Федоров Дима

Игромания Bet

Обитателям 8-16 посвящается.

Фрагмент 1. От Большого взрыва и до конторы.

Даже жизнь Соломона имеет какой-то смысл. Люди смеются, когда его видят, а я?.. Тупиковая ветвь в развитии человечества. У меня нет детей, нет жены. Я без родителей. Родных тоже нет. Так только в сказках бывает, чтобы показать, как положительному герою плохо, А потом на контрасте все закончится хорошо. Герой в шоколаде, вокруг него кисейные берега с вмонтированными элементами джакузи… И медовые реки, в которых он купается с красавицей топлес. Красавица для национального колорита обязательно в кокошнике.

Так вот, я тупиковая ветвь. Когда-то был Большой взрыв (или я о нем узнаю позже, а на тот момент ничего не знаю?), началась эволюция, динозавры всякие бродили, птеродактили кружили, мамонты и неандертальцы друг друга волтузили. Потом возникли современные люди, я даже читал в Интернете, что у всех одна мама — из Африки. Да, точно, на mail.ru была статья.

И вот я легко представляю себе огромное дерево человечества. Скромные обывательские побеги максимум с двумя отростками. Мощные плодовитые сучья бизнесменов и олигархов, от браков и внебраков которых отходят десятки жизнеутверждающих ответвлений, дающих, в свою очередь, сотни других… И тут я — где-то с краю. Я — тоненький, хрупкий стебелек, на который садится мерзкая ворона и гадит, гадит.

Резонно задуматься: мысль о том, что я тупиковая ветвь, пришла на ум до того, как на меня опорожнилась эта тварь, или она насрала, и тут уж вдогонку я стал думать про генеалогию?.. Думаю, пришла мысль, а потом насрала — за один и семь. А если сначала насрала, то за два и девять. Впрочем, сейчас это не важно. Надо незаметно зайти в контору и обтереться. Увидят — засмеют. Плохо, конечно, быть тупиковой ветвью!

Фрагмент 2. Нефарт в кружевах.

Нет, ну это выше моих сил! Наглый нефарт! Ладно прямо напротив подъезда бомжара залез в помойку, извлек гнилую булку и слопал. На это можно не обращать внимания. Это жизнь. Это даже по телевизору показывают. Для натурализма. От этого скрыться невозможно. Это проехали…

Но ворона — это уже не неизбежность. Это роковое стечение обстоятельств. Почти судьба! А у самой конторы киоск. Безобидный хлебный киоск. Без особого голодранства и нищих. Приличный. Для среднего класса. И тут вдруг старушка просит на хлеб пять рублей — ей, видите ли, не хватает. И старушка какая-то странная. Как будто из сундука достали. Вся в кружевах. И даже зонтик кружевной. Чучело…

И надо просто сделать вид, что не заметил ее. Или нахамить! Если бы она была без кружев, то точно бы послал. А раз с кружевами, то неудобно. Кружева — это круто, если разобраться. Специально, наверное, напялила кружева, чтобы культурных людей в смущение вводить. Да еще и господином назвала. И так все респектабельно, чуть не по-французски, с аристократическими манерами. И черт с ними, с пятью рублями, я ей десятку дал, но она при этом своей рукой в кружевной перчатке дотронулась до моей руки! Эта столетняя ведьма наверняка утащила всю мою энергетику. Фарт точно ушел! За один и один — сегодня даже не стоит соваться в контору. Бесполезняк…

Мы — это совокупность тех, с кем сталкиваемся или столкнулись в жизни. В особенности кого коснулись. А тут три лузерских контакта за несколько минут. Как автоматная очередь. Расстрел!

Старушка начала благодарить:

— Спасибо вам, меланхоличный молодой человек! Не поддавайтесь сплину. Счастливого вам Рождества!

Какое еще Рождество?! Вот пое…нь какая! Меня «раздела» не нищенка, а сумасшедшая. И тут стал накрапывать дождь. Старушка раскрыла кружевной зонтик и учтиво поклонилась на прощание. Дождь усилился. Если я не спрячусь в «Вертепе», то на меня наедет машина или в голову срикошетит от мостовой случайная пуля киллера. А может, и то и другое. Одновременно!

Фрагмент 3. Жизнь за мотив.

Ля-ля-ля. Ля! Ля!! Я понял, что прихожу в контору исключительно ради этого мотивчика. Три года с хвоетиком не понимал, а сегодня прямо-таки осенило. Я не прожигал жизнь, а приобщался к прекрасному — слушал музыку. Ставочки, выигрыши, матчи все эти бесконечные, многоэтажные «линии», плазмы, укорачивающие футболистов, — они красивый повод. Ворона насрала, а мне насрать на ворону. Это если все в порядке с мотивчиком.

Главное — момент, когда я проскакиваю метало-детектор, сгребаю ключи и мобильный со стойки охранника, спускаюсь по первому лестничному пролету, поворачиваю направо и… Тут-то она меня и схватывает. Словно восточная девушка с голым пупком и прикрытой платком нижней частью лица. Она встречает в прохладных покоях подобострастным взглядом, покачивает бедрами, поднося европейскому гостю пряности и тонизирующий чай.

Это правда — я гость, пребывающий в вечной праздности. Проблемный мир с бомжарами и рождественскими старухами, воронами, страдающими расстройством кишечника, — все это по ту сторону метало-детектора. А здесь нет бытовых забот. И времени не существует. В «Игровом вертепе» узнаешь о наступлении вечера только потому, что над стадионами включаются осветительные мачты.

Все это, конечно, прекрасно, но почему нет музыки?! Сломался автомат — за два и пять. И мне грустно, мне пакостно, я не хочу спускаться. Не хочу-у-у-у! Я бы, пожалуй, вернулся наверх, нотам дождь, и мне надо обмыться после налета вороны.

В «Вертепе» почти все огромное подземелье обставлено игровыми автоматами. Закуток при входе — букмекерская контора. Деревянные столы и стулья. Здоровый экран и вокруг него четыре маленьких. Но музыки, конечно, не хватает. Ля-ля-ля. Ля! Ля!! Я больше нигде этот мотивчик не слышал. Наверное, его специально для автомата сочинили. И композитор имелся. Авторские отчисления получил и свалил на море. С подружкой. А люди тут по его милости дни и ночи в подвале проводят. Ла-ла-ла. Ла! Ла!!

Фрагмент 4. Хач — и грач.

Отмывшись в туалете, спустился к конторке и взял «линию», вызвал официантку. Сначала я делаю заказ, а потом, пока еда готовится, изучаю «линию». Но сейчас все набекрень — сначала ворона, потом старуха, теперь нет музыки. Надо окончательно все перемешать, и тогда, может, привлеку фарт нестандартными ходами.

— Здравствуйте. Что будете?

Кристинка. Мила, но ей надо больше следить за собой.

— Изучу «линию», потом закажу.

— А сейчас что принести?

— Я же сказал простым общенациональным языком — через десять минут подойди.

Они привыкли к тому, что на них кричат и раздражаются. Они не обижаются — за один и пять. На них и матом можно… Тут все на них матом, а они ничего — улыбаются. Ладно, дам побольше чаевых.

У «линии» не получилось посвятить меня в таинства своих коэффициентов, потому что подсел Хвича. Хвича — шпилер. Предложи поспорить на доллар против ста, что у его жены кровь не красная, а, скажем, коричневая, и он, чтобы доказать свою правоту, распотрошит ее так, что Чикатило в гробу стошнит.

Раньше Хвича торчал на наркоте. Обкатал, как он утверждает, все доступное на российском рынке. Соскочил. Но недолго был обычным человеком. Казино его крестьянскую душу пугали — огни люстр, ковры, крупье в белых рубашках… Хотелось чего-то попроще. И попроще появилось.

Как только Москву подсадили на джек-поты, Хвичу снова потянуло в омут. Он нырнул — глубоко-глубоко. Но вместо того чтобы потонуть, начал плавать. С удовольствием. Находя коряги, под которыми уместно отдохнуть, и большие акватории, где можно порезвиться. С автомата можно пересесть за дубовый стол в букмекерском отделе «Вертепа», потом опять постучать по кнопкам.

Хвича пробовал лечиться. «В клинике доктора Розанова лежала!» — восклицал он с трепетом. Но ничего не помогло. Доктор Розанов — крайний аргумент. Последний. Если Розанов не сладил с однорукими бандитами, то значит, человек терял всяческую надежду. То есть надежда оставалась, но в иной плоскости — если не в автоматах, то хоть в тотошке. Конечно, Хвича в футболе полный дундук, но это его не смущает — главное играть. Во что — все равно!

У Хвичи, как у всякого омосквовевшего хачика, имеется бизнес: то ли сеть автосервисов, то ли автосалонов, то ли и то и другое; то ли все это вместе, но не сеть, а в единичном экземпляре. В общем, ему есть на что жить и на что играть. В целом Хвича славный парень, но славный на расстоянии.

Во-первых, он, кажется, не обременял себя гигиеной с тех пор, как спустился с гор. Да и там, я сомневаюсь, что пользовался мылом. Во-вторых, Хвича рвется что-нибудь узнать о футболе, чтобы сделать верную ставку. Ему кажется, что кто-то рядом, где-то за соседним столиком, владеет информацией, но скрывает ее.

Надо втереться в доверие, побазарить, и человек раскроет тайну — как завершится матч. Хвича не верит, что команды собираются играть по-настоящему и что никакой серьезный человек не утвердил заранее счет. У хачиков же в горах все схвачено и повязано!

И вот Хвича заискивающе пристраивает свою помидороподобную задницу рядом. И начинает издалека — потом перескакивает на футбол, как бы невзначай увидев «линию». Ритуал один и тот же. У Хвичи даже есть сигнальная фраза: «Что про голы люди говорят?» И тут ты его посылаешь. Беззлобно. Он уходит к автомату. Автомат не обидит. И Хвича шпилит, шпилит…

Хвича — безусловный чемпион «Вертепа» по времени, проводимому на его территории. Он бывает здесь чаще многих сотрудников. Когда всех достает, его называют Хуичей. Он опять же принимает это как должное. Хвича пофигист. Азартный человек должен быть в частностях флегмой. Иначе взорвется от постоянного напряжения. Хвича не в нашем братстве. Он в ближнем кругу. Всегда под боком, но не более.

Руку я ему, понятное дело, стараюсь не подавать — от нее везения не прибавится. Но когда он (примерно два раза в год) срывает джек-пот, я обязательно подхожу к нему первым и протягиваю ладонь. Надо ловить момент!

Фрагмент 5. Джунгли и дух Стрельцова.

Публика в «Вертепе» разнообразием не поражает. Ротации никакой. Все свои. Все сами по себе. Народ ходит в «Вертеп», как на работу. Я бы даже сказал, на вредное производство. За вредность иногда неплохо платят. Увольнения на этом вредном производстве редки. Разве что из-за смены места жительства. А в целом коллектив сформировался. Многих знаю еще по «Острову сокровищ» и по «Метле». Появляются новички — правда, они совсем гашеные. Тени какие-то бродят вокруг, вползуба матерятся, играют длинными «экспрессами». На все, что движется.

Конечно, и в массовке есть занимательные фигуры, на которые для увеселения стоит обратить внимание. Есть старик Пряников в очках с дужками, прикрученными к окулярам проволокой.

Старик, думаю, ставил еще на Стрельцова. Ставит неожиданно. Редко. И на все. Нет его неделю-другую в «Вертепе», а потом вдруг объявится и на бейсбол положит двести рублей. Хотя ни одной фамилии, наверное, не знает. И хотя Пряников дремуч, как папоротник, в основном выигрывает. Известное дело — дуракам везет. Или дух Стрельцова дает правильные советы. Он на том свете, видимо, в курсе будущих событий.

Захаживает в «Вертеп» и Кулачов — полковник в отставке. В восьмидесятых чадил в Африке военным атташе. Сейчас позванивает друзьям, оставшимся в якшавшихся с социализмом странах. Они его консультируют по поводу нюансов и тонкостей черножопого футбола. Подкидывают инфу по договорнякам.

В странах, не причастных к социалистическим преобразованиям, у Кулачова остались враги. Против кого воевал или разрабатывал военные операции. Он и им звонит. И тоже консультируется. И они по старой памяти помогают. Получается, на Кулачова работает вся Африка. Он с удивлением смотрит на то, как мы расписываем коллективный экспресс, а потом бормочет: «При чем тут «Реал», когда есть дармовое Зимбабве за два и два?» И ведь Зимбабве действительно натягивает Габон. И Кулачов с помощью Зимбабве срывает барыш, в десятки раз превышающий среднестатистическую зарплату в Зимбабве.

В «Вертепе» блуждает легенда о Кулачове. Однажды в лесу, когда его отряду приходилось от голода есть кору, полковник набрел на дикое и невоспитанное племя. Племя отказывалось помогать пищей маленькой революционной бригаде и было настроено враждебно. Вдобавок закончились патроны. Тогда Кулачов вызвал на схватку вождя и положил на лопатки. С тех пор Кулачова там считают богом, разработали ритуал в его честь и раз в году ждут его нового появления. Подозреваю, что шаманы племени имеют крепкие, устоявшиеся деловые связи со всякими темными силами, патронирующими племя, а те помогают Кулачову делать ставки.

Сам он объясняет свой успех на африканском фронте отличной информированностью, но мне не верится. Мне кажется даже, он ошибочные ставки делает специально — чтобы хоть иногда проигрывать и чтобы ему не дали «черную метку» в «Вертепе», а то он способен разорить контору. Конечно, «черная метка» не смертельна. Мало ли вокруг игровых заведений — из всех не выгонят. Да и через Интернет можно делать ставки. Но в «Вертепе» уж больно приятная компания! Это Кулачов сам так считает.

Фрагмент 6. Кубок Actimel по лузерству.

Кулачов любит со всеми беспредметно потрепаться. Со всеми, за исключением Ванечки. Ванечку он считает нытиком и пораженцем. Ванечка беден и всем недоволен. Прежде всего тем, что проигрывает. Он ставит только на «верняки» за смехотворные коэффициенты. Но «верняки», стоит только Ванечке положить на них глаз, мгновенно становятся «неверняками»! Фавориты деградируют, утрачивают навыки, накопленные годами упорных тренировок, и позорно проигрывают на последней минуте. Ванечка сразу подозревает их в сдаче. Поскольку Ванечка постоянно проигрывает, под подозрением все. На провинившихся в дальнейшем Ванечка старается не ставить. Как будто им в наказание. Провинившихся все больше и больше, поэтому круг сужается. А это значит, что Ванечке рано или поздно придется завязать со шпилерством или устроить амнистию падшему футбольному человечеству.

Зато Ванечка заботится о семье, покупает только полезные продукты. У него всегда можно узнать про калорийность, про совместимость с другими ингредиентами, про отношение к данной пище «Гринпис». Мне кажется, у Ванечки настолько нездоровое отношение к еде потому, что у него все время понос. Только пообедает в «Вертепе» — и сразу в туалет. Каждый раз говорит, что больше здесь не будет питаться. Только дома… Ну и пусть там проводит Кубок Actimel — полезные бактерии против болезнетворных микробов. Победителю — желудок на растерзание.

Ванечка — ученый. Вернее, называет себя ученым. Так и говорит: «Мы, ученые…» или «У нас в науке». Наверное, из-за этого мы и терпим его склочный характер. Он может, когда еще не проигрался и только-только сделал ставку, рассказать что-нибудь захватывающее. Откуда-нибудь из римской истории.

Ванечка занимается разными древними манускриптами. Ты заполняешь квиточек ставки, а Ванечка тебе под руку с легким скепсисом: «А вот Нерон на твоем

месте взял бы «Ньюкасл» за рупь девяносто… Почему?» И понеслась байка из глубины веков. После этих рассказов мне кажется, что исторические деятели тоже потихоньку шпилят совместно с нами.

Иногда Ванечка впадает в мечтательность и говорит: «Надо бы поставить на «Манчестер», в Манчестере такой книжный музей — мечтаю туда попасть, а заодно и на футбол сходить». В таких случаях мы его посылаем за пивом на галерею к барной стойке. Пусть очухается и придет в себя.

Зарплата у Ванечки муравьиная. На нее прожить чисто теоретически невозможно, а еще и играть… Поэтому Ванечка приторговывает древностями. Он всегда выберет «жизнь — дерьмо» за один и три, когда можно рискнуть и поставить на «жизнь — прекрасна» за три и шесть. Я смело пожимаю ему руку, потому что эта медуза не в состоянии отобрать у меня энергетику. И ни у кого не отберет. Но и не даст, конечно, ничего. Расход!

Ванечка считает, что в истории люди остаются благодаря афоризмам.

Фрагмент 7. Исторический скот.

Еще один боец «Вертепа» — Клипотин — как раз удивляет лишь словом. Нимало не заботясь о том, чтобы подкрепить его делом. Одним делом он, впрочем, поражает воображение: Клипа любит сожрать мороженое и запить пивом. А вот его высказывание для истории… Цитирую с кавычками и с пиететом: «Футбол любят за то, что он позволяет на два часа стать полнейшими скотами всем-всем-всем». Ни убавить, ни прибавить! А когда идет плей-офф крупного турнира, если повезет, можно оскотиниться и на три часа — с овертаймом и серией пенальти.

К самому Клипотину афоризм имеет непосредственное отношение. Клипа — славный малый и вместе с тем абсолютно аморальная личность. Скот! Воображению Клипы обзавидовался бы Сальвадор Дали, но воображение Клипы возбуждается исключительно в области несерьезного. Он как-то предложил конторе принять такую ставку: «Реал» забьет больше «Нефтехимика»… Хоккейного «Нефтехимика». За рупь восемьдесят. И там приняли. Дурачье! Доехал Клипа — без проблем. «Нефтехимик» играл с «Ладой» Воробьева, а «Реал» дома с какой-то помойкой. Дармовая ставка! Это вообще его любимые слова — дармовая ставка…

Клипа увлекается ровно на минуту, а вне этой минуты все сущая ерунда. Короче, это Карлсон, который жил на крыше, потом потерял пропеллер, вместо него получил российский паспорт, стал ходить по саунам с девочками, пить водку, материться и получать «откаты» на государственной службе.

Хотя втайне я согласен с Клипой… Иногда важно почувствовать себя скотом. Но многие смотрят игру по телику и с другой целью. Из-за желания восстановить справедливость. Ванечка такой. В жизни справедливости, конечно, нет, да и в футболе дерьма хватает. Зато там справедливость может быть восстановлена! Подручными телевизионными средствами. Потому что есть повтор! Смотришь повтор и понимаешь: судья — тварь продажная и дал липовый пеналь. Матч не переиграешь, но хотя бы получаешь моральное удовлетворение. Повтор вроде Страшного суда. Торжество истины на отдельно взятом участке жизненного фронта!

Фрагмент 8. «Экспрессивные» выходные.

Клипа, Ванечка и я — мы братство. Несерьезное… Нас, конечно, ничто не связывает. Кроме одного обстоятельства. В выходные мы сообща чертим «экспресс». Если у Ванечки нет денег, он отрывает от семьи последнее или даже занимает. И по Ванечкиным меркам, он дает на коллективные «экспрессы» целые состояния. Но и выигрывает он в основном в сообществе с нами. Соло карьера в «Вертепе» у него не складывается.

С каждым пунктом «экспресса» должны согласиться все трое — только так он принимается. Активное несогласие приводит к изъятию неблагонадежного матча из общего списка. Обсуждение «экспресса» может занимать больше часа. Обсуждение сближает. Нужно вывалить все аргументы и систематизировать их. Посторонних просим не вмешиваться. Хвичу, если подсаживается, чтобы подслушивать, прогоняем.

Но сегодня пятница — Клипа прожигает жизнь где-то в другом месте, Ванечка пылит в своей библиотеке, поэтому я не гоню Хвичу. Я готов его слушать, даже некоторое время дышать его воздухом. Я благодушен. Вернее, рассеян. Вернее, сосредоточен только на одной мысли, а остальные проносятся, не прикасаясь к серому веществу.

У меня кончаются деньги. Я привык за те десять лет, что работал, и за шесть лет, что шпилил, — привык просто запускать руку в карман или дома в сейфик или в банке выписывать со счета — и получать нужные средства. Небольшие, но хватало. А сейчас еще пара месяцев, и я могу садиться у «Вертепа» со шляпой для подаяний ветерану шпилерского движения. Остается купить шляпу. Пока деньги есть.

Фрагмент 9. Западло от Абрамовича.

Началось все это… Да, можно найти отправную точку. Пожалуйста… Началось это меньше полутора лет назад с трехсот семидесяти тысяч. В Рождество игрался молодежный чемпионат. Хоккейный. В хоккей я всегда шпилил аккуратно — там меньше сенсаций, чем в футболе. Дуру забьешь и не отсидишься в обороне — додавят.

Наши разъехались, а мне скучно одному. Даже не с кем Новый год встретить. Было зябко и гадко. Я начинал разогреваться с утра. И к вечеру совершенно терял соображение. «Грузил» на наших пачками. Почему-то решил, что они всех порвут. Просто брал пачку денег — и ставил. Не считал. Не мог посчитать. Девчонки на стойке считали, сколько принес, называли цифру — и я ее ставил. Иногда часть денег возвращали, потому что переваливало за лимит. Так я тут же их ставил на первую попавшуюся ерунду. Просадил тогда, может, и немного — тысяч пятнадцать, но я нырнул в азарт и в нем утопился.

Меня потом «Челси» добил. Вот тут уже около сотки пролетело. Я ставил на их поражение где-то с ноября. Если бы они не слили «Манчестер сити» за семь с полтиной, то я бы наверняка одумался. Но это была моя вторая ставка против них, и она сыграла. Я взял паузу, а потом опять начал бухать против «Челси». Должны же они когда-то проиграть. Догонялся. Причем с каждым туром все больше ставил. Чтобы отбиться.

Потом уже на принцип пошел — просто начал болеть против этой зажравшейся бригады миллионеров.

И больше всего против Моуриньо. Красавчик на пидарских понтах. Но самое мерзкое, что в Лиге чемпионов я, наоборот, еще в сентябре раскидал десятку на победу «Челси». И этот подонок Луис Гарсия… Короче, я на «Челси» больше не ставлю — ни туда, ни сюда.

Я дурак, конечно: нельзя вообще против Абрамовича идти. Если человеку за десять лет пятнадцать миллиардов привалило, то надо к нему входить в долю — садиться на хвост. Потихоньку. С умом. Не на все скопом ставить. У него не может быть неудачного дела. В любом случае со временем он раскрутится. На «Челси» — можно. Против — ни-ни! «Аристократы», блин! Я еще и на «Ладу» Воробьева прилично подгрузил, чтобы отыграться. Пробил «низы», а Петр Ильич, засранец, дал три бесчеловечных «верха» — с ЦСКА, Омском и Казанью. Он на «низах» был вечным кормильцем: тупо загружай на весь сезон и весной снимай навар. По-любому будет навар. А тут непруха — просто шандец.

Дело, конечно, не в «Челси», а во мне. Надо возвращаться к прежней схеме. Чтобы не на эмоциях играть, не на чуйке, а на расчете. Двести сорок пять тысяч из тех трехсот семидесяти — это сугубо шпилерские. Все по уму заработал! Тогда я еще сводил все цифры и имел четкую бухгалтерию. Не до доллара, естественно, но до сотки в месяц уточнял. Слишком долго себя сдерживал. Надо было на месяц улететь в Амстердам. Обкуриться. А я загнал эмоции! И они отомстили. Поперли из меня прямо под Новый год. И до сих пор не могу с ними управиться.

Раньше в игровой день никогда не пил. Как на работе. А тут — вот, пожалуйста, уже пиво на столе. Ничего не заказал, а Кристинка сама принесла. Стерва! Спаивает, чтобы я все спустил. Я же не заказывал… Они все против меня.

Фрагмент 10. На шпиле родины.

Нужен, блин, четкий план действий. Нужен! Во-первых, прекратить пить. Ну, кружечку в день — да, допустимо. Но ничего крепче. Во-вторых, ставить только математически. На первых порах даже лучше на то, что не показывают в «Вертепе». Чтобы не было повода торчать здесь и фанатеть. И в-третьих, надо денег занять. Для пары серьезных ставок. И просто для внутренней уверенности. В крайнем случае, если проиграюсь, продам квартиру. Хоть и однокомнатная, но в элитном доме. За сотку потянет. Куплю однокомнатную в хрущобе. Ничего страшного. Мне необходимо иметь деньги в кармане для ощущения собственной значимости. Чтобы я знал — все так же, как прежде.

Хвича в это время — он ведь никуда не уходил, пока я строил планы, — Хвича нагромоздил в красках историю из своей прежней горной жизни, размахивал руками, так что вывел меня из состояния задумчивости.

— Хвича, вот ты скажи, — прервал я его где-то посреди Военно-Грузинской дороги, по которой он вез контрабандный коньяк, — скажи, бывает, что у тебя нет денег?

— Бывает. Почему не бывает? — обиделся Хвича.

— И что ты тогда делаешь?

— С дочкой в карты играть.

— Нет, я подразумеваю, вообще нет денег.

— Не понял. Украдут, что ли? Кинут на бабки?

— Да нет, представь — сидишь дома, играешь в карты с дочкой, а денег не будет, никаких, ни от кого… Вот как тогда?

— Не понимаю… Брат поможет, если денег не будет. У него рядом с Москва Hugo boss есть. Линия строчит. — Хвича руками, губами и вылетевшей изо рта слюной изобразил процесс пошива элитной одежды.

— Брат всегда при деньгах. Поможет.

— А если совсем проиграешься?

— Если я проиграть здесь, то заставлю себя дома сидеть и в карты буду играть. С дочка, — уточнил Хвича.

— А когда деньги снова появятся, то тогда сюда.

— Счастливый ты, Хвича…

— Бизнес есть. Почему оказаться без денег?

— Хвича, ты чушок.

Хвича не нашелся чем возразить и почему-то начал совать мне двести долларов. Я долго не мог понять, зачем, но он настаивал.

— Пусть полежат у тебя. Поможешь мне позже, когда мне деньги нужна будет. Ну, что тебе стоит немножко подержать их в кармане.

Я взял… И сразу отсел от Хвичи задругой стол. Потому что Хвича достал. Надо ждать Клипу и все ему рассказать. О моих проблемах. Он хоть и подонок, но парень с головой. И ко всему прочему— душевный. Присоветует, где занять. Может, работать пойти? Но, с другой стороны, я отвык быть клерком. Вовремя вставать, по будильнику на работу, поздно не ложиться. Вернусь в «Нефтюг» — окочурюсь.

Зато, сидя в «Вертепе» как в штабе управления полетом, перед пятью экранами, я чувствую, что весь мир играет на мои деньги. Я управляю всем! И я в центре всего! «Вертеп» — моя родина…

Фрагмент 11. Дерьмо против любви.

В основном домашних животных называют англоязычными именами, но я не хочу дискриминации. Моего пса зовут Соломон. Пусть слышат даже на улице — к евреям я лоялен. Ведь пса не назовут абы как.

Соломон — последний подарок мамы. Она считала, я стану другим, если у меня появится существо, о котором нужно заботиться. Маленький брюссельский грифон. Очень смешной! Игрушка! Я забочусь о нем, но другим не стал.

Люблю собак — собакам нагавкать, какое положение в обществе занимает хозяин. Поэтому мне перед Соломоном не стыдно. Нет, бывает стыдно — совсем чуть-чуть. Когда долго шпилю в «Вертепе», а ему хочется погулять, попрыгать. Интересно, он меня осуждает? Или критический элемент в его крохотных мозгах отсутствует? И там только преданность…

Зато я всегда покупаю ему лучшее мясо в магазине. Никаких собачьих кормов! Никакой отравы. Хвост и уши ему не подрезал. Пусть те, что возят собак на выставки, уродуют их, а я не стану. Мне призы не нужны. Мне нужно, чтобы Соломону было хорошо и весело. Я его каждый месяц купаю. Мою собачьим шампунем от блох. Наверное, это то же самое, что у людей шампунь от перхоти. Соломон доволен.

Бывает, он стащит что-нибудь со стола и погрызет. Книжку, например. Слегка. Оставил как-то автограф на мобильном — надкусил антенну. Я кричу на него, а он прячется под диваном. Стесняется. Но остановить себя, оставаясь в одиночестве, не в силах. Увлекающаяся натура…

С Соломоном можно классно знакомиться с девушками. В теории. Если бы я был донжуаном. Алгоритм простой. Ничего особенного делать не надо. Соломон сам все разыграет за тебя.

Он за всеми увивается, обнюхивает и начинает дружески приставать. Надо выбрать девушку и как бы невзначай пересечься с ней курсами. Соломон задевает ее, она умиляется. Я строго делаю ему замечание, но не говорю «иди сюда», поэтому он продолжает обнюхивать девушку. Она спрашивает, какой породы Соломон, и останавливается. Я тоже. Соломон оказывается между нами и смотрит влюбленными глазами. Я рассказываю о его достоинствах и уме. Демонстрирую, как он выполняет команды. Показываю себя хорошим хозяином. И не более.

Но мы уже идем вместе. Я интересуюсь, а есть ли у нее домашние животные? Через минуту происходит знакомство. Через пятнадцать минут Соломон бегает сам по себе. Им никто не интересуется, он доволен тем, что выполнил свою миссию.

Я дарю девушке самую пышную розу из киоска у метро, покупаю пирожные и предлагаю зайти ко мне. Вот он, дом, совсем рядом — ближний. Соломон выступает в качестве гаранта безопасности для дамы. Вдвоем с малознакомым мужчиной в дом не пойдешь. Но ведь тут-то не вдвоем! Тут еще третий — Соломон. С ним как-то не боишься за свою честь. При Соломоне, который вьется у ног, как защитник-персональщик, мужчина не полезет с домогательствами… Неудобно!

А когда девушка попила дома кофе с пирожными и потом присела на диванчик, она уже не думает ни о каких условностях. Она уже настроена. Ее не надо уговаривать. За ней и ухаживать не следует. Она обидится на ухаживания. За один и пять — обидится. Надо просто действовать!

Это все в теории… Я думаю, все должно выглядеть именно так. У меня ничего подобного не было… Соломон, конечно, приставал к девушкам, но меня совершенно не привлекала возможность познакомиться с ними. Зачем? Их нужно баловать, а это будет отвлекать меня от «Вертепа».

Теория обросла практикой лишь однажды. Все случилось именно так, как планировало воображение. Розы, правда, не дарил. Роза — это так… Для фильмов и книг. В жизни проще.

Она была в очках и стеснялась. Но сама вызвалась идти ко мне домой. То есть она узнала, что я рядом живу, и предложила. Ее звали Ксения. Она стеснялась и очень хотела. Одно другого не исключает.

Соломон действовал согласно сценарию. На начальном этапе знакомства прыгал и резвился рядом, создавая своими шалостями повод для оживленного диалога с Ксенией, умилявшейся и восхищавшейся. А потом он стал надолго отлучаться. Убежит на минутку, а потом снова семенит у ноги. Я легкомысленно не уделил внимания его отлучкам. Хотя должен был. Знал же, что это может значить! С Соломоном уже случались проколы. Не часто, конечно, ведь на то они и проколы, чтобы случаться изредка.

Мы пришли домой, и я допустил еще одну грубейшую гигиеническую ошибку — помыл лапы Соломону второпях. Ополоснул. Чуть-чуть. И при этом отвлекался на Ксению. И когда мыл, и когда вытирал Соломона.

Короче, все у нас с Ксенией сложилось быстро. Мы целовались, разделись, залезли в постель, и тут к нам запрыгнул любопытный Соломон. Надо было его лягнуть или крикнуть на него — он бы и слинял на кухню. Но я оторвался от убедительных поцелуев Ксении и склонился к попытавшемуся лизнуть меня Соломону с бессмысленным вопросом: «Тебе чего?»

На первом слоге я почувствовал запах дерьма. На втором сообразил, что Соломон на улице, пока я обменивался любезностями с Ксенией, забежал в кусты, обнаружил там дерьмо какой-то чужой собаки и с аппетитом его слямзил. Хотя я покупал ему лучшее мясо и прочие щенячьи деликатесы, избавиться от характерной для собак привычки Соломон никак не хотел. Чтобы сохранять видимость независимости.

На третьем слоге я подумал, что Ксения может почувствовать запах дерьма из пасти Соломона и уйдет. На четвертом слоге придумал, что надо быстро вскочить и запереть Соломона в туалете. Но такого резкого поступка может испугаться Ксения. Встанет и начнет одеваться. И облом!

На четвертом слоге, на букве «о» губы не смыкаются, они остаются приоткрытыми. В приоткрытых губах несведенные зубы. И где-то там, в глубине сквозь крохотную щелочку — язык. На четвертом слоге Соломон метнулся ко мне. Он, наверное, хотел лизнуть меня. От радости. Что наша совместная донжуанская акция удалась. Мужская солидарность!

Но именно в этот момент, сразу после моего четвертого слога, Соломона стошнило только что съеденным дерьмом. Прямо мне в рот. И прошло между зубов. До кончика языка. Видимо, дерьмо было несвежее, раз Соломона заколбасило. В прошлые разы он как-то спокойно переваривал свои извращенческие выходки. Меня в ответ тоже незамедлительно вывернуло. Хотя я, в отличие от Соломона, ел только свежие продукты.

Все это — начало несчастий.

На четвертом слоге встрепенулась Ксения. Она хотела обнять меня и поцеловать в губы. Но в эту самую секунду Соломон достиг исторгнутыми фекалиями моего языка. И ответная реакция организма всею яростью

своею выплеснулась на Ксению. Я не разглядел подробностей.

Это был мой шанс… Единственный шанс! И Соломон его погубил.

Фрагмент 12. Ворона и против Соломона тоже.

Иногда мы с Соломоном по утрам едем в парк Победы, и я катаюсь на роликовых коньках, а Соломон догоняет. Он задыхается, но все-таки бежит за мной. И когда я милостиво останавливаюсь у скамейки, он прыгает ко мне на колени и облизывает. Словно мы давно не виделись и он боялся меня потерять.

По утрам та же история — он облизывает меня, чтобы я проснулся и повел его гулять. А мне хочется, чтобы зверь совершил свой ритуал поскорее. И потом снова бухнуться в постель, заснуть и идейно разойтись со спешащим на работу человечеством. Соломон-Соломон! Ну зачем ты так рано теребил меня? Потерпел бы, и ничего не случилось бы. Пора менять время глаголов, мой шебутной песик!

Суббота. Часов семь. Игровой день. Соломон меня растолкал и зализал так, что перевернуться от прогулки на другой бок не получалось. Фактически Соломон вывел меня на улицу. Без поводка — собака умная и воспитанная, зачем поводок? Но и у собаки есть азарт!

Азарт — это когда плюешь на манеры и воспитание, когда все вокруг перестает существовать, кроме чего-то одного. Для Соломона существовали голуби и вороны. Мое слово тоже что-то значило, но я молчал, потому

что спал. То есть шел с прикрытыми глазами. Проснулся от тявканья. Увидел последнюю фазу погони: ворона на бреющем полете, пролом в заборчике у шоссе, Соломон прыгает, не дотягивается, прессингует птицу, она перелетает дорогу — Соломон за ней в пролом. И тут мои глаза полностью отрылись. И я закричал. Потому что Соломон взвизгнул под колесами машины. Взвизгнул и размазался по дороге.

Когда я подбежал, Соломон не подавал признаков жизни. Какие могут быть признаки жизни — одна голова осталась. На морде застыло то же выражение, какое бывало, когда он стаскивал сыр со стола или по молодости раздирал тапочки в клочья. Виноватое. Соломон извинялся, что огорчил меня глупым поступком. Из-за какой-то коварной вороны… Убежал от меня. Навсегда!

Я сидел на дороге и плакал. Машин не было вовсе. Откуда эта вылетела — непонятно. Подонок! Вот подонок! Даже когда хоронил маму, я не плакал. А тут… Только сейчас до меня дошло, что мамы нет. Соломон был ее подарком, от нее как будто еще что-то оставалось. И все — теперь ничего нет…

Снял джемпер и завернул в него Соломона. Надо его зарыть. Похоронить. По-человечески. Понимаешь?

Фрагмент 13. Люби ближнего, бери у дальнего.

Все это я рассказал Клипе в воскресенье. А в субботу даже в «Вертеп» не пошел. Сидел дома и ни капли не выпил. Телевизор не включал. Ничего не хотелось. Пить вообще больше не буду. Маму вспоминал… Соломона.

— Держись. Давай «экспрессию» на три-четыре позиции зарядим и хандру снимем. — Клипа пытался меня встряхнуть привычными способами.

— Не-е-е, наоборот. Хочу без этого. Знаешь, просто в тишине побыть. Футбол не могу смотреть.

— Не хочешь футбол? Пошпиль на автоматах.

— Нет, Клип, не хочу… И не могу… Мне не на что шпилить. Ты мне друг — могу честно сказать. Я почти все слил.

— Это когда ты умудрился? Мы ж вроде все время вместе.

— Ну, вот за год с небольшим.

— Лихо! И главное незаметно. Может, в казино ходил — ладно тебе, чего скрытничаешь?

— Нет, только здесь.

— И сколько?

— Больше трехсот.

— Порядком, — почти шепотом погрустил со мной Клипа — впрочем, совсем немного погрустил.

— Понимаешь, сорвался — начал делать фанатские ставки, как школьник, как непрофессионал. Если бы и дальше шпилил по системе, то был бы в порядке. Ты ж знаешь мою систему, она же классная? Согласись?

— Да, — ненатурально соглашался Клипа, — клевая система…

— Все, сейчас на неделю подвязываю со ставками.

— А что дальше собираешься делать? Это ж не выход, — уже деловым, а не сочувственным тоном поджимал Клипа.

— Дальше… Дальше надо занять денег и отыгрываться. По системе. Я смогу отыграться. Только определюсь, у кого занять, и отыграюсь. На крайняк у кого-нибудь из «Нефтюга» попрошу, все-таки там остались друзья — я ж там десять лет отпахал. Кое-кто прилично поднялся. При деньгах. Дадут. Может быть…

— Не переживай. — Клипа отнесся к моему разорению, как к чему-то естественному.

— Да я держусь. Соломона вот жалко. А деньги… Деньги можно отыграть.

— Можно.

— Неприятно, конечно, в долги влезать. Но в крайнем случае продам «купер», квартиру. У меня же есть чем отдавать.

— Это плевое дело. Все кому-то должны. Весь мир живет в кредит. Думаешь, футболисты никому не должны? Да с ними там такие стервы, что даже Абрамовичу денег не хватило бы. Все в долгах! — радостно провозгласил Клипа. — Я не знаю, кого еще взять для примера? Да все. Государства миллиарды должны… Миллиарды! И не отдают. И никогда не смогут отдать. И по фигу — граждане там не лезут в петлю и не убиваются, как ты.

— А ты должен кому-нибудь?

— Я? — удивился Клипа. — Я нет. Раньше был должен. И много… Больше трехсот.

— Вот видишь. У тебя порядок, а у меня… Как-то не по себе…

— У меня есть человечек, который тебе даст взаймы.

— А ты сам? Я думал, у тебя…

— Нет, так хуже. Правда! Мне не жалко. Но Муха оптимальный вариант. Всего пять процентов за год.

— Что за Муха?

— Я поручусь за тебя. Ты пойми. — Клипа начал воодушевленно чертить упитанным пальчиком по столу, видимо, изображая финансовую схему. — Если бы ты видел человека, которому должен, каждый день, то тебе было бы тяжело. Шастает, заглядывает в глаза, заговаривает… Как бы не просто так заговаривает, а напоминает. Тут весь смысл в том, чтобы дающий не участвовал в твоей жизни. Держался в стороне. Муха как раз такой.

— А что он за человек? Бандюган?

— Нет, ты что… Юрок — гений! Он придумывает компьютерные штуки — упадешь, не поверишь! Он в шоколаде.

— А зачем тогда в долг дает? И всего под пять процентов…

— Во-первых, он не всем дает, а только хорошо знакомым людям, которые точно вернут, во-вторых, есть, наверное, интерес — новые связи, например.

— От меня какая польза? И я ему совсем не знаком. Он мне не даст.

— Я же говорю — поручусь за тебя.

— Клип, ну с какой стати ты за меня будешь поручаться? Кто я тебе?

— Нет уж, извини, мы тут с тобой три года шпилим… Ты мне как брат. Я теперь за тебя, как за самого себя. Не волнуйся.

Эта толстая скотина сразу же показалась такой милой и славной, что в приливе восторга захотелось расцеловать его в хомячьи щечки. Но к одной из них прилип майонез, и некоторая брезгливость тормознула мой порыв.

— Спасибо, Клипа. Без тебя пропал бы. Видишь, докатился…

— Брось ерунду сочинять. Я же говорю — все живут в долг. Это житейская ситуация.

Фрагмент 14. Отлюбили по-русски.

Соломон не выскакивал из головы — все прыгал и прыгал там. И в понедельник не отпустило, и во вторник. Никак! И тут Клипа затосковал, глядя на меня, и сделал грандиозное предложение. Он позвал нас с Ванечкой на финал Лиги чемпионов в Стамбул. Расходы брал на свой карман. Визы не нужны, билеты на стадион Клипа взялся добыть по своим каналам. Только Ванечку надо было уговорить.

Год назад, поддавшись газетному ажиотажу, Ванечка решил сходить на сборную и по обыкновению допустил прокол: думал, матч сборной — верняк с точки зрения безопасности. Думал, там не может быть фанатских стычек и никто никому не разукрасит фейс. Но болелы от огромной и до конца не выраженной любви к Родине порядком надрались. Ванечка тоже накатил пива. Увидев распевающих речевки обмудков, он приревновал к их оптимизму и подвалил к чуваку с флагом.

— Стой! — скомандовал ему Ванечка. Чувак от неожиданности повиновался.

— Ты Родину любишь? — неожиданно, в том числе и для себя, продолжил Ванечка беседу.

Болельщик удивился и промычал в ответ нечто утвердительно нечленораздельное.

— А она тебя любит? — сразил его Ванечка сарказмом.

Чувак в ответ сразил Ванечку кулаком. Менты, естественно, никак не препятствовали насильственным процессам, происходившим над Ванечкой. И когда бригада патриотов устала волтузить хлипкое тело, менты распластали его на полу своего автобуса и обнулили карманы.

Ванечке еще чуть дело не пришили за пьяную драку. Короче, Ванечка опасался в Стамбуле повторения той истории. Клипа обещал, что в Турции ментов вообще не будет, и тогда Ванечка, слегка покапризничав, согласился. Фактор халявы, полагаю, сыграл не последнюю роль в принятии положительного решения. За халяву, в конце концов, можно и мордой рискнуть.

Фрагмент 15. Зрелищ без хлеба!

Процедура передачи денег произошла настолько быстро, что я даже испугался. Стоило потрепаться — и пожалуйста. Разве что не с доставкой на дом!

Примерно минуту дружок Клипы объяснял, что ему от меня нужно. Точнее, мне от него. Сам позвонил, сам подъехал. Подъехал на… Да, только ради того, чтобы прокатиться на таком агрегате, стоит занимать деньги. «Ламборгини-дьяболо»!

Этот зверь стоял и ждал меня у супермаркета. Красный! Вокруг девчонки строили глазки затемненным стеклам. Молодые люди засовывали руки поглубже в пустые карманы. А я открыл дверь и залез внутрь.

— Мухачов! — представился он, но руки не протянул.

У Мухачова были выпуклые солнцезащитные очки, делавшие его похожим на стрекозу из школьной басни. Черные волосы нагелены — множество хаотичных рожек. И все это вперемежку с рубашкой в стиле Versache и прочими дорогостоящими побрякушками.

— У меня дом за городом. Заедем, я вам отдам деньги, вызовем такси, и поедете обратно.

— Хорошо.

А что еще я мог сказать? Хотя странноватое решение делового вопроса. Ну да ладно… Я почему-то его не опасался. Наоборот! Юрок, как называл Мухачова Клипа, сразу понравился — энергичное лицо: и веселое, и вместе с тем солидное. Такому легко в любой компании выудить из других полезное.

Бизнесмены думают: вот какой успешный человек — наверняка у него все в порядке с женщинами, он их шутками, эрудицией развлекает, и потанцевать легко может, и в караоке попеть, а мы тратим-тратим на баб, но им с нами скучно — с таким баловнем судьбы полезно иметь дело!

Девушки про Мухачова думают: надо быть к нему поближе — он изобретательный, талантливый, у него в бизнесе все в порядке, потому что любого вокруг пальца обведет, столько всего знает, щедрый, поэтому привлекает к себе нужных людей — пожалуй, с ним стоит провести эту ночь, да и последующие тоже…

Так можно было дойти и до пенсионерок — до их мыслей о Мухачове (наверняка положительных мыслей), но тот сам прервал восторги различных полов и социальных слоев в свой адрес:

— А что Клипотин сказал про меня?

— Говорил, что ваш бизнес связан с компьютерными технологиями. Хорошие слова. Уважительные. Вы же друзья — правильно?

— Не совсем. Я ему помог с деньгами восемь лет назад, и он на эти деньги поднялся. Вот и все. Сугубо деловые отношения. Мне приятно, что он так характеризует меня, хотя… Вот вы чем занимаетесь?

— Я… Ну… Играю. На тотализаторе. Математически.

— А что значит математически?

— Я рассчитываю стратегию ставок так, чтобы в конечном счете обязательно оказаться в плюсе. Вижу несколько комбинаций, из которых выйду с положительным балансом. Не из каждой в отдельности ставки. А в целом. Не одна, так другая. Ставлю только на недооцененных андердогов.

— Собачьи бега? — выказал полную некомпетентность Мухачов.

— Нет, я на футбольной тотошке, а андердоги — это термин. Есть фавориты в матче, а есть андердоги — те, чьи шансы невелики. Фавориты могут находиться не в лучшей форме, а андердоги, наоборот, в накате. Букмекеры часто не обладают всей полнотой информации. Или не способны правильно оценить. Или находятся в плену стереотипов. Особенно с русскими командами — газеты распиаривают наших перед важными матчами. А сильные стороны соперника не учитываются. И клубы наши, и сборная — настоящий Клондайк!

— Клондайк… А… как бы так потактичнее спросить… Почему же вы занимаете? Это я не к тому, что не хочу давать! Просто любопытно…

— Я перестал играть математически. Из-за азарта. В нашем деле азарт — самое страшное. Решил, что заработал на жизнь и теперь могу поиграть в удовольствие. А не вышло. Мне надо просто взять себя в руки и играть, как играл прежде. Надо снова стать профессионалом. И еще я думаю… надеюсь… Сознание того, что я должен, мобилизует. Предельно мобилизует. Вот увидите!

— Да я без задней мысли поинтересовался. Надо же знать что-то о человеке, которому даешь деньги, — засмеялся Мухачов.

— Я понимаю. Без претензий.

— А вы довольно открытый человек…

— Нет, просто мы встретились в первый и… предпоследний раз, поэтому я не вижу смысла скрывать что-либо. И вы могли навести справки. У того же Клипы спросить. Если бы я соврал, то выглядел бы по-дурацки!

— Есть вопросы, на которые не нужно отвечать правдиво.

— Например?

— Знаете, интеллигентные люди любят спрашивать: «Я вам еще нужен, могу быть чем-то полезен?» А ведь не ответишь: «Нет, вы мне больше не нужны». Это невежливо.

— Но у меня не такой случай. Я бы тупо врал, что мне не хватает пятидесяти тысяч на проект, в который я уже вложил миллион и намереваюсь получить тридцать.

— Да нет. Вы бы дали понять, что не хотите раскрываться. И потом… Есть бизнес, который не афишируется. Есть бизнес, как мой, который нуждается в максимальной рекламе. Я вам расскажу, вы другим, и я выиграю больше, чем на процентах от долга.

— И чем вы занимаетесь?

— Это называется «MAGIC». Воздействие на определенные участки мозга излучениями позволяет создать абсолютно точную иллюзию реальности. Впрочем, я не подменяю реальность, как в «Матрице». Смотрели фильм?

— Да. Но плохо помню.

— Там, в «Матрице», насилие. А насилие мне претит. Я исходил из других принципов. Мир, каким мы его видим, это во многом мир, каким мы его представляем или каким хотели бы видеть. Зачастую мысль и фантазия создают действительность. Раньше видели ангелов, бесов, собакоголовых людей, морских змеев и прочие сказки. Сейчас вместо них НЛО, снежный человек, Лох-Несс, Бермудский треугольник. И ведь действительно в этом треугольнике происходят странные случаи, потому что люди готовят воображение к странностям. Если все пассажиры самолета будут бояться и напряженно думать о катастрофе, то самолет обязательно упадет. Страхом заразятся пилоты и сделают ошибку. Если человек живет в хлеву, а при этом целыми днями думает о райских обителях, то они ему приснятся. И он скажет — чудо, ангелы подняли его до седьмого неба. Сегодняшняя наука четко представляет, какие участки мозга отвечают за создание виртуальной реальности. Мои компьютерные технологии не навязывают человеку ту реальность, которую я хочу, чтобы он видел. Он видит то, что хочет видеть сам. Я не нарушаю принцип свободы воли, я помогаю с помощью «MAGICa» реализовать фантазии. Умираешь от рака в больничной постели, но не хочешь зацикливаться на боли — так помечтай, подключись к «MAGICy». И в его реальности будешь пересекать Атлантический океан на стометровой яхте Абрамовича.

— Обман во благо.

Мухачов располагающе засмеялся. Так смеются над ребенком, который, с одной стороны, сказал милую глупость, а с другой — которого очень-очень любят, поэтому прощают глупости и даже стараются находить в них признаки пробуждающегося острого ума.

— Я что-то не так сказал? Я не разбираюсь… Это довольно новая сфера жизни и…

— Совсем не новая! По моему опыту — виртуальным технологиям несколько тысяч лет. — Мухачов сделал паузу, чтобы я осознал сенсационность его наблюдений - Виртуальная реальность, например, подробно описывается в Новом Завете. И дьявол, и Иисус пользовались виртуальными образами в своих целях. — Он снова сделал паузу. — Я не надоел вам? Может, у вас другие интересы?

— Нет, нет, говорите, пожалуйста, все это необычайно важно!

Стать преданным слушателем за пятьдесят тысяч долларов не так уж и трудно.

— Да, так вот… На чем мы остановились?

— Э-э-э…

— Ах да, про Новый Завет… Помните про искушение в пустыне?

— Смутно.

— Так вот, там дьявол повел Иисуса искушать в пустыню. И нагородил спецэффектов! Предлагал выдать камни за хлеб. Потом поднапрягся и все царства мира показал зараз. Представьте, какое тонкое техническое решение: поломал перспективу, загнул ее в другую сторону и на сумасшедшей скорости прожег пространство, сохранив при этом высокое разрешение по видео. Далее простенький эффект, но со вкусом… Выдернуть из пустыни и поставить на крышу храма. Тут надо не только визуальные ощущения дать, как в предыдущих случаях, но и под ногами создать плотность — крыло храма. В целом качественная и фактурная работа. Иисус не хочет отставать, вступает в творческую конкуренцию и воплощает экстравагантную задумку… Он дает несколько батонов хлеба и пару рыбок куче народа, но с помощью виртуалки им подается непреодолимой силы сигнал — еды много. А поскольку Иисус умеет оказывать на толпу потрясающее энергетическое воздействие, то им кажется, что они сыты. Вернее, что еда им не нужна. А на самом деле у них в желудке пустота — даже глисты вымерли. Я вам точно не надоел?

— Нет, я молчу от удивления…

— Знаете, у меня это не просто бизнес — жизнь. Философия жизни! Так… да… про Новый Завет — еще, вот вам, пожалуйста, пример оттуда. Апостол Иоанн написал свой Апокалипсис тоже под влиянием виртуальной реальности… Виртушки… У вас андердоги, у меня вир-тушка — свой сленг.

Я решил по возможности встревать в его словесный поток, чтобы не казаться невежливым:

— То есть что, вы хотите сказать, у них такие же механизмы… э-э-э… приборы, короче…

— Нет, нет, я говорю не о способе создания виртуальной реальности, а о принципах ее построения. Воздействие на височные доли, которые отвечают за представления и образы, за фантазии. В то время виртуальная реальность генерировалась сознанием одного человека, а потом через руки, возложенные на голову нового получателя информации, передавалась дальше.

— Как это?

— Ну смотрите, предположим, апостол Иоанн погружается в размышления, закрывает глаза, молится. Постепенно входит в транс и начинает видеть будущее. Или, как ему кажется, видит. Или кажется, что будущее. Странные и страшные образы. Он кладет руки на голову кому-то из учеников, и тот тоже видит — чуть хуже, может, не так ярко, со сбоями, с некоторой трансформацией картинки, но видит. Потом ученик записывает увиденное, и получается столько несообразностей.

— А что, апостол Иоанн сам не может записать, что увидел?

— Не может, — словно обрадовался Мухачов. — Не может — он совсем неграмотный! Рыбак же! В те времена мало кто умел писать. И потом… сам запишешь — мало кто поверит. А тут видел еще один человек. Или даже несколько — по цепочке друг другу на голову клали руки, и до всех доходило. Что-то вроде уоки-токи. И когда апостол Иоанн заканчивал созерцать, все потом обменивались впечатлениями, уточняли их и записывали. Вот и получился Апокалипсис — абсолютная вир-тушка. Сейчас ее бы сделали с помощью компьютера — фильм формата 3D. А тогда одной внутренней силой. Люди имели потрясающую энергетику. Сейчас все делает техника, поэтому такие навыки атрофировались.

— Жалко…

— Зато теперь есть мои технологии, и в ближайшие десять лет мир кардинальным образом изменится.

— Здорово!

— Ну не мир, так Европа.

— Здорово. — Я тупо стоял на своих восклицательных банальностях. — Здорово…

— Если не боитесь, то могу показать некоторые возможности «MAGICa».

Мухачов выразил заинтересованность в моей персоне. Неприкрытую! Я объяснил ее тщеславным желанием изобретателя похвастаться своим творением перед первым встречным. Он даже отвлекся от дороги и проследил за моей реакцией. Я кивнул. Остаток дороги до его дачи мы провели в тишине. То есть нет — не в тишине. Тишина в том смысле, что мы не разговаривали. Играла музыка. Жесткач какой-то.

Фрагмент 16. Подопытный шпилер.

Дом у Мухачова знатный. Индивидуальный проект. Как будто гигантский кубик катится по земле и вдруг в промежуточной фазе, еще до полной остановки, стопорнулся. Остановился углом и врос в землю. И комнаты получились внутри со слегка заваленными стенами и потолками. И двери неправильной формы. И каждая комната из разных эпох. Была даже первобытная пещера для складских нужд.

Как раз в пещере Мухачов небрежным движением открыл скрытый среди наскальных рисунков сейф и извлек полтинник.

— До Рождества.

— А Клипа говорил, вы даете на год.

— Да, обычно на год, но сейчас у меня такая ситуация, что срок чуть меньше. Вас это не устраивает? — Юрок задержал котлету в воздухе.

— Нет, нормально. Я постараюсь отдать осенью.

— Не надо. Мне необходимы эти деньги именно в Рождество. Не раньше. Вы никуда не уезжаете на Рождество?

— Никуда. Я не езжу отдыхать.

И мы продолжили осмотр. Я даже не оставил расписку. Он сказал, потом. На верхнем этаже в комнате с самым низким потолком, который в дальнем углу доходил мне до темечка, располагался «MAGIC».

Сначала я думал, что Мухачов издевается. Ну действительно, какой он ученый? Типичный мажор. Даже на продвинутого в компах не тянул. Все походило скорее на розыгрыш, чем на деловую встречу. Если бы Мухачов показал мне в углу скрытую камеру, я бы в нее улыбнулся — без удивления и с чувством собственного достоинства. Но вместо скрытой камеры он жестом направил меня наверх, под потолок, где висел гамак. Обычный гамак с тонкими металлическими нитями (судя по блеску), пропущенными внутри канатиков. Мухачов подал мне черную рэпперскую шапочку со звездой во лбу и двумя маленькими вязаными то ли рожками, то ли усиками, то ли антенками по бокам. Они оказались толстыми, твердыми на ощупь и в то же время гибкими. Изнутри шапочка была нашпигована всяческими проводками, которые создавали жесткий каркас.

Юрок надраил мне виски липкой дрянью зеленого цвета. Я напялил шапку и полез по подставленной Юрком лестнице. На последней ступеньке стало тревожно. Вместо скрытой камеры в углу померещилась камера морозильная, как в каком-нибудь морге. И там мое тело без нескольких, вырезанных для операций, органов. Лежит там мое бедное тельце и сиротливо дожидается родных и близких. Которых нет и быть не может.

Но дрейфить неудобно. К тому же Мухачов оптимистически улыбался сквозь клеточки гамака. И я перевалился на подвесное ложе. Юрок выключил свет, и тут я понял, что не заметил главной особенности комнаты — отсутствовали окна. Поэтому темнота оказалась вездесущей, а звукоизоляция отменной. Тишину нарушил голос Мухачова, предлагавшего на выбор темы для построения виртуальной реальности. Женщины, машины, путешествия, насилие… В последнюю очередь, словно издеваясь, назвал футбол. Я сделал паузу, чтобы не выглядеть конченым фанатом, и назвал футбол. Вроде как в шутку.

И он вышел из комнаты. Не скажу, что эта минута была самой приятной в моей не самой приятной жизни. Однородный шум стадиона, каким он воспринимается по телевизору, стал распадаться на отдельные составляющие — видимо, Мухачов поставил множество динамиков и основательно поработал над саунд-треками.

Я приготовился смотреть выдвижные плазмы на потолке, но вместо этого ноги коснулись тренажерной дорожки, и я потихоньку пошел. Все быстрее и быстрее. Побежал. Споткнулся и чуть не упал. Вместе со вспышкой, ударившей по глазам, я почувствовал, что нахожусь в неустойчивом положении, а когда исчез сполох света, то прямо мне под ноги выкатился мяч. Я еще не успел толком обрести равновесие, как нужно было бить. И я смазал с правой в открытый угол. С горя закрылся руками. А стадион радостно загалдел. Здоровенный стадион! Везде надписи на родном португальском. Разглядел, когда пошли на перерыв. Даже расстроиться не успел, что промазал, — раздался свисток.

Фрагмент 17. Святые просыпаются после перерыва.

В раздевалке было паршиво. Мы горели 0:1. И тут еще я лажанулся в конце! Опять вой поднимется, что мне ничего не нужно, и на все наплевать, и я хочу уехать в Бразилию. Да, хочу! И что тут странного? Еще бы в Антарктиду засунули и там бы ждали от меня веселой игры!

Даже не заметил, как усатый подошел. Он себя на удивление спокойно вел. Ко мне подкатил с переводчиком и заговорил по-русски:

— Значить, не переживай. У тебя, так сказать, обязательно будет еще момент. Ты просто готовься к нему. Значить, успокойся. Просто посиди, Вагнер. Они весь тайм, так сказать, значить, бегали, сейчас подсядут немножко — тут ты их, значить, и подловишь. Ты все это умеешь. Все получится. Старайся забегать им за спину. Видишь, они тебя в конце тайма потеряли. Только сам не стой спиной к воротам. Беги им за спину в свободную зону, а Карвалью или Олич сыграют на тебя — только откройся.

Дальше усатый что-то про тактику говорил, пальцами изображал игроков, фишки на доске двигал, глаза выпучивал, но я уже не слушал — главное, что он не кричал. Я вообще не понимаю, чего так напрягаться — он обычно прыгает, руками машет… Подумаешь, горим. Даже если проиграем, чего уж так переживать?

Усатый закончил установку и погнал всех на поле, хотя еще пару минут можно было отдыхать в раздевалке. Но все подбадривали друг друга и рвались в бой, поэтому сидеть и ждать никто не хотел. И так я оказался последним. А я последним быть не хочу! Пусть Даниэль будет последним. Потому что это он налажал, когда нам забивали. Я не помню, как нам забивали, хоть убей, но усатый ему намекнул, что нельзя так расслабляться. Нужно бороться. Вот пусть и борется, исправляется, а пока пусть выходит из туннеля последним. Он и не возражал, когда я сделал рывок на опережение. Святой Николай, нам помогай!

Пока португальцы не выходили, я решил поделать растяжки. Было как-то неуютно. Нам посвистывали. Мы одни на поле. Поскорее бы второй тайм. Надо как-то взбодриться, а то на душе совсем пусто…

Вот и эти появились. И давай нас опять возюкать. Близнец мне дал передачу, но я даже понять не успел, куда мяч отскочил. Прибежал к своей штрафной на подачу углового, а там меня десятка «Спортинга» отыграла. Добежал до чужих ворот, а там Жирков сделал слепой прострел. Куда? Постригся и вот теперь ерундой занимается. Это только русские могут перед финалом постричься. Снова мне пас в середине поля, и опять я ватный. Просто не пойму — что происходит?.. Проклятие, ну все наперекосяк! Даже мяч принять не получается. Сейчас усатый точно заменит. Вот погано! Но, может, тогда в «Коринтианс» отпустят? Раз я хило выступил, в наказание продадут… А мяч совсем не держится. Он летит ко мне, и я сразу — деревянный… О Мадонна, за что такое наказание?

И вот еще моментик! Югослав хорошо забросил. И вроде бы я подстроился нормально — полуножницами, с левой. Чуть бы ниже и правее — и все: Рикардо не берет. Ладно, ничего: кому все до лампады, станцует клево самбу!

Из трех моментов хоть один я должен использовать. Два запорол — сейчас будет третий. Главное, не париться и… оп-ля! Штрафной? Ну свисти, ты, судила английская! Что?! Нет!! Я так упал, что мне бы и на Страшном суде апостол Петр поверил, а этот… Не-е-е-а, полнейший нефарт… Ха! Смотри-ка. А ведь англичанин этот… Грэм Полл прикидывался принципиальным. До Чиди вообще никто не дотрагивался. Меня пихали — и он молчит, а тут на ровном месте насвистел фол. Я его все-таки продавил — ему стыдно стало, вот штрафной и назначил… Точка, конечно, похуже, но это хоть что-то. Давай, Даниэль, как ты умеешь.

Мяч полетел куда-то за голову. Я прыгнул, но не достал, а когда приземлился, все уже бежали к близнецам. Близнецы заби-и-и-и-ли! Близнец-шестерка, кажется. А-а-а, все равно. Близнец он и есть близнец! Пусть их мама различает, а мне главное, что 1:1.

Ничего, поиграем еще. «Спортингу» теперь совсем туго. То делали, что хотели, и думали, победа по-любому в кармане, а сейчас все с самого начала. А сил у них уже поменьше. Так мы, пожалуй, и до пеналей дотянем. А я вот, наверное, не дотяну. Вот досада, святая Урсула, молись за меня, усатый готовит замену, и тут я как раз упустил мяч за боковую. Господи Ииcyce! Еще и рядом со скамейкой. И усатый наверняка видел в подробностях. И никто ведь не мешал. Хотел эффектно, с вертушкой обработать — и вперед. А если бы без фокусов все сделал, то спокойно бы навесил куда-нибудь к штрафной — и боритесь, ребята, на здоровье… Можно было и без фокусов. Но если бы я все без фокусов делал, то меня бы девушки не любили. Им и в постели, и на поле фокусы подавай. Девушки… Святой Луиджи, прости мне эти маленькие слабости!

И вообще… Святые! Ну давайте, как-нибудь вмешивайтесь в происходящее! А то как зрители в кино. Только созерцаете… Святой Георгий, покажи свое предпочтение: кто для тебя свои в доску парни. Определись наконец! Хватит танцевать самбу на небесах, пора на грешную землю спуститься.

И тут Даниэль оформил Юре шикарный пас — Санта Мадонна! И Юра красиво сунул Рикардо под задницу. Я даже споткнулся от неожиданности и от восторга — ноги перестали нести. 2:1. Вот что значит требовательная молитва! С ними, со святыми, всегда так — их нужно теребить, тормошить. Иначе они совсем закопаются в собственном величии и помогать не будут. Они, как и я, любители побездельничать. Им иногда хочется отстраниться от происходящего, сбросить дела на ангелов и просто получать удовольствие от просмотра жизни людей. Без вмешательства в их судьбы и игры.

Ну вот, серб меняет Ивицу. Ивицу, а не меня. Пронесло! И я тут же сербу шикарный пас выдаю — мулатка-конфетка, а не пас. Хочешь бей издалека, хочешь смещайся в центр… Забивай же! Если он еще раз запорет такой момент, то я предупреждаю — мы профукаем Кубок. И святой Георгий не поможет. Потому что святой Георгий не станет помогать тупым неудачникам. Ну вот, пожалуйста, ангелы-хранители, полюбуйтесь — он снова не попал в створ ворот. Мы сейчас точно получим… Точно получим. Ой, штанга! Святой Себастьян, какие же они мазилы!.. Похуже нас с Красичем.

Зато малой точно кидает из ворот — и далеко-далеко кидает. Прямо на ход Даниэлю. Передо мной никого. Даниэль, давай! В центр. Давай же! Неужели этот клоун перехватит? Ха! Он проезжает мимо на своей никчемной португальской заднице. Он оставляет мне пустые ворота. Такие же пустые, как его голова. 3:1. Кубок наш!

Красно-синий!

Самый сильный.

Хей-хей!

Э-э-о, Даниэль!

Три голевые передачи! Три — в финале! Ты гений, Даниэль! Ты хочешь четвертую? Извини, я старательно открывался. Но не получилось. Абсолютно все не может проходить даже у таких великих, как мы с тобой! И так достаточно! 3:1!!

Я мало что понимал. Я не хотел ничего понимать. Глупо что-то понимать, когда ты выиграл Кубок УЕФА. Надо просто кричать и от счастья не слышать собственный голос! Кричать — и сбегутся все девушки мира. Девушкам нравятся счастливые. Святая Маргарита, закройся платком и не смотри на меня осуждающе…

Лучше улыбнись мне, как этот дядька, возглавляющий УЕФА. Ему симпатичны счастливые, поэтому он мне и улыбается. И еще потому, что я первый на подиуме для чемпионов. Я первый получаю медаль! Остальные — за мной! Я забил последний мяч. Поэтому я должен быть первым на подиуме! Все по-честному. Кто возражает? Никто не возражает. Вот я и первый. И я первый поцелую медаль. И она такая же вкусная, как губы застенчивой девушки.

Я прыгал по подиуму, хватался за Кубок, скакал по полю, выпил пива вместе с Даниэлем, потому что ему дали много-много пива, потому что признали лучшим. И он всех угощал. А потом мы еще какую-то веселую песню кричали в раздевалке вместе с новым русским футбольным боссом — он смешной такой, на мышонка похож.

А меня вертело от радости — я облился с головы до ног пивом, потом выскочил в узкий проход, что шел от раздевалки, и там налетел на Киа Журабиа. Он хлопнул меня по плечу, поцеловал, и мне стало грустно. Пропал весь кайф. Мне так хочется к нему в «Коринтианс». И вот тут своим присутствием он напомнил мне, что я не могу быть абсолютно счастливым в чужой холодной стране. Даже с Кубком УЕФА.

И еще босс ЦСКА рядом. Словно для того, чтобы мы не могли ни о чем с Киа договариваться. Чтобы все было под его контролем. И вдруг Киа, подмигивая, протягивает мне бумаги. И глядя на них, я понимаю, что это то, о чем я боюсь мечтать… «Мы только что составили это с господином Мухачовым», — зловеще улыбнулся Гинер. «Это контракт — до осени получаешь бонус — миллион», — подбодрил возникший на месте Журабиа Юрок.

Я изящно вывел свою аристократическую фамилию — Тертулин. И как только я дернул обрамляющий вензель вокруг автографа, меня тряхануло по вискам.

Фрагмент 18. Возвращение на шпилевую землю.

Совершенно реальный Мухачов, а не тот, что прикидывался хозяином «Коринтианса», — так вот, настоящий Мухачов включил свет (чуть глаза не прожег) и подставил лестницу.

— Я тут бросил пакет с салфетками. Сотри гель. И вышел…

Тумана в голове никакого. Абсолютная ясность и четкость! Не было ощущения, что все приснилось, потому что я не спал, был с открытыми глазами — свет сразу ударил по ним. За один и пять — я их не закрывал, пока играл в финале Кубка УЕФА. Прислушался к своим ощущениям. Прислушался и услышал, что меня зовет Мухачов. Нетерпеливо и громко. Я двинул на первый этаж.

Юрок раскачивался в кресле-качалке и читал огромную книжку, в которой было не меньше полутора тысяч страниц. Он оторвал глаза и с удивлением, даже с вызовом сказал, что за воротами меня давно ждет такси. И снова уткнулся в книгу.

— А расписка?

— Да вы же мне дали.

И даже не протянул руку, не проводил до двери. Я не стал заморачиваться по поводу странной перемены в поведении Юрка. Главное — пакет у меня. Еще раз заглянул в него, чтобы убедиться, что Мухачов не подсунул куклу, пока я штормил на «Жозе Алваладе».

Теперь начинается новая жизнь. Жизнь победителя! Я сел в такси, как в самолет… Личный самолет. Ковер-самолет. И подо мной полетели покоренные города и империи.

Фрагмент 19.

С паршивого комментария

хоть долларов сто.

В «Вертеп» на финал не пошел. Чтобы не сорваться и не наделать левых ставок. Я раскидал деньги через знакомых по разным конторам, и когда Вагнер не забил, тут же всем заслал sms с просьбой поставить в перерыве на победу ЦСКА в основное время. Сам рванул в «Вертеп» и засадил штукарь. За десять. Приличный коэф выкатили. Волнения — никакого. Хотя в общей сложности на кону двадцатка. Уже из пачки Мухачова.

Я не остался в «Вертепе», хотя, кажется, Ванечка и Клипа обиделись. Они сооружали какой-то дикий «экспресс» еще в понедельник. Я отказался. И они чуть ли не Пряникова запустили в дело. Вот тут уж повод обижаться мне. Впрочем, ладно… Запустили и запустили.

Дома я почти не радовался. Ничего неожиданного. Думбадзе орал, как женщины в сериалах. Чтобы поинтереснее стало смотреть, я позвонил Клипе и предложил сотку на оставшиеся тридцать минут, что Думбадзе выдаст больше трех благодарностей. Клипа принял.

Думбадзе — безнадежный. Он еще тридцать лет будет комментировать и все равно не запомнит фамилии игроков, не научится разбираться в игре. Когда он ведет репортаж, «Вертеп» бесится. Но я нашел, как примирить его со шпилевым народом. Думбадзе боится иметь собственное мнение, поэтому для него важно опереться на абстрактные авторитеты.

Он не скажет, что сборная России х…и пинала. Вдруг из Кремля позвонят его начальству. Думбадзе вместо этого скажет: по мнению экспертов, сборная выступила неудачно. И вроде бы он сам ни при чем. Страус грузинский! Поэтому в репортажах Думбадзе стаями появляются мифические эксперты, аналитики, обозреватели, наблюдатели и специалисты.

Я открыл эту особенность и начал предлагать всем ставки. Например, больше четырех с половиной экспертов-аналитиков-обозревателей-наблюдателей за матч. Три раза выиграл. Пришлось повышать «тотал». Потом решили играть парами. Я беру экспертов и наблюдателей, а, скажем, Клипа — аналитиков и обозревателей. И чьих будет больше… Вот здесь действительно непредсказуемо. По неуловимому душевному расположению Думбадзе бросается за прикрытием то к одним, то к другим. Вдруг наблюдатели оказываются у него в немилости на целый месяц. Потом амнистия, и уже аналитики теряют его расположение. Но ведь без них тоже долго не протянешь! Глядишь, и они снова влияют на умы сограждан.

Вот я и просчитал… ЦСКА побеждает. Вся страна смотрит. Значит, у Думбадзе отличный шанс к нужным высокопоставленным людям подлизаться. Клипа в охваченном азартом «Вертепе» этого скумекать не мог. Поэтому наивно принял ставку.

Думбадзе наверняка летел с ЦСКА в чартере — вот готовая благодарность ближе к концу репортажа. После окончания игры поблагодарит руководство, тренерский штаб и игроков ЦСКА за праздник, который они подарили людям. Это два. Третья — благодарность Мутко. Не знаю за что. Но Думбадзе обязательно придумает. Надо же как-то нового хозяина РФС пиарить. А четвертая благодарность… Ну, должен же быть какой-то риск!..

Думбадзе долго тянул и вывалил все уже после третьего гола. В результате я эффектно «доехал». Четвертая благодарность была настолько очевидной, что я расстроился из-за своей недогадливости. Напоследок Думбадзе поблагодарил свой же канал и начальников за организацию трансляции. Благодарность зрителям за внимание и за то, что смотрели матч, не считается.

Сотка, поднятая на Думбадзе, была по-настоящему шпилевой и здорово растрясла настроение. Мухачов своим полтинником и «MAGICom» вернул меня к жизни. К нормальной профессиональной тотализаторной жизни. Клипа орал что-то в трубку про то, что у них доехал «экспресс» из пяти позиций. Предлагал спрыснуть это дело. Но я знал, что должен быть в другом месте.

Фрагмент 20. Доезд до Пушки.

Мой «купер» мчался по ночной Москве и вместе с другими посвященными энергично перебибикивался. Пусть все просыпаются! Я не мог тускло провести вечер в «Вертепе» — мне нужны люди! Много людей!! Пусть и незнакомых, но радостных и счастливых. Кажется, я переломил бездарное течение своей жизни и сейчас начнутся победы. Я включил музыку и орал в открытое окно.

Менты тоже радовались и посмеивались. Поэтому без штрафов и остановок докатил до МХАТа. Бросил машину у входа в «Джонку». К Пушке съезжались. Все-все. Сразу купил пива. Себе и каким-то парням.

Студентам. У студентов никогда нет денег. Студенты вроде невезучих шпилеров. Ха-ха. Меня сносило куда-то вместе со всеми. Пушкину повязали конский шарфик. Предприимчивые девушки вывели лошадей, чтобы подзаработать, — народ ведь хочет покататься в такую ночь…

Я катался. Меня целовали девушки. У меня был шарф. У меня были деньги. В карманах немного, но в общем и целом они имелись. Теперь имелись. Теперь все будет по-другому. Я постоянно повторял эту фразу. И все соглашались. У всех все будет по-другому. Всем хорошо. Мухачов — гений! Это он все придумал. Главное — не снимать шапочку, нашпигованную проводками. И тогда все останется на своих местах… Пушкин, шарфик, кони, студенты, пиво, запруженная Тверская и девушка в очках, стирающая кровь с моей губы платочком, на котором изображен утенок с добрыми-добрыми глазами.

Девушка — отличница, учится на юрфаке. Она коснулась меня. Подзарядила чем-то хорошим, и теперь все будет прекрасно после ее прикосновения. Точно-точно.

Фрагмент 21. Пустота с журавликом.

Проснулся в ванне. Холодной и неудобной. И откуда-то капало. Покоя не было. Вместо покоя было пусто. И больно. Лицо болело. Я вышел из сортира и оказался в прихожей. А из прихожей в большую комнату. Огромная комната. Без обоев, с рисунками на стенах. Что-то абстрактное и жизнерадостное. Нарисовано большими мазками. Просто цветные пятна. Не шедевр, но с хорошим настроением. Настроение — главное.

Картонный журавлик свисал на толстой красной нитке с потолка. За что цеплялся — непонятно. И тоже раскрашенный. Журавлик парил в тумане и нехотя разворачивался через левое крыло. Это потому, что я зашел в комнату и по ней двинулся воздушный поток — вот журавлика и закрутило. Лучик солнца совсем чуть-чуть бил через крышу дома напротив и окончательно рассеивался, сталкиваясь с журавликом.

Кажется, утро. Потому что все еще спят. Всех — много. Человек пятнадцать. Вперемешку свалились. Или свалены. Кто-то уже, наверное, того… Мало дышит. Дым вроде светового фильтра. Как на дискотеке. Здесь вчера веселились. И сегодня тоже. Им все время весело. Я наклонился и перевернул пару тел. Заглянул в лица тем, кто валялся на спине. Не узнал. Все чужие. Постоял немного. Хотел покричать: «Кубок наш!» Но потом решил не будить. Хотя они бы и не проснулись. Тогда еще глупее — чего орать, если все равно никто не услышит?

Просто вышел из квартиры. Спустился по лестнице и оказался в переулке. Справа в арке суетилось уличное движение, и я пошел туда. И выбрался на Тверскую. То есть я спал в Грохольском, рядом с Пушкой. И рядом с машиной. Я купил жвачку и билет в театр. На «Ревизора». Жвачку в двойном экземпляре засунул в рот, а билет выкинул в окно. Опустил сиденье до упора и еще поспал. Недолго. Проснулся, открыл дверь и блеванул. Снова пошла кровь из разбитой губы.

И новый день не принес мне счастья…

Фрагмент 22. Чтиво без налива.

Клипа купил книжку. Невозможно дурацкую. Раньше в аэропортах только газеты продавали, а сейчас и книжки, и альбомы, и путеводители. Культурная революция в помойке, блин! «Истинная Россия». Борзовато названо! И фамилия с выеб…м — Фоминго. Вроде как Фомин, но Фомин не простой — в валенках и тельнике, а Фомин из-за границы. Иван Фоминго. За один и семь — псевдоним.

Клипа из-за него ни грамма в самолете не выпил, хотя в duty free купил два флакона вискаря. Да что там вискарь… На стюардесс не реагировал!

Он напрочь забыл и про то, что я ему должен. Задолбал в такси, чтобы я немедленно отдал ему проспоренный штукарь, а я сказал, что сниму с карточки в аэропорту и отдам девятьсот. Я на Думбадзе сотку выиграл. Когда в пятницу обмывал свою победу в Кубке УЕФА, то начал базарить из-за Вагнера… Из-за отъезда негрилы в «Коринтианс». Сказал, что с одним Оличем «конюшня» не потянет, зря Кирю в «Москву» отдавали и все такое.

Клипа спьяну заартачился и сказал — ни фига, Гинер нипочем Вагнера не отпустит, потому что Вагнер сильный, чертила. А я захотел Клипу проучить и предложил замазать на тысячу долларов, что об отъезде Вагнера объявят через пять дней. Максимум пять! Новый контракт подписан, и он не станет здесь сидеть. Я-то ведь знал!

Замазали. Клипа потом еще долго ругал Вагнера и выдал целый список одинаров, которые тот ему запорол.

— «Зениту» прошлой осенью на девяносто четвертой минуте никому на фиг не нужный третий мяч забил и погубил мне роскошный «низ» за два двадцать пять. С «Осером» в Москве опять ставил «низ». По холодной погодке-то. Пусть всего за рупь и шесть ставил, но такой «дармовой» ставка смотрелась, что не поставить невозможно было. «Конюшня» как раз тогда жутко прошлась по «низам» в УЕФА. А эта ох…ая рожа в конце забивает. Ведешь 2:0 — нормальный счет для первой игры. Ну засуши игру, в оборонке посиди, зачем лезть-то? Нет, сука, все испортил. А с «Челсями» в Москве я ставил на ничью за треху, так он пеналь не забил. Было бы 1:1. «Челси» бы и не дернулись во втором тайме. Идеальный «доезд». «Кони» тут же убили бы игру, как приличные люди. Ты понимаешь? Вот сучонок бразильский! Он мне все ставки засирает. Все! Чертяка с косичками.

— Так чего ты сейчас на него спорил? Пусть катится в Бразилию.

— Пусть, — согласился Клипа.

— Ну хочешь, отменим ставку, — пожалел я Клипу.

— Ни фига, — упорствовал помутневший от пива и мороженого Клипа, — слово надо держать. Мое слово мужское.

— Но если спор не в кайф.

— Хочу!! — упрямился Клипа. — Хочу, потому что прав. Никуда он не уйдет. В Бразилию — не уйдет. В Европу — не уйдет. Я должен наконец что-то выиграть на Вагнере.

И ведь выиграл! Но я же сам за Вагнера подписывал контракт! Все было реально. И вот получается, «MAGIC», сука, наврал. У Юрка сбой в программе — остальное-то сбылось. Или, может, Гинер все купил? Передумал? Разорвал подписанный контракт?

Не знаю, что там стряслось, но в газетах ни слова про отъезд Вагнера. А если бы он подписал контракт, то об этом ко вторнику уже все бы настрочили. Мы специально и «Спорт-экспресс», и «Советский спорт» в такси прошерстили. Ни намека. А я на всякий случай еще и «Футбол-хоккей» в Шереметьеве купил. И там ничего. Вот Клипа и вцепился — отдавай бабки. Я хотел отдать, но Клипа купил книжку, уперся в нее и про долг забыл. Забыл — сам виноват. Зачитался, придурок… Еще и цитировал вслух.

Суть теории Фоминго в том, что Россия — страна, в которой никогда не было официальной власти, а были исключительно криминальные группировки. Крестные отцы — духовенство, святые — это смотрящие, князья — авторитеты, а дьяки — шестерки. Слабая видимая власть, конечно, существовала, но реально на процессы в стране не влияла. А впоследствии историю фальсифицировали. Теневых лидеров сделали официальными людьми, а тех, кто принимал иностранцев в Кремле и издавал законы, либо вообще забыли, либо принизили их значимость.

Так, например, страной в шестнадцатом веке управлял царь Федор Басманов. Но вор в законе Ивашка Грозный не только объединил столичные криминальные группировки, но также захотел подмять под себя регионалов. В результате, когда царь подписывал с Казанью мирное соглашение, Ивашка устроил поножовщину на банкете и порешил татарских паханов и братков.

Правда, некоторые авторитеты, наоборот, не желали оставаться с темной репутацией. Батый понял, что его погонялово звучит жестковато, поэтому убил мелкого вырождающегося аристократа Александра Невского, находившегося у новгородских авторитетов за ссученного. Убил и взял его имя. И вообще авторитетские кликухи вроде Всеволод Большое Гнездо и Иван Калита постепенно выходили из моды. Вместо этого принято было брать гордые никнеймы вроде Дмитрия Донского.

Большое внимание Фоминго уделил истории киллерства на Руси. Этот институт был уважаемым и востребованным. Первое упоминание о заказном убийстве находится в «Песне о вещем Олеге». Фоминго предположил, что не гробовая змея, а специальная мини-стрела с пуховой оправой, начиненная ядом, вывела из строя неугодного князя. Потом пострадали Борис и Глеб — молодые авторитеты, за которых проголосовала сходка. А еще она обязала Святополка Окаянного отдать Борису и Глебу общак. Но тот промотался и, не желая выглядеть падлой в глазах братвы, нанял киллеров, убил братьев, а потом сказал, что как раз перед этим рассчитался с ними. А убийство повесил на придорожную банду-отрицаловку.

Основой финансово-хозяйственной деятельности группировок был рэкет. Историки позже придумали более благовидное название для этого рода деятельности. Оброк звучит приятнее на слух. А десятина так вообще — благородно и возвышенно.

С династией Романовых, по мнению Фоминго, началось давление на подлинных хозяев жизни, власть потихоньку переходила к активизировавшимся аристократам. Это прозападное влияние. Петр Первый попытался примирить бандитский мир с миром официальным и стать полноценным императором — над всеми. Его сестра — хозяйка московской малины Сонька — держалась прежних порядков и вместе с большой вооруженной бригадой пыталась устроить переворот.

Ее ошибка в том, что жила прежними древнерусскими понятиями и поэтому назначила Петру стрелку, которую потом историки назвали стрелецким бунтом, запутавшись в терминологии. На стрелку молодой авторитет не собирался. Он накрыл врагов до нее — по хатам. Но порешив тех, кто звал его на стрелку, и захватив официальную власть, Петр понял, что в изоляции от Запада долго не протянешь, а по понятиям западные люди якшаться не станут.

Для того, чтобы разрушить прежние порядки, Петр создает мощнейшую питерскую криминальную группировку, собрав по стране всех отморозков и беспредельщиков. Попутно Петр вывозит в Европу через Менщикова общак и отмывает в местных банках. Прежде всего в голландских. Увлечение флотом — просто красивая ширма для осуществления финансовых махинаций в этом регионе. Попутно Петр борется со старыми воровскими понятиями и прикрывает многие монастырские малины, упраздняет должность главного крестного отца — патриарха.

С эпохи Петра исконная русская воровская жизнь потихоньку уходит в подполье. Она по-прежнему имеет влияние на общественную жизнь, но уже не контролирует ее. Да и сами авторитеты, воры в законе и простые шестерки все больше тяготеют к государственной службе. Их дети порывают с традициями блатной жизни, что создает духовный раскол в обществе. Этим и объясняет Фоминго русскую революцию. Из воровского мира ушли, а прежние понты остались. От отцов, дедов и прадедов. Так, оказывается, Ленин был дальним отпрыском крупного казанского вора в законе Ульяшки Лысого, которому пришлось в восемнадцатом веке бежать как беспределыцику из родного города от мести всего криминального сообщества.

А еще проводились генеалогические линии от суздальских и черниговских к подольским и таганским. Это значит, что в современных преступных группировках свирепствовали прямые потомки князей и их воинов. Короче, нагородил Фоминго такого, что лучше бы Клипа напился, подрался и уснул в багажном отсеке. А вместо этого он медленно шел по аэропорту Ататюрка, вперившись в книжонку, и даже не смог покурить. Достал сигарету одной рукой, не глядя, любимую зажигалку достал… И выронил. И даже не заметил. Я вытащил из-под урны это чудо дизайна, догнал Клипу, чтобы помочь ему прикурить, но он потерял сигарету и вообще забыл, что хотел сделать. Так увлекся чтением.

Я сунул зажигалку в карман, предварительно рассмотрев ее. Каждый раз, когда видишь ее, хочется внимательно изучать. Клипе сделали зажигалку по спецзаказу, и он гордился ею до невозможности. Всем показывал. Мужики завидовали.

Это была вытянувшаяся в сладострастном порыве голая девица из серебристого металла. Если ей нажать на лобок, то изо рта вырывалось пламя. Огромная струя. И вот это сокровище Клипа потерял из-за книжонки Фоминго.

Клипу посадили в такси на переднее сиденье, чтобы он мог зачитывать куски своей исторической прозы водителю, а нас не трогал. Цифры на счетчике замелькали, как палочки в руках барабанщика, — дикой дробью он отвлекает внимание от плутовства фокусника, с которым работает в паре. Клипу все это не занимало нимало, он неожиданно захлопнул Фоминго и весело сказал:

— Будем брать Куликово поле! Будем брать…

Мы даже не возражали: надо — возьмем. Какие проблемы? Взять Куликово поле? Да ерунда.

Тех же шапкозакидательских настроений на завтрашний вечер придерживались и болелы, обгонявшие нас с флагами и шарфиками. Когда подъехали к гостинице, счетчик настрекотал на сорок долларов. Высветились, конечно, турецкие деньги, но водила уверенно сказал, что это и есть сорок долларов. Тютелька в тютельку. Клипа дал пятьдесят. Водила убедил, что у него нет сдачи. На том и расстались.

Фрагмент 23. Накурил на приключения.

Клипа забронировал отель с мудреным названием — «P.Loti». Клипа сказал, что это похоже на «плати!». По части денег у Клипы фантазия работает.

Номера оказались достойными. У меня сингл, а на себя Клипа отчего-то пожадничал — утрамбовался в дабл вместе с Ванечкой. Видимо, чтобы было кого использовать в качестве слуги. Пока я знакомился со своим номером, Клипа снова полез в книгу, а Ванечка по заданию жены пошел на шопинг с длинным списком. Почти со свитком. Я в результате остался один на один со Стамбулом. Обменял двести долларов, чтобы чувствовать себя в компании с ним уверенно, и двинул вдоль трамвайных путей. Под вопли рыжих и конопатых англичан.

Они за своего приняли — за один и четыре. Потому что я в майке «Ливера». Я не болею за «Ливер» — просто ненавижу итальянцев. Все эти «Лацио», Ди Канио, Матерацци и прочие — один сплошной фашизм. Итальянцы — смазливые подонки. Вот в чем их фишка. Лупят друг друга по ногам, а потом целуются, как пидоры последние. А потом опять — по ногам. И так до бесконечности. И одни «низы». Бесчеловечные, душераздирающие «низы». А я «низы» не люблю. Это получается, что болеешь против игры. Чтобы не забивали. Для тех, кто ставит на «низы», лучше всего, чтобы матч начался и сразу закончился. А какое тут удовольствие? Да, кстати, об удовольствиях…

Запах чего-то запретного раззадорил ноздри, и я стал искать его источник. И нашел. У кладбища. Конечно, мусульманские покойники и их надгробные камни так благоухать не могли, поэтому я шмыгнул в арку, разделявшую кладбище на две равные части. На арке было многозначительно написано «Mistic Waterpipe Garden». А на плитах кладбища развлекались кошки.

Я разлегся на пестром пуфе, мне принесли кальян, и тут все стрессы и печали улетучились вместе с дымом в просмоленном потолке злачной хибары. Кажется, и восточные красавицы посетили меня в эти минуты умиротворения. С открытыми пупками в обрамлении блесток и с закрытыми лицами. Или ничего такого не было, а просто было хорошо? В конце концов, все это не так уж важно — было или не было…

Я расплатился и вышел. Сумерки не уменьшили столпотворение. Даже наоборот. Болелы занимали уличные кафе группировками, по национальному признаку, и между глотками пива переругивались через трамвайные пути. Турки снисходительно улыбались.

А я не улыбался — я решил уйти с большой улицы, чтобы меня не доставали итальяшки. Взял вправо после большой серой мечети, прошествовал под мостом и по неведомой душевной прихоти свернул направо — в узкий коридор. И тут люди закончились. До этого их было много. Даже слишком много. Сначала показалось удивительным, что они могут закончиться. Но так и случилось. Никого нет. Даже кошек. Не исключено, что люди совсем рядом — просто притаились… Но от этого еще тревожнее. Кто знает, что им в голову придет?

Басурмане, может, затаились в своих халупах с неизвестными целями, и чуть что — прыгнут на меня с саблями. С них станется — вон додумались же конюшню из церкви устроить. И при этом она вроде действующая — с крестами и с подземным сортиром при входе. Церковный сортир — это круто! Стоит посетить. Но церковную конюшню в первую очередь.

Фрагмент 24. Готический шпиль.

Церковь за аркой в стене напоминала елочную игрушку, и в ней действительно отдыхали лошади. Я спустился по ступенькам, открыл дверь и, несмотря на полумрак, сразу же углядел их при входе, в правом углу. Меня поразили не столько уздечки с дорогими камнями, сколько огромные полотняные уборы на головах лошадей, подвязанные на шеях изысканными шнурками.

В разных углах церкви горели свечки, но не перед иконами, а просто так. Несколько перебитых икон валялось на полу. Подсвечники тоже находились в нерабочем состоянии — ими, наверное, здесь все подряд крушили. Их тусклый свет больше пугал, чем помогал разглядеть смутные контуры предметов и людей.

Из алтаря доносились нечленораздельные выкрики — кажется, на итальянском. Шесть рыцарей сидели на ступеньках у входа — точнее, у пролома. Дверцы были снесены неким мощным антирелигиозным телом. Один из охранников двинулся ко мне, но главный сделал жест, чтобы он меня оставил. И я заглянул за иконостас, откуда доносились возгласы. Тут было значительно лучше с освещением. Если сравнивать с остальной частью церкви, то это следовало, не мелочась, назвать иллюминацией.

На большом столе в центре спала девушка. Ее голова свесилась вниз. Распущенные длинные волосы прикрывали лицо. Девушка не утруждалась приличиями и позволяла себе находиться в присутствии мужчин без одежды. Правда, благородные вельможи, возлежавшие рядом, вероятно, из чувства стыдливости накрыли ее священническими одеждами с крестами.

Сами вельможи — а глядя на их прикиды, не приходилось сомневаться, что знатные — расположились вокруг выломанного из стены камня, на котором мозаикой изображался какой-то святой с блюдцем нимба вокруг головы. Рядом виднелась дыра, и мне не составило труда предположить, что в нише за святым хранились богатства. Они лежали на полу блестящей кучей у ног почтенных игроков.

В странноватом воздухе церкви порхали знакомые, разгоняющие скуку флюиды. Шпилевые флюиды! Аристократы бросали кости на огромном камне — он выполнял функцию игрового стола. Я сразу понял, что эти из наших. Возлежали они на множестве красных подушек и попивали вино из золотых церковных сосудов.

Мне стало стыдно за мою ливерпульскую майку и белесые джинсы — выгонят сейчас из приличного общества, как бомжа. Но зато у меня на указательном пальце был перстень Цезаря, в который они вперились.

А еще меня спасла обувь. Мода, конечно, глупая, но иной раз просто необходимая штука. Благородная троица вместе со слугами уставилась на мои шузы. Загиб их носовой части вызвал смятение и шепоток.

Старец, у которого, как мне показалось, не двигались глаза, но зато каждая черточка лица жила напряженной обособленной жизнью, отчего возникало ощущение, что под кожей старцевой физиономии проходит битва микроорганизмов — с маневрами, фланговыми ловушками, предательствами и героизмом элитных воинов, — так вот, старец в пурпурных сапогах выслушал склонившегося к его уху халдея и поприветствовал меня:

— Здравствуй, чужеземец! Я дож Венеции Энрико Дандоло. А это Бонифаций Монферратский — король Салоник. — Он указал на задумчивого и грустного мужчину, кивнувшего патлатой головой.

— А вот Балдуин Фландрский — император Византийский. — Жест не потребовался, так как, кроме бочковидного увальня, аристократов в алтаре не наблюдалось.

— Мы хозяева Константинополя, — продолжал дож.

— Мы взяли его оружием и нашей доблестью, посрамив нечестивых схизматиков-греков. Нам покорилась почти вся Византия. А скоро и Иерусалим откроет святыни нашим рыцарям, принявшим знак креста.

— Не стоит торопиться в Иерусалим. Нам и тут хорошо, — хихикнул, сунув мордочку в кубок, Балдуин.

— Вот молодость… Все знает, всех уму-разуму учит, нас, стариков, ни во что не ставит. О мире горнем забывает.

— Вы бы, дож, вспомнили о горнем мире, когда требовали с нас долг в пятьдесят тысяч серебряных марок за переправу войск через море. Если бы вы нас сюда в погашение долга не привели, мы бы уже давно в Иерусалиме слезы покаянные пускали, — подал голос Бонифаций, превратившийся из печального рыцаря в рыцаря саркастического.

— Ничего, Гроб Господень за это время не заплесневел, — заржал Балдуин.

Дож вспомнил обо мне и вернулся к допросу с элементами знакомства:

— Сам, увы, почти ничего не вижу, чужеземец, но у меня есть внимательный слуга-докладчик. И ты, судя по его словам, мусульманин?

Тут я почувствовал серьезное затруднение. Мне всегда казалось, что принадлежность к религии — вопрос формальный. То есть я крещен, и что с того? Но те, с кем я хотел пошпилить, считали данный вопрос важным (за один и семь), а значит, если мой ответ их не устроит, то могут быть последствия (за один и два). И мне придется отвечать за свою веру, то есть за ее отсутствие. И поймут ли они вообще слово «атеист»? Провернув в голове всю эту сложную и противоречивую комбинацию, я решил уклониться от прямого ответа:

— Как счастлив я, что оказался в сей поздний час в столь изысканном обществе, которое своим проницательнейшим взором сумело узнать во мне пришельца из отдаленных земель. Уверяю, нас не разделяют границы верований и религий, а объединяет общее увлечение — азарт, игра в кости. Мы все рыцари одного братства!

Я гордился собой! Я верил собственным словам! Я видел в них высокий смысл и одухотворенность идеалами игровых сообществ. Я все это видел… Но дож-то слепец!! Он не видел всего этого! И продолжал дознание:

— Так как тебя все-таки зовут?

— Глеб Тертулин.

— Тертулин… Армянин? — укорил меня Балдуин. — Вы, схизматики, настолько надоели Господу, что у Него ваши беззакония рвоту вызывают, — не вдаваясь в тонкое богословие, сокрушался карапуз-император.

— Нет, не армянин, — извивался я на сковородке допроса. — Да кто сейчас разберет происхождение? Все нынче перемешались — любовь правит миром, как и заповедал Господь, — подытожил я.

— Эти слова открывают в тебе человека незнатного, — уязвил меня император Балдуин.

— Аристократ знает предков в худшем случае со времен Карла Великого. А вообще-то особы королевской крови ведут свою родословную от Иисуса Христа. — Тут Балдуин отчего-то смутился.

— Но одет он, как человек богатый, и посмотрите, какой у него перстень! — то ли вступился за меня дож Дандоло, то ли захотел окончательно уличить мою сомнительную натуру. — И обувь, и обтягивающая пурпурная накидка, выкрашенная, судя по описаниям моего слуги, соком моллюсков. Так кто же ты?

Я вобрал в свои чахлые, иссушенные автомобильными выхлопами легкие воздух… Воздух с ароматами ладана и… да-да, и кровью тоже почему-то пахло… Я собрался с силами, и тут пробудилось милое создание, спавшее на столе. И запело детским, прямо-таки пионерским голосочком: «Constantinopolitana, civita dui profana». Она откинула расшитое церковное тряпье и в совершенно нецензурном виде, то есть даже без трусов, подбежала к дожу и легла, как соскучившийся щеночек, под руку. Чтобы Дандоло гладил.

— Что это за славная песенка? «Град Константинополь, ты был нечестивым» — правильно перевожу? — Я снова попытался свернуть их внимание на другую тему.

— Она права, — заметил Дандоло. — Еще как права. Константинополь — чудовищный город. Когда-то давным-давно я должен был здесь отстаивать свою честь.

— Император Мануил ударил его жезлом меж бровей, и он с тех пор слегка подслеповат, — ехидно заметил разобиженный на весь мир Бонифаций. — Вот Дандоло и отомстил нынче грекам!

Дож сделал вид, что он не только слепой, но еще и глухой:

— …отстаивал честь. И отстоял! Но в результате почти ослеп. — Вращательные движения щек и бровей дожа как бы закручивали мое внимание к его глазам, чтобы я мог удостовериться в истинности его слов, но Дандоло из воспоминательной области быстро переметнулся в область реального:

— А ты, как я посмотрю, хорошо осведомлен в латыни — песенки разбираешь, — удивился дож. — Так какой язык твой родной?

Я не уверен, что в небесах есть Бог. Но в чем я убежден на сто процентов, так это в активной жизнедеятельности ангела-хранителя. Он выуживает меня из самых мерзостных ситуаций, тащит к чему-то хорошему, когда я потонул в дерьме и никакого выхода не предвидится. Ангел-хранитель энергично пихнул мою руку в карман и пнул под язык:

— Моим родным и любимым является язык музыки — вот послушайте. — И я извлек свой новенький мобильный.

Вот когда стало очевидно, что на полифонию и прочие музыкальные прибамбасы денег жалеть не стоит. Я поставил Вивальди и вызвал восторг. Восторг и полное доверие. Ни один император больше не интересовался моим происхождением. Они по очереди брали мобильник, и я учил их нажимать на клавиатуру и запускать разные мелодии.

На всякий случай, чтобы не рисковать, я решил утаить остальные возможности мобильного — в частности видеокамеру. В противном случае, наверное, мог бы напроситься на костер за колдовство. Дандоло — мужик крутой, и лучше под руку ему не попадаться.

А вот Балдуин посредственность. От посредственности же более всего следует ожидать подлости. Про Бонифация я еще никакого мнения не составил — значит, он может оказаться хуже остальных, вместе взятых. То, что он, по-видимому, на кого-то озлоблен, тревожный синдром. Поэтому лучше называть телефон музыкальной шкатулкой. Так понятнее.

— И ты говорил, что твоя страсть — игра? — Дож наконец оторвался от мобилы. — Ты готов поставить чудесную шкатулку на кон и присоединиться к нам?

— А что на кону?

— Смотри, эта куча золотых побрякушек, которые мы извлекли из стены, — моя, уже моя. Балдуин послал в город слуг за алмазами. А Бонифаций, потеряв все богатства, собирается сделать ставкой родину. Ведь обширные земли Византии — это теперь ваша новая родина?

— Глубокоуважаемый Энрико, — передернуло Бонифация. — Насмешка ваша получилась язвительной, как выстрел большой катапульты, но ведь хорошо себя чувствует не тот, кто во время боя много стрелял из катапульты, а тот, кому достался город после битвы.

— Ах, Бонифаций-Бонифаций, сколь приятно подносить ядра слов для выстрелов твоих изысканных шуток, — снова постебался Дандоло.

— Ну, от изысканных слов к делу, достойному настоящих рыцарей. — Я не мог удержаться в тесных рамках приличий, игральные кости уже заставляли постукивать мои собственные от нетерпения. — Объясните, пожалуйста, правила и конкретизируйте ставки. Поехали!

Фрагмент 25. Мощи навынос.

Все возлежавшие вокруг камня тоже устали от многословности и наверняка ощущали зуд. Знакомый зуд, проникающий в каждый закуток организма, тормошение которого чувствуешь и на кончике носа, и в мизинце ноги, и в жирке на ляжке, и в запылавшей от восторга мочке уха, и под ни-к-селу-ни-к-городу-говорящим языком. Короче, везде, где только течет кровь и где имеются нервные окончания, везде било в ликующие барабаны одно вселенски беспредельное слово — ИГРАТЬ, ИГРАТЬ, ИГРАТЬ!

— Мы играем тремя костяшками. — Дандоло прервал эту дробь. — Максимальная сумма дает победителя. В случае равенства очков двое продолжают бросать кости до победы. Упавшая с камня костяшка перебрасывается. Один раз!.Потом сгорает. Учти, Тертулян, мы нарочно играем на камне с мозаикой, чтобы отскок от неровной поверхности никак нельзя было рассчитать. Чтобы он был неожиданным. Жульничать не получится — предупреждаю на тот случай, если лукавый нашепчет тебе дурное. Советую не плутовать! Иначе позову стражников, и тебя казнят прямо у ворот храма. Ты, наверное, слышал про законы нашего святого братства — законы рыцарей креста? Они могут показаться суровыми, но мы не терпим лжи и обмана, как вы, схизматики. Для нас ложь — самое тяжкое преступление, которое искупается только смертью. Вот тут один местный святой отец божился, что не знает, где храмовые ценности…

— А когда мы его порезали, — напомнил о себе Балдуин, — порезали на кусочки, которые сам Господь на Страшном суде не соединит, вот тут-то и выяснилось, что знает. И знает до сантиметра, где они замурованы в алтаре. Но поздно — он ведь соврал. Да еще и побожился.

Теперь я понял, почему здесь пахло кровью.

— Ах, греки-греки, — сокрушался дож Дандоло, — как же они алчны и трусливы!

— Нация переписчиков и болтунов, — подсюсюкнул Балдуин. — Нация слабаков, которые волей Божьей подчинены нам.

— С ними ты сам становишься болтуном — бросай кости. — Прямодушному Бонифацию не терпелось, как и мне. — Делаем ставки!

— Ставлю золотую диадему. — Дож приподнял ее из блестящей груды.

— От меня магический алмаз Андроника Комнина в золотой оправе с двенадцатью изумрудами, — с небрежностью провозгласил Балдуин, но, поймав укоряющий взгляд Бонифация, тут же добавил: — А также амулет и перстень императора Константина Первого.

— О! Так это, оказывается, ты разрыл его могилу? — изумился Бонифаций.

Балдуин сделал вид, что не понимает, о чем идет речь.

— Ладно, — не стал докапываться желчный Бонифаций, — а кто же все-таки принесет драгоценности, не сам ли император Константин?

— Их везут сюда мои слуги! Тебе что, недостаточно слова рыцаря?! — вспылил Балдуин.

— А какими щедротами души удивишь ты? — обратился дож к Бонифацию.

— Я отдаю мощи и золотую раку святого Димитрия Солунского, — торжественно провозгласил Бонифаций. — Навынос!

— Воистину это королевская ставка! — От восторга черты лица Дандоло разлетелись в стороны и некоторое время там и оставались.

Я внутренне не согласился с дожем. Мне казалось, что мощи какого-то ископаемого религиозного туза не могут быть поставлены на одну доску с моей мобилой. К тому же они в другом городе. Даже золото с гроба не отдерешь!

— Я ставлю шкатулку, которая произвела столь волнующее впечатление на высокочтимое общество, которое…

— Бросай! — понудил Балдуина дож.

Я лег на церковное тряпье между Дандоло и Византийским императором, чтобы бросать последним. Покатились кости, и у Балдуина выпало 6, 1 и 5. Дольше других катилось и вызвало выдох разочарования, остановившись у края камня на самом носке святого.

Метнул снаряды Бонифаций. И выдал такое, что от досады ушел в угол алтаря и сокрушил чашей какую-то недобитую икону. 1, 4, 2. Святой Димитрий пакует чемоданы, чистит до блеска ризы и готовится к переезду в пышную столицу, где необходимо выглядеть не потертым провинциалом, а модным щеголем.

— Если бы мы играли в «Ludus clericalis», которую сочинил почтенный епископ Вибальд из Камбре, — дож сделал нравоучительную паузу перед броском, — если бы играли в эту славную и добродетельную разновидность игры, то тогда бы тебе, король Салоник, сказочно повезло. Ты выкинул то, что подняло бы тебя в глазах монахов на ангельские высоты. Ты выбросил по жребию Бога единицу, двойку и четверку, что означает целомудрие.

— Давай в том же духе, Бонифаций, и скоро проиграешь последнюю одежду — будешь целомудрием прикрывать свой срам. — У Балдуина даже слюна выплеснулась из уголка рта от восторга в связи с неудачей властителя Салоник.

Бонифаций не отвечал. Он завистливо пялился на кости, которые небрежно выкатил Дандоло. 6, 6, 5. Вот уродство! Мне, пожалуй, и бросать не стоит. Я, кажется, сказал это про себя, а дож ответил вслух:

— Бросай. Ты, кажется, малодушен, чужеземец?

— Я здраво оцениваю положение. Действительно — здраво. 6, 6, 1. Вот бл…во — одна

костяшка нефартовая! Дож положил мобильник рядом с собой на дорогую подушку.

— Это все святой Марк — покровитель Венеции. Мы как начали выламывать его из стены, я тотчас понял, что играть надо на нем. Тогда удача будет мне сопутствовать. Продолжим. Что ставит великий Король?

— Предлагаю десницу Иоанна Крестителя в золотом футляре и…

Бонифацию не дали договорить. Высокое общество охладело к благочестивым ставкам.

— Если собрать все десницы Иоанна Крестителя, валяющиеся в этом лживом городе, то получится, что он был сороконожкой, — подкрепил протест Балдуин. — Так что давай-ка что-нибудь поприличнее.

— В аду будешь гореть за неверие, — буркнул Бонифаций.

— Не пугай. Туда же попадешь за жадность. Хватит черепки да кости совать. Нет драгоценностей, так побольше земли отваливай, — требовал венецианец.

— Хорошо, ставлю владение всем храмом святого Димитрия Солунского с полным освобождением от пошлин и свободным правом на торговлю в нем реликвиями и прочим церковным хламом.

— Браво, Король! Ставка равноценна твоей военной доблести, — порадовался дож.

— От меня на кон алмазы из шкатулки императрицы Феодоры, — опустив глаза, шепотнул Балдуин.

— Протестую. Если на меня такое давление из-за того, что у меня нет под рукой золота и я вынужден отдавать свои земли и то, что построено на них, то почему же мы должны принимать в игру богатства, которых тут нет?

— Ты не веришь, что я отдам алмазы? Считаешь меня лгуном?

— Нет, предлагаю делать столь же щедрые ставки, что и я. Только и всего…

— Хорошо, ставлю не только алмазы, но и все остальные драгоценности из шкатулки императрицы. Их там без счета! Сами убедитесь. И совсем скоро.

— Что ж, раз мы так повышаем значимость каждого кона, то тогда я присовокупляю к уже известной диадеме корону патриарха Михаила Керулария. — Далее дож сотворил издевательскую паузу. — Мы продолжаем игру втроем? Или ты пожертвуешь своим роскошным перстнем, присовокупив к нему еще что-нибудь драгоценное?

— Попытаюсь вас соблазнить другой чудо-диковинкой. У меня есть часы «Омега». Как у Джеймса Бонда.

Я снял часы, передал их дожу и объяснил их возможности. Они произвели мощнейший эффект и безоговорочно попали в игру. От желания завладеть ими у братства крестоносцев, как мне казалось, тряслись руки и сбивалось дыхание. Они потеряли кураж и боялись ошибиться. А это в нашем деле самое страшное.

Я с ними сладил на отнюдь не безупречных 6, 3, 3. Через десять минут уже осваивал земли за Босфором. От дожа мне досталась небольшая кучка драгоценностей. Я заприметил в ней изящный перстенек с огромным изумрудом и тотчас напялил его на средний палец. Так с первой получки покупают какую-нибудь безделушку и надевают ее прямо в магазине, не имея сил скрывать ликование по поводу новых финансовых возможностей.

Через два часа Бонифаций начал готовиться к отплытию на историческую родину, потому что новой родины у него уже не было. Балдуин попробовал ставить сокровища храмовников, но Дандоло напомнил, что Иерусалим еще не завоеван. Сам Дандоло чем больше проигрывал, тем больше внимания уделял обнаженной барышне. Мы дошпиливали с дожем вдвоем. Его запас заканчивался.

Он сделал ставку. Потом обласкал пилотку своей дамы. Предчувствуя поражение и в этом туре, запихнул ей в промежность перстень из поставленной на кон горки — перстень таких размеров, что запросто налез бы на обе молитвенно сложенные руки печального херувима, парившего посреди свода.

Остальные сделали вид, что не заметили факт воровства, хотя за рукой дожа, конечно же, проследили со вниманием и на перстень смотрели, пока он не скрылся из виду. За два и девять — из ювелирного любопытства. Во всяком случае, я исключительно по этой причине. Хотя перстень был мой! Мой! А стал последним подарком дожа прелестной даме…

Фрагмент 26. Мощи на внос.

Победоносная кампания могла бы продолжаться до утра. Но не позднее… Потому что к утру все географические и ювелирные сокровища Византии, значительная часть земель Франции и Италии оказались бы в моих руках. Полностью! И не только сокровища. Думаю, удрученный и разбитый нефартом Бонифаций проиграл бы и титул.

Окончательную дискредитацию крестоносцев предотвратила банда шумных рыцарей, вломившаяся в церковь. Они тащили на плаще нечто тяжелое, смеялись, сквернословили и лязгали латами. Их главарь заглянул в пролом и причудливо поклонился.

— Это граф де Сен-Поль, — представил мне гостя дож, — светлая личность!

Светлая личность немедленно завалилась на бесхозные подушки, налила вина в помятую чашу и хвастливо сообщила об удачном грабеже:

— Давненько ничего приличного найти не удавалось. За месяц наши все подчистили, но у нас была верная наводка. Греки хоть и хитры, а мы тоже не мизинцем деланы. Представляете, в доме был лишний этаж. С улицы казалось, что три этажа, а на самом деле — четыре. И вот в этом скрытом этаже жил со всеми своими богатствами личный астролог, маг и чародей императора Исаака Ангела. И ни в какую не хотел отдавать добро. Жадничал! Душегубствовал! Представляете, сработали самострелы-арбалеты у двери. Потом этот ирод натравил здоровенных змей, они двоих наших укусили. Сам начал размахивать мечом. Короче, мы четверых потеряли. И его пришлось уложить. Вот подыхает теперь… Парни хотели повесить его на карнизе вниз головой, но я решил притащить к тебе — знаю, беседа с ним может доставить тебе удовольствие. Ты же любишь ученых. Внесите!

Его дружки, раскачав плащ, вбросили тело в нашу игровую залу. Кровь залила расшитую звездами тунику астролога, и не получалось разобрать, где же у него раны.

— Однако, если ты хотел, чтобы меня услаждали разговоры с этим достойным мужем, то мог бы оставить его живым, — возмутился дож.

— Извини, он первый начал — мои ребята не хотели его протыкать.

— А зачем тогда ты суешь мне эти мощи?

— Окати его водой, и он еще сможет рассказать что-нибудь забавное.

— Боюсь, забавляться у него не получится.

— Совесть моя чиста — сделал, что мог. Думал тебя поразвлечь, а ты на меня аспидом кусачим смотришь. Прощай, неблагодарный Дандоло, покойной тебе ночи!

— Э! Э-э-э! Я пошутил. Постой! Эй, де Сен-Поль. Дай взаймы три сотни серебряных марок. В воскресенье на мессе отдам. Стой! Правду говорю — ты мое слово знаешь…

Но светлая личность уже покинула церковь со своей бандой. Дандоло пострадал от собственной заносчивости. Дож в печали стянул морщины к носу.

Вода привела мудреца в более презентабельное состояние — он затрепыхался, закряхтел и приподнялся на локте.

— Здравствуй, философ!

— Вы кто? — одними губами спросил умирающий.

— Я Дандоло — дож Венеции. Это король Салоник Бонифаций и император Византиии Балдуин.

— Это все из-за вас… Вы погубили мой любимый город.

— Полно жаловаться — лучше изъясни-ка нам будущее.

— Тебе, старик, могу пообещать одно. — Умирающий напрягся и выплюнул вместе с кровью: — Сколько бы ты ни пытался сделать Святую Софию своей спальней, а все равно твои кости будут валяться в грязи.

— Ты отвечаешь неучтиво.

— Зато правдиво. Твой постыдный прах не обретет покоя.

— Могу напророчить, что будет с твоим. У этого игрального дома с иконами, по недоразумению именовавшегося церковью, мы оставили свору собак… (Врет — никаких собак я там у входа не видел!) Твое тело мы немножко обработаем мечами, а потом вынесем им на ужин, если ты не расскажешь нам о будущем. Только правду, а не мстительную хулу. Клянусь честью — тогда я велю похоронить тебя как христианина.

— Хорошо. Поверю… Придется поверить. Но у вас совсем мало времени. Моя душауже просится из тела в неизъяснимые миры. Правда, в отношении тебя, дож, все по-прежнему. Я ничего не придумывал. А остальные…

Все лицевые мускулы Дандоло задвигались по горизонтали в противоположных направлениях, демонстрируя несогласие с печальной судьбой. А мои мускулы на лбу, наоборот, устремились друг к другу, организовав морщины посреди лба. Для поддержки я направил в том же направлении указательный палец, который, коснувшись кожи, помог выработке гениальной мысли.

Выигранные богатства легально из Турции я все равно вывезти не смогу — таможня! Те земли Стамбула и Салоник, что теперь мои земли, я могу прихватить с собой лишь в виде буклета-гида с картой и видовыми фотографиями. Поэтому…

— Я возвращаю вам выигранное, но задаю вопросы первым!

Все промолчали — видимо, будущее узнать хотелось, а земли и золото с алмазами вернуть обратно хотелось еще больше.

— Мудрец! Здесь будет футбол. Лига чемпионов. Финал. На стадионе «Ататюрк». Не скоро будет. Лет через… наверное, шестьсот — семьсот. Ливерпуль — Милан. Как они сыграют?

— Загадками говоришь, чужеземец. Объясни, чего хочешь. У меня последние слова и мысли — я уже смерть вижу… Сейчас вижу все — прошлое, будущее… Торопись. Расскажу. Ты не латинянин. Я помогу тебе! Только объясни… Я погружаюсь в мир, где нет времени. Где все едино… Анфилада! Туннель. Комнаты, комнаты…

— Футбол — это когда мячом играют. Ну, таким круглым. Вроде ядра…

— Ядро? Не понимаю.

— Пушка. Ядро. Пиф-паф!

— Пушка… Я не знаю, что такое пушка, чужеземец.

— Эх ты, как же тебе объяснить-то? Ядро… Шар! — Я показал руками. — На зеленом поле. Большом. Ногами играют. А вратарь может не только ногами. Впрочем, это не важно. — Я сбивался на частности и рассеивал внимание мага. — По одиннадцать человек играют. Две команды. Два войска! Битва между ними! — Наитие компенсировало предыдущие несуразности. — Много людей смотрит со стороны. Там как ипподром! — Меня прямо-таки озаряло сиянием находчивости. — И там есть еще ворота! Двое ворот. Напротив друг друга. Сети на воротах. Как у рыбаков.

— Кажется, вижу два войска. Во что они одеты? Какого цвета их туники? Обтягивающие туники — вижу. Странно одеты.

У меня перехватило дыхание от восторга, но тут опомнился придурок Балдуин, до которого дошло, что астролог расхаживает по прошлому и будущему так, как он, Балдуин, расхаживал до игры со мной по византийским дворцам. И этот дегенерат все испортил:

— Сколько лет продлится мое царство?

На агонизирующем лице астролога отразилось замешательство. Балдуин вылез перед ведущей камерой трансляции и испортил картинку, загородил обзор. Я пихнул Балдуина в сторону, и тот, ударившись затылком о тумбу, застонал. А я закричал чародею в лицо, чтобы он снова сконцентрировался на финале:

— Ты видишь странные туники! Да? Они должны быть с короткими трусами — такие набедренные повязки. А воины в туниках. Номера на них. Белые и красные туники!

— Да, так и есть. Странно, цифры арабские, но лицами они не похожи на неверных. Неужели слуги нечестивого Магомета завоюют мир и даже франков обратят в свою веру?

— Плевать на их веру! Как они сыграли?

— Я плохо понимаю, что происходит. Их вижу, но неясно различаю, что они делают.

Бонифаций, голая девка и слуга Дандоло совместными усилиями возложили Балдуина на тумбу и поливали ему голову вином из чаши. А я в это время осторожно тряс голову астролога:

— Напрягись! Прошу тебя! Они играют. Ворота. Что в них залетает? От кого?

— В первой половине боя белые трижды взяли ворота красных приступом. Но после передышки, во второй половине боя, красные ответили тем же.

— Не может быть такого! Ты путаешь!

— Нет, нет, я вижу, битва продолжается. Еще продолжается, но ворота никто не может взять. Воины устали… мне кажется, устали.

Балдуин очухался, застонал и позвал стражу.

— А кто победит в бою? Там должен быть победитель. Обязательно! Ты его видишь?

— Победа будет… уже после боя. Бой закончится, и тогда…

— Кто?! Кто победит?!! Говори! — Я схватил его руку и сжал ее, словно пытаясь выдавить из нее остатки информации.

— Радуются, — рука его конвульсивно дернулась в моей, а пена с кровью почти перекрыла шепот, — крас-с-с-ны…

Чародей умер! Да здравствует чародей! А Балдуин, увы, по-прежнему король. И глупый король приказал своим вооруженным ослам скрутить меня. Но я успел поймать предсмертный прогноз чародея! Я сказочно богат, если он действительно видел в проломах будущего невероятную победу «Ливерпуля», горевшего 0:3. Правда, сейчас в проломах настоящего, то бишь в проломах церкви, петля на поясе моих джинсов зацепилась за скобу, и как ни дергали рыцари, тащить меня дальше не получалось.

И тут снова оживился и взялся за дело заскучавший ангел-хранитель. Во-первых, он высвободил мою правую руку, потому что начальник стражи отпустил ее и принялся снимать штрипку с крюка. Во-вторых, ангел сунул руку в правый карман и заставил вытащить оттуда потерянную Клипой зажигалку. А в-третьих уже не потребовалось, потому как я направил струю огня изо рта девки-зажигалки в харю начальника стражи.

Борода рыцаря, выполнившего свой долг и отцепившего штрипку джинсов, запылала весело и громко. Весело, так как была густой и окладистой. Громко, потому что рыцарь завопил. Сам виноват — бриться надо. Все-таки западный человек, должен выглядеть цивилизованно! Поведение начальника деструктивным образом сказалось на подчиненных. Они струсили, бросили меня и принялись смачными ударами по физиономии шефа гасить пламя.

Я ринулся на улицу. И сразу решил, что буду кричать — help! Надеяться в моем положении следовало исключительно на англичан. Сделал несколько энергичных движений в сторону большой оживленной улицы, которую я так недальновидно покинул. Для повышения шансов на спасение заорал в темноту.

Самое поразительное, меня услышали те, к кому был обращен призыв. Навстречу выскочили десяток фанов «Ливера». Оглянувшись на бегу, я увидел незнакомых мне рыцарей, а кучку миланцев и несколько перцев в футболках «Галатасарая». Англичане пробежали мимо — навстречу врагу.

Драчка получилась короткой и вялой, потому что прибыла полиция. А заодно и телевидение. Телевидение даже раньше полиции — оно успело заснять несколько секунд столкновения фанов. Полицейский, похожий на Фреди Меркьюри, спросил у меня, из-за чего произошло недоразумение. Я кратко ответил: «Из-за футбола». Он вполне удовлетворился. А когда я добавил, что в стычке участвовали не больше двадцати фанов, он вообще потерял интерес к случившемуся, сел в машину и со спокойной-спокойной совестью уехал. Уехал курить кальян — за два и один.

Потом ко мне пристал журналист с аккредитацией на груди. ВВС — Стивен Рансимен. Круто! Попал на ВВС. Мое интервью будут крутить сегодня. А если повезет, и завтра тоже.

Иностранными языками я владел не в совершенстве. Точнее, всего одним иностранным владел — английским. И то в рамках школьной программы. Бибисишник все равно остался доволен и подарил мне маленький ежедневник с логотипом ВВС на обложке. Я страшно обрадовался и решил вести дневник. Дневник ставок! Буду фиксировать победы, поражения и расходы, чтобы к концу года вывести общую сумму шпилевого заработка. Именно заработка!

Хотел позвонить Клипе и Ванечке, чтобы узнать, где они. Но тут же вспомнил, что дож Дандоло телефон проиграл, но не отдал. Полный облом! Вот ведь ворье! А еще трындел про кодекс чести крестоносцев. Хоть часы остались. И в правой руке я по-прежнему сжимал спасительную зажигалку. Ловить такси, и в гостиницу — там меня уже ищут, наверное.

Но я ошибся — никто не переживал из-за моего отсутствия. Я был нужен только Соломону, но милого, ласкового пса уже нет… Портье показал, что ключи не сдавали — скорее всего Клипа и Ванечка у себя в номере. Спокойно спят. Спят оба — за один и четыре. Клипа с книжкой под ухом, Ванечка со шмотками в обнимку.

Я выпил пива в баре, чтобы снять напряжение. Поднялся в номер, разделся, бросив вещи прямо на пол, вправил в голову беруши, похожие на упитанные минареты, и моментально заснул от усталости и потрясений.

Фрагмент 27. Потерпеть за полмиллиона.

Ехали два с половиной часа. Вокруг — одни такси. Совсем невмоготу терпеть. Надо было, конечно, попроситься отлить, но мне все казалось: вот сейчас приедем. С минуты на минуту. Нельзя так долго ехать, должна же эта дурацкая дорога с пробками закончиться.

Приехали — на пустырь. И стадион посреди пустыря — здоровенный. И еще коровы вдобавок пасутся. Не сказать чтобы вдалеке. Народищу — тьма. Тысяч пятьдесят итальянцев и англичан высадились на «Ататюрк», чтобы орать и факать друг другу. Во времена Дандоло эти красавцы нацепили бы латы да располосовали все вокруг на мелкие кусочки. А сейчас все живы и здоровы, держатся в рамках закона. Вместо крестового похода можно просто позырить футбол. Позырить и пошпилить!

Собственно, я опять ничем не рисковал. Как в истории с ЦСКА и Вагнером. Расклад мага был фантастическим, но его легко проверить, дождавшись перерыва. А потом сделать ставку. Во всех смыслах более перспективную ставку, чем до начала матча. 0:3 после первого тайма с «Миланом» не отыгрываются. Никогда! Ни при каких обстоятельствах. Нет таких обстоятельств в финале Лиги чемпионов. А значит, на «проход» в перерыве выставят запредельный коэффициент. Может, пятьдесят… Или даже больше, до сотки — тут как повезет. Я возьму телефон у Клипы и позвоню парням. И они занесут по штуке в пару контор и через интернетный депозит поставят на проход «Ливера» в «Lads broke». Вот и готовое состояние. Не меньше полумиллиона долларов!

Нужно просто потерпеть. Часик. Отвлечься. На танцующих посреди поля турецких красавиц посмотреть, пока футболёры не вышли на поле. Попрыгать на месте, потому что зябко. Нужно себя как-то занять. Все будут болеть, смаковать этот час, а мне до лампады и «Ливерпуль», и «Милан», потому что я играю только за себя. Они болеют, а я выигрываю. Каждому свое. Мне чужого не надо. Только мои полмиллиона.

Фрагмент 28.

По астроложьему велению,

по чародейскому хотению.

Вокруг толкались англичане. Когда «Милан» и «Ливер» вышли на поле, они зарядили «You'll never walk alone». Я бы лучше один остался, чем с такими уродами вместе гулять. Бедные английские девушки.

Пока пели — хлоп, Мальдини им засадил. На первой же минуте. Сильно! Магу бонус. Кажется, потихоньку начался «доезд».

— У Мальдини седьмой финал в Кубке чемпионов! — сияя, точно сам забил, выкрикнул Ванечка.

— При чем тут это?

— Ни при чем. Чего ты злишься? У тебя что, «низ» стоит?

— У меня все стоит. А у тебя, Ванечка, ничего не встанет, если будешь лезть со своими комментариями и…

— А я ничего не ставил, — перебил нас Клипа, — хочу получить удовольствие от игры. Поставишь — и можно весь кайф обломать, если не «доедет». И вообще, хорош «доезжать» — надо брать Куликово поле.

— «Низ», похоже, не «доедет», — не унимался Ванечка.

— Ванечка, если будешь много говорить, то до отеля не доедешь.

— А что ты мне рот затыкаешь? Почему я должен молчать? Хочу и говорю.

— Говорите все, что угодно, — выступил Клипа в неожиданной роли миротворца, — только не деритесь. Нас ждут великие дела!

Вот дела — блин, Кьюэл сломался. И Рафа выпустил Шмицера — понятно теперь, откуда 0:3 после первого тайма. А Ванечку хорошо бы удавить. Впрочем, никакого удовольствия от этого все равно не получишь, потому что он станет жалостливо пищать. На него вообще нашло какое-то одурение — стал бубнить себе под нос. Заглох только, когда Шева забил! И здорово забил, только боковой подгадил. Если «матрас» так же будет себя и дальше вести, то к перерыву маг не «доедет» со своими 0:3.

Ванечка принялся за старое. Правда, потише. Маленький научный сотрудник из задроченной библиотеки, тырящий и продающий трухлявые книжки таким же хилякам интеллигентам, как и он сам, вместе с огромной бандой британских отморозков матюгает испанского судьишку за то, что тот не дал пеналь на Несте, — вот кайф! Эта смазливая скотина завалилась и явно подставила руку под мяч, а судила сосет свой свисток! И Шева вместо того, чтобы бить самому, выдает мяч Креспо. На пустые ворота. 0:2.

Косточки чародея, наверное, зашлись самодовольной дрожью в стамбульской земле, а я потерял всякое терпение. Я проклинал время, которое отделяет меня от перерыва.

У-у-у! Вот и Креспо еще разочек накрячил Дудека. На сорок четвертой. Чтобы никаких сомнений. Маг, сука, шпилевой. Насквозь. Хорошо, что я тряс его за руку. Чисто инстинктивно. Без дальних мыслей. А получилось с хорошими последствиями. Теперь на что ни плюну — все «доедет». Тут даже и париться не стоит. А я и не парюсь. А зря…

Фрагмент 29. Мегера Ангелина впрыснула адреналина.

Свисток на перерыв и сирена мобильного Клипы слились в истерическом дуэте. Клипа погрустнел и ответил. Значит — Ангелина! Первую минуту разговора я улыбался, вторую хохотал, потом молчал, потом делал страшные глаза, потом тянулся к трубке, показывая, как она мне нужна, потом вырывал — как выяснилось, у Ванечки не подключен роуминг.

— А зачем брал телефон?

— Чтобы позвонить Светусеньке, как прилетим в Москву, сказать, что все в порядке.

— А зачем взял на стадион?

— Для солидности, как-то неудобно без мобильного, — сконфузился Ванечка.

Полмиллиона уплывали от меня игривым баттерфляем, а потом с небольшим снижением темпа перевернулись на спину, чтобы издалека показать язык. Я чувствовал себя так же, как подбитые англичане, голосившие «You'll never walk alone». Если так дело пойдет, то я как раз буду гулять один. С нищим нормальные люди гулять не станут. А все из-за Клипиной мегеры. Хочет меня по миру пустить!

Из реплик Клипы я понял суть проблемы… Он сказал ей, что полетел в Стамбул на футбол. Она не будь дурой включила НТВ и не обнаружила в ящике ни одной команды с русским названием. (Кстати, почему она только за полчаса до полуночи включила телик, почему она так поздно пришла домой, где и с кем шлялась?) Ангелина включила подозрение: а что делать мужу в Стамбуле, если там нет наших команд? Клипа, кажется, намеревался переорать стадион, защищая свою невиновность. Он настолько привык врать и изворачиваться, что и тут чувствовал себя загнанным в угол.

Для богатых существует более серьезное наказание, чем тюрьма, в которую их мечтают засадить бедные слои населения. В тюрьме отсидел — и вышел. И ты свободный человек. Наказание для богатых более суровое — жены. Они похуже прокурора с надзирателями. Можно, конечно, развестись, но моментально рядом возникнет такая же. Не отвертишься!

А я-то здесь при чем? Я не хочу разоряться только потому, что она занимала телефон херней и не давала мне сделать ставку. Поэтому я прервал супружескую сцену, грубым жестом обрубил их базар и проорал в трубку:

— Слушай ты, Отелло с сумочкой от Prada, ты что, не слышишь, что тут стадион орет? Мы что тут, по-твоему, со всем стадионом трахаемся? Сиди и вяжи мужу носки!

Клипа молитвенно воздевал пухлые ручонки вверх — к осветительным мачтам.

— Мне смерть! — шептал он. — Мне смерть. Зачем ты это сделал? Трубка и так уже села — пищит. Разговор бы все равно прервался… Я ее предупредил, что батарейка разряжена. А теперь мне дома — смерть.

И мне — смерть!! На дисплее мобильного палочек не было. Вообще! Батарейка села… Эта самка пустила меня по миру. Я набрал Тимуру:

— Две тысячи на «проход» «Ливера». Да!! На «проход». И весь депозит. Весь! Ставь, говорю! Быстро, пока принимают. Да! На «Ливер»! Не сошел. Сам идиот — ставь!

Братство смотрело на меня с медицинским ужасом, и если бы не села трубка, то Клипа наверняка во втором тайме вызвал бы турецких психиатров. Но мне до лампады. Я уже в огромном плюсе. Теперь Шурику… Блин, гад треплется. С четвертого раза я достал его. И эта скотина еще не сразу ответила. В одно ухо мне лезла музыка, в другое шум стадиона, а Шурик появился где-то посреди. Развязный и неторопливый.

— Скотина! Ставь мой штукарь на «проход» «Ливера»!

— А это кто? — нагло поинтересовался Шурик.

— Да я это, я — Тертулин!!

— А-а, привет… Так чего ты хочешь?— вальяжно осведомилась наглая морда.

— Падаль! — взревел я так, что, кажется, даже итальянцы на противоположной трибуне притихли. — Ставь штукарь, что я тебе давал, на «проход» «Ливера»! Твои пять процентов с выигрыша.

Морда ничего не ответила. Молчала. Не нагло. Молчала естественным образом. Трубка разрядилась окончательно. Я почувствовал себя англичанином. Как англичанин, хотел злобно орать и жалобно стонать. Я вернул никчемный телефон. Хотел одолжить на одну минуту у бритишей, сидевших надо мной. Обернулся — и совесть раздербанила все мои обогатительные устремления. Парализовала…

Болелы плакали. Они пели и плакали. И держали в руках мобилы, чтобы в далекой Англии их малодушные друганы слышали в трубку песню. Чтобы тоже верили. Верили и знали, что они на стадионе все еще имеют какую-то надежду. Чтобы отчаяние не залезло в их коротко стриженные бошки. «You'll never walk alone»!

Эти рыжие выпердыши природы цеплялись даже не за соломинку. Не за былинку. Они цеплялись за что-то невидимое, неосязаемое… Жена рано или поздно изменит, дети подрастут, разбегутся и не вспомнят о родителях. На работе появится кто-то способнее и энергичнее — и тогда конец карьере. Но есть то, что с тобой до конца, до последнего вздоха. В чем ты можешь быть уверен… Твоя команда! Стиви, Джейми и другие парни.

В напряжении они слушают бодрящие слова установки Рафы, который убеждает, что не все потеряно, что надо перестроить игру в середине, и тут же откуда-то, словно с неба, в печальное пространство раздевалки глухо, задушенные бетоном и металлоконструкциями стадиона, слетают слова песни о вечности фанатского братства. И они слышат, что болелы верны им даже после позорных 0:3. И они выходят из туннеля под звездное стамбульское небо с одной целью — обеспечить мне «доезд» за сотку.

Клипа и Ванечка видели во мне тотализаторного шахида, боялись и ничего не говорили. Я и сам себя боялся. Еще боялся, что Шурик так и не поставит ничего. Боялся, что они могут дернуть куда-нибудь с деньгами. Боялся, что поставят, выиграют, а потом скажут — не успели, в конторе была очередь. Впрочем, выяснить, где они смотрели футбол и что делали в перерыве, не так сложно. В случае чего — прижму! До Тимура точно

дошло, что надо делать, поэтому куш, наверное, я все-таки сорвал. Блин, а кто вообще сказал, что «Ливер» забьет три мяча?

Фрагмент 30. Обоссаться можно, но не нужно.

Когда Шева дал со штрафного, я потрогал сзади штаны. Четвертый гол — смерть всему. Дудек — красавчик. Хоть тут спас.

Один раз спас —

уже не пидорас!

И Джеррард тоже не пидорас. Славный парень. Не связался с «Челси». Хотя ему бы там навалили бабок — тонну! Вот сволочь прыгучая — теперь полегче дышать. И я подпрыгнул так же высоко, как Стиви. Потому что «доезд» потихоньку пошел: 1:3. Ванечка и Клипа восторженно оттопыривали большие пальцы. Задруга поболеть не хуже, чем самому пошпилить. И уж точно безопаснее.

Все вроде бы срастается по шпаргалке чародея, но мало ли… Может, у него из-за смертельного ранения на конечной стадии расшифровки будущего глюк случился. А с него спроса никакого. Звездочет, мать его!

Е-о-о-о-о! Зря Шмицера ругал. Прилично пнул в самый угол. Дида, конечно, варежкой щелкал. И Кака бутсы завязывал у штрафной. Я тащусь — во бразилы пофигисты! Получите 2:3. Помянем сегодня мага, обязательно помянем. Если «доеду». Нет, не так — помянем, когда «доеду». Теперь «Ливер» обязательно что-нибудь затолкает еще. Пошло-поехало — кураж словили. Тут и без мага нужно побеждать. Рафа сейчас Сиссе вдобавок выпустит. Негрила крашеная выйдет и организует гол. Он, сука, может. Хотя кажется насквозь мерзотным типом. Понтовым. Но такие обычно и забивают. А приличные люди сидят у телевизора и возмущаются, что недостойным везет в жизни.

Елки-палки, что творится! Гаттузо, псих незалеченный, прихватил Джеррарда. Ну явно прихватил. Пеналь! Ха! Ну че, итальяшки, притихли? В перерыве шумели, члены надувные показывали, а теперь отсосите взахлеб! Рафа своего послал бить, испанского, — Хаби Алонсо… И вот ведь урод — куда попал-то? Нет, порядок — добил! Ура-а-а-а! Ванечка громче всех орет. Даже громче англичан. За меня радуется. Я и сам за себя рад. 3:3.

Богатство — вот оно, бегает по полю, катается в подкатах и толкается! Богатство в красном. Богатство всегда в красном. Оно как кровь. Ведь кровь — главное в человеке. Богатство все меняет в человеке и самое главное — душу. В ней поселяются или гордость, или ощущение всесилия, или страх потерять то, что имеешь. У меня там теперь спокойствие. Абсолютное. Ни малейших сомнений в «доезде».

И вдруг я почувствовал, что какая-то мелочь отравляет мне существование. И воцарившееся спокойствие неполноценное. На донышке души скребется и зудит необъяснимое. Я прислушался, хотя на ревущем стадионе это сделать жутко тяжело, ушел в себя, и мне стало страшно.

Блин, я же хотел писать, еще когда мы выходили из отеля. Накачался холодным пивом в баре, пока ждал Клипу и Ванечку. И вот терпел часа три. Вернее, не терпел, а просто забыл. Меня отвлекла игра, все мысли и чувства вертелись вокруг ставки, и мочевой пузырь был брошен на произвол судьбы. Но сейчас ничто не мешает получить добавочное удовольствие.

Ванечка и Клипа смотрели на меня с тревогой, когда я побежал в туалет. Там было совсем пусто. То есть в том смысле, что не оказалось людей. А сам туалет заполнен. Мочой, мать ее! Писсуары еще не установили, и все отливали в специальные ниши. А сток забился, и моча вышла из берегов. Я расстегнул джинсы и обдал стенки сортира жаром истомившейся струи. Даже закрыл глаза от экстаза.

Тепло разливалось вокруг меня, тепло поднималось по мне. И тут я открыл глаза от крика.

Фрагмент 31. Революционный шпиль.

— Ты что, не видишь? — орал матросик и показывал на кран в углу тубзика.

— Нет, замечтался, — честно ответил я.

— Замечтался, — раздраженно передразнил матросик и навалился на кран, — помоги закрыть. Из-за того, что воды натекло отсюда, пришлось катер облегчать — два мешка с едой выбросить и пулемет. Правда, пулемет не стрелял. У нас тут предатель завелся — он и открыл. Не задумывался, часом, кто это?

— Не я, — разоткровенничался я.

— Да уж понятно, — усмехнулся матросик, — человек с такой нелепой харей не то что предать, поссать, не забрызгав штаны, не способен.

Мои джинсы действительно выглядели бомжевато. А ноги… Блин, весь обляпался. И почему-то тубзик из отделанного плиткой просторного помещения переделался в деревянный сарай.

— Товарищ, пойдем на палубу — тебе надо срочно обмыться, — подмигнул матросик. — Меня зовут Роке.

Наверху вроде студенческой попойки — все дружно блевали. На себя, за борт, на соседей — короче, куда получится. Яхту прилично раскачивало на волнах. Не замеченных в блеве, помимо нас с матросиком, было пятеро. Среди них два бородатых субъекта со знакомыми физиономиями. Один из них глухо кашлял. Когда Роке обратился к одному из них, я сразу вспомнил, где их видел.

— Фидель, мы чуть не пошли ко дну — в сортире кто-то кран открыл, из-за этого затопило трюм. У нас точно завелся предатель.

— Нам срочно надо его обнаружить, иначе на берегу он подаст знак солдатам Батисты, и весь отряд перестреляют, — догадался Фидель.

— Предатель хорошо плавает, — подал голос кашляющий, — он не боится, что яхта пойдет ко дну. Или он собирается захватить шлюпку. Или у него припрятан спасательный жилет.

— Че, слишком много «или», — скептически отозвался Фидель. — До Велика три мили, а дальше, как высадимся, надо держать путь на Сантьяго-де-Куба, где Франко Пайс поднял восстание, рассчитывая на нашу помощь.

— Готовимся к высадке, товарищи! — подытожил Че. — Предатель сам выдаст себя.

Все внутренне собрались и перестали блевать — началась раздача оружия и пайков с провиантом. Это что же, стрелять заставят? Я же так умереть могу!

— Товарищ, какую винтовку предпочитаешь?

— Игрушечную.

— Хорошо, что сохраняешь чувство юмора, — засмеялся Че.

— А тебя продуло на палубе, что ли?

— Нет, у меня астма. Хроническая.

— Когда болеешь, нужно дома сидеть, телик смотреть.

Че ничего не ответил, только посмотрел укоризненно. Нам вместе с ним дали самые фиговые винтовки. Ему как самому больному, а мне как самому бесперспективному бойцу.

— Я этого вашего Батисту, — мне стало обидно, что меня здесь не ценят, — как белку, подстрелю.

Все посмеялись, а потом стали потихоньку расспрашивать, что такое белка. Странноватая компания…

— Когда в институте учился, мы ходили в парк Горького пострелять. В тире. И я лучшим был на потоке.

— Товарищ, не знаю, почему тебе не нравится Горький, но он великий писатель. И тренироваться в стрельбе по его книгам — позор и глумление над революцией, — жестко отчитал меня перед строем Фидель.

— Не обращай внимания, — шепнул на ухо Че, — главное, насколько ты сам в душе предан революции. А книги — ерунда.

Меня начинало напрягать, что эта компания блевунов собирается втравить меня в какую-то революцию. Надо улучить момент и смыться. Правда, отсюда некуда бежать — сплошные заросли. К тому же Че предупредил, что батистовцы в плен не берут — тут же пристрелят. Безвыходная ситуация! Клипа и Ванечка ждут на «Ататюрке», наверное, уже нервничают. Там должен быть железный «доезд» на полмиллиона, а я тут свержением диктаторов занимаюсь.

Самое дурацкое, что на выигранные бабки я им не одну, а десяток революций мог бы проплатить. Чтобы винтовки были нормальные, даже не винтовки, а «калаши» последней модели, чтобы еда была разнообразной, а не сухари, чтобы яхта не протекала. Короче, я обрисовал Че перспективы и выразил готовность сделать «откат» их группировке в обмен на освобождение, но он меня не дослушал — начался налет авиации батистовцев. А потом болото, куда мы убежали после высадки с яхты, окружили солдаты.

Мы с Че прикрывали отход основной группы Фиделя. И опять я вляпался в зловонную жижу. Уже «верх» прошел по попадалову в эту дрянь. Как вляпался в мочу на «Ататюрке», так меня и затапливает. Кроссовки теперь смело можно на помойку выбрасывать.

Че нашел сухую полоску земли, залег и суетливо постреливал в сторону тростниковых зарослей, где враги строили коварные планы. Я сделал то же самое вслед за ним, но стрельбу повел осмысленно — с паузами. Результаты, правда, получались совершенно одинаковые. Люди в форме суетились и маневрировали в зоне видимости, попадались на мушку, но почему-то после выстрелов не падали. И отвечали еще более яростным огнем, но, по счастью, пули улетали в сторону моря. Продолжалась баталия, наверное, четверть часа. И тут я увидел первую кровь…

Отход остальных помимо нас с Че прикрывали еще двое бойцов. Один из них вскрикнул и, ковыляя, побежал в ту сторону, где исчез Фидель с товарищами. Он бросил ящик с оружием и крикнул, что надо смываться. За ним побежал и другой повстанец. Мы с Че остались одни против войска Батисты. И тут моего напарника тоже накрыло.

— У тебя серьезно?

— Нет, ерунда, — отплевывался кровью Че.

— Надо бы тоже отходить, — ненавязчиво предложил я.

— Согласен, — кашлянул Че.

— Давай я возьму свой и твой ящик с оружием. А ты возьми ящик этого труса - он вроде полегче.

— Нет, два ящика я не осилю. Я возьму ящик с медикаментами.

— Какой ящик с медикаментами? Ты что? Оружие важнее — нам нужно отстреливаться!

— Я по профессии врач — для меня важнее лекарства.

— Сейчас ты не врач, а революционер.

— Но я давал клятву!

— Гиппократ разрешил бы тебя от клятвы, если бы его так обложили враги. Если возьмем аптечку, нас кокнут.

— Я не могу, — скорбя, возразил Че.

— Ты должен попасть в историю! В историю попадают только с оружием. С пилюлями там никого нет.

Че прижал к себе короб с красным крестом.

— Давай разыграем на камень-ножницы-бумага, — осенило меня.

Че кивнул, и в его грустных глазах появилось оживление — ему просто хотелось каким-то образом снять с себя моральную ответственность. Мы изготовили кулаки, и я стремительно начал прикидывать, что мне выкинуть. Что выберет Че? Бумагу, на которой докторами пишутся рецепты? Нет, он вроде бы скептически относится к книгам, поэтому вряд ли бумага. И тут я прочитал его мысленный код: он же врач, привык резать — значит, ножницы. И вместе с этой догадкой я выкинул победное оружие пролетариата. Камень! Я победно ткнул кулаком в расставленные пальцы Че. Тот улыбнулся, пожал мне руку своей горячей ладошкой, бросил короб с крестом на землю и подхватил ящик с оружием.

Мы пригибались и бежали. Не глядя, постреливали себе за спину. В конце концов я повернулся и обнаружил, что какой-то прифигевший чувак буквально в десяти метрах позади нас собирается всадить пулю в меня. Но я успел первым, он начал раскачиваться из стороны в сторону, стал махать руками, как алкаш, который хочет обнять понравившуюся ему посреди улицы даму.

Я вгляделся в лицо подстреленного солдата и понял, что это Ежи Дудек. И вовсе он не ранен и не убит, а просто сбивает с толку, шатаясь в воротах, И Шева попадает в него! И я попадаю в объятия Ванечки и Клипы.

Фрагмент 32. Хан дает прикурить и добра нажить.

Не нужно быть хорошим математиком, чтобы понять — у меня началась новая жизнь. «Ливер» получает пятый Кубок. Навечно! А я получаю богатство. А Клипа наклонился ко мне и среди всеобщего ора крикнул в ухо:

— А Куликово поле мы все равно возьмем!

— Хочу на Кубу! — проорал я в ответ, снял кроссовки и закинул их под сиденье, потому что они нестерпимо воняли.

Клипа изменился. Вернее, книжка его изменила. Он умиротворенно улыбался, перестал возбужденно размахивать руками по каждому поводу. Как будто знал

некую тайну. Сдержанно поздравил с ошеломляющим «доездом».

Когда я проставлялся, выпил всего бокал пива. Да и тот ноль тридцать три. И не заел его, по обыкновению, мороженым. Ванечка так прямо в зюзю упился. В интеллигентскую зюзю. Интеллигенты не только живут ненатурально, но и нажираются противоестественно.

Клипа с пониманием отволок Ванечку в номер и даже терпеливо почистил ему зубы, прервав процедуру, когда тот вздумал малость поблевать. (Совсем как революционер.) Завершив гигиенический сеанс, он возложил Ванечкино тело на кровать и отправился со мной курить кальян.

Пару раз вкусно затянувшись, Клипа вернулся к мысли, с которой начал пребывание на турецкой земле:

— Будем брать Куликово поле. Будем брать…

— Это вы с Дмитрием Донским, — я затянулся, — скооперировались? — И выпустил новорожденный дым.

— Фоминго все четко доказал. Битва была там, где нынешняя Болотная площадь, напротив «Ударника». Но это не главное!

Паузы придавали особую статусность нашей беседе. Наверное, в такой же немногословной атмосфере восточные калифы делили когда-то между собой сопредельные государства. На таких же сибаритских пуфиках и с кальяном. Кальян замедляет. Не мысль замедляет. Замедляет выражение мысли вслух, приостанавливает. Ведь нужно выпустить дым, выпустить красиво, а потом уже говорить. За это время мысль может быть про себя скорректирована, дополнена, отменена совсем, если очевидна ее малопригодность. То есть кальян во многом сделал окружающий мир не таким ужасным, каким он мог бы быть.

— Хан потерял там свою казну, но никаких сведений о том, что русские ее нашли, нет. — Клипа вконец овосточился и говорил исключительно намеками.

— Ты собираешься стать историком?

— Нет, хочу разбогатеть. — Клипа перешел на энергичный шепот. — У Кулачова возьмем металлодетек-тор — у него есть, я знаю. Когда стемнеет, поедем туда…

— Наверное, металлоискатель. Металлодетектор — это фигня, через которую мы на стадион проходили.

— Да, наверное. Металлоискатель… Но это не важно… Клевенький у тебя перстенек появился — за сколько подрезал? — указал Клипа на мой ночной выигрыш, но тут же переключился на свою заветную тему: — Да, так вот, мы вместе, втроем поедем туда. На Болотную. Там пустырь. Я точно помню. Как раз здание снесли. Ванечка на стреме постоит, а мы пройдемся металлоискателем, потом быстренько копнем и — сразу богачи! Как тебе?

— Все хорошо… Кроме Ванечки на стреме. С Ванечкой на стреме нас сразу поймают. И потом… Ночью Ванечку жена не отпустит.

— Ну, он скажет, что ему по работе нужно.

— Нуда… Нужно… Ночью в библиотеку.

— Да-а-а, — опечалился Клипа так, будто именно Ванечкино неучастие в проекте — самое страшное. — Ну а в целом идея тебе нравится?

— Клипа, брось свою книжку в Босфор.

— В тебе говорят предрассудки.

— Во мне говорит разум.

— Я обязательно должен достать казну хана. Хотя бы попытаться достать… Понимаешь, все наверняка читают и говорят так же, как ты, — чушь и все такое. Поэтому никто еще не ходил туда с лопатами.

— А сам Фоминго что не идет на раскопки?

— Он живет в Штатах.

— А визы в посольстве уже закончились?

— Ему не дают! — рассердился Клипа. — Здесь заговор против Фоминго. Он поэтому и уехал. Ему в России мешали работать. И не пускают теперь в страну. Вот так! Он бы, может, и рад — что, ему бабки не нужны, что ли?

— Да у него полно бабок — он пишет книжки, а такие лохи, как ты, Клипа, их покупают. Он вас на деньги разводит.

Клипа смотрел на меня с материнской жалостью. Считал идиотом — за один и пять считал. Не сердился… Клипа вообще перестал сердиться после книжки Фоминго. Но меня его смирение только разозлило до невозможности.

— Слушай ты, еж персидский, давно ли ты вообще стал читать? Сколько я тебя знаю, ты жрешь мороженое с пивом и смотришь футбол по телику. Все! Да, извини, еще про баб забыл.

Клипа ничуть не обиделся. Снисходительно выслушал. А потом тихо сказал:

— Хорош выпендриваться. Мы же друзья. Ты что, не можешь мне как другу составить компанию? Потратить на меня пару часов тебе трудно?

Укоризненные глазки Клипы над воздушными шариками щечек привели мою совесть в угнетенное состояние. Я раскаялся и выразил готовность помочь в поисках ханской казны. Но только один раз. Класть всю жизнь на безумства я не желаю.

Клипа улыбнулся сытым и безмятежным ликом и пожал мне руку. Договорившись о главном, мы решили пока не трогать Ванечку, потому что он не поймет ни

главного, ни второстепенного. Подключим его к акции на заключительной стадии. Предварительно разработав для Светусика убедительную легенду его ночной отлучки.

Ближе к утру этот пункт программы стал мне казаться наиболее проблемным, но Клипа так не считал. Он заменил пиво на кофе, а от мороженого отказался вовсе. Его болезнь шокировала новыми проявлениями, которые указывали на ее трудноизлечимость.

Фрагмент 33. Облом под луною.

Легенду Ванечке придумали некрасивую, убогую, но верную. Он сказал дома, что ему нужно провести переговоры с лос-анджелесским коллекционером артефактов. Консультации частного порядка по египетским манускриптам.

Из-за разницы во времени на одиннадцать часов звонить надо приблизительно в полночь, потому что коллекционер просыпается поздно. Свой телефон Ванечка не давал, чтобы звонок не разбудил Светусика и ребенка. А самому звонить из дома в Лос-Анджелес накладно, поэтому он поедет и поговорит по телефону на работе. За казенный счет. Идея сэкономить, естественно, должна прийтись по вкусу прижимистому Светусику. Вот она и пришлась.

Таким образом, Ванечка изготовился стоять на стреме. Правда, у Ванечки такой видок, что после полуночи любой мент обязательно попросит у него документы. В светлое время суток Ванечка, конечно, может смело выходить на улицу без паспорта. Даже тогда, когда в столице лютуют террористы и их пособники. Именно вследствие своей добропорядочности ночью Ванечкин облик и должен внушать опасения. Ночью человек с такой внешностью должен спать. Ну, в крайнем случае заниматься сексом. А он что-то делает в самом центре — напротив Кремля. Непорядок!

Для изменения имиджа Клипа выдал Ванечке бейсболку «Puma». Но получилось совсем фигово. Ванечка стал похож на застенчивого эксгибициониста из комедийного фильма.

Мы сели в мой «купер» и поехали медленно-медленно.

— Ускорься немного, а то менты напрягутся — так ехать нельзя. — Клипа дыхнул на меня морожено-пивным перегаром.

— Ты бы лучше не пил, — огрызнулся я, но прибавил ходу.

— Это для смелости, — объяснился Клипа.

— Ты бы еще травки покурил для смелости.

— А я бы тоже выпил, — неожиданно выступил Ванечка.

— Если ты выпьешь, заблюешь машину. Ванечка обиделся.

Металлоискатель мы засунули в чехол от клюшек для гольфа. Конечно, гольф на Болотной площади не самое правдоподобное занятие, но все-таки… Лопату запихнули в такой же футляр. Клипа тоже напялил бейсболку и забросил чехол на плечо, как ружье. И только Ванечка остался с пустыми руками под фонарем. Мы велели ему нажимать на мелодию звонка, если увидит ментов. Ведь в звонке мобильного нет ничего предосудительного.

Иван боялся, и зубы у него стучали, как Ринго Старр по барабанам. Мы заткнули их жвачкой и углубились в темное поле. Со стороны реки доносились гламурные звуки вечеринок — олигархи средней руки боролись со скукой. Полная луна флегматично участвовала в создании картины социального разложения. И тут я прочухал, что забыт важнейший инструмент кладоискателя — фонарик! Но Клипа не согласился. Наоборот, фонарик все бы испортил. На свет сюда менты аж из Кремля примчатся!

Мы приступили к делу. Собственно, через десять минут я совершенно запутался и уже не различал, где мы прошлись, а где нет. Клипа убеждал, что все под контролем, но он блефовал. За один и четыре — блефовал. Мы просто кружили. Или глумливый дух хана водил нас по пустырю туда-сюда. Попадались монетки, строительные железяки, но больше чем на двадцать сантиметров я не углублялся.

Через полчаса поисков, когда пришло время посылать Клипу далеко и глубоко, он воссиял экстазом победителя. Его улыбка развеяла темноту, он сбросил наушники на плечи и повелительным жестом указал на прозвеневшее металлом место, как судья на одиннадцатиметровую отметку.

И я, болван, беспрекословно подчинился. Я зомбирован Клипой. Он убедил меня приехать сюда, меня, без двух минут миллионера, заставил рыть яму посреди столицы, и я с энтузиазмом внедрился в землю, по праву принадлежащую московскому правительству, и проделал в ней дырку на… Ну да, примерно на полметра. А потом раздался лязг. И Клипа, отпихнув меня, начал разребать землю руками, а потом подсветил зажигалкой. Но свет не порадовал пытливого ученика Фоминго.

Бывает так, человек уже знает, что дело накрылось эмалированным медным тазом, но стесняется назвать себя отпетым еб…ком.

— Надо посмотреть, что там, — упрямился Клипа, не желая признавать полное и окончательное поражение, но, судя по тембру голоса и интонации, дурман бульварных исторических книг почти рассеялся.

Мы подцепили лопатой металлический ящик современного происхождения. И на краю ямы при романтическом свете зажигалки выяснилось, что это небольшой домашний сейфик, который легко взять под мышку, взломать, распилить, преподнести в качестве ни к чему не обязывающего подарка на день рождения. Короче, с ним можно делать все что угодно, но только не хранить в нем большие ценности.

— Пойдем отсюда, — опустошенно прошептал Клипа. — Извини, что заставил заниматься фигней.

— Подожди, давай посмотрим, что внутри.

— Мне все равно. — Клипа зачехлил металлоискатель.

Я сработал лопатой как рычагом, и сейф легко подался. Клипа успел свернуть инструмент и направился в сторону Ванечки. Лишенный поддержки зажигалки, я на ощупь исследовал внутренности сейфа и обнаружил там бумажки. Несколько страниц, скрепленных зажимом. Упаковав лопату, я побежал вместе с добытыми листками за Клипой.

Улица была совсем рядом, и тут я смачно дерябнулся. Уже не смотрел под ноги, спешил и не заметил здоровенный куль, который, поднявшись, захотел пнуть. Он оказался металлоискателем Кулачова в клипотинском футляре от клюшек для гольфа — пинаться перехотелось.

— Эй, ты где?

Но окрестности хранили скорбное молчание. Ванечка у дороги не обнаруживался. Ездили редкие машины с загулявшими личностями и их верными на одну ночь подругами. А в целом — пустыня. Я набрал Ванечкин номер. Not available now! Из ума, что ли, выступил? Или испугался и к семье дернул? Клипин мобильник, впрочем, ответил. И ответил страшно!

— Старшина Носовский. Представьтесь, пожалуйста. Ваш абонент только что задержан.

Фрагмент 34. От фараонов до мормонов.

Я бежал… Бежал быстро. Мне мешали кофры, но я их не чувствовал за плечами. В руке сжимал листки, добытые из сейфа. Почему-то сначала пришла мысль их съесть. Но как только увидел «купер», мозги вправились на привычное место. Засунул кофры в багажник, бросил туда же бумажки, и тут зазвонил телефон. Определителем высветилась фамилия Клипы. Нет, старшина, меня так просто не возьмешь. Надо выключить мо-билу, а то они по сигналу запеленгуют, где я нахожусь. Или лучше вообще выкинуть. Хоть и совсем новая — жалко, но надо.

Когда съезжал с Каменного моста, кинул трубку подальше. И в отель! Домой нельзя. Там уже ждут. Наверняка! Надо в центр. В центре проще затеряться. С Охотного Ряда ушел на Большую Дмитровку и с нее вырулил к «Мариотту». Мне везло — сплошной зеленый коридор. Должен уйти от погони. Швейцар услужливо указал свободное парковочное место. Плохо — лишний свидетель. Настучит фараонам… За два и семь — настучит. По лицу видно. Вылитый фээсбэшник. Следит за иностранцами. А тут я — весь расхристанный. Кофры нельзя брать. Заметут в номере — не отмажешься. А если вскроют багажник, скажу, что подкинули. Раза три переписывал бумаги на reception.

— Да вы не волнуйтесь, — ласково советовала девушка за стойкой.

— Устал на производстве, — в ответ сморозил я какую-то хрень.

Меня засекли! Даже девушка заметила, что нервничаю. Позвонит в ментуру и сдаст. Со всеми паспортными данными. Бли-и-и-н!.. Нет, это даже не бли-и-и-н. Это бля-а-а-а-а-а-а…

Номер в «Мариотте» оказался вполне респектабельным, но меня это совсем не грело. Наоборот, меня трясло. Я принял душ из кипятка и пара, который не произвел ни малейшего эффекта. Тогда закутался в одеяло и понял, что не могу уснуть. Включил телевизор — без звука, чтобы никого не разбудить. А там либо наши менты всех колошматят, либо американские полицейские со здоровенными пушками носятся. На всех каналах. Полный улет — смотреть нечего. А где ментов нет, там реалити-шоу со всякими плачущими тинейджерками и их бойфрендами. Или психологические фильмы с болтовней. На «Спорте» катали бильярд. Охренеть! Сдохнуть можно! Ночью — полный пипец. Мне даже некуда спрятаться от тревоги. Озвереть!

Полез по ящикам тумбочки. Нашел «Книгу Мормона». Заинтересовался, что это за пое…нь, и уже хотел было приступить к чтению, но тут ангел-хранитель, сочувствуя моим душевным страданиям, спланировал на белоснежные перины и погрузил дрожащее тело своего подопечного в скоропостижный сон.

Фрагмент 35. Упасть с перил Кузнецкого моста.

Я проснулся то ли от классической утренней эрекции, то ли от идиотского сна… На Кузнецком мосту идет дуэль за право пользоваться моим мобильным. Дуэль на шпагах. Прямо на перилах моста. Чтобы малейшее ранение привело к падению и смерти.

Путин в красном наряде гвардейца кардинала против разодетого в мушкетерский плащ Ходорковского. И оба с перьями на шляпах. Путин между уколами покуривал гигантскую сигару. С ее помощью он поддерживал равновесие на не приспособленных для поединка перилах. Точно так же шест необходим даже весьма ловкому канатоходцу.

Ходорковский злился и хаотично размахивал своим блестящим инструментом, путаясь в складках обширного плаща и от этого еще более раздражаясь.

Путин, элегантно сбросив пепел с сигары, выбрал наиболее патетический момент и, как и полагается по протоколу, проткнул тело Ходорковского.

И тут я открыл глаза. Без телефона. И понял, каким был идиотом. Похерил очередную модную и дорогую трубку.

Больше хорошие телефоны покупать не буду. Куплю простой. Без камеры, полифонии и всяческих прибабахов. Главное, чтобы с кнопками. Остальное — без надобности. Все равно какой-нибудь Навуходоносор отберет. Не знаю, кто он и что он, но фамилия у него такая, что он запросто может заграбастать мобилу у первого встречного, если тот забредет в его историческую эпоху.

А ведь самое обидное, я выбросил телефон без принуждения — просто из-за слепого страха. С чего взял, что меня станут отслеживать по мобиле? И вообще, чем я виноват? Что мне могла сделать ментура?

С другой стороны, если старшина, словивший Клипу, зачем-то мне звонил, то значит, у него на меня тоже что-то имелось. Короче, надо сматываться отсюда и придумывать, как жить дальше. Домой ехать нельзя — там засада. В «Вертепе» тоже наверняка ждут. Надо, наверное, переждать в «Метле». А если в «Вертепе» устроят из-за меня шмон, то в «Метле» народ обязательно об этом узнает. Сообщат. Там же пипл может знать что-нибудь о судьбе Клипы и Ванечки. У Клипы в «Метле» полно дружков. Он рассматривал «Метлу» как равноценного партнера, не делая окончательного выбора в пользу «Вертепа». Все-таки Клипа и в обычной жизни, и в шпилевой не моногамен.

Фрагмент 36. В «Метле» не замели.

Вокруг «купера» ничего подозрительного не происходило. Швейцар сменился. Движение машин было оживленным, как и положено ему быть в одиннадцать часов дня, когда приличные люди вовсю занимаются общественно полезными делами.

Через легкие пробочки добрался до Нового Арбата. Хотел оставить тачку у «Метлы», но понял, что там ее легко заприметить, и проехал дальше. Припарковался во дворике рядом с магазином «Интим». Напротив «Жигулей». Здесь не найдут!

Прошелся до «Метлы» с большой пользой для дела. А польза заключалась в том, чтобы определить, нет ли хвоста. Следаки оказались умелыми — себя не обнаруживали. Или их не было вообще. Мне хотелось второго, но более вероятным представлялось первое.

По лестнице я спустился в игровой зал и сразу хотел убежать. Клипа и Ванечка сидели у навесного экрана — пялились в него и завтракали. Типичная подсадка! Впрочем, они так обрадовались моему появлению, что я мгновенно исключил коварство с их стороны. Догадки и страхи безумной ночи в «Мариотте» следовало забыть и просто послушать друзей.

— Чего телефон вырубил? — в прежнем развязном стиле, без «здрасте» и прочих условностей, выступил Клипа. — Как нас нашел? Охренеть можно!

— А вы здесь откуда? И куда ночью подевались?

— Мы из ментуры, — похвастал Клипа.

— Уроды! Просто уроды! — тонким честным голосом возмущался Ванечка.

Все оказалось совсем не так, как я думал. Хотя окончательную картинку из противоречивых сообщений пострадавшей парочки составить было трудно. Они перебивали друг друга, старались показаться героями, сохранившими тайну нашего похода на Болотную. Из всего этого я, зная не первый год повадки и привычки действующих лиц, вывел такую историю…

Фрагмент 37. Хулиганы-гуманисты и менты-садисты.

Ванечка стоял и дрожал. Потому что не мог не дрожать. За один и семь — дрожал. Дрожал так, что привлекал внимание прохожих. Дрожал так, что спровоцировал праздношатающуюся молодежь. Так бы они, наверное, прошли мимо и ни о чем плохом не подумали. Купили бы пива и сели на скамеечку в ближайшем сквере поругаться матом для удовольствия. Но Ванечка своей трясучкой привлек их внимание.

Парни не драматурги: они попросили традиционную сигаретку. Если бы Ванечка послал их хотя бы на три буквы, то они с легким сердцем двинули бы дальше. Но Ванечка назидательно указал им на то, что курить вредно. А это уже хамство. Санкционированное Минздравом, но все-таки хамство! И парни терпеть не стали. Причем они выбрали самый гуманный способ наказания. Не посягая на чистоту и симметричность лица, они отобрали у Ванечки телефон, который он, словно дразня их, держал в скрюченных пальцах. И убежали…

Ванечка попробовал докричаться до нас, но мы прокладывали путь к металлическому сейфу и не отреагировали. Тогда Ванечка, набравшись смелости, сам хотел пуститься в погоню. И тут его остановили подъехавшие на тачке менты.

Ванечка попал в переплет. Ведь нас он не мог предупредить об опасности. Тогда Ванечка решил заложить парней. Менты внимательно выслушивали показания Ванечки. И как только он сказал, что злоумышленники скрылись в кустах, оттуда, из зарослей, послышался хруст, и менты приступили к исполнению служебных обязанностей.

Но в кустах были обнаружены не обидчики Ивана, а разочарованный в писаниях Фоминго Клипа. Он уже почти вышел на набережную и тут увидел Ванечку в окружении ментов. Клипа попытался избавиться от главной улики — металлоискателя. И слишком резко швырнул его в сторону. Именно этот швырк и привлек внимание мусоров. Когда они побежали в его сторону,

Клипа окончательно обезумел. Психологический удар, полученный из-за крушения красивой мечты, грозил обернуться еще и административными преследованиями. А может, даже грубой расправой.

Клипа бежал, но его тело не было знакомо с такими жизненными проявлениями, как бег. Тело бурно протестовало. Поэтому Клипа быстро попал в пляшущие световые овалы фонариков и был повален.

И вот теперь в спокойной «Метле», запихнув в кратер рта внушительный пирожок, Клипа убеждал меня, что в самый драматический момент думал обо мне, и когда подлая ментовская рука накрыла его, он на бегу набирал мой номер, чтобы предостеречь.

Я не стал делиться сомнениями. Иначе он стал бы божиться и клясться, излагать аргументы, призывать Ванечку в свидетели, и тогда я не услышал бы концовку истории. А мне хотелось… Поэтому я благоразумно позволил Клипе упасть на землю Болотной площади с мыслями обо мне. Из его руки был извлечен мобильный, принятый ментами за Ванечкин.

Через минуту он зазвонил — это я вышел на дорогу и никого на ней не обнаружил. Вот тут-то старшина, настигший Клипу, и напугал меня. Затем на очную ставку повели Ванечку, который вскрикнул от ужаса и заявил, что видит этого человека в первый и последний (!) раз. Ванечка объяснял свой крик иной причиной — менты ударили его по почкам, чтобы он возвел ложный поклеп на Клипу. Вскрикнул от боли, но друга не выдал. Тут мне опять-таки захотелось некоторой корректировки в сторону жизненной правды, но я, экономя время, решил отказаться от нее совсем.

В общем, менты от досады стали допрашивать Клипу, что он делал в кустах. Тот малость поюлил и в конце концов остановился на мочеиспускании. Примерно тот же вопрос был задан и Ванечке: что вы делали в два часа ночи посреди пустынной улицы? Ванечка снова вздумал умничать и сказал, что будет отвечать только в присутствии своего адвоката. Ментам ничего другого не оставалось, как затолкать их в обезьянник.

К утру Ванечка выдал все, что знал — про ханскую ставку и клад. Менты попросили поделиться богатством, и парням пришлось выворачивать карманы. Наличность оказалась полностью изъятой — хорошо хоть кредитку Клипы не тронули. Проявили великодушие. Как и положено победителям.

И вот после всех злоключений искатели сокровищ пришли позавтракать в «Метлу». Позавтракать с удовольствием. В отличие от них я решил не приукрашивать случившееся со мной после вскрытия сейфа. А чтобы не было соблазна, лучше вообще помолчать! И я приобщился к пище.

Фрагмент 38. Забронированное чтиво.

Хорошо, когда мир вокруг не таит засад и ловушек, когда прохожим ты безразличен, когда приходишь домой и спокойно наливаешь рюмочку, потому что не надо быть начеку и можно расслабиться. А потом наливаешь еще одну. А потом и третью. А потом приходит желание познавать мир, получать новую информацию. И я разложил на столе между рюмкой и бутылкой единственный трофей прошедшей ночи… И вчитался в газетные вырезки из бронированного сейфа, заботливо прошпиленные скрепкой.

Карманная черная дыра

В Нью-Йорке опальный русский ученый профессор Надеждин в лабораторных условиях создал маленькую черную дыру. Черная дыра — область в пространстве, в которой гравитационное притяжение так велико, что ни вещество, ни свет, ни другие носители информации не могут ее покинуть. Черная дыра окружена поверхностью со свойством однонаправленной мембраны: вещество и излучение свободно падают сквозь нее, но выйти оттуда ничто не может. Эту поверхность называют «горизонтом событий».

Российские власти подобные эксперименты считали опасными, поскольку, как известно, это явление поглощает всю материю вокруг себя. Самого Надеждина еще в советские годы насильственно заключили в клинику для умалишенных. Дело даже не в том, что Надеждин интересовался черными дырами, а как он ими интересовался!

Он распространял теории и концепции, совершенно несовместимые с материалистическими взглядами на бытие. Впрочем, они не имели настоящей доказательной базы и носили характер смелых гипотез. Будучи ученым фантастического дара и наделенный нечеловеческой интуицией, он из своих опытов делал невероятные выводы.

Например, утверждал, что мы снаружи видим черную дыру, а изнутри она белая. Белая не по цвету, а по физическим свойствам. Снаружи черная дыра поглощает пространство, а изнутри расширяет его и восстанавливает. В том числе и утраченные снаружи элементы. С такими взглядами, конечно, немудрено попасть в изоляцию от общества.

К счастью, в психиатрической лечебнице Надеждин лежал всего несколько месяцев, и пребывание в ней не нанесло ущерба его здоровью. Более того, в интервью западним СМИ Надеждин постоянно подчеркивал, что пребывание в клинике оказалось во всех смыслах полезным. Но чем именно, профессор предпочитал не уточнять. Он всегда вел себя странно.

В перестроечные годы профессору неоднократно предлагали покинуть страну, однако он из непонятного упрямства продолжал вести научную деятельность на Родине. При Ельцине Надеждин уже имел возможности для экспериментов, хотя настоящего признания так и не получил. Внимание к нему проявляли в основном западные специалисты. В частности, финансирование его сумасбродных проектов взяла на себя Брокхавенская лаборатория Нью-Йорка.

Как только к власти пришел Путин, положение Надеждина ухудшилось. В Московском институте астрофизики, в котором функционировала его небольшая лаборатория, директором стал злейший враг Надеждина по институтским временам академик Магогов. Дело в том, что Магогов учился в одной школе и даже в одном классе с президентом России, поэтому с 2000 года его продвижение по карьерной лестнице не встречало сопротивления. Черным дырам с воцарением Магогова было приказано закрыть свои прожорливые пасти, а Надеждину велено вообще прикрыть лавочку. Его уволили из института!

Надеждин в молодости обладал несносным характером — он издевался на практикумах и семинарах над Магоговым, имевшим усидчивость и феноменальную память, но не обладавшим находчивостью и фантазией. Поэтому Надеждин придумал ему обидное прозвище Бамбук. Впрочем, успеваемость Надеждина уступала магоговской. Системность знаний не являлась сильной стороной его личности.

Вся накопленная за годы унижений обида выплеснулась у Магогова в первый же день пребывания на новом посту. Президентский ставленник велел пригласить Надеждина в только-только занятый кабинет, где произошло короткое объяснение.

Вскоре после увольнения Надеждин попал в жуткую автомобильную катастрофу. Его парализовало. Сейчас некоторую подвижность сохраняет только один палец на правой руке. Профессор с трудом говорит. Отсутствие средств к существованию и уж тем более на лечение дополняют картину бедствий. Все его разработки находились в промежуточной стадии, поэтому не представляют коммерческого интереса. К тому же практического применения знания о черных дырах изначально не могли иметь.

На Родине Надеждин со всеми, кто мог ему содействовать, поссорился. На помощь пришли друзья юности—в частности американский астрофизик Флай. Коллеги организовали в Штатах фонд помощи Надеждину, и на его счету скоро завелись деньги.

Сейчас Надеждин улетел в Нью-Йорк. Но в конце года собирался вернуться в Москву. Все это, впрочем, слухи и ссылки на слухи — профессор никому не дает интервью и чрезвычайно засекретил свою жизнь. Вернее, секретность вокруг его жизни создали те, кто его опекает, ибо сам Надеждин, генерируя удивительные идеи, уже не в состоянии распоряжаться собой. Он сугубо научная субстанция, и сейчас под руководством этой субстанции осуществлен авантюрный проект.

Черная дыра, созданная профессором в земных условиях, просуществовала смехотворно мало времени: миллиардную часть наносекунды. Началось все с экспериментов по столкновению ядер атомов золота на околосветовых скоростях. В результате субстанция, получившаяся после эксперимента, имела параметры, сходные с параметрами черной дыры.

Очень пригодился для воплощения задумки Надеждина релятивистский ускоритель ионов из Брокхавенской лаборатории. В результате столкновения двух ионов золота в ускорителе их ядра распались на кварки и глюоны — мельчайшие частицы, из которых состоит материя. В свою очередь, частицы сформировали шар кварк-глюонной плазмы, которая неожиданно для всех стала поглощать частицы, образовавшиеся в результате столкновения ядер. Так и возникла черная дыра. Ее температура в 300 миллионов раз превысила температуру Солнца.

Ученые считают открытие значительным, но лишенным прагматической составляющей. Известный физик Эд Шурьяк по этому поводу высказался осторожно, но благожелательно. Как обычно, Надеждин остается непонятым,,,

Фрагмент 39.

Споря с «черной дырой»,

получаешь «Плейбой».

Это была самая обширная заметка о Надеждине. Остальные — краткие сообщения. В частности, была веселая заметочка о том, что Надеждин и его американский друг Флай поспорили о трансформации пространства в черных дырах. Хотя спор, естественно, никак не мог быть разрешен ввиду отсутствия доказательной базы. Но ученых это не смутило. Они решили, что называется, задавить друг друга интеллектом. У кого лучше получится, тот победитель. Вроде того как мартовские коты не дерутся, а просто орут. Кто испугался — убегает, и все обходится выдранной шерстью.

Была и ставка в споре. Она и послужила поводом для написания заметки. «МК» вряд ли интересовало, что происходит в черных дырах, а вот то, что Надеждин пообещал светилу американской науки годовую подписку на «Плейбой», — это, конечно, вызвало у газеты интерес. Флай со своей стороны гарантировал Надеждину подписку на журнал «Мурзилка», что озадачило автора заметки. «Мурзилка» для астрофизика то же самое, что «Техника молодежи» для вуайериста.

Всего в сейфике лежало семь статей и заметок о Надеждине. То, что кто-то собирает подобный материал, не удивило. Но то, что не имеющие никакой цены газетные вырезки запираются в сейф и оказываются на глубине полуметра в самом центре Москвы…

Заметки свежие. Им года два-три максимум. Из массовых изданий. Правда, когда я загрузил Надеждина в поисковую систему, не нашел ничего. Ни на Rambler, ни в Yandex. Обшарил Yahoo — тот же результат. С «МК» ничего удивительного — у него платный доступ к архивным материалам, но с остальными-то что случилось? Надеждин отсутствовал в Интернете, а значит, подчиняясь логике современности, его не существовало вовсе. Его американский дружок Флай имелся в изобилии. И Шурьяк занимал важное место. А Надеждин отсутствовал. Или его кто-то тщательно вымарал… Как его вымарал из моих мыслей звонок Хвичи.

Хвича отдыхал в Египте со своей большой семьей. Но случилось нечто, заставившее Хвичу забыть о пляже, бочковидных детках и супруге, прихваченной по случаю на ярмарке вместе с большой партией товара. Товар был по низкой цене — можно и жену в придачу взять. Так ведь у них, у хачей, происходит?

Хвича спросил, где я нахожусь. А я ему — не твое, морда черная, дело. А он заплакал, как дитя с диатезом, которому не дают шоколадку.

Фрагмент 40. Дистанционный шпиль.

— Представляешь, Кристин, — объяснял я в «Вертепе» всю эту комедию, — Хвича плачет в Египте и умолял прийти сюда. А зачем, не говорит. Родителями заклинает! Жалко его, обормота. И… на тебя хотелось посмотреть тоже.

— Сюда приходят на другое посмотреть. — Кристина принесла мне пиво. — У вас футбол один в голове.

— Ты не обобщай. «У вас!» Не у вас, а давай конкретно про меня. У меня…

И тут Хвичин звонок не дал мне развить мысль.

— Друг, ты уже спустился?

— Да. Вот сижу пью пиво.

— Дорогой, пиво потом выпей. Умоляю, спаси!

— Да чего надо-то?

— Смотри, слева от бара автомат стоял. Это мой автомат стояла.

— Хвича, тут сто автоматов. Чего ты вообще от меня хочешь? Говори, а не то выключу телефон.

— Играть хочу! — выкрикнул Хвича.

— Хвича! Ты там на солнышке тронулся, что ли?!

— Друг! Прошу!— взмолился Хвича и, наверное, встал на колени в далеком Египте. — Помоги! Или я здесь с ума сошла, — от волнения Хвича стал путаться в словах. — Я давала двести долларов. Помнишь, давала тебе? Ставь их и по кнопка бей, а я буду говорить, когда чтобы била.

— Хвича! Иди к жене, натри ее кремом от загара. А то совсем спятишь!

— Глеб, умоляю! — Хвича заплакал. — Я утопилась, если ты сказала нет.

— Очень хорошо, одним хачем в Москве меньше будет.

— Глеб! Христом Богом молю! Спаси!

— Хвича! Ты же хач, — удивился я, — ведь хачи мусульмане. Чего ты про Христа втираешь?

— Я — грузин. Грузин — христиане. Грузин — православные. Как вы. Грузин, как вы.

— Не-е-е, Хвича, ты нас, русских, с грузинами не мешай в кучу. Мы одно, вы другое… Ну ладно, так чего ты там хотел? Где твой автомат?

— Спасибо!! — заорал Хвича. — Мама дзарли, дорогой!

— Давай без криков, рассказывай быстрее, а то передумаю.

— Нет-нет, видишь в середине, на нем девушка красивая, с грудью большой, нарисован, видишь?

— Хвича, девушек без грудей не бывает.

— Она королева по-английски. Слово я не знаю, но знаю, что королева.

— Так… Так… A! «Warrior queen»? Вот, увидел.

— По соточке пойдем.

— Как скажешь.

— Вставил?

— Да, сразу тысячу.

— Бей.

— Пусто, Хвича.

— Сейчас, подожди-подожди. Минутку. Фарт не спугни.

— Жду. Все по твоей команде.

— Давай!! — Хвича чуть не устроил звуковой волной песчаную бурю на пляжах Шарм-эль-Шейха. — Ну что? Говори, Глеб!

— Чего разорался? Прошла линия — твоя взяла…

— Заправляй туда все деньги и лови фарт — ставь спичка!

— Какая спичка?

— Там нельзя кнопка на автомат ставить, поэтому ставь в щель спичка, чтобы сама нажималась все время.

Я попросил у отморозка, сидевшего за соседним автоматом, спичку, и тот сразу врубился, зачем она.

— Втыкать? — На такой решительный акт нужна была санкция Хвичи.

— Да, быстрей, пока есть фарт!

Спичка, наверное, была из дешевого коробка, поэтому Хвичины бабки были энергично просраны. После того как уплыло три тысячи, Хвича решил поменять стратегию:

— Скорее убирай спичка! — заорал он мне в ухо.

А я от неожиданности дернулся и сломал спичку. Засевшая щепка никак не выковыривалась, и кнопка заблокировалась. Хвича бубнил в трубку, а я стал звать на помощь охранника. С помощью вилки спичку загнали еще глубже. Спасение пришло от Кристины — у нее нашлись маникюрные ножницы. Но слишком поздно — финансовые запасы Хвичи исчерпались.

— Хвича, блин, спичка сломалась, автомат заклинило, и деньги закончились.

— Дай взаймы! — взмолился Хвича и, по-видимому, снова пал на колени.

— Не дам. — Во мне опять встрепенулись националистические чувства. — Иди, Хуича, передохни немного. Успокойся. В Москве отыграешься.

— Сволочь нефартовая, — обозлился Хвича. — Небось выиграла, а меня разводила.

— Пошел в жопу, хач вонючий, — спокойно послал я Хвичу и дал отбой.

Он, наверное, тут же успокоился и отправился к семье. Пошпилил человек и сразу ожил, готов получать мирские радости в прежнем объеме — радоваться солнышку, детскому смеху и улыбкам белобрысых немок топлес.

Фрагмент 41. Неужели ночью будет секс?!

— Хвиче — Хвйчево, а мне пиво и больше ничего.

— Ты с утра много пьешь.

— Кристина, мне простительно сегодня. У меня стресс. А стресс надо снять.

— Проиграл?

— Наоборот, в полном порядке. Там другое…

— Так ты точно больше ничего не будешь?

— Нет, неохота. Пойду посплю. Вечером приду. Ты будешь вечером?

— Да, до двенадцати, — коротко сообщила Кристина и стушевалась.

— Зайду. Посплю и обязательно зайду. Я же тут рядом живу. Вот, в первом доме… Поболтаем вечером.

Оставил уйму чаевых. Может, купит себе тушь для ресниц и хорошую помаду. Кристинка славная. Только мало за собой следит.

Фрагмент 42. Штаб-квартира антисексуалов.

В «Вертепе» заботливо создан сугубо мужской мир, продуманный до мелочей. Абсолютное безделье, инфантильность, пиво (для оригиналов и особо серьезных — чай и кофе), рассеянное бесперебойное курение, мат-перемат, безудержная агрессия. На словах. И только на словах.

После выходных в любом приличном офисе мужчины в галстуках от Brioni рассказывают холеным товарищам, как в уик-энд раскрутили шикарную деваху, сколько потратили на обольщение и сколько раз у них с ней было. А в «Вертеп» народ приходит с победными квиточками. Народ либо выпучивает глаза и, захлебываясь, сообщает подробности «доезда» на последних секундах, либо со спокойствием расписывает, насколько все ставки были продуманы и как все складывалось по сценарию с самого начала.

В любом случае квитанцией с «доехавшим» экспрессом здесь можно произвести больший фурор, чем бахвальством о случайной связи, скажем, с Ксенией Собчак. Впрочем, в «Вертепе» вряд ли знают, кто она такая. Для сексуальных побед нужно потратить время на девушку. А тратить время на ерунду шпилеру в ломак.

Гораздо приятнее обсуждать официанток, находящихся в пределах видимости. Но только тогда, когда мяч выкатится в аут или за линию ворот. Полное отсутствие какой-либо ответственности! Скоро все мужчины переместятся сюда. А работать будут одни женщины. И хачей еще желательно заставить… Всяких беженцев. Пусть вкалывают, скоты!

Правда, они, наоборот, ни фига работать не хотят… У всех хачей вокруг «Вертепа» палатки — лаваш, шаурма и прочая жратва. У некоторых даже есть отделы в небоскребе прямо над «Вертепом», и там за них торгуют русские девчонки. Когда все просадят, поднимутся на несколько этажей, обчистят свою же кассу — и вперед, снова в бой. Шпилить, шпилить!

Вот подонки! Если «Вертеп» закроют, они, наверное, со скуки займутся терроризмом. Иначе с ума сойдут без шпиля. А я не сойду. Я смогу стать другим. Я смогу ухаживать за девушками. Попробую быть галантным. Стану шутить. Делать подарки. Могу нравиться. За один и четыре — нравлюсь Кристинке. И за два и один — она со мной сегодня проведет ночь. Ведь она четко сказала, что работает до двенадцати. Ее никто за язык не тянул. А если она сама это вякнула, то, значит, специально. Следовательно, она сама не прочь. Нет, даже, пожалуй, за один и восемь — она будет со мной. Было бы здорово!

Она в очках и без макияжа выглядит старомодно. Как будто из пятидесятых годов. Такая, кажется, вообще ни на что такое не пойдет… И возмутится, если ей предложить. Но на самом деле… У меня должно получиться. За один и четыре! Даже если сегодня не получится, все равно подарю ей завтра духи. Chanell № 5. Как раз для нее — классика!

— Ты любишь классику?

— В каком смысле? — удивилась Кристинка.

— Ну… я имею в виду стиль.

— Стиль чего?

— Ну так, в общем, стиль.

— Одежда, что ли?

— Да, и одежда тоже.

— Я как-то не задумывалась. Что у меня есть, то и ношу. Мне не до выбора.

— А если бы выбор был, что бы носила?

— Чего выдумывать? Если бы да кабы…

— Ну помечтать-то можно.

— Ну можно.

— И что?

— Что-что?

— Что носила бы?

— Я бы… носила… Я бы носила шляпы.

— Шляпы?

— Да, такие… знаешь, с большими полями. Черную — обязательно. И еще красную.

— С перьями? — вспомнил я об утреннем Путине с Ходорковским.

— Нет, Глеб, какие перья? Я бы хотела модные шляпы. Как у аристократии. И еще… Шпильки! Шпильки обязательно. Длинные юбки…

— Эй, — заорал какой-то незнакомый хач из угла под плазмой, — официантка, поди сюда! Виски надо.

Вот тварь! У себя в ауле поорал бы. Пусть своим черножопым бабам приказывает, а не русским. Я его вообще не видел здесь ни разу. Кто он такой?

Я хотел пойти в угол и как-то придумать, чем задрать хача, но Кристина быстренько просекла фишку:

— Не надо, пожалуйста. А то меня выгонят с работы. После двенадцати я с тобой, — тихо шепнула она, — а сейчас… Извини!

— Мне тогда тоже виски. Пятьдесят. Со льдом. И без колы.

Футбол совсем не катил. Я даже не понимал, кто играет. У хача закончился матч. Кажется, неудачно. И он пошел шпилить на автоматах. За Хвичу. Спускать то, что Хвича сейчас не может спустить. Желание мстить притупилось. Зато появилось другое желание…

Кристина пообещала. «Линия» совсем рухнула. Кристина казалась все более соблазнительной. Возбуждающей. Я вдруг понял, что у нее неплохая фигура. Грудь довольно большая… Для ее комплекции. Кажется, высокая. Если там, конечно, ничего снизу специально не подпирает, елки-палки, как же до двенадцати держать себя в руках?

А Кристина себя в руках держать не хотела. Когда у конторы наметился пересменок и проигравшийся народ схлынул, она позвала меня откуда-то из-за двери офиса. Я там не был никогда — кодовый замок отделял шпилеров от той сказочной территории, где придумывались, утверждались и печатались на бумаге коэффициенты.

Попав на сокровенную территорию, я даже не успел оглядеться, потому что Кристина прижала меня к стене и начала целовать. У нее был необычайно мягкий и горячий рот. И от него так приятно пахло. Почему у мужиков оттуда обычно воняет, а у девушек во рту так сладко?

Кровь во мне взбунтовалась от поцелуев и выпирала самым энергичным образом. Кристина чувствовала это и прижималась все крепче и крепче. Ближе и ближе. Я так давно не целовался, совсем потерял контроль над происходящим. Тут и виски еще… Повело меня. Кристинка с обидой продышала мне в ухо неожиданный упрек:

— Я все время хотела тебя. А ты, дурачок, сидел и пялился в свой футбол.

— Иногда и в хоккей, — робко возразил я.

— Ты что, не видел, как я на тебя смотрю? Что ты мне нравишься? Не видел?

И тут я прозрел!

И я попытался все немедленно повернуть вспять. Начал задирать Кристине юбку. Прямо сейчас воткнуться! И она тоже не могла ждать:

— Еще полчаса подожди.

— Пошли ко мне!

— Ладно, рискнем. Нам вместе нельзя выходить — меня сразу уволят. Тут можно через подвал прямо к тебе в дом попасть. Давай за мной!

Она открыла дверь в подсобку — я чуть не грохнулся, потому что ступеньки начинались прямо от порога. Там ничего не было видно, и я шел на голос Кристины. Вернее, на ее шепот. Сначала дополнительным ориентиром служила белая блузка Кристины, а потом стало настолько темно, что мне уже ничего не служило. Даже собственные глаза. Их можно было закрывать — все равно от них толку никакого. Пусть отдохнут.

Фрагмент 43. Апостольский шпиль.

Голос Кристины вообще пропал. Ни слуху — ни духу — ни смеху. Только темень. Кромешная. Я малость покричал, потом шел на ощупь, а затем решил остановиться, замереть и прислушаться… Может, по шуму пойму, где «Вертеп», выберусь и вернусь за Кристиной уже с людьми и со светом. Хотя если так поступить, то ее могут выгнать — она в рабочее время ушла с клиентом в подвал. Но лучше вылететь с работы, чем умереть в темноте.

Я просидел несколько минут и ничего не услышал. Либо в «Вертепе» по неведомым причинам полностью замерла жизнь, либо я ушел слишком далеко от «Вертепа», и мне не слышно, как там веселятся. Снова поорал… Результат не побаловал новизной. Попал в ловушку! Конечно, попал — за один и шесть. Кристинка все подстроила. Меня здесь закрыли, влезли в квартиру… Атам ничего нет. Напрасно лезли. Ну компьютер, ну полторашка долларов кешем. У меня там пусто, как в «Луже» на матчах «Торпедо». И вот за эту мелочевку пропадать…

Мне даже выть захотелось. Но вместо этого я обшарил стены вокруг себя. Отчаяние ушло, нагрянула задумчивость. Я находился среди острых, необработанных камней, то есть не в подвале. Это строили не из плит и цемента, а выдолбили! Даже порезал палец слегка — облизнул его, почувствовал солоноватость крови. Кровь заставила действовать. Решил продвигаться вперед. Куда-то же надо идти! Почему бы не вперед — по-моему, хорошее направление. Хотя разобраться, где здесь вперед, а где назад, не получилось бы даже у рака.

Передвигаться… Медленно… По стеночке… И периодически кричать. Крики получались неубедительные. Вялые… Лаз сужался, и я пополз на четвереньках. Полз минут пять и понял, что сделал глупость. Раз через эту нору я еще не пролезал — значит, я ползу по направлению от «Вертепа» — удаляюсь от него все дальше.

Возвращаться обратно задницей вперед — совсем пропащее дело. И в ту секунду, когда я уже хотел признаться себе, что я даже не тупиковая ветвь на теле человечества, а просто-напросто спиленная и выброшенная, в этот самый момент я услышал голоса. Не поверил сначала, поэтому не крикнул. И правильно — ведь неизвестно, кто это. Может, преступники, которых Кристинка привлекла, чтобы грабануть мою квартиру. Они залезли ко мне, все взяли и сейчас спускаются в подвал, чтобы удавить. Надо потерпеть и прислушаться… Они совсем рядом!.. Даже светлее, кажется, стало… Это мужики… Говорят на непривычном языке… По-арамейски!

Фрагмент 44. Иерусалимский шпиль.

Факел полыхнул прямо перед моей физиономией и осветил большой грот. Я заметил их — они заметили меня!.. И мы дружно вскрикнули. Напротив — человек десять. Все обмотаны какими-то занавесками, с хипповскими сумками через плечо, рожи самые что ни на есть отчаянные, бородатые и патлатые.

Секунду-другую они не знали, что бы такое сотворить по поводу нашей встречи. А я в этом отношении полностью зависел от них, потому что застрял и не мог двигаться назад. Движение вперед они могут истолковать как угрозу. Так что я, лишенный возможности маневра, с ужасом наблюдал за их реакцией. Главарь банды указал на меня и выкрикнул что-то непонятное. Непонятное для меня, а его подручный мгновенно схватил приказание на лету, сиганул ко мне и сунул к носу острие меча. Главарь резко спросил:

— Ты кто? Немедленно отвечай! Ты римлянин?

— Нет, я москвич.

— Это из северных колоний?

— Нет, ближе к центральной части России.

— Ты служишь наемником?

— Я… нигде не служу. Официально безработный.

— Ты нищий?

Этот вопрос привел меня в замешательство. Полгода назад он бы вызвал приступ депрессии, а сейчас даже возмущение разыгралось, но учитывая мое положение… Соврать не получится — я нормально одет. А признаться, что есть деньги, — так приставят ствол, поведут домой и оберут дочиста. Поэтому ответил уклончиво:

— На пропитание хватает.

— Так кто ты такой? На каннаима не похож. Ты служишь римлянам? Говори правду! — повысил голос главарь и даже топнул ножкой.

— Ни к каким римлянам я отношения не имею… Просто человек.

И тут меня сразила страшная мысль. Ведь все стены в конторе были в барельефах из античной жизни. А что, если главарь, спрашивая, служу ли я римлянам, намекает на то, что я хожу в «Вертеп»?

— Как ты попал в этот вертеп? — тут же прочитал мои мысли грозный следователь.

Пропал я! Пал жертвой войны букмекеров за клиентов.

— Я… Финал Лиги чемпионов. Друзья из «Нефтюга» затащили в «Остров сокровищ». Ну… заранее пришли. Время было… Все решили ради интереса поставить. Не ради выигрыша, а чтобы смотреть весело было. Чтобы поболеть. Я взял два «одинара» — «Манчестер» и «верх». Меня народ жалел в конце, а потом у меня на последней минуте два «доезда». И после этого я стал ходить в «Остров», потом в «Метлу». А когда рядом с домом открыли «Вертеп», то я сразу туда. Чтобы никуда не ездить.

Кажется, отмазался… Все помолчали. Потом тот, что с мечом, повернулся к главарю и сказал:

— Учитель! По-моему, он одержим бесами.

— Без сомнения! — горячо согласился главарь. — Но тогда мы должны попытаться помочь ему. Опусти меч. Как тебя зовут, чужеземец?

— Глеб. — Меня тронула смена настроения главаря, и я повнимательнее вгляделся в него, пока он обсуждал с товарищами диковинность моего имени.

В его густых вьющихся волосах пробивалась седина, но слегка — так что основным фоном все равно был черный. Борода была совсем поседевшей, раздвоенной. Несмотря на полумрак пещеры, был заметен его румянец. Румянец, как у правильных подростков из букваря. Он постоянно поджимал губки и кривил маленький ротик, когда мои ответы казались ему непонятными. И вообще походил на ребенка из школьного спектакля, которому приклеили бороду и насыпали пудры на волосы. И все они были в странных длинных прикидах. За два и один — артисты.

— Меня зовут Иоанн. Я милостью Божьей апостол Господа нашего Иисуса. А это мои братья.

Я понял, что это тот самый Иоанн с Апокалипсисом, про которого Юрок рассказывал, и в связи с этим обстоятельством чуть не описался от страха и восторга.

— Написал я, а он пребывал в Духе, видел все внутренним оком, — неожиданно ввязался в разговор единственный безбородый парень, стоявший за Иоанном.

— Пресвитер Иоанн! — взвизгнул апостол. — Умерь гордыню.

— При чем тут гордыня, учитель? Я сказал чистую правду, — оправдывался пресвитер. — Ты же не умеешь писать.

— Опять дерзишь, брат Иоанн. Господь велел почитать старших, а ты?

— Я еще как почитаю, учитель, — испугался пресвитер, — ты для меня закон во всем.

— И опять ты заблуждаешься, — уже более миролюбивым тоном заговорил апостол. — Для тебя не я законом должен быть, а благодать Господа. И вспомни Писание, что там сказано? Не называйте никого учителями… Так зачем ты идешь в Иерусалим, чужеземец? — вспомнил обо мне апостол.

— Я хотел пробраться домой из «Вертепа» через этот подвал. Я был с девушкой. Такая красивая… Правда, волосы растрепанные. Не следит за ними. Вы ее здесь не встречали?

— О женщина, сосуд греховный, — грустно запричитал Иоанн. — И ты, юноша, увлекся похотью очей? Бойся, слышишь, бойся Господнего гнева! Смотрите, братие, — обратился он к присутствующим, — вот во всей полноте козни Вельзевула, его действие на наивную и некрепкую душу!

Положение мое было совсем паскудное. Вперед я ползти боялся — вдруг апостолу что-нибудь не понравится и он велит кокнуть меня. И в то же время постоянно казалось, что к заднице того и гляди кто-нибудь пристроится. Короче, пора было делать выбор… И я решился в пользу Иоанна и его друзей.

— У меня нет оружия, — сказал я и попытался выкарабкаться.

— Э-э, да ты застрял! Дай мне руку, — предложил апостол и потащил с неожиданной для такого пожилого человека силой.

Я свалился в грот и тут же принялся отряхиваться.

— Тебе не стоит идти туда, — указал апостол в сторону одного из проходов, — лаз ведет в город. Мы пришли как раз оттуда. Но в Иерусалиме ужас! Этот город, где Содом и Египет и где Господь наш распят, этот город обречен. Там люди копаются в помойках, надеясь найти хоть крупицу съестного. Там от голода матери поедают детей, там разбойники стали властителями человеческих душ. Не пройдет и двух лун, — Иоанн закрыл глаза, словно готовясь перейти на стихи, — и Бог отдаст Иерусалим на растерзание язычникам. Римляне снесут храм, который сделался храмом золотого тельца. И посему ангел Господень повелел мне покинуть землю опустошения. И идти…

— Не ангел, а мы жребий бросили, — перебил апостола любитель точного изложения фактов пресвитер

Иоанн. — Монетку бросили, — тише добавил он под укоризненным взглядом тезки-апостола, выдернутого из мира видений. — А я был против, и не я один, — уже совсем шепотом закончил пресвитер. — Если уж страдать, то до конца. Только претерпевший до конца спасется.

— Пресвитер! Ты от праха земного и совершенно не желаешь различать знамения с Небес. Умей во всем происходящем увидеть духовное. В падающей монетке можно и нужно узреть перст Божий! О, доколе буду с тобой мучиться, племя неразумное и жестоковыйное!

— Так вы тоже шпилеры?! — отряхнувшись, я вступил в беседу, выудив актуальное для меня — монетку для жребия.

— Опять бесы не дают тебе спокойно жить, — укоризненно заметил апостол.

— Да при чем тут бесы?

Меня начала раздражать его привычка постоянно третировать меня и юного пресвитера дурацкими бесами. Но тут же раздражение сменилось преклонением… Гениальная догадка прошпилила все мое нутро и заставила откашляться, потому что слюна выступила во рту и от волнения я забыл, как ее сглатывать.

Я вспомнил, как Юрок утверждал, что апостол Иоанн видел будущее, даже написал Апокалипсис — про конец света. И сейчас он тоже влегкую переносится сквозь время — стоит ему только зажмуриться. А если он, особо не напрягаясь, может по будущему, как на метро кататься, то ему узнать результат того же «Маккаби» — плевое дело. Все равно что мне в лайвскор залезть. Тем более «Маккаби» тут под боком играет — из их епархии.

— Апостол Иоанн! Миленький! — Для подкрепления эффекта я упал на колени. — Прости меня, чушка бездуховного и грешника повапленного, — с языка летели неведомые слова. — Об одном молю тебя, учителя благодатного, скажи мне, открой тайну будущего: как «Маккаби» в две тысячи пятом году сыграет в квалификации Лиги чемпионов? Хапоэль — это здесь, рядом с вами, тут — в Израиле.

— О чем ты, безумный?

— Да о футболе.

— Что за странное слово?

— Это же игра. Ты должен знать, если видишь будущее. Две команды, одиннадцать на одиннадцать…

— Что такое ко-ман-да?

— Ну, коллектив людей. Много людей. — И тут до меня доперло, как объяснить. — Вот у вас, апостолов, тоже команда. Вас же было двенадцать? Да? Я в книжке про Леонардо да Винчи об этом читал. Было двенадцать, потом Иуда предал. Его на фиг. Выгнали! Дисквалификация. Пожизненная. Вот как раз и осталась футбольная команда — одиннадцать игроков. И столько же у соперников. И еще мяч у вас. Мягкий. Шар! Такой круглый. И ворота… Ну, апостол, понимаешь, о чем я?

— Чего ты хочешь от нас?

— Ну так что? Может, взять «чистый» «Маккаби»?

— Всякий имеющий надежду на Бога очищает себя, так как Господь чист. А твое чело испачкано — оно загажено испражнениями торжествующих бесов, — мрачно изрек Иоанн.

— Ну не счет, так хоть «верх» или «низ» будет? А?

— Мы от вышних — от горних. Ты от нижних — от дьявола.

— Почему вы не хотите мне помочь?! Я отдам половину выигрыша в детский дом. Хоть про угловые скажите! Ради всего святого! Умоляю! Ну, апостол, дорогой, родненький! Ну вопроси ангела угловых? — Я решил ублажить Иоанна привычной ему терминологией.

— Узнай, он тебе не откажет. Сколько будет угловых?

— У угловых нет ангелов, — жестко отрезал Иоанн.

— У твоих угловых лишь бесы. В твоем аду, если не образумишься, бесы будут играть в четыре нападающих, — закрыв глаза, угрожал Иоанн.

— В четыре нападающих… Бесы… Как «Лион» играет, — через паузу добавил Иоанн, проявив изрядное погружение в предмет и знание нюансов современных тактических схем.

— Поэтому в твоем аду будет много угловых. Если не преобразишься, — еще раз для верности добавил апостол.

Я отряхнул колени. Унижаться дальше не имело смысла. Апостол безжалостен!

— Учитель, — обратился к Иоанну пресвитер, — к чему ты тратишь драгоценное время на этот сосуд греха? Брось его и пойдем скорее. Не ровен час услышат римские лазутчики. Нас ждут братья в Эфесе. К чему метать бисер перед свиньями?

— Се — человек! — нравоучительно заметил Иоанн. — Человек, а не свинья. Хотя в нем и затемнен образ Божий. Но он в нем все-таки есть… Где-то там, внутри. Он еще сам об этом не догадывается. Но ты, наверное, голоден? — вдруг участливо встрепенулся Иоанн в мою сторону. — Дайте ему краюху хлеба.

— Учитель, — вступил в разговор ученик, который не поднимал глаз и застенчиво переминался с ноги на ногу, — ты готов отдать последнее злобному язычнику. Он, может, шпион… Заслан римлянами. А у нас хлеба только на два дня. Сейчас все вокруг разорено — в селениях нет ни крошки. А ты так расточителен.

— Кто-нибудь еще думает так же, как он? — поинтересовался Иоанн.

— Да, мы согласны с братом Фомой, — закивала патлатая братия.

— О безумцы! Если вы будете святы, то Господь даст всего в избытке: и хлеба, и воды, и сыра, и меда. Вы — жестоки. Вы ближнего своего готовы смешать с золой и пылью! Но кто знает, где в Царстве Небесном окажетесь вы и где он? Может, вы, находясь в геенне огненной, будете просить его смочить палец и коснуться ваших клеветливых языков, чтобы унять адский жар? Кто ненавидит брата своего, тот находится во тьме, и во тьме ходит, и не знает, куда идет.

— Мы знаем, куда идем, — в Эфес.

— О род развращенный! — застонал Иоанн. — Светильник души есть око. Может ли слепой вести слепого? Не оба ли упадут в яму? Превозношением занимаетесь, непутевые. А я вот вижу, как он дойдет до пропасти, а потом преобразится. Вы не видите, потому что лукавый законопатил ваше внутреннее око. А ведь этот чужеземец знает о том, что я написал Аппокалипсис. Читал ли ты его? — участливо обратился ко мне Иоанн.

— Нет, но мне вкратце пересказывали его содержание, — соврал я.

— О, тогда у тебя будет возможность получить огромную духовную пользу. Пресвитер Иоанн, дай ему один из списков. На греческом — его лучше знают в империи.

— Учитель! Что ты делаешь?! У нас осталось всего два пергамента. Я так кропотливо переводил, переписывал. Я вложил в него столько труда. И ты готов отдать его этому необрезанному блуднику…

— Ах, вы так? Тогда я именем Господним приказываю отдать чужеземцу список, а не то я…

У меня создалось впечатление, что апостол Иоанн специально говорил наперекор. Из детского чувства противоречия. За один и семь — из противоречия. Проверяя их терпение. А они вовсю загалдели и заартачились. Некоторые сделали такое телодвижение, как будто собираются рвать на себе одежды. Но шантаж не прокатил… Иоанн дожидался, пока все утихнут, скрестив руки на груди и обиженно выпятив губки своего маленького ротика.

— Если так, то идите в Эфес одни, а мы с чужеземцем остаемся здесь, в вертепе. Я не хочу быть вашим наставником. Ваш наставник — дьявол.

— Учитель, я только…

— Я не желаю слушать оправдания. Покайся, а потом уже будем с тобой разговаривать.

— Учитель, мне не в чем каяться.

— С гордыни начинал и сатана.

— Прости, учитель, но…

— Прощаю. Отдай ему пергамент! Тот, что на греческом.

— Но, учитель, у нас тогда вообще не останется свитка с переводом!

— Делай, что говорю!

Пресвитер Иоанн нехотя (за один и девять — не смирившись внутренне) извлек из-за спины две здоровенные палки, на которых рулонами была накручена жесткая бумага, и протянул мне.

— Дай ему и тубу. Подумай сам, как он понесет Апокалипсис в руках?

— Хорошо, учитель, как ты скажешь, так и будет. Пресвитер дал мне тубу из кожи с крышкой и на ремне, чтобы носить ее за спиной. Она отдаленно напоминала футляр для хорошего дорогого виски.

— И кусок хлеба дайте…

— Учитель, может, ограничимся только духовной пищей?

— Не-е-е-ет, — топнул ножкой в изящной сандалете апостол Иоанн, — обязательно дайте ему кусок хлеба. А то я не поведу вас в Эфес!

— Даю-даю, учитель, только оставайся с нами. Куда же мы без тебя пойдем? Никто, кроме тебя, не знает глаголы вечной жизни и путь в Царство Небесное. Прости нас, мне было жалко своего труда.

— Несмышленые! Это к вящей славе Господней! — уже снисходительно укорил свою ребятню апостол. — А тебе, чужеземец, советую сдаться римлянам. В этом нет никакого греха, ибо они представляют законную власть, данную нам от Бога. Мои соотечественники подняли бунт не ради веры, а ради гордыни. Римляне это понимают и рады принять раскаявшихся. Иди вот этим узким туннелем. Он выведет тебя к их лагерю. А мы пойдем проповедовать от края земли и до края.

— У земли нет края, апостол. На это даже с минус десять ставки не принимаются.

— Опять бесы гордыни побуждают тебя нести околесицу, но это все временно… Вообще все временно… Только любовь вечна!

— А почему ты сам не сдаешься римлянам?

— Потому что это станет задержкой в нашем пути. Святые братья ждут нас в Эфесе. Они давно ждут. Мы терпели до последнего. Вся община уже перебралась в Пеллу. Намного раньше. А мы ждали чуда — не уходили. Пока знамение, — тут Иоанн покосился на пресвитера, — пока знамение Божье не указало нам, что город не удержится и по пророчеству Иисуса нам следует его оставить. Не пройдет и двух лун, как город, побивающий пророков и отвергший Спасителя, этот город падет перед царями земными и обратится в прах и пепел.

— Хорошо, сдамся римлянам. Спасибо вам. Хотя, конечно, вы могли бы меня осчастливить по-настоящему, но не захотели — про «Маккаби»…

— Запомни, счастье внутри тебя. Никто со стороны тебе его не даст. Понял?

— Понял. Прощайте!

— До встречи в Небесном Иерусалиме, — весело выкрикнул Иоанн и повел своевольную ватагу в широкий проход.

И тут я сообразил, что пожал руку такому успешному во всех отношениях мужику! Знаменитому! Супер-стару! Все его слушаются. Знает наперед, что будет. Настоящая историческая личность. Про таких в учебниках и научных трудах пишут. Он даже покруче Ленина. Да он вообще круче любого, кого я знаю. Даже, наверное, круче Абрамовича. Теперь, после того, как он мне руку подал, такой фарт попрет!

Вместо Кристины я провел ночь с апостолом Иоанном. Нехилая замена!

Фрагмент 45. Дневной свет — источник бед.

Через несколько секунд я оказался в одиночестве, с лепешкой и двумя дубинами, обернутыми бумагой, — будет хоть чем отбиваться, если римляне окажутся недружелюбными. Правда, заботливый апостол не догадался оставить факел. А я был слишком шокирован встречей с ним и раздосадован потерей роскошной ставки, чтобы задумываться о насущных проблемах. И вот из-за своей незадумчивости пополз на четвереньках.

Пластунские опыты закончились примерно тем же… Увидел просвет, собрал все силы, ускорился и остановился только тогда, когда уперся головой во что-то металлическое. Заросший щетиной мужик в латах положил мне на голову меч и слегонца надавил. К счастью,

не острой стороной. В двух шагах от него занес здоровенное копье другой мужик в блестящем панцире. Оба вопросительно глазели на меня. Я фаталистически ждал от них решения своей никчемной участи.

— Ты кто? Сикарий, каннаим или из банды Шимона-идумеянина? — выкрикнул на латыни солдат с копьем.

Я не знал, насколько опасны для римлян названные категории населения, и даже не знал, отношусь ли я к ним, поэтому решил не отвечать прямо.

— Я человек доброй воли, — вспомнил я сюжет из новостей в перерыве трансляции. — Я пришел сюда с добрыми намерениями.

— Не уходи от ответа! Кто ты? — гаркнул воин, угрожавший мечом.

— Я — шпилер. Играю на результаты матчей. Ну… Как бы объяснить?.. О! На Олимпиады ставлю! Вы же знаете, что такое Олимпиада?

— Мы знаем, но не занимаемся подобной ерундой. Это греки могут неразумно тратить силы и время, а мы вместо этого подчиняем себе весь мир, — укоризненно заметил тот, что с мечом.

— А ты играешь в кости? — неожиданно поинтересовался копьеносец.

— Конечно, когда ничего другого нет, то могу, — обрадовался я тому, что встретил понимание. — И на автоматах случалось. Когда до начала матча есть время.

Солдаты почему-то прекратили допрос и грубо извлекли меня из лаза. И я обрадовался. Потому что благодаря их хамским действиям я наконец увидел свет Божий. Меня волокли, а я смеялся. Потому что лучше пусть тащат на казнь, но зато казнь произойдет на солнышке. Все веселее, чем сидеть под землей в спертом воздухе пещеры.

Местность вокруг депрессила — скалы, пыль и пустота. Вдалеке впечатляли основательностью башни и стены города. Правда, прилично подпорченные осадой. Из-за их зубристости выбивалось что-то сверкающее и нереальное. Какая-то причудливая постройка из мрамора, от нее исходило сияние из-за позолоты, использованной при отделке крыши. За один и девять — дворец местного туза, падишаха или не знаю, как он у них там называется.

У стен города громоздились обгоревшие остовы загадочных конструкций. И вообще там все было завалено древним хламом. Несколько башен из дерева вплотную примыкали к стенам. Впрочем, я особо не приглядывался — было далеко, и к тому же мои изверги тащили меня на хорошей скорости к холму, на котором располагался огромный шатер, окруженный толпой солдат.

Они стали ржать, когда увидели меня. То ли мое бедственное положение их смешило, то ли одежда — не знаю. Но сами они тоже, по правде говоря, выглядели пугалами. А воняло как от них! Даже скунс задохнулся бы. Вообще под землей пахло получше, чем здесь. А когда ветер задувал от города, то воняло сгнившим мясом.

Меня бросили на здоровенный камень, который я тут же приспособил под сиденье. Обыскали. Видимо, подозревали, что я вооружен. Да, за один и восемь — искали оружие, потому что в результате ничего не отобрали.

Они стояли вокруг, смотрели и смеялись. Глупые рожи. Но я от них это скрыл — как воспитанный человек, а вовсе не из-за их здоровенных мечей, щитов и копий. Тот, что дежурил возле меня, вообще напоминал бочонок. И когда он пихнул меня в бок, падение на землю получилось весьма болезненным — он хотел, чтобы я встал на колени.

Подошел их начальник, и они проорали приветствие, бряцая своими железяками. А я отряхнулся и встал. Даже засунул руки в карманы. Для независимого вида.

Их начальник выглядел китчево: перья на шлемаке, золотые пряжки на сандалиях, здоровенные перстни с драгоценными камнями, которыми запросто можно убить, если выковырять и бросаться ими. Впрочем, он ими просто понтовался.

У него были большие надутые губы. Не уродливые. Чем-то отдаленно напоминал Лужкова. Только Лужкова в молодости. Ведь и у Лужкова она была, молодость… Интересно, он в молодости воровал?

И тут я понял по тому, как все вокруг склонились перед ним, что это римский император.

Фрагмент 46. Римский шпиль.

Он сделал голдой властный жест, рабы немедленно втолкнули ему под задницу трон, и тогда солдат-бочка заговорил:

— Этого человека вытащили из потайного лаза. Говорит на латыни. Свободно. Оружия при нем нет. Но он признался, что любит играть в кости. Сам выложил — его никто не пытал.

— Я смотрю, ты нахален в поведении и еще более нагл на словах. Тебя не страшит твое будущее?

Император был не прав. Но об этом я ему не сказал. Не потому, что боялся. Нет… Я вообще ничего не мог сказать. Язык затерялся где-то в горле и не подавал никаких признаков жизни. Восторг переполнял мое существо. За один и три — это самый яркий момент моей жизни. Хотя был еще «доезд» на «проход» «Ливера». Финал женского чемпионата Европы тоже стоящая вещь. И три года назад рождественский «экспрессик» на весь тур Премьер-лиги с коэффициентом 336. Его я даже отксерил и, заказав красивое паспарту, повесил над кроватью. Кто-то вешает дипломы, кто-то медали, а у меня свои знаки почета…

Нет, конечно, император — это важное событие. Но все-таки не за один и три. Закопавшись в коэффициентах, я забыл о самом императоре, а ведь он задал мне вопрос. Но я понятия не имел, как к нему правильно обращаться и как его вообще зовут. Все Ванечкины рассказы про древности куда-то улетучились, и в памяти всплыло одно-единственное имя. Если ошибусь, башку снесут, не поморщившись.

— О великий Цезарь!!

— Я пока только сын императора. Можешь называть меня коротко — Тит, — благосклонно прервал меня властитель.

Отдаленной ассоциацией пронесся по центру атаки Титов и замкнул практически с ленточки прострел Павлюченко — Кински отдыхает на ближней штанге.

— О великий Тит! Тебя приветствует путешественник из России, который пришел сюда, чтобы увидеть твою победу.

— Боюсь, если ты играешь в кости, то до моей победы ты не дотянешь. Суд за азартные игры моими воинами вершится скоро, а вот ратные успехи под стенами Иерусалима даются моим воинам с трудом. Поэтому ты быстрее лишишься головы, чем мы войдем в город.

— О великодушный Тит, я не играл в кости здесь. Я играл в кости у себя на родине, — про Стамбул я решил умолчать, чтобы не размениваться на частности. — И то я играл очень редко.

— И что, законы твоей страны дозволяют гражданам предаваться порокам азарта?

— Более того, власти всячески поощряют игровые заведения.

— То есть вы играете не тайком, а в специальных притонах?

— Да, о прозорливейший Тит, у нас построено множество дворцов для подобных увеселений.

— Тогда я уверен, государство твое скоро падет, и начнутся хаос, разврат и попрание законов.

— Именно так, о всезнающий Тит, о нашем скором конце говорят все ученые мужи.

— В таком случае, — выдал неожиданное резюме полководец, — нам надо быстрее казнить тебя, чтобы ты не разнес заразу азарта по моему войску.

В памяти мелькнула жизнерадостная физиономия апостола Иоанна, машущего на прощание ручкой. Послушался советчика, блин! Сдался милостивым римлянам… А если бы полез по другому туннелю, сейчас стоял бы раком в узком проходе, с наслаждением нюхал землю и камни в пещерах и ощущал безопасность собственной шеи. Подставил ты меня, братец Иоанн, сам свинтил из гибнущего города, а меня сдал с потрохами!

Но тут апостол Иоанн подмигнул мне из неведомых далей, и я решил использовать свой шанс на спасение.

— О терпеливый Тит, неужели ты не позволишь путешественнику, который пришел с благими намерениями, неужели ты не позволишь ему жить еще два дня, чтобы насладиться твоей победой. И если твой приговор необратим, то уже потом с улыбкой на устах принять смерть?

— А почему ты решил, что моя армия управится с Иерусалимом за два дня?

— Мое предчувствие говорит мне, — тут я решил подражать апостолу Иоанну и закрыл глаза, — говорит, что не пройдет и двух лун, как ты окажешься в храме.

— У меня другие сведения. — Тит насмешливо посмотрел куда-то в толпу. — Сириус, что скажешь?

Из глубины войска появился сомнительный деятель. Тут все, конечно, сомнительные. Но он даже на их фоне полнейший эксклюзив. Харя в татуировках и сережках. И наглая. Хламида в бахроме. Ногти, словно палочки в «Якитории». И сразу на меня зашипел:

— Не знаю, глупый волхв, внутренности какого животного подсказали тебе такую глупость. Месяц пройдет, начнется другой, и только тогда Иерусалим покроется пеплом.

— Ты понял, каково мнение моего жреца Сириуса? — сурово погрозил голдой Тит. — Дерзкий, твое предчувствие может стоить тебе жизни. Но если ты окажешься прав и станешь вестником великой победы, милость моя не будет иметь границ. Обещаю подарить тебе мой именной перстень — с ним ты беспрепятственно пройдешь в любой уголок империи.

— О щедрый Тит! Я с радостью приму твой дар.

— Отлично! Ты любишь играть? Так мы как раз и поиграем. Ставкой станет твоя жизнь. Она в руках моих воинов и озверевших евреев. Я подожду два дня — мне нетрудно. Ожидание даже развлечет. Приск, уведи самонадеянного иностранца к Йосефу. Тому будет интересно расспросить его о дальних странах. Он ведь там

все что-то пишет, калякает своей тросточкой, обещает прославить меня в веках, — засмеялся Тит. — И пусть два воина дежурят у палатки, чтобы не убежал.

Человек-бочка по имени Приск закинул за спину лук со стрелами и миролюбиво повел меня вверх по склону.

— Этот обрезанный, видимо, опасается вылазок соотечественников, поэтому установил палатку на вершине Скопуса, — доверительно сообщил воин.

— А кто он такой, этот Йосеф?

— Предатель! — лаконично отреагировал Приск.

— А что он сделал?

— Понимаешь, он трус… Нет, конечно, сражался он храбро: под его командованием евреи долго держали Йодфат и много наших положили. Очень много. Его и Тит уважает — он сделал все для того, чтобы сохранить ему жизнь. К тому же хитрый Йосеф напророчествовал ему, что предводитель войска, которое возьмет Иерусалим, со временем станет императором. Это как будто бы Бог сказал. Бог евреев. Но я Йосефу не доверяю. Понимаешь, он, конечно, храбро бился, но потом… потом он поступил не так, как подобает поступать воину… Он испугался смерти. Все его солдаты поубивали друг друга, чтобы не сдаваться, а он их обманул и остался жив.

— Как это?

— Ой, чужеземец, я простой солдат и понять хитрости аристократа не могу. Поговори с ним сам. Он болтлив и любит рассказывать о себе. Все пытается оправдаться. Обещает написать историю войны. А какая тут история? — Приск наклонился к моему уху, чтобы следовавшие за нами воины не услышали. — Может, вообще побитыми в Рим отправимся. И про нас скажут, что мы продали родину за ласки сионских красавиц.

— Родину вообще-то можно продать, — размечтался я, — ну, например, за хороший выигрышный «экспресс» позиций на десять.

— Если не возьмем Иерусалим, то в Риме покроем себя позором, — лаконично подытожил Приск.

Мне такая перспектива не понравилась. Они, конечно, могут отправиться хоть в Рим, хоть к игровым автоматам «Третьего Рима» на Ленинградке, хоть к черту на кулички, но я этот волнующий момент уже не застану, потому что при подобном раскладе через два дня мне снесут башку.

— А что за мужик с ногтями говорил про какие-то внутренности?

— Это Сириус. Жрец! Его из Египта вывезли. Он своей магией околдовал Тита! Тот поступает так, как напророчит Сириус. А Сириус каждый день что-нибудь выдумывает. Скажет мудреную фразу, а через неделю раскрывает подробно, как она сбылась. Истолковывает. Хотя там не поймешь ничего, что он говорил до этого. Но Тит ему верит. А ты перечил Сириусу. А Сириус злопамятны-ы-ый…

Фрагмент 47. Пещерный шпиль.

Мы подошли к палатке. На солнышке грелся, восседая на крохотном складном стульчике за портативным столиком, мужик лет тридцати в забавно навьюченных одеждах. Он имел стильную щетину недельной выдержки, удлиненные волосы, но не патлы, как ученики Иоанна. Аристократизма добавлял тонкий нос с горбинкой, аккуратный подбородок и высоченный лоб с намечающимися залысинами.

Когда мы встали прямо перед ним и он понял, что мы пришли по его душу, глазки у него забегали и более не останавливались. Они были всюду и нигде и никак не могли обрести покой.

— Тит велел привести к тебе этого чужеземца, — безо всякого приветствия отчеканил Приск. — Он позабавит тебя рассказами, поживет в твоей палатке два дня, а потом ему палатки вообще не понадобятся.

— О, как я благодарен Титу за заботу о моем…

— Расскажи ему для начала, — прервал его на полуслове Приск, — расскажи, как ты дружков своих зарезал.

— Я выполнял Божью волю, — обиделся Йосеф. Но Приск его не дослушал. Развернулся и пошел,

оставив в отдалении стражу.

— Грубый солдат, не понимает смысла истории, поэтому прямолинеен в оценках. Ну да ладно —давай знакомиться… Я — иудейский генерал. Бывший… Флавий. Йосеф Флавий.

— Бонд. Джеймс Бонд, — отшутился я, но он не понял юмора. — Меня зовут Глеб.

— Странное имя. Никогда такого не слышал.

— Русское имя. Правда, довольно редкое.

— Русское… Это такой народ?

— Да, я — русский.

— А как сюда попал?

Тут я почувствовал, что наши отношения осложнятся, если я изложу цепочку событий, случившихся со мной за последние сутки. Поэтому я передернул тему:

— А что за история, о которой говорил Приск?

— Присаживайся.

Йосеф жестом завхоза выудил из-за спины такой же микроскопический раскладной стульчик, как и тот, на котором он сам сидел, и предложил дубликат мне, тем самым подразумевая, что рассказ будет долгим.

— Дело было при осаде Йодфата. Я ее возглавлял. У нас подобралось храброе войско. Мы долго держали город. На сорок седьмой день осады, когда закончились еда, питье и мы ослабели, Веспасиан и Тит узнали, что стража на крепостных стенах изнурена и после полуночи засыпает. И редко кто имеет силы бодрствовать. Им выдал эту тайну предатель. Из наших.

Меня позабавило, что Йосеф употребил с презрением то же слово «предатель», что и Приск в отношении его самого.

— Обычно евреи не предают друг друга, — убежденно уточнил Йосеф. — Даже под пытками. Но этот сам перебежал к врагу. И все рассказал. Тит вел войска под покровом ночи. Пятый и десятый легионы. Наутро они были везде. Они гнали нас вниз по склону, а мы даже не могли сопротивляться, потому что обезумевшие горожане, бегущие и падающие, сметали тех, кто находил в себе мужество дать последний бой. Я сам сцепился, уже без меча, с центурионом. Мы боролись во дворе какого-то дома, катались по земле и вдруг провалились в мрачную пустоту. Римлянин завопил, уцепился за проломленную нашими телами балку и выкарабкался наружу. Больше я его не видел. Я сильно ударился при падении затылком о камень и пролежал некоторое время, не сознавая, что со мной происходит.

Когда очнулся, сверху проникал слабый свет. Выбираться вслед за римлянином было опасно — меня наверняка искали. В углу валялась ветошь, и Верховный Промысл подтолкнул меня туда. Под ворохом тряпок

обнаружился потаенный ход. Я пополз и вскоре оказался в пещере, где сидели сорок человек.

— Что это у вас тут все интересное в пещерах происходит? — изумился я. — Как будто из жизни неандертальцев.

Йосеф не понял, поэтому продолжил ровно с того места, на котором я его прервал:

— Там были видные граждане, воины, и только одна женщина среди них. У нас была еда, и мы не чувствовали голода. Но неопределенность иногда хуже голода. Мы не знали, что происходит в городе, и томились от этого. Тогда мы решили послать на поверхность женщину. Казалось, женщина не вызовет подозрений. Но мы ошиблись. То, что она идет без детей, которых всегда великое множество в еврейской семье, насторожило патруль. Ее схватили, допросили, она испугалась и немедленно рассказала, где и с кем сидела в пещере. Римляне окружили нас и предлагали сдаться. Даже прислали моего друга Никанора, чтобы убедить довериться победителям, которые скорее восхищались нашим мужеством, чем ненавидели нас. Но мои соотечественники дышали гордостью и ненавистью, поэтому плену предпочитали самоубийство — омерзительнейший грех. Тогда я предложил им бросить жребий и убить друг друга. Так проще было выполнить это отвратительное дело.

— Жребий?! — История Йосефа как-то неожиданно пробудила во мне интерес. — А кто кого убивает?

— Того, на кого упадет жребий, убивает второй, следующий за ним. И вот — о чудо! — благодаря Божественному провидению я остался последним вместе с разумным мужем, которого легко убедил не приводить в действие чудовищный план. Всевышний хранил меня, когда…

— Так-так… — Цифры защелкали в голове арифметическими действиями. — Всевышний и Божественное провидение тут ни при чем. Ты просто встал в ряд шестнадцатым. И остался жив.

— Откуда ты знаешь?! — переполошился Йосеф — так, что даже стул под ним хрустнул от страха.

— Ты пришел в пещеру, а женщина ушла. Значит, там оставалось сорок человек вместе с тобой. Правильно? Если каждый второй убивает каждого первого, то значит, остаются в живых шестнадцатый и тридцать второй. Думаю, ты выбрал первую же выигрышную позицию, чтобы не идти в самый конец ряда и подсчетами не вызывать подозрения.

— Ты русский мудрец! — восхищенно и смущенно воскликнул Йосеф.

И тут я вместо того, чтобы задрать нос от комплимента, почувствовал подвох. Русский мудрец — звучит издевательски. Сионский мудрец, римский мудрец, мудрец с Берега Слоновой Кости — их всех можно вообразить. А вот русского мудреца, даже если обкуриться, не представишь. Русский, как-то так уж исторически сложилось, способен быть только дураком, но никак не мудрецом.

И тогда я обиделся и решил застебать Йосефа. В ответку. На тот случай, если он меня хотел обидеть:

— А Тит, наверное, был в восторге от твоей находчивости?

— Чужеземец! — возопил Йосеф и начал аккуратно, чтобы не порвать, сдергивать с себя одежды. — Глеб, верь мне! Я ничего не считал и ничего не знал. Накануне я видел сновидение, которое указало мне Божью волю, но я не сразу его истолковал, а уже после я…

— А давай расскажем Титу о твоей математической находке — ему будет интересно.

— Не делай этого, умоляю! Они не поймут. Они очень простые. Слишком простые. Ко мне станут по-другому относиться… Будут презирать. Не говори. Прошу тебя.

— А по-моему, забавно. Хочу, чтобы все посмеялись.

— Что ты хочешь за молчание? — взмолился Йосеф.

— Чего хочу?.. Хочу… Услуга за услугу: если мне нужно будет убежать, ты поможешь?

— Да, у меня есть средство, чтобы усыпить стражу.

— Ну вот и договорились.

Йосеф сразу стал еще более болтливым. Прям не остановить — сыпал дембельскими историями о сражениях, падениях городов и прочей милитаристической чепухе. Я так устал от странствий и потрясений последних суток, что сдача Иерусалима, о которой заговорил Йосеф, почему-то проассоциировалась с договорняком. Срочно требовался отдых.

Я имел право заснуть в полном спокойствии за свое будущее — в худшем случае у меня «расход»… Если Иоанн подставил и Иерусалим будет и дальше упрямиться в том же духе, то я просто убегу с помощью Йосефа. А при оптимальном развитии событий получу от Тита перстень.

День вышел насквозь шпилевым. А значит, прожит не зря. В шатре Йосефа я уже собирался растянуться на полосатой циновке, но мой сон отложила sms-ка от Клипы. «Экспр на сб: Сп — Руб — Сп не проигр за 1,55 и Мос -— Лк — чист Локо за 2,2. Амк — Сат — поб Амк за 2,7. Участвуешь?» Я ему тут же перезвонил, но он отключил телефон. Посмотрел на время засыла sms-ки — Клипа ее почти сутки назад написал. Я как раз был под землей, поэтому она не дошла. Но потом-то

мобильный был все время включен! Сбой в сети, видимо. «Играю с депозита 300$», — отписал я, и на душе стало совсем радостно.

Фрагмент 48. Предать, а потом красиво расписать.

Я проспал целый день и почти всю ночь. Проснулся, когда город был еще с трудом различим на темном фоне неба. Йосеф нерушимо спал, а мои воины нет. Как только я вышел из шатра, они сразу преградили мне дорогу.

— Парни, да зачем мне бежать? Иерусалим вот-вот падет. «Линия» на взятие уже закрыта. Ставки не принимаются.

Парни молчали. Молчали так, что идти дальше охоты не возникало. Я размял суставы, полюбовался намечающимся восходом и от прекрасного перешел к насущному — поискал глазами туалет. С этими сооружениями в округе была напряженка, поэтому пришлось гадить на глазах у солдат.

Раз вы так, то я хорошенько пукну! Для начала. Самое паскудное, что подтереться нечем — даже травы на скалистом склоне в радиусе ста метров не росло. В карманах были сотки грини и листочек ставки на воскресенье. Я попросил солдат принести мне сумку с Апокалипсисом, чтобы отодрать от него кусочек. Но стражники хохотали и собирались извлечь максимум удовольствия из бедственности моего положения. Их скотство сохранило сочинение апостола в неприкосновенности.

Мне предстоял сложнейший выбор: можно использовать сто долларов, а можно листочек от ставки. Выигрыш давал четыре с половиной тысячи рублей. Но ставка — полнейший стремак: победа ПСЖ над «Метцем» с минус два. За четыре с полтиной. Начало европейского сезона — праздник все-таки. С другой стороны, «низовущая» Франция может подвести. Так что в перспективе это скорее обычная бумажка. Но сотка — ничто, ставка — все! Сотку потратил — и нет ее. А ставка до вечера пятницы согреет мне душу надеждой.

Я экономично использовал сотку, вторая не понадобилась. Гордо продемонстрировав девальвированный лик Франклина моим мучителям, я ушел в шатер, лег на циновку и стал всячески кряхтеть и сопеть, чтобы разбудить Йосефа. Но он спал слишком безмятежно для человека, переметнувшегося к врагу по ходу боевых действий. Я пробовал храпеть и ворочаться, чмокать и фыркать, но ничего не помогало. Кончилось тем, что я так утомился от этой деятельности, что опять заснул.

Утром — уже вторым утром по моему распорядку — короче, во втором тайме утра меня растолкал Йосеф, и тут открылась причина его спокойного сна. Тягучие фишки вроде берушей! Он их с большими трудностями вынимал. И хотел было привлечь для этой процедуры меня, но обошелся своими силами.

Йосеф за ночь перевоплотился. То есть все было при нем, как и вчера. Те же длинные волосы, аристократический профиль с небольшим изъяном в виде не слишком развитого подбородка, та же усталая сутулость, тот же боевой шрам на левой руке. В общем, все то же самое, но только это был не он. Совершенно не он. От восторженно-мистического настроя его возвышенной души не осталось и следа.

Если накануне Бог выводил его на нужные тропинки, подталкивал в правильные пещеры и наделял способностью видеть происходящее в грандиозном историческом масштабе, то теперь Йосеф корил себя за то, что следует исключительно за сатаной. Он хмурил переносицу и в основном молчал, а о перемене в его миросозерцании можно было судить по бормотанию, в котором он выворачивал душу, как варежку.

Завершилась самоэкзекуция обличительным монологом. То есть я, конечно, высказывался в ответ и пытался перевести словесный поток в диалог, но Йосеф меня не слушал и лишь жалобно постанывал в паузах между предложениями.

— Я не люблю свой народ и презираю родину. И тем не менее пишу этот огромный труд, — генерал кивнул на баул с пронумерованными и обмотанными палками, похожими на ту, которую подарил мне апостол Иоанн, — пишу, чтобы оправдать иудеев в глазах потомков. Так велит мне долг! Хочу снять вину со всех обманутых мятежниками несчастных иудеев, к которым я, увы, уже не имею никакого отношения. Правда, для них для всех я предатель. Это духовное самоубийство — писать на языке народа, который ненавидит тебя и от которого ты отрекся. Народа, который осквернил человеческой кровью свою величайшую святыню — храм царя Соломона.

— Ух ты, у меня собачку звали Соломоном, — обрадовался я.

— Ужас! Назвать животное, символизирующее язычника, назвать пса именем царя, отмеченного благоволением Яхве, — не это ли мерзость запустения, реченная пророком Даниилом?

— Но он был хорошим псом.

— Боже мой, Боже! — Йосеф закрыл бегающие глазенки руками. — Что в умах людей? Куда они идут? Не могу их понять. Увы, я один! Совсем один. Без народа… Хочу стать римлянином, а не выходит. И вот я отрабатываю свой хлеб — пишу сочинение, которое прочитают лишь придворные. Честные люди не поверят мне, потому что они прекрасно будут понимать — я живу на деньги Рима и обслуживаю интересы Рима. Оккупантов из желания выслужиться я изображаю ангелами, а они… Я проклятый человек, — мелодраматически резюмировал Йосеф с соплями и слезами.

Воины прибежали на шум.

— Он в печали, — кивнул я на распростертое тело.

Судя по спокойной реакции солдат, подобные выходки были не чужды Йосефу. Раз в неделю происходили — за два и три. Ну, раз в две недели — это вообще за один и шесть! Верняк! Воины тут же покинули шатер, и я составил им компанию, потому что смотреть на расхристанного генерала мало удовольствия. Йосеф почувствовал, что остался без аудитории, вышел ко мне как ни в чем не бывало и запустил в прокат вторую серию:

— Такое же яркое безжалостное солнце было, когда я вышел из пещеры. Я провел несколько дней в темноте, смягчаемой маленькой плошкой с горящим в масле фитилем. И вот дневной свет ударил в глаза нестерпимым потоком. Вокруг кричали римские солдаты, а у меня в голове еще вертелись контуры судорожных человеческих тел, пронзаемых своими же товарищами, которые сами тут же погибают. Стоны, хрипы, кровь, агония — жуткое зрелище. Я много убивал. Приказывал убивать и убивал сам. Но там был парень — лет четырнадцати-пятнадцати… Совсем мальчик. И он уже воевал. Он защищал Йодфат. Я видел его на крепостных стенах. Он считал меня образцом доблести, ждал от меня борьбы с римлянами до конца и очень расстроился, когда я предложил сдаться. Мальчик кричал, чтобы я опомнился, и когда голос всеобщего безумия вынес страшное решение о смерти, юноша возликовал! Он ненавидел врагов и не мог представить себе плен и службу на захватчиков. Я для вида согласился со всеми, покивал головой, и он обнял меня от переполнявших его чувств. Парень все время смотрел влюбленными глазами и не отходил ни на шаг — я стал для него вроде отца, погибшего при защите города. Он оказался пятнадцатым, когда стали приводить в исполнение безбожный замысел. Оказался пятнадцатым, потому что хотел быть рядом со мной. Клянусь всем, что осталось во мне святого, я предложил ему поменяться местами. Но он сам бросился на мой меч. Еле заметный отблеск огня из плошки высветил его счастливое лицо. Он успел прошептать на прощание: «Благородный Йосеф, до встречи в раю». Он, наверное, думал, что вскоре я окажусь там же, где он. Из темной пещеры, окруженной римлянами, мы все, сорок человек, разом перенесемся в другую пещеру, светлую пещеру, пещеру Яхве. Интересно, что этот мальчик сказал бы мне сейчас, если бы жизнь вернулась к нему на несколько мгновений?

Я тактично промолчал. Йосеф, вероятно, продолжил бы изложение других малопривлекательных подробностей своей жизни, но весьма кстати прибежали посланники от Тита и позвали в его шатер.

С нашего холма было видно, как вокруг стен города заваривалась вкусная боевая каша. Ветер доносил вой и крики. За один и два — Иоанн не подвел: начался последний штурм! Пора заняться ногтями, а то все обкусал от стрессов. Как вернусь, надо сделать педикюр, чтобы перстень Тита хорошо смотрелся. Если носить такую крутую вещицу, так уж нужно полностью ей соответствовать.

Моя стража шла поодаль, а Йосеф брел рядом и зудел. Он даже по-отечески обнял меня, но я сделал вид, что споткнулся о камень, сбился с шага и тем самым освободился от его прикосновений. На всякий случай. Его, с одной стороны, можно считать везучим — ведь выжил, когда народ кругом погибал. Но, с другой стороны, у него жизнь не очень-то ладится, и сам он ею недоволен. Это факт. Утащит, чего доброго, фарт, который я получил от апостола Иоанна.

— Все бессмыслица, — не замечая моей настороженности, бубнил Йосеф. — Нет правого и виноватого. Даже не так… Кто жив, тот и прав — вот истина. И плевать мне на то, что думают по ту сторону стены. Главное, я здесь в безопасности и на моей стороне империя. Таланту нужны сильные покровители. А все проклинающие меня закончат свои бездарные дни в ущелье за городом. Ты видел его?

— Нет, мне не дали сходить на экскурсию — сразу к тебе привели.

— Зря — разок следует посмотреть. В ущелье защитники Иерусалима сбрасывают тела погибших от голода, стычек с римлянами и междуусобицы. Там смрад и слизь. Бесформенная мерзость, которая несколько недель назад еще дышала, говорила и гневно бросала камни со стен в своего бывшего полководца Йосефа. Только за то, что я уговаривал их проявить благоразумие и сдаться. Совесть моя чиста! Сколько пламенных слов я потратил, чтобы заставить их сложить оружие и таким образом сохранить жизни! Но они не желали прислушиваться к голосу добродетели. Поделом им! Раньше у нас главной помойкой считался Гееном. Туда свозили все отбросы, мертвечину, всю падаль, а потом сжигали.

Считалось, что там вход в ад. Так вот, теперь два Геенома, и главный — то место, где на солнце смердят трупы этих негодяев. От них не останется ни памяти, ни костей, ни праха. И даже их души исчезнут из мира, потому что это души отчаянных грешников. А труд мой останется в веках!

Фрагмент 49. Жучиный шпиль.

Тита в шатре не оказалось. Стражники сказали, что он ждет нас на площадке башни в Антонии, но что туда вчетвером добираться опасно, поэтому для усиления нам оставлен отряд из двенадцати человек под предводительством Пудента, который немедленно объявился верхом на коне. Здоровенный красивый малый, похожий на Кристиана Вьери после отпуска. То есть на Вьери, прибавившего с десяток килограммов. Пудент переживал, что его оставили в тылу. Он рвался на передовую громить иудеев, поэтому подгонял наш неспешный табунчик. Конечно, очень хотелось посмотреть, что там интересного происходит в Иерусалиме, но бежать под разнузданным июльским солнцем не хотелось вовсе.

Мы пролезли в пролом крепостной стены и двигались среди обломков камня и прочего мусора. Смрад становился нестерпимым — замес дерьма и мочи вперемешку с разлагающимися трупами, тлеющими под завалами. Вокруг парами и кучками толкались вооруженные люди. Они вяло постукивали друг друга по щитам, позвякивали мечами, хрипло переругивались и совершенно не погибали. Вообще! Бились, но не причиняли врагу ущерба. К нам вся эта публика была равнодушна. Мы представляли собой целый отряд, а с отрядом никто не хотел связываться.

— Какое грандиозное сражение! — зажегся Йосеф. — Я обязательно опишу его кровавые детали. Потомки должны знать о славных баталиях прошлого!

Совсем очумел дядька! Еще бы программу, как Думбадзе, сделал — «Золотые баталии». Наверное, Думбадзе его потомок… И ведь Йосеф не травил… Про великую битву и про потомков — на полном серьезе. Остальные, видимо, внутренне поддерживали его. Если так, то мне крышка — они точно не возьмут Иерусалим. Ни сегодня, ни завтра. И к Новому году у них ничего не получится. Вот уроды!

Число дерущихся вдруг резко сократилось. Наш строй прошествовал к террасе. На ее вершине в окружении свиты и охраны располагался Тит. Вернее, в окружении располагался не Тит, а здоровенный жук-скарабей. Жука разместили на щите. В самом центре. У щита столпились Тит и придворные. Мой главный враг — жрец, закатив глаза, размахивал руками и завывал. Я спросил у официанта, что случилось.

— Сириус нарисовал на щите несколько секторов. На них обозначены варианты исхода сегодняшнего сражения. Куда пойдет магический жук, так и будет.

— А если жук пойдет в тот сектор, где неправильный исход сражения?

— Чужеземец, ты не понимаешь. Как жук решит, так сражение и закончится! — услышал мою реплику Тит и вместо приветствия метнул гневный взор.

Жук никак не мог решиться… Сириус охрип от завываний, а скарабей не желал двигаться куда-либо от центра щита. Все наклонились к нему, а он, ошалев от высокопоставленного внимания, поднял свою несчастную башку и укоризненно уставился рогатой мордой в лица истязателей.

— Ну давай же, жучок! — не выдержал Тит.

Жук не дал. И разнервничавшееся существо подальше от греха унес к себе куда-то в жреческую Сириус. Тит был раздосадован, но виду не подал. Он призвал публику занять свои изначальные места на смотровой площадке. Прямо перед нами блистал роскошью гигантский дворец, который вчера издалека ослепил меня золотом и прочими драгоценностями. Короче, здесь, как в театре. Только буфет прямо в зале — несовершеннолетние рабы подносили напитки и виноград, что пришлось кстати, ведь я не завтракал. А вчера унял голод одной краюхой, которую оставил мне апостол Иоанн.

Мы с Йосефом прилегли на коврике под троном Тита. После завершения сеанса с жуком он сам указал на это козырное место. Атмосфера на площадке вполне удобствовала пищеварению, так как мясной смрад сменился более терпимым запахом гари. От вина на пустой желудок я окосел, поэтому происходящее стало забавлять. А в сущности, не происходило ничего… Римляне толпились под нашей террасой, а оборванные евреи кучковались вокруг дворца. Они бродили и орали друг на друга — воевать, похоже, не собирались.

— Я предлагал им сдаться и обещал пощадить храм, но они с бешенством отвергли мои слова, — грустно заметил Тит. — Нам осталось совершить последнее усилие — и город наш. Я помню о нашем уговоре, чужеземец! Если завтра до полудня храм падет, мой перстень будет красоваться на твоей руке. А нет…

Тит не договорил, а мне как-то совсем не хотелось узнавать о последствиях. Но болеть за римлян я стал фанатично. Только они мне не отвечали взаимностью. Они стояли на расстоянии метров тридцати — сорока от злобных защитников храма и не предпринимали даже микроскопических усилий, чтобы добыть для меня перстень, Это бездарное копошение начинало надоедать Титу, поэтому он попытался воинственными возгласами завести свою команду. А она не желала выполнять его установку и отсиживалась в обороне, хотя от нее требовалось играть на победу. Помойка похуже «Лацио». Хотя и не такая фашистская.

Фрагмент 50.

Три поступка на «у» —

украл, убил, убежал.

В конце концов римлянам на помощь пришли враги. Из среды ожесточенных оборванцев выделился маленький чувачок с таким носищем, что он бы, верно, не смог играть в хоккей — шнобель не влез бы под маску. И этот заморыш громко запел:

Я еврейчик Йонатан!

Я незнатен, небогат.

Римлянам совет подам —

Трахайте друг друга в зад.

Трусы не сумеют нас

Отыметь и наказать.

Потому что пидорас

Не способен воевать!

Повстанцы язвительно заголосили, и тут бравый Пудент не выдержал и бросился с террасы.

— Постой! — крикнул Тит. — Он настолько ничтожен, что победа над ним не добавит тебе славы. Он хочет смерти, а такие люди способны на безумства. Не связывайся!

Но Пудент от ярости не слушал главнокомандующего, а Тит не стал облачать предупреждение в форму запрета. Пудент на полном ходу вбежал в нейтральную зону между войсками и призывно взмахнул мечом. Йонатан прекратил обезьяньи прыжки и с улыбкой начал красться к сопернику, запугивая его странностью движений. В последний момент резко выбросился вперед, но Пудент был готов ко всему. Римлянин выглядел мощнее и сильнее — старался действовать первым номером. Но меня это нисколько не порадовало — после минуты поединка появилась чуйка, что ночью придется тикать.

Выработанный годами пребывания в конторе навык определять победный потенциал «андердогов» сработал и здесь. Да, Пудент объективно фаворит, но он не справился со своим соперником в течение двух минут, расходует много сил, а значит, получит контратаку.

Тит, по всей видимости, придерживался иной точки зрения. Я краем глаза наблюдал за ним и заметил, что он подозвал раба и положил ему на блюдо перстень. Он, наверное, ожидал, что Пудент проткнет безумца, и войско, воодушевленное его примером, ворвется в Храм.

Я встал как бы для того, чтобы размять ноги, и потихоньку приблизился к блюду. Азарт сражения и вино вызвали у меня авантюрные мысли, а заодно убили всякое чувство самосохранения. А может, наоборот, самосохранение подталкивало к отчаянному поступку, на который меня подтолкнул Тит своими угрозами.

Пудент налегал уже минут десять на Йонатана и физически подсел, поэтому когда еврей сложился и снизу выбросил вперед руку с мечом, римлянин попятился, чтобы избежать удара, споткнулся о камень, упал, раскинув руки, и немедленно был пронзен юрким Йонатаном.

Удачливый еврей прыгнул на агонизирующее тело и пустился в дикий танец. Тит и охраняющая его бригада от потрясения потеряли разум и со стонами наблюдали за случившимся. Их пассивность только подстегнула меня к реализации нахального плана.

Я сделал несколько шагов в сторону трона Тита, предварительно огляделся и схватил с блюда перстень. Дальше почти все зависело от моих ног, которые были решительно настроены на выживание. Правда, подлый Сириус возник на пути к бегству и собирался взять реванш за прокол с жуком. Он расставил руки с кинжалами и оскалился. Под бахромой я разглядел броню. Уязвимым оставалось одно место… И я дернул за золотое кольцо, болтавшееся между ноздрей. Жрец завопил так, что даже римское войско опешило.

К счастью, за мной никто не бросился из-за всеобщего смятения. И еще, наверное, потому, что все порадовались, как я опустил Сириуса. А я бежал вниз по ступенькам, и присматривался, в какую дверь нырнуть. Между соперниками как раз несколько соблазнительных нищ, в которых можно укрыться.

Тут я вклинился в римский строй, через который необходимо прошмыгнуть чем быстрее, тем лучше. И в этот момент катастрофическим образом споткнулся и налетел на спину какого-то солдата. А он держал наготове натянутый лук. Палец у стрелка сорвался от неожиданного удара сзади, и стрела вылетела. И не просто вылетела, а угодила в беснующегося Йонатана. Прямо в шею. И насквозь!

Я отпихнул путающегося под ногами солдата и рванул в нейтральную зону. Как только я проскочил мимо римлян, они осознали, что обидчик отважного Пудента наказан. Меня же они приняли за вожака и с воплями устремились следом. Иудеи ринулись навстречу. Меня ждала неминуемая гибель! За один и пять — ждала. Но я спрыгнул в какой-то лаз, обрамленный мрамором. За мной чавкнули человеческим мясом, мечами и щитами две свирепые армии.

Я не оглядывался. Я не задумывался. Я разгонялся, выставив вперед руки, чтобы не налететь на стену, но интуиция или, может, ангел-хранитель, подосланный апостолом Иоанном, берегли меня от острых выступов в мрачном туннеле, куда через крошечные щели пробивались эпизодические лучи света.

Минут десять бежал, потом свет вообще перестал проникать в подземелье, и тут туннель резко пошел в гору. Я уж думал, что сейчас вынырну где-нибудь за городом на поверхность, но вместо этого больно стукнулся коленями о ступеньки. Да еще болтавшаяся за спиной палка, которую всучил мне апостол Иоанн, ударила по затылку.

Сначала перил не было, и я фактически полз на четвереньках, потом почувствовал опору справа и помчался. Мелькнули подвальные решетки, которые, к счастью, не были скреплены замком. Поэтому я шустро выскочил на знакомую лестницу и в несколько прыжков заскочил к себе на этаж. Ключи в отбитых от падений руках не слушались, как школьники на переменке. Но я пересилил эти железки, вбежал к себе и захлопнул дверь. Не снимая туфель, подбежал к сейфу и достал оттуда газовый пистолет. Здоровые кухонные ножи тоже могли быть полезны при обороне, поэтому я сложил их в прихожей. Поставил кипятиться самую большую кастрюлю. Можно обварить преследователей прямо при входе. Заодно поднимется пар, он закроет видимость — тут можно пускать в дело ножи, а потом отстреливаться из пистолета. Затем бежать на балкон и прыгнуть на ближайшее дерево, а там уж совсем просто по стволу слезть — веток много.

В милицию решил не обращаться. Бесполезно. Не защитят…

Фрагмент 51. Олимпийский шпиль.

После удачного бегства из Иерусалима мне пару раз снились церковные догматы. Я не мог точно вспомнить, как они выглядели, в каком виде являлись, но я со всей очевидностью вспоминал за завтраком, что это были именно они — догматы! И конечно, не за завтраком, а за обедом. Точность — прежде всего! Надо же исходить не из моего ощущения времени, а из общепринятого.

Раньше хоть из-за прогулок с Соломоном надо было как-то выдерживать жизненный график, а теперь не могу себя заставить рано ложиться спать… Даже с июня, когда уже нет Лиги чемпионов, Кубка УЕФА и европейских чемпионатов, нормальный распорядок дня никак не восстанавливается.

Мне все кажется, что день прошел впустую, жизнь сгорает и необходимо наверстать упущенное. Подучить английский, заняться детальным освоением компьютера и прочими делами, поднимающими уровень цивилизованности. Правда, за оставшийся кусочек ночи ничего путного сотворить все равно не получается: штудирование по второму разу всей спортивной прессы и игру в шарики на мобильном разумным делом не назовешь.

Наутро настроение прескверное, потому что это уже, по сути, никакое не утро, а самый разгар рабочего дня, когда все нормальные люди успели провернуть несколько важных дел и самодовольно подумывают о ленче.

А я в постели, напротив, скромно подумывал о завтраке. И чем больше думал о завтраке, тем больше склонялся к тому, чтобы немедленно отправиться в «Вертеп». Самому готовить не хотелось. Можно, конечно, пойти в ресторан, и там наверняка приготовят что-нибудь получше, чем в конторе. Но по «Вертепу» я успел соскучиться за время приключений в Иерусалиме, и наверняка там будут крутить повторы по «плюсу». Приятно — просто мелькание футбольных картинок, что-нибудь знакомое, прикольный матчик прошлого сезона. Еще три-четыре дня прогулов, и парни засмеют.

За салатиком посмотрю расписание трансляций на неделю. Может, побалуюсь ставочкой, найду чем занять вечер. И еще, конечно, нужно как-то оправдаться перед Кристиной. Она ведь наверняка считает, что я ее кинул. За один и три — так считает. Или переживает, что чем-то не угодила. Или думает, что я трус. Объясниться, конечно, надо, но как объяснить происшедшее со мной, непонятно. Ладно, сочинится что-нибудь в процессе игры.

Меня встретила любезная уху мелодия. Но если бы автоматы не были грубыми и беспринципными железками, если бы они имели хоть малое подобие души, то они бы выли, стонали, рыдали и проявляли отчаяние… Потому что с ними не было Хвичи. Хвича оставил их. Бросил! Ни в одном закутке «Вертепа» я не обнаружил массивного скошенного затылка с коротким конским волосом.

Там не было Хвичи. Зато наша банда в полном составе. И Клипа, и Ванечка. Ванечка сказал, что у него библиотечный день. Я стал смеяться так, что распугал официанток. (Среди которых не было Кристины!)

— Какой у тебя может быть библиотечный день, если ты сам в библиотеке сидишь?

Ванечка обиделся. Обиделся секунд на десять, а потом решил не оскорбляться, а достойно ответить:

— Если ты интеллигентный человек, то ты читаешь не только те книги, которые у тебя дома лежат. Я должен представлять себе, где и в каком виде хранится тот или иной древний текст, чтобы в любой момент оказать консультацию, чтобы…

— Чтобы стырить и продать! — заржал Клипа. — Что, не правда, что ли? Правда!

Ванечка предпочел замять историю с библиотечным днем и погрузился в размышления о спортивных судьбах человечества. «Линия» настраивала на глобальные переживания, потому что в Сингапуре выбирали столицу Олимпиады-2012. Ванечка приземленно склонялся к «верному» Парижу — за рупь тридцать. Я подбивал Клипу на Лондон — за три и восемь. И чем больше склонял, тем яснее понимал, что «одинар» на Лондон делать не стану. И когда Клипа дозрел и выложил пять тысяч ко мне в долю, я сказал «нет».

— Нет! И еще раз нет! Я буду играть «экспресс», а вы как хотите…

Братство утратило речевые навыки. Хвича, будь он здесь, сказал бы: «Ты слепой, как кот Леопольд!» Это было его любимое выражение. Он всегда путал Леопольда с Базилио. Наверное, лет тридцать назад маленький Хвича в своей маленькой грузинской деревне смотрел маленький черно-белый телевизор, из которого с помехами, рябью и хрипами вырывались мультики

и фильмы на малопонятном русском языке и вдобавок еще с иностранными именами.

Тогда, тридцать лет назад, Хвича был непорочен — если играл, то разве что в футбол проколотым резиновым мячиком. Он почти не понимал, о чем говорили на тарабарщине дяди и тети из телевизора и вообще каким образом они говорили, откуда? Наверное, поинтересовался у мамы, а она ответила — из Москвы. С тех пор Москва стала сказочным царством, в которое Хвича со всею азартностью натуры пытался попасть. И ведь попал!

Только в царстве, когда туда прибыл Хвича, уже не оказалось мультяшных котов, лис и прочих тварей, имена которых смешались нелепым образом в дубовой Хвичиной голове. Сказочных тварей не оказалось, зато реальных и злобных тварей — в избытке. Сначала центнеры пагубных порошков в комплекте со шприцами и косяками, а потом алчные железяки! И они подмяли Хвичу. И растерзали его. И вынули из него, как кот Базилио из Буратино, золотые монетки. Может быть, поэтому в его памяти произошло подавление ненавистного образа, замещение его другим.

Так же и в моих олимпийских фантазиях вслед за победой мужественных британцев я уже ясно различал еще один триумф — крошечный-прекрошечный, но такой прекрасный в своей неожиданности.

— Я играю за три и восемь Лондон и, — тут Вселенная затихла, — и тоже за три и восемь беру… в «экспресс»… чистую победу «Петротреста»…

— И сколько ты ставишь? — Клипа распереживался.

— Штукарь! Да, штукарь баксов, — окончательно решился я.

— Ты вышиваешь, — шептал Клипа. — Ты теряешь голову.

— Нет, Клипа, наоборот, включаю голову и понимаю, что надо рисковать. Вот слушай… В последнее время на всяких выборах города-фавориты, как правило, прокатывают мимо. Во Франции недавно был чемпионат мира по футболу, в Америке аж две Олимпиады — в Атланте и Солт-Лейке. Мадрид?.. Ну, может быть… Но там произошли теракты год назад. Поэтому остается Лондон.

— А Москва? — брякнул Ванечка и застыдился, так что я даже не стал отвечать, чтобы совсем не унижать человека.

— «Петротрест» — девять матчей без побед, только сменился тренер, — продолжил я защиту своей позиции. — Рано или поздно они должны выстрелить. У «Сокола» всего одна гостевая победа. С начала года зарплата не выдается — значит, купить матч не смогут. К тому же «Соколу» за три и восемь выгодно против себя поставить. Хоть какие-то бабки! Они точно сольют — говорю тебе. И все вместе… в результате… получается, —- я быстренько помножил в голове, — получается красивая цифра — четырнадцать и сорок четыре. Сплошные четверки! Фартовый коэффициент.

— Но штукарь…

— Клипа, ты стал трусом?

— Я?! — взъярился Клипа. — Да я всегда… самые борзые ставки — ты же знаешь — это мои. Просто я против вышивания. Не надо выпендриваться при своих. Эта ставка — для девочек. Свои парни так не играют — ты же сам понимаешь!

— Я буду играть «Петротрест» вместе с Лондоном. Считай, что ко мне в утреннем сне явился ангел-хранитель первого дивизиона и дал этот совет. Хочешь, ставь нищенский Париж вместе с Ванечкой и дрожи над своими рупь тридцать. На кружку пива с чипсами наскребешь.

Я пошел в туалет. Мне даже не столько хотелось отлить, сколько позлиться на Клипу издалека. Потому что если бы я видел его физиономию перед собой, то мог бы и врезать от раздражения. Как человек может не видеть «верняка»?

Когда я вернулся, Клипа молча отсчитал пятьсот долларов. Ванечка смотрел с ужасом. Он подошел вместе со мной к стойке и поставил триста рублей на свой ничтожный лузерский Париж. Я презирал его. И не мог скрыть это. Он славный малый, но иногда теряет человеческое достоинство — никакой порядочный шпилер не станет играть за рупь тридцать. Это так же неприлично, как пукнуть за столом с девушками.

Началась трансляция на «Евроспорте». Показали презентационные ролики. Наш — самый убогий. Как будто люди украли деньги и прямо-таки хотят подчеркнуть — да, украли и не стыдимся, и если выберете наш город, то мы еще своруем. В ролике сначала показали собор Василия Блаженного, потом медведя, бегущего по Красной площади, икру, балет, ракету, вылетевшую в небеса откуда-то из середины восьмидесятых. Короче, вывалили на избирательный комитет МОК весь набор русской пошлости, от которой тянет блевануть… Даже с пустым желудком. Еще показали, как народ катается на речном трамвайчике напротив Воробьевых гор. И почему-то под песню «А я иду, шагаю по Москве». Конечно, тут в России все святые — им только по воде шагать, не замочив подметок!

На боковом экране шла трансляция по шестой кнопке. Переодетые в штатское эмвэдэшники и собранная по институтским разнарядкам молодежь, которой пообещали закрыть «хвосты», — вся эта орава митинговала на Васильевском спуске. Оттуда постоянно шли бравурные прямые включения. По «Евроспорту» показали, что Москву первой отделили от претендентов. Но на шестой кнопке этот факт незатейливо обошли, сосредоточившись на митинге у собора Василия Блаженного.

Уже поплакали отсеченные от олимпийского две тысячи двенадцатого года жители Мадрида и Нью-Йорка, а российские граждане по-прежнему излучали оптимизм. Думбадзе вопил про перспективы и шансы. Клипа и Ванечка шумно возмущались, а я прикидывал, как они выкрутятся, когда им все же придется выходить на прямую трансляцию из Сингапура. А там, в Сингапуре, взяли эффектную паузу для того, чтобы назвать победителя из двух городов. И тут на шестой кнопке как раз красиво вывалились на торжественное объявление. Думбадзе взревел от восторга и выразил надежду на то, что «Олимпиада пройдет на нашей земле».

Если разобраться, он не так уж и разводил публику. По-любому Игры пройдут не на Марсе, не на Сатурне, а на нашей матушке-Земле. Так что Думбадзе в какой-то мере честен.

Их бы с Витьком Перепелицыным зарядить в паре — они бы нагнали еще больше пафоса и патриотизма. Вместе бы поскандировали что-нибудь оптимистическое. Витек даже перед смертью, наверное, будет лозунгами бредить. В окружении растроганных родных и близких. На сотом году жизни.

Вот любимый внук склоняется, чтобы сообщить ему, что на десятый день Олимпиады мы обошли немцев по золотым медалям, но пока отстаем по общему числу наград. Страдальческие черты Витька преображаются, слабая улыбка бежит по губам. Внук надеется услышать из-под аккуратных усов последнее желание дедушки.

Витек, чувствуя патетику момента, приподнимается на локтях и просит своим доброжелательным, но суровым для врагов Отечества голосом: «Поскандируйте напоследок — Россия! Россия!» И оставляет свою процветающую с телеэкранов страну под дружное, но скорбное пение многочисленных потомков.

Впрочем, Перепелицын с Думбадзе меня совсем не колебали, так как все мои надежды устремились к Биг Бену, Тауэру и Бейкер-стрит. Эйфелеву башню в эту секунду я смачно ненавидел — хоть террористов под ее опору посылай. Когда Рогге назвал Лондон, я, кажется, даже сиганул на табуретку от счастья. Ванечка по обыкновению запустил в отчаянии пальчики в жидкие волосы и скопом проклял всех фаворитов. Бедные фавориты! Как же им теперь жить после такого?

Чтобы Ванечка сильно не переживал, я пообещал отдать ему манускрипт, который умудрился не потерять, улизнув из Иерусалима. А то он стоит в углу прихожей, как зонтик. Пылится. Ванечка с недоверием отнесся к тому, что у меня есть древний текст на палке, и начал выспрашивать подробности: как, что да откуда? Но я ушел в несознанку и сказал, что дареному коню в зубы не смотрят. Впрочем, Ванечка из категории тех людей, которые еще и под копыта заглянут, и под брюхо, и под хвост. И обязательно останутся недовольными подарком. И недовольство свое шумно выразят. И останутся в результате без подарка. Но я же снисходительный… В конце концов, я эту палку тоже не заслужил. Мы многие вещи в жизни получаем незаслуженно. Просто как чудо…

Фрагмент 52. Лондон + Питер = встреча на шпиле.

Мы с Клипой решили по случаю дерябнуть. В этом фишка «экспрессов» — выиграл первую ставку и не теряешь градус, ждешь следующего матча. «Экспресс» вроде марихуаны — накурился, и тебе долго-долго хорошо, а игровые автоматы — это героин: каждый удар по джойстику — впрыск, кольнулся — и тут же нужен новый впрыск. Так Хвича говорит. А он знает, о чем говорит.

Но у «экспресса» есть оборотная сторона: надо стараться избегать ставок с большим разрывом между событиями, а то ожидание уже не в радость. И те матчи, которые нельзя посмотреть, тоже изматывают предельно и даже в случае победы не дают облегчения. Вот и я к вечеру истомился. К тому же Клипа и Ванечка бросили меня. Клипа обещал вернуться, но опоздал. Везет ему — есть чем занять себя до матча. А у меня в голове напевалось одно слово на разные мелодии — «ПЕТРОТРЕСТ», «ПЕТРОТРЕСТ!».

Новый тренер команды… как там его?.. Государенков, да, точно, Государенков входит в раздевалку и дает установку. «Вы видели, — говорит он, — как сегодня Лондон сделал этот расфуфыренный Париж? Видели? А почему, спрашиваю я вас, почему вы не способны сделать то же самое?» Раздевалка молчит: неудачливые игроки, малопригодные для хороших команд, насупившись, ждут конкретики, надеются на очередное обещание выплатить зарплату. Но коуч не смущен их приземленным настроением, он видит в грядущем матче не рядовую встречу, а вселенское противостояние, он готов за три и восемь растопить души. «Питер не хуже Лондона. У вас есть живой пример перед глазами, чтобы вы поверили в себя. Хотя на вас никто не ставит! Вперед, рахиты! За три и восемь вы порвете их!» Нет, пожалуй, про коэффициент он не станет говорить. К чему это знать его бойцам? Их сердца должны быть очищены для грандиозной битвы от всего меркантильного.

И вот они выходят в овал пустой чаши разваливающегося стадиона Кирова, где кролики и прочая живность прогрызли кучу лазов и нор. Игроков встречают хриплым рыканьем двести пьяных ультрас. Тренерская агитка уже внедрилась в незатейливые игроцкие мозги, и через космос они получают героические импульсы. Они слышат шум переполненного «Хайбери», их лица одухотворяются поэтическим восторгом.

Сегодня они не просто играют с «Соколом» в матче двадцать первого тура — они выполняют миссию! Сегодня они вселяют надежду в тех, на ком поставили жирный крест. Сегодня они не «Петротрест», они когорта защитников униженных и оскорбленных. Форпост отчаявшихся, но не обреченных! Сегодня им противостоит не «Сокол», а система недоверия к простому человеку.

И отслеживать подробности грандиозной битвы за высшую справедливость необходимо, конечно же, с упакованным желудком. Поэтому я призвал официантку — впрочем, и для попутного выяснения весьма важного вопроса.

— А где Кристина?

— Уволилась.

— Сама? Или уволили?!

— Сама. Говорят, она разбогатела.

— Каким образом?

— Не знаю. То ли замуж вышла, то ли еще как-то. Но, в общем, она даже зарплату не забрала за последние

полмесяца. И не звонила, и телефонов не оставила. У Кристины все хорошо. Повезло ей!

— А-а-а, — махнул я рукой, — ну и шут с ней.

Мы с Клипой заказали кучу закусок, выпивки и вперились в табло, где пролистывались коэффициенты на ближайшие дни и все он-лайны текущих матчей. Конечно, глупо смотреть футбол без самой игры, но в «Вертепе» народ привык. Картинка трансляции воспринимается как хороший бонус. Хотя можно обойтись и без нее. Самым прожженным достаточно он-лайна. Он-лайн вроде котировок для брокера.

Когда пища с трудом разместилась на столе и потребовала к себе внимания, произошла гадость, из-за которой аппетит исчез. Некий субъект с интимной фамилией Близнюк забил «Петротресту». Пятнадцать минут отыграли и сразу запустили. Уроды! И самое дерьмовое, что эти питерские лузеры еще и Лондон обгадили.

Как же я лоханулся! Все самое хреновое — из Питера. До начала второго тайма я запрягал свои исторические познания, чтобы сфабриковать систему. Даже Ванечке звонил консультироваться. В общем, выстроился черный-пречерный ряд. От Петра Первого и вплоть до… Короче, выстроился до руководителей наших дней. Питер — помойка истории! А помойка — это диагноз. И этот диагноз продержался четверть часа второго тайма. А потом грязное историческое прошлое Питера забылось. Начисто. Потому что Галиев сравнял счет. С пенальти. Может, судья тоже поставил затри и восемь? Может, он с нами?

Клипа, не останавливаясь, сплошняком бормотал под нос матюги. Что-то вроде молитвы шпилера. Молитва прерывалась выкриками, когда в он-лайне происходили изменения.

— Карточки пошли — сейчас «Сокол» в меньшинстве останется. Павлов, давай — кому-нибудь по ногам сзади врежь. Ну, удаляйся, сука саратовская!

— Полчаса осталось. Додавим!

— Не, ты посмотри, посмотри! Судья — урод вонючий. Теперь дал желток Питеру. Ну не урод, а? Просто подонок.

— Там заруба, видно, приличная.

— Чтоб они там все друг друга перебили, но гол за три и восемь натянули.

— Если эти дебилы облажают нам Лондон, то я поеду в Питер и насру прямо перед офисом «Петротреста».

— Я читал, у них офис в какой-то школе,

— Тогда обмажу дерьмом дверь их раздевалки.

— Вот это круто!

По правде говоря, Клипа — у…бок похлеще «Петротреста». С восьмидесятой минуты он потихоньку переключился с игры на меня. И полил понос. С восемьдесят шестой минуты начал повышать голос. К девяностой минуте его недовольство оформилось в крик:

-— Это ты меня заставил!

— Отсоси.

— Если они девять раз подряд слили, то с какого бодуна ты решил, что они должны выиграть?

— Клипа, я у тебя деньги из кармана не доставал.

— А что, я сам достал пятьсот грина на такую лажу?

— Ну и гондон же ты! Я тебе сейчас их отдам. Прямо в рожу швырну. На, жри, скотина!

И я начал запихивать ему бабки в нагрудный карман, а Клипа, выпучив глаза и глядя на он-лайн, принялся их отпихивать. Борьба была короткой, но упорной — прибежали охранники.

— Что у вас тут?

— Мы проиграли ставку вдвоем, но я хочу отдать ему бабки за проигрыш.

- Давайте где-нибудь в другом месте выясняйте отношения.

— Все в порядке, нет проблем. — Клипа поправил на себе одежду. —- Мы уже разобрались.

Я бросил на стол деньги, когда охранники отошли. Клипа изобразил удивление. Я изобразил презрение. Клипа изобразил радость. А я изобразил… А мне ничего не надо было изображать, потому что я посмотрел на он-лайн и все понял. «Петротрест» забил! В компенсированное время. На флажке! Забил, когда надежда уже заливалась горючими слезами. Лондон салютовал своему удачливому соратнику. Не снисходительно, а на паритетных началах!

— Бери деньги. — Клипа как ни в чем не бывало протянул мне пятьсот долларов. — Зачем мне часть? Когда возьмешь весь наш выигрыш, отдашь мою долю полностью, — пояснил жирный мерзавец.

— Ты же отказался!

— Не было такого!

— Как не было, скотина? Ты же хотел!

— Хотеть не значит мочь! Ведь ты же раздумывал, отдавать или нет — следовательно, все в силе.

— Да подавись ты этими деньгами — мне не жалко.

— Ладно тебе, чего не бывает между друзьями!

— Такими друзьями даже жопу не подотрешь. Потому что жопу стошнит.

— Согласен. — Клипа смиренно закивал башкой. — Я виноват, я скотина, я проставляюсь. Иди за нашим выигрышем!

Как ни странно, пока я ходил за деньгами, злость пропала. Ну жлоб, ну захотел меня продавить — ну и ладно. Может, я и сам в плохом настроении начал бы говниться. Поэтому сейчас я в хорошем настроении говниться не стану. Отдам половину.

— Спасибо, — вкрадчиво поблагодарил Клипа и сгреб деньги со стола.

— А чего ты упирался, почему сразу не показал на он-лайн?

— В первую секунду как-то даже не поверил. Ковыряжку, наверное, затолкали. С третьего или четвертого добивания. С метра.

— Клипа, ты всегда во всем видишь дерьмо.

— На последней минуте только такие и забивают. Какой-то Соловьев принес нам по семь штук. Семь! И тебе еще надо, чтобы это было красиво? Ты вообще знаешь, кто такой Соловьев? Он что, звезда? Да может, он на тридцать метров ударить не способен…

— Нет, Клипа, ни фига! Я уверен, что это шедевр. Там была шикарная подача, и Соловьев ножницами через себя заложил неберущийся мяч в самый угол. Понимаешь, такой «экспресс» должен доезжать красиво.

— Ты мечтатель, Глеб.

— Нет, просто я верю в лучшее. Я — оптимист.

— Ты — дурачок. Но фартовый. За это я тебя и люблю.

И Клипа обслюнявил мое лицо в порыве благодарности.

Фрагмент 53. Обосрался, но победил.

Нет, не все у меня в жизни бездарно! Протестую. Не все! В будни «Вертепа» иногда закатывались жемчужинки упоительных минут. Одинар на чистую победу Северной Ирландии против Англии чего стоит. За двадцатку! Не подтерся «одинаром» на начало французского чемпионата, и ПСЖ натягивает «Метц» 4:1. И вообще после той встречи с Мухачовым поперло отчаянно. Все лето перло. Не я угадывал, а все команды вокруг угадывали, на что я поставил. Словно старались угодить.

После совместного триумфа Лондона и «Петротреста» ни с чем не сравнимые переживания я ощутил последним теплым июльским вечером. Тридцать первого июля мое брюхо требовало пищи, а мозг — риска, и я заказал огромную пиццу и поставил на наших девок в финале чемпионата Европы. Они с треском проиграли француженкам в группе, зато потом раскочегарились и вынесли в полуфинале немок, круче которых в Европе нет. То есть команда в накате, поэтому я поставил штукарь. Долларов! За три шестьдесят пять. На «проход». Коэффициент, конечно, вяленький — контора пожадничала, но и такой вполне катит.

Я засел перед большим экраном в неуютном одиночестве. Ванечка увяз в семье… Светусик взбунтовался и потребовал внимания, похода в кино и прочих выходных глупостей. Клипа сунулся на недельку в Турцию. То ли с любовницей, то ли со второй женой, то ли с обеими. Хвича утратил интерес к жизни и включил автопилот: сидел перед автоматом с сумрачным видом, скрестив руки на груди, а автомат через равные промежутки времени самонажимался — даже не надо давить на кнопку. Все сгинули! Даже Кулачов закопался в дачном навозе. А старик Пряников, по-видимому, напился или банально ушел в небытие — его я не видел около месяца.

Братство и ближний круг оставили меня! И мне нужен был миф, которым я мог встретить народ по его возвращении в «Вертеп». Но это должен быть реальный миф! Это же не рыбалка, где вранье входит в правила игры. Тут весь смысл в том, чтобы пережить экстаз победной ставки, а потом при случае его смаковать. Как бы выигрывать заново. А врать плохо! Об этом еще в школе говорили. Поэтому я делаю настоящую ставку на наших девок. Ставку зверскую! И пусть потом Клипа говорит, что я вышиваю, — мне плевать, пусть говорит. Да, сегодня вышиваю — и это станет мифом! Потому что поставить на женский футбол — это уже миф.

Я торопливо умял пиццу. Наверное, слишком торопливо. И запивал непотребным русским пивом — другого в «Вертепе» не было. Куда катится контора? Я все время задаюсь этим вопросом — и ответ неутешителен. Короче, когда начался футбол по «Евроспорту», я уже плавал не в своей тарелке. В начале второго тайма стало полегче. А тут еще голы пошли — я совсем развеселился. Правда, эти французские стервы все время сравнивали счет. Но в овертайме меня уже почти перестало пугать, что я могу потерять штукарь. Хотя француженки взбесились и повисли на наших воротах… То, что происходило в желудке, похуже француженок.

Пицца не хотела уживаться с моими внутренностями. Не исключаю, что провокаторскую миссию выполнило пиво. Но я боялся подняться в туалет на второй ярус — боялся пропустить гол. Просмотреть весь матч и потом получить готовый счет — нет ничего глупее. К тому же, наблюдая за трансляцией live, есть возможность как-то влиять на ход происходящего: где-то придержать атакующих, сбить темп игры, мяч подправить чуть в сторону или, наоборот, напрячься и хорошенько запулить им прямиком во вратаря. Короче, можно натягивать. Это любой опытный шпилер скажет. Вот я и не мог отойти.

Чуть не обосрался на последней минуте дополнительного времени — две француженки после рикошета стояли прямо перед нашенскими воротами. Мяч на них вылетел, а у нас вся защита на бл…ки ушла — никого. От страха я вскочил, чтобы сдержать какашку. Но обошлось: спазм кишок — и наша вратарша с понтовой фамилией Тодуа сейванула.

Вот ведь игра! Когда была возможность отскочить в паузе перед пенальти, у меня отпустило желудок. И я никуда не пошел. Или просто поленился подняться — не знаю. Упустил время, вот и все!

Дуреха… смазала второй пенальти. И вот тут понеслось. Перед пятыми ударами я рванул по лестнице в тубзик, расстегивая ширинку. Наши горели три: четыре, но мне по фигу. Или я досмотрю до конца, или обделаюсь — тут такая житейская драма. А если навалю в штаны, «Вертеп» для меня навсегда закрыт. Во-первых, будет стыдно. Во-вторых, дадут охране черную метку на меня и больше не пустят. Позора не оберешься.

Какое счастье! Простое и конкретное счастье — кабинка свободна. Я застонал от облегчения. Моя задница буквально взасос поцеловала толчок. Но вместо языка запустила в соблазнительный овал грохочущие снаряды фекалий. Прыгающие мысли о пенальти слились в упоительном экстазе с раздражающим анус массажем. Бултыхание какашек чередовалось со смелыми всплесками воображения…

Сейчас мы реализовали пятый пеналь, и все зависит от удара француженки. Забьет — и я в жопе!

И вдруг что-то огромное и жаркое двинулось из глубин моего организма и как следует поддавило простату.

Наверняка пошла бить… нет, не бить, а добивать пошла французская вратариха. Вот она ставит мяч. Не совсем на точку. Ближе к воротам. Судья ее поправляет. Она пытается изничтожить взглядом Тодуа. Не прокатывает. Наша вратарша не дергается. Похожа на Овчинникова — тоже сутулится. Вратариха разбегается — и мажет! Хочу-у-у-у-у-у! Хочу туда — к экрану…

Простата возбуждена — ее постоянно поджимают и теребят. Намечается легкая эрекция. Кажется, все дерьмо вышло… Но это обманчивое впечатление.

Теперь бьют до промаха… И тут уже Тодуа решила передернуть ситуацию. Опустить эту мулатку! Чтобы ее заколбасило, затаскало перед ударом из стороны в сторону, чтобы она осталась без своего европейского лоска и чванливости. И Тодуа зафигаривает банку французской вратарихе под самую перчатку. Так, чтобы той совсем обидно стало, чтобы выть хотелось, а не пенальти отбивать.

Со дна моего желудка собрались остатки зловонной жидкости и рванули к выходу, попутно в последний раз обласкав простату. И та ответила на ласки! Эрекция перешла за рамки среднестатистической.

Обменялись ударами. Точными! Тодуа еще ни разу не отбивала. Пора бы угадать! Пора, красавица! Давай, соберись, милая!

Я подтерся, извел кучу бумаги для того, чтобы отполировать задницу насухо. Напоследок засунул рифленую салфетку поглубже в анус (чтобы потом слизь не вызвала раздражения) и почувствовал дрожь: физиология сплелась в экстатических объятиях с психологией — я предчувствовал, что сразу же за дверью, шагнув к перилам балкончика на втором этаже, я увижу решающие мгновения финала, от которых зависит судьба моего штукаря. С трудом поджав под ширинкой взбунтовавшийся болт, я выскочил из кабинки, пихнул дверь, и… Тодуа, слегка качнувшись в левый от себя угол, отбила мяч и сдернула футболку, под которой… под которой обнаружилась другая.

И я эякулировал!.. Просто от счастья! От экстаза победы. Из-за того, что штукарь «доехал» и вообще девчонки — милые и хорошие… Конечно, какашка уже порядком раздразнила простату и взъярила поршень, но я кончил не из-за этого. Я почти плакал, и в то же время мое тело содрогалось от оргазмов — семенные железы выдавали какое-то невозможное количество спермы. А Тодуа бежала с открытым ртом к своим подругам. И я кончал-кончал от восторга, глядя на ее ликующий рот. Из меня лилось и лилось, и я в бессилии оперся о колонну. Мне даже страшно было взглянуть на джинсы — пятна, подтеки, наверное, до колен. Бочком-бочком спустился по лестнице, прихватил листок с линией, прикрылся им — и на улицу. И там наступило полное опустошение…

Фрагмент 54. Надеждин вылупился из ошибки.

Я снова столкнулся с Надеждиным. Совершенно забыл о его существовании, не нуждался в нем и не интересовался им. Просто зазевался, когда полез в комп: смотрел «Го-о-ол» по «Спорту» и одновременно узнавал счета в livescore, поэтому нажал «h» вместо «с» и «г» вместо «р». И вылез другой сайт: www.liveshope.com. И это оказался персональный сайт Надеждина.

Сначала подумал, что ставки погубили мой ум, а потом увидел ошибку. Но все-таки внимательно изучил сайт. (Ну, если уж быть совсем честным перед самим собой, то все-таки открыл быстренько livescore, a уж затем вернулся к профессору.)

Надеждин, оказывается, все это время пальцем в носу не ковырял. Он уже обменялся с Флаем аргументами в том давнем споре на годовую подписку «Плейбой». По поводу производной из «черной дыры». У них уже состоялось три раунда пикировок. Пока на два пункта Флая Надеждин никаких ярких аргументов привести не мог. Но завелся и пообещал, что предоставит доказательство, против которого не сможет возразить ни один человек. Всеобщее доказательство. Он даже назначил Флаю место встречи, где предъявит свой последний аргумент.

Надо сказать, с местом Надеждин как-то… да… погорячился… Или пошутил? Хямменлинна. В Финляндии. Там (в этой заднице мира) пройдет молодежный чемпионат мира по хоккею. Я и забыл. Вот что значит стал выигрывать! А Флай, как выясняется, фанат шайбы. И, наверное, собирался туда лететь по-любому. Так вот в Сочельник, перед Рождеством, Надеждин назначил ему встречу на центральной площади города. Чтобы поставить точку в споре. Вот так. Категорично и решительно.

Я посмеялся. Надеждин жжот! На сайте не нашлось ни одной его фотографии. Куча других ученых. Фотки звезд, телескопов, астрономических станций и прочей научной чепухи. Формул видимо-невидимо. Сотни книг в электронном виде. Но самого Надеждина нигде. Жаль… Шифруется. Наверняка урод, за один и три — урод. Надо не забыть посмотреть телевизор двадцать четвертого декабря. Там наверняка сюжет будет. В новостях любят сюжеты про космос. Все время открытия разные, гипотезы. Прогнозы про инопланетян, катастрофы, падения метеоритов и конец света. Про Надеждина и Флая — за рупь девяносто — должны что-нибудь показать. Главное, не забыть.

И Надеждин снова распрощался с моей памятью.

Фрагмент 55. Глянцевый шпиль.

Меня никто не поздравил с днем рождения. Никто! Самое ужасное — никто и не должен поздравлять. Потому что никто и не знает о нем, и не помнит. В «Нефтюге» я уже два года не работал — так что там, понятное дело, не чухнулись. И даже я вспомнил о своем дне рождения только накануне. Ближе к вечеру.

«Земную жизнь пройдя до половины, очутился в сумрачном лесу».

С ума сойти, когда-то ведь читал Данте!.. Для себя. Просто интересно было. Пытался даже в подлиннике, но язык слишком старинный. Пришлось перейти на русский аналог. Правда, кроме этих двух строчек, ничего не помню. Что там дальше в лесу случилось? Кажется, какой-то средневековый экшн с элементами членовредительства. Но он, Данте, хоть в лесу на свежем воздухе середину жизни встретил. Среди искренних в своей кровожадности зверюг… А я? Я самую ее середину прошпиливаю в «Вертепе», вынужден смотреть на жизнелюбивую рожу Клипы, слушать его неуместные вопросы.

— Сколько проиграл вчера?

— Ничего я не проигрывал — я выиграл. — И тут же с вызовом от души наврал: — Штукарь.

Я все утро считал. В школе счет попадает в разряд непрестижных, загрузочных занятий. По одной простой причине — абстракция! Взрослые обожают абстракции. Взрослые даже придумали абстракционизм. Намалевал ерунду вместо картины и продал понтующимся лохам за немереные бабки. А лохи довольны и делают вид, что купили шедевр и наслаждаются им. Аб-

стракционизм вроде договорняка в футболе. Один платит, другой валяет дурака, а не играет.

Дети любят конкретику. Если надо посчитать деньги на мороженое, то тут даже второгодник не обмишурится. Это реальная жизнь, а не занудливый урок. Жизнь с крем-брюле в утробе.

И вот утром я подсчитывал, что у меня в утробе. И вышло миллион и пара сотен долларов. Да, вот так смешно — больше миллиона всего на двести или триста долларов. Зато теперь у меня полное право говорить, что мое состояние оценивается более чем в миллион долларов. Поди разберись — больше чем на сто — двести тысяч или просто сотен. Больше! И все тут. И это правда!

Ощущение округлости и солидности суммы, отшпиленной за последние три месяца, нисколько не добавили приятного настроения. Вообще… Никак… Пересчитал еще раз — не помогает. Нет праздника на душе. Если бы и десять миллионов было, наверное, лучше не стало бы. Бы, бы, бы…

Чушь полная! Три месяца назад занимал у Мухачова и думал бомжевать, продавать квартиру, а тут такой фарт пошел, но лучше не стало. Так не бывает и быть не должно, но, однако же, есть. И все это в день рождения! Я понадеялся, что в «Вертепе» станет веселее. И отправился туда. А там Клипа со своим оптимизмом. И стало еще хуже. Клипа продернул пятьдесят коньяка и взялся за старое.

— А что убитого из себя корчишь, если ничего не проиграл?

— Отстань, Клипа! У тебя не бывает дерьмово на душе? Когда Ангелина сказала, что соскакивает и будет имущество делить, ты тут веселился?

— Да, — смиренно согласился Клипа, — тогда я огорчился.

—- Огорчился… Да ты орал на всех, посылал. Кристинку послал…

— Послал. Не спорю. У меня же был повод.

— Какой повод? Что тебе плохого могла сделать простая официантка? Она чем виновата?

— Ей досталось пакетом. — Клипа не поддавался на обвинения.

— Каким пакетом?

— Знаешь, некоторые вещи продаются пакетом. Ну, например, покупаешь НТВ-плюс из-за футбола, а к нему еще впаивают десятка три каналов, которые тебе совершенно не нужны и которые ни разу и не включишь. Но отказаться от них невозможно.

— А при чем тут Кристина?

— Ей досталось в нагрузку. Так же как к футболу достается канал про животных.

— Какие животные? При чем здесь животные? Мы говорим про настроение, а ты животных приплел!

— Животные ни при чем. Откуда ты их взял? — искренне удивился Клипа. — Я про животных молчал.

— Как молчал? Ты только что замордовал меня животными. Кристину в пакет какой-то засунул, нахамив ей.

— Кристине действительно нахамил. Но у меня сама жизненная ситуация хероватая была. А у тебя ее нет.

— Нет, есть.

— Ну какая?

— Просто плохое настроение. Плохо на душе… У тебя что, всегда все отлично?

— У меня такого не бывает. Если плохое настроение, то должен быть повод. Но плохое настроение у меня редко бывает, — уточнил Клипа, потому что в основном он действительно сиял и лучился, как атомная бомба. — Ты же сам вспомнил про Ангелину. Разве это не повод? По-моему, отличный повод. Тогда мне хотелось с горя поршень на рельсы положить. А у тебя что сейчас, умер кто-то?

— Нет, у меня все уже давно умерли. Умирать больше некому. Скучно — и все тут.

— Тебе скучно, потому что ты просто так живешь. Без смысла. Смысла — ноль! — И Клипа округлил глаза так, что и они стали похожи на нули.

— А ты меня сейчас научишь смыслу жизни? — Я попытался изничтожить Клипу сарказмом, но получилась просьба.

— Научу, — самоуверенно выступил Клипа, доведя представительство коньяка в желудке до ста граммов. — Научу через пять минут.

И Клипа вышел.

Он вернулся с опозданием — через семь минут. Но не один, а с глянцевыми журналами — и жестом мецената бросил их передо мной.

— Выбирай!

— Что выбирать?

— Девушек. Тебе нужна девушка.

— Девушек не в этих журналах надо искать. А на этих и тысячи долларов не хватит… И вообще у меня с девушками полный порядок, — спохватился я.

— Да ничего у тебя с девушками нет, — бесцеремонно поставил диагноз Клипа. — Тебе и девушки-то не нужны. В принципе. Вот их и нет. А нужно, чтобы были.

— Это зачем мне девушки? — хотел я перейти в наступление, но опять-таки прокололся наивным образом.

— Девушки могут придать твоей жизни смысл. Понимаешь, тут важен не сам факт, что у тебя есть девушка. Этого добра навалом. Везде. Практически даром. Выйди из «Вертепа» — и вот они… Ждут, что ты их окликнешь. И почти любая с тобой пойдет. Им нужно внимание, а внимания им не хватает, потому что с мужиками в стране напряженка. Наукой доказано. Статистически. А те, что есть, сидят где-то и шпилят, как ты. В лучшем случае шпилят! А в худшем — покалываются или квасят. И ноль интереса к бабам. Ты догоняй, что я имею в виду: тебе необходима не абы какая девушка, тебе надо выбрать королеву и все бросить к ее ногам. Ну не все, конечно. В разумных пределах. Кое-что себе оставь. Но надо поразить ее, очаровать! Короче, заставить деньги приносить радость. Тебе нужна… неземная… такая… как бы воздухоплавательная… ну, в общем, шикарная любовь! Вот она — цель! Сейчас ты встаешь утром… да какой там утром — в обед встаешь… и не знаешь, чем себя занять. А тут собой займешься, голову помоешь, пострижешься, одежды нормальной прикупишь, чтобы джинсы на коленках не отвисали. Приведешь себя в порядок, а потом ей подарки разные будешь искать, букеты выбирать в стильных магазинах. Ну как тебе идея?

Я уже листал журнал. Листал… Клипа сел рядом. А я листал. Листал журнал… Да… Да, это было волнующе. Здорово. Они словно дефиле устраивали передо мной, соблазняли, пытались понравиться, строили глазки. Они жили! Но чем больше они жили, тем больше пугали. Пугали и полные житейского опыта замечания Клипы:

— Это наездница… Эта фригидна… У той наверняка слишком большие соски… Стерва… Тупа, как полено… Крашеная — нам подделок не надобно… Наверняка уже сосет кого-то… Непородистая… Выдра… Какой пидор такую засунул в журнал?.. Психичка… Эта из деревни…

Групповичка… Да она сама должна приплачивать мужикам…

Еще меня настораживали имена: Сандра, Лада, Линда… И вообще затея Клипы — чушь полнейшая.

— Как мы их найдем?

— Не их, а ее. В редакцию позвоню, и там дадут адрес.

— Могут не дать.

— Да все нормальные олигархи так развлекаются. Многие даже коллекционируют девушек с обложек глянцевых журналов. Хобби такое! Ты что, не знал?

— Ой, а у меня была девушка из телика.

— Клево! А где она работает? На какой программе?

— Ее зовут Ксения. Она, видно, совсем недавно там появилась. Я ее раньше не видел по ящику. Она ведет…

— А как ее фамилия? Может, я ее видел.

— Фамилию не знаю. —- Это как так?

— Ну, мы просто познакомились. Ей Соломон понравился — он еще жив был.

— Так позвони ей!

— У меня нет ее телефона. Понимаешь… Как бы так выразиться… У нас почти было с нею. Но все-таки не совсем.

— Почти не считается, — разочарованно вздохнул Клипа. — Давай дальше искать.

— Да зачем? Они будут держать меня за очередного лоха, которого надо развести на бабки.

— Ну, придется потратиться, конечно. Но ты же не собираешься играть в чистую любовь?

— Да, естественно… Не собираюсь… Понимаешь, я… Я хочу по крайней мере какого-то человеческого отношения… Не так механически.

— Ты тут в «Вертепе» совсем дремучим стал — от жизни отбился окончательно… Ты куда?

— Пошел за новыми журналами.

Фрагмент 56. Журнальная любовь.

Искомый объект обнаружился в «Туризме и отдыхе», который мне дали в нагрузку к пяти другим журналам, которые я взял в киоске. Объект сидел на деревянном пирсе и почему-то не улыбался. Меня как раз это и зацепило, что она повела себя не как все. Все улыбались и хотели нравиться. А она — нет. Она словно фотографировалась по принуждению. Ей было также грустно, как и мне. Видимо, объект занимался тем же самым, чем и я — хандрил. Хандрил на берегу Красного моря.

Где-то в прекрасном египетском далеке борзели на небо пирамиды, бедуины гнали пофигистичных верблюдов в злобные пустыни, шейхи кемарили на яхтах, не пролезающих в гавани, кемарили под опахалами кондиционеров, прикусив обслюнявленные сигары, а она сидела одна и никому не хотела нравиться, хотя была сказочно хороша. «Я буду ждать тебя возле пальмы у трех дорог». — Голос страждущей (за один и семь — полногрудой) певицы донесся откуда-то из закладок детской памяти. Старомодный советский фильм. Танго. Мусульманский винтаж.

— Вот она!

— Какая-то нерусская. И не модель. Точно не модель, — насторожился Клипа. — А откуда ты ее выкопал?.. В «Туризме и отдыхе»… Ты еще в «Веселых картинках» поищи.

— Хочу эту. Только эту. Она меня ждет.

Клипа фыркнул. Для него они все примерно одинаковы — небольшая разница в дизайне. По-моему, Клипа тайный мусульманин — наличие в женщинах души он не признает. Впрочем, неизвестно, что думают по поводу Клипиной души женщины — может, они в нее тоже не верят.

Клипа посопротивлялся немного. Для видимости. И пообещал разыскать. Сутенер фигов! И ведь действительно найдет. Найдет — за один семьдесят пять.

Фрагмент 57. Париж стоит шпиля.

Она преподавала французский язык. Незамужняя. Она шила сама себе моднейшие экстравагантные наряды. Она смеялась, когда я предпринял попытку познакомиться. Она сразу установила высокие отношения: то есть она дама, а я вроде пажа при ней. Она позволяла за собой ухаживать, но о большем не приходилось и мечтать. Она вынуждала выражаться изысканно, от чего я отвык. Она оказалась мне ровесницей, хотя в журнале выглядела совсем девочкой. Она попала туда случайно. Она просто отдыхала в Египте. Фотограф даже не говорил ей, что снимок будет опубликован. Наверное, просто хотел познакомиться, а вышло так, что его кадрежка пригодилась в работе.

Ее звали София, но она потребовала укороченной формы — Софи. Софи так Софи. Не все ли равно, как называть даму сердца! А в том, что она дама сердца, сомнений не возникало.

Дама сердца должна быть не только красивой, но и жить в красивом мире. То есть не в Москве. Софи выбрала Париж. Я выбор одобрил. Выбор одобрили и друзья. Софи одобрила моих друзей. И вот мы едем все вместе в Париж! Естественно, за мои деньги. Я всех приглашаю!

Фрагмент 58. В Париж с чужой рожей.

Во французском посольстве работают обмудки! Они все спутали. Везде налажали. В визе Софи вместо фамилии Готурина написали Дотурина. Получилось нечто олимпийское. Вроде заголовка в «Спорт-экспрессе»: «До Турина осталось 170 дней». А можно считать это путеводительной фамилией… Так и вижу надпись на указателе: «До Турина 300 км». Есть еще милитаристический вариант: надпись на баллистической ракете «До Турина!».

С нами поступили еще хуже. Поменяли фотки в визах. Клипе вклеили мою, а мне его. И это обнаружилось в пятницу вечером, а в субботу утром улетать. И вот нас с Клипой отправят домой, а по жизни нефартовый Ванечка будет отдыхать с Софи в Париже. И все по вине неведомого урода, который перепутал паспорта, заигрывая с секретаршей. Он бы лучше унитаз с тарелкой перепутал.

В результате я ночью дурно спал и в самолете сидел, как на еже. Софи, напротив, со смехом комментировала статьи из журналов, которые выудила из спинки сиденья. Она обзывала всех подряд идиотами, а это верный признак того, что у нее отменное настроение. Клипа фаталистически попивал коньячок, а Ванечка читал «Код да Винчи» и ежеминутно находил там несоответствия, фыркал и глумился.

На таможне на нас смотрели с подозрением. Сурово. Пристрастно. Но штампы почему-то поставили. Им по большому счету просто по фигу. За один и девяносто пять — они заметили, что у нас не те рожи в визах, но поднимать скандал им, видимо, совсем лениво. Ну, раз так, то получайте русский коктейль Молотова!

Да, надо-надо по коктейльчику в баре — за благополучный «доезд»… Думаю — за четыре, четыре с половиной «доехали». William Hill дал бы еще больше, потому что в Англии не такие раздолбай на таможне — там люди серьезные, поэтому вероятность прошмыгнуть через границу с подпорченными документами нулевая. А раз так, то соответственно и коэффициент должен быть выше. Допускаю, что William Hill добил бы до шестерки-семерки.

— Ну хватит, расслабься — жахнули по бокальчику, и теперь можно забыть про эти уродские визы. Хорош напрягаться. — Клипа заедал выпивку мороженым, а посему был счастлив и хотел того же состояния и у других.

— Да я уже не в напряге — просто думаю, за сколько «доехали».

— Если брать прямо от взлета, — Софи посмотрела на часики, — и до того момента, как самолет остановился, то… то… Нет, — засмеялась она, — точно я не засекала, не стану врать.

— Я засекал, — выставился Ванечка. Но его никто не слушал.

Фрагмент 59. Скотская слабость.

Такси докатило нас до «Бристоля», где высокопоставленный швейцар производил даже более сильное впечатление, чем мрамор отделки. Софи была оживлена — она увидела рядом квартал модных бутиков, а мне, наоборот, стало жутко неуютно. Даже тревожно. Пока халдеи извлекали чемоданы, я тихонько отвел Клипу в сторону.

— Ты как думаешь, здесь есть поблизости контора? Уже хочется что-нибудь поставить.

— Здесь наверняка есть Интернет. Зайдешь, поставишь.

— Я неделю назад обналичил депозиты.

— Это ты маху дал… А до Москвы не можешь потерпеть?

— Могу. Но тогда надо поменять билеты. Чтобы побыстрее — в Москву.

— Ты — антисексуал. Я бы с такой феминой напрочь забыл о футболе.

— Это потому, что ты, Клипа, по натуре предатель.

Клипа оказался не предателем, а трусом. На reception после того, как Софи была отправлена в люкс, он суетливо стал просить заселения в один номер с Ванечкой, чтобы не тратиться понапрасну. Я объяснил, что хочу всех разместить по высшему разряду. Клипа начал мямлить и выдумывать дурацкие причины вроде того, что одному в комнате скучно.

— А с этой занудой что, необычайно весело? Клипа понял, что надо говорить правду. И сказал.

Шепотом:

— Глеб, у меня скотофобия.

— Что у тебя?!

— Скотофобия. Болезнь такая.

— А при чем тут Ванечка? Ты его заразить хочешь? Зачем он тебе?

— Глебушка, тише… Я темноты боюсь.

— А при чем тут твоя скотофобия?

— Так боязнь темноты — это и есть скотофобия.

Я смеялся так, что под конец испугался выселения за нарушение общественного спокойствия. Даже носильщики смотрели осуждающе на кресло, где я стонал и кашлял. Клипа от обиды ушел на улицу. Но ведь я же не изверг. Всего делов-то — попросил им с Ванечкой двойной. В «Бристоле» имелись свободные комнаты всех типов. Смущенного Клипу возвратили с улицы. То, что он прирожденный скот — понятно, но то, что еще и скотофоб — это уже явная провокация природы.

Фрагмент 60. Красавица и удодища.

Софи почему-то нравились мои друзья. Они ее забавляли, как зверушки из зоопарка. Она незаметно провоцировала Ванечку на нытье и смеялась, слушая его жалобы на жизнь. Брутальность Клипы ее тоже занимала. Она смотрела на него с удивлением — мол, бывает же такое! Даже когда он лопал мороженое и запивал его пивом, размазав слюни и растаявшую слизь по щекам, она не отворачивалась в сторону.

Софи ни капельки не рассердилась на Клипу в Центре Жоржа Помпиду. Наоборот! Морально его поддержала. Мы выстояли приличную очередь, поднялись на лифте, походили по залам, пялясь на редкостную мазню, и Клипа, естественно, не сдержался. «Наеб…во!» — громко высказалась его душа. Вокруг обернулись. То ли русских много было, то ли испугались громкого возгласа.

Я вывел Клипу на застекленную террасу и хотел как следует обучить культуре, но Софи вступилась за обмудка. Она сказала, что он искренний во всех проявлениях, поэтому на него не стоит сердиться. Хотя при дамах лучше не употреблять подобные слова. Нашла искреннего!.. Скунс тоже искренний, когда воздух портит.

Клипа молча слушал, как о нем говорят в третьем лице, и разве что слезу не пустил от умиления к себе. На все слова Софи кивал: да, дескать, я такой — невоспитанный, но удивительно правдивый и наивный. Ругаться не стану, примите меня обратно в свиту. Я аж плюнул с досады. И тут же получил лекцию от Софи о том, что плеваться в музее, да и в любом другом общественном месте, настолько не comme il faut, что я падаю в ее глазах. Короче, обосрали мне вдвоем настроение.

Да хрен с вами: ругайтесь матом, проглатывайте горькую слюну, делайте что хотите — я меняю билет и через пару дней отсюда упорхну. Соскучился по «Вертепу», шпилить хочу! Софи я тоже, конечно, хочу. И еще как хочу! Кажется, даже влюбился. Хотя мы с ней и не целовались. Это не Кристинка, с которой можно было по-простому. Это — дама! Ее дружески возьмешь за грудь, а она сразу по морде двинет. Никак не подступиться. Никак! Разве что через магазины.

Назавтра я назначил день покупок. Софи обрадовалась. Думал, что свита отстанет, потому что какой им интерес таскаться по бутикам? Но ничего подобного —-Клипа и Ванечка с негодованием отринули саму идею

разделения нашего квартета, а Софи укоризненно заметила, что обычно друзья проводят время вместе.

Блин, получается, я опять виноват. За все плачу, трачу немаленькие, между прочим, деньги, и они же меня шпыняют! Надоело… Если Софи послезавтра мне не даст, улетаю! Пусть втроем здесь трахаются и боятся темноты под Эйфелевой башней.

Фрагмент 61.

Женщина без подарков —

что футбол без мяча.

Шопинг продвигался умеренно. Софи эстетствовала и не гналась за количественными показателями. Ванечка завидовал. Завидовал мучительно, и дело кончилось тем, что я еще и его склочному Светусику мелкие подарки докупал. Чтобы ему не с пустыми руками домой сунуться и чтобы Ванечку в следующий раз отпустили в контору. Почти ультиматум выставил. Дескать, если Светусик надуется, то ему в выходные пути за порог не будет.

— А какая твоя Света из себя? — Мне захотелось подкрепить неприязнь каким-то запоминающимся внешним образом.

— Она нечто среднее между Самантой Фокс и Джулией Роберте.

— У нее что, сиськи разного размера? — удивился Клипа.

Ванечка от такого хамства распустил нюни. Это он чтобы разжалобить и чтобы ему сделали подарок. Ни фига! Калитка закрыта. Пошли в Gallery La Fayette! Вот и пошли на свою голову…

Фрагмент 62. Антимусульманский шопинг.

Софи нравились сумочки. Она их сама шила и вязала. И делала это со вкусом. Но ей приятно было смотреть и на чужие произведения. На знаменитые бренды. На Prada и Gucci. Ей нравилось смотреть, а каким-то непонятным мусульманским женщинам нравилось покупать. Им так нравилось, что целый табун этих ох…х рож, обмотанных платками, пришел в отдел. И отдел закрыли. Вообще. Хлыщ с красным платочком в нагрудном кармане и пидорскими губками повесил пластиковую цепочку прямо перед нашими носами, и продавщицы занялись этими восточными каракатицами. Все, дескать, дерьмо, а мусульманки — белая кость. А нам pardon, подойдите попозже.

— Идем отсюда! — расстроилась Софи. — Теперь Prada для меня вроде ширпотреба. Если тут на вес покупают, то мне противно заходить сюда.

— Давайте что-нибудь подешевле найдем, — подал голос Ванечка.

— Блин, Глеб, нам нельзя это так оставлять. Нельзя! Если оставим, то нам всем хана. И русским, и французам. Эти б…ди Бен Ладена нас ни во что не ставят. Мы для них не мужики, а наши женщины для них вроде уборщиц. Надо что-то делать, Глеб! Ведь они же так уйдут…

Меня все достало… И Клипа, и Ванечка, и меркантильные женщины Востока. И утонченная Софи, не отвечающая на мои возвышенные сексуальные чувства, тоже достала. И распорядитель с красным платочком раздражал прилично. А посольского чмошника, перепутавшего наши рожи в визах, я бы задушил. Но больше всего меня злило, что романтическая акция с Софи отрывала меня отдела — я дней десять не был в «Вертепе».

Конечно, я заходил туда, но не для того, чтобы обстоятельно посидеть и сделать, как положено, ставки. Забегал туда для обмена впечатлениями о своей новой жизни, о восторгах, которые меня посещают. Я понимал, что отвлекаю друзей от шпилерства, но не мог укротить эгоизм, не мог не делиться своим счастьем. Вот только счастье ли это? Жизнь без ставок? Ладно без секса… Но без ставок!!

Сомнения разрывали меня давно, но шопинг совсем издергал нервную систему. А сейчас ко всему прочему приплюсовалась воинствующая экспансия ислама. И я восстал!.. За матерей Беслана, за крестьян Буденновска (или крестьяне были в Первомайском?), за пожарных Манхэттена — вперед! Я выхватил пачку евро из кармана и начал разбрасывать бумажки. Деньги исчезали, зато из глубин памяти выпрыгивали обрывки фраз то ли из газет, то ли из новостных сюжетов про митинги левых сил… Где-то я уже слышал всю эту чушь. Не мог же я ее сам выдумать!

— На колени, продажный Запад, святая Русь идет! — С этого нехилого аккорда я начал патриотическое шоу. — Вы, мрази, прогнили! Вас за бабки можно купить с потрохами. — Я засовывал сотенную в нагрудный кармашек оцепеневшему фраеру из бутика и зачем-то брал взамен его красный платочек. — Будущее — за нами! Мы зальем вас нефтью. Эти, — указал я на женщин в платках, — будут сосать у нас концы за пятачок. — Для подкрепления эффекта я показал им пятерню. — И сумочек Prada не будет. Вообще! Потому что для нас важнее всего духовность! И магазин этот мы закроем…

Софи плакала, мусульманки визжали кукольными голосами, секьюрити и полицейский хватали меня за руки, Ванечка с Клипой испуганно подбирали купюры.

Им было трудно — у них возникла серьезная конкуренция со стороны посетителей «Ля Файетт». А с виду вполне приличные граждане…

После зажига я как-то сразу обмяк. Сразу сдался. Даже никакого сопротивления не оказал. Мне стало стыдно — Софи плакала из-за меня. Я повел себя полнейшим быдлом. В придачу к раскаянию захотелось пива, но нас везли для разбирательства в участок. Софи там что-то очень быстро говорила по-французски, полицейские со значением смотрели в наши с Клипой визы и тыкали в них пальцами, а Клипа с выпученными глазами так и держал в руке пачку банкнот.

Фрагмент 63.

Божественная комедия

на пальцах студентов.

Мы продвигались по Елисейским Полям неспешно и по-туристически вальяжно, наслаждаясь свободой. Пиво второй день щекотало мочевой пузырь. Много-много пива. Вокруг полно таких же, как мы, бездельников. Темп их движения даже уступал нашему. И поэтому мы совершенствовались в уличном слаломе, высматривая пустые зоны для того, чтобы обогнать совсем уж неторопливых. Но в конце концов нам пришлось остановиться.

Софи вклинилась в толпу и потащила за собой. Я сопротивлялся, но вяло, потому что тоже заинтересовался. Чего там ждут все эти уроды?

— Как здорово — это же студенческий театр, — обрадовалась Софи, протиснувшись в первый ряд.

— Если ты так хочешь в театр, то давай вечером махнем в «Мулен Руж», — предложил Клипа.

— Давайте поедем на Эйфелеву башню, — гундосил банальный Ванечка.

— Вы ничего не понимаете — это же уличный студенческий театр. У них балаганчик и куклы на руках. Тут должно быть очень-очень весело.

— Мы же ничего не поймем.

— Я буду переводить.

В балаганчике делом заправлял патлатый парень с двумя колечками в левом ухе и выбритым правым виском. Пухлые губы придавали ему разобиженный вид — по-видимому, вне зависимости от реального настроения.

Дружки у патлатика подобрались соответствующие… У одного не закрывался рот — то ли от некоторой пришибленности, то ли из-за дефекта в носовой перегородке. Но я все же склоняюсь к тому, что он малость… того… Ко всему прочему, он не мигал. Совсем. Вперился в толпу широко раскрытыми глазами. Только голову медленно поворачивал то вправо, то влево. Вроде вентилятора в плавающем режиме. Не удивлюсь, если в спектакле этому перцу доверены роли без слов. Или у него вообще нет ролей — просто подает кукол.

Третий участник труппы — классический ботаник в очках-велосипедах, попавший в плохую компанию. Раньше он плакал из-за четверок, сняв очки и покусывая от огорчения закругления дужек. А потом патлатик, наверное, убедил его в том, что оценки — фигня, а театр — это круто, и приносивший родителям безмерную радость парень превратился в прожигателя жизни и сигарет, напичканных легкой травкой.

Они расположились у витрины Hugo Boss со своим здоровенным ящиком-сценой, над которым парил такой же раздолбаистый, как и хозяева балаганчика, ангел из пластика. Из-за алкогольного невоздержания я сначала совершенно не мог разобраться в происходящем. Правда, чувствовал, что смешно. Сюжет такой…

Понтий Пилат, первосвященники и прочие омерзительные типы работали учителями в школе, где учился Иисус с апостолами. Преподы приходят в класс и занудствуют, а Иисус со своими друзьями их по полной стебает. Не моет руки перед едой, играет в футбик по субботам, прогуливая с друзьями уроки этики.

Учителя приходят на урок с картой мира и показывают, что земля на трех китах плавает, а Иисус им глобус из-под парты вынимает. Они им втирают про то, что гром и молния бывают, когда пророк Илья по небу на огненной колеснице едет, а Иисус им про столкновение разных потенциалов лекцию читает.

Все начинания и инициативы педагогов натыкались на продвинутую детскую фантазию и рушились. Вот, например, Саломея организовала школу бальных танцев, но туда никто ходить не желал. А Иисус создает кружок юных левитаторов, и все, от выпускников до первоклашек, хотят там заниматься.

Дремучие преподы бесились страшно и устраивали талантливым школьникам выволочки. Хотели было вызвать Отца Иисуса к директору, но, видно, решили не идти на опасное обострение.

Иуда был отличником и во всем прилежным-расприлежным, поэтому он потихоньку закладывал товарищей на переменках директору школы Понтию Пилату. Иуде даже темную устроили, но он не унимался.

Ирод работал физруком, но он только с гирями и штангами здорово управлялся да отжимался от пола прилично, а как начал учить детей через перекладину прыгать, так его Мария Магдалина так обставила, что он аж затопал ногами от злости и глупо попытался повторить то же самое. Он их ножницами учил перепрыгивать, а Мария Магдалина прыгнула спиной — с хорошим прогибом. Прямо в воздухе повисла на секунду-другую. И сразу на тридцать пять сантиметров у нее получилось лучше, чем у Ирода ножницами. Тот попробовал тоже спиной сигануть, но какой там… Координация нулевая, одни понты. Врезался спиной в планку, ударился головой при падении.

На следующий день Ирод в Силоамском бассейне учит детей плавать кролем, а апостол Петр просто стал ходить по поверхности бассейна. И еще брызгался. (Вода из-за нижней кромки ящика слегка обдала обрадовавшихся зрителей.) Тут же по навету Ирода весь класс вызывают в преторию к директору.

И здесь на самом интересном месте пришел полицейский. Его привела старушка-стукачка. Она с самого начала стояла в толпе перед нами, но уже минуте на третьей спектакля стала возмущаться. Повозмущалась-повозмущалась и смылась. Наябедничала, а потом сама пришла, чтобы выступить свидетелем.

Полицейский прервал представление, и патлатый вышел из-за сцены с куклой Иисуса на одной руке и с Иродом на другой.

— Чего ему надо от мальцов? — удивился Клипа, порядком измазавшийся по ходу спектакля в щербете с мороженым.

— У них нет лицензии. И они занимают такую площадь на улице, за которую полагается по закону платить аренду. Полицейский требует штраф, — быстро перевела суть происходящего Софи.

Может, история и закончилась бы легким устным внушением, но в разговор студента и полицейского полезла вредная старушка. И я поспешил исправить ситуацию.

— Сука! — сказал я вполне дружелюбно. — Хорош душить детское творчество. Софи, переведи.

Софи почему-то не стала доводить смысл фразы до полицейского, но тот сам повернулся ко мне, уловив критическую интонацию, и открыл было рот, чтобы ответить, но мне не требовалось узнавать его мнение по поводу соблюдения законности. Чихал я на законность аллергическим чихом. И на тех, кто представляет эту законность, тоже чихал.

Я решил немедленно расставить акценты и сунул полицейскому пятьсот евро в нагрудный карман. Чтобы он прекратил заниматься ерундой.

— На-ка, пойди в пивную и пропусти кружечку за здоровье студентов. Переведи, — обратился я к Софи с повторной просьбой.

Но перевод оказался излишним. На моей вытянутой руке щелкнул браслет наручников. Полицейский дернулся за другой рукой, но я как дал ему свободной левой.

Он думал, что находится в самом центре Европы, где максимум хлопот причиняют пугливые карманники да уродливые проститутки. Он думал, что находится в безопасности под сенью демократии и закона… Он совершенно забыл о том, что в мире есть русские туристы, что они из-за чьей-то беспечности имеют те же права, что и цивилизованные народы, имеют ту же свободу перемещаться. Они покупают Шенген за сотню евро и беспрепятственно пересекают границы, цедя сквозь зубы матерные подначки таможенникам.

Короче, расслабленный французский полицейский не понял, с кем имеет дело. И наверное, уже не поймет. Потому что он упал, как Ривалдо после удара Хакана Унсала. Старушка-стукачка паскудно заголосила. В общем, я понял, что нам на Елисейских Полях больше делать нечего. Конец экскурсии. И мы припустили…

Ванечка — за один и один — собирался первым добежать до такси. Мы с Софи старались не отставать А у Клипы не получалось совсем ничего. Даже пыхтеть. Пыхтение закончилось за нашими спинами на тридцатой секунде бегства. И мы продолжили его без Клипы. Ванечка поймал на углу такси и призывно изображал руками осьминога. Призывал поторапливаться.

— Надо подождать Клипу!

— Сам доедет. У него есть визитка гостиницы, — проявил смекалку Ванечка.

— Позвоним ему из машины, — успокоился я.

В трубке раздались хрипы и среди них — подобие Клипиного голоса:

— Ты где? — задал я не вполне разумный вопрос.

— На улице! — Клипа тоже, надо сказать, не блеснул умным ответом.

— На какой? — Я никак не мог нащупать правильное направление развития диалога.

— Не знаю… На узкой, — задыхался Клипа.

— Тебя не догнали? -Нет.

— Ладно, бери такси — и в гостиницу. У тебя же есть адрес?

— Есть!

— Давай, мы должны собраться за пять минут и уехать, пока нас не замели.

— А куда мы поедем? — испугался Ванечка. — Нам надо вообще смыться из Парижа. Куда-нибудь.

— Возьмем напрокат машину и поедем в Бельгию, — разрулила проблему Софи.

Я ведь сразу понял, еще по фотографии, что она очень умная девушка. С умными девушками, может быть, чувствуешь себя несколько стеснительно в постели, зато из-за них не приходится стесняться вне постели. Я погладил ее по руке. От нежности. Не на фарт, а просто так…

Фрагмент 64.

Европейские дороги

для трех придурков и недотроги.

Дорога! В России это то, что разделяет людей огромными, практически непреодолимыми расстояниями — с колдобинами, ямами, сужениями в точке самого интенсивного движения, с ментами в предательских кустах у обочины, с перманентным ремонтом, с хамскими иномарками, разрезающими просторы, точно Чикатило наивных детишек. А в Европе дорога — это то, что комфортным образом соединяет доброжелательных, лишенных бытовых проблем людей. И точка!..

Мы ехали по европейской дороге, поэтому тревога сама собой улетучивалась. Падающий с отбитой челюстью полицейский уже представлялся не реально обиженным человеком, а эпизодом из боевика. Проходным эпизодом, каких в любом нормальном фильме с десяток наберется.

Сначала все, громко крича, обсуждали варианты противодействия полиции, разыскивающей нас. Даже Ванечка внес предложение — спрятаться в подвале книгохранилища в малолюдном и заброшенном городке Восточной Германии, где у Ванечки есть связи. Есть связи… Смешно представить себе, что у него могут быть какие-то связи, кроме половых. Да и те под большим сомнением.

Потом все устали и в молчании созерцали бельгийские пейзажи. В итоге до Брюсселя не доехали километров двадцать — тридцать. Из-за Софи не доехали. Ей понравилось озеро. И отель у озера. Она захотела тут переночевать. В целом опять верное решение — в большом городе не стоит светиться, а тут уютно, почти по-домашнему, здесь никто не станет искать. На веранде сдержанно бренчал оркестрик на пять персон, приятная публика ужинала, наслаждаясь респектабельностью окружающей природы. Пониженный тон беседы, свечи, полированные ножи и вилки — нам это подходит.

Мне, как обычно, выпало заполнять формуляры. Клипа просящим взглядом напомнил, что им с Ванечкой в один номер, но я не смог отказать себе в удовольствии засомневаться в наличии свободных двухместных номеров. Клипа пролепетал мольбу о раскладушке, а я, утолив глумливые чувства, в ту же секунду оплатил им большой номер с двумя кроватями и диваном. Клипа от радости так заурчал, точно я его с Памелой Андерсон поселил.

Софи принимала душ, когда я поднялся в наш люкс. Эмоции были на самом дне моего существа, поэтому я прямо в ботинках и пиджаке брякнулся на покрывало и закрыл глаза. И лежал так целую вечность. Пока вечность не скукожилась до размеров миниатюрной подушки.

Фрагмент 65. С «Ладой» Воробьева на секс не надейся.

Очнулся я на веранде. В сумерках и в белом смокинге, которого у меня никогда в жизни не было. И с бокалом в обессилевшей руке. Из кармана торчал красный платочек, изъятый у щеголя из Gallery La Fayette. Длинный стол, занимавший непропорциональную часть ресторанного пространства, украшали полевые цветы, которые укрывали нас с Софи от брутальных взглядов Ванечки и Клипотина.

Вокруг — напитки в запотевших сосудах и закуски для гурманов: фрукты, орехи, сыры, от которых при поднесении ко рту шел такой запах, как будто они неделю лежали в промежности бомжихи. Короче, почувствуй себя аристократом!

Мы располагались на торцевых частях стола и переговаривались громкими выкриками. Расстояние между нами было столь значительно, что туда запросто поместились бы футбольные ворота. Если бы кому пришла фантазия их туда поместить. У меня возникла идея измерить длину стола, чтобы проверить точность глаза. Я уже вызвал для замеров официанта, но поведение Клипы помешало моим планам.

Этот свин, видимо, уже хорошенько принял, поэтому нахальничал, шумел и в целом вел себя, как устрица, которой сказали, что она деликатес. Ванечка пытался не отставать от Клипы, а чтобы Ванечке не отставать, достаточно пары бокалов. «Тотал» у Ванечки четыре с половиной бокала. «Верх» — гарантированный блев. «Тотал» на Клипу не принимался.

Он как раз встал и гаркнул так, что на веранде все умолкли и обратили на него пристальное внимание:

— Я хочу выпить за музыку!

Софи сочла нужным переводить пьяный базар иностранной общественности.

— Только музыка облагораживает нас, — расчувствовался Клипа. — Без музыки мы стали бы абсолютными скотами… Поэтому я прошу музыкантов играть громче. Чтобы мы остались людьми! Мой тост — за музыкальных людей.

Бельгийцы вежливо улыбнулись и для приличия пригубили вино. Клипа и Ванечка выпили полные фужеры залпом, Как водку.

— Дай парням полштуки на струны, — показал Клипа в сторону подиума, где трудился оркестрик. — Я хотел бы поменять ре-пер-ту-ар.

От неожиданности (что Клипа знает такие слова) я сразу выдал пятьсот евро. Клипа заграбастал их и пошел шушукаться с музыкантами. И действительно, песни после моего транша пошли иные. Клипа вылез на сцену и запел «Катюшу». Бельгийцы принялись заказывать вместо изысканных блюд картошку и селедку. Официанты еле успевали откупоривать бутылки. Крик и ор поднялся невообразимый. Белоснежными салфетками отирались потные физиономии. Кто-то попробовал пройтись вприсядку. Но неудачно. Пару человек стошнило в озеро. Клипу на подиуме сменил Ванечка с писклявыми «Подмосковными вечерами».

Софи хохотала и отталкивала меня, когда я ластился к ее рукам. Софи наливала мне сидр. Ей, как ни странно, нравился весь этот бардак, и поведение моих товарищей нисколько не смущало. Клипа притомился от пения и подсел к нам. Как и полагается, с распахнутым во всю ширину русской души воротом и с голдой в палец толщиной наружу. На лице его блуждала меланхолия, хотя такое высокопарное слово, конечно, абсолютно не подходило его сорокаградусной жаре.

— Красота надоела, — загрустил Клипа, глядя на огни, отражающиеся в экологически чистом (за один и два) озере, — хочется просто водки с огурцом.

— Ну закажи и выпей. Какие проблемы?

— Нет, так не годится! Надо еще, чтобы всей этой красотищи не было. Только тогда хорошо пойдет. С такой красотой под боком нажираться стыдно. Как сейчас принято выражаться, не-ци-ви-ли-зо-ван-но. С такой красотой не в кайф будет. А мне хочется мордой об стол, — капризно заявил Клипа.

Софи смеялась…

Бельгийцы завели хоровод, нацепили неведомо откуда взявшиеся маски и почувствовали себя счастливыми. Ванечка спал на клумбе. Выложил на нее из желудка свой недавний ужин, а потом, словно застеснявшись, прикрыл его собственным телом. В общем, им всем было нескучно. Заезжали и цыгане…

Посреди буйства Софи улыбнулась мне не только доброжелательно, как обычно, но и кокетливо. Потом поцеловала за ухом. Потом… Нет, этого не может быть… Потом мы просто пошли наверх. В наш люкс. Поднимались медленно, поэтому можно было предположить что угодно… Софи устала, Софи хочет заманить, а потом отвергнуть, чтобы в очередной раз поиграть моими чувствами, Софи хочет посидеть в номере, а одной ей скучно, Софи… Не знаю, чего она хочет. Если бы хотела меня, то, наверное, мы поднимались бы стремительнее.

Но Софи не сказала мне выйти, когда начала раздеваться у постели. Она осталась в одном белье. В белом! Белом-белом, как фартучек у первоклассницы на школьной линейке.

— Ну, что ты стоишь? Я перестала тебя интересовать? Тогда спускайся к друзьям.

— Нет, просто я счастлив, поэтому как-то… теряюсь.

— Ты смешной совсем. Вроде взрослый, а иногда ведешь себя, как ребенок. Нерешительный…

Я постарался стать решительным: подошел и поцеловал Софи в ресницы. Потом опустил бретельку лифчика и поцеловал в плечо. Потом расстегнул лифчик и отбросил его на кресло. Мне повезло — застежка спереди. Наверное, Софи специально такой подобрала, чтобы я не мучился и промедлением не убивал наслаждение. Она прижималась ко мне, запрокинув голову назад и подставив шею для поцелуев. Но я чуть отстранился — хотел взглянуть на ее грудь. И я… Я, конечно, угадывал, что у Софи шикарная грудь, но даже воображение не способно придумать такую роскошь.

— У тебя такая… ну, — я совсем потерял способность выражать не только мысли, но и высокие-высокие чувства, — у тебя потрясающая грудь. Волнующая. Вот это размер!

— Размер? Четыре, — польщенно и смущенно отозвалась Софи.

— Это же «вершок» на «Ладу» Воробьева! — зачем-то брякнул я.

— Что за Лада Воробьева?! — отпихнула меня Софи.

— Какая Лада, при чем тут Лада? — пролепетал я.

— Ты только что сравнил меня с какой-то Ладой Воробьевой. — Софи закрыла грудь локтями. — Это твоя подруга?

— Я? Я просто сбиваюсь… Мне так хорошо.

— Я не позволю сравнивать себя с какими-то шлюхами, с которыми у тебя романы.

— Прости! Это недоразумение. Я все объясню.

— Вали к своим пьяным дружкам!

Я зажмурил глаза от оглушительного стыда и, бросившись обнимать ее ноги, провалился в кромешную тьму.

Фрагмент 66. Постельное чтиво про «черную дыру».

Люди верят снам. Я бы тоже верил, если бы они у меня были в достаточном количестве. Обычно я их успеваю забыть по пути в туалет. До ополаскивания лица в раковине доживает раз в год какой-нибудь блокбастер сонного проката. А когда лицо соприкасается с полотенцем, то никаких последствий ночи в голове уже не остается. Обычно так…

Но тут все не так… Тут темно и только сквозь крохотные щелочки пробиваются иглы света. В одном месте просвет больше, потому что туда поддувает легкий ветерок. Я пополз к нему по обширной кровати, как мотылек (нет, ошибочка — мотылек не ползет, а летит), распахнул тяжелые занавески и увидел не привычную прихожую, предваряющую туалет. Я увидел множество людей вокруг. Огромная площадь с роскошным дворцом, колонной, со старинными экипажами, толпы туристов, кормящих с рук голубей… И никакого туалета, по пути в который я мог бы забыть о том, что мне приснилось! Ветерок обласкал тело, освежил, взбодрил, и благодаря ему я почувствовал, что на мне нет ничего. Голый!

Я закинул полог балдахина на кровать, чтобы проникал дневной свет, и разглядел мои владения. Кровать была обширна — примерно два с половиной метра каждая сторона квадрата. Перины, груда подушек с вензелями. Я вытащил одну и увидел вышитую на уголке блестящими нитками аббревиатуру — латинское красное Y внутри черного М. Я продолжил осмотр и обнаружил на дальнем конце кровати мокрое пятно. Оно во многом объясняло нежелание моего организма идти в туалет. По-видимому, сон получился слишком крепким. Продолжение осмотра кровати с балдахином позволило найти под самой большой подушкой локон жгуче-черных с отливом волос Софи, перевязанный резинкой от ее трусов. Мне снилась Софи! За один и ноль пять — она мне снилась.

Мыс ней были вдвоем в темной круглой зале непонятного дворца. Все вертелось: бессистемные фейерверки за окном, граждане в пышных карнавальных костюмах и устрашающих масках, борзый попугай в пузатом аквариуме, накрытом сверху сковородой с алой ручкой, музыканты, аккуратно рассаженные на ветвях могучего вяза, с ревущими виолончелями и жалостливыми флейтами — все это вращалось вокруг нас с Софи. Или наша зала вертелась — она была цилиндрической формы.

Я наблюдал за этим жизнерадостным безобразием, прижав к себе Софи. Потом зарылся в ее волосы. Все глубже и глубже. Потом стал в эротическом порыве покусывать мочку уха. Она в изнеможении опустилась на пол, и я вместе с ней. Она поцеловала меня, а потом запустила язык в мой рот, оторвалась на секунду, и на ее языке я заметил голубую-голубую, как кафель в школьном туалете, таблетку. И она снова принялась целовать меня. И больше я таблетку не видел. И вообще больше ничего не видел. Потому, наверное, ничего не видел, что как раз после этого проснулся.

Продолжение поисков по кровати дало неожиданный результат. Под подушкой, валявшейся в ногах, обнаружилась книжка. На английском. Тоненькая. Фамилия автора показалась до чертиков знакомой. Надеждин… Блин, да это тот самый паралитик из сейфа на Болотной. Это его книга! Точно! Про космос. «Космос как игра». Тоже, что ли, шпилер?

Поскольку вылезать на улицу без трусов совсем не хотелось, поскольку я не знал, что это за город, поскольку я не представлял, как вообще здесь очутился, поскольку рядом со мной не оказалось Софи, Клипы и Ванечки, я запахнул балдахин сильнее, чтобы свет проникал в мою палатку, и углубился в книжку.

Понимал далеко не все — специфичный язык и тема научная. Но, судя по предисловию, Надеждин ее специально для чайников написал. Без формул. С шуточками-прибауточками. С карикатурами и гравюрами. В основном какого-то Дюрера. Всадники всякие несутся по небу с трубами. Народ давят нещадно. Короче, я так понял, он убежден в том, что со временем весь мир засосет в «черную дыру». Вообще весь. Но он на это безобразие смотрит с оптимизмом. Не боится. Он считает, что у Вселенной есть код, по которому она развивается. Сначала был Большой взрыв, и от него все начало отматываться. И до сих пор отматывается. И еще кучу времени будет отматываться. Но благодаря коду можно абсолютно от любого предмета отмотаться в каком угодно направлении. Да чего там от предмета… Даже от частички предмета. От атома!

Но с помощью этого кода реконструируется не тот мир, который мы видим или который будет, например, через десять лет. А тот, что заложен в коде Вселенной в идеальном виде. То есть в код не заложен, скажем, террорист, влетающий на самолете в нью-йоркскую башню, а значит, башня существует и в будущем. Точнее, она существует не в прошлом и не в будущем, а вне времени, поскольку код не зациклен на конкретном времени. Он как бы существует вне его.

И вот в «черной дыре» мир не разрушается, а трансформируется по закону кода. Это уже вроде бы не та Вселенная, которая была, допустим, в две тысячи пятом году. А те вещи, явления и ситуации, которые заложены в идеальном коде Вселенной. Без примеси случайностей. Причем они существуют одновременно. В одной точке этой альтернативной реальности, которую можно назвать «белой дырой». И эта точка вместе с тем означает временную и пространственную бесконечность. Точка везде и, по нашим представлениям, нигде конкретно, потому что линия горизонта…

Долгое время я мог наслаждаться чтением безо всяких помех. Потом ко мне в шатер стали заглядывать любознательные туристы. Хихикали, показывали пальцами. В ответ я показывал им различные части тела. Чтобы отвязались. Кулак, средний палец, язык… Некоторым повезло, и они увидели задницу. Но подобное внимание к моей персоне ничего хорошего не предвещало. Книжку дочитать не дадут. За рупь семьдесят пять — не дадут.

И ведь не дали же! Как раз когда дело дошло до линии горизонта, вместо смешливых, стоматологически безупречных девиц из-за полога просунулись усатые полицейские. Полицейским абсолютно нечем заняться. Они ничего не производят — просто шатаются и норовят кого-нибудь сцапать, кто не успел спрятаться. Или спрятался, но на видном месте. Как я. Вот они меня и выудили.

Вины я за собой не чувствовал. В мозгах обнаружил полную пустоту. Кроме идей Надеждина, там ничегошеньки. Никаких воспоминаний: ни трудового стажа, ни образовательных дипломов, ни дружественных привязанностей, ни географических подробностей, ни интимных переживаний, за исключением тех, что были в последнем сне. Я обернулся одеялом, чтобы никого не смущать, и прошествовал по неизвестному городу. Похожему на декорацию. К фильму.

Пару раз попадались насквозь обкуренные чуваки, но полицейские их почему-то не трогали. Хотя одного из них пробило насквозь. Он затянулся миниатюрным бычком и, чудесным образом оставшись в вертикальном положении, свесил голову на грудь и пустил из уголка рта слюни с хорошим замесом соплей — короче, явно представлял для общества большую угрозу, нежели я.

Но в участок привели меня, а не его. И допрашивали. И я ничего не сказал. Не потому, что оказался твердым орешком и мне было что скрывать, а потому, что не мог объяснить, что со мной происходило в последнее время. И даже не мог понять, сколько это последнее время продолжалось.

Катастрофичность моего положения начала вырисовываться довольно живо. У меня ни вещей, ни документов. Переговоры с банком по телефону выявили полное отсутствие финансов. Миллион спрыгнул со счетов за две недели, которые я провел, если верить торговым чекам, в самых разнообразных местах Европы. Меня занесло на денек даже в Аргентину, где я осуществил большой вклад в местную экономику, пройдясь по самым дорогим ювелирным магазинам и оставив там около двухсот тысяч долларов. Я допускаю, что мог по какой-то придури потратить двести тысяч долларов на бриллиантовую мишуру, но почему в Аргентине?

Самое подозрительное и страшное во всей этой истории, что я ни цента не потратил на ставки. Значит, был болен. Находился под воздействием сильных психотропных препаратов или наркотиков —- впрочем, как и все вокруг.

Я оказался жертвой, но полицейские, вместо того чтобы ловить мошенников, смотрели с подозрением на меня. Хоть дали возможность позвонить Клипе в Москву — и на том спасибо. Правда, жирная скотина совсем не обрадовалась, услышав мой голос. Более того, Клипа, как выяснилось, разобиделся в пух и прах. Оказывается, две недели назад я их с Ванечкой послал в грубой форме где-то неподалеку от Брюсселя. В парке мы устроили карнавал, подробности которого стали смутно вытанцовываться в памяти, и вроде как я захотел уединиться с Софи, выдал им денег и велел катиться в Москву. Представляю, в какой форме я должен был это сказать, чтобы Клипа обиделся. Вообще-то Клипе до лампады, какими херами его обложить, а тут вдруг барышней чувствительной выступил. Подумаешь!

Картина происшедшего, прямо скажем, получалась малоприятной. И в этой картине я никак не обнаруживал Софи. Вот в чем гадство! Клипа звонил Софи, разыскивая меня, но ее домашний молчит, мобильный заблокирован — исчезла Софи! С моими деньгами или без — неизвестно. Но исчезла…

Попросил Клипу перевести тысячу долларов, чтобы вернуться в Москву, и был послан. Клипа отомстил. Вот мразь! Я ему так и сказал: «Мразь!» И он сразу трубку повесил. Ну и пошел в задницу!

Однако мне же как-то нужно отсюда уехать. Кстати, откуда? Где я нахожусь?

— Вы, господин русский, в Голландии, — без удивления ответил полицейский с самыми длинными усами, — вы в Амстердаме. И мы не станем оплачивать ваши оргии и хулиганства на площади Дам.

Фрагмент 67.

Буркина-Фасо на службе интересов

униженных и оскорбленных.

Все оплатил я. Я сам. От двух не отложившихся в памяти недель мне перепала кровать с балдахином. В антикварном ее взяли с радостью. Прочухав безнадежность положения раздетого туриста и безразличие к моей выгоде со стороны полиции, они предложили смешные деньги за царственную роскошь. Якобы их смутил запах мочи от белья. Да это все легко отстирывается. У меня моча слабенькая, мягкая. Как у младенца. Вот если бы Клипа нассал в постель, то всем бы пришлось не только ноздри закрыть, но и глаза — их бы начало разъедать, они бы слезились. Шутка ли — мороженое с пивом, коктейль Молотова для желудка.

Ничего не поделаешь: не возвращать же обратно грузовик, на котором привезли постель, и не ехать же к другим антикварам. И полицейские выжидательно смотрят… Придется брать, что дают эти крохоборы. Давайте, кувыркайтесь на моей постели со своими девчонками! Валяйте, грабьте.

После всех взаимозачетов с полицией и прочими голландскими социальными службами, после паскудных препирательств с нашим посольством, которое чуть ли не в открытую пожелало, чтобы я остался в Амстердаме и зарабатывал на отъезд в Россию своей жопой, — так вот, после всех передряг у меня оставалось двести с небольшим евро. Чего категорически не хватало на билет в Москву. Нужно было революционное решение проблемы.

Поездку домой на автобусе я немедленно отверг как оппортунистическую затею. Трястись пару дней по дорогам, перекусывать фаст-фудом, смотреть жалостливыми глазами на хищных пограничников и торопливо забегать в низкорослые кустики — это исключено. Никуда не годится. Годится лететь бизнес-классом и попивать красное вино при поощрительной улыбке вышколенной стюардессы. И на это нужно разыскать деньги. А чтобы разыскать деньги, необходима революционная идея. И тут я увидел двух ниггеров в реперских шапочках с ликом Че Гевары, и алгоритм выстроился самым естественным образом.

Я купил в киоске телефонную карточку и позвонил в «Вертеп», попросил к трубе Кулачова. Около двух минут ушло на объяснение, кто я и откуда.

— Дай «верняк», но с хорошим коэффициентом. Сам знаешь, никогда у тебя не выклянчивал ставки, но сейчас приперло.

— Глеб, ты же опытный… Знаешь ведь, что хороших «верняков» на свете не бывает.

— Но ты знаешь. Уверен! Грузить на матч не буду. Обещаю. Сотка евро. И никому не скажу! Мне бы только улететь отсюда.

— Только улететь? Ну смотри, — и тут же Кулачов перешел на многообещающий шепот; — Ладно, ставь на победу Буркина-Фасо над ЮАР.

— Буркина что?

— Фасо!

— Пасон?

— Да Фасо!! Фасоль! Знаешь, еда такая. Только без буквы «л».

— При чем здесь еда? Блин, говори конкретно!

— Еда ни при чем! Ты спросил, как называется страна.

— Так я не понял, на кого ставить? Еще раз скажи.

— На Буркина-Фасо!! — проорал Кулачов так, что, наверное, весь «Вертеп» повернул к нему головы.

— Теперь понял. Извини, не очень хорошая связь, видимо. Поэтому не расслышал сразу. А какой коэффициент?

— Все тебе скажи. Ищи контору. Меньше четырех не будет.

— Четыре?! Вот круто!

— Прилетишь — проставишься, — назидательно закруглил разговор Кулачов.

Фрагмент 68.

Контора — праздник,

который всегда с тобой.

Контора нашлась. Быстро, как послушная дрессированная собака. Как будто ее построили за несколько секунд прямо перед тем, как я свернул на улицу. И Кулачов не ошибся — 4,5. Европа-Европа, как далека ты от черных проблем и невзгод! А вдруг полковник косанул?

Я протягивал сто пятьдесят евро и обливался потом сомнений. Если Кулачов надул, то он ничем не рискует. Тем более что я в таком случае не куплю билет, зависну в Голландии и никак не разберусь с ним.

Блин, что со мной будет? Задаваясь этим вопросом, я бродил от канала к каналу и мусолил во вспотевшей ладони квиток со ставочкой. И наверное, внешне ничем не отличался от обкуренных обмудков. Впрочем, не такие уж они мудаки, если им клево. Coffeeshop — та же контора. Только без плазм. Вместо плазм марихуана. Вместо «Вертепа» конура. И название собачье — The Bulldog! Здесь надо выключиться на всю ночь и после рассвета узнать свою судьбу — что может быть прекрасней?

Фрагмент 69. Авиабилет от черных братьев.

Где-то в ночи, когда дым обживался в легких, когда девушки на подоконнике раскрашенного дома-курильни, дразнясь, показывали синие языки, — в это самое время доблестные негрилы рубились на кочковатом поле за мой билет в Москву. Вероятно, у них были и какие-то свои дополнительные, факультативные черные интересы, но в тайне от самих себя они работали на меня.

Чем больше я вмусоливался в косячок, что с жалостливой любовью наворачивал мне бармен, тем явственнее это ощущал. А для кого им еще играть, этим африканским бездельникам? Собственно, и матч организован ФИФА исключительно для меня. Ну ладно — еще для Кулачова. Прицепом! Ни на какой чемпионат мира Буркина-Фасо и прочая нечисть не попадут, поэтому всех их ждет небытие. Если бы не работа на меня. Только работа на меня делает их бездарное существование осмысленным. Я курю, а в это время они обогащают меня. Они дают мне надежду. И с этой надеждой я засыпаю. И сквозь сон я понимаю, что Софи — распутница. И Кристина — распутница. И Ксения, которой понравился Соломон, тоже.

И лишь футбол мне верен. Он дает новых друзей. И друзья — буркинафасольцы — за четыре с полтиной помогают в беде далекому русскому брату. И дым покрывает поле сражения. И дым уходит. Его уносит ветер. Остается серое утро и мелкий дождик, бьющий мне в лицо. Холодный дождик. И сверху холод, и снизу. Снизу сильнее. Потому что подо мной камень. Плохо спать на камне. Вредно. А я спал. Промерз насквозь. Сунул руки в карманы, чтобы согреть, и не обнаружил там денег. Видимо, пока они были, я покупал косячки и пиво. А когда они закончились, меня выставили из Bulldog. Или девчонки, что сидели на подоконнике, все отобрали. Они могли… Такие могли. Но, с другой стороны, они проявили высший гуманизм — ставочка сохранялась в слегка помятом, но не обезображенном виде.

Изобилия вариантов не намечалось — только пугь в контору. Правда, за ночь улицы успели перестроиться. Пока я спал, произошла полная перепланировка города. Или той его части, где я находился. Я ничего не узнавал вокруг, прохожие шарахались из-за моего бедового вида. Жопа!

Контора возникла ближе к обеду — судя по тому, как я проголодался. Еще минуту назад она, кажется, и не представляла себе, что возникнет в этом месте. Потому что я шел по улице и не замечал ее. А затем столкнулся с нею лоб в лоб. Тут, конечно, подвох. Но я не стал разбираться в подлых замыслах врагов. Не стал смотреть табло результатов. Я сразу сунул листок в окошко. Если проиграл, то мне просто вернут бумажку с вежливой европейской улыбкой, а если выиграл… Никаких если!!

Рука в окошке отсчитала шестьсот семьдесят пять евро.

— А какой счет? — глупо спросил я.

Ответ, впрочем, пропал. Потонул ответ… В крике! Все клеточки моего организма мобилизовались в децибелы. Они звучали, как дудки пьяных фанатов. И мой крик услышали повсюду.

Наверное, Клипа, дернувшись с перепугу, измазался мороженым. Ванечка порвал от неожиданности древний манускрипт. Кулачов промахнулся из ружья, охотясь в лесу рядом с дачей. Даже Софи выронила коктейль на палубу гламурной яхты. В «Нефтюге» на резонанс эха сработала сигнализация, и служба охраны уже оцепила офисный особняк — сейчас на пол кого-нибудь мордой вниз положат. Сириус, пытаясь узнать время окончания войны, взывал к духу императора Нерона и тоже услышал мой вопль, смешавшийся со знойным дуновением ветра из-за Иордана. Вся свита Тита дружно обосралась от этих зловещих звуков, и теперь вообще непонятно, когда римляне осмелятся штурмовать Иерусалим. А старикан Дандоло — тактот просто зачехлил коньки от моего победного клича. Испугался — решил, что это боевые трубы византийцев. И помер…

Одного Думбадзе не зацепила моя радость. Он вел репортаж, был в здоровенных комментаторских наушниках, ничего не слышал и продолжал нести привычную пое…нь.

Но кричал я не потому, что на шестьсот семьдесят пять евро можно купить билет в Москву. Нет! Я кричал потому, что «доехал». «Доезд» — это счастье…

Фрагмент 70. Инквизиторский шпиль.

Суббота. Половина второго. Никого из наших. До начала первого матча ожидать аншлага глупо. За последним столом Хвича читает «Спорт-экспресс». Надеется там найти совет, на кого поставить. Хачики, как дети. Нет, хуже детей… Дети доверяют родным и близким, а эти всем подряд.

Решил сухо поздороваться с Хвичей — сейчас опять начнет теребить, расспрашивать, но он грустно посмотрел на меня, протянул вялую руку и даже «привет» не сказал.

Я попросил на reception в конторе, чтобы вызвали официантку, сел за ближний к экрану столик, о чем пожалел. Перед экраном возились сомнительные личности — от них попахивало потной одеждой. Они конструировали помост, постукивали молотками.

Наверное, готовится лотерея для лохов, шпилящих на автоматах. Дескать, вы проиграли все, но вот вам немножко на счастливый конец вашей никчемной жизни, каковую рекомендуем ненавязчиво прекратить где-нибудь подальше от нашего благополучного заведения, которое вы имели честь обогатить… Поздравляем, вы выиграли ящик отличного шотландского виски «Glen-fiddich». Напейтесь и сгиньте на здоровье!

Подошла официантка, каких обычно изображают на рекламе респектабельных пивных, — в кружевных платьях, кожаных юбках и жилетах. И вдобавок с чепцом на голове. Она средних лет — что удивительно, так как тут старше двадцати пяти я никого, кроме менеджера и хозяина, не встречал. И самое главное — у нее весьма чувствительный размер бюста. Я думал, такие в рекламе подрисовывают на компьютере, а они вот… живые. И не силиконовые, потому что оттянуты вниз. Может, накладные? Точнее, навесные…

— Извините, у нас специальная акция. — Она изъяснялась по-французски. — Кружка нефильтрованного «Астаротского» от заведения за причиненные неудобства смягчит вас?

— Меня уже смягчили ваши… м-м-м… ваши обходительные манеры. От кружки не откажусь. А что здесь намечается?

— Их уже везут — бросила она неопределенную фразу и пошла к барному балкончику с балюстрадой.

Да, видимо, старый добрый «Игровой вертеп» меняет имидж — костюмы старинные, барышни сочные, вежливость и предупредительность… Правда, и публика теперь другая: прибывал простой люд — ремесленники, крестьянские семейства, снарядившиеся в поход из своих дыр с самого утра и надевшие лучшие наряды. Попадались дамы аристократической наружности с прислугой, но дам, по правде говоря, было не много.

Много было мужичья — неказистого, внесословного, вонючего, галдящего, нетрезвого, сквернословящего, бездельничающего мужичья. Мужичье взревело, когда из-за угла букмекерской стойки выехала зарешеченная повозка, из которой раздавались рыкающие, хрюкающие и мяукающие вопли трех женщин. Кто из них на каких звуках специализировался, сразу определить было невозможно. Похоже, каждая в совершенстве овладела арсеналом звуковых эффектов, используя нужный тембр по настроению или в зависимости от специфики момента — то разогревая публику патетическими завываниями, то снимая напряжение утробным бульканьем.

За повозкой с шумными женщинами, обряженными в расхристанные одеяния, следовала карета в металлических клепках. Процессия остановилась, из кареты с достоинством вышли монахи с большими кистями, кнутами и бадьями с водой. Рожи у них были гнусные до невозможности. В их припрятанных под капюшонами глазах я, как опытный эксперт, разглядел жгучие угольки хищного азарта. На сцене появился ведущий мероприятия.

Чернь заполонила практически все пространство — фигуристая официантка еле протолкнулась ко мне с огромной глиняной кружкой пива. Я дозаказал лягушачьи лапки. Не потому, что хотел есть, а просто для того, чтобы она постояла рядом и подождала, пока я выберу. Она подыграла (вот что значит опытная женщина!), наклонившись ко мне якобы для того, чтобы в шуме и гаме расслышать мою просьбу, а на самом деле для того, чтобы свесить свое добро.

Я мялся, экал-мэкал, расспрашивал о вкусовых качествах блюд — короче, делал вид, что выбираю, и сделал заказ в тот момент, когда тянуть дальше уже становилось неприлично.

Букмекерский сектор забит под завязку, так что даже меня иногда стали задевать случайные тычки в спину, а в зале игровых автоматов народ заполонил проходы. Особо любопытные и беззастенчивые забрались на автоматы, и оттуда их не могли согнать даже секьюрити. Впрочем, они не усердствовали — им и самим стало интересно, чем обернется выезд замысловатой процессии.

Глашатай на сцене развернул огромный свиток и начал зычно бросать в уши собравшихся чеканные фразы, умело перекрикивая а-капеллу из зарешеченной повозки. Он имел протяжную бородку, которую противным образом гладил и ласкал. Соединив большой палец с указательным и преобразив ладонь в трубочку, он медленно водил ею вверх-вниз по бородке. Когда он останавливал взгляд на дебоширящих женщинах, то движения убыстрялись. Что-то подобное, как мне показалось, делали и мужики близ подиума — правда, не доставая рук из карманов.

Глашатай произнес спич…

— Достопочтенные граждане Лудена и прилегающих окрестностей, мир вашим домам и вашим семьям, да пребудет с вами Дух Господень! Сегодня продолжается процесс над несчастными сестрами из монастыря урсулинок, одержимыми нечистыми духами.

Тут злобная троица заголосила с энтузиазмом и нахальной основательностью. Толпа ответно зашипела. И словно на ее призыв стражники вывели откуда-то из-за кареты (видимо, за ней тащилась конура-прицеп) седеющего мужчину со связанными за спиной руками, отмеченного, несмотря на зрелый возраст, благородной красотой. В него полетели комья грязи, рачительно принесенные с собой злонравной чернью.

Красота пленника сочеталась с выражением унылого презрения. Полагаю, он побаивался смерти, внутренне надеялся на снисхождение, поэтому презирал окружающих не до конца.

— С помощью святой воды и обрядов матери Церкви нам предстоит не только укротить бесовские полчища, укоренившиеся в несчастных душах, но и выявить сообщников сатаны. — В этом месте глашатай, прекратив двусмысленные движения рукой, недвусмысленно повернулся в сторону седого красавчика. — Я, милостью Божьей королевский представитель Лобардемон, призываю вас, братья, со смирением и молитвами приступить к скорбному делу. — Рука опять задвигалась. — Во имя Отца, Сына и Святаго Духа. Аминь!

— Врешь! Не-на-вижу, — хрипло обрекла протест в словесную форму наиболее возрастная девушка из заключенных в клеть.

Она сопроводила возглас впечатляющим жестом — рванула платье на груди и вывалила содержимое наружу… Неплохо, конечно… Но меня бы больше порадовало, если бы одержимой бесами была моя официантка! И с теми же внешними проявлениями.

— Выведите их! — постановил глашатай и замял бороду судорожными движениями.

— Два к одному, что этого седого чувака «плавят», его признают виновным и приговорят к сожжению на костре. Ставлю сотку! — крикнул я, обернувшись.

— Принимаю! — сдавленно возопил Хвича из задних рядов и даже, запрыгнув на стол, помахал рукой — мол, подтверждаю ставку, и тут же свалился, стянутый крючьями рук, ведь он мешал народу смотреть на помост.

— Перенос слушаний по делу — расход! — попытался дополнить я, но вряд ли Хвича услышал уточнение, что меня обеспокоило — сотку на ровном месте терять не хотелось.

— Бывший кюре собора Святого Петра Урбен Грандье! Ты признаешь себя виновным в соблазнении сих чад Церкви сатанинскими силами, коими ты их подвиг на похотливые мысли, чаяния и поступки?

Монахини, удерживаемые в общей сложности пятнадцатью стражниками, в ответ заработали бедрами, совокупляясь с воображаемыми партнерами. Глашатай Лобардемон в такт их конвульсиям ускорил руку. Мужики у сцены полезли в карманы. Короче, все занялись своими делами.

— Обвинения — ложь, — неубедительно выступил Грандье, пытаясь сохранять достоинство, — Виной моему бедственному положению наветы кардинала Ришелье, на которого вы работаете. У него личная неприязнь ко мне. Этих несчастных женщин до этого смехотворного процесса я не имел чести знать…

— Ты сам проговариваешься, — перебил его Лобардемон, — во-первых, сочувственно называя эти сосуды греха «несчастными», во-вторых, сам говоришь, что у тебя не было чести, а как известно, у слуг сатаны нет ни чести, ни достоинства, и в-третьих, ты называешь наш процесс «смехотворным», а смех древний атрибут твоего друга — дьявола.

— Все, что ты можешь, Лобардемон, это цепляться к словам. Настоящих доказательств у тебя нет, — огрызнулся высокомерный Грандье.

— Нет доказательств, говоришь. Братья, — обратился он к монахам, сжимавшим огромные кисти и кнуты, — поговорите с матерью Иоанной от Ангелов и выведайте у нее подробности греховного наваждения.

Один монах окунул кисть в бадейку и плеснул водой ей в лицо, а другой одновременно хлестнул бичом и попал ей в промежность. Мать Иоанна взвыла. Толпа ахнула, решив, что дьявола святой водой задели за живое. Мать Иоанна от Ангелов изрыгнула площадное словечко для затравки своей истории, а потом приступила к рассказу о своем падении:

— После молитвы на сон грядущим он появлялся в окне моей кельи в одной рубахе и без штанов…

— Мать Иоанна живет на третьем этаже и в стороне от водостока. — Лобардемон мгновенно обнаружил дьявольские улики против Грандье, но мать Иоанна от Ангелов их проигнорировала — она была увлечена своим, женским…

— Он возник без штанов и в прозрачной рубахе, и я видела все. Все-о-о-о-о-о-о видела… у него там! — завыла мать Иоанна, за что еще раз умылась и получила кнута.

Тут моя официантка принесла лапки. И вовремя. Мать Иоанна продолжила:

— И я увидела сквозь кружевной край его сорочки огро-о-о-о-о-о-омный, багро-о-о-о-о-овый, влеку-у-у-у-у-ущий…

В этом месте интригующего рассказа матери Иоанны от Ангелов некоторые зрительницы плавными движениями обеих рук стали очищать пыль с груди, в основном с сосков. При этом посматривали на красавчика Грандье, точно ожидая, что он прибежит и поможет своими ладонями. Моя официантка занялась тем же самым прямо перед моим носом.

Мать Иоанна выдержала умелую паузу:

— Увидела огромный, багровый, влекущий… закат. Женская часть общества разочарованно и недоверчиво загудела.

— А при чем тут закат? — вступился за их интересы Лобардемон.

— Он был прозрачный! — пояснила мать Иоанна.

— Закат прозрачный?! — удивился Лобардемон.

— Грандье! Грандье был прозрачный! Понимаешь, ты, кимвал бессмысленный! Грандье — бес, поэтому он прозрачный, бесплотный! Сквозь него я увидела закат, покрывший все небо. Огромный, багровый и влекущий закат. — Монахиня решила упразднить все непонятные места в своем рассказе. — Закат был влекущим, потому что звал броситься в его зарево, в пожар его вечерней страсти, а ведь тогда я бы выпала из окна, разбилась и умерла без причастия — наверняка попала бы в ад, а Грандье только это и нужно.

— И что он делал в окне?

Тут в допрашиваемой, до сей поры вроде бы готовой идти на сотрудничество с властями и церковными институтами, восторжествовал бес противоречия, и она пошла в отказку:

— Вот полено несмышленое! Пошел ты в анус к дьяволу!

— Ах, ты так?! — обиделся Лобардемон. — Тогда мы сейчас допросим твоих сообщниц. Сестра Клер де Сазери, в каком образе ты видела кюре Грандье?

— Образ-образ… Образина ты церковная! Целки-скуфейки! — поддразнила сестра Клер де Сазери монахов. — Ничего говорить не стану. Пусть вашим мамам в аду черти обмажут соски дерьмом гибралтарской макаки. А в их пез…х шелковичные черви спрядут нити для савана моего хозяина — сатаны!

Публика в ужасе зажала уши, чтобы не слышать столь изобретательные хулы. Лобардемон понял, что пора и власть употребить! Также пора и о бороде вспомнить…

— Давайте, ребята, — обратился он к монахам, — кропите греховодниц святой водой!

Но ничего путного, кроме ругательств и воплей, извлечь из одержимых не удавалось. Ни вода, ни бичи не помогали. Чувствовалось, что бесы находятся в отличной физической форме, прошли основательную «предсезонку», великолепно готовы тактически. Они старались не нарушать выработанную до процесса установку и поражали отменными морально-волевыми качествами, направленными на противостояние с нерешительными экзорцистами. Бесы не уступали им ни пяди игрового пространства человеческих душ.

Лобардемон понял, что проигрывает в этом тайме, и решил поменять тактику… Незаметным движением он приказал удалить Грандье в повозку.

— Хорошо, вы очень сильные и с вами интересно иметь дело, может, вы представитесь, как вас зовут? Давайте познакомимся поближе, — заискивающе обратился глашатай.

— Меня зовут мать Иоанна от Ангелов, — еле выдохнула изможденная женщина.

— Дура, как тебя звать, я знаю. Меня интересует имя того, кто сидит в тебе.

— Исакаарон — демон похоти, — басом представилось нечто изнутри мамаши Иоанны.

— А я Левиафан. У меня с гордыней полный порядок, поэтому я и не хочу с вами шибко много болтать, — просторечно выступил бес из недр души Клер де Сазери.

— Меня знают чуть хуже — я Грезий, — раздалось из третьей, самой молчаливой монахини.

— Так-так, приятно познакомиться, — льстиво захихикал Лобандемон. — Вы, я вижу, существа ученые — интересно было бы с вами на серьезные темы пообщаться.

— Спрашивай, — соблаговолил Исакаарон изо рта матушки Иоанны.

— Хотелось бы узнать…

Но тут глашатая перебил крик всеми позабытого Грандье:

— А когда умрет кардинал Ришелье?

— Ха! Напугал ежа голой задницей, — откликнулся Грезий. — Посложнее ничего не придумал? В сорок втором году умрет твой Ришелье. Но ты не увидишь этого — на восемь лет раньше сдохнешь. Даже не сдохнешь — сгоришь!

Последняя лягушачья лапка стала у меня в горле колом. Я выиграл!

— Хвича! Слышишь? С тебя сотка!

— Согласен, — откликнулся глупый хачик.

Он пропустил мимо ушей уточнение к ставке. Ведь не исключено, что к сожжению Грандье приговорят не сейчас, а позже. А это уже «расход». Я так и предлагал, когда чернь сдергивала Хвичу со стола. А он не услышал. Сам виноват.

— А кто станет преемником Ришелье? — заинтересовался карьерист Л обардемон.

— Мазарини. Кто ж еще? Не ты же, — насмешливо подколол его Грезий.

И тут меня пробила догадка. К черту кардиналов! Бесов надо про результаты матчей спрашивать. Впрочем, так далеко они могут и не знать. Главное — не спугнуть их. Раз уж они так разохотились.

— Когда во Франции будет первая революция? — решился я перейти к активным действиям.

Все с ужасом вперились в меня, а Грезий громоподобно заржал из миниатюрного тела монахини:

— О! Да тут, как я погляжу, провидцы обнаружились. — Ну так получи… Тысяча семьсот восемьдесят

девятый год… От Рождества Христова, — с некоторым пиететом дополнил Грезий.

— Кто выиграет финал Лиги чемпионов две тысячи шестого года? А? Скажи, пожалуйста. Он у вас тут неподалеку состоится — в Париже. Семнадцатого мая. Ну хоть финалистов назови!..

— Надоел! — Настроение у Грезия переменилось. — Отстань!

— Нет уж, тварь бесовская, ты от меня так просто не отделаешься! — Я выскочил из-за стола и полез на помост. Все опешили, и никто мне не мешал.

Монашенка при моем появлении ушла в несознанку и заверещала по-птичьи. Грезий притаился на самом донышке ее души и планировал там отсидеться до конца мероприятия. Глашатай бросился ко мне, но я дернул его за бороденку, и он отстал. В моей натуре проснулась наглость. На кону финал Лиги чемпионов!

— Ты ответишь мне, развратная скотина!

И я дал монашенке приличную оплеуху. Она была самой молоденькой из всех троих, самой беззащитной и испуганной. Даже Грезий, убежден, в своем телесном убежище внутренне содрогался от цинизма моего наскока.

— Лейте ей прямо на лицо! — подстегнул я инквизиторов.

По долгу службы они должны были со стражниками скрутить меня после того, как я нахамил их руководителю. Но, по-видимому, их смутила моя необычная одежда, запах парфюма и огромный золотой перстень на пальце. Решили, что я иностранец и знатного происхождения. Вот и решили не связываться.

В результате монахи во всем мне подчинялись, но толку от их послушания было мало — Грезий, стиснув хищные человеконенавистнические зубы, шел на принцип. И тут меня осенило:

— Воронку! Принесите воронку! — крикнул я своей официантке, ожидавшей приказаний за балюстрадой кафе.

Она примчалась через минуту с нужным. Грезий, предчувствуя недоброе, затих в монашенке и даже перестал рассылать дежурные хуления.

— Кладите ее на спину. Так-так. Воронку в рот… Да по зубам ей, по зубам! Не стесняйтесь! И лейте святую воду прямо в глотку! Ничего, не захлебнется… А-а-а, не нравится? Отвечай, лузер бесовствующий! Чья взяла?

Монашенка сумела легкими покачиваниями головы в разные стороны показать, что ей не по душе водные процедуры. Я приказал ослабить поток. Она собралась с силами и сквозь бульк в воронке крикнула:

— Только один вопрос! Один!

В душе моей наступило облегчение — сейчас я обогащусь на несколько сотен тысяч долларов, и жизнь на некоторое время станет прямой и понятной, беззаботной и счастливой. Но лишь на секундочку меня посетило умиротворение. Вместо лаконичного вопроса про финал следующей Лиги чемпионов зашевелились странные воспоминания, эротические комплексы и тайные мечтания, самые сокровенные переживания, невысказанные и даже толком не сформулированные в период юношеского полового созревания.

Подозреваю… Нет, я даже уверен (за один и шесть уверен), что Грезий вышел через бульк в воронке и сбил меня с толку, проскочив в мой приоткрытый рот. Я забыл про Лигу чемпионов. Наплевал на нее! Наплевал на свой последний жизненный шанс. Совсем другой вопрос стал казаться мне наивысшей консистенцией человеческого опыта в его стремлении к истине. Монашенка даже приподняла голову, чтобы назвать лучший европейский клуб две тысячи шестого года, но тут-то я и выдохнул то, что меня мучило долгие годы:

— Знала ли Мария Медичи позу «69»?.. И пользовалась ли ею?

— Да, знала! — заревел Грезий. — Она знала позу «69», но я не скажу тебе, употребляла ли ее! Потому что я обещал ответ на один вопрос, а ты задал два. Сеанс окончен, дружок!

И тут я ей врезал по уху… За жадность, за хитрость, за обман, за крушение всех надежд, наконец! На! Получи! Еще! Еще! В момент удара стражники отпустили девушку, и она смачно долбанулась затылком о помост. Изо рта, носа и ушей полилась кровь. Инквизитор наклонился, брезгливо потрогал ее, склонил ухо к груди и констатировал:

—- Совсем не дышит. Померла вроде бы…

— Ну и хорошо, — попытался я поддержать дух бодрости в церковном воинстве, — унесите эту падаль, чтобы не воняла. Может, остальные ведьмы расскажут нам о финале Лиги чемпионов в славном Париже?

Остальные находились в замешательстве. Всех выручил Лобардемон. Он очнулся от потрясения и постановил:

— Процесс переносится на неопределенный срок. Церковному суду необходимо уточнить некоторые детали ведьминских шабашей!

Тела одержимых монахинь погрузили в повозку, инквизиторы набились в карету, разочарованный люд запрудил лестницу, ведущую из «Вертепа» на улицу. А я остался один на помосте —- в полном унынии. Из этого состояния меня вывели работяги, пришедшие разбирать конструкцию. Меня без церемоний согнали. Со своей задачей они справились мастерски — всего за десять минут. За это время толпа окончательно освободила букмекерский сектор от своего присутствия. Футбол вместо публичной казни — по-моему, не такая уж плохая замена.

Появилось несколько наших. Клипа помахал ручкой и отчего-то сразу юркнул к ближайшему автомату. Стесняется, предатель. Подошел грустный Хвича и расплатился за проигрыш — вот дурачок, сам себя надул! После этого стало совсем тоскливо, и я углубился в «линию», чтобы распихать по подходящим ставочкам неожиданную сотку. Смехотворную в сравнении с тем, что я мог получить от бесов следующей весной.

И какой выигрыш может дать сотка от такого лузера, как Хвича? Она даже в руках Абрамовича обернется убытком. Лучше ее тут же просадить. Потому что если купить на нее еду, то она окажется просроченной, и потом с поносом мучайся. А тут проигрался за один вечер — и никакой боли в желудке. Только дерьмовость в душе.

Фрагмент 71. Пришла беда — отворяй дверь ментам.

Поспать не удалось. В девять часов ни один уважающий меня человек звонить не мог. Поэтому я и не подходил к телефону. Просто кто-то ошибся номером. Но этот кто-то упрямился в своем заблуждении. Он звонил и звонил напропалую. И все же вытащил меня из постели.

Я взял трубку и услышал глас. Это был не голос, не бормотание, не крик и не лепет, не стон и не вопль, а именно глас. Глас представился оперуполномоченным с неразборчивой фамилией и попросил задержаться дома. Да пожалуйста! Я воспринял его визит как естественный факт. Не самый радостный, но естественный. И только в ванной в процессе чистки зубов из всполошившейся души вознесся вопрос: а собственно, с какой стати?

Действительно, что я такого сделал или чему стал свидетелем, чтобы ко мне на чай захаживали менты? Он так сразу и сказал, как пришел: «Давайте попьем чай, и я у вас кое-что спрошу». Нормально?! Чай попьем… Он категорически отказался от черного, остановился на зеленом и попросил добавить туда изрядное количество сливок. Гурман. Мент — гурман. Совсем тревожно.

Выглядел пришелец, на мой взгляд, совсем не так, как выглядят даже не то чтобы оперуполномоченные, а просто уполномоченные на какое-либо дело. Говорил с большими паузами и как будто все время куда-то улетал мыслями. Полетает где-то —- и обратно. Он был чрезвычайно сутул — лопатки странновато торчали из-под мундира. Светлые волосы, точно у детей, не приобрели окончательной окраски. Большие губы намекали не на чувственность, а на недотепство. Короче, весь нелепый — снизу доверху. Смущается… Похож на ряженого мента. Настоящие менты не смущаются. Или это мент новой формации?

— Меня зовут Михаил.

— А я Глеб. — Глупый ответ, ведь раз он пришел ко мне, то наверняка знает имя и фамилию.

— Я хотел с вами поговорить…

— Да я уж понял. Если вы ко мне пришли, то не просто же так, а чтобы узнать…

— …поговорить, — оказывается, он просто не закончил мысль, — об одной истории… Криминальной.

— Что за история?

— А вы сами ничего такого вокруг себя не видели?

— Что я должен был увидеть?

— Ну… такое… опасное…

— Опасное? Видел. «Локомотив» совсем мертвый — без Сычева забить не может никак. А я на их чемпионство поставил.

— Нет, я не о том… Наверное, непонятно выразился. Оперуполномоченный задумался. Видимо, хотел

сформулировать поточнее. Но у ментов с мыслями всегда беда.

— Я имел в виду, не происходило ли поблизости от вас преступление? Или, может, даже с вашим участием?

— Вы что, в чем-то меня подозреваете? Вы говорите сразу, а то у нас непонятный разговор… Да, кстати… Э-э-э, как это называется? А ордер у вас имеется или какая-нибудь другая бумага?

— Нет, я ни в чем вас не обвиняю, лишь интересуюсь некоторыми обстоятельствами — зачем мне ордер?

— Странный интерес.

— Обычный… Ну, скажем, не было ли при вас чего-то похожего на убийство?

— Какое убийство? Я же не бандит. У меня нет судимостей! Проверьте, если не верите! Что вы от меня хотите?

— Асами не могли?.. Ну, не прямо… Как-то так случайно, нет? Ничего такого не было? Не помните?

— Я не понимаю… Здесь явно недоразумение — я в шоке… Видимо, ошибка…

— А где вы работаете? — совсем безучастно полюбопытствовал мент.

Вот так я и попался. Безработный, по житейской логике, способен на все, чтобы добыть денег. А я безработный… Безработный виновен по определению. Но по счастливой случайности он даже не дал мне ответить, отставил в сторону опустошенную чашку и на самом опасном месте завершил беседу:

— Вы не напрягайтесь. Я же без всякой задней мысли зашел. Когда время свободное будет, подумайте… Может, что-нибудь вспомните. Может, вы забыли нечто важное. Так бывает. Моя работа — напомнить… Телефон запишите. Если что, звоните.

— Да, да, сейчас, в мобильный забью.

— Мобильный. Записывайте. 8-16-53-91 и решетка.

— 8-916? -Нет, 8-16.

— Код странный.

— Оперативный код.

— И еще решетка в конце. Впервые такое встречаю.

— Запишите — меня Михаил зовут. Фамилия Ар-ха-нов. Записали?

Окончание фамилии «ов» не влезло в строчку. Ну и ладно, не спутаю — у меня нет знакомых Миш. Я проводил оперуполномоченного в прихожую, где он благожелательно разулыбался. С кухни я забрал в руки чуть ли не целый сервиз, чтобы у него не возникло желания протягивать свою клешню. Так он, увидев, что у меня заняты руки, похлопал меня по плечу. Хреново! От прикосновения мента и в морг легко загреметь. Передал антифарт…

— Очень рад был с вами познакомиться. Думаю, теперь все будет хорошо.

— А раньше плохо было? — невежливо отрезал я.

— Что раньше было — это не важно. Все изменится к лучшему! -— нисколько не обиделся на мой выпад Арханов.

Фрагмент 72. Не убий в далеком прошлом.

После ухода Арханова мое внутреннее следствие заработало на зависть МВД. Получилось дознание с пристрастием. Монахине я, конечно, врезал здорово, и она запросто могла подохнуть. И тогда понятно, на что намекал оперуполномоченный. Но, с другой стороны, откуда об этом мог знать Арханов? И какое дело русскому менту до всяких французских ведьм из невесть какого века? У него своих нераскрытых дел до хрена!

Еще, покопавшись в прошлом, я обнаружил, что толкнул под руку римского солдата, и тот случайно стрелой замочил борзого Йонатана. Тоже убийство. Хотя скорее это пособничество, а не убийство. Нет, это не в счет!

Стамбульский след тоже нельзя игнорировать. Непонятно, окочурился ли Балдуин? Я его не так уж сильно пихнул, и он обязан выжить. За один и два — выжил. Максимум шишка и сотрясение мозга. И потом — из-за такой ерунды оперуполномоченный приходить не станет.

Там же подпалил бороду начальнику охраны, могли быть сильные ожоги. А что мне оставалось делать? Вынужденная самооборона — какие ко мне вопросы. По той же причине я не парился из-за перестрелки с батистовцами — на войне Уголовный кодекс не действует.

Но самый стремак — история в Париже. Врезал полицейскому и смылся. А он, допустим, в реанимации лежит… Мусора прочесали отели, выяснили, где мы жили. Убегали мы вчетвером, так что даже в таком большом городе вариантов не так уж много. По линии Интерпола пришел на меня запрос. И Арханов решил попугать, посмотреть на реакцию, а потом уже по итогам наблюдений предпринимать более решительные шаги.

Опасаться, конечно, следует только парижской истории, потому что остальные из прошлого. Но если разобраться, то все преступления происходят в прошлом. Не прямо же перед глазами присяжных убивают и насилуют.

Правда, мои преступления были в далеком прошлом. Совсем-совсем в далеком. А такие вроде бы прощаются — за давностью лет. Но и тут казус… С одной стороны, я начудил в отношении тех, кто жил давно. С другой стороны, злодеяния совершал совсем недавно! Вот в чем противоречие! И еще какое противоречие…

Успокаивает то, что на любом современном судебном процессе должна быть обвиняющая сторона. Истец. Против меня, ответчика. А истца в данном случае быть не может. Даже если Арханов хорошо информирован о жертвах, он мне по закону не имеет права предъявлять претензии. Поэтому на мне лишь инцидент с полицейским. И надо как-то ненавязчиво узнать у Арханова, его ли он имеет в виду. И если он не в курсе этой истории, но что-то слышал про другие, то все равно его смело можно посылать. Иди, Миша, в «расход»!

Фрагмент 73.

Где мент прошел,

там человеку делать нечего.

Миша пришел. Я как раз поставил небольшой соблазнительный «экспрессик» на три позиции и собирался до вечера отвалить из конторы, а тут он — по лестнице перемещается. Нельзя сказать, чтобы он спускался. Спускаться — это осуществлять поступательное движение вниз. А тут ничего подобного.

Моментами опер словно зависал над ступенькой, а потом стремительно проваливался вниз, медлил и не торопился в недра «Вертепа». Мечтательствовал! Когда закончил спуск, долго стоял в нерешительности. Двинулся было к Хвиче, но хач стучал по крышке автомата и выкрикивал ругательства — Арханов его трогать побоялся.

Для мента чересчур пугливый. Таким менту быть не положено. Арханов еще некоторое время пребывал в растерянности и в смятении поворачивался из стороны в сторону, двигая сутулыми плечами. Лопатки будто сжимались и разжимались.

Я наблюдал за ним из-за колонны, никак себя не обнаруживая. Он потерся-потерся, что-то спросил у девушки, работающей в зале, подловил Пряникова, но от того проку не добился и ретировался. Наверное, тоже пошпилить хотел, но стеснялся. В форме как-никак. При исполнении.

— Чего у тебя мент спрашивал?

— Какой мент? — переполошился Пряников.

— Да только что!

— Глеб, да я пока еще, тьфу-тьфу-тьфу, до ментуры не докатился.

— Дед, спятил, что ли?! Мент тебя остановил. Капитан! В погонах был. Прямо сейчас.

— Ты мне лучше вот что скажи… «Вашингтон» с «Питтсбургом» «вершок» натянут, как думаешь? — неожиданно вильнул в сторону старик.

— Ты мне челюсти не заговаривай! — Я схватил Пряникова за рукав. — Мент про меня спрашивал? Про убийства?

— Да я почем знаю? — испугался дедуля и начал вырываться. — Ты меня в мокруху не впутывай. Сам разруливай с ментами. Ко мне никакие менты не лезут. Я чистый!

Я — полный идиот, что связался с этим «чистым» стариком, собирающимся ставить на энхаэловские помойки. Надо было сразу искать девчонку, которую Арханов расспрашивал первой. Но ее я не обнаружил нигде. В туалете так надолго она засесть не могла.

Опер подгадил. Расспросил всех обо мне и смылся. Старика запугал, чтобы тот не сознавался. Девчонку вообще, воспользовавшись служебными полномочиями, заставил уйти с работы на сегодня. Короче, засада. Сжимается круг, и непонятно, что делать.

Фрагмент 74. Шпилевое бл…во.

Вечер — он разный. То есть он для каждого свой. Один и тот же вечер. В пятницу. Перед выходными. Самый классный вечер. Если ты в полном порядке, если деньги у тебя водятся, то загорающиеся вокруг огни — это и твои огни. Тебя где-то ждут — приятели, подружка, официанты в ресторане, продавцы билетов в кинотеатре — без разницы кто. Ждут — это точно!

А если у тебя нет ничего, то огни сигнализируют места, в которых ты чужой. Там, где огни, там все в порядке, там веселье. А максимум, что можешь сделать ты, это зайти посмотреть. Но участвовать в происходящем со всеми наравне ты права не имеешь.

В «Вертепе» сегодня только первый дивизион Англии — отстой, короче. Зато в «Вертепе» есть свет, есть огни. Но он под землей, под землей непрестижно. Поэтому он вроде как для всех. Даже для таких конченых, как я. Так что есть смысл провести вечер именно там. В тепле и в ощущении, что ты не один. Ты не один — ты с такими же кончеными. И тебя оттуда не выгонят.

И даже нальют… Клипа сидел нарядный и торжественный. Из нагрудного кармана пиджака восторжен-

но выглядывал красный платочек. Это все равно что обнаружить в глотке крокодила книжку «Готовим вкусно в пост». Клипа словно филиал бара открыл. Несколько бутылок шампанского, виски, пиво. Даже Пряников захмелел и задремал.

Мне стало как-то неприятно: ни о чем не предупреждал, что за торжество? Хоть бы sms-ку скинул. Я — друг, а прихожу последний, после раздачи, изумленно пялюсь — куда это годится?

— Только не говори, что у тебя годовщина свадьбы. Клипа заржал. Мне показалось, сконфуженно. Во

всяком случае, ничего не ответил — подозрительно…

— Что будешь пить?

— Кофе буду.

— Ладно, не скромничай. Скромность — прямая дорога в безвестность.

— Не хочу пить. Вернее, нельзя — на таблетках сижу. Вчера горло болело — дома Кубок УЕФА смотрел. И все продул. Кроме карточки Радимова. Три «одинара» и два «экспресса».

Клипа совсем поник. Глаза скукожил. Сел и отвернулся в сторону плазмы. И я сразу все понял. Клипа, сука, выиграл и выиграл, сука, нечисто. Так что ему стыдно.

— А ты как выступил? — начал я допрос.

— Видишь, — указал Клипа на стол, — поднялся слегка.

— И на чем поднялся?

— На «Зените».

— И сколько?

— Ну так, прилично.

— И что ставил?

— «Чистый» «Зенит».

— Рискованно — португалы в полном поряде были.

Клипа совсем сдулся и вроде как потерял интерес к дальнейшему разговору, полностью сосредоточившись на бодании «Лидса» с «Шеффилдом».

Картина происшедшего потихоньку прояснялась. Нужны факты. Даже, можно сказать, улики. Кулачов самый трезвый. От Кулачова не утаишься. Кулачов людей убивал. Кулачов все знает. Я налил шампусика для куража и пошел на разведку.

— Чего не пьешь?

— Так ты же больше не выигрываешь и не проставляешься, — улыбнулся Кулачов.

— Зато другие выигрывают.

Кулачов насмешливо смотрел на меня и молчал. Блин, вот партизан.

— Ты, что ли, подсказал Клипе?

— Да нет. Питер не моя территория, — снова сховался Кулачов.

И ведь знает же, гондон, что мне от него нужно. Просто издевается. Или хочет, чтобы без экивоков спросил. Он же вояка — привык к прямоте.

— Видно, Клипа рискнул…

— Никакого риска…

И снова пауза. Я уже набрался борзости, но тут Кулачов сжалился:

— Хочешь узнать, как он «поднял»?

- Да.

— Часа за четыре до начала игры раскидал только здесь через народ двуху на «чистую» победу «Зенита». И я так понимаю, в других конторах тоже «зарядил». И все это после одного звонка. Потому что на моих глазах дело было — в баре. Он сразу сам не свой стал. Послушал-послушал и бегом «грузить», пока коэффициент не упал. А потом из-за «грузилова» или еще почему-то коэф действительно стал падать. С рупь семьдесят пять до один и пять. А где-то даже до один и три, говорят, дошло. Фора с пол гола вдруг до полутора голов съехала. Мне потом мужики из… ну, короче, знающие ребята — они сами не шпилевые, но процесс контролируют… короче, сказали, что обвал по всему миру начался. И в общей сложности в этот никому не нужный матч вбухано на круг больше трех миллионов зелени. Так что не знаю, откуда пошло. Ты сам видел, что полосатые творили. Может, через них. Вроде как Кротовенко и судью этого сербского видели в ресторане. Было там чего-то странное. Было. Наверняка. Видишь, и Клипа подсуетился вовремя. Ну и звоночек был ему, видать, от верных людей. Нам-то с тобой ведь никто не звонил, — по-голливудски улыбнулся Кулачов.

Мне сначала хотелось надавать Клипе по фейсам, но потом апатия заглушила злость. Захотелось выйти на улицу, забрести в какой-нибудь парк или аллею, где гуляют влюбленные парочки и кровожадные хулиганы, получить удар по голове железной трубой, заботливо обернутой газетой «Жизнь», и отправиться в небытие… Или в «черную дыру» — по фигу куда… Короче, туда, где нет этой жирной эгоистичной сволочи.

— Ну что, хранитель тайн, за сколько продал дружбу? Клипа понял, что отпираться бессмысленно, поэтому пошел в контратаку:

— А чего это ты так? Я тебя подставил, я у тебя денег занял? Или украл? Что ты вообще себе позволяешь? Так со мной не надо. Выиграл — проставился. Тут все за меня. Я все по-честному. Как у шпилевых пацанов положено.

— Ладно, хорош придуриваться. Ты же знал, что я в «нулях».

— Так Ванечка постоянно в «нулях». Он на «нуле» живет — и ничего.

— Ванечка это…

— Глеб, не надо забывать наши понятия: здесь даже между своими ребятами неправильно делиться сливом. Это… это… как зубная щетка. Ты же не будешь моей чистить? Или трусы…

— Припрет, — поморщился я, — почищу.

— Я не дам, — огрызнулся Клипа. — Или презерватив… Во! Ты использованным мной презервативом станешь пользоваться?

— Нет, — твердо отказался я, — не стану.

— Ну вот видишь, — обрадовался Клипа. — Слив информации — тот же презерватив. Только для одного. Только один может пользоваться.

— А почему Кулачов дал мне «верняк», когда я куковал без бабок в Амстердаме?

— Чего ты ко мне лезешь — сам у него спроси. Подойди к нему и скажи: «Я снова на «нуле», поделись». И посмотрим, как он тебя пошлет.

— А ты сучонок порядочный, Клипа.

— Сучонок своих парней послал в Бельгии из-за бабы.

— Ты, Клипа, еще у меня в ногах будешь валяться и просить бабки на пиво с мороженым.

— Ты для начала Юрку полтос отдай, а потом дашь мне на пиво.

— Ладно вам, — Ванечка возник откуда-то из-под локтя Клипы, — чего вы?

— Да так, ничего, — нагло выпендрился Клипа. — Давай-ка я тебе, Глеб, пива налью сейчас, а ты мне потом — когда бабок поднимешь.

И налил. Пива. А я вылил. Прямо в харю. И на Ванечку тоже малость попало. И это был мой последний день в «Вертепе». Жизнь, какой она была прежде, закончилась.

Фрагмент 75. Работа не пес — сама не прибежит.

Продажа «купера» даже не обсуждается. Это свершившийся факт, хотя пока ею не занимался. На днях займусь… Да, на днях. Решено. Пора! Хватит откладывать. «Купер» даже не воспринимаю как собственность. Но к квартире прирос, квартиру жалко продавать. И если ее продать, то через пару лет буду ползать по помойкам в вонючей компании с бомжами. В нашем шпилерском деле раз начал продавать, то дальше так и пойдет.

Вся беда в том, что я уже давным-давно варюсь в окружении Ванечки, Хвичи и Пряникова. Даже Кулачов мне редко руку подавал. Все на расстоянии здоровался — кивком головы или ручкой махал. А в последний раз, когда я Клипе пивом промыл мозги, Кулачов откровенно глумился надо мной. Меня никто ни во что не ставит, и все зажиливают фарт. Весь фарт Софи, сука, выкрала. Мне срочно нужен фарт. Или срочно нужно устраиваться на работу.

Можно попробовать и то и другое: в конце концов, год назад меня Гаврила Рафаилович звал обратно в «Нефтюг». Он реальный миллионер — надо с ним опять законтачить и либо опять устроиться к нему, либо получить импульс уверенности. Фарт, фарт нужен! Пообщаюсь с ним, и сразу же попрет, наверняка попрет. Сворую у него удачу. «Нефтюг» — это сила!

Надо просто позвонить и напроситься в гости. Так, будто проведать невзначай, просто поинтересоваться жизнью в отделе— ведь не чужой же. Заявиться под конец рабочего дня, пообщаться с Гаврилой Рафаиловичем, а потом ребят пивом прямо там, в баре «Нефтюга», угостить.

Они с удовольствием задержатся на часик, расскажут, какое там в офисе положение, может, где-то Гавриле за меня пошепчут, если он заартачится. А ведь за два и один — начнет пальцы гнуть, я ж его знаю.

Главное, чтобы Арханов не узнал, что я ходил в «Нефтюг». Ато поднасрет: позвонит Гавриле Рафаиловичу и настучит. Он может. И потом придет и спросит: а почему вы не работаете нигде? Да, важно не засветиться. Позвоню в «Нефтюг» из телефона-автомата. Проеду несколько остановок на метро, выбегу и сразу позвоню. Вряд ли за мной приставили мента для постоянной слежки. Хотя убийство, наверное, серьезное преступление. Чтобы его раскрыть, могут и большую группу выделить. Блин, как же я вляпался! Везде, где только можно.

Фрагмент 76.

Путь к сердцу босса лежит

через секретаршу.

Секретарша новая и вообще не представляла, кто я такой. И объяснять бессмысленно. И отношение ко мне, как к другим надоедливым просителям. И самый унизительный момент — вы по какому вопросу звоните? Поговорить звоню! Встретиться! Она так удивилась. Обещала перезвонить, если Гаврила Рафаилович найдет нужным принять меня.

Блин, Гаврила Рафаилович может надуться и сказать этой фифе, чтобы не перезванивала, а прежняя секретарша Машенька тут же соединила бы, и я за минуту сумел бы растопить его — он мужик-то по природе своей добрый. А если она мне перезвонит, Арханов запеленгует, куда я пойду, и такую славу мне в «Нефтюге» устроит, что Герострат оконфузился бы.

День в нервах. И даже часть ночи.

И утро. И все из-за новой стервы, засевшей в приемной. В обед она позвонила и тем же нагло-официальным тоном сообщила, что в 16.15 Гаврила Рафаилович меня ждет. И точка. С радостью ждет или чтобы окончательно отфутболить — непонятно!

С одной стороны, клево, что вообще принял, с другой — время неудобное. Вдруг он со мной будет лаконичен: пять минут — и до свидания. А парни заканчивают в 17.30. Значит, час их ждать. Где? В баре? Можно, конечно, но это то же самое, что сделать ставку, а потом за час до начала трансляции включить телевизор и смотреть сериал, который идет перед матчем.

Впрочем, выбора нет, «линия» закрыта, посижу подожду. Важно еще, чтобы слежки не было. Кружил минут двадцать. Глупейшим образом. Потому что если они засекли и подслушали звонок секретарши на мой сотовый, то они прекрасно знают, куда я пошел. А я тут воробьев с воронами, порхающими надо мной, запутываю. Запутал так, что у них от стресса произойдет потеря иммунитета и они заразятся птичьим гриппом. Начнется эпидемия, а Гаврила Рафаилович, насколько я помню, любит куриные котлеты. Поест их, заболеет и умрет в мучениях, и никто меня не возьмет на работу, и я умру от голода. И от невозможности делать ставки тоже умру. Так что хватит кружить.

Фрагмент 77. Офисный колодец ведет на небо.

Особняк «Нефтюга» должен напоминать скучным сотрудникам о сказке. Они ведь тоже когда-то читали сказки. Белый камень, экзотические вечнозеленые растения в кадках, пестрые птицы на ветвях, вопреки инстинктам никуда не улетающие от сытой жизни на службе и полном довольстве у олигархов.

Если смотреть на особняк снаружи, то он не кажется огромным. Большой — да. Но не огромный. А если зайти внутрь и встать у фонтанчика в центре сквозного колодца, который от пола и до самой стеклянной крыши пронзает «Нефтюг», если поступить так, то кажется: еще бы пару этажей, и станут видны звезды.

Впрочем, и без звезд картина убойная. Небо, облака, капли дождя — это, конечно, если над городом льет… Когда пасмурно, находиться в «Нефтюге» вообще одно удовольствие. В окружающем мире зябко и неуютно, а здесь чисто, тепло и светло. Мир погибнет, а «Нефтюг» останется. Поэтому я хочу быть в «Нефтюге». Гаврила Рафаилович, возьмите меня!

Фрагмент 78. Жизнь зародилась в офисах.

— Вот я хотел взять тебя год назад. Очень хотел! — желчно, но по-отечески распекал меня Гаврила Рафаилович. — Ставка была хорошая. А ты где пропал тогда? А?

— Ставка хорошая, — повторил я, на секундочку замечтавшись. — Тогда обстоятельства такие были. Неблагоприятные…

— Да брось! Какие у тебя обстоятельства? Просто играл. Скажи честно.

— Играл! Но я хочу полностью отдаваться работе, — тут из меня поперло красивое вранье, — поэтому и не мог тогда прийти.

— Ну кто тебе мешает отдаваться работе? Отдавайся на здоровье восемь часов в день, а потом дуй вечером в свои игральные офисы.

Он был уверен, что жизнь проходит в офисах. Даже хлеб сеют в офисах — только менее благоустроенных, чем «Нефтюг». Думаю, поездка на дачу для него каждый раз вроде чуда. Открытое пространство, зелень, появляющиеся без записи у секретарши птицы, мухи, пчелы всякие… Хотя у неготам вроде бы специальные лампочки стоят. Отпугивающие. Чтобы никаких насекомых не было. Ни вредных, ни полезных. Как класса не было. Думаю, еще немного — и поставит стеклянную крышу над участком. В любом случае, когда природа допекает, он может спрятаться в дачном офисе. Там поспокойнее и обстановка привычнее.

— Гаврила Рафаилович, меня губит мой максимализм, — продолжал я гнуть свою линию. — Вы же знаете, что я любому делу отдаюсь без остатка.

— Да уж! Если бы ты в последние полгода перед увольнением отдавал «Нефтюгу» столько же, сколько своей дурацкой игре, то мы уже переплюнули бы «Газпром», и я бы тебе не мораль здесь читал, а посреди Атлантического океана на яхте загорал.

— Ну, это никогда не поздно сделать. Я готов загладить вину сейчас, — сокрушенно согласился я по всем пунктам обвинения и даже сжал кулаки, показывая, как во мне бурлит энергия для исправления досадной промашки минувших лет.

— Сейчас! А где я тебе сейчас ставку открою? Тебе же нужно тысячи три для начала. Не меньше. Одежду нужно прикупить — смотрю, обносился малость.

— С вами и за вас, Гаврила Рафаилович, я готов работать за любые (в разумных, конечно, пределах) деньги.

Такими формулировками следует гордиться. Ни лишнего слова, ни интонационных красот. Пушкинская простота. Гаврила сразу размяк и вызвал по спикерфону секретаршу. Просил чай для нас двоих. Дело в шляпе! Я в «Нефтюге»!

Фрагмент 79. Меняю сиськи на «черную дыру».

Она вошла, и я понял, что у меня будут проблемы. Я ее, естественно, видел, проходя через приемную. Но она сидела за столом и читала газету. К тому же сразу дала добро на рандеву с боссом. И я ее не разглядел из-за волнения. А тут она появилась. В полный рост! Да еще и с каблуками… Классический тип детки с сиськами. Самый страшный тип. От которого нет спасения.

Стервы и вампиршы могут испугать, тихони — надоесть, заботливые хранительницы очага быстро утомляют своим вниманием, а эти… Груди у них будут только увеличиваться, взрослыми они еще лет пятнадцать не покажутся… Детка с сиськами — объект вожделения для тех, кто говорит, что ищет чистоту и при этом находится в привокзальном туалете. Детка с сиськами — это ангел-хранитель корпоративности.

Ты заходишь к начальству и понимаешь, что хочешь постоянного контроля и вышестоящих директив для того, чтобы лишний раз оказаться здесь и посмотреть на это чудо. Любоваться им и тайно надеяться. Тайно, потому что боишься начальства. Кто его знает, что там у начальства на уме, какие у него планы и фантазии относительно подчиненной. Так, не ровен час, боссу постель перебежишь…

Детке с сиськами было велено принести чай, что она с успехом и изяществом выполнила. Попутно выяснилось имя отшивавшего меня по телефону существа — Изабелла. Интересно, Гаврила ее выбирал по имени или по внешним данным? Судя потому, что даже взгляда в ее сторону не бросил, решающим импульсом к ее приглашению на должность, как ни странно, оказалось резюме, пришедшее по электронной почте. Цивилизация! Все, как в Европе…

Мы с Изабеллой установим подчеркнуто официальные отношения. На вы. Все эти Вовики, Борики и Тимуры ошиваются вокруг приемной и облизываются. Я их знаю. Прямолинейно приглашают на вечер в какой-нибудь бар, получают отказ и через неделю приходят примерно с тем же гостинцем. Все трое. Еще и нагоняй от Гаврилы получат, если детка пожалуется. А потом в туалете будут шушукаться. Обсуждать, как у них не получилось. И никто не наберется смелости сказать, что шансов нет. Они живут по шаблону, любят по шаблону, развлекаются по шаблону и сдохнут по шаблону.

А я не стану флиртовать с Изабеллой. Сначала это останется для нее незамеченным, потом будет восприниматься как должное, а потом… Потом вызовет возмущение!.. Почему ею не интересуется мужчина в самом располагающем для интереса возрасте? Обидно! Задевает за живое. Еще как задевает. И вот тут корпоративная вечеринка… Новогодняя! Нет, helloween. С карнавалом и костюмами. Блин, это получается, целый год надо томиться и ждать. Ладно, придется ждать. Ради такого сокровища можно ждать всю жизнь. Ближе никаких праздников — не на Девятое же мая маскарад устраивать.

И вот там Изабелла будет одета… Медсестрой, Красной Шапочкой, школьницей — нет, это все дешевая порнуха. Для Вовика, Борика и Тимура. Им понравится. Мне нужен другой образ. Может, дрессировщица? С кнутом… Заманчиво. Монахиней еще подходит. Пошловато, конечно, но как-то притягивает. Манит. Да, монахиня. Западная такая монахиня, не православная (на православную не встанет), с белыми финтифлюшками. Симбиоз с медсестрой.

А я оденусь восточным шейхом. У меня из Египта осталась хрень до земли — балахон немыслимый и платок клетчатый на голову. Еще к нему обруч на голову, чтобы платок красиво сидел. И вот я постепенно вхожу в роль. Ее к середине вечера подзаколебет приставание пиздострадателей, и она обратит внимание на меня. Тоже войдет в роль. Вина попьем, ненавязчиво поговорим о жизни, пару раз непринужденно вспыхну интеллектом и шутками. Изабелле на минуточку покажется, что она рядом с принцем из восточной сказки. С принцем и вместе с тем всесильным мусульманским повелителем, который ненасытен и властен в любовных утехах. Короче, когда все напьются, она скажет:

— Поехали отсюда.

— Куда едем?

— Как куда? К тебе! Ты что, разве против?

Я ничего не отвечу. Просто посмотрю взглядом завоевателя. Так, чтобы она через этот взгляд ощутила мои крепкие руки, ощутила, как я буду ее ласкать. Безудержно, моментами грубо, моментами нежно, чуть касаясь губами мочки уха, шеи в том месте, где она переходит в плечо, потом проведу языком по ключице. А потом… Потом коснуться соска щекой! Но не целовать его, а отстраниться и опять посмотреть на нее. Провести указательным пальцем по ее брови и медленно-медленно продолжать движение до уголка рта, по губам, потом ниже… Ниже. До соска. Аккуратно, не торопясь, обвести вокруг него. Поцеловать его, лизнуть языком, но не резко. И когда по Изабелле пройдет дрожь, сжать ее изо всех сил и, набросившись на нее, трахать, трахать! Чтобы визжала. Чтобы стонала. Мять ее гигантские сиськи! Молча. Вранье, что женщина любит ушами. Она любит пилоткой. Пилить ее, пилить, на бешеной скорости.

— Скорость тут очень важна в принятии решений… А у тебя есть это качество. У Бориса и Тимура нет. Я пробовал доверять им, но нет… Им не хватает наглости. Хорошей наглости. Смелость нужна. И риск. Без риска карьеру не сделаешь.

Все это время, пока я планировал утехи с Изабеллой, Гаврила, оказывается, планировал мою работу в «Нефтюге». И говорил о ней, то есть о работе, как о свершившемся факте. Смело обрисовывал направления деятельности, смаковал перспективы, очерчивал границы полномочий. И тут я вернулся к действительности.

— Понимаешь, тут нужен твой аналитический ум. Не только умение пользоваться цифрами, но и держать их в голове. И учитывать обстоятельства, которые напрямую нефти не касаются. Как ты пять лет назад просчитал, что из-за холодной зимы выйдет из строя отопление в городе, что приведет к росту заболеваний и потере производительности труда на пять процентов. Получилось, правда, на четыре с половиной, но сути дела это не меняет. Сейчас, понимаешь, по цифрам и по выводам вроде все верно, а наделе потом потери. И не сотен тысяч, а миллионов. А все потому, что будущее умеют рассчитывать совсем немногие. Это не каждому дано. Мне надоело, что деньги, словно в «черную дыру», уходят. И их не вернуть. Давай…

— Не вернуть… Из будущего… «Черная дыра».

— Ну, я смотрю, ты сразу проникся. Так, значит…

— Еще как можно… Из «черной дыры» сейчас можно…

— Что с тобой, Глеб?

— Нет, нет, просто мысль пришла в голову.

— Отлично. Значит, я дам сигнал, чтобы с нового года тебя…

— Да, да, я пошел… Побежал…

— Глеб, подожди, мне нужно…

Мне нужно к Надеждину. И я бежал к лифту.

Фрагмент 80. И пусть весь мир отсосет.

(На правах рекламы)

Прости, Изабелла, но у нас ничего не получится. Сорри, облом вышел. Я не попаду снова в вашу е…ную корпоративность, и твои могучие сиськи будет лапать кто-то другой. Более счастливый, чем я, но не свободный. Не пожал на прощание руку Гаврила Рафаиловича — ну и пофиг. Мне теперь все рукопожатия олигархов пофиг. Скоро они будут искать моей руки.

Я в последний раз еду в этом чудном стеклянном лифте-катапульте вниз, глядя на балкончики огромного колодца, что тянется от земли и до неба. Офисы нынче строят так, чтобы задроченные сотрудники не открывали окна и не выбрасывались на проезжую часть, не выносили, так сказать, сор из избы. Проще выйти в коридор и броситься на дно колодца, погибнуть внутри коллектива. Не привлекая постороннего внимания. Сохраняя репутацию фирмы. Но я хочу жить. Жить, а не прозябать в офисе! Не планировать будущее, а знать будущее! И это знание даст Надеждин…

Как можно не видеть очевидное? Быть слепым… Надеждин обещал предоставить окончательные доказательства существования всей информации в «черной дыре». Он накануне Рождества… как это называется?.. да, блин, в Сочельник встречается с Флаем в Финляндии. В городе на «X»… Забыл — на карте посмотрю. Должен же быть этот город на карте.

Прогон информации о результате ближайшего матча через «черную дыру» — и бабки пополам! Надеждин должен согласиться. Он ведь небогат. Ему нужны деньги для дальнейших опытов. Чудик — на «Мурзилку» спорил. Даже не понимает, как миллионы лопатой грести. У него ум под другое заточен. Чудила, просто чудила.,. Но я ему мозги прочищу. Мы с ним отымеем этого… Как его, беса, который ему мешал?., путинский выпердыш… дурацкая фамилия такая… совсем с ума соскочил, ничего не помню… а-а-а, Магогов! Да, точно, Магогова отымеем. Магогов станет у Надеждина водителем. Или нет. Наймем его за пару миллионов горшки выносить за профессором. И задницу подтирать.

Главное, добыть визу в Финляндию и чтобы меня не засекли, чтобы дали выехать. Нет хвоста за мной? Арханов, чую жопой, Арханов может сделать западло.

Я обменял бейджик на паспорт, поправ очередь, отвоевал свой плащ в гардеробе и рванул из «Нефтюга». Я бежал и был счастлив. Потому что у меня есть цель. Моя скорость не поддавалась исчислению. Роберто Карлос остановил бы меня только с помощью фола. И то не успел бы. Роберто Карлос сосет. И Изабелла сосет. Весь мир сосет. Потому что у меня есть цель, к которой я бегу.

Я толкал прохожих в грудь. Кто-то даже падал. Наверное, испуганные граждане звонили в милицию. А я бежал. Уже давно из кармана плаща вылетел «Спорт-экспресс», звякнула по асфальту никчемная мелочь. Мир спешил мне навстречу перепуганными лицами людей, кретинской щитовой рекламой и визгливым собачьим лаем. Лицо освежал легкий первый снежок. И я не чувствовал усталости.

Из меня вышел бы шикарный «бровочник». Но в таком случае не я бы ставил, а ставили на меня. А мне это не нравится.

Фрагмент 81. Конец прекрасной конторы.

Я накидал в сумку самые необходимые шмотки и сбежал по лестнице. Больше всего боялся столкнуться с Архановым. Вдруг зайдет допросить в очередной раз или просто чай попить.

Снег валил щедро. Как казенный. Почти пурга. К ночи Москву заметет. Скукоженные люди отворачивали лица от непогоды. И поэтому не видели уличную рекламу «Мастера и Маргариты». Только не понимаю, чего сейчас рекламировать, когда сериал заканчивается? Все и так уже знают о нем. И прожигают вечера у ящика. Блин, как же надоело — везде попса. Теперь и классика — тоже попса! Елки-палки, везде попса и идиотский пафос. Короче, Путин, «Дневной дозор» и Bosco di Chiliegi.

У входа в контору стояли менты, пара автоматчиков и работяги выволакивали на холод автоматы. Их заметало снегом, и без подсветки они казались генералом Карбышевым, которого фашисты вывели на мороз и облили водой. И он превратился в ледяной столб…

Я подошел ближе. Рядом с ментами стоял Хвича в окружении нескольких встревоженных хачей. Хвича пытался расспрашивать ментов. Его посылали. Весь мир посылает Хвичу.

— Лицензия нарушить, — Хвича взволнованно делился со мной горем, — но это неправда. Убирают конкурсантов.

— Каких конкурсантов?

— На Посадской улице казино строят. Там и автоматы будет. Много. И те, что строят, конкурсантов себе не хотят. Вот и дали на лапу, чтобы менты закрыл «Вертеп».

— Хвича, дубина, не конкурсантов, а конкурентов.

— Да-да, друг, точно говоришь, — обрадовался Хвича. — Я русский не знаю — ошибка был. Конкуренты. Правильно! Конкуренты дали ментам бабки. А лицензия — ерунда. Заплатил штраф и работай дальше. Э-э-э! Товарищ начальник, — обратился он к менту с мольбой и воздел ладони к мрачным небесам, — ты сам видишь, друг, тут хотят не по закону закрыть. Подожди, Они штраф заплатят. Нам куда теперь идти?

— Иди на х… — снисходительно посоветовал мент. Если бы кто-то из руководства «Вертепа» вышел на поверхность, затеял скандал и призвал на помощь, то я уверен, Хвича с дружками вступил бы в бой за тех, кто обобрал его карманы. И даже автоматчики не остановили бы убитого горем хача. Дальше-то как ему жить? Я спустился в метро. Мне здесь больше нечего делать.

Фрагмент 82. Подземка — царство лузеров.

Без машины совсем дрянь. Жизнь без машины — падение. Дно оврага. Даже не оврага, а сточной канавы. Без квартиры можно перекантоваться. Квартиру можно снимать. Но без машины… Крушение всяческих иллюзий и надежд. И каждая ступенька лестницы в метро — это щелбаны по самолюбию. Ближе к платформе они становятся пинками. Даже не пинками, а поджопниками!

Еще и поезд ушел прямо перед носом. Я — лузер. Впрочем, нельзя сдаваться — надо проверить. Еще одно испытание. Вдруг повезет. Должно повезти. Выбрал «тотал» — две минуты. Вроде бы в такое время суток вполне подходящий «тотал». Без особого риска. Поставил на «низ». Ждал две двадцать. Окончательно не везет. Только Надеждин способен вытащить из этой кромешной задницы, ибо я докатился до метро.

Метро — катакомбы неудачников. Для тех, у кого нет элементарного — машины. И спуститься в метро — значит, стать таким же неудачником, как все. Если ты рядом с ними, то ты приобщаешься к их прозябанию. Здесь любое прикосновение к поручням безапелляционно отнимает фарт, потому что за эти поручни держались сотни тысяч обреченных людей, у которых нет ни

будущего, ни настоящего. Сырая масса исторического процесса. Электорат!

Только Надеждин, только Надеждин!..

От повторения вроде немножко легче становится. Может, попрощаться с Клипой? Как-то помириться. Да, он свинья, но ведь я всегда знал об этом. Это не новость. Зато у него немало хороших качеств.

Я достал мобильный, чтобы позвонить Клипе с ближайшей станции, но не смог вспомнить ни одного его доброго качества… Разве что веселый. Если бы еще хоть одно вспомнил, то позвонил, атак… Атак было грустно смотреть на экран мобильного, когда въезжал в туннель.

Мобильный умирает на глазах. Все меньше палочек рядом со значком антенны — жизнь уходит. Вот уже нет и самой антеннки. Это остановка сердца. В метро совсем пусто. Какие-то посторонние серые люди — и ничего интересного вокруг.

Надеждин! Надеждин!

Фрагмент 83. Скрытый эффект от желтых газет.

Я ехал на вокзал, и мне было как-то мутно и непонятно. Особого страха не чувствовал — подумаешь, от ментов убегаю, ерунда какая. Кто от них не хочет убежать? Меня никто не хватился, когда визу оформлял, — значит, и за праздники не хватятся. Да в Новый год тут страну можно взять без выстрелов — не дернутся, все пьяны в стельку. Почти две недели нерабочие. Главное, не нервничать на границе. А в остальном — порядок.

Правда, как себя ни успокаивал, меня все равно отчего-то колотило. За один и семь — не из-за страха перед ментурой.

И только на Ленинградском вокзале у столиков с дорожным чтивом меня озарило! Я, конечно, видел заголовки, я читал заголовки, я их испугался еще в тот момент, когда вышел из дома и проходил мимо киоска. А еще были всякие торговцы свежей прессой в метро у эскалатора. Невозможно бесконечно игнорировать то, что буквально само бросается в глаза!

Передовица «Жизни» проняла бы даже безнадежных пациентов глазных клиник. Но я оказался хуже слепых. «Как кот Леопольд», — сказал бы Хвича. Буквы горели во всю страницу: «АПОКАЛИПСИС БУДЕТ!»

Фрагмент 84. Апостол Иоанн наводит шороху.

Я купил таблоид, и у меня на глазах Ванечка стал шагать, вернее, побежал к вершинам славы. Подзаголовком на первой странице рядом с Ванечкиной испуганной физиономией и фоткой той палки из Иерусалима, которую я ему подарил, помещалась короткая преамбула:

«Найдена рукопись самой таинственной и страшной книги, написанной рукой человека. На данный момент это самое громкое и, уже можно смело утверждать, самое скандальное открытие XXI века! Скромный и никому не известный в научных кругах кандидат наук из Российского центра изучения древних текстов (РЦИДТ) Иван Бубнов представил на экспертизу древнейший из известных науке евангельских списков — Апокалипсис Иоанна Богослова. Так что ужасный конец света не позднейшая выдумка церковников, стремившихся запугать темный народ, а реальность!»

Дальше шел отсыл на вторую страницу.

«Даже скептики относят найденную рукопись максимум к 75 году нашей эры. Другие, более смелые, как академик Паисеев, полагают, что свиток может быть датирован и 60 годом. Ранее считалось, что книга написана в конце первого столетия. Но у такой точки зрения находилось множество противников. Причем с древнейших времен.

Книгу считали подложной. Сомневались в авторстве апостола Иоанна. Авторитетнейший церковный деятель III века Дионисий Александрийский полагал, что «греческий безумец Апокалипсиса совсем не тот человек, что написал Евангелие Иоанна». Отцы Сирии и Малой Азии также отказывались признать подлинность Откровения того, кто подписался именем апостола. Лаодикийский собор не назвал Апокалипсис в списке канонических книг. Он отсутствует в Правиле Апостольском и в перечне Кирилла Иерусалимского. Наверное, из-за царившего недоверия к книге она была включена в канон позже других. До сих пор Апокалипсис не читается в церкви прихожанам.

Церковная традиция гласит, что видения о конечных судьбах мира и о вселенской катастрофе посетили апостола, когда он отбывал ссылку на острове Патмос в Эгейском море. В списке Бубнова, кстати, в первой главе отсутствуют два стиха, свидетельствующие об этом (1; 9—10).

Теперь все ученые сходятся во мнении, что свиток Бубнова иерусалимского происхождения и на нем нет ни малейших следов пребывания поблизости от морской воды. Иерусалим воспринимался многими христианами как город отступнический, предавший Иисуса на казнь. К тому же в 70 году он был разрушен и утратил статус религиозного центра. Поэтому, наверное, для придания тексту достоверности переписчики впоследствии перенесли место действия на Патмос. Пыльца, тщательно собранная с поверхности пергамента, подразумевает, что манускрипт написан и хранился в Святом городе или в его окрестностях.

Рукопись поражает идеальным внешним видом. Складывается впечатление, что ее не использовали и хранили в стерильных условиях. Трудно представить себе, чтобы пергамент, предназначавшийся для постоянного чтения в кругу христианской общины, мог избежать внешних воздействий, но это так. Что весьма насторожило исследователей! В особенности из-за недавних случаев мошенничества на рынке артефактов, связанных с именем Одета Голана. Никому не хочется выглядеть по-идиотски, как в случае с поддельными «скрижалью Соломона» и «асуарием Иакова». Тогда ошибочное заключение дали авторитетные научные лаборатории и археологические центры вроде Королевского музея Онтарио, выставившего фальшивку на публичное обозрение. В Канаде на подложный гроб Иакова — брата Иисуса пришли посмотреть 100 тысяч посетителей.

Автором самой фантастической теории стал профессор Пчелкин. Найденная рукопись и есть самый первый экземпляр Апокалипсиса, который ученики Иоанна спрятали как реликвию. Смелость этой версии наталкивается на то обстоятельство, что список Бубнова на греческом, а было бы странно, если бы свои наблюдения апостол изначально фиксировал на иностранном для него языке. Но профессора Пчелкина такой казус не смущает. Он предполагает, что Иоанн рассказывал о своих пророчествах ученикам, а кто-то из них записал услышанное. И решил это сделать на международном языке своего времени. Ведь если бы нужно было сделать хороший PR на Европу и Америку в наше время, то вряд ли кто-то пренебрег английским в пользу русского.

Все споры можно было бы свести к минимуму, если бы знать, где была обнаружена рукопись. Бубнов утверждает, что рукопись ему передал для экспертизы плохо говорящий по-русски еврей. Заказчик не появлялся в течение года после назначенного срока, что и побудило русского ученого, осознававшего значимость попавшего ему в руки документа, передать свиток для более серьезных исследований.

Текстологи уже подсчитали, что в бубновской рукописи всего 153 расхождения с каноническим текстом. «Всего», потому что древние тексты обычно грешат значительным количеством инвариантов и интерполяций. С папирусом Честера Битти, датируемым первой половиной III века, 34 различия. При этом существенных смысловых расхождений с каноническим текстом Апокалипсиса нет.

Ватикан пока не сформулировал своей позиции относительно находки. Московская патриархия также хранит молчание. Константинопольский патриарх Варфоломей предложил относиться к бубновской рукописи как к апокрифу. Не принимать, но и не отрицать совсем. Читать, но пока ознакомительно. Пикантность ситуации в том, что текст Евангелий незыблем с V века. Самый древний — Синайский манускрипт, хранящийся в Лондоне, — IV века.

В сущности, критическое богословское направление могло находить какие угодно логические доводы в пользу более поздних вставок в Священные тексты, но они не могли быть подкреплены вещественными доказательствами. И вот с появлением сенсационной находки картина меняется.

Церковь вряд ли пойдет на изменение текстов Писания, потому что это создаст опасный прецедент. Но в то же время проигнорировать исторический документ нельзя. Его древность становится синонимом достоверности. А значит, страшные образы Апокалипсиса уже не выглядят плодом чьей-то фантазии, а звучат грозным предупреждением. И вселенская катастрофа когда-нибудь станет явью!»

Фрагмент 85. Москва исчезла в снежном шоу.

Я дочитал статью, потом медленно прошелся по ней глазами второй раз для закрепления, некоторые абзацы потребовали третьего и четвертого раза… И тут я понял, что мне жутко холодно, что я лежу на верхней полке купе и что внизу бузят студенты, которые едут в Хельсинки на Новый год отрываться. А как я попал в вагон, совсем не помню. Но меня никто не трогал и не гнал. Меня воспринимали как нечто само собой разумеющееся, расположившееся в поезде на законных основаниях. Проводница принесла чай и не спросила билет — значит, у нее ко мне нет претензий.

Куда-то ушел, просто-таки сгинул целый кусок моей жизни. Точно так же сгинул и город, из которого я выехал. Я выглянул в окошко. Москва осталась где-то позади, далеко за последним вагоном поезда. Ее замел снег, засыпало безвозвратно. Где-то на шпилях самых высоких зданий пытались спастись люди. Но мороз добивал их методично и неспешно. Как бы с осознанием собственного превосходства.

Они ждали помощи от вертолетов, но те, кто имел вертолеты, давно улетели на них в теплые страны. Улетели и буквально за пару часов в комфорте пятизвездочных отелей забыли о рождественской вьюге, сериале про восстанавливающего справедливость дьявола, и вообще они мигом выкинули из памяти Москву, как использованную гигиеническую салфетку. Хотя в ней еще артачились признаки жизни.

В самом низу, под тяжелой белой массой, пытались двигаться на мощных джипах обреченные, но им не хватало воздуха, они врезались друг в друга и в окружающие дорогу столбы, предметы и постройки. И коченели в снежном аду. Мужчины обнимали своих женщин, чтобы согреть их теплом ускользающей жизни, но отсрочки хватало на пять — десять минут. В конце концов, это просто эгоизм — умереть раньше любимого человека. Мужчины всегда эгоисты, а женщинам остаются слезы.

Еще рассылает телесигнал Останкинская башня, но у экранов ни одной живой души — все задохнулись под снегом. Весело звучащие телевизоры работают в пустых комнатах, и обледеневшие семьи собраны перед ними, даже в смерти сохраняя коллективное начало.

И только жена Хвичи и его дочка не дождались папашу в гостиной у телика. Они умерли в один и тот же день, как в сказках, но, увы, умерли не вместе. Наверное, Хвича с хачами, когда Москву накрыло снегом и холодом, у закрытого «Вертепа» пытался спасти своих металлических друзей. От страха перед злобной стихией разбежались грузчики, забыли гражданский долг трусливые менты, оставив под открытым небом груду потерявших боевитость автоматов, но Хвича боролся до последнего. Он тащил «Королеву воинов» к уже парализованным дверям супермаркета, за которыми билась толпа, отвоевывая жизненное пространство.

И вот Хвича горячим дыханием пытается растопить лед на экране автомата, чтобы напоследок увидеть выигрышную комбинацию линий. Но там всякое отсутствие системы, абсурд, поражение. Как всегда, поражение. Тогда Хвича без сил падает на колени. Кровь завершает циркуляцию по его обширному телу. Он мобилизует волю и концентрирует весь запас оставшейся энергии в последнем жесте — выбрасывает руки вперед и обнимает автомат.

Правая рука цепляется за кнопку, на которую он десятки тысяч раз опускал свою длань и которая всегда была рядом с ним — и в радости, и в горе. Кнопка обледенела, и пальцы соскальзывают. Но еще одно усилие! Последний вздох! Торжество человеческой привязанности над бездушной и разрушительной природой. И победа! Рука Хвичи навсегда остается прикованной к источнику, питавшему его никчемную жизнь. И они будут вместе… Вечно… Ну, не вечно, конечно, но вплоть до глобального потепления — это точно.

Но меня все это не касается. Я уехал из погибающего города, чтобы получить код к богатству и спокойному существованию. Завтра последний шанс поймать его! Надо поскорее уснуть, чтобы проснуться и сразу же без паузы обрести то, о чем мечтаю.

Фрагмент 86. Жертва научной «стрелки».

Стою и жду. Глупо ждать в этом финском вакууме, но я жду. Завтра Россия — США — Флай наверняка пойдет на игру. Поэтому Надеждин и приезжает сюда.

Чтобы доказать свою правоту, не выдергивая друга из расслабухи каникул, Надеждин забил с ним научную «стрелку». У ученых тоже бывают «стрелки».

Я начал замерзать на центральной площади Хямменлинны. Ко всему прочему, я ведь не знал, когда точно Надеждин с Флаем договорились состыковаться. Но очевидно, что здесь. Во-первых, эта площадь большая. А во-вторых, других тут просто нет. В самом центре елка и деревянные указатели на высокой оси — сколько километров до крупных городов. То есть выходит, что все дороги ведут отсюда. Здесь центр всего! Пуп земли — Хямменлинна. Это на всякий случай, если кто не знает.

До Нью-Йорка, откуда прилетел Флай, 6570 километров. До Москвы, где столько лет мучился Надеждин, 960 километров. Итого — 7540. Одуреть можно! И вот где-то промежду прочим этого дикого расстояния, посреди глобального спора двух столпов современной науки мерзну я со своей смешной меркантильной шпилерской проблемкой. Да меня эта профессура просто пошлет на икс, игрек и еще какую-нибудь высоколобую букву.

Впрочем, чем дальше, тем больше мне казалось, что меня уже послали… Информация на liveshope.com и была тем самым посылом. Ненавязчивым. Меня в культурной форме послали в Хямменлинну, а я и пошел. И надо мной, наверное, где-то даже посмеялись: то ли в Америке, то ли в Москве, то ли в космосе, то ли в «черной дыре», то ли в «белой». Но где-то смеялись — это за рупь сорок пять. В Интернете инфа была для одного меня. И больше ни для кого. Иначе тут бы паслось стадо журналистов и всякие тарелки дежурили, чтобы в прямом эфире новостей показать завершение спора светил. А мне этот сайт обманом в компьютер вывели.

Не мог же я таклохануться и сразу две буквы извратить. К тому же буквы в разных концах клавы. Блин! Только зачем я им нужен? Из квартиры выносить нечего… И если необходимо было меня куда-то отправить подальше, то почему именно в эту финскую черную дыру?

Меня насквозь продуло. Из носа потекло. Достал платок и высморкался от души — как будто часть мозга вместе с соплями из себя выдавил. И платок еще алый. Словно в крови. Хорошо, что платок в кармане откуда-то оказался. Бывают в жизни удачи! Пусть и мелкие.

А бывают неудачи. И крупные! Как сейчас… Уже ведь никакие не сумерки, вечер давно, а Сочельник, наверное, как раз считается до появления первых звезд… Вот засада! Меня развели. Нет, ни фига, я сам себя развел. Как Клипа с книжкой Фоминго. Все вообще с Клипы началось. Еще раньше — весной. С долга от Юрка. С «MAGICa» этого глючного — меня там точно чем-то обкололи. И в голове с тех пор все сместилось. Потом в сейфе выкопали статьи про Надеждина.

Крестоносцы, Софи, Йосеф Флавий, площадь Дам, Грезий, синяя таблетка, студенческий кукольный театр. Полная туфта. Полнейшая! Невозможнейшая!! И я по этой цепочке иду, как баран длинношерстный. И вот дошел сюда. И здесь никого нет. Только здоровенная елка и столб истуканский, у которого я должен ждать Надеждина с Флаем. И что их тут ждать до посинения? До Страшного суда, что ли, их ждать? Где они вообще? Наверное, один в Москве, а другой спокойно себе курит сигару в Нью-Йорке. И оба непринужденно ждут Рождества. А я кукуй тут и смотри на столб. 960 — Москва, 6570 - Нью-Йорк. 960-6570. 960-65-70… 960-65-70!! Это, кажется, телефон. Только чей? Чей же это может быть телефон?

Для вдохновения мысли я даже подошел к географическому указателю и постучался лбом. Зажмурился крепко. И касание оказалось фартовым. Вокруг меня зашумело, и разгадка сразила самоочевидностью. Это же наверняка номер Надеждина, а я, козлина, стою тут и сопли жую с аппетитом! Блин, как все просто…

Он сидит, вдавленный в кресло на колесиках, и ему дерьмово. И все ушли праздновать Рождество. И все о нем забыли. И никому он не нужен. И он знает, как создать «черную дыру». И он знает, что внутри «черной дыры». И он в любой момент может выиграть спор, потому что нажмет единственным подвижным пальцем на какую-нибудь свою научную кнопку, и ничего тут не останется. И это будет последний аргумент. Как он и обещал.

Надеждин озлоблен на мир. Потому что мир его не принимал и не понимал. Он всегда был желчен, язвителен, импульсивен. И гениален. Сегодня вечер, когда можно свести счеты со всеми. Победить разом. Поставить всех на место. То есть лишить всякого места — никаких мест в «черной дыре» Надеждина быть не должно. Ему, парализованному и униженному, хуже точно не будет, а остальным…

Надо позвонить Надеждину и что-то ему сказать. Чтобы он не наделал глупостей. Как-то убедить его. Надо открыть наконец глаза и набрать его номер, а заодно узнать, что так шумит вокруг. Я слишком сильно зажмурился, поэтому круги в глазах замутнили происходящее на площади.

Три полицейские машины резко затормозили метрах в двадцати от меня. Их сирены спугнули банду ворон, восседавших на рождественской елке, и пернатые с взволнованным карканьем полетели в направлении Москвы — благодаря географическому столбу у меня имелись четкие ориентиры. Вороны улетели, а я остался наедине с финской полицией.

Фрагмент 87.

Космический телефон доверия

для террориста.

Из ближайшей машины с мегафоном в руках вылез одетый в униформу Мухачов. Я не мог ошибиться — он! За один и ноль пять — он. Можно было бы предположить, что Юрок приехал выколачивать из меня долг, но он сделал вид, что мы не знакомы. А как еще объяснить то, что он вместо приветствия проорал в мегафон по-английски, чтобы я не валял дурака и сдавался. Юрок работает в финской полиции. Вороны, насрите на меня, и тогда я поверю, что это не сон!..

Но вороны в полном составе зловредно покинули центральную площадь Хямменлинны, и некому было привести меня в чувство. Нужно действовать самому. Муха завершил свою речь, достал из кобуры гигантскую пушку и прицелился в меня. Ему на помощь из машин вылезли десять местных мусоров. Они перекрикивались по-фински, и я ничего не понимал.

На беду или на счастье — поди разберись — из собора поблизости повалили люди с Рождественской службы. Веселые и наивные. Словно ослепли и перли прямо на нас. И тут я сообразил, что стрелять не станут, боясь промахнуться и попасть в народ. Поэтому я побежал. От души побежал. Резво. К собору.

Видимо, полицейские тут же начали преследование: наиболее чувствительные финские барышни повизгивали мне навстречу — значит, за мной гнались пособники Мухачова. Но я не оборачивался. Я примчался в собор, с разбегу больно зацепившись плечом за дверной косяк. Там внутри уже никого не оказалось. Только розовощекая мамаша с тремя соломенными детишками выслушивала болтовню старушки в кружевной шали-накидке.

Мамашу трогать нельзя — ей же скоро укладывать спать ребятню! Правда, в моей ситуации стоило наплевать на жалостливость с самой высокой финской колокольни. И к тому же эти кружевные старушки уже окончательно заколебали, но выбора нет. Ладно, придется брать в заложницы старушку — старушку не жалко.

Я схватил ее за шею и потащил в конец собора. Полицейские в тот же момент забежали внутрь, и Мухачов снова стал через громкоговоритель засылать угрозы. Тогда я достал из кармана мобилу, жестко ткнул в спину старушке и крикнул, что пристрелю ее, если они приблизятся. Короче, взял на понт. Это же Европа — здесь жизнь человека чего-то стоит. Они не решатся напасть. По крайней мере сразу. Пока примут решение, я успею набрать Надеждина.

Кое-как укрывшись за тщедушным телом старушки от многочисленных разнокалиберных стволов, я стал набирать номер. Цифры путались в голове, не было никакой уверенности в том, что они те же самые, как на географическом столбе. А выйти со старушкой и проверять — совсем стремно. Но, кажется, все верно: 960-65-70. Елки-палки, что-то не соединяет… Блин, код Москвы забыл набрать. Какой там? 095. Да, все верно! Соединилось!! Пара гудков — и сработало.

«Это вселенная профессора Надеждина. У вас одна минута, чтобы сказать все самое важное». И дежурный пип автоответчика.

Фрагмент 88. Миру мир за 60 секунд.

Я должен говорить. Но я, блин, не оратор! А тут еще под пушками надо убеждать отчаявшегося человека, что он не должен…

«Профессор! Вы меня не знаете — мы не знакомы… Совсем, — зачем-то добавил я и ужаснулся, что потерял две секунды, поэтому дальше припустил бессвязной скороговоркой: — Мы не знакомы, но я читал в Амстердаме вашу книжку. Вообще-то я не готовился говорить. Тут меня берет полиция. В Хямменлинне. Где вы должны были встретиться с профессором Флаем. Меня сейчас, наверное, пристрелят. Я хотел узнать, как закончится молодежный чемпионат мира. Чтобы сделать ставку. В конторе. На тотализаторе. То есть я хотел, чтобы вы сделали мне маленькую «черную дыру», заглянули в нее и посмотрели, что будет на чемпионате мира. Там же есть информация обо всем, правильно? Но до меня только сейчас дошло, что вы собираетесь нас всех туда засунуть. Я понимаю, что вы сейчас один. И вам грустно. Я согласен с вами, мир — дерьмо… Но он… хорошее дерьмо. То есть в нем много хорошего. — Кружевная старушка нетерпеливо заелозила в моих руках. — Он исправится. Не надо его в «черную дыру». Все изменится к лучшему — и для меня, и для вас. Не бойтесь проиграть спор. — И тут меня прошпилила

идея. — У вас в любом случае есть время подумать. Есть же еще православное Рождество седьмого января. Вы же не уточняли в споре с профессором Флаем, в какой Сочельник предоставите окончательное доказательство. Подумайте! Может, не стоит? Может…»

Жестокий и злобный пип остановил бреющий полет моей хилой фантазии, и я разжал объятия. Старушка с повизгиваниями и, как мне показалось, с похрюкиваниями улепетнула к полицейским. Я остался один. Может, Надеждин сделает свою «черную дыру» даже раньше, чем полицейские выстрелят в меня или наденут наручники. Но время шло, «черная дыра» никак не засасывала, а полицейские приближались осторожными шагами.

Мухачов спрятал оружие и ожесточенно размахивал бумагами, как в советских фильмах сдающийся фашист судорожно полощет белым флагом. Я пригляделся и вспомнил, что это контракт, который я подмахнул на даче под гипнозом «MAGICa».

— Я продал «купер» и все верну. Чуть позже! Квартиру продам…

На меня надели наручники.

Фрагмент 89. Друзья познаются в тюрьме.

Клипа оказался другом. Неожиданно. Он нашел меня. То ли через Арханова, то ли еще как-то. Они состыковались с Архановым, и тот сказал, что по его линии ко мне уже нет никаких претензий. И, кажется, через Арханова Клипа обнаружил меня в следственном изоляторе Хельсинки. А может, просто позвонил на мобилу — она не была отключена, и ему здесь объяснили,

что со мной случилось. Как бы то ни было, Клипа заявил, что он в ближайшее время подъедет ко мне на помощь и наймет адвоката. У меня ведь не было оружия, никто особо не пострадал, кроме нервной кружевной старушки. Все происшедшее можно считать прискорбным недоразумением.

Я до сих пор не способен понять, чего на меня взъелась финская полиция? Почему они приехали меня арестовывать? Аж на трех машинах. Как они вообще выследили меня в Хямменлинне? Это, наверное, Мухачов или его двойник замутили интригу: что я убежал из страны, чтобы не платить долг. И еще нарушил подписку о невыезде. Могли бы, в конце концов, дать какие-то объяснения. А то я тут мучаюсь в сомнениях. Впрочем, не только из-за этого… Да нет, вообще не из-за этого. Конечно, не из-за этого.

Я все-таки опасаюсь, что профессор Надеждин не послушается меня и вот-вот в отчаянии запустит свою экспериментальную машину. Как и обещал — в Сочельник. То есть через несколько дней. Не хотелось бы, конечно. Мир, какой он есть, не так уж плох. И мир этот висит на единственном, пока еще не потерявшем чувствительность пальце Надеждина. На указательном пальце.

Фрагмент 90. Вход в эмпирей.

Иногда я не нахожу себе места от отчаяния: побегаю-побегаю по камере, а потом начинаю записывать все, что случилось за последний год, пытаюсь таким образом оправдаться перед судом. Покажу всю эту историю в систематизированном, обобщенном виде. Но сами видите, какая галиматья получается. Поразительно другое, что в камере-одиночке всплывают все, абсолютно все детали происшедшего со мной. И разом! Удивительная прозрачность. Я бы никогда не поверил, что обычный человеческий мозг способен все это зафиксировать.

И еще… За те дни, что я провел в финской камере, я, кажется, перестал так уж отчаянно бояться космического катаклизма. Да, точно — вот уже два дня как совсем перестал. Может, ничего кошмарного и не произойдет. Может, наоборот… Может, тогда, как и предположил профессор в своей книжке, Земля не исчезнет в пустой «черной дыре», а непостижимым образом перетечет в «белую дыру», где сохранится и восстановится информация обо всей цивилизации, информация в ее полном и идеальном виде. В лучшем виде!

Ко мне не будет никаких претензий у полиции, родители окажутся рядом со мной. Не станет «Вертепа», вытянутых плазм, «линий» и ставок между таймами, потому что не будет таймов. И времени вообще не будет. Так ведь описывал Надеждин?

Там посреди пахнущей клевером и пчелами лужайки, раскинувшись в сибаритском гамаке, апостол Иоанн будет писать совсем не страшные, а наоборот, юмористические книжки. Будет их писать, мечтательно засовывая после удачных предложений кончик ручки в уголок по-детски капризного рта.

И парень с Елисейских Полей там тоже будет. Со своим театриком. Даже не с театриком, а с целым театрищем — сцена метров десять. И на открытом воздухе. Зрителей набилась целая поляна. И на больших холмах вокруг — тоже зрители. В основном подростки под предводительством команданте Че.

Парень из театра выглядит ответственно. Как и положено настоящему режиссеру. Никаких выбритых висков и сережек. Просто чистые длинные волосы, расчесанные на прямой пробор. Белая выглаженная рубашка. Наверное, мама заставила надеть. Мамы всегда хотят, чтобы мы производили впечатление воспитанных людей, а мы сопротивляемся и напоминаем собою чучела.

Так вот, патлатик с Елисейских Полей дает комедию. У него много актеров. И все в нереально шикарных костюмах! Король, королева, фрейлины всевозможные, придворные, герцоги, бароны и прочая знать, латники и стражники с картонными алебардами, выкрашенными золотой краской. Смешные ситуации возникают из-за того, что люди друг друга не вполне понимают. Кто-то слишком тихо говорит, кто-то неразборчиво, кто-то просто забывает предупредить другого о чем-то важном. И в результате нелепица закручивается и наслаивается, как шоколадный рулет. Но никто ни на кого не обижается и не злится. Все живы и здоровы. Славный театр. Любительский. Поэтому добрый.

Где-то рядом за холмом Иосиф Флавий вместе с юным воином из пещеры запускает в небо огромного бумажного змея с изображением ангела. Очень похожего на того ангела, что печалился в стамбульской церкви. Наверное, это тот самый ангел. На храбром защитнике Йодфаты стильная желтая футболка с черными рукавами и пятнадцатым номером на спине. На груди красивая гордая надпись: «AC Yodfat». Им обоим весело. Там всем весело!..

Там не будут стучать в висках барабаны азарта — И Г-РАТЬ! ИГРАТЬ! ШПИ-И-И-ИЛИТЬ! Тишина… Только птички лоботрясничают и верещат… Жизнь без привычной мелодии «Вертепа». Никаких ля-ля-ля. Ля! Ля!!

Я стану спокойным. Абсолютно спокойным. Так как там ничто не может потревожить меня — там ничего не происходит. Ничего! И только радостно будет прыгать среди ласковых и безобидных людей маленький смешной песик по имени Соломон.

Словарь шпилера

Андердоги — команды, шансы которых на успех, по мнению общественности, незначительны.

Букмекеры — люди, дающие жизнь и отнимающие ее. Каста, государство в государстве, обезличенная машина. Те, кто предлагает шпилеру коэффициенты в обмен на душу и деньги. Те, против кого воюет шпилер и без кого сойдет с ума от тоски.

Верняк — ставка на матч, исход которого не вызывает сомнений. Плохо оплачивается — коэффициент низкий.

Верх/низ, вершок/низок, верховой/низовой — общее число голов, фолов, желтых карточек и прочей ерунды относительно порога, предлагаемого букмекерами. В футболе порог обычно 2,5 гола за игру. Если не забивается вообще ничего или забивается один-два мяча, то это — «низ», три и больше — «верх». См. тотал.

Грузить — бросать пачками, килограммами и центнерами деньги на определенную ставку. Как правило, зная результат заранее. См. договорняк.

Договорняк, договорнуха, договорный матч — матч с результатом, оговоренным заранее представителями играющих сторон.

Догоняться — повышая сумму, продолжать ставить против фаворита, даже если он выиграл — ведь должен же он рано или поздно слить.

Доезд, доезжать — эйфорический момент в жизни шпилера, когда ставка выигрывает. Любовные утехи с Клаудией Шиффер, Наоми Кэмпбел и Линдой Евангелистой (даже вместе взятыми) не способны доставить и десятой доли наслаждения от «доезда».

Контора — среда обитания шпилера, то же самое, что небо для пернатых, вода для рыб и грязь для свиней. Создана и функционирует на деньги букмекеров.

Коэффициент — магическое число, заранее объявленное букмекерами. На него умножаются деньги шпилера при выигрыше.

Лайвскор, www.livescore.com — сайт, на котором результаты всех матчей даются в режиме он-лайн.

Линия — все матчи с коэффициентами и вариантами для ставок. Что-то вроде ладони для хироманта.

Натягивать — мобилизовывать все физические, душевные, метафизические, социальные (да какие угодно!) силы для того, чтобы ставка сыграла.

Помойка — слабенькая команда или команда, которая мешает шпилеру доехать, — в зависимости от ситуации.

Проход — победа в плей-офф не по итогам основного времени матча.

Расход — не проиграл и не выиграл. Попереживал и получаешь свои деньги обратно.

Рубль девяносто {как пример) — коэффициент 1,9.

Сдача — подлое и осознанное поражение какой-либо команды за земные блага или за компенсацию в будущем. См. договорил к.

Ставка — насущный хлеб шпилера. Поставить — то же самое, что почистить зубы утром и вечером.

Тотал — со стороны букмекеров порог на голы, очки, фолы, карточки, штрафное время и т.п. Все, что по ту сторону «тотала» относительно ставки шпилера, — бездна.

Фавориты — те, чья победа более вероятна.

Фарт, фартовый — везение, везучий.

Фора — льгота в виде нескольких голов, предоставляемая букмекерами в пользу более слабой команды.

Хачик (сокр. хач) — кавказец, национальное большинство в любой конторе.

Чистая победа, чистый (далее следует название клуба) — просто победа какой-либо команды, безо всяких фор. Торжество категоричности.

Шпилер, шпилить, шпилевой — от нем. spieler — «игрок», «играть», «игровой». Шпилер сделал смыслом жизни азарт.

Экспресс — одновременная ставка на несколько разных матчей с умножением коэффициентов друг на друга. Развлечение для алчных или чересчур азартных.

Content

Федоров Дима Игромания Bet

Фрагмент 1. От Большого взрыва и до конторы.

Фрагмент 2. Нефарт в кружевах.

Фрагмент 3. Жизнь за мотив.

Фрагмент 4. Хач — и грач.

Фрагмент 5. Джунгли и дух Стрельцова.

Фрагмент 6. Кубок Actimel по лузерству.

Фрагмент 7. Исторический скот.

Фрагмент 8. «Экспрессивные» выходные.

Фрагмент 9. Западло от Абрамовича.

Фрагмент 10. На шпиле родины.

Фрагмент 11. Дерьмо против любви.

Фрагмент 12. Ворона и против Соломона тоже.

Фрагмент 13. Люби ближнего, бери у дальнего.

Фрагмент 14. Отлюбили по-русски.

Фрагмент 15. Зрелищ без хлеба!

Фрагмент 16. Подопытный шпилер.

Фрагмент 17. Святые просыпаются после перерыва.

Фрагмент 18. Возвращение на шпилевую землю.

Фрагмент 19. С паршивого комментария хоть долларов сто.

Фрагмент 20. Доезд до Пушки.

Фрагмент 21. Пустота с журавликом.

Фрагмент 22. Чтиво без налива.

Фрагмент 23. Накурил на приключения.

Фрагмент 24. Готический шпиль.

Фрагмент 25. Мощи навынос.

Фрагмент 26. Мощи на внос.

Фрагмент 27. Потерпеть за полмиллиона.

Фрагмент 28. По астроложьему велению, по чародейскому хотению.

Фрагмент 29. Мегера Ангелина впрыснула адреналина.

Фрагмент 30. Обоссаться можно, но не нужно.

Фрагмент 31. Революционный шпиль.

Фрагмент 32. Хан дает прикурить и добра нажить.

Фрагмент 33. Облом под луною.

Фрагмент 34. От фараонов до мормонов.

Фрагмент 35. Упасть с перил Кузнецкого моста.

Фрагмент 36. В «Метле» не замели.

Фрагмент 37. Хулиганы-гуманисты и менты-садисты.

Фрагмент 38. Забронированное чтиво.

Фрагмент 39. Споря с «черной дырой», получаешь «Плейбой».

Фрагмент 40. Дистанционный шпиль.

Фрагмент 41. Неужели ночью будет секс?!

Фрагмент 42. Штаб-квартира антисексуалов.

Фрагмент 43. Апостольский шпиль.

Фрагмент 44. Иерусалимский шпиль.

Фрагмент 45. Дневной свет — источник бед.

Фрагмент 46. Римский шпиль.

Фрагмент 47. Пещерный шпиль.

Фрагмент 48. Предать, а потом красиво расписать.

Фрагмент 49. Жучиный шпиль.

Фрагмент 50. Три поступка на «у» — украл, убил, убежал.

Фрагмент 51. Олимпийский шпиль.

Фрагмент 52. Лондон + Питер = встреча на шпиле.

Фрагмент 53. Обосрался, но победил.

Фрагмент 54. Надеждин вылупился из ошибки.

Фрагмент 55. Глянцевый шпиль.

Фрагмент 56. Журнальная любовь.

Фрагмент 57. Париж стоит шпиля.

Фрагмент 58. В Париж с чужой рожей.

Фрагмент 59. Скотская слабость.

Фрагмент 60. Красавица и удодища.

Фрагмент 61. Женщина без подарков — что футбол без мяча.

Фрагмент 62. Антимусульманский шопинг.

Фрагмент 63. Божественная комедия на пальцах студентов.

Фрагмент 64. Европейские дороги для трех придурков и недотроги.

Фрагмент 65. С «Ладой» Воробьева на секс не надейся.

Фрагмент 66. Постельное чтиво про «черную дыру».

Фрагмент 67. Буркина-Фасо на службе интересов униженных и оскорбленных.

Фрагмент 68. Контора — праздник, который всегда с тобой.

Фрагмент 69. Авиабилет от черных братьев.

Фрагмент 70. Инквизиторский шпиль.

Фрагмент 71. Пришла беда — отворяй дверь ментам.

Фрагмент 72. Не убий в далеком прошлом.

Фрагмент 73. Где мент прошел, там человеку делать нечего.

Фрагмент 74. Шпилевое бл…во.

Фрагмент 75. Работа не пес — сама не прибежит.

Фрагмент 76. Путь к сердцу босса лежит через секретаршу.

Фрагмент 77. Офисный колодец ведет на небо.

Фрагмент 78. Жизнь зародилась в офисах.

Фрагмент 79. Меняю сиськи на «черную дыру».

Фрагмент 80. И пусть весь мир отсосет. (На правах рекламы)

Фрагмент 81. Конец прекрасной конторы.

Фрагмент 82. Подземка — царство лузеров.

Фрагмент 83. Скрытый эффект от желтых газет.

Фрагмент 84. Апостол Иоанн наводит шороху.

Фрагмент 85. Москва исчезла в снежном шоу.

Фрагмент 86. Жертва научной «стрелки».

Фрагмент 87. Космический телефон доверия для террориста.

Фрагмент 88. Миру мир за 60 секунд.

Фрагмент 89. Друзья познаются в тюрьме.

Фрагмент 90. Вход в эмпирей.

Словарь шпилера