступках - из пассивного наблюдателя за исполнением божественного замысла человек превращается в участника, и конечной целью исторического процесса становится реализация свободы человека. Кант далек от представления о первичном этапе, когда все было благом, о первозданном состоянии как таковом[177]. Человек чувствует разницу между тем, каков мир есть и каким он должен быть, и это порождает всевозможные россказни о древнем райском первозданном состоянии. Кант, напротив, считает, что человек никогда не чувствовал себя в гармонии с природой. Если бы это изначальное первозданное состояние было бы таким гармоничным, как утверждает, к примеру, Руссо, мы прибывали бы в нем до сих пор - скорее оно не соответствовало человеческой натуре и самоопределению. Человек свободен, и воплощением человеческой природы должно быть изменение мира в соответствии с человеческим разумом. Человек должен изменить культуру, чтобы реализовать себя, достигнуть успеха и совершенства. Лишь сам человек способен сделать себя счастливым в мире, где правит разум. Люди, в силу своей нравственной природы, должны создать разумную цивилизацию, отвечающую их естеству. Однако существенное разночтение касается того, как именно это происходит. Благодаря ли деяниям человека возникает этическое общество или ведущую роль играет природная заданность, нивелирующая фактические поступки человека? По Канту, улучшения не обусловлены нашим стремлением к благу, скорее природа - или провидение - принуждает нас к этому[178]. Лишь провидение (природа) действительно способствует достижению цели, в то время как все направленные усилия человека отчаянно бесплодны. Кант предвосхищает Гегеля, утверждая, что человечество развивается благодаря борьбе противоположностей в обществе:

Средство, которым природа пользуется для того, чтобы осуществить развитие всех задатков людей, — это антагонизм их в обществе, поскольку он, в конце концов, становится причиной их законосообразного порядка. Под антагонизмом я разумею здесь недоброжелательную общительность (ungesellige Geselligkeit) людей, т.е. их склонность вступать в общение, связанную, однако, с всеобщим сопротивлением, которое постоянно угрожает обществу разъединением. Задатки этого явно заложены в человеческой природе. Человек имеет склонность общаться с себе подобными, ибо в таком состоянии он больше чувствует себя человеком, т.е. чувствует развитие своих природных задатков. Но ему также присуще сильное стремление уединяться (изолироваться), ибо он в то же время находит в себе необщительное свойство — желание все сообразовать только со своим разумением — и поэтому ожидает отовсюду сопротивления, так как он по себе знает, что сам склонен сопротивляться другим[179]

Именно антагонизмы общества двигают вперед историю и человечество. Противоположности порождают революции, войны и прочие разновидности насилия, однако война становится матерью мира. Кант прямо указывает на то, что война - орудие прогресса[180]. Высшее и позитивное может вмещать в себе все негативное. Неприятие природой и людская жажда обладания и власти необходимы для развития человека[181]. Людские страдания также определяются как средство самосовершенствования[182]. Все существующее совершаемое и претерпеваемое зло является частью целого, стремящегося к воплощению блага[183]. Это и есть теодицея Канта. Нравственное зло, пишет он, обычно имеет свойство обратного действия и создает условия для возникновения блага[184].

Вопрос в том, играет ли разум, разум каждого отдельного человека, какую-либо роль в вероятном прогрессивном развитии истории. Цель исторического процесса - благо, и если все люди будут творить благо, то исторический процесс, понимаемый как продукт борьбы противоположностей, остановится. А пока к этой утопии история пойдет дорогой противоречий. Хороши или дурны людские поступки, результат все тот же: история стремится к высшему миропорядку[185]. Прогресс настигнет нас вне зависимости от нас самих. Кант подчеркивает недоказуемость своей теории прогресса, но считает ее важной для придания нашим поступкам осмысленности в развернутой перспективе[186].

В своем учении о прогрессе Кант фокусирует внимание не на отдельном индивиде, а на человечестве в целом[187]. Гегель, продолжая эту мысль, заходит еще дальше, чем Кант, смело составляя из всевозможных злодеяний благой исторический процесс, в котором каждый отдельный индивид рассматривается как «средство»[188].

Гегель ясно дает понять, что его философия истории является теодицеей:

Наше познание стремится к пониманию того, что цели вечной премудрости осуществлялись как в сфере природы, так и в сфере действительного и деятельного в мире духа. В этом отношении наше рассмотрение является теодицеей, оправданием Бога, которое Лейбниц старался выразить на свой лад метафизически в еще не определенных абстрактных категориях, так, чтобы благодаря этому стало понятно зло в мире и чтобы было достигнуто примирение мыслящего духа со злом. В самом деле, нигде не представляется большей надобности в таком примиряющем познании, как во всемирной истории[189].

«Изощренность ума» обеспечивает наступление прогрессивного будущего. Однако это будущее требует жертв. Гердер пишет о том, как «Провидение прокладывает путь к своей цели по трупам»[190], предвосхищая тем самым Гегеля, определявшего историю как кровавую бойню[191]. Жертвы этой бойни редуцируются до простой случайности по отношению к разумности и тотальности. Гегель не рассматривает зло как самостоятельную проблему, его взор устремлен за космологические горизонты. «Закон мирового духа» превосходит все остальное[192], а история ставится выше морали[193]. Наша горячность и порождаемые ею поступки становятся проводниками прогресса.

Теоретическая, ретроспективная историческая концепция Гегеля в марксизме обращается в практическую задачу будущего. И так же как Гегель считал возможным узаконивать свершившееся зло, ссылаясь на целостный исторический процесс, марксизм допустил легализацию настоящего и будущего зла. Это четко сформулировано Георгом Лукачем.

Основной задачей коммунистической этики является принятие необходимости аморальных поступков. Эта наивысшая жертва, которую мы должны принести революции. Истинный коммунист убежден в том, что злодеяние обретает величие благодаря диалектике исторического развития [194].

Политическая концепция разоблачает и оправдывает исторический процесс и его жертвы. Любое деяние может быть оправдано этой идеей, которая -растиражированная как сам закон истории или природы - поднимается над отдельным человеком. Легализация сегодняшних грехов создает задел на будущее. Мы все знаем, к чему привел марксистский вариант телеологического отстранения этики - т.е., пренебрежения моралью во имя высшей цели - около 100 миллионов человек погибло. К чести Лукача надо сказать, что он, во всяком случае, признавал факт аморальности деяний. Такое осознание аморальности едва ли было присуще, скажем, членам Центрального комитета, возглавляемого Сталиным, в глазах которых соображения великого будущего затмевали собой соображения морали, или, вернее, последних не было вовсе. Некоторых людей охватывала столь непоколебимая вера в светлое будущее, что они не отказывались от нее, даже становясь жертвами явной несправедливости[195]. Но крах коммунизма в конце восьмидесятых показал, что политика лишилась своей грандиозной телеологической основы. Разумеется, и сегодня существуют государства, где религиозные и националистические воззрения становятся источником подобной позиции, но в связи с неуклонным ростом значимости прав человека в международном сообществе, преследования по политическим мотивам наблюдаются все реже и реже. Нам чужды великие политические замыслы, которым должен быть отдан абсолютный приоритет перед этическими, нравственными вопросами, мы не приемлем благую цель, доя достижения которой необходимо совершение зла. По большому счету мы больше не верим в эти далекие, всеоправдывающие цели.

Эти антителеологические воззрения отнюдь не новы. Они сформулированы еще Шопенгауэром, который, однако, исходил не из политических идеологий, но из различных метафизических концепций, рассмотренных нами ранее в этой главе. Шопенгауэра можно назвать родоначальником современного пессимизма. Современный пессимизм, который нужно четко отделять от античного упадничества, поскольку в своей основе они имеют совершенно разные взгляды на историю, - надо, вероятно, понимать как результат кризиса в традиционных космологиях[196]. Другими словами, пессимизм возник как реакция на необоснованность оптимизма. Шопенгауэр воспринимал мир как «преисподнюю», не имеющую права на существование[197]. Оптимизм, по Шопенгауэру, - жесткое воззрение, не придающее должного значения «неописуемым страданиям рода человеческого»[198]. Он утверждает, что не существует никакого промысла высшего порядка, который придал бы смысл страданиям отдельных людей, и что принцип, действующий в этом мире, названный Шопенгауэром «воля», слеп. Без этого верховного принципа страдания отдельного человека предстают во всей своей ужасающей сути - от них уже нельзя «отмахнуться», как это видно у Гегеля. «Действительный» мир тогда будет резко контрастировать с любым «вымышленным великолепием»[199]. Лейбницу же Шопенгауэр отвечает, что наш мир -наихудший из всех возможных миров[200]. Для пессимиста логика Провидения - это логика оптимиста, повернутая на 180 градусов: Все благое поглощается злом[201]. Невидимая рука в этом случае устраивает все наихудшем образом[202].

Ницше также идет по стопам Шопенгауэра, не без основания называя последнего своим «великим учителем»[203]. Ницше настаивает на том, что нравственное и религиозное толкования истории, сливаясь, отпадают сами собой - поскольку нравственное толкование есть религиозное - и тогда неоспоримым фактом становится «абсурдность всего происходящего», «ничто в мире более не имеет никакого значения»[204]. Он пишет, что проклятием современного человека является не само страдание, а его бессмысленность[205]. Ницше пытается преодолеть это проклятие, вновь придавая страданию смысл. Новый человек, сверхчеловек больше не нуждается ни в оправдании зла, ни в Боге, пишет он[206]. Это теодицея Ницше: «Пессимизм силы заканчивается теодицеей, абсолютным принятием мира»[207]. Это принятие содержит признание страдания и даже утверждает в нем наслаждение. Он критикует тех, кто стремится устранить страдание, провозглашает еще «большее» страдание[208]. Ницшеанскую переоценку всех ценностей нельзя понимать как чистое обращение ценностей, т.е. простую смену знака с минуса на плюс или наоборот, и тем более не может быть и речи о тотальном своеволии, - скорее это новая мораль. Согласно учению Ницше, все, что требуется, - это по-новому оценить выродившиеся, по его утверждению, ценности. Ницше восстает против безоговорочности, с которой мы принимаем традиционные ценности, положительные и отрицательные величины, и поэтому из чисто полемического задора превозносит то, к чему мы обычно относимся с презрением. Мораль рабов должна исчезнуть. Эта мораль, не имеющая подлинных идеалов, сфокусированная на минимизации «зла», не способна предложить более возвышенного понятия о благе, понимая его только как отсутствие зла. Для Ницше эта мораль убога, лишена героизма. Он утверждает, что «человек должен стать лучше и злее»[209]. Ницше принимает как собственные, так и чужие страдания, поскольку «глубокое страдание возвышает»[210]. Он фетишизирует страдание в том, что может быть описано как секуляризированная версия иренейской теодицеи. Таким образом, инвертированная и секуляризированная теодицея Ницше, как и все прочие теодицеи, заканчивается отрицанием реальности зла.

Эта инверсия теодицеи доведена до крайности маркизом де Садом. Сад не только писатель, но и «ряженый философ»[211], - его книги можно отнести к критике теодицей. Забота о справедливости, как. функция провидения, - один из «опаснейших софизмов философии», пишет он[212]. Героиня его романа Жюстина верит в эту справедливость, в то, что если не в этом, так в мире ином ей воздастся за все страдания: «Провидение сделало мучительной мою жизнь в здешнем мире, ну и что же? Тем сладостней будет миг вознаграждения. Подобные надежды служат мне утешением, утоляя горькие слезы, они вселяют в душу стойкость, так что я становлюсь способной вынести все то зло, что соблаговолил наслать на меня Бог»[213]. Собеседница Жюстины, Дюбуа, выражающая мысли самого Сада, переворачивает космологию Жюстины, принимая скорее злое, нежели благое провидение: «Впрочем, тебе следует лучше познакомиться с Провидением, моя девочка, с тем чтобы убедиться в одном: судьба иной раз приводит нас к тому, что злодеяние становится необходимым и мы получаем полную свободу делать зло, поскольку оно в равной мере с добром соответствует законам Провидения, которое извлекает выгоду и из одного, и из другого... рок всегда благоволит преступлению, оставляя несчастья людям добродетельным...»[214]

У Сада современный пессимизм обретает более радикальную форму, чем у Шопенгауэра или Ницше. Но с другой стороны, его позиция столь радикальна, что фактически сама себя опровергает. Кант пишет, что если нет справедливости, то и жить не стоит[215]. Мир, рисуемый Садом, не предназначен для жизни. Недостаток Сада - в его неумеренном стремлении к дихотомии добра или зла, царящего в мире. Если мир - не благо, значит - зло, из чего он заключает, что человеку необходимо соответствовать этому злу. Однако он не учитывает очевидной возможности того, что мир есть и добро, и зло, и именно наша задача - а не Бога или Провидения - сделать этот мир лучше. Эта простая сентенция является в то же время ключевой. Сад слишком увлечен игрой с мыслью об отвернувшемся от человечества Господе, не видя того, что отсутствие или безразличие Бога накладывает на самого человека ответственность за происходящее в мире. Мы помещены в мир, который налагает на нас обязательства. Проблема зла - это наша проблема.

Прозрение Иова - по ту сторону теодицеи

Предысторией книги Иова послужил спор между Богом и Сатаной. Сатана утверждает, что Иов любит Господа лишь за те блага, которыми Бог его одарил, тогда Бог позволяет Сатане забрать у Иова все, что он имеет и таким образом показать, что, несмотря на это, вера Иова будет также тверда, как и прежде. Иов лишился детей, слуг и животных, был еле жив от поразившей его болезни. Жена и друзья упрекали Иова, считая, что он, должно быть, заслужил такое наказание. Справедливость для них была превыше всего, и, исходя из этого, они не проявляли к Иову должного сочувствия и сострадания. Иов винил Бога, поскольку был убежден, что не заслужил таких страданий. В своем ответе Иову Бог апеллирует к силе, а не к справедливости. Господь говорит: «Ты хочешь ниспровергнуть суд Мой, обвинить Меня, чтобы оправдать себя? Такая ли у тебя мышца, как у Бога? И можешь ли возгреметь голосом, как Он?»[216] Бог сразу переходит от обсуждения справедливости к вопросу о грубой силе. Само собой, Бог могущественней Иова, однако это совсем не означает, что он также и справедлив[217]. Опираясь на описанное в книге Иова, трудно прийти к иному выводу, кроме того, что Бог - аморальный тиран. С одной стороны, Господь предстает некоей стихией, что слепо разит, не задумываясь о справедливости, с другой стороны, Он требует любви и поклонения, как перед высшей справедливостью[218]. Между этими двумя аспектами нет никакой связи, и Бог ничем не доказывает свою справедливость. «Мудрость лучше силы», пишет Экклезиаст[219], но в книге Иова Бог показывает не мудрость, а лишь грубую силу. Иов вопрошает: «Но где премудрость обретается»?[220]Вот ответ Господа: «Страх Господень есть истинная премудрость»[221]. Тем не менее мне кажется, Иов нашел мудрость в себе, а не в Боге, и мудрость эта есть простое понимание: Бог, а следовательно, и мир, несправедлив.

В конце книги Иова Бог восхваляет Иова и в то же время порицает его друзей: «И было после того, как Господь сказал слова те Иову, сказал Господь Елифазу Феманитянину: горит гнев Мой на тебя и на двух друзей твоих за то, что вы говорили о Мне не так верно, как раб Мой Иов»[222]. В действительности остается неясным, за что, собственно, Бог хвалит Иова и упрекает его друзей, имеется лишь расплывчатый намек на то, что Иов истинно судил о Боге, в то время как его друзья говорили неправду. О какой истине здесь идет речь? Квинтэссенцией речей друзей Иова является существование абсолютной справедливости, призрачность внешней невиновности Иова в постигших его несчастьях и в конечном счете иллюзорность несправедливости, поскольку за ней находится космическая справедливость, установленная Господом. Это как раз то, с чем не согласен Иов. И мы знаем, что Иов прав, ведь в начале книги Бог и Сатана поспорили, используя Иова как пешку в своей игре. Иов имел все, но, не заслуживая того, все потерял. Кроме того, аргументы Иова гораздо убедительнее ответа Господа - создается впечатление, что Иов прочел Богу лекцию о морали. В Библии немало мест, подтверждающих справедливое отношение Бога к людям: «Ибо нет лицеприятия у Бога»[223]. Однако несомненно, что Бог несправедлив по отношению к Иову, поскольку позволил бесчисленным несчастьям и страданиям обрушится на ничем не заслужившего их Иова. Экклезиаст также замечает: «Всего насмотрелся я в суетные дни мои: праведник гибнет в праведности своей; нечестивый живет долго в нечестии своем»[224].

Утверждение, что якобы всемогущий Бог благ, не выглядит правдоподобно, коль скоро слово «благо» означает именно то, что мы привыкли под ним понимать. Лежащим на поверхности решением этого противоречия является неправомерность применения наших понятий о благе и зле по отношению к Богу, поскольку Господь непостижим для человека. В Евангелии от Матфея, Марка и Луки это выражено так: «Никто не благ, как только один Бог»[225]. Таким образом, мы должны четко различать человеческую доброту (которая, следовательно, является «ненастоящей») и единственно истинную благость Господа. Если наше представление о доброте, душевном благородстве опирается на человеческие поступки и именно это представление образует основу проблемы зла, то, как следствие, проблема зла утрачивает свою основу Следовательно, проблема в некотором смысле разрешена, ведь больше нет нужды отстаивать благость Господа. Однако тогда мы вынуждены отказаться и от того, что защищали изначально, а именно от представления о благом Боге. Кальвин делает это, утверждая, что нет справедливости выше, чем воля Божья, все свершаемое Господом справедливо[226]. Нам неведома божественная логика, - возможно, Господь придает понятию справедливости совершенно иной смысл, нежели мы. В таком случае мы не можем категорически утверждать, что «Бог справедлив». Еще Джон Стюарт Милль отметил, что принципы логики запрещают использовать один и тот же знак для обозначения двух различных предметов - по крайней мере, необходимо указать это различие - коль скоро наше понятие справедливости выработано в процессе взаимодействия с себе подобными, и предполагаемая божественная «справедливость» с ним несопоставима, то мы не вправе выдавать гипотетическое качество Господа за «справедливость»[227]. Поскольку качества Бога, по всей вероятности, непостижимы для человеческого интеллекта, мы не вправе говорить, что Бог «благ» или «справедлив»; допустимо лишь высказать, что Бог есть «X» и «Y», и при этом добавить, что мы не имеем ни малейшего представления о том, что означают эти «X» и «Y», признавая тем самым бессмысленность этого языкового выражения.

Этими, по сути, краткими замечаниями, приведенными в этой главе, я, подвергая сомнению каждую из теодицей, не стремлюсь уверить в том, что все они непоследовательны, неправдивы или иррациональны, - просто они достоверны лишь в весьма незначительной степени. Возможно, что логике не противоречит одновременная убежденность как в существовании благого, всемогущего и всеведущего Бога, - или исторического процесса, ставшего функциональным эквивалентом Бога, - так и в существовании зла. Последовательности тем не менее недостаточно для того, чтобы сделать эту убежденность обоснованной и рациональной. Кроме того, я считаю, что сама по себе теодицея является ошибочным взглядом на проблему зла, поскольку допускает не вполне серьезное отношение к страданию. Мы должны отказаться от теодицей и всего им подобного и признать, что зло есть зло. Надо не оправдывать зло, а сводить его к минимуму.

Давайте последуем за Иовом в том, что мир, с позиции человека - а другой позиции, на которой мы бы сохраняли связность рассуждения, у нас попросту нет, - совсем несправедлив. Это важный момент. Из-за того что друзья Иова пребывали в иллюзии космической справедливости, они остались глухи к страданиям Иова. Абстрактный, метафизический принцип закрыл двери состраданию. Это и есть их величайший грех. Теодицеи - это не столько объяснение божественной благодати и справедливости, сколько отрицание страданий и несправедливости.

Как пишет Карл Ясперс, непризнание или отрицание зла - само по себе является злом[228]. Теодицеи - зло, поскольку они годны лишь для оправдания и поддержания несправедливости. Справедливость - это не закон природы, но принцип, установленный людьми.

Стандартный подход - мир справедлив, решающее значение имеют наши качества и поступки, за которые мы будем вознаграждены или наказаны. Платон считает поэзию опасной потому, что поэты описывают драматические примеры того, как несправедливые люди чаще всего бывают счастливы, а справедливые — несчастны[229]. Очень важно создать картину справедливого мира, где добро встречает добро, а зло наказывается. Мысль Платона состоит в том, что только вера в справедливость является мотивацией благих поступков человека. Я не исключаю, что эта мысль имеет под собой основу, - однако проблема в том, что такая вера может привести к тому, что мы перестанем замечать фактически существующую несправедливость.

Для нас, живущих в мире, в котором Бог умер, справедливость больше не имеет вселенской опоры. Иов становится экзистенциалистским героем, видящим, что мир несправедлив, что он не подстраивается под наше понятие о справедливости. Тем не менее люди склонны верить в справедливость мира[230]. Это может показаться безобидной точкой зрения, которая, однако, приводит к взгляду на жертвы, как на заслуживших несчастья и притеснения, которым они подвергаются. Принцип справедливости, рассматриваемый описательно, а не нормативно, может привести к принятию зла. Ведь так недолго обвинить в страданиях жертву, а не преступника. К примеру, до начала Второй мировой многие голландские евреи считали, что их немецкие собратья, раз они подвергаются таким преследованиям, совершили что-то ужасное - ошибка этого вывода в предпосылке - эти люди действительно должны были заслужить преследования. Мир лишен теологического начала, отвечающего целям и нуждам человека. Человек появился на сравнительно позднем этапе становления мира, поэтому поистине наивно верить в то, что мир должен подстраиваться под наше представление о справедливости. Справедливость -это не данность, а цель, к которой мы стремимся.

Смерть Господа не делает человека Богом[231], напротив - человек должен отказаться от представления о своей божественности[232]. Человек не обрел самодостаточности, скорее потерял всякую связь с тем, что могло ее гарантировать. Смерть всемогущего Бога не сделала всемогущим человека, а предала его неустойчивому миру. Это значит, что мы сосланы творить собственную историю, без всякой гарантии, что эта история будет развиваться в правильном направлении. Вместо того чтобы отбрасывать зло вместе с представлением о Боге, мы должны констатировать, что с исчезновением Бога зло стало чисто человеческой проблемой. Это наша проблема. Зло ведет свою игру рядом с нами, среди нас, что относится не только к нравственному, но и к физическому злу, источником которого мы сами не являемся. Природные феномены не принадлежат к области метафизики или мистики.

Катастрофы, связанные с природной стихией, также не имеют высшего смысла. Стихийные бедствия несут в себе лишь разрушение, не соотносимое ни с чем, кроме страдания и смерти. После краха традиционных космологии, наука взяла на себя роль проводника веры в прогресс, однако она все хуже справляется с задачей поддержания этой веры, поскольку череда событий, имевших место в двадцатом столетии, показала нам, какой деструктивный потенциал таит в себе наука. Заодно с тем, что называется «смерть великих повествований»[233], мышление потеряло свое всеобъемлющее качество применительно к истории, а именно это качество придавало диалектический статус восприятию зла как части благой тотальности. Вне этого представления о тотальности зло проявляется как зло. Страдание лишается своего «во имя». Оно более не может быть оправдано обращением к чему-то высшему -инстанции, останавливающей поток вопросов и отвечающей на них, не существует. Вместо рационального мира, справедливо устроенного всемогущим, благим Богом, мы получаем мир, управляемый случаем[234]. Нам воздается не только по заслугам, но по большей части в зависимости от удачи и невезения. Поэтому в счастье и несчастье человека мы не должны видеть моральной подоплеки. Вера в присущую миру справедливость была все еще возможна в теоцентристском мире, где каждый получал то, что заслужил. Сегодня нас окружает мир, полный несправедливости, и наша задача -сделать все возможное, чтобы это исправить.

АНТРОПОЛОГИЯ ЗЛА

АНТРОПОЛОГИЯ ЗЛА

Мы и добры и злы, не только в том смысле, что порой поступаем хорошо, а порой дурно, но и в более значимом, глубоком смысле - обе категории необходимы для понимания того, кто мы

Предыдущая часть книги завершается следующим выводом - теология в главном не соотносится с проблемами, которые в этом мире зло ставит перед нами, я же рассматриваю теодицеи как теоретический тупик. Зло должно восприниматься как чисто человеческая, нравственная проблема. Это, чисто этическое, толкование зла содержит демифилогизацию, т.е. мы больше не вопрошаем quid est malum? (что есть зло?), а хотим понять unde malum faciamus? (почему мы творим зло?)[235]

В этой части книги я, прежде всего, хочу обсудить, следует ли рассматривать человека в качестве основополагающего блага или зла, а затем составить типологию различных форм зла: демоническое зло, зло как средство, идеалистическое зло и зло глупости. После этого эти четыре формы зла будут подробно разобраны каждая в отдельности, что поможет дать ответ на вопрос, почему мы творим зло. Таким образом, мы подготовим почву для решения реальной задачи: какие действия мы должны предпринимать в отношении зла?

Человек - благой или злой?

В христианском учении человек понимается в значительной мере как зло. В Первой книге Моисея сказано: «И увидел Господь, что велико развращение человеков на земле, и что все мысли и помышления сердца их были зло во всякое время»[236]. И вновь: «...помышление сердца человеческого - зло от юности его»[237]. Эта мысль о присущем человеку зле четко сформулирована у Августина, в догмате первородного греха. Этот догмат оказал сильное влияние на мыслителей Запада. Он положил начало распространившейся традиции, которая все еще воздействует на наше мышление - в теориях рационального выбора, к примеру, априори утверждается, что рациональный человек стремится по максимуму реализовать свои личные интересы. Как Макиавелли, так и Гоббс опираются на эту Августинову антропологию[238]. Попытка Канта развить демифилогизированную, рациональную теорию о выборе человеком зла также состоялась благодаря Августину.

Согласно Макиавелли, человек всегда будет поступать плохо, если только необходимость не принудит его быть добродетельным[239]. По Гоббсу, все люди злы от рождения[240]. Причиной войны всех против всех является человеческая натура: стремление к поддержанию своего существования, богатству и славе приводит людей к естественному противостоянию[241]. Правда, Гоббс признает наличие у человека способности к сопереживанию, но она недостаточно сильна для того, чтобы воспрепятствовать непрекращающимся конфликтам. Именно на этой антропологии зиждется политическая философия Макиавелли и Гоббса, что доказывает, сколь важны наши размышления о сути «человеческой природы». По Макиавелли, государственная политика должна быть направлена на предупреждение зла, идущего от отдельного человека, поэтому он пытается найти стратегию, которая в наименьшей степени поощряет зло[242]

Похожее воззрение встречается у Монтеня, утверждавшего, что человек от природы предрасположен к насилию[243]. В художественной литературе также можно найти массу примеров дурных «от природы» личностей. Скажем, в «Песнях Мальдорора» Лотреамона, где Мальдорор утверждает, что был создан злым, что зло - его натура и что он подчинен силе, превосходящей волю. Он говорит, что эта наклонность ко злу так же незыблема, как закон тяготенья[244]. То же относится и к герою романа Германа Мелвилла Клэггерту, в котором «таилась маниакальная злоба, отнюдь не привитая ему дурным воспитанием, развращающими книгами или распутной жизнью, но врожденная, присущая самой его натуре - короче говоря, "безнравственность от природы"»[245].

Однако существуют и теории, в которых утверждается обратное - человек «от природы» благ. Быть может, наиболее известным представителем этого направления является Руссо. По его мнению, люди рождаются свободными, равными, самодостаточными, лишенными предрассудков, однако цивилизация превращает их в полную противоположность. Естественный человек - дикарь, счастливый и добрый, цивилизованный человек - несчастен и аморален[246]. Поскольку предполагается, что естественное состояние было благим, напрашивается вопрос, почему оно было оставлено, но Руссо в ответ лишь ссылается на «роковое стечение обстоятельств»[247] и отговаривается общепринятым обращением к «естественным условиям»[248]. Природа блага, однако эта же самая природа приводит человека в цивилизацию, которая его развращает. Руссо возлагает вину за зло не на Бога, не на человеческое естество, а на цивилизацию, или, точнее: на цивилизованного человека[249]. Собственно говоря, у Руссо отсутствует категория «естественное зло»: зло понимается как явление, присущее только человеку и не существующее вне деятельности и страданий цивилизованного человека[250]. Даже цивилизованный человек сохраняет свою природную благость; проблема в том, что эта благость обретает извращенное выражение. Руссо утверждает, что «все естественные склонности, не исключая благотворительности, направленные и осуществляемые в обществе без должного благоразумия и выбора, перерождаются и становятся столь же вредными, сколь они были полезны в первоначальном своем порыве»[251]. Зло, однако, пребывает вне человеческой природы. Правда, будет не совсем правильным называть естественного человека Руссо благим, ведь скорее он внеморален - только разум цивилизованного человека способен в целом различать благо и зло[252]. Естественный человек целиком и полностью сосредоточен на своих личных потребностях и не стремится конкурировать с кем-либо или кому-нибудь вредить.

Может показаться, что взгляды Руссо и Макиавелли на человека являют собой полную противоположность, однако это вовсе не очевидно[253]. Макиавелли описывает человека как источник зла по отношению к общему благу цивилизованного общества, следовательно, Макиавелли определяет естественного человека как зло, поскольку его не заботит ничто, кроме него самого. Как для Руссо, так и для Макиавелли зло возникает при переходе от «природного» к «цивилизаторскому». Этот перелом может быть проиллюстрирован следующим примером:

9 января 1800 года из леса в Сен-Сернен во Франции вышел некто, ставший известным как «дикарь из Авейрона»[254]. Мальчик приблизительно 12 лет не умел говорить, рвался из закрытого пространства, внезапно, стоя, справлял нужду и срывал с себя одежду, если его пытались одеть, - кроме того, он порой кусал людей, проходивших на небольшом расстоянии от него. Обнаружение этого мальчика вызвало тогда большой энтузиазм, поскольку появилась отличная возможность проверить, насколько популярное представление о «благородном дикаре» соответствовало действительности[255]. Виктор, как позднее был назван мальчик, проявил себя существом, не ведающим морали: он не был ни добродетельным, ни аморальным, а в полном смысле внеморальным. Он «крал» все, что находил, но, поскольку он не имел представления о воровстве, правильнее будет сказать, что он брал все, что находил. В нем не было и намека на эмпатию или чего-либо духовного, что могло бы отозваться на обусловленную моралью реакцию других людей и изменить его поведение. Казалось, окружающие воспринимались им лишь как средство для утоления жажды, голода и других базовых потребностей. Имей Виктор представление о морали, его можно было бы отнести к законченным эгоистам. Однако он не был настроен враждебно и проявлял агрессию, только почувствовав угрозу своей безопасности. Он не стремился к доминированию, власти или положению. Виктор был не добрый и не злой, он находился в стадии, предшествовавшей духовности. Он соответствовал образу естественного человека, еще не вкусившего от древа познания и не познавшего добро и зло.

Что мы можем из этого почерпнуть? На мой взгляд, весьма немного. Наверное, лишь то, что понятие о первобытном естественном состоянии мало способствует нашему пониманию самих себя как духовных существ. Это состояние, в котором мы не пребываем, поэтому сложно использовать его в качестве источника информации о том, какие мы есть «на самом деле»[256]. Естественное состояние нам неведомо -возможно, потому, что его никогда и не было. Если мы хотим выяснить, каков человек «на самом деле», то мы должны основываться не на гипотетическом состоянии прошлого, ни на чем-либо подобном, а на поступках человека и на том, что его к этим поступкам побуждает.Существует только четыре возможных ответа на вопрос, блага или дурна духовная «природа» человека[257]:

1. Человек благ.

2. Человек зол.

3. Человек не благ и не зол.

4. Человек и благ и зол.

Имеется масса убедительных примеров всевозможных благих деяний, подтверждающих вариант (1), однако в пользу варианта (2) можно привести множество примеров злодейства - обе эти альтернативы не учитывают комплексность нашего поведения. Защитники (1) и (2) могут утверждать, что мы благи или злы от природы, но впоследствии отвернулись от блага и стали менее праведными или что мы сопротивляемся врожденному злу и становимся лучше. Однако оба этих утверждения нуждаются в подтверждении - они должны предъявить «естественного» человека и доказать его благость или зло. Далее, множество примеров в пользу (1) и (2) соответственно на первый взгляд противоречат варианту (3), но (3) можно трактовать так, что мы рождаемся духовно нейтральными, а затем становимся добрыми или злыми. Это допустимо, поскольку младенцу едва ли можно приписать какие-либо духовные качества, ведь он еще не обладает самосознанием и представлением о морали. Тем не менее младенец взрослеет и вместе с тем преобразуется в духовное существо -и тогда он становится не добрым или злым, а добрым и злым. Художественная литература изобилует персонажами, представляющими собой добро или зло в чистом виде, но реальные люди сочетают в себе как добро, так и зло. Некоторые добры в большей степени, другие в большей степени злы, но все без исключения добры и злы[258]. Таким образом, вариант (4) наиболее вероятен, если речь идет о людях, имеющих представление о морали.

Мы свободны, и как раз поэтому не являемся однозначно добрыми или злыми. Шеллинг был прав в том, что свобода изначально есть свобода для добра и зла[259]. Но эта свобода в действии, при принятии решения, всегда становится свободой для добра или зла[260]. Мы и добры и злы, не только в том смысле, что порой мы поступаем хорошо, а порой дурно, но и в более значимом, глубоком смысле - обе категории необходимы для понимания того, кто мы.

Типологии зла

Мне кажется, что при исследовании зла допускается методическая ошибка, связанная с тем, что многообразие его проявлений сводится всего-навсего к одной основополагающей форме. Больший результат дало бы составление типологии различных форм зла, и анализ того, как они соотносятся друг с другом. Когда К. Фред Элфорд проводил исследование восприятия человеком зла, некоторые из опрашиваемых утверждали, что одно слово - «зло» не отражает все множество его форм[261]. Разумная мысль. Элфорд объясняет это тем, что опрашиваемые хотели произвести градацию различных проявлений зла прежде всего с целью оправдать себя или кого-то другого, характеризуя свершенные ими проступки менее серьезной степенью зла. Я считаю, что подобная градация имеет практическое значение, на которое Элфорд не обратил никакого внимания. Разумеется, он заведомо разделяет зло наносимое и зло претерпеваемое, а также отчасти единичный дурной поступок и порочный образ жизни, однако воспринимает зло однозначно, словно оно всегда одинаково, словно в его основе лежит всегда один и тот же мотив: «То, что мы называем злом, есть импульсивное злонамеренное стремление к уничтожению. В недрах сознания (или, возможно, не так глубоко) не существует границы между желанием крепко сдавить другому руку и жаждой истреблять миллионы людей»[262]. Элфорд упускает из виду важнейшие отличия. Творящие зло имеют бесчисленное множество разных мотивов, несводимых к единственному базовому мотиву.

Различные формы зла могут классифицироваться согласно разным типологиям. Начиная с Лейбница, мы различаем физическое, метафизическое и нравственное зло: метафизическое зло - это несовершенство мира, физическое зло или естественное зло - это страдание, а зло нравственное - это грех[263]. Лейбниц также описывает нравственное зло как malum culpae, поскольку оно связано с виной. Нравственное зло может быть приписано только субъекту, обладающему способностью к самоопределению. Нравственное зло возмущает больше, чем зло естественное. Как замечает Руссо: «Во всех постигающих нас бедах мы обращаем больше внимания на намеренье, чем на результат. Упавшая с крыши черепица может причинить нам больше вреда, чем камень, пущенный нарочно злобной рукой, но она не вызовет в нас того сокрушения. Иногда удар не попадает в цель, но намеренье не может промахнуться»[264]. Разумеется, когда оползень стирает с лица земли целый поселок - это трагедия, однако куда возмутительней, если этот поселок жестоко уничтожается вооруженными силами.

Тем не менее не так-то просто обозначить четкую границу между естественным и нравственным злом. Для Джона Хика источником нравственного зла является человек, в то время как возникновение естественного зла имеет причины, не связанные с человеком[265]. Этот подход, на мой взгляд, не совсем удачен, потому что многие людские поступки, являющиеся злом, нельзя охарактеризовать как зло нравственное, поскольку бывает, что человек либо не понимает последствий содеянного, либо в момент действия, по тем или иным причинам, находится в состоянии, не позволяющем нам возложить на этого человека нравственную ответственность[266]. Дэвид Гриффин проводит черту между нравственным и естественным злом, утверждая, что нравственное зло содержит намерение причинить другому страдание, а непреднамеренные страдания причисляет к естественному злу[267]. Это деление мне кажется более приемлемым, однако наличие ясного намерения причинить другому страдания, на мой взгляд, является излишне жестким условием, поскольку оставляет за рамками многие формы зла, например, действия экономиста, который сосредоточен исключительно на заработке и не задумывается о том, что в результате его действий кто-то может пострадать, или, скажем, деятельность бюрократа, выполняющего свою работу, не принимая во внимание последствия. Исходя из всего вышеизложенного, я остановлюсь на довольно общем рабочем определении: индивид совершает нравственное зло, если он добровольно причиняет страдания другим против их воли и не считается с их человеческим достоинством. Причиняемое другим страдание вовсе не должно быть намеренным, оно может быть результатом беспечности - в этом случае индивида следует упрекнуть в беспечности, поскольку он был обязан быть предусмотрительнее.

Нравственное зло - одно из возможных проявлений свободы человека. Мир, лишенный свободных индивидуумов, все равно может содержать зло, однако тогда речь пойдет исключительно о естественном, а не о нравственном зле. Мир, лишенный свободы, может содержать бесконечное множество страданий, но только существо, способное поступить по-иному, можно упрекнуть в том, что этого не было сделано, и следовательно, обвинить в нравственном зле.

Итак, если ограничился нравственным злом, которое имеет прямое отношение к деятельности человека, и, таким образом, исключить естественное и метафизическое зло, то, не в даваясь в детали, можно выделить следующие основные четыре формы зла:

1. Демоническое зло - наименее распространенная форма. Многие теории описывают это зло, как зло ради самого зла. Я вижу в этом представлении массу белых пятен и подробно разберу их ниже. Я считаю, что и демоническое зло содержит в себе благо. В любом желании, хотя бы для его обладателя, должно быть благо, даже если само это желание в общем и целом следует рассматривать как зло. Удовлетворение желания - это благо, и если, к примеру, убийство на сексуальной почве приносит удовлетворение желания, оно, следовательно, имеет благую сторону, несмотря на то что, бесспорно, это убийство надо расценивать как зло. Фома Аквинский говорит в связи с этим, что благо присутствует даже в том, что само по себе есть зло[268]

2. Зло-средство - это когда некто, прекрасно понимая, что совершает злодеяние, тем не менее реализует это зло, чтобы таким образом добиться некоей поставленной цели. Эта цель вполне может быть благородной, но средства - порочны. Итак, зло-средство касается исключительно средств, а не цели. Зло-средство имеет место, когда собственно злодеяние может быть легко отброшено, если цель, скажем богатство, может быть достигнута другим способом. Злодеяние само по себе не имеет действительной ценности. Исполнителю зла-средства не интересно само злодеяние, а лишь достигаемая цель. Эта цель может нести благо, зло или быть нейтральной.

3. Идеалистическое зло характеризуется тем, что исполнитель злодеяния верит в то, что на самом деле он творит добро. Карл Краус пишет: «Ничто так не питает зло, как стремление к идеалу»[269]. Стоит вспомнить о христианских крестовых походах, о судилищах над ведьмами и еретиками - вне всякого сомнения, многие из тех, кто притворял все это в жизнь, считали себя проводниками блага. Террористов в общем и целом также следует отнести к идеалистам. Без сомнения, многие большевики - пусть даже они приговаривали людей к смерти, зная об их невиновности, - тоже были идеалистами. Это можно заключить из того, что немало большевиков признавали себя виновными в преступлениях, которых не совершали, - причем признания эти влекли за собой смертную казнь - во имя партии и революции[270]. Многие нацисты также были идеалистами, движимые честолюбивым стремлением к построению лучшего общества, а эсэсовцы считали себя нравственной элитой[271]. То, что сам идеал поставлен с ног на голову, не делало его поборников менее идеалистичными. Идеалисту, в противоположность использующему зло как средство, зачастую не только морально допустимо, но фактически предписано моралью причинять другим вред во имя блага[272]. Противник олицетворяет собой зло, с которым необходимо бороться. Идеалист может признать, что некоторые поступки достойны сожаления, однако они всегда будут оправданы высшим благом. Часто исполнители зла, как уже было сказано, выдают себя за носителей блага, и часто они также верят в то, что творят добро. Однако убежденность в благости идеала не гарантирует истинности этой благости.

4. Особенностью зла глупости, напротив, является то, что исполнитель действует, не задумываясь над тем, хорошо или плохо он, собственно, поступает. Таким образом, зло глупости отличается от идеалистического зла, для которого характерны размышления исполнителя о добре и зле, но размышления ошибочные. Глупость надо понимать как вид легкомыслия, отсутствие рефлексии. Кант пишет: «Глупость - порождение злой души»[273], однако нам следует полностью обратить это высказывание, выразив и противоположную мысль: зло в душе - порождение глупости. Именно эту форму зла Ханна Арендт описывает понятием, банальное зло.

Не всегда легко определить, какой из четырех перечисленных категорий принадлежит конкретный субъект или поступок, тем более что один и тот же субъект может быть отнесен сразу к нескольким категориям (например, когда к ведущему идеалистическому мотиву примешивается некое садистское удовольствие причинять другим людям страдание - и, мне кажется, никто из нас не застрахован от подобных садистических эмоций), однако мы можем использовать эти категории в качестве предварительной классификации. Идеалист может легко превратиться в фанатика, если он в определенной ситуации действует безответственно и, не задумываясь, рабски следует заранее заданному вектору поведения, - тогда идеалистическое зло переходит в зло глупости. Слабым местом категории «зло-средство» является его объемность, грозящая сделать эту категорию собирательным обозначением для большинства форм зла, ведь мотивированные поступки всегда возникают по пути к достижению цели. Общим признаком всех четырех типов зла является пренебрежение человеческим достоинством других людей.

Проблемой множества теорий зла является их сосредоточенность на самом поступке, как на цели действия, т.е. зло становится скорее самоцелью, нежели средством. Это демоническое зло - феномен чисто маргинальный. Сведение всего многообразия проявлений зла к демоническому типу приводит к тому, что остальные формы зла оказываются вне поля зрения. Кроме того, фокусировка исключительно на демоническом зле имеет своим следствием потерю нас самих как объектов исследования, ведь мы не склонны считать бесами самих себя, и таким образом проблематика зла теряет свою актуальность в вопросе понимания нашего собственного поведения. Зло не замкнуто на садистах и фанатиках, и большинство участников массовых убийств и тому подобного должны описываться как совершенно обычные люди. Поэтому утверждение, что все мы отчасти злы и способны на злодеяние, является вполне логичным, однако, хотя я и не противник этой позиции, она достаточно бесполезна, если мы не пытаемся установить, какие причины могут спровоцировать обычного человека на совершение злодеяния. Вопрос, которым мы обязаны задаться, звучит таю что должно произойти, чтобы я совершил такое?

Демоническое зло

Очевидно, что зло существует, если понимать его как то, что находится в противоречии с жизненными устремлениями и ценностями. Вопрос в том, существует ли также абсолютное зло, которое активно воплощается как таковое. Демоническое зло выглядит самодостаточным, существующим ради самого себя. Прежде всего, это впечатление основано на представлениях жертвы, а не на мотивах, которыми руководствуются палачи[274]. Именно поэтому нельзя использовать представления жертвы, как ключ к пониманию мотивов палача. Поступок, интерпретируемый жертвой как чистый садизм, совсем необязательно вызывает у палача сильное эмоциональное переживание. То, что для мёртвы становится важнейшим событием, накладывающим отпечаток на всю дальнейшую жизнь жертвы или даже разрушает ее, в глазах палача может выглядеть обычным, ничего не значащим эпизодом. Вероятно, мучитель не совсем отчетливо помнит каждую жертву еще и потому, что зачастую ничего не имеет против личности жертвы, а «просто делает свою работу», в то время как жертва продолжает переживать происшедшее всю дальнейшую жизнь. В большинстве случаев между негативным воздействием и позитивным результатом поступка для жертвы и палача соответственно существует огромная пропасть[275]. Практически всегда утрата жертвы несравнимо больше выгоды палача. Удовлетворение, которое может возникнуть после нанесения вреда объекту раздражения, быстро пройдет, тогда как жертва может пострадать на всю жизнь. Эта пропасть порождает тенденцию к эскалации конфликтов. Даже если обе стороны нанесли друг другу одинаковый вред, каждый чувствует себя пострадавшим в большей степени, чем другой.

Если мы думаем о некоем зверстве, то, как правило, занимаем позицию жертвы, поскольку не можем представить себя в роли мучителя. Мучитель видится чудовищем, ненормальным и бесчеловечным садистом. Однако большинство мучителей - довольно обычные люди, не отличающиеся какой-либо ярко выраженной предрасположенностью к садизму. В отношении негодяев из греческой хунты, бесчинствовавших в 1967-1974 годах, были проведены тщательные исследования, которые показали, что эти люди не были склонны к садистскому или авторитарному поведению ни до, ни после службы в армии. Ни в роду, ни в обстоятельствах их жизни не было ничего такого, что отличало бы этих людей от всех прочих[276]. Однако некоторые истязатели входят во вкус. Насилие возникает по одной причине, но продолжается уже по другой. Пытка обретает собственную ценность. Во время войны во Вьетнаме обычной практикой американцев было избиение на допросе вьетнамских военнопленных. Как правило, проводившие допросы начинали их без особого энтузиазма, поскольку это было для них обычной рутиной. Однако многие из них впоследствии говорили, что увлекались, избивая пленного вновь и вновь, они начинали получать удовольствие от происходящего и должны были урезонивать себя, чтобы это избиение не превратилось бы в жесточайшее зверство[277]. Иногда им удавалось справиться с собой, иногда нет, а порой они сознательно шли гораздо дальше. Многие позволяют себе увлечься войной[278]. «Подлинная история убийства» Джоанны Бурк (Joanna Bourke) изобилует цитатами из высказываний совершенно обычных солдат, считающих, что убивать - «наслаждение», это «забавно», «здорово»[279]. Генри де Ман описывает, как ему удалось попасть из миномета в группу неприятеля, так, что тела и части тел разлетались в разные стороны, - описание заканчивается следующими словами: «Я должен признать, что это был один из самых счастливых моментов в моей жизни»[280]. И Филип Капуто выражает схожее мнение: участие в сражении делало его «таким счастливым, как ничто другое». Советский солдат, прошедший Афганистан, говорит: «Со своими ребятами, всем вместе обрушиться на массу и убивать - захватывающе, даже весело»[281]. Важен следующий факт: большинство вернувшихся с войны людей продолжают вести в точности такую же жизнь, какую вели до войны. Было проведено множество исследований влияния опыта, полученного на войне, ее жестокости, на поведение людей в последующей гражданской жизни, однако роста насилия и криминала выявлено не было[282]. Реалии войны настолько отличны от ситуации обычной жизни, что, казалось бы, маловероятно перенесения одного в другое. И тем не менее находятся люди, жестокость которых выходит за рамки неординарных ситуаций и становится нормой жизни.

Серийные убийцы, более чем кто-либо другой отражают популярное представление о демоническом зле. Когда читаешь о таких серийных убийцах, как, скажем, Генри Ли Лукас (Henry Lee Lucas), создается впечатление, что единственным мотивом их поступков является не что иное, как сильнейшее наслаждение, которое они получают, причиняя жертве сильнейшее страдание. Лукас, к примеру, предпочитал связывать жертву, давая ей - как правило, жертвой становилась женщина - понять, что убьет ее. Затем он один за другим отрубал, отрезал или отпиливал ей пальцы рук и ног, чтобы она знала, что навсегда останется калекой, даже если ей удастся выжить[283]. Существуют другие, более страшные примеры, которые нет смысла здесь приводить. Суть в том, что мы имеем дело с поступками, причины которых трудно объяснить чем-либо, кроме желания причинять другим сильнейшие страдания, ради самого этого страдания. Можно назвать это аутичным насилием, актом насилия, являющимся самоцелью. Подобная жестокость выглядит необъяснимо, как чистейшее безумие. Ницше пишет:

Так говорит красный судья: то ради чего убил этот преступник? Он хотел ограбить».

Ноя говорю вам: душа его хотела крови, а не грабежа - он жаждал счастья ножа!

Но его бедный разум не понял этого безумия и убедил его. «Что толку в крови! - говорил он. - Не хочешь ли ты, по крайней мере, совершить при этом грабеж? Отмстить?»

И он послушался своего бедного разума: как свинец, легла на него его речь - и вот, убивая, он ограбил. Он не хотел стыдиться своего безумия[284]

Если мы хотим объяснить некий поступок, то должны понять его цель, однако мы не в состоянии это сделать. Существуют убийства, которые нельзя объяснить припадком бешенства, желанием скрыть преступление или тем, что жертва сопротивлялась. Другими словами, хотя и редко, но совершаются убийства, не имеющие внятных мотивов[285]. Убийства ради убийства. Злодеяние, которое выглядит самодостаточным, злодеяние ради злодеяния - именно это я называю демоническим злом.

Злодеяние как самоцель

Монтень пишет:

Я не в состоянии был поверить, пока не увидел сам, что существуют такие чудовища в образе людей, которые рады убивать ради удовольствия, доставляемого им убийством, которые рады рубить и кромсать на части тела других людей и изощряться в придумывании необыкновенных пыток и смертей; при этом они не получают от этого никаких выгод и не питают вражды к своим жертвам, а поступают так только ради того, чтобы насладиться приятным для них зрелищем умирающего в муках человека, чтобы слышать его жалобные стоны и вопли. Вот поистине вершина, которой может достигнуть жестокость[286].

Есть ли кто-нибудь, кто совершает зло просто ради зла? Мы можем понять человека, находящего радость в поступках, соответствующих представлениям о добре, просто потому, что это хорошо. Но можем ли мы вообразить себе того, кто испытывает радость, поступая в соответствии с собственными представлениями о зле, просто потому, что это плохо? Представление о зле, совершаемом просто потому, что это плохо, является господствующим в большинстве исследований, посвященных проблеме зла; многие считают это парадигмой зла - и именно эта форма зла преобладает в фильмах ужасов и тому подобном.

Шопенгауэр определяет жестокость как «не приносящую выгоду радость от страданий другого», где страдание подается как «самоцель»[287]. Берель Лонг в своей достойной внимания книге о Холокосте, утверждает, что массовое истребление евреев нацистами в конечном счете было совершено именно потому, что это плохо[288]. К Фред Элфорд причисляет садизм к парадигматическому злу, утверждая, что зло - это в первую очередь не причиняемый вред, а скорее удовольствие от абсолютной власти[289]. Батай также признает истинным злом лишь самодостаточное злодеяние, но не считает злом к примеру преступление ради наживы, поскольку само преступление как таковое не доставляет никакой радости в отрыве от материальной выгоды, которая должна за ним последовать[290]. Представление об отдельном человеке, делающем зло ради зла, можно найти не только в детективах, фильмах ужасов и метафизических спекуляциях, но и в работах вроде бы серьезных, мыслящих философов. Джон Кикес утверждает, что существуют «нравственные чудовища, с постоянством выбирающие зло» и которые «стремятся вести порочную жизнь»[291]. А Колин Макджинн называет злодеем того, кто радуется страданиям другого и совершает зло ради зла[292]. Правда, он различает «чистое» зло и зло-средство, позволяя, однако, «чистой» форме доминировать на протяжении всего изложения. Затем он определяет зло синонимично садизму[293]. Джон

Ролз пишет, что злой человек одержим желанием творить несправедливость, и утверждает, что такой человек тянется к несправедливости именно потому, что она противоречит канонам праведности[294].

Эти вышеперечисленные авторы вторят Августину, описавшему прогремевший на весь мир случай воровства фруктов. Многие из нас все еще помнят тот азарт, который, будучи детьми, испытывали от вылазки за соседскими фруктами. Когда я был маленьким, у нас был сад, полный яблонь и груш, однако яблоки и груши, висящие на чужом участке, были бесконечно заманчивее, чем те, которые я хоть сейчас мог сорвать в собственном саду. И Августин в детстве воровал груши, впоследствии представив этот поступок как величайшую драму, разыгрывающуюся между добром и злом:

По соседству с нашим виноградником стояла груша, отягощенная плодами, ничуть не соблазнительными ни по виду, ни по вкусу. Негодные мальчишки, мы отправились отрясти ее и забрать свою добычу в глухую полночь... Мы унесли оттуда огромную ношу не для еды себе (если даже кое-что и съели); и мы готовы были выбросить ее хоть свиньям, лишь бы совершить поступок, который тем был приятен, что был запретен. Сорванное я бросил, отведав одной неправды, которой радостно насладился. Если какой из этих плодов я и положил себе в рот, то приправой к нему было преступление[295].

Августин делает следующее заключение: «Я хотел насладиться не тем, что стремился уворовать, а самим воровством и грехом»[296]. Я не могу разделить взгляд старшего Августина на Августина юного. Там, где он видит закоренелого грешника, я вижу лишь ребенка жаждущего приключений. Предположение о том, что мотивом этого поступка является азарт, а вовсе не зло, выглядит более правдоподобным. Азарт, разумеется, связанный с тем, что воровство фруктов является незаконным и может повлечь наказание[297]. Поскольку ведущим элементом здесь выступает азарт, то поступок Августина подобен скорее экстремальному спорту, нежели садизму, следовательно, его история воровства фруктов едва ли дает нам ключ к пониманию природы демонического зла.

А как насчет человека, подарившего миру понятие «садизм»? Разве мы не сталкиваемся здесь с примером зла, совершаемого потому, что это зло? Сад бросает вызов Руссо и другим мыслителям эпохи Просвещения, утверждая, что природа вовсе не блага, что преступления и насилие - это законы природы. Общество вырастает из природного зла. Персонажи Сада стремятся реализовать свою свободу и сорвать оковы цивилизации, что равнозначно объединению с дикой природой. Между изначальным, природным и нравственным злом не делается никаких различий. Умысел Сада - подчеркнуть этот факт и использовать все возможности, которые вытекают из такого воззрения. Можно воспринимать работы Сада как пародию на философскую этику[298], однако складывается впечатление, что амбиции Сада не ограничиваются просто пародийным жанром. В таком случае перед нами встает следующая проблема: вводя категорию зла, следует также принять категорию добра, однако как раз эта категория отсутствует в произведениях Сада. Допустим, что Сад отвергает всякое представление об объективном благе и объективном зле и основывается исключительно на источнике субъективного удовольствия. Для Сада зло - это то, что приносит удовольствие. Но это удовольствие не может быть истолковано иначе, чем субъективное благо. Весьма характерно высказывание одного из персонажей Сада, говорившего «я счастлив оттого, что сею зло, так счастлив и Господь, причиняющий зло мне»[299]. Распутник Сада ищет просто-напросто удовольствия. В этой погоне за удовольствием он не ограничивает себя ни в чем, ведь сам по себе выход за рамки - важный источник удовольствия, однако эти границы не имеют самостоятельного смысла и лишь обозначают факт нарушения. Границы не представляют собой объективного блага или зла, следовательно, их нарушение также не становится для Сада объективным благом или злом. Остается лишь область субъективного, где распутник выбирает то, что приносит удовольствие, а это, собственно, является не более чем ординарным гедонизмом, пусть даже гедонистические предпочтения персонажей Сада совершенно извращены. Распутники Сада ищут субъективного блага, наслаждения, из чего явственно следует, что произведения Сада не годятся для аргументации позиции «человек поступает плохо единственно потому, что это плохо». Радость, испытываемая при виде страданий другого, это радость, поэтому оказывается субъективным благом, несмотря на то что ее причиной послужило зло.

Можем ли мы допустить, что некий субъект попросту инвертирует понятия морали и превращает зло в личное благо? В «Потерянном рае» Мильтона Сатана произносит: «Зло, стань благом для меня»[300]. Вопрос в том, имеет ли это вообще смысл? Что хорошего для Сатаны несет в себе зло? Едва ли есть другой ответ, кроме свободы. Сатана, поддавшись гордыне, восстал против Бога, потому что не мог смириться с положением раба и не хотел выполнять Его волю.[301]

«Но знай, к Добру

Стремиться мы не станем с этих пор.

Мы будем счастливы, творя лишь Зло,

Его державной воле вопреки»[302]

. Не говоря, что зло само по себе благо - что было бы бессмыслицей, - Сатана заявляет, что свобода - величайшее из всех благ. Сатана понимает зло, как средство освобождения от Бога. Таким образом, и для Сатаны зло представляет ценность только в качестве средства. Именно этот мотив освобождения сделал Сатану столь привлекательным для Уильяма Блейка (William Blake) и множества других романтиков, чье воззрение резко контрастирует с основной целью произведения Мильтона, которая, без сомнения, заключалась в предостережении. Лично мне, Сатана Мильтона напоминает скорее строптивого ребенка, чем борца за свободу. Несмотря на это, главной целью Сатаны является свобода, а не зло как таковое.

Еще один взгляд на зло ради зла мы можем найти у Эдгара Алана По. В его новелле «Черный кот» рассказчик утверждает, что человеческому сердцу присущ «дух противоречия», «непостижимая склонность души к самоистязанию - к насилию над собственным своим естеством, склонность творить зло ради зла»[303]. Эта мысль получает развитие в «Демоне извращенности», где абсурдные поступки описываются как действия, которые мы совершаем потому, что нам не следует их совершать[304]. По добавляет, что не существует глубинной причины этих поступков, за ними нет никакого скрытого принципа, и было бы весьма заманчиво представить их как дело рук дьявола. Исходя из этого, он также описывает поступки, вызванные «немотивированным мотивом»[305]. Трудно сказать, какой вывод нам надлежит сделать на основании описания поступков странной личности, которое мы находим у По. Кажется, он считает что-либо плохое достаточным поводом для действия, но в то же время этот повод не похож на все прочие, да и вообще никакого повода не существует. Ссылаясь на то, что некая сила подталкивает кого-то к действию, можно в значительной мере сместиться из области (рационального) объяснения поступка, в область патологии. По не прояснил, совершается ли действие потому, что рассматривается как субъективное или как объективное зло. По крайней мере, он указал, что мы совершаем поступки, прекрасно сознавая, что они являются злом, а также, что у нас нет других оснований для их осуществления. Это не значит, что само по себе зло может служить основанием для действия, а лишь показывает, что порой мы действуем иррационально. У подобного иррационального субъекта есть внутренние побуждения для поступка, однако у него не должно быть оснований для предпочтения худшей альтернативы в ущерб лучшей[306]. В субъекте, творящем зло ради зла, должен иметься некий механизм, который блокирует рациональный выбор. Я считаю, что здесь возможны только два варианта: эстетика и патология или, вероятно, сочетание того и другого. Я не рассматриваю патологию, поскольку она выходит за пределы области свободы, которая предполагает, что человек может выбирать, как ему поступать. Поэтому обратимся к эстетике.

Эстетическая притягательность зла

Действительно, субъект, прекрасно осознающий, что совершает зло, может иметь для этого основания, не относящиеся, однако, к области морали. Быть может, такие поступки просто-напросто внушают субъекту чувство радости. Фрейд утверждает, что «часто зло совсем не вредно и не опасно для «Я»; напротив, оно бывает для него желанным и приносящим удовольствие»[307]. Однако мы опять не получаем дальнейших разъяснений.

Колин Макджинн тесно сплетает этику с эстетикой, утверждая, что зло проявляется в ужасающих деяниях, что насилие отвратительно и т.д.[308] Он основывается на давно ушедшей предмодернистской эстетике[309]: складывается впечатление, что он не подозревает о некогда существовавших романтизме и модернизме. Мы, романтики, или, вероятно, постромантики, способны видеть во зле красоту, а в насилии - проявление прекрасного[310]. На мой взгляд, применительно к злу определение утонченное подходит больше, нежели прекрасное. Согласно Канту, утонченное пробуждает в нас «негативное удовольствие», которое притягивает и отталкивает одновременно[311]. Кант отмечает, что война является чем-то возвышенным[312]. Американский солдат, воевавший во Вьетнаме, рассказывает о мысли, поразившей его, когда он стоял, глядя на трупы северовьетнамских солдат:

Это был один из тех моментов, когда я оказался за гранью человеческого, смотрел в бездну и наслаждался тем, что видел. Я отдался во власть эстетики, отделяющей от фундаментальной способности к сопереживанию, позволяющей нам чувствовать страдания других. И я увидел красоту, приводящую в ужас. Война не только отвратительна, война - это свершение сокрушительной и искушающей красоты[313].

В этой цитате слышится эхо манифеста Маринетти по поводу колониальной войны в Эфиопии:

Двадцать семь лет противимся мы, футуристы, тому, что война признается антиэстетичной-. Соответственно мы констатируем: -.война прекрасна, потому что обосновывает, благодаря противогазам, возбуждающим ужас мегафонам, огнеметам и легким танкам господство человека над порабощенной машиной. Война прекрасна, потому что начинает превратить в реальность металлизацию человеческого тела, бывшую до того предметом мечты. Война прекрасна, потому что делает более пышной цветущий луг вокруг огненных орхидей митральез. Война прекрасна, потому что соединяет в одну симфонию ружейную стрельбу, канонаду, временное затишье, аромат духов и запах мертвечины. Война прекрасна, потому что создает новую архитектуру, такую, как архитектура тяжелых танков, геометрических фигур авиационных эскадрилий, столбов дыма, поднимающихся над горящими деревнями, и многое другое... Поэты и художники футуризма, вспомните об этих принципах эстетики войны, чтобы они осветили., вашу борьбу за новую поэзию и новую пластику?[314]

Процесс эстетизации - к примеру восприятие войны как художественного фильма, может превратить страшные события в прекрасные[315]. Можно восхищаться музыкой пулеметов, сверкающей сталью оружия и цветом напалма. Война кажется забавным представлением, а раненые и убитые становятся чисто комическими персонажами. Когда реалии войны представляются в виде игры, проще перенести собственную уязвимость и страдания других. Однако, кроме того, насилие обладает собственной притягательностью. Можно утверждать, что насилие отвратительно, но с тем же успехом можно говорить о том, что насилие прекрасно. Нет ничего, что доказало бы неверность каждого из этих суждений. В обоих случаях речь идет о ценителях, а эстетическое чувство не подчинено нашим понятиям о нравственности. Эстетическое часто рассматривается как автономная сфера, свободная от законов морали, а зло, превращенное в объект эстетики, в значительной мере утрачивает нравственные характеристики.

Платон во многом был прав, осуждая искусство: иррациональность эстетического таит в себе опасность. Торхильд Бьорнвиг почти половину века назад описал «болезнь эпохи», которую он определил как «эстетическая идиосинкразия». Она характеризуется «восторженностью, вызываемой любым пустяком, вспышками необузданной страсти к тому, что кажется прекрасным, и столь же неистовым отвращением и ненавистью к тому, что кажется уродливым»[316]. Мы также можем назвать это иррациональностью эстетики, которая отличается тем, что эстетическая оценка становится побуждающей к действию силой, а то, что кажется эстету уродливым, - уничтожается. Бьорнвиг приводит массу примеров, начиная с новеллы Эдгара Алана По «The Tell-Tale Heart» («Сердце-обличитель»), заканчивая массовым истреблением евреев нацистами. Главный герой новеллы По убивает старика исключительно из-за того, что не выносит вида его глаза. Он говорит, что, ни много ни мало, - любит старика, но этот глаз просто отвратителен, и все прочие качества человека уже не имеют для преступника никакого значения[317]. Убивая, он не может воспринимать что-либо еще, кроме отдельно взятого глаза. Подобный идиосинкразический поступок описан

Гамсуном в «О бессознательной духовной жизни», где он рассказывает о человеке, убившем лошадь из-за ее взгляда:

Я знаю одного крестьянина тридцати лет, абсолютно здравомыслящего человека, три года назад застрелившего лошадь соседа только за то, что она искоса взглянула на него.Заметьте: взглянула искоса. Этот человек никак не мог по-иному объяснить свои действия: косой взгляд лошади настолько подействовал ему на нервы, что это буквально свело его с ума. А поскольку он стеснялся открыто выставить столь смехотворную причину, чтобы объяснить, почему он убил чужую скотину, ему пришлось терпеть отношение всех окружающих к его поступку как проявлению самой примитивной злобы[318].

Описывая Клэггерта, садиста, мучившего Билли Бадца в рассказе, написанном в 1890 году, Герман Мелвилл вплотную подбирается к тому, что Бьорнвиг называет эстетической идиосинкразией[319]. Единственное, что движет Клэггартом в его издевательствах над Билли Бадцом, - это, по сути, нетерпимость к непорочности Билли. Бьорнвиг определяет нацизм как эстетическую идеологию. Берель Ланг в конечном счете также понимает истребление евреев как модернистское произведение[320]. На мой взгляд, это заблуждение. Несмотря на то что в нацизме нравственное и эстетическое было тесно переплетено, впрочем как и в любой другой тоталитарной системе[321], речь тем не менее может идти о нравственном, нежели эстетическом явлении, а эстетическая составляющая заключалась не в том, чтобы создать произведение из процесса уничтожения евреев, а в том, чтобы устранить неэстетичных людей, рассматриваемых просто как грязь, омерзительный объект, сравнимый разве что с отбросами. Представление о евреях как о грязи возникло не по причине процессов дегуманизации, произошедших в лагерях, ведь оно существовало еще до того, как началось массовое истребление, - скорее, напротив, процессы дегуманизации были призваны подкрепить это, идеологически обоснованное представление о грязных евреях, с целью подавить в палачах муки совести. В той мере, в которой можно воспользоваться художественной метафорой, мы должны сказать, что вовсе не концлагеря были произведением искусства -шедевром представлялся результат очистки, аналогично тому, как скульптор удаляет лишний материал, чтобы добиться совершенства. Тем не менее, как бы это ни противоречило моим собственным эстетическим предпочтениям, я не могу исключить, что некоторые, возможно, испытывали эстетическое наслаждение от массового убийства.

Ницше утверждает, что человек обычно «наслаждается злом» и находит «бесчеловечное зло наиболее привлекательным»[322]. Вероятно, Ницше отталкивается от постулата: зло обладает притягательностью, бесчеловечное зло является большим из зол. Однако основной вопрос заключается в том, в чем именно состоит притягательность зла. Жан Жене начинает «Дневник вора» с утверждения, что он был движим «любовью к тому, что зовется злом»[323]. Он хочет «найти новый рай», «заставив признать зло в невинном обличье»[324]. Однако это становится «благом» Жене, и он критически описывает некоторых полицейских как «озлобленных уродов»[325]. Это говорит о том, что Жене считает себя диссидентом[326], определяя свое собственное «благо» в противовес официально принятому благу, от которого он отклоняется. То, что общество называет злом, Жене также называет злом, однако он трактует его как благо. Тем не менее главное, прекрасно ли это, т.е. этическое подчинено эстетическому[327].

Жене следует в этом за Бодлером, который негативно воспринимает зло, как чисто нравственную категорию[328], однако зло в качестве категории эстетики он, напротив, оценивает положительно. Эстетические и этические оценки зла диаметрально противоположны. В черновом варианте предисловия к «Цветам зла» Бодлер писал о своем намерении «выявить прекрасное во зле»[329]. Прекрасным можно сделать все, но Бодлер прежде всего связывает прекрасное со злом и пишет, что убийство - излюбленное украшение красоты[330]. Мораль подчиняется эстетике, добро и зло рассматриваются лишь как категории эстетики: «В самом скверном мы способны найти очарование»[331]. Зло подается как лекарство от тоски, которая отчетливо ощущается в «Цветах зла». Зло выглядит своего рода благом или, точнее, неким суррогатом блага, однако это эстетическое благо[332]. Если мы говорим о зле ради зла, то зло должно быть нравственной основой поступка. Если же поступок имеет эстетическую основу, тогда не возникает особых проблем в его объяснении. Речь идет не о предпочтении нравственного зла как такового, а об эстетическом удовлетворении, которое является результатом совершенного зла.

Садизм

Ни в одном из рассмотренных нами случаев мы не увидели четкого связного примера того, что зло совершается исключительно ради зла как такового -для поступков всегда находилась иная побудительная причина. Но как быть с классическим садистом, который испытывает радость от страданий других?

Чудовищные страдания, причиненные другому, обычно объясняются тем, что истязатели редуцируют жертву до вещи, предмета, жертвы объективируются до такой степени, что связь «я - ты» перестает существовать. Эта модель объективации приемлема лишь в некоторых примерах, таких, как, скажем, отлаженный механизм в нацистских лагерях смерти, однако данная модель не объясняет сути удовольствия, получаемого садистом. Если представить себе, что преступник редуцирует другого человека до вещи, то многие убийства просто теряют смысл. Тогда он с тем же успехом мог бы стоять и пинать камень, другими словами, сам поступок был бы не важен. Существует причина, по которой мучитель бьет ногой по голове, а не по камню. Сознание того, что жертва - мыслящее существо, личность, является условием, необходимым для совершения действия. Садистский поступок предполагает некоторое отождествление мучителя с жертвой, иначе такой поступок просто не имел бы смысла[333].

Мне кажется, что садизм лучше всего объясняется гегелианской моделью признания. Садист хочет утвердиться как личность. Наглядный пример этого можно найти в художественной литературе, в романе Брета Истона Эллиса «Американский психопат», где главный герой Патрик Бейтмен пытается компенсировать отсутствие самоидентичности, совершая изощренные садистские убийства[334]. Ганс Моргентау в классическом эссе утверждает, что как любовь, так и сила имеют один корень, а именно ощущение одиночества, но в то время как любовь стремится преодолеть преграду между двумя индивидами, чтобы они слились воедино, власть стремится подчинить себе личность другого[335]. Садисту нужна власть. Крик жертвы показывает садисту, что он обладает властью над другим человеком - и крики истязаемого подтверждают -цель достигнута. Боль для садиста не самоцель, а средство для достижения господства. Возможно, боль, испытываемая другими, может содержать в себе элемент, приносящий садисту наслаждение, но в отношениях «я - ты», на мой взгляд, боль подчинена цели достижения господства, то есть признания.

Александр Кожев дал классическую трактовку диалектики признания Гегеля:

Можно сказать, что человек является человеком лишь в той степени, в которой он навязывает другому человеку представление о себе, заставляя признать себя» Поэтому он должен «спровоцировать» другого, заставить ввязаться в борьбу не на жизнь, а на смерть исключительно из соображений престижа. А когда ему удастся этого добиться, он должен будет убить другого, чтобы самому не быть убитым. Исходя из этих условий, борьба за признание может окончиться только смертью одного или обоих противников[336].

Однако в случае смерти одного или обоих противников признание не может быть достигнуто. Двое умерших не способны признать друг друга, а выживший не может добиться признания от мертвого. Следовательно, оба участника борьбы должны остаться в живых.

Поэтому человеку борьбы не следует убивать соперника. Он лишь должен устранить его «диалектически». Другими словами, человек должен сохранить другому жизнь и сознание и просто лишить его самостоятельности. Надо лишь отнять у соперника способность противостоять и действовать против. Говоря иначе, человек должен поработить другого[337].

Эту стратегию садист использует по максимуму, полностью подчиняя себе личность другого, чтобы уничтожить в нем всякую самостоятельность. Однако такая стратегия вовсе не приводит к желаемому результату. Как отмечает Сартр, в самом садизме заключена «причина его поражения»[338]. Когда цель садиста достигнута, когда чужое сознание подавлено и полностью подчинено, то подавленное сознание уже не может признавать, поскольку нельзя признать того, кто подавлен, тем, кто способен признавать. Чтобы достигнуть истинного признания, нужно быть признанным тем, кого признаешь сам. Кожев пишет, что человек только тогда становится истинным человеком, «когда он признан таковым другими... и когда он сам признает других (ведь истинное 'признание' возможно получить только от того, кого сам 'признаешь')»[339]. Исходя из модели Гегеля, которую я взял за основу, садист обязательно потерпит поражение и никогда не получит признания, которого ищет.

Колин Макджинн трактует садизм несколько по-иному, в его варианте садист не обречен на неудачу. Он утверждает, что садист испытывает «экзистенциональную зависть», ему кажется, что его жизнь менее ценна, чем жизнь других людей, и намерение садиста заключается в том, чтобы опустить уровень других ниже своего собственного[340]. Эта гипотеза, по мнению Макджинна, заслуживает внимания, поскольку предполагает успешное воплощение замысла садиста. Однако здесь мы сталкиваемся с проблемой, ведь невозможно определить, присутствует ли эта экзистенциональная зависть у всех садистов - с той же долей вероятности можно предполагать, что садист, напротив, ставит себя выше своей жертвы и поэтому считает, что он вправе делать с жертвой все, что ему вздумается. Кроме того, исходя из модели Макджинна, положительный эффект будет весьма непродолжительным - его необходимо закреплять вновь и вновь, поскольку садист постоянно будет встречать все новых и новых людей, к которым будет испытывать экзистенциональную зависть.

Мы можем делать и другие предположения. Сострадание - чувство, которое может быть реверсировано: скажем, я хочу, чтобы другие почувствовали мою боль. Я хочу показать, что мне плохо, и свою боль я могу выразить или символически, посредством слов и образов, или совершенно непосредственно причиняя боль другому[341]. Это является не злом ради зла, а отчаянной попыткой установить контакт. Я не стану дальше в это углубляться. Моя основная мысль заключается в том, что существует множество всевозможных объяснений садизму, и все они понятны, в отличие от измышлений на тему зло ради зла.

Злорадство

А как насчет злорадства? Не является ли эта радость от страданий другого равнозначной радости во зле ради зла? Согласно Платону, злой тот, кто находит радость в страданиях ближнего - исходя из этого, можно сказать, что большинство из нас - злые люди, коль скоро в реальной жизни все мы время от времени испытываем злорадство[342]. Колин Макджинн различает активное и пассивное зло: первое в общем соответствует удовольствию, которое возникает от причинения страданий другому, второе - удовольствию, которое возникает при виде страданий другого, вызванных иными причинами[343]. Злорадство сродни «пассивному злу». Шопенгауэр характеризует злорадство как самую ужасную черту человеческой натуры и как самый дьявольский из всех грехов[344]. Кант также фактически осуждает злорадство, поскольку оно противоречит человеколюбию, которое должно быть нам присуще[345], поэтому он называет злорадство «бесчеловечным» и «дьявольским»[346].

Злорадство может иметь две причины: радость, вызванная именно страданиями другого, или радость, вызванная торжеством справедливости, - нельзя также совсем исключать возможность комбинации обеих причин. На мой взгляд, злорадство является адекватным чувством только тогда, когда оно вызвано соображениями справедливости, т.е. если не само страдание, а стоящая за ним справедливость вызывает радость - в этом я следую давней философской традиции, восходящей к Августину[347]. Таким образом, злорадство - порок, если оно не сопровождается осознанием того, что страдание, постигшее другого, справедливо. Бесспорно, оба мотива присущи большинству из нас, кроме того, картина осложняется еще и тем, что наше чувство справедливости часто дает сбой, если дело касается наших личных интересов, к примеру в ситуации, когда мы ревнуем. К этому стоит добавить необходимость избегать веры в то, что всякое страдание является заслуженным - вера в справедливость мира - опасное воззрение.

Насилие всегда находит благодарного зрителя. Публичные казни вызывали у людей сильнейший интерес, и если бы мы начали вести телетрансляцию казни, то рейтинг такой передачи был бы весьма высок. Когда гильотина была использована впервые, то не вызвала одобрения обывателя, поскольку казнь заканчивалась слишком быстро, люди мало что успевали увидеть, что привело к массовым протестам и требованиям вновь вернуться к использованию виселиц. Революционное правительство прислушалось к этим требованиям и приняло ряд мер - увеличение высоты эшафота, демонстрация отрубленных голов, увеличение числа приговоренных - в угоду публике[348]. Можно двояко истолковывать этот интерес: (1) суггестивное воздействие, а возможно, и радость, при виде мучений и убийства, и (2) радость, вызванная торжеством справедливости. Кто-то сочтет второй вариант наивным и неправдоподобным. Однако с другой стороны, вряд ли кому понравится смотреть на казнь заведомо невиновных людей. Чтобы вызвать радость, насилие должно быть оправданным (или, по крайней мере, выглядеть таковым), в противном случае пострадает чувство справедливости. Не случайно ко львам в Колизее бросали тех, кто «вне закона». Сожжения еретиков не были встречены единодушным одобрением людей именно потому, что порой присутствующие при сожжении считали жертву невиновной, и были правы.

На мой взгляд, не стоит следовать, скажем, за Шопенгауэром и на основании распространенности злорадства делать вывод о полной испорченности человека. Мне кажется, злорадство часто возникает потому, что страдание воспринимается как заслуженное наказание - поскольку человек поступал дурно, был легкомыслен и тому подобное. Порой мы начинаем смеяться, если кто-то падает, и, разумеется, у нас нет оснований думать, что человек «заслужил» это падение, просто в самой ситуации есть что-то комичное, но смех сразу же стихает, если выясняется, что упавшему действительно больно или он получил серьезную травму. Возможно, такой смех должен быть квалифицирован как проявление злорадства, однако весьма безобидное. Может показаться, что я изображаю людей лучше, чем они того заслуживают с точки зрения причины, вызывающей злорадство, однако я думаю, что большинство из нас действительно руководствуются чувством справедливости. Если бы мне рассказали что, к примеру, Радко Младич - один из тех, на ком лежит ответственность за массовые убийства в Сребренице, подвергся сильным, продолжительным, болезненным страданиям, я бы, пожалуй, испытал своего рода радость, но этого бы не случилось, если бы я услышал, что эти страдания постигли Нельсона Манделу или, скажем, соседа, который в своей жизни и мухи не обидел. Руководствуясь чувством справедливости, мы делаем различие между тем, кто заслужил страдание, и тем, кто не заслужил, и мне кажется, что существование злорадства не является достаточным основанием для того, чтобы приписывать людям общую предрасположенность к садизму.

Субъективное и объективное зло

Сократ утверждает, что никто не делает зло умышленно, потому что каждый человек хочет жить хорошо, а злые деяния этому препятствуют[349]. В общих чертах аргументация Сократа сводится к следующему: (1) ни один человек не совершает зло умышленно; (2) благие поступки основаны на знании; (3) все нравственное знание есть знание блага; ergo (следовательно - лат.) все зло является результатом незнания того, что есть благо.Эта теория объясняет, почему дурные поступки имеют место, однако она так сильно противоречит чувствам, которые мы испытываем сами и наблюдаем у других, что на этом можно закончить рассмотрение этой теории: наш собственный опыт и опыт других подсказывает нам, что мы порой прекрасно знаем, что совершаем зло. Однако более изощренный вариант аргументации состоит в том, что благо оборачивается большим счастьем, чем зло, но поступающий дурно не понимает этого и, таким образом, совершает зло по невежеству. Следовательно, незнание рассматривается не с точки зрения незаконности или несправедливости определенного поступка, а касается лишь соотношения поступка и благополучия. В этом случае в том, что, зная об аморальности поступка, мы тем не менее его совершаем, нет никакого противоречия. Таким образом, теория Сократа не находится в сильном противоречии с нашим опытом, однако она мало чем помогает нам при попытке понять, что же все-таки есть зло ради зла. Платон несколько усложняет трактовку Сократа, отдавая страсти важную роль в приглушении разума (logos) (epitumia),однако и здесь дурные поступки не перестают быть неумышленными.

Толкование Сократа мало соответствует нашему обычному взгляду на себя и на других, как на субъектов действия. Проблема, которую обычно мораль ставит перед нами, заключается не в том, чтобы знать, что правильно, а в том, чтобы поступать правильно. Большинство из нас, вероятно, придерживаются толкования Платона, объясняя поведение не иррациональностью или невежеством, а скорее аффектом, властью чувств, а мы порой удивляемся их силе. Хотя можно принять и такое объяснение, оно тем не менее не согласуется с понятием ответственности за свои действия. Строго говоря, если ты постоянно охвачен чувствами, - ты весь в переживаниях и не несешь моральной ответственности, коль скоро действуешь не по доброй воле.

Согласно Аристотелю, мы можем умышленно игнорировать благо. Разумеется, он соглашается с той посылкой Платона, что мы бываем сбиты с толку своими желаниями и влечениями, однако Аристотель утверждает, что мы можем преднамеренно следовать нашим желаниям. Он развивает эту мысль в сложную теорию, определяя множество видов слабоволия (akrasia).Слабовольный отдает себе отчет в своих действиях, в том, что поступает неправильно. Аристотель делает различие между слабовольным и испорченным. Слабовольный понимает, что есть благо, но неверно действует вопреки ему; испорченный, напротив, действует в соответствии со своим представлением о .благе, но он неверно его истолковывает. Аристотель выражает это так: грех не ведает о самом себе, а слабость, напротив, не питает на свой счет никаких иллюзий. Поэтому ситуация, в которой некто поступает плохо, чтобы быть плохим, невозможна - испорченный поступает дурно в попытке достичь блага. Основной посылкой этики Аристотеля является то, что благо, которому подчинены все наши поступки, это счастье (eudaimonia).Поступок, который не имел бы такой цели, попросту невероятен. Все действия имеют своей целью благо, но порой человек не в силах поступить в соответствии со своим представлением о благе, а порой человек не понимает, чем оно в действительности является. Таким образом, Аристотель объясняет зло или слабостью, или непониманием, однако это не подтверждается ни нашим собственным жизненным опытом, ни наблюдениями за другими людьми как субъектами действия, из которых следует, что нам случается целенаправленно совершать дурные поступки.

Зло ради зла не имеет ничего общего с akrasia, слабоволием. Слабовольный знает, что должен поступить иначе, но уступает - он не выбирает зло. Описание слабоволия содержится в послании апостола Павла к Римлянам: «Добраго, котораго хочу, не делаю, а злое, котораго не хочу, делаю»[350]. Понятие «зло ради зла» некорректно с точки зрения логики. Оно подразумевает действие, противоположное тому, что представляется благом. Однако возможно ли вообще хотеть чего-то, кроме того, что в том или ином смысле представляется нам благом? Сартр выражает это так- ты должен желать того, что не хочешь, и не хотеть того, что желаешь. Речь идет о двух противоречащих друг другу намерениях. Замыслив то, что сам назвал бы злом, порождаешь внутреннее противоречие с самим собой, разрываясь между пониманием того, что так поступать нельзя, и выбором этого поступка.

Выше я упоминал о ряде мыслителей, допускающих, что человек может совершать зло ради зла, а некоторые из них считают это парадигмой зла. Есть множество мыслителей, утверждающих обратное, т.е. то, что человек может руководствоваться только тем, что сам в том или ином смысле понимает под благом. Фома Аквинский пишет: «Нельзя любить зло, не наградив его качествами блага, иначе говоря, при определенных условиях, зло становится благом, или же оно видится благом». Лейбниц, следуя этому, утверждает, что воля направляется только представлением о благе и никогда не нацелена исключительно на зло. Юм отвергает представление об «абсолютной, неспровоцированной, немотивированной злобе». Немотивированного, самодостаточного зла, по его мнению, не существует. Руссо высокопарно констатирует: «Никто не совершает зло ради зла». Он утверждает, что все пытаются поступать хорошо, как хороший, так и плохой, однако плохой стремится поступать хорошо по отношению к себе, причем за счет других. Кант считает, что у нас нет непосредственного влечения ко злу, лишь опосредованное, т.е. мы делаем зло, но не потому, что это зло - мы жаждем зла, воспринимая его как субъективное благо.

Кто-то осознанно идет на совершение злодеяния, привлеченный не возможностью быть злодеем, а скорее совсем другой особенностью поступка. О демоническом зле можно сказать, что оно беспричинно, поскольку оно не имеет внешней цели. На мой взгляд, такого беспричинного злодейства не бывает. Причинно-зависимая злоба проистекает из зависти, ревности, обиды, страсти и т.д. Целью причинно-зависимой злобы может быть поддержание или восстановление некоего состояния, а также стремление восполнить недостающее. Во всех этих случаях действия мотивированны. Также возможно действовать, особенно не раздумывая о качественной оценке действия. Большую часть того, что я делаю ежедневно, я делаю просто по привычке, не задумываясь о нравственном статусе этих действий. Исходя из этого, утверждение, что все мои действия имеют место, потому что, согласно моим представлениям, они реализуют благо, неверно. Я думаю, как раз в той степени, в которой мои действия вызваны рефлексией, т.е. когда я могу обозначить причины поступка, эти причины так или иначе соотносятся с воплощением субъективного и/или объективного блага. Во всяком желании заложено некое «благо», пусть даже только на взгляд его обладателя, и пусть даже оно в общем и целом должно рассматриваться как зло. Удовлетворение желания - это благо, и если, к примеру, убийство на почве секса приносит удовлетворение желания, значит, оно имеет и благую сторону, но тем не менее бесспорно, что само это убийство является злом.

Другими словами, я хочу сказать, что «демоническое» зло является не более чем одним из возможных проявлений зла-средства. Злодей творит зло, но стремится достичь блага или для самого себя, или для некоей группы. Разница между злом-средством и идеалистическим злом не в том, что первое стремится ко злу, а второе к благу. Нет, они оба направлены на благо. Однако злодей-идеалист стремится к тому, что, по его мнению, является объективным благом, в то время как другой пользуется злом как средством для достижения того, что считает субъективным благом. Последний понимает, что совершает зло, но делает выбор, руководствуясь более вескими соображениями.

Кант и зло-средство

Для изучения зла-средства я решил воспользоваться теорией Канта об исходном, радикальном зле, заложенном в природе человека. Как отмечено выше, злодей по расчету отдает себе отчет в том, что совершает зло, но делает выбор, руководствуясь соображениями более вескими, чем мораль. Кант объясняет это тем, что эгоизм берет верх над нормами морали. Согласно Канту, предположение о присутствии в человеческой природе радикального зла является основой существования свободы и нравственной ответственности. По сравнению с теориями, не принимающими во внимание ничего, кроме демонического зла, теория о радикальном зле -шаг в правильном направлении. Однако и в ней есть ряд существенных недостатков, среди прочего, например, то, что Кант возвращается к представлению о зле как о непостижимом и непознаваемом человеческом феномене, который в свою очередь - прямое противоречие гипотезе Канта - угрожает свести на нет нравственную ответственность человека за его дурные поступки. Тем не менее я намерен показать, что эти недостатки могут быть устранены довольно просто, и теория Канта - с некоторыми изменениями - даст нам здравое объяснение принципов, лежащих в основе зла-средства, а также ответственности за это зло.

Неправомерность идеи дьявольской воли

Ответ Канта на вопрос, почему мы склонны делать то, что не должны, заключается в том, что мы позволяем нашим плотским интересам одержать верх над законом морали - законом, установленным рассудком, морально обязывающим человека. Стремление к счастью и удовлетворению потребностей не является безнравственным само по себе. Зло начинается тогда, когда погоня за счастьем приводит к предумышленному преступлению закона морали. Согласно Канту, невозможно преступить мораль, не относясь к ней при этом с должным уважением. Мы не способны полностью отбросить нормы морали или заменить ее другими, дурными нормами. Следовательно, радикальное зло имеет место тогда, когда мы признаем закон морали, но в то же время делаем исключение для самих себя. Как позднее выразился Шеллинг, зло -там, где личная воля ставится выше всеобщей.

По мнению Канта, человек лишь делает выбор в пользу того, что он или она в том или ином смысле понимает как благо. Если я совершаю дурной поступок, то, должно быть, потому, что верю - этот поступок приведет к исполнению желания, т.е. зло сделает возможным достижение блага. Злодей Канта понимает, что является субъективным, а что - объективным благом, однако выбирает субъективное благо вопреки объективному. Обычно Канта упрекают в пренебрежении возможностью воплощения дьявольской воли, т.е. воли, находящей удовольствие во зле как таковом. Это было бы примером зла без интереса. Кант категорически отрицает, что такая форма зла применима в отношении человека. Согласно Канту, мы выбираем зло, однако делаем этот выбор, основываясь не на зле как таковом, а исходя из совсем иных соображений, а именно руководствуясь собственным эгоизмом.

Зло, по Канту, не содержит в себе чего-либо экстравагантного, злодей Канта вовсе не дьявол - это зло можно назвать «обыденным» или ординарным злом. Радикальное зло не является абсолютным злом, скорее это то, что лежит в основе всего многообразия совершаемых нами дурных поступков, которые не обязательно должны быть особенно возмутительными и безобразными. Радикальное зло - это корень (radix, lat. rot) всего зла. Радикальность зла не выражается в преступлениях, совершенных с особой жестокостью. Радикальность следует понимать как глубину нравственной испорченности, приоритет эгоизма. Таким образом, человек, ведущий жизнь, которая представляется другим образцом нравственности, вполне может оказаться по своей сути отъявленным злодеем.

Если я веду праведную жизнь лишь для того, чтобы окружающие воспринимали меня как праведника, а не потому, что я считаю такую жизнь правильной, не противоречащей морали, то, согласно трактовке Канта, я - злодей. Тем не менее также стоит заметить, что теория радикального зла, тесно связанная с наиболее страшными проявлениями человеческой жестокости, вполне обходится без постулирования собственно принципа дьявольской воли. Такие поступки должны быть объяснены в свете эгоизма, который усиливается, неуклонно ведя человека к полному моральному разложению. Даже полностью деморализованные субъекты совершают зло, стремясь не к нему как к таковому, а по другой причине, а именно по причине собственного эгоизма. Последствия радикального зла многообразны, и теория Канта заставляет задуматься о том, что наши обыденные грешки приводят в действие тот же глубинный принцип, который лежит в основе преступлений, совершенных с особой жестокостью.

Кант различает три степени зла - от первой до третьей совершается плавный переход: (1) слабость или неустойчивость характера, под которой понимается неспособность субъекта последовательно придерживаться благих намерений, (2) нечистоплотность (Unlauterkeit), т.е. смешанная мотивация, при которой субъект руководствуется не только соображениями морали, и (3) злонамеренность или порочность, т.е. склонность субъекта делать выбор в пользу зла. Первые две степени описываются как непреднамеренные, третья как преднамеренная. Преднамеренность третьей степени не означает выбор зла как такового, а выражает лишь то, что субъект последовательно ставит собственные интересы выше морали.

Центральным аспектом теории поведения Канта является то, что Генри Эллисон назвал «инкорпорированным тезисом». Импульс или побуждение может обусловливать качество выбора субъекта, (Willkuf) только если субъект включает этот импульс в максимы, принципы, правила поведения. Следовательно, если импульс ведет к действию, субъект должен был сделать свободный выбор и позволить себе следовать этому импульсу Эмоциональный порыв, таким образом, нельзя считать причиной акта злодеяния, поскольку нравственная вменяемость предполагает независимость от определяющей роли натуры. Зло предполагает намеренное возведение склонности в ранг правила.

Зло, согласно Канту, не относится ни к области психологии, ни к области космологии, а принадлежит скорее сфере метафизики свободы. Корень зла должен находиться в свободной воле - если это не так, то не было бы злодеяний (Böse),а только зло (Übel). Без свободы воли некого было бы порицать, поскольку природу нельзя упрекать в отсутствии нравственности. Зло не находится вне свободы, но является возможностью, заложенной в свободе. По мнению Канта, свободу нельзя определять как способность выбирать поведение, противоречащее нормам морали, поскольку глубинное понимание свободы, согласно Канту, заключается как раз в нашей способности поступать в соответствии с нормами морали, но тем не менее свобода допускает выбор вопреки морали.

Все зло, по Канту, проистекает от человека, и каждый сам несет ответственность за то, каким он стал хорошим или плохим человеком. Не существует никаких внешних причин, которые просто-напросто определяют поступки и основные принципы. Способность выбирать не подразумевает ничего, кроме выбора максим, т.е. этических принципов, на которых основаны поступки. Всякая максима включает в себя как чувства и эмоции, так и нравственные предпосылки, поэтому зло не связано с эмоциональным или нравственным наполнением максимы. Скорее зло имеет отношение к ее конструкции. Нравственное зло состоит в подчинении норм морали собственным наклонностям, а радикальное зло - это свободный выбор в пользу собственной наклонности к такому подчинению. Исходя из этого, радикальное зло предшествует всем безнравственным поступкам. Всякая безнравственная максима образуется на субъективной почве. Нравственное зло обусловлено радикальным, так как радикальное зло является предпосылкой для формирования всякой максимы, которая намеренно нарушает законы морали.

Парадокс зла

Итак, зло проистекает из свободного выбора. Отступление от общепринятых норм не может быть объяснено ничем, кроме выбора максимы, основания и последствия которой известны субъекту, - в противном случае нравственного зла просто бы не существовало. Мы сами прививаем себе склонность ко злу, но мы также «носители зла от природы», утверждает Кант. Понятие о свободном выборе склонности обнаруживает внутреннее противоречие, и Канту не удается его разрешить. Кант, обычно четко разграничивающий природу и свободу, в данном случае, кажется, смешивает понятия. Представление о свободном выборе приверженности злу парадоксально, и, чтобы устранить этот парадокс, обычное значение словосочетания «от природы» должно быть изменено, поскольку эта «природа» в теории Канта является не данностью, а выбором.

Теорию Канта следует понимать скорее с точки зрения вездесущности зла - оно касается всех и каждого, - нежели так, что зло является врожденной характеристикой человеческого существа. Присутствие блага, согласно Канту, является обязательным, поскольку законы нравственности нельзя просто не заметить или отбросить. Зло, напротив, случайно, но человек не может в самом себе просто стереть радикальное зло. Радикальное зло, другими словами, универсальная и необязательная особенность человека, и каждый человек может быть склонен к нарушению законов нравственности. Мы не находим убедительных примеров утверждения об универсальности зла, кроме туманных ссылок на «множество вопиющих примеров». Эта непостижимая стратегия аргументации подразумевает, что Кант не видел возможности эмпирической проверки существования радикального зла. Он и не доказывает свое утверждение эмпирическими примерами. Трудность заключается в невозможности эмпирического изучения наших мотивов. Мы лишь догадываемся о мотиве субъекта на основании его поведения и совершенных поступков, но никогда не можем быть уверенными в правильности этих догадок. Это отсутствие уверенности применимо не только к умозаключениям о мотивах других людей, но также и по отношению к нашим собственным мотивам. Глубина не так доступна, как поверхность, и действительные мотивы наших поступков всегда будут частично скрыты от нас. Мы не можем просто изучить максиму поступка, а должны, отталкиваясь от него, прийти к максиме и дальше к убеждениям (Gesinnung)субъекта. Вывод о том, что субъект - злой человек, не может быть принят с абсолютной достоверностью - только с относительной. И, даже выяснив, что относительная достоверность высока в массе случаев, мы тем не менее не можем сделать заключение об универсальности радикального зла[351].

Нельзя связывать выбор максимы зла с каким-то особенным моментом времени действия, утверждает Кант, поскольку это поставило бы его в казуальную зависимость, что свело бы на нет свободу выбора. Если мы говорим о выборе, объясняющем возникновение зла, то это возникновение должно пониматься не как временное, а как логическое. Это подразумевает, что вопрос о стадиях, предшествовавших выбору, Кант оставляет открытым. Даже если мы остановимся исключительно на логической очередности составляющих, которые должны присутствовать в таком выборе, то обнаружим, что Кант сталкивается с весьма серьезными затруднениями.

Радикальное зло предполагает осознание носителем зла законов нравственности. Если субъект не способен осознать требования морали, значит, нет оснований называть его злодеем. Источник зла должен быть таким, чтобы субъекта можно было бы счесть ответственным за его возникновение. Поэтому источник зла не может заключаться в том, что я являюсь неким определенным созданием, т.е. источник зла не может находиться в моей натуре ни в сфере чувств, ни в моей рациональности, ни в сочетании того и другого. Источником должен быть выбор, условия которого должны быть известны. Из этого с необходимостью следует, что я как субъект действия обладаю знанием о каждом из двух практических принципов, составляющих выбор: нравственность и эгоизм. Сама по себе нравственность не является мотивом действия. Только осознание законов нравственности может стать основой для принятия решений. Это осознание дается нам с чувством уважения по отношению к законам нравственности. Однако почему мы начинаем испытывать уважение? Единственно возможный ответ: вследствие их нарушения. Именно само нарушение позволяет познать свободу. Как утверждает Кант, отвращение, которое я испытываю к самому себе, поступая безнравственно, говорит мне о моей свободе и о моральном долге.

Мы познаем законы нравственности, поскольку они воздействуют на наши чувства, а уважение, которое мы испытываем, выражается в чувстве вины. Единственный для нас путь к познанию законов нравственности - это чувство вины. Согласно Канту, это касается даже наиболее деморализованных субъектов. Ты виновен, а потому свободен. Вопрос в том, в чем именно ты виноват. Напрашивается ответ: ты виновен в нарушении законов нравственности. Но как можно быть виновным в нарушении закона, о котором невозможно узнать, не нарушив его? Как сказано в Послании к Римлянам: «...где нет закона, нет и преступления... ибо и до закона грех был в мире; но грех не вменяется, когда нет закона»[352]. Допустим, человек может сделать то, чего объективно ему не следовало бы делать, даже если он не знал о законе, но без этого знания он не может быть виновным, коль скоро незнание само по себе не является тем, за чем следует ответственность. Если человек ответственен за незнание, то мы можем упрекнуть его, сказав: «ты должен был знать, что...», но эти упреки абсурдны, если человек в принципе не мог получить это знание. Именно так происходит с человеком - до нарушения он не может получить это знание. Так как осознание законов нравственности достигается лишь postfactum,когда они уже нарушены и возникло чувство вины, так называемый «первоначальный выбор» зла, следовательно, должен был произойти до того, как появилось знание законов нравственности. В таком случае, по-видимому, использование понятия выбор теряет всякий смысл.

Есть право выбора либо нравственной, либо безнравственной максимы поведения, поскольку не существует нейтральной с точки зрения морали максимы или действия. Исходя из этого, до первоначального выбора зла, согласно Канту, ни о каком нейтральном принципе или убеждении речь идти не может. Мы не можем представить себе ничего, что предшествует этому выбору, что его мотивирует. Нам хотелось бы получить объяснение, почему люди выбирают зло, но Кант дает только формальное описание без какого-либо содержательного обоснования. Это происходит потому, что всякая характеристика такого обоснования свела бы на нет спонтанность и автономность акта выбора. Проблема в том, что нас оставляют с идеей выбора, который мы не можем никак обосновать и поэтому не в состоянии его осмыслить. Мы не приблизились к пониманию причин того, почему мы будто бы выбираем зло. Кант сам понимает ограниченность своей трактовки и указывает на то, что первоначальный выбор зла отличается «непостижимостью» и мы не находим для него «какой-либо понятной причины». Ссылка на непостижимость как I ia данность тем не менее не может быть принята теорией, претендующей на рациональность.

Кант ссылается на эту непостижимость акта первоначального выбора зла, чтобы избежать явной проблемы регресса. Основополагающее убеждение субъекта - это наружная, самая общая максима, которая образует почву для выбора других, более конкретных максим. И тем не менее понятно что эта основополагающая максима должна обусловливать предшествующие максимы, которые закладывают основу выбора последующей максимы. В отношении зла это означает, что первоначального выбора зла существовать не может, поскольку каждый такой выбор должен обуславливать предшествующий: ты должен быть злым, чтобы стать злым. Кант, как было сказано выше, осознает наличие проблемы регрессии, но предпочитает, по сути, не решать ее вовсе, ведь он просто-напросто постулирует, что первоначальный выбор состоялся и что он не поддается более глубокому анализу.

Радикальное зло парадоксально, поскольку первоначальный выбор, который должен быть чем-то обусловлен, возможен только тогда, когда уже был произведен. Это выбор, который обусловливает сам себя. Как следствие, человек может как быть ответственным, так и не нести ответственность за собственное зло. Как правило, этот парадокс принимается как есть - предпочтение не отдается ни тому, ни другому. Кант не рассматривает такую возможность. Промежуточная позиция, когда основа зла не устоялась и статус субъекта колеблется между автономностью и гетерономностью, существовать не может. В мире нравственности, по Канту, все устроено так -или я ответственен, или ответственен не я. Занять неопределенную позицию в отношении автономности и гетерономности значит подтвердить гетерономность. Основной вопрос заключается в том, являются ли поступки субъекта выражением его свободы, и положительный ответ возможен, если субъект совершил свободный выбор базовой установки. Однако Кант не справился с доказательством вероятности этого свободного выбора.

Несокрушимая вера Канта в существование выбора базовой установки на зло основана, по-видимому, на двух предпосылках: (1) мы порицаем поступающих в соответствии с безнравственными максимами, а эти максимы являются результатом безнравственной базовой установки; (2) эти порицания правомерны, поскольку субъект избрал для себя базовую установку. Первая предпосылка относительно ясна, ведь мы действительно упрекаем друг друга. Вторая предпосылка, однако, весьма сомнительна, поскольку Кант не смог объяснить, что вообще делает возможным такой выбор.

Нравственное возрождение

Выше было показано, что Кант не смог дать убедительного объяснения тому, каким образом реализуется возможность первоначального выбора зла. Это, однако, не означает, что он не способен отстоять понятие моральной ответственности. Даже если нас нельзя счесть ответственными за то, что мы стали дурными людьми, вполне допустимо, что нас можно упрекнуть в том, что мы таковыми остаемся, вместо того чтобы исправиться. Это происходило бы, не будь мы лишены возможности выбрать благую базовую установку вместо установки на зло. К сожалению, этот путь закрыт, поскольку радикальное зло вторгается в основу образования всех максим. Формирование максимы, способной изменить базовою установку, было бы выходом, но, по-видимому, это невозможно, так как основа для формирования всякой максимы уже испорчена. Если путь для формирования всякой благой максимы закрыт, то, как представляется, возможности преодолеть установку на зло не существует.

Тем не менее человек обладает способностью преодолевать тягу ко злу, утверждает Кант, мотивируя это наличием долга, обязанности преодолеть зло, а долг не может заключаться в чем-то невозможном. Обязан подразумевает может, и если что-либо действительно является нашим долгом, то мы должны быть в силах его исполнить. Так, согласно Канту, осуществляется победа над злом. Такая победа потребует, по меньшей мере, революции в базовых установках субъекта, революции, которая предполагает божественную помощь. Кант добавляет, что человек должен делать все возможное, чтобы удостоиться поддержки свыше, а затем, не имея никаких гарантий, просто верить и надеяться. Согласно антропологии нравственности Канта, человек не может просто так преодолеть зло, но тогда и тяжесть долга должна быть меньше. Впрочем, мы можем утверждать, что человек обязан пытаться преодолеть зло, но мы не вправе упрекать его в случае неудачи. Как бы там ни было, недопустимо обвинять кого-то в том, что он не получил поддержки свыше. Только получив божественную помощь, субъект становится свободным в полной мере. Полноценная свобода становится даром Господа, и до обретения этого дара человек свободен лишь отчасти.

Таким образом, зло, по всей видимости, неизбежно, и, чтобы его преодолеть, недостаточно нравственности и человеческой воли. Однако как это согласуется с утверждением Канта о независимости нравственности от религии? В предисловии к первому изданию «Религии» Кант подчеркивает, что его философия нравственности совершенно не связана ни с одной из религиозных доктрин и что человеку не требуется вмешательства высших сил для того, чтобы реализовать себя во благе и нравственности. Мы видим, что Кант не может обосновать ни одно из этих утверждений.

На мой взгляд, Кант потерпел неудачу в своей попытке объяснить зло и показать, почему человек ответственен за зло. Он не дал удовлетворительного рационального объяснения ответственности человека за выбор базовой установки на зло, поскольку не доказал вероятность существования этого выбора вообще, а также не показал, что делает этот выбор возможным. В не меньшей степени его трактовке недостает рационального обоснования способа, при помощи которого можно изменить базовую установку на зло, т.е. того, каким образом человек мог бы исправляться и становиться лучше.

Дело в том, что, по Канту, основополагающий выбор между благом и злом в той или иной мере предопределяет всякий поступок, так как образует основу для формирования любой максимы. При этом объект изучения смещается с выбора конкретного действия на выбор основы выбора всех подобных действий. Кант предполагает, во-первых, что мы выбрали основополагающий принцип блага или зла, и, во-вторых, что этот выбор образует основу для формирования всех прочих максим. Обе предпосылки кажутся мне сомнительными или, точнее: из первой предпосылки Канта вытекает ошибочность второй. Кант видит только черное и белое, т.е. в его понимании человек либо благ, либо зол. Более правдоподобным выглядит предположение, что глубоко внутри, впрочем, так же, как и внешне, все люди как благи, так и злы, нежели предположение о выборе людьми добра или зла. Человек живет и действует, и формируется под влиянием этой жизни. Речь идет о формировании характера, и вряд ли можно говорить о решающем выборе благочестивого или злонамеренного характера. Некоторые люди больше склонны к благочестию, другие больше склоняются ко злу, однако все они на протяжении жизни совершают выбор как в пользу добра, так и в пользу зла. Эта точка зрения близка Канту, поскольку он утверждает, что даже худший из людей сохраняет в себе зачатки блага, но при этом Кант формулирует свою теорию таким образом, что в каждом человеке абсолютный приоритет отдается либо благу, либо злу. Именно к этому абсолютному приоритету я отношусь скептически. В некоторых ситуациях мы становимся перед выбором между добром и злом, но, несмотря на то что склонности человека оказывают влияние на выбор, каждый имеет возможность пойти по пути добра. Свобода, способность поступить по-другому, заключена в каждом акте выбора, и именно эту свободу отнимает Кант, утверждая, что постулированный первоначальный выбор зла поражает всякую новую максиму в зародыше. Кант, говоря вкратце, сам себе создает ряд ненужных проблем. Он постулирует начальный выбор, чтобы обосновать ответственность за него, поскольку только единственный выбор, исходя из теории Канта, может заложить основу ответственности. Однако если эту склонность не рассматривать в рамках «или-или», а расширить до «и-и», то ответственность может быть обоснована за счет того, что человек может исправиться, поэтому всегда ответственен именно за этот аспект в принятии решения.

Теория Канта ограничена в применении. По существу, она касается только тех, кто знает, что поступает дурно, только осознаваемого зла, а точнее -зла-средства. Поэтому теория Канта должна быть дополнена другими теориями, которые рассматривают как идеалистическое зло, т.е. зло, совершаемое во благо, так и зло глупости, т.е. зло, совершаемое субъектом, который не задумывается, насколько хороши или дурны его поступки.

Зло - в других: идеалистическое зло

Согласно Эрнесту Беккеру, «естественное и неизбежное стремление человека к отрицанию собственной смерти и к достижению героического образа Я, является корнем человеческого зла». На мой взгляд, это заявление весьма умозрительно и нуждается в подкреплении убедительными примерами. Я не думаю, что люди, в большинстве своем, ощущают сильную потребность чувствовать себя «героями», и к тому же мы не отрицаем смерть, а в общем скорее принимаем ее как неизбежный факт, который хотелось бы испытать на себе как можно позже. С другой стороны, мне кажется, что Беккер подходит к сути вопроса в нижеследующей цитате:

Люди - несчастные создания, поскольку они осознали смерть. Они могут увидеть зло в том, что их ранит, что вызывает болезнь, или даже в том, что лишает удовольствия. Осознание несет за собой также озабоченность, связанную со злом, даже в случае отсутствия непосредственной опасности; их жизнь превращается в размышление о зле, планомерную деятельность по контролю над ним и его предотвращению. Результатом является одна из величайших трагедий человеческого бытия, то, что можно назвать потребностью к «фетишизации зла», к локализации угрозы жизни в особые зоны, где ее можно ослабить и держать под контролем. Трагедия в том, что очень часто все зависит просто от случая: люди воображают, что зло есть там, где его нет, видят его во всем и уничтожают себя и других, сея вокруг бессмысленные разрушения.

На мой взгляд, субъективные представления породили больше зла, чем что бы то ни было. Стремление к преодолению иллюзорного и реального зла явилось причиной зла гораздо большего, нежели стремление к совершению зла. И человеческая агрессия в большей степени питается воображением, а не гормонами. Человек - существо, движимое потребностью в осмыслении, и, находясь в поисках смысла, закладывая его, человек формирует представления, на основе которых начинает действовать. Центральные представления - «добро» и «зло», зачастую воспринимаются как различие между «мы» и «они» соответственно. В произведении Фернандо Пессоа дьявол говорит: «Я - вечный Другой». Дьяволы, злодеи - всегда другие, и никогда - мы сами.

В одном из своих сочинений Новалие пишет, что дурные люди совершают зло из-за ненависти ко злу, они видят его во всем и именно поэтому они столь деструктивны.Эта деструктивность оборачивается против них самих и, таким образом, подтверждает правильность их мироощущения. Пытаясь побороть зло, мы сами его порождаем. Это не следует понимать так, словно все зло - это лишь игра воображения, ведь наши поступки приводят к реальному злу, и мы сами подвергаемся реально существующему злу. Я считаю, что бороться со всем этим злом - наш долг, однако трагедия в том, что зачастую мы следуем ошибочному мнению и, таким образом, привносим в мир еще больше зла.

История не раз демонстрировала нам катастрофические последствия того, что Норманн Кон описал как «стремление очистить мир, стерев с лица Земли определенную категорию людей, которые воспринимаются как пособники разрушения, олицетворение зла». Преемственность между средневековыми преследованиями ведьм и еретиков и массовым истреблением, совершенным нацистами, заставляет задуматься. Кон пишет:

Организованное преследование ведьм фактически можно рассматривать как идеальный пример массового убийства невинных людей, совершенного бюрократией, действующей в соответствии с религиозными воззрениями, которые не были известны и которые были отвергнуты в предшествующие столетия, однако сегодня взяты за аксиому Это ясно показывает как способность людей проводить стереотипизацию, опираясь на вымысел, так и нежелание поставить под сомнение ее обоснованность, как только она получила всеобщее признание. Наше столетие, век, в котором мы живем, еще никогда прежде не предъявлял нам более ужасающих воплощений и последствий демонизации.

Сотни тысяч невиновных людей, осужденных за колдовство и вольнодумство, были сожжены своими преследователями, которые были уверены в том, что действуют во имя блага. Тираны, как правило, считают себя приверженцами блага, борющимися за правое дело, - несомненно, это можно сказать и о крестоносцах; то же касается и сегодняшних террористов. Разумеется, с точки зрения жертвы, все предстает в ином свете. Ницше пишет: что делается из любви, находится по ту сторону добра и зла. Я едва ли могу с этим согласиться. В подавляющем большинстве случаев зло совершается из-за любви - к самому себе, к семье и друзьям, к стране, к абстрактному идеалу или к вождю. Ни один из наших поступков, независимо от мотивации, не находится по ту сторону добра и зла, а некоторые благие замыслы являются злом.

«Мы» и «они»

Мы структурируем окружающий мир и относим себя к определенной группе из множества пар понятий, таких, как христианин-язычник, мужчина-женщина, норвежец-иностранец, ариец-еврей, эллин-варвар, белый-негр, хуту-тутси и т.д. Эти пары понятий разделяют прежде всего «нас» и «их». Используемые понятия содержат историческую, географическую и социальную переменную Разграничение «мы» и «они» очень важно для самоидентификации. Изначально в таком разграничении нет ничего предосудительного, пусть даже отдельные критерии бесспорно более условны, чем другие. Серьезная проблема заключается в склонности к неравнозначной оценке составляющих пару понятий, что является основой для разного отношения к ним.

Немецкий юрист и философ Карл Шмитт пишет: «Всякое религиозное, нравственное, экономическое, этническое или иное противопоставление превращается в политическое, если оно достаточно сильное и может способствовать эффективному разделению людей на друзей и врагов». Шмитт полагает, что это имеет драматические последствия. Согласно Шмитту, разделение друг-враг является политическим. Действие политики заключается в сохранении собственного существования и уничтожении тех, кто ему угрожает, и нет почти никакой возможности преодолеть это противопоставление путем переговоров. Это - привилегия государства, и, чтобы защитить себя самое, государство должно также устранять всех внутренних врагов, т.е. всех, кто нарушает однородность целостности.

Новалие описывает зло как принцип изоляции, разделения (Princip der Trennung).Слово дьявол образовано от греческого глагола diaballein,что значит отделять друг от друга, делить. Зло возникает там, где распадаются узы человеческих отношений, там, где конкретные отношения подменяются абстрактными идентификациями. Если мы делим мир на овец и козлов[353], добрых и злых, то овцы - самопровозглашенные добрые - имеют тенденцию подвергать козлов невыразимым ужасам. Поступая таким образом, овцы также укрепляют собственную групповую идентификацию, что одновременно является основанием для подтверждения идентификации козлов. Насилие производится группой. Филипп Гуревич описывает геноцид как практику по формированию общности. Мы склонны «забывать» несправедливость, которой подвергаются «злые». После Второй мировой войны сложилось общее единодушное мнение, что немцы - злодеи, и интернирование, принудительная депортация 11,5 миллионов немцев из Чехословакии и Польши, беспокоила немногих - так же, как и то, что около 2,5 миллионов этих немцев погибло во время зверской депортации и интернирования, обладавшего поразительным сходством с нацистскими преступлениями предшествующих лет. Ничтожная часть из числа подвергшихся принудительной депортации принимала активное участие в военных действиях и преследованиях - большинство депортированных составляли женщины и дети - было достаточно того, что они были немцами, а следовательно, и «злодеями». Тот же механизм заработал летом 1995 года, когда 250000 сербов было выдворено из Хорватии, и коль скоро сербы считались злодеями, то интерес к их дальнейшей судьбе не был популярен[354]. То, что «другие» - злы, не означает, что «мы» добры[355].

Как Библия, так и Коран разделяют мир на категории: «верующий» и «неверующий», «благой» и «злой». Поскольку категория «верующий» отождествляется с категорией «благой», неверующие оказываются скорее в категории «злой». А коль скоро необходимо бороться со злом, то неверующие становятся узаконенными объектами преследования - притеснитель олицетворяет «благо», а жертва - «зло». Крестовые походы являются наглядным примером такого восприятия, мы можем также привести примеры из новейшей истории: 2 5 февраля 1994 года в Хевроне доктор Барух Гольдштейн открыл огонь против мусульман во время молитвы, убив и покалечив в общей сложности 130 человек. Гольдштейн был убежден в том, что действует во имя блага, что эти мусульмане - зло, - и множество еврейских поселенцев поддерживали его в этом и чествовали как героя. Пример Гольдштейна - лишь один из бессчетного количества примеров, и с таким же успехом я мог бы выбрать агрессора-мусульманина. В Библии существуют четкие образцы поступков, подобных тому, что совершил Гольдштейн. Можно обратиться к Четвертой книге Моисея, где в одной из глав рассказывается о борьбе сынов Израилевых против Мадианитян, когда Моисей в гневе оттого, что его воины убили лишь мужчин-мадианитян, оставив женщин и детей в живых, отдает приказ убить также всех мальчиков, женщин, познавших мужчину, а оставшихся девушек обратить в невольниц[356]. В Первой книге Самуила можно найти призыв к подобному обхождению с амаликийцами, с той лишь разницей, что убиты должны быть абсолютно все: «Теперь иди и порази Амалика [и Иерима] и истреби все, что у него и не давай пощады ему, но предай смерти от мужа до жены, от отрока до грудного младенца, от вола до овцы, от верблюда до осла»[357]. Библия содержит массу подобных эпизодов[358]. Я выделил те, что, на мой взгляд, являются наиболее ужасающими.

Примечательная особенность этих истреблений - это отношение между захватчиком и жертвой, которое, с точки зрения захватчика, является обратным, т.е. захватчик становится «истинной» жертвой. Вина возлагается на жертву, которая изображается и понимается как агрессор. Как указывает Арне Юхан Ветлесен, подобное обращение является общей чертой всякого геноцида, имевшего место в двадцатом столетии. Во многом это обусловлено внутренней логикой коллективного мышления. Группа зачастую обладает параноидальной логикой. Элиас Каннети пишет:

К наиболее бросающимся в глаза чертам жизни массы принадлежит нечто, что можно назвать чувством преследования. Имеется в виду особая возбудимость, гневная раздражительность по отношению к тем, кто раз и навсегда объявлен врагом. Эти люди могут вести себя как угодно, быть грубыми или предупредительными, участливыми или холодными, жесткими или мягкими - все воспринимается как проявление безусловно дурных намерений, недобрых замыслов против массы, заведомым стремлением откровенно или исподтишка ее разрушить[359].

«Другим» с легкостью приписываются аморальные качества и привычки, которые нередко лишены всякого основания. Принадлежность к определенной группе формирует и базируется на сомнительных суждениях и предрассудках, касающихся как своей группы, так и группы других. Белые колониалисты часто считали местных жителей «злыми» людьми, которые ко всему прочему были еще и людоедами, -мнение, которое лишь изредка соответствовало действительности. Часто в этом же подозревали белых и африканцы. Они были убеждены в том, что белые люди засаливают и коптят человеческое мясо, делают сыр из мозга, а красное вино - из крови, и во время перевозки рабов многие пленники гибли, потому что отказывались от еды, которая, по их убеждению, была приготовлена из человеческого мяса. Это было взаимное предубеждение, единодушное мнение об испорченности других. Франц Фанон обращает внимание на следующее: «Теоретически, манихейский взгляд колонизаторов на местных жителей как на «абсолютное зло», породил ответную позицию и у местных, которые привыкли считать европейцев воплощением подобного абстрактного зла».

Эту дифференциацию можно с успехом систематизировать, отталкиваясь от понятия «мнимая общность», введенного Бенедиктом Андерсоном. Общность мнима, поскольку большинство членов отдельной группы никогда не имели и не хотели бы иметь контактов друг с другом - они даже не хотели бы слышать друг о друге. Тем не менее они причисляют себя к сообществу. Какой-то аспект или качество разномастных индивидов возводится в ранг основания для включения в группу, и это, таким образом, мотивирует дифференциацию «мы» и все остальные. Это качество, совершенно произвольно выхваченное из числа прочих, обретает статус главного отличия, оставляя в стороне подавляющее большинство иных качеств, общих для «нас» и для «них». Такие представления об общности громом отозвались в Югославии. Противоборствующие по большому счету говорят на одном языке, относятся к одной этнической группе -«славяне», и можно лишь удивляться тому качеству, которое объединяет людей определенной группы в борьбе против людей другой группы. Причина заключалась в исторических и религиозных разногласиях, которые, однако, не были столь ощутимы в обыденной жизни Югославии до 1989 года. По существу, это было чем-то искусственно созданным за короткий отрезок времени, но этого оказалось достаточно для того, чтобы бывшие друзья возненавидели друг друга и одна группа людей начала притеснять другую. Именно представление о некоей общности стало мотивом преследования другой мнимой общности.

Качество, которое отличает «нас» от «них», может быть даже таким ординарным, как, например, принадлежность к болельщикам разных футбольных клубов. Трагедия, разыгравшаяся на стадионе «Хейзель» в Брюсселе в 1985 году во время матча «Ювентус» -«Ливерпуль», когда 38 человек были убиты на трибунах, показывает, насколько ужасными могут быть последствия подобного разделения. Есть и другие примеры, такие, как война между Гондурасом и Сальвадором, которая вспыхнула в 1969 году из-за двух отборочных матчей чемпионата мира по футболу, правда, после затяжного периода конфликтов между двумя странами - война шла в течение 100 часов и унесла жизни 6000 человек. Одна из наиболее чудовищных спортивных войн произошла в Константинополе в шестом веке. На большом ипподроме Константинополя проводились бега на колесницах. Чтобы отличать колесницы одну от другой, их помечали синим и зеленым цветами. Болельщики вскоре уже идентифицировали себя с этими цветами, и через малое время город разделился на две группы: синие и зеленые. Затем это деление стало связываться с политическими и религиозными убеждениями, в том числе и потому, что император Анастасий поддерживал зеленых и в то же время был осужден папой за ересь, и, таким образом, все зеленые попали в число еретиков. Как зеленые, так и синие становились все более фанатичными, и во время религиозных празднеств в конце правления Анастасия зеленые убили 3000 синих. Анастасия сменил Юстин, которого заменил Юстиниан, являвшийся сторонником синих. Противостояние между зелеными и синими не прекращалось, и в 532 году на ипподроме возникли беспорядки, в результате которых было убито 30000 зеленых!

Различие«мы»и«они»может основываться на наименее существенном качестве. Речь зачастую идет о том, что Фрейд назвал «Narzissismus der kleinen Differenz» (нарциссизмом малых различий). Вдохновленный Фрейдом Майкл Игнатьефф утверждает, что степень враждебности между группами обратно пропорциональна степени их различия, однако это не так. Как при серьезных, так и при незначительных различиях может возникнуть сильная или слабовыраженная враждебность. Малейшие различия, которые настолько незначительны, что незаметны взгляду непосвященного, могут породить самую лютую ненависть, какую только можно вообразить, однако этого может и не произойти. Различие между «мы» и «они», основанное на наименее существенном качестве, может привести к систематической дискриминации[360]. Даже если качество, лежащее в основе категоризации, не относится к сфере этики, оно тем не менее имеет этические последствия. В самых вопиющих случаях - как, скажем, притеснение евреев - категории нравственности обычно применяются только в отношении собственной группы, в то время как другая группа исключается из области морали. Классический аристотелевский принцип - подход к рассмотрению одинаковых ситуаций должен быть одинаков и принципиально различные ситуации требуют разного подхода, - систематически перечеркивается фактом принадлежности к группе.

Человек, воспользуемся формулировкой Аристотеля, - это общественное животное, и мы сбиваемся в группы. Потребность объединяться в группы, по-видимому, весьма характерна для человека, однако она становится опасной, когда группа уплощена настолько, что составляющие ее личности перестают мыслить как личность и, следовательно, оценивать групповые ценности, воззрения и действия. Когда установлено различие между «мы» и «они», личность часто подменяет собственные ценности и суждения групповыми - потребность в рефлексии атрофируется, к тому же собственное мнение может быть воспринято как проявление нелояльности по отношению к группе. Группа - это опасность, поскольку у толпы отсутствует совесть - совесть присуща индивидуальности, - и поэтому отдельный член группы как будто бы может быть освобожден от моральных обязательств. Эмерсон описывает, как масса намеренно подавляет голос разума и уподобляется животному. Принадлежность к группе и отсутствие мышления взаимосвязаны. Отказ от индивидуальности подразумевает отказ от мышления и наоборот. Майкл Игнатьефф пишет: «Если члены нетерпимых групп не видят личности в тех, кого презирают, то, возможно, это происходит потому, что члены нетерпимых групп не способны воспринять себя как личность или добровольно от этого отказываются». Ты должен быть личностью, чтобы признать личностью другого, -собственное обезличивание ведет к обезличиванию других.

Уильям Блейк пишет: «Никто не способен увидеть человека в своем враге... Я не могу любить своего врага, поскольку мой враг - не человек, а чудовище, исчадие ада». Сложно увидеть в своем враге человека, поскольку образ врага перекрывает человеческий образ. Нельзя убивать человека, однако это часто воспринимается как правомерное убийство дьявольского отродья. Именно поэтому очень важно видеть во враге человека. Сербы и хуту, не так давно насиловавшие, бесчинствовавшие и убивавшие, строго говоря, воспринимали свои действия не как посягательство на людей, поскольку видели в своих жертвах не людей, а скорее «мусульман» и «тутси». Мы не должны повторять ту же ошибку и исключать «сербов» и «тутси» из человеческого сообщества. Главное - видеть в человеке человека или, точнее: не упускать из виду человеческое, потакая идеологии или группе. Цветан Тодоров пишет:

Тот, кто не видит ничего общего между самим собой и своим врагом, кто считает, что все зло заключено в другом и полностью отрицает зло в себе самом, обречен на трагическое сходство со своим врагом. Но тот, кто, познав зло в себе, обнаруживает свою схожесть с врагом, в действительности от него отличается. Отрицая сходство, мы лишь его усиливаем; осознавая его, мы тем самым его уменьшаем. Чем больше я утверждаюсь в своей непохожести, тем больше я похож; чем сильнее мое убеждение в том, что я такой же, тем больше я отличаюсь...

Индивидуумы, применяющие насилие

Деление людей на «хороших» и «плохих» особенно проявляется в насилии, совершаемом группой, однако мы можем обнаружить это деление и на личностном уровне. Насилие, совершенное группой, проще понять, нежели индивидуальное насилие, поскольку в первом случае мы можем апеллировать к давлению группы, общей цели и т.п. Однако чем же можно объяснить насилие, совершенное отдельным человеком? Принято считать, что источником проявлений насилия и агрессии может быть угроза для чувства собственной ценности или низкая самооценка. Однако это не в коей мере не может служить непреложным объяснением. Не выявлено четкой зависимости между «низкой самооценкой» и применением насилия. Типичный «хулиган», выбирающий для себя жертву специально, чтобы подвергнуть ее физическому и/ или психическому насилию, не обязательно страдает комплексом неполноценности, а как раз наоборот, зачастую весьма уверен в себе и обладает сильным образом Я. Можно сказать, что его представление о себе неустойчиво и поэтому он самоутверждается путем демонстрации своего превосходства. Если кто-то ставит под угрозу его представление о себе, то это воспринимается как унижение, и агрессия в этом случае может быть описана как инвертированное унижение, которое человек предпочитает не терпеть, а обрушивается на то, что считает причиной унижения.

«Насилие» - заведомо нечеткое понятие, которое сложно подвести под конкретное определение[361]. Проще всего дать характеристику физическому насилию: жестокое, болезненное, причиняет вред организму. Тед Хондерик определяет насилие как использование силы, которое выходит за рамки нормы. Я определяю насилие следующим образом: намеренное причинение живому существу вреда или боли против его воли. Вопрос в том, почему это происходит. Действительно, мы с легкостью находим бесчисленное множество причин для нападения на другого человека. Самоконтроль останавливает нас, однако случается, мы не сдерживаемся. Я подчеркиваю, что мы выбираем несдержанность, т.е. потерю самоконтроля можно считать активным действием. Это проявляется в том, что большинство людей, «утрачивающих» контроль над собой, не утрачивают его целиком и полностью, а находят в себе силы вовремя остановиться, прежде чем нанести другому серьезные увечья. Обычно человек «утрачивает» контроль над собой из-за своего убеждения в том, что он подвергся той или иной форме несправедливости. Насилие не только создает хаос, но также и упорядочивает. Насилие, как правило, представляет собой попытку навести порядок в хаосе, восстановить баланс.

Действие полностью обусловлено чем-либо, т.е. оно имеет место в ситуации, которая так или иначе интерпретирована субъектом действия. Одним из наиболее информативных исследований преступлений, совершенных с применением насилия, в котором за основу понимания насилия взята обусловленность действия, является «Насильственные преступления и преступники» Лонни Атенса. Важный вывод, сделанным Атенсом состоит в том, что применение насилия необходимо понимать не как результат действия бессознательных мотивов, внутренних конфликтов, внезапной вспышки эмоций и тому подобного, а скорее как результат сознательно выстроенной стратегии поведения, сформированной индивидом в процессе интерпретации ситуации, в которой он находится, как ситуации, требующей применения насилия. Насилие, другими словами, не прорывается внезапно, без всякого обдумывания, а скорее является следствием интерпретаций и решений преступника. Атенс различает четыре типа интерпретаций, ведущих к насилию:

1. Фрустрационно-защитная интерпретация: это интерпретация физической защиты, при которой применение насилия видится единственной возможностью помешать кому-либо причинить физический вред себе или другим.

2. Фрустрационная интерпретация: интерпретация поведения жертвы как попытки помешать реализации желаемых действий или, возможно, поведение жертвы воспринимается как попытка принудить к нежелаемым действиям. Насилие видится единственным способом добиться желаемого. Желаемой целью может быть ограбление, половой акт и тому подобное.

3. Интерпретация злого умысла: интерпретация поведения жертвы как проявление злонравия, попытки высмеять или одурачить. В этом случае насилие представляется адекватной реакцией на злой умысел.

4. Фрустрационная интерпретация злого умысла: этот тип интерпретаций является комбинацией из (2) и (3). Поведение жертвы интерпретируется или как попытка помешать определенным действиям, или как попытка принудить к определенным действиям, что является следствием приписываемого жертве злонравия.

Атенс приводит ряд конкретных примеров каждой из этих интерпретаций, при которых преступник каждый раз считал себя «хорошим», а жертву - «плохой». Образ абсолютно немотивированного насилия возникал, как правило, из описаний жертвы. Когда жертва говорит о «слепом насилии», преступник, обычно ссылается на предшествующую провокацию. Так называемое «слепое насилие» на самом деле почти всегда является следствием взаимной агрессии, и бывает, что в случившемся нападении можно упрекнуть не только преступника, но и его жертву. Изучение 159 убийств, не связанных с другими преступными целями, показало, что в большинстве случаев жертвы вели себя агрессивно и этим способствовали трагическому развитию событий. Это подтверждено целым рядом подобных исследований. Показания жертв, так же как и показания преступников, необъективны в том смысле, что жертвы склонны описывать картину произошедшего, сгущая краски, а преступники изображают случившееся в более светлых тонах, что не совпало бы с оценкой независимого наблюдателя. Творящий зло лишь в единичных случаях признает, что совершил злодеяние. Зло, другими словами, почти никогда не присутствует в представлении преступника о себе самом, скорее оно возникает в суждениях жертвы и свидетелей. Из этого следует, что совесть может давать сбой. Часто между мотивами преступника и мотивами, которые ему приписывает жертва, существует огромная разница. Преступник часто убежден в благости своих мотивов, поскольку он воспринимает жертву как «зло», в то время как жертва истолковывает мотивы преступника как «зло».

Джек Кац обращает внимание на то, что типичные убийства, за исключением несчастных случаев на дороге и убийств, связанных с кражей и тому подобным, мотивированы тем или иным представлением о благе. Он описывает множество ситуаций, в которых некто, считающий себя поборником блага, убивал тех, кто, по его мнению, бросил вызов или попрал это благо вероломством, нарушением прав собственности, оскорблением и т.д. Убийца почти всегда считает свой поступок справедливым в момент его совершения, однако впоследствии нередко понимает ошибочность этой оценки. Некоторые интерпретации более верны, нежели другие, но Атенс не принимает во внимание ситуации, в которых можно говорить о стопроцентном заблуждении, т.е. когда один субъект приписывает другому злонамеренность мотивов, в то время как у последнего их просто-напросто нет. Интерпретации, лежащие в основе применения насилия, часто связаны с одним или несколькими из ниже приведенных отрицательных моментов: (1) субъект интерпретирует все высказывания и действия как направленные против него лично, что происходит редко, (2) субъект фокусируется только на тех аспектах ситуации, которые соответствуют интерпретации, и упускает из виду аспекты, свидетельствующие об ее ошибочности, и (3) интерпретация ведет к систематическому искажению, когда даже благие намерения воспринимаются как злой умысел. Атенс тем не менее проливает свет на причины возникновения ошибочных интерпретаций, которые принципиально связаны с представлением преступника о самом себе: применение насилия напрямую зависит от того, включено или не включено насилие в представление о себе. Личность, не включающая насилие в представление о себе, как правило, будет прибегать к насилию только при условии возникновения первого типа интерпретаций, в то время как личность, включающая насилие в представление о себе, может прибегнуть к насилию, основываясь на всех четырех типах интерпретаций. Проще говоря: тот, кто принимает в себе склонность к насилию, интерпретирует большинство ситуаций как требующих насильственных действий. Тот, кто принимает в себе склонность к насилию, в значительной мере воспринимает также и других людей как склонных к насилию. По себе в действительности можно судить только о самом себе, но зачастую кажется, что знание себя дает право судить о других.

Есть еще кое-что, чего не учитывает Атенс, а именно - дьявольщина, соблазн зла. Проблема заключается в том, что мы в значительной степени рассматриваем различные интерпретации как искренние и, таким образом, упускаем из виду, что в некоторых случаях они являются просто предлогом. Жан Жене пишет: «Повод оправдания своих поступков вскоре становится поводом для совершения зла». Некоторым людям просто-напросто нравится жестоко обращаться с другими. Их нападение бесполезно - оно не связано ни с финансовой выгодой, ни с самозащитой и не является ответной реакцией на унижение - оно совершается ради «забавы». Однако таким людям нужен предлог, чтобы подвергнуть другого насилию. Этот предлог должен служить оправданием не только для насилия, причиненного другому, но также оправдывать и тех, кто совершил насилие. Большинство из нас, толкнув другого человека, обычно тут же извиняется, однако для некоторых это становится предлогом для того, чтобы ударить. Удар не является ответной реакцией на оскорбление, а заведомо предполагается как желаемое действие, которому необходимо найти законное основание. Между желанием произвести насильственное действие и самим действием должно быть узаконивающее промежуточное звено, которое позволяет возложить всю вину на противника. В этом случае мы подходим к рассмотренному выше садизму.

Арендт и зло глупости

До сих пор мы говорили о людях, действующих в соответствии или наперекор своим представлениям о благе и зле. Злодей по расчету, понимая, что такое зло, сознательно совершает злодеяние, стремясь достичь собственного блага, будь то финансовая выгода или получение удовольствия. Я показал, что демоническое зло также следует рассматривать как форму зла-средства. Злодей-идеалист, напротив, считает себя поборником блага, а своих жертв - злом. Однако встречаются люди, которые не соответствуют ни образу злодея по расчету, ни злодея-идеалиста. Именно такого человека увидела Ханна Арендт, присутствуя на процессе против Адольфа Эйхмана в 1961 году. Она пишет:

Меня поразила очевидная незначительность преступника, невозможность найти в нем глубину, в которой кроются корни или мотивы безусловного зла его поступков. Преступления чудовищны, однако сам преступник... был совершенно обыкновенным, таким, как все, - ни дьявол, ни чудовище. Не было даже намека на непоколебимые идеологические принципы или какие-либо специфичные злонамеренные мотивы; единственной, достойной внимания всецело негативной чертой, которую можно было отметить в его поведении до процесса, на процессе и во время дачи показаний была не глупость, а бездумность.

Проблема Эйхмана заключалась именно в похожести на множество других таких же людей, которые не были ни извращенцами, ни садистами, они были и, впрочем, остаются пугающе,ужасающе нормальными. С точки зрения юриспруденции и норм морали эта нормальность была куда страшнее всех, вместе взятых, ужасов, потому что стала определяющей чертой... этого нового типа преступника... который совершает преступления так, что для него самого становится практически невозможным понять или ощутить, что он делает что-то дурное.

Понять Эйхмана было сложно, поскольку он был лишен «дьявольских» качеств, присутствие которых можно предполагать в личности, повинной в столь тяжких преступлениях. Он совершенно не производил впечатления оголтелого фанатика. В его характере не было классических, «дурных» черт, проявления которых ожидаешь от такого преступника, - едва ли он вообще обладал каким-либо характером. Арендт раскрывает понятие о банальности зла, чтобы попытаться понять эту личность без личности.

Многие ссылаются на введенное Арендт понятие банальности зла, однако оно не до конца определено и раскрыто. Мне кажется, этот термин всего три раза встречается в неоднозначной книге Арендт об Эйхмане, и также в заглавии. Это понятие в какой-то мере объясняется в предисловии к первому тому «Мышление», озаглавленному «Жизнь разума», однако остается нераскрытым. Сама Арендт подчеркивала, что введение этого определения не являлось неким теоретическим вкладом в понимание природы зла, однако это вовсе не означает, что мы не можем его использовать для построения теории - тем более что оно упоминается в большинстве книг по философии, вышедших за последние 35-40 лет. «Теория» банальности зла Арендт настолько недоработана, что я считаю нужным включить в ее рассмотрение обширный материал из других источников, не придерживаясь исключительно концепции Арендт. С точки зрения Арендт - это не единственная форма зла, а лишь одна из форм, которая, правда, наиболее актуальна в условиях современной жизни. Арендт обращает внимание на то, что она описывала одного конкретного человека Адольфа Эйхмана, однако ее исследование также явилось основой для понимания «нового типа преступника». Для более полной репрезентативности мы также можем включить в наш анализ еще две значимые фигуры, участвовавшие в расправах над евреями: Рудольфа Гесса, который был комендантом Освенцима, и Франца Штангля, коменданта Собибора и Треблинки. В Эйхмане, Гессе и Штангле меня поразила именно непохожесть натур этих трех людей, однако они, по сути участвуя в уничтожении евреев, действовали одинаково и впоследствии придерживались во многом сходных линий защиты. Кроме того, мы обратимся к анализу поведения солдат, принимавших участие в бойне в Восточной Европе, американских солдат во Вьетнаме и других.

Глупость и зло

Понятие Арендт о банальности зла является абсолютно секуляризованным представлением о зле. В нем не осталось ничего трансцендентального. Его принято считать крупным достижением теории зла, однако появлению этого понятия способствовали некоторые предшественники. Согласно Сократу и Платону, злодеяние совершается только из-за недостаточного понимания блага, по Аристотелю, -злодей тот, кто неверно понимает благо. И в более поздний период множество мыслителей придерживались подобных взглядов. Франсуа де Ларошфуко неоднократно указывал на связь между злом и глупостью, а Паскаль считал, что «быть полным недостатков, без сомнения, дурно; но еще того хуже не хотеть сознавать их, так как этим мы прибавляем зло произвольного обмана»[362]. Бодлер также связывает зло и глупость: «Нет оправдания злодею, однако знание о собственном зле достойно похвалы. Самый непростительный из всех грехов - зло, совершенное по глупости». Камю пишет: «Зло, существующее в мире, почти всегда результат невежества, и любая добрая воля может причинить столько же ущерба, что и злая, если только эта добрая воля недостаточно просвещена»[363].

Тезис о банальности зла тем не менее относится не столько к ошибочности или недостаточности знания, сколько к полному отсутствию работы мысли. Это четко сформулировал Джакомо Леопарди:

Он говорил, что безразличие и неразумие являются причиной куда большего числа жестокостей и злодеяний... И он считал, что неразумие свойственно человеку в гораздо большей мере, нежели злоба, бесчеловечность и тому подобное, и что оно является причиной большинства дурных поступков; и что великое множество поступков и действий, в которых люди видят проявление той или иной, в высшей степени омерзительной черты характера, в действительности являются следствием неразумия.

Эта мысль, на мой взгляд, нигде не выражена так точно, как в тюремных письмах и записках Дитриха Бонхёффера, который находился в заключении и незадолго до капитуляции Германии был казнен за соучастие в покушении на Гитлера. В записках содержится фрагмент, озаглавленный «О глупости», упоминания о котором я ни разу не встретил, работая с литературой, посвященной проблеме зла, и который достоин быть приведенным почти полностью:

Глупость - еще более опасный враг добра, чем злоба, Против зла можно протестовать, его можно разоблачить, в крайнем случае его можно пресечь с помощью силы; зло всегда несет в себе зародыш саморазложения, оставляя после себя в человеке по крайней мере неприятный осадок Против глупости мы беззащитны. Здесь ничего не добиться ни протестами, ни силой; доводы не помогают; фактам, противоречащим собственному суждению, просто не верят - в подобных случаях глупец даже превращается в критика, а если факты неопровержимы, их просто отвергают как ничего не значащую случайность. При этом глупец, в отличие от злодея, абсолютно доволен собой; и даже становится опасен, если в раздражении, которому легко поддается, он переходит в нападение. Здесь причина того, что к глупому человеку подходишь с большей осторожностью, чем к злому. И ни в коем случае нельзя пытаться переубедить глупца разумными доводами, это безнадежно и опасно.

Можем ли мы справиться с глупостью? Для этого необходимо постараться понять ее сущность. Известно, что глупость не столько интеллектуальный, сколько человеческий недостаток Есть люди чрезвычайно сообразительные и тем не менее глупые, но есть и тяжелодумы, которых можно назвать как угодно, но только не глупцами. С удивлением мы делаем это открытие в определенных ситуациях. При этом не столько создается впечатление, что глупость - прирожденный недостаток, сколько приходишь к выводу, что в определенных обстоятельствах люди оглупляются или сами дают себя одурачить. Мы наблюдаем далее, что замкнутые и одинокие люди подвержены этому недостатку реже, чем склонные к общительности (или обреченные на нее) люди и группы людей. Поэтому глупость представляется скорее социологической, чем психологической проблемой. Она - не что иное, как реакция личности на воздействие исторических обстоятельств, побочное психологическое явление в определенной системе внешних отношений. При внимательном рассмотрении оказывается, что любое мощное усиление внешней власти (будь то политической или религиозной) поражает значительную часть людей глупостью. Создается впечатление, что это прямо-таки социологический и психологический закон. Власть одних нуждается в глупости других. Процесс заключается не во внезапной деградации или отмирании некоторых (скажем, интеллектуальных) человеческих задатков, а в том, что личность, подавленная зрелищам все-сокрушающей власти, лишается внутренней самостоятельности и (более или менее бессознательно) отрекается от поиска собственной позиции в создающейся ситуации. Глупость часто сопровождается упрямством, но это не должно вводить в заблуждение относительно ее несамостоятельности. Общаясь с таким человеком, просто-таки чувствуешь, что говоришь не с ним самим, не с его личностью, а с овладевшими им лозунгами и призывами. Он находится под заклятьем, он ослеплен, он поруган и осквернен в своей собственной сущности. Став теперь безвольным орудием, глупец способен на любое зло и вместе с тем не в силах распознать его как зло. Здесь коренится опасность дьявольского употребления человека во зло, что может навсегда погубить его[364].

В этом фрагменте, говоря о глупости, Бонхёффер описывает то, что спустя 20 лет Арендт назвала «банальностью зла». Эйхман и был тем самым «глупцом».

В описании Эйхмана, которое делает Арендт, мы находим то же обезличенное следование лозунгам, призывам и т.п. Разумеется, Бонхёффер различает зло и глупость, исходя, однако, из традиционного «демонического» понимания зла, и он подчеркивает, что глупец совершает дурные поступки. К тому же, судя по всему, Бонхёффер считал злодея своего рода жертвой внешних обстоятельств, и это не совсем соответствует воззрениям Арендт. Она пишет о «неразумии», отличая его от «глупости», но «глупость» у Бонхёффера является синонимом «неразумия» у Арендт. Ниже я буду использовать оба этих понятия, но подчеркиваю, что под глупостью я понимаю не отсутствие интеллекта, а отсутствие разума.

Радикальное и банальное зло

Понятие Арендт о банальности зла взаимосвязано с ее же понятием о радикальном зле, что видно на примере «Истоков тоталитаризма». Это понятие о радикальном зле имеет мало общего с идеями Канта. В понимании Канта, радикальное зло - феномен чисто человеческий, в понимании Арендт - это изживание всего человеческого в человеке, всей его индивидуальности, и это изживание индивидуальности от-! юсится как к жертве, так и к агрессору. Тоталитарное общество, согласно Арендт, отличается тем, что все личности становятся лишними и каждый человек одинаково хорошо может выступать как в роли жертвы, так и роли палача. В тоталитарном обществе уникальность человека совсем не нужна и каждый становится взаимозаменяемым. Речь идет об «изменении самой человеческой природы».

Эта ненужность формируется в три этапа. Сначала человек уничтожается как юридическое лицо, т.е. выделенные личности или группы лишаются своих гражданских прав. Затем человек уничтожается как нравственная личность - совесть теряет свою неоспоримость и людская солидарность рушится. И наконец, всякая индивидуальность вообще стирается. Эту дегуманизацию Арендт определяет как радикальное зло, когда «на карту поставлена человеческая природа как таковая». Радикальное зло отличается от традиционных теорий зла не в последнюю очередь тем, что его нельзя объяснить привычными человеческими мотивами, такими, как алчность, личная выгода, жажда власти и т.п.

Жертвы выбираются с почти заданной произвольностью. В этом смысле показательным является террор, царивший в Советском Союзе в 30-х годах. Эта чистка была иного рода, нежели та, что проводилась нацистами, - она направлялась параноидальной логикой большевиков, согласно которой над ними висела непреходящая угроза со стороны вражеских сил. Террор достиг своего пика в 1937-1938 годах, когда и Сталину стало ясно, что его уже невозможно контролировать. Это было насилием, скрывающимся под личиной политического контроля. Эту чистку надо считать абсолютно иррациональной, поскольку исполнителям было предписано выполнять случайным образом положенную норму по ликвидации, меняющуюся каждую неделю, и которую исполнители должны были набирать из более или менее случайных групп людей; критерий этого отбора мог быть каким угодно, начиная с национальности и заканчивая безобидными увлечениями, такими, как занятие эсперанто или филателия. Значение ярлыка «троцкист», употреблявшегося по отношению к особо опасным врагам партии, государства и революции, постоянно менялось в зависимости от изменений в политической ситуации и политических альянсов, и попасть в «троцкисты» становилось все легче. Отсутствие четких критериев, по которым можно было определить врага, по-видимому, очень немногих членов Центрального комитета заставляло усомниться в существовании этого врага. Вместо этого неуклонное размывание критериев определения «врага» приводило к неуклонному росту количества людей, попадающих в эту категорию, - и это касалось не только «врага» как такового, но также его семьи и друзей.

В тоталитарном обществе индивидуум должен жить согласно тем ценностям, которые не являются плодом его собственных раздумий и нравственных установок, а навязываются государством. Разделение добра и зла перестает быть личным делом каждого, - это становится прерогативой государства. По мнению Арендт, с подобным неразумием можно столкнуться не только в тоталитарном обществе, также оно было свойственно, к примеру, военным советникам американского правительства времен войны во Вьетнаме. Суть идеи Арендт распространяется не только на общества, которые мы называем тоталитарными, - она подчеркивает, что аспекты современной жизни, способствовавшие возникновению тоталитаризма, не исчезают с падением тоталитарного режима. Процессы деперсонализации, происходящие сегодня, политика, отделенная от морали, порождают безразличие. Личная ответственность и способность мыслить критически находятся под угрозой и должны быть восстановлены.

Трудно установить, как соотносятся понятия о радикальном и банальном зле, и, насколько мне известно, Арендт нигде не давала систематизированного ответа на этот вопрос. «Банальный» не означает «обычный» или «распространенный», хотя банальное зло при определенных обстоятельствах может получить широкое распространение. Банальное означает поверхностное. Не думаю, что Арендт, используя понятие о банальности зла, делает попытку определить что-либо существенно отличающееся от того, что она ранее назвала радикальным злом. Скорее понятие о радикальности уводило в сторону от того феномена, который она предполагала исследовать. Слово «радикальный» образовано от латинского radix,что означает «корень». То, что зло имеет корень, подразумевает, что оно также имеет глубину. Арендт, напротив, стремилась исследовать именно то, чему не достает глубины В значительной мере именно поэтому она подчеркивает, что речь Эйхмана, по сути, представляла собой набор клише, - использование клише демонстрирует поверхностность говорящего, указывает на отсутствие глубины. Арендт пишет, что целью внедрения тоталитарной идеологии было не формирование определенных убеждений, а скорее уничтожение способности к формированию всяких убеждений вообще, т.е. способности думать. Можно сказать, что человек теряет способность действовать, имея в виду трактовку понятия действия, которую дает Арендт. Она определяет способность к действию как способность начинать что-либо сызнова. С такой точки зрения ее понятие о действии близко толкованию Канта, который понимал свободу как спонтанность.

Банальное зло можно трактовать как следствие зла радикального. Понятие о радикальном зле можно считать в большей степени относящимся к системе, в то время как понятие о банальном зле в большей степени субъективно. Вероятно, мы можем сказать, что «радикальное зло» - это политическое понятие, описывающее политический недостаток, а «банальное зло» - это понятие из категории нравственности, описывающее недостаток последней. Банальность подразумевает характеристику не поступков, а мотивации. Беда в том, что мы, как правило, склонны предполагать некую злую волю, определенное намерение, и только тогда ведем речь о преступлении. Подобную злую волю едва ли возможно увидеть в мотивах Эйхмана. То же можно сказать о Гессе и Штангле, комендантах Освенцима и Треблинки соответственно.

Эйхман, Гесс и Штангль

Сведения об Эйхмане я черпал, прежде всего, из книги «Эйхман в Иерусалиме», где собраны статьи Арендт, в которых она описывает процесс над Эйхманом, а также из протоколов допросов израильской полиции. Я не хочу углубляться в юридические аспекты книги Арендт, например в вопрос о законах, имеющих обратную силу, а остановлюсь на том, что непосредственно касается личности Эйхмана.

Согласно заключению психиатров, Эйхман был абсолютно нормален. Им не руководила ненависть к евреям[365], и его ни в коей мере нельзя было охарактеризовать как садиста. Он говорил, что лично он не мог убивать и что если бы его назначили комендантом лагеря смерти, то он покончил бы с собой. Эйхман сожалел о том, что немецкие солдаты пострадали, потому что вынуждены были подвергать такому евреев, но не о том, что евреи этому подверглись. Сам Эйхман не обладал «достаточно крепкими нервами», чтобы смотреть на то, что делали с евреями, и считал, что со стороны командования Освенцима было жестоко рассказывать ему, простому конторскому служащему, о том, что было сделано, слишком прямо и жестко. Примечательная позиция: критики достойна не попытка истребления евреев, а то, что немецкие солдаты пострадали от того, чему им приходилось подвергать евреев, а также то, что ему самому без обиняков было рассказано о том, к чему он приложил руку. Похоже, он ни разу не говорил о том, что уничтожать евреев - просто безумие, а лишь порой замечал, что это делалось излишне жестоко, что плохо отразилось на несчастных солдатах, выполнявших эту работу. Вновь и вновь он подчеркивал, что сам не принимал непосредственного участия в убийствах, а имел отношение только к перевозкам. Неясно - как он решал для себя вопрос о распределении ответственности. Он то утверждал, что является соучастником только с чисто юридической точки зрения, но не несет моральной ответственности, то отрицал свою личную ответственность, поскольку лишь выполнял приказы, и в то же время, в другой раз, признавал свою ответственность за подчинение приказам. Понятно, что ответ на вопрос о распределении ответственности не является для Эйхмана однозначным, поскольку он должен был подчиниться двум несовместимым требованиям - долгу следовать приказу и долгу отказаться от исполнения приказа. Эйхман сделал выбор в пользу неправедного долга. Следуя приказу, он исполнял свои обязанности как бюрократ, подпадая под описанное Максом Вебером поведение: «Честь чиновника выражается в способности, вопреки собственным убеждениям, выполнять приказ под ответственность повелевающего, так же добросовестно, как если бы приказ соответствовал его собственному взгляду на дело». Эйхман говорит, что не было «никаких собственных решений», лишь данные сверху указания[366]. По-видимому, ему никогда не приходило в голову подать в отставку, скорее исполнение приказа являлось для него единственной альтернативой. Как пишет Вебер, «отдельный чиновник не может вырваться из системы, к которой он крепко-накрепко прикован». Поскольку бюрократ исполняет свои обязанности без оглядки на личные интересы, создается иллюзия того, что его собственные нравственные установки не имеют отношения к работе. Требование не принимать во внимание собственные интересы означает, что служебное положение не должно быть использовано в своих личных целях, однако оно не отменяет личной ответственности каждого за все, что он делает, вне зависимости от должности. Соображения морали, которыми человек должен руководствоваться как частное лицо и как служащий, могут не совпадать полностью, однако, как бы там ни было, личная ответственность не может быть снята. «Присяга в верности предполагает безоговорочное подчинение. Так же беспрекословно мы должны выполнять законы и предписания... Приказы фюрера обладают силой закона». Эйхман дает точное описание правилу фюрера, к которому я еще вернусь позднее, и, по-видимому, считает его обязывающим как с нравственной, так и с юридической точки зрения.

Объясняя свои действия, Эйхман опирается на философию нравственности Канта: «Я принял категорический императив Канта как норму». Однако Эйхман показывает свою некомпетентность в толковании философии нравственности Канта. Этика Канта, как известно, основана на принципе автономности, нов толковании Эйхмана она превращается в гетерономную этику, поскольку законы нравственности не рождаются в сознании субъекта, а диктуются приказами фюрера. Эта проникнутая идеей гетерономности этика, где законы нравственности берут начало вне субъекта, будь то другой человек, организация или Бог, - таким образом, становится во всех смыслах противоположной этике Канта. Правда, в своей философии права Кант пишет о непререкаемом долге следовать законам своего государства, подразумевая, однако, что законы основаны на принципах нравственности, чего не скажешь о законах, имевших силу в Третьем рейхе. Кроме того, Кант черным по белому пишет, что нельзя повиноваться тому, кто призывает к явному злу. И Эйхман сознавал, что истребление евреев - зло, поскольку говорил о возникновении некоей внутренней борьбы в тот момент, когда он узнал о «решении еврейского вопроса», однако быстро успокоился, ведь «лично я избежал непосредственного участия в этом», т.е. поскольку он не должен был собственноручно заталкивать евреев в газовую камеру.

В своем последнем слове на суде Эйхман заявил, что он вовсе не чудовище, а скорее жертва. Он совершенно прав в том, что он не был чудовищем, ведь он не был садистом, который испытывает удовольствие от страданий других. И тем не менее не совсем понятно, почему он считал себя жертвой. Он ссылался на «ошибочное решение», имея в виду, вероятно, то, что на него переложили ответственность и вину за те действия, в которых он не принимал непосредственного участия, т.е. в конкретных убийствах. Такая трактовка выглядит вполне правдоподобно, учитывая, что Эйхман как во время допросов, так и на процессе признавал себя центральной фигурой по части перевозки евреев, однако отрицал обвинения в непосредственных убийствах. Сильное возмущение Эйхмана вызвали показания свидетеля (которые суд, впрочем, счел недостоверными), утверждавшего, что Эйхман на его глазах как-то убил еврейского мальчика. Итак, Эйхман считал, что ему несправедливо приписывали вину за события, происходившие где-то далеко от него, и в которых он не принимал непосредственного участия.

Когда Эйхман говорил о себе как об идеалисте, он был во многом прав. Он был идеалистом и бездумным человеком. Беспрекословное подчинение приказам фюрера - это идеализм, однако отсутствие рефлексии и размышлений о том, насколько чудовищно уничтожать евреев, - это бездумность. Идеализм и глупость являются двумя аспектами одного и того же. «Я, не раздумывая, выполнял приказы». Поскольку многие выдающиеся личности поддержали «решение еврейского вопроса», Эйхман расценил это решение как правильное и поэтому предпочел отказаться от собственного взгляда на проблему и «вообще не испытывал чувства вины».

Арендт утверядает, что Эйхман «не ведал, что творил». Это довольно распространенное оправдание - человек не знает, что делает[367]. Исходя из этого, позиция Арендт становится несколько противоречивой, поскольку, с одной стороны, она утверждает, что Эйхман не знал, что делал, с другой - полностью соглашается с вынесенным ему смертным приговором. Я же, напротив, считаю, что Эйхман пусть не до конца, но осознавал то, что делал, однако позволил иным соображениям - успешная карьера и верность фюреру - взять верх. Я не считаю, что Арендт ошибалась, описывая Эйхмана, напротиь, на мой взгляд, она заметила самую суть - однако ее описания несколько однобоки. Арендт не видела в Эйхмане полностью обезличенного бюрократа, как его воспринимал, к примеру, Зигмунт Бауман, поскольку главным объектом ее исследования оставалась личность Эйхмана, сколь бы ни была ничтожна его индивидуальность, в то время как для Баумана Эйхман, в сущности, был не более чем пассивной составляющей системы. Ущербность индивидуальности играет важнейшую роль в исследовании Арендт, в то время как Бауман едва ли поднимает подобные вопросы. Арендт пишет: «Люди выражают себя в поступках и речах, они активно проявляют уникальность своей личности». Как раз этого не продемонстрировал Эйхман. По сути, он не действовал, а лишь следовал указаниям, не произносил речь, а просто позволял набору клише течь нескончаемым потоком. Он сам утверждал, что единственный язык, который он освоил, - это язык документов. Язык документов - это обезличенный язык, а клише и лозунги избавляют от необходимости задумываться, поскольку нет нужды обращаться к собственной мыслительной деятельности, когда можно обходиться, заданными стандартизированными поверхностными формулами. Все частности, каждый отдельный человек, а следовательно, и все его страдания, стираются этими грубыми формулировками.

Утверждая, что у Эйхмана «вообще не было никаких мотивов», Арендт упускает из виду очевидное, а именно что Эйхман, в придачу к имевшимся у него карьерным амбициям, до последнего оставался приверженцем гитлеризма. В последних перед казнью словах он восхвалял Германию, Аргентину и Австрию. Арендт не принимает эти слова Эйхмана в расчет, относя их к проявлениям его нелепой склонности к использованию лозунгов и клише, однако, на мой взгляд, они дают нам важные сведения об Эйхмане: он также был идеалистом. Эйхман Ьыл не только обыкновенным бюрократом, но и обыкновенным фанатиком. Таким образом, зло Эйхмана не настолько банально, как предполагала Арендт, ведь к банальному злу примешивается зло идеалистическое. В обоих случаях это зло содержало в себе нечто, если можно так выразиться, альтруистическое, хотя, безусловно, в своих действиях Эйхман руководствовался и эгоистическими мотивами. Поэтому образ Эйхмана, который рисует Арендт, является, на мой взгляд, упрощенным и однобоким. Несмотря на то что Эйхмана едва ли можно было упрекнуть в антисемитизме, железная идеология, а именно верность фюреру, прочно сковала его сознание.

Подобный идеализм мы также можем обнаружить и у Рудольфа Гесса - коменданта Освенцима -самого большого из концентрационных лагерей. Гесс называл себя «фанатичным национал-социалистом» и был ярым антисемитом. Когда, спустя год после окончания войны, он утверждал, что массовое уничтожение евреев было неверным шагом, он имел в виду не то, что это зло, или, по меньшей мере, аморально, а то, что, сделав это, Германия навлекла на себя гнев и негодование мирового сообщества и в действительности только способствовала евреям в достижении их цели - мирового господства!

Читая автобиографию Гесса, написанную им в тюрьме сразу после окончания войны, поражаешься изобилию черт, характерных также и для Эйхмана. Очевидно, что Гесс был не столь умен, по сравнению с Эйхманом, однако надо сказать, что в глупости, понимаемой как бездумность, они оба были на равных. Создается впечатление, что, когда спустя год после окончания войны Гесс писал свою биографию - несколько неумелую, но завораживающую прозу, - он не совсем понимал то, что сделал. И, несмотря на то что в тексте нередко встречаются обороты вроде «теперь я понимаю, что...», читатель ясно видит, что это не соответствует действительности. Каким-то непостижимым образом он умудрился представить себя еще более поверхностным человеком, чем Эйхман. Как писал Примо Леви в предисловии к этой биографии, Гесс отнюдь не был чудовищем, однако его автобиография «источает зло». Гесс противопоставлял себя солдатам СС, которые с удовольствием пытали пленных, и в этом он, конечно, прав, однако это показывает, что он не понимал своей собственной роли в происходящем. Этих солдат он воспринимал как зло и в то же время не видел собственного зла. Здесь, как обычно, «зло» преображается в понятие, применимое по отношению к другим, но не к себе. Он обвиняет этих солдат в том, что они не видели в пленных людей, однако в этом виновен и он сам, в противном случае он не выполнил бы свою работу. Он утверждал, что «слишком симпатизировал» пленным, чтобы выполнять подобную работу, что имел «слабость», однако ни эта «симпатия», ни «слабость» никак не помогли пленным и не выглядят правдоподобно. Если бы он признавал, что пленные - люди, и в то же время нес ответственность за все и был в курсе всего происходящего в Освенциме, то он был бы чудовищем. Но как и Леви, я не считаю Гесса чудовищем[368].

Подобно тому как Эйхман утверждал, что живет в соответствии с категорическим императивом Канта, Гесс придавал особое значение тому, что он - нравственная личность и делал все возможное, чтобы соблюсти определенные принципы морали, т.е. убивать евреев - правильно, но отдельному солдату нельзя их обворовывать. Эту мораль придумал не Гесс, она продиктована Гиммлером: «Украл марку [25 эре] - и ты покойник. Отдельные, запятнавшие себя, члены СС будут ликвидированы без всякой пощады. У нас есть моральное право уничтожать таких людей. Но мы не имеем права наживаться». Соблюдая этот принцип морали, Ifecc также негодовал по поводу изнасилований и «неоправданной» жестокости. Он подчеркивал, что никогда не обращался с заключенными плохо. Возможно, он имел в виду то, что никогда не бил пленных своими руками, не расстреливал из своего оружия, что лично он никогда не наполнял камеры циклоном Б, однако он был комендантом самого большого концлагеря и знал обо всем, что там происходило. Именно он отдавал приказы. Гесс не был пассивной фигурой, а проявлял рвение во всем, что касалось функционирования лагеря. Он обладал всеми возможностями, чтобы улучшить невыносимые условия жизни заключенных, но предпочел создать максимально «эффективный» лагерь. Он критиковал заключенных за их аморальное поведение по отношению друг к другу, не учитывая того, что именно на нем лежала ответственность за создание таких условий жизни, при которых не было возможности оставаться порядочным человеком. Среди заключенных, так же как и среди охраны, встречались разные люди, кто-то был лучше, кто-то хуже. Ни заключенные, ни охрана не составляли совершенно однородную группу, все члены которой имели бы одинаковые моральные качества. И хотя найдется множество примеров порядочности, которую заключенным удавалось сохранить на протяжении всего срока, проведенного в концлагерях, факт остается фактом - нравственные принципы едва ли царили повсеместно среди заключенных. Критические условия существования в значительной мере подавляли соображения морали. И ясно, что многие заключенные мало-помалу превзошли своих надсмотрщиков в жестокости по отношению к собратьям по несчастью - важно понимать, что быть жертвой вовсе не то же, что быть хорошим человеком, - однако, так или иначе, вне всякого сомнения, Гесс не тот человек, который вправе осуждать, ведь именно он нес ответственность за создание таких условий, при которых эта жестокость и бесчеловечность должны были возникнуть с той или иной долей неизбежности. Осужденный за убийство по политическим мотивам, Ibcc, сидя в тюрьме, подробнейшим образом описывал свою жизнь и четко идентифицировал себя с другими заключенными, критиковал охрану за излишнюю жестокость, однако это ни в коей мере не повлияло на его описание Освенцима - Гесс не был способен взглянуть на лагерь глазами заключенных.

Автобиография полна сетований на нехватку ресурсов, отсутствие квалифицированной рабочей силы, неясные указания, поступающие от командования, - сетования, присущие всякому бюрократу. Нравственная сторона вопроса, напротив, не рассматривается вовсе. Гесс утверждал, что был «одержим» целью добиться наибольшей эффективности в работе Освенцима. Он подчеркивал, что всегда был человеком, скрупулезно исполняющим свои обязанности точка в точку. В этом он совпадает с Эйхманом, но, в отличие от Эйхмана, Гесс ставил себя в один ряд со своим командованием, в том смысле, что он не просил их сделать то, что сам бы не смог. Он считал, что отравление газом, несомненно, предпочтительнее расстрела, поскольку последний был бы тяжким испытанием для эсэсовских солдат, в особенности, если речь шла о расстреле женщин и детей. Так же как и Эйхман, Гесс озабочен тем, какое воздействие все это окажет на немецких солдат, в то время как страдания заключенных вовсе не берутся в расчет. Он утверждал, что просто делал то, чего сам ждал от своих людей, а именно - следовать приказам фюрера, и поэтому должен был вести за собой, не проявлять слабость, быть положительным примером для своих подчиненных. В одном их наиболее шокирующих отрывков своей автобиографии Гесс пишет:

Когда летом 1941 года я получил от него [Гиммлера] приказ оборудовать в Освенциме механизм для массового уничтожения и лично заняться его осуществлением, я даже близко не представлял себе ни его масштаба, ни последствий. Бесспорно, это был из ряда вон выходящий, чудовищный приказ, Но, несмотря на это, основы программы уничтожения евреев казались мне верными. В то время я об этом не задумывался: я получил приказ и должен был его исполнить. Надо уничтожать евреев или нет -я не смел рассуждать об этом самостоятельно, ведь я не мог знать всего.

Это пример банального зла в его крайнем проявлении - бездумность, слабость воли, не позволяющая взять на себя труд задуматься. Он признавал, что этот приказ - «чудовищный», но тем не менее предпочел его выполнить, поскольку приказ должен быть исполнен.

В случае с Францом Штанглем, комендантом Собибора и Треблинки, мы имеем дело с иной личностью, или, точнее, с личностью, обладающей извсстной долей индивидуальности. Тогда как Гесс производил впечатление эмоционально тупого, армейского выскочки без единой собственной мысли в голове, а Эйхман - чиновника Преисподней, Штангль был довольно красноречив и порой обаятелен. По окончании процесса 1970 года Гита Серени много раз беседовала со Штанглем, когда он находился в заключении, и в нижеследующем я опирался на книгу Серени «В ту темноту». Для начала Штангль произносит стандартную тираду, смысл которой заключается в том, что он никогда, ни одному человеку собственноручно не нанес физического вреда, однако иногда его слова выдают определенную работу ума, разрушая образ человека, который не понимает того, что сделал. Кажется, что он вот-вот прозреет, но отступает перед этим знанием. Он признает себя виновным, но не понимает масштаба этой вины. Не понимая сути обвинения, нельзя говорить о признании вины. Масштаб преступлений, совершенных в Треблинке, настолько велик - убитые исчисляются сотнями тысяч, возможно, их количество превышает миллион, - что человек едва ли вообще способен осознать это в полной мере. Признание Штангля, таким образом, являлось не полным, ограниченным - несмотря на то что он и не пытался скрыть то, что фактически имело место, -поскольку он не осознавал степень своей личной ответственности. Парадоксально, что Штангль, будучи не глупым человеком, признает себя виновным и в то же время утверждает, что его совесть чиста.

Штангль говорил, что, прибыв в Треблинку, он увидел Ад Данте. Однако он сделал свой выбор и занял пост коменданта этого места, он не отказался, а это равносильно согласию на исполнение роли дьявола. Мы сталкиваемся с парадоксом, ведь, с одной стороны, Штангль по собственному желанию - пусть и в какой-то степени вынужденно - избрал роль дьявола, с другой стороны, он не обладал «дьявольскими» качествами. Он не был тем, кто испытывал удовольствие при виде страданий других людей. Однако он посвятил себя этой работе с жестокой неукоснительностью. Эта безоглядность едва ли основывалась на ненависти к евреям, скорее ее мотивировала служебная мораль. Служебная мораль была сильнее всяких законов нравственности.

Треблинка была не концентрационным лагерем, а лагерем смерти, и самым крупным. Не все знают, чем отличается лагерь смерти от концентрационного лагеря. Концлагерь - это экстремальный вариант трудового лагеря, концлагерь отличала куда большая бесчеловечность, чем это имело место в простых трудовых лагерях, повсеместно построенных нацистами. Изначально концлагеря являлись механизмом использования рабского труда, но условия жизни систематически ухудшались на протяжении всего периода их существования. Тем не менее стоит подчеркнуть, что, несмотря на то что заключенных подвергали газации, расстреливали, морили голодом, использовали в качестве подопытных в медицинских экспериментах и т.п., в концлагере можно было выжить. Даже в Освенциме, где существовал собственный конвейер смерти (Биркенау), выживал один из пяти евреев - из 950000 евреев, заключенных Освенцима, было убито немногим менее 800000 - и еще большее число людей других национальностей. Для сравнения, из всех заключенных четырех лагерей смерти, расположенных в Польше, в живых осталось лишь 87 человек, среди которых не было детей, - около двух миллионов человек погибло. Другими словами, выжить в лагерях смерти было невозможно. И Франц Штангль являлся комендантом крупнейшего из этих лагерей.

Жертв систематично лишали человеческого достоинства. Их перевозили как скот, в тесном вагоне без санузлов, без еды и питья, а по прибытии в Треблинку делили на три группы - мужчин, женщин и детей, приказывали раздеться донага, в полостях тела искали драгоценности, затем брили наголо и загоняли в газовые камеры. По словам Штангля, эта процедура унижения имела своей целью обесчеловечива-ние пленных, что помогало солдатам привести казнь в исполнение. Это обесчеловечивание подействовало и на Штангля. Он воспринимал евреев не как отдельных личностей, а как «груз», «массу». Он сознательно избегал общения с тем, кто обречен на смерть, вероятно, из опасений увидеть в нем личность, которая должна обладать неприкосновенностью.

Как мог он пойти на такое? Всякий раз он повторял, что был вынужден выполнять работу, что речь шла о спасении его собственной жизни. Это не так ни один немецкий солдат, ни на одном уровне, не был казнен по причине отказа от участия в массовом уничтожении. По словам Штангля, чтобы не участвовать в этом, он должен был бы покончить собой, однако правильнее будет сказать, что он должен был просто отказаться от участия. Он утверждал, что, узнав о плане массового уничтожения, расценил его как «преступление» по отношению к евреям, однако вместо того, чтобы отказаться от участия в реализации этого плана или активно противостоять совершению этого преступления, он удовольствовался прошением о переводе, которое было отклонено. Тогда он решил стать частью этого преступления. Порой он просто прятался за демагогическими рассуждениями, например утверждая, что в молодости, в школе полицейских его учили, что преступление имеет место тогда, когда соблюдены четыре условия: наличие субъекта, объекта, действия и умысла. Он считал, что невиновен в преступлении, поскольку четвертое условие не соблюдено - вероятно, потому, что лично он не питал особой неприязни по отношению к евреям. Однако он, конечно, кривил душой. Штангль понимал, что виновен в преступлении. Он старался «выделить те поступки - в соответствии с тем, что подсказывает мне совесть, - за которые лично я нес ответственность». Он разбил размышления и действия на два совершенно изолированных элемента, при этом каждый малый элемент мог быть оправдан по-своему, - таким образом, Штангль получал возможность не принимать во внимание общую картину.

Как сказано выше, Штангль не был антисемитом, однако относился к пленным с глубочайшим презрением. Это презрение основывалось не на «расовых» мотивах, а на слабости, бессилии пленных:

Дело было не в ненависти. Они показали такое бессилие; они позволяли делать с ними все, что угодно. Это были люди совсем из другого теста, с которыми не было ни единой точки соприкосновения, с которыми невозможно установить контакт - вот почему возникло презрение. Я никогда не понимал, как можно так легко сдаваться. Недавно я прочел книгу о леммингах, приблизительно раз в 5-6лет они просто заходят в море и умирают; прочитанное напомнило мне о Треблинке.

Таким был Штангль в 1971 году, спустя 27 лет после того, как был уничтожен лагерь Треблинка. Удивительно, как мало человек может понять за столь немалый срок. Что касается заявления о невозможности установить с пленными контакт, то Штангль легко мог бы его опровергнуть, поговорив с ними. Однако, как сказано выше, он сознательно этого избегал. Харальд Офстад считал «презрение к слабости» ключом к пониманию нацизма, и Штангль - прекрасное тому подтверждение. С точки зрения Гитлера, евреи не заслуживают жалости: «Нет причин жалеть о народе, которому гибель уготована судьбой». Ход мыслей таков: сделав евреев слабыми, судьба обрекла их на гибель, и поскольку они слабые, то их истребление вполне правомерно. Слабые не имеют права на жизнь - слабость, а следовательно, и слабые должны быть уничтожены.

Видно, что чем больше становился срок службы, тем порочнее становился Штангль, тем тяжелее ему становилось понять, что именно он является центральной фигурой в совершающемся не имеющем аналогов преступлении. Со временем, по словам Штангля, он привык ко всему[369]. Эта деформация личности едва ли была ощутима для самого Штангля - отсутствие сил для отказа превратилось в более или менее полную потерю совести[370]. Привыкание в данном случае сыграло решающую роль[371]. У каждого человека имеется множество выработанных стереотипов мышления, которые являются неосознаваемыми по той простой причине, что ими не управляет сознание. Эти стереотипы скорее образуют своего рода «задний план» того, что в данный момент занимает сознание -они определяют то, что мы обычно видим за ситуацией определенного типа. С этой позиции стереотипы обуславливают восприятие, но в то же время они ограничивают его область, отбраковывая множество явлений как не относящиеся к делу. Таким образом, привычки приводят к своеобразной слепоте, а в случае Штангля они имели следствием неуклонно прогрессирующую нравственную слепоту.

Поразительно, но в своих «показаниях» Эйхман, Гесс и Штангль делали упор только на самих себя, ни разу не задумавшись о жертвах. Безоглядность, с которой они относились к своей работе, говорит о том, что они действительно видели некое предназначение в том, что делали, вопрос в том, какую ценность вообще можно найти в этой дикости. Для Гитлера «священный долг» заключался в сохранении чистоты расы, и этот долг узаконивал массовое истребление, однако не этим руководствовались Эйхман, Гесс и Штангль. Говоря о Ibcce (это не относится к Эйхману и Штанглю), можно отметить, что антисемитизм сыграл важную роль в обусловливании его поступков, однако вовсе не это было определяющим. Всем троим были свойственны карьерные амбиции, пусть Штанглю и в меньшей степени, чем остальным, но эти амбиции несопоставимы с чудовищностью преступлений. Все они, опять-таки с некоторыми оговорками в отношении Штангля, были всецело преданы Гитлеру и, таким образом, были идеалистами. В особенности это касается Эйхмана и Гесса, ведь они не просто повиновались приказу, а активно включались в реализацию программы. Общим для этих троих, в большей или меньшей степени, является полное отсутствие сознания собственной ответственности, пусть даже ею проблески случались время от времени у Штангля. По словам Гиммлера, отдельный эсэсовец не нес ответственности за происходящее, она полностью лежала на нем самом и Гитлере, однако индивидуальную ответственность нельзя подобным образом просто сбросить со счетов.

Все немецкие солдаты должны были присягать не Конституции Германии, а лично Гитлеру, что равносильно клятве выполнять любой приказ, отданный Гитлером. Принцип фюрера не предполагает оценку правомерности приказа - поскольку приказ правомерен уже потому, что исходит от Вгглера. По этой причине несоответствие приказа высшим ценностям исключено в принципе, ведь ценности выше, чем воля фюрера, просто не существует. В «Майн Кампф» подчеркивается, что для общего блага отдельный человек должен забыть не только о личных интересах, но и о «собственном мнении». Самостоятельное мышление как таковое есть предательство[372]. Подчинение приказу с юридической точки зрения было единственным узаконенным действием. Однако как указывает Эмерсон: «Честные люди не должны слишком четко следовать закону». Отказаться от исполнения приказа - значит способствовать его дискредитации, Авторитетность приказа зависит от того, исполняется он или нет, отказ от исполнения ставит под сомнение его правомерность. Поэтому отказ от исполнения приказа является потенциально эффективным оружием. Приказ, повторенный дважды, лишается первоначальной силы. Гесс, Штангль и в особенности Эйхман, вероятно, считали исполнение приказа единственно правильным с точки зрения морали поступком. Однако следует допустить, что нравственные принципы этих троих не были ограничены только вышеизложенным, что доказывает их непосредственная реакция на план массового уничтожения[373]. Тем не менее эти принципы были отброшены, уступив место соображениям другого характера.

Они придерживались норм морали в обычной жизни. Роберт Дж. Лифтон апеллирует к феномену «двойственности» {doubling),т.е. существованию двух полноценных Я - в лагере и за его пределами. Это вполне допустимо, учитывая, что и Штангль и Гесс вне лагеря вели относительно нормальную семейную жизнь. Однако, на мой взгляд, лучше ограничиться одним Я, которое в зависимости от нахождения внутри и вне лагеря по-разному интерпретирует происходящее. Бауман, как мне кажется, увидел суть этой неоднозначности:

Холокост мог произойти лишь при условии нейтрализации влияния основополагающих побуждений нравственности, изоляции конвейера смерти от той сферы нравственности, где формируются и действуют эти побуждения, и их оттеснении на периферию сознания.

Обычные люди и беспредельное зло

Ужасающие поступки могут совершаться людьми, которые просто сосредоточены на решении практической задачи и не руководствуются садистическими мотивами [374]. Эйхман, Гесс и Штангль как раз являлись такими людьми. То, что я назвал глупостью, как уже сказано выше, не означает недостаток интеллекта. Например, половина 14 участников Ванзейской конференции были докторами юридических наук, а 6 из 15 Einsatsgruppenfuhrer,т.е. командующих отрядами смерти на востоке, имели докторскую степень. А как насчет врачей, проводивших эксперименты на заключенных?[375] Все они понимали разницу между хорошим и плохим, однако никто из них не примерял эти категории на свои собственные поступки, словно эти поступки совершались в некоем вакууме вне морали, где понятия о хорошем и плохом не имеют силы.

Созданию такого вакуума способствовал процесс дегуманизации. Бритье волос, доведение до крайней степени истощения и многое другое скрывало индивидуальность и превращало людей в безликую массу[376]. В найденном в Освенциме дневнике кого-то из заключенных написано: «Мы уже не люди, но и не животные, мы - просто непостижимый психофизический продукт, произведенный в Германии». В лагере следили за тем, чтобы заключенные не накладывали на себя руки. Это может показаться странным, ведь в итоге их все равно умерщвляли, но тем не менее самоубийство создавало проблему, поскольку этот поступок сам по себе субъективен. Самоубийство утверждает ценность жертвы как человека и таким образом разрушает представление о заключенном как о не-человеке. Результатом процессов дегуманизации являлась демонстрация того, что евреи - не люди в полном смысле этого слова, таким образом, солдатам становилось легче осуществлять их уничтожение. Было важно, чтобы евреи утопали в собственном дерьме - в Берген-Белзене на 30000 женщин приходился только один нужник - таким образом, евреи отождествлялись с дерьмом. Евреев считали врагами, однако могла вмешаться простая человечность, вот почему делалось все возможное, чтобы не дать ей спутать карты. Берель Ланг утверждает, что процесс дегуманизации, которому подвергались евреи перед убийством, показывает, что изначально евреи признавались людьми. Поэтому нацисты, в понимании Ланга, являли собой осознанное зло, поскольку действовали обдуманно. Он идет еще дальше, утверждая, что они поступали так, потому что это было злом. Следовательно, он считает нацистов воплощением демонического зла в его наиболее крайнем проявлении. Однако это не соответствует тому, что мы уже знаем о большинстве преступников.

В книге «Добровольные палачи Гитлера» Даниель Гольдхаген критикует Арендт за то, что она изображает нацистов, в общем нейтрально настроенными по отношению к евреям. Однако Арендт говорила не о всяком участнике массового истребления, а лишь о некоторых из них, она хотела показать, что разные люди, причастные к этому истреблению, являлись воплощением различных форм зла. Гольдхаген, напротив, не видит между ними никакой разницы. Для него главное то, что они были немцами. Как указывают Норман Финкельштейн и Беттина Бирн, в книге Гольдхагена ощущается сильное напряжение между акцентом на немецком антисемитизме на одном полюсе и индивидуальной ответственностью на другом. Гольдхаген так и не прояснил связи между этими двумя моментами. Несостоятельное и тенденциозное описание немецкого антисемитизма, которое делает Гольдхаген, было, надо сказать, опровергнуто Финкельштейном и Бирн.

Из документов ясно видно, что большинство немцев не разделяло антисемитизм нацистов, даже в военные годы. Хотя антисемитизм резко возрос, когда нацисты пришли к власти, он не был широко распространен среди большинства населения Германии, и, например, «хрустальная ночь» не была положительно воспринята простыми немцами. Это доказывает нижеприведенная цитата из официального нацистского рапорта, касающегося «хрустальной ночи»:

Известно, что сторонниками антисемитизма в основном являются члены партии и партийных организаций, и что определенная часть населения не имеет об антисемитизме никакого представления и лишена всякой способности к пониманию.

После «хрустальной ночи эти люди тотчас бросились в лавки к евреям. Главным образом это объясняется тем, что хотя мы, без сомнения, народ и держава антисемитизма, но тем не менее антисемитизм почти не затрагивает систему взаимоотношений между народом и государством... в немецком народе все еще существует прослойка мещан, которые жалеют бедных евреев, не разделяют антисемитскую позицию немецкого народа и при всякой возможности стараются защитить евреев. Наша цель, чтобы антисемитизм как идеологию разделяли не только руководители и члены нашей партии.

Акты физического насилия, направленные против евреев, негативно воспринимались простыми немцами, однако постоянные нарушения гражданских прав евреев не порождали массовых протестов, а увольнения евреев, конфискация имущества и тому подобные меры пользовались относительно широкой поддержкой населения. В данном случае речь шла скорее об апатии и нравственном безразличии, нежели о тотальном юдофобстве немецкого народа. Поэтому широкие обобщения Гольдхагена, такие, как «каждый немец вел следствие, был судьей и палачом», совершенно безосновательны. Гольдхаген демонизирует немецкий народ и пишет об уникальной «немецкой культуре жестокости», об «общей [немецкой] склонности к насилию», о том, что немцы «в общем жестокие и кровожадные» и т.д. Гольдхагену не хватает убедительных примеров, подкрепляющих его заявления об этой специфичной немецкой культуре, поощряющей массовые уничтожения. Следующее слабое звено в этих утверждениях заключается в слишком большой роли, отводимой этой уникальной немецкой культуре полностью сформировавшей воззрения непосредственных участников событий, что никак не согласуется с намерением Гольдхагена постулировать в исследовании Холокоста решающее значение индивидуальной ответственности. Если эти люди были простым продуктом культуры, то о какой индивидуальной ответственности может идти речь? Рассуждения Гольдхагена противоречат его собственным утверждениям, сводятся к единственной причине, все время к пресловутой, чисто немецкой, особенно экстремальной форме антисемитизма. Как следствие коллективная вина вытесняет индивидуальную. Основываясь на том образе Германии, который создает Гольдхаген, нацисты должны были получить скорее 10-процентную поддержку на последних выборах, а не 33%, которые они фактически получили. Тем не менее с Гольдхагеном согласен Джеймс Гласе, который так же однобоко аргументирует массовое уничтожение евреев, ссылаясь на антисемитизм, обусловленный культурой, и подкрепляет это утверждение научными, или, скорее, псевдонаучными выкладками, и приписывая антисемитизм всему немецкому народу. Гласе, как и Гольдхаген, утверждает, что каждый немец был одержим мыслью о полном истреблении еврейского народа.

Немаловажно, что, вопреки утверждениям Гольдхагена, простые немцы, судя по всему, не представляли себе масштабов происходившего уничтожения евреев[377]. Это говорит скорее об их равнодушии, нежели о ненависти. Как уже было сказано, антисемитизм не был широко распространен в Германии до 1933 года, однако страну охватил кризис, а в критической ситуации люди больше, чем обычно, склонны думать только о самих себе. Межвоенный период был для Германии временем депрессии, инфляции, безработицы, общего повышения уровня насилия и преступности и т.д. Все это привело к тому, что простой немец был в основном сосредоточен на своих личных проблемах. Большинство людей действовало, исходя из того, что Эрвин Штауб называет «эгоистическим балансом». Человек сравнивает собственное, фактическое благосостояние с нормальным, т.е. с тем, которое, по его мнению, должно быть, и тогда, исходя из этой оценки, оказывает или не оказывает помощь другим людям. Если собственное благосостояние оценивается значительно ниже «нормы», то человек в меньшей степени склонен помогать другим людям, даже если они находятся в гораздо более трудном положении. Если же благосостояние, напротив, оценивается как удовлетворительное или лучше, чем удовлетворительное, то человек более отзывчиво относится к проблемам других людей. Это не абсолютное правило, и твердые нравственные принципы способны взять верх над соображениями собственного благосостояния. Если мы теперь проанализируем общую ситуацию, сложившуюся в Германии в межвоенный период, то поймем, что эгоистический баланс диктовал простым немцам заботу о собственном положении, а не о положении евреев.

Вместо того чтобы демонизировать народ целиком, как поступает Гольдхаген, надо приглядеться к тем, кто принимал активное участие в уничтожении евреев, а речь идет о десятках тысяч, возможно о 100000 немцев. В то же время необходимо подчеркнуть, что не все они представляли себе истинного масштаба истребления. Конечно, все железнодорожники, к примеру, должны были отказаться от перевозки заключенных, однако, вероятно, мало кто из них был осведомлен о немыслимых условиях самых ужасных лагерей. Обратимся к тем, кто имел непосредственное отношение к убийствам - 101-й полицейский батальон.

В книгах о Холокосте много говорится о газовых камерах, однако «только» 50-60% убийств было совершено посредством газации. Остальные были убиты другими способами, в основном - расстреляны. Это очень важно, поскольку целый ряд обычных объяснений, таких, как бюрократизация, разделение труда, технологизация и дистанцирование, в этом случае отпадают. Эти жертвы были по-прежнему людьми, которых видели и в которых стреляли, они не были просто «массой», прибывшей в лагерь. В своих исследованиях, касающихся их убийц, я опирался на монографию Кристофера Браунинга о 101-м полицейском батальоне[378]. В батальон входило около 500 человек, весьма показательно составлявших срез немецкого общества, что было характерно для всех карательных отрядов, посылаемых на восток. Эти полицейские не были обычными солдатами, ушедшими на фронт, - им не грозила опасность, в них никто не стрелял. В период с июля 1942 по ноябрь 1943 года 101-м полицейским батальоном было расстреляно, по меньшей мере, 38000 евреев и депортировано в Треблинку как минимум 45000 евреев, таким образом, эти полицейские были ответственны, по меньшей мере, за 83000 смертей евреев - в среднем на каждого солдата приходилось 76 расстрелянных евреев и 166 смертей евреев. Почти никто из этих людей до этого не принимал участия в боях, поэтому нельзя объяснить дикость их поступков, сославшись на ожесточение человека, видевшего войну. Они были обычными людьми, призванными на службу, отобранными без учета каких-либо специфических критериев пригодности для выполнения «заданий такого рода».

Заставляют задуматься документы, приведенные в монографии Браунинга, которые показывают, что перед первым заданием в Йозефове полицейским было предложено отказаться, если они считали, что не смогут выполнить задание. Лишь немногие отказались, и 1500 евреев в тот день расстались с жизнью на базарной площади Йозефова. Некоторые из полицейских, по-видимому, поняли, на что именно дали свое согласие, только встретившись лицом к лицу с жертвами, и просили об отстранении - их отправили караулить подступы к площади. Другие просили об отстранении, уже расстреляв несколько человек, а кто-то уклонился и спрятался, стараясь как можно дальше держаться от базарной площади. Некоторые все время нарочно промахивались. Однако большинство, выстрелив - попадали, и никто во всем батальоне не выступил против этого и не заикнулся об аморальности этой расправы. По мнению Браунинга, отказывались лишь 10-20% полицейских 101-го батальона, а Даниель Пэльдхаген считает, что эта оценка слишком завышена. Сложно установить точное число отказавшихся, но, полагаясь на материалы, которые приводят Браунинг и Гольдхаген, с большой долей вероятности можно сказать, что их было около 10%. На мой взгляд, точное значение процентного соотношения не столь значимо - гораздо более важным является тот факт, что подавляющее большинство этих людей предпочло участие в расправах, несмотря на возможность отказаться от него без всяких негативных последствий и даже несмотря на то, что им было предложено отстраниться. Не существует подтверждений того, что хотя бы один немецкий солдат был казнен или арестован, потому что отказался убивать евреев. Большинство солдат знали о возможности «нет», однако почти все предпочли ответить «да».

Принимая во внимание все вышесказанное, совершенно необъяснимо, почему большинство полицейских 101-го батальона не отказались от участия в расправах, ведь этот отказ не имел бы негативных последствий, ставящих под угрозу их безопасность или карьеру. Никого насильно не принуждали к участию. И уж совсем непонятно, почему многие из тех, кто поначалу отказывался, в дальнейшем вызывались добровольно. В сущности, члены 101-го батальона не проявляли рвения и не были рады участию в расправах - многие впадали в депрессию. Существует множество примеров и диаметрально противоположных настроений[379], но, по сути, от участия в расправах люди получали сильнейший физический и психический стресс. Зачем же они это делали? Браунинг приводит документы, неоспоримо свидетельствующие о том, что не антисемитизм был ведущим мотивом полицейских, и лишь 25-30% людей были членами НС

Большинство людей, впервые совершив убийство, испытывают сильнейший физический и эмоциональный стресс, однако с каждым следующим убийством этот стресс ощущается все меньше и меньше. Многие из 101-го полицейского батальона ужасно чувствовали себя во время и после резни в Йозефове. Это состояние объясняется еще и тем, что они в какой-то мере идентифицировали себя с жертвами. Огромное количество жертв - 1500 в Йозефове, а спустя месяц - 1700 в Ломазах и т.д., - скорее всего, привело к формированию образа однородной массы из жертв, которые больше не воспринимались как личности. Уже на следующей акции в Ломазах полицейские, по-видимому, не испытывают столь же сильных мук. Негативные эмоции быстро забывались большинством полицейских, вероятно, потому, что всякая идентификация с жертвами быстро терялась, -резня как таковая утверждала непреодолимую разницу между «нами» и «ними». Полицейские закостенели в жестокости. Обычно желающих пойти на задание было больше, чем требовалось, и это привело к возникновению соревновательности в «охоте на евреев». Они несколько более активно отказывались убивать еврейских женщин и детей, однако это вовсе не было непреодолимым препятствием. Число «ревностных» убийц увеличивалось с каждым разом, в то время как количество вынужденных становилось все меньше. Тем не менее самую большую категорию составляли люди, которые не рвались на задание и не отказывались от него, они просто-напросто выполняли приказ. Эти люди гораздо больше думали о себе, потому что должны были выполнять подобные задания, а не о жертвах, к которым они с каждым заданием испытывали все большее безразличие. Как бы невероятно это ни звучало, но, по-видимому, они не понимали, что их поступки являются злом. Один из полицейских говорил впоследствии: «В то время мы вообще об этом не задумывались. Только спустя много лет некоторые из нас осознали, что произошло». Эта бездумность обескураживает еще больше, чем в случае Эйхмана, ведь эти полицейские стояли лицом к лицу с жертвами, в то время как Эйхман находился вдали от места, где совершались преступления.

Позже полицейские ссылались на то, что не хотели вести себя как трусы, не хотели выделяться и т.д., но все это - безнадежные и неадекватные оправдания участия в массовом убийстве. Один из полицейских говорил об участии в расстреле как об истинной трусости, и это больше похоже на правду. Проще было идти и расстреливать, чем поставить себя вне большинства. Приоритет отношений с товарищами, принадлежности к группе был для них существенно выше, чем жизнь жертвы. Это объяснимо - но, разумеется, неприемлемо - только если жизнь жертвы изначально ценилась весьма не высоко.

Этого оказалось достаточно для того, чтобы Гольдхаген сделал вывод о ненависти, которую питали к евреем немцы из 101-го батальона, однако так ли это? Лишь о некоторых немногих из них можно сказать что-то подобное. Если проанализировать мотивы воюющих солдат, то станет ясно, что лишь немногие из них испытывают ненависть к врагу, а преданность по отношению к собственной группе, напротив, имеет несравнимо большее значение[380]. Эта преданность, по-видимому, имела большую значимость для солдат 101-го батальона, нежели ненависть к евреям. Кроме того, многие из них подчеркивают, что получили приказ и он должен был быть выполнен. Гольдхаген считает, что объяснить действия солдат 101 -го батальона можно, только отталкиваясь от специфической немецкой культуры. На мой взгляд, эта позиция ошибочна. В связи с этим можно обратиться к другому примеру из истории массовых убийств, а именно к тому, что произошло в Май-Лай 16 марта 1968 года. Лейтенант Уильям Л. Кэлли был старшим офицером и, следовательно, нес главную ответственность за кровопролитие, продолжавшееся на протяжении полутора часов. Тогда было убито 507 невинных людей, среди которых было 173 ребенка и 76 младенцев. Один только Кэлли убил 102 человека. В официальном рапорте говорится:«128 человек противника убито в бою». Во-первых, убито было не 128, а 507 человек, во-вторых, они были убиты не в бою, а, беззащитные, подверглись нападению, и, в-третьих, они были не противниками в значении «вражеские солдаты», а простыми гражданскими. В глазах самого Кэлли он лишь выполнял приказ и делал то, чего ждут от хорошего солдата, и он не поверил своим ушам, когда услышал обвинение в массовом убийстве:

Я не мог этого понять. Однако я думал. Я думал: Могло ли случиться, что я поступил неправильно?

Я знал, война - это неправильно. Убивать - неправильно, я это понимал. Но я ушел на войну. Я убивал, но я знал, что еще миллион других людей делали то же самое. Я сидел там и не мог найти разгадку. Я видел перед собой людей в My Lai, тела, и это меня не беспокоило. Я обнаружил и уничтожил Viet Kong - в тот день я получил такое задание. Я думал: это не могло быть несправедливостью, иначе я чувствовал бы раскаяние.

Если заменить «Май-Лай» на «Йозефов», а «Вьет конг» на «евреев», мы получим то, что мог бы сказать любой солдат из 101-го батальона. Они также могли бы утверждать, что лишь исполняли приказ, что они «обнаружили и уничтожили» врага, что убивать - неправильно, но, несмотря ни на что, война есть война, и последнее, но немаловажное: немногие из них чувствовали раскаяние, которое подсказало бы им, что они поступали неправильно. Кэлли был далеко не одинок в своем толковании кровопролития в Май-Лай. Большинство из 105 солдат, участвовавших в тот день в расправе над 500 безоружными мирными жителями, заявляли, что просто выполняли приказ. Еще 15 офицерам и 9 рядовым, как и Кэлли, было предъявлено обвинение. Осужден был только Кэлли, и, несмотря на то, что его приговорили к пожизненному заключению за предумышленное убийство, его выпустили через три года под домашний арест. Дальнейшее расследование показало, что ситуация в Май-Лай не была исключительной, а разница между действиями полицейских 101-го батальона и солдат американского подразделения не так уж и велика. Некоторые американские солдаты были рады участию в этой резне, другим это было не по душе, они раскаивались. Один из солдат сказал, что не захотел выполнять задание, когда посмотрел в глаза вьетнамской женщине: «Что-то подсказало мне, что я не должен этого делать... но когда остальные начали стрелять, я тоже начал». Такое случалось ив 101-м полицейском батальоне. В Май-Лай мы видим ту же картину, что и в Йозефове: меньшинство отказывается - некоторые из них даже защищали мирных жителей и спасли немало жизней, - чуть большая часть уклоняется от исполнения приказа, стреляя в животных или сознательно промахиваясь, другие держатся в стороне, однако большинство выполняют задание без малейших возражений. Эти солдаты едва ли испытывали ненависть к вьетнамцам - они делали то, что им приказали. Кэлли утверждал, что в убийствах, совершенных им в Май-Лай, не было ничего личного, он только представлял интересы США. То же могли бы утверждать полицейские, направленные в Польшу, они лишь выполняли волю фюрера, не было ничего личного. Разумеется, они, и Кэлли, и его люди несли личную ответственность за свои действия, но они не чувствовали этой ответственности. Элиас Канетти точно описал это в труде «Власть и масса»:

Мы знаем, что люди, подчиняющиеся приказам, способны на ужаснейшие преступления. Когда источник приказов смолкает и их вынуждают оглянуться назад на все то, что они сделали, они не сознаются. Они говорят: я бы никогда такого не сделал. И они далеко не всегда сознают, что лгут. Когда их виновность подтверждена свидетелями, они колеблются, но продолжают утверждать: я не такой, я не мог этого сделать. Они пытаются найти объяснение внутри самих себя, но не могут. Диву даешься, как безразличны им их же собственные поступки. Их дальнейшая жизнь, действительно совсем иная, совершенно не затронута их преступлениями. Они не чувствуют себя виновными, они ни в чем не раскаиваются. Совершенное не проникло в их души.

Когда их призывают к ответу, они не чувствуют ответственности, скорее считают жертвой самих себя и поэтому не переживают по поводу истинных жертв. Когда ответственность не признает Кэлли - это одно, но когда ее совершенно не признают те, кто знает, что произошло, это непостижимо. Жестокие протесты, вызванные процессом над Кэлли, просто обескураживают. Протестовали не против нарушений, а против того, что солдат был привлечен к ответственности за выполнение своего долга. Когда Кэлли был осужден, в Белый дом за сутки пришло 100000 писем с протестами, а миллион пластинок с синглом «Боевой гимн лейтенанта Кэлли», написанным в поддержку Кэлли, разошелся всего за неделю. В 1970 году Time провела масштабное исследование, показавшее, что две трети опрошенных американцев не были возмущены резней в Май-Лай. Только 10% опрошенных считали, что Кэлли был обвинен справедливо, в то время как 80% опрошенных, считали, что это несправедливо. И все эти американцы были в курсе того, что произошло в Май-Лай, что 500 безоружных людей было убито.

Сколь мало произошедшее в Май-Лай обусловливала непримиримая ненависть к вьетнамцам, столь же мало действия полицейских 101-го батальона были обусловлены непримиримой ненавистью к евреям, на чем настаивает Гольдхаген. Нескрываемая неожиданно положительная общественная оценка действий Кэлли породила целый ряд исследований, в рамках которых как военным, так и гражданским американцам задавался следующий вопрос: если бы вы были военным и получили бы приказ расстрелять группу безоружных гражданских лиц, среди которых находились бы старики, женщины и дети, стали бы вы выполнять этот приказ? Совпадение результатов различных исследований просто поражает: около 30% опрошенных отказались бы стрелять, а 50-60% стреляли бы, поскольку отдан именно такой приказ. Если принять во внимание, что этот вопрос был чисто гипотетическим и что проще сказать, чем по-настоящему отказаться от выполнения приказа, то мы почти вплотную приблизимся к количеству полицейских 101-го батальона, участвовавших в расправах над евреями в Польше.

Приведу еще один пример, на сей раз из истории Израиля, когда 29 октября 1956 года израильские силовики устроили бойню близ Кфар-Кассем. В тот день был введен комендантский час, запрещающий после 17 часов находиться на границе между Израилем и Иорданией, было приказано расстреливать всех нарушителей. Проблема заключалась в том, что множество палестинцев работали вдали от дома, что они возвращались домой после работы позже 17 часов и что никто не проинформировал их о комендантском часе. Майор израильской пограничной полиции Шмуэль Малинки который отдал приказ о комендантском часе, тем не менее настоял на том, что для этих людей не должно делаться исключения, и, вероятно, счел, что несколько смертей только продемонстрируют палестинцам всю серьезность ситуации. Подчиненные Малинки без всяких возражений выполнили этот приказ. Полный женщин грузовик был остановлен, и, несмотря на мольбы этих женщин, их расстреляли; 15 велосипедистам было приказано слезть с велосипеда - их расстреляли и тд. В течение 2 часов они расстреляли и убили 47 безоружных мужчин, женщин и детей, которые были виновны лишь в том, что возвращались с работы домой. Малинки и некоторые его подчиненные предстали перед судом и были приговорены к длительному тюремному заключению, однако мера пресечения была изменена и вскоре они вышли на свободу. Какая же в конечном счете разница между этими израильскими пограничниками, солдатами Кэлли и полицейскими 101-го батальона? Смею утверждать, что она не так уж и велика. Ясно, что их преступления различаются по масштабу, но их мотивация, механизм исполнения и т.д. поражают сходством.

Те же характерные черты мы можем обнаружить при убийствах в бывшей Югославии, когда сербская полиция, отряды военизированного населения и военные шли от поселка к поселку, забирали мужчин и мальчиков, вели их в хлев, убивали и уничтожали трупы. И эти полицейские и солдаты были «обычными людьми». Основное отличие сербских отрядов от полицейских 101 -го батальона состояло в том, что часть сербских солдат были знакомы с некоторыми жертвами. Война, без сомнения, открывает большие возможности садистам и людям, которые, прежде всего, заинтересованы в убийстве ради убийства, поскольку она дает «толчок»; во время войны в Боснии случалось даже, что некоторые мусульмане добровольно вступали в сербские эскадроны смерти. Однако это касается только меньшинства.

Что общего можно найти между всеми этими силовыми формированиями? Почти ничего, кроме того, что в них вошли совершенно обычные люди. Среди преступников времен Гитлера (Сталина, Мао, Пол Пота и т.д.) найдется мало садистов, которых с полным правом можно назвать пособниками демонического зла. Разумеется, существует множество примеров садизма среди охранников концентрационных лагерей - и эти садисты, по-видимому, соревновались, изощряясь в жестокости, - однако они были в меньшинстве, и Гймлер фактически приказал не допускать подобных субъектов до службы. Многие охранники, служившие в концентрационных лагерях и лагерях смерти, попадали на это место просто потому, что не были пригодны к несению обычной военной службы. Критериев для отбора на это место было немного, кроме того чтобы не показывать садистские наклонности. Большинство состояло из карьеристов, идеалистов и, прежде всего, конформистов, которые делали то, что делали другие, не озадачиваясь собственными размышлениями о нравственной стороне происходящего. Проще говоря, это были совершенно обыкновенные люди, которые творят максимально возможное зло. Та же ситуация была с японскими охранниками в лагерях военнопленных во время Второй мировой войны[381].

Конформизм - страшная сила. В одном известном психологическом эксперименте группам из шести человек демонстрировали линию и затем просили сравнить ее с другими тремя линиями и выбрать ту, что была по длине равна первой линии. В каждой группе находилось пять человек, проинструктированных выбирать ошибочно, шестым был настоящий испытуемый. Подавляющее большинство испытуемых давали тот же ответ, что и остальные члены группы, несмотря на то что ответ, вне всяких сомнений, был неверный. Однако в этом исследовании не было выявлено, являлся ли этот конформизм - заставляющий человека склонятся к очевидно неверному ответу - чисто внешним, или же он интериоризировался, другими словами, соглашался ли испытуемый с остальными членами группы только на словах, или же испытуемый думал, так же, как и остальные члены группы. Это сложно установить, и, возможно, переход от сказать до подумать в действительности незаметен, т.е. просто повторяя что-либо некоторое количество раз, начинаешь верить в то, о чем говоришь.

В I960 году Стэнли Милграм сформулировал свой знаменитый эксперимент, в котором самые обыкновенные студенты подвергали - или, вернее, думали, что подвергают, - испытуемых (далее называемых «жертвы») воздействию сильного электрического разряда, когда жертвы давали неправильный ответ на вопрос. В последующие годы Милграм много раз повторял эксперимент, всякий раз что-то в нем меняя. Перед началом эксперимента все студенты получали пробный разряд напряжением 45 вольт. Студенты ничего не имели против жертв и могли отказаться безо всяких для себя последствий. Студенты не проходили тренинг, не получали оплаты, угроз, наказания - и тем не менее большинство повиновалось полученным приказам. 60% всех студентов продолжали послушно выполнять инструкции до предельных 450 вольт, несмотря на то что эта отметка имела предупреждение: «Опасно для жизни». Не видя или не слыша жертву, почти все студенты выполняли инструкции. Если же они, напротив, могли видеть и слышать жертву, 40% не прекращали свое участие в эксперименте вплоть до его завершения, а в случае, когда студентов просили лично положить руку «испытуемого» на электропроводящую пластину - 30%. Если команда отдавалась не авторитетной личностью - практически никто не подчинялся. Если не было необходимости включать ток самостоятельно, а просто зачитывать вопросы и оценивать ответы до отметки 450 вольт, продолжало участвовать более 90%, позднее они оправдывали это, утверждая, что ответственность лежала не на них, а на тех, кто нажимал на кнопку. Если они находились в группе, где большинство отказывалось, - почти 90% подстраивались под большинство и тоже отказывались. Различий в результатах экспериментов, проводимых с мужчинами и женщинами, не наблюдалось. Студенты вели себя по-разному. Одни сосредотачивались на отдельных деталях процесса, избегая таким образом обнаружить целостную картину. Другие разговаривали чересчур громко, пытаясь заглушить крики жертвы, третьи отворачивались, чтобы не видеть жертву, некоторые утверждали, что удары на самом деле не такие болезненные, а многие говорили, что жертва так глупа, что получает по заслугам. В заключительной беседе, из которой студенты узнали, что именно они являлись истинными испытуемыми, многие говорили, что не хотели подвергать жертву электрическим ударам, а просто выполняли инструкцию. Они не учли, что фактически они сами решали, следовать инструкции или нет.

В экспериментах Милграма видна одна сторона медали, т.е. никто из тех, кто был убежден в том, что причиняет другому боль, по-видимому, этого не хотел, а просто подчинялся авторитету. А что, если кто-то из них все-таки хотел причинить боль? Этот аспект не был центральным в исследованиях Милграма. В этом смысле эксперимент Роберта А. Барона является более информативным. Испытуемых студентов-мужчин университета познакомили с неким человеком еще до начала эксперимента, этот человек намеренно задирал некоторых из студентов, по отношению к остальным он не проявлял себя никак. По договоренности с исследователями этот человек должен был играть роль «жертвы» в обучающем эксперименте, в котором неправильный ответ наказывался ударом тока. Этот эксперимент отличался от эксперимента Милграма тем, что некоторых испытуемых умышленно озлобляли, и, кроме того, они могли сами регулировать силу электрического разряда - от совсем слабого до весьма сильного. В довершение всего половина испытуемых имела возможность наблюдать по показаниям датчика за интенсивностью боли, претерпеваемой жертвой. В случае, когда информация с датчика не предоставлялась, спровоцированные испытуемые давали разряд немногим сильнее того, что давали нейтрально настроенные. Серьезные различия проявились в ситуации, когда испытуемые видели показания датчика. Нейтрально настроенные, предварительно не подвергшиеся провокации испытуемые понижали силу тока, если видели, что «жертве» больно. Спровоцированные испытуемые, напротив, увеличивали силу тока - они явно хотели причинить боль неприятному типу, и показания датчика, свидетельствующие о том, что им это удалось, усиливали их мотивацию. Надо заметить, что боль, которую они, по их убеждению, причиняли «жертве», не идет ни в какое сравнение с предваряющей эксперимент провокацией. Я не считаю, что стоит делать из этого далеко идущие выводы, но очевидно, что причины, обуславливающие поведение людей в ситуации подчинения авторитету, не столь однозначны, как полагает Милграм. По мнению Милграма, все зависит не столько от качеств конкретного человека, сколько от ситуации, в которой он находится. Однако оба фактора - качества человека и ситуация, в которой он находится, в равной степени влияют на его поведение. Складывается впечатление, что Милграм не принимает во внимание личную ответственность, поскольку он сосредоточен исключительно на ситуации. Человек тем не менее наделен способностью думать и решать для себя, каким ему быть, а эта способность предполагает ответственность.

Если мы все же сосредоточимся исключительно на ситуации, то необходимо рассмотреть пять составляющих, которые могут привести к тому, что люди, которых никак нельзя назвать злодеями в общепринятом толковании, т.е. садистами, поддержат зло:

1. Формирование образа: очень важно, как именно что-либо или кто-либо изображается и преподносится субъекту действия. Разница между тем, чтобы способствовать массовому истреблению невинных людей, и тем, чтобы защитить себя и своих близких от угрозы уничтожения, исходящей от могущественной организации, - огромна. Однако один и тот же поступок -убийство людей, можно преподнести по-разному. Формирование образа играло главную роль в осуществлении расправ над евреями. Евреи не рассматривались просто как нейтральные объекты, а прежде всего как особо опасные отбросы. Когда было сложно сохранять этот образ, в особенности по отношению к маленьким детям, пропаганда могла меняться[382].

2. Дистанцирование: создание по возможности большей дистанции между собственными действиями субъекта и людьми, которые страдают в результате осуществления этих действий. Человек принимает решение, сидя где-то в конторе, а последствия этого решения проявляются совсем в ином месте, о существовании которого человек, возможно, знает только понаслышке.

3. Разделение труда: каждый субъект действия выполняет лишь небольшую часть работы и как следствие чувствует лишь малую ответственность за общий результат. Холокост - яркий тому пример - типичное убийство в этом случае выглядит приблизительно таю главари нацистов во время Ванзейской конференции определяют стратегию, которая передается по всем звеньям цепи: полицейский арестовывает еврея, ведомство Эйхмана организует перевозку, железнодорожники и другие службы осуществляют перевозку, заключенные прибывают в лагеря, возглавляемые Лесом, Штанглем или кем-нибудь другим, а в этих лагерях есть солдаты, которые могут «исполнять приказы», заключенные ведут других заключенных в газовые камеры. Никто не чувствует ответственности.

4. Наращивание: не происходит резкого изменения в системе ценностей, она меняется постепенно, по мере того как человек сталкивается с различными проблемами, требующими решения. Таким образом, за относительно короткий срок можно прийти к такой системе ценностей, которая будет кардинально отличаться от той, что была изначально, не обнаружив при этом, что она подвергалась существенным изменениям.

5. Социализация: человек помещается в общество, в котором определенные поступки, обычно осуждаемые, в один миг становятся нормой. Поскольку все члены общества принимают эти нормы, забывается противоположный взгляд на происходящее.

Все эти пять элементов присутствуют в сценариях массовых уничтожений. Несмотря на то что это помогает объяснить, как можно было сделать то, что делали участвующие в массовых уничтожениях, это не является оправданием. Каждый человек на любом уровне имеет свободу выбора - участвовать или не участвовать, и если участвовать, то как именно. Даже в критической ситуации человек имеет возможность выбирать, правда, она чаще всего сводится к выбору между двух зол. Выбирая меньшее из двух зол, берешь на себя ответственность за выбор этого зла, но, по крайней мере, зла меньшего. Так, среди охранников в концентрационных лагерях было много садистов, но было и множество случаев, когда охранники спасали заключенным жизнь, возможно, потому, что видели в них людей. Эта человечность чаще всего проявлялась тайком, поскольку противоречила целям и менталитету, существовавшим в лагере. Случалось, даже отъявленные садисты-охранники спасали заключенных. Примо Леви писал: «Сострадание и жестокость, вопреки всякой логике, одновременно могут уживаться в одном и том же человеке». Были и такие охранники, которые на протяжении всего срока службы в лагере вели себя относительно достойно. Каждый охранник - отдельная личность, обладающая возможностью собственного выбора; кроме того, никто не принуждал их вести себя как можно более беспощадно. Всех охранников можно обвинить в массовых уничтожениях, однако некоторые из них выбрали такую линию поведения, которая позволила им сохранить известную долю порядочности до самого конца войны.

Умение думать как противодействующая сила

Теория Канта о радикальном зле и теория Арендт о банальном зле часто толкуются как противоположности, что вынуждает делать выбор между ними. Я считаю, эти теории скорее взаимодополняемы, нежели противоречат друг другу. Проблема зла проявляется в отношениях между индивидуальным и общим. Она состоит и в выражении собственной индивидуальности за общий счет - что хорошо показано в теории Канта, - и в подчинении индивидуальности общему - об этом пишет Арендт. Индивидуальность приобретает на первый взгляд парадоксальный статус и проблемы и решения. Однако этот парадокс разрешим, если принять во внимание, что и индивидуальное и общее можно сохранить, различая интересы и ответственность. Индивидуальное должно заключаться не в утверждении личных интересов, а в утверждении личной ответственности, в то время как общее должно заключаться не в передаче личной ответственности, а в соблюдении общих интересов. Зло возникает тогда, когда ответственность перекладывается с субъекта на общество и когда соблюдение интересов переходит из сферы общего и возвращается к субъекту. Как в теории Канта, так и в теории Арендт зло возникает тогда, когда отношение между индивидуальным и общим переворачиваются, меняясь приоритетом ответственности и интересов соответственно. Как этому можно противостоять?

Коль скоро это зло происходит из-за бездумности, естественным будет предположить, что противодействующая сила может заключаться в размышлении. Поэтому Арендт поставила перед собой задачу выяснить, существует ли взаимосвязь между способностью думать и способностью отличать хорошее от плохого, и может ли мыслительная деятельности привести к тому, что человек воздержится от дурных поступков. Выше я уже подчеркивал, что Эйхман, строго говоря, не действует, а просто следует приказам, и не говорит, а изливает бесконечный поток клише. Еще раз стоит отметить, что он ни думает, ни оценивает. Как следствие бездумности, Эйхман продемонстрировал, говоря буквально, отсутствие способности к оценке. Как будто она у него вообще не развита. По сути, именно это отсутствие способности оценивать и есть банальное зло. Все эти элементы - действие, речь, размышление и суждение - связаны между собой. Размышление для

Арендт является позитивной «разрушительной» активностью, ломающей стереотипы мышления и выходящей за рамки правил и поэтому запускающей действие. Арендт подчеркивает: «Всякая мыслительная деятельность предполагает то, что можно назвать остановись-и-подумай». Размышление прерывает нашу активность и выхватывает нас из бесперебойного функционирования, которое так типично для повседневной жизни. Это размышление также можно назвать рефлексией, а рефлектируя, мы имеем возможность посмотреть со стороны и на себя, и на то, что мы делаем.

«Материалом для размышления являются абстрактные величины, понятия об отсутствующих предметах; суждение всегда выносится о чем-то более простом и предметах не столь далеких. Однако они взаимосвязаны, как осознание связано с совестью». Размышление должно быть связано с суждением. Размышление реализуется в жизни через суждение, но мы можем выносить суждения, только если они порождаются размышлением. Это и есть цель размышления - вернуться в жизнь, из которой оно возникло, а эта цель предполагает, что размышление должно быть критическим. Мыслить критически значит не что иное, как обратиться к способности делать различия. Цель мышления состоит не в том, чтобы продуцировать абстрактное знание, а в том, чтобы сделать нас способными судить, оценивать, проводить границы, одна из которых есть граница между добром и злом. Если способность отделять правильное от неправильного связана со способностью думать, в пользу чего найдется масса серьезных аргументов, мы должны уметь требовать от людей, чтобы они мыслили, пишет Арендт.

Что значит мыслить? Здесь точка зрения Арендт почти совпадает с мнением Канта, сформулировавшего для мышления три максимы:

/. мыслить самостоятельно;

2. мыслить, ставя себя на место другого;

3. всегда мыслить в согласии с самим собой.

Первая есть максима свободного от предрассудков, вторая - широкого, третья - последовательного мышления. Первая - это максима разума, который никогда не бывает пассивным. Склонность к пассивности разума, тем самым к его гетерономии, называется предрассудком... Что касается второй максимы мышления... этот образ мыслей всегда свидетельствует о широте мышления, если человек способен выйти за пределы субъективных, частных условий суждения - тогда как многие как бы скованы ими - и, исходя из общей точки зрения (которую он может определить, только становясь на точку зрения других), рефлектирует о собственном суждении Третьей максимы, а именно последовательного по своему характеру мышления, достигнуть труднее всего и достигнуть ее можно только путем соединения двух первых максим, после того как в результате частого следования им оно превращается в навык[383].

Эйхман, Гесс и Штангль нарушили три из трех пунктов: (1) они не мыслят самостоятельно, а следуют приказу; (2) они не становятся на место другого и совсем не рефлексируют, пытаясь понять, что такое массовые расправы глазами заключенного; (3) они не мыслят последовательно - и эта ошибка вытекает их двух предыдущих - как следствие того, что они не мыслят самостоятельно, не знают общей точки зрения, поскольку не мыслят с позиции другого; весь их мыслительный процесс есть непосредственный результат того, что им велено думать, а распоряжения могут постоянно меняться. Они - все несовершеннолетние по собственной вине. Они отказались от идеала Просвещения Канта:

Просвещение — это выход человека из состояния своего несовершеннолетия, в котором он находится по собственной вине. Несовершеннолетие есть неспособность пользоваться своим рассудком без руководства со стороны кого-то другого. Несовершеннолетие по собственной вине — это такое, причина которого заключается не в недостатке рассудка, а в недостатке решимости и мужества пользоваться им без руководства со стороны кого-то другого.Sapere aude!— имей мужество пользоваться собственным умом! — таков, следовательно, девиз Просвещения?[384].

Они виновны в том, что не использовали собственный рассудок, в недостатке мужества пользоваться собственным умом, в том, что вместо этого просто выполняли приказы. Они виновны, потому что сделали выбор в пользу подчинения приказам. Эта вина лежит не только на Эйхмане, Гессе и Штангле, но и на полицейских 101 -го батальона, отряде Кэлли и на многих других людях. Мы все потенциально виновны, поэтому этот уже не новый путь Просвещения по-прежнему имеет решающее значение. Для Просвещения зло не являлось независимой воздействующей силой, злом было отсутствие просвещения, и зло побеждалось тогда, когда было побеждено неведение. Это воззрение имеет кое-что общее с учением Сократа и Платона о зле как о незнании. Я принимаю этот путь Просвещения, поскольку не вижу другой альтернативы. По мнению Адорно, единственная действенная сила против принципа, выстроенного в Освенциме, это автономии, «сила рефлексии, самоопределения, не-соглашательства (nicht-Mit-machen)».Эта идея просвещения, пожалуй, единственная сила, способная противодействовать банальному злу. Принцип автономии - это нравственный принцип, требующий от каждого думать, размышлять и повиноваться своей совести, а не только приказам.

Арендт указывает, что между размышлением и совестью или, точнее, между бездумностью и бессовестностью существует важнейшая взаимосвязь. Связь между ними четко прослеживалась в случаях Эйхмана, Гесса и Штангля. Под совестью я понимаю также и способность чувствовать вину. Насколько мне известно, первое упоминание понятия совесть можно найти у Эсхила: «Раскаяние! Я знаю, что я сделал». Вина редко ощущается в процессе действия, однако возникает после того, как сделано что-то, что кажется неправильным. Это чувство вины может в будущем предотвратить подобные поступки[385]. Способность к раскаянию необходима для того, чтобы распознать собственное зло. Раскаяние выражает нравственное самопознание.

Майкл Гелвен приводит три варианта реакции человека, в ситуации когда он понимает, что стал причиной чего-то плохого

1. Как я мог быть так глуп? Речь здесь идет не о том неведении, когда нажимаешь кнопку лифта, не подозревая, что в шахте играет ребенок, и совсем не о той невнимательности, когда сшибаешь кого-то, вовремя не обернувшись. Человек должен был знать лучше, и виновен в том, что недостаточно обдумывал свои действия.

2. Почему я не сопротивлялся этому злу? В этом случае речь идет не об обычной человеческой слабости, которую мы в какой-то степени принимаем, а о неприемлемой слабости, приведшей к тому, что человек поддался чему-то дурному.

3. В кого я превратился? Это самое серьезное выражение недовольства собой, когда человек разлагается и развращается настолько, что чувствует не просто стыд, а отвращение к самому себе.

Эти реакции - шаги в самопознании. И Эйхман, и Гесс, и Штангль должны были прийти к третьему пункту, однако никто из них этого не сделал. Гесс даже не приблизился к (1), Эйхман остановился на (1), а Штангль, по-видимому, пришел и к (1) и к (2), и кажется, что неоднократно почти достигал (3) - я думаю, что именно по этой причине, Штангль, несмотря ни на что, располагает к себе гораздо больше, чем двое других. Если бы все они достигли третьей ступени самопознания, то осталось бы место для понимания, быть может, даже для прощения, поскольку, осудив себя таким образом, они сделали бы шаг в сторону возврата к нравственности, от которой отказались, участвуя в массовых уничтожениях. Их отвращение к самим себе свидетельствовало бы о том, что, несмотря ни на что, они еще не потеряны. Это не значит, что они не заслуживали бы наказания, но чтобы помочь человеку, чья совесть отягощена такими преступлениями, необходимо, чтобы он сначала сам себе помог. Признание собственной испорченности говорит о том, что человек, несмотря ни на что, сохранил в себе некую духовность, что этот человек все же имеет представление о законах нравственности. Приведу пример из произведения художественной литературы, прототипами героев которого в действительности являлись многие реально жившие люди: Куртц из «Сердца тьмы» Джозефа Конрада. Изначально Куртц хотел сделать из туземцев цивилизованных людей - желание, которое совсем не обязательно должно было превратиться в дурное, однако Куртц все больше и больше развращался и, в конце концов, счел, что всех туземцев надо уничтожать: «Истребляйте всех скотов!»[386] Трудно сказать, когда в нем произошла эта перемена, поскольку она не была одномоментной, - скорее всего, имело место постепенное привыкание, потом сдвиг, и зверство превратилось в привычку. Куртц в итоге понял это и его последние слова - «Ужас, Ужас» - можно трактовать как выражение ужаса перед тем, кем он стал. Теперь - перед смертью, Куртц вновь возвращается к нравственности.

Плохой человек

Какой вывод мы можем сделать, рассмотрев различные аспекты человеческого зла? По сути, только тот, что на человека нельзя смотреть как на источник блага или зла, ведь он есть и благо и зло. Александр Солженицын пишет, что линия, разделяющая добро и зло, проходит не между различными группами - «не между государствами, не между классами, не между партиями, - она проходит через каждое человеческое сердце - и черезо все человеческие сердца»[387], Зло возможно в каждом из нас, ведь мы - свободные, нравственные создания. Зло - общечеловеческое проявление, но таковым является и благо. Это не значит, что все мы одинаковы, это не так, поскольку, без сомнения, некоторые люди больше склонны к злу, чем другие, но всем нам дана возможность совершать благие или дурные поступки. Главное то, как эта возможность реализуется в действии.

Также очевидно, что у человека может быть множество различных мотивов - или почти никаких - для того, чтобы творить зло. Немотивированное зло - это зло, совершенное просто ради самого зла как такового. Но порой мы совершаем зло вполне осознанно, стараясь таким образом достичь субъективного блага. Несмотря на все мои оговорки по поводу теории

Канта о радикальном зле, я считаю, что он предложил одно из самых убедительных толкований этой формы зла. Тем не менее теория Канта имеет определенные ограничения, поскольку не объясняет то, что я назвал идеалистическим злом и злом глупости, когда мотивом для совершения зла является то, что воспринимается как объективное благо, или когда размышления о благе и зле вообще отсутствуют. Также ясно, что никто из нас в принципе не застрахован от напасти самому совершить зло. Все мы совершали зло, которое можно отнести к одной из рассмотренных выше форм. Масштаб зла, совершенного большинством из нас, невелик, однако все и каждый могли бы причинить гораздо больше зла. Зло - это не «другие», но также и «мы» сами.

Исходя из того, что я собой представляю на сегодняшний день, я почти не сомневаюсь в том, что не поступал бы подобно Эйхману, Гессу, Штанглю или полицейским 101-го батальона, однако понимаю, что мог бы сделать подобное при иных обстоятельствах. В моей «натуре» нет ничего, что исключало бы возможность того, что в схожей ситуации я не повел бы себя так же. Как подчеркивает Одо Марквард, мы, люди, - чаще случай, чем выбор. Представление о человеке как о создании, обладающем абсолютной властью над самим собой, как о хозяине своей судьбы, ошибочно. Во многом то кем я стал, является результатом случайностей, места и времени моего рождения, факторов, оказавших на меня влияние и т.д. Можно сказать, что человеческая жизнь в общем обусловлена, однако человеку дана способность изменить эти условия, так что он и обусловлен и обуславливает. Человек - создание, которое наделено способностью размышлять над тем, кто он и кем он должен быть, а также способностью выбирать. Мы не находимся в жесткой зависимости от среды, несмотря на то что она может существенно нас ограничивать. Человек -свободен, и это значит, что всегда есть возможность поступить по-другому. Именно потому, что есть такая возможность, человека можно обвинять в аморальности или чествовать нравственность его поступков. Все, кто участвовал в массовых уничтожениях, могли бы поступить по-другому - это главное.

Иногда трудно удержаться от взгляда на человека как на основополагающее зло. Стиг Сетербаккен пишет:

Мы все свиньи, когда пахнет жареным. Единственное, что удерживает нас от того, чтобы не стать убийцами и фашистами, так это то, что обстоятельства, к счастью, этому пока не способствуют, Каждый человек при определенных условиях способен подвергнуть мучениям другого. Это реальность, с которой никто из нас не может не считаться. Или, само собой, может, это мы и делаем, все до одного, каждый лицемерит по-своему. Тем не менее это лицемерие необходимо изживать на всех уровнях. И если надо занять честную нравственную позицию, то придется признать, что в критической ситуации мы не будем знать морали.

Даже если каждый человек при определенных обстоятельствах может подвергнуть мучениям другого, это не значит, что всякий человек сделает это. В критической ситуации мораль не будет забыта всеми, ведь мы не приговорены к отступлению от нее. Слишком многие отступают, отступает большинство, однако далеко не все. Не стоит забывать, что и те, кто отступает, и те, кто не отступает, по сути своей, одинаковы. Проблема постулата Сетербаккена в его однозначности. Проблема, которая стоит перед нами, заключается в неопределенности того, что мы сделаем, попав в критическую ситуацию. Мы не узнаем того, как мы поведем себя в критической ситуации, не оказавшись в ней фактически. Если мы все приговорены к отступничеству, тогда нам не к чему стремиться - значит, можно сдаться. Однако мы можем надеяться, что поступили бы правильно, что нашли бы в себе силы противостоять злу. И сама по себе эта надежда - именно надежда, а не то, что мы знаем, - возможно, приведет к тому, что мы решимся поступить правильно.

Человек не безгрешен - он ошибается. Поль Рикёр пишет: «Что значит небезгрешность человека? По сути, следующее: возможность нравственного зла органически присуща человеку». Быть человеком -значит иметь потенциальную возможность совершать зло, однако это лишь возможность, а не необходимость, поэтому органически присущее человеку зло не может служить оправданием, скорее некоторым объяснением. Далее Рикёр пишет, что эта пропасть между возможностью зла и его реализацией соответствует аналогичной пропасти между чисто антропологическим описанием склонности к греху и этикой. Антропология не противоречит этике, но тем не менее одно не вытекает из другого. Антропология предоставляет этике пространство для действия. С точки зрения антропологии все мы можем совершить зло, ошибиться, а этика порицает нас за допущенную ошибку - ведь, несмотря ни на что, мы все-таки имеем возможность удержаться от совершения зла.

Все люди ошибаются. Абсолютная невинность -это погрешимость, не приводящая к ошибке, однако такая невинность - это идеал, который едва ли достижим для человека. Невинным может быть только тот, кто может быть виновным, - поэтому, строго говоря, младенец не может быть невинным, поскольку не совершал нравственных ошибок. Невинность - состояние, относящееся к сфере нравственности, однако в чистом виде не существующее. Абсолютная вина и абсолютная невиновность - это отвлеченные понятия, ведь все мы занимаем место где-то между этими крайностями: мы все виновны и невинны, правда, степень вины-невиновности у каждого своя. Если применить религиозную терминологию, то с определенным правом можно сказать, что все мы - грешники[388]. Все мы грешники - не потому, что унаследовали грех, но потому, что каждый из нас действительно грешил.

ПРОБЛЕМА ЗЛА

ПРОБЛЕМА ЗЛА

Во взглядах на зло значительно меньше различий, чем в вопросе о том, что есть благо.

Название этой главы, «Проблема зла», не означает возвращение к теодицеям и проблеме происхождения зла. Я считаю, что проблема зла - это проблема жизненной практики. Попытка пресечь зло гораздо важнее задачи объяснить, как оно пришло в мир. Зло - это вызов, брошенный действию, а не только мысли. Проблема зла - это не проблема философии, в том смысле, что ее решением не может быть примирение с существованием зла на основании некоего хитроумного рассуждения. Существование зла - это вызов не столько метафизике, сколько нравственности и политике.

Теория и практика

В философии существует тенденция к отступлению от практики, в мир мысли из мира действий. Это противопоставление появляется у Аристотеля, подчеркивавшего превосходство созерцательной жизни (bios tbeoretikos)над практической или политической жизнью (bios politikos).Возможно, следствием этого стал отказ философии менять мир внешний, поскольку все важнейшие величины - в том числе, и зло - относились к внутреннему миру мысли. Эта позиция четко выражена Марком Аврелием: «В чужом ведущем твоей беды нет, как нет ее, конечно, и в том или ином развороте или изменении внешнего. Но где же? Там, где происходит признание беды. Так вот: пусть не идет оттуда признание, и все у тебя хорошо»[389]. Этика Марка Аврелия эгоцентрична и призывает сосредотачиваться не на чужой порочности, а на своей собственной. Также он, по-видимому, считает, что зло, совершенное человеком, прежде всего сражает не других, а его самого[390].

Этот стоический идеал неоднократно появлялся в истории философии. «Предварительная этика», которую Декарт предлагает в «О методе», содержит следующие четыре пункта: (1) повиноваться законам и обычаям своей страны, (2) быть решительным в своих действиях, (3) стремиться побеждать скорее себя, чем судьбу, и (4) полностью посвятить себя совершенствованию разума и поиску истины. В письме Элизабет, принцессе Богемии, он развивает вышеизложенные постулаты, формулируя три правила лучшей жизни, которые, как он пишет, соответствуют трем[sic] максимам из «О методе»: (1) использовать разум, дабы понять, как должно или как не следует поступать человеку, (2) быть решительным в исполнении веления рассудка и (3) менять себя, если благо находится вне нашей власти. От этих трех правил он переходит к четвертому, т.е. к утверждению, что верное приложение разума ведет к счастью и поэтому нужно посвятить себя учению. Эта этика подтверждает, что лучшая жизнь - созерцательная. Если нельзя изменить мир, то остается только изменить самого себя.

Похожее воззрение можно найти у антикартезианца Витгенштейна. Всякая этика для Витгенштейна направлена на отдельного человека, и здесь стоит привести замечание Пауля Энгельмана:

Витгенштейн, к своему удивлению, нашел во мне человека, который, как и многие представители младшего поколения, остро переживал несоответствие между тем, каким, по его мнению, мир должен быть, и каков мир есть в действительности, пытаясь, однако, найти источник этого несоответствия в себе самом, а не вовне.

Энгельман продолжает: «Человек, убежденный в том, что несоответствие заключено в нем самом, должен отбросить всякую мысль об обязательной необходимости менять внешние условия». В полном согласии с этим, молодой Витгенштейн пишет, что не в его власти изменить происходящее вокруг, - он совершенно беспомощен: «Только отказавшись от попыток повлиять на происходящее вокруг, я могу стать независимым от мира и, таким образом, в некотором смысле подчинить его». Выходом из жизненных перипетий является полнейшая покорность происходящему. «Нравственная награда» такой покорности - счастье, поскольку счастлив тот, кто сумел привести самого себя к согласию с миром. Счастливая жизнь - созерцательная жизнь: «Познавание делает жизнь счастливой, несмотря на все несчастия мира». Созерцательная жизнь, bios tbeoretikos,- лучшая жизнь, представляющая собой уход, бегство от бед, переполняющих мир. Однако это достигается не вдруг. Только отказавшись от практического аспекта, без остатка посвятив себя теоретическому, можно, согласно молодому Витгенштейну, стать счастливым. Витгенштейн лишает философию всякой возможности менять мир, в результате чего философия может менячъ лишь саму себя. В зрелом возрасте, в 1944 году Витгенштейн продолжает эту мысль: «Она - революционер, который может совершить переворот в себе самой». Концепция зрелого Витгенштейна, согласно которой философия «оставляет все так, как оно есть», связана с его философской позицией, выраженной еще в дневниках 1914-1916 годов. Счастье - это bios theoretikos.«Обрести покой в размышлениях. Вот чего жаждет мыслящий». Сами основы отношения к философии, по-видимому, не меняются в течение жизни Витгенштейна, и это отношение не предполагает, что философия способна изменить мир.

Воззрения стоиков близки тому, что некогда четко сформулировал Марк Аврелий, - зло, совершенное другими, должно принимать со снисхождением. Но это легко может привести к бесконечным попустительствам. Это воззрение позволяет злу существовать. В Послании к Римлянам Павел ставит в один ряд тех, кто творит зло, и тех, кто это зло допускает[391]. Тем не менее может сложиться впечатление, что бороться со злом вовсе не обязательно. Паскаль утверждает, что «зло приходит в противоречие с самим собой и само себя уничтожает». В качестве примера он приводит ложь, которая возможна, только если она подается как правда, и с этой точки зрения во лжи заложено внутреннее противоречие. Однако это внутреннее противоречие не равно самоуничтожению. До тех пор пока функционирует институт истины - другими словами, пока ложь является не правилом, а исключением, - она будет существовать. Исходя из этого, нельзя с полным правом говорить о том, что зло само себя уничтожает. Надо активно бороться со злом, не полагаясь на то, что оно само себя покарает.

От рассуждения ради рассуждения - к практике, -на мой взгляд, именно в этом направлении должна двигаться философская мысль. Кант утверждает, что в конечном счете всякая польза - практическая. Бытие человека, согласно Канту, «воплощение активного существования», и он определяет цель и условия, при которых возможна эта активная деятельность. Кант повторяет, что «всякое использование наших способностей в конечном итоге должно быть направлено на практическое и соединяться в нем как в своей цели»[392]. Теоретическая философия должна быть подчинена практической[393]. Но по мнению Канта, это знание касается не только философов. Все люди способны понять, где добро, а где зло, и поступать в соответствии с этим пониманием. Проблема в том, что это понимание может быть не принято в расчет.

Агнес Хеллер, переформулировав категорический императив Канта, утверждает, что следует совершать такие поступки, которые способствовали бы облегчению страданий любого другого. Однако кто-то может подвергаться страданиям прямо у нас на глазах, не вызвав в нас сопереживания. На первый взгляд трудно понять, как это возможно, ведь сопереживание характеризуется непосредственностью. Тем не менее сострадание имеет и дискурсивный аспект - оно зависит от того, кого мы считаем достойным сострадания. Сопереживая, мы отбрасываем расстояние, которое обычно существует между людьми, и становимся в каком-то смысле одним целым с другим человеком, разделяя ту боль, которую он чувствует. Сочувствовать, вставать на место другого значит проникнуть в сферу интимного. Возникает вопрос, хочу ли я ощущения близости к тому, кто подвергается страданию. В этом аспекте предпочтения людей сильно разнятся. Одни сочувствуют всем и всему, включая растения, что выше моего понимания, другие - животным, третьи -людям или только определенному типу людей. Эти категории достойных сопереживания объектов не выстроены согласно иерархии, при которой, к примеру, сочувствующий животным обязательно сочувствовал бы и людям. Нацисты, создавшие первые природные заповедники, могут быть названы родоначальниками современного экологического движения, но, как известно, они не проявляли никакого сочувствия по отношению к множеству разных людей. Очень важно, чтобы объект сопереживания воспринимался нами именно как достойный отклика с нашей стороны. Аристотелю, как и любому гражданину античной Греции, не подобало испытывать сочувствие по отношению к рабу, поскольку раб не имел достоинства, предполагающего такой отклик[394]. То же можно сказать и об отношении белого мужчины или белой женщины к цветному в каком-либо южном штате Америки во времена рабства. Солдату СС не подобало демонстрировать сочувствие к еврею или цыгану, а одному из «тигров» Аркана к боснийскому мусульманину и т.д. Я не исключаю, что человек обладает «естественной» способностью к сопереживанию, как утверждали многие философы, да и не только философы, начиная с Античности и вплоть до наших дней, однако эта способность может быть с успехом заблокирована свойственной нам категоризацией. Граница между «мы» и «они» способна создать такие преграды, которые не сможет преодолеть никакое сочувствие. Гесс, Штангль и другие, разумеется, понимали, что заключенные испытывают страдания, однако отмахнулись от их страданий, как от помехи, не относящейся к делу. Человеческий облик этих страданий оставлял их равнодушными.

Юм утверждает, что близость во времени и пространстве играет важную роль, и это действительно так - например, в девяностых годах мы гораздо больше сопереживали тем, кто пострадал во время известных событий в Боснии, чем жертвам происходившего в Анголе, даже несмотря на то, что ситуация в Анголе была еще тяжелее - но не всегда. Большинство людей не особенно сочувствуют уличным наркоманам, мимо которых проходят ежедневно. Юм пишет: «Всякое человеческое существо сходно с нами и поэтому обладает преимуществом перед другими объектами при воздействии на наше воображение»[395]. Подобное воздействие на воображение является условием для возникновения сопереживания, поскольку, чтобы сострадать, необходимо признать схожесть с тем, кто испытывает страдания. Поэтому мы симпатизируем тем людям, которые похожи на нас самих, пишет Юм. Это не совсем так. Выше я уже обращался к понятию «нарциссизм малых различий», введенному Фрейдом. А если, к примеру, говорить об отношениях между протестантами и католиками в Северной Ирландии, которые имеют друг с другом гораздо больше общего, чем с какой-либо другой группой людей на планете, то их схожесть отступает перед принадлежностью к группе, так что между ними нельзя найти и тени сопереживания. Чем же в действительности является гуманизм, если не попыткой преодолеть подобные препятствия на пути к человечности и взаимопониманию? Сопереживание начинается с ключевого момента принятия страданий другого как своих собственных, однако это возможно лишь после отождествления со страждущим.

Несправедливость, от которой сначала страдают уже подвергнутые гонениям группы или группы, обладающие невысоким статусом, с которыми мало кто себя идентифицирует, имеет тенденцию распространяться дальше - на все группы. Если признавать правомерным применение пыток или чего-либо подобного по отношению к нижним слоям общества, то со временем от этого будут страдать уже все социальные слои. Если привести чисто эгоистический довод в пользу протеста, то он будет звучать таю не сноси несправедливость, которая скоро обрушится на тебя самого. Практике пыток свойственно пополняться объектами воздействия[396]. Изначально, в соответствии с римским правом, пыткам подвергали виновных рабов, однако со временем стали пытать и рабов-свидетелей, затем и свободных граждан, и постепенно применение пыток превратилось в обычное дело, даже если обвинение было не серьезным. То же повторилось в Средневековье - тогда в большинстве европейских стран следовали римскому праву: в то время как приблизительно в 1250 году существовали жесткие ограничения на применение пыток - нельзя было подвергать пыткам свидетелей, детей, стариков, беременных женщин, рыцарей, знать, королей, духовенство и других - два столетия спустя от этих ограничений в общем мало что осталось и практически каждый мог быть подвергнут пыткам. В нашем современном обществе мы имеем тот же сценарий развития, только значительно ускоренный, т.е. то, что допускается по отношению к маргинальным группам, в скором времени может настигнуть и тебя. Зло начинается с малого. Среди виновников самых ужасных преступлений, связанных с геноцидом, большинство начинало с куда менее страшных вещей, однако они не встретили достойного противодействия, что позволило им разрастись до неимоверных масштабов. Нацистские массовые истребления, без сомнения, являются убедительным тому подтверждением. Оглядываясь назад, можно утверждать, что массового уничтожения не произошло бы, если бы немецкий народ активно протестовал против законов, ограничивающих права евреев и принудительной депортации. Несмотря на то что простые немцы, в противоположность заявлениям Гольдхагена, не знали об истреблении евреев, о его размахе, они обязаны были бороться против депортации, которая сама по себе являлась дискриминацией.

Состоялось всего несколько демонстраций, но и они возымели действие. Немецкий народ не всегда соглашался со своими правителями. Информация о первоначальной нацистской программе эвтаназии, направленной на психически и физически неполноценных людей, вызвала среди немецкого населения волну протестов, которые привели к закрытию программы, правда уже забравшей 70000 жизней. Еще один пример, когда немецкие женщины организовали демонстрацию, не прекращавшуюся в течение трех дней, выражая протест против ареста своих мужей-евреев, в результате чего было освобождено 6000 еврейских мужчин. Все это говорит о том, что демонстрации не являлись бесполезным предприятием, однако в Германии не было организовано ни одной массовой демонстраций против депортации евреев. В Болгарии, напротив, многочисленные протесты в обществе привели к значительному сокращению притеснений евреев. Пассивность других стран в вопросе геноцида евреев способствовала укреплению позиции, согласно которой это истребление вовсе не было таким уж злом, а в декабре 1942 года Гиммлер писал, что уверен - англичане и американцы не против уничтожения евреев. Однако фактически в ходе войны союзники уже мало чем могли бы помочь[397]. Но тем не менее, несмотря на реальные препятствия, делавшие невозможной почти до самого конца войны, к примеру, бомбардировку Освенцима, отвергнутую тогда также и еврейскими организациями, союзники должны были более активно показывать, что они знают о том, что происходит, что это совершенно недопустимо и что виновные будут призваны к ответственности, - возможно, это бы мало что изменило, но, быть может, в этом случае лагеря смерти прекратили бы свое существование раньше, чем это фактически произошло. Население Германии, в отличие от союзников, имело больше шансов повлиять на ситуацию, оказав давление на свое правительство путем массовых демонстраций. Наиболее вероятный ответ на вопрос, почему не было организовано этих демонстраций, заключается в том, что обычные немцы не воспринимали депортации евреев как что-то касающееся лично его или ее и поэтому оставались равнодушны. Это говорит о том, что обычные немцы делали различие между «немцами» и «евреями», однако это не значит, что они, как утверждает Гольдхаген, занимали активно антисемитскую позицию. Тем не менее это показывает, что они проявили неприемлемое с нравственной точки зрения равнодушие к факту депортации.

Очевидцы не должны оставаться в стороне. Пусть к этому не всегда принуждают юридические законы, но с точки зрения нравственности - это долг каждого. Если человек может вмешаться, но воздерживается от этого, то с позиции морали он становится соучастником. Мысль о хлопотах - не о собственной безопасности, а о хлопотах - часто выходит на первый план, и мы жертвуем благополучием или даже жизнью другого. Грех попустительства не самый дурной, но самый распространенный из грехов. Большое количество убийств совершалось при свидетелях, и лишь в редких случаях эти свидетели делали хоть что-нибудь, чтобы предотвратить трагический исход[398]. Очевидцы имеют массу возможностей повлиять на ситуацию, будь то отдельный акт насилия или преступление, совершаемое на государственном уровне. Примером последнего являются многолетние усилия Эдмунда Дина Мореля, направленные на то, чтобы мир узнал о преступлениях, совершающихся в Бельгийском Конго, и эта его борьба способствовала скорейшему прекращению преступлений. Если вы живете в демократичном обществе, то вы обязаны высказывать свое мнение. Демократия предполагает, что молчание - знак согласия, - тот, кто имеет основания протестовать открыто, но не делает этого, молчаливо соглашается с тем, что для протеста нет никаких оснований. Очевидец может значительно повлиять на ситуацию, активно включившись в нее. Такое участие может заключаться не только в применении физической силы или каких-либо мер и санкций, но и в том, чтобы способствовать определению морального статуса происходящего. Мы можем высказать аргументы, подтверждающие, что известные действия должны пониматься определенным образом и что, исходя из этого, следует остановить эти действия. Очевидцы, становясь непосредственными участниками, могут поколебать устоявшееся мнение и разрушить представление о том, будто бы производимые действия приемлемы с точки зрения нравственности. Активный очевидец может разбудить дремлющее нравственное сознание и вернуть жертвам право быть членами сообщества, где действуют законы морали. Большинство людей чувствует потребность узаконить свои действия, как правило, еще до того, но также и после того, как они произведены[399]. Именно поэтому борьба с предрассудками и предубеждениями так важна, ведь она ставит под сомнение построенную и держащуюся на этих предубеждениях стратегию мотивирования действий.

Оправданием дурных деяний обычно служит один из двух, а возможно, и оба довода: (1) человек или группа людей представляют для меня или других столь серьезную угрозу, что должны быть обезврежены или уничтожены, или (2) человек или группа людей имеют некое свойство, часто - слабость, предполагающее, что эти люди не заслуживают неприкосновенности. Другими словами, страх и презрение являются основными источниками зла. Будучи очевидцами, мы можем попытаться изменить такое положение дел, доказав необоснованность страха и/или презрения.

Дескриптивное и нормативное, факты и величины - не лишены взаимосвязи. Нормативы влияют на то, как мы истолкуем ситуацию, а то, что мы принимаем как «факты», воздействует на нормативную оценку. Мы редко делаем выводы о неправильности поступка определенного типа, например о том, что неправильно жестоко обращаться с кем-либо. Иметь представление о жестоком обращении - значит знать о том, что это неправильно, однако осознание этого применимо в конкретной ситуации лишь в том случае, если она расценивается как жестокое обращение. Свидетели могут коренным образом изменить ситуацию, повлияв на определение ее статуса. Это относится и к геноциду. США и многие другие страны всячески избегали называть происходящее в Боснии и Руанде «геноцидом», поскольку это бы обнаружило нравственные, политические и юридические обязательства для вмешательства. Интервенция была для многих крайне нежелательным шагом, и страны надо было принудить признать, что имел место геноцид, со всеми вытекающими из этого последствиями в соответствии с Конвенцией о предупреждении преступлений геноцида и наказании за них, принятой в 1948 году. В подобных случаях, чтобы добиться конкретных действий, мы обязаны оказывать давление на власти[400].

Виновные должны нести наказание. Франсуа де Ларошфуко подчеркивает, что творить добро нашим ближним мы можем лишь в том случае, когда они полагают, что не смогут безнаказанно причинить нам зло[401]. Нельзя оставлять безнаказанным зло, допущенное по отношению к нам, но также и зло, допущенное по отношению к другим людям. Идет ли речь о преступлениях, совершенных в мирное время, или же о военных преступлениях, мы обязаны призвать к ответу предполагаемых преступников. Основной причиной, по которой мы должны поступать именно так, на мой взгляд, является право жертвы на всеобщее признание несправедливости, имевшей место по отношению к ней, к тому же, если это возможно, справедливость должна быть восстановлена. Кроме того, сам преступник имеет право быть включенным в сообщество, где действуют законы морали, а это предполагает необходимость отвечать за совершенное преступление. Я считаю, что это важнее возможной профилактической составляющей наказания, которая, быть может, реализуется для отдельной личности и общества в целом. Другими словами, для меня справедливость дороже практической выгоды[402].

Цель международных военных трибуналов -призвать к ответственности за преступления индивида, а не демонизировать целый народ, показать индивидуальную, а не коллективную вину. Демонизация целой группы усиливает противопоставление между «мы» и «они», и именно это противопоставление, как было подчеркнуто выше, является одной из причин преследования ни в чем не повинных людей. Международные военные трибуналы реализуют основополагающий принцип международного права, принцип, возвращающий нас в 1648 год, к Вестфальскому мирному договору, - международное право должно отражать интересы суверенных государств, каждое из которых «занято своими делами», в случае если другая страна не нарушает их территориальной ценности. Предавая суду солдат, чиновников и руководителей другого государства, мы воплощаем идею суверенитета, поскольку относимся к этим людям как к личностям, которые должны предстать перед международным трибуналом.

Этика убеждений и этика ответственности

Тем не менее случается, что ситуация требует немедленных действий и последующего уголовного преследования преступника недостаточно. Бывает, для того чтобы остановить посягательства, необходимо применить насилие. Пророк Михей пишет, что люди «перекуют мечи свои на орала и копья свои - на серпы»[403], а пророк Иоиль пишет «перекуйте орала ваши на мечи и серпы ваши на копья»[404]. Мы обязаны следовать завету пророка Михея, однако в мире, где не все его чтят и выполняют, временами приходится поступать в соответствии с заветом пророка Иоиля. Используя понятия Макса Вебера об этике убеждения и этике ответственности, можно сказать, что в общем этика убеждения предписывает поступать в соответствии с заветом Михея, а этика ответственности призывает в отдельных случаях следовать завету Иоиля. Вебер пишет, что, согласно этике убеждения, нельзя противопоставлять злу силу, а согласно этике ответственности: «ты должен насильственно противостоять злу, иначе за то, что зло возьмет верх, ответствен ты». Вебер раскрывает эту мысль:

Мы должны уяснить себе, что всякое этически ориентированное действование может подчиняться двум фундаментально различным, непримиримо противоположным максимам: оно может быть ориентировано либо на «этику убеждения», либо на «этику ответственности». Не в том смысле, что этика убеждения оказалась бы тождественной безответственности, а этика ответственности -тождественной беспринципности. Об этом, конечно, нет и речи. Но глубиннейшая противоположность существует между тем, действуют ли по максиме этики убеждения - на языке религии: «Христианин поступает как должно, а в отношении результата уповает на Бога», или же действуют по максиме этики ответственности: надо расплачиваться за (предвидимые) последствия своих действий[405].

Такая этика убеждения характерна не только для Нового[406], но и для Ветхого Завета[407]. Если говорить коротко, ее суть заключается в том, чтобы вести безупречно праведную жизнь, а остальное предоставить Господу. Кант является, пожалуй, самым ярким представителем такого воззрения в эпохе Нового времени. Согласно этой доктрине, принципы нравственности каждого человека имеют абсолютную силу и, к примеру, даже во имя спасения жизни другого человека непозволительно поступиться ими и солгать. Полное принятие этики убеждения кажется самой надежной позицией - всегда можно сослаться на то, что твердо придерживался морали, но сам стал жертвой обстоятельств. Простейшим выходом зачастую может быть следование велению совести, нормам, которые человек сам для себя установил. Однако наипростейшее не всегда наилучшее. Всегда ли правильно, выбирая между душевным спокойствием, чистой совестью и страданиями другого, отдавать предпочтение первому? Не думаю. Этика убеждения и этика ответственности не являются абсолютными антагонистами, а дополняют друг друга, и порой этика убеждения должна уступать приоритету ответственности. Тогда перед нами возникает проблема - мы можем сделать ошибку, совершить зло, несправедливо причинив другому страдания, которые нельзя оправдать. Вебер продолжает:

Ни одна этика в мире не обходит тот факт, что достижение «хороших» целей во множестве случаев связано с необходимостью смириться и с использованием нравственно сомнительных или, по меньшей мере, опасных средств, и с возможностью или даже вероятностью скверных побочных следствий; и ни одна этика в мире не может сказать, когда и в каком объеме этически положительная цель «освящает» этически опасные средства и побочные следствия[408].

Не существует «алгоритмов нравственности», которые бы безошибочно указывали нам, когда этика убеждения должна отойти на второй план и какие именно средства допустимы в случае, когда она отступила. Здесь нет иной инстанции, кроме как применение нравственных критериев. Этот нравственный подход порой нам изменяет - и тогда мы сами становимся поборниками зла, в независимости от того, насколько благи были наши намерения. Следует руководствоваться следующим общим правилом - отодвигать на второй план этику убеждения можно лишь при необходимости предотвратить иное зло, а не для того, чтобы воплотить идеалы блага. Это оградит от совершения идеалистического зла - как это произошло в двадцатом столетии в тоталитарных государствах. Кроме того, это зло должно быть столь вопиющим, что могло бы оправдать средства, применяемые для его обуздания, а все остальные возможные методы были уже испробованы.

Оценки, скажем, в вопросе о статусе прав человека, даваемые с позиций этики убеждения и этики ответственности, могут розниться. Права человека не являются чем-то навязанным угнетенным людям против их воли. Противостояние начинается, когда власти отказываются соблюдать эти права, в то время как народ желает ими обладать. Права человека возникли как нормативный ответ на насилие, преследования и угнетение, сделанный на основании опыта. Они существуют не только для людей, но и созданы людьми, т.е. являются продуктом истории и не должны считаться неизменными и незыблемыми. Тем не менее я считаю, что в обычной практике они должны абсолютно приниматься, т.е. их надо соблюдать, даже если это осложняет достижение некоего блага или препятствует пресечению зла. Не принимать их приоритет можно лишь в том случае, если они несовместимы с какими-либо иными правами, которые мы, рассудив здраво, сочтем более весомыми.

Этика ответственности, на мой взгляд, должна приниматься как слабый консеквенциализм. Разница между сильным и слабым консеквенциализмом заключается в том, что, согласно сильному консеквенциализму, мы в любом случае обязаны максимизировать в общем и целом благие последствия, в то время как согласно слабому - не существует некой категории ситуаций, последствия которых не могут влиять на определение того, что правильно. В большинстве случаев слабый консеквенциализм согласуется с этикой убеждения, однако слабый консеквенциализм предполагает, что могут складываться ситуации, последствия которых будут более весомы чем, скажем, несоблюдение прав личности.

Во множестве ситуаций непросто понять, что в действительности является наименьшим злом. В таких ситуациях и в ситуациях, когда последствия действий весьма неясны, мы должны следовать этике убеждения. Однако когда нам ясно, что придется выбирать между двух зол, одно из которых значительно, мы обязаны выбрать меньшее зло. Возможно, что правильным будет нарушить права личности, если это предотвратит катастрофу. Парадокс «грязных рук» заключается в том, что порой мы должны поступить неправильно, чтобы правильно поступить. Тем не менее, выбирая из двух зол меньшее, мы не совершаем аморальный поступок. С другой стороны, мы несем ответственность за меньшее зло и впоследствии обязаны сделать все возможное, чтобы исправить допущенное зло.

Все поступки имеют более или менее шаткую основу. Мы никогда не можем точно знать обо всех обстоятельствах и возможных последствиях наших действий. Лучшие намерения могут иметь самые ужасающие последствия. В результате выбора, который мы делаем, и неподвластного нам стечения обстоятельств, мы можем причинить другому страшное зло. Не существует абсолютной высшей инстанции, всякий раз диктующей этике убеждения правильное решение, поскольку, как было сказано выше, алгоритма нравственности не существует. Процессы универсализации могут нас направить, однако и они не идеальны, поскольку не учитывают поступки, которые явно соответствуют установленному порядку, и включают те, что не соответствуют. Суть этого четко сформулирована еще Гегелем, критиковавшим категорический императив Канта, считая, что подобная абстрактная формалистика приводит к тому, что всякую максиму можно сделать всеобщим законом. Кроме того, если отношение к конкретной ситуации неопределенно, универсализация сможет помочь нам лишь весьма обобщенными правилами. Гегель утверждает, что, поскольку категорический императив предполагает разделение всеобщего и индивидуального и только всеобщее может быть источником суждений нравственности, такая этика не может играть существенную роль в практической жизни, где мы сталкиваемся с конкретными ситуациями. Категорический императив не может вместить в себя то частное, что присутствует в каждом отдельном случае и потому остается в стороне. Когда отдельная ситуация абстрагируется до всеобщего, она меняется до неузнаваемости. Мы не можем обойтись без применения нравственных критериев, следовать которым мы должны, приняв во внимание мнение других людей. В «Антигоне» Софокла Гемон призывает своего отца Креонта не действовать monos fronein, т.е. не принимать единоличного решения, не прислушиваясь к словам других людей. Отказаться от monos fronein значит придерживаться главного принципа демократии: нравственные и политические вопросы должны обсуждаться публично. В ходе таких обсуждений мы порой будем принимать решение о применении насилия, необходимого для победы над злом.

Политика и насилие

Обычно этика убеждения призывает не прибегать к насилию, а этика ответственности может это требовать. Насилие свойственно всем без исключения политическим системам, будь то либеральная демократия или диктатура. Насилие - это норма. В политике граница проходит не между насилием и не-насилием, а между узаконенным и незаконным насилием. Либеральные общества защищают свои либеральные идеи посредством насилия. Они его обусловливают. Поэтому либеральная демократия не противоречит насилию - между ними существует крепкая взаимосвязь. Вопрос заключается не в том, является ли человек сторонником или противником насилия, а в том, какого рода насилие он хочет поддержать или не допускать. Разумеется, существуют сторонники политического насилия как такового. Для Жоржа Сореля насилие не является сомнительным с точки зрения морали средством, к которому вынуждает прибегнуть необходимость, когда уже все иные средства были испробованы, для Сореля насилие как таковое обладает ценностью, поскольку формирует характер и способствует сплочению пролетариата. Франц Фанон также считает, что насилие не только весомое средство, но и как таковое обладает ценностью для угнетенного, поскольку является поводом для гордости: «Насилие это не просто путь к свободе, оно позволяет отдельному человеку доказать, что он уже свободен». Насилие, согласно Фанону, оказывает «позитивное, формирующее характер воздействие». В предисловии к книге Фанона Сартр соглашается с воззрениями Фанона и фактически идет еще дальше, однако Сартр имел более тонкий взгляд на насилие, связанный с другими аспектами. Я не буду останавливаться на этих теориях, утверждающих ценность политического насилия как такового, а сосредоточусь на нем исключительно как на средстве.

Позиция пацифистов является обоснованной гораздо чаще, чем принято считать, однако моральный долг может заставить нас прибегнуть к насилию в ситуации, когда оно необходимо для пресечения насилия или беззакония. Насилие существует в любом обществе - это факт. Если я откажусь от применения насилия, то этим, возможно, косвенно помогу совершающим насилие, другими словами, я буду причастен к насилию, совершаемому по отношению к другим. Это совершенно не противоречит стремлению свести на нет всякое насилие. Я вовсе не хочу сказать, что пацифизм - это заблуждение. Демократия и пацифизм связаны. Пацифизм - это понимание того, что насилие - бич демократического общества, поскольку насилие становится целенаправленным физическим отрицанием права на существование и развитие личности или групп - а это право есть самая суть демократии. Проблема заключается в том, что в действительности для самосохранения демократия нуждается в насилии. Всегда находятся отдельные лица или группы, которые беззаконно творят насилие над другими людьми или нарушают их права иным способом, поэтому для защиты демократии необходимо преследовать этих людей по закону и, вероятно, если они оказывают сопротивление, применить по отношению к ним насилие. Демократии никогда не достигают «гомеостатического равновесия» - они состоят из разных людей и сообществ, стремящихся перестроить и контролировать общество в соответствии со своими несхожими интересами. Должны существовать действующие, открытые для общественности институты, где разногласия разрешаются без применения насилия. Разногласие вызвано различными точками зрения и/или интересами двух или более лиц или групп. Если это разногласие необходимо разрешить, то существуют только три возможности: (1) стороны дебатируют до тех пор, пока не придут к единому мнению, (2) третья сторона, к примеру суд, разбирает дело, выносит решение и следит за его исполнением, или (3) стороны прибегают к насилию. Идеализм препятствует принятию первого и второго вариантов, поскольку идеалист в своих собственных глазах имеет монополию на благо, и все, кроме полной безоговорочной победы, приравнивается к потворству злу. В таком случае остается только третий вариант. Однако современное демократическое общество не позволяет сторонам решать конфликт таким способом, а государство имеет монополию на применение насилия. Как пишет Макс Вебер. «Ибо для нашей эпохи характерно, что право на физическое насилие приписывается всем другим союзам или отдельным лицам лишь настолько, насколько государство со своей стороны допускает это насилие: единственным источником «права» на насилие считается государство»[409].

Если рассматривать насилие как средство, то его использование целесообразно, если приводит к желаемому результату. Однако при такой постановке вопроса мы лишь констатируем инструментальную целесообразность, в то время как основополагающая целесообразность требует, чтобы сама цель была рациональна и легитимна. Насилие меняет мир, делая его, как правило, еще более жестоким, пишет Арендт[410]. Именно поэтому следует прибегать к насилию только взвесив все за и против и заключив, что это наиболее подходящее средство для достижения цели, которая должна быть настолько важна, чтобы сделать применение насилия легитимным. Политическое насилие, на мой взгляд, хорошо лишь тогда, когда ведет к сокращению насилия, способствует созданию свободного от насилия, демократического и плюралистического общества, и плохо, если оно приводит к противоположному результату.

Каждое государство имеет внутренние законы, предусматривающие ситуации, в которых допустимо применение насилия. Сложнее оценить, насколько необходимо применение насилия в отношении других стран, особенно если речь идет о вмешательстве во внутренние дела государства. Этот вопрос тесно связан с проблемой геноцида. Геноцид - это зло за гранью, поскольку предполагает безмерные страдания. В нем представлены все прочие формы зла, и бессчетное множество людей подвергаются этому безмерному злу. Термин «геноцид» появился сравнительно недавно. Ввел его Рафаэль Лемкин в 1944 году, давая определение нацистским массовым истреблениям, - он счел понятие «массовое убийство» недостаточно адекватным. С тех пор понятие «геноцид» стало центральным в нашем представлении о зле, многие считают геноцид самым страшным существующим злом. В последнее десятилетие вошло в широкое употребление такое понятие, как «этническая чистка», однако сложно обозначить все нюансы, выявляющие различия понятий «геноцид» и «этническая чистка», поскольку последнему пока не дано общепринятого определения. «Геноцид» определен в Конвенции о предупреждении преступления геноцида и наказании за него (1948), статья II:

В настоящей Конвенции под геноцидом понимаются следующие действия, совершаемые с намерением уничтожить, полностью или частично, какую-либо национальную, этническую,расовую или религиозную группу как таковую:

a) убийство членов такой группы;

b) причинение серьезных телесных повреждений или умственного расстройства членам такой группы;

c) предумышленное создание для какой-либо группы таких жизненных условий, которые рассчитаны на полное или частичное физическое уничтожение ее;

d) меры,рассчитанные на предотвращение деторождения в среде такой группы;

e) насильственная передача детей из одной человеческой группы в другую.

Каждый их этих пунктов сам по себе определяет геноцид, однако в обыденной речи геноцид связывается в основном с действиями, описанными в пунктах a, b и с. В соответствии с I статьей Конвенции государства берут на себя обязательство по предотвращению преступления геноцида и наказанию за него. Тем не менее в статье 2(4) Устава ООН запрещены интервенции во имя гуманитарных ценностей на территории других государств, а статья 2(7) запрещает даже вмешательство со стороны ООН во внутренние дела государств - членов ООН. Единственным общим для всех этих установлений исключением являются действия, угрожающие миру и безопасности международного сообщества. Исходя из вышеизложенного, может показаться, что Устав ООН запрещает требования Конвенции о предупреждении преступления геноцида, а именно интервенцию, в случае если государство решается на геноцид в пределах своей территории. Однако геноцид трактуется как преступление, которое угрожает миру и безопасности международного сообщества. Насколько я понимаю, это значит, что, согласно Уставу ООН, государства имеют право на вмешательство во внутренние дела других стран в случае, если они планируют или осуществляют геноцид, в то время как, согласно Конвенции о предупреждении преступления геноцида, в такой ситуации государства обязаны вмешаться.

Необходимость интервенций во имя гуманитарных ценностей, судя по всему, со временем возрастает. 30-40 лет назад вооруженные силы международных организаций присутствовали приблизительно в дюжине стран, в то время как сегодня они задействованы приблизительно в 90% всех серьезных вооруженных конфликтов планеты. Это меняет представление о «типичной» войне. Мы можем назвать эти войны «гражданскими», но по сути это - войны между криминальными группировками. Гражданские войны почти всегда самые жестокие. Паскаль говорит: «Нет беды страшнее, нежели гражданская смута». Эдмунд Берк пишет: «Гражданские войны больше всего потрясают народные устои, уничтожают традиции, разрушают духовные основы и извращают даже природное чувство и радость справедливости». Романтизированное представление о войне Жоржа Сореля - «на войне нет места для ненависти и мстительности; на войне побежденных не убивают» имеет мало общего с классическими войнами, но едва ли применимо в отношении реалий гражданской войны. «Нормальные» войны ужасны, однако стороны все же придерживаются - пусть и не в полной мере - определенных правил, в особенности Женевских конвенций, которые создают некоторую преграду жестокости войны. Сегодня войны происходят по большей части не между государствами, а в государствах. Эти внутренние конфликты решаются практически без всякого учета правил ведения войны. Возникновение ООН и существующего международного права обусловлено межгосударственными конфликтами, и, как отмечает Садако Огата, пока еще не разработано адекватных, международных методов вмешательства во внутренние споры. Зачастую конфликт можно остановить только путем вмешательства извне, и в такой ситуации мы должны иметь право вмешаться, даже если ни одна из враждующих сторон не поддержала это решение, ссылаясь на интересы мирного населения. Всякая война поражает, прежде всего, мирное население[411], но в большей степени это относится к внутренним конфликтам. Дополнительный протокол I 1977 года Женевских конвенций запрещает нападения на гражданское население, однако этот запрет постоянно нарушается.

Глобализация повлияла на нравственность в мире, поскольку география ответственности становится все шире. На планете больше не осталось мест, которые не принадлежат сфере действия нашей ответственности. К примеру, она простирается до Сьерра-Леоне, где повстанцы отрубают маленьким детям руки и ноги или заставляют их становиться солдатами. По результатам исследования уровня жизни, проводившемуся ООН в 2000 году, Сьерра-Леоне заняла 174-е место - последнее. Очевидно, что международное сообщество обязано сделать все возможное, чтобы прекратить неимоверные страдания, которым подвергаются люди в этой стране. Должны ли мы принять то, что Томас Манн назвал «воинствующим гуманизмом»? Я думаю - да. Политика часто порождает большее зло в попытке борьбы со злом меньшим -двадцатое столетие нам это ясно показало. Исходя их этого, не так уж очевидна абсурдность утверждения Адорно, что победившее всегда хуже побежденного, однако буквальное понимание этого тезиса до крайности преувеличивает его значение и подчеркивает его безответственность с точки зрения политики и морали, поскольку не оставляет никакой другой альтернативы, кроме примирения со злом, присутствующим в мире. Скорее, мы должны попытаться победить его - сознавая, однако, что всякая такая попытка может обернуться катастрофой. Отношение ко злу не может быть нейтральным. Как подчеркивает Арне Юхан Ветлесен, «поскольку зло не соблюдает нейтралитет, оно не терпит компромиссов. Единственный достойный, с юридической и политической, а в равной мере и с нравственной точки зрения ответ на зло - это борьба и осуждение». Наш долг - вмешаться, возможно, задействовать армию, если этого потребует ситуация.

Согласно классической теории международной политики, единственное, что имеет значение, - это государство, а не отдельные личности; внешняя политика определяется национальными интересами, а этические соображения неуместны или просто вредят международным отношениям. В Новое время -после Вестфальского мира в 1648 году - это представление было главенствующим, однако после Второй мировой войны ситуация стала постепенно меняться. В период, начиная с Нюрнбергского процесса и заканчивая войной в Косове, можно наблюдать, что личность и соображения нравственности обретают все большее значение в международных отношениях, а действие принципа автономности отдельного государства или суверенитета, напротив, становится слабее. Я рад этим изменениям. Ослабления нельзя доводить до того, что мировое правительство заменит само государство, поскольку, как было подчеркнуто еще Кантом, это может привести к развитию глобальной тирании или к образованию мирового государства, разрываемого внутренними распрями. Государства должны сохранять суверенитет, учитывая, однако, интересы личности. В определенной степени этому способствуют права человека, которые в последние 50 лет приобретают все большее значение в международном праве и создают принципиальные ограничения тому, когда и как может идти война, ограничивая также внутреннюю автономию государства. Они принимаются как повсеместно имеющие силу, вне зависимости от того, обладают ли они локальной поддержкой или нет. За нарушением прав человека должно следовать осуждение, в серьезных ситуациях - санкции, а в случаях грубейшего нарушения необходимо вмешательство.

Современная «гуманитарная» война на самом деле является не чем иным, как возвращением к христианской теории о справедливой войне. Это давняя традиция, от Августина до Майкла Уолцера, и возможно и самым ярким представителем классической теории является Гуго Гроций. По мнению Августина, война совершается для достижения мира. Справедливая война представляет собой справедливость со знаком минус, т.е. имеет целью скорее пресечение зла, нежели достижение блага, - эта мысль четко выражена у Гроция. В этой теории признается, что война - зло, которое должно быть предотвращено, поэтому устанавливаются жесткие критерии, в соответствии с которыми война может обрести статус справедливой. Эти критерии можно разделить на три основные группы:

1. Jus ad helium- обоснованность вступления в войну.

2. Jus in bello - обоснованность используемых средств.

3. Jus post bellum- обоснованность завершения войны.

Я обращусь только к (1) и (2). Требования к пункту (1) обычно таковы:

1.1. Справедливое обоснование: государство может начать войну, если основание для этого является справедливым, к примеру самозащита, защита невинных и наказание за нарушения.

1.2. Правая цель: недостаточно иметь справедливое обоснование, государство должно вступать в войну именно по этой причине, т.е. мотивация приобретает решающее значение.

1.3. Решение об объявлении войны должно быть гласным и приниматься теми, кто обладает истинным авторитетом в своей стране и на ком лежит подлинная ответственность за это решение.

1.4. Решение о начале войны должно приниматься только в крайнем случае, когда все (возможные) варианты мирного решения были испробованы.

1.5. Достижение благой цели при исходе войны должно быть очевидным.

1.6. Страдания от войны,не должны превосходить страдания и потери, которые она имеет целью предотвратить.

Требования к пункту (2) обычно заключаются в ограничении возможных объектов нападения, т.е. подвергаться нападению могут только объекты, имеющие прямое отношение к военным действиям, а применение насилия не должно выходить за рамки необходимости; нельзя допускать применение методов, которые грязны сами по себе, т.е. истязания, пытка, оружие массового уничтожения, биологическое и химическое оружие и т.д. На сегодняшний день все требования к Jus in hello изложены в четырех Женевских конвенциях 1949 года и в двух Дополнительных протоколах 1977 года.

Классические теории о справедливой войне предполагают соблюдение всех требований, и не удовлетворяющая им война - зло. К сожалению, в большинстве войн не удается соблюсти значительное число этих требований. К примеру, проанализировав действия США во время войны во Вьетнаме, можно сказать, что ни одно из требований к Jus ad helium и Jus in hello не было соблюдено. Большие трудности вызывает анализ ведения военных действий в Косове войсками НАТО. Насколько я могу судить, НАТО выполняло требования к Jus in hello,так как нет доказательств фактов очевидного нарушения Женевских конвенций, хотя сама по себе стратегия бомбардировки с высоты 15 ООО футов привела к тому, что мирное население пострадало больше, чем того требовала необходимость[412]. С другой стороны, серьезные сомнения вызывает выполнение требований к Jus ad helium[413].На удивление много мнений, не допускающих противоположного, было высказано как за, так и против интервенции НАТО в Косово. НАТО выполняла резолюции Совета безопасности, однако военные действия не были санкционированы Совбезом, и поэтому интервенция может быть воспринята как нарушение прав человека. Вопрос в том, можно ли обосновать это нарушение с точки зрения морали. Считают ли противники интервенции НАТО в Косово, что невмешательство в происходившее в Руанде также было правильным решением? Руанда - это пример греха попустительства, приведшего к ужасающим последствиям. О том, что начнется геноцид, было известно заранее. Однако потребовалось несколько месяцев, в течение которых совершалось кровопролитие, чтобы США и другие страны признали в творящемся беззаконии геноцид, и все потому, что это определение вынуждало страны действовать в соответствии с Конвенцией о предупреждении преступлений геноцида и наказании за них, принятой в 1948 году. Следствием всего этого было то, что в течение 100 дней было зверски уничтожено 800000 человек. Течение геноцида никогда еще не было столь стремительным. Невмешательство с целью предотвращения геноцида само по себе было преступлением. ООН была так озабочена нейтралитетом, что не вмешивалась в осуществлявшийся геноцид, поскольку такое вмешательство являлось небеспристрастным. Нельзя позволять себе быть непредвзятым, когда на одной территории предпринимаются попытки изгнать и истребить целую народность.

Отсутствие какого-либо официального, юридического определения «интервенции во имя гуманистических ценностей» является проблемой, но главное, чтобы государство или объединение государств имело право и, возможно, было обязано вступить на территорию другого государства с целью защиты людей, даже если речь идето сугубо внутреннем конфликте. В своем значимом выступлении в Чикаго 22 апреля 1999 года премьер-министр Великобритании Тони Блэр сказал, что военная компания НАТО в Косове изменила баланс значимости прав человека и государственного суверенитета. Эта интервенция сделала нормой для стран НАТО приоритет соображений гуманизма над национальным суверенитетом. Неделю спустя Юрген Хабермас написал, что интервенция в Косове явила собой отступление от традиционного международного права, каковым оно было в эпоху после заключения Вестфальского мирного договора в 1648 году, в сторону космополитического взгляда на право в мире, представляющем собой одно большое сообщество. И в этом он прав. Если вступать в войну с гуманистическими намерениями, то к выбору методов ведения войны надо подходить с особой тщательностью. Несмотря на то что стратегия ведения бомбардировок с высоты 15000 футов, причиняющая страдания мирному населению, может и не противоречить Jus in bello,она тем не менее заключает в себе немалую проблему. Претензии НАТО на ведение «лишенной риска» войны предполагают, что жизнь натовских солдат имеет ценность большую, нежели жизни людей, которых они должны спасти, но это весьма сомнительно, несправедливо, поскольку права человека, являющиеся обоснованием интервенции, гласят, что все люди равны. Истинная интервенция во имя гуманитарных ценностей должна проводиться при последовательном соблюдении принципов гуманизма, среди прочих - принципа равноправия. Жан Бодрийяр пишет, что нежелание рисковать жизнью хуже жажды погубить жизнь, поскольку такое нежелание обнаруживает, что в мире больше нет ничего достойного гипотетической жертвы с нашей стороны. Если мы не готовы рисковать, значит, мы принимаем декларируемые нами ценности только на словах.

Первостепенный вопрос, который мы должны задать самим себе, - обладает ли личность правами, которые были бы настолько важны, что соображения государственного суверенитета отступили на второй план? Я бы ответил, что обладает. Международное сообщество должно вводить войска, и, если того требует ситуация, они должны быть направлены на притеснителей. Таким образом, мы не допустим повторения Сребреницы, когда вооруженные силы ООН бездействовали и просто взирали на то, как убивают 7000-8000 мужчин и мальчиков и 23000 женщин, детей и стариков становятся беженцами. Нельзя соблюдать нейтралитет в отношении такого кровопролития, и мы должны быть готовы к тому, что солдаты могут погибнуть, пытаясь остановить подобные преступления. Позиция абсолютного невмешательства позволяет совершаться злу беспрепятственно.

Ален Бадью пишет: «Всякое постороннее вмешательство, осуществляемое во имя цивилизации, с другой стороны, не обходится без обдуманного отрицательного отношения ко всей ситуации в целом, включая жертв». По мнению Бадью, всякая интервенция, мотивированная борьбой за права человека, является всего-навсего проявлением западного империализма, представителям которого свойственно определять некоторых людей как людей «второго сорта». Я никак не могу согласиться с этой точкой зрения. Эти интервенции осуществляются, потому что признается высшая человеческая ценность жертв, их основополагающие права, а не затем, чтобы продемонстрировать жертвам презрение как «людям второго сорта». Майкл Игнатьефф пишет: «В 20-м столетии представление о едином человеческом сообществе опирается в большей степени на страх, нежели на надежду, не на веру в человеческую добродетель, а скорее на боязнь тех злодеяний, на которые способен человек». Размышления о всеобщности возникают не в последнюю очередь по причине происходящих процессов глобализации, имеющих этические последствия - ответственность не имеет границ, и эта ответственность может обязать нас прибегнуть к насилию со всеми сопутствующими этому решению опасностями, поскольку этим мы привнесем в мир еще больше зла.

Зло как конкретная проблема

Мораль, на мой взгляд, это то, что называется sui generis,другими словами, мы не можем до конца объяснить «благо», «зло» и прочие категории из сферы нравственности единственно на основании фактов, которые сами по себе к этой сфере не относятся. Мы можем обойтись без определения - мораль можно принимать как нечто данное. Вызов злу - это не создание новой морали, поскольку не ясно, что может се породить, а утверждение значимости и действенности существующей морали. Эта мораль предъявляет к нам неоспоримые требования, и, вне зависимости от теоретической позиции, мы должны беспрекословно подчиняться долгу и уважать человеческое достоинство, предотвращать страдания и т.п. Мы можем обсуждать обоснованность прав человека, однако сколько еще доказательств нам требуется, чтобы понять, что людей нельзя убивать, калечить, пытать и т.д.? Каждый из нас испытывал боль, и мы можем, во всяком случае хотя бы немного, представить себе боль, испытываемую другим. Я согласен с Джоном Ролзом в том, что разработка и реализация понятия справедливости в большей степени является практической и социальной задачей, нежели эпистемологической или метафизической проблемой. Не так важно, является ли толкование справедливости «истинным», - главное в том, что оно может служить основой для рациональной полемики по поводу развития социальных и политических институтов во благо человека, его свободы и благосостояния.

В политике предпочтение следует отдавать прагма тикам, а не идеалистам. Я редко соглашаюсь с Карлом Поппером, однако я полностью поддерживаю его в следующем: «Нужно работать для устранения конкретного зла, а не для воплощения абстрактного добра. Не надо стремиться к установлению счастья политическими средствами. Лучше стремиться к устранению конкретных видов нищеты». Главное - сосредоточиться на том, что происходит здесь и сейчас, а не жертвовать настоящим во имя прекрасного будущего. Можно многого добиться конкретными действиями, борясь с нищетой, болезнью, дискриминацией, пытками, войной и т.п. Во взглядах людей на зло значительно меньше различий, чем в вопросе о том, что есть благо. Характерно, что негативная сторона этики больше осознается нами, нежели позитивная. Определение того, что является злом, и единодушие в том, что с ним необходимо бороться, может быть достигнуто вне зависимости от этической и мета-этической позиции. Стюарт Хэмпшир утверждает: «В самых страшных несчастиях, когда-либо выпадавших на долю человека, нет ничего мистического, «субъективного» или заданного культурой, в любые времена, согласно всевозможным письменным источникам, включая всю художественную литературу, таковыми являются: убийство и уничтожение жизни, тюрьма, рабство, голод, нищета, физические страдания и пытки, бездомность, одиночество». Нам не нужна никакая теория, чтобы понять, что эти несчастия -зло для человека, и всякая теория, заявляющая обратное, просто абсурдна. Необходимость борьбы со злом является аксиомой всякой морали, тем же она должна быть и для политики. Различные толкования блага могут привести к расхождению во мнениях относительно того, с чем надо бороться в первую очередь, однако все согласятся с тем, что со злом необходимо бороться. И мы просто должны это делать.

ПОСЛЕСЛОВИЕ

Зло, прежде всего, практическая проблема, а не теоретическая. Множество пустых теоретических измышлений не отражает простой истины: зло - это не только понятие, рассматриваемое теологией, естественными и общественными науками, не просто предмет философских исследований; прежде всего, зло следует относить к сферам личной нравственности и политики. Мы не сможем понять и победить зло до тех пор, пока не перестанем воспринимать его как нечто абстрактное и чуждое нам самим.

Теология, а точнее, теодицея это попытка обосновать божественную благодать и всемогущество, однако практически все подобные попытки представляют реально существующее зло как нечто иное, трактуя его как то, что «в действительности» является благом или преобразуется во благо промыслом Божьим - все это равнозначно отрицанию реальности существующего зла. Мы не должны мириться со злом, мы должны пытаться с ним справиться. Это одна из причин, по которой я считаю сами теодицеи проявлением зла, ведь в худшем случае они могут привести к успокоению и примирению со злом.

Вопрос не в том, «что есть зло?», а в том, «почему мы творим зло?». Мы движимы целым рядом разных причин, приводящих к совершению зла. Даже один человек может иметь для этого множество разных мотивов. Однако никто не совершает зло ради зла как такового, и эта форма зла - «демоническое» зло, должна быть отвергнута, поскольку является не более чем мифом. Тем не менее очень часто о демоническом зле говорят как о сущности зла. Такая оценка демонического зла приводит к тому, что зло преобразуется в нечто чужеродное по отношению к нам самим - несмотря ни на что, мы не думаем о себе так плохо. Принятие существования демонического зла является не теоретической, а практической проблемой, поскольку мешает увидеть тот потенциал к совершению зла, который заложен во всех и в каждом из нас. Порой мы сознательно совершаем зло, стремясь таким способом достичь субъективного блага. Зло-средство предполагает понимание того, что есть зло, а что благо, однако выбор делается не в пользу блага, а в угоду эгоистическим соображениям. Тем не менее зло-средство не является единственным объяснением совершаемых нами дурных поступков. Наряду со злом-средством существуют идеалистическое зло и зло глупости, когда дурные поступки субъекта мотивированы или представлением об объективном благе, или же субъект вообще не задумывается над тем, что хорошо, а что дурно. Любой из нас может совершить злодеяние. Все мы совершали зло, которое можно отнести к той или иной из вышеназванных форм зла, хотя далеко не всегда мы сами признавались себе в этом зле. Большинство из нас можно упрекнуть в совершении незначительного зла, однако каждый из нас мог бы совершить серьезное злодеяние. Зло не только в «других», но также и в нас самих.

Самая большая проблема человечества заключается не в избыточной агрессии, а в недостаточной рефлексии. Эта недостаточность приводит к тому, что люди смиряются с агрессией или даже принимают непосредственное участие в самых безумных посягательствах на своих ближних. Мотивом большинства убийств и посягательств является не эгоизм, а бездумное, лишенное корысти обращение к «высшим» целям. А безразличие порождает еще большее количество жертв - не в последнюю очередь это относится к людям, которые не находятся в непосредственной близости он нас. Равнодушие способствует не только насилию и другим преступлениям, но в значительной степени и тому, что 1,2 миллиарда людей живут в безысходной нищете, и миллионы людей ежегодно умирают от голода.

Зло не сводится к единственной проблеме высшего порядка, зло - это множество конкретных проблем в ситуациях, когда мы подвергаемся испытанию как свободные, думающие и действующие существа. Я начал книгу с утверждения, что проще поступить дурно, чем поступать хорошо. Решающим является то, какой поступок мы выберем.

ЭПИЛОГ

11 сентября 2004 года

«Философия зла» была закончена летом 2001 года. Я не мог знать, насколько актуальной станет тема этой книги буквально спустя пару месяцев. Я убежден в том, что 11 сентября 2001 года - один из поворотных моментов XXI столетия. Не только потому, что атака террористов стала потрясением для всего мира, но еще и по причине влияния, которое она оказала и, возможно, еще будет оказывать на развитие мирового сообщества, и не в последнюю очередь на развитие либеральной демократии. В одном из интервью меня спросили, что бы я изменил в своей книге, будь она написана после 11 сентября. Я ответил, что не изменил бы ни слова. Мне кажется, что эти события в главном подтвердили правильность изложенной мной позиции в отношении проблемы зла, в особенности в вопросе отрицания существования «демонического зла» и серьезного анализа «идеалистического зла».

11 сентября 2001 года Джордж Буш объявил: «Сегодня нация увидела зло». США, по словам Буша, участвуют в «великой борьбе добра со злом». Недостатком риторики Буша является то, что она основана на довольно примитивном представлении о зле. Он описывал бен Ладена как «Дьявола» и заявлял: «У него нет ни души, ни совести». Госсекретарь Колин Пауэлл утверждал, что «в нем (бен Ладене) нет ни капли человечности». В этих описаниях доминирует представление о демоническом зле. Однако ничто не указывает на то, что это представление верно отражало сущность террористов. Скорее они считали содеянное благом, частью борьбы с неким злом. Кажется, жестокость террористического акта не могла быть мотивирована благом. Чего можно достичь таким способом? Ничего, кроме разрушения. Нам кажется, что всякий, совершающий убийство тысяч неповинных людей, должен понимать, что это - зло. Однако они не понимают.

Едва ли это понимали чеченские террористы, взявшие в заложники 1200 учеников и учителей в Беслане, где были убиты сотни детей и взрослых. Можно понять отчаяние чеченцев, переживших годы войны, которую русские вели с особой жестокостью, - судя по всему, они совершали самые серьезные военные преступления со времен Второй мировой войны. Тем не менее оправдать захват заложников в Беслане невозможно. Люди, осуществлявшие захват, вероятно, считали это эффективным и легитимным методом борьбы с тем злом, которое несли русские. Президент России Владимир Путин высказался в том же ключе, что и администрация Буша после событий 11 сентября 2001 года. В первом после захвата заложников телевизионном выступлении Путин заявил, что речь идет о международной террористической угрозе, направленной против России, о «тотальной, жестокой и полномасштабной войне, которая вновь и вновь уносит жизни наших соотечественников». Он принял критику в свой адрес за то, что была проявлена излишняя слабость, и заявил, что в борьбе с терроризмом надо отвечать на силу силой. Из этого, возможно, следует дальнейшее ухудшение положения чеченцев, что, в свою очередь, может мотивировать террористов на осуществление последующих террористических актов.

Наш мир непрост, но в последние годы рассуждения о зле сводят всю сложность и запутанность жизни к простому дуальному противостоянию между добром и злом. Это стало метафизической драмой добра и зла, в которой существует только одна сторона Добра и одна сторона зла и больше ничего. Возможно, самым опасным свойством новой антитеррористической политики является игнорирование принципов человечности. В политике проявляется радикальный дуализм, который хоронит под собой эти принципы, а это может окончиться бедой. Во имя победы над злом принимаются законы и правила, которые могут в итоге стать еще большим злом. Это все равно что лечить чуму холерой. Средство уничтожает цель. Поскольку зло - в других, кажется, что для победы над ним допустимо применение всяких методов. Само собой разумеется, что терроризм - почти без исключения - всегда зло. Однако это не означает, что всякие методы борьбы с ним являются благом.

В общем, мою мета-этическую позицию, изложенную в «Философии зла» можно охарактеризовать как «слабый консеквенциализм». Слабый консеквенциализм - это принятие приоритета нравственных принципов, их безусловное соблюдение, однако и возможность отказа от них, когда этого потребуют предполагаемые последствия соблюдения этих принципов. В применении к правам человека это будет означать их полное принятие, однако и возможность отступления от них, если для этого существуют весьма веские причины, т.е. если их соблюдение повлечет за собой крайне негативные последствия. Вопрос в том, когда и в какой степени можно поступиться правами человека. На мой взгляд, лишь в случае, когда существует чрезвычайная угроза безопасности государства или отдельного человека. Из этого следует, что каждый случай отступления должен быть обоснован отдельно. Нельзя допускать принятия узаконенного, общего правила отступления от соблюдения прав человека, поскольку это означало бы их ликвидацию, Понятно, что с проявлениями терроризма, которые мы наблюдаем последние годы, необходимо бороться, необходимо пытаться привлечь преступников к ответственности. Однако предпринимаемые меры должны быть адекватны цели - вместо того чтобы помешать терроризму, иные действия могут его только усилить - кроме того, нельзя сбрасывать со счетов их политическую и нравственную приемлемость. Давая здравую оценку антитеррористической политике, которая проводится в мире последние годы, можно констатировать, <гго она во многом не удовлетворяет ни прагматическим, ни политическим, ни нравственным критериям.

Возможен ли мир людей, в котором отсутствует зло? Не думаю как раз потому, что зло присуще человеку. Мы сами подвергаемся злу- мы подвергаем злу других. Мы делаем это, поскольку мы нравственные существа, и, являясь таковыми, делим мир на хорошее и плохое. Мы называем злом то, что несет угрозу или ранит нас. Мы пытаемся приспособиться в этом мире и раздумываем над тем, как можно контролировать зло. Мы ищем зло, даже когда нет непосредственной угрозы, стараясь его упредить. Мы пытаемся локализовать зло, чтобы победить его, действуя, исходя из того, что наши собственные поступки являются благом, коль скоро они способствуют победе над неким злом.

Какой же выход? Опаснейшее решение - это вера в то, что зло действительно можно искоренить раз и навсегда, локализовав «злые силы» мира и уничтожив их. Сторонники этой позиции не учитывают то, о чем говорил Александр Солженицын, - линия, разделяющая добро и зло, проходит не между различными группами - «не между государствами, не между классами, не между партиями - она проходит через каждое человеческое сердце - и черезо все человеческие сердца». Я не вижу иного выхода, кроме продолжения гуманистической деятельности, традиции просветительского мышления. Этим не уничтожить зла, однако это - наша надежда на то, что его станет меньше.

Ларс Свендсен Осло, 11 сентября 2004 года

Примечания

1

Jf. Schuller и Rahden (red): Die andere Kraft: Zur Renaissance des Bösen. В примечаниях дается литература с фамилией автора, заголовком и номером страницы. Более подробную информацию можно найти в библиографии в конце книги. Если в библиографии нет иных сведений, значит, перевод данной цитаты осуществлен мной.

2

Это видно по названиям многих онтологий, появившихся за последние годы, таких, как Häring и Tracy (red.): The Fascination of Evil или Liessman (red.): Faszination des Bösen: Über die Abgrunde des Menschlichen.

3

Конечно, в этом нет ничего нового, и притягельность зла в наше время имеет много общего с романтизмом. Об этом см. Davenport: Gothic: 400 Years of Excess, Horror, Evil end Ruin; Gillespie: Nihilism Before Nietzsche, особенно глава 4; Russel: Mephistopheles, особенно глава 5; Bohrer Nach der Natur

4

Weil: Gravity and Grace, s. 120

5

Оскар Уайльд пишет, что в искусстве отражается реальность, т.е. жизнь, но в сдержанной форме оно не ранит нас. Поэтому мы должны обращаться к искусству - не к жизни - за впечатлениями и опытом: «Потому что искусство не причиняет вреда. Слезы, выступающие на глазах, пока мы смотрим драму, - это проявление утонченных, бесплодных чувств, разбудить которые и есть задача искусства. Мы плачем, но мы невредимы... Печаль, которой наполняет нас искусство, очищает и возвышает... В искусстве и только в искусстве мы можем найти защиту от подлинных омерзительных опасностей действительности». Таким образом, искусство становится защитой от действительных страданий, и эстетизм превращается в эскапизм, На мой взгляд, это касается всех форм эстетизма - и сам Уайльд в поздних произведениях подвергает критике такой эстетизм, особенно в «Портрете Дориана Грея» и в «De profundis». (Подробнее об этом см.в Svendsen: «Lyvekunst, forfengelighet og forfall - Om Oscar Wildes kritikk av estetismen».)

6

Используемый мной термин «садизм» обозначает насилие, а не добровольные сексуальные отношения.

7

Цит. по: Masters: The Evil Thet Men Do, s. 179.

8

Whitney: Theodicy: An Annotated Bibliography on the Problem of Evil

9

Как уже сказано, я был вынужден опустить многое из того, что мне кажется весьма интересным, к примеру, умозрительную теорию зла Шеллинга из его сочинения Über das Wesen der Freiheitor 1809 года. Сочинение Шеллинга, на мой взгляд, является одним из самых сложных историко-философских трудов, и даже сжатый парафраз занял бы не одну страницу. Я не стану подробно рассматривать психоаналитические теории. (О зле с точки зрения психоанализа см. Alford: What Evil Means to Us.) Дело в том, что я вообще отношусь к психоанализу с большой долей скепсиса, но это не основание для систематического разбора слабостей психоаналитических теорий.

10

Обсуждение этого вопроса см. также в Svendsen: Mennesket, moralen og genene - En kritikk av biologismen.

11

Тем, кому небезынтересно узнать, как менялось представление о дьяволе с Античности до наших дней, рекомендую также четырехтомник Jeffrey Burton Russell The Devil: Perceptions of Evil from Antiquity) to Primitive Christianity, Satan The Early Christian Tradition, Lucifer: The Devil in the Middle Ages и Mephistopheles: The Devil in the Modern World. Russell издал также более популяризованное изложение основных моментов в четырех томах в The Prince of Darkness: Radical Evil and Power of Good in History. Работа Russell оставляет впечатление, что он верит в существование Дьявола (особенно в Mephistopheles, с. 251, 296-301), но ограничивается в основном переходом от исторического развития к представлениям о Дьяволе. Об Антихристе см. McGinn: Antichrist.

12

Jf. Kittsteiner: «Die Abschaffung des Teufels im 18. Jahrhundert».

13

Несложная и познавательная тематизация проблематики соотношения страданий, наполняющих мир и предполагаемой божественной благости и справедливости - Anderberg: Guds moral.

14

Ricoeur: Fallible Man, s. XLVI.

15

Зло в различных культурах см. Parkin (red.): The Anthropology of Evil. Зло в различных религиях мира, см. Cenkner (red.): Evil and the Response of World Religion. Как понимали зло в древнескандинавской культуре см. Johannesen: «Pragmatiske moralister - om forståelse av de onde i præ-kristen norrøn kultur».

16

Blake: «A Divine Image», в The Complete Poetry and Prose of William Blake, s. 32.

17

Mann: Das Problem der Freiheit.

18

Cioran: Søderrevet, s. 108.

19

Delblanco: The Death of Satan, s. 3.

20

Baudrillard: The Transparency of Evil, s. 81.

21

Схожесть между мировоззрением Бодрийяра и «Снежной королевой» Андерсена довольно условна, поскольку тот, кому в глаз попадает осколок дьявольского зеркала, также видит в доброте и красоте лишь уродливое и дурное. У Андерсена, следовательно, все вокруг просто выглядит уродливым и дурным, в то время как, с точки зрения Бодрийяра, зло действительно присутствует во всем.

22

Baudrillard: The Transparency of Evil, s. 81,85.

23

Sontag: Sykdom som metafor, s. 92.

24

Baudrillard: Fatal Strategies, s. 7.

25

Ibid. S. 77.

26

Delblanco: The Death of Satan, s. 9

27

Ricoeur: The Symbolism of Evil

28

Ibid. S. 350

29

Rosenbaum: Explaining Hitler, s. Xxi.

30

Ibid. S. 87.

31

Gauchet: The Disenchantment of the World, s. 168.

32

Подробное обсуждение этого вопроса см. также в Svendsen: Mennesket, moralen og genene.

33

Wright: The Moral Animal, s. 369.

34

Watson: Dark Nature, s. 86.

35

Jf. Svendsen: Mennesket, moralen og genene.

36

Достоевский Ф.М. Дневник писателя. III. Наука, 1980. Поли. собр. соч. в 30 т. Т. 21, с. 16.

37

Harris: The Silence of the Lambs, s. 21.

38

Jf. Midgley Wickedness: A Philosophical Essay, s. 49.

39

Weil: Ordenes makt, s. 30.

40

Morris: «The Plot of Suffering: AIDS and Evil». Morris особо выделяет Левинаса в качестве примера, и существуют работы Левинаса, которые подтверждают такое толкование (Левинас: «Uselles Suffering»), однако Левинас также трактует зло как непринятие ответственности перед Другим (Левинас: Den Annens humanisme, с. 87). В общем и целом Моррис прав, однако было бы не совсем правильно характеризовать Левинаса как типичного представителя такого взгляда на зло, поскольку Левинас принимает постулат личной ответственности.

41

Shakespeare: Hamlet, II.ii.

42

Зло мира не просто является суммой несправедливых поступков, которые одни индивиды совершают по отношению к другим, не просто выражается в буйстве природы, но также существует и в социальных институтах. Исходя из этого, мы можем говорить о структурном зле. Серьезным структурным злом является то, что 1,2 миллиарда человек на планете живут в крайней нищете. Наш величайший грех попустительства состоит в том, что мы так мало делаем, чтобы это исправить. Внутри отдельного общества мы можем установить стандарт справедливости Джона Ролза, заключающийся в том, что экономические и социальные различил должны уравновешиваться в пользу тех, кто находится в наихудшем положении. (Rawls: A Theory) of Justice, s. 98.) На мой взгляд, этот принцип может быть применен в глобальном масштабе, однако Ролз не придерживается такой позиции. (Rawls: The Law of Peoples, §16.) Тем не менее он согласился бы с тем, что всякое справедливое общество обязано помогать другим обществам гораздо больше, нежели предполагает сегодняшняя политика Запада.

43

Основные работы мыслителей того времени (Вольтер, Руссо, Кант и др.), посвященные землетрясению в Лиссабоне, собраны в Breidert (red): Die Erschutterung der vollkom-menen Welt.

44

Novalis:Bluthenstaub, в Schriften,Band 2, s. 227.

45

Bernanos: Underet i de tomme bender, s. 96

46

Geita: A Common Humanity, s. 39.

47

Ricoeur: The Conflict of Interpretations, s. 303.

48

Levinas: Of God Who Comes to Mind, s. 128.

49

Augustin: Bekjennelser, s. 43, 58, 125.

50

Jf. Ricoeur: Fallible Man, s. 4.

51

В трудах Хайдеггера нельзя найти единой, систематично оформленной позиции относительно проблематики зла, однако он вновь и вновь возвращается к постановке проблемы. Единственной подробной тематической подборкой суждений Хайдегтера о проблематике зла, насколько мне известно, является Irienborn: Der Ingrimm des Aufruhrs: Heidegger und das Problem des Bosen. Эту работу отличает однобокость, что так характерно для литературы, посвященной Хайдегтеру, и не рекомендуется читателям, не обладающим достаточно весомыми знаниями как ранних, так и поздних философских воззрений Хайдегтера.

52

Jf. Heidegger: Sein und Zeit, s. 286; Holderlins Hymne «Andenken», s. 102; Holderlins Hymne «Derlster», s. 96.

53

Jf. Heidegger: Beiträge zur Philosophi (Vom Ereignis), s. 117f.

54

Размышления, касающиеся проблематики зла, см. Heidegger: Feldweg-Gesprache.

55

В «Философии скуки» я выразил критическое отношение к философии Хайдеггера, а именно к его ошибочной онтологизации онтического; он не замечает конкретное зло за основополагающей величиной, Бытием, правомерность чего он не смог доказать.

56

Репрезентативную подборку статей в рамках этой традиции можно найти в Adams og Adams (red): The Problem of Evil.

57

Jf. Robertson: Crimes Against Humanity, s. 454.

58

Jf. Glover: Humanity, s. 47.

59

Leyhausen: Krieg oder Frieden, s. 61

60

Watson: Dark Nature, s. 160.

61

Hobbes: De Cive, s. 58f.

62

Augustin: City of God, bok XIX. 4.

63

Trevor-Roper: The European Witch-Craze of the 16 and 17 Centuries, s. 38f.

64

Badiou: Etikken, s. 66.

65

Подробное обсуждение всех аргументов за и против тезиса об исключительности см. Brecher: «Understanding the Holocaust. The uniqueness debate».

66

Adorno: Negative Dialektik., s. 358.

67

Adorno: Minima Moralia, s. 65.

68

Jf. Naimark: Fires of Hatred, s. 40f., 57f.

69

Jf. Hochschild: King Leopolds Ghost, s. 233.

70

Ibid. S.224.

71

Это выражение было использовано темнокожим историком Джорджем Вашингтоном Уильямсом, чтобы охарактеризовать события, происходившие в Конго, еще за 60 лет до того, как оно прозвучало на Нюрнбергском процессе.

72

В этом поведение бельгийцев в Конго больше напоминает истребление африканских гереро немцами: когда в 1904 году гереро подняли восстание против немецких колонизаторов, генерал-лейтенант Лотар фон фота отдал приказ, чтобы каждый гереро, который будет находиться на территории немецких владений, был расстрелян, и в течение нескольких лет 75% гереро, в общей сложности 60000, было уничтожено (jf. Pakenham: The Scramble for Africa, s. 611). В обоих случаях можно говорить о зле-средстве.

73

Jf. Gourevitch: We Wish to Inform You That Tomorrow We Will Be Killed With Our Families, s. 3. Книга Gourevitch очень интересна, однако в ней слишком много журналистики. Более серьезный и основанный на документальных материалах труд, посвященный геноциду в Руанде, - des Forges: Leave None to Tell the Story.

74

Todorov: Facing the Extreme, s. 134.

75

Courtois et al.: Das Schwarzhuch des Kommunismus.

76

Jf. Glover: Humanity, s. 297.

77

Цит. no: Anissimov: Primo Levi, s. 1, 181.

78

О различных вариантах прямой аргументации см. Howard-Snyder (red.): The Evidential Argument from Evil.

79

На мой взгляд, наиболее убедительную аргументацию логического довода предложил Джон Мэкки в статъе «Evil and Omnipotence» (статья Мэкки входит во множество антологий, среди прочего в Adams и Adams (red): The Problem of Evil). Более подробные сведения по теме см также Mackie The Miracle of Theism.

80

Письмо Николаю Алексеевичу Любимову от 10 мая 1879 года. Наука, 1988. Полное собрание сочинений в 30-ти томах. Т. 30, книга 1, стр. 63.

81

Достоевский Ф.М. Братья Карамазовы. М.:, Эксмо-пресс 2002, с. 244-245 IV.

82

Там же. С. 245-246IV.

83

Там же. С. 250.

84

Там же. С. 253.

85

Herklit: Fragment, В102.

86

Platon: Staten, 617е.

87

Platon: Timaios, 29-30.

88

Laktans: The Wrath of God.

89

Jf. Blumenthal: «Theodicy: Dissonance in Theory and Practice».

90

Я не буду заниматься обсуждением так называемого эстетического аргумента, поскольку считаю его весьма неубедительным. Его суть состоит в том, что ценность блага проявляется только на фоне зла. Например, Августин (City of God, bok XI. 18) и Фома Аквинский (Orden og mystcrium s. 55) писали, что мир не был бы так прекрасен, если бы благо не контрастировало со злом. Далее эту же мысль можно найти у Декарта (Meditasjoner's. 56) и Лейбница (Theodicy, § 214), однако они придавали ей меньшую значимость. Эстетический аргумент ошибочен, поскольку эстетическое воздействие не является достаточным с точки зрения морали основанием для того, чтобы допускать страдание, -подобное утверждение есть не что иное, как ошибка категоризации. Эстетический аргумент не выдерживает критики, судим ли мы о поступках Бога или же человека. Если Бог может позволить себе причинять страдания людям, дабы сделать мир прекраснее, то это должно быть позволено и человеку. И наоборот: если человек не вправе из эстетических соображений причинять другим людям страдания, то не вправе и Бог.

91

Augustin-Bekjennelser,VII. 12-16, s. 135ff.

92

Descartes: Meditasjoner over filosofiens grunnlag og andre tekster, 4. meditasjon, s. 55f.

93

В норвежском переводе этот труд см. в Jansen: Plotin: Innledning og oversatte tekster.

94

Ibid. S. 162ff.

95

Ibid. S. 168f.

96

Пытаясь разобраться в проблематике зла, Августин поначалу обращается к манихейству. Согласно манихейству, добро и зло присутствуют в мире как равные первоначальные силы, находящиеся в вечном противоборстве друг с другом. Утверждение, что в каждом человеке есть две материальные души, характерно для детерминизма и материализма. Светлая душа человека от природы добра, темная душа от природы зла. Поведение человека - это просто-напросто механический результат взаимодействия двух противоборствующих сил души. Однако, приняв христианство, Августин отходит от манихейства.

97

Augustin: Bekjennelser, s. 52.

98

См. Augustin: The Nature of the Good, kap. 17f., в The Essential Augustine, s. 49.

99

Augustin: City of God, книга XI. 22.

100

Augustin: The Nature of the Good, kap. 4.

101

Aquinas: Orden og mystemium, s. 49.

102

Ibid. S. 50.

103

Ibid. S. 49.

104

Псевдо-Дионисий, возможно, дал самую радикальную трактовку теории в On the Divine Names. Он писал, что зло - не бытие, не от бытия и не в бытии - одним словом, зло не суть есть. Зло, согласно Псевдо-Дионисию, можно описать только через отрицание как не-бытие, не-красивое, не-жизнь, не-разум и т.д. Едва ли можно найти более радикальное толкование теории лишенности, чем в трудах Псевдо-Дионисия.

105

РалфУолдо Эмерсон, например, все еще поддерживает теорию лишенности, как это видно из доклада 1838 года («An Address», в The Essential Writings of Ralph Waldo Emerson, s. 65), однако к этому моменту она почти утратила свою значимость. Эмерсон придерживается классической аргументации, ссылаясь на то, что нечестивый сам себя уничтожает, - это и есть наказание за зло. (Эта мысль о справедливом возмездии развивается Эмерсоном в «Compensation», в The Essential Writings of Ralph Waldo Emerson, s. 154-71.) И в более позднем периоде встречаются мыслители, которые обращаются к теории лишенности. Симона Вейль описывает ад как «ничто, притязающее и создающее иллюзию бытия» (Gravity and Grace, s. 73). Мэри Мидгли в книге Wickedness основывает свои рассуждения о зле на стопроцентном постулате лишенности, описывая зло как полное отсутствие, не имеющее собственной позитивности.

106

Platon: Staten, 397 с

107

Ibid. 617с.

108

Ibid. 391с, 619с.

109

Augustln: City of God, bok XII. 6.

110

Августин. Исповедь. M: Ренессанс 1991, пер. М.Е. Ссргсснко. С. 183.

111

Augustin: City of God, bok XII. 6.

112

В своих рассуждениях о первородном грехе Августин опирается на Послание Павла к Римлянам 5:12, однако сегодня все сходятся во мнении, что речь идет об ошибочном переводе, искажении оригинального греческого текста. «Посему, как одним человеком грех вошел в мир, и грехом смерть, так и смерть перешла во всех человеков, потому что в нем все согрешили».

113

Моисей, книга первая 3:22.

114

Послание святого апостола Павла к Римлянам 5:18.

115

Aquinas: Orden ogmysterium, s. 55.119 Ibid. S. 53.

116

Ibid. S. 53.

117

Swinburne: The Existence of God, s. 200.

118

Евангелие от Марка 10:27, Евангелие от Луки 1:37, Моисей, книга первая 18:14, Книга пророка Иеремии 32:17, 27, Книга Иова 42:2.

119

Jf. Mackic: «Evil and Omnipotence».

120

Существуют и другие варианты решения проблемы физического зла. Согласно Суинборну, аргумент свободной воли предполагает утверждение ответственности не только за существование нравственного зла, но также и физического (Swinburne: « Natural Evil»). Довод, который он приводит, заключается в том, что существование физического зла дает человеку знание, необходимое для того, чтобы совершить нравственное зло. На это можно возразить, с одной стороны, что всемогущий Бог мог бы просто дать людям необходимое знание, чтобы им не пришлось черпать его из физического зла, и, с другой стороны, человек мог бы достаточно почерпнуть из нравственного зла, которое сам совершает (jf. Stump: «Knowledge, Freedom, and the Problem of Evil»). Кроме того, довод Суинборна предполагает, что свободная воля является источником нравственного зла, что само по себе вызывает сомнения. Элвин Плантинга, напротив, считает, что физическое зло не от Бога, скорее в нем повинны падшие ангелы. (Plantinga: The Nature of Necessity, s. 192.) Такого рода аргументация могла бы соответствовать иной исторической эпохе, но не нашей. Как замечает Джон Мэкки, это условное ad hoc-решение, поскольку нам совсем ничего не известно об этих созданиях; они в лучшем случае являются частью обсуждаемого предположения, относящегося к сфере религии, и ссылка на них в данном контексте безосновательна (Mackie: The Miracle of Theism!. 162Г).

121

John Keats: To George og Georglna Keate, February 14 to May 8,1819, s. 249.

122

Формулировка Китса стала девизом современной иренейской теологии, представителем которой является John Hick. См. Hick: Evil and the God of Love.

123

Weil: Gravity and Grace, s. 72.

124

Ibid. S. 131.

125

Ibid. S. 124.

126

Ibid. S. 200.

127

Ibid. S. 126f.

128

Позднее Мэрилин Маккорд Адамc поддерживала близкий идеям Вейль взгляд на страдание как на мистическое единение с Богом, вне зависимости от того, признавал ли это сам страждущий или нет. (Adams: Horrendous Evils and the Goodness of God, особенно глава 8.)

129

Cioran: On the Heights of Despair, s. 109

130

Amis: London Fields, s. 348f.: «There is no language for pain. Except bad language. Except swearing. There's no language for it. Ouch, ow, oof, gah. Jesus. Pain is its own language».

131

Jf. Scarry: The Body in Pain.

132

Ibid. S. 34.

133

Arendt: Vila activa, s. 63, 115f., 313f.

134

Camus: Peslen, s. 197.

135

Камю А. Избранное. Мн.: Народная авеста, 1989-С. 277, 278. Перевод Н. Жарковой.

136

Там же. С. 279.

137

Убедительная аргументация этого довода см. Rowe: «Tbe Problem of Evil and Some Varieties of Atheism».

138

Hick: Evil and the God of Love, s. 330f.

139

Например, Марк Аврелий пишет: «Что согласно с природой, не может быть дурным». (Til meg selv, bok II xvii, s. 65.) Если все происходит в согласии с природой, значит, в действительности не существует дурного, а если человек перестанет составлять себе убеждение о зле, то все будет хорошо, утверждает он (ibid, bok IV, xxxix, s. 86).

140

Platon: Timaios, 29-30.

141

Augustin: Bekjennelser, s. 89.

142

Ibid. S. 135. См. также Augustin: Enchiridion, глава. 10ff, в TheEssentialAugustine, s. 65

143

Augustin: City of God, bok XII, 8.

144

Ibid bok 1.29. К чему только не прибегает Августин, чтобы доказать, что в конечном счете абсолютно все надо расценивать как благо. Вот один из приводимых им примеров: если девушка подверглась насилию, то положительной стороной этого будет отсутствие в ее характере фактически имеющихся или предполагаемых гордости и высокомерия (ibid, bok 1,28). А если же крещеный младенец, самое невинное создание универсума Августина, подвергнется немыслимым страданиям, то это даст нам, остальным, знание о земной жизни и пробудит в нас стремление к жизни у Бога в небесном царстве (ibid, bok XXII, 22).

145

Aquinas: Orden og mysterium, s. 55.

146

Позиция томистов хорошо изложена в Harris: The Problem of Evil.

147

Boethius: Filosqflens trost, bok IV.6, s. 127.

148

Pope Essay on Man, bok I, linjc 29lf, «AII Discord, Harmony not understood; / All partial Evil, universal Good»

149

Rousseau: «Letter from J.-J. Rousseau to Mr. de Voltaire, August 18,1756», s. 213.

150

Мильтон: Потерянный рай. M.: Худ. литература, 1982, с. 24. Перевод Арк. Штейнберга.

151

Spinoza: The Ethics, 4Р64.

152

Spinoza: «Brev til William Blyenbergh, januar 1665», s.238f.

153

Jf. Russell:Mephistoplleles, s. 37ff.

154

И.-В. Гете. Фауст. M.: Московский рабочий, 1982, с. 64. Перевод: Б. Пастернак.

155

В соответствии с этой позицией Новалис расценивает страдания и болезни как средство к «высшему синтезу» (Novalis: Das Allgemeine ВгоиШоп, п. 628).

156

Понятие субстанции является основополагающим в метафизике Лейбница, как и в рационализме вообще. Немалую часть работ своей метафизики Лейбниц посвятил опровержению идей Локка; он написал целый труд «Новые опыты о человеческом разуме», который стал попыткой, пункт за пунктом, опровергнуть «Опыт о человеческом разумении» Локка. Для Локка субстанция является носителем свойств, т.е. субстанция есть некая основа, содержащая в себе все свойства предмета, собранные в единое целое (An Essay Concerning Human Understanding с. 131-150). Без субстанции вещь не была бы вещью, поскольку все, что существовало, было бы просто отдельными свойствами (акциденциями), не имеющими между собой никаких связей. Субстанция «удерживает» свойства вещи. Для Лейбница, напротив, субстанция - полностью определенное понятие, т.е. понятие об индивидуальности. Если в качестве примера взять меня, то можно говорить об индивиде по имени Ларе Фредрик Хендлер Свендсен, обладающем такими-то свойствами. Проблема в том, что подобное перечисление не поможет отделить меня от любого другого индивида. Мы легко можем себе представить другого индивида, имеющего точно такие же характеристики. Если необходимо отделить меня от любого другого мыслимого индивида, то надо использовать полностью определенное понятие, понятие об индивидуальности, т.е. понятие, которое включает в себя все свойства и качества, которые могут быть отнесены ко мне. Это понятие составляет сущность индивида. Кроме того, не существует двух идентичных субстанций, поскольку субстанция является полностью определенным понятием об индивидуальности. Следующий принцип -это так называемый principium rationis sufficientis: должно быть достаточное основание для того, чтобы что-то существовало, происходило или принималось за истину. Все должно иметь достаточную причину. Создал ли Бог мир, Он должен был иметь достаточное основание, чтобы его создать и чтобы создать его именно таковым, каков он есть, а не другим. Следующий принцип называется principium identitatis indiscernibilium: в мире нет двух совершенно одинаковых вещей. Если две вещи А и В совершенно одинаковы, т.е. ни одна из них не имеет качества, отличающего ее от другой, то эти вещи идентичны, т.е. речь идет не о двух вещах, а только об одной. Простая численная разница невозможна. Здесь прослеживается четкая связь с понятием субстанция. Всякая субстанция определяется через понятие об индивидуальности и должна иметь в нем свойство, отличающее ее от всякой другой субстанции. Следовательно, А должно иметь то или другое свойство, отличающее ее от В. (Этот принцип вытекает также из принципа достаточного основания. Если А и В совершенно идентичны, то у Бога не было причины создавать В, а не А, когда он создавал В.)

157

Leibniz: Theodicy, § 21.

158

Ibid. §20, 153.

159

Ibid. §8,9.

160

Ibid. §9, 23, 24.

161

Ibid. § 121.

162

Ibid. § 130.

163

В трудах Лейбница присутствуют и другие слабые аргументы. Среди таковых заявления, что в мире не так много зла, как утверждают люди (Ibid. § 220), что Бог не мог бы создать человека разумным, если бы не допустил физического и нравственного зла (Ibid. § 52, 119). Внешний источник всех зол - это метафизическое зло, но свободная воля человека - ближайшая причина нравственного зла, и человек виновен в этом (Ibid. § 273, 288, 319). При этом мир абсолютно справедлив, т.е. должно верить, что всякое несправедливое зло, причиненное другими людьми, будет оборачиваться, по меньшей мере, равнозначным благом (Ibid. §241).

164

Mackie: Evil and Omnipotence.

165

См. Marilyn McCord Adams о «страшном зле» (horrendous evils), когда страдания таковы, что в общем не стоит жить (Adams: Horrendous Evils and the Goodness of God, н. 26).

166

Rapp: Fortschritt, s. 3.

167

Цит. no: Rapp: Fortschritt, s. 159.

168

Hegel: Vorlesungen uberdie Geschichte der Philosophic,s.20.

169

Jf . Pauen: Pessimismus, s. 11.

170

Jf Rapp: Fortschritt, s. 144.

171

Smith: The Wealth of Nations, s. 485.

172

Апостол Павел. Первое послание к Тимофею, 6:10.

173

Цит. по: Schrader: Ethik und Anthropologic in der englischen Aufklarung s. 66.

174

Кандид, или Оптимизм. Перевод Ф. Сологуба. Вольтер. М., Издательский дом «Звонница», 2000, Библиотека мировой новеллы. Вольтер. С. 107.

175

Там же. С. 144.

176

Может показаться странным, что я выделяю Канта как автора теодицеи, в то время как он в известной статье утверждал, что всякая философская теодицея неудачна (Kant: «Uber das Mislingcn aller philosophischen Versuche in der Thedicee), однако это касается только теоретических теодицей, - Кант развивал теодицею как в философии нравственности, связывая ее с постулатами практического разума (Kant: Kritik der praktischen Vernunft, s. 122-34), так и в философии истории. Я ограничусь рассмотрением философии истории, при этом надо отметить, что она тесно связана с философией нравственности, поскольку теодицея Канта меняется от «физикотеологии» к «этикотеологии» (jf. Kant: Kritik der Urteilskraft, s. 436-47).

177

Kant: «Muthmaslicher Anfang der Menschenges-chichte»,s. 122.

178

Kant: «Uber den Gemeinspruch: Das Mag in der Theorie Richtig sein, taugt aber nicht fur die Praxis», s. 310.

179

Кант И. Соч. в 6 томах. М.: Мысль, 1966. Т. 6. 1966.С. 11.

180

Кат. Kritik der Urteilskraft, s. 433

181

Kant: «Idee zu einer allemeinen Geschichte in welt-burgerlicher Absicht», s. 21.

182

Kant: Anthropologic in pragmatischer Hinsicht, s. 235.

183

Kant: «Muthmaslicher Anfang der Menschengeschichte»,s. 116.

184

Kant: Zum ewigen Frieden, s. 379.

185

Проблема в том, что в рассуждениях Канта прослеживается настоящая тенденция, которая подводит к идее о том, что просвещение и автономия человека должны способствовать воплощению счастливой жизни, и в то же время он не признает решающего значения устремлений человека, считая, что именно целесообразность природы поможет когда-нибудь достигнуть лучшего будущего. Можно обозначить три возможных соотношения между направленными действиями человека и историческим прогрессом: 1) они независимы друг от друга, 2) история движется вперед сама по себе, и просвещение человека есть продукт истории, или 3) просвещение человека движет историю вперед к воплощению идеальной жизни. Целое направление философии Канта говорит в пользу пункта 3, однако Кант поддерживает и возможность 2. Человек помещен в ситуацию, когда результат предопределен, вне зависимости от того, как бы ни решили поступить ты и я. В Kritik der Urteilskraft (§ 83) мы видим несколько иную позицию. Исторический прогресс рассматривается здесь не как результат, обусловленный более или менее механическим действием закона природы, а как продукт деятельности человека. Разумеется, природе по-прежнему отводится немаловажная роль, но история перестает быть просто естественной, а становится величиной, находящей место между природой и свободой. Природа как бы подстегивает человека, дает стимул к развитию более культурного и цивилизованного (не обязательно с точки зрения морали) мирового порядка, но таким образом, что при этом человек облагораживается, и во все большей степени становится хозяином своей судьбы. Можно выразить это так: природа ведет человека к просвещению и затем принимает собственные силы человека. У природы есть замысел, но просвещенный человек раскрывает этот замысел и сам стремится его воплотить.

186

Kant: Recencionen von I.G. Herders Ideen zur Philosophic der Geschichte der Menschheit», s. 65; jf. Kant: «Muthmaslicher Anfang der Menschengeschichte», s. 123; Kant: Zum ewigen Frieden, s. 368.

187

Jf. Kant: «Idee zu einer allgemeinen Geschichte in weltbiirgerlicher Absicht», s. 17.

188

Hegel: Voriesungen uber die Geschichte der Philosophies 49.

189

Гегель Г.В.Ф. Лекции по философии истории. СПб.: Наука, 1993, 2000.480 с. С. 57-480. Публикуется по изданию: Гегель. Сочинения. Т. VIII. М.; Л.: Соцэкгиз, 1935, с. 69.

190

Herder: Auch eine Philosophie der Geschichte zur Bildung der Menschheit, s. 125.

191

Hegel: Vorlesungen uber die Geschicbte derPhtiosopbie, s. 35.

192

Ibid. S. 54.

193

Ibid. S. 90.

194

Цитируется no Hollander: «Revisiting the Banality of Evil: Political Violence in Communist Systems», s. 56.

195

Jf. Getty og Naumov: The Road to Terror.

196

Jf. Pauen: Pessimismus, s. 31.

197

Schopenhauer: Die Welt als Wille und Vorstellung I, s. 537,Parerga und Paralipomena II s. 354, 358.

198

Schopenhauer: Die Welt als Wille und Vorstellung I, s.447.

199

Schopenhauer: Die Welt als Wille und Vorstellung II, s. 825.

200

Ibid. S. 747.

201

Jf. Lacroix: Das Bose, s. 77.

202

Эта обращенная теодицея ясно проявляется у Джакомо Леопарда, утверждавшего, что всякое счастье обманчиво и иллюзорно (Leopardi: Zibaldone, s. 174). В действительности вокруг одно лишь зло, пусть даже временами кажется, что это не так. Все сущее - одно лишь зло, и нет иного счастья, кроме как не существовать вообще (ibid., s. 192).

203

Nietzsche: Zur Genealogie der Moral s. 251.

204

Nietzsche: NachgelasseneFragmente 1884-1885, s.625f.

205

Nietzsche: Zur Genealogie der Morals. 411.

206

Nietzsche Nacbgelassene Fragmente 1885-1887, s. 466.

207

Ibid S.467.

208

Nietzsche: Jenseits von Gut und Bose, § 225.

209

Nietzsche:Also sprach Zarathustra, s. 274.

210

Nietzsche: Jenseits von Gut und Bose, § 270.

211

Airaksinen: The Philosopbry of the Marquis de Sade, s. 5.

212

Sade:Justine, s. 24.

213

Маркиз де Сад. Жюстина, или Несчастна судьба добродетели, с. 86. М.: Интербук, 1991.

214

Там же. С. 87. Это принятие злого Провидения является чисто риторическим, поскольку в мировоззрении Сада нет места для метафизической величины, такой, как Провидение. Его универсум - это холодный мир машин, с механическими телами, соответствующими «Человеку-машине» Ламетри, - это картезианство без всякой res cogitans. Все можно представить в количественном отношении. Это четко высказано в Жюстине маркизом де Брессаком. «Ах, какое же дело природе, посвятившей себя вечному порождению, если мясо, находящееся сегодня в виде тела двуногого существа, завтра окажется воспроизведенным в формах тысячи разнообразных насекомых?.. Я поверю в то, что убийство, поистине, является преступлением в том единственном случае, когда мне смогут доказать, что человеческий род возвышается над прочими созданиями, когда мне покажут ценность людей для сохранения законов природы, жестоко якобы страдающих при изменении человеческой формы материи в любую другую. Но если настойчивые и постоянные исследования выявят то, что все произрастающее на земном шаре, включая сюда даже несовершеннейшие создания, в глазах природы имеет одинаковую цену, как тогда можно полагать, будто преобразование одного существа в тысячу других существ даже в весьма незначительной мере нарушает цели, преследуемые природой?» Если нет качественных различий, значит, исчезают и нравственные. То, что человек обладает качествами, которых лишено насекомое, не играет никакой роли - масса есть масса. Важнейшими составляющими самих актов является величина органов, количество половых актов, партнеры и полости тела, количество спермы и крови и число жертв. Количество равнозначно силе, а значит, и качеству. Для Сада нет другого качества, кроме выраженного в количестве. Человеческое тело, как свое собственное, так и чужое, является материалом, который надо потреблять, а удовольствие пропорционально потреблению.

215

Kant: Metaphysih der Sitten, s. 332.

216

Книга Иова 40:3.

217

Хотя Пэббс говорит о праве Господа, поскольку Бог так могущественен (Hobbes: Leviathan, глава. 31, s. 246).

218

Jf.Jung: Svar pa Job, s. 33.

219

Книга Экклезиаста 9:16.

220

Книга Иова 28:12.

221

Ibid. 28:28.

222

Ibid. 42:7.

223

Деяния святых апостолов 10:34, Послание к Римлянам 2:11, Послание к Галатам 2:6.

224

Книга Экклезиаста 7:15.

225

Евангелие от Марка 10:18, Евангелие от Матфея 19:77, Евангелие от Луки 18:19.

226

Calvin: The Institutes of the Christian Religion, s. 141.

227

Mill: «An Examination of Sir William Hamilton's Philosophy», s.273f.

228

Jaspers: Von der Wahrheit, s. 533.

229

Platon: Staten, 392b.

230

Jf. Lerner: The Belief in a Just World: A Fundamental Delusion.

231

Jf. Ferry: Mennesket som gud.

232

Jf.Gauchet: The Disenchantment Of the World, s. 199.

233

Lyotard: The Postmodern Condition.

234

Delblanco: The Death of Satan, s. 143.

235

Ricoeur: The Conflict of Interpretations, s. 301.

236

1 книга Моисея 6:5; Книга Экклезиаста 9:3.

237

1 книга Моисея 8:21.

238

См. об этом Quiller og Thommessen: «Machiavelli som politisk realist» и Quiller: «Hobbes, Augustin og den augustinske tradisjon».

239

Machiavelli: Discourses, книга 1, глава. 3.

240

См. Quiller: «Hobbes, Augustin og den augustinske tradisjon»,s.81.

241

Hobbes: Leviathan, глава 13.

242

Макиавелли предлагает изживать зло при помощи зла - с этой позиции он, вместо того чтобы подвергаться злу, сам решается совершить зло. Хуже всего быть и добрым и злым, необходимо определиться и стать полностью либо тем, либо другим, пишет Макиавелли (Discourses книга 1, глава 26). Поскольку человек в общем, зол доброта приведет к самоуничтожению. Единственная оставшаяся альтернатива - это решиться на максимальное зло, ведь, как это ни парадоксально, это ограничит зло. Все вышеизложенное не относится к абсолютно всем сторонам жизни, однако правитель должен быть готов прибегнуть к максимальной жестокости, если того потребует ситуация. Вся политическая философия Макиавелли может быть резюмирована клише - нападение - лучшая защита. Примечательно, что политическая философия Макиавелли построена на его антропологии

243

Montaigne: «От grusomhet», s. 125.»

244

Lautreamont: Maldorors sanger, s. 8f.

245

См. также следующее описание Клэггерта: «Уничтожить в себе природное зло, хотя он и умел хорошо его скрывать, постигая добро, но не имея сил прийти к нему, в чем мог Клэггерт обрести выход? Его натура, заряженная энергией, как все ей подобные, была способна лишь... сыграть до конца назначенную ей роль». Г. Мелвилл. Повести. М.: Худ. литература, 1977. С. 231.

246

Rousseau: Emile, s. 39f.

247

Rousseau: От ulikheten mellom menneskene, s. 74.

248

Ibid. S. 66ff.

249

Rousseau: Emile, s. 67.

250

Ibid. S. 282.

251

Ж-Ж. Руссо. Избранные сочинения т. III. Государственное издательство художественной литературы, 1961. Прогулки одинокого мечтателя, с. 621.

252

Там же. С. 644.

253

Jf Grant: Hypocrisy and Integrity og Bloom: «Introduction», s. 12f.

254

Следующие сведения о дикаре из Авейрона по Masters: The Evil That Men Do, s. 4ff, 31f., 67,203.

255

Впрочем, Руссо было известно о множестве случаев, когда дети росли вне человеческого общества, вместе с волками и т.п., однако именно об этом он не упоминал, излагая свой взгляд на естественного человека. (Jf. Rousseau: Om ulikheten mellom menneskene, s. 102n.)

256

Например, не существует некоего примитивного сообщества, в котором человек явился бы в своем первобытном состоянии (Svendsen:Mennesket, moralen og genene, глава 7).

257

Jf. Gelven: The Risk of Being s. l62f.

258

Никто не поступает только хорошо или только дурно. Деннис Нильсен, один из самых страшных серийных убийц в Великобритании, заботился о некоторых молодых людях, кормил их и помогал, при этом убивая других, а Тед Банди в 1970 году спас трехлетнего ребенка, не дав ему утонуть (jf. Masters: The Evil That Men Do, s. 1 Of). Стоит назвать также Квислинга, помогавшего в двадцатых годах спастись от голодной смерти многим тысячам украинских евреев и ответственного за то, что треть норвежских евреев была депортирована в 1942 и 1943 годах.

259

Schelling: Uber das Wesen der Freiheit, s. 352.

260

Jf. Nancy: The Experience of Freedom, s. 135.

261

Alford: What Evil Means to Us, s. 32.

262

Ibid. S. 142.

263

Leibniz: Theodicy, § 21.

264

Ж.-Ж. Руссо. Избр. сочинения. Т. III. Гос. изд-во худ. лит-ры. 1961. Прогулки одинокого мечтателя. С. 644.

265

Hick: Evil and the God of Love, s. 12.

266

Сведения об освобождении от ответственности, касающиеся в основном юридического, а не нравственного аспекта, см. Lawrie Reznek: Evil or Ill?

267

Griffin: God, Power and Evil, s. 27f.

268

Thomas Aquinas: Summa theologiae, 1-11, вопрос 92.

269

Kraus: Nattetid, s. 83.

270

См. документы, собранные в Getty og Naumov: The Road to Terror.

271

На мой взгляд, Гитлер воплощает крайний вариант такого зла, поскольку он был убежден, что идеология и поступки, которые она узаконивает, совершенно справедливы. В Глазах Гитлера национал-социалистское движение было олицетворением блага.

272

Jf. Baumeister: Evil: Inside Human Violence and Cruelty, глава 6.

273

Kant: Reflexion 6900.

274

Jf. Baumeister: Evil: Inside Human Violence and Cruelty, глава 1 и 2.

275

Об этом см. Baumeister: Evil: Inside Human Violence and Cruelty, s. 18f.

276

Conroy: Unspeakable Acts, Ordinary People, s. 88.

277

Jf. Katz: Seductions of Crime, s. 5ff. См. также Sofoky: Traktat uber die Gewalt, глава 5 и 10.

278

Тем не менее стоит отметить, что большинство солдат не стреляют по врагу. Максимум 25%, а возможно, и не более 15% солдат вооруженных сил США стреляли по позициям врага и личному составу во Вторую мировую, хотя 80% из них имели для этого все основания (Bourke: An Intimate History of Killing, s. 75). Существует большая вероятность того, что соответствующие числа применимы и к вооруженным силам других стран, а во время Первой мировой войны, они, по всей видимости, были еще ниже. Столь низкая эффективность была неприемлема, и вооруженные силы США провели реорганизацию подготовки бойцов для создания наиболее эффективных машин-убийц. Особенно жестко велась подготовка служащих в военно-морском флоте. Цель подготовки была однозначна и определенна. Методы, которыми достигалась эта цель, заключались среди прочего в обезличивании, отсутствии личной жизни, однозначном упоре на принадлежность к группе за счет индивидуальности, тяжелейших физических нагрузках, суровых наказаниях, хроническом недосыпании и вдалбливании того, что нет ничего выше долга выполнять всякий приказ, каким бы абсурдным он ни казался и т.д. Неудивительно, что люди, получившие такое «образование», устроили резню в Май-Лай. Рукопашный бой практикуется в подготовке солдат не потому, что штык - широко распространенное оружие - он был орудием только в одном проценте убийств во время мировых войн, а на сегодняшний день речь может идти максимум об одной тысячной процента, - но потому, что его использование ожесточает солдат. (Ibid. S. 89-93, 153.) Тому, кто готов убить человека штыком, возможно, будет значительно легче убивать с большего расстояния.

279

Bourke: An Intimate History of Killing, особенно глава 1.

280

Цит. no: Ibid. S. 31.

281

Цит. no: Glover: Humanity, s. 54f.

282

Bourke: An Intimate History of Killing s. 356f.

283

Jf. Norris: Serial Killers, s. 32.

284

Ницше. Так говорил Заратустра. М.: ACT, с. 32.2006,

285

Джек Кац приводит множество таких примеров в Seductions of Crime, глава 8.

286

Монтень. Опыты. В 3 книгах. Кн. 1 и 2. М.: Наука, 1981. Перевод: ФА. Коган-Бернштейна. О жестокости. С. 376-377.

287

Schopenhauer: Die Welt als Wille und Vorstellung 1, s. 496.

288

Lang: Act and Idea in the Nazi Genocide, s. 29,56.

289

Alford: What Evil Means to Us,s. 21.

290

Batille: Literature and Evil, s. 17f.

291

Kekes. Facing Evil, s. 126,131.

292

McGinn: Ethics, Evil and Fiction, s. 62ff., 82.

293

Ibid. S. 65ff

294

Rawls: A Theory of Justice, s. 439.

295

Августин. Исповедь M: Ренессанс, 1991, с. 79, 81.

296

Там же. С. 78-79.

297

Кража, совершенная в магазине, вандализм и тому подобное должны быть в общем отнесены в эту же категорию. Важно само нарушение и наказание, которое оно может за собой повлечь, а не конкретная выгода; это подтверждается тем, что украденное довольно быстро теряет субъективную ценность. Мелкое воровство в основном мотивировано не материальной выгодой, а погоней за острыми ощущениями, доказательством тому служит тот факт, что попадаются на нем представители разных социальных слоев и люди с самым различным уровнем дохода. (Jf. Katz: Seductions of Crime, s. 78f.)

298

Jf. Airaksinen: The Philosophy of the Marquis de Sade, s. 103.

299

Цит.по: Ibid. S. 150.

300

Milton: Paradise Lost, книга 4, строка 111.

301

Это подтверждается также пророк Исая 14:12ff.

302

Мильтон. Потерянный рай.

«То do aught good never will be our task,

But ever to do ill our sole delight,

As being contrary to his high will,

Whom we resist.»

M.: Худ. литература, 1982, с. 28.

303

По Э.А. Маска Красной смерти и другие новеллы. М.: Азбука, 1996. С. 309.

304

Рое: «The Imp of the Perverse», i The Complete Illustrated Stories and Poems, s. 441.

305

Ibid. S. 440.

306

Jf. Davidson: «How is Weakness of the Will Possible?»,s.42.

307

Freud: Ubehaget i kulturen, s. 74.

308

McGinn: Ethics, Evil and Fiction, s. 101

309

Например, Марк Аврелий пишет: «Я усмотрел в природе добра, что оно прекрасно, а в природе зла, что оно постыдно». (Размышления, книга И.)

310

Вопреки своему учителю Гегелю (jf. Hegel: Vorlesungen uber die Asthetik, s. 288f) Карл Розенкранц отмечал, что зло обладает свойством пробуждать эстетический интерес. (Roscnkranz: Asthetik des Haslichen, s. 260-309), и эта позиция стала в модернизме определяющей.

311

Kant: Kritikk av dommekaften, § 23, s. 118.

312

Ibid,§28,s. 137f.

313

Цит. no: Oppenheimer: Evil and tbe Demonic, s. 79.

314

Цит. по: В. Беньямин. Произведение искусства в эпоху его технической воспроизводимости. Избранные эссе. М.: Медиум. 1996. С. 66-91.

315

Восприятие солдатами войны формируется в том числе и фильмами, которые они видели. Многие испытывают разочарование от того, что реальная война не соответствует образу, созданному фильмом, - другие же утверждают, что война для них была точно фильм (Bourke: An Intimate History of Killing s. 26ff.).

316

Bjornvig: Den æstetiske idiosynkrasi, s. 41.

317

Рое: «The Tell-Tale Heart», i Tbe Complete Illustrated Stories and Poems, s. 244.

318

Кнут Гамсун. В сказочном царстве. Путевые заметки. Статьи. Письма. О бессознательной духовной жизни М.: Радуга, 1993- С. 300. Перевод: Э. Панкратовой.

319

Melville: Billy Budd, особенно s. 136f.

320

Lang: Act and Idea in the Nazi Genocide, s. 29,56.

321

См. Замечание Walter Benjamin: фашизм эстетизирует политику, а коммунизм политизирует искусство (Kunstverket i reproduksjonstidsalderen, s. 64).

322

Nietzshe: Nachgelassene Fragmente 1885-1887, s.466.

323

Genet: Tyvens dagbok, s. 7.

324

Ibid. S. 194.

325

Ibid. S. 183.

326

Ibid. S. 106,162f.f 227ff.

327

Ibid. S. 18f.

328

Это видно, к примеру, из следующего: «Вдумайтесь и вглядитесь во все естественное, в поступки и страсти, свойственные естеству человека, и Вам откроются ужасающие вещи. Все прекрасное и благородное есть результат работы разума и расчета. Преступление, вкус к которому человеческое животное обретает еще в утробе матери, является, по своей сути, естественным. Напротив, творить добро - это нечто искусственное, нечеловеческое, поскольку во все времена, всякому народу нужны были боги и пророки, чтобы усмирить животное человечество, и поскольку самостоятельно человек не постиг бы блага. Мы совершаем зло легко, естественно, неминуемо; добро всегда требует умения». Baudelaire: Kunsten og det moderne liv s. 118f.

329

Цит. no: Hagerup: «Etterord», i Charles Baudelaire: Spleen og Ideal, s. 142.

330

Baudelaire: «Hymne til veniciken», i Spleen og Ideal s.41f.

331

Baudelaire: «Til lesaren», i Spleen og Ideal, s. 11.

332

См. также примечания в: Baudelaire: Daghokur, н, 26,33.

333

Jf. Alford: What Evil Means to Us, s. 32, 126.

334

Я провел довольно подробный анализ American Psycho в связи с иной проблематикой и не стану повторяться, ограничусь лишь констатацией того факта, что в этом романе налицо мотив признания. (Svendsen: Kjedsomhetens filosofi, s. 70-80.)

335

Morgenthau: «Love and Power».

336

Kojeve: Introduksjon til lesningen av Hegel, s. 19

337

Ibid. S.21.

338

Sartre: Erfaringer av de Andre, s. 206.

339

Kojeve: Introduksjon til lesningen av Hegel, s. 91 f.

340

McGinn: Ethics, Evil and Fiction, s. 80.

341

О символических выражениях зла см. Alford: What Evil Means to Us, s. 12f., 44f., 113ff., 146f.

342

Platon: Filebos, 48b7.

343

McGinn: Ethics, Evil and Fiction, s. 66.

344

Schopenhauer: Die Welt als Wille und Vorstellung II, s. 820; Parerga und Paralipomena II, s. 25 5; Uber die Grundlage der Moral. s. 731, 759.

345

Kant: Die Metaphysik der Sitten, s. 460.

346

Kant: Eine VoriesunguberEthik, s. 239.

347

Философское толкование злорадства см. Portmann: When Bad Things Happen to Other People.

348

Jf. Sofsky: Traktat uber die Gewalt, s. 119f.

349

Platon: Protagoras, 352a; jf. Platon: Menon, 88d, Gor-gias 460bff., 509e, Xenofon: Erindringer от Sokrates, книга 3:9

350

Послание Павла к Римлянам 7:19.

351

Генри Эллисон делает попытку помочь Канту в обосновании универсальности зла. Он утверждает, что все люди лишь вынужденно следуют нормам морали, и это говорит о том, что нам, людям, свойственно обходить законы нравственности в угоду чувственным наклонностям, и это не просто проявление материальной природы человека, а выражение выбранной человеком позиции по отношению к законам нравственности. (Allison: Kant's Theory of Freedom, s. 157) Несмотря на то что эта аргументация сильнее, чем аргументация самого Канта, она все же малоубедительна. Во-первых, вопросы сразу же вызывает первая предпосылка, а именно утверждение, что человек лишь вынужденно следует нормам морали - это вовсе не очевидно и требует дополнительного обоснования. Далее, остается неясным, является ли тезис об универсальности эмпирическим обобщением или же просто понятийным представлением о созданиях, которые не следуют законам нравственности с постоянством, но подчиненных категорическому императиву. (В противоположность святым созданиям, человек не всегда поступает в соответствии с законами нравственности. В этом виновата материальная природа человека и поэтому закон нравственности открывается человеку в форме категорического императива, Kant: Grundlegung zur Metaphysik der Sitten, s. 414) Первая возможность ошибочна, поскольку эмпирического обобщения недостаточно для утверждения безоговорочной универсальности. Вторая возможность ошибочна, поскольку из самого понятия о категорическом императиве не следует, что законы нравственности соблюдаются вынужденно. Требуется нечто большее, чтобы провозгласить универсальность нежелания следовать законам нравственности. Кроме того, утверждать, что это нежелание не просто результат материальной природы человека, а скорее выражение позиции, которую мы выбираем, - то же самое, что говорить о том, что радикальное зло заложено в человеческой природе, но именно это еще не доказано.

352

Послание Павла к Римлянам 4:15,5:13.

353

Евангелие от Матфея 25:31-46.

354

Эти депортации являются военным преступлением, идет ли речь о войне между государствами или о внутреннем конфликте, поскольку принудительная депортация во время войны запрещена в соответствии с 49 статьей Женевской конвенции 1949 года, запрет, который, согласно дополнительному протоколу II 1977 года, распространяется также и на внутренние конфликты.

355

Линия защиты Геринга частично основывалась на том, что выигравшие войну, - те, кто сейчас призвал его к ответу, несли ответственность за подобные преступления, совершавшиеся как во время войны с Германией, так и ранее, в процессе формирования нации. Геринг был во многом прав: создание Соединенных Штатов зиждется на уничтожении целой народности, благополучие, богатство Англии нажито путем бесчеловечного колониализма, СССР был, по меньшей мере, такой же тоталитарной системой, бомбардировки мирного немецкого населения во время Второй мировой войны имели такой размах, что могли бы быть расценены как серьезнейшее военное преступление, так же как и использование атомной бомбы против мирного населения Японии. В январе 1943 года в Касабланке Великобритания и США выработали стратегию масштабных бомбардировок мирного населения Германии, имевших целью «подорвать моральный дух», чего они и добились. Так же как и бомбардировка Хиросимы и Нагасаки, это должно расцениваться как серьезнейшее нарушение международно-правового правила, обязывающего не причинять вред мирному населению. А как расценивать блокаду Германии, начатую союзниками после окончания войны, блокаду, которая привела к гибели сотен тысяч людей? Здесь мы обнаруживаем неприятное сходство с блокадой Ирака после войны в Персидском заливе, блокадой, которая явилась причиной огромных страданий и потерь мирного населения. Провоцировать гуманитарную катастрофу путем блокады, с точки зрения нравственности ничем не лучше того, чтобы убить то же количество людей при помощи бомб. Геринг был прав, однако сделал неверный вывод о том, что его аргументы делают его собственную вину меньше. Вина Геринга не стала меньше, однако многие из «победителей» также должны были быть призваны к ответу.

356

4-я книга Моисея 31:1-19.

357

1-я книга Царств (Первая книга Самуила) 15:3.

358

См. например, Первую книгу Иисуса Навина 8:22ff, 10:28-40, 11:10-14.

359

Canetti: Masse og makty s. 18.

360

Эрвин Штауб (The Roots of Evil, s.58) рассказывает об английском эксперименте, в котором 32 юношам из Бристоля показывали множество точек, двигавшихся по экрану, юноши должны были угадать, сколько было точек Половине юношей сказали, что они относятся к той группе испытуемых, которые были склонны переоценивать количество точек, второй половине сообщили, что они относятся к противоположной группе. Затем каждому юноше было дано задание поделить некоторую сумму денег между двумя другими юношами, и единственное, что им сообщили об этих двоих, это то, что один попал в группу переоценивших, а второй в группу недооценивших. На этом основании юноши систематично дискриминировали получающих деньги и последовательно давали больше денег тому, кто был отнесен к той же категории, что и они сами. Принадлежность к группе не являлась рациональным основанием для различий в распределении денег, однако ее оказалось достаточно для того, чтобы это различие появилось.

361

В общем, можно говорить о трех толкованиях насилия: 1) широком, 2) узком, 3) с точки зрения закона. В широком понимании насилие включает в себя множество различных явлений, таких, например, как социальная несправедливость. Одним из самых распространенных широких значений насилия является понятие о «структурном насилии», введенное Юханом Галтунгом: «Если человек подвергается такому влиянию, при котором его соматический и ментальный потенциал больше, чем его фактическая реализация, то имеет место насилие». (Galtung: «Violence, Peace and Peace Research», s. 168.) Проблема в том, что при таком определении насилия едва ли можно найти такую сторону человеческой жизни, которая не была бы насквозь пропитана насилием, поэтому само понятие «насилие» теряет всякий смысл. 2. Узкое значение насилия больше соответствует принятому словоупотреблению и выражает умышленные действия человека, причиняющие физический или, возможно, психологический вред. Понятие о «личном насилии» Галтунга относится к этой категории. 3. Третий тип насилия, где критерием для его определения служит законность-незаконность действия, по сути, является частным случаем второго, т.е. когда умышленные действия приносят вред и, кроме того, противоречат законам государства. На мой взгляд, эта дефиниция является контринтуитивной, и некоторые действия - скажем, избиение демонстрантов полицией - являются насильственными, даже если они законны. Второе понимание насилия кажется мне наиболее подходящим, и за отсутствием чего-либо другого я буду употреблять термин «насилие» в узком значении.

362

Паскаль. Мысли. М., 1994. С. 83,84.

363

Камю Альбер. Избранное. Мн.: Народная авеста, 1989. С 294

364

Бонхёффер Д. Сопротивление и покорность, О глупости, М.: «ПРОГРЕСС», 1994

365

Нельзя сказать, что Эйхман был рьяным антисемитом, напротив, он был увлечен сионизмом и утверждал, что был «впечатлен» «Еврейским государством» Теодора Герцля. Фактически он читал больше еврейской литературы, нежели национал-социалистской, не для того, чтобы разоблачить и понять еврейский заговор, а потому, что еврейский народ был ему интересен. (Lang og Sibyll: Eichmann Interrogated,s. 24, 36, 57,149)

366

Lang og Sibyll: Eichmann Interrogated, s. 144f, jf. 157E., 197f., 208, 27If. В этом смысле Эйхман напоминает протестантского капиталиста у Вебера. (Weber: Den protestantis-tiske etikk og kapitalismens bnd, особенно 26ff.) Для него характерна безоглядность в работе, лишенная своекорыстия, поскольку в работе находится путь к спасению. Капиталист Вебера целиком и полностью посвящает себя тому, чтобы как можно лучше работать в системе, над правилами игры которой он по большому счету не задумывается, а принимает как должное.

367

Евангелие от Луки 23:34; Деяния апостолов 7:60.

368

Гесс заканчивает свою автобиографию словами: «Пусть общественность и дальше считает меня кровожадным чудовищем, жестоким садистом и организатором массовых убийств - ведь толпа не может иначе представить коменданта Освенцима. Они никогда не смогут понять, что и у него есть сердце, что он не был злодеем». (Hoss: Commandant of Auschwitz, s. 181.) Гесс был злодеем, но не был садистом. Это сердце, которое у него, без сомнения, было, никогда не открывалось навстречу пленным. Фред Э. Кац утверждает, что автобиография Гесса демонстрирует поразительную чувствительность, которая совершенно не вяжется с жестоким обращением с пленными, (jf. Ordinary People and Extraordinary Evil, s. 71). Я абсолютно с этим не согласен. Чувствительность предполагает некоторую эмпатию, а избыток жалости к самому себе не может компенсировать недостаток эмпатии. Что такое это «сердце»? Как следует понимать «сердце»? Мы знаем, что у Гесса было «сердце», и именно поэтому можно сказать о нем - злой, ведь «сердце» никак не помогло жертвам. Если бы у Гесса не было «сердца», если бы он был машиной, то не было бы никакого основания для нравственной ответственности, и можно было бы просто обезвредить эту машину без всяких ненужных сомнений, как пытаются уничтожить вирус и тому подобное.

369

Sereny: Into that Darkness, s. 200. Еще Сенека писал о том, как зло может расползаться, незаметно становясь обычным, привычным злом. (Seneca: «Om vrede», s.29f.) Такая привычка вырабатывается с пугающей скоростью. Врач-эсэсовец в Освенциме Йохан Пауль Кремср, который вел дневник на протяжении всего того периода, пока он находился в лагере, выражает свой ужас в двух первых записях после прибытия в лагерь, ужас, о котором он больше не написал ни слова. (KatZ: Ordinary People and Extraordinary Evil, s. 50-60. См. также Lifton The Nazi Doctors)

370

Один из омерзительных эпизодов, которые описывает Штангль, это момент, когда, по его мнению, он проявил благородство. (Sereny: Into that Darkness, s. 207f.). Один из «работников-евреев», с которым Штангль имел контакт, Блау, пришел однажды в его контору и сказал, что его отца, которому было 80 лет, привезли в Треблинку. Штангль ответил, что не может быть и речи о том, чтобы пощадить такого старика, но Блау сказал, что это понимает, однако подумал, что, может быть, можно накормить его и после этого отвести его в больничную палату, чтобы он умер там, а не в газовой камере. Штангль разрешил сделать это, и позже Блау вернулся, чтобы сказать спасибо, на что Штангль ответил: «Блау, ты не обязан благодарить меня, но можешь, если хочешь». Насколько должен был быть испорчен человек, чтобы приводить этот случай в качестве примера проявления благородства? Такое впечатление, что человек не в состоянии отличить хорошее от плохого.

371

Гегель определяет привычку как вторую натуру (Hegel: Enzyklopadie der philosophischen Wissenschaften 1, § 410). На мой взгляд, это показывает сущность привычки. Если говорить о различии между инстинктом и привычкой, то можно описать инстинкт как составляющую первой натуры (врожденное), а привычку как составляющую второй натуры (приобретенное, но настолько интериоризированное, что почти является инстинктом по спонтанности и неизбежности проявления). Разница между первой и второй натурой состоит в том, что вторая натура приобретенная и поддается изменениям.

372

Можно провести параллель с коммунизмом, особенно при сталинском режиме, когда не был четко сформулирован принцип фюрера, однако существовал не менее мощный принцип партии, т.е. отдельный человек должен был безоговорочно подчиняться партии и не было места для индивидуального мышления и ответственности. (Jf. Getty og Naumov: The Road to Terror)

373

Речь Гиммлера в Позене показывает, что массовое уничтожение воспринималось как грязная тайна нацистов: «между собой мы должны обсуждать это совершенно откровенно - однако мы не станем говорить об этом публично -... я думаю об очищении от евреев, истреблении еврейской нации. Большинство из вас должны знать, что значит сотня тел или пятьсот, или тысяча лежащих рядом. Вынести это и в то же время... и все же оставаться порядочными людьми, именно это закалило нас. Это славная страница нашей истории, которая никогда не была и не будет написана». (Цит. по: Ofstad: Var forakt for svakhet.) Видно явное противоречие между утверждением достойного славы, с одной стороны, и необходимостью вечно хранить тайну - с другой. Необходимость хранитъ тайну - не просто из стратегических соображений в какой-то определенный момент времени, но и в будущем - доказывает сознание того, что речь идет об аморальном действии. Кант формулирует принцип гласности для оценки законности действия: «Все действия, соотносящиеся с правами других людей, незаконны, если максима не может быть обнародована». (Kant.Zum ewigen Frieden, s. 381.) Кант утверждает, что это касается как нравственной, так и юридической оценки действия.

374

Например, инженеры, конструировавшие печи крематориев. Один из них, Мартин Клеттнер, в 1950 году даже пытался получить патент на печь, которую он, среди прочих, разрабатывал в Освенциме. (Pressac: Krematorieovnene i Auschwitz, s. 116, 147, 160.)

375

Об этих врачах см. Lifton: The Nazi Doctors. Врачи, служившие в концлагерях, в свое время давали клятву Гиппократа, но делали диаметрально противоположное тому, в чем клялись, судя по всему, ничуть об этом не беспокоясь. Они вводили заключенным различные вещества, вирусы и бактерии, удаляли отделы головного мозга, пересаживали внутренние органы живых людей без наркоза, помещали их в барокамеры, кипящую и ледяную воду. Врачебная этика была полностью извращена. Разумеется, многие врачи отказывались проводить эксперименты, и никто из них не был наказан, им просто предложили заняться другой работой - однако большинство, судя по всему, не имело возражений.

376

В Освенциме многим заключенным делали татуировку номера на руке, этот номер заменял имя, таким образом, происходило еще большее обезличивание заключенных. Заметим, что татуировка являлась дополнительным ударом для ортодоксальных евреев, поскольку иудейские законы запрещают татуировки и т.п.: «Ради умершего не делайте нарезов на теле вашем и не накалывайте на себе письмен. Я Господь». (3-я книга Моисея 19:28; 5-я книга Моисея 14:1). Однако я сомневаюсь, что это было устроено специально, мне кажется, что татуировка, прежде всего, имела целью обезличивание и «упорядочивание».

377

Количество трудовых лагерей было так велико, что обычные немцы наверняка знали об их существовании. Но между трудовым лагерем, концентрационным лагерем и лагерем смерти существует огромная разница, и важно о ней помнить. Существовало более 10000 трудовых лагерей, и, хотя большинство лагерей находилось в Восточной Европе, обычные немцы должны были знать о них, поскольку, к примеру, только в Берлине и его окрестностях располагалось 645 лагерей. (Goldhagen: Hitler's Willing Executioners, s. 170f.) Даже если обычные немцы знали о существовании трудовых лагерей, концентрационных лагерей было значительно меньше, равно как и возможности узнать о том, что там происходило. Вряд ли многим было известно о лагерях смерти. Существование лагерей смерти пытались сохранить в тайне, все они находились в Польше и действовали относительно недолго - систематические газации начали проводиться весной и летом 1942 года, и большинство лагерей функционировали около полутора лет - поэтому нет оснований считать, что обычные немцы знали об этих лагерях Общее представление о концентрационных лагерях было значительно лучше того, чем они являлись в действительности, хотя о них и думали существенно хуже, чем о трудовых лагерях. Ни Гольдхаген, ни Гласе не учитывают этих различий и поэтому утверждают, что обычным немцам было известно обо всем этом, что, судя по всему, просто невозможно.

378

Browning: Ordinary Men. Гольдхаген в «Добровольных палачах Гитлеpa» сильно критиковал работу Браунинга, но в новом послесловии к изданию Ordinary Men 1998 года Браунинг дает достойный ответ. Я не специалист в этой области, однако работа Браунинга внушает мне большее доверие, чем книга Гольдхагена, поскольку утверждения Браунинга подкреплены доказательствами лучше, нежели постулаты Гольдхагена. См. также защиту Браунинга и критику Гольдхагена в Finkelstein Birn: A Nation on Trial.

379

Наиболее шокирующий пример, когда группа артистов из Берлина, которые были приглашены исключительно для того, чтобы развлекать солдат, попросили об участии в расстреле евреев и получили на это разрешение. (Browning: Ordinary Men, s. 112.)

380

Во время Второй мировой войны около 30%солдат ВВС США говорили о ненависти к врагу, 27-38% пехотинцев убивали по причине этой ненависти - с другой стороны 60% солдат говорили, что главное - это преданность товарищам. В более поздних войнах, происходящих все больше дистанционно, эта тенденция только усилилась. (Bourke: An Intimate History of Killing, s. 157f.)

381

На военном трибунале в Токио (1946-1948) стало известно о наиболее жестоком обращении с пленными, что видно из того, что 27% солдат союзных войск погибло в японском плену, в то время как соответствующее число для итальянского и немецкого плена - 4%. (Robertson: Crimes Against Humanity, s. 223)

382

To, как преподносились некоторые вещи, просто обескураживает - трудно себе представить, что в это верили даже те, кто давал подобные разъяснения. Вот, к примеру, как объясняет Йозеф Менгеле, почему он убивал еврейских детей вместе с их матерями: «Когда еврейский ребенок рождается или женщина прибывает в лагерь вместе с ребенком, я не знаю, что делать с ребенком. Я не могу отпустить ребенка на свободу, ведь евреи больше не свободны. Я не могу оставить ребенка в лагере, ведь в лагере нет никаких условий для нормального развития ребенка. Было бы негуманно отправлять ребенка в печь, не разрешив матери присутствовать при смерти ребенка. Именно поэтому я отправляю в печь вместе и мать и ребенка». (Цит. по: Glass: «Life Unworthy of Life», s. 172.)

383

Кант И. Критика способности суждения. 1995, СПб., Наука. С. 226.

384

Кант И. Собр. соч.: В 6 томах. М., 1963-1966. С. 27. «Мысль». Т. 6. 1966.

385

Тед Ванди (американец, серийный убийца), который едва ли знал, что такое раскаяние, критиковал представление о вине: «Этот механизм мы используем для контроля над людьми. Это иллюзия. Это своего рода контролирующий механизм, и он очень вреден. (Цит. по: Hare: Without Conscience, s. 41.) He установлено, сколько точно женщин убил Банди, речь идет минимум о 17, возможно, жертв было еще больше, но Банди был бы менее «вреден» для окружающих, если бы обладал способностью чувствовать вину.

386

Джозеф Конрад. Сердце тьмы. Художественная литература, Москва, 1959, С. 69.

387

Солженицын А.И. Архипелаг ГУЛАГ, Советский писатель. Новый мир. 1989 т.2., С.570

388

Паскаль пишет: «есть только два рода людей: праведные, считающие себя грешниками, и грешники, считающие себя праведными». (Pascal: Tanker, s. 257.)

389

Марк Аврелий. Размышления. СПб., «Наука» 1993.С. 21

390

Подобную мысль можно встретить позже у Боэция, который доказывает ее тем, что злодеи всегда наказываются, и это наказание заключается в потере причастности к благу. Они становятся дурными людьми, а это ведет к тому, что они утрачивают человечность. (Filosoflens trost, bok IV. 3, s. 114.) Злодей становится скорее животным, нежели настоящим человеком, это и есть наказание. (Ibid, bok IV. 4, s. Il6f.)

391

Послание Павла Римлянам 1:32.

392

Критика способности суждения. М.: Ювента, 1995.С. 149.

393

Кант различает философию как школьное понятие и как мировое понятие. Его философским устремлениям никогда не соответствовала академическая философия ради самой философии: «Таким образом, философия - это система философских знаний... Это школьное понятие науки. Мировое понятие - это наука о конечной цели человеческого разума. Это высшее понятие дает философии достоинство, т.е. абсолютную ценность. И только это имеет внутреннюю ценность и придает всем прочим знаниям некую ценность. В конце концов возникнет вопрос, к чему эти философствования и их конечная цель?.. В схоластическом значении слова философия - это не более чем умение, в соответствии с мировым понятием, - польза. С точки зрения первого философия - это учение способности, во втором - учение мудрости». (Kant: Logik, s. 23f., Kritik der reinen Vernunft, s. A838f/B866f.)

394

Свободный человек принадлежит самому себе, а не другому, утверждает Аристотель. (Metaffsikken 982в25.) К сожалению, Аристотель не видел того, что это должно относиться ко всем людям, и выделял определенных людей как рабов по природе. Рабы не обладают той же свободой, что и другие, и не имеют собственной praxis, они скорее являются орудием господина в его praxis (Politikken 1254а 17).

395

Юм Д. Трактат о человеческой природе. Мн.: ООО «Попурри», 1998. С. 42-677. По изданию: Юм Д. Сочинения в 2 томах. М.: Мысль, 1965. Т. 1.

396

Пытки применялись на протяжении тысячелетий. Пытки не упоминаются в древних вавилонских и еврейских манускриптах, однако как ассирийцы, так и египтяне применяли пытки. Использование пыток было в порядке вещей у греков и римлян, и после было довольно обычным делом. В комедии Аристофана «Лягушки» можно найти описание различных форм пыток. Применение пыток христианской церковью, особенно против еретиков, имеет множество документальных подтверждений. Инквизиции было не просто разрешено законом пытать, пытка была священным средством, позволяющим вырвать человека из лап сатаны. Вплоть до конца XVIII века пытка была обыденной процедурой в большинстве европейских государств. В Пруссии пытки были запрещены в 1754 году, и большинство стран последовали этому примеру - последней, спустя столетие, стала Швейцарии. В действительности применение пыток продолжалось но многих этих государствах, как было доказано «Международной амнистией» после того, как в 1973 году началась кампания, направленная против пыток. Говоря о пытках, обычно упоминают самые изощренные методы, однако самые простые способы могут причинить не меньше страданий, например систематическое избиение. Можно лишить пленных сна и еды, заставить стоять несколько часов, что приводит к сильной боли в мышцах. Кроме того, жертвы подвергаются унижению, к примеру,их заставляют есть сопли ведущего допрос или одевать на голову грязное нижнее белье. Затем можно сломать их психологически разными способами, например внушив им, что их казнят. Эти методы не такие шокирующие, как те, что напоминают о средневековье, однако столь же эффективные. Кроме того, они почти не оставляют следов физического насилия. Пытки запрещены статьей 5 Всеобщей декларации прав человека ООН и статьей 7 Международного пакта о гражданских и политических правах, а Конвенция против пыток и других жестоких, бесчеловечных или унижающих достоинство видов обращения и наказания 1984 года запрещает всякое использование пыток, которые определены как умышленное действие, приводящее к серьезной физической или психической травме, имеющее целью получение информации, наказание (за исключением процессуальных, законных наказаний), или унижение. 119 государств ратифицировали эту конвенцию, и все они взяли на себя обязательство наказывать всякого, кто ответственен за применение пыток на территории государства. Проблема в том, что страны, в которых распространено применение пыток, или не ратифицировали конвенцию, или не сотрудничают с Комитетом против пыток. Турция подписала Конвенцию против пыток, однако последовательно не выполняет ее требования, и поэтому множество раз осуждалась европейским судом по правам человека. Согласно данным «Международной амнистии», с 1997 года пытки применялись в более чем в 140 странах мира.

397

В противоположность распространенному мнению о том, что союзные войска пренебрегли евреями, хотя могли бы спасти многих из лагерей смерти, Вильям Д. Рубинштейн дал детальное объяснение тому, почему это было невозможно. William D. Rubcnstein (The Myth of Rescue: Why the Democracies Could Not Have Saved More Jews from the Nazis).

398

Katz: Seductions of Crime, s. 20. Здесь уместно упомянуть о следующем явлении: чем больше людей имеют возможность вмешаться, тем меньшую ответственность чувствует каждый отдельный индивид. Принцип рассеивания ответственности был сформулирован Джоном Дарли и Биббом Латане в 1968 году для объяснения того, почему очевидцы так часто проходят мимо жертвы, нуждающейся в помощи. (Darley и Latane: «Bystander Intervention in Emergencies: Diffusion of Responsibility».) В основе их работы было нашумевшее дело 1963 года, когда в Нью-Йорке Китти Женовезе избивали в течение часа и также нанесли несколько ножевых ранений, причем никто из в общей сложности 40 человек, видевших или слышавших происходящее, не пришел на помощь и не позвонил в полицию. В противоположность наиболее распространенному объяснению, что люди в городах равнодушны по отношению друг к другу, Дарли и Латане предположили, что как таковой факт, что очевидцев было много, привел к тому, что никто не счел нужным вмешаться. Дальнейшие эксперименты в лаборатории подтвердили эту гипотезу и показали, что вероятность того, что отдельный индивид придет на помощь человеку, находящемуся в опасности, гораздо выше, чем вероятность того, что это сделает член группы.

399

Как ни странно, масштабное исследование показало, что люди испытывают большее чувство вины по поводу неумышленных действий, чем по поводу преднамеренных. (McGraw: «Guilt Following Transgression: An Attribution of Responsibility Approach».) Это объясняется тем, что преднамеренные действия осуществляются уже будучи оправданными, и, следовательно, чувство вины не возникает, в то время как непреднамеренные действия, соответственно не оправданны. Конечно, задним числом люди склонны прибегать к рационализации, чтобы обезопасить собственное самолюбие.

400

Например, война в Чечне, которую во многом отличает жестокость ведения. Российские военные операции в Грозном, судя по всему, можно отнести к одним из самых серьезных военных преступлений с начала Второй мировой войны, поскольку в значительной мере они были направлены против мирного населения. Разумеется, не всегда легко было выявлять боевиков среди мирного населения, но большинство жителей Грозного составляли старики, женщины и дети. Если мы сравним военные операции в Грозном и осаду Сараева сербами, то увидим, например, что в Сараеве при ежедневном обстреле в худшем случае использовалось несколько сотен снарядов, в то время как российские военные при обстреле Грозного, который значительно меньше Сараева, использовали порядка 30000 снарядов ежедневно, в результате чего погибло около 25 000 человек - в основном мирное население, в том числе много детей. (Lloyd My War Gone By, I Miss It So, s. 243ff.) Конечно, и чеченские боевики отличались особой жестокостью, однако это не оправдывает действий русских. К бомбардировкам Грозного можно добавить жестокое обращение, казни без суда и следствия и т.д. Многие российские офицеры и солдаты заслуживают военного трибунала, однако я не верю, что это возможно, - в действительности большинство других стран, вероятно, приняли военные преступления России без каких-либо серьезных протестов.

401

Максимы. Франсуа де Ларошфуко. М.: Худ. литература, 1974. С 106.

402

Зачем мы наказываем? На этот вопрос есть два ответа: 1) предупреждение и 2) возмездие. Большинство теорий наказания ориентированы на первый ответ. Например, именно этот принцип лежит в основе норвежского уголовного кодекса, как 1848, так и 1902 года. Однако не все разделяют такую позицию, в том числе и я. Как отмечает Пол Леер-Сальвесен, позиция возмездия имеет преимущество перед общепредупреждающей позицией, поскольку наказание несет в себе личностью составляющую. (Menneske og straff, s. 198.) Представление об индивидуальной вине предполагает существование представления об индивидуальном наказании. (Ibid, s. 373) Наказуемый не просто является анонимной графой в расчете оптимальной пользы для общества; наказание касается лично его. Наказание есть и должно быть чем-то большим, нежели общая превенция. Это становится очевидным в зале суда, где речь идет прежде всего о человеке, а не об общественной пользе. Наказание содержит в себе гораздо больше личного, чем считают теоретики превенции. Можно понять, что жертва жаждет отмщения, однако это не означает, что наказание надо узаконивать из соображений мести. Мы обязаны знать некоторые основополагающие различия между местью и наказанием, мотивированным справедливостью: 1) наказание - это возмездие за совершенное зло, в то время как месть может опираться на нанесенный вред, 2) наказание ограничивает возмездие, в то время как месть не следует никаким ограничениям и имеет тенденцию к эскалации, 3) мщение - это личное, в то время как приводящий наказание в исполнение не имеет да и не должен иметь никаких личных мотивов и связей и 4) месть предполагает радость при виде страданий другого, т.е. месть включает в себя эмоциональный аспект, которого (в идеале) лишено наказание. Следует заметить, что не всегда получается легко различать месть и наказание, однако это не повод для того, чтобы перестать отделять одно от другого. Вероятно, никто так радикально не формулировал позицию возмездия, как Гегель. Согласно теории наказания Гегеля, наказание за преступление должно быть мотивировано исключительно фактом нарушения закона, а возможные благоприятные следствия ( к примеру, превентивное действие )совершенно случайны и безотносительны легитимации наказания. (Grundlinien der Philosophie des Rechts, §99f) Гегель высказывается довольно смело, утверждая, что преступник хочет быть наказан, поскольку, нарушая права другого, он соглашается на то, что его собственные права будут нарушены в соответствующей степени. Наказание - это отрицание отрицанием. Отрицательное действие, которому подвергается преступник, отменяет отрицательное действие преступника. В идеале это должно привести к отмене преступления, к тому, что преступник воссоединится с этической субстанцией.

403

Пророк Михей 4:3

404

Пророк Иоиль 3:15.

405

Вебер М. Избранные произведения. М., 1990. С. 696.

406

См. особенно: Евангелие от Матфея 5:39: «А я говорю вам: не противиться злому». См. также Послание Павла к Римлянам 12:21.

407

См. особенно: Псалтирь 37.

408

Вебер М. Избранные произведения. М., 1990. С. 697.

409

Вебер М. Избранные произведения. М., 1990. С. 645.

410

Arendt: Crises of the Republic, s. 177. Арендт четко разделяет власть как силу и насилие. Власть как сила предполагает поддержку населения, в то время как насилие может обойтись и без таковой. «Крайняя форма власти как силы - это Все-против-одного, крайняя форма насилия - это Один-против-всех». (Ibid. S. 141.) Согласно Арендт, власть как сила, по определению, принадлежит группе, в то время как насилие исходит от отдельного индивида. Она признает, что обычно они взаимосвязаны, однако настаивает на их разделении, поскольку ключевым является то, какова власть как сила, стоящая за насилием в каждом конкретном случае, (ibid. S. 146.) Нет государства, управляемого только насилием, и даже тоталитарные страны нуждаются в опоре на власть как силу в форме армии, тайной полиции, информаторов и т.п. (ibid. S. 149) Решающим в вопросе политического насилия является то, что насилие законно опирается на власть как силу. Можно сказать, что между силой власти и масштабом насилия существует обратная зависимость. Это подтверждает террор 30-х годов в Советском Союзе. Членам Центрального комитета было ясно, что население не поддерживает их так, как им того хотелось, и они заключили из этого, что угроза исходит отовсюду. Режим, при котором арестовывают безобидных людей - к примеру, некоторых студентов из маленького, провинциальною городки, - не надежен. Подобные действия обусловлены молчаливым признанием того, что власть слаба, что режим не пользуется достаточной поддержкой населения в целом. Тогда прибегают к насилию, которое компенсирует слабость власти. Однако недостаточная поддержка - это не то же самое, что организованная, внутренняя оппозиция. Несмотря на слабость власти, нет оснований считать, что после 1932 года существовало организованное, внутреннее сопротивление. (Getty и Naumov: The Road to Terror, s. 574) Даже при отсутствии угрозы со стороны внутреннего врага, большевики все время чувствовали нарастающую опасность, и все те чистки являлись для них «защитой». Если бы большевики следовали хотя бы умеренному использованию насилия, о котором говорит Макиавелли: «Жестокость применена хорошо в тех случаях - если позволительно дурное называть хорошим, - когда ее проявляют сразу и по соображениям безопасности, не упорствуют в ней и по возможности обращают на благо подданных; и плохо применена в тех случаях, когда поначалу расправы совершаются редко, но со временем учащаются, а не становятся реже». (Макиавелли. Государь. Перевод: Муравьевой Г. Пикколо Макиавелли Сочинения. СПб., «Кристалл», 1998. С. 71.) Насилие тоталитаризма - это почти всегда «плохое применение». К сожалению, оно идет вразрез с принципами реальной политики Макиавелли. Большевики стали именно «жертвой собственного страха» (Machiavelli: Fyrsten, s. 88). Макиавелли подчеркивает, что правитель не должен «колебаться и прибегнуть ко злу, если того требуют обстоятельства» (Ibid. S. 93), однако учиненное большевиками насилие никак не согласовывалось с действительными обстоятельствами. Все же с позиции Арендт, теория Макиавелли также не однозначна. Желательно, чтобы насилие как можно в большей степени опиралось на власть, поскольку это минимизирует распространение насилия. Чем слабее власть, тем значительнее становится тенденция к росту насилия, а увеличение насилия еще больше подрывает власть, направляя процесс к террору в чистом виде. Режим террора - это отсутствие подлинной власти, он держится почти исключительно за счет насилия. Насилие не добавляет власти и даже может ее разрушить: «Насилие может уничтожить власть; оно не способно создавать власть» (Arendt: Crises of the Republic, s. 15 5; Vita activa, s. 208). При терроре насилие обретает некую самоценность - оно перестает быть просто средством, в качестве которого оно используется режимами с крепкой властью. Арендт делает вывод, что насилие не укрепляет власть, а, как правило, приводит к еще большему насилию.

411

Начиная с Первой мировой войны в войнах гибнет больше мирного населения, нежели солдат. По данным ЮНИСЕФ 90% убитых во время войны с 1945 года были гражданскими, а по прогнозам на одного убитого солдата будет приходиться 100 убитых гражданских. (Seifert: «The Second Front».) Исходя из этого, война, прежде всего, разыгрывается не между солдатами, а скорее между солдатами и мирным населением. Это, вероятно, поможет объяснить огромное количество изнасилований во время войны. (Источником следующих сведений об изнасилованиях во время войны в основном является Seifert: ibid.) В Боснии было изнасиловано около 60000 женщин. Этим занимались не только сербы, все стороны, воевавшие в Югославии - сербы, хорваты, мусульмане, - изнасилование было для них обычным делом. В СМИ эти изнасилования преподносились как нечто неслыханное, однако их надо было бы скорее обозначить как обычную военную практику. Вот некоторые цифры: когда японцы заняли Нанкин в 1937 году, было изнасиловано около 20000 женщин, а в Корее во время Второй мировой войны более 100000 женщин было увезено японцами и послано в лагеря, где их насиловали и подвергали другим надругательствам. Около 200000 женщин было изнасиловано в Бангладеш в 1971 году. Только в Берлине и его окрестностях, когда русские заняли город в 1945 году, были изнасилованы сотни тысяч, возможно около миллиона женщин. Около 5000 женщин было изнасиловано иракскими оккупантами в Кувейте. Изнасилование - это не исключительное явление, скорее его надо расценивать как характерное проявление войны. Карл фон Клаузевиц подчеркивает, что непосредственной целью вторжения является не захват страны, не разгром армии противника, а нанесение глобального ущерба (Clausewitz: On War, s. 127f) Война это не столько уничтожение армии, сколько уничтожение культуры. (Scarry: The Body in Pain, s. 61). Беспредельное надругательство над женщинами соответствует такой стратегии, поскольку в военное время именно женщина объединяет семьи и общество. Массированное посягательство на женщин расшатывает общество в целом и ведет к его распаду. Рут Сейферт пишет: «Надругательство над женщинами общества, культуры или нации можно понимать - и понимается - как символическое надругательство над телом этого общества» (Seifert: «The Second Front», s. 150). Изнасилование является способом «замарать» культуру - эта стратегия поддерживалась сербами в Боснии и русскими, когда они достигли Берлина в 1945 году. В Югославии были открыты собственные лагеря изнасилований, которые получали логистическую и экономическую поддержку от боснийских и сербских властей, что ясно показывает, что все эти действия были инициированы государством, и речь не идет об отдельных остервеневших солдатах, как это обычно изображается, когда дело касается изнасилований в военное время. Обычный сценарий действий при захвате города вооруженными силами, который особенно ясно наблюдался в Боснии, это, во-первых, уничтожение культурного наследия, к примеру, памятников истории, церквей, мечетей - что запрещено 53 статьей Дополнительного протокола 1977 года к Женевским конвенциям - арест, а зачастую и казнь интеллигенции, к примеру, священников и учителей, которые также являются апологетами данной культуры, и затем подвергают женщин сексуальному насилию. Изнасилование является преступлением против человечности, если совершается в значительной степени по политическим мотивам. Раннее этому не уделялось должного внимания, и переломным моментом стал Военный трибунал в Гааге, где 22 февраля 2001 года три боснийских серба были признаны виновными в преступлении против человечности за систематическое сексуальное насилие, в числе их жертв была двенадцатилетняя девочка В момент написания книги женщина хуту, одна из министров правительства Руанды, также обвинена в преступлениях, связанных с сексуальным насилием, поскольку она ответственна за командование войсками, совершавшими массовые изнасилования женщин тутси.

412

Военные юристы оценивали каждую мишень (Ignatieff: Virtual War, s. 197-201.). Ошибки имели место -бомбардировка посольства Китая, поезд с мирными жителями, охрана беженцев, сербский дом для престарелых и т.д. - однако, по сути, можно говорить о том, что НАТО сделала все возможное, чтобы определить легитимные и нелегитимные мишени. Некоторые мишени, такие, как телестанция в Белграде, где было убито 10-15 гражданских лиц, находятся в пограничной зоне, правда, эта телестанция использовалась также в военных целях и, следовательно, может считаться легитимной мишенью. Более сомнительно, что сама бомбардировка с большой высоты - стратегия, используемая США во всех без исключения войнах прошлого столетия, в которых эта страна участвовала, - легитимна, ведь она предполагает значительные потери среди мирного населения.

413

Очевидно, что пункт 1.3 не был выполнен, поскольку страны НАТО и многие другие отказались признать факт начавшейся войны, однако этот пункт, вероятно, не столь важен, как остальные. 1.1 и 1.5, вероятно, можно считать выполненными, поскольку члены НАТО, судя по всему,имели справедливое основание, а именно защиту мирных косовских албанцев и охранение края, и считали, что бомбардировка будет способствовать реализации поставленных целей. Тем не менее очевидно, что можно обсуждать в какой мере был выполнен пункт 1.1. Поведение сербов в Косове до начала бомбардировок являлось очевидным нарушением принятых международным сообществом правил того, как государство может поступать со своими гражданами, однако вопрос в том, было ли оно столь велико, чтобы вооруженная интервенция могла считаться легитимной. Относительно пункта 1.5 можно сказать, что вопрос правильности продолжения бомбардировок является спорным, ведь довольно быстро стало понятно, что они мало или даже вовсе не могут помешать дискриминации косовских албанцев. Пункт 1.4, по всей вероятности, не был выполнен, поскольку есть основания полагать, что были задействованы не все средства дипломатии. Сложно определить, насколько был соблюден пункт 1.6, поскольку нам неизвестно, каким образом развивалась бы ситуация в Косове, если бы не последовало интервенции войск НАТО. Многие считают, что интервенция НАТО спровоцировала сербов. (Ali (red.): Masters of the Universe: NATO's Balkan Crusade), однако с тем же успехом можно утверждать, что экстремистские акции сербов, совершенные после начала бомбардировок, продемонстрировали истинные намерения сербов. По мнению Майкла Игнатьеффа (Michael Ignatieff) (Virtual War, s. 77), операция «Подкова» - план вытеснения большей части населения Косове на территорию Албании и Македонии - уже был в процессе реализации, когда начались бомбардировки; он также утверждает, что эти сведения были получены западными разведслужбами. Быстрое проведение депортаций говорит о том, что оно было спланировано и подготовлено. Бомбардировки НАТО не стали причиной массовой депортации, а дали Милошевичу повод начать их осуществление. События, произошедшие в Боснии несколькими годами ранее, заставляли думать о худшем. Тогда вмешательство произошло слишком поздно, и, вероятно, присутствовал страх повторить ту же фатальную ошибку. Прямым следствием бомбардировок НАТО стали 1000 погибших из числа мирного населения, и это число будет расти, поскольку около 30000 неразорвавшихся снарядов все еще находятся там и еще долго будут убивать. Сложно судить и о соблюдении пункта 1.2: что именно побудило членов НАТО к действию, правая цель или нет? Существует проблема доверия к США - что, впрочем, можно отнести и к НАТО в целом, - если речь идет о вопросе борьбы за права человека, поскольку, с одной стороны, они во имя этой борьбы вторгаются в Косово, а с другой - воздерживаются от вмешательства и отказываются помешать более страшной дискриминации (к примеру, в Руанде, Анголе и Восточном Тиморе) и активно оказывают или не так давно оказывали поддержку целому ряду стран, в которых допускаются серьезные нарушения прав человека (к примеру, Турция, Израиль и ряд стран Латинской Америки). США,например, поддерживали режим в Сальвадоре, где «исчезло» по меньшей мере 22000 человек, массовые кровопролития - как в Эль-Мозоте, где около 1000 человек, среди которых было несколько сот детей, было убито правительственными войсками, подразделениями, проходившими подготовку в США (Danner: The Massacre at El Mozote) - которые, без сомнения, превзошли сербские операции в Косове, как по масштабу, так и в жестокости. США и другие страны поддерживали Ирак до вторжения в Кувейт, несмотря на то что было известно, что Ирак в то время использовал химическое оружие против курдского населения страны. И если НАТО действительно во всем руководствуется соображениям гуманизма, то надо было вмешаться, когда 250000 сербов было изгнано из Хорватии летом 1995-го - да и сегодня Косово в значительной мере «этнически очищено» от сербов и цыган.

Content

Философия зла

ПРЕДИСЛОВИЕ

ВВЕДЕНИЕ

что есть зло и как его следует понимать?

ТЕОЛОГИЯ ЗЛА

ТЕОЛОГИЯ ЗЛА

Теодицея

Теодицея лишенности

Теодицея свободной воли

Иринейская теодицея

Теодицея целостности

История - светская теодицея

Прозрение Иова - по ту сторону теодицеи

АНТРОПОЛОГИЯ ЗЛА

АНТРОПОЛОГИЯ ЗЛА

Человек - благой или злой?

Типологии зла

Демоническое зло

Злодеяние как самоцель

Эстетическая притягательность зла

Садизм

Злорадство

Субъективное и объективное зло

Кант и зло-средство

Неправомерность идеи дьявольской воли

Парадокс зла

Нравственное возрождение

Зло - в других: идеалистическое зло

«Мы» и «они»

Индивидуумы, применяющие насилие

Арендт и зло глупости

Глупость и зло

Радикальное и банальное зло

Эйхман, Гесс и Штангль

Обычные люди и беспредельное зло

Умение думать как противодействующая сила

Плохой человек

ПРОБЛЕМА ЗЛА

ПРОБЛЕМА ЗЛА

Теория и практика

Этика убеждений и этика ответственности

Политика и насилие

Зло как конкретная проблема

ПОСЛЕСЛОВИЕ

ЭПИЛОГ

11 сентября 2004 года

Примечания