Джулиан Феллоуз

Снобы

Милой Эмме и Перегрину, а еще – дражайшему Микки, без которого эта книга была бы невозможна

ЧАСТЬ ПЕРВАЯ

Impetuoso-Fiero <>

Глава первая

Не знаю, как вышло, что Изабел Истон свела знакомство с Эдит Лэвери. Вероятно, у них был общий знакомый, или они вместе заседали в каком-нибудь благотворительном обществе, а может быть, просто ходили в одну парикмахерскую. Но я помню, что довольно давно, буквально с самого начала, по какой-то причине Изабел решила, что Эдит – это такая немного необычная особа, обществом которой можно гордиться и понемногу угощать ею своих соседей из ближних поместий. Последующие события, конечно, подтвердили ее правоту, но когда я впервые встретил Эдит, ничто не предвещало ее большого будущего. Эдит, вне сомнения, уже тогда была весьма привлекательна, но все же не настолько, насколько она стала хороша позже, когда, как говорят модельеры, нашла свой стиль. Она была превосходным образчиком своего типа: светловолосая англичанка с приятными манерами.

Я знал Изабел Истон с раннего детства, мы вместе росли в Гемпшире и с тех пор поддерживали ту уютную нетребовательную дружбу, основу которой может составить только давнее знакомство. У нас было очень мало общего, но мы по пальцам могли сосчитать людей, которые помнили нас, когда нам было лет по девять и мы еще катались на пони, а потому нам приятно было встретиться время от времени. После университета я стал актером, а Изабел вышла замуж за биржевого брокера и переехала в Суссекс, так что наши пути редко пересекались. Мы жили в разных мирах, но Изабел льстило то, что к ней иногда заезжает на пару дней актер, которого показывают по телевизору (хотя так уж сложилось, что никто из ее друзей фильмов с моим участием не видел), а что до меня, то мне иной раз было приятно провести выходные с подругой моих детских игр.

Я оказался в Суссексе и в тот раз, когда Эдит впервые приехала к ним погостить, и могу свидетельствовать, что Изабел с большим энтузиазмом встречала свою новую подругу, пусть даже некоторые из наименее великодушных ее знакомых и отрицали это впоследствии. И радость ее была неподдельной: «Эту девушку ждет необычное будущее. В ней что-то есть». Изабел любила выражаться так, будто ей доступно некое тайное знание устройства мира. Я вспомнил эту ее фразу полчаса спустя, когда Эдит выходила из машины. Казалось, что миловидная внешность и мягкое обаяние – это все, что у нее есть, но я склонен был согласиться с нашей хозяйкой. Если сейчас оглянуться назад и задуматься, то некий намек на то, что должно было вскоре произойти, можно было усмотреть в форме ее губ. Рот Эдит был словно граненое стекло – четко очерченные, скульптурно вылепленные губы, напоминающее о кинозвездах сороковых годов. И еще – ее кожа. Англичане, как правило, вспоминают о коже в тех случаях, когда уже совершенно нечего больше похвалить. О хорошем цвете лица зачастую подолгу разглагольствуют, к примеру, когда речь заходит о тех членах королевской семьи, кому менее прочих повезло с внешностью. Как бы там ни было, у Эдит был самый восхитительный цвет лица, какой мне доводилось видеть: прохладные, чистые, пастельные тона словно под тонким и безупречно гладким слоем воска. Всю жизнь я питал слабость к красивым людям, и мне кажется, я стал на сторону Эдит в тот самый миг, когда впервые залюбовался ее лицом. В любом случае Изабел суждено было стать одним из тех пророков, что сами претворяют в жизнь собственные предсказания, потому что именно она отвезла Эдит в Бротон.

Бротон-Холл, да, да, тот самый дом Бротонов, был той незаживающей раной, что отравляла жизнь Истонов в Суссексе. Сперва бароны, затем – графы Бротоны, а позже, с 1879 года, – маркизы Акфильдские. Бротоны царили в этой части Восточного Суссекса намного дольше, чем большинство знатных фамилий Кента, Суррея, Эссекса и других ближайших к Лондону графств. Еще лет сто назад их соседи и вассалы, скромные фермеры, кое-как перебивались скудными плодами равнинной и болотистой земли у подножия холмов, но автомобильные и железные дороги, а также появление возможности работать в городе, а выходные проводить за городом, привели сюда толпы нуворишей, и, как Байрон в свое время, Бротоны однажды утром проснулись знаменитыми. И очень скоро, для того чтобы принадлежать к «высшему свету», той или иной семье просто необходимо было значиться в списке гостей Бротон-Холла. По совести говоря, эта семья не искала известности, по крайней мере сначала, но будучи самыми заметными аристократами в этой стремительно богатеющей местности, они не могли уйти от своей судьбы.

Им повезло не только в этом. Два брачных союза – один с дочерью банкира, другой с наследницей значительной части Сан-Франциско – помогли семейному кораблю Бротонов пересечь бурное море сельскохозяйственной депрессии и Первой мировой войны. В отличие от многих подобных родов, они почти полностью сохранили свою лондонскую недвижимость, а разнообразные манипуляции с собственностью в шестидесятые вынесли их к сравнительно безопасным берегам тэтчеровской Британии. Затем, когда социалисты и вправду начали пересматривать свои взгляды, они, к счастью для всех представителей высших классов, получили новое рождение и стали «Новыми Лейбористами», оказавшись значительно сговорчивее своих алчных политических предшественников. В общем, Бротоны представляли собой живой пример уцелевшей английской аристократической семьи. Они достигли 1990-х, практически не утратив ни престижа, ни – что еще важнее – своих владений.

Не то чтобы Истонам претило богатство или знатность Бротонов, – напротив, они боготворили своих родовитых соседей. Нет, вся беда была в том, что хоть они и жили всего в двух милях от Бротон-Холла и сколько бы Изабел ни говорила подружкам за ланчем на Уолтон-стрит, как им повезло – живут «буквально по соседству», но за три с половиной года Истонам так и не удалось ни ступить на эту благословенную землю, ни познакомиться с кем-нибудь из членов семейства.

Конечно, Дэвид Истон – не первый представитель верхушки среднего класса, обнаруживший, что в Лондоне поддерживать иллюзию аристократического происхождения значительно проще, чем среди жителей сельских поместий. Беда была в том, что, много лет обедая в клубе «Брукс», проводя вечера в «Аннабеллс», посещая скачки по субботам и во всеуслышание заявляя о своем неприятии современного, «мобильного» общества, он совершенно упустил из виду, что и сам является плодом этого общества. Такое впечатление, что он забыл о том, что его отец был управляющим на мелкой мебельной фабрике где-то в центральных графствах и родителям не без труда далось его обучение в Ардинглай[1]. Ко времени нашего знакомства, мне кажется, он бы искренне удивился, не найдя своего имени в «Дебретте»[2]. Помнится, как-то мне попалась на глаза статья, где приводились слова Роди Льюэллина, – тот жаловался, что ему не довелось учиться в Итоне (в отличие от его старшего брата), а ведь именно в Итоне человек находит себе друзей на всю жизнь. Как раз в этот момент мимо моего кресла проходил Дэвид. «Очень верно, – сказал он. – Не могу не согласиться». Я оглянулся, чтобы перехватить взгляд Изабелы, но по тому, с каким сочувствием она кивнула, понял, что она не разделяет моей иронии и полностью поддерживает мужа.

Со стороны порой кажется, что для брака жизненно важно, чтобы супруги разделяли иллюзии друг друга. Обычно Дэвиду ничего не грозило благодаря удачному сочетанию доброты Изабел и безразличия лондонских салонных львиц, которым все равно, о чем говорят их гости, – лишь бы они были в состоянии поглощать выставленную на стол еду и поддерживать беседу; но ему бывало по-настоящему мучительно больно, когда на званом ужине его начинали расспрашивать о последнем путешествии Чарльза Бротона в Италию или о том, удается ли новому мужу Кэролайн прижиться в семье, а ему в ответ приходится бормотать, что он с Бротонами не слишком близко знаком.

– Удивительно, просто невероятно, – немедленно следовал ответ. – А мне казалось, вы соседи.

Но даже утверждая, что не слишком близко знаком с Бротонами, Дэвид кривил душой. Он был с ними совсем не знаком.

Однажды, на коктейле на Итон-сквер, он высказался об этом семействе, а в ответ услышал:

– Смотрите, вон там – это же Чарльз! Вы просто обязаны меня ему представить – посмотрим, вспомнит ли он, где мы встречались в прошлый раз.

И Дэвиду пришлось сказать, что ему нехорошо (что более-менее соответствовало истине), отправиться домой и пропустить блестящий ужин, на который компания отправлялась в полном составе. В последнее время у него вошло в привычку принимать этакий слегка пренебрежительный вид когда речь заходила о Бротонах. Он не участвовал в беседе, и его молчание было громче любых слов, как будто именно он, Дэвид Истон, предпочел бы не заводить знакомства с этой семьей. Будто он уже пробовал их, и они пришлись ему не по вкусу. Хотя в действительности все обстояло ровно наоборот. Отдавая Дэвиду должное, я обязан сказать, что все эти неутоленные светские амбиции оставались для его сознания такой же тайной, какой они должны были оставаться для нас. Или, по крайней мере мне так казалось, когда я наблюдал, как он застегивает свое пальто из «Бабур» и свистом подзывает собак.

Так что неудивительно, что только Эдит могла предложить съездить в Бротон-Холл. Изабел спросила нас за завтраком в субботу, чем бы мы хотели заняться, а Эдит поинтересовалась в ответ, нет ли поблизости какой-нибудь местной «величественной твердыни», и если есть, то, может быть, туда и съездить? Она посмотрела на меня.

– Я не против, – отозвался я.

Я заметил, как Изабел бросила взгляд на Дэвида, с головой ушедшего в «Телеграф» на том конце стола. Я знал о ситуации с Бротонами, и Изабел знала, что я знаю, хотя, будучи англичанами, мы, естественно, никогда это не обсуждали. Так уж вышло, что я пару раз встречал Чарльза Бротона, не блещущего сообразительностью увальня, в Лондоне, на этих чудовищных вечерах, где шоу-бизнес и общество сходятся, но, как это случается при слиянии двух рек, редко смешиваются. Это мимолетное знакомство я держал в тайне от Изабел, не желая сыпать ей соль на рану.

– Дэвид? – произнесла она.

Он перевернул страницу широким, исполненным безразличия жестом.

– Езжайте, если хотите. Мне еще надо в Льюс. Саттон опять потерял крышку от бензобака газонокосилки. Ест он их, что ли.

– Я могу заняться этим в понедельник.

– Не стоит. Мне все равно нужно еще пару картриджей. – Он посмотрел на нее. – Нет, правда, ты поезжай.

В его взгляде читался упрек, Изабел в ответ состроила такую мину, будто ей выкручивают руки. А дело было в том, что между ними существовало молчаливое соглашение не появляться в этом доме в качестве «простонародья» с билетами в руках. Сперва Дэвид избегал этого, потому что рассчитывал вскорости узнать семейство поближе и ему не хотелось рисковать – первая встреча ни в коем случае не должна была произойти при неудачных обстоятельствах. Но проходили месяцы, годы, и непосещение этого дома постепенно стало чем-то вроде принципа, как будто Дэвид не хотел давать Бротонам возможности злорадствовать, увидев, как он платит немалые деньги за то, что по праву причитается ему бесплатно. Но Изабел была прагматичнее мужа – женщины вообще прагматичнее мужчин, – и она постепенно сжилась с мыслью, что им предстоит занять «подобающее положение в этих краях» с некоторым запозданием. И теперь ей было просто любопытно своими глазами увидеть владения, ставшие символом непрочности их собственного положения в обществе. Особенно уговаривать ее не пришлось. Втроем мы погрузились в «рено» не первой молодости и отправились в путь.

Я спросил Эдит, много ли она знает о Суссексе.

– Не очень. У меня одно время был друг в Чичестере.

– Это модный уголок.

– Правда? Я не знала, что у графств одни уголки моднее других. В этом есть что-то американское. Как хорошие и плохие столики в ресторане.

– Вы знаете Америку?

– Я прожила несколько месяцев в Лос-Анджелесе после школы.

– Зачем?

Эдит рассмеялась:

– Почему бы и нет? Зачем люди едут куда-то в семнадцать лет?

– Я не знаю, зачем ехать в Лос-Анджелес. Чтобы стать кинозвездой разве что.

– А может, я и хотела стать кинозвездой. – Она улыбнулась мне с едва уловимой грустью (позже я понял, что это очень характерное ее выражение лица), и я заметил, что глаза у нее не голубые, а скорее дымчато-серые.

Мы свернули на широкую, усыпанную гравием дорожку, проехав между двумя каменными колоннами, увенчанными свинцовыми оленьими головами – с рогами, все как полагается. Изабел остановила машину.

– Потрясающе, не правда ли! – сказала она.

Перед нами воздвиглись внушительные стены Бротон-Холла. Эдит восхищенно улыбнулась, и мы поехали дальше. Она не сочла дом изумительным, да и я тоже, хотя в своем роде он производил впечатление. В любом случае, он был очень большой. Казалось, его спроектировал предшественник Альберта Спира, родом из восемнадцатого века. Основную часть здания, гигантский гранитный куб, соединяли с двумя кубами поменьше приземистые и громоздкие колоннады. К сожалению, кто-то из Бротонов в девятнадцатом веке снял с окон частые переплеты и заменил их на цельные зеркальные стекла, и теперь они слепо воззрились на парк пустыми глазницами. По углам дома высились четыре купола, как наблюдательные вышки в концентрационном лагере. В целом здание не столько дополняло вид, сколько загромождало его.

Машина остановилась, довольно хрустнув гравием.

– С чего начнем, с дома или с сада? – Изабел, как советский военный инспектор, попавший на военную базу НАТО в разгар холодной войны, была намерена ничего не упустить.

Эдит пожала плечами:

– А в доме есть на что смотреть?

– Непременно, – твердо отозвалась Изабел и уверенно направилась к двери, которую сжимала в объятьях массивная, изогнутая подковой лестница, ведущая в бельэтаж Грубо обработанный гранит поглотил Изабел, и мы покорно последовали за ней.

Одной из любимейших историй Эдит навсегда останется рассказ о том, как впервые она попала в Бротон, купив входной билет, и от личной жизни обитателей ее отделял красный канат на металлических стойках.

– Хотя, – добавляла она со своей забавной усмешкой, – личной жизнью этот дом никогда не был особенно богат.

Бывают на свете дома, настолько полные духом личности того, кто их построил, и всепроникающим запахом жизней, прошедших в этих стенах, что посетитель чувствует себя то ли взломщиком, то ли призраком, исподтишка наблюдающим за жизнью обитателей, выпытывающим их секреты. Бротон не принадлежал к этому типу. От фундамента до каминной решетки и конька крыши он был создан с одной лишь целью: производить впечатление на посторонних. И надо сказать, к концу двадцатого столетия его роль совсем не изменилась. Единственная разница состояла в том, что теперь посторонние покупали билеты, вместо того чтобы подкупить экономку.

Однако современному посетителю великолепие парадных залов открывается не сразу, и холодная, сырая комната, куда мы вошли (позже мы узнали, что она зовется Нижний Холл), показалась нам не уютнее пустого стадиона. Жесткие даже на вид стулья для лакеев выстроились вдоль стен, вызывая в воображении бесконечные часы ожидания, проведенные на этих стульях и наполненные неизбывной скукой; пол был выложен стертыми каменными плитами, а посередине комнаты находился длинный черный стол. Кроме четырех грязных видов Венеции в стиле Каналетто, только похуже, на стенах больше ничего не было. Как и все остальные помещения в Бротоне, эта комната была совершенно немыслимых размеров, и мы трое чувствовали себя добывайками.

Из Нижнего Холла, сжимая в руках путеводители, мы поднялись по Большой Лестнице, чьи резные дубовые пролеты неуклюже карабкались вверх, обогнули массивную и довольно унылую бронзовую статую умирающего раба, затем пересекли широкую верхнюю площадку и попали сначала в Мраморный Зал, широкое помещение, занимающее два этажа: с четырех сторон его окружала галерея с балюстрадой. Если бы мы поднялись по внешней лестнице, дугой огибающей здание, именно этот зал, задуманный так, чтобы подавлять входящего, первым приветствовал бы нас в Бротон-Холле. Оттуда мы прошли в Красную Гостиную, еще одну огромную комнату – здесь стены были оклеены тиснеными малиновыми обоями, а потолок украшала тяжелая красно-коричневая лепнина, оттененная золотом.

– Чур, мне тикку из цыпленка! – воскликнула Эдит.

Я рассмеялся. Она была права: комната очень походила на гигантский индийский ресторан.

Изабел открыла путеводитель и начала читать вслух тоном учительницы географии:

– «Обои, украшающие стены Красной Гостиной, сохранились со времен постройки, этим интерьером Бротон-Холл гордится по праву. Позолоченные сервировочные столики созданы Уильямом Кентом специально для этого помещения в тысяча семьсот тридцать девятом году. Морские мотивы в украшении резных трюмо посвящены назначению третьего графа Бротона в британское посольство в Португалии в тысяча семьсот тридцать седьмом году. В память об этом графе в Гостиной, которую он считал своей любимой комнатой, находится его парадный портрет кисти Джарвиса, рядом с портретом его жены кисти Хадсона, картины расположены по обеим сторонам итальянского камина».

Мы с Эдит рассматривали картины. Портрету леди Бротон автор попытался придать некоторую живость, поместив молодую даму с тяжелыми чертами лица и крупными руками, держащими летнюю шляпу с широкими полями, на цветущий луг.

– К нам в спортзал ходит точно такая же женщина, – сказала Эдит. – Она постоянно пытается продать мне билеты лотереи консерваторов.

Изабел продолжала бубнить:

– «Шкаф у южной стены работы Буля, он был получен в подарок от Мари-Жозеф де Сакс, дофины Франции, для невесты пятого графа Бротона по случаю свадьбы. В простенке между окнами…»

Я подошел к упомянутым окнам и взглянул вниз, на парк. Стоял один из тех знойных, гнетущих августовских дней, когда деревья будто изнывают под гнетом листвы и сплошная зелень сельского пейзажа кажется давящей и душной. Пока я смотрел, из-за угла дома вышел мужчина. Несмотря на жару, он был одет в вельветовые брюки, твидовый пиджак и один из этих коричневых фетровых котелков, которые английские сельские джентльмены считают неотразимыми. Он поднял голову, и я узнал его: это был Чарльз Бротон. Он едва бросил взгляд в мою сторону и отвернулся, но потом остановился и уставился на меня. Я подумал, что он, наверное, вспомнил меня, и поднял руку в знак приветствия, он ответил мне тем же, а затем пошел по своим делам.

– Кто это был? – спросила Эдит. Она стояла позади меня, оставив Изабел наедине с ее молитвами.

– Чарльз Бротон.

– Один из сыновей графа?

– Единственный сын, насколько я знаю.

– Он пригласит нас на чай?

– Не думаю. Он видит меня третий раз в жизни.

Чарльз не пригласил нас на чай, и я уверен, что он и не вспомнил бы обо мне, если бы мы не столкнулись с ним по дороге к машине. Он разговаривал с одним из садовников, которые во множестве прохаживались в саду, и закончил как раз в тот момент, когда мы проходили через двор.

– Привет, – кивнул он вполне дружелюбно. – Что вы здесь делаете? – Он явно забыл, как меня зовут и, скорее всего, где мы встречались, но держался очень мило и подождал, пока его представят остальным.

Изабел это неожиданное путешествие в Страну, Где Сбываются Мечты, застигло врасплох, и теперь она лихорадочно подыскивала фразу, которая бы навеки пленила Чарльза своей оригинальностью и привела к незамедлительному зарождению близкой дружбы. Но вдохновение ее не посетило.

– Он остановился у нас. Мы живем в двух милях отсюда, – незамысловато объяснила она.

– Правда? Вы часто бываете в этих краях?

– Мы здесь все время.

– А, – отозвался Чарльз и повернулся к Эдит. – Вы тоже из местных?

Она улыбнулась:

– Не волнуйтесь, меня можно не опасаться. Я живу в Лондоне.

Он рассмеялся, и его дородное открытое лицо на мгновение стало довольно привлекательным. Он снял шляпу и явил нам те самые светлые, как у Руперта Брука, волнистые локоны на затылке, что так характерны для английских аристократов.

– Надеюсь, дом вам понравился.

Эдит улыбнулась и ничего не сказала, предоставив Изабел выкладывать глупые сведения, почерпнутые из путеводителя.

Я, извинившись, вмешался:

– Нам пора. Дэвид будет за нас волноваться. И мы все снова принялись улыбаться и кивать, потом обменялись легкими рукопожатиями и несколько минут спустя уже были в пути.

– Ты не говорил, что знаком с Чарльзом Бротоном, – произнесла Изабел без выражения.

– Я и не знаком.

– Ты не говорил, что встречался с ним.

– Разве?

Хотя, естественно, я прекрасно знал, что не говорил. Остаток пути Изабел вела машину молча. Эдит, сидевшая впереди, обернулась ко мне и скорчила гримасу – опустила уголки рта и поджала губы, будто говоря «ну вот и все, приехали». Было очевидно, что я допустил серьезный промах, и до конца выходных Изабел держалась со мной подчеркнуто холодно.

Глава вторая

Эдит Лэвери была дочерью преуспевающего бухгалтера, внука еврейского эмигранта; тот приехал в Англию в 1905 году из России, спасаясь от погромов. Я так и не слышал от них фамилии деда – Леви, наверное, или Левин. Во всяком случае, портретист времен короля Эдуарда, сэр Джон Лэвери, вдохновил их сменить фамилию. Когда их спрашивали, состоят ли они с этим художником в родстве, Лэвери неизменно отвечали: «Разве что в очень отдаленном», таким образом связывая себя с английской аристократической семьей, но избегая сомнительных притязаний. У англичан так принято – на вопрос, знакомы ли они с такими-то, отвечать: «Да, но вряд ли они меня вспомнят» или «Ну, мы встречались, но я их толком не знаю» – в тех случаях, когда они попросту незнакомы. Все это из-за подсознательного стремления к утешительной иллюзии, что Англия, точнее – Англия аристократии и обеспеченной буржуазии опутана миллионами невидимых шелковых нитей, которые сплетают эти слои в блестящее общество, средоточие высоких должностей, власти и бесконечных родословных, куда остальным путь заказан. При этом они почти не кривят душой, потому что, как правило, хорошо понимают друг друга. Для англичанина определенного воспитания фраза «Ну, мы встречались, но я их толком не знаю» означает «Мы не знакомы».

Миссис Лэвери, мать Эдит, супруга очень любила, но считала себя птицей совершенно иного полета. Ее отец был полковником в индийской армии, но интересная подробность заключалась в том, что, в свою очередь, его мать была правнучкой банкира-баронета. Миссис Лэвери была во многих отношениях очень славной женщиной, но ее снобизм граничил с помешательством, и даже такое смутное родство, как нижайший из возможных рангов наследования, согревало ей сердце ощущением принадлежности к тому кругу избранных, где ее бедный муж навеки обречен быть чужаком. Мистер Лэвери не обижался за это на жену. Нисколько. Напротив, он ею гордился. В конце концов, она была статная, красивая женщина, умела одеваться, и если ее притязания и вызывали у него какие-то чувства, то его скорее забавляло, что слова noblesse oblige[3] (одно из любимейших выражений миссис Лэвери) могут иметь хоть какое-то отношение к его семье.

Они жили в большой квартире в Элм-Парк-Гарденз, которая находилась слишком близко к сомнительной стороне Челси и вообще была миссис Лэвери не совсем по вкусу. И все-таки это был не Фулем и даже не Бэттерси, эти названия только начали появляться на воображаемой карте миссис Лэвери. Ощущение новизны все еще будоражило ей кровь, как бесстрашному исследователю, все дальше и дальше уходящему от последних оплотов цивилизации, – каждый раз, как ее приглашали на обед семейные дети кого-нибудь из ее друзей. Она во все уши слушала их рассуждения о том, как хорошо, что они вложили деньги в те или иные бумаги, и как их дети обожают Тутинг, особенно по сравнению с этой убогой квартиркой на Мэлроуз-роуд. Все это было для мисс Лэвери китайской грамотой. Про себя она решила, что выберется из ада, только перебравшись через реку, ее личный Стикс, навеки отделивший Низший Мир от Настоящей Жизни.

Лэвери не были богаты, но и не бедствовали, а так как у них был только один ребенок, им никогда не приходилось особо экономить. Эдит отправили в модный детский сад, а затем в Бененден («Нет, принцесса здесь совершенно ни при чем. Просто мы перебрали варианты и решили, что это – самое вдохновляющее место»). Миссис Лэвери хотелось бы, чтобы ее дочь продолжила обучение в университете, но когда результаты экзаменов Эдит оказались недостаточно хороши, чтобы обеспечить ей поступление в одно из тех заведений, куда им бы хотелось ее отправить, миссис Лэвери не была разочарована. У нее был еще один честолюбивый замысел – вывести дочь в свет.

Самой Стелле Лэвери не довелось дебютировать. И этого она стыдилась до глубины души. Она старалась скрыть это, не раз вспоминая со смехом, как весело ей жилось в юности, и, если от нее настойчиво требовали подробностей, могла со вздохом сказать, что дела ее отца сильно пошатнулись в тридцатые (таким образом связывая себя с обвалом на Уолл-стрит, образами Скотта Фицджеральда и Великого Гэтсби). Или же, перевирая даты, она винила во всем войну. Но действительность, как миссис Лэвери приходилось признаваться самой себе в глубине души, состояла в том, что в социально менее гибком мире пятидесятых, границы между теми, кто входил в Общество, и остальными были значительно более четкими. Семья Стеллы Лэвери к Обществу не принадлежала. Она завидовала тем своим подругам, которые были представлены друг другу во время своего первого выхода в свет, страстной и тайной завистью, которая грызла ее нещадно. Она их даже ненавидела за то, что они вели себя так будто и Генриетта Тайаркс, и Миранда Смайли жили не только в их, но и в ее воспоминаниях, будто они верили, что и она, Стелла Лэвери, была в свое время дебютанткой, хотя прекрасно знали – и она знала, что они это знают, – ей не досталось этого счастья. По этой причине она с самого начала приняла твердое решение, что подобные пробелы не омрачат жизнь ее любимой Эдит. (Даже имя было выбрано за легкий отзвук той прежней, неспешной, доброй Англии; такое имя могло бы передаваться в семье из поколения в поколение и некогда принадлежать знаменитой красавице эпохи короля Эдуарда. Ничего подобного в действительности не было.) В любом случае нужно было с самого начала втолкнуть девушку в этот зачарованный круг. Благодаря тому что к девяностым годам двадцатого века представление ко двору (что могло бы оказаться проблематичным) уже отошло в прошлое, миссис Лэвери оставалось только убедить мужа и дочь, что и время, и деньги будут потрачены не зря.

Долго уговаривать их не пришлось. У Эдит не было четких жизненных планов, и идея отложить момент принятия решения на год – год, наполненный приемами и вечеринками, – показалась ей замечательной. А мистеру Лэвери нравилось представлять жену и дочь среди лондонского бомонда, и он был согласен за это заплатить. Тщательно взлелеянных связей миссис Лэвери хватило, чтобы Эдит попала в список приглашенных на чаепития к Питеру Тауненду, а внешность девушки позволила ей стать одной из моделей на модном показе в Беркли. Дальше ветер был уже попутный. Миссис Лэвери обедала вместе с другими матерями дебютанток выбирала дочери платья для загородных балов и в целом прекрасно провела время. Эдит тоже неплохо повеселилась.

Вот только миссис Лэвери огорчало, что когда Сезон подошел к концу, когда окончился последний зимний благотворительный бал и вырезки из «Татлера» были вклеены в альбом вместе с приглашениями, ничего как будто не изменилось. За этот год Эдит принимали у себя дочери нескольких пэров – включая одного герцога, отчего у Стеллы в особенности перехватывало дыхание, – и все эти девушки посетили коктейль, который устраивала сама Эдит в Клэридже (один из самых счастливых вечеров в жизни миссис Лэвери), но те подруги, что остались с Эдит, когда музыка стихла и танцы закончились, точь-в-точь походили на девочек, которые приезжали к ней погостить из школы – дочери преуспевающих бизнесменов, представителей верхушки среднего класса. То есть, по сути, точно такие же, как Эдит. Миссис Лэвери считала, что это неправильно. Она так долго списывала собственные безуспешные попытки проникнуть в эти восхитительные высшие эшелоны лондонского общества (которые она с определенным лукавством называла «Двором») на то, что в свое время ей не удалось начать по всем правилам, что возлагала огромные надежды на свою дочь. Ее энтузиазм не давал ей заметить одну простую вещь: уже сам факт, что Сезон встретил ее дочь с распростертыми объятьями, означал, что к восьмидесятым годам общество уже в значительной мере утратило свою эксклюзивность и многое изменилось со времен юности миссис Лэвери.

Эдит видела разочарование матери, но хоть она и не была недоступна, как мы увидим, для чар богатства и знатности, она не очень понимала, каким образом может оправдать ожидания и завести по-настоящему близкую дружбу с дочерьми Знатных Домов. Все они знали друг друга чуть ли не с рождения, да и вообще – она сознавала, что будет очень нелегко принимать их согласно их вкусам в квартире на Элм-Парк-Гарденз. Она сохранила знакомство со всеми девушками, дебютировавшими вместе с ней, и, случайно где-нибудь встретившись, они приветливо кивали друг другу, но жизнь вернулась в прежнюю колею, и все стало почти так же, как сразу после школы.

Обо всем этом я узнал вскоре после нашей первой встречи у Истонов. Оказалось, Эдит нашла работу – отвечала на телефонные звонки – у одного агента по недвижимости на Милнер-стрит, как раз за углом от моей полуподвальной квартирки. Я теперь постоянно сталкивался с ней в «Питер Джонс» или в ближайших пабах, куда она забегала съесть сандвич, или когда она заходила после работы купить пинту молока в «Партридж», и незаметно мы довольно близко сошлись. Однажды я увидел, как она выходит из «Дженерал Трейдинг Компани», и пригласил ее где-нибудь пообедать.

– Ты давно в последний раз видела Изабел? спросил я, когда мы примостились на банкетках в одном из тех итальянских ресторанчиков, где официанты кричат названия блюд в кухню.

– Я ужинала с ними на прошлой неделе.

– Все хорошо?

Так и было, по крайней мере неплохо. Они были поглощены своим ребенком и драматическими событиями на школьном фронте. Изабел открыла для себя дислексию. Я посочувствовал директору школы.

– Она спрашивала о тебе. Я сказала, что мы виделись, – сказала Эдит.

Я на это заметил, что не уверен, что Изабел уже простила мне утайку моего знакомства с Чарльзом Бротоном, Эдит рассмеялась. Я спросил, рассказывала ли она матери о нашей поездке в Бротон. Как раз в то утро я вспоминал о Чарльзе – мне попалась на глаза одна из этих идиотских статей со списком самых завидных холостяков, и Чарльз вел с неплохим отрывом. Неловко признаться, но меня немало впечатлил список его ценных вкладов.

– Не стоит. Не хочу давать пищу ее воображению.

– Она, должно быть, очень впечатлительна.

– Более чем. Она напялит на меня фату – я и пискнуть не успею.

– А ты не хочешь замуж?

Эдит посмотрела на меня как на сумасшедшего:

– Хочу, конечно.

– Как, разве ты не видишь себя в роли деловой женщины? Я думал, сейчас все девушки только о карьере и думают. – Не знаю, почему меня потянуло на такой напыщенный антифеминизм, особенно учитывая, что эти слова совершенно не отражают моих взглядов.

– Ну, всю оставшуюся жизнь отвечать на телефонные звонки в агентстве по недвижимости я не жажду, если ты об этом. Мне досталось по заслугам.

– Я не совсем это имел в виду.

Она взглянула на меня снисходительно, будто ей приходилось втолковывать мне таблицу умножения.

– Мне двадцать семь. У меня нет никакой квалификации и, что еще хуже, никаких талантов. Но у меня есть вкусы, которые требуют по меньшей мере восемьдесят тысяч в год. Когда отец умрет, все деньги он оставит моей матери, и я не думаю, чтобы кто-то из них покинул сцену раньше две тысячи тридцатого года. И что бы ты мне посоветовал?

Не понимаю, почему я вдруг потерял дар речи, услыхав рассуждения, достойные Аниты Лус, от нежного цветочка, сидевшего передо мной, в аккуратном темно-синем костюме и с лентой в волосах в стиле Алисы в Стране чудес.

– Так ты намерена выйти за богатого человека? – спросил я.

Эдит с недоумением взглянула на меня. Может, она почувствовала, что была со мной слишком откровенна, может, старалась понять, не пытаюсь ли я ее судить, а если да, то каков будет вердикт. Должно быть, выражение моего лица ее успокоило. Мне всегда казалось, что если человек сумеет как можно раньше честно признаться себе, чего он действительно хочет от этой жизни, то тогда у него есть все шансы избежать столь популярного теперь и считающегося неизбежным кризиса среднего возраста.

– Необязательно, – ответила она, как будто немного оправдываясь. – Просто не могу представить себя счастливой с бедняком.

– Это я понимаю.

Потом какое-то время мы с Эдит не виделись. Меня пригласили в один из этих американских минисериалов, которые невозможно смотреть, и я уехал в Париж и, подумать только, Варшаву на несколько месяцев. Из-за работы и Рождество, и Новый год я отпраздновал очень уныло – за границей, в отеле, где на завтрак дают сыр, а хлеб вечно черствый, и когда в мае я вернулся в Лондон, то был очень далек от ощущения, что как-то продвинулся по стезе искусства. Но, по крайней мере, мои финансовые дела пошли лучше. Вскоре после приезда я получил записку от Изабел, она собиралась с друзьями в Аскот, на второй день королевских скачек, и звала меня присоединиться. Должно быть, пока меня не было, она меня простила. Я думал, что придется отказаться, потому что я не предпринимал никаких шагов для получения пропуска на трибуну, но оказалось, что мама (по подобным жестам видно, насколько она не принимала всерьез и работу, и стиль жизни, которые я для себя избрал) позаботилась об этом за меня. По правде говоря, она считала это своей обязанностью со времен моей юности и теперь не спешила передавать ее в чужие руки.

– Ты пожалеешь, если пропустишь что-нибудь интересное, – отвечала она обычно, если я пробовал возражать.

И на этот раз мама оказалась права. Я принял приглашение Изабел с легкой улыбкой, какую у меня всегда вызывает перспектива провести день на скачках в Аскоте.

В действительности Королевская трибуна совсем не похожа на то, какой ее представляют. Одно название (не говоря уже о многословных репортажах в газетах, рассчитанных на невзыскательного читателя) рождает образы принцесс и герцогинь, знаменитых красавиц и миллионеров, прогуливающихся по тщательно ухоженным лужайкам в нарядах от-кутюр. Из всего перечисленного я могу подтвердить только качество лужаек, наверное. Большинство посетителей трибуны оказываются бизнесменами средних лет из самых дорогих пригородов Лондона. Их сопровождают жены, одетые совершенно неподходящим образом, в основном в шифон. Но одно обстоятельство делает это расхождение мечты и реальности необычным и забавным – сами участники добровольно закрывают на него глаза и стремятся во что бы то ни стало сохранить чудесную иллюзию. Даже люди из общества, а скорее – представители верхушки среднего класса и самых обеспеченных слоев, которые приходят сюда, только чтобы повидаться с нужным человеком, с трогательным удовольствием одеваются и ведут себя так, будто собираются на то самое утонченное и эксклюзивное событие, о котором пишут газеты. Их жены надевают приталенные костюмы, которые столь же неуместны, как и шифоновые платья (но, по крайней мере, идут своим хозяйкам), и прохаживаются, приветствуя друг друга с таким светским видом, будто они на приеме в Рейнло-Гарденз. На один или два дня в году эти люди позволяют себе роскошь забыть о том, каким трудом они зарабатывают на жизнь, и притвориться, что принадлежат к некоему исчезнувшему праздному классу, что мир, который они оплакивают, которым восхищаются, к которому они притворяются, что принадлежали бы, если бы он все еще существовал (а вот это не верно), – что этот мир живет и здравствует здесь, неподалеку от Виндзора. Их притязания кажутся мне очаровательными в своей открытости и ранимости. Я всегда рад провести день в Аскоте.

Дэвид заехал за мной на своем «вольво», где уже сидела Эдит, как я и ожидал, и еще одна пара, Рэтрэи. Саймон Рэтрэй, кажется, работал в «Страт и Паркер» и постоянно рассуждал об охоте. Его жена, Вениша, говорила очень немного и в основном о своих детях. Мы осторожно продвигались по М4 и через Виндзор-Грэйт-Парк, пока не подъехали к несколько мрачноватой парковке ипподрома, где Дэвиду предстояло оставить машину. Ему никогда не доставалось место номер один, и это из года в год служило для него источником раздражения, которое он постоянно срывал на Изабел, когда она обращала его внимание на дорожные знаки. Мне это не мешало: для меня это стало неотъемлемой частью поездки с ними в Аскот (как, например, одно из моих самых живых детских воспоминаний мой отец под Рождество кричит на непослушную электрическую гирлянду).

Вскоре машина уже благополучно стояла около определенного ей номера, и мы распаковали ланч. Было очевидно, что Эдит не приняла в его приготовлении никакого участия, и Изабел и Вениша немедленно взяли все в свои руки, они суетились, звенели посудой, что-то резали, смешивали, пока пиршество не предстало перед нами во всем своем великолепии. Мужчины и Эдит наблюдали за происходящим с безопасного расстояния, сидя на раскладных стульях и сжимая в руках пластиковые стаканчики с шампанским. И как всегда в этих приготовлениях было что-то очень трогательное, ведь всю эту еду нам предстояло проглотить как можно скорее. Едва мы успели придвинуть стулья к шаткому столику, как Изабел – и это тоже было частью ритуала – посмотрела на часы:

– Нам придется поторопиться. Уже без двадцати пяти два.

Дэвид кивнул и положил себе клубники. День был расписан по минутам, заполнен традициями и предсказуем, как рождественская месса. Очень важно было оказаться на трибуне к моменту прибытия из Виндзора представителей королевской семьи и их гостей, и добраться туда надо было достаточно рано, чтобы занять хорошие места и ничего не пропустить. Эдит глянула на меня и закатила глаза, но мы оба послушно проглотили кофе, прикололи бейджи и направились к скаковому кругу.

Мы миновали распорядителей у входа, усердно отделявших зерна от плевел. Как раз перед нами двоим посетителям не повезло, их не пустили внутрь, не знаю только, бейджи у них были неправильные или одежда не соответствовала случаю. Эдит сжала мою руку и снова улыбнулась мне своей таинственной улыбкой:

– Что тебя рассмешило?

Она покачала головой:

– Ничего.

– А что тогда?

– У меня есть одна маленькая слабость, люблю проходить туда, куда других не пускают.

Я рассмеялся:

– Бывает. Не ты одна такая. Но признаваться в этом – недостойно.

– Бог мой. Боюсь, что я очень недостойный человек. Надеюсь, меня за это не задержат на входе?

В этих нескольких фразах есть одна интересная деталь – искренность. Эдит была типичной представительницей своего племени, «слоун-рэйнджер»[4], но я уже начал понимать, что она очень трезво оценивала жизнь и свое положение в обществе, что и приводило собеседника в замешательство, ведь такие девушки обычно устраивают целое представление, тщательно разыгрывая неведение. Ее отличало вовсе не желание попасть в круг избранных. Англичане, причем представители самых разных классов, жить не могут без ощущения исключительности. Заприте в комнате троих англичан – и они тут же придумают правило, согласно которому четвертый не будет иметь права к ним присоединиться. Но, в отличие от Эдит, многие, и уж точно все франты до единого, изо всех сил притворяются, что они этого не замечают. Любой аристократ (или стремящийся таковым казаться) встретит непонимающим взглядом и напускным недоумением предположение, что быть приглашенным в гости туда, куда простые люди должны покупать билеты, или пропущенным в комнаты, когда другие вынуждены остаться за дверью, может доставить удовольствие. Умудренная опытом матрона, возможно, еще и намекнет легким движением бровей, что сама мысль об этом уже указывает на отсутствие хороших манер. Все это, естественно, настолько лживо, что дух захватывает, но, как обычно с подобными людьми, стойкость и непоколебимость, с которыми они придерживаются своих правил, вызывают определенное уважение.

Должно быть, мы замешкались, остальные уже стояли на ступенях трибуны и махали нам – свободного места оставалось все меньше. Шум моторов вдалеке сообщил нам, что кортеж уже близко, и лакеи, или распорядители, или кто они там, бросились открывать ворота, Эдит подтолкнула меня локтем и кивнула в сторону Изабел, когда показался первый открытый автомобиль, где сидела Ее Величество и смуглый премьер какого-то нефтяного государства. Как и остальные мужчины, я снял шляпу с совершенно искренним воодушевлением, но выражение лица Изабел просто приковывало мой взгляд. У нее были безжизненно-экстатические глаза, как у кролика перед удавом, она была почти в трансе от восторга. Чтобы оказаться среди приглашенных в королевский кортеж, Изабел согласилась бы на медленную смерть. По-моему, это только подтверждает, что, как бы более образованные классы ни презирали склонность массовой публики поклоняться певцам и актерам, они сами не менее подвержены фантазиям, если их преподнести в удобоваримой форме.

Честно говоря, в том году процессия была не самая блестящая. Принц Уэльский, воплощенное совершенство в глазах Изабел, не приехал, да и другие принцы тоже. Единственной представительницей младшего поколения королевской семьи была Зара Филлипс, одетая в яркий, открытый пляжный костюм. Эдит самым непочтительным образом критиковала проезжавших, чем очень раздражала Изабел и женщину с голубыми волосами, стоявшую рядом, и потому, чтобы больше не портить им удовольствие, мы повернулись и собрались уйти, как вдруг за моей спиной раздался голос:

– Привет, как поживаете?

Я обернулся и оказался нос к носу с Чарльзом Бротоном. На этот раз неловкой сцены с вспоминанием имен не последовало, – что мне нравится на королевской трибуне, так это то, что все носят бейджи с именами. Здесь уже не нужно мяться, пытаясь заново представиться кому-то, и никто не притворяется, что уже с вами знаком. Беглый взгляд на лацкан пиджака или на платье незнакомки – и все в порядке. Вот бы карточки с именами были обязательным аксессуаром на всех светских мероприятиях. На бейдже Чарльза значилось «Граф Бротон» – округлый, разборчивый прочерк благовоспитанных девиц из аскотской конторы.

– Привет, – сказал я. – Помните Эдит Лэвери? – Именно так следует говорить, когда вы почти уверены, что человек позабыл представляемую вами особу, но на этот раз я ошибся.

– Конечно помню. Вы та, которой можно не опасаться, и живете в Лондоне.

– Ну, надеюсь, в какой-то мере меня опасаться все-таки стоит, – улыбнулась Эдит и, по собственной ли инициативе, или по приглашению Чарльза, взяла его под руку.

Истоны и Рэтрэи буквально напирали на нас, я спиной почувствовал их разочарование, когда предложил прогуляться к загонам. Это может показаться жестокостью и, возможно, говорит о моей глубокой неуверенности в себе, но мне было стыдно за энтузиазм бедняжки Изабел и просто зловещее честолюбие Дэвида. К счастью, Чарльз, который, в конце концов, был парень вежливый, приветственно кивнул Элизабет, и хотя этим же жестом он с ней и попрощался, но показал, по крайней мере, что узнал ее. Дэвид, кипя от ярости, попятился, и мы втроем направились к загонам, где уже выводили лошадей к первому заезду.

Нетрудно было предугадать, что Чарльз оказался неплохим знатоком лошадей, и очень скоро он уже с удовольствием рассуждал о формах крупа и копытах, что меня ни в малейшей степени не интересовало, но мне занятно было наблюдать, с каким зачарованным, лестным вниманием смотрела на него снизу вверх Эдит. Такие женщины, кажется, владеют этой техникой с рождения. На ней был аккуратный костюм из льняного полотна бледно-синего цвета, по-моему, он называется eau-de-nil[5], и такая маленькая плоская круглая шляпка без полей, сдвинутая чуть на лоб. В этом наряде она выглядела легкомысленной, но, по сравнению с матронами из Уэйбриджа с их органзовыми оборками, не сентиментальной, а элегантной. Казалось, что она девушка сообразительная и с чувством юмора, а ее лицо, как я к этому времени уже успел заметить, было чрезвычайно привлекательно. Пока она рассматривала свою карточку и делала карандашом Чарльза пометки рядом с кличками лошадей, я наблюдал, как он смотрит на нее, и, может быть, именно в этот момент мне впервые пришло в голову, что он может испытывать к ней какие-то серьезные чувства. Не то чтобы это меня удивило. У нее было все необходимое Эдит хороша собой, остроумна, и, как она сама отметила, ее можно не опасаться. Она была не его круга, но ни образом жизни, ни манерой речи нисколько не отличалась от людей, с которыми он привык общаться. Существует популярное заблуждение, что по поведению и манерам можно с первого взгляда отличить представителя среднего класса, пусть сколь угодно обеспеченного, от миллионера и аристократа. По правде говоря, в обыденном общении они почти на одно лицо. Конечно, круг знакомств аристократа значительно уже, что неизбежно влечет за собой чувство избранности, принадлежности к некоему закрытому клубу. И потому они склонны выражать свое ощущение социальной защищенности бесцеремонным и просто грубым обращением, что нисколько не мешает им самим, но больно задевает любого постороннего человека. Но кроме этого (а грубости научиться очень легко) разницы в их поведении на людях почти никакой. Так что Эдит Лэвери определенно была именно той девушкой, которая подходила Чарльзу.

Мы посмотрели пару забегов, но я чувствовал, что Эдит, самым деликатнейшим образом, пытается от меня избавиться, и потому, когда Чарльз неизбежно предложил выпить чаю в клубе «Уайтс», я извинился и отправился искать остальных. Эдит оглянулась на меня с благодарностью, и рука об руку они направились прочь. Я нашел Изабел и Дэвида у одной из стоек с шампанским за трибуной, они пили теплый «Пиммз». Лед у официантов кончился.

– Где Эдит?

– Пошла в «Уайтс» с Чарльзом.

Дэвид надулся. Бедняга. Ему так и не удалось добиться, чтобы его пригласили в «Уайтс» в Аскоте, ни в старую палатку, ни, насколько мне известно, в новое, более современное помещение. Он руку бы отдал, чтобы стать там завсегдатаем.

– Здорово, – выговорил он, скрипя зубами. – Я бы не отказался от чашечки чаю.

– По-моему, они должны встретиться с остальными из компании Чарльза.

– Не сомневаюсь.

Изабел в отличие от него молчала, только потягивала тепловатую жидкость, где, как полагается, плавали четыре ломтика огурца.

– Мы договорились встретиться у машины после предпоследнего забега.

– Ладно, – мрачно отозвался Дэвид, и мы погрузились в молчание.

Изабел – и это говорило в ее пользу – казалась скорее заинтересованной, чем раздраженной, разглядывая свой неаппетитный напиток.

Эдит уже стояла, прислонившись к запертой машине, когда мы подошли, и я с первого взгляда понял, что день у нее выдался удачный.

– Где Чарльз? – спросил я.

Она кивнула в сторону трибуны:

– Ему еще нужно найти тех, у кого он сегодня ночует. Он приедет еще завтра и в пятницу.

– Удачи ему.

– А вы как время провели?

– Неплохо, – ответил я. – Но до тебя нам далеко.

Она рассмеялась и ничего не сказала, и тут подошел Дэвид и открыл автомобиль. Он не упомянул Чарльза и держался с Эдит достаточно натянуто, и потому она не стала сообщать всем, а только прошептала мне на ухо, что Чарльз пригласил ее на обед в следующий вторник. Оставить новость при себе было, конечно же, выше ее сил.

Глава третья

Эдит сидела у своего туалетного столика, нежная и ароматная, только что из ванной, и готовилась нарисовать на лице светскую маску. Она не сказала матери, с кем именно ужинает сегодня, и теперь размышляла – почему она так поступила. Это известие, несомненно, доставило бы Стелле немало удовольствия. Возможно, именно опасаясь ее излишнего энтузиазма, Эдит и предпочла умолчать о своем спутнике. И в любом случае, на этом этапе Эдит еще не решила, есть ли у этого знакомства, как выражаются в журналах, «будущее».

Эдит Лэвери ни в коей мере не была склонна к беспорядочным связям, но к этому моменту она уже, естественно, давно не была девственницей. В свое время у нее было несколько парней, ничего серьезного лет до двадцати трех, а потом появился биржевой брокер, по поводу которого она решила, что, когда он сделает ей предложение, она согласится. Они встречались около года, много ездили к друзьям на уикенд, их объединяло немало общих интересов, и в целом они были счастливы, по крайней мере не хуже многих. Его звали Филипп, его мать была довольно благородного происхождения, у него водились деньги – достаточно, чтобы завести хозяйство в Клэпхеме, – и, по правде говоря, все вроде бы было хорошо, так что Эдит была удивлена больше всех, когда однажды вечером он запинаясь объяснил ей, что встретил другую и все кончено. Несколько секунд Эдит просто ничего не могла понять. Отчасти из-за того, что местом признанья он выбрал «Сан-Лоренцо» в Бичамп-плейс, где посетители за двумя соседними столиками слышали каждое их слово, отчасти потому, что даже призвав всю свою скромность, она представить не могла, что такого могло быть в этой «другой», чего не было в самой Эдит. Они с Филиппом нравились друг другу, хорошо смотрелись вместе, оба любили проводить выходные за городом, оба катались на лыжах. В чем проблема?

Так или иначе, Филипп ушел, а три месяца спустя она получила приглашение на его свадьбу. Она согласилась и пришла туда вся такая великодушная и (что входило в ее планы) восхитительная. Невеста была некрасивее ее, естественно, и в ней не было ничего необычного, честное слово. Но наблюдая, как та смотрит на Филиппа, снизу вверх, не отрываясь, будто перед ней бог на земле, Эдит почувствовала легкое подозрение, от которого ей стало неуютно, что вот именно в этом и кроется разгадка.

Потом ее еще приглашали на свидания, но не слишком часто. Один из кавалеров, агент по недвижимости по имени Джордж, продержался полгода, но только потому, что впервые ей попался по-настоящему хороший любовник, и новые ощущения, которые он ей открыл, заставили ее некоторое время закрывать глаза на его недостатки. Но однажды в Хенли (куда он привез ее, трогательно вообразив, что это великосветское мероприятие), пока они обедали в одной из палаток только для своих, она посмотрела на него через стол – он громко хохотал и так широко открывал рот, что видны были десны, – и поняла, что он ее просто пугает. Дальше это был только вопрос времени.

Ее родители очень огорчились из-за Филиппа, он им нравился, и совсем не огорчились из-за Джорджа, и в целом не придерживались вообще никакого мнения по поводу остальных, которые мельком появлялись в Элм-Парк-Гарденз, но Эдит начала замечать, что завуалированные намеки и полушутливые, полувстревоженные замечания матери участились после ее двадцать седьмого дня рождения. И впервые она почувствовала приближение паники. Допустим только, для удобства рассуждения ради примера, что никто так и не сделает ей предложения – что она станет делать?

Что, скажите на милость, ей тогда делать?

Но ведь, подумала она, снимая бигуди и доставая щетку, все может так внезапно измениться. Быть женщиной – совсем не то же самое, что быть мужчиной. Мужчины либо рождаются обеспеченными, либо долгие годы корпят на работе, чтобы заработать состояние, а женщины… женщина может сегодня быть беднее церковной мыши, а завтра оказаться богатой, или, по крайней мере, замужем за богатым человеком. Может быть, сейчас и не принято это признавать, но даже в наш бурный век удачно подобранное кольцо может кардинально изменить жизнь женщины.

После подобных рассуждений легко можно представить себе Эдит грубо, даже отвратительно расчетливой особой в этот период ее жизни, но это было бы несправедливо. И это очень удивило бы ее саму. Если спросить ее, меркантильна ли она, она бы сказала, что она – человек практичный; присущ ли ей снобизм? – скорее житейская мудрость и любовь к жизненным благам. В конце концов, читает же она романы, ходит в кино, она знает, что такое счастье, и верит в любовь. Но она видела перед собой только светскую карьеру (как же иначе?), а раз так, то как ей достичь хоть чего-нибудь без денег и положения в обществе? Конечно, к девяностым годам двадцатого века подобные цели в жизни уже считались вышедшими из моды, но Эдит не обладала необходимыми качествами, чтобы основать империю фитнеса или начать издавать новый журнал. Что касается настоящих профессий – здесь она упустила свой шанс, а теперь с окончания школы прошло уже десять лет. И ведь желание жить в достатке больше не считается старомодным. Поколение ее детства, питавшееся коричневым рисом и носившее широкие юбки в сборку, уступило место более напористому, посттэтчеровскому миру, и разве ее мечты, в каком-то смысле, не соответствуют веяниям времени?

И все же, несмотря на свое честолюбие, она, пусть и неохотно, соглашалась с мыслью, что именно мужчина откроет перед ней золотые ворота в новую, прекрасную жизнь, и было бы неверно сказать, что по сути своей Эдит была снобом. Особенно по сравнению с ее матерью. Она сама сказала, что ей больше нравится быть внутри и смотреть из окна наружу, чем стоять под окнами и пытаться заглянуть внутрь, но ее больше интересовала самореализация (или власть, если говорить прямее), чем знатность. Ей хотелось быть в центре событий. Ей нужен был победитель, а не человек с хорошей родословной. Без крайностей. Она не искала просто удачливого уличного торговца, но и графа она тоже не искала. Возможно, именно поэтому граф ей и достался.

Она разглядывала свое отражение в зеркале. На ней было короткое черное шелковое платье – ее мать назвала бы это «маленьким черным платьем», – извечный оплот «лондонской леди». Оно было хорошо сшито, довольно дорого стоило. Кроме браслета со стразами, никаких украшений. Она была красива и изящно одета, с тем легким оттенком строгости, который англичане определенного типа находят интригующим. Она осталась довольна. Эдит не отличалась тщеславием, но была рада или, скорее, испытывала облегчение, что ей не выпало на долю маяться с некрасивым лицом. В дверь позвонили.

Она задумалась, не попросить ли Чарльза просто подождать внизу, но тогда он мог бы подумать, что она скрывает что-нибудь значительно более компрометирующее, чем очень обычный отец и снобка-мать, поэтому она решила пригласить его наверх, но представить по-американски, только по имени. Эту новомодную привычку она вообще-то не любила, потому что так за кадром оставалась единственная часть имени, которая может нести хоть какую-то информацию. Но мать поставила ей мат в два хода.

– Чарльз, а дальше? – спросила она, пока Кеннет разливал напитки.

– Бротон, – Чарльз улыбнулся.

Эдит почти услышала, как шевельнулись и затикали, складываясь, планы и расчеты в голове у матери, но недаром ее мать всю жизнь была страстной поклонницей Елизаветы I. Улыбка не дрогнула на ее лице.

– И где вы познакомились с Эдит?

– Мы встретились в Суссексе, в доме моих родителей.

– Когда я ездила к Изабел и Дэвиду.

– А, так вы знакомы с Истонами?

Чарльз кивнул, и Эдит была ему за это благодарна. Он был не готов сказать: «Нет, я их не знаю, и нас познакомили не на частной вечеринке, я встретился с вашей дочерью, когда она купила билет, чтобы осмотреть мой дом». В этом не было ничего страшного, никаких скрытых смыслов, но тогда вечер начался бы несколько странно.

Как бы там ни было, избежав этой ловушки, Эдит постаралась поскорее закончить разговор, не желая рисковать еще раз. Итак, она не только не была взволнована, но, напротив, – вздохнула с облегчением, когда они сели в блестящий «порше», ожидавший их внизу.

– Я подумал, не поехать ли нам в «Аннабеллс»?

– Прямо сейчас? – от удивления она не успела подредактировать свою реплику.

– Что-то не так? Ну, мы можем поехать куда-нибудь еще… – на лице Чарльза отразилась легкая обида, и Эдит стало неловко за то, что она вот так, с ходу отмахнулась от того, чем он, возможно, хотел ее порадовать. А от мысли, что он спланировал вечер специально для нее, ей стало тепло на душе.

– С удовольствием, – и она с симпатией улыбнулась ему, его открытому, располагающему, немного простоватому лицу. – Просто я обычно попадала туда позже. По-моему, я там ни разу не ужинала.

– Мне там нравится.

И они погрузились в молчание, пока машина не остановилась у знаменитого входа на Беркли-сквер. Чарльз вышел и отдал ключи портье. Когда Эдит случалось приходить сюда с кем-нибудь раньше, они всегда парковались на площади, а до клуба шли пешком. Ей стало уютно от осознания, что сейчас она с человеком, которому незачем искать обходные пути. Они спустились вниз по лестнице и вошли. Чарльз расписался в книге посетителей, а со всех сторон наперебой раздавалось: «Добрый вечер, милорд».

В баре практически никого не было, ресторан казался еще более пустынным. На безлюдном танцполе было сумрачно, черные зеркала, в которых никто не отражался, навевали грусть. Сначала Чарльз как будто растерялся, а потом смутился:

– Вы правы. Еще слишком рано. Кажется, раньше десяти тут почти никого не бывает. Хотите, мы пойдем куда-нибудь еще?

– Совсем нет, – она с мимолетной улыбкой усаживалась на банкетку. – А теперь расскажите мне, что здесь стоит заказывать.

Она еще не составила окончательного мнения о Чарльзе, но одно знала точно: этот вечер будет очень удачным, чего бы ей это ни стоило. Меню на несколько минут предоставило им тему для непринужденной беседы, что было очень кстати. Чарльз разбирался в кухне и напитках и с удовольствием взял все в свои руки, хотя, по правде говоря, она попросила его совета, только чтобы оказаться в роли беспомощной скромницы, пай-девочки, на которой так хочется жениться. Ни в коем случае нельзя было допустить, чтобы он начал извиняться. Это она уже знала по опыту. Но он сделал выбор очень удачно, и обед получился чудесный.

Чарльза Бротона нельзя было назвать красивым. Для этого у него был слишком большой нос и слишком тонкие губы. Но при свечах он был довольно привлекателен. Он выглядел настоящим английским джентльменом, будто его специально подбирали на эту роль, и Эдит чувствовала, что ее влечет к нему и чисто физически. Значительно сильнее, чем она предполагала. Она была несколько удивлена, обнаружив, что с нетерпением ждет, когда он пригласит ее танцевать.

– Вы много времени проводите в Лондоне? – спросила она.

Он покачал головой:

– Нет, боже упаси. Как можно меньше.

– Так обычно вы живете в Суссексе?

– Большую часть времени. У нас есть еще дом в Норфолке. Мне приходится ездить туда время от времени.

– Забавно. Я думала, вы человек светский.

– Я? Вы шутите! – он громко рассмеялся. – Почему бы это?

– Не знаю.

Она знала, но была не готова признаться, что читала о нем в колонках светской хроники. А так как они столкнулись в Аскоте, все это вместе складывалось в достаточно стройный образ. Это ошибочное впечатление она сохраняла еще некоторое время, пока наконец не выяснила, что к чему.

А правда заключалась в том, что, как и большинство представителей рода людского, Чарльз ходил на вечеринки, если его приглашали и если ему нечем больше было заняться, но друзей у него было немного, и почти всех их он знал с детства. Он считал себя исключительно сельским жителем, помогал отцу управлять поместьями и домами, которые Бог счел должным доверить его заботам. Он никогда специально не раздумывал об этом и не сопротивлялся своему положению, но и не пользовался им без необходимости. Если он и задумывался иногда о знатности и доставшемся ему в наследство состоянии, то мог бы только сказать, что считает, что ему очень повезло. Впрочем, вслух бы он этого не произнес.

В противоположность представлению Эдит, он привез ее в «Аннабеллс» не в качестве части тщательно разработанной стратегии завоевания ее сердца. Просто, хоть он и не признавался себе в этом, Чарльзу нравилось привозить девушек туда, где его знают. Это придавало ужину оживленность, чему анонимность совсем не способствовала.

Наступила его очередь что-нибудь сказать:

– Вам случалось жить в сельских краях?

– Не часто, – едва произнеся эти слова, Эдит осознала, что ответ получился странный, потому что она за всю жизнь и получаса не «жила» в деревне. Школа-интернат конечно же не считается. И все-таки сельская местность ей нравилась. Она часто приезжала туда на выходные и погостить. Она ездила на охоту с мужчинами и стояла рядом, пока они поджидали дичь. Она не раз ездила верхом. Так что она не совсем соврала. Она пояснила: – Ну, вы понимаете, дела моего отца требуют…

Чарльз кивнул:

– Полагаю, ему приходится немало путешествовать.

Эдит пожала плечами:

– Да, немало.

Надо сказать, что Кеннету Лэвери приходилось вот уже тридцать два года подряд ежедневно путешествовать от метро до одного и того же офиса в центре. Один раз ему довелось съездить в Нью-Йорк и один раз в Роттердам. Все. Но этого она не стала уточнять. Это легкое смещение акцентов так никогда и не было исправлено. С этого момента у Чарльза навсегда осталось впечатление, что отец Эдит – этакий преуспевающий делец, проводящий полжизни в самолетах – из Гонконга в Цюрих и обратно. Но, создавая эту иллюзию, Эдит верно прочитала мысли Чарльза. Бизнесмен, постоянно недосыпающий из-за разницы во времени между часовыми поясами, – это все-таки значительно менее мелкобуржуазно, чем канцелярская крыса с постоянным проездным на одну и ту же линию метро; Чарльзу так значительно больше нравилось.

Прошло какое-то время, зал постепенно наполнялся людьми.

– Чарли!

Эдит подняла глаза – к их столику взяла курс хорошенькая брюнетка в коктейльном платье строгого покроя, усыпанном блестками. Ее сопровождал, вернее – она тащила на буксире настоящего кита. На нем был костюм – портному, должно быть, потребовалась целая штука шерстяной материи – и большой галстук в горошек. Когда они причалили, Эдит заметила, что по жирной красной шее новопришедшего струйками стекает пот.

– Джейн, Генри, добрый вечер, – Чарльз встал и кивнул в сторону Эдит. – Вы знакомы с Эдит Лэвери? Генри и Джейн Камнор.

Джейн мимоходом и почти неощутимо пожала руку Эдит, затем снова обернулась к Чарльзу и, усаживаясь, налила себе вина.

– Умираю от жажды. Как поживаешь? Что с тобой случилось в Аскоте?

– Ничего не случилось. Я там был.

– Я думала, мы все вместе обедаем в четверг. С Уитерби и его женой. Мы тебя искали-искали, но потом махнули рукой. Камилла была страшно разочарована. – Она заговорщически улыбнулась Эдит, будто приглашая и ее посмеяться над шуткой. На самом деле она, конечно же, сознательно подчеркивала, что Эдит здесь чужая и понятия не имеет, о чем речь.

– Не понимаю, почему она была разочарована. Я и ей, и Энн говорил, что обедаю с родителями.

– О чем они тут же забыли, что и говорить. Ладно, теперь уже неважно. Кстати, скажи-ка, а ты едешь в августе к Эрику и Кэролайн? Они клялись и божились, но что-то это очень непохоже на тебя.

– Почему?

Джейн ленивым, змеиным движением пожала плечами:

– Не знаю. Ты вроде терпеть не можешь жару.

– Я еще не решил. А вы едете?

– Мы не знаем, правда, дорогой? – Она протянула руку к своему пыхтящему супругу и сжала его рыхлую ладонь. – Нас ждет еще так много дел в Ройтоне. Мы и дома-то почти не бываем с тех пор, как Генри занялся политикой. У меня ужасное предчувствие, что мы застрянем там на все лето. – Она улыбнулась еще шире, уже не только Чарльзу, но и Эдит.

Эдит улыбнулась в ответ. Ей не в новинку была эта острая потребность представителей высших классов демонстрировать, что они знают друг друга и регулярно занимаются одним и тем же с одними и теми же людьми. Сейчас перед ней был довольно экстремальный пример этого менталитета закрытых вечеринок, но глядя на лорда Камнора, он же Генри – Зеленый Паровоз, нетрудно было догадаться, что Джейн пришлось многим пожертвовать ради своего нынешнего положения, каким бы оно ни было, и ей трудно было бы, даже мгновение, не придавать этому положению значения.

– Вы всерьез занимаетесь политикой? – спросила Эдит у Генри, который, похоже, все еще приходил в себя после изнурительного перехода через зал.

– Да, – сказал он и опять повернулся к остальным.

Эдит сначала чуть не пожалела его, но скоро заметила, что сам он не понимает, что достоин жалости. Его вполне устраивало быть самим собой. Так же как ему нравилось демонстрировать, что он знаком с Чарльзом и не знаком с Эдит. Но Чарльз совсем не собирался позволить Камнорам вести себя грубо с девушкой, которую он пригласил на ужин, и он, сознательно и не скрывая этого, снова подключил ее к разговору.

– Генри просто ужасно серьезный с тех пор, как получил свой пост. За что вы там боролись в последний раз? За обеспечение заключенным права соблюдать вегетарианскую диету?

– Ха, ха, – отозвался Генри.

Джейн пришла мужу на помощь:

– Не будь таким гадким. Он столько сделал для улучшения рациона наших граждан, – правда, дорогой?

– Не уменьшая при этом собственного, как я понимаю, – улыбнулся Чарльз.

– Смейся-смейся, они еще придут за тобой, когда твой отец сыграет в ящик. Вот увидишь, – пригрозила Джейн.

– Не придут. В следующий раз победят лейбористы и отменят право наследования, ты и ахнуть не успеешь.

– К чему такой пессимизм? – Джейн и слышать не хотела, что миру, на который она поставила все, грозит исчезновение. – И вообще, у них годы уйдут, чтобы придумать систему распределения мест в Палате лордов получше существующей, а пороть горячку они не станут.

Чарльз встал и пригласил Эдит на танец.

Она подняла на него полувопросительный взгляд, пока они шаркали ногами на площадке, уже забитой под завязку иранскими банкирами и их любовницами.

Он улыбнулся:

– Генри неплохой парень.

– Он ваш близкий друг?

– Что-то вроде кузена. Мы с детства знакомы. Боже, ну он и растолстел, правда? Настоящий дирижабль.

– Они давно женаты?

Чарльз покачал головой:

– Четыре-пять лет, по-моему.

– А дети у них есть?

Он кривовато улыбнулся:

– Две дочери. Бедный старина Генри. Его заставляют пить портвейн, есть сыр и еще бог знает что.

– Зачем?

– Чтобы родился мальчик, зачем еще? Им чертовски нужен наследник.

– А если у них так и не будет сына?

Чарльз нахмурился:

– Братьев у него нет. По-моему, титул достанется какому-то парню из Южной Африки, а вот кому отойдет состояние, ему или девочкам – я не уверен. Но они оба еще довольно молоды. Еще пара попыток у них есть, я думаю.

– Это может стать им довольно дорого.

– Это точно. Никогда не угадаешь, когда стоит остановиться. Взять хотя бы Клэнуильямсов. Шесть девчонок, и только тогда они угомонились, а в наше время с этим даже тяжелее, чем раньше.

– Почему?

– А вы как думаете? Даже девочек надо отправлять в приличные школы.

Еще какое-то время они танцевали молча, только Чарльз изредка кивал проплывающим мимо знакомым. Эдит с благодарностью узнала двух девушек, с которыми познакомилась в год своего выхода в свет, и ослепительно им улыбнулась. Заметив, с кем она, они помахали ей руками в ответ, и она почувствовала себя не такой невидимой. Когда они вернулись к столику, Эдит уже начала думать, что очень даже неплохо проводит время.

Камноры сидели все там же, и когда Эдит и Чарльз подошли ближе, Джейн вскочила на ноги и схватила Бротона за руку:

– Пора тебе и со мной потанцевать. Генри терпеть не может танцев. Пойдем.

Она повела Чарльза обратно, оставив Эдит наедине со своим свиноподобным мужем. Он неопределенно улыбнулся:

– Она всегда так говорит. А я совсем ничего не имею против танцев. Не хотите попробовать?

Эдит покачала головой:

– Нет, с вашего позволения, надеюсь, вы меня простите. Я очень устала. – От одной мысли о том, чтобы прижаться к этому необъятному брюху, у нее мурашки шли по коже.

Он кивнул с философским спокойствием. Очевидно, ему не впервой было получать отказ.

– Вы хорошо знаете Чарли?

– Нет. Мы недавно познакомились за городом, а потом встретились в Аскоте, и вот я здесь.

– Где именно? Кто там еще был? – Он слегка оживился, предвкушая еще немножко поиграть в имена.

– С Истонами. В Суссексе. Дэвид и Изабел. Вы их знаете? – Эдит прекрасно понимала, что не знает. И оказалась права.

– Я знаю Чарли с самого детства.

Эдит лениво попыталась подыскать подходящий ответ.

– По-моему, я ни с кем так долго не знакома. Разве что с родителями, – со смехом добавила она.

Генри оставался столь же суров и сдержан.

– М-м, – отозвался он.

Эдит попробовала еще раз:

– Кто такие Эрик и Кэролайн?

– Кэролайн – его сестра. Я ее тоже с раннего детства знаю, – он мягко кивнул самому себе, удовлетворенный таким длительным знакомством. – Эрик – это тот тип, за которого она вышла.

– Я так понимаю, с ним вы не знакомы с детства.

– В глаза его не видел до свадьбы.

– Он приятный человек?

– Не могу вам сказать. – Очевидно, по мнению Генри, Кэролайн совершила нечто крайне непристойное. В этом межрасовом браке двух незнакомых ей людей было что-то преступное. Эдит почувствовала, что и сама оказалась на грани грубого нарушения приличий только потому, что заговорила об этом наглом чужаке.

– А где это – Ройтон?

На это раз на лице Генри выразилось скорее удивление, чем отвращение. То, что она не знает местонахождение Ройтона, очевидно, означало, что она – эксцентричная особа.

– Норфолк.

– Там хорошо? – Эдит испытывала почти физическую усталость от попыток занять Генри, будто она не беседу поддерживала, а вспахивала неподатливую целину.

Он пожал плечами и поискал глазами бутылку, чтобы налить себе еще стаканчик.

– Люди вроде так говорят.

Эдит открыла рот и готова была попробовать еще раз, но закрыла его, так и не произнеся ни звука. Ей еще много раз придется поразиться, какими тиранами становятся люди от простого неумения общаться. Из сил выбиваешься, поддерживая вялый и скучный разговор, и все только для того, чтобы тупица-собеседник не догадался о своей несостоятельности. Самое смешное, что такие зануды и не подозревают о своем недостатке. Если бы Генри вообще заметил, что беседа тащится еле-еле, он бы, не задумываясь, обвинил во всем Эдит, ведь это она не знает ни одного из его знакомых. Тишина уже начинала угнетать, когда вернулись Чарльз и Джейн, и все оставшееся время они сплетничали о людях, которых Эдит никогда не видела.

– Какой чудесный вечер! – произнесла она, когда Чарльз остановил машину у ее дома. Он и не пытался припарковаться, явно понимая, что никакого сексуального продолжения у этой встречи не будет.

– Рад, что вам понравилось. Мне жаль, что нам помешали.

– Не стоит. Они мне понравились, – соврала Эдит.

– Да? – Он как будто слегка встревожился. – Я рад.

– Генри рассказывал мне о Ройтоне.

Чарльз кивнул, оказавшись на знакомой территории.

– Да, у них там дом по соседству с моим. Собственно, потому я с ними и знаком.

– А я так поняла, вы – родственники.

– Ну, так и есть. Породнились где-то в тридцатых годах прошлого века. Но я их знаю, потому что мы живем по соседству.

– Звучит неплохо.

– Так и есть. Не знаю, хороший ли из старины Генри управляющий, но там довольно мило. Кроме того, денег у них куры не клюют, так что, наверное, это не важно. – Невооруженным глазом было видно, что Чарльз считает, что он-то великолепно управляет Бротоном.

Какое-то время они смотрели друг на друга не отрываясь. Эдит поняла, что очень даже не против, чтобы он ее поцеловал. Отчасти для того, чтобы быть уверенной в собственном успехе, и отчасти потому, что ей просто хотелось его поцеловать. Он неловко наклонился к ней и прижал свои губы к ее. Губы у него были неподатливые и плотно сжаты. Ага, подумала она. Скорее Филипп, чем Джордж. Ладно. А вслух сказала:

– Спокойной ночи и еще раз спасибо вам, я замечательно провела время.

– Вам спасибо, – ответил он, вышел из машины и проводил ее через дорогу до двери, но, прощаясь, целовать больше не пытался и о том, когда они увидятся снова, тоже не упомянул. Справедливо будет сказать, что до этого момента она и не замечала, что ждет от этой встречи чего-то большего, ей хотелось только убедиться, что Чарльз находит ее привлекательной, что ему приятно находиться в ее обществе и он хочет увидеться с ней снова. Но теперь, когда вечер заканчивался как-то скомканно, ее охватило разочарование, ощущение, что она упустила свой шанс. Что у нее была некая великолепная возможность, а она все испортила, причем даже не поняла толком как. И вот, с чувством сожаления о собственном провале, она прокралась на цыпочках в свою комнату, стараясь не разбудить мать, которая лежала глядя в потолок в своей спальне дальше по коридору.

А между тем Эдит совсем не стоило так огорчаться. Она плохо знала Чарльза и неправильно поняла его сдержанность. Люди обычно воспринимали его как приз, награду, за которую нужно бороться, и Эдит была уверена, что он о себе такого же мнения, – но она ошибалась. Чарльз считал, что именно он, а совсем не Эдит, отвечает за то, чтобы вечер удался. Он был застенчив (не из тех, кто грубит от смущения, а по-настоящему застенчив), и потому, хоть он и не мог этого продемонстрировать, ему очень польстило, что ей как будто бы нравилось проводить с ним время. И по правде говоря, вставляя ключ в замок квартиры своих родителей на Кабоган-сквер, Чарльз с удовольствием вспоминал прошедший вечер. Эдит ему очень приглянулась. Его еще ни к одной девушке так не тянуло. Уважая лицемерие как обязательную составляющую общения в нашем лицемерном обществе, он еще сильнее восхищался ею из-за того, что она сумела притвориться, что Камноры ей понравились, хотя было ясно – они, или как минимум Джейн, вели себя с ней весь вечер просто непотребно. Он открыл дверь и вошел в квартиру.

Лондонская квартира Акфильдов занимала первый и второй этажи одного из тех высоких голландских домов красного кирпича, что окружают эту престижную, пусть и не совсем чарующую площадь. Это было довольно милое жилище, обставленное с той тщательно взвешенной смесью уюта и величественности, которую мать Чарльза переняла у Джона Фоулера и позже сделала своей характерной манерой. Картины, не самые лучшие из семейной коллекции, были тщательно подобраны таким образом, что создавали ощущение влиятельности и древности рода, но не подавляли пространство. Украшения, ковры, сами столы и стулья заявляли о положении семьи, но не оглушительно, а скромно, вполголоса. «Мы заглядываем сюда время от времени, – будто бы говорили предметы обстановки, – но не судите о нас по этой обстановке». И точно так же никто из членов семьи, даже Кэролайн, прожившая здесь после замужества четыре года, не называла это место домом. Дом – это Бротон. «На следующей неделе я буду в квартире», «пойду-ка я в квартиру», «давай встретимся в квартире» – все это очень хорошо, но «мне пора домой», даже после затянувшегося заполночь приема в Лондоне, означало, что данный представитель семейства собирается в тот же вечер ехать в Суссекс. У этих людей может быть дом на Честер-сквер и маленький коттеджик в Дербишире, но вы можете не сомневаться, что «домой» – это туда, где под окнами растет трава. А если подобного убежища не существует в принципе, то они ясно дадут вам понять, что для хорошего самочувствия им жизненно необходимо как можно чаще сбегать из города погостить к своим сельским друзьям, прочь от дыма и пыльных мостовых, подразумевая, что пусть им и приходится всю жизнь бродить меж каменных стен или сидеть за столом в Сити, в душе они навсегда останутся деревенскими жителями. Редко встретишь аристократа, который предпочитает Лондон, – по крайней мере такого, кто честно бы в этом признался.

У Чарльза была и своя квартира, несколько скромных тесных комнат на четвертом этаже в Итон-плейс, но он обычно о ней не вспоминал. На Кабоган-сквер было приятнее и уютнее, и там он в любое время мог спуститься за почтой, не привлекая пристального внимания соседей. Но, может быть, потому, что Бротон-Холл создавался вкусами многих поколений, каждый раз приезжая в городскую квартиру, где всегда останавливалась его мать, он повсюду чувствовал отпечаток ее личности. Настоящая лондонская штаб-квартира Бротонов – Бротон-Хаус – была разрушена прямым попаданием бомбы во время воздушных налетов во Вторую мировую, и потому им не пришлось, в отличие от многих своих родственников, мучительно решать по окончании войны, разумно ли будет отказаться от дома в городе. Бабка и дед Чарльза приобрели довольно сырую квартиру в Альберт-Холл Мэншнс, от которой его мать отказалась не раздумывая, и именно она выбрала и создала из ничего это жилище в качестве достойных декораций для благотворительной работы и развлечений, которые время от времени требовали ее присутствия в столице.

Усевшись в кресло со стаканчиком виски на сон грядущий, Чарльз задумался о своей матери. Он смотрел на эскиз в красивой рамке, изображавший семилетнюю Хэрриет Тривен (девичья фамилия леди Акфильд). Набросок работы Аннигони стоял на небольшом столике эпохи регентства рядом с камином в гостиной. Даже у этой маленькой девочки с лентой в угольно-черных кудрявых волосах он заметил знакомый непреклонный, кошачий взгляд. Пора было взглянуть правде в глаза. Эдит не понравится его матери. Это он знал наверняка. Если бы Эдит представили его матери в качестве жены кого-то из друзей, девушка могла бы ей даже приглянуться – если бы леди Акфильд вообще ее заметила, – но в качестве девушки Чарльза ее встретят отнюдь не с распростертыми объятиями. И еще меньше, если вдруг так сложатся обстоятельства, его матери понравится перспектива приветствовать Эдит как свою преемницу, как женщину, заботам которой ей придется в будущем доверить свой дом, свое положение, то самое графство, на благо которого она так усердно и так долго трудилась.

Сказанное совсем не означает, что Чарльз не испытывал симпатии к своей маме. Напротив, он очень любил ее. Он видел то, что таилось за светским образом настоящей леди, совершенной во всех отношениях, и это ее истинное «я» вызывало у него симпатию. Леди Акфильд очень нравилось создавать видимость, что все в этой жизни ей принесли на блюдечке, а ей не пришлось и пальцем шевельнуть. Она предпочитала, чтобы ей завидовали, а не жалели ее, и всю жизнь старалась, как поется в песенке, прятать горести в косметичку и улыбаться судьбе. Как правило, ей это давалось без особого труда, потому что она считала собственные беды не менее скучными, чем чужие, но Чарльз уважал ее философию и любил мать за нее. Он, возможно, не в полной мере осознавал, насколько в постоянных попытках сохранять «хорошую мину» она всего лишь хранила верность принципам своего класса.

Представители высших классов в целом жаловаться не любят. Они предпочтут скорее «не распространяться об этом». Короткая прогулка и стаканчик чего-нибудь покрепче – вот какие способы они выбирают, чтобы оправиться от ударов судьбы, и не важно, поразила злодейка их сердце или кошелек. Уж сколько было написано в бульварных газетах об их холодности, однако от обычных людей их отличает совсем не бесчувственность, а скорее привычка не показывать своих чувств. Естественно, они не считают это своим недостатком и отнюдь не восхищаются публичным проявлением эмоций у других. Их искренне поражает открытое горе рабочего класса – скорбящие матери, которых, поддерживая под руки, чуть не вносят в церковь, фотографии солдатских вдов, обливающихся слезами над «его последним письмом». Одна мысль об этом заставляет содрогнуться любого истинного представителя благородного семейства. И конечно же, они не понимают одного – такие трагедии, несчастные случаи, автокатастрофы на М3 предоставляют даже самому заурядному человеку, потерявшему родных и близких, может быть, единственную в его жизни возможность получить, пусть мимолетную, толику известности. В кои-то веки он может утолить ту самую, чисто человеческую жажду внимания, добившись, чтобы общество признало его бедственное положение. Этой потребности представители высших сословий не понимают, потому что не разделяют ее. Известность достается им от рождения.

Среди многих битв, которые вела его мать, Чарльзу по-настоящему хорошо известна была только одна – война, которую вела леди Акфильд с его бабушкой, вдовствующей маркизой, не самой простой свекровью. Бабушка была высокая, худощавая, с характерным профилем, дочь герцога, и ее совсем не впечатлила хорошенькая маленькая брюнеточка, которую ее сын привел в дом. Старая леди Акфильд стала королевой Марией[6] для леди Элизабет Боуз-Лайон[7] в исполнении ее невестки, и отношения между ними никогда не были теплыми. Даже после того, как ее муж передал все дела сыну, в те времена, когда Чарльз был уже во вполне сознательном возрасте, вдовствующая маркиза не изменила своего отношения к невестке, все также пыталась менять ее распоряжения экономке, лично давать инструкции садовникам и отменять заказанные у бакалейщика товары с тем, чтобы заменить их на более «подходящие», – до самой своей смерти, которая по большому счету осталась неоплаканной. Все эти попытки были безуспешными, ибо она утратила свою власть в результате единственного случая, когда между свекровью и невесткой произошло столкновение, одна мысль о котором невольно заставляла Чарльза улыбнуться.

Вскоре после того как она была свергнута с престола, бывшая хозяйка Бротон-Холла велела перевесить по-новому развешанные в Салоне картины, пока леди Акфильд была в Лондоне. Вернувшись и обнаружив, что ее предписания нарушены, новая леди Акфильд настолько разозлилась, что впервые в жизни она, как теперь выражаются, вышла из себя, что привело к настоящей сваре с воплями и взаимными обвинениями, уникальному событию в истории этого салона – по крайней мере с окончания восемнадцатого века, когда нравы были более разухабистыми. К восторгу и ликованию прислушивавшейся к крикам прислуги леди Акфильд объявила свою свекровь невоспитанной выскочкой и назойливой старой стервой.

– Выскочка? – взвизгнула вдовствующая маркиза, выбрав из списка оскорблений то, что сумело пробить ее панцирь. – Выскочка! – И, высоко подняв голову и печатая шаг, величественно покинула дом с намерением никогда больше не появляться на его пороге.

Мать много раз говорила Чарльзу, что очень сожалеет о случившемся и что она испытала огромное облегчение, когда старая леди Акфильд, продемонстрировав свое отношение, все-таки стала появляться в Бротоне на традиционных праздниках, – но, несмотря на это, в этом сражении она одержала победу и добилась желаемого. С этого момента хозяйкой в доме стала молодая маркиза, и ни в доме, ни в поместье, ни в деревне ни у кого не осталось на этот счет никаких иллюзий.

По этой и по многим другим причинам, простым и сложным, Чарльз восхищался своей матерью и уважал ее самодисциплину. Он восхищался даже тем, как она уживалась с глупостью своего мужа, никогда не упоминая этого факта и не выказывая ни малейшего раздражения. Он знал, что и сам, пусть и не был настолько же туп, как его отец, особой сообразительностью не отличался. Мать хорошо направляла его по жизни, не давая слишком отчетливо осознать свои изъяны, но тем не менее они не были для него тайной. По всем этим причинам ему бы очень хотелось порадовать ее, когда дело дойдет до выбора спутницы жизни. Он был бы очень рад на каком-нибудь приеме с охотой в Шотландии или лондонской вечеринке найти именно такую женщину, какую его мать хотела бы видеть его женой. По идее это должно быть несложно. Должна же быть на свете какая-нибудь дочь пэра, выросшая в старом, добром, знакомом мире, которому леди Акфильд доверяла, умная, сообразительная и элегантная (его мать не особо любила неброских деревенских девиц, с их пушистыми волосами и юбками из благотворительных магазинов), и чтобы эта девушка могла его развеселить, а он бы гордился ею и не сомневался в ней, и ее появление бы многое изменило в его жизни.

Но, сколько он ни старался ее найти, она все не появлялась. Ему попадалось немало приятных юных леди, которые старались изо всех сил, но… той самой среди их не было. Именно поэтому, наверное, у Чарльза было одно важное убеждение, на которое он ориентировался, – простое, как и он сам, но достаточно сильное: если бы он только смог жениться по любви, найти девушку, которая оживляла бы его ум (он высоко ценил, пусть и ограниченную, активность своего мозга) и тело, тогда жизнь, уготованная ему, была бы приятной и осмысленной. Если же он женится пусть и на подходящей кандидатуре, но неудачно, то обратного пути не будет. Он не считал развод возможным вариантом (по крайней мере, не для главы семейства Бротонов), и потому если в браке он окажется несчастным, то страдать ему до самой смерти. Короче говоря, он и сам не подозревал, насколько честным и порядочным человеком он был. И оттого его еще больше беспокоило, что он может влюбиться в женщину, которая хоть и не окажется какой-нибудь поп-дивой или акробаткой-наркоманкой, но все же не оправдает надежд его матери.

И потому не без легкой меланхолии пару дней спустя Чарльз позвонил Эдит и снова пригласил ее на свидание.

Глава четвертая

К моему изумлению, очень скоро известие о том, что Эдит и Чарльз встречаются, стало привлекать все больше внимания. Разделы светских сплетен, у которых не нашлось новостей получше, подхватили эту историю, и в их однообразных статьях о том, что самые модные люди едят по выходным, или носят в Париже, или чем они занимаются на Рождество, фигурировал теперь и роман Чарльза и Эдит. В то время публика следила за жизнью звезд разинув рот, а так как настоящих звезд для удовлетворения спроса вечно не хватает, то журналисты – даже в менее алчные времена, чем девяностые годы нашего века, – вынуждены вытаскивать на свет божий утомленных светских львиц и бывших телеведущих, чтобы как-то заполнить пробел. По иронии судьбы, именно заурядность Эдит сыграла ей на руку. Кто-то увидел ее Золушкой наших дней, обыкновенной работающей девушкой, вдруг оказавшейся в стране своей мечты, и в одном из воскресных выпусков опубликовал очерк, озаглавленный «Эдит Лэвери – новое открытие». К очерку прилагались несколько крупных и очень ярких фотографий.

Она тут же вошла в моду. Сперва ее злило, что ее постоянно представляют как девушку, отчаянно стремящуюся повысить свой социальный статус, но постепенно, когда изначальная причина интереса прессы скрылась под наплывом статей в модных журналах, разнообразных церемоний вручения наград и приглашений на телевидение, Эдит вошла во вкус, внимание ей понравилось. Ситуация, когда за вами охотятся папарацци, соблазнительна тем, что постепенно вам начинает казаться, что, раз стольких людей интересует ваша жизнь, ваша жизнь действительно интересна, и Эдит хотелось верить в это не меньше, чем всем остальным. Конечно – и я подозреваю, неизбежно, – она все реже вспоминала, что становится все популярнее только из-за того, что так внезапно стала популярна. Однажды я присутствовал на благотворительном обеде, куда ее пригласили вручать награду от какой-то желтой газетки, и помню, как она потом критиковала остальных ведущих – какие ужасные все эти спортивные комментаторы и гуру из мира моды, зачем их вообще пригласили? Я заметил, что даже самый непритязательный спортивный комментатор так или иначе заработал свою славу, чего нельзя сказать о ней. Эдит улыбнулась, но я понял, что она обиделась на меня. Она очень рано, опасно рано начала верить собственной славе.

Все эти фотоснимки и строчки в светской хронике показывали, что, загадочным образом, она начала одеваться лучше и дороже, чем раньше. Не знаю уж, как ей это удавалось, но не думаю, что на этом этапе она уже брала деньги у Чарльза. Возможно, она заключила одну из тех сделок, когда дизайнеры одалживают вам одежду на вечер, если есть вероятность, что вы попадете в газеты. А может, раскошелилась миссис Лэвери. Если у нее были на это деньги, она точно не стала бы возражать.

Все это время я видел Эдит значительно реже. Сейчас я уже не уверен, продолжала ли она работать на Милнер-стрит, но скорее да, потому что она была не из тех, кто считает цыплят до наступления осени. И все-таки ей определенно теперь было с кем проводить обеденные перерывы. Но однажды, в марте следующего года, через несколько месяцев после того, как она начала встречаться с Чарльзом, я увидел ее на углу Остралиан, она ела сандвич с тунцом, и, купив себе выпить, я подошел к ее столику.

– Привет, – сказал я. – Можно к тебе присоединиться или ты предаешься уединенным размышлениям?

Она подняла на меня взгляд и удивленно улыбнулась:

– Садись. Ты-то мне и нужен.

Она была рассеянна и серьезна и совсем не похожа на непроницаемую блондинку, к которой я привык.

– Что нового?

– Ты, случайно, не собираешься к Истонам в следующие выходные?

– Нет. А надо?

– Было бы жутко удобно, если бы собирался.

– Ну, ничего другого у меня не запланировано. Я, наверное, могу просто позвонить и напроситься в гости. А зачем?

– Мать Чарльза устраивает званый ужин в Бротоне в субботу, и я хочу, чтобы там были и мои люди. Мне кажется, Дэвид и Изабел не отказались бы.

– Шутишь?

– Именно. Ты мне нужен, чтобы их немного успокоить. Чарльзу ты нравишься.

– Чарльз меня не знает.

– Ну, он тебя видел, по крайней мере.

Я понимал, что ее тревожит. Она устала быть невидимкой. Быть постоянно в окружении людей, которые, не задумываясь, решают, что, если бы она стоила знакомства, они бы уже были знакомы. Ей нужен был знакомый, которого не нужно было бы представлять Чарльзу.

– Я приеду, если Изабел сможет оставить меня ночевать.

Она кивнула с благодарностью:

– Я бы предложила тебе остановиться в Бротон-Холле, если бы могла.

– Изабел мне бы этого в жизни не простила. Ты их раньше приглашала?

– Нет. – Заметив мое удивление, она пожала плечами. – Я сама там была буквально несколько раз, всегда по какому-то конкретному поводу и только на одну ночь, и ты же знаешь, какие они…

Я знал. Мне достаточно было вспомнить горящие глаза Дэвида в Аскоте, чтобы все прекрасно понять.

– Ну и как оно вообще? Про вас постоянно пишут в газетах.

Она покраснела. Вот глупышка!

– И еще я видел тебя в «Утре с Ричардом и Джуди».

– Боже. Да у тебя, наверно, не все гладко, раз ты по утрам дома сидишь.

– У меня было воспаление миндалин, и потом – Джуди мне даже нравится. Она всегда такая встревоженная и настоящая. И ты тоже неплохо смотрелась.

– Правда? – поразилась она. – А мне показалось, я выглядела полной дурой. Я не против фотографов, но стоит мне рот раскрыть, как я становлюсь похожа на полоумную. Я уверена, они меня пригласили только потому, что Тара Палмер-Томкинсон отказалась.

– А она отказалась?

– Не знаю. Я сочиняю на ходу.

– Может быть, попробовать вообще ничего не говорить?

– Вот и Чарльз говорит то же самое, но это ничего не изменит. Они все равно потом цитируют. – Что было совершенно справедливо.

– Вы с Чарльзом – великолепная команда, твоя мать, должно быть, в восторге.

Эдит закатила глаза:

– Она вне себя. Она все боится, что застанет в душе Бобби, а все остальное окажется сном.

– А такое может случиться?

Лицо Эдит окаменело и превратилось в светскую маску, которая более уместно смотрелась бы в оперной ложе в галантном веке, чем в этой забегаловке.

– Нет, не думаю.

Я приподнял брови:

– Поздравления будут уместны?

– Пока нет, – твердо сказала она. – Но обещай, что приедешь в субботу. Восемь часов. Вечерний костюм.

– Хорошо. Но обязательно предупреди Изабел. Хочешь, я напишу леди Акфильд?

– Нет, нет. Я все сама сделаю. Только приходи.

Когда я вечером того же дня позвонил Изабел, оказалось, что Эдит с ней уже поговорила, и нам не составило труда условиться о деталях. И вот, несколько дней спустя, я оказался в гостиной Истонов, мы собрались выпить по стаканчику перед тем, как отправиться в путь. Дэвид недовольно ворчал, стараясь скрыть бьющее ключом возбуждение от того, что ему наконец-то предстоит ступить в эту неприступную цитадель. Изабел волновалась значительно меньше, а потому и меньше боялась, что кто-нибудь заметит ее чувства.

– А может быть, это благотворительный обед в пользу чего-нибудь? – хихикая говорила она, когда я вошел.

– Не знаю, – отозвался я. – А такое возможно?

Дэвид сунул мне в руку стакан. Виски у него в доме всегда было теплое, и мне это уже давно надоело. Он вычитал где-то, что настоящие джентльмены не держат в доме льда.

– Изабел считает, что они собираются объявить о помолвке.

Такая мысль, естественно, и мне приходила в голову, и это могло объяснить, почему Эдит так нужны были приглашенные и с ее стороны, но еще няня научила меня опасаться очевидных объяснений.

– Но в этом случае пригласили бы и ее родителей, как я понимаю?

– Может быть, их и пригласили.

Неплохая мысль. Я представил, как Стелла Лэвери поднимается к себе в комнату, а там горничная уже распаковала ее чемоданы и разложила на кровати ее вечернее платье, – и я искренне за нее порадовался. Каждый заслуживает в своей жизни несколько мгновений Ничем Не Замутненного Счастья.

– Ну, очень скоро мы все увидим своими глазами.

Изабел посмотрела на часы:

– Не пора ли нам выходить?

– Нет. У нас еще полно времени. – Теперь, уже почти вонзив когти в свою добычу, Дэвид мог позволить себе немножко с ней поиграть. – Еще по стаканчику?

Но последнее слово осталось за Изабел, и мы отправились в путь, нанести первый, но (как каждый из нас втайне надеялся) не последний частный визит в Бротон-Холл.

Дом выглядел так же неприветливо, как и в прошлый раз, но теперь мы знали, что твердыня пала, и от этого осознания даже внушаемая этим домом робость была приятна. Мы подошли к той же самой двери и позвонили.

– Я вот думаю, тот ли это вход? – произнесла Изабел, но никто из нас не успел ей ответить – дверь открылась, и дворецкий проводил нас наверх, в Красную Гостиную.

Кажется, меня удивило, что Бротоны принимают гостей в тех же самых комнатах, куда приходят с экскурсией туристы. Я-то ждал, что меня пригласят в какую-нибудь другую, более фешенебельную гостиную на первом этаже, где портреты и мебель эпохи Людовика XV будут сдобрены мягкими диванами, куда сядь – утонешь, – именно так обычно бывают обставлены подобные церемонии. Мне предстояло убедиться, что мои несмелые предположения были верны: нам подали аперитив в Красную Гостиную, а столы накрыли в Парадном Обеденном Зале, что должно было сразу же выдать суть происходящего. В любом случае, когда я вошел в комнату и увидел у камина миссис Лэвери рядом с тучным лордом Акфильдом, я все понял. Эдит одержала победу, и мы присутствуем при ее триумфальном шествии.

Леди Акфильд вышла нам навстречу. Невысокая, хрупкая, привлекательная женщина, в молодости она, должно быть, была невероятно хороша, но изначально совсем не производила сильного впечатления, от нее даже будто веяло домашним уютом. Первые впечатления нередко бывают обманчивыми, но еще никогда мне не приходилось настолько ошибаться в человеке, как в тот раз. Когда она заговорила, голос у нее оказался легкий, звонкий, как колокольчик, но с той проникновенной интонацией, с какой в войну читали новости по радио.

– Ужасно мило с вашей стороны, что вы пришли, – она улыбалась нам, просто светясь от радости. – Вам ведь пришлось приехать из самого Лондона. – Эти слова были уже обращены непосредственно ко мне. Сказано было затем, чтобы показать, что она выполнила домашнее задание и потому отлично знала, кто я и откуда.

– Это приглашение – большая честь для нас. – Знакомая игра, я знаю все ответы наизусть.

– Что вы! Мы просто счастливы, что вы к нам пришли!

Леди Акфильд сказала это с той настойчивой интимностью, что пронизывала все ее реплики, как будто по-настоящему смысл ее слов мог понять только тот, с кем она в данный момент говорила. Сейчас я могу сказать, что она – самая великолепная светская львица, с какой мне довелось свести более-менее близкое знакомство. Она была крайне уверена в себе. Она была самой красивой из дочерей богатого графа, и по молодости лет я предположил, что в ее уверенности нет ничего удивительного. Однако теперь мне известно, что такие вещи не всегда взаимосвязаны, а позже я узнал, что ей выпало не меньше неприятностей, чем каждому из нас. Может быть, они сделали ее сильнее, а может быть, сильный характер достался ей от рождения – каковы бы ни были причины, к моменту нашей первой встречи она была законченной и неуязвимой перфекционисткой, и любые компромиссы были для нее немыслимы. Все вечера, где мне случалось присутствовать по ее приглашению, были выстроены тщательнейшим образом, от сорта картофеля до расположения подушек на кушетках – ничто не оставлялось на волю случая.

И конечно, как только она произнесла: «Я так рада видеть у нас друзей нашей дорогой Эдит», я понял, что будущая невестка ей не нравится. Вообще, «не нравится» – не совсем верное выражение. Ее изумляло, что собственный сын женится на девушке, с которой она не только не была знакома – о которой она даже не слышала. Она поверить не могла, что друзья этой девушки – не дети ее собственных друзей. Поразительно, что Эдит вообще попала к ним в дом. Как это случилось? Подобные размышления, к несчастью для Эдит, навели леди Акфильд на мысль, что ее Чарльза «окрутила» какая-то авантюристка, и хотя позже (значительно позже) она смягчила свое мнение, окончательно она от него так и не отказалась. И честно говоря, я совсем не уверен, что она ошибалась.

Мы с Изабел медленно дрейфовали к камину.

– Добрый день, миссис Лэвери, – сказал я, и мать Эдит обернулась к нам, с той фатальной робкой величественностью, что с первого взгляда выдает тех, кому удалось-таки всеми правдами и неправдами пробиться в высшее общество. Эта манера поведения недвусмысленно сообщает их настоящим ровням, что мосты сожжены, пути назад нет и быть не может. На месте нашей старой знакомой, энергичной, снобской миссис Лэвери вдруг оказалась Снежная Королева.

Почти нехотя, как будто зная нас не лучше, чем лорд Акфильд, она представила нас хозяину.

Он с добродушным безразличием пожал нам руки.

– Вот здорово, – сказал он. – Вам очень трудно было добираться?

– Мы с мужем живем в Рингмере, – ответила Изабел. – Это недалеко.

– Правда? – отозвался лорд Акфильд. – Пробок на дороге много было? Стоит синоптикам пообещать хоть лучик солнца, как все эти чертовы бедолаги тут же бросаются вон из города. Трудно было доехать?

Изабел собралась было снова пуститься в объяснения, что ей совсем не пришлось ехать из Лондона, но я ее спас.

– Я приехал поездом, – вставил я.

– Очень разумно, – он широко улыбнулся нам своей румяной улыбкой и кивком показал, что мы можем идти.

Маркиз Акфильд был человек глупый и неинтересный, но в целом совершенно безобидный. Всю жизнь, как это свойственно людям вроде него, лорд Акфильд окружал себя подхалимами; бедные родственники, седьмая вода на киселе, и вовсе случайные люди – с ними ему было хорошо и уютно. Отец Чарльза был так безнадежно избалован их обществом, что понятия не имел, насколько глуп и неинтересен он сам. Его банальные и неграмотные суждения встречали с таким восторгом, будто их произнес сам Соломон, а его несмешные, бородатые шутки вызывали оглушительные взрывы хохота. Если только практический опыт и превратности судьбы закаляют наш характер, стоит ли удивляться, что люди вроде лорда Акфильда так вопиюще бесхарактерны? Даже когда его не было поблизости, люди хвалили его мудрость и проницательность, хотя ни того, ни другого и в помине не было. А все потому, что если им удалось убедить себя, что они и в самом деле видят в нем эти качества, значит, им не придется признаваться самим себе, что они подхалимы, а это в светских кругах – очень и очень серьезный мотив. И если вдруг их знакомые, не вхожие в избранное общество, выражали сомнение в мощном уме его светлости, всегда можно вздохнуть в ответ:

– Ах, вы бы так не думали, если бы лучше знали его, – и таким образом, во-первых, показать, что находишься в близкой дружбе с представителем одного из Благородных Семейств, во-вторых, иметь возможность похвалить себя за искренность.

Лорд Акфильд не был мелочен или скуп, но был ленив – именно эта фундаментальная лень накладывает неизгладимый отпечаток на любые дружественные отношения представителей привилегированного сословия. Уже очень давно он решил для себя, что поддерживать отношения с кем-то, кроме лизоблюдов и представителей его собственного сословия, необходимых для поддержания имиджа, – слишком тяжкий труд, и оставил всякие усилия, но решение это было подсознательное, так что он до сих пор считал себя человеком добрым и сердечным. И по правде говоря, позднее он всегда был добр к Эдит. В нем не было ничего достойного восхищения, но и снобом он тоже не был, и вообще-то, кроме всего прочего, он был очень рад, что она такая хорошенькая.

Я заметил, что стоявший в дверях дворецкий переглянулся с леди Акфильд. Она кивнула, профессиональным взглядом окинула комнату и подошла ко мне.

– Обед подадут буквально через минуту. Не могли бы вы проводить к столу леди Тенби? – Она легким жестом указала на дородную особу лет шестидесяти с лишним, втиснувшуюся в кресло у камина. Я кивнул, пробормотал нечто неразборчивое, и леди Акфильд продолжила свое кружение по комнате. Мы прибыли почти последними, так что, я думаю, всем остальным партнеров уже назначили.

Я направился к своей будущей спутнице, размышляя, хватит ли у меня сил вырвать ее из тесных объятий кресла. Она подняла на меня глаза и протянула мне толстую, украшенную кольцами и браслетами руку.

– Вы проводите меня к столу? – спросила она. Я кивнул. – Гуджи так прекрасно умеет все организовать. Надо было ей открыть сеть гостиниц. Помогите мне встать.

Мне всегда становится неловко от этой ребяческой псевдонепринужденности, которая у представителей высших классов выражается в пристрастии к прозвищам. Все у них Ириска, Бобо или Снукс. Сами они считают, что эти имена подразумевают некую игривую легкомысленность, вечное детство, напоенное ароматами нежных воспоминаний о няне, теплой пижаме в детской у камина, напоминая о том, что их объединяет нечто недоступное выскочкам, – то есть еще один способ продемонстрировать на людях, как близко они знакомы. Так что детские прозвища служат прекрасной преградой. Новичок зачастую оказывается в ситуации, когда знает некую даму уже слишком хорошо, чтобы продолжать обращаться к ней «леди Такая-то», но недостаточно, чтобы называть ее «Колбаска», а если он воспользуется ее настоящим именем, то продемонстрирует всем и каждому, что он и вовсе с ней не знаком. И завязавшаяся было дружба вязнет в этой неопределенности, вместо того чтобы развиваться так же плавно и естественно, как это принято у представителей других классов.

Дворецкий объявил, что обед подан, моя спутница неуклюже поднялась и теперь тяжело опиралась на меня. Я понял, что по крайней мере в нашем случае предложить даме руку и проводить ее к столу было не пустой данью уважения эпохе короля Эдуарда. Через головы идущих впереди нас я разглядел леди Акфильд. Она весело щебетала в лицо остолбеневшему Кеннету Лэвери. Это напомнило мне, как министры и лидеры оппозиции парами шествуют в Палату лордов, чтобы послушать речь Королевы; на всех кинохрониках и новостях тори обязательно неистово разглагольствуют, обращаясь к неизменно угрюмым и серьезным представителям социалистов. За ними шла Эдит с лордом Акфильдом. На ней было черное бархатное платье с глубоким вырезом и длинными узкими рукавами и никаких украшений. Она была прекрасна и triste[8], как Джульетта в трауре. Подозреваю, она сочла, что было бы бестактностью выглядеть слишком радостно.

Леди Тенби проследила за моим взглядом:

– Очень красивая. Здесь все ясно. Но кто она такая, скажите на милость?

Я улыбнулся ей в ответ:

– Она – мой большой друг.

– Ой, – сказала леди Тенби, и дальше мы пошли молча.

Позже я узнал, что графиня Тенби была вдова и мать четырех дочерей и, будучи двоюродной кузиной леди Акфильд, сильно надеялась заполучить Чарльза для одной из них. Вполне обоснованное желание. Все они были милые, довольно приятные девушки. Любая из них вполне могла составить его счастье. Но в результате только старшая из них, леди Дафна, вышла замуж хоть сколько-нибудь «достойно», по мнению своей матери (муж был из хорошей семьи, но не наследник), две вышли за неродовитых аристократов, а младшая, самая хорошенькая, уехала в Калифорнию и живет с основателем какой-то довольно мрачной секты. Суть в том, что леди Тенби совсем не была злобной или вздорной женщиной. Но она вложила много труда в своих дочерей и получила более чем скромное вознаграждение, и вот сегодня ей предстоит присутствовать при торжестве незнакомки, которая под покровом ночи прокралась в их лагерь и сбежала с самой жирной овцой. Конечно, леди Тенби будет дарить улыбки, поздравления и поцелуи, но потом она придет домой и расскажет, как великолепно держались Гуджи и Тигра, так что никто и не догадался, насколько они разочарованы, и что девушка в конце концов на редкость хорошенькая, и кажется, Чарльз ей так нравится. Чем навеки заклеймит Эдит удачливой чужачкой.

Обед был превосходен, что меня удивило. Я-то ожидал обычные деревенские блюда, какие подавали на таких сборищах во времена моих родителей – там еда скорее напоминала кухню начальной школы для девочек, чем столовую благородного дома, – но я недооценил умение леди Акфильд предусмотреть все до мелочей. Слева от меня сидела леди Тенби, и во время первой перемены блюд мы поддерживали беседу с классическим лейтмотивом: «Ах, вы актер? И где же я могла вас видеть?» – такие разговоры всегда приводят меня в уныние. Но когда унесли тарелки и правила хорошего тона позволили мне повернуться к моей соседке справа, я оказался лицом к лицу с довольно суровой на вид, но интригующей женщиной примерно моего возраста, которая представилась как Кэролайн, сестра Чарльза.

– Так вы – старый друг Эдит? – спросила она.

– Уж не знаю, насколько старый. Я знаю ее года полтора.

– Дольше, чем мы, – с резким смешком проговорила Кэролайн.

– И как вы думаете, она вам понравится?

– Не знаю, – отвечала моя собеседница, глядя, как Эдит слегка кокетничает с будущим свекром. – По правде говоря, лично мне она может и понравиться. Но вот будет ли ей все так же нравиться Чарльз? Вот в чем вопрос.

Конечно, вопрос заключался именно в этом. Вслед за Кэролайн я посмотрел туда, где сидел Чарльз; его тяжеловатое, добродушное лицо выражало задумчивость над тем, что, по всей вероятности, являлось несложной интеллектуальной проблемой, поставленной перед ним собеседником. Я подумал – готова ли Эдит примириться с тем, насколько он в действительности несообразителен? И кстати, насколько безрадостной и однообразной может быть жизнь в сельской усадьбе. Кэролайн прочла мои мысли.

– Знаете, здесь чудовищно скучно. Я надеюсь, Эдит к этому готова. Цветочные выставки все лето, замерзшие трубы всю зиму. Она любит охоту?

– Она ездит верхом, так что и охотиться, наверное, сможет.

– Хотя, наверное, это не важно. Все равно оппозиция со дня на день запретит охоту.

– Может, она тоже не одобряет охоту. В наше время невозможно угадать заранее, не спросив.

– О, сомневаюсь, чтобы Эдит не одобряла кровавых видов спорта, – осторожно сказала Кэролайн. – На мой взгляд, вид у нее достаточно плотоядный.

– А вы? Вы любите охоту?

– Нет, что вы. Терпеть не могу деревню. Я даже в Гайд-парк стараюсь не ходить.

– Чем занимается ваш муж? Или об этом все спрашивают?

– Так и есть. Но я все равно отвечу. Рекламой в основном, но еще он организует благотворительные мероприятия.

Я часто думаю, как просто, должно быть, было жить сто лет назад, когда каждый ваш знакомый мужского пола мог либо служить в армии или во флоте, либо быть священнослужителем или землевладельцем. Мне становится неуютно от того, что то и дело приходится слышать о профессиях и должностях, о существовании которых я и не подозревал. Специалист по подбору кадров или фьючерсам, управлению кредитом или по связям с общественностью – когда они начинают объяснять подробнее, мне каждый раз кажется, что они пытаются скрыть, чем занимаются на самом деле. Может, во многих случаях так оно и есть.

– Он увлечен каким-нибудь конкретным благотворительным проектом?

– Так как давно вы знаете Эдит? – перебила Кэролайн, которую, похоже, занятия мужа интересовали так же мало, как и меня. Я рассказал про Истонов. – А я-то думала, что они здесь делают. Забавно, что мы раньше не встречались – они так близко живут.

Хорошо, что Дэвид от нас далеко сидел и не слышал этого. Затем мы перешли к более общим темам, и вскоре я узнал, что леди Кэролайн Чейз была из тех дворянских детей, кому удается выбрать стиль жизни, убеждения, спутника жизни и место жительства вопреки своему воспитанию, но тем не менее принести свой снобизм абсолютно нетронутым в свою новую жизнь. Она мне понравилась, но по-своему она была не менее высокомерна, чем ее мать, только ей, пожалуй, не хватало уверенности леди Акфильд в собственном моральном превосходстве. Для леди Акфильд ее собственное социальное положение было предметом веры, для Кэролайн – просто действительностью.

Обед продолжался, на десерт подали нечто вроде яблочного сорбета, потом сыр, и я уже ожидал, что наша хозяйка сейчас уведет с собой всех дам, оставив нас предаваться вялым рассуждениям о политике, потягивая портвейн, – как вдруг с удовольствием отметил, что пустовавший до сих пор бокал рядом с моей тарелкой наполняется шампанским. Момент настал.

Лорд Акфильд поднялся:

– Я думаю, все мы знаем, зачем мы собрались здесь сегодня. – Полагаю, так оно и было, хотя кое-кто из присутствующих все-таки выказал некоторое удивление. Сам Кеннет Лэвери, сидевший рядом с леди Акфильд, казалось, был крайне удивлен. – Мы собрались здесь для того, чтобы поприветствовать пополнение нашей семьи.

Я посмотрел на застывшую от счастья миссис Лэвери, ее посадили справа от лорда Акфильда. Сегодня, один-единственный раз, все права старшинства были отброшены. По-моему, никогда больше она не оказывалась за столом на таком почетном месте.

– Поднимем бокалы. За Эдит и Чарльза! Задвигались стулья, чертя по паркету, запыхтела рядом со мной леди Тенби, мы встали.

– За Эдит и Чарльза!

Мы выпили и сели, а бедняга Чарльз, красный как рак, попытался произнести что-нибудь вроде ответной речи необычно хриплым голосом.

– Мне нечего сказать, честное слово. Кроме того, что мне необычайно повезло и я считаю себя очень счастливым человеком.

– Ура, ура!

Послышались одобрительные возгласы, со всех сторон раздались комплименты и пожелания. Я наблюдал за Эдит, она смотрела на Чарльза с таким чистым, открытым обожанием, что напомнила мне Элизабет Тэйлор в «Национальный вельвет призе». В той сцене, где ей дарят коня. Не знаю, переняла ли она это у невесты своего бывшего ухажера четыре года назад, или просто решила, что это будет самый лучший способ оградить себя от критики, или, по крайней мере в тот миг, она его действительно обожала. Вероятно, всего понемножку. Я обернулся и увидел леди Акфильд, она наблюдала за мной, на очаровательном кошачьем личике играла мягкая, тщательно выверенная улыбка. Я посмотрел на нее в ответ, и она слегка приподняла брови, а затем встала – и все поднялись вслед за ней. Я не мог бы с уверенностью сказать, что именно она хотела выразить этим загадочным взглядом.

Возможно, Кэролайн озвучила то, что пришло в голову всем (или по крайней мере мне), прошептав:

– Ну вот, она добилась своего. Надеюсь только, что она знает, на что идет.

Глава пятая

Нечасто мне случалось принять участие в чем-то, что хоть отдаленно могло бы сойти за важное событие светской жизни. И уж тем более – событие, заинтересовавшее широкую публику. Но к тому времени Эдит уже стала малой героиней бульварных газет, и когда ей и вправду удалось подцепить свою рыбку, те самые журналисты, что открыли ей путь наверх, бросились с жадностью пожинать плоды своей прозорливости. Они превратили ее в легенду, и она их не разочаровала. Одно за другим поступили предложения от «Хелло!» и от «О'кей!» – леди Акфильд очень повеселилась – по поводу публикации эксклюзивных репортажей со свадьбы, и хотя им, естественно, ответили отказом, страсти не утихали. Думаю, сперва миссис Лэвери не поняла, почему газетчиков не пустили на порог. Подозреваю, она не отказалась бы увидеть Эдит и Чарльза, рука об руку, на обложке, в окружении благородных отпрысков родственников Чарльза, но когда она едва заметно намекнула об этом леди Акфильд, та, к ее ужасу, обернулась к Эдит и сказала:

– У вашей матери редкое чувство юмора. Я чуть было не поверила, что она всерьез.

Естественно, миссис Лэвери смеялась до слез от одной мысли, что чуть было не провела леди Акфильд! И никогда больше не упоминала об этом. Как бы там ни было, по самым разным причинам, я был чрезвычайно польщен и преисполнен любопытства, когда мне предложили быть шафером на свадьбе, которой предстояло стать свадьбой года – по крайней мере, так писали в газетах.

Я получил приглашение от Чарльза, он написал мне своим очаровательным округлым почерком, несмело интересуясь, не мог бы я оказать ему такую услугу. Актеру всегда нелегко заранее обещать участвовать в светском мероприятии – и не в последнюю очередь из-за неписаного театрального закона, который гласит: если ты придаешь хоть малейшее значение чему-то, кроме работы, значит, таланта у тебя нет и в помине. Наверное, если бы мне предложили заглавную роль в «Бен Гуре», я бы отказал Чарльзу, но я был намерен во что бы то ни стало сыграть свою роль в «Апофеозе Эдит».

Изабел позвонила мне тем же утром:

– Я так понимаю, шафером будешь ты? Дэвиду не предложили.

Я ответил так, как подсказывал мне мой долг: что это несколько бессердечно, и я понимаю, как ей нелегко.

– Должна сказать, что я тоже так думаю. Знаешь, мне и вправду нелегко. Он страшно дуется, тоска смертная, а ничего не поделаешь.

Я ответил, что делать тут действительно нечего и, в конце концов, я – единственный из друзей Эдит, кого Чарльз встречал еще до знакомства с ней.

– Знаю, знаю, я ему говорила, но ты же знаешь Дэвида.

– А ты?

– Что ты имеешь в виду?

– Ты в этом принимаешь хоть какое-то участие? Я думал, Элис будет подружкой невесты или что-то вроде того. – Старшая дочь Истонов. Совершенная дурнушка, но при этом очень милая.

– Нет. – В голосе Изабел сквозило разочарование. – Эдит попробовала предложить, но, очевидно, там и так были толпы претендентов, так что она решила, что будут только маленькие пажи. Так значительно милее, – уныло протянула она. Было понятно, что это еще не все. – Я тут подумала про мальчишник для Чарльза.

– А что такое?

– У него будет мальчишник?

– Не знаю. Наверное.

– Но тебя не приглашали?

– Нет. А должны были?

– Да нет, просто Дэвид тут подумал, может, ему или вам вместе стоит что-нибудь такое организовать… – она смолкла.

– Да брось ты! Мы его едва знаем. Как тебе такое в голову взбрело!

– Пожалуй, ты прав. – Я подумал, не сидит ли Дэвид в той же комнате. – Можешь дать нам знать, если тебя пригласят.

Одержимость Дэвида начинала угнетать. Он, очевидно, уже завел привычку время от времени небрежно упоминать Чарльза в разговоре и настроился, что так теперь будет всегда, и настоящим бесчестьем для него было публичное исключение из круга его близких друзей.

– Ладно, – обещал я. – Но меня точно не пригласят.

Но вышло так, что месяц спустя, за десять дней до свадьбы, меня пригласили. Наверное, кто-то из гостей в последний момент отказался. Через неделю, за три дня до великого события, двенадцать приглашенных должны были лететь в Париж. Билет мне доставил курьер на велосипеде, и от меня требовалось только быть готовым к назначенному часу, когда за мной заедут. Самолет вылетал из аэропорта в Сити. Вместо того чтобы позвонить Изабел, я набрал номер Эдит:

– Меня позвали на мальчишник к Чарльзу.

– Знаю. Я ни при чем, он сам так решил. По-моему, будет весело, как ты думаешь? Обожаю парижский «Ритц».

– Дэвид, я так понимаю, не едет?

– Нет. Понимаешь, все устраивают и оплачивают Генри Камнор и Питер, дядя Чарльза, так что он не может всех пригласить.

– Чур, не я сообщу об этом Дэвиду.

– Я уже сказала Изабел. – Эдит помолчала. – Честно говоря, они уже начинают меня утомлять. Изабел мне очень нравится, но они все время стараются быть такими «лучшими друзьями». Я чувствую себя героиней Анжелы Брэзил. В конце концов, я не очень хорошо знаю Дэвида, а Чарльз с ним едва знаком.

– Милая моя, – глубокомысленно заметил я, – это только начало.

В три часа пополудни в следующую субботу шофер в форменной куртке и фуражке позвонил в мою полуподвальную квартирку и схватил багаж, ожидавший его у порога, чтобы отнести в машину. Я позволил себе купить новый чемодан в честь знатной компании, с которой мне предстояло путешествовать, и потому мне было особенно досадно, когда шофер на лестнице шарахнул его об угол и выломал одну из ручек. В результате, несмотря на мою опрометчивую расточительность, всю дорогу я чувствовал себя оборванцем. Sic transit gloria mundi[9] или, вернее, sic transit gloria transit[10].

Генри Камнор уже сидел в машине, его тучные телеса растеклись по заднему сиденью в широких складках рубашки от «Тернбул и Ассер», так что свободной оставалась только узенькая полоска кожаной обивки. Усаживаясь рядом, я чувствовал себя Кэрри Фишер под боком у Джаббы Хатта. С Генри я был чуть-чуть знаком, судьба распорядилась так, что мы учились в одной школе, только в разные годы, и это служило мне некоторой защитой от его избранности, правда очень слабой. В любом случае, я знал, чего от него можно ожидать, потому что Эдит с большим юмором описала мне свое «первое свидание» с Чарльзом.

Слева от водителя сидел еще один пассажир, которого мне бегло представили как Томми Уэйнрайта, и я узнал в нем одного быстро восходящего парламентария – если в то время вообще можно было говорить о парламентских успехах применительно к тори. Насколько я помню – из резюме, которые так любят помещать в воскресных выпусках газет с цветными иллюстрациями, – он был младшим сыном пэра от внутренних графств, и потому было несколько неожиданно, что он оказался среди счастливчиков, кому улыбнулась судьба в лице миссис Тэтчер – она не особо жаловала аристократию. Он был высокого роста, чтобы не сказать долговязый, его круглое лицо выражало неизменное дружелюбие, а волосы уже начали редеть. В целом он выглядел так, будто уже сейчас готовился стать старым хрычом, но позже мне довелось узнать, что это не тот случай. Он обернулся ко мне, поздоровался и с улыбкой пожал мне руку, чем сразу же на три очка опередил неприступного Генри, и мы тронулись в путь.

По дороге в аэропорт мы говорили о политике, и меня немало позабавил контраст между двумя моими спутниками. Томми привел несколько причин, почему дела консерваторов так плохи. Все они в целом были достаточно разумны и их вполне стоило обсудить, но Камнор выдал в ответ ворох нелепых утверждений, все до единого самодовольные и безнадежно старомодные, – скорее всего, он перенял их от своего покойного отца (вместе с манерой одеваться) и даже не дал себе труда над ними задуматься. Чувствуя, что тоже должен внести свою лепту, я заметил, что непохоже, чтобы упомянутая партия особенно ловко строила свои отношения с людьми искусства. Камнор наклонился ко мне всей своей тушей:

– Дорогой мой, сколько человек составляют то, что вы называете людьми искусства? Речь идет о тысячах, а не о сотнях тысяч или миллионах. Знаете, сколько человек входят в Профсоюз транспортных и неквалифицированных рабочих? Взгляните в лицо фактам – нравится вам или нет, но те, кого вы зовете людьми искусства, ничего не значат. – Он удовлетворенно откинулся на спинку сиденья, не сомневаясь, что убедил нас в своей правоте.

– Сорок миллионов людей каждый вечер включают телевизоры, чтобы узнать, что им думать, – вставил Томми. – Что может быть важнее?

Никого из нас обсуждаемый вопрос не волновал, но Генри явно раздражало, что Томми встал на мою сторону. Он, видимо, разделял распространенное среди наименее умных представителей его класса заблуждение, будто по любому вопросу, от портвейна до эвтаназии, существует некое «здравое» мнение, и достаточно только его озвучить, чтобы победа осталась за тобой. Так как обычно они общаются только с теми, кто разделяет их взгляды, с победой особых трудностей не возникает. Томми Уэйнрайт, отказавшись играть по его правилам, рисковал: неповоротливый ум Генри Камнора мог прийти к заключению, что с тех пор, как Томми занялся политикой, его уже «нельзя назвать джентльменом в полном смысле этого слова» – классическая реакция на любую оригинальную мысль.

Прибыв в аэропорт и пройдя регистрацию, мы попали в небольшой зал ожидания, где нас приветствовали остальные девять участников вечеринки. Среди них были лорд Питер Бротон, сводный и младший брат лорда Акфильда, и муж Кэролайн Эрик Чейз, с которым мы едва обменялись приветствиями на обеде в честь помолвки. Чейз был чужеродным элементом в клане Бротонов, он был воплощенный яппи. Этакий лощеный и агрессивный «администратор», чьи разговоры изобиловали избитыми фразами капиталистического толка и упоминаниями его членства в «Бруксе». Самой яркой его чертой было почти патологическое хамство, которое делало его одновременно и менее жалким, и более неприятным, но каким-то странным образом более привлекательным для женщин. Представить себе не могу, почему у представительниц противоположного пола (и резко в отличие от нашего собственного) он имел несомненный успех. Наверное, его можно было назвать красивым, этакий гладкий откормленный красавчик, – а свое довольство собственной внешностью (как и, очевидно, блестящим браком) он демонстрировал постоянной сменой слишком приталенных костюмов из шерсти и твида. Позже я узнал, что его отец работал управляющим на Британской железной дороге.

Они с Кэролайн были очень странной парой, их политические и философские взгляды расходились диаметрально. А разгадка была проста: женившись на ней, он отдавал дань своим правым взглядам, она же вышла за него в угоду своим левым взглядам. Но сами они этого не замечали, потому что почти не разговаривали, оставаясь наедине. Вот так и случается, что, прожив вместе десять или даже двадцать лет, муж и жена вдруг обнаруживают, что по-разному смотрят на самые основные жизненные принципы.

Чарльз, со стаканом шампанского, подошел к нам, приветливо улыбаясь. Ради Эдит, а может быть, и ради меня самого он твердо намеревался не дать мне почувствовать себя лишним в компании, все члены которой (за исключением Чейза) играли вместе в детской, и он боялся, что они могут повести себя грубо с актером, о котором никогда не слышали. Его забота тронула меня до глубины души, но ему не стоило так волноваться. Я не родился актером. Я не только учился с Камнором в одной школе, с одним из этой компании я дружил в детском саду, с другим общался в год, когда вышел в свет, а в третьем узнал своего знакомого по Кембриджу. А еще я знал, что лорд Питер был одно время помолвлен с кузиной моей свояченицы, так что мне нечего было опасаться. Вот такой тесный мирок все еще существует в стране с шестидесятимиллионным населением уже сто лет спустя после прихода социалистов к власти.

Чтобы еще больше подчеркнуть мое особое положение, когда мы сели в небольшой самолет, специально заказанный по этому случаю, Чарльз выбрал место рядом со мной. Несколько развязный стюард принес нам еще шампанского и жестковатые блины, в которые было завернуто буквально несколько икринок. Мы устроились поудобнее.

– Все это очень мило.

– Я рад, что вы поехали.

– Я тоже.

– Именно вы нас познакомили.

Я рассмеялся:

– Еще рано судить, заслужил я хулу или благодарность.

Чарльз был не в настроении шутить.

– Благодарность. Я думаю, благодарность. – Он помолчал. – Знаете, Эдит считает вас очень умным человеком.

– Как мило с ее стороны.

Он опустил глаза, рассматривая свой бокал:

– Конечно, она такая умница. Вы не могли этого не заметить.

Не могу сказать, чтобы я вообще об этом задумывался. Эдит определенно была далеко не Гертруда Штайн. Интеллектуал в ее представлении – это тот, кто читал последние афоризмы Джона Мортимера. Но все-таки мне бывало с ней довольно весело, а по моему опыту, люди с чувством юмора редко оказываются глупцами.

– Мне всегда приятно ее видеть, а это, наверное, то же самое.

Он улыбнулся, но улыбка получилась кривоватая.

– Ну, будем надеяться, что ей всегда будет приятно видеть меня.

Я пробормотал в ответ что-то неопределенно-утешительное, но он не собирался все так оставить. Он глубоко вздохнул.

– Я надеюсь, что я ее достоин, – произнес он.

Я сдержал улыбку. Не самое подходящее настроение для начала холостяцкой вечеринки, но тем не менее он говорил от чистого сердца. Как это всегда свойственно таким людям, Чарльз не умел оригинально выражать свои чувства и потому почти неизбежно оказывался загнанным в тесные рамки кинематографических клише при попытке описать любовь, ненависть или что-нибудь еще, не упомянутое в своде правил «Жокейского клуба». Я сказал, что убежден – он достоин ее более, чем кто-либо, и это Эдит повезло, и он оказывает ей большую честь, и так далее. Обычно такие вещи получаются у меня неплохо, но в тот вечер мне не хватило убедительности. Он прервал поток моих утешительных речей:

– Я надеюсь только, что достаточно умен для нее. Не хочу, чтобы я ей наскучил.

Он рассмеялся и слегка приподнял брови, чтобы выдать это за шутку, но я понимал, что он говорит искренне, – и знал, что он недалек от истины. Мне уже приходило в голову, что может настать день, когда посещение скачек с хорошо одетыми людьми, изрекающими затверженные наизусть мнения, может стать Эдит поперек горла. Но ответить ему мне было нечего. Не мог же я вслух похвалить его проницательность!

– Чарльз, – сказал я, – если от чего-то на этом свете мне и становится не по себе, так это от излишней скромности, так что давай закончим с ней на сегодня.

Он рассмеялся, и настроение сменилось.

Обожаю Париж. Есть города, где хорошо провести время можно, только если тебе поможет кто-то из местных жителей, а есть города, где веселье доступно всем. Один из них – Париж, и местные жители не остаются в стороне. Моя мать сама была слабовата в языках, поэтому очень волновалась, чтобы ее детям не пришлось, как ей, страдать, молча кивая и улыбаясь женам французских дипломатов, изображая на застывшем от напряжения лице стремление к дружбе и сотрудничеству между народами. И потому лет в двенадцать нам всем по очереди испортили хотя бы одни школьные каникулы, отправив пожить в какую-нибудь семью во французской глубинке, причем мама безжалостно проверяла, чтобы нам там не с кем было поговорить по-английски. В результате этих драконовских мер мы все сносно говорим по-французски, что, конечно же, только увеличивает удовольствие от посещения прекрасной столицы этой страны.

Мне не случалось раньше останавливаться в парижском «Ритце», хоть я и приезжал в этот город однажды на грандиозный великосветский прием, который являлся частью торжеств по случаю бракосочетания между отпрысками двух блестящих семейств из парижских предместий. Это ослепительный отель, в том смысле, что он скорее принадлежит забытой эпохе ослепительных отелей (где красавицы в шляпках с вуалями, перед тем как направиться на Ривьеру, небрежно стояли в холле в ожидании, пока горничная проверит и пересчитает все двадцать чемоданов, сумок и сундуков), чем к нашему времени – заскочил-перекусил-убежал. Красно-бело-золотой дворец, претенциозный, но очаровательный – совсем не похожий на своих современных собратьев с Парк-Лейн, отделанных, как чудовищных размеров парикмахерские. Мне было чрезвычайно приятно войти под эти своды, особенно потому, что платил не я, и даже презрительные взгляды отельных служащих на мой искалеченный чемодан не могли испортить моего удовольствия.

Мы собрались в баре, в строгих вечерних костюмах, в нас с первого взгляда можно было узнать англичан, которые явились сюда с твердым и серьезным намерением «повеселиться», и с энтузиазмом принялись за шампанское. Ко мне подошел Томми Уэйнрайт, и я спросил, знает ли он, что у нас запланировано на вечер.

Он пожал плечами:

– Наверное, поужинаем здесь, а потом двинем в какое-нибудь непристойное заведение на левом берегу.

– Скорее всего. Вы давно знаете Чарльза?

– Мы вместе учились в Итоне. Потом я встречался с Кэролайн, но недолго, нам тогда было двадцать лет, так что теперь мы вроде как возобновили знакомство. А вы?

– Да я его почти не знаю. У меня такое чувство, будто я обманом сюда затесался. Просто я познакомил их с Эдит, так что я, можно сказать, представляю здесь ее. Так, проверить, что никто не попытается отговорить его от этого предприятия.

Уэйнрайт улыбнулся:

– Так вы – приятель Эдит. Интересно. Я видел ее только мельком. Должен сказать, она настоящая красавица. Но иначе ей и не удалось бы сорвать банк.

– Думаю, скрежет зубовный был слышен на улице, когда объявили о помолвке.

Он рассмеялся:

– Это точно. По-моему, все так разозлились, потому что никто ее не знал. Да и из моих знакомых никто ее не знает. Будто кубок Дерби взяла лошадь, у которой не было никаких шансов. В какой-то момент уже казалось, что она – нечто среднее между Элизой Дулитл и Ребеккой. – Это я мог себе представить и так ему и сказал. Он снова улыбнулся. – Мне очень мало о ней известно, но мне кажется, что у нее получится. – Он кивнул в сторону жениха. – Он просто без ума. Очаровательно. Приятно посмотреть. Я очень рад за него.

Вечер выдался на редкость теплый, и управляющий решил накрыть столы во внутреннем дворике. Мягкий камень, покрытый изящной резьбой, созданной под бдительным оком Сезара Ритца, и скромный фонтан, прохладно журчавший в сгущавшихся сумерках, вызывали чувство умиротворенности, которому было бы глупо противиться, вне зависимости от политических взглядов. Видит бог, это и так большая редкость. Изящные европейские пары сидели вокруг нас здесь и там, женщины в бриллиантах, их белые пудели сыто и впустую потявкивали. Мне приятно было наблюдать, как богатые предаются наименее противоречивым из своих удовольствий. К сожалению, в этом мире нет места совершенству, и меня усадили рядом с Эриком Чейзом, который немедленно принялся сводить на нет удовольствие от прекрасного вечера.

– Принесите другую бутылку, – грубо и резко бросил он официанту, усаживаясь. – И постарайтесь, чтобы на этот раз оно было нужной температуры. – Он повернулся ко мне. – Мы встречались в доме у родственников, да? – Я кивнул. – Вы приходили с этими омерзительными друзьями Эдит? – Я снова кивнул – определенно я не был готов испортить себе вечер во имя Изабел и Дэвида.

– Где ее вообще угораздило с ними познакомиться?

– Точно не знаю. Я с ними знаком, потому что знаю Изабел с детства.

– Сочувствую. Налить? – Не дожидаясь ответа, он плеснул вина мне в бокал. – Ну, боюсь, малышке Эдит придется чуток пообтесаться и подсуетиться, если она хочет провернуть это дело.

– Что вы имеете в виду?

– Если она хочет, чтобы ей все сошло с рук. Стать леди Бротон. – Он запел: – «Нам придется кое-что подправить…»

– Ну, не знаю, – отозвался я. – А вам много пришлось потрудиться, чтобы вам сошел с рук брак с Кэролайн?

Конечно, в каком-то смысле я совершал ошибку, и Чейз повернулся к своему соседу с другой стороны, занеся меня в список врагов, но я был доволен, что постоял за честь Эдит. Как и многие агрессивные парвеню, которым удалось вскарабкаться по скользким ступеням социальной лестницы, он был во власти иллюзии, что люди не указывают ему на его неумение держаться в обществе потому, что оно теперь незаметно постороннему взгляду. Он был настолько груб сам, что ему и в голову не приходило верить в чью-либо вежливость. Это была его броня. Меня не огорчило, что мне удалось его задеть, – он мне порядком не понравился с первого взгляда, к тому же в моих словах о том, что я здесь с целью защищать дело Эдит, была доля правды.

Следующая часть вечера оказалась такой неудачной, что никто и представить себе не мог. Нас отвезли в «Ше Мишу» на Монмартре, крошечный карманный клуб, где разнообразные пародисты изображали под фонограмму известных певиц. Идея принадлежала лорду Питеру, который, как выяснилось – мне кажется, я слыхал об этом и раньше, – оказался добродушным пьяницей, но говорили, что он «тот еще тип». Честно говоря, мы все к тому времени уже порядком набрались, так как пили почти не останавливаясь еще с лондонского аэропорта. Это несомненно помогло нам получить удовольствие от действа, где попалась и пара приятных сюрпризов: Гарланд, Стрейзанд, довольно неотразимая Монро и совершенно непохожая Рита Хэйворт, выделывавшаяся под «Long ago and Far Away», которую и сама Рита всегда пела под фонограмму. Сколько бы я ни выпил, мысль отправиться спать казалась мне все более заманчивой; я переглянулся с Томми, который кивнул в сторону двери, дескать «давай-ка убираться отсюда», когда на сцену выскочил конферансье.

– А теперь я хочу предложить вашему вниманию особый номер, специально для сегодняшнего вечера, с поздравлениями и наилучшими пожеланиями. Леди и джентльмены – мисс Эдит Лэвери!

Я подпрыгнул на стуле, когда парнишка, изображавший Монро, появился в образе Эдит. Эта Эдит была слишком сильно накрашена и двигалась с несвойственной ей нарочитой сексуальностью, но в остальном копия была поразительно точная. Включая платье, которое вполне могло бы быть одним из ее собственных. Я оглянулся на Чарльза. Он был не менее ошарашен, чем все остальные. А Питер, конечно, ухмылялся, как клоун. На сцене мальчик-Эдит запел песенку из «Парней и куколок».

– «Спроси меня, каково мне сейчас, бедной простушке из простой семьи…»

Покачивая бедрами, она прошла через сцену к Чарльзу, который сидел, как окаменевший.

– «Ах, сэр, если бы я была колокольчиком, я бы звенела сейчас…»

И вот примерно тогда я и осознал, что каким-то неопределенным и неоднозначным образом происходящее было чудовищным оскорблением для Эдит. Блондинка скакала по сцене, выкрикивая свои глупые стишки о том, как ей повезло, и остальные начали сдавленно хихикать. Чарльз молчал. Артист жестом пригласил его на сцену. Было очевидно, что эта часть тоже была обговорена заранее, но Чарльз покачал головой и остался сидеть с застывшим выражением лица. Мальчик-Эдит в замешательстве посмотрел в ту сторону, где сидели Питер, хохочущий Эрик и еще парочка гостей. Номер застопорился и готов был уже совсем прерваться. В следующее мгновение на сцену выскочил Питер, и танец продолжился. Ближе к концу Питеру дали картонную шкатулку, чтобы он подарил ее «невесте», что он и сделал, опустившись на одно колено. Мне вспомнились карикатуры Джиллрея на актрису Элизабет Фаррен, которой в 1790-х удалось выйти за графа Дерби. На дне шкатулки оказалась небольшая корона из театрального реквизита, украшенная яркими цветными стекляшками. С последним аккордом песенки «Эдит» водрузила ее себе на голову.

Отдавая должное Питеру Бротону, должен сказать, что я уверен: он не понимал, насколько все это вместе может оскорбить Чарльза. И уж точно он совсем не хотел, чтобы вечер закончился именно так, как получилось. Питер был не из самых сообразительных, бедолага, и я помню, что подумал – должно быть, его идея состояла в том, чтобы кто-то просто изобразил Эдит; само по себе, если бы она просто спела какую-нибудь песню о любви, это могло получиться довольно забавно, но Чейз или кто-то еще немного доработал сценарий. И вышло (совершенно без ведома Питера, я думаю), что ее заклеймили алчной авантюристкой в присутствии ее жениха. Чейз и кто-то еще устроили бурную овацию. Они сидели дальше от сцены и не видели лица Чарльза, но, ей-богу, не понимаю, как они могли подумать, что он сочтет это смешным. Однако Чейз из тех, кто оскорбит вас в лицо, а потом спросит: «Ты что, шуток не понимаешь?» – и я думаю, он настолько часто так поступал, что и вправду начал считать свои оскорбления шутками, а Чарльза или любого, кто их не принимал, тупым занудой. Чарльз встал:

– Я устал. Пожалуй, мне лучше вернуться в отель.

Томми и я вызвались сопровождать его, чем дело и кончилось. Мы широкими шагами вышли, оставив остальных оплакивать провал розыгрыша Питера.

– Возьмем такси? – предложил Томми. Было уже поздно, явственно похолодало, но Чарльз покачал головой:

– Ничего, если мы немного пройдемся? Мне хочется подышать свежим воздухом.

Мы шагали молча, пока он не заговорил снова:

– Довольно неприятно было, не правда ли?

– Ну, хватит, – Томми был настроен примирительно. – Я уверен, что они не хотели тебя обидеть. Полагаю, девушка, или парень, или кто оно там, неверно истолковал инструкции.

– Это все Питер.

– Ну…

Чарльз остановился, оглядываясь.

– Знаете, что меня больше всего огорчило? – У нас обоих было немало предположений на этот счет, но мы, конечно, промолчали. – Я вдруг осознал, насколько безмозглы большая часть моих знакомых. А ведь это по идее двенадцать моих лучших друзей, боже мой! – Он горько усмехнулся. – Мне стыдно за них и стыдно за себя.

Когда мы вернулись в отель пешком через весь Париж, остальные, должно быть, уже давно легли спать. Мы разошлись по комнатам, и я полагаю, в целом вечер следовало бы назвать неудачным – особенно учитывая потраченные организаторами труд и средства, – но каким-то странным образом я чувствовал, что вспышка гнева Чарльза меня в немалой степени успокоила. Я не изменил моей оценки его умственных способностей, но не думаю, чтобы до этого вечера я мог оценить по достоинству, насколько глубоко порядочным человеком он был. Это не самое модное качество в наши дни, но тут мне показалось, что счастье Эдит в более надежных руках, чем я предполагал.

Глава шестая

Открыв глаза, она осознала, что сегодня – последнее утро в ее жизни, когда она просыпается под именем Эдит Лэвери. С нынешнего дня эта девушка уйдет в небытие, и что бы ни случилось в будущем, она уже не вернется. Эдит осторожно спросила себя, что же именно она чувствует. Очень часто, совершая определенный выбор, только произнеся свое решение вслух, понимаешь, что на самом деле хочешь обратного, – и она размышляла, не подсказывает ли ей ее интуиция, что она совершает ужасную ошибку, только потому, что именно сегодня ее решение станет необратимым. Но интуиция не желала играть роль Дельфийского оракула и отказалась высказывать какое-либо мнение. Она не чувствовала ни восторга, ни уныния – только то, что еще многое нужно успеть. Негромко постучали в дверь, и вошла ее мать с чашкой чаю.

Не было бы преувеличением сказать, что в то утро Стелле Лэвери казалось, что она вот-вот лопнет от счастья, что у нее сейчас остановится сердце, устав гнать по жилам кровь, кипящую от осознания, что ее честолюбивым замыслам все-таки суждено осуществиться. Было бы неверно сказать, что она с радостью отдала бы дочь наследнику маркиза, если бы он ей действительно не понравился, вот только он физически не мог ей не понравиться, разве что бросился бы на нее с ножом. Честно говоря, не думаю, что она вообще задумывалась о Чарльзе как таковом. Он был приятный малый, неплохо воспитан и не урод, вот и все, так сказать, что она знала, и больше она ничего знать не желала. Разве еще – что завтра ее дочь станет графиней Бротон.

Стеллу слегка раздражало, что Эдит не станет графиней Бротонской, что, по ее мнению, звучало бы романтичнее, и какая досада, что первый из Бротонов, получив графский титул, не попросил еще и немножко подправить ему фамилию. В конце концов, Чолмондли поступили именно так, когда им вручали титулы, и Болфуры тоже. Конечно, существовала на земле деревушка Чолмондлеи, а где-то в Шотландии – Болфур, но разве не нашлось бы места под названием Бротон? Где-нибудь оно обязательно должно быть? Но все-таки, признавая, что всего сразу не получишь, она привыкла и к этой форме, и теперь получала немало удовольствия, поправляя знакомых. В конце концов благословенное благородное окончание рано или поздно тоже достанется ее дочери, вместе с титулом маркизы.

– Доброе утро, дорогая, – прошептала она, вкладывая в эти слова, как ей казалось, бесконечную нежность.

Она понимала, что в эту минуту ей надлежит испытывать грусть от того, что приходится отрывать от сердца единственное дитя и отдавать чужим людям. Но факт оставался фактом, несмотря на глубокую и искреннюю радость, которую Эдит дарила матери все эти годы, сегодня миссис Лэвери была вне себя от счастья. Как говорится, взамен дочери она получала сына, но не только – ей доставалось совершенно новое (как она это видела) положение среди небесных тел. Ворота, не менее ржавые, чем ворота Хэм-Хауса, запертые со дня отъезда последнего из Стюартов, теперь распахивались перед ней повсюду. Или так ей казалось. Стелла Лэвери не была круглой дурой. Она прекрасно понимала, что только от нее зависит, сможет ли она добиться успеха при помощи этой новой возможности, удастся ли ей понравиться хотя бы некоторым из тех, с кем ей предстояло познакомиться, и особенно леди Акфильд, – так, чтобы они сами захотели ее дружбы. Тогда она сможет стать для Эдит преимуществом, а не оставаться (как она неохотно была вынуждена втайне себе признаться) ее долговым обязательством. И она была достаточно умна, чтобы не торопиться. Мягко, ненавязчиво следует вытащить на поверхность общие интересы, брать и давать почитать книги, обмениваться адресами портных. В то головокружительное утро в ее воображении один за другим возникали ослепительные образы, голографические картинки элегантных удовольствий, где они вместе с леди Акфильд принимались за легкий ланч, затем спешили к модистке, натягивая длинные перчатки и подавая знак таксисту…

– Доброе утро, мамочка, – Эдит уже привыкла к мечтательной задумчивости, из которой ее мать теперь почти не выходила. Ее не раздражало, что мать получает такое удовольствия от этой свадьбы, она только надеялась, что это не была основная причина, подталкивающая ее в стремнину, которая – Эдит это чувствовала – несла ее, стремительно кружа, к графскому титулу. – Как погода? Дождя нет?

– Нет, погода чудесная. Но нам совершенно некуда спешить. Сейчас всего половина девятого. Парикмахер приедет в десять, затем у нас будет целых два часа, а потом нам надо быть в Сент-Маргаретс. Я приготовлю тебе что-нибудь на завтрак, пока ты принимаешь ванну, и на твоем месте я надела бы трусики и накинула только халат. Можешь так и ходить, пока все не будет готово.

– Я не то чтобы умираю от голода.

– Съешь хоть что-нибудь. Иначе тебе станет плохо.

Эдит кивнула и медленно встала с кровати, попивая чай. Это был один из тех моментов, когда она остро чувствовала каждое движение своего тела, даже мышцы лица. Каждое слово, казалось, появлялось откуда угодно, только не из ее головы. Она чувствовала себя будто под наркозом, но при этом ей было светло и хорошо, и спать совсем не хотелось. Нет, не под наркозом, в оцепенении – или даже в гипнотическом трансе. «А не под гипнозом ли я? – подумала она. – Может быть, меня заворожили все бесспорные ценности, которые я впитала с молоком матери? Утратила ли я себя в честолюбивых целях других людей?» Но потом она подумала о Чарльзе, он хороший человек и любит ее; он к этому времени ей уже очень даже нравился. Она подумала о Бротоне и Фелтхэме, втором поместье семьи, в Норфолке. А больше всего она думала о квартире, где сейчас стояла, и о работе в агентстве по недвижимости на Милнер-стрит, о возможностях, которые открывала перед ней одна жизнь, и об упущенных или недостойных упоминания возможностях другой, и с этими мыслями она выпрямилась и, высоко подняв голову, зашагала в ванную. Отец как раз выходил оттуда. Он улыбнулся ей довольно грустно.

– Все хорошо, принцесса? – спросил он, и она поняла, не успел он договорить, что ему скорее всего придется перестать называть ее этим прозвищем, потому что это так провинциально, и приняла твердое решение, что ни за что не даст ему перестать называть ее принцессой. И нарушила его почти сразу.

– Чудесно. Ты как?

– Чудесно.

Свадьба должна была обойтись Кеннету Лэвери в целое состояние, хотя и меньше, чем могла бы, так как леди Акфильд получила разрешение провести прием во дворце Сент-Джеймс. И несмотря на это, и даже именно поэтому Стелла и Кеннет решили, что все остальное они непременно оплатят сами. Они даже отказались от современного и совершенно лишенного очарования обычая, когда ожидается, что родители подружек невесты сами оплатят платья своих дочерей. В конце концов, Эдит – их единственная дочь, и они хотели, чтобы не возникло и тени подозрения, что ее семья не может позволить себе заплатить за ее путь наверх. Миссис Лэвери, которая жила будто по сюжету романа Барбары Картланд, даже задумалась, не полагается ли им отписать дочери какое-нибудь приданое, но хотя ее муж и затрагивал эту тему с леди Акфильд, его не поддержали. Вероятно, из-за того, что Акфильдам не хотелось впутываться ни в какие связанные с этим юридические нюансы. В конце концов, как заметила леди Акфильд, мужу перед сном в наши дни нельзя быть полностью уверенным, что брак – это на веки вечные. Эдит была благодарна родителям, что они заботятся, чтобы она могла войти в Бротон-Холл с высоко поднятой головой, но чувствовала, что кроме этого есть еще миллионы нитей, которые тянут ее к земле, как Гулливера.

Она легла в ванну и постаралась воссоздать свой любимый мысленный образ, как она председательствует на заседаниях всяческих благотворительных обществ, собирает деньги на нужды инвалидов, приседает в реверансах королевским особам, а потом ведет их в свою ложу в опере на гала-концерте, навещает в деревне больных, – она остановилась. А сейчас все еще навещают больных в деревне или это устаревший обычай?

Она поймала себя на том, что подсознательно все время представляла себя в мечтах в кринолине. Она подумала о леди Акфильд, и какой она, Эдит, будет примерной невесткой, и что настанет день, когда Бротоны благословят тот час, когда она вошла в их семью.

* * *

Я прибыл к Сент-Маргаретс в двадцать минут одиннадцатого, мне вручили мою белую гвоздику, предварительно очистив ее от веток папоротника, которые флорист подбирал с таким усердием, и список гостей, которым предстояло занять передние скамьи в церковном зале. Ничего неожиданного, предсказуемая вереница герцогинь и старых нянюшек, часть мест была отведена арендаторам и прислуге Бротон-Холла, а за ними – арендаторам и прислуге из Фелтхэма. Из представителей правящей фамилии нам удалось заполучить принцессу-цесаревну и всю семью Кентов, но без принца Уэльского (легкое разочарование для леди Акфильд, трагедия для миссис Лэвери), он был на каком-то благотворительном обеде где-то в южных морях. Не предстояло нам поприветствовать и королеву. Даже не знаю почему – мне кажется, Ее Величество и леди Акфильд довольно неплохо ладили. Что говорить, конечно же, мне не предложили сопровождать никого из почетных гостей, эта честь досталась лорду Питеру Бротону, который кивнул мне, когда я вошел. Я не видел его с тех пор, как мы расстались в «Ше Мишу»: нам раздали обратные билеты с открытой датой, а так как никакие срочные дела не требовали моего присутствия в Сити или на каком-нибудь совещании, я еще даже не встал с постели, когда большая часть моих спутников уже садилась в самолет. Я написал ему и Генри благодарственные письма, но, естественно, не упомянул в них печальный финал.

– Я получил ваше письмо. Не стоило беспокоиться. – Англичане всегда говорят «не стоит благодарности», но из всех народов на земле именно они с наименьшей вероятностью простят вас, если вы не побеспокоитесь их отблагодарить. Я улыбнулся в ответ. Он скривился. – Боги, ну и болела у меня голова на следующий день! А в одиннадцать у меня была назначена встреча. Не думаю, что прибыл туда в лучшем виде.

Я не смог вспомнить, чем он занимается. Что-то связанное с финансами, как мне кажется, хотя, учитывая, что в Сити в последнее время все меньше внимания обращают на социальный статус и все больше ценят острый ум, не понимаю, что остается таким людям, как Питер Бротон.

– Как любезно с вашей стороны было все это устроить.

Он в ответ кивнул, немного неловко:

– Чарльз, по-моему, немного рассердился. – Я пожал плечами. – Вы понимаете, сначала идея показалась ужасно забавной, вот в чем дело. Мы с Генри приехали, привезли фотографии и все такое, даже позаимствовали одно из ее платьев… Она тоже подумала, что это будет смешно, понимаете? Она показала себя такой компанейской девушкой, даже сказала Чарльзу, что глупо так это воспринимать…

Он сбился и замолк. Хорошо, что Эдит сумела себя так повести. Хотя без слов было понятно, что она проявила бы значительно меньше хладнокровия, если бы видела все своими глазами. Можно не сомневаться – Чарльз не стал рассказывать ей, что именно он нашел столь оскорбительным.

– Подозреваю, тот парень, артист, неверно понял инструкции, – я вспомнил замечание Томми Уэйнрайта.

Лорд Питер яростно кивнул:

– Точно. Песня, по-моему, была неподходящая, и в этом все дело. Песня и эта идея Эрика со шкатулкой. Сейчас-то я вижу, мысль была не очень умная.

Я кивнул, меня совсем не удивило, что Эрик оказался в этом замешан. Любопытно, хотя вполне предсказуемо, что главным врагом Эдит в новой семье оказался человек ниже ее по положению, которому пришлось подпрыгнуть значительно выше, чтобы ухватить себе невесту.

– Не стоит больше об этом думать, – подбодрил я его. – Чарльз наверняка уже все забыл.

Хотя я был совершенно уверен, что Чарльз ничего не забыл, но при этом никогда в жизни больше не упомянет об этом инциденте.

Конечно же, из Эдит получилась прелестная невеста, а череда знакомых лиц – светских знаменитостей и членов королевской семьи на скамьях со стороны жениха – придала происходящему блеск и пышность, и лично я получил огромное удовольствие. Со стороны невесты сидел народ попроще, но Эдит зазвала кое-кого из своих новых знакомых, отметившихся в газетах и на телевидении, а ее мать, в отчаянных попытках сохранить лицо, написала четвероюродному брату, баронету, представилась и приложила приглашение на свадьбу. В результате самый обыкновенный заштатный адвокатишка, живший в старом доме приходского священника неподалеку от Суиндона (скромное состояние его семьи растаяло в воздухе за два поколения до него), вдруг оказался на шикарной лондонской свадьбе, в первом ряду, а в нескольких шагах от него сидела чуть ли не половина Королевской Семьи. Вообще-то из-за того что в Сент-Маргаретс принято оставлять свободной переднюю скамью по правую руку от прохода для спикера, чтобы смотреть на них не поворачивая головы, ему пришлось сильно скосить глаза, но вскоре он приспособился. В любом случае, он был очень рад, что его пригласили, и его уродливая жена тоже, хотя она, понимая в этих делах значительно лучше своего мужа, все время сохраняла такой вид, будто оказывает Лэвери огромную услугу. Что, по правде говоря, было совершенно верно.

Нам всем раздали специальные стикеры на парковку около Мэлл, так что во дворец было попасть легче, чем это бывает. Мне никогда еще не случалось пройти дальше тех столов на нижней галерее, где получают бейджи в Аскот, так что мне было любопытно. Мы стояли в длинной, почти не продвигающейся очереди, нам даже не предложили ничего выпить, и я ждал, какие тайны откроют мне парадные залы. Мы постепенно шаркали ноши вверх по большой лестнице, мимо подобающе распутного портрета Карла II в полный рост, через небольшую переднюю, богато украшенную гобеленами, где нам наконец-то дали по бокалу неизбежного шампанского, а потом в первый из трех огромных, красно-белых с золотом залов. Среди встречающих совсем не миссис Лэвери, с которой я виделся много раз, а леди Акфильд приветствовала меня по имени и, к моему удивлению, подставила мне щеку для поцелуя.

– Я видела, как вы мучаетесь в церкви, – поведала она своим задушевным тоном, будто делилась со мной не совсем приличным секретом, который никто, кроме меня, не поймет. – Какой счастливый день.

– Да, нам очень повезло с погодой.

– Нам вообще очень повезло.

С этими словами она отпустила меня, направив к своему мужу, который, естественно, понятия не имел, кто я такой, и, пожав ему руку, я смешался с толпой. Было очевидно, что леди Акфильд старается быть со мной милой, – но вот зачем ей это? Возможно, она хотела удостовериться, что единственный из друзей Эдит, который хоть сколько-нибудь нравится Чарльзу, будет на ее стороне. Она хотела заранее подавить любые попытки Эдит собрать опальный двор. Таким образом если кому и понадобится приспосабливаться, то Эдит, а не ей. Я не стал бы гадать, насколько сознательно она это делала, но в достаточной степени уверен, что так и было. Так же как совершенно уверен, что ей это удалось, и каждый из нас сыграл свою роль. С самого начала я очень симпатизировал ей, мне нравилось, как ей удается сочетать в себе такие противоположные качества, быть одновременно и котенком, и светской львицей, и не думаю, чтобы, когда дело касалось ее, я был очень полезным другом Эдит.

С невестой я едва перемолвился словом, когда входил, но я и не надеялся, что у меня будет возможность поговорить с ней, пока я двигался сквозь болтающие и целующиеся группы, кивая и бормоча приветствия. Дэвид и Изабел, конечно, тоже были здесь, но было же видно, что не затем они приехали в Сент-Джеймс, чтобы тратить время на меня, так что я предоставил их самим себе и прошел в следующий огромный, красно-белый с золотом зал, под прямым углом к первому. На фоне затянутых дамастом стен висели на цепях большие парадные портреты, в основном Стюартов. Я остановился под одним из них; из-за прищуренных глаз и пышного, соблазнительного декольте я принял героиню за Нелл Гуинн (может быть, сама она была и не из Стюартов, но несомненно можно сказать, что она служила под их патронажем) и с удивлением прочитал на табличке, что эта чувственная красавица – Мария Моденская, королева Якова VII Шотландии и II Англии и Ирландии.

За моей спиной раздался голос Эдит, и я вздрогнул от неожиданности:

– Ну и как тебе представление?

– Нет ничего интереснее, чем наблюдать за верхушкой.

– Королевский дворец – очень подходящее место для моей свадьбы: эти стены повидали немало браков по расчету.

Я поднял глаза на вздымающуюся нарисованную грудь королевы:

– Ну, здесь-то расчет был не очень сложный.

Эдит рассмеялась. Минуту или две кроме нас в зале почти никого не было, и у меня было время восхититься ее красотой, входившей в пору самого расцвета. Она выбрала платье в стиле семидесятых годов девятнадцатого века с широкими оборками и турнюром, из шелка цвета слоновой кости, затканного мелкими цветущими ветками. С ее густых светлых волос ниспадали кружева, несомненно принадлежавшие чьей-то матери, их придерживала легкая ослепительная тиара, похожая на сверкающую, усыпанную бриллиантами паутину.

– Зайдешь нас навестить?

– Если меня пригласят.

Какое-то мгновение мы молча смотрели друг на друга.

– Мы едем в Рим на неделю, а потом к Кэролайн и Эрику на Майорку.

– Звучит неплохо.

– Да, неплохо, неправда ли? Считается, что я не должна знать о планах, но я все равно знаю. Рим мне нравится. А Майорку я почти не знаю. Я так понимаю, Кэролайн снимает там виллу каждое лето, так что очевидно, им там нравится. – И она снова рассмеялась, довольно невесело.

Говорить, по всей видимости, больше было нечего, а я не был готов к этому неожиданному приступу меланхолии. Вот уж чему я не верю, так это признаниям на смертном одре. В данном случае она получила то, чего добивалась. Все, что ей оставалось, это закрыть глаза. Так или иначе, не могу сказать, что я встревожился: многим невестам, да и женихам случается пережить эту легкую панику – «что я наделал?» – во время церемонии.

Я поцеловал ее в щеку.

– Удачи, – пожелал я. – Позвони, когда вернетесь.

– Я еще не ухожу.

– Да, но другой возможности поговорить у нас не будет.

Так и вышло. За ней пришел Чарльз, чтобы показать ее своим многочисленным незнакомым родственникам, и я снова остался в одиночестве. Я прошелся по тронному залу, который располагался по соседству. Снова красный и снова золото, на этот раз они служили фоном величественному трону под балдахином, обитому роскошно вышитой тканью. Здесь тоже висели портреты на цепях, на этот раз – Ганноверской династии. Я с восхищением рассматривал камин, когда мне кивнул толстый краснолицый субъект лет шестидесяти. Мы немного поговорили о портрете Георга IV кисти Лоуренса, что висел здесь же, как вдруг он с заговорщическим видом наклонился ко мне.

– Скажите, – хрипло прошептал он, – вы из знакомых этой девицы или один из нас?

Должен признаться, на мгновение я утратил дар речи.

– Надеюсь, и то, и другое, – леди Акфильд быстрым шагом направлялась к нам. Я наклоном головы поблагодарил ее за спасение из неловкой ситуации, и она представила меня незнакомцу. Оказалось, его звали сэр Уильям Фартли, и я чуть не расхохотался. Он неспешно двинулся прочь, а леди Акфильд взяла меня под руку, и мы направились к окнам.

– Надеюсь, вы не преминете в скором времени заехать к нам, – проговорила она. – Я знаю, Чарльз будет рад вас видеть.

Это означало, что Чарльз был готов взять меня в друзья и что остальная семья не видела никакой угрозы в моей дружбе с Эдит. Я поблагодарил ее и сказал, что польщен.

– Вы, наверное, не любите охоту?

– Честно говоря, не имею ничего против.

Она была очень удивлена:

– Правда? Я думала, в театральных кругах охота не популярна. Я думала, там все ратуют за отмену.

Я пожал плечами:

– Лучше умереть в полете, чем на скотобойне, я так думаю.

– Какое облегчение! А я опасалась, что нам придется выискивать каких-нибудь писателей или ораторов, чтобы развлечь вас. Я знаю, Эдит считает вас очень умным человеком.

– Очень мило.

– Но раз вы охотитесь, то не будете возражать против обычных людей?

– Таких, как сэр Уильям Фартли? Жду не дождусь.

Она рассмеялась и состроила гримасу:

– Глупый старый дурак, но он живет всего в трех милях от нас, так что ничего не поделаешь.

Я про себя отметил, что он живет значительно дальше Истонов и что две-три сотни людей, живущих около самого Бротона, слезно молили бы о таком приглашении и никогда его не получат, но, естественно, оставил свои комментарии при себе.

Леди Акфильд похлопала меня по руке:

– Серьезно. Приезжайте обязательно. Я позабочусь.

– С удовольствием, но только если обещаете не приглашать писателей и ораторов. Не хочу терять лица в глазах Эдит.

Она опять улыбнулась своей конспиративной улыбкой и вернулась к своим обязанностям.

Все вскоре закончилось. Счастливая чета отправилась переодеваться, мы вышли проводить, и сияющий автомобиль с открытым верхом унес их прочь. Эта несколько слащавая деталь была специально организована отцом Эдит, у которого сложилось ошибочное мнение, что это придаст дополнительный блеск церемонии. Так или иначе, обернувшись, мы обнаружили, что двери дворца уже заперты. Власти постановили, что праздник окончен, и нам ничего не оставалось, как разойтись по домам.

Глава седьмая

Для Эдит, как и для всех, кто об этом знал, одной из странных особенностей этого брака было то, что она ни разу не спала с Чарльзом до первой брачной ночи. Звучит довольно необычно, особенно в девяностые, но тем не менее это было так. Поначалу она противилась его поползновениям, потому что понимала – он как раз из тех мужчин, что наутро не смогут уважать ту, которую так легко завоевали вечером; должно пройти несколько невинных свиданий, чтобы он смог удостовериться, что она – «хорошая девушка». Так продолжалось три месяца, но когда она решила, что теперь уже можно уступить, то, к собственному замешательству, обнаружила, что Чарльз, судя по всему, принял все как есть и не показывал виду, что хочет большего. Конечно, он и целовал, и обнимал ее, но без той страстной настойчивости, какую она привыкла ожидать от мужчины в такие моменты. Однажды, когда они лежали на диване в квартире ее родителей (Кеннет и Стелла как раз уехали на выходные в Брайтон), она позволила себе как бы невзначай скользнуть рукой по его брюкам; и хотя она ощутила под их тканью совершенно замечательную эрекцию, Чарльз так подскочил от этого прикосновения, что в дальнейшем она подобных вещей не делала. А после того как он сделал ей предложение, особого смысла что-то изобретать уже не было. В конце концов, он ей нужен абсолютно вне зависимости от того, насколько они «подходят» друг другу в постели, и если вдруг сейчас окажется, что не очень, то вдруг это охладит его пыл к ней? Так что когда за пару недель до свадьбы он предложил ей «сбежать вдвоем» на выходные, она томно промурлыкала, что теперь, когда осталось совсем немного, наверное, им лучше подождать, чтобы «не испортить самое главное». Чарльз не стал возражать; хотя, будучи сыном своего времени, он уже приобрел определенный сексуальный опыт, но где-то в глубине души он все-таки верил, что невеста должна входить в брачный чертог непорочной. Конечно, в буквальном смысле слова непорочной Эдит назвать было нельзя, но она решила, что если вдруг возникнут вопросы, можно будет сослаться на якобы произошедший когда-то в юности «инцидент», о котором ей совсем не хочется говорить. Однако ей так и не довелось прибегнуть к этому средству – Чарльзу как будто было вполне достаточно, что для них эта ночь была первой, и он предусмотрительно отказался соперничать с ее прошлым.

Он забронировал номер в отеле «Гайд-Парк» в Найтсбридже. Весь мир знает, что сейчас это заведение входит в гостиничную сеть «Мандарин» и старое название уже фактически не имеет никакого отношения к действительности. Но люди из высшего общества обычно не торопятся забывать привычные названия, так что – по крайней мере, пока их дети не начнут заводить своих детей, – для них он останется отелем «Гайд-Парк». Молодожены планировали переночевать там, а на следующий день улететь в Рим. Итак, их автомобиль мягко катил по Сент-Джеймс-стрит, вниз по Пиккадилли мимо «Ритца», через Гайд-Парк-Корнер, и, развернувшись у Боуотер-Хаус, высадил их у крыльца. Пока они ехали, и туристы, и аборигены с улыбкой провожали их взглядами и даже махали вслед – скорее всего, потому, что в подсознании народа автомобили с открытым верхом неразрывно связаны с появлением на публике королевских особ. Чтобы не обманывать их ожидания, а еще оттого, что блеск нового положения окутывал Эдит, как сверкающее облако, и все искрилось у нее перед глазами, она временами нерешительно махала им в ответ. Чарльз же смотрел прямо перед собой, как будто стоял вопрос о его пригодности в офицеры. Она понимала, в чем дело. Чарльз был во власти одного из самых скучных аристократических предрассудков – вечной английской привычки создавать впечатление, будто ты совсем не подозреваешь о собственном особом положении. Разглядывая застывший профиль своего спутника, Эдит заподозрила, что этой безмятежности безразличия, такой элегантной в теории и такой нестерпимо унылой на практике, еще предстоит испортить им в будущем немало радостных минут. И вот, всего четверть часа назад покинув дворец Сент-Джеймс, они вошли в фойе гостиницы. На часах было еще только половина шестого, и Эдит не слишком ясно представляла себе, что будет дальше.

Сначала она подумала предложить не подниматься в номер, а выпить чаю внизу, но передумала, побоявшись, что выдаст этим зарождавшееся в ней чувство, которое совсем не нравилось ей самой, – ей вовсе не хотелось поскорее остаться с ним наедине. Их провели в свадебные апартаменты, хоть они и заказали обыкновенный номер (причем разницу в цене управление отеля взяло на себя, следуя старинному принципу «Тем, кто имеет, да будет дано»). В апартаментах их уже ждал багаж, а также цветы, фрукты и неисчерпаемый запас шампанского. А потом двери закрылись, и они остались вдвоем. Муж и жена. Некоторое время они молча смотрели друг на друга. Эдит почувствовала легкий приступ паники, когда ее накрыло осознание того, что этого мужчину ей суждено теперь видеть рядом с собой до конца дней. О чем же, черт побери, им разговаривать?!

Чарльз галантно указал на бутылку:

– Хочешь, я открою?

– Честно говоря, я, по-моему, уже больше не могу. Я уже в нем просто плаваю, – она помолчала. – Пожалуй, пойду приму ванну.

Она начала раздеваться как можно более невозмутимо. Чарльз лежал на кровати и наблюдал за ней, но в последний момент у нее сдали нервы, и, все еще в трусиках и лифчике, она схватила из чемодана халат и шмыгнула в ванную.

Когда полчаса спустя она вернулась, Чарльз все так же лежал на кровати и читал газету. Он снял пиджак, жилет и галстук, ботинки и носки, и что-то в слегка нарочитой непринужденности его позы подсказало Эдит, что ее час настал. Легкими шагами она подошла к кровати, в одном халатике, легла рядом с Чарльзом и притворилась, что читает газету через его плечо.

– Счастлива? – ласково спросил он, не поднимая на нее глаз.

– М-м, – ответила она, думая о том, много ли времени уйдет, прежде чем он приступит к этому. Теперь, когда момент настал, она вдруг разволновалась. Ей нужно было подтвердить для себя, удостовериться, успокоиться, что между ними существует физическое притяжение. В конце концов, это была одна из сторон их отношений, и ни ее честолюбивые планы, ни даже общие интересы здесь не имели ни малейшего значения. То телесное чувственное единение, которое она, по крайней мере на этом этапе своей жизни, она собиралась сохранить единственным до конца своих дней.

Казалось, прошла целая вечность, но вот Чарльз сложил газету и повернулся к ней. С убийственной серьезностью и не проронив ни звука, он принялся целовать ее, одновременно неумело расстегивая ее халат. Она отзывалась на его ласки, стараясь не проявлять инициативу. Он снова вздрогнул, как испуганный жеребенок, когда она прикоснулась к его члену, но на этот раз не отстранился. И так они лежали, лаская друг друга через одежду, пока Чарльз не счел, что уже пора Он сел и, все также не произнеся ни слова, снял рубашку, брюки и трусы. Эдит выскользнула из халата и стала ждать. У Чарльза оказалась довольно недурная фигура – он был мускулист и ладно сложен, не тонок и не толст, но это было совершенно английское тело – белая, усыпанная бледными веснушками кожа, немного рыжеватой шерсти на интимных частях и голая, безволосая грудь. Его внушительный нос и волнистые волосы смотрелись как-то странно в сочетании с его обнаженным телом – казалось, что он родился сразу в двубортном костюме и быть голым для него – противоестественно. Он выглядел не столько раздетым, сколько очищенным, как овощ, – как будто с него сняли кожуру.

Все так же безмолвно и с тем же яростно напряженным лицом, избегая смотреть ей прямо в глаза, он снова стал целовать ее, затем приложил ладонь к ее лону и принялся массировать, размеренно и монотонно. Ей вспомнилось, как накачивают ручным насосом пляжный матрас. Она немного постонала, чтобы подбодрить его. Большего ему не потребовалось – он быстро лег сверху, неловко, нащупывая дорогу, вошел в нее, сделал несколько толчков – в общей сложности не больше шести, – а затем, судорожно хватая ртом воздух (она поняла: сейчас! – и поддержала его, пару раз вскрикнув и тяжело дыша), упал на нее без сил. Вся история, начиная с того момента, как он отложил газету, заняла минут восемь. «Эх», – подумала Эдит.

– Спасибо, дорогая.

У Чарльза было раздражающее обыкновение – впрочем, не единственное, раздражавшее Эдит, – всегда благодарить жену после секса, будто она принесла ему чашку чаю. Хотя, конечно, в тот момент она еще не знала, что это входит в его привычки.

Она подумала, не ответить ли: «Тебе спасибо», – но потом решила, что получится, как будто они прощаются у дверей снятого на несколько часов номера, поэтому только томно прошептала:

– Дорогой… – и поцеловала его в шею.

Он уже скатился с нее, и лежать на кровати голышом ей было немного зябко, но она не решалась пошевелиться – ведь это был очень важный момент для Чарльза, и она вовсе не собиралась ему его портить. Эдит не посмела попытаться оценить, как они занимались любовью, – если, конечно, то, что только что случилось, можно было так назвать. В конце концов, это только начало, они едва поженились. Она осознала, что, в противоположность своему savoir faire[11] с официантами, Чарльз был совсем не так искушен и уверен в себе в более тонких делах. По крайней мере, он, кажется, был убежден, что произошло нечто важное, и не обратил внимания на то, что тело жены под ним даже не содрогнулось, – так что весь эпизод вполне можно было счесть успехом, а не поражением. И все-таки она почувствовала, что немного надеется, что, попрактиковавшись, можно будет несколько улучшить положение.

Они поужинали в отеле, скорее чтобы не встречать знакомых и не выслушивать поздравления (люди их круга ужинают в гостиничных ресторанах, только если необходимо встретиться с каким-нибудь американцем, который в этой гостинице остановился), чем из-за пристрастия к cuisine de la maison[12], и около одиннадцати отправились на покой. Перед сном они повторили действо, свершенное до ужина, и раскатились в разные стороны. Эдит смотрела в потолок, размышляя о странностях судьбы. Вот она лежит рядом с обнаженным спящим мужчиной, которого, если подумать, и не знает толком. Она думала о той простой истине, которая, пожалуй, приходила в голову чуть ли не всем невестам, от Марии-Антуанетты до Уоллис Симпсон, – какова бы ни была политическая, социальная или экономическая выгода даже от самого блестящего брака, рано или поздно наступает момент, когда все выходят из комнаты и ты остаешься наедине с незнакомцем, у которого есть законное право совокупляться с тобой. И Эдит была совершенно не уверена, что в должной степени осознавала это до настоящего момента.

Проснулась она с той же самой мыслью – да, впервые за столько времени она проснулась не одна – и вздохнула с облегчением, когда Чарльз довольно застенчиво дал ей понять, что «по утрам он не очень». Дела пошли веселее, они принялись обсуждать свадьбу, всякие мелкие происшествия, кто из гостей им не понравился, кто и когда неудачно женился, а кто вот-вот разорится. «Конечно, – подумала Эдит, – именно об этом мы и будем разговаривать – о том, что случилось в нашей общей жизни, и чем дольше мы проживем вместе, тем больше у нас будет общих воспоминаний». Она как раз утешала себя этими мыслями, когда вдруг Чарльз резко замолчал. Он иссяк, и не в последний раз. В дверь постучали. Официант вкатил в номер тележку с завтраком.

– Доброе утро, милорд, – сказал он Чарльзу, а затем, подходя с тележкой к кровати: – Доброе утро, миледи.

«Ладно, – подумала Эдит, – могло быть и хуже».

Если учесть, что первые несколько часов, проведенные молодоженами вместе, вовсе не были чем-то феерическим, то даже немного удивительно, что их путешествие в Рим, напротив, прошло очень хорошо. Они остановились в «Отель де ла Виль», почти у самой Испанской лестницы, чуть ниже виллы Медичи. Рим – вообще очень красивый город, к тому же Эдит впервые доводилось слышать, как к ней обращаются «миледи» и «графиня», куда бы она ни пошла. Это ей нравилось (хотя ей хватало ума не показывать этого) и в то же время не давало забыть, почему она здесь. Еда была восхитительна, кругом было много всего, на что можно посмотреть, – а значит, и о чем поговорить, – и так, ужиная под звездным небом на Пьяцца Навона или прогуливаясь вдоль сверкающих фонтанами аллей Вилла д'Эсте в Тиволи, Эдит начала чувствовать, что все-таки сделала неплохой выбор и что впереди ее ждет именно та богатая и приятная жизнь, какую она себе представляла.

Еще когда они были в Риме, Чарльз начал рассказывать ей о Бротоне и Фелтхэме; до свадьбы он как-то не вдавался в детали. Возможно, он считал, что пока она не стала одной из Бротонов, ее не могло это заинтересовать. Он любил свои поместья, ему нравилось заботиться о них, а так как все это вполне укладывалось в рамки ее предсвадебных фантазий, она любила его за это. И отвечала ему с искренним воодушевлением. К своему удовольствию она обнаружила, что он не очень хорошо разбирается в истории своей семьи. Вот задача для нее! Она уже видела, как с любовью составляет каталог мебели и картин, развлекает древних тетушек и пишет мемуары о длинных, жарких летних сезонах в Бротоне времен короля Эдуарда, достает забытые картины с чердака какого-нибудь особенно чудаковатого предка и сметает с них пыль. И история, и сплетни ее всегда интересовали. Честно говоря, в постели у них лучше не стало и сценарий всегда оставался неизменным, но, когда Чарльз перестал так волноваться в ее присутствии, действие, по крайней мере, стало занимать чуть больше времени. В целом, когда они сели в самолет до Мадрида, откуда им предстояло лететь на Майорку, Эдит и Чарльз уже без проблем подолгу смотрели друг другу в глаза, старательно изображая «счастливых молодоженов».

Глава восьмая

В Палма, когда они вышли из аэропорта, окруженные толпой, выглядевшей и шумевшей, как целый клуб болельщиков «Вулверхэмптон Вандерерз», их подозвал кокни в красных нейлоновых шортах, с морщинистым и будто бы выдубленным лицом. Он объяснил, что он «водитель» Эрика и приехал отвезти их на виллу. Чарльза несколько вывело из себя, что его не приехали встречать лично, – Эдит предстояло вскоре узнать, что, как это бывает со многими знаменитостями, его неуверенность в себе ярко проявлялась, когда он чувствовал, что с ним обращаются, «как с обычным человеком», – сколько бы он ни говорил, что именно этого и хочет от окружающих. Сама она была просто счастлива выбраться из аэропорта и сесть в машину, и ее облегчение постепенно передалось и ему. В конце концов он простил Чейзам, что они остались дома: чтобы пересечь остров, нужно было два с половиной часа ехать по поросшей чахлым кустарником местности, где изредка попадались ветхие лачуги. Эдит никогда раньше не была на Майорке и не знала, чего ожидать. Но, глядя в окно на проносящиеся мимо виды, она поняла, что образы, возникавшие раньше в ее представлении, походили на смесь Монте-Карло и Блэкпула, а не зачаточное земледелие и пыльные равнины Саламанки. Но когда они подъехали ближе к Каларатьяде, огромные бетонные отели ее воображения стали потихоньку материализовываться вместе с толпами гуляющих (большей частью респектабельная публика), а также знакомыми и умиротворяющими сценами и запахами каникул у моря.

Сама вилла была большая, белая, современная, выстроенная на склоне холма; с просторных, выложенных плиткой террас открывался вид на залив. У них была своя пристань, явно скорее для купания, чем для лодок, и это значило, что обитателям виллы не приходится пользоваться многолюдным общественным пляжем, расположенным в нескольких сотнях ярдов. За узким проливом сквозь деревья можно было разглядеть нарядные домики Майорки, а дальше начинался широкий, синий океан. Эдит и Чарльз стояли и любовались видом, когда тоненькая фигурка на пристани замахала им рукой и побежала вверх по лестнице. Через пару минут появилась Кэролайн. Они приняли поздравления и поцелуи и в свою очередь выразили восхищение виллой.

– Потрясающая, правда? Принадлежит кому-то из клиентов Эрика, так что мы получили ее по ужасно хорошей цене. Значительно дешевле той, что мы снимали в прошлом году, и в два раза больше. Так что у нас тут все лето настоящий пансионат.

Чарльз слегка нахмурился:

– Я думал, на этой неделе будем только мы.

– Я тоже так думала. Но позвонил Питер, у него единственная свободная неделя. И Джейн и Генри вдруг сказали, что все-таки смогут приехать. А потом появился один из деловых партнеров Эрика с женой. – Кэролайн сморщила носик. – Очевидно, Эрик пригласил их и забыл об этом. Кошмар, да? Ну, в общем, они здесь и, похоже, не обиделись.

– Хочешь сказать, они все сюда съехались? На этой неделе?

– Да, прямо сейчас. Пока мы говорим, они поднялись переодеться к ужину. Вам показали вашу комнату? У вас самая лучшая, так что не ворчите.

Чарльз демонстративно упал на кровать и – другого слова Эдит подобрать не смогла – «надулся».

– Черт! Не понимаю, почему мы просто не пошли и не поселились в палатке на Трафальгарской площади!

Эдит легла рядом.

– Ну, дорогой, это не важно. Я уверена, все равно каждый занимается, чем хочет. Мы сможем быть сами по себе.

Вообще-то она чувствовала себя виноватой, потому что, слушая Кэролайн, она вздохнула с облегчением, узнав, что будет еще кто-то, кроме них четверых. Из того, что она знала об Эрике, он ей не особенно нравился, Кэролайн ее порядком пугала, и она должна была признать, что с Чарльзом ей было трудновато подыскивать темы для беседы. «Будет полегче, когда мы проведем вместе больше времени», – говорила она себе, но при это у нее слегка опускались руки, потому что она понимала, что знает наперед, какое мнение он выскажет по тому или иному поводу. Она даже начала играть сама с собой в некую игру, заводя разговоры о странных и неожиданных вещах, например о психосинтезе или далай-ламе, в надежде подловить саму себя и добиться, чтобы он сказал что-нибудь неожиданное для нее. Пока что она не проиграла ни одного очка.

С остальными они встретились в тот же вечер на верхней террасе. Эдит побаивалась Кэролайн все время, пока Чарльз за ней ухаживал, по той простой причине, что Кэролайн была значительно умнее брата, и Эдит опасалась, что та если и не попытается отговорить его, то по крайней мере посоветует быть настороже. Но Кэролайн, несмотря на весь свой снобизм и эгоцентризм, была женщина в общем-то незлая. Теперь, когда Эдит стала ее невесткой, Кэролайн твердо вознамерилась наладить с ней отношения – а также сделать все, чтобы Чарльз, который был ей очень дорог, хотя она относилась к нему немного покровительственно, приятно провел время в ее доме. Все это Эдит увидела в искренних улыбках и немного трогательно поданном праздничном угощении из легких закусок и шампанского на льду, когда они прошли через гостиную и вышли сквозь стеклянные двери к остальным. Женщины были одеты в дорогие коктейльные платья, мужчины – в рубашки с широким воротом. И при этом они очень не подходили друг к другу на вид, как неудачно подобранные пары в какой-нибудь телеигре. Джейн Камнор была одета наряднее всех (и значительно наряднее, чем того требовала ситуация) – в черное муаровое платье без бретелей, – но теперь она уже ничем не могла угрожать Эдит, и та ничуть не смущалась своего хлопчатобумажного платья с открытыми плечами. С их последней встречи Эдит взяла приступом мир, который Джейн считала своим, да и в любом случае она была значительно красивее. За последние пару дней их взаимоотношения немного изменились, и Джейн понимала это не хуже Эдит. Она бочком подплыла и, оставив след помады, поцеловала новобрачную в щеку. Генри проковылял через террасу и неуклюже наклонился к Эдит. В своих ярких летних одеждах он напоминал передвижную пляжную кабинку девятнадцатого века. Эдит представила, как неожиданно распахивается его рубашка, и внутри обнаруживается купальщик в полосатом купальном костюме до колен. Кэролайн подняла бокал:

– Добро пожаловать в семью.

– Ага, – поддержал Эрик, стоявший позади всех у края террасы. – Молодец, Эдит, ты их сделала.

Остальные обратили внимание на его тон, но проигнорировали его и подняли бокалы за имя, стараясь исправить ситуацию. Эдит улыбнулась, они с Чарльзом выпили, поблагодарили присутствующих, и все сели.

Море мерцало в лунном свете, они развалясь сидели на плетеных стульях с подушками и болтали о том о сем с бокалами шампанского в руках, женщины в платьях от-кутюр поблескивали бриллиантами в ушах. Эдит лежала, свернувшись клубочком между подушек с набивным рисунком, скорее зритель, чем участник, и чувствовала, как ее обволакивает и согревает роскошное ощущение привилегированности. Все годы, пока она росла, ей хотелось не только избежать положения неимущей бедности, но и достичь несомненного богатства, и вот теперь, когда она уже готова была смириться с возможной неудачей, она оказалась здесь, в своей мечте. Гогот лордов и миллионеров теперь будет звуковым сопровождением ее жизни, а эти экзотические декорации – только начало. Как водитель, пересекающий пустыню, сначала замечает вдали горную гряду, а потом вдруг оказывается, что он, не заметив ее приближения, уже почти у самого перевала, так и Эдит с удивлением вспоминала, как перешла из респектабельной буржуазной жизни на Элм-Парк-Гарденз – в нечто среднее между мыльной оперой и романом Лакло.

Первый вечер прошел без особых событий. Эдит знала всех, кроме невзрачной блондинки, которая вроде бы приехала с Уотсонами, друзьями Эрика. Боб Уотсон был скучный и ничем не примечательный, а его жена Аннет, хоть и довольно обычная, была хорошенькая и забавная и сразу понравилась Эдит. Она была моделью и актрисой в восьмидесятые, пока не вышла замуж, и потому сыпала пресмешными анекдотами обо всяких эпических картинах из римской жизни и испанских вестернах, где она играла. Она щебетала, не переставая, в течение всего обеда, который подали в столовой, выходившей во внутренний двор, и спасла Эдит от традиционной игры в имена, потому что ожидать чего-то другого от остальных не имело смысла.

Чарльз был более уклончив по поводу «остальных».

– Ей есть что сказать о себе, этого у нее не отнимешь, – вот и все, что он сказал, выключая свет.

– Она мне нравится. Она забавная.

– Не торопись с выводами.

Каким-то таинственным образом она чувствовала, что ее отчитали, хотя в его тоне не было раздражения, и с легким недобрым предчувствием, как ребенок, предполагающий, что его завтра высекут, Эдит положила голову на подушку. И в отличие от первой ночи, сегодня ничто не помешало течению ее мыслей перед сном, потому что сегодня они впервые со дня свадьбы не занимались любовью.

Наутро Эдит проснулась поздно и в одиночестве. С восхитительным, почти телесным ощущением благоденствия она позвонила, чтобы принесли завтрак, и вернулась к размышлениям о жизни, которая ждала ее впереди. Пришла горничная с подносом и сообщила, что все остальные уже поели и спустились к причалу, так что как только Эдит была готова, она надела купальник, взяла полотенце и спустилась вниз по каменным ступеням, вырубленным в скале и покрытым плиткой. Она заметила Чейзов, Камноров и Чарльза, но остальных поблизости не наблюдалось. Она приветственно помахала всем, расстелила полотенце, легла – и мягкая, шерстяная волна теплого солнечного света окутала ее тело. Чарльз лег рядом с ней, обдав брызгами морской воды, и поцеловал ее солеными губами.

– Доброе утро, дорогая.

Она улыбнулась и поцеловала его в ответ.

– Что сегодня будем делать? Просто лежать и нежиться на солнце?

Ответила Кэролайн:

– Мы думали поехать в Каларатьяду пообедать, а потом Фрэнки пригласили нас на чай. И вас тоже.

– Кто такие Фрэнки?

– Это довольно выдающаяся семья, жутко богатые, и у них есть коллекция скульптуры, на которую определенно стоит взглянуть.

– Почему они такие богатые и откуда вы их знаете?

– Про первое – бог знает. Это как-то связано с Франко, так что лучше не спрашивать, а что до второго – мы их не знаем, но мама крестила одного из их племянников в Риме, и она им рассказала, что мы едем сюда.

Эдит снова легла и закрыла глаза. Эта великая сеть, эта паутина, которой не мешали государственные границы и горные цепи, больше не угрожала ей – теперь она стала ее частью. И скоро в Вене, или в Дублине, или в Риме люди станут говорить: «Я видел Эдит Бротон, когда был в Лондоне, она говорит, они, вероятно, в сентябре будут в Нью-Йорке», – и кто-нибудь из круга избранных отзовется: «Эдит? Как у нее дела?» – или даже лучше: «Обожаю Эдит. А вы?» – и все остальные люди в гостиных Вены, Дублина или Рима, кто не знает Эдит Бротон, окажутся исключены из разговора; и от этого они почувствуют себя бедными и заурядными, что и входило в намерения тех, кто невзначай обронил ее имя и кто с удовлетворением почувствует, что в который раз подтвердил свою принадлежность к высшей касте. И во всем этом Эдит сыграет роль персоны, с которой почти невозможно познакомиться, если ты не один из них. И на одно-единственное мгновение в то утро, пока солнце ласкало ее веки, а с соседнего пляжа доносились детские голоса, Эдит с недоумением задумалась, какова же может быть цель этого бесконечного воздвижения и преодоления границ.

Рядом с ней раздался сильный глухой удар, она открыла глаза, и ей предстало зрелище, повергающее в благоговейный ужас – Генри Камнор растянулся позагорать. Без одежды он казался еще больше, как открытка с надписью: «Никто не видел мою корзиночку?»

– А остальные? Мы же не можем все явиться к этим несчастным людям? – Он говорил, не обращаясь ни к кому конкретно, в воздух прямо над собой, чтобы не затруднять себя и не шевелить ничем, кроме губ.

Кэролайн пожала плечами:

– Не вижу причины, почему нет. Я сказала, что нас много.

У нее была эта любопытная уверенность английских представителей высших классов, что какова бы ни была ситуация и сколько бы другие ни лезли из кожи вон ради нее, даже когда, как сейчас, нисколько незнакомые люди предлагают ей свое гостеприимство, все же это она, леди Кэролайн Чейз, оказывает им услугу. Для таких людей немыслимо даже представить, что они не обязательно оказывают честь дому, в который входят. И в результате, из-за этой уверенности, что она облагодетельствовала хозяев одним своим присутствием, Кэролайн никогда нисколько не старалась вести себя приятно ни с кем, кроме людей своего круга, и хотя была умной женщиной, могла оказаться убийственно скучной гостьей. Но об этом ни она, ни многие другие очень похожие на нее люди даже не подозревали.

– Спросим их, когда они спустятся, – сказала она.

– Они здесь надолго? – спросила Джейн, приподнимаясь на локтях, чтобы взять бутылочку с маслом.

– Кто? Питер и компания?

– Нет, при чем здесь дорогой Питер! «Боб» и «Аннет». – Джейн произнесла их имена в кавычках, как бы отстраняясь от них и давая понять слушателям, что считает их не такими же гостями, как и все остальные, но странными представителями чуждой культуры.

– Еще вторник и среду, кажется. – Кэролайн обернулась к Эрику, тот кивнул и наморщил нос, не давая усомниться, на чьей стороне он хочет быть.

– Черт бы меня! – прогудел Генри. – Кто сегодня в роли слушателя?

Все рассмеялись.

Эдит почувствовала непреодолимое желание прервать свое членство в клубе.

– Это вы об Аннет? – сказала она, будто не веря своим ушам. – Забавно. А мне она, пожалуй, понравилась.

Генри это не тронуло.

– Ну, тогда садись за ужином рядом с ней. Надеюсь, ты готова обсуждать ее кинокарьеру ad nauseam[13]?

Эдит улыбнулась:

– А что? О чем бы вы предпочли разговаривать? О том, с кем вы знакомы в Шропшире?

Она снова легла, все с той же улыбкой, и закрыла глаза, наслаждаясь неловкой тишиной, как набедокурившая школьница.

– Я не так часто бываю в Шропшире. – Генри отодвинулся от нее, обрюзгший, тяжело дыша, как кит, выброшенный на берег.

– Пойду искупаюсь, – сказал Чарльз. Обедали поздно, ели паэлью, в которой было слишком много кальмаров, в ресторане под открытым небом с видом на порт, где покачивалась на волнах целая флотилия яхт, а затем на двух машинах отправились к Фрэнкам. Те жили за городом, на самом берегу моря, и их дом со всех сторон на суше окружала каменная стена, выложенная поверху битым стеклом. Ворота, или, скорее, огромные железные двери, открылись автоматически, как только они назвали себя, а затем захлопнулись, едва не попав по бамперу второй машины.

– Да, похоже, двух машин они не ожидали, – рассмеялась Аннет.

Неустрашимая Кэролайн, сидевшая за рулем первого автомобиля, где ехали Эдит, Аннет и Генри, прокладывала путь сквозь огромные безлюдные сады. Сквозь ветви деревьев соблазнительно мелькали работы Генри Мура и Джакометти, пока, свернув за массивный куст рододендрона, они не оказались у развилки. Одна дорожка вела вверх по склону к замку девятнадцатого века, который возвышался на самой высокой точке владений, и Эдит решила, что именно туда они и направляются, а вторая вела к другому дому, такому же большому, как и первый, только современной постройки, у самой кромки воды. С дороги его видно не было – здание было очень низкое, его балконы нависали над самыми волнами.

– Нам куда? – спросила Эдит.

– Вниз. Миссис Фрэнк нравится жить у моря.

– А там, на холме, что?

Лицо Кэролайн приняло соответствующее ситуации туманное выражение:

– Я так думаю, это по большей части для внуков.

– Вот это да! – воскликнула Аннет, и Эдит с интересом отметила, что больше никто не признавал невероятную, оргиастическую роскошь, свидетелями которой они были.

Она уже начала понимать, что делом чести в этом мире было ни в коем случае не выражать восхищения любым проявлениям богатства, каким бы фантастическим оно ни было. Отмечать, что богатство любого масштаба не есть что-то обычное, земное, мирское, значило рисковать выглядеть мелкобуржуазно. Люди могут принять тебя за представителя среднего класса – части общества, свою непринадлежность к которой многие из них со страстью доказывали всю жизнь неизвестно кому. У этого правила есть исключения. Можно воскликнуть: «Какая прелесть!» – но таким образом, чтобы скорее проявить великодушие, нежели действительно высказывать изумление. А еще лучше: «Дорогая, это просто роскошно!» Таким образом вы показываете, что интерьер, меню, что угодно – чрезмерно и опасно граничит с вульгарностью. Леди Акфильд особенно хорошо умела уничтожить собеседника своим улыбчивым энтузиазмом. Но для новичка это очень и очень непростое искусство, и Эдит правильно делала, что не пыталась пока его осваивать.

Лакей в белой ливрее провел компанию через сияющие мрамором комнаты на террасу, где миссис Фрэнк, очень загорелая, крепкая женщина, полулежала в ярком хлопчатобумажном саронге, массивные браслеты позвякивали на ее мускулистых руках. Она жестом пригласила вошедших подойти ближе.

Кэролайн взяла инициативу в свои руки.

– Добрый день, – лениво протянула она. – Я – Кэролайн Чейз.

Она начала представлять остальных и на долю секунды сделала паузу перед тем, как назвать трех «посторонних» небротонских гостей – Боба, Аннет и девушку Питера, как бы показывая миссис Фрэнк, что они не принадлежат к ближнему кругу и с ними особенно церемониться не стоит. Миссис Фрэнк приняла сигнал и поприветствовала чужаков ощутимо прохладнее, чем «основных» гостей.

– А вы, должно быть, та самая новобрачная, – сказала она, вставая, и взяла Эдит под руку, чтобы отвести их в дом. Эдит уловила сильный мускусный запах духов и наблюдала, как сухие морщинки двигаются вокруг узких, намазанных алым губ. – Как вам нравится на Майорке?

– Мы прилетели только вчера вечером. Пока все чудесно. – Она улыбнулась в ответ, глядя в безжизненные, скучающие глаза ухмыляющейся хозяйки.

– Вы должны позволить нам развлечь вас, пока вы здесь. Расскажите, как там дорогая Гуджи?

– У нее все хорошо. Они с Тигрой в Шотландии.

Выговорив это, Эдит поняла, что впервые произнесла вслух эти нелепые прозвища. До замужества она про себя решила, что будет называть будущих свекра со свекровью Хэрриет и Джон, но от миссис Фрэнк так и веяло исключительностью, принадлежностью к узкому кругу, и это настойчивое ощущение заставило ее переменить решение, потому что, по правде говоря, что бы она там ни говорила своим друзьям, ей не хотелось быть «этой чужой» невесткой. Она не хотела, чтобы люди сочувствовали леди Акфильд, что Чарльз не нашел себе лучшей партии. Она хотела, чтобы ее свекровь поздравляли с тем, какая у нее способная невестка, какой у ее невестки хороший вкус, какая она очаровательная и как с ней интересно. Так Эдит получила свой первый урок – почему в Англии не было революций и что остановило столь многих людей, жаждущих перемен, от жены Эдуарда IV до Рэмси Макдональд лучший способ справиться с беспокойным чужаком – впустить его, обратить его в свою веру, дать ему проникнуться ею со всей истовостью неофита, и вы глазом не успеете моргнуть, как он станет plus Catholique que le Pape[14]. Выучив урок, Эдит не стала лучше относиться к тем, кто ей его преподал, но у нее снова закружилась голова, когда она осознала, что теперь стала одной из них. Она почувствовала себя могущественной. Она обернулась и улыбнулась Чарльзу.

По плану была экскурсия по парку со скульптурами, и гости тронулись в путь. Когда они выходили из дома, к ним подошла молодая, довольно жилистая женщина, уменьшенная копия миссис Фрэнк. Она, очевидно, играла в теннис – в руках у нее была ракетка, великоватая для нее. Хозяйка представила ее как свою племянницу Тину. В отличие от тети, девушка была болезненно застенчива. Она молча пошла с ними рядом, как, очевидно, ей было велено, только шепотом, несчастным голосом отвечая, если обращались лично к ней.

Они прошли мимо бассейна, вырубленного на небольшом утесе над морем, и Эдит услышала, как Аннет спросила про терракотовые вазы по краям. Они постоянно наполняли бассейн водой, от которой в воздух поднимался легкий пар.

– Они римские, – сказала Тина почти беззвучно, – Дядя велел привезти их сюда с затонувшего у этих берегов корабля.

– А теперь к ним подвели трубы?

– Простите, что значит «подвели трубы»?

Чарльз довольно раздраженно перебил Аннет:

– Она хочет сказать, их используют, чтобы наполнять бассейн.

– Да. Морской водой.

– Морской водой? Подогретой морской водой?

Тина кивнула:

– Это же лучше, нет? У нас есть другой бассейн, с пресной водой, но, по-моему, этот хороший, нет?

Аннет какое-то время не говорила ни слова. Она, похоже, начала соглашаться с остальными, что ей здесь не место. Группа остановилась на террасе, щедро увитой бугенвиллеями, где на мраморном постаменте стоял большой торс работы Родена. Все ахали и восхищались. Миссис Фрэнк подошла к Кэролайн и принялась расспрашивать ее об общих знакомых. Похоже, ей было неприятно, что ее не пригласили на свадьбу Чарльза, потому что многие из ее вопросов заканчивались словами «они, наверное, были на приеме», и Кэролайн снова и снова приходилось признавать, что да, были. Имена расходились кругами по глубокой лазурной глади средиземноморского неба, пока они переходили с террасы на террасу. Видели ли они Эстерхейзи с супругой? Полиньяков? Девонширов? Меттерников? Фрескобальди? Имена, вырванные из исторических трактатов, имена, запомнившиеся Эдит на уроках истории, посвященных Испании, правлению Филиппа II, или Ризогрименто, или Французской революции, или Венскому конгрессу. И тем не менее вот они все, лишенные всякого реального значения. Они стали всего лишь картами, крупными козырными картами в игре в имена. Ставки были высоки, и Эдит с некоторым изумлением и удовольствием заметила, что Джейн Камнор и Эрик отстали на несколько шагов и идут рядом с Тиной, очевидно стремясь избежать того ощущения, что их оставили за бортом, которое они так любили вызывать у других. Кэролайн и Чарльз были невозмутимы. Было ясно, что, несмотря на все миллионы Фрэнков, брат и сестра могли ответить именем на каждое имя, да еще и добавить парочку сверху. Так что время прошло за перечислением герцогинь в окружении искусства, взлелеянного деньгами. Через час сорок пять минут они снова вернулись во дворец у моря.

На террасе был подан чай «в английском стиле», имеется в виду – в стиле американского отеля, и три лакея в белоснежных ливреях стояли наизготове. Миссис Фрэнк рассадила гостей. Девушка Питера, Боб и Аннет к этому моменту были уже почти раздавлены и втайне мечтали вернуться поскорее на виллу и превратить этот унизительный визит в забавный анекдот. Эрик подошел последним, красный от напряжения и заметно злой от того, что оказался исключенным из разговора, вращавшегося весь вечер вокруг его жены. Он плюхнулся в шезлонг рядом с Эдит и схватил предложенную чашку.

Миссис Фрэнк обратила свое внимание к новобрачной:

– Скажите, Хилари Уэстон была на вашей свадьбе? От кого-то я слышала, что она застряла в Канаде.

Эрик фыркнул, искоса взглянув на нее:

– Какой смысл спрашивать Эдит, старушка? Придется подождать, пока ее немного поднатаскают.

Эдит его проигнорировала. Милостью провидения случилось так, что она довольно долго разговаривала с миссис Уэстон у входа. Она поблагодарила своего ангела-хранителя и с готовностью ответила хозяйке через голову Эрика, не удостоив его и словом:

– Нет, вы знаете, она все-таки приехала Гален остался во Флориде и не смог вернуться. Я думаю, они это имели в виду.

Миссис Фрэнк кивнула, бросив странный взгляд на Эрика:

– Она столько всего успевает! Я чувствую себя по сравнению с ней настоящей лентяйкой.

И двинулась дальше. Эдит прошла испытание. Эрик откинулся в шезлонге и посмотрел на нее:

– Неплохо вывернулась. Десять из десяти.

Она непонимающе посмотрела на него, не уступая ни пяди отвоеванной земли:

– Ты знаком с Хилари?

– Уж не хуже тебя.

Эрик встал и присоединился к Кэролайн, которая стояла у края террасы. Этот маленький словесный пинг-понг странным образом освежил Эдит, установив безо всяких сомнений, что в этой семье Эрик был ей врагом. Больше незачем было притворяться. И самое приятное, что в первом раунде победила Эдит.

Вечером она пела под душем, когда Чарльз пришел переодеваться к ужину. Он улыбнулся:

– Ты такая счастливая. Какая коллекция! Какое место!

Даже в этих кругах восхищение разрешается при соблюдении должной конфиденциальности, с обоюдного согласия участвующих сторон, а Чарльз явно чувствовал, что уже достаточно долго был холоден и непробиваем.

– Да, замечательно. И да, мне хорошо.

Она закрыла краны и поцеловала его, обнаженная и мокрая.

Следующие несколько минут, да и весь вечер в целом, были самыми приятными из тех, что она провела с Чарльзом с момента знакомства, и Эдит улеглась в кровать перед сном с ощущением победы и благополучия.

Чарльз повернулся к ней:

– Я так понимаю, Фрэнки хотят устроить в нашу честь ужин до нашего отъезда.

Она состроила смешную рожицу:

– О боже. Мы ведь не сможем отказаться?

– Ну что ты, дорогая, – сказал Чарльз. – Это так мило с их стороны, и они совсем не такие плохие.

– Хозяйка – да, но племянница – это просто кошмар.

Он рассмеялся:

– А по-моему, она довольно милая. Мы должны быть добры к ней.

Эдит приподнялась на локтях:

– Вот почему – вот Аннет, такая разговорчивая и забавная, а вы оказываете ей холодный прием и морщите носы у нее за спиной, а если это Тина Фрэнк – а я в жизни не встречала такой скучной девушки, – вы придумываете для нее оправдания и притворяетесь, что она – прелесть?

– Не знаю, о чем ты.

– Очень даже знаешь, Чарльз. – Она чувствовала странную уверенность в себе, почти беззаботность. Впервые со дня свадьбы она действительно начала чувствовать себя леди Бротон. Она хорошо справилась с делами и по древней традиции теперь «имела право на собственное мнение». Она продолжала, улыбаясь, но жестко: – Прекрасно знаешь. И я скажу тебе, в чем дело. Аннет не знает тех, кого знаем мы и Тина, а у Тины еще и сотня миллионов в кармане. Послушай, дорогой, ты никогда над этим не задумывался? Хоть немного?

Эдит ощущала свою силу. Она загадочно улыбалась мужу, чуть встряхивая головой, представляя, как обольстительно, должно быть, ее светлые волосы рассыпаются по плечам.

Чарльз уставился на нее без выражения.

– Кого это вы с Тиной Фрэнк знаете? – кисло спросил он и выключил свет.

ЧАСТЬ ВТОРАЯ

Forte-Piano <>

Глава девятая

Я почти не видел Эдит после ее возвращения из свадебного путешествия, хотя они и бывали в Лондоне время от времени. Она не была в восторге от логова своей свекрови на Кабоган-сквер, вместо этого они останавливались в квартире Чарльза на Итон-плейс и иногда появлялись на вечеринках или концертах. Я пару раз сталкивался с ними на званых обедах и в числе нескольких других гостей был приглашен в их маленькую гостиную на третьем этаже однажды в октябре, но особой возможности поговорить не было. Эдит казалась вполне довольной жизнью, и у нее уже начал появляться налет привилегированности, такая едва различимая защитная аура luxe[15], которая отличает больших людей от простых смертных, и я с интересом отметил, как hauteur[16] начало окутывать удачливую девушку из Фулема.

В последние недели перед Рождеством я не видел их совсем и уже начал чувствовать, что постепенно выпадаю из их круга общения, когда получил письмо и открытку, не от Эдит, а от Чарльза, с приглашением на охоту в январе. Охота намечалась на пятницу, так что меня пригласили поужинать в четверг и остаться на ночь, а так как остальное не уточнялось, предположительно, мне полагалось испариться в пятницу сразу после охоты, чтобы освободить место для прибывающих субботних гостей. Приглашение было прислано довольно поздно, это значило, что кто-то из гостей в последний момент отказался, но от этого оно не было менее заманчивым, потому что я мог заранее (в кои-то веки) сказать, что в указанный день буду свободен. Меня уже назначили «злодеем недели» в один из бесконечных детективных сериалов, где расследования ведут полувлюбленные друг в друга парень и девушка, съемки начинались через пять дней после указанной даты, так что я написал, что согласен, получил в ответ описание пути на автомобиле и по железной дороге. Там указывалось, на какой поезд мне садиться, а если я собираюсь добираться другим путем, что мне надлежит прибыть к шести часам.

Я люблю охоту. Я знаю, это так же трудно понять моим добросердечным лондонским театральным друзьям, насколько легко мне объяснить мои чувства таким же, как я, сельским жителям, но я не предлагаю бросаться на защиту этого кровавого спорта, так как мне еще не попадалось ни сторонников, ни противников его, убеждения которых можно было бы поколебать. При этом должен признать, что не вижу особой логики в поведении людей, жизнерадостно поедающих продукцию ближайших скотобоен и возражающих против деятельности бдительных егерей, но принимаю, что некоторые, а может, и любые чувства человека не обязательно имеют под собой логическое обоснование. Как бы там ни было, в тот период моей жизни большая часть моих развлечений сводилась так или иначе к охоте, так что, предвкушая приятное времяпрепровождение, я направился на мероприятие, которое обещало стать настоящим Grand Battu[17] в стиле короля Эдуарда.

Дорогу я знал хорошо, потому что нередко приезжал на выходные к Истонам, но выбираться из Лондона на юг – порой настоящий кошмар, так что я всегда оставлял время на дорогу с расчетом на возможные пробки. В тот день я не принял во внимание, что еду за город в четверг, а не в пятницу, и вот, по сравнительно пустым дорогам, я приехал в Бротон почти на полчаса раньше назначенного. Дворецкий с неожиданным именем Яго сказал мне, что леди Акфильд и леди Бротон в Желтой Гостиной, заканчивают встречу какого-то благотворительного общества.

Не имея ни малейшего желания присоединяться к ним (с меня хватает обществ и совещаний, от которых отвертеться не удается), я устроился в уютном бархатном кресле Уильяма Кента в Мраморном Зале. Ждать пришлось недолго, вскоре дверь отворилась, и на пороге появились несколько членов общества, раболепно бормочущие прощания Эдит, которая провожала их к выходу. Она вырвалась от них.

– Привет, – сказала она. – Я не знала, что ты здесь ждешь.

– Я рановато приехал, так что решил подождать немного и не портить тебе удовольствие.

Она ссутулилась и комично вздохнула:

– То еще удовольствие! Пойдем, выпьем чаю.

Не обращая внимания на поклоны и улыбки уходящих, она повела меня обратно в комнату. Они не возражали против такого обращения. Наоборот. Из-за того, что она бросила их, чтобы поздороваться со мной, они лишь уделили и мне порцию почтительных улыбок, бочком пробираясь к лестнице. Подозреваю, они подумали, что фея своей золотой палочкой коснулась и меня.

Остальные участники общества – обычный набор провинциальных интеллектуалов, туго завитых советников и дуреющих от скуки фермеров – уже почти все разошлись. Некоторые из них медлили, неспешно собирая свои вещи, что выдавало намерение «поймать» кого-то перед уходом. Добыча, на которую они охотились, была, конечно, леди Акфильд, которая устроилась в красивом кресле у камина в окружении почитателей. Несколько жаждущих, смущенных конкуренцией, ограничились парой минут с Эдит и ушли. Я приблизился к хозяйке, она встала и приветственно поцеловала меня, давая понять остальным, что аудиенция окончена.

– До свидания, леди Акфильд, – говорил стряпчий в мешковатой рубахе художника, – и спасибо вам большое.

– Что вы, это вам спасибо, – отвечала леди Акфильд со своей обычной проникновенностью. – Сдается мне, вы у себя в Крэмни добились потрясающих успехов. Я слышала, жизнь бьет ключом. Жду не дождусь, когда же, наконец, смогу увидеть это своими глазами.

Ее собеседник расцвел, отбросив весь свой социализм:

– Мы будем счастливы видеть вас у себя.

И удалился, расплывшись в улыбке.

– Крэмни – это где? – спросил я. Леди Акфильд пожала плечами:

– Какое-то жуткое захолустье в Кенте. Хотите чаю?

Когда я пришел в свою комнату, мои вещи уже были распакованы, а вечерняя рубашка, галстук и носки и кушак были разложены на кровати. Но мои чистые трусы куда-то делись. Я обыскал все ящики и принялся шарить под кроватью, когда за моей спиной раздался голос:

– Что вам там могло понадобиться?

Я обернулся и увидел Томми Уэйнрайта, он стоял в дверях, соединяющих мою комнату, она же Садовая Комната, с соседней – Розовой Бархатной комнатой, куда определили Томми. Честно говоря, несмотря на громкие имена, сами спальни были довольно маленькие, втиснутые во что-то вроде мезонина. Архитектор придумал их, чтобы устроить несколько дополнительных гостевых спален, но только испортил общий вид фасада. А потому, несмотря на благозвучные названия, комнаты выходили окнами на конюшенный двор, были всего два с половиной метра в высоту и располагались с северной стороны.

Мы еще немножко поискали пропавшие трусы, потом махнули рукой, бросив их на произвол судьбы. Очень может быть, что и по сей день пожилая пара трусов грустит, завалившись за какой-то из ящиков в Садовой Комнате Бротон-Холла. Томми скрылся в своей комнате и вернулся с маленькой бутылкой шотландского виски и двумя стаканчиками.

– Жизненно необходимое снаряжение для отелей и ночевок у друзей, – объяснил он и налил по глотку.

– Они скупы на выпивку?

Мне нередко приходилось поражаться, каким лишениям и неудобствам высокородные англичане готовы подвергать своих гостей (и совершенно незнакомых людей), особенно в дни моей юности. Меня провожали в ванные, где кран мог только брызнуть коричневой жижей, меня селили в спальнях, где не закрывалась дверь, с одеялами тоньше батиста и подушками тверже камня. Мне случалось битый час ехать за рулем по пересеченной местности на обед со знатными родственниками моего отца и получить одну сосиску, две маленькие картофелины и двадцать девять горошин. Однажды, будучи в числе приглашенных на домашнюю вечеринку с балом в Гемпшире, я так замерз, что закутался во всю имевшуюся у меня с собой одежду, в два ветхих полотенца, а сверху накрылся потертым турецким ковриком – единственным, что нашлось в комнате. Разбудив меня на следующее утро, хозяйка никак не прокомментировала тот факт, что я спал в некоем подобии тканого саркофага, и ее нисколько не интересовало, удалось ли мне глаза сомкнуть. Когда думаешь о вельможах времен короля Эдуарда, утопавших в роскоши, странно становится, что их внуки настолько к ней равнодушны. В последнее время я начал замечать, что склонность нуворишей окружать себя комфортом, слегка улучшает ситуацию и в домах anciens riches[18], но, святые небеса, сколько времени на это потребовалось.

Томми покачал головой в ответ на мой вопрос:

– Нет, нет. Не скупы нисколько. Ничего подобного. Лорд А разве что не вливает ее гостям в глотки. Просто добыть чего-нибудь до обеда слишком сложно.

Мы посплетничали немного, и я спросил Томми, часто ли он бывает у Бротонов. Он покачал головой:

– Не особенно. Они почти все время здесь. Должен сказать, я не ожидал, что Эдит окажется так увлечена деревенской жизнью, будет без роздыху возиться с местными и раздавать призы на ярмарках, но ведь они действительно почти не бывают в Лондоне.

Мне тоже это показалось немного удивительным. Особенно потому, что молодая пара все еще жила в большом доме вместе с родителями Чарльза. Когда они только поженились, то планировали отделать фермерский дом и переселиться туда, и я спросил Томми, как там дела.

– Не уверен, что там еще идут какие-то работы, – ответил он. – По-моему, они бросили эту затею.

– Неужели?

– Да, забавно. Она хочет остаться здесь, свекор и свекровь довольны, так что Брук Фарм скорее всего закончат по-быстрому и сдадут.

– Так у них в этом доме отдельная квартира?

– Не то чтобы. Что-то вроде гостиной наверху для Эдит и кабинет Чарльза, конечно. Но и все. Очень похоже на какую-нибудь американскую мыльную оперу, где у семьи сотня миллионов, а они все равно теснятся в одном доме с большой лестницей посередине.

Я покачал головой:

– Чарльзу-то, наверное, нравится, как тут все заведено, но молодой жене это должно порядком надоесть.

Чарльз, как и все его племя, очень даже любил, чтобы на него обращали «особое» внимание, куда бы он ни приехал, – более того, как Эдит уже имела возможность заметить, он не любил, когда это особое внимание ему не достается, – и я хорошо мог себе представить, что хоть он и притворялся всю жизнь, что не замечает барочных декораций, в которых эта жизнь протекает, ему было бы совсем нелегко от них вдруг отказаться.

Представителям высших классов английского общества присуща глубокая подсознательная потребность читать свое отличие от других в окружающих их вещах. Для них нет ничего более удручающего (и менее убедительного), чем попытка заявить права на определенное социальное положение или статус, определенное происхождение или воспитание без необходимого реквизита и обязательного набора знакомств. Им и в голову не придет отделывать однокомнатную квартирку в Патни, не отметив ее случайным акварельным портретом своей бабки в кринолине, парой-тройкой пристойных антикварных вещей и какой-нибудь реликвией из своего привилегированного детства. Все эти вещи – своего рода знаковая система, указывающая посетителю, какое место хозяин отводит самому себе в классовой иерархии. Но более всего прочего настоящим отличительным знаком, лакмусовой бумажкой для них является то, удалось ли семье сохранить свой фамильный дом и имения. Или приемлемую их часть. Можно услышать, как какой-нибудь дворянин объясняет заезжему американцу, что состояние не играет в современной Англии важной роли, что люди могут оставаться в обществе и без гроша в кармане, что «земли в наши дни – скорее ответственность, чем прибыль», но в глубине души он во все это ни капли не верит. Он знает, что семья, потерявшая все, кроме титула, все эти герцогини с их домишками рядом с Чейни-Уок, виконты с захудалыми квартирками на Эмбери-стрит, повесь они там хоть в три слоя портреты и изображения родового поместья («Там сейчас что-то вроде фермерского колледжа»), все равно все эти люди являются de-classes[19] для своего племени. Само собой, это осознание необходимости материального фундамента для социального положения остается таким же негласным, как масонский ритуал.

И конечно же, положение Бротонов было необычайно прочным. Немногим семьям к девяностым годам удалось сохранить свое влияние, и недалек был тот день, когда Чарльз войдет в Бротон-Холл полновластным хозяином. Все еще слушая Томми, я заподозрил, что он мог опасаться – не случится ли так, что люди, с благоговением пожимающие ему руку в Мраморном Зале, могут совершить ошибку и, увидев его в украшенной ситцевыми подушками гостиной его деревенского дома, принять его за обычного человека. Но я ошибался.

Томми покачал головой:

– Нет, Чарльз не против. Он уже привык к этой мысли, – он задумался и помолчал, но решил не высказывать, что пришло ему на ум. – Ну, ладно. Мне надо переодеться.

Мы собрались в гостиной, где семья обычно ужинала, – красивой комнате с видом на сад, значительно менее громоздкой, чем соседняя Красная Гостиная, где мы собирались по случаю помолвки. Кроме Томми я увидел еще несколько отдаленно знакомых лиц. Здесь был Питер Бротон, но, похоже, без своей унылой блондинки. Старшая дочь старой леди Тенби, Дафна, вышедшая за скучноватого среднего сына какого-то графа из центральных графств, беседовала в углу с Кэролайн Чейз. Они оглянулись на меня и осторожно улыбнулись. С трепетом я поискал глазами Эрика и нашел – он поглощал виски и читал какому-то несчастному лекцию о нынешнем положении дел в Сити. Слушатель смотрел на красное лицо Эрика с таким же удовольствием, с каким попавший в свет фар кролик смотрит на приближающуюся машину.

– Что будете пить? – Леди Акфильд подошла ко мне и отправила Яго за виски с водой. Она проследила за моим взглядом. – Святые небеса! Похоже, эту светскую беседу не назовешь непринужденной.

Я улыбнулся:

– Кто этот счастливчик, на кого изливается щедрый поток мудрости?

– Бедняжка Анри де Монталамбер.

По той или иной причине я знал, что герцогов де Монталамбер и Бротонов связывал некий династический брак. Их герцогство было не особенно блестящим, по французским меркам (у них дворян значительно больше, чем у нас, так что они могут позволить себе их сортировать), так как даровано оно было только Людовиком XVIII в тысяча восемьсот двадцатом году, но брак в тысяча девяностом с наследницей стального короля из Цинциннати поднял семейство на недосягаемую высоту, поместив на один уровень с Тремулями и Узэ. Леди Акфильд упомянула его так, как говорят о старом друге семьи, но так как она по обыкновению скрывала свои истинные чувства даже от себя, я, как обычно, не смог определить истинную степень близости.

– Вид у него слегка ошалелый, – заметил я.

Она кивнула, сдерживая смешок:

– Представить себе не могу, что он из этого понимает. Он по-английски и двух слов связать не может. Не обращайте внимания. Эрик не заметит. – Она приняла мой смех как должное, а затем упрекнула меня: – Только не считайте меня недоброй.

– Надолго ли приехал месье Монталамбер?

Леди Акфильд чуть нахмурилась:

– На целых три дня. И что нам делать? Я застряла где-то на «où est la plume de ma tante»[20], а Тигра едва в состоянии выговорить «encore»[21]. Анри женился на одной из наших кузин лет тридцать назад, и с тех пор мы и десятка фраз друг другу не сказали.

– Так, значит, герцогиня говорит по-английски?

– Говорила. Но так как она была глуха, а теперь еще и умерла, то ничем помочь нам не может. Вы ведь не говорите по-французски?

– Говорю немного, – сказал я с упавшим сердцем, представляя, как перемещаются карточки на обеденном столе и впереди меня ждут бесконечные, тягучие переводные разговоры.

Она заметила выражение моего лица.

– Не пугайтесь, между вами будет Эдит, – она кокетливо, по-птичьи склонив голову, искоса взглянула на меня. – Как вам наша новобрачная?

– Выглядит очень хорошо, – сказал я. – Честно говоря, никогда не видел ее красивее.

– Да, она и вправду хорошо выглядит. – Леди Акфильд помедлила долю секунды. – Надеюсь только, что ей у нас не скучно. Она имела здесь очень большой успех, знаете ли. Одна беда – они все ее настолько любят, что почти невозможно не втягивать ее в наши дела и всякие утомительные мероприятия. Боюсь, я поступила несколько эгоистично, возложив на нее столь значительную часть своих забот.

– Зная Эдит, готов поспорить, что ей это все нравится. Это неплохой шаг вперед, по сравнению с местом телефонистки на Милнер-стрит.

Леди Акфильд улыбнулась:

– Хорошо, если так оно и есть.

– Она совсем забросила Лондон, так что, наверное, у вас тут получается очень неплохо.

– Да, – бегло ответила она. – Если они счастливы, то все остальное неважно, не так ли?

Она поплыла навстречу новоприбывшим. Я осознал, что не замечал раньше некоторых нюансов в сложных лабиринтах великолепно упорядоченного ума леди Акфильд.

Ужин, как и следовало ожидать, оказался довольно тяжелым. Справа от меня сидела Дафна Болинброк, дочь леди Тенби, спокойная и приятная особа, так что за первую перемену блюд я мог не беспокоиться. Но я слышал, как слева от меня Эдит отважно сражается с месье де Монталамбером, и, честно говоря, мне было нелегко сосредоточиться на собственном разговоре. Беда была в том, что французский Эдит знала ровно так же, как герцог говорил по-английски, то есть ужасно, но не настолько плохо, чтобы предотвратить любые попытки общаться. Эдит не без напряжения бормотала о тех или иных местах Парижа, что они такие «bon»[22] и что Лондон такой «épouvantable»[23], а месье де Монталамбер попеременно то смотрел на нее с непонимающим видом, то, что еще хуже, когда ему казалось, что он понял ее замечание, обрушивал на нее бурный поток французских фраз, из которых она могла разобрать в лучшем случае несколько первых слов.

Переменили блюда, и я повернулся к Эдит, готовый облегчить ее страдания, но месье де Монталамбер отказался соблюсти английские правила хорошего тона и не захотел переключаться на свою соседку слева. Вместо этого, воспользовавшись легким улучшением качества разговора, которое обеспечил им мой бледный французский, он принялся страстно порицать правительство Франции, проводя загадочные для меня параллели с герцогом Деказом, министром Людовика XVIII.

– О чем мы разговариваем? – тихо спросила меня Эдит, пока неукротимый галл продолжал свои разглагольствования.

– Бог его знает. По-моему, о Французской Реставрации.

– Вот те на.

По правде говоря, мы оба к тому времени уже порядком вымотались и мечтали о передышке, но герцог решительно игнорировал сидевшую слева от него леди Акфильд, а она, конечно же, была рада в этот единственный раз забыть о традициях.

Герцог сделал паузу и улыбнулся. Я почувствовал грядущую перемену темы разговора. Обнаружив, что я говорю по-французски лучше Эдит, он капризно решил продемонстрировать теперь свое владение английским.

– Любите вы секс? – любезно обратился он к ней. – Вы считаете, вы кончаете часто?

Именно в этот момент Эдит глотнула воды из своего бокала и, естественно, поперхнулась, вода попала ей в нос. Схватив салфетку, она тщетно пыталась выдать это за кашель. Я почувствовал, как справа Дафну начинает трясти от беззвучного смеха. Стол обуяла смеховая истерика, как это бывает со школьниками на уроке.

– Я думаю, – вмешалась леди Акфильд, почувствовав первые признаки гражданского неповиновения, – Анри спрашивает, как вам нравится в Суссексе. – Она говорила твердо, как учительница, обращающаяся к толпе расшалившихся школьников, но ее заявление неизбежно вызвало у всех новый приступ смеха. Эдит покраснела как рак и чуть не плакала в попытках подавить неуместное веселье.

Тут поднял глаза Чарльз. Он, естественно, все пропустил.

– Дорогая, – сказал он, – не помнишь, куда я дел второй чехол от своего ружья? Ричард хочет его завтра взять, а я ума не приложу, где он.

Его слова совершили то, чего не удалось его матери. Зарождающееся веселье будто окатили ледяной водой, и оно мгновенно потухло. Последовала мертвая тишина, потом Эдит произнесла:

– Ты одолжил его Билли Уэстбруку.

Снова поворачиваясь к своему утомительному собеседнику, она встретилась глазами со мной. И вот тогда, услышав терпеливый ответ Эдит и уловив усталость в ее голосе, я начал понимать, что, может быть, сделка оказалась для нее не такой уж легкой.

На следующий день я встал рано, но когда я пришел в столовую, большая часть гостей уже была там и с аппетитом поглощала чудесный завтрак fin de ciècle[24], выставленный на буфете на серебряных блюдах. Я положил себе разнообразной богатой холестерином снеди и сел на свободный стул рядом с Томми.

– Мы тянем жребий или нам просто скажут, кто где стоит? – спросил я.

– Жребий. У Чарльза есть такая ужасно модная серебряная штука с пронумерованными жетончиками. Мы будем их вытягивать, когда соберемся в холле. Самое важное – не получить место рядом с Эриком.

Я мог для этого придумать тысячу причин, но по выражению лица Томми понял, что основная из них – обычное чувство самосохранения. Так получилось, что в результате от Чейза меня отделял только злополучный месье де Монталамбер. Я видел, как погрустнело его лицо, когда он вытянул свой жетон, но, может быть, он просто опасался угодить еще на одну лекцию о взаимоотношениях фунта и евро. Справа от меня оказался Питер Бротон. Всего стрелков было восемь человек, у четверых из них были заряжающие, так что с женами, собаками и так далее нас оказалось достаточно много, когда мы вышли во двор, чтобы рассесться по «рэндж-роверам», которые ждали на посыпанной гравием площадке. Эдит, как я заметил, с нами не было. Почему – я узнал после третьего гона, когда она появилась с термосами вкуснейшего бульона, сдобренного водкой (или без нее – для праведников).

– Можно мне стоять рядом, или я буду тебя отвлекать?

– Можно, конечно. Отвлечь меня невозможно. Я мажу и один, и в компании. Чарльз не будет против?

– Нет, ему даже больше нравится с Джорджем. Он говорит, я слишком много болтаю.

Дичь гнали в густом лесу, далеко от дома, и стрелков расставили полукругом, вокруг базы. Я вытянул второй номер и теперь оказался на восьмом месте, с краю линии. Мы с Эдит пробрались через поле к шесту с цифрой восемь и стали ждать.

– Тебе все это действительно нравится? – спросила она, подходя поближе и прислоняясь к стоявшему поблизости забору.

– Конечно. Если бы не нравилось, меня бы здесь не было.

– А я думала, ты мог согласиться, чтобы полюбоваться на меня во всем великолепии.

– Ты права. Такое тоже было возможно. Но так уж случилось, что мне нравится охота. Спасибо, что заставила Чарльза меня пригласить.

– О, это не я придумала. – Она помолчала. То есть, конечно, я ужасно рада, что ты приехал, но это Гуджи предложила тебя пригласить. – Она уже перестала замечать, что называет своих родственников этими нелепыми прозвищами.

– Значит, спасибо ей.

– Гуджи редко делает что-нибудь приятное без причины.

– Ну, могу себе представить, какие у нее могли быть причины.

Прозвучал свисток, я зарядил ружье и стал смотреть на верхушки деревьев. Эдит не обиделась, что я от нее отвернулся, даже наоборот – стала держаться свободнее.

– Она беспокоится из-за меня. Она думает, что мне скучно и что ты меня подбодришь. Она считает, что ты оказываешь на меня хорошее влияние.

– С чего бы это?

– Она думает, ты напоминаешь мне, как мне повезло.

– А разве это не так?

Эдит скривилась и прислонилась к забору.

– Бог мой. Только не говори, что тебе уже все надоело.

– Да.

Я вздохнул. Не буду притворяться, мысль, что Эдит открыла для себя, что доброе сердце значит больше, чем титулы и твердая вера в норманнскую кровь, меня не удивила. Наверное, я предполагал, что это должно случиться рано или поздно, но даже учитывая происшедшее вчера вечером, это казалось неоправданно рано. Как и большинство ее друзей, я надеялся, что извечное открытие, что человек все равно не съест больше, чем в него поместится, и не сможет спать в двух кроватях одновременно, посетит ее не раньше, чем у нее появятся дети, которые придадут искренний и неподдельный интерес ее новой жизни. И потом, о Чарльзе можно говорить разное, но у него действительно было доброе сердце, и, я бы сказал, ему свойственна простая и непреложная верность данному слову. Начиная говорить, я чувствовал, что во мне просыпается ментор.

– Что именно тебе надоело? Чарльз? Или сама эта жизнь? Или просто ты устала от деревни? Что?

Она не ответила, и мое внимание привлекла птица, летевшая в мою сторону, но слишком высоко. Я вскинул ружье и выстрелил без особой надежды. Фазан весело полетел дальше.

– Должен сказать, – заговорил я примирительно, – все-таки нелегко начинать семейную жизнь под одной крышей с родителями мужа как бы широко она ни раскинулась.

– Нет, все не так. Они предложили нам Брук Фарм.

– Почему вы не согласились?

Эдит пожала плечами:

– Не знаю. Это такая… халупа.

Все вдруг стало понятно – дело-то было в том, что ей до слез скучно с собственным мужем. Жизнь была еще кое-как приемлема в величественных интерьерах Бротон-Холла, где было с кем поговорить и всегда к ее услугам пьянящее вино зависти в чужих глазах, но оказаться один на один с Чарльзом в деревенском доме… Об этом и речи быть не могло.

– Если тебе так скучно, почему ты не проводишь больше времени в Лондоне? Мы тебя там теперь почти не видим.

Эдит рассматривала свои зеленые резиновые сапоги.

– Не знаю. Квартирка там такая маленькая, и Чарльз ее терпеть не может. И столько суматохи с переездами.

– А ты не можешь ускользнуть в одиночку?

Эдит уставилась на меня:

– Нет, не думаю. И по-моему, мне и пытаться не стоит, а?

– Да, ты права.

Вот и все. Она была замужем каких-то восемь месяцев, а муж уже надоел ей до смерти. Кроме того, она боялась начинать светскую жизнь в Лондоне, потому что у нее не было и тени сомнений – она втянется в эту жизнь раз и навсегда. По крайней мере, она была честна по отношению к фаустианскому договору, который заключила, и не намеревалась отступать от него. Я улыбнулся:

– Ну, как говорила мне няня: но ты же не перехочешь.

Она кивнула, довольно мрачно.

– Кто у тебя тут бывает? С Изабел ты видишься нечасто, могу поспорить.

Эдит состроила гримасу:

– Нет, боюсь, не особенно. Они ведут себя так, будто я предала Дэвида. Он, например, постоянно намекает, что неплохо бы поохотиться, и я даже не решилась сказать им, что ты приезжаешь.

– Чарльз против, чтобы он приехал?

– Да нет, дело не в этом. То есть он бы пригласил, если бы я попросила, но понимаешь, здесь совсем другие люди, нравится им это или нет. А Дэвид бывает таким… – она помолчала, – непрезентабельным.

Бедный Дэвид! До чего дошло! Столько лет Аскота, и «Брукса», и вечеров в «Терфе»[25], и вот после всего этого Эдит его стыдится. Жестоко сказано. Я был не совсем с ней согласен, хотя и хорошо понимал, о чем она.

– Тебе придется сказать ему, что я у вас был. Я не допущу, чтобы Изабел узнала об этом случайно и решила, что мы с тобой сговорились против нее. – Эдит кивнула. – А как насчет «других людей»? С ними интересно?

Она вздохнула, рассеянно счищая ногтем пятнышко засохшей грязи с полупальто из «Бабур».

– Захватывающе. Я знаю почти все, что можно знать о планировании поместья. Ночью меня разбуди – я расскажу тебе все о строении лошади. А если я чего-то и не знаю о благотворительных обществах, то поверь мне, этого и знать не стоит.

– Ты ведь, наверное, немало путешествуешь. Разве это не интересно?

– Очень! Ты ведь знаешь, что в Италии, если перед тобой ставят миску с водой, то ополаскивать нужно фрукты, а не пальцы? Или что в Америке нельзя расспрашивать людей об их землях? Или что в Испании самое грубое нарушение правил поведения в обществе – это есть яйцо при помощи ножа, как бы его ни приготовили? – Она перевела дыхание.

– Про яйцо я не знал.

Она какое-то время молчала, и я еще раз попытался достать пролетающую надо мной птицу.

– Но что-то же тебе нравится?

– Наверное.

– А семья? Они знают, как тебе скучно?

– Гуджи – да. Но, конечно же, не наш старый добрый Тигра. Он слишком туп, чтобы видеть хоть чуть-чуть дальше кончика собственного носа. Еще Кэролайн, я думаю.

– А Чарльз?

Эдит смотрела на верхушки деревьев.

– Штука в том, что он находит все это настолько интересным, что уверен – когда я привыкну, мне тоже понравится. Он называет это «периодом привыкания».

– На мой взгляд, звучит вполне разумно.

Конечно, не успел я это выговорить, как понял, что предаю ее, встав на сторону Чарльза. Но, во имя всего святого, я не мог придумать, какую еще позицию я могу занять. Все равно никуда не деться от того факта, что ради высокого положения в обществе она вышла замуж за человека, который, без какого-либо злого умысла с его стороны, значительно скучнее и глупее нее. В этом и заключалась сделка, которую она совершила. Сколько ни ной, Чарльз не станет от этого остроумным и энергичным, а я сомневался, что Эдит готова вернуться к простым смертным, на уровень, с которого так недавно взлетела. Просто у нее было такое распространенное в двадцать первом веке желание получить все и сразу.

– Но ведь найдется же немало дел, которые нужно сделать. Разве у тебя не было великих планов прочесать чердаки и переписать путеводитель?

– На чердаках ничего особенного нет, только горы мебели времен королевы Виктории. Все стоящее Гуджи разыскала и отреставрировала много лет назад. Библиотекарь порядком рассердился, когда я предложила добавить в книгу побольше фактов из истории семьи. – Она зевнула. – А Чарльзу и Тигре это было ну ни вот столько не интересно. Они считают, что знать слишком много – очень мелкобуржуазно. Так что закончилось все довольно уныло.

– Значит, тебе придется найти себе что-то другое. Не верю, что тебя не заваливают предложениями местные благотворительные общества. – Я замечал, что все больше и больше похожу на немку-гувернантку, но, по правде говоря, я сейчас их очень хорошо понимал, наблюдая, как избалованная красотка дуется, облокотившись на забор.

Она тоскливо вздохнула:

– Я так понимаю, ты хочешь сказать, что я должна смириться и терпеть дальше?

– Ну, а разве нет?

Она посмотрела мне в глаза, и раздался свисток. Охота была окончена, и мы пошли к машинам. Там нас ждала небольшая, но очень яростная буря, причиной которой послужило то, что Эрик Чейз вроде бы почти попал по носу месье де Монталамберу. Эрик, конечно, был крайне возмущен самим этим предположением, а пострадавшая сторона бормотала потрясающие французские фразы, некоторые из которых мне раньше слышать не доводилось. Меня призвали в качестве независимого судьи, но, болтая с Эдит, я все пропустил.

Кэролайн выслушала мои протесты и одобрительно кивнула.

– Очень разумно, – прямо сказала она. – Я на вашем месте не стала бы в это вмешиваться.

И я не мог бы сказать с абсолютной уверенностью, что именно она имела в виду.

После чая я как раз садился в машину – был тот неловкий момент, когда одни гости уезжают, а новые уже появляются на пороге, и тут Чарльз подошел ко мне, перейдя посыпанную гравием площадку. Я опустил стекло, пытаясь вспомнить, что я мог оставить, ведь я уже со всеми попрощался, раздал чаевые и автографы.

– Я собирался вам сказать, – начал он. – Одна кинокомпания прислала нам предложение. Отец немного озадачен. Это ваша епархия. Как вы думаете, что нам делать?

– Они хотят снимать фильм в Бротоне?

– Не знаю, настоящий фильм или что-то для телевидения, но в общем да. Что это за люди? Это безопасно?

Говорю как актер – я бы и на милю не подпустил съемочную группу к своему дому, ни при каких обстоятельствах. Но при этом должен признать, что на них вполне можно положиться, если дело касается чего-то, что может иметь «историческую ценность». Конечно, стоит оно того или нет, зависит, как и многое в этой жизни, от того, что получаешь взамен. Лучшее, что я мог сделать для Чарльза, это дать ему адрес фирмы, где ему объяснят, на каких условиях стоит вести переговоры с кинокомпаниями, и посоветовать во всем их слушаться.

Он поблагодарил меня и кивнул.

– Мы должны будем внести вас в условия контракта, – улыбнулся он мне, и я уехал.

Глава десятая

В отличие от большинства моих знакомых из мира шоу-бизнеса в подобных обстоятельствах, Чарльз сдержал слово. Фильм, о котором шла речь, был одним из тех, что снимают специально для телевидения, собирая всех модных актеров, у кого на тот момент денежные затруднения, и показывают потом в воскресенье вечером битых три часа подряд.

Это должна была быть история сестер Ганнинг, никому не известных ирландских красоток, прибывших в Лондон в тысяча семьсот пятидесятом году, взявших его штурмом и вышедших за графа Ковентри и герцога Гамильтона соответственно. Брак Гамильтона оказался неудачным, ситуацию исправила ранняя смерть герцога, но овдовевшая герцогиня этак стильно и не без щегольства вышла за своего давнего поклонника, полковника Джона Кэмпбелла, который сам был наследник герцогства Аргайлла.

Именно из такого материала и лепят псевдоисторические минисериалы. Бротон должен был сыграть роль как дворца Гамильтон (разрушенного в двадцатые), так и Инверари (который, я подозреваю, был слишком далеко от Лондона; или же герцогу Аргайллскому предложение киношников не показалось заманчивым). Кроме того, разные интерьеры дома должны были изображать исчезнувшее великолепие Лондона времен короля Георга.

Режиссером был англичанин по имени Кристофер Твист, добившийся некоторой известности парочкой фарсов в конце шестидесятых, когда этот стиль был в моде, и с тех пор кое-как перебивавшийся остатками былого успеха. Я знал директора по актерам, она не раз была добра ко мне и в прошлом, и решил сначала, что это благодаря ей меня пригласили на довольно большую роль – Уолтера Криви (известного сплетника того периода, которого ввели в сюжет в качестве доверенного лица дважды герцогини, хотя не уверен, что существуют достоверные подтверждения этого факта), но Твист незамедлительно раскрыл передо мной карты.

– Я так понимаю, вы – близкий друг графа Бротонского? – спросил он.

Наверное, если человек живет в Голливуде, то ему можно простить, что он перенял американские манеры, так как, в отличие от многих других народов, жители Лос-Анжделеса признают только свои правила. Но все-таки он меня слегка рассердил, причем не тем, что переврал фамилию Чарльза, и не тем, что не к месту употребил его титул, а тем, что воспользовался определением «близкий друг». По моему опыту, любой, кто называет себя «близким другом» какой-нибудь знаменитости, в лучшем случае слегка с ней знаком. Точно так же оборот «источники, близкие к королевской чете» в газетной статье означает сплетни из самого дальнего круга королевских прихлебателей.

– Я с ним знаком, – сказал я. Твиста это не сбило.

– Да? А он о вас очень высокого мнения.

– Как мило.

– Итак, – он откинулся на стуле, вытянув ноги и демонстрируя пару ковбойских ботинок, покрытых жутчайшим индейским орнаментом, – расскажите немного о себе.

Неактеру трудно представить себе глубину депрессии, в которую погружает этот вопрос, когда все роли твоей ничтожной карьеры приходится вытаскивать на всеобщее обозрение, как барахло из потрепанного чемодана коммивояжера. Поэтому я оставлю продолжение беседы за кадром и скажу только, что роль мне дали. Но не из-за рассказанного «немного о себе», а благодаря тому, что Твисту не хотелось начинать работу с немилости леди Акфильд, которая, как я позже узнал, непреклонно настаивала на моей кандидатуре.

Как только мой агент подтвердил, что меня наняли на все два месяца съемок – что предполагало около полутора месяцев в Бротон-Холле или рядом с ним, – я позвонил Эдит.

– Но это же просто здорово! Ты ведь будешь жить у нас?

Всегда приятно получить приглашение, но я твердо знал, что в самом Бротон-Холле останавливаться не буду. Я и так предвидел некоторую неловкость в отношениях с остальной съемочной группой из-за того, что я в дружбе с обитателями, а если бы я еще и жил у них, очень скоро я бы остался в стороне от собственно работы над фильмом.

– Вы очень добры. Не думаю, что вы вытерпите меня полтора месяца.

– Глупости! Конечно вытерпим.

– Было бы неразумно с моей стороны подвергать ваши чувства испытанию.

Эдит достаточно хорошо разбиралась в таких разговорах, чтобы понять – ей отказали, и больше не повторяла приглашения. Я сказал ей, что остановлюсь вместе с группой в отеле, переделанном из деревенского дома, совсем рядом с границей Акфильда, но мы будем часто видеться. Должен признаться, что после первого беглого обзора ситуации – на охоте – мною овладело несколько недоброе любопытство, мне хотелось увидеть Чарльза и Эдит в домашней обстановке. Возможно, где-то на задворках моего сознания притаился отголосок Schadenfreude[26] – того омерзительного удовольствия, которое мы испытываем, когда неудача постигает наших друзей, – хотя я надеюсь, что дело было не в этом. Но я видел, как Эдит входила в страну своей мечты, и боюсь, есть некоторое приятное самооправдание, когда другие разочаровываются в благах этого мира. Это – утешительный приз неудачника.

Прошло две или три недели, я съездил на примерку костюмов в «Берманс» и париков в «Виг Криейшнс», иногда сталкиваясь там с остальными актерами. Сестер Ганнинг должны были играть две американские блондинки, у которых как раз был перерыв в их полицейском сериале. Это с самого начала обрекало фильм на неудачу, если предположить, что он должен был иметь хоть какое-то отношение к искусству. Я не хотел бы показаться снобом. Существует множество ролей, которые, несомненно, нужно отдавать именно американским блондинкам. Я только хочу сказать, что, пригласив Луанну Петерс и Джейн Дарнелл, создатели фильма заранее отказались от мысли попытаться хоть в какой-то мере правдиво воссоздать Лондон XVII века, жертвуя правдоподобностью ради того, чтобы привлечь побольше зрителей. Их невозможно было бы винить, по крайней мере я бы не стал, если бы они честно в этом признались. А так остальной части съемочной группы приходилось, сидя за одним столом с режиссером, выслушивать, как он отчаянно старается добыть подобающие канделябры или шляпы для статистов, когда он не хуже вас знает, что главные героини не имеют и не будут иметь ни малейшего сходства с реальностью. Актеры смеются: «Дают – бери, бьют – беги», – но все равно обстановка не самая вдохновляющая. Но я обрадовался, узнав, что мать сестер, миссис Ганнинг, будет играть актриса по имени Белла Стивенс, с которой мы однажды жили в одном коттедже в Нортгэмтоне, еще когда я работал в репертуарном театре, и мне было приятно возобновить дружбу, которую мы и не пытались поддерживать в промежутке.

Странная и, может быть, уникальная черта театральной жизни – настолько близко сходишься с людьми, пока вы работаете вместе, а потом возвращаешься домой и даже не дашь себе труда снять трубку и позвонить. Недели слезливых исповедей, не говоря уже о сексуальных связях, отбрасываются с легкостью, без оглядки. Но это неизбежно: сама природа этой работы рождает близкие отношения, а стремительность, с которой одна работа сменяет другую, делает невозможным поддерживать такие отношения после. Но все равно странно представить, сколько ходит по улицам Лондона людей, которые знают о вас значительно больше, чем ваши ближайшие родственники.

И наоборот, ничего нет приятнее, чем возобновить такую дружбу после перерыва в несколько лет, потому что не надо ничего начинать сначала. Это как брошенное вязание – можно продолжить ровно с того места, где закончил прошлый раз. Так и получилось с Беллой. Это была неистово сильная личность, ее темное, почти сатанинское лицо напоминало Джоанну Крофорд в комеди дель арт, но вместе с тем у нее было доброе сердце. Белла была остра на язык, причем доставалось всем подряд, и еще она гениально готовила. В репертуарном театре, где мы работали (она – на главных ролях, я – вторым помощником режиссера), царил хаос, необычный даже для того времени, им управлял дружелюбный алкоголик и циник, который спал почти все репетиции и все спектакли напролет, так что у нас было немало общих смешных и страшных историй.

Я только вселился в свой номер в гостинице, и у меня рябило в глазах от его непременных коричнево-оранжевых цветов, когда зазвонил телефон. Это была Белла. Мы договорились встретиться в баре через час. Она сидела за столиком со спутником, которого представила мне как Саймона Рассела. Я кое-что слышал об этом актере, ему досталась хорошая роль (если такое можно сказать о роли в историческом сериале) – полковника Джона Кэмпбелла, верного кавалера нашей главной героини, и – в последние пять минут фильма – герцога Аргайллского.

Физическая красота – качество, которое многие пытаются обойти вниманием и почти все предпочитают недооценивать, чтобы продемонстрировать таким образом твердые моральные убеждения, но она тем не менее остается одной из ярких черт человеческого существования. Конечно, на свете немало людей, которые привлекательны, не будучи красивыми, и точно так же немало красавцев и красавиц, с которыми скучно до одурения, а опасность красоты для молодого и незрелого ума заключается в том, что от нее жизнь может показаться обманчиво легкой. Все это я прекрасно понимаю. Но я знаю и то, что из четырех даров, которые феи могут принести (или не принести) своему крестнику – ум, знатность, красота и деньги, – именно красота одним прикосновением распахивает любые двери. Идет ли речь о собеседовании, месте за столом на званом обеде, блестящем продвижении по службе, или вы просто ловите машину на улице, всякий, вне зависимости от пола и сексуальной ориентации, всегда предпочтет иметь дело с хорошеньким личиком. И никто не знает этого лучше самих красавцев. Они обладают властью, которую одновременно уважают и принимают как должное. Сколько бы моралисты ни твердили о ее мимолетности, эта сила обычно никогда не покидает своего владельца полностью. И в морщинистых чертах девяностолетнего старика, сутулого и опирающегося на палку, сквозит элегантность и уверенность в себе, что заставляла оборачиваться танцующих в бальных залах в 1929-м.

Мне однозначно не доводилось видеть мужчины, красивее Саймона Рассела. Я не назвал бы его красоту мужественной – мужественность обычно сдерживает крайние проявления красоты, она подразумевает грубоватое, суровое притяжение несовершенства. Ничего подобного в Расселе не было. Его лицо было просто и без затей совершенно. Густые волнистые светлые локоны падали на лоб, затеняя большие, изумительно голубые глаза. Точеный нос римской статуи (мне всегда не нравился мой нос, поэтому на чужие я обращаю особое внимание), прекрасно вылепленные, немного даже девичьи губы и ровные, может, чуть слишком острые зубы дополняли картину. Но совершенство здесь не заканчивалось. Вместо худосочного телосложения, какое у нас ассоциируется с актерами из породы Смазливых Светловолосых Франтов, у Рассела было тело настоящего атлета, мускулистое, подтянутое. Короче говоря, он был великолепным экземпляром. Мне кажется, иногда богам надоедает постоянно искажать свои творения и тогда они позволяют себе выпустить в свет нечто безупречное; именно таков был Рассел. Если всерьез задаться целью найти у него хоть один недостаток, то можно было бы заключить, что ноги у него были слегка коротковаты для его роста. Позже я узнал, что эта незначительная деталь, эта пылинка на радуге, стоит ему многих часов болезненных ежедневных размышлений, что показывает, насколько паранойя и неблагодарность свойственны роду человеческому.

Мы втроем, решив держаться подальше и от режиссера, и от гостиничного ресторана, вскоре оказались в тесной кабинке любопытного акфильдского ресторанчика, отделанного – вот уж странная идея – в стиле Дикого Запада. Вечер получился приятным, проект начинался определенно удачно. С Саймоном было приятно общаться: у людей, которым сопутствует удача, есть одна чудесная черта – с ними легко. Он был женат, имел троих детей – мальчика и двух девочек, о которых мы услышали (и нам предстояло слышать и дальше) немало, – он говорил о себе и о своих победах с непринужденностью и без малейшей застенчивости, на что способен только настоящий, искренний эгоцентрик. Но с ним было легко и весело, он очаровывал и прекрасно сочетался с бурной разговорчивостью Беллы. А еще он был колоссальная кокетка. Ни одно взаимодействие с другим смертным, от официантки до человека, у которого мы спросили дорогу, не оставалось без луча его ослепительной улыбки. Все люди, даже самые угрюмые и незначительные, должны были безропотно покориться его чарам. Я с огромным удовольствием наблюдал его в действии.

– Не думаю, что я выдержу полтора месяца в комнате, куда меня поселили, – сказала Белла. – Я сначала подумала, что тут какая-то ошибка. Она размером с выдвижной ящик, а туалет там буквально в стенном шкафу. – Она жестом показала официанту, чтобы принесли еще бутылку.

Общеизвестно, что слова «актер» и «ворчун» – синонимы. Для нас нет ничего приятнее возможности всласть поныть, сетуя на условия, в которых приходится работать, спать, гримироваться. Существует старая шутка про актера, который пять лет просидел без работы, уже собирался утопиться и вдруг получает главную роль в фильме: должен играть с Джулией Робертс, и, когда его спрашивают, правда ли это, отвечает: «Правда. Но, к счастью, завтра у меня выходной».

Я не особенно обращаю внимание на такие вещи, но меня приводила в уныние перспектива провести полтора месяца в окружении коричнево-оранжевых обоев, и именно тогда и родилась мысль снять на троих деревенский домик Дело, конечно, было немного рискованное, но мы решили договориться о понедельной оплате, что позволило бы нам значительно сократить расходы и сделать наше существование значительно более комфортным.

– Вот только, – говорила Белла, – я поспрашивала у людей. Здесь в округе почти все – часть поместья Бротонов, а я так понимаю, их вряд ли заинтересуют арендаторы на такой короткий срок. Для отпускников здесь границы на замке.

– А кинокомпания не может как-то подергать за ниточки? – Саймон мягко улыбнулся, как человек, для которого неудобный статус-кво всегда можно изменить. – Они ведь на нас, наверное, неплохо зарабатывают. Кто там менеджер по съемкам на натуре? Кто-то же должен быть с ними в хороших отношениях. По крайней мере пока.

Съемки начинались на следующий день, и так или иначе выяснилось бы, что я с Бротонами в приятельских отношениях, так что я вмешался.

– Я с ними знаком. Не знаю, сдается ли у них сейчас что-нибудь, но могу спросить.

Белла обрадовалась, но совсем не удивилась такому повороту. Она знала и раньше о моей двойной жизни и, будучи далека от снобизма, не считала, что это требует какого-то особого отношения. Но по тому, как загорелись автомобильными фарами глаза Саймона, когда он повернулся ко мне со своей повергающей в прах улыбкой, я заметил, что я значительно вырос в его глазах.

На следующее утро, едва я прибыл на съемочную площадку – сцену бала в Красной Гостиной, где Эдит и Чарльз принимали нас в день своей помолвки, мое инкогнито, если оно у меня еще оставалось, разлетелось в прах. Большая часть главных действующих лиц уже облачились в свои примерно-соответствующие-эпохе костюмы, когда вошла леди Акфильд.

– О, маркиза! – произнес Твист и совершил телодвижение, которое, вероятно, считал учтивым поклоном. Она даже не поморщилась, когда напыщенно, как мэр какого-нибудь городишки в Центральных графствах, он начал представлять ей исполнителей – нет, леди Акфильд сохраняла на лице невозмутимую улыбку. Отыскав глазами меня, она вырвалась, поцеловала меня в обе щеки и отвела к окну. Для большинства присутствующих в ту же секунду я перестал существовать как актер, и мне понадобилось больше половины съемочного времени, чтобы восстановить хоть часть доверия к моим профессиональным качествам.

– Эдит говорит, вы не хотите останавливаться у нас.

– Вы очень добры, но честно – нет. Боюсь, я могу запутаться, за какую команду я играю.

Она рассмеялась и ответила, окидывая беглым взглядом комнату:

– Очень надеюсь, что этого не случится. – Я улыбнулся. – А где вы собираетесь остановиться? Вы же не можете всерьез считать, что выдержите так долго в местном пабе?

Я вспомнил жалкие буклеты на моем туалетном столике в гостинице, возвещающие: «Добро пожаловать в великолепие особняка Нотли-Парк!» – и покачал головой:

– Не думаю.

– Слава богу.

– Честно говоря, мы тут с двумя приятелями подумывали, нет ли в поместье чего-нибудь, что мы могли бы снять на время. Как вы думаете? Что-нибудь простенькое. Нашлись бы три спальни и горячая вода.

– Кто еще?

Я кивнул в сторону Беллы в темно-красном бархатном платье, которая болтала с Саймоном. Он был в бледно-голубом шелковом костюме, с кружевами на запястьях и у горла. В отличие от париков большинства статистов, у его парика не был такой вид, будто его сняли с утопленника, выловленного в Темзе, – он обрамлял лицо Саймона еще более роскошным изобилием светлых локонов, чем он мог похвастаться вне съемочной площадки. Рассел заметил наши взгляды и с улыбкой оглянулся.

Леди Акфильд выверено улыбнулась в ответ.

– Святые небеса, какой красавец.

– Он наш главный герой-любовник.

– Очень похоже на правду. – Она снова повернулась ко мне. – Не сомневаюсь, что мы что-нибудь придумаем. Вы, например, могли бы поселиться в Брук-Фарм, если вас не смущает, что там почти нет мебели. Я попрошу Чарльза с этим разобраться. Приходите сегодня на ужин и приводите этих двоих. На контрольный осмотр, – твердо добавила она, удаляясь. – К восьми. И не переодевайтесь.

– А ты уверен, что все нормально? – в двенадцатый раз спросила Белла, когда автомобиль, хрустнув гравием, остановился у главного входа.

– Уверен.

Она выбралась из машины.

– Боже, у меня с собой только синие рабочие брюки и свитера.

Вообще-то, она выглядела довольно стильно, вся в черном, с огромными серьгами – она походила на певицу во французском революционном boite[27].

Саймон бил ощутимо спокойнее, когда мы подходили к изогнутой подковой лестнице. Он был из тех актеров – если имя им и не легион, то счет идет по меньшей мере на десятки, – которые так часто играют аристократов на телевидении, что начинают считать себя таковыми. Ему доводилось носить почти все существующие военные мундиры, вести войска в атаку буквально во всех войнах и вооруженных конфликтах, охотиться с гончими и танцевать до упаду из сериала в сериал, и теперь он каким-то образом поверил, что он и вправду один из тех, кто покупает обувь у Лобба, а шляпы у Лока, и что так или иначе он был бы и членом «Уайтс», если бы они только знали о его существовании… что он, короче говоря, принадлежит к gratin[28]. Он прохаживался по гостиным Фулема, отпуская пренебрежительные замечания о младших членах королевской семьи с видом человека, предпочитающего не рассказывать все, что ему известно. То есть между ним и Дэвидом Истоном, жившим неподалеку, особой разницы не было. Только Саймон реже бывал в деревне и до сих пор не подозревал, что пробиться здесь значительно труднее, чем в Лондоне.

Но ни Саймон, ни Дэвид так и не поняли одного: ключ к пониманию этих людей – их давнее знакомство друг с другом. В их сознании не укладывается, что на свете может существовать человек, достойный войти в их общество, с которым они не были бы с детства знакомы если не напрямую, то хотя бы через кого-то из друзей. Самое большее, на что могут надеяться все эти улыбчивые гонщики и актеры-кокни, сияющие от счастья на задних церковных скамьях на королевских свадьбах, это на положение неофициального придворного шута, то есть человека, которого в любой момент можно прогнать. Саймон был недостаточно знаком с миром великих, чтобы это понимать, и потому весь вечер держался с некоторой развязностью, которая должна была продемонстрировать присутствующим, что он постоянно ужинает в величественных загородных особняках по всей стране. Не стоит и говорить, что ему не удалось ни обмануть, ни заинтересовать хозяев.

Яго проводил нас в семейную гостиную. Дома были только Акфильды и Бротоны, и когда мы вошли, все четверо молча сидели и читали. Мне показалось, что общее настроение было достаточно вялым. Леди Акфильд подошла встретить нас. Выслушав прочувствованное приветствие Беллы, она тут же отвела ее к мужу, мгновенно поняв, что у него она будет иметь большой успех. Когда она вернулась к нам, Саймон уже успел неторопливо подойти к Чарльзу и спросить его, можем ли мы снять Брук-Фарм. Тот чуть не подпрыгнул от такой стремительной лобовой атаки, но быстро пришел в себя. Более того, вскоре он уже кивал с этакой дружелюбной полуулыбкой, так что я решил, что все будет в порядке. Я заметил, что Эдит, кивнув мне, не встала, а вернулась к чтению. Я наблюдал, как Саймон смотрит на нее во все глаза, но она не желала присоединяться к нам, и он оставил попытки и с новыми силами принялся ослеплять своим великолепием ее мужа.

Леди Акфильд принесла мне виски с водой, вечерний бокал, не дожидаясь просьбы, и это мне польстило. Она проследила за моим взглядом.

– Чарльз, похоже, считает, что Брук-Фарм подойдет, если вы настроены серьезно. Он отправит туда мистера Робертса утром. Нам все равно нужно было закончить этот дом самое позднее к следующему месяцу, так что даже лучше, что придется поторопиться. Можете въезжать послезавтра, и если вы не возражаете, там еще пару дней будут вестись работы. Надеюсь, это значит, что мы часто будем вас видеть.

– О, даже чаще, чем вам бы хотелось. – Я поколебался немного. – Разве Брук-Фарм отделывали не для Эдит с Чарльзом?

Леди Акфильд кивнула:

– Да, но они передумали. – Она посмотрела мне в глаза. – Для нас с Тигрой там слишком мило, – твердо сказала она.

Я кивнул.

– Вот и славно.

За ужином бедняге Чарльзу пришлось несладко. Белла имела большой успех у лорда Акфильда, она рассказывала ему своим хрипловатым голосом всякие неподходящие истории, к его очевидному удовольствию, и он был не склонен впускать кого бы то ни было в их беседу, а Саймон устраивал то же самое – хотя и более благопристойно – для леди Акфильд на другом конце стола. Эдит явно нечего было сказать мужу, хотя с остальными, похоже, ей тоже было не о чем говорить. Она наблюдала, как Саймон окатывает ее свекровь волнами своего остроумия и очарования. В лице леди Акфильд он, конечно, встретил достойного противника, сию достойную леди нельзя было поймать в такую хрупкую сеть, но должен сказать в его пользу – он ясно понимал, что имеет дело с мастерством, значительно превышающим его собственное, а за все время нашего знакомства я редко замечал за ним такое.

– Твой приятель-актер, кажется, очень уверен в себе, – сказала Эдит.

– Почему ты такая сердитая весь вечер? Что с тобой?

– Ничего. И я не сердитая. Хотя мне немного обидно, что ты бросил нас ради этих двоих. Ты уверен, что тебе понравится жить с ними? – Она говорила полушепотом, как будто чтобы разбудить в собеседнике любопытство, но так, чтобы ему было слышно. Мне это начало надоедать.

– Не понимаю, почему нет.

Она бросила еще один быстрый взгляд на Саймона.

– Гуджи к нему очень расположена, должна тебе сказать. За чаем она объявила, что сдала Брук Фарм мужчине, красивее которого в жизни не видела. Я была очень удивлена.

– Неужели.

Мы оба теперь смотрели на Рассела, который смеялся и флиртовал с хозяйкой. Отблески свечей играли в его волосах, он все время встряхивал головой, отбрасывая локоны назад, как нетерпеливый жеребец. Его глаза, темнее, чем при дневном свете, сверкали, как два тонко ограненных сапфира. Я снова взглянул на Эдит. Она тоже была прекрасна и, как обычно, намного превосходила всех присутствующих, но в тот вечер я заметил, насколько в ней поубавилось живости. Помню, как она подмигивала лорду Акфильду, когда объявили о ее помолвке, – но теперь на смену ее мерцающей, таинственной улыбке пришла иная, значительно более величественная и уверенная. И эта перемена совсем ей не шла.

– Он хорош собой, наверное, – проговорила она пренебрежительно. – Но актеры носятся со своей внешностью, как девчонки. Я не могу принимать всерьез мужчину, который беспокоится о глазных каплях и туши для ресниц.

Я повернулся к ней:

– А кто тебя просит принимать его всерьез?

Она занялась своей тарелкой.

Глава одиннадцатая

Графиня Бротон лежала в ванне в прескверном настроении, иногда изгибаясь всем телом, разгоняя горячую воду и подкручивая краны пальцами ног. Скоро Мери принесет ей завтрак и удивится, застав ее в ванной. Она нарушала порядок, который постепенно установился в ее закрытой жизни. Даже Чарльз был несколько удивлен, когда она выбралась из постели и включила воду.

– Ты собираешься купаться сейчас? – спросил он, глядя на нее как озадаченный щенок. Он едва осмеливался сомневаться в правомерности ее поступков и все-таки, как всегда, опасался перемен.

– Да. Нельзя?

– Почему бы и нет. Почему бы и нет. – Чарльз был не из породы бойцов. – Просто обычно ты принимаешь ванну после завтрака, вот и все.

– Знаю. А сегодня я купаюсь до завтрака. Все хорошо?

– Да. Да. Конечно, – он заговорил громче, потому что она ушла в ванную и принялась чистить зубы. – Я собираюсь с Робертсом в Брук Фарм. Хочешь с нами?

– Не очень.

– Мы посмотрим, что там еще нужно сделать. Думаю, немного, если они там всего на несколько недель. По-моему, странная идея. Разве в отеле им не будет лучше?

– Ну, очевидно, они так не думают.

– Да. Да, наверное, они так не думают. Ну, хорошо. Тебе понравились остальные двое?

– Я с ними почти не разговаривала. Твои родители не дали мне толком взглянуть на них.

Чарльз рассмеялся:

– Должен сказать, эта Белла устроила папаше веселый вечер. Так и представляю, как он наведывается в Брук-Фарм узнать, не кончился ли у нее сахар. Рассел кажется мне немного пронырой.

– Гуджи он как будто очень понравился.

Но Чарльз уже сказал все, что хотел. Оставив жену предаваться новшествам в ее графике, он направился в гардеробную.

Как бы ни звучали его слова, он нисколько не был против сдать дом. Наоборот. Это давало ему уважительную причину как можно быстрее завершить отделку, и раз Эдит больше не нравится идея поселиться там, ему очень хотелось поскорее сдать дом в аренду и покончить с этим. Эти красивые пустые комнаты, которые они так подробно обсуждали сразу после свадьбы, служили ему немым упреком, ставящим в тупик напоминанием, что ему не удалось – что? Понять? Но что такое он должен понять? Они оба с таким удовольствием «обустраивали дом». Он послушно хмурил лоб над маленькими квадратиками обоев и образцами тканей (хотя ему не было совершенно никакой разницы, что именно из этого она выберет), и они робко отмечали, что одна из дополнительных спален может потом «пригодиться», планируя для нее значительно лучшую ванную комнату, чем эта спальня могла надеяться получить. И вдруг, ни с того ни с сего, все это куда-то пропало… Чарльз понимал, что жена недовольна. Он заботился о ее благополучии и внимательно относился к любым признакам ее недовольства, но не мог понять, в чем дело. Что изменилось? И он был в полном замешательстве относительно того, что делать дальше. Он предложил проводить больше времени в Лондоне, но нет, это ее не устраивало. Он позвал ее принимать большее участие в управлении домашним магазином и центром для посетителей при музее, но она считала, что это будет вмешательством в дела его матери. Наконец, он надеялся, что, обустроив Брук-Фарм, можно будет создать там, в Суссексе, светскую жизнь, никак не связанную с его родителями, и таким образом как-то помочь Эдит, но в один прекрасный день та вдруг решила, что все-таки не хочет уезжать из Бротон-Холла, и тут он действительно зашел в тупик.

– Просто не могу представить, как мы сидим там и пялимся друг на друга целый день, – беспечно сказала она.

Эти слова болью отдались в сердце Чарльза, потому что именно это он себе и воображал. Как они вдвоем ужинают, например, на кухне, или в маленькой библиотеке, перед телевизором, с подносами на коленях, обсуждая горести и радости прошедшего дня…

Настоящая проблема Чарльза, как он с легкостью признавался (по крайней мере, себе), заключалась в том, что он просто не видел, что в их жизни не так. Он не мог понять, что плохого в том, чтобы видеться с одними и теми же людьми, вести одни и те же разговоры, делать одно и то же месяц за месяцем, год за годом. Его жизнь из года в год шла одной и той же колеей, с привычными вехами: охота с ружьем до конца января, с гончими до начала марта, несколько дней в Лондоне, затем, наверное, поездка куда-нибудь подальше на рыбалку или в Шотландию на пешие прогулки в горах. Что в этом может быть плохого? Очевидно, с этим было что-то не так, но что именно – он не понимал. И что ему делать дальше, чтобы порадовать жену, которую он любил, но которая набрасывалась на него за малейший неверный шаг, было для него серьезной загадкой. Загадкой, которую ему вряд ли удастся решить сегодня утром, думал он, надевая твидовый пиджак и спускаясь вниз, чтобы позавтракать с отцом в столовой.

А Эдит в это время тихо лежала в теплой воде, слушая стук его шагов по полированному дереву большой лестницы. Она знала, что Чарльз беспокоится из-за нее, но считала, что он заслуживает небольшого беспокойства. А она сегодня утром была встревожена более чем обычно и едва могла понять, почему. Как будто плесень подтачивала величественную конструкцию здания ее жизни, и только самое острое обоняние могло уловить ее тонкий и резкий запах. В дверь спальни постучали, и вошла Мэри с подносом.

– Миледи?

– Я здесь, Мэри. Поставь там где-нибудь.

– Вы хорошо себя чувствуете, Миледи? – В голосе Мэри, скромно остановившейся у открытой двери в ванную, звучало легкое беспокойство, очевидно вызванное, частичным нарушением заведенного порядка.

– Все хорошо, Мэри. Спасибо. Оставь поднос в спальне. Я сейчас выйду.

– Хорошо, миледи.

Эдит слушала, как горничная энергично суетится в спальне, пока дверь не закрылась и не послышались удаляющиеся по коридору шаги.

Какой обычной казалась ей ее жизнь. Сегодня ее буквально окутывала серая обыденность, пропитывавшая атмосферу этих душных, заставленных обитой ситцем мебелью и наполненных диванными подушками комнат, как дымка, висевшая над водой в ванне. А ведь совсем недавно все эти мелочи – «миледи», отдающиеся эхом шаги по полированным деревянным полам, мужчины, завтракающие где-то внизу, за столом, уставленным большими, отполированными до блеска серебряными блюдами, укрытый кружевом поднос, поблескивающий фарфоровыми чашечками и блюдцами, – как сладки для чувств были соприкосновения с этой реальностью. В те первые дни в Бротон-Холле как много удовольствия доставляли ей одни только монограммы на белье, кубки с Дерби на письменном столе, телефон с кнопками «конюшни» и «кухня», ливрейный лакей Роберт, красневший от волнения, когда приходил забирать чемоданы после того, как вещи переложены в шкаф, лебеди на озере, даже сами деревья в парке.

Принцесса в волшебной стране. Как быстро она освоила все хитрости, научилась быть величественно-любезной, элегантно «не подозревать» об окружавшей ее роскоши, делать так, чтобы человеку стало не по себе от ее умышленной непринужденности. Она с наслаждением наблюдала, какой неловкостью обернулся для Истонов их триумф, когда (наконец-то!) оказавшись на званом ужине в Бротон-Холле, они обнаружили, что окружены людьми, которые хорошо знакомы друг с другом и все до единого понятия не имеют, кто такие Дэвид и Изабел. Она скопировала пару приемов покойной принцессы Уэльской, совершенствуя теплую и полную очарования манеру поведения с деревенскими жителями, это сочетание величественности и выверенной естественности, которое завоевывает любое сердце. Она светилась доброжелательностью и расточала похвалы, осматривая новые игровые площадки детского сада или раздавая награды на цветочной выставке, завоевывала новых друзей, обезоруживала старых критиков. Как приятно было заметить, что дети застенчиво поглядывают на нее, и покорить их внезапной, обворожительной улыбкой, а затем перевести доброжелательный взгляд на их матерей. Но опять-таки, это было так просто…

Тихо застонав, она вышла из воды, закрыла краны, вытащила пробку и прошлепала в спальню, чтобы без энтузиазма поковырять свой завтрак. Мэри заправила постель и разожгла огонь – dernier cri[29] роскоши, особенно в сентябре, – и поднос с тарелками и чашкой, такой же красивый, как и всегда, стоял на столе посреди комнаты. Пристроившись между тарелками в чудесный цветочек, лежали письма – просьбы, благодарности, приглашения на скучные сельские вечеринки, куда они пойдут, и на восхитительные вечеринки в Лондоне, куда они не пойдут. Она лениво просмотрела их, откусывая кусочек тоста, золотисто-коричневого, с аккуратно срезанной коркой. Мэри приготовила и ее одежду, твидовую юбку, хлопчатобумажную блузку, жакет из джерси с кроликами. Она будет носить эту одежду, с жемчужными украшениями и не очень практичными туфлями, как костюм для бесконечной роли, которую ей теперь предстоит играть всегда. Она представила ожидающий ее день: несколько поручений, библиотекарю, мистер Повар, легкий обед («легкий обед» – она даже думала теперь на языке своей роли), заседание некоего комитета в деревне, обсуждение летней выставки цветов, кузина Гуджи придет на чай. Тоскливая перспектива.

Но хотя она и решила уже, что вернуться к лондонской жизни было бы для нее неразумно, Эдит к тому моменту еще не сформулировала для себя, почему именно. Она просто бормотала себе под нос, что это «неудачная мысль», не распространяясь особо на эту тему. Самой себе она объясняла это тем, что среди ее друзей Чарльз будет чувствовать себя посторонним. И в любом случае она говорила чистую правду – или почти правду, – рассказывая, как он терпеть не может Лондон, и что она (по крайней мере на этом этапе) тоже сыта столицей по горло. И все-таки она понимала, что говорит о пребывании в Лондоне с Чарльзом. Но у нее появлялось уже опасное ощущение, что могло бы быть интереснее, и потому рискованнее, бывать в столице в одиночку. И при всем этом, только очень и очень редко и едва слышным голосом, в душе она признавалась себе, что готова завести любовника.

Эдит гордилась тем, что буквально в одно мгновение стала Настоящей Леди, и соблюдала все правила новой жизни, будто была рождена для нее. Конечно, к этому времени она уже почти забыла, что вовсе не была рождена для такой жизни. Она поддалась тому, как убедительно ее мать считала себя почти-дворянкой, и теперь каким-то загадочным образом представляла, что выросла в среде джентри и просто вышла замуж за человека немного выше ее по положению. Подобный взгляд на вещи позволял ей испытывать к Чарльзу не такую большую благодарность, какую она, конечно же, ощущала вначале.

С неизбежностью новое социальное положение принесло с собой и новую мораль. Она с гордостью избавилась от последних следов мещанской щепетильности и без труда усвоила холодные, практичные ценности, являвшие собой грани Мира Избранных, с делом которого она связала себя узами своего брака. Она быстро превратилась в одну из тех безупречно одетых женщин, которые за обедом в каком-нибудь ресторане говорят друг другу вещи вроде: «И зачем он поднял такой переполох? Оба мальчика несомненно его», или: «Глупая женщина. Через пару лет все утихло бы», или: «О, она совсем даже не против. Ее любовник только что переехал сюда из Парижа», и, надкусывая лист цикория, они заговорщически снижают голоса, отчасти надеясь, что кто-нибудь их услышит. Она усвоила притворный ужас перед оглаской и искренний ужас перед возможным скандалом – неотъемлемые атрибуты класса Чарльза. Но даже среди этих шаблонных принципов оставалось немного места живым чувствам. Эдит не восхищалась скандалами. И более всего не любила людей, которые «добились своего», а затем «все испортили». Она достигла своей цели и была твердо намерена не опустить знамени.

И все-таки… и все-таки… С этими мыслями она откусила еще кусочек и решила, что, пожалуй, почему бы ей не поехать вместе с Чарльзом осматривать Брук-Фарм.

* * *

Ей незачем было сообщать мне, что они отправились на инспекцию, я видел из окна, как они садились в машину. Мы снимали в доме уже второй день, и у нас было довольно безалаберное утро, одно из тех, когда снова и снова снимают, как ты выходишь из дверей и идешь по коридору. Все это, конечно, очень полезно, помогает привыкнуть к костюму, почувствовать себя в нем естественно, или подружиться с оператором, но особой самоотдачи не требует. Белла сидела рядом со мной у окна, на этот раз затянутая в тесный коричневый дорожный костюм, и деловито скручивала довольно хлипкую сигаретку; теперь уже только по этой привычке и можно было догадываться о том, какую богемную жизнь она вела в шестидесятые. Саймон был с нами, но без костюма – в тот день он не был нужен. Просто он принадлежал к тем актерам, кто не может долго оставаться вне съемочной площадки, они скорее предпочтут, чтобы их позвали отснять минутный вступительный кадр, и весь день прождут гримера, нежели возьмут выходной.

– Куда это они? – спросила Белла, провожая взглядом Чарльза и Эдит, идущих через парк.

– Чарльз сказал, что осмотрит дом, не надо ли чего доделать.

– Скоро мы сможем переехать, как думаешь?

Я пожал плечами:

– Да хоть сейчас, по-моему. Если мы не против, что его еще некоторое время будут отделывать.

– Боже правый, да я лучше в лесу буду спать, чем проведу еще одну ночь в гостинице, – усмехнулась Белла, поднося зажигалку к своей негорючей на вид самокрутке.

Саймон еще раз взглянул на удаляющиеся фигуры.

– Не пойти ли мне с ними. Тогда я смогу отговорить их, если начнут волноваться по мелочам. В конце концов, мы же хотим переселиться сегодня, если получится.

Он кивнул нам и пошел по коридору. Мы с Беллой молча смотрели ему вслед. Она заговорила первая:

– Вот и пошел. Разбивать сердца.

– Разве он тебе не нравится?

Она сосредоточилась на своей неряшливо свернутой сигаретке.

– Чему тут не нравиться. Просто иногда все это очарование становится поперек горла.

– Не думаю, чтобы Чарльз это замечал.

– Может, и нет. Но она заметит. И судя по вчерашнему вечеру, не уверена, что это ей понравится. Не испортил бы он все дело, мы ведь еще и поселиться не успели.

Он не испортил. Или не настолько, чтобы мы не смогли в тот же вечер переехать на новое место. У нас был обеденный перерыв, мы сидели за шатким столиком службы обеспечения на площадке перед домом, стараясь максимально насладиться обедом из коробки, когда вернулся Саймон с победным видом, пританцовывая и потрясая кулаком в воздухе.

– Готово!

– Когда?

– Сегодня.

– А гостиница?

– Уже улажено. Я предупредил, что мы все трое съезжаем, и сказал, что мы в ближайшее время зайдем и соберем вещи. Они так хорошо зарабатывают на этом фильме, что не сильно жаловались. – Он сиял. – Эдит и Чарльз снова пригласили нас перекусить вечером, так что по магазинам ходить не придется.

– Как это мило со стороны Эдит и Чарльза. – Белла задержала на языке непривычные имена, и заговорщически чуть улыбнулась мне. Я понял, что Саймону суждено немало ее позабавить.

Возвращаться к Бротонам второй вечер подряд и снова поддерживать вежливые беседы с «Гуджи» и «Тигрой» нам, конечно, не хотелось. Мы с Беллой позже признались друг другу, что оба втайне думали отказаться. Полагаю, Саймону подобные сомнения были неведомы. Но в данном случае мы оба, независимо друг от друга, пришли к выводу, что это было бы крайне неучтиво после того, как нам оказали такую услугу и значительно улучшили нашу долю, – и вот опять, в самом начале девятого, мы, хрустнув гравием, затормозили у ворот и подошли к главному входу.

Саймон разительно переменился. Вчера его общее бахвальство (незаметно для него самого, конечно) даже самому рассеянному наблюдателю давало понять, как неловко Саймон чувствует себя в высшем обществе. Он время от времени небрежно ронял имена, не имевшие никакого веса, и говорил о событиях светской жизни, либо не имеющих никакой валютной ценности, либо, что любому было ясно, известных ему очень смутно. И в конце концов трудно было не посочувствовать его неуклюжим потугам, несмотря на то, каким успехом он пользовался у хозяйки. Как многие актеры и большая часть гражданского населения вообще, он теперь вынужден был доказывать свое право принадлежать миру, где уже давно считал себя своим, но куда редко или почти никогда не попадал в действительности. Но сегодня сомнения оставили его. Он светился той радостью, какая отличает неуверенных в себе эгоистов, когда они обнаруживают, что их опасения были беспочвенны и они нравятся. Трудно было не встретиться глазами с улыбающейся Беллой, пока мы поднимались в семейную гостиную, а Саймон проводил рукой по сияющим перилам и благожелательно переговаривался с дворецким всю дорогу, настоящий друг семьи. Поднявшись, мы смогли насладиться зрелищем, как он приветствует лорда и особенно леди Акфильд, словно старых приятелей.

Одна из несомненных, основных жизненных истин – обычно мир ценит вас настолько, насколько вы цените себя сами. Так неопытная хозяйка салона дрожит от волнения, просматривая список гостей, снова и снова размышляя, смеет ли она, имеет ли право пригласить некую титулованную особу или телезвезду, которых едва знает, и только много лет спустя понимает, что никто обычно не подвергает сомнению «право» присылать пригласительные билеты. Если человек хочет прийти, он принимает приглашение.

Если нет – не принимает. И вот сейчас лорду Акфильду не пришло бы в голову задуматься, равен или нет ему Саймон Рассел по социальному положению. Он, очевидно, считает себя таковым, и вкупе с тем фактом, что его место в жизни лорда Акфильда ограничивается поеданием ужинов и рассказыванием анекдотов, это более чем оправдывало его дружелюбную фамильярность в глазах пэра. Именно таким образом многим удается занять достаточно заметное место в обществе, особенно лондонском. Саймон ничем не отличался от какого-нибудь торговца произведениями искусств или, скажем, любителя оперы, которых подбирают разнообразные герцогини наших дней и чьи улыбающиеся во весь рот физиономии, затесавшиеся между телезнаменитостями и женами наследников больших состояний, можно порой увидеть в журналах. Такие люди, как Саймон, не подозревают, что несмотря на поверхностное признание, которого они добиваются своим очарованием и непринужденными манерами, их вельможные хозяева не воспринимают их всерьез как равных. Очень грустно наблюдать, как такой «любимчик» какой-нибудь знатной семьи, после долгих лет верной службы в гостиной, прибывает на какое-нибудь мероприятие – на свадьбу или, еще хуже, на похороны – и обнаруживает, что ему отвели место в самом последнем ряду, между местным депутатом парламента и трубой парового отопления, в то время как малознакомых и очень нелюбимых хозяевами родовитых дворян проводят в самый первый ряд.

Такова жизнь. Или, по крайней мере, таковы ее ценности. И этого Саймон Рассел совсем не знал, а леди Акфильд знала очень хорошо.

Но заинтересовала меня в тот вечер совсем не реакция леди Акфильд на поведение Саймона (как и следовало ожидать, она встретила его, аккуратно скрывая, что он ее забавляет), а поведение Эдит. От вчерашнего дурного настроения и демонстративной враждебности не осталось и следа, их место заняло томное безмолвие. Она казалась еще прекраснее, чем вчера, в своей черной юбке и блузе из кремового шелка, с ниткой жемчуга у горла и еще одной, небрежно обернутой вокруг запястья. Лучше слова мне не подобрать: такой соблазнительной я не видел ее со дня свадьбы. Она не оставила своего холодного hauteur[30], – и я искренне верю, что к тому времени она его за собой уже не замечала, – но когда мы вошли, она, сидя на диване, посмотрела на нас тем определенным взглядом, который, как я выяснил на собственном опыте, обычно означает, что женщина шутить не намерена.

Оглядываясь назад, я вынужден заключить, что план Эдит держаться подальше от города, чтобы не наделать бед, был обречен на неудачу с самого начала. Как это бывало с какой-нибудь скучающей женой колониста в горном поселении в Индии, отсутствие сочувствующих компаньонов заставляло ее видеть в необыкновенно выгодном свете любого, кто просто добрался бы туда. Не уверен, что если бы они с Чарльзом с головой окунулись в вихрь вечеринок и удовольствий, благотворительных балов и другой чепухи, с нетерпением ожидавшей их в Лондоне, то ее добродетель была бы в большей опасности. Супруги, которым редко доводится говорить друг с другом, так и не узнают, как мало у них общего. Близкое общение, как и выход на пенсию у средних классов, нередко влечет за собой развод. Но в одном я уверен: в Лондоне Саймон Рассел никогда не заинтересовал бы Эдит. Он был ослепительно хорош собой, как я уже говорил, но обложка была значительно интереснее самой книги. Он умел поддержать беседу и мастерски флиртовал, наблюдать за ним было одно удовольствие, но в действительности никакого особенного содержания в нем не было. Я не хочу сказать, что он мне не нравился. Напротив, он был мне очень симпатичен. И он мог рассуждать об ипотечных кредитах, Европе и Мадонне не хуже любого другого, но ведь и Чарльз тоже мог (разве что кроме Мадонны). А вот feu sacre[31], того священного, харизматического пламени, которое заставляет реальность исчезнуть под напором любви, – ничего подобного у Саймона не было. По крайней мере, я за ним ничего такого не замечал.

– Скажите, мистер Рассел, что вам больше всего нравится играть?

Это леди Акфильд. Она всегда старательно обращалась к незнакомцам, особенно если они были младше нее, «мистер» и «мисс», или полным титулом. Основной причиной для этого, да и для формирования всего ее словаря, было поддержание своего образа как чудесным образом дожившей до наших дней дамы эпохи короля Эдуарда. Ей приятно было сознавать, что в ее манерах и поведении люди получат шанс увидеть, как было заведено в более правильные времена. Как управлялась бы с делами леди Десборо, или графиня Дадли, или маркиза Солсбери, или любая другая из забытых красавиц fin de ciecle[32], которые превращали свою жизнь в произведение искусства, утраченного вместе с ними. Частью этого тщательно продуманного действа было то, что всему, к чему она прикасалось, приписывалась уникальность. Она постоянно говорила о «рецептурах» и «легких обедах», обращая внимание на ирландскую ветчину у себя на столе («сухая, абсолютно восхитительная, и ее совершенно невозможно достать в Англии»), или свою французскую вишню («я ем ее буквально до отвала»), или на желтую американскую бумагу («знаете, я просто не могу писать ни на чем другом»). Изюминка этого подхода состояла в том, что гости были вынуждены, как в случае с новым платьем короля, согласиться, что чувствуют во всем, что перед ними ставят, огромное отличие от всего прочего, и таким образом придать новую силу тому самому предубеждению, что заставило их лгать с самого начала. На самом деле, еда всегда была хороша и подобрана со вкусом, так что я так же малодушно, как и остальные, притворялся, что замечаю яркую разницу во вкусе между различными видами спаржи или что там нам предлагалось оценить сегодня. Да и в любом случае, чем больше я узнавал леди Акфильд, тем больше я восхищался законченностью ее образа. Она никогда не давала себе передышек и неизменно оставалась сверхобворожительной и сверхутонченной маркизой давно ушедших, но прекрасных времен. Всегда. И я уверен, что если бы ей предстояло лечь на потенциально смертельную операцию, она очень обеспокоилась бы тем, какой марки будут ножницы у хирурга.

Эдит никогда не понимала силы избранного ее свекровью пути. Она считала ее задавакой, которая суетится по пустякам, и жуткой занудой. Но леди Акфильд обладала выдержкой, которая могла бы помочь Эдит уберечься от беды. Она не знала, что такое скука, – или, скорее, не позволяла себе признаться, что ей скучно. Тот факт, что она замужем за человеком глупее ее в несколько раз, был раз и навсегда изгнан из ее сознания. Она избрала свой путь и теперь была твердо намерена добиться на нем успеха, без сожаления о сделанном и жалости к себе. В наш бесхарактерный век такая душевная стойкость достойна если не почтения, то, по крайней мере, уважения.

Но была и еще одна причина, почему леди Акфильд называла Саймона «мистер Рассел» – чтобы он прекратил называть ее «Гуджи».

– Ну, мне нравится, когда есть работа, – ответил он ей. – Но думаю, это, пожалуй, и все.

– Разве вы не хотели бы стать великой кинозвездой?

Спрашивать об этом актера нечестно. Они все до единого хотят стать великими кинозвездами, но, согласно всемирному негласному соглашению, они не должны признавать этого вслух.

Саймон воспользовался обычным клише:

– Думаю, я просто хотел бы хорошо делать свою работу.

Казалось, он почувствовал себя неловко, но на самом деле в этих его словах было больше правды, чем можно было бы предположить. Вернее было бы сказать, что он хотел бы, чтобы люди восхищались им за то, что он хорошо делает свою работу, что не совсем то же самое. Но как еще он мог ей ответить? Разумеется, он хотел стать великой кинозвездой, как леди Акфильд и предполагала. Он знал это прекрасно, но так же прекрасно понимал, что показывать этого не стоит.

– Вы всю жизнь собираетесь оставаться актером?

Здесь леди Акфильд, сама того не сознавая, продемонстрировала свои собственные предрассудки и еще надежнее поставила Саймона на место. Этот вопрос задают очень часто, однако нипочем не могу представить себе, чтобы кто-нибудь спросил: «Вы всю жизнь собираетесь оставаться врачом? Вы всю жизнь собираетесь оставаться бухгалтером?» Причина проста: как бы они ни старались, люди не могут счесть актерство «настоящей» работой. Следует в этом отношении разделять представителей средних классов, которые каким-то таинственным образом нередко бывают оскорблены, что кто-то выбирает себе такую профессию – как будто человек собирается добывать деньги нечестным путем, – и представителей верхушки общества, которые обычно готовы только порадоваться, что кто-то так замечательно проводит время. Но ни те, ни другие не представляют, что можно заниматься этим долго. Может быть, дело в том, что хотя в последние несколько лет появилось немало шикарно одетых актеров, очень немногим действительно удается пробиться наверх. Причиной тому могут быть предрассудки, или недостаток темперамента, или просто дорога слишком терниста для тех, у кого есть другие финансовые источники, но в результате почти каждый аристократ знаком с кем-нибудь, чей младший сын или дочь «пробовали себя на сцене», и почти никто из них не знает кого-нибудь, кто преуспел бы в этом. Это вряд ли может внушать оптимизм.

– Вы всю жизнь собираетесь оставаться маркизой? – сказала Эдит со своего дивана, не поднимая глаз.

Леди Акфильд на мгновение задержала взгляд на невестке. Она прекрасно поняла значительность того, что Эдит сыграла на стороне Саймона. Но парировала со смехом:

– В наше время, дорогая моя, кто может знать?

Теперь улыбнулись уже все, но хоть я и не удержался и переглянулся с Беллой, мы прилежно вернулись к своей роли хороших гостей.

Саймон, в восторге от того, что приобрел такую прелестную защитницу, подсел к Эдит и вскоре уже потчевал ее легендами и мифами кинопроизводства в своей самой занимательной манере. Еще пара минут – и вот он уже сияет и искрится, как рождественские гирлянды на Риджинт-стрит. Я смотрел, как Эдит смеется, отвечает, отбрасывает волосы с лица и снова отвечает, и заметил, что Чарльз, разговаривавший в полвнимания с матерью в другом конце комнаты, тоже не спускает с нее глаз. Мы оба понимали, что вот уже несколько месяцев не видели Эдит такой оживленной, и я знал: мне ни в коем случае сейчас нельзя встречаться с ним глазами, иначе я стану соучастником его понимания, что в конечном счете причинит ему боль. Когда он бросил на меня взгляд, я отвел глаза и присоединился к Белле, которая – естественно, чем еще она могла заниматься, – рассказывала зачарованному Тигре, какую-то risque[33] историю о том, как ей пришлось ночевать в гараже без гроша в кармане.

Когда мы перебрались в столовую, вечер стал нетребовательным и приятным. Угощение было, как всегда, великолепным, и я заметил, что слуги стали принимать по отношению ко мне ту слегка вкрадчивую манеру обращения, которая является их обычной защитой, когда приходится иметь дело с «постоянными посетителями». Удостоверившись, что вы здесь не в последний раз, любая прислуга, рассматривающая свою должность как профессию, отказывается от – несомненно ощутимого, но неизбежно преходящего – удовольствия принимать покровительственный вид и обращаться с вами пренебрежительно от лица хозяев. Вместо этого они усваивают этакую уважительную общительность, которая обеспечит им большие чаевые и похвальное упоминание, если о них зайдет речь. Вторая сторона обычно подхватывает эту игру в ладушки. Я знавал немало людей, которые опрометчиво чувствовали себя польщенными, когда прислуга какого-нибудь знатного лица поднимала вокруг них суету. Такие надеются, что подобная дружба предоставит им в будущем возможность продемонстрировать, что в этом Знатном Доме их хорошо знают, в чем может быть отказано другим гостям. В общем, в тот раз я разочаровал сам себя, почувствовав, что мне стало теплее на душе от этого почтения. Мы с Беллой болтали всю дорогу домой, оба вздохнули с облегчением, что вечер окончен, и при этом радовались, что он оказался легче, чем мы предполагали. У Брук-Фарм мы вышли из машины и остались снаружи, а Саймон ушел в дом и стал включать свет.

– Итак, он может засчитать себе еще одну победу, – сказала Белла.

Я кивнул:

– И слава богу, честное слово. – Учитывая вчерашний вечер, я думал, мне придется следить, чтобы они не сцепились.

– Ой, вот уж не думаю, что твоя роль будет состоять именно в этом, – слегка улыбнулась Белла.

Я предостерегающе погрозил ей пальцем:

– Никаких сплетен. Пока что мы все неплохо ладим, и работенка здесь непыльная. Давай не будем заглядывать дальше.

Белла рассмеялась:

– Может быть. Но ты кое-что не заметил. – Я вопросительно поднял брови. – Он слова не сказал за всю дорогу.

Она была права. Конечно, я заметил это, но заставил себя об этом не думать. Человек, настолько жаждущий одобрения, настолько озабоченный своим статусом, настолько готовый поделиться со всем миром своими приключениями, как Саймон Рассел, проводит вечер за приватной беседой с молодой и красивой графиней – и не горит от нетерпения этим похвастаться. Это может означать лишь одно – история только начинается.

Так и случилось.

Глава двенадцатая

Я, должно быть, не так внимательно следил за происходящим в тот период, как мог бы, потому что незадолго до начала съемок в Бротоне я познакомился с девушкой, на которой собирался жениться. Она не играет значительной роли в истории Эдит, так что я постараюсь быть кратким. В нашей встрече не было ничего необычного. Мы познакомились во время коктейля на «Итон Террас», который устраивал друг моего дяди и, так уж получилось, ее матери. И я, и она не очень хотели туда идти. Меня представили ей почти сразу, как она появилась (с упомянутой матерью), и я незамедлительно решил, что это – моя будущая жена. Ее звали Адела Фицджеральд, ее отец был ирландский баронет, один из первых, получивших этот титул, как она имела обыкновение подчеркивать время от времени. Она была статная, красивая и держалась по-деловому, и я сразу понял – вот человек, с которым я, вполне вероятно, буду счастлив до конца моих дней. И потому я был очень занят следующие несколько месяцев, стараясь донести до нее эту истину, которая была очевидной и само собой разумеющейся для меня, но совсем не казалась неоспоримой ей. Каким образом человек делает выбор в таких случаях, сейчас, когда я уже женат и счастлив, остается для меня такой же тайной, как и тогда, когда я бегал за почти незнакомой мне девушкой. Я столько лет безуспешно пытался найти себе подходящую пару, что может показаться нелогичным, что я мог обрести именно то, что нужно, в одно мгновение, – но случилось именно так. И с тех пор у меня ни разу не появилось ни малейшей причины сожалеть об этом решении.

Я скрывал Аделу от знакомых какое-то время. Когда тебе скоро сорок, все склонны поднимать гомон из-за любой спутницы, с которой увидят тебя больше одного раза, – так что я подумал, что буду держаться тихо, пока не увижу, что «в этом что-то есть». Как бы там ни было, в конце концов я почувствовал, что так оно и есть, и представил ее всем. Мои друзья из общества и значительная часть моей семьи были рады, что, вопреки их опасениям, я выбрал себе невесту из старого мира, а не из моего нового. Мои театральные друзья – более великодушные, пусть и более легкомысленные – просто были рады, что я кого-то себе нашел.

Съемки уже почти закончились, когда я предложил Аделе приехать однажды в пятницу в Суссекс, посмотреть, как снимают фильм, и погостить пару дней в нашем коттедже. Все было вполне благопристойно, я предоставлял ей свою комнату, а сам отправлялся спать на диван в гостиной, чем очень развеселил Беллу. И вот в назначенный вечер Адела приехала из Лондона в своем довольно потрепанном зеленом «мини», я представил ее остальным обитателям дома за веселым и, благодаря Белле, очень вкусным ужином, и она пообещала присоединиться к нам на площадке на следующий день, после того как купит кое-что.

На следующее утро, еще до ее появления, ко мне широкими шагами подошла Эдит. Мы снимали в розарии, который находился в конце небольшой аллеи, отходившей от дома. Изначально сцена планировалась на первую неделю, но откладывалась снова и снова, и вот мы снимали ее в середине октября. Как бы то ни было, удача не подвела наших опасливых продюсеров, и день выдался ясный и жаркий, как настоящий июльский. Я почти разозлился, что их недальновидность была столь не по заслугам вознаграждена. Это был длинный эпизод с участием Элизабет Ганнинг (самая свирепая из американок, Луанна) и Кэмпбелла (Саймон) в любовном дуэте, который в конце концов прерывает Криви (я). Я читал, ожидая своей очереди, и, должен сказать, наслаждался обстановкой, погодой и розами, когда показалась Эдит.

– Что я слышу? А ты темная лошадка. – С последним утверждением я согласился. – Это серьезно?

Я заметил, что раз уж установлено, что я темная лошадка, то, следовательно, она ничего об этом не узнала бы, если бы все не было серьезно.

– Она актриса?

– Нет, конечно.

– К чему такое негодование? Почему бы ей не быть актрисой?

– Но она не актриса. Она работает у «Кристи».

Эдит скорчила презрительную гримасу:

– Не одна из этих графских племянниц в приемной, которая сначала говорит с тобой снисходительно, а потом не в состоянии ответить ни на один вопрос?

– Именно. Только она не графская племянница, а дочь баронета.

– Как ее зовут?

– Адела Фицджеральд.

– Ну, ты меня разочаровал. – Она уселась на траву рядом с моим складным стулом. Поблизости были и еще стулья, так что мне не было совестно.

– Ума не приложу, чем же.

– Ты, мой богемный друг, и опустился так низко – нашел себе пару из своего круга.

– Не уверен, что готов выслушивать это от тебя. В любом случае, главное в том, является принадлежность к одному кругу случайным совпадением или основным мотивом.

Эдит слегка покраснела и замолчала. Ассистент подал знак сохранять тишину, камеры начали наезжать на Саймона и убийственную Луанну. Она, надув губы, встала так, чтобы попасть в кадр в самом выгодном ракурсе. Мы все уже более-менее смирились с Джейн Дарнелл, игравшей леди Ковентри. На роль она не годилась, но в ней не было злобы, и, похоже, она не больше нас была уверена, что в состоянии воплотить образ ирландской красотки XVIII века. Она интересовалась только коллекционированием лошадиной сбруи, которую собиралась увезти домой. Луанна Питерс – совсем другое дело. Она не только была уверена, что обладает значительным талантом, но вдобавок ее эгоизм достигал уровня психического расстройства. Она говорила о своем успехе, о своей внешности, своих любовниках и заработках постоянно, не задавая ни единого вопроса своему нежелающему слушать собеседнику о нем самом. Сначала мы были склонны полагать, что это некая очень сложная шутка и что она ждет, что мы не выдержим, расхохочемся, поднимем руки и закричим: «Хватит! Сдаемся!» Только это была не шутка, и ничего такого она от нас не ожидала. Саймон ее не выносил, что не добавляло реалистичности их и без того слабо прописанным любовным сценам.

Сцена закончилась, Саймон и Луанна освободились, и именно в этот момент вдали показалась Адела. В своих вельветовых брюках по колено и рыбацком свитере, длинные волосы под небрежно завязанным шелковым шарфом, она была полной противоположностью синтетическому очарованию Луанны, и на мгновение даже тщательно накрашенное лицо Эдит выглядело на ее фоне в не самом лучшем свете. Она была так… естественна. Но конечно же, я был влюблен.

Эдит встала, приветствуя ее:

– Адела, как я рада наконец с вами познакомиться. Эдит Бротон.

– Я тоже очень рада.

Девушки осторожно обменялись приветствиями. Для настороженности были две основные причины, ни одна из которых не подразумевала романтического соперничества. Эдит никогда не интересовалась мной в этом смысле. Нет, она была недовольна тем, что приходится уступать наперсника, сослужившего хорошую службу, и теперь, когда он женится, он уже не будет таким полезным, как холостой. Если женишься поздно, такие чувства испытывают многие из твоих знакомых, хотя те, кто любит тебя, постараются справиться с этим. Вдобавок, как все удачно женатые друзья доводят нас до белого каления, настаивая, что семейное положение есть единственно возможное для человека, так знакомые, которым повезло меньше, считают своей высокой миссией не пустить всех вместе и каждого в отдельности на порог церкви. Эта сентенция нередко используется в полушутливой форме, чтобы публично оскорбить супруга: «Жениться? Да зачем тебе это вообще могло понадобиться?» – слышишь чей-нибудь веселый голос на званом обеде, а далее замечаешь кислый взгляд и прикушенную губу его супруги. Боюсь, Эдит, сама этого не осознавая, постепенно скатывалась на эту позицию, что не предвещало ничего хорошего.

Со стороны Аделы осторожность была более тонкой. Она, конечно же, прекрасно знала, кто такая Эдит, и до встречи со мной была склонна соглашаться с общепринятой точкой зрения о новой леди Бротон – что Чарльза, которого она встречала несколько раз на приемах, «окрутили». Я добился по крайней мере того, что она отложила вынесение окончательного вердикта, но в тоне, каким Эдит приветствовала ее, Адела различила нотку величественности. Аристократка Эдит приветствует милую подружку своего знакомого актера. Такие вещи трудно поддаются точному измерению, но верно, что Эдит к тому времени выработала достаточно величественную манеру обращения, так что могла и действительно ступить на эту опасную дорожку. И понятно, почему Адела, которую я заранее почти уговорил держаться с Эдит помягче, решила, что не позволит, черт возьми, Эдит говорить с собой свысока.

В довершение ситуации как раз в этот момент появился Чарльз – посмотреть, что происходит. Он узнал Аделу и, я думаю, из чувства мести (хотя она ни за что не призналась бы в этом) она, не теряя времени, навела его на разговор о нескольких их общих знакомых, которых не знала Эдит, – использовала против Эдит ту самую игру в имена, которой та так боялась. Наверное, я должен был бы возмутиться поведением по крайней мере одной из них, но подобные вещи обычно разрешаются сами собой, без посторонней помощи, и в любом случае я понимал, что Адела в чем-то права. Не думаю, что даже тогда я надеялся, что они с Эдит подружатся. Адела была слишком близка к тому, чем хотела бы быть Эдит (по крайней мере в том, что касается происхождения и воспитания), и, хотя обычно снобизм не был свойствен Аделе, она не считала ниже своего достоинства поставить таких, как Эдит, на место. Я называл это ее «настроением вице-королевы». В целом я мог надеяться, в лучшем случае, на нечто вроде взаимной терпимости. Но в то утро атмосфера не успела как следует накалиться, потому что Чарльз предложил показать Аделе конюшни, и, кивнув мне, они вдвоем направились прочь. Эдит смотрела им вслед:

– Вот на ком должен был жениться Чарльз.

– Вообще-то, на ней собираюсь жениться я.

– Нет, я имею в виду, именно такая девушка могла бы сделать его счастливым. Раздавать награды на ярмарках, командовать «Женской добровольной службой». Разве ты не видишь?

– Если бы он хотел жениться именно на такой девушке, он бы на ней и женился. Видит бог, ему было из кого выбирать.

– Это не звучит особым комплиментом для твоей возлюбленной.

– Ты говоришь о ее очевидных свойствах, которые, как ты справедливо заметила, соответствуют и времени, и ее происхождению. Ее менее тривиальные качества, о которых тебе ничего не известно, лежат в основе ее решения выйти за нищего актера с подвальной квартиркой, а не за богатого графа.

– Ну, нам еще надо повнимательнее к ней приглядеться.

Этого я ей спускать не собирался.

– Не надо делить нас на две команды, дорогая. А если станешь, должен предупредить, что буду на ее стороне, а не на твоей.

– Ой.

– И вообще, кто сказал, что Чарльз должен был жениться на ком-нибудь, кроме тебя?

Эдит откинулась назад и стала смотреть в небо.

– Что-то между вами, похоже, не ладится. – Появился Саймон, без вышитого камзола, романтичен, как никогда, в своей льняной рубашке с широкими присобранными рукавами. Он улегся на траву рядом с Эдит, жизнерадостно пренебрегая своим костюмом. Я увидел, как костюмер втягивает воздух сквозь зубы, но Саймон сейчас играл Байрона с Эдит в роли Кэролайн Лэм и не собирался позволять таким мелочам, как пятно от травы на рубашке, отвлекать себя. – А где Адела? Она же была здесь?

– Ушла с Чарльзом посмотреть на конюшни.

– Чтобы обменяться новостями со старых добрых времен… их последней встречи, – добавила Эдит сухо.

Саймон рассмеялся:

– Бог мой! Если эти двое встретились, нам лучше быть паиньками.

– Осторожнее, – отозвалась Эдит. – Меня только что отчитали.

Саймон посмотрел на меня с наигранно виноватым видом, но мне было скорее любопытно, что он уже не стесняется разницы в положении, а, напротив, его уверенность в себе выросла настолько, что он позволяет себе шутить подобным образом. Наверное, меня немного задело, что Аделу ставят на одну полку с Чарльзом только для того, чтобы навесить на них обоих ярлык «зануда-аристократ», но когда я заметил, как Эдит улыбнулась и что-то очень тихо прошептала Саймону, я оценил, как виртуозно он флиртовал. Адресуя замечание и мне тоже, он ухитрился сделать как будто бы почти безобидным тот факт, что сейчас у них с Эдит есть общая шутка, из которой Чарльз исключен. И тогда я понял, что ни я, ни Адела не имели к его целям никакого отношения.

Выяснилось, что на эти выходные Эдит, обуреваемая духом мести не меньше, чем щедрости, и в изрядной степени против воли Чарльза, пригласила тех самых Боба и Аннет, которые гостили у Чейзов на Майорке во время медового месяца Бротонов. Она сделала это отчасти для того, чтобы снова увидеться с Аннет (которая, конечно же, поддерживала оживленную переписку со своей новой высокопоставленной приятельницей), отчасти, чтобы позлить Чарльза, отчасти, чтобы позлить Гуджи, и в основном – чтобы позлить Эрика Чейза, который как раз приехал в Бротон-Холл вместе с Кэролайн. Она подумала, что он будет в ярости, если эту пару представят родителям его жены как «друзей Эрика». И была права. Он был в ярости.

Саймона, Аделу и меня пригласили на ужин, Белла уехала в Лондон на несколько дней, так что в восемь часов тем же вечером мы присоединились к разномастной толпе, собравшейся в гостиной. Плохо подобранная компания обещала странный и неуравновешенный вечер. Адела сначала не поняла, что к чему, и первый час общения была уверена, что Эрик как-то связан с фильмом, а не с семьей. Чем больше имен он упоминал, тем больше она утверждалась в своем мнении, пока он наконец, раскрасневшись от раздражения, не привел в пример «моего тестя, Тигру». И даже тогда она оглянулась на меня за подтверждением.

В свою очередь, леди Акфильд будто бы специально вела себя так, чтобы не оправдать ожидания Эдит. Она хлопотала вокруг Боба и Аннет все выходные и одновременно сумела передать всей своей тонкой задушевностью, какое удовольствие и облегчение для нее найти родственную душу в Аделе, что, полагаю, должно было послужить комплиментом мне.

Ей стало спокойнее, что, хоть она и приняла в свой круг актера, он оказался все-таки одного с ней племени. Она находила достойным, что ее друзья будут жениться на тех, о ком она по крайней мере слышала. Оказалось, что она была неплохо знакома с одной из теток Аделы и дебютировала в том же году, что и ее мать, и все это было именно так, как и должно быть в ее старомодном и изящном упорядоченном мире. Очевидно, именно этого ощущения безопасности Чарльз лишил ее, выбрав в жены Эдит, и трудно было не усмотреть оттенка досады на невестку в том, с каким оживлением леди Акфильд приняла мою суженую. Адела, естественно, расцвела под лучами ее внимания, все еще лишь отчасти замечая ведущиеся вокруг нее тайные игры. Я нашел Эдит у одного из окон, она угрюмо рассматривала разношерстную компанию. Она кивнула в сторону моей возлюбленной:

– Что я тебе говорила? Она – само совершенство.

– Я знаю.

Я проследил за ее взглядом, который она перевела с уютной сцены на диване в дальний угол, где Кэролайн Чейз увлеченно слушала Саймона, который, как всегда, летел на всех парусах. Между группами сиротливо бродил Чарльз, наполняя опустевшие стаканы и рюмки.

– Бедняга Чарльз. Что он здесь делает?

Вопрос прозвучал грубее, чем я хотел, я, наверное, сказал не подумав. Но в любом случае, вместо того чтобы сделать мне замечание, как ей следовало бы, Эдит пожала плечами:

– Кто знает? У нас впереди отвратительный вечер. – Я вопросительно посмотрел на нее. – Боб и Аннет Уотсон приглашают нас всех на прогулку с ужином.

– Очень мило с их стороны. Но зачем им это?

Эдит не разделяла моего взгляда на вещи.

– Это еще не все. Они заказали столики в Фэрберн-Холл. Гуджи возмущена. Но умирает от любопытства, конечно. Ей ужасно хотелось посмотреть, что они с ним сделали с тех пор, как де Марней оттуда уехал, но она никогда не смела в этом признаться.

То, что она не испытывала благодарности к Уотсонам за приглашение, меня ничуть не удивило. Этот план был, естественно, пугающей перспективой для Бротонов и им подобных. В Англии одна из самых прискорбных ошибок, какие может совершить желающий занять более высокое социальное положение, – это проявить чрезмерную щедрость. Странно, не правда ли, – что, казалось бы, может быть более очаровательным? Приехать с угощением и подарками, собрать всех обитателей дома и их гостей и отвезти их в город развлекаться – что может быть милее? Но тем не менее такие любезности так же ясно сообщают знающим людям, что благодетель – новичок, как если бы у него это было написано на лбу. Из всех возможных грубых нарушений правил хорошего тона, пожалуй, самое тяжелое – пригласить людей «развлекаться» в сельской местности. Английские представители высших классов, как правило, покидают свои загородные дома по вечерам, только чтобы поехать к кому-нибудь в гости. Они могут соблазниться домашней оперой или пьесой, после которой будет пикник, но если они хотят поужинать в ресторане, они делают это на неделе и в Лондоне. И тем более они никогда не ездят в «деревенские гостиницы», разве что совершая паломничество во имя личного любопытства. Они могут посетить такую гостиницу, потому что «я провела там не одно лето, когда она еще принадлежала тетушке Урсуле». Но они ни за что, даже под угрозой смерти, не поедут туда обедать и не станут проводить там выходные.

Уотсоны, в отчаянном стремлении снискать расположение леди Акфильд и стать «постоянными гостями» в Бротон-Холле, выбрали путь, который навечно выставит их посмешищем в глазах хозяйки и предоставит ей новый источник забавных историй. И за эту привилегию им предстоит заплатить немалые деньги.

Фэрберн-Холл, большой, уродливый дом, располагался по другую сторону владений Акфильдов. Несколько веков подряд он принадлежал древнему, пусть и не достигшему особых высот семейству де Марней, которым в конце концов удалось получить баронетский титул, подружившись – с кем бы вы думали? – с Ллойдом Джорджем. Один из де Марнеев в особенно неудачный архитектурный период в 1850-х годах заключил безупречно изящный особняк в стиле королевы Анны в уродливый неоготический саркофаг, утыканный барельефами, изображающими исторические сцены из славного прошлого семьи. Таких моментов, очевидно, было немного, что привело к появлению туманных сцен непонятного происхождения, вроде «Джеральд де Марней приветствует королеву Элеонору в Фэрберне» или «Филипп де Марней принимает поощрительную награду в состязании на первенство колледжа в Эджхилл», вызывавших приступы бурного веселья у Бротонов. Не стоит и говорить, что никакой любви между этими двумя семьями не было, причем не было никогда. С формальной точки зрения, де Марнеи были древнее и потому все время пытались обращаться со своими соседями несколько свысока. С их стороны это было нелепо, ведь Бротоны, нравилось это де Марнеям или нет, были значительно богаче и знатнее уже три столетия подряд. За пару лет до этого случая нынешний глава семьи, Роберт де Марней, оставил неравную борьбу, передал Фэрберн в долгосрочную аренду большой гостиничной сети «отели Лежер» и переехал с семьей в доставшийся ему по наследству дом в четырех милях оттуда.

– Как вы думаете, не следует ли нам надеть вуали? – прошептала леди Акфильд, когда мы выходили из машин. Она повернулась ко мне. – Это всегда был самый непристойный дом в мире. Моя свекровь в свое время клялась, что они перепутали чертежи с тюрьмой Льюиса.

Мы вошли через нечто, отчасти напоминающее склад – пол был выложен каменными плитами, а окна скрывали неодинаковые квазигеральдические решетки, все вместе это напоминало зал какого-нибудь банка. Дальше мы попали в громоздкий, нескладный холл. Здесь располагалось множество толстых, приземистых викторианских колонн, но при перестройке было принято решение не увеличивать оригинальную высоту старого дома, отчего помещение теперь напоминало среднегерманский склеп и заставляло чувствовать себя кариатидой. Герб де Марнеев, раскрашенный в кричаще-яркие цвета, висел на каждой стене, а богато украшенное генеалогическое древо в золотой раме ветвилось над газовым камином. Леди Акфильд цепко уставилась на него.

– Не та ветка! – радостно сказала она.

Невероятно преисполненный чувства собственного достоинства метрдотель подошел к нам и, ошибочно приняв нервный вопрос Боба Уотсона о заказанных столиках за общий тон компании, попробовал было держаться с нами очень свысока, проводя нас в комнату, которую он назвал «гостиным залом». Его иллюзии было суждено развеяться очень быстро.

– Какой жуткий цвет! – произнесла леди Акфильд, игнорируя указанный ей стул и плюхаясь на диванчик. – Какая жалость, ведь это была единственная комната, которую можно было назвать милой. В былые времена здесь была музыкальная комната, хотя им медведь на ухо наступил, всем до единого! – Она мило рассмеялась, а раздавленный мэтр попытался спасти остатки своего положения, заискивающе уговаривая ее выбрать аперитив.

– Мне кажется, леди Акфильд не отказалась бы от шампанского, – громко сказал Боб, и одна-две прилизанные головы по углам комнаты повернулись в его сторону. Он, в свою очередь, хотел извлечь некоторую выгоду из того, что привез такую выдающуюся компанию в это, как ему представлялось, элегантное заведение, и не могу сказать, чтобы я его за это осуждал. Видит бог, ему предстояло дорого за это заплатить. Его тон еще больше расплющил мэтра, который достаточно хорошо знал округу, чтобы осознать масштабы своего faux pas[34]. Становилось неловко, и Чарльз с Кэролайн быстро и нервно переглянулись. Мне вдруг захотелось защитить Боба с его простодушием, но я понимал, что в борьбе с превосходящими силами шансов у меня маловато, и поэтому малодушно схватил одно из больших, переплетенных кожей меню, когда их принесли, и прятался за ним, пока не подали вино в вихре серебра, стекла и льняных салфеток. И в этот момент, к изумлению всех присутствующих, кроме, возможно, Кэролайн, Эрик наклонился вперед, вытащил бутылку из ее серебряного, выложенного льдом гнезда и обратился, не к Бобу, а к официанту:

– А у вас что, нет девяносто второго года?

Официант покачал головой, бормоча извинения. Точно так же, как робость Боба в первый момент сделала нас всех ничтожными, пока мы с ним, теперь присутствие леди Акфильд сделало нас всех до единого значительными персонами. Эрик гордо надулся от такого почтительного обхождения.

– Тогда незачем писать, что это девяносто второй, не правда ли?

Он уронил бутылку обратно в ведерко со льдом и откинулся на спинку, пока официант наполнял его бокал.

Эдит поймала мой взгляд и закатила глаза.

Боб маялся. Он знал, что ему предстоит оплатить счет где-то в районе семи-восьми сотен фунтов, но уже сейчас сдавленный смех и тайные улыбки присутствующих говорили ему, что каким-то загадочным образом это угощение не придает ему веса, напротив – он выставил себя на посмешище. Это раздражало его вдвойне, потому что жена пыталась его отговорить и вместо сельской гостиницы пригласить Бротонов в «Айви» в Лондоне (что, конечно же, было бы для них совершенно приемлемо).

Чарльз пришел ему на помощь.

– Очень вкусно, – твердо сказал он, делая маленькие глотки из своего бокала и глядя на остальных.

– Совершенно чудесно, – поддержала Адела, а я кивал напропалую.

Вино и вправду было довольно приятное, но слишком холодное.

Саймон в этот опасный вечер определенно решил вылезти из кожи вон. Он был намерен раз и навсегда дать присутствующим понять, что нисколько не благоговеет перед ними.

– Будет очень ужасно, если я возьму виски? – спросил он.

– Хорошая мысль, – отозвался Эрик. – Мне тоже.

Тщательно рассчитанная жестокость этого поступка состояла в том, что Боб уже велел откупорить три бутылки, и оставшиеся ни за что не смогли бы их допить. Его вино было отвергнуто, его самого оскорбили и все-таки, по непонятным причинам, он обязан был продолжать, как будто все идет, как надо.

– Конечно, – широко улыбнулся он. – А вы, Эдит?

Эдит, утопшая в слишком пухлом кресле, посмотрела на него своим прозрачным, чистым взглядом. Я заметил, как ее взгляд скользнул по Чарльзу, который смотрел на нее предостерегающе, умоляя вести себя прилично. Бедняга. Это были друзья его жены, и при этом именно ему приходилось стараться изо всех сил, чтобы спасти вечер. За его спиной стоял Саймон и радостно ей улыбался.

– Я бы не отказалась от водки, – сказала она.

Саймон полуподмигнул, и они оба одновременно сдержали улыбки, не позволив им выйти за рамки приличия.

– Чудесно, – ответил Боб безжизненным голосом. Он оглянулся в поисках новой беды, но Кэролайн уверенным движением потянулась через Эрика и взяла большой бокал шампанского. Линия фронта сформировалась.

Угощение, как и следовало ожидать, было претенциозное, практически на каждом столе полыхал настоящий костер. Несоразмерно скудные порции, выложенные на тарелках причудливо, как дамские шляпки, следовали одна за другой в монотонной последовательности, над ними многозначительно суетились подозрительно французские официанты. Метрдотель к этому времени уже не решался оставить нас без присмотра и постоянно прибегал выяснить, как идет очередное блюдо, пока Саймон не поинтересовался, не хочет ли он сесть, а то ведь устал носиться. Конечно же, мы рассмеялись, и, конечно же, больше мы его не видели. По правде говоря, сам по себе ужин был наименее тягостной частью вечера благодаря как раз Саймону. Он определенно был в ударе. Не бросая вызова Аннет, он выдавал по одной на каждую из рассказываемых ею историй, и вдвоем они заставили дела идти веселее. Даже леди Акфильд оставила свою господскую манеру и смеялась от души, небрежно ковыряя вилкой в несытных и дорогих блюдах.

Чарльз же, наоборот, почти все время чувствовал себя не в своей тарелке. Он был недостаточно сообразителен, чтобы понять соль большинства анекдотов, не то чтоб самому рассказывать их. Это были не те люди, с кем он обычно общался, и ему было непривычно (поскольку обычно он этого не допускал), что он оказался в меньшинстве. В отличие от отца, кокетство было не в его характере, в отличие от матери – у него не было чувства юмора. Кэролайн пыталась протянуть ему руку помощи раз или два, но у нее самой в тот вечер было мрачное настроение, и в конце концов только Аделе удалось разговорить его на тему об улучшении охотничьих угодий в Фелтхэме. Он возобновил охоту в тех местах всего три года назад, после долгого перерыва, и эта тема была ему так близка, что он пустился в горячие и пространные рассуждения, но и здесь успех был недолгим. Когда Саймон рассказывал о некоей постановке, в которой он участвовал, где ассистент по реквизиту наполнил ванну кипятком вместо холодной воды, он сделал выразительную паузу перед финальной фразой, и в тишине прозвучал голос Чарльза:

– Самое главное – оставить достаточно широкую поворотную полосу на капустном поле, чего, конечно же, некоторые фермеры делать не желают…

Саймон рассмеялся.

– Чувствуется, Чарльзу ужасно интересно, – сказал он.

Он, я думаю, не имел в виду ничего дурного, и скорее всего все сошло бы гладко, если бы в этот момент Эдит не подала голос:

– Ой, Чарльз, бога ради, заткнись со своей проклятой охотой.

Подозреваю, она думала, что это тоже каким-то образом обернется в шутку и все улыбнутся, но вышло совсем не так. Слова ее прозвучали грубо, в них не было ни капли любви, настолько, что, особенно из-за того, что сказано это было в присутствии родителей Чарльза, по столу прошла странная дрожь, от которой всем стало не по себе. Я заметил, как Аннет поймала взгляд Боба, и в этот момент Адела слегка подтолкнула меня ногой под столом.

Чарльз поднял глаза, скорее со смятением, чем в гневе, как щенок, которого шлепнули за лужу, которую оставил не он.

– Я вам очень надоедаю? – спросил он.

Последовала короткая пауза, и Эрик, то ли ошибочно считая, что это прозвучит забавно, то ли – скорее – просто чтобы сказать гадость, ответил:

– Да, чертовски. Выпей, что ли, побольше.

Он начал подливать Чарльзу вино, но тот покачал головой:

– Честно говоря, не знаю, почему, но я очень устал. – И он перевел измученный взгляд на Боба. – Вы простите меня, если я не останусь на кофе и поеду домой прямо сейчас?

Боб уже понял, что вечер обернулся полным фиаско, поэтому доброжелательно покачал головой:

– Ну конечно же! Поезжайте! За нас не волнуйтесь.

Чарльз болезненно улыбнулся и встал:

– Ну тогда я, пожалуй, поеду. У нас ведь хватит машин? С тобой все будет в порядке, дорогая?

Теперь уже всем было совершенно ясно, что Эдит должна вскочить из-за стола, объявить, что она тоже устала, и уехать вместе с мужем. И в нормальном состоянии именно так она бы и поступила, но в этот вечер в нее словно вселился бес. А может быть, обыкновенная похоть. Как бы там ни было, она не двинулась и не произнесла ни звука, и наконец тишину нарушил Саймон: – Не волнуйтесь за Эдит. Я ее привезу. Чарльз посмотрел на него, и на несколько секунд, можно сказать, их взгляды скрестились, как клинки. Может показаться, что Чарльз, богатый и знатный и очень даже недурной собою (в стиле тридцатых), имел все преимущества, что было справедливо, если смотреть на длительный промежуток времени, – но Саймон Рассел, чувствуя себя популярнее и прекраснее всех мужчин на свете, искрился сиянием харизматической уверенности в себе именно в тот вечер. Для всех зрителей, сидевших за столом, Чарльз бледнел рядом с ним, и по крайней мере у меня дрогнуло сердце от жалости к человеку, у которого было все. Оглядываясь назад, я понимаю, что Саймон демонстрировал уверенность в себе, присущую влюбленному мужчине, которому отвечают взаимностью, а Чарльз, напротив, был объят страхом, как человек, чья жизнь рушится у него на глазах. Но даже если этого не знать, Рассел, в синем бархатном пиджаке, глаза и волосы пламенеют, казался воплощением некоей непреодолимой божественной силы.

Посозерцав диспозицию несколько мгновений, заговорила леди Акфильд:

– Это очень мило с вашей стороны, мистер Рассел. Вы уверены? – Она еще сильнее нарушила настроение, встав и заставив присутствующих встать также. – Мне вывести дам в холл? Или здесь мы все выходим одновременно?

Даже в этот критический момент она не удержалась от соблазна подчеркнуть, что считает это заведение крайне странным и потому не уверена, что здесь действуют законы, по которым она привыкла существовать. Я говорил уже, что постепенно проникся восхищением к леди Акфильд, и это был один из тех случаев, которые укрепляли мое мнение о ней. Она стала свидетельницей того, как ее сына поставили в глупое положение, она видела, как им пренебрегла его собственная жена, она прекрасно чувствовала повисшую в воздухе опасность, исходящую от предложения Саймона, но ни за что на свете она не показала бы этого окружающим. Она бы скорее дала отрезать себе язык, чем допустила, чтобы у кого-то создалось впечатление, будто она хоть что-нибудь имеет против того, чтобы Эдит ехала домой в темноте наедине с Саймоном. И все-таки она не задумываясь отдала бы тысячу фунтов, чтобы Саймон навсегда исчез с ее глаз. Если бы только Эдит обладала выдержкой своей свекрови, никакого скандала бы не было, ни тогда, ни позже.

Вернувшись в ужасный «гостиный зал», леди Акфильд сделала мне знак, чтобы я сел рядом с ней. Если ей и было неспокойно, она не выдала этого и взмахом ресниц.

– Вы должны позволить мне поздравить вас с удачным выбором.

– Так вы рады за меня?

– Как ваш друг, я очень рада, но как хозяйка дома, я возмущена.

Я улыбнулся: это была правда. Она простит мне неудобства, которые доставит ей мое семейное положение, но только из-за «правильности» происходящего.

– Когда вы поженитесь?

Я объяснил, что, хотя у меня есть все причины надеяться на успех, все еще не совсем решено. По моим представлениям – через пять-шесть месяцев.

– А дети? Вы думали об этом? Я – старая женщина, поэтому могу спрашивать.

Я пожал плечами:

– Не знаю даже. Мы оба хотим детей, но я не могу не осознавать, что сроки все-таки устанавливает жена, не правда ли? В конце концов, на мою долю достается далеко не самое сложное.

Леди Акфильд рассмеялась:

– Это верно. Но не ждите слишком долго. Я очень надеюсь, что Чарльз и Эдит не станут ждать.

Говоря эти слова, она смотрела мне в глаза, потому что, естественно, оба мы прекрасно знали, что они уже ждут слишком долго. Если бы Эдит сейчас суетилась вокруг золотоволосой головки в детской или даже если бы она сейчас просто носила ребенка, всего этого кошмара не произошло бы.

– Я вполне согласен, – сказал я.

Глава тринадцатая

Я подумывал, когда Саймон предложил проводить Эдит, не будет ли его план нарушен, когда окажется, что он должен взять в свою машину других пассажиров, но когда мы с Аделой вышли на улицу, я увидел, что этого не случится: все заднее сиденье его машины было занято парой стульев и грудой садового инструмента. Я почувствовал, что леди Акфильд рядом со мной думает о том же. Подозреваю, она собиралась присоединиться к невестке в потрепанной «кортине», но, если это и было так, этому не суждено было случиться. Я предложил ей и лорду Акфильду сесть с нами в «мини» Аделы, и, бросив взгляд на Эрика, они приняли приглашение. Мы с леди Акфильд втиснулись на заднее сиденье, оставив лорду Акфильду переднее. Эрик нетерпеливо махал им рукой, но, сохраняя безукоризненную невозмутимость, леди Акфильд как будто не замечала этого. Мы тронулись, оставив Боба и Аннет на сомнительную милость Эрика, который будет неистово крутить руль, красный от злости.

– Надеюсь, его не остановят, – сказал лорд Акфильд.

Леди Акфильд слегка надула губы.

– Ну… – произнесла она.

Мы ехали какое-то время молча, размышляя, как я понимаю, о Саймоне и Эдит. Их машины нигде не было видно.

Леди Акфильд снова заговорила:

– Ну не правда ли – это место слишком экстраординарное? Как вы думаете, кто туда ходит?

– Разве не эти, как их там, яппи? – Лорд Акфильд произнес это слово в кавычках, ему было очень приятно, что он так хорошо разбирается в современной жизни.

– Ну, не может быть, что бы только яппи. Разве их достаточно здесь? Поблизости их не может быть много. И американцев тоже, я так думаю. Такая жалость.

– Не знаю, – сказала Адела. – Я предпочитаю, чтобы старинные дома превращали в отели, а не в резиденции местных советов, или же просто сносили.

– Наверное, – с сомнением кивнула леди Акфильд.

По правде говоря, она предпочла бы, чтобы их населяли те же богатые люди с хорошими манерами, которые жили в них сто лет назад. Даже те, кого, как де Марнеев, она не любила. Она не видела ничего хорошего в переменах, принесенных двадцатым столетием. Время затуманило ее память, и так же как пожилые люди помнят из детства только солнечные дни, так и она не могла вспомнить ничего грубого или вульгарного из Англии времен ее детства. Я находил ее взгляды интересными. Даже если ее образ прошлого и не был решительно неточным или диковинным, все-таки убеждения леди Акфильд были редкостью в последние годы двадцатого века. У нее была эта абсолютная вера в трезвость ума людей ее племени, которая редко у кого сохранилась после 1914 года. Я не сомневаюсь, что до этого подобное убеждение было довольно распространено, отчего общество времени короля Эдуарда являлось такой философски умиротворенной территорией. Для аристократа.

* * *

Саймон нарочито долго и сосредоточенно искал ключи, так что все остальные машины Бротонов уже тронулись к тому времени, как он завел мотор. Он повернулся к Эдит. Она куталась в пальто, придерживая его руками и прислонясь к стеклу. Они были двумя игроками с одинаковыми картами на руках, и теперь наконец-то они остались один на один со своим страстным намерением. Что-то в том, как Эдит была груба с Чарльзом, в дерзости, с какой Саймон предложил ее подвезти, подало знак им обоим, что веселье вот-вот начнется. Глядя на плутоватую ухмылку Саймона, на озорные морщинки в углах его губ, где начинала пробиваться щетина, Эдит чувствовала, как дрожь сексуального волнения охватывает все ее тело. Ее поразила откровенность ее вожделения. Ей случалось быть с мужчинами, которые привлекали ее, она помнила, как ей нравилось заниматься любовью с Джорджем, было и такое время, – правда в основном до замужества, – когда она с удовольствием представляла себе, как останется наедине с Чарльзом, но она остро чувствовала, что сейчас было нечто совсем другое. Глядя в синие глаза Саймона, она понимала, что просто и абсолютно хотела прижаться к нему голой кожей. Ей хотелось чувствовать его крепкое обнаженное тело рядом с ней, в ней. Ей стало жарко и слегка неуютно. Ужасающий, будоражащий трепет от того, что ее принципы покидают ее, кругами по воде расходился в районе ее живота.

– Не пора ли нам? – спросила она.

Саймон внимательно наблюдал за ней. Светлые волосы падали ей на лоб, закрывая серо-голубые глаза, и она отбросила их назад слегка раздраженным жестом. Ее губы не сомкнулись, когда она закончила фразу, но остались влажными и приоткрытыми, и в темноте можно было разглядеть, как поблескивали ее зубы. Он тоже был возбужден, но несколько иначе, чем она. Ему доводилось в свое время заниматься любовью с очень и очень многими красивыми женщинами, и его возбуждала вовсе не мысль о грядущих сексуальных удовольствиях. Его волновало определенное и подтвержденное знание, что ее к нему тянет.

Он очень остро ощущал, насколько он красив. Более того, он уважал это свое качество, наслаждался им, так как справедливо чувствовал, что оно лежало в основе его власти. Именно эта простая истина была эпицентром его вечного флирта. От каждого, друга или врага, мужчины или женщины, ему нужно было добиться какой-нибудь реакции на его собственную физическую притягательность. Только тогда, в теплом свете восхищения этих чужаков, он мог расслабиться и наслаждаться жизнью. И чем рискованнее была ситуация, тем более ему было необходимо быть желанными, причем именно физически. Он непрестанно разбрасывал вокруг себя жаркие взгляды, загадочно улыбался, подмигивал незнакомцам – единственно для того, чтобы поддержать в себе уверенность, что он управляет ситуацией. Что и говорить – естественно, он оставлял за собой бесконечный шлейф раненых, которые неделями или даже месяцами отвечали на совершенно недвусмысленные знаки сексуального и романтического интереса, и вдруг, оказавшись в плену, обнаруживали, что ему их любовь была нужна не более, чем если бы они были деревьями в саду.

Он не тревожился по поводу этого постоянного поиска подтверждений. Он просто был убежден, что его взгляд способен разбить любые преграды, – даже если ему и приходило смутное ощущение, что уравновешенные люди так себя не ведут. В каком-то смысле полное отсутствие веры в другие свои качества означало, что его тщеславие было плотно переплетено со своего рода стеснительностью. Он не испытывал особого уважения к собственному интеллекту и, несмотря на всю свою браваду, знал, что в общении бывает неуклюж и нелеп. Принимая во внимание все эти причины, его буржуазные амбиции вкупе с жаждой возжигать желание должны были неизбежно привести его к Эдит. Ирония заключалась в том, что она видела в нем способ сбежать из жизни Бротон-Холла, а он, наоборот, видел в ней возможность туда проникнуть. Но на этом этапе все эти соображения пока оставались для них тайной. В двух словах можно сказать, что они были заворожены друг другом.

Вожделение – состояние, известное в народе под названием «влюбленность», – это своего рода сумасшествие. Это искажение реальности, настолько значительное, что оно должно по идее давать большинству из нас возможность понимать и другие формы умственного расстройства, проникаться сочувствием к таким же страдальцам, как и мы. И все же, как все мы знаем, это сумасшествие, каким бы бурным оно ни было, редко (если вообще такое бывает) длится долго. И еще, вопреки устоявшемуся мнению о предмете, вожделение обычно не уступает со временем места «более глубокой и наполненной новым смыслом любви». Существуют, конечно, исключения. Некоторые супруги «влюбляются» навсегда. Но, как правило, если они действительно хорошо подходят друг другу, влюбленность уступает место теплой взаимной дружбе, обогащенной физическим влечением. Если же они плохо сочетаются, то на ее место приходит скука, а если их угораздило пожениться за этот промежуток времени – тоскливая, тихая ненависть. Но парадоксально: пускай мы теряем разум и страдаем, пока пламя страсти снедает нас, однако очень немногие радуются, когда оно начинает затухать. Как часто мы, встречая позже предмет страдания, прожегший в нашей жизни шрам длиною в месяцы или даже годы, чей голос в телефонной трубке мог заставить трепетать с ног до головы, малейшее изменение выражения лица отзывалось в нас оглушительным колокольным звоном желания, – теперь тщетно роемся в своем внутреннем «я», пытаясь отыскать хоть толику притяжения к сидящему перед нами человеку. Как часто, пролив горючие слезы над разбитой любовью, бываем мы разочарованы, встретив вновь предмет былого обожания и обнаружив, что его власть над нами исчезла без следа. Как часто мы сопротивляемся несущему свободу осознанию, что человек, вообще-то, уже начал нас раздражать, ведь это кажется самым подлым предательством собственной мечты. Нет, пусть для многих людей период влюбленности был самым несчастным в их жизни, тем не менее именно этого состояния превыше всего жаждет человеческое существо.

Не то чтобы Эдит рассматривала Саймона как существенную часть своей будущей жизни, как бы околдована она ни была. Но она давно забыла, как раздражало ее поначалу его кокетливое многословие, и теперь обожала слушать россказни о его злоключениях, его надеждах, его мечтах – да и о чем угодно, потому что ей нравилось смотреть, как двигаются его губы, и потом – он не только чудесно выглядел, благодаря ему ей было так тепло на душе, она чувствовала себя желанной. Ей нравилось физически быть рядом с ним, чтобы он задевал ее рукав, чтобы его рука случайно касалась ее руки, но ни о чем большем она не думала. Или, по крайней мере, до этого момента. К несчастью для нее, он вошел в ее жизнь в тот момент, когда ее терзала невыносимая ennui[35]. До свадьбы, зевая в телефонную трубку на работе, она мечтала о том, какое разнообразие принесет ей новая жизнь – но она и подумать не могла, что спустя несколько месяцев и новая жизнь покажется ей монотонной. Так что ей было скучно, а так как она ожидала, что исполнение ее социальных притязаний обеспечит ей постоянный источник новых переживаний, скука казалась ей страшнее, чем была на самом деле.

Медленно, но неумолимо она позволила выветриться остаткам своей привязанности к Чарльзу, из-за его неспособности заинтересовать ее. Хотя где-то в глубине души она и подозревала, что этого делать не стоило. Если бы, как ее свекровь в свое время, она с самого начала взглянула правде в глаза и разобралась со своим отношением к ограниченности мужа, тогда между ними могла бы возникнуть и нежность. Если бы она перестала ждать от него, что он будет ее развлекать, она смогла бы ждать от него того, что он мог ей дать в полной мере – верность, преданность, надежность, даже любовь, пусть и в его неизобретательной манере. Но так же как она так и не призналась себе честно, что вышла замуж за нелюбимого человека ради его положения, так и сейчас не могла принять своей ответственности за то, что живет с человеком скучнее и глупее нее. Эдит казалось, это Чарльз виноват в том, что ее жизнь так однообразна, это Чарльз виноват в том, что у них нет множества интересных знакомых в Лондоне, это Чарльз виноват в том, что время, проводимое вместе с ним, тяготило ее больше, чем часы одиночества. И вдобавок ко всему она постепенно ступила на опасный путь, доступный только для публичных людей, – она вошла в образ счастливой и любезной супруги перед восхищенной толпой, что должно было еще больше подчеркивать тоскливое однообразие ее домашней жизни. Ее так любили жители ее деревень, благотворительные общества, даже прислуга в усадьбе, что она начала думать, что та счастливая и изысканная женщина, что отражалась в их глазах, и есть истинная Эдит, и вне сомнения, Чарльз виноват, что не реагирует на нее так, как ее восхищенные провинциальные обожатели.

Не то чтобы она любила опасность. Предложение Саймона подвезти ее она приняла во многом назло свекрови. И более всего она сама была удивлена тому, как сильно ее потянуло к нему физически, теперь, когда они впервые оказались наедине, в темноте. Но что еще больше застало ее врасплох, так это пенное ощущение душевного подъема и пьянящий аромат неизведанных возможностей. Понимание осенило ее, как яркая вспышка – именно этого ей не хватало всю ее замужнюю жизнь. Долгие месяцы все в этой жизни было расписано, все решения уже приняты, и теперь с этим надо как-то жить. И все-таки – вот она сидит в этой машине, смотрит, как вельвет обтягивает мускулистое бедро Саймона, и предается восхитительному ощущению, что между «сейчас» и смертным часом остались еще незапланированные возможности.

* * *

Когда мы добрались до Бротона, Акфильды пригласили нас всех выпить по стаканчику. Думаю, они предпочли бы, чтобы мы все разъехались по домам, но мы согласились, отчасти из вежливости, но отчасти и из дьявольского ощущения, что не все еще закончилось. Нам (или по крайней мере мне) было все еще любопытно, действительно ли Чарльз отправился спать, и как скоро Саймон и Эдит доберутся домой, и как поведет себя леди Акфильд, – самые разные аспекты происходящего, которые еще оставались неизвестными.

Чарльз сидел в гостиной. Он едва прикоснулся к виски, стоявшему на столике рядом с ним, – подозреваю, все это время он просидел, уставившись в пространство, пока не услышал наши шаги. В любом случае, казалось, он очень озадачен женским журналом, который схватил, когда мы вошли. Он принес виски отцу и мне и воды Аделе (ее традиционный, пусть и лишенный блеска вечерний напиток), и мы сели. Прошло немного времени, и мы услышали, что по лестнице поднимается Эрик (его ни с кем не спутаешь), а значит, по крайней мере «рэндж-ровер» вернулся. Они вчетвером вошли в гостиную.

– Где Эдит? – радостно спросил Эрик, довольный, естественно, что она еще не вернулась, и значит, он выиграл у нее пару очков.

– Надеюсь, у них не сломалась машина, – твердо сказала Адела.

– О боже, она в таком плохом состоянии? – спросила леди Акфильд.

Повинуясь безмолвным инструкциям Аделы, я кивнул:

– У Саймона жуткая развалюха. Удивительно, что она вообще на ходу.

Леди Акфильд мгновенно поняла, что это – спасательный плот, который можно втащить на палубу на случай будущей необходимости. Но нельзя сказать, что бы она была благодарна. Ведь чтобы испытать благодарность, надо сначала признаться себе, что что-то идет не так. Но она держалась с заметной теплотой, когда присела на диван к Аделе и начала расспрашивать ее о тетке.

Эрик попробовал еще раз.

– Они целую вечность ждали, пока хотя бы машину завели, – сказал он. – Мы уже выехали из ворот, когда я услышал шум мотора.

Но инициатива уже ускользала от него. Чем позже прибудет заблудившаяся пара, тем больше семья сможет прикрываться страхом, что у них что-то сломалось или они попали в аварию. Все остальные возможные причины опоздания таким образом безболезненно устраняются.

Разговор принял более общее направление, присутствующие расселись в кресла и на диваны по всей комнате, и тогда Чарльз подошел ко мне и предложил зайти к нему в кабинет. Уже не помню, под каким предлогом – какая-то книга или картина, которую он якобы давно хотел мне показать, – но мы оба понимали, что он просто хочет поговорить со мной один на один. Я кивнул и вышел вслед за ним, с тревогой отмечая насмешливую улыбку Чейза. Мы пошли налево по коридору. Не могу сказать, чтобы я ждал этой беседы с нетерпением, потому что начал чувствовать себя ответственным за катастрофу, которая (в чем я только начал себе признаваться) могла ожидать нас.

Кабинет Чарльза, с табличкой на двери «Посторонним вход воспрещен», которую с таким удовольствием игнорируешь, проходя внутрь, располагался в небольшой угловой комнатке в отдалении от общей гостиной и столовой. Это было продолжение библиотеки, на основном этаже, и комната могла похвастаться красивыми карнизами и дверными косяками, а при свете дня – замечательным видом на парк из двух высоких окон. Двойные двери могли бы объединять ее с соседней комнатой, если их открыть, но так как посещение библиотеки было включено в экскурсию для посетителей, скорее всего, их не открывали никогда. Изящный камин из розоватого мрамора, стены, обитые малиновым дамастом от боковых панелей до потолка, высокие застекленные книжные шкафы, казалось, сделанные специально для этой комнаты. Портрет какой-то прапрабабки в костюме для бала-маскарада висел над камином, множество приглашений, фотографий, записок и открыток были заткнуты за нижний край рамы и усеивали каминную полку – обычный бумажный хаос, каким высшие классы демонстрируют, сколь непринужденно они чувствуют себя в этом изящном интерьере.

– Здесь очень мило, – сказал я. – А где комната Эдит? Рядом?

Чарльз покачал головой.

– Наверху, – пробормотал он. – Рядом с нашей спальней.

Он молча воззрился на меня, и, чтобы не отвечать на его исполненный боли взгляд, я принялся читать названия на корешках. На глаза попалось «Сможешь ли ты ее простить?» Троллопа, и я внутренне улыбнулся, хотя это и было нехорошо по отношению к Чарльзу. «Он знал, что прав» того же автора отрезвило меня. Не думаю, чтобы я тогда понимал, в какой степени Чарльз действительно способен на ревность, – я не знал доподлинно, насколько он способен на душевные переживания. Один только факт, что кто-то не слишком умен, еще ничего не значит. Люди могут быль глупыми, но с очень тонкой душевной организацией, так же как человек большого ума может быть не способен на глубокие чувства.

– Что ты думаешь? – услышал я, и в первое мгновение мне показалось, что он спрашивает моего мнения о какой-нибудь книге, но, увидев выражение лица Чарльза, я тут же отбросил это предположение. Но на всякий случай ответил вопросом на вопрос:

– Что ты имеешь в виду?

– Что они там делают?

Он держался просто и прямо, и я понял, что нам предстоит «поговорить как мужчина с мужчиной». Перспектива повергла меня в трепет. Кроме всего прочего, я твердо верю, что самое главное правило гармонии в семейной жизни – чем меньше сказано, тем проще поправить, – и между прочем, собственный брак только подкрепил это убеждение.

– Ну, Чарльз, перестань! – оптимистично сказал я. Имея в виду, что ничего такого особенного они «там делать» не могут. Не могу сказать, насколько честен я был, выбирая такой курс. Может показаться наивным, но (хотя оглядываясь сейчас на то время, я ясно вижу, что Эдит и Саймона потянуло друг к другу со второго дня знакомства) я не думаю, чтобы их взаимное притяжение всерьез вторгалось в мое сознание до этого вечера.

– Это ты перестань, – сказал Чарльз с несвойственной ему резкостью.

– Послушай, – я говорил очень примирительно, – если ты спрашиваешь, знаю ли я что-нибудь об этом, то я не знаю. Если ты спрашиваешь, думаю ли я что-нибудь об этом – ответ тоже будет отрицательным. Или почти ничего. Я думаю, они нравятся друг другу, и все. Разве это настолько ужасно? Разве тебе не хотелось приударить за кем-нибудь с тех пор, как ты женился?

– Нет, – сказал Чарльз, падая в кресло в стиле чиппендей и опираясь локтями об очаровательный и неприбранный письменный стол.

Он уронил голову на руки и принялся с силой ерошить пальцами волосы. Он был бы великолепной моделью для статуи, символизирующей отчаяние. Я чувствовал, что совершил промах, решив, будто пустое жизнерадостное подбадривание может помочь делу, и все-таки мне не хотелось первым ступать на путь к новому уровню близости – такой шаг Чарльз (а я ведь, в конце концов, даже тогда еще не очень хорошо знал его) мог бы рассматривать как дерзость. Мне было искренне жаль парня и хотелось найти способ не усугубить, но облегчить его бремя. Мои отстраненные размышления были прерваны вздохом со стола.

– Она меня не любит, понимаешь?

Он сказал это стопке бумаги, лежавшей у его лица, но так как замечание было, по всей видимости, обращено ко мне, я попытался подобрать подходящий способ ответа. Конечно, вдвойне усложняло мою задачу то, что слова Чарльза, пусть и резкие, были по сути правдой. У меня не было сомнений, что в тот момент Эдит его действительно не любила. Она не хотела его (о чем к тому времени я, естественно, только начинал догадываться), ей было скучно в его обществе, она не разделяла его интересов, ей не нравилось большинство его друзей. Не думаю, чтобы она испытывала к нему неприязнь, но вряд ли я мог сообщить это Чарльзу в ответ на крик его души. Я молчал, что, кажется, само по себе подразумевает согласие, и Чарльз поднял на меня глаза. Я не смогу объяснить, до какой степени тронуло меня невыразимое страдание на этом простом, англосаксонском лице из графского замка. Его опухшие глаза покраснели от слез, уже начинавших сбегать вдоль его крупного костистого носа. Его волосы, обычно гладко причесанные, как у героя рекламного плаката тридцатых годов, были всклокочены и торчали в разные стороны, словно растрепанные перья. Красивый человек может выражать скорбь благообразно, но, по моему опыту, если скорбь идет человеку, это подозрительно. Настоящее горе безобразно, оно калечит, оставляя глубокие шрамы в душе. Я краснею, вспоминая, как удивился тому, что у Чарльза – милого добряка Чарльза, с его охотой, живыми изгородями и собаками – есть сердце, которое может быть разбито. А оно у него было и раскалывалось на куски прямо у меня на глазах.

Не успел я и слова сказать, в коридоре послышался шум. – Чарльз?

Это была леди Акфильд. Чтобы – даже в момент такого накала страстей – грубо не нарушить правила хорошего тона и не постучать в дверь комнаты, которая не является спальней (это действие в исполнении дворецких в белых перчатках неизменно играет важную роль в телевизионных сериалах), она ухитрялась сражаться с дверной ручкой так долго, как будто легче было попасть в Ноев ковчег. И, предоставив нам столько времени, что мы успели бы и одеться, если бы в том была необходимость, не то что вытереть слезы, она открыла дверь и вошла в комнату.

– А, Чарльз, – она непринужденно улыбнулась сыну, не замечая Падения Рима, ясно запечатленного на его лице, – Эдит вернулась. Они застряли, выбираясь из города. Ничего интересного.

Чарльз кивнул, как в тумане, и побрел в сторону гостиной. Я пошел было за ним, но леди Акфильд, едва коснувшись моей руки, остановила меня.

– Нам тоже, пожалуй, пора, – сказал я. – Где Боб? Я должен поблагодарить его за ужин.

– Он ушел спать, – ответила она. – Ваша чудесная Адела поблагодарила его и от вашего имени.

Мы помолчали. Она стояла у камина, рассеянно перебирая разноцветные картонные карточки, приглашавшие ее ребенка на праздники и утренники. Свет горел только в дальнем конце комнаты – позолоченная настольная лампа, свет которой удлинял тень маркизы, а полумрак жестоко искажал ее лицо. Впервые на моей памяти она выглядела на свой возраст. Чарующий покров хороших манер на мгновение был приподнят, и невооруженному взгляду предстала усталая, встревоженная женщина преклонного возраста.

– Вот такой сыр-бор у нас разгорелся, – сказала она, не поднимая глаз от приглашения на свадьбу, на которой я увидел отметку о согласии, сделанную крупным небрежным почерком Эдит.

– Ну, я не знаю, – ответил я.

Я оказался в очень неловком положении, ведь, в конце концов, в этом доме я присутствовал как друг Эдит. То есть мне приличествовало сохранять верность ей, но в то же время я искренне считал, что она вела себя глупо. Я не был, если хотите, «на ее стороне», но находил неподобающим быть и на какой-то другой.

– А я знаю. – Она замолчала, я поднял на нее глаза в ответ на ее резкий тон. – Все хуже, чем вы думаете. Эрик был у машины, когда они приехали. Он видел, как они целовались.

На мгновение я, как выразился бы один мой приятель кокни, «охренел». Я-то думал, мы ходим вокруг да около легких бестактностей, которые допустила измаявшаяся от скуки Эдит. Предполагал легкий разговор о том, что Эдит «стоит встряхнуться», или о том, что она именно это и сделала. Естественно, я тут же заподозрил, что Эрик не «был у машины», когда они подъехали, а сознательно спрятался где-то поблизости, – не мог же он пропустить такой небом посланный шанс поймать с поличным Эдит, которую к этому моменту откровенно не выносил (и это даже слабо сказано). Но какими бы ни были его мотивы на самом деле, он не соврал о том, что видел. В память о нашем давнем знакомстве я попытался вытащить Эдит из ямы, которую она вырыла своими руками.

– Ах, ну конечно же, она поцеловала его на прощание.

– Она страстно целовала его в губы. Его рука была у нее под блузкой, а ее рука – вне видимости, под приборной панелью.

Леди Акфильд говорила с бесстрастием полицейского, описывающего суду виденное им происшествие. Я остолбенело смотрел на нее. Первым моим порывом было извиниться, что я вообще здесь есть, и броситься бежать. И уж точно я не мог подобрать подходящих слов. Она продолжала:

– Величайшая жалость, что их видел именно Эрик Он совершенно не способен держать хоть что-то при себе, и в любом случае у меня есть подозрение, что он не испытывает к Эдит слишком нежных чувств. Он уже рассказал Кэролайн, а она рассказала мне. Она постарается заставить его помолчать, но полагаю, ей это не удастся.

Больше всего в происходящем меня заинтересовало поведение леди Акфильд. Я привык уже к ее страстным признаниям полушепотом, когда она доверяла мне такие интимные тайны, как заголовки сегодняшних газет или с кем мне предстоит сидеть за столом. Сейчас ей действительно приходилось делиться тайной, но вся ее проникновенность куда-то исчезла. Так разговаривал бы офицер женской добровольной службы с новобранцами.

– Я полагаю, мы можем надеяться, что все это не распространится дальше, но не уверена, что это имеет хоть какое-нибудь значение.

– Вы расскажете Чарльзу?

Она подняла на меня изумленный взгляд:

– Конечно нет. Вы считаете, я сошла с ума? Она снова расслабилась. Шок от того, что ее сочли лишенной житейской мудрости, прошел. – Но он все равно узнает.

– Как? – спросил я, подразумевая, что тоже не собираюсь болтать.

Она грустно улыбнулась:

– Возможно, потому, что ему скажет Эдит. В любом случае, кто-нибудь да расскажет.

К этому мне нечего было добавить, она была, безусловно, права. Эдит в своей скуке созрела и была теперь готова поддаться пагубному желанию «поставить всех на уши», которому так часто потворствуют женатые пары в наши дни – в противоположность своим прабабушкам и прадедушкам, которые всеми силами, любой ценой старались предотвратить такой ход событий. Мое молчание становилось неловким, но я не мог понять, что именно хотела леди Акфильд мне всем этим сказать. Несмотря на всю свою псевдозадушевность, она никогда ни с кем не делилась ничем даже отдаленно личным, не говоря уже о потенциально скандальных известиях. Должно быть, она увидела мое недоумение, потому что ответила, не дожидаясь вопроса:

– Я хочу, что бы вы кое-что для меня сделали.

– Конечно.

– Скажите этому юнцу, чтобы он оставил ее в покое.

– Ну…

Горе тому, кто с готовностью принимает подобные поручения. Какого бы мнения я ни придерживался о характере и моральных устоях Саймона, едва ли я был в том положении, чтобы его поучать.

Леди Акфильд пошла в атаку. К ней отчасти вернулась ее обычная легкость тона и беззаботные интонации, и слова полились рекой.

– Ей скучно. Вот и все. Ей скучно, и ей следует чаще выезжать в Лондон. Она должна чаще видеться с друзьями. Или завести ребенка. Или найти работу. Вот что ей нужно. А этот мальчик… – Она пожала плечами. – Он хорош собой, он обаятелен, но самое главное – он здесь. Такое бывает с людьми, когда они еще только привыкают к новой жизни. Это ничего не значит. Досадно, что Эрик ее увидел. Он почти наверняка расскажет, и будет нелегко проследить, чтобы никто не смог подтвердить эту историю.

Я взглянул на происшедшее ее глазами. Конечно же, все это глупости и ерунда, страшная только потому, что может причинить боль Чарльзу, если он узнает. Да, жаль, что Эрик их видел. Беда именно в этом. Ее прелестный ровный голос отвел угрозу анархии и шторма, который на мгновенье уже почти захватил нас, и вернул наш корабль в тихую гавань.

– Я сделаю все, что смогу, – сказал я.

– Уверена в этом. Да и фильм уже почти окончен. Печально, конечно, что вы уедете… – поспешно добавила она, опомнившись, – но все-таки…

Я кивнул, и она направилась к двери. Работа выполнена. Она сделала все необходимое, чтобы свести разрушения к минимуму, для этого пришлось довериться мне. Но ведь я уже был ее союзником. Могло быть и хуже.

– Леди Акфильд, – начал я. Она остановилась, взявшись за блестящую дверную ручку. – Не ругайте Эдит слишком жестоко.

– Ну что вы, – она рассмеялась. – Может быть, в это трудно поверить, но я и сама, знаете ли, когда-то была молодой.

И она ушла, не оставив ни тени сомнения, что она ненавидит свою невестку так яростно, как ненавидела бы любую женщину, которая довела до слез ее единственного сына.

Глава четырнадцатая

– Что там такое произошло? – спросила Адела, когда мы отъехали от дома.

– Ты о чем?

– Ну, сначала вы двое смываетесь, и у всех крайне обеспокоенный вид. Потом исчезает Эрик Короткое затишье, и вдруг начинается настоящий фарс, люди вбегают и выбегают с безумными лицами. А я все это время сижу с лордом Акфильдом, который пытается мне объяснить что-то про разведение речной форели. Что случилось? Я уже думала, мне придется позвонить и остаться здесь ночевать.

Естественно, я ей все рассказал, и какое-то время мы ехали молча. Адела прервала молчание:

– А что ты вообще можешь сказать Саймону? «Руки прочь от этой леди»? Разве он не даст тебе в глаз?

– Это вряд ли. На вид он не из таких.

– И?

Мне нечего было ей ответить, потому что я не мог себе представить, как играть эту на редкость постыдную сцену. И по какому праву я вообще могу встревать в эту историю?

Адела дала мне мотив:

– Мне кажется, тебе придется постараться для бедняжки Эдит. Досадно будет, если она пустит коту под хвост то, чего так отчаянно добивалась. И все из-за такого ничтожества.

Мы приехали домой и застали Саймона на кухне, он задумчиво покачивал в руке стакан вина. Его общий вид, да и само то, что он не отправился спать, предполагали желание излить душу в откровенном разговоре, хотя он и не догадывался, что я уже знаю все, что он мог бы мне излить. Это был тревожный знак. Мы с Беллой успели вычислить, что Саймон любил поговорить о своих романах, несмотря на почти непрерывные, и с большой любовью, упоминания детей и жены, тоскующей дома. Я не понимал тогда еще, что сопутствующая слава доставляла ему не меньше удовольствия, чем сам поступок, а это очень опасная характеристика для женатого любовника замужней женщины. Адела направилась прямиком в комнату, а я с тяжелым сердцем взял предложенный Саймоном стакан. Пару минут мы просидели молча. Наконец он не мог больше сдерживать нетерпение.

– Хороший выдался вечерок? – спросил он.

Я кивнул, не очень искренне.

– Ничего себе. Ужин, по-моему, прошел омерзительно. Бедолага Боб. Он заметно побледнел, увидев счет.

Снова молчание. Мы оба не очень понимали, как подойти к предмету, который так сильно занимал нас обоих. На этот раз я попробовал запустить диалог:

– Ты не зашел попрощаться.

Саймон покачал головой:

– Получилось немного неловко с этим ее свояком, когда мы вернулись. Я подумал, что лучше слинять.

Ах вот как. Неудивительно, что Саймон хочет поговорить. Эрик не стал скрывать от них свое присутствие. А значит, статистически шансы, что он сохранит все в секрете, сводятся к нулю. Эрик устроил сцену. Это, по моему опыту, обычно отучается, если человек хочет устроить сцену.

– Я слышал об этом, – сказал я.

Саймон поднял на меня взгляд:

– Да? От кого? Не от Эдит?

Я покачал головой:

– От матери Чарльза.

Я заметил, что ему было нелегко это проглотить – что вполне объяснимо, – но одновременно с краской стыда за то, что его раскрыли, постепенно заливающей лицо Саймона, на этом лице появилась несмелая улыбка, которая сказала мне, что он испытывает некое зловещее удовольствие от того, что стал центральной фигурой в том, что, как я вскоре выяснил, он воспринимал как романтическую драму. У меня еще больше упало сердце, когда я осознал, что извращенное актерское удовольствие от трагедии очень скоро научит Саймона наслаждаться дурной славой. – Чарльз знает?

– Не знал, когда я уезжал. А должен? Там есть о чем ему знать?

Саймона так легко не поймаешь. Он тихо рассмеялся и пожал плечами, наливая себе еще глоток. Я принял максимально родительский вид:

– Саймон, не устраивай здесь бардака.

Но он опять только улыбнулся и подмигнул с приводящей в бешенство уверенностью в своей сексуальной привлекательности человека, которому никогда не отказывают и который считает, что законы морали изобретены для простых смертных. Кажется, единственное, что мне оставалось, это обратиться к лучшей стороне его «я».

– Эдит – моя старая подруга.

– Я знаю.

– Не хочу видеть, как ее делают несчастной.

– Это сейчас она несчастна.

Доля правды в этом была, но значительно меньшая, чем догадывались он или Эдит.

– Она еще и в половину не настолько несчастна, насколько будет, если ты начнешь устраивать дурацкие скандальчики только потому, что она подвернулась под руку, а тебе скучно.

Он снова улыбнулся и пожал плечами. Естественно, я ничего этим не добился, ведь мало что могло доставить Саймону большее удовольствие, чем когда его просят отвратить ослепительные лучи своего гибельного очарования от беззащитной жертвы. И вот я стою перед ним и умоляю Всемогущего Властелина пощадить несчастную девицу. Он был в восторге. Я попробовал еще один, несколько нечестный способ:

– А как же твоя жена?

– А при чем здесь она?

– Она не огорчится?

Это, к моему удовольствию, все-таки заставило его почувствовать смутную тревогу – или по крайней мере раздражение.

– А кто ей скажет? Ты не скажешь.

Это была правда, и какое-то время я думал, не делаю ли я из мухи слона, и тут я услышал стук по стеклу за моей спиной. Я оглянулся и к великому своему изумлению увидел, как Эдит (шарф из «Гермес» легко окутывал ее голову), стучится в окно, как Кэти Эрншоу, умоляя впустить ее в дом в эту бурную ночь. Но Хитклифф из Саймона был никакой, поэтому я, а не он, вскочил и отпер заднюю дверь.

– Черт возьми, что ты здесь делаешь? – спросил я, но она протиснулась мимо меня и подошла к плите погреть руки.

– Только ты еще меня не отчитывай. На сегодня мне уже хватит, уверяю тебя.

– Чарльз знает?

– А как же. Эрик ему сказал.

– А он знает, что ты здесь? И почему, бога ради, ты здесь? Ты хочешь совсем все испортить?

Все это время Саймон не двигался и не произнес ни слова. А сейчас, крайне демонстративно, он встал со стула, поставил стакан, подошел к Эдит и медленно, для меня – чтобы я полюбовался, я так понимаю, – заключил ее в свои объятия, наклонился и поцеловал ее в губы медленным, влажным, жаждущим движением современной кинозвезды при поцелуе на крупном плане.

Со стороны казалось, что он пытается съесть ее язык. Какое-то время я следил, как двигаются их головы, а за ними, как призраков в палатке Ричарда III, я увидел Чарльза, его мать и несчастную миссис Лэвери, чьи мечты сгорали дотла на кухне деревенского домика в Суссексе, прямо на моих глазах. А за ними – более расплывчатые фигуры Камноров, старой леди Тенби и ее дочерей, и всех остальных, кто будет в восторге от сплетни и втайне (или не таясь) порадуется катастрофе, которую осуществляют сейчас эти два дурака.

– Ну? – спросила Адела, которой я обещал отрапортовать перед тем, как улечься спать. Она повернулась в кровати, моргая, чтобы сосредоточиться.

– Безнадежно.

– И слушать не стал?

– Боюсь, он получает от этого колоссальное удовольствие. Во всяком случае, не так уж много я успел сказать. Я только начал, когда появилась Эдит. Она сейчас внизу.

Секунду Адела молчала.

– А, – сказала она. А потом: – Значит, безнадежно. Бедный Чарльз.

Снова легла на подушку и поплотнее закуталась в одеяло.

Вскоре после этого я сделал предложение и получил согласие. Для меня это был довольно напряженный период, должен признаться, потому что меня представляли на суд бесконечной череде исполненных неодобрения родственников моей нареченной, большинство из которых были всерьез огорчены тем, что будущее их любимой Аделы зависит от чьей-то сценической карьеры.

– Ну, что я могу сказать. Удачи с артистическим темпераментом, – получила она совет от одной особенно неприятной тетушки.

Через пару месяцев развлечений в подобном духе мне уже отчаянно хотелось прекратить ожидание. Мы решили пожениться в апреле, и, так как погода в этом месяце славится своей непредсказуемостью, устроить церемонию в Лондоне. Как заметила Адела: «Деревенская свадьба может стать очень грязным делом».

Это было «Событие в Светской Жизни», хотя со свадьбой Бротонов оно, конечно, не могло сравниться; и все-таки каждый, кому случалось играть центральную роль в многолюдной свадьбе, не говоря уже о лондонской церемонии со всеми ее атрибутами, поймет, что у меня толком не было времени, чтобы беспокоиться об Эдит и ее menage[36] все эти несколько месяцев. Я пригласил Акфильдов и Бротонов, и, к великой радости моей тещи, они приняли приглашение. Это меня успокоило в вихре подготовки к бракосочетанию – я счел это знаком, что беда прошла стороной и безумие того августовского вечера позабыто. А затем, недели за две до самой свадьбы, мне позвонила Эдит.

– Ты пригласил Саймона? – спросила она. Я понял так, что она опасается, что может получиться неловкая ситуация, и успокоил ее.

– Нет, не пригласил. Все будет в порядке. – Я мягко рассмеялся, в надежде, что тот отвратительный вечер скоро можно будет превратить в нашу приватную шутку.

– А не мог бы?

Улыбка сползла с моего лица, последняя спасительная соломинка хрустнула и сломалась в руке.

– Нет, не мог бы, – коротко ответил я.

– Почему?

– Сама прекрасно знаешь, почему. С той стороны последовала пауза.

– Не мог бы ты оказать мне одну услугу? – Я не ответил, потому что боялся это услышать. Но она меня не пощадила. – Не мог бы ты одолжить нам свою квартиру, пока тебя не будет?

– Нет.

Голос Эдит был холодным и четким.

– Нет. Ну, извини тогда, что побеспокоила.

– Эдит, дорогая, – перебил я. Вот что-нибудь такое обязательно случается, если по уши захвачен чем-нибудь важным. Именно накануне решающего экзамена родители вашего друга обязательно решат умереть или отправиться в тюрьму. – Естественно, я не могу позволить тебе встречаться с Саймоном в моей квартире. Как я могу так поступить с Чарльзом? Да и с несчастной женой Саймона тоже. Приди в себя. Дорогая, пожалуйста. Умоляю.

Но мне не суждено было ее убедить. Проговорив какие-то формальности, она пропала, связь оборвалась.

Я рассказал Аделе, она не удивилась:

– Он думает, она может помочь ему пробиться. Открыть перед ним двери. Он хочет залезть на самый верх.

– Не знаю, насколько все это его интересует.

– Интересует. Этот хочет сидеть за главным столом. Вот увидишь.

– Уж не знаю, много ли старушка Эдит может ему обеспечить.

Адела улыбнулась, как мне показалось – немного холодно:

– Ничего она не может. Ей еще повезет, если к концу этой заварушки ей удастся достать столик хотя бы в Сент-Джеймс-клубе. Дурочка.

Именно Адела пихнула меня, чтобы я посмотрел на дверь, когда, пока мы стояли, приветствуя у входа поток гостей, лакей объявил звенящим голосом:

– Маркиз и маркиза Акфильдские и граф Бротон, – смакуя каждое слово, как вкусные конфеты.

Все трое вошли.

– А где Эдит? – спросил я.

Чарльз слегка пожал плечами, пропуская вопрос мимо ушей. Честно говоря, я был немало тронут, что Акфильды потрудились прийти. Как правило, такие люди хорошо дружат на своих условиях, но не любят делать что-то на ваших. Не думаю, чтобы лорд Акфильд догадывался, почему его заставили надеть костюм и пожертвовать чудесным деньком, вместо того чтобы оставить смотреть гонки по телевизору, но леди Акфильд, я верю, к тому времени уже симпатизировала мне и все еще хотела заручиться поддержкой единственного друга Эдит из ее жизни до замужества, который перешел в ее новую жизнь. Их провели дальше, на прием, а мы вернулись к бесконечной череде старых нянь и родственников из отдаленных графств.

На собственной свадьбе с кем-нибудь нормально поговорить невозможно – и уж тем более на роскошной великосветской свадьбе, где приглашенные не должны опускаться до чего-то банально-мещанского и разумного, как, например, сесть за стол и поесть. Жениха и невесту передают по кругу, как поднос с канапе, на пару слов здесь и там, чтобы каждый мог почувствовать, что не зря трясся всю ночь в поезде из Шотландии или прилетел из Парижа или Нью-Йорка. Все-таки Чарльз сумел на мгновение меня задержать.

– Давайте пообедаем вместе, когда вы вернетесь? – предложил он.

Я кивнул и улыбнулся, но предпочел не вдаваться в подробности, так как начало одного брака представляется мне не слишком удачным моментом для тяжких размышлений о возможном конце другого. Должен признать, мне льстило, что к этому времени Чарльз явно считал меня и своим другом тоже, а не только другом Эдит. А кроме того, это меня реабилитировало, ибо я определенно был бы теперь на стороне Чарльза, если бы пришлось выбирать. Конечно, я прекрасно понимал, что не был одним из его близких приятелей, но у меня было преимущество – со мной можно было говорить о его жене, – я общался с ней достаточно долго, а большая часть его друзей не подходила на эту роль, так как познакомились они только на помолвке.

Мы с Аделой провели чудесные две недели в Венеции, а вернувшись, обнаружили, что квартира завалена свадебными подарками из магазина «Питер Джонс» и «Дженерал Трейдинг Компани»; вместе с ними лежало письмо от Чарльза, он предлагал мне встретиться в следующий четверг в его клубе. Я принял приглашение. Клубом Чарльза мог оказаться только «Уайтс», и соответственно, я оказался у знакомых дверей в назначенный день в час пополудни.

Мне кажется, большинство согласится со мной, что из трех великосветских клубов, чьи очаровательные фасады восемнадцатого века возвышаются на Сент-Джеймс-сквер, «Уайтс» – самый неприступный. Здесь очень мало лощеных arrivistes[37] из Сити, даже среди самых новых его членов – может быть, потому, что осталось еще достаточно gratin[38], чтобы обеспечить ему аудиторию, а может быть, потому, что воздух здесь слишком разряжен, чтобы им могли дышать простые смертные, и через один-два визита эти выскочки решают поискать место чуть менее помпезное. И несмотря на это, я всегда с большим удовольствием приходил в «Уайтс». Я бы не желал стать его членом, как не вызвался бы спонсировать команду поло, но одна из добродетелей высших слоев английского общества (было бы справедливо отдать им должное, так как я очень подробно описываю их пороки) заключается в том, что если собрать их представителей в привычной, близкой им по духу обстановке, они – очень непринужденный и приятный народ. Они все знают друг друга с первого вздоха, и когда рядом нет никого, кто мог бы их за это упрекнуть, они наслаждаются привычностью этой большой семьи. В самом лучшем виде, среди своих, в «безопасном доме» они вежливы и не пугливы, чудесное сочетание.

Я назвался и спросил Чарльза в будочке красного дерева в холле, но «его светлость» еще не появлялся, и мне предложили присесть и подождать его. Здесь чужому человеку не кивнут безразлично, что он может проходить в святая святых. Но едва я успел прочитать последнюю сводку, полученную по телетайпу (увы, где теперь это все), как Чарльз хлопнул меня по плечу:

– Прости, дружище. Я застрял в пробке.

Мы прошли через другой холл, откуда лестница вела наверх, в небольшой бар, где Чарльз заказал нам обоим сухой шерри. Я заметил с радостью, что сейчас он значительно больше походил на себя в старые добрые времена – элегантно одет и тщательно причесан. Его светлые волосы лежали гладкими волнами, на шее был повязан галстук то ли военной части, то ли учебного заведения.

– Ну, как поживаешь? Надеюсь, очень занят?

Не то чтобы я был ужасно занят, но была вероятность, что скоро появится пара возможностей, так что я не достиг еще того отчаянного состояния, которое есть профессиональный риск любого члена «Экуити»[39]. Так что я распространялся об Аделе, квартире, Венеции и так далее, а Чарльзу, конечно же, до боли хотелось заговорить о своем.

– А у тебя как дела? – спросил я.

Будто в качестве ответа он поставил стакан на стойку.

– Пойдем, сядем за стол, – пробормотал он, и мы направились вверх по лестнице.

Обеденный зал в этом клубе именно таков, каким ему и следует быть – величественный, с высоким позолоченным потолком и длинными окнами с видом на Сент-Джеймс-сквер. На затянутых дамастом стенах ростовые портреты выдающихся членов клуба былых времен – все это излучало ту характерную для аристократии солидность, которую Чарльз, верно, пусть и неосознанно, считал оплотом и своего стиля жизни. Мы сделали заказ и сели за стол у стены напротив окон.

– Я думаю, Эдит от меня ушла. – Утверждение было настолько прямолинейное, что мне сначала показалось, что я неправильно расслышал.

– Что значит – ты думаешь? – Я не очень понимал, как можно в этом случае ошибиться.

Он откашлялся.

– Ну, наверное, нужно сказать – она думает, что ушла от меня. – Он поднял брови. Мне кажется, он мог разговаривать об этом только таким образом – как можно сильнее отстраняясь от происходящего. Как будто мы сплетничаем о ком-то другом. – Она звонила сегодня утром. Она сняла квартиру на Эбери-стрит. Очевидно, они поселятся там вместе.

У меня – самое подходящее выражение – «все поплыло перед глазами». Сначала (довольно недостойная реакция) я не мог поверить, что Эдит совершит такую глупость, пока скандал не вынудит ее к этому.

– Что она сказала?

– Только то, что они любят друг друга. Что она была очень несчастна. Никто не виноват, и все в таком духе… Ну, знаешь. Что обычно говорят.

В этот момент принесли моих креветок в горшочке, а вслед за ними авокадо для Чарльза. Я попытался воспользоваться паузой, чтобы привести в порядок мысли, но ни в жизнь не смог бы придумать, что я могу такого разумного сказать. И выбрал неверно.

– Кто еще знает?

– Ты говоришь, как моя мать.

При упоминании женщины мне страстно захотелось, чтобы леди Акфильд взяла штурвал в свои руки и вывела наш корабль из этого кошмара. Какой бы юной она ни была когда-то, жить в съемной квартире на Эбери-стрит с женатым актером – она бы и помыслить о таком не могла.

– Твоя мать в курсе?

– Подробностей она не знает. Эдит позвонила мне несколько дней назад. Когда я прислал тебе записку. С тех пор я был несколько отрезан от мира. Не вижу, чего можно добиться, бросаясь навстречу грозе, если грозы можно избежать.

Перед моим внутренним взором замелькали заметки в тех же самых газетах, что возвели Эдит на пьедестал и с такой любовью и множеством мелких деталей описывали ее свадьбу всего два года назад. Я очень и очень хорошо знаю, какими моралистами становятся эти красноносые алкоголики-журналисты, обсуждая пошлость и низость haut monde[40]. А Эдит позволила им сотворить ее из ничего, добровольно став игрушкой колумнистов, и я знал, что это даст им сейчас полное право разорвать ее в клочья.

– А ее можно избежать? – спросил я.

– Не знаю. В этом мне и нужна твоя помощь. Естественно, сердце у меня упало при этих словах. Все это происходило слишком близко ко мне. Мне отчаянно хотелось снова оказаться вне круга близких знакомых этой семьи. Как мало понимают американцы, когда жертвуют знакомством ради настоящей, близкой дружбы. Именно знакомство, приносящее с собой восхитительные обеды, уютные поездки на выходные, обмен сплетнями в живописных интерьерах и на фоне чудесных пейзажей, но никакой настоящей близости, никакой ответственности – вот величайшее удовольствие лицемерного светского общения. Я по натуре наблюдатель. Мне тревожно, если меня заставляют быть участником.

– Так ты, что ли, примешь ее обратно?

Вопрос как будто озадачил Чарльза.

– Что значит – примешь? Она – моя жена.

Трудно объяснить, почему именно эти слова показались мне такими пронзительными. Странно писать об этом в нашу эпоху дешевого блеска, но в ту минуту я понимал, что передо мной сидит благородный и честный человек, человек, чьему слову можно верить, человек, для которого мораль – это больше, чем мода. И что такого Эдит могла найти в объятьях своего тряпичного любовника, что стоило бы дороже этой чистой и основательной, лишенной сомнений привязанности? Он выглядел почти смущенным своим благородным заявлением.

– Просто хочу, чтобы ты с ней поговорил.

– Ну, я предполагаю, ты вряд ли захотел бы, чтобы я ее выкрал. – Я поставил бокал на стол. – Но что я ей скажу? Я думаю, она не в себе. Но не думаю, что если я ей об этом скажу, что-то изменится, если она не слушает ни тебя, ни свою мать.

Бедная миссис Лэвери! От такой новости и до харакири недалеко.

– Я понимаю, но… – Чарльз помолчал. – В смысле, ты же знаешь мир, в котором вращается этот парень, Саймон. Мне не хотелось бы быть грубым, понимаешь? Но разве это тот мир, который понравится Эдит? Она об этом вообще думала?

А вот это был довольно сложный вопрос, причем значительно сложнее, чем Чарльз мог себе представить. Никогда не знаешь, понравится ли человеку мир сцены. Адела мгновенно почувствовала себя там как рыба в воде и смогла без труда сочетать его со своей другой, более традиционной жизнью. Она обнаружила, что ей нравится ментальность этих людей, постоянно живущих на грани кризиса, на осадном положении – то пир, то голод. Для других, для моей тещи к примеру, люди сцены – это кошмарная толпа неопрятных хулиганов, с тоннами косметики на лице, путешествующих из постели в постель, устраивающих пьяные дебоши в ресторанах. В этой картине тоже немало правды. Чарльз принадлежал к этой второй школе. Ему было занятно поддерживать знакомство с актером, но не случайно единственный из его знакомых актеров вырос в достаточно традиционном окружении. Если он заходил к нам выпить стаканчик, ему было интересно посмотреть на людей, которых он видел в телесериалах, но у него не было ни малейшего желания пытаться с ними дружить. Вот одна из самых больших трудностей для него во всей этой истории. Для него было непостижимо, чтобы Эдит, видевшая его мир изнутри, мир, который, прежде всего, изящен, и чья жизнь проходит в чарующих интерьерах, могла бы сознательно отринуть его ради общества, которое его самого привлекало не больше, чем кукольный дом.

Конечно, опасность артистического мира, даже для тех, кого сначала манил его поверхностный блеск, заключается в том, что всегда рискуешь из него вырасти. Вы выбираете яркие цвета вместо более приглушенных оттенков, ежедневные взлеты и падения вместо ровного хода жизни, и для многих наступает момент, когда рыдания в гримерной, интриги против директоров, телефонные звонки посреди ночи в поисках сочувствия становятся обыденностью, пустяками, которые занимали в молодости, но надоели теперь. Некоторые актеры борются с растущим чувством пустоты, находя себе «дело», стараясь извлечь какую-нибудь пользу из собственного пристрастия каждый день вести тяжелую борьбу и переживать серьезные потрясения. Нет ничего проще, чем собрать толпу разгневанных актеров, которые будут протестовать против чего угодно. Но не все разделяют вкус к высоким целям и протестам, а меньше всего – прагматики. Есть еще одна опасность, которой не всегда удается избежать именитым деятелям сцены: можно связать свое имя с таким количеством выступлений за то или иное благородное дело, что вес твоего вклада в конце концов становится очень маленьким. В общем и целом, лучшее лекарство от пресыщения удовольствиями закулисных сплетен – добиться очень большого успеха. Деньги и положение, которые приносит с собой известность, сами по себе неплохое развлечение, но они еще заставляют волей-неволей вести более разностороннюю жизнь. Эта мысль вернула меня к тому, насколько Эдит приспособлена к своему новому существованию. Я попытался ответить честно.

– Я думаю, это будет зависеть от того, насколько хорошо пойдут дела у Саймона.

Чарльз нетерпеливо встряхнул головой:

– Я не говорю, что она была бы против съехаться с Джудом Ло, но насколько способен добиться успеха этот парень? Я о нем никогда не слыхал. Эдит привыкла жить на широкую ногу, знаешь ли.

Я знал.

– Трудно сказать. Он начал получать предложения на неплохие роли. Он может получить главную роль в сериале, и тогда дела у него пойдут в гору.

– Но этого может и не случиться.

Это было неоспоримо. Люди со стороны говорят о «преуспевающих» актерах, имея в виду звезд, о которых слышали, или о «неудачниках», имея в виду шестьдесят процентов, которым не удается заработать и на приличное существование. Не надо быть математиком, чтобы высчитать, что между этими двумя категориями существует немалочисленная группа, у которой дела идут вполне неплохо, эти люди зарабатывают приличные суммы, известны в своих кругах, и любого из них могут однажды выбрать для нового телешоу, и тогда его судьба переменится, как пишут в газетах, «за одну ночь». Это – ловушка сценической жизни. Нетрудно махнуть рукой и заняться чем-то другим, если ничего не получается, но очень сложно – если до успеха рукой подать. Саймон Рассел определенно относился к этой категории.

Я выгадал себе передышку, когда принесли основное блюдо.

– Чарльз, беда вот в чем: я не могу привести такой аргумент, который мог бы все кардинально изменить. Как я тебе уже сказал, я думаю, что Эдит порядком не в себе, но она взрослая женщина. Отказаться от того, что предлагал ей ты, чтобы жить с актером среднего дарования и еще более средними средствами к существованию, – я этого не понимаю. Но она все это знает, так что я ума не приложу, что я такого мог бы к этому добавить, чтобы это помогло.

– Наверное, она его любит. Наверное, дело в сексе. – Последнее слово он произнес громче и резче, и двое мужчин за соседним столиком коротко взглянули в нашу сторону.

– Секс – может быть, – ответил я. – Но я очень сомневаюсь, что она его любит.

Чарльз неодобрительно нахмурился.

– Я не очень понимаю ход твоих мыслей, – сказал он и занялся косточками своих бараньих котлет, яростно их отскабливая, будто отчаянно стремясь заполучить всю съедобную плоть до последнего кусочка.

Было ясно как божий день, что Чарльз не был готов признать, что его жена может различать эти два элемента, что она может потакать желаниям своего тела, которые никак не затрагивают ее сердце. Это меня в нем восхитило.

Больше мы почти ничего не сказали. Я знал только, что когда я снова оказался на Пиккадилли и шагал вдоль аркады «Ритц» к метро «Грин-парк», я дал согласие позвонить Эдит и попытаться ее «образумить».

Глава пятнадцатая

Эдит и сама вроде бы была не прочь встретиться, «если ты не начнешь читать мне морали». Нечему и удивляться. У Фрейда есть для этого специальное выражение – «стремление открыться», которое таится в каждом из нас. Она жаждала обсудить все это с кем-то, кто знает всех действующих лиц, и, учитывая, что она ждала сочувствия от своего слушателя, возможно, я был единственным подходящим кандидатом. Мы остановились на дешевом, но жизнерадостном ресторанчике на Милнер-стрит (увы, его давным-давно уж нет, он пал жертвой застройщиков), куда мы иногда заходили в эпоху ее работы в агентстве по недвижимости. Когда я пришел, она уже сидела в отдельной кабинке в углу. Она повязала голову шелковым шарфом, сильно надвинув его на лоб. Все это было так волнительно.

– Я так полагаю, тебя Чарльз на это вдохновил?

Я кивнул, так как полагал так же.

– Как он там?

– А ты как думаешь?

– Бедный дорогой.

– Вот уж точно.

Она сердито сморщила нос:

– Эй, не заставляй меня чувствовать себя чудовищем.

– Но, по-моему, ты и есть чудовище.

Нас прервали, наверное, как раз вовремя. Подошла официантка. Ну да, было видно с первого взгляда, что Эдит от души наслаждается своим приключением.

– Как там Саймон? – спросил я.

– Ой, просто замечательно. Обедает с новым агентом. Она, с очевидностью, считает его прямым наследником Саймона Мак-Коркиндейла.

– И это хорошо?

– Очень хорошо, – резко сказала она, бросив на меня предостерегающий взгляд. – В любом случае лучше, чем его прошлый агент, который постоянно был уверен, будто Саймону повезло, что вообще удалось заполучить хоть какую-то роль.

– Он сейчас работает?

– Он вот-вот начнет играть в Брумли. Возобновляют «Ребекку». Они, похоже, надеются, что она перейдет в Вест-Энд.

– Эдит, в аду снег пойдет, когда возобновленная постановка «Ребекки» из Брумли пойдет на лондонских подмостках.

– Ну, они ему так сказали.

– Такие вещи они говорят по двум причинам. Первая – чтобы заманить тебя к себе, вторая – чтобы ты мог сказать своим друзьям что-нибудь не слишком жалкое, когда они спросят, чем ты занимаешься. Это мой мир, не забывай.

Она чуть кивнула:

– Я так понимаю, поэтому Чарльз и попросил именно тебя поговорить со мной. Твоя задача – стряхнуть позолоту с елочной игрушки и открыть мне глаза на неприглядную нищету, таящуюся под яркими лохмотьями. Он уже оставил попытки напомнить мне о неисчислимых блаженствах Бротона, хотя полагаю, мне еще многое предстоит, когда к веселью присоединится Гуджи. – Она вздрогнула в наигранном ужасе.

Я почувствовал, что со мной обошлись несколько неуважительно.

– Не понимаю, почему я не должен напоминать тебе о блаженствах Бротона, – сказал я.

Она пожала плечами. Меня вдруг начал раздражать ее безмятежный вид. Лучше многих других я знал, сколько сил она потратила, чтобы заманить в свои сети Чарльза, и черта с два я буду тут сидеть и смотреть, как Эдит изображает из себя измученную аристократку, вырывающуюся из пут постылого брака по расчету.

– Хватит, а? – отрезал я, от чего официантка, подходившая к нам с подносом, отшатнулась. – Ты была в восторге. Наслаждалась каждой минутой. Все эти подобострастные продавцы, угодливые парикмахеры. И постоянные «да, миледи», «нет, миледи». Ты без этого быстро затоскуешь.

Она покачала головой:

– Нет, не затоскую. Кому, как не тебе, знать, что я в этом не выросла.

– Как раз потому, что ты не выросла в этой среде, тебе и будет этого так жестоко недоставать, – вздохнул я. – Боюсь, тебе предстоит очень серьезно изменить уровень жизни.

– Что-то я не слышу страха в твоем голосе, – ответила она. – Ты, похоже, в восторге. – Она глотнула «Перье», пока перед нами расставляли тарелки. – А если Саймон станет звездой? Что тогда? Разве не больше людей хотят увидеть звезду, чем какого-то скучного лорда?

И тут я понял, что Эдит на гребне чего-то, родственного любви, допустила два потрясающе серьезных просчета. Первый – сравнивая преимущества аристократии и мира знаменитостей, она заключила, что привилегии, которые будут выпадать на ее долю как партнера, будут примерно одинаковыми. Но в действительности все обстояло ровно наоборот. Жена графа, в конце концов – настоящая графиня. Люди ищут ее общества не только потому, что она – путь к своему мужу. И даже еще лучше, если семья ее мужа сохранила свои владения, как Бротоны, например, тогда лорд-землевладелец предоставляет своей жене маленькое королевство, где она может править, как настоящая королева. С другой же стороны, жена звезды, это… его жена. Ничего больше. Люди могут стремиться к дружбе с ней, но только для того, чтобы добиться расположения ее мужа. Его королевство – студия или сцена, где ей нет места и где, когда она туда все-таки заглядывает, она оказывается непрофессионалом среди занятых делом людей. Ей непонятны шутки, которыми обменивается ее муж с коллегами, она не представляет никакого интереса даже для его агента – разве что как способ его контролировать. За обедом ее высказывания только раздражают присутствующих, которые разбираются во всем лучше нее. Наконец – и хуже всего – бывшая жена лорда выходит в мир на поиски нового мужа с помятым, но законным титулом, тогда как бывшая жена кинозвезды возвращается на исходную позицию, ничего не выиграв. Как на своем опыте пришлось выяснить уже многим голливудским женам.

Второй просчет Эдит был значительно проще. Предпосылка была неверной. Чарльз был графом. Саймон звездой не был. И, по моему мнению, особых надежд стать знаменитостью у него тоже не было.

Я чувствовал, что во мне накапливается яд.

– Что наводит тебя на мысли о радужных перспективах Саймона?

– Ты сегодня очень злой. Как бы там ни было, – она посмотрела на меня с выражением настоящей мольбы, и я немного смягчился, – с этим ничего не поделаешь – я его люблю. Я не знаю, стоит ли он этого. Очень может быть, что никем он не станет, но я ничего не могу изменить. Вот и все. Ты же не захочешь, чтобы я отказалась от первого настоящего чувства в моей жизни, а?

Мне хотелось закричать «захочу!» прямо в ухо этой дурочке, но не этого требовал момент. Это бы не помогло. Бедная Эдит. Наверное, страсть к Саймону действительно была первой искренней эмоцией в ее жизни. И как раз поэтому она так плохо понимала, что именно она сейчас переживает. Ей в голову не приходило, что через год, как бы замечательно они ни проводили ночи, это не будет больше заслонять от нее то, как они живут. Кроме того, я знал, какие амбиции таятся за безмятежным фасадом этого милого личика. Современные психологи непрестанно твердят, как опасно подавлять свою истинную сексуальную природу; мне кажется, что не менее опасно отдаваться во власть своей сексуальной природе, подавляя социальные стремления. Au fond[41] Эдит была амбициозной дочерью амбициозной матери. Не вполне осознанно она уже пыталась защищать свое отступничество, предполагая, что Саймон неизбежно станет богатым и знаменитым. В своем воображении она уже видела себя на премьере с белой лисой на плечах (или каков там будет гламурный эквивалент в наши экологически-озабоченные дни), выскальзывающей из длинного лимузина и посылающей воздушный поцелуй ожидающей ее прибытия толпе.

– Эдит, дорогая, – попробовал я более мягким тоном, – я не затем сюда пришел, чтобы читать тебе нравоучения. Я только хочу убедиться, что ты понимаешь, что вероятность того, что Саймон будет в состоянии обеспечить тебе что-то хоть отдаленно похожее на жизнь, которую ты испробовала за время замужества, более-менее равна нулю.

– Ты еще тост за это подними.

Мы закончили. Дальше мы только сплетничали обо всем подряд. Переселившись в театральную среду, она, конечно, уже успела пересечься с некоторыми людьми, которых я знал, так что у нас было новое поле для ехидства. Когда мы уже уходили, она спросила, как там Адела. Я сказал, что у нее все хорошо.

– И она это ужасно не одобряет, я полагаю.

– Ну, вряд ли она бы стала это ужасно одобрять. Кто бы стал?

– Это она должна была выйти за Чарльза. Она бы осталась с ним и в горе, и в радости.

– Подразумевается ли, что из-за этого я должен стать о ней худшего мнения?

Она улыбнулась и взъерошила мне волосы.

– Ты зарабатывал на жизнь в хаосе, а женившись вошел в систему. Я была в заточении в системе. Можешь ли ты винить меня, что мне захотелось хаоса?

Мы расстались довольно дружелюбно. Я позвонил Чарльзу, он был мне благодарен и по голосу казался более смирившимся. Так или иначе, через неделю история попала в газеты, и шанс исправить что-то по-тихому был упущен. За завтраком Адела положила передо мной колонку Найджела Демпстера, и я рассматривал смеющееся, грудастое изображение Эдит, которое они выбрали. Была и фотография Чарльза, более унылая, и совершенно ужасный снимок Саймона, очевидно кадр из какого-то телешоу. По иллюстрациям и заголовку – «Графиня и фигляр» – было понятно, что Демпстер уже выбрал, на чьей он стороне. Надо отдать ему должное, и прагматизм и благопристойность (в кои-то веки) благоволили одной и той же стороне, и я не представлял, как Эдит может найти себе хоть каких-то сторонников.

Сама статья содержала средней правдивости отчет о встрече в Бротоне и исполненную достоинства цитату из интервью с женой Саймона; эти слова делали ей честь.

– Посмотри! – Адела всегда удивительно тяжело прощала людям, если они устраивали подобную грязь. – Глупые дураки!

Не знаю, почему она так обижалась, когда люди позволяли себе прислушиваться к голосу сердца, а не рассудка. В конце концов, вышла же она за меня, а ее мать, например, считала этот поступок опрометчивым до безумия.

– Почему ты так разозлилась? – спросил я. – По-моему, все это очень и очень грустно.

– Грустно для Чарльза и для этой несчастной женщины с тремя детьми. Не для них. Это они все разрушили.

Как только Демпстер открыл шлюз, как и следовало ожидать, на Эдит набросились те самые журналисты, которые шли на все, чтобы добиться ее расположения год назад, когда она еще только была невестой. И время оказалось очень неудачное. Это был период разочарования в правительстве Джона Мейджора, когда Новые Лейбористы исполняли Танец Семи Покрывал, все больше пленяя электорат, и эта повесть о нравах, царящих наверху, идеально соответствовала настроению публики. Так что были и критические статьи Линды Ли-Поттер (справа), и оскорбительные выпады от «Прайват Ай» (слева). На месте Эдит, всего добившейся своими силами, оказалась Эдит-карьеристка, а ее алчность и страсть к наживе, определенно, олицетворяли бессердечное общество, созданное миссис Тэтчер. Как в случае со скандалом с Гамильтонами или с разводом Спенсеров, вскоре стало понятно, что истинные события и действующие лица уже не имеют никакого значения, важно было то, что они, по мнению газет, символизировали. Как и следовало ожидать, все это стало настоящим кошмаром для Акфильдов, полностью принадлежавших к старой школе, по мнению которой имя респектабельной женщины попадает в прессу только трижды за всю ее жизнь: когда она рождается, когда выходит замуж и когда умирает. Обнаружить, что газеты наперебой критикуют их невестку, было для них все равно, как если бы их раздели и высекли на площади. И если это было отвратительно для них, то для Чарльза это было просто чудовищно. Несколько непоследовательно пресса, постепенно готовившаяся к периоду Блэрократии, решила, что Чарльз хоть и никчемный аристократ, но при этом – невинно пострадавшая сторона (вероятно, потому, что иначе эту историю рассказать было невозможно), но и при таком раскладе видеть, как измену его жены со злорадным торжеством расписывают газеты и журналы, было для него настоящей мукой. Чем чаще звонили в Бротон, настаивая, чтобы он «рассказал со своей стороны», тем острее он ощущал, как бесцеремонно вторгаются в его личную жизнь. Правда заключалась в том, что его ужас перед скандалами был не поверхностным жеманством, а глубоким убеждением. Он нес наказание, не совершив никакого проступка. По крайней мере так представлялось это ужасное происшествие Чарльзу, и я не думаю, что это мнение несправедливо.

Весь этот цирк продолжался уже несколько недель, когда нас с Аделой пригласили на вечеринку к одной актрисе, которая недавно играла в каком-то триллере мать Саймона. Я подумал, что есть вероятность, что любовники тоже будут там.

Адела была очень спокойна.

– Ну, я не собираюсь вылетать вон из комнаты или кидаться на нее с ножом, если ты об этом беспокоишься.

– Я не беспокоюсь. Просто говорю, что их тоже могли пригласить. Мне кажется, желательно было бы не вставать на людях на чью-либо сторону.

– Тебе незачем опасаться по этому поводу. Но, – добавила она, необычно внимательно глядя на себя в зеркало, и всерьез взялась за помаду, – целовать ее или желать ей счастья я тоже не буду.

Я оказался прав: Эдит и Саймон были в списке приглашенных в тот вечер. Позже Эдит рассказала мне, что не очень хотела идти, потому что они выходили в люди каждый вечер со дня скандала, но Саймон очень настаивал. Он страдал от обычной иллюзии, посещающей разочарованных в собственной карьере актеров – что хорошо, если тебя «видят» на сборищах. Правда заключается в том, что хорошо быть востребованным, иметь работу. Видят вас на вечеринках или нет – несущественно. Но ему удалось приобрести любовницу, о которой пишут газеты, и он, по всей видимости, хотел извлечь из этого определенную выгоду. Если совсем честно, теперь, по прошествии времени, я подозреваю, что Саймон жалел, что этого нельзя было устроить, не уводя ее от Чарльза. И все-таки, раз крушение уже случилось, он хотел использовать огласку максимально.

Саймон Рассел был одним из тех актеров, кто поначалу, кажется, непреодолимо движется к звездным высотам, но годы проходят, а звезды остаются все так же недоступны. В начале карьеры ему однажды дали главную роль в паре с популярной актрисой, но сериал провалился. Затем он получил хорошую роль в продолжении одного голливудского блокбастера, но фильм не сделал никакого сбора. И постепенно луч прожектора пошел дальше, высвечивая новых, более молодых и светловолосых, что приходят на студии в поистине неисчерпаемых количествах. Он был хороший актер – неплохой, по крайней мере – и, как я уже говорил, бесподобно красив, особенно при грамотной съемке, и у него еще вполне могло быть будущее, но к моменту этой истории времени у него уже почти не осталось. И вот, крайне неожиданно, его личная жизнь позволила ему попасть в газеты. Эдит сделала его темой для разговоров.

Что касается жены и детей, думаю, было бы неверно утверждать, что он о них не волновался. Волновался. Насколько был способен. Деирдре сделала для него все что могла, и детей он, в общем-то, любил, но подозреваю, в последние несколько лет все это наскучило ему и превратилось в рутину. Кроме того, когда мы видели их вместе (пару раз в самом начале съемок в Бротоне), было заметно, что Деирдре перестала считать его романтическим героем, и все больше и больше обращалась с ним как с недорослем. Ему хотелось обожания, а вместо этого ему говорили, чтобы он не оставлял овощи на тарелке. Конечно, я не мог бы сказать наверняка, на какое количество чистого обожания он мог рассчитывать с Эдит. И как надолго.

* * *

– Милая, пожалуйста… мы обязательно должны туда пойти… – Нисколько не замечая этого, Саймон завел привычку обращаться к Эдит заискивающим тоном – этакая помесь ленивой ящерицы и путешествующего торговца. – Терпеть не могу быть банальным, но тебе придется привыкнуть к мысли, что я зарабатываю себе на жизнь. Я не Чарльз, который расхаживает по своей ферме, раздавая приказы направо и налево.

Я должен напоминать людям о своем существовании.

Она сидела у маленького туалетного столика в его безотрадной спальне и, сосредоточенно хмурясь, рассматривала свое отражение. Это действительно казалось довольно банально. Эдит ненавидела свою дурную славу. Каждый раз, как какая-нибудь «подруга» звонила ей с новостью, что очередной журналист прошелся по ней («Я подумала, что должна сказать тебе, дорогая, чтобы это не застало тебя врасплох, когда ты будешь читать»), она снова падала духом. В каком-то смысле она хотела славы, но славы, которая дарит положение и придает очарование, – а не этого перемывания грязного белья. Она даже иногда замечала, что жалеет своих тещу с тестем, когда думала о газетах, которые Чарльз или слуги, скорее всего, купируют перед тем, как они попадутся на глаза Акфильдам. Бедный Чарльз, как он справляется со всем этим… И эти ужасные вечеринки, на которые Саймон постоянно ее тащит. Неужели действительно необходимо постоянно разговаривать с этими странными представителями другой планеты? Она слишком много времени провела в Бротоне, чтобы отбросить (по крайней мере с легкостью) представление о том, что люди Саймона – это нечто несерьезное: пригодятся, чтобы оживить вечеринку, но не подходят для ежедневного общения. – Зачем? – спросила она. Он смотрел, как она тщательно и искусно красит лицо. Он знал, о чем она думает, но его это не особенно заботило. Если она предпочитает вернуться назад, в свой старый мир, – пожалуйста, он не против. По правде говоря, ему уже чуточку не терпелось завести знакомство с кем-нибудь из большой тусовки. Она представила его двум-трем молодым аристократом из Фулема, но совсем не так он представлял себе ее вклад. Пока она мечтала, как провожает его мимо толпы журналистов в трейлер на стоянке «Юниверсал», он видел себя в твидовом пиджаке, с ружьем в руке, желанным гостем в домах бротонской закваски, где он будет флиртовать с другими знатными дамами. И все это ему принесет альянс с Эдит. Он не понимал еще – возможно, потому, что этого еще не понимала и она, – что высший свет вот-вот захлопнет двери перед малышкой Эдит. Отныне она будет обречена на общество нескольких бывших жен младших сыновей, перебивающихся алиментами, распродажей драгоценностей и светской хроникой для бесплатных газет, которые никто не читает. Она положила тушь на столик.

– Ладно, что это за женщина, к которой нужно ехать сегодня?

– Фиона Грэй.

– Никогда о ней не слышала. Я с ней встречалась?

– Нет, не думаю, но ты ее знаешь. Девушка из фильма про того мошенника. Когда он выпал из поезда. На прошлой неделе показывали. Там еще полицейского играет Майкл Редгрейв.

– Тоже впервые слышу. – Саймон поморщился. – Ей, наверное, лет пятьсот.

– Около семидесяти.

Вообще-то, Саймону очень польстило, что его пригласили к мисс Грэй. Это была вторая сторона его шизофренических амбиций. Одна его половина хотела, чтобы Эдит провела его в мир «снобов», вторая половина, почти в прямом противоречии с первой, хотела, чтобы его воспринимали всерьез как актера те актеры, которых сами актеры воспринимают всерьез, – одной из таких была Фиона Грэй. В юности она играла Джульетту в паре с Гилгудом и леди Тизл в паре с Оливье. Сейчас если она появлялась на телевидении, то обычно в честь какого-нибудь знаменательного события – сериал, снятый Питером Холлом или написанный Мелвином Брегом, – и ее с неизменной любовью упоминали в автобиографиях самые разные звезды.

Артистическое сообщество очень любит притязать на бесклассовость, но, по правде говоря, в этом бизнесе существует жесткое классовое разграничение. И бесклассовость заключается только в том, что система базируется на иных ценностях, нежели в остальном мире. Происхождение может ничего не значить, но успех – это все. И не просто успех, а успех правильного толка. Саймон Рассел остро ощущал, что хоть и получил свою небольшую порцию славы, он и близко не подошел к тому, чтобы создать работу, которая была бы оценена его товарищами по «Экуити», и втайне страдал от этого.

Когда актеры рассказывают в интервью, что им все равно, что говорит критика, лишь бы зрителям нравилась их работа, они лгут. Мало кого из актеров заботит мнение публики, по сравнению с вердиктом критиков или коллег по цеху. Быть оцененными и получить статус за аркой просцениума – вот их цель. Если в придачу им достанется еще и поклонение публики, слава и деньги – тем лучше. В центре этого бизнеса существует клика, чье превосходство в «правильной» работе неоспоримо, и Саймону всегда хотелось попасть туда. Звезды и режиссеры, писатели и дизайнеры, входящие в это число, относятся снисходительно к любым знаменитостям. Их имена могут быть связаны со многими благородными начинаниями, их манера давать интервью и (безусловно) манера одеваться предполагают, что плевать они хотели на особое положение, но факт остается фактом – они представляют собой элиту, чья обособленность соперничает с noblesse d'épée[42] при версальском дворе. Саймон до боли хотел стать одним из членов этой золотой группы, которые всегда получали хорошие отзывы в «Таймауте» и постоянно значились в списках британской киноакадемии.

Его мечты были лишены основания. В этот конкретный вечер, например, его пригласили только потому, что о нем писали газеты. Несмотря на высокие, по их словам, принципы, эти лицедеи разделяют одну черту со своими голливудскими братьями: они обожают быть среди знаменитых людей. Если они обедают с лейбористами, то предпочитают, чтобы это были лидеры оппозиции или министры, если становятся под знамена, то хотят идти рядом с Иэном Мак-Келленом или Анитой Роддик, а не каким-то неизвестным энтузиастом из Харло. Но если Фиона Грэй пригласила Саймона из-за того, что о нем пишут, то его талант ее не интересовал.

* * *

Вечеринка проходила в доме в Хэмстеде; Эдит показалось, что они добирались туда целую вечность и на первый взгляд – по крайней мере с улицы – таких усилий дом не стоил. Внутри все следы пребывания рабочих, обустроивших дом в 1890-х, были поглощены морем сверкающих деревянных полов и скрытых светильников. В большой гостиной собралось несколько небольших групп людей, которые что-то горячо обсуждали, но самый громкий шум, разумеется, доносился из кухни этажом ниже. Мы с Аделой стояли у плиты, в окружении мисок с бобами и пастой, сдобренной дивными морскими гадами, когда они вошли. Я почувствовал, как Адела толкнула меня локтем, продолжая беседовать с дизайнером, с которым мы никак не могли прекратить разговор.

Хозяйка дома подошла к Саймону и поцеловала его в щеку, не переставая рассматривать Эдит.

– Сначала выпейте, а потом позвольте мне вас представить. Вы знакомы с Дэвидом Сэмсоном? – Она указала на знаменитого комика, который оказался рядом, едва они появились на пороге. Эдит улыбнулась и взяла его руку, и он тут же поднес ее руку к своим белесым губам.

– Леди Бротон.

Эти его знакомые смачные интонации, он покатал имя на языке, наслаждаясь вкусом. Он произнес эти слова достаточно громко, и все стоявшие неподалеку оглянулись и мгновенно сопоставили Саймона и Эдит с историями, которые читали или слышали. Раздался негромкий ропот, их заметили. Эдит приняла подобострастие Сэмсона холодно, кажется сказала негромко:

– Просто Эдит.

Но Сэмсона так просто с толку не собьешь. Он схватил ее под руку и приготовился провести ее по комнатам. Он обернулся к озадаченной группе поблизости и объявил:

– Вы знакомы с графиней Бротонской? Не стоит и говорить, Эдит была в аду.

Я бы спас ее немедля, но Адела удержала меня. Я вот думаю, не испытывала ли она злорадного удовольствия от того, что Эдит демонстрировали, как пленницу римского триумфатора. Адела никогда не рисковала своим положением в старом лагере, отправляясь завоевывать новый, и я думаю, ей было трудно не испытать победного волнения. Саймон подошел к нам, сияя. Есть люди, которые содрогаются от одной мысли оказаться «предметом» новостей, и есть, наоборот, те, кто жить без этого не может. Саймон был их последних. Пока все присутствующие с легким любопытством провожали его взглядами, он был в своей стихии. Мы отошли, оставив Аделу обрабатывать ради меня довольно мрачного директора по кастингу.

– Как дела? – спросил я.

– Отлично, – ответил Саймон. – Замечательно.

– И что будет дальше?

– В смысле?

– Развод, свадьба, заявление для прессы?

Саймон поднял брови и развел руками.

– Ну и ну! – воскликнул он и рассмеялся, сверкнув зубами. – Ты говоришь совсем как моя мать.

Очень легко забыть, что даже у таких людей, как Саймон, бывают матери. Какая-нибудь достойная вдова мелкого чиновника в квартирке в Лезерхеде, не понимающая, что происходит. Он меня порядком разозлил.

– Ты же понимаешь, что зашел очень далеко? Ты не видишь, что сделал больно многим людям?

Он погладил меня по щеке.

– Да ладно тебе, – сказал он.

Безусловно, Адела получила от вечера огромное удовольствие. Настолько же, насколько Эдит измучилась, пока ее водили по комнатам, как священную корову. Адела наблюдала, как она старается завести светскую беседу с этими людьми, которые так поразительно походили на «обычных людей» – тех самых, от которых Эдит так хотелось навсегда сбежать в юности, на что она потратила столько сил и времени. По иронии судьбы, как бы ни был ей ненавистен «мир игры в имена», Эдит постепенно привыкла к утешительному уюту закрытых клубов. И вдруг она снова оказалась в чистом поле, где никто не знал людей, с которыми она знакома. Она была на грани паники. О чем говорить с людьми, с которыми у вас нет ни общих интересов, ни общих знакомых? Проведя столько времени в Бротоне, она и забыла.

– Надеюсь, она довольна тем, что происходит, – сказала Адела, кутаясь в пальто, когда мы тронулись в длинный путь на юг.

– Да?

– Нет, ну правда! Что она натворила? И уйти, не родив ребенка! Теперь, если дверь захлопнулась, она захлопнулась навсегда. Какая дура!

Меня до сих пор временами повергала в шок житейская мудрость моей жены, которая так прекрасно уживается в ней с ее большой и – я точно знаю – вполне искренней добротой.

– Разве не лучше, что у них нет детей?

– Лучше для кого? Лучше для Чарльза и Гуджи. Не для нее. Родить наследника – единственно верный второй шаг первой жены. Вспомни триумф Консуэло Вандербильд, когда она вернулась в ненавистный Бленхейм в качестве матери нового герцога. Для малышки Эдит подобное уже невозможно. – Она устало вздохнула. – А он!

– Я думал, он тебе довольно симпатичен.

– Он приятный, этакий миленький глупенький блондинчик, но вряд ли это судно, которому можно доверить такой важный груз, как счастье всей твоей жизни. О чем она только думает!

Похожие мысли мелькали в это же самое время в голове Эдит. Она чувствовала что-то вроде тоскливого разочарования, охватывающего все ее существо. Она побывала на очередной «шоу-бизнес-вечеринке» – это определение эхом отозвалось в ее голове, – и она вспомнила образ, который некогда создавала для себя: эффектные актрисы, чрезмерно накрашенные красавицы в платьях от-кутюр с блестками, глубокомысленные и взволнованные писатели-евреи, читающие что-то компаниям по углам, певцы, помогающие выйти на улицу пьяному пианисту, и все время – стеклянный звонкий смех, прорезывающий воздух… По правде говоря, если подумать, то она взяла всю сцену, почти ничего не меняя, из «Все о Еве». Это имело так мало общего с этим сборищем заурядностей, поедающих диетическую пищу и рассуждающих о своем отпуске в Греции.

Не радовало ее и то, что они разглядывали ее с любопытством, как посланницу иного и, очевидно, неодобряемого ими мира. Она не была безразлична к манящему блеску сцены, но она начала замечать, что качество блеска как такового самих артистов не очень волнует. И, что еще хуже, она чувствовала, что вошла в эти неизвестные края не как звезда (на что она втайне рассчитывала), а как полоумная чудачка.

– Какое жуткое сборище! Что это за люди? Саймон никогда не отвечал на такие вопросы, да они и были более-менее риторическими. Оба понимали – Эдит имеет в виду, что находит театральную публику «обычной», хотя прямо этого не говорила. Саймон – отчасти потому, что его не интересовало, обычные они или нет, так как это не имело отношения к делу, отчасти потому, что подозревал (в самой глубине души), что по ее стандартам он и сам был довольно обычным, – никогда не принимал этот вызов.

– Я прекрасно провел время, – сказал он.

– Тебе не пришлось терпеть такого жуткого типа, с голосом, будто он давится фруктовым салатом, который слюнявил мне руку весь вечер. Все твои вечеринки вроде этой?

– А все твои вечеринки состоят из шести худородных аристократов и неудачника, прогоревшего на «Ллойде»? Если да, то, по мне, фруктовый салат лучше. Без рассуждений.

Дальше они ехали молча.

Глава шестнадцатая

Так случилось, что однажды я был на Фулем-роуд ближе к вечеру, выполняя различные поручения, и Адела попросила меня заглянуть к «Коулфакс и Фоулер» и забрать тесьму, которую она заказала за несколько недель до этого. Обычно я отказывался от подобных заданий, так как в те времена (не то, что сегодня) все тамошние продавцы как будто были дипломированными специалистами по Высшей Грубости, – но она настояла, и когда я туда все-таки добрался, мною занялась довольно приятная женщина. Даже несмотря на то, что, как и предполагала Адела, заказ все еще не пришел, она как будто и вправду сожалела об этом.

В любом случае, я как раз выслушивал символические извинения вместе с дежурными заверениями, что тесьма обязательно придет на следующей неделе, когда я повернул голову вправо, а там, рассеянно пролистывая альбомы с образцами, стояла мать Эдит. В последний раз я видел миссис Лэвери почти два года тому назад, на свадьбе. У меня сжалось сердце при воспоминании о гордой завоевательнице, дрожащей от удовлетворенного честолюбия в Красной Гостиной в Бротоне, сейчас, когда я смотрел на эту потерянную женщину. Она смотрела на сменяющиеся один за другим листы с узорами, но ничего не видела. Ничего, кроме крушения надежд, и эта картина, несомненно, неотступно стояла перед ее внутренним взором.

– Здравствуйте, миссис Лэвери, – сказал я.

Она повернулась ко мне, сосредоточилась и вспомнила, кто я такой, и кивнула.

– Здравствуйте, – отозвалась она глухим и вялым голосом.

Позже я узнал, что она винила меня за то, что я привел Саймона в Бротон. Не без основания, я полагаю. В наши дни стало традицией отмахиваться от ответственности за подобные вещи, говоря «это все равно случилось бы, так или иначе», но меня этот аргумент вовсе не убеждает. Большую часть нашей жизни мы не воплощаем некий непреодолимый план, составленный при рождении, а лишь следуем за чередой случайных событий. Если бы Эдит не встретила Саймона (или встретила, уже родив ребенка), я думаю, маловероятно, что произошло бы все то же самое. Однако она его встретила. И случилось все, что случилось. И именно я их познакомил.

– Вы видели Эдит в последнее время? – спросил я.

От ощущения присутствия дочери, нам обоим стало неуютно. Казалось, что проще будет, если поговорить об этом.

– Почти нет. Нет. – Она покачала головой. – Но она… – миссис Лэвери помедлила, – они приезжают сегодня на ужин. Полагаю, я смогу наверстать упущенное.

Я кивнул:

– Передавайте ей привет.

Миссис Лэвери не готова была меня отпустить.

– Вы же знаете его, я так понимаю. Этого нового парня.

– Саймона? Да, знаю. Не то чтобы очень хорошо, но мы вместе снимались. В Бротоне. Так они и познакомились.

– Да. – Она некоторое время смотрела в пол. – А он приятный человек?

Это меня порядком тронуло. Миссис Лэвери пыталась заставить себя быть Хорошей Матерью и переключить внимание на непреходящие ценности при оценке нового кавалера своей дочери, хотя мы оба знали, что даже если бы Саймон был самым приятным человеком в Европе, это бы все равно не возместило ей то, что она потеряла с Чарльзом.

– Очень мил, – ответил я. – По-своему.

– Вы, наверное, не видели Чарльза в последнее время. С тех пор как… все это случилось.

– Вообще-то, видел. Мы обедали с ним на днях.

Миссис Лэвери такого не ожидала. Полагаю, в своих представлениях о мире своего зятя она воздвигла значительно более непреодолимые преграды между ним и остальными смертными, чем это было на самом деле. К тому же мое признание наводило на мысль, что я не слишком одобрял безрассудство Эдит. Она заметно смягчилась. К этому времени она убедила себя, что привязана к Чарльзу совершенно искренне, и исключительно из-за его человеческих качеств. Все было не так, но, по-моему, ее чувства от этого не становились слабее.

– Как он поживает? Я бы с удовольствием встретилась с ним, но… – проговорила она с мукой в голосе и замолчала.

– Ах, вы знаете… Уверен, он тоже хотел бы вас видеть, – соврал я. – Он все еще очень подавлен.

– Ну а как же иначе. – Она вздохнула устало и безнадежно. – Мне, пожалуй, пора. Они приходят в восемь, а я еще ничего не приготовила.

И она вышла из магазина, ссутулившись, с трудом толкнув тяжелую дверь. Когда я видел ее в прошлый раз, она походила на персонаж из легкой комедии Коварда. Сейчас она была похожа на Мамашу Кураж.

* * *

Саймон странно нервничал, когда они свернули направо с Кингс-роуд, по Вэйл к Элм-Парк-Гарденз. Он поправлял галстук каждый раз, как они останавливались на светофоре, а когда осталось совсем недалеко, стал ковырять ногти. Эдит чувствовала растущее раздражение. Она не могла решить, тревожится ли он так оттого, что считает ее родителей значительно более важными персонами, чем они есть на самом деле, или его нервировало, что он выступал здесь в роли разрушителя супружеского благоденствия. Во всяком случае, ей очень хотелось, чтобы он расслабился, вечер и так обещал быть не из легких.

– Что с тобой?

Саймон только улыбнулся и покачал головой. Он и сам не совсем понимал, почему ему так не по себе, хотя он и вправду считал Лэвери более благородным семейством, чем они были в действительности. Он весьма туманно представлял себе тонкости лондонского общества и так как вообще ничего не знал о круге избранных, то и не подозревал, насколько чужой была там Эдит к моменту своего замужества. Он все еще считал свою любовницу, как и ее семью, ужасно высокопоставленной. Но не это служило настоящей причиной его беспокойства в тот вечер. Вероятно, дело было в банальном раздражении этой формализацией их отношений: знакомство с родителями как бы накладывало некий отпечаток окончательности на то, что изначально было не более чем приятным флиртом. Он до сих пор еще не признавался себе, что все ближе и ближе подходит к таким вещам, как развод, раздел имущества, алименты, права на опекунство, – и вдруг неожиданно оказывается, что именно эта мрачная перспектива ждет его впереди. Он подозревал, что каким-то, возможно, иносказательным путем миссис Лэвери спросит его о его «намерениях», и вдруг понял, что никаких намерений у него нет, по крайней мере определенных. Но потом он взглянул на Эдит – а она ведь и вправду была очень хорошенькая, он давно отметил, насколько ее профиль красивее, чем у Деирдре, которая сбоку всегда выглядела немного туповатой, – и решил, что, в конце концов, могло быть и хуже. И так, успокоившись и приободрившись, он вышел из машины.

Миссис Лэвери рассказала мужу, кого встретила в «Коулфаксе». Слова из этого разговора она снова и снова прокручивала в голове, пока не попыталась соткать из них какое-то подобие надежды. И вот, готовя обед для любовника своей дочери, она крикнула мужу в гостиную:

– Как ты думаешь, что он имел в виду, когда сказал «подавлен»?

Кеннет Лэвери был огорчен не меньше жены по поводу происшедшего, но у него были более благородные причины. Ему горько было видеть, что его любимая «принцесса» оказалась замешана в скандале. Ему было горько видеть отчаяние жены. И ему было совсем не безразлично, что его дочь отказалась от влиятельного положения, которое могло бы помочь ей добиться многих приятных вещей, и бежала в место, едва вписывающееся в рамки приличного общества. Он гордился, какая замечательная благородная леди получилась из его дочери, и его огорчило ее падение. Но при этом он значительно более философски отнесся к выходке дочери, чем его жена. В отличие от нее, он никогда не пребывал в иллюзии, что брак дочери как-то значительно изменит его собственную жизнь.

– Я думаю, он имел в виду именно то, что сказал. Чарльз подавлен. А как же иначе? Его жена сбежала с другим мужчиной. Чего еще ты от него ожидаешь?

Стелла Лэвери выглянула из-за двери:

– Я только хотела сказать, что это звучит так, будто Чарльз все еще не привык к этой мысли. Я думала, не стоит ли, может быть, связаться с ним?.. – Она умолкла, потому что муж начал медленно, но твердо качать головой.

– Дорогая моя, это не Чарльз решил с ней расстаться. Неважно, что он думает. Не он в этом виноват. И я думаю, несправедливо было бы сейчас бередить его рану. Может быть, он постепенно успокаивается и привыкает к мысли, что она теперь с другим, может быть – нет. В любом случае ему будет только хуже, если ты разбудишь в нем пустые надежды. Он хороший человек, а наша дочь очень плохо с ним поступила. Нам пристало не попадаться ему на глаза. – С этими словами он вернулся к телевизору.

В душе Стелла была с ним согласна. Как бы она ни старалась привить себе немного современной терпимости к свободе нравов, ей было очень, очень стыдно за Эдит. Сколько миссис Лэвери себя помнила, она всегда представляла, что идеально подходит для значительной роли в светской жизни Англии. Наблюдая, как все эти фрейлины толпятся за спиной королевы в парламенте, все в платьях от Хартнела в стиле пятидесятых, она думала, как хорошо она, Стелла Лэвери, показала бы себя в качестве герцогини Гафтонской или графини Эрлийской, если бы судьба ее только позвала. Она точно знала, что служила бы хорошо, даже если бы, как Русалочке, ей приходилось ступать, как по острым ножам. Все свои фантазии она передала дочери, которая – о чудо! – воплотила их в жизнь. И вот теперь, вместо того чтобы узнать, что Эдит предложили председательствовать в «Красном Кресте» или присоединиться к домашнему хозяйству одной из принцесс, зазвонил телефон, и ей сообщили, что все кончено. Что ее мечты пошли прахом. И на самом дне этой ямы с грязью, куда ее сбросили, лежало осознание того, что по всему Лондону люди цокают языками и говорят, что в конце концов Эдит была Чарльзу не пара, маленькая выскочка, которая, конечно же, «не справилась», и что ему следовало при выборе невесты держаться своего круга.

Раздался звонок, но она не успела еще подойти, как Эдит уже открыла своим ключом и позвала родителей из прихожей. Как только любовники вошли в гостиную, Эдит подбежала к отцу и поцеловала его. Он нежно обнял ее – она поняла, что, по крайней мере, он ничего устраивать не будет, и подвела его к Саймону знакомиться. Один взгляд на ледяную статую ее матери в дверях кухни сказал ей все, что ей нужно было знать о предстоящем вечере.

Миссис Лэвери чопорно приблизилась и протянула руку. Но улыбаться она не могла, и в каком-то смысле всем стало даже легче, когда, как только Кеннет вышел принести чего-нибудь выпить, она отмахнулась от неуклюжих попыток Саймона завязать светскую беседу и перешла напрямую к сути дела.

– Вы понимаете, что нам сейчас очень нелегко, мистер Рассел. – Она проигнорировала его попытки уговорить ее звать его по имени, и здесь наличествовало определенное сходство с тем, как ее идол – леди Акфильд – провела бы аналогичную встречу. Хотя у той это получилось бы, бесспорно, легче и изящнее. – Мы с мужем оба очень любим зятя. Так что простите нас, если мы не встречаем вас с распростертыми объятьями.

Саймон улыбнулся, чуть прищурив глаза, – обычно это работало – и весело пробормотал:

– Объятия необязательны, уверяю вас.

Миссис Лэвери не улыбнулась в ответ. Не то чтобы ее не трогала физическая привлекательность. Она прекрасно видела, что Саймон очень красив, таких красивых мужчин ей нечасто доводилось встречать, но в ее глазах его красота была лишь причиной падения ее дочери. В данный момент она бы с удовольствием взяла нож и срезала красивые черты с его лица, если бы это могло свернуть Эдит с выбранного пути.

– Моя дочь была… – Она замолчала. – Моя дочь замужем за прекрасным человеком. Вы, конечно, полагаете, будто знаете, что делаете, но нам больно смотреть, как она нарушает свои клятвы без зазрения совести.

– Тебе не было бы особенно больно, если бы я уходила от Саймона к Чарльзу, – сказала Эдит.

А вот это было верно. Настолько истинно верно, что на лице мистера Лэвери мелькнула улыбка, когда он входил с подносом в комнату, но Эдит забыла, что миссис Лэвери определила себе роль Гекубы, Благородной Вдовы. В измученном рассудке Стеллы она и Гуджи Акфильд были две высокородные жертвы катастрофы космического масштаба. (Она называла леди Акфильд Гуджи, но пока еще не в лицо. Теперь, подумала она – и слезы навернулись на глаза от этой мысли, – ей уже никогда не представится такого шанса.) В ее муках не было места иронии. Она посмотрела на дочь со слезами на глазах:

– Как ты плохо меня знаешь, – и величественно удалилась в кухню.

Эдит, ее отец и Саймон переглянулись.

– Ну, я подозреваю, мы все знали, что вечер будет не из легких, – сказал мистер Лэвери, принимаясь за виски.

Позже, рассевшись вокруг овального (точная копия антикварного) стола в скромной столовой, они вчетвером сумели изобразить подобие обычного разговора. Мистер Лэвери расспрашивал Саймона об актерстве, Саймон расспрашивал мистера Лэвери о бизнесе, миссис Лэвери приносила и уносила тарелки и вставляла замысловатые замечания весь вечер. Она обладала этим уникальным английским талантом – демонстрировать при помощи безукоризненно вежливого обращения, какого невысокого мнения она о собравшихся. Она могла выйти из комнаты, оставив всех раздавленными и отвергнутыми, и поздравить себя с тем, что вела себя безупречно. Из всех видов грубости это, конечно же, самая оскорбительная, потому что не оставляет места для возражения. Даже проявляя крайнюю враждебность, человек не покидает высших оплотов морали.

Эдит смотрела на окружающие ее знакомые лица и пыталась выспросить у самой себя, что же сейчас происходит на самом деле. Укрепляет ли она союз, который сформирует ее будущую жизнь? Составят ли эти трое на ближайшие двадцать лет компанию, в которой она будет встречать Рождество? Смогут ли Саймон и ее мать навести мосты, говорить о детях, шутить о том, что понятно только им двоим? Каким бы красавцем ни был Саймон и как бы сильно она его ни желала, в этот вечер ее поразило, как же ей со всеми ними скучно.

Она прожила последние два года на переднем плане английской жизни, и, поразмыслив об этом, она удивилась, каким обычным стало это для нее – пока она сама себя из этого не изъяла. Пока она жила в Бротоне, ее угнетало отсутствие событий, пустота ее ежедневного расписания. Теперь же, когда она оставила все это позади, и дня не проходило без того, чтобы кто-то из знакомых, из той ее жизни с Чарльзом, не появился в газетах. Хоть она и жаловалась без умолку, что они ничего не делают, она вспоминала обеды и ужины, один за другим, где она сидела напротив какого-нибудь смутно знакомого лица из кабинета министров, или из оперы, или просто из светской хроники. Хоть ей до слез надоели Гуджи и Тигра, она привыкла слышать новости политики или жизни королевской семьи за несколько дней, а то и недель до того, как они попадали на страницы газет. Она узнавала подробности частной жизни высокопоставленных особ до того, как они становились общеизвестны – если вообще становились. Они с Чарльзом не так много времени проводили вне дома, но сейчас память возвращала ей три-четыре выезда на охоту зимой и две-три вечеринки к друзьям с ночевкой летом. К этому времени ей уже были знакомы Бленем, Хогтон, и Арандель, и Скон. Она утратила чувство того, что в этих местах когда-то творилась история. Они стали для нее просто домами людей их круга. В этом она была почти честна с собой – настолько же честна, на самом деле, насколько честны с собою те, кто с рождения принадлежит к обществу, к которому ей довелось принадлежать так недолго. Эдит выучила все тонкости аристократической непочтительности: она, бывало, уверенно входила в ослепительный холл работы Ванбруга, увешанный огромными Вандайками, и, проклиная М25, швыряла сумочку в кресло от Хэпплуайт. К этому моменту она уже знала, как заявить о своей принадлежности. «Эта потрясающая комната для меня обыкновенная, – говорят такие действия, – потому что это моя естественная среда обитания. Я здесь – дома, даже если вы – нет».

Теперь, когда она смотрела на Стеллу и Кеннета, на их репродукции с цветами в рамках из «Питера Джонса», на псевдостаринную мебель, ей казалось, что ее членство в клубе, где она могла свернуться в кресле в библиотеке, листая «Вог», со стаканом водки с тоником в руке, было отозвано без предупреждения. В редкие моменты ясности сознания она понимала, что, выбрав этого актера, она не делала поражающий своей дикостью выпад в сторону богемы, а просто возвращалась в родную страну. Что Саймон был значительно ближе Стелле, с ее четвероюродным кузеном-баронетом, или Кеннету и его деловым партнерам, чем Чарльз и его друзья. Мир, где человек смеется и плачет вместе с другими, – это и был ее настоящий мир. Мир, в котором она выросла, где ей теперь снова предстоит жить. Чарльз, и Бротон, и игра в имена этих людей затрагивали только вскользь. И что бы там ни воображала себе ее мать, они все-таки – совсем другое племя.

– Уф! – выдохнул Саймон, когда они отъехали от тротуара и направились к Кингс-роуд.

Эдит кивнула. Они выжили. Это главное. Она сделала первый шаг к тому, чтобы объяснить матери, что ее жизнь в сказке окончена. Саймон подмигнул ей.

– Мы живы, – сказал он.

Несколько минут они ехали молча.

– Едем прямо домой?

– А варианты?

– Ну, мы могли бы сходить куда-нибудь.

– Куда?

Саймон слегка надул губы:

– Как насчет «Аннабеллс»?

Эдит немало удивилась:

– Ты член этого клуба?

Он покачал головой, как ей показалось, несколько раздраженно:

– Нет, конечно. Но ты нас проведешь. Эдит совсем не была уверена, что может это.

Ведь это Чарльз член клуба, в конце концов, и хотя они бывали там вдвоем достаточно часто и ее в клубе определенно знали, но она не совсем понимала, кто она здесь после всего этого. И тем более она не была уверена, что это хорошая мысль. Там обязательно будет кто-нибудь из окружения Чарльза.

– Не знаю, – сказала она.

– Ну же, давай. Чарльз далеко в своем Суссексе, и ты не сможешь убежать от того, что тебя все время будут видеть. У нас тоже есть своя жизнь, я полагаю.

На этот раз, в отличие от поездок с Чарльзом, они припарковались на площади и пошли ко входу пешком. Саймон был здесь только однажды и улыбался, как ненормальный, пока они спускались по лестнице. Эдит была менее уверена в себе, и как только они вошли в холл, она поняла, что была права. Это была Ошибка. Служитель клуба встретил ее достаточно приветливо.

– Леди Бротон, – он сделал паузу, чтобы быстро оглядеть Саймона, – вы встречаетесь здесь с кем-то? Хотите, я сообщу, что вы уже здесь?

Эдит почувствовала, что краснеет.

– Вообще-то нет. Просто подумала, не могли бы мы зайти на минутку.

И опять ответ был безукоризненно учтив:

– Я не знал, что вы член клуба, миледи.

– Нет, я нет… то есть Чарльз – лорд Бротон – да, и я только подумала… – она замолчала, увидев улыбку искреннего сожаления на лице служителя.

– Мне очень жаль, миледи…

Если бы судьба была к ним милосердна, то на этом дело бы и закончилось, но именно в этот момент дверь отворилась, и с подступающим к горлу ужасом Эдит услышала пронзительный голос Джейн Камнор. Оглянувшись, она улыбнулась прямо в огромное, залитое потом лицо Генри, который, неуклюже ковыляя и пыхтя от напряжения, спускался по лестнице. Долю секунды Джейн молчала, осознавая факт присутствия Эдит и, конечно, Саймона. Затем улыбка вернулась к ней.

– Эдит! Как мило! – Она холодно расцеловала ее в обе щеки. – Ты не собираешься нас представить?

– Саймон Рассел. Лорд и леди Камнор.

Она не знала, почему не представила их по имени. Может ли так случиться, что ей нужно было произвести впечатление на Саймона? После того, как они только что провели вечер? Джейн томно посмотрела на нее:

– Ты идешь внутрь?

Эдит собралась сказать, что вообще-то они уходят, но вмешался Саймон.

– Они нас не пускают. Похоже, нужно быть членом.

Он и не понял, какое серьезное предательство совершил по отношению к Эдит. Он просто хотел попасть в клуб, и, насколько он видел, перед ним были два человека, которые могли ему в этом помочь.

Но Генри так просто не поймаешь. Чувствуя, к чему идет дело, он быстро кивнул:

– Добрый вечер, Эдит, – и прошел мимо нее по коридору в сторону бара.

Джейн печально улыбнулась.

– Какая неприятность для вас, – мурлыкнула она. – Я тоже не член. Я, э-э, наверное, могу догнать Генри, если хочешь… – она умолкла, показывая, насколько ей не хочется выполнять собственное предложение.

– Нет, нет, – сказала Эдит. – В сущности, совершенно не важно. Мы все равно уже опаздываем. Даже и не знаю, зачем мы заглянули.

Она небрежно поцеловала Джейн, а Саймон отчаянно подмигивал рядом с ней, все еще надеясь, что его возьмут внутрь, и все еще не понимая, что происходит. И вот они снова оказались одни. Служитель, все такой же безупречно вежливый, очень хотел прийти к удовлетворительному завершению ситуации.

– Леди Бротон, мне очень жаль…

Эдит кивнула:

– Мы как раз уходим.

Они вышли за дверь и подошли к лестнице, как вдруг Эдит окликнули.

– Эдит?

Они подняли глаза – и вот он, долговязый Томми Уэйнрайт спускается им навстречу.

– Вот не ожидал тебя здесь увидеть.

Он улыбнулся вполне дружелюбно и пожал Саймону руку. Его жена Арабелла, будучи и вообще-то значительно холоднее по характеру, чем ее муж, молчала.

– Вы уже уходите? – спросил Томми.

– Да, – ответила Эдит, но не успела она глазом моргнуть, как Саймон предпринял еще одну попытку закончить вечер так, как запланировал.

– Эдит думала, что сможет нас провести, но не смогла, – заявил он, чем подарил Арабелле Уэйнрайт замечательный анекдот и притчу о падении Эдит в одной фразе.

Томми улыбнулся:

– Тогда позвольте мне.

– Нет, правда, это не важно, – запротестовала Эдит.

– Ну же, – сказал Саймон.

Арабелла мягко проговорила:

– Если она не хочет…

Было ясно, что она не больше, чем Джейн Камнор, мечтает, чтобы кто-то увидел, как она сопровождает Эдит Бротон и ее нового любовника в «Аннабеллс», но Томми был сделан из более крутого теста. Несколько минут спустя он уже снабдил всех напитками, и они сидели у подножия гигантского Будды в маленькой красной курительной комнате, сбоку от бара. Саймон видел в Арабелле вызов своему обаянию, и не успели они сесть, как он уже пригласил ее на танец. Может быть, из тех соображений, что уж пусть лучше ее заметят танцующей с незнакомцем, чем сидящей с Эдит, она согласилась, и Томми и Эдит остались одни.

– Как поживаешь?

Эдит пожала плечами:

– Да ты же знаешь.

– Это верно. – Он улыбнулся ей довольно-таки по-доброму. – Не принимай газетную шумиху близко к сердцу. Уж я-то знаю, с моей работой. Сегодня – скандал, завтра – бумажный мусор. Люди забывают почти все.

Эдит кивнула. Она прекрасно знала, что хотя в целом это правда, в жизни конкретного человека так случается очень редко. Она была отмечена скандалом, и потому, если она еще когда-нибудь будет светиться в газетах, ее имени всегда будет сопутствовать небольшой абзац о ее расставании с Чарльзом, до конца жизни.

– Ты видел Чарльза в последнее время?

Томми кивнул:

– В «Уайтс» на прошлой неделе.

Выпили по стаканчику.

– Как он?

– Не поет, как птица, но я думаю, он справится.

Эдит вдруг охватила ностальгия по Томми, и по «Уайтс», и даже по Джейн Камнор, которой она кивнула через комнату, но и не попыталась подойти. Полгода назад она посидела бы здесь с Томми, перебирая последние сплетни из жизни общих знакомых, и, что бы она ни говорила об этом сейчас, ей было бы довольно уютно. Но в этот вечер в этом особого смысла не было. Это уже чужой для нее мир, и они оба об этом знали. А что до Чарльза… Бедный старина Чарльз. Чем он это все заслужил? Просто с ним было скучновато. Вот и все преступление. А потом вернулся Саймон и, к большому облегчению Арабеллы, повел Эдит танцевать.

Она молчала в машине по дороге домой, хотя и улыбалась Саймону, чтобы развеять его страхи, что она на что-то злится. Когда она отпирала дверь в подъезд на Эбери-стрит, Саймон позволил руке, которой до этого обнимал ее за талию, скользнуть на ее ягодицы и мягко поглаживал их, пока они шли через небольшой холл и остановились у двери в квартиру. Эдит чувствовала, как внизу живота становится теплее. Саймон наклонился и поцеловал ее сзади в шею, чуть коснувшись ее языком. Они едва вошли в дверь, а она уже целовала его сильно и яростно. Прижимаясь к нему, она чувствовала его большой, твердый член.

– Дорогая, – шепнул он с улыбкой человека, который с удовольствием предвкушает, понимает и любит свою работу.

Они занимались любовью три раза этой ночью, по инициативе Эдит. Саймон не помнил, чтобы она раньше отдавалась этому с такой страстью. Она опускалась на него сверху, снова и снова, стараясь как можно глубже вобрать его в себя. Потому что ей вдруг стало совершенно ясно, что именно такое решение она приняла. Когда она возвращалась домой с Чарльзом, вечер заканчивался, как только за ними закрывались двери. Когда она выходила с Саймоном, вечер – это было нечто, что надо переждать, а потом они снова смогут остаться наедине. Судьба подарила ей выбор между светской и личной жизнью. Ни один, ни второй мужчина, похоже, не мог обеспечить ей и то, и другое. «Итак, – думала она, лежа на спине, глядя на наступающую зарю и слушая, как рядом тихо посапывает Саймон, – я выбрала счастье в личной жизни вместо блеска на публике и рада своему выбору». Она и была рада – ночью, когда она лежала обнаженная и удовлетворенная, вдали от мира.

А потом наступало утро, и решение приходилось принимать заново.

ЧАСТЬ ТРЕТЬЯ

Dolente-Energico <>

Глава семнадцатая

Я не видел Эдит еще несколько месяцев. Осенью мне дали роль злодея в одном из этих сериалов, которые оптимистично называют «для семейного просмотра», потому что никто не может понять, к какой категории их отнести. Снимали на натуре в Гемпшире, и поэтому какое-то время я почти не бывал в Лондоне. Я снял домик в Итчен Эббас, и Адела приезжала ко мне, когда могла. Как-то в ноябре мы обнаружили, что она беременна, и мысль, что моя жизнь собирается совершить еще один качественный скачок, порядком вымела у меня из головы все прочие мысли. Мы десятками покупали книги, чтобы побольше узнать о нашем новом положении, и целыми вечерами выискивали, почему у Аделы металлический привкус во рту или боли в спине. В целом достаточно безрезультатно, потому что в ответ почти на любые вопросы мы получали «причина пока неизвестна». Но зато мы были веселы и при занятии.

Об Эдит, Саймоне и Чарльзе мы почти ничего не слышали. Газеты оставили их в покое, потому что никаких признаков развода не наблюдалось, и, предположительно, они все берегли вторую часть истории до того момента, когда дело дойдет до суда. Однажды я написал Чарльзу, потому что в каком-то неизвестном журнале по искусству увидел объявление, что продается портрет одного из Бротонов, и подумал, что ему или его родственникам это будет интересно. Естественно, я также поделился нашими новостями и чуть ли не на следующий день получил ответ, довольно трогательное письмо с наилучшими пожеланиями. «Как вы правы, что не стали ждать слишком долго, – писал он. – Жениться – это очень хорошо, но только появление ребенка создает настоящую семью. Я тебе в этом завидую». Не то чтобы я был полностью согласен с этим взглядом, но я воспринял его, мне кажется, правильно – как комментарий относительно его собственных семейных разочарований. В заключение он попросил нас связаться с ним, когда мы вернемся в город, и я решил так и сделать. Я чувствовал, что к тому времени мы с Чарльзом вдвоем прошли через достаточно многое, чтобы нас можно было назвать друзьями даже по английским стандартам, и потенциальная неловкость попытки добиваться дружбы сильных мира сего мне, кажется, больше не грозила. Я обратил внимание, что он не упомянул Эдит; о ней и у нас не было никаких новостей. Слухи утверждали, что они с Саймоном все еще вместе и что благодаря своей дурной славе – или, возможно, таланту – он получил постоянную роль в одном полицейском сериале. Я решил, что свяжусь и с ней, когда приеду в Лондон, так как был не намерен оказаться в роли того, кто бросает друзей, когда их положение становится менее влиятельным, – но на деле не я, а моя супруга возобновила знакомство.

Мы только-только вернулись в Лондон, когда Адела получила приглашение кузины на весеннее дефиле Харди Эмис. Эта родственница, Луиза Шоу, была в домохозяйстве одного из младших членов королевской семьи, и то ли по этой причине, то ли (вероятнее) потому, что она была постоянной покупательницей, она попала в нужные списки, и ее приглашали на подобные блестящие мероприятия, и нередко на очень неплохие места. Они с Аделой дружили с детства, вследствие чего она регулярно делилась с моей женой своей удачей.

Без нашего ведома, так случилось, что наша старая знакомая, Аннет Уотсон, тоже была постоянной покупательницей Харди Эмис. Она, как я уже говорил, некогда была красоткой с экрана, классической, в стиле Лесли-Энн Дон, и потому с удовольствием предоставляла пищу журналистам на сборищах, где было маловато знаменитостей, но сейчас она фигурировала на страницах журналов в платьях от-кутюр, что делало ее желанной гостьей на таких гала-вечерах. У Аннет на самом деле к этому времени дела шли уже очень неплохо, по большому счету потому, что несмотря на все прогнозы, скучный Боб за головокружительные девяностые перешел из категории обеспеченных в разряд очень богатых. Я смутно вспоминаю, что его успех как-то связан с Интернет-революцией, хотя чем именно он занимался, я не помню. Что бы это ни было, он, очевидно, занимался этим с неплохой выгодой для себя. За два-три года, прошедшие с тех пор, как Боб и Аннет были гостями, которых стыдился Эрик, на Майорке, они укрепили свое общественное положение, по крайней мере в Лондоне, и собрали более чем удовлетворительные телефонные книжки. Они так и не проникли в заколдованный круг леди Акфильд, но были в неплохих отношениях с парочкой молодых маркиз несколько более сомнительной репутации и несколькими состоятельными красотками из тех, что часто фигурируют в журналах, которые были на сцене лондонской жизни в то время. В «Хелло» напечатали фотографию, где Аннет ходила по магазинам с герцогиней Йоркской. В целом, она была удовлетворена.

Значительная часть этого удовлетворения проистекала из того, что она могла теперь позволить себе не принимать приглашения Чейзов, которые в последнее время становились все более настойчивыми. Кэролайн, естественно, было все равно, но туманным делам Эрика на дальних рубежах того, что он оптимистично описывал как «деловые навыки и связи с общественностью», был нанесен сокрушительный удар общим спадом в делах. Эти навыки, похоже, были именно тем, на чем теперь собирались экономить компании, расцветшие в одночасье, а теперь опять оказавшиеся под давлением. Эрик чувствовал, что рука помощи Боба Уотсона могла бы коренным образом изменить положение дел. И так оно и могло случиться, но, возможно, из-за ужасного обеда в Фэрберне, эта рука протянута не была. Чейзы, или по крайней мере Эрик, перестали быть необходимы для общественной жизни Уотсонов. Кроме всего прочего, никто не ожидал, что Эрик еще долго продержится. Было известно, что они живут на деньги Кэролайн, и в ее кругу уже начинали задаваться вопросом, как долго это еще продлится. Особенно учитывая отсутствие детей, упрощавшее ситуацию. В кругу Кэролайн не видели никакой логики в том, чтобы состоять в браке с тем, кто одновременно обычен и беден. Хоть я и отвергаю ценности этих людей в некоторых областях, но когда дело касается человека настолько неприятного, как Эрик, должен признаться, что я их понимаю.

Приятно отметить, что единственной подругой, которая не отказалась от Эдит и не встала автоматически на сторону Чарльза, была та самая Аннет Уотсон. Потому что Эдит дорого заплатила за избранный ею путь. Вообще-то, я не особенно виню большинство их знакомых. Они изначально были друзьями Чарльза, а Эдит определенно поступила нехорошо. Но это не было настоящей причиной, почему они сбежались под знамена Бротонов. Все до единого, они поддержали бы Чарльза, даже если бы он избивал Эдит, держа при этом на чердаке толпу стриптизерш. Но я подозреваю, придется согласиться, что в данном случае с ними было бы трудно поспорить. В любом случае, Аннет, отчасти потому, что знала, что ни Чарльз, ни его мать ею особо не очарованы, отчасти потому, что Эдит ей действительно нравилась, осталась с подругой несмотря ни на что, и в частности пригласила Эдит на шоу Харди Эмис, а сначала пообедать вместе.

* * *

Эдит никогда не бывала в ресторане «Меридиен» на Пиккадилли, который недавно подвергся обстоятельному ремонту. Обеденный зал состоял из старой террасы, которую застеклили, настелили там мраморные полы, наставили пальм, и в результате получился дом вдали от родины для тех аборигенов Лос-Анджелеса, которые теперь, как надеялось руководство, должны хлынуть потоком в заново открытые двери. Эдит пробиралась между столиками, вслед за манившей ее Аннет. Она была элегантно одета в броский и модный зимний костюм, дополненный жемчужным ожерельем и брошью. Она удивилась сама себе, почувствовав искушение надеть шляпку. С искушением она справилась, но этот наряд был, наверное, выражением той части ее жизни, которая была какое-то время вытеснена футболками и блестками – очевидно, единственные два варианта одежды для людей из окружения Саймона. Даже он отметил ее наряд, лежа на диване и с удовольствием читая сценарий на следующий день:

– Бог мой, какой стиль! Ты похожа на свою свекровь!

Но она не обиделась. Может быть, подсознательно она почувствовала, что это комплимент.

Аннет заказала им по бокалу шампанского. И довольно быстро от традиционных приветствий и вопросов они перешли к делу.

– Итак, когда же ты сделаешь следующий ход?

– Ход? – переспросила Эдит.

– Ну. Развод. Ты уже начала?

Эдит поерзала:

– Нет, не очень. Пока нет.

– Почему?

Она пожала плечами:

– Наверное, я… мы… скорее чувствуем, что лучше будет просто подождать эти необходимые два года, и тогда проведем все почти без шумихи. А иначе это такая морока…

– Два года! – Аннет рассмеялась. – Ой, не думаю я, что Чарльзу понравится ждать два года.

– Почему?

Аннет уставилась на нее:

– Дорогая, ты должна знать, что гонки уже начались.

К удивлению Эдит, у нее похолодело внутри.

– Что ты хочешь этим сказать?

– Дорогая, как только новость стала общеизвестна, на него просто набросились со всех сторон. Да и как иначе? Ты даже не родила ребенка, так что их ничто не останавливает.

Эдит почувствовала растущее раздражение. Как смеет эта женщина знать о ее муже больше, чем она сама?

– Не думаю, что он встречается с кем-то конкретно.

– Тогда ты думаешь неправильно. – Аннет глотнула шампанского, чтобы подчеркнуть паузу. – Помнишь Клариссу Марло?

Эдит рассмеялась, и ей стало легче дышать. Достопочтенная Кларисса Марло, праправнучка придворного, которого произвели в не слишком видные бароны в двадцатых годах, была троюродной сестрой Чарльза по материнской линии. Добросердечная, пышущая здоровьем брюнетка, она была хороша в седле и полезна на тягучих званых ужинах. Она работала секретарем в приемной в сомнительной компании по недвижимости, придавая им некоторую респектабельность, и жила с сестрой в квартире совсем рядом с Олд-Бромптон-роуд. Классическая английская барышня с лентой в волосах и, успокоено подумала Эдит, совсем не во вкусе Чарльза.

– Глупости. Она его кузина. Она просто дружит с ним.

Аннет приподняла брови:

– Ну, она удружила его на острова в Вест-Индии на неделю перед Рождеством и провела Новый год в Бротоне.

Отрицать невозможно – это был удар. На самом деле Эдит поразилась, насколько сурово ее это задело. А что она воображала? Что Чарльз навсегда останется холостяком? Ее не было уже восемь месяцев, а он – тоже человек. Представив себе образ Клариссы, Эдит почувствовала, как ее захлестывает волна ярости к этой безупречной деревенской девушке. По правде говоря, Кларисса ей всегда нравилась, она обычно очень старалась помочь Эдит, смеялась над ее анекдотами и никогда, в отличие от других родственников, не обращалась с ней, как с навязчивой чужачкой. Если подумать, то, пожалуй, она всегда питала слабость к Чарльзу. С тяжелым сердцем Эдит узнала в Клариссе ту, кем она и была – девушку, на каких обычно женятся такие мужчины, как Чарльз.

– А, – сказала она.

Появился официант и вручил им переплетенные в кожу меню на не знакомом с грамматикой французском. Он удалился, бормоча гуттуральные «р».

– Выше нос, дорогая, – сказала Аннет, глядя пронзительно. – Расскажи мне о Саймоне. У него все хорошо?

– О да, – отвечала Эдит, беря себя в руки, – очень. У него сейчас сериал, который идет до июня, а потом, если повезет, снова начинается в декабре.

– Как замечательно! Что за сериал?

– Ой, знаешь, – отозвалась Эдит, пытаясь выбрать между печенью и сушеным тунцом. Что то такое детективно-полицейское. Он – добродушный напарник, который постоянно не понимает, в чем дело. – Она наконец остановилась на почках с салатом.

– Молодец, – скала Аннет. – Кто там еще играет? Ты приходишь на площадку и все такое?

Эдит оценила усилия и энтузиазм Аннет и была благодарна за это проявление доброты с ее стороны.

– Не особенно, нет. Иногда. Чтобы было потом, о чем рассказывать. Это его отвлекает немного.

Но по правде говоря, как бы она ни старалась, она не могла по-настоящему заинтересоваться работой Саймона. В ней были стороны, которые Эдит нравились – премьеры, некоторые (очень немногие) вечеринки, ей приятно было встречать людей, которых она видела по телевизору. Было довольно занимательно читать сценарии, а потом сравнивать их с тем, что получилось, но по большей части… Вначале она приезжала на съемки несколько раз, но, если честно, это было так однообразно. Они говорили одни и те же три фразы друг другу, снова и снова, пока камера снимала их под разными углами, так что в конце концов она оказывалась в гримерных, сплетничала с девушками с площадки. А если совсем по-честному, она не понимала, почему Саймон устраивал такую качучу вокруг всего этого. По большей части все было достаточно просто. Ты заучиваешь текст, они выстраивают на тебя камеру, и ты текст произносишь. Она вполне могла заметить, что одни умеют это делать, а другие – нет, но лишний шум делу вроде бы не особо помогал. Она так и не заметила, чтобы у Саймона значительно лучше получалась роль, если он над ней попотел, чем если он говорил экспромтом. Но одно она постигла – на съемочной площадке ей места не было. После первых частых набегов потом она появлялась буквально пару раз или приезжала на выходные, чтобы поздороваться со съемочной группой и оставить их в покое. Это казалось наилучшим способом играть свою роль в данном случае.

– Передавай ему привет, – сказала Аннет.

Они встретились взглядами и какое-то время смотрели друг другу в глаза, и, к облегчению Эдит, как раз в этот момент появился официант, чтобы принять заказ. Покончив с этим, они перешли к более общим темам.

* * *

Луиза позвонила к нам в дверь в четверть первого. Они решили пообедать дома, а после показа сходить выпить чаю в «Фортнумус». У Аделы, на пятом месяце, только-только прошла постоянная тошнота, и она отчаянно нуждалась в развлечении. Я должен был подвезти их к Сэвил-Роу по дороге на примерку париков на Олд-Берлингтон-стрит. Мне нравилась кузина Аделы. Дочь англо-ирландского землевладельца, она обладала тем находящимся на грани исчезновения складом характера, присущим ее племени, который, в отличие от его английских эквивалентов, делал ее очень приятной в общении, несмотря на твидовые костюмы и практичные туфли. А еще она была прирожденная старая дева, для которой жизнь на королевской службе вполне заменяла замужество и материнство. Конечно же, она была в восторге от предстоящего рождения ребенка, и я понял еще до того, как Адела спросила меня об этом, что из нее получится классическая крестная.

Машин на улице было немного, и не позже чем в четверть третьего они поднялись по лестнице к офису Харди Эмис и вошли в просторный салон на втором этаже, где и намечалась демонстрация коллекции.

Особой выгоды приходить заранее не было, потому что все места четко и неоспоримо распределяются заранее, но им было о чем поболтать, поэтому как только их усадили на места, помеченные струящимся почерком «Леди Луиза Шоу и спутник», они вскоре так погрузились в свою мыльную оперу, что не замечали ничего в быстро наполняющемся зале. Места им достались хорошие – они имели возможность видеть не только подиум во всю длину, но и буквально весь зрительный зал. Так что Адела была немало удивлена, подняв голову, когда перед началом показа выключили верхний свет, и увидев Эдит Бротон, которую запихнули в дальний угол, на заднем ряду, напротив двери, откуда выходят модели. Ей показалось странным, что Эдит не поздоровалась, ведь ей пришлось пройти мимо них вплотную, чтобы попасть на свое место, и даже теперь, глядя на Аделу, она не подавала виду, что узнала ее. Боюсь, в этом поведении можно прочитать, что пришлось пережить Эдит за предыдущие месяцы, но в любом случае Адела, которая не терпела даже крупицы вражды любого типа, тут же улыбнулась и помахала ей рукой, а Эдит, наверное с облегчением, помахала ей в ответ.

Разговор начал затихать в ожидании действа, и тут у двери образовалось легкое замешательство. Адела обернулась и увидела, как в залу вошла одна из принцесс, а за ней – леди Акфильд. Улыбаясь в качестве извинения, они прошли к своим местам у подножия подиума, перед Луизой и моей женой, в первом ряду. Они уже сели, когда Адела перевела взгляд на Эдит, та смотрела на свекровь не отрываясь. Контраст между положением этих двух женщин был очевиден. Эдит сидела в заднем ряду со своей слишком накрашенной подругой, и ей предстояло любоваться одеждой, которую она не могла всерьез предполагать купить. А напротив нее сидела женщина, которой могла бы быть она сама, и разговаривала с представительницей королевской семьи, вызывая зависть буквально всех присутствующих. Заиграла музыка, попурри из Капакабана-рок – неожиданный выбор, учитывая возраст большинства собравшихся. Адела заглянула в программку, посмотреть описание первой модели. Появились манекенщицы, каждая держала в изящной руке пластиковый диск с номером платья, и шоу началось.

Они провели чудесный час, зрители переговаривались без умолку по поводу каждого проплывающего ансамбля. «Чудесно для Испании», – «Какой странный цвет, интересно, у них есть то же самое, но цвета сливок», – «Платье милое, модель не та», – звенело в воздухе, пока девушки невозмутимо шествовали мимо. Время от времени обстановка оживлялась, когда какая-нибудь модель роняла диск с номером (с тех пор, насколько я знаю, от них отказались, возможно, именно по этой причине) или спотыкалась, изящно вывернувшись, но это были редкие перерывы в идеально отлаженном шоу. И все-таки Адела несколько рассеянно смотрела на происходящее. Каждый раз, переводя взгляд на Эдит, она видела, что та смотрит не на подиум, а на свою свекровь, все еще находившуюся в счастливом неведении о присутствии невестки, делавшую пометки в программке и шепотом переговаривавшуюся с царственной спутницей.

Показ окончился, и зрители поднялись и направились к выходу. Они расступились, пропуская Ее Высочество, за ней направилась леди Акфильд. С должной скромностью Адела не стала привлекать к себе внимание, но так случилось, что принцесса узнала Луизу, и в тот же момент леди Акфильд заметила мою жену. Соответственно, ее представили, она присела в реверансе, и на несколько мгновений толпа почтительно отступила, оставив их вчетвером. Они довольно дружелюбно болтали о том, кому какие платья понравились, но тут Адела заметила, что Эдит пробирается к ним сквозь редеющую давку. Ситуация складывалась не простая. Хотя, должен сказать, Адела не из тех, кто избегает трудных задач, но какой был смысл портить леди Акфильд вечер и ставить ее в неприятное положение по отношению к спутнице? Ее невестка – скандальная фигура, а это было публичное место, набитое журналистами. Адела предательски предпочла путь, грозящий наименьшим уроном, и, поймав взгляд леди Акфильд, едва заметно кивнула в направлении приближающейся Эдит. Леди Акфильд, демонстрируя навык, который в свое время позволял править Европой, заметила невестку, но на лице ее не отразилось и намека на узнавание. Даже Аделе было бы трудно отрицать, что их незамедлительное прощание было совершенно случайным, если бы леди Акфильд уходя не пожала ей тайком руку. Мгновение – и принцесса с сопровождающей исчезли, а Адела представила Эдит слегка ошеломленной Луизе.

Они поговорили немного, Эдит спрашивала обо мне, а Адела достаточно подчеркнуто не спрашивала о Саймоне, и расстались. Но Эдит успела заметить жизнерадостно:

– Моя дорогая свекровь хорошо выглядит.

– Очень хорошо, как я понимаю, – сказала Адела.

Эдит рассмеялась:

– Как смешно, подумать только – превратиться в родственника, которого стесняются!

А, ладно. Она же не может избегать меня вечно. Почему бы ей не привыкнуть к мысли, что я все еще живу в Лондоне, нравится ей это или нет…

– Не думаю, что она тебя избегает. Просто не увидела, – сказала Адела и добавила довольно невпопад: – Я бы и не подумала ей сказать…

– Нет, конечно, – отозвалась Эдит. – Зачем это тебе?

И они разошлись. Адела и Луиза – в «Фортнум», пить чай, а потом домой – рассказывать мне все в малейших подробностях, а Эдит – на Эбери-стрит, к Саймону, который был в бешенстве, потому что один из его монологов вырезали из завтрашнего эпизода. Он подозревал в кознях своего напарника, к которому уже начал испытывать активную неприязнь, и был настолько занят мыслями об этой несправедливости, что почти не нашел времени на рассказ Эдит. Но сомневаюсь, чтобы она стала ему подробно о чем-то рассказывать. Только сказала, что встретила Гуджи, но Гуджи ее не заметила. По правде говоря, если не считать меньших ужасов, вроде ужина в «Аннабеллс», это была нагляднейшая иллюстрация глубины ее падения, и она пока еще не могла об этом говорить, потому что ей тут же становилось нехорошо.

Из рассказа Аделы я узнал достаточно, чтобы понять, что Эдит переживает тяжелое время, как бы счастлива она ни была с Саймоном, и я решил позвонить ей и пригласить пообедать в хорошем месте. Но я не успел это предпринять, потому что, к собственному удивлению, получил приглашение от Изабел Истон приехать к ним в Суссекс на выходные. Вообще-то, на конверте значилось имя Аделы. Изабел, очевидно, хорошо усваивала уроки и поняла уже, что в высших слоях общества приглашения всегда адресуются женской половине пары. Почему? Кто знает. В любом случае, первой прочитала его Адела и предложила принять. Аделе лишь слегка нравилась Изабел и совсем не нравился Дэвид, так что я сразу заподозрил, что у нее есть скрытый мотив.

– Мы могли бы позвонить Чарльзу, пока там будем, – сказала она, так что мне не пришлось долго ждать разгадки.

По-моему, я не гостил у Истонов с тех пор, как нас всех пригласили в Бротон присутствовать при триумфе Эдит. Я встречался с ними в Лондоне, так что перерыв был не слишком заметен. Не могу сказать с уверенностью, почему я потерял привычку приезжать туда. Возможно, то, что мы с Эдит подружились через их головы, создало между нами некоторую неловкость. Точно не знаю. В любом случае, пару недель спустя, в пятницу, я с удовольствием оказался вместе с женой в их знакомой гостиной с резными столиками, обтянутыми ситцем диванами и слишком туго набитыми подушками. Мы распаковали вещи, приняли душ, и теперь нам раздали аперитивы, – и тут же выяснилась истинная причина приглашения.

– Вы собираетесь заглянуть в Бротон, пока вы здесь? – спросил Дэвид.

Я посмотрел на Аделу:

– Не знаю. Не знаю, не в отъезде ли они сейчас. Мы думали, что можно было бы им позвонить.

– Хорошо, – сказал Дэвид. – Хорошо. – Он помолчал. – Передавайте от нас привет Чарльзу, если будете с ним говорить, вдруг.

Вот оно. Как я раньше не догадался? В конце концов, они оказались в непростой ситуации. Столько лет они чуть ли не с ума сходили, пытаясь завязать хоть какие-то отношения с знатными соседями. Затем – чудо из чудес, их приятельница выходит замуж за наследника. Они начинают дюйм за дюймом продвигаться в графскую семью. И вот у них уже почти начинают завязываться отношения с этим сэром Уильямсом Фартлизом наших дней, и вдруг – бабах! – разражается скандал. И та самая Эдит, их приятельница, женщина, которую именно они первыми пригласили в эти края (можно не сомневаться, они не делали секрета из роли, которую сыграли), убегает с актером, покрывает позором семью, предает бедного дорогого Чарльза. Прощайте, Дэвид и Изабел Истон.

Думаю, нужно быть очень жестокосердным, чтобы не посочувствовать хоть немного этим беднягам, пусть их цель и была столь никчемной. Легко смеяться над притязаниями других – особенно если их амбиции мелки, – но почти каждому из нас приходилось в жизни идти тернистым путем к некоей цели, которая совсем не стоила важности, которой мы ей придавали. Полагаю, тяжело жить в замкнутом обществе и быть вынужденным смириться с тем, что не входишь в его первые ряды. Вот что заставляет многих людей, стремящихся к светской жизни, вернуться обратно в город, где игра более непредсказуема и участвовать в ней может каждый. В довершение всего, Истоны были, по крайней мере в своем воображении, так близки к победе… Дэвид продолжал:

– Боюсь, правда проста – наша дорогая Эдит повела себя просто отвратительно.

Мы все, включая Изабел, встретили это предположение молчанием. Даже Адела (которая, как я прекрасно знал, была до глубины души согласна с такой оценкой) не спешила поддерживать Дэвида за спиной у Эдит.

– Не знаю, – сказал я.

– Да что ты! – Дэвид был возмущен. – Мне странно слышать, что ты ее защищаешь.

– Не то чтобы защищаю, – сказал я. – Просто говорю, что не знаю. Когда речь идет о жизни другого человека, ничего нельзя знать наверняка. Почти ничего.

Эта избитая истина не всегда бывает верна. Случается, что человек знает немало о жизни других. Я, например, знал довольно много о жизни Эдит и Чарльза, но если меня и можно было отчасти обвинить в неискренности, в моих словах была доля правды. Я не верю, что можно знать о чужой жизни достаточно, чтобы безапелляционно объявлять человека виновным.

Тут Изабел попыталась нас помирить.

– Я думаю, Дэвид хочет сказать, что нам всем жаль беднягу Чарльза. Он вроде бы не заслужил такого обращения. Нам уж точно не видно, чем он мог такое заслужить.

Все с этим согласились, но тем не менее было совершенно очевидно: Дэвид надеялся, что у него будет возможность публично откреститься от Эдит, и, продемонстрировав свое негодование тому, кто доложит об этом в Бротон, Дэвид, как он представлял, сможет заработать несколько очков и в результате вернуться в список. Или, вернее, попасть, потому что он ошибочно предполагал, что проник в эту цитадель в правление Эдит. И здесь, мне кажется, он совершал сразу две ошибки. Во-первых, он просто не был Чарльзу по вкусу. В Англии представителей высших классов, как правило, совсем не занимают их факсимильные копии из верхушки среднего класса. Этот сорт людей им известен и потому неинтересен, но при этом, в отличие от людей, которые окружают их постоянно, эти социальные карьеристы не являются чем-то по-домашнему уютным и привычным. В целом, если у них есть настроение брататься с чужаками, они скорее предпочтут художников или певцов, которые, по крайней мере, их развлекут. А вторая причина касалась лично Чарльза. Я был уверен, что он не стал бы лучше думать о Дэвиде из-за того, что тот пытается отречься от Эдит, как бы она ни поступила с ним, Чарльзом, лично.

Как бы там ни было, следуя настойчивым побуждениям Дэвида и изначальному предложению Аделы, я действительно позвонил в тот вечер в Бротон. Трубку взял Яго, дворецкий, и сказал, что Чарльз сейчас в Лондоне, но когда я собирался попрощаться, послышался характерный звук – подняли дополнительную трубку, – и раздался голос леди Акфильд.

– Как вы поживаете? – спросила она. – Я на днях встретила вашу очаровательную жену.

Я сказал, что знаю об этом.

– Есть ли шанс увидеть вас здесь в будущем? Я очень на это надеюсь. – Она говорила с той интимной проникновенностью, голосом Девочки, Которая Знает Секрет, которая в моем сознании уже неразрывно связывалась с ее манерой общаться и которая мне очень нравилась.

– По правде говоря, мы здесь. Гостим у Истонов. Я позвонил на случай, если вдруг застану Чарльза.

– Ну, он должен вернуться завтра вечером. Что вы делаете на ужин? Вы не могли бы выбраться к нам? – Она задала этот бессердечный вопрос без тени нерешительности. Знала ли она, что Дэвид жизнь бы отдал, чтобы войти в круг ее близких знакомых? Вероятно.

– Едва ли, – ответил я.

Ее тон стал еще более таинственным.

– Вы можете говорить?

– Едва ли, – повторил я, поглядывая на Дэвида, который стоял у камина и не спускал с меня глаз, как ястреб с воробья.

– А если на чай? Это-то вы сможете?

– Не думаю, – ответил я, все еще довольно уклончиво.

– И приводите вашу чудесную жену. – Она повесила трубку.

Дэвид был горько разочарован, что звонок не вылился в общее приглашение, что, собственно, и было его негласным планом. Он предложил, довольно сварливо, перезвонить и вместо этого пригласить Акфильдов на ужин, но Изабел, всегда более рассудительная, остановила его:

– Я полагаю, они хотят немного поговорить об Эдит и обо всем. Их можно понять.

В завершение, заключив, вероятно, что, раз он пригласил нас для восстановления отношения со знатным домом, не было особого смысла мешать нам это делать, он согласился, чтобы мы поехали на чай, но с условием, что мы возьмем с собой приглашение заехать к ним на стаканчик чего-нибудь утром в воскресенье.

Глава восемнадцатая

На выходные к Бротонам как обычно приехало человек шесть-семь. Я узнал леди Тенби, и она кивнула мне довольно доброжелательно, и некоего кузена, которого я встречал несколько раз в Лондоне с Эдит и Чарльзом. Я еще не знал тогда, что присутствие Клариссы Марло означает что-то особенное, но и я, и Адела заметили, что в ее поведении было нечто хозяйское, она беспокоилась, удобно ли нам, не хотим ли мы бутербродов или еще чего-нибудь, и теперь, в ретроспективе, я вижу, что это выделяло ее среди обычных гостей. Остальные, мужчины в вельветовых брюках и свитерах, девушки в юбках и удобной, неброской обуви, читали, сплетничали, гладили собак, жарили тосты на тускло мерцающем огне и едва подняли головы, когда мы вошли.

Акфильды же, наоборот, были крайне внимательны к нам. Спрашивали, что у нас нового, беседовали о дефиле у Харди Эмис, обсуждали фильм, в котором меня видели, приносили пышки и подливали нам чай, пока всем присутствующим не стало, должно быть, так же ясно, как и нам, что нам предстояло сыграть центральную роль в некоем плане. Обычное обращение, какого следует ожидать от хозяев и остальных гостей в английском загородном доме – умеренно-дружественное отсутствие интереса. Гости слоняются по дому, читают журналы, ходят на прогулки, принимают ванны, пишут письма, не требуя друг от друга особого светского общения. Только за едой – и то лишь за ужином – ожидается, что они будут «вести себя светски». Это отсутствие внимания со стороны людей, едва поднимающих голову, чтобы отметить твое появление в комнате, чужаку может показаться грубостью (как и есть на самом деле), однако, должен признаться, это способствует определенной непринужденности. Они и не пытаются быть вежливыми с вами, и потому от вас не требуют того же. Если на такой домашней вечеринке вокруг кого-то и поднимают шум, то почти всегда именно потому, что в нем узнали «чужака», или в крайнем случае смертельно больного человека, на которого следует потратить немного больше энергии. В общем, если все вскочат и радостно бросятся навстречу, то для вошедшего это почти оскорбление.

Однако в оказанном нам с Аделой приеме не было ничего похожего на попытку поставить нас на место. Мы просто поняли, что нас собираются попросить об услуге. И потому когда леди Акфильд поинтересовалась, не хочу ли я взглянуть на ее комнату, где только что сделали ремонт и которую мы, очевидно, когда-то раньше обсуждали, я тут же поднялся. Приглашение распространялось и на мою жену, но что-то в манере леди Акфильд подсказало Аделе, что на самом деле ей нужен я, а так как мы оба умирали от любопытства, она предпочла остаться с лордом Акфильдом и выпить еще чаю, чтобы приблизить ожидаемую откровенность.

Комната, о которой шла речь, находилась достаточно далеко от известной мне части дома, в крыле, и от основного здания ее отделял изогнутый коридор, окнами в парк. Когда мы добрались до места, это оказалось очаровательное и изящное гнездышко, демонстрирующее несомненную склонность леди Акфильд к gemüchtlich[43], вычурной пышности. Это была довольно большая комната, с обитыми розовым дамастом стенами и стульями, обтянутыми восхитительными ситцами. Маленькие черные лакированные бюро, искусно инкрустированные столики стояли повсюду, засыпанные обычным аристократическим мусором – цветами, хорошенькими настольными лампами, миниатюрами, мисочками сушеной лаванды, расписными подсвечниками, небольшими картинами на резных подставках, и, конечно же, на большом письменном столе – груда бумаг, прошений и приглашений. Кушетка, обитая муаром с пуговками, стояла у камина, который мерцал и потрескивал сквозь решетку. Над каминной полкой, где вперемешку теснились фарфоровые статуэтки, табакерки, погрызенные собачьи игрушки, вязаный кролик и открытки от друзей из Барбадоса и Сан-Франциско, висела пастель работы Грёза, изображавшая предыдущую леди Бротон. Именно так и должна выглядеть штаб-квартира Настоящей Леди.

– Как мило вы здесь все устроили, – сказал я.

Но леди Акфильд забыла, под каким предлогом привела меня сюда, и только жестом предложила присесть в кресло по другую сторону камина, напротив кушетки и села сама с суровым выражением лица.

– Вы видели Эдит в последнее время?

– Нет, в последнее время не видел. По крайней мере с тех пор, как Адела встретила ее на дефиле.

– Понятно.

Она помолчала. По правде говоря, мне никогда раньше не доводилось видеть ее смущенной, но сейчас ей определенно было неловко.

– Как дела у Чарльза?

В ответ она только чуть поджала губы:

– Я хочу кое о чем вас попросить. Я знаю, что Эдит все еще с этим, как его там. Она собирается выходить за него замуж?

Вопрос застал меня врасплох.

– Не знаю. Он еще не разведен – и я даже не уверен, что он уже начал этим заниматься.

Она кивнула сама себе:

– Чарльз сказал, что она планирует выждать два года и потом развестись по причине длительного раздельного проживания.

Это было для меня новостью, но показалось не такой уж плохой мыслью, хотя бы потому, что к тому времени это вряд ли попадет в заголовки.

– Дело в том, что мы с Тигрой этот план не поддерживаем…

Она колебалась, никогда не видел ее в таком затруднительном положении.

– Нам кажется, что чем скорее Чарльз подведет черту подо всей этой историей и начнет жизнь заново, тем лучше для него. Нам невыносимо думать, что все это будет тянуться и он так и не почувствует, что все кончено. – Она посмотрела на меня вопросительно. – Вы понимаете, о чем я?

– Полагаю, да.

– Вы можете и не знать, но все это причинило ему ужасные страдания. Чарльз не из тех, кто выставляет напоказ свои чувства, но ему было очень, очень плохо, поверьте мне.

Я кивнул. Достаточно было вспомнить сцену у него в кабинете, когда он заплакал при мне, чтобы безоговорочно в это поверить. Чарльз был одним из тех мужчин – они встречаются значительно реже, чем убеждают современные женские журналы, – которые раз и навсегда выбирают себе супругу и потом не подвергают свой выбор сомнению. Такие люди безоговорочно преданы женам, потому что им в голову не приходит, что может потребоваться пересматривать свои чувства раньше, чем смерть разлучит их, – и даже в этом случае подразумевают, что первым умирает муж. Я не утверждаю, что он был бы не способен на измену. На какой-нибудь сельскохозяйственной конференции в Америке, во время охоты в Шотландии – кто знает, что может случиться? Но он был бы не способен инициировать разрушение своего собственного брака. Выбрав Эдит, он отдал ей всю любовь, на которую был способен, и, как естественное приложение, всю свою преданность. Ни то, ни другое не были интересными по качеству, но зато давались в неограниченном количестве. В этом я уверен. Я вполне мог представить себе, что ему было «очень, очень плохо».

Леди Акфильд еще не закончила.

– Мы отчаянно надеемся, что он сможет заново построить свою жизнь, и мы всерьез полагаем, что сейчас у него есть такой шанс.

– Он встретил кого-то?

Она склонила голову, не отвечая, и я понял, что встретил. Или, по крайней мере, они на это надеются. Мне понадобилось еще несколько минут, чтобы сообразить, что скорее всего это – Кларисса.

– Смысл в том, что если бы он был свободен, он мог бы планировать свою жизнь дальше. Сейчас он этого не может. Прошлое тянет и тянет его, и в результате не думаю, что он может мыслить ясно.

А вот это была интересная фраза. В каком это смысле Чарльз «не может мыслить ясно»? Она смотрела на меня, ожидая какой-нибудь реакции на ее откровенность.

– Чем я могу помочь? – спросил я.

Мне хотелось выяснить, что приготовила для меня леди Акфильд. Абсолютная истина, что для женщины ее типа обсуждать интимную жизнь ее семьи с кем-то, кроме сверстника и ровни по положению, с которым она дружит всю жизнь (и то редко), – настоящая пытка. Нравлюсь я ей или нет, это уже не важно. Этот разговор причинял ей сильнейшие муки.

– Вы можете поговорить с Эдит? Можете спросить ее, дает ли она Чарльзу развод сейчас? Конечно, в прошлом это было бы очень сложно и неудобно, но разве сегодня люди думают так же? Мне кажется, нет. И вы должны заверить ее, что это никак не скажется на финансовой стороне вопроса. Совершенно никак.

Она говорила быстро и много, чтобы скрыть свое смущение. И неудивительно. Просьба была определенно вульгарная. Возможно, это было единственное вульгарное предложение, высказанное ею за все время нашего знакомства. Мое удивление, должно быть, отразилось у меня на лице.

– Вы, наверное, считаете, что это очень утомительное мероприятие?

– Не уверен, что «утомительное» – самое подходящее слово.

Мой тон был немного жестким, но леди Акфильд была в достаточной степени леди, чтобы понимать, что преступила свои собственные законы. Она приняла упрек как должное.

– Конечно, это ужасная просьба.

– Вы несправедливы к Эдит, – сказал я. – Она бы и думать не стала о деньгах.

Это была правда. Я не думаю, что Эдит приходило в голову просить с Чарльза что-то, кроме двух-трех тысяч, которые позволили бы ей продержаться какое-то время. Достаточно было и того, что он платил за аренду квартиры на Эбери-стрит и позволял ей обналичивать чеки. Чего леди Акфильд не понимала, так это, что Эдит полностью осознавала, что поступила плохо. Люди вроде Акфильдов неохотно (а иногда и вовсе не способны понять), что честь не является прерогативой их класса. Они так часто слышали о меркантильности среднего класса и о милосердии и самопожертвовании их собственного племени, что начали одинаково верить в обе эти сказки.

Она чуть подняла брови:

– Полагаю, это может быть правдой.

– Это правда, – сказал я. – Вам не нравится Эдит, и только потому, что она вам не нравится, вы ее недооцениваете.

От этого она слегка вскинула голову. Она не отрицала сказанного мной и заговорила с легкой улыбкой:

– Вы правы, что защищаете ее. Вы появились в этом доме как ее друг, и вы вправе заступаться за нее.

– Я расскажу Эдит о том, что вы сказали, но ничего большего я сделать не смогу.

– Понимаете, мы же не можем допустить, чтобы Чарльз подал заявление о разводе, а она опротестовала его или как-то иначе оспорила. Мы должны знать, что этого не произойдет. Вы понимаете?

– Конечно, понимаю. – И я действительно понимал. – Но я не могу указывать ей и поучать. Она не станет слушать, даже если я попытаюсь.

– Вы расскажете мне, что она ответит?

Я кивнул. Разговор был окончен. Мы встали и уже почти вышли из комнаты, когда леди Акфильд, очевидно, почувствовала потребность еще сильнее убедить меня в необходимости ее просьбы.

– Понимаете, Чарльз ужасно несчастен. Это не может так продолжаться, правда? Нам так тяжело видеть его в таком состоянии.

В ответ я приобнял ее за плечи. За все время нашего знакомства я ни разу не позволял себе такого интимного жеста. Может быть, это был знак того, что мы определенным образом связаны этой ужасной историей, полной слез и напрасных усилий. Так или иначе, она не возражала. И не напустила на себя ту едва ощутимую чопорность, какую англичанки ее толка используют в подобные моменты, демонстрируя, что вы позволили себе по отношению к ним необоснованную вольность.

Мы вернулись в гостиную, где Адела, спасаясь от необходимости выслушивать педантично проработанные планы Тигры относительно Южной Рощи, пыталась научить одну из собак держать на носу печенье. И так как она сгорала от любопытства (а я – от желания ей все рассказать), то очень скоро мы начали прощаться. Нам еще предстояло выполнить одну тяжелую задачу: передать приглашения Дэвида. Леди Акфильд проводила нас до Нижнего Холла, так что все получилось проще, чем я предполагал.

– Дэвид и Изабел, – начал я; она посмотрела на меня недоуменно, так что я пояснил: – Истоны. У которых мы гостим. – Она кивнула. Одного только этого момента хватило бы, чтобы вогнать Дэвида в депрессию на несколько месяцев. – Они подумали, не захотите ли вы заехать с вашими гостями ненадолго завтра утром? – Готово.

Леди Акфильд мимолетно улыбнулась:

– Это так мило с их стороны. Но я боюсь, нас слишком много. Но обязательно поблагодарите их. – К ней вернулась ее обычная проникновенная задушевность, и она очень прочувствованно отвергала приглашение, которое, я точно знал, она никогда не примет. Но леди Акфильд удивила меня, добавив: – А почему бы вместо этого вам не приехать снова? И привозите их с собой.

Это было очень щедрое предложение, значительно щедрее, чем требовал долг. Чувствуя себя виноватым от одной мысли, как счастлив был бы Дэвид, если бы он только знал, я покачал головой:

– Мне кажется, для вас это будет слишком затруднительно. Давайте оставим это на другой раз.

Но леди Акфильд продолжала поражать меня – она настаивала:

– Пожалуйста. Приходите обязательно. – Она улыбнулась. – Чарльз. Я знаю, что он был бы очень рад вас видеть.

В тот момент я не очень понимал, чего она хочет добиться, сводя нас с Чарльзом. Ведь с большой вероятностью этим она ставила под удар свои планы – если бы я признался ее сыну, какую миссию она на меня возложила, он пришел бы в ярость. Но позже я понял: она хотела, чтобы я увидел, как страдает Чарльз, потому что это послужило бы ей оправданием и более, чем что-либо, подтолкнуло бы меня выполнить ее поручение. Возможно также, она считала, что, позволив нам привезти в Бротон своих друзей, она еще крепче свяжет меня узами благодарности.

– Мне кажется, не стоит… – начала Адела, но дальше отказываться мы не могли и, попрощавшись до завтра, отправились донести эту добрую весть до Дэвида, который был вне себя от счастья, и Изабел, которая в такой восторг не пришла, но была приятно удивлена.

Чарльз ждал нас в гостиной, когда мы явились на следующий день, он вскочил со стула, поцеловал Аделу в обе щеки и чуть не вырвал мне руку, здороваясь. Он только и мог, что повторять, как рад нас видеть, но тут подошла его мать и отвела нас к бару с напитками, хитроумно устроенному за фальшивой дверью, которую изначально повесили, только чтобы уравновесить дверь, ведущую через проходную комнату в столовую. У бара стоял Тигра, в роли Хранителя Сокровищницы, разливая «Кровавую Мери». Он предложил стаканчик жене. Она чуть сморщила носик:

– Мало «Табаско», не та водка, и ты забыл сок лайма.

Я ждал, что сейчас Тигра позвонит и попросит принести миску нарезанных лаймов, но, к моему удивлению, он достал пластиковую бутылку сока и от души плеснул в кувшин. Я уже собирался попросить себе без этого ингредиента, но передумал и взял, что дают. Вполне закономерно, это было безумно вкусно.

– Как, по-вашему, он выглядит? – спросила меня хозяйка.

Я прекрасно понимал, что Чарльз выглядит совершенно ужасно. Лицо усталое и обвисшее, кожа, обычно сияющая тем простым здоровьем, что напоминает о куропаточьих пустошах и охотничьих угодьях, сейчас казалась землистой и грязной. Волосы свисали на шею беспорядочными прядями.

– Не особо, – ответил я. Она кивнула:

– Теперь понимаете, почему я попросила вас о помощи?

И она отошла к другим гостям, не упоминая больше любопытного разговора, состоявшегося между нами накануне. Сказать по чести и в ее защиту, я понимал, почему, как мать, она была вынуждена пойти на такие отчаянные меры. Сын буквально умирал у нее на глазах. Что меня озадачило, так это ее намек на зарождающийся роман, который обещает привести его к новой жизни и счастью. Он явно не был похож на человека, нашедшего свою Истинную Любовь, хотя Кларисса все время была поблизости. Еще несколько человек зашли выпить по стаканчику перед обедом, и она опять играла роль хозяйки, провожала людей туда и сюда, представляла их друг другу, – но, насколько я мог судить, не возбуждала особого интереса в сердце своего кузена.

Гости были не менее угрюмы, чем вчера, и я заметил, как пару из них, невзирая на ворчание, подволокли к Дэвиду и Изабел. Одного – виконта Бохана, который накануне уходил прогуляться, когда мы с Аделой приезжали, – я как-то случайно встретил в Лондоне. С его младшей сестрой мы были смутно знакомы, и я еще тогда заподозрил, что он умственно отсталый (или, по крайней мере, настолько близок к этому, насколько это возможно без необходимости постановки диагноза), – так что я был очень удивлен, когда прочел где-то, что он женился на хорошенькой девушке с респектабельной работой в издательстве. Памятуя об этом, любопытно было взглянуть на новую леди Бохан, ту, что пошла на эту сделку с дьяволом. Ее нетрудно было заметить. Волосы безукоризненно зачесаны назад и повязаны бархатной лентой, нос задран под облака, с отчаянно несчастным Дэвидом она держалась настолько нелюбезно и заносчиво, насколько могла, не переходя к прямым оскорблениям. Бедняга старался изо всех сил, с надеждой упоминал имена и ссылался на знакомых, и все они очень вежливо, но с презрением отвергались, и мне уже казалось, что я вижу, как пот каплями стекает по его лицу. Я мог только надеяться, что эти мелкие победы стоили той жертвы, которую она принесла. Сам Бохан поймал несчастную Аделу и рассказывал ей какую-то нескончаемую историю, которую все время прерывал пронзительным и беспричинным смехом. Мне было видно, как она намечает себе пути к оступлению.

Подошел Чарльз и тронул меня за локоть:

– Как дела? Как прошли съемки?

– Нормально. Как у тебя дела?

Он жестом указал на диванчик у окна, куда мы бы могли присесть и где бы нам никто не помешал. Некоторое время он молча смотрел в даль, на сады.

– О, у меня все хорошо. – Он кривовато улыбнулся. – Ну, неплохо.

Верилось с трудом, но я кивнул:

– Я рад.

– Мама сказала, вы приезжали вчера.

– Мы заходили на чай.

– Наверное, они хотели поговорить с вами о, ну, об этой истории.

– Что-то в этом роде.

– Что они сказали?

Я не был готов выдать леди Акфильд ее сыну. Кроме всего прочего, пусть я считал ее просьбу назойливой и неуместной, я не сомневался в ее искренности. Ее ребенок выглядел просто кошмарно. Конечно, ей хотелось сделать так, чтобы все закончилось, – какая мать не хотела бы этого? Я не мог ее винить, поэтому пожал плечами. Чарльз продолжал:

– Они очень хотят поторопить события. Хотят, чтобы я «оставил все позади».

– А ты против?

Он снова принялся глядеть в окно. Было самое начало мая, и цветы, просыпающиеся к жизни на любовно ухоженных террасах, должны были выглядеть свежими и радостными, но утром был ливень, поэтому все они казались промокшими насквозь и усталыми. За низкой изгородью деревья только начинали распускаться, и это была еще легкая, первая листва, нежная и липкая.

– Они отправили меня на Ямайку в ноябре с Клариссой и несколькими ее друзьями.

– Весело было?

Я поискал глазами Клариссу, она наполняла гостям бокалы. Чарльз проследил за моим взглядом.

– Бедная старушка Кларисса. Да. Неплохо. Я люблю Ямайку. Ну, по крайней мере Охо Риос. Ты там бывал?

Я покачал головой.

– Моя милая мама пытается подобрать мне пару. Она не хочет второй раз испытывать судьбу на открытом рынке.

Он рассмеялся.

– Полагаю, она просто хочет тебе счастья, – сказал я.

Он посмотрел на меня:

– Не совсем так. Понимаешь, она действительно хочет, чтобы я был счастлив, но на этот раз она хочет для меня такого счастья, которое она смогла бы понять. Она боится неизвестности. Эдит была чем-то неизвестным. Она думает, что старается ради моего блага, но в большей степени она просто стремится предотвратить повторение истории. В Бротоне больше не должно появляться посторонних. Эдит и Эрика было вполне достаточно.

– Ну, я могу ее понять – как минимум в отношении Эрика, – сказал я, и мы рассмеялись.

Я снова посмотрел на Клариссу, она начала бросать в нашу сторону слегка обеспокоенные взгляды, как будто чувствовала, что наш разговор не предвещает ей ничего хорошего. Она была милая девушка и прекрасно справилась бы с задачей – значительно лучше, пожалуй, чем бедняжка Эдит, сколько бы последняя ни старалась. Почему ей нельзя попытаться осчастливить Чарльза? Но даже размышляя таким образом, я понимал, что вся эта история – плод воображения леди Акфильд и таковой ей и суждено остаться.

– Ты видел Эдит в последнее время?

И снова меня поразило заблуждение, в котором я нередко оказывался, в частности и особенно с Чарльзом, – предполагать, что глупые люди лишены глубоких чувств. Не то чтобы Чарльз был именно глуп. Просто он был не способен на оригинальную мысль. Но я знал, что он был более чем способен на великую любовь. Очень увлекательно бывает рассуждать о причинах выбора предмета любви. Мне нравится Эдит, и нравилась с самой первой встречи. Я получал удовольствие от ее красоты, ее сдержанной самоиронии и ее естественно спокойной манеры держаться, – но я понятия не имею, как случилось, что она стала предметом такой великой любви для Человека, у Которого Было Все. Самой приятной и интересной ее чертой, как собеседника, в конце концов, было ее чувство юмора, которое Чарльз был не способен оценить или даже понять. По-своему я был озадачен не менее леди Акфильд, почему он не выбрал кого-то своего сорта, чтобы невеста хорошо ориентировалась в свете, была знакома с остальными обитателями их мира, заседала в благотворительных обществах, ездила верхом и распоряжалась в деревне без колебаний – и уж точно без той потаенной насмешки над собой, которая во многом лежала в основе того, как Эдит исполняла свою роль. Но как бы там ни было, что есть, то есть. Чарльз полюбил Эдит Лэвери, и полюбил всем сердцем. Она нанесла почти смертельный удар его самолюбию и даже самой его жизни, но когда он повернулся ко мне, по нему было сразу видно, что он ее любит.

– Адела ее видела где-то на днях.

– Как она?

– Неплохо, я думаю.

Это тернистый путь, если позволите. Мне не хотелось говорить, что вид у нее был удрученный, чтобы не будить в его груди надежду, обреченную на разочарование, но не хотелось мне и говорить, что она сияла от счастья, потому что это причинило бы ненужную боль. И было бы, насколько я понял по рассказу Аделы, неправдой.

– Ты увидишь ее в ближайшее время?

– Я думал, не пригласить ли ее на обед.

– Скажи ей… скажи ей, что я сделаю, как она захочет. Ну, понимаешь. Чтобы ей было удобно. – Я кивнул. – И передавай ей привет и мою любовь.

Как и следовало ожидать, Дэвид не получил особого удовольствия от своего путешествия в Вальхаллу. Как часто бывает в таких случаях, воплощение мечты влечет за собой ее развенчание. В своем воображении Дэвид и ему подобные видят себя истинными представителями круга избранных, закадычными приятелями половины пэров и лордов страны; он представлял себе, как обменивается историями о друзьях детства и строит планы снять на две семьи виллу в Таскании. В действительности попытки вести себя таким образом только приносят им разочарование и озлобляют, потому что они оказываются в ситуации, где с ними обходятся пренебрежительно, как с пришельцами из иного мира, те самые люди, кого они всю сознательную жизнь боготворили и копировали.

– Должен сказать, – бурчал он, забираясь на заднее сиденье моей машины, – эти Боханы показались мне довольно непростыми в обращении. Вы их знаете?

– Я когда-то был с ним немного знаком.

– Правда? Я даже не знаю, что о нем и думать.

Я улыбнулся:

– Он слабоумный. А она что за человек?

– С ней очень нелегко, я вам скажу.

Изабел кивнула:

– Диана Бохан пошла на непростую сделку, и только зависть окружающих как-то позволяет ей чувствовать, что она не зря это сделала. Интересно, долго ли она вытерпит. Лет через пять мы определенно прочтем в газетах, что она сбежала с местным доктором.

Адела покачала головой:

– Нет, не прочтем. Я познакомилась с ней, когда она дебютировала. Она проживет жизнь и с Гитлером, если он даст ей титул и дом.

Изабел подняла брови:

– По-моему, я бы предпочла Гитлера. Меня заинтересовал этот короткий разговор, потому что хоть они и насмехались над достойным жалости лицемерием Дианы Бохан, я хорошо понимал, что Адела, и Дэвид, и даже Изабел, что бы они ни говорили, по существу, одобряли ее сговор с дьяволом. Возможно, никто из них и не был бы готов связать свою жизнь с тем, кто им отвратителен, но те из их знакомых девушек, что так поступили (а я могу назвать таких не менее семи, просто заглянув в свою телефонную книжку), не были достойны презрения в их глазах, если не нарушали условий контракта. Для обитателей этого мира именно в этом и заключалось истинное преступление Эдит. Не в том, что она вышла за Чарльза, не любя его, а в том, что оставила его, чтобы любить другого. Для них безрассудством было отказаться отложных ценностей, в приверженности которым она расписалась при заключении брака, и попытаться вернуться к ценностям вечным. Ее решение не было практичным, оно не было mondaine[44]. Американцы могут прикидываться, что восхищаются этим – в литературе, если не в жизни, – но англичане, по крайней мере наиболее обеспеченная часть среднего класса и высших слоев общества, – нет. В Штатах история отречения[45] описывается как: «Он отказался от целого мира ради любви», – а англичане, по крайней мере определенного типа, видят в этом только ребячество, безответственность и абсурдный поступок.

Вот по каким законам судили Эдит и признали ее виновной.

Глава девятнадцатая

Задача передо мной стояла непростая. С одной стороны, у меня было поручение от леди Акфильд, которое я поклялся выполнить – попросить Эдит, чтобы она не препятствовала быстрому разводу, – а с другой – в Бротоне мне ясно продемонстрировали, что Чарльз все еще любит свою жену.

– И что ты собираешься сказать? – спросила Адела утром того дня, когда я пригласил Эдит пообедать вместе.

Естественно, я все рассказал жене. Не помню, чтобы я обещал хранить дело в строжайшей тайне, но даже если бы именно так и было, я не считаю, что такие клятвы подразумевают и супруга, за вычетом разве что самых исключительных случаев. Ничто так не раздражает, как жизнь бок о бок с хранителем важных тайн.

– То, чего ждет от меня леди Акфильд, я полагаю.

– Только не говори мне, что собираешься отстаивать права этой несчастной девочки, Марло.

Я покачал головой:

– Нет, в это я ввязываться не стану. Скажу только, что они хотят, чтобы все поскорее закончилось, и все.

Адела размышляла:

– Скажи, что леди Акфильд хочет, чтобы все скорее закончилось. Это будет ближе к истине. – Учитывая ее предубежденность, я счел это очень справедливым и похвальным замечанием.

Мы договорились с Эдит встретиться в «Капризе». Он сочетает в себе чистые, строгие линии интерьера с легким и ненавязчивым шармом. Я рассудил, что все это будет подходящими декорациями к предстоявшему нам разговору. По прибытии я обнаружил, что нам отвели столик в отдалении от бара. Случайность, но очень удачная. Я заказал шампанского, чтобы взбодриться, и принялся ждать свою гостью.

Эдит была рада моему выбору заведения. В последнее время Саймон много работал и зарабатывал вполне уважительные суммы, но учитывая выплаты за купленное в рассрочку жилье, жену и разнообразные долги, которые приходится отдавать каждому актеру, когда дела вроде бы опять начинают идти в гору, он был не особенно охоч до развлечений в Уэст-Энде, разве что за чужой счет. Эдит смогла бы это устроить, четких инструкций о том, сколько именно она может тратить, ей не давалось, но ей не хотелось пускать деньги Чарльза на что-то, кроме самого необходимого. И хотя она временами довольно широко трактовала это понятие, но все-таки выгуливать и угощать Саймона на деньги Чарльза казалось ей нечестным. А самая тоска была в том, что своих собственных денег у нее не было, – и это казалось ей очень странным, так далеко она ушла от мира своего детства. Во всяком случае, она всегда была рада поводу нарядиться и выйти в люди.

Мы чмокнули друг друга в щеки, поболтали немного и сделали заказ, при этом ни на минуту не забывая, что впереди нас ждет довольно непростой разговор, но по взаимному согласию мы дождались, пока нам принесут первые блюда. И вот цыпленок для меня и горячие hors d'oeuvres[46] для Эдит оказались на столе. Официант наполнил наши бокалы и удалился.

– В прошлые выходные мы виделись с Дэвидом и Изабел, – начал я. – На самом деле, мы у них ночевали.

– Как у них дела?

– Хорошо. Дэвид очень занят, хотя я так толком и не знаю, чем. – Я помолчал. – Мы все вмести ездили к Бротонам.

Эдит откусила кусочек от чего-то в тонком кляре.

– Дэвид, должно быть, получил истинное наслаждение.

– Вряд ли. Ему весь день пришлось общаться с Дианой Бохан. Он очень старался произвести на нее впечатление, но, кажется, не слишком преуспел.

– Еще бы. Я с ней на днях в «Питер-Джонс» столкнулась, и она от меня так нос воротила.

Она продолжала есть и пить с аппетитом, но не собиралась ни малейшим образом помогать мне с моей задачей. Вздохнув про себя, я внутренне собрался и настойчиво продолжал:

– Там была леди Акфильд.

– Так я и подумала. Как поживает дорогая «Гуджи»? – Конечно же, в ее словах присутствовала ирония, но не было неприятной горечи. Дурацкое прозвище снова оказалось в кавычках, как в первые недели ее замужества. И в этом было осознание барьера, непреодолимой границы, которая теперь разделяла существование ее свекрови и ее собственное.

– Очень неплохо, по-моему. Конечно же, она захотела поговорить о тебе.

– В этом нет никакого такого «конечно». Ты меня удивляешь. Гуджи не из тех, что любят обсуждать свои семейные проблемы. Ты должен понимать, что тебе сделали большой комплимент.

– Я думаю, она сочла, что я могу ей пригодиться.

Эдит кивнула. Намек попал в цель, и она начала догадываться, что этот разговор может выйти на более глубокие воды, чем она предполагала.

– М-м?

– Она сообщила мне, что ты планируешь подождать два года до развода.

Эдит посмотрела на меня с неопределенным выражением лица.

– Они не этого хотят. Они хотят, чтобы Чарльз развелся с тобой сейчас. Сию же секунду. Ей нужно знать, что ты об этом думаешь.

Я почувствовал некоторое облегчение. Все слова были произнесены. Эдит перестала есть и осторожно положила вилку на тарелку. Очень вдумчиво отпила вина, будто наслаждаясь вкусом каждой капли. Я думаю, она ощутила, что настал тот самый момент. Конец ее замужества. Я не совсем уверен, насколько она по-настоящему понимала, что именно к этому приведет ее роман с Саймоном, до этого самого мгновения. Но должен отметить, что голос ее звучал достаточно спокойно, когда она заговорила.

– Ты хочешь сказать, они хотят, чтобы Чарльз развелся со мной по причине супружеской неверности. И вызвал в суд Саймона.

Я кивнул:

– Скорее всего. Не уверен, что в наши дни это все еще работает именно так, но общая мысль такова. Подробно мы вообще-то не разговаривали. Если бы он стал разводиться с тобой сейчас, ему понадобилась бы причина – или теперь это уже не обязательно? Я не очень уверен.

– Не могу сказать, что это поступок настоящего джентльмена.

– Вряд ли настоящие леди убегают с женатыми актерами.

Она кивнула и вернулась к еде.

– Итак, чего ты хочешь от меня? Что я должна сказать?

– Мне кажется, они хотели бы знать наверняка, что если развод начнется, ты не попытаешься внезапно его оспорить. Тебе это не будет интересно, но разницы в… ну, в деньгах не будет никакой.

Она посмотрела на меня довольно грустно:

– Мне не нужно денег. По крайней мере, не так много. Меньше, чем Чарльз дал бы мне не задумываясь, если бы я попросила.

– Я знаю, – сказал я. – Я так и сказал леди Акфильд.

– В любом случае, – продолжала она после паузы, – в этом предложении особой щедрости нет. Теперь в таком процессе нет «обвиняемых». Так что с финансовой точки зрения все равно никакой разницы. Ты не знал? – Я покачал головой. – Ну, могу поспорить, Гуджи знала.

Какое-то время мы ели молча. Вернулся официант, унес тарелки и вернулся с блюдом лососевых котлеток и миской pommes allumettes[47]. Но предмет разговора оставался на столе, как рыдающий воском канделябр. И Эдит завела разговор о человеке, о котором мы оба думали.

– А что обо всем этом думает Чарльз? Я полагаю, он тоже там был. Ты с ним говорил?

– Да, я с ним говорил. – Хотя формально мой ответ был правдив, но по сути это была ложь, ведь Чарльза не было в комнате, когда леди Акфильд излагала мне свои планы, о чем, собственно, Эдит и спросила. Я очень сомневаюсь, что он позволил бы матери так разговаривать, если бы присутствовал. Меня вдруг начала угнетать эта недосказанность, и я уточнил: – То есть его не было, когда я говорил с его матерью, но он вернулся на следующий день.

– И?

– Он сказал, что послушается твоего решения. Сделает так, как ты захочешь.

– Вот это больше на него похоже. Бедный Чарльз. Как он?

Этого я и боялся. Если бы я мог сказать, что он выглядит бодрым, веселым и настоящим денди, я бы так и сказал. Я постепенно начинал соглашаться с леди Акфильд – пора уже прекратить этот неудачный эксперимент по межвидовому скрещиванию. Но вся беда в том, что он совсем не выглядел бодрым и веселым.

– Нормально, – сказал я. – Не думаю, что все это сильно пошло ему на пользу.

– Не пошло, – она положила себе еще картофеля. – Кларисса была там?

Я кивнул, и Эдит промолчала. Я уже собирался сказать ей, чтобы она выбросила из головы все, что ей могли рассказать, что это всего только слух, пущенный леди Акфильд, ничего больше, – но я промолчал. Какой в этом смысл? Ей придется отпустить Чарльза, и что хорошего в том, чтобы мешать ей поскорее принять это решение? Все оставшееся время мы болтали про Саймона, актеров, Изабел, покупку квартиры, но когда мы уходили, Эдит вернулась к теме.

– Дай мне немного подумать. – Она чуть улыбнулась. – Конечно, мы оба знаем, что я сделаю то, о чем меня просят, но дай мне немного подумать. Я тебе позвоню.

* * *

Эдит Бротон не пошла домой – вернее, не вернулась на Эбери-стрит – сразу. Стоял свежий солнечный весенний день, когда все кажется четко очерченным, как витраж, прозрачным и ярким, как драгоценный камень. Она была тепло одета, и потому, пройдя мимо «Ритца», свернула налево в Грин-парк. Она шла по аллее, мимо Уимборн-Хаус, мимо отреставрированного и украшенного статуями великолепия Спенсер-Хауса, итальянской пышности Бриджуотер-Хауса – золотой громады, выстроенной герцогами Сатерлендскими, которые и жили там много-много лет. Их герцогини верховодили над лондонским обществом, одна за другой, созывая в разные эпохи знатных и достойных под эти своды, и те всходили по гигантской позолоченной лестнице в величественнейший из лондонских залов и оказывали почтение богатству и власти друг друга.

Эдит подумала, что ей бы понравилось в старом мире, где все было проще, где эти дома властвовали над столицей. Когда вместо благотворительных организаций, государственных департаментов и греческих магнатов под этими роскошными крышами Гэсты и Спенсеры, и Эджертоны, и Ливсон-Гоуэрсы проживали предначертанные им жизни. Забыв на мгновение, что ей, Эдит Лэвери, было бы почти невозможно пробиться даже в самый краешек этого золотого общества в любое другое время, кроме наших дней, она видела себя в кринолине, не задающейся вопросом, счастлива ли она, и потому – счастливой. И тогда ее поразило, насколько ее фантазии о мире до Первой мировой оказались похожи на то, как она себе представляла свою будущую жизнь в качестве леди Бротон, на картинки, проносившиеся у нее в голове, пока она лежала в ванне перед самой свадьбой. Как все должно было быть просто и понятно, как деревенские и арендаторы должны были ее любить, как семья должна была благословлять день, когда она вошла в их дом! Она заметила, что грустно улыбается этому несбыточному образу себя самой в качестве великой движущей силы светского общества двадцать первого века, а он отступал перед ее внутренним взором все дальше и дальше, скрывался в тумане, со слезами на глазах махая ей на прощанье.

Она размышляла обо всем этом, и сперва ей представилось, что ее мать не права, а газеты и телевидение – правы с самого начала, что их мечты и честолюбивые цели вышли из моды, что в наши дни никому уже не нужны титулы, положение в обществе и полученная в наследство власть, что пришли времена людей, которые строят свое будущее своими руками, времена таланта, изобретательности, творческой мысли. Но затем, оглядываясь на клерков, дворников с метлами и безработных, что слонялись вокруг, она поразилась неискренности современных журналистов. Разве нашелся бы сейчас в этом парке хоть кто-то, кто не поменялся бы с Чарльзом местами не задумываясь, если бы только мог? Может быть, мелкие экранные гуру восхваляют систему, при которой положение человека в обществе определяется его способностями только потому, что это – единственная классовая система, при которой они могут забраться на самый верх? Даже если незаслуженные богатство и положение не особенно украшают их обладателя с моральной точки зрения, даже если они – воплощение мечты, о которой не пристало говорить вслух, тем не менее эту мечту втайне лелеют очень и очень многие. А она так небрежно отказалась от нее.

Она обратилась мыслями к своей якобы несчастливой жизни с Чарльзом. Почему именно она была так несчастна? Когда она восстанавливала в памяти время, проведенное ими вместе, на ум приходили красивые комнаты Бротона, слуги, парк и общественная работа в деревне. Ничего более утомительного, чем укладывать вещи в машину или стоять позади мужа на охоте в дождь, она припомнить не могла. Так ли это было ужасно? Она вспоминала, как он проклинал других водителей или пукал во сне, и это вызывало у нее что-то вроде ностальгической теплоты. Ей не было легко и свободно от того, что его больше нет. Скорее, ее беспокоило его одиночество. Ей было больно, что он страдает. И она все чаще спрашивала себя – что это была за самореализация, ради которой нужно было идти на такие разрушения? Секс? Готова ли она признать, что устроила все это ради Саймонова члена? Или только потому, что ей было скучно? А если так, то насколько меньше она скучает теперь, сидя на Эбери-стрит, болтая с подружками по телефону или встречаясь с ними в городе время от времени, чем когда-то на собраниях в библиотеке Бротон-Холла?

Она свернула в сторону от Ланкастер-Хауса и медленно пошла к Виктории Арч, оставив Букенгемский дворец по правую руку. Королевский Штандарт, сообщая о присутствии монарха в Лондоне, безжизненно висел на флагштоке. Туристы толпились у ограды и с восторженным вниманием заглядывали внутрь, надеясь увидеть хоть мельком какую-нибудь Ее или Его Высочество, проходящих по коридору или выглянувших подышать свежим воздухом. И, продолжая свой путь, Эдит снова задумалась о тайне незаслуженного величия. Подумала о том, что и Тигру, и Гуджи, и Чарльза пригласят на следующий придворный бал – событие невыразимой привлекательности для этих японцев, щелкающих фотоаппаратами, или для этих северян в их уродливых анораках, чьи яркие, синтетические цвета резко выделялись на фоне холодного серого неогеоргианского фасада. Любой из них превратил бы приглашение во дворец в захватывающую историю и рассказывал бы ее всю жизнь, пока она не стерлась бы совсем от бесконечных повторений, – а она, Эдит, отказалась от своей роли в этой волшебной сказке ради… ради чего? Счастья?

Правда состояла в том, что в последнее время Эдит начала сомневаться, насколько она может быть реализована в «личном счастье», если то, что предлагал ей Саймон, называлось именно так. Наверное, потому, что она так и не смогла отделить собственные амбиции от ценностей своей матери, она уже начала жаждать сладкого чувства своей важности, которое приносила с собой жизнь в Бротоне. Она понимала, что такие желания не делают ей чести, но защищалась от этого прагматически. А как еще ей наслаждаться радостями жизни, если не выходить за них замуж? Ее вера в неизбежный триумф Саймона угасала. Она знала о шоу-бизнесе больше, чем когда они встретились, и чувствовала, что сериал, где он сейчас работал, и может быть еще два-три таких же после – лучшее, на что он может надеяться. Сколько бы они ни притворялись, что это не так, но день, когда они, крепко держась за руки, с замиранием сердца, прибудут на церемонию вручения «Оскара», не настанет никогда. И что ей тогда светит в этой жизни? Дом приходского священника в Кенте или Эссексе и иногда – интервью для вечерней газеты? Неужели от нее действительно ожидают, что она будет четверть века поддерживать и подбадривать человека на грани поражения, чтобы доказать, что она живой человек? Кто-то может сказать, что только личные достижения должны вести нас к успеху, но что тогда остается тем, у кого нет ни одного настоящего таланта? Заслуживают ли они порицания за то, что хотят жить среди благословенных? Бедная Эдит осознавала, что не может ни ткать, ни прясть, но разве ей поэтому запрещено стремиться к блестящей жизни? Разве это так постыдно? Она потрясла головой от раздражения. В глубине души внутренний голос начал нашептывать ей, что несмотря на опрометчивый выбор, который она сделала, ее представление о мире и своем месте в нем не изменилось ни на йоту. Она чувствовала, что снова возмущается обвинениями, которые слышала от родителей и друзей, когда она впервые бросилась в погоню за этой целью, что она не сможет прижиться в своей новой жизни, потому что в груди этой бунтовщицы бьется сердце маленькой дочки миссис Лэвери. Она с гневом отмахнулась от этих слов, потому что начала ужасно бояться, что они могут быть правдой.

Шагая в сторону Виктории Арч, глядя, как в вечерней дымке сверкают окна Эпсли-Хаус, куда ее и Чарльза приглашали на прием прошлым летом – одно из первых приглашений, которое ей пришлось отклонить из-за того, что они уже не вместе, – она вспомнила с изумлением (и это действительно начало казаться немыслимо странным), что отвергла высокое положение в земном мире ради положения сожительницы безвестного человека, занимающегося профессией, которую все презирают. И не в первый раз она всерьез задумалась о событиях прошлого года.

Саймон был дома, когда она вернулась. Он пил чай и смотрел старый фильм. Когда у него была работа, он был умиротворен и склонен расслабиться и воспринимать жизнь легко. Только тогда, когда он сидел без работы, он метался, как заяц, по Лондону, несся со всех ног обедать с людьми, которые ему не нравились, и звонил своему агенту каждые четыре часа.

Эдит оставила пальто в прихожей.

– А мне чашечка найдется?

Он покачал в воздухе кружкой:

– Я пакетик заварил. Вода еще горячая, если тоже хочешь.

Он сбросил кеды, и они косолапо лежали на коврике у камина. Пиджак он швырнул на кресло, а книги и сценарии валялись по всей комнате. Эдит стояла в дверях, вбирая в себя всю сцену, как наблюдатель из другой страны. «Так мы теперь живем»[48]. Вот так они теперь и жили: старые, шестидесятых годов диваны, обитые серо-желтым твидом в грязных пятнах, большие, не поддающиеся описанию гравюры в цветных паспарту, кофейный столик из оргстекла и газовый камин. Вот так она теперь живет. Она остро почувствовала, что у нее нет ни малейшего желания входить в комнату.

Саймон ощутил некоторую холодность между ними, встал и приблизился к ней. Он скользнул рукой вокруг ее талии и обнял ее, прижимая свои губы к ее. Вчера вечером они были в индийском ресторане, и его дыхание до сих пор отдавало специями.

– Хорошо пообедала? – спросил он.

Она кивнула:

– Его прислала Гуджи. Они с Аделой были в Суссексе на прошлых выходных. Они заезжали в Бротон, и конечно же, Гуджи затащила его к себе в логово. Это она хотела, чтобы мы встретились.

– И?

– Они хотят поскорее начать развод. – Она почувствовала, как он сжался. – Гуджи хочет вызвать в суд тебя.

– О господи!

Саймон не знал, что и думать. Отчасти он предвкушал это с наслаждением. Новые статьи и серии фотографий на третьей странице «Дейли мейл» промелькнули перед его внутренним взором, но с ними вместе пришло эхо отдаленной паники. Ему казалось, будто он летит вниз по какой-то трубе, невесомый и бессильный.

– Она это серьезно?

– Я думаю, да, но успокойся. Они ошибаются. Я почти уверена, что в наше время никаких доказательств приводить не надо. Суть в том, что они хотят к этому приступить.

– Что ты ответила?

Эдит внимательно рассмотрела хорошенького мальчика, стоявшего перед ней. Он оставил свою традиционную игривую манеру и вечное подмигивание, и, хоть он не осознавал этого, это его только украсило. Некоторая серьезность добавила очарования его ярко-синим глазам и беззаботным локонам, падавшим на лоб.

– Я сказала, что мне надо подумать.

– Ты можешь их остановить?

– Если захочу.

– Как?

– Попрошу Чарльза ничего не делать.

Саймон рассмеялся:

– И все?

Эдит оглядела его с прохладцей. Какой он провинциальный! Как мало он понимает таких, как Чарльз! Она была почти надменна, защищая брошенного мужа от любовника, которого сама же предпочла.

– Да, и все.

Саймон перестал смеяться, но внезапно ей почудилось в нем что-то неисправимо досадное. Ей не хотелось начинать обычную болтовню о том, как играл тот или иной актер в фильме, который шел по телевизору, как завидуют Саймону другие актеры из сериала, какой идиот оператор.

– Пойду приму ванну, – сказала она, высвобождаясь из его объятий.

Саймон плюхнулся обратно на диван и снова уткнулся в экран.

– Какая ты надутая, – сказал он. – Но я буду снисходителен и спишу все на твои критические дни.

Она не ответила и направилась вниз, в ванную, смежную с их темной маленькой спальней. Была заметна некоторая попытка при помощи зеркала и обоев с огромными маками сделать эти две комнаты светлее и ярче, но это только подчеркнуло их беспросветный сумрак. Эдит наполнила ванну, разделась и погрузилась в воду. Она замечала, что с того момента, как вошла в парк, пребывала в каком-то странном, неземном состоянии. Она ярко и отчетливо ощущала каждое свое движение, даже прикосновение воды к коже. Она чувствовала себя отстраненной, почти пьяной – хотя за обедом выпила очень мало. Смутное предчувствие постепенно нарастало внутри нее, ей казалось, она ощущает каждый свой нерв. И вот наконец она поняла, что же это такое маячило на границе ее сознания. Саймон сказал не больше, чем знал сам. Месячные у нее бывали именно в это время. И всегда начинались точно, как по часам.

И запаздывали уже на пять дней.

Глава двадцатая

На следующее утро после нашей встречи Эдит позвонила к нам в дверь уже в четверть девятого утра.

– Боже! – сказала Адела. – Кто это может быть?

Мы были в нашей крохотной спальне, которая выходила окнами на улицу. Входная дверь была немного правее, но расположена как раз так, что невозможно было подсмотреть, кто нас посетил. В любом случае, так рано утром я решил, что это почтальон, так что не особенно озаботился своим туалетом и крикнул, что уже иду. Открыв дверь, в трусах, с всклокоченными волосами, я увидел перед собой не почтальона, который в конце концов уже, должно быть, привык к таким картинам, а Эдит Бротон.

– Привет, – сказал я с некоторым удивлением.

Эдит проскользнула мимо меня в комнату:

– Мне нужно с тобой поговорить.

Она бросилась на диван, отделявший гостевую часть от столовой в нашей единственной «зале».

– Можно я оденусь? – спросил я.

Она кивнула, и я помчался обратно в спальню сообщить удивленной Аделе, кто посетил нас с утра пораньше.

Она успела одеться первая, и когда я присоединился к ним, Эдит уже держала в руке чашку кофе, а перед ней лежал тост.

– Ну? – спросил я.

Не имело особого смысла притворяться, что все идет нормально. Эдит взглянула на Аделу, и та вскочила:

– Я, пожалуй, пойду, да? Мне еще уйму бумаг надо разобрать…

Эдит махнула рукой, чтобы она села:

– Останься. Это не секрет. И вообще, – она окинула взглядом наше не впечатляющее масштабом жилье, – кажется, здесь куда ни пойдешь, все равно все слышно.

Адела уселась обратно, и мы приготовились.

– Я хочу увидеться с Чарльзом.

Ее голос был ровным, почти без интонаций, но ее слова нас порядком заинтриговали. Я не очень понимал, почему ей было необходимо поговорить об этом с нами на заре, но мне все равно было крайне интересно. И очень скоро мне предстояло понять, какая роль отводится мне.

– Я хочу, чтобы ты это устроил.

Адела поймала мой взгляд и чуть покачала головой. Ей был присущ весь ужас ее племени перед вмешательством в дела такого рода. Каким бы ни был исход, кому-нибудь обязательно достанется. И еще она, как она сказала мне позже, не имела ни малейшего желания вызвать враждебность леди Акфильд и подозревала, что это будет неизбежным побочным эффектом предложенного плана действий. Не следует забывать, что Адела с первого мгновения до последнего была на стороне леди Акфильд, а не Эдит.

– Зачем тебе нужен я? – спросил я тускло.

– Я вчера звонила в Бротон. Спросила Чарльза, но трубку передали Гуджи. Она сказала, что его нет, но я уверена, что он там был. Я звонила в Лондон и в Фелтхэм, и там сказали, что он в Бротоне. Я знаю, что он был там. Она не хочет, чтобы я с ним разговаривала.

Все это только подтвердило подозрения Аделы, что так или иначе от нас требуется бросить вызов леди Акфильд.

– Не очень понимаю, что я могу сделать.

– Они дадут тебе с ним поговорить. Скажи, что хочешь пригласить его на обед, или что-то вроде того, а когда он возьмет трубку, скажи, что я хочу с ним встретиться.

– Не думаю, что я могу это сделать. Я не против позвонить, – это была ложь, – но если леди Акфильд спросит меня, зачем мне Чарльз, я ей расскажу. Она же не может воображать, что ей удастся не подпускать тебя к нему до скончания века.

– Нет, не до скончания. Но достаточно долго.

– Я не верю в это, – сказал я. Хотя верил.

По правде говоря, к тому времени я уже чувствовал, что тоже начинаю принимать сторону леди Акфильд, если уж на то пошло. Факты достаточно просты. Эдит вышла за Чарльза, не любя его, чтобы получить положение в обществе. Затем она не смогла соответствовать этому положению, бросила Чарльза, обманула его доверие, устроила огромный скандал и причинила ему немало боли. Теперь леди Акфильд желала избавиться от нее раз и навсегда – кто станет этому удивляться?

– Ты думаешь, Чарльз захочет тебя видеть? – спросила Адела. – Может быть, это он сам отказался подходить к телефону. – Несомненно, над этим тоже стоило поразмыслить.

– Если не хочет, я хочу услышать это от него.

Какое-то время мы все трое молчали. Адела хрустнула тостом и занялась Найджелом Демпстером.

– Что-нибудь интересное?

– Сестра Сары Картер вышла за какого-то художника, а Ленгсуэллы получили развод. Мы это еще в октябре знали.

– Ты мне поможешь?

Мы с Аделой переглянулись, но я отказался прислушиваться к совету, который прочел в ее глазах. В конечном счете, как бы мне этого ни хотелось, я не мог бросить Эдит на произвол судьбы и объединиться с Бротонами, это было бы неправильно. Что бы я ни думал наедине с самим собой о том, кто прав, кто виноват в этой истории, такой поступок был бы подлостью. С самого начала я был другом Эдит, и это признала даже леди Акфильд.

– Я позвоню. Но не так рано утром и не в твоем присутствии. Иди домой, я тебе перезвоню.

Эдит кивнула, допила кофе и ушла.

– Что-то случилось, – решила Адела.

Я позвонил в Бротон-Холл в половине одиннадцатого и попросил Чарльза к телефону. Несмотря на то что сказала Эдит, я очень удивился, когда услышал голос леди Акфильд.

– Добрый день, – сказала она. – Как поживаете?

– Да вот пытался поймать Чарльза.

Леди Акфильд была очень любезна и, очевидно, предугадывала каждый мой шаг.

– Боюсь, его нет дома. Что-нибудь передать?

Я хотел было придумать какую-нибудь отговорку, но она явно прекрасно знала, зачем я звоню, так что не имело смысла ставить себя в дурацкое положение.

– Боюсь, у меня поручение. И я совсем не уверен, что оно вам понравится.

– А вы попробуйте. – Интонация из сдержанной стала ледяной.

– Эдит. Она хочет увидеться с Чарльзом.

– Зачем?

– Не знаю. – Это была правда.

– Какой смысл?

– Не знаю, есть ли в этом смысл, но точно знаю, что прямого ответа о том, что она думает о вашем предложении и о разводе, вы не получите, пока она его не увидит.

– Так вы ее спрашивали?

– Спрашивал, и она говорит, что ей надо подумать. Часть этих размышлений, очевидно, должна проходить в присутствии Чарльза.

Последовала пауза, я слышал в трубке призрачное эхо других разговоров, обрывки других, чужих, неизвестных жизней, которые проходили в тысячах миль отсюда.

– Вы свободны сегодня вечером? Не могли бы мы встретиться за чаем?

– С превеликим удовольствием, но в данном случае мне все равно нечего добавить к тому, что я уже сказал вам.

– Я буду в «Ритц». В четыре.

Интересно, что она не пригласила меня прийти к ним, в квартиру на Кабоган-сквер.

– Может быть, с ней приедет Тигра. Может быть, в квартире Чарльз, – предположила Адела, и у меня даже возникло искушение сходить туда и позвонить в дверь. Но я отказался от этой идеи, решив, что мне стоит сначала выслушать, что хочет мне сказать леди Акфильд.

Но все-таки я позвонил Эдит:

– Что ты собираешься ей сказать?

– Не знаю. Что она напрасно тратит время, стараясь не дать вам встретиться. Если это то, чем она занимается.

– Именно этим она и занимается.

– Я имею в виду, без ведома Чарльза. В любом случае я позвоню тебе вечером.

Я нерешительно спросил, пришла ли уже леди Акфильд. Но метрдотель не собирался упускать такую возможность.

– Джентльмен к графине Акфильдской, – громко объявил он проходившему мимо официанту, который любезно проводил меня под прицелом любопытных глаз туда, где меня уже ждали.

Она сидела за столом в Мраморном Зале, справа от большого позолоченного фонтана. Улыбнулась и помахала мне своей маленькой ручкой, пока я подходил, и встала поприветствовать меня. Она двигалась аккуратно и легко, как птица. Официант принес чай, сдобрив его немалой порцией вежливых «миледи», она мягко и невозмутимо кивнула в ответ.

Она весело рассмеялась:

– Я здесь всегда, как в первый раз!

– Я – тем более.

Она стала держаться не то чтобы серьезнее, но по крайней мере прямолинейнее. Отчасти исчезла и ее трепетная задушевность, и, вспомнив нашу беседу в ее комнате в Бротоне, я понял, что она собирается подарить мне немного настоящей искренности вместо этой светской игры.

– Мне хотелось бы быть с вами честной, потому что мне кажется – вы могли бы помочь.

– Я одновременно польщен и недоумеваю.

– Я не хочу, чтобы Чарльзу пришлось встречаться с Эдит.

– Я так и понял.

– Дело не в том, что я желаю ей зла. Честное слово. Просто я думаю, что он оказался сейчас в очень запутанной ситуации, и не хочу, чтобы его еще сильнее сбивали с толку.

– Леди Акфильд, – начал я. – Я прекрасно понимаю, почему вы считаете, что это неудачная мысль. Я тоже так думаю. Вы считаете, что этот брак был ошибкой, и предпочли бы, чтобы на этом все кончилось. И с этим я соглашусь. Но факт остается фактом – Эдит все еще жена Чарльза, и если она хочет видеть его, а он, как я подозреваю, хочет видеть ее, не лучше ли нам уйти с дороги?

В ее глазах мелькнуло раздражение:

– Почему вы думаете, что он хочет ее видеть?

– Потому что он все еще любит ее.

Она помолчала какое-то мгновение, проверила сэндвичи на тарелке, нашла один с яйцом и принялась откусывать от него маленькие кусочки с преувеличенным наслаждением.

– Они просто чудесные! – тихонько прошептала она, как будто мы должны любой ценой сделать так, чтобы никто, не дай бог, этого не узнал. Она взглянула на меня своими пронзительными, кошачьими глазами:

– Вы полагаете, я несправедлива к Эдит.

Я покачал головой:

– Нет, я считаю, что вам она не нравится, но не думаю, чтобы вы были особенно несправедливы к ней.

Она кивнула, подтверждая мои слова:

– Она мне не нравится. Очень. Но дело не в этом.

– А в чем?

– В том, что она не может сделать Чарльза счастливым. Нравится она мне или нет, не имеет никакого значения. Я терпеть не могла свою свекровь, но отлично понимала, как великолепно она управлялась с Бротоном и несчастным отцом Тигры. Мне потребовалось двадцать лет, чтобы похоронить ее память. Вы думаете, если бы она мне просто не нравилась, это имело бы хоть какое-нибудь значение? Я не школьница.

– Нет.

Я глотнул чаю. Это мне, несомненно, очень льстило. По какой-то причине леди Акфильд решила приподнять занавес, который обычно скрывал от посторонних все ее мысли, и поговорить со мной по-настоящему.

– Позвольте мне рассказать вам о моем сыне. Чарльз – хороший, добрый, простой человек. Он значительно добрее меня. Но он не так… – она запнулась, подыскивая определение, которое отвечало бы случаю, но звучало бы мягко.

– Умен?

Так как я уже сказал это вслух, она, не задерживая на этом внимания, пошла дальше.

– Ему нужна жена, которая ценила бы не только его самого, но и кто он есть и что он делает. Ценила бы то, какова их жизнь. Он не из тех, кто стал бы уживаться в собственном доме с иным мировоззрением. Он не смог бы жениться на оперной певице социалистической ориентации и уважать ее за ее взгляды. Это не для него.

– Мне кажется, Эдит это тоже не свойственно.

– Она вышла замуж за представление о жизни, которое вычитала в романах и журналах. Она думала, что это будут бесконечные путешествия, показы модных коллекций и встречи с Миком Джаггером. Она думала, что будет устраивать вечеринки на Маврикии для принцессы Мишель… – Леди Акфильд пожала плечами; меня впечатлило, что она слышала о Мике Джаггере. – Я не знаю, может быть, кто-то так и живет. Может быть. Но я знаю, что жизнь Чарльза не будет такой никогда. Все его существование расписано по сельскохозяйственному календарю. Ближайшие полвека он будет охотиться и управлять имениями, управлять имениями и охотиться и на три недели в июле уезжать за границу. Он будет беспокоиться об арендаторах, ругаться с викарием и пытаться добиться правительственной субсидии на реставрацию восточного крыла. А его друзья, за небольшим исключением, будут точно так же чинить крыши своих особняков, охотиться, заниматься фермерством, пытаться получить налоговые льготы. Вот какое будущее его ждет.

– И вы уверены, что там нет места Эдит?

– А вы – нет?

Я помнил, как Эдит ныла на охоте и дулась вечера напролет, под истории Тигры, в лучах обаяния Гуджи. Но вот о чем я догадывался, а леди Акфильд нет, это о том, как скучна и тосклива новая жизнь Эдит. Я вспомнил, как на вечеринке Фионы Грэй ее водили по комнатам, как призовую телку. Леди Акфильд приняла мое молчание за согласие и стала держаться теплее.

– Это не только ее вина. Это ее ужасная мать забивала ей голову чепухой из романов Барбары Картланд. Какие у нее были шансы?

– Бедная миссис Лэвери, – сказал я. Леди Акфильд слегка передернуло. И с этой женщиной миссис Лэвери намеревалась делить восхитительные обеды и походы к модистке.

– Я не сноб, – начала леди Акфильд, но это было уже слишком, и я не смог удержаться, чтобы не поднять бровь – удивленно. Она попыталась меня упрекнуть. – Нет! Я знаю, что людям удается выйти замуж за человека выше себя и все-таки не спасовать. Правда! – Она была порядком возмущена. Я думаю, она искренне верила, что говорит правду.

– Например? – уточнил я.

Она задумалась на мгновение:

– Сьюзан Кара и Энн Мелтон. Они мне обе очень нравятся. И попробуйте только сказать, что это не так.

Речь шла об одной американке, наследнице огромного состояния, которая стала женой одного туповатого заместителя министра, и дочери миллионера, владельца сетей магазинов одежды, что вышла за бедного ирландского графа, о котором до этого никто не слышал, – и это позволило ему оказаться на карте светской жизни. Ни с той, ни с другой я знаком не был, но я страшился за судьбу Эдит, если леди Акфильд считала, что в этих двух случаях женщины «вышли за человека выше себя».

– Я понимаю, что вы мне не верите, но меня с детства приучили не смотреть на людей с точки зрения их классовой принадлежности.

Забавно, что леди Акфильд вполне могла бы повторить это заявление на детекторе лжи, и он бы смолчал, хотя, конечно же, ни с какой другой точки зрения ее на людей смотреть не учили, и она осталась верна этим принципам.

– Важно не то, к какому классу принадлежит Эдит, что бы это ни значило, а то, что эта работа ей не нравится. Она вместе с ее ужасной матерью – типичные «лондонские леди». Они хотят обедать в итальянских ресторанах, ходить на благотворительные балы и летать зимой на юг греться на солнце. Управлять таким домом, как Бротон или хотя бы Фелтхэм, – тяжелая и однообразная работа, как только пройдет очарование новизны. Горы бумаг и заседания комитетов. Бесконечные споры с инспекторами по охране исторических памятников, которые ненавидят тебя только за то, что ты там живешь, и стараются сделать все, чтобы усложнить тебе жизнь. Прошения в правительственные учреждения и экономия на отоплении. В таких домах приятно погостить пару дней. Даже «лондонские леди» временами не прочь. Но владеть ими – очень тяжелый труд. Такая жизнь никогда не принесет ей ни удовольствия, ни удовлетворения. Я даже не виню ее за это, просто ей это недоступно. И если совсем честно, – она остановилась и не сразу решилась продолжить, опасаясь, что раскрывает мне слишком много своих карт, – я очень не уверена в том, насколько ей нравится Чарльз.

Я вспомнил тот далекий ужин в честь помолвки Кэролайн Чейз, сидевшую слева от меня. «Здесь очень скучно… цветочные выставки все лето, замерзшие трубы всю зиму, – услышал я ее жесткий, холодный голос. – Я надеюсь, она к этому готова?» И какой гордой победительницей казалась Эдит. Она переплыла бассейн и получила свой кубок.

– Если все это так, то какая опасность в том, что они встретятся?

– Потому что я подозреваю, что восемь месяцев с безработным актеришкой на Эбери-стрит напомнили ей, почему в свое время Чарльз казался ей таким привлекательным, или мне сказать – выгодным? Может быть, она захотела вернуться.

– А вы против этого?

Мне было немного жаль Саймона – он-то, бедняга, считал себя ослепительным в своей славе, а его только что назвали «безработным актеришкой». Но время было не совсем подходящее, чтобы придираться к словам.

Она говорила четко, как государственный чиновник, делающий официальное заявление:

– Я против этого всеми фибрами души.

Я думаю, в какой-то степени такая откровенность и искренность меня удивила. Я привык к притворному отвращению к разводу, которое является одним из обязательных атрибутов Общества. Хотя на самом деле им плевать, разведен человек или нет, главное – с кем он сейчас состоит в браке. Но леди Акфильд принадлежала к старой школе, и я уверен, что ни в ее родословной, ни у Тигры ни одного развода не было.

– Вы удивлены, что я пойду на скандал, чтобы этого добиться? Я скорее предпочту довести дело до конца сейчас, чем все кое-как подлатать, чтобы через пять лет дождаться катастрофы покрупнее, когда Эдит заново откроет для себя, как ей надоел Чарльз, либо подыщет кого-нибудь не менее богатого, с кем ей будет не так скучно. К тому времени в деле уже могут оказаться замешаны дети, а я бы предпочла, чтобы моих внуков вырастили в Бротоне, причем их собственные отец и мать.

– Это я понимаю, – сказал я.

Бесполезно было отрицать, что ее рассуждения были очень логичны.

– Вы можете мне помочь? – Она деловито принялась за второй сэндвич и налила нам обоим чаю.

Она была со мной откровенна, и я не мог не ответить ей тем же.

– Нет, леди Акфильд, я не могу вам помочь.

От удивления она застыла с чайником в руке.

Мне кажется, она чувствовала, что оказала мне такую огромную честь, до такой степени открывшись мне, что я просто не могу не быть сейчас с ней заодно. Я пояснил:

– Не потому, что я с вами не согласен. Честно скажу, согласен. А потому, что не верю, что какие бы то ни было аргументы могут убедить ее, что ей не стоит с ним встречаться. И я считаю, что не имею ни малейшего права вмешиваться.

Она чуть кивнула – резкое, отрывистое движение выдало ее сильную душевную боль.

– Я так понимаю, вы хотите сказать, что и у меня такого права тоже нет.

Я покачал головой:

– Вы – мать Чарльза. Вы имеете право вмешиваться. Не уверен, что у вас есть надежда на успех, но право попробовать у вас есть.

Я почувствовал, что беседа подошла к концу, и поднялся. Учитывая ситуацию, я сомневался, чтобы нам с леди Акфильд еще довелось в будущем чувствовать себя друг с другом непринужденно. Она нарушила слишком много своих светских правил, чтобы быстро простить мне то, что я видел ее в таком состоянии. В довершение всего я заметил, что глаза ее увлажнились, и моему потрясенному взору предстала слезинка, которая сама была удивлена, выбравшись на свободу после не менее чем двадцати лет заточения, и нерешительно пробиралась вниз по тщательно напудренной щеке.

Она встала и положила ладонь мне на руку: – Только не помогайте ей. – В ее голосе была настойчивость, это верно, но не та девчачья псевдопроникновенность («Только папе не говори!»), к которой я привык, – это был крик отчаяния. Не поддерживайте ее в этом намерении. Это все, о чем я прошу. И не только ради него, но и ради нее. Они оба будут несчастны.

Я обещал – настолько, насколько считал себя вправе, – поблагодарил ее за чай и в очередной раз поразился, как быстро она берет себя в руки, так что к тому времени, как я направился к арке, ведущей к выходу на Арлингтон-стрит, она уже махала мне с такой невозмутимостью, будто сидела в королевской ложе в Аскоте. Я знал только одно – что я понятия не имел, что скажу Эдит.

– Конечно, ты права. Она не хочет, чтобы вы встретились.

– Я же говорила.

– И все-таки, я не очень понимаю, как она может это предотвратить.

– Она опять отошлет его куда-нибудь. В Америку. На лошадиный аукцион или еще куда. Договорится с кем-нибудь из друзей. Они у нее повсюду.

– Звучит, как Уотергейт. Она резко рассмеялась:

– Ты, наверное, думаешь, что пошутил.

– В любом случае, он же не может оставаться в Америке навсегда. Тебе только нужно не сдаваться. Не думаю, что он станет тебя избегать, если ты его настигнешь. Тебе нужно только выждать какое-то время.

– У меня нет времени.

Что-то в ее тоне заставило меня воздержаться от вопросов, и должен признаться, что намеренно выбросил эти ее слова из головы. Мне не хотелось об этом задумываться, наверное, и уж точно не хотелось делиться этим с Аделой, потому что я чувствовал, что это может значить все что угодно или не значить ничего. Если за этим что-то стоит, зачем рисковать, что слова превратятся в сплетню? Если ничего, почему бы не забыть об этом?

Мы помолчали. Эдит, похоже, почувствовала, что сказала больше, чем собиралась. Может быть, она думала, как бы взять свои слова обратно, не упоминая их.

– И что ты собираешься делать? – спросил я.

– Не знаю.

Глава двадцать первая

Она не знала. Может показаться диким, но она в самом деле не знала, как связаться с собственным мужем. Кому-то это может показаться неожиданным, но какое-то время она надеялась, что «Кристи» или «Сотби» помогут ей справиться с этой дилеммой. Широкая публика не знает об этом, но за последние десять лет приемы, которые устраивают летом эти два дома аукционов, стали во многих смыслах знаменательными датами в календаре светской жизни Лондона, возможностью для истинных gratin, в отличие от вездесущей клубной публики, встретиться и пообщаться, пока все не разъехались на лето. Эдит знала, что Чарльз будет на обоих приемах и Гуджи тоже. Даже Тигра был готов выбраться в город, чтобы обновить знакомство с большей частью представителей своего класса. Это была ежегодная приятная обязанность, которую с радостью исполняла большая часть высшей аристократии, – ту же самую роль некогда играло открытие летней выставки. Там можно будет найти Чарльза, и там его Эдит и поймает. Вот только дни шли за днями, каждое утро на коврик перед дверью шлепались конверты, но искомых белых карточек из плотного картона с тиснеными курсивными надписями среди них не было. Для того ли, чтобы избавить Чарльза от унижения, или, может быть, чтобы не доставлять неудобств леди Акфильд (никому бы и в голову не пришло, что лорд Акфильд может заметить присутствие Эдит), но имя графини Бротон, очевидно, было вычеркнуто из списка. Ее не пригласили ни на один из приемов.

Она сидела, склонившись над своей телефонной книжкой, перелистывая заполненные карандашными записями страницы, – эту привычку она неосознанно переняла у ненавистной свекрови. Такую запись можно было легко стереть, если человек переехал или если она была больше не нужна. В то утро она просматривала страницу за страницей, выискивая, кто бы мог ей помочь. Наконец, faute de mieux[49], она набрала номер Томми Уэйнрайта. Трубку взяла Арабелла, Эдит попросила Томми, в ответ на той стороне последовало холодное молчание, потом Арабелла сказала:

– К сожалению, он за городом.

– А когда он вернется?

– Дело в том, что он сейчас ужасно занят. Я не могу чем-нибудь помочь?

«Не можешь, – подумала Эдит, – да и не захочешь».

– Да нет, – сказала она беззаботно. – Не хочу вас затруднять. Просто передайте ему, что я звонила.

– Конечно передам.

По тому, каким безжизненным голосом она это сказала, было предельно ясно, что Арабелла ничего не собиралась передавать. Но ей стало неуютно оттого, что ее могут поймать на лжи, так что о звонке она все-таки рассказала, но, как и следовало ожидать, очень настаивала, чтобы муж его проигнорировал. Такой или аналогичный сценарий Эдит уже проиграла в своей голове и потому удивилась, когда вечером взяла трубку и услышала голос Томми.

– Я хочу увидеться с Чарльзом, а все против меня, – сказала она, покончив с необходимыми любезностями.

– Почему?

– Потому что боятся Гуджи, потому что хотят быть на хорошем счету у семьи. Не знаю, почему.

Последовала короткая пауза. Просьба хоть и не прозвучала, но была ясно выражена.

– Я не хочу его ни во что впутывать.

– Я тоже, – твердо сказала Эдит. – Просто хочу с ним увидеться.

Снова молчание. Потом с чем-то похожим на вздох Томми заговорил:

– Он зайдет к нам в среду, часам к семи. Ты тоже можешь заглянуть.

– Я этого никогда не забуду.

Ее голос был наполнен таким чувством, что Томми легко мог представить себе, как с ней обращались остальные представители ее былого мира.

– Не надейся слишком сильно, – сказал он. Он прекрасно представлял себе, с какими серьезными силами она пытается бороться.

* * *

Я сидел у Уэйнрайтов в гостиной, когда появилась Эдит. Вечеринка была небольшая, двадцать или тридцать человек, которым нечем больше заняться. Они покорно собрались в небольшом домике рядом с Куин-Энн-стрит, чтобы начать свой вечер с ломтиков копченого лосося из «Маркс энд Спенсер» и нескольких бутылок шампанского «Маджестик». Посиделки уже шли к завершению и гости начали расползаться, кто в ресторан, где были заказаны столики, кто в театр или отпустить домой дневную няню, когда в дверь вошла Эдит. Она улыбалась, предвкушая долгожданную встречу, но я заметил, как вытянулось от разочарования ее лицо, когда она оглядела комнату. Я подошел к ней.

– Только не говори мне, что Чарльз уже ушел. Я застряла в пробке, и вообще слишком поздно вышла.

Почему она задержалась, было видно сразу. Она потратила неимоверные усилия на свою внешность, и не помню, чтобы я видел ее в лучшей форме. Ее милое личико было безупречно, волосы сияли, и без того притягательные формы облегал соблазнительный вечерний костюм.

– Прекрати волноваться, – успокоительно прошептал я. – Он еще не появлялся.

– Но он придет?

– Наверное. Томми сказал, что собирался.

Она прикусила губу от раздражения, когда пара ее старых приятельниц, неприязненно покосившись на нее, решили заметить ее присутствие и втянуть в разговор. Ко мне подошла Адела.

– Что она здесь делает? – спросила она. – Я думала, это другой лагерь.

– Не совсем. Я так понимаю, Томми пытался дать им возможность встретиться.

– Ты меня поражаешь. Два дня назад я столкнулась с Арабеллой в «Харви Никс», и она сказала, что разрыв отношений – лучшее, что могло случиться.

– Даже супруги могут иногда не сходиться во мнениях. Или ты не веришь, что такое возможно?

– Я-то верю, – кисло сказала Адела. – Но все-таки не понимаю, как Арабелла могла вообще позволить, чтобы ее пригласили.

Ответ, которого я не знал тогда, но смог выяснить позже, был прост – Арабелла и не давала своего согласия.

Вечеринка была уже на излете. Несколько человек пригласили остаться на ужин, и наступил тот неловкий момент, когда почти все неприглашенные уже ушли, но как всегда нашлись один-два человека, которые не понимают, что задерживают наступление следующей фазы вечера. Обычно хозяйка не выдерживает и говорит упрямцам: «Оставайтесь с нами перекусить, если хотите». Для тренированного уха это переводится как: «Уходите, мы есть хотим, а вас не приглашали». Завсегдатай коктейльных вечеринок тут же обведет комнату взглядом, покраснеет и скроется из виду, бормоча на ходу, что ему куда-то пора. Но всегда есть опасность, что задержавшийся окажется несведущ в этих материях, упрям или просто глуп – и в этом случае он примет приглашение, которое на это вовсе не было рассчитано. В данном случае Арабелла Уэйнрайт явно не была готова рисковать тем, что ей придется развлекать Эдит весь оставшийся вечер, так что ничего такого не говорила. Но Эдит все не уходила. Я подошел к ней.

– Вы, наверное, ужинаете здесь? – спросила она.

– Да. И я так понимаю, что все, кто остался, – тоже.

Она огляделась. Когда она заговорила, в ее голосе звучало такое разочарование, что у меня чуть слезы на глаза не навернулись.

– Летела как на крыльях. Мне в голову не приходило, что он может не появиться. Его мать, должно быть, как-то пронюхала и отговорила его.

– Не понимаю, как это могло произойти. Томми не говорил мне, что ты придешь, и, думаю, остальным не сказал тем более.

Она оставалась еще совсем недолго. Когда Арабелла принесла стопку тарелок из их маленькой кухоньки, с шумом поставила ее на стол и принялась раскладывать салфетки, Эдит пришлось признать поражение.

– Мне пора, – сказала она невозмутимой и непреклонной хозяйке. – Спасибо. Приятно было снова повидаться.

Арабелла молча кивнула, радуясь, что наконец от нее избавится, но Томми поймал ее в дверях.

– Не знаю, что случилось, – сказал он. – Прости, мне очень жаль.

Эдит слабо улыбнулась:

– Ладно. Может быть, просто не суждено.

Она поцеловала его и ушла. И хоть она и притворилась, что смирилась с судьбой, она продолжала думать, что кто-то спугнул ее удачу. И она была права.

Уже совсем поздно вечером, когда, вопреки своим привычкам, я в кои-то веки помогал убирать со стола, я случайно слышал через дверь разговор, происходивший на кухне.

– То есть как? – спрашивал разгневанный Томми.

– Как я сказала. Я решила, что будет нечестно устраивать ему засаду, ведь мы же вроде бы его друзья.

– Если ты действительно так подумала, почему ты не сказала Чарльзу и не позволила ему самому принять решение?

– Я могу задать тебе тот же самый вопрос. Томми был явно очень расстроен:

– Потому что я не уверен, что он сам знает, чего хочет.

В голосе Арабеллы было трудно различить хоть крупицу сожаления.

– Именно. Вот поэтому я и сказала его матери.

– Тогда ты просто стерва.

– Может быть. Подождем месяцев шесть, и тогда скажи мне, что я не права. А теперь неси в комнату сливки и не пролей.

Я не мог и дальше притворяться, что все еще собираю грязные тарелки, и потому вошел в кухню – и не застал и следа разногласий.

– Как это мило с твоей стороны, – сказала Арабелла, мягко освобождая меня от моей ноши.

Моя жена отказалась высказывать мнение об этической стороне происшедшего.

– Только не поступай так со мной, – сказала она, и я согласился.

Но я не стал бы упрекать Томми. Более того, я думаю, он поступил, как настоящий друг, только ему не хватило твердости. Я бы очень не хотел оказаться на его месте. Я не упомянул слова Арабеллы про шесть месяцев, наверное, потому, что я все еще не желал об этом задумываться.

* * *

Несколько дней спустя Эдит проснулась и обнаружила, что стоит над унитазом и ее рвет. Должно быть, она пробралась туда на ощупь в полусне и пришла в чувство только тогда, когда ее начало выворачивать. Когда наконец ей стало казаться, что она избавилась уже и от самого желудка, она смогла остановиться, отдышалась и села. Саймон подошел к двери, прикрывая рукой телефонную трубку. Он спал голым, и обычно один взгляд на его божественное тело поднимал ей настроение и настоящее начинало казаться довольно-таки безоблачным, но в то утро она осталась глуха к его мускулистому очарованию.

– Ты хорошо себя чувствуешь? – спросил он, хотя вопрос был явно излишним.

– Я думаю, это все креветки, – сказала она, так как прекрасно помнила, что он предпочел суп.

– Бедняжка. Ну ладно, теперь-то они тебе уже не страшны. – Он улыбнулся, протянул ей трубку и почти беззвучно произнес: – Твоя мать звонит, – состроив при этом комичную рожицу.

Эдит кивнула и протянула руку за телефоном.

– Я сварю кофе, – сказал Саймон и ушел на кухню.

Эдит вытерла рот и привела в порядок мысли.

– Мама? Нет, я была в ванной.

– Так это тебя так тошнило? – спросила миссис Лэвери на том конце провода.

– Ну не знаю, кого еще.

– Как ты себя чувствуешь?

– Нормально. Мы вчера ходили в одно дурацкое место в «Эрлс Корт», которое открыл этот неудавшийся актер, знакомый Саймона. И я взяла креветки. Не в себе, наверное, была.

– Я только подумала, что ты выглядела неважно, когда я последний раз тебя видела.

Эдит сопровождала мать на прошлой неделе в бесплодных поисках шляпки. От одного этого кто угодно позеленеет, но она ничего не сказала.

– Так ты не болеешь?

– Определенно нет.

– Ты бы ведь сказала мне, если бы это было… что-то такое, правда?

Эдит прекрасно знала, что дважды подумает, прежде чем доверить матери хотя бы список покупок, не говоря уже о более важной информации, но вдаваться в это сейчас не имело смысла.

– Ну конечно же. Последовала пауза.

– И наверное, ничего нового? Про… все…

– Нет.

– Ах, милая.

Как бы этот разговор ее ни раздражал, Эдит было жаль мать. Она была вынуждена признать, что миссис Лэвери, пусть ее жизненные ценности и были пусты и меркантильны, испытывает совершенно неподдельные чувства. И в частности – горькое сожаление.

– Ты же не… предпримешь никаких необдуманных шагов, да?

– Каких шагов?

– То есть… ты же не станешь сжигать мосты, пока не будешь до конца уверена…

Эдит уже привыкла, что ее мать обладает почти безграничным запасом клише, так что ей даже без переводчика было понятно, о чем они сейчас говорят. Как ни странно, но этот вопрос помог Эдит сконцентрироваться на проблеме. Заканчивая разговор, она уже знала, что пришло время действовать.

Была суббота, обычно эти дни бывали тихими и приятными, они с Саймоном читали газеты, обедали где-нибудь в городе, а вечером шли в кино или ужинали на кухне у друзей где-нибудь в районе Уондзуорт, но одеваясь, Эдит уже знала, что сегодняшний день она проведет совсем иначе. Она подобрала одежду тщательно, обдумывая каждую деталь – будничный сельский костюм, добротный, благопристойный, неброский, те самые юбка и жакет из джерси, от которых она так пылко отреклась совсем недавно. И так же как в тот день, когда она собиралась на дефиле, она снова обратила внимание, что две ее жизни требуют двух совершенно разных стилей одежды. Какая-нибудь герцогская дочь может позволить себе накупить одежды в «Воядж» и одеться на званый ужин в Шропшире, как проститутка, все только похвалят ее аристократическую эксцентричность. Но Эдит такое не сойдет с рук. Если бы она посмела одеваться по-лондонски за городом, для всех знакомых Чарльза это только послужило бы подтверждением ее дурного воспитания. Когда она вошла в кухню, Саймон удивленно поднял на нее глаза:

– Ничего себе! Ты выглядишь так, будто собралась на прослушивание для «Сенной лихорадки»[50].

– Слушай, мне так неудобно. Обещала съездить с мамой на званый обед за город и совсем забыла. Она потому и звонила. Простишь меня, а?

– К кому?

– Да к одной деревенской кузине.

– Нет у тебя никаких деревенских кузин. Разве ты не из-за этого там не прижилась? – Здесь Саймон проявил совсем не свойственную ему глубину понимания. Как раз именно из-за этого.

– Есть, просто я о них не рассказываю. Они с мужем такие зануды, что непонятно, как их земля носит.

– То есть ты не хочешь, чтобы я ехал с вами.

Саймон терпеть не мог оставаться в стороне от чего бы то ни было. Если такое случалось, то только по его доброй воле. Он был совсем не прочь сказать, что слишком занят и потому, к сожалению, не сможет присоединиться. Более того, такие ситуации ему очень нравились. Но одна мысль, что люди могут не жаждать его общества – даже если они собирались за хлебом, – была ему невыносима.

Эдит улыбнулась, грустно так, будто ей бы очень хотелось, но…

– Было бы здорово. Но она умоляла меня, чтобы мы хоть немного времени побыли вдвоем. Наверное, хочет все обсудить. – Она слегка пожала плечами, но было видно, что возражений она не потерпит.

– Тогда хоть не говорите про меня гадостей.

Она улыбнулась ему, тепло и подбадривающее, зная при этом, что планирует его поражение, и спустилась в спальню взять в шкафу пальто. Она не хотела говорить ему, куда собралась, потому что тогда он устроил бы сцену, а она совершенно не была уверена в исходе предполагаемой операции. Вот уж чего ей совсем не хотелось, так это чтобы он обиделся и сбежал обратно к жене, а она вернулась бы вечером в пустую квартиру.

Истина заключалась в том, что сегодня утром, склонившись над унитазом, она решила, что дальше откладывать нельзя. Сегодня же она поедет в Бротон и бросит вызов льву – или, вернее, львенку, сыну старой львицы – в его же логове. Летя по А22, она никак не могла понять, почему не сделала этого сразу. Ведь это же ее муж, и она едет в их общий дом. Этого никто не сможет оспорить.

Ее ждал неприятный сюрприз – она и забыла, что летом по субботам дом открыт для посетителей. Это как-то выпало из ее расчетов, и она оказалась в несколько нелепом положении: ей предстояло выбирать – поставить машину во дворе и войти через частный вход, которым пользуется семья, или идти вместе со всеми через парадный вход, в толпе туристов и домохозяек из Брайтона. Она приняла смелое решение и выбрала второй вариант. Эдит подумала, что у них будет слишком много возможностей преградить ей путь, если она позвонит с жилой стороны дома, и поставила на то, что Чарльз сейчас у себя в кабинете, рядом с библиотекой. Тогда ей потребуется всего несколько секунд, чтобы проскользнуть за ограждения и открыть дверь, и она верно рассудила, что никто из экскурсоводов не станет ее останавливать. Более того, она остановилась и поздоровалась с приятной женщиной в скромном костюме.

– Добрый день, миссис Керли, как поживаете? Я здесь прошмыгну? Вы не возражаете?

Эдит прекрасно усвоила эту уловку людей из круга своего мужа – делать вид, что просишь об одолжении, когда человек в любом случае просто не может вам отказать. «Ах, дорогая миссис Такая-то, вы могли бы дождаться нашего возвращения? Это вас не слишком затруднит?» И конечно, несчастная женщина, получившая такие инструкции (как и ее работодатель), прекрасно знает, что на деле это означает: «Я запрещаю вам ложиться спать до нашего приезда», – но, отдавая приказы таким образом, всегда можно порадоваться собственной мягкости и обходительности. Аристократам нравится с гордостью осознавать, что они «очень хорошо обращаются с прислугой». Обычно это означает – отдавать невыполнимые приказания с самым дружелюбным выражением лица.

Миссис Керли явно стало очень неуютно от этой просьбы, но, как Эдит и предполагала, поделать она ничего не могла.

– Конечно, миледи, – сказала она и, как только Эдит отошла на два шага, позвонила по внутреннему телефону.

* * *

Как и предполагала Эдит, Чарльз Бротон действительно был в своем кабинете, или маленькой библиотеке, как леди Акфильд предпочитала называть эту комнату. Он рассеянно отвечал на письма, скорее чтобы притвориться, что занят, чем по необходимости. Гостей на выходные приглашала его мать, и, как всегда, они были не из тех людей, которые были бы сейчас близки его раненой душе. Диана Бохан казалась ему холодной и слишком намеренно величественной, чтобы с ней было приятно общаться, а ее муж – практически сумасшедшим. Клариссы не было. По крайней мере, ему удалось убедить мать, что она поставила не на ту лошадь, но… если не Кларисса, то кто?

Он знал, что Эдит появлялась у Томми Уэйнрайта. Вообще-то, Томми сам ему об этом сказал на следующий день, возможно, потому, что не хотел, чтобы новость дошла через третьи руки. Сначала Чарльз пришел в ярость, не на Томми, а на мать. В тот вечер она неожиданно отправила его навещать в больнице какую-то ее старую подругу, представив дело так, будто это было жизненно необходимо. Но потом, когда он немного успокоился, он в тысячный раз спросил себя, а чего бы он мог достичь этой встречей. Что бы там друзья ни говорили ему о необъяснимости ее поступков, он прекрасно понимал, почему Эдит от него ушла. Он был неинтересен. Он знал, что это правда, потому что, к несчастью для него, был умен ровно настолько, чтобы это понимать. Он знал, что ей стало с ним скучно, как только радость от того, что она поднялась на несколько ступенек вверх, поутихла. В половине случаев, если честно, он вообще не понимал, о чем его жена говорит. Когда она подвергала сомнению политику оппозиции или пыталась взвесить за и против вмешательства на Ближнем Востоке… Чарльз знал, что существуют разные взгляды на эти вещи, но не понимал, почему он должен иметь какое-то мнение по этому поводу. Он голосует за консерваторов и отмечает в разговорах, что Новые Лейбористы – это просто кошмар какой-то, – разве этого не достаточно? Это было все, чего от него ожидало большинство знакомых по «Уайтс», и даже больше. Но для Эдит этого явно было недостаточно. Сейчас даже он начал подозревать, что есть вероятность, что она хочет к нему вернуться – или, по крайней мере, хочет с ним об этом поговорить, – но разве что-то изменилось? Не лучше ли для них обоих будет смириться с тем, что ничего не вышло? Вот, в двух словах, как он смотрел теперь на свою семейную жизнь. Он потерпел поражение, да, и теперь настало время честно себе в этом признаться и жить дальше. И конечно же, именно этого и добивалась леди Акфильд. В наше время принято считать, что любое вмешательство в жизнь собственных детей непременно повлечет за собой разочарование, но это не так. Умные родители, которые не торопят события, вполне могут достичь своих целей. А леди Акфильд была умнее многих.

Он поднял голову – дверь открылась, и степенная фигура виконтессы Бохан плавно вошла в комнату.

– Чарльз, – произнесла она исполненным отчаяния голосом. – Слава богу, ты здесь.

– А что? Что случилось?

– Я в ужасном затруднении. Питер ушел прогуляться, и мы сегодня не на машине. И вот… – Чарльз терпеливо ждал. – Дело в том, что… – Диана нервно облизала губы. Она была очень талантливая актриса. – Я немного запуталась в датах и ничего с собой не взяла…

Чарльз смотрел на нее в недоумении. Все это звучало полной бессмыслицей, будто ее речь плохо перевели с другого языка.

– Извини, пожалуйста, – ответил он; Диана очень правдоподобно покраснела. – Я не очень…

Диана преодолела свое отвращение к такой тактике. Отчаянные моменты требуют отчаянных мер, а хозяйка ясно дала понять, что наступил как раз один из таких моментов.

– Я совсем не ожидала, но… наступили те самые дни, и теперь мне очень надо в аптеку.

– О боже! – Чарльз вскочил в крайнем смущении. – Конечно. Чем я могу помочь?

Диана вздохнула свободнее. Она достигла цели, причем ей это удалось удивительно быстро.

– Ты не мог бы отвезти меня в Льюис, только там все закрывается в час и…

– Конечно. Поехали.

– Сейчас, мне только нужно кое-что сказать твоей матери.

– Давай. Я схожу за машиной. Через пять минут буду у входа. Ты не волнуйся, все будет хорошо.

Ее тронуло, что он уговаривает ее не волноваться по поводу события, которое происходит с ней каждый месяц с двенадцати лет, но предпочла его не успокаивать. Со слабой улыбкой она смотрела, как он выбегает из комнаты. Выбирая, что бы такое соврать, Диана правильно рассудила, что именно заставит его действовать незамедлительно. Она верно рассчитала, что Чарльз, как и все мужчины подобного типа, испытывал крайнее отвращение ко всем механизмам функционирования женского организма. Стоит только намекнуть, и он не станет слушать дальнейших объяснений и сразу начнет действовать. Она прислушивалась, как он с грохотом сбегает по лестнице, с чувством хорошо выполненной работы.

* * *

Эдит едва добралась до лестничной площадки с бронзовым рабом, как в перегороженных канатом дверях показалась леди Акфильд.

– Эдит? Это ты? Почему ты не позвонила, что приезжаешь?

Свекровь взяла ее под руку и попыталась отвести в семейную гостиную. Эдит поняла, что игра началась, и выругала себя, что не завернулась поплотнее в шарф и не проскользнула незамеченной, но все-таки не собиралась сдаваться так просто. Она высвободилась из цепкой хватки Гуджи и направилась в сторону кабинета Чарльза.

– Я подумала, что причиню вам лишнее беспокойство, и хотела только перекинуться парой слов с Чарльзом. Я буквально на минутку.

Она шла так быстро, что леди Акфильд, к удовольствию наблюдавших, пришлось семенить за ней, чтобы не отставать. Они буквально вбежали в великолепную библиотеку с ее шкафами из красного дерева с позолотой. С огромной картины над камином один из первых Бротонов в каштановом парике изумленно взирал на разворачивающуюся у его ног сцену. Несколько туристов узнали ту или другую из вошедших, а так как о расставании супругов писала половина газет страны, они тут же бросили со скукой рассматривать тисненые корешки книг и обратили все внимание на двух женщин, радуясь такой неожиданной возможности поразвлечься.

– Ты останешься пообедать? – спросила леди Акфильд, чувствуя, что стала центром внимания, и пытаясь хоть как-то сгладить совершенно немыслимую ситуацию.

– Зачем? Вы бы хотели, чтобы я осталась? – отозвалась Эдит. Она, наоборот, наслаждалась тем, что все видят ее свекровь в такой момент.

– Конечно, – ответила леди Акфильд, хватая ее за рукав и стараясь хоть как-то замедлить продвижение невестки по отполированному до блеска полу.

– Не думаю, – сказала Эдит.

Она была уже почти у двери в кабинет, уже почти взялась за ручку, и тут дверь отворилась, и перед ней предстала исполненная достоинства леди Бохан. Неуловимым, едва заметным движением она кивнула леди Акфильд. И Эдит тут же поняла, что опоздала. Птичка улетела.

– Здравствуй, Эдит, – сказала Диана еще более протяжно и манерно, чем обычно. – Извини, мне нужно в Льюис, купить кое-чего, и надо успеть, пока все не закрылось. Ты здесь еще будешь, когда мы вернемся?

– А ты как думаешь?

Диана не стала больше задерживаться. Оставшись с невесткой наедине, леди Акфильд втащила ее в кабинет и закрыла дверь.

– Садись, отдохни, – сказала она, присаживаясь за стол Чарльза и рассеянно раскладывая бумаги в аккуратные стопочки.

– Все это ни к чему, – отозвалась Эдит. – Если Чарльза нет, я пойду.

Леди Акфильд повторила просьбу:

– Садись, пожалуйста. Мне очень жаль, что мы оказались врагами, дорогая.

– Жаль или не жаль, но вряд ли вас это удивляет.

На лице леди Акфильд отразилось огорчение.

– Мне хотелось, чтобы ваш брак удался. Ты ошибаешься, если думаешь иначе. Мне хотелось, чтобы вы были счастливы.

– Вам хотелось, чтобы мы делали хорошую мину при плохой игре?

– Но ведь тебя и на это не хватило, а? – отрезала леди Акфильд. Куда делись ее обычная задушевность и прочувствованная дрожь в голосе.

Эти слова несколько осадили Эдит – доля здравого смысла в них была, и она была вынуждена это признать. Разве не глупо полагать, что леди Акфильд обрадуется, если Эдит снова войдет в их жизнь? Зачем бы свекрови хотеть, чтобы она вернулась, если все было почти позади. Но леди Акфильд еще не закончила.

– Год назад тебе тошно было смотреть на Чарльза. Когда он говорил с тобой, ты скрипела зубами, когда прикасался – ты вздрагивала. Я его мать и жила с вами в одном доме. Думаешь, я могла не заметить?

– Все было не так.

– Именно так. Он надоел тебе. Надоел до смерти. Хуже того, он раздражал тебя до безумия. Он ничем не мог тебе угодить, сколько бы ни старался. Что бы он ни сказал, что бы ни сделал, все было не так. Одного его присутствия было достаточно, чтобы довести тебя до бешенства, но сейчас… как мне понимать твое внезапное страстное желание его видеть? Что изменилось?

Эдит выпрямилась и посмотрела прямо в глаза свекрови. Она решила во что бы то ни стало завладеть инициативой.

– Вам не приходило в голову, что мне могло хватить времени на размышления? Или я, по-вашему, настолько глупа, что ни о чем, кроме денег и амбиций, думать не в состоянии?

– Дорогая, я никогда не считала тебя глупой. – Леди Акфильд протестующее подняла руку. – Ты должна быть ко мне справедлива хотя бы в этом. – На площадке перед домом раздался шум, и она неспешно подошла к окну, чтобы убедиться, что, вопреки ее опасениям, это не Чарльз вернулся, потому что что-нибудь забыл. – Но теперь я вынуждена спросить, почему тебе вдруг так отчаянно понадобилось с ним встретиться, если все это время ты прекрасно без него обходилась? Я мать и не могу не задать себе вопрос: что такого могло случиться, что сделало воссоединение с моим сыном таким желательным для тебя, если до этого оно было крайне нежелательным.

– Может быть, я не считаю, что сделала правильный выбор. Это так трудно понять?

– Напротив. Я нахожу это вполне естественным. Особенно учитывая, что твой выбор кажется мне на редкость дурацким. Но… – она сложила ладони, как добродушный священник, дошедший до сути своей проповеди. – Почему именно сейчас? Почему такая мгновенная перемена?

Эдит воззрилась на нее:

– Вы же не можете меня до бесконечности к нему не подпускать.

Леди Акфильд кивнула:

– Нет. Полагаю, что не смогу.

– Ну вот.

– Я думаю, что смогу не давать тебе увидеться с ним несколько месяцев. Шесть, например, или даже три. А потом давайте все вместе еще раз посмотрим, как мы относимся к твоему неудачному выбору.

И тут Эдит поняла, что, конечно же, ее свекровь, дорогая Гуджи, с ее ясным, как весеннее небо, рассудком, все понимала. Они так и не упоминали об этом, ни тогда, ни по прошествии лет, но без тени сомнения, они обе все понимали. Эдит встала.

– Я ухожу.

– Ты уверена? Может быть, ты хотя бы съешь что-нибудь? Или – тебе не нужно в туалет? Тебе пришлось проделать такой неблизкий путь. – И снова ее тон стал привычно проникновенным, так в полночь девочки в общей спальне интерната шепотом делятся друг с другом секретами.

В этот момент, как это ни странно, Эдит было трудно не восхищаться этой женщиной, своим заклятым врагом, которая в любом споре всегда оставалась на высоте.

Трудно, но не невозможно.

– Ты паршивая корова, – сказала она. – Мерзкая толстокожая бессердечная корова.

Леди Акфильд несколько мгновений обдумывала эти слова, потом кивнула.

– Возможно, в твоем нелестном описании есть доля истины, – отметила она. – И возможно, именно по этой причине – или похожей, но выраженной более изящным языком, – мне удалось с таким успехом воспользоваться выпавшими мне шансами, а ты так бездарно растратила свои. До свидания, дорогая.

Глава двадцать вторая

Возможно, вы спрашиваете себя, почему Эдит, настолько загнанная в угол, не выбрала более современный выход из этой сложной ситуации, и проведя несколько дней в какой-нибудь отдаленной частной лечебнице, не избавилась от этого затруднения, а после не подождала указанные леди Акфильд три или шесть месяцев, с тем чтобы потом смело взглянуть им всем в глаза. Я подозреваю, что она и сама не очень-то понимала, почему так тверда в намерении этого не делать. Она, насколько мне известно, не была особенно религиозна и, как мне представляется, в повседневной жизни довольно редко задумывалась об этической стороне своих поступков, но, возможно увидев способ, который позволил бы ей пощадить жизнь – жизнь, зависящую только от нее и от нее одной, она не могла заставить себя принести ее в жертву. Я думаю, по сути своей это было очень животное решение, и уж совсем не сентиментальное – или любую тигрицу в джунглях можно назвать сентиментальной. Я подозреваю, что женщины значительно лучше большинства мужчин смогут понять, почему нечто, едва ли существующее с точки зрения государства или закона, нечто, чему еще только предстояло начать свое существование, могло вызвать такую преданность.

В конце концов помощь пришла с совершенно неожиданной стороны. На следующее утро она рассказала мне о своем недолгом пребывании в Бротоне, и я, естественно, с ужасом ждал, что она попросит меня принять более активное участие в этом деле, и вдруг с удивлением услышал, что она подождет, пока Чарльз не соберется очередной раз в Фелтхэм.

– Он туда ездит каждые две недели. Там я его и застану.

– А как ты узнаешь, что он туда собирается?

– Кэролайн мне скажет. И отвезет меня туда.

Эта информация меня одновременно успокоила и ошеломила. Успокоила, потому что это значило, что без меня можно будет обойтись, ошеломила – потому что мне и в голову не могло прийти, что Кэролайн пойдет против матери. Я даже сейчас не совсем понимаю ее мотивы. Ее собственный брак едва теплился. Не исключено, что она не хотела, чтобы развод наследника помешал ей благополучно уладить собственные бракоразводные дела. Могло случится, что она взбунтовалась против матери, чьи ценности, как ей казалось, она навсегда отвергла (что было далеко от истины). А может быть, все было проще. Она любила брата, и ей очень тяжело было видеть его несчастным. А в результате, я думаю, как это всегда бывает, сработало все понемногу.

– Когда ты с ней связалась?

– Она позвонила сегодня утром. Она слышала о том, что я ездила в Бротон. Может быть, ей меня жаль.

– Ну, не скажу, что именно этого я и ожидал, но я рад за тебя. Определенно, куда лучше, если тебе поможет сестра Чарльза, а не я. Дашь мне знать, как идут дела?

– Да.

* * *

Несмотря на данное мне объяснение, Эдит совсем не была уверена, что понимает, зачем Кэролайн это нужно. Они не были особенно близки, но и не враждовали. Несмотря на почти непрерывные злобные выпады Эрика в сторону Эдит, они с золовкой достигли чего-то вроде приятельских отношений с оттенком настороженности, однако было бы слишком сильно сказать «подружились», и Кэролайн всегда четко знала, на чьей она стороне. Несмотря на всю свою декларируемую современность, Кэролайн Чейз, весьма далекая от самопознания, была во многом тем самым яблоком, что упало не слишком далеко от материнской яблони. Может быть, она и презирала надутых графинь и жен министров, что составляли двор леди Акфильд, но, если уж на то пошло, среди ее друзей были в основном мятежные и причудливо одетые дети этих самых дам.

В любом случае, какими бы ни были ее мотивы, она сдержала слово. Два дня спустя в квартире на Эбери-стрит зазвонил телефон, Эдит взяла трубку и услышала голос Кэролайн:

– Чарльз сейчас в Фелтхэме, если ты настроена серьезно. Он поехал туда вчера вечером и будет там один до завтра.

Эдит взглянула на Саймона, который с головой погрузился в «Дейли мейл». Он выписывал и «Индепендент», но никогда ее не читал. Она взяла себя в руки и приготовилась к одному из тех немного бредовых разговоров, которые ведутся, чтобы скрыть истинную тему от случайных свидетелей.

– Как мило с твоей стороны, – сказала она.

– Так ты хочешь, чтобы я тебя отвезла?

– Если можно, – последовал короткий ответ.

– Ты можешь сейчас разговаривать?

– Не очень.

– Я буду в начале Слоун-стрит около «Куттс» в десять.

– Хорошо.

Эдит осторожно положила трубку. Не то чтобы, как она объясняла позже, она усомнилась в своем желании встретиться с Чарльзом, но так же, как она обошла молчанием визит в Суссекс, она была не особенно склонна перекрывать себе все отходные пути и сейчас. Но Саймон едва заметил, что она вообще разговаривала по телефону. Она улыбнулась ему:

– А ты сегодня работаешь?

Он поднял голову:

– Во второй половине дня. А что?

– Кэролайн звонила. Позвала с ней пообедать.

– Ты мостов не сжигаешь.

Она не ответила, но ему было все равно.

И снова она очень тщательно выбирала одежду. Проще всего было не выдумывать и облачиться во что-нибудь из того, что она носила, пока жила в Бротоне, но это казалось ей постыдным после того, какое унижение она претерпела от леди Акфильд. И еще, как она теперь ясно видела, это было очень заметно со стороны. Нет, если Чарльз и решит принять ее обратно, то пусть он примет именно ее саму, и не потому, что она может сойти за Диану Бохан или любую другую стерву с ледяным сердцем, из тех, что наслаждаются своей полностью лишенной любви семейной жизнью в сердце мира Чарльза. В конце концов она выбрала узкую черную юбку, которая подчеркивала ее ноги, и свободный синий свитер с вплетенными в узор цветными ленточками. Она причесалась и достаточно сильно накрасилась (то есть скорее для Чарльза, чем для Кэролайн). Эдит окинула взглядом результат и осталась довольна. Из зеркала на нее смотрела хорошенькая, жизнерадостная женщина, достаточно лондонского вида, и было почти незаметно, что она очень старалась.

– Очень мило, – сказал Саймон. – А ты сейчас куда?

– Я думала пройтись по магазинам. Мне еще отцу подарок надо найти.

– Я так понимаю, меня на девичий ланч не зовут?

– Это будет у Кэролайн дома… – Она грустно пожала плечами. – А может, пойдешь со мной сейчас? Если я подберу папе что-нибудь, то пойду в «Харродс». Посмотреть, что они приготовили к лету.

Может показаться, что в таком подходе был некоторый тщательно рассчитанный риск, но ничего подобного. Ни один мужчина в здравом уме не согласится сопровождать женщину по целому ряду магазинов, если она даже не знает точно, что именно ищет. Особенно когда никакого угощения после этого не предвидится. Как она и предполагала, он покачал головой:

– Лучше я воздержусь. Если можно. Увидимся вечером.

– Ты когда вернешься?

Он пожал плечами:

– В семь. Восемь.

Они поцеловались, Эдит схватила пальто и была такова. Минуту спустя она уже шла к антикварным магазинам в сторону Палмико-роуд. Она знала, что за два часа пути Кэролайн спросит ее, что она задумала, и теперь пыталась определить – что она скажет Кэролайн и что она собирается делать на самом деле, – между этими двумя вещами не обязательно должно быть что-то общее.

К этому моменту она уже знала: хватило бы и одного полуистеричного сопротивления леди Акфильд, чтобы догадаться – шансы вернуть Чарльза существуют. Какое-то время она продолжала притворяться, что все еще просто выясняет, насколько это возможно, но в глубине души она этот этап уже прошла. Она была вынуждена признать, что не старалась бы так отчаянно с ним встретиться, если бы это было не так. И все-таки, насколько она хочет вернуться к нему? Хочет ли она вернуться любой ценой? Вернется ли их жизнь в ту же самую колею? И потом – а пойдет ли он хоть немного ей навстречу? Разве не все козыри на руках у Чарльза? И самое страшное – а что, если она не права и он не захочет, чтобы она вернулась? Во всех этих размышлениях она сознавала, что истинную причину своего нынешнего образа действий старается скрыть даже от самой себя, но рассудила, что если у нее все получится, то там можно будет забыть об этом насовсем, так что зачем волноваться об этом сейчас? Если она пробовала задуматься об этой причине, у нее под ногами разверзалась такая пропасть, что лучше было и не пытаться, если можно без этого как-то обойтись. С того момента, как она узнала, что ей разрешено было увидеться с Чарльзом, ее секрет перестал иметь какое-либо отношение к ее намерениям и целям.

Она остановилась у картинной галереи напротив «Пуль-о-по» и рассматривала выставленные в витрине наброски. Пока она там стояла, рядом затормозил сверкающий лимузин, и шофер помог женщине неопределенного ближневосточного вида выйти из машины и открыл перед ней дверь в магазин. Глядя на это сильно нарумяненное, укутанное в соболя существо, сверкающее на солнце алмазными браслетами, Эдит внезапно подумала о своей свекрови. Леди Акфильд ни за что не стала бы подавать себя вот так. Она приехала бы на такси, без лишней суматохи, достаточно скромно одетая, но с великолепным жемчугом на шее, и полагалась бы на то, что управляющий ее узнает. И тем не менее если бы эти две женщины встретились, то левантийка волновалась бы и нервничала в присутствии леди Акфильд, а та держалась бы с ней вежливо, но безразлично.

Их столкновение в маленькой библиотеке в Бротоне не только не уронило леди Акфильд в глазах Эдит, наоборот – парадоксальным образом заставило последнюю, сжав зубы, проникнуться уважением к взглядам свекрови. Она всегда слегка презирала тех представителей ее общества или, вернее, – общества Чарльза, которые лебезили перед маркизой, но за последние несколько дней ей пришлось пересмотреть свои чувства. В первые дни своего замужества она, пожалуй, жаждала того, что было естественной составляющей повседневной жизни этой женщины в мехах – роскоши, блеска, общения со знаменитостями. Юная Эдит Лэвери ошибочно решила, что все это связано с миром «графини Бротон», и пришла в недоумение, когда большая часть ее новой жизни оказалась совершенно обыденной. Она знала – леди Акфильд считает, что она, Эдит, почерпнула эти представления из романов и биографий девятнадцатого века, она даже пыталась иногда защищать свою мать от обвинений, что та забивала ей голову мещанскими фантазиями, но постепенно поняла, что обвинения эти были недалеки от истины. В действительности жизнь с Чарльзом оказалась такой однообразной и лишенной перемен, по сравнению с этими напичканными действием сюжетами, блистательными бальными залами, заполненными сильными мира сего, и судьбами в стиле леди Палмерстон – а ведь именно этого она с таким нетерпением ждала.

И все-таки в тот день на дефиле у Харди Эмис, когда толпа расступилась перед леди Акфильд и Ее не особенно выдающимся Королевским Высочеством, как Красное море перед Моисеем, Эдит увидела, от чего она так легкомысленно отказалась – от ключа к любой закрытой двери в Англии и большинству дверей по всему миру, по крайней мере, в обществе, населенном людьми, падкими на внешний блеск Титул и земли, может быть, и не обеспечат ей приглашение в Кэмп-Дэвид, но даже в двадцать первом веке ей незачем гулять одной на Палм-Бич. И Эдит уже знала, что этих самых падких людей, снобов, чья жизнь посвящена тому, чтобы собирать вокруг себя людей, которые подкрепили бы их собственный статус, – этих людей в десять раз больше, чем всех остальных. Такая власть, как у леди Акфильд, может быть, и не имеет веса с точки зрения общего положения вещей в мире, но это было что-то – а отказавшись от нее, что она получила взамен? Может быть, жизнь в Бротоне и была скучна, но что можно хорошего сказать про жизнь на Эбери-стрит? Что ей больше нравится – шум без блеска или блеск без шума? Она вышла из суетного светского мира, капризно надув губки от скуки, и за одну ночь из козырной карты на зеленом сукне Общества превратилась в недочеловека, с которым люди стыдятся показаться на улице.

Почти дрожа от захлестнувших ее мыслей, Эдит пошла дальше. Потом она задумалась о двух мужчинах. Прекрасно сознавая, что вышла за Чарльза из-за его имени и состояния, она все время подсознательно предполагала, что если бы у него не было ни того, ни другого, она бы на него и не взглянула. За два года совместной жизни он начал вызывать у нее негодование – сейчас это казалось нелепым даже ей самой – из-за того, что он якобы соблазнил ее своими богатством и знатностью, не будучи при этом личностью, с которой ей было бы не скучно. А ведь на самом деле это она его преследовала. Но Эдит настолько была склонна подыскивать себе оправдания и не любила быть с собой откровенной, что к моменту появления Саймона Чарльз уже казался ей чуть ли не бесчестным соблазнителем.

И вот шагая теперь по Палмико-роуд, любуясь витринами антикварных лавок, она вернулась к своим размышлениям в Грин-парк и заметила, что разлука многое изменила. У нее появилась подсознательная привычка думать о муже с большей нежностью. Так ли уж неприятно было в его обществе? Настолько ли он менее привлекателен, чем Саймон? В конце концов, мужчины значительно хуже Чарльза постоянно находят себе жен. Показалась бы ей в былые времена, еще до замужества, мысль иметь Чарльза в мужьях такой уж ужасной? Если бы ей представили мистера Чарльза Бротона в качестве ухажера ее школьной подруги, бросилась бы она с воплями прочь, волоча за собой бедную девушку, обреченную на такой кошмар? Нет, конечно. Определенно, Саймон был значительно красивее, тут сомнений быть не могло, но за эти несколько месяцев она уже привыкла к его внешности, и ее стало раздражать это почти непрестанное подмигивание, которое сопровождало буквально каждое его взаимодействие с окружающими. Все эти легкие улыбочки с прищуром, щедро раздаваемые официанткам, стюардессам и девушкам за стойкой в «Партриджес», вечно отбрасываемые соблазнительным движением золотистые локоны стали ее утомлять.

Так что с внешностью все было понятно (Чарльз в конце концов хоть и не красавчик, но смотреть на него было вполне приятно), значительно сложнее было с сексом. Она вынуждена была признать, что Саймон был великолепный любовник по сравнению с кем угодно, не говоря уже о бедняге Чарльзе, и отмахнуться от этого было трудно. Ей нравилось ложиться в постель с Саймоном. Очень. По правде говоря, от одной мысли о близости с ним ей до сих пор становилось немного не по себе, мурашки шли по спине, немного кружилась голова и хотелось положить ногу на ногу. Здесь дорогой Чарльз не мог идти ни в какое сравнение – с его неловкими объятиями, пятью минутами возвратно-поступательных движений и этим обязательным «Спасибо, дорогая», которое ее просто с ума сводило.

Но впервые она признала – и этого следовало ожидать, – что год спустя плотская любовь с Саймоном утратила новизну. Сам секс, хоть и случался теперь пореже, чем вначале, был по-прежнему выше всяких похвал, никаких вопросов, но он больше не заслонял от нее ту жизнь, ради которой она покинула свою золотую клетку, – в конце концов, ну сколько времени человек проводит в постели, занимаясь любовью? Стоит ли это остальной части сделки? Компенсировали ли приятные полчаса два-три раза в неделю эти бесконечные ужасные вечеринки, этих жутких людей с невыразительным выговором, курящих по всей квартире, или этих чудовищных одноклассников из театральной школы, обсуждающих прически, садоводство и как подешевле провести каникулы? И вообще, разве Чарльз не мил по-своему? Разве он не порядочнее Саймона? Разве он не более искренний человек?

И вот Эдит шла по Слоун-стрит, критикуя собственные ложные ценности, и все это время стараясь убедить себя пространными рассуждениями в том, что по сути своей Чарльз очень достойный человек, – и тут, в редкий момент откровенности с самой собой, будто солнце пробилось сквозь тучи, она увидела, насколько смешон этот ее внутренний монолог. Она приводит все эти аргументы с таким жаром, как будто стоит ей только выслушать другую сторону, и все ее рассуждения разобьются в пух и прах. А ведь любой беспристрастный наблюдатель – и она вдруг почувствовала, что совершенно в этом уверена, – немедленно вмешался бы и заявил, что, конечно же, Чарльз порядочнее Саймона. Более того, совершенно очевидно, что порядочность Саймону вообще не присуща. В отличие от Чарльза, чести у него нет, только прагматизм. Он не может быть по-настоящему искренним, потому что ничего настоящего в нем нет. Вся его мораль состояла из дешевого вороха чужих, модных убеждений, которые, по его мнению, могли бы помочь ему понравиться директорам по подбору актеров. Эдит уговаривала себя, что в каком-то смысле она предпочитает Чарльза Саймону, а для любого, кто знает их обоих, тут и сравнения никакого быть не может. Чарльз, каким бы скучным он ни был, как человек был бесконечно лучше. А Саймон – был и оставался не более чем бессмысленным недоразумением.

И тогда она увидела, что люди не станут плохо о ней думать за то, что она изменила мнение – чего она боялась вначале, – но, напротив, они все были изумлены, что она бросила мужа ради такой пустышки. И все-таки при всем при этом она почувствовала, что хоть раз в жизни должна быть честной с самой собой, – вовсе не из-за добродетелей Чарльза она хотела к нему вернуться, и даже не из-за своей тайны. Ей не хватало чувства защищенности и собственной значимости, и сейчас, в этот переломный момент, хоть она и не признавалась себе в этом, ей не хватало этого больше, чем когда-либо. И правда заключалась в том, что несколько месяцев, проведенных вдали от Бротона, только укрепили ее в предрассудках, которые привила ей мать. Эдит вышла прогуляться и обнаружила, что на улице холодно.

– По-моему, я ухожу от Эрика, – сказала Кэролайн, когда они наконец пробрались на М11.

Эдит кивнула, слегка приподняла брови и ничего не сказала.

– Без комментариев? – спросила Кэролайн.

Машину она вела так, что ехать с ней было страшно, и не в последнюю очередь из-за того, что она так и не освоила искусства поддерживать разговор, не глядя на собеседника.

Эдит нервно взглянула на грузовик, который пролетел в нескольких дюймах от нее, и покачала головой.

– Пожалуй. Не думаю, что в моем положении пристало комментировать подобные вещи. И потом, – она стала смотреть в окно, – никогда не могла понять, зачем ты за него вышла. Почему ты от него уходишь, понять все-таки значительно проще.

Кэролайн рассмеялась:

– Я забыла, зачем я за него вышла. В том-то и проблема.

– Какая удача, что у вас нет детей.

– Разве? – Лицо Кэролайн приняло такое жесткое выражение, что она стала похожа на вождя индейцев из вестерна пятидесятых, когда зрителю еще разрешалось быть на стороне ковбоев. – По-моему, это досадно. Это означает, что, если я захочу детей, мне придется начинать всю эту проклятую мороку сначала. – В этом была доля правды. – Мне кажется временами, что в определенном смысле не так уж и важно, за кого выходишь. Все равно он тебе осточертеет рано или поздно.

– Тогда зачем уходить от Эрика?

– Я сказала «в определенном смысле», – отозвалась Кэролайн довольно резко, уже совсем отворачиваясь от дороги и едва не врезаясь в огромную фуру. – В моем возрасте можно и признать уже, что леди Акфильд, возможно, права.

Одной из самых пугающих особенностей частной жизни семьи Бротонов было то, что Кэролайн и Чарльз, разговаривая между собой, называли мать «леди Акфильд». Здесь была доля шутки, но отчасти это передавало определенное отношение. В любом случае, от этого становилось не по себе. Кэролайн продолжала:

– Она сказала, что было бы ошибкой выходить за человека вульгарного и без гроша в кармане, и, естественно, так я и сделала. Но она добавила, что, если уж мне необходимо нарушить эти основные правила, тогда я должна обязательно выйти за человека вежливого и доброго, потому что грубость и жестокость – единственные два качества, которые совершенно непоправимо отравляют жизнь.

Эдит кивнула:

– Я с ней согласна.

Возможно, она даже удивилась мудрости этого замечания своей свекрови. И совершенно зря. Леди Акфильд была слишком умна, чтобы не понять, что настоящее страдание убивает любые стремления. Вот только она значительно разумнее подходила к вопросу о том, что такое настоящее страдание.

– Эрик был так груб. Не только со мной, со всеми. Наши званые обеды были похожи на тест на выживание. Гостям приходилось являться во всеоружии и смотреть, от скольких гнилых помидоров они сумеют увернуться, пока не решат, что лучше им убираться подобру-поздорову. Оглядываясь назад, я вообще не понимаю, почему кто-то из них отваживался сунуться к нам снова.

– Но тогда зачем ты за него вышла?

– В какой-то мере назло матери, – сказала Кэролайн таким тоном, будто это было совершенно понятно и естественно. – Потом еще отчасти потому, что он был такой красивый. И наконец, наверное, потому, что он так ужасно хотел на мне жениться.

– А теперь ты считаешь, что это не было искренним?

– Что ты, вполне искренним. Он отчаянно хотел на мне жениться. Потому что я была дочерью маркиза. И этого я не понимала. Или вернее, я не понимала, что дело только в этом.

Эдит ничего не сказала. Разговор переходил в опасную область. Она слышала, как начинает трескаться лед под ее нерешительными шагами.

– Угу, – пробормотала она.

Но Кэролайн с ней еще не закончила.

– Вот как ты хотела выйти за Чарльза, – сказала она. Эдит никак не отреагировала, и она продолжила: – Не то чтобы я тебя винила. При таком раскладе в этом значительно больше смысла. По крайней мере, выйдя за Чарльза, ты стала графиней. А вот на что Эрик рассчитывал, я до сих пор не понимаю.

Несколько минут они ехали молча. Затем Эдит возобновила разговор:

– Если ты так думаешь, зачем ты меня туда везешь?

Кэролайн задумалась ненадолго, нахмурилась, как будто раньше ей это в голову не приходило. И заговорила с некоторым сомнением:

– Потому что Чарльз очень несчастен.

– Разве? – спросила Эдит заинтригованно.

– Да.

Кэролайн прикурила, и Эдит показалось, что они сейчас въедут в разделительную полосу.

– Я знаю, леди Акфильд думает, что все это пройдет. Она мечтает, что он забудет тебя и женится на дочери какого-нибудь пэра, которая родит ему четырех детей, двое из которых унаследуют поместья ее родственников по материнской линии. – Кэролайн невесело рассмеялась. Конечно, это было удивительно точное resume[51] надежд леди Акфильд.

– Разве она так уж не права?

– Как ты плохо знаешь моего брата, – сказала Кэролайн и снова погрузилась в молчание.

Эдит, естественно, хотелось побольше услышать об этом несчастном, измученном человеке, страдающем и тоскующем без нее, который, благодаря какому-то удивительному чуду, уже давно женился на ней. Она недоуменно посмотрела на Кэролайн, и та уступила.

– Во-первых, я не думаю, чтобы Чарльз разделял представления матери о том, кто может стать твоей идеальной преемницей. Скажем прямо, если бы он искал именно это, то нашел бы давно, и без особого труда. Но дело даже не в этом. Чарльз – человек простой. Он способен чувствовать, но его чувства незамысловаты, прямолинейны и глубоки. Он с трудом общается, а флиртовать не умеет совсем.

Эдит вспомнила своего второго возлюбленного, который весь уходил в общение и флирт. И проблема у него была прямо противоположная. Он не умел чувствовать. Кэролайн продолжила:

– Чарльз сделал свой выбор. Выбрал тебя. Ты – его жена. И для него это – все. Конец. Я не говорю, что если бы ты с ним развелась, он не нашел бы себе рано или поздно кого-нибудь, чтобы род не прервался, но в глубине души он бы знал, что потерпел крах и его истинная жена бродит где-то там, с другим мужчиной. И это, дорогая моя, была бы ты.

Остаток пути они проехали молча. Казалось даже, что они ждут следующего поворота сюжета, чтобы можно было продолжить разговор. Они петляли по плоским равнинам Норфолка, пока не свернули в ухоженную, но очень уж затененную дорожку, по сторонам которой высокой стеной стояли рододендроны, а она в свою очередь вывела их на широкий, посыпанный гравием двор большого дома.

Фелтхэм-Плейс перешел к Бротонам в 1811 году, когда тогдашний лорд Бротон женился на Энн Уикхэм, единственной дочери сэра Мармадьюка Уикхэма, шестого баронета и последнего в своем роду. Это был дом времен короля Якова, он подходил скорее джентльмену, чем дворянину, был скорее живописным, чем величественным, его крыши ощетинились каминными трубами, похожими на леденцы, и, возможно, по этой причине ему никогда не удавалось завладеть воображением семьи. Как и многие дома того периода, он стоял в низине (это позже, в конце семнадцатого века изобретение насосов позволило строить дома так, чтобы из окон открывался вид на окрестности), хотя сама местность была настолько плоской, что в нижней части почти превращалась в равнину. Он мог бы послужить приданым для какой-нибудь из дочерей Бротонов или для наследника, не вступившего в свои права, но были дома и поближе к Акфильду которые исполняли эти обязанности не хуже, по крайней мере до Второй мировой войны, а в последнее время, как нам известно, наследник предпочел жить с родителями.

В прошлом Фелтхэм сдавали в аренду, но в 1890-е Бротоны забрали его обратно, чтобы там охотиться, и с тех пор сами им управляли, хотя после войны охота в тех краях почти заглохла. Чарльз возобновил ее за последние несколько лет и теперь гордился тем, что мог открывать сезон на триста два дня безо всякой опаски, точно зная, что никто не останется разочарованным. Они с лесником хорошо потрудились: заново высадили живые изгороди и кусты, где могла бы прятаться дичь, перестроили загоны с кормушками, и в целом им удалось сделать так, что эти места выглядели почти так же, как и сто лет назад. Но несмотря на это, у Чарльза не возникало соблазна привезти в Фелтхэм на охоту собственных гостей. К их услугам было великолепие Бротона, а здесь охотились бизнесмены с мобильными телефонами, в спортивных костюмах. За (значительную) дополнительную плату они могли даже оставаться на ночь, и, возможно, именно поэтому Фелтхэм отчасти походил на пансионат.

Уикхэм, построивший этот дом, был фаворитом короля Якова I, и в те времена дом был намного больше, но любимец короля был недальновиден, и его наследник (племянник, так как первый хозяин так и не женился, что не удивительно) снес две трети здания. Это означало, что кирпичная кладка и каменная резьба фасада, да и по всему дому, были значительно лучше, чем можно было ожидать от здания такого размера. Что касается интерьеров, то вся первоклассная мебель и картины давно уже перекочевали в Бротон, а большая часть того, что осталось, относилась к концу прошлого века, когда дом снова стал выполнять функции охотничьего домика. Обитые кожей неуклюжие честерфильдовские диваны и кресла предоставляли отдых усталому путнику, а стены были увешаны второсортными портретами и огромными, безразлично выписанными сценами конной охоты, стрельбы и других методов убийства животных в сельской местности. И все-таки сами комнаты были довольно милы, а лестница – чуть ли не единственное, что сохранилось здесь со времен фаворита короля Якова – просто великолепна.

Эдит была здесь чуть ли не впервые. В представлении Чарльза этот дом был чем-то вроде «офиса» в его еженедельном расписании. Он относился к нему как к деловому проекту и почти не участвовал в местной светской жизни, если не считать случайных появлений на деревенской ярмарке и ежегодных коктейлей для тех из ближайших соседей, кто мог бы возражать против охоты в этих краях, если за ними время от времени не поухаживать. Довольно часто он останавливался у Камноров – их дом в четырех милях отсюда был бесконечно больше и роскошнее, – чтобы не обременять пожилую пару, которая присматривала за домом, необходимостью открывать спальню.

Кэролайн подъехала к дверям, и женщины вошли в просторный, сумрачный холл, который занимал две трети фасада. Его украшало оружие, подаренное Уикхэмам и Бротонам в свое время, как будто не совсем настоящее на вид; но кроме этого никакими яркими штрихами помещение похвастаться не могло – коричневые панели на стенах и чуть менее приятного оттенка коричневая мебель.

– Чарльз! – позвала Кэролайн.

День выдался прохладный, и внутри было заметно холоднее, чем снаружи. Эдит плотно закуталась в пальто.

– Чарльз! – снова крикнула Кэролайн и пошла к двери, которая вела на лестницу, а затем в комнату, которая теперь служила Чарльзу кабинетом. Эдит следовала за ней.

Комната была заставлена письменными столами и шкафами, холод слегка смягчал электронагреватель в камине, казалось, его открытые спирали одним своим существованием нарушали все мыслимые правила пожарной безопасности.

Они так и стояли, когда противоположная дверь отворилась и на пороге в замешательстве появился Чарльз. К собственному изумлению и даже удовольствию, Эдит поняла, что ее поразило, как он выглядит. Куда девался лощеный сельский джентльмен, который всегда как будто собирался на съемки для рекламы «Барберрис»? Ее поразило, что ее разборчивый муж выглядит неряшливым и неухоженным. Можно даже сказать, грязным. Ее удивленный взгляд застал его врасплох, и он запустил пятерню в волосы и взъерошил их.

– Привет, – улыбнулся он. – А вот вы, значит, приехали.

Кэролайн тут же попрощалась:

– Я – в Норвидж, вернусь через пару часов.

Было даже проще оттого, что она и не пыталась сгладить ситуацию и не несла чепухи вроде «а мы как раз случайно проезжали мимо».

Чарльз кивнул.

– Понятно, – сказал он.

Оставшись с ним наедине, Эдит ощутила в голове странную пустоту, она не знала, что говорить дальше. Она села на краешек стула у огня, как горничная на собеседовании, и наклонилась вперед, чтобы погреть руки.

– Надеюсь, ты не сердишься. Я так хотела с тобой поговорить. По-человечески. И мне уже начинало казаться, что мне так и не дадут. И я просто решила рискнуть.

Он покачал головой:

– Я не сержусь. Совсем нет. – Он помолчал неуверенно. – Ты… ты прости за звонки и все остальное. Не то чтобы мать ничего мне не говорила. То есть не только это. Ты, наверное, думаешь, что только это. Просто я толком не знал, что сказать. И казалось, лучше предоставить все профессионалам. Но вот ты здесь… – Он замолчал с несчастным видом.

Эдит кивнула:

– Я не знала, что ты обо всем этом думаешь. Я так понимаю, родители хотят, чтобы ты как можно скорее стал свободен.

– А, это. – Он застенчиво посмотрел на нее. – Я не против. Честно. Как тебе будет удобно. – Он глядел на нее в недоброжелательном свете голой лампочки у нее над головой. – Как Саймон?

– Нормально. Замечательно. В восторге от своего сериала.

– Хорошо. Я рад.

По его голосу было совсем не похоже, но он старался быть любезным. Эдит снова поразили порядочность и доброта этого человека, которого она отшвырнула так презрительно. О чем она только думала? Собственные поступки иногда казались ей непостижимыми. Как в иностранном фильме. А между тем выбор делала именно она. Разговор, прихрамывая, потащился дальше.

– Кажется, я не попадала в Фелтхэм в это время года. Должна бы, но не помню. Тут очень мило, не правда ли?

Чарльз улыбнулся.

– Добрый старый Фелтхэм, – сказал он.

– Тебе бы здесь пожить. Привести в порядок. Перевезти обратно часть вещей.

Он едва кивнул:

– Я думаю, мне будет немного одиноко, если я застряну здесь сам по себе. Не думаешь? Но идея неплохая.

– Ах, Чарльз…

Несмотря не весь цинизм, с которым она приступала к этой миссии, Эдит снова стала жертвой собственных оправданий. Как Дебора Керр в «Король и я», насвистывая веселую мелодию, чтобы придать себе храбрости, ей удалось заставить себя поверить в то, что она была романтической героиней, утратившей любовь, а не эгоистичной девушкой, которой до слез жалко былого комфорта и хочется обратно в теплый дом. На глаза ей начали наворачиваться слезы.

Может показаться странным, но только сейчас Чарльз в полной мере осознал, что она определенно пришла попытаться вернуться к нему. До этого момента он все еще размышлял, не приехала ли она потому, что у нее есть какие-то пожелания относительно сроков или финансовой стороны дела. Из-за полного отсутствия тщеславия ему далеко не сразу удалось прийти к очевидному выводу, и он думал, что, может быть, она хочет, чтобы он согласился на что-нибудь, пока адвокаты не сумели его отговорить. Это его не обижало, но если все обстоит именно так, то ему очень хотелось скрыть от нее, насколько он несчастен. И из уважения к ее чувствам, и из (вполне позволительной) гордости. А сейчас до него вдруг дошло, что дело совсем не в этом, и у него похолодело внутри. Она хочет к нему вернуться.

Несмотря на всю свою простоту, идиотом он не был. Рассуждая так же, как в тот вечер, в Бротоне, у себя в кабинете, он понимал, что не стал интереснее с тех пор, как она от него ушла. Он также подозревал, что мир шоу-бизнеса ей не слишком понравился, по крайней мере не на каждый день. Так же как год во грехе позволил Эдит получше понять, из какого теста слеплен Саймон, два года брака и год в разлуке помогли Чарльзу составить представление об Эдит, лучше узнать ее. Он знал, что она arriviste и дочь arriviste. Он видел вульгарные ее стороны так же четко, как и ее достоинства, которых, несмотря на комментарии леди Акфильд, все еще находил в ней немало. И еще он знал, что если сделает хоть шаг ей навстречу, все будет решено.

Он смотрел на сгорбленную фигурку, пытающуюся нацедить хоть немного тепла из обогревателя. Ее пальто было какого-то верблюжьего цвета и довольно дешевое на вид. Суждено ли этой грустной маленькой фигурке, этой «белокурой куколке», как выражалась его мать, стать следующей маркизой Акфильдской? Чтобы ее портрет написал какой-нибудь равнодушный специалист по коробкам для шоколадных конфет, и его повесили рядом с Сарджентами, Ласло и Берлеями прошлых поколений? Есть ли в ней качества, которые позволят ей в этом преуспеть?

Но пока он смотрел на нее, она вдруг показалась ему такой беззащитной, с ее ярким макияжем и в пальто из универмага; пытаясь обворожить его, она между тем выглядела какой-то нелепой, и его захлестнула волна жалости, а за ней и любви. Неважно, подходит она на эту роль или нет, и насколько ограничены ее чувства, и какими бы ни были ее мотивы, он знал, что он, Чарльз Бротон, не может допустить, чтобы из-за него эта женщина была несчастна. В двух словах, он был не способен причинить ей боль.

– Ты счастлива? – медленно произнес он, зная, что эти слова будут для нее разрешением вернуться к нему, снова войти в его жизнь.

И услышав эти слова, Эдит поняла, что ее помиловали. Несмотря на все трудности с Саймоном, со свекровью, с газетами, с луной и звездами, она может теперь снова стать женой Чарльза, если захочет, – и, что не особенно удивительно, учитывая все обстоятельства, она этого хотела. На секунду ей чуть не стало плохо от облегчения, но так как ей не хотелось показаться слишком нетерпеливой, она выждала минуту и потом заговорила, намеренно подчеркивая момент многозначительной паузой. Убедившись, что они оба с нетерпением ждут ее ответа, она осторожно подняла заплаканные глаза и сказала: – Нет.

ЭПИЛОГ

Smorzando <>

Насколько я помню, когда месяцев через семь после примирения с мужем Эдит родила дочь, особых разговоров не последовало. Конечно, многие, особенно ее мать, вдоволь порассуждали о том, как их застало врасплох, что Эдит разрешилась от бремени «так ужасно рано». Честно говоря, миссис Лэвери несколько переиграла, настаивая, что просидит в больнице всю ночь ввиду «опасности преждевременных родов», что, естественно, послужило материалом для двух-трех анекдотов, рассказанных за ужином, но никто ничего не имел против. Вот такие старые песенки на новый лад до сих пор поются в Обществе в таких случаях, и меня это порядком умиляет. Это скорее традиция, чем ложь, и вреда от нее никакого. Важно, что родилась девочка, и потому никаких недоразумений в будущем не предвиделось.

Даже леди Акфильд, обычно такая осторожная, не сдержалась и выдала свои чувства, что бывает с ней крайне редко.

– Мальчик или девочка? – спросил я, когда она взяла трубку.

– Девочка, – ответила она. – Какое облегчение! – И тут же добавила, но все-таки недостаточно быстро: – Они обе чувствуют себя очень хорошо.

– Да, это облегчение, – поддержал я, включаясь в игру.

Не имело смысла винить ее за то, что она осталась верна предрассудкам ее класса. Раз младенец не мог унаследовать великолепный и несравненный Бротон благодаря тайным законам высшего сословия, которые даже мистер Блэр, сколько бы ни трубил о правах женщин, не счел нужным менять, он уже не представлял опасности и мог жить спокойно. Так как все трое родителей были светловолосые и голубоглазые, у девочки не было шансов оказаться «не той масти», и до сих пор она ни в чем как будто особо на Саймона не походит, пусть он и продолжает, естественно, считать, что это его ребенок, – хотя в таких вещах никогда невозможно быть уверенным полностью. По крайней мере не прибегая к анализу ДНК, на что ни один из тех, что значатся в «Дебретт», не пойдет ни в коем случае – из страха перед тем, какие открытия это может сулить. Однажды некий гостивший в Бротоне иностранец, не знакомый с великолепной максимой времен короля Эдуарда – о том, что не стоит «обсуждать, на кого похож чужой ребенок», – спросил меня, не думаю ли я, что она пошла в Чарльза. Может, мне и показалось, но в комнате на мгновение как будто стало тише. Я кивнул: – Верно. Она совсем не похожа на Эдит. Чем заработал особенно теплый взгляд своей хозяйки. Самое забавное, что когда я получше присмотрелся к малышке, которая как раз училась ходить, то заметил – она и в правду в чем-то с ним схожа. Хотя, может быть, это были не черты, а скорее выражение. Может показаться странным, но с годами Чарльз настолько полюбил эту девочку, что младшие дети жаловались, будто он во всем ей потакает. И еще меньше логики в том, что постепенно она стала любимой внучкой леди Акфильд; это только подтверждает старинную поговорку о том, что чужая душа – потемки. В любом случае, спустя всего чуть больше года леди Бротон родила второго ребенка, на этот раз мальчика. В честь нового виконта Натли жгли костры и устраивали чаепития в Норфолке и Суссексе, и по чести сказать, всех уже совершенно перестало волновать, кто именно был отцом маленькой леди Энн.

Кэролайн действительно развелась с Чейзом. Все было сделано тихо, безо всякой желчности и, должен признать, с большей элегантностью, чем я мог ожидать от Эрика. Он недолго оставался один. Через полтора года он уже женился на дочери невероятно богатого промышленника из Чешира, некоей Кристине. Они значительно лучше подходили друг другу, чем с Кэролайн. Во-первых, она разделяла честолюбие Эрика и преследовала его цели не менее страстно, чем если бы они были ее собственными. И очень скоро, конечно же, переняла их полностью. Мне как-то случилось встретить их обоих в Аскоте вскоре после свадьбы, и, должен сказать, она мне понравилась. Кристина была полна энергии, и во многих смыслах с ней было значительно проще поладить, чем с Кэролайн, хотя она уже и заразилась от Эрика его нелепыми взглядами. Помню, она сказала что-то про «наших людей», имея в виду, как я понимаю, некое эксклюзивное сообщество, к которому они принадлежали. Для Эрика это была, наверное, просто манна небесная, ведь все время его первого брака ему ежедневно напоминали, что существует круг избранных, к которому ему никогда не суждено принадлежать.

Он раздраженно рыкнул на меня в знак приветствия, но я не обиделся ни капли. Я к тому времени уже простил Эрика за былые оскорбления, да и вообще, взрослея, приобретаешь некоторую свободу и уже не обязан не любить людей только за то, что они не любят тебя. В конце концов, у него было на то некоторое право, леди Акфильд не делала секрета из того, насколько ей неприятна его компания, и довольно умышленно, мне кажется, использовала меня, чтобы это продемонстрировать.

– Ты с ними со всеми, наверное, еще видишься? – спросил он, когда его жена закончила обсуждать их новую кухню от «Поггенполь».

Я кивнул:

– У нас теперь ребенок, так что немного реже, чем раньше. Но да, я с ними вижусь.

– И как, нашей дорогой Эдит нравится ее работа? – Было несложно понять, почему он с таким раздражением говорил о той, что еще держалась в седле, из которого он давно вылетел.

– По-моему, да.

– Держу пари. А как поживает дорогая Гуджи? – Он прошипел это имя сквозь зубы, и я вспомнил, с какой неприязнью произносила это же самое имя Эдит – незадолго до того, как вернулась в семью. Но для нее-то это имя теперь снова стало не более, чем именем. – Хотел бы я знать, что моя дорогая экс-теща думает о последних событиях.

– О, я бы сказал, что она вполне довольна, так или иначе, – сказал я так, будто действительно думал, что его это может волновать, мы кивнули друг другу и разошлись.

Пока я шел к Аделе, чтобы вместе с Луизой отправиться пить чай на королевскую трибуну, я еще раз прокрутил в памяти свои слова и пришел к заключению, что не сказал ничего, кроме правды. Конечно, появление детей все изменило. Если у вас двое детей до четырех лет, то вы будете уставать до изнеможения, но скучать вам точно не придется, особенно учитывая, что Эдит, ошеломив свекровь, не стала нанимать правильную, норлендскую няню, и за детьми присматривали по очереди несколько разных нянь из Австралии и Португалии. Очаровательные девушки, все до единой (или почти все), но ни одна из них не обладала той силой характера, что позволила бы ей объявить детскую своими владениями и устанавливать там свои порядки. Я счел это мудрым решением и с удовольствием отметил, что Чарльз тоже так думал.

Но вот что обо всем этом думала леди Акфильд… Нужно слишком пристально следить за чужой жизнью, чтобы узнавать ответы на такие вопросы, уж точно значительно пристальнее, чем я. Как я и предвидел, после возвращения Эдит мы уже не были такими друзьями, как раньше. Хотя я и не оставил надежду когда-нибудь вернуть себе положение Придворного фаворита. Бедная женщина, она позволила себе помечтать в отсутствие невестки, и воображаемая жизнь, где она представляла будущей хозяйкой своего дома Клариссу или кого-то из ее товарок, подарила ей прекрасные надежды, которым не суждено было сбыться. По иронии судьбы, ее мечты не были так уж далеки от фантазий презираемой ею миссис Лэвери. Леди Акфильд тоже видела себя дорогам другом семьи своей невестки. И две бабушки могли бы ужинать вместе, а потом, например, посетить какую-нибудь выставку… Так что ей нелегко было смириться с возвращением Эдит, и не в последнюю очередь потому, что пока та пропадала неизвестно где, маркиза позволила себе редчайшую поблажку – признаться самой себе, что она чувствует. Хуже того – она доверила эту тайну не только себе и мужу, что и так было бы уже слишком, но и мне, не имеющему к семье никакого отношения. Этим она дала мне в руки оружие, и леди Акфильд это понимала. Отныне каждый раз произнося «наша дорогая Эдит», она рисковала, что я могу взглянуть ей в глаза и выдать ее самой себе. Я не собирался делать ничего подобного, но сама подобная угроза значительно охладила наши отношения. Я сожалел об этом, да и сейчас сожалею, но делать с этим было нечего. Между тем мы с Аделой гостили в Бротон-Холле довольно регулярно.

Помню, как-то леди Акфильд дала немного воли своим чувствам. Бротоны устраивали званый ужин, и гости разбрелись по семейной и Красной Гостиной. Эдит была в центре довольно большой группы обожателей – вы ведь понимаете, очень многим приходилось теперь серьезно восстанавливать свои позиции после того, как они отвернулись от Эдит во время ее изгнания. Кто-то может подумать, что те, кто остался ей верен в пору невзгод – Аннет Уотсон, например, – будут вознаграждены дождем приглашений, но не думаю, чтобы так оно и было. Как бы там ни было, в тот вечер, окруженная этой небольшой толпой, Эдит сделала какое-то замечание, уж не помню, о чем именно, и в ответ раздался взрыв льстивого хохота. Я стоял в стороне с чашкой кофе, так что некому было нас подслушивать, когда леди Акфильд подошла и встала рядом.

– Эдит в зените славы, – сказала она.

Я кивнул. Но она не остановилась на этом.

– Победительница и ее добыча.

– Эдит – победительница? – спросил я.

– А разве нет?

– Не знаю, – я пожал плечами. Наверное, я пытался пофилософствовать, но, как это обычно случается, в результате оказался далек от истины.

– Конечно, она – победительница, – сказала леди Акфильд, и это была правда. – Вы победили.

А вот это уже было неприятно. Про Эдит она была права, тут я согласен – но не про меня. Если уж на то пошло, я все время сочувствовал Акфильдам во время битвы за душу Чарльза, и она это знала.

– Я тут ни при чем, – твердо сказал я. – Вы просили не помогать ей, и я не стал. Ваша собственная дочь это устроила, не я. А все дело в том, что Чарльз хотел, чтобы она вернулась. Voila tout[52]. Он-то знает, что для него лучше, я думаю.

Леди Акфильд рассмеялась:

– Вот как раз этого он, конечно же, и не знает. – В тоне ее была горечь, но не слишком много печали. – Я же говорила вам – мне не верилось, что они могут быть счастливы, но очень хотелось, чтобы все случилось вопреки моим ожиданиям. Хотя, – она взмахнула своей маленькой сухонькой ручкой, и драгоценные кольца сверкнули в огне камина, – дело сделано, назад не воротишь. Теперь мы должны приложить все усилия, чтобы все кончилось хорошо. Давайте, по крайней мере, будем надеяться, что они будут не менее счастливы, чем другие.

И она ушла.

Будут ли они менее счастливы, чем другие? Вопрос, несомненно, заключался именно в этом. Хоть Эдит и вернулась к мужу безо всяких предварительных соглашений, в процессе она все-таки добилась некоторых значительных уступок. Для начала, она осознала глупость своего прошлого убеждения, что безопаснее скучать вдали от людей, чем развлекаться в столице, и уговорила Чарльза купить дом в Фулеме, примерно за те же деньги, за которые продали квартирку на Итон-плейс. Теперь она позволяла себе один-два дня в неделю проводить в Лондоне. Еще она нашла себе пару собственных обществ и комитетов, регулярно там заседала и всерьез принимала участие в работе одного дома престарелых неподалеку от Льюиса. В целом она постепенно создавала себе ту самую жизнь, которую будет вести и лет в шестьдесят, когда все, не говоря уже о ней самой, забудут о неприятной истории, омрачившем первые годы ее замужества. Поразмыслив, я решил, что все это сулит довольно недурное будущее.

Мы приезжали в Бротон два-три раза в год. Адела и Эдит так и не стали особенно близки, хотя держались вполне дружелюбно, но Чарльз постепенно очень сдружился с моей женой, так что как гости мы особых хлопот не доставляли, я думаю. Мы с большим удовольствием гостили у них, кроме всего прочего потому, что с ребенком на буксире мы мало куда могли приехать, не чувствуя, что привозим в дом мини-анархиста. Наш сын Хьюго был на полгода старше Энн, и им было чем заняться вместе, что приносило немало веселья их матерям. Это прописная истина, но от этого она не теряет своей правдивости – чем дольше знаешь кого-то, тем меньше имеет значение, нравились тебе эти люди изначально или нет. Как мне было известно по моей дружбе с Изабел Истон, ничто не заменит общих воспоминаний и проведенного вместе времени, так что было очевидно, что лет десять спустя моя жена и леди Бротон будут считать себя близкими подругами, причем совсем не обязательно, что от этого они будут нравиться друг другу больше, чем вначале.

Не стоит и говорить, что когда все только-только налаживалось, Эдит хотела, чтобы я понимал – ей совсем не интересно заводить пространные разговоры о том, что она выбирала в прошлом и что выбрала теперь. Я вполне с ней соглашался, так что ей не о чем было беспокоиться. Я очень хорошо знаю, как неприятно бывает, если человек, некогда выслушивавший наши излияния по тому или иному поводу, все еще вертится поблизости, когда все рассказанное уже стало достоянием прошлого и не вызывает ничего, кроме стыда. Как бы там ни было, я счел, что она скорее образумилась, чем совершила глупость.

Она несколько раз проверяла меня, и, когда нам случалось оставаться наедине, ждала, заговорю ли я о Саймоне, или о Чарльзе, о ее браке, или, еще хуже, о ребенке, но я ничего подобного не делал и с удовольствием заметил, что она постепенно расслабилась.

По правде говоря, даже если бы она принялась меня расспрашивать, мне почти нечего было рассказать о Саймоне. Не знаю уж, насколько его жена жаждала его возвращения, когда ей сообщили неожиданную новость о том, что его большая любовь закончилась, но каковы бы ни были ее чувства, она его приняла. Я встретил его однажды, несколько месяцев спустя, на одном прослушивании, и он сказал мне, что собирается переехать в Лос-Анджелес «попытать удачи». Это меня не удивило – такая реакция на не слишком удачную карьеру нередка среди актеров. Как правило, приключения англичанина в Голливуде укладываются в очень простую схему: они в восторге от предстоящего путешествия, им рассказывали, что там их ждет уйма работы, если они продержатся, они твердят всем и каждому, как это здорово и потрясающе, тратят все деньги – и возвращаются домой. Обычно вся история занимает от двух до шести лет. Но всегда есть исключения, и я не удивлюсь, если Саймон окажется таковым. У него, похоже, есть все качества, какими восхищаются коренные жители этого города, и ни одного из тех, что им не нравятся.

Может быть понимая, что мы не скоро встретимся снова, он спросил об Эдит. Я пробормотал, что у нее все хорошо, и он кивнул:

– Я рад.

– Хорошо.

Он покачал головой и приподнял брови.

– Не знаю, – сказал он. – Женщины!

Я кивнул и сочувственно усмехнулся, так что мы расстались друзьями. Но я думаю, можно составить представление о том, насколько расставание разбило ему сердце, по этой реплике. Не думаю, что Чарльз в разговоре со знакомым покачал бы головой и неопределенно произнес «Женщины!» – как персонаж комедии положений, если бы жена решила к нему не возвращаться. Мне кажется, он забрался бы в уголок потемнее и никогда бы больше не упоминал ее имени, так что мне кажется, мы должны прийти к выводу, что в результате Эдит осталась с мужчиной, который любил ее больше. И все-таки в глазах Саймона не было ожесточения, когда он это говорил, и, по-моему, об этом не стоит забывать. Как бы там ни было, человек он был, по сути, беззлобный. Не такая уж, полагаю, и ужасная характеристика.

И я не стал рассказывать Эдит, как отчаянно Истоны, вернее – Дэвид, хотели остаться на стороне семьи, и если понадобится – за ее счет. Постепенно, пусть и очень медленно, это неудобное знакомство тоже восстановилось. Даже газеты ограничились буквально парой памфлетов – «Стэндард», насколько мне помнится, и одна из «желтых» газетенок – и все закончилось.

Только однажды Эдит вернулась к этой теме, может быть, потому, что этого не сделал я. Мы гуляли по парку как-то летом в воскресенье, три или даже четыре года спустя после ее возвращения, и оказались на дорожке, ведущей к розарию, где когда-то очень давно были расставлены стулья для съемки. Остальные играли в крокет, и пока мы шли по дорожке, до нас мягко доносились звуки отдаленных ударов клюшек по мячу. Вдруг передо мной, как живой, встал Саймон Рассел, в рубашке с оборками – как он, растянувшись на земле во всей своей красе, нашептывал одну за другой актерские сплетни и байки юной и глупой Эдит. Конечно, вслух я ничего не сказал, поэтому очень удивился, когда она заговорила, будто читала мои мысли:

– Ты с ним видишься?

Я покачал головой:

– Нет. Он уехал в Калифорнию.

– Сниматься?

– Ну, в общем, идея именно такая. По крайней мере, в телесериалах.

– И как – снимается?

– Нет пока, но ведь все может случиться.

– А его жена?

– Уехала вместе с ним.

Эдит кивнула. Мы вошли в розарий. Один из кустов цвел темно-красными крупными цветами – «Папа Мейланд» или что-то в этом роде, – и они наполняли теплый воздух своим тяжелым ароматом.

– А ты так и не собираешься спрашивать меня, счастлива ли я? – спросила Эдит, задорно тряхнув головой.

– Нет.

– А я все равно тебе скажу. – Она сорвала полураспустившийся бутон и вдела мне в петлицу. – По правде говоря, довольно-таки счастлива.

Я не стал подвергать сомнению ее заявление. Я очень рад, что она довольно-таки счастлива. Это ведь значительно больше, чем досталось на долю основной части народу из моей записной книжки.

Примечания

1

Привилегированная частная средняя школа.

2

Ежегодный справочник дворянства, издается с 1802 года. – Здесь и далее примеч. пер.

3

Положение обязывает (фр.).

4

Обеспеченная молодая женщина, которая живет и работает в модном районе Лондона, а на выходные уезжает за город.

5

Вода Нила (фр.).

6

Королева Великобритании в 1910–1936 гг., супруга короля Георга V.

7

Супруга короля Георга VI и мать Елизаветы II.

8

Печальна (фр.).

9

Так проходит слава земная (лат.).

10

Прощай надежда прокатиться с блеском (лат.).

11

Здесь: ученому обращению (фр.).

12

Домашней кухне (фр.).

13

До тошноты (лат.).

14

Большим католиком, чем сам Папа (фр.).

15

Роскошь, великолепие, излишество (фр.).

16

Высокомерие (фр.).

17

Большая охота (фр.).

18

Здесь: потомственных богачей (фр.).

19

Деклассированный (фр.).

20

Где перо моей тети? (фр.).

21

Еще (фр.).

22

Хороший, приятный (фр.).

23

Чудовищный (фр.).

24

Конца века (фр.).

25

Лондонский клуб любителей скачек.

26

Злорадство (нем.).

27

Клуб (фр.).

28

Сливки общества (фр.).

29

Последний крик (фр.).

30

Высокомерие (фр.).

31

Священный огонь (фр.).

32

Конца века (фр.).

33

Двусмысленную, рискованную (фр.).

34

Оплошность, промах (фр.).

35

Скука, тоска (фр.).

36

Здесь: семейная жизнь (фр.).

37

Карьеристы (фр.).

38

Сливки общества (фр.).

39

Профсоюз английских актеров.

40

Высшего света (фр.).

41

В основе (фр.).

42

Дворянство, полученное за ратные подвиги (фр.).

43

Уютный (нем.).

44

Мирской, земной (фр.).

45

Вынужденное отречение от престола короля Эдуарда VIII в 1936 году в связи с его женитьбой на дважды разведенной американке.

46

Закуски (фр.).

47

Нарезанный соломкой и обжаренный картофель (фр.).

48

Роман Энтони Троллопа (1975).

49

За неимением лучшего (фр.).

50

Комедия режиссера Ноэля Кауэрда (1964).

51

Краткое изложение (фр.).

52

Вот и все (фр.).

Content

Джулиан Феллоуз
Снобы

ЧАСТЬ ПЕРВАЯ Impetuoso-Fiero <>

Глава первая

Глава вторая

Глава третья

Глава четвертая

Глава пятая

Глава шестая

Глава седьмая

Глава восьмая

ЧАСТЬ ВТОРАЯ Forte-Piano <>

Глава девятая

Глава десятая

Глава одиннадцатая

Глава двенадцатая

Глава тринадцатая

Глава четырнадцатая

Глава пятнадцатая

Глава шестнадцатая

ЧАСТЬ ТРЕТЬЯ Dolente-Energico <>

Глава семнадцатая

Глава восемнадцатая

Глава девятнадцатая

Глава двадцатая

Глава двадцать первая

Глава двадцать вторая

ЭПИЛОГ Smorzando <>

Примечания