Александр Этерман

Реквием по Н В

Я увожу к отверженным селеньям

Д

Песнь Вторая

Мне было страшно с самого начала.

Глотая воздух и борясь со сном,

Я что-то нес. Меня перебивала

Известная красавица… Потом

Потом дошло. Цвели и ожидали,

Что, наконец, заплачу. Я молчал,

Кивал и мялся. Било десять. Дальше,

Едва вздохнув, — я поклонился в зал

И, поднимая голову, услышал

Ехидно, в лоб. Чего не миновать,

Тому не быть — а он из ряда вышел.

Я втихаря нащупал рукоять.

РИМ

I

Подводим итог, не коснувшись запястья

Бесстрашный глава Факультета

Пристыженно спросит — а было ли счастье

В свой час? — и дождется ответа.

В свой час. Под развесистой клюквой.

Под самый Лирический корень. Гуманно,

Бескровно: одним — сципионовы Замы,

Другим — ганнибаловы Канны.

Мы честно скроили из смутных поветрий

Образчик — а в жилах героя

Напиток — правдивый настой геометрий

И право на нечто иное.

II

Вопрос из зала: "Взяли ли вы Рим"?

Я взял его. Он не сопротивлялся.

Я столь его тщеславно одарил,

Что он посовестился и отдался.

Я пососал волчицу, а затем

Вкусил традиционной птичьей шеи

И сей же час предался без затей

Уже иной немыслимой затее.

Увы — я легче мог бы Рим стереть

И утереть — но, заново отстроив,

Жить на холмах! — Уж лучше умереть

В своей грязи и от своих устоев.

Но к слову "Рим" невыносимо "плен"

И "беспорядок". Из любви к этруску

Спалить Коринф, разрушить Карфаген,

Отстроить Форум и пойти вприкуску,

И вот, разросся пуще, чем тогда,

И вширь, и ввысь — куда поре расцвета!

Да и чего стекаться в города

На то была империя в полсвета

И оттого-то больше не бывать.

Зато тоска — болезнь старинных зданий.

Мы — нет. Нам этим воздухом дышать,

Ну, и не рухнуть от воспоминаний,

Едва случится посетить Стамбул

Или иные лакомые страны.

Тамбовский пояс лихо утянул

Порфироносных девушек Тосканы.

III

И в этом Риме я хотел добыть

Доспехи, пешки, латников и копья,

Поднять дыханьем бешеные хлопья

И ледяное сердце растопить!

Столичный город, кающийся змей,

Гермафродит, охальник и неряха

Цедил войну и вереницу дней

До полного отчаянья и страха.

Я до смерти боялся угадать

Куда попал, и чей я современник,

А может, гость. Ну-ну. А может, пленник.

Чем буду думать и голосовать,

И кто у нас страдает от любви,

Берет взаймы и отдается даром,

Околевает в родственной крови

И полыхает собственным пожаром.

IV

Увы, то был не Рим "Сатирикона".

Мне не хотелось сравнивать одну

Тюрьму с другой, материю — со звоном,

А главное — идущую войну

С неистребимой и на сласти падкой

Все так же смачен, весел и жесток,

Как схваченный мятежной лихорадкой

Рябой провинциальный городок.

Он ждал зимы, вестей от Сципиона

И успевал хозяйствовать и жить

На оба дома — строить стадионы

И жертвами всевышних ублажить.

В апреле римский воздух слишком дорог.

В разгар зимы, взвивая сладкий дым,

Меня отверг родной великий город,

И приютил принципиальный Рим,

Врубившийся в сгоревшую столицу

Пучком паленых разноцветных жил.

Он прел как ожиревшая волчица,

И старый мэр его освободил

Как опоенный рыцарь честных правил,

Дурных манер и вовсе не дурак.

Вот, некто Ганнибал ему не вставил,

А он, вступая в должность, как-то так…

V

Ромул — Рему

В чем наша заслуга? В чем наша вина?

Мы нежно любили друг друга.

Наш город построен на все времена,

Но это не наша заслуга.

Мы честно вплели в евразийский венок

Причуды семейного стиля,

Но город — по Ньютону — столько же мог,

Как те, кто его развалили,

Позволить. Бессмертное имя и стать,

И, скажем, имперское чванство.

Мы братоубийство могли оправдать,

Но только не цезарианство.

Коллега, мостящий костями холмы,

Не в той подвизается роли.

Охота и страсть будоражить умы,

Как правило, пуще неволи.

Чем портить имперски закрученный шов,

Пусть вперится в звездную карту.

Едва ли достанет пустых островов

Не всякий — чета Бонапарту!

А нам, очевидно, придется забыть

Свой город и старые страхи.

Помпей или Цезарь не стали бы жить

В квартале, где ходят монахи

(Большие любители раны травить,

Что Рим своевластен и светел

И благоустроен. О чем говорить?

Мы смертны, а город бессмертен,

А то — долговечен, как первый снежок,

Торчит, как орешек на торте…).

Мы лихо подвесили наш сапожок

К широкой альпийской ботфорте,

К штанине, надеясь, что станет окном

В Европу. Но с ейного взгляда,

Нас всех переплюнул мадьяр-костолом

Весомостью личного вклада.

VI

И пусть. Потомки назовут банальным

Мой офигенный план учить плетьми

Тех, кто во славу финиковой пальмы

Живьем сжигает мать с тремя детьми.

Кто превратил охоту на волков

В крутую чистку собственного клана?

Не город Рим живет среди веков,

А благостное "Pax Americana".

VII

Обратно в зал: Вы можете не верить.

Спокойный сон — для совестливых лиц,

Но нам сулили не друзей, а челядь

И воспаленье каменных таблиц.

Я вынужден сбежать, как та семейка,

Пусть не в пустыню, пусть не на осле

В моем кармане только карамелька

Еще напоминает о Москве.

Наверное, вы милосердно правы.

Огонь в глазах — еще не блеск планет,

И только и всего в мерцаньи славы,

Что нить видна. И пыль. А толку нет,

И веры нет. Зато плясал мазурку

Как Понятовский. Сексуальный пыл

Мешал купаться польскому придурку

Увез не ту, которую любил.

Как глупый кит. Дышать с тобою вместе.

На берегу он сам себя казнит,

Зато я до того невольник чести,

Что, как учил Ламарк, позорю вид.

Так воздух с губ. Так золотая чаша

Любой настой. А грязное белье

Сама стирай. Возлюбленная наша

Отныне — достояние мое.

При встрече снимем шляпу. У ошибки

Цена своя. Красавцев в двадцать лет

Сводили в гроб не пушки, а улыбки

Виконта Алеф и маркизы Бет.

Я слишком долго изводил бумагу.

Пора уже. Вздыхаешь и несешь

Оттачивать наследственную шпагу

И по дешевке — бабушкину брошь.

Подковано. Блестит. Приобретаю

Известность и — куда там город Рим

Провинции на берегу Дуная.

На юге — Понт. На севере — Гольфстрим.

VIII

Рем — Ромулу

Достаточно пакостно, чтобы остыть

Семьсот километров от Вены!

Здесь смогут в провидимом будущем жить

Семиты и аборигены.

Ты пишешь, что сей Капитолий — тюрьма,

Но это смешно и неверно.

Ведь даже была симпатична сперва

Юдифь голове Олоферна.

КОРИНФ

Бронзовый век

Р

I

Коринф пылал. Огонь царил всевластно.

Спекались судьбы. Их конгломерат

Шипел. Огонь бесстрастно

И сухо слал людские души в ад.

Коринф пылал. Его дворцы и храмы

Текли и лопались. В его руках свело

В единое и ведьм, и помело.

Бог знает чем они казались сами.

II

Я не был современником сих бед,

Ни даже поджигателем, но случай

Пронзительно навел меня на след,

Ребром и соблазнительно колючий.

Коринф горел как грешники горят.

За все грехи людей дома платили,

И после этих сцен разгром Бастилии

И строфы Данта — чистый плагиат.

И я не мог, конечно, усмотреть

Ни воли злой, ни парадигмы сладкой.

Мне двадцать лет. Мне некого жалеть.

Сижу на камне и хрущу тетрадкой.

III

Текли и сохли. Ночь сменила день

И устремилась к неизвестной цели.

Крестьяне из соседних деревень

Сошлись на дармовщинку, очумели

И, часто выдыхая перегар,

Уписывали жидкую стихию,

И поражаясь, что еще живые,

Благословляли город и пожар.

Коринф пылал. Его не пресекали.

По всем вполне. Сюжеты и хвосты,

И недовольных намертво спаяли

Бездушный край и жаркие цветы.

IV

Тревожась за судьбу Москвы-и-Рима

И за свою несчастную судьбу,

Я не могу не думать о Коринфе

И не велеть бежать туда рабу.

Но мне безумно жаль его породу.

Я бы хотел, вверяясь небесам,

Уйти в Коринф оплаканно свободно

И сознавать, что сделал это сам.

Но смерть в постели? Врезавшись, и клейко

Душой и телом в городской бедлам,

Ору, решившись: "Эй, судьба-индейка!

Рабу, — беги в Коринф к другим рабам

И отыщи причины и начала,

И что за новоявленный Катон

Постановил задолго до пожара,

Что этот город должен быть спален".

И он ушел. Меня пронзило чувство

Закованности в наши города,

Тоскливой неподъемности искусства

И зависти к беспечности раба.

V

Что далее? — Ростки живой травы,

Им свойственно соединять начала.

От прошлого осталась горсть золы,

Как конфетти? на стульях после бала,

Но там, куда свалили ценный лом,

Кристаллизуясь, таяла, сверкала

И отдавала медленным огнем

Поверхность неизвестного металла,

Чью новизну и прелесть, я боюсь,

Похитили для празднованья труса,

Когда ее покойный Мебиус

Вывертывал из собственного уса.

(Напутствие сажающим сады

Практическое следствие пожара

Возникновенье новой красоты

Не где-нибудь, а на могиле старой.)

Все обошлось, конечно, без чудес.

Огонь расплавил ценные металлы

В дурацком старом храме и окрест

В пропорциях случайных и престранных,

Загадочных от совпаденья с тем,

Что никогда ни с чем бы не совпало,

Не совпади оно с паденьем стен

И сокрушеньем крепостного вала.

Мы дружно невзлюбили этот сплав,

Приравненный к сокровищам Востока,

Искусно утаивший свой состав

И равнодушный к будущим восторгам.

Латиняне ваяли из него

Великих полководцев и изгоев,

Особо отличившихся богов

И собственных еще живых героев.

VI

По мне пейзаж — ужасно ясный след

Пусть не по мне — свершившихся явлений.

И вот, хожу на этот Факультет

И тем живу — для дачи разъяснений.

Мне нет нужды встревать в безумный мир

Джихада и туркменского народа

Чтобы узнать, кого долбал эмир

И как его — и результат похода.

Каков вопрос — таков ответ. Таков

И интерес — и вихрь и ветер в гриве.

Я строил их взаправду, из кусков

И становился сам себе противен.

Мораль узка. Пока я изучал

Сравнительно араба и монгола

И юг Балкан — я попросту чихал,

Что ворошу эпоху произвола,

Как юный медик. Над чужой ногой,

Как над душой. Но жилы тянет смело.

Не дольше, чем к натурщице нагой,

Привыкнуть к человеческому телу.

Флиртуем в морге. Пища для ворон,

Лицензия — но я не врач. Сначала

Проснется совесть. Нежный эмбрион

Порядочного профессионала,

Что в жалобах, идущих к небесам,

Как может, умаляет нашу долю,

Когда уже наказанному там

Прописанные утоляет боли.

Но чем остудишь тлеющую плоть?

Слезами? За умеренную плату

Смягчаем гнев небесный. А Г-сподь

Всемерно сострадает адвокату.

Влюбленный мавр? Душитель? Нет.

Увы. Учу: "Война — сама себе кормушка.

Мой будущий бюджет"… В конце главы

Не прохожу в ее иголье ушко,

Но процветаю в должности зато.

Пускаю стружку влажной древесины

С олив аттических. А что до эсхато

Логической природы медицины,

То хоть она и правда занесла

В Европу AIDS, чуму и лихорадку,

Меня до основанья потрясла

Ее любовь и ненависть к порядку.

Все преступленья стоят одного.

Мы потому и судим, что подсудны,

И есть причины связывать богов

С употребленьем склеенной посуды.

Землетрясенье украшает дом,

Пока не станет приторным и частым.

Мы справедливей мыслим, чем живем,

И, может быть, поэтому несчастны

И больше не сгораем.

Никогда История не завышает кары,

И, сотрясая, строит города

Неповторимость всякого пожара.

Огонь наивен, как латинский стих,

Как чемпион, забывшийся на ринге.

Я просклонял последнее "прости"

Своим друзьям, оставшимся в Коринфе.

VII

Увы:

Дышите глубже. Нет. Уже. Не надо.

Увы, дотла. И раньше не бывал.

Не состоял. Не затесался в стадо.

И Минотавра в зад не целовал.

См. протоколы двух последних сессий.

А все-таки? Вас не было в стране?

Коринф сгорел от докторских репрессий

И если бы хоть по моей вине!

КАРФАГЕН

Я получил блаженное наследство…

М

1

Пусть в срезе времени нетленны

Дела, свершенные другим,

Но от развалин Карфагена

Я в третий раз иду на Рим.

2

Нет, не английских генералов,

Не склянок с импортным спиртным

Хотели только Ганнибала

Войска, идущие на Рим.

I

Все правильно. Лопнуть, а не совместить

Войну с исторической драмой,

И ежели вспять — то у Канн победить

И выпасть в осадок под Замой.

Тщеславно? Но разве не в минимум зла

Мы метим, стреляя из лука?

Что делать! Как опция делать дела

Война — некрасивая штука.

Пусть тот, кто возводит себе Колизей

С гуманной и праведной миной,

Кладет сыновей или личных друзей

В согласии с вечной доктриной.

Бывает и хуже. Я сам хоронил

Проездом, на периферии

Беднягу, который на свадьбу копил

И умер от дизентерии.

Меня порицали за левый уклон

И звали на экстренный случай.

В итоге по хронике этих времен

Распишется самый живучий.

Свои же пинают. В приказе прочтем,

Что вычищен. Там несомненно,

Что я идиот и играю с огнем,

И внутренний враг Карфагена.

Я только и сплю, что в армейских частях.

Три старых испанских бригады

Воспитаны мною на собственный страх

И средства. А больше не надо.

В Европу. Пускай, обосравшись, дрожит

И стонет начальственный кочет,

а. Предполагая, что буду разбит,

б. Сопротивляться не хочет.

II

Вздохнешь — и знакомый воинственный гул

Сползает с соседнего склона,

Как будто и справиться не преминул

Про страшную гибель Ганнона.

Опять с полдороги. По пальцам верней,

Чем прямо. Такие равнины

Изводят солдат, утомляют коней

И сплющивают Аппеннины.

(Не слишком ли долго? Как я проверну

Без льда, формалина и соли

Шестнадцатилетнюю кряду войну,

Тем паче на вражеском поле?)

Кровавый и лакомый прожит кусок.

Почуяв бессмертную славу,

Мои офицеры торопят свой срок

И кавалерийскую лаву.

До них не дошло. Усчитав с пирамид

Полсрока глазения в Лету,

Потрепанный ролик не присочинит

К прошедшему пробу сюжету.

По первому разу и я был герой

И рыцарь. Погано и горько.

Противник, набравшийся школы такой,

Печально вздыхает — и только

И знает себе стратегический план.

Раздавленный быстро и страшно,

Не скоро медлительный этот болван

Докатится до рукопашной.

Италия наша. Сдираю с нее

Семь шкур. В Карфагене осудят.

Но, Господи! Стыд мой, несчастье мое

Я в точности знаю, что будет.

III

Куда после Замы? В этнический суп?

В изгнание? С крымских задворок

Провинция ладно — мой собственный труп

Был выкопан без оговорок.

Что толку в геройской компании-блиц?

Не ради же кровной обиды,

Ловя на неточностях римских тупиц,

Мы клали из них пирамиды.

С таким-то везением Рим не спасти!

Трещи, средиземное блюдо!

Ах, если бы только один к десяти

Я запросто сделал бы чудо…

Разграблю Кампанью. Пусть гнезда не вьют.

Пусть хоть никакая расплата,

А все же. Они мне еще перешлют

Бескровную голову брата

И город разрушат… Чем страхи копить,

Сенат после долгого спора

Решит, что нам лучше бы вовсе не быть

По каждой статье договора.

Разочек бы встретиться этак на так!

Какое! Как храбрая моська,

Гоню я, единственный зрячий дурак,

Хваленое римское войско.

Пусть так. Хоть потешимся, ежели так.

Мои африканцы устали

От трудных понятий. Сжигая кабак,

Не трогать соседскую кралю.

Опасно мешать их отвагу с песком

И ропот — с тропическим ливнем.

Мой опыт в сравнении с их невесом,

А распоряженья наивны.

В такой ситуации немудрено

Запутаться в траурных датах,

В сражениях, данных когда-то давно,

И каверзных их результатах.

IV

Заметив, что войско в дорожной петле

И следует взять по карнизу,

Я бодро поехал, качаясь в седле,

Оставив их слева и снизу.

Оливки и хижины прежней поры,

И дальше — с ажурного гребня

Вид прямо в историю с желтой горы

На месиво пыли и щебня.

Спросить бы — не тут ли мой собственный прах?

Но только спугну. Разбегутся.

Война. Это, знаете, в детских мечтах

Вернуться не значит рехнуться.

Он скоро издохнет. Хочу посмотреть.

Как мы, только дольше и гаже

Но горная и предзакатная медь,

Наверно, останется та же.

Что может быть слаще, чем горный пейзаж?

Особенных чувств не питая,

Смотрю — а войска переехали кряж,

В Провинцию перетекая.

Не слабое зрелище. Пылкий кошмар,

Как от углекислой шипучки.

По счастью, начальный военный угар

Проходит от первой же взбучки.

V

Приехали. Лагерь натруженно тих.

Животные млеют от зноя.

Нет сил. Ничего. Обойдемся без них.

В палатку. Так корчил героя

Еще Агамемнон. Ни в ссору, ни вскачь,

Ни штурмом. Заранее каюсь

И к плахе, как старый опальный палач,

Со знанием дела склоняюсь.

Где наш оптимизм и воинственный пыл?

Шалея от шума и пыли,

Четырежды в день выбиваясь из сил,

Мы просто об этом забыли.

Созвездья! Как худшие из игроков

Я вверился их правосудью,

Но чур им выглядывать из облаков

И глупо таранить их грудью.

Мы все заодно. Бледнолицый осел

Хитрее, чем мул чернокожий.

Я с первого раза себя превзошел

И гнусный латинянин тоже.

Он может предсказывать каждый мой шаг.

На третьем часу представленья

Сей муж наблюдает мои антраша

Без зависти и удивленья:

"Немыслимо — как это так не прозрел

От столь очевидных болезней?

Для славы бессмертие собственных дел

Опасней всего и полезней.

Мы так и идем, упираясь, к концу,

Теряя солдат и столицы,

Покуда все это угодно Творцу,

Сопернику или убийце".

VI

Войска наступали по желтой земле,

По тонким пылающим травам

В сиянии дня и в томительной мгле

На горло соседним державам.

Как реки в озера. Так маленький страх

В большой и влюбляются в встречных.

Так баснями о предстоящих боях

Пугали моих подопечных.

Так жидкое несовершенство волны

Форсирует с пеной событья

И в желоб. Дорогой старинной войны,

К скорейшему кровопролитью.

А в принципе, верно. Испанский поход

Удался. Швейцарские дали

Не выдали. Вывели. Вниз и вперед

И вырезать их на привале.

Боялся, застрянем. Их первый же форт

Схватил нас за горло. Умело

Соврал. Десять римских когорт

Мгновенно решили бы дело

Над горной рекой. Объяснил каждый чих.

Вздохнув, пропустили. Тупицы,

Талантливо приняли нас за своих

Ну, а негритянские лица

За белые? К черту. Я аж поседел.

Брат только сносил их берлогу,

А мы уже шли по колено в воде

На юг, перерезав дорогу

На север, к их глотке. Упрямый как мул,

Напрасно, по общему мненью,

Я этим же вечером не преминул

Хребет и пошел в наступленье

На личные цели. Гнилой виноград!

Никто и не думал о Риме!

Достаточно, если они задрожат

При том, что история с ними

И, в принципе, их. Устыдившись, соврешь

По-крупному. Чтоб понимали,

Чего их зажравшаяся молодежь

Помешана на Ганнибале.

VII

Не в хрониках счастье. Военный колледж,

Влюбленный в меня безответно,

Резонно проев составителю плешь,

Издаст их с пометкой "секретно".

А в глупых потерях. Ни женщин, ни книг,

А дохнут. И пьют понемножку.

От страха и помер мой бедный денщик,

Наткнувшись в потемках на кошку.

VIII

Смотрю — осушили. В пятнистом ряду

Холмов — ни свободной минуты.

Не помни, куда и откуда иду,

Решил бы, что все перепутал.

Тут были болота и лес над рекой

Не то, чтобы времени нету,

А просто до дела еще далеко,

Насколько я верю в приметы.

IX

Под утро, спиной к облесенным холмам,

Я первым увидел ворота,

В которые рвался с грехом пополам,

На грани стыда и полета.

Полмира? Полдела? Да как бы не так!

Не дети корпят у орудий

(И сами мы — хоть я и круглый дурак

Но все-таки взрослые люди),

И все же сбежались смотреть на войска.

Мы заняли ночью предместья,

Не зная еще, что победа близка,

Бессмысленна и неуместна,

Как хвойные факелы. Двадцать минут

Борьбы между ночью и утром

И все — одного, как известно, не ждут,

И он обольет перламутром,

Линяя в лучах. С близлежащей горы

Смотрю. Освещение гасят.

Я помню его с довоенной поры,

Но как антипатия красит!

X

В Источниках город. На практике холм.

Забыли как звать. Ротозеи

С приятностью щупают их сквозь чехол

В далеком Британском музее.

Я тоже попробовал. В самом конце

Пути. Обметающий склоны

Туманец. Занятно менялись в лице,

Узнав силуэт Вавилона.

"Бессовестный врун"! Ну конечно! Смеюсь.

"Скажите спасибо, ребятки,

Гавенный Ирак, а не Древнюю Русь

Приходится трогать за пятки,

Как бедным татарам. И даже не Рим.

Чудовище с глиняной тушей.

Кладут кирпичи и колдуют. Таким

Мы вломим за милую душу".

Болтаю и думаю — чем их взбодрить?

Добычей? Подумают сдуру,

Что в шляпе. А надо еще наступить

На эту пушистую шкуру.

Вздохнул и велел, чтобы сразу на всех

Бифштекс и подарки для женщин.

И рисовой водки. Мгновенный успех

Расстрогал моих деревенщин.

И живо. Горячими, как они там,

Черт слижет — останутся крошки!

Кто только не брал городов по утрам

Поганое варево с ложки!

Чего им еще? Задержать в небесах

Венеру? Видали нахала.

Ни Ромул, ни Рем не имели в войсках

Подобного материала.

Аж три континента. Смешение рас

До неразличения цвета

Ну разве что пестро и радует глаз.

К двенадцати кончим. Планета

Стоит. И единственный выживший слон

Трубит. И по первому знаку

Уставший, к седлу прикипевший Ганнон

Ругнулся и начал атаку.

ВАВИЛОН

Когда мы влюблены, мы никого не любим. П.

АВТОР: Ах, я был везде — и все выбросил в последней редакции.

Сотни конных [пригнувшись] и сколько-уж-там-их знамен,

Орды голых бандитов, подернутых кровью и пылью,

Как ватага детей, уловивших чужое бессилье,

Наносят удар по войскам, наступающим на Вавилон.

I

Шаг первый — это шаг через порог.

А он себе цедил из будуара

Похабный, но бессмертный монолог

С произношеньем польского гусара.

Так в проходной судейской болтовне

Мелькает: "20-б — убийство взором".

Мы, слава Б-гу, третий год в стране,

Где от смущенья щелкают затвором.

И, будто через розовый бокал,

Твое лицо, попорченное болью,

Смотрело на меня, и я молчал,

Раздавленный вернувшейся любовью.

Нас разделял не шаг и не обман.

Мы честно исполняли обещанье

Публично плюнуть в собственный роман

И чуть не разрыдались на прощанье.

Но, к сожаленью, римский лаконизм

Не беотийский. В этом эпизоде

Пошел ко дну испытанный трюизм,

Опасно удлинившись в переводе

И всхлипнув, как начищенная сталь

В аранжировке было безобразно.

Я нагло распинался про мораль,

Оттягивая торжество соблазна.

И вот, дождался. Смотрит, как убить.

Не то, чтобы не узнавала вовсе,

Но как я мог тебя предположить

В ощерившемся красноглазом мопсе!

Мы мерзко обожрались беленой,

И с юных лет толкуем сновиденья.

А все равно — завидев привиденье,

Невольно упираешься спиной.

II

Надев пижаму, я меняю цвет,

Как камбала. Когда достанет духа

На ночь с тобой. За все один ответ

Кончается язвительно и сухо.

Твои часы показывали два.

Я встрепенулся, сделал предложенье,

И бедная больная голова

Рассыпалась от головокруженья.

Накрыть в постели, в собственном дворце

Красавицу, известную в столице,

С застенчивой улыбкой на лице

И, кажется, занозой в ягодице,

И повторять, что никакой не врач

И вообще совсем не в этом стиле

И дьявольски боюсь таких удач,

Хотя они мне, безусловно, льстили!

Куда податься? Разве что взаймы.

Отстукав тридцать в поисках опоры,

А в пятьдесят уехав с Колымы,

Пожалуй, поздно метить в Пифагоры.

Я выудил как новый Вавилон

Москву и в ней — московское плененье

За три столетья до конца времен,

В кольце бульваров и под настроенье,

Так что с любовью лучше не шути,

И кто еще за перса в Вавилоне!

И если затеряться в десяти,

То отчего не в первом миллионе,

Где близко и, пожалуй, горячо?

Пока она расчесывает гриву,

Ругнуться вслух и руку на плечо

Совсем не поздно, хоть и щекотливо.

В урочный час неловко уступать.

Но, как красавец, проданный в Египет,

Я выкручусь. Он специально сыплет

Остротами — и брюки под кровать.

А посреди старинного пруда

У лилиями схваченной осоки

Волшебная холодная вода

Размешивает хоть и недалекий

От истины, но утерявший цвет

И все-таки немеющий от сходства

Твой голубой смеющийся портрет

И мокрую эмблему пароходства,

Как заметают старые следы.

И вообще — не очень-то хотелось

Бессмысленно кружить вокруг воды

В которую ты сдуру погляделась.

III

Но что же делать? Всякому дерьму

В свой час на чей-то вкус припишут сладость.

Я задрожал. Неведомо кому

В конце концов выходит боком слабость.

Бессовестно мириться от тоски.

Но пить помаду, млеть от поцелуев

И, обводя, хотя бы и всухую,

Ехидный контур, потирать виски?

IV

В конце концов и наши города

Всецело слиплись. Став одной из многих,

Студеная московская вода

Нашла себе других членистоногих.

И, как среда для мертвых и живых,

Развившись животворно и смертельно,

В итоге стала общей на двоих

И никакой для каждого отдельно.

Еще добро бы город на Неве

А то опять с позором носом в Вислу!

И оставаться собственно в Москве

Мне не было ну никакого смысла,

А спас меня обычный почтальон.

И рано утром, вспухши от натуги,

Я все-таки допер про Вавилон,

И то — с подачи собственной супруги.

V

От жидких будней царского сераля

Впадая в полноводную тоску,

Расплачешься, как уличная краля

По мужу и надежному куску,

Тем более, что по пути из плена

Через пустыню вдоль и поперек

Мы к празднику имели непременно

Двухдневный, а не суточный паек,

И стало быть, еще посожалеем

О рыбе-хек и хрусте огурца.

Не так ли было голодно евреям,

Отлившим самоварного тельца?

VI

Шаг следующий — аж по полю боя.

Дуэль сошла с классических картин

За двадцать пять шагов нас было двое,

Но гоготал и злился я один.

Он не дышал. Я не без содроганья

Схватил запястье. Ты была права.

Плащ с бахромой, как пылкое признанье,

Так и лежал, всплеснувши рукава.

Его качали. В плотной гуще снега

Блеснула кровь. По кружеву следов

Пошли назад. Я продавил с разбега

Небесно серебрившийся покров

В шести местах. Влепив двенадцать оспин

В нетленный до дуэли идеал.

Он больше смял. С женою в эту осень

Нам вечно не хватало одеял.

Что это значит, выяснилось к лету

Я идиот к взаимному стыду.

Когда он выбрал эти пистолеты,

Я знал, что непременно попаду.

VII

Вздох — шаг. Стон тоже. С самого рожденья

Без задних ног. Не шевельнуть рукой.

Невиннейшие наши похожденья

Проносятся над шахматной доской,

Сшибая пешки. Живо бросив карты,

Заговорю по-датски о любви.

Из всех, открытых в середине марта,

Там будет радикальнее. Увы,

Столпотворенье тоже. По привычке,

К себе в постель. До состоянья риз.

От счастья, что ли? От зашейной лычки

К предплечию — и непременно вниз,

И далее — к известному моменту

Успеть родиться и обзавестись

Судьбой, любовью, веским аргументом

И с первою женою развестись.

VIII

Я столько зим скучал по снегопаду!

Немного скиснув рано поутру,

Никчемные осадки были рады

Радехоньки растаять на ветру.

Мне оставалось только жать плечами.

Немножко обобщая гололед

И все, что было раньше между нами,

Я вписывался в календарный год,

Треща в суставах. Что мне делать дома?

Так превосходно в лучшем из миров!

Из кислосладкой ледяной истомы

Я не спешил под утепленный кров,

Где все, что совершается — фатально,

Не то, что тут — почистился и встал.

И рукотворным утешеньям в спальне

Чего я только не предпочитал!

И вовсе не числом, как хлопья снега,

А тактикой. Я обходил квартал,

И от попытки суетного бега

Сначала зуб на зуб не попадал,

Но скоро стало весело и жарко.

И, направляясь к станции метро

И поскользнувшись на аллее парка,

Я повредил четвертое ребро.

IX

Снег никогда не падал в Вавилоне.

Гриф никогда не грезил над Москвой,

Но, описав дугу на небосклоне,

Он опустился в снег передо мной,

Крутил, валил и таял. Ночь катилась

К Москве-реке. Шла смутная зима.

В ее груди как бешеные бились

В зеленый лед одетые дома,

И — прямо через длинные ресницы

По улице метелью пролетал

Трамвай, а может, призрак колесницы,

И как пустой троллейбус дребезжал,

И, растворившись за стеною белой

С дурацким колпаком на фонарях,

Он мыслился как ледяное тело

На лошадиных ледяных ногах,

Зацокавших по ледяному склону

Как мотылек — на свет своих очей,

На медленно растущую колонну

В полкилометра жженых кирпичей.

X

Когда в углу за шкафом вырос мох,

А за окном — седое оперенье,

Я понял, что сплетение эпох,

А не амбиций — гвоздь столпотворенья,

И даже не смешенье языков.

Неразличимость зимних городов

И явное веков несовпаденье

Сплетались, как цветные сновиденья,

И падали, как снег из облаков

И смелый летчик. Ндравную чету

Не обойдешь, не упразднив границы.

Не так уж много было на счету

Той ночью у конкретной единицы,

А выгорело. Мальчик прогремел,

И самолет, едва крупней вороны,

Как выяснилось, пошутил и сел

В День противовоздушной обороны,

Что привело к отставке разных лиц.

Я сразу размечтался о лекарстве.

Радары в сопредельном государстве

Не то, чтобы ловили хищных птиц,

Но зимней ночью, по уши в снегу,

Так могут только ангелы да феи.

Вдобавок, на персидском берегу

Стояли две зенитных батареи,

Отлично наводились на тепло

И метко били по военнопленным.

Так что, пожалуй, мне не повезло

Не меньше, чем оплеванным военным.

XI

Не все так сладко. Подвернув лодыжку

И улыбаясь из последних сил,

Я слушал рассужденья и отрыжку

Зажравшихся и мнущихся светил,

Трезвон в ушах и боль в боках и членах.

На то суровый климат, крепкий лед,

Конец зимы. Разбавив краску в венах,

Я бы залил ее за переплет.

XII

Под вечер завязались беспорядки.

Фальшивый джинн, отпущенный себе,

Кружился в очаге старинной кладки

И таял в развороченной трубе.

Мой Вавилон, уже неотличимый

От облесенных Воробьевых круч,

Легко спознавшись с истинной причиной

Грехопаденья белого из туч

И силуэтом незнакомой башни,

Русскоязычно примется опять

За старые останкинские шашни

Затем и строил, чтобы взбунтовать

Природу против собственной натуры

И местных выгод. Из подобных мест

Нетленная аккадская халтура

Передавалась в Конго и Триест

Вторым каналом. Первым специально

Врубали только новости да джаз

Для средних школ. А нынче прямо в спальне

Усматривают Рим через Кавказ

И сочетают умное с полезным

Из первых рук без всякого труда.

Держа на юг из нашего подъезда

Всенепременно попадешь туда.

XIII

Союз зимы с инстинктом разрушенья

И мы с тобой со скрежетом зубов

Перемывали славное крушенье

Ночное сопряженье городов

Вверх по дуге, застывшею рекою.

Восторженно — как будто — где кутить?

Решаем — будем драться — но какое

Бы хулиганство нам предотвратить?

И чем заняться? Как прищучить гада?

И тут как раз весенний звон витрин.

Я обернулся. Столб тихонько падал,

Верхушкой заезжая в магазин,

И погасил. Снежинки белой вязью

Вспорхнули и исчезли на лету.

Порвав с гудящей проволочной связью,

Безлюдный город падал в темноту.

Мне страшно не хватало телефона.

Кому поведать? Местная шпана

Сидела дома. От Двины до Дона

Ни одного горящего окна.

Ты засмеялась. "Заполночь теплее,

В такой-то шубе! — А без фонарей

Куда как лучше. Я не молодею

И не хочу. И кончится скорей".

Я испугался. Вечер разгулялся

Как Дон-Жуан. Придется подбирать

Слова назавтра. Если путч удался,

То как его теперь именовать?

Взорвав мосты и отцепив вагоны,

Как частность, избавляясь от частей,

Ночь закрутила штурм Иерихона,

Петляя и визжа, как сто чертей.

XIV

Я весело улыбку в шапку прятал

И не без удивленья наблюдал

Искорененье старого порядка

И начисто оттаявший квартал.

Москва, метель и ночь сводили счеты,

А между ними, каркая и злясь,

Метался гриф, испуганный охотой

На хищников, проталины и грязь.

Пускай спасется! С правого колена

Последний залп — до будущей зимы!

После того, как вырвался из плена,

Он изводился в точности, как мы

По кровожадной молодой особе,

Попутавшей любовь и ремесло.

Я прохлаждался в пуховом сугробе,

Куда нас беспричинно занесло,

И быстро таял. Говорят, разлука

Длинней любви. А если вместе жить?

Я много лет не целовал ей руку

Неровен час, придется отрубить!

К семи утра, когда протопал мимо,

Ругая нас, мальчишка-почтальон,

Московская метель невозмутимо

Взяла мгновенным штурмом Вавилон.

ИЕРУСАЛИМ

I

С завидной грустью — бегали, потели,

А стоило? И вообще-то как

Проверить, был ли он на самом деле?

II

Проходит время. Усыхают нотки,

Пытаются с разжиженных основ

И, капая, торчат как кость из глотки,

И, наполняя чашечки весов,

Стекают вниз, к заржавленной машине.

Чего там городили огород

Про двадцать шесть расстрелянных в пустыне?

С отравленных геотермальных вод

Отлично зреют овощи. Помимо

Еды тут экономия воды:

Из тридцати веков Иерусалима

Каких-то полстолетья за труды,

Поскольку до почтения к сединам

Я столько накоплю и издержу,

Что горе востроглазым мандаринам,

Поспевшим к возрастному рубежу!

III

Уже сомкнулись? Браво. Волны хором

Дожевывали мертвых египтян,

Священных крыс, домашних обезьян,

Не брезгуя и головным убором.

IV

Едва сомкнул — и сей же час светает,

И вздрагиваю. Ты спокойно спишь,

Как у Мольера. Утро наступает,

Чуть только за женой недоглядишь.

И думаешь — на то и разномастны

Глаза у незнакомого лица,

Что видеть сны при свете дня опасно

И тягостно, когда не до конца.

Чем тронешь спящих? Я ее не трогал.

Боялся, и амбиции не те,

И если уж бодаться с носорогом,

То в новолунье, в полной темноте,

Где кошки серы, а собаки люты.

Проснуться вместе — и со страхом ждать,

Что поцелуешь, ибо с той минуты

И правда будет нечего желать,

А мы продолжим прямо к катастрофе.

Твой хрупкий сон под синий небосвод,

Под птичий гвалт — за третьей чашкой кофе

Мы дружно согласимся на развод,

Войдя во вкус супружеской измены.

Не от избытка спермы и соплей

Продлил Юпитер ночь любви с Алкменой,

А только бы не расставаться с ней!

Нам все-таки неизмеримо проще!

Ты сохранилась в опции со мной

Как в паспорте — невинной и непрочной,

Двадцатилетней и кристально злой,

Хотя и спящей, и хрустально сонной,

Когда дотронусь — ибо я привык

Пренебрегать гражданской обороной

Опасность блекнет, а соблазн велик!

Так на закате собирают гравий

Из под волны. Хватаю и верчу

Ни писем, ни вещей, ни фотографий

И полагаю все, что захочу.

Но долго ли поймать тебя на слове!

Молчанье и отсутствие улик

Опасней и верней, чем пятна крови,

Как следует из криминальных книг.

Еще разок? Да нет. Здесь нужен кто-то

Нахальнее и девственней, чем я,

И вообще — из этого компота

Ли сей изюм? Почтенная семья

Сама не шутит и не любит шуток.

Вернул добычу — значит, трижды вор…

Я засыпал в любое время суток,

Чтобы услышать этот приговор.

Но чисто францисканское преданье

О Мартине, делившем с кем-то плащ,

Вправляло, как своей железной дланью

Ответствует отступнику палач:

"Оно конечно, я ужасно рада.

Но нас учили опередь всего

Не напирать на срок полураспада,

А если что — домысливать его.

Когда в струю такое благородство,

Ты рассуждала, — надо раскопать

Курган постарше. Но родство и сходство

Мы ищем в тех, с кем начинаем спать,

Хотя конечно, дорого и горько,

И если в суд, то сразу негде жить…

Я неправа, но все же не настолько,

Чтобы не рваться переубедить.

А вообще-то, бездна аргументов,

Хоть сей же час. Как молвил Дон-Жуан,

Я изложу их письменно к моменту,

Когда приспичит сочинить роман.

Но разве то, что лепится воочью,

При свете дня — мерило темных дел?

Мой серый друг, неужто этой ночью

Ты недополучил, чего хотел?

Или обиды, как дефекты речи,

Растут с годами? Столько лет подряд?

Подставь-ка лоб. Мои дневные встречи

Нисколечки тебя не ущемят,

Поскольку утром, будь их даже рота,

Все смотрят вглубь, хоть на воду не дуй.

А если мы и правда сводим счеты,

То засчитай мне этот поцелуй."

V

Крыть было нечем. Бледный от азарта,

Я повторял, что зелен виноград,

И тот, кто от тоски играет в карты,

Не очень-то прельстится на заклад,

Столь бесполезный две недели кряду

И ухмыльнулся. Вероятно, так,

Уродуя чугунную ограду,

На ней с досады вешают собак,

А сонный лев наверняка философ.

Я полагал, что тихо додремлю

Необычайный каменный набросок,

Безвинно тяготеющий к Кремлю,

Как Шарль де Голль без одобренья МИДа

К мадам Тюссо под юбкой Жанны д'Арк.

В конце концов для сохраненья вида

Мы все переберемся в зоопарк

И голуби, и остроумцы в тоге.

Ночь сорвалась, и нам не по пути.

Я выскочил за дверь и вытер ноги,

Чтоб лишнего с собой не унести.

Я мертвый пес, а потому бессмертен.

Востока нет, и Запад мне не брат.

Мой зонтик цел, и отпуск обеспечен,

И, может быть, я буду город брать.

VI

Не занавески — занавес Ковчега

С тяжелыми кистями по краям,

И не сосульки с кисточками снега

Мечи и копья ветер изваял

Из в одночасье гибнущей породы.

Преодолев короткий зимний час,

Он примирился с тем, что время года

Длиннее и гораздо старше нас,

И разразился непритворным гневом.

Куда бежать из северных широт,

Когда от ласк весеннего сугрева

Среди сугробов магия цветет?

В магическом кругу, в ужасно узком

Кольце сомнений, на живом снегу

Я целый день, как девушка на блузке,

Нес профиля опасную дугу,

А если к маломощной батарее,

То вдохновенно тлеющий неон

Как по лекалу голубой затеи

Надежно скрасит рыжий медальон,

Портфель в руках и длинный хвост по ветру.

Я долго выбирал из разных зол,

Но как ни жал, а больше сантиметра

Не дотянул до них через камзол

И возгордился, как баран в пустыне

Где перепелки, свежая трава

И все права. В водительской кабине

У всех мужчин кружится голова.

Я тоже мог прикинуться клиентом,

Но, отучившись доверять жене,

Прекрасно знал, что с этого момента

Нас не оставят с ней наедине.

VII

Народ, едва дышавший, может статься,

Уже переваривший старый вздор,

Весьма упорно не хотел болтаться

В пустыне посреди синайских гор.

Случайно уцелев на переправе,

Не свой от несварения и тьмы,

Он полагал, что совершенно вправе

Глотнуть свободы у ворот тюрьмы.

VIII

Любовь моя! Неверие в спасенье?

Последний шанс у нимфы городской,

И вряд ли ты дойдешь без сожаленья

До жизни и до ярости такой

И повторишься даже и отчасти.

"Жизнь после смерти? Нет, не может быть!

Какой ты веры, высоты и масти

Я ухитрилась вовремя забыть,

И мне уже нисколечки не жутко".

Я сделал фигу: сбрендила, и зря,

Грассируя двусмысленную шутку,

Шныряешь по страницам словаря

И выдаешь их вместе с головою.

Я твердо знал, вручив тебе его,

Что разойдемся. Разрушая Трою,

Ты без труда добьешься своего,

Как водится, не вспомнив о Гомере.

И ой как зря. Как правда пишет Маркс,

Напетое в лирической манере

Через сезон прославится как фарс,

И старый тенор, вероятно, в доле.

Знать где копать — не то, что ямы рыть.

Ты лучше бы всерьез училась в школе,

Чем водку пить и мальчиков водить.

И долго ли до засоренья мифа… —

Но что копать, и кто тому виной,

Когда, преодолев застежку лифа,

Ты начинал ухаживать за мной,

По сути дела, лишь из угожденья,

И целый месяц, мокрая, как мышь,

Я пела по ночам от предвкушенья,

Что ты меня невинности лишишь,

Пока не получилось по-другому.

Засовывая голову в диван

И то и дело уходя из дома,

Ты хитростью упрочил наш роман,

Наверное, уже проверив в деле,

Что все мы серы, дайте только срок!

Пропрыгав вместе целую неделю,

Я вырывала белый волосок,

А ты смеялся. — Выбираешь Заму?

В неполных двадцать? Что же будет в сто?

Мне оставалось только выйти замуж

Либо удрать — или и то и то…

IX

И, восхитившись трогательной ложью,

Я в сотый раз умильно повторю,

Что за свое падение к подножью

Больших удач тебя благодарю.

В конце концов, я был моложе на год.

Вильнуло десять — и не без смешка

Я пробую редиски здешних пагод

И гребень золотого петушка.

Как это было? В точности ли верно,

Что в пух и прах? И от каких дверей

Сей устроитель марша на Палермо

Увел вакханить жен и дочерей?

Как можно жить с плешивым акробатом?

Отставленный мгновенно и в сердцах,

Я, как Сизиф, уписываю плату

За скучную дорогу в два конца

И плачу от земного тяготенья

И обладанья. С городских высот

Престижное свободное паденье

Влипает в глубину пчелиных сот,

А Айзек Ньютон, говоря серьезно,

Искал в саду не яблоко, а гриб,

И оступился. Вытирая слезы,

Он от досады потирал ушиб,

Уже схватив, что из объятий Музы

Не вынырнешь — и, как карась об лед,

Катился вниз с согласья профсоюза,

Кусая рот и утирая пот,

Пленившись сразу содержимым улья

И ролью трутня. Соревнуясь с ним,

Я от волненья расставляю стулья

И чувствую себя еще одним,

И пробую от ревности и злости

Хозяйского котенка причесать,

Пока ты выпроваживаешь гостя,

Задерживаясь с ним на полчаса.

Тут нет любви и быть ее не может.

Смертельный грех — крутить в такую ночь.

Я понимаю, что тебя тревожит,

Но вовсе не хочу тебе помочь.

X

Так начиналось. Заживо свежее,

Но вот, нельзя. Пока что это флирт.

Кусаем локти, и под стать затее

Горит, почти не грея, чистый спирт

И лезет голубыми языками.

Мигаем вслед — хоть сам на стенку лезь!

Как это славно — отгореть в стакане

Но что нас ждет, когда он выйдет весь?

Врать нелегко, а притворяться долго.

Небесный лоб давно не чистый лист,

А пухлый том. Не может жертва долга

Вести себя как физиономист.

Так невпопад, так глупо выбрать маску!

"Соскучилась, и, право, как дела?"

Все дело в том, что по ревизской сказке

Ты вечно в этой комнате жила,

А я привык судить официально.

И что с того, что, справившись с замком,

Ты без труда найдешь дорогу в спальню?

Мне все равно мириться с двойником,

Да так, что правый суд придет в смятенье!

"Все слава Б-гу". Услыхав ответ,

Ты обернулась неприступной тенью,

Закрыла дверь и погасила свет,

Так что любовь уперлась в опознанье

Что станется с нее за десять лет,

Когда в углу, как будто в наказанье,

Безрадостно качался твой портрет?

По будним дням он до сих пор в работе.

Какой печальной яростью полно

Дрожанье век на содроганье плоти

И занавеси белой полотно!

XI

Хромой судья едва ли будет тронут.

Мы запросто скользим поверх строки,

А из холодных неуютных комнат

Есть два пути. Есть образец руки

Вдоль всей стены, нисколечки не грея

Ты так скучала, чистя карандаш,

Что напетляла. Было бы умнее

Намалевать лирический пейзаж,

Опять же, от окна до туалета,

Или закрасить. В високосный год,

Наверное, до наступленья лета

Все высохнет и запах пропадет,

А мы уже привыкли к светлым пятнам,

Следам клопов и проданных картин.

Наш Диоген, сумевший стать приятным

Обыкновенный светский господин.

Я отпускаю маленького зверя.

Он торопливо прыгает с колен

И медленно бежит к открытой двери

От голода и внутренних проблем.

XII

В дырявой бочке на краю Вселенной,

На топком дне желудочной кисты,

В косых глазах упившейся сирены

Я угадал любимые черты

И долго бил копытом от обиды.

Такое счастье — но не может быть!

Где и когда — и под каким же видом

Я, наконец, сумел ее забыть?

Ты расточила золото и царство,

Остался пшик — наш первый общий блин.

В такой закваске пенное лекарство

Ничуть не хуже, чем пенициллин

И "клей универсальный" в царстве кукол

Все, чтобы жить и радоваться. Пусть

Так и случится. Я себе баюкал

Вполне биологическую грусть

И находил следы кровосмешенья

В благополучной до сих пор семье

Соседей сверху. В ихнем помещеньи

Нисколько не готовились к зиме.

XIII

Так судьбы гнутся, так они мельчатся,

Летит резьба и сводятся на нет.

Наверно, нам не стоило встречаться

После семи плюс три голодных лет,

Чихая на неясность отношений

Что там притворство — радость или гнев?

Мы сумрачно держались прежних мнений,

Остепенившись и понаторев

В столь милом большинству рабовладеньи:

Все в свой черед — не каменный же век,

Не коммунизм — все к лунному затменью,

Как полагал пещерный человек,

С которым ты охотно согласилась

И два неполных месяца пробыв

В замужнем состоянии, решилась

На социальный, в сущности, разрыв,

Чтобы реальность в утреннем прочтеньи

Не помирила нас за пять минут.

Так молят Б-га о землетрясеньи,

Чтобы назавтра не являться в суд.

XIV

За столько лет в сословной мешанине,

Где лучше бы иметь отца и мать,

А под конец укрыться в мещанине

Наследственную нить не потерять?

А ни черта не сделалось. Охотно

Делюсь советом. Дамский эготизм

Изжил безбедно и бесповоротно

Нижегородский аристократизм.

Царь или раб — а то мудрец? — едва ли

Я все-таки счастливее, чем те,

Кто хитроумно заключил Израиль

В неистребимой книжной тесноте

И заострил не зренье, а сознанье,

И неучтивым уголком лица

Довел Восток до самовозгоранья,

А Запад до победного конца.

Я в детстве так мечтал его потрогать!

Как там, в газете — щупать матерьял,

Не отходя. И заплатив, не охать.

Я правда ничего не потерял,

Кроме того, что и на зуб культура.

Отдав детей кропать конец войны,

Охотно взялся рисовать фигуры

Снаружи и с противной стороны

И научился весело лукавить,

Как ты хотела. Право, не в укор,

А в правый глаз — мне нечего добавить

Ты страшно подурнела с этих пор.

Мое плененье суть головотяпство

Шести колен, свихнувшихся в плену.

Лишь сыновья отцов, рожденных в рабстве,

Вошли в обетованную страну,

Похоронив родителей в Непале

И, проявив невиданную прыть,

Немедленно по замиреньи стали

По их бумагам взятое делить,

Войну не кончив и покой утратив,

И землю тоже — ни черта не жаль!

Мы до сих пор, как идиоты, платим

За благостную эту пастораль,

Поскольку доля каждого балбеса

Определялась через столько лет

Тем, кто конкретно вышел из Рамсеса,

И совершеннолетним или нет.

XV

Шутить с любовью? Вдруг ее не стало.

Пойдешь искать? Проклятые часы!

Ты только что клялась и засыпала,

А я не дергал тигра за усы.

И назови вчерашнее хоть встречей,

Хоть столкновеньем. — Тридцать коробов

За полчаса. Простимся с даром речи,

Досадуя на крепость наших лбов.

XVI

Водичка колыхнулась, поглотила

Еще кого-то. Прямо от сохи,

А все туда же. Расставанье — сила.

Ни римских бань, ни венской чепухи.

МОСКВА

I

Вновь столкнулись. Все в этой же области знаний.

Воскресая, опухшие тени живых

Усыхают до прежних своих очертаний,

Испытав безнадежное таянье их

На себе — на краю предварительно вскрытой

Треугольной могилы — как гость из страны,

Не такой уж богатый, но сытый и бритый

Отутюженный смокинг — с другой стороны,

Где, не шибко волнуясь по поводу сроков,

Экскортируют прямо из оперы в ад.

Мы расстались давно и без лишних упреков

И немного фальшивим на северный лад.

II

Так строят ракурс. Неприличность в том,

Что в негативе смачно и красиво.

Я начал им позировать в слепом

Повиновеньи силе объектива.

III

Я здесь родился. Прежде молока

Переварил солидный колкий воздух

И фразу о глядящих сорока Веках.

Здесь деревянный посох

Заделался драконом и уполз,

Задействовав довольно мерзкий опыт.

Здесь я любил. Здесь я любил работать,

Зимой бездельничал, а летом мерз,

Хотя конечно, десять лет назад

Во мне бродили жизненные соки.

Так трудный быт и родовой уклад

Из недостатков делают пороки.

IV

Я точно помню — снежная крупа

Дешевле манной. Переводим лупу

С простительного "молодежь глупа"

На выспренное "разводиться глупо,

Еще глупее, чем курить "Казбек".

Москва как многолетнее растенье

Видала зимний дождь, весенний снег,

Никчемное осеннее цветенье

И вовсе не обиженный судьбой

И явственно к погоде непричастный

Развесистый кленовый разнобой

Не красножелтый и не желтокрасный.

Здесь я постился и играл в любовь,

Но неудачно. Со второго раза

Пришлось сдавать слюну, мочу и кровь

И прочищаться возле унитаза.

V

Куда деваться? Взять и исказить

Текущие из города в предместья

Стремительные шумные предметы

Еще труднее, чем изобразить,

Но я справлялся. Правда, не всегда.

По счастью, у меня больших талантов

Как килек в бочке. Наконец, суда

На целых сорок бочек арестантов.

Огромный мост склонился над рекой.

Опасно опираясь на перила

И морщась оттого, что ты курила,

Я пробовал достать до дна рукой.

Беседовать не значит не жевать.

Мы поедали сладкое печенье

И всматривались в сонное теченье,

Пытаясь за него переживать.

Здесь я встречал безумную весну,

Усваивал текущие жаргоны

И совершал ночные перегоны

В ущерб карману, принципам и сну.

Ну, и кропал. Понятно, не о том

И не о сем. Попробовал об этом,

Но накололся. Я зимой и летом

Любил жену, Прокофьева и дом,

И то слегка. Подкармливая их,

Как вертопрах на собственные средства

Хозяев, от которых ждет наследства,

Но вовсе не горит застать в живых.

VI

И был, наверно, и не так уж плох,

Но, чередуя города и веси,

Усох, как лист фиговый, и присох

Как банный лист. Зато прибавил в весе,

Как греки, превращенные в свиней.

Облизываясь на ворота рая,

Я смаковал изгнание, корней

От тучных площадей не отрывая.

Да и чего за сливу жизнь губить!

Я покупал их утром на базаре.

Господь велик — по паре каждой твари

Ему легко, мне страшно воскресить.

VII

Я получил наследство. В сером небе,

В торжественно распахнутом окне

Горело солнце, и палящий стебель

Колол глаза и заползал ко мне.

Земля струилась как вода в протоке,

В бесцветной дымке строили вокзал,

И быстрый день зимы голубоокой

Рождался, был и тихо изчезал.

Все было живо и необычайно

Похоже на кошмарный детский сон,

На жизнь игрушек и на их сусально

Сосулечно-свирепый перезвон,

Щемящий сердце с первого захода.

По сути, с детства. Узкая кровать

Прелестная клиническая мода

Так преуспеть и разочаровать!

Мой друг синоптик чокнулся и запил,

И в пятницу сбежал, как от чумы,

От белоснежных дротиков и сабель

Закончившей вторжение зимы.

VIII

Я получил бесценное наследство,

Опасное для всякой мелюзги

Отличное лекарственное средство

Одновременно деньги и долги

И сотню писем. Окажите милость,

Возьмитесь счесть. Начните с тех же слив

Я так старался! Голова кружилась

От страха и ужасных перспектив.

Так поливают снег холодным потом.

День раскололся. Прямо надо мной

Дул южный ветер. Как кулик — болотом,

Он в минус десять управлял страной.

На плеск воды, на колкое признанье,

На едкий чих — как фокусник лихой,

Без отвращенья — с легким содроганьем

Он взмахивал прозрачною рукой

И этим самым отвечал имущим

И неимущим их материал,

И нимб горящий, словно хлеб насущный,

С высоких лбов к желудкам воспарял.

Как хорошо вести себя примерно!

Я упражнялся, не боясь тюрьмы,

К восторгу доброхотов и, наверно,

К отчаянью дававших мне взаймы.

Что там необычайные расходы!

Я понимал, что при таких серьгах

Могу никак не меньше, чем полгода

За просто так не думать о деньгах

И экономить разве что на спичках

Меняя пять минут на пять рублей,

Я меньше думал о залетных птичках,

Чем средний некурящий дуралей.

Я получил наследство.

Я гордился Своим богатством.

Так монгольский хан

Считал своими тысячи традиций

Легко разбитых им культурных стран.

IX

Значительный мелкопоместный барин

Восьмой с бревном и первый на коне

Пленил меня. Сидящий в нем татарин

Пошел вприкуску к остальной родне.

Но чем он правил? Покоренным миром?

Что там друзья, и что им уколоть,

Когда плывет и заплывает жиром

Недавно обожаемая плоть

И стыдно протекает между пальцев

Или, напротив, явно мимо рта!

В конце концов, попользовавшись сальцем,

Мы завопим: "Какая красота,

Какая прелесть — просто кровь играет!

Не полно ей? А лучше встречный иск

В парижский суд". Там снова выбирает

Из трех богинь — и вновь ее — Парис.

X

Жестокий грек делил мое наследство.

Я должен был, вконец замерзнув, ждать,

И должен был, сцепив ладони, греться

И для того чужой костер искать.

Я ехал на шестнадцатом трамвае,

Отчаянно скрипевшем на бегу,

Из своего трехкомнатного рая

В кирпичный блок, укрывшийся в снегу,

Чтобы подняться до Новокузнецкой

Не как обычно, из берлоги льва,

А утомив коленки по-турецки

Не через битый час, а через два,

Замерзнув вместе с хлипким даром речи.

Чего не дашь без всяких прав любить?

Я был готов вконец испортить встречу,

Чтобы хоть как-никак ее продлить.

XI

Наверное, не так уж глупо помнить

И теребить предательницу-нить,

Ведущую в одну из мрачных комнат,

Где не боятся прошлое хранить,

Когда уже совсем не держит память

Гуманный век — но в этом-то и соль,

Что здесь по недомыслию не давят

Платоном обожравшуюся моль.

Как скучно быть так подло бережливым!

Чем зарывать добычу как пират,

Запри ее и назови архивом

Пусть превратится в антиквариат,

А то сегодня всяк себе историк

И может без нужды в поводыре,

Как даму сердца, зло окликнуть дворик

Как там он было звался при Петре

И улыбался дедушке-гусару,

И, обернувшись лечащим врачом,

Лягнуть проспект и подмигнуть бульвару

Мол, в том и том-то ты разоблачен.

И неизвестно, то ли отзовется

Соседский сеттер, то ли оживет

Боярский дог, и в городе начнется

Не то пожар, не то переворот.

Я ехал в центр покуда суть да дело

В Бейрут, в Тифлис, в Кампалу и Триест

И отгонял отравленные стрелы

От ноющих и уязвимых мест.

Я разрешил распутному Парису

Занять мой дом, и далее, найти

Мою пяту, и на одежде вышить

Куда стрела должна в меня войти.

А он, бедняк, занялся соблазненьем

Нагих богинь, разделом их вещей…

Я ехал в центр, подальше от сомнений,

От факелов, от ламп и от свечей

Бессовестным и бесколесным рикшей

В трамвае, освещенном изнутри,

Вдвоем с тобой, от холода притихшей

И яростно считавшей фонари.

XII

Я здесь родился. Здесь нашел тебя

И до сих пор встречаю и теряю,

И сочиняю глупые тирады,

Твоих гостей и мужа теребя.

Здесь мой герой разбил свою судьбу

Как разбивают сад, как строят город

Или выносят на своем горбу

Целительный и беспроцентный голод.

Здесь я впервые в жизни вышел в свет

И живо пал в общественное мненье.

Здесь приобрел известность Магомет,

Здесь я задумал светопреставленье

И здесь Господь его осуществит,

Я думаю, как только потеплеет.

Здесь в семь утра не больно-то светлеет,

И даже нефть не очень-то горит.

И неодушевленная земля

Тоскует терпеливо и уныло,

Поскольку здесь, дрожа от страха, я

Остановил горящее светило.

XIII

Колокола, моя больная нота,

Чего еще такому дураку?

Я написал обидную остроту

На обнаженном бронзовом боку.

Я не питал малейшего расчета

При виде их в меня вселился бес…

Колокола, моя больная нота…

Одушевляя маленький прогресс,

Париж растит, Москва стирает грани,

Но над Парижем не было Кремля…

Нам не соткать благословенной ткани

Без бедного больного короля.

Я чувствовал себя печально медным

Под тошнотворный звон гудящих век

В ночную тишь, к своим владеньям ленным

Сорвался с места обнаженный снег.

Он бил в меня, как в башне бьют тревогу.

И, скармливая ночь под хвост коту,

Взмывал как жребий, неугодный Богу,

Или как танк по пыльному мосту.

В итоге белоснежная дремота

От этих ласк мне в волосы легла.

Колокола, моя больная нота

Нет, не звучат во мне колокола.

Н.В

(Ночное видение)

От смешного до смерти меньше, чем до смерти от смешного.

I

К утру явился черный посетитель

И мягко опустился на диван,

Примяв подушку беспокойным взглядом.

Я понимал, что смерть моя пришла,

Но только не за мной, и этот демон

Лишь грозный чей-то призрак, и чего-то

Он будет добиваться от меня.

И я, волнуясь, тоже сел на стул

И долго ждал, занявшись рукавами

И позолотой спинки, чтобы он

Отвел глаза и что-нибудь сказал,

А лучше бы немного съел и выпил.

Мы прежде столько вместе провели

Чего ему, казалось бы, стесняться?

II

Наверное: "Убийственным молчаньем

Я вовсе и не льщу тебя убить,

Но, отстояв свободное качанье,

Как за свободу мне не заступить?

Что, маленький волшебник, жегший серу

Для превращенья в лучшей из реторт,

Не оскопил покойную Химеру

И не закончил, как Беллерофонт?

Открой окно. Болван парит над сливой,

Который век стеная и кружа,

Бессовестный, убогий и крикливый,

Но все-таки — бессмертная душа…

Почти как ты. Тоска сминает крылья

Лиха беда! Она расправит их,

Наставив бестолковые усилья

Бессильно рвущих воздух рук твоих.

Прости…" Я недовольно поперхнулся.

Что возразишь — почтенный райский сад!

Из-под стола ко мне на грудь рванулся

Удушливый и сладковатый чад.

Я признавался и считал каюты,

И проклинал и думал: "Будет прок,

Но как сказать! Поспорим на минуту

Ничто ему не грех и не урок".

Давно слинял мой страшный посетитель,

Когда, собравшись поливать цветы,

Я, городской, пугливый к ночи житель,

Додумался, что приходила ты.

ЗАКЛЮЧЕНИЕ

И все-таки я их утихомирил.

Настал момент, когда смутивший взгляд

Уткнулся в мол за три морские мили

Совсем как мой всего-то час назад.

Я огляделся. Зал притих, я думал,

Что победил, и был, наверно, прав,

Беспрекословно отстояв под дулом

Своих законных, но неумных прав.

Не зря войну считают зовом крови!

Помилуй Бог — кого он наказал?

Я мог в одну секунду, сдвинув брови,

Поднять на воздух этот глупый зал.

Черт с вечером и дьявол с гонораром

Спасибо, что не начали курить.

Поскольку пахло только перегаром,

Я должен был их всех благодарить!

На самом деле небольшое скотство

Простительно в контексте важных дел.

Я видел совпаденье, а не сходство,

И зуб в петлице смокинга вертел

Молочный клык талантливого сына

И отвечал ужасно невпопад.

Я ненавидел этого кретина

Не далее, как десять лет назад!

— Что будет с Римом? С вашим постоянством?

Я осознал, что он весьма курнос

И, видимо, решил бороться с пьянством,

Уже ответив на его вопрос.

— Где ваш билет? — я колыхнул стаканом.

Сейчас посмотрим, с чем его едят.

Он спрятался за дремлющим пузаном

И живо отступил в девятый ряд.

Content

Александр Этерман
Реквием по Н В

Я увожу к отверженным селеньям Д

РИМ

КОРИНФ Бронзовый век Р

КАРФАГЕН Я получил блаженное наследство… М

ВАВИЛОН

ИЕРУСАЛИМ

МОСКВА

Н.В (Ночное видение)