Тополь Эдуард

Интимные связи

Интимные связи

Телефонный роман

«Блондинка в открытом спортивном кабриолете была так хороша и так знакома по многим популярным фильмам, что водитель многотонного «КрАЗа» просто не мог от неё оторваться — догонял у каждого красного светофора и любовался на нее сверху, из своей кабины.

Но «кирпич» для грузового транспорта при въезде на Тверскую положил этому конец, и блондинка уже выжала сцепление в своём кабриолете, как вдруг… Видя, что он её теряет, парень из «КрАЗа» швырнул ей первое, что было у него под рукой, — свой мобильник.

Трубка упала на сиденье рядом с блондинкой, и они тут же разъехались: она на Тверскую, а он направо, на соседнюю стройку…»

«Спустя час или два, когда она была на съемочной площадке, этот мобильник в самый неподходящий момент зазвонил в ее сумочке — режиссер даже психанул и остановил съемку. А ей пришлось взять трубку: «Алло!» — «Девушка, как мне получить мой телефон обратно?» Но она не ответила, а в досаде вырубила этот телефон и — закрутилась в съемках, забыла о нем напрочь…»

«И только месяц спустя, когда ее машина вылетела с мокрой подмосковной дороги в болото и увязла там по уши, она в отчаянии схватилась за этот телефон, как за соломинку, включила и нажала «возврат последнего звонка»: «Алло! Это вы были на «КрАЗе»? Вытащите меня, пожалуйста!..»

Продукция Андрея Петровича Бережковского пользовалась успехом — как при советской власти, так и в наши дни. Книги, сценарии, пьесы, а в последнее время и реклама — он был, что называется, «многостаночником» (для завистников) или «трудоголиком» (для приятелей). И еще с прошлого века, со времен благословенной (для некоторых) советской власти считал себя небожителем в прямом смысле этого слова — имел не только хорошую квартиру в многоэтажной «элитке» у метро «Аэропорт», но и там же, в этом же доме, — «творческую мастерскую», мансарду или, попросту говоря, еще одну (и огромную по совковым стандартам) однокомнатную квартиру со скошенным потолком и обставленную с классически-творческим шиком. Кресло, стол с компьютером, телефон, факс, электроплита… (Кухню в таких мастерских иметь запрещалось, дабы творцы не пользовались ими как постоянным жильем.) Холодильник, диван, книжные полки с книгами хозяина. На стенах большой плазменный телеэкран, афиши его пьес и фильмов, фото со знаменитостями, африканские маски, охотничьи трофеи. На полу гантели, в углу — шведская стенка.

И — мужской беспорядок, поскольку жену свою Катю Андрей Петрович сюда не допускал категорически, а уборщицу — только раз в неделю.

Все остальное время Андрей Петрович здесь работал. Или готовился к работе (что тоже труд). Или отдыхал после работы (что трудом не считалось).

Закончив с таким вступлением, перейдем к нашей истории.

В то весеннее утро Андрей Петрович появился в своей мастерской, прямо скажем, в не очень свежем виде. То ли с ночной киносъемки, то ли из командировки, то ли… Впрочем, не будем гадать. Главное — появился. Открыл дверь на террасу, шуганул с нее наглых голубей и обругал их за то, что опять тут всё загадили, сволочи. Включил автоответчик.

Женским механическим голосом автоответчик сказал:

— У вас шесть новых сообщений. Сообщение первое…

Стоя у двери на террасу и слушая гул Ленинградского проспекта и голос автоответчика, Бережковский поднял гантели и стал выжимать их, мысленно сравнивая себя с Кавалеровым из «Зависти» Олеши и пытаясь вспомнить, когда он, — Бережковский, последний раз пел в клозете.

А за спиной автоответчик воскликнул с кавказским акцентом:

— Алло, Андрей Петрович! Это Армен Кароян из Коктебеля! У нас утром съемка, смена заказана, а сцены нет! Пожалуйста, позвоните! Я жду!

И — женский автоматический голос:

— Сообщение второе.

После чего тоже женский, но требовательный:

— Алло, Андрей! Где тебя носит? Мобильный ты выключаешь! Имей в виду: мне это надоело!

Вздохнув, Бережковский положил гантели, подошел к шкафу и столику, насыпал кофе в джезву, залил водой из графина и поставил на электроплитку.

Автоответчик между тем продолжал:

— Сообщение третье.

И тут же — низкий женский голос эдак интимно:

— Алло, Андрей Петрович, меня зовут Алина Полонская, я актриса, мы познакомились на приеме в немецком посольстве. Пожалуйста, позвоните мне, мой телефон 787-43-17. Я буду очень ждать! Очень…

Автоответчик:

— Сообщение четвертое.

Мужской голос с кавказским акцентом:

— Алло! Андрей Петрович, это опять Кароян! Я не знаю, как быть! Актеры прилетели, натура уходит, а сцены нет! Я в панике! Пожалуйста, срочно позвоните!!!

Автоответчик:

— Сообщение пятое.

Женский голос скороговоркой:

— Андрей Петрович, здравствуйте! Это Перепелкина из «Культурной революции». Михаил Ефимович просит напомнить, что мы ждем вас завтра в двадцать один ноль-ноль на программу «Демократия во сне и наяву». Ваш оппонент Жириновский. Пожалуйста, не опаздывайте!..

Автоответчик:

— Сообщение шестое.

Мужской голос солидно:

— Андрей Петрович, это телефонная компания «Мобиль». Вы обещали придумать нам рекламный телероман, и мы терпеливо ждем. Мой телефон 797-17-11.

Автоответчик:

— У вас больше нет сообщений.

Бережковский стал наливать себе кофе в чашку, когда телефон загудел эдаким низким гудозвонком. Но Бережковский проигнорировал, не взял трубку, а подождал, пока автоответчик сообщит звонившему: «Здравствуйте. Вы позвонили по телефону 205-17-12. Пожалуйста, оставьте ваше сообщение». После чего тут же раздался отчаянный крик Карояна:

Алло! Андрей Петрович!!! Возьмите трубку!.. Ч-черт, опять его нет! Вот сук…

Гудки отбоя.

Бережковский на оскорбление не отреагировал, а включил свой компьютер и, отпивая кофе, снял телефонную трубку и набрал номер.

Алло, Ирина? Доброе утро, Бережковский. Как там мои дела? Вы мне отправили гонорар?

Ирина на том конце провода явно обрадовалась, сказала даже с придыханием:

— Ой, Андрей Петрович! Здравствуйте! Извините, у нас компьютер завис. Как только включится, я вас сразу наберу! Сразу!

— Да уж, пожалуйста, — попросил Бережковский. — Я жду.

А положив трубку, добавил:

— Вот суки!..

Сел за компьютер и, собираясь работать, взъерошил волосы, прокашлялся, допил кофе.

Телефонный звонок. Бережковский рефлекторно взял трубку:

— Да.

Незнакомый женский голос осторожно сказал:

— Алло…

— Слушаю.

— Андрей Петрович? — Да.

В трубке молчали.

— Слушаю, Говорите! — нетерпеливо сказал Бережковский. — Алло! Кто это?

Но трубка молчала, и он положил ее — почти бросил. Допил кофейную гущу и принялся стучать по клавиатуре компьютера.

Пронзительный звонок междугородней прервал его буквально через минуту.

Алло! Это междугородняя! Вы чё трубку вешаете? С вами ж говорят! Не вешайте трубку!

Бережковский стоически промолчал. Но и трубка молчала.

Алло! — сказал наконец Бережковский. — Алло, говорите!

Но трубка все равно молчала.

— Алло, междугородняя! — потребовал он.

— Это не междугородняя… — ответил грудной женский голос.

— А кто?

— Извините, Андрей Петрович, вы меня не знаете… — И снова пауза.

— Ну? — нетерпеливо сказал Бережковский. — Слушаю вас… Говорите!.. Говорите, а то я положу тру…

— Нет-нет! — испугался голос. — Только не кладите! Пожалуйста!

Тогда говорите!

А вы не бросите трубку?

— Ника, это ты? — осторожно спросил Бережковский.

— Нет, это не Ника. Ника — это ваша дочь. Вы посвятили ей свой роман «Яблоко раздора» и пьесу «Ошибки воспитания». Верно?

— Д-да… А кто это?!

— Мое имя вам ничего не скажет.

— Гм… Хорошо, а что вы хотите?

— Честно?

— Конечно, честно. — Бережковский начал раздражаться. — Говорите!

— Знаете, совсем честно я с вами еще не могу говорить, — вдруг признался голос. — Очень хочу, но не могу.

— Почему?

— Боюсь.

— Ну, тогда я не знаю…

— А вам и не нужно знать, Андрей Петрович! — поспешно, словно чувствуя его раздражение, сказал голос. — Я не собираюсь просить у вас ни денег, ни помощи. И вообще — ничего. Кроме голоса.

— Голоса? — удивился он. — В каком смысле? Голосовать за кого-то?

— Нет-нет! Что вы! Я имею в виду — просто послушать ваш голос.

— Послушать? Зачем?

— Знаете, я бы и этого не просила. Если бы…

— Если бы что?

— Хорошо. Я скажу. Только не пугайтесь. Это вас совершенно ни к чему не обяжет.

— Ну?

— Понимаете, я обожаю ваши книги. Можно сказать, я подсела на них. Давно, лет десять назад. Только, пожалуйста, не считайте меня сумасшедшей. Конечно, у вас полно фанаток! И какие-нибудь идиотки атакуют вас своими письмами, шлют свои фотографии и признания в любви. Правда?

— Ну-у… — польщенно сказал Бережковский. — В общем, бывает.

— Но я не из их числа, не бойтесь. Я бы вообще не стала вас беспокоить, если бы…

— Если бы что?

— Если бы не одно обстоятельство…

— Какое? Говорите. Ну говорите же!..

Но трубка молчала.

— Так, — сказал он. — Знаете что? Я не могу играть в эти игры, я занят. Считаю до трех. Или вы говорите, или я кладу трубку. Раз… Два…

— Хорошо, ладно! — сдался голос. — Только не надо считать, это безжалостно. Завтра… — И замолчал.

— Что завтра? — спросил Бережковский. — Что?!

— Завтра у меня операция. Онкология. Но вы не пугайтесь: врачи уверяют, что все обойдется. А я все равно боюсь. Понимаете, я очень боюсь! И я подумала: ну, имею я право перед такой операцией услышать голос Бережковского? Как вы думаете, имею? Он молчал.

— Андрей Петрович! Неужели не имею? Если вы скажете…

Бережковский сменил тон, спросил спокойно:

— Алло. Сколько вам лет?

— А что? Это важно?

— Да. И откуда вы звоните? Можете дать мне свой номер?

— Хотите меня проверить?

— Ну… Нет, я подумал: вам, наверное, это дорого — звонить по межгороду?

— А вам дешевле? — улыбнулся ее голос. — Но пожалуйста, запишите. Вы набираете восьмерку, потом наш код 349-22 и телефон 4-87-76.

Бережковский записал на перекидном календаре рядом с компьютером. А она спросила:

— Вы что? Правда мне позвоните? Прямо сейчас?

— А это ваш домашний? Или вы в больнице?

— Я дома. В больницу я иду вечером, в восемь.

— Тогда… Тогда я позвоню часа через три. Я должен кое-что дописать, я обещал продюсеру…

— Ой, конечно! — тут же согласился голос. — Вам нужно работать. Я извиняюсь! Я дико извиняюсь! Но я вас услышала! Это для меня огромный подарок! Удачи вам!

— Подождите! — спохватился он. — 349 — какой это город? Но трубка уже гудела гудками отбоя.

— Блин! — сказал Бережковский и положил трубку.

Попробовал работать, но работа не пошла, он отодвинул в сердцах клавиатуру и сказал вслух:

— Нет! Так невозможно работать!

И набрал телефонный номер. Алло! — ответил женский голос.

— Ирина, это опять Бережковский! Как там с моими деньгами?

— Да всё висит компьютер, Андрей Петрович, — виновато ответила Ирина.

— Висит? Скорей бы он грохнулся!

— Я тоже так считаю. Но вы не беспокойтесь. Как только включится, я печатаю платежку и несу Добровольскому.

Бережковский удивился:

— А он еще не подписал?

— Я же говорю: компьютер завис, Андрей Пет…

— Понятно, пока! — невежливо перебил Бережковский и дал отбой. — Вот суки!

Тут телефон загудел прямо у него под рукой, он машинально снял трубку.

— Да?

— Андрей Петрович, наконец! — завопил голос Карояна. — Вы меня режете! Мне сцена нуж…

Но Бережковский выдернул из розетки вилку телефонного шнура.

— Да пошел ты!

Встал и, ероша волосы, заходил по кабинету.

Опять сел за компьютер, тупо уставился на экран.

И опять встал, открыл холодильник, достал почерневший банан, почистил его, надкусил и тут же с отвращением выбросил в мусорку. Тьфу!

Снова сел за компьютер, откинулся в кресле, закрыл глаза.

Затем решительно вставил вилку телефонного шнура в розетку и, заглядывая в свою запись на столе, набрал телефонный номер.

После второго гудка грудной женский голос ответил:

— Алло! Слушаю…

— Это Бережковский. Извините, не знаю, как вас звать. Это вы мне звонили?

— Да, я… — и удивился, и обрадовался голос. — А вы уже поработали?

— Как вас зовут?

— Елена.

— И сколько вам лет?

— Пожалуйста: двадцать семь, замужем, ребенку четыре года, образование высшее. Шатенка. — И уже с иронией: — Остальные параметры нужны?

— Ну… — протянул он уклончиво.

— Пожалуйста, я скажу. Я знаю, что для вас это важно.

— С чего вы взяли?

— Из ваших книг. Вы предпочитаете стройных блондинок весом до пятидесяти килограмм. Чтобы легко вращать их в положении «верхом». Я правильно цитирую?

Бережковский смутился:

— Ну, знаете!.. Вкусы моих персонажей не всегда совпадают…

— Всегда, Андрей Петрович, — сказал голос. — Они совпадают во всех ваших книгах, и, следовательно, они совпадают с вашими. Так что тут я вам не угожу. Я выше вашего стандарта, не блондинка, и грудь у меня больше второго размера. А вы любите второй. Но с другой стороны, мы никогда не увидимся, им что это не важно, верно? Спасибо, что позвонили. Пожалуйста, расскажите мне что-нибудь. Какая в Москве погода? Что вы сейчас пишете?

— Какой у вас диагноз?

— Этого я вам не скажу.

— Но вы действительно ложитесь на операцию?

— Хотите проверить? Пожалуйста: больница имени Губки- ми, фамилия хирурга Гинзбург Семен Львович, телефон…

— Не нужно, я вам верю.

— Спасибо. Хотя… Думаю, на него произвело бы впечатление, если бы из-за меня ему позвонил сам Бережковский!

Тут на столе у Бережковского зазвонил мобильник, Бережковский глянул на его экранчик, включил и сказал:

— Армен, я работаю! Понимаешь — ра-бо-та-ю! Завтра отправлю сцену по электронной почте!

— Но съемка сегодня, Андрей Петрович! — умоляюще сказал Кароян.

— Нет, сегодня не успею! И вообще, почему я должен переделывать эту сцену? Сейчас по телевизору показывают и не такое! Снимайте как есть!

— Но вы же знаете… — начал Кароян, но Бережковский перебил:

— Я все знаю. Короче, перенеси съемку на завтра.

— Нет! Я не могу на завтра!

— Сможешь. До завтра никто не умрет! Все! Я работаю! Пока! — Бережковский бросил мобильный и сказал в трубку: — Извините, Лена…

— Андрей Петрович, — ответила она, — вам нужно работать, я даю отбой.

— Подождите.

— Нет-нет, вас ждут, вам нужно работать. Не думайте, что я тут просто схожу с ума от страха. Я переживу. Доживу до операции, а там будет наркоз. И вы правильно сказали: никто не умрет до завтра! Спасибо, что позвонили.

— Минуту! Вот что, Елена! Я не знаю, насколько серьезна у вас операция. Но вы хотели послушать мой голос, так ведь? Да или нет?

— Да…

— Тогда слушайте… — И Бережковский уселся плотнее к компьютеру. — Хотя…

— Что «хотя»?

— Не знаю, могу ли я вам это прочесть. Это немножко… Ну, как бы…

— Ниже пояса?

— Да. А как вы догадались?

Голос улыбнулся:

— Ну, я знаю этого автора. Читайте, не бойтесь!

— Хорошо… — Бережковский прокашлялся и стал читать с экрана монитора: — «Скалы, поросшие вереском, скрывали их от случайных курортников. Море, гулко ударявшее о песчаные дюны, заглушало ее вскрики. Он все просил — негромко, с хрипотцой и улыбкой в голосе: «Тихо, княгиня, тихо!» — «Я не могу тихо! Нет! — пылко отвечала она и мотала головой из стороны в сторону. — Боже, вы дьявол!» — «Тихо!» — Обеими руками он в обхват держал ее тонкую талию и с медвежьей силой то возносил над собой, то опускал — все чаще, все яростней. «Все! — стонала она. — Я не могу больше! Я умру…» — «Можешь! — настаивал он. — Еще как можешь!» — «Да! — вдруг вскричала она. — Могу и хочу! Могу и хочу! Пусть я умру!»… А потом, бездыханная, она лежала на его груди — легкая, как пустая наволочка. И шептала с закрытыми глазами: «Вы дьявол, дьявол! У вас есть хвост?» — «Проверь, — усмехался он. — Нет, не там…» — Как? Уже? — притворно пугалась она. — Господи, я вас обожаю! О! О-о-о!..» И снова они были единой плотью, и он говорил ей: «Следующим летом ты опять приедешь сюда». — Молчите! — просила она. — Вы мне мешаете…» — «Ничего, слушай. Продолжай и слушай! Ведь я много старше тебя! У вас в России мужчины так долго вообще не живут. И это наше алиби. Если твой муж что-то заподозрит, рассмейся ему в лицо и скажи: «Ты с ума сошел? Этому немцу скоро пятьдесят, и он, наверное, уже лет двадцать, как ничего не может». Ты запомнила?» — «Нет. Я скажу, что вы дьявол! И только с вами я умираю и живу! Умираю и живу! Вот так! Вот так! Господи, прости меня! Ведь я не раскаиваюсь! Я хочу еще! Еще!..» Под звуки ее голоса камера поднимается над ними все выше и выше, открывая пустынный пляж, укромную бухту, залитое солнцем море и где-то вдали, за скалами — маленький и уютный курортный Биарриц…» Ну, что вы скажете?.. Алло, Елена, почему вы молчите?.. Алло, вы здесь?

— Здесь… — ответила она наконец. — Скажу, что это Бережковский в своем амплуа. И поза типично ваша — блондинка сверху. Она же блондинка, верно?

— Верно, но я тут ни при чем. — Он взял со стола книгу, открыл на закладке. — Читаю исторический документ: «В свои двадцать два года она была исключительно красива, изящная блондинка с высокими славянскими скулами, и Бисмарк влюбился в неё, называл ее Кэти…»

— Бисмарк? — изумилась Елена. — Какой Бисмарк?

Тот самый. Отто, «железный канцлер», создатель германского государства и немецкой нации. Для немцев он — как для нас Иван Калита, Юрий Долгорукий и Петр Первый в одном лице. Так вот, я раскопал, что главной и единственной любовью этого Бисмарка была двадцатилетняя русская княгиня, их тайный роман длился четырнадцать лет!

— Боже мой! — воскликнула Елена. — Неужели Бережковский пишет исторический роман?!

— Ну, не совсем роман, — сознался он. — Телесериал. Точнее, такие, знаете, телевизионные фантазии на историческую тему. Иначе биографы Бисмарка меня просто сожрут. Хотя роман мог бы получиться блистательный. Но во-первых, я не Радзинский, а во-вторых, для романа почти нет материала… И русские, и немецкие историки больше ста лет заметали под ковер все следы этой страсти. Все-таки две русско-германские войны, а тут — русская любовь идола немецкой нации! Впрочем, что вам эта доисторическая интрига! Вам, наверное, пора в больницу…

Нет-нет, мне очень интересно! А кто эта княгиня?

— Екатерина Орлова, урожденная Трубецкая, жена графа Орлова, героя Крымской войны и посланника русского императора в Женеве.

— И у нее был роман с Бисмарком?

— Еще какой!

— Какой? Расскажите…

Тут, однако, у Бережковского снова зазвонил мобильник.

— У вас мобильный, — сказала Елена.

— Да, — подтвердил Бережковский. — Извините, это жена. Я вам перезвоню. — Он положил трубку и включил мобильный: — Да, дорогая…

— Ты живой? — поинтересовалась жена.

— Конечно. А что?

— Жаль. Лучше б ты на ней умер! — И трубка загудела гудками отбоя.

Бережковский вздохнул, горестно закрыл глаза, потом открыл и набрал номер на городском телефоне.

— Послушай, что ты выдумываешь? — сказал он жене. — Я был в Коктебеле на съемках «Бисмарка». Только что прилетел. Если не веришь, позвони Карояну.

— Плевала я на твоего Карояна! — ответила жена. — Мне нужен муж, понимаешь? Муж, а не летающая знаменитость!

— Перестань, пожалуйста! — попросил он. — Я тебе обещаю…

Но она перебила:

— И не нужно мне твоих обещаний! У меня их по горло! Я тебя просто предупреждаю: если ты сегодня вечером не…

— Вечером, — поспешил он, — я иду на съемки «Культурной революции» к Михаилу…

Но она недослушала:

— Это меня не касается! Я повторяю: если тебя не будет к ужину, можешь не приходить вообще!

— Но, Вика! Позвони Швыдкому — в двадцать один у него съемка, я главный гость! С Жириновским.

— Вот и живи с Жириновским! Пока!

Бережковский положил трубку. Откинувшись в кресле, посмотрел на экран монитора и вздохнул:

— Н-да… Ну-ну!.. Ч-черт, ведь хорошая сцена! Как ее переделать?

Встал, подошел к холодильнику, достал из него пакет сока, кусок сыра, яйцо и батон засохшего хлеба.

— Блин! Ничего нет, даже масла…

Поставил на электроплиту сковородку, разбил в нее яйцо, накрошил сверху сухой хлеб и сыр. Зазвенел телефон, но Бережковский трубку не взял, а дождался, когда включился автоответчик:

— Здравствуйте. Вы позвонили по телефону 205-17-12. Пожалуйста, оставьте ваше сообщение.

После чего служебный женский голос бегло произнес:

— Андрей Петрович, это телевидение, приемная Эраста Константиновича. Пожалуйста, позвоните нам, Эраст Константинович хочет с вами…

Бережковский ринулся к телефону, сорвал трубку:

— Алло, я слушаю!

- Андрей Петрович?

— Дм, я.

— Соединяю с Эрастом Константиновичем.

Однако вместо знаменитого хозяина заглавного российского канала из телефона послышалась мелодия «С нами пушки системы «Град», за нами Путин и Сталинград».

Бережковский терпеливо ждал. Наконец, перебив мелодию, мужской голос спросил:

- Алло, Андрей?

— Привет, Эраст! — сказал Бережковский. — Поздравляю с успехом твоего блокбастера! Срубить в прокате шестнадцать» лимонов» — ты гений!

— Спасибо, — польщенно ответил голос. — Зато я на тебя обижен.

— За что? — изумился Бережковский.

— Почему ты «Бисмарка» отдал на ГТР?

— Ну, так получилось. Они позвонили, спросили, что у меня есть. А у меня как раз…

— Хорошо, я понял. Теперь звоню я и спрашиваю: что у тебя есть к Новому году? Есть что-нибудь?

— Я должен подумать, я не могу так сразу.

— Думай, но недолго.

— Сколько?

— До завтра.

— А кто еще думает? — поинтересовался Бережковский.

— Это не важно. Пока.

Бережковский положил трубку и ринулся назад, к сковородке, над которой уже поднимался дым.

— Блин, все сгорело!

Действительно, есть уже было нечего, пришлось всю эту гарь выбросить в помойное ведро и открыть дверь на террасу, чтобы выветрить копоть и вонь. И заодно опять шугануть гулькающих там голубей.

После чего Бережковский снова набрал номер на городском телефоне:

— Алло, Сережа?

— Коля, — уточнил юношеский тенор.

— Привет, Коля! Это Бережковский. Мне пиццу и…

— Две «Балтики» шестой номер. Я помню. Уже несу!

— Спасибо…

Несколько минут Бережковский смотрел на экран компьютера, чесал в затылке и говорил сам себе:

— Блин, чем заменить постель?

Затем нервно выскочил на террасу.

— Кыш-ш! Кыш отсюда! Черти, всю террасу засрали!

А вернувшись в кабинет, включил радиоприемник. Но по радио звучал детский хор: «Летите, голуби, летите! Для вас нигде преграды нет!..», и он выключил приемник. Помаялся, посмотрел через террасу на Ленинградский проспект — точнее, на этот бесконечный поток автомобилей, которые постоянно толкуться здесь, как рыбы в нерест…

Впрочем, записать это литературное сравнение ему не позволил звонок в дверь.

— Открыто! — крикнул Бережковский.

Сделав нечто вроде кульбита, влетел семнадцатилетний разносчик с пиццей в коробке и двумя бутылками пива.

— Оп! — сказал он и театрально расшаркался. — Кушать подано! И пить…

— Спасибо. — Бережковский отдал ему деньги. — Сдачи не надо. Как думаешь, чем можно заменить постель?

— Постель? — изумился парень.

— Да. Что может заменить постель, как ты думаешь?

Разносчик оглядел комнату:

— Ну, диван можно поставить… Но у вас уже есть.

— Не в этом смысле, — сказал Бережковский в досаде. — В переносном. Что может заменить секс? А? Как ты думаешь?

Парень уставился на него с сочувствием в глазах.

— Да не мне, не мне, — спохватился Бережковский. — Расслабься! Тебе! Что тебе может заменить секс? А?

— Ну, я не знаю… А зачем заменять?

Бережковский махнул рукой:

— Ладно, иди.

— Не, ну если вам нужно… — сказал парень.

Иди, иди! — стал подталкивать его Бережковский, и парень испуганно отпрянул:

— Но! Но… — и поспешно удрал.

— Идиот!..

Бережковский распаковал пиццу, открыл пиво и стоя принялся за еду, не обращая внимания на вновь зазвонивший телефон.

— Здравствуйте, — сказал за него автоответчик. — Вы позвонили по телефону 205-17-12. Пожалуйста, оставьте ваше сообщение.

— Андрей Петрович, это снова «Мобиль», — сообщил солидный мужской голос. — Насчет рекламного телеромана. Вы же знаете, какая у нас борьба с «Би Лайн», МТС и «Мегафоном». Мы очень, очень на вас надеемся!

Отбой, перемотка автоответчика.

Бережковский продолжал есть.

Снова звонок. И снова включился автоответчик:

— Здравствуйте. Вы позвонили по телефону 205-17-12. Пожалуйста, оставьте ваше сообщение.

— Андрей Петрович, это Ирина. Ваша платежка на столе у Добровольского…

Бережковский схватил трубку:

— Алло! Алло!

— Андрей Петрович, я сделала платежку и отнесла в приемную Добровольского, — сообщила Ирина. — А дальше — сами понимаете…

— Потрясающе! — заметил Бережковский. ~ Сериал уже снимается, а деньги за сценарий нужно вытаскивать клещами!

— Андрей Петрович, вы же знаете, как я к вам отношусь. Моя бы воля, я бы вам…

— Спасибо, Ирочка! Кстати! Как ты думаешь, чем это можно заменить?

— Что «это»?

— Ну, вот то, что ты имела в виду… Что ты молчишь?

— Андрей Петрович, — сухо отозвалась Ирина, — то, что я имела в виду, заменить нельзя!

И — гудки отбоя.

Бережковский положил трубку.

— Ч-черт!.. Ирина… Надо ее попробовать…

И, полистав телефонную книжку, набрал приемную Добровольского.

— Да, — сказал женский голос после второго гудка.

— Здравствуйте.

— Да.

— Здравствуйте, — повторил Бережковский.

— Да, говорите! — потребовал голос.

— Я и говорю: «здравствуйте»…

Гудки отбоя.

— Вот сволочь! — хмыкнул Бережковский и набрал номер на своем мобильном. — Алло, Андрей? Это Бережковский…

— Здравствуйте, Андрей Петрович. Рад слышать. Чем могу?

— Ну, во-первых, научи своих секретарш здороваться. А то я звоню, говорю «здрасте», а они трубку бросают.

— Андрей Петрович, — укорил его Добровольский, — ну кто же здоровается с секретаршами?! Они к этому непривычные. А что во-вторых?

— Во-вторых, мне только что звонил Эраст, просил новогодний сюжет. А этот сюжет уже два месяца лежит у твоих редакторов. Как быть? Отдать Эрасту?

— Ни в коем случае! Я сейчас разберусь.

— Да уж, пожалуйста. Я через два часа должен дать Эрасту ответ.

— Понял, у меня есть два часа.

— И ещё. У тебя на столе лежит платежка на мой гонорар по «Бисмарку». Сериал уже снимается, а вы денег не платите. Обеднели?

— Ну, если всем платить такие гонорары…

— А вы всем не платите. Мне платите. Так что? Я могу рассчитывать?

— Легко! — заверил Добровольский. — Деньги через час уйдут на ваш банковский счет. Но у меня к вам тоже претензия. Кароян жалуется, что вы сорвали съемку.

— Это не я сорвал, а твои редакторы. Кстати, Андрей, я тебя знаю лет пятнадцать, правда?

— Семнадцать, Андрей Петрович. Я у вас на «Радостях одинокой женщины» ассистентом начинал.

— Вот и хорошо. Значит, могу тебе доверять. Скажи, пожалуйста, только между нами, чем можно заменить секс? Ну? Что ты молчишь?

— А-а… — осторожно поинтересовался Добровольский, — У вас с этим проблемы?

Бережковский взорвался:

— Это не у меня, блин! Это у вас проблемы, у телевидения! Твои редакторы требуют, чтобы я заменил постельную сцену Бисмарка и Кэти! А чем я могу это заменить? И вообще, вы что, совсем охренели? Советское телевидение возрождаете?

— Андрей Петрович, ну зачем вы так? — обиделся Добровольский. — При чем здесь «советское»? Просто у нас государственный канал. К тому же ваш сериал пойдет в прайм-тайм, когда все дети у экрана.

— И что мне делать?

— Ну, я не знаю… Как-то заменить, действительно…

— Чем???!! — закричал Бережковский, но тут же взял себя в руки. — Нет, Андрей, извини, я у тебя, как у руководителя канала, конкретно спрашиваю: чем можно заменить секс? А? Ну скажи! Бисмарк целый месяц трахает на курорте эту Кэти — и как! Так, что когда муж наконец увозит ее в Женеву, она сбегает от мужа, мчится в свое имение под Парижем, вызывает туда Бисмарка, и они двое суток не вылезают из постели — даже тогда, когда Бисмарка телеграммами требуют в Берлин, чтобы сделать канцлером Пруссии!

Тут зазвенел городской телефон, Бережковский схватил трубку, сказал в нее:

— Минуту! — положил эту трубку и продолжил по мобильному: — Ну? Так чем я могу заменить секс? Скажи мне! Чем?

— Андрей Петрович, — сдержанно ответил Добровольский, — я только что подписал вашу платежку. Надеюсь, теперь вы найдете решение. Желаю успехов.

И дал отбой.

А Бережковский взял трубку городского:

— Алло!

— Так, Андрей! — сказал в трубку голос жены. — Все ясно! Она уже так тебя довела, что ты обратился к сексопатологу.

Бережковский не понял:

— Кто обратился к сексопатологу?!

— Ты, — сказала жена. — Я же слышала. Ты спросил, чем тебе заменить секс.

Бережковский вздохнул и выругался в сердцах:

— Дура, куда ты лезешь?! Я говорил с Добровольским! Это финансовый директор государственного телерадио!

— Ага! — саркастически усмехнулась жена. — И у финансового директора государственного телерадио ты спрашивал, чем тебе заменить секс. Андрей, я в тебе скоро совсем разочаруюсь — ты даже врать разучился!

Бережковский в отчаянии закатил глаза к небу:

— Боже! Я не могу так работать! — И спросил у жены стоически: — Что тебе нужно?

— Я хотела узнать, что приготовить тебе на ужин.

— Ну какой ужин?! — воскликнул он в отчаянии. — Я приду в двенадцать ночи! После «Культурной революции».

— Но ты же придешь голодный. Или она тебя накормит?

— Кто — «она»???

— Культурная революция».

— О Господи!.. Стоп! Между прочим, давай-ка я у тебя спрошу можно ли заменить секс?

— Конечно, можно.

— Чем? — обрадовался Бережковский.

— Едой.

— Не понял. Едой?!

— А как ты думаешь — почему я так растолстела?

Тут снова зазвенел мобильный. Бережковский взглянул на его экранчик и сказал жене:

— Извини, это Кароян из Коктебеля. Пока! — Выдернул телефонный шнур из розетки и сказал в мобильник: — Армен, за что ты настучал на меня Добровольскому, никакой сцены тебе не будет!

— Но, Андрей Петрович! — взмолился Кароян.

— Все, пошел в жопу! Кстати, ну-ка скажи мне: чем вообще можно заменить секс?

— Смотря какой секс, — авторитетно ответил Кароян. — Анальный — ничем, клянусь! Даже едой?

— Андрей Петрович, я вас умоляю! Бисмарк и Кэти не занимались анальным сексом! Напишите что-нибудь!

— Откуда ты знаешь, каким они занимались? Ты был при этом?

— Я читал Бережковского.

— Хорошо, — смягчился Бережковский. — Значит, я пишу так: вместо того чтобы трахаться на пляже, они жарят шашлыки. Тебя устроит?

— Издеваетесь, да?

— Все, Кароян, отстань! У меня пицца остыла!

Бережковский подошел к пицце, попробовал, скривился, но кусок все-таки съел. Потом сел к компьютеру.

— Н-да… — сказал он сам себе. — Не знаю, что делать…

Вставил телефонный провод в розетку и, сверяясь с записью, набрал номер.

— Алло, Елена! Вы еще не ушли в больницу?

— Нет, но уже собираюсь. Я рада вас слышать.

— Знаете, я сегодня у всех спрашиваю… Хотя, извините, вам сейчас не до этого…

— Не до чего?

— Вы в каком городе?

— В Салехарде.

— В Салехарде?! — Бережковский посмотрел на часы. — Так у вас уже…

— Полвосьмого, — сказала Елена.

— Значит, вам пора.

— Ничего, я успею. Вы хотели что-то спросить.

— Нет, я потом, в другой раз…

— Андрей Петрович, другого раза может не быть, — спокойно отозвался голос Елены. — Спрашивайте.

Бережковский молчал.

— Алло! — сказал ее голос. — Андрей Петрович!

— Я слышу… Это… Это действительно так серьезно? А-а… где ваш муж?

— В Африке.

— То есть? Не понял.

— И не поймете. У них там сафари. Давно было запланировано и оплачено. И он улетел.

— А ребенок?

— Дочку я отвезла к своей маме. Они, конечно, не знают про операцию. Спрашивайте, Андрей Петрович. Не теряйте время. Мало ли чем кончится операция. Что вы хотели спросить?

— Не знаю, имею ли я право…

— Андрей Петрович, вы мой любимый писатель. Вы имеете право на все.

— Тогда скажите мне свой диагноз.

— Поймали меня? И вам не стыдно?

— Стыдно. Но я хочу знать.

— Я не скажу. К тому же вы позвонили не с этим вопросом. Задавайте свой вопрос.

- Хорошо, упрямая женщина. Скажите, чем можно заменить секс?

— Секс? — переспросила она, ничуть не удивившись. — Секс можно заменить сумасшедшим сексом. Больше ничем. А почему вы спрашиваете?

— Потому что сцену, которую я вам читал, они требуют заменить.

— Кто требует?

— Телевидение, кто! У нас все телевидение скоро станет сплошным КВН.

- Извините, Андрей Петрович, внизу такси гудит, мне пора в больницу. Удачи вам. Во всем. И в сексе тоже.

И — гудки отбоя.

Но Бережковский сидел с трубкой в руке и не клал ее на рычаг.

Потом все-таки положил, встал и вышел на террасу.

С террасы открывался вид на Москву, в которой кипела жизнь — по Ленинградскому, как всегда, катил поток машин… Где-то на Беговой клацал на рельсах трамвай… В сквере гуляли дети и гулькали голуби… В небе летел самолет и плыли облака… За спиной у Бережковского, в кабинете звонил мобильный… Но Бережковский не шевельнулся, и звонки прекратились.

Потом какой-то тяжелой походкой он все-таки вернулся в кабинет, подошел к городскому телефону, набрал короткий номер.

- Междугородняя, семнадцатый, — ответили ему.

- Пожалуйста, примите заказ: Салехард, больница имени Губкина.

— Со справкой на тридцать рублей дороже, — сухо сказала телефонистка. — Согласны?

— Согласен. В больнице мне нужен врач по фамилии Гинзбург.

— Вызываемое лицо — еще тридцать рублей. Будете платить?

— Буду.

— Говорите свой номер и имя.

— 205-17-12. Бережковский Андрей Петрович.

Тон у телефонистки круто изменился.

— Бережковский? Тот самый?

— В каком смысле?

— Ну, писатель? Правда?

— Да… 1

— Сейчас соединяю, сейчас! Не кладите трубочку! — И после паузы: — Алло! Андрей Петрович! Гинзбург уже ушел, будет завтра с восьми до девяти. В девять у него операция. С дежурным врачом будете говорить?

— Нет, спасибо.

— А на восемь утра оформить заказик? А? Андрей Петрович…

— Спасибо, не нужно.

Некоторое время он сидел молча, глядя в одну точку. А потом…

Впрочем, потом была рутина — он ехал по вечерней Москве на Остоженку, где в Доме-музее Пушкина, на балконе, гигантская надувная фигура раскачивалась под ветром из стороны в сторону… Где в галереях актеры, одетые по-древнегречески, изображали эллинские скульптуры… И где в центре зала шла съемка «Культурной революции» — Швыдкой, Бережковский, Жириновский и другие знаменитости обсуждали российскую демократию.

Но все это не имело отношения к нашей истории.

Зато имеет отношение то, что на следующий день, а точнее, ранним утром на следующий день Бережковский осторожно встал с супружеской постели и, глядя на спящую жену, бесшумно вышел из спальни. Наспех одевшись, он тихо выскочил из квартиры, поднялся медлительным лифтом на последний этаж, пробежал по лестнице на чердак, к своей мансарде и, глядя на часы, поспешно набрал короткий номер.

— Алло! Междугородняя! Примите заказ! По срочному!

— По срочному в два раза дороже.

— Не важно, примите!

— Что заказываем?

— Салехард, больница имени Губкина, хирурга Гинзбурга.

— За справку и вызываемое лицо…

— Я знаю! Еще шестьдесят рублей. Соединяйте! Мой номер 205-17-12. Бережковский Андрей Петрович, тот самый.

— В каком смысле?

— Не важно! Соединяйте!

— Положьте трубку и ждите.

— Но это по срочному!..

— Положьте трубку! — непререкаемо сказала телефонистка и дала отбой.

— Блин! — сказал себе Бережковский. — Там уже девять! Проспал, мудила!

И нервно заходил по мансарде, включил автоответчик. Тот сообщил:

— У вас шесть новых сообщений. Сообщение первое.

Женский голос интимно:

— Андрей Петрович, ради Бога, простите за настойчивость! Это Алина Полонская, мы познакомились на приеме в немецком посольстве, и вы сказали, что хотели бы попробовать меня на ваш сериал о Бисмарке. А сериал-то уже снимается! Пожалуйста, попробуйте меня! Мой телефон 787-43-17, я вас очень жду. Очень!..

Бережковский нетерпеливо повернулся к городскому телефону:

— Ну, в чем дело?!

— Сообщение второе, — сказал тем временем автоответчик.

Бережковский полез на шведскую стенку, попробовал сделать уголок.

Голос Карояна из автоответчика:

— Андрей Петрович! Сцену я получил, но она в гроте! А в Коктебеле ни одного грота нет! Что делать?

Автоответчик:

— Сообщение третье.

И голос жены:

— Андрей, я не понимаю! Ты убежал без завтрака. Она что тебя теперь и завтраками кормит? Или у тебя нетерпеж?

Автоответчик:

— Сообщение четвертое.

Мужской голос.

— Андрей Петрович, это Добровольский. Я посмотрел вашу новогоднюю заявку. Дочки, скинувшись, посылают маме мужика на Новый год. Это, конечно, смешно и талантливо, как всегда. Но к сожалению, мы не можем это взять. У нас государственный канал, мы не можем секс пропагандировать, мне за это в Кремле яйца оторвут. Да и Эрасту тоже. Мой совет: отдайте это в театр или Роднянскому на СТС…

Звонок междугородней.

Бережковский спрыгивает со шведской стенки, хватает трубку:

— Алло!

— Салехард заказывали? Говорите! Гинзбург на линии!

— Алло, Семен Львович? — сказал Бережковский.

— Да, слушаю вас, — ответили на том конце.

— Доброе утро. Вас беспокоит Андрей Петрович Бережковский из Москвы. Не знаю, знакомо ли вам мое имя…

— Знакомо, Андрей Петрович. И по книгам, и по телевизору. Чем могу служить?

— Благодарю вас. Знаете, я звоню по поводу одной вашей пациентки. Вы сейчас будете ее оперировать…

— Зотова, что ли?

— Ее зовут Елена…

— Елена Зотова. И что?

— Я… Я хотел поинтересоваться: какой у нее диагноз?

— Диагноз? Простите, Андрей Петрович, вы ей кем приходитесь?

— А… А это важно?

— Конечно. Надеюсь, вы знаете: я, как врач, не имею права оглашать диагноз своих пациентов никому, кроме самых близких. Вы с ней в близких отношениях?

— Нет. Скорее — в далеких.

— Вот видите!

Но Бережковский не сдавался:

— Хорошо, доктор, а можно я спрошу вас иначе: у нее есть шансы.

— Странный вопрос; Как вы думаете, стал бы я оперировать, если бы шансов не было?

— Значит, есть. Спасибо! И последний вопрос, можно?

— Пробуйте.

— Как она выглядит?

— Она? Она выглядит молодцом. Все будет хорошо, не волнуйтесь.

— Вы меня не поняли. Я имею в виду: как она внешне?

— И внешне все будет в порядке. Шов, конечно, останется, но уверяю вас — через месяц вы его даже не заметите.

— Шов? А где будет шов?

— Извините, Андрей Петрович. При всем почтении к вашей известности…

— Хорошо, хорошо! — в отчаянии сказал Бережковский. — Вы не имеете права. Но как мужчина мужчину я вас могу спросить: она красивая женщина?

— А вы… — изумился салехардский доктор. — Вы что? Никогда ее не видели?

— Нет, — признался Бережковский.

— А звоните! Странно…

— Я знаю, что странно. И все-таки! Это же не врачебная тайна, правда?

— Действительно, не врачебная. Вы помните Гурченко в первых фильмах? Когда ей было лет двадцать пять, помните?

— Еще бы! Неужели она похожа?

— Ну, или Удовиченко в «Месте встречи». Или АнукЭме в «Мужчине и женщине»…

— Вы шутите!

— И еще Софи Лорен, только худенькую — можете себе представить?

— С трудом…

— А теперь отпустите меня, Андрей Петрович. Я должен идти и резать эту роскошную женщину. До свидания.

Долгие гудки отбоя.

Бережковский положил трубку, вздохнул, прошелся, снова взял трубку, набрал номер и спросил:

— Коля?

— Нет, Сережа, — ответил юношеский голос.

— Привет, Сережа. Это Бережковский. Мне пиццу…

— И два пива. Уже несу.

Бережковский положил трубку, и в тот же миг телефон под его рукой взорвался новым звонком.

Который Бережковский проигнорировал и дождался, когда включился автоответчик:

— Здравствуйте. Вы позвонили по телефону 205-17-12. Пожалуйста, оставьте ваше сообщение.

После чего послышался голос Елены:

— Здравствуйте, Андрей Петрович. Это Елена. Тут стоит Семен Львович, я очень тронута, что вы ему позвонили…

Бережковский сорвал трубку:

— Алло! Елена!

— Да, Андрей Петрович, здравствуйте! — ответила она. — Спасибо, что вспомнили обо мне. Я и не рассчитывала.

— Перестаньте! Где вы сейчас? Как себя чувствуете?

— Я уже в операционной. Боюсь ужасно. Вернее, боялась. А теперь, когда слышу ваш голос, стала успокаиваться. Раз произошло одно чудо — я вас слышу, то произойдет и второе: я выживу. Правда?

— Конечно! Конечно! — заверил он. — Все будет хорошо!

— Ваш голос на меня так чудесно влияет, даже странно. Я как будто пью его. У меня есть еще пара минут, пока не начал действовать наркоз. Расскажите мне что-нибудь.

— Что же вам рассказать? Давайте я прочту вам стихи. «Ты устала, дорогая, триста с лишним дней в году — дни труда, и ты в трамвае задремала на ходу. Крепко сомкнуты ресницы, брови подняты дугой, кто тебе сегодня снится, мой товарищ дорогой? Это, может быть, красавец по лицу и по уму — я деталей не касаюсь, но завидую ему. Я себя последней спицей не считаю, нет, и мне тоже бы хотелось сниться многим девушкам в стране. Но тебе, с которой вместе общим делом я живу, для которой столько песен написал я наяву, мне б особенно хотелось передать во сне привет. Это, может, мягкотелость. Что ж поделаешь! Поэт…» Вы уже засыпаете?

— Нет. Это ваши стихи?

— Это Иосиф Уткин, он погиб в сорок четвертом. А до войны был очень знаменит, у Маяковского есть такие строки: «Давайте разделим общую курицу славы, товарищ Светлов и товарищ Уткин!»

— А у него… — сказала она не то затихающим, не то слабеющим голосом, — у него есть что-нибудь в духе Бережковского?

— То есть?

— Ну, вы понимаете…

— Кажется, понимаю. Сейчас… «Нет, что-то есть такое выше разлук и холода в руке — я видел Вас и Вас я слышал на лазаретном тюфяке. И это Вас, когда потухло, я у груди пронес назад, как девочка больную куклу, как руку раненый солдат. Вы на далеком повороте не друг, не брат и не родня. Но нет, но нет — Вы не уйдете, Вы не уйдете от меня! И даже предаваясь плоти с другим, Вы слышите, с другим, любовь свою вы назовете библейским именем моим! И это выше, выше, выше разлук и холода в руке — я видел Вас и Вас я слышал на лазаретном тюфяке!»

— Спасибо… — уже еле слышно сказала она. — Я засыпаю…

Гудки отбоя и сухой стандартный голос:

— Аппарат абонента выключен или находится вне зоны…

Бережковский осторожно кладет трубку, проходится по мансарде. И с разными интонациями пробует свой голос:

— Голос… Хм… Голос!.. Го-лос… Голос… Го…

Телефонный звонок. Бережковский хватает трубку.

— Андрей? — спросила жена. — Неужели ты у себя? Я была уверена…

— В чем? — стоически спросил Бережковский.

— Ну мало ли! Я могу принести тебе завтрак?

— Нет! — сухо отрезал он. — Мы же договорились.

— Но я рядом, внизу!

— Нет, нет и нет! Мой кабинет — моя крепость. И вообще, я не в Москве, я в Биаррице с Бисмарком! Понимаешь?

— Но ты не завтракал!

— Я заказал себе пиццу. Сейчас принесут.

— Каждый день эта пицца! Ты заработаешь гастрит.

— Пусть! — все-таки сорвался Бережковский. — Пусть у меня будет гастрит, колит, холера! Только дай мне дышать!

— Я могу вообще освободить тебя! — обиделась жена. — Навсегда!..

— Начинается!.. Киса, я тебя умоляю! Я работаю! Я не шляюсь по блядям, не сплю с актрисами, не играю в казино и не ухожу в запои. Ну что тебе еще нужно?

— Мужа! Мужа, ты слышишь?! Когда ты последний раз меня любил? Когда ты со мной разговаривал? Ты приходишь домой, как на пересадку! Между поездами и самолетами! Сочинский фестиваль! Выборгский фестиваль! Съемки в Питере! Съемки в Новгороде! Снял грязную рубашку, надел чистую и — за дверь! И даже когда ты в Москве, разве я вижу тебя? То «Мосфильм»! то «Культурная революция», то тусовка у Никаса, то твоя рабочая студия! Откуда я знаю, чем ты там занимаешься? Может, и тебя там любовница…

— Пять! — сказал Бережковский.

— Что пять?

— Пять любовниц! И все пишут! Одна пишет сериал про Бисмарка, вторая — пьесу, третья — роман, четвертая — рекламу, а пятая — мюзикл по «Камасутре». Киса, я тебя умоляю! Я обещал Эрасту новогоднюю историю…

— А мне?

— Что тебе?

— Ты забыл? Ты обещал, что мы всегда будем вместе — и беде и в радости, в горе и в удаче… И вот я жду как дура! — со слезами сказала жена. — Годами! Сижу дома и жду!..

— Хорошо, хорошо, я понял, — поспешно заверил ее Бережковский. — Знаешь что? Давай действительно плюнем на все и через месяц поедем в Грецию. Или в Испанию. А?

— Ты обещаешь?

— Конечно. Если Эраст купит мою историю — сразу заказываешь билеты. Идет? Ну, будь умницей и не плачь. Хорошо? Я тебя целую!

— И я тебя…

Бережковский дал отбой и скова услышал громкое гульканье голубей в окне и на веранде.

— Кыш! Кыш, суки! — крикнул он в досаде. — Блин! Плохая примета — голубь в окно…

Звонок в дверь.

— Открыто!

Сделав нечто вроде кульбита, влетел семнадцатилетний разносчик пиццы в коробке и двумя бутылками пива.

— Оп! — сказал он и театрально расшаркался. — Кушать пода…

Но Бережковский недовольно перебил:

— Привет! Что так долго? Ты Коля или Сережа?

— Я Сережа, — сообщил разносчик.

Бережковский стал расплачиваться за пиццу. Вечно я вас путаю. А мать-то вас различает?

— Только по голосу. Но мы ее тоже дурим.

— Сдачу не нужно.

— Спасибо. А можно спросить?

— Валяй. — Бережковский открыл коробку и принялся за еду.

Вот вы сейчас кино снимаете…

— Я — нет.

— Ну, по вашему сценарию снимают, я слышал. А мы с Колей могли бы там сняться?

— В массовке? Наверное…

— Знаете, я хочу подарить вам нашу кассету. Вот. Мы с братаном песни пишем, у нас и группа есть. Только раскрутиться, конечно, не на что. Даже нормальной гитары нет. Может, вы нам поможете? Послушайте кассету.

Двумя нежирными пальцами Бережковский взял кассету и усмехнулся.

— Как же я вам помогу?

— Ну, вас все знают! Вы все можете.

— Нет, дорогой, я не лезу в шоу-бизнес. Это отдельный мир. — Бережковский взглянул на кассету. — А что тут написано?

— «Группа товарищей». Это наша группа так называется.

Бережковский впервые внимательно посмотрел на разносчика:

— Гм… Хорошее название… — И, осененный идеей, заинтересованно шагнул к разносчику. — Слушай, а тебе сколько лет?

Тот отодвинулся:

— Девятнадцать. А что?

— То есть ты уже это… взрослый?

Разносчик опять отодвинулся:

— А-а… а вам зачем?

— Ну, мне-то ты можешь сказать. Чего ты боишься?

— Мало ли?.. Мне Коля сказал… Вы это… Вы имейте в виду: I am strait.

— Мудак! — в сердцах сказал Бережковский. — Я тоже «стрэйт»! — И вернулся к пицце. — Вот публика! «Группа товарищей»!.. Ты, группа товарищей! Ну-ка, скажи мне: сколько вы зарабатываете?

— В каком смысле? Песнями?

— Нет, песнями вы еще ни хрена не зарабатываете. Пиццами. Вот ты пиццу целый день разносишь. Сколько ты на этом имеешь?

— Ну, как когда…

— Меня не интересует, как и когда. Меня интересует конкретно: сколько вы набиваете за день? Максимум.

— Ну, больше десятки мало кто сверху дает. Если в день двадцать заказов…

— Двести рублей.

— Плюс зарплата сто баксов.

— И вы с братом работаете через день? Выходит, в месяц каждый из вас имеет двести баксов. А теперь скажи мне, как мужчина мужчине, у тебя бывают взрослые женщины?

— В каком смысле? — осторожно спросил разносчик.

— В каком, в каком! В прямом! — И Бережковский сделал выразительный жест. — Вот в этом!

— Ну, Андрей Петрович… — замялся разносчик. — Честное слово, я не по этому делу. Я только пиццу доставляю…

— Мудак! Я что — прошу тебя мне бабу доставить? Ты хочешь, чтобы я вам помог с раскруткой? Отвечай на вопросы. Какая самая взрослая женщина у тебя была? Какого возраста? Только честно!

— Ну, если честно, то одна была; Заказала пиццу, а потом…

— Сколько ей лет?

— Тридцатник. С гаком.

— Так. Ну и как тебе?

— Что?

— Ну, как тебе было с ней?

— Ничё… Нормально… — ухмыльнулся парень. — Сиськи, конечно, висяк. А так ничё.

— Ясно. Значит, в месяц ты делаешь двести баксов, и твой брат двести. А хорошая гитара сколько стоит?

— Ну, разные есть…

— А самая приемлемая, по минимуму?

— Ну, одну нам предлагают, не новую, но вполне…

— Сколько?

— Хотят шесть сотен. Зелеными.

— Значит, за пять отдадут. А у вас сколько есть?

— У нас? Триста двадцать. — И с надеждой: — А вы чё, добавите?

— Я нет. Но представь ситуацию. В вашу пиццерию приходят три девицы лет по семнадцать — двадцать. И говорят: «Коля…»

— Я Сережа, — поправил парень.

— Не важно. «Сережа, — они говорят, — сегодня нашей маме сорок, и мы хотим сделать ей подарок. Отнеси ей пиццу, шампанское и… Ну, ты понимаешь. Проведи с ней ночь и получишь двести баксов». Пойдешь?

Сережа возмутился:

— Да вы чё?!

— Я ничё. Они тебе ее фото показывают. Нормальная женщина. Не Волочкова, конечно, но, допустим, Яковлева. Пойдешь?

— Вы серьезно, что ли?

— Еще как серьезно! Ночь с Яковлевой, и гитара — твоя. А?

— Ну, я не знаю… А если она не даст?

— Тебе? Как это? Ты посмотри на себя! Ты же герой! Домогаров! Будешь ей свои песни петь! Ну, договорились?

— Не знаю… Надо подумать… Может, мы с братаном «орел-решку» кинем…

— Вот именно, — удовлетворенно сказал Бережковский. — Иди подумай.

— А где эти девахи?

— Какие?

— Ну, заказчицы.

— А! Уже решился! Ты иди, я их вызвоню. Пока.

— Yes! — И, сделав выразительно-мужской победный жест, Сережа выскочил за дверь.

А Бережковский поспешно набрал телефонный номер.

— Приемная, — отозвался голос секретарши.

— Наташа, здра… — начал Бережковский, но спохватился: — Гм… Это Бережковский. Меня Эраст Константинович просил ему позвонить…

— Я в курсе. Сейчас попробую.

И опять из телефона грянула песня «С нами пушки системы «Град», за нами Путин и Сталинград!». После чего мужской голос перебил мелодию:

— Андрей, здравствуй. Ну?

— Значит, так, — сказал Бережковский. — Три сестры в новогодний вечер приходят в пиццерию и говорят молодому разносчику пиццы: «Слушай, мы хотим нашей маме сделать новогодний подарок. Она сейчас дома одна, ты отнеси ей пиццу, шампанское и… Ну, сам понимаешь. Если все будет нормально, утром получишь двести баксов». Парень кочевряжится: «Вы чё, сдурели?» Но ему нужны деньги на хорошую гитару, он пишет песни и создал группу под названием «Группа товарищей». Короче, он идет к этой маме с пиццей, шампанским и гитарой. А это, оказывается, вовсе не уродка и не старуха, а, скажем, Яковлева…

— Милена? — уточнил Эраст.

— Можно взять на эту роль Милену, — согласился Бережковский.

— Понял, «Ирония судьбы-2», — сказал Эраст. — Я покупаю. Сколько серий?

— Две.

— А четыре?

— Четыре не вытяну.

— Хорошо. Две. Когда будет сценарий?

— Через месяц.

— Нет, через две недели. У меня съемочная группа освобождается от «Вечной любви». И сразу приступит. Все. Пока.

— Эраст, минутку! Мне нужен аванс. У меня правило…

— Я знаю. Закон Бережковского. Ни строчки без аванса. Завтра у Максима. Пока.

Гудки отбоя.

— Yes! — крикнул Бережковский с тем же победным жестом, как и разносчик пиццы, и чечеткой прошелся по комнате. — Yes!

Затем набрал телефонный номер.

— Междугородняя, — откликнулась трубка, — тридцать первый.

— Здравствуйте. Примите заказ. Салехард, больница имени Губкина, доктора Гинзбурга. Тридцать за справку, тридцать за вызываемое лицо. Мой телефон 205-17-12, фамилия Бережковский.

— Приняла. Ждите.

Гудки отбоя. Бережковский включил компьютер, собрался работать. Но снова — телефонный звонок, и он тут же снял трубку:

— Алло!

— Андрей Петрович, это Кароян…

— Стоп! — перебил Бережковский. — Я тебя убил.

— В каком смысле? — оторопел Кароян.

— В прямом. Я написал Бисмарку ретроспекции в молодость. Он в молодости был жуткий бабник, выиграл двадцать восемь дуэлей. Я написал его дуэль с маркизом Карояном. И Бисмарк убил Карояна. Наповал. Так что ты уже труп, больше не звони.

— Я хотел сказать: мы сняли сцену в гроте. Классно получилось.

— А, ну тогда живи!

Тут вклинилась телефонистка, перебила:

— Междугородняя! Салехард заказывали?

— Да, — сказал Бережковский.

— Положьте трубку!

— Положил… — усмехнулся Бережковский.

И тут же новый звонок, телефонистка сообщила:

— Салехард на линии. Гинзбург на операции. С дежурным врачом будете говорить?

— Буду, — сказал Бережковский.

— Говорите.

Бережковский взглянул на часы:

— Алло!

Трубка отозвалась сухим женским голосом:

— Слушаю.

— Здравствуйте. Вы дежурный доктор? — Да.

— Я звоню из Москвы, моя фамилия Бережковский Андрей Петрович. Я по поводу Елены Зотовой…

— Зотова оперируется, — перебил голос.

— Я понимаю. Я хотел спросить: как идет операция?

— Операция идет нормально.

— Но она идет уже пятый час…

— Да, пятый. Это вам не книжки писать. У вас все?

— Все, спасибо. — Он положил трубку. — Вот сука!

Встал и медленно вышел на веранду.

Над Москвой шел дождь.

Андрей Петрович стоял на веранде, смотрел в дождливое небо.

Затем вернулся к компьютеру и принялся за работу.

Из марева летнего дождя соткался зимний день, рождественская метель…

«Москва, вечер, рождественская метель, — писал Бережковский. — Привлекательная женщина лет сорока сидит перед телевизором, вяжет и смотрит «Новогодний огонек».

Звонок.

Женщина в недоумении встает, открывает дверь.

Входит разносчик пиццы. Он в костюме Деда Мороза. В руках елка, пицца в теплой упаковке, бутылка шампанского, через плечо — гитара.

Крупный план: женщина смотрит изумленно.

— Что вам угодно?

Разносчик пиццы:

— Я вам доставил новогодний подарок.

Входит, устанавливает елку, ставит на стол пиццу и шампанское. Снимает шубу, отклеивает усы и бороду, садится за стол, открывает шампанское. Женщина в крайнем изумлении:

— Молодой человек, что это значит? Разносчик показывает на настенные часы:

— Уже без трех двенадцать. Я хочу поздравить вас с Новым годом.

Разносчик разливает шампанское по бокалам. Встает, произносит тост:

— Я хочу пожелать вам вечной молодости и счастья! Женщина растерянно отвечает:

— Спасибо…

Часы бьют двенадцать.

Разносчик и женщина чокаются, выпивают. Женщина говорит:

— Большое спасибо. А теперь вам пора уйти.

Разносчик:

— Никак нет. Я хочу пригласить вас на танец. Разносчик церемонно кивает головой и щелкает каблуками. Женщина отрицательно качает головой:

— О танце не может быть и речи. И вообще, прекратите этот балаган. Кто вас послал?

Разносчик берет гитару, становится перед женщиной на колено и начинает петь…»

Резкий и длинный телефонный звонок вырвал Бережковского из работы. Он испуганно дернулся, схватил трубку:

— Алло!

— Салехард вызывает Бережковского. Будете говорить?

— Буду!..

— Говорите…

Затем послышался мужской голос:

— Андрей Петрович?

— Да, слушаю!

— Это доктор Гинзбург. Операция закончилась. Елена жива.

— Спасибо. Я могу с ней?..

— Нет, конечно! Она еще спит. До свидания.

— Минуточку! Доктор!

— Слушаю вас.

— А что вы вырезали?

— Опухоль.

— Где?! — вскричал, не выдержав, Бережковский.

— Это она вам скажет сама. Когда проснется, — спокойно отвечал доктор. — Я только выполнил ее просьбу и сообщил вам результат операции. Всего хорошего.

— Спасибо. Последний вопрос! — поспешно сказал Бережковский.

— Да…

— А на кого она больше похожа — на Гурченко или на Анук Эме?

Гудки отбоя.

Сентябрьский дождь…

Октябрьский листопад…

И первая ноябрьская метель…

Она мела по всей земле, во все пределы…

Но в мансарде Бережковского было тепло и даже уютно. К тому же здесь произошли кое-какие изменения — вся студия была теперь увешана большими, в полный рост, портретами юных Гурченко, Анук Эме, Удовиченко и Софи Лорен.

И Бережковский разговаривал с Салехардом совсем другим тоном, он просто кричал в трубку:

— Я тебя хочу! Понимаешь? Хочу!

— Успокойтесь, Андрей Петрович, — отвечала из Салехарда Елена.

— Не хочу я успокаиваться! И не буду! А хочу, чтоб ты села в самолет и через три часа была здесь! За мой счет!

— Это невозможно.

— Все возможно! Все! Главное — захотеть! Запомни это! А я хочу тебя так, что сейчас сам сяду в самолет!

— Перестаньте, Андрей Петрович. Вы не можете меня хотеть.

— Не могу? Почему?

— Потому что вы для меня не обыкновенный человек, а фантом, из другого мира…

— Да обыкновенный я! Обыкновенный!

— Нет-нет! — испугалась Елена. — Если вы обыкновенный, то зачем вы? Тут знаете сколько обыкновенных вокруг…

— Ну хорошо. Я необыкновенный. И необыкновенно тебя хочу! Поэтому — срочно в самолет! Пожалуйста!

— Не нужно об этом, Андрей Петрович, мы не увидимся.

— Но почему? Почему?! Елена, ты слышишь? Почему мы не увидимся?

— Потому что я не имею права вас потерять.

— Как это? Я не понимаю.

— Андрей Петрович, сколько лет вы были в первом браке?

— Восемь. А что?

— А во втором?

— Шесть. Но при чем тут?..

— А в третьем?

— При чем тут браки?!

— Хорошо, забудем о браках. Они бракуют любовь. А сколько времени у вас была ваша самая лучшая любовница?

— Понятно. Ты хочешь сказать, что я козел, ветрогон, не знаю кто…

— Я этого не сказала.

— А я могу спросить у тебя прямо и открыто? Ты хочешь меня? Да или нет? Только честно!

— Андрей Петрович, — негромко сказала Елена, — я хочу вас уже много лет. Да, с тех пор как я прочла вашу первую книгу, я хочу вас. Я хочу целовать вас, любить вас, чувствовать. Я хочу спать на вашем плече, слышать, как бьется ваше сердце! Поверьте, я вас очень хочу! Очень! Я уже давно не люблю своего мужа — это злой, мелкий и хищный зверь, который думает только о себе. Даже когда мне делали операцию, он улетел на сафари. И если я живу с ним, то только из-за дочки. Потому что я никогда не заработаю ей на такую квартиру, машину, игрушки, одежду…

— Ты плачешь?.. Ну все, все, не плачь. Пожалуйста!

— Уже не плачу… Знаете, если честно, то я ведь давно живу с вами.

— Как это?

— А так… Раньше, когда муж приходил ко мне, я отключала сознание и, как тряпичная кукла, просто ждала, когда он сделает свое дело и освободится. И все. А теперь…

— Что теперь?.. Говори!

— Я боюсь, вы меня не поймете. Или обидитесь.

— За что?

— Ладно, я скажу. Знаете, теперь я сплю с дочкой в обнимку, в ее комнате. И очень редко пускаю мужа к себе. Ну, раз в месяц. Или еще реже. И когда это происходит, когда он спьяну и силой все же добивается этого, я в эти минуты думаю о вас. Как бы вы это сделали. Вы меня прощаете?

— За что?

— За то, что я так использую вас.

— Послушай, я хочу тебя! — снова вскричал Бережковский. — Я хочу тебя сейчас, здесь, немедленно! Я хочу показать тебе, как я это делаю…

— Я знаю, как вы это делаете, — негромко отвечала она.

— Откуда?

— Вы описали это в своих книгах. Только не говорите, как в своих интервью, что вы все это сочинили и не отвечаете за поступки своих персонажей. Такое сочинить нельзя.

— Хорошо. Я и не говорю. Больше того, я скажу тебе, что я делаю это даже лучше, чем описал. Потому что все описать нельзя. И поэтому садись в самолет и прилетай.

Она молчала.

— Ну?! — настаивал он. — Я прошу тебя!

— Помните, я просила вас прислать мне вашу рубашку? — вдруг сказала она. — Ношеную. Я получила ее неделю назад. А вчера…

— Что вчера? Говори…

Вчера я шла по магазину. Вокруг была обычная толчея, и вдруг — вдруг я замерла на месте. Просто замерла, потому что оказалась в облаке вашего запаха. Да, ваш запах, запах вашего тела, который вы прислали мне в своей рубашке, был вокруг меня, и, наверное, целую минуту я, закрыв глаза, стояла в нем, не могла сдвинуться с места. А потом он исчез, как схлынул, я открыла глаза и бросилась по магазину искать вас или того, кто нес ваш запах. Но не нашла, конечно, это, я думаю, было просто наваждение…

— Я хочу тебя, — негромко сказал Бережковский.

— Такие наваждения случаются со мной все чаще, — продолжала она, словно не слыша его. — То лицо на плакате улыбается вашей улыбкой, а то вдруг проснусь среди ночи от физического ощущения ваших объятий…

— Я хочу тебя, слышишь? — снова вставил он.

— И это ужасно, — продолжала она, не слыша его, — сладостно и ужасно думать о вас постоянно, слышать ваш голос, мысленно говорить с вами и мысленно спать с вами…

— Я хочу тебя, черт тебя побери!

— А вы верите в телепатию? Я, например, не сомневаюсь, что она есть, что это вы думаете обо мне по ночам, приходите ко мне, любите меня и терзаете меня так сладостно, как это описано в ваших романах. И вся моя жизнь проходит теперь в наваждении вами…

— Елена! — закричал он с мукой. — Я хочу тебя! Блин!

Но она и на это не обратила внимания:

— А вчера, придя из магазина, в который залетело облако вашего запаха, я почти сразу же легла с дочкой спать, но где-то около часу ночи вдруг — стук в дверь. Я встала, открыла — это были вы. Вы вошли, сняли шляпу, повесили ее в прихожей на вешалку и прошли за мной в спальню. Здесь вы сели, и мы стали говорить. Я не помню, о чем мы говорили, я только пила ваш голос, хотя говорили мы о чем-то очень важном. И долго говорили, очень долго — я сказала вам, как я люблю вас, как жду и как вы приходите ко мне по ночам и берете меня сонную. А вы объясняли, что вы заняты, что у вас срочные и архиважные дела, что сотни людей ждут ваши пьесы, сценарии. А потом вы ушли, а я стояла в двери босиком, в одном халате и смотрела, как вы уходите, и вдруг вспомнила: шляпа! Вы забыли шляпу! Я схватила с вешалки эту шляпу и побежала за вами, но вас уже не было, только наружная дверь в подъезде была открыта, и в нее сильно дуло. Я вернулась, повесила шляпу на вешалку, легла и разом уснула. А утром… Утром я увидела вашу шляпу на вешалке и просто ошалела, у меня все оборвалось внутри… Но муж сказал, что это вчера, поздно ночью, когда я уже спала, к нему приходил его партнер, выпил, как обычно, три стакана водки и ушел, позабыв эту шляпу на вешалке. Но я уверена, что он врет, это ваша шляпа, у нее ваш запах. Скажите, пожалуйста, вы носите шляпы?

— Нет. У меня и нет ни одной. Но я куплю к твоему приезду. Когда ты приедешь? Елена, ты слышишь? Ты должна приехать! Имей в виду, мне нельзя отказывать! Елена!

— Слышу… Я не приеду.

— Но почему?!

— Я думаю, вы уже поняли, Андрей Петрович.

— Что я понял? Я ничего не понял! Я хочу тебя! Срочно! Сейчас! Ты знаешь, что у меня весь кабинет уже увешан портретами Гурченко, Анук Эме, Удовиченко и Софи Лорен?!

Она удивилась:

— Зачем?

— Потому что! Твой Гинзбург сказал, что ты на них похожа!

— Но, я надеюсь, вы… Вы не мастурбируете на них?

— Мастурбирую! — выкрикнул он в запале. — Да, бегаю тут голый по кабинету и мастурбирую! Между прочим, ты знаешь, что в армии все солдаты мастурбируют на актрис. То есть у каждого в тумбочке, с внутренней стороны дверцы приклеена фотография какой-нибудь кинозвезды и… Ты только представь: от Питера до Камчатки восемь часовых поясов! И получается, что одних и тех же актрис круглые сутки трахают сотни тысяч солдат! Если, как ты говоришь, существует телепатия, то я просто не представляю, как эти артистки могут выжить при такой групповухе!

— Я уже читала об этом.

— Где?

— В романе Бережковского «Такая красная армия».

— Блин! — произнес он с досадой. — Я уже все написал! Я даже не знаю, о чем мне теперь поговорить с девушкой…

— Расскажите мне про Бисмарка.

— При одном условии.

— Каком?

— Ты скажешь, на кого ты похожа — на Гурченко? На Анук Эме? Или на Удовиченко? В конце концов, я имею право знать, с кем я сплю в Салехарде! Иначе это просто какое-то анонимное изнасилование! Вы, гражданка, не имеете права! Я на вас в суд подам! Да-да — встать, суд идет! Гражданка Зотова, признаете ли вы, что еженощно, с помощью телепатии, вступаете в интимную связь с писателем Бережковским и используете его в своих сексуальных…

Елена засмеялась:

— Стоп, стоп! Сдаюсь! Хорошо, я скажу вам, на кого я похожа. Но сначала — о Бисмарке. Вы обещали.

То-то… Ладно. — Бережковский устроился в кресле, открыл свою рукопись. — Излагаю только исторические факты. Весной 1862 года прусский король Вильгельм отозвал из Петербурга своего посланника Отто Бисмарка. Воюя со своими социалистами, король крайне нуждался в «железном» Бисмарке, но все оттягивал назначить его канцлером — боялся отдать ему государственную власть. В ожидании этого назначения Бисмарк пребывал в роли прусского посланника в Париже, предавался хандре и в конце концов отправился на юг Франции, на модный курорт Биарриц. Седьмого августа в этот же Биарриц, в отель «Европа», где Бисмарк поселился всего на три дня, прибыл тридцатилетний князь Николай Орлов, русский посланник в Брюсселе. Герой Крымской войны, он при штурме турецкой крепости получил девять ран и лишился левого глаза. В Биарриц князь Орлов прибыл со своей двадцатидвухлетней женой Екатериной. Урожденная Трубецкая, она родилась и получила образование во Франции и была ошеломляюще прелестна. Во всяком случае, сорокасемилетний Бисмарк влюбился в нее, как мальчишка. Позабыв о своем короле, он целых пять недель не отходил от нее ни на шаг… — Бережковский налил себе чай из чайника. — Только, Елена, не думайте, что я все это сочинил! Бисмарк к этому времени уже двадцать лет был женат на милейшей, но тусклой Иоганне, и давно не жил с ней постельной жизнью. Зато, как истинный немец, ежедневно писал ей письма. Например, такие: «Я покрылся морской солью и загаром, и ко мне возвращается моя прежняя бодрость… Рядом с Кэти я до смешного здоров и счастлив…» Правда, биографы Бисмарка старательно прячут от нас этот роман. Один пишет: «Между ними возникли сентиментальные платонические отношения». А второй добавляет: «Очаровательная русская женщина вечерами играет ему возле открытого окна, над морем, его любимые вещи Бетховена и Шопена. Князь Орлов снисходительно взирал на эту дружбу». Я, Леночка, пока оставляю это без комментариев, пусть факты говорят сами за себя. Первого сентября Орловы отправились из Биаррица в путешествие по югу Франции, и Бисмарк буквально увязался за Кэти. Но тут случилось нечто странное. Согласно официальной версии, в горах Понт-дю-Гарэ, где Бисмарк гулял с Кэти, она оступилась на «живом» камне и заколебалась на краю обрыва… «В ту же секунду, — пишет Бисмарк жене, — я быстро шагнул к княгине и, обхватив ее одной рукой, спрыгнул в канал глубиной в пять футов». Не знаю, поверила ли Бисмарку Иоганна, но Николай Орлов, увидев на жене следы этого падения, тут же усадил ее в карету и увез из Авиньона в Женеву. На прощание Кэти подарила Бисмарку агатовый брелок и веточку оливкового дерева. Но и теперь биографы Бисмарка не видят в этом ничего, кроме чистой платоники…

— Андрей Петрович, — сказала Елена, — а вы вообще не верите в платонические отношения?

— Нет, — усмехнулся он, — не верю.

— Почему?

— А потому! Бисмарку сорок семь лет, это могучий великан, эдакий Жан Маре или Петренко, и притом — гениальный политик и бабник! На его счету двадцать восемь дуэлей!

— И что?

— А то! Нам хотят впарить, будто этот Бисмарк пять недель просто так, платонически волочился за двадцатилетней женой инвалида! Бисмарк, который уложил на лопатки всю прусскую оппозицию, не уложил какую-то девчонку!

— Но Кэти была княгиней…

— И что? Эта княгиня родилась и выросла во Франции! А все француженки, которых после падения Наполеона затрахали русские казаки, обожали «1а mur a la Russky kozak».

— Фи! Как вам не…

— Подождите! — отмахнулся Бережковский. — Все претензии туда, к Богу! Суть моего фильма вовсе не в том, где, как и когда Бисмарк имел юную княгиню. Мало ли в истории половых гигантов! Суть в другом. Бисмарк любил Орлову четырнадцать лет — страстно, безумно, это достоверный факт, она была его «женщиной жизни»! И ради него она летом приезжала в Биарриц, а Бисмарк на весь этот срок перевозил туда всю свою канцелярию — во враждебную Францию, представляете?! Ну, это как если бы Путин на лето вывозил в Майами все наше правительство ради… Ну, не знаю…

— Шарон Стоун? — засмеялась Елена.

— Вот именно! Но мне и на это плевать! Я тут вижу совсем другое! Бисмарк по рождению — из мелких помещиков. А Орлова — княгиня, особа царских кровей. И вот этот комплекс, это стремление уравняться в звании со своей возлюбленной крайне важны для понимания не только их романа, а вообще всей человеческой истории! Потому что все, что мы делаем в жизни, Елена, мы делаем ради любви. В детстве, едва родившись, мы орем и сучим ножками, требуя, чтобы нас любили — взяли на руки, качали, кормили. В школе мы стараемся не хватать двоек — но вовсе не ради знаний, а только чтобы нас любили родители. Ну и так далее, всю жизнь. Мы совершаем подвиги и преступления, открываем новые земли и грабим банки, завоевываем народы и проникаем в тайны природы — только для того, чтобы нас любили. Бисмарк каждый год складывал к ногам возлюбленной свои победы в Европе. Все это великое и гребаное германское государство, Тройственный союз Германии, Франции и России — все, я уверен, было создано им ради того, чтобы Кэти постоянно видела рост его величия! И пока она была жива, его звезда неуклонно восходила, он добился феноменальной власти и воистину манипулировал королями и императорами. А когда из России пришло сообщение, что Кэти заболела чахоткой и умерла, Бисмарк тут же бросил политику, замкнулся в своем поместье, впал в депрессию и несколько лет не принимал никого, даже короля! Как вы думаете, отчего?

— Отчего? — осторожно переспросила Елена.

— Читаю по книге: «Бисмарку понадобилось долгих семь лет, чтобы смириться с потерей Кэти Орловой. Лишь нечеловеческим усилием воли, мучительной спартанской диетой и изматывающими упражнениями он отвоевал у смерти еще пятнадцать лет». — И Бережковский отложил книгу. — При этом учтите: Бисмарк таки получил от короля титул князя. Но теперь, после смерти Кэти, он уже ни в грош это звание не ставил. Согласно его завещанию, в его гроб вместе с ним положили не его ордена, а только агатовый брелок и портсигар, в котором он хранил ветку оливкового дерева из окрестностей Понт-дю-Гарэ… Вот такая история, Елена, вы не устали?

Чуть помолчав, она спросила:

— Скажите, вы видели фильм «Полярная звезда»?

— «Полярная звезда»? Никогда не слышал…

— Да, к сожалению, это малоизвестная картина. И старая — ей уже лет шесть, наверное.

— А почему вы спросили?

— Этот фильм снимали здесь, в Салехарде. Я тогда училась в пединституте и подрабатывала к стипендии показом мод. Ну, была моделью. И в этом фильме есть одна сцена… Короче говоря, я выполняю свое обещание. Если вы найдете этот фильм, то увидите в нем меня. Там есть сцена показа мод за Полярным кругом, ее снимали в нашем Дворце нефтяников…

Но Бережковский уже и так все понял и, не откладывая, набрал номер на своем мобильном телефоне, тихо сказал в эту трубку:

— Сережа?

— Нет, Коля, — ответили ему.

— Привет, Бережковский.

— Понял, пиццу и две «Балтики».

— Алло! — сказала Елена по городскому телефону. — С кем вы там говорите?

Минуточку, Елена, — попросил он и, отодвинув трубку городского на расстояние вытянутой руки, снова негромко сказал в мобильный: — Нет, Коля, не пиццу. А за мой счет — живо на такси на «Горбушку». Кровь из носа, но достань там фильм «Полярная звезда». С меня — десять баксов! Все! Вперед! — и выключил мобильный.

— С кем вы там говорите? — сказала Елена.

— Леночка, я беру тайм-аут.

— Почему? Вам надоело со мной разговаривать?

— Нет, конечно! Просто за мной сейчас приедут» мне нужно ехать на студию.

— Хорошо, я вас отпускаю. Только один вопрос. Можно?

— Конечно.

— Скажите, а писатели завоевывают мир тоже ради любимой женщины?

— А вы знаете, кто подарил нам Достоевского? Мария Исаева, жена офицера-интенданта в Семипалатинске. Ссыльный Достоевский влюбился в нее так!.. Кем он был? Прыщавый, сутулый, тридцатитрехлетний каторжанин, автор единственной и уже полузабытой повести «Бедные люди», которого за связь с петрашевцами пожизненно сослали в каторгу и в солдаты. Где он и должен был сгинуть, если бы не эта любовь. О, там была такая интрига! Он соблазнял Марию больше двух лет. За это время спился и умер ее муж, а она полюбила другого. Но Достоевский все продолжал добиваться ее. Он обещал ей стать таким же знаменитым, как Толстой и Тургенев, и, как они, получать по 500 золотых рублей за печатный лист. Он обещал повезти ее в Москву, в Санкт-Петербург, в Европу. Она смеялась: «Вы же ссыльный солдат, Федор Михайлович!» И тогда он совершил подвиг — написал подхалимские оды царю и царице! Стихами! Эти стихи вы найдете только в полном собрании сочинений Достоевского и нигде больше. Но они есть! За них он получил от царя помилование и свободу. И Мария бросила молодого любовника и вышла за Достоевского. Так родился наш классик — сразу после свадьбы он сел писать. Хотя… — Бережковский замялся.

— Что «хотя»? — спросила Елена.

— К сожалению, то была пиррова победа.

— То есть? Не понимаю.

— Во время венчания Достоевский упал — эпилептический припадок. Судороги, конвульсии, слюна изо рта и прочие мерзости. И это вызвало у Марии физическое отвращение к мужу — навсегда! За семь лет их супружества она ни разу не пустила его в свою спальню… Но тем выше его любовный подвиг — он безропотно, до самой ее смерти, пронес этот крест мнимого супружества, усыновил ее сына от первого брака и стал, как и обещал Марии, таким же знаменитым, как Толстой и Тургенев.

Тут раздался звонок в дверь.

Бережковский сказал Елене:

— А теперь извините, я должен… — И крикнул в дверь: — Открыто! Входите! — А Елене сказал: — Простите, ко мне пришли…

— Я слышу. Но самый последний вопрос: а ради кого работает писатель Бережковский?

— Можно мы поговорим об этом в следующий раз? — предложил Бережковский, глядя на разносчика пиццы, который уже вошел с видеокассетой в руках. — Я вам позвоню. До свидания.

И, бросив трубку, подбежал к разносчику, выхватил у него кассету.

— Уже сгонял на «Горбушку»? Так быстро?

— Нет, — сказал разносчик. — Купил в киоске через дорогу.

— Молодец! Ну-ка, кто режиссер этого шедевра? Козлов? Никогда не слышал…

Бережковский включил видеомагнитофон, вставил кассету, нажал на «Р1ау».

На настенном плазменном экране возникли заполярные пейзажи и титры фильма «Полярная звезда». Но Бережковский это смотреть не стал, нажал на кнопку «Forward», быстро прокрутил пленку в поисках нужного эпизода и тут же нашел то, что искал, — подиум, по которому под легкую музыку двигались высокие стройные модели в нарядах из заполярных мехов — соболь, норка, горностай…

Так… — лихорадочно сказал Бережковский, глядя на экран. — Блин, а где же она? Какая из них?

— Кто? — спросил разносчик.

Бережковский остановил пленку, вернул начало эпизода.

— Ну-ка, смотри, Коля, внимательно! Видишь эти портреты?

Коля посмотрел на портреты юных Гурченко, Анук Эме, Софи Лорен и Удовиченко.

— Ничего телки! — сказал он. — Где взяли?

— Мудак! Это Гурченко, Анук Эме, Удовиченко и Софи Лорен!

— Да-а? — удивился Коля. — Круто…

— А теперь сюда смотри, на экран. Мне нужно понять, какая из моделей похожа на этих актрис, понимаешь?

Коля почесал в затылке:

— Да никто не похож… Хотя… Может, вот эта — на эту?

— Да? Думаешь? Давай назад отмотаем…

Бережковский снова отматывает пленку, останавливает кадр, снимает со стены портрет Гурченко, подносит к экрану.

— А? Как думаешь?

— Не-а, — сказал Коля. — Не она…

Бережковский взял другой портрет.

— Может, эта?

— Не-а… — снова сказал Коля. — А кто это?

— Анук Эме, французская актриса. «Мужчину и женщину» видел?

— Нет. Клевое кино? Порно?

— Подожди! — отмахнулся Бережковский. — Давай по-другому. Она мне говорила, что у нее грудь не то третий, не то четвертый размер.

— Кто? Эта Анука говорила?

— Да нет, не важно! Тебя не касается, кто говорил! — Бережковский включил видик. — Давай смотреть, у кого из этих моделей грудь четвертого или хотя бы третьего размера.

— А как мы узнаем? — удивился Коля.

— Элементарно! Смотрим первую! — И Бережковский остановил пленку на кадре с первой моделью. — Какой размер, как думаешь?

— Хрен его знает… — Коля подошел к экрану и приложил растопыренную ладонь к груди модели.

Бережковский возмутился:

— Ты не лапай! Отойди! — и примерился сам. — Нет, смотрим следующую. — Включил промотку и остановил на новом кадре. — Черт, у этой вообще сисек нет. Следующая! — И на новом стоп-кадре: — Ну? Твое мнение?

— Не, я так не могу, — сдался Коля. — Я только на ощупь…

— На ощупь, на ощупь… — ворчливо сказал Бережковский. — На ощупь каждый может… — И снова примерился.

— Между прочим, вы мне десять баксов обещали, — напомнил Коля.

— Подожди, не сбивай!.. Нет, это тоже не то… Крутим дальше. — Бережковский прокрутил до следующей модели. — Черт, на чем бы померить?

— А чё тут мерить? — заметил Коля. — Тут вообще засуха!

— Ты прав. — Бережковский снова нажал на «Р1ау» и тут же остановил, воскликнул: — Вот!

— Ну! Другое дело! — подтвердил Коля.

— Это она! Она! Точно! — возбужденно воскликнул Бережковский. — Она же говорила, что она шатенка! Я вспомнил!

— Да, — одобрительно произнес Коля, шагнув к экрану. — Тут есть за что взяться.

— Не подходи! — остановил его Бережковский. — Сколько я тебе должен?

— Десять баксов и еще двести рублей за кассету.

Бережковский достал деньги.

— Держи. Тут пятьсот рэ.

Включил проекцию и стал гонять изображение вперед и назад.

— Да, станок! — сказал Коля. — Супер!

— Давай, давай! Двигай отсюда! — подтолкнул его к выходу Бережковский.

Коля, оглядываясь на экран, ушел.

С восторгом глядя на экран, Бережковский остановил просмотр, возбужденно взъерошил волосы на голове и сделал победный жест кулаком в небо:

— Йес!

После чего набрал номер на городском телефоне.

— Алло, — ответила Елена после третьего гудка.

— Это я. Значит, так, — сказал Бережковский, глядя на телеэкран. — Ты шатенка, рост метр семьдесят два или три, глаза зеленые, бюст третий номер, и на тебе лисья шуба до пола, а под шубой только бикини. Правильно?

Елена засмеялась:

— Да.

— Тогда — все, слушай мою команду! — Бережковский посмотрел на часы. — Нет, одну минуту! — И набрал номер на мобильном.

Справочная «Би Лайн», — сообщила трубка мобильника.

— Здравствуйте, — быстро сказал Бережковский. — Пожалуйста, посмотрите: следующий рейс из Салехарда в Москву — когда и есть ли места?

— Вам «эконом-класс» или «бизнес»?

— Это не важно! — нетерпеливо сказал Бережковский. — Главное — когда вылет?

— Пожалуйста! Рейс 123 «Салехард — Москва», вылетает из Салехарда в 15.05, прибывает во Внуково в 18.17, есть три места в «эконом-классе» и пять в «бизнес». «Бизнес» стоит…

— Все, спасибо! — перебил Бережковский. Выключил мобильный и продолжил по городскому: — Елена, ты здесь?

— Да, я здесь, — ответила она.

— Значит, так. Ты вылетаешь в 15.05, рейс 123-й. Места есть. Если хочешь, я заплачу отсюда, у меня «Аэрофлот» через дорогу. Пожалуйста, вызывай такси!

— Андрей Петрович, вы же знаете: я никуда не поеду.

— Никаких разговоров! Я тебя жду!

— Вам привет от Гинзбурга.

— Какого еще Гинзбурга?

— Моего хирурга.

— При чем тут Гинзбург? Рейс через два часа!

— Я была у него с утра…

— Лена, собирайся!

— Послушайте меня! Вы ничего не понимаете! У меня сегодня такой день!

— Какой? — подозрительно спросил Бережковский.

— Сегодня полгода со дня операции. И вы представляете — рентген и все анализы показали, что у меня нет опухоли, вообще нет! У меня все чисто! Вы понимаете?!

— Вот и замечательно! Вылетай, мы это отметим!

— Вы ничего не поняли, ни-че-го!

— То есть?

— Я вылечилась вашим голосом! Понимаете? Мы с вами разговаривали каждую неделю, и ваш голос меня вылечил!

— Так тем более!

— Вот именно — тем более я не имею права к вам приближаться. Если я прилечу — ну сколько продлится наш роман? Сколько у вас была эта последняя — как ее? — Полонская?

Бережковский насторожился:

— А с чего ты взяла, что у меня была Полонская?

Ее голос улыбнулся:

— Вы же мне сами говорили еще тогда, в начале наших разговоров, что вам каждый день звонит какая-то Полонская. А потом перестали об этом говорить. А потом я прочла, что в вашем фильме «Мужчина к Новому году» Алина Полонская играет главную роль. Ну так сколько же длился ваш роман? Месяц? Два? Признавайтесь!

— Ты опасная женщина, — помолчав, сказал Бережковский. — Но я готов рискнуть. Собирайся и вызывай такси! У тебя вылет через два часа.

— Вы все еще не понимаете, Андрей Петрович. Я держусь на вашем голосе! Ваш голос меня лечит, он останавливает метастазы. Как же я приеду? Ведь я вас знаю. Буквально наизусть знаю. Сколько может продлиться наш роман? Ну, неделю, ну — две. А потом — все… Вы слышите, Андрей Петрович? Алло! Андрей Петрович!..

— Я здесь, — глухо отозвался Бережковский.

— Почему вы молчите?

— Я думаю.

— О чем?

— Неужели я такой мерзавец?

Я этого не сказала. Просто вы увлекающийся человек. И для вас женщины как сюжеты. Сегодня увлеклись одним, а отписали его — и все, в сторону. В какой пьесе вы так сказали? В «Любви-убийце», помните?

— Но это не я! Это мой персонаж…

— Перестаньте! Даже Чехов всех своих персонажей писал с себя самого! Знаете, у кого я это вычитала?

— Знаю, — уныло сказал Бережковский, — у Бережковского. Этот засранец все написал, все!

— Ну зачем вы так о себе? Я вам не разрешаю. Я вас люблю.

— Так приезжай!

— Я не могу. Это будет самоубийство. Вы хотите меня убить?.. Алло!

Бережковский, не отвечая, выключил видеомагнитофон, и стоп-кадр с изображением Елены исчез с экрана.

— Алло, Андрей Петрович! — просила телефонная трубка.

Глядя на пустой экран, он сухо ответил:

— Да, я слушаю.

— Не бросайте меня! Пожалуйста! Я не смогу без вас жить! Вы слышите, Андрей Петрович?!

— Я слышу…

Хотя на самом деле он уже начал заниматься своими делами — держа одной рукой трубку, включил компьютер, поставил на плиту джезву, засыпал в нее кофе…

— Вы меня не бросите, правда? — просила Елена со слезами в голосе. — Я прошу вас! Хотя бы раз в неделю пять минут вашего голоса, а? Андрей Петрович! Пять минут! Ну пожалуйста! Ну что вам стоит?

— Конечно, конечно. О чем разговор! — отвечал он без всякого выражения, продолжая заниматься своими делами. — Мы будем созваниваться.

— Правда? Вы обещаете?

— Я обещаю. Конечно. А сейчас…

— Я знаю. Вам нужно работать. Я не смею вас держать… Только скажите: я могу позвонить вам через неделю? Хотя бы на две минуты! Только услышать…

— Да, звоните…

— Простите меня! Я знаю, что я вас огорчила. Но поймите меня!..

— Я понимаю, понимаю. Позвоните через неделю.

— Можно, да?

— Можно. Будьте здоровы. Всего…

Нетерпеливо положив трубку, он снял с плитки закипевший кофе, налил себе в чашку. Посмотрел на портреты Гурченко, Анук Эме, Удовиченко и Софи Лорен, снял их один за другим со стены и порвал на куски.

Прошло полгода. Весна сменила зиму, лето сменило весну, В конце сентября Бережковский прилетел с юга в Москву. Он был строен, подтянут, в южном загаре и модном летнем «хаки сафари». Студийный микроавтобус с надписью «МОСФИЛЬМ» привез его домой, следом грузчики вынесли из машины его легкий дорожный сак и тяжелый музыкальный автомат из тех, которые в США стоят во всех уличных забегаловках и пиццериях. Идя за Бережковским, понесли его в дом.

А Бережковский повел их прямиком в свою мансарду и, даже взбегая по ступенькам к двери этой мансарды, энергично говорил по мобильному:

— Старик, я покрылся загаром, как Бисмарк в Биаррице! И чувствую себя великолепно! А знаешь почему? — И грузчикам: — Сюда ставьте, к стенке. Вот так. Спасибо. Там еще монтажный стол…

— Сейчас принесем, — сказали грузчики и ушли.

А Бережковский, расхаживая по студии с телефонной трубкой в руке, раздвигал шторы, открывал окна и дверь на балкон террасу и говорил при этом:

— Потому что я теперь сам снимаю, сам! Как режиссер! Раньше я презирал режиссеров. В конце концов, кто они такие? Это мы, драматурги, — архитекторы и авторы фильмов и пьес. А они кто? Просто подрядчики, исполнители работ. При чем чаще всего — плохие. Мне еще Фрид и Дунский — ты помнишь их? первоклассные были сценаристы! — еще они мне говорили: любой фильм — это кладбище сценария. И я все эти годы презирал режиссеров. Торчать на площадке и часами ждать, пока осветители, тупые с бодуна, поставят свет. А реквизиторы соберут реквизит. А оператор переждет тучку в небе. Да удавиться можно!.. Но! Оказывается, и Феллини, и Коппола, и Стоун были абсолютно правы, когда из сценаристов перешли в режиссеры. Это такой кайф, старик! Такой кайф! Собрать вокруг себя талантливых людей, которые работают на тебя, приносят тебе свои идеи, а ты решаешь, что брать, а что нет. Очень здорово! Теперь я понимаю вас, министров: власть вкуснее хлеба! Верно я говорю?

— Нам нечего посылать в Венецию, — ответил ему мужской голос. — Ты успеешь к фестивалю?

— Не знаю. Я не хочу спешить. Я хочу сделать фильм Бережковского. А фестивали никуда не денутся…

— Не выпендривайся, — попросил голос.

— Почему? Почему Сережа Соловьев может выпендриваться и снимать по два года, а я нет? Говорухин может выпендриваться, Абдрашитов может выпендриваться, Кончаловский и Михалков могут выпендриваться, а Бережковский не может?

— Мне сказали, ты снимаешь свою жену…

Распаковывая саквояж и раскладывая по местам ноутбук, несессер и прочие вещи, Бережковский ответил:

— Да, снимаю! В главной роли! А что в этом? Феллини снимал свою Джульетту Мазину, Кончаловский — вообще всех своих жен, в каждом фильме — новую, Сережа Соловьев, наоборот, — одну Таню Друбич во всех фильмах, а Бережковский — свою жену в своем первом фильме! И между прочим, неплохо получается! А знаешь почему? Потому что у меня с ней роман! Да, с собственной женой, можешь себе представить? И это замечательно!

Мужской голос осторожно спросил:

— Но она там играет?..

— Постельные сцены! — торжествующе воскликнул Бережковский. — Ха, тебе уже и это донесли, да? «Бережковский снимает сплошную порнографию». Тактебе доложили, верно? Ну, колись — так?

— Ну почти…

— А ты ничего не можешь сделать! В кино еще не ввели цензуру! — победно констатировал Бережковский. — Или это благодаря тебе? Это ты там костьми лежишь поперек восстановления цензуры? Но успокойся: Бережковский не снимает порнуху, он снимает совсем другое, он снимает фильм под названием «Интимные связи». Твои интимные связи, свои интимные связи и еще интимные связи всех тех, кто когда-либо спал с русскими женщинами. А это, между прочим, знаешь кто? Бальзак и Пикассо, Эйнштейн и Бисмарк, Максимилиан Шелл и таиландский принц Чакрабонг, и еще бог знает кто — им несть числа! Потому что ты знаешь, что такое русская женщина?

— Думаю, что да…

— Нет, — перебил Бережковский, заваривая себе кофе, — ты не знаешь! У тебя жена армянка. Смотри: французы внушили миру, что их уродки француженки самые изысканные любовницы. Испанцы — что испанки самые пылкие и чувственные. Про англичанок мы знаем, что они холодные, но стильные. Про евреек и японок — что они лучшие матери. А как насчет русских? Что мы сказали миру про наших женщин? Что они «коня на скаку остановят, в горящую избу войдут»? Ничего себе рекомендация! Для вступления в пожарные. Нет, я покажу в своем фильме, из-за чего именно в русских женщин влюблялись когда-то монархи Европы и, пренебрегая своими принцессами, возводили наших баб на английские, французские, британские и норвежские престолы. И почему Бисмарк сходил с ума по Кэти Орловой, Бальзак на перекладных мчался от своих француженок в Орловскую губернию, Эйнштейн делил жену с Коненковым, таиландский Чакрабонг, принц сексуальной Мекки мира, утащил из России в Бангкок русскую жену Екатерину Десницкую. Что наши бабы дают всем этим иноземцам такого, чего они не имеют от своих? — И, выйдя на террасу, Бережковский уселся в кресло, вытянул ноги. — Ну? Скажи мне! Ты же министр, ты обязан знать!

— А ты знаешь?

— Я — знаю. Но не скажу. Ты это увидишь в моем фильме.

— Говорят, ты снял там сцену самосожжения женщин у древних руссов.

— Да, снял! — запальчиво сказал Бережковский, встал, вернулся в кабинет, подошел к музыкальному автомату и любовно огладил его. — Когда умирал рус — из тех, настоящих, которые пришли к нам из Скандинавии, — так вот, когда умирал рус, его тело сжигали так, как греки сжигали своих царей в фильме «Троя». Ты видел «Трою»?

— Я министр…

— Вот именно! — Бережковский чуть передвинул автомат и включил его шнур в розетку. — Но разница между греками и русами в том, что преданные гречанки стояли и смотрели на огонь, а преданные своим возлюбленным русиянки шли в этот огонь. Добровольно — это исторический факт! Он описан у первого иранского посла в России…

Тут вошли грузчики, внесли монтажный стол.

Не прерывая телефонного разговора, Бережковский сказал им негромко:

— Сюда, пожалуйста. Сколько с меня?

— Да сколько не жалко, — ответил грузчик.

— Жалко все, — заметил Бережковский. — Но вот триста рэ. Спасибо.

Грузчики взяли деньги и ушли.

А Бережковский сказал в телефон:

— Между прочим, клевая была история! Еще до принятия на Руси христианства один из наших князей взял у иранского шаха крупный заем на то, чтобы обратить своих подданных в ислам. Это был первый, как ты понимаешь, транш, который исчез на просторах нашей великой родины точно так, как и все последующие. Но шах — это же не Клинтон и не Камдессю, шах давал свои собственные бабки, и спустя пару лет, в 922 году, он послал в Россию некоего Ахмеда ибн Фадлана выяснить, куда делись его драхмы и тот князь, который их брал. Какой был результат, как ты думаешь?

— Ни денег, ни князя.

— Точно! Наша национальная традиция. Устойчивая в веках. Бабки берем, меняем правительство и — ни бабок, ни тех, кто их брал! Зато у каждого бывшего князя и даже у каждой бывшей княжны — свой замок на Лазурном берегу.

— Пожалуйста, без намеков.

— А что? — невинно спросил Бережковский. — У нас уже и мобильники прослушивают?

— Да ну тебя! — ответил обиженный голос, и трубка загудела гудками отбоя.

Бережковский отложил ее и, продолжая возиться с музыкальным автоматом, нажал одну кнопку… другую… третью…

«Офицеры! Россияне! Пусть свобода воссияет!..» — неожиданно оглушил его автомат.

Бережковский даже отскочил, потом приглушил звук. Любовно огладил автомат.

— Прикольная вещь! Ну как было не стырить на съемках собственной картины?

В открытую дверь заглянул разносчик пиццы. Теперь он был в джинсовом костюме и шелковой рубахе.

— Я на бегу, — сказал он. — Вам все доставили, Андрей Петрович?

— Да, Коля, все в порядке, спасибо.

— Я не Коля, я Сережа. Но дело не в этом. Я надеюсь, вы грузчикам не платили?

— Почему? Я заплатил…

— Блин! — возмутился Сережа. — Я же им сказал не брать с вас денег! Я все оплатил из бюджета фильма!

— Вот сволочи! — выругался Бережковский.

— Андрей Петрович, вы помните? Вечером у нас режимная съемка на Тверской. Машина придет за вами в двадцать один ноль-ноль. Мы с Колей будем оба на площадке с девятнадцати.

— Слава Богу! Наконец я вас увижу вместе.

Сережа исчез. Зазвонил телефон. Бережковский взял трубку.

— Это я, — сказала жена. — Ты уже работаешь?

— Да, дорогая.

— Жаль…

— Извини.

— Что тебе приготовить на ужин?

— У меня сегодня вечерняя съемка.

— Начинается! Опять у Швыдкого, «Культурная революция»?!

— Нет, у Бережковского, «Интимные связи».

— Разве мы еще не все сняли?

— С тобой — все. Но там еще…

— А кого ты сегодня будешь снимать?

Бережковский не выдержал, рявкнул:

— Блядей на Тверской! Дай мне работать!

Жена, конечно, обиделась:

— Я просто хотела поговорить… А ты…

И дала отбой.

Бережковский тяжело вздохнул, включил автоответчик.

— У вас шестнадцать новых сообщений, — сказал металлический голос. — Сообщение первое. — И голосом Елены: — Здравствуйте, Андрей Петрович! Это Елена из Салехарда. Ваш автоответчик сообщает, что вы уехали на все лето, и просит, чтобы вам не оставляли сообщений, а звонили на мобильный. Но у меня нет вашего мобильного, а вот то, что вам никто не будет оставлять сообщений, — это замечательно! Значит, теперь вся пленка автоответчика — моя, я могу звонить в любое время и говорить все, что хочу! Класс! Хотя… Что ж мне сказать? Ведь я опять без вас… Был только миг, когда вы мне звонили, лечили своим голосом и требовали меня к себе. А теперь… Знаете, сегодня ночью я подходила к окну и смотрела на звезды. Они так далеки, и свет их так холоден, как ваш голос в конце нашего последнего разговора. Я смотрела на них и хотела улететь к вам, но все окна в моем доме муж плотно закрыл. И я, прижав ладони к стеклу, тихо плакала. О чем? Я не знаю…

Что-то клацнуло, после чего автоответчик сказал:

— Сообщение второе. — И снова голос Елены: — Здравствуйте, мой Мастер! «Мастер» по-английски «хозяин», и вы теперь полный хозяин той жизни, которую подарили мне, вылечив меня своим голосом. Сегодня я снова услышала вас, вы сказали: «Здравствуй, дорогая!» И я проснулась в слезах. Как, оказывается» мало нужно для счастья! Потом я уснула, и мне приснилась вкусная ночь. Мне приснились ваши губы, ваш запах и ваши ласки — так, как вы описали их в истории о Бисмарке. И все было хорошо, все было так хорошо… Господи, ведь вы даже не знаете, что вы для меня сделали! Вы не знаете, что в той стадии, на которой они поймали мою онкологию, мне уже не было спасения, метастазы должны были появиться и после операции. А они — исчезли! Вы убрали их своим голосом! И я могу жить, как Солженицын после «Ракового корпуса», — хоть тысячу лет!.. Я хочу похвастаться, можно! Слышите — это я включила музыку. А знаете почему? Потому что я теперь шикарно выгляжу — в коротком плаще, с шапкой густых волос и — два океана глаз, которые еще несут в себе свет нашей встречи во сне. Мужчины просто дуреют, им бы их видели!!! Представьте себе — мне предложили работу! И какую! Вы никогда не поверите! Мне в мои двадцать семь предложили вернуться на подиум и рекламировать женское белье! Да-да, у нас тут открылась сеть парижских бутиков для жен богатых нефтяников, и меня просят стать лицом этих бутиков, а точнее — фигурой. Правда, для этого мне нужно чуть-чуть пополнеть. Иначе наши нефтяницы не смогут представить себя в моих нарядах. Но не беспокойтесь, Андрей Петрович, я не выйду из ваших стандартов — девяносто, шестьдесят, девяносто…

Снова «клац-клац», и опять автоответчик:

— Сообщение третье. — И солидный мужской баритон: Андрей Петрович! Это «Мобиль», мы в отчаянии! Вы же обещали!

— Сообщение четвертое…

Голос Елены:

— Что еще рассказать вам, мой Мастер? Я загружаю себя делами и хочу свернуть горы, чтобы не думать, что я уже десять дней прожила без вашего голоса! Десять дней! А сколько их еще будет! Я тоскую и боюсь заболеть…

— Сообщение пятое…

— Здравствуйте, мой мужчина! Я выпала из времени и пространства. Наверное, со стороны это выглядит как помешательство, но что же мне делать? Ведь я выздоровела и вернулась к жизни благодаря вам, и теперь… Да, теперь я хочу вас! Я хочу целовать ваши губы и медленными, медленными поцелуями опускаться к вашим плечам, к вашей груди…

Бережковский, сидя на диване, сделал нетерпеливое движение.

Голос Елены сказал:

— Нет, не двигайтесь! Замрите, я все сделаю сама… Но сначала… Подождите, сначала я погашу свет, принесу свечи и включу БГ… Слышите?

И действительно; стало слышно, как поет Борис Гребенщиков: «Слишком много любви…»

А голос Елены; накладываясь на эту песню, продолжил:

— Вот… Нет, чуть громче… А теперь… Теперь я начинаю раздеваться… Это стриптиз для вас, дорогой… Это танец жизни… Я жива!.. Я снова жива и хочу любви!.. И я обнажаюсь, я снимаю все… Абсолютно все… И прихожу к вам… И касаюсь вас… Нежно касаюсь вас своей грудью… Нет, не двигайтесь! Я же сказала — я все сделаю сама… Замрите! Вот так… Я склоняюсь к вам и целую ваши плечи… О, как вкусно ты пахнешь, милый!.. А теперь грудь… Да, мои волосы скользят по твоей груди… Все ниже… ниже… — И под нарастание музыки: — О!.. О-о!.. О о о-о!!! О мой дорогой!..

Громкий стук в дверь.

Бережковский, вскочив с дивана, выключил автоответчик, подбежал к двери и хрипло спросил:

— Кто там?

Никто не ответил, но он все же открыл.

Вошла жена.

— Андрей, — сказала она, подозрительно оглядываясь, — что тут у тебя происходит?

— Я же тебе запретил сюда… — произнес он все еще хриплым голосом.

Но она, не слушая, стала медленно обходить студию. И спросила:

— А что у тебя с голосом?

Бережковский жадно отпил прямо из чайника, потом сказал:

— Я работаю! И я тебе запретил сюда приходить!

— Да? Интересно, с каких это пор ты работаешь под Гребенщикова?

— Какого Гребенщикова?

Ну какого, какого! Сколько у нас Гребенщиковых? Я шла по улице и услышала БГ из твоего окна…

— Мои окна на восьмом этаже! Как ты могла услышать? подошла к музыкальному автомату, осмотрела его и нажала кнопку.

«Офицеры! Офицеры! — грянул автомат. — Ваше сердце под прицелом!..»

Она испуганно отскочила.

Бережковский выключил автомат, сказал насмешливо:

— Так, еще одна Каменская… — И мягко попросил: — Иди отсюда! — И, обняв ее за плечи, повел к выходу. — И пожалуйста, запомни; никогда не приходи сюда! Я здесь работаю! Pa-бо-та-ю!

— Как ты работаешь, — сказала она у двери, — когда у тебя даже компьютер выключен?

Но он уже взял себя в руки. И язвительно усмехнулся:

— Дорогая, ты забыла. Я не компьютерщик, я писатель. Иди!..

Сбросив с плеча его руку, она остановилась в двери.

— Между прочим, у меня появился поклонник.

— Да? Поздравляю.

— Да! Представь себе: на Лесной останавливаюсь на красный, и вдруг справа прямо в окно машины влетает мобильник. Смотрю, а это водитель «КрАЗа», который за мной от Красноармейской тащился. Теперь он мне регулярно звонит — на свой собственный мобильный, представляешь?

— Передай от меня привет, скажи: я ужасно ревную! Иди!

Мягко вытолкнув жену, Бережковский торопливо запер дверь на ключ, задернул шторы на окнах и, прислушиваясь к тишине, включил автоответчик.

— Сообщений больше нет, — заявил автоответчик все тем же металлическим женским голосом.

— Как нет?! — вскричал Бережковский. — А шестнадцать?! — И замер в ужасе. — Блин! Я стер! Я не то нажал! — И схватился за голову. — Дебил! Идиот! Боже мой! Что я наделал?! — И стал нажимать все кнопки. — Ужас, я все стер! Я все стер! Какой кретин! Господи! Как же быть?

Выдвинув ящики своего письменного стола, он стал шарить и рыться в них: выбрасывая какие-то бумаги и говоря сам с собой:

— Ну пожалуйста! Ну пожалуйста, балда несчастная, найди ее телефон! Ну найди!.. Нету! Я выбросил! Я же тогда все выбросил, кретин несчастный!..

Телефонный звонок. Бережковский хватает трубку.

— Да! Слушаю!

— Бережковский Андрей Петрович? — спросил женский голос.

— Да! — нетерпеливо сказал Бережковский. — Слушаю!

— Вы не собираетесь продавать квартиру?

— Что-что?

— Это агентство по продаже недвижимости. Вы не собираетесь продать…

— Да пошла ты! — швырнул он трубку.

Потом, успокаиваясь, прошелся по студии, постоял у двери на террасу.

Осенняя Москва сняла раздражение и досаду, он подошел к телефону, набрал короткий номер.

— Междугородняя, семнадцатый, — ответили ему.

— Примите заказ. Салехард, больница имени Губкина, хирурга Гинзбурга.

— Заказ со справкой — тридцать рублей, и за вызываемое лицо еще…

— Я знаю, знаю.

— Ваш телефон и имя, пожалуйста.

— 205-17-12. Бережковский Андре…

— Ой, Андрей Петрович, — перебила телефонистка, — а я нас не узнала, богатый будете!

— Спасибо.

— Да вы уже богатый, куда вам больше? Я вас вчера по телику видела.

— Спасибо.

— Я же вас соединяла с этой больницей, что же вы номер-то не записали? Пишите: код Салехарда 349-22, номер больницы 3-67-45. Соединяю, не кладите трубку… Алло, Андрей Петрович!

— Да, слушаю!

— Гинзбург выходной, с дежурным врачом будете говорить?

— Нет, спасибо, мне нужен Гинзбург.

— А как его звать?

— Я не помню.

Ладно, сейчас поищу его домашний. Я, конечно, не имею права, но для вас… В конце концов, сколько Гинзбургов может быть в Салехарде?.. Вот, один нашелся морозостойкий… Запишите; Гинзбург Семен Львович — 2-95-17. Соединяю, говорите.

И — мужской голос:

— Алло, слушаю.

— Семен Львович? — спросил Бережковский.

— Да, слушаю.

— Извините за беспокойство, это опять Бережковский.

— Да. Чем могу?

— Я хочу послать вам свои книги. Если вы дадите свой адрес…

— И вы поэтому звоните? — насмешливо спросил Гинзбург. — Ваши книги есть во всех магазинах, но я не читаю беллетристику. Говорите, что вам угодно?

— Вы не могли бы сказать мне, как дела у вашей пациентки?

— Той самой? Зотовой? Или уже другой?

— Нет-нет! Елены Зотовой.

— Она проходит обследование.

— И?

— И это все, уважаемый. Больше я вам ничего не скажу. Хотя нет. Кое-что все-таки скажу, раз уж вы позвонили. Она почему-то решила, что ее спас не я, а вы. Что ваш голос убрал у нее метастазы. Ну, по мне — хоть вы, хоть Акунин, хоть Кашпировский, лишь бы действительно не было онкологии. Поскольку есть теория, что онкология — это нервное заболевание, что стресс — это спусковой механизм развития раковых клеток. А этой Зотовой стресса в ее семейной жизни хватает, вы, наверное, знаете, что у нее за муж. Но и вы, уважаемый писатель, оказались ему под стать — полечили, полечили и бросили. Так с больными не поступают, дорогой, грех берете на душу…

— Но я был в отъезде.

— Конечно. Я видел по телевизору — вы в Астрахани снимали какой-то сексуальный шедевр. А в Астрахани, конечно, нет телефонов, оттуда к нам нельзя дозвониться.

Бережковский повинно стерпел и это, спросил:

— Семен Львович, вы можете дать мне ее номер?

Но язвительный Гинзбург не унимался:

— А у вас что — уже нет ее телефона? Потеряли или выбросили?

— У меня нет ее телефона!

— К сожалению, и у меня его нет. Не я звоню своим пациентам, а они мне. Но я передам ей, что вы интересуетесь ее номером. Всего вам доброго.

И — гудки отбоя.

— Жидовская морда! — в сердцах сказал Бережковский. — Вот сука!..

Резкий телефонный звонок. Бережковский взял трубку.

— Алло!

— Это междугородняя. Вы закончили, Андрей Петрович?

— Да, спасибо, — сказал он расстроенно. — Как вас звать?

— Мария Петровна. Но для вас — просто Маша.

— Спасибо. Мария Петровна, а вы не могли бы посмотреть в Салехарде домашний телефон Елены Зотовой?

— Знаете… — замялась она. — Сейчас, в связи с борьбой с терроризмом, нам запретили давать домашние телефоны.

— Интересная борьба…

— Ага, люди звонят, просят телефон врача или еще кого, а мы не даем. Вам очень нужна эта Зотова?

— Очень. Честное слово.

— Ладно, я уже смотрю… Андрей Петрович, здесь четырнадцать Зотовых в Салехарде. Но ни одной Елены, все мужские имена. Соединять всех подряд?

Бережковский вздохнул:

— Нет, не нужно. Спасибо. Всего вам доброго.

— И вам. Звоните. Я работаю через сутки, мой номер семнадцать.

Бережковский перебрал на столе визитки, нашел одну и, глядя в нее, набрал номер на мобильном.

— Компания «Мобиль», — ответили ему.

— Мне Козловского.

— Как доложить?

— Скажите: Бережковский.

— Минутку… — И тут же мужской голос: — Андрей Петрович, наконец!..

— Итак, — перебил Бережковский, — слушайте. Юная блондинка в открытом спортивном кабриолете. Она так хороша, что водитель многотонного «КрАЗа» просто не может от нее оторваться — догоняет у каждого красного светофора и любуется сверху, из своей кабины…

— Андрей Петрович, вы о чем? — удивился голос.

— Не перебивайте! — потребовал Бережковский. — Слушайте дальше. Но при въезде на Тверскую «кирпич» для грузового транспорта. А блондинка уже выжала сцепление и сейчас укатит! В отчаянии парень в последнюю секунду швыряет ей первое, что у него под рукой, — свой мобильник. И они тут же разъехались: она на Тверскую, а он на соседнюю стройку. А час спустя, когда она уже на съемочной площадке, этот мобильник вдруг звонит в ее сумочке. Ей пришлось спешно взять трубку: «Алло!» — «Девушка, как мне получить мой телефон обратно?» Но она даже не ответила — в досаде вырубила этот телефон и — закрутилась в съемках, забыла о нем напрочь. И только месяц спустя, когда ее машина вылетела с мокрой подмосковной дороги в болото и увязла там по уши, она в отчаянии схватилась за этот телефон, как за соломинку, включила его и нажала «возврат последнего звонка»: «Алло! Это вы были на «КрАЗе»? Вытащите меня, пожалуйста!» Теперь вы поняли? Алло!..

— Конечно, понял. Это начало рекламного романа. Три первых рекламных ролика. Правильно? Но дальше! Что дальше?

— А дальше зависит… — И Бережковский повесил паузу.

— От чего?

— От аванса.

— Ну, это я понимаю.

— Нет, — твердо сказал Бережковский. — Вы не понимаете. «Интимные связи» — такого рекламного телеромана у нас еще не было! Публика будет стенать и требовать продолжения, а мы будем развивать сюжет медленно и понедельно. А потом вы объявите льготный тариф «Интимные связи». Сделаете музыкальные позывные…

Телефонный звонок разбудил его среди ночи. Заспанно, с закрытыми глазами он взял с тумбочки звенящую телефонную трубку.

— Да… Алло… И услышал:

— Андрей Петрович, простите ради Бога! Вы мне срочно нужны, у меня плохие анализы…

— А? Кто это?

— Это Зотова. Елена. Я вам звонила… Бережковский открыл глаза и проснулся.

— А! Да-да, я понял… Пожалуйста, позвоните мне в офис через десять минут. Ровно через десять минут, вы слышите?

— Андрей, ты куда? — сонно сказала жена. — Три часа ночи!

— Спи, это по работе… — И в телефон: — Позвоните через десять минут, я вышлю по факсу…

— Что ты вышлешь по факсу? — спросила жена.

Но он уже одевался и три минуты спустя стоял над телефоном в своей мансарде.

— Ну, звони же! Звони!

И включил автоответчик, но тот сообщил индифферентно:

— Новых сообщений нет.

Наконец телефон зазвонил, он схватил трубку.

— Алло!

— Здравствуйте, Андрей Петрович… — тихо сказала она и замолкла.

— Алло!.. — закричал он. — Лена, алло! Лена!

— Я здесь, — еле слышно сказала трубка. — Я здесь…

— Что с вами?.. Алло! Говорите!

— Где вы были? — негромко спросила она. — Где вы были так долго?

— Я был на съемках.

— Я знаю. В Астрахани. Но неужели?..

— был отчаянно занят.

— Я звонила вам тысячу раз! Я умираю без вас, умираю…

— Я виноват, я знаю.

— Вас не было вечность! Неужели вы не могли хоть на минуту?..

— Я знаю — я сволочь.

— Нет! Не смейте себя ругать! Это я… Это я во всем виновата, и мне наказание. Я была сегодня в церкви, Бог смотрел на меня с иконы, и взгляд его сказал мне: «Ты желаешь чужого, ты пыталась его соблазнить, и за это наказана!» И я поклялась Ему, я ответила: «Да, я люблю его! Я люблю его так, что его голос способен меня излечить. В жизни каждой женщины должен, просто обязан хотя бы раз появиться такой мужчина! Господи, разве не Ты послал мне его? Но — излечи меня Сам, или излечи его голосом, а от большего я откажусь, я клянусь Тебе, Господи!» Так я сказала сегодня в церкви, и видите — Он услышал меня и послал мне вас. Это Его выбор! Так говорите же со мной, Андрей Петрович! Спасите меня! Говорите!..

— Но что же мне говорить? Боже мой, это какое-то наваждение… Почему я?..

— Почему? Андрей Петрович, окститесь! Вам шестьдесят лет, и вы не знаете, почему вы? Разве не вы написали «Любовь- убийцу» про то, что любовь убивает любящих? Не любимых, а тех, кто любит. А вас любили столько женщин! И Ника, ваша дочь от первого брака, — она же вас просто боготворила! Сколько лет вы ее не видели? А, Андрей Петрович?!

— Откуда ты знаешь? — тихо ответил он.

— Из Бережковского. Из его интервью газете «Вечерний Якутск». Там была премьера «Любви-убийцы», а после премьеры, на банкете вы пили чистый спирт и разоткровенничались. Про жену, которая настроила вашу дочь против вас настолько, что вы написали «Любовь-убийцу». Так сколько женщин убиты любовью к вам, Андрей Петрович?! Спасите же хоть одну! Меня спасите! Поговорите со мной! Разве это так трудно?

— Ты плачешь? Не плачь. Ну пожалуйста, не плачь. Вот, я же говорю с тобой. Что тебе рассказать? Я тебе почитаю, хочешь?

— Снова Уткина? Или себя?

— Нет… — Он взял какую-то рукопись. — Ахмеда ибн Фадлана, первого персидского посла в России. Это подлинная цитата, которую я экранизировал в Астрахани.

— Я читала.

— Что ты читала? — встревожился он. — Где?

— У Бережковского, в «Хазарской легенде». Русы хоронят своего вождя и при этом трахают его девушку до тех пор, пока она сознание не теряет. И сжигают ее вместе с ним.

— Не может быть! Неужели я это уже написал? Ты уверена?

— Вам процитировать? На память? «А если умрет у русов глава семьи, то его родственники говорят его девушкам: «Кто из вас умрет вместе с ним?» Одна из них, которая любила его больше других, говорит: «Я». И десять дней, пока они пьют набиз и шьют умершему одежду, эта девушка тоже пьет и веселится, украшает себя разными нарядами и так, нарядившись, отдается людям». Правильно?

— Боже мой! Оказывается, я и это написал…

— Нет, это написал Ахмед ибн Фадлан. А вы добавили, что русов — тех, настоящих, которых видел Фадлан, — давно уж нет, еще в девятом-десятом веках все их мужчины погибли в походах на Византию, Персию и Болгарию. А вот женщины, способные пойти в огонь за своим возлюбленным, они остались. Выпить перед смертью чашу набиза, спеть прощальную песню своим друзьям и взойти на горящий костер своего мужа — это русская женщина! Андрей Петрович, я люблю вас…

— Подожди. Скажи мне, что с тобой?

— Со мной? — горестно усмехнулся ее низкий голос. — Я уже не верила, что вы мне позвоните. Я боялась, что умру, так и. не услышав вас. А сейчас, пока мы говорили, я снова пила ваш голос. Он наполнял меня, как сосуд, нет — как теплый воздух наполняет воздушный шар. Да, вы согрели меня своим голосом, вы…

— Да подожди ты с этой лирикой! Что у тебя с анализами?

— Я не знаю. Мне сказали, что они плохие. Но я и сама это чувствовала, и звонила вам, и просила вас позвонить мне хоть на одну минуту, хоть на полминуты! Ведь я люблю вас! Господи, как я вас люблю! Нет-нет, вы не думайте, что это истерика. Я не истеричка, просто я так вас люблю. Вы знаете, чем отличается любовь мужчины и женщины? Слушайте! Вот так любовь ударяет мужчину. Вы слышали удар?

— Нет, я ничего не слышал…

— Правильно. А теперь послушайте, как любовь ударяет женщину.

Тут трубка громыхнула так, что Бережковский оглушенно отвел ее от уха.

— Елена, что это? Алло!

— Это я бросила трубку об асфальт. Странно, что он работает… Алло! Вы слышите меня?

— Слышу.

— Да, странно — работает. А ведь иногда так ударяет, что уже ничего не работает. И поэтому не нужно смеяться над женщиной, ушибленной любовью. Не нужно.

— Я не смеюсь.

— Знаете, как я вас люблю? Я мечтаю идти вам навстречу с цветами и улыбаться…

— Приезжай ко мне.

— Зимой — с орхидеями, весной — с колокольчиками, летом — с фиалками, осенью…

— Приезжай, я хочу тебя!

— Я мечтаю чувствовать, как ваша сила входит в меня, как ваша энергия заполняет меня всю и исцеляет, побеждает все мои хвори…

— Сейчас же вылетай! Ты слышишь?

— Я не могу. Это будет самоубийство. Ведь я поклялась Господу Богу — если вы позвоните, я отпущу вас, а Ему отдам свою любовь к вам… И потом — Боже мой, что я для вас? Ведь у вас столько поклонниц! Спасибо, что вы меня снова вылечили…

— Постой, не клади трубку! — испугался он.

— Я буду молиться за вас…

— Не клади трубку! — закричал он. — Не смей!

— Я буду ставить за вас свечи, буду заказывать молебны за вас и вашу семью. Никто вас так больше не полюбит, потому что больше — просто не бывает. А теперь…

— Нет! Не смей! Не клади трубку!!!

— А теперь я попрошу у вас прощения за свою любовь. Я знаю, что я достала вас своими дурацкими звонками, своей жаждой слышать ваш голос. Я залезла в чужой дом. Но больше я не буду, я обещаю…

— Нет! Не смей класть трубку! Скажи, откуда ты звонишь?

— Я еще не знаю, как буду жить без вас и что я буду делать с этой любовью. Но я обещала Богу…

— Сейчас четыре утра! Где твой муж? Откуда ты звонишь?

— Я звоню из Москвы…

— Из Москвы?! Как — из Москвы? Откуда?

— Я прохожу тут обследование…

— Где? В какой больнице?

— В онкологическом центре…

— Адрес! — закричал он. — Скажи мне адрес! Я сейчас приеду!

— Я не могу…

— Почему? Отвечай! Почему?

— Я сбежала оттуда…

— Как сбежала? Куда?

— К вам…

— Я не понимаю. Где ты? Где ты находишься? Отвечай!!!

— Я не могу! Я же обещала в церкви, я клялась…

— Плевать! Я беру на себя! Я беру этот грех на себя, ты слышишь?

— Нет! Господь накажет меня, Он убьет меня, я знаю…

— Никто тебя не убьет! Никто…

— Если я… если я сделаю это… всё, метастазы… — Ее голос захлебнулся слезами.

— Никаких метастаз! Я все вылечу! Где ты? Говори! Я уже выезжаю!

— Но ведь я же умру, я знаю…

— Лена, что за ерунда? Ну пожалуйста, Леночка! Скажи мне, где ты сейчас? Ну пожалуйста!

— У вашего подъезда…

— Где???

— Мне… Мне тут очень холодно…

— Блин!.. — Он бросил трубку и выбежал из студии.

А она действительно стояла на улице у его подъезда и, обнимая себя за плечи, повторяла как в лихорадке:

— Господи, мне очень холодно… И страшно… И Ты не простишь меня… Но ведь я все равно не смогу жить без этой любви…

Тут он выбежал из подъезда.

— Елена!!!

— Господи! — сказала она, глядя на него. — Прости его… Его прости…

* * *

Прошло несколько лет. Восемь или девять — не важно. Важно, что мансарда Бережковского существенно изменилась — разгороженная надвое, она превратилась в жилую квартиру — кабинет и спальню. Причем даже в кабинете на окнах появились гардины в цветочек, в углу — икона, а на рабочем столе — еще три телефона.

Но главное изменение совсем иное.

Теперь, когда рано утром здесь раздается первый телефонный звонок, первой входит сюда заспанная и располневшая Елена, включает торшер и берет телефонную трубку:

— Кабинет Бережковского.

— Пожалуйста, извините за ранний звонок. А можно услышать Андрея Петровича?

— Нет, услышать Андрея Петровича нельзя, он занят. Вы по какому вопросу?

— Мне сказали, он лечит голосом. И в газете объявление…

— Вам правильно сказали. Андрей Петрович лечит голосом. Но чтобы его услышать, вы должны сообщить мне номер своего мобильного телефона. У нас договор с МТС, «Мобиль», «Би Лайн» и «Мегафоном». За каждый сеанс голосовой терапии они будут снимать с вашего счета по восемь у.е. Вы согласны?

— Я знаю, я согласна. Но мне нужно срочно…

Тут звонит второй телефон.

Но Елена не обращает внимания, а открывает журнал записи:

— Могу записать вас на февраль…

Трезвонит первый телефон, и тут же звонит третий.

Елена, снимая трубки, отвечает на звонки:

— Минуточку!.. Подождите!.. Алло, я вас пишу на февраль.

— На февраль? А раньше нельзя? — умоляет голос. — Я вас очень прошу! У меня плохие анализы…

— А с хорошими нам не звонят. Нет, девушка, раньше все занято.

— Но вы понимаете, у меня онкология…

— Я знаю. Теперь у всех онкология.

— Но…

— Послушайте, девушка! У меня тут еще две трубки. Вас записывать или нет?

— Да, конечно.

— Диктуйте. У вас МТС, «Мобиль» или «Би Лайн»?

— «Мобиль». Номер 472-00-43…

— Хорошо, я записала. Звоните 27 февраля в 10 утра по компьютерной связи. Сеансы групповые, номер указан в газете. Все! — Елена дает отбой и берет следующую трубку:

— Кабинет Бережковского.

— Андрея Петровича, пожалуйста, — говорит низкий женский голос.

— Андрей Петрович занят. Вы по какому вопросу?

— По личному. А когда можно ему позвонить?

— Андрей Петрович занят всегда. Он работает.

— Хорошо, передайте, что звонила Алина Полонская. Это по поводу съемок…,

— Конечно! Съемок! — насмешливо говорит Елена и дает отбой. — Сволочь, еще звонит! — И берет следующую трубку. — Алло, кабинет Бережковского.

Тут входит Бережковский с мобильником в руке. Он тоже изменился — постарел, растолстел, с брюшком.

— Слушай, зачем ты отключила мой мобильник? Вытащила сим-карту…

— Потому что он тебе совершенно не нужен.

— Но мне могут позвонить.

— Кто тебе может позвонить?

— Ну мало ли! Эраст, Добровольский, Швыдкой…

— Очнись! Ни Эраст, ни Добровольский тебе не звонили уже четыре года!

— А если позвонят?

— А если позвонят, я тебя соединю, не бойся.

— И со Швыдким…

— Швыдкой — посол в Бразилии, зачем ему тебе звонить?

— Ну мало ли! А Кароян? А эти Сережа с Колей?

— Да? Может, еще эта, как ее? Полонская? Или твои бывшие жены?

Но ты меня совершенно отрезала от мира!

— Я? — возмутилась Елена. — Я тебя отрезала?! Да пожалуйста! Вот! — И она шумно распахнула окна. — Вот! Вот тебе твой мир! Пожалуйста! Говори им! Пиши! Если тебе есть что… Ну, что ж ты молчишь? Они ждут!

В окно задувает снегом, и Бережковский начинает кашлять.

— Закрой окна… Ты с ума сошла… Там зима, у меня астма…

И сам закрывает окна.

— То-то! — говорит Елена. — Ты забываешь — тебе уже семьдесят!..

— Да, ты права, — с горечью говорит Бережковский, — я уже все написал… — И добавляет хвастливо, как ребенок: — Между прочим, Толстой бросил писать в пятьдесят шесть лет, а я — только в шестьдесят шесть!

— Лучше бы тьг поступил как Толстой.

— Как тебе не стыдно? Ты безжалостная…

— Я безжалостная?! Да я тебя спасла от голода! И позора! Что ты можешь им написать? «Мужчину к Новому году»? Ужас!

— Почему? По телику до сих пор крутят рекламный роман «Интимные связи».

— Вот именно! От всего твоего таланта остались только твои интимные связи! Но слава Богу — и мне! — ты этими связками теперь зарабатываешь больше, чем своими книгами и пьесками. Так что ты мне ноги должен целовать!

— И целую. Каждый день…

И Бережковский действительно опускается на колени, гладит ей ноги выше колен, хочет поцеловать.

— Перестань. Не корчи из себя прежнего Бережковского. Прекрати, я сказала! — отталкивает его Елена и отходит.

Но он идет за ней на коленях.

— Елена, а кто тебя спас? Вспомни? Я хочу тебя!..

— «Хочу» и «могу» — это разные вещи.

— Неправда! Когда я хочу, я могу! Ты знаешь…

— Еще бы! Если я тебе помогу. Да, если я тебе помогу, ты еще что-то сможешь. Пару секунд.

Звонит телефон.

— Ты ужасная! — говорит Бережковский. — Ужасная! Да выключи ты этот телефон!

Но Елена берет трубку.

— Кабинет Бережковского… Да, могу вас записать на февраль… Да, диктуйте номер вашего мобильного… Нет, кредитные карточки мы не берем, у нас договор с МТС, «Мобиль», «Би Лайн» и «Мегафоном»… Записываю…

Бережковский на коленях подходит к ней сзади и начинает целовать ее ноги — все выше, выше…

У нее садится голос, но она еще говорит в трубку:

— Да, записала… Спасибо…

А положив трубку, тяжело дышит, закрывает глаза и опускается на пол к Бережковскому.

Они целуются, Бережковский выдергивает шнур торшера, в темноте слышно лишь их тяжелое дыхание и почти сразу же — голос Елены:

— Ну еще!.. Еще! Ну!!!

А после паузы голос Бережковского:

— Извини…

И отчаянный голос Елены:

— Я больше не могу так!..

— Извини, — просит он. — Пожалуйста, извини…

— Мне тридцать пять лет! Мне нужен мужчина… — плачет она, лежа на полу.

— Ну не плачь! — говорит он. — Что я могу сделать? Ну хочешь, я буду принимать виагру…

— Тебе нельзя, у тебя давление.

— Плевать! Так я умру, как Пырьев или Рафаэль. Это прекрасная смерть!

— Я не хочу, чтоб ты умер. Я тебя люблю.

— Что же нам делать? Искать тебе любовника?

— «Ищу жене любовника». Ты забыл? Эту пьесу ты написал двадцать лет назад.

— Действительно забыл. Впрочем, и Толстой со временем забыл «Анну Каренину». Так что же нам делать?

— Включить свет.

Бережковский включает торшер.

— И что ты себя все время сравниваешь с Толстым? — говорит Елена и тяжело поднимается с пола.

— А с кем ты хочешь, чтобы я себя сравнивал? С Марининой?

— А почему бы и нет?

— Потому что это недосягаемо. Раньше у нас были Толстой, Тургенев, Достоевский. С ними еще как-то можно было тягаться. Но с этими… Куда нам! Они каждую неделю пишут по роману!

Елена включает компьютер.

— У тебя сеанс через пятнадцать минут… Я вхожу в Интернет. Ты готов?

— Кажется, я понял, почему Бисмарк впал в депрессию после смерти Кэти. Потому что он разрешил Орлову увезти ее в Россию. Понимаешь, этот Орлов привез ее из Парижа сюда… Сюда, в Россию! И не на пару месяцев, а насовсем…

— Я тебя последний раз спрашиваю! — перебивает Елена.

— Как я могу быть готов, когда я еще чай не пил? — отвечает он. — И потом — у меня почему-то совершенно нет сил…

— Потому что по утрам надо заниматься зарядкой, а не сексом.

— Раньше это была лучшая зарядка. Ты мне дашь чай?

— Сейчас принесу. Господи, как мне надоел этот бардак! Почему роскошную квартиру нужно было отдать твоей жене, а самим ютиться здесь?

— А ты стала ворчливой. Тоже стареешь.

— Здесь даже плита не работает!

— А кто говорил: «Отдай ей все, оставь мне только свой голос»?

— От тебя только голос и остался, — ворчливо говорит Елена и уходит в другую комнату.

Бережковский идет за ней, выглядывает за дверь. Затем резво подбегает к телефону, поспешно набирает номер.

— Алло! — говорит он негромко, прикрыв трубку ладонью. — Ты мне звонила?

— Да, — отвечает ему низкий женский голос. — Она тебе сообщила?

— Нет, но я догадался. Представляешь, она отключила мой мобильный!

— Как отключила? Отняла?

— Нет, просто вытащила сим-карту…

— И ты не зайдешь сегодня?

— Конечно, зайду — я хочу тебя как безумный! Сразу после сеанса пойду на прогулку и… Все! Она идет. Целую…

Он кладет трубку. Входит Елена с чаем на подносе и говорит подозрительно:

— Ты кому-то звонил?

— Кому я мог звонить? Шесть утра!

— Черт тебя знает. Вот твой чай. Только пей быстрей. Осталось шесть минут. — Она ставит поднос на письменный стол и садится к компьютеру. — Все, я в Интернете.

Бережковский прихлебывает чай.

— Да перестань ты сюпать! — просит Елена и смотрит на монитор. — Сумасшедший дом! Больные люди! Еще шесть минут, а уже подключилось девяносто три человека! Ты просто Кашпировский!

— А сколько всего? — спрашивает Бережковский.

Елена смотрит в свои записи:

— Сегодня на первый сеанс — как всегда, четыреста человек.

— Я не понимаю — почему нужно пять сеансов в день? Почему не записать их всех вместе? Я бы мог подольше гулять…

— Потому что очередь — двигатель торговли. Есть очередь — и все прутся, как на Кашпировского. Хотя по мне лучше бы ты был Чумаком.

— Почему?

— Потому что Чумак паровозы толкал! А ты…

— Опять эти грязные намеки. Как тебе не стыдно каждую минуту делать из меня импотента!

— Все! — перебивает она. — Десять секунд до сеанса!

— Так иди же!

— Не понимаю — почему я не могу присутствовать?

— Я сказал — иди. Ты меня отвлекаешь.

Елена пожимает плечами и уходит с обиженным видом, Бережковский кричит ей вдогонку.

— Я тебя люблю!

Затем, пройдясь по кабинету, надевает пальто, шарф, шапку. Берет со стола микрофон со шнуром к компьютеру и…

Решительно открыв балконную дверь, выходит на террасу, смотрит на заснеженную рассветную Москву.

— Ну что ж, начнем, — буднично и не повышая голоса, говорит он в микрофон. — «Я опять выхожу нечесаный, с головой, как керосиновая лампа на плечах. Ваших душ безлиственную осень мне нравится в потемках освещать…»

Внизу под его террасой просыпается город — люди спешат на работу… катят машины, троллейбусы…

А он, не меняя будничного тона, продолжает в микрофон:

«Мне нравится, когда потоки брани в меня летят, как град рыгающей грозы, я только крепче жму тогда руками своих волос качнувшийся пузырь…» Это Есенин, как вы понимаете. А я… «Я все такой же, сердцем я все тот же. Как васильки во ржи, цветут в лице глаза. Стеля стихов злаченые рогожи, мне хочется вам нежное сказать…» Да… — И глядя вниз, на пешеходов: — Так что ж вам нежное сказать, дорогие мои? Знаете, мне тысяча лет, но за эти короткие, по сути, годы я понял главный секрет природы: нужно говорить нежности. Нет, вы слышите меня? Нежностью и только нежностью можно и нужно упреждать все болезни. — И со вздохом после паузы: — Да, да, говорите друг другу нежности, говорите их каждый день, говорите их многократно, говорите их наедине и прилюдно, не стесняясь того, что это-де банально, интимно, нескромно… Говорите — и вы поразитесь результату, просто поразитесь!.. Кажется, это так мало и так примитивно говорить жене по утрам «дорогая», «милая» — но говорить это с нежностью, как первый раз. А потом позвонить ей днем, позвонить просто так и сказать тоже с нежностью: «Знаешь, я тебя так хочу!» О, «хочу» — это волшебное слово, волшебное! Одним этим словом можно… я не знаю — ну, все можно, все! Можно вылечить больного, увести жену от мужа, а мужа от жены, да что я говорю! Поверьте мне: одним этим словом, которое я тупо, как дятел, твердил по телефону одной женщине, я не только вылечил ей рак груди, но и увел от мужа, который вдвое младше меня, охотится в Африке на тигров и вообще такой мачо! — в постели сильней меня, наверное, в сотню раз! А она ушла от него… как вы думаете — почему? Разве он не хотел ее? Хотел! Разве он не имел ее? Еще как имел! Но он имел ее без нежности, а когда женщина живет без нежностей, у нее развивается чахотка и рак груди! Да, представьте себе, вот такое простое открытие — женская грудь не может без нежностей, без нежности ее съедает рак! Или я не прав? Или я ошибаюсь? Где тут критики, которые потом напишут, что я говорю пошлости? Нежить, нежить и хотеть друг друга, согревать своей нежностью и хотеть друг друга каждый день — и вам никогда не будет нужен ни Чумак, ни Кашпировский, ни Бережковский и вообще никакие врачи!.. — Бережковский молчит и, словно забываясь, говорит будто бы сам с собой: — Да… Кэти Орлова… Она жила тут без нежности, я уверен. Этот мудак Бисмарк строил великую Германию, покорял Европу, а в это время женщина его жизни — единственная, по которой он с ума сходил! — чахла здесь без нежности. И умерла! Умерла, понимаете?! И только тогда он понял! Понял, что все его великие достижения и вся его слава — полная херня по сравнению с… Зерно пробивает асфальт навстречу нежности солнца, женщина может уйти за нежностью, бросив богатства и сытую жизнь, но Бисмарк ее не позвал! Не позвал, струсил! И она зачахла. А когда до него дошло!.. А про нас, мужчин, и говорить нечего — нежностью нас можно как на веревочке водить за нос и за все остальные места, разве не так? Так, дорогие мои, так, извините за прямолинейность! Мне тысяча лет, я больной и старый, но, милые дамы, дайте мне ваши телефоны, и терапией нежности я не только излечу вас от всех болезней, но и уведу от мужей — если они немедленно, прямо с этой минуты не возьмут вас за руку, не сожмут ее с нежностью. Ну, вы слышите меня?! Возьмитесь за руки! Возьмитесь, я вам говорю! И вам! И вам! Да, да, вы с этой блондинкой! Я вас серьезно предупреждаю! Возьмите ее за руку и держите с нежностью! Потому что иначе… смотрите, я вас предупредил!.. А вы, молодой человек? Да, вы, это ваше первое свидание? Ничего, за руку можете взять ее… За все остальное не нужно, а за руку — не робейте, она не откажет. Взяли? Ну вот, видите, не отказала же! А вы, девушка? В чем дело? Не слышу. Ах, вы не знакомы с этим парнем? Ничего. Возьмите его за руку, сами возьмите, скажите — Бережковский велел. Да, вот так. Вы с нежностью взялись?.. Очень хорошо, спасибо! Так и держитесь! Всю жизнь так держитесь — и вы никогда не будете болеть, никогда, я вам обещаю. А если вдруг захвораете какой-нибудь ерундой — насморком или простудой, то на самом деле это никакая не простуда, это первый сигнал тревоги, это признак дефицита нежности. Да, да, это значит: нужно увеличить нежность! Не витамины, не антибиотики нужны, а нежность! Нежность поднимает нам иммунитет лучше любых лекарств, нежность омолаживает и дает импульс жить. Короче, живите с нежностью, не стесняйтесь быть нежным и помните: нежности много не бывает. Вам ясно? Не слышу: ясно?.. Громче — ясно?! Замечательно, спасибо, сеанс окончен, до свидания.

Бережковский выключает микрофон и устало закрывает глаза.

Но тут входит Елена:

— Как? Ты опять на улице? Трибун! Я тебе сколько раз говорила! Марш домой!

Бережковский послушно уходит с террасы.

— Черт возьми, у меня сели голосовые связки. Сколько до следующего сеанса? — Он смотрит на часы и направляется к двери. — Я пойду пройдусь…

— Куда?! У тебя же связки!..

— Мне нужно пройтись, расслабиться…

— У тебя двадцать минут! Ты не успеешь…

— Я успею, — отвечает он и уходит. — Я — успею…

2005

Ангел с небес

Чистая комедия

Сначала была кромешная тьма.

Потом в этой кромешной тьме возник какой-то звук — прерывистый и едва слышный. Словно морзянка.

И она полетела на этот звук…

И вот уже мелькают мимо нее всякие звезды и планеты, а она все несется по Млечному Пути на этот тихий звуковой сигнал…

И наконец, вот откуда этот звук — с голубой планеты, окутанной стратосферой и атмосферой.

Все ближе эта планета, все больше…

Земля!

Уже различимы из космической высоты ее океаны и материки…

Уже пролетает она облака…

А сигнал все слышней, и… ага! вот! — в такт этому сигналу где-то в Евразии пульсирует алая точка…

Она ныряет в облака, со свистом проносится сквозь них и зависает над огромным городом, окутанным ядовитыми парами, дымами и газами…

Но именно здесь, в этом городе, где-то в Сокольниках, звучит этот зовущий сигнал. И она, не раздумывая, ныряет вниз…

Павла Пачевского разбудил противный звонок будильника.

Собственно, он просыпался и еще раньше от немыслимого скрежета на соседней стройке и рева грузовиков за окном, но, проснувшись и чертыхнувшись, Пачевский снова проваливался в душный летний сон. А вот будильник… Звонок будильника на тумбочке требовал полного пробуждения.

Не открывая глаз, Пачевский стукнул ладонью по будильнику, снял с живота тяжелую, с увесистой ляжкой ногу жены, сонно выбрался из постели, подошел к окну и грязно выругался — там, во дворе, мусорная машина с чудовищным скрежетом домкратов и звоном битого стекла загружала в свое чрево баки с мусором.

— Блин! — сказал Пачевский в сердцах и, почесывая промежность, побрел через гостиную (она же детская) в туалет.

Ему было 50, но выглядел он на все 58 — в линялой майке, старых сатиновых трусах, с покатыми плечами и рыхлой фигурой. Замороченный жизнью и безденежьем «лузер».

И жена у него была ему под стать — располневшая на картошке и макаронах…

И квартира у них была старая — двухкомнатная совковая малогабаритка, 47 квадратных метров, включая кухню и совмещенный санузел. С затертым ковром на стене, с доперестроечными обоями и не то рижской, не то шатурской мебелью. Впрочем, навесные кухонные шкафчики были точно шатурские, образца 1980 года.

— Паша! — не открывая глаз, позвала жена из спальни. — Па-ша!

Пачевский с зубной щеткой во рту выглянул из санузла:

— У-у?

— Опять воду не спустил, — сказала жена. — Убью!

Пачевский покорно вернулся в санузел, и оттуда послышался водопад туалетного бачка.

Еще через двадцать минут в потоке прохожих он шел к метро.

Стояло свежее летнее утро, но москвичи не видели его — они тоже спешили на работу. И Пачевский спешил — хмурый, с несвежим лицом, словно и не умывался, и не брился.

И вдруг…

Вдруг дорогу ему забежала красотка лет 27:

— Мужчина, можно с вами познакомиться?

Пачевский шарахнулся от нее, обошел и молча ускорил шаг.

Но она не отставала:

— Мужчина, я хочу с вами познакомиться!..

— Да отвяжись ты, блин! — бросил Пачевский в сердцах. — Уже по утрам начали работать!

— Мужчина, я не работаю, я ангел с небес, можно с вами познакомиться?

А он на ходу, чтоб отвязаться:

— У меня нет денег… А она не отстает:

— Да я без денег. Мужчина!..

Он остановился, сказал враждебно:

— Ну, чё те надо?

— Познакомиться с вами.

— Зачем?

— Вы мне очень понравились.

— Чем я тебе понравился?

— Вы мужчина.

— Тут полно мужчин.

— Где?

— Да вот, вокруг!

— Нет, что вы! Это не мужчины.

— А кто?

— Это носители белковых веществ.

— А я?

— А вы мужчина!

— С чего ты взяла?

-У вас чистая генетика.

Он не понял:

— Чего?

— Ну, вы очень сексуальный. Вот тут… — Она положила ладонь на его ширинку и восторженно: — О да!..

Он ударил ее по руке и оглянулся:

— Ты чё, больная? И ушел.

Но она пошла за ним.

— Мужчина, подождите!

Он шел, не отвечая, но она увязалась всерьез:

— Мужчина!

Он резко остановился, сказал с досадой:

— Ну чё ты привязалась?! Ё-моё!

А она:

— Пойдемте ко мне, пожалуйста! Или к вам, мне все равно! Он посмотрел на нее в упор.

Она была очень красива, молода и сексапильна, эдакий не то действительно ангел, не то чертовка с небесно-голубыми глазами и влажными губками.

— Ты из дурдома, что ли?

— Нет.

— А откуда?

— Я же вам сказала: я ангел с небес. Пожалуйста, мужчина, пойдемте! — И снова протянула руку к его ширинке.

Но теперь он успел отпрянуть:

— Слушай, отвяжись! Я на работу спешу! — И двинулся дальше.

Но она не отстает:

— Мужчина, зачем вам на работу? Там нет ничего интересного.

— Откуда ты знаешь? А она на ходу:

— А что там может быть интересного? Кроме Кати, конечно…

Он удивленно остановился, спросил подозрительно:

— Какой Кати?

Она:

— Ну, Скворцовой, из столовой. У нее такая большая грудь. Но она фригидна, честное слово!

Он опешил:

— А ты… ты ее откуда?.. Ты вообще кто? С моей работы?

— Нет, я же вам сказала: я ангел…

Он снова пошел к метро, говоря на ходу, с сарказмом:

— Ага! Ангел с небес!

А она шла рядом, стараясь прижаться к его плечу.

— Правильно! — И всей ладонью взяла его за ягодицу — Пойдемте, мужчина!

Он вильнул задницей, отстраняясь:

— Прекрати! Я милицию позову!

— Зачем?

— Чтоб у тебя документы проверили.

— Не надо! У меня нет документов.

— Как это нет? Ты откуда взялась?

— С третьего кольца.

— С какого еще третьего кольца?

— Венеры. В Параллельной Галактике.

Тут он зашел в метро, а она — за ним.

Перед турникетом была толчея, поскольку — утро, и все спешили на работу.

Двигаясь в потоке людей, он сунул свой билет в прорезь турникета и прошел.

Она поспешила за ним, но створки турникета резко клацнули и сомкнулись перед ней, она испуганно отскочила, не смогла пройти.

А он уже уходит к эскалатору.

Она в отчаянии и громко, на весь холл, кричит ему:

— Мужчина!!!

Он оглянулся и увидел, как она со слезами тянет руки к нему.

— Не бросайте меня, мужчина!

Все, конечно, выставились на них, и он спешно вернулся, перегнулся через турникет, еще раз сунул свой билет в турникет и сказал ей:

— Проходи! Быстрей!

Она, подтягивая живот и как-то сверхъестественно — до струны — ужимаясь в талии, с опаской, на цыпочках и боком пошла мимо створок.

Он схватил ее за руку, протащил через турникет и ушел к эскалатору. А она — за ним:

— Мужчина, большое спасибо…

Ухватившись за его пояс, она зашла, пошатнувшись, на эскалатор и, устояв, тут же опустила руки ниже, к его ягодицам. И обмерла от кайфа.

— Ой, мужчина!..

Он ударил ее по рукам:

— Прекрати!

Но это был уже не тот грубый тон, что раньше, — ему таки польстило ее настырное обожание.

И, стоя рядом с ней на эскалаторе, он, хмурясь, подхватил ее игру:

— Там у вас на Венере все такие?

— Какие?

— Озабоченные.

— Ну конечно! — ответила она, стоя рядом с ним. — Венера же планета любви. — И снова потянула руку к его паху.

Он отстранился:

— Ну хватит! Хватит!

Она испугалась:

— Как это хватит? Уже? — Положила руку ему на ширинку и успокоилась. — Нет, там все хорошо…

— Убери руку! — сказал он негромко.

Но это не помогло — на них уже стали оглядываться окружающие и пассажиры встречного эскалатора.

Он с силой отвел ее руку и держал, не позволяя ей дотянуться до его ширинки.

А она спросила в искреннем недоумении:

— Но почему, мужчина?

— Прекрати, я сказал!

С эскалатора он трусливо убежал к подошедшему поезду, вместе с толпой пассажиров забился в вагон.

И, стоя в уже тронувшемся вагоне, вдруг увидел, как она совершенно непостижимым образом буквально просочилась к нему сквозь плотную толпу пассажиров. А просочившись, оказалась прижатой к его спине, да так, что он спиной почувствовал все ее тело. И невольно закрыл глаза от накатившего желания.

А она зашептала ему в затылок:

— Мужчина, давайте выйдем. Ну пожалуйста! Я вас очень прошу!

Он взял себя в руки и сказал ей вполоборота, через плечо:

— Слушай, откуда ты взялась на мою голову?

— Я же сказала: с Венеры, — честно ответила она.

А он с сарказмом:

— Ага, только что приземлилась…

— Правильно.

— И прямо ко мне?

— Ну конечно! Я еще в космосе получила тако-ой сигнал от вашего члена…

Он испуганно перебил ее:

— Цыть!

И повел глазами по сторонам — их разговор явно слышали окружающие.

А она, продолжая прижиматься к его спине, опять приложила руки к его ягодицам, медленно сдвинула одну из ладоней внизу в промежность его ног и зашептала:

— Ну пойдем ко мне. Пожалуйста…

Окружающие изумленно воззрились на них и даже отодвинулись.

Пачевский вспотел, сглотнул свой кадык и на остановке рывком выдернул ее из вагона.

Поезд ушел, а Пачевский, стоя на платформе, сказал ей в бешенстве:

— Слушай, я тя счас убью! Чё ты хочешь?

Она в изумлении захлопала ресницами:

— Почему вы меня убьете? Я хочу вас любить! Я очень сексуальная! Честное слово! Пойдемте! Вы не пожалеете!..

Он без слов смотрел ей в глаза. Но это действительно были ангельские глаза — чистые и совершенно искренние.

И что-то необъяснимое случилось с Пачевским — он пошел за ней.

— Это какой-то бред! — сказал он на улице. — Куда мы идем?

На столбах висели объявления с корявыми, от руки, надписями: «СДАЮ КОМНАТУ РЯДОМ С МЕТРО. Телефон…» Она на ходу оторвала такую бумажку и опять прижалась к Пачевскому. Воркуя, обняла его за талию:

— Мужчина, мы идем ко мне…

Пожилые прохожие женщины смотрели на них с осуждением.

Под их взглядами Пачевский снял ее руку со своей талии и попытался шутить:

— Ты же только приземлилась. Где ты живешь?

Она показала в какой-то переулок:

— А вот здесь, рядом с метро…

Они зашли 13 обычный московский двор — пыльный, с мусорными ящиками. Он сказал:

— И сколько мужиков ты сюда уже приводила?

— Нисколько. Я же только прилетела.

— С Венеры?

— Ну да…

— И выбрала Москву?

Она вздохнула:

— Ужасный город! Триста шестьдесят миллиграмм ОВ на галлон кислорода. В шесть раз выше нормы!

Он удивленно посмотрел на нее:

— Ты это… как это?.. Эколог?

— Я женщина, — сказала она и повела его к какому-то подъезду. — Нам сюда…

Он остановился:

— Подожди. У тебя дети есть?

— А как же! Пять.

— Пять?!

— Три мальчика и две девочки. Они близняшки. Настоящие ангелочки! Идем…

— Постой. И они дома?

— Конечно, дома.

— Здесь???7

— Нет, они там. — Она показала в небо. — Пошли, не бойся!

В ступоре он вошел в подъезд, стал подниматься за ней по пыльной лестнице. А она уверенно шла впереди, глядя в бумажку, которую сорвала со столба.

На третьем этаже он устало замедлил шаг.

На пятом у него началась одышка.

Но она шла впереди, и ее стройные ножки, бедра, фигурка и сексапильная походка тянули его вверх.

Хватаясь за перила, он стал подтягиваться, помогая своим ногам.

На последнем — шестом — этаже он уже, еле дышал, а она уверенно нажала кнопку звонка на какой-то двери. Потом ласково отерла пот у него со лба и положила руку ему на ширинку.

— Сейчас, милый, сейчас! Я знаю: ты уже…

Дверь открылась, на пороге стоял парень лет 16, невысокий, круглолицый, с плутовской улыбкой и удивительно похожий на кота Матроскина.

Поглядев на них, парень ухмыльнулся и молча пропустил

их в квартиру.

Это оказалась стандартная коммуналка с узким полутемным коридором, какими-то тазами и велосипедом под потолком, несколькими дверьми в боковой стене и проемом на общую кухню.

Парень указан на последнюю дверь по коридору:

— Вам туда. Сто рублей в час.

Она, воркуя, сказала Пачевскому:

— Милый, дай ему триста, — И объяснила: — Тебе же придется поспать после этого. Хоть полчасика…

Полчаса спустя вокруг этого дома собралась толпа. Люди показывали пальцами вверх, на шестой этаж, который стал странно светиться, окрашиваясь сначала в золотисто-медный цвет, а затем разгораясь каким-то огненным свечением.

Но когда, завывая сиренами, примчались пожарные машины, сияние уже пропало, шестой этаж потерял свечение и стал как прежде. А прохожие разошлись…

Три часа спустя Пачевский — как выспавшийся пацан — вприпрыжку слетел по лестнице. Выскочил на улицу и — не то вальсируя, не то паря в воздухе — помчался по тротуару так легко, что все женщины невольно озирались ему вослед.

А Пачевский, выбежав на мостовую, стал голосовать машинам. Вскоре у его ног притормозила какая-то «девятка», Пачевский сел в кабину:

— Лесной бульвар!

— Двести рублей, — сказал водитель.

— Гони! — легко ответил Пачевский.

Типография при издательстве «Женский мир» была советская, со старым оборудованием — медленно раскручивался барабан с гигантской катушкой бумаги… резак, как заторможенный, медленно резал эту бумагу на книжные страницы… полуавтомат тащил эту бумагу к печатным машинам… печатные машины штамповали на бумагу постраничный книжный набор… еще один автомат собирал их в стопки… сшиватель пробивал… и лента конвейера медленно волокла вереницу этих стопок к склейке…

Женщины в темных халатах, стоя у конвейера, вручную мазали клеем корешки будущих книг…

И конвейер тащил эти стопки дальше, в переплет…

Хозяйка издательства шла вдоль конвейера, за ней спешили директор типографии и Пачевский. Директор на ходу говорил хозяйке:

— Елена Михайловна, у меня бумага кончается.

Хозяйка на ходу выговаривала Пачевскому:

— Паша, ты должен был час назад газетку привезти. Где ты был полдня?

— Я попал в теракт, — легко соврал на ходу Пачевский.

— В какой еще теракт?

— На Варшавке, в метро…

— В метро теракт? А почему ни по радио, ни по телевизору?

— Они теперь не сообщают. Чтоб народ не пугать.

— Да? — нахмурилась хозяйка. — Вот сволочи! И много людей погибло?

— Не знаю. Нас из туннеля пешком вывели, — продолжал врать Пачевский. — И пришлось на такси, за счет подотчетных. Но я верну из зарплаты.

Хозяйка отмахнулась:

— Ладно! Но мне газетка нужна! Сейчас конвейер станет!

— Может, на офсетке допечатать? — сказал директор типографии.

— Какой офсетке?! Ты с ума сошел? Это «Жаркие ночи»!

На газетке улетает!

Действительно, переплетная машина одевала стопки страниц в дешевую бумажную обложку с названием «ЖАРКИЕ НОЧИ» и сбрасывала на конвейер, который тащил готовые книга в упаковку. А оттуда книги, еще сырые, уходили; не залеживаясь, в продажу…

В лифте какой-то пожилой автор умоляюще заглянул Пачевскому в глаза:

— Павел, я вас умоляю! Ну зачем они зарезали мой тираж? У меня прошлая книга разошлась тиражом шесть тысяч! За две недели!

Пачевский бессильно пожал плечами:

— Я не хозяин издательства. Я экспедитор.

— А вы скажите хозяйке! Это же «Кулинарные секреты голливудских звезд»! Женщины расхватают!

— Хорошо, я скажу…

Выйдя из лифта и кивнув охраннику, Пачевский оказался в коридоре издательства, вдоль стен и до потолка заваленном коробками и пачками книг.

А охранник остановил пожилого автора:

— Стой! Куда?

— Я автор! Мне нужно…

Но охранник перебил:

— Тут таких авторов! Звоните по телефону…

Пройдя через тесный лабиринт канцелярских столов, за которыми сотрудники и сотрудницы издательства сидели у компьютеров, говорили по телефонам и корпели над какими-то сводками, Пачевский зашел в свою каморку-кабинет.

Это было очень высоко и с видом на весь Лесной бульвар. И все тут было тоже завалено стопками книг — на подоконнике, на полу, на книжных шкафах, на сейфе, за стулом Пачевского и даже под его столом. Только на столе их не было, поскольку вся поверхность стола была занята какими-то принтерными отчетами и ценниками. И два телефона трезвонили одновременно.

Пачевский схватил обе трубки:

— Алло! Минутку!.. Алло! Ну занят я был, занят! Где ты сейчас? На Можайке? Срочно гони на Варшавку, грузи две тонны газетки и дуй сюда, у нас тут «Жаркие ночи» горят! — И в. первую трубку: — Алло, Новгород? Ты какой клей нам отправил?.. Нет, хозяйка за этот клей платить не будет!.. А потому, что твой клей не держит ни хрена, книжки рассыпаются после первого чтения!..

Тут снова зазвонил первый телефон, Пачевский схватил трубку:

— Алло! Календари? Завтра из Назрани придет допечатка!

Короче, рабочий день Пачевского — это непрерывная гонка телефонных звонков, ругани с типографиями, бумажными фабриками, книжными магазинами и прочими клиентами. Он нырнул в эту работу с головой и вынырнул только через пару часов, позвонил по внутреннему телефону в столовую:

— Алло, Катя! Там все съели? Я сейчас умру от голода! Принесешь? Спасибо…

И — в ту же секунду от бешеного порыва ветра распахнулось окно. Ветер взметнул в воздух все бумаги с его стола, открыл обложки книг и распахнул дверь в общий офис.

Пачевский испуганно ринулся ловить бумаги, которые норовили вылететь на улицу, и оглянулся на новый хлопок двери, закрывшей его кабинет от остального офиса.

И вдруг — увидел ее, Ангела с Небес! Она стояла на его столе и говорила в бешенстве:

— Какая еще Катя?! Как ты можешь?!

Пачевский был совершенно потрясен:

— Ты? Как ты сюда попала? У нас же охрана!

А она разъяренно:

— Пусть эта Катя только войдет! Я ей…

— Да она же принесет мне поесть! — в оторопи оправдывался он. — Ты что?

Тут раздался стук в дверь и женский голос из-за двери:

— Павел Борисович!

— Не смей ей открывать! — сказала Ангел с Небес. — Иначе я не знаю…

— Но я есть хочу!

— Я принесла.

Он изумился:

— Ты? Что ты могла принести?

— Смотри, милый… — Она села на стол и открыла лукошко, спрятанное за ее спиной. А из лукошка достала какие-то банки и свертки. — Это икра, черная. А это сметана, пиво…

А за дверью пышногрудая Катя с подносом в руках удивленно стучала:

— Павел Борисович! Вы же просили поесть…

И в ответ услыхала:

— Не нужно, Катя! Спасибо…

Обиженно пожав плечами, Катя ушла, а сотрудники, подняв головы от своей работы, удивленно воззрились на закрытую дверь каморки Пачевского.

Меж тем там, в каморке, Пачевский, сидя за накрытым столом, не уставал изумляться:

— Где ты это взяла?

— В «Седьмом континенте». ~ И Ангел с Небес поставила перед ним еще одну банку черной икры. — Ты ешь, милый, ешь! Мужчинам нужно много икры и сметану с пивом! Это укрепляет — сам знаешь что…

С удовольствием голодного мужика он мазал ложкой икру на хлеб и удивлялся:

— У тя ж денег нет!

— Денег? — сказала она. — Конечно, нет. А зачем?

— Ну как? Эта икра, пиво… Ты ж говоришь — в «Седьмом континенте»… — И вдруг он замер в догадке: — Ты?.. Ты это украла?

Но она не обняла:

— Почему? Я просто взяла. Ты кушай. Мне нравится смотреть, как ты кушаешь. Я тебя очень хочу… — И обняла его со спины.

А он:

— Прекрати! Здесь нельзя!

— Как «нельзя»? Почему?

Он попытался уклониться, но она обняла его, и ее руки нырнули ему под рубашку…

А за дверью его каморки стоял все тот же общий гул и шум — служащие продолжали разговаривать по телефонам и корпеть над своими бумагами. Но постепенно над всем этим разноголосым шумом и телефонными звонками все явственнее слышался характерный стон женской истомы:

— О!.. О-о!!.. О-о-о!!!

Служащие изумленно подняли головы и не поверил и своим ушам и глазам. Дверь и стена каморки Пачевского стали светиться каким-то золотисто-огненным свечением, и оттуда все явственнее, громче и в ускоряющемся ритме доносилось шумное дыхание и прерывистое:

— О!.. О-о!.. О-о-о!!! О-О-О!!!

Вдруг из коридора просунулась дверь голова охранника:

— Хелена идет!

Несколько сотрудников посметливее бросились к двери и встретили в ней хозяйку.

— Хелена Михайловна, туг такой вопрос: через месяц первое сентября, а Петров не дает тираж на школьные учебники…

— Хелена Михайловна! «Библио-глобус» третью неделю задерживает оплату…

Но хозяйка все равно услышала то, что нельзя было не расслышать: истомный, на предпоследней фазе, женский стон. И изумленно посмотрела в сторону этих звуков. А затем, нахмурившись, решительно пошла к золотисто-алой двери каморки Пачевского.

Служащие схватились за голову.

Хозяйка с ходу толкнула дверь, но дверь оказалась заперта, а оттуда явственно донеслись последние, усталые аккорды раз рядки.

Хозяйка гневно застучала в угасающую дверь.

Ей никто не ответил.

Тогда она жестом приказала охраннику принести ей связку ключей, вставила один из ключей в замочную скважину и — распахнула дверь!

Служащие за ее спиной потупились, кое-кто в ужасе закрыл глаза.

А хозяйка шагнула в каморку Пачевского и увидела…

Пачевский, закрыв глаза, обессиленно спал на стуле за своим пустым столом. А кроме него, в крохотном кабинете-каморке не было абсолютно никого.

Изумленно обойдя кабинет, хозяйка оглянулась на дверь, уже потерявшую свое свечение, заглянула в книжные шкафы и даже под стол…

Но нигде никого, да и спрятаться тут практически некуда.

И только окно, распахнутое на улицу, вызвало у хозяйки подозрение. Она подошла к окну, выглянула наружу. Однако и там никого, да и высоко — 12-й этаж…

Хозяйка подошла к спящему Пачевскому, тронула его за плечо:

— Паша!

Пачевский, очнувшись, открыл глаза:

— А?

— Ты уснул.

— Да? Извините.

— Пора тебе в отпуск

— Да я вроде был недавно…

Осматривая открытую дверь, в каморку стали осторожно заглядывать сотрудники.

Хозяйка меж тем говорила Пачевскому:

— А где бумага? И почему у тебя телефоны не работают? Пачевский удивился:

— Как это не работают? — И поднял трубку. Трубка гудела обычным гудком. — Работают…

— Странно… — сказала хозяйка. — А я звонила — никаких гудков…

Но тут оба телефона, словно спохватившись, залились звонками. Пачевский схватил сразу две трубки:

— Алло! Слушаю!

И из обеих трубок услышал голос Ангела с Небес:

— Милый, спасибо! Мне было так хорошо! Хозяйка, стоя рядом, изумленно спросила:

— Кто это?

Но Пачевский только в недоумении пожал плечами: -

— Не знаю… Ангел пролетел…

И хозяйка развернулась к служащим, столпившимся в двери:

— Так! Работать! Что столпились? Всем работать!

Кто-то спросил:

— А что тут было?

— Ничего не было! — сказала хозяйка. — Ангел пролетел!

Среди ночи жена толкнула Пачевского:

— Паш, там кто-то есть…

Пачевский сонно отвернулся на другой бок.

Но она не отставала, трясла и шептала:

— Паш, я боюсь…

Он недовольно открыл глаза:

— Ну, в чем дело?

— Там кто-то ходит…

— Где?

— Не знаю. Там…

— Не морочь! Кто там может ходить? Дети в деревне.

Но тут действительно что-то прошелестело и звякнуло в темной квартире.

Жена испуганно вздрогнула и прижалась к Пачевскому.

— Ё!.. — тихо сказал Пачевский, осторожно спустил ноги с постели, повел глазами по сторонам, отключил из розетки торшер и, вооружившись этим торшером, словно булавой, тихо двинулся из спальни.

В гостиной было абсолютно темно…

Пачевский осторожно двинулся дальше — на странные звуки, снова возникшие на кухне.

Однако и на кухне был ночной мрак.

Пачевский свободной рукой нашарил выключатель и включил свет.

Стоя у распахнутых створок навесных кухонных шкафчиков, она — а это была, конечно, она, Ангел с Небес, — возмущенно развела руками:

— Блин, как вы живете? Ничего вкусного!

Он обалдел:

— Ты?!

И посмотрел на окно.

Но окно было закрыто, и на подоконнике нерушимо стояли горшок с фикусом и старенький фотоувеличитель. То есть влететь в окно, не опрокинув их, было совершенно невозможно.

Между тем она продолжала:

— И я не понимаю! У тебя такая красивая жена! Почему ты ее не…

— Тсс! — спохватился он и закрыл кухонную дверь. — Ты с ума сошла?! Зачем ты явилась?

Но она как ни в чем не бывало продолжала открывать кухонные шкафчики и отвечала ему через плечо:

— Ну, где-то я должна жить… Черт! Это ужасно — ничего сладкого!

— Это из-за детей, — объяснил он. — Я запрещаю. У них от сладкого зубы портятся.

В коридорчике послышались шаркающие шаги, Пачевский испуганно захлопнул кухонную дверь и прижал ее спиной. Но жена, дергая дверную ручку, сказала снаружи:

— Паша, открой!

И Ангел с Небес ее поддержала:

— Да открой, что ты боишься? Она тебя убьет, что ли?

— Еще как! — сказал он.

А жена уже с силой толкала дверь:

— Паша! В чем дело?

— Это глупо! — сказала Ангел с Небес. — Отойди от двери. Пусть она войдет.

Он обреченно закрыл глаза и отошел от двери. Жена открыла дверь и обвела глазами пустую кухню.

— Что тут происходит? Пачевский открыл глаза. Ангела с Небес нигде не было.

— С кем ты разговаривал? — удивилась жена.

— Ни с кем…

— Как ни с кем? — Она проверила стенной шкаф, выглянула в окно. ~ Я же слышала. Ты разговаривал…

Он занервничал:

— Ну, разговаривал. Сам с собой.

— Женским голосом?

Он сфальшивил, сказал тонким голосом:

— Ну, просто в горле что-то… Гм-м!

Она повела рукой по открытым шкафчикам:

— А что ты ищешь?

— Сладкое что-нибудь, горло першит. Неужели нет ничего?

Она усмехнулась, встала на стул и с самой верхней полки достала банку сгущенки.

— Заначка! — сказала она и поставила банку на кухонный стол. — Настоящая! Вологодская!

Спасибо, — буркнул он.

— Я пошла спать. Ты придешь?

— Угу. Иди уже.

Она сладко потянулась всем телом и прильнула к Нему:

— Я тебя жду…

— Сказал же: приду! — Он повел глазами по кухне. — Только чаю выпью…

Она чмокнула его и вышла из кухни.

Он облегченно выдохнул и закрыл глаза. А когда открыл — Ангел с Небес уже сидела на кухонном столе и с недоумением вертела в руках банку сгущенки. Говоря при этом:

— А что это? Как это открыть?

Пачевский шагнул к ней, хотел взять сгущенку, но жена вдруг вернулась:

— Паша, а что тут шумело? Мыши?

Он обмер, посмотрел на кухонный стол.

На столе никого не было, даже банки сгущенки.

— А? сказал он в ступоре.

— Я говорю, у нас мыши завелись?

— Да, кажется…

— Придется мышеловку купить… Ладно, я тебя жду…

И жена ушла.

Он обессилено присел на кухонный стол.

Из-за его спины протянулась рука с банкой сгущенки.

— Открой, пожалуйста…

Он даже не удивился. Взял банку, шагнул к кухонному шкафу, открыл ящичек, извлек из него консервный нож и стал открывать сгущенку.

А Ангел с Небес, сидя на кухонном столе и болтая ногами, говорила гневно:

— Как ты обращаешься с женой? Почему она не беременна? И вообще я не понимаю: почему у вас на улицах совершенно нет беременных женщин? Вы их не?.. А зачем вы живете? Вы обязаны регулярно заниматься сексом! Хотя бы два раза в сутки! Это минимум, без которого женщины не могут!..

Он протянул ей открытую банку:

— Держи.

— А это вкусно?

— Попробуй.

Она высунула язык, лизнула сгущенку и воскликнула от восторга:

— Bay!

— Тихо! — испугался он и зажал ей рот.

Но она больно куснула его пальцы и тут же стала лакать сгущенку языком, приговаривая:

— Ой, как вкусно! Ой!.. А я-то подумала, это знаешь что? Но это куда вкусней!.. А выглядит как мужская… Ой, как вкусно!.. И это есть в «Седьмом континенте»? Я завтра возьму тысячу банок!

Он протянул ей ложку:

— Вот ложка. Ложкой удобней.

Повертев ложку в кулачке, она зачерпнула ею сгущенку и отправила в рот!

— Bay! — плотоядно повторила она. — Действительно, так удобней! Как это называется? Ложка? Вы давно их придумали?

Глядя, как она ест, Пачевский осторожно спросил:

— А у вас там… на этой… на Венере… мужиков — что, совсем нет?

— Не-а…

— Никаких?

— Нет…

— А эти? Ангелы?

— Так они ж ангелы. У них ни борода не растет, ничего. От них нельзя забеременеть.

Он оцепенел, потом спросил с напрягом:

— А ты… Ты от меня забеременеть хочешь?

— Конечно! А зачем я сюда прилетела? Бог нам велел рожать. И у меня там дети — как забеременею, сразу к ним улечу, тут же… — Она доскребла в банке остатки сгущенки, вылизала ложку, облизнула губы и зажмурилась от счастья: — Ой, как вкусно! — Причмокнула языком и сладко — всем телом — прильнула к Пачевскому. — Можно я тебя соблазню?

Он отпрянул и испуганно глянул на дверь:

— Здесь?! Ты с ума сошла!

Но она уже ластилась к нему и, медленно опускаясь на колени, шептала:

— Конечно, мой сладкий… Здесь… Здесь и сейчас…

Пачевский обмер, откинул голову на спину и закрыл глаза.

Летом, в период отпусков, сотрудники издательства «Женский мир» работали каждый за двоих, и Пачевский совмещал свои обязанности с обязанностями экспедитора. То есть в фургоне с надписью «КНИГИ» колесил рядом с шофером по городу, развозя новые тиражи по книжным магазинам и уличным лоткам. Большие книжные магазины, вроде «Москвы» на Тверской и «Дома книги» на Ленинском проспекте, расплачивались, конечно, безналично и через банки, а уличные лотки и палатки — налом, который Пачевский складывал в свой потертый кожаный портфель. Летом уличная книжная торговля идет вдвое, а то и втрое лучше, чем зимой, к концу дня портфель становился тяжелым.

Приехав в издательство, Пачевский устало опускался на стул в своем кабинете-каморке, устало откидывал руки за голову и устало, в ожидании хозяйки, закрывал глаза. Но тут же и открывал их, косился на окно.

Однако никто в это окно не влетал.

С разочарованным вздохом Пачевский вставал, закрывал дверь своего «кабинета», открывал портфель, пересчитывал деньги, бумажными ленточками заворачивал их стопками по тридцать, пятьдесят и сто тысяч рублей и складывал в свой небольшой сейф.

В тот день все повторилось, как обычно, — поездка по душной и пыльной летней Москве, усталость и простая операция пересчета выручки и упаковки ее в сейф.

Но когда все было посчитано; за его спиной вдруг раздался негромкий восхищенный свист.

Он испуганно оглянулся.

Конечно, это Ангел с Небес.

— Вот здорово! Ты такой богатый! — сказала она, глядя на деньги. Он горестно усмехнулся:

— Если бы!

— Что значит «если бы»?

— Это не мои деньги.

— А чьи?

— Хозяйки издательства.

Пачевский собрался положить деньги в сейф, но она остановила его:

— Подожди! Зачем ей столько денег? — И каким-то легким, почти неуловимым жестом выхватила одну пачку.

Пачевский испугался:

— Стой! Что ты делаешь? — И попытался отнять деньги — Отдай!

Но она совершенно необъяснимым образом перемешалась в пространстве, словно летала. И говорила при этом:

— Перестань! Мне здесь трудно летать — тут атмосфера.

— Отдай бабки, я сказал!

— Ничего с ней не случится, если мы возьмем немножко. Я не могу все время воровать в магазинах. Я хочу, как нормальный человек, пойти в приличный ресторан…

Пачевский не успел ответить — дверь открылась, и в его каморку вошла хозяйка,

— Паша, ты привез выручку?

— Да, конечно… — сказал Пачевский.

— Давай, мне некогда! — И хозяйка протянула руку за деньгами. — Сколько сегодня?

Пачевский, глядя через плечо хозяйки, сделал требовательный жест, и хозяйка удивленно оглянулась. Но там уже никого не было.

— Кому ты машешь? — сказала хозяйка.

— Нет, никому… — И Пачевский, подавив вздох, обреченно подвинул деньги по столу к хозяйке.

— Ты какой-то странный стал, — заметила она и спросила еще раз: — Сколько сегодня?

— Семьсот тысяч… — ответил Пачевский, пряча глаза.

— Маловато, — сокрушенно сказала хозяйка, сбросила, не считая, деньги в большой полиэтиленовый пакет и понесла в кассу.

А Ангел, стоя на сейфе, захлопала в ладоши:

— Ура! Вот видишь! Вот видишь! Она ничего не заметила! — И, швырнув вверх пачку денег, радостно заплясала: — Мы идем в ресторан! Мы идем в ресторан!..

* * *

Конечно, теперь он спал по ночам далеко не столь крепко, как раньше. И потому при первом же шорохе открыл глаза.

В темноте он сначала увидел только свечу, которую она внесла в спальню.

А уже потом — ее, Ангела с Небес.

Нужно отдать ей должное — в коротенькой и прозрачной ночной сорочке, сквозь которую, как у стриптизерш, просвечивали узенькие бедра и тоненькая ниточка стрингов, она была так соблазнительна, как никогда раньше.

Ладошкой прикрывая трепыхающееся пламя свечи, она подошла к кровати.

Пачевский, онемев от ее наглости, скосил глаза на жену.

Но жена, отвернувшись от него, спала на боку.

А Ангел, поставив свечку на тумбочку рядом с будильником, нырнула в постель к Пачевскому.

— Ты с ума сошла! — без голоса прошептал он, осипнув от страха.

— Ничего подобного! — ответила она в полный голос и свободно потянулась в постели. — Ой, как тут мягко!..

— Ты не можешь тут спать…

— Конечно, не могу. Спать с таким мужчиной глупо. — И она прильнула к нему всем телом, повела рукой по его груди… по животу… и еще ниже…

— Перестань! — сказал он. — Исчезни!

Но она будто и не слышала, а, наоборот, стала целовать его грудь… живот…

Он задохнулся и закрыл глаза:

— О-о!.. О!.. Господи!.. -

В комнате занялось золотое свечение, но тут жена толкнула Пачевского в бок:

— Паша!

— Что? — спросил он, не открывая глаз.

— Ты стонешь. Проснись!

— Отстань, дай поспать… О-о!..

Но жена не отставала:

— Паша, очнись! Что тебе снится? И зачем ты зажег свечу?

Тут, расталкивая его, рука жены соскользнула по его животу вниз, к паху.

— О Господи! — почти испугалась она. — Ну наконец-то! Поздравляю!

И жарко обняла Пачевского. И Пачевский вдруг ответил ей с таким пылом и рвением, какого она не испытывала, наверное, со времен их медового месяца.

А в воздухе вдруг зазвучала, все нарастая, знакомая песня:

Мело, мело по всей земле,

Во все пределы.

Свеча горела на столе,

Свеча горела…

…На отраженном потолке

Скользили тени —

Скрещенье рук, скрещенье ног,

Судьбы скрещенье…

Действительно, пламя свечи отбрасывало на потолок скрещение их рук и ног. Только (хотите — верьте, хотите — нет) на сей раз этих ног было не две пары, а три…

На рассвете, то есть еще тогда, когда адские мусорные машины только выезжали из своих гаражей, Ангел с Небес опять разбудила Пачевского.

— Ну что теперь? — сказал он стоически.

— Вставай!

— Зачем? Еще ночь…

— Вставай, я сказала! — И она бросила перед ним его старые, еще армейские, из лосиной кожи кроссовки.

— Господи, где ты их нашла?

— Нашла. В кладовке. Вставай!

Поливальная машина шла по мостовой и мощной струей сбивала пыль к тротуару.

Позади нее двигалась техничка и на прицепе тащила за собой какой-то внедорожник.

А еще дальше, по тротуару легкой ангельской походкой бежала она, Ангел с Небес, и, оглядываясь, насмешливо подгоняла Пачевского:

— Давай!.. Давай!.. Мужчина!..

Пачевский, тяжело дыша, старался не отставать.

А когда потный, с одышкой, он вернулся домой и на полусогнутых поднялся к своей квартире, он еще с лестницы услышал голос жены:

Любовь нечаянно нагрянет,

Когда ее совсем не ждешь!..

И, войдя в квартиру, не поверил своим глазам: жена, причесанная, в новеньком коротком халатике, пекла на кухне блины и громко, в полный голос пела:

И каждый вечер сразу станет

Так удивительно хорош!..

И ты поёшь!..

Увидев мужа, она танцующим шагом ступила к нему с протянутыми руками:

— Сердце! Тебе не хочется покоя!.. Сердце! Как хорошо на свете жить!.. Садись, дорогой! Блины! Твои любимые…

— Ты видишь? — сказала за спиной Пачевского Ангел с Небес. — А если б ты делал это два раза в день? Она бы тоже летала!..

И снова фургон с надписью «КНИГИ» колесил по Москве, разгружая книги у книжных магазинов «Библио-глобус», «Москва», «Дом печати»… Накладные… счета… накладные… Книжные палатки и прилавки на улицах и в метро…

Но теперь в своей каморке в издательстве часть выручки Пачевский регулярно клал себе в карман.

И жизнь его стала — сплошная малина! Жена села на «кремлевскую диету», похудела, постриглась в модной парикмахерской, от еженощного секса помолодела лет на двадцать и закормила Пачевского не только блинами, но и самыми невероятными кулинарными изысками. И даже обновила обои в квартире…

А в дорогих бутиках — в «Атриуме», на Манеже и на Смоленке — Ангел с Небес примеряла платья, сапоги, нижнее белье, джинсы, кофточки, плащи и еще бог знает что.

И поминутно выскакивала из примерочной, весело и кокетливо показывая себя Пачевскому.

Ей действительно все было к лицу и все по фигуре, остальные покупательницы восторженно смотрели на нее и бросались примерять то же, что выбрала она.

И Пачевскому льстило это, он любовался своей красоткой и щедро платил за ее наряды. А она льнула к нему и шептала:

— Мужчина, я хочу в «Экспедицию».

— В какую еще экспедицию? — изумился Пачевский.

— Это такой ресторан. На Солянке. Там можно на вертолете полетать!

— Кто тебе такую чушь сказал?

— Ничего не чушь! Я видела рекламу. А можно мне эту кофточку? Смотри, как на мне сидит…

В издательстве Пачевский, отведя директора типографии от конвейера в дальний угол цеха, взял его за грудки:

— Коля, ты мне доверяешь?

— А в чем дело? — ответил тот осторожно.

— Заработать хочешь?

— Ну, допустим.

— Нет, ты не крути; да или нет?

— Ну, хочу, конечно! Кто не хочет?

— Значит, так, смотри. «Жаркие ночи» улетают, как горячие пирожки. Любой тираж! Да или нет?

— Дышло гну! Думай! Я пригоню левую бумагу, ты сделаешь левый тираж, и я его двину мимо кассы — бабки пополам. Ты понял?

Директор испуганно посмотрел ему в глаза, но Пачевский не ослаблял напора:

— Прикинь, Колян! Доллар делаем на книжке! Доллар!!! Тиснешь тысячу — пятьсот твои. Тиснешь десять тысяч — пять штук в карман! Тачку купишь, человеком станешь! Катю будешь катать! А у Кати сиськи!!! Ну?!

Директор охрип:

— Дышло гну! Давай бумагу…

* * *

Конвейер, увеличив скорость, стал печатать левые тиражи. Пачевский, увеличив темп, разгружал книги у книжных магазинов и уличных торговцев, делил выручку с директором типографии, и, выводил свою жену в. концерты на Жванецкого, Митяева и Макаревича.

А по утрам бегал по парку «Сокольники».

И снова разгружал книги… Книжные магазины… уличные прилавки… И польщенно принимал от Ангела с Небес цветы, с которыми она являлась к нему в его каморку в издательстве. И гулял с ней по Чистым и Патриаршим прудам, по Тверской и Манежу.

— Мужчина, — говорила она, облизывая эскимо на палочке, — а что такое Государственная дума?

— Это наш парламент.

— Там сочиняют законы?

— Да. А почему ты спрашиваешь?

— Я хочу, чтоб они сочинили закон о любви.

— Как это «о любви»?

— Очень просто. Ведь все, что мы делаем, мы делаем ради любви. Правильно? Чтобы нас любили. Значит, нужен закон: три раза в день — час любви! И тогда все — никто на вашей земле не будет никого убивать, завоевывать. Понимаешь? Кончатся все войны! Поцелуй меня!..

Конечно, на них оглядывались прохожие, но Пачевскому это льстило, он гордился и собой, и своим Ангелом и как-то заехал с ней в ресторан «Экспедиция» на Солянке. А там оказались не только экзотическая еда и оранжевый вертолет посреди зала, но — вдруг — живая музыка, джаз-банд, да какой! Конечно, не Игорь Бутман и не Алексей Козлов, а кто-то из молодых. Но — ранних…

При первых звуках саксофона и трубы Ангел с Небес совершенно остолбенела. Даже отшатнулась к Пачевскому, спросила с испугом:

— Что это?

— Это джаз

— Ты никогда не слышала?

— Нет.

— А что, у вас там нет музыки?

— Есть. Но у нас только эти… Брамс, Шопен, Моцарт… А это…Ой!.. Ой, как хорошо-то!.. Ой!.. — И её тело, словно само собой, стало вибрировать в такт музыке и даже слегка взлетать над стулом.

На Пачевский успел схватить ее за плечи, прижать к сиденью.

Тут из-за соседних столиков несколько пар вышли танцевать, Ангел посмотрела на них… присмотрелась… а затем вскочила и потащила Пачевского:

— Идем! Идем! Я тоже так хочу!

Только не летать! — предупредил он ее.

— Хорошо, я постараюсь…

Подойдя к танцующим, она еще пару секунд присматривалась к их движениям, затем стала осторожно копировать, а затем…

Кто-то из музыкантов тут же обратил внимание на идеальную — в такт музыке — пластику и легкость движений ее тела, на синхронную пульсацию ее тела под каждый звук их инструментов. И поддал темп, и повел ее своей музыкой…

А вслед за ним и остальные музыканты стали играть как бы только ей…

И она совершенно отдалась этой музыке, да с таким сексапилом, что к Пачевскому подошел метрдотель, прошептал на ухо:

— Мне кажется, вам пора в экспедицию. Всего сто баксов.

Пачевский посмотрел на оранжевый вертолет.

— А что? Эта штука летает? В натуре?

— И еще как! заверил его метрдотель. — Женщины обожают.

Пачевский достал из кармана бумажник, отдал метрдотелю стодолларовую купюру, и тот радушным жестом показал на вертолет, на трапе которого уже стояли пилот и стюардесса в голубой аэрофлотской форме.

Пачевский взял Ангела за руку и повел к вертолету.

— Ага! — сказала она с восторгом. — Мы полетим? Я ж тебе говорила!

По короткому трапу они поднялись в вертолет, пилот ушел в свою кабину, а в салоне стюардесса задраила иллюминаторы, показала им на широкий диван и бар с напитками и удалилась, задраив дверь.

Но музыка продолжала звучать, и одновременно пилот объявил по радио:

— Приготовиться к взлету! Принять по сто грамм!

Пачевский с усмешкой налил себе и Ангелу.

Вертолет задрожал, наполнился шумом двигателя.

— Начинаю отсчет! — сообщил по радио голос пилота. — Десять!.. Девять!.. Восемь!.. Принять еще по сто грамм!..

Пачевский и Ангел выпили.

— Семь!.. Шесть!.. Пять! — продолжал голос по радио. — Вертолет испытывает перегрузки, сбросьте одежду!..

Ангел с Небес послушно, как ребенок, сняла платье.

— Четыре!.. Три!.. Два!.. Всю одежду! Всю!.. Старт!..

И Ангел с Небес действительно взмыла в воздух, словно в невесомости.

— Мы летим! Мы летим! — радостно закричала она. — О, мужчина!

И спикировала на диван, прямо Пачевскому на колени…

А вертолет вдруг действительно взлетел — да, к изумлению и ужасу всех остальных посетителей ресторана, он вдруг налился золотисто-огненным свечением и, проломив крышу ресторана, воспарил в московское небо.

Конвейер в типографии продолжал печатать левые тиражи — «Жаркие ночи», «Секс после 50», «Кулинарные секреты голливудских звезд»…

И фургон с надписью «КНИГИ» продолжал колесить по Москве…

И Пачевский днем собирал «левую» выручку…

По ночам занимался любовью то с женой, то с Ангелом с Небес, а то одновременно с обеими…

И еще на теннис начал ходить…

Но кое-кто заметил потертый портфель Пачевского.

И однажды — ближе к вечеру, когда Пачевский снял выручку с последней точки у метро «Беговая» и шел — буквально 10 шагов — до своего фургона какой-то парень вдруг сбоку упал ему под ноги, а второй — на бегу — толкнул в спину. Пачевский упал, и тут же третий парень, пробегая, рванул портфель из его руки. .

Конечно, это был примитивный прием, веками отработанный всеми уголовниками мира.

Но с Пачевским у них вышла накладка.

Потому что любой, даже профессиональный, инкассатор легко расстается с деньгами, поскольку эти деньги — чужие.

Но со своими деньгами — извините!

Пачевский, даже грохнувшись на асфальт, портфель не выпустил. И тогда все трое парней стали бить его и вырывать портфель, говоря сквозь зубы:

— Отдай!

— Отдавай портфель, сука!

— Быстро отдавай! Убьем!..

И убили бы (а чего там!), если бы не странная худенькая женщина, которая вдруг взялась неизвестно откуда, чуть ли не из воздуха соткалась. Фурией — да что там фурией! — бешеной пантерой она налетела на грабителей и стала лупить их не хуже знаменитых китайских кунфуисток и каратисток, делая при этом совершенно немыслимые кульбиты.

Конечно, трое крутых парней тоже вмазали ей (и не раз!), но изумленные прохожие видели своими глазами, как она рубилась с ними, словно супервумен, а некоторые из свидетелей потом утверждали, что даже слышали, как она рычала:

— Это мой мужчина! Мой! Я вам за него глотки перегрызу!..

И перегрызла бы, если бы не милиция. Но при первых звуках милицейской сирены грабители прыснули в разные стороны и сбежали, а спасительница Пачевского вдруг исчезла в воздухе столь же внезапно, как появилась.

Окровавленный Пачевский поднялся с земли и, прихрамывая и держа двумя руками спасенный портфель, пошел к фургону…

Впрочем, этот маленький инцидент никак не отразился на общем ходе нашей правдивой истории. Через пару дней Пачевский был снова в порядке, снова колесил по Москве с левыми и правыми тиражами, снова играл в теннис, бегал по утрам в парке «Сокольники» и даже заглядывался там на молоденьких болонок тьфу, простите, на молоденьких блондинок, хозяек этих болонок…

А дома, после душа, втягивая живот, он с гордостью смотрел на себя в зеркало в фас и профиль — он похудел, окреп, помолодел…

И выглянул из санузла:

— Ангелина!

— Что, милый? — сказала она через плечо, сидя за кухонным столом и строча на швейной машине какое-то белое одеяние. — Я не Ангелина.

— А кто?

— Я Ангел с Небес.

— Ладно, Ангел, а Шура где, жена?

— Ушла в магазин.

— Тогда ты! Подай мне тапки.

— Минутку, я занята…

— Какой, блин, минутку?! Я тут мокрый стою!

Она словно обмерла — перестала строчить, медленно повернула к нему свое ангельское лицо, и вдруг ее небесно-голубые глаза наполнились слезами, и она, закрыв лицо руками, стала рыдать, совсем как ребенок.

— Эй, в чем дело?

Но она, отвернувшись, продолжала рыдать.

Навернув полотенце на пояс, он подошел к ней, тронул за плечо:

— Эй, что случилось?

Но она резко отстранилась и сказала; рыдая:

— Все! Все! Я улетаю? Я не могу так больше!

Он попытался обнять ее:

— Куда ты улетаешь, глупая?!

— Не прикасайся ко мне! Все! Все! Прощай! — И она стала бегать по квартире и судорожно швырять в свою сумку какую- то косметику, бижутерию.

— Ну подожди! Подожди! В чем дело?

— Ни в чем! Ты мне нагрубил! Ты мена обидел! Прощай навсегда! — И она взвилась в воздух, воспарила под потолок.

Он подпрыгнул за ней, пытаясь поймать, но она зависла под потолком горизонтально — так, что он был не в силах ее достать. И стала словно проваливаться сквозь потолок.

— Эй! — закричал он испуганно. — Постой! Не улетай! Ангел!..

— Нет! — жестко сказала она, уже наполовину исчезнув в потолке. — Я улетаю! Ты мне нагрубил!

Он брякнулся на колени и простер к ней руки:

— Прости! Я не хотел! Честное слово! Я извиняюсь! Ну, прости! Ну пожалуйста!

Она чуть снизилась:

— Мужчина, ты меня обидел!

— Я больше не буду, клянусь!

Она опустилась еще чуть-чуть и теперь висела в воздухе, словно юная еврейка на картине Шагала.

— Я тебе не верю!

— Верь мне! Честное слово! Я не хотел!

Она снизилась еще, сказала со слезами:

— Это было грубо, мужчина…

Он дотянулся до нее, схватил ее, обнял, стал целовать и завалил в кровать.

Она сопротивлялась, уклоняясь от его поцелуев:

— Нет! Не смей! Я не хочу! Нет!..

Но он уже сорвал полотенце с чресел своих и…

Позже, бессильно лежа на его плече, она тихо шептала:

— Мне было так хорошо… Мужчина, я тебя люблю. Пожалуйста, не обижай меня. Никогда не обижай, ладно?

— Ладно.

— Ты обещаешь? Если ты еще раз меня обидишь, я не смогу летать.

Он удивился:

— Как это? Почему?

Потому что ангелам вообще нельзя на вашу, землю. Здесь такая атмосфера! И такая грубость. Мне тут очень трудно. Не обижай меня, ладно?

— Хорошо. Но и ты… Так нельзя — чуть что, сразу в слезы. Может, ты беременна?

— Нет еще.

— Откуда ты знаешь?

— Я знаю.

— Ладно. А теперь… Пожалуйста, исчезни — счас Шура придет, мы с ней в деревню едем.

— В какую деревню? Зачем?

— За детьми. Они у Шуриных предков, а через неделю им в школу, первое сентября. Встаем.

— Поцелуй меня…

Он поцеловал,

— Еще!

Из прихожей послышался скрип ключа в двери. Он испугался:

— Все, все! Исчезни! Шура идет!

— Нет, поцелуй!

Он поцеловал ее и поспешно встал, а она сказала:

— Я тоже хочу в деревню.

Он удивленно повернулся:

— А тебе-то зачем?

И увидел, как она медленно уплывает вверх, растворяясь в воздухе под потолком.

Но — запоздало: Шура с пластиковыми сумками «Седьмого континента» уже на пороге и; изумленно глядя в потолок, испуганно хлопает глазами:

— Что это?.. Что это было?..

— Где? — сказал Пачевский.

— Ну вот, в воздухе! Только что…

Он пожал плечами:

— Что там могло быть? Тебе померещилось… — И, навернув полотенце на бедра, прошел мимо нее на кухню.

Шура, хлопая глазами, смотрела на потолок, потом—вслед своему мужу, снова на потолок над кроватью и снова Пачевскому вслед. Затем, закрыв глаза и стряхивая наваждение, потрясла головой.

Церковный звон остановил ее посреди бульвара. Она замерла как вкопанная, слушая его, и зачарованно пошла на эти звуки — пошла, не обращая внимания на поток авто, на красные светофоры… Гудели машины, визжали тормоза, орали водители, а она шла, не слыша и не видя их; шла словно по воздуху или как привидение. И пришла к храму Христа Спасителя. И вошла в него. И все той же зачарованной походкой, словно на магнит, уверенно свернула в зал, где с небольшой иконы глянул на нее Николай Угодник.

Подойдя к иконе, она остановилась, посмотрела ему в глаза. Помолчала, а потом вдруг сказала негромко:

— Коля, так вот ты, оказывается, где!

Николай на иконе как-то странно заерзал плечами и спросил:

— А в чем дело?

— Ты мне можешь помочь?

— Я не помощник, я угодник. А в чем дело-то?

— Ты можешь выйти?

— Зачем?

— Поговорить нужно. Выйди на пару минут.

Николай посмотрел по сторонам, оглянулся себе за спину. Но никого не было ни в зале, где висела икона, ни, видимо, за его спиной.

— Ладно, — сказал он. — На пару минут.

И вышел из иконы.

Минуту спустя Николай, разминая затекшие плечи и шею, шел по набережной Москвы-реки, а она шла рядом и говорила со слезами на глазах:

— Я не знаю, что с этим делать, Коля! Почему он смотрит на других баб? Ведь я… Я же ангел; настоящий ангел!

— Не плачь. Перестань…

— Нет, ты скажи, что ему нужно? Я самая лучшая? А он все равно… Ты можешь на него повлиять?

— Нет, не могу.

— Но почему?!

— Это не моя тема.

— Как? Что значит не твоя тема?

Это у тебя претензии к Главному программисту. Он сотворил мужские и женские программы. Вы, бабы, живете любовью, а мужики — телом. Такие программы. Я не имею права вмешиваться.

— И ничего нельзя изменить?

Николай молчал.

— А если… — сказала она. — Если я пойду к Нему?

— К Творцу, что ли?

— Ну…

— Не советую. У Него таких жалоб знаешь сколько! За тысячи-то лет…

В вагоне электрички поминутно хлопала входная, из тамбура, дверь и очередной разносчик «тысячи мелочей» громогласно объявлял:

— Вниманию пассажиров предлагается! Уникальное средство от комаров, всего тридцать рублей за флакон! Надувные шары — разноцветные, в виде сердца, золотой рыбки и фаллоса. А также липкие ленты от мух, удобрения «Волшебный рост» для сада и огорода, средство от перхоти и стимулятор мужской потенции «Вечный зов»…

Сидя с женой в другом конце вагона, Пачевский через головы пассажиров увидел, как Ангел с Небес стала набирать у продавца весь ассортимент и усиленно махать ему, Пачевскому, рукой — звала к себе. Благо Шура, жена Пачевского, сидела к ней затылком. Пачевский наклонился к Шуре и сказал:

— Я в туалет, это в соседнем вагоне…

И ушел по проходу в конец вагона, молча и на ходу выдернул Ангела в тамбур. А в тамбуре недовольно сказал:

— Ты с ума сошла? Что ты набираешь?

— Ты не понимаешь, — сказала она. — У нас там ничего этого нет.

— Где «там»?

— Ну там. — Она показала вверх.

— А ты уже собираешься отчалить? Туда?

— Конечно. Ты меня все равно не любишь.

Он вздохнул:

— Начинается! — И сменил тему: — А на хрена там шары?

— Что значит «на хрена»? — удивилась она. — У меня же там дети! Я все украшу, будет красиво!

— Фаллосами?

— Почему? He только. Смотри: тут золотые рыбки, сердце…

— А «Волшебный рост»? Это не для детей!

— Я знаю. Это для моих цветов.

— А «Вечный зов»?

— Для тебя. Дай мне еще немножко денег…

Электричка, грохоча по мосту, пересекла какую-то речку, и в вагон, где сидели — в разных концах — Ангел и Пачевские, вошла молодая нищенка с грудным ребенком на руках и девятилетней веснушчатой дочкой, которая одной рукой держала мать за рукав, а другой, выставленной вперед, просила подаяние.

Ангел, потрясенная, словно окаменела, глядя на них.

А они молча, без единого слова, шли по проходу, и только изредка что-то ложилось в протянутую ладошку девочки, и тогда она кланялась своей русой головкой и тихо говорила:

— Спасибо, извините… Спасибо, извините…

Ангел как завороженная встала и пошла за ними, но тут снова клацнула тяжелая раздвижная дверь, и в вагон вошел слепой нищий. Привычно начав: «Люди добрые, помогите слепому Христа ради!», он двинулся по проходу, постукивая палкой перед собой. И вдруг… И вдруг замер, обратив лица и слепые глаза на нее, на Ангела.

— Люди! Люди!!! — завопил он вдруг, — Я вижу ангела! Я вижу ангела!!!

И брякнулся на колени, отбросив палку.

— Ангел! Излечи! Ангел!!! — И пополз к ней на коленях, вопя в полный голос: — Исцели слепого!

— Встань, — сказала ему Ангел с Небес.

— Нет, не встану, пока не исцелишь! Исцели меня, ангел небесный! Сотвори чудо!

Она протянула к нему руку, погладила по голове:

— Плачь. Плачь, я сказала!.. Видишь? Не умеешь плакать. Иди! Когда выплачешь зло, по которому ослеп, тогда исцелишься. Любовью и молитвой исцелишься. Понял?

— Пас! Серега, пас!

— Бей! Бей, Валера!..

На пустыре за деревней пацаны играли в футбол. Двенадцати- и одиннадцатилетние братья-погодки Сергей и Валерий явно выделялись среди них какой-то особой мужской статью, напористостью и просветленной чистотой иконописных лиц.

— Боже мой, как выросли! — почти испуганно сказала Шура Пачевскому, стоя с ним на краю пустыря и глядя на сыновей, летящих с мячом к воротам.

Пачевский и сам залюбовался ими, а Ангел с Небес, стоя у него за спиной, произнесла негромко:

— Ну вот. Теперь я все понимаю.

Он повернулся к ней:

— Что ты понимаешь?

— Почему я выбрала тебя.

— Почему?

— А ты сам не видишь? У тебя божественный набор хромосом.

В лесу стучал дятел — гулко и быстро, словно морзянкой. И паутина на сосне чуть дрожала от этого стука — словно струны у арфы. И в резной, как на картинах Куинджи, тени прятались и пели цикады и птицы. А из солнечных пятен в тень и обратно перелетали белые бабочки. И тихо шелестел по гальке неглубокий прозрачный ручей…

Сыновья Пачевского, его жена Шура и ее родители разбрелись по лесу, собирая грибы.

А Пачевский свернул на какую-то тропу и пошел по ней, любуясь своим Ангелом с Небес.

В легоньком платьице и с венком из полевых цветов на голове, она буквально порхала впереди него.

— Боже мой! Господи! — взмахивала она руками и взмывала на них высоко в воздух, под самые ветки дубов и берез. — Как же тут хорошо! Наконец я снова могу летать! А воздух! Боже мой, какой тут воздух! За такой воздух с вас нужно брать налог, честное слово!

Замолчи! А то в Кремле если услышат…

— Нет, правда. — Она приземлилась рядом с ним на какой- то пригорок, упала в траву и раскинула руки. — Я умирала в Москве, умирала! А тут…

Он прилег рядом с ней.

Она перевернулась на живот и положила свой подбородок ему на грудь.

— Мне так тяжело в Москве! Эта атмосфера меня просто, давит! Наверное, поэтому у меня там ничего не получалось. Но теперь…

— Что у тебя не получалось?

— Глупый! Как ты не понимаешь? — И ее рука медленно поползла по его груди вниз, к его животу и еще дальше.

Он испугался:

— Не смей! Нам пора домой, на поезд.

— К черту поезд! Мы не поедем в Москву, там что-то плохое случится… — И она расстегнула ремень на его брюках.

— Не нужно! Тут люди вокруг!

— Никого тут нет, не бойся.

— Подожди!

— Нет, я не могу больше ждать. Я хочу такого сына, как у тебя. И даже двух.

И склонилась к его чреслам.

Бессильно закрывая глаза, он опять застонал от вожделения и истомы:

— О-о!.. О Боже…

И в оранжево-солнечном окоеме расплылись и закачались над ними деревья, и взлетели они над планетой Земля, окрашенной золотисто-огненным сиянием, и зазвучало в воздухе голосом Луи Армстронга:

When a little blue bird,

Who has never said a word,

Starts to sing: «Spring! Spring!»…

Когда крохотная птичка,

Которая никогда не поет,

Вдруг начинает петь: «Весна! Весна!»,

И когда голубой колокольчик

Даже в глубине ущелья

Начинает звенеть: «Динь! Динь!»,

Это значит: природа

Просто приказывает нам

Влюбиться, о да, влюбиться!

И тогда птицы делают это!

И пчелы делают это!

И даже необразованные мошки делают это!

Так давай же займемся этим!

Давай любовью займемся, детка!

И в лесу — действительно! — и птицы, и пчелы, и даже необразованные мошки делали это. А на лесном пригорке, нет, не на пригорке, а в заоблачной выси, в раю — под песню Армстронга — делали это Пачевский и Ангел с Небес. И не было в этом ни пошлости, ни порнухи, а были только природная красота и райская изысканность…

Где-то вдали гудела и проносилась электричка, а божественный Армстронг продолжал:

В Испании даже баски делают это!

И латыши, и литовцы делают это!

Так давай же займемся этим!

Давай любовью займемся, детка!

Все голландцы в Амстердаме делают это!

Не говоря уже о финнах!

Так давай же займемся этим!

Let's do it!

Let's fall in love!

Все романтические морские губки делают это!

Моллюски на морском дне делают это!

Даже ленивые медузы делают это!

Let's do it!

Let's fell in love!

Угри и электрические скаты делают это!

Золотые рыбки делают это!

Даже черви, прости меня Боже, делают это!

Let's do it!

Let's fall in love!

Черные «ауди» и «мерседесы» с мигалками и депутатскими номерами один за другим подъезжали к Государственной думе.

Загорелые народные избранники в сопровождении шустрых помощников выходили из машин навстречу десяткам телекамер и степенно проходили в здание, где предъявляли вахтерам свои мандаты.

Телекомментаторы, стоя у камер, вели прямой репортаж:

— Наши камеры установлены перед Государственной думой, которая собралась после летнего отпуска. Депутатам предстоит рассмотреть госбюджет на следующий год и расходы на оборону и вооружение. Впервые после развала СССР это самые высокие статьи…

Поднимаясь по широкой мраморной лестнице, депутаты на ходу здоровались друг с другом и стекались к залу заседаний.

У дверей зала стояла еще одна охрана, депутаты в очередной раз предъявляли свои депутатские «корочки» и проходили в зал.

Рассаживались в кресла…

Обменивались рукопожатиями…

Листали тома госбюджета, которые лежали на столиках у каждого из них…

Спикер занял свое место в президиуме, звякнул колокольчиком и нагнулся к микрофону:

— Господа депутаты! Прошу тишины! У нас много работы!

Гул в зале утих, депутаты осели в свои депутатские кресла.

— Ну что ж… — сказал спикер. — Все в сборе? Это хорошо. Здравствуйте. Очередную сессию работы Государственной думы Российской Федерации объявляю открытой! Сейчас мой вице-спикер огласит…

Но крупная дама с «химией» на голове, собравшаяся что-то огласить, не успела подняться со своего кресла.

Потому что в этот момент что-то зашуршало и зашелестело под потолком зала заседания, все депутаты изумленно задрали головы, да так и застыли с распахнутыми от оторопи ртами.

Там, под потолком, некое неземное существо в белом одеянии, с распахнутыми, как крылья, руками и с золотистым нимбом вокруг головы плавно облетало огромную люстру, медленно снижаясь, ширя свои круги над залом и пристально вглядываясь с высоты в каждого депутата.

Позже эти депутаты утверждали, что на них воздействовало не столько парение этого существа — в конце концов, в цирке можно увидеть и не такие трюки, — а какое-то иное, телепатическое, что ли, излучение или свечение, исходившее от нимба этого Ангела.

А в том, что это именно Ангел, а не цирковая гимнастка, никто из них даже не усомнился, тем паче что существо это было, во-первых, какой-то неземной красоты и женственности, а во-вторых, оно или, точнее, Она спланировала на трибуну, уселась на ней верхом и сказала внятным человеческим ГОЛОСОМ:

— Здравствуйте, господа российские думцы и думки! Я Ангел и явлена вам с посланием Оттуда! Мне велено сообщить вам последнее предупреждение! Ваш народ стоит на грани гибели. Если вы немедля не примете чрезвычайные законы, он канет в Лету, как канули в нее филистимляне, канаане и другие народы, ослушавшиеся Гласа Небес. Посмотрите на себя…

С этими словами Ангел опять взмыла в воздух и низко поплыла над залом, говоря так, словно вещала каждому почти интимно:

— Да, посмотрите на себя! Вас тут четыреста мужчин, но только три процента из вас настоящие мужчины, способные плодиться. А ведь вы избранные, вы имеете депутатское питание, два месяца отпуска на любых курортах и многие другие привилегии. А что же делается в остальной стране?! Вот статистика… — И она вдруг стала выбрасывать из своих рукавов какие-то листовки, возносясь все выше над залом. — У вас дети просят подаяние! У Вас почти миллион сирот! У вас из новорожденных только пять процентов здоровы. Пять процентов! Так какие же расходы на оборону вы можете тут обсуждать, если здоровье ваших женщин и детей в смертельной опасности! Кого вы будете защищать вашими танками и ракетами, если на ваших улицах вообще нет беременных?! Быть беременной у вас чуть не стыдно! В других странах женщины гордятся беременностью и ходят пузом вперед, ведь беременность — это милость Божья, ведь это Он сказал: плодитесь, размножайтесь! А вы? Вы плодитесь? Вы размножаетесь? — Она вознеслась под самый потолок, и ее голос обрел грозные ноты пророка, а нимб вокруг ее головы из золотого стал пурпурно-алым. — Я, Ангел с Небес, предупреждаю вас: если вы срочно, немедленно не примете закон о любви и материнстве и не сделаете заботу о материнстве главным — вы слышите? главным! — расходом вашего бюджета, вы пойдёте в Ад! Все! Все пойдете! И либералы, и консерваторы! И демократы, и коммунисты! Вы слышали меня? Это было последнее предупреждение! Последнее… — И она растворилась в воздухе, как не было.

«ЯВЛЕНИЕ АНГЕЛА РОССИЙСКОЙ ГОСУДАРСТВЕННОЙ ДУМЕ!» — с такими аршинными заголовками вышли назавтра все газеты. Но каждая из них по-своему цитировала пророческую речь этого Ангела, поскольку, когда депутаты и охрана Думы очнулись от наваждения и бросились искать видео- или хотя бы аудиозаписи этого события, оказалось, что почему-то все микрофоны и телекамеры были в эти минуты отключены…

Зато несколько именитых художников тут же приступили к созданию гигантского полотна в духе «Явления Христа народу», а самый знаменитый российский скульптор даже решил изваять этого Ангела, чтобы заменить этой монументальной фигурой памятник Карлу Марксу в Охотном Ряду.

— А-а-а-а-а!!!

Среди ночи истошный женский крик сорвал с постели разом и Пачевского, и его жену, и их детей-подростков.

Но Пачевский все-таки успел на кухню раньше всех.

И увидел бешено летающе-скачущую под потолком мышеловку, которая визжала голосом Ангела с Небес:

— А-а-а-а-ай!.. Ай-яй-яй!.. Ой!..

Тут подоспели Шура и дети и в ужасе, с открытыми ртами застыли в двери.

А мышеловка несколько раз стукнулась об потолок и наконец брякнулась на пол.

Шура отпрянула и, заикаясь, произнесла:

— Ч-что… Что это?

Пачевский пожал плечами: .

— Ничего. Мыши.

— К-какие м-мыши?! — изумилась Шура. — Под потолком?

— Ну, летучие мыши. Не знаешь? — сказал Пачевский.

— Папа, она же орала! — сказал старший сын.

— Не орала, а пищала. Мыши пищат. Идите спать, ребята. Спать! Спать! .

Дети сонно пожали плечами и ушли в гостиную на: свою двухэтажную кровать, а Шура веником осторожно ткнула мышеловку.

Но мышеловка уже никак не реагировала.

Хотя рядом с ней на полу были капли алой крови.

— Что это? — показала Шура на эту кровь.

— Ну что это? — сказал Пачевский. — Кровь. От летучей мыши

Взяв мышеловку, он бросил ее в мусорное ведро под кухонной раковиной и — уже лежа в постели — сказал жене:

— И прекрати ты ставить мышеловки! А то еще не то поймаешь!

Утром в храме Христа Спасителя было светло, пустынно и торжественно.

Ангел с Небес подошла к иконе Николая Угодника, произнесла негромко:

— Помоги мне, Коля. Поможешь?

— А в чем твое дело? — спросил Николай, заспанно оживая в окладе.

— Он стал засматриваться на брюнеток.

— Опять ты за свое! Я ж тебе сказал: это у тебя претензии к Творцу. Он напортачил с мужской программой, сделал их полигамными, а вас моногамными.

— И что делать?

— А чё тут можно сделать? Это генетическая программа, ее даже Гейтс не переделает. Что у тебя с ногой?

— Да в мышеловку попала.

— Исцелить?

— Спасибо, я сама.

— Тут этот приходил, слепой один. Сказал: ты велела молиться.

— Ну?

— Ну, исцелил я его, конечно. Но я тебя прошу: больше не посылай их ко мне.

— Почему?

— По кочану!.. Тьфу, извини, набрался я от них этой лексики! Короче, приходить сюда нужно не через знакомства с тобой, а через покаяние. А они никогда не каются, ни в чем. А чуда требуют. Устал я с ними… — Николай стал опять устраиваться в окладе, но вспомнил: — А ты это, ты вообще крещеная?

— Не знаю… Не думаю…

— Вот именно! Давай я тебя хоть окрещу.

И — преобразилось пространство, и прямо под сводами храма Христа вдруг брызнуло яркое палестинское солнце, возникли органная музыка и не то купель, не то бассейн, не то воды реки Иордан, в которой Иоанн Креститель крестил первых христиан.

А на Ангеле с Небес вдруг появился тот самый белый наряд, в котором летала она над депутатами Думы, — с белыми, как крылья, рукавами. И в этом наряде Николай Угодник опустил ее с головой в воду, говоря при этом:

— Печать дара Святаго Духа, аминь…

Между тем именно в это время посреди Москвы случилось другое событие.

Как всегда, в типографии грузчики под завязку загрузили фургон пачками с книгами.

Как всегда, со двора издательства фургон выехал на Лесной бульвар.

Как всегда, подкатил к ближайшему светофору.

Только на этот раз на перекрестке стоял еще и регулировщик ГИБДД, полосатым жезлом он приказал водителю прижаться к тротуару.

— Блин, а че ты сделал? — спросил Пачевский водителя, сидя рядом с ним в кабине фургона.

— А хрен его знает! — ответил тот и прижал фургон к тротуару.

Регулировщик подошел, козырнул:

— Инспектор Васильев, ваши документы.

Водитель подал ему свои права и техталон.

— Путевку, накладные на груз, — сказал инспектор.

— Командир, мы книги везем, вот отсюда, из издательства. — Пачевский, перегнувшись через колени водителя, показал милиционеру на окна издательства.

— Путевку, накладные на груз! — требовательно повторил милиционер.

Водитель отдал ему путевку, а Пачевский достал из портфеля накладные.

— Выйдите! — приказал мент. — Откройте фургон!

— Это еще зачем? — изумился Пачевский.

— Выполняйте, что сказано.

Пожав плечами, Пачевский и водитель вышли из машины, водитель обошел фургон, открыл замок на задней двери и распахнул ее.

— Да книги тут! Видишь? — сказал Пачевский милиционеру. — Ты думал, оружие, что ли?

И тут вдруг неизвестно откуда возник и с тыла подкатил к фургону милицейский «рафик». А из «рафика» вышли двое в милицейской форме, показали Пачевскому свои «корочки».

— МВД, Управление по борьбе с экономической преступностью.

Затем взяли у регулировщика накладные и приказали Пачевскому:

— Выгружайте книги! Пересчитаем.

И Пачевский все понял, посмотрел на окна издательства.

На двенадцатом этаже, в открытом окне стояла хозяйка издательства и спокойно смотрела на происходящее.

Милиционеры надели Пачевскому наручники, посадили в «рафик».

Когда «рафик» двинулся, через его зарешеченное заднее окно Пачевский видел удаляющееся здание издательства и фигуру хозяйки в окне двенадцатого этажа.

— Ну, что отпираться? — вздохнул Пачевский на допросе у районного прокурора. — Да, бес попутал — гнал левые тиражи…

Прокурору было не больше сорока, и он усмехнулся:

— А бес был в юбке?

Пачевский удивился:

— Откуда вы знаете?

— А бес всегда в юбке, — сказал прокурор и погладил себя по глубокой залысине, словно она свидетельствовала, что он большой эксперт в этом вопросе. Затем протянул Пачевскому Протокол допроса: — Распишись в показаниях.

— А-а-а… а что мне светит? — с заминкой спросил Пачевский.

— Хищения в крупных размерах… — Прокурор достал из ящика и обтер об рукав большое красное яблоко. — Срок — от семи до двенадцати.

Пачевский в ужасе схватился за голову:

— Ёк-тать!..

— Но она-то хоть стоила этого? — поинтересовался прокурор и хрупко надкусил свое яблоко.

— Кто? — не понял Пачевский.

— Этот бес в юбке.

Пассажиры электрички вышли на платформу и, спасаясь от холодного сентябрьского дождя, бросились на привокзальную площадь в автобусы.

И только две женщины с тяжелыми сумками в руках растерянно топтались в грязи, вглядываясь, сквозь дождь в замызганные надписи автобусных маршрутов.

Все-таки один из водителей оказался человеком и, трогая свой автобус, высунулся из окна:

— Эй, бабы! Вам в СИЗО?

— Нет, мне в следственный изолятор! — крикнула Ангел.

Шура посмотрела на нее как на недоразвитую, а водитель сказал:

Так я ж и говорю: в СИЗО. Садитесь.

И открыл переднюю дверь автобуса.

С трудом подтянув свои тяжелые сумки, Ангел, а за ней и Шура забрались в автобус.

Колеса автобуса катили по грязной жиже проселочной дороги.

За окном дождь срывал с леса последние листья и швырял их в лужи.

В автобусе все места были заняты — их занимали два или три старика и не меньше тридцати женщин с такими же, как у Шуры и Ангела, тяжелыми кошелками.

Впрочем, Ангел с Небес уже потеряла свой ангельский вид — на ней было какое-то безразмерное, с чужого плеча не то пальто, не то плащ, стоптанные кроссовки, линялая косынка на голове. И только глаза — огромные голубые глаза — еще выделяли ее из общей массы…

Шура, стоя в проходе, смотрела на нее подозрительно, пытаясь вспомнить, где она могла видеть эту странную женщину.

А Ангел с Небес прислушивалась к разговору двух женщин, сидевших рядом.

— А че Катя? — говорила брюнетка. — Катя дала прокурору и вытащила мужика.

— Совсем, что ли? — спросила вторая, рыжая.

— Ну! — подтвердила брюнетка. — Прокуроры что, не мужики, что ли?

— Извините, — наклонилась к ним Ангел. — Можно я спрошу?

— Ну? — выжидающе сказала брюнетка.

Эта Катя — она прокурору что дала-то?

Женщины изумленно уставились на нее.

— Ты больная? — сказала брюнетка,

— Цветочек она ему подарила! — объяснила рыжая.

За серым бетонным забором с колючей проволокой и сторожевыми вышками длинные тюремные бараки СИЗО были тоже накрыты мутным осенним дождем.

А возле железных ворот и проходной, в комнате с надписями «НЕ КУРИТЬ», «НЕ СОРИТЬ», «НА ПОЛ НЕ ПЛЕВАТЬ» и «ПРАВИЛА СВИДАНИЙ С ЗАКЛЮЧЕННЫМИ», женщины, стоя в очереди к узкому окошку приема передач, удивленно спрашивали друг друга:

— А куда делась эта, психическая?

Ангела с Небес среди них действительно не было.

— Да за цветочками пошла, для прокурора, — сострила рыжая.

Но Ангел с Небес была в этот миг совсем недалеко от них.

С усилием вытащив из бетонной стены свою сумку, она поставила эту сумку на цементный пол, отряхнула с плаща бетонную пыль и тяжело вздохнула:

— Господи, я совсем без сил осталась…

Затем подняла глаза.

Перед ней была мужская камера с двухъярусными нарами, зарешеченным окном и парашей в углу. На нарах густо, впритирку сидели и лежали зэки самого разного возраста. И среди них, на нижних нарах — Пачевский.

Ангел, снимая с головы косынку, осторожно улыбнулась:

— Боже мой! Сколько мужчин!

— Сука! Ты зачем пришла? — вдруг сказал ей Пачевский.

— Мужчина, — ответила она заискивающе, — я скучаю. Я принесла…

Но он вскочил и бросился на нее, крича и размахивая кулаками:

— Пошла отсюда! Вон! Проститутка! Тварь!..

Зэки, сидя на нарах, смотрели на него с интересом.

А он размахивал кулаками и орал на кого-то, незримого для них:

— Это я из-за тебя сел! На двенадцать лет! А у меня дети! Тварь! Паскуда! Вон отсюда!

Зэки все больше забавлялись этим зрелищем.

А Пачевский, схватив Ангела с Небес, продолжал что есть сил вбивать ее в бетонную стену, Крича:

— Вали отсюда! Вали на свою Венеру, сука! Ангел ёманый!

— Та-ак… — врастяг произнес Пахан в камере. — Еще у одного крыша поехала…

Он спрыгнул с верхних нар, медвежьей походкой подошел сзади к Пачевскому, который продолжал безумно биться о бетонную стену, и несильно врезал ему сзади по уху.

Но от этого «несильного» удара Пачевский рухнул на пол как подкошенный.

Пахан на всякий случай добавил ему ботинком по ребрам. И сказал:

— Ты! Псих позорный! Еще раз базар устроишь, в психушку сдадим! Понял? Вали на место, тварь!

Пачевский послушно пополз к нарам.

А Пахан вдруг изумленно заморгал глазами — под бетонной стеной камеры лежала пыльная женская косынка и стояла открытая сумка, полная банок сгущенки.

— А это откуда? — сказал Пахан и посмотрел на бетонную стену.

Но стена было совершенно гладкая, без трещинки.

Хотя под ней на полу лежала свежая бетонная пыль.

Вечером прокурор вышел из здания районной прокуратуры. Он вышел в первую московскую метель, зябко повел плечами, поднял воротник своей меховой куртки, сел в свою запорошенную снегом машину «форд», завел ее и покатил домой. Впрочем, домой или не домой, это значения не имеет, и узнаем мы об этом чуть позже. А пока имеет значение то, что был уже излет осени и в Москве шел снег — густой и мокрый.

«Форд» вырулил из боковых улиц на один из центральных проспектов, проехал несколько светофоров и свернул на Садовое кольцо.

На Кольце, как обычно, какие-то прохожие периодически выскакивали с тротуара на мостовую и голосовали, поднимая руки. Но прокурор равнодушно проезжал мимо них.

Зато если впереди маячили зябкие, в укороченных плащиках фигурки юных проституток, он чуть притормаживал — присматривался.

Но ничего соответствующего его взыскательному вкусу не попадалось, и он опять прижимал педаль газа.

И вдруг справа от него женский голос сказал в темноте:

— Мужчина, здравствуйте.

Он вздрогнул, машина опасно вильнула, соседние машины грозно загудели, но прокурор был с прокурорскими нервами — он выровнял свой «форд» и взглянул на женскую фигуру справа от него, на пассажирском сиденье.

— Ты кто? — сказал он, слегка охрипнув.

— Это не важно, — ответила пассажирка, взявшаяся невесть откуда. — Скажите, господин прокурор, что я должна вам дать, чтобы вы отпустили моего любимого мужчину?

— А-а! — произнес он, усмехаясь и приходя в себя. — Вот в чем дело! Ну, это зависит…

— От чего?

— Ну мало ли! Я должен посмотреть…

— Куда?..

— Не куда, а на что. Например, на тебя.

— Хорошо, смотрите…

В темноте женская рука протянулась к потолку машины, включила свет.

И теперь он увидел ее — огромные голубые глаза, влажные губы, высокая шея, бюстик торчком и осиная талия.

— Погасить? — спросила она после паузы.

— Нет. Ты кто?

— Я Ангел с Небес.

Он опять усмехнулся:

— Значит, бес в юбке. И за кого просишь?

— За своего мужчину. У него завтра суд, вы дали ему статью за книги, за левые тиражи.

— А-а, этот! Да, он получит двенадцать лет.

— А если… — И она повесила паузу.

— Если что? — спросил он, уже забавляясь своей, властью над ней.

— Если я дам вам ночь любви?

— Ночь за год! — сказал он тут же.

Она потемнела лицом и как-то опала в плечах.

— Ну? — сказал он.

— Ночь за три года… — устало предложила она.

— Нет, — ответил он жестко. — Или ночь за год, или он получит двенадцать лет.

Она задумалась и только после паузы решительно — словно в отчаянии — встряхнула головой:

— Ладно! — И повернулась к нему. — А ты выдержишь?

Он снова усмехнулся:

— А ты?

Она положила руку ему на ширинку. И честно сказала:

— Не знаю. Но у меня два условия!

Он убрал с руля правую руку и положил ее ей под живот:

— Валяй!

— Первое, — сказала она, сглотнув. — Завтра утром ты переведешь его в нормальную камеру.

— Хорошо. А второе?

— Только с презервативом.

— Почему?

— Потому что у вас, прокуроров, карма порченая и злая. А мне еще детей рожать. Поворачивай!

— Куда?

— Тут близко. Я покажу…

И действительно, спустя несколько минут «форд» уже тормозил в знакомом для нас дворе…

И знакомый, похожий на кота Матроскина, парень все с той же ухмылкой на блудливом лице открыл им дверь.

— Проходите. В самый конец. Сто рублей в час.

Она открыла сумочку и протянула ему купюру в тысячу рублей.

В конце октября, в солнечный зимний день лязгнули, открываясь, стальные затворы тюремной проходной.

И вторые — штырями — лязгнули затворы.

И третьи.

И Пачевский вышел из проходной на свободу, на чистый и свежий снег.

— Папа!!! — крикнули сыновья и бросились к нему.

Он обнял детей.

А затем выпрямился и сказал жене:

— Меня оправдали.

— Я знаю, — ответила она. — Пошли. Автобус.

Под завистливыми взглядами женщин, толпившихся у проходной, Шура обняла мужа и вместе с детьми повела к автобусу.

А ночью, когда дети уснули, Пачевский, лежа в постели, жадно обнял жену, но она оттолкнула его:

— Подожди! Кто эта сука?

— Какая? — удивился он.

— Которая из-за тебя под прокурора легла.

— Что-о? — снова, но уже притворно, удивился он.

— Только не прикидывайся! Вся тюрьма знает!

— Что знает? Я понятия не имею!

Шура замолкла и лежала не двигаясь. Только слезы катились из глаз на подушку.

Утром была метель, московский утренне-зимний полумрак и холод.

Пачевский, наклонясь под встречным ветром, шел к метро.

Сбоку, от какого-то ларька отделилась фигура, и парень с лицом печального кота Матроскина заступил Пачевскому путь:

— Мужчина, подождите!

— В чем дело? — не узнал его Пачевский.

— Вы Павел?

— Ну…

— Пойдемте со мной. Она умирает.

— Кто умирает?

— Ваш Ангел с Небес. Идемте! Быстрей!

— Какой еще ангел?! Отвали! — с досадой сказал Пачевский, оттолкнул парня и двинулся дальше.

— Мужчина! — крикнул парень в спину ему. — Она вас зовет! Ваш Ангел!

— Да пошел ты! — не поворачиваясь, на ходу отмахнулся Пачевский. — Нет никаких ангелов, блин!

— Эх!.. — с горечью выдохнул парень.

По знакомой нам лестнице парень устало поднялся на шестой этаж, ключом открыл дверь своей квартиры.

Увядшая, с чуть округлившимся животом, Ангел стояла в коридоре и, держась за стены, смотрела на него в упор.

— Ну? — сказала она с надеждой в своих бездонно-синих глазах, бывших когда-то голубыми, как небо.

— Зачем ты встала?! — испугался парень.

— Ну! — требовательно повторила она.

— Сволочь он, твой набор хромосом! — ответил парень, снимая ботинки, мокрые от снега.

Она стала бессильно оседать на пол, он едва успел подхватить ее.

— Стой! Держись!

— Дышать! — сказала она еле слышно. — Дышать…

И, как рыба на песке, стала бессильно хватать ртом воздух.

— Сейчас! Сейчас! Не умирай! Стой! — заполошно запричитал парень, подхватил ее со спины под мышки и поволок через комнату на балкон. А по дороге одной рукой прихватил с дивана какой-то плед…

Балкон был большой, как в старых домах, но весь завален снегом, заставлен стеклянной тарой и продавленным соломенным креслом-качалкой — тоже заснеженным.

Предусмотрительный «Матроскин», держа одной рукой Ангела, второй рукой стряхнул с кресла снег, бросил на сиденье плед и только после этого усадил-уложил Ангела в это кресло.

Кресло качнулось, Ангел откинула голову, и небо качнулось над ее головой.

— Дети… — почти беззвучно сказала она в низкое московское небо, полное хмари и снега. — Дети…

И закрыла глаза.

И вдруг…

Вдруг что-то случилось с небом — оно просветлело, и хмарь расступилась, и в эту небесную прорубь вдруг хлынуло солнце — крупными и косыми, как стропила, лучами.

И все вокруг вдруг засияло весной — деревья обрели зеленую листву, земля — траву, а небо — птиц.

И вместе с этими птицами из небесной выси вдруг спустились на балкон пять ангелов — три мальчика и две девочки- близняшки.

— Мама! Мамочка! — щебетали они. — Мама, проснись! Мама!

Она открыла глаза:

— Дети! Я встану…

— Нет, мама, нет! Не вставай! Мы сами!: И они действительно сами подхватили на руки кресло-качалку и вместе с Ангелом стали по незримой спирали возносить его в небо…

А парень стоял на балконе и, задрав голову, смотрел им вслед.

А они, набирая скорость, улетали все выше и выше. Вот уже вся Москва лежит под ними внизу. Вот закрылись облаками Россия и Евразия. Вот и атмосфера расступилась, выпуская их в космос. А с Земли, с голубой шарообразной планеты; все неслось знакомое и чуть хриплое:

When a little blue bird,

Who has never said a word,

Starts to sing: «Spring! Spring!..»

Все дальше и дальше улетали они от голубого шарика Земли, но песня ширилась и летела вместе с ними по Млечному Пути:

Когда крохотная птичка,

Которая никогда не поет,

Вдруг начинает петь: «Весна! Весна!»,

И когда голубой колокольчик

Даже в глубине ущелья

Начинает звенеть: «Динь! Динь!»,

Это значит: природа

Просто приказывает нам

Влюбиться, о да, влюбиться!

И тогда птицы делают это!

И пчелы делают это!

И даже необразованные мошки делают это!

Так давай же займемся этим!

Давай любовью займемся, детка!

Поверь, что шимпанзе и в зоопарке делают это,

И австралийские кенгуру делают это,

И высоченные жирафы делают это,

И даже тяжеленные гиппопотамы делают это!

Let's do it!

Let's fall in love!

И самые респектабельные леди делают это,

Когда их призывают на то джентльмены!

Даже европейские математики делают это!

И даже блохи делают это!

Let's do it!

Let's fall in love!

Ушла песня, растворилась в космическом мраке…

Тишина.

Но вдруг, после паузы, в этой тишине и мраке — пронзительный школьный звонок.

И — оглушительный топот ног, как от стада гиппопотамов.

Но нет, это не стадо гиппопотамов, это школьники несутся по школьному коридору.

И в числе этих школьников — Сергей и Валера, сыновья Пачевского.

Как оглашенные бегут они по коридору… выскакивают на школьный двор и вдруг…

Маленькая, не старше пяти лет, девочка с личиком ангелочка заступила им дорогу и сказала старшему:

— Мальчик! А, мальчик! Как тебя звать?

2005

Монтана

Притча по рассказу «Убийца на экспорт»

— Ladies and gentleman! It's your Capitan speaking…

Все дальнейшее он не понял, но голос перешел на русский, повторил с акцентом:

— Дамы и господа! Говорит командир самолета. Мы летим на высоте двенадцать тысяч метров, температура за бортом минус 57 градусов. Только что перелетели Атлантику, до аэропорта Кеннеди осталось два часа семнадцать минут. Температура в Нью-Йорке плюс 27 градусов…

— Ура! — воскликнул детский голос по соседству, и это разбудило его окончательно.

Он приподнял лицо, из-под козырька бейсболки посмотрел в сторону ребенка.

По соседству, через проход, на центральных креслах все четыре места занимала странная семья — рыжий и конопатый, с ожоговыми пятнами на лице, пацан лет шести, полная сорокапятилетняя американка с рюкзаком на коленях, конопатая четырехлетняя девочка, спящая в обнимку с плюшевым медвежонком, и пятидесятилетний, если не старше, американец — крупный, с крепким дубленым лицом сельского жителя.

— Нью-Йорк — ошен тепло, very worm, — мешая русский с английским, сказала мальчику американка. — Монтана not so worm, не так тепло. Look… — И достала из рюкзака небольшой фотоальбом, стала показывать пацану фотографии. — Ето твой брат Стив. It is your brother Steve. He is seventeen… Панимаешь?

Мальчик, опасливо оглянувшись на Николая, прижался к плечу американки.

— Да, мама, йес. Это Стив, май брат. Ему сэвэнтин…

Николай закрыл глаза и опустил голову, закрывая лицо козырьком бейсболки. Он давно привык к тому, что дети пугаются шрама на его лице.

— Good… — листала свой альбом американка. — Ето твой sister Anny. She is thirteen…

— Да, — послушно повторял мальчик, явно стараясь угодить ей. — Это май систер Аня…

— Right. And this is your sister Martha. She is nine years old… [Правильно. А это твоя сестра Марта. Ей восемь лет]

Мальчик ткнул пальцем в следующую фотографию:

— А это?

— Our home. Montana… [Наш дом. Монтана]

Слово «Монтана» прозвучало второй раз, и Николай непроизвольно поднял голову, глянул на американку.

А она продолжала показывать мальчику фотографии в альбоме:

— Зыдес мы живьём. Shining Creek ranch. Ошен красиво. Много воздух и свет…

Тут из переднего ряда к ним повернулась какая-то девица в очках, сказала американке:

— Excuse me, are these children from Russian foster home? [Прошу прощения, эти дети из русского детдома] — И мальчику по-русски: — Ты из детдома?

Мальчик, насупившись, промолчал, а американка ответила с легкостью и охотно:

— Yes, we've adapted them. This is my husband John, and these are our new children Vanja and Katja. [Да, мы их усыновили. Это мой муж Джон, а это наши новые дети — Ваня и Катя]

— That's what I thought [Я так и подумала],— сказала девиц. — Но я слышу, у вас трое своих детей, right?

— Yes, we have three kids…

— But having three children how you can take another two? — не отставала девица. — Are you millionaires? [Но, имея троих, как вы можете взять еще двоих? Вы миллионеры?]

— Oh, no! — улыбнулась американка. — Мы живьём Монтана, имеем маленький ранчо on Shining Creek… — И повернулась к мальчику: — How to say it in Russian?

Но девица опередила пацана:

— Ранчо на Сияющем Ручье.

Американка улыбнулась еще шире:

— Yes! Actually. — И она обняла пацана. — Мы хотеть брать один мальчик, этот. We found him through the Internet at a foster home in Syk… tyk… [Мы нашли его через Интернет в детском доме в Сык… тык…]

— Сыктывкар, — помог ей мальчик.

— Yes… — Американка попробовала повторить: — Syk-tyk-v-kar… Уф!.. But when we arrived in Syk-tyk… Oh God!.. [Когда мы прибыли в Сык… тык… О Господи!..]

Мальчик, обняв ее, повторил с улыбкой:

— Сыктывкар, мама…

— Yes, when we came there, it's turned out that boy has a sister. [Да, когда мы приехали туда, оказалось, что у мальчика есть сестра. ] Of course, ми не могли ее оставлять. Так, Ванья? Мы не можем оставлять твой систер, ты спасать ее на пожар. You see, my dear, he is a hero. Their parents died being drunk and sleeping in fair, but ho hangs his sister and jumped from the second floor. Real hero! Forty percents of his body burned. So we took both of them. But that's okay. We have so much love in our house — it will be enough for all. [Видите, дорогая, какой он герой! Их родители спьяну учинили пожар и погибли, а он обнял сестренку и спрыгнул со второго этажа! Настоящий герой! У него сожжено сорок процентов тела! Так что мы взяли их обоих. Но это о'кей. В нашем доме столько любви — хватит на всех!] — И, обняв левой рукой мальчика, а правой спящую девочку, американка повторила для них по-русски: — Мы иметь в наш дом стоко любов — хватит для всех!.. — И девице в очках: — Welcome to our Shining Creek ranch! Монтана is a paradise!

Девица в очках повернулась к своей соседке:

— И вот так каждый раз! Сколько я летаю, каждые два месяца, постоянно они тащат в Америку наших детей! Причем многие специально выбирают уродов — вон там, впереди, еще одна сидит. С дистрофиком. Ему 15 месяцев, а весит пять килограмм. И ведь бабки за них платят — 30 тысяч баксов за ребенка! Ну? Больные на всю голову!

Николай из-под козырька бейсболки еще раз посмотрел на мальчика. Изо всей этой англо-русской мешанины он понял главное: американцы взяли этого пацана из Сыктывкарского детдома и везут на свое ранчо в Монтану…

Николай закрыл глаза. Нет, этот пацан не похож ни на него, ни на Юрку Монтану. Но…

Железные щипцы ухватили его за голову и потащили на свет… Ножницы отрезали пуповину… От страха и боли он запищал, открыл щелочки глаз… Какие-то страшные, размытые фигуры вверх ногами… И голоса:

— Всё, в зону…

— Ну дайте хоть на руках, его подержать!

— Обойдешься. Уведите ее.

И откуда-то издали слышны музыка и песня: «Утро красит неясным светом стены древнего Кремля…»

Чиркнув колесами по посадочной полосе, «боинг» компании «Delta» катил к аэровокзалу.

У выхода с эскалатора толстая негритянка в синей униформе делила ручей пассажиров — граждан США к правым будкам паспортного контроля, а туристов — к левым.

— Visitor? This way…

Николай, проходя со своей дорожной сумкой налево, посмотрел вслед пацану и его сестренке, которые ушли направо со свои ми новыми родителям и.

В будке паспортного контроля черная пограничница стала придирчиво рассматривать его паспорт и визу, но спросила вежливо:

— How long you are going to stay in US? Where are you going to live? [Как долго вы собираетесь пробыть в Соединенных Штатах? Где собираетесь жить?]

Николай заученно отвечал по-русски:

— Я прилетел на пластическую операцию. Мой доктор Семен Шапиро, его телефон…

Пограничника нахмурилась: — English! It's United States not your Russia! [Английский! Это Соединенные Штаты, а не ваша Россия!]

Николай достал из кармана пиджака листок бумаги и протянул ей.

— Йес, инглиш.

Она взяла листок, прочла вслух:

— «I came to USA for plastic surgery…» — Глянула на Николая и снова в бумагу: — «My doctor is Sam Shapiro Jr. His telephone number is (212) 423-97-99. I have one thousand dollars cash and VISA credit card to pay for surgery. I will stay with my friend at his house on Brighton beach. Thank you!» ["…У меня тысяча долларов наличными и кредитная карта «Виза». Я остановлюсь в доме моих друзей на Брайтон-Бич. Спасибо"] — И опять подняла глаза на Николая: — H-mm… Why you need that surgery? I like your scar. [Зачем тебе эта операция? Мне нравится твой шрам.]

Шлепнув печать в паспорт, протянула его Николаю и — с белозубой улыбкой:

— Okay! Welcome to America, Mister Umansky!

Николай невольно улыбнулся:

— Спасибо, "белоснежка"

— What?

— Сенкю.

— Good luck!

Пройдя мимо этой «белоснежки», Николай не удержался и оглянулся на нее еще раз.

Чемодана у него не было, и вслед за другими пассажирами налегке он направился к выходу. Но таможенник ткнул пальцем в его дорожную сумку:

— Open your bag.

Николай открыл сумку.

Таможенник заглянул в нее.

В сумке лежали два свитера, дождевик, спортивные шаровары, пара запасных трусов и потертый карманный русско-английский словарь. Таможенник взял в руки словарь, бегло пролистнул его, увидел, что какие-то страницы в нем загнуты, а некоторые слова аккуратно подчеркнутыми, протянув Николаю словарь, повторил, слова «Белоснежки»:

— Welcome, Mister Umansky!

Николай вышел из зала досмотра и оказался перед широкой стальной стеной, которая медленно раздвинулась, впуская наконец-то его в Америку.

Он шагнул вперед с тем ознобом в животе и груди, с каким идут на первое свидание и на первое убийство.

Однако за дверью оказалась не Америка, а толпа русских эмигрантов, которые держали над головами картонные таблички с русскими надписями «ИНТУРИСТ», «Роза, с приездом!», «ПРИВЕТ УРАЛУ!» и громко звали своих новоприбывших родственников и друзей:

— Гарик, мы здесь!

— Саша, сюда!

Николай остановился в растерянности.

Но тут от толпы отделился плечистый сорокапятилетний испанец с табличкой «Уманский/Umansky», шагнул к Николаю.

Николай протянул ему руку:

— Николай Уманский.

Но тот, нахмурившись, открыто уставился ему в лицо, на шрам.

— А больше они никого не могли прислать?

На лице Николая обозначились желваки, но он продолжал стоять с протянутой для рукопожатия рукой.

— Родригес, — недовольно пожал ее испанец. — Let's go!

И двинулся к выходу из аэровокзала.

Николай последовал за ним, глядя на короткую, но мощную шею Родригеса.

Они вышли из аэровокзала, прошли к автостоянке, забитой машинами. Сев за баранку спортивного «бьюика» с откидным верхом, Родригес требовательно протянул Николаю правую ладонь:

— Документы! Всё из карманов!

— Зачем? — удивился Николай.

— Без вопросов! Или тут же полетишь назад! Ну!

Только теперь Николай уловил в русском произношении этого испанца какой-то нерусский акцент.

Поколебавшись, он нехотя отдал Родригесу паспорт, авиабилет, кредитную карточку и деньги.

— Это все? Точно? — Родригес положил его вещи в пластиковый пакет.

Николай, порывшись в карманах, выгреб несколько смятых русских сторублевок.

Родригес забрал и это, кивком показал на часы Николая и жестом потребовал их:

— Русские?

Николай снял часы. Родригес бросил их в пластиковый пакет с документами Николая. Затем тронул машину и сказал примирительно:

— Все отдам. Завтра перед вылетом.

— Перед вылетом куда?

— В Москву, куда! Утром выполнишь заказ, получишь десятку и сразу — домой! Чтоб с концами!

Николай отвернулся с непроницаемым лицом.

Родригес завел мотор, включил скорость и повел машину к выезду на Хайвей.

Николай искоса посмотрел на ручку переключателя скоростей, затем на бычью шею Родригеса.

Родригес прибавил газ.

Мелькали гигантские рекламные стенды: «TOYOTA», «SONY», «FINLANDIA» и «JAMAICA». На последнем голая, чуть не на полкилометра, красотка в солнечных очках лежала на пляже под пальмами…

Потом поверх рекламы, деревьев и крыш выплыли — как в мираже — знакомые по фото и кино очертания американских небоскребов.

Когда проезжали через Манхэттен с Ист-Сайда на Вест-Сайд, Николай невольно завертел головой по сторонам — небоскребы… рикши… потоки авто… конные фаэтоны… аллеи Централ-парка…

— Нравится? — усмехнулся Родригес.

— А где работа? Здесь?

Родригес недовольно нахмурился:

— О работе завтра поговорим. Бздишь, что ли?

Николай насмешливо усмехнулся:

— Ага!.. Ты где по-русски дрочился?

— В Ленинграде! — с гордостью сказал Родригес. — Десантное училище Генерального штаба!

— Иди ты!

— Сука буду! Нас готовили прыгать в Боливию и строить там социализм.

— И?

— Что «и»?

Николай промолчал.

— Я нажрался социализма в Ленинграде, с меня хватило, — сказал Родригес.

— И в бандиты пошел? — усмехнулся Николай.

— Ну, — подтвердил Родригес. — А что еще делать с такой подготовкой?

В огромном, как ангар для «боинга», магазине, забитом мужской и женской одеждой, Родригес переодел Николая во все американское — костюм, туфли, рубашку, носки. И даже бейсбольную кепку купил американскую, с надписью «YANKEES». А пакет с российской одеждой выбросил в мусорный ящик. И пояснил:

— Чтоб от тебя не воняло этим московским дерьмом. Жалко, лицо тебе нельзя прикупить. Впрочем, американцы любят уродов — смотри, как на тебя эта сука вылупилась.

Действительно, молодая кассирша с открытым интересом разглядывала Николая.

Николай усмехнулся Родригесу:

— А ты не американец?

— Я что? Урод? — сказал тот. — Я испанец!

В сумерках за окном китайского ресторана вспыхивала и гасла неоновая реклама дешевого мотеля «Motor Inn». Чуть подальше мост Джорджа Вашингтона светился и гудел от постоянного потока машин. А за мостом был Нью-Йорк с его морем огней и сияющими небоскребами.

Объедая сладкие свиные ребрышки, Родригес разговорился:

— Не обижайся, друг. Думаешь, мне нравится торчать тут в Нью-Джерси? Я ненавижу эту китайскую жрачку. Нам бы сейчас русской соляночки съесть — брайтонской, в ресторане «Садко». Но Брайтон сейчас забит русскими туристами, я не могу тебя там светить, тем более — с таким шрамом…

Николай молча встал из-за столика, подошел к стойке раздачи, взял себе еще порцию свиных ребрышек. Пожилая толстуха американка, стоявшая за стойкой, пальцем показала на его шрам:

— Is it real?

Николай не понял, повернулся к Родригесу:

— Что она хочет?

— Я ж говорю: уроды, — усмехнулся гот. — Ей нравится твой шрам. Спрашивает — он натуральный? — И толстухе: — Real, real! Fuck off!

Николай вернулся от стойки, сел за столик и, продолжая есть, спросил после паузы:

— Слушай, а ты был в Монтане?

Родригес, перестав есть, изумленно уставился на Николая.

Но Николай продолжал, есть.

— Нет, — сказал Родригес. — Я не был в Монтане, я из Коста-Рики.

Ночевали в том же «Motor Inn», в комнате с. двумя кроватями. Под гул соседнего моста Родригес отвернулся в своей кровати и начал храпеть.

Николай на второй кровати, с усмешкой поглядев на Родригеса, закрыл глаза.

Спустя минуты три Родригес, продолжая храпеть, осторожно повернулся, посмотрел на спящего Николая.

Николай дышал глубоко и ровно, как во сне.

Родригес, продолжая похрапывать, встал, взял с кресла одежду Николая, стал проверять карманы.

Николай сквозь ресницы смотрел на него.

Но карманы у Николая были пусты, Родригес вернулся в свою кровать и через минуту захрапел по-настоящему.

Репродуктор висел над дверью барака, рядом с транспарантом «БЕРЕГИ ЧЕСТЬ СМОЛОДУ!», и гремел на всю зону:

Утро красит нежным светом

Стены древнего Кремля.

Просыпается с рассветом

Вся советская страна!..

Под эту песню двести зэчек строились в колонну, а начальник по режиму бегал вдоль рядов и кричал: «Быстрей! Построились, девки, быстрей! На работу колонной! Шагом — арш!» Колонна двинулась и зашагала — вдоль забора с колючей проволокой… лагерных вышек с охраной… да тощей свиноматки с грязными поросятами, которые рылись под окнами лагерной кухни…

Кипучая! Могучая!

Никем непобедимая,

Страна моя, Москва моя,

Ты самая любимая!..

В сопровождении вохры и собак колонна уже выходила через ворота лагеря за зону, когда на кухне открылось окно и повар выбросил во двор чан с картофельными очистками. Эти очистки шмякнулись рядом с трехлетними Юркой и Николаем, и в ту же секунду к ним подлетели поросята со свиноматкой. Хрюкая и чавкая, свиньи набросились на очистки. А повар, глядя на них сверху, из окна, очистил себе яблоко и швырнул яблочную кожуру детям. Юрка и Николай дернулись за кожурой, схватили и стали жевать, но и свиноматка ринулась на эту кожуру, уткнулось рылом Юрке в лицо.

Юрка упал и стал реветь, но свиноматка продолжала тыкаться рылом ему в лицо, чтоб отнять яблонные очистки.

Испугавшись, что она сожрет его дружбана, трехлетний Николай схватил ее за ухо, потянул от Юрки. Свиноматка задергала головой, пытаясь отбросить его, но Николай не отпускал, а впился ей в ухо зубами. Свиноматка завизжала и, словно тряпичную куклу, отшвырнула его, он шмякнулся в грязь.

Тут из колонны, проходящей через лагерные ворота, вырвались две молодые женщины и с криками «Коля!!», «Юра!!!» побежали к малышам.

Начальник охраны закричал им: «Назад!! Стой, стрелять буду!», но женщины, не обращая внимания, продолжали бежать к своим детям.

Собаки рванули с поводков, начальник охраны выстрелил в воздух, колонна бросилась врассыпную, собаки кинулись на женщин, и начальник выстрелил еще раз.

Одна из женщин — круглолицая, с ямочками на щеках — упала, не добежав двух шагов до Николая, и прошептала последнее:

— Коля…

А репродуктор продолжал греметь:

Холодок бежит за ворот,

Шум на улицах слышней.

С добрым утром, милый город,

Сердце Родины моей…

Утром по нью-джерсийскому хайвею катил маленький серый грузовичок с запыленным номером, В его кузове лежали старая машинка для стрижки травы, складная лестница, грабли, садовые ножницы и прочий садовый инструмент.

А в кабине сидели Родригес и Николай, на ходу доедали гамбургеры. На Николае был новый недорогой пиджак и бейсбольная кепка «Yankees».

— О'кей, — сказал Родригес и свернул под указатель «Scarsdale». — Мы у цели.

Грузовичок углубился в безлюдные зеленые улицы, больше похожие на парковые аллеи,

Николай присмотрелся. Настоящие поместья — каждый двор как парк, и в глубине — двухэтажный или трехэтажный особняк, плавательный бассейн, стриженые газоны, детская площадка, теннисный корт и гараж на пару машин.

— Well… — сказал Родригес. — D'you like it? [Тебе нравится это?]

Николай молчал.

Родригес сбавил скорость:

— Okay. Here we are. — И, достав из бардачка широкий, в упаковке, лейкопластырь «Bendaid», протянул его Николаю.

— Что это? — спросил тот.

Родригес вскрыл упаковку, извлек пластырь:

— Заклей свой шрам.

— Зачем?

Родригес разозлился:

— Do it! Делай!

Николай нехотя повиновался.

Родригес дал ему темные очки и сказал миролюбивее:

— И это…

Затем остановил машину, с озабоченным видом вышел из кабины, открыл капот. Держа в руке тряпку, свернул пробку радиатора и тут же резко отстранился от выброса пара.

— Shit!

Николай подошел к нему.

— О'кей! — Родригес посмотрел на часы и кивнул в сторону выезда со двора, который они проехали. — Сейчас оттуда выедет синий «торус». Это домработница поедет в магазин. И тогда — твое время. Войдешь во двор, там, в глубине — оранжерея. В оранжерее баба, слегка чокнутая, у нее эта болезнь… ну, с еврейской фамилией — Кацнельсон, Даркинсон?.. Ты понял?

— Еще нет…

— Fuck! Ну, муж хочет избавиться от нее. Ты, как случайный грабитель, влез, изнасиловал и… На все — сорок минут. Ясно?

Николай посмотрел ему в глаза:

— И?

— И возвращаешься! — нервно сказал Родригес. — Я буду здесь. Буду ездить вокруг квартала. Что ты смотришь? Мы говорили с Москвой, нам сказали — ты профессионал. Так?

— Так… — Николай протянул руку Родригесу.

— Что? — удивился Родригес.

— Пушку.

— Are you creasy? Какая пушка?! Руками! Пушкой тут любой черный…

В глубине двора показался верх синего «торуса» с тридцатилетней мулаткой за рулем.

— There she goes! — прервал себя Родригес. — Атас!

Проехав за деревьями и кустами, «торус» выехал из каменной арки, мулатка притормозила, бросила Родригесу «Shi is there. Go» [Она здесь. Иди. ] и укатила прочь.

— Все! — сказал Родригес Николаю. — Пошел!

Но Николай не спешил:

— А в оранжерее кто эта баба? Русская?

Родригес вспылил:

— Какая разница? Фули ты время тянешь?

Николай усмехнулся:

— У меня же сорок минут. Она русская?

— Нет! Не русская! Иди! Или у тебя не встанет на нерусскую?

Николай усмехнулся и еще раз взглянул на шею Родригеса.

Да так, что Родригес невольно провёл по шее рукой — словно закрываясь. Но в следующую секунду Николай уже закрыл глаза темными очками и пошлепал ладонью по липкому пластырю на своей щеке.

— За сорок минут мы с корешем два ларька взяли, — сообщил он. — В детстве еще.

И расслабленной походкой направился к каменной арке.

Оглушительно кудахча и хлопая крыльями, куры метались по темному ночному курятнику. Пух и помет летели в разные стороны. Шестилетние Юрка и Николай, растопырив руки, пытались загнать в угол одну из кур. Курица бегала от них кругами, кося глазом…

Пройдя под каменной аркой выезда со двора, Николай — на виду у Родригеса — шел в глубь аллеи. Затем, когда кусты и деревья парка скрыли его от Родригеса, снял темные очки и сорвал со щеки пластырь.

Впереди, в глубине аллеи открылся вид на плавательный бассейн, а подле бассейна стоял большой каменный дом и сбоку прилегала к дому стеклянная оранжерея.

Но Николай не спешил туда. Оглядевшись по сторонам и посмотрев поверх кустов на соседнюю виллу, он круто свернул и пошел туда через кусты, изгородью разделявшие территорию двух дворов.

Однако угрожающий собачий рык и взлай остановили его и заставили отпрянуть.

За кустами две оскаленные псиные пасти с белыми клыками и красными от злобы глазами роняли слюни в ожидании его крови и мяса.

— Мать вашу! — в сердцах сказал им Николай, вернулся на аллею и увидел Ее.

Она — пожилая худенькая блондинка с тростью во вздрагивающей руке — вышла из оранжереи, приветливо говоря ему по-английски:

— I've seen your car. You have some problems with it and need a phone, right? Come here…

Ее чистый оксфордский английский журчал таким слитным ручьем, что понять ее смог бы далеко не каждый американец. А уж Николай тем паче не разобрал в этой каше ни слова и попробовал знаками объяснить, что хочет только пройти через ее двор на соседнюю улицу.

Она закивала, как будто поняла, а потом жестами стала зазывать его в оранжерею.

— Come here, sir. Come here…

Николай в растерянности огляделся.

За живым забором из кустарника продолжали рычать два черных ротвейлера, за воротами его ждал Родригес…

Он снова посмотрел на эту американку.

Приветливая и еще совсем не старая леди, похожая на актрису Гурченко и сразу располагающая к себе. Стройная фигура, длинная юбка в обтяжку, попка — класс, и грудка торчит под мужской рубашкой. А на руках белые перчатки, перепачканные землей. Да, она еще вполне…

Между тем блондинка сошла и оранжерею и обернулась, снова зазывая Николая следовать за ней.

Он последовал.

В оранжерее, увешанной горшками с какими-то вьюнами и цветами, было тепло, даже жарко. Блондинка подошла к длинному столу с ящичками рассады, сдвинула их, и Николай увидел телефон.

— Please. You can call your mechanic.

Теперь до него дошло. Она думает, что у него испортилась машина, и предлагает ему позвонить механику.

— No… No механик, — сказал он. — Слушай, леди, тебя хотят грохнуть. Ну, убить, понимаешь? — И для наглядности выразительно чиркнул себя ладонью по горлу, а потом ткнул в американку пальцем. — Тебя — к-х-х! Муж! Твой муж тебя заказал, понимаешь?

Она пристально смотрела ему в глаза.

— Ну, он тебя грохнуть хочет, дура! — снова объяснил Николай. — Пиф-паф! Харакири!

Женщина выслушала его внимательно, но поняла по-своему.

— You're not going to kill me, are you? Would you take money instead? [Ты не собираешься меня убить, а? Может просто возьмешь деньги?]

— Мани о'кей! — удовлетворенно сказал Николай. — О'кей мани…

— Just a minute!

Женщина открыла ящик стола, но вытащила из него не деньги, а пистолет. И, опираясь одной рукой на трость, вторую, с пистолетом, направила на Николая:

— Get out, motherfucker! I'll kill you…

Но пистолет в трясущейся руке не испугал Николая. «Бля! — сказал он в досаде и резким жестом рубанул по этой руке так, что пистолет отлетел далеко в сторону.

Однако эта дура с болезнью Паркинсона оказалась не из робких. Тростью стала лупить Николая, а когда он выхватил трость, тут же схватила горшок с цветами, швырнула в Николая и, тряся головой, побежала в дом, крича: «Police! Police!»

В ночном курятнике, растопырив руки, они оба прыгнули на убегающую курицу. Николай накрыл ее своим телом, курица стала вырываться из-под него, Юрка схватил ее за крыло.

— Есть!

Держа трепыхающуюся курицу за шею, они тут же свернули ей голову. Разорвали на части и стали с жадностью есть — сырую, теплую, с кровью и перьями…

Этого Николай уже не мог допустить. Рванувшись с места, он забежал блондинке дорогу, схватил за шею, сказал угрожающе:

— Но полис! Понимаешь? Но полис! Ай нот киллер!

Она, вслушиваясь в его речь, спросила озабоченно:

— Are you German?

— Я новую жизнь начинаю, — объяснил он. — Понимаешь? Нью лайф! Но криминал!

— Yes! Yes! 1 want new life! — горячо сказала она и рванула на себе рубашку, открывая грудь. — Take me! Take me to new life! Fuck me, motherfucker! Can you fuck me now?

Николай озадаченно наморщил лоб:

— Ты что, совсем? Чокнулась?

— Please! — горячей скороговоркой продолжала она. — My husband doesn't want me. I didn't have fuck four years! But I'm rich! Give me new life and I'll give you everything I have? [Пожалуйста! Мой муж не хочет меня. Мы не спим с ним годами. Я богата. Подари мне новую жизнь, и я отдам все, что у меня есть!]

Но Николай ухватил в ее речи только одно слово.

— Хазбанд! — вспомнил он. — Правильно — хазбанд. Имей в виду: твой—хазбанд—кил—ю. Понимаешь? Ай — нот — кил! Ай — старт—нью—лайф. Без криминала. No криминала. Понимаешь?

— Yes, yes! You aren't criminal. You want new life — me too. And I'm rich! Would you take me with you? Please! [Ты не преступник. Ты мечтаешь о новой жизни — я тоже. Я богата. Ты не можешь взять меня с собой? Пожалуйста!]

— Но они могут вызвать другого и грохнуть тебя, — продолжал втолковывать Николай. — Эназер киллер! You! Ферштейн? — И, показав на нее пальцем, опять выразительно чиркнул ладонью под своим подбородком. — К-х-х! Нот ми! Ю! Эназер…

Но вместо «спасибо» она вдруг, плача, упала перед ним на колени:

I have a house in Arizona. Take me there! Please! Or kill me! I can't stand it here any longer! I don't want such life… [У меня дом в Аризоне. Возьми меня с собой! Пожалуйста! Или убей! Я не хочу здесь оставаться! Я не могу так жить…]

— Дура! — разозлился он. — Не буду я тебя убивать. Понимаешь? Не буду. Ну тебя на хер! — И, махнув на нее рукой, Николай поднял с пола пистолет и вышел из оранжереи.

Сокрушенно крутя головой, пошел по аллее к выходу и по дороге швырнул пистолет в бассейн.

Сунув за пазухи по еще одной обезглавленной курице, Юрка и Николай осторожно выглянули из курятника…

А в доме пожилая тетка в нижней рубахе, маленькая и субтильная, как Дуся Германова, засыпала в дробовик крупную соль и подошла к открытому окну.

Освещенные луной, Юрка и Николай через двор бежали к забору.

— Сволочи детдомовские! Гады! — закричала тетка и выстрелила из дробовика.

Выстрел прозвучал, когда Николай прошел уже полпути от оранжереи до парадной каменной арки. Николай рефлекторно отпрыгнул в кусты и упал, вжавшись в землю головой и ожидая нового выстрела.

Но никто не стрелял в него, и вообще больше не было слышно ни звука.

Он приподнялся, осторожно выглянул из-за куста, а потом — пригнувшись, зигзагом и короткими перебежками — вернулся назад, к оранжерее.

Блондинка лежала посреди оранжереи — уже мертвая. В ее руках было старое ружье, «винчестер». А из-под ее левой груди медленно вытекала на землю густая алая кровь.

— Ё-моё! Зачем?! — с мукой в голосе сказал Николай. Когда он вышел на улицу, Родригес чуть не сбил его своим грузовиком.

— Quick! Быстрей! Садись!

Николай сел в кабину, и Родригес дал газ.

— Ну? — нетерпеливо спросил Родригес. — Всё о'кей?

Николай молча смотрел прямо перед собой.

Родригес повысил голос:

— Ты ее сделал или нет?

— А?

Родригес психанул:

— Ты глухой? Я тебя спрашиваю по-русски: ты сделал ее?

— Да…

— Ну так и скажи! — облегченно выдохнул Родригес. — Час с инвалидкой мудохался! Потому и нет у вас порядка в России?

Николай посмотрел на него тяжелыми остановившимися глазами, и Родригес занервничал.

— Ладно, я шучу…

Он вывел машину на хайвей и погнал на юго-восток. Слева и справа мелькали бензоколонки Sunoco, Texaco и Exxon, плоскокрышие магазины и рестораны с яркими рекламными вывесками-щитами, а потом все это разом кончилось, и шоссе пошло через лес.

Николай вдруг схватился одной рукой за живот, а другой зажал себе рот. Захрипел, и его тело задергалось в рвотных судорогах.

— В чем дело? — изумился Родригес. — Ты что, первый раз бабу сделал?

Николай промычал сквозь пальцы:

— Это твой гребаный гамбургер… Стоп!..

Родригес прижался к обочине, Николай выскочил из машины и, сгибаясь от рвотных порывов, побежал в лес.

Глядя ему вслед, Родригес выругался в сердцах:

— Fuckin' weak belly! [Гребаный слабак!]

И, нервно поглядывая в зеркальце заднего обзора, закурил.

Мимо проносились легковые машины и тяжелые грузовики — от их скорости воздушная волна ударяла по его грузовичку и. качала его.

Потом где-то за деревьями проклацали колеса поезда. А Николая все не было…

Родригес не выдержал и вышел из машины.

— Bustard! — выругался он, отшвырнув сигарету и направляясь к лесу. — What fuckin' ugly monsters they send us! [Посылают же уродов!]

А войдя в густой кустарник, позвал:

— Николай! Эй, Нико…

Жесткий, как топорищем, удар ребра ладони по его бычьей шее оборвал этот зов.

Родригес еще тихо оседал на подгибающиеся колени, когда второй такой же удар по сонной артерии отключил его полностью.

— То-то, сука! — в запале произнес Николай. — И скажи спасибо, что я новую жизнь начинаю. А то б я тебя отправил в Боливию! Строить социализм…

Нагнувшись над Родригесом, Николай вытащил из его карманов пакет со своими документами и кошелек. Достал деньги из кошелька, посчитал.

— Сука! — сказал Николай бездыханному Родригесу. — Тут моих девять сотен, а твоих только одна. Ты мне еще девять штук должен! Понял?

И пошел из леса к гудящему от машин шоссе.

Там он сел за руль грузовичка, дал газ, доехал до первого пересечения с какой-то другой дорогой, свернул, выбросил в кювет кошелек Родригеса и помчался, сам не зная куда.

Скорость и прекрасное шоссе с летящими по этому шоссе американскими машинами пьянили ему душу. Он включил радио, и оно тут же отозвалось джазовой музыкой.

— Эй, Америка! — крикнул он в полный голос. — Я здесь! Даешь Монтану!

Забор был высокий, глухой, дощатый.

Но им было по десять, и они уже были профессионалы. Николай фомкой поддел доску и отжал ее почти без скрипа. Юрка нырнул первым, Николай вторым.

За забором, в темном саду, стояла голая гипсовая баба с веслом, и Юрка, даже спеша к темному дачному дому, невольно остановился, засмотрелся на эту голую красотку.

Но Николай дернул его, и они, таясь, подбежали к темным окнам дачи.

Форточка одного из окон была призывно открыта.

Николай встал спиной к стене, сцепил руки замком, и Юрка, ступив в «замок», залез Николаю на плечи. Подтянулся и нырнул в форточку.

Через минуту они уже были внутри и выгребали из холодильника на пол целое пиршество — финский сервелат, буженину, сыр, помидоры, чешское пиво, шоколад «Победа»… И жадно ели все подряд — смачно чавкая, запивая пивом…

Портрет Горбачева смотрел на них со стены, с календаря 1986 года.

Юрка рыскнул по тумбочкам, нашел папиросы «Казбек» и сигареты — «Столичные» и «Ту-134».

Закурили и развалились на полу среди жратвы.

И тут на подоконнике, среди газет «Правда» и «Известия» с фотками того же Горбачева, Юрка углядел край глянцевого журнала. Потянул и охнул.

— Ёп-тать! Смотри — «Америка»!

Действительно, это был журнал «Америка».

Оба легли животами на пол и, продолжая курить, жевать и пить пиво, стали рассматривать журнал. Он был целиком посвящен штату Монтана, и фотографии были просто потрясающие — изумительные горы… сказочные леса в порке Йеллоустон… синие горные озера, ковбои или охотники на конях… рыбаки с огромными рыбинами в руках… ранчо в райских садах… лыжные курорты… гейзеры… катание на собачьих упряжках… и на яхтах по озерам… и стремительные спуски на каноэ молодых мужиков и детей по горным рекам — все в брызгах, в кипении бурных потоков воды… и, наконец, восхитительные двенадцатилетние амазонки — индианки в индейских нарядах с луками в руках и верхом на замечательных скакунах…

— Ёп-тать! Где это? — сказал Юрка.

— «Штат Монтана, — прочел Николай, — находится па северо-западе США. Население—800тысяч человек, средний доход на каждого человека — 25 ООО долларов в год, 70 процентов жителей имеют свои дома…»

— Все! — решительно сказал Юрка. — Писец! Едем в Монтану!

— Ага, завтра! — саркастически усмехнулся Николай.

Но Юрка уже завелся, сказал лихорадочно:

Можно рвануть через Финляндию — легко, я читал! А можно протыриться в Шереметьево, спрятаться в багаже. Представляешь, прилетаем в Монтану! Чур, я женюсь на индианке!..

Они так увлеклись, что не услышали появления опасности — нога в кирзовом ботинке вдруг грубо прижала Николая к полу с такой силой, что он захрипел, И острие финского ножа уперлось Юрке в шею.

— Та-ак… — сказал застукавший их охранник дачного поселка. — В Монтану наладились? Я вам счас покажу Монтану! Ты, жених, ну-ка вставай! Помалу вставай, тихо. Так. Спускай штаны, сволочь!

Медленно спуская штаны, Юрка плаксиво заныл:

— Дядя, мы не будем больше! Честное…

— Конечно, не будешь. — Охранник извлек из брюк свой ремень. — Снимай и повернись жопой. Ну!

Юрка с плаксивым «Дядя, ну, пожалуйста, не бейте…» опустил штаны и повернулся спиной к охраннику. Тот приказал:

— Руки в пол! Ну!

Юрка послушно согнулся, уперся руками в пол.

Охранник перебросил финку из одной руки в другую, направил ее на Николая.

— Так, теперь ты. Штаны! Ну!

Николай тоже спустил штаны.

Охранник сложил ремень пополам, как для порки.

— Стань рядом с ним!

Николай повиновался.

Но вместо порки охранник вдруг набросил ремень Николаю на шею и затянул.

— И молчи, сучонок! — приказал он. — Дернешься — удушу!

Николай молчал.

Охранник расстегнул свою ширинку, шагнул к белому Юркиному заду и, держа в одной руке финку, а во второй ременную петлю с Николаем, уже изготовился к действу, когда…

Николай вдруг двумя руками ухватился за ремень, вырвал его из руки охранника и бросился ему в ноги, вцепился зубами в голую ляжку:

Охранник взвыл и финкой с размаху полоснул Николая по лицу и шее.

Кровь брызнула во все стороны — на ноги охранника, на голый Юркин зад…

* * *

Белый «Кадиллак» прокатил в потоке машин по Пятой авеню и остановился у одного из высоких офис-билдингов. Прекрасно, с итало-гангстеровским шиком одетый мистер Сэм Блюм открыл заднюю дверь и вышел из машины, а шофер остался ждать его в «кадиллаке». Докурив сигарету, мистер Блюм швырком пальцев отбросил ее, огляделся по сторонам и вошел в высокие вертящиеся двери здания.

В богатом, отделанном мрамором лобби-вестибюле, за длинной мраморной стойкой с несколькими мониторами и телефонами сидели два портье и охранник с «воки-токи».

Мистер Блюм подошел к ним, сказал с заметным акцентом:

— Nice, Clean and Perfect Agency Inc.

— Тридцать четвертый этаж.

— Спасибо.

Блюм прошел к лифту, поднялся на 34-й и решительно толкнул высокую матовую дверь с золотыми буквами «Nice, Clean & Perfect Agency Inc.».

Элегантная пожилая секретарша с удивлением посмотрела на нежданного визитера:

— Чем могу вам помочь, сэр?

Блюм вручил ей свою визитку:

— Отнеси своему боссу.

Секретарша взглянула на визитку — «Сэм Блюм, президент. Импорт-экспорт интернэшнл».

— У вас назначена встреча, сэр?

— It's okay, отнеси.

Секретарша с сомнением посмотрела на него.

Синий костюм от Gianni Versace, галстук от Gucci, лакированные итальянские туфли, а на руке два перстня из платины. Брр! Так одеваются только разбогатевшие плебеи и актеры, играющие чикагских гангстеров 30-х годов.

Но и отбрить такого нувориша секретарша не решилась.

— Я не уверена, что мистер Лонгвэлл здесь. — И она прошла в кабинет своего босса.

Мистер Блюм сел в кресло и огляделся.

Стены приемной были скупо, но элегантно украшены рекламой «Nice, Clean & Perfect Inc.», в том числе большими, на полстраницы объявлениями в «Нью-Йорк таймс» и «Лос-Анджелес таймс», и эти объявления давали полное представление о деятельности агентства.

BEST HOUSEKEEPERS & NANNIES FROM EUROPE

Наши домработницы и няни из Европы и Филиппин работают в лучших домах Беверли-Хиллз, Род-Айленда и Силвер-Спринг. Трудолюбивые, с европейским образованием и манерами. Отличные рекомендации, проверенные биографии.

Билл Лонгвэлл, хозяин агентства и бывший детектив Интерпола, имеет связи с полицией всех европейских стран и гарантирует полную проверку вашей будущей работницы.

Объявления были украшены фотографиями этих домработниц — миловидных, но без блядства в глазах, — филиппинок, немок и финок. А буклеты агентства, которые лежали на столике у кресла посетителей — дорогие, на лучшей бумаге — и которые мистер Блюм бегло полистал, завершали характеристику агентства. Судя по буклетным фотографиям вилл и домов, где работали поставляемые агентством няни и сиделки, клиентами агентства был даже не средний класс, а адвокаты, хирурги, кинозвезды и преуспевающие бизнесмены.

Между тем секретарша задерживалась, почтительно выжидая, когда хозяин завершит телефонный разговор.

— О нет, мадам! — говорил шестидесятилетний респектабельный и слегка полнеющий Билл Лонгвэлл. — Мое агентство не только проверяет их биографии. Каждые шесть месяцев я лично объезжаю всю свою клиентуру в Беверли-Хиллз, Палм-Спринг так далее. Спрашиваю, чем мои клиенты недовольны, какие пожелания… Да, мадам, конечно, все мои няни и сиделки с европейским образованием, дву- и даже триязычные… Да, мадам, мой секретарь вышлет вам наши буклеты прямо сейчас! Да, мадам, я буду счастлив помочь вам выбрать лучшую сиделку для вашего мужа…

Лонгвэлл положил трубку, а секретарша молча подала ему визитку Блюма.

Едва взглянув на нее, Лонгвэлл испуганно вскочил с кресла:

— Что? Он здесь?!

И на глазах изумленной секретарши сам метнулся к двери и сам пригласил посетителя в свой кабинет:

— Сэм! Что случилось? Заходи! — И показал секретарше на дверь: — Джесси…

Секретарша, еще более изумленная, вышла из кабинета в приемную, села за свой стол и озадаченно покрутила головой. Потом коснулась пальцем кнопки селектора.

— Сэр, вам чай или кофе?

— Ничего, И отмени мою поездку на Западное побережье.

— Что?! — изумилась секретарша.

— Я сказал: отмени мой вылет в Лос-Анджелес и всю поездку! — жестко ответил Лонгвэлл.

— Но, сэр! Уже все заказано и оплаче…

Нажатием кнопки Лонгвэлл отключил селектор и повернулся к Блюму, спросил озабоченно:

— На какой сроку него виза?

— На месяц, — ответил Блюм с тяжелым русским акцентом. — Он же прилетел якобы на пластическую операцию…

— А на какое число обратный билет?

— Он может улететь в любой день. Билет с открытой датой.

— У него есть деньги?

— Десять сотен. Он взял их с кошельком Родригеса.

— Там были и документы?

— Родригеса? Конечно. Автомобильные права…

— А ты уверен, что он выполнил заказ?

— И еще как! Супер!

И Блюм положил на стол свежую газету-таблоид. На ее первой странице был крупный заголовок «СМЕРТЬ В СКАРСДЕЙЛЕ. БОГАТАЯ ЛЕДИ ЗАСТРЕЛИЛАСЬ СРЕДИ ЦВЕТОВ!» и фото женского трупа посреди оранжереи.

— Читай, — сказал Блюм. — Даже нет следов насилия. Она сама застрелилась из «винчестера».

— Но это же глупо! Выполнить заказ, за который он мог получить двадцать тысяч — ведь ты им по двадцать платишь? Или меньше? — Лонгвэлл пытливо глянул на Блюма, но тот сделал неопределенный жест, и Лонгвэлл продолжил: — За такую работу ему можно было добавить! А главное, у меня есть новый заказ! Fuck! — произнес он с досадой. — Ты уже сообщил в Москву, что он сбежал?

— Еще бы! Они теперь встречают каждый рейс из Нью-Йорка, а мои ребята дежурят тут, в аэропорту. Но я не думаю, что он там появится.

Лонгвэлл постучал пальцами по крышке стола.

— Та-а-ак… Что мы имеем? В Москву он не полетит. А тут — куда ему деваться? Он знает английский?

— Откуда? Русский валенок! Две недели как вышел из зоны!

— Это ужасно! Десять сотен он спустит за неделю, а потом что-то украдет и погорит на ерунде. И полиция выйдет на твоего Родригеса. Кто забирал мои заказы из почтового ящика? Ты или Родригес?

— Конечно, Родригес. Неужели я буду ездить на почту?!

— Значит, как только полиция возьмет этого засранца… Лонгвэлл в панике забегал по кабинету. — Это ужасно! Я влип! Боже, как я влип!

— Сядь! — жестко сказал Блюм. — И успокойся. От Родригеса они ничего не узнают.

— Это я уже слышал! Пять лет назад! «Никто ничего не узнает!» И нате вам! Нет, если полиция возьмет Родригеса, он запоет у них в первый же день!

— Покойники не поют.

Лонгвэлл остановился:

— Что?!

— Родригес вчера ночью утонул в Канарси, — объяснил Блюм. — Это стоило десять штук, но я сюда пришел не потому.

— А почему?

— Этот Уманский видел там домработницу, филиппинку.

— Как видел? Почему?

— Потому что мудак Родригес ее засветил.

— О Господи!

— Ее нужно убрать.

— Ты с ума сошел! Только что хозяйка покончила с собой! А теперь домработница? Нет! Ни в коем случае! И вообще, этот русский — твой человек, ты должен его убрать!

— А ты — принять участие в расходах. Десять штук Родригес плюс я держу людей в аэропорту плюс и еще всякая мелочь… С тебя пятьдесят штук.

— Но это несправедливо! — возмутился Лонгвэлл. — Прокол на твоей стороне. И ты еще хочешь заработать на этом!

Лицо Блюма замкнулось, словно на него надели маску. Он покрутил платиновое кольцо на своей руке:

— Мы партнеры, не так ли? — И в упор глянул на Лонгвэлла. — А?

— Конечно, мы партнеры, — струсил Лонгвэлл. — А как же!

— Равные? Пятьдесят на пятьдесят? Да?

— Да…

— Но ты делаешь только чистую работу—ездишь в Беверли-Хиллз, Палм-Спринг, выпиваешь с клиентами и намекаешь, как легко мы можем помочь им избавиться от мужа или жены. И все! И на этом ты уже сделал четыре лимона, а я — вполовину меньше. Потому что я плачу за все технические расходы. И неизвестно, сколько мне будет стоить найти теперь этого засранца. Ты будешь платить свою долю этих расходов? Или?..

— Буду! Конечно, буду! — поспешно согласился Лонгвэлл. — Но вы должны найти его раньше полиции!

— Попробуем…

Теперь, когда было достигнуто статус-кво, Лонгвэлл возмутился:

— Что значит «попробуем»?!

Блюм встал:

— Меня зовут Савелий Блюм. И весь Брайтон знает, что Савелий Блюм не дает пустых обещаний.

Рыжее осеннее солнце грело и слепило даже сквозь смеженные ресницы.

Но Николай не открывал глаза.

Он лежал на пустом, теплом и высоком обрыве над морем, внизу под ним редкие ленивые волны шершаво накатывали на береговую гальку. Тихий Бостонский залив, простертый под обрывом до горизонта, серебрился под солнцем, как чешуя огромной сонной рыбины. По этому расплавленному серебру медленно двигались красивые яхты, рыбачьи катера с решетчатыми ловушками на крабов и скутеры под яркими парусами. Вдоль высокого берега парили в небе разноцветные дельтапланы. А под ними на берегу стояла цепочка красивых, все в зелени, домов и вилл.

Рай!

Правда, чем выше поднималось солнце, тем больше оживал пляж. Сначала поодаль от Николая расположились какие-то щебетливые старушки с нашлепками на носах — они принесли сюда свои раскладные матерчатые кресла и принялись щебетать не то по-английски, не то по-птичьи… А затем поблизости скатился и запарковался у края прибрежного откоса пыльный, большой и старый, как гнилое корыто, «плимут» с чавкающим мотором астматика. Хозяйка машины оставила все четыре двери нараспашку, и шестилетний пацан стал копошиться в этом «плимуте», крутить баранку и рычать, изображая крутого автомобильного гонщика. А его мать — ноль внимания, легла животом на пляжный песок с книжкой в руках и принялась загорать. Да еще музыку в машине оставила…

Николай, чуть подняв козырек, рассматривал ее сквозь полуоткрытые ресницы. Ей, наверно, лет тридцать… ноги в порядке… задница торчком… правда, конопатая вся и рыжая… зато каким-то быстрым движением расстегнула у себя на спине бретельки лифчика, и они упали от нее по бокам, обнажив солнцу всю ее спину… а колпачки лифчика, упираясь в песок, все-таки оставались на объемных сиськах, хотя и прикрывали их теперь не полностью…

Почувствовав взгляд Николая, эта рыжая зорким женским взглядом глянула в его сторону, их глаза встретились. Затем женщина снова уткнулась в свою книгу. Правда, лифчик поправлять не стала, и хороших, как сказали бы в России, размеров грудь притягивала к себе глаза Николая.

Но он превозмог себя, натянул бейсболку на нос и закрыл глаза.

Музыка в «плимуте» была не то джаз, не то марш (а точнее, «Болеро» Равеля), и под эту музыку Николай снова задремал…

Под эту же музыку по цементному полу ступали начищенные до блеска офицерские сапоги…

— Отряд, встать! Товарищ начальник колонии, восьмой отряд в составе…

— Садитесь, работайте… — перебила хозяйка начищенных сапог — крупная, в шинели и полковничьих погонах.

— Отряд, сесть! — приказал «бугор».

И двадцать малолеток в возрасте от десяти до двенадцати лет возобновили свою работу — сидя в телогрейках за тремя длинными столами на козлах, они вырезали, собирали и скручивали тонкой проволочкой бумажные цветы. А готовую продукцию складывали в большие дерюжные мешки…

Не задерживаясь в этом отсеке, начальница колонии шла дальше по производственной зоне — старому, еще дореволюционному цеху какого-то завода с облезлыми, в потеках и плесени, высокими стенами, с огромными окнами, забитыми шифером и фанерой. Под потолком висел выцветший транспарант «ВПЕРЕД, К ПОБЕДЕ КОММУНИЗМА ВО ВСЕМ МИРЕ!» и торчал раструб радиодинамика, из которого лилась музыка «Болеро»…

В следующем отсеке, где пацаны постарше делали из бумажных цветов надгробные венки, все повторилось:

— Отряд, встать! Товарищ начальник колонии, четвертый отряд в составе…

— Сидите, работайте…

И еще один отсек — тут четырнадцати-пятнадцатилетние парни сколачивали гробы.

И еще один, где ребята делали могильные кресты и металлические секции могильных оград.

Нигде не останавливаясь, начальница колонии не спеша прошла по производственной зоне мимо всех рабочих отсеков и оказалась на складе готовой продукции. Здесь тоже звучало «Болеро», а у открытого въезда на склад стояла трехтонка с опущенным задним бортом, уже загруженная — поближе к кабине водителя — могильными крестами и гробами, а дальше траурными венками и мешками с бумажными цветами.

Забросив — под присмотром офицера-воспитателя и шофера — последние венки и мешки в кузов и подняв задний борт машины, бригада четырнадцати-пятнадцатилетних грузчиков уселась на перекур, а офицер подал шоферу накладную.

— Распишись, шестнадцать крестов, семь гробов, тридцать венков и двенадцать мешков с цветами…

Шофер расписался, сел в кабину, завел мотор.

Тем временем в центре бригады грузчиков четырнадцатилетний Юрка уже трындел по-черному.

— Летом в Монтане средняя температура плюс 80 по Фаренгейту, а по-нашему плюс 22–24. Воздух потрясающий, Горбачев там был, сказал: с вас за воздух нужно брать налог/ Белых там 91 процент, индейцев и эскимосов 6 процентов…

Николай, слушая его, усмехался, а «бугор», увидев вошедшую начальнику колонии, запоздало вскочил и крикнул:

— Отряд, встать! Товарищ…

Но тут, прервав его, на склад влетел кто-то из малолеток, вопя во всю глотку:

— Травма в пятом отряде! Ужас! Егорову руку отрезало!..

Грузовик тронулся, выкатывая со склада, а офицер, начальница колонии, «бугор» и почти вся бригада грузчиков побежала в цех за малолеткой.

Николай и Юрка зорко переглянулись и…

В едином порыве они в два прыжка догнали выкатывающий со склада грузовик, в третьем прыжке оба уже уцепились за борт, а еще через секунду перемахнули через него и скрылись среди мешков с бумажными цветами…

Под все удаляющуюся музыку «Болеро» грузовик шел по заснеженному и грязному двору — мимо транспарантов с призывами «На свободу с чистой совестью!»… мимо Доски почета с портретами активистов-колонистов… мимо бетонного забора с колючей проволокой и сторожевыми вышками…

Подъехав к высоким железным воротам КПП, грузовик остановился.

Два охранника с длинными стальными шестами в руках подошли к нему и с силой стали тыкать этими шестами сквозь щели в досках кузова. И еще раз… Н еще…

Тупым и глухим звуком отзывались на эти удары новенькие гробы и могильные кресты… Пронзенные, трещали дерюжные мешки с бумажными цветами… Беззвучно охнул и схватился за бок лежащий под венками Юрка…

Поставив на место шесты, охранники откатили тяжелые ворота.

Грузовик выехал из ворот и покатил, подскакивая на ухабах, прочь от колонии — сначала через деревню, затем через заснеженный лес…

Мешки и венки в кузове грузовика зашевелились, из-под них выбирались четырнадцатилетние Николай и Юрка. Подтянулись к борту кузова и, когда грузовик на повороте снизил скорость, сиганули через борт на землю.

Приземлившись, Николай, проваливаясь в глубоком снегу, тут же побежал к лесу. Но, добежав до опушки, услышал сдавленный Юркин крик и оглянулся.

— Коля… — звал его Монтана, лежа в снегу на обочине дороги. Снег под его правым боком темнел от крови. — Коля, хэлп!!!

Николай проснулся, поднял голову и оглянулся на крик.

Оказывается, это кричал не Юрка Монтана, а рыжая американка.

— Хэлп! Хэлп! — вопила она, бегая вдоль берегового обрыва. — Джонни!!!

Николай рывком сел на камне — ему хватило мига, чтобы понять, что случилось.

Этот шестилетний пацан, сын американки, сдернул-таки ручку тормоза «плимута», и машина покатилась с откоса, рухнула в воду и на глазах у проснувшегося Николая теперь быстро тонула передком вниз. А в машине — этот шкет!

А эта рыжая бегает теперь вдоль берега и орет скутерам: «Хэлп!»

Николай вскочил, пробежал по валуну к обрыву и, не снимая ни брюк, ни туфель, прыгнул с обрыва.

Мутная ледяная вода обожгла разгоряченную кожу.

Николай в нырке сбросил туфли.

И тут же направил свое тело вперед, к тонущей машине.

Но перед самой машиной вынырнул, потому что вода в этом красивом заливе оказалась такой грязной — руки своей не увидишь.

«Плимут» был справа от него и теперь торчал из воды одним лишь багажником.

Николай схватил воздух и снова нырнул, целясь в заднюю дверцу машины. Не видать ни черта! И дыхалка кончается…

Все-таки он успел нащупать этого пацана, схватил его за волосы и, оттолкнувшись от машины ногами, дернул мальчишку наверх, как выдергивают морковку из грядки.

А вытащив мальчишку на берег, не стал слушать эту рыжую и даже оттолкнул ее от ее же сына — стал делать ему искусственное дыхание.

Рядом уже стояла толпа скутеров, а рыжая американка молилась своему американскому Богу:

— О God! Save him! Save him, please! I’ll do anything!..

После шестого принудительного вдоха мальчишку вырвало водой прямо в лицо Николаю, и пацан задышал, а мать бросилась перед ним на колени и стала рыдать.

— Johnny, I’m sorry! Johnny, please, forgive me!

— A по склону откоса уже катил и вниз машина полиции, «техничка» с лебедкой и микроавтобусик местного телевидения с надписью «North Shore TV News».

Позже он увидел себя на телеэкране — как он пытался на пляже уйти от фотографов и телеоператоров; как Лэсли догнала его, схватила за руку и силой повела к камере… и как бойкая молодая тележурналистка, стоя рядом с ними, что-то говорит насчет «рашен хироу», который «спас сына нашей школьной учительницы Лэсли О'Коллин»…

Сидя в своем пиджаке на голое тело, босиком и в просторных джинсах Лэсли, Николай хмуро смотрел эти местные теленовости — как «техничка» пытается вытащить из воды утонувший «плимут»… И как санитары «скорой» пытаются уложить Джонни на носилки, но пацан отказывается: «I’m fine! I’m fine!».:.

Тем временем Лэсли суетилась и носилась по дому — вытащила Джонни из душа и растерла его полотенцем, замочила в ванне всю мокрую и грязную одежду Николая и Джонни, засыпала стиральным порошком, распаковала замороженную пиццу и сунула ее в микроволновку, достала из холодильника и поставила на стол какую-то еду в маленьких бумажных контейнерах и бутылку виски… И при этом говорила без умолку:

— Don't warry about your shoes! I’ll go and buy you a new one. No! We'll go together! As soon as they'll bring my car… Your shoes, understand?

Но Николай не понимал, и она запросто стала перед ним на колени и показала на его босые нош, а потом даже сняла свои туфли.

— It — is — shoes. My shoes, — произнесла она медленно, разделяя каждое слово. И показала на его ноги. — Your shoes are drowned. In the water. Down. Bul-bul… — И стала изображать, как тонут. — But do not warry, I will buy you new shoes. I will pay for it. Okay? With my credit card…

Пацан стал помогать ей, показывая руками:

— What is your size? Small size… Or: big-size: Tell us your size…

Автомобильный гудок за окном прервал этот урок английского.

Лэсли посмотрела в окно.

Там «техничка» приволокла ее «плимут».

— Oh my God! — воскликнула Лэсли и выскочила во двор.

Николай и Джонни вышли за ней.

С первого взгляда стало ясно, что никуда эта Лэсли не сможет поехать ни сегодня, ни завтра: вся ее машина была в морской тине и грязи. Густая черная жижа сочилась из-под капота.

Лэсли в отчаянии села на порог и схватилась за голову:

— Oh my God!

— Sorry, ma'am, — сказал молодой водитель «технички», отцепляя трос. — That'll be sixty dollars. Cash only. [Шестьдесят долларов. Только наличными.]

— I don't have any cash; — в ступоре от потери машины произнесла Лэсли. — Check… [У меня нет наличных. Только чек…]

— No, madam. Cash only. — И водитель перестал отцеплять трос.

— Момент! — сказал вдруг Николай и вытащил из своего пиджака кошелек с деньгами.

Пользуясь садовой поливалкой и лампой-переноской, они закончили мыть машину лишь к полуночи.

При этом Лэсли, изредка окидывая Николая тем внимательным взглядом, каким женщины умеют присматриваться к мужчинам, вкалывала не меньше его — мыла машину снаружи и внутри.

А Николай занимался только двигателем. Причем не просто грязью под капотом, нет. Разобрать, промыть, высушить и смазать пришлось почти все — карбюратор, генератор, свечи зажигания, все клеммы и патрубки. Разобранные детали были сначала аккуратно разложены перед гаражом на резиновом коврике, а потом вымыты, вычищены и собраны с профессиональным умением…

Где-то за полночь, когда Лэсли вытерла все сиденья машины сухой тряпкой, Николай сел за руль и, волнуясь, как на экзамене, повернул ключ зажигания. Однако двигатель завелся тут же, с полоборота, и замурлыкал, как сытый кот.

— Хуррэй! — негромко воскликнула Лэсли и оглянулась на уже темные окна спальни сына. — Ю а'грейт, Ник! Сэнк ю! Ду ю вонатрай? Драйв ит! Кэн ю драйв аутоматик?

Николай вдруг обнаружил, что различает слова, — не кашу из звуков, как раньше, а отдельно каждое слово. Потому что Лэсли, школьная учительница, произносила каждое слово отдельно и внятно, как на уроке. И частично по ее словам, а частично по жестам он понял, что она хочет, чтобы он попробовал машину на ходу.

Он никогда не водил «автоматик», и его левой ноге было сиротно без педали сцепления. А когда он перенес правую ногу с тормоза на педаль газа, машина не тронулась, сколько он ни газовал.

— Вэйт! — со смехом сказала Лэсли. — Хир ви а’!

И перевела ручку скоростей на букву «D».

Тут машина дернулась, Николай испуганно ударил ногой по тормозу, а Лэсли, стукнувшись головой о стекло, опять засмеялась.

— Донт ворри! Ай эм о'кей! Гоу! Драйв ит!

Через минуту он понял, что вести «автоматик» проще пареной репы, а еще через пару минут они выехали из ее темной, на окраине Марбэлхэда улицы на широкое шоссе вдоль пляжей.

Лэсли повернулась к Николаю:

— Ю а гуд мэн, ю ноу? Ю сэйв май Джонни энд ю сэйв май кар. Hay ит из май торн. То зэ бич! — И показала в сторону темного пляжа.

Сам удивляясь, как он ее понял; Николай спросил:

— Zachem? Why?

— Бикоз! Мэйк э торн…

Он сбавил скорость и медлённо свернул на каменистую площадку над пляжем, залитым ночным прибоем. Сияющая лунная дорожка уходила вдаль по темному заливу, и там, вдали, были огни Бостона.

— Грейт! Торн ит оф! — И Лэсли сама перевела ручку скоростей на «parking», а затем выключила двигатель.

Стало совершенно тихо, только снизу доносились всплески ленивых волн.

Лэсли посмотрела ему в глаза:

— Hay.:. Ай вона мэйк лав ту ю. Кэн ай?

И, не дожидаясь ответа, поцеловала его шрам.

И от этого поцелуя он закрыл глаза. Он, Николай Уманский, вор в законе, профессиональный зэк и грабитель, закрыл глаза и поплыл от первого поцелуя этой рыжей американки. Потому что никто никогда не целовал его добровольно. Потому что ни одной женщине, даже купленной за деньги, и в голову не приходило поцеловать этот ужасный, этот отвратительный шрам. И еще потому, что таких теплых, мягких и нежных губ он не знал в своей жизни. Может быть, так нежно матери целуют своих детей?

Николай попробовал обнять ее, но Лэсли удержала его руки:

— Но! Ю донт мув. Ю донт мув эт ол! Ай'л ду ит!

И, откинув спинку сиденья, медленно раздела его, целуя своими полными губами каждый сантиметр его плеч, груди, живота…

Он закрыл глаза и уплыл в свое прошлое.

Пятнадцатилетний Юрка Монтана, шикарно — по тем временам — одетый на деньги, взятые при грабеже двух ларьков, лихо танцевал с какой-то пятнадцатилетней красоткой. Гремела «Рио-Рита», освещенная прожекторами танцплощадка была забита танцующей заводской молодежью и подростками. Свободные девчонки стояли у ограды, лузгали семечки, облизывали эскимо.

Пятнадцатилетний Николай, одетый с не меньшим шиком, чем Монтана, поскольку вчера они взяли сразу два ларька, подошел к одной из девиц — высокой и симпатичной.

— Потанцуем? — сказал он галантно.

Девица лениво повернула к нему голову, посмотрела на его шрам. И свысока, презрительно:

— С уродами не танцую.

Николай стоял, набычившись и играя желваками.

— Ты чё, глухой? — сказала девица. — Иди отсюда!

Николай смотрел ей в глаза.

— Жора! — позвала кого-то девица.

Со стороны вразвалочку подошел невысокий парень с сигаретой, пиджак внакидку.

— Жорик, — жеманно сказала ему девица, — убери от меня этого урода.

Жора повернулся к танцплощадке, свистнул в два пальца и тут же с разворота мощным боксерским апперкотом двинул Николая в лицо.

От неожиданности Николай упал, но тут же вскочил и наткнулся на новый удар Жоры. Однако этот удар он удержал, хотя и с трудом. И сам полез в драку, отвечая ударом на удар.

Девчонки, стоя рядом, смотрели с интересом и лузгали семечки.

Поскольку драка происходила на краю танцплощадки, танцы продолжались, Юрка в центре площадки по-прежнему лихо твистовал со своей партнершей.

А Жоре на помощь уже подоспели еще несколько парней, но он удержал их:

— Не подходи! Я сам!

И, достав из кармана финку, нажал на кнопку. Лезвие выскочило, Жора сделал выпад, но Николай перехватил его руку, заломил и воткнул финку Жоре в живот.

Девчонки завизжали, парни набросились на Николая, сбили с ног, кто-то с силой пырнул его ножом в спину, и он упал, истекая кровью и теряя жизнь…

* * *

А теперь он лежал в «плимуте» с закрытыми глазами, не шевелясь и не двигаясь, а ощущая совершенно неизвестное ему прежде блаженство не насилия, не траха, не секса, а — любви. Лэсли любила сейчас его тело, каждую его часть — любила его шрам, губы, шею, грудь… Причем именно любила — голубила своими, губами, языком, нёбом…

Он даже не заметил, когда она разделась, а только ощутил, как она накрыла его своим теплым телом — как мать накрывает одеялом ребенка.

И как ребёнок ощущает материнскую грудь приоткрытыми губами, так он вдруг ощутил губами ее сосок, и открыл губы, и принял ее грудь, испытывая — наконец! — то теплое блаженство ребенка, которое обошло его при рождении в лагерной больнице.

Мама! Падая, она прошептала «Коля!», и он вспомнил наконец ее лицо — такое же круглое и с ямочкой на щеках, как у этой Лэсли…

И вдруг — импульс хрипа и слез, неожиданный даже для него самого, сотряс его тело. Словно из пещерной глубины его души изверглось все звериное, дикое, кровавое, злое и садистское — то, на чем держалась его профессия и его проклятая жизнь.

Лэсли испуганно замерла на нем.

— Вотс ронг?

Расслабившись под ее мягким и теплым телом, он беззвучно плакал.

И она, американка, баба с совершенно другой планеты, каким-то общеженским чутьем угадала, что это хорошо, что пусть он поплачет.

— Итс о'кей. Итс о'кей, Ник. Ю кэн хэв э край…

Она высушила губами его слезы, а потом опять поползла по его телу вниз, снова целуя каждый миллиметр…

Он закрыл глаза.

В ночной темени они оттолкнули от берега лодку, залезли в нее и стали усиленно грести в темное море, накрытое дождем.

— Быстрей! Быстрей! — лихорадочно торопил Юрка. — Даешь Монтану!

— Не Монтану, а Турцию…

— Не важно! Греби! И повторяй за мной: «Ай вонт политикал эсайлэнд».

— Ай вонт политикал эсайлэнт, — повторил Николай.

— Ай вонт ту гоу ту Америка.

— Ай вонт…

Тут вой сирены разорвал тихий шелест дождя вокруг их лодки и мощный лун прожектора нашарил ее очертания. Затем из пелены дождя выскочил катер береговой охраны, на его мостике стоял черноусый капитан в дождевике.

— Ай вонт политикал эсайлант! — закричал Юрка. — Вы вонт гоу ту Америка!

Капитан поднял ко рту мегафон и весело, с грузинским акцентом закричал:

— Ишаки! У нас радар иголку видит! А вы с железными веслами в Турцию собрались! Идиоты!..

Но теперь он добрался-таки до Америки и американской жизни. И эта жизнь пришлась ему по душе. По утрам, пока в школе были каникулы, Николай, Лэсли и Джонни загорали на пляже и сооружали там песочные крепости, пока не налетала какая-нибудь волна и не смывала их…

Потом, после «Лэйбор дэй» — праздника Труда, Лэсли с утра отправлялась в школу на работу, а Николай в ее запущенном дворе собирал опавшие листья, корчевал сорняки-кустарники, чинил невысокую ограду.

А когда Лэсли возвращалась, они везли в прачечную мешки с бельем и одеждой. В автоматической прачечной была очередь, и Лэсли жаловалась Николаю: «I hate this place! It's so dirty! And it's not safe to make laundry with someone else stuff. When I'll get rich the first thing I'm going to buy is my own laundry machine!»… [Я ненавижу это место! Тут такая грязь! И вообще это плохо — стирать в машине, где кто-то стирал до тебяю Когда я разбогатею, я первым делом куплю себе стиральную машину!]

На пирсе яхт-клуба, где ремонтники чинили дорогие яхты, Лэсли договорилась с хозяином о работе для Николая и обрадовано сообщила ему: «Congratulation! You got a job! 12 bucks in an hour! And you can start with next yacht — may be in a week!» [Поздравляю! Ты получил работу! 12 долларов в час! И ты можешь начать со следующей яхты — буквально через неделю!]

И вечером Лэсли открыла бутылку шампанского, произнесла тост за его первую американскую работу: «The first American job! We have to celebrate!» А ночью любила его долго И вкусно…

А наутро он повез ее в «Sears» и на все свои деньги купил стирально-сушильную машину!

За что ночью Лэсли любила его еще слаще…

И уже короткая, подковой, борода, закрывая его шрам, отросла у Николая с того дня, как он поселился у Лэсли. Но однажды…

В тот день он чинил старую черепичную крышу дома Лэсли. Внизу возле стремянки работал Джонни — подавал инструменты и черепицу, а в перерывах собирал из «Лего» какого-то монстра. И так, работая, они общались.

— By the way, Nick, — не глядя на Николая и как бы между прочим, говорил Джонни. — D'you know how the’re making children?

— Как делают детей? — переспросил сверху Николай. — No, I do not know. Do you?

— Oh, come on! — отмахнулся, не поворачиваясь Джонни. — Everybody knows that, even in the kindergarden. You have to put your dick in woman vagina… [О. не ври! Все это знают, даже в детском саду. Ты вставляешь свой dick в женскую вагину…]

Николай озадаченно остановил свою работу, посмотрел сверху на Джонни:

— What is «dick»?

— Dick is a penis, — объяснил Джонни. — Each man has to put his penis in woman vagina, and that how they are making children. Right? Or it's different in Russia? [Мужчина вставляет свой член в женскую вагину, и так они делают детей. Правильно? Или в России это иначе?]

— Well… Нет… — осторожно сказал Николай. — Ай синк ит из тзе сэйм ин Раша…

— Have you done it to my mom? [Ты уже это сделал моей маме?] — все еще индифферентно поинтересовался Джонни.

— N-no… — еще осторожнее ответил Николай.

— So, do it!!! — посмотрев на Николая, потребовал Джонни. — I wonna have a brother! Or at least a sister. What you're wasting your time for? [Так сделай! Я хочу брата или хотя бы сестру! Чё ты время теряешь?]

Некоторое время Николай смотрел сверху на Джонни, потом позвал его:

— Джонни, кам хиар.

— Where?

— Up here…

— No, I can't. My mom is not letting me go to the roof. [Я не могу, мама мне не разрешает на крышу.]

— It's okay, come. [Ничего, залезай.]

— Really? [Правда?]

Николай кивнул и позвал его жестом наверх.

Джонни, бросив игрушки, радостно подбежал к стремянке и легко взобрался на крышу.

Николай взял егоза руку, вдвоем они уселись на коньке крыши. — Okay, my friend. Look there… — Николай показал на горизонт за лесом. — You see… Овэр тэер… фар эвэй… си зэт тини-тини лайн ор стринг? [Там, за горизонтом, видишь тонкую ниточку?]

— Where?

Николай обнял Джонни за плечо, прищурился и показал второй рукой:

— Over there… Faraway… See it?

Джонни тоже прищурился:

— Yes, I see it… What is it?

— Итс май дрим, Jonny. Эври мэн хэв э дрим… Ин Раша ай хэв бэст фрэнд, хиз нэйм Монтана. Экшуали хи из нот Монтана, бат вы кол хим Монтана. Вэн вы вэр йангбойс, вы вэр дриминг ту ран аут фром Совиет Юнион ту Америка, ту Монтана. Hay ай зм хиар, бат Монтана стил овэр тзэар, овер тзэт горизонт… [Там моя мечта, Джонни. У каждого есть мечта… В России у меня есть лучший друг по кличке Монтана. В детстве мы с ним мечтали сбежать из СССР в Монтану. Теперь я в Америке, а эта Монтана все ещё там, за горизонтом…]

— So you are going to leave us for Montana? [Так ты хочешь уехать от нас в Монтану?]

Шум машины и автомобильный гудок отвлекли их от этой содержательной беседы.

Это «плимут» — чистый и с неслышным двигателем — вкатил во двор, и Лэсли, открыв багажник, стала выгружать из машины пакеты с покупками.

Николай и Джонни поспешили спуститься с крыши.

— Mommy! — закричал Джонни, спускаясь по стремянке. — Nick is leaving us for Montana!

Лэсли выпрямилась с пакетами в руках, посмотрела на Николая.

— It's not far away, mommy, — успокоил ее Джонни. — Just behind the horizon… [Это не так далеко, только за горизонтом…]

Нервно распаковывая пакеты с покупками, Лэсли пыталась потоком слов прикрыть свою обиду:

— Do you know we have a large Russian community here in Boston? Second in USA! And they have the Russian store called Gastronom. Oh, God, they have so good stuff over there! I’ve bought you a Russian borsch, pirogi, pelmeni, seliodka. They even have Russian caviar! But it's so expensive! And look! They have their own Russian newspaper, printed in Boston! Amerikanskaya Pravda! You see? You're now a hero at the Russian community! [Ты знаешь, что у нас в Бостоне громадная русская община? Вторая в США! У них есть свой магазин, называется «Гастроном». Боже там такие вкусные вещи! Я купила тебе русский борщ, пироги, пельмени, селедку. У них даже есть настоящая русская икра! Но так дорого! И смотри — они печатают в Бостоне свою русскую газету, "Американскую правду". Тут твоя фотография, ты теперь герой в бостонской русской общине.]

И Лэсли протянула ему газету с его фотографией и заголовком по-русски: «РУССКИЙ ГЕРОЙ СПАС СЫНА УЧИТЕЛЬНИЦЫ В МАРБЭЛХЭДЕ!»

Глянув на свой портрет (это была фотография, сделанная на пляже, когда он спас Джонни), Николай нахмурился:

— Блин!..

What? — обеспокоено спросила Лэсли. — Something is wrong? [Что? Что-то не так?]

* * *

Этой ночью Николай любил ее так, словно делал это в последний раз. Он довел ее до слез, до стона, до хрипа» до крика о пощаде.

— Enough!: Stop it! 1 can't do it any longer!

— Yes, you can!

— Please, I can’t do it…

— Do it!

— You're devil! I love you!

— Вот те, kurva! Так те хорошо, paskuda?

— Yes! так good! Так хорошо! I love you!

— А так, bliad?!.. А так, сука?..

— Yes! Yes! I’m coming!.. I’m coming!..

Колонна пятнадцати-шестнадцатилетних парней все в рабочих робах, усталые после работы и мокрые от дождя и снега, — тяжело и ритмично хлюпая ботинками по мокрой грязи, темно- серой массой остановилась на плацу возле одноэтажного барака с вывеской «СТОЛОВАЯ». Майор в офицерском плаще скомандовал:

— Смирно! — и пошел вдоль темной колонны. — Что, орлы? Размокли? Значит, так… Тридцать секунд на посадку, десять минут на ужин. — И включает секундомер. — Марш!

Сто пятьдесят голодных парней ринулись в столовую…

В столовой длинные деревянные столы на козлах и деревянные лавки. На стенах лозунг «УДАРНЫМ ТРУДОМ ЗАСЛУЖИМ ДОВЕРИЕ РОДИНЫ!», портреты Громыко и других членов Политбюро, плакаты с призывами мыть руки перед едой.

Громыхая ботинками, колонна серой массой врывается в столовую, бегом рассаживаются за столами…

Майор, войдя в столовую, смотрит на секундомер. Едва стрелка пробежала полкруга, выключает его.

— Стоп! — кричит он. — Замри!

Несколько парней, не успев сесть, замерли в разных позах.

— Не уложились, — удовлетворенно сказал майор. — Отряду, встать! Выходи строиться!

Парни, тихо матерясь, вышли из столовой под снег с дождем, построились в четыре шеренги. Их ноги в разбитых кирзовых ботинках утопали в грязи и в лужах…

А майор петухом прошелся вдоль темной первой шеренги.

- Отряд, смирно! Имейте в виду! Пока не уложитесь в тридцать секунд, жратву не получите! Приготовились! — И включил секундомер. — Марш!

Колонна сорвалась с места и снова, громыхая ботинками, стала бегом рассаживаться за столами столовой.

А майор, войдя в столовую последним, выключил секундомер.

— Стоп! Замри!

Три парня, не успев сесть, замерли, уже занеся ноги над скамейками

— Отря-ад, встать! Выходи строиться! Я вам, бля, даю слово советского офицера! До тех пор…

— Мочи его, — вдруг негромко сказал Монтана в задних рядах.

Майор издали посмотрел на Монтану:

— Что?

Николай, стоя рядом с Юркой, повторил:

— Мочи его…

И весь отряд вдруг грянул вполголоса:

— Мочи его… Мочи его!..

И все 150 набросились на майора…

Темный «линкольн-континентал» Билла Лонгвэлла мчался из Манхэттена в Бруклин. Он миновал стройку, которая шла на месте «близнецов» Всемирного торгового центра, нырнул в Баттери-туннель, выскочил на мост-виадук, свернул направо, на Болт-парквей и покатил на юг вдоль серебристого Гудзона.

Стоял роскошный теплый день, по Гудзону плыли нефтеналивные баржи, паромы с туристами и спортивные яхты. За ними в солнечном мареве парила маленькая зеленая статуя Свободы.

Под указателем «Ocean Park Way» «линкольн», накренясь на скорости, вышел с шоссе, промчался по авеню вниз еще три квартала к морю и перед самым морем свернул налево, под виадук сабвея-надземки, похожего на клавиши гигантского ксилофона.

Однако здесь Биллу пришлось сбавить скорость. Потому что по мостовой, лежавшей под опорами надземки, машины и пешеходы сновали, не соблюдая никаких правил движения: автомобили парковались и разворачивались как хотели, а люди переходили улицу, где им вздумается, или вообще останавливались посреди мостовой — просто поговорить.

На тротуарах стояли лотки с русскими матрешками, косметикой, дешевой обувью, кассетами, коробками конфет, банками с русской икрой!

Со всех сторон гремела русская музыка, а вывески магазинов, написанные хотя и по-английски, звучали странно: GASTRONOM MOSCOW… RESTAURANT BAKU… CAFE KIEV… BLACK SEE BOOKSTORE… RESTAURANT ODESSA… ZOLOTOY KLUCHIK…

Перед Биллом был знаменитый Брайтон — район, заселенный русскими эмигрантами…

Но Биллу некогда было любоваться этой экзотикой. Он опустил стекло в окне и нетерпеливо спросил прохожего, тащившего тяжелые сумки с овощами:

— Excuse me. Where is the Sadko restaurant?

— Talk Russian! Гавари па русски! — сказал прохожий.

— Restaurant «Sadko».

— А! «Садко»? — И, поставив свои сумки на мостовую, прохожий показал за угол: — За углом! Understand?

— Thanks…

Билл тронул машину и тут же ударил ногой по тормозу, а рукой — по гудку, потому что две толстые бабы устроили совещание прямо перед капотом его машины.

Так, гудя, тормозя и дергая машину короткими рывками, он все же добрался до двери с вывеской «Restaurant SADKO», оставил свой «линкольн» под знаком «NO PARKING» и вошел в ресторан.

Здесь, в крошечном тамбуре-вестибюле перед раздевалкой, Биллу преградил дорогу верзила-«дормэн» лет сорока, с косой челкой, двумя стальными зубами и татуировкой на левой руке.

— Закрыто! Closed!

— It's okay. I need to see Mr. Blum.

— Его нет. No Blum.

Но Билл был уверен, что верзила врет.

— Bullshit! Tell him: my name is Bill Longwell. No! Give him my card.

И Билл, усмехнувшись, вручил верзиле свою визитку.

Верзила неохотно взял визитку и в сомнении посмотрел на Лонгвэлла. Совсем как пару недель назад секретарша Лонгвэлла смотрела на мистера Блюма в приемной «Nice, Clean & Perfect Agency». Однако Билл, бывший агент Интерпола, знал, как разговаривать с такими типами.

— Come on! — приказал он властно. — Do it!

Верзила, выражая фигурой сомнение, скрылся за боковой дверью.

Билл достал из кармана платок, вытер вспотевшую шею и огляделся.

Стены вестибюльчика были увешаны выцветшими плакатами с лицами незнакомых ему эстрадных певцов и певиц. Но, зная хоть пару русских букв, можно было прочесть: «Маша РАСПУТИНА», «Олег ГАЗМАНОВ»…

— Welcome, — послышался голос. — Заходи!

Билл повернул голову.

В настежь открытой боковой двери стоял верзила, за ним была видна большая и прокуренная комната с двумя бильярдными столами, Заставленными ящиками с этикетками: BORSCH… РАН LAVA… KEFIR… KAVIAR…

А рядом с этими столами, за отдельным столиком, сидели Савелий Блюм, какой-то рыжий бородач лет тридцати пяти и еще двое мужчин. Они играли в карты, и на столе перед ними был и пепельницы, полные окурков, и пачки долларов. При виде стремительно приближающегося Билла Блюм предупредительно поднял руку:

— Момент! — Затем он открыл свои карты и в досаде швырнул их на стол. — Shit! — И повернулся к Биллу. — What — happened? [Что случилось?]

— I wonna talk to you tet-a-tet. [Я хочу поговорить с тобой тет-а-тет.]

— О'кей! — Блюм жестом отпустил своих партнеров. — Садись.

Билл сел и, как только трое картежников удалились в глубину ресторана, бросил на стол перед Блюмом русскую газету «Американская правда». На ее первой полосе в центре была фотография.

— Что это? — спросил Блюм.

— Твой гребаный «Русский герой». Николай Уманский.

Блюм обрадованно взял газету:

— Неужели?

Действительно, на фотографии, на фоне какого-то пляжа, стоял босой и полуголый Николай Уманский со спасенным им мальчишкой и его матерью. Большая статья с русским заголовком «РУССКИЙ ГЕРОЙ СПАС СЫНА ШКОЛЬНОЙ УЧИТЕЛЬНИЦЫ: В МАРБЭЛХЭДЕ!» подробно описывала это героическое спасение.

— Они уже делают в Бостоне русскую газету? — удивился Блюм.

— «Американская правда». Выходит раз в неделю.

— А как ты ее нашел?

— Очень просто. Заказал в «клипс-сервис» криминальную хронику, связанную со словами «Russian» и «Николай Уманский». Это же Америка, Блюм! Час назад я получил эту газету, позвонил в редакцию и выяснил, что твой герой живет у этой Лэсли О'Коллин, 22 Пайн-стрит, Марбэлхэд. Райское место, кстати. Когда-то рядом высадились первые британские пилигримы, а теперь там четыре яхт-клуба. Ты будешь вызывать человека из России для этой работы? Или справишься сам?

Блюм внимательно посмотрел на Билла. Его лицо замкнулось.

— Это не твое дело, — сказал он холодно, покрутив перстень на руке. — Тебе это будет стоить еще десять косых. Или — нового заказа.

— Что ты имеешь в виду?

— Прошлый раз ты сказал, что получил новый заказ.

— Да. Но в такой ситуации…

— Решай, — жестко сказал Блюм. — Или еще десять косых за этого Уманского. Или мы делаем эту работу сами, а ты даешь мне новый заказ.

Две лошади неспешно бежали по кругу на плацу перед конюшней. На одной сидел шестилетний Джонни, он прекрасно держался в седле. На второй Николай — с трудом и теряя стремена. Глядя на него; Джонни хохотал и кричал шестидесятилетнему хозяину конюшни, который стоял в центре плаца и наблюдал за ними:

— Дедушка! Он уже сидит! Смотри! Он уже держится! Разреши нам поехать! Я хочу, чтобы мама увидела, как он ездит…

Хозяин конюшни махнул рукой и ушел в конюшню.

— О'кей! Он разрешил! И с восторгом сказал Джонни. — Поехали!

И азартно пришпорил лошадь…

Николай с опаской последовал за ним по тропе для конных прогулок, посыпанной темной древесной стружкой.

В лесу Джонни перешел на шаг, и Николай догнал его. Сквозь желтеющую листву и паутину светило теплое осеннее солнце. Безмятежно летали бабочки, пчелы, стрекозы. Безмятежно стучал дятел на высоком клене. Безмятежно скакал и друг за другом толстые американские белки. Блаженный лесной покой стоял вокруг, и Джонни на ходу вел очередной урок английского.

— Sky, — сказал он, показывая в небо.

— Скай, — послушно повторил Николай.

— Beautiful sky.

— Бютифул скай.

— Good! — одобрил Джонни и показал на облака: — Clouds.

— Клаудс.

— There are clouds in the sky.

— Зэр ар клаудс ин тзэ скай.

— No, not «zer ar», silly boy! Say «the are»…

— You are silly, not me! — обиделся Николай.

Джонни рассмеялся:

— Oh, good! You speak good English…

Просека приближалась к выходу из леса.

— Now repeat after me, — продолжал Джонни. — I love American sky!

— Ай лав амэрикан скай!

Издали, из просеки открылся вид на дом Лэсли, стоявший на окраине Марбэлхэда.

— There is someone waiting for us, — сказал Джонни.

— Зерис самван вэйтинг фор ас… — повторил Николай и только теперь увидел возле дома Лэсли желтый мини-вэн с надписью «Construction» и двух жлобов, которые стояли у его открытого капота. Один из них — рыжий бородач, а лица второго Николай не видел, но оба они не были американцами, это было ясно с первого взгляда, хотя, казалось бы, все на них было американское — и куртки джинсовые, и кроссовки.

Николай рухнул с лошади.

— Что случилось, Ник? — испугался Джонни.

— Тсс, Джонни! Тихо!

Пригнувшись, Николай взял под уздцы обеих лошадей, повернул их и торопливо повел назад, в лес, оглядываясь сквозь кусты на этот мини-вэн и двух мужчин возле него.

— Что? Почему? — спрашивал Джонни, сидя на своей лошади.

— Тсс! Потом!..

— А что случилось? Кто эти люди?

— Тсс!

— Ты боишься их?

— Нет, не боюсь.

— Так давай сражаться!

— Я не могу. В этом все дело.

— Почему? Ты сильный! Ты их сделаешь обоих!

Николай остановил лошадей, посмотрел Джонни в глаза:

— Я не могу. Позвони маме.

Джонни достал из кармана мобильный телефон, набрал номер.

— Mommy, Nick wants to talk to you…

Сквозь окно конюшни было видно, как «плимут» Лэсли, пыля, на предельной скорости подкатил к конюшне и круто остановился, взвизгнув тормозами.

Николай выглянул из окна, посмотрел налево и направо.

Но дорога, по которой прикатил «плимут», была пуста, только пыль еще медленно оседала на ней.

Николай вышел из конюшни и направился к машине.

Лэсли с каменным лицом сидела за рулем у опушенного окна.

Когда Николай приблизился к ней, она одной рукой стала вышвыривать через окно его вещи — пиджак, кошелек, российский паспорт. Но лицо ее оставалось в профиль к нему и отчужденно-замкнутым.

Николай поднял с земли свой пиджак, кошелек и паспорт и подошел к машине.

— So you are living? [Значит, ты все-таки уходишь?] — сухо спросила Лэсли.

— Йес. Ай хэв ту.

— Becouse of these Russians? Or… [Из-за этих русских? Или…]

— Ай хэв ту гоу. Тэл тзэм: ай лэфт фор эвер.

— But we've got you a job! — почти плача выкрикнула она. — At the yacht-club… [Но мы же нашли тебе работу! В яхт-клубе…]

— Сорри, ай эм ливинг.

— You're paskuda.

— Йес. Ай эм, — сказал он стоически.

— You're bliad!

— Йес, ай эм.

— Kurva!.

— Йес.

— I love you!

— Сорри, Лэсли. Ай хэв ту гоу.

Он повернулся и пошел прочь.

Отец Лэсли стоял у конюшни, обняв Джонни у своих ног. Но Джонни вырвался и побежал за Николаем.

— Nick!.. Nick!..

Николай с трудом заставил себя не оглянуться.

Джонни остановился и заплакал.

— Nick…

Лэсли подошла к нему, присела перед сыном, обняла его.

— It's okay, Johnny. Don't cry. Let's go to «Chuck & Cheese». [Ничего, Джонни, не плачь. Поехали в "Чак энд Чиз"]

— No! I don't want «Chuck & Cheese». I am a man! I want to go to Montana… [Нет! Я не хочу "Чак энд Чиз". Я мужчина, я тоже хочу в Монтану…]

* * *

Из просеки, с расстояния двухсот метров был виден дом Лэсли и стоящий возле него желтый мини-вэн с надписью «Construction».

Стоя в кустах на опушке леса, Николай с каменным лицом наблюдал за домом и мини-вэном.

Солнце уже тонуло в Бостонском заливе, а мини-вэн все не уезжал.

Николай ждал.

Между тем Лэсли все-таки увезла Джонни в «Чак эид Чиз». В этом детском увеселительном заведении было полсотни аттракционов, горок, игральных автоматов, тиров, лабиринтов, видеогонок на мотоциклах и катерах и прочие игры на все вкусы и для всех возрастов. Плюс детский ресторан и сцена с механическими куклами в натуральную величину. Там мохнатый Кинг-Конг стучал себя в грудь и орал во все горло, как в знаменитом кинофильме. Там зайцы удирали от лисицы. А Микки-Маус исполнял смешные трюки…

Дети (и среди них Джонни), забыв обо всем на свете, хохотали, глядя на это представление.

А потом, когда Джонни досыта настрелялся в тире из водяного ружья и нагонялся на виртуальном катере, Лэсли отправилась в парикмахерскую перекрасить себе волосы.

— Mommy, why you changing your color? [Мама, зачем ты это делаешь?] — спросил Джонни.

— Because… [Потому что] — сказала Лэсли.

— You see, my friend, — объяснил парикмахер, — all women are doing that from time to time. [Видишь ли, мой друг, все женщины делают это время от времени.]

— Why? [Почему?]

— We are men, we'll never understand. [Мы мужчины, мы никогда не поймем.]

— Because I'm starting new life, [Потому что я начинаю новую жизнь. ]— хмуро объяснила Лэсли.

Темнело, зажглись уличные фонари, и в домах опустились шторы на окнах.

Только в доме Лэсли было темно, но мини-взн все стоял у дома и не уезжал.

Николай продолжал терпеливо ждать.

Наконец в конце улицы появился «плимут» Лэсли, прокатил по улице, свернул во двор. Лэсли и Джонни вышли из машины и направились к дому.

В тот же миг из мини-вэна быстро вышли рыжий бородач и второй, безликий, в джинсовой куртке и кроссовках. Оба спешно догнали Лэсли и Джонни у двери в дом. Разговор начался тихо, но очень быстро перешел на громкие тона.

— Не left! — твердила Лэсли. — I'm telling you: he left us! [Он ушел! Я вам говорю: он ушел от нас!]

Тут рыжебородый, схватив Лэсли за волосы, с силой поставил ее на колени. А второй, джинсовый, схватил Джонни, который стал брыкаться и кусаться у него в руках.

— Где он? — сказал рыжебородый.

— Мама, не говори ему! — закричал Джонни.

Джинсовый зажал ему рот.

Рыжебородый свободной рукой открыл финский нож, приставил его к шее Лэсли:

— Я тебя пришью! Где он?

— Я не знаю, клянусь!

Рыжебородый ножом окровавил ей шею и замахнулся на Джонни.

— Ты хочешь, чтобы я пришил его? — сказал он Лэсли.

Тут громкий автомобильный гудок отвлек его. Рыжебородый и джинсовый оглянулись.

Это, непрерывно гудя, медленно катил по улице их мини-вэн.

— Кто это? В чем дело? — спросил рыжебородый у джинсового.

Оба, бросив Лэсли и Джонни, побежали на улицу к мини-вэну.

А мини-вэн, не спеша и словно дразня их, катил по улице в сторону моря.

Рыжебородый и джинсовый побежали за ним, крича на ходу:

— Эй! Эй! Стой!..

Но мини-вэн не остановился, а катил так, чтобы они не могли приблизиться к нему вплотную.

Рыжебородый на бегу достал пистолет и выстрелил, а мини-вэн, в его глухую железную заднюю дверь с надписью «BEST REPAIR Ltd.».

Но мини-вэн не остановился, а опасно, под носом у летящих автомашин, пересек прибрежное шоссе — так, что преследователи чуть не попали под машины, — и покатил вниз, к обрыву над морем.

Видя, что мини-вэн вот-вот рухнет в море, рыжебородый и джинсовый, стреляя, припустили за ним изо всех сил…

Но поздно — мини-вэн прибавил скорость и на полном ходу свалился с откоса.

Рыжебородый и джинсовый застыли на краю обрыва, глядя, как мини-вэн медленно тонет в фосфоресцирующей под луной воде.

Два мощных удара по шее буквально обрушили их оземь — это Николай, который угнал их мини-вэн, а теперь в темноте возник за их спинами, вложил в эти удары всю свою мощь.

Отняв у упавших пистолеты, Николай сел над ними и стал ждать, когда они придут в себя.

Наконец рыжебородый подал признаки жизни, зашевелился.

Николай приставил к его уху дуло пистолета:

— Рыжий, ты слышишь? Алло!..

Рыжебородый замычал.

— Значит, слышишь. Запомни и передай Родригесу, Он мне должен девять кусков, а этот мини-вэн не стоит и пяти. Так что теперь мы квиты. И забудьте сюда дорогу, иначе хуже будет! Ты понял? Я все равно отсюда ухожу, прямо сейчас! Запомнил?

— Угу…

— Не «угу», а повтори, сука!

— Вы это, квиты…

— Дальше! — Николай сунул ему пистолет поглубже в ухо.

— Забыть сюда дорогу…

Рев полицейских сирен прервал эту беседу.

Николай поднял голову.

Это по прибрежному шоссе летели, сверкая мигалками и воя сиренами, полицейская машина и «скорая помощь». Резко свернули с шоссе к месту происшествия и покатили по пляжу к темному ночному откосу, с которого свалился мини-вэн.

Николай встал, швырнул оба пистолета в море и исчез в темноте.

Вохра ворвалась в спальный отсек среди ночи. Пробежав меж двухъярусных коек, на которых спали осужденные, они блокировали все углы и проходы. Затем в двери, под красной дежурной лампой, возникли начальник вохры и майор, избитый осужденными подростками в столовой.

— Ну? — сказал начальник вохры. — Кто зачинщик?

Майор, глядя на парней, проснувшихся и поднимающихся с коек,

показал пальцем на Юрку Монтану, Николая и еще кого-то.

Начальник вохры кивком головы приказал солдатам-вохровцам взять их.

Но когда вохровцы побежали к Николаю, в его руке вдруг оказалось лезвие бритвы, и этим лезвием он полоснул по вене на своей руке. Затем, подняв окровавленную руку и держа рядом с ней бритву, готовую сделать еще один порез, предупредил:

— Не подходи!

Вохровцы дернулись к Юрке, но он тоже полоснул себя лезвием по вене.

И еще один парень… и еще…

Солдаты замерли в шаге от них, растерянно оглянулись на начальника.

Огромный фургон с ревом пронесся мимо него, качнув его ударом воздушной волны.

Стоя на обочине, Николай выматерился вслед этому фургону и голоснул следующему.

Но и следующий пронесся мимо.

И еще одна машина…

И еще один грузовик…

— Эй, вы! Гребаные американцы! — кричал он приближающимся машинам. — Stop! Остановитесь! — и провожал их матом.

А затем снова шел по обочине, но ни одна из машин, которые проносились мимо, даже не притормаживала рядом с ним.

Зато спустя какое-то время, когда он уже просто шел, не оглядываясь и не голосуя, его обогнала полицейская машина — обогнала и загородила ему дорогу.

— Hay! You, mister, where are you going? [Эй, мистер, вы куда идете?] — сказал черный полицейский.

Николай на ходу отмахнулся: «Да иди ты!» — и пошел дальше.

— Son of a bitch! — изумился полицейский и вышел из машины, достал пистолет. — Эй!

Николай повернулся.

Полицейский наставил на него пистолет:

— Stay where you are! — и осторожно подошел к Николаю. — Raise your hands! Turn around!

Николай поднял руки и повернулся к полицейскому спиной.

Полицейский похлопал его по карманам… по ногам… в промежности…

— Okay, you're clean. Your ID! Documents!

Николай хотел сунуть руку в карман пиджака, но полицейский остановил его:

— No! I'll do it!

И сам вытащил из кармана сразу все — паспорт и кошелек. В паспорте, прикрепленная скрепкой, лежала сложенная вчетверо газетная вырезка. Полицейский развернул ее, это была вырезка из русской газеты — статья «РУССКИЙ ГЕРОЙ СПАС СЫНА ШКОЛЬНОЙ УЧИТЕЛЬНИЦЫ!» с фотографией Николая, Лэсли и Джонни.

Полицейский посмотрел на фото, на Николая, снова на фото.

— So it's you… I've heard that story. Put your hands down. Where're you going? [Так это ты… Я слышал эту историю. Отпусти руки. Куда ты идешь?]

— Montana.

— What?! — изумился полицейский. — Montana?

— Yes.

— D'you know where it is? [Ты знаешь, где это?]

Николай молчал.

Полицейский перелистал его паспорт, открыл кошелек.

— Твоя виза кончается через неделю, — сказал он. — И у тебя семьдесят баксов — этого не хватит даже на автобус до Чикаго.

Николай молчал.

— Ты уверен, что тебе нужно в Монтану?

— Yes. Montana, — сказал Николай.

Полицейский кивнул на свою машину:

— Okay, have a sit. I'll drive you to the bus stop. [Ладно, садись. Я подброшу тебе до автобуса. ] — И крикнул вслед фургону, который пронесся мимо, ударив их волной воздуха: — Fuck you!

Автобус компании «Greyhound» шел на запад.

Николай проснулся в кресле у окна и увидел за окном серую пелену дождя, которая затягивала хайвей 1-90, леса вдоль него, рекламные щиты и очертания окрестных плоскокрыших городков.

Он оглянулся.

В огромном автобусе спали восемь пассажиров — шесть разновозрастных негритянок и юная пара с рюкзаками, студенты — испанцы или кубинцы.

Николай встал, прошел в конец автобуса, открыл узкую дверцу. Там оказалась крохотная, как пенал, кабинка с унитазом и раковиной умывальника величиной с ладонь. Глядя на себя в крохотное зеркало, Николай помочился, потом пересчитал свои деньги. Хотя пересчитывать было нечего — кроме билета «Boston — Toledo», у него было шесть долларов и горсть мелочи.

Он умылся под краником и вернулся на свое место.

А еще через час или полтора автобус оказался в каком-то городке, вошел под бетонный козырек автобусной станции и остановился. Николай вышел из автобуса, подошел к телефону-автомату, снял трубку и нажал кнопки — сначала цифру «1», потом «617», а потом семизначный номер.

Издали, сквозь дождь, красным неоном мигала вывеска «Golden Mandarin» без двух букв в последнем слове.

Безликий женский голос сказал по телефону:

— Please, deposit two dollars and forty cents for the first three minutes. [Пожалуйста, опустите два доллара и сорок центов за первые три минуты.]

Николай ссыпал в прорезь всю свою мелочь.

— Thank you, — сказал голос.

И тут же прозвенел веселый голос Джонни:

— Hello!.. Hello! Who is it? [Алло!.. Алло!!! Кто это?]

Николай повесил трубку и облегченно выдохнул, Расслабленной походкой вернулся к своему автобусу, но у двери водитель остановил его:

— Wait! Let's see your ticket! [Постой! Покажи твой билет!]

— It's me! — сказал Николай, гордясь своим английским, обретенным у Лэсли. — I am your passenger!

— Sure. You was my passenger. But now your ticket's finished. It's Toledo. [Конечно. Ты был моим пассажиром. Но твой билет кончился. Это Толедо.]

И водитель поднялся в автобус, закрыл двери и отчалил.

Сонные негритянки сделали ему из окна «бай-бай». И автобус, выйдя из-под бетонного навеса, удалился в дождь, открыв мигающую издали, сквозь дождь, красную неоновую вывеску «Golden Mandarin».

Николай ошарашено стоял на месте. Вот те раз! Выходит, полицейский взял ему билет не до Монтаны, а лишь до полдороги или даже на треть дороги — до Толедо. А ехать дальше не на что.

Николай выругался, вышел из-под козырька автовокзала и пошел сквозь дождь к гудящему машинами хайвею.

Но не успел голоснуть и второму грузовику, катившему на запад, как рядом остановилась патрульная машина и белый полицейский, ленясь выйти под дождь, крикнул из окна:

— Hey, get out of here! [Эй, вали отсюда!]

— Ай эм рашен турист!

— So what? Get out of here, or I'll lock your ass up! [Ну и что? Проваливай, или я отправлю твою задницу в кутузку!]

— Ай гоу Монтана!

— Fucking idiot… — проворчал полицейский. — Do you really want me to lock up your ass?

Николай посмотрел ему в глаза.

Однако в глазах полицейского не было никаких эмоций, кроме превосходства силы и власти.

— Okay, — примирительно сказал Николай. — I will not stop your fucking cars. I'm walk… [Ладно, я не буду голосовать, я пойду пешком…]

Николай повернулся и пошел прочь от полицейского — на запад, по обочине дороги. Но через несколько шагов услышал сзади:

— Stop! Don't mover You're under arrest!

— Бля! Привязался же, сука! — проворчал Николай, поднимая руки.

И, поиграв желваками, покорно расслабился, дал надеть на себя наручники. Да и что он такого сделал? За что его мордой в полицейскую машину?

Полицейский обыскал его, достал из кармана паспорт, открыл, сличил фотографию с оригиналом. При этом газетная вырезка выпала из паспорта и под ветром от пролетевшей мимо машины унеслась в дождь.

— What was it? [Что это было?] — спросил полицейский.

Николай безразлично пожал плечами.

— Your visa expires next week. Where are you going? [Твоя виза заканчивается на следующей неделе. Куда ты идешь?]

— Монтана.

— Where to Montana? [И куда в Монтане?]

— Ту май фрэндс. [К моим друзьям.]

— And where're your friends over there? [И где там твои друзья.]

— Shining Creek ranch.

— Oh, I know the place, — вдруг сказал полицейский. — It's beautiful. So how you’re goin'to go? Where is your money? [О, я знаю эти места. Там замечательно. А как ты собираешься туда попасть? Где твои деньги?]

— Но мани. Ай вок! — сказал Николай и добавил по-русски: — Пешком. Ногами, понимаешь, сука? — И на двух языках: — Ай вок ту Монтана пешком. О'кей?

— Absolutly not! You can't walk to Montana. — Полицейский расстегнул наручники и вернул ему документы и деньги. [Никак нет! Ты не можешь пешком идти в Монтану.]

— Вай? — изумленно спросил Николай.

— First of all, it's dangerous. You could get killed any moment. And secondary, this is America, not Russia. You have to pay for use of the road. And all land is private here. If you cross it, you'll be arrested. Understand? Now get out of my sight! [Во-первых, это опасно. Тебя может сбить машина. А во-вторых, это Америка, не Россия. Здесь ты должен платить за дорогу, и вообще вся земля тут частная. Если ты нарушаешь, тебя арестуют. Понял? А теперь сгинь с моих глаз!]

— Бат итс э фри кантри!!! [Но это же свободная страна!!!]

Но полицейский уже уехал, обдав его фонтаном воды с грязью.

Николай стоял под дождем, совершенно потрясенный. Факинг капиталисты! Всё за деньги! Даже дороги!

Один доллар… второй… третий…

Положив перед кассой три доллара, Николай остальные три спрятал в кошелек.

— Five! — Хозяин ресторана показал на тарелку с жареной говядиной, что стояла на подносе Николая. — It cost five dollars! [Пять! Это стоит пять долларов.]

Николая упрямо подвинул вперед три доллара.

— Три.

— No! — Хозяин показал пять пальцев. Five!

— Три.

Хозяин схватил его тарелку, отошел от кассы к противням с едой, ссыпал говядину в противень, а на тарелку Николая положил два половника риса. И поставил на поднос Николая.

— That is for your three dollars! Okay? [Это на три доллара.]

Посмотрев на него долгим взглядом в упор, Николай все же

сдержал себя:

— О'кей… — Взял тарелку и, отходя от раздачи, выругался по-русски: — Гребаный китаец!

И тут хозяин радостно завопил:

— Эй! Are you Russian? Ти русски?

Николай удивленно повернулся.

— I'm not Chineese! I'm Korean! — улыбался хозяин. — Не понимаешь? — И с гордостью ткнул себя в грудь. — Lumumba University! Moscow! Lumumba University graduate! Понимаешь? Миру мир! Здластвуй, товарищ комрад!

— Блин, наплодили мы вас! — проворчал Николай.

Через час он уже мыл на кухне посуду…

А под утро Ким, хозяин ресторана, отвез его и пять своих остальных рабочих в какую-то конуру в корейском квартале Толедо…

Здесь, в полуподвале обшарпанного кирпичного дома, старая кореянка держала ночлежку нелегальных китайских, корейских и вьетнамских эмигрантов: в трех крохотных комнатках стояли двухэтажные нары, и на них посменно спали восемнадцать человек. Стоил этот ночлег пять долларов за сутки, а на полу, на циновках, можно было спать и за три доллара. И когда Николай засыпал, ему снился Марбэлхэд и соседние Салем, Свампскотт и Глостер, где он, Лэсли и Джонни строили песочные замки на берегу — замки, которые смывало волной, — запускали на пляжах разноцветных змеев, катались на яхте под парусом, договаривались с хозяином яхт-клуба о работе для Николая и ели в прибрежном ресторанчике лобстеров-раков, кроша их особыми щипцами. При этом Николай с непривычки брызгался лобстерным соком так, что Джонни от хохота падал со стула…

А теперь он мыл посуду в китайском ресторане…

На кухне была жуткая духота, запах корейских приправ спирал дыхание, и руки разъедало какой-то едкой мыльной дрянью.

Четыре плотных молодых корейца и вьетнамца и маленький старик кореец в грязных халатах колдовали у плиты над чанами с едой, а Ким, хозяин, вкалывал больше всех и весело кричал Николаю:

— Эй, комрад! Ёпаный по голова! Бистро работай, бистро!.. Эй, твой жопа с ручкой! Неси чистый посуда, кушать будем!

И переводил эти русские ругательства поварам и рабочим, а те охотно и громко смеялись.

Впрочем, смеялись не все. Старик Сон Ян — маленький и усохший, с лицом, словно вырезанным из вишневого дерева, — никогда не улыбался грязным шуткам хозяина и не потешался над Николаем. Он вообще держался обособленно, мало или, точнее, почти ничего не ел, кроме пресного отварного риса, мало или, точнее, почти ни с кем не разговаривал. А вернувшись с работы в ночлежку, тут же аккуратно кнопочкой прикреплял над своей лежанкой белый лист бумаги с черным кругом в центре. Затем, поджав под себя ноги, усаживался на пол перед этим листом и, выпрямив спину, сидел таким истуканом часами.

Остальные обитатели ночлежки могли в это время скандалить, играть в карты, пить пиво или петь свои корейские песни — старик их не слышал. Пристально глядя в центр черного круга, он выключался из всего окружающего и превращался в маленького морщинистого божка…

При этом корейцы, азартные игроки в карты — даже шумно, до драки ссорясь, — каким-то образом умудрялись обходить его, не задевать, не выказывая ему, однако, никакого особого уважения. А просто игнорировали его, как некую деревянную статую или предмет из мебели.

А поскольку Николай не участвовал в их картежных играх и не пил с ними их кисло-сладкое сливовое пиво, то вскоре и он оказался в этой ночлежке таким же обособленным, как Сон Ян.

Но однажды старик, сидя в позе Будды перед своим черным кругом, вдруг медленно повернул голову к Николаю, открыл глаза, встретился взглядом с глазами Николая и сказал на плохом английском:

— Ты идешь к свету.

— Что? — удивился Николай.

— Ты слышал меня. Я был «дхьяна», на пятом уровне. Я видел тебя оттуда.

Николай ждал продолжения, но оно не последовало.

— Я не понимаю, о чем ты, — сказал он после паузы.

Сон Ян кивнул на корейцев и вьетнамцев, шумно игравших в карты:

— Они живут в темноте, как животные. И ты был такой. А теперь ты идешь к свету. Только на ощупь. Хочешь, я покажу тебе дорогу?

— Старик, — усмехнулся Николаи, — я не верю в Бога.

— Бог — это свет, а свет — это Бог. Только слепой не верит в свет. Ты слепой?

— А ты зрячий?

Старик каким-то емким, проникновенным взглядом вдруг заглянул Николаю в душу, а затем его открытые глаза словно ослепли или обратились взглядом внутрь его самого и сконцентрировались там. После чего на глазах у Николая маленькое тело Сон Яна, все еще Буддой сидевшего на полу, вдруг медленно, рапидно оторвалось от пола на миллиметр… на сантиметр… на три сантиметра…

Николай замер от изумления.

Старик левитировал — он поднялся над полом еще сантиметров на пять или шесть и завис так.

Николай скосил глаза на остальных обитателей ночлежки, но те продолжали играть в карты, нещадно куря и грязно ругаясь.

А старик, все: еще вися в воздухе в десяти сантиметрах от пола, вдруг вернул свой взгляд изнутри себя на Николая, сделал негромкий выдох И плавно опустился на пол. Посидев на полу несколько секунд с закрытыми глазами, он затем как-то совсем по-стариковски охнул, тяжело поднялся, забрался на свою лежанку, отвернулся лицом к стене и затих.

Николай осторожно подошел к нему, заглянул в лицо. Но старик уже спал.

Теперь они часто гуляли вдвоем. Вокруг них была стандартная провинциальная Америка со стандартной рекламой «Пепси-колы», «Макдоналдса» и отдыха на Багамах с девочками в бикини. Мимо них катили «бьюики» и pick-up-trucks, полицейские, страховые агенты, проститутки и еще бог весть кто.

А они шли сквозь этот поток ширпотреба и говорили о вечном.

— Сансара — это нижний уровень, — объяснял Сон Ян, — здесь разум подчинен желаниям нашей плоти. На этом уровне человек совершает зло и этим оскверняет себя. Второй уровень возникает в результате самоограничения своих желаний и перехода к размышлению о Боге. После чего начинается третий уровень — понимание того, о чем говорил Будда. И только потом, когда ты начинаешь понимать, как преодолеть желания своей плоти, ты подходишь к медитации и видению сути вещей и устройства мира…

Николай не мог объяснить, каким образом он понимал этот странный англо-корейский язык своего учителя, но он понимал его, и в корейской бане, глядя на голого и сухонького, как вишневая палка, Сон Яна, спросил:

— Старик, а зачем ты живешь?

Лежа на теплом мраморе, тот ответил после большой паузы:

— Ты прав, я должен жить на Тибете… Там далай-лама и вообще… Как ты думаешь, почему в горах люди дольше живут?

Николай пожал плечами.

— Там больше света и, значит, больше любви, — сказал старик. — А любовь — это Бог.

— Ты же говорил, что Бог — это свет.

— В горах ты увидишь сияние Бога. И уже не будешь спрашивать глупости. Потри мне спину.

— А ты не хочешь в горы, в Монтану? Я уже собрал на билет…

— Хочу, но не успею… И — у каждого своя Монтана. Моя Монтана — Тибет, но Ким Ир Сен заставил меня бежать оттуда.

— Кто такой Ким Ир Сен?

Старик усмехнулся:

— Коммунист. Вы его к нам прислали. Натворили вы дел в мире…

* * *

И снова, как всегда по ночам, Николай мыл в ресторане посуду, а Сон Ян и все остальные готовили острые корейские блюда из риса, чечевицы и свинины. К двум часам ночи, когда поток клиентов иссякал, все садились за стол вокруг общей еды, и Николай садился вместе с ними.

В углу на экране навесного телевизора шла передача «Rich and Famuos» про роскошную жизнь Дональда Трампа и других миллиардеров. И, трапезничая со всеми, хозяин, глядя на экран, философствовал:

— Listen, all of you. Вот вы смотрите на моего дядю Сон Яна и думаете: святой человек, самбудда! А потом вы смотрите на этих миллионеров и думаете — just a second! Наш самбудда говорит, что на вершине свет и что свет — это Бог. А трамп? Так вот я вам скажу. Я не знаю, где Бог. Но я знаю: если Трамп сделал за день пару тысяч баксов, он чувствует себя несчастным и с горя идёт в бар. А ты, заработав за день двадцать баксов, чувствуешь себя миллионером и тоже идешь в бар. Так какой же смысл лезть туда в гору? — И повернулся к Сон Яну: — Скажи нам, самбудда!

— Свет идет к каждому из нас, — ответил Сон Ян, поглаживая кошку, которая во время еды всегда садилась к нему на колени. — Но не каждый идет к свету. Твой свет уже здесь.

— Где? — усмехнулся Ким. — Покажи!

Но тут за стеклянной дверью «Golden Mandarin» остановился мотоцикл, и два черных парня в масках-чулках вбежали в ресторан. Один из них — высокий верзила в пиджаке и с двумя «береттами» в руках — кричал: «Everyone lie down! On the floor! Get down!» [Всем лечь! На пол! Вниз!]А второй — маленький и безоружный — тут же перемахнул через стойку к кассе, боксерским ударом послал Кима в нокаут и стал дергать ящик из кассы. Но ящик оказался запертым.

Николай и три повара-корейца лежали на влажном кафельном полу, возле тарелки с кошачьей едой, и снизу Николай видел черного верзилу с двумя «береттами» навскидку и пританцовывающего от нетерпения так, словно ему нужно было немедленно пописать. «Come on, man! Come on!» — торопил он своего партнера, водя «береттами» по залу.

Но маленький бандит все никак не мог ни открыть, ни взломать кассу. В бешенстве он схватил упавшего на пол Кима, поднял его и стал бить по голове, крича:

— Open the box, motherfucker! I’ll kill you! Open the box! [Открой ящик! Или я убью тебя!]

И вдруг совершенно ирреально, словно в кино, маленькое тело старика Сон Яна отделилось от пола и двинулось к окровавленному Киму и избивавшему его бандиту.

Увидев это, черный верзила скорее рефлекторно, чем осознанно, нажал курок, и простреленный старик тут же рухнул на пол.

Только теперь верзила озадаченно встряхнул головой, пытаясь осмыслить, в кого он стрелял.

Однако понять не успел, потому что Николай, лежавший за его спиной, взял кошачью тарелку и со всей силой метнул ее в окно.

Разбитое витринное стекло осыпалось с жутким звоном.

Верзила резко повернулся и стал палить в темноту за окном из обеих «беретт». Там, за окном и стеклянной дверью, ритмично рокотал мощный мотор его мотоцикла «хонда».

Николай вскочил за спиной верзилы и обрушил на его шею, в основание затылка, сокрушительный, как колуном, удар локтем. Даже сквозь грохот выстрелов было слышно, как у верзилы хрустнули шейные позвонки.

Николай перехватил один из пистолетов из руки падающего бандита и повернулся с ним к его мелюзговому партнеру.

Тот тут же поднял руки и залепетал:

— Don't kill me, man! Don't kill me! [Не убивай меня!]

Николай нагнулся над убитым Сон Яном, снял с его шеи маленький, на веревочке, амулет с Буддой и сунул себе в карман. Затем, отступая, дошел до двери, открыл ее спиной, вышел из ресторана, сел на тарахтящий мотоцикл и еще не веря своей удаче, откинул подножку мотоцикла и дал газ.

Ночная Америка приняла его ликующую душу и сердце, стучавшее в ритме «хонды».

«Хонда» летела на запад по ночному хайвею навстречу ветру и случайной удаче…

Потому что удачи, как и беды, никогда не ходят в одиночку.

Мчась по пустому ночному хайвею, Николай впереди на обочине увидел мигающие красные огни какой-то машины и одинокую женскую фигуру возле нее.

Он сбросил газ и притормозил.

Фара его мотоцикла высветила «вольво», открытый багажник, спущенное заднее колесо, какие-то инструменты возле него, слезы на глазах у женщины-испанки и бриллианты у нее в ушах.

Николай остановил мотоцикл.

Теперь вблизи он увидел ее всю — в роскошном вечернем платье с глубоким декольте и с типично испанским излишеством золота на шее и на руках.

Не вставая с седла, Николай галантной почти как натуральный американец сказал:

— Мэй ай хэлп?

Но то ли она почувствовала его взгляд на своем золотом ожерелье и бриллиантовых серьгах, то ли еще почему-то…

— No. Thank you, — испуганно сказала она, — I'm waiting for police. [Я жду полицию.]

— О'кей… — И Николай повернул руль к шоссе, чтобы уехать.

— Momento!

Он вопросительно повернулся.

— Are you German? [Вы немец?]

— Йес.

— Can you change this goddamned tire? I can't turn the nut! [Вы могли бы поменять колесо? Я не могу повернуть этот чертов болт!]

Николай не понял и половины, но по ее жесту было ясно, что она просит сменить спущенное колесо.

Он выключил двигатель «хонды», встал с мотоцикла и подошел к «вольво». Сокрушенно покрутил головой — эта дурочка в вечернем платье пыталась сиять колесо машины, даже не поставив ее на домкрат. Хотя домкрат был тут же, в дерматиновом футлярчике. А в багажнике лежала запаска.

Николай взял эту запаску и тут же понял, что дело хана, запаска была спущенной. Он показал ее испанке — нажал на шину, и шина легко прогнулась под его пальцами.

— Oh my God! — воскликнула она. — But I think she has a pump. You see this is my daughter's car. She is camping in Europe right now. And I was at my friends' anniversary… [О Боже! Ноя думаю, у нее есть насос. Это машина моей дочки. Она сейчас путешествует по Европе. А я ездила на юбилей своих друзей…]

Она зашарила в багажнике и действительно выудила из него ножной насос.

— May be we can pump this tire? My mechanic is't faraway, just two miles… [Мы сможем подкачать? Мой механик всего в двух милях…]

Николай в сомнении покачал головой. Но все же подсоединил насос к колесу и стал качать. Через минуту шина напряглась, он нагнулся к ней и послушал. Еде слышное шипение означало, что воздух где-то выходит, но в конце концов две мили можно проехать и на ободе. Он докачал шину до стальной твердости, бросил запаску и инструменты в багажник и сказал женщине:

— О'кей, гоу! Ай гоу афте ю. О'кей?

— Oh, thank you! Gracias! Thank you very much! — Испанка села за руль своей «вольво», тронула машину.

Николай ехал за ней на мотоцикле и светил фарой на ее левое заднее колесо.

Через пару минут, на выезде с надписью «Brigewater», «вольво» свернула с шоссе, миновала несколько темных улиц какого-то спящего городка и — уже на спущенном колесе — въехала на темную и пустую бензозаправочную станцию «Mobil». Тормознув у закрытого гаража, испанка вышла из машины, заперла дверцу и бросила ключ от машины в почтовую прорезь в двери гаража. Потом подошла к Николаю:

— I don't know how to thank you! You are a real gentleman. I can walk home from here. It's just a couple blocks away. Gracias! [Не знаю, как благодарить! Вы настоящий джентльмен. Теперь дойду домой, это всего два квартала. Спасибо!]

Николай кивнул на сиденье у себя за спиной:

— Сит. Садись.

Испанка посмотрела на сиденье, потом на Николая. В ее глазах были и сомнение, и опаска обидеть своего спасителя. Но Николай молчал, только смотрел ей прямо в глаза.

— Thank you… — очень тихо сказала она и села на мотоцикл, вынужденно обняв Николая за талию и прижавшись к его спине своей большой грудью.

А через три квартала так же негромко остановила его возле двадцатиэтажного темного жилого дома.

— It's here… Do you want a cap of caffee? You can leave your bike at my parking lot… [Это здесь… Хотите чашку кофе? Можете оставить свой мотоцикл на моей стоянке…]

И все было замечательно, буквально как в кино и даже еще лучше. На подоконнике, рядом с магнитофоном, который играл кубинскую румбу, стоял высокий бокал с ямайским ромом, кока-колой, лимоном и льдом — коктейлем, который приготовила Николаю испанка. Из окна с семнадцатого этажа открывался роскошный вид на мост через реку, по которой шли тёмные баржи с габаритными огнями.

А испанка, сняв бриллиантовые сережки, золотое с жемчугом колье, платиновые браслеты и часики «Картье», сунула их в ящик низкого шкафчика и сказала Николаю:

— I’ll take a shower and I'll be right back, okay? [Я приму душ и вернусь, хорошо?]

И исчезла за дверью ванной комнаты.

Николай огляделся — теперь уже спокойно, профессионально.

Очень красивая — с испанскими излишествами роскоши — студия явно богатой леди.

Отхлебнув замечательный коктейль, он медленно подошел к тумбочке, открыл верхний ящик. Кроме уже знакомого колье, сережек с бриллиантами и браслетов, там было еще полно всяких драгоценных бирюлек…

Николай жадно, залпом допил коктейль и открыл нижний ящик тумбочки. Здесь лежала женская сумочка, он взял ее, открыл, вытащил деньги. Даже не считая, можно было сказать — не меньше тысячи долларов.

— Fuck!!! — выругался он с досады.

Пару минут спустя испанка вышла из ванной практически голенькая, в коротеньком прозрачном пеньюаре, который не закрывал ничего — ни весомых сисек, ни кучерявого лобка.

— Here I am, darling! — И нахмурилась. — Where are you? [А вот и я, дорогой! Где же вы?]

Николая уже не было в комнате.

— Oh my God! — В ужасе бросившись к тумбочке, она рывком открыла верхний ящик и замерла в изумлении — все ее цацки были на месте. Не веря своим глазам, она даже подняла их над ящиком — нет, все цело. Задвинув этот ящик, она тут же выдвинула нижний, лихорадочно открыла свою сумочку. Но и деньги были на месте — все полторы тысячи…

Только бокал из-под коктейля стоял на тумбочке — пустой. И на подоконнике магнитофон играл все ту же кубинскую румбу.

Огорченная испанка подошла к окну и посмотрела в ночь.

Ей показалось, что далеко внизу, на мосту через реку все удаляются и удаляются красные габаритные огоньки мотоцикла «хонда».

Ревел мотор японского мотоцикла, взлетая на очередной горный перевал. И снова в душе Николая звучал тот же мотив; под который еще недавно летел он на «хонде» по ночной Америке. Только теперь он звучал еще громче — ведь Николай был теперь дважды победителем — он победил себя…

Между тем наступало утро, и фантастические пейзажи открывались перед Николаем.

Сначала из предутреннего тумана, словно из марева, выплывала, будто левитировала, Миннесота с ее 10 тысячами озер, мельницами, сыроварнями и кукурузными полями…

Затем — под все светлеющим и светлеющим небом — возникла Дакота с ее сказочными мостами через Миссури, немыслимыми по количеству стадами коров и овец и нефтяными вышками посреди пшеничных полей…

Затем — очередной полицейский на патрульном «форде» поравнялся с ним, высунул из окна руку с поднятым кверху большим пальцем и крикнул на ходу:

— Good morning, my friend! 1 like your bike! Where are you going? [Доброе утро! ОТличный мотоцикл! Куда катишь?]

— Montana!! — крикнул Николай на ходу.

— Good luck! [Удачи!]

И на развилке полицейский свернул свой «форд» на боковую дорогу, а Николай дал газ и помчался вперед….

И наконец вот она — Монтана. Вам описать ее? Или вы сами зайдете на сайт «.State.Montana.com» и прочтете про уникальную природу, чистейшие реки, живописные горы, изумительные водопады, гигантские парки, феноменальную рыбалку…

Да, дух захватывало у нашего героя. Так вот, оказывается» что такое Монтана! И вот что имел в виду старик самбудда, когда говорил, что Николай идет к свету. Вот он, свет, светоБог! Какой, к чертовой матери, рай? Разве могут быть в раю такие леса, такие горы, такие водопады и такой воздух? Этот воздух можно мазать на хлеб, за него — прав Горбачев! — с местных жителей нужно брать отдельный налог…

Только где эти жители?

Бензоколонка… Николай заправил мотоцикл, купил брошюру-распашонку с картой Монтаны, спросил у заправщика, как проехать на Shining Creek, тот показал на карте и объяснил, жестикулируя, а потом спросил:

— Ты не хочешь продать свой байк?

— Пока нет…

Николай сунул карту-брошюру за пояс и снова погнал свой мотоцикл с холма на холм… все выше и выше в горы…

Но за все это время на его пути попались только два или три ранчо… еще две бензоколонки… одна группа туристов на лошадях и еще одна — на реке, на каноэ…

Хотя вокруг были все признаки цивильной жизни — распаханные и засеянные поля на горных плато… фермы… коровы пасутся у рек, а рядом гуляют олени — свободно, как в библейские времена…

Да, думал Николай, только так и нужно жить — высоко в горах, где много света и птиц… Только здесь…

А вот и указатель на Shining Creek Ranch.

Николай остановился, оглядел красоту вокруг, а затем скатился вниз по горной дороге, взлетел на перевал и остановился у очередной бензоколонки Shell. Но не потому, что ему нужен был бензин, а потому, что теперь перед ним открылся воистину библейский пейзаж. Небольшой дом из фильмов про ковбоев, окруженный ковбойским же тыном или оградой из жердей, а рядом такой же загон для лошадей, и красивые кони в загоне, и тут же по соседству небольшой трактор на поле… Но дело даже не в этом. А в том, что вот они все — и мужик-реднэк, который спал тогда в самолете, и его жена, и их американские дети, и русские Ваня с Катей. Старшая дочь этих американцев ведет под уздцы коня, на котором сидит Ваня… Реднэк возит на тракторе Катю… Парень лет семнадцати смолит каноэ на берегу ручья…

А этот ручей — о, такого ручья вы не видели нигде и никогда! Он не просто сверкал и серебрился под солнцем, он воистину сиял и переливался светом, и, казалось, откуда-то изнутри его вот-вот выскочат, выпрыгнут, вылетят к солнцу серебристые летающие рыбки — молнии света…

Николай как зачарованный засмотрелся на это сияние.

Затем слез с мотоцикла, прошел к телефону на щите у бензоколонки и набрал цифру «1», потом «617», а потом номер Лэсли. И, не ожидая голоса автотелефонистки, ссыпал в прорезь всю мелочь, какая была в карманах.

— Thank you, — сказал механический голос. — You have four minutes…

И тут же пошли гудки. Николай посмотрел на часы.

— Hello! — закричал в трубке Джонни.

— Гуд морнинг, Джонни. Итс ми, Ник. Хау ар ю?

— I'm okay, — сухо сказал Джонни. — Do you want to talk to my mom? [Ты хочешь поговорить с мамой?]

— Но, Джонни. Тзл хё: ай лав ю верк мач. О'кей?

— Mommy! It's Nick! — восторженно закричал Джонни. — He is telling he loves us very much!

Затем в трубке прозвучал встревоженный голос Лэсли:

— Where are you, Nick? Are you okay? [Ты где? Ты в порядке?]

И столько тревога и заботы было в этом голосе, что у Николая все аж потеплело в груди.

— Йес, — ответил он, глядя вниз на пасторальный пейзаж. — Ай эм о'кей. Сэнк ю…

— Some Russians were here yesterday again, asking for you. But they're gone now. I think you can come back, don't you? [Русские снова были здесь, спрашивали о тебе. Но уехали. Я думаю, ты можешь вернуться.]

Он помолчал, сузив глаза.

— Nick, are you there? [Ты слышишь?]

— Йес.

— Have you heard what I 've said?

— Йес. Эти бляди опять приезжали.

— What? Please, talk to me in English, can you. [Пожалуйста, говори по-английски.]

— Yes, 1 can. Don't warry. I have to solve some problem and 1 'II be back, okay? [Я вернусь.]

— When? [Когда?]

— Soon. [Скоро.]

— We'll be waiting for you. [Мы будем ждать тебя.]

— Thank you, Lesley. — И с нарочито уличным акцентом: — D'you wonna live in Montana? [Ты хочешь жить в Монтане?]

— What? [Что?]

— I love you, Lesley.

И Николай повесил трубку.

Вырвавшись из подземного туннеля, поезд «D» помчался по надземному виадуку. Слева и справа были обшарпанные кирпичные дома, увитые наружными пожарными лестницами и увешанные линялыми вывесками:. «BAR», «GROCERY», «FIOWERS», «PHARMACY», «FOOD», «DINER».

Потом поезд сделал крутой поворот, и за окнами, в просветах меж домов, распахнулись серебристая гладь океана, полосы прибрежных пляжей, чертово колесо и другие аттракционы какого-то парка. А на домах линялые американские вывески сменились новыми русскими: «АПТЕКА», «ШАШЛЫК», «МЫ ГОВОРИМ ПО-РУССКИ», «КОМИТЕТ ВЕТЕРАНОВ», «МЕБЕЛЬ ИЗ ИТАЛИИ».

Тут поезд остановился, и низкий голос машиниста весело объявил по радио:

— Brighton Beach or Little Odessa. The last stop. Enjoy your day! Best regard to Mr. Putin! [Брайтон-Бич или Маленькая Одесса. Последняя остановка. Всего хорошего! Привет мистеру Путину!]

Пассажиры засмеялись, и Николай тоже невольно улыбнулся. Он выглядел уже не так, как раньше. Да, на нем были хороший пиджак, голубые джинсы и светлая рубашка, но дело не в этом. Я не знаю, как это передать словами. Но попробую. Он выглядел просветленным — словно там, в Монтане, он душой зачерпнул чашу света из Сияющего Ручья и нес теперь этот свет внутри себя.

И так, полный внутреннего света, он вышел из сабвея и спустился по лестнице на широкую, шумную и многолюдную улицу. Вокруг звучала русская речь, и прямо под лестницей, на тротуаре стояли столы торговцев русскими книгами и кассетами, а из динамиков хрипел-предупреждал голос Высоцкого: «Идет охота на волков, идет охота!» И настаивал женский: «Американ бой, уеду с тобой, Москва — прощай!»

А рядом, перед дверью булочной, упитанные молодки торговали горячими румяными булками с маком, вишнями и яблоками…

Еще дальше, прямо из окна магазина «Белая акация», люди покупали пироги с капустой и с мясом. И тут же, на фоне афиши «ПРОЩАЛЬНАЯ ГАСТРОЛЬ ЛЮБЫ УСПЕНСКОЙ», стоял какой-то кавказского вида парень с жаровней и кричал: «Чебуреки! Горячие чебуреки!»

А мимо текла толпа прохожих — она завихрялась у фруктовых, рыбных и мясных магазинов, громко торговалась с продавцами, придирчиво выбирала помидоры, огурцы, персики, киви, клубнику, лимоны, свежую картошку, бананы, арбузы, дыни…

Николай остановил толстую еврейку с живой рыбой в авоське, спросил, где тут ресторан «Садко». «А за тем углом, молодой человек», — показала она.

Николай вошел в «Садко» и сразу увидел, что попал куда надо — за окном раздевалки сидел фиксатый верзила с косой челкой и наколкой на левой руке, курил и читал газету «Советский спорт».

Но Николай не остановился, а прошел прямо в зал.

Однако в зале не было никаких бандитов, а была совершенно мирная обстановка: на крохотной сцене три музыканта пили пиво и расчехляли инструменты, а за двадцатью примерно столиками сидели человек тридцать — семьями, с детьми. Ел и салаты, борщи, купаты, шашлыки и блины со сметаной. А пили кока-колу и минеральную воду…

Верткий молоденький официант подлетел к Николаю:

— Smoking или нет?

— Курю…

Официант посадил его за столик в секцию для курящих, хотя деление было, прямо скажем, условное — за соседним «некурящим» столиком сидела семья с детьми.

Читая меню, Николай сказал официанту:

— Я буду солянку, шашлык и пиво… — И как бы между прочим: — Родригес будет сегодня, не знаешь?

Официант посмотрел на него с оторопью:

— Какой Родригес?

— Sorry. Я спутал, наверное…

Но солянка действительно оказалась классной, Николай даже не подозревал, что он так соскучился по настоящей русской еде. И музыканты заиграли что-то родное. Но тут к его столику подошел усатый верзила-гардеробщик.

— Извини, ты спрашивал Родригеса?

Николай спокойно смерил его глазами, потом спросил:

— Где зэчил, кореш?

— Игарка. А ты?

— Коми, Караганда и Мангышлак. Три срока.

— А тут на гастролях? Или совсем? — поинтересовался верзила и протянул Николаю пачку «Мальборо».

— Тут новую жизнь начинаю, — беря сигарету, сообщил Николай. — И кореша ищу. Родригеса. Он говорил, что здесь кантуется. На солянку приглашал. Может, свистнешь его? У меня к. нему дело.

— Гм… А как сказать? Кто спрашивает?

— Просто скажи: знакомый. Пусть ему сюрприз будет. Лады?

Верзила кивнул и ушел, а Николай стал доедать свою солянку. Главное, все делать спокойно и правильно. Перетереть с Родригесом и — если что — даже извиниться. Потому что, в конце-то концов, они квиты: Николай должен Родригесу за удар, а Родригес ему за ту американку с Паркинсоном. Конечно, они квиты, и пусть оставят в покое и его, и Лэсли…

Между тем оркестрик уже гремел «Москву златоглавую», и кто-то из детишек стал танцевать под эту музыку.

А в раздевалке верзила порылся в картонном ящике под стойкой и извлек из-под нардов и порножурналов пожелтевшую газетку «Американская правда». На ее первой странице было фото Николая Уманского с Джонни и Лэсли.

Верзила снял телефонную трубку и набрал номер.

* * *

Огромный «Боинг-737» шел над Бэлт-парквей так низко, словно хотел сесть на шоссе. И только в последнюю минуту ушел на посадку в аэропорт JFK.

А по шоссе катил густой поток машин, и в одной из них, в белом «кадиллаке», Савелий Блюм взял трубку зазвеневшего телефона.

— Что? — изумился он. — Really?! Сам пришел? А я что говорил?! Я ж говорил: сам придет и будет работу просить. Они ж думают: Америка — это рай небесный! А потом рано или поздно все ко мне приходят! Родригеса? А, ну да, он же не знает, что Родригес уже давно… Ладно, скажи ему, что Родригес как раз сейчас прилетает из командировки. Да-да, пусть сидит и ждет! — И, дав отбой, радостно стукнул рукой по сиденью. — Бинго!..

А «боинг» с надписью «Аэрофлот» чиркнул колесами по посадочной полосе и покатил к аэровокзалу. Затем стройный молодой мужчина вышел из этого самолета и в потоке пассажиров спустился на эскалаторе в зал паспортного контроля.

У выхода с эскалатора полная афроамериканка в униформе служащей вокзала делила поток пассажиров — граждан США направляла к правым будкам паспортного контроля, а туристов — к левым. Приезжий мужчина прошел налево…

В будке паспортного контроля пограничник посмотрел его паспорт и визу, шлепнул штамп.

И приезжий пошел на выход — кроме куртки и небольшой спортивной сумки, у него ничего не было…

Тем временем в «Садко» фиксатый верзила-гардеробщик подошел к столику Николая:

— Тебе повезло, кореш. Родригес скоро будет. Пива выпьешь со мной?

И верзила сел за столик.

— Пива? — Николай заколебался. — Пиво можно…

Миновав дорожные развязки, белый «кадиллак» выскочил на гудящий от машин Гранд-Централ-парквей. Мелькали гигантские рекламные стенды — «TOYOTA», «SONY», «FINLANDIA».

Потом вдали, поверх деревьев и крыш, приезжий увидел очертания нью-йоркских небоскребов.

— Нет, нам сначала в Бруклин, на Брайтон, — сказал Блюм своему шоферу.

Водитель послушно свернул под указатель «Brooklyn-Queens Express Way» и поехал на юг.

Приезжий вопросительно взглянул на Блюма, сидевшего рядом с ним на заднем сиденье.

И Блюм, поймав этот взгляд, объяснил:

— Дело есть до главной работы. Тебе лишний кусок не помешает? Заодно Брайтон посмотришь…

— Десять, — холодно сказал приезжий.

— Что «десять»?

— Ты же знаешь: наша ставка — десять кусков.

— Это завтра, за работу по заказу. А сегодня — так, левая халтура, за ваш должок.

— Какой должок?

— Счас сам увидишь.

А в «Садко» фиксатый верзила принес из кухни запотевший графинчик «Абсолюта» и закусь — соленую капусту, холодец и салат оливье…

Но Николай прикрыл свой бокал ладонью:

— Я не могу, я тут по делу.

— Не уважаешь, братан? — обиделся фиксатый. — Я два срока тянул, а ты со мной выпить гребаешь?

— При чем тут?! Я ж те сказал: я новую жизнь начинаю. Ты был в Монтане?

Но фиксатый верзила, не слушая, налил им по полной и тут же чокнулся.

— За братанов, которые в зоне легли. Это святое!

Николай принужденно встал, поднял свой бокал, и они оба

выпили до дна.

Верзила тут же разлил еще по полной.

— А я, ты знаешь, как в Америке оказался? Московскую Олимпиаду помнишь? У меня как раз срок кончался, я должен был домой ехать, в Москву, и тут меня кум вызывает, говорит: мы в Москву никого не выпускаем. Или дуешь в эмиграцию по еврейской визе, или мы тебе новый срок паяем. И дает мне еврейский паспорт, представляешь? Но я не жалею, нет! Мне нравится Америка! А тебе?

— Я потому и пришел, — доверительно сказал Николай. — Мне тут нужно с братвой перетереть и закрыть базар. По-хорошему.

— Давай за мир! — Фиксатый снова чокнулся и выпил. — А новая жизнь — это как?

— Это по другим понятиям, — охотно объяснил Николай. — Не тем, что сейчас, а старым — «Не убий, не укради». Знаешь?

— Это секта такая? — поинтересовался фиксатый.

Николай улыбнулся:

— Ага. Христианская…

Тут фиксатый опять налил, но, увидев зовущие знаки официанта, поднялся:

— Извини, мне надо гардероб проверить.

Николай закурил, осмотрел зал. Здесь уже вовсю танцевали и пели: «Ой, цветет калина в поле у ручья, парня молодого полюбила я!..»

Тут вернулся фиксатый верзила.

— Знаешь, кореш, этот столик на вечер, оказывается, заказан. Может, выйдем на воздух, подышим?

— А как же Родригес?

— А он придет, никуда не денется. Пока он будет свою солянку есть, мы мозги у моря проветрим. А то я тут уже одурел от этих фрейлихсов! — И, не дожидаясь ответа, фиксатый приказал официанту: — Ты спрячь наш графинчик, мы минут через двадцать вернемся.

В вечерней темноте Николай и верзила прошли к безлюдному прибрежному, настилу-виадуку и под стоякам и деревянного настила зашагали к черной воде.

— Блин! — вдруг спохватился фиксатый. — Я ж забыл оставить официантам ключ от раздевалки! Подожди меня тут, не уходи! Я живо туда и назад — две минуты!

Что-то не понравилось Николаю в его голосе, но, пока он думал, фиксатый уже исчез в вечерней темени.

Николай, стараясь не черпать обувью песок, подошел к океану.

Йодный запах воды и серые волны, которые хлопались о берег рядом с его ногами, напомнили ему Бостонский залив и мягкие теплые губы Лэсли. «Ай вона мэйк лав ту ю, кэн ай?» — сказала Лэсли тогда в машине и сама поцеловала его прямо в губы, да так, что он поплыл от этого поцелуя в совершенно другую жизнь — с дневными играми с Джонни в шашки и «Чапаева» и ночными страстями взахлеб, когда Лэсли целовала его всего…

Звук шагов по песку вернул Николая на брайтонский пляж и заставил обернуться.

В темноте неясно различалась приближающаяся фигура — фиксатый верзила или Родригес? Нет, верзила был крупнее, а Родригес пониже ростом. Но чем ближе фигура с пистолетом и глушителем в руке, тем…

Черный «бумер» подкатил к Шереметьево-2. Сидевший за рулем стройный молодой мужчина — Юрий Монтана — подал Николаю паспорт и деньги.

— Держи. Паспорт, «Виза» и штука на всякий случай. Тебя там встретят. Вернешься с десяткой, отдашь.

— Спасибо, — сказал Николай, — Но может…

— Что «может»?

— Ну, понимаешь… Я только из зоны, и сразу опять мокруха…

— Ерунда!.. — сказал Монтана. — Бизнес есть бизнес. Знаешь, как уже теперь говорят? Если пошел в бандиты — не хер на скрипочке играть, играй на баяне!

И, перегнувшись через колени Николая, открыл ему дверь.

— Дуй! Ни пуха!

— Юрка? Монтана? — враз осипшим голосом выдохнул Николай.

— Коля? Ты, что ли?

— Ё-моё! Так это они тебя на меня зарядили?

— Похоже, Коля.

— Ну, суки!

— Стой, где стоишь!

— Ты чё, сдурел, Юрка?

— Бизнес есть бизнес, Коля. Я за тебя в Москве американской братве ручался. А ты…

— Но мы ж с тобой…

— Мы уже не с тобой. Ты Родригеса замочил, людей подставил, дело на бабу променял. А у меня с братанами фирма, мы не можем на тебе лопухнуться.

— Постой, Юрка! А как же Монтана, Юра?

— Моя Монтана в Москве.

— Ну, хорошо. А моя… — И Николай сунул руку под пиджак, за пояс.

Негромкий выстрел совпал с ударом волны о песок и осек его реплику и жест.

Монтана стрелял с бедра, но попал точно в голову.

Николай упал затылком в воду, холодная волна затемнилась его кровью.

— Да… — сказал, подходя, Монтана. — Расслабился ты тут, Коля. Потерял форму.

Он нагнулся, обыскал Николая, но вместо пистолета нашел за поясом только какую-то брошюру-распашонку. Озадаченно развернул ее — это была карта штата Монтана.

— Ох, ёп-тать! — огорчился Монтана.

А Николай лежал в воде, и мелкая волна смывала кровь с его лица.

Но глаза еще были открыты и, казалось, видели то, что живому видеть нельзя: ослепительный свет, бездонное небо Монтаны, ее библейские пейзажи и ее сияющие ручьи и реки. А еще одинокого мотоциклиста, который мчится по горам за своей мечтой и растворяется в сиятельном мареве.

1985–2006

Ванечка

Лето, кто помнит, было крутое — шахтеры, стуча касками на Горбатом мосту, пикетировали Белый дом и требовали зарплаты, а Ельцин играл в теннис. В Сибири рабочие ложились на рельсы, блокируя движение на железных дорогах, а в Лужниках проходил фестиваль джаза «Звуковая дорожка». Горняки врывались в Думу и заставляли депутатов голосовать за импичмент президенту, а в Назрани секретарь Совета Безопасности Б.А. Березовский вел переговоры с Масхадовым и Басаевым. Кириенко докладывал Ельцину об «Антикризисной программе», а в телепрограмме «Куклы» Ельцин, Березовский, Кириенко, Черномырдин, Чубайс, Жириновский и Зюганов обсуждали, куда им бежать в случае новой революции. В Петербурге хоронили царскую семью, а в Москве биржу лихорадило из-за слухов, что правительству нечем платить по ГКО. В 11ентре Москвы бандиты средь бела дня расстреливали друг друга, а в творческих вузах шли вступительные экзамены. Рубль качался и падал, как осенний лист, МВФ задерживал выплату очередного спасительного транша, а во ВГИКе, в аудитории № 321 юноша-абитуриент декламировал:

— Вороне где-то Бог послал кусочек сыра…

Газеты кричали о неминуемом экономическом кризисе, а в 316-й аудитории девушка-абитуриентка сообщала:

— Только гордый буревестник реет плавно и свободно над седой равниной моря…

На Пушкинской площади, на митинге ЛДПР Жириновский обещал стать президентом и спасти страну, а в 312-й аудитории еще одна абитуриентка плясала и пела под Аллу Пугачеву:

— Арлекино! Арлекино! Трудно быть смешным для всех…

В кинотеатрах публика восторженно ревела, когда Бодров из чапаевского пулемета мочил в Нью-Йорке проклятых американцев, а в 305-й аудитории Надя Петелькина спрашивала профессора Джигарханяна и других членов приемной комиссии:

Как я люблю тебя?

Я люблю тебя так,

Что скажи мне хоть слово,

Подай мне лишь знак,

И я в небо взлечу,

Проплыву океаны,

Чтоб с тобою быть рядом,

Дорогой, мой, желанный!..

У Петелькиной были такие сияющие глаза, такая трогательная наивность, свежесть и искренность не то природного таланта, не то первой девичьей влюбленности, что даже самые придирчивые члены комиссии не прерывали ее. И она продолжала, зардевшись:

Как я хочу тебя?

Я хочу тебя так,

Что душа замирает

И сердце томится,

И к тебе каждой клеточкой тело стремится!

О, как хочу, как хочу я тебе

Тоже ночами хоть изредка сниться!..

Даже Лариса Ивановна Удовиченко перестала обмахиваться газетой «Известия» с заголовком о неминуемом крахе экономики и с удивлением рассматривала Петелькину. А та все спрашивала у профессора Джигарханяна:

Как я люблю тебя?

Больше, чем свет!

Больше, Чем радость!

Сильнее удачи!

Так я люблю тебя!

Так! Не иначе!..

И умолкла.

Члены комиссии тоже молчали, разглядывая ее — юную, лучеглазую, не то ребенка, не то уже взрослую.

— Гм… — сказала Удовиченко. — Детка, это чьи стихи?

Петелькина покраснела:

— М-м… мои…

— Твои? А сколько тебе лет?

— Шест… — начала Петелькина, но тут же поспешно поправилась: — Семнадцать. Вчера исполнилось, честное слово! — И показала паспорт. — Вот…

— Не нужно, — сказал Джигарханян. — Вы откуда приехали?

— Из Сибири, Уярска.

Тем временем в коридоре толпа абитуриентов, прильнув ухом к закрытой двери, недоумевала:

— Что там происходит? Они ее уже шесть минут держат! Другие за минуту вылетают…

А в душной аудитории профессор Джигарханян, трудно пыша и обмахиваясь газетой, произнес:

— Стихи… хорошие… А что вы еще умеете?

— Еще я танцую, пою…

— Хорошо. Спойте.

Но Петелькина успела спеть лишь два слова — «Сронила колечко со прав…» — как Удовиченко ее остановила:

— Достаточно. — И повернулась к секретарше комиссии: — Дайте ей направление в общежитие. — А Петелькиной: — Девушка, вы допущены к первому экзамену.

Петелькина пулей выскочила в коридор и, сшибая абитуриентов, ринулась к другой аудитории, под дверью которой стояла аналогичная толпа.

— Зина! Зинка! Меня допустили!!!

Зина, ее ровесница и землячка, бледная от страха перед экзаменом, бросилась ей навстречу.

— Дай подержаться! У меня колени дрожат! Дай за тебя подержаться!

Они обнялись, но Петелькина тут же вырвалась.

Где телефон? Где тут телефон? Я Зое должна позвонить!

И, найдя телефон-автомат, сообщила в трубку:

— Теть Зой, мне только чемодан забрать! Я в общежитие переселяюсь! Я на первый тур прошла! Куда приехать? В мебельный? На Пресню? А где это?

* * *

Читая вывески магазинов. Петелькина — с заплечной сумочкой-рюкзачком — весело и чуть ли не вприпрыжку шла по Красной Пресне. Несмотря на чудовищную жару, она так ярко светилась счастьем, юностью и голыми коленками, что на нее заглядывались встречные мужчины, а сорокапятилетний Павел Кибицкий даже притормозил свой «лексус» и повел его рядом с ней.

Но заговорить не успел — всю улицу вдруг запрудила колонна шахтеров, направлявшихся к Белому дому в поддержку пикетчиков. Они стучали касками, трубили в рожки и несли транспаранты: «ШАХТЕРАМ — ЗАРПЛАТУ, ЕЛЬЦИНА — НА РЕЛЬСЫ!», «КУЗБАСС С ТОБОЙ, ВОРКУТА!», «ДОЛОЙ ВОРОВ-МИНИСТРОВ!», «НЕТ ПРАВИТЕЛЬСТВУ МАРОДЕРОВ!». В передней шеренге шагал сорокалетний руководитель с мегафоном и возглашал на всю Пресню:

— Хватит Ельцину рулить! Даешь всеобщую стачку!

А колонна шахтеров печатала шаг, стучала касками по крышам замерших на обочинах машин и скандировала в такт ударам:

— Кровососы и мародеры!

Верните

зарплату

шахтерам!

Петелькина остановилась — ей это шоу понравилось.

А руководитель продолжал выкрикивать в мегафон:

— Кремлевские засранцы! Хватит грабить страну!

А шахтеры опять:

— Кровососы и мародеры!

Верните

зарплату

шахтерам!

А он:

— Долой новых буржуев! Ельцина — в забой! Кириленко на мыло!

Тут накатившей колонной шахтеров Надю больно прижало к «лексусу», и Кибицкий опустил стекло:

— Девушка, садитесь, а то раздавят!

Надя подумала и села в машину, сказала, глядя на шахтеров:

— И правильно! У нас, вы знаете, света нет, мама уже семь месяцев зарплату не получает!

Проходящий мимо машины шахтер на ходу стукнул каской по крыше «лексуса» и ушел дальше, продолжая выкрикивать про кровососов и мародеров.

— У нас — это где? — снисходительно спросил Кибицкий.

— В Сибири, в Уярске. Уярская ГЭС — слышали?

— Никогда…

А Петелькина уже освоилась в машине:

— Ой, у вас прохладно!

Между тем колонна шахтеров иссякла, ее передние ряды свернули с Пресни к Белому дому, и Кибицкий тронул машину.

А Петелькина увидела мебельный магазин на углу Волкова переулка и Красной Пресни.

— Ой! А мне сюда, в мебельный!

— Жаль, — огорчился Кибицкий. — У вас есть телефон?

— Был, но уже нету. Я в общежитие переселяюсь.

— В общежитие? Зачем?

— А вгиковское! Я на первый тур прошла. — И Петелькина, взявшись за дверную ручку, улыбнулась: — Так что следите за экраном! И остановите, пока!

— Постой! Знаешь что? Вот моя визитка, позвони мне.

— Вы тут в Москве все чокнулись, что ли?

— Почему?!

Петелькина открыла свою сумочку-рюкзачок:

— Смотрите! Я туг всего третий день, а у меня — смотрите! — И достала пачку визиток. — Какие-то банкиры, менеджеры, прокуроры… И все свои визитки суют. А ведь жулики! Вы не банкир, случайно?

— Банкир, — сказал Кибицкий.

— Очень жаль, — искренне огорчилась Петелькина. — А с виду хороший человек. Извините! Спасибо, что подвезли!

Кибицкий хотел удержать ее, но у него зазвонил мобильный телефон образца 1998 года — черный и большой, как пехотная граната. Петелькина вышла из машины, а Кибицкий нервно сказал в телефонную трубку:

— Да!.. Ну, мама, какая еще гроза? Не выдумывай! Нет никакой грозы и не будет!

Прогибаясь под тяжестью большой картонной коробки с цветным изображением детской кроватки, молодой потный мужчина притащил эту коробку к старенькой «девятке», запаркованной в переулке. Возле машины уже стоял новенький матрас в пластиковой упаковке, новенькая коробка с детским стулом, еще одна коробка с ходунком «Вокмэн» и большая хрустальная люстра. Эти вещи сторожила молодая женщина с орущим годовалым ребенком на руках. Она пыталась его укачать, но ребенок не унимался.

Мужчина, подойдя, сбросил со спины коробку с детской кроватью и сказал в ожесточении:

— Ну, Зой! Куда ты это все накупила? Как я все загружу?

— Как-нибудь загрузим, Коль, — ответила Зоя, тряся ребенка. — Вот и Надька пришла, поможет. Достань ее чемодан.

— Ой, какая люстра! — восхитилась Надя.

Николай вынул из багажника Надин чемодан:

— Держи.

Ребенок на руках у Зои продолжал орать и дрыгать ногами.

— Да успокой ты его! — раздраженно сказал Николай. — Давай загружать! Там футбол начинается!

— Как я буду загружать? — ответила Зоя, — Он орет…

— Не знаю! Соску дай ему! — нервно сказал Николай.

— Соску дома забыли.

— Ну сиську сунь! Или Надьке его отдай, пусть ей орет! Только быстрей! Там футбол, блин! Аргентина — Ямайка!

— Что тебе эта Аргентина?

Зоя отдала Наде ребенка, и тот мгновенно замолк.

Зоя, недоуменно глянув на замолчавшего ребенка, стала помогать мужу, вдвоем они втиснули в салон «девятки» матрас, коробки с кроватью и ходунком, а в багажник поставили коробку со стулом.

— А люстру я на руки возьму, — сказала Зоя. — Ну не могла я не взять эту люстру! Это ж, глянь, красота какая!

— А Ванька пешком пойдет? — спросил Николай и повернулся к сыну: — Вань, глянь на свою малахольную маманю! Ты пойдешь пешком?

— Да не тронь ты его, он же молчит! — сказала Зоя. — Надь, постой тут с ним, постоишь? Мы туда и обратно! Разгрузим и…

— Блин, я еще и обратно! — возмутился Николай. — Такси возьмешь!

Николай включил радио, и машина тут же огласилась лихорадочной скороговоркой футбольного комментатора:

— Аргентинские нападающие снова идут в атаку!..

— Ё-моё, уже играют! — застонал Николай. — Садись уже, Зой!

Зоя попыталась втиснуться с люстрой в машину, но дверь

не закрывалась. Николай в бешенстве выскочил из-за руля, с силой — дверцей — вдавил жену в машину и спешно вернулся к своему месту за рулем.

Зоя опустила стекло:

— Надь, мы быстро, мы…

Машина, оглашая воздух криком футбольного комментатора «Го-о-о-ол!!!», рывком сорвалась с места.

Надя с ребенком в руках осталась у своего чемодана.

«Девятка» выехала из Волкова переулка на Красную Пресню.

И в этот момент шестисотый «мерседес», летя на огромной скорости по Пресне, проскочил красный светофор и с ходу врезался в «девятку» с такой силой, что «девятка», переворачиваясь и громыхая, кубарем отлетела в сторону и шмякнулась в телеграфный столб.

Вся Пресня оглянулась и замерла от грохота этой ужасающей сцены.

Всмятку разбитые «Жигули» лежали на своей продавленной крыше, как опрокинутый на спину жук, у них вращались колеса.

Казалось, что в воздухе еще стоит гул рокового удара, скрежет металла об асфальт и звон разбитых стекол.

Надя Петелькина, распахнув рот, остолбенело смотрела на то, что осталось от родителей Вани.

А от них осталось следующее: разлетевшиеся по мостовой фары и бамперы «Жигулей», осколки стекол и смятая в лепешку машина с распахнутыми и искореженными дверьми.

Крича задушенным голосом, Надя бросилась к этим останкам:

— Теть Зой!..

Тем временем из «мерседеса» выскочили три крепких, коротко стриженных парня в спортивных костюмах, озабоченно осмотрели свою машину, потрогали вмятину от удара на переднем бампере.

А Надя с ребенком на руках остановилась в трех шагах от разбитых «Жигулей», потому что ближе подойти было страшно — из выбитой дверцы сочилась кровь и выкатывались на асфальт окровавленные бусины хрустальной люстры.

А стриженые сели в свой «мерс» и, даже не взглянув на разбитые «Жигули», уехали.

Надя изумленно-недоумевающим взглядом посмотрела им вслед.

Между тем жизнь на Пресне возобновилась — несколько прохожих окружили разбитые «Жигули», откуда-то с воем сирены возникли «скорая» и милицейская машина.

Ребенок на руках у Нади зашевелился, и только теперь она посмотрела на него. А Ваня открыл глаза и посмотрел на Надю.

Приехавшие санитары направились к разбитой машине, а майор милиции с блокнотом в руках стал опрашивать свидетелей:

— Так, что тут случилось? Кто видел?

Свидетели столкновения заговорили разом:

— А что случилось? Бандиты! Гоняют как…

— Беспредел! Что хотят, то делают!

— Убили людей и уехали! На «мерседесе»!

— Да стрелять их надо!..

— Понятно, — сказал майор. — Вы свидетель? Ваш паспорт, пожалуйста… Минуту, вы куда?.. А вы? Стойте!..

Но свидетели один за другим отворачивались и спешно расходились, не отвечая.

Майор подошел к Наде:

— А ты что стоишь? Ты свидетель?

— Что? — заторможено ответила она, глядя на работу санитаров, извлекающих трупы из машины.

— Я говорю: ты свидетель? Видела, как что случилось?

— Конечно, видела…

— И номер машины видела?

— «МОГ 679 Л», — все также заторможено сообщила она.

— Ты уверена?

Надя впервые посмотрела на него:

— Что?

— Паспорт! Фамилия?

Надя пришла в себя и оглянулась на угол Волкова переулка:

— Ой, а у меня чемодан украли…

В милицейском «форде», катившем по Москве, радио сообщало:

— В Кремле завершилась встреча Бориса Ельцина с премьер-министром Сергеем Кириенко. Во встрече принимали участие Борис Березовский, Владимир Потанин, Михаил Ходорковский и другие представители промышленных и финансовых кругов. Они предложили провести девальвацию рубля.

Эксперты считают, что это, безусловно, поможет расплатиться с шахтерами, учителями и другими внутренними долгами правительства, но резко повысит уровень инфляции…

Майор Никуленко, ведя машину, выключил радио.

— Блин, довели страну! — И повернулся к молчаливо рыдающей Наде. — Ну, хватит реветь! Хватит! Пацана не урони!

Надя сидела, окаменело держа в коленях Ваню, слезы катились по ее лицу и капали на ребенка, который молча смотрел на нее своими голубыми и огромными, как на иконе, глазами.

— Что ж я делать-то буду? — в отчаянии произнесла Надя. — Что я с ним буду делать?

— «Что делать, что делать»! — сказал майор. — У них родители есть, у погибших?

— Не знаю.

— Как не знаешь? Ты им кем приходишься?

Никем… Мы с тетей Зоей в поезде познакомились.

— Ну, у них же есть родители. Приедут и заберут пацана.

— Откуда?

— Я не знаю откуда. Ты знаешь?

— Не-а… Не знаю, они с каких-то приисков ехали… Дядя Коля самолетом в Москву, квартиру купил. А Зоя позже, с Ванечкой, она летать боялась. — И Надя снова расплакалась. — Ванечка, что мне делать с тобой?

— Ну, все! Все! Отдашь в детдом.

Надя испугалась:

— Как это — в детдом?

— Ну как, как! Ты ему никто. Если у него никого нет, заберут в детдом. Не помрет, вырастет. Какой, ты сказала, адрес?

— Маршала Жукова, сто сорок. Вот сюда, во двор…

Стандартная двухкомнатная квартира на четвертом этаже стандартного панельного дома на проспекте Маршала Жукова. Старые обои, недорогая мебель, в спальне — кровать и люлька, в гостиной — помимо рижского шкафа и стола — детский манеж и раскладушка. На тумбочке небольшой телевизор «Самсунг» и «Акай».

Пройдя по квартире и выглянув в окно, майор сказал:

— Ну чё? Нормальная квартира. — И кивнул на раскладушку: — Ты здесь спала, что ли? — И остановился у настенной фотографии Николая и Зои. — Могли бы и жить… Ты уверена, что запомнила номер «мерседеса»?

— Вы уже третий раз спрашиваете. — Надя, положив ребенка на кровать, открыла на нем памперс. — Ой! Что ж ты молчал, горе мое? Где у нас памперсы?

— Значит, уверена? — спросил майор.

Надя достала из-под кровати пакет с последними памперсами.

— «МОГ 679 Л», я же сказала.

— Беда мне с тобой… — вздохнул майор.

— А мой чемодан вы найдете?

Глядя, как она меняет памперс ребенку, он развел руками:

— Как его найдешь? Ладно, я пошел. У тебя хоть деньги-то есть?

— Двенадцать рублей. А что?

— Да? А ты пошукай тут. Где-нибудь могут лежать. С приисков.

— Откуда? Они ж мебель купили.

— Тоже верно… — Поколебавшись, майор полез в карман своего кителя, достал сложенную вшестеро десятирублевку. — Держи. Заначка была, на пиво.

— Ну что вы?!

— Держи, я сказал! И окна закрой — ночью, передавали, гроза будет, — сказал майор и повернулся к ребенку: — Ну, бывай, Иван! В детдоме вырастешь бандитом — встретимся!

Читая на пакете детского питания «Хипп» инструкцию, Надя неумело разводила кашу молоком, когда за окном началась та знаменитая гроза, которая летом 1998 года срывала в Москве крыши с домов, выбивала окна и повалила почти все деревья на улицах…

А в квартире у Ванечки, дернутая порывом ветра, хлопнула и чуть не разбилась оконная створка, отчего Ванечка испуганно задрожал губками, готовясь заплакать.

Надя, выглянув в окно, ухватила распахнувшуюся створку, притянула ее, закрыла на щеколду.

— Боже, что делается!

Подхватив Ваню, посадила его у кухонного стола на стул и стала кормить кашей.

— Не бойся, это просто гроза. Кушай… Вот так!

Но Ваня, подержав кашу во рту, брезгливо вытолкнул ее обратно.

— Почему, Ваня? — чуть не расплакалась Надя. — Я сделала по инструкции. Ну, скушай, пожалуйста!

Однако Ваня, сжав губы, отворачивался.

— Ну, Ваня! Я тебя очень прошу!..

Тут грянул гром, Ваня испуганно посмотрел на Надю.

— Видишь? — сказала она. — Боженька сердится. Боженька говорит: надо кушать!

Ваня послушно открыл ротик.

Надя, открывая свой рот вместе с Ваней, стала кормить его, подбирая ложкой то, что стекало с его губ на подбородок:

— Ам!.. Молодец!.. А гроза — это не страшно. Подумаешь, гроза! У нас в Сибири знаешь, какие грозы! Не то что…

Оглушающий удар грома и шквального ветра прервал эту идиллию. Зазвенели разбитые на соседних балконах банки и пустые бутылки. За окном стали проноситься куски кровельного железа и черепица, сорванные с крыш.

— Ё-моё!.. — испугалась Надя. — Господи!..

Еще удар грома, стул пол Ванечкой закачался, Ванечка испуганно заревел.

Надя схватила его на руки:

— Нет-нет, мой родной! Не бойся! Не бойся! Все хорошо!

Но гроза только начиналась. Гремел гром, слышался грохот, ураганный ветер рвал на улицах провода, рушил рекламные щиты. В доме погас свет.

Надя в ужасе заметалась по темной квартире, прижав к себе плачущего ребенка. Затем нырнула с ним в кровать, накрылась с головой одеялом.

— Все, дорогой, все! Ну не плачь! Ну пожалуйста! Я сама боюсь…

Но ураган все усиливался, он уже с корнем вырывал на улице деревья.

Одно из них вломилось в гостиной в окно, выбив все стекла, и ветер стал носиться по квартире, раскачивая люстру и опрокидывая стулья.

Ванечка истошно орал, Надя, прижав его к себе, молилась:

— Господи! Боженька, нас-то не убивай! Ну пожалуйста!

Ветер чуть стих, но Ванечка продолжал орать и буквально

заходился в крике. Надя металась:

— Ой, соску бы! Соску! Нету соски! Где у Зойки соски-то?

Рыскнула по тумбочкам, по кухонным шкафчикам — нет

соски!

А Ваня, оставшись один в кровати, орал еще громче.

Надя прибежала, взяла его на руки, пыталась укачать — бесполезно! От нового удара грома Ваня зашелся в крике, аж посинел.

В отчаянии Надя снова бросилась с ним на кровать, расстегнула блузку и дала ему грудь.

— Все, все! На, Ваня, на!

Ванечка схватил ее грудь и тут же замолк;

— Ой, как больно! Ой! — застонала Надя. — Ну не кусайся зубами-то! Мама!..

Ваня чмокал губами и смотрел ей прямо в глаза. И она смотрела ему в глаза, и какой-то внеречевой, но емкий контакт вдруг возник между ними.

Гроза продолжалась, все гремело и тряслось за разбитым окном, но Ванечка закрыл глаза и блаженно заснул. А Надя молитвенно подняла глаза к потолку:

— Боженька! Ну пожалуйста! Пощади нас! Пожалуйста! Я тебя очень прошу! Я его не брошу, честное слово!..

Ванечка, уснув, расслабленно выпустил изо рта ее грудь.

— А покусал-то как! Изверг! — сказала она.

— Ураган поработал, как лесоруб, — сообщило по радио «Эхо Москвы», — за одну ночь рухнуло свыше шестидесяти тысяч деревьев. Девять человек погибли, 124 пришлось госпитализировать. В Новодевичьем монастыре с монастырских куполов шесть крестов сбросило на землю. В резиденции Алексия II сорван купол над приделами храма Князя Даниила. Неслыханный ураган покусился даже на Кремль! «Московский комсомолец» пишет, что это единственное веяние реальной жизни, которое прорвалось за кремлевские стены. До этого Кремль не брали ни забастовки шахтеров, ни демонстрации учителей, а тут стихия поломала Кремлевскую стену, выкосила деревья под окнами ельцинского кабинета и сорвала крышу у президента, то есть, простите, у дворца в Кремле. Подобный погром, пишет «МК», охотно учинили бы шахтеры и коммунисты, но их и самих посносило…

Сидя на летней веранде кафе «Пеликан» и глядя сверху на подростков, убирающих территорию Московского зоопарка от упавших деревьев, майор Никуленко вылил из бутылки в свой стакан остатки пива и нервно приказал официанту:

— Да выключи ты это радио! Не могу уже слушать…

Официант ушел, а майор повернулся к трем сидящим за его столиком коротко стриженным парням — тем самым, которые были в «мерседесе», сбившем родителей Ванечки.

Значит, так, парни. Бабки уберите, я взяток не беру. И слушайте сюда. Там квартира 80 метров — две комнаты и кухня. Тянет тыщ на сто, а то и больше. Записана на погибшего Игнатьева Николая Алексеевича, который родился хрен знает где — на Камчатке. И жена его оттуда. Я, конечно, послал туда запрос, но ответа не будет — я адрес запудрил. То есть неделю я, конечно, обязан ждать, а потом… Все ясно?

Трое — Виталик, Татарин и Силан — смотрели на него выжидающе.

— Нет. Что ясно? — спросил Виталик.

— Мудак! — сказал майор. — В Москве Игнатьевых — как этих деревьев! Найдете любого старика Алексея Игнатьева, сделаем на него завещание, и квартира наша. Продадим — навар пополам. Дошло? А пацана я сбагрю в детдом, я уже написал в Службу опеки. Правда, там такая сука работает… Но ничего, у меня есть повыше ход, только смазать придется…

— А девка? — спросил Татарин.

— Девка там вообще не прописана, с ней только одна проблема — она ваш номер помнит. Но этот вопрос вы без меня решите. Только без криминала! По-человечески. Ясно? Все, я пошел родине служить. В городе глянь что делается!

Действительно, в Москве было как после урагана — на улицах валялись деревья с вывороченными корнями, ремонтники восстанавливали оборванные провода, «технички» растаскивали машины с крышами, проломленными обвалившимися рекламными щитами, шахтеры, пикетирующие Белый дом, восстанавливали свой палаточный городок, Лужков и Ресин осматривали дома с сорванными крышами, строители латали Кремлевскую стену, проломленную упавшими деревьями…

А в квартире Ванечки вокруг лампы и сухой липучки жужжали мухи, налетевшие сквозь разбитое окно.

— Ты с ума сошла! — говорила Зина. — Как ты можешь его усыновить?

Ваня, голый, в одном памперсе, ползал, пыхтя, по полу и катал игрушечный паровоз. Садился на попку, сосал палец, смотрел на Надю и Зину и снова катал свою игрушку.

Надя, потная от жары, вручную стирала в тазике его майки, рубашки и носочки и развешивала на протянутой через кухню веревке.

— Ну что ты молчишь? Отвечай! — требовала Зина.

— Откуда я знаю?! — нервничала Надя. — Я его не отдам, и все! Ты лучше окно заклей! А то мухи налетели — ужас!

— Чем заклеить?

— Не знаю, — продолжая стирать и утирая пот со лба, сказала Надя. — Поищи сама.

Зина, болтая, стала рыться в ящиках кухонного шкафа:

— Представляешь, шестьсот человек отсеяли! Шестьсот! Нас осталось сто тридцать! Сто тридцать на пятнадцать мест — это сколько? Девять на место…

Тут Зинка вдруг сняла с себя платье, Надя от изумления даже стирать перестала:

— Ты чё делаешь? Сдурела?

— Ну жарко — не могу! — объяснила Зина. — Тридцать градусов!

В квартире, как и во всей Москве, было действительно ужасно жарко, но Надя показала на Ванечку, который уселся на полу и уставился на Зину.

— Тут ребенок!

— Ну он же ребенок! Чё ему? — ответила Зина и обратилась к Ване: — Ты чё смотришь, пацан? Давно голых сисек не видел? Давай катай свой паровоз! Ту-ту, Ваня! Ту-ту!

Ваня послушно покатил свою игрушку.

А Зина, роясь в ящике с молотком, плоскогубцами и другим инструментом, вдруг сказала:

— Ой, Надь, я соску нашла! Вань, держи свою соску!

Ваня обрадованно схватил соску и хотел сунуть в рот, но Надя выхватила ее, сказала Зине:

— Идиотка! — И Ване: — Подожди, Ваня, я вымою, грязь нельзя в рот!

Ваня стал реветь.

— Ага! — сказала Зина. — А ползать по полу и совать пальцы в рот — можно? Да замолчи ты, Иван!

Надя отдала Ване чистую соску, и тот счастливо замолк. А Надя опустила бретельки своего сарафана, сказала, колеблясь:

— Может, и мне раздеться? Ужас как жарко…

При мужчинах?! Даже не думай! — мстительно сказала Зина. — Мы вообще к экзаменам будем готовиться? Я для чего пришла? Нам нужно этюд репетировать, иди сюда! — И, решительно подхватив Ваню, отнесла его в гостиную, поставила в манеж. — Стой и смотри! Ты такого в жизни не видел!

Порывшись в своей сумке, Зинка вытащила аудиокассету, вставила в «Акай», что стоял на тумбочке рядом с телевизором, и включила. Квартира огласилась громкозвучной «Ламбадой». Зинка с ходу врубилась в ритм и на пару с Надей стала исполнять музыкальный номер-этюд а-ля финал фильма «Чикаго», где две враждующие героини исполняют дуэтом искрометный финальный танец и песню. При этом в качестве реквизита Зинка использовала все, что попадалось под руку, — Ванины игрушки, подушки с дивана, одежду Игнатьевых из шкафа…

Ваня, глядя на них, счастливо смеялся и пританцовывал в манеже.

А Зинка, войдя в раж, влезла на подоконник.

— Зин! Сдурела? Ты голая! — крикнула ей Надя.

Но Зина, танцуя и выпендриваясь, заявила:

— Я не голая. Я обнаженная звезда экрана! — И, стоя на подоконнике лицом к улице, даже руки раскинула: — Смотрите все! Сибирская звезда экрана Зинаида Шурко!

Именно в этот миг внизу остановилась милицейская машина, майор Никуленко посмотрел вверх и изумленно застыл, а вместе с ним вышли из машины и застыли в изумлении еще две дамы — крупная, как Нина Русланова, инспекторша Службы опеки и тощая, очкастая медсестра-практикантка с дерматиновым чемоданчиком в руке.

— Эт-то еще что? — сказал майор, глядя на позирующую Зинку.

А Зинка, стоя на подоконнике, испугалась:

— Ой, блин! Милиция! — и спрыгнула на пол.

— Да это мой знакомый! — сказала Надя, глянув в окно. — Очень хороший дядька, денег мне дал.

— Он чё? К тебе идет?

Зинка наспех оделась, обе торопливо собрали разбросанные повсюду вещи. Надя подхватила на руки Ванечку, но тут же и отстранила его от себя.

— Фу! Ваня, ты же обкакался! Боже мой…

На вытянутых руках Надя унесла Ваню в ванную, включила там воду.

В дверь позвонили, Зинка крикнула:

— Открыто!

Вошел майор, за ним инспекторша Службы опеки и практикантка.

— Так! Уже притон тут устроили! — сказал Зинке майор. — Кто такая? Проститутка?

— Да вы что! — испугалась Зина. — Это я случайно, я окно заклеивала.

— Голая? Паспорт!

— Да я не тут живу, я в общежитии, во ВГИКе.

— Вот там и танцуй! А тут чтоб твоего духу не было! Где ребенок?

Зина метнулась к ванной:

— Надь!..

Надя на вытянутых руках вынесла из ванной голого и мокрого Ванечку с соской во рту.

— Зин, памперс и полотенце! Быстро! — сказала она и, увидев Никуленко и прочих: — Ой, здрасте! Извините!

Майор взял у нее Ванечку, передал инспекторше. Та уложила голого ребенка на стол и, открыв дерматиновый чемоданчик, достала из него весы, сантиметр, складную линейку, стетоскоп. Затем стала профессионально обмерять и слушать мальчика, бесцеремонно вертя его на столе и диктуя медсестре-практикантке:

— Пишите. Рост… Вес… Дыхание чистое… Объем грудной клетки…

Ванечка, лежа перед ней на спине, с любопытством рассматривал ее.

Медсестра, сев за стол, записывала, заполняя какую-то форму.

— А вы кто? — пришла в себя Надя.

— Не мешайте! — сказала инспектор, открыла у Ванечки рот, пощупала пальцем десны и продиктовала: — Верхних зубов нет, а внизу четыре растут и три на выходе. — Затем пощупала у Ванечки мошонку и оттянула пипиську. — Так, теперь тут. Яички сформированы, обрезание не произведено…

Ваня, опомнившись, принялся реветь.

Но инспектор не обратила на это внимания, спросила:

— Ребенок крещеный?

Надя схватила Ванечку со стола:

— Я его не отдам!

— Никто и не забирает, — сказала инспектор. — Мы взяли его на учет. По закону, если в течение месяца не найдутся родственники, имеющие право на опеку, ребенок пойдет в детдом. А в какой, мы определим исходя из его здоровья. Он здоров? Прививки сделаны? Где его медицинская карта? Вы ему кем приходитесь?

— В том-то и дело — никем! вставил майор. — Я вообще не знаю, как на нее можно оставлять…

— Есть законы, товарищ майор. Вы их знаете, — сухо сказала инспектор и в упор посмотрела майору в глаза, между ними явно происходила какая-то скрытая борьба или противостояние. — И как бы на меня сверху ни давили…

— Но она несовершеннолетняя, ей семнадцать лет, — сказал майор.

— Ничего, мы в семнадцать лет целину поднимали, — отрезала инспектор. И, складывая свои инструменты в чемодан, повернулась к Наде: — Мы из районной управы, из Службы опеки. Запомни: летом у мужчин паховая область больше всего потеет. Нужно мошонку и пипиську постоянно вазелином смазывать и тальком присылать. Понятно?

— П-п-понятно…

В тылах улицы, во дворе, на флигеле какого-то дома висела вывеска: «ДЕТСКАЯ МОЛОЧНАЯ КУХНЯ». Перед кухней стояла небольшая очередь мамаш, бабушек и дедушек с детскими колясками и без таковых.

— Доллар уже шесть рублей! И все дорожает! Еще неделю назад памперсы были по двести за пачку…

— А пюре? На «Коломенской» я сама брала «Хипп» по восемь рублей за банку. А вчера прихожу — уже двенадцать!..

— Нет, импортные подгузники — чистое разорение! Я их только на ночь подвязываю! А днем — в марлевых походит! И преет меньше, и вообще…

— В супермаркетах все продукты ненатуральные, а чистая химия и эта, как ее, генетика!..

Слушая эти разговоры, Надя со спящим Ванечкой на руках медленно двигалась в очереди к молочной кухне.

— А незя детям импортное давать, незя! — говорил кряжистый дед, стоявший за Надей. — Вы чё, бабы? Вы Жириновского послушайте! Американцы же нам сплошную отраву гонят! Чтобы нас тут до конца извести!..

— А слыхали, как в Магадане детей потравили? — сказала другая женщина. — Сорок человек в больнице…

— Потому что срок давности нужно проверять. Перебивают срок давности…

Вслед за какой-то мамашей Надя зашла в молочную кухню.

Здесь очередная мамаша предъявила продавщице рецепт из поликлиники и назвала имя своего ребенка:

— Герасимов Михаил.

Продавщица повела пальцем по списку:

— Гаврилов… Галкина… Ганушкина… Герасимов — есть! — Отметила в списке галочкой и спросила: — Что берем?

— На два дня можно? — сказала мамаша.

— Пока есть, берите… — Продавщица отметила в списке. — На два дня. Что берете?

— Два творожка, два кефира и молоко.

Продавщица подала два пакетика «Агуши» с творогом, две бутылочки кефира и полулитровый пакет с молоком. Мамаша отошла, уступив Наде место у прилавка.

— Игнатьев Ваня, — сказала Надя.

— Рецепт из поликлиники!

— Понимаете, у нас нет рецепта. Так получилось…

— Без рецепта не отпускаю. Следующий!

— Ну пожалуйста! — попросила Надя. — Вы посмотрите, он же есть в списке! Игнатьев.

— Мало кто в списке! Так кто угодно придет! Отойди, не мешай очереди!

Кряжистый дед оттолкнул Надю от прилавка:

— Ходят тут бомжи!..

— Дедушка, — чуть не плача, сказала Надя, — у нас родители в аварию…

Но он перебил:

— Да слыхали мы эти сказки! Как в метро ни зайдешь… Иди, а то милицию вызову!

Ваня на руках у Нади проснулся и — в плач.

Надя со слезами на глазах вышла из молочной кухни, женщины в очереди индифферентно отводили глаза, какая-то старуха, сухо поджав губы, сказала:

— Скоро уже пионерки будут рожать! Ужасть!..

На экране небольшого телевизора «Самсунг» шли — без звука — вечерние новости. Все те же шахтеры, пикетирующие Белый дом… Уборка поваленных деревьев в Москве… Ельцин, кривя толстыми губами, учит Кириенко уму-разуму… Открытие «Кинотавра»… В США скандал с Моникой Левински и Клинтоном…

Открыв все тумбочки и шкаф, Надя вытряхивала из одежды Игнатьевых последние монетки, ссыпала на стол. На столе были пять баночек с детским питанием «Хайзер», пол стопки памперсов, початый пакет с кашей «Хипп», початая бутылка подсолнечного масла, стеклянные банки с остатками сахара, пшенки, манки и засохшего в банке варенья. Отдельно стопочкой — смятые рубли и горка мелочи.

Ванечка, стоя в манеже и держась за его борт, внимательно смотрел телевизор.

Надя, деловито отбирая более-менее приличные веши, сложила в расстеленную на полу простыню Зоины шубу, две пары сапог и какие-то кофточки. Завязала все узлом и села за стол, пересчитала деньги.

— Девятнадцать рублей и мелочь. Что будем делать, Ваня?

Ваня внимательно посмотрел на нее.

— Смотри, — сказала она, — еды у нас на два дня, памперсов тоже. Денег — девятнадцать с мелочью, это вообще ничего. Даже если вещи твоей мамы возьмут в ломбард, я за похороны платить не буду, мне тебя кормить не на что. А за папу с мамой не переживай — милиция их сама похоронит. И мне нужно экзамены сдавать, я для чего в Москву приехала? Ну? Что скажешь? Зинка от нас сбежала…

Ване не понравился ее тон, он стал кукситься.

— Ладно, ладно! Не плачь! — Она взяла его на руки. — Выживем, Ваня, мир не без добрых людей. Тебе стать пора. — И запела, укачивая: Спят усталые игрушки, куклы спят… Одеяла и подушки ждут ребят…

А когда он уснул, уложила его в кровать и встала у окна на колени:

— Боженька! Дорогой! Пожалуйста! Помоги нам! Я не знаю как! Но как-нибудь помоги? Я тебя очень прошу! Очень!..

Пронзительный звонок в дверь прервал ее молитву.

Надя, глянув на спящего Ванечку, испуганно побежала к двери.

— Кто там? Зина, ты?

— Милиция! — сказали из-за двери. — Открывайте!

Надя сняла цепочку, и в тот же миг дверь распахнулась от мощного пинка. В квартиру, грубо оттолкнув Надю так, что она еле устояла на ногах, ввалились трое коротко стриженных — Виталик, Силан и Татарин.

Ванечка, проснувшись, заплакал.

Татарин закрыл дверь, а Виталик с ходу наотмашь ударил Надю по лицу и, не дав ей упасть, схватил за волосы.

— Ты, тварь! Ты знаешь нас? Ты нас видела? Да или нет?

— Ну, видела, — сказала Надя испуганно. — А что?

Виталик озверел:

— Ах, видела?? Ах ты, сука!..

Снова ударил, но упасть не дал, а за волосы потащил к люльке с орущим ребенком.

— Я его счас об стенку шибану! Мозги вылетят! Ты видела нас, курва сраная? Говори: видела?

Надя наконец сообразила:

— Нет, не видела…

Виталик встряхнул ее как куль:

— Не слышу! Громче!

— Не видела, — произнесла Надя окровавленным ртом.

— Громче! Последний раз говорю! А то щас раком поставлю!

Надя закричала в истерике:

— Не видела! Не видела! Не ви…

Виталик отшвырнул ее на пол:

— Все! Заткнись! — И бросил орущего Ваню на кровать. — И запомни, падла! Не только нас не видела, но и нашу машину не видела, и номер не видела. Ты поняла, бля?!

— Поняла! Поняла!..

— Что ты поняла? Повтори!

Татарин кивнул на орущего Ваню:

— Может, заткнуть ему рот?

— Пусть орет — соседям нас меньше слышно, — сказал Виталик. — Я не слышу — что ты поняла?

Надя, все еще на полу, утирая кровь, в панике и ужасе сказала скороговоркой:

— Я вас никогда не видела! Вашу машину не видела! Номер не видела. Не видела. Не видела…

— То-то! И смотри мне! — Виталик повернулся к Татарину и Силану: — Все, пошли!

Силан показал на Надю с ее заголенными ногами:

— А может…

— Сказано «без крайностей»? — напомнил Виталик и, уже уходя, снова повернулся к Наде: — И скажи спасибо, что мы с тобой по-человечески. Ну! Не слышу «спасибо»!..

— С-с-спа… С-спасибо…

Силан и Виталик вышли, а Татарин сказал с порога:

— Дверь подопри. Бандиты щас на каждом шагу.

Но через пару дней Москва пришла в себя, умылась солнцем и опять зазвенела трамваями и церковными колоколами. Дети кормили двух лебедей на Патриарших, Ельцин удил рыбу на Валдае, москвичи приносили молоко и кофе шахтерам на Горбатом мосту, а во ВГИКе, в 302-й аудитории профессор Джигарханян, сидя за столом приемной комиссии, недовольно сказал Наде Петелькиной:

— Какой-то у вас вид помятый. Вы не больны?

— Нет, я здорова.

— Ну-ну… А эти круги под глазами?

Лариса Ивановна Удовиченко вступилась за Надю:

— Это от нервов. Бессонница перед экзаменами. — И Наде: — Верно? — И Джигарханяну: — Когда я поступала, у меня было то же самое… — Снова Наде: — Этюд приготовила?

— Конечно.

— Подожди, — сказал Джигарханян Ларисе Ивановне. — Начнем с импровизации.

Он сделал знак аккомпаниаторше. Та, сидя за роялем, заиграла «Песню Сольвейг».

— Слышите? — сказал Наде Джигарханян. — Вот импровизируйте — сделайте под эту музыку все, что хотите. Хочется петь — пойте, хочется танцевать — танцуйте…

Надя некоторое время слушала музыку, и вдруг из глаз ее брызнули слезы, она разрыдалась.

Джигарханян и Удовиченко испугались:

— Что с вами? Девушка, что случилось? Выпейте воды…

Аккомпаниаторша перестала играть, ассистентка спешно налила в стакан воду из графина и подала Наде.

Надя дрожащей рукой взяла воду и, всхлипывая и стуча зубами по краю стакана, принялась пить, но вода выплескивалась.

— Ну, успокойтесь! — повысил голос Джигарханян. — Успокойтесь, я говорю! В чем дело?

— Ни-ни-ни-чего… — всхлипывала Надя. — Вы-вы-вы… Вы ска-сказали: «Д-делай что х-хочешь п-под эту м-музыку…» Я з-захотела плакать…

Джигарханян смягчился:

— А ты когда-нибудь слышала эту музыку?

— Н-нет…

Джигарханян переглянулся с Удовиченко, та под столом показала ему руку с поднятым кверху большим пальцем.

И тут с улицы сквозь открытое окно донесся крик Зины:

— Надя! На-дя-а!

Надя бросилась к окну.

На противоположном тротуаре, под забором бывшего Института марксизма-ленинизма, Зина, растопырив руки, кричала, глядя на окна ВГИКа:

— На-дя-а-а!!!

Надя высунулась из окна:

— Чего, Зин?

И увидела: рядом с Зиной на тротуаре лежит распеленатый Ваня.

— Ты куда его положила, дура?! — испуганно крикнула Надя.

— Надь! Он поносит!

Надя сорвалась с места и, подхватив у двери свою заплечную сумку-рюкзачок, выбежала из аудитории.

Джигарханян и Удовиченко подошли к окну, выглянули наружу и увидели, как Надя, выбежав из ВГИКа, подхватила с тротуара ребенка, достала из своей сумочки-рюкзачка запасной памперс-подгузник и стала менять его на ребенке. Но Ваня продолжал орать и тужиться…

Джигарханян и Удовиченко огорченно переглянулись.

— Н-да… — сказал профессор. — Жалко… Талантливая девочка…

— Нужно ее взять, — ответила Лариса Ивановна.

— С ребенком? Ты с ума сошла!

А на улице Надя с Ваней, орущим у нее на руках, опасно выскочила на дорогу и стала голосовать.

Машины, гудя, объезжали ее.

Наконец останавливаются какие-то «Жигули», Надя открыла дверцу, хотела сесть.

-Стой! Куда тебе? — сказал водитель.

— В больницу! В Склиф!

Водитель принюхался:

— Ну и вонища! Нет, ну тебя!..

Дал газ и отъехал так резко, что Надя чуть не упала от рывка, а Ваня заорал еще пуще.

— Сволочь! Козел! — крикнула Надя вслед «Жигулям» и со слезами на глазах повернулась к проезжающим и гудящим машинам. — Ну остановитесь кто-нибудь, москвичи сраные!.. Потерпи, Ванечка! Потерпи! Животик болит?

Тут, на их счастье, появилось и даже остановилось желтое такси, редкое по тем временам.

Надя обрадовано открыла заднюю дверь и села в машину.

— Вот спасибо!

Пожилой водитель в линялой майке, хмуро утираясь от жары застиранном вафельным полотенцем, сказал не поворачиваясь:

— Куда едем?

— В больницу, пожалуйста!

Водитель отпил воду из пластиковой бутылки:

— Вылазь. Я в гараж.

— Ну, я вас очень прошу! У меня ребенок…

— Я сказал — вылазь.

Надя взорвалась:

— А ну ехай, блин!

Водитель изумленно повернулся:

— Что?

— Ехай, я сказала! А то щас ребенком всю машину обосру! Езжай!

Водитель, полотенцем утерши пот с шеи, переключил скорость и поехал.

Мимо ВДНХ, то есть, простите, ВВЦ… мимо разобранных на части мухинских рабочего и колхозницы… вниз по проспекту Мира, в сторону Института им. Склифосовского…

Сидя на заднем сиденье, Надя качала на руках плачущего Ваню.

— Сейчас, Ванечка, сейчас! Не плачь! Щас нас доктор посмотрит…

— А чё с пацаном? — спросил водитель через плечо.

— Не знаю, поносит… Тише, родной, тише… Сейчас к доктору приедем…

Водитель неожиданно свернул к тротуару и затормозил.

— В чем дело? — спросила Надя.

Водитель вышел из машины, обошел ее и открыл заднюю дверь.

Но Надя отпрянула:

— Нет! Я не выйду!

— И не надо. Дай ребенка глянуть. Разверни памперс…

Надя прижала Ваню к себе:

— А вы чё? Доктор, что ли?

— Я лучше доктора. Патологоанатом. Клади его, не бойся…

Надя недоверчиво положила Ваню на сиденье. Ваня орал и

сучил ножками.

Водитель открыл памперс, посмотрел на фиолетово-коричневую жижу в нем. Одной рукой снял со своей шеи вафельное полотенце, второй умело поднял Ваню за ножки и подложил полотенце под памперс. А памперс вынул из-под обкаканного ребенка и понюхал.

— Ты ему сливовый сок давала?

— Нет. Что вы!

— Не ври! Понюхай! — Он протянул ей обкаканный памперс. — Нюхай, не бойся! Это ж твой ребенок!

— Да не давала я, клянусь!

— Ну, мне-то не заливай! — сказал водитель. — Я тридцать лет желудки вскрывал. Смотри, цвет какой…

Свернув памперс, он баскетбольным броском забросил его в мусорную урну на тротуаре. Затем, перегнувшись через сиденье, достал свою пластиковую бутылку с водой, умело поднял орущего Ванечку, обмыл ему спинку, попку и промежность. И сказал:

— Молодец, Иван! Хорошо кричишь! Легкие развиваешь!

Ваня умолк — то ли от воды и чистоты на теле, то ли от голоса водителя.

— Давай салфетку, подгузник, — сказал Наде водитель.

— Нету больше. Это последний был…

— Да? Думать надо, когда из дома выходишь!..

Водитель обтер Ваню одним краем полотенца, обернул его попку сухим краем и ловко закутал, как в пеленку. И приказал Наде:

— Все, вылезай. Вон аптека, купишь марганцовку и разведешь. С тебя десять рублей.

Надя, выйдя из машины, удивилась:

— Сколько?!

— А сколько ты думала?! Давай, давай! Неча детей рожать, если денег нет. У меня шесть внуков, и всех я кормлю.

Порывшись в своей заплечной сумке-рюкзачке, она отдала ему десять рублей.

— Держи, — передал он ей запеленатого в полотенце и разом заснувшего Ваню. — А в больницы не суйся — там одни рвачи остались.

Домой добирались в метро.

Надя стояла в конце душного вагона, все места были заняты, и пассажиры, обозленные кризисом на всё и вся, делали вид, будто не видят Надю с ребенком.

А Ванечка спал, устало уронив потную головку ей на плечо.

Поезд затормозил, радио сообщило:

— Станция «Улица 1905 года». Осторожно, двери закрываются!

В другом конце вагона появилась хлипкая пятнадцатилетняя нищенка с грудным ребенком, закутанным в тряпье. На груди у нищенки была картонка с надписью химическим карандашом: «ЛЮДИ! ПОДАЙТЕ ХРИСТА РАДИ! УМИРАЕМ ОТ ГОЛОДА!» Придерживая ребенка одной рукой, нищенка держала в другой руке железную кружку и молча шла по проходу.

Нищенке никто не подавал — кто делал вид, что спит, кто отгораживался газетой с заголовками о грядущем кризисе…

Надя смотрела на это во все глаза, и ее глаза встретились с глазами нищенки, которая, Наде казалось, шла по проходу прямо на нее, словно будущая судьба.

Поезд остановился.

— Станция «Беговая»…

Нищенка посмотрела на Надю и вышла из вагона.

— Осторожно, — предупредило радио, — двери закрываются.

За окном было по-июльски светлое ночное небо.

Ванечка спал в люльке рядом с Надиной кроватью.

Надя лежала в кровати, смотрела в потолок и беззвучно плакала, слезы катились из глаз на подушку.

Затем отерла слезы, села, достала из-под подушки школьную тетрадку с карандашом, посмотрела на заложенную в тетрадке фотографию, вырезанную из цветного журнала, заложила ее в тетрадь и, пришептывая, стала писать на чистой странице:

Дорогой мой, родимый!

Если только бы мочь,

Если только бы мочь

Слать тебе телеграммы,

Чтобы мысли мои о тебе

Передать,

Ты бы горы скопил

Бумажного хлама,

Их не в силах —

Одну за другой разорвать…

Посмотрела в окно, пошептала и продолжила:

В день сто раз бы стучались

К тебе почтальоны,

Высыпали б мешки телеграмм на порог!

Сам начальник главпочты,

Пожалуй, поклоном

Нас при встречах случайных

Приветствовать смог!

Если ж ты, мой любимый,

Додумавшись, ими

Станешь печку топить

Средь зимы, в гололедь,

Без обиды твое я шептать буду имя —

Мне тебя хоть бы этим

Немного согреть…

Шепотом перечитала написанное, достала из тетрадки заложенную в ней вырезку из журнала — фотографию Сергея Бодрова, еще раз полюбовалась им, поцеловала, заложила в тетрадь, сунула тетрадь под подушку и успокоенно заснула.

Чуть позже Надя варила на плите манную кашу. «Акай» стоял на подоконнике, по радио звучал «Вальс цветов». Надя помешивала кашу ложкой и одновременно разговаривала с Ванечкой, сидящим на детском стуле:

— Кашка на воде, молока у нас нет, но будет вкусно, вот увидишь!

Выскребла из банки засохшее малиновое варенье, положила в кашу и размешала. Каша стала малинового цвета.

Ванечка от нетерпения и голода сучил ножками и что-то лепетал:

— Сейчас, дорогой, сейчас! — Надя достала из морозильника тарелку. — Ой, холодная!

И стала остужать кашу — переливать из кастрюльки в холодную тарелку и обратно.

Ванечка от нетерпения ж голода расплакался,

— Все! Все! Даю! Даю, дорогой! Даю, мой родненький! — Чайной ложкой Надя зачерпнула кашу, подула на ложку, попробовала, снова подула и стала кормить Ванечку. — Вот так, дорогой!.. Вот так!.. Вкусно?.. О-о-очень вкусно!

Оголодавший Ванечка жадно ел, улыбался ртом, раскрашенным в малиновый цвет так широко, как у циркового клоуна, кряхтел от удовольствия и ручонкой даже тянул тарелку с кашей к себе. А Надя кормила его, открывая рот вместе с ним:

— Во-от так! Умница! У нас еще четыре дня, но мы их ждать не будем, мы с тобой завтра в Уярск уедем. Сейчас отнесем вещи в ломбард, купим билет и — тю-тю, Москва? Ну ее! Ишь чего придумали — детдом! Нет, в Сибири ты станешь сильным мальчиком! Настоящим мужчиной! Во-о-от так! Вкусно? А Зинка плохая — дала тебе сливовый сок! Вот подлая! А ведь мы с ней по жизни подруги, с детского сада! Но теперь мы с ней больше не будем дружить! Конечно, там такой конкурс! Девять человек на место! Они же не могут из одного Уярска двух актрис принять! Вот она и… Все съел?! — Надя собрала ложкой кашу у Ванечки вокруг рта и скормила ему. — Вот молодец! Ничего мне не оставил! — Выскребла с тарелки остатки каши и съела сама. — Да, вкусная была… Ой, смотри!

В открытое окно один за другим влетали мыльные пузыри, радужные от утреннего солнца.

Надя, подхватившись, выглянула на улицу.

Там, на балконе над Ваниной квартирой, стояли два восьмилетних близнеца и выдували мыльные пузыри. Пузыри, переливаясь и лопаясь на солнце, летели вниз, иные залетали в Надино окно.

Ванечка потянул руки к летящим пузырям.

— Ой, ребята, еще! — попросила Надя пацанов.

Близнецы выдули еще.

Надя прибавила звук в «Акай», подхватила Ванечку и под «Вальс цветов» стала танцевать с ним среди радужных мыльных пузырей. Ваня смеялся и тянул руки к пузырям, но тут зазвенел дверной звонок. Надя, вальсируя с Ваней на руках, подошла к двери:

— Кто там?

— Откройте! — сказал женский голос. — Служба опеки!

— Как? Еще четыре дня! — испугалась Надя и заметалась с Ваней по квартире.

А дверной звонок не умолкал.

Надя глянула в кухонное окно — внизу стояла пустая милицейская машина, а наверху, на балконе два пацана продолжали выдувать мыльные пузыри.

— Ребята! Мальчики! — позвала Надя. — Веревку!..

Подставив стул к окну, она влезла с Ваней на подоконник.

Взломанная, распахнулась входная дверь, в квартиру ворвались майор Никуленко, инспектор «Русланова» и ее практикантка.

Майор, забежав на кухню, увидел на подоконнике Надю, опасно высунувшуюся с ребенком в окно к висящей сверху веревке. Выхватил из кобуры пистолет и закричал:

— Стоять! На месте! — И, направив на Надю пистолет, стал медленно приближаться к ней, приказывая негромко: — Отдай ребенка!.. Отдай по-хорошему!.. Убью на х…! Отдай!.. Медленно!.. Медленно отдавай!..

Под дулом пистолета Надя заторможенно протянула ему Ваню.

Не опуская пистолет, майор второй рукой выхватил ребенка и передал инспекторше, стоявшей у него за спиной. Опустил пистолет, утер пот со лба и с пренебрежительным жестом руки сказал Наде:

— Теперь прыгай! Хочешь прыгать? Прыгай! — И вдруг заорал в истерике, выталкивая Надю в окно: — Ну, прыгай! Прыгай, дура ёманая!..

Инспектор, передав Ваню практикантке, оттащила майора от Нади. Но его продолжало трясти, он рвался к Наде.

— Блин! Достала она меня, сука такая! У меня и так гипертония… Я ее щас вообще арестую!..

— Ну, все, все, успокойтесь… — говорила ему инспектор. — Слезай, альпинистка…

Надя покорно слезла с подоконника на пол.

Майор шумно пил воду из кухонного крана, смачивал шею.

Ваня стал хныкать на руках у практикантки.

Инспектор «Русланова» ходила по квартире, собирала в наволочку Ванины вещи — одежду, игрушки. Надя брела за ней и просила слезливо:

— Не забирайте его!.. Ну пожалуйста!..

В гостиной, продолжая собирать Ванины распашонки, инспектор ворчливо и как бы втихую от майора сказала:

— Дурында, у тебя восемь дней было! За восемь дней могла выйти замуж и — все, оформить опеку. И квартира бы ребенку осталась. А теперь…

Тут в гостиную вошел умытый, но еще злой майор.

— Все, вали отсюда! — приказал он Наде. — Я опечатываю квартиру! Где твои вещи? — И стал швырять к двери не то Надины, не то покойной Зои юбки и блузки. — Чтоб я тут твоего духу не видел!..

Через десять минут инспектор с наволочкой-баулом и практикантка с Ваней на руках сели в милицейскую машину.

Надя, глядя на них, стояла у подъезда со своим рюкзачком-сумочкой за плечами, глотала слезы.

Во дворе, возле детской песочницы, гуляла кошка с котятами и сидели соседские старушки, издали смотрели на Надю и милицейскую машину.

А наверху майор Никуленко крест-накрест заклеивал дверь Ваниной квартиры желтыми милицейскими лентами с жирной надписью «ОПЕЧАТАНО МВД». Дышал на резиновую печать и шлепал ею, как молотком, по всем лентам. Затем с чувством выполненного служебного долга вышел из подъезда, сел, не глядя на Надю, в свою милицейскую машину, но тут же и высунулся из нее, погрозил Наде пальцем:

— И не вздумай печати трогать! Срок получишь!

Хлопнула дверь, заворчал мотор, машина тронулась и, увозя Ванечку, выехала со двора на улицу.

Надя смотрела ей вслед.

Возле нее опускались и лопались радужные мыльные пузыри, оставляя на асфальте мокрые пятна.

Проливной июльский дождь накрыл город. На Горбатом мосту мокли шахтеры, и с ними, молясь, мок юный священник с Библией в руках. Возле Думы мокли пикетчики с красными знаменами и лозунгами: «ВСЯ ВЛАСТЬ СОВЕТАМ!», «ЕЛЬЦИНА И КИРИЕНКО — ПОД СУД!» В Шереметьево-2 Чубайс и Кириенко, стоя под зонтиками у трапа прибывшего «боинга», встречали первого заместителя директора МВФ Стенли Фишера, прибывшего для переговоров о выделении России 10 миллиардов долларов стабилизационного кредита. И мокла под дождем Надя, стоя на улице у входа во ВГИК.

Мимо нее, показывая вахтеру экзаменационные книжки, гордо проходили в институт абитуриенты, допущенные к экзаменам. Вот и Зина прошла, делая вид, что не видит Надю. А Надя все мокла под дождем. Изредка у вгиковского входа останавливались машины, из них выходили и спешили во ВГИК киношные знаменитости: профессор Сергей Соловьев, профессор Вадим Абдрашитов. А Надя все мокла под дождем.

Наконец из подъехавшей машины вышел профессор Джигарханян. Под зонтиком направился в институт, увидел на своем пути Надю и остановился.

— А ты тут что стоишь?

— Я… Я в-вас ж-жду…

— Зачем?

— Я… Я хоч-чу экзамены сдавать.

— Ну и сдавай. Мы тебя допустили ко второму туру.

— Ой! Правда? — изумилась Надя. — Так я могу зайти?

— Конечно. Идем…

Они прошли мимо вахтера в вестибюль.

— Вот спасибо! — говорила на ходу Надя. — А я…

— Это не мне спасибо. Ларисе Ивановне. А где твой ребенок?

— Нету. Отняли…

Профессор даже остановился:

— Как отняли? Кто?

— Это не мой ребенок, — объяснила Надя. — Это… В общем, у него родители погибли, мои знакомые. Они в аварии погибли, а Ванечка на мне остался. А теперь его забрали…

— Кто забрал? Куда? — Профессор сдавал в гардероб свой плащ и зонтик.

— Служба опеки. А куда — не сказали. В детдом… — Надя заплакала.

— Убрать слезы! — приказал, нахмурясь, профессор. — Не пережимай! Ты что, навещать его хочешь?

Надя разом перестала плакать.

— Конечно. Если б они сказали, в какой детдом, я б ему передачи… А они…

— Ясно. Пошли… — И профессор пошел по коридору в сторону ректората. — Когда это случилось? Как ребенка фамилия?

Надя, идя за ним, говорила на ходу:

— Вчера… Ваня Игнатьев…

Профессор открыл дверь приемной ректора.

— Идем, я Ельцину позвоню.

Надя остолбенела:

— Ко… кому?!

Две секретарши — одна ректора, вторая проректора — вскочили с мест при появлении Джигарханяна.

— Заходи, заходи! — сказал он Наде. И секретаршам: — Здрасте, девочки. Я позвоню…

И, сев за стол одной из секретарш, придвинул к себе телефон. А секретарша поспешно вставила ключ в дверь кабинета ректора:

— Армен Борисович, мы вам кабинет откроем!..

— Не нужно, я по-быстрому. — Профессор набрал номер. — Алло, приемная? Здравствуйте, это Джигарханян… Да, тот самый… А Бориса Николаевича можно услышать? На Валдае? Ч-черт, тут вся страна загибается, а он на Валдае!..

Надя в ужасе смотрела на профессора.

— А с Фаиной Ильиничной можете соединить? — спросил он в телефон. — Спасибо. Я жду… — И Наде: — Ничего, мы сейчас Фаину попросим, это даже лучше… — И в телефон: — Алло! Фаина Ильинична, это Джигарханян… Да нет, вашими молитвами жив-здоров, всё в порядке… Слушай, золото, у меня к тебе просьба. Вчера органы опеки взяли в Москве одного ребенка-сироту и отправили в детдом… — Профессор вопросительно глянул на Надю.

— Игнатьев Ваня… — подсказала она. — Иван Николаевич, тринадцать месяцев…

— Игнатьев Ваня Николаевич, тринадцать месяцев, — сообщил профессор в трубку. — Можно узнать, в какой его детдом определили?.. Хорошо, буду ждать, спасибо. — И профессор положил трубку, повернулся к Наде: — Она мне сегодня позвонит. Завтра приходи на второй тур, я тебе все скажу.

— Ой, спасибо!!!

Но профессор нахмурился:

— У тебя опять вид как с вокзала! Ты вообще где живешь?

— Ну, раньше я у Ванечки. А вчера они квартиру опечатали, так я это…

— Что «это»?

— Н-ну, это… Я… Ну… На Ярославском вокзале, действительно…

— Вот я и вижу! Просто какая-то вокзальная… — проворчал Джигарханян. И секретарше ректора: — Так! Звони коменданту общежития. От моего имени. Чтоб ее поселили в приличную комнату! Срочно! — И Наде: — Иди отоспись! И чтоб завтра была как штык надраенный!

На пятом этаже вгиковского общежития, на кухне, на конфорке стояла на малом огне жестяная банка с «ваксом». Помешав палочкой эту смолу, высокая и длинноногая Пара несла эту палочку к своей упертой в подоконник и оголенной до причинного места ноге, намазывала смолой ляжку у самого верха, прикладывала к смазанному месту кусок бязевой тряпки, прижимала и затем резко, рывком отрывала. Бязь отходила от кожи вместе со смолой и волосками, ляжка становилась идеально чистой.

Здесь же несколько абитуриенток, одетых по-домашнему в халатики, спортивные шорты и еще во что-то затрапезное — кто в бигуди, у кого мокрая голова завернута полотенцем, — варили кашу «Быстров», курили и обсуждали Надину ситуацию.

— Из детдома в любой момент ребенка могут продать за границу, — авторитетно говорила Jlapa.

— Как продать?! — ужаснулась Надя, сидя на подоконнике.

— Элементарно. За границей сплошные импотенты. Сами делать детей не умеют, приезжают сюда и…

— Если его сама Ельцина устроила в дом малютки, его никуда не продадут, — сказала молдаванка, чистя картошку.

— Сейчас! — возразила третья, грузинка. — Именно оттуда иностранцы и забирают детей — из лучших детдомов!

— Ну, это вообще беспредел! — возмутилась Надя. — У него своя квартира в Москве!

— Поверь мне, у тебя один выход, — сказала JIapa, — выйти замуж и самой его оттуда вытащить. Легально.

— Ну вы даете! «Замуж»! — усмехнулась грузинка.

— А чё? Элементарно, — сказала четвертая и показала за окно: — Вон их, козлов, — пол-Москвы на «мерседесах»…

Действительно, внизу, под окнами общежития, гуртовались роскошные иномарки, это московские ухажеры кавказского разлива караулили будущих кинозвезд…

Тут на кухню вбежала еще одна юная кинодива с глазами Лайзы Минелли:

— Девочки! Достала голливудскую диету! Шарон Стоун, Деми Мур и эта, как ее, жена Тома Круза — все на ней сидят!

Все заинтересовались:

— Ну-ка! Ну-ка!

— Значит, принцип простой, — сообщила «Минелли». — Вот список продуктов! Сто грамм каждого продукта имеет свое количество жировых единиц, и в день таких единиц можно съедать не больше сорока. То есть, смотрите, икру и омары можно есть сколько угодно…

— Это нам не грозит, — сказала грузинка.

— А картошку? — спросила молдаванка.

— В ста граммах картошки — шестнадцать единиц, — сообщила «Минелли». — То есть в твоей сковородке еды на пять дней!

— А я за день съедаю и ни хрена! — сказала Лара. — Подруга, шла бы ты со своей диетой знаешь куда? Мы тут серьезным делом заняты, Надьку замуж выдаем.

— Как замуж? За кого?

— Да вот думаем. Но она боится.

— Чё — замуж боишься? — повернулась «Минелли» к Наде. — Целка, что ли?

— Ну! — подтвердила Лара.

— Ну и что? — сказала «Минелли» Наде. — Чему быть, того не миновать!

Тут на кухню вошла Зина, и все разом умолкли, глядя на нее в упор.

Зина с независимым видом взяла одну из сковородок с картошкой и унесла с кухни.

— Сучка гребаная! — сказала молдаванка. — Ребенку — сливовый сок…

— Знала бы я, что это ее сковородка, — нассала бы, сука буду! — заявила Лара и спросила у Нади: — Ты Достоевского читала? Все страдания мира не стоят слезы невинного ребенка. — И оторвала бязь от ляжки. — А ты замуж боишься. Смешно.

Электричка, грохоча, летела по Подмосковью. В вагоне, в простенках меж окнами, в обрамлении свастик красовались лозунги:

«Россия, стряхни с себя паразитов жидов!»

«Убей жида!»

«На этой линии общественный порядок охраняют

раменские члены Российского Национального Единства».

Под одним из таких лозунгов — одни на скамье — сидели Надя и Лара.

Вагон был пуст, но по мере движения электрички постепенно заполнялся пассажирами.

Надя, держа в коленях свой заплечный рюкзачок-сумочку и пачку визиток, читала с визиток:

— Мамедов Имран Расимович, председатель совета директоров…

Лара, прищурившись, сказала после паузы:

— Нет, Мамедов отпадает. Следующий.

— Мамаладзе Вано Ризоевич, генеральный директор…

— Не годится. Дальше.

— Гужиев Армен…

— Слушай, к тебе что — одни чурки клеятся? — перебила Лара. — Ни грузины, ни армяне тебе не нужны.

— Почему? Разве у тебя сейчас не грузин?

— Это для другого. А тебе… Неизвестно, сколько у них там дома детей! Следующий.

Надя, пожав плечами, прочла со следующей визитки:

— Лукашенко…

Ты что — Лукашенко сняла? — изумилась Лара.

— Наверное, однофамилец…

На остановке в вагон зашли новые пассажиры.

Надя прочла с новой визитки:

— Шапиро Борис Яковлевич, Русский купеческий банк.

— Еврей… — Лара, прикидывая, в сомнении покачала головой: — Нет, в принципе для мужа это ничего. Евреи не пьют. Но…

— Но что?

— Ладно, отложи в запас. И запомни: тебе нужен мужик, за которым и ты, и ребенок будете как за каменной стеной.

Надя прочла со следующей визитки:

— Кибицкий Павел Антонович, банк «Энергия века». Не помню, кто такой…

По вагону, уже полному пассажиров, в инвалидном кресле покатил молодой одноногий и однорукий парень в камуфляже и берете десантника. Держа на колене алюминиевую кружку, пел про Афганистан и матерей, которые получают «груз-200»…

А из другого конца вагона навстречу ему двигался патруль баркашовцев — трое молодых парней в черной гестаповской форме и с красными повязками на локтях. На повязках — свастика и буквы «РНЕ». Патруль сопровождал милиционер с погонами капитана.

— Документы! — говорили патрульные пассажирам. — Документы!..

Пассажиры послушно предъявляли паспорта, кто-то попробовал возмутиться:

— А вы по какому праву?

— А вы мне предъявите! — тут же вмешался капитан милиции. — Паспорт!

Тут патрульные остановились возле другого пассажира, пожилого кавказца. Рассматривая его паспорт, процедили:

— Так… Аслуханов… Прописан в Раменках… А что, Раменки уже Чечня, что ли?

Пожилой кавказец молчал.

Патрульный отдал паспорт капитану милиции:

— Здесь печать похожа на подделку.

— Пройдемте, — сказал капитан пассажиру.

— Да вы что? — испугался кавказец. — Я тридцать лет в Раменках живу!

— Ну и хватит, — сказал патрульный. — Россия теперь для русских.

— Пройдемте! — повторил капитан.

— Куда я пойду?! До Раменок еще!..

Один из патрульных, юный и скуластый брюнет, наклонившись к кавказцу, негромко попросил:

— Лучше встань и сам выйди, сука!

— Не выйду я. — Пожилой кавказец повернулся к другим пассажирам: — Люди!

Но пассажиры индифферентно отвернулись.

А двое патрульных загородили этого кавказца от вагона, скуластый коротким боксерским ударом ударил его под дых. Кавказец охнул, согнулся, двое других ловко и быстро заломили ему руки и почти волоком повели из вагона. А скуластый в сопровождении капитана милиции продолжил движение по проходу:

— Документы! Прошу документы!..

В другом конце вагона инвалид-афганец продолжал петь и собирать подаяние.

Поезд остановился на станции, в окно Наде и Ларе было видно, как патрульные баркашовцы вывели кавказца на платформу и сдали группе молодчиков в такой же гестаповской форме с повязками «РНЕ».

Надя попыталась встать:

— Они его бить будут!

— Сиди! — одернула ее Лара. — Ну, теперь тебе все ясно? Сегодня без мужика за спиной жить невозможно.

Поезд тронулся, группа баркашовцев, окруживших кавказца, осталась на уплывающей за окном платформе.

Скуластый юноша-патрульный подошел к скамье, на которой сидели Надя и Лара.

— Паспорта! Документы!

— А ты кто такой? — сказала Лара.

— Что-о? — изумился скуластый.

Лара медленно поднялась во весь свой рост и оказалась на голову выше скуластого.

— Я Иванова, — сказала она сверху вниз. — И не тебе, татарские зенки, у меня документы проверять!

Скуластый опешил:

— Да я русский. Ты чё?

— Ты — русский?! — усмехнулась Лара. — Ты на себя в зеркало давно смотрел? — И села, небрежно повернулась к капитану милиции: — Уведите его! Пока я тут Куликово поле не устроила!

— Пошли, оставь ее, — сказал капитан скуластому, и они оба ретировались. Скуластый говорил на ходу:

— Да я русский, ей-богу!..

«Афганец», проезжая мимо девушек, молча отдал Ларе честь и уехал.

— Ты разве Иванова? — негромко спросила Надя. — Ты же Сташевская…

— Тихо, актриса! — ответила та. — Это был этюд. Я паспорт забыла…

В двухэтажном кирпичном здании с незаконченным ремонтом часть стен была с обнаженной дранкой и без штукатурки. Директриса Дома малютки, махонькая, как Евдокия Германова, шла по комнатам-палатам. В первой, палате 30 или 40 грудных малышей возрастало восьми месяцев лежали в некрашеных деревянных кроватках. Они были не в памперсах, а в серых тряпичных пеленках. Сиротно копошились, теряли соски, хныкали. Нянька в застиранном халате возилась с одним из них.

Во второй палате, в загончике за низким барьером, были малыши от восьми месяцев до полутора лет. Тоже в матерчатых подгузниках, кто босиком, кто в блеклых носках… Ползали, сосали пальцы, пытались встать и ходить. Игрушек почти не было. Да они и не очень нужны — дети были какие-то вялые, заторможенные и с трагически пустыми глазами…

За директрисой шли Лара и Надя.

Директриса на ходу говорила низким прокуренным голосом:

— Работы у меня сколько угодно! И ночные няньки нужны, и дневные. Только платить мне нечем. Видите, что делается? Ремонт начали и бросили — ни Москва, ни область уже третий месяц не дают ни копейки. И бастовать не можем, дети — это ж не уголь, их не бросишь. Даже не знаю, что вам сказать…

— Понимаете, мы согласны и без зарплаты, — ответила Лара. — Нам справки нужны о практике. Мы в пединститут поступаем. У нас стажа не хватает…

Ванечка, сидевший в загоне с остальными малышами, увидел Надю и уставился на нее, Надя на ходу дернулась было к нему, но Лара резко одернула ее, и все трое, пройдя через палату, вышли из нее.

Следом раздался Ванечкин рев.

— Это новенький, — сказала директриса, идя по коридору. — Остальные, когда видят взрослых, уже и не плачут. Я прошу нянек хоть десять минут в день каждого подержать на руках. Конечно, ужасно, что у меня нет для них ни витаминов, ни даже памперсов. Но куда хуже, что они растут без любви. Кем они вырастут без любви? — Она зашла в свой кабинет и взяла трубку звонившего телефона: — Да! Слушаю!.. Кого? Недоношенного?.. Ну, Сергей Ильич, ну, вы же знаете, как я к вам отношусь! Я б сама от вас родила! А вы мне… Ну, я вас очень прошу: пусть его в роддоме хоть до месяца доведут!.. — И бросила трубку, сказала в сердцах: — Блин! Детей бросают! Зарплату не платят! Какая-то страна вся брошенная… — Наде и Ларе: — Так что мне с вами делать? Ведь через два дня сбежите!

— Нет, нет! Что вы! — разом возразили они.

— Ладно! — Директриса закурила. — Значит, так. Беру с испытательным сроком. Работа — неделю в ночь, неделю — днем. Поселю наверху, в медчасти, там есть раскладушки. На экзамены можете ездить. Если месяц продержитесь, дам справку, что работали полгода. И рекомендацию в пединститут. Годится?

— Спасибо! Конечно!..

Толкнув Надю локтем, Лара посмотрела на свои ручные часики:

— Тогда я смотаюсь в Москву за вещами.

— Ну вот, одна уже слиняла! — сказала директриса.

— Нет, что вы! — возразила Лара. — Я туда и обратно!

«Германова» устало отмахнулась:

— Езжай! — И Наде: — Ты-то остаешься?

Но Надя не успела ответить — на столе зазвенел телефон, «Германова» взяла трубку.

— Алло! Ой, Пал Антоныч! Рада вас слышать! Мы? Скучаем без вас… — И махнула Наде и Ларе на дверь.

Надя и Лара вышли, Лара сказала:

— Все, с тебя бутылка.

В конце июля жара по ночам спадала, за окнами Дома малютки стрекотали цикады, и невесомый ночной туман плыл над лугами…

Как написал бы Довженко, «среди этих росистых туманов и хрупкого запаха яблок», в полутемных палатах Дома малютки, на своих клеенчатых матрасах копошились во сне грудные дети и годовалые малыши. Их много, их очень много — кто спит, кто плачет, кто соску сосет, кто — палец.

Над ними жужжали комары, кусались.

Малыши просыпались, садились, обиженно плакали и кулачком вытирали слезы.

Вслед за ревом одного пускались в рев соседи в соседних кроватках.

Кто-то из малышей просто сидел и молча раскачивался взад-вперед, как истукан или старый еврей на молитве. Кто-то лежал с открытыми глазами, философски созерцая не то потолок, не то весь этот безжалостный мир.

А кто-то дрался во сне, отбиваясь от приснившегося кошмара…

Надя в одной палате, вторая нянька в соседней всю ночь переходили от кроватки к кроватке — меняли пеленки, давали соски, укладывали на правый бок или брали на руки и укачивали, расхаживая меж кроваток…

Так на фронте, в тумане ходили санитарки по полю боя, спасали раненых…

Но даже когда няньки брали этих детей на руки, у малышей были какие-то странные, словно потусторонние или замороженные глаза. Только Ванечка, едва Надя брала его на руки, гут же обнимал ее своими ручонками. А Надя, став с Ванечкой у окна, молилась вслух:

— Боженька! Дева Мария! Дорогие! Родненькие! Помогите нам, грешным! Ну пожалуйста!..

Эта молитва поднималась над Домом малютки, над ночными лугами, лесами и туманами и еще выше, над всей Россией, брошенной в тот 1998 год Господом Богом. Или забытой…

Кто слышал ее?

А днем в двух больших баках кипели и варились детские подгузники и пеленки. Надя и другие няньки, стоя в пару над баками, какими-то черпаками вычерпывали отстиранное и шлепали в жестяное корыто. Еще одна нянька заглянула в открытое окно прачечной:

— Девки! Идите помогите!

Надя выглянула в окно.

Во дворе дома, у несуществующих ворот, стоял «кадиллак» с открытыми дверьми и распахнутым багажником. Из багажника и салона машины шофер выгружал ящики с детским питанием «Хипп», «Baby», сухой молочной смесью «Бона» и фруктовыми консервами фирмы «Гербер».

Надя и еще три няньки перетащили эти продукты в дом, шофер закрыл багажник, щеткой и бархатной тряпицей вытер кожаные сиденья «кадиллака».

А из дома, из кабинета директрисы вышел Павел Кибицкий, направился к «кадиллаку». Надя с последним ящиком «Хипп» шла ему навстречу. Их глаза встретились, но он прошел мимо, не узнав ее.

Надя взошла на крыльцо, Кибицкий уже от машины все- таки оглянулся, поморщил свой лоб, но так и не вспомнил, сел в машину, и «кадиллак» уехал — с крыльца была видна его крыша, проплывшая за забором.

Тут на крыльцо выбежала директриса с кожаной борсеткой в поднятой руке:

— Пал Антоныч! Павел!.. — И огорченно: — Блин, борсетку забыл…

— А кто это, Дина Алексеевна? — спросила Надя.

— Наш спонсор, Кибицкий. Эти банкиры хоть и жулики, но у некоторых все-таки есть совесть.

Длинный автомобильный гудок прервал их беседу, обе посмотрели в сторону этого гудка.

За забором возникала крыша «кадиллака» — машина задним ходом шла назад к несуществующим воротам.

— О, вспомнил! — сказала Германова и побежала с борсеткой к воротам.

Надя, поглядев ей вслед, заторможенной походкой поднялась на второй этаж, зашла в медпункт. Здесь на стенах висели стандартные врачебные плакаты «БЕРЕГИ МАТЕРИНСТВО!», диаграммы роста и веса детей и призыв «СРОЧНО СДЕЛАЙ ПРИВИВКУ ОТ ОСПЫ!». А из мебели, помимо высокого столика для осмотра ребенка и стеклянных медицинских шкафчиков, здесь стояла Надина раскладушка.

Подойдя к настенному зеркалу, Надя посмотрела себе в глаза и перевела взгляд за окно.

Там, у несуществующих ворот Дома малютки, стоял «кадиллак» Кибицкого. Нагнувшись в открытую дверь машины, директриса, переминаясь с ноги на ногу, кокетливо крутила задом. Потом закрыла эту дверь, помахала рукой вслед укатившей машине, повернулась и медленно, эдак задумчиво и по кривой пошла к дому, на ходу поддев ногой какую-то гальку…

Две няньки приносили раздетых малышей купаться — по одному на каждой руке. Надя и еще одна нянька, пожилая, — распаренные и голые по пояс — купали малышей в двух больших пластиковых корытах. Дети радостно барахтались в воде и играли с надувными крокодильчиками и утятами…

Подняв голову, Надя — вся мокрая и простоволосая — вдруг увидела перед собой Кибицкого с двумя голыми малышами на руках — по одному на каждой.

— Ой! — испугалась она и закрыла руками голую грудь. — А вы тут как…

— Я вакцину привез, от коклюша, — улыбнулся Кибицкий, глядя на ее руки, прикрывающие грудь.

— А Дины Алексеевны нет, она в министерстве…

— Я знаю, но в министерстве нет вакцины. А мне из Парижа прислали, Ростропович. Вот, — он показал на малышей, — решил вам помочь. Можно?

— Я уже закончила, мне на электричку…

Один из малышей на его руках заплакал и засучил ногами, Кибицкий чуть не выронил его.

— Ой, держите, а то уроню!

Надя рефлекторно подставила руки, подхватила ребенка.

Держа на руках второго малыша, Кибицкий залюбовался полуголой Надей с ребенком в руках.

— Мадонна! Усыновите меня, — сказал он, не отводя глаз от ее груди.

Держа ребенка одной рукой, Надя второй влепила Кибицкому пощечину.

Да так, что он покачнулся.

Кибицкий оторопел:

— Ты что? Сдурела?

— Скажите спасибо, что у вас ребенок в руках…

Кибицкий, смутившись, уже не знал, куда деть второго ребенка.

— Давайте уж… — сказала Надя. — И идите отсюда! Нахал!

— Я хотел помочь…

— Идите!

Кибицкий ушел, а пожилая няня, купая ребенка, заметила:

— Банкир, бля! Они думают, что за деньги все могут!

— Я этих двух докупаю, и все, ладно? — сказала Надя. — У меня завтра экзамен.

Но как она ни спешила, а выбежала из Дома малютки только затемно. И бегом припустила, чтоб успеть к электричке. Свернула со двора на улицу и увидела — у тротуара стоит «лексус» Кибицкого. Она прошла мимо, «лексус» тронулся, окно в машине опустилось.

— Садись, я подвезу, — сказал Кибицкий, ведя машину рядом с ней.

Надя с независимым видом молча шла вперед.

Где-то вдали прогудела и проклацала проходящая электричка.

— Электричка ушла, ты опоздала, — сказал он.

— Будет другая, — бросила она на ходу.

— Следующая через час.

— А вы откуда знаете?

Он кивнул на свой мобильный:

— Я звонил, узнал расписание. Следующая в 21.20. Некоторое время Надя молча и независимо шла рядом с машиной. Затем повернулась, открыла дверь и села в машину.

— Мне только до метро! Кибицкий пожал плечами: — До метро так до метро…

Машина отчалила от тротуара и набрала скорость, окно с правой стороны автоматически поднялось.

Надя сидела прямая как аршин, глядя строго вперед. Кибицкий присмотрелся к ней сбоку и озадачился:

— Мне кажется, я тебя уже подвозил. А? На Красной Пресне…

— На Красной Пресне была другая, — мстительно ответила она.

— Да?.. Но я точно помню, что я… О! Вспомнил! Ты же актриса, во ВГИК поступала! Провалилась?

— Ничего не провалилась! Он улыбнулся:

— Ну как же! Мне сказали, ты здесь стаж набираешь, в пединститут сдаешь. Значит, во ВГИК провалилась. Но это не страшно…

Почувствовав себя в ловушке, Надя нахмурилась:

— Никуда я не провалилась. Я в оба поступаю. И туда, и сюда.

— А! Ну, это правильно, детка. За двумя зайцами…

— Я вам не детка!

— Хорошо — Наденька.

— И не Наденька.

— А кто?

Она резко повернулась к нему:

— Я — Надежда! Ясно?

Он посмотрел ей в глаза:

— Чья?

Надя отвернулась:

— Ничья.

— Уже хорошо, — сказал он. — Ноль-ноль в нашу пользу.

Она удивилась:

— Как это?

Кибицкий не ответил. Некоторое время они ехали молча. Надю стало клонить ко сну. Кибицкий увидел это и нажатием кнопки включил музыку — какую-то расслабляющую мандолину с шумом прибоя и пением птиц.

Надя тут же напряглась:

— Что это?

— Радио.

Надя расслабилась:

— А-а-а…

Еще минуту она боролась со сном, заставляла себя держать глаза открытыми. И вдруг подскочила, испуганно щупая спинку своего сиденья.

— Ой, у вас машина горит!

— Это не машина, — ответил он. — Это «климат-контроль». Когда включаешь кондиционер, сиденье автоматически подогревается. Чтоб спина не мерзла. И попа…

— А-а…

Надя снова успокоено уселась, изо всех сил стараясь удерживать глаза открытыми.

Кибицкий движением пальца чуть прижал на руле кнопку настройки радио, и расслабляющая музыка стала чуть тише.

— Устала?

— Я сутки работала…

— Можешь откинуть сиденье и поспать.

— Еще чего!

Но через минуту она уже спала.

Кибицкий нажал еще одну кнопку на подлокотнике, и спинка Надиного сиденья медленно опустилась. Надя, поджав под себя ноги, сонно повернулась на бок.

Кибицкий, ведя машину, посмотрел на ее поджатые ноги, попку, талию, затылок…

Тут у него зазвенел мобильник, он схватил трубку и, косясь на спящую Надю, сказал шепотом:

— Да, мама… Громче не могу, у меня совещание… Да ни с какой не с девушкой, с чего ты взяла?.. Мам, прекрати! Я уже большой мальчик!.. Хорошо… Спи…

Дав отбой, Кибицкий остановил машину у светофора, перегнулся через свое сиденье назад, взял с заднего сиденья плед и укрыл Надю.

Светофор сменился на зеленый.

Проснулась Надя резко, как от толчка. Рывком села на сиденье, испуганно оглянулась по сторонам.

Она одна в закрытой машине… вокруг ночь… слева и справа еще несколько темных машин… сзади кирпичная стена… поодаль неясные огни какого-то дома с неоновой рекламой… а прямо перед машиной стоит темный верзила в униформе и, глядя на Надю, говорит с кем-то по мобильному телефону.

Надя рванула дверцу, но та оказалась запертой. В панике Надя стала дергать ее, но тут верзила подошел к машине, жестом подсказал ей поднять дверную кнопку-защелку.

Надя нашла защелку, отжала, распахнула дверь.

Но верзила в форме преградил ей путь и сказал в телефон:

— Она проснулась. Хорошо… — И Наде: — Стой!

— А в чем дело? Где я?

— Не сцы, подруга, — сказал верзила, — он нормальный мужик, сейчас придет.

Действительно, с крыльца дома, освещенного огнями и неоновой рекламой «Антонио», уже спускался и шел к машине Кибицкий с телефоном в руке. Сунув охраннику десятидолларовую купюру, сказал Наде:

— Выспалась? Пойдем поужинаем.

— Какой «поужинаем»?! — возмутилась она. — Где тут метро?

— Уже закрыто…

— Как закрыто? Который час? — Она взглянула на часы. — Боже мой!

Кибицкий усмехнулся:

— Ты спала шесть часов. За это время мы всю Москву объехали.

Надя обмякла, сказала в отчаянии:

— Но мне в общежитие… У меня утром экзамен…

— Отвезут тебя в общежитие. А экзамен не сдают на голодный желудок. Пошли к Табакову.

— К какому еще Табакову?!

— В «Антонио». — Он кивнул на здание с огнями и неоновой вывеской: — Это ресторан Табакова и его партнеров. Идем.

Надя не поверила — у Табакова ресторан?

— Вы врете.

Кибицкий усмехнулся, по-пацански зацепил ногтем большого пальца свой зуб:

— Гад буду!

Под самым потолком по наклонному желобу катился трехпудовый шар и падал с неотвратимостью рока…

Под ним, в трехэтажном «Антонио», дым стоял коромыслом, на сцене зажигала певица, а в зале было полным-полно банкиров и бизнесменов с девушками не то из эскорт-сервиса, не то из модельных агентств. Министры, знаменитости, телеперсоны, фотографы со вспышками.

Кибицкий, держа Надю за руку, уверенно шел сквозь толпу в глубину зала, говоря на ходу:

— Антон, сын Табакова, тут один из хозяев. Но я не соврал — Олег Павлович тоже здесь…

— Ой, какие люди! Здравствуйте, Павел Антоныч! — сказала какая-то полуоголенная дама с тонной косметики на лице, знакомом по телеэкрану.

— Привет, дорогая! У вас тут с размахом!

— А то ж! Юбилей! — ответила она и окинула Надю кинжальным взглядом. — Ты тоже с размахом…

Пара фотографов тут же ослепили их вспышками фотокамер.

Идя за Кибицким, Надя находу ошарашенно оглядывалась на узнаваемые лица знаменитостей. А он все тащил ее сквозь толпу:

— Идем, идем… — И на ходу отвечал на пожатия рук и приветствия знаменитостей: — Привет… Рад видеть…

— О, ты мне нужен! — сказал один из них. — В субботу берем чартер, летим в Барселону на футбол. Наши играют с Испанией. Ты летишь?

— Я не летаю.

— Почему? — изумился знаменитый.

— Высоты боюсь.

— Блин! — огорчился знаменитый. — Я думал, ты чартер оплатишь.

Надя на ходу спросила:

— Откуда вы всех знаете?

— Это мои клиенты, — ответил он через плечо и остановился перед длинным шведским столом.

Как писал когда-то Виктор Шкловский, на столе еды было столько, сколько съесть нельзя. Во всяком случае, Надя такое видела впервые. Блюда с овощными, мясными и рыбными салатами стояли меж высоких ваз с заморскими фруктами и противнями с запеченными осетрами, копчеными угрями и молочными поросятами.

— Та-ак… — недовольно протянул Кибицкий. — А устрицы уже съели, вот публика! — И Наде: — Ты себе набирай вот в тарелку. — И ушел к бармену: — Сережа!

— Виски? — спросил бармен.

— Со льдом…

С бокалом виски Кибицкий вернулся к Наде и наклонился к ее уху, чтобы перекричать шум:

— Что ты пьешь?

— Я не пью.

Кибицкий посмотрел на ее тарелку. Там — скромненько — лежала какая-то морская мелочь и ложка салата. Он возмутился:

— Да что ты?! Дай сюда!

Отнял тарелку и положил все подряд — большие куски запеченного осетра, креветки, крабовый салат и прочие морские деликатесы.

— Не надо! — крикнула Надя через шум. — Я не голодная…

— Еще бы! Если я сплю шесть часов, я встаю абсолютно сытый! Идем! Нужно место найти…

Надя озадаченно последовала за ним, так и не поняв — это он над ней издевается или просто шутит.

Администратор ресторана преградил им путь:

— Павел Антонович, я же вам столик держу!

— Правда? Спасибо!

Через минуту, сидя за столиком, Надя уже уплетала за обе щеки, Кибицкий, сидя напротив, смотрел на нее с улыбкой. Кто-то из знаменитых, проходя, положил ему руку на плечо:

— Паша, ты сбросил ГКО?

— И не собираюсь!

— Но имей в виду — французы уже сбежали с нашего рынка!

— Так это ж французы! — И Кибицкий подмигнул Наде: — Они от нас всегда драпали!

— И немцы ушли!

— А немцы тем более!

— А если серьезно? — спросил знаменитый.

— Я вчера был у Дубинина, — ответил Кибицкий. — Он сказал, что будет держать рубль за счет золотого запаса. А золота у нас!..

Тут еще одна теледива хмельно наклонилась к Кибицкому, соблазнительно открывая перед ним полную перспективу своего глубокого декольте.

— Пал Антоныч, вы знаете, как я вас люблю?!

— Еще нет…

— Безумно! призналась теледива и сказала еще интимнее, с грудным придыханием: — И поэтому — между нами: рубль не грохнется? Я могу спать спокойно?

— Смотря с кем. Кто у тебя сейчас?

— Фу, какой вы противный! — И теледива подняла глаза на Надю: — Девушка, бросьте его!

Администратор принес Наде высокий бокал яблочного сока, а Кибицкому розетку с жюльеном.

— Павел Антонович, там Борис Немцов спрашивает, нельзя ли вас отвлечь на минутку.

— Боюсь, что нет. Я с дамой.

— Да вы идите, чего там! — сказала Надя.

— Ты разрешаешь?

— Угу, — ответила она с полным ртом.

— Спасибо. Тогда я сейчас…

Кибицкий ушел и действительно вскоре вернулся, пробираясь через толпу. Вырвавшись из очередных объятий каких- то полузнаменитых красоток и отпивая из своего бокала, подошел к столику. Надя сидела над опустевшей тарелкой, старательно вытирала ее хлебом…

Кибицкий, уже хмельной, сел рядом.

Проходивший мимо мужчина несильно хлопнул его по плечу, Кибицкий удержал его за руку, усадил за свой стол.

— Знакомься, Ян. Это Надя, будущая звезда экрана. А это Ян, хозяин самого крупного книжного издательства. Мы с ним знаешь как начинали? В Риге на улице книгами торговали. В восемьдесят пятом, студентами, ага! Приезжали в Москву, покупали четыре чемодана книг и везли в Ригу. И однажды в поезде — ты не поверишь! — ночью… Ты помнишь, Ян? Ночью, Надя, мы с ним спим в общем вагоне. И я слышу сквозь сон, как кто-то с меня сапоги снимает…

— И с меня… — сказал Ян.

— Так, дернет чуть-чуть и уходит… — продолжал Кибицкий.

— И с меня… — сказал Ян.

— А через пару минут — опять чуть дернет и уходит…

— И с меня… — сказал Ян.

— А мы с Яном после армии еще в кирзе ходили, — объяснил Кибицкий. — Ну, я лежу, думаю: ладно! Сейчас он снимет с меня сапоги, я встану и как ему врежу!..

— И я… — сказал Ян.

— Но когда этот вор снял с меня сапоги до половины…

— И с меня…

— Поезд останавливается, этот мужик вдруг хватает два наших самых больших чемодана и — к выходу!

— Мы вскакиваем… — сказал Ян.

— Подожди! — перебил Кибицкий. — Мы вскакиваем, а бежать не можем — ноги в голенищах! Представляешь? Два идиота, сапоги на ногах болтаются! А вор с нашими чемоданами спрыгивает себе на станции, и поезд отправляется!..

Надя невольно разулыбалась, представив себе эту картину.

— Но самое смешное не это! — сказал Кибицкий. — Самое смешное, я думаю, было, когда он притащил эти чемоданы домой, открыл, а там — сплошной Майкл Крайтон! Полное собрание сочинений!

Надя засмеялась, а Кибицкий допил свое виски и продолжил, все больше хмелея:

— Так мы начинали. Учились на инженеров, а теперь у Яна издательство, у меня банк. Я Гобсек. Кровосос. «Кровососы и мародеры! Верните зарплату шахтерам!»

— Как мама? — спросил у него Ян.

— Мама лежит. — Кибицкий повернулся к пробиравшемуся через толпу официанту с подносом.

— У него мама парализована, — объяснил Наде Ян.

Кибицкий снял с подноса бокал с виски и сказал Яну:

— Слушай, Немцов мне сейчас сказал: спокойно, никакой девальвации не будет, всё под контролем! Но… Посмотри на этих людей. Не дай Бог, завтра что-то случится, они меня зарежут. И ты, кстати, тоже… — И Наде: — Ну, выпей что-нибудь. С нами, с буржуями. Давай я тебе наливку возьму. Тут знаешь какая наливка?! Антон сам делает!

— Спасибо, не нужно, — ответила она. — И вам тоже больше нельзя. Вы уже…

— Плевать! — хмельно отмахнулся Кибицкий. — Жизнь — только миг…

— А как вы машину поведете?

— А никак! На такси поедем. Ты поедешь ко мне?

Надя посмотрела на него в упор и, чеканя каждое слово, сообщила:

— Я — поеду — в общежитие. Вам ясно?

— Видал? — сказал Яну Кибицкий и повернулся к Наде: — Ну и еж-жай! — Он хмельно достал из кармана пачку денег и бросил перед Надей на стол: — Еж-ж-жай!

Надя встала:

— Эх вы! А еще детдому помогаете! Засуньте ваши деньги знаете куда?

Nike… Nike… Nike… — кроссовки с фирменным клеймом «Nike» ступали по полу. Это директриса Дома малютки водила по палатам толстую супружескую пару американцев в джинсах, белых носках и кроссовках «Nike».

— Здесь у нас грудные, до семи месяцев…

Переводчица переводила американцам на английский:

— Here we have babies up to six month…

А Надя, сидя в кабинете директрисы, говорила по телефону:

— Мам, не волнуйся, мне последний экзамен остался, сочинение! И все! Но я домой не приеду, у меня тут дела… — И, увидев вошедшую директрису, поспешно встала. — Все, мамуль! Пока! Спасибо, что позвонила! — Надя положила трубку. — Извините, Дина Алексеевна, это мама позвонила, из Уярска…

— Ладно, — сказала директриса. — Достань мне документы этого твоего любимчика, Игнатьева.

— А что с ним? — встревожилась Надя.

— Американцы его забирают.

Надя растерялась:

— Как это забирают? Куда?

— Куда, куда! — Директриса стала сама перебирать папки в шкафу. — Я ж тебя просила расставить по алфавиту.

Надя подскочила к ней вплотную:

— Куда они его забирают, Дина Алексе…

— Отойди, ты чё? — перебила директриса и достала папку Ивана Игнатьева, стала листать его документы. — Они его с ходу выбрали. Еще бы! Такой живой мальчик! И пусть едет — хоть там будет жить как человек!.. — Села за стол и добавила: — Вот дожили! Своих детей отдаем за границу и радуемся…

Надя взяла себя в руки:

— Дина Алексеевна, когда?

Директриса, читая документы, закурила.

— Что когда?

— Когда они его забирают?

— Ну, не сегодня. Документы должны через суд пройти. А что?

Надя облегченно выдохнула.

Назавтра, ранним утром, электричка несла ее в Москву. Стоя у открытого окна, Надя достала из сумки-рюкзачка свою тетрадку, открыла ее, почитала свои стихи на первой странице, на второй… Вздохнула, решительно порвала на части каждую страницу и протянула в окно.

Ветер вырвал эти листы и унес, в руках у Нади осталась лишь фотография Сергея Бодрова. Порвать ее у нее не было сил. Она поцеловала эту открытку и отдала ветру за окном.

И ветер, поднятый электричкой, еще долго кружил эту фотографию над рельсами…

Надя прикатила во вгиковское общежитие, предъявила дежурному коменданту свою экзаменационную книжку и пошла по лестнице наверх, на женский этаж.

Там в коридоре уже сонными сомнамбулами шли в туалет и из туалета несколько абитуриенток, кто-то нес чайник на кухню.

Надя зашла в 506-ю комнату, где на двух койках спали Лара и грузинка, а третья койка, Надина, была пуста и аккуратно застелена.

Надя упала на свою койку и стала рыдать.

Лара и Изольда сонно открыли глаза.

— Что случилось? — спросила Лара.

— Он умер? — спросила Изольда.

Надя села в кровати, вытерла слезы.

Лара не выдержала:

— Ну!..

— Девочки, — мертвым голосом сказала Надя, — я замуж выхожу…

Изольда села на своей койке:

— За кого?!

— Еще не знаю, — сказала Надя. — Дайте из одежды что-нибудь приличное.

— «Тореадор, смелее в бой, там ждет тебя…» — насмешливо напевала Лара, пока Надя мыла волосы.

А тем временем в Горках-9 президент Ельцин устраивал головомойку Кириенко и другим членам правительства в связи с надвигающимся финансовым кризисом.

В общежитии ВГИКа подруги наводили Наде боевой макияж…

А в Белом доме Кириенко проводил с председателем Центробанка Дубининым, министром финансов Задорновым и главой Государственной налоговой службы Федоровым очередное совещание по антикризисной программе.

В общежитии ВГИКа Надя примеряла платья своих подруг…

А Российское правительство выбросило на рынок еще один выпуск евробондов.

В полном боевом блеске Надя вышла из общежития…

А бывший председатель правительства Виктор Черномырдин и исполнительный секретарь СНГ Борис Березовский на элегантном самолете «Гольфстрим» вылетели в Крым на встречу с президентом Украины Леонидом Кучмой.

Надя королевой шла к метро…

А Борис Ельцин с женой, дочерью Леной и девятимесячным внуком Ваней прибыл на Валдай для продолжения своего отпуска.

Надя ехала в метро…

А стартовавший с Байконура корабль «Союз ТМ-28» с российским экипажем на борту успешно вышел на орбиту, и космонавты приступили к научным исследованиям…

Надя, сверяясь с адресом на визитке, принцессой шагала по проспекту…

А Чубайс на лимузине и в сопровождении охраны мчался в отель «Президент» на очередную встречу со Стенли Фишером из Международного валютного фонда.

Надя была так неотразима и так сверкала оголенными плечами и коленками, что на нее снова оглядывались мужчины и какой-то жуир на «мерседесе» пристроился рядом, открыл окно: «Девушка, вас подвезти?»

«Девальвации не будет, это я заявляю твердо и четко, — вещал по телевидению президент. — И я тут не просто фантазирую, это все просчитано, каждые сутки проводится работа и контроль…»

Надя подошла к зданию с вывеской «БАНК "ЭНЕРГИЯ ВЕКА"» и показала охранникам визитку Кибицкого…

А Кибицкий в это время проводил совещание акционеров банка.

— Вы видели выступление Ельцина? Почему вы считаете, что это вранье?

— Потому что! — отвечали ему акционеры. — Обвал будет со дня на день, а у нас ГКО на 240 миллионов. Ты их закупил…

— Не я закупил, а правительство обязало все банки купить ГКО и дало гарантии! — перебил Кибицкий.

— Этими гарантиями можно уже знаешь что? — сказали ему.

— Что?

— Мы можем продать ГКО?

— Вы хотите, чтоб я их продал? Пожалуйста! Если сегодня выбросить ГКО на биржу, мы теряем 80 миллионов! Ваших денег! И еще нас взгреет Центробанк: почему допустили убытки вкладчиков на гарантированных государством бумагах…

Тут вошел секретарь, наклонился к Кибицкому и что-то зашептал. Кибицкий в недоумении пожал плечами:

— Кто такая?

Секретарь наклонился еще ближе, объяснил.

— Хорошо, пусть ждет, — бросил Кибицкий, и секретарь ушел.

А совещание продолжалось, Ян сказал:

— О девальвации трендят с марта месяца! Когда срок выплаты по нашим ГКО?

— Первого сентября, через три недели, — ответил Кибицкий.

— И сколько мы выручим?

— Полный возврат и сорок процентов прибыли.

— Так неужели Центробанк не продержится еще три недели?

— Все, ставлю на голосование, — объявил Кибицкий. — Кто за то, чтобы немедленно сбросить все ГКО?

Часть акционеров подняли руки, и их оказалось шесть — ровно половина собравшихся.

— Знаешь что? — сказала Яну тридцатилетняя дама с «химией» на голове. — Если вы блокируете наше решение, вы должны взять на себя ответственность за риски.

Куря сигару, Ян хладнокровно ответил:

— А если мы выиграем, ваши доходы становятся нашими. Идет?

Между тем Надя, следуя за дежурным охранником, зашла в лифт и стала подниматься.

А в кабинете Кибицкого атмосфера накалилась.

— Павел, есть устав банка, — сказал Ян. — При голосовании пятьдесят на пятьдесят окончательное решение принимаешь ты. Вот и принимай.

— А для чего я вас собрал? — отбивался Кибицкий.

— А для чего мы тебя выбрали президентом?

— А ты знаешь, что на биржах грохнулись цены на нефть?

— Идет всемирный кризис, в Китае уже девальвировали юань!..

Кибицкий постучал по графину:

— Все! Закрыли базар! — И встал. — Я еду в Центробанк, а потом решу…

И вышел из кабинета, бросил секретарю:

— Я к Дубинину.

Секретарь хотел что-то сказать, но Кибицкий уже вышел из приемной и в двери наткнулся на Надю.

— Здравствуйте, — сказала она.

— А, это ты… — ответил он на ходу, направляясь к лифту.

Она поспешила за ним:

— Пал Антоныч, минуту!

Он подошел к лифту, нажал кнопку и ответил на звонок мобильного:

— Да, мама! Что? Какая соседка? Мама, я тебя умоляю! Нет никакого кризиса!.. Слушай, ну кто лучше знает — твои соседки или Дубинин?

Двери лифта открылись, Кибицкий вошел в кабину, Надя последовала за ним.

— Все, мама! — сказал в трубку Кибицкий. — Я спешу!

Двери закрылись, лифт тронулся, Кибицкий повернулся к Наде:

— А тебе чего?

— Женитесь на мне! — решительно сказала Надя.

Он не врубился:

— Что-о?!

— А то! Посмотрите на себя. Вам сколько? Сорок восемь? Пятьдесят? А вы все за девушками по улицам катаетесь! Ну сколько можно так обтираться по жизни? Мужчина не должен так жить!

Это, конечно, был заранее заготовленный монолог, но Кибицкому он понравился, он усмехнулся:

— Да? А тебе-то сколько?

Ну, в том-то и дело! — сказала Надя. — Мне восемнадцати нет. Но у меня ребенок…

— Как? — удивился он. — Уже?

— Да не мой, не мой! У него родители погибли в аварии. Как раз там, на Пресне, у мебельного. И его нужно срочно усыновить, а то его в Америку увезут…

Лифт остановился, Кибицкий вышел из кабины, мимо вахтеров прошел на улицу к «кадиллаку» и джипу с охраной. Но Надя, не отставая, следовала за ним, говоря на ходу:

— Женитесь на нас, мы будем вас очень любить, я обещаю! Очень!

— Еще бы! — насмешливо ответил он, подходя к открытой двери «кадиллака». — Ты меня видишь третий раз в жизни.

— Это не важно! Вы хороший человек, детдому помогаете…

— Детка, — вдруг серьезно сказал Кибицкий, — ты хоть знаешь, что сейчас в стране творится?

У него снова зазвонил мобильник, он сказал в трубку:

— Алло! — И вдруг изменился в лице: — Что-о?! Кто сказал? Дубинин??? Да он же мне вчера…

Кибицкий буквально бросился в машину и резко захлопнул дверь. Надя схватилась за дверную ручку:

— Постойте!..

Но могучая, как кувалда, рука подоспевшего охранника тут же отстранила ее от «кадиллака», и «кадиллак» в сопровождении охранного джипа стремительно рванул прочь.

Да, именно в эту минуту председатель Центробанка Дубинин публично сознался, что у государства осталось 15 миллиардов долларов и что еженедельно только на поддержание рубля Центробанк тратит миллиард. То есть денег у Российского государства — ноль, полное банкротство, ни армии, ни чиновникам, ни врачам платить нечем.

Дефолт наступил.

Грянули забастовки в Сибири, в Сыктывкаре, на Урале…

Сидя на Горбатом мосту, шахтеры во главе со своим руководителем вовсю стучали касками, в паузах кормили бродячих собак и гнали от себя юного священника, который подсел к ним с Библией в руках.

— Парень, шел бы ты отсюда!

— И не подумаю, — отвечал священник, стараясь попасть в цезуры ритмичного стука касок. — Разве без веры можно победить?

А каски — стук-стук-стук.

— Без веры победить нельзя…

А каски: стук-стук-стук…

— Смотрите: пока люди верили коммунистам… — говорил священник.

Каски: стук-стук-стук…

— Советская власть держалась…

Каски: стук-стук-стук.

— А как перестали верить, так все и грохнулось…

Каски: стук-стук-стук…

— А в Бога люди верят тысячи лет… И будут верить тысячи лет… И поэтому с верой в Бога мы победим… Отче наш, иже еси на небесех!..

А каски: стук-стук-стук…

— Да святится имя Твое… Да приидет царствие Твое…

И четверо шахтеров повторили за ним:

— Да приидет царствие Твое… — И касками: стук-стук-стук…

— Да будет воля Твоя… — возвысил голос священник.

И шахтеры за ним:

— Да будет воля Твоя… — А касками: стук-стук-стук…

— Яко на небеси и на земли… Хлеб наш насущный даждь нам днесь!

И все шахтеры вместе с руководителем стали повторять вслед за священником синхронно и в полный голос, как рэперы:

— Хлеб наш насущный даждь нам днесь! — И касками: стук-стук-стук.

— Хлеб наш насущный даждь нам днесь!! — И касками еще громче: стук-стук-стук.

— Хлеб наш насущный даждь нам днесь!!!

Казалось, именно под этот речитатив ложились на рельсы бастующие шахтеры Сибири… В Питере бандиты грабили обменники… В Хабаровске врачи и работники «скорой помощи» объявили голодную забастовку… В Москве выступала группа «Роллинг стоунз»… И огромные очереди штурмовали банки СБС-Агро, Мост-банк и другие. А телеведущие вещали:

— Правительство выбрало самый дикий вариант: девальвировало рубль, заморозило ГКО и одновременно отказалось платить по долгам. Это коллапс всей банковской системы. Паника нарастает…

— Come here! Vanya, come here! Come to me!..

Это, присев на своих «Nike» и распахнув руки, американцы подзывали Ванечку, который стал на ноги и, покачиваясь, делал первые шаги…

Надя не смогла на это смотреть, с газетой в руках влетела в кабинет директрисы:

— Вы это читали?

Директриса, сидя за своим столом, смотрела теленовости про бардак в стране.

— Что «это»? — спросила она..

— Статья! В Америке приемные родители убили нашего ребенка! Вот! Такого, как Ваню, привезли из России и убили!.. А теперь эти там, в палате — «Vanya, come here!»…

— Успокойся.

— Что «успокойся»? Вы не имеете права отдавать наших детей!

Директриса развернулась к ней, сказала:

— Во-первых, не я отдаю, а суд. А во-вторых, почему эта гребаная пресса не пишет, что у нас уже миллион сирот? Миллион таких нищих Ванечек, понимаешь? Государство уже пять месяцев даже детдомам не дает ни копья! Мрут дети! Я их кормлю на подачки банкиров! Или бандитов! Они убьют кого-то, осиротят, а потом, замаливая грехи, приносят мне деньги! И я беру! Беру, да! А чем мне детей кормить, когда вся страна в жопе, а президент…

Телефонный звонок прервал этот крик души, директриса в сердцах сняла и бросила трубку.

— Иди, Надя, отсюда… — сказала она, остывая.

— Но статья!..

— Да, статья. Я читала. А ты знаешь, какая смертность в наших детских домах?.. Уйди, не трави мне душу…

Ночью страшные американцы, эти чудовища из фильмов-ужастиков, только еще страшнее, пытались огромным кухонным ножом зарезать Ванечку.

Надя, проснувшись, рывком села на своей раскладушке и некоторое время сидела неподвижно, глядя в темное окно. За окном, высоко в ночном небе, вспыхивая красными габаритными огоньками, летел самолет. Одним из таких самолетов завтра увезут Ванечку.

Надя решительно встала, оделась. С сумочкой-рюкзачком за спиной тихо прокралась по темному коридору к кабинету директрисы, пошарила рукой на верхней планке дверного проема и нашла ключ. Открыла запертую дверь, на цыпочках вошла в кабинет директрисы, на стеллаже с документами детей нашла папку с наклейкой «ИГНАТЬЕВ И.Н.» и спрятала ее в свою сумочку-рюкзачок…

А еще двадцать минут спустя, прижав к груди спящего Ванечку, уже нервно ходила по пустой и темной платформе станции Раменки.

В темноте возникли какие-то фигуры, это навстречу Наде шли армейский патруль и милиционер — тот самый капитан, который вместе с баркашовцами проверял документы в электричке.

Они приближались к Наде, и сердце у нее остановилось от страха.

Но они, слава Богу, прошли мимо, и тут, на Надино счастье, вдали показалась электричка, с гудком и грохотом накатила к платформе.

Надя, оглянувшись на капитана и патруль, шагнула в вагон.

Капитан и патруль оглянулись на нее, капитан даже повернулся и шагнул в ее сторону, но…

Двери вагона закрылись, электричка тронулась, и вагоны с грохотом пронеслись мимо капитана, унося Надю и Ванечку.

* * *

— А никого нет! Экзамены кончились, все разъехались! — сказал комендант вгиковской общаги — небритый спросонок, в галифе и полотняной нижней рубахе.

— Но я тут живу, — сказала Надя, стоя в двери общежития с Ваней на руках. — В 506-й комнате. Вы меня помните?

— Не имеет значения. У меня ремонт. Смотри…

Действительно, фасад общежития был в строительных лесах, а в вестибюле общежития лежала гора мешков с цементом, линолеумом и прочим стройматериалом.

— Август, — сказал комендант. — Я за месяц должен починить все, что вы тут весь год громите.

— Ну пожалуйста! — слезно сказала Надя. — Хоть на несколько дней! Я вас очень прошу!

— А ты не проси. Без толку! — И комендант стал закрывать дверь.

Но Надя в отчаянии вставила ногу в дверной проем.

— Нет! Я буду кричать!

— Сломаю ногу! — предупредил комендант, нажимая дверь.

— Буду кричать!

— Как давала — не кричала, и рожала — не пищала, — усмехнулся комендант. — Иди отсюда, блядища!

Вытолкнул Надю и закрыл дверь.

— Изверг! Козел! — крикнула Надя в закрытую дверь. И сказала проснувшемуся на ее руках Ване: — Извини, Ванечка…

Стоял прекрасный августовский день — солнечный и не очень жаркий.

Надя с Ванечкой на руках шла по улицам навстречу потоку прохожих, враз обнищавших и обокраденных дефолтом, озлобленных и растерянных.

В пустом и гулком от пустоты вестибюле ВГИКа старушка вахтерша, читая «АиФ», подняла очки:

— А усё, никого нэма, экзамены закончылысь. Прыходь у тому роки…

Надя с пустыми глазами и с Ваней на руках шла по Москве сама не зная куда.

Всюду стояли густые очереди — у обменников, у магазинов. Люди раскупали и тащили по улицам все, что еще можно было купить на рубли, — продукты, телевизоры, газовые баллоны. У подземных переходов пенсионеры рылись в мусорных ящиках. Возле булочной стояла старушка с пустыми, обращенными внутрь себя глазами и картонкой в руках, на картонке было написано: «ДЕНЕГ НЕ ПРОШУ, ПРОШУ ХЛЕБА!» Старушка шептала: «Подайте ради Христа…», но все безучастно проходили мимо…

Надя с Ванечкой на руках шла по августовской Москве 1998 года. У нее тоже стали пустые и потерянные глаза.

Где-то вдали прогремел гром.

В какой-то подворотне у мусорного бака стоял бомж, одной рукой запрокинул над горлом пивную бутылку и жадно пил без остановки, аж булькал, а другой держал в расстегнутой ширинке свой член и мочился — одновременно…

Ванечка загляделся на эту картину, а Надя безучастно прошла мимо.

Снова громыхнул гром, и тут же на город обрушился ливень…

Надя, вся мокрая, остановилась у будки с надписью «СПРАВОЧНАЯ». Наклонившись к окошку, спросила:

— Джигарханян Армен Борисович. Домашний адрес, пожалуйста.

— Артист, что ли? — уточнила дежурная.

— Да, пожалуйста.

— Знаменитых адреса не даем.

— А Удовиченко? Лариса Ивановна…

— Ага! — усмехнулась дежурная. — Может, тебе еще Ельцина дать? Тоже артист!..

Мокрая, с ребенком на руках, Надя отошла от справочной и побрела по улице. Слезы на ее лице смешивались с дождем.

— Что же нам делать, Ванечка?

Ваня, тоже мокрый, пытливо смотрел на нее и молчал.

В каком-то переулке, у подъезда Дворца бракосочетания, возле двух белых лимузинов с кольцами на крыше и цветами на капотах веселые компании молодых людей прямо под дождем и под музыку из магнитофона открывали шампанское и шумно поздравляли две пары новобрачных двух невест в свадебных платьях и их женихов.

Надя поравнялась с ними, один из женихов протянул ей десятку

— Кому ты даешь? — сказала ему невеста. Эта сука ребенка не жалеет, побирается под дождем!

— Да это у нее кукла! — сказала вторая. — Они тут все время крутятся, побирухи! Поехали, мальчики!

Надя, опустив голову, прошла мимо.

Свадебные лимузины, оглашая переулок музыкой и криками, прокатили по лужам, обдав ее водой от пояса до ног

Мокрая и тощая бродячая собака увязалась за Надей, обогнала ее и оглянулась — не то ждала, не то приглашала следовать за ней. Пойдет вперед и остановится, ждет. Идя за собакой, Надя услышала какой-то ритмичный стук и вышла к Белому дому Собака со всех ног припустила к Горбатому мосту, к шахтерам, которые, сидя под зонтами и пологами палаток, всё стучали касками по мокрому асфальту.

Собака подбежала к ним, и руководитель шахтеров, впуская ее в палатку, увидел Надю, бредущую под дождем с ребенком на руках. Выскочив из палатки, он накрыл ее своей курткой, потащил к палатке:

— Бегом! Ты с ума сошла?! Дитя застудишь! Ну-ка ныряй! Живо!

Надя покорно нырнула в палатку.

Здесь кружком сидели несколько шахтеров, смотрели портативный переносной телевизор. По телевизору шел анализ последних новостей.

— На европейских биржах российские евробонды подешевели наполовину, — говорил эксперт. Это начало полного краха!..

— Все, киндык! — сказал кто-то из шахтеров. — Пора сворачивать забастовку!..

Руководитель пригляделся к Наде:

— Ох, да ты ж сама дите! — И шахтерам: — Ребята, быстро! «НЗ» и сухие полотенца! А сами — вышли! Живо! В другие палатки!

Надя посмотрела на него с опаской.

Из глубины палатки кто-то передал руководителю два рюкзака, тот достал из них полотенца, шерстяное одеялом бутылку водки. Тут же ногтем сорвал с нее жестяной колпачок, говоря шахтерам:

— Быстрей! Все вышли, вышли!

Шахтеры вышли, ушли в другие палатки» а руководитель распорядился:

— Так, девушка! Разотрешься водкой! Вся, поняла? — И протянул Наде бутылку. — Но сначала хлебни! Хлебни! Хотя нет, стой. Ты чем дитя кормишь? Грудью?

Надя застеснялась:

— Да нет, что вы!

Руководитель выглянул из палатки:

— Ребята, у кого молоко в термосе? Быстро! — И повернулся к Наде: — Давай ребенка! Да не бойся, давай! Я дома трех таких вырастил! — Он забрал у Нади ребенка. — Все, я пошел! Докрасна разотрись, поняла? — И с Ваней на руках вышел из палатки.

Надя осталась одна. На всякий случай выглянула в щель в пологе.

На улице лил проливной дождь, гремел гром, и дежурные шахтеры стучали касками так, чтобы слышно было в соседнем Белом доме.

Но окна в Белом доме не реагировали — они были закрыты наглухо и шторы в них были задернуты. А сам Белый дом был отделен от палаточного городка высокой решетчатой оградой, за которой густо стояла охрана — вся в плащ-палатках и с автоматами наперевес.

А в шахтерской палатке, освещенной лампой-переноской, телевизор продолжал анализ новостей:

— Состоится ли всероссийская стачка? Хотя к бастующим на Горбатом мосту шахтерам уже присоединились Кузбасс, Кемерово, Челябинск и Сыктывкар, однако в других регионах…

Под эти новости и стук касок Надя наглухо застегнула полог палатки, разделась, налила себе на ладони водку из бутылки и растерлась вся — плечи, руки, живот. А в палатке-штабе руководитель пикета, сидя в тесном кругу шахтеров, уже распеленал завернутого в детдомовские тряпки Ванечку и стал растирать его мохнатым полотенцем. На что Ванечка тут же ответил фонтаном — описал своего спасителя.

Шахтеры засмеялись, а руководитель сказал:

— Ладно, с кем не бывает? Все писаем, пока живем! Главное не ссать! А писать можно. — И посадил Ванечку на попку. — Давай, парень, пей молоко! Из кружки пить умеешь? Учись — шахтерская кружка!

Ваня, сидя, взял кружку обеими руками и, обливаясь молоком, стал жадно пить.

— Крестить его нужно, — сказал юный священник.

— Достал ты нас! — отмахнулся руководитель.

— Если крестить — болеть не будет, — заметил один из шахтеров.

— Ага! — усмехнулся второй. — Я крещеный. — И стал загибать пальцы: — Гриппом болел, малярией, язву в шахте заработал…

Утром после грозы над Москвой-рекой стояла радуга, и это было очень красиво — чистая высокая радуга над златоглавой Москвой.

Но под этой радугой все теле- и радиостанции сообщали:

— Правительство официально объявило, что не способно платить по своим финансовым обязательствам. Это дефолт и банкротство всей экономики. Иностранные инвесторы бегут из России, банки закрываются…

— Люди, обезумев, штурмуют банки…

— В Совете Федерации спикер Егор Строев открыто заявил: «4,8 миллиарда долларов, которые дал нам МВФ, правительство просто профукало…»

— Чем отличаются ГКО от «МММ» и «Властелины»? Оказалось — только размерами. Ну и еще тем, что «Властелине» мы наши бабки сами несли, а правительство через банки отняло деньги у всей страны, а потом всех кинуло…

— На Горбатом мосту шахтеры повесили чучело Ельцина…

Чучело действительно повисело, а затем шахтеры огромными гвоздями-«костылями» прибили его к бутафорским шпалам.

А в ближайшей к Горбатому мосту церкви юный священник читал молитву и, обмакнув кисточку в сосуд с миррой, крестообразно помазал Ванечке лоб, глаза и грудь, говоря при каждом помазании:

— Печать дара Духа Святого. Аминь! — После чего священник забрал у руководителя Ванечку и совершил обряд крещения — троекратно погрузил малыша в купель.

Глядя, как Ваню с головой погружают в воду, Надя испуганно дернулась к нему, но руководитель удержал ее, сказал на ухо:

— Он из Раменского дома малютки?

Надя посмотрела на него в испуге.

— Вас по телику в розыск объявили, — шепотом сказал ей руководитель. — Но мы тебя не выдадим, не сцы…

Священник, подняв Ваню над купелью, отдал его Наде со словами:

— Приняв на руки крестного, вы берете на себя обязательство всю жизнь воспитывать его в православном духе и держать на Страшном суде ответ за это воспитание. Берете?

— Беру, — сказала Надя.

— Беру, — сказал руководитель.

— Аминь! — произнес священник.

Ночью Ванечка спал рядом с Надей на раскладушке в глубине палатки. В палатке горела неяркая лампа-переноска, руководитель пикета и несколько шахтеров сидели у стола, юный священник негромко читал им Библию. Остальные были заняты своими делами — кто писал письмо, кто зашивал вощеной ниткой сапог, кто пытался заклеить треснувшую каску…

— «Рождество Иисуса Христа было так, — читал священник, — по обручении Матери Его Марии с Иосифом, прежде нежели сочетались они, оказалось, что Она имеет во чреве от Духа Святого»…

Руководитель пикета прошел в глубину палатки к Наде и Ване, поправил сползающее с раскладушки одеяло.

— Я так устала, крестный! — негромко сказала ему Надя. — Ну почему у нас все через я не знаю что?

Руководитель смолчал, думая о чем-то своем. Священник продолжил по Библии:

— «Иосиф же, муж ее, будучи праведен…»

Зашивая вощеной ниткой сапог, кто-то из пожилых шахтеров спросил у Нади:

— Надь, а ты артистка?

— Пока еще нет.

— Спой нам что-нибудь…

Надя после паузы негромко сказала речитативом:

— «На ложе моем ночью искала я того, кого любит душа моя…»

— Это кто? — спросил шахтер помоложе. — Земфира?

— Нет, это царь Соломон, — ответила Надя. — «Песнь песней». Слушайте:

На ложе моем ночью искала я того,

Кого любит душа моя.

Искала и не нашла его.

Встану же я, пойду по городу,

По улицам и площадям,

И буду искать того,

Кого любит душа моя…

Накативший рев машин, грохот ботинок, треск разрываемого брезента и крики «Стоять! Ни с места!» прервали ее выступление. Это омоновцы крушили палаточный городок шахтеров.

Заревел проснувшийся Ванечка. Надя, вскочив, схватила его на руки, шахтеры стенкой закрыли их от омоновцев. Руководитель пикетчиков, зверея, поднял над головой шахтерскую кирку и заорал солдатам:

— К сыну не подходи, бля! Убью!

Командир омоновцев успокоил его:

— Да на хрена он нам нужен?

Омоновцы забрали с рельсов чучело Ельцина и уехали.

Шахтеры принялись поднимать поваленные палатки, собирать разбросанные веши. Надя с Ванечкой на руках бродила по темному и разрушенному палаточному городку, спрашивала:

— А где Петрович? Где наш крестный?

Шахтеры пожимали плечами.

И вдруг она увидела его у высокой решетчатой ограды Белого дома. Он двумя руками держался за решетку и молча тряс ее — все сильней и сильней.

А за решеткой стояли охранники, и один из них уже взвел затвор автомата.

Видя это, руководитель пикета стал еще сильнее сотрясать ограду и заорал:

— Да! Стреляй! Стреляйте, суки! Ну!!! Стреляйте!!!

Охранники подняли автоматы.

Надя с Ванечкой на руках бросилась к Петровичу и закричала охранникам:

— Не-ет! Не стреляйте! Нет!!!

— Уйди, дура! — крикнул ей Петрович и снова стал трясти решетку, в истерике крича охранникам: — Давайте! Сволочи! Убейте меня! Ну! Убейте!!!

— Нет! — кричала Надя. — Тут ребенок! — И оглянулась на шахтеров. — Люди!

Шахтеры уже и сами набежали, силой оттащили своего руководителя от ограды.

— Идиоты, пусть бы меня убили! — орал он. — Восстание бы началось!..

Назавтра по Москве-реке с пароходными гудками плыла мимо Белого дома баржа с большим транспарантом:

ТРЕБУЕМ ОТСТАВКИ АНТИНАРОДНОГО ПРАВИТЕЛЬСТВА!

Под эти гудки шахтеры сворачивали палаточный городок, Надя умывалась у рукомойника, Петрович, руководитель пикета, кормил Ванечку фруктовым пюре из банки, а Ваня стучал шахтерской каской и охотно ел.

Вот, крестник, — говорил Ване Петрович, — ешь, правильно! У меня не было такой мамки, как у тебя. Ты ее береги!.. Мою мамку беременной сослали в Воркуту — вечно воевала с советской властью. Дали 15 лет, а уморили за пять, я тоже в детдоме вырос… Видишь, ни хрена у нас не получается всеобщая забастовка. И не вышло из меня вождя мирового пролетариата — объелся народ революциями, и толку от них… Ты доедай, доедай!.. Вырастешь — может, ты чего сделаешь…

Надя, умывшись, подошла к ним.

— Ты меня понял? — спросил Петрович у Вани и повернулся к Наде: — Мы домой. Поедешь с нами? Там, правда, жрать нечего. Зато люди хорошие.

Переносной телевизор сообщал очередные новости:

— Население потеряло все свои сбережения, «скорые» замотались по вызовам инфарктников, резко увеличилось количество самоубийц. Вчера на улице Заморенова двадцатишестилетний мужчина выпрыгнул из окна пятнадцатого этажа и разбился насмерть. На Крымском мосту прыжком в воду пытался покончить жизнь некто Александр Баронин. И вот прямо сейчас новый инцидент — на Бородинском мосту президент банка «Энергия века» собирается покончить с собой…

Надя оглянулась на телевизор:

— Что??? Как он сказал? Какого банка?

Кто-то из шахтеров пожал плечами:

— Какая-то «Энергия века»…

А телеведущий продолжал, нагнетая сенсационность:

— Наша съемочная группа уже подъехала к Бородинскому мосту, и сейчас нам покажут самоубийцу. Да, вот мне говорят, что наш корреспондент уже на связи, а фамилия самоубийцы — Кибицкий… Да, вот мне принесли справку: Павел Кибицкий, президент банка «Энергия века»…

— Боже мой! — в ужасе вскрикнула Надя. — Бородинский мост — где это?

— Тут рядом, — сказал Петрович, — на Смоленской набережной.

Надя, схватив Ванечку, сорвалась с места и бегом рванула к Смоленской набережной.

— Надежда, ты куда? — крикнул Петрович. — Ты же в розыске!

Но Надя не слышала, а с Ванечкой на руках что есть сил бежала по набережной. От тряски Ванечка расплакался, Надя просила его на ходу:

— Терпи, Ваня! Потерпи!..

У Бородинского моста была гигантская пробка, а вокруг моста — милицейское оцепление, густая толпа зевак, радиокомментаторы, машины и передвижные тарелки-антенны съемочных групп РТР, НТВ и ОРТ.

Надя ворвалась в эту толпу, крича в истерике:

— Пропустите!.. Пустите!..

Милицейские заступили ей дорогу:

— Стой! Куда ты?

— Там мой муж! Пустите! — закричала Надя. — Это мой муж!

На пустом мосту, отгороженный от толпы милицейским кордоном, Кибицкий, какой-то взъерошенный и с дикими глазами, уже стоял с наружной стороны перил. Свисая одной ногой над водой, он безумными глазами оглянулся на Надин крик и увидел Надю, которая вырвалась из рук милиции и бежала к нему по мосту с ребенком в руках.

За ее спиной один из ментов, посмотрев ей вслед, стал озабоченно листать оперативки с фотографиями разыскиваемых преступников.

— Стой! — закричал Наде Кибицкий. — Стой, а то прыгну!..

— Нет! Павел! Вы же высоты боитесь! — крикнула Надя.

— Боюсь, но прыгну! Уйди! — И Кибицкий сделал движение вперед, с моста.

Надя рухнула на колени:

— НЕТ!!!

Тем временем телекомментатор, стоя перед операторским краном, взахлеб рассказывал зрителям:

— Мы ведем репортаж прямо с места события! Только что молодая женщина с ребенком на руках прорвалась к самоубийце. К сожалению, мы не слышим, что она говорит ему…

А на мосту Надя медленно, на коленях двигалась к Кибицкому:

— У вас мама парализованная — как она будет без вас?

Кибицкий смотрел на нее.

— Слезайте, пожалуйста! — просила Надя.

Вдали, вокруг моста толпа, жадная до зрелищ, жала на милицейское оцепление. Милиционеры, взявшись за руки, с трудом сдерживали этот напор.

Кибицкий через решетку моста объяснял Наде:

— Я нищий, пойми!

— Слезайте, я вас прошу! — говорила она. — Ваня, скажи ему!

— Ты не понимаешь, — продолжал Кибицкий. — Я даже мамину квартиру заложил.

— Это не важно. Мы будем книги на улице продавать…

— Я чужие деньги угробил! Меня посадят в тюрьму!

— Мы будем вам передачи носить, за мамой будем смотреть… — Надя опустила Ванечку на асфальт. — Ваня, иди! Иди к папе, сынок! Как я люблю тебя? Я люблю тебя так, что скажи мне лишь слово…

Ванечка, еще нетвердо стоя на ножках, сделал несколько шатких шажков к Кибицкому.

Кибицкий смотрел на него, а Ваня, шатко шагая, на ходу протягивал к нему руки.

1977–2005

Пластит

По ночам, перед рассветом ей регулярно снились грохот стрельбы, взрывы, крики, мат и стоны. И свой собственный безмолвный крик ужаса: «МУСА-А-А! НЕ УМИРАЙ!.. НЕ УМИРА-АЙ!..»

От этого крика Зара просыпалась, рывком садилась в постели.

Вокруг была тишина и утренний солнечный свет.

Зара вставала, с трудом выходя из ночных кошмаров, умывала лицо с огромными черными глазами, гребнем расчесывала густые волосы. И в старом узком зеркале на стене видела свое тело — стройную фигуру с маленькой грудью, узкую талию, длинные ноги. Но глаза ее не выражали при этом ни радости, ни гордости, а скорее — безразличие…

Тут откуда-то издали звучал утренний рог — молитвенно и протяжно.

Прервав утренний туалет, Зара облачалась в глухое черное платье и повязывала на голову черную косынку. Шептала слова короткой молитвы и выходила из дома.

Слева и справа вдоль горной реки стояли такие же дома-сакли чеченского аула, а сразу за ними — горы до горизонта.

Мимо крикливого петуха на заборе, мимо кур и козы она выходила на улицу и шла по ней, глядя только вниз, себе под ноги. Но слышала негромкий разговор соседок — пожилых, с венозными ногами. Выбивая свои паласы, моя посуду и доя коз, они говорили, глядя на нее, Зару:

— Черная вдова…

— Засохнет теперь…

— Лучше бы их вместе убило…

— Нет. Аллах ее сохранил, чтобы отомстила. Месть — это святое…

Зара проходила мимо.

Сразу за деревней было маленькое кладбище на горном склоне, два десятка старых и несколько новых могил. Зара останавливалась перед одной — совсем свежей, с рыхлой землей и временной табличкой «Хамзатов Муса. 1980–2005». Смотрела на эту могилу, губы шептали слова молитвы, а глаза наполнялись слезами.

В то утро у края кладбища остановился потрепанный и пропыленный «газик». Мужчина за рулем повернулся к сорокалетней женщине в черном платке, сидевшей на заднем сиденье, кивком головы показал ей на Зару.

Женщина вышла из машины, подошла к могиле, которой молилась Зара, произнесла скорбную молитву и спросила:

— Это муж? Или брат?

— Муж.

— Горе… И давно его?

— Месяц.

— А сколько прожили?

— Год.

— Ребенок есть?

Зара молчала.

— Почему молчишь? — спросила женщина.

— Нет ребенка.

— Не хотели? Или что?

Зара ответила через силу:

— Был… Потеряла…

— Как это потеряла?

У Зары слезы навернулись на глаза.

— Ну, потеряла. На втором месяце…

— А-а!.. — сказала женщина. — Да, это горе… У тебя братья-сестры есть?

— Брат был, тоже погиб.

— А я потеряла мужа и сына. Теперь мы с тобой никому не нужны. Замуж никто не возьмет. Детей не будет. Засохнем. Я из Нижних Гихи, слышала?

— Да…

— Меня Аида звать. У нас большой бой был ночью. Трое мужчин и два ребенка ушли к Аллаху. А прибрать некому. Поможешь?

— Конечно.

— Поехали.

— Прямо сейчас?

— Да. На улице лежат. Грех…

И женщина, не оглядываясь, пошла к «газику».

А Зара, колеблясь, посмотрела на свой дом вдали… на женщину, без оглядки шагающую к машине… И пошла за женщиной…

Все, что было потом, она помнила так, как в кино показывают бобслей: урывками и под музыку. Только музыка была не киношная, а песни Тимура Муцараева, чеченского «певца ша-хидизма»:

Я не забуду никогда

Тот бой и бесконечный хаос,

И вспоминаю, задыхаясь,

Друзей, ушедших навсегда.

Под эту песню в разбитом горном ауле Зара помогала хоронить погибших… А песня звучала:

И вновь суровые гробницы

Растут из пепла и огня.

Но, павших братьев хороня,

Мы не забудем эти лица!..

И две ее подруги-шахидки взорвали два пассажирских самолета. А Зара еще читала Коран и молилась со своей наставницей. А в Москве прозвучал теракт у метро «Рижская». Но Зара еще не была готова — на базе боевиков она постигала постулаты джихада о святой обязанности отомстить за мужа, прихватив с собой на небеса как можно больше мунепаков — неверных…

Один из этих неверных — подполковник Климов — возвращался с боевой операции. Два его БМП и тяжелый БТР, грязные, со следами пулевых и осколочных попаданий, спустились с гор к равнине и направились к Ханкале.[1]

При подходе к Ханкале климовские БМП и БТР прошли по проходу в минных полях и, у шлагбаума на развилке дорог, ведущих к двум базам — МВД и армии, — свернули к базе МВД. Здесь было не разогнаться — дорога шла змейкой среди бетонных навалов и танков, стоящих в капонирах в ожидании потенциальных смертников на колесах…

Затем, прокатив вдоль красноречивого фронтового быта — вереницы сборных щитовых домов, вагончиков и стационарных палаток, уличных умывальников, турников, сортиров и бельевых веревок, на которых сохли солдатские портки, — два БМП остановились у госпиталя, высадили трех раненых и дюжину вусмерть усталых бойцов УБОПа. А БТР покатил дальше, к штабу, обнесенному бетонным забором с колючей проволокой.

Возле штаба БТР затормозил, и Климов — тридцатитрехлетний, крупный, бритоголовый, измотанный, в грязном камуфляже и с окровавленной косынкой на голове — выпрыгнул прямо в грязь у штабного КПП. И минуту спустя устало вытянулся по стойке «смирно» в двери кабинета одного из руководителей штаба.

— Товарищ генерал, разрешите доложить?

— Вольно, — ответил генерал. — Садись. Сколько суток не спал?

— Трое, товарищ генерал. — Климов сел.

— Ну?

— Восемь бандитов ликвидировали, трое ушли.

— Наши потери?

— Три «трехсотых» — один тяжело ранен, двое полегче. Убитых нет.

— Ясно. Представлю к награде.

— А отпуск, товарищ генерал? У меня командировка месяц назад кончилась, я семью полгода не видел.

— Знаю. Но тут тебе послание. Смотри…

Генерал взял с полки видеокассету, вставил в видеомагнитофон, включил.

То, что увидел Климов на экране телевизора, было не для слабонервных. А увидел он, как двое боевиков в масках держат связанную по плечам десятилетнюю русую и голубоглазую девочку, прижимают к столу ее ладонь, а третий топором отрубает ей мизинец и безымянный палец.

Генерал остановил пленку, отмотал чуть назад и нажал «стоп».

Бородатый боевик с занесенным топором застыл на стоп- кадре.

— Узнаешь? — спросил генерал.

— Конечно. Это Кожлаев.

— Ты уверен?

— У него наколка на пальце. Буква «К». Как у его брата.

— Тогда смотри дальше. — Генерал включил пленку.

Бородатый боевик, держа в руке окровавленный топор, сказал с телеэкрана:

— Ты, Климов! Ты меня видишь? Еще раз посмотри. Даю вам неделю сроку. Не отдашь брата — руку ей отрублю. Еще не отдашь — голову отрублю. Ты понял?

На этом запись оборвалась, генерал выключил магнитофон

Климов помолчал, спросил:

— А кто девочка?

Генерал взял с полки бутылку коньяку, налил треть стакана, придвинул Климову:

— Выпей.

Климов посмотрел на генерала, на коньяк.

— Извините, товарищ генерал. Я непьющий.

Генерал удивился, кивнул на экран:

— Даже после такого зрелища?

— Жене дал слово. В командировке — ни грамма.

— Ну что ж. Значит, так… — Генерал сел напротив Климова. — Принято решение менять девочку.

— На брата этого зверя?

— Я знаю: у тебя три опера погибли, когда брали его брата. Но что нам делать? Пожертвовать девочкой? Они ее восемь месяцев назад в Ростове похитили. Можешь себе представить, что с родителями…

— Я не об этом.

— А что?

— Брата Кожлаева мы взяли два месяца назад. То есть в это время заложница у него уже была. И он мог сразу предложить обмен. Если он делает это теперь, значит, задумал нечто… Такое, из-за чего мы с ним могли бы сквитаться его пленным братом, а теперь не сможем. Вы понимаете?

— А не хер брать пленных! — вдруг взорвался генерал и даже ударил кулаком по столу.

Климов изумленно взглянул на него.

Но генерала как прорвало.

— Да! Это другая война, понимаешь?! Где ты видел, чтобы военнопленных судили гражданским судом, а через месяц родственники могли приехать в тюрьму и выкупить его к бениной матери? Сталин родного сына из плена не выкупил! А у нас за десять тысяч можно любому оформить туберкулез в открытой форме. Он у меня пять бэтээров взорвал, двадцать бойцов на тот свет отправил, а его обратно отпускают — сюда, на горный воздух! Лечиться, блин! Вот и воюй тут…

Генерал выдохся, залпом выпил коньяк, который налил Климову, помолчал, потом кивнул на телеэкран и спросил совсем другим тоном:

— Он отрубит ей руку? Да или нет?

— Да.

— И голову?

— Да.

Генерал бессильно пожал плечами:

— Какие у нас варианты?

А тем временем в Шатойском районе, в лагере боевиков в горах Зара слушала записи песен Муцараева и даже подпевала им, возвышая свой голос до октав боевого марша:

В сердца оставшихся проник

Сквозь артиллерии раскаты

Клич, вдохновлявший павших братьев:

«Аллах един, Аллах велик!»

Под эту песню боевики учили ее стрелять из автомата и пистолета, собирать и разбирать взрывные устройства из тротила, пластита-4 и т. п.

Показывали видео разбитого Грозного и других населенных пунктов, внушали, что родина в опасности, народ на краю гибели…

И все выше взлетал ее голос:

Оставшись Господу верны.

Пройдем мы жизни круговерти.

И, гордо бросив вызов смерти,

Уйдем в заветные миры…

А тем временем другие боевики захватывали школу в Беслане…

И президент Путин в телевизионном обращении к стране говорил об атаке международного террора на Россию…

А на маленьком горном кладбище, где был похоронен муж Зары Муса, боевики установили ему бетонную плиту-памятник и вбили пятиметровый шест со стальной зеленой косынкой, означающей, что он погиб в газавате. На фоне этого памятника и шеста они сфотографировали Зару в одежде шахидки, а она дала клятву джихада, сказала, что ее переполняет счастье от предстоящей мести за смерть мужа и близких. Аллах акбар!..

На рассвете по горной дороге, которая змейкой вьется по дну ущелья вдоль почти пересохшей речки, показался лихой кортеж: настоящий американский джип, «газель» с приваренным на ее крыше пулеметным гнездом и грузовик, набитый вооруженными боевиками.

Сверху сквозь окуляры бинокля было хорошо видно, как на бешеной скорости, взметая тучи пыли и крошево щебенки, эти машины лихо взяли подъем, вымахнули на открытую площадку среди скал и остановились напротив пустого и насквозь просматриваемого армейского «газика».

Дюжина боевиков с автоматами в руках ссыпались из грузовика, проверили «газик» и разбежались в разные стороны, заглядывая за валуны и проверяя безопасность. Но вокруг было абсолютно пусто.

Тогда из джипа в сопровождении двух боевиков со снайперскими винтовками вышел бородач с автоматом за плечом. Снайперы сквозь прицелы своих винтовок еще раз обозрели окрестности и сказали что-то бородачу.

Тот огляделся по сторонам и крикнул:

— Эй, Климов! Ты здесь? Виходи, бляд!

Горное эхо повторило эти слова.

Климов выдвинулся из пещеры, которая была метров на двести выше площадки.

— Здесь. Ты девочку привез?

В ту же секунду снайперы и все остальные боевики взяли его на прицел. А бородач ответил:

— Привез! А ты моего брата привез? Покажи!

— Нет. Сначала девочку покажи.

— А пачему я первый должен паказывать?

Климов усмехнулся:

— А «патаму», что у тебя смотри сколько стволов! Чё те бояться?

Бородач жестом приказал выпустить заложницу из «газели», и из машины вышла худенькая русая девочка с трагически голубыми глазами и руками, связанными в запястьях. Ее левая ладонь была перевязана грязным бинтом. За спиной у девочки стояли два бандита, упирали ей под лопатки дула своих автоматов.

Климов повернулся лицом к пещере.

Там стояли трое его бойцов и пленный — небритый, туго связанный по плечам и со ртом, заклеенным лейкопластырем.

По кивку Климова бойцы подтолкнули пленного к выходу из пещеры.

Бородач увидел его и крикнул:

— Харашо! Спускайтесь!

— Отойди! — сказал Климов.

Бородач усмехнулся и коротко приказал своим отойти на пару шагов.

— Еще! — сказал Климов.

Бандиты отступили еще на два шага.

— Пошли… — негромко сказал Климов. Стараясь не бежать и придерживая одной рукой пленного, все четверо по крутому откосу стали спускаться вниз, на площадку.

Двадцать боевиков, стоявших внизу, держали под прицелом этот спуск, оба снайпера через оптические прицелы вели Климова персонально.

На краю площадки Климов и его группа остановились.

— Рамзан, иди сюда! — по-чеченски крикнул бородач.

Но Климов удержал пленного.

— Нет, сначала девочку, — сказал он бородачу.

— Имел я тебя, гяур! — со смехом ответил тот и пошел к Климову. — Ви тепер все мои заложники!

— Стой! — крикнул ему Климов. — Наверх посмотри!

Бородач остановился, с недоумением посмотрел вверх, на окружающие скалы. И бандиты посмотрели туда же.

На скалах, с трех сторон блестели на солнце прицелы снайперских винтовок. Их было не меньше дюжины.

А оба снайпера боевиков сквозь оптику своих прицелов ясно увидели сами себя в оптических прицелах «федералов». И бессильно опустили оружие.

Климов толкнул пленного в сторону бородача. И позвал:

— Катя! Иди сюда, не бойся.

Девочка робко шагнула в его сторону.

С протяжным гудком электровоз и шестнадцать вагонов вырвались из гор на равнину.

По вагонам шел армейский патруль.

— Приготовьте паспорта… Ваши документы…

Откатывали двери купе в купированных вагонах.

— Паспорта, пожалуйста…

В одном из купе на нижней полке сидели в обнимку трое — девочка Катя с отцом и матерью. Родители показали свои паспорта.

Патрульный солдат толкнул здоровяка в камуфляже, спящего на верхней полке лицом к стенке.

— Эй, армия! Документы.

Здоровяк не реагировал.

— Может, пусть спит? Это наш, — сказала Катина мать.

— Ага! Счас! — И солдат сильнее толкнул армейского увальня. — Армия!

От этого толчка у спящего из кармана его камуфляжной куртки разом высыпались несколько красных и бурых «корочек». Солдат поднял их, открыл первое, с золотым тиснением «МВД РФ». В удостоверении значилось: «КЛИМОВ Алексей Петрович, подполковник милиции». На второй «корочке» тоже золотое тиснение: «НАЛОГОВАЯ СЛУЖБА РФ», на третьей — «МИНИСТЕРСТВО ЮСТИЦИИ РФ», а на четвертой — «МИНИСТЕРСТВО ЧРЕЗВЫЧАЙНЫХ СИТУАЦИЙ РФ». И в каждой «корочке» фотография Климова, звание, печати.

Подозрительно глянув на спящего увальня, солдат выглянул в коридор, жестом позвал капитана — начальника патруля, молча протянул ему «корочки» Климова. Тот, заглянув в одну из них, тут же сказал:

— Отдай владельцу.

— А он кто?

— Не твое дело. Где он?

Солдат кивнул на купе, где спал Климов.

Капитан зашел в купе и осторожно вложил «корочки» в карман куртки Климова, даже застегнул.

Но тут Климов открыл глаза.

— Извините, товарищ подполковник, — сказал капитан.

Климов посмотрел на капитана, перевел взгляд на Катю с родителями и спросил у них, показав на Катю глазами:

— Не спит?

— Нет, — ответила мать. — Кричит во сне.

Климов вздохнул…

А поезд все катил на север.

В общих вагонах, через которые шел патруль, было по-летнему жарко, душно, плач детей, хохот какой-то компании с пивом и сушеной воблой, дорожный флирт и крутые яйца с жареной курицей.

— Ваши документы… Приготовьте паспорта… Откройте сумку…

А вот и Зара. Но ее документы были в порядке.

— Покажи вещи!

Зара показала. В потертой дорожной сумке — одежда, варенье, сушеная хурма…

— Куда едешь?

— В Москву, учиться.

— На кого?

— На артистку!

Патруль ушел, а Зара презрительно процедила сквозь зубы: «Варраш!»

А поезд продолжал тянуть на север. Кончились Кавказские горы, в Минеральных Водах громкоголосые тетки и пацаны носились по платформе, продавая мороженое-пломбир. Один из пацанов заскочил в тамбур, где стояла Зара.

— Эй! Купи пломбир! Такого нигде нет!

Но Зара отвернулась, продолжая изучать путеводитель по Москве

В Ростове на платформе Климов попрощался с Катей и ее родителями.

— Ну, бывай, красавица! Приезжай в Москву, в цирк свожу.

Катя в обхват держалась за мать.

— Я в Большой хочу, в театр.

— Она у нас балерина, — сказала Катина мать.

— Ну и в Большой сходим. А чего? — сказал Климов.

— А можно мы правда приедем? На праздники? — спросил Катин отец. — Мы вас не затрудним, мы в гостинице остановимся.

— Конечно, приезжайте! Только позвоните заранее. Нужно ее психологу показать, снять кошмары.

И поезд двинулся дальше — через ростовские степи.

Бравый лейтенант с боевыми медалями на расстегнутой гимнастерке подкатил к Заре:

— Девушка, я слышал, вы учиться едете, на артистку…

Зара посмотрела на него, на его медали и снова ему в глаза.

И в глазах у нее было такое, что он, смешавшись, отошел:

— Извини…

В Орехово-Зуеве, на последней перед Москвой остановке, Зару встретили «родственники» и отвезли в Подмосковье, в дом, где ее ждала Аида Мансурова — та женщина, которая пару месяцев назад увезла ее с кладбища и завербовала в шахидки. И мужчина — Ахмед Кадыров, который был в тот день за рулем «газика».

Здесь прошли последние молитвы и беседы о скорой встрече с любимым мужем и мести за его смерть.

— Завтра ты совершишь подвиг во имя Аллаха! Русские будут праздновать День России, ты устроишь им этот «праздник»! Ты готова?

Я готова!

Ты поедешь одна, но ты не будешь одна — твой Муса будет любоваться тобой с неба. Он видит тебя и ждет тебя. Ты уверена, что готова?

— Я готова!

— Тогда вот, примерь…

И под ту же песню Муцараева ей выдали так называемый лифчик — стильную джинсовую курточку с модным заплечным ранцем-сумочкой, внутри которых были вшиты узкие карманы — патронташ с пластинами пластита-4 и самодельным, величиной с два спичечных коробка, блоком взрывателя — детонатором с батарейкой и проводом, выведенным через рукав на кнопку прямо под рукой. Мощности этих брикетов пластита было достаточно, чтобы унести на тот свет сотню мунепаков (неверных).

Помолившись, Зара легла спать.

Ночью, пока она спала, Ахмед открыл ее «лифчик» и вставил в блок взрывателя крохотный дополнительный детонатор, работающий от мобильного телефона.

Наутро опекуны разбудили Зару в 6.30. Омовение… Молитва… Макияж… Деньги… Карта Москвы… Маленький кассетный магнитофон «Вокмэн»… Как перед выходом гладиатора на ринг… И последний инструктаж по выбору цели — любое массовое мероприятие в центре Москвы, но по степени важности желательнее всего:

— праздничный концерт в Кремлевском дворце съездов или в Большом театре;

— народное гулянье в ЦПКиО или в саду «Эрмитаж»;

— любая толпа в центре — в Александровском саду, на Манеже, на Пушкинской площади…

В праздничные дни Москва просыпается позже обычного. Но к девяти утра уже выкатывают из парков чистенькие троллейбусы и растекаются по улицам и проспектам навстречу новеньким праздничным транспарантам:

«С ДНЕМ РОССИИ, МОСКВИЧИ!»

И на рынках, где радио тоже громогласно поздравляет всех с праздником, появляются первые покупатели…

И дети с мамашами и надувными шарами стекаются к зоопарку…

И спортивный марафон стартует на проспекте Мира…

И на главных городских площадях — Пушкинской, Триумфальной, Манеже — и в ЦПКиО завершается монтаж микрофонов и мощных динамиков на временных сценах…

Именно в это время и под праздничную радиомузыку пригородная электричка прибыла к платформе Курского вокзала. Вместе с другими пассажирами Зара вышла из вагона со своим смертоносным «лифчиком» и ранцем-сумочкой за спиной. Ее нелегко было узнать — она была одета в цивильное платье и джинсовую курточку, ноги оголены до колен, макияж на лице.

В потоке пассажиров Зара шла к выходу с перрона и не знала, что следом, на небольшом расстоянии, ее «вел» Ахмед. Его глаза ни на миг не теряли в толпе ее фигуру и ее ранец.

В конце перрона, перед выходом с вокзала, стояли милиционеры и армейский патруль, они останавливали всех кавказцев для проверки документов. Зара невольно замедлила шаг — ее остановят или не остановят?

И Ахмед, следовавший за Зарой, достал из кармана мобильник, набрал на нем номер и занес палец над кнопкой «вызвать».

Но тут впереди Зары и мимо патруля прошла, вертя задом, какая-то молодка, и Зара скопировала ее — виляя бедрами и сжимая в кармане курточки кнопку взрывателя, приблизилась к патрулю.

И патруль не остановил Зару, хотя один из солдатиков не без мужского восторга засмотрелся на ее походку.

Зато остановили Ахмеда, проверили документы…

А Зара…

Выйдя на площадь Курского вокзала, она прислонилась к столбу и закрыла глаза, пытаясь унять колотящееся сердце…

Впрочем, это было недолго — Зару тут же атаковали таксисты, цыгане, алкаши-попрошайки и прочая привокзальная шушера. Таксист чуть не силой потащил ее в такси, цыгане и цыганчата («Дай погадаю, красавица! Ох, какой жизнь тебя ожидает!») полезли к ней в карманы. Казалось: еще движение, и они сами подтолкнут ее пальцы к тумблеру, взорвут ее и себя. Спасаясь от настырных цыганчат. Зара двинулась в сторону «Атриума».

Ахмед же, пройдя проверку документов, опрометью бросился искать Зару, выбежал на площадь, заметался в толпе из стороны в сторону и заметил Зару буквально в последний момент, когда ее фигура уже исчезала в вертящейся двери «Атриума»…

Примерно в это время в массивном здании ФСБ на Лубянке система закрытой связи выбросила на экран компьютера серию цифр, взглянув на которые шифровальщик тут же взял «красную шапочку» — бланк с красным грифом «СОВЕРШЕННО СЕКРЕТНО». Минуту спустя шифрограмма легла на стол оперативного дежурного по ФСБ. Оперативный, прочтя, тут же передал ее ответственному дежурному. В праздничные дни это, как правило, один из заместителей директора ФСБ. Прочитав шифровку, тот по спецсвязи позвонил домой директору:

— Товарищ генерал, извините за беспокойство, срочное сообщение. Вам прочесть по телефону или прислать с фельдъегерем?

А Зара уже была в «Атриуме», и этот «Атриум» ошеломил ее — роскошные магазины, бутики, ювелирные салоны, кафе… «О Аллах, вот, оказывается, как живут эти русские! Вот как они развлекаются, когда там, в горах, мы страдаем и погибаем. Когда разбит Грозный и горные аулы…»

Ликуя от того, что наконец она добралась до своих врагов и может их взорвать, Зара решительно сунула руки в карманы куртки — чем плохое место? Вокруг столько роскоши!

Телефонный звонок упредил ее роковой жест.

Зара изумленно достала из кармана звенящий мобильник.

— Алло?

— Не сейчас! Не делай этого, — по-чеченски сказал мужской голос.

Зара изумленно оглянулась по сторонам:

— Кто это?

— Это Ахмед. Не делай этого…

— А где вы? — Зара посмотрела по сторонам, но нигде не увидела Ахмеда.

— Это не важно…

Стоя прямо над ней, в галерее второго этажа, и видя ее отражение в нижней витрине, Ахмед приказал по мобильному:

— Не стой на месте, это привлекает внимание. Иди, смотри на витрины…

Зара послушно пошла вдоль витрин, говоря в мобильный:

— Но вы смотрите, как они живут! Развлекаются! Когда мы там, в горах… Да я их сейчас!..

— Нет! Тут мало народа! Ты забыла? Нам нужно много народа! Помни про Мусу. Все! Отбой!

— Подождите! Я хочу…

— Все! Связь только сорок секунд, иначе засекут. — И трубка загудела сигналами отбоя.

Зара, дав отбой, еще раз огляделась по сторонам. Ахмеда нигде нет, а людей вокруг действительно маловато. Конечно, ведь еще утро…

И действительно, в Москве еще было утро. Готовясь к празднику, город поливал улицы, включал фонтаны, натягивал праздничные растяжки, мыл окна, разминался на стадионах и слушал «МузТВ».

Тем временем к массивному зданию ФСБ на Лубянке одна за другой прибывали служебные «ауди» с маячками на крышах…

А Зара со своим смертоносным ранцем за плечами шла по торговой галерее на первом этаже «Атриума», увидела киоск театральной кассы и услышала мегафонный голос:

— Билеты на любые спектакли и концерты! Цирковые представления и экскурсии по Москве! Последние билеты…

Зара остановилась у афиши. О Аллах, сколько возможностей! Театр «Ленком», спектакль «Ва-банк»… МХТ, «Последняя жертва»… «Сатирикон»… Она может пойти на любой спектакль, и там… Но разве она забыла инструктаж по выбору цели? И Зара вернулась взглядом к первой строке: «Большой театр, торжественный концерт в честь Дня России. Звезды эстрады, театра и кино».

Она усмехнулась, подошла к окошку.

— А в Большой театр есть билеты?

— На когда? — спросила очкастая кассирша.

— На сегодня.

— На сегодня остался один билет на дневной концерт, в два часа. Устроит?

— А сколько стоит?

— Семьсот рублей.

— Семьсот рублей?!

— Так ведь звезды! Кобзон, Пугачева, «Любэ», Жванецкий… И в самом центре, семнадцатый ряд! Я отложила подруге, а она заболела. Будете брать?

Какая-то молодая женщина, держа за руку сына на трехколесном велосипеде, подошла к кассе, спросила через плечо Зары:

— А на сегодня есть в Большой?

— Да вот, девушка решает… — сказала кассирша.

— Беру, беру! — Зара поспешно достала деньги, подала в окошко тысячную купюру.

Кассирша вручила ей билет и сдачу:

— Считайте, что вам повезло.

Сжимая в руке билет, Зара отошла от кассы. Действительно, ей повезло, она сделает это в Большом театре!

И спохватилась, вернулась к окошку:

— А где это — Большой театр?

Кассирша уставилась на нее:

— Большой? Метро «Театральная»…

— Спасибо.

Зара снова отошла от кассы, а кассирша посмотрела ей вслед поверх очков и покачала головой:

— Надо же! Большой не знают где…

Директор ФСБ, выйдя из служебного «мерседеса», лифтом поднялся в свой кабинет. Здесь уже собрались его замы, начальник Антитеррористического центра, начальник Оперативной службы и другие руководители ФСБ, вызванные ответственным дежурным. Кто-то из опоздавших спешно вошел следом за директором.

Директор положил на стол шифрограмму.

— Она уже в Москве.

— Кто? — спросил новоприбывший.

— «Невеста Аллаха». Читаю. — И директор прочел им шифровку: — «Сегодня в 07.12 утра системой RPS в Шатайском районе Чечни перехвачен телефонный разговор полевого командира Кожлаева с неопознанным абонентом в Пакистане. Разговор происходил на южнотюркском наречии. После перевода и дешифровки терминов определено: на требование об отчете за полученные от пакистанского абонента средства Кожлаев сообщил, что «направил в Москву невесту с подарком ко Дню России», и заверил заказчика: «Свадьба будет такой громкой — все телевизоры покажут!» — Директор положил шифровку на стол. — Это все. Никакой ориентировки на эту «невесту». А что у нас есть на Кожлаева?

— Отпетая сволочь и зверь, — сообщил начальник АТЦ. — Постоянно перемещается, больше недели не сидит на месте. Собственноручно расстреливает наших раненых, отрубил пальцы десятилетней заложнице. Пришлось обменять ее на его брата, тоже бандита.

— То есть прижать его нечем?

— К сожалению.

— Тем не менее, — сказал директор, — сегодня День России, а террористка в Москве. Заседать некогда. Она может взорваться в любой точке и унести сотни жизней. Приказываю поднять по тревоге всю оперативную службу, задействовать все источники информации в кавказской диаспоре и все городские и областные УБОПы МВД.

— Шатайский район граничит с Грузией… — подсказал зам.

— Значит, погранцам: закрыть все тропы в Панкийское ущелье и задействовать свою разведку. ГУВД по Южному федеральному округу дать указание на выявление информации по Кожлаеву. И это… он говорил с Пакистаном. Значит, подключите армию, Службу внешней разведки. А по Москве объявляю операцию «Перехват шахидки», действуем по плану «Невод». — И директор взглянул на настенные часы: — Доклад в 12.00.

А Зара посмотрела на часы, висевшие в «Атриуме» над торговой галереей. 10.1" утра. То есть ехать в Большой театр еще рано, придется ждать. Но зато… «Муса, ты слышишь? Я сделаю это в Москве, в Большом театре! Я взорвусь и взорву Кобзона, Пугачеву, «Любэ», Жванецкого… Да, я устрою им День России!»

Улыбаясь своей удаче, Зара достала мобильный, набрала номер и с гордостью доложила по-чеченски:

— Ахмед! Я купила билет в Большой…

— Стоп! — резко перебил ее Ахмед, ехавший поодаль на эскалаторе, но тут же сменил тон: — Извини, просто не надо мне звонить, пожалуйста…

— Но я хотела сказать, что…

Гудки отбоя.

Зара обиженно пожала плечами. Что подозрительного может быть в разговоре о билете в Большой театр? Впрочем, это не ее дело. У нее есть время до двух, и, пожалуй, она купит себе мороженое.

Между тем Ахмед, следивший за ней издали, с эскалатора, раздосадовано сунул мобильник в карман летней куртки и выругался в сердцах. Зря он сорвался, с шахидками нельзя грубо, их нужно нежно, как родных сестер, подвести к цели и… Она взяла билет в Большой театр. Конечно, это замечательно — устроить теракт в Большом. Но все концерты бывают вечером, а выдержит ли она до вечера? Практика говорит, что запала у шахидок хватает лишь на несколько часов. А потом им приходится помогать с помощью телефонного взрывателя…

Дробный топот раздался за его спиной. Ахмед оглянулся в тревоге, но тут же успокоился. Это какая-то шпана, подростки ссыпаются по эскалатору. Он посторонился, но они все равно задели его, толкнули в плечо и в спину, один из них споткнулся, уцепился, чтоб не упасть, за куртку Ахмеда, кое-как поднялся, обхватив Ахмеда, и тут же умчался вниз, за своей бандой.

Варраш! Идиоты!

Ахмед отряхнулся, сошел с эскалатора и… испуганно похлопал себя по карманам куртки, а затем — уже в панике — по брючным карманам.

Сволочи! Они стащили у него и телефон, и бумажник!

Он ринулся за пацанами, побежал вдоль витрин по галерее, но шпаны уже и след простыл.

* * *

Впрочем, след их простыл только для Ахмеда.

В офисе службы безопасности «Атриума», на одном из десятков экранов видеонаблюдения за торговым центром, сотрудники заметили, как шпана, ссыпаясь по эскалатору, толкнула какого-то кавказца, а потом он стал в панике хлопать себя по карманам и рванул за ними вдогонку.

Молодой конопатый дежурный нажал кнопку на пульте связи и приказал в микрофон:

— Северный выход! Кража в «Атриуме». Четверо подростков в бейсболках «Найк» и куртках «МузТВ»…

И «сбросил» эпизод с кражей на эскалаторе с видеокамеры на видеонакопитель — видеомагнитофон стандарта S-VHS.

Между тем новость о появлении в Москве террористки- смертницы уже всколыхнула по закрытым средствам связи не только ФСБ и МВД, но и Кремль, и мэрию…

Правительственные лимузины с мигалками и ревунами стремительно понеслись из Кремля, от мэрии, с Лубянки и из МВД на проспект Вернадского…

А тем временем Зара с мороженым в руке шла по «Атриуму». Правда, у эскалатора остановилась в нерешительности, не зная, как на него ступить. Но тут кто-то взял ее под локоть, и она отшатнулась:

— Убери руки!

— Я хотел вам помочь, завести на эскалатор…

— Иди своей дорогой!

Бритоголовый Климов в летней рубашке-апаш и потертых джинсах, пожав широкими плечами, ушел на эскалатор, а Зара с трудом перевела дух — от его толчка под локоть она чуть не нажала кнопку детонатора.

Второй этаж. Справа от эскалатора — окна уютного кафе «Friday's». Зара остановилась у окна, и тут же из кафе вышел лилипут-зазывала в смокинге и цилиндре:

— Заходи, красавица! Сегодня у нас блинчики по-венски — пальчики оближешь!

С его простодушным личиком и детским ростом он был смешон, но она отвернулась и ушла.

— Эй! — крикнул он вдогонку.

Зара оглянулась, а он, совсем как ребенок, показал ей язык.

Взбешенная, она чуть было не обложила его по-чеченски, но, опомнившись, отвернулась и двинулась дальше.

Бутики…

Указатель платного туалета…

Магазин спорттоваров…

Магазин электротоваров…

Еще одно кафе…

Вход в многозальный кинотеатр и афиша нового диснеевского мультфильма…

Салон красоты…

Зара через стекло засмотрелась на работу мастеров, затем решительно зашла в салон.

— Хочу волосы покрасить.

— Пожалуйста, — сказал мастер. — Но у нас дорого…

— Ничего! — высокомерно ответила она. — У меня есть деньги. Показать?

— Нет, зачем? Садитесь. Вас в какой цвет?

— В блондинку.

— Садитесь. Снимите курточку.

— Зачем?

— Ну а как? Мы же будем голову мыть…

Зара оглянулась. Обстановка совершенно мирная, идиллическая — по радио передают тихую музыку, в двух соседних креслах мастера делают женщинам модные прически.

Поколебавшись, Зара сняла смертоносный ранец вместе с джинсовой курточкой, села в кресло, а ранец и куртку положила у своих ног.

— Да повесьте на вешалку. — И мастер нагнулся, чтобы поднять ее ранец и куртку.

— Не трогай! — резко остановила она.

Мастер посмотрел на нее изумленно.

Она смягчила тон:

— Пусть тут лежит.

Пожав плечами, он принялся за работу. Его движения были профессионально мягки, округлы, даже женственны. Они успокаивали, умиротворяли и расслабляли. Зара закрыла глаза и, задремав, вспомнила, как похитил ее Муса — понарошку, по сговору, но красиво, театрально, на коне и с погоней… И как гости плясали на их свадьбе… И как сладко любил ее Муса, а она обещала родить ему десять сыновей…

И вдруг — трах-тарарах! Бах-бух-бах!

Зара вздрогнула, открыла глаза.

Это с воинственным кличем въехал в салон трехлетний пацан на трехколесном детском велосипеде и с саблей на портупее, а с ним зашла его мать — та самая молодая женщина, которая спрашивала билеты в Большой театр. Женщина уселась на укладку волос, а пацан принялся колесить на своем велике по всему салону, играя в войну с воображаемыми врагами. Казалось, его дурацкий велик вот-вот заденет сумку-ранец с пластитом-4…

В отделении милиции при Курском вокзале, на столе дежурного майора лежали мобильный телефон Ахмеда и стопка денег, а перед дежурным стояли четверо задержанных подростков.

— Так… — говорил дежурный. — А бумажник с документами успели скинуть. Куда?

— Да ничё мы не скидывали! — нагло сказал один из подростков. — Это мои бабки и мой телефон!

Дежурный взял в руки телефон, это была дорогая «Нокия».

— Твой? — переспросил дежурный. — И какой номер?

— Ну, это… Я не помню… — замялся парень.

Но приятель выручил его:

— Да мы только купили сим-карту, еще не запомнили номер.

— Правда? — усмехнулся дежурный. — И где купили?

— А на вокзале, у пацанов.

— Понятно… — Дежурный взял со стола деньги. — Значит, это твои деньги. И сколько их тут?

Парень опять замялся, а второй выручил:

— Так это ж мы скинулись. На гитару. Я штуку положил. — И третьему: — Сашок, а ты сколько дал? Не помнишь?

— Не-а, не помню, — сказал третий. — Дал, сколько было. А чё? Нельзя, что ли, гитару купить?

— Можно, артисты, — сказал дежурный. — Только чуть погодя. А пока посидите в КПЗ. Сейчас объявится пострадавший. Если он назовет номер телефона и сумму денег, вам киздец. Сержант, отведи их в обезьянник.

Пацаны зашумели:

— Да вы что!.. Вы не имеете права!.. Да я счас отцу позвоню!..

Но дежурный уже не слушал их, а смахнул в свой ящик вещдоков и деньги, и телефон.

Бритоголовый Климов появился в салоне красоты с какими-то покупками в фирменных бумажных сумках и, шутя, доложил своему сыну — малышу-велосипедисту:

— Товарищ генерал, разрешите доложить?

— Слушаю, — серьезно ответил малыш.

— Пока мама делает прическу, мы идем в кино на мультик, это здесь же, в «Атриуме», через пять минут начало. Вы готовы?

— Мне нужно пописать, — сказал пацан.

Климов оставил жене пакеты с покупками, взял сынишку и направился к выходу. И тут у него зазвонил мобильник.

— Алло! — сказал он на ходу. — Но у меня же отгулы за командировку. И годовщина свадьбы… Есть! Так точно! Еду…

И вернулся в салон, объяснил жене:

— Лера, извини, вызывают на работу.

— Как? А кино? — сказал малыш.

— Извините, товарищ генерал!

Малыш заревел.

Тут музыка по радио прекратилась, «Эхо Москвы» сообщило о предстоящих культурных событиях в Москве — в том числе о праздничном концерте в Большом театре и вечернем гулянье в саду «Эрмитаж».

Зара глянула на часы. Вечернее гулянье в «Эрмитаже» ей ни к чему а до концерта в Большом у нее еще есть время.

Иосиф Кобзон, распеваясь у окна своей мансарды с видом на Москву, тоже смотрел на часы и собирался на концерт парадный костюм… белоснежная рубашка… бабочка.

А Климов гнал по Москве свою «девятку»… И Алла Пугачева собиралась на концерт… А в «Атриуме» уборщица, гудя мощной машиной-пылесосом, катила на ней по торговой галерее и вытряхивала мусорные урны в большой полиэтиленовый мешок. Что-то привлекло ее внимание в одной из мусорных урн, она залезла в нее рукой в брезентовой перчатке и достала бумажник и паспорт Ахмеда.

А на подмосковной даче Михаил Жванецкий, собирая свой знаменитый потертый портфель, вдруг остановился и наспех записал очередную гениальную хохму…

А на проспекте Вернадского Климов запарковал свою машину у высотного здания без всяких вывесок. Хотя день был праздничный, к этому зданию одна за другой подъезжали машины со спецсигналами и без, и офицеры, генералы и штатские с офицерской выправкой спешно уходили под козырек центрального входа.

Климов вместе с ними вошел в здание, предъявил прапорщику охраны свои милицейские «корочки». Прапорщик нашел его фамилию в списке, посмотрел ему в лицо, затем на его фото в удостоверении и только после этого сказал: — Вам на шестнадцатый этаж.

Климов лифтом поднялся в АТЦ ФСБ, в оперативный штаб «Перехват шахидки».

Здесь уже было многолюдно и накурено — руководители ФСБ и МВД, мэр Москвы, представители МЧС и Кремля. Все в нервозном напряжении, поскольку найти террористку в огромной Москве труднее, чем иголку в стоге сена. И потому по плану «Невод»:

уже были созданы оперативные штабы в СВР, МЧС, департаменте погранвойск ФСБ и в других силовых структурах…

расширялся контроль телефонных разговоров и выявление подозрительных разговоров по ключевым словам…

Москва была поделена на секторы, и в каждый выехал микроавтобус службы пеленгации этих телефонных разговоров…

еще одна служба — ГУБОП МВД — направляла бригады наружного наблюдения и оперов для контактов с информаторами в кавказской диаспоре…

Подполковник Алексей Климов был как раз одним из этих оперов, но его задержали, один из генералов в штатском сказал:

— Подполковник, это я вас вызвал. Вы видели этого Кожлаева, обменяли заложницу на его брата. Знаете ли вы какие-нибудь подходы к нему, контакты? Как вы договаривались об обмене?

— Через переговорщика. По телефону, — доложил Климов.

— А подробней?

— Они используют стариков переговорщиков и систему разовых сим-карт. Звонят такому старику, говорят свои условия, а старик звонит нам и транслирует. Причем старик может быть в одном краю Чечни, а они в другом…

— Ясно. А вам известно, кто из московских чеченцев платит этому Кожлаеву откупные?

— Поименно — нет. А вообще, платят порайонно. В данном случае, у кого родня в Шатайском районе, те и платят, чтоб их не трогали.

— Вот и займитесь ими…

Тем временем группа «Любэ» и другие участники праздничного концерта в Большом созванивались, обсуждая, что будут исполнять со сцены…

И Сергей Цой, пресс-секретарь Лужкова, напомнил мэру, что ему тоже надо там присутствовать…

А из гостиницы «Турист» вышла десятилетняя Катя с отцом. Держа папу за руку, подошла к такси, отец, садясь в машину, сказал водителю:

— Большой театр.

— Пятьсот рублей, — не моргнув глазом объявил таксист.

Ахмед, оставшись и без телефона, и без денег, зашел в тесную будку старика сапожника у Курского вокзала, закрыл дверь.

— Добрый день. Ты чеченец? — сказал он сапожнику.

— Нет, молодой человек, я ингуш. А что?

— Откуда?

— Верхние Ачилуки.

— Дома все хорошо?

— Да, дорогой. А у тебя?

— Ачилуки — это недалеко от нас, наша зона. Мне нужна помощь — деньги на джихад, на святую борьбу с мунепаками.

Старик медленно поднялся со своей табуреточки. И оказался на две головы выше Ахмеда.

— Деньги, говоришь? — сказал он. — На борьбу? А работать ты умеешь? Или только убивать?

Ахмед, рыскнув взглядом по сторонам, схватил шило и воткнул его в грудь сапожника.

А спустя минуту вышел из будки с деньгами старика, плотно закрыл дверь и повесил потертую картонку-табличку: «БУДУ ЧЕРЕС 15 МИНУТ».

Оглядевшись, пересек поток прохожих, спешащих в метро, зашел в киоск по продаже мобильников, купил телефон и сим-карту. И, вставив сим-карту, тут же набрал номер Зары. Но вместо ее голоса услышал стандартное: «Аппарат абонента выключен или находится вне зоны действия сети».

Грязно выругавшись — черт подери, он потерял ее! — Ахмед бегом помчался в «Атриум», стал в поисках Зары носиться по торговым галереям и эскалаторам.

А по всему городу у входов в метро возникли усиленные патрули, они задерживали всех молодых женщин восточной наружности…

В АТЦ на Вернадского подполковник Климов, выйдя от руководства и направляясь к лестнице, первым делом набрал номер на мобильном:

— Алло! Лера, вы где?

В темном кинозале «Атриума», сидя с сынишкой среди детворы, упоенно глядящей диснеевскую мультяшку, его жена Лера прикрыла трубку ладошкой:

— Мы смотрим кино…

— Немедленно в такси и домой! — негромко приказал Климов.

— Зачем? — удивилась жена в кинозале.

— Это не обсуждается. Срочно! А где моя мама?

— Ну где? На рынке. У нас же вечером гости…

— Я знаю, что у нас вечером! А твоя где?

— Так они вместе…

— Значит, так! Слушай! Бросаешь малого в такси, и за любые деньги — домой! Срочно! И родителей запереть! Ты слышишь?

Климов вышел из коридора на лестницу и увидел, что здесь еще как минимум дюжина офицеров, отвернувшись друг от друга, названивают по мобильникам своим женам и детям.

А в «Атриуме», в кинозале, его жена Лера пожала плечами, дала отбой и, обняв сына, стала с не меньшим, чем сын, удовольствием смотреть дальше диснеевский мультфильм и есть поп-корн.

Метропоезд с грохотом ворвался на станцию и, кажется, летел прямо на Зару.

Отшатнувшись, она смотрела, как пассажиры заходят в вагоны.

И уже после всех осторожно шагнула к открытой двери.

Но в тот миг, когда в вагоне прозвучало «Осторожно, двери закрываются», с эскалатора ссыпалась шумная толпа подвыпивших футбольных фанатов, они буквально внесли Зару в вагон. При этом один стал враспор двери, задержал ее и впустил в вагон еще два десятка парней и девиц с пивными банками в руках, эта ватага протолкнула пассажиров (и Зару) еще глубже в проход и сдавила Зару со всех сторон так, что она — в панике за свой ранец со взрывчаткой — стала остервенело отталкивать кулаками этих парней.

— Девка, ты чё? Офуела? — изумился один из них.

— Блондинки — они вообще суки! Дай ей по рылу! — посоветовал второй.

Вагон дернулся, отправляясь, толпа покачнулась, Зара, не устояв, упала на какую-то девку с крашеными, как петушиный гребень, волосами. Та возмущенно пнула ее от себя кулаками в ранец.

— Сука, стой на своих гребаных!

От ее толчка Зара повалилась в другую сторону, и парни, забавляясь, стали пинать ее по кругу.

У Зары глаза налились бешенством, а рука потянулась к кнопке взрывателя, но от толчков со всех сторон Зара никак не могла попасть рукой в карман…

Тут поезд затормозил, голос по радио объявил: «Станция "Лубянка"», и компания футбольных фанатов, оставив Зару, устремилась к выходу.

Очумев от пережитого, Зара опустилась на освободившуюся скамью, откинула голову и опустошенно закрыла глаза.

— Дочка, ты их прости, — вдруг сказал ей пожилой сосед. — Козлы! Но пусть Господь их накажет, а ты не бери грех на душу, ладно?

Зара поглядела на него с изумлением и испугом.

Между тем город уже наполнился полнокровной жизнью:

потоки пешеходов запрудили центральные улицы…

потоки машин покатили по главным артериям…

мамаши выкатили коляски на аллеи Чистых прудов…

звезды эстрады — Кобзон, Пугачева, «Любэ», Жванецкий и прочие, — прибывали в своих лимузинах к служебному входу в Большой…

и Катя с отцом приехали на такси к Театральной площади.

Одновременно ожили подмостки на центральных городских площадях, собирая вокруг себя огромные толпы детей и взрослых — на Пушкинской, на Триумфальной, на Манежной… На одной Газманов пел «Москва — златые купола», на другой дети хохотали от мимики трусливого клоуна на слоне, на третьей тысячная толпа хором пела с Митяевым: «Как здорово, что все мы здесь сегодня собрались…»

И в эту многотысячную празднично-шумную толпу прямо из-под земли возносилась на эскалаторе Зара с ее смертоносным грузом. Спрашивая дорогу к Большому театру, вышла из метро «Театральная».

Здесь, на площади перед Большим театром, тоже была толпа, детский танцевальный ансамбль на подмостках.

Зара остановилась в этой толпе, взвешивая, не взорваться ли прямо здесь, или все-таки идти в Большой. Но во-первых, она уже купила билет, а во-вторых, Большой — это звезды, это Кобзон, Пугачева…

Пробираясь сквозь толпу, Зара направилась к Большому и… наткнулась на милицейское металлическое ограждение площади перед театром.

Впрочем, в этом ограждении было два прохода, в них стояли молодые солдаты и менты, пропускали по билетам на праздничный концерт.

Зара остановилась, наблюдая.

Да, похоже, это для нее безопасно — люди предъявляют билеты и проходят к театру, никто их не обыскивает. Правда, из-за скопления публики в этих узких проходах уже давка…

Мысленно произнеся короткую молитву и вспомнив мотив песни Муцараева, Зара достала свой билет и решительно двинулась вперед. Но чем ближе к проходу, тем сильнее толпа сжимала Зару, и какой-то мужчина, прижатый грудью к ее ранцу, недовольно сказал:

— И чё у тебя в этом ранце гребаном? Кирпичи, что ли?

Извернувшись, Зара чуть высвободила ранец, протянула ментам свой билет и — прошла к театру.

— Мужик, это твой паспорт?

Ахмед опасливо посмотрел по сторонам.

Он стоял в офисе службы безопасности «Атриума», рядом на телеэкранах был весь торговый центр, и на одном из экранов, центральном, крутился, повторяясь, эпизод на эскалаторе — как пацаны, якобы случайно, толкнули Ахмеда и как Ахмед, сойдя с эскалатора, стал в панике хлопать себя по карманам.

Отказываться было нелепо, но Ахмед еще молчал.

Молодой конопатый парень, дежурный сотрудник службы безопасности, посмотрел в его в паспорт и прочел:

— Кадыров Ахмед… Тезка твой, что ли? Или родственник?

— Чей? — спросил Ахмед исподлобья.

— Ну чей! Кадырова.

— А-а. Ну да, родственник. Двоюродный брат.

Конопатый стал куда приветливей, даже перешел на вы:

— Значит, ваш паспорт?

— Мой.

— А чё ж не обращались? Мы что, сами должны и ворье ловить, и пострадавших? Держите свой паспорт и дуйте к ментам на Курском вокзале, в 37-е отделение. Мы эту шпану туда сдали. Со всем, что они у вас стырили. Много там денег было?

Ахмед, взяв паспорт, молчал.

— Ну, идите, — сказал парень. — Что ж вы стоите?

— Я могу идти? — недоверчиво переспросил Ахмед.

— А вы хотите остаться?

Поглядев конопатому в глаза, Ахмед повернулся и ушел.

Парень покрутил головой:

— Ну, люди! Ни спасибо…

За кулисами Большого театра ведущий администратор с программой обходил гримерные:

— Иосиф Давыдович, вы открываете!..

— Алла Борисовна, что вы исполните?..

— «Любэ», вы готовы? Десять минут до начала!..

Тем временем лимузины с правительственными мигалками швартовались у служебного входа Большого театра. Это прибыли мэр города, министры и другие высокие должностные лица…

В штабе «Перехват шахидки» все офицеры сидели на телефонах… работали «просушки»… Но нервозность нарастала.

— Уже полдня шахидка в городе, а у нас никаких данных!..

Десятки ментов и особистов с собаками и переодетые в гражданское оперы «наружки» блокировали все ворота в ЦПКиО, где ни о чем не ведающая публика продолжала массовое гулянье, и модная «Фабрика звезд» зажигала с эстрады многотысячную толпу…

И то же самое — в Лужниках, где Андрей Макаревич с «Машиной времени» признавался многотысячной аудитории, что «маленький шрам на любимой попе — глубокая рана в моей душе»…

А в Торговой палате на Моховой подполковник Климов беседовал с группой московских чеченцев, выходцев из Шатайского района — молодых и пожилых, стильно одетых и ухоженных.

— Как ваш бизнес? В порядке?

— В порядке… Все в порядке… — заверяли его чеченцы.

— И налоговая служба не имеет к вам претензий?

— Нет, мы платим налоги! Все хорошо, слава Аллаху.

— Аллах акбар! — подтвердил Климов. — Но мы также знаем, что через посредников вы отправляете откупные в свой район, а точнее — тамошним бандитам, чтоб они там не трогали ваших родственников. — И, упреждая протесты, Климов поднял руку: — Нет, я вас не осуждаю, я сам только что оттуда, видел Кожлаева и других зверей. Но! Если вы хотите и дальше не иметь проблем с налоговой службой, нам срочно нужна информация обо всех, кто в последние дни появился оттуда в Москве. Любой новый человек — мужчина или женщина. И я честно предупреждаю: если потом выяснится, что эту информацию кто-то скрыл, не сообщил или скажет, что не придал значения…

На площади перед Большим театром Зара двигалась в толпе к колоннам главного входа… зашла под колонны…

Здесь перед дверью стояли охранники:

— Побыстрей!.. Приготовьте билеты!.. Все пройдут!.. Приготовьте билеты!..

Показав билет, Зара прошла и…

За дверью оказалась еще одна проверка: рама и ленточный транспортер аппарата «Шмель-90/К» для проверки-просвечивания на металл и взрывчатку.

А охранники торопили:

— Мобильные телефоны, ключи и сумочки — сюда! Проходите…

Зара остановилась, попятилась. Но ее подтолкнули.

— Девушка, ну что вы?

— Я… я это…

А ей нетерпеливо:

— Ну, вы идете? Нет?

И уже подошел охранник:

— В чем тут дело?

— Я это… Я билет уронила… — сказала она.

— Где?

— На улице, наверное…

— Ну, иди ищи. Только по-быстрому. Без билета не пустят.

Пятясь, Зара выбиралась наружу и облегченно перевела дух.

О Аллах, как ей быть? Может, рвануть прямо здесь и дело с концом! Да, сейчас она так и сделает! Вон за ограждением на площади — тоже сцена и толпа. Пусть там нет Кобзона и Пугачевой, но все равно это центр Москвы, масса народу…

Тем временем поток зрителей двигался прямо на нее, и в этом потоке была Катя с отцом.

Зара сунула руку в карман.

И вдруг спохватилась — нужно позвонить Ахмеду и сказать, что сейчас она сделает это! Действительно, куда он пропал? И зачем он следил за ней, если не для того, чтобы снять на видео, как она сделает это? Ведь там, в горах, ей говорили, что весь мир увидит, как она сделает это. Так пусть он приготовится…

Зара достала мобильный, включила его, дождалась, пока он «пропишется» в сети, и набрала номер Ахмеда.

Однако зазвонил он вовсе не у Ахмеда, а в 37-м отделении милиции при Курском вокзале, в столе у дежурного подполковника. Но дежурный не слышал звонков — все отделение было забито молодыми кавказскими женщинами, у них проверяли и перепроверяли документы, их обыскивали, а они скандалили и возмущались. И дежурный был занят этими разборками.

— Спокойно! Не шуметь! Где вы прописаны?

— А где ваш паспорт? А почему без паспорта?

— За молоком она вышла! За молоком тоже с паспортом нужно ходить!..

Но телефон в столе продолжал звенеть, и дежурный наконец рывком выдернул ящик, схватил звенящий телефон и по привычке рявкнул стандартное:

— Милиция, дежурный Ковалев!.. Алло! Алло, говорите! — Услышал гудки отбоя и чертыхнулся: — Тьфу, это ж мобильный!

Швырнул телефон обратно в ящик и приказал:

— Сержант! Выпусти этих лопухов из обезьянника. И так места нет.

Сержант через сутолоку задержанных пробрался к КПЗ, выпустил четверых подростков в бейсболках «Найк» и куртках «МузТВ», дежурный вернул им украденные деньги. Подростки обнаглели:

— А телефон?

— А номер вспомнили? — сказал дежурный. — Нет? Ну и валите отсюда! Не до вас!.. — И дежурный удивленно посмотрел в окно — там невесть откуда хлынул проливной летний дождь.

Этот дождь — густой, крупный, чуть ли не с градом — хлынул и на площадь перед Большим театром. И Зара, пробираясь в толпе поближе к эстрадному помосту с юными артистами, испуганно дала отбой «дежурному Ковалеву» и растерянно оглянулась — люди вокруг нее буквально прыснули в разные стороны, бегом побежали, словно она уже взорвалась.

Но нет, это они от дождя — к метро, под козырьки и навесы. А дети-артисты — к автобусам.

Тут какой-то парень укрыл ее под своим зонтиком:

— Девушка, вы же промокнете! Бежим! Вам куда?

— Никуда. Отстань.

— Так ведь ливень! Вы уже мокрая! А если простудитесь?

Он явно кадрил ее, но она не понимала этого.

— Не твое дело!

— Как не мое? Я дежурный по ливням, спасаю блондинок. Побежали! — И он потянул ее за руку, да так, что рука, выскальзывая из кармана, чуть кнопку не нажала.

— Баран! — испугалась Зара. — Не трогай меня! Идиот!

Он смерил ее изумленным взглядом и, словно от дуры стоеросовой, тут же пошел прочь, высокомерно подняв под зонтом и плечи, и голову.

А она осталась одна под дождем.

И наугад пошла под ближайший матерчатый навес.

Там, на узком пространстве под стеной, стояли какие-то женщины, не меньше двух десятков. Увидев промокшую Зару, они без особой охоты, но все же чуть раздвинулись, впуская ее под укрытие.

А дождь все лил, лужи вскипали восклицательными знаками капель, и женщины стояли молча, глядя на это море воды вокруг.

Но две пожилые тетки в темном, небрежно глянув на подошедшую блондинку, продолжили свой разговор, и Зара вдруг с изумлением уловила, что говорят они по-чеченски. Думая, что никто вокруг их не понимает, чеченки говорили о своем ужасном положении в Москве.

— Слушай, каждый день хожу в мечеть молиться — не помогает. Зачем эта война? В Чечне все разрушено. Здесь на работу не берут, жить не на что. А эти басаевы учат наших детей ехать в Москву и взрывать себя, чтобы русские нас всех вообще тут вырезали. Еще пара таких взрывов, как в Тушино, и русские такой погром нам устроят! Клянусь Аллахом, моей внучке нужно операцию делать, но ни в одну больницу устроить не можем — боимся, а вдруг русский врач ее зарежет?

Зара с презрением посмотрела на этих женщин. И вдруг что- то внутри словно подхлестнуло ее.

— Вы, твари! — сказала она им по-чеченски. — За тарелку московской похлебки готовы тут всем ботинки лизать! А они, шакалы, этими ботинками родину вытоптали! Да я вас сейчас сама взорву!

Зара обвела взглядом ничего не понимающих русских, стоявших под карнизом, и автобус с детьми по соседству, и прохожих, бежавших мимо под проливным дождем. Да! Действительно! Зачем ждать? Вон их тут сколько!

— Аллах акбар! — выкрикнула Зара и решительно нажала кнопку взрывателя.

Треснуло и раскололось небо…

Здравствуй, Муса!

Пушечно громыхнуло…

Здравствуй, Муса!

Воем взвыли сирены припаркованных у тротуара машин, и мощный порыв ветра сорвал навес, под которым стояла толпа.

Все бросились врассыпную, в том числе и пожилые чеченки, и Зара осталась одна под ливневым дождем.

Слепо озираясь, она с трудом пришла в себя — это не она взорвалась, это московская гроза.

— Девушка, сюда! — кричали ей от метро.

«Пластит! — сообразила она. — Контакты промокли!»

Телефонный звонок. Второй. Третий.

Зара с недоумением достала из кармана звенящий мобильник. Номер, который высветился на экранчике, был ей не знаком. 789-43-42. Нет, такой номер она не знает.

— Алло, — сказала она осторожно.

И услышала голос Ахмеда:

— Это я. Ты где?

— О! — Она облегченно вздохнула. — Слава Аллаху! Ахмед, у меня все промокло! Все промокло, понимаете? Не работает…

— Я понял, сестра, я понял. Без паники, — прервал он ее. — Ты где?

— На месте. Возле Большого…

— Ясно! А ты мне звонила?

— Конечно, звонила. А попала…

— Стоп! Я знаю, куда ты попала. Но это ничего. Просто выброси этот телефон, прямо сейчас выброси. И сделай свое дело. Это приказ Мусы — он видит тебя и ждет. Он верит в тебя! Аллах акбар!

— Подождите, Ахмед! Я должна помолиться. Где тут мечеть?

Но гудки отбоя опередили эти слова. Зара посмотрела на свой телефон. Ладно, она выполнит приказ — выбросит его. Но перед этим…

Слава Аллаху, дождь кончается. И сразу солнце вышло. Как только она подумала о мечети, так солнце вышло. Это хороший знак. Это Муса постарался. Конечно, у нее потому и промокли контакты, что она перед восхождением не очистила душу.

Направляясь к метро, Зара набирала на телефоне «0633». Телефон тут же откликнулся:

— Справочная «Би Лайн». Звонок платный. Валерия слушает.

— А где в Москве мечеть? — спросила Зара.

— Мусульманская мечеть? — уточняет Валерия.

— А что? Бывает русская? — разозлилась Зара.

— Секундочку… В центре только одна мечеть, остальные шесть на Поклонной горе, в Отрадном, в Кунцеве… Вам какую?

В центре.

— Пожалуйста. Главная мусульманская мечеть. Метро «Новокузнецкая», улица Большая Татарская, 28. Телефон 951-84- 48. С праздником вас.

— С каким праздником?

— С Днем России.

— А-а…

Зара дала отбой, бросила свой мобильный в мусорную урну и зашла в метро.

Там стоял милицейско-армейский патруль, проверял документы у двух брюнеток кавказской наружности, а блондинка Зара прошла мимо них без проблем.

И, спускаясь по эскалатору, услыхала объявление по радио:

— Граждане пассажиры! Во избежание террористических актов просьба при обнаружении подозрительных предметов или бесхозных вещей немедленно сообщать о них дежурному механику, а при наличии таких вещей в вагонах метрополитена — сотрудникам милиции или машинисту поезда…

Между тем в АТЦ, в штабе «Перехват шахидки» напряжение продолжало нарастать, поскольку:

по плану «Невод» десятки машин наружного наблюдения уже негласно барражировали по московским улицам…

десятки мобильных установок, пеленгующих телефонные разговоры, патрулировали во всех районах…

все информаторы во всех мусульманских общинах, крупных бизнесах и местах проживания чеченской диаспоры были оповещены о повышенной бдительности…

любой телефонный разговор подозрительного содержания и любой сигнал информаторов подвергались глубокой проверке по базе данных на этих абонентов, а затем срывали с места очередную дежурную бригаду оперов, которые на предельной скорости неслись по адресам подозрительных объектов, бесцеремонно врывались, производили допросы и обыски…

сотрудники оперативной службы при поддержке СОБРа и других «тяжелых» спецподразделений уже произвели десятки захватов и задержаний криминальных личностей, которые могли бы иметь контакты с чеченскими боевиками.

а патрульными службами «наружки» были задержаны и подвергнуты проверке сотни молодых кавказских женщин и мужчин…

И — никакого улова!

И впервые у руководства АТЦ возникает подозрение: а может быть, и нет никакой шахидки? Может быть, это дезинформация? Может быть, боевики отслеживают и проверяют нашу систему поиска террористов, чтобы ударить в другой раз? Или они надеялись, что мы объявим тревогу, и весь город опустеет, вся столица России попрячется по домам только потому, что, может быть, где-то по улице идет шахидка?

А Зара вышла из метро «Новокузнецкая» и остановилась в нерешительности — слева и справа, словно лучами-радиусами, расходились сразу три улицы. Зара спросила у прохожих Большую Татарскую, девушка с наушником в ухе и «Вокмэном», пристегнутым к поясу, махнула ей в сторону Пятницкой, и Зара двинулась вперед.

По случаю праздника Пятницкая была немноголюдна, и машин было негусто.

И на фоне этой Пятницкой, солнечной и умытой летним дождем, Зара — блондинка, туфли на каблуке, стройная фигурка и модный прикид — смотрелась совсем как героиня культового «Июльского дождя» Марлена Хуциева, когда та в такой же летний день шла по Кузнецкому Мосту…

А посему нет ничего удивительного в том, что возле нее притормозил «мерседес», покатил рядом со скоростью пешехода, и сквозь опустившееся стекло с ней заговорили двое молодых кавказцев:

— Эй, Наташа! Падажди! Сто баксов хочешь палучить? Что малчишь? Мало?

Зара шла молча, не глядя на них.

Но они не отставали.

— Харашо, за такие ноги двести палучишш! Двести баксов дадим! Иди сюда!

Тут Зара не выдержала, повернулась и на чистом чеченском языке обложила их самыми грязными проклятиями:

— Сволочи! Варраш! В горах ваши братья за родину погибают! А вы… Чтоб вы сдохли! Чтобы русские вас перерезали тут до одного! Я постараюсь!

Но кавказцы уже не слышали ее проклятий — «мерседес» сорвался с места и трусливо умчался прочь.

В мечети на Большой Татарской Зара появилась в неурочное время между утренним и дневным намазами. Но муэдзин, помощник муллы, разрешил ей подождать дневную молитву и отвел на женскую половину мечети. По дороге начал расспрашивать: откуда она, как зовут, когда приехала?

Здесь, в мечети, Заре не хотелось врать, поэтому она отвечала односложно и уклончиво: приехала в гости к дяде, собирается поступать в институт, но еще не выбрала в какой. Однако имени этого «дяди» не назвала, и каких-то родственников, которых может знать муэдзин, тоже. Старик не настаивал, а предложил Заре работу — у него восемь точек на рынке, ему нужны продавщицы. Зара с презрением отвергла это предложение…

Чуть погодя в мечеть стали собираться верующие — правда, совсем немного, а женщин и вообще всего несколько.

Во время молитвы муэдзин, мулла и староста общины одобрительно смотрели, как молилась Зара — истово, с каким-то исступлением.

А когда она ушла, посетовали: такая молодая и красивая девушка и так странно себя ведет — от работы отказалась, сказала, что у нее тут дядя, а кто именно — скрыла. Странная молодежь пошла, скрытная…

Между тем Зара, очистившись молитвой, совсем другой, легкой походкой вышла из мечети и пошла к метро. Да, теперь ей все удастся!

Она достала «Вокмэн», вставила в ухо крохотный наушник и включила кассету. Это, конечно, были песни «певца шахицизма» Тимура Муцараева.

Этот храм будет взят, и зло уйдет!

Солнца диск на восходе опять взойдет!

Божий храм озарит пророк Иса,

И огонь вдруг низвергнут небеса…

Примеряя свой шаг к ритму песни, Зара решительно шагала по Пятницкой к метро.

Да, теперь у нее все получится! И не важно, что клеммы взрывателя отсырели, попав под дождь — она их сама починит, ее научили в горах, как это делать…

О Аллах, дай нам истину понять,

В трудный час дай силу нам устоять.

В мире сем искушает нас сатана,

Но прими джихад — и жизнь ясна…

А в мечети на Большой Татарской муэдзин, оставшись один, набрал номер на своем мобильном.

— Алло. Это Залихан с Большой Татарской. Давно не виделись. Хорошо, в чайхане…

В вагоне метро Зара стояла у карты, смотрела, как от «Новокузнецкой» доехать до «Курской». Затем стала рассматривать пассажиров. Эти дети… Эти пожилые женщины с венозными ногами — точно такими, как у женщин в ее селе…

Странно, но эти люди уже не вызывали в ней прежней ненависти.

Вот одна, пожилая, полная, крашенная пергидролем, одетая в дешевую юбку, стоптанные туфли и нелепый жакет, достала из хозяйственной сумки пудреницу и помаду и, глядясь в эту пудреницу, жирно красит губы. Ей-богу, это смешно…

Вот парочка молодоженов выясняют отношения, она требовательно спрашивает: «А кто влез в мою душу? Нет, я тебя спрашиваю: кто влез в мою душу?»

Вот ребенок с воздушным шаром…

И старушка нищенка идет по вагону:

— Люди добрые! Я вас прошу ради Христа! У меня сын погибши в Чечне, помогите внучков прокормить, двое их, а то мать от горя руки на себя наложила. И я с ними осталась Ради Христа!..

Остановка.

В потоке пассажиров Зара пошла по переходу от «Павелецкой-радиальной» на «Павелецкую-кольцевую».

В переходе играла на скрипке девушка, ровесница Зары, а у ног ее в скрипичном футляре всего несколько монеток…

Между тем в Большом театре Катя, прижимаясь к отцу, завороженно смотрела на сцену, где шел отрывок из балета «Спартак»…

А в чайхане в Замоскворечье муэдзин рассказывал подполковнику Климову о визите Зары в мечеть — «мы всех своих знаем, ее у нас никогда раньше не было, она сама сказала, что только приехала» — и о том, как Зара отказалась от работы, темнила насчет дяди и своих сельских родственников и как истово молилась — «так молятся перед восхождением, душу очищают»…

На станции «Павелецкая» Зара зашла в вагон, села на свободную скамью.

— Осторожно, двери закрываются, — сказало радио неподражаемым голосом Людмилы Гурченко. — Следующая станция «Таганская»…

И снова — череда пассажиров перед ее глазами. Какой-то парень не то дурачась и скоморошничая, не то всерьез разыграл целую пантомиму отчаяния перед девушкой, которая собиралась выйти из вагона с другим молодым человеком. И это было настолько смешно, что пассажиры смеялись. И Зара невольно стала улыбаться вместе со всеми. Но вдруг…

На «Таганской» в вагон, через дальнюю от Зары дверь, вкатил на инвалидном кресле молодой парень в камуфляже и с выставленной на обзор оголенной культей вместо левой ноги.

Зара впилась в него глазами. О Аллах, она же знает это лицо в веснушках, эти глаза! Именно этот «герой» ворвался тогда на БТР в ее аул, именно он стрелял из огнемета, и от ужаса у Зары случился выкидыш! А теперь он катит прямо к ней и зычно, на весь вагон возглашает:

— Братья и сестры! За кровь, пролитую в Чечне, и ногу, потерянную в бою с чеченскими бандитами, прошу помочь на протез!

Зару как отрезвило! Как окатило из холодного ушата! А она- то, дура, расслабилась, стала им всем тут почти сочувствовать. Но теперь…

Зара мстительно и почти счастливо улыбается. О, как ей повезло! Воистину Аллах акбар!

Зара сунула руку в карман куртки, взялась за кнопку. Давай, сволочь, подойди поближе!

Вот! Пора!

Неизвестно каким чувством этот инвалид издали ощутил опасность — скорее всего просто наткнулся на ее взгляд. И — пресекся на полуслове, остановил колеса своего инвалидного кресла…

С секунду они смотрели друг другу в глаза…

Зара решительно нажала кнопку.

Но взрыва нет. Нет взрыва!

В остервенении она жмет еще и еще! И только теперь спохватывается — о, Аллах! она забыла: у нее же детонатор не срабатывает…

А поезд останавливается на станции, и инвалид спешно выкатил из вагона.

Но Зара выскочила за ним.

А он, оглядываясь на нее, стремительно покатил прочь по залу, виляя то за одну колонну, то за другую…

Зара бежала за ним, держа руку в кармане куртки и отчаянно давя кнопку взрывателя… Безрезультатно!

Впрочем, она и так догонит этого мерзавца, а пластит-4 взрывается не только от детонатора, но и от резкого удара. И уж этому сукину сыну она сейчас так врежет!

И она бы действительно догнала его, но тут «инвалид» вдруг спрыгнул с инвалидного кресла и на двух совершенно здоровых ногах (только липовая культя болталась) подбежал к подошедшему поезду и запрыгнул в вагон буквально за миг до того, как двери вагона закрылись. И поезд тронулся, унося его от Зары…

Зара осталась одна на платформе, бессильно и разочарованно глядя вслед укатившему «ветерану». Она обозналась — это был никакой не солдат-инвалид, а просто жулик…

Ну что ж! Зато теперь она не пожалеет тут никого — ни стариков, ни детей!

И Зара оглянулась по сторонам. Да, она всех, всех тут взорвет! Вот только нужно исправить неполадку с пластитом…

Зара вышла из метро и пошла в «Атриум».

В лаборатории ФСБ офицеры технической спецслужбы подбирали на экранах компьютера детали лица — брови, нос, губы и т. п., — отдаленно напоминающие облик Зары, и спрашивали у муэдзина:

— Итак, блондинка. Волосы длинные? Короткие? Лицо круглое? Овальное?

Рядом сидели два художника и цветными карандашами на листах ватмана тоже со слов муэдзина рисовали женский портрет…

А Климов тем временем гнал в своей машине в Марьину Рощу, где опера его РУБОПа под командованием майора Юртаева накрыли на чердаке, в голубятне, склад оружия и взрывчатки.

Но это оказался ложный след и не чеченская, а тольяттинская ОПГ…

Оставив оперов составлять протокол и прочие формальности по арестам членов ОПГ и изъятию вещдоков, Юртаев и Климов заехали в ближайший «Макдоналдс». Стоя за круглым столиком, ели гамбургеры и обменивались информацией и мужским опытом.

— Никакой независимости нет и быть не может, — уверенно говорил Юртаев. — Ни у Белоруссии, ни у Украины, ни даже у вас, русских. Вот мы с тобой гамбургеры едим…

— Вредные, — вставил с усмешкой Климов.

— Вот именно. И перед нами, чеченцами, простой выбор — или мы цивилизуемся вместе с Россией и вместе боремся с гамбургерами, или деградируем в арабский халифат, под власть айятолл.

— У тебя сколько детей? — спросил Климов.

— Пять. А почему спрашиваешь?

— Все мальчики?

— А то ж! Война уже сколько лет, надо восполнять потери.

— Я не об этом.

— А о чем?

— Все пацаны у тебя. Секрет знаешь?

— Знаю.

— Ну?

— А тебе зачем?

— Хочу сыновей.

— Сколько?

— Я жене, когда сватался, обещал: если родит пять сынов, в сорок лет буду генералом. Но звезды на погонах от меня зависят, а…

— Тоже от тебя, — сказал Юртаев.

— То есть?

— У нас в Чечне аксакалы говорили: чтобы мальчика сделать, снаряд должен быть абсолютно свежим!

— Не понял.

— Хорошо, поясняю. Дети от чего рождаются? Мужской снаряд проникает в женскую цель, и они сражаются: если мужской снаряд свежий и сильный — рождается мальчик. Если нет — девочка. Поэтому детей нужно делать на трезвую голову, на чистый желудок и не залежалыми снарядами, а со второго захода — самыми свежими. Дошло?

— И ты это на практике проверил?

— Осечки не было, — заверил Юртаев.

— Ну-ну… Сегодня проверю…

Зрители густым потоком выходили из Большого театра, среди них — Катя с отцом.

Отец купил ей мороженое, а Катя увидела карету с разукрашенной лошадью и кучером в красивой форме — в таких каретах теперь возят туристов по Москве.

У Кати загорелись глаза, она умоляюще посмотрела на отца, и они вдвоем сели в карету. Кучер спросил:

— Маршрут большой или малый?

— Большой! — щедро сказал Катин отец.

В «Атриуме» Зара эскалатором поднялась на второй этаж, зашла в женский туалет. Там висела табличка: «Пользование туалетом — 10 р.». Тут же за столиком у входа дежурная собирала деньги, слушала по радио шутки Петросяна и отрывала от рулона туалетную бумагу.

Зара отдала ей десять рублей, получила бумагу и заперлась в кабинке. Здесь она сняла свой «лифчик» — курточку и ранец, распаковала их и увидела, что не горит индикатор блока взрывателя. Осторожно, как учили ее на уроках по ВВ в лагере, Зара вскрыла самодельный блок. Так и есть: от дождя окислились клеммы и «закипела» промокшая электробатарейка — вокруг плюсового контакта желтая пена щелочной гадости. А кроме того — что это за еще один крохотный детонатор? О Аллах, такой ей тоже показывали на занятиях по ВВ. И вообще такой детонатор каждый чеченский пацан знает — часть любого старого мобильника, которая работает как приемник сигнала, соединяется со взрывателем, закладывается в любую мину или снаряд и дистанционно срабатывает от мобильного телефона.

Так вот почему ее сопровождал Ахмед — боялся, что она струсит и в нужный момент не сможет нажать на кнопку. Зря беспокоился. Она сможет, и еще как!

Но трогать этот детонатор нельзя — мало ли что может случиться? А вдруг рванет прямо здесь, в туалете?

Зара шумно спустила воду в унитаз, облачилась в свой «лифчик» и вышла из туалета.

На площади у метро «Курская-радиальная» уличные торговки продавали цветы и фрукты, а в палатках и киосках продавалось все, что угодно, — от канцтоваров и женского нижнего белья до мобильных телефонов.

Кто-то из клиентов местного сапожника нервно топтался у дверцы с надписью «БУДУ ЧЕРЕС 15 МИНУТ», поглядывал на часы, потом в досаде дернул дверную ручку и изумленно застыл на месте: дверь открылась, за ней ничком лежал труп старика сапожника.

— Милиция! — закричал клиент. И объяснил подошедшим ментам: — Я ему туфли отдавал, набойки сделать. Жду, жду…

В «Атриуме», в офисе службы безопасности молодой конопатый дежурный, сдавая смену, докладывал сменщику:

— За время моего дежурства никаких происшествий или ЧП. Только карманная кража по мелочи: у одного кавказца пацаны сперли кошелек и мобильник.

— В журнал записал? — спросил сменщик.

— А то ж! Вот…

Сменщик прочел запись в журнале: «10.17 утра, кража на эскалаторе. Пострадавший Кадыров Ахмед Насирович, 1972 года рождения, паспорт номер 78 94 678545, выдан ОВД г. Махачкала, код подразделения 432–982, дата выдачи 06.12.2002. Похищены паспорт, деньги и мобильный телефон. Похитители — четверо несовершеннолетних, задержаны и переданы в 37-е отделение ГУВД вместе с похищенными деньгами и телефоном. Паспорт пострадавшего найден в мусорной урне и возвращен владельцу».

Сменщик поднял глаза на конопатого:

— А ты его пробил по базе?

— Кого? — спросил тот.

— Ну, этого Кадырова.

— Зачем?

— Как это зачем? Мало ли! Тебе звонили про операцию «Невод»?

— Ну, про «Невод» когда звонили! И они же девку ищут, не мужика.

— Давай пробьем.

— Ты что думаешь — у террориста можно бабки украсть?

— Я ничё не думаю, а выполняю инструкцию. — И сменщик «забил» в компьютер все паспортные данные Ахмеда.

Через секунду компьютер, поворчав, выбросил на экран сообщение о том, что ни подразделения № 432–982 в Махачкале, ни паспорта № 78 94 678545 в природе не существует.

Поглядев на это сообщение, сменщик снял трубку с телефона закрытой спецсвязи «VERTEX-ПГС».

А рядом, в том же «Атриуме», в магазине электротоваров Зара купила электробатарейку и вернулась в женский туалет. Удивленной ее возвращением дежурной отдала еще десять рублей.

— Прокладка нужна? Двадцать рублей, — предложила дежурная.

— Какая прокладка? — не врубилась Зара.

— Ну какая? «Олвейс», от месячных.

— Нет, спасибо.

Зара ушла к кабинкам и опять заперлась в одной из них. Сняла «лифчик», монеткой стала зачищать контакты детонатора…

А в офисе службы безопасности сотрудники АТЦ ФСБ, примчавшиеся по вызову дежурного, просматривали видеозапись кражи документов у Ахмеда. И опознали в нем одного из тех, кого разыскивают со времен теракта в «Норд-Осте» — вербовщика шахидок-смертниц, получающего крупные зарубежные гонорары за каждый теракт. Еще тогда, на Дубровке, видеокамеры зафиксировали его лицо среди окружавшей «Норд-Ост» толпы, и теперь с помощью накопительной компьютерной базы оба портрета сошлись на одном экране…

Отсюда, из офиса службы безопасности «Атриума», старший бригады ФСБ тут же связался с Главным управлением МВД по транспорту. Там, в пятиэтажном особняке у Олимпийского комплекса на проспекте Мира, дежурный «забил» данные «липового» паспорта Ахмеда Кадырова в компьютерно-поисковую систему «Транспорт» и через несколько минут получил информацию о том, что по этому паспорту пять дней назад в Моздоке был куплен билет на поезд «Гудермес — Москва», вагон номер 6, место 22.

А чуть погодя на экране его компьютера появились данные на всех пассажиров, которые ехали в одном вагоне с Ахмедом. В том числе фотография с паспорта Аиды Мансуровой — пожилой чеченки, которая вербовала Зару на кладбище.

И в это же время в отделении милиции на Курском вокзале работала вторая бригада ФСБ. Получив «Нокию» Ахмеда, они в этом телефоне, в определителе вызовов, обнаружили последний вызов с телефона Зары…

Между тем радио, которое слушала дежурная платного женского туалета «Атриума», принялось рассказывать о праздничных мероприятиях в Москве — вечерних концертах, гулянье и параде машин в «Эрмитаже», ночном салюте.

Стоя в кабинке туалета и прислушиваясь к этим сообщениям, Зара вставила в детонатор свежую батарейку… Индикатор блока взрывателя тут же загорелся. Зара осторожно надела свой «лифчик»… Застегнула джинсовую курточку… Спустила шумно воду и вышла из кабинки. Проходя мимо дежурной, спросила на ходу:

— Извините, а где сад «Эрмитаж»?

— А в центре, — охотно объяснила та. — Проще всего до метро «Маяковская» или «Пушкинская», а там пешком.

— Спасибо…

Выйдя из туалета, Зара пошла по галерее к эскалатору, прикидывая, где же ей эффективнее взорваться — здесь или в саду «Эрмитаж»? Наверное, в «Эрмитаже», ведь по радио сказали, что там народное гулянье, парад машин и салют. К тому же утром на последнем инструктаже этот «Эрмитаж» ей называли в перечне целей номер два…

Взвешивая эти варианты, Зара автоматически или, точнее, по зову желудка зашла в кафе «Friday's», где все тот же лилипут-администратор встретил ее как родную.

Но Зара грубо отшила его, у стойки самообслуживания набрала себе на поднос какую-то еду, прошла в зал, села к окну и стала есть.

И заметила неподалеку женщину, которая утром делала в салоне красоты укладку волос, и ее трехлетнего сынишку-велосипедиста. Мальчик устало спал на стуле рядом с грудой пакетов с покупками, а мамаша, сидя за столиком с бокалом сока, говорила по мобильному:

— Никуда мы не поехали! Он смотрел кино — как я могла его вытащить? А после кино он уснул… Да я уже сама обалдела от этого «Атриума»… Ну как я могу ехать, когда он спит? Ты когда будешь? Но ты помнишь, что у нас годовщина?.. Ну, хорошо, ну что за паника?.. Ладно, сейчас разбужу его и поеду… Какой секрет? Как мальчишек рожать? Ну, знаешь! Ты сначала полковника получи…

Между тем теперь, когда оперы с двух сторон взяли следы Ахмеда и Зары, весь аппарат АТЦ ФСБ и Управления «Т» МВД заработал на полную профессиональную мощь:

копировальные машины печатали фоторобот Зары, сделанный по словесному описанию муэдзина… и портрет Ахмеда, сделанный с кадров видеозаписи на эскалаторе в момент кражи… и портрет Аиды Мансуровой…

телетайпы и электронная почта рассылали эти портреты и Зарины приметы (рост, описание одежды) по всем отделениям милиции…

начальники ОВД лично развозили эти портреты по маршрутам и постам несения патрульной службы…

сотрудники ГАИ клеили эти портреты на своих постах и на боковых стеклах своих машин…

по компьютерным базам всех силовых структур были установлены адреса не только всех пассажиров вагона номер 6 поезда «Гудермес — Москва», но и их родственников, в том числе родственников Аиды Мансуровой в Чечне и в Подмосковье. И по этим адресам — в Чечне на БТР и БМП, а в Подмосковье на милицейских машинах — буквально ринулись силовики. Одна из таких опергрупп вломилась в подмосковный дом, где ночевала Зара перед выходом на свою операцию.

— Ни с места! Руки вверх! — И перепуганной Аиде Мансуровой, которая дернулась было к окну, чтоб сбежать: — Стоять! Вы арестованы!

А подполковник Климов, майор Юртаев и машина с полевой радиолокационной аппаратурой «Обь-7» для обнаружения устройств, имеющих полупроводниковые элементы, неслись в это время к метро «Театральная», откуда Зара в последний раз позвонила Ахмеду.

И три голубых «Автожира А-002» (мини-вертолеты фирмы «Иркут») с видеокамерами под крылом взлетели с крыш МЧС и монолитного дома на проспекте Вернадского и на высоте 150 метров полетели над московскими улицами, передавая на экраны АТЦ все, что видели их лупоглазые, как у пчел, телеобъективы…

А прогулочная карета с десятилетней Катей и ее отцом мирно катила себе по Москве — вверх по Пушкинской улице… направо по бульварам…

Нарядно убранная лошадь цокала подковами по асфальту.

Катя, прижимаясь к отцу, восторженно смотрела по сторонам и просила:

— Папа, позвони дяде Климову.

— Да неудобно… — отвечал он.

Звуковые индикаторы аппаратуры «Обь-7» уже пищали на полную мощь.

Микроавтобус с надписью «РЕМОНТНАЯ» резко затормозил у входа в метро «Театральная». Климов, Юртаев и два техника с ручной аппаратурой поиска выскочили из машины и лихорадочно заметались из стороны в сторону в поисках источника возбуждения индикатора.

Индикаторы привели их к мусорной тумбе.

На глазах изумленных прохожих Климов и Юртаев схватили эту урну, высыпали содержимое на тротуар и принялись рыться в мусоре.

Прохожие возмутились:

— Совсем оборзели!

— Ну до чего дошли!..

Юртаев нашел в мусоре телефон Зары, взял его носовым платком и положил в пластиковый пакет.

А в карете Катя снова попросила отца:

— Ну позвони, папа!

Отец вздохнул, достал мобильник, набрал номер.

— Алло! Алексей Петрович? Здравствуйте, это Катя и Егор Сорокины. Помните?

Климов, садясь в «ремонтный» микроавтобус и передавая пластиковый пакет лаборанту для снятия отпечатков пальцев, ответил в мобильный:

— Конечно, помню. А вы где? — И встревожено повысил голос: — В Москве?? Где именно?

Но отец Кати не обратил на это внимания, сказал в трубку: Катенька хочет с вами поговорить, даю ей трубку.

А Катя, взяв трубку, запищала от радости:

— Дядя Климов! Мы в Москве! Мы катаемся в карете!

— Молодец, Катюша, — сдержанно сказал Климов и попросил: — Отдай папе трубку.

— Дядя Климов! Я хочу сказать — я уже почти совсем ничего не боюсь, почти! Только бородатых…

— Умница, — снова сдержанно ответил ей Климов. — Дай папе трубку.

Катя отдала трубку отцу, тот сказал:

— Алло, слушаю вас!

— Где конкретно вы едете? — требовательно спросил Климов.

Отец Кати спросил у кучера:

— Где мы едем?

— Цветной бульвар, — откликнулся кучер.

— Цветной бульвар, — повторил Катин отец.

— Так. А где вы остановились?

— О, вы не беспокойтесь, мы в «Туристе», в гостинице.

— Понятно. У вас есть чем записать? Пишите. Улица Скобелева, 7, квартира 39. Это мой адрес. Срочно берите такси и езжайте туда. Ни в какую гостиницу! Вы поняли меня?

— Да, конечно… А что случилось?

Но Климов не ответил — именно в этот момент к микроавтобусу «Ремонтная» подкатила милицейская дежурная машина, кто-то из ментов на ходу сунул «ремонтникам» Климову и Юртаеву пачку листовок с портретами Зары, Аиды и Ахмеда.

И Климов буквально остолбенел: с одной из листовок на него смотрела та самая девушка, которой он утром в «Атриуме» пытался помочь взойти на эскалатор и которая затем сидела в салоне красоты рядом с его женой и сыном.

Каким-то заторможенным жестом Климов взял этот портрет одной рукой, а второй дал отбой на мобильном и стал набирать другой номер.

Сидя у окна кафе «Friday's» в «Атриуме», Зара, заканчивая еду, смотрела с высоты второго этажа на Садовое кольцо.

Что-то подозрительное происходило на нем: несколько милицейских машин с включенными мигалками и ревунами пронеслись в разные стороны…

Две милицейские машины с дюжими парнями отъехали от «Атриума»… А еще одна, наоборот, подъехала, и какой-то мент передал вышедшему к нему охраннику «Атриума» несколько листовок. И, садясь обратно в машину, внимательно обвел глазами стеклянные стены «Атриума»…

Заре показалось, что его взгляд даже задержался на окне кафе «Friday's», и она невольно отшатнулась…

Только без паники! Это какая-то случайность. Как говорят русские, у страха глаза велики. Но какие-то меры предосторожности принять необходимо.

Зара встала, подошла к женщине с трехлетним сыном, который продолжал спать в кресле. Тоскливо глядя в окно и посасывая апельсиновый сок, женщина терпеливо ждала, когда он проснется.

— Извините, — сказала ей Зара. — Мне нужно позвонить, вы не дадите свой телефон? На минутку…

— Конечно. Пожалуйста. — Женщина протянула ей телефон. — Мы с вами были утром в салоне. Да?

Зара кивнула и набрала номер, который запомнила: 789-43-42.

— Алло… — тут же осторожно ответил Ахмед.

— Это я, — быстро, чтоб не дать ему вставить слово, сказала Зара по-русски. — Я еду в «Эрмитаж», встретимся там, пока!

И дала отбой, протянула женщине телефон.

— Так быстро? — удивилась та.

— Спасибо…

Зара вышла из кафе в торговую галерею и остановилась у магазина спорттоваров. Здесь она, почти не выбирая, купила неброский женский плащ-дождевики темную бейсболку с надписью «KENT».

В этом плаще и с волосами, полностью убранными под бейсболку, Зара покинула «Атриум». Теперь она была настороже. Подходя к метро «Курская», издали заметила там молодых ментов с собакой и какими-то листовками в руках. Поглядывая в эти листовки, менты шарили глазами по лицам прохожих.

Приблизившись к ним еще на пару шагов, Зара ясно различила на одной из листовок лицо Ахмеда, а на второй — свой фоторобот.

Не останавливаясь, она прошла мимо ментов и входа в метро и, сверяясь с картой своего путеводителя по Москве, пешком отправилась в сад «Эрмитаж».

— Почему у тебя занято?! — кричал Климов в мобильный.

— А что такое? — спросила жена, сидя в «Атриуме», в кафе «Friday's».

— Ты где?

— Ну, сейчас мы поедем домой. Он просыпается…

Действительно, малыш открыл глаза и удивленно огляделся вокруг.

— Ты помнишь девушку-блондинку, которая утром сидела с тобой в салоне красоты?

— Конечно. Она только что ушла.

— Откуда она ушла??! — изумленно выдохнул Климов.

— Ну, отсюда, из «Атриума». Она говорила по моему телефону…

— Она — говорила — по твоему — телефону??! — вразбивку произнес Климов. — О чем?

— Не знаю, я не слушала. Что-то про «Эрмитаж»…

Мини-вертолет «Автожир А-002» производства авиакомпании «Иркут» медленно летел над Садовым кольцом, посылая на экран АТЦ широкоэкранную панораму прохожих на тротуарах и автомобилей, кативших по мостовой.

Офицеры АТЦ, стоя у экрана, пристально вглядывались в лица прохожих.

Мини-вертолет продолжал свое движение — навстречу Заре

А Зара шла по Садовому навстречу камере вертолета.

Они неминуемо должны были встретиться! Еще триста метров… двести… сто…

Но тут «Букашка» — троллейбус «Б» — подкатила к остановке как раз тогда, когда сюда подошла Зара, и Зара шагнула в его распахнутые двери.

А вертолет на бреющем пролетел над крышей троллейбуса…

В троллейбусе Зара устало опустилась на сиденье. И закрыла глаза. Итак, ее уже ищут. И Ахмеда тоже. На чем же они прокололись? Неужели когда она позвонила Ахмеду и сказала, что купила билеты в Большой? Или когда сообщила ему, что у нее промокли контакты? Но ведь она выбросила телефон. Мечеть! Этот муэдзин! Он так дотошно расспрашивал, откуда она, когда приехала…

Холодный ужас паники сжал ее сердце — неужели она не успеет сделать это?

Неужели все ее клятвы себе и Аллаху — ничто?

Нет, она сделает это сейчас! Вон сколько народу набилось в троллейбус на остановке! Пусть это не Большой театр и даже не сад «Эрмитаж» с толпами народа, но…

Снова закрыв глаза и успокоив дыхание (так учили в лагере), Зара мысленно произнесла последнюю молитву и изготовилась к взрыву.

Хотя нет, она не умрет с закрытыми глазами, она хочет увидеть, кого из неверных она унесет с собой и положит к ногам Мусы.

Зара открыла глаза.

И наткнулась на прямой — в упор — детский взгляд. Это на противоположной скамье, на руках у ее двадцатилетней русской сверстницы сидела семимесячная девочка и в упор, таким прямым, какой бывает только у младенцев, взглядом рассматривала Зару. От этого взгляда невозможно отгородиться, отвернуться, укрыться. А стоило Заре шевельнуть рукой, как ребенок перевел взгляд на эту руку…

Что вспомнила Зара в этот миг? Себя на руках у своей матери? Ребенка, которого Муса так ждал и которого она потеряла?

Как бы то ни было, она не вынесла неотрывного взгляда этой крошки и на первой же остановке вышла из троллейбуса — как раз к саду «Эрмитаж», откуда неслась громкая музыка и где стояла огромная толпа…

Троллейбус ушел, а Зара оглянулась — Ахмед должен быть уже здесь. И он действительно был — он стоял у светофора на переходе через Садовое кольцо.

Дождавшись зеленого табло «переход», Зара почти побежала к нему. И выдохнула, подбежав:

— Ахмед, я не могу! Я хочу домой!

— А кому ты там нужна? — вдруг жестко сказал он.

Она посмотрела ему в глаза и все поняла. Это длилось какую-то долю секунды — жесткий, как клинок, огонь бешенства и жестокости в его глазах, но ей и этой доли секунды было достаточно. Действительно, у нее нет пути назад — кому она там нужна? Да они и не пустят ее в Чечню — ни Ахмед, ни Аида, ни все остальные, кто учил ее и готовил к этой поездке. Они ее просто сами взорвут…

А Ахмед уже погасил бешенство в своих глазах, приобнял ее за плечи и сказал мягко и терпеливо, как родной сестре или дочке:

— Вспомни Мусу, сестра моя. Вспомни, как его убили. И брата вспомни. И кто у тебя ребенка отнял. Думаешь, душа твоего ребенка успокоилась в раю, неотомщенная? Они видят тебя и ждут. Так иди же, ты смелая. Не бойся, все получится. Инша Аллах!

Зара вздохнула и пошла в полной безысходности…

Перейдя улицу, оглянулась на Ахмеда.

Он взглядом послал ее вперед.

А в саду «Эрмитаж» был в полном разгаре очередной парад раритетных автомобилей — «бентли», «роллс-ройсов», «феррари» и т. п. На сцене гремел фестиваль джаза. В аллеях шли танцы, а еще на одной летней сцене Олег Митяев пел о том, что каждый ребенок — это будущий сад. То есть публики в саду «Эрмитаж» было полным-полно, толпы…

Сквозь эту толпу Зара прицельно пробиралась к элитной VIP-трибуне, чтобы там нажать кнопку электродетонатора. Да — умирать страшно, да — она обречена, да — она погибнет, но она погибнет геройски, в Чечне о ней будут слагать песни, как про Айзу Газуеву, сам Тимур Муцараев сочинит про нее балладу…

Тут к саду «Эрмитаж» с одной стороны подкатила карета с Катей и ее отцом, и Катя потащила отца в толпу. А с другой стороны сюда же подлетели машины с офицерами из оперативного штаба «Перехват шахидки» и «ремонтные» микроавтобусы АТЦ ФСБ с аппаратурой «Пелена-5М».

И произошло нечто странное — на сцене в руках у артистов вдруг зафонили и захрипели микрофоны, а у зрителей перестали работать мобильные телефоны. Это включилась «Пелена-5М» — аппаратура подавления и блокировки электро- и радиовзрывателей.

Но артисты, конечно, не знали об этом и стали в недоумении возиться с микрофонами, а зрители принялись свистеть.

Тревожно оглянувшись по сторонам, Зара заметила поодаль лицо Ахмеда и — одновременно — как оперативники ФСБ рвутся к ней через густую толпу.

Не раздумывая, Зара нажала кнопку электродетонатора.

И Ахмед, увидев оперативников, нажал кнопку «вызов» в своем телефоне.

Но оба детонатора, блокированные «Пеленой», не сработали.

В панике Зара сорвала свой «лифчик», чтобы вручную соединить контакты, но кто-то помешал ей, схватил за руку.

Она оглянулась и увидела, что это тот самый бритоголовый увалень, которого она утром видела в «Атриуме» с женой и трехлетним сыном. Но почему он в бронежилете? Кто он?

Секунда ее растерянности позволила Климову ухватить ее руку и заломить ей за спину.

Но вторая ее рука рванулась к детонатору, и у Климова уже не было выбора. Сбив Зару на землю, он накрыл ее своим телом. И принял в себя весь смертоносный заряд пластита-4.

Люди, стоявшие рядом, испуганно ринулись в разные стороны, но поодаль остальная толпа даже не услышала взрыва, и на эстраде Олег Митяев продолжал петь о том, что каждый нерожденный ребенок — это загубленный сад.

Тем временем Ахмед, еще не пойманный, не спеша удалялся от «Эрмитажа».

Навстречу ему по Садово-Каретной с воем летели «скорая помощь», милицейские «ауди» и «мерседесы».

А песня Митяева продолжала звучать, напоминая о том, что каждый нерожденный ребенок — это погибшие сады человечества.

2004–2006

Автор благодарит консультантов — генерала Ю. Торопина, полковников Э. Филиппова, А. Дугина, X. Исраилова, С. Борковского за дружескую помощь.

Послесловие, или технология нашего ремесла

(лекция, прочитанная на творческом семинаре)

Однажды Сергей Юриньен, руководитель литературной службы радио «Свобода», попросил меня рассказать о технологии творчества. Но говорить по радио о творчестве я не стал, потому что творчество — дело мистическое, творчеством занимался Господь Бог, творя жизнь, землю и все сущее, и познать технологию этого творчества — дело немыслимое. Творил ли Всевышний по вдохновению иди все свои творения создавал по заранее составленному рабочему плану, мы не узнаем никогда. Зато у нас есть свидетельство другого Бога — Бога музыки Петра Ильича Чайковского, который сказал: «Вдохновения нет, работать надо!»

Вот о работе, о своем ремесле я и рассказал тогда на радио «Свобода».

И вначале, конечно, о замысле. Как он рождается? В одной из своих книг, в «Московском полете», я написал об этом так:

«В Баку, в пору моей юности… группы молодежи праздно стояли на уличных углах и жадными глазами провожали каждую молодую блондинку или брюнетку: «Вах, вот эта хороша!.. Вах, вот эту бы!.. Вах! Вах! Вах! За этой я пошел бы на край света!..»

Мне кажется, что придумывать книги или фильмы — та кое же приятное занятие. Идея новой книги вспыхивает перед тобой, как соблазнительная блондинка на высоких ногах, и ты провожаешь ее загоревшимся взглядом: «Ах, вот эту бы книгу я написал!» Порой ты даже бежишь за ней, как воспаленный кавказский мальчишка, и лепечешь-записываешь какие-то глупые или дерзкие слова. Но блондинка уходит не удостоив тебя ответом, а ты еще и ночью помнишь ее вызывающую походку, абрис крутого бедра и думаешь жарко, как онанирующий подросток: «Ах, я бы начал эту книгу вот так! А потом — вот так!..»

Но утром, вместо того чтобы сесть и писать, ты опять идешь на угол своей будничной жизни и стоишь праздным зевакой или суетно шляешься по бульварам и переулкам своих рутинных дел, и вдруг… вдруг новая блондинка выходит на тебя из-за угла, как сноп яркого света в темноте южной ночи.

Да, придумывать книги приятно.

И совсем другое дело — выбрать ту, которую будешь писать. Это даже страшнее, чем жениться на красивой блондинке, — это, скорее, как выбрать себе тяжелую болезнь сроком эдак на год, а то и на два.

Впрочем, в молодости этот срок короче, молодые писатели болеют своими первыми книгами горячечно, как дети гриппом — с высокой температурой. Но и выздоравливают так же быстро. А вот после сорока болеть труднее — и гриппом, и книгой.

Но если я прав, если написание книги — это действительно тяжелая болезнь, некая форма шизофрении со старательной фиксацией на бумаге ежедневных галлюцинаций, то можно ли требовать от писателя примерного исполнения общественных правил или супружеских обязанностей? И не рискованно ли разрешать писателю воспитывать детей или водить машину? А если он становится угрюмым, скандальным, капризным и депрессивным, можно ли обижаться на него, как на здорового человека?

Написать книгу о том, как писатель пишет книгу и как по мере создания этой книги разрушаются его личная жизнь, семья, социальная сфера вокруг него, — вот еще одна блондинка, которая выскочила сейчас передо мной словно из-за угла, но уже уходит, уходит в тенистую аллею подсознания…

Хорошо, если книга, из-за которой развалилась личная жизнь, — настоящая, хорошая книга и интересна читателям. (Хотя, с другой стороны, что ж тут хорошего?)

А если это еще и неудачная книга?

Или если никто — ни один издатель — не хочет ее издать? Как себя чувствует автор?..»

* * *

Так я писал когда-то, а теперь могу прибавить: для написания романа — настоящего, интересного романа или сценария — нужно сочетание как минимум трех компонентов.

Во-первых, где-то на уровне подбрюшья или желудка нужно иметь капсулу с тем, что по-английски называется massage — послание. То есть должно быть нечто, что ты хочешь сообщить людям, и это нечто должно быть таким важным, выжигающим душу и объемным, чтобы его хватило на год работы. Потому что это внутреннее послание — двигатель и паровоз, который протащит тебя через всю остальную мучительную и трудоемкую работу над фабулой, характерами, стилем и прочими составными твоей книги. Поясню на своей практике.

В марте 2006 года продюсеры фильма «Ванечка», снятого режиссером Еленой Николаевой, пригласили меня посмотреть это, почти готовое к тому времени, кино. Я пришел на их студию, просмотр начался, но уже после первых сцен меня потянуло на рвоту от режиссерской отсебятины в диалогах и стихах, а на двадцатой минуте я остановил просмотр и ушел. Не знаю, испытывают ли женщины рвоту после аборта, но у меня было полное ощущение того, что г-жа Николаева сделала мне самый что ни на есть аборт. Потому что первые сцены любого фильма — это камертон и фундамент всего последующего, и если в начале заложена фальшь и липа, то дальше можно и не смотреть.

И это было больно вдвойне, потому что замысел «Ванечки» родился из факта моей собственной биографии, затем, еще в 1977 году, был в виде рассказа «Сумасбродка» опубликован в «Советском экране» и с тех пор аж до встречи с Николаевой весной 2005 года хранился в моей душе как один из самых заветных.

Какой потенцией и силой должен был обладать этот замысел, если, пролежав даже тридцать лет, он сумел тронуть души инвесторов настолько, что они выложили на проект почти два миллиона долларов!

И черт меня дернул доверить его Николаевой!

Главную героиню, которая, как тысячи ее сверстниц в 1998 году, была влюблена в Сергея Бодрова и в стихах открывала эту влюбленность приемной комиссии ВГИКа, в фильме принимают на АКТЕРСКИЙ факультет ВГИКа совсем за другие, графоманские стихи, которые Николаева без всякого разрешения приписала автору сценария…

Впрочем, я не буду анализировать то, что сделала г-жа Николаева из моей истории. В этом сборнике вы сами можете прочесть, что было в ней ДО того, как из нее сделали кино. Как говорили когда-то замечательные сценаристы Валерий Фрид и Юлий Думский, каждый фильм — это кладбище сценария, и г-жа Николаева подтвердила это, изуродовав и похоронив моего «Ванечку» на кладбище своих литературных амбиций.

Мир твоему праху, Ванечка!

А я возвращаюсь к тому, с чего начинается замысел.

До эмиграции из СССР я никогда не писал романов и не учился этому ремеслу. Я не задумывался над композицией «Войны и мира», не изучал стиль Достоевского и не переписывал от руки Хемингуэя, как, по слухам, делал в юности Юлиан Семенов. Я был запойным читателем, профессиональным журналистом и начинающим киносценаристом с несколькими удачными и неудачными фильмами за плечами. Но моя ненависть к системе, которая заставила меня покинуть страну, где я вырос, добился успеха и женской любви, была так велика и так, я бы сказал, яростна, что ее, как двигателя, хватило на романы «Красная площадь», «Журналист для Брежнева», «Чужое лицо», «Красный газ», «Русская семерка» и еще несколько. Из-за нее я взял на себя миссию рассказать инопланетянам, то есть западному обывателю, что такое будничная, изо дня в день жизнь советского человека под прессом тоталитарного социализма на всех его социальных уровнях — от тюрьмы до Кремля.

И рассказать не так, как писали об этом советологи и самиздатские публицисты, чьи статьи изучались в европейских парламентах и университетах, а так, чтобы это прочли и пассажиры в нью-йоркском метро, которые — я видел — читают только триллеры и детективы в бумажных обложках.

Я хотел написать в том же жанре и таким образом передать всем западным читателям свою любовь к русским женщинам и свою ненависть к коммунистическому режиму, который меня от этих женщин оторвал. И эта задача заряжала меня энергией работать месяцами без выходных и перерывов — «Журналист для Брежнева» был написан за восемь недель, «Красная площадь» — за пять месяцев, «Чужое лицо» — за девять месяцев беспрерывной работы по 12–14 часов в сутки. К вечеру я буквально отпадал от пишущей машинки, валился в кровать и засыпал, бредя дальнейшими сценами и фразами, — совершенно как больной с повышенной температурой. Подходить ко мне с какими-то бытовыми вопросами или нуждами, спрашивать о чем-то было совершенно бесполезно, я просто не видел и не слышал никого вокруг.

За окнами была Америка, Нью-Йорк, там ревел, орал джазом и гудел клаксонами пуэрто-риканский Бродвей Верхнего Манхэттена в районе 238-й улицы, но когда жена все-таки пробивалась ко мне сквозь мою скорлупу отстраненности, я взрывался и кричал:

— Меня нет! Понимаешь? Меня нет! Я в России!

Заряда моей энергии хватало на то, чтобы ежедневно переносить меня из Нью-Йорка, Торонто и Бостона, где я писал свои книги, в Москву, в Сибирь, на Кавказ и даже под воду, на советскую подводную лодку, где развивались эпизоды моих романов…

Хорошо, скажете вы, допустим, на этой энергии были написаны первые книги. А дальше? Где и как берутся «мэссэджи» других книг?

И я начинаю вспоминать: роман «Завтра в России» родился из предчувствия тектонического взрыва советской империи. Горбачев сдвинул каменную кладку основ тоталитарного режима, произнес, как заклинание, волшебные слова «перестройка» и «новое мышление», и сезам открылся, а я, живя в то время в Торонто, нутром почувствовал, чем это может кончиться. И именно с этим нутряным ощущением я сел за тот роман…

«Московский полет». Я считаю этот роман своей самой серьезной книгой и хорошо помню, что она родилась от скрещения трагедии моей семейной жизни с эйфорией от развала коммунистического режима в России в том волшебном 1989 году. Сочетания той общественной эйфории и личной душевной горечи хватало на то, чтобы писать роман даже лежа — я в то время был так болен, что не мог ни ходить, ни сидеть, и буквально надвигал компьютер на кровать с помощью самодельного шарнира…

Наверное, таким же образом можно вспомнить о возникновении замысла каждой последующей книги, но стоит ли? Я не пишу свою биографию, я просто иллюстрирую свой первый тезис: я могу сесть за книгу только тогда, когда внутри меня буквально печет, достает и заводит некий жаркий котел мыслей и чувств по отношению к тому, о чем я решил рассказать в книге.

А вторым компонентом книги является знание, то есть тот объем информации о предмете своего рассказа, которым обладает автор, садясь за рабочий стол. Федор Михайлович Достоевский отсидел четыре года на каторге и, выйдя, сказал своей будущей жене Марии Исаевой: «Ох, Маша, я ведь такие характеры видел в каторге, таких историй наслышался — на сто романов хватит! И каких!» Но даже при этих знаниях Федор Михайлович не брезговал искать дополнительный материал для своих книг и, как известно, завязку «Преступления и наказания» вычитал в газете…

Моего знания советской жизни, сложенного из личного опыта и десятилетней практики разъездного корреспондента «Литературной газеты» и «Комсомольской правды» — я объездил тогда все Заполярье, нефтяную Сибирь, Якутию, Памир и Кавказ, — этого знания хватило на дерзость попробовать создать панораму советской жизни — как географической, так и социальной. И в первых книгах я намеренно бросал главного героя следователя Шамраева из одного социального слоя в другой и из одной географической точки в другую. Сам жанр детектива — поиск преступника, расследование преступления — я использовал как уникальную возможность перемещать читателя по любым советским городам и весям. И, скажем, «Журналист для Брежнева» был написан практически без поиска дополнительного материала, этот роман целиком основан на истории моего журналистского репортажа о бакинских наркоманах, зарезанного цензурой в «Комсомольской правде». Но уже следующий роман «Красная площадь» потребовал довольно объемной работы с газетами, и несколько эпизодов этой работы весьма показательны — во всяком случае, для моей технологии.

Одним из героев романа является Михаил Суслов, главный идеолог и серый кардинал Кремля в 60—70-е годы. Я, конечно, не был знаком с Сусловым, я знал о нем только то, что знали тогда все. То есть — почти ничего. Но мне помогли сухой некролог и медицинское заключение о смерти Суслова, опубликованные в «Правде» после его смерти. В медицинском заключении было сказано, что Михаил Андреевич Суслов страдал сахарным диабетом. Я взял это заключение и поехал на другой конец Нью-Йорка, в Квинс, к своему другу доктору Леониду Дондишу. И Леня по этому заключению составил мне полную историю болезни Суслова, то есть ретроспективно рассказал о том, как начинается и протекает сахарный диабет. А я эту историю болезни привязал к биографии Суслова, опубликованной в Большой Советской Энциклопедии, и экстраполировал на историю страны. И вот какой из этого вышел эпизод…

— Врачи — тоже следователи. Вот смотри… — Главврач вернулся к своему столу, вытащил из ящика пухлую папку со множеством закладок. — Это история болезни товарища Суслова Михаила Андреевича. Открываем. Детские болезни — корь и свинку — опустим. Возьмем 1937 год. Михаил Суслов, старший инспектор Центральной контрольной комиссии ВКП(б), то есть сподвижник Ежова, поступил в больницу с диагнозом «сахарный диабет, раннее поражение сосудистой системы и сосудов головного мозга». Вспомни, чем занималась ЦКК в тридцатые годы, и причина болезни станет ясна. По приказу Сталина они тысячами уничтожали самых талантливых большевиков, расстреляли всю ленинскую гвардию. А в 37-м году Сталин расстрелял Ежова и половину сотрудников ЦКК. От этого у товарища Суслова началась первая атака сахарной болезни, резко повысилось количество сахара в крови и произошло поражение сосудов головного мозга. Но это же и спасло ему жизнь — Сталин не расстрелял его и не отправил в Сибирь. — Главврач перелистнул дело до следующей закладки. — Когда Суслов поступил в больницу в следующий раз, как ты считаешь? Оказывается, в 53-м году, март месяц. У соратника Сталина, члена Президиума ЦК КПСС Суслова — снова резкое повышение сахара в крови, удар по сосудистой системе, поражение сосудов головного мозга. Почему? Потому что, как ты помнишь, в марте умер Сталин, а потом его соратники кокнули Берию. И у Суслова — атака диабета, попросту говоря — страха за жизнь. Ну а такие вещи не проходят бесследно: увеличение содержания сахара в крови и поражение сосудов головного мозга меняют психику человека. Диабетическая личность не может пить, не может есть то, что хочет, половые удовольствия крайне ограниченны. В результате его психика ущемляется, он инвалид. Во всем мире таких людей не назначают на ответственные посты — диабетическая личность становится агрессивной, она мстит окружающим за свои недуги. Суслов же, скрывая свою импотенцию и болезнь, создал легенду, что он эдакий партийный аскет, марксистский святоша. Но болезнь и неудовлетворенность требовали компенсации. Поэтому дома он избивает жену и сына и доводит обоих до алкоголизма, а на работе изводит подчиненных марксизмом…

Дальше я себя цитировать не буду, я просто показал, как из десяти сухих строк некролога возникла целая глава, в которой главный герой нащупывает первый исток очередного кремлевского заговора. И хотя после выхода книги все западные журналисты, которые брали у меня интервью, непременно спрашивали о моих тайных кремлевских осведомителях, никаких тайных каналов связи с Кремлем у меня, конечно, не было. Роман получил широкую известность, потому что в нем преемником Брежнева был предсказан Андропов — в то время, когда все западные советологи предсказывали Романова или Устинова. Но это уже относилось к их неумению читать те же советские газеты, которые читал я, когда писал «Красную площадь»…

После «Красной площади» я писал «Чужое лицо», и тут возникли трудности совсем иного рода, тут нужна была информация, которую ни в каких газетах не найдешь. Действие нескольких глав этого романа происходит на советской подводной лодке, а я ни на советской, ни на какой другой подлодке никогда не был. Как же я мог позволить себе писать то, чего я не знаю и не видел? Я не мог. Поэтому я потратил три недели на поиски советских военных моряков в Нью-Йорке и — представьте себе! — через «Дом Свободы» нашел двух советских подводников, сбежавших на Запад. Конечно, я пригласил их к себе в гости. Когда они приехали, в моей квартире стоял ящик водки, а на столе была обильная закуска. Дальнейшее, я думаю, ясно: через три дня, когда ящик с водкой опустел, я знал о быте советских подводников столько же, сколько мои гости. Включая даже такую «мелочь», как главное развлечение подводников во время многомесячного похода — тараканьи бега. Позже, когда книга была написана, мой немецкий издатель отправил ее на отзыв натовскому эксперту по советскому военно-морскому флоту и с изумлением сообщил мне, что даже этот эксперт не нашел в книге никаких технических ошибок…

Не менее интересны, я думаю, были поиски информации при работе над романами «Завтра в России» и «Кремлевская жена». Я сел писать «Завтра в России» в конце 1986 года, когда М.С. Горбачев только-только начал свою перестройку. Я выписал с радиостанции «Свобода» дайджест советской прессы, обложился советскими газетами и стал раскладывать пасьянс из тех социальных и политических сил, которые были за и против перестройки в СССР. Но никакая перестройка у меня не шла без реабилитации Бухарина и Троцкого. И где-то в десятой, кажется, главе я на эту реабилитацию решился, сам изумляясь фантастичности этого шага и отнеся эту реабилитацию куда-то на третий или даже четвертый год перестройки. Но каково же было мое изумление, когда я получил газеты с сообщением, что Горбачев уже сейчас, в 1987-м, реабилитирует и Бухарина, и Троцкого!

Действительность двигалась согласно сюжетному ходу моего романа, но опережала его во времени, и мне пришлось ускорить действие своего романа — в точном соответствии с лозунгом Горбачева об ускорении.

Впрочем, одних — как бы это сказать? — социально-политических выкладок и расчетов мало для романа, нужно было понять характер самого Михаила Сергеевича, понять, что же им движет. А сделать это, живя в Торонто, было невозможно — гигантские речи Горбачева, с которыми он выступал на заре перестройки и которые публиковались в «Правде», были, как и его книга о «новом мышлении», полны и даже переполнены шелухой партийной риторики, как речи Хрущева, Брежнева и Фиделя Кастро. Не знаю, возможно, таким образом М.С. пудрил мозги и вешал марксистско-ленинскую лапшу на уши своим коллегам по Политбюро, скрывая от них свой план реформировать совковую систему, но, так или иначе, найти живое слово в его речах было просто невозможно — сколько я их ни изучал. И тогда я выписал со «Свободы» стенограммы его речей, которые радиостанция «Свобода» записывала чуть ли не из космоса, во всяком случае — прямо с микрофонов, перед которыми Горбачев выступал в Красноярске, Иркутске и в других городах во время своих вояжей по стране. Это были речи без правки правдинских и тассовских редакторов, в них были зафиксированы и простые оговорки, и даже кашель Горбачева. И вот по этим стенограммам я смог из гигантского количества банальной коммунистической риторики вылущить то, что искал, — вкрапления живой речи, приоткрывающие подлинный характер Михаила Сергеевича. Там это было очень явственно и наглядно: десять минут абсолютно пустого коммунистического пустомельства и вдруг — минута живой, от себя речи. Или — в ответ на какой-то вопрос простых слушателей — Михаил Сергеевич говорит без начетничества, здраво и живо.

Так, с помощью этого лингвистического анализа, я смог наконец представить себе своего главного героя…

В романе «Завтра в России», который был опубликован в Нью-Йорке в «Новом русском слове» в 1988 году, мне удалось предсказать ГКЧП за три года до путча и с точностью почти до одного дня — у меня он начинается 20 августа, а в жизни начался 19-го. Но и эта неточность имеет объяснение: я просто поленился в 1986 году вычислить, что будет 20 августа 1991 года — суббота или воскресенье, и провел 20 августа мощную демократическую демонстрацию, а затем… Цитирую по книге:

20 августа… Партия продемонстрировала народу, что ее связь с армией, КГБ и милицией осталась неразрывной. Объединенные силы КГБ, армии и милиции разогнали прогорячевских демонстрантов с помощью танков, водометов и слезоточивых газов и в ночь на 21 августа произвели массовые аресты…

Местонахождение и физическое состояние самого Михаила Горячева неизвестны. Сегодня в «Правде» опубликовано правительственное сообщение, обвиняющее Запад в инспирировании беспорядков. Заявление подписано не Горячевым, а анонимным Политбюро. Многие эксперты считают, что эра горячевского правления закончилась и за Кремлевской стеной идет ожесточенная борьба за власть.

По всеобщему мнению, в ближайшее время будут официально закрыты все частные и кооперативные предприятия… и партия восстановит свой полный контроль над обществом…

Я думаю, Виталий Коротич до сих пор жалеет, что, целый год продержав у себя рукопись этого романа, так и не рискнул опубликовать его в «Огоньке». Позже оказалось, что в романе были указаны не только все составные силы, на которые опирались руководители ГКЧП, но и то, что Горбачев будет изолирован и упрятан на дачу. Правда, в романе эта дача была в Сибири, а не в Форосе…

Что еще вспомнить? Почти анекдотическую ситуацию с романом «Кремлевская жена». Я не претендую на лавры Ларисы Васильевой, автора книги «Кремлевские жены», я просто восстанавливаю хронологию публикации романов о «женах». Обязан сразу сказать, что первенство принадлежит американскому роману «Голливудские жены», который вышел году эдак в 1984-м. Потом, наверное, в 1986-м, был роман «Вашингтонские жены», тоже американский. И вот тогда мне пришла в голову идея книги «Кремлевские жены» — чисто по аналогии. Но я в то время жил в Бостоне, никаких архивных документов по Крупской, Аллилуевой и другим кремлевским женам добыть, конечно, не моги, поносившись с этой идеей, переплавил ее из замысла документального романа в роман художественный. И тут мне снова помогли газеты. В Америке в это время был довольно шумный скандал по поводу того, что Нэнси Рейган, оказывается, составляет рабочее расписание своего мужа — президента страны строго в соответствии с указаниями его личного астролога. Я вспомнил, что на Новый год все западные газеты публикуют предсказания астрологов относительно будущего каждого известного лица, — Горбачеву, помню, сразу несколько астрологов предрекали роман со шведской стюардессой.

Так из мелкого эпигонства — я имею в виду название книги «Голливудские жены», — а также из скандала относительно влияния астролога на работу президента США и новогодних газетных пророчеств родился замысел романа «Кремлевская жена», который был написан и издан в 1989 году. Я знаю, что Раису Максимовну, царство ей небесное, первые главы этого романа возмутили настолько, что она приказала закрыть журнал «Журналист», который начал печатать этот роман в июле 1991 года. Однако тут случился ГКЧП, Горбачевы оказались сначала в Форосе, а затем без власти, и журнал «Журналист», таким образом, уцелел. Но я хочу рассказать о другом. В романе суть фабулы заключается в том, что Лариса Максимовна Горячева получает предупреждение американской ясновидящей о предстоящем покушении на президента Горячева. И пытается это покушение предотвратить.

Так вот, пару лет спустя после публикации этого романа меня разыскал мой вгиковский приятель режиссер Леонид Головня, известный по фильмам «По тонкому льду», «Матерь человеческая» и другим. Леня решил экранизировать «Кремлевскую жену» и пригласил меня в Москву. Я прилетел, и в тот же день Леня повез меня в отель «Рэдиссон-Славянская» знакомить с консультантами нашего будущего фильма, сказав по дороге со значением: «Это ребята из "девятки"».

Будучи по происхождению «совком», я понял, что речь идет о Девятом управлении КГБ, которое в то время занималось охраной первых лиц государства.

Консультанты оказались молодыми плечистыми мужчинами, но и к этому я был готов, меня изумило другое, меня изумил их вопрос. Они сказали:

— Эдуард, как вы узнали об этой истории? Ведь о ней знают всего несколько человек, и все мы дали подписку о неразглашении.

Я удивился:

— О какой истории? О чем вы говорите?

— Ну как же! — сказали они. — Три года назад мы работали в «девятке», в команде, которая готовила визиты Горбачева за рубеж. Знаете, когда президент страны летит за границу, то дней за десять до него туда вылетает целая команда, которая этот визит готовит. Мы проверяем все, вплоть до канализационных люков на аэродроме, куда должен сесть самолет нашего президента. И в тот раз по его маршруту часть нашей команды полетела в Стокгольм, а часть — в Осло. Там мы все подготовили, проверили, отработали его расписание до минуты — когда он встречается с правительством, когда с прессой, когда с бизнесменами и общественностью. И вдруг — буквально накануне прилета Горбачева — ночью нас вызывает наш генерал и говорит: «Все завтрашнее расписание Горбачева отменяется, все встречи, кроме встречи с правительством». Как? Почему? Он говорит: «Наше руководство в Комитете получило шифровку из Вашингтона, из ЦРУ о том, что, согласно предсказанию их астролога, завтра на Горбачева будет совершено покушение». И мы, конечно, отменили все встречи Горбачева, мы ходили с ним рядом просто живым щитом, а потом все дали подписку о неразглашении этого инцидента. А вы? Как вы узнали об этом случае?

Убеждать их в том, что я выдумал весь сюжет романа, было бесполезно, они тоже решили, что у меня есть рука в КГБ…

Конечно, при желании за всеми этими эпизодами совпадения художественного вымысла и реальной жизни можно углядеть какую-то мистику. Но я никакой мистики тут не вижу, я думаю, что все очень просто: и жизнь, и писатель кроят свою продукцию из одного и того же исторического и социального материала, только у жизни этого материала больше, и потому в жизни многое более драматично. Но с другой стороны, менее занимательно.

Ну и, чтобы закончить про «Завтра в России» и «Кремлевскую жену», расскажу еще один эпизод. Пару лет назад в Москву прилетал Генри Киссинджер. М.С. Горбачев возил его по городу и завез на какую-то тусовку, где был и я. Так мы познакомились, я подарил Михаилу Сергеевичу свой только что вышедший «Роман о любви и терроре», а он, положив мне руку на плечо, сказал:

— Книжку я, конечно, возьму. Но все равно лучше, чем обо мне, ты ничего не написал…

Почему я так подробно говорю о рождении замысла и сборе информации ПЕРЕД написанием романа или сценария?

Потому что, на мой взгляд, автор должен знать о предмете своего рассказа в десять раз больше, чем читатель. А еще лучше, если автор знает о предмете своего рассказа абсолютно все! Вот тогда он может и имеет право писать книгу. И если у него есть литературные способности, это может быть очень интересная книга.

Хорошо, скажете вы, вот у меня есть некое послание человечеству, и я полностью изучил некий материал. Но как организовать его в роман или сценарий, как придумать интригу, сюжет, фабулу, характеры главных героев?

Если честно, то я и сам не знаю — точнее, не могу тут дать никаких технических рекомендаций. Если обратиться к моему опыту, то я лично целиком полагаюсь на товарища Гегеля, который сказал, что содержание оформлено, а форма содержательна. То есть содержание каким-то образом само находит свою форму — во всяком случае, так это происходит в моей работе. И чтобы это не выглядело кокетством, расскажу о своей работе над романом «Красный газ».

Это был мой четвертый роман, и я трусил ужасно. Потому что когда пишешь первый или второй роман и тебя еще никто не знает, то писать легко — никакой ответственности, пиши как хочешь. Но после международного успеха первых трех романов наступает мандраж уронить марку. К тому же в трех первых романах я выложил почти весь запас своих знаний по кремленологии и прочим атрибутам советской жизни и, самое главное, выпустил пар своей ненависти к коммунистическому режиму. Правда, в моем журналистском багаже оставался материал, который я еще не трогал, — Заполярье, сибирская нефть. А я считал себя докой в этой области — ведь я раз двадцать бывал в Заполярье, написал серию очерков и статей об открытии сибирской нефти, вытащил из забвения и изгойства истинного первооткрывателя тюменской нефти Фармана Курбановича Салманова, торчал на вахтах с бурильщиками в сорокаградусный мороз, кормил комаров с геологами, пил спирт с полярными летчиками и оленью кровь с ненцами…

Короче, я знал, что по части фактуры этот роман у меня в кармане.

Но завязки, фабулы, интриги и персонажей не было.

И я отправился в библиотеку — сначала Нью-Йоркскую публичную, а затем в библиотеку Колумбийского университета. Должен попутно заметить, что эта библиотека меня потрясла. Девять этажей двух гигантских книгохранилищ совершенно открыты для студентов — вы можете просто поселиться в этих хранилищах, брать с полок книги, работать с ними прямо там же, в хранилище, ставить обратно на полку и брать новую книгу. А можете на тележке вывезти в читальный зал хоть сотню книг и читать их с утра до ночи или ксерокопировать…

И вот ровно три месяца я ежедневно, как на службе, отсиживал в этой библиотеке по десять — двенадцать часов. Я прочел не просто все, а абсолютно все, что было опубликовано за последние двести лет по-русски и по-английски о жизни эскимосов. Все книги, отчеты географических экспедиций Мильтона, Миллера и Георги, журнальные и газетные публикации. Я не пропускал ничего, буквально утюжа полки с литературой по эскимосам — как советским, так и американским. И все интересное, что мне попадалось, все этнографические и прочие подробности жизни и быта эскимосов я старательно переписывал в свои блокноты. Можно сказать, что я просто заливал свои баки этим материалом, ожидая, когда — то ли от переполнения, то ли от какой-нибудь искры — весь этот материал вспыхнет во мне единым замыслом.

И что вы думаете? В конце третьего месяца, когда жена решила, что я завел роман с какой-то студенткой Колумбийского университета (а там и правда было в кого влюбиться!..), так вот, в конце третьего месяца моего заточения в библиотеке Колумбийского университета я наткнулся на маленькую ветхую книжонку «Ненецкие сказки и былины» издания 1933 года. И в этой книжке прочел былину о семи ненецких братьях-богатырях и их семи сестрах. Однажды, вернувшись с охоты, братья обнаружили, что враги разрушили их чумы, угнали их оленей, а над сестрами надругались. Братья вскочили на ездовых оленей, догнали врагов и… Цитирую: «Сколько врагов было, всех перебили. У живых уши и хотэ отрезали и заставили их эти хотэ съесть. Так наши отцы за свою кровь и позор мстили, так сыновья и делают!»

Когда я прочел эти строки, я пришел домой и сказал:

— Все, у меня есть фабула романа, завтра я сажусь его писать.

И действительно, эти три строки о жестокой и оригинальной ненецкой мести стали пружиной всего романа, они как бы «навернули» на себя весь остальной экзотический материал. Книга вышла сразу не то на четырнадцати, не то на шестнадцати языках, иные американские критики в своих восторгах по поводу этой экзотики заходили так далеко, что приписывали книге «смак прозы Хемингуэя»…

Теперь несколько слов о бытовых вопросах нашего ремесла.

Конечно, в истории полно примеров самых экстравагантных манер писательской работы. Кто-то может писать только стоя, кто-то — лежа, еще кто-то — лишь под кайфом, четвертый—ночью.

Я рассказываю здесь о себе.

Я позволяю себе работать только днем, с утра, после восьмичасового сна, зарядки, душа и фруктового салата. То есть я должен быть чист, выбрит, бодр и заряжен энергией и глюкозой, как боксер перед выходом на ринг. При этом я всегда вспоминаю своего друга — бостонского экстрасенса Александра Тетельбойма, который в 1989 году вытащил меня с того света. Как-то мы с ним разговорились о его диете и образе жизни, он сказал:

— Знаете, я лечу людей своей энергией. Поэтому я должен быть абсолютно здоровым человеком, и моя энергия, которую я передаю людям, должна быть абсолютно чистая. Я обязан соблюдать здоровую диету, не пить, не курить, заниматься спортом…

Так вот, я считаю, что текст любого автора заряжен его энергетикой. Ведь даже самим порядком слов и музыкой каждого слова я могу регулировать дыхание читателя.

Ну а если признать, что наши тексты несут читателю нашу энергетику, то мы, авторы, просто обязаны быть здоровы, мы не имеем права садиться за работу подшофе или в раздраженном состоянии…

При этом крайне желательно еще и обогатить эту энергетику озоном, солнцем, то есть работать не в городе, насыщенном нервной и чаще всего негативной энергетикой постоянного людского стресса, а за городом, на море или в лесу. Я, например, родился в городе и вообще считаю себя горожанином. Но работа в лесу — самая плодотворная, это я проверял многократно. Порой, когда эпизод не шел, я даже становился под лесной дуб и на манер древних витязей просил у него энергию, подзарядку. И — можете представить — получал!..

Сегодня в русскую литературу проникает западная манера употреблять в тексте матерные выражения. Я и сам этим пользуюсь иногда в диалогах, когда вынужден передать характер речи российских чиновников. Воспитанный в духе реализма, я и стремлюсь к оптимальному реализму, и я не знаю в России чиновников, которые не употребляют мат в своих разговорах. Хотя в моей авторской ремарке я всегда пытаюсь компенсировать эту грязь чистотой и образностью слога. Потому что, на мой взгляд (и по мнению многих экстрасенсов), мат, матерные ругательства заряжены негативной, грязной энергетикой. Именно потому многие читатели порой говорят: «Это отталкивающая книга!» Их отталкивает грязная энергетика самого текста…

Еще одна рекомендация — работать без спешки. Я понимаю, что начинающим писателям нужно зарабатывать на жизнь, что они спешат сдать рукопись… Нет! Работать нужно так, словно ты уже миллионер и можешь себе позволить над каждой главой и над каждой страницей сидеть столько, сколько нужно, чтобы затем, перечтя свой текст, ты мог сказать себе: «Ай да Пушкин! Ай да сукин сын!» То есть вещь должна писать себя сама, и нельзя ее подхлестывать, торопить — даже если ты живешь, как я в 1974-м, на рубль в день. И вещью этой нужно заниматься полностью, роман, мне кажется, нельзя написать урывками, между делом. Даже гениальный Ф.М., решив писать «Бедные люди», в 26 лет уволился с работы, снял комнату и полтора года занимался только этой работой…

На этом я пока закончу свои назидания или откровения — это уж как кому покажется. В заключение напомню только об одном. Как сказано в Святом Писании, в начале было Слово. Следовательно, и Он, Всевышний, в каком-то смысле был литератором. И то, что земля, небо и все остальное были созданы по слову Его, свидетельствует о силе слова, его — практически — божественном и мистическом могуществе. Словом можно творить жизнь, землю, небо, звезды.

Но словом можно и убивать.

Я призываю вас не делать этого — ни словом, ни кинокадром, ни помыслом.

Книги Эдуарда Тополя

КРАСНАЯ ПЛОЩАДЬ — 1982 год. Расследование загадочной гибели первого заместителя Председателя КГБ приводит к раскрытию кремлевского заговора и дает живую и достоверную панораму жизни советской империи. Роман предсказал преемника Брежнева и стал международным бестселлером и классическим политическим триллером.

ЖУРНАЛИСТ ДЛЯ БРЕЖНЕВА — Исчезновение известного журналиста «Комсомольской правды» ведет следователей в самые теневые области советской экономики, коррупции и наркоторговли. Лихой детектив с юмористическими эпизодами, перекочевавшими в фильм «Черный квадрат» и др.

ЧУЖОЕ ЛИЦО — Романтическая любовь русского эмигранта и начинающей американской актрисы, заброшенных в СССР со шпионской миссией. Трогательный и захватывающий триллер на фоне последней декады «холодной войны», создания суперсекретных вооружений и совковой жизни.

КРАСНЫЙ ГАЗ — Череда загадочных убийств в Заполярье ставит под угрозу открытие транссибирского газопровода. Классический детектив на фоне леденящей заполярной экзотики и горячих сердечных страстей.

ЗАВТРА В РОССИИ — Покушение на Генерального секретаря ЦК КПСС ставит под угрозу будущее всей России. Роман, опубликованный в США в 1987 году, с точностью до одного дня предсказал путч ГКЧП и все перипетии антигорбачевского заговора, вплоть до изоляции Горбачева на даче. Политический триллер, любовный треугольник и первая попытка предугадать судьбу перестройки,

КРЕМЛЕВСКАЯ ЖЕНА — Получив предупреждение американского астролога о возможности покушения на президента СССР, его жена и милицейский следователь Анна Ковина пытаются спасти президента и раскрывают очередной кремлевский заговор. Политический детектив в сочетании с романтической любовной историей.

РОССИЯ В ПОСТЕЛИ — книга-шутка, ставшая классикой эротической литературы о сексе в СССР.

РУССКАЯ СЕМЕРКА — Две американки приезжают в СССР, чтобы с помощью фиктивного брака вывезти последнего отпрыска старого дворянского рода. А он оказывается «афганцем»… Суровая правда о солдатах-«афганцах» в сочетании с неожиданной любовью и чередой опаснейших приключений.

ЛЮБОЖИД—роман о русско-еврейской любви, ненависти и сексе. Первый том «Эмигрантской трилогии».

РУССКАЯ ДИВА — вариант романа «Любожид», написанный автором для зарубежного издания. От «Любожида» отличается более напряженной любовной историей. Автор ставит этот роман выше «Любожида».

РИМСКИЙ ПЕРИОД, или ОХОТА НА ВАМПИРА — Первые приключения русских эмигрантов на Западе, роковой любовный треугольник, драматическая охота за вампиром-террористом. Второй том «Эмигрантской трилогии».

МОСКОВСКИЙ ПОЛЕТ — После двенадцати лет жизни в США эмигрант возвращается в Россию в перестроечном августе 1989 года и ищет оставленную здесь женщину своей жизни. Сочетание политического триллера и типично тополевской грустно-романтической любовной драмы. Последний том «Эмигрантской трилогии».

ОХОТА ЗА РУССКОЙ МАФИЕЙ, УБИЙЦА НА ЭКСПОРТ — короткие повести о «русской мафии» в США. Документальны, аутентичны и по-тополевски лиричны.

КИТАЙСКИЙ ПРОЕЗД — сатирически-политический триллер о последней избирательной кампании Ель Дзына и его ближайшего окружения — Чер Мыр Дина, Чу Бай-Сана, Тан Эль, Ю-Лужа и др. Американский бизнесмен прилетает в Россию в разгар выборов президента, попадает в водоворот российского политического и криминального передела и находит свою последнюю роковую любовь…

ИГРА В КИНО — лирические мемуары о работе в советском кино и попытках пробиться в Голливуд. Книга по-тополевски захватывает с первой страницы и подкупает своей искренностью. В сборник включены юношеские стихи, рассказы для серьезных детей и несерьезных взрослых.

ВЛЮБЛЕННЫЙ ДОСТОЕВСКИЙ — сборник лирических повестей для кино и театра: «Любовь с первого взгляда», «Уроки музыки», «Ошибки юности», «Влюбленный Достоевский» и др.

ЖЕНСКОЕ ВРЕМЯ, или ВОЙНА ПОЛОВ — роман об экстрасенсах, сочетание мистики и политики, телепатии и реальных любовных страстей.

НОВАЯ РОССИЯ В ПОСТЕЛИ — Пять вечеров в борделе «У Аннушки», клубные девушки, интимные семинары в сауне молодых психологов и психиатров, опыт сексуальной биографии 26-летней женщины и многое-многое другое… — вот феноменальная исповедь молодого поколения, записанная автором и собранная им в мозаику нашей сегодняшней жизни.

Я ХОЧУ ТВОЮ ДЕВУШКУ — два тома драматических, лирических и комических историй о любви, измене, ревности и других страстях.

СВОБОДНЫЙ ПОЛЕТ ОДИНОКОЙ БЛОНДИНКИ — два тома захватывающих приключений русской девушки в России и Европе — роковая любовь, криминальные авантюры, нищета и роскошь, от тверской деревни и Москвы до Парижа, Марбельи, Канн и Монако…

НЕВИННАЯ НАСТЯ, или СТО ПЕРВЫХ МУЖЧИН — исповедь московской Лолиты.

НАСТОЯЩАЯ ЛЮБОВЬ — невыдуманные истории о любви.

У.Е. — откровенный роман с адреналином, сексапилом, терроризмом, флоридским коктейлем и ядом.

РОМАН О ЛЮБВИ И ТЕРРОРЕ, или ДВОЕ В «НОРД-ОСТЕ» — истории любви в роковые часы «Норд-Оста». Тайная любовь Мовсара Бараева. Жених из Оклахомы — свадьба или смерть? Страсти под пистолетом и другие откровения и исповеди.

ИНТИМНЫЕ СВЯЗИ — 25-я книга Э. Тополя

Примечания

1

Справка: «Ханкала — населенный пункт и ж.-д. станция в 7 километрах от Грозного и в 1,5 км от военного аэродрома «Северный». От самого городка остались несколько дворов, а Ханкала превратилась в главную базу российских войск в Чечне. Там расположены Объединенный штаб группировки (87 тыс. чел.), госпиталь, военная прокуратура, органы ФСБ и др. Охраняется в несколько кругов периметрами из колючей проволоки, сетями блокпостов, минных полей и пр. Заставы напоминают передовую времен Первой мировой: обшитые горбылем окопы и ходы сообщения полного профиля, присыпанные грунтом блиндажи в несколько накатов, сторожевые вышки. Все это обнесено высоким земляным валом, подобраться к которому вплотную мешает глубокий ров. Основа огневой мощи такой мини-крепости — танки и БТР. А в глубине следующего рубежа обороны можно разглядеть огневые позиции многочисленных самоходок. Ну и бескрайние минные поля вокруг, иногда отмеченные табличками. Над базой непрерывно кружат патрульные вертолеты, регулярно выбрасывая тепловые ловушки. Они предназначены для обмана системы наведения зенитной ракеты типа «стингера», которая летит на тепло. Но самой лучшей защитой Ханкалы служит непролазная после дождей грязь, которую с великим трудом преодолевают даже бэтээры…» «Еженедельный журнал», № 14, 2002 г.

Content

Тополь Эдуард Интимные связи

Интимные связи

Ангел с небес

Монтана

Ванечка

Пластит

Послесловие, или технология нашего ремесла

Книги Эдуарда Тополя

Примечания