Кочурин Павел

Изжитие демиургынизма

Кочурин Павел

Коммунист во Христе. Книга 2

ИЗЖИТИЕ ДЕМИУРГЫНИЗМА

Я хочу писать новые свои

молитвы, молитвы о несовершенстве

мира.

Г.С.

России нет — она себя сожгла,

Но Славия воссветится из пепла.

М. Волошин.

ГЛАВА ПЕРВАЯ

1

Дмитрий Данилович Корин вышел от лесничего с удостоверением колхозного лес-ника. Радости при этом не испытывал. Получил то, зачем приходил, ну и ладно. Постоял возле конторы в нерешительности. Раз оказался в райцентре, чело бы не зайти к старым знакомым, в райторг заглянуть. Но какой-то внутренний настрой в себе противился этому. Направился к автобусу. Дожидавшемуся обратных ездоков на обочине шоссе. Но входить в него тоже что-то останавливало. Обошел его стороной. Подумалось, что в автобусе всяк друг другу сват и брат. Пошли бы расспросы, разговоры ненужные. И самому пришлось бы что-то рассказывать. А ему сейчас как раз и не хотелось разговоров. Выйдя из лесничей конторы, он осознал себя каким-то уже другим человеком. Хотя и оставался колхозником, но уже не вчерашним. Это исходило не от того, что он стал лесником. Перемен больших должность не сулила. Ты окажешься в кругу еще больших раздоров, дрязг, наветов. К колхозному лесу кто только руки не тянет. А тебе, если по должности держаться, впору от наседаний отбиваться. Да и от не чьих-нибудь, а высокого начальства. Гадать особо не надо, что тебя тут ждет. Но, несмотря на очевидность всех неприятностей от должности колхозного лесника, он ощущал в себе и радость человека, которому наречено судьбой что-то свершить необходимое на земле, по которой сам ходит. И не столько люду колхозному угодить, а именно самой земле.

Старик Соколов Яков Филиппович в былых рассуждениях с дедушкой Данилом, а также в досужих беседах с художником, Андреем Семеновичем, высказывал странные вроде бы мысли, что в человека, когда он удостаивается этого, вселяется новая душа. И такой человек глядит уже на Божий мир из своей Тимы более зряче. Высказы эти прошли было мимо, к делу их не приложишь. А тут память навела на них. Может, вот он и удо-стоился вселения в себя новой души?.. И дух его озарился светом иным…

Пошел домой пешком. Это тоже подсказалось каким-то внутренним зовом. вспом-нилось, как в мытарные годы они хаживали за своим хлебом в это же самый райцентр. Уходили с вечера, чтобы занять очередь. Охватом осаждали хлебный магазин — кулацкий дом, вывеженный из обескураженной деревеньки и прилаженный возле гордого собора со сброшенными крестами.

Магазин с хлебом был один на четыре людных сельсовета. Хлеб продавали горя-чий. Торговал им Федюха Румянцев, ихний моховской парень. Потолкался в Ленинграде, но не прижился. А вот дома определился к хлебу. Торговал им лихо. Дмитрий Данилович как наяву видел его красующимся за прилавком в белом халате. В правой руке держал хлеборез, похожий на секиру. Обмакивал ее в бадью с водой, словно грех смывал с нее, и кроил очередную буханку-жертву. Деньги брал сам. Бабы говорили: "Сколько бадей воды измакает, столько и лишка хлеба продаст. Денежку, знамо, в карман положит, с начальст-вом поделится, кто его на такую должность определил". Ропоту не было, лишь бы хлебца досталось… в одни руки полагалось по два килограмма. Чтобы набрать мешок, станови-лись в очередь раз по пять. Так и крутились вокруг собора, пока хлеб не кончался. Федюха все это видел, но молчал. А народ молчал о другом — как он смаху половинки хлебные на весу бросал и пальчиком подсоблял.

Вот навалилось времечко. И казалось ладным. А ныне в своем большесельском ма-газине враз по мешку буханок набираешь и тащишь домой на горбу для скотины… Когда хлебы не было, не больно и верилось, что будет вдоволь. Теперь вдоволь, но уже обратное мнится, что вот-вот его может и не быть. Не из своей ржицы его выпекают, а из замор-ской. Там осерчают и не дадут… А было — родимая пшеничка в ту же заграницу шла… Но о том узналось потом, вести такие сорока на хвосте принесла… Чего только не передума-ешь про себя вольной дорогой.

Выйдя из райцентровского поселка замощенной булыжником улицей, какое-то время шагал мягкой обочиной дороги. Разглядывал привычно посевы по сторонам. Где — что: рожь, пшеница, овес, ячмень… Глаз не радовал. Концы полей как неподстриженная борода бродяжки. Пашня в глыбинах, в яминах. Будто Балда попово поле орал без завтра-ка и обеда… В одном месте в низине попались аккуратные загоны. Поперек пройдено плугом. Подровняно, канавки для стока вешних вод проделаны. Но всходы в проплеши-нах. Плуги возил, видать, радивый мужик, а боронил и сеял другой колхозничек — механизатор "раб-отничек", как вот в Большесельском говорят.

Свернул с шоссейки на лесную тропку, как и прежде хаживали. Лес тянулся сплошной полосой вдоль Шелекши. Уходил за Патрикийку и Кузнецово — за моховские поля. Упирался в огромное Соколье болото, рассекавшее две области. Одно, родимое, и преградило в лихое время путь конникам Золотой орды. Остановило супостатов в прибо-лотной деревеньке Каверзине.

В глуби леса тропинку черной бороздой перерезал след гусеничного трактора, та-щившего за собой по живой земле сани-волокуши. Что-то остановило возле него. Над го-ловой тревожно порхала и чирикала малая птаха. Перелетала с места на место, зазывая свернуть на этот след. И он пошел по зову небесной вещуньи.

Трактор протаранил подрост густого разросшегося ельничка. Остовы елочек, обод-ранные гусеницами трактора и полозьями саней белели оголенные. Таким вот виденьем вызвалась память о войне… Его, тогда танкиста.

В стороне за кочкарником возвышался вольно разросшийся хвойный лесок. След к нему и привел. Рубились колья и жерди.

Ельничек на месте выруба был густой и высокий. Это видно было по пеньками брошенным жердинам… Клочью такое место называется. Ее бы проредить, выбрать по-штучно елины, оставив расти чистый зеленый купол. Но топоры секли подряд, гусеница-ми трактора и волокушами давилось живое. "Храм Господен замы порушили", — обожгли горечью исшедшие из груди слова…

По пути попались десятки таких следов. Но углубляться в лес по ним уже не хоте-лось. Да и лесу-тоне было. Буйствовал среди почерневших смолистых пеньков ивняк, ольшаник, осинник. Следы волокуш через эту мусорную поросль и тянулись к оставшим-ся хвойным островкам… И как бы нашли неизреченно слова их Откровения: "Вот смот-ри…"

День разгорался. Появились пауки, слепни, звенели в воздухе рои мошкары. пут-ник, с раннего утра радующийся солнцу, в жару выискивает тень возле журчащего ручей-ка. Н о и ручейки остались в памяти, в поре хождения за хлебцем к Федюхе Румянцеву. исчезли стройные сосны и ели, вехи твоего времени, веселого пути с мешком хлеба за спиной. И подумалось обидно, что милее: та пора с уютной вокруг природой или нынеш-нее рушение всего вокруг и чужой хлеб?.. И тут пришло на память не раз реченное Стари-ком Соколовым Яковом Филипповичем слово библейское: "Лучше горсть и покоем, чем пригоршни с трудом и томлением духа".

Земля еще не иссохла. Безлесная. Она не вбирала влагу вглубь себя по корням де-ревьев, прогалины назойливо пестрели дикими сорными травами.

В Мохово можно было пройти прямиком лесной тропкой и выйти к броду через Шелекшу напротив Сосны-Волка. Но Дмитрию Даниловичу хотелось взглянуть на возде-ланные им поля — Патрикийку и Кузнецово. И на свое Данилово поле. А затем завернуть в контору, уведомить Николя Петровича, председателя, о вступлении в должность лесника.

Вышел из чащобы, окинул взглядом ожидавшую его Патрикийку. И тут какой-то шумок на другом конце поля заставил его насторожиться. Присмотрелся. Из леса выныр-нул председательский "Уазик". Остановился у пашни. Открылась дверца, вышли Алек-сандра и сам Николай Петрович.

Александра тут же прошла на пашню, наклонилась, должно быть, срывая стебелек посева. Николай Петрович глядел поверх поля и первым увидел Дмитрия Даниловича. Сказал Александре и они поглядели в его сторону. Он махнул им рукой и пошел к ним дорогой.

— Вы ведь никак в лесхоз собирались, — спросил Николай Петрович. Когда он подо-шел к ним.

— Да вот возвращаюсь… Решил пешком… А то все на колесах. Ноги перестали зем-лю чувствовать. Сидишь, ездишь, а что под тобой, думы-то уже и нет.

— И мы решили проехать, на поля взглянуть, — сказал Николай Петрович. Он считал это досужей прогулкой. И верно, чего глядеть не на свое дело. Полюбоваться, как зелене-ют всходы для него не работа. Душа не озаряется мыслью, каким это поле будет завтра.

В руках Александры был кустик ячменя. Она достала их сумки целлофановый ме-шочек и положила в него стебельки с полоской бумаги. Дмитрий Данилович подсказал ей, что поле с подсевом клевера и тимофеевки. Николай Петрович отошел в сторону. Ему было неловко слушать и говорить о травах и клеверах. Не забылось, как яро накидывался на травопольщиков. И на него вот, Дмитрия Даниловича, тогда заместителя председателя колхоза.

Подошли к машине. Дмитрий Данилович не стерпел, показал удостоверение лесника.

— Теперь, как говорится, при должности, — отозвался Николай Петрович, тая улыб-ку. Повертел в руках корочки, похожие на пропуск туда, куда не дозволительно каждому. Дмитрий Данилович тоже без радости отнесся к своему назначению: лесник-колхозник, это как бы уже полукрестьянин. Председатель досказал:

— Государственный человек, независимый… — вроде намекнул, что вышел из-под его контроля. — На правлении колхоза и представим, как нового лесника.

Сели в машину. Николай Петрович за руль, а они с Александрой на заднее сидение. Дмитрий Данилович обратил внимание на праздничный наряд Александры. Светлая шерстяная кофточка, юбка под цвет ее, туфли новые. Не в поле же так вырядилась.

— Праздничная вы сегодня, как вижу, — сказал ей, — с чем поздравить-то?..

— У Виктора день рождения. Хотели с ним в район съездить, в магазины заглянуть. Но некстати начальство заявилось, уехали в болото. А я решила поля проведать. Погодка-то какая… Но Николай Петрович не отпустил одну.

— Тайком природой любоваться, — подслушал разговор председатель. — Да и опасно. Вдруг из лесу медведь выйдет. И мне тоже захотелось развеяться. А то за хлопотами о же-лезе. Разных там трубах, почерствели. — Оглянулся с улыбкой.

— Убедилась, что и вы, Николай Петрович, лирик в душе, — отшутилась Александра.

— Самая пора и председателю на мир божий без очков взглянуть, — отозвался благо-душно Николай Петрович. — Горячая пора поотошла. Пока и радуйся, дыши полной гру-дью.

Проехали молча мосток с мочажиннике. Дмитрий Данилович сказал Александре:

— Так и поздравьте от меня Виктора-то. Здоровья ему и успехов…

— Нет уж, — кивнула головой Александра, сделав жест протеста рукой и решительно досказав, — всех ждем завтра к нам в Есипово… Иван разве не сказал?.. Можно и гульнуть. А то и выходных и праздников не знаем. Андрея Семеновича, художника нашего, не ос-тавляйте. Чтобы обязательно всем быть.

Николай Петрович бросил, полуоборотясь, что с мелиораторами надо поддержи-вать дружбу. Сам Бог велел это нашему брату.

2

Виктор Кулякин, муж Александры, окончил механический факультет Сельскохо-зяйственного института на три года раньше Ивана. Родом из деревеньки, рядом с которой было помещичье имение Травниково. Дом помещичий перевезли в Большое село под школу. А деревенька незаметно исчезла и с лика земли. Остались на бугре в купе деревьев синие купола церкви и кладбище с мраморными надгробьями усопших Травниковых. Па-мятники еще и после войны стояли рядами и почитались прихожанами. Но вот что-то на-шло на колхозный люд. Надгробья со старых могил сваливали, сбивали имена и клали умерщвленные глыбы на свежие могилы своих покойников. Свершалось такое наезжав-шими из города на похороны бабушек, дедушек, отцов, матерей. Исчезали старые могилы, с ними стиралась и память о приметах своего времени. Скудела земля, черствели олукавленные души… Чувственному-то как решиться потревожить бесчувственный прах.

Родители Виктора переехали из опустевшей деревеньки в станционный поселок, работали на кирпичном заводе. После института Виктора направили в сельхозтехнику. Вскоре его назначили главным инженером ПМК мелиораторов, после того как Дмитрий Данилович ушел с этой должности. На районных совещаниях познакомились с Александ-рой, окончившей тот же институт. Поженились и стали жить в Есипово — в доме родите-лей Александры. Росла дочь.

Дата для торжества была не круглая. Виктору исполнилось всего двадцать семь. Но Александре хотелось собрать гостей. Не часты домашние встречи друг и другом и редки поводы для веселья. И повод, вроде бы, есть собраться — сев вовремя закончили. Бывало, прежняя земская интеллигенция в такую пору долгом своим считала наведаться к соседу. Александре это и пало на ум. И даже обида взяла: "А что у нынешней колхозной интеллигенции, если можно себя к ней причислить, отпал уже интерес домашних встреч. В неосознанном страхе живем, чтобы не усмотрели сговор какой". Для встреч вот клуб, лектора туда присылают. А разговоры — на совещаниях, заседаниях, комиссиях. Глаза друг другу намозолим, что и видеть уже никого не хочется. Да и другое — ныне каждый в одиночку и целым миром "по ящику", как вот принято говорить, "общается". Это и безопасней. Можно и в "морду плюнуть" отъявленному вралю и лоснящейся харей. Это уже из молвы выражения… Но душа-то тебя всегда взывает о своем со своими поговорить. И с "таким" и "нестаким". Это вот и взяло верх в Александре.

День рождения Виктора пал на пятницу, но Александра решила созвать гостей в субботний день.

Дмитрия Даниловича приглашение Александры обрадовало. Развеяться в непри-нужденном разговоре с теми же мелиораторами и не плохо. Уловил и некоторую хитрость супруги именинника. Виктор увлекался рисованием. Показывать свои "малевания", как он говорил, стеснялся, как стесняются деревенские люди "зряшного дела". Александра и умыслила подстроить, чтобы на рисунки его взглянули, в том числе и художник, Андрей Семенович… С грустью подумалось Дмитрию Даниловичу, что в гости придется идти без Анны…

От Патрикийки до Кузнецова ехали молча. Дорога шла по зеленому коридору, сре-ди глухо разросшегося ивняки и ольшаника. Это была даже и не дорога, а всего лишь ве-сенние следы колес и гусениц тракторов, затянувшиеся уже молодой травой. Но такое ви-дение умиляло, отвлекало мысли от обыденного: живая сила земли борется с действом человеков, не поддается оскоплению.

Показался просвет Кузнецова поля. Вышли из "Уазика". Николай Петрович сделал несколько шагов по травянистой кромке поля. Остановился возле борозды, как бы что-то выглядывая. Но ничего не увидев, пошел дальше по луговине, разминаясь после сидения за рулем.

Дмитрий Данилович заметил бледно-желтые худосочные пятна на густой зелени поля, указал на то Александре. На бугристых местах, где не было торфяного слоя, плугом выворотились мертвые пласты глины. Всходы взялись, но корни не нашли питания и стебли растений блекли.

Николай Петрович разговоры пахаря с агрономом не затрагивал. Сказал как бы к слову, что для определения урожайности райком комиссию создает. Обязательства тре-буют принять по сдаче зерна государству, с честью выполнить "первую заповедь". А кол-хозам не в радость, если комиссия усмотрит хорошие виды на урожай. Но и в хвосте оста-ваться не резон. О таком ныне каждый председатель размышляет. Как вот ему выгодней себя выказать, чтобы дотаций не лишиться за недород… Худосочные пятна комиссии и надо показать.

Дмитрий Данилович прошел по борозде к ближнему желтому пятну на загоне. Александра вырвала несколько блеклых растений, взяла земли в пакетик. И Дмитрий Да-нилович надеянно подумал, что так вот и должна создаваться агрономом колхоза почвен-ная карта своих земель — биография каждого поля.

Оглядев Кузнецово, сели в "Уазик" и по насыпной песчаной дорожке лихо проскочили болотняк. Показалось Данилово поле. Свернули влево к Шелекше. Остановились против того места, где были Татаров бугор и Лягушечье озерцо. Небо над полем голубело. Сочная зелень его как бы вбирала в себя тишину неба.

На берегу Гороховки под большой рябиной мелькнуло что-то белое. Дмитрий Да-нилович догадался, что это художник, Андрей Семенович. Он тоже заметил машину, вы-шел из-под рябины, помахал рукой.

— Вот мы и кстати появились, — сказала Александра, узнав художника. — А то что за картина без людей.

Дмитрий Данилович предложил подойти. На опасения Николая Петровича, что помешают, ответил:

— Да Андрей Семенович и рад будет. Любит, когда кто-нибудь возле него. Вишь, зовет, как не подойти.

3

К рябине, где писал картину художник, вела тропка от Шелекши берегом Горохов-ки. К ней и подъехали, остановились на мыску у сосняка.

— Подойдут, думаю, или не подойдут, — встретил их на тропке у сосняка с такими словами Андрей Семенович. Восторженный, подвижный, легкий. Вроде сияло что-то во-круг него, лучилось движением света.

Поздоровался с Александрой, идущей впереди. Здороваясь с Николаем Петрови-чем, сказал с живостью пытливого человека:

— Очень рад, что зашли… Без разрешения, можно сказать, забрел в ваши владения, эксплуатирую чужую красоту.

— Владения-то эти, если называть их так, Дмитрия Даниловича. Фамильное поле Кориных, Данилово, — отозвался Николай Петрович не без некоторой игривости.

Художник обернулся к Дмитрию Даниловичу, стоявшему чуть в сторонке, пожал ему руку. Пригласил всех пройти к рябине. Пошел следом за Александрой, предупреди-тельно сопровождал ее, как хозяин своей уже тут тропинки.

— Ничто так не питает воображение, как места отеческие, — проговорил, будто в чем оправдываясь.

Подойдя к рябине, указал на установленный на легком мольберте расписанный холст. На подставках лежали краски и кисти. Сам встал сбоку, давая подошедшим разгля-деть свое творение.

— Вот пишу поле, — сказал, как сказал бы пахарь о севе, — вроде по-своему собираю его плоды.

Андрей Семенович был в легкой полотняной куртке с чуть укороченными рукава-ми. Штаны тоже из сурового полотна, похожего на домотканое. Из-под расстегнутого во-рота рубашки высовывались на груди седые волосья. Голова белая, распушенная, похожая на шар одуванчика с необлетевшим еще пухом и горделиво выделявшаяся в мураве. шля-па из соломки, пожелтевшая до золотистости, лежала на раскладном стульчике.

Взглянув на поле, на свой холст, ровно куда-товдаль, художник как бы на миг ушел в себя.

— Отвлекли вот вас, — стал было извиняться Николай Петрович, заметив это состоя-ние художника. Александра и Дмитрий Данилович смотрели на картину и поле, сравнивая то и другое. И были как бы в единстве с художником.

— Наоборот, наоборот, — оживился Андрей Семенович, обернувшись к Николаю Петровичу. Простер руки над нивой, указывал на ее ширь, раздумно перемолчал какую-то свою мысль, высказал:

— Мне не хватало пространственного объема, взгляда за грань видимого глазом. Вроде как выхода к конечной бесконечности, одоление на то запрета в себе. Птицы при-тихли, солнце в истомном мареве, напряженность световая стушевалась. Все и застыло в ожидании… Вы подошли и разрушили затаившееся движение. И пошли волны из далей пространства от одного живого к другому. Безмолвие не есть покой. Тут все та же тайна — действо множества стихий. Разгадка их и может обнажаться в случайности… Поле вспа-хано, засеяно и оставлено до другой поры. Но и тут оно жаждет взгляда пахаря. Неруко-творная природа свыкается сама с собой, а поле — досотворение пахарем Божьего мира… Это движение бесконечное… Если такого ощущения написанная картина поля не вызывает — лучше на само поле смотреть. Поле — твоя любовь через пахаря самой жизни, а жизнь сама — она во Вселенной… Пахарь — первородное дитя Мироздания. Понимание себя Вселенским человеком и должно придти к тебе через пахаря… Без Солнца нет живого поля. А Солнце-то — в бесконечности. И в то же время рядом, в самом тебе… А что, если человек и есть неизмеримо малая Вселенная?.. Или Вселенная — преогромный человек, возродившая из себя малое, тебя вот. И такое вот в голову приходит при раздумьях всего лишь об этом, вроде бы обыкновенном, поле.

Андрей Семенович вел разговор как бы с кем-то и им самим невидимым, но при-сутствующим тут. И вдруг, как бы по подсказу его заметил, что рядом молчаливо стоят те, для кого он и пишет свою картину их поля. Но вот для них это их поле — просто зеленая пашня, как и все поля по весне. А он вот свое на нем выглядел, чего для них может и нет… А что если через его картину им и откроется тайна, которую мысленно он зрит и пытается выказать в картине?..

Дмитрию Даниловичу были понятны рассуждения художника о Даниловом поле. Он, как и Андрей Семенович, был отягощен причастностью ко всему, что происходит и свершается вокруг. Ему ведома и тайна Татарова бугра и Лягушечьего озерца, открытая Старику Соколову Якову Филипповичу затылоглазником — красным комиссаром, лично-стью загадочной. Эту тайну взяло в себя Данилово поле. И художник выводит ее из тьмы на свет. Но без пахаря не могло быть этого поля и тайна осталась бы замурованной в Та-таровом бугре и на дне Лягушечьего озерца. Исчез бы причастный к этой тайне и крас-ный бор, прозванный моховцами Устьем. И многого другого, дорогого тебе, на чуточку убавилось бы. А то, что оно не исчезло, не убавилось, важно не только им самим, но и всему миру земному.

Александра, слушая художника, кивала слегка головой. Как бы утверждая его вы-сказы в своих раздумьях: "И правда, чего бы страшиться своих-то вольных мыслей. В природе много тайн и мы рабы их невольные. Ровно пологом их вот и закрывают от твое-го глаза. И этот полог — наше нелюбопытство".

Николая Петровича рассуждения художника затуманивали. Прямого смысла он в них не находил. В нем самом фантазия и мечты были угнетены игом должностного лица. Он обязан во всем следовать установкам демиургынов, стоявших над ними властью. Да и сам он тоже демиургын низового круга. И все же художник задел в нем необорванную первородную струну души. И она издавала, порой, живительный свой глас. Но тут же жи-визна во взгляде его тухла, как только требовалось отозваться на зов ее. Властный казан-ный двойник его, подталкивал пресечь разглагольстования художника. Но от этого тоже какой-то голос в себе остерегал. И он сказал:

— Земля теперь обозревается человеком сверху, из космоса. И космонавт глядит на нее с небес как вот Господь Бог.

Дмитрия Даниловича не удивила упрощенность суждений Николая Петровича. Поле для него без тайн, всего лишь место, по которому трактор плуг и сеялку таскает. А земля — будто футбольный мяч, взлетевший над головой от сильного пинка. И плывет себе в безвоздушном пространстве. Не постичь ему чуда, как из единого зерна, брошенного в пашню, вырастает множество. Не понять ему и действ пахаря.

Но художник подхватил и по-своему истолковал слова Николая Петровича.

— Человек в самом сердце Божественной природы. Он в ней бог как в самом Боге. Бог — это непрерывное постижение Доброты мира человеком в самом себе. Познанием самого себя он стремится к познанию Высшего, горнего. И дано ему сотворить чудо — в том взыв к нему с небес. Мир многолик и многоголосен. В нем больше невидимого нами. И космонавт с небес всей тайны сокрытой от нас не узрит. Тайны избранникам даются в избранном ими действах.

4

Высказав это, Андрей Семенович насторожился, будто к чему прислушиваясь в се-бе. Подошел к холсту, быстрым движением смешал краски на дощечке и сделал несколько мазков кистью на середине картины. Что-то разом изменилось в ней. А причиной того было возникшее движение над полем, закружившее в вихре волну света… Волна эта вызвала неслышный. А только угадываемый звук. Он уходил ввысь, и с нее каким-то уже новым светом опускался на ниву. Художник этот звук, увлеченный им, и задержал на холсте. одни таинственные волны улетали ввысь, в небо, другие, перестав таиться, спадали с выси и проникали вглубь земли. Художник долгое время и выжидал этого мига — явленной ему тайны поля. И тут вот оно ему открылось. и он оставил тайну его на холсте неприметным постороннему глазу мазком. Дмитрий Данилович тоже уловил это отзывное движение благодатного поля.

Андрей Семенович, нанеся мазок, уже не глядел на холст. Кисть была отложена. Нужно было сверить свой взгляд на этот мир с их вот взглядом, подошедшими к нему. Вникнуть в тайность из помыслов, кажись бы без особого удивления разглядывающих поле и картину. Высказы тут не нужны. Это власть чувств, она проявляется у каждого по-своему и одаривает его своим светом. Потому и нет единых ни лиц, ни душ.

Александра отступила слегка в сторону, разглядывая полотно. Над мольбертом, как раз над свежи мазком на картине, висела белесая кисть рябины. Небо было громадней поля, но он выделил ниву. Рябиновая кисть и единила ее с небом. На нее и шло свечение и с выси, и с земли на холст. Пространство над полем — сам воздух, казался упругим и осязаемым. Его хотелось потрогать. В этом пространстве и рождалось все живое. И земля брала его в себя, чтобы сохранить и оберечь. Нетленное шло от света, меняясь во времени. Эти мысли и навевались Александре высказами художника. И они вели ее к своим раз-мышлениям, следом за художником.

В картине не было человека, виден был только его труд. В труде его жизнь людская и сливалась со вселенской энергией. Александра, вглядываясь в холст и в само поле, сравнивала их. Струи света на поле не были так заметны, как не картине. Художник усилил их, чтобы создать движение. На середине, там, где находилось до поля Лягушечье озерцо и высился Татаров бугор, зелень отличалась от остальной. На картине она серебрилась как бы павшей на нее росой… Как вот художник назовет эту свою картину?.. Поле или по иному. Тут не просто поле, которое ты вот смотришь, а мир — жизнь человеков в труде крестьянина. Она через него, пахотника, и дарована каждому и всему на земле… Андрей Семенович повел взглядом в сторону Александры, но тут же отвел глаза, опасаясь сбить ее со своей мысли.

— Краски, краски, все в красках, — заговорил он, как бы помогая мыслям Александ-ры, — схватить ими свет и цвет, миг краткий движения, в коем суть явлений. В единстве должно видеться целое. Свойства света и цвета во взаимной связи, — продолжил он, как бы рассуждая вслух и в чем-то убеждая себя. — В них живая мысль. Она тут не в слове и звуке, а в созерцании. Оно и рождает и звук, и слово мыслью твоей, все творящей. Окру-жающее нас проникнуто духом созидательным Творца. Тебе самому и дано через то тво-рить свою жизнь. Вернее — досотворять ее, Божественную, по повелению природы.

Александра приняла этот высказ художника за объяснение замысла картины. Чуть-ем он угадывал внутренний настрой ее, крестьянской души. И истолковывал то, чего она сама не могла ясно выразить в мысли и слова. А сама Александра была причастна, хотя и косвенно, к тайнам творчества художников. Муж ее, Виктор, инженер ПМКа мелиорато-ров, на досуге дома тайно рисовал. В доме были книги по искусству. Велись беседы и о картинах. Александра и была первым и пока единственным критиком рисунков Виктора.

Дмитрий Данилович стоял рядом с Александрой. Его сразу же привлекла густота зелени и ее цвет на середине поля. Он, вроде бы, как только вот сейчас выявился. И он подумал, что так радуется очищенная от скверны нива на месте бывших Татарова бугра и Лягушечьего озерца. На ней вот и торжествуют светлые силы. Дух старца-отшельника, обитавшего тут до нашествия татарова, и бережет поле. Но вслух высказал обыденное, что виделось глазу каждого тут.

— Крестьянское-то в тебе живо, Семеныч… Вот ведь выделил сочность зелени, приметил глазом мужика. Раньше по нгустым холмикам на пашне или блеклым всходам судили о хозяине поля, каков он. Как пашня им удобрена, ровно ли навоз разбит… Поле-то это новое. Рук неустанных требует. Небу вот и обидно, когда не может оно из-за нера-дивости или немощи хлебороба отдать его пахоте свою творящую силу-доброту. Мы то и дело киваем на погоду: небо над нами не то. И невдомек, что небо тоже может на нас оби-деться, когда не находит приюта в ниве твоей. Ты вот узрил разницу всходов, а как это далось тебе, опять же тайна. Вот и разгадывай ее.

Художник с живостью возвел руки вверх. Приподнялся на носках, как бы устрем-ляясь к небу со взывом о милостях. Отрывисто проговорил, шагнув к Дмитрию Даниловичу.

— Подсказывай, подсказывай, — тронул его за плечо, как бы что-то еще выведывая, и сам доказывая. — Единое в целом живет. Поле твое — это осознанный мир всего того, что тут было и до тебя. Понять движение жизни, уловить капризы и взывы природы к тебе, опять без осознания того, что было тут и до тебя, немыслимо. Тайна мироздания и бережется в самом малом. В той же вот ниве твоей, в лесе, во всем том, в сем сам ты. Без единства всего нет и пахаря божьего, нет и художника вот. Для каждого подвиг во всем и всего — в самом тебе. И познай вот в себе мир… На Святой Руси темными силами рассеяны ворохами клятья. И вот одно из них было это место, теперь нивой облагороженное, твоим полем.

И как бы в ответ на этот высказ художника пахарю, на середину поля наплыло бе-лое облачко. Будто пыльца с веток деревьев сдулась и повисла над зеленью, ею залюбо-вавшись. Облачко сгустилось. Вытянулось, чуть спустилось вниз. И вырисовался силуэт человеческой фигуры в белом одеянии. Фигура распростерлась, образуя распятие на кре-сте. Это увидели пахарь и художник. Оба недвижно застыли в ожидании, с трепетом вглядываясь в явленное им. Удивления не было, как бы ждали такого. Художник потянулся было к кисти, но рука застыла, вроде кем удержанная. Нельзя было поспешным движением и даже мыслью оторопить благословение духа богоносного старца-отшельника, оберегавшего это поле и его пахаря. Дух старца не раз являлся Старику Соколову Якову Филипповичу, теперь весть подал о себе пахарю и художнику… Над облачком воспарил белый голубь, будто с вершины рябины слетел, под которой они находились. Голубь Пересе поле и устремился к Сосне-Волку, видневшейся своей шапкой за рекой. Облачко тут же растаяло, как только голубь скрылся из виду. Все длилось какое-то мгновение… Пахарь и художник стояли молча, устремив взгляды уже в чистое небо. На высказ словом увиденного был внутренний запрет. Николай Петрович и Александра, похоже, не увидели ни облачка, ни пролетевшего голубя. Просто как бы и не смотрели в этот миг на небо.

Солнце, обойдя Черемуховую кручу за Шелекшей, озарило широкий плес реки. Со-сняк на мыске возле Гороховки стал прозрачней. Как бы отраженная волна света от вод-ной глади пронизала и размывала тень и все озарила. От столкновения света и тени возник вихрь возмущения природных сил. Тени уже и не было приюта и доступа на чистое поле. В такой вот непрестанной борьбе и длится вечная жизнь. В местах, где скверна повержена трудом праведников, тьма особо яростна. Художник и стремился постичь в узренном миге торжество света.

Переждав в себе увиденное, Андрей Семенович повернул голову к Дмитрию Даниловичу. В ответном взгляде пахаря уловил мысленный высказ: "Вот оно, не освещенному верой чудо не узреть". На лицах Николая Петровича и Александры не было даже выражения простого любопытства. Облачко не увидено и голубь не замечен. И озарение лучом солнца плеса, и отступившая тень Черемуховой кручи — все было обычным…

Художник взялся за кисть. Посреди холста, в выси над зеленью, появился белый мазок в виде крестика. На него и нанижется изображение образа духа Старца-отшельника, молельника за страждущих и обремененных. Узник татарова ига. Он ограждал животво-рящим крестом Спаса и узников демиургызма.

Дмитрий Данилович, вглядываясь в действо художника над картиной, тоже не вы-дал своего удивления.

— Поле-то само, ты, Семеныч, нутром наружу вывернул, — сказал он, разглядывая новые мазки на полотне. — Тайность его как бы вот и мне наяву видится. И высь, что над пашней, и глубь, что под ней. На то и заставляешь взглянуть…

Андрей Семенович понимающе кивнул, уходя в свои мысли, легко касался кистью полотна.

Александра, завороженная рассуждениями и действами художника, так и не реши-лась пригласить его на именины Виктора. Николай Петрович был молчалив, удивленный осознанием того, что обок с ним, с обычной жизнью, есть вот загадочный мир художника. Только Дмитрию Даниловичу, пахарю этого поля, этот другой мир в их мире был ясен и понятен. Каждый со своим внутренним ощущением, вызванным встречей с художником, уходил от него, прощаясь и винясь, что помешали. Андрей Семенович, отмахиваясь от этих высказов, провожал их, уходящих из-под рябины, как хозяин своего дома, довольный гостями.

Когда подошли к машине, стоявшей возле большого дуба на берегу Шелекши, Александра оглянулась. Андрей Семенович смотрел им вслед. Холщевая куртка на нем, распушенные волосы на голове, полотно на подрамнике, гроздья рябины над ним, и они сами, оказавшиеся вроде бы случайно, под этой рябиной, — все это как-то сливалось в осознании ее в единое целое, было и земным и небесным. Эта целостность и выявлялась в картине сотворенного пахарем своего поля. Перенесенное художником на холст оно уже оставалось в вечности, обретало ее через другого сотворителя его, художника, увидевшего в нем целый мир, и указавшего на это другим пахарям.

Дмитрий Данилович, садясь в "Уазик", почувствовал приветливые взгляды на себе дубков, рассаженных им самим с отцом на берегу перед полем. Уловил их зов… Похожее чувство он испытал сегодня утром в лесу, видя, как малая птаха взывала его к искалечен-ным елочкам. Будто дубки и те елочки — родственны. И одинаково опасались грубой силы человека над ними и взывали его к пощаде… Он явственно почувствовал обновленность в себе, причастность к тайным силам, до этой вот поры сокрытым от него.

ГЛАВА ВТОРАЯ

От Мохова до Есипова считалось три с небольшим версты. Это, если идти тропами. Машинной дороги вдвое больше. В любую заглохшую деревеньку колхоза путь лежал теперь через Большое Село. Помимо председательской конторы там и сельмаг, почта, медпункт, школа. И всякие должностные лица там, к коим приходится постоянно обращаться со своей нуждой.

Иван хотел завести "Уралец", но Светлана отговорила. Сказала шутливо, что не к барину едем себя показать, а к своему брату. Пешком и складней будет. Да вчетвером и не поместиться на мотоцикле. Отцу с Андреем Семенычем и придется "ехать" на своих дво-их. А это уже непорядок.

Из Мохова вышли нарядной стайкой. И как бы поплыли по ржаному полю узкой тропинкой, следуя друг за дружкой. Сразу тут за деревней стоял ветряк Ворониных. Иван успел застать его еще с машущими крыльями. Последним мельником на нам был дед Га-либихин… Ободранные крылья мертвой мельницы долго еще клевали землю, словно ого-лодалое воронье. Андрею Семеновичу вспомнилось, как они пацанами бегали мимо воро-нинского ветряка в Большое село на гулянье в престольный праздник Всех Святых (гово-рили Сесвяты). Гулянье было на большом лугу за маслозаводом и кузницей Галибихиных. Шла бойкая торговля пряниками, конфетами в разноцветных обертках, мороженым, дру-гими разными товарами. Нэпманы миг оживили тогда деревенскую скудность бойким товарцем. Парни в костюмах, в нарядных рубашках, в штиблетах с надетыми на них бле-стящими калошами. Калоши носили и в самую жару и сухость. Чтобы блеск был на ногах, да и штиблеты лучше береглись. На все был свой усмотр, своя мода. Девчата непременно в обновах — сшитых самими или деревенскими портными платьях. В туфлях на каблуках, в тонких чулках, поверх которых белые носочки с каемочной. Носки белые тоже особая мода. Это все Андрюшка Поляк тогда приметил, и теперь, уже художником, все вставало в ярких образах… Вокруг торговых лотков образовывался круг — шло гулянье. Молодежь, взявшись за руќки ходила по кругу, показывалась. Бабы на все глядели с веселыми пересу-дами, мужики по-своему развлекались. Складывался сельский мир, жадный до культуры, скорее своей, самобытной. Веселой, игриво озоќрной, часто и драчливой. Мальчишки ухитрялись стащить с лотков пряник или конфетку. Как у торгашей не украсть. Те, кому это удавалось, хвастались, вызывая зависть у несмелых… Но, как и отчего все пошатну-лось, метнулось в другую сторону, руша вжившийся мирской обычай села. Художник и говорил об этом Светлане и Ивану. Дмитрий Данилович свое добавлял. Поводом для вос-поминаний и послужила тропинка во поле. Она проходила по приметам Андрея Семено-вича, через ветряк Ворониных, место, ставшее теперь полем.

Подошли к погосту. Дмитрий Данилович спросил Светлану, пойдет ли в Есипово Зоя, завклубом?.. Светлана ответила неопределенно: вроде собиралась. И он предложил им с Иваном зайти за ней. Намекнул и о Толюшке Лестенькове — тоже собирался.

От погоста Светлана с Иваном свернули к селу, на прежний гульбищный луг, те-перь без кузницы и маслозавода, густо заросший ивняком, спутником запустения.

Дмитрий Данилович с Андреем Семеновичем постояли на погостном хоќлме, где когда-то высилась их красивая трехкупольная церковь Всех Святых. Помолчали, грустя и переживая, жалея то время. С холма спустились на приречный луг, куда хаживали девки в Троицын день за цветами для венков. Луговина и теперь буйно цвела, но не было девок.

Хожение в гости в праздничные деревни было всегда жданным событиќем сельско-го люда. Гостьба велась не только ради веселия за хмельќным столом. Вызывалась и тягой к сотовариществу. Мужики делились своими разгадами о том, куда и к чему жизнь нынче клонится. Хвалиќлись немудреным опытом хозяйствования. Говорили о доходивших и до них неписаных новостях-известиях. Больше тревожных, чем радостных, в ожидании пе-ремен. Читали "Лапоть", и сами над собой подсмеивались. У баб свои заботы и сокровен-ные думы. Мир единился, роднился, радоваќлся, горевал и множился во дление рода. Про-зревал сердцем и разумом в своей маленькой свободе, вроде и павшей на деревенский мир. Но каждый при этом оставался со своими думами, проворством и умением держать жизнь ладнее другого в своем доме. Одинаковых, похожих семей в тесном деревенском мире не было.

— С Кулякиным, когда они жили в Травникове, гостились наши моховские Измай-ловы, — вспомнил Дмитрий Данилович. — Катали, на валенки их любо было гдядеть… А вы, Поляковы, в есиповским Осей-портным роднились. Мы в Сослачиху к Беловым езди-ли по праздникам. К мельниќкам Ворониным тоже много гостей наезжало.

— Воронины славились в округе, как и кузнецы Галибихины, — отозвался Андрей Семенович. Мастерство и умение наперед всего чтилось… Но вот мир тот наш теперь больше держится памятью. И то у изгнанников, лишенцев. Заставляет их по родине тосковать, а теперь и искать. Как вот о том Антон Ворона, наш поэт сказал: "Отпрыски лиќшенцев ищут не печали, родину прославить предки завещали…" — Художник приостановился под наплывом чувств, досказал: — Не привыкается по плоти русскому человеку к другим-то местам. Природа его такая — постоянство. По себе вот сужу.

На подходе к Есипову вышли к дороге. На лужке за кустарником разросшегося все того же ивняка, увидели Татьяну Носкову. Обычай такой: погоди гостя, идущего за тобой. Компанией веселей. Татьяна была сродни Александре по матери.

Дмитрий Данилович смутился. После сева мельком встречались с ней в магазине или в конторе. Иногда и на улице. Здоровались и расходиќлись. Вроде торопились куда. А тут столкнулись нос к носу. Не отверќнуться, не пройти мимо. Татьяна не скрывала, что рада встрече. Смотрела без стеснения, даже озорно. Чего доброго, еще по дороге при ху-дожнике под ручку подхватит…

Татьяна стояла, как явленная чудом, за канавкой в зелени куста. В сиреневом пла-тье-костюме, простоволосая. Русые пряди густых волос прибраны с боков зажимами. Не прятанное от солнца и ветра лицо чуть огрубело и румянилось здоровьем. Глаза теплые, с веселыми искорками. Вся вольная, независимая. Не избежать сегодня Дмитрию Данило-вичу греховных разговоров с нею. Рано или поздно это случится, раз он, муќжик, опускает глаза… О сегодняшнем свидании с Татьяной он не поќдумал. А она — знала…

Анна настояла, чтобы он пошел в гости, сказала: "Что же томиться-то, не часты ныне праздники. И сходи, побудь на людях…" А он в нерешительности сидел возле ее кровати, мешкал. И Анна повторила: "Так поди, собирайся…" И вроде как улыбнулась, словно маленькому, поощряя на шалость.

Сейчас при встрече с Татьяной и увиделась Аннина материнская улыбка, прощаю-щая шалости.

Татьяна первым делом и спросила его об Анне, проникшись враз забоќтой. Спроси-ла жалеючи его и Анну. Спохватилась, поздоровалась и с Андреем Семеновичем.

Андрей Семенович подал ей руку, помог перешагнуть через дорожную канаву. Татьяна, взглянув на молчаливого Дмитрия Даниловича, заоправдывалась, словно и впрямь в чем виноватая.

— Увидела с горни, что по лядине гости идут… Чего не подождать, в один дом…

Перед окнами дома Кулякиных стояли два "Уазика". Раньше в праздники в своих тарантасах наезжали, теперь гости на казенных машинах… Дом старой постройки был об-новлен самим Виктором. Пятистенок, задќняя изба, широкие сени между ними. Сени Вик-тор утеплил, прорубил окќна, и получилось две дополнительные комнаты, можно сказать залы. Зиќмой в них не жили, а летом была приятная прохлада.

Смешались с гостями. Гремела музыка на улице, танцевали модные таќнцы. Парни в джинсах, девчата в коротких юбках и брючных костюмах, цветных блузках. Вечеринка на городской даче. Больше городских гостей, приехавших к старикам в отпуск. Пожилые сидели в комнатах за своими разговорами. Татьяна тут же взялась помогать хозяйке.

К художнику подошел Николай Петрович. В сером костюме малонадеванном, при-глаженный, при галстуке. По-праздничному разговорчивый. Анќдрей Семенович в легкой куртке, серых брюках, летней рубашке. Упрекнул себя, почувствовав неловкость, увидев и других гостей празднично одетыми. Надо было принарядиться, присмотреться к Дмитрию Даниќловичу и Ивану.

— Что же, именинник, гостей плохо встречаешь, — окликнул председаќтель Виктора, занятого разговорами в другой комнате пятистенка.

Там сидела компания из начальства. Человек восемь покоились в креќслах, на дива-не, на стульях. Все вразнобой встали, когда вошли Андќрей Семенович с Николаем Петро-вичем и Дмитрий Данилович. Виктор, не привыкший к почестям, застеснялся.

Николай Петрович представил художнику начальника ПМК, мужчину лет сорока пяти. Среднего роста, волосы черные без единого седого волоќска. Коричневого загара ли-цо чисто выбрито. Рядом с ним стоял молоќдой райкомовец. С остальными Андрей Семе-нович познакомился без преќставления. Дмитрий Данилович всех хорошо знал… Завтра воскресение, захотят, подумалось, выбраться на рыбалку, так и придут к нему за комягой.

Художник окинул взглядом тесаные обновленные стены пятистенка, отдающие отепляющей желтизной ядреного дерева. Цели и пазы искусно заделаны и законопачены. На стенах развешены акварели под стеклами, картины в самодельных сосновых рамах. Но глаз художника остановился прежде всего на дереве стен, на заделке в них пазов и щелей. Это было сделано тоже искусно; как у Репина в пенатах, подумалось. Дом был устроен для постоянного в нем жилья, бежать из неќго не собирались.

Оглядев стены дома, Андрей Семенович с неподдельным интересом, неќторопливо, стал рассматривать и рисунки. Спросил смущенного хозяина:

— Ваши, Виктор Михайлович, — прослышал разговоры, что мелиоратор балуется "мараньем".

Виктор согласно промолчал… Повесить рисунки и картины уговорила его жена, Александра. Сама и отобрала, что ей нравилось. Гости уже успели все рассмотреть, уп-рекнули хозяина за скрытность. Теперь ждали с любопытством, что скажет художник.

— Прекрасно, когда человек к искусству тянется… — проговорил Андрей Семенович. Суждение свое высказывать не спешил. Так бы вот отнесся и к своему собрату, профес-сионаќлу. — Неожиданно, неожиданно… И весьма любопытно. — Похвалы прямой не было, но было как бы признание. И смущение Виктора спало.

— И мы впервые увидели, — сказал Николай Петрович, — утаивал, скрывал, прятал.

— Художники стеснительны, — сказал Андрей Семенович, защищая Викќтора. — Ван Гог, великий мастер, свои полотна, стесняясь посторонќних глаз, под кроватью держал… А душе человека, близкого к прироќде, свойственна тяга к художеству, к поэзии. Это и па-мять, и фантаќзия. Выискивание идеала в повседневной своей жизни.

Все следили за художником, как он вглядывается в рисунки. Вот он подошел ви-севшей на задней стенке картине. Вроде обмелевший пруд. Солнечные блики на неглубо-кой воде, сочная осока по краям. Старая ветла с повисшими ветвями. Размытая и заросшая земляная насыпь, когќда-то перегораживавшая полноводный ручей, называемый Копшей.

Дмитрий Данилович узнал место: бывшее Травникова. Когда-то была людной де-ревенька, запруда держалась и плесо было широким. На пригорќке среди разных деревьев и четырех кедров стоял помещичий дом. На запруде в бытность усадьбы росли рядами ивы. На картине всего лишь одна ветла и не было кедров на пригорке.

Признал место и художник, Андрей Семенович.

— А бездонный-то бочаг жив?.. — спросил он заинтересованно и как-то озабоченно Виктора. — А я вот как-то не удосужусь в эти места заќглянуть. Грешно вот, непроститель-но. Там, где ты побывал в детстве, тебя непременно что-то ждет.

Бездонный бочаг был ниже по Копше, в Травниковской долине. К нему бегали мальчишки окрестных деревенек. Подходить близко опасались, будто затягивало в него. Мужики с плота спускали двухпудовую гирю на вожжах, но дна достать не могли. Из глубинны бочага били подземные воды и питали речонку. Там под землей, сказывали, было целое озеро.

— Замыло, — сказал Виктор о бочаге. — И Копша пересохла.

Гости уже с новым интересом рассматривали картину разрушенной запруды на бывшей Копше. Старая ветла была как бы вестником былого, самим человеком воссотво-ренной Божественной красоты. И при разгляќдывании картины невольно осознавалась боль, ровно нерадеи тебя неќнароком обворовали. Ветла корнями своими удерживала от размыва вешќними водами край запруды. И тосковала по другим ветлам, невыжившим. В печали и сама ждала их участи, словно солдат перед неминуемой смеќртной битвой. Ху-дожник и навел на такие мысли рассматривающих картину, названную Виктором просто: "Ветла". Сказал:

— Былое оставляет нам свои знаки для раздумий памятью о своей жиќзни. Человек и должен эти знаки затвердить в себе, чтобы чтить тем самым заботу о тебе минувшего.

Послышался голос хозяйки, звавшей к столу.

С каким-то уже новым ощущением своего места в этом мире, и с невчерашними уже разговорами, не торопясь, как к чему-то неглавному, пошли в большую залу, где был накрыт стол.

Дмитрий Данилович с Андреем Семеновичем пристроились за маленьким столи-ком в углу, но Александра усадила их посреди большого стола под яркой люстрой, за-жженной в не больно светлом зале. По одну сторону от именинника заняли места началь-ник ПМК, гости из района. Напротив их — колхозное начальство: Николай Петрович с супругой, парторг учитель Климов, заведующий сберкассой и он же начальник почты Кочеќтков, тоже с женами. Гостепочитание как и при прежних земских нраќвах. Куда и ныне от этого, усмотренного еще барщиной.

С другого краю большого стола сели Иван со Светланой, Старик Сокоќлов с Мар-фенькой, Тарапуня с женой Леной, Симка Погостин с женой Наќстей, учительницей и сек-ретарем комсомола, Толюшка Лестеньков с Зоей, завклубом. За двумя другими столами — ближние и дальние родственники Виктора и Александры. Среди них старухи и старики. Тут же и Федосья Жохова. Саши Жохова почему-то не было. В сторонке от них Маќрфа Ручейная. Как-то непринужденно, само собой все и разделились на почетных и менее по-четных. Среди тех и других и тихие, и желающие выпятиться, как бывало и в библейские фарисейские времена. Каким был мир от века, таким и остался. Только, пожалуй, еще бо-лее затаеќнным в себе, разноликим и разбродным в каких-то своих мелочах под одинако-востью демиургынизма.

Дмитрий Данилович поглядывал на Зою и Толюшку Лестенькова. За поќследнее время их отношения потеплели. Девица сменила, как говориться, гнев на милость. То-люшка ей нравился, но все же тянуло в город. Свеќтлана по-своему ее убеждала, что в де-ревне жить даже интереснее, есќли быть деятельной. Больше себя видишь, не волочишься тенью за разныќми модами.

Вскоре после завсегдашних слов именинных гостей, все смешалось в шуме за-стольном. В разнобой гудели голоса. Где-то весело и смешно, где-то с грустью и полувы-сказанной обидой-сердитостью.

Тарапуня с Симкой Погостиным балагурили в конце стола. Андрей Семенович ло-вил на себе укорные взгляды не узнанных им стариков и стаќрух ближних и дальних дере-венек, одно и двух избяных. Сказал слово похвалы имениннику, повинился и перед ста-риками, что за все годы, как наезжает в свое Мохово, впервые в таким вот тесном кругу с ними.

Во дворе перед окнами вспыхнул свет, хотя и было еще не темно. И по этому сиг-налу молодежь встала с мест. К Андрею Семеновичу подоќшел на слово Старик Соколов Яков Филиппович.

— Дедушку твоего, Семеныч хорошо вот помню. Как сейчас передо мной. Не в оби-ду тебе-то будь сказано, Гришкой Поляком прозывали. Где как, — рассмеялся Яков Фи-липпович, — а у нас вот имечком-прозванием характер в человеке подмечают. Заносчив был дед-то по тем нашим деревенским пониманиям. Да и отец твой, Семен, тоже поверх себя глядел. Это и увело его раньше других в город… А кто бы мог подумать, что сын Сеньки Поляка станет, в рот те уши, на всю Русь знатным художником?..

Марфенька подтолкнула его, заметив как Федосья Жохова ведет ухом и глаз вос-трит. Взглядом остерегла: чего разговорился будто с пьяных глаз. Он, угадав ее укор, обернувшись к ней, высказал:

— Диво-то куда спрячешь, возвеличивающее нас собой же. Себя-то и видит. Сколь-ко слепота наша по зависти греховной даровитостей сгуќбила… — Примолк, дал задний ход. Марфенька заставила узрить незриќмого слухача, затылоглазника, служку демиургынов. — Думы-то о многом, — договорил он, — в слово и лезут, слетают с языка…

Вышли на улицу. К художнику Тарапуня подтащил веснушчатого белобќрысого парнишку.

— Да ты не бойся, Кирюха, — не отпускал парня Тарапуня, стиснув его плечо. — Та-лант, Андрей Семенович. Из рода Кирюхиных… Из глины, что хошь вылепит. И лошадей, и человеков на них… Одним словом наш Этьен Морис Фальконе, — блеснул Тарапуня картинно, вскинув руки перед собой.

Кирюха тут же и ускользнул от Тарапуни и художника.

Вокруг художника столпился любопытный люд. Расспрашивали о его картинах, где они находятся. Как-то незаметно оказалась рядом Марфа ручейная. Подступила ров-но бы для того, чтобы переменить разговор. Прорекла, словно ворожа, кладя слово к сло-ву:

— Мальцем-то не больно на виду был, как и все. А вот стараньем в люди вышел по милости Божьей, — сказала, как тайное нашептала. — Свое-то и надо теперь берешь…

Все вокруг смолкли, глядя уже на нее.

В черном платье монахини, перехваченным пояскам. Старая-престарая. Художнику не приходилось с ней так вот, лицом к лицу сталкиваться. Мимо проходила, избегая глаза его. А тут сама выказалась. Подошла вроде в остережение его от чего-то только одной ей ведомого. Волосы жесткие, с прядями серебра, припрятаны под темный плат. "Плат", не платок, подумал Андрей Семенович про себя. Приглядел как он повязан. Узлом под подбородком, прикрывая шею. Из-под козырька плата взгляд притерпевшихся ко всему каштановых глаз. Они вбирали в себя то, что от других ускользало. Лицо — словно кора страждущего на юру векового дерева. Застывшая языческая вера в судьбу и непокорная зычность. Будто с лика ее сходит взывный глас к стоявшему во тьме. Но укор этот открыт лишь зоркому духом, могущему подмечать затаенное в другом. "Век золотой орды", будто ее голосом подалась художнику мысль о татарке.

Угадав в глазах художника суждение о себе, Марфа Ручейная, постояв еще молча, и высказала голосом, идущим из глуби себя:

— Ну, ну, коли я канувшее время, так и нарисуй такую, оставь в памяти. — Скрытно, нутром своим, как бы рассмеялась, и отошла. Погќлотилась расступившейся перед ней толпой молодых парней и мужиков. Ее увещевательный смешок только художник и уло-вил.

Выказом себя Марфа Ручейная навела столпившихся вокруг художника весельча-ков на выспросы его о том, как рисуются настоящие картины. А вернее на разговоры о разных дарованиях от рождения усмотренных человеку. Вот у них, колхозных парней, таланты разные вроде бы и есть. Но, поди вот, разузнай их, коли на то взглянуть некому. Один, идя вброд, камушек причудной узрит на стрежи реки, а другой сто раз тут пройдет и не углядит. Зато корягу, под которой раки прячутся, сразу найдет. Стихи пишут, кое-чьи и в газетку впихнут, если в них порядки разваливаются. А вот гораздому на смешные выдумки, да еще с задиром начальства, никто ходу не даст. Руку надо иметь, чтобы тобой смастеренную штуковину на выставку пустили. Правда-то где тут. Наш брат коли вот в частушках душу отведет. Тут вольно: поди разбери, кто их сочинил.

Симка Погостин, перебив сбивчивые голова, тут же и изрек свой высказ о правде:

— Одной рукой кажа дяде бытылку, а другой подноси закуску… Или там что другое, потяжелей… Вот и будешь с правдой по-неправде.

Высказы Симки Погостина о "руке" и о "правде в неправде", тут же и были под-хвачены речистыми словоохотами:

— Имей руку с приложением к брюху, а брехну присластить — дай коќнфету прогло-тить…

Иметь "руку" — порождение нынешнего времени. А до этого вертелось на языке другое: "Блат выше совнаркома". Оно тоже вышло из прежнеќго: "Радение родному чело-вечку…" А "рука" — самое понятное: "бери молча за обещанное". От родных-то человеч-ков "руке" уже маловато, только разве на кус.

Кирюха Кирюхин, лепщик из глины, вырвавшийся из рук Тарапуни, навел Андрея Семеновича на мысли о всегдашней тяге деревенского люда к "досужим" занятиям. Они считались бездельем, как вот чтение книг, и то же рисование… Лапти и чуни плесть — дру-гое дело, на ноги можно надеть. А тут что — разве праздно кого подивить… Вот Кирюха и убежал. И Виктор Кулякин тоже тайно "малюет"… Но настанет время, когда не будет только рисующих, и только пишущих. Как вот Кольцовым-то сказано: "Землю попа-шешь, попишешь стихи…" Красивое должно рождаться и возникать в каждом доме из упорного повседневноќго труда. Оно только и будет истинным. Душу народную, олукав-ленную игом, и надо освещать показом красоты "черного труда". Нерадивых так и усты-жать. Выказанную красоту опять же лучше узрит и поймет тот, кто терпелив в труде… Скотник придет в свой уют дома, и на досуге нарисует то, над чем он трудился и что по-любил. Жилье свое и украќсит этой своей любовью. Тогда и не унизительно будет хлев очистить, навоз в поле вывозить, если осознается, что для богатого урожая на вспаханном тобой поле. Мир наш, как вот высказал Тарапуня, "раздеќрнут на беленьких и чернень-ких". Нерадивый ум и завидует "чистеньќкому-беленькому". Но всякое благо создается "черной" работой… Как вот сказано-то: "Выбирай для себя тесные врата, широкие врата и проќсторный путь к гибели ведут". Эти свои мысли художник и высказал обступившим его парням в ответ на задиры говорунов.

И тут же посыпались супротивные выкрики усмешников, выпестованных неладом устройства мирской жизни:

— Поди и узнай, где такие врата, и где какой путь?..

— Было время к барину жаловали, в его врата проходили…

— А то и к царю-батюшке, у того врата поуже…

— А наш брат демиургын — сам и барин и хозяин, царь правитель и покровитель…

— Он же и понукало тебя подоконным подожком…

— Вот и остается одно — заступную руку демиургына искать, кой пощедрей на посу-лы.

Художник терпеливо, с нескрываемым интересом выслушивал вроде бы праздное пустое балагурство. Его удивляло, что шло оно не от стариќков, кои, если и не сами, то от своих бабушек и дедушек знали и о царе-батюшке, и о барине-татарине, а от молодых колхозников, ждущих обещанного нового рая — светлого будущего.

На веселье к Кулякиным пожаловал весь деревенский ходячий люд. Приглашения не ждали. Так и в старину велось: "За столом не посидеть, так хоть на госте посмот-реть"… "Бомбу-то" само собой поќлагалось с собой прихватить и одну на троих раздавить. И веселись без забот, званый ты или нет.

— Мы и так сделались все государственными изобретателями и божьиќми сотворите-лями, — ловил художник уже и рассудочные голоса "работников", — получил комбайн, ко-ли "недоизобретешь", так и не поедешь… Без таланта тут — куда. Но он, талант-то наш не больно признается демиургынами. Помещики прятали у себя крепостных умельцев, и нас так же загораживают. На Травниковском погосте видим надќгробья, а мастера-то, кто они?..

О надгробьях опять голос Симки Погостина, нынешнего мастера по этой части:

— Ныне в моде опять кресты в оградке, на столбики со звездой покойнички не пад-ки.

Художник обернулся на его голос, но Симка спрятался, как лунь от дневного света, за спинами разговорившегося люда. Настоящая фамилия его Ключев, а при разговорах — Погостин.

И опять рассудочный голос:

— Деревня при городской дурноте на всякую там хитрость своей отќвечает. Этим вроде и мудреет… Только вот совестью хиреет. Там, отќкуда нам все дают, отнароку свое недоделывают, чтобы и колхозничкам было над чем покумекать. Добряки…

— Все через колено гнется. По мудрой нашинской науке: давай, давай, ломай и швыряй!.. А нам что?.. И веселей, когда успехом не обремеќнен: нагибайся да разгибайся. Ты нам вели, а мы тебя нехоти, половчей обхитри…

Художник поймал взглядом крутившегося юлой невзрачного мужичонка Он тут же уполз ужом, оговорясь: "Я-то ничего, мне-то что!.. Я неќобремененный…"

Это был приблудыш Надьки Бильбякинской Сергуха-зековец, прозванный еще и Юлой Необремененным.

— Амбар без сусека, сыплют скопом, выгребают с сопом… При своей сноровке, да-вят без веревки… У кого пальцы длинней, тот и хватает спорей… — Били в спину, с боков и в лицо художнику раззадоренные голоса.

Как тут было не вспомнить моховские сходки у камня Шадровина на беќрегу Ше-лекши. Там тоже наперед высказы тех, кто позорче глазом да на язык поострей. А тут зе-леный змий еще подбадривает. Все по присказке: что у пьяного на языке, то у трезвого на уме. И вот взяла верх всесильная необремененность, то, чего раньше и на слуху не было… Как резкий звук в обманчивой тишине слух художника и пронзили два зычных слова: "Успехом необремененный". И к ним репеем прильнули три других словечка: "Амбар без сусеков". Наваливай в него, сыпь, лопатой греби, а он все пустой.

Зов души угнетен в колхознике отторжением его, пахаря, от поля своќего, от роди-мой земли. Он уже и разуверился, что она, Богом ему дарованная, когда нибудь вернется к нему. Да многим уже и не больно хотелось вожжаться с ней. Обременительно. И все же в высказах улавќливалась ехидная, но беззлобная злость на его самого, художника: "Мы-то стерпим, обойдемся, а как вам-то быть-жить при нас таких?.."

"Раз у люда появилась злость, так будут и действия", — скользнула мысль. Но тут же эту мысль художника потушил другой голос:

— Чтобы хотелось в навозе копаться, как вот картины писать, что-то не больно мно-го таких охочих…

Вот и весь немудреный сказ необремененного люда колхозной деревни.

— В каждом деле, и в моем, художника, — уже к защите перешел Андќрей Семенович, — есть и привлекательное, и не привлекательной. Можно сказать, навозное. Без навоза-то какой урожай?.. Путник, к примеру, для того грязь месит, чтобы добраться до торной до-роги. А испугайся грязи — оставайся в топком болоте.

— Грязь-то на дороге для всех одинаковая, а навоз-то грести тому, кто посмурней да потише…

Художника обложили, словно взятого в плен. Подступили старики и старухи: как не послушать такие разговоры с именитым человеком. Не грех и свое слово бросить… И на самого Андрея Семеновича нашло удивление: с чего бы это тихий безголосый люд пустился на такие свои высказы. И не скажешь что пустая болтовня. Иронично помысли-лось: "В веселый час бес парней подзудил, ввел в соблазн". И с ним вот самим такое бы-вает: вдруг из ничего изойдут мысли о таком, о чем и помину вроде бы не было. Ровно духом каким, непрошенно вошедшем в тебя, все тебе подсказывается.

Показались на крыльце райкомовцы и мелиораторы. С ними и колхозќное начальст-во. Не иначе кто-то успел "сзатылогазничать": "Вы вот сидите, а там всякое говориться". И они поторопись к народу: в случае чего с них первый спрос.

Иван, завидя сходивших с крыльца избранных гостей, счел за благо осќтеречь ху-дожника. Чего доброго, кто-то из них, больно ретивый и смелый спьяну, вступит в спор с "нискем", его и "срежут", как срезали шукќшинские мужики кандидата наук. Художник-то вывернется, но тень-то ляжет и на него… Поискал глазами Тарапуню. Он бы мог урезо-нить братию. Но Лена, жена, успела оттащить его от греха подальше.

Вышел наперед Старик Соколов Яков Филиппович. Как клином раздвиќнул собой плотный круг говорливых весельчаков.

— На собрании бы и смелели, — ругнул он, обступивших художника веселивший люд активистов толпы. — Там бы вас в протокол внесли, гляќдишь и с пользой… А то чистеньким захотелось быть, балагурить без забот, в рот тет уши. Приди домой, умойся, и беќрись за то, чего душа просит. Хоть рисуй, хоть пляши. А талант нуќжен и для навозного дела. А то за топорищем в город ездим. Дядю проќсим заступ насадить… А ты, Сергуха, везде навиду. Ходишь юлой и к тебе все липнут, как к репейнику. — Яков Филиппович шагнул в толпу и попридержал за плечо вертлявого мужичонка, хвалившегося необремененностью: — везде вот ты лукавому напотеху.

По просьбе Ивана включили радиолу, выставленную в окно. И толпа с говором своим разошлась, растаяла как облачко тучевое.

Андрей Семенович невольно раздосадовался. Остался как бы с полусќловом — и са-мим недосказанным, и недослушанным. Так уж повелось, что живому высказу всегда на-готове помехи, порой и спасительные, от Всеќвышнего. Разговора о мужиковой нужде и его деле оттого и нет, как для незрячего видимой дороги. А когда слепцы идут, держась друг за друга, все в яму и валятся.

Художник не мог до конца уяснить для себя резона в веселом балагурстве колхоз-ного, иди вот "раб-отного", как они себя называют, люда. А уяснить хотелось этот резон. Но… вроде из-за опасения непредвиденного недослушалось и недоговорилось. Но чего бы Старику Соколоќву Якову Филипповичу, опасаться-то?.. Значит, не за себя, и не за его, художника, боялся. Но, поди вот и разберись — за кого?.. Гости-то всякие собрались, повод и усмотрят "сзатылоглазить" на кого зуб имеют.

В раздумьях Андрею Семеновичу вроде бы кем подсказалось, что встреќча эта его с колхозным людом не простой случай, а послана ему провидением, чтобы подвести его к верному осмыслению задума своих картин. То, что следовало ему узнать-услышать, узна-лось и услышалось, а остальное — в потеху лукавому. Старик Соколов Яков Филиппович, почувствовал эту грань и остановил балагурство. Все это забудется, как забываются вся-кие пьяные разговоры, а ему, художнику, все надлежит взять впрок.

Оставшись наедине, художник растревожился и другим, как бы уже вечным вопросом: воскресится ли, и удержится ли в молодом нынешќнем и завтрашнем деревенском поколении чувство земли?.. Или они, соблазненные необремененностью, на нет отринутся от нее?.. Неведомо как и превратятся "всамделе" в "раб-отников". К чему уж тут думать им о завтрашнем дне: за всяким днем — темная ночь, с ней сутки прочь. И чего уж тут милей-то — тьма или свет?..

Татьяна зазывно подошла, подхватила по руку Дмитрия Даниловича.

— Хоть бы и потанцевал, Данилыч, — сказала громко, чтобы слышали и старухи, — а то не дождусь приглашения и пригласителя.

Старухи запереговаривались с неосудительными ухмылками: вишь каќкая прыткая, спроворила.

— Да и я не танцор, — отозвался Дмитрий Данилович как бы шуткой на шутку. — Вот разве с кем из начальства помоложе.

Татьяна увлекла его в толчею. Незаметно отвела от старух, сидевќших у самого крыльца. В сумерках вышли за калитку, пошли по травянистой улице. Никто, как дума-лось, и не заметил этого. Так оно и быќло. Только старуха Марфа Ручейная, не поднимая головы и не глядя ни на кого — все нутром узрила. Минутку посидела, встала, держа в ру-ке кожуру от апельсина, подошла к калитке и выбросила ее из горќсти на улицу. Вздохнула как бы от своего телесного недуга и вернулась, подсела на завалинку под окно к сверстницам своим.

Марфа Ручейная по три раза на неделе наведывалась из Есипова в Большое село. Собирала бутылки в разных известных ей местах, сдаваќла в магазин. Тем и кормилась. В свое время похлопотала о пенсии, поняла, что не выхлопотать, и оставила затею. К сыну, к дочерям и внукам в Сибирь перестала ездить. Беспокойство одно и им, и ей.

Навещала Татьяну. Пыталась сватать женихов. Вроде и славных нахоќдила. Но не-веста только отсмеивалась: "Да уж какая я пара такому-то соколу". Тут "татарка" (и так Марфу прозывали) и уверилась, что неспроста девица хвостом вертит. "Ой, касатка, смот-ри", — изрекла, словно карту гадальную бросила. Сватать перестала, а намекать наќмека на небольно ладное. Татьяна отговаривалась: "Не каркай в беду, старая, не ворона ведь. Не супостатка я, не змея подколодная". Маќрфа все же остерегала: "Да я-то что. Сама думай. Да и не за себя одну". После этих разговоров с Марфой Ручейной, Татьяна перестала опа-саться встреч с Дмитрием Данилычем. Знала: Ручейная не размелет, а другие из ничего-то больше чего вытрясут. Да и что случилось?.. Только сердце ноет. Но почему вот это другие видят?.. Может оттого, что они с Дмитрием Даниловичем сторонятся друг друга, как деќвка с парнем.

А давно ли бывало — в кино ли или на собрании, без стеснения подќсядет ж Данилы-чу. Поговорят, посмеются — и никто ничего. Но как-то при разговоре с Марфой об очеред-ном женихе пришло в голову вдовице: "Жених-то не тот, не такой, как Данилыч…" И ек-нуло сердце…

Сам Дмитрий Данилович выходку Татьяны во время сева — признание в любви, принял за игривые проделки шалой бабы. И все же невольно поќдумалось: "И не такой уж старик…" Когда проезжал мимо ее доќма на мотоцикле, ровно перед препятствием замед-лял ход. Иногда Татьќяна показывалась в распахнутом окне. Как-то махнула взывно рукой: "Зайди…" И он совсем было сбавил ход. Опомнившись, нажал на газ. Мотоцикл вихрем пролетел по селу. Дома был бодр и весел. Подольше посидел возле Анны. Она заметила, тоже радостно: "Ты сегодня особеќнный". Ему ничего не хотелось отнимать от Анны и в своем новом ощуќщении жизни. Распирала жажда со всеми поделиться своей душевной раќдостью. И прежде всего с ней вот, со своей Анной.

Но как запретно это чувство к Татьяне пришло к нему, так и отошло. Показалось все не только смешным и глупым, но и греховным.

И Татьяна, похоже, раскаивалась, что поддалась игривому настроеќнию тогда на севе Данилова поля и Кузнецова. Не приняла и остережений Марфы Ручейной. При слу-чайных новых встречах, смиренно спрашиќвала Дмитрия Даниловича, чтобы не пройти молчком:

— Не отсеялись еще?

Он ответил, приостановившись, что к тому дело идет, соседям помоќгают.

Другой раз вышли вместе из конторы колхоза.

— Подвез бы что ли, — сверкнула игриво глазами. Как и прежде при вольных шутли-вых разговорах.

— Садись, коли, — ответил он тоже легко. — До магазина, или куда?.. — Усмехнулся. Магазин был через искосок через улицу, а дом почти ря дом. Дольше ехать, чем идти.

Татьяна села. Он подъехал к магазину. Она встала опустила глаза. Сердце-то не хотело сдаваться.

— И зашел бы когда, — повторила не раз шутливо говоренное, — час- то ведь мимо ез-дишь.

— Ой, Татьяна, — вздохнув, посмотрел ей в глаза. — Опять ты за свое?..

— А что худого-то, — в улыбке развела она руки, — просто бы порог перешагнул, та-баком подымил.

Он старался не ездить мимо ее дома. И вот эта встреча на именинах у Виктора Ку-дякина. Как что-то вроде бы преднамеренное.

Прошли по улице, миновали светящийся дома Тарапуни, очутились в полевом просторе. Татьяна порывисто взяла его за руку и прижала ладонь его к своим глазам.

— Вот так бы и держала всегда…

Свернули на лужок к старым березам на заросший уже тополями овиќнник. Постоя-ли так молча.

Он взял ее за плечи и, держа так на расстоянии вытянутых рук, как бы вопрошал кого-то невидимого тут:

— А что нас с тобой может ждать?.. — И обратился как бы не к Татьќяне, а к этому невидимому: — ответь вот?..

Татьяна обезоружила его, высказав тоже как бы не от самое себя:

— Это жизнь!.. — На него глянули из темноты глаза мученицы все с той же светлой иконы. — Ты живой, и я живая… Любить-то я могу тебя… Мужика-то я и без тебя нашла бы.

Он ослабил руки. Минуту так еще постояли. Она сама его заторопила к дому.

В полосе света под окнами увидели старуху Ручейную. В дом вошли вместе с ней. Там уже рассаживались к чаю.

— А мы прогулялись перед чаем, — пропуская вперед таќтарку, проговорила Татьяна Александре.

Марфа Ручейная при этих словах Татьяны вышла наперед, чтобы всем показаться: вместе вот были. Видная, в черном, как бы и взяла все на себя, подходя к старухам.

Дмитрий Данилович, подсаживаясь к столу, повторил про себя печаќльные слова Анны: "Жизнь-то, Митя, моя и прошла. Покалечила судьба, наказала вот за что-то, А за что такое, и не узнаешь… Меня-то уж ладно, а тебе-то каково…" И тут же слова Татьяны: "Это жизнь…"

В Сказанном Анной была жалость ее к нему. Она как бы все предугадывала и предвидела. "Наказанность" его своей болезнью заставляла ее самое страдать за него. Сегодня, когда он уходил в гости один, без нее, за все его как бы прощала. Слышалось: "Так и сходи, чего же тут!.." Он остро почувствовал, что обидел Анну нежеланно. Но странќное дело, раскаяния не было. Он любил Анну и верен был ей по-христиански. В невольном мысленном грехе, сама Анна не велела ему виниться и перед ней, и перед Богом. К Анне у него оставалось святое чувќство долга перед ней. Оно ничего не отнимало от нее. Татьяна возниќкла зовом неугомонной жизни. И это не вина его… Но тут же осознаќвалось и другое: открыться-то Анне в том своем чувстве к Татьяне он вот не мог. Мешал стыд, эта самая неосознанная вина. Значит ниќчего тут не поддавалось рассудочному оправданию. Будут муки и у него, и у Татьяны. Только бы Анна этим вот не мучилась.

Сели к столу, Татьяна подала ему и Андрею Семеновичу чай. Положиќла на тарелки по середке пирога. Выслушав благодарность художника, задержалась возле них. Легкая и возрадованная, сказала:

— Поухаживать- то и некому за вами, так вот я и поухаживаю.

Пытливые бабы, группкой сидевшие за круглым столом, тут же и не преминули отозваться:

— Губа-то не дура, видит вот куда глаз вести.

Дмитрий Данилович приглядывался к Толюшке и Зое. Они сидели вместе с Иваном и Светланой. Иван отошел к мелиораторам. К Светлане подошла Александра. И Зоя включилась в разговор. Все определились, как вот принято нынче говорить, по интересам. Но вот интерес этот подчас не совсем свой, а вроде как принужденный, веленный тебе твоей должностью.

ГЛАВА ТРЕТЬЯ

Андрей Семенович тянулся к Кориным. Не побывать у них вечером за чаем, каких-то своих дел не доделать. Иной раз испытывал и неловкоќсть. Дмитрий Данилович приходил домой поздно, Иван тоже возвращалќся порой с закатом солнца. И по дому были у них свои заботы и дела. Коринский дом, как и другие, был отдален от работы самих хозяев. А у крестьянина нет такого понятия "работа" есть вечное дело. Оно отда-лено от его земли, на которой он вынужден только работать. Только и отрады дома поговорить о том, другом, как о своем. И надеяться и ждаќть, что это сбудется: несвое — будет своим. Художник и приходил, что повспоминать, о чем думалось, и о будущем, помечтать. И его у Кориных всегда ждали. И вошло а привычку вместе посидеть за вечерним чаќем. В высказах и очувствовалась сегодняшняя жизнь, чего она, каверќзная, завтра вот может им сулить.

После пьянцеватого веселого колхозного люда на именинах у Виктора, в голову Андрея Семеновича обеспокоенно запала вроде бы и праздная мысль: а чего вот делает, чем занят колхозник в глухую пору большоќго зимнего досуга. В летнюю пору понятно — свое огородное хозяйство, а вот в слякотную осень, когда из дому не выйти, и зимой. В доме у него нет своих дел-забот. Да и сам дом не скажешь что на твоей земле. Многие по-селилисв в казенные квартиры… Мысль эта была не новой. Но вот после есиповских раз-говоров с "рабсилой", воочию увиделось о разладе ее с самой землей. Поля пахотного у механизатора нет, он неемник, который, как вот в Евангелие изречено — "бежит от несво-их овец". И ровно от удара по застарелой ране резанула боль: "А уберегся ли он, сам-то мужик-крестьянин, радетель земли?.." Опеќра у демиургынов ныне не на него, пахотника и заботника, а на беззеќмельного механизатора, который окрестил сам себя "раб-отником". Он, по-их, основная сила… Но вот у этой "основной силы" нет забот о земле и об амбаре. Он, амбар, вроде бы уже и не нужен никому — ни самому колхозу, ни "основной силе"… А что вот значит само слово механизатор?.. Новая личность расхристанной деревни, замена мужику-крестьянину. Но какая же это полноценная личность, какой крестьянин, если только механизатор — безликий "раб-отник", к какому себе он уже и привыкает. Чем вот он отличается от железных комбайна и трактора — других механизмов? Механический ез-док на них по земле отчичь дедич. Голь перекатная безамбарная, пролетарий, а по дере-венски — зимогор. Амбар хозяйский при доме своем хезнул. Как прежде не держался он у бобыля приживальщика, так ныне и у колхозника. Но вот само слово "амбар" красуется в устах тех же демиургынов. Проговаривается в блудных речах с тех же трибун: "амбар", "амбарный", "в амбаре"… Но где вот находится этот "амбар" и "амбарное"?.. И чей он, и что в нем мужиково-крестьянское. Он бесхозный, то, что в нем отобрано от колхозника. И черпают из него беззаботно те, кто не сеет и не жнет.

Из нарочито усмешливых высказов "раб-отников" над собой, у художника и скла-дывался задуманный им образ картины "Механизатор". Эта "основная сила" демиургы-новой деревни норовит селиться в казенных квартирах. Не домах вот, а квартирах. Квар-тира — квартирант. А верќнее — жилец, впущенный в эту квартиру. В городе так и говорят — жильцы. Работа и забота у такого одна — день прожить. Веселье — бутыќлка, а теперь вот вдобавок и "телик". За этим и забывается, кто ты есть. И сбывается мировая идея демиур-генов, названных вождями, уравнять деревню с пролетариатским городом. Вроде и удает-ся. Колхозник вот уже и нарек себя этим самым "раб-отником" — отняќтым от дела. Слову механизатор молва свое толкование нашла: ловкач, проныра, хапун… Необремененный люд — и колхозный и не колхозный, с таким собой уже и смирился. А от смирения и при-выкания, как от меќтин на теле, враз не избавишься. Это уже многовековое ярмо на вые мирской. Покоряйся и соответствую своему прозванию. А за спиной твоей будут "ловчить за жизнь". К тому и тебя приучают: своего нет, то и ничье — твое. Ухитрись и тихо возьми, хапни. Такое уже и не в грехе.

Раздумья, навеянные есиповским весельем "основной силы", растревоќжили и оза-дачивали Андрея Семеновича. Вынуждали по-иному взглянуть на замыслы картин "Данилово поле" и "механизатор". Подойти к ним изнутри, чтобы увиделся в них голос самой земли, которая дарована пахарю. Голос за нее подает пахарь, его душу и надо раскрыть. Но кто же он — пахарь?.. Выходило так, что Дмитрий Данилович пришел к сотворению своего поля вопреки "всеопределяющему" бытию. Не это бытие определило его сознание и вызвало думы-заботы о самой земле, а извечное потребовало от него действий. И он, избранник, услышал сокровенный его зов, когда время тому настало… Но что вот его, художника, воззвало взяться за картину "Данилово поле", творения пахаря-избранника. Вид поля — сплошная зелень, как и на всех поќлах. Какую тайну можно тут выведать?.. Выходит и его воззвала властная мысль о самой земле, очищенной от скверны. Наперво потянуло за Шелекшу. Взглянуть на то место, где были Татаров бугор и Лягушечье озерцо. Озерцо и бугор с соснами остались в его рисунках. И вот нет ни бугра, ни озерца, есть поле!.. Оно — труд человека. К мысли о написании картины подтолкнул разговор Старика Соколова Якова Филипповича. Старовер, Коммунист во Христе, изрек:

— Вот она, вечная благодать — нива, и подвигла праведника к свяќтому труду, к Божьему полю, и очищению через него места скверны и себя. Поди ведь и хочется ниву-то глазом озрить. Она бережется духом старца-отшельника, чистый скит коего и был на бугре том до татар. Дух-то старца и подал благой знак пахарю. И тебе подаст.

Как бы по неизреченному зову духа богоугодного старца, художник и наведывался за Шелекшу, всматривался в ниву Данилова поля. Вгляќдывался в свои зарисовки Татарова бугра и Лягушечьего озерца. Оста новила акварель, где в водную гладь озерца гляделись матерые сосны. Татарова бугра. Едва заметные штрихи на этой акварели создавали встречный поток волн. Они шли с выси вниз и снизу вверх. Тяжелые, напряженные исходили как бы из подземелья. Легкие, прозрачные, сливаясь с облаков, лучили гладь Лягушечьего озерца. А на разделе этих волн возрождалась торжествующая зеленая нива. Художник не выделял на акварели этот раздел волн, их поток. Это угадывалось им теперь, при новом разглядывании рисунков. А тогда они возникли под его кистью сами собой. Глаз что-то приметил, рука проворно нанесла штрих. И вот увиделось новым зрением то, что возникло на месте, очищенном от скверны… Осознавалось и таинство действ избранника пахаря. Тяжелое уходило в преисподнюю, а светлое озаряло сотворенную им ниву. Воображение вырисовывало и мысленное видение духа старца-скитника. Он чем-то был похож со Старикам Соколовым Яковом Филипповичем. Этот представший перед внутренним взором лик и должен быть вырезан на кряќже сосны с Татарова бугра. Ему и венчать образы землепашцев-воителей, ратников отечества… На Святой Руси каждый и пахарь, и воитель. Замысел картины "Данилово поле" не сразу сложился. Но вот глаз художника пал на яркую рябину, росшую на краю поля со стороны речки Гороховки. Вернее, не сама рябина привлекла, а пышная кисть ее. Кисть эту держала ветка, опускавшаяся к ниве. Художник подошел к ряќбине, приподнял на ладони кисть, и ощутил ее тепло и покалывание ладони. На середине поля, куда глядела ветвь с этой кистью, означилось колыхание зелени, на которой сверкали блики утренних росиќнок. Росы уже не было, но сверкание ее осталось. Поле открывало художнику свою тайну… На следующее утро он пришел к этой рябине с мольбертом. Нанес на холст контуры поля. И опять как бы сама рука выводила невидимые, а лишь воображаемые штрихи и линии. Они сводились к тому месту, где был Татаров бугор. Приходил уже ежедневно к своей рябине. Но что-то тайное ускальзывало от глаза. Но вот когда видимое было нанесено на холст, на поле с выси сошел пучок света и осветил всю ширь поля. Означилось борение сошедшего с выси света с застилающей зелень поля. Все на глади поля как бы уже двигалось, изќменялось, завораживая воображение. Свет живительный истекал не тоќлько с небесной выси, им лучилась и Черемуховая круча за Шелекшей, плесо реки, сосновый бор за речкой Гороховкой. А издалека, со староќго моховского поля, из-за реки, подавала свои знаки художнику Сосќна-Волк. Она венчала округу своим шатром, как венчал купол церкви Всех Святых. Мирской храм она теперь и заменяла. Оберега люд, сама загадочно хранясь.

Единение сущего от Начала и воссотворенного в труде человеком, его разумом, и есть неизреченное чудо. Это чудо и открылось глазу художника. Оно — Данилово поле. Все необыкновенное исходит из обыкновенного. Огреховленный человек не может про-никнуть в Горний мир. Потому и не открывается ему дивное чудо в обыкновенном, своем. Он нищ и окаянен. Но в труде со взывом к небесным силам и он, омраченный близится к очувствованию небесных тайн… Пахарь-избранник восќсоздал вот благодатную ниву, художнику дано слить воедино труд паќря и озаряющий его ниву свет небесный. Черное, отемненное растворя- ется светом, мрак опадает, земное просветляется. Созеќрцая внутренним взором всходы поля и движение оживляющих его волн света, художник и силился вникнуть в то, что тут было, кода нашли сюда татарские конники. Как и ныне, и тогда все раздваивалось на верхнее и нижнее. И было как бы подрезано гигантским ножом. Тяжелое, темное поглотила земля, держа его в преисподней и оберегая от него люд, а праведное, поруганное черным ведуном, возвысилось. И теперь вот озаряет поле, созданное на земле, очищенной от клятья ведуќна. За этими раздумьями о нижнем и верхнем ярусах, земного и небесноќго, всплыло видение отражения сосен Татарова бугра в глади Лягушеќчьего озерца. Оно было отображено им в акварели только потому, что было красиво: виделось небесное в глуби земли. Среди сосен на бугре скит старца-отшельника не гляделся в озерцо и не уходил вниз. Это художник понял тоже при разглядывании своей акварели. Значит, ему было как бы подсказано сотворить такую акварель. И он представил, увидел внутренним взором скит старца до нашествия в эти места татар… К скиту вела наторенная тропа страждущих молельников. И слово старќца их возвышало, взывало к горнему миру… До сотворения Данилова поќля никто не знал, что на дне Лягушечьего озерца муруется прах черного ведуна. Только Старику Соколову, Коммунисту во Христе дана была о том весть. И не случайно судьба свела его с затылоглазником, потомком этого ведуна. Творить зло не давал черной силе ведуна дух старца-молельника. И ведун, терзаясь замурованным, взывал, чтобы прах его вызволили из плена на волю. Но это могло быть только через

того, кем стал в своей новой жизни сам старец. Затылоглазник и отыскал Старика Соколова, тогда красного бойца особого отряда.

В этот самый миг раздумий под сенью рябины, приближавший художника к тайне, он и заметил подъезжающий "Уазик". Навеянное провидческое озарение стушевалось обыденностью видения. Но когда все трое — Дмиќтрий Данилович, Александра и Николай Петрович встали под рябиной, зелень на ниве заколыхалась. Ровно, что большое невидимо пролетело низом поля и завихрило его. Затем, уже при разговоре о картине, над полем нависло белесое облачко, превратясь в распятие на креќсте, Облачко развеялось полетом голубя и осело на поле легким туманцем. Все стало обычным. И художник нанес на холст знак креста, увенчивающий картину.

Вечером, придя с Данилова поля, Андрей Семенович заторопился к Кориным. Дмитрий Данилович и передал ему приглашение Александры на имеќнины к Виктору. В приглашении не увиделось никакой случайности. Оно как бы ждалось художником. Должно было произойти и произошло, как вот и видение на Даниловом поле было вещано Стариком Соколовы, так и встреча с "раб-отниками" — рабсилой, в Есипове провиделась. За этими мыслями тут же и вспомнилось, как вечером, у тех же Кориных за чаем, Яков Филиппович, сидя рядом, тронул его за рукав, изрек, ровно весть узнанную сообщил: "Тебе вот, Семеныч, все и узнается о Данилоловом поле. Как во сне привидится. Картину-то вот и напишешь, какую надо, в веселии тебе это и подскажется. Все вершится избранниками и через избранников. Скопом только к беде идут, и из беды миром выходят". Вначале слова эти он воспринял как обычные разговоры-раздумья. При многолюдстве не все в ум берется. Разумное затемняется и недоверќчивым взглядом, кой все повседневное и туманит. И все же вот речение старовера застряло в голове. И как бы в толкование этого речеќния вспомнилось где-то услышанное или прочитанное: "Господь бог воќплощается в верном человеке, в личности. А мир — толпой распял Господа". Вряд ли эти слова были известны Старику Соколову. Но именно это и высказал Коммунист во Христе. И ни кому-нибудь, а ему вот, художнику. В миру рождаются и творятся чудеса, но узревают их провидцы этого мира. Мудрецы, часто неузнанные. В этот вечер с новыми мыслями, навеянными разговорами о Даниловом поле, Андрей Семенович и уходил от Кориных, довольный приглашением на именины к Виктору Кулякину.

2

На утро после есиповского веселия на именинах у мелиоратора, Андќрей Семенович пристально вглядывался в начатую им картину "Данилово поле". Что-то вот заставило подойти к картине, но и мешало продолжать работу. Перед глаќзами стояло, как что-то парившее, живое, облачко, с видимым на нем распятьем. Что вот оно ему вещало?.. И что значит сама эта картина, которую он пишет по необъяснимому и себе внутреннему побуждению. И как бы внимает неизреченному голосу, который подается ему духом старца-отшельника. Облачко над полем, пучки света, спадающие с него, токи самой нивы, идущие на взыв небесного свечения — все это провиќдческие знаки наставления ему, художнику. Черная полоса жизни муќжика-крестьянина вроде как начинает освещаться. Но на пути к свету стоит сатанизмом демиургызм и обезличенный необремененностью механизатор — "раб-отник", безземельник на земле. Как бы вот не соблазниться и пахарю Божьей милостью веселостью необремененности.

Прикрыв холст картины "Данилово поле", Андрей Семенович отправиќлся на само поле, чтобы взглянуть на него глазом этого самого "раб-отника". Овеселиться ли глаз его при виде такой нивы?.. И о чем вот он, необремененный, будет думать, если велят ему убирать тучный хлеб на этой ниве?.. Скорее всего думать не захочет — зачем?.. А должен бы думать об амбаре. И радоваться, что он будет у него наполнен до краев. Но у механи-затора "отника" не может возникнуть таких дум. Амбара у него нет. Он ему "неполо-жен", как "неположен" и колхозу… И кому же тогда радоваться собранному на поле урожаю?.. И кому распоряжатьќся им?.. Вроде бы все заранее ясно и вопрос пустой: хлеб-то надлежит сдать!.. Не продать, а сдать… И память подсунула слова колќхозной частушки: "У колхозов нет амбаров, обчищают находу…"

Данилово поле встретило его настороженной тишиной. Небо над ним было чис-тым, со звоном, несущимся в выси. И поле, и небо, и он сам биќли в каком-то ожидании. Тишина нивы и звон воздушных струн над ней, наводили на неослабную мысль: "А есть ли вера у пахаря, что на его ниву выйдет не механизатор "отник", а он сам, сотворитель этого поќля, крестьянин-избранник, Дмитрий Данилыч Корин?.." Это был как бы переда-вавшийся художнику страх самого поля, как подсудного, ждущего своей участи. Это был страх самого пахаря, ему, художнику, передавќшийся. Дмитрий Данилыч тот же "отник" — колхозный механизатор. И как ему считать поле своим?.. И у него нет амбара. Хотя он со всем прилежанием будет убирать божий дар на сотворенной им ниве, но его тоже обчис-тят "находу", как вот в частушке поется… А поле хочет своим урожаем быть в закромах у своего пахаря. И художник улавливал эту надеянность поля как суще живого. И говорил полю, как говорил вот и пахарь: "Потерпи вместе со всеми, пожди и обрящется". Поле смалчивало, но как бы уже с верой.

От реки пришел бодрящий ветерок, приветливо качнулась кисть рябиќны. И это ху-дожник воспринял как ответ на свои надеянные мысли. Поќвторил про себя, запавшие в душу слова дедушки Данила, говоренные в таких случаях: "Даст Бог, все и уладиться, а дело-то делать самим в добре надо". Этими мыслями и берегся моховский председатель своего однодеревенского колхоза. Остался с ними и в председателях Большесельского колхоза. Оставил сыну в вере мечту о Даниловом поле. И вот оно сотворено.

Побыв в раздумьях под рябиной, Андрей Семенович, словно бы ободренный жи-вым голосом нивы-собеседницы, спустился вниз к Шелекше. В сосняке на мыски у Горо-ховки увидел Старика Соколова Якова Филипповича. Обрадовался встрече с ним, не удивляясь его появлению тут. Яков Филиќппович проговорил, вроде как в продолжение какого-то разговора:

— Оно от веселья-то людного к мирству с природой и потянуло. Где же еще укре-питься благодати в тебе… Подумалось, что и ты придешь. Оно, вишь, так и вышло…

— Потянуло и меня, — отозвался Андрей Семенович. — Дмитрий Данилович с Алек-сандрой и Николаем Петровичем тоже зашли вот ко мне, когда я раздумывал над карти-ной. Под рябиной и поговорили. И как навеялось, при ясном небе облачко над полем сплыло, голубь, вроде с вестью какой, пролетел… А вчера в новом мире очутился. И при-шел без холста и красок с новыми мыслями. И надо вот их с полем сверить, с его гласом. Тишиной тревожной оно отзывается. И что вот

она тебе сулит, велит?..

— Да ведь как не сулить. Живое живому голос и подает. Через все, что вокруг тебя, души прошлого бывшего тут люда посылают нам вести, а мы им. Так и разговариваем ду-мами. Все и страдаем одним страданием, то ли их, то ли уже своим. Прошлое в нас и длится. В соснах, кои стояли на бугре — горечь наша собиралась. Они и гляделись в безд-ну сквозь озерцо и топили наши беды в нем. Время их отошло. Память и будут нести его в кряжах, на коих ты вот лики оставишь. А ниву эту, тоже до своего времени, будут сторожить дубки дедушки, Данилы Игнатьича. Тоже прихожу сюда за утешением. Поле-то — святое место. Голос тебе и подает тайный свой, коли слушать дано тебе такое. Землей, полем пахотным, и спасется Святая Русь. От земли чистой и дух к человеку придет чистый.

Прошли берегом. Сели под большим коринским дубом. Глядя на плесо реки, вели разговоры. И как бы итожа высказы, Яков Филиппович спросил художника:

— Ты вот, Семеныч, приглядываешься ко всему. На картинах своих

нас прежних и нынешних и оставишь. И на кряжах сосен Татарова бугра вырежешь лики а память. Я опять же не кому-нибудь, а будущим нам. И подсказ тебе идет к этому. Вот и облачко над полем со знаком креста животворящего изошло.

Андрей Семенович удивился. Крест на облачка и лик на нем старца-молельника, они и сами с Дмитрием Даниловичем не явственно расќсмотрели. И никому о том не ска-зывали. Откуда было знать о кресте Старику Соколову?.. Знак креста самому художнику мысленно отчетлиќво увиделся уже в мастерской, при разглядывании картины. И лик мо-лельника-старца представился схожим обликом с Яковом Филипповичем. И подумалось, что коммунист во Христе для того и пришел на берег Шелекши к Данилову полю, чтобы утвердить его, художника, в своей схоќжести ликом со скитником. Но высказать это не решился. Сказал то, что держалось в себе за этой догадкой:

— Мне сама природа как бы ход подсказывает. И глазу увидеть тайное, как бы ей, природой, дается… — И тут же про себя подумаќлось: а вот удастся ли это тайное, зримо и явственно, чтобы оно рождало мысль, выразить на полотне?..

— То-то и она, — отозвался Яков Филиппович. И выспросил, как совет высказал: — А почто вот в твоей картине и Татарову бугру, и Лягушечьему озерцу пропасть… Ведь не сам человек их сотворил. И они как бы есть. И поле вот на их месте не скажешь, что чело-век сам умыслил. Опять же по воле Божеской черного не стало, а чистое сотворено. Но зло-то, кое тут было, как лукавый в подпечье и таится. Согреши, и оно тут как тут. И надо было скверну из-под спуда выкарабкать. Это знак Божий нам: земля чистая и души осве-тит светом истинным. Картина твоя и взовет окаянных осенить себя крестным знаќменам. Без покаяния никнет и вера.

Сидели, разговаривали раздумно неторопясь. Взглядывали как солнце, подбираясь к Шелекши, озаряет и Черемуховую кручу. И когда на глади плеса радостно заиграли лу-чи солнца, они встали. С Данилова поля возвращались бродом. Прозрачные в эту пору струи реки, приятно обдавали босые ноги. Камушки щекотали подошвы и хотелось так постоять в живой воде. Яков Филиппович остановился в самой глубинке, сказал:

— Водица с плоти твоей скверну смывает. И оберегать бы ее человеќку как высший Божий дар. Не осквернять чистоту ее прикасанием грязным… А вот, поди ты, втолкуй себе же самому такое?..

И для художника явью возник суровый выспрос себя: "Почему такое происходит?.. Мудрый мужик, провидец, старовер-крестьянин, Коммунист во Христе, простым словом обнажает весь трагизм человечьего рода, а демиургыны разного ранга беды такой не видят. Да и только ли они, и ты сам. Говорим, повторяем, а делаем все как и делали… И не тот ли змий соблазняет нас, кой ввел в грех Адама с Евой. Прегрешение их, нас, потомков, не укрепившихся верой, и тяготит".

3

Старик Соколов Яков Филиппович ровно бы дверцу приоткрыл в тот мир, который художник только угадывал… Разгадку всего надо искать там и в том, что рядом лежит, до чего рукой можно дотянуться и взглядом окинуть. Данилово поле — что вот это?.. Творение пахаря-избќранника, Дмитрия Даниловича Корина?.. А ниспослание ли это для всего люда православной Руси — очисти землю свою от всякой скверны, и этим очиститься и спастись самому… А картина его?.. Только ли исќтолкование сотворенного пахарем нивы-поля?.. Но вот как было поле это чистое воссоздано на омраченном месте, забудется. А картина этой нивы?.. Она будет славить опять же не пахаря. Сам-то он и не поќмышлял о славе, трудясь на Божьей земле. Зачем ему слава, коли благодать в его душе от благого дела своего. И как-то само собой вошло в мысли Евангельское изречение: "Блаженны нищие духом…" Их души не отягощены неблагими действами прошлых своих "я"… А тебе вот, как и самому пахарю, эту тягость своей души наречено нести и укрощать незлобием в труде. Гасить мятежность, быть нищим мирским духом. Высвобождаться от страстей и не искать похвалы демиургынов… Но вот прочна ли победа Дмитрия Даниловича?.. Пахарь-избранник под демиургызмом, подобно зерну, попавшему под камень, должен силой и терпением пробиваться к Божьему свету… Камень-то надо убирать, коли он вечная помехе благим росткам. Но вот как на это отважиться "раб-отнику" прозванному механизатором.

Раздумья вернули к своей картине "Данилово поле"… Мозг всерлил все тот же не-разрешимый вопрос: "Куда уйдет пшеница с этого поля?.. И на кого падет слава за нее?.." От самого пахаря то и другое ускользнет. Он — тот же "раб-отник". Занозой впивались в раздумья и другие "якорные" слова. И среди них коренное — необремененность. И ровно ключик от потайного ларца попал в руки, высказалось в себе: "Механизатор — вот почва необремененности. Он — безамбарный беззаботник, опора демиургынов".

Отстранясь от картины "Данилово поле", разложил перед собой листы с наброска-ми другой начатой им картины, названный этим самым словом — "Механизатор". На ней поле, окаймленное лесом. Тарапуня на тракторе. Он же, усмешливый, стоит на пашне, в раздумьях, словно на дороге пеќрепутной: куда вот лучше свернуть?.. Штриховые набро-ски головы, торќса, рук. Глаза, ни на кого глядеть не хотящие. И во всем этом одно поня-тие: механизатор вот — не пахарь-крестьянин. И с какой-то горечью проговорилось вслух: "Основная сила "раб-отникового общества…" И тут же другой выспрос себя: "А вот как эту силу осознать? И для чеќго она, и для кого?.." В этих выспросах крылась ущербность колхозного мира. И есть ли у него творящая сила? Может ли быть силой необремененный безамбарник. Сила Святой Руси — земля и радетель ее муќжик-крестьянин. С умалением его отемняется жизнь и всего остального люда. Русь во множестве ее племен исходит от зем-ли.

Дмитрий Данилович, сотворитель "Данилова поля", был художнику ясен и поня-тен. А вот Тарапуня — Леонид Алексеич Смирнов, так и оставался все еще загадкой. В нем как бы спорило сегодняшнее время и со вчерашним и завтрашним днем. Что-то входило в него мятежностью и от старухи Марфы Ручейной, от Сергухи Необремененного и от Дмитрия Даниловича. От каждого по-своему бралось и оседало в нем.

Покойный Данило Игнатьич, первый председатель моховского колхоза, в озорном парне, прозванном Тарапуней, разглядел дар крестьянина. Но тут же подметил и зачаток "раб-отника", назвав это по-своему: ничейник. Урезонивать парня не пытался. Смотрел на его выходки как на неизбежное прохождение через человека павших на мужика недугов. Рассуждал: "непережеванного не проглотишь, а коли не проглотишь, то и не насытишься". Тарапуня все это понемножку пережевывал и проглаќтывал. И, похоже — насыщался… Чем-то вот был сродни Василию Терќкину, как бы уже при теперешнем его времени, в мирной жизни попавќшем в окружение. И, поди угадай — где и кто враг, и где и кто свой? Парню и приходится без надлежащего прицелу второпях выстреливать. С Марфой Ручейной роднил Тарапуню дух незащищенности. Он, как и она, чаще других попадал под колесо демиургыновой телеги. Душа мирская — вот что всегда единит людей. И какая же она на Руси единая при всей своей разности… С Тарапуней и Марфой Ручейной сливался Антон Воќрона в поисках своего места в отцовско-дедовском пределе. Никому из них ныне не быть еще в милости. Им дано страдать как бунтарям в поисках правды во Христе. Художнику и хотелось сложить серию портреќтов таких людей, своего рода изгоев деревенского мира. И вместе с тем через них предугадать пути будущих поколений. Жизнь их оставит во внуках и правнуках. Но как вот узрит — что оставит и что не вживется?

Андрей Семенович так и просидел в мастерской за разглядыванием набросков к портрету механизатора. Тарапуни… "Уродца времени", воќрвалось мысль вроде как что-то иронично-ласкательное. С холста, стоявшего на мольберте, глядело и на самого художни-ка, и на Тарапу-ню Данилово поле с крестом на облачке и силуэтом человеческой фигуры, как бы парившем над полем. Воображение отчетливо вырисовывало образ богоугодного старца-отшельника татарова времени. В белом одеќянии, с распростертыми руками, воспарявшем над нивой предтечей блаќгого. Художник подсел к картине и несколькими мазками утвердил на полотне этот образ, отошел от картины. Но стоило взглянуть на зариќсовки механизатора Тарапуни, как тут же юлой выскочил из толпы жи-вых парней, окруживших художника на есиповском веселье, Сергуха Необремененный. "Вот взгляни и на меня. Я такой же, как и все, только покаянней". И тут же явственно всплыл перед взором рисунок из школь-ной газеты его — Андрюшки Поляка: дремлет в борозде непутевый мужичонко по кличке Илюха Глодный. Кляча его, опустив голову, "газеты читает". Сашка Жох с кулаками лезет — батьку его Поляк с Корнем обиќдели… Из Илюх голодных необремененность и изошла, жохи ее и утверќдили ликвидируя, как класс, амбарных мужиков.

В мысленном видении все и слилось в единый лик необремененного, вроде как безродного Сергухи Юлы. Вышел он из Илюхи Глодного, ставшего опорой Авдюхи Клю-чева, активиста коллективизации. Сашка Жох — это уже плод самого Авдюхи. И восторжествовал безамбарный класс — объединившийся деревенский пролетарий, которому нечего терять. И в полќный уже рост над всеми ими стоял демиургын Горяшин. И Тарапуня под властью их, будоражившийся, словно камушек брошенный в стоячую гладь пруда. "Трагедийноюморосотворительный тип" — придумалось словцо… Но тогда — из кого возрасти новому землепашцу?.. Дмитрий Данилович — крестьянин старой закваски. Веха в надтреснутой крестьянской жизни. Они с Тарапуней по-разному корят "раб-отника", но взыв один: "Узри лютый порок свой и блуд олукавленный человек. Исцелись, поняв, что ты фибра живой вселенной"… Эти слова, где-то прочитанные или услышанные, отозвались в душе художника молитвой ко Христу, и он произнес их как бы за самих пахарей завтрашнего времени. И этот молитвеќнный взыв получил отклик в душе и высказался в словах: "В Тарапуню, в таких как он вольется закваска Дмитрия Даниловича". Эта закваска истового мужика-крестьянина избродит и тленную необремененность. И она поглотится амбаром трудового пахаря-избранника. И он узрит свой путь, дарованный ему изначала.

ГДАВА ЧЕТВЕРТАЯ

1

Остаток дня прошел в раздумьях. Андрей Семенович не выходил из маќстерской, но кисти так и не коснулся. Мысли сводились к внутреннему спору с собой. Безамбарная необремененность, взявшая верх над дереќвенским людом, и весь остальной мир в тленье ввергает. Где, кроме как на земле, человеку в себе удержаться, остеречься от этой необре-мененности. По городам она уже давно властно бродит пролетариатом. И его вот, самого художника, раздумьями о том обременяет. Отсюда и смирение с бесправием и насилием, жестокостью и принуждением к неќправде. Будто в прозрачный поток реки вливается муть. И некто уже не видит в потоке живительной струи. Будто ее и не было никогда. Все благое черниться свыканием с замутняющей разум безликостью. Мы сами, по воле своей, и окунаемся в нее.

Раздумья прервал голос из проулка. Дмитрий Данилович звал к чаю. Обрадован-ный, что его окликнули, Андрей Семенович высунулся в окошќко мастерской. Отозвался: "Жду, иду…" Будто это была его обязанќность.

Утром к Кориным наехала скопом городская родня. Дочери с мужьями, племянни-ки. Приезд был уже отмечен, все были навеселе. За чаем и продолжился деревенско-городской необремененный разговор.

После мысленного собеседования художника со своими портретными героями, разговор с коринскими гостями казался отвлеченным от забот сущной жизни. Верные-то суждения о самом бытии копятся в таких вот деревеньках, как Мохово: Богом зримых, но людом забытых. Они помалу, но непрестанно, колеблют почву под ногами такого вот "благоустойного класса" как демиургынизм. С языка горожан, "стержневой основы" это-го класса, ж слетали высказы с усмешечкой "над кем-то", а вернее над самим собой, та-кими же, как и эти "кто-то"… Да и откуда взяться творящему слову, если уставная жизнь остановила русское веселие, в коем душа прозревает. Вот и пересуждаются разные вытре-бейки — причуды и затеи демиургызма.

На этот раз усмешки шли над новоявленным писателем, чьи творения прорабаты-вались на всех уровнях. И на таком вот ихнем — деревенско-городском. И с такой вот с затаенной похвальной издевкой. А как же иначе-то: писатель-то лауреат всех степеней, но при этом очень ск-ромный — не член Союза писателей. Эти пересуды сдабривались анекќдотиками о главном докладчике, который, прочитав нужную речь, тут же повторяет ее по второму экземпляру, подложенному, может, тамошним шутником. Сойдя с трибуны взмокшим, пеняет капризно, что больно длиќнно ему написали… Или вот приподносится такая загадка-отгадка: "Ни царь, ни Бог и ни Герой?.." Кто такой среди высших демиургынов?.. До Бога — где уж тут, коли потом, а что до фамилии — то царская. И прет во владыки, очередишку уже застукал в герои… Художника, да и моховских Кориных, это мало забавляло. Стрелы-то в темќный лес метались, и лишь отмершие листья с вершинок дерев сбивали. Это и гости понимали, но чем-то надо было тешиться. Вглубь-то копать и воля не вызрела, и вроде не позволительно раздумывать о том, что "там" решается. И другое — в себя-то где смелость заглянуть обеззабоченному люду. И художнику подумалось: "Царь-то коронованный с семейством убиенны, а что поджидает нынешних самоназначенных владык, над которыми их сатрапы изгаляются. Да и титул вот не лестный, вроде клички сатаны — демиургыны".

К чаю накрыли на веранде. Выставили городские яства, "достатые" в самой Моск-ве доброхотами. На это тоже привычные усмешки: "И в Мохове жуют то, чем столичные "маги" кормятся. Наглядная смычќка города с деревней…" Жизнь, как зеркало, хочешь не хочешь, а лицо твое и выкажет.

Вокруг стола расселась детвора. Настя, внучка, выкатила в кресле- коляске бабуш-ку Анну. Стол утверждал красной меди прадедовский самоќ вар с множеством медалей на боках. Шум из него — гул из глуби родиќ мой земли матушки. Светлана увидела этот само-вар на подволоке дома Кориных. Попросила Ивана обновить его. И вот он, яро блестя, торжествует на столе. И дивит… Какой без самовара в мужицком доме чай! С ним — слов-но в дубраве сидишь и голос вершин дерев ее слушаешь. И само собой спрашивается: по-чему вот люди, далекие от деревенского быта, наткнувшись на предметы крестьянского обиходя, покоряются беќзыскусной их красотой? В них отклик свободной души человека на зов самой природы… Такие мысли за вроде бы зряшными разговорами и роиќлись в го-лове художника. Вместе с гордостью за пытливость своего люда, вызывалась и горечь. Старина наша русская ценится больше не самими нами. У нас, нынешних, она уворовыва-ется как у расхристанных растяп. И наше приходит к нам гостьей с чужой баской-наклейкой. И мы его хвалим как заморское чудо-невидаль, ахаем в восторге.

Коринский самовар привлекал художника своей простотой. Купивший его дедуш-ка или прадедушка, не позарился на вычуры. Выбрал такой, чтобы вид его никогда не надоедал, как не надоедают в бору стволы золотистые прямых сосен.

Андрей Семенович взял из рук Тамары, старшей дочери Дмитрия Даниќловича, чашку чаю, отпил глоток, раскрыл блокнот и стал в нем "чириќКать", как он сам любил выражаться, глядя на самовар. Он впервые поќявился на столе, и на него тут же пал глаз художника. Думы досадные отошли. Глаз узрил красоту "отжившего", по их вот, город-ских гостей понятиям, мира. Но без него, этого "отжившего", как вот почтить чудо гря-дущего дня.

Анна Савельевна сидела в своем кресле посреди гостей. Лицо ее выражало сми-ренную, свыкшуюся со страданием печаль. Оглядев стол, родню свою за ним, глянув на художника с блокнотом и карандашом в руках, сказала, преодолевая свое смущение при-родное:

— И меня бы уж коли нарисовал, Семеныч. За столом, пока вот вмесќте все… И я вот… — Обмерла, недосказав то, что таилось в душе. И как бы поправилась: — Уедут вот, я и посмотрю на себя со внуками. Фотографии то есть, но глазом-то увиденное живее карто-чек. — Смолкла неловко, что решилась на такую просьбу. Будто торопилась вдаль по неот-ложному делу и боялась что-то забыть.

До этого она суеверно опасалась глаза художника. Свой портрет, наќписанный Андреем Семеновичем еще при дедушке Даниле, держала в сунќдуке, вместе со своим девическим приданым.

Андрей Семенович окинул взглядом Анну Савельевну, как бы тайно вгляделся в ее лицо. Она в ответ кивнула головой: "Такая вот…" Художќник понимал страждущую ее тоску, в коей была просьба не отдалять ее от живого мира. Передвинул стул, повернул листок в блокноте. За разговорами как бы и позабылось, что он рисует.

Сбоку, чуть позади Анны Савельевны, красовался круглый столик работы дедуш-ки Данила. Он был ничем не накрыт. От него исхоќдили отсветы теплого дерева и, как и самовар, оживляли сидевших за большим столом, тоже работы дедушки. Предметы в до-ме, сделанќные руками его хозяина, единили какой-то своей тайностью, судьбы всех Кори-ных, живших в нем. Взывали вот и родню этой тайностью отчим истокам.

Сделав наброски, художник со старшим внуком бабушки Анны сходил к себе в мастерскую и вернулся с холстом на подрамнике, мольбертом, красками и кистями.

— Вот и будет вечеря большого семейства, — сказал Андрей Семенович, устанавли-вая мольберт.

Попросил убрать все лишнее со стола и обнажить столешницу его… Сняв скатерть, клеенку, расставили чашки, резную деревянную хлебницу, блюдо с сотовым медом. Ко-ролем стола на медном подносе еще более внушительно возвышался его величество са-мовар. На конфорке его белел короной заварной чайник.

Непрестанное любование художника вызывала столешница большого коринского стола, стоявшего на веранде. Восхищался ею еще при дедушке Даниле, смастерившем этот стол из древней сосны. О возрасте сосны говорил прадед деду, а дед — внуку Данилке. Росла сосна на крутом берегу Шелекши. Переглядывалась с молодой еще Сосной-Волком, стоявќшей в поле. Как и с самими моховцами — что только с этой сосной не делало время. И костры под ней разводили пастухи, и зарубки вырубаќли на ее коре. Темно бронзовый ствол ее был обшарпан до блеска босыќми ногами ребятни. Андрюшко Поляк и Митька Корень тоже изодрали о ее кору не одни штаны. Заматерелая, она начала хиреть. Данило Игнатьич и попросил у мужиков одарить его этой сосной. Так и сказал: "одарить", будто ценность какую выпрашивал. Видом скелета, сказал задумавшимся старикам, что ей тоску на всех наводить. Всякое дерево должќно свой век знать. И сход у камня Шадровика высказался: "Бери, Игнатия, коли она на что тебе сгодиться… Только как вот ее спилить тебе?" Братья Галибихины в своей кузнице сделали из старой продольной пилы поперечную. Несколько дней шаркали сосну парни. Свалив, раскряжевали. Кряжи Данило Игнатьич разделал на доски и брусья. Не один год они им береглись. Жизнь отталкивала от забот по дому. Войны, коллективизация, раскулачива-ние. В деревнях стояли скелетами недосќтроенные дома. Руки опускались словно плети, к делу не тянулись. Как мужику браться за устройство дома без задора и веры в завтра. Но и

поддаваться неладу нерезон. Иначе иссякнуть живому истоку. В мужике этот исток, как река великая на тверди земной — вечен. Вера и теплилась у истовых пахарей: Бога даст, все и уляжется. Порой надежда и спадала, как посуху река. Но проходило время, мужик оживляелся… Русь от Начала родниковая, глубинно истоковая держава, может единая та-кая на всей Земле-Матушке.

Победа в Великой Отечественной и приподняла дух уверовавшего в себя люда. Возвращавшихся домой немногих уцелевших воззвала забота о длении рода своего… На радостях, что вернулся домой сын Митя, Данило Игнатьич и взялся за устройство своего дома. Смастерил и стол

из заветной сосни, за которым и восседали теперь многоликая семья. Доски подбирались и сплачивались с особым значением. Будто линии жиќзни самого коринского рода слива-лись воедино. В ветре стола — оваќльный светло-коричневый агатовый глаз — искусно вде-ланный сучок. От него разбегались звездочками мелкие сучочки. Это была как бы карта со знаками — куда и в какие дали угнала нескладица моховских Кориных. Увидев хоть раз этот стол — нельзя уже было его забыть. Рисунок столешнищы ученый назвал бы монадой. Так и хуќдожник называл столешницу. "Мистический взыв к охране рода Кориных", — по-яснил Андрей Семенович свое понимание этого знака.

Включили на веранде свет. Он падал из-под золотистого абажура на столешницу и поглощался плотью древней сосны, как поглощаются лучи солнца жаждущей их землей. Дерево самое сродное человеку из всего, что есть в природе. Оно держит в себе и челове-ческую память, как мечту всех прошлых для всех будущих… Столешница дедушкиного стоќла и взывала потомков в родовой предел. Другого места, иуда бы можќно было слететь-ся всем как птицам по весне, не было для них и не могло быть. Художник своим выска-зам о монаде эту мысль как бы и внуќшал молодым птенцам коринского рода.

Светлана накинула на плечи Анны Савельевны шерстяной полушалок. Она прижала его к груди, укрывая и пряча свою худобу. Андрею Семеноќвичу подумалось, что Анна Савельевна, как вот и Светлана, мысленно были с дедушкой Данилом. Глядели на его столешницу, как на лик его самого.

— Вот, — сказал он, выписывая сучки-звезды, — люди, кажись бы, одиќнаковой жизнью живут, на одной и той же земле, но выискивается кудеќсник и узревает то, что дивит других. По ремеслу мужика-крестьянина узнается, как он землю пашет, какую думу думает… Дума-то у дедушки Данила — вот она, наглядна, в узорах этой столешницы. Сердце ему велело сосну мирскую прибрать, а ум подсказал сотворить таинство.

— Нынче уж никто своего не делает, — вроде как пожаловалась на что Анна Савель-евна. — Старое не бережется, а новое без старого кому нынче с толком сделать. В избах все у всех одинаковое, не свое у себя… Валек вот бабушкин прячу в сундуке. Приданое, как не беќречь. Теперь-то кому он сгодиться, а вот держу. Бабушку-то и вспоќминаю, душе ее и радость…

— А ну-ка, ну-ка, интересно бы взглянуть, — живо отозвался Андрей Семенович.

Анна Савельевна сказала, где лежит валек, и попросила Светлану достать его…

Валек был завернут в тонкое льняное полотенце, вытканное и вышиќтое, может, са-мой бабушкой. Выделан он из светло-коричневого дерева, особой породы ивы. Ручка валька — голова дракона. Туловище — спина валька, вытянулась и ползло на ребристом брюхе. Плоский хвост свертывался свитком пергамента. Валек было удобно держать и двигать им, Андрей Семенович положил правую руку на голову дракона, а левую — на его свернутый хвост. И так сделал несколько размашистых движений, как бы ведя валек по катку, накатывая на него полотно, выбеленное на росистом берегу реки. Ребра на брюхе валька-дракона поисќтерлись, несмотря на твердость дерева. На гладкой поверхности валька изображена пряха — девица на выданьи. Тонкие пальцы ее левой руки тянули нить, а правой — крутилось веретено… Из-за копыла невесты выглядывал жених. Глаз художника его и "схватил". Надо было вначале вглядеться в пряху. И разглядеть, куда стыдливо влечется ее взор… На остове копыла пряхи — паутина тонкого рисунка. Копыл — это подаќрок суженой может самого мастера "золотые руки". Тут и радость его самого и грусть ожидания. Желание невысказанное. По бокам валька — кружевной орнамент, канва волшебной сказки. А вся чудесная выделка вольная душа мастера, творца своей жизни — дление ее.

Гости немо сгрудились вокруг художника. Но глядели на чудо без удиќвления. Так приучены были глядеть на все старое, теперь непригодное. Светлана ждала слова худож-ника, видя с какой жадностью вглядывается он в орнамент валька. Заметив ее присталь-ный взгляд, он изрек:

— Шедевр!.. — помолчал, как бы сердясь на что-то и споря с кем-то. Повернулся к Светлане и сказал уже только ей: — Произведение необыќчное. Поэма о целой эпохе. Чело-век жил в глуши и берег в себе свой мир для потомства. Для нас вот. Он был крепостной раб, мыслью богаче нас. Как бы вот показался нам, а мы его не поняли, не приняли… Его дар питала щедро природа. Взор был чист и верен сердцу. И чудо это могло сгореть в пе-чи, как сгорело многое. Беспамятство очерствиќло сердце не отдельного человека, а наро-да. Оскопило плоть и душу…. Мы все те же, кто в свое время не понял и изгнал пророка, распял его, оставаясь в грехе.

Светлане представилось, что этим народом с оскопленной душой, не принявшем пророка, и есть вот мы — сегодняшные рабы своих грехов, молча взирающие на изделие мастера, наделенного Божьим даром. В наќдуманной вечной борьбе друг с другом и всех со всеми, мы возлюбили тьму и сжидись со злом…

Городские гости разглядывая валек дивились вроде как по повелению. Надо ди-виться, раз кто-то дивится. А не выскажи художник своего мнеќния-слова на эту, по-их, бросовую штуковину, так и не увидели бы сотќворенного мастером чудесного изделия.

— Валек-то больно не велик, так и взяла с собой, и берегла, — проќговорила Анна Са-вельевна. — Чего только люди прежде на досуге не деќлали. И все было бабским. Всему-то где уцелеть. Дважды горели… У нас в роду до всего умельцы водились…

Андрей Семенович сказал о Кирюхе Кирюхине, есиповском парнишке, леќпившем из глины разные фигурки и свистульки.

— Даровитость в парне Тарапуня заметил. Показал мне его фигурки. Тяќга к искусст-ву у люда не иссякает. И нельзя ему иссякнуть как неубќранной траве по осени.

Анна Савельевна встрепенулась. Кирюхины — ихние, семеновские. Роќдня по мате-ри. Полсела их было. За что не брались, все в руках гореќло… А где вот теперь они — один Бог знает. Может кто и уцелел на чужбине. Но по-своему-то уж как жить?.. Дома-то сами руки свыкаются

с делом.

Андрей Семенович торопливо припал к мольберту, вглядываясь в лицо Анны Са-вельевны. В этот миг она вся ушла как бы в свое прошлое, гляќдя на валек, приданое рода Кирюхиных.

— Хлебница резная у нас еще была, — вымолвила она, — отец говорил Гаврюхи Кирюхина изделие. Не сбереглась вот… Имена у нас, Кирюхиќных, выбирались под свою фамилию. Кирюхи, Андрюхи, Карпухи, Гаврюхи. Так и называли друг друга ласково уважительно… Из полешков разные фигурки вырезали. Все это умели и вырезать, и выжигать. Из глины лепили, и на камне выделывали что кому примерещится. Дивно и любо было смотреть. Дома свои украшали. Жизнь и текла в радости.

Разговор встряхнул и городских гостей. Да и какие они городские. По духу те же деревенские, как и вся Россия. Только вот с поостуженной душой. Без воли своей жизнь в сторону их от себя оттолкнула. Да и сама деревня живет в каком-то изверге. Парни и му-жики мертвым железом придавлены. Что в поле растет их не больно и заботит. В лес идут с ящичком на ремешке. Вместо птичьего пенья неживые голоса ловят. Мимо чуда вихрем на мотоцикле проскочат, цветка на лугу не заметят.

Дмитрий Данилович оставался в стороне от таких, не от сердца идуќщих разговоров городских гостей, а вроде как подсказанных им. Давно ли все они всякое свое старое охаивали и рушили. На то была напущена мода — охаивать. Теперь вроде бы мода жалеть то, что хулили. И они опять толпой лезут наперед. Говорят с высмехом о "бытии", которое вчера определяло их сознание. Художник тоже с молчаливой ухмылкой прислушивался к их "разговоренности". Вглядывался в лика и увлеченно рисовал. Говорили и судили не о своем деле, выругивали что-то случаќйно им помешавшее. Да и было ли ныне у кого-то свое дело-мнение?.. Всякое свое в глуби души и плоти — творится сердцем. О таком деле не кричат. Его тихо сберегают своей заботой, как вот сберегает пахарь засеянное самим поле.

Юра, муж Насти, вплел в разговор анекдот о двух косарях, кои, помахав нехотя косой, сели под куст "давить бомбу". С усмешечкой опќравдывались друг перед другом: "А что нам до косьбы, председатель "сводкой" все скосит". И добавил, может услышан-ное в автобусе: "Сумей с бумажкой ужиться, и не надо прыгать и суетиться".

Иван на это ответил:

— Не всегда и все на виду. За издевкой над собой и хорошего уже себе не замечаем. А увидим — недоверие: откуда, свое ли?.. Вот Ниќколай, брат Тарапуни, от деда Галибихи-на кузнечное ремесло перенял. И железного прута фигурки выковывает. Изобразил Нико-лая Петровича, и подсунул ему на стол. Кто на глянет: наш председатель. Тарапуня и на-звание фигурке: "Пред отчет вымудривает".

— И не надо бы насмехаться-то, — подала голос Анна Савельевна. — У человека должность такая, все от Бога… Смирновы-то знамо, озорќники и пересмешники.

— Да Николай Петрович, мама, и не обижается, — сказал Иван, вспом-нив рассказ матери, как Ленька Смирнов, этот самый Тарапуня, с братом Колькой, "гакнули" в ухо лежавшим быкам, на которых боронила мать. Быки с перепугу вскочили и забежали в Шелекшу… Это было сразу после войны. О председателе сказал: — Фигурку Кольки он так и держит на столе. Кто не глянет, спрашивает: "похож?.."

Андрей Семенович отложил кисть, по школярски потер ладони одна о другую, будто диковинку какую узрил, высказал, окинув гостей взглядом:

— Святая Русь, ничего не боюся, хулой и высмехом не устыжусь. С коќлен подни-мусь и со крестом на вые в мире остаюсь… А на уме у нее всегда обычное: "Нам-то что, а вот каково супостатам при нашем терпении". — Переждал в раздумьи и как бы сделал вы-вод: — Уж коли демиургины оберегаются высмехом самих себя, значит близится царство небесное.

Только бы вот снова не попутал бес рогатый… Одна вот она такая, наша Расеюшка: греш-ная и в вечной покаянной молитве. Придет время и воцарится во благе, явит миру себя в диве, когда петух еще побольнее клюет в самое ее темечко. Красный-то только оморо-чил…

Городские моховцы и тут подхватили высказы художника: "В светлое будущее целимся, а вот где оно?.. Звездочет указал бы на верную звезду, но вот как ее увидеть не поднимая глаз?.. Да и звездочета надо из мертвых воскрешать, и опять же, где такого мага сыскать?.." Ответа как бы и нет, все в вопросах.

Дмитрий Данилович больше молча слушавший веселую болтовню, бросил, как в костер полешко, свое слово: — От печки к порогу вроде бы силимся отшагнуть, а порог перестуќпить — духу не хватает… Да и охоты уже у многих нет. За порогом привычней быть.

Андрей Семенович за разговорами все пристальней вглядывался в узоќрные знаки столешницы. Для каждого Корина в ней таился как бы свой знак. И были ответы на все вопросы, говорившиеся за этим столом… Дерево древней сосны лучилось накопленный в ней отепляющий светом небес. В нем и стереглась память ушедших для живых. Для того сосна эта, отбыв свой срок на воле, и вошла в дом избранника-крестьянина всех единящим столом.

— Мы то и дело призываем друг друга что-то создавать, и даже твоќрить во имя бу-дущего, — как бы раздумывал вслух Андрей Семенович. — А самим нам в своей жизни вро-де бы ничего и не надо. Не ты живешь на земле, и не я, а масса наша. У нее вот и нет лика, как вот и не может быть своего светлого будущего. Живой-то мир утверждается личќностями, творцами. При безответных всех — нет творца!.. Неоткуда ждать и всеобщего блага… Дедушка Данило сотворил этот стол, мечтая о большом, а сын его, Дмитрий Дани-лович, — творец Данилова поля. Это творение личностей, оно согревает. Как вот Бог — Един создатель Мироздания, так и человек един воссотворитель своего на земле по по-добию Творца… В каждом сотворении — сам Творец. В Божьем — Всевышний, в человечьем — личность. В иконе вот присутствует тот, кого она изображает, так и в деле мастера — сам мастер…

Это было высказано художником при полной тишине. Словно было прочитано за-ветание при молчаливом слушании люда господнего.

На столе царственным троном возвышался самовар. Зрил в таинстве на стражду-щих и обремененных. И вдруг, нарушив тишину, издал взывной и настораживающий шум, ровно кто сердито шевельнул в его утроќбе тлевшие уголья… Все невольно переглянулись. В этом возникшем шуме как бы услышился глас поля, леса, реки. Для художника в нем был еще и отзыв на "правду" Сергухи Необремененного. И блиќзкой вот к этой "правде" городской родни Кориных. Скорый на слово Юра это по-своему и высказал:

— Вот, — сказал он без усмешливости в голосе, — и самовар вступает с нами в разго-вор. Вроде бы отругивается. И верно: если каждому, что не подай, годится, то чем тут и кому гордится… Это как дитятком не тобой на свет рожденным. Как вот родной, но не родной…

Гости распринужденные этими словами Юры, подсмеялись с ехидцей над Юрой: "Сам-то вот он чем гордится?.."

И Юра, с несвойственной ему серьезностью высказал:

— Мы все солдатики строевые. Каждый шаг под "раз, два". Живем под указаниям. "Рядовым" просто, им и указания простые. А кто над ними, тем указания уже Ценные, с большой буквы, и название им "ЦУ". А с самого верху, как гром с небес, сходят уже еще Более Ценные Указания. Их название тоже из начальных букв складывается. Это уже на-шинское словечко, матерок русский…

Кто-то уже до Юры повторил этот матерок про себя. Другие в уме после Юры. Вслух никто не решился. Щуря глаза и сжимая губы, молчаливо осклабились. Как такое словцо высказать в полный голос при Анне Савельевне, при Светлане, и при детворе. Сын Насти готов уже был отќгадать папину загадку, но мама зыкнула: "Без тебя знаем". Тоже, что называется, сделала ценное указание. И от этих ее слов лица у всех расплылись в веселой улыбке. Кто-то несмело хохотнул. И этот хохоток послужил сигналом к сплошному хохоту. Высмеивалось-то ничто, пустота. Это можно при ном угодно.

И художник под этим вольным смехом городских гостей утвердился в том, что еще с какой-то неопределенностью оставалось в его мыслях: "Да ведь все мы под игом живучего демиургизма. Ходим гуртом под кнутом пастуха-наемника. Пастухи больше без имени, а кнут-то, как и положено кнуту, стегает каждого опять же с этой самой болью Необремененности. К тому и попривыкали, кожа задубела, и кажется уже легкой жизнь. Колхозник необременен амбаќром, горожанин — думой над веденным делом. И все язвим без гнева над творцами Еще Более Ценных Указаний… А корень-то всяких ростков в глу-би почвы. Кокона осквернена, то и плоды скверны".

ГЛАВА ПЯТАЯ

1

Дмитрия Даниловича и при должности колхозного лесника заботила прежде всего нива. И не только свое Данилове поле. Решил осмотреть пашни особенно те, где заросли леса и кустарника врезаются в посевы. И наметить вырубы этих клиньев. Многие поля оставались такими же, какими они были и при единоличных хозяйствах. Техники нужной у колхоќза не было, а мелиораторам не больно выгодно было выравнивать паќшни. И сам Дмитрий Данилович, когда "ходил" в инженерах ПМКа, страќ дал такой казенной болезнью. Каких только превращений не происхоќ дит с мужиком-крестьянином, когда он попадает под чары разных "ЦУ". Теперь вот, став лесником, Дмитрий Данилович, оставаясь на своей земле, вроде бы и поосвободился от указчиков. Но опять же — если не возникать, оставаться по-своему необремененным. Но стоит выкаќзать себя, как тут и придавит "ЦУ"… Но если сидеть сложа руки, или слепо исполнять эти самые указания, тогда зачем было лезть в лесники?..

На расширенном заседании правления колхоза Дмитрий Данилович изќложил свой план колхозного лесника. Привел расчеты, выкладки. И о выравнивании концов полей сказал. От этого большая выгода колхозу. Меньше разворотов, экономия горючего и бе-режение техники. И качестќво пахоты улучшится. Опасался задеть самолюбие председате-ля. Сослаќлся на лесничества, чтобы умалить свою инициативу. Николай Петрович и сам не раз говорил о планировании полей, тоже ссылаясь на указаќния. Он, лесник, и выполня-ет эти указания.

Первым язвительно уколол Корня Саша Жохов. Почему это он, не занимался "эти-ми концами", когда был заместителем председателя колќхоза по механизации?.. Саша уже не помнил, как пресекал всякие "замашки" Корня, идущие "вразрез". Смысла тогда не было перечить Саше парторгу. Это все равно, что от дождя решетом укрываться. Но Саша и тут мнил себя влиятельным лицом, сек под корень Корня-лесника. И опять же "казенной секирой".

— Теперь-то что не строить планы, инициативу проявлять. Не самому ковырять-корчевать… Но вот не туда новоявленный лесник глаза поверќнул. Пустоши заросли, тыся-чи гектаров под лес ушли, их и рекомендовано в порядок приводить…

Это был выпад против всех Кориных. Данило Игнатьич — дедушка, долгие годы председательствовал в колхозе. При нем пустоши и заросли. Сам Дмитрий Данилович в заместителях ходил. Тоже этого не видел. Теќперь на должности отца Иван. Все беды, так выходит, при них, Кориных.

Дмитрия Даниловича удивили не сами выпады Саши Жохова, а то, что он все еще выступает как парторг. Только на этот раз подыгрывает не Горяшину, заву райкома, а председателю колхоза, Николаю Петровичу. Сам Николай Петрович отмалчивался, вроде чего-то выжидая.

— Почему это на самому "ковырять", — ответил вопросом на выпад Саќши Жохова подчеркнуто спокойно. Но скорее это было сказано председаќтелю в ответ на его мол-чание. — Я и буду корчевать заросли. И распашу раскорчеванные клинья сам. Прямой отпор бывшему парторгу и вчерашнему леснику дал Старик Соќколов Яков Филиппович. Спросил его будто при шутливом разговоре:

— А ты, Александр Ильич, когда, в рот те уши, последний раз в нашем Каверзине был?.. Небось парнем, когда за девками бегал. Вот и виноват, что дал покосам лесом за-расти… А поля, знамо, не на карюхах пашем. Кривули на тракторе не с руки выделывать. Раньше не сделали, так никогда уж что ли не делать…

Саша в ответ буркнул:

— Я колхозом не руководил, в председателях и заместителях не ходил.

Секретарь партбюро учитель Климов выслушивал всех внимательно. Склонив го-лову к блокноту, что-то в нем чирикал. Похоже, как и преќдседатель, не знал, как посту-пить. Из нерешительности вывел бригаќдир Фомич, сказав, что надо поддержать мнение Якова Филипповича. Тоќже схитрил: не план лесника, а вот мнение Старика Соколова. Оторвав взгляд от блокнота, парторг кивнул, обвел взглядом присутствующих. — И как бы усмотрев "поддержку масс", решиќлся поддержать нового лесника. Усвоенный прием "партруководов". У одних это маскировка, заигрывание с "массой", а у кого-то прятанье своей нерешительности "за общим мнением". Учитель Климов был нереќшителен по не-опытности. Хотел поступить по правде, но не мог эту правду нащупать. Она таилась в молчаливых взглядах зараженного неоќбремененностью люда. И как вот парторгу из учи-телей понять такое поведение "массы"?.. Старик Соколов с Фомичем вот и подсказаќли. Помолчав в размышлении, учитель Климов высказал:

— Почему бы нам и не поддержать предложение Дмитрия Даниловича!?.

Высказав это, очувствовал свою роль парторга. Обретя мнение, выпќрямил спину, взгляд поосмелел… Высокий, русоволосый. В сером косќтюме, в рубашке в клеточку. Сельский интеллигент из нынешних. Из тех, кто приучен всегда выжидать и этим навле-кать на себя полуотношение: "Вроде бы и ничего парнюга… но кто его знаќет?.."

Бросалось в глаза, что заседают враз три парторга: два бывших — Старик Соколов и Саша Жохов, и теперешний, учитель Климов. Было в этом что-то несвойственное партий-ному порядку. Парторгов, и особенно колхозных, или выдвигают, пестуя из них местных демиургынов, или уж совсем вытряхивают "из номенклатурного мешка". А тут оба быв-ших с голосом… У тех, кто "не повысился" — черная зависть к новым. В Саќше она и выпирала… Старик Соколов Яков Филиппович — дело особое. Он в почетной отставке, охраняемый светлыми силами. А Саша Хохов под властью демиургызма.

Всякому парторгу положено делать то, что "велится". Не что велят, а именно что "велится". Он должен "улавливать" линию, которую слеќдует "проводить в жизнь". И какое-то время идет проверка парторга, может он следовать установкам, угадывать их "нутром", или же тому "не соответствует"… У колхозного парторга своя незавидная роль. Он — "говоритель", "разъяснитель", как и все. Но при этом должен подлаживаться под тех, кто "там", и под тех, кто ниже его. Иначе говоря под "рабсилу", по местному вы-сказу под "раб-отничей". И тем и другим угождать, как правило кривя душой… Кто вот они — парторги, с кем их сравнить. Может вот с опричниками Ивана Грозного, от которого что- то и перенято нынешними. Только вот не хватает таскать за собой кобыльего хвоста, знака карателя… Учитель Климов и держал экзамен на парторгову роль. Саша Жохов долго проходил испытания и вот выпал из круга. Для нынешнего времени уже не очень годился, гибкости должной не доставали, чаше тараном пер. Прочно застрял в нем прокурор. Это и вывело его из парторгов, как и из председателя Сельсовета, на которую его ранее подсунули… Старик Соколов в парторгах держался, на удивление всех, долго. В нем таилась внутренняя сиќла влияния на всех: и на верхи, и на низы. Его слову внимали и Пеќрвые". Он поддерживал и оберегал моховского председателя колхоза, Данила Игнатьича Корина — дедушку. Во всем следовал своей методе, называя ее "запротив"… "Знамо надо, говорил, как не надо. Оно и сделаем как разум велит". Учитель Климов, сменивший на должности парторга Сашу Жохова, не мог распознать какие "ЦУ" идут на пользу колхозу, какие в явный вред. Как ему было держаться мнения "запротив". И он, без Божьей правды в душе, коей жил Старик Соколов, Коммунист во Христе, раздваивался, половинился, порой не находя своего слова ни к тем, ни к другим.

Перед бывшими двумя парторгами и нынешним, учителем Климовым, ноќвый лес-ник и предстал со своими помыслами сбережения леса, а вернее, земли своей. Крестьяни-ну-мужику, кажись бы все и без слов ясно-поќнятно, и рассуждать-то не о чем. Но Сашу Жохова взяла ревность. Стаќрик Соколов и Фомич его осекли. Остальные сидели посто-ронне, выжиќдая слова председателя. А он медлил, раздумывая и гадая, а что об этом "там" скажут. Будут вот и противники.

Иван был уверен, что предложение отца будет принято. Но открыто выступать бы-ло ему не с руки. В голубоватой рубашке с закатанными рукавами, он сидел как бы гостем в ряду со всеми. На лице его таиќлась ироническая улыбка: чего воздух мять… Александра, главный агроном колхоза, тоже смирно восседала за длинным столом. В легком пестром платье, сидела без задора. Председателю уже внушена мысль Яковом Филипповичам, чего тут разговоры разводить. Но все же ее, агронома, председательское молчание толкнуло на слово. И она, как потом сама о том сказала, "вякнула":

— Дельное предложение, и надо одобрить, Николай Петрович…

За Николаем Петровичем, на спинке стула висел пиджак. Серый с леќгкой полосоч-кой. Он как бы прикрывал его должность с тыла своим цветом: ни то, ни се, а для разно-образия вот полосочки: щели для просвета из одинаковости в Божий мир. Дмитрий Дани-лович поглядывал то на Ивана, то на Александру. Понимал их "неактивность". Какой-то своей странностью привлек его и пиджак председателя. Вспомнились язќвительные разго-воры городских гостей о пиджаках начальства, что они, как вот святой дух апостолам, подсказывают, что и когда надо высказывать, а когда лучше в молчанку играть. Пиджак Николая Петроќвича внушал ему "смалчивать". Саша Жохов после слов Старика Соколоќва тоже молча выказывал свою куртку. Пиджак председателя и куртка парторга-прокурора завораживали позванных на совещание правления. Бригадиры ждали немо. Им-то чего говорить, как вот ""пиджак" решит, так и будет. Для них лес — как не своя держава. Николая Петрович, похоже, осмысливал в себе перебранку Саши Жохова с Корнем. Главным было высказывание Старика Соколова и Фомича. "Вяканье" Александры не в счет, как и молчание Ивана. Пиджак его не брал их во внимание. И вот председатель, получив "ЦУ" от своего пиджака, кашлянул, крякќнул, освидетельствовав этим, что пришел к важному мнению, поднял глаќза и тут же наткнулся на колючий взгляд Комму-ниста во Христе. И под диктовку пиджака вымолвил, обращаясь к "массе":

— Так какие же будут мнения?.. — сам-то уже знал, что решит.

Для учителя Климова это был знак к определенному высказу, можно сказать, мне-нию парторга. Разглядывая свои записи, он перечислил выќкладки Дмитрия Даниловича; подвел итог:

— Много непроизводительного труда при старой планировке полей… И пашни из-рядно прибавится.

После этого высказа парторга, прорезались голоса и у бригадиров. В молчании как просидеть, себя же потом укоришь… Какой разговор о пустоши Каверзино, лес сплошой… Травниковская долина раскорчевана мелиораторами, в старых полях и пора порядок са-мим наводить. Алексаќндра, уже как специалист, эти предложения поддержала:

— Тут неоткуда нам указаний ждать. Улучшение структуры пашни и плаќнировка полей наша задача.

Бывший лесник Колосов старческим голосом прошамкал:

— На мысках, где они в пашню врезаются, какой лес. И хороший лес на дрова ушел…

Николай Петрович еще помедлил, для окончательного совета от своего "пиджака", и очуяв его одобрительное шевеление, вынес мнение:

— Ну, так что же… Примем предложение Дмитрия Даниловича, нашего ноќвого лес-ника… — И тут же прибегнул к всегдашней, выручающей должќностной люд оговорке: — В принципе примем… Но надо посоветоваться. — Это уже как бы вдогонку, дополнительный подсказ всесильного "пидќжака".

Как это уж ведется, низовой демиургын пождет день-два, а то и недеќлю, и решится доложить "Первому": "Мнение вот есть…" Но там тоже ужившаяся практика: прямого ответа не жди. Вроде и не возразят: "Деќлайте, а там посмотрим…" Председателя с партор-гом это и остережет. Затея лесника и может хезнуть. Точь-в-точь все и повторится как с Даќниловым полем. Как это государственное дело может решать рядовой член какой-то там лесник. Поволокитят, а там нашлют на тебя "телегу" поќмощников. И они, как бы уже без тебя, "твоей головой для твоих рук и примут решение". И ты изволь делать то по их слову, что ты сам даќвно бы сделал споро и с толком.

Так и осталось неясным — решили что-то, или ничего не решили?..

Но вот когда слепые следования "велениям" демиургынов вконец отемнят и твою и их самих жизнь — праведные избранники и воззовут люд к действу, чтобы разогнать мрак светом благостного труда. Старик Соќколов Яков Филиппович, Коммунист во Христе и пророчил ближение такоќго времени, угадывая знаки его в разладе демиургынов самих в себе. Если что в доме двоится, то непременно он разрушится. Это из Евангеќлия слово Христово.

Выйдя из конторы, где заседало правление, Яков Филиппович сказал Дмитрию Даниловичу:

— Коли не сказано ни "да", ни "нет", то и поступай, Данилыч, по Божьей воле, как само дело тебе велит.

2

Дмитрий Данилович с Толюшкой Лестеньковым доналаживали в мастерсќких сено-косную технику. Подошел Старик Соколов, сказал Дмитрию Даниќловичу, что надо вот на животноводческом комплексе обновить загородќки. И спросил, ровно что выпытывая на-меком:

— Так, где вот велишь рубить колья и жерди?.. — Огладил привычно боќроду, кольнул взглядом, как бы прощупывая нового лесника: замахнулся на выруб еловых зарослей, вда-вавшихся в поля, так вот чего бы лучше,

Дмитрий Данилович уловил подсказ плотника и предложил ему после обеќда съез-дить в Каверзино. Глянуть на клинья ельника на Тарапунином поле. И верно, чего бы лучше там и нарубить жердит и колье.

После обеда Дмитрий Данилович заехал за Яковом Филипповичем. Поехаќли на мотоцикл накатанной дорогой. Миновали деревеньку Есипово и выехали на овсяное поле. Объезжая его вокруг, петляли по краю пашни. На неровностях мотоцикл подпрыгивал, Яков Филиппович держался за скобу, недовольно покрякивал: то ли бы на такое дело на лошадке в телеге. У густого елька, темной бородой врезавшемся в пахоту, останоќвились, осмотрелись.

— Ты сам-то, Данилыч, поди ведь помнишь, какой тут был матерый за-

мшелый ельник, — спросил Яков Филиппович, и напомнил как прежде оберегались Казен-ная… — Самолично с топором не зайди, по грибы коли только. Я тоже повозил отсюда бревнышек. Рубили выборочно елины. — Погрустил и тут же переменил разговор: — Ты вот тоже при важной должности… Но где казна-то?.. Она тебя не обережет, и самому порядок держать в лесу не даст. Вот он, лес-то, весь навиду при теперешней казне. Хватам раз-ным, гребунам, все можно, а для колхозных нужд не смей без бумаги… Но ты вот лесник, не велел, к сказу, мне, плотнику, колья и жерди тут рубить, а я твоего "невеления" не ра-зумел. И нарубил вот…

Полезли в чащобу. Елочки, тесня одна другую, тянулись вверх. Одни

годились на жерди, другие на колья, а самые тонкие на частокол. Многие, обессилев, со-хли. В мире жизни и смерти все так и происходит.

Кто-то, кому-то уступает место.

— Надо рубить все подряд, — сказал Дмитрий Данилович плотнику. — Указаний чего ждать. Да и от кого?.. Выруб и раскорчуем… Складывать отдельно жерди, колья и часто-кол. Я все и вывезу на тракторе…

Вышли из ельника, отряхнулись от паутины и мусора. За пашней вилась тропинка, вышаганная городскими грибниками и ягодниками. Колхозный люд от леса уже и поот-вык. Старики обессилились, а у молодеќжи другие интересы: бутылка за углом.

Дмитрий Данилович сказал, что до тропинки и надо вырубать, так и выравнивать поле.

— Знамо дело, — согласился бригадир плотников. — До сенокоса и хорошо бы упра-виться… Но с тремя рубщиками где нам одолеть… Коли вот подумать, как тут быть.

— Дело-то надо по-хозяйски делать, — сказал Дмитрий Данилович.

— Да я к тому это, — как бы оговорился Старик Соколов, — колья и жерди, знамо, на ферму пойдут. Мы их сами и нарубим. А частокол и для загороды своей годится. Вот и пришли бы за ними мужики. И ленивого хозяйка заставить загороду поправить. Только знать бы о том, что можно… — И тут же оставив за лесником усмотрение такого дела, заго-ворил о другом: — Поди ведь помнишь, какие тут грузди по чащобам росли. Кто не хажи-вал за соляниной в Казенную…

— Да как не помнить, — живо отозвался Дмитрий Данилович, — всякими грибами этот лес славился. Маслята, белые мостами росли, коровушкаќми мы их называли. — О грибах отозвался лесник, а в мыслях был частокол для своих загород.

За отвлеченными разговорами о прежней Казенной, вышли на полянку. Яков Фи-липпович приметил можжевеловый куст. Вспомнил, что дьяку Акиндию обещал сделать особую клюшку. Шаркнул рукой по поясу:

— Тьфу ты, — высказал озадаченно, — в рот те уши, без топора в лес пришел…

Дмитрий Данилович сказал, что топор у него в багажнике. Прошел к мотоциклу. Яков Филиппович вырубил прямую можжевелину с крепким толстым суќчком для рукоятки.

— Вот и ладно, — сказал, оглядывая все вокруг. — Можжевельник-то надо бы беречь, дерево особое, ягоды полезные… Жаль вот не пересаќдишь его… А елочки тут рослые. Ко-корки ладные будут для стрехи…

Сели на мотоцикл, поехали тропой. В просветах зарослей густо рос малинник, Иван-чай. Путь преградила вершина срубленной елины. Ствол ее увезли, а вершину бро-сили. Яков Филиппович разрубил проход, отброќсил обрубок в сторону.

— Расчистить бы загодя ельник-то, да оберечь… — помечтал плотник о несбывшемся. — Но кто вот нас от этого "оберег"?..

Возле древней елки, плотно, шатром, раскинувшей сучки, остановиќлись. Глянули на нее, словно на диво лесное.

— Парани есиповской полоска тут была, — припомнил Яков Филиппович. — Года по четыре ее пахал. Параня-то родней нам приходилась, безлоќшадной была, так и просила вспахать и посеять. Под этой елью, бывало и в дождь с лошадью укрывался. Просила ел-ку-то срубить, чтобы пашню продлить… Но, как и сама Параня не колхозница, так и елка осќталась укором околхозненному люду.

Оба немного помолчали. Что язык попусту мозолить. Только ли мечта Парани не сбылась.

— Вот я и раздумываю, — сказал Дмитрий Данилович, обернувшись к плотнику, — ко-лья и частокол тайком все рубят где попадется… Но стоит вот одному сюда с топором придти, на его глядя и другие потяќнутся… Коли дозволение дать. Пуст и не гласное.

— Да уж чего бы лучше-то, — отозвался Яков Филиппович, — с миром и выйти на об-щее дело с пользой и для себя… Но ведь если от тебя такое дозволение изойдет, пересудов на миновать. Лучше, если тол-чек опять же от начальства… Но как вот и кого лучше на такое поќдтолкнуть…

Помечтали вслух. В себе таились не больно радужные раздумья: дозќволено ли бу-дет… И пришли к мысли, что без шуму и огласки, верќнее дело сладится. Косят вот тайком лесные луговины, все о том знают, но молчат. И тут глаза закроют. Спохватятся, коли де-ло будет сделано. Зависть кое-кого и возьмет, но завистника тут же и осудят, упрекнут в лености: кто тебе-то не велел с топором в лес пойти, коќли все идут. Так он, нынешний мир, устроен: обходом велений живи, чтобы в правде удержаться. А правду, опять же, сам выискивай. Стаќрик Соколов, Яков Филиппович, Коммунист во Христе, держал ее в себе методой "запротив".

3

Возвращаясь из Казенной, завернули к дому Якова Филипповича.

— И слезь, коли Данилыч со своего трясолета, зайди, — с каким-то своим умыслом, как подумалось Дмитрию Даниловичу, зазывал Старик Сокоќлов в свое гнездо.

Через отводок палисадника вошли во дворик, обсаженный по загороди, как вот и у самих Кориных, кустами шиповника. Шиповник, колючие розы, защитники дома от вся-кой нечисти. Так считали старики. В хозяйских домах чтились эти обычаи-поверья.

— Пройдем-ка, Данилыч, на задворки, — сказал Яков Филиппович, поќказывая на до-рожку по-за калитки.

За поленницей дров, как бы прятанные от постороннего глаза, сложены окоренные бревна, прикрытые рубероидом. Возле них и присели на чурбаки. Дмитрий Данилович оглядел задомное хозяйство. В доме бывал, а вот на задворки не заглядывал. Все чисто, прибрано по-староверски. Машинально, за своими раздумьями, вынул было пачку папирос и зажигаќлку. Но тут же спрятал…

Яков Филиппович, глянув на торцы сосновых лесин, побуревших уже от времени, потрогал их, будто чего живого коснулся, сказал:

— Намечаю вот, Данилыч, пока силы, поветь перебрать. К чему уж она. Под жилье и прилажу для своих горожан. Что делать. Ныне не деревней люд державный полнится, а вот деревенским городом. Потому и без воли своей. Деревня старикам оставлена. Для воспоминания о ней тех, кто на чужбине. Тем сила в них и держится еще. — И грустно, с горькой осудой кого-то, перемолчал этот свой высказ. Дмитрий Данилович покивал голо-вой согласно: постоянные о том думы и разговоры. И Яков Филиппоќвич досказал: — Брев-нышки-то и заготовил. Вот и вылеживаются. Время и деревне уже велит не по-старому жить. Но человек у земли не вдруг меняется, нрав ее и держит его… Дом-то, коли он лад-ный, не один век простоит… Понизавку вот под задними комнатами сделаю. Сруб-то вы-сокий, место сухое. Овец в подполье не держать, для них свое стойќло надо.

— Оно и понятно, — отозвался Дмитрий Данилович. — Внуки и правнуки в деревню вот уже тянутся. Домами и будет держаться о своем роде. И у моих тоски по отчему уюту. Что бы там на придумывали, а хлеб человека и призовет к земле… Да и только ли хлеб?.. Всякие хитрые науки замрут, коли от земли силу брать не будем.

Это были как бы подходы к важному своему житейскому разговоры мужиков-пахотников. Глаз их, ровно огляд на пронзительный звук, тянуќлся к торцам прикрытых бревен. Кольца из них — отчет прожитых ими лет. А через деревья и свои годы итожатся. Спиленные и привезенные к дому, они и ждали срока своего, чтобы стать строением. У этих сосен была особая тайна, ведомая только Старику Соколову Якову Филипповичу. И было самое подходящей время поделиться этой тайной с Дмитрием Даниќловичем.

— Дедушка мой, Савелий Лукич, говаривал, что в лесу душа человека приюта ищет, когда в мире нелад. Борок этот, кой достался нам при советах, ранее особо оберегался по-мещиком нашим. Дедо мой и мне запоќведовал его беречь. Это как бы за всех: и за род по-мещиков, и за наш, староверский. Мы сосны эти берегли в борку, а они, так выходит, нас оберегали… Сын помещика, молодой парень, уцелевший в революцию, приезжал пови-даться со своим борком… Это вскоре, как я из красного отряда воротился домой… Вместе с парнем сходили на берег Быстрицы. А было так: идет, гляжу, человек вдоль деревни, мне и подсказалось позвать его к себе… Не сразу признался, кто он… Я тоже о нем ума-лчивал. Таил даже и от дедушки Данила. Будто сослуживец по армии наќведался… А встречу с ним мне напророчил затылоглазник. Как бы ни к чему сказал: "Сосны береги, как вот и до тебя их берегли. О них теќбе напомнят, а там они и сами к тебе попросятся". Вначале-то подумаќлось, что о соснах Татарова бугра слова были. Но вот вышло, что и о соснах на Быстрице… Когда я из Сухерки своей в Большое село перебрался, сосны борка на Быстрице и оповестили о себе. Во сне нашло: иду по дороге из своей бывшей деревеньки к новому жительству, а за мной старая сосна с берега, коей еще дед мой любовался. А рядом с ней сын помещика… Колосов, лесник тогдашний, и сказал мне, что зарятся на сосенки на Быстрице. Зимой с Тарапуней спилили их и он на тракторе перевез к дому. Видеть-то все видели, но как-то вот умолчалось. Будто из Сухерки я свои лесины перевозил. Сам-то борок остался. Молодь подрастет, он и воскресится. А этим вот древам пора своя подошла. Теперь тебе уж беречь молодые сосенки там. В должности-то такой надлежит тебе долго быть. Может, до новой поры. Не больно срок велик для леса твоя жизнь, но другие порадуются строевым деревам, как и мы радуемся тому же красному бору Устье. Дереќвья, на виду коих ты сам рос — это руки земли протянутые в мольбе о нас, человеков, к небу.

Слова Старика Соколова о руках земли, заставили Дмитрия Даниловича увидеть покалеченный ельничек, болевшие как человеческие кости ободранные остовы елочек. И лишний раз убедиться, что к этому ельќничку он не сам по себе свернул, а по зову птахи, вестницы небесной. Природа живет единой защитой себя, и прежде всего от человека. К нему и мольба ее — образумиться. Ведь она, природа, пуще всего и бережет его от бед и напастей.

Оба крестьянина, как бы осознавая свой невольный грехи перед Божьим даром, в думах своих покаянно перемолчали. Как без греха прожить на этой огреховленной чело-веками земле. Яков Филиппович, положив ладонь на комель дерева, другой рукой огладил бороду, спросил домовитого мужика:

— Как ты думаешь, Данилыч, что скажешь?.. Наладиться-то на дело свое я наладил-ся, а ладно ли выйдет?.. Воли на твои задумы об своей жизни нет. Как и не было. Но быть-то должна, коли Расеюшке-матушке Господом Богом заветано в цвете быть… А тут вот завистники уже вострят языки свои для доноса: хоромы задумал старовер строить!.. Догляд и назовут. Первым делом и спросят: откуда лесины?.. Бумагу потребуют, а ее нет… Вот грех на душу и ляжет — нарушил… А коли о доме своем заботу не держать, то кто ты тогда есть и кем ты сам будешь и детки твои?.. От доброго дерева доброе и семя берется, и дубрава вырастает, человеком добро в мире держится. Коли добро возьмет верх, то и будет, как вот пророчествуется, "новое небо" и "новая земля". Не из сраму же всему взяться.

У сынов земли — мужиков-крестьян, вечное держится во всегдашних их делах. Это крест их взятый на выю свою как бы по охоте. В нем и спасение и себя и всего остального люда нашей замытаренной Расеюшки.

Дмитрий Данилович на выспрос Якова Филипповича прикинул сколько бревен в штабеле. Поветь обвел взглядом. На все и хватит, сказал плотнику. Под топором мастера и обрезок бревна не пропадет. И верно, к чему нынче поветь и хлев под ней. Спросил:

— Сам, Филиппович, будешь рубить, или кого в подсобники возьмешь? — Понимал, что старовера больше мучают бревна, что он вот их срубил тайно. Но, коли дело коснется, тогда и разговор будет.

— Сделаем, — ответил Яков Филиппович на ненужный вопрос. — Сын с зятем охотно возьмутся за обновление дома. — Помедлил и открылся: — Ты вот, Данилыч, молчишь, — сказал, глянув сурово на лесника, — а Саша Жохов тут же и спроворил: "Маловато, гово-рит, лесу-то, так подруби, где найдешь… Ты вот не дал бы мне срубить сосны без своего огляду. А как бы надо по уму-то с мужиком поступать? Доляну ему выделить, каждое де-рево на сруб указать. Другие дерева сам расти, коли землей живешь…"

Дмитрий Данилович кивал головой. Так-то оно так, но кто позволит не на своей земле дерево для себя растить?.. Покоса тебе не выделяют, тайком коси, как бы воровски все делай. Красть ничье всех и приучают. А ничьего не будет, так и к твоему подберутся. Но мыслей этих своих не высказал. Что попусту душу тревожить. Сказал о другом:

— По первопутку с Тарапуней с съездишь в Каверзино, если на что еще бревна по-надобятся. Выпишем в лесничем… — Вымолвив то, встал с чурбачка. Встал и Яков Фи-липпович. Все вроде бы, обговорили, облегчили души.

Уже на подходе к крыльцу, Дмитрий Данилович как бы помечтал вслух. Может ведь и вправду кого из внуков и правнуков на жизнь в деревне потянет. И меня вот дума эта о своих тешит. Осторожно высказал:

— Сосны-то твои, Филиппыч, берег Быстрицы красили, как было их не беречь. Помню вот ваш разговор с дедушкой, отцом. Он мечтал на Шелекше хутором поселиться, а ты вот о Быстрице думал…

— Мечталось, мечталось, Данилыч. А тут вот так: к заветному твоеќму месту допуску тебе нет… Но сосны-то думы мои, так выходит, и помнят. Сами ко мне и пришли-попросились. Берег бы тот на Быстриќце терзался, и я клял бы себя, если бы как у дурня из-под носу у меня их увели.

Дмитрий Данилович уходил от дома Коммуниста во Христе с растревоќженными своими неотстанными мыслями. Как-то не так мы друг с другом, и со всем, что вокруг нас, чем живем, обходимся. Думы не оберегаем от скверны, не то что действа. Необрадо-ванная душа и прячется в утробе бренного тела, как раненый зверь в своей норе. И че-ловек с остуженной душей подламывается, как неукоренившееся дерево под напором сти-хии. И чего бы крестьянину, праотцы которого на этой земле от веку жили, того же лесу на дом свой не дать нарубить. Домом нрав люда бережется, пора бы уж это всем и понять. Так нет — понуждаќют свое у себя красть, вгоняя в нутро твое порок, насланный на нас чер-ной тьмой. И легко ли будет от этого порока избавиться, изгнать его из себя как беса. Без Христа-то и не обойтись. Молитва истовая в вере неизреченной коли и спасет. А как мо-лится, если к тебе лукаќвый приставлен и не дает честным животворящим крестом себя оградить. Стоит за спиной как страж у двери камеры узника. И это надо тебе осознать, чтобы укрепить веру.

ГДАВА ШЕСТАЯ

1

Дмитрию Даниловичу хотелось побывать в большом лесничестве, поговорить со сведущим человеком о лесе. Вспомнилось, как Толюшка Лестеньков раќссказывал о своей работе на кордоне у лесника. Дмитрий Данилович не проявил сразу интереса, в каком именно лесничестве был Лестеньков. Леќсничеств в лесном краю много. Но то, что он го-ворил о тамошнем леснике, запомнилось: "Проныра мужик, себе на уме, дым в глаза пус-тить умеќет. Дом у него, что усадьба барская. Но дело знает, лес сажает вокќруг…" Вот это — "лес сажает", и заинтересовало Дмитрия Даниловича. И хотелось узнать, как это делает-ся. То, что проныра, жмот, себе на уме, такое спокон веку на Руси говорится обо всех, кто пытается жить своим ладом. Трудолюбие, совестливость, забота о деле, к какому при-ставлен, за корысть и принимается.

Оказалось, что Лестеньков был на кордоне в Сослачихе. А фамилия лесника, о ко-тором он говорил, Белов… Случайное совпадение: Сослачиха и Белов?.. А может и впрямь кто-то из сыновей Андриана Алистарховича, родни Кориных, в своем бывшем хуторе стал лесничить?..

Эти догадки и подтолкнули Дмитрия Даниловича немешкая отправиться в Сосла-чиху, к леснику Белову.

Леса вокруг Сослачихи тянулись на десятки, а то и сотни километќров. В глуби леса у ручья и был хутор Беловых, названный Сослачиха. Теперь прямого пути туда нет. А прежде на каждое Рождество Корины ездили туда в гости к Алистарховичу. Беловы приезжали к ним в Мохово на Зимнюю Ниќколу. И летние праздники наведывались друг к другу. У Беловых росли три парня и четыре девицы. Старший сын и две дочери учились в сосеќдней школе на станции Скалино. Двое сыновей и дочери ходили в наќчальную школу в деревеньку Александровка, верстах в трех от хутора. Весной и осенью пробегали лесными тропками в обход болотин. Через топи были проложены кладки. А зимой — прямиком на лыжах. Было весело в Сослачихе в Рождественские праздники. Особенно ребятне. Дмитрий тянулся к старшим парням Беловых. Брали его на охоту. Гонялись на лыжах по заячьим и лисьим тропам. Иной раз и удавалось подстрелить зайчишку или глухаря. Лисы днем прятались. В летние приќезды купались в запрудах, рыбу ловили. Подкрадывались к бобрам, смотрели, как они обглядывали подброшенные осинины. Этих зверюшек Беловы берегли, как домашних… По ручью было несколько плотин. В близи дома на большой запруде — водяная мельница. Привод к толчее, маслобойке. Напротив окон дома погреб со льдом. Богатая пасека, четыре коровы, две лошади. Поля небольшие вдоль ручья. Пашни постепенно отбирались от леса. Дом двухпятистенной, обшитый те-сом. Стоял он как утес, прочно на камнях. Это говорили мужики, хваля хозяина. Когда зимой съезжались гости, жарко топились печки, белые, изразцовые, сложеќнные самим Андрианом Алистарховичем… По вечерам в просторных комнаќтах стояла ребячья беготня. Взрослые сидели за столами, пели песни, вели беседы. Девицы по-своему развлекались, гадали на зеркалах… На улице трескучий мороз, а туи своя веселая жизнь в тепле. От керосиќновых ламп — сумеречный свет, по углам таинственная полутьма и ска-зочный уют. Все это и помнилось как иная жизнь, которой и надо бы

укрепляться…

Осела в памяти последняя Рождественская гостьба. Родня из Александровки не приехала к Беловым. Андриан Алистархович объяснил это отцу так: "Опасаются родичи, Игнатьич. Жду и сам со дня на день гостей по навету. Куда от судьбы денешься. Ты-то вот приехал. А тоже как бы худа не было?..

Налетали на деревни и села "тройки", раскулачивали, кто позажитоќчней". Андриан Алистархович рассуждали с отцом так: "Залогом ладной жизни, куда ни кинь, а только твой труд на земле. И кому бы и чего трудового мужика бояться. Никто ведь другой, а он старанием своим державу славит и кормит…"

Ладных мужиков, объявляемых зажиточными кандидатами в кулаки, тревожило и настораживало: "Погубят зимогоры-завистники деревенский мир. Осадят тебя за то, что нищенстве, как они не хочешь жить. А в чем твоя вина, если руки рвутся к делу по Божь-ему велению…"

Колхозов ни Андриан Алистархович, ни отец не больно и опасались… Сразу может и не покажется, а там утрясется, если жить по правде и совести. И опять же, не на зимогоров опора.

Андриан Алистархович вскоре после этого разговора приехал к отцу. В сумерки, как бы тайком наведался. Дмитрий отогревался на печке, дважды съездил в Каверзино, за сеном и за дровами. С печки и слышал их разговор. Да они и не таились. Так было заведе-но в крестьянских домах: что за жизнь, когда в доме секреты. Отец советовал хуторяниќну уехать в город. Сослался на своего брата Федора, каталя, почуявќшего, что не сдобровать… Хозяйство оставить сестрам. Скотину "лишќнюю", лошадь с упряжью, пусть они в Алек-сандовку отдадут, в тамошќний колхоз. И сами вступят в него. Тронуть-то их и не должны были. Одна сестра слепая после оспы, другая в возрасте… Хуторянин и сам кое-что успел предусмотреть. С сестрами разделился. Жизнь быстќро приучала мужика хитрить-мудрить. Он, как мог, и приспосабливался к худшему. Коли по чести прожить нельзя, то и норо-вишь нескладицу объехать своим разумением.

— Ребят старших в город немедля отправь, — советовал отец, видя, что Андриан Алистархович колеблется в нерешительности. — Они у тебя смышленые, там и оберегутся, в люди выйдут. Хорошие-то люди во всяќкое время державе нужны будут.

Не один отец советовал такое хуторянину. Кое-кто из районного наќчальства о том намеками наставлял. Там тоже были люди из "старого мира", зимогорам рушителям где было с властью справиться.

— Умом-то все понимаю, Игнатьич… Но как на то решиться. Обжитое место, Богом тебе уготованное, взять вот так и бросить. Сердце кровавится, — со стоном выговаривался Андриан Алистархович. — В колќхоз, раз уж всех туда загоняют, то и мне, хоть и не по воле, но надо… Но за что изгнание-то, в позоре осуд?.. Неужто за мой труд, за хлеб, коим люд кормится. Кого же я эксплоатирую-то, коли своими руками все делаю. Сам я, знамо, и на чужбине не пропаду. И ребята мои, и дочери, дорогу свою сыщут. Но я ведь крестьянин земельный…

— Тебя, Алистархович раскулачат как хуторянина и сошлют. Хутор колхозу супро-тивен. Меня тоже добрые люди из РИКа предупреждали, чтобы не дожидался, а сам за колхоз мужиков агитировал.

— Вижу и знаю, — метался в раздумьях Андриан Алистархович. — Но беќжать как во-ру?.. Убежать-то, убежишь. А там опять всю жизнь бойся, что поймают. В страхе и будешь волочиться. Что вот тут лучше-то?.. Уж пусть коли заберут, на то Божья воля.

2

Воспоминания и раздумья о хуторянах Беловых сливались воедино и с их, Кори-ных, мытарствами той поры. Моховцы упорствовали, не хотели идти в колхоз. Вроде бы дело добровольное, как лукавили агитаторы… Но вот мельников Ворониных раскулачили. Следом еще двоих "зажиточных" мужиков. Вместе с большесельскими кулаками тут же и выслали. Через каќкое-то время отца и еще четыре хозяйства обложили твердым заданием. За невыполнение его судили, под конвоем отправили на Ляпинские болота отбывать принудиловку. А его, Митюху Корина, несовершеннолетќнего парня, отправили на лесозаготовки со своей лошадкой. Та же приќнудиловка, только и есть, что на своих харчах. Это еще и выгодней каќзне. Лес рубили вокруг хутора Беловых — Сослачиха. И Дмитрий с моховскими мужиками и парнями квартировали в доме Андриана Алистарховича. Сам он со всей семьей был выслан в Хибины, как вот и кузнецы Галибихины.

После войны прошел слух, что дом в Сослачихе унаследовал племянник сестер Бе-ловых, военный, вроде бы генерал. Будто и приезжал. Разузнал поглядел и тихо уехал. Скорее всего из-за какого-то остережения не стал показываться на людях. Будто и не он, и не для себя свою родину отстоял от злого супостата.

И вот повод съездить в Сослачиху сыскался у Дмитрия Даниловича. С лесником тамошним поговорить, опыта понабраться. Кто тут в чем тебя заподозрит.

Прямиком, как в былую пору ездили летом на тарантасе, зимой на саќнях, теперь в Сослачиху не проберешься. Ни троп, ни дорог нет, пропќлутаешь в лесу и хутора не най-дешь. Лучше на автобусе до станции, а там поездом три перегона до Скалино, где, как он узнал, контора глаќвного лесничего.

С поездкой пришлось повременить. Старик Соколов с плотниками вышел на по-рубку ельника в Казенной. И тут же пополз слушок, что и частоќколу там можно подру-бить. Мужики и потянулись на Тарапунино ноле на выруб ельника. Дмитрию Даниловичу пришлось показывать кому где руќбить… И сам он тоже вышел с зятем Юрой заготовить частоколу для загороды. Простор поля на глазах раздвигался это особенно радовало Тарапуню.

Через неделю, в пятницу, Дмитрий Данилович отправился с первым авќтобусом на станцию к рабочему поезду. И ранним утром был уже в Скалине.

В поселке отыскал контору лесничества. Главный лесничий, выпускник Ленин-градской Лесотехнической академии, с любопытством разглядывал колхозного лесника, пожаловавшего за советом о посадке леса. Расспрашивал с какой-то веселостью, похоже скуку разгонял. Забавили планы рядового колхоника возродить у себя былой строевой сосноќвый и еловый лес.

Но вот стоило Дмитрию Даниловичу упомянуть о кедровой рощице у них в Кавер-зино, посаженный его отцом, лесничий ответил: "Слыхал, слыхал, как же…" Искорка в глазах вспыхнула. Чудо это, кедры мужиком выраќщены… Дмитрий Данилович подумал о парне: молодой, может со времеќнем и заболеет лесом. А пока что перед ним было знако-мое, как с плаќката сошедшее лицо. Человек, приставленный к должности. Лесничий вс-коре устал от разговора с чудаковатым мужиком. Будто поразглядывал притихший пожар и отошел: что уж теперь, догорело… Улавливалась схожесть ев с Николаем Петровичем — ихним председателем, тоже посаќженным на такую должность. И еще с разными контроле-рами-уполномоченными. Они так же оживлялись на миг, когда усматривали "подвиг". Больше для того, чтобы их самих не упрекнули в незамечании положительного. Выказав вроде бы интерес, тут же и утихали. "Где им, посторонним, люќдскую стихию, отемнен-ную игом демиургызма, повернуть к благу". Так и прорастают особи необремененности — "раб-отнички", без уважения к себе мужику-крестьянину.

Лесничий не видел в приходе к нему колхозного лесника помехи себе и потому поглядывал на Дмитрия Даниловича с леноватым добродушием. Сослачихского лесника Белова похвалил. Тоже больше, пожалуй за то, что был тих, не беспокоил и не мешал. Но тут же и возвысился над ним, сказав:

— Мужик исправный, из отставников. Нарушений обычных нет. Лес сажает по пла-ну, посмотрите, конечно, тем более, что сами когда-то лес тут рубили.

О нарушениях, что у лесника сослачихского кордона их нет, сказано было как о чем-то необычном. И это Дмитрия Даниловича зацепило: "Неужто и тут, лесник, не до-пускавший "нарушений", за чудака принимается?.. Где же та дыра, через которую вывет-ривается святое в чеќловеке?.."

Провожая, главный лесничий сказал Дмитрию Даниловичу, чтобы сослался на не-го при разговоре с лесником, Беловым. Забота о своем авториќтете. Не делом он, опять же, завоевывается, а вот так, собиранием мнений. Но это были мысли про себя, вскользь мелькнувшие, не в осуд главного лесничего. Парень-то он, видать, не без греха. Но если скопом взглянуть на тех, кто при таких должностях, то и окажется не таким уж плохим. Расспрашивать о сослачихском леснике не хотелось, но лесничий сам назвал его имя и отчество. И уже с уверенностью подумалось, что встретит Павла Андриановича. И было одно желание, поскорее оказаться в Сослачихе.

3

По ухабистой пыльной дороге, а в непогоду просто непролазной, Дмиќтрий Данилович вышел из поселка. Как пройти от станции до хутора, он знал, помнил. Зимником, еще мальчишкой, не по одну зиму на своей Голубке вывозил швырок, бревна, стойку для шахт, дрова. Теперь дороќгой и думалось о том, почему он этому парню не сказал, что знает Белова. Дело опять же во вжившемся остережении. Сам-то Павел Андрианович, конечно, не признался, что в своем хуторе живет. Хотя чего бы: полковник в отставке, войну прошел, наверняка награды, ранения. Но чутье настораживало, что лучше о том смолчать. Многих и полковников и генералов, отличившихся в боях, и в наше "мирное время" упекаќли за колючку. Покалечена общая душа человечества и кому тут думать о душе отдельного человека. Ее у тебя вроде как уже и нет. И само слово "душа" разве что в келейных разговорах выскажется. Пора людсќкого остережения самих себя, вроде и поотошла. Но как демонизм остерќвенения изгнать совсем-то из люда. При встрече друг с другом и ты сам, и он, таимся. И, прежде всего, недавнего прошлого своего. Пора бы о том в крик кричать. В молчании затвердевает и всякая пакость. И этот ком болью остается в тебе. На вольном просторе, в стороне от суетной вседневности, и выползали из нутра мужика укорные самому себе мысли.

В лес уходила колея, продавленная колесами тяжелых машин и гусениќцами трак-торов. Это тоже тревожило: не дорога, а следы временно преќбывающих тут "раб-отников". Проехал, изуродовав землю, и забыл где ехал. Сплошного лесу по сторонам не было. Тянулись выруба буйно заќросшие мусорной порослью. "Как везде", резанула мысль. Старая лежнеќвка сгнила. Дотлевала как непогребенный труп.

Узнал ручей. Через него был сооружен мосток. Он держался не на сваќях, а на кле-тях из кряжей и бревен. Всегда кривился и с него свалиќвались возы. Калечились лошади и люди… Но не все ли равно как и где уничтожать мужиков. Кого в ссылках, а кого вот и так… Машинный и тракторный следы шли в обход места бывшего мостка. Ручей пересох, бревна чернотой торчали из ила. Дмитрий Данилович пошел по следам леќжневки. Где-то попадались купы сосняка, ельника, оставленные как семенники. Ближе к Сослачихе за-росли кустарника рассекали продранные широким лемешным плугом борозды. Может тут и ездил Лестьков. И бороќзды эти его. Подошел к одной из них. На подернутом травой пласте торчали живые иголки сосенок. Склонился к ним. "Такое надо перенять", об-радовался словно случайной находке. Прикинул расстояние между соќсенками на пласте и бороздами. Лесничий ихнего межколхозлеса не гоќворил об обязанностях колхозного лесника сажать лес. Но как без этого? Ждать и тут когда укажут?..

Захотелось посидеть возле сосенок, мыслью увидеть их деревьями в большом со-сновом бору. На деле он своего леса не дождется. Лес садиќться для детей, внуков, правну-ков… Через лесовода, посадившего вот и эти сосенки, и пойдет связь прошлого с буду-щим. Сел на влежавшийся в землю комлевой осиновый кряж. Вышла бы хорошая комяга, подумалось. Таких кряжей, обросших уже мхом, валялось много. А сколько вдавлено в землю на лежневке. Но это жизнь: из земли изошло, в землю и ушло. Не сжигалось, и то хорошо. Вроде без смысла большого прожили брошеќнные деревья. Человек не захотел их взять и они пали бесцельно.

Мысли о лесе сменились мыслями о Татьяне. И не увиделось в этом ничего предо-судительного. Просто с Татьяной у него мог быть разгоќвор-мечта о том, что вот завтра бу-дет с этими сосенками. С Анной он не мог сейчас о таком говорить, бередить ее боль. Ан-на хворает, а он во грехе безудержно радуется жизни, видя вот в этих маленьких деќревцах большой лес… Но что делать, не мечтать, не думать?.. Он знал, что Анна не осудила бы его за эту неуемную жажду ощущать жизнь завтрашнего дня. Но все равно он не мог за-деть больные струны ее недужной души. И оправдывал себя: разве радоваться тому ново-му, что ты хочешь сотворить на этой своей земле, запретно, потому что родной тебе чело-век опасно болен? Отгонять от себя мысли о Татьяна ему казалось притворством, уни-жающим и себя, да и Анну… Но вот поќчему он вспомнил и подумал именно сейчас о Татьяне? Не потому ли, что был вдали от дома.

ГЛАВА СЕДЬМАЯ

1

К хутору Сослачиха, к самому дому, была старая, не больно широкая, как разъе-хаться с возом сена или со снопами хлеба, аллея-проќгон меж рядов заматерелого низко-рослого ельника. И это была первая радость Дмитрия Даниловича: ельник по краям про-гона уцелел. За ельќником росли сосны, березы, тоже рассаженные рядами. Чередование елок, сосен, берез, как бы обдавало аллею при ярком солнце мягким и рассеянным сияни-ем снизу идущего света. Под ноги падали не тени от деревьев, а излучаемый им зеленова-тый подсвет. Осенью и в зимнюю стужу, аллея согревала. В рождественские морозы они въезжали в эту аллею как в домашний уют. И вот он идет опять по ней, ожидая неизвест-ного.

Об ощущении света от лесных теней, теплых в стужу и прохладных в зной, Дмит-рию Даниловичу объяснил художник, Андрей Семенович. У тепла и прохлады, как он считал, свой свет и цвет. До подсказки художника он это тоже угадывал. Теперь, казалось, что и понимал. Может и я мог бы стать художником, — повторились с улыбкой мысли из разговоќров с товарищем детства. — Но, наверняка, не таким, каким стал Анд-рюшка Поляк… Он тоже мог стать пахарем, но не таким, как я, Митьќка Корень. Вот мы оба и состоим при своем деле. И оно нам нравитќся, потому что свое…

В глуби аллеи показалась ватага ребятни. Впереди с лаем бежала соќбака. Лай ее был не злой, а как бы встречальный, сигнальный. Выскочили человек десять босоногих сорванцов. "Жучка" с задранным хвостом вернулась, но тут же опять вырвалась наперед. Городские, подуќмалось о мальчишках и девчонках, смело выбежавших навстречу незна-комому человеку.

— Здравствуйте, ребята, — поприветствовал он детвору. И спросил: — Дедушка дома?..

— Здравствуйте, — ответили они вразнобой хором, — дедо дома. — И повели гостя к новому строению в лесочке за домом.

Дмитрий Данилович присмотрелся к дому. Уюта прежнего, какой помниќлся, вроде бы и не было. Больно все казенно, чисто, голо, как на даче. Ни сарая, ни амбара, ни хлевов по сторонам. Ни телеги, ни тарантаса под навесом. Ни нагуменника в стороне. Но вот погреб перед окнами остался. Возле него поленница дров под открытым небом. Тропинки от крыльца расчищены, но тоже как-то не по-крестьянски. На крыльце пусќто: ни ведер, ни корзин, ни лукошек. И это объяснимо; пора ягод еще не подошла. На лавочках и вокруг крыльца разные игрушки. Дольше саќмодельные. Коровьих лепешек, лошадиных катышей и овечьих орешков тоже не видно. Курицы и те не бродили по двору. И Дмитрию Даниловичу подумалось о леснике, вернее, о Павле Андриановиче: что же он тут так живет. На земле, в такой благодати, и без крестьянского согрева. А может это и не он?..

Хозяйство, о котором говорил Лестеньков, было, что называется, в тылу, за домом. И хлевы для скотины вновь срубленные, и пасека, и курицы, и гуси.

Дом серел старыми некрашенными досками. Только окна свеже белели. Все оста-валось прочным, не осело, не покачнулось. Крыша покрыта шиќфером, похоже по старой дранке.

Собака пробежала вперед, тявкнула, как бы вызывая хозяина к гостю. И хозяин по-казался в дверях столярного сарайчика, где, похоже что-то мастерил, в руке держал об-струганный брусок. Положил его на верстак и вышел наружу, на травянистый лужок.

Дмитрий Данилович сразу узнал Павла Андриановича. Вернее его отца, Андриана Алистарховича. Высокого, с черными, без единой седины воќлосами на голове, скуласто-го, с прищуром смелых серых глаз трудовоќго мужика-воина. Ворот рубашки в синюю клетку был расстегнут, рукаќва закатаны. В складках их застряла мелкая стружка. Из всего выделяќлись черные брюки с кнопками — вьетнамки.

Павел Андрианович кивком ответил на приветствие, гадая, что привеќло к нему в глушь человека. Не без любопытства, но приветливо вглядыќвался. Может и не без осто-рожности.

Помедлив, Дмитрий Данилович сказал:

— Не узнаете, Павел Андрианович?..

Хозяин пожал плечами, пес подошел к ногам его, вроде бы что подсќказывая, при-сел, заглядывая ему в глаза: "Ну же, припомни".

Помедлили, глядя друг на друга. И Дмитрий Данилович вымолвил:

— Я-то вас по отцу признал, Андриану Алистарховичу… Корин Дмитќрий Данило-вич…

— Ну как же, как же… А вот сразу-то, — Павел Андрианович слегка смутился, не признал вот. Но тут же потеплели глаза, просветилось лицо. Завел руки удивленно… Горько обнялись, как бывало с фронтовым однополчанином: живые. Чего скрывать, и слезу утерли.

— Данило-то Игнатьич, слышал, слышал, — опять вроде как с виноватцей высказал Павел Адрианович, — старики-то наши на покое… Рад тебе, жив-здоров, мне вот тоже по-счастливилось.

Топчась на месте, на лужке возле мастерской, удивленные в радости, говорили друг другу вроде бы ничего не значащие слова: "Вот ведь как, кто бы подумал, знать судьба…"

В сознании Дмитрия Даниловича затвердилась мысль, что за словами Павла Анд-риановича "жив, здоров, мне тоже повезло", была не только война… Он как бы все еще сомневался в своем прочном везении. Опасался и сеќгодняшнего дня. Может от того и к ним в Мохово не наведывался.

Пошли к дому. Приостановились возле крыльца, Павел Андрианович сказал о себе, вроде с каким-то оправданием:

— Я в отставку вышел. Отслужил свое. Жил в Москве, как в людской толчее вертел-ся незаметным. Но вот потянуло к природе, в родные места, живой жизни. — Какая-то не-свобода была в словах. И опять Дмитќрий Данилович подумал, что он не хочет вспоминать о прошлом. И главќному лесничему ничего не говорил. Даже и его вроде как таится. Это болезнь наша судьбинная.

В доме их встретила хозяйка. На вид, казалось, старше Павла Андриќановича. Но стоило ей узнать о Дмитрии Даниловиче, как с лица тут спала тусклость, глаза залучи-лись.

— Да знаешь о Кориных, Даниле Игнатьиче, — напомнил Павел Андрианович. И Дмитрий Данилович догадался, что и она из Хибин. — Елена Ильинична, — назвал хозяин супругу гостю. — Вместе жизнь прошли, теќперь внуков растим. Как же, для будущего… — Недоговорил. И Дмитрий Данилович досказал в себе за отставника полковника, приучен-ного опаќсаться слова, как призраков в ночи: "Новой Расеюшки".

Вроде как в сочувствии полковнику-воителю подумалось и такое: они вот с Еленой Ильиничной жизнь прошли, ровно путь мытарный под ярмом одолели. И теперь довольны, хотя устоя-то прочного и нет… Все мы так: не живем во славе своей, как люду заветано, а что-то только проќходим, не обретая своего предела. Это отголоски бесед с художником, городскими гостями и Стариком Соколовым. А тут лучше укротить такие мысли.

Хозяйка застеснялась, что застали ее врасплох за будничной работой. Извинилась и скрылась в другой комнате, чтобы принарядиться. А они присели на диван, все еще не освободясь от сковывающей обоих немоты, недуга прожитых лет и судьбины века.

2

Что Андриан Алистархович с семьей были сосланы в Хибины, Дмитрий Данилович знал от деда Галибихина. Мать Беловых, как и мать Галибихиных, умерла в дороге от какой-то болезни. От горя за детей, что вот и их жизнь сломлена. Ссыльные покаянно ругали себя, корили: "Алчность наша… Жили бы как голь зимогорная, и остались бы целы". Ни Андриан Алистархович, ни сыновья, ни дочери станции той не знали, где была оставлена мать… Тут судьбы совпадали с судьбами солдат. Что-то оди-наковое повторялось в каждой семье… Вынесли тело матери ночью из битком набитого телячьего вагона, и где-то закопали-схоронили, как забредших в чужие края нищенок. Вроде бы в этом был упрек уцелевшим. Голос души и бередил, пощады не давал. Был стыд и мучила боль, что такое при жизни всех их могло случиться с родными и просто с согражданами. Но вслух это не говорилось. И страждущие обращались не во злобе к никому в сложенной самими молитве и кого-то просили простить за вину свою невиновную, как это заветано в христианской заповеди.

В Хибинах Беловы — отец, три сына и четыре дочери работали, строили. В бараках обжились. Ходили в гости к Галибихиным, а Галибихины к ним. Перед войной и Беловым, и Галибихиным дали свободу. Андриан Алистархоќвич поселился на окраине Ярославля, купив старенький брошенный домишко. Детей разметала война. Сыновья и две дочери ушли на фронт. Была в том своя гордость: вызов обидчикам, их унижавших. Чувство Родины ничем и никем в них не могло истребиться… Сестры Павла Андриановича повыходили замуж. Оба брата погибли под Москвой. Одинаковость судеб с теми же Галибихиными. В пятидесятом году старик, Андриан Алистархович, не больно веря в свою свободу, тайком приезжал проведать хутор. Остаќваться в своем доме у сестер побоялся. Уехал в Москву к старшей доќчери поделиться увиденным.

Павлу Адриановичу посчастливилось. Прошел всю войну, отделался чеќтырьмя ра-нениями. Стал офицером, отличился, окончил военную академию. Вышел в отставку пол-ковником. Теперь — лесник.

— Благодарю вот судьбу. Она благосклонна ко мне. Привела меня в отчий дом, родные места. Чего же лучшего ждать, — поведал он о сеќбе. — У сыновей и дочерей моих свои семьи. Вот внуки здесь, племянќники. Целая лесная колония. И приучаются землю-матушку в труде люќбить. Чего же лучше-то. Лес тут у нас новый будет.

И опять Дмитрий Данилович уловил в словах бывшего хуторянина недосказан-ность, надежду затаенную, что может вот и станет этот хутор ихќней родовой землей. Прежнего от Сослачихи Алистарховича чуточку и осталось, оно и будет держать память вековую.

Осмотрели усадьбу, следы плотины на ручье. Ручей совсем пересох, но может то-же возродиться. И опять можно будет назвать его речќкой. Ведь и рыба в него откуда-то заходила. Павел Андрианович в наќдежде на то, сделал запруду и удерживал воду в быв-шем мельничном омуте. Вдоль ручья, на бывшей тогда пашне разбит большой огород. За огородом лесопитомник, вырастали елочки и сосенки.

— Электричество вот протянул, — указал Павел Андрианович на столбы, уходящие за ручей в сторону Александровки. — Тоже сам… Разрешили и то ладно… — И задорно рассмеялся, высказав шутливо, что помощь оказал работникам хорошим. Свет включили и пришли гурьбой. — Как было магарыч не поставить по такому случаю… Держится, брат, во мне кулацко-хуторская жилка. Дело сделано и с недругом хочется радостью поделиться. — Говорил с легкой усмешкой, так, наверное, рассказывал о себе леснике и Толюшке Лестенькову. Тому у увиделся в нем мужик-пройдоха. Дмитрий Данилович усмехнулся этим своим мыслям. Павел Адрианович задумчиво посерьезнел: — Погоны, брат, не придавили во мне мужиково. Жилы и кости все выдержали, и душа в теле прежней осталась. Чтобы вот и они знали наше и понимали… — кивнул в сторону ребятни, сновавшей за ними, — откуда что взялось и куда должно дальше идти. При своем доме понадежнее все и повиднее. Ты и смелешь. Отчий преќдел тушит в тебе и лютые думы. И волю, коя природой тебе усмотрена, бережет в тебе.

И опять Дмитрию Даниловичу подумалось, что и мысли, и даже слова у Павла Ан-дриановича те, что и в Мохове, у них вот, у Кориных, говоќрились. Трудно вот нам стало верить в сбыточность благих помыслов человека… Но хутору Беловых в Сослачихе, как дому и роду Кориќных в Мохове, судьбой означено уберечься. Это вехи к устройству жиз-ни завтрашнего крестьянина. Да и только ли крестьянина?..

Павел Андрианович был еще не очень опытным лесником. Но все же не совсем новичком, как вот Дмитрий Данилович. Но их одинаково томила тяга к разгадыванию тайн живого мира природы, в котором они осознавали себя творцами. И жили, ожидая от своих действ чуда, надеясь, что оно дастся им.

На другой стороне ручья, на очищенной от кустарника делянке, выраќстали редкие для этих мест деревья: дубки, лиственницы, липы, клены. В прогнивших старых пеньках на подсыпанной земле, взялись кедры. О них и поговорили, вспомнив рощицу дедушки Данила в Каверзино

— По всему этому склону и засажу такую вот рощу разных деревьев, — поделился своими думами Павел Андрианыч. — Она кого-то и заманит. Моќжет тоже из служивых, отставников, а то и молодых. Память наша и буќдет длиться в грядущих Беловых. Глядишь Сослачиха и прославиться… — Печально поглядел на Дмитрия Даниловича, и высказал слова, говоренќные в своем Мохове и ими: — Этой бы силой и крепиться державе. Длиться-то может кем-то начатое в труде. От Бога — Божье, от человеќка — человечье. Но тоже должно быт в добре, как и Божье.

Дмитрий Данилович и тут услышал говоренные слова Стариком Соколовым Яко-вом Филипповиче, художником и им самим… Судьба их всех — Беловых, староверов Соколовых, Галибихиных, Кориных, и вот художника — в живой крестьянской плоти, в глубинных корнях людей от земли… Корни эти берегутся от блудного глаза, от окаянства. Они и удержат праведность, и не дадут изжиться ладу, усмотренному человекам Начаќлом. Свет и разгонит тьму. Человек, сотворенный по подобию Творца — не должен осатаниться.

Осмотрели пасеку. Обошли смороденник, малинник, рассаженные как и прежќде по берегу ручья-речки. Новый хозяин Сослачихи оберегал это особо. Пора такая подступила беречь то, чем природа одаривает тебя, и чего всегда было много без особого бережения. Но вот теперь настала пора это многое беречь. И как уже сказку слушай о том, какой была жизнь. И не везде уже можно увидеть ее, но тут вот, погляди. И загадывай, и с верой на-дейся, что не оступится человек и не разруќшит усмотренное ему житие Началом.

Из Сослачихи Дмитрий Данилович уехал на четвертый день. Походили по лесу, оглядели новые посадки и посевы сосны и ели, Павел Адрианович проводил до станции на своей двуколке, самим смастеренной. Лошадь тоже не казенная, своя. Тайно и содержа-лась, выдаќваясь за корову. Ехали прямой неторной дорожкой, не изуродованной тракто-рами и машинами. Двуколка на рессорном ходу и резиновых шинах, катила мягко. И это как-то напоминало Дмитрию Даниловичу езду их, Кориных, по праздникам в Сослачиху на рессорном тарантасе.

ГЛАВА ВОСЬМАЯ

1

Обратной дорогой Дмитрий Данилович думал о своих Гарях, о былом там сосно-вом боре и ельнике по берегу речки Гроховки. Новый, посажеќнный им лес должен слить-ся, как это и было, с красным бором — Устье. Мысленно представил какими станут выра-щенные им деревья через пятьдесят, сто лет. Сосны и ели потянутся в небо. За зеленою стеною их каждый вечер станет опускаться солнце. На земле сумеречно, а верхушки мате-рых дерев лучатся будто сами по себе. Такое видение завоќраживало Дмитрия Даниловича еще в детстве. Солнце село, а в березах возле дома запутались его лучи и удерживаются ветвями… Бор за Гороховкой и мечталось увидеть таким, каким он оставался в детской паќмяти. Сосны там исчезли уже после войны. Не было воли у отца, Моховского председателя колхоза, Светбор оберечь, как называли этот лес мужики. Теперь, чтобы возродить его, одной человеческой жизни мало. Но вот он, лесник колхозный, может увидеть его памятью о прежнем леќсе. Знал, какие там были деревья. И как бы вот видел какими они выќрастут, посаженные им.

Сойдя с автобуса, решил зайти к председателю колхоза, в контору. Что-то вот под-толкнуло. Вроде как обязанность "доложиться" по долгу подчиненного и зависимого че-ловека своему начальнику… "Раб-отника" демиургыну, ворвались непрошено и иронично эти новоявленные в их жиќзни словечки. Досады от таких мыслей не было, будто усмеш-ливо игру вели, живя вот в таком выдуманном, как в игре, мирке.

Николай Петрович разговаривал по телефону. Кивнул вошедшему лесниќку, указы-вая привычно на стулья, приставленные к длинному столу. Дмитрий Данилович сел с ка-кой-то непривычностью на место жаловавших на прием к начальству.

Председатель сжимал трубку телефона и незряче глядел перед собой, поглощенный выслушиванием должно быть очередного "ЦУ". А может и еще более ценного указания. Об этом тоже подумалось с улыбкой в сеќбе. Веселая жизнь, только улыбайся.

Дмитрий Данилович, положив кисти рук на стол, ощутил холод в его скользком блеске. И опять усмешка: "Кабинет-то отделан что и у "Пеќрвого", в подражание ему: как же, ты начальник, и он начальник". До сих пор такое в голову не приходило и не бередило осознанием каќкой-то нелепости во всем этом. Но вот прикоснулся к "от-жившему миру" и бросилось в глаза чего-то несвое возле тебя. Старый дом в Сослачихе, в нем все из теплого дерева, как и у самих Кориных. В таких доќмах легко жить. И чего бы в "деревянную" деревню завозить какие-то игрушечные поделки. То ли дело — когда у мужика мужиково. За окном его дома — вечность, в коей и с коей ты сам. И все, что вок-руг тебя, наставляет тебя на дело, подсказывает, как это дело надо делать. А тут, в клети кабинета, невольная оборона — исхитрения, как ловчее от разных "ЦУ" уклониться… По отдельным словам, говоренным председателем в трубку телефона, Дмитрий Данилович догадывался, на что с той стороны напирают… Кто-то открыл сводку по заготовке каќких-то там новых видов кормов, а большесельский председатель "на лаќврах почивает". Косят рожь на силос, а он что — соломой намерен моќлочное стадо кормить… Жмут, натаскивают как четвероногих в цирке. Завтра жди строгих предписаний — директив. Районный люд привычно игќрает в деятелей. И председатель, скривив губы, отвечает: "Хорошо, учтем…" Это он-то, вчерашний районный чин, уже кривится.

Дмитрию Даниловичу захотелось убрать со стола мешочки с лесными сеќменами, которые он выложил и намеревался показать Николаю Петровичу. Благодушного разговора, на который он, лесник, настраивался было, уже не хотелось начинать. Но какое-то чувство смирения подсказало, что надо покориться в терпении. И он сказал, когда Николай Петрович положил трубку телефона и обратил к нему взор:

— Был вот в районе, в лесничество проехал… — слово "район" подеќйствовало: значит у начальства. Председатель кивнул приветливо. — В Сослачиху съездил в большое лесничество. Семенами сосны и ели обзавелся, — выложил мешочки, спрятанные было в тепло карманов. — Лесќником в Сослачихском кордоне полковник в отставке. Лес-то вырубили, так вот разводит.

Николая Петровича удивило, что лесником отставной полковник. Спроќсил, что это его заставило пойти в лесники? Дела посолидней не нашќлось…

У Дмитрия Даниловича не было желания рассказывать о Павле Андриановиче. Но после слов председателя отдало желание и рассказать ему о своих планах посадки сосенок и елочек в Гарях за Шелекшей. И он, поќжав плечами, промолчал. А Николаю Петровичу надо было выговориться о своем.

— Открываем вот сводку по заготовке кормовых витаминов, — сказал он с серьезным видом… Хвойно-витаминную муку и веточный корм… Из Межколхозлеса вот телефоно-грамма… В Казенной вырубили ельник, вот ветки и соберем…

Похоже, кто-то стукнул в райком о ельнике. И из райкома окќрик лесхозу: что смот-рите. И там загородились хвойной мукой и ветоќчным кормом. И полетели телефонограм-мы и звонки… Дмитрий Данилович был доволен, что отпала угроза за самовольный выруб ельника в Казен-ной. Ветки чего не подобрать, раз указание на то. Но главное поле стало новым у Тарапуни. И он сказал Николаю Петровичу:

— Еловые лапы мужики скотине на подстилку рубили, в навоз шли, в удобрение превращались. А коли на муку размолоть, так и корм хороќший. Через АВМ и пропустить.

— Опять на молодой сосняк в Гарях намекают, — сказал Николай Петќрович и отвер-нул в сторону свой взгляд, вроде как и сам противясь этому. — Звонят вот…

Дмитрию Даниловичу было ясно, что тут не обошлось без Саши Жохова. "Сексо-та", как о том проговорился парторг, учитель Климов. Прямо "взоќрвать" Коня Саше не удалось, так вот доносом решил досадить. Перебоќров себя, Дмитрий Данилович спокойно высказал председателю:

— Сосняк там, в Гарях, и можно проредить, провести выборочную рубќку. И хватит для плана по хвойно-витаминной муке.

Николай Петрович с какими-то мыслями в себе промолчал. Был как бы под двумя огнями: лесника Корня с Гарями, и указаниями вырубить их. Парторг и правление за ос-тавление Гарей. И Сухову донесут, он и может вмешаться. Помедлив, вымолвил уклончи-во колхозному леснику:

— Понимаю, но настаивают. Горяшина не убедить. Пашня-то висит за нами. Поду-маем вот с выборочной вырубкой.

Дмитрий Данилович спрятал в карман мешочки с семенами и ушел с привычным чувством непонятого человека, а скорее отринутого. Не сулил колхозу усмотренного зем-лей согласия его председатель с полем и самим пахарем. И вот с лесником. Николай Пет-рович делает вид, что в чем-то уступает "раб-отникам" и исполняет "ЦУ", но на деле-то всего лишь держится на должности. Никто, кроме самого сеятеля, не болеет землею и не живет заботами о ней. Лесник — тот же вот сеятель. Сосны в Гарях Дмитрий Данилович отстоит, не пустит на истребление. Задуматься бы вот кому-то во что вскочит эта хвойная мука из гарянского сосняка?.. Но — "изобретение времени", новшество. Как тут каќкому-то пахарю поднимать голос против всех? Да и названия заманчиќвые: "Хвойная мука", "Ве-точный корм". Вроде "Мишка на севере", или "Крупчатка".

2

Из сельмага к конторе шли гурьбой девчата. Счетоводки, учетчицы, специалистки. Человек восемь вышагивали одна за другой. В руках по большой сумке с буханками хле-ба. По улице в ту и другую сторону ухоќдили хлебники из дальних деревенек. Те буханки несли в мешках за спи ной как драгоценный дар. Так вот в плетнях носили отаву из своих овинников скотине, сено из задомных сараев, солому из нагуменников. А теперь не свой хлебец неси в свой дом. Дивись мужик!.. Затмение раќзума нашло на тебя за грехи вели-кие… "Вот и настало кормление мужика городом". Дмитрий Данилович усмехнулся этой своей мысли, повторив оправдательно-трибунное "если можно так выразиться". Каждый раз все смиреннее думалось при виде хлебных шествий из сельмага. Свыкались и свык-лись, рассужќдая: "Чего же, хлеб-то вот доступный. Деньжонку в колхозе на то и выдают. Может такое и властям не в убыток, как вот от торговли борќмотухой. Больше-то чем казну копить". Где уж тут "простому" чеќловеку все осмыслить. Да и не положено ему о таком думать, на то демиургыны… Вот что угомоном, как неразумному дитяти, в голову втемяшилось… И все же досадно глядеть, когда хлеб, который и цари ели и ныне едят, летит в пойло скотине. Но… как иначе-то, если он дешевле привезенной с целины соломы. И опять усмешка горькая: "Бытие вот и определяет твое сознание".

Дмитрий Данилович в раздумьях не заметил как подошел к сельмагу. Очередь по-разошлась, хлеб еще оставался. Грешно не воспользоваться случаем. Иван хлеба может и не взял. Светлану они этим не обременяли. Найдется кому ткнуть пальцем: "Вот и учи-тельница корову хлебом корќмит". В школе обязывали наставлять детей, чтобы они гово-рили отцам и матерям как преступно хлеб скотине скармливать. Но ученики не усваќивали такие наставления учителей. Светлана не говорила школьникам о хлебе, хотя мероприятие такое в школьном плане было записано… Но как это можно, чтобы школяры "воспитывали" родителей.

Дмитрий Данилович, одолевая на этот раз какой-то протест в себе, вступил в сель-маг. Как и все, он тоже должен взять хлеб для своей коровы, теленка и поросенка. Ну ты откажешься от этого, другие все равно твоему примеру не последуют. Следуют-то больше дурному. Даже с какой-то тайной радостью делают то, что запрещается… С такой мыслью он и подошел к прилавку. Сказал Сонечке, продавщице, когда она стала выкладывать на прилавок буханки и спросила привычно "сколько"? назвав его по имени и отчеству:

— Шесть, Сонечка… — и проговорив, почувствовал какую-то придавќленность, чего раньше вроде бы и не было.

Вначале хотел взять две буханки черного и две белого. Но стоявший впереди его взял шесть, и он повторил за ним, как это уже поќвелось не отставать от соседа. К шести черного, само собой прибавилось две белого. И оправдательно подумалось: "коли есть, дак чего не брать". Давно ли минуло время, когда и совсем не было.

Неодолимая понудительность завладела людом следовать поступку друќгого. Каж-дый при этом вроде бы и осознает, что "преступает", но подќдается "в неразуме" напору житухи, как говорится, массовому сознанию Оно тебе уже и внушено лозунгом: "Бытие определяет сознание".

Дмитрий Данилович уложил буханки в две авоськи, которые "на всякий случай" носил всегда в карманах. Медленно вышел из сельмага с чувстќвом вроде как в чем-то умаленного человека.

Сослачиха взворошила в душе его, мужика-крестьянина, приглохший было недуг. Будто разнылась фронтовая рана и все в тебе затуманило. "Тоска мировая охватила", как вот вышучивали себя городские гости, когда хмурилось их настроение… Перед внутрен-ним взором рядом с хлеќбными буханками, выбрасываемыми Сонечкой на прилавок, воз-никали пеньќки на вырубах вековечного леса вокруг Сослачихи. Торчали словно сол-датские каски из фронтовых окопов. Вокруг израненная земля, пересохќшие речки… Хутор в глуши создавался вольным умом мужика-доброхота, который хотел кормить люд своим хлебом. О наживе неправедной не дуќмал. Помнились его рассуждения с отцом о колхозах: "Богатство-то к чему нам, коли трудом жить. Лишь бы достаток во всем был, да воля осталась для задора".

Сослачиха подтолкнула и к новым думам о Даниловом поле. Что-то сроќдное есть в твоем деле пахаря с делом Павла Андриановича. Ты создал свое поле, мечту отца воскре-сил, а он хутор свой оберег… Главному лесничему, сидевшему в своей конторе, старания Павла Андриановича соќвсем не к чему. Так же вот не к чему и Данилово поле и лес в Га-рях председателю колхоза и "Первому". Они блудно мнят себя хозяевами зеќмли, по кото-рой блудно же и ходят.

Эти разладные мысли тут же и отпали, как только подошел к своему дому. Оста-вил авоськи с буханками в сенцах и шагнул в боковую комнату к Анне. Она окликнула, уловив его шаги: "Ты что ли, Митя?!."

— Устал с дороги-то, — встретила его. — Не пешком ли шел?..

— Поездом, — ответил он, — а от станции автобусом.

Приготовил все к обеду в комнате Анны. Придвинул столик к ее кроваќти. И поведал свои мысли навеянные Сослачихой. Ивану и Светлане все так не мог рассказать, как Анне. Они уже чем-то другие. Только вот Анќна по его правде и может рассудить его. Невысказанно и помолчит с ним, живя общей болью за все "не такое" вокруг.

ГЛАВА ДЕВЯТАЯ

1

Подпирал сенокос. Сводку по заготовке сочных кормов "своевременно" открыли. Районная газета "Заря Коммунизма" пестрила "успехами": кто-то впереди, кто-то позади, а в общем дело шло. Межколхозлес тоже отќрапортовал о заготовках хвойно-витаминной муки. Подобрали хвою и в Казенной на концах Тарапунинова поля. Последовало строгое указание валить рожь и силосовать. Но Александра с Иваном предложили косить осоку в низинах и болотинах. Рожь уже колосилась — какая зелень. Быльник и камышиннык и сой-дет за ржаной силос. Николай Петрович наруќшений тут не усмотрел. Главное в сводку вписать количество силоса… Ну а если вопрос возникнет — вроде как новшество, резервы изыскали.

Сенокоса в полном смысле еще не было. Он начинается с кошения блиќжних лугов и сеяных трав.

Дмитрий Данилович решил выехать до начала "массовой заготовки груќбых кор-мов" на выруба за Гороховку с лесным плугом. Плуг занял у меќлиораторов. Денек-другой и можно поездить меж пеньков, прокладывая борозды для высева семян сосны и ели.

Судьба заросшего сосняком поля, называемого Гари, все еще оставаќлась под угро-зой. Сразу из трех контор подослали бумаги с требованиќем ввести в севооборот запущен-ную пахоту. Как тут быть председателю? Ясно — звонить "Первому": так вот и так, было решение областного начальства оставить сосняк, а тут вот… Нестеров на такой звонок Николай Петровича отозвался иронично, с намеком на самостоятельность колхозного председателя решать хозяйские вопросы.

— Земля ваша, колхозная, а вы хозяин… — Николай Петрович замялќся и в трубке по-слышалось: — Что? Ответственности боитесь, хотите за райком спрятаться?.. — явно лука-вил "Первый".

Время-то вроде и подсказывало главе колхоза быть повольней, но как отстать от того, что вошло в кровь — ждать на все указаний, этих самых "ЦУ".

Разговор с "Первым" возник при Дмитрии Даниловиче. Николай Петроќвич и начал его при нем, чтобы прикрыться звонком перед бывшим заместителем, а ныне вот колхозным лесником, у которого есть в области высокие покровители.

Было ясно, что зудил Горяшин через голову "Первого". Настаивал на выполнении предписаний, выслуживался. Но и Нестеров, "Первый", тоже вел игру. С одной стороны ему не с руки в открытую зава одергивать. Мали ли… Но как-то надо учитывать и мнение низов. И он крутился. С него спрос, а не с Горяшина. И что называется "поджаривался сверху, и снизу"… И "ЦУ" надо исполнять, и к "массам" прислушиваться. Заботы-то од-ни, что и у Нилолая Петровича — обороняться.

Положив трубку телефона, председатель помолчал. Раздумно затылок почесал по-мужицки. Потом вроде как самому себе сказал:

— Ну что же… Пускай там в Гарях и растут сосны…

Выработанная "системой" и опробованная на деле тактика: помедли, посомневай-ся, глядишь, само все и уляжется. Того держались не тольќко "разумные" председатели колхозов, но и чиновно-должностная братќва демиургынов. Тот же и Горяшин: отстаивать-то отстаивал распоряжения, "ЦУ", но делал это как службист. А дай ему власть "Перво-го", так бы и выжидал, крутился. Николай Петрович своим высказом о сосняке в Гарях снял с колхозного лесника и пахаря томившую тягость.

В тот же вечер Дмитрий Данилович упросил Ивана и Александру съездить с ним за Гороховку. На месте посоветоваться как спорее проделыќвать лесным плугом борозды для высева семян сосняка и ельника.

— Ведь знаешь сам, — сказал с улыбкой Иван отцу. — Если посоветуем бороздить вниз по склону, все равно не послушаешь.

Иван понимал, что отцу хочется на воле поговорить о посадке леса. Дело новое, как молчком его начинать.

Вышли на высокий бугор, где оставалось несколько старых сосен. Окќрест видне-лись поля, серые крыши уцелевших моховских домов.

— Я тут никогда не бывала, — призналась Александра. — Красиво-то как и просторно. Словно сказочный мир пред тобой.

— Вплоть да Каверзина и до Соколья болота тянулся тут на версты строевой сосно-вый и еловый лес, — сказал с какой-то мечтательностью Дмитрий Данилович. — Сосны стояли что тебе из меди отлитые. А ели своей сонной дремотой заколдовывали тебя… Мужики строились, рубили деревья, а леса не убывало.

Внизу призывно зеленело Данилово поле. Влево от него — лента болотняка. Речки Гороховки не видно было из-за зарослей ивняка и ольшаника… В плесе Шелекши тонуло ясное небо,

— Вот в этой равнине Господом Богом и велено быть полю хлебному, — Дмитрий Да-нилович простер руки в стороны, охватывая пространство от Данилова поля до Кузнецо-ва. — А здесь соснам, бору, как и прежде стоќять. Об этом обо всем была забота моховских мужиком, мирян. Но вот жизнь не далась. Словно бес нас всех подсидел, олукавил люд Божий.

На другой день Дмитрий Данилович, как на пахоту, выехал на Гороховќский взго-рок. Трактор тянул тяжелый огненно-оранжевый лесной плуг, не бывавший еще в работе. В этом тоже предзнаменование — с новой теќхникой новое дело.

Первую борозду прошел по круче, где вчера стояли в благих раздумьќях. Мусорной заросли не жалел, не щадил. По завету Господню худому дереву в огне гореть. Добрался до низины, огляделся. Отметил про себя, что тут хорошо будет ельнику.

Ездил, разглядывая, где ладнее пройти с плугом, чтобы потом деревќца рядами вы-растали. И вроде молитвы изошло из груди: "Человека ты, земля родимая, прости за его неразумность. Он вот, как бесчувственный, добрые деревья, словно волосы на своей голо-ве рвет-выдирает… Что небом во благо люду взращено на лоне земли, то и должно быть неиссякаемым. Мне вот и наказано вырастить тут лес, державший во благе жизнь челове-ков Божьих…"

Времени не ощущал, все дальше углубляясь в лесные заросли. Там, где прошли бо-розды, становилось просторней и вольней. Возникало вокруг вроде как веселое движение радости свету.

Вывороченные пласты заглохшей земли за осень и зиму осядут. Ранней весной и примутся лесные семена, брошенные им вот, лесником, осенью. По мартовскому насту он еще насобирает сосновых шишек в красном боќру Устье. Семян будет много, хватит не на один бор.

Так и шли мечты человека, пахаря-лесника, увлеченного своей работой.

2

Он вдруг, разом, остановил трактор как перед неодолимым препятстќвием. На при-бранной полянке в ольшанике двумя радами стояла шалаш-нал, построенная ребятней, деревня. Вышел из кабины, прошагал вдоль строений. Заглянул внутрь шалашей-домиков. В них уютно. Хорошо побыќть и в дождь, в любую непогоду. Прохладно и в зной. За околицей выстроена кузница. Над дерновой крышей ее — железная труба от старого колесного трактора. Внутри из глины сбит горн. В сосновый пень вкоќлочена наковальня. Тут же молотки, клещи, другой кузнечный инструќмент, железо для ковки. Инструмент был настоящий. И Дмитрий Данилович догадался, что это растащенное наследие деда Галибихина, из его кузницы.

На задах деревеньки — огороды. Росли настоящая брюква, морковка, репа. За огоро-дами опять шалаши-строения: нагуменники, сараи, амбаќры. Значит, не забыта ребятней старина-матушка, подумалось в умилении. Внучата говорили, что играют с сельскими ребятишками в дедушек и баќбушек, как в сказках рассказывается. Какой раньше была де-ревня объяќснил ребятам художник. Значит Андрей Семенович знает о ребячьей игре, но вот молчал, тайну их соблюдал.

Решил объехать деревеньку стороной. И тут втихую, как Баба Яга к малышам, под-кралась косая мысль: "А Саша Жохов, доведись, проехал бы напрямую по этой ребячьей игре, не пощадил бы, как не щадил и мужикову жизнь".

В шалашной деревне увиделся Дмитрию Даниловичу мир детской радости, творя-щей жизнь, из которой и возродится мир истинного крестьянствования. Так зарождается в юных душах желание сделать землю свою родящей добро… Кому-то вот из этих ребят унаследуется и его Данилово поле, и роща Устье, и Гаринский лес, и лес тут вот им поса-женный.

Представилось ярко и свое детство с разными играми. Сашу Жохова считали "вра-жиной". Неверным был. Но случалось, что кто-то и из не-больно податливых на пакости, переходил на его сторону. И уже в сгоќворе с ними совершались им злонамеренные про-делки. Разрушались конуќры, устроенные в песчаном берегу Шелекши, жглись шалаши-домики. Саша хвастался, говоря, как весело глядеть, когда они пылают и огонь пере-носится с одного шалаша на другой. Будто взаправдашняя деревня пыќлает. Уговоривал даже отнараку строить их и поджигать. Старался в глазах взрослых казаться смелым. Блудил по затонам на Шелекше, выќтаскивал рыбу из кувшинов… Так вот в ребячьих заба-вах-играх и скќладывается нрав человека. И переходит в характер, кои и выявляется в по-ступках взрослых.

Наверняка и сегодня среди игравшей в деревни ребятни есть свои саши жоховы. И есть простофили, над которыми шустрые всегда подтруниќвают. Они вроде блаженных, коим сулено царство небесное. У них в Мохово "простофилей" был Алеха, сын Гриши Буки, такой же блаженный, как и сам отец его. Ребятишки сговаривались в праздничный день забќраться в чужую загороду за морковкой, огурцами или брюквой. Алеха говорил: "Давайте я лучше в нашей загороде надергаю. Вы сторожите, а я буду воровать мамину морковку. Она и не узнает, не подряд навытаскиваю. В чужую-то загороду грешно…" Сашка Жох тут же зыкал на него: "Ты, ошпаренный, молчи. В твоей загороде побываем, когда яблоќки поспеют".

Алеха погиб под Москвой. Не мог не погибнуть, когда надо было стоќять насмерть и за себя, и за кого-то. Может за такого, как Сашка Жох. Было письмо от товарища из гос-питаля: "Алеха был храброе нас всех, даром что тихий. Он и раненый не ушел из окопа и погиб…"

И там, на фронте, его называли Алехой. Скорее всего сам так назвался по простоте ду-шевной. И Дмитрия Даниловича ужаснула мысль: "А если и ныне преследуются ребячьей ватагой свои Алехи Буки?.. Да и только ли ребячьей, и только ли Алехи?.."

У моховских ребятишек, подросших в войну, была игра в "дедушку Данила", председателя своего деревенского колхоза. Они его изображаќли, глядя на взрослых, немного чудаком. Тот, кто был дедушкой, подзывал колхозника, чаще тракториста, и заставлял глядеть "на пашню", в землю. Тот ничего не видел. И тогда дедушка говорил: "С тебя, милый работничек, два с половиной центнера ржицы, ты зерно в глыбистую пахоту бросил, оно и сгинет". И наставлял нерадивого: "У земли милости заќслужи хорошей работой, и людям слово дай, что поле уродовать не буќдешь вдругорядь".

Дмитрий Данилович не знал, говорил ли дедушка-председатель такие слова трак-тористам. Но тогда откуда бы взяться таким ребячьим играм. Чудаку было трудней и в ребячьей игре-мире. На него, как и взаправду, яро нападали власти, зубастые мальчишки.

В Мохове глазом, следившим за ребячьей игрой, было общество — схоќдка, соби-равшаяся в летнюю пору возле Шадровика, большоќго камня-валуна на берегу Шелекши. В зимнюю пору ребячьи забавы были на виду у взрослых. Не все проделки ребятни усматривались, но мимо безобразных выходок не проходили. С родителей спрашивали. Мир строже и умнее всяких грозных властей. Надо бы и ныне за ребячьей игрой следить доброму глазу. Им бы и должен стать клуб. Но он под присмотром казны.

Дмитрий Данилович походил по прутяной деревеньке, оглядел ее хозяйќским гла-зом. Высились журавли над колодезными срубами. Отводки в заќгороды отворялись и за-творялись. В овинники, где стояли нагуменники, вели прогоны. Это была прежняя их де-ревня Мохово, хезнувшая при колќхозе. Но почему вот она привлекла ребят?.. Новых ны-нешних домов тут не было. Вроде и ребятишки, играя, понимали, что без дома своего, без огорода и построек возле, никакое это уже не деревенское жилье.

Завтра или послезавтра пацанье соберется в своей деревне и увидит, что она обне-сена "неприступным валом" каким обносились старинные крепосќти. Догадаются, что это сделал он, дядя Дмитрий, как они его назыќвают. А внуки скажут — наш дедушка.

ГЛАВА ДЕСЯТАЯ

1

По вырубам в Гарях Дмитрий Данилович проездил с лесным плугом до глубокого вечера. Вернулся в сумерках. На внуков поглядел с затаенќной улыбкой. Спросил, что они ныне делали. Были на реке, пололи гряќдки в загороде, дважды купались. То, что он видел их игру, не сказал.

С Иваном разговор зашел о сенокосе. Через пять дней начнут косить луга. Дмит-рий Данилович расчитывал завтра до обеда поездить еще по вырубам. Потом вывезти из Казенной, с Тарапуниного поля, жерди и коќлья, частокол. Всем, кто что нарубил, доставить к домам. Надо было выкроить время сходить в ульи. Дела мелкие подпирали, как это и всеќгда перед сенокосом и жатвой.

Луга цветением бросали вызов косарям, трава с каждым днем густела. И надо уга-дать — не оторопиться и не опустить спорое время. Таков закон природы. Хлеба на глазах поднимались после благодатных дождей. Все и подгоняло мужика-крестьянина успеть завершить всякие недоделќки по дому, сделать то, что нельзя откладывать на зиму. Печку переќложить, крышу починить, изгородь поправить. Так велось спокон веку. И в век боль-шой техники не переиначишь жизнь на земле. Как не излаќмывай самого мужика-крестьянина, его повелители — поле, луга, все, чем покрыта земля-матушка.

Дмитрий Данилович за оставшийся до сенокоса день решил поправить загороду. Помогали внучата. Соскабливали топориками с еловых колышков кору, подавали их де-душке. Работа шла споро, было весело за такой работой. Цвели в проулке липы, шипов-ник. Мелькали пчелы, не сердитые при хорошем взятке. Гибкие сырые частоколины легко вплетались в изгоќродь. Старые ольховые с хрустом ломались и Дмитрий Данилович выкидывал их в проулок.

Незаметно подошел Саша Жохов, стал за кустом шиповника. Обломок колышка упал к его ногам. Саша поднял его как находку, высказал:

— Что же так, Данилыч, соседа встречаешь, падогами бросаешься. — Поздоровался, когда Дмитрий Данилович выглянул из-за куста: — Труд на пользу, — вымолвил непринуж-денно.

— Мое почтение, Александр Ильич, — отозвался Дмитрий Данилович. — Уж не попал ли нечаянно?..

— На этот раз мимо, — отшутился Саша. И спросил: — Решил подремонтироваться… И мне бы надо, да все недосуг.

— Что же в Казенной не нарубили частоколу и кольев?.. — Дмитрий Даќнилович вплел между поперечных жердин колышек, подошел к изгороди, где стоял Саша.

— Да у тебя сквозь колючки шиповника мужа не пролетит. Живая изгоќродь, — поль-стил Саша.

— По низу курица пролезают, находят лазейку… Проходите в огород-то, радушно пригласил Дмитрий Данилович Сашу.

Саша прошел в отводок, огляделся. Неторопливо прошагал мимо грядок с огурца-ми и помидорами. Присели на межнике для перекура. Хозяин проќтянул открытый портсигар, вспыхнула зажигалка синим огоньком.

Последнее время Сашу словно подменили. Был любезен, здоровался, спќрашивал об Анне Савельевне, как она, сочувствовал. И вот зашел. Таќкое и раньше с ним бывало. Прикинется благолепным, а потом куснет исподтишка. При трудовом настрое Дмитрий Данилович переборол в сеќбе подозрительность, сели побеседовать. Хотя чего-то и насто-ражиќвало. Но плохие мысли отгонялись благостным настроением.

— Теперь, знамо, и на свое хозяйство время остается, лесник вот, не в колхозе, — как бы вскользь, с фальшивой простоватостью, вымолвил Саша. Потрогал лежавшие сбоку колышки, — еловые-то, они, крепкие, — не то что ольховые. Тут, как и для дома, требуется ядреное дерево… Лес-то вот повыбрали, коли строится, так и не сразу лесину сыщешь. Да твой-то дом крепкий, на камнях стоит. А у меня правый угол осеќдать стал, — договорил, пыхнув папиросой.

— В одно, кажась, время строились-то, после пожара, — отозвался Дмитрий Данилыч, — да и перестраивался ведь недавно.

— В одно-то, оно, в одно… — Саша недоговорил, многозначительно помолчал. — Да-нило Игнатьич, покойный, говаривал: хорошо делаешь один раз, а плохо многажды… И вспомнишь вот.

— Лес-то сыщется, — сочувственно сказал Дмитрий Данилович. По перќвопутку и подвезем. Тянуть-то чего, раз надо заменить венцы.

Саша тут же и ушел от разговора о доме. Поковырял носком сапога землю в бороз-де, поглядел на небо, на верхушки деревьев, лениво проќговорил:

— Липы-то вон как цветут нынче, — втянул носом воздух, улавливая стойкий медо-вый запах. — Пчелам одна благодать. У тебя как в раю вокруг дома-то… И Божья тварь то-же не зевает, летит куда подальше. Надо ведь за всем большой присмотр. Хотел завести, да как без приќвычки-то.

— Хлопоты не велики, — обмолвился Дмитрий Данилович. — Пчелы труќдятся сами по себе. Как говориться, по Божьей воле. От природы своќей такие труженицы.

Саша перебил разговор смешком:

— По Божьи-то и у них не больно все выходит. Воры-то и среди них водятся… — Внезапно по лицу Саши прошла тень смущения, ровно от невпопад сказанного слова. Нарочито резко отклонил голову от пролеќтевшей над ухом пчелы. Смял папиросу, затоптал в борозде.

— Бывает и воруют, если хозяин ротозей. Или того хуже, сам плут и толкает Божью тварь к тому же, — сказал миролюбиво Дмитрий Данилович и предложил Саше рой. — Веял бы вот… с запасным домиком усќтуплю, и рамками.

Саша замялся и не успел ответить. С крыльца зашикала, сбежала вниз Прасковья Кирилловна:

— Шиш, шиш, косые… Я вас, окаянные.

Зашла проведать Анну и увидела роющихся на грядках куриц. Пожуриќла ребят, разыгравшихся в проулке: полную загороду куриц напустили.

Дмитрий Данилович вскочил с места, замахал частоколиной. Курицы бросились с кудахтаньем в рассыпную. Поднялся и Саша, набежали ребятишки.

Вошла в загороду Прасковья Кирилловна, поправили разрытые грядки. Саша признался, что оплошал, не прикрыл отводок:

— Им бы только щелку найти, — обвинил куриц.

Все зеленело, топорщилось на грядках, скороспелка-капуста свертывалась в коча-ны, кудрявилась морковка, лопушилась свекла, брюква, кустились помидоры, цвели огур-цы.

— Ровно в другом краю живете, — завистливо сказал Саша. — Все вверх тянется, вез-де что-нибудь да торчит, ноге ступить негде… И доќмики пчел, каждый разного цвета. Что тебе на даче у чина большого. Приходилось вот бывать кое у кого…

Дмитрий Данилович смолчал. Вроде упрека Саша высказал. Домом и хозяйством отца вот тоже корили: "Как у помещика прежнего". Отец на то завистникам отвечал: "Значит плохо, если только как у помещика. Я-то стараюсь, чтобы лучше было".

Деревня общинная держалась во всем равенства. Чтобы у всех все было похоже. И ославит того, кто больно выказывается. Отец укорно оговаривал завистников: "Одинако-выми нищие и разного рода побиќрушки и те норовят быть непохожими. А уж мужику-то и Бог велел трудом выделяться одному от другого".

Саша что-то выглядывал, зыркал глазами. И Дмитрий Данилыч подался соблазну подзадорить его. Повел по огороду. Подошли по узкому межниќку к яблоням, где стояли пчелы.

— Огород вот, фруктовые деревья, пчелы, все это отдых для меня, — объяснял Дмит-рий Данилович.

— Теперь можно пчел держать. А то было по два домика, не больше, — высказал Са-ша, будто бы одному ему известное. — И яблони, сад, тоже сажай, налогом не облагаются. А то вырубали из-за этого налога.

— Какая в наших местах нажива от сада. Да и от огорода, и от пчел. — Мимоходом бросил Дмитрий Данилович. И оживился: — А душе вот отраќда, вокруг тебя тобой сотво-ренный мир особенный, коего у другого нет.

— Огород оно, конечно, надо иметь, — рассудил Саша. — Не каждому это дается. Бол-гары, говорят, да корейцы, те огородники. Наталья моя не в ладах с этим… Огурцы, поми-доры у тебя вот в цвету, а у нас только в лист пошли.

— По малу и снимаем, — сказал Дмитрий Данилович об огурцах с каким-то уже озор-ным весельем. Подошел к грядке с опущенной пленкой и соќрвал три зеленых с пупырыш-ками огурчика, и три покрасневшие помиќдорины, протянул Саше. — Вот попробуйте. И Наталью Петровну, и мать угостите, свои деревенские, не привозные.

Саша взял, подержал их в руках как диковинку, сунул в карман. Дмиќтрий Данило-вич уже с каким-то выхвастом подзадоривал, поддразнивал:

— Вот тепличку перестроим, улучшение сделаем. Нынче-то не усќпели, а на будущий год огурчики, помидорчики и все другое к Рождестќву будут. Огородничество, оно, мужское дело. Советую вот…

— Такого и верно что, у прежних помещиков и тех не было, — рассмеялся Саша ка-ким-то своим укорительным смешком. — В колхозе вот тоже не обзавелись теплицей, а у вас, Кориных, в крови всех опережать. — Проблуждали глаза по домикам ульев под ябло-нями и спрятались.

— В деревне, в том же колхозе, как жить иначе без своего ладного хозяйства, — тая усмешку, проговорил Дмитрий Данилович. — Ныне такое поощряется, а придет время и обяжут иметь свой огород. Машины вот уже для этого изготовляют, мини-трактора для личного хозяйства. На грядке-то своей лучше землю видишь, глядишь и колхозную нау-чишься цеќнить. А у кого к этому интереса нет, валяй в город. В этом тебе тоќже ныне сво-бода, паспорт-то небось в кармане.

Саша с полуоткрытым ртом уставился на Дмитрия Даниловича. Этот Коќрень всегда его подзуживает, подковыром.

Меняя тон разговора, Дмитрий Данилович продолжал задорить Сашу:

— Иван на днях интереса ради чужестранные помидоры из райцентра привез. Смешно: в деревне овощи из города да еще заграничные!.. Так такому не дивиться и со стыда не краснеть мужику-крестьянину. Пусть он и колхозник. Недотепы мы что ли ка-кие-то, или уж совсем облениќлись, без своей головы?..

Саша затаенно молчал: вот же уже и колхозом Корень недоволен. А Дмитрий Да-нилович не мог удержаться: — Пойдемте, Александр Ильич, тепличку вам покажу, — уж донимать, так донимать Сашу, подумалось с незлобивым усмехом.

Прошли за баньку, в левый угол огорода, куда в вечер падали солќнечные лучи. Низкое, шалашом застекленное строение. Метров восемь в длину и пять в ширину. Высо-та посредине в рост человека.

— Коли такое хозяйство вести, то и в колхозе некогда работать, сил не хватит, — нев-нятно проговорил Саша, невольно выдавая свои мысли, завистливо осуждающие Корня.

— Котелок в баньке для обогрева стоит. И дом от него отопляется, — продолжал Дмитрий Данилович, не обращая внимание на высказ Саши. — Горячая вода через теплицу идет, бассейн в бане обогревается. — Разќжигал уже с каким-то азартом Сашу-Прокурора. — Как вот тут судить, Александр Ильич, по-буржуйски это, или, может, по-коммунистически. К светлому будущему стремление поперед других… Или по-христиански: кто имеет, тому больше дается, а кто не имеет, у того последнее отќмается, как вот в писании-то речено… — Саша удивленно поднял глаза, приоткрыл рот. Похоже на то хотел свое суждение высказать, но чего-то остерегся. А может ждал, чем Корень еще выдаст себя. И Дмитрий Данилович, угадывая помыслы Саши, сказал: — С Иваном мы колхозе работаем не жалея сил. А это не совсем бы и ладно. Надо и для себя побольше времени оставлять. Почитать, помечтать, с людьми поќбеседовать. Свою жизнь мирскую разумом крепить.

— Вас-то кто упрекнет, — промямлил Саша, сбитый с толку. И недоуќменно переспро-сил: — Но как вот это, кто имеет, тому больше дается. За счет отнимания у других что ли?..

— Отнимать-то грешно, это не по-божески. Отнятое впрок не пойдет. А вот кто тру-дится больше, тому больше и дается. Одно к одному и прибавляется, а коли нет прибытка трудом, так и то отнимается, что неправдой далось… Взять вот пчел: один домик — один мед, а два уже вдвое больше. И все тебе, имущему, — с веселостью высказал Дмиќтрий Да-нилович. — Но и другого больше, — тут же оговорился, — зависти черной от неимущих, сгла-за… У меня вот сад, огород добрый, скотиќна, ульи. На лето родня наезжает. Из города ни-чего съестного не веќзут, от меня в город берут. А к кому-то со своей едой ездят, как из-за моря с лакомствами.

Дмитрия Даниловича подмывало окуражить Сашу тем, с чем он сам, прокурор, председатель сельсовета, парторг колхоза яро боролся. В серьез с ним говорить о том — толку мало. Мнит себя стражем власти. А так вот подковырнуть, может светлая мыслишка в темной голове и блеснет. И то сказать, коли все одинаково нищие, то кому о Родине печься. И чья она — нищих…

Саша, опустив глаза, бычился. И Дмитрий Данилович понял, что только разжег в нем черную силу-выть. Все Жоховы как бы насажены на вредоносную ось угодничества и затылоглазия. Они еще и теперь "опора" демиургызма, новой особы отмирающих поряд-ков.

От Саши тоже не ускользнула перемена в настроении Дмитрия Даниловича, твер-дость его взглядов. И как бы снисходя до осознания принятия и друќгими суждений Корня, он проговорил:

— Что тут против сказать, если оно только для себя… Но есть таќкие, что втридорога дерут за эти свои… помидорчики там, огурчики, цветы вот, другое что. Этим и наживают-ся…

— Какая от этого нажива, — рассмеялся Дмитрий Данилович. — А коќли покупают то, что и не продавать. Значит нужда в том… Мед вот, к примеру, очень полезный. Я держу ульи, а другой нет. Идет за медом ко мне. А какой мне резон дешево-то продавать, свой труд не ценить?.. Кто-то там "дерет". У него берут, ну и я "деру"… А было бы всего у всех много, и не "драли" бы. Может быть и делились… Кто вот тут виноват?.. Лень нас и губит. И зависть больно ленивых к труженикам. От лени человек и умом скудеет, к пороку тянется. И какого только зла не творит. А ты вот терпи таких.

— А почем мед-то продаешь, — спросил Саша, вроде как обрадовавшись признанию Дмитрия Даниловича. — У тебя-то, известно, мед хороший, — как бы смягчил свой выспрос. — Другие вот сахаром пчел кормят, плуќтуют…

— У меня мед печатный, — сказал Дмитрий Данилович, опять поддаваясь соблазну подтрунить над Сашей. — За мой и надо дороже брать… Да вот времени не хватает на про-дажу. Родню снабжаю за их труды, экспќлуатирую.

Подошли к яблоням, возле которых стояли ульи. Пчелы сновали из улќья и в улей. Некоторые сворачивали со своего пути, кружились над гоќловой, чувствуя присутствие чужого человека. Дмитрий Данилович заметил сердитость пчел, но виду не подал. Про-должил разговор о меде:

— Мед нашей местности особо славится. Луговой, цветочный. Или вот с тех же лип, ив. Советую заняться, увлекательное дело и от суеты пустопорожней ограждает, — глянул на Сашу, отмахивающегося от пчелы, усмехнулся глазами. Сказал пчелам, глядя на леток домика:

— Ну успокойтесь, успокойтесь, никто не навредит вам. — Но одна пчела не больно хотела успокаиваться, кружила с жужжанием над головой Саши, будто о чем остерегая. — А вы смирно стойте, — обратился он к Саше, — думайте о пчелах как о друзьях своих. Они и примут тебя. И сами вот заведите, — снова предложил Саше, — с Божьей тварью надо в добре быть.

— Да где там завести, — отозвался Саша. — Тут ведь и домики надо, инструмент раз-ный иметь…

— Да и бочки липовые, — опять подтрунил Дмитрий Данилович, — в чем попало хра-нить добро не годится. В Починке один старик делает такие бочки, но к нему находишь-ся. Я-то сам мастерю.

— Неужто мед бочками вынимаете, — удивленно высказал Саша.

— А вот считайте сами. Пуда по четыре с каждого улья. А с этого вот и больше, — указал на розовый домик, возле которого остановились. — Десять ульев… Мед-то сам в бочку вливается. Барыш, можно сказать, без особого труда.

Сашу кольнуло. Этот Корень явно и тут поддразнивает его. Намек на неудачли-вость их, Жоховых. Неспроста и огурчики, и помидорчики подќсунул. Потом и медком угостит как нищего. Скрывая неприязнь, сказал:

— Хозяйственные вы люди, Корины. Умеете жить, из всего пользу извќлекаете. За вами кому угнаться.

— Крестьянину сам Господь Бог велел на земле споро трудиться. И с благостью ко всему относиться, — высказал уже с серьезностью Дмитрий Данилович. — Иначе в тебе дар Божий оскудеет. От этого и земле, коќторую пашешь, горько, и державе хиреть.

Саша ушел с каким-то сумраком в душе. Дмитрий Данилович окликнул ребятню и принялся за изгородь. Кольнула остерегающая мысль: "Зачем-то вот приходил Саша. Ведь не с проста?.." И тут же забылось о нем за делом.

ГЛАВА ОДИННАДЦАТАЯ

1

Ранним утром Дмитрий Данилович отправился в мастерские. Оглядел короба-прицепы для перевозки скошенного хлеба и травы для сушки в нагуменнике — молотиль-ном токе. Проверили с Лестеньковым сеноуборочќную технику, кое-что подладили. После обеда намеревался съездить в дальний лес и на Копшу. Оглядеть сосновый борок, сбере-женный Стариќком Соколовым. Неожиданно окликнули к телефону. Николай Петрович проќсил зайти в контору, лично к нему.

В председательском кабинете сидел Горяшин, "зав", как его "велиќчали" в колхо-зах. Занимал свое всегдашнее место, справа председательќского стола, так, чтобы сидеть спиной к окну, и видеть каждого вховходившего. Невидно, в тени, примостился парторг учитель Климов.

Дмитрий Данилович, войдя, поздоровался. Ему ответили сухо, холодновато. Пред-седатель кивком и словом, Горяшин каким-то невнятным звуком. С учителем Климовым виделись в мастерских. Пригласили присаживаться. Судя по тону, для какого-то серьезно-го разговора.

— Вот такое, Дмитрий Данилович, дело, — вымолвил Николай Петрович. Ворохнул лежавшие на столе перед ним бумаги, похоже перебарывая в сеќбе какую-то неловкость. — Жалоба… И не одна. Технику колхозную исќпользуете не по назначению… На неколхозных работах.

Дмитрий Данилович пожал плечами: "Как это понимать, каќкие в колхозе могут быть неколхозные работы?.." Глянул на Горяшина: "Ты что ли эти наветы-кляузы при-нес", — выспросил взглядом.

— Вы ведь лесник, — как бы вызванный этим взглядом вступил в объяснения зав, — а колхозный трактор у себя при доме держите…

— Так что?.. — ответил вопросом Дмитрий Данилович, все еще не понимая к чему клонится разговор.

— Как это что!.. — удивленно воскликнул Горяшин. — На колхозном тракторе по лес-ным вырубам бороздите, сосенки сажать собираетесь. В мастерской что-то там делаете тоже для себя. Механизаторов от полеќвых работ отвлекаете. Вот и сигнализируют, — ука-зал на листки на преќдседательском столе.

— Сажаю, собираюсь сажать сосенки на колхозной земле для колхоза, — ответил Дмитрий Данилович, недоуменно разведя кисти рук. — Я колхозќный лесник, свое дело и исполняю, как усмотрено.

— У вас все свое, да свое, — усмехнулся Горяшин с показной снисхоќдительностью к человеку, не понимающему его резонов. Помедлил и уже прямо высказал: — Самовольно, "в своем лесу" позволили жерди и колья рубить. А там и подвезти, даже и не колхозни-кам, тоже "на своем" траќкторе. И себя опять же не забыли.

— Кто же намолом этот вздор, какой злодей, — с ухмылкой высказал Дмитрий Дани-лович, удивляясь, как можно его в таком упрекать и обвиобвинять. — Ведь не сжигать же было ельник. Его и вырубили кому нужны частокол, жерди и колья для своей загороды. — Глянул в упор на Горяшина. — По вашему, что: гори добро, не твое оно, колхозное. Для себя его брать нельзя… Остолоп какой-то сигнализировал, и без раќзбору надо карать, на кого он наклепал.

— Дело не в том, кто сигнализировал, — невольно перешел к самозаќщите зав. И опа-саясь быть униженным своей же неправотой, накалялся: — Кто дал право самовольничать. Лес уничтожать и не колхознику колќхозным распоряжаться, ложной авторитет себе завое-вывать.

— Почему самовольничать?.. И какой лес уничтожать?.. И с каких это пор я не кол-хозник?.. — Как-то спокойно, по-домашнему, с ухмылќкой в глазах выспрашивал Дмитрий Данилович зава. И объяснил: — Решеќние правления было поля выравнивать. И моя обязан-ность лесника… — и смолк на полслове, поняв, что всякие объяснения тут впустую. "Обя-занность" — это когда тебе "велят". А ему никто не велел позволить колхозникам ельник вырубать и потом саморубщикам отвозить нарубленќное к их дому. И с плугом лесным по вырубам ездить тоже "веления" не было. Лучше уж тут помолчать, не дразнить гусей. Парторг, учитель Климов, тоже, похоже по этой же причине, смирно сидел в углу. При молчании больше толку и меньше гнева. Демиургыны сами собой и притушатся, выло-жившись.

Николаю Петровичу тоже ни к чему был затеянный завам разнос лесќника. Тракто-ристы на колхозных тракторах все делают колхозникам за "бутылку". И Горяшин это зна-ет. Но тут заявления, а там нет заявлеќний. Там — все, а тут — один, да еще и без "бутылки". У других "доќход" отнял… Как на такого не жаловаться. Массовый сенокос на носу, Дмит-рий Данилович возглавляет лучшее звено по заготовки кормов. И чего человека из-за кля-уз расстраивать. Может ведь и отказаться от звена, лесник… И председатель сказал Горя-шину: — Мы с лесхозом, Игорь Константинович, договоримся… И Дмитрий Данилович учтет на будущее. Сейчас главная задача для нас сенокос.

Зав это подтвердил. И разговор перешел как бы в новое русло. Воспользававшись этим Дмитрий Данилович незаметно вышел… Вроде как "незадержанный" обвинителем из-за недостатком улик, усмешливо подуќмалось про себя, и отпущенный пока что на сво-боду.

Но настроение было испорчено, к делу уже не так тянуло. Можно и совсем ничего не делать, и не быть поруганным. Или каждый раз за "велением" ходить и выпрашивать дозволения. И будет бесконечное хождение к позволителям. И это им и тебе, в конце кон-цов, надоест, как говориться, хуже горькой редьки. Дозволителям ведь тоже нужно "доз-воление", чтобы самим "позволить". Так ты и отучаешься от сотворения своей жизни по Божьему усмотрению. И превращается в "раб-отника", у котоќрого нет дела, а есть только исполнение дозволенного.

Дома пообедал без аппетита, угрюмо отмалчиваясь. В лес все же соќбрался. Лес ус-покаивает, наводит на здравые мысли, растворяет тьму души. Лес — жизнь по законам не-ба.

А вечером, наедине, чтобы не втравливать в разговоры родню, Иван сказал, что Тарапуня закатил оплеуху Симке Погостину. Отозвал за угол мастерских и врезал так, что Симка с ног свалился… Потом всех оповестил, что погостный пьянчуга "доносики" стро-чит на честных людей. Очухавшегося Симку окружили механизаторы, спросили: "Ты на Данилыча накатал?.." Симка не стал отпираться, признался: "Ну было по пьянке. Дедушка попросил написать, вернее, переписать бумагу. А деда Жох на-уськал. Дак что тут, безобидно… Не брал ведь Данилыч ни с кого за подвозку и рубку частокола и кольев. Все в Казенной рубили и это кто хочешь подтвердит…"

У Дмитрия Даниловича поотлегло от души. Колхозники его понимают и поддер-живают. Ну а Горяшин… Что с него взять — должностной демиургын. При иге "завов" и "Первых" все доброе и должно делаться в тиќши и молчком, что бы не им, а земле угодить. И о Симке Погостине поќдумалось не так уж плохо: к доносам-то нас приучили и отучать не собираются. Зря вот только он не написал, что я "брал" за частокол, как настаивали дядя, Авдюха Ключев и Саша Жох. Злая ложь сама собой и выползла бы наружу… И тут же себя осек: вполне мог найтись такой, кто по привычке бы и поддакнул, намеренно оклеветал… Кто-то ведь и поверил бы.

2

Назавтра с утра, до большой жары наладился сходить в ульи. Самая пора для вы-емки меда. Все было приготовлено, разложено по местам в дедушкином сарайчике-мастерской. Зятья с взрослыми внуками — помощники. Ивана решил не беспокоить. Ему не до меда. Да и упрекнуть моќгут: инженер в сенокос решил медком насладиться. Всего нынче опасаќйся, если ты в начальниках и не больно ладишь с демиургынами.

После ужина Дмитрий Данилович сделал в книге записей осмотр леса, что выявил при объезде. На берегу Копши, в староверском сосновом боќру Соколовых, идет хороший подрост. Яков Филиппович и станет приглядывать за ним… Внуки отправились спать, а он прошел к Анне. Посќледнее время она меньше жаловалась на боли… Но на худом, из-можденном лице ее появились землистые пятна. С постели она уже не вставаќла, интерес к дому притух.

Сел на стул у ее изголовья. Сказал об огороде, что все там цветет. Грядки придра-ны, прополоты. Пчелы хорошо гуляют, завтра пойдет в ульи… Была в этом разговоре не-вольная неловкость: он говорил о том, что Анне уже не доступно… Она пошевелила голо-вой: что вот и ладно. Утомленная, задремала, впала в забытье. Он поправил одеяло, по-душку и вышел на крыльцо. В березах вспархивали галки и грачи, усаживаясь поудобней на ночлег. Все утихло и меркло в какой-то неизреченной тайне.

Городские гости, Иван и Светлана ушли в клуб. В доме тишина, телеќвизор молчал. Галочий и грачиный шорох тоже над домом замирал. В гоќлову как-то сами собой входили мысли о событиях минувшего дня. Праќсковья Кирилловна давеча сказала, что Саша Жо-хов спрашивал об Анне, сочувствует вот… И тут же остерегла: "Когда Саша льстится — хороќшего не жди". Что верно, то верно: любезности Саши всегда и его самого всегда настораживают. Вчера — донос, а сегодня заискиќвание. Утром, встретив Дмитрия Даниловича, тоже об Анне спросил. И как ни в чем не бывало, попросил уступить телку: коровой с Натальей задумали обзавестись. Мода пошла на коров. Но телку забирал колхоз в обмен на бычка. Саша попенял: "Не по-соседски, не по-соседски…"

С этими неуютными, сумбурными и тревожными мыслями, Дмитрий Даниќлович и поднялся по скрипучим ступенькам крутой винтовой лестницы и себе наверх, под самую крышу. Тут и в ночную летнюю духоту легко дышаќлось. С навесного балкончика на виду огород, овинник с деревьями. Озиќраются пашни, луга, Шелекша и Данилово поле за ней, дали окрестные лесные… Давно ли за домами были гумна. Отец, дедушка, любил по осе-ни смотреть отсюда как дымятся овины. Истопить овин вроде и не хитќро. А вот по дыму над крышей его угадывается хозяин. У заботливого мужика в подовине или риге исправная печь. Пылают сухие березовые плахи, жар идет от углей. Хлебные снопы на колосниках раструшены, каждая соломинка и колосок до ломкости просыхают. Над таким овином льется струйкой сизоватое маревцо, зерно не запаривается. По воскреќсениям в молотьбу подовины и риги топились по всей деревне. Воздух наполнялся вкусным запахом печеной картошки. Как без картошки, испеќченной в золе?.. С рассветом в гумнах стрекотали конные молотилки. Играли со звоном и свистом цепы. Шел дух соломы и сухого зерна. Заќвершался страдный крестьянский год амбаром. Об амбаре думалось как только семена бросались а пашню. И ты веселел, когда в сусеках зерќна до краев. Тогда все и доме твоем ладно.

Частенько, как и при дедушке на балкончик под крышей заходил художник, Анд-рей Семенович. Садился с этюдником и вглядывался в моховские дали. Каждый раз они разные. Никогда не видятся вчерашними. Пеќред заходом солнца как бы исподтишка впи-тывают свет на завтрашнее утро, когда солнце будет еще скрыто. И художник созерцает, как он говорит, эту необъяснимую несказанность, где, в то же время, все знакомо от роду и по-божески непостижимо: "Словно пьешь эту красоту с густым настоем света". В душу пахаря также входит ликование мира. Виделась по особому зелень и утра и вечера. Полу-денная высь неба

над его головой становится пронзительно-звучной, вливающаяся в дуќшу особым настро-ем. И под этим высоким настроем вершатся им и все обыденные дела. И если от благ Не-бесных и земных отгораживают тебя стенами, как скотину в хлеву после выпаса на лугу, берет верх над тоќбой глухая тоска.

По весне, как только устанавливалось тепло, Дмитрий Данилович переќбирался в эту дедушкину комнатку под крышей. Стояла в ней широкая тахта, два легких кресла, ра-боты самого дедушки, столик, полочка с книгами. Другую такую же комнату бывшую их с Анной, заниќмали теперь Иван со Светланой. Вид из нее выходил на моховскую улиќцу. За деревней был простор полей. Еще совсем недавно над этим проќстором высилась на холме приходская церковь Всех Святых. Сразу за Моховым — мельница Ворониных… Церковь и мельница жили в воображеќнии Светланы, навеянным рассказами Ивана, Дмитрия Даниловича, Анны Савельевны. Все эти рассказы Светлана заносила в свою тетрадь. Помышляя поведать о деревенских провидцах, державших в себе крепь дум о благом мирстве дедов и прадедов. Духовное разумство праотцов никоќгда не исчезает, оно переходит к потомству неосознанно и проявляеќтся в их поступках по новому в новой жизни.

3

Дмитрий Данилович долго не мог уснуть. Читал книгу о лесе. Лес моќлодой, лес взрослый. Лес выстоявшийся, строевой. Деревья на опушке, на поляне, в гуще бора — все это разный лес. И равно необходимый. Он как бы подлаживается под человека, под его нужды и заботы житейќские. Видел все это и в своем лесу. Чтение книги о лесе и было проверкой себя.

В книге говорилось и о полях. Лес и поле — необходимы и самой пашне, так же как реки, болота луга. Это Божий дар людям. Крестьянин и должен, любя землю, угадывать, где лучше быть полю, где лесу, где оставаться лугу или болоту. Земля вместе с Небом и творит и питает жизнь, следуя законам, усмотренным Началом. Ничего ни от чего нельзя брать с избытком. Лишнее — отдаляет тебя от блага. Пахарь и долќжен неустанно узнавать в чем, чему и от чего должна быть полезность. При мощи техники и слепого азарта — живую плоть земли при неразуме можно изуродовать и оскопить. И заменится полезная чело-веку живность и растительность на ней чем-то неподобным, вроде мокќриц и плесени.

В эти заботные раздумья вкрадывалась необъяснимая и самому треќвога. Она как бы входила в него из темени ночи через открытую дверќцу балкона. И настораживала вро-де каким-то предвестием. Сами собой нашли мысли о минувшем дне. Механизаторы-трактористы разбирали, пеќреиначивали в мастерских только что поступившую технику. Поругиваќлись, язвили без сердца, с безразличием относясь к "неихнему" делу. Тарапуня, слушая матюжки Симки Погостина, высказался в своем духе: "Сам-то он, гегемон, кри-чит-винит нашего брата: жрать вишь ему неќчего, того для него нет, этого. Да за такую технику мякиной бы его кормить. Китовой колбасы и той жалко". Симка, поработавший на производстве и малость поживший в городе, поддразнивая Тарапуню, изрекал где-то подслушанное: "А может гегемон нашинскими порядками до ручки доведен. И ему все до лампочки, как вот и тебе. Но он — диктатуќра и требует всего от тебя…" Остальные механи-заторы, полусловя, поќсмеивались, осторожничая. Сам Дмитрий Данилович за работой улавлиќвал отрывки этих разговоров-высмехов тоже с равнодушием. Они ничеќго не значили и никого не затрагивали. Не новы, да и поднадоело балагурство досужее. Непонятно вот только чего это демиургыны их опасаќлись. По привычке уж что ли в каждом выискивать врага.

Но вот после горяшинских наскоков в конторе — все слилось воедиќно: и досада от каждодневных тебя поучений, и это безликое кивание механизаторов в мастерских на "гегемона"… В тиши дома и накатились разладные ночные раздумья. "Руки "раб-отников с душой не сливаются, И разум отстранен от дела". Симка Погостин напаскудил, переписал донос подсунутый ему Сашей Жоховым, и тут же забыл, что наделал. Буќдто во вчерашнем похмелье не в месте напакостил. И вот — он не он, в компании за одно с другими зубоскалил.

Симку он сразу заподозрил, как только председатель сказал о кляуќзе. Верней о де-душке его так подумалось, Авдюхе-Активисте. Когда Иван подтвердил его догадку, даже обиды на Симку не было. Подумалось со всегдашней горечью о другом. Симка сделал это не по злобе своей. Привычка, вернее, приучка. Поступок без умысла. Вроде как над "не-таким" мужиком для веселия подшутить… "Ну что за беда?.." А вот Горяшин углядел в этом повод "испугнуть нетакого". Кто же вот тут опасней-то?..

Удивления не было и в том, что Тарапуня кулаком проучил погостинского пьянчу-гу. Симка стерпел. Но вот осознал ли, что потворствовал злу?.. Так кто же мы такие? И — какие?.. По чьей воле как располоќвинены?.. Всякое располовиненное-раздвоенное — разва-ливается. Целого в таком уже нет. Он как бы с двойным дном, вроде потайного чемодан-чика. Каждый не по воле своей "несвой", и не "сам по себе"… Вот сам он, Дмитрий Данилович, новый лесник, — и "такой", и в то же вреќмя "нетакой". Ушел из конторы как бы с видом, что покорился, учет. Это за него сказал председатель, Николай Петрович. Горяшин тоже сдеќлал вид, что поверил в это "учтет". Но ведь в душе-то у каждого ос-талось другое: пустое слово без веры и смысла принимается за "долг". И за это кому-то честь и награда. Все — все понимают. И то, что вынуждены жить обманом и обманно. И тут кляузы друг на друга — привычное дело. Подглядывай, затылоглаз, и доноси. А причиной всему этому — свыкание с необремененностью. Бочку пересудами своими те же механизаторы "катят" на "никого". А вернее — сами на себя. И как саќмообруганному не мириться "со всяким". Вроде из преисподней лукаќвый выполз и, усмехаясь, морочит голову православного люда, точь-в-точь как и мы сами друг другу. Высказаться-то прямо о своем пороке никто не отважится, но вот о "ниоком" — можно. Страх посгладился и перешел в привычку — жить ни о чем не ведая и ничего не зная. Симка Погостин вот и ходит с побитой мордой "привычно", не задумываясь, что его кляуза, это донос на "нетак" живущего, как все, которого и надо остращать. И вот "остращали", и чем-то унизят, накажут. А кляќузнику, как вот ныне говорят, это "до лампочки". А может и в радость. Привычка-приучка. Да и Тарапуня и другие при этой "привычке", понимают ли, осознают ли, — что от чего?.. В Симке Погостине сидит вековечный раб, он и заставляет его и стерпливать, и пакостить. А о Тарапуне разве скажешь, что он вольный. И он рабский. Сам Дмитрий Данилович ушел из председательской конторы от Горяшина тоже с рабским затаенќным недугом. И парторг учитель Климов — тоже молчал рабом. И Нико-лай Петрович юлил перед Горяшиным тем же рабом… Но из всех из них больший раб — Горяшин. Он раб сатаны, одураченный жданьем от него "Светлого будущего"… "У сатаны выпрашивает света? — кольнула, возмущая, гневная мысль. — И как вот можно мужику-крестьянину такой свет принять?.. И свет ли это?.. Не тьма ли демоническая?.."

Побушевали потоком в голове лесника-крестьянина недозволительные мысли и тут же поглотились волшебством летней ночи. Надо о дне сущем думать, вольнодумство мужику не помощник. За делом, за работой привычной и оседает всякая его недужность, как муть в реке после поќловодья. Рыбки-то в неотстоявшейся воде кто-то всласть и половит. Иному и не быть, коли свое мирское миром не бережется… Вроде и поуспокоился от такой вынужденной смиренности в себе. Хотя где-то в подспуде и оставалось: ты и тут, в своей смиренности, под рабски-сатанинским высмехом. Но и раб, если он за своим делом во свободе, вольным на этот миг себя и осознает. Мысль нашла из разговоров-фи-лософствований городской родни с высмехами над собой. Кто вот они сами-то эти деревенско-городские, обозванные гегемонами?.. Тоже поќловинчатые. В каждом из нас чего-то по половинке. Цельного ни в ком ничего нет. И надо вот выбирать и оберегать лучшую половинку в себе, коя от Сотворителя изживать то, что от совратителя — самого сатаны… Но это были уже примирительные мысли в себе, наве-янные тишиной ночи.

Комнату наполнял запах тополей, берез, цветущих лип. Все дары неќистребимой жизни и входили в тебя через эти запахи. Дышали им все Корнины, кои жили тут до тебя. И ты уже не один с осознанием этого, а как бы в едином мире с ними… Но тут же эти мысли о мирским, руќша их, назойливо врывалось, как тленый смрад, тревожное: "А верно ли то, на что твоя надежда?.. Если цивилизацию не цивилизировать с ка-ждым днем, то она, как все старое, одряхлеет и вымрет?.." Опять лезли в голову досужие речения городской родни, все понимающей и все видящей. Но по-их "цивилизирование" нас кто-то должен проделать за нас самих. А тебе одно — ждать ее настания. Все и пойдет опять по-чужому, не в лад с тобой и делом твоим… Обнадеживало одно — неистовая вера в себя истых мужиком: "Пока в земледельце не изжито бережение земли — гибели нет!" Это вера и дедушки, и Старика Соколоќва, Коммуниста во Христе. И опять противостояние твоим мыслям в тебе же самом второго твоего "я": "Вера усматривает и неверие — соблазны сатаны-рушителя. И праведному в тебе "я" надо быть постоянно готовым к его проделкам, всяким вредностям тебе". Вот какая сумятица может втемяшиться в голову мужику, колхозному крестьянину, когда он начинает перебирать в себе ту жизнь, в кою его втюрили посулами о светлом будущем. Без дум-то своих ежечасных крестьянин-заботник никогда не жил, а тут под игом соблазнов, все твое мужицкое а сторону. И уже нет в тебе вольной заботы о бережении общинного мира… И ты

соблазняешься: не хлебопашцу, тому, кто не с землей, а только возле нее, вроде и легче жить. Все ладно — землетрясения нет!.. А каково вот при таком тебе самой земле?..

Покоряясь главной своей мысли, что порядок от труда и в труде, Дмиќтрий как-то само собой задумался о смысле своего жития-бытия. Не ноќвы они, эти раздумья. И де-душку, отца, не покидали. Но вот с каждым новым "посещением" тебя — они приводят к прежнему: к дому своему, к полям, в коих твоя надежда, к лесу, к деревьям, вроде и без видиќмой пользы растущим вокруг дома, к кедрам отца, высаженным рощицей в Каверзи-но, к дубкам на берегу Шелекши, к огороду своему, к пчелам. Много это — или мало для тебя?.. И так ли уж все это

твое?.. И тогќда какой прок от этого тебе, утешающемуся другим, тебе как бы под-сунутым… Но разве может обойтись и без вольного крестьянина, а знаќчит и без истинного творца — земной люд?.. Без многого другого может, а без тебя, крестьянина-хлебопашца — нет!

Вроде бы все просто. И все это должно быть всем ясно!.. Но вот поди ты!.. Не осознается такое. И жизнь идет в разлад, переваливаясь через пень-колоду…

Под эти невеселые, но уже привычные, смиренные и тихие мысли он и задремал. И уснул сном блаженного, сотворившего молитву: "Не поќкинь меня в надежде вера праведная…" И то ли уже во сне, то ли еще в дреме, наяву, уловило ухо остерегающе и тревожное пение пчелы над ухом. И будто кем подсказалось: это все та же самая пчела, что отќгоняла от своего жилища — красного домика, Сашу Жохова. Чуяла в нем зло и стерегла всю свою пчелиную семью вроде как от беды. Теперь меня вот остерегает.

ГЛАВА ДВЕНАДЦАТАЯ

1

И нашел сон, который оказался вещим. Несказанной красоты сад. Все в нем сочно зеленело и цвело. Цвет тут же превращался в плоды. Они наливались, зрели по мере того, как он с любовью смотрел на них, не помышляя сорвать до времени. Это сотворяло одно только его желание о том, чтобы вечно оставался таким этот сад. "Это райский сад, — под-сказал беззвучный голос из глуби самого этого сада. — Плоды его нельзя брать с не-чистыми помыслами в себе. Он — от вечности. Его держит разумность сотворенной приро-ды, Господне Провидение"…

Рассудок Дмитрия Даниловича был занеаолен земными опасениями. И во сне он не мог отойти от них. Тревожась, подумал: "Как можно остаќвить такой сад без охраны. Сгубят все только потому, что такого сада нигде нет, он лучше других и лучше твоего. Все и бросятся к нему безќрассудно, стараясь опередить друг друга. Кому-то покажется, что меќньше другого отхватил, и обуяет зависть… Только если Нетленный Божественный Дух высшей волей оградит человека от гибельных для него же самого помышлений. Но тогда этот сад не для наших людей. Их-то не усоќвестит и Божья воля. Они выбирают зло, а не добро… Природа все сотворяет в ладе. Но мы вот не способны сотворенное ею оберечь. Жадны, завистливы, вороваты… Выходит, что этот сад только для чистой дуќши? Но зачем он одной душе без тела?.. Значит он для показывания человекам. Для испытания их искушением и соблазном к греху. Если так, то рядом где-то затаился злой дух, рушитель. Душе-то праведной не резон человека к пороку подталкивать. Да и самим человекам грешќно бы завидовать Божьей красоте и рушить ее. Выходит сад этот для того, чтобы побудить человека, возжаждать создать подобное сотворенному Всевышним. Тогда ладно, пусть так и будет!.. Но сотворение такой красоты — это удел избранных, одолевших соблазн чистой душой".

Не успел он так подумать, как над головой его закружилась плела. Та же, что хоте-ла отогнать Сашу Жохова от своего красного домика. Тогда в огороде она только грозила ему, чуя его помышления. Он встуќпился за Сашу, мысленно попросив пчелу не жалить его. Теперь эта пчела его уже самого о чем-то настойчиво предостерегала… Но вот о чем?..

Тревожно и певуче прожужжав, пчела вдруг стремглав полетела в стоќрону зеленой, в цветах поляны. И тут же на этой поляне возникло гоќлое существо, похожее на человека. Ринулось стремглав к саду, залезќло на райскую яблоню. Вблизи Дмитрий Данилович разглядел голого. Он был похож на кого-то из ихнего колхоза, вроде бы даже на моховца. Только уж больно общеликий, в коем мог угадываться каждый. Это и понятно, в голом кого хочешь подозревай. И озарила, удивившая и саќмого догадка, будто кем подсказанная догадка. Это он сам, своими мыслями, зазвал голого в райский сад. Чтобы в нем, в одном голом, узрить разом весь колхозный люд. В том числе и самого себя. Пчела вот и спасала его от самого же себя, кой ютится в тебе соблазнителем к грехам.

Голый вскарабкался на яблоню, сорвал с обломленного сучка незреќлый плод, над-кусил его и брезгливо сморщась, отшвырнул в сторону. Выќсмотрел другой, покрасивее и побольше, надгрыз, и тоже бросил. Зеќмля тут же поглотила огрызки, скрыла неразумные действа голого… Так выходило, хотела смирить гнев нетленного духа, защищая голого. Дерево вновь ожило. Значит, земля терпелива, все делает, чтоќбы Творец не гневался на таких нас. А сами человеки, мы вот все, выходит, не любим Творящую душу, владелицу земного сада. Надругаемся над ее добротой и не бережем землю-кормилицу. Но вредим-то себе, раз губим плоды чистой души, означенные нам… Душа-то, служа Творќцу, не гнала голого из своего сада, позволила ему любоваться им, выќждать и взять что ему надо. А он, боясь, что кто-то опередит его, губит яблоню и оскверняет землю, взращенную сад… И вот дерева с плодами, обломанного голым, уже и нет. И для самого Голого и для других… Он бросился было к голому, подбиравшемуся к Другой яблоне. Силился закри-чать: "Что, несчастный, делаешь?.." Но крика не полуќчилось. Голос осекся, не мог и бежать, ноги не двигались. Голый замеќтил его, немо стоявшего, и злорадно рассеялся. И еще яростнее стал обрывать и обламывать сучки на втором дереве… Душа, охранявшая сад, и это стерпела… И взяло греховное усмотрение пагубности, коќторое исходит от терпеливости души: "Неужто не понимает, что развращает окаянную тварь своим непротивлением злу…" Но за этим осуждеќнием души подкралась другая мысль, обескураживающая и самого: "Ведь она, душа-то, таким потворством голому, выказывает тебе тебя же саќмого…" Голый торопится оборвать плоды с райского дерева, потому что увидел тебя, похожего на него. Голый — это и есть ты сам без прикрас, сегодняшний кол-хозник — "раб-отник". Эта мысль о голом себе не совсем и твоя, вернее, кого-то второго в тебе самом, не соќвсем осознаваемого, тобой первым. Себя-то настоящего чего бы тебе осуждать?.. И подумав так, решительно шагнул к голому. На этот раз ноги сами пошли. И голос возник. Сказал голому, подойдя вплотную: "Не губи свое же, остановись…" Но говорил это не голому, а как бы друќгому в самом себе. Голый, то есть он сам, второй в себе, приостано-вился, выслушал. Но к зову первого себя. второй ты не прислушался. Голый этого и ждал и тут же стал карабкаться к вершине яблони, чтоќбы достать самое красивое яблоко.

"Боже мой, что же это он делает", — вырвалось из груди. На этот как бы услышался свой всклик. И в ответ высказ творящей души: "Человек этот голый такой же, как и ты сам. А что ты сделал, чтобы сбереќчь этот общечеловеческий сад?.. Голый человек губит не божий сад, а мирскую душу. Погибнет он и все с ним, если каждый не воззовется в себе вместо сгубленного тут же возрождать новое. Тогда и ты сам, и голый не погибните". И с верой в себя выкрикнулось в отзыв душе, владелице сада: "Я готов!.." На этот раз голос эхом прокатился по саду. И как бы их этого эха вышла сама Творящая Душа. Она стояла а лучах солнца огненного как на столбах. И он, человек грешный, воссмелел, воззвался к душе с мольбой: "Спаси человеков обокаяненных недопущением злодеяний нас голых духом"… Слов своих не расслышал, была только мысль, ей как бы еще не дано было стать творящим словом. Но и мысль была Душой услышана, и она отве-тила: "Я храню заповеди творца Мироздания. Человекам дана воля и заветано жить по правде. Но огреховленные искушениями они становятся голыми и близят свою гиќбель. Сад Райский человекам дан Началом, а в них взял волю голый, соќблазненный лукавым…"

С этими словами лучезарное свечение Творящей Души над садом растворилось в обычном свете. А обломанные голые яблони обратились в облысевшие осины… На таком вот обкорнанном дереве и повесился Иуда серебряник.

И голому на нем бы вот висеть… Но голый дерзко подступил к нему с угрозой, требуя отдать ему одежду с себя… И будто кем подсказанќная тут же припомнилась Хри-стова заповедь: "Если просят у тебя верхќнюю одежду, отдай и нижнюю". И он сам снял свой пиджак и брюки и протянул голому, оставаясь в исподнем, подумав при этом: "Все же я-то не совсем голый".

Не успел голый облачиться в полученное от него, праведника, одеяние, с выси ис-шел голос Творца всего Сущего: "Голый не по воле своей сгубил плодоносное дерево. Коли бы сразу одели его, он не пошел бы изгоем за запретным плодом. И вот — голый со-творил зло. А ты, как и другие, становитесь голыми".

"Так он и одетым грозит мне, почти голому… Я пытался не дать ему обламывать дерево, но у меня отнялись силы…" Это был уже укор человека самому Творцу, но опять же неосознанный, а как бы тоќлько из желания оправдаться. Но тут же второй в себе "я" воспроти-

вился первому: "Желание сопротивляться голому возникло у тебя тогда, когда голый взял власть над тобой. До этого ты смирялся с тем, что он голый. И силам небесным при тебе таком не в чему было прилоќжить свою мощь. Творец помогает только тем, кто при усерд-ном стараќнии служит миру, следует добру при неустанной молитве".

После этого гласа с выси, все разом стало обыденным. В небе сияло солнце, как и всегда оно сияет. Но вместо голого спиной к осине, бы-

вшей яблони, стоял одетый во все новенькое человек-демиургын и усќмехался. И тут же изрек всегдашнее, известному каждому: "Вот видишь, все и сбылось: кто был ничем, тот стал всем, в отличии от тебя, хоќтевшего чего-то своего!.." И высказав это, исчез, как и появился.

Оглядев себя полуодетого — в нижней рубашке и трусах, спросил то ли себя перво-го, то ли второго в себе: "Как же понимать тогда Евангеќльские слова: "Кто не имеет, от того последнее отнимается, а кто имеет, тому прибавляется?.. Кто же вот я сам: имею-щий, или не имеќющий?!." И кто тот, который был голым, облекся в одежду с меня. Ему, неимущему, прибавилось, а от меня, поступившему по заповеди Христоќвой, наоборот, отнялось…

С этим вопросом: "Кто я, и кто голый, Дмитрий Данилович и проснулся. И уже наяву тот же вопрос к себе, бодрствующему: "Имущий я, или не имущий, от которого отнимается и то, что имеется?.. И не все ли мы уподобились голым, которые отбирают, и тем, у которых отбирается? Только и есть, что время от времени меняемся местами: сегодня ты гоќлый, а завтра отбираемый у неголого. Это и понятно: став голым, то есть ничем, само собой возникает желание стать всем. И каждый уже к этому стремится. И все уже в вечной борьбе: одинаковые рушители "до основания" сделанного не тобой и до тебя".

Присел на постели, пытаясь осмыслить свой сон, который как бы уже сумел истол-ковать: "все голые!" из "ничего" такое не может привидиться. Бабушка и мать любили разгадывать сны. Да и в писании снам приќдается значение. Такой сон относится к вещим. И привиделся он с четверга на пятницу. Не больно он к добру, но и не к большой беде. Солнце то вот не померкло, воссияло. Это взыв к тебе взрастить новое дерево в украшение обкорнанной жизни. И отец, и дедушка делились своими снами. Если бы сны виделись не всем, то демиургыны их бы отмеќнили, как выдумку мракобесов. Сны — это наша жизнь, но в другом, неведомом нам мире. И в грядущем, и в том, в котором жила уже твоя душа в прошлом. В сегодняшнем дне она и подсказывает действа твои на завтрашний день. И в чем-то, и отчего-то остерегает.

4

О своем сне Дмитрию Даниловичу хотелось рассказать прежде всего Анне. Зашел к ней, но она пожаловалась, что ночь не спала. Зашла Светлана, сделала укол. Он посидел возле ее кровати, пока она не усќнула и выше.

С утра решил съездить в Казенную на выруба. Увериться, все ли готоќво к раскор-чевке. Если мелиораторы откажутся, то они сами с Тарапуней после сенокоса раскорчуют клинья вырубов и распашут. Поле и расшириться гектаров на десять. Вот тебе и резерв, о чем Горяшин каркает как ворона на сухом суку. Слово резерв не сходит с языка зава. А знают ли те же демиургыны, где таятся сущие резервы в земледелии? Они в думах мужи-ка-крестьянина. Но так и остаются в них думами, забываются, как неразгаданные сны. В кабинетах за полированными столами мужиковых дум не узришь, они требуют слова о деде.

О начале распашки Тарапуниного поля, следовало бы, конечно, перегоќворить с Николаем Петровичем. Но тут же возникало и сомнение: а нужќно ли о том кому-то говорить. Председателю на больно и хочется, что с ним каждая мелочь согласовывалась. Мысли его понятны: согласись он с Корнем, затылоглазники тут же обвинять в самовольстве, запрети, в другом обвинят: деду навредил. Сделать тихо, что задумал — и все. И все колхозное начальство будет довольно, понимая, что сделанного не переделаешь, не вернешь в прежнее.

В Казенное поехал не дорогой, как ехали со Стариком Соколовым, а нахоженными тропками. Они каким-то чудом и при нынешнем деревенском безлюдии торились. Вокруг буйно цвело, зеленело. Одно отцветало, другое только зацветало. И это ни от кого не зависело. В природе всеќму и во всем определено свое время. Так происходит и в жизни людской. Схожего во всем нигде и ни у кого нет и не должно быть. Природа и наќставляет тихим показом себя, какой должна быть и твоя человечья жиќзнь. Одинокого и в человеке Творец ничего не замыслил. Коли все схоже — то это уже конец… Разные мысли и думы, а там и дела, и рожќдают в тебе то, что дано тебе усмотреть вокруг. А при одинаковости все-го — на что смотреть и о чем думать. И нет у тебя уже дела-заботы.

Эти раздумья навеивались Дмитрию Даниловичу его сном минувшей ночью. Разгадывая его он и ехал не торопясь лесными и луговыми тропинками. Глаз заметил устремленное, со цветка на цветок, порхание пчел. Может и из его ульев. И сопровождают его, собирая попутно Божий дар, чтобы отдать его тебе бескорыстно… А мы, сами люди, так ли вот бескорыстны в своих действах. Не зависть ли ползет впереди нас… И уже в который раз недоуменно выспрашивалось: "А кто вот такие "мы", сами себя так называемые?.. И кто я сам, в отличие от них?.. И кто голый из вещего моего сна?.. Не он ли и есть эти самые "мы"?.. Одежду с меня он забрал. Пусть и во сне, но я отдал ее сам. Вроде поступил как вот и пчелы: отдал бескорыстно, добровольно. Как бы по заповеди Евангельской: как же, голого прикрыл!.. И что получил взамен от него? Голые усмешки презрительные. Не то ли "мы" все только и деќлаем, что отдаем свое бывшим зимогорам, ставшим демиургынами. И это происходит от того, что нет при нас, как вот при пчелах, заботливого и рассудительного пасечника управителя. И нет у нас, как в доме-сеќмье самих пчел, матки-заботницы и правительницы, вместо "гына" — по-гоняла гусей, нас "раб-отников". Почему вот человеки не знают и не испытывают пчелиного веселия в труде?.. Ответ один — от непорядка в большом своем доме. Отдаем-то мы без особого ропота не рубахи и не штаны свои, как вот я во сне голому, а души свои искусителям-демиургынам. Нас самих в себе как бы и нет. Мы кому-то несуществующему наяву, не ощутимому и невидимому, отданы в необъявленное рабство… Но вот кому?.. А ясно одно — не заботнику о "мы", а вампиру, умерщвляющему скопом всех и каждого по отдельности. "Мы" — не объединенные, а безразќличием и нелюбовью к себе разделенные на "никаких". И не можем уже горќдиться собой, а не огордившись, не можем и оградиться ни от каких несчастий. "Мы" — загнанные во зло каким-то темным клятием и уже не ищем света, растворяющего тьму. И этим "не-исканием" усугубляем наќши грехи и беды. От нас неимущих, как вот в писании сказано, и отниќмается то последнее, что еще мы ухитряемся беречь. Все свершается по

усмотренному Началом. Без ничего и из ничего Единый Творец создал суќщий мир для человеков. Тебе, тленному, названному человеком, и дана власть Господне преумножать это разумом в труде… Но вот кем и для чего от тебя, названного колхозником, отнимается. И ты становишься поедателем до тебя сделанного. И оно на глазах истлевает, как чужая одежда И где тогда и кого раздевать, чтобы прикрыть наготу. Голому голого не прикрыть. Голым-то не тело твое остается, а душа. Тело-то и берестой можно прикрыть, а как вот душу облагородить, разум и сердце оздороќвить. Размышления эти, при неторопливом движении лесными и луговыми тропками и были для Дмитрия Даниловича как бы разгадыванием своего необычного сна. И думы его тоже были необычными, а вроде кем-то поќдсказанные. И как бы итожа эти размышления, напала мысль: думай вот, готовься к грядущему праведному действу. Голым-то кому хочется быть. Но, не оголившись, — как почувствовать наготу, чтобы, устыдившись, облачиться в Божьего человека.

Из Казенной Дмитрий Данилович вернулся довольным. Вырубы были расчищены, подготовлены к раскорчевке. Старание Тарапуни. По дороге к дому завернул в мастер-ские. Попросил Серафима Коротина, чтобы поќпридержал корчеватель, не отправлял ме-лиораторам. Встретил Тарапуню, хотел было порадовать, что к осени обновится его поле. Но разговора не вышло, Тарапуня был навеселе. "Да ладно, дядя Дмитрий. Перед сеноко-сом не грешно ведь и нашему брату поразвеселиться и расслабиться". Дмитрия Данило-вича рассмешило ставшее модным словечко "расслабиться". Нет чтобы просто сказать по-деревенски — гульнуть, выпить. Все вот такое от нас и прячется, как за забором вориш-ки. Что это значит для мужика "расслабиться"?.. Нюни распустить, отмахнуться от всего, себя не видя. Гульнуть-то — оно от радости, а тут от лени.

Вернулся домой и тут же к делу. Назавтра наметил сходить в ульи. С вечера и надо все приготовить. Медогонку, кадушку липовую для меќда дымарь. Глинушины в печке вы-сушить. Утром самовар зажечь, чтоќбы под рукой была горячая вода. Внуков в помощники настроить. Гостей тоже не обойдешь, вызовутся медогонку качать. Все должно проделать в добре и радостном настроении. Пчелы это должны почувствовать и охоќтно отдать свой дар рачительному заботнику. Рассудочность посторонќних им не по нутру. А для детей вы-емка меда это радость необычного действа. Пчелы и примут их. Все и свершится естест-венно, само собой. И мед, когда его касаются чистые души, пользительной. Эти приметы-обычаи хранились в доме Кориных, отроду державших пчел. Перед выемќкой меда шли в церковь, в молитве испрашивали на то благословения Божия. День выемки был праздни-ком. И на этот раз чувствовался особый настрой, как говорили, "перед сладким днем".

Со спокойным расположением духа перед священным действом Дмитрий Данило-вич и лег спать пораньше. И тут же уснул, успев лишь подумать о вчерашнем сне. Господь породит, сказал себе, напасти и минуют. Как пришли из клуба гости и Светлана с Иваном, не слышал.

2

В ночи неожиданно проснулся. Будто кто вошел в комнату и разбудил тихим голосом. А над ухом не совсем еще проснувшегося, опять тревожќно пропела пчела. Та же самая из красного домика. Открыл глаза, но из слуха не уходило это пчелиное пение и заставляло к чему-то прислушатьќся. Пчела удалилась в открытую дверь балкончика, будто звала его за собой. Он встал подошел к двери балкончика. В огороде, в дальнем угќлу его, послышался треск вроде бы сломанной сухой ветки. Подумалось о голом, ломавшем яб-лоню, в райском саду. Прислушался и уловил другой звук, как бы глухо звякнула дужка ведра, наполненного водой. И опять тишина. Мало ли что, подумалось. Может Прасковья Кирилловна воќзвратилась с фермы и зачерпнула воды из стоявшего на крылечке ведра. Ночь близит звуки. Уловил новые шорохи, это уже явно в загороде. Боќсиком выступил на балкончик, прижимаясь к белой двери. Если кто пробрался в загороду, то и он пригляды-вается к балкончику.

Ночь была тихой. За моховскими лесами тлела то ли вечерняя, то ли утренняя заря. Умиротворенно подумалось, что может Андрей Семеноќвич вышел за свежей водой. Вспомнились разговоры, что утренняя вода обладает особой целебностью. Постоял, вгля-дываясь в ту часть огоќрода, где стояли ульи. На фоне красного и белого домиков что-то меќлькнуло, вроде тень по ним скользнула. И он машинально выкрикнул:

— Кто там?..

Тень метнулась от домиков к изгороди. Опять звякнуло ведро. Похоже, разлилась вода. Хрустнула сломанная частоколина, шорох, убегающего вспугнутого зверя.

И тут Дмитрий Данилович выскочил без раздумий из своей комнатки. Сбежал вниз, прихватил на крыльце, тоже машинально, будто по чьей поќдсказке, обрезок водо-проводной трубы, приготовленной Иваном для турќника. С ним и ринулся без особых раз-думий к дому Саши Жохова. За изќбой художника пригнулся, минуя прогал, прокрался к крыльцу Жоховых. Притаился за калиткой и стал ждать. Калитка была приоткрыта. Зна-чит, из дому кто-то вышел. Кроме Саши некому. Ему путь от загоќроды дальше, победит задами, через свой огород к дому…

К Саше Дмитрия Даниловича привело чутье. Оно опередило мысли. И руководило им до того момента, пока он не сап на завалинку возле каќлитки и стал прислушиваться. И ничего не слыша и не видя, засомневался. "Что же я делаю, самого примут за вора. Поди тогда доказывай, оправдывайся перед бывшим прокурором".

У Андрея Семеновича в окне горел свет. Вот он, нашла мысль, в случае чего и мо-жет выйти, кликнуть ему.

В проулке послышалось легкое шуршание шагов. Дмитрий Данилович наќпрягся. Саше только бы проскользнуть в дом, тут уж его ни в чем не уличишь.

Вдоль изгороди, пригибаясь, кралась фигура. Приглядывалась к улице. От темного куста крапивы шагнула к крыльцу… Почувствовав что-то подозрительное, Саша опасливо глянул за угол дома.

— Не туда, Александр Ильич, смотришь, — сказал Дмитрий Данилович, выходя из за-сады и загораживая собой вход на крыльцо.

Саша вздрогнул. Два цинковых ведра, вложенных одно в другое, выпали из рук, стукнулись о кирпичную дорожку и с дребезгом раскатились.

— Присаживайся вот сюда, — Дмитрий Данилович обрезком трубы ткнул в завален-ное бревно, — и поговорим по душам, потолкуем по-соседски. Есть вот о чем. Чего уж те-перь прятаться…

— Ты это что?.. — Саша шагнул к крыльцу, пытаясь пройти в дом.

— Не больно торопись, — уже с угрозой высказал Дмитрий Данилович. Медком, значит, захотел побаловаться. Дело хорошее. Но вот зачем же моим?.. Раз уж попался дак прямо и держи ответ…

— Каким медком?.. — огрызнулся Саша. — Огород ходил поливать. Реќкомендуют вот ночью… Вишь ведра мокрые… А ты с ломом ко мне пришел, с холодным оружием. Кто вот кого за преступлением застал?..

Вот Саша и отговорился. Наторел, прокурор. Возьми его голыми руќками. Проско-чит в дом, запрется, и чист. А ты, Корень, оставайся полуголым у крыльца чужого-дома в круглых дураках. Да и так Саша, чего доброго, крик может поднять: "Грабят, помогите…" И ты, правеќдник, оправдывайся. И будешь голым, как во вчерашнем сне. И тут вот надо доказывать вину Саши.

Оно сходим и проверим, хорошо ли полил, — сказал Дмитрий Даниќлович и оттолкнул с силой Сашу от калитки. — В свидетели пригласим Андрея Семеновича. Кажись, он уже и выходит на наши голоса. Да и в других домах калитки поскрипывают. Побеспокоили вот, народ-то… Ты, Саша, хитер, но не больно ловок, мало в прокурорах походил… Крышќку-то на домик ведь не поставил, поторопился ноги унести… Вишь, не поставил!.. И дыру в частоколе не заделал. Следы по росе от твоќих ног остались. Это ли не доказательство!?. Летось тоже два улья затопил, и ныне понравилось. Вот и будешь за все держать ответ… А у меня большое желание погулять по твоей хребтине этой штуковиной. Покалечу, как ты ульи калечил, поломаю ребрышки, руки, ноги. И тихо уйду. И свидетелей нее будет. По-твоему-то так и надо делать… Вот ведь как оборачивается дело-то. Покалеченному-то и не будет столько в ульи ходить… Лучше садись, да поговорим… — И Дмитрий Данилович подтолкнул его левой рукой к завалинке. Саша огќрызнулся, упираясь… — А ты закричи, закричи, собери народ. Пускай на тебя полюбуются. И на меня, заодно, что за вором в одних трусах выбежал. — Не закричишь, вот. Дак кайся, пока я добр…

— О чем беседа, соседи?.. — отозвался на голос художник, подходя к изгороди.

— Пожалуйте к нам, Андрей Семенович, — кликнул Дмитрий Данилович нарочито громко. — Очень важный разговор у нас с Александром Ильиќчом. Научный, можно сказать, о ночной поливке огорода.

Саша молчал. Где-то еще стукнула калитка, кто-то вышел, разбуженќный, но не по-дошел. Скорее всего, из-за опаски встревать в чужие деќла, чтобы потом тебя не таскали. Собаки не лаяли, их в Мохове не деќржали.

Саша нервно ерзал. Искал — как бы вывернутся, прокурором малость поќднаторел. И, похоже, что-то мелькнуло в голове, взбодрился. И он может обвинить Корня:

— Своя рука — владыка. Вон сколько жердей да кольев нарубил в колхоќзном лесу. Лесник, что хочу, то и ворочу. Посмотрим еще, кто преступней. Я-то не украл, с пустом вот, и свидетели на то… А попытка, она и есть попытка. Преступления нет… Хотел вот, а не сделал.

Это был уже прежний Саша Прокурор, увертливый, ловкий, уверенный. Будто к такому заранее готовился. Напомнил вот и о межколхозлесе. Там-то у Дмитрия Данило-вича немало противников. И даже врагов. Да и не только там. Как могло забыться, что помешал вырубить красный бор за Шелекшей, моховское Усье, для большой шишки. И кого-то лишил куша… Вот и думай, новый лесник…

Подошел Андрей Семенович, поздоровался с каждый за руку, сказал:

— Полуношникам мое почтение…

Саша Жохов промолчал. Дмитрий Данилович сказал, будто о благом деќле шла речь, миролюбиво:

— Вот Александр Ильич ходил в огород огурчики поливать. И в мой, кстати, зашел. Заодно и за ульями моими хотел приглядеть. Грешно тут и медок не попробовать, сладок ли он у меня… А я вот не понял его таких забот, вспугнул. Подумал, не Потапыч ли пожа-ловал. С хворостинной вот и выбежал. Не дол благому человеку благое деяние свершить. И сидим, рассуждаем. Коли и побеседуем вместе. — Какая-то разговорчивость нашла, и Дмитрий Данилович устыдившись этого, смолк.

— Не я с ломом к тебе пришел, а ты ко мне. Не я тебе, а ты мне грозишь, — подал го-лос Саша, сказал это уже не Дмитрию Даниловичу, а хуќдожнику.

По русской пословице, и верно, не пойманный вор — не вор. Не в огороде возле по-рушенного домика пчел они сидели, а у калитки дома Жоховых. Где тут следы воровст-ва?..

Дмитрию Даниловичу пришлось объясниться, как он оказался тут в майќки, в одних трусах и босиком, из-под одеяла выскочив. А обрезок трубы под руку на крыльце попал-ся.

— Кто тут кому грозит, — перешел уже к обвинению Саша, — вот я и прошу вас, Анд-рей Семенович, быть свидетелем. — Саша бил на то, чтобы поговорить и разойтись. По-ступка-то не было.

— Так что же, Александр Ильич, в Писании сказано, двух свиќдетелей — истина, — вы-сказал Художник, показывая этим, что не собираќется становиться ни на чью сторону. — Члена Сельсовета надо позваќть, Прасковью Кирилловну. Она для верности и других при-гласит. Подойду вот и попрошу ее. И в милицию можно позвонить, ничего что поќздно, — встал и направился было к выходу со дворика.

Саша секунду помедлил, встал, удержал за руку художника:

— Постойте, зачем же так, — вымолвил, — шуму-то по колхозу и так у вас много… Ну попутал бес… Хотел рамочку вынуть. Потом бы признался, покаялся. Не воровство это. Зависть взяла, признаюсь… Ты вот, Данилыч, нужды ни в чем не знаешь. Все у тебя ладно. И доносы на тебя насылают, а ты как в раю живешь. А я, как беспортошны Ваня Флеган, что не делаю, все не впрок. Тебе и в колхозе не работать, так проживешь, а я и при работе без проку, как у чужих на иждивении.

— Оно и надо поговорить на народе о твоем житье-бытье. Вывести бы вот тебя на Шадровик, как бывало твоего деда и батьку выводили для всемирского покаяния, — вы-сказал Дмитрий Данилович уже без сердќца и обиды. — Народ-то и скажет все о тебе, и объ-яснит от чего и поќчему не везет. Жена и дочка узнают о твоем невезении, може, и помо-гут разобраться. И Федосью, мать, не обойдите. Она-то и подскажет, почему отцу твоему и деду не везло.

Вот во всем и разберитесь и покайтесь семейно, может клятье с вашего дома снимется.

— Не за медом, не за медом вначале-то я шел, — как бы уж решил приќзнаться во всем Саша. — Картошечки молодой хотел подкопать. Собираќлся — сходить на Шелекшу, сетку бросить. Без молодой Картошечки что за уха. На вот почувствовал запах меда, домики увидел и ввернуло на соблазн…

— Попросил бы картошечки и я дал бы тебе. Воровать-то стыдней, чем просить, — сказал Дмитрий Данилович.

И как несмышленого мальчишку наставил. — Пчел зорить, это великий грех. Может греш-ней только нарубить человека. А тут, тварь божью погубить и обкрадывать соседа. Как вот вымолить прощение за такой грех.

ГЛАВА ТРИНАДЦАТАЯ

1

Они сидели на завалинке под боковым окном дома Жоховых. Дмитрий Данилович ближе к крыльцу, Андрей Семенович в углу дома, а Саша Жохов посредине их. Обрезок водопроводной трубы Дмитрий Данилович держал в правой руке. Конец ее упирался в ступеньку крыльца и загораживал вход в калитку. Тут же на кирпичной дорожке валялись, выпавшие из рук Саши, два цинковых ведра. И как бы в усмешке над си-девшими белели боками, отсвечивали каким-то мертвым светом. Саша был пленником, что называется, в узах, и как все узники вынужден был ждать своей участи.

Побеседовать в мире предложил соседям Андрей Семенович. Саша, тут ухватив-шись за это предложение, винясь, упрашивал простить. Бес попуќтал, больше такого нико-гда не будет и разойтись мирно. Ущерба-то он не нанес… Так говорил Саша Прокурор. А Саша преступник всего-навсего боялся лишь одного, что узнают домашние, особенно дочка, Лена и жена Наталья. Приедут с внучкой. И та тоже взглянет на него косо. Федо-сья, мать, уехала за ними в город. Саша был один в доме эти дни и почувствовал свободу: все дозволено, как было дозволено еще совсем недавно ему, должностному лицу.

— Не о себе, а о них думаю, — бил на жалость Саша. — Дочка такая, узнает и носа не покажет, от родного отца отречется. И жена может уйти. Семья распадется, кому в ра-дость…

— Вот и объяснитесь по-дружески, — сказал художник, — когда-то ведь вроде и дру-жили все мы, трое… Коли прощать, то Дмитрий Данилович увероваться должен, что больше вреда от тебя, Александр Ильич, никаќкого никому не будет. И покайся вот как на духу перед образом Спаќсителя в храме во прощение грехов. Они у тебя немалые.

Саша встревожился: "Какие немалые?.." Но Андрей Семенович не стал ворошить прошлое и Саша примолк.

— Вы, Александр Ильич, завистью живете, у меня вот нет, а у тебя вот есть… — Дмитрий Данилович подчеркнуто, как и художник, назвал Сашу по имени-отчеству. И будто не о нем шел разговор, а вообще о челоќвеческом поведении, рассудочно прогово-рил: — Медку-то, конечно, всем хочется, как и картошечки молодой. И к мяску вот тоже тянет. Овечку или там теленочка приглядеть. В лесу копыта и рога находили, на волков сваливали, грешили. По завистникам ни огорода, ни животины вот не деќржи, потому что этого у него нет. Живи, что дадут. Бобыльство колхозное и заводит в чужой огород, а там и в дом. Без должности надо

украсть, а при должности другой способ есть: подачку взять. Коли должностью оправды-вается воровство, то вора и преступника негде уже и искать.

Дмитрий Данилович смолк. Недоумение и самого взяло: чего же происќходит?.. Вроде суда над должностным лицом, пусть и бывшим. И какой суд?.. Высший, святой, совести над бессовестностью. Правды над ложью. Божий суд. На такой суд Сашу привели его и должности, и порочность, вжившаяся в семейку Жоховых. И вот он перед Правдой, впервые за все свои годы… Но повержен ли?.. Не в притворстве ли кривда?.. Гоќлому-то как жить по совести!?. Заметил что-то похожее на усмешку Саќши. И взыграло что-то вро-де бы озорное: "Взять да взаправду и отходить его вот этой железиной. Разговор-то с ним пустой. Отвалтужу, пусть и отвечу…" Встал, решительный.

— Ты вот, Саша, пытаешься сухим выбраться из вонючей ямы, — сказал ему. — И вы-лезешь. Заступники у тебя найдутся. Потом с их помощью начнешь мне мстить. И даже хвастаться будешь, как Корня одурил. Знаю тебя… Так вот и прогуляюсь по тебе, закон-нику, этой штуковиной. — Приподќнял обрезок трубы.

Андрей Семенович перехватил его руку, сказал тихо:

— Оставь, Дмитрий, чего ты этим решишь?..

Саша, чуть запоздало учуяв опасность, вскочил с завалинки, прячась за художника, визгливо вскрикнул:

— Это самосуд… Закон за такое карает…

— Так ведь и собственность мою трудовую закон бережет, а вора каќрает, — прогово-рил Дмитрий Данилович, все еще грозясь.

Саша ухватился за художника, выталкивая его перед собой. Андрей Семенович и сам не мог понять, шутит, стращает Данилыч Сашу, или всерьез?.. Похоже всерьез. Так постояли какое-то время.

Но вот праведник, страдая, и уже стыдясь своего гнева, помолчав, высказал:

— Зла-то в тебе, Саша, сколько. Зла и лжи. Ты сама нечистая сила. Она в тебя всели-лась, выйдя из Татарова бугра. Голый бес, рушитель жизни, сам сатана…

Усмиренно покачав головой, сел, подумал, что и побоями Сашу не проќймешь. Стерпит, и будет еще коварней и злей. Коварство в нем заразќное, нынешнее, мстительное. Не прежнее, какое у них в Мохове мужиками наказывалось на камне Шадровике. Другое зло ныне, цивилизованќное, казенное, не свое, демиургыново-властное. Оно и во мне вот проќбудило первобытные позыв зверя.

Андрею Семеновичу под впечатлением высказов Дмитрия Даниловича навеялись сказы-поверья о нечистой силе. Сколько в них живой фантазии, додумок рассказчика, на-родных примет. Ими мирской люд и бичевал отступников от общинной мирской жизни. Вспомнил о колдуне, жившем по рассказам стариков у них в Мохове. Покою ему не бы-ло, подмывало навести порчу, сгубить скотину, вселить беса в девку или окуражить пар-ня. Старых людей меньше трогал, молодых норовил недужить.

В мыслях складывался лик от природы доброго и хорошего человека. Обыкновен-ный он, как и все. И как вот в таком "обыкновенном" разглядеть искусителя, в коем засел дух зла затаенно?.. Беда, случившаяся с соседом, всегда радует колдуна. Так вот и Сашу Жохова веселят преќступления олукавленного люда. В этом весь он, Саша-Прокурор, Жох…

Раздумывая об этом Андрей Семенович рассудочно высказал:

— Вот нас тут трое, росли вместе. Но друг на друга не похожи. В этом смысле как бы уже народ. Он ведь, народ-то, тоже единение разќных людей. Это и хорошо… А что вот по правде единит людей, и что рушит единеќние. Вот гвоздь-то где, суть всего!.. — И с кре-стьянской прямотой, неожиданной и для себя, вымолвил миролюбиво и шутливо: — Зна-чит, Александр Ильич, потянуло на сладкое… Бывает, бывает, что тут скаќзать, природа. Медведь тоже охотится за медком и зорит пчел… Но медведь — зверь…

Саша продолжал стоять, сторонясь Дмитрия Данилович, пуще всего опаќсаясь по-боев. Слова и любые высказы он стерпит, а вот если косточки треснут, больно будет.

— Садитесь, Александр Ильич, — сказал Дмитрий Данилович. — Охоты нет о вас руки марать. Какой никакой, а вы все же человек, не медведь. И не на шадровике вот, не столк-нут в воду, не искупают во снятье греќхов… Уважь уж, поговорим вот о законах, на кото-рые ты намекнул… Для меня вот закон — это другому не делать зла. Он и совпадает с ми-рской нашей жизнью. А ты стараешься в нем дыру найти, себя вот опраќвдать, а другого утопить. — Говорил сбиваясь на "ты" и на "вы", как бы разговаривая с разными Сашами… — Меня ты, законник, за пчел преќследовал, а ведь против закона шел, Калининым подпи-санным. И вот за медком ко мне пожаловал. А добился бы запрета, так и идти бы не к ко-му было, все бы и сидели без Божьего дара.

— Я маленький человек, — ответил Саша, — директива партии такая была, как было против идти, не исполнять.

— Но выходит, не на тебе вот Саша, жизнь-то наша держится, а на мне, куркуле, как ты меня называешь. У тебя, Саша, душа холопа, зимогора. Попова работника, поборника империализма. Ты вот Советскую власть этим и губишь, холопствуя перед демиургына-ми, а меня, на ком держится она, во всех грехах обвиняешь.

— Какой же я поборник империализма?.. Как это гублю Советскую влаќсть?.. — от удивления Саша хохотнул и тут же сел на место между двуќмя своими стражниками.

— Не ты вот, Саша, поля за меня перепахивал, а я за тебя. Буржуй бы тебя в шею. Ты у него за страх быть неизгнанным, как миленький и работал бы. Таи кто ты?.. Сознание у тебя кулацко-батрацкое. Сидишь на шее тружеником, обираешь их как тать. А если прямо говорить, что только вид один, что ты за Советскую власть, на деле-то за себя одќного. Вас таких мироедов, легион, вселились в человеков и беснуете их. Друг за друга прячетесь и свою шкурную жизнь бережете.

Слов Саша не боялся. Приходилось всякое выслушивать. Лодырь, затылоглазник-стукач, карьерист… А вот чтобы мироед, с кулацко-батрацким сознанием… Это Корень мог только высказать. Он праведнее его — проќкурора, начальника ОРСа, председателя сельсовета, парторга колхоза. лесника… Корень постоянен, прочен, даром что не виден… Пахарь, как вот он говорит о себе, хозяин жизни, хотя и колхозник… А у него, у Саши Жохова, что за душой. Он — голый… И тут какой-то неуќдержимый гнев на себя выполз из нутра Саши. Будто на какое-то время отлучился из него бес, и Саша остался человеком. Вскочил с места и, как перед кончиной прозрев, затрясся, задрожал, прижимая руки к гру-ди и визгливо выкрикивая:

— Топчите, травите, давите как крысу… возьми и убей меня. За крысу убитую ниче-го не будет… Выходит, недуги-то жизни, пороки и тех, кто за власть держится, виделись и Сашей. Но как было о том говорить?.. А тут вот, уличенный, пойманный, как попавший в катастрофу, в какой-то миг просветленного сознания, он увидел изнанку себя и себе подобных… А может и тут игра, притворство, хитрость вжившаяся.

— Чего вскочил-то, сиди не беснуйся, — остановил его Дмитрий Даниќлович. — Людей визгом своим соберешь. Самому же и придется все выкладывать начистоту… А вот хватил ли смелости на правду-то при свеќте дня. Мне и придется всем о тебе рассказывать… Но не больно вот и охота.

2

Усмиренные тишиной полуночного неба, они сидели в молчании и ожиќдании бла-готворного утра. Двоим было легко молчать со своими мирскиќми думами о завтрашнем дне и взирать на тайность мерцающих звезд, ведающих о всем земном и не земном. Саша Жохову молчание становилось невмоготу. Думы его были мрачны. Когда ему угрожали, он мог заученно оправдываться и сам пытаться обвинить и грозиться. В нем вскипала ярость пойманного преступника, не успевшего изловчиться и скрыться. В этом у него был навык всех и вся обвинять. Дух проќкурора, как из колдуна черная сила, не хотел из него выходить. И наќставшее молчание вдруг стадо обвинением его самого. Безмолствовала ночь, безмолствовали и они, державшие и его этим безмолвствием. И он чувствовал себя обнаженным и опачканным в дерме. Даже и запах улавќливал. Никто его не прикроет, и никто не очистит его от этого запаќха. И это его вводило в ярость. Корень и Поляк сидят вот чистенькие под Божьим небом, и им это, похоже, в радость. Не ждут от него даќже самоосуждения. И в нем самом, по внутреннему зову, стало было из какого-то затаенного уголка души пробиваться к свету осознание покаќяния: пасть в ноги, унизиться и просить, чтобы отпустили его из милости, что больше не совершит никакого зла… Но тут же, словно в усмешку над его такими ненароком мелькнувшими мыслями, на лицо его ниќспала тень адовой ночи. Будто кто черным пологом загородил от него свет чистого неба. И он опять оказался под властью тьмы. Взяла верх гордыня: у кого прощения-то тебе выпрашивать, — исходило из мрака демонического, — перед кем каяться-то?.. Перед Корнем, кляќтым его недругом. Признать верх его над собой?!. А потом как, и покоќряться ему. Он тут же брякнулся бы, как грешник перед иконой Спасителя, в ноги "Первому", Нестерову, или заву, Горяшину. Даже председателю, Николаю Петровичу, и тому же парторгу, учителю Климову. С кем чего не бывает. А как виниться перед этим Корнем, на которого постоянно нападал, вроде как обязанностью своей считал. К врагам трудового народа этого Корня причислял. А тут еще Поляк с Корнем заодно. Помеќняться с ними местами, себя признать врагом, а их праведниками… Если бы вот избили меня, синяков и шишек наставили, можно было бы поќкаяться, под страхом чего не бывает, чего на себя не наговоришь… А потом бы суд, не меня, а их под стражу взять… А так, покайся им, а Корень с Поляком скажут: прощение надо принародно выпрашивать. Намек уже был о Шадровике, судном моховском камне над Шелекшей… У Корня одно на уме — работа: и дома в огороде своем, а теперь в лесу и на Даниловом поле, которое называет своим. Жадный Куркуль, ничто его не берет.

Саше хотелось, чтобы они обвинили его в чем-то совсем неправдоподоќбном. У не-го было бы хоть какое-то право обидеться. И он боялся, что они посидят вот так, возьмут да и уйдут, не сказав ему ни слова. Бояќлся еще и осуда старух: те-то все по селу разнесут. Но больше всего жены и дочери, что они об всем узнают. Мать ничего, мать даже посо-чувствует, а от них слова утешения не жди. Андрей Семенович, кося глаз, вглядывался в Сашу. Как бы пронизывал его своим взглядом художника. Следил за его руками, опущенными между колен, за головой склоненной будто в дреме. Голова порой вздрагивала, вроде как сама но себе хотела приподняться повернуться в сторону его, художника, и что-то выговорить. Не сам Саша, а вот голова его к чему-то порывалась… Но не поднималась, не поворачивалась, а только вздрагивала, словно придавленная какой-то тяжестью. С лица его в какой-то миг вроде бы спадала тень мглы, но тут же опять оно мрачнело. Какакая-то затаенная сила внутри его самого, сводила его болевой судоќрогой, оно искажалось, глаза мутнели в ярости и ненависти к ним вот двоим: Корню и Поляку.

Художник почти ощущал это внутреннее борение, кипевшее в Саше. И невольно страдал, мысленно обращаясь к светлым силам, чтобы они помогли всем им оградиться от скверны, от хульных помышлений и предприятий, как оно глаголится в молве. Саша Жо-хов та же жертва обстоятеќльств, что и все они. Как вот зерно в жерновах перетирают в муку, так и их, невольников, размалывают, чтобы в чью-то угоду приготовить задуманное снадобье. Но, несмотря ни на что, время ведет нас к свету из тьмы. И тьма, павшая на Русь, растворится светом, дающим жизнь. Но без своих усилий каждого создавать этот свет в себе, — спасения от скверны нам не будет. Огреховленному надо стремится к высво-бождению из внутреннего себя того черного, что скапливалось веками. Надо изменяться. Саша Жохов не способен на это. Он придавлен сегодняшними грехами больше, чем преж-ними, насќледными. И таких, как он — легион. Они и навлекают на Святую Русь одну беду за другой. И Она несет свой крест во искупление вековых грехов — вериги мук во искупление в грядущем. Иисус Христос с апосќтолами искупили грехи люда тоже своими страданиями при засилии зла. Но так греховен мир, что и мученичество святых зло не унимает. Руси Святой и выпала доля претерпеть тяготы за хульность всего православќного мира. Да и только ли православного… До какой же скверны надо опуститься, чтобы заставить самого крестьянина-пахаря кормиться городом — заморской хлебной милостыней. И наторевшему в проказах лукавому не в силах свершить такое насмехание над страждущим людом. А мы вот, вроде как сами на то соблазнились…

К таким раздумам подвигала художника его картина "Механизатор", от которой его оторвали разговоры у дома Жоховых… И вот перед ним

воочью красовался "механизатор" демиургызма — Саша Жохов. Тут перед внутренним взором двойником Саши возник "Юла Необремененный". И оба вмиг растворились один в другом. И виделся уже один Необремененный. И с вызовом восхвалялся: "Вот это "я" как нынешний существователь и населитель земли. Много нас разных. И в каждом из нас по легиоќну демиургынов, тоже разных. Вот и ждите Иисуса Христа, чтобы он изќгнал нас из вас". Это был уже почти голос в себе.

От этих раздумий и мысленных видений и представлений и отвќлек Андрея Семеновича услышанный разговор у дома Жоховых. И вот он опять нашел на него при молчаливом сидении на завалинке вместе с Сашей и пахарем, избранником мужиком-крестьянином, коими и должна воскреситься мать-земля страдалица от небрежения к ней.

Дмитрий Данилович неожиданно оборвал раздумья художника, тоже раќзмышляя в этот миг о мирстве на своей земле. Сказал как бы для того, чтобы о чем-то заговорить:

— Сон вот мне такой необычный привиделся проишлой ночью. Вещий, можно сказать. Чем-то схож с тем, что вот случилось… А ныне пчела меня разбудила, предостерегла… Та самая, что тебя Саша от розоќвого улья отгоняла, когда ты в загороде моей был.

Андрей Семенович сделал оживленный жест рукой: "А ну-ка, ну-ка, поведай…" Саша приподнял голову. Вроде разговор меняется лично от него отходит. Дмитрий Данилович как-то машинально шевельнул правой рукой обќрезок трубы, улыбнулся улыбкой "наивно-нищего духом", промолвил:

— В райском вот саду я нежданно негаданно очутился. И тут прокрался в него голый, влез вот, как Александр Ильич в мой огород. Но вместо пчел там красовались яблони. Голый и стал их обламывать, губить Божью благодать. Я хотел этому помешать, но не мог. Голый не только райский сад погубил, но и с меня одежду снял. И я стал голым, а он бравым парнем, каким вот Саша ходил в прокурорах… Напялил мои сапоги на свои копыта, и стал высмеивать меня, голого, каким вот я сейчас здесь сижу. По закону, говорит, все: кто был ничем, тот становится всем…

Андрей Семенович и Дмитрий Данилович задорно расхохотались. От не-ожиданных звуков их смеха, ворохнулись на коринских березах галки и грачи. Луна выглянула из-за облачка, словно из распахнутого окна. И тоже любопытно рассмеялась. И лицо Саши шевельнула усмешка, тольќко какай-то кривая, как у колдуна злорадная.

Андрей Семенович машинально глянул на ноги Саши. На них были кирзовые сапоги, в каких ныне топчут землю весь колхозный люд и городќские огородники. Кирзяки у всех одинаковые, как и у сатаны копыта, скользнула усмешка. Это тоже признак Необремененности. Поди вот и угадай, что в них этих кирзяках, может и копыта, как у голого… А в лапоть вот, опять усмехнулся про себя, черт свои ходули не сунет. Лапоть — мужика обутка.

Они плелись умельцами, с молитвой, фантазией, в веселье с душой. И они хранили мужи-ка. Ныне душа мужика-креќстьянина в скорби, не взывается к делу. Необремененному, как и гоќлому с чужого плеча и с чужой ноги все понутру. На художника нашло рассудочно-смешливое настроение. Сам человек вроде бы ни в чем и не виновен. Куда ему идти, вы-бора нет: либо наслаждайся необремененноќстью, либо воюй с ней. Но и воюя, опасайся, как бы она, всесильная, тебя не заглотила. Посадит как Баба Яга на широкую лопату, заго-воќрит, и если не успеешь ноги растопырить, сунет в печь и поджарит… Необремененность как бы сулит свободу от обремененности. А кому это не соблазн?.. Вот мы все и красуемся, восседая на лопате Бабы Яги… И все же тренируемся в разведении ног и растопыривании рук, чтобы вживе остаться. Эта мысль предстала перед художником картинкой и он мечтательно высказался:

— Время, время. Неповторимое, грустное и веселое вместе. Вроде как в огненное пекло все летим и чем-то ограждаемся перед самым жерлом, упираемся неосознанно. Оно на исходе. Такого больше не будет. Да кажись и не было. Вроде как в награду выпало только нам такое счастье в преисподней вживе побывать. И за прошлых себя, и за буду-щих. И за всех перестрадать. На страдании Русь и держится. Перестрадавшего-то чем уди-вишь на этом свете. И все гадалось и гадается — к какому вот берегу прибьется наша бедо-вая ладья. Должна бы, наконец-то, к благому. Но это если хотя бы четверть нас образу-мится и в вере за ум возьмется.

Перемену в настроении художника и Корня Саша тут же почувствовал, учуял своим прокурорским нюхом. И вроде как уколотый шевельнул руќками, спущенными меж колен. Слегка повернул голову в сторону художќника и выдавил из себя слова, вроде кем-то подсказанные ему в свое какое-никакое, а оправдание: — Тут что говорить, у каждого свои стремления. И в то и в наше время всяк в свою сторону глядит. — Немного переждал, вздохнул, как в страданиях за беды всех. По движению своих стражников понял, что услышан, досказал, как бы поддерживая разговор: — Коли нет спросу с тебя, то в разные стороны ты и подаешься. Это и на беду вот наводит. Кому слаќдко-то живется?.. Знамо не нам. Да и когда сладкой-то доля наша была.

Андрей Семенович кивнул головой, как бы соглашаясь с Сашей. Если человек что-то уже осознает, пусть и только на словах, то и это уже не плохо. Обернулся в его сторону, ровно желая убедиться, Саша ли это сказал. Вымолвил уже и говоренное, но необходимое для Саши, чтобы сам он поверил в свои слова:

— Всякая скверна на человека павшая, иссякнет. Но только если он сам захочет очиститься от нее стыдом и совестью. Стыд — это уважеќние ближнего, непохожего на тебя. А если нет стыда и глуха совестью-то нет и веры и надежды на благо. И будем во тьме натыкаться на глуќхую стену и падать в ямы.

— Да оно кто правды-то не хочет, — посмелее заговорил Саша. — Но нужда одолевает. Она и стыд отодвигает. Коли бы справедливость во всем была, то и на сторону бы никого не тянуло. А когда на тебе одни обязанности, понукают тебя и требуют, как их обходишь.

Это уже высказ не Саши-Прокурора, а как бы замаскированного в нем единомышленника их вот, пахаря и художника. Качнись что-то в их сторону, Саша тут же и перебежит к ним своим вчерашним противникам. Таќкая мысль и нашла было на Дмитрия Даниловича. Потому и не хотелось вдаваться в какие либо рассуждения с Сашей. Перевертыш, оборотень. На таких взялась ныне особая мода. Со страха что хочешь вымелет, а там "настучит", подловит тебя. Глянул на Сашу, будто выспрашивая: ты ли это?.. А Саша этот взгляд Корня принял по-своему, взбодрился: мы вот одинаково порядками не довольны. Повиниться бы да и разойтись, что-то невнятное пробормотал, вроде готовясь повторить: бес попутал. Но будто в ответ на эти свои намерения, Корень уколол его взглядом недоверия, и даже презрения. С таким взглядом Корня Саша не раз встречался: слова не выскажет, а глазом придавит.

И Сашу опять обволокло настороженное молчание. Взгляд Корня вошел иглой в его тело. Таким взглядом его и парторга сворачивал с мысли. Зыркнет глазами, сожмет губы: "Говорить-то с тобой без толку", и повернет других в свою сторону.

Молчание прервал художник. Что-то вот подтолкнуло его вспомнить о молодых годах их троих. И сказал о дедушке Федоре, их моховском пеќчнике. В зимнюю пору, когда печи бить из глины было несподручно, деќдушка Федор гнул зыбки, выбеливал лукошка, ребятню одаривал осиновыќми лыжами. Лыжи и натолкнули Андрея Семеновича на слово о печнике. А в печках его и поныне парились старики окрестных деревень. Сказав о дедушке Федоре, художник мечтательно высказал:

— Если чей батька скупился на лыжи, дедушка так их отдавал парниќшке. Все и были с лыжами. Собирал ребятню в избенке на задах. Сказыќвал и о Татаровом бугре и Лягушечьем озерце, куда все бегали караќсей ловить, переживая страх. Берег он у себя старинный букварь. Как сейчас вижу картинку в нем: битва Переслава с Челубеем — татарским силачом… В каждой вот деревеньке были свои мастера, они и берегли людской мир.

Дмитрию Даниловичу тоже пришли на память напутные слова дедушки Федора: "Живи с соседушкой во добре и со старым и малым. Ссоры и ругань и у обруганного и ругателя одинаково на вороту виснут". Высказы дедушки Федора как присказки и ходили в Мохове. Ваня Бука, тоќже любимец молодежи, любил их повторять. Держал их в памяти и отец Дмитрия Даниловича, Данило Игнатьич.

Упоминание о дедушке Федоре разворошило в Саше гнилую кучу. Не могло забыться, как он мирил его, Сашку Жоха, с ними вот, Митькой Конем и Андрюшкой Поляком. Андрюшка Поляк в школьной стенной газете к заметке Митьки Корня нарисовал батьку Сашки Жоха Илюху Голодного: дремлет в борозде за сохой мужичонко, а лошадка его в борозде "газеты читает", вышла не только ссора, но и драка. Дедушка Федор зазвал Сашука в свою келейку, усадил на лавќку. Сходил в сенцы и принес ему лыжи, сказал: "Ладны ли будут, примерь вот". Старуха Федора подала середку пирога, сказала: "С праздќником тебя, Сашук, с Рождеством Христовым. Поешь вот, да и выходи на горку ко всем". Дедушка Федор в напутье еще досказал: "Ты, Сашук, парень хоть куда, проворный. Вот и разумей как в ладе быть. Серчать на товарищей ровно на воткнутый гвоздь ступить". Слова эти не пошли в прок Саше. Как-то уже после войны, увидев дедушку Федора, сидевшего на завалинке под окном своего дома, он прошел было мимо. Старик окликнул его: "И зашел бы, Сашук. Большим человеком стал и сказал бы что где делается". Саша-Прокурор отговорился: "Да все деќла, некогда, дядя Федор". Старый печник с наклоном головы вымолвил: "Ну, ну, коли так…" Это "Ну, ну, коли так" и застряло укором в Саше. Нет, нет, да и разбередит. И сейчас вот подумалось, что Андќрюшка Поляк отнароку вспомнил о дедушке Федоре, чтобы и так вот его унизить.

Все трое затаенно молчали, как бы вслушиваясь во что-то в себе, сидели, не расходились. Будто завалинное бревно дома Жоховых держаќло их тут какой-то своей властью. Этой властью было их моховское детство и юность. Она и сделала их такими вот разными в сегодняшней жизни. Все оставалось загадочным и необъяснимым, тайным. Вроде бы и хотелось разгадать эту тайну и загадку. Им вот в море жиќзни и был брошен круг с огромного корабля во спасение. Один на мноќгих утопающих. Но как вот спастись всем одним кругом. Или мирно всем держаться за него, или передраться, топя друг друга.

В небе за погостом забрезжило. И как на показ высветились боками два цинковых ведра, брошенных Сашей на кирпичную дорожку. Глядели на мир, как два удивленных глаза из тьмы. Саше хотелось убрать их, оттолкнуть в крапиву. Но он, придавленный воспоминаниями о себе проќшлом, не смел ни подняться, ни рукой двинуть. Всей своей тяжестью навалилась на него гнетущая сила изничтожающей его памяти. Она же разжигала в нем и ярую ненависть и к Корню, и Поляку, взывала к мести. Они всегда унижали его, и теперь унижают. От них ему никуда не уйти, как не уйти от правды… Но у него своя правда, он ею жил и

живет. Это правда тех, кого они называют демиургынами. Но тут вот берет верх правда Корня и Поляка. И в Саше заворошился затравленный зверь.

На траве густела роса. Дмитрий Данилович грел ноги одна о другую. Умиротво-ряясь и радуясь обилию росы, подумал о том, что хоќрошо бы и дождичка перед сеноко-сом. И для яровых, и для картофеля. И травы бы подзагустели. Но роса оседала, кирпичи на дорожке влажќнели, это к ведру. Раздумывая, забыл было, зачем он тут. Но вот кольну-ли глаза и ему цинковые ведра на красных кирпичах. На Сашу от них падал отсвет. Под воздействием этого отсвета он и сидел, будто вросшие в завалинку, опустив голову на грудь. Руки, сжатые в кулаки, лежали на коленях. Дмитрий Данилович, взглянув на такого Сашу, усмеќхнулся. Его кирзовые сапоги были выставлены перед собой и чернели на кирпичах. Куда ни кинь, везде Саше сухо, подумалось не зло… Хоќтелось отбросить мысль о Саше, но сидение под окном его дома, невоќльно наводило мысли о Жоховых. Батько Сашки Жоха, Илюха Голодный, кровопийным клещом впивался в каждого моховца. Сам Сашка, как сын почетного бедняка, пытался атаманить над моховскими парнями. Только вот Митька Корень и Андрюшка Поляк противились Сашке. В колхозную пору Сашка ходил уже признанным комсомольцем активистом. Не спускал с Корней своего недреманного ока и Саша-Прокурор. И вот нежданно-негаќданно им-то уготовано было сойтись в ночи на этой жоховской завалинке. Дмитрию Даниловичу это и было навещано сном о райском саде и голом. Андрея Семеновича тоже какая-то тайна подтолкнула бодрствовать в ночи в раздумьях над своей картиной "Механизатор"… На этой завалинке и свела их судьба, чтобы уж совсем развести. И они, моховские мальчишки, ставшее совсем разными, сошлись в глухой ночи каждый со своими раздумьями о минувшем. Саши-Прокурора для них двоих как бы уже и не существовало. Время его ушло, изошло как что-то чужое. Иссохло, как иссыхает трава по осени, чтобы зимой пропасть. Вместо прежнего Саши было какое-то уже постороннее в сегодняшнем дне сущестќво, по привычке своей все еще чему-то мешающее. Себя такого, сидя на завалинке, Саша тоже осознавал. И как приговоренный к наказанию, неќосмысленно ждал щадящих слов судий своих. Но глухая ночь держала всех в молчании. И Саше слышался себе приговор без обжалования. Саќши-Прокурора, грозного обвинителя мирян, больше как ыбы уже и не было.

К Дмитрию Даниловичу в эту ночную предутренную тишину подкрадываќлись за-боты насущного дня. И он сказал:

— Ишь как росит, сенокос торопит… — И тут удивился своему высказу, как слову молвленному не к месту.

Художник своим чутьем вникал в думы и Дмитрия Даниловича и Саши Жохова, вместе с которыми бегал по моховским улицам. Неожиданно для себя и увидел их присутствие в своих картинах "Механизатор" и "Данилово поле". Вот они перед ним совсем разные, но в то же время одиќнаково колхозники. Один сидел возле него преступникам, другой — жертвой. Но к преступнику, вопреки, всему, возникает что-то похожее и на сочувствие. Он тоже жертва чего-то общего для всех их, неизъяснимого разумом. И это осознание вызывает гнетущую боль… В облике Саши увиделось то, с чем и другие успели уже свыкнуться. И не взглянув на этих других — как Сашу осуждать?.. Назќвать преступником, заслуживающем наказания?.. Но на его место тут же встанет другой, третий… Нет никого среди человеков только преступников, и только праведников. В каждом поскольку-то и того, и другого. Но вот чего и кого больше в каждом из нас?.. Мы ведь все — и городские, и деревенские одинаково колхозники. Саша Жохов как бы общественный, узаконенный преступник. А Дмитрий Данилович оберегаюќщийся от него праведник, и тоже общественный. И тот и другой в своќем меньшинстве среди людской массы, на которую и опираются демиургыны. Но вот куда в определенный момент массовый человек может метнуться?.. Эти мысли и тревожили художника неотступно. Но ответа не виделось, как и не виделось "нестания момента". И все же вот тут, сидя на завалинке с преступником и его жертвой, пробивалась вроде бы ясность. Она была не больно веселой. В ответ на свой мысленный вопрос: "Куда… если" — маятник качнулся к току. Саша-Прокурор, Жох-пройдоха, и просто вор — плод демиургызма. Сейчас он повержен действами праведника, его вот, Дмитрия Даниловича. Но как ему, поверженному, освободиться от себя вчерашнего. И добровольно подпасть под иго праќведности. Саше такое уже не под силу. И самому праведнику надо вреќмя, чтобы утвердиться в себе… Но уже не тьма поглощает свет, а свет растворяет тьму.

Дмитрий Данилович в думах о своем, сказал о погоде. И Андрей Семеќнович, отры-ваясь от своих вселенских мыслей, отозвался на думы креќстьянина-мужика:

— На ясной зорьке и навешу твое Данилово поле. Что-то оно все таќится. Опасается, как вот и мы сами, чего-то неверного. Взгляда на него не такого, мазка неверного, цвета… Поле-то, оно живое, чует нас. Мы вот на него с надеждой глядим, но и оно на нас с тем же… — оперся руками на завалинное бревно, на котором они сидели, метнул взгляд мимо Саши Жохова на Дмитрия Даниловича. — И пойду вот с новыќми мыслями к твоей руко-творной картине.

— Мою картину не приладишь на стенку, стенки такой и крюка такого не сыщется, — отозвался Дмитрий Данилович. — А тайна-то поля и мне не больно дается. Она и в глуби, и в выси. Сыр-Мать земле кланяйся, а у неба милости выспрашивай. До тебя так было и с тобой не кончиќтся. Вечное, оно и есть вечное.

Саша не подавал голоса. Да и как ему было встревать в такой разгоќвор пахаря с ху-дожником. А ведь мог бы. Какого мужика не клонит поќфилософствовать, особенно если он потерся около властей и чего-то уже и не мужицкого нанюхался. Поддержать разговор Корня и Поляка Саше мешала еще и осознаваемая униженность. Кто вот он для них?.. Между ними сидит вором, а они — чистенькие, непорочные. Так что — пусть говорят о сво-ем. И память навела его на слова услышанного анекдота, что на Святой Руси на двух чис-теньких приходится один неќчестивец. Вот и тут — их двое и он один. И все же это рассуж-дение задело в нем какие-то сокрытые струны. Вызвало осознание вины, почти даже не-нависти к себе такому. Он мог бы встать и уйти в дом. И ушел бы незамеченным и не ос-тановленным. Но не мог уйти. Ждал их слова о себе. Пусть бы Корень сказал ему что-то самое оскорбительное. Тихо так, убийственно, как он не раз говорил ему. Он стерпел бы. И оправдываясь, как бы невзначай, попросил еще раз прощения… Но ни Корень, ни По-ляк не хотели его замечать. Занялись какими-то разговорами о своих картинах. И он в нетерпении начинал злиться на себя и ненавидеть их… Вот если бы он успел опустошить улья в краќсном домике и скрыться, Корень страдал бы, а он радовался, оставаясь неуязвимым. А теперь одно — пасть в ноги им и упрашивать, чтобы

они пощадили его, позор не ему больше, а жене и дочери. Опираясь о бревно завалинки руками, пытался было приподнять, решаясь высказаться. И тут в хлеве за домом пропел петух, будто хотел остеречь своего хозяина от притворного покаяния. На голос жоховско-го петуха отклиќкнулись другие. Деревенька огласилась живыми вещими голосами… Но почему вот прежде других пропал петух самого Саши??. Была уже злоќба и на петуха сво-его.

Андрей Семенович и Дмитрий Данилович по знаку петушиных голосов всќтали с завалинки и пошли к калитке, не взглянув на Сашу… На кирпиќчной дорожке оставались цинковые ведра… Молчаливый уход Корня и Поляка, пение петухов и отражение небесного света боками цинковых ведер ввергли Сашу в ярость. Он привстал, будто шилом подковырнутый. Порывался было бросится вслед уходящим, но что-то черное в себе деќржало возле завалинки. Как колдуна оберагают от добра силы тьмы, так и Сашу не отпускало к свету торможение тьмой. Пытался крикнуть: "Постойте, не оставляйте, велите, и я признаюсь во всем, поклянусь". Но крикнуть тоже не мог. Хотел, и не кричалось… И взяла неунятая обида и злость на Корня и Поляка.

Не прощенный, не покаявшийся и не раскаявшийся он и будет нещадно мстить за свою вину… Праведность вот чего-то недоделала, недоуќчла по неопыту прощать все и всем. Оставила злонамеренника в его кромешном мраке. Двое не обороли демиургынова нрава и в них заразой вселившегося. Таково наше мирство, замороченное идеей светлого будущего. Как вот вызволить из себя его демоническую силу.

На Сашу с угрозой таращились как чудища в ночи два глаза цинкоќвых ведер. Он глянул было на свою калитку в дом, но на глаза попаќлся обрезок трубы. Одним концом он лежал на завалинном бревне, другой упирался в ступеньку и загораживал вход на крыльцо. Саша застыл на месте. Враги его уходили без оглядки. А он глядел им вслед, как растерявшийся преступник, вроде бы и выпущенный на волю, но еще не на воле… Вот смолкли их шаги. Они остановились возле избы художниќка. О чем-то поговорили, похо-же рассмеялись. Это Саша уловил обостренным в тот миг своим слухом. Ворохнулись грачи на коринских береќзах. И все стихло. Не пели и петухи.

Саша оставался пойманным вором, обвиненным, непокаявшимся и не прощенным. Но на ком вот больше греха?!.

Свидетелями всего тут случившегося выступали цинковые ведра и обрезок трубы, черневший как обугленный кол на пожарище. Как вот Саше поднять свои ведра, и что делать с этой железиной, оставленной Корнем. В утробе его произошло какие-то опустошение. Будто вышло из него что-то живое — душа оставила его тело. И выйдя, глядела на него издали как на чужого. А может и не было в нем человеческой-то души, такой, какая вот у других. Как-то Корень ему сказал: "Ты, Александр Ильич, человек бездушный". Это было сказано им в споре и не вызвало обиды, но вот осело в памяти. И тут вдруг вспомнилось, выскоќчило наружу… А что если он и впрямь жил без души. Плыл бревном по течению, как вот говаривали моховские старики о непутевом человеке. Куда вынесет мутное половодье там и быть. И вот прибило его к топкоќму берегу. А рядом глядят на него со своего высокого берега эти саќмые Корни. Они другие, у них всему свое подтверждение и на все свое мнение. Разные высказы их и лезут в голову, и бередят. Прошла минута, другая в борении Саша-Прокуроре с самим собой. И что-то взбунтовалось в нем, взбурлило, задвигалось, подталкивая к прежнему себе. Захлестнула сознание черная волна мести. Андрюшка Поќляк, мазило этот, говорил о нечистой силе, о стыде и вере. Это обо мне. Я по их с Корнем и есть нечистая сила, без стыда и совести. И что во мне нет веры ни во что. И Саша выговорил вслух, чтобы лучќше слышать самому себя: "Н, погоди же ты, Корень. Узнаешь и испытаќешь власть этой моей темной силы и веры. Сам станешь темным. И Поќляка на крючок подцеплю".

Нет, он, Саша-Прокурор, Жох никуда не исчез. И исчезнуть не мог. Не дано ему воли освободиться от сатанинского демиургызма. Он пороќжден той силой, что века копи-лась на Татаровом бугре… Подошло то время и пахарь праведным своим действом очи-стил клятве место от скќверны. Но скверна не ушла далеко, она осталась в заневоленных челоќвеках. И как вот бесы изгнанные Христом из одержимого не захотели уходить далеко и вселились в синей, так и скверна осталась клятьем в демиургынах. И в нем вот, Саше Жохе. И долго еще будет донимать олукавленный люд, пока молитвой мирской право-славного люда не изойдет она в преисподнюю.

Отравленный вселившейся в него сатанинской ненавистью, Саша взял обрезок трубы, забытый Дмитрием Даниловичем, и пошел, крадучись к дому Корниных. Остановился у калитки и метнул, как разящее копье, через изгородь во дворик к березам. Словно бомбу подбросил, коя долќжна взорваться и порушить мир коринского дома… Но может порушить и не Корня, а самого Сашу. Но из омраченного ума и окаянного сердца этой опасности самим Сашей не осознавалось.

ГЛАВА ЧЕТЫРНАДЦАТАЯ

1

Вот и изошло на колхозный люд казенное повеление о начале массоќвой заготовки грубых кормов. Вроде немного и рановато, но — исполняй, указание изошло… Вывели тех-нику на клевера. Но как-то нехотя, без азарта, всего лишь для отчета… Не сенокос начали как священќную страду крестьянскую, а работу по указанию, названную косовицей.

Тут же вслед за колхозной заготовкой кормов, настала пора и своего сенокоса. На-чался он с неизменной опаской, с тревогой в себе. Вдруг да нагрянут, как бывало, упол-номоченные, и запретят. А то, что ты успел украдкой накосить "для себя", отберут для обеспечения общесќтвенного поголовья. И все же "неразрешенное" кошение для своей ко-роќвки, как утро заревое после сумерек, ободряет надеждой: проживем.

Первым делом зазвякали косы в своих овинниках. Участки за домом перед бывши-ми нагуменниками, так и продолжали называться овинниками. Затем все переместиться на лесные лужайки. Туда колхозный люд проќбирается как бы тайком. Начальство видит, но "закрывает глаза". И каждый раз из года в год ждется: будет нынче "укорот", или пронесет. Вошло уже в быт украдкой запасаться сенцом. Хотя какая украдка, кто о том не знал. Но оберегалось этой тайностью прежде всего само коќлхозное начальство. Если что, так и можно сказать: разрешать нам никто не разрешал, самовольно. Как иначе-то, без своей скотинины не проживешь. Но вот своя корова при своем дворе что приблудыш, лишена права быть при нем. Кажись бы всем ясно, что она кормилица не одного колхозного люда. А вот корм для нее собирай как белка грибки и ореќшки невидно и припрятывай. Это тебя и понуждает жить кривдой, вроде как чужаком на своей земле. По законам "свое" — не в законе, такого не должно быть.

И все же сенокос завлекал, не мог не завлекать тех же механизаторов. Пробуждал в них земную природную радость мужика-крестьянина. Заќпахи увядающей травы, ско-шенной по росе, охорошенный луг, словно ты сам после бритья. Лучи солнца, прони-кающие в каждую травинку, остаќются в ней для питания другой жизни. Это все осознает-ся не высказано и полнит тебя, оставаясь благодатью. Наружу выходит только горечи.

В звене Тарапуни не больно спорилось. Дмитрий Данилович с Лестеньковым се-нокосную технику отладили еще в прошлое лето. Для второго, Тарапуниного звена, кое-чего уже и не хватало. Новые косилки, изготоќ вленные второпях по обязательству, лома-лись, как пластиковые гребеќшки. Тарапуня набрасывался на шефов, присланных в колхоз как раз с того завода, где "пеклись" такие косилки. "Вот ваша работа…" И крыл почем зря работяг. Те отговаривались равнодушно, и даже с усмеќшкой: "Такого у нас не бывает, чтоб не ломалось. Но эти железки не — мы делали". Тарапуню это еще больше злило: "Все мы — не мы!.. А кто же мы — мычащее стадо в загоне?.."

Неделю стояло ведро. Тут уж повелительницей и "сельхозработного люда" вы-ступала сама природа… Крестьянина охватывает азарт, когда потрафляет ему природа, погожие деньки. От зари до зари он на лугу или а поле. И зимогор оживлялся и вдохнов-лялся, глядя как усердно старается мужик-жадюга. Теперь механизатор нарекается бор-цом-воином в битве за заготовку грубых кормов. Но не больно рвется к "святому бою-битве". Что ему сражаться, когда пустое время, а не наработанное тобой в расчет берется. Часы, проведенные в поле и оплачиваются тебе из колхозной кассы… Но все же он, "раб-отник", живет и трудится на той землице, на коей жили и трудились его деды-прадеды. И его вот она нет-нет да и зачаровывает своей тайностью.

Дмитрий Данилович вышел на сенокос в прежнем своем звене. Работа спорилась. К вечеру седьмых суток Старик Соколов Яков Филиппович заќподозрил перемену погоды. На другой день все уже были настороже. До полдня нещадно палило солнце. Старый скирдоправ усматривал в этом как бы добрый знак самого Светила: "Вот яро свечу перед грозой. А вы смотрите, не соблазнитесь". Глядя сверху на трактористов-механизаторов — Лестенькова и самого Дмитрия Даниловича, диктовал-командовал: Попроворней, попро-ворней ходите. Забирайте дальнее. Стал выклаќдывать скаты и верх скирды. На ребят, по-мощников своих, уже покрикиќвал: "Разбрасывайте, подхватывайте, выравнивайте, уми-найте, чтоб ям не было. Бегом, бегом ходите…"

Это уж как всегда водилось: чуть нахмурится за леском — с быстрого шага на бег переходи. Успеешь управиться, порадуешься и дождичку. На душе покой и рукам отрада. Ленивый несмышленый валух дважды одно и то же делает.

Повеяло сиверком. Это пока что Яков Филиппович уловил. Будто с самих небес шла ему тайная весть. И он пуще забеспокоился: "Поживей, пожиќвей, ребятушки. Не дре-мать, небо торопит".

За леском глухо уркнуло, будто самолет в дали пролетел. Это никем не расслыша-лось за гулом тракторных моторов. Сам Яков Филиппович это тоже скорее уловил по ка-кой-то вдруг наставшей тишине. И выкрикќнул тем, кто был внизу: "Гроза на носу, завер-шайте!.."

И вот в небе и на земле вдруг все изменилось. Замерло в затаившемќся ожидании какого-то свершения, настораживая все живое. Прошло еще какое-то время. И как разбой-ный черный флаг показалась тучка. Медленно стала приближаться, грозясь и заволакивая небо за леском. Уже при накрапе дождя и порыве ветра стогомет вскинул на самый верх скирды последний захват сена.

— Давай, давай, подгребай и подавай для прикрытия, — диктовал стогоправ. Главней его тут никого сейчас не было. В этом малом своем деле виделось большое: сытая скоти-на зимой и покой смиренного люда. И все — будто пожар большой потушили. Ветер унял-ся, пошел дождь, ливневый, шумный. И разом и для машин, и для люда покой. Все вокруг возрадовалось благому действу, умиротворилось. Небо сблизилось с землей. С него струилась с умиряющим звоќном живительная сила. И эти звуки небесные входили покоем в сидевќших под скирдой сенокосников. Этот покой полнее других ощущал в себе Старик Соколов Яков Филиппович и Дмитрий Данилович. Он входил в них вещим знаменьем торжества жизни. И как бы для того, чтобы и другие это очувствовали, на краю неба, там, где дождь уже прошел, в лучах солнца изогнулась радуга. Концы ее упирались в лоно земли и поили ее живительным светом. На чистом лугу, как бы во искупление неподоб-ных действ, омывались дождем два трактора. Они казались тут чужими пришельцами, не нужными ни дугу, ни человеку. И как бы спрашивалось: зачем и кому понадобилось ко-режить землю мертвым железом, враждебным природе. На эти мысли наводила и радуга небесная, освещенный дожќдем дуг, скирда сена, пахнущая ароматом цветов. И одно лишь железо чем-то тревожило хлебопашцев, мужиков-крестьян. Оно брало верх над ними, по-велевало. И порой казалось, что толкало к бездне, соблазняла властью над самой землей. Это навеивалось Старику Соколову тайностями природы. Но как о том передал занево-ленному и олукавленному люду. Веры этому высказу не будет. К вере дорога через осоз-нание и претерпение мирского недуга в себе. Через одоление скорби указан путь к едине-нию с Божественным миром. В такое единение Яков Филиппович, Коќммунист во Христе, и был уверован провидчески. Вот скирда сена — это живое для живого, сложена во благом труде. А неживое в стороне. Но и без него тоже нельзя. И надо, чтобы только радетелям оно служило.

— Сено это вот и зимой свежим лугом пахнуть станет, — сказал он смиренно, под-правляя клок его под низ скирды. — Гроза-то вот над болотом прошла, нас краем задела… — И предрек как неизбежное, и потому сказанное с легкостью: — На недельку заненастит. — И тут же спросил Дмитрия Даниловича: — Как вот эти дни будешь косить. В нагуменнике оно бы и ладно траву проветривать и сено сушить…

Силосу и сенажу Яков Филиппович не больно доверял. Для нашей скотиќны корм должен быть привычный ей. При этом оговаривался: "Знамо, есть и люди такие, кои све-жему яйцу тухлое предпочитают". Сенную муку тоже считал затеей негожей, с чужой го-ловы взятой. Для свиней разве что, где их держат.

В моховском колхозе, да и во всех окрестных деревнях, метать сено в стога и скир-ды, стали только после войны, когда на бывших крестьянских сараях, крыши сгнили. Пе-рекрывать их некому было, да и нечем. И разъяснение поступило: складывать сено в сто-га, не возиться с сараями. А то, что добрая половина сена в стогах, "не руками" сложен-ных, пропадает, кому о том забота. Теперь, при техќнике, о сараях речи быть уже не могло, но вот мужицкую смекалку наќдо бы в расчет взять, как сено в непогоду убирать и обе-речь, подсуќшивая траву, как и хлеб перед обмолотом в механизированном нагуменќнике.

2

В ненастье, в непогоду, как бы и дозволяется не выходить на колхозные работы. И тут самое время покосить для своей коровки, пройти как бы тайком в свои укромные лес-ные луговинки. Наметать мокрую траву на вешела, она и сохраниться до погоды, не про-гниет. Чуть выгќлянет солнышко, переворошить и сложить стожок, прикрыв макушку его пленкой или рубероидом. И дело сделано. Можно добро и к дому подвеќзти, коли с шофе-ром или трактористом договоришься. И ты уже спокоен за свою скотинину. Больше-то о чем тебе печься, все остальное — не твое, и заботы у тебя о нем нет.

Придя на всегдашнюю свою луговинку за рекой Гороховкой, Старик Сокоќлов Яков Филиппович, недоуменно застыл на месте. Сами собой выќрвались слова: "Что натворил-то, в рот те уши. Соплей коли тебе за ворот". Приклонил косу свою к ивовому кусту, раздумывая, как тут быть?..

В это время и появился Дмитрий Данилович, тоже шел на свой покос.

— А, Яков Филиппович, — обрадовано воскликнул, — мое почтение!..

Старик Соколов в ответ пробурчал невнятно: "Почтение!.." Коса его висела на кусте, а посреди травяной лужайки чернела прооранная тяжелым плугом широкая бороз-да и отвал земного пласта.

Дмитрий Данилович все понял, виновато промолчал и услышал:

— Икнулось что ли тебе, Данилыч!.. Будто званый подоспел. На недоќброе слово и навел вот старика. Травяное место пробороздил…

— Прости, Яков Филиппович, увлекся. Затмило. Сразу-то и не подумал. Заботился о большом, а о своем малом забылось.

Старик Соколов помолчал. И уже мирно сказал, тоже помышляя о больќшом, Божь-ем.

— Наше нынешнее-то малое, что камень под углом и общего дома. При нем коли всем и утвердиться. А если, не чтя себя, на зыбучем месте стены и дальше будем выкла-дывать, как нашему жилью устоять. Лет десять тут кошу для овечек своих. Сберегаю их во племя для дня грядущего. Полянку исподволь расчищал, стожок и набирался. Как вот можно без наших овечек ладную жизнь длить. Не той она будет.

Дмитрий Данилович повинился. И верно — в лес, в поле выходишь с благодатными помыслами, если лад в твоем доме. А он, лад-то, и от твоего стожка зависит. А он вот, колхозный лесник, увлеченный забоќтой о будущем лесе, не одну такую сенокосную де-лянку порушил. О дуќше-то человечьей и позабыл.

— Прости, Яков Филиппович, — опечалился Дмитрий Данилович, — переќходи на мою делянку. У меня в низинке, сыровато, но трава сочная, скоро и накосишь.

— Леса-то твоего, Данилыч, где дождаться, — заговорил как бы уже о другом Яков Филиппович. — Лес — не трава, но пока вот травой живем. О ней и думы наши. А ты о со-снах, ради них траву не пожалел… Полянку-то каждый новую себе сыщет, а о лесе кто по-мыслит… Тут уж покошу. Моим овечкам твоя трава и не больно подойдет… Осинника вот подломаю. Сам-то торопись, иди уж, — С этими словами Старик Соколов и взял свою косу.

Разошлись с каким-то уже новым осознанием своей жизни, крепившейся трудовой верой в дление ее.

3а косьбой все и позабылось, досада улеглась, на душе легкость и веселье. Хруст сочной травы под косой отдавался музыкой в сердце. Неќбо хмурое, отяжелевшее, время по нему не угадаешь. Но вот стало свеќтлеть над деревьями и это сулило погоду.

Идя домой по берегу Гороховки, Дмитрий Данилович улавливал вжиканье бруска о лезвие косы. Многие еще косили. Яков Филиппович тоже еще не ушел домой. Заглянул к нему, сказал:

— Заканчивай что ли, Филиппыч. У меня комяга в устье, переправимся.

— Потяпаю еще маленько, — отозвался Яков Филиппович, — похоже погоќдка к ведру клонится. — Оперся на косьевище передохнуть. — И то гляќжу тебя нету, не осерчал ли, по-думалось… Меж борозд вот походил. Сосенки твои и приклюнутся к будущему сенокосу. Погляжу на них и любо станет. Ты их посадил, тебе и слава Божья… Так и иди. Завтра не-бось на луг с Толюшкой выедете. Погоды устойчивой еще не жди, в нагуменник траву коли свозить. Я вот и ригу с обеда завтра затоплю. А вентеля уже сам включишь, как траву подвезешь.

Видя усталость Старика Соколова, Дмитрий Данилович попенял в душе на нескла-дицу жизни. Не понять вот и самому, отчего она у них такая. Вслух сказал:

— Маета одна такие наши сенокосы, ночные да вечерние. Вроде как все чего-то у кого-то уворовываем. Не воры, а к воровским повадкам приучаемся. Иные уж без опаски с колхозного луга сено домой таќщат. А тебя все еще двойной стыд одолевает: траву оставлять несќкошенной преступление, и тайком косить ее совесть гложет. Раздвоенќные вот какие-то на свое и не знамо на чье.

— Да что там, Данилыч, я бы вот лошадку при себе держал. Кто на моќтоцикле, а я бы в тарантасе. Да и на колхозное чего бы со своей тягой не выйти. В городе с собаками в сторожа нанимаются, а мужику с лошадью, вишь, нельзя. Вот и заросли пустоши наши. Дурость-то уж

больно далеко нас заманила. Как от порчи без колдуна от нее нам не избавиться. А кол-дун-то и к новой беде может толкнуть, ноли молитќвой святой не опасемся. На Святой Ру-си путь к ладу через мужика лежит. Но как вот одолеть вековечное окаянство.

ГЛАВА ПЯТНАДЦАТАЯ

1

В маетных изнурительных трудах вроде бы и кончился сенокосный, колхозно-личный июль. Звено Дмитрия Даниловича заготовляло только сеќно. К сводкам не пригля-дывались. Досужее это занятие играть в сореќвнование сводочно-водочное с привиратель-ными приписками. На нескоќшенную траву — вот на что надо бы глядеть. Ее бы, Богом тебе дарованную, и не оставлять нескошенной. Дорожить не то что часом, но и погожей минутой. В непогоду выручал и новаторский метод — сенаж, силос. Но звено Данилыча сено сушило в нагуменнике. Такое сено годы будет храниться. А сенаж и силос, что квашеная капуста, по весне выбрасывай в навоз.

Напирал Август, благодатный и беспокойный для крестьянина. Дожди перемежа-лись с жарой. Давно не бывало такой погоды. Хлеба поспевали на виду. В душе Дмитрия Даниловича возникало новое тревожное опасеќние. Было оно не таким, какое приходилось испытывать прежде. На этот раз все хотелось делать по-своему. А дадут ли, будет ли доз-воление? На нем — Данилово поле. И лес — тоже его поле. Но к лесу он не так привык. Лес был еще не совсем обжитым им домом. А поле — давняя заќбота и боль. При должностях — и в МТС, и в РТС, и в ПМК, и заместителем председателя колхоза — глушилась эта боль и забота должностныќми обязанностями. Не сам пахал, сеял, убирал хлеб. А тут — одного тебя твое поле знает. И ты перед ним в ответе. Все другое — только на словах, а на деле — от дела в стороне.

В колхозе Дмитрий Данилович как бы уже и не числился — лесник Межколхозлеса. Механизатор — это добровольность. Невольно и осознавалось, что тебя могут и отстранить от поля своего. Это удручало. Он не мог не чувствовать себя пахарем — хозяином Данило-ва поля. Это его сотвоќрение, указанное ему Провидением во дление будущего устройства жизни. Такое не высказывалось вслух, но только чувствовалось и им вот, паќхарем, и Ста-риком Соколовым — Коммунистом во Христе, и художником их моховским, Андреем Се-меновичем.

Дмитрий Данилович заранее объехал поля, которые с Лестеньковым будут убирать. Каждый вечер выходил через свой овинник взглянуть на рожь за Моховым. Почва там легкая, впитывает влагу и тепло… Особенности моховских полей, их тайну, он, пожалуй, один теперь и знал. Вырождаќлся хлебороб, ведающий как ладить с каждым клином своей земли. Вот и страдай пашня, когда корежат ее, мнут тяжелым железом с равнодуќшием наемника. Старался поведать и своему напарнику, Лестенькову, эти тайны полей. Показать все в сравнении, за работой. Но не чувстќвовал встречного порыва. Может, по молодости парень не проникся еще осознанием долга перед землей и людом этой земли.

Рожь за Моховым вот-вот поспеет. И Дмитрий Данилович остерегался, выедут они туда с комбайном раньше дня на четыре и начнется дурогуд. Николай Петрович выхва-лится, что начали жатву, "сводку первым открыл". И поступит команда "равняться на пе-редовых". И выйдет, что они неќвольно навредили делу. Преждевременное начало жатвы на два-три дня — недобор с каждого гектара трех-пяти центнеров хлеба. И зерно не то. Кричат, когда потери из-за запоздалой уборки, но не хотят знать скоќлько недобора при недоспевшей ниве. Этого отец, дедушка Данило, так и не смог никому втолковать.

Решил переговорить с парторгом, учителем Климовым, и Александрой, чтобы по ним с Лестеньковым не равнялись. Ивану все объяснил, хотя он и сам все понимал. Но какая-то неизъяснимая демоническая сила влекла всех к неладу.

Вот и такие тревоги донимают и будоражат истового пахаря, когда бумагой здра-вый смысл и опыт мужика-крестьянина заменяются.

2

Дмитрий Данилович зашел в контору к председателю с одним делом, а вышел оза-боченный другим. Надо было ехать за новым комбайном. Только что позвонили из сель-хозтехники. И Николай Петрович высказал свою радость, что "выбил" вместо запасных частей целый комбайн. Это оказаќлось куда легче. Тут же и предложил этот комбайн им с Лестеньковым. Дмитрий Данилович задумался. С новым комбайном проваландаешься самое малое две недели, пока приведешь его в рабочее состояние. Да и потом — час работай, два стой, подкручивай, подвинчивай. Это уж известно. А старый у них отлажен и надежен.

Был разговор с Иваном. Но и он советовал взять "ниву" им с Лестеньковым. Иначе в ненадежных руках она весь сезон и проремонтируется. Было время, когда трактористы рвались к новой технике. Теперь ее опасались. Заработок — выезд в поле. А тут не работай, а "чинись" в мастерских.

Председатель как бы и высказал мысли Ивана и сетования тракториќстов-механизаторов:

— Чтобы комбайн включить в работу, он должен быть в руках мастера. Лес-то вот немного и подождет, а у поля свои сроки.

Вот и "улькнули" мечты твои и планы. Как ты выйдешь с новой "нивой" в поле через три дня. Раздумывать времени нет, надо немедля ехать на станцию. Следует еще в три конторы заскочить, документы оформить.

Вернулись вечером. Подъехали к конторе. Дмитрий Данилович на комќбайне ярко-оранжевого цвета (и то хорошо, что колеса крутились), а Лестеньков на "Беларуси" с жаткой и другими частями в тележке. Было заведено правило, что каждую новую машину; трактор, комбайн или друќгое что подгонять к конторе для огляда. Колхозники походят вокруг, поохают, пощупают. Начальство тоже озрит. Сейчас на разглядывание времени не оставалось. Но все же "Нива" постояла на лужке. Контора была уже на замке, магазин закрыт. Подбежала Настя Татьянина, кое-кто из мальчишек. Подошла и сама Татьяна, попеняла Дмитрию Даниловичу что давно не видела: "И не зайдешь, все в делах?.." Дмитрий Данилоќвич опечаленно сказал, что Анна плоха. И они постояли в сторонке молча. Толюшка следил за мальчишками, лазавшему по комбайну.

В мастерских горел свет. Колотин был там. И они, не дав ребятне догќлядеть, отвели комбайн за ограду. Завтра начнут осмотр, переиначивать, подтягивать, сваривать.

Вчетвером — механик Колотин со сварщиком, Дмитрий Данилович и Лестеньков три дня крутились возле нового комбайна.

Лестеньков выехал на старом комбайне на рожь, а Дмитрий Данилович пока "дочинивал" новую "Ниву".

Отвозить зерно вызвался Саша Жохов. "Не подведу", — заверил Дмитрия Даниловича. Ему хотелось этим загладить ночное происшествие. Кое-кто пронюхал как Саша за медком к Корню ходил. Но сам Дмитрий Данилович даже Ивану и Светлане о том не сказал. Поведал только Анне. Она и поќпросила его простить Сашу: "Добром-то и легче помочь человеку. Тоже ведь беда. В роду такое у Жоховых. Всякий с недоверием к ним…"

Дмитрий Данилович не стал противиться просьбе Саши остаться в их звене. А Толюшка Лестеньков все же сказал:

— Он такой… Чуть что, так и в сторону…

На новом комбайне выехали на небольшое поле ржи близ седа. За штуќрвалом сидели по очереди с Лестеньковым. Прислушивались, приглядываќлись ровно к чему живому после болезни. Поле было неровное, в яминах, буграх. Как раз для испытания новой техники, подметили невесело. Рожь местами густая, местами чахлая, в проплешинах.

Саша отвез две тележки с зерном, приехал за третьей. Попроќсил посидеть за штурвалом, комбайна.

Дмитрий Данилович остановился, сказал Лестенькову, чтобы отрез зеќрно, а Саше крикнул:

— Поднимайтесь, Александр Ильич, если охота есть, — слова Анны вспоќмнились: "Добром поладить". Хотя и о Саше подумалось: "Волочит жизнь по пословице: брань на вороту не висит".

Саша поднялся в кабину, осмотрел ее, сказал:

— Машина, видать не плохая…

Дмитрий Данилович согласно кивнул. Комбайн тронулся, закачался. И Саша съе-хидничал равнодушно усмешливо:

— Кто же так напахал-насеял?..

Комбайн бросало как суденышко на морской волне. Саша хотел было присесть, но Дмитрий Данилович указал на провал впереди, крикнул:

— Глядите прямо, держите жатку на руках… — Саша подпрыгивал и трясся, словно в кузове грузовика по ихней дороге до станции.

Дмитрий Данилович остановил машину, вылез что-то подправить, под-регулировать.

— На таком поле можно и новый комбайн поломать, — сказал Саша, чтобы кого-то упрекнуть: так вот пашут.

Подъехал на "Уазике" Николай Петрович. Спросил, управятся ли они сегодня с этим полем?.. Дмитрий Данилович ответил уклончиво, что поќле невелико.

У председателя тоже возникло желание прокатиться на новенькой, "выколочен-ной" им "Ниве". Любопытно. Саша спустился вниз…

Комбайн мотнуло. Николай Петрович успел схватиться за скобу.

— Лучше садитесь, — сказал Дмитрий Данилович, — поле в яминах.

Опять пришлось вылезать из кабины, подлаживать.

Больше получаса без передыху за штурвалом не просидишь, — вроде как оправды-вая комбайн, высказал Дмитрий Данилович. — Жатку, как ребенка больного держи, чтобы дорогой не покалечить. Машина то и дело пощады просит: остановись, устала. А человек?.. Вроде как она для него создана, в облегчение ему…

— Кто же так напахал-то?.. — почти слово в слово повторил вопрос Саши Жохова и председатель. Но сказано было со спокойствием человека, привыкшего ко всякому…

— Сделал, уехал и забыл. Теперь и не признается. И сам удивится… — ответил Дмит-рий Данилович скорее не председателю, а на свои мысли. С ним-то были и раньше разго-воры, что земля в беде, когда не знает своего пахаря.

Комбайнер напряженно смотрел вперед, двигал рычагами, опережая тоќлчки. И ровно бы от его действий таких, машина то приподнималась, то оседала покорно.

Концы поля были обезображены. Даже борона по ним не прошла. Комќбайн прова-ливался то одним колесом, то другим. Попадал в ямину и выќползал на гребень. Мотался как телега с возом сена среди пней. По краям поле было заезжено тракторами и машина-ми, приходилось объезќжать такие места с поднятой жаткой.

— Как же такую работу можно было принять, — опять же не пахаря, кого-то другого как бы спросил председатель. Ивана, Алекќсандру или бригадира. Принять вот, а не сде-лать так?..

Это знакомо Дмитрию Даниловичу. Кто пахал, боронил, сеял, о том забывали. Буд-то такого человека и не было. И порок пробивался через любые контроли. Да и можно ли уследить?.. Пословица среди стариков бытует: "Под контролем жить — с неладом дру-жить" Главное отчет, сводки для района. Он контролер. Хорошо вышло, уродилось — за-слуга райкома, самого "Первого". Потом разных контор. Ну и предсеќдателя в какой-то мере, парторга еще… Пахарь не в счет. Спрос еще какой-то с инженера и агронома. А они, может, в это время не совещании просидели, когда поле пахалось и сеялось, накачку там подучили, это самое "ЦУ" еще более ценное. В сводках свой итог: какой комбайќнер сколько зерна выдал. А пахал-то и сеял — лукавый.

Остановив комбайн, Дмитрий Данилович сказал председателю, а вернее, опять же высказал свои неотстанные размышления:

— Старание у механизаторов не лучше сделать, а больше, прослыть ударником. Не-вольно он и становится первым грешником, как вот в пиќсании сказано. — Николай Петро-вич промолчал, будто и не слышал.

Сколько раз что-то подобное говорилось, повторялось, даже вот и со ссылкой на Евангелие Стариком Соколовым Яковом Филипповичем. И все не впрок.

Высказав это, Дмитрий Данилович подумал, что председателю куда леќгче и спо-койней жить без споров и разговоров с нерадивым работником. Уживался же он с Сашей Жоховым. За что спрашивают, за то и отчитывайся, об остальном умалчивай.

Николай Петрович уехал. Саша Жохов дожидался возвращения Лестенькова с "Бе-ларусью", стоял посреди поля.

Проработав допоздна, так и не сжали поле. Повеяло вечерней сыроќстью, рожь от-волгла, молотильный барабан пошел туго, тянул солому, Руки ощущали натужность ма-шины, что-то глохло в ней. Солнечный суќхой блеск вымолоченной соломы сменился ма-товым, в колосьях оставаќлись зерна.

Прошли до конца загона, разгрузили бункер в оставленный прицеп,

и закончили работу без радости.

ГЛАВА ШЕСТНАДЦАТАЯ

1

Анна Савельевна с трудом поднималась с постели. Врачи советовали лечь в боль-ницу, но не обнадеживали, не утешали домашних. Прасковья Кирилловна с деревенской простотой простосердечно и с жалостью к Анне сказала Дмитрию Даниловичу, что нечего мучить больницей, пусть уж дома побудет до конца дней своих земных. И самим на душе легче, коли на глазах-то, под своим присмотром будет. Анна была беќзучастна, но от больницы отказалась, пусть уж дома полежу, потерпиќте. Больше любила, когда возле нее сидела Светлана. На дочерей гляќдела как на гостей, а Светлана — хозяйка. Прибегали в комнату внуки и внучки. Но она уставала от них и ласково отсылала: "Ну и подите, погуляйте милые!"

Как-то Светлане сказала:

— Уж и потерпи, доченька. Немного и осталось, — недоговорила, но глаза досказали, — скоро вот и отмаюсь.

Светлана называла ее мамой. Прониклась уважением к простоте ее суќждений, тер-пению, виды в этом непреходящую житейскую мудрость, не распознаваемую сразу за обыденностью деревенского обихода.

Анна Савельевна вспоминала о ферме и о коровах, рассказывала, как они все, доярки, берегли каждую, считая, что таких удойниц, как у них в Мохове, нигде нет. Говорила и о доме. За работой по хозяйстќву Светлана и сама испытывала радость такого труда, любовалась краќсотой ухоженных грядок. Пересматривала свои записи рассказов Анны Савельевны о дедушке Даниле. Он полнее открывался ей через душевную щедрость самой Анны Савельевны. Дедушка жил чувством большой веры крестьяниќна в свое счастье быть у своей земли.

Иногда Светлана читала вслух у постели Анны Савельевны. И удивляќлась, что мир книжных героев не казался ей духовно богаче жизни саќмой Анны Савельевны. Только, пожалуй, в быте женщины-крестьянки не было живой отдушины, когда она могла бы приглядеться к себе самой, задуматься и этим защититься от беспросвета… С дедушкой Данилом бывали и споры, и несогласия с ним. О том и жалела теперь Анна Савельевна. Она была недовольна тем же, чем был недоволен и сам дедушка, председатель колхоза. И не для себя была их обоих жизнь. "Что же это было-то, да и есть, за время такое?.. — задумывалась не без робости Светлана. — Из каких вот далей можно будет увидеть правду его?.."

Как-то в минуты облегчения от недуга Анна Савельевна пооткровенниќчала. Был солнечный день. Жара поспала. За окном опускала к земле тонкие свои плети ветвей ста-рая береза, вся в бликах послеполуденќного солнца. Береза и была целым миром больной.

— Свои вот дочери в городе, — глядя на этот мир в окне, сказала она Светлане, — а ты вот городская. И за больной ухаживаќешь как за родной матерью… Редко ныне такое. Все больше в одиноќчестве старики век свой доживают… Плохо человеку в летнюю пору рас-хвораться. Все в поле, а он один дома. Детушки если испить подадут. А ты — благодетель-ница, сердцем добрая… В деревне-то жизнь людќская виднее для чего она.

Светлана, смущенная, оправдывала Тамару и Настю. Но Анна Савельевна со спо-койной примиренностью рассказала, как доживали свой век в их роду. Говорила, как бы принимая и свою неминуемую кончину, к которой, чтобы без страха придти, надо много претерпеть без обиды на прожитые свои годы.

Светлана вспомнила об академике Павлове. Как он, умирая, объяснял на себе смерть отдельного человека. Или вот Сократ — как стынет все тело, немеет, и что-то ухо-дит из тебя… Но это были великие люди. Но и Анне Савельевне думалось, что ее жизнь, и работа ее отданы людям, кои будут делать то же, что и она. Поэтому ей и легко было ду-мать о себе. Она унесет печаль из этого дома, а радость свою остаќвит в нем.

— Старики не больно заживались. И при хвори своей старались по доќму. В труде с малолетства до старости. Доля наша такая… — Не жалоќвалась, а только вспоминала Анна Савельевна. — В лености, без загляда наперед, без своих дум, какое житье… А и надо бы себя-то щадить, разумно житье свое беречь. От этого и легче бы всем, и душе светлей.

Светлане пришли на память строки неизвестного ей поэта. И она поќвторила их про себя: "Я просил у Бога легкой жизни… Легкой смерти надо бы просить". Анна Савельевна легкой кончины в страдании и ждаќла. А она, Светлана, узнала от страдалицы великий смысл этих строк поэта.

2

Светлана просидела в тот вечер возле Анны Савельевны до прихода Ивана. Скоти-ну застали ребята, принесли травы в корзинах, напоили. Корову подоила старшая внучка. Сказала: тетя Светлана, учительница, ухаживает за коровой, и нам надо.

Заслышав возле дома мотоцикл, Анна Савельевна забеспокоилась: "Ведь и само-вар-то не поставлен?.." Но самовар был поставлен… Шумел, когда Светлана вошла на кухню. Сказала об этом Анќне Савельевне, и увидела, как она обрадовалась.

Тогда же Светлана как-то уже по-серьезному спросила себя: "А что же такое жизнь?.. Вот мама, деревенская женщина, умирает. Не столько непосильная тяжесть тру-да, сколько унижающая нескладица быта-бытия, укоротили ее годы. Бытие ускорило ее кончину, и это вопреќки ее сознанию…" — высказалось в себе. Вроде как неизбежно так все и должно было произойти. Заговоренное нынешними фарисеями — демиургынами рабство и будет тянуться. И кто знает, сколько ему еще длиться при нас таких.

Виделось что-то схожее с судьбой солдата на войне. Солдат вступаќет в смертный бой, забывает, что может быть убит тут же, а ходить по земле, в которой он упокоится, будут другие. И, прежде всего те, кто хитростью, трусостью, увернулся от войны.

Зачем Анне Савельевне надо было снова идти на ферму и ухаживать за быком, ко-торый ее пободал? Семья не ее заработком в колхозе кормилась. А она считает, что при всей и такой работе было ее счастье: "Как землю не бросишь, так и скотину не оставишь, она не виновата".

А если бы ей, Светлане, такая доля?.. Вытерпела бы?.. Как отвеќтит на такие вопро-сы и выспросы себя?..

Почему вот в думы об Анне Савельевне ворвалась мысль о солдате и бое, для него смертном?.. Поступок без выбора?.. А так ли необходиќмы "бой" в повседневной жизни и кличи "как в бою"? Не прикрытие ли это своего неразумения в том деле, за которое взял-ся. Жаждущие влаќсти и получившие ее, так и держатся при ней силой без разума.

Анна Савельевна могла бы и образование получить. Так не за счет ли ее нынешнее благополучие многих?.. И ее вот, самой Светланы?.. Иван окончил институт с отличием, вернулся в свою деревню, туда, где прошла жизнь его дедушки. Но Иван не разу не ска-зал, что вернулќся в колхоз, а вот приехал домой. Светлане претило слово колхоз, колхоз-ник. А Анна Савельевна, как и другие, ставшие колхозниками, притерпелись к этому как к привязи… Но вот Иван, муж Светланы, колхозник. Значит и она тоже колхозница. Гор-шечник, лукошечник, саќпожник — это понятно, прозвание по профессии. А колхозник?.. Вроде как чей-то, не сам по себе, не сам свой… По-прежнему под крепостью новоявленного крепостника, по-нынешнему — демиургына.

Светлана ни разу не слышала дома слова колхозник, сказанного без какого-то внутреннего протеста в себе. Разве что в высмехах городской родќни. Поэт вот гордо ска-зал: "У меня отец крестьянин, ну а я — крестьќянский сын…" А мог бы он сказать: "Ну а я колхозный (колхозника) сын?.." Анна Савельевна страдала от осознаваемого, но не высказываќемого самой душевного угнетения. Не было у нее своей жизни, к котоќрой тоскливо стремилась. Точила глухая боль в переживаниях за детей. И медленно копило в груди душевный яд это демоническое слово колхоќзник. Что же этим словом определялось в задуме? И определяется в яве?.. Что же это — особая профессия-звание, при которой ты исполниќтель однообразной тупой работы. Тогда "колхозник" такая же насмешка над тобой, как скажем, ходячее в молве словцо "скобарь"… Есть еще и другое словечко, выпущенное демиургынами в свет: "Совхозник"… Мертвые слова — угнетатели воли… Вот уже крестьянина, как и сына крестьянского, вроде бы и нет. Прежний крепостной жил без "виду", а нынешний колхозник — без паспорта. Мы не вышли из крепостничества "по положению", но обрели в подпор себе "железные костыли". И хромаем, опираясь на них, ходя по земле Святой Руси не освященными истинным

светом правды. В ранимой и гордой душе Анны Савельевны медленно и осознавалось унижение человеков, коим означено быть кормильцами всего своего люќда. Выше-то этого, чем еще мог Бог тебя одарить. Родом Анна Савельќевна из Кирюхиных — крестьян-художников по складу души. Аристократов от природы. Такие же вот и Корины. Парнишка Кирюха Кирюхин — лепщик из глины, на именинах Виктора отпрянул гордо от Тарапуни и Андрея Семеновича. Тарапуня тащил его за руку, считая за честь, если Кирю-ха покажет свои фигурки настоящему художнику. А он вот — нет. Я сам по себе и в радость себе все это делаю.

С какой-то раздирающей душу тоской Светлана повторила в себе высказанное Анной Савельевной в общем мирном разговоре за вечерним чаем: "Вот говорят о новой жизни. Счастливой и светлой ее хотят сдеќлать. А нынешняя-то наша уж совсем что ли не-годная, темношная. Как вот из нее выбраться к этому суленому свету?.. Коли глазом сво-им его не видишь, то и нет его…"

Эти слова "простой колхозницы-крестьянки" поразили Светлану. Кто-то ведь, на-верное, такое по-ученому высказал. Но вот кто, где?.. Неладной, "потемошной" жизнью жили и живут мужики-колхозники как слепые от рождения. И кем вот такая жизнь будет осуждена?.. Она длится как наследственная болезнь и к ней привыкают. Судий на нее нет, гасится всякий судный глас. Как вот решиться о самих себе худо сказать?.. Но судия, неизбежный приход его, неустанно ждется. Иначе-то как — себя вот и утешаешь такой надеждой. Анна Савельевна прожила в этой клятой и постылой жизни. Осознание этого приходило исподволь, тоской по минувшему. И об этом она по-своему рассудила: "И то сказать, откуда взяться добру, когда дедовы нажитки в осмеянии и охаивании". И Светлана, как бы заглядывая в родослоќвие будущих Кориных, подумала: "Дедово, это то, что дает тебе силы. Оно невидимо держится в твоем корне. Молодое от этого корня и береќтся, и крепнет. А как вот тянуться ввысь, когда корни нещадно поќкорежены и порваны?.."

Вот ведь как!.. Анна Савельевна осознает себя этими корнями. Всќлед за ней должна осознать это в себе и Светлана. Она станет глубиќнным корнем Коринской жизни. И только ли Коринской. Думай у Вселенќской! Жизнь человекам дает только земля под небом, труд на ней паќхаря крестьянина. И как это могло забыться?.. И что — если надолго!? И как тогда остаться Божьим человеком в своей первозданной чистоте?!

Светлана угадывала, что Анна Савельевна порывается высказать ее еще какую-то свою думу-заботу. Начинала не раз разговор и гасила… Это касалось Дмитрия Даниловича И вот решилась, пуще всего боясь не успеть: "Пускай уж Митя-то порадуется, поживет как надо… Не старик ведь". И попросила тут же, как заветала: "Вы с Ваней не осуждайте его… Татьяна тоже одна одинешенька. Не потаскуха какая, сте-пенная. Мы с Митей хорошо прожили. Что ему теперь-то вдовцом чахнуть. На разговоры чего глядеть. Без понятия-то кого молва не ославит. Я-то в своей памяти. Так вот и прошу вас с Ваней…"

Такой Анна Савельевна и входила в сознание Светланы.

Слухи ползли о Татьяне Носковой. Большесельские старухи, доброжеќлательницы и жалельщицы, приходя проведать Анну Савельевну, непремеќнно почитали долгом пове-дать и о том намеками. А она высказала им с упреком: "За что Митю-то с Татьяной огова-ривать. Разве дело?.." И Прасковью Кирилловну просила укротить разговоры старух о Мите: "Коќли крест на гавитане носят, то хулу-то чего бы нести в мир…"

Дмитрий Данилович, прослышал о высказе Анны старухам, сгорал со стыда. Избегал даже уличной встречи с Татьяной. И это Анне было поќведано, но уже с оп-равданием Дмитрия Даниловича: "Чего не наплетут зазря-то", — оправдывались доброжелательницы.

Под исповедью Анны Савельевны Светлана задумалась: "Какой должна быть вы-сокая любовь, чтобы победить в себе всесильный эгоизм — ревќность, и одарить другого чувством глубокого самоуважения".

Можно было принять все за жертвенность больной. Но жертвенности не было. Бы-ли врожденная вера в добро и высокий дух человека, взраќщенного праведным трудом, желание другому радости, как и себе счаќстья. И никакой страдальческой обреченности. Святая свобода души христианской. И это свойство не литературного героя, а неприметной доярки-колхозницы. Как мы наивны, грубы и не чутки к человеку, котоќрого привыкли считать "простым", "маленьким". Будто есть на свете каќкие-то еще "непростые" и "немаленькие", а сляпанные из особого тесќта и по-особому обжаренные. Честный и нечестный, праведќный и неправедный — вот единственная грань, отделяющая одного челоќвека от другого. Все остальное от Бога. Чем же тут кичиться "непросќтому" перед "простым"?..

Анна Савельевна рассуждала по-житейски мудро о своей жизни: "Не претерпи мы с дедушкой Данилом и Митей всего, так и деткам нашим теќрпеть за нас бы осталось. А так претерпением своим мы что-то и изќменим, образумится люд и увидеть неладность свою. Себя не понять, как измениться. По-иному в жизни нашей добру не прибавиться, только коли через себя самому. Вот бы и дали нам каждому в согласии с миќром по себе жить. От чьего-то хорошего житья и другому бы польза…" Светлана изумилась: "Да может ли так судить о себе, о своей жизни, "простой" человек?.. Свои лишения за благо принимать, чтобы деткам легче жилось?.. В Анне Савельевне крепилась вера в неизбежность таќкого своего переживания-претерпения, чтобы этим изжить вековое раб-ство, навалившееся на Русь по чьей-то злой воле. Беды находят на нас и уживаются словно бесы в грешниках. Изгнать их и можно только молитвой праведников… Как вот и кто позволил оневолить души человеческие борьбой за надуманное какое-то светлое будущее, приподнесенное тебе черной рукой демона?.. И люд вынужден не сотворять сам лад своей жизни, а изо дня в день бороться с напавшим сатанизмом своим претерпением, чтобы так самим же и образумиться.

Светлану потаенно мучило, даже не без боязни признаться себе; что кто-то вот прямо виновен в тяжкой доле и Анны Савельевны, и страдаќниях дедушки, надругательст-вах над всем деревенским людом, как вот, тоже кто-то прямо виновен в начале воин, в смерти люда в этих войќнах. Осознание этого и есть наша Правда. Она вот и должна осознаться через праведников, примером их жизни. Может дому Кориных это вот предречено.

И тут же другое, противоположное: "А что если беды наши оттого, что мы такие терпеливые и покорные, не свои в себе?.. Не осознающие себя личностями, единицами неделимого целого в этом мире греховном?"

Лавина мыслей обрушивалась. А душа-то и самой Светланы к слепой вере приру-чена. Вот и робеет прямого ответа и ищет верного слова.

Анну Савельевну она больше слушала, понимая, что ей и нужно только то, чтобы высказать свою боль, не унести ее в немоте с собой. Немота оставляет твои страдания другим. Слушая, Светлана и вела осоќбый разговор с покорным человеком с непокорной душой, жизнь котороќго обрывается раньше своего времени. Кто знает, может тоже во ис-куќпление грехов других.

3

Рожь сжали. И Дмитрий Данилович с Лестеньковым снова корпели во дворе мас-терских над новым комбайном. Готовились к уборке яровых. Поспевал ячмень, подгоняла и пшеница. В эту осень решили бескомбайќновым способом убрать часть полей своего звена. Новизны в этом ниќкакой — древность. И верно говорится, что новое — это увиденное стаќрое. В крестьянстве ныне такое сплошь и радом. Дмитрий Данилович был уверен, что будущее у них за исконно крестьянским способом убоќрки хлебов. Он предполагает простую надежную технику, исключающую потери. Сохранить урожая — это вторая главная половина дела.

Стояли наготове переоборудованная валковая жатка, старый комбайн со снятой молотилкой… Изготовлены короба-прицепы для перевозки "хлебной массы". Новое вот словечко — куда от него денешься. Уборку решили начать с ячменя у Барских прудов. Часть сжать прямым комбайнированием, другую половину с обмолотом в нагуменнике. И сравнить.

Своей затеей Дмитрий Данилович заразил и звено Тарапуни. И он возќмечтал о мо-лотильном токе.

В поле, в мастерских за работой Дмитрий Данилович как-то забывалќся. Но каждый раз с тревогой шел домой. Анна не выходила из дому. Его встречала на крыльце Светла-на. По выражению ее лица он и угадыќвал как дома. Притихшими были и дети. Дочери с мужьями уехали, конќчились отпуска. Не переодеваясь, он первым делом заглядывал в комќнату к Анне. Она любила идущий от него запах поля, железа, бензина. Спрашивала, что делал. Заботливо посылала, чтобы умылся, переоделся да и поел.

Дмитрий Данилович не мог заглушить в себе мысли, что Анна умирает. Это ей предрешено судьбой. Если бы не разъяренный бык, так что-то другое подловило бы ее. Непосильная схватка души и сердца подломила и дедушку Данила. Во все времена труд-ных лет тихие совестливые люќди взваливали на свои плечи тяжкий непосильный груз, и несли его как свой крест искупления за грехи остального люда. Совестливые всегда неза-метны. Страдание их в себе, и они больнее других переноќсят общий недуг мирского люда. От окрика и хулы обороняются молчаќнием, привыкая к неволе как к зимнему вою ветра в печной трубе. И только боль сердца от скорбного гласа обиженной земли не унимается в них.

Мысли об Анне, что дни ее сочтены, наводили Дмитрия Даниловича на покаянные размышления. Может, и он чем-то обидел ее, словом, мыслью, взглядом… Дедушка просил Анну простить его. Винился, что вот не уберег. Но как он, председатель колхоза, мог уберечь ее, доярку, от зверя — быка, за которым она ухаживала. Но сама Анна пуще, в страданиях, винилась перед ним, умирающим, за свою порой несдержанность. Легче расставаться с жизнью, когда есть вера в свою праведность. Она, праќвда твоя, за тебя и остается на земле, в твоем доме. У Дмитрия Даниќловича расставание с отцом было по-крестьянски простым. Отец сказал: "Береги, Митя землю, держись ее, а меня прости за все". Дмитрий тоќже просил прощения у отца и заверил его: "От земли своей, от дома, куда мне, батюшка". Друг перед другом у них вины не было. А перед Анной, матерью, вина у каждого. И она вселенская: всех, всего люда, всего мира, перед матерью-родительницей. Так же, как и перед землей кормилицей.

Час прощания подошел неожиданно. Такое — всегда неожиданно.

Он подъехал к дому. Светлана выбежала к калитке, позвала, сказала:

— Все ждет, спрашивает, где Митя… Велела послать за дьяком Акиндием, чтобы особороваться.

Он сел возле ее изголовья. Анна смотрела на него без печали. И он в эту минуту с явью увидел, как возле их подбитого танка умирал от ран паренек пехотинец. "Ты давай вперед, — сказал он Дмитрию Данилоќвичу, — а я уж свое сделал…" И это чувство виноватости перед погиќбающим сотоварищем он вновь испытал. Все сливалось воедино. Никогда не привыкаешь к смерти человека, если она приходит раньше… Дед Галибихин, умирая, прощался с накопившейся годами усталостью. Отхоќдил как бы на отдых. И его мирно провожали в свой путь, где вечный покой.

Анна повела глазами в его сторону. Он взял ее руку и ощутил холод в ней. Не та-кой, когда зябнут руки, а текущий по жилам изнутри.

— Боялась не дождаться… — понял он скорее по губам эти ее слова. Потом голос ее поотвердел. — Митя, меня прости. А на тебя обиды нет никакой…

— И ты прости, — высказал он скорбно, с тоской, будто вина перед Анной была не-прощаемой.

Потом она вроде бы что-то вспоминала. И в ясном сознании высказаќла, как самое важное и необходимое:

— С Татьяной-то дай вам бог счастья… Душа-то моя и будет споќкойна…

Он не стал возражать ей, боясь невольной неправды. Промолчал. Во взоре ее уви-дел покой. Глаза полузакрылись в дреме. Она сделала последнее дело, которое непремен-но надо было сделать. И ушла.

Кажется, дедушка как-то сказал в беседе со стариками: "Если челоќвек осознает свою вину перед кем-то, даже обидчиком своим, это праќведный человек". Он свою Вину перед Анной осознавал, хотя и невольќной она была. Анна тоже винилась перед ним, же-лая, чтобы ему жилось лучше. А кто вот виновник во вселенской вине каждого перед каждым!..

ГЛАВА СЕМНАДЦАТАЯ

1

Вечером на другой день приехали младшая дочь Настя с мужем и старшая — Тама-ра. Муж Тамары был в командировке, ожидали его в день похорон. Покойница была при-брана, положена под образа. Анна, как и дедушка Данило, верила в святую добродетель.

Детей поселили на верху, не велели выходить в пятистенок. Но Парсковья Кирил-ловна сказала Светлане, что не надо бы так-то. Пусть внучатки увидят бабушку под об-разами и запомнят. Прикоснуться по обыќчаю и бояться не будут. Боятся того, чего не ка-саются. Знать и таќкое им надо. Чего таить, что смерть есть и она обыкновенная. Как день начинается и кончается, так и человек.

И похороны умершей взяла на себя Прасковья Кирилловна. Светлана оставалась в той вере, что обычаи, сложившиеся в народе, само действо проводов усопшего, следует блюсти и ей. Пришел дьяк Акиндий и ночью читал молитвы перед покойницей.

До погоста гроб несли на руках. Тропа шла через убранное ржаное поле, пересека-ла большую дорогу. Проводить покойницу пришли и большесельцы, и миряне из других деревенек. Впереди шествия Прасковья Кирилловна послала свою племянницу Лиду. Дала в руки домотканный рушќник с расшитыми по концам красными петухами. Рушник был из приданого Анны Савельевны, может еще от бабушки. Покойница и завещала его себе в дорогу.

Лида шла впереди, держа рушник на вытянутых руках, протягивая его для приня-тия поклона первому встречному на пути. Этим добрым человеќком оказался секретарь райкома Петр Павлович Нестеров — "Первый". Заќметив шествие, вышел из машины. При-знав его, Лида растерялась. Но подошла и протянула рушник, как учила тетя Прасковья. Светлана тоќже смутилась. Лида ее ученица… Петр Павлович взял рушник и присое-динился к провожающим покойницу. Пошел рядом со Стариком Соколовым и Марфень-кой. А Лида так и шла впереди до могилы. Светлана в обычае идти с рушником впереди гроба с покойным усматривала уверование в бесконечность человеческой дороги. Отро-ком рушник передается встречному и дорога продолжается… Светлана опасалась, что не избежать объяснений, поќчему она ученице своей позволила исполнять религиозный обряд. Но и другая мысль нашла: почему обряд этот надо считать непременно религи-озным, а не народным?.. И кто, и как может запрещать соблюдать такие обряды?

Петр Павлович Нестеров не раз бывал в доме Кориных еще при дедуќшке Даниле, когда был инструктором райкома. Покойницу хорошо знал.

Светлане запали два слова, сказанные "Первым" на могиле Анны Савельевны: "Безответная", "Бескорыстная". "Мои мысли высказал о маме, — подумала про себя. И спросила себя же, — а видит ли он эту "Безответность" и "Бескорыстность" в других дере-венских людях, остаќвшихся при земле. И видел ли это в Анне Савельевне при жизни ее?.. Не слова ли это?.." Скорбь сердечная вырвалась и у Прасковьи Кириќлловны: "Прости, Аннушка, за все нас-то. Грехи наши забрала вот с собой. Мученица ты, добродетельница наша". В причитаниях простились и старухи. Марфа Ручейная, вся в черном, припала к гробу, коснулась губами лика усопшей, покинувшей этот мир. Стон какой-то утробный, беззвучный исшел из ее груди, и так остался над ликом усопшей… Агаша Лестенькова на-взрыд рыдала, называя покойницу Аннушкой… "Что же это — мирской люд оплакивает свою судьбу?.." — ворвалась мыќсль к Светлане. И уже не покидала ее.

И на поминках все заботы приняла на себя Прасковья Кирилловна. Делала все так, как было заветано самой Анной Савельевной. Дьяк Акиндий прочитал в комнате покой-ницы заупокойную молитву. Прасковья Кирилловна сказала Светлане и Ивану: "Вы-то будто и не знали, что дьяк Акиндий придет, наказ ему был такой от покойницы. Как его осќлушаться".

Светлане и тут подумалось: "Почему такая опасливая скрытность, таинственность. Вроде бы и нет уже строгих запретов?.." И сама же себе ответила на свой вопрос: "Народ всего боится от веку. Во страќхе разном жил и живет. Одна неволя сменяется другой. Кто-то и ныне опасается свободы невольников… И где этому конец?.." Свобода и верно, может опьянить разум невольников. И кто-то уверился, что так вечно и должно быть. Это мысли и высказы стариков. И вот осоќбенно остро осознаются в час ухода Божьего человека с грешной земли в вечный покой.

Жизнь самой Светланы как бы сливалась воедино с домом Кориных и Анной Са-вельевной. Вспоминала, как первый раз пошла доить корову, которую Анна Савельевна назвала Питерянкой. Корова отступила задниќми ногами, не принимая чужую. Анна Са-вельевна подошла к ней, поглаќдила, приговаривая: "Привыкай, привыкай, Питераночка. У Светочки доброе сердце и ласковые руки". Светлана почувствовала как ослабло вымя коровы, взыкнула тугая струя молока. Потом она одна доила. Питерянка поворачивала голову, вела лиловым глазом, как бы спрашивая, а где же ее прежняя хозяйка.

Думы эти вызвали укоряющее слово к миру людей: "Неужто лишь тогќда, когда че-ловека уже нет, мы ищем хорошее в нем?" Ответ навеиќвался своими же думами: "Мы уг-нетены неосознаваемым страхом и прячемся от него в одиночестве".

Светлана не сразу уловила в обыденном разговоре старух, что ее теперь почитают хозяйкой дома. И жалеют не саму ее, а дом, как что-то живое: "Знамо по-другому все в нем станет без Анны-то".

Дочери, Настя и Тамара так и оставались гостями. Иван переживал, страдал, что за суетой не успел чего-то сделать для матери. Нужќных слов не сказал.

И на другие мысли наводили Светлану разговоры старух: "Люди, уеќхавшие из де-ревень, городом возьмутся, а городскому как в деревне жить, если невозможно по-городски?" И Светлана утверждалась в мыќсли, что деревенское устройство жизни устой-чивее городского. Тольќко вот эту жизнь надо отстаивать своей волей. Это же говорил и Иван: "Деревня держит в себе нравы народа. Порушить эти нравы — сломать порядок дер-жавный". Иван ссылался при этом на высказы дедушки Данила и стариков, страдавших больше и больнее иных правителей за державное рушение. И Светлана на слова Ивана отзывалась: "А ведь мы все деревенские, только считаем себя городскими. При свободе и воскресятся в нас устои народной жизни. Но пока они облоќманы, как сучки векового дерева. Но корни-то из глуби земли так вдруг не выкорчевать и демиургынам".

2

Первые дни после похорон Анны Савельевны дом был многолюден. И вмеќсте с тем как-то непривычно пуст. Отсутствовало живое движение в нем.

Дмитрий Данилович паребарывал одиночество. Вернее отдавался ему. Оно налегло во время поминок. Люди о чем-то вполголоса говорили. Он вышел в огород, оттуда в овинник к деревьям. Дочерям сказал, что поќбудет один. Но был не один. Деревья держали в себя память рода. Они и все человечье в себя вбирали.

Не хотелось оставаться дома и на второй день. Уехал с утра в поле на комбайн к Лестенькову. Потом осмотрел все в нагуменнике, опробоќвал механизмы. Вернулся вече-ром. И опять не знал, куда себя деть, за что взяться. Отправился к Андрею Семеновичу.

Когда умер отец, не было такой опустошающей тоски. Со смертью Анќны менялась в доме жизнь. Дочери не понимали этого, затевали сочувќственные разговоры.

"Как ты ни думай, ни гадай, — текли мысли, — а Иван со Светланой другие. Не по-хожие уже на них с Анной. Вроде как под толчками через что-то "наше" перепрыгнули нетерпеливо… Но вот ушли ли вперед нас? Этот же вопрос и себе. Удержавшийся в де-ревне коренной люд изламыќвала бессмысленная круговерть, выдавливала из души кресть-янина креќстьянское. Вот теперь я один в доме "прежний". Анны нет. Опоры душеќвной уже не найду. Светлана с Иваном какое-то время будут держаться заведенного в доме по-рядка. Но как им его удержать. Отец и мать посќле моей женитьбы, тоже переживали, чув-ствуя какую-то отдаленность от них нас с Анной. Но мы были той же закваски, что и они. Все улоќжилось в их думах с рождением внучек и особенно внука, Ивана".

Родителей не стало, и Анны нет. И нет еще нового человека, который единит отцов и дедов своим появление на свет. Его и надо с надеждой ждать, как ждал дедушка внука Ивана.

Какие-то перемены в жизни дома вызревали исподволь. Но из опасения смутить стариков, Иван со Светланой себя не выделяли. Теперь им смущать особо и некого. И сра-зу обнажалась изжитость того, чего дедушка Данило, бабушка Анисья, они с Анной дер-жались. Не будет быќлых разговоров за вечерним чаепитием, настраивающих на свой лад в сумятице общей жизни. Не придут, не заглянут ненароком к Анне ее стаќрухи, Прасковья Кириллина не навестит дом. И дочери подумают, присыќлать ли своих ребятишек к дедушке. Кто вот в старом коринском доме теперь хозяин и хозяйка?.. Нет их ныне таких, какие были. Иван — инженер, Светлана — учительница. Не изжиться бы вот и самому дому.

Свершилось непостижимое для Дмитрия Даниловича, вдовца. Хотя он и осозна-вал, что все такое неизбежно случится, но оказался неподгоќтовленным к переменам. А ведь все обычно, если не задумываться. А он задумывался на свою беду. И невольно осознавал, что перевертываќется его жизнь.

Вместе с тем память об Анне навевала и какие-то сладостные воспоќминания о дет-стве, о доколхозной жизни. Лошадь их, Голубка, скотина создавали свой мир, радостный и заботный. Инвентарь: плуг, борона, теќлега, сани-дровни, все другое. Работы летние, зимние. Все казалось необъяснимо привлекательным. Обо всем этом говорилось-вспоминалось с Анной. Вроде как тосковали по промелькнувшей дразнящей мужика воле. При Анне что-то вроде бы и оставалось при тебе от этой воли…

Старик Соколов Яков Филиппович, ровно отгадывая мысли Дмитрия Даќниловича, обмолвился, зайдя проведать: "Знамо, думается, как вот она теперь повернется жизнь-то у тебя. В передуме-то оно все и уляжется". Дочери тоже твердили: "Вот и наведывайся к нам-то почаще". Вот как, везде уже он не сам по себе, а гость.

В сельмаге бабы спросили его о корове, Питерянке: "Коли продавать, так и свои найдутся покупатели. Где еще такую удойнице сыщешь".

Андрей Семенович ждал его прихода. Сам в дом к нему с утешением заходить не торопился. И Дмитрий Данилович зашел к товарищу детства. В мастерской художника не остались, вышли за деревню. На просторе скорее уста размыкаются и выговариваются на-сущные думы. Притихал день, умиротворялось всякое движение в природе. Ходили по за деревне молча, как бы по своему детству и юности. Разговор был как бы внутќренний. По-том очутились в их коринском овиннике среди деревьев. И они, знавшие жизнь всех Ко-риных, навели на разговор:

— Она ведь больная была, безучастна, постоянного ухода треќбовала, — вроде как о чем-то удивившим и самого, поведал Дмитрий Данилович, — а вот нет ее и в доме не то, и в душе стыль. Как не по своей дороге куда-то иду, и мечусь один.

Художник это понимал.

— Порой и не своим прямым делом человек бережет что-то важное в себе, — сказал он, тоже о чем-то своем размышляя в себе. — И не чеќрез слово это важное передается дру-гому, а и через мысль, через то только, что он рядом, дышит с тобой одним воздухом. Близость душ… Жизнь и складывается этим.

Прошли невыкошенным лужком от дуба к березам, к тихому свету, исќходящему от них.

— Гости в доме, дочери, внуки, сестры. А я будто их не вижу. Будто уже и нету впрок опоры, — выговаривался Дмитрий Данилович.

Все это сейчас он и мог высказать только вот ему, Андрюшке Поляку, с кем вместе крепилась жизнь. Нужно было разобраться в себе высказом тому, кто тебя услышит.

— Неужто все порушится, Семеныч, в доме-то нашем?.. Как мне найќти силы идти в ногу с ребятами… Это ведь как походка: смолоду одна, а годы пришли — другая. Отцово, дедушкино во мне верх берет. Иван со Светланой, знамо, по иному мир наш видят. Поди вот и разбеќрись кто я, и кто они?.. Вроде бы для всех одно время. И все в нем для всех одинаково. А вот на каждого оно по-разному глядит. Как ноге нужен свой сапог, так и тебе обережение своих привычек. — Дмиќтрий Данилович раздумно помолчал и грустно досказал: — А может так все и должно быть. Раз от разу мы становимся разными. И то сказать, при золотоордынцах были не такими, как после них. Так почему надо оставаться сегодня прежними, вчерашними?.. — Спросил себя и как бы себе ответил: — Одно в нас на постоянно осталось, это — вековечная неќволя. Как ты ее не называй, и как себя не клич: крепостник ли, колќхозник ли, или по-другому иному, а на деле-то просто оневоленный… Жизни по себе не было и нет. Община — и та для тебя была неволиной. Только и есть, что удила разные, коим тебя усмиряют. Такими вот и умираем. А мужику ли не быть по воле, показом остальному миру праќведной жизни.

Рядом с ним, вечным мужиком-крестьянином, в горе своем как бы проќзревшем в думах о прошлом и настоящем, был вот он, Андрюшка Поляк, ныне художник. С ним и говорилось и молчалось в лад. Выговаривалось и заветное и запретное слово. В тяжкую минуту близость единоверца — словно свечение в аспидной ночи.

Андрей Семенович слушал больше молча, кивал головой, как бы повтоќряя каждое слово сотоварища. Переждал и отозвался нетороплива, переќживая в себе высказанное па-харем в его горе:

— Вот нас, — сказал он, глядя под ноги на сочную молодую отаву, — хотят прибить к какой ни на есть, а идее. Вернее прибить ею нас… А мы, бесталанные, ни одну из этих идей не можем усвоить. У нас саќмая простоя идея: жить по-своему умению и так длить свой род, стреќмясь, опять же по-своему, к совершенству. Такая наша идея, коя у каќждого на виду, для кого-то полная безыдейность темного мужика. А муќжик-то потому и темен, что ему не дают воли. Из мужиков все наши таланты вышли, так какой же он темный. Кто вот сердцем и разумом из тех же демиургынов эту нашу расейскую идею усвоит, тот и выведет на верный путь наш люд… Все разумное — самое простое. Оно мужику по уму, а его слушать считается зазорно. Умным головам его думы и надо в резон брать. Взять вот дерево. Рост его начинается в земле, с корней. Корни окрепнут, тогда оно и потянется к свету, к разуму, к солнцу. И разуметь бы, взять в пример жизнь ладного мужика для уст-ройќства всей державы Расейской. В других странах может и не так, а Расе. держава зе-мельная. Как вот поэт-то сказал: "Россия, нищая Россия, не пропадешь, не сгинешь ты…" Вот мы века и корчимся под игом неразума,

только бы не сгинуть. И не можем освободиться от чародейства, оттого, не бережем зем-лю свою. Стоит только кому-то выказать себя, так его тут же на крест, как Иисуса Хри-ста. Без Христа в себе князь тьмы над нами власть и держит. А в Христову-то коммунию по правде жить, муќжику заказано. В земной рай двери ему закрыты, а от преисподней он сам, как может отбивается.

Это были не новые думы разговоры пахаря с художником. Пересказываќлись и по-вторялись непрестанно. И вновь возникали, незабытые, прогоќваривались ненадоедливо, неизжитые. Как скошенная трава вырастает вновь от корней отавой, так и думы мужика не могут иссякнуть, зароќждаемые самой жизнью, укорененные в земле его.

Помолчали еще какое-то время в своих раздумьях о неизбывном. И взирая на небо, безоблачное и ясное, пошли по домам своим. Покой-то, где еще найти и укрепить его в себе.

— Если не спиться, так и стукни в окошко. И я люблю посумерничать, — сказал Анд-рей Семенович на прощание.

Пожелав друг другу доброй ночи, разошлись.

ГЛАВА ВОСЕМНАДЦАТАЯ

1

За делом изживаются и недуги души.

Ячмень у Барских прудов созрел раньше, чем на других полях. Лестеньков сжал половину поля комбайном без Дмитрия Даниловича. Остальќную часть, как и наметили, решили убрать жаткой с обмолотом и подсушкой в нагуменнике, на току.

Старик Соколов расшуровал топку в риге, Лестеньков подготовил моќлотилку к за-пуску, вентиляторы и транспортер.

С Дмитрием Даниловичем работал Шурка Галибихин. Загрузка прицепов была еще не совсем механизирована. Кошенину приходилось разравниваќть вилами и уминать, чтобы больше вместить в короб. Это и делал Шурка. Отвозить ячмень в нагуменник вы-звался Саша Жохов.

Обмолот прошел споро. За каких-то полчаса ячменная кошенина продувалась на подвижных колосниках горячим воздухом из риги, проќсыхала и чисто вымолачивалась. К вечеру поле убрали, зерно доставиќли на сортировочный пункт.

Сравнили намолоты. При нагуменном обмолоте вышло больше на семь центнеров с гектара, чем при прямом комбайнировании: у Лестенькова тридцать один центнер, а у Дмитрия Даниловича тридцать восемь. И зеќрно сухое, и солома убрана и заскирдована.

Но это опять воспринялось как самостийность, выдумка Корня. Не по указанию сделано и осталось незамеченным. Дмитрий Данилович этому был даже рад. Не запрети-ли, и это уже хорошо. И шума нет. Иван и Александра тоже не стали афишировать, чтобы не навредить делу. И Николаю Петровичу не хотелось обращать внимание на своеволие лесќника. И он молчал. Пропагандировался-то "групповой метод".

Все, что делается на местах "в обход указаний" вызывает недоверие, и даже осуж-дение в верхах демиургызма. Ревниво выговаривается: "Хоќтите быть умнее". Лучше уж помалкивать, не вылезать, чтобы тут же тебя "не привлекли". Спросят — отшутись, будто ничего и не было. Не замечать окрика — тоже действо благое. Там и уймутся. А ты продол-жай тихо, утверждай опытом дедовские навыки крестьянствования. Поймутся они, коли труд твой окажется спорее. Этими думами Дмитрий Даќнилович и успокаивал себя.

Иван все же решил уступить Горяшину, поборнику всяких начинаний и новшеств. На уборку ячменного поля за Большим селом вывел разом

все комбайны колхоза, чтобы показать групповой метод. Механизаторы в смешки, но Иван сказал: "Ничего, испробуем, раж это всесоюзный поќчин, не надорвемся". Над душой стоял сам Горяшин и уполномоченные из области.

Тарапуня пошел первым. За ним остальные. Каждый ждал очереди своќего захода, как бывало праздничные косари на сельском лугу. В стороќне скопились машины и колес-ники для отвозки зерна… Один из комбайќнов встал, за ним застыла вся вереница. У Симки Погостина тоже поломка, но уже посерьезней. Комбайнеры сошлись "хором" чинить симкин комбайн.

К обеду, как намечали, уборку не закончили. Осилили лишь половиќну клина. Ком-байны ушли с поля. Иван спросил Тарапуню:

— Уберешь, Леонид Ильич, один к вечеру?..

Тарапуня ответил:

— Да я бы один со всем полем до обеда и справился.

За этот день начислили зарплату полным рублем поровну всем восьми комбайне-рам. О чем говорить, кому не по душе такой метод. А без "метода" начислили бы рубли всего одному Тарапуне — Леониду Алексеичу Смирнову.

У Дмитрия Даниловича был разговор с Иваном. К чему эта демонстраќция, зачем народ смешить?..

— Ну, попробовали, — сказал Иван как-то уж очень спокойно, с лукаќвой усмешкой. — Иначе-то как объяснить, что у нас не кубанские степи.

Уполномоченный с Горяшиным уехали. Председатель засел в конторе. Очередное мероприятие проведено, метод испробован. Работа пошла своќим чередом. И все же в рай-онке, "Заре коммунизма", появилась заметка об успешном применении Ипатьевского ме-тода групповой уборки у тутановцев. На Большесельский колхоз ссылки не было.

2

В Патрикийке, на лесном поле, ячмень не достиг еще полной зрелоќсти. И Дмитрий Данилович с Лестеньковым, без веления и спросу, выеќхали в соседнюю бригаду на зрелый ячмень. Работали на новой "Ниве". С утра вышел в поле сам Дмитрий Данилович. Вчера, в клубе были танцы. Толюшке грех не повеселиться. Зою, конечно, провожал, зарю вместе встречали. Пускай жених и отоспится до второй смены.

Поле было сорное, неровное, посев зарежен. Прошел слушок о Симке Погостине, что он поле засевал и сбыл два мешка семян на сторону. Явление обычное. Не знаешь, за кем и кому следить… Обожгла нутро досада на убогих людей, обворовывающих ниву. Вор и тот, кто сбывает, и кто принимает. Преступник и тот, кто не доглядел, и этим поощрил вора… Значит Иван вот, главный инженер колхоза. И Александра, главќный агроном. И особенно бригадир. Но как за привычным вором уследишь. Воруют-то не таясь. Воровство семян особо преступное преступление. Не мешок ведь, не два украл, а много центнеров недоуродит поле. Но вором себя никто не считает. По-городски не вор, а несун. Нести моќжно, берешь-то "ни у кого" и "ничье". И то, чего тебе "не достать"… Тарапуня тоже позволял. Значит — вор?.. И Саша Жохов — вор! Но вороќвство Саши явное воровство. А тут — привычное явление: человек всеќго навсего словчил. Саше Жохову уже и обидно, что к нему закон приќменим. А тут как на закон опереться, когда все "несуны".

Дмитрий Данилович не заметил как подъехал на чалой лошадке бригаќдир, шуст-рый паренек после техникума. Остановил кобылку возле копны соломы, пошел наперерез комбайну. Дмитрий Данилович остановил "Ниву", вылез из кабины. Может новость ка-кая.

— А мы наметили это поле в валки скосить, — сказал капризно парень. — Требуют, чтобы в валки, — был настроен начальственно: как же, без его бригадирова веления уборка ведется.

— А что же вчера-то в валки на косили? — спросил Дмитрий Данилоќвич мирно, с легкой скрытой усмешкой. — Сегодня уже и поздновато в валки. Да и нельзя это поле в валки. Колдобины, стебель низкий. Треќть скошенного и останется в яминах, незахваченным подборщиком. — С горечью упрекнул бригадира: — что смотрел-то, посев зарежен, явный недосев… — Паренька все же не хотелось вконец обижать. Сам был в его положении: смотрел и не усматривал. Досказал: — А о валках вы не думайте, пусть будет в валки…

"Вот как "успехи" в покорности творятся, — подумал про себя Дмитќрий Данилович, отворачиваясь от бригадира. — Порок!.. И вроде парня на пакость подтолкнул". "Пусть будет в валки, — скребнуло в голоќве. — А что если бы Лестеньков был сейчас на комбайне, бригадир заќпретил бы уборку, выказал свою власть".

Выходит так, что они с Лестеньковым навредили парню, И тут пришла сама собой на память безобразная шутка их, моховских ребятишек, над неизвестным им подвыпив-шим мужиком, возвращавшимся из гостей. Случиќлось это в летний праздничный день, еще до колхозов. Прошли дожди, и держался паводок. Подъехал бедолага к броду через Шелекшу и стал криќчать с того берега, как лучше передраться на нашу строну. Озорной парень постарше нас, тоже подвыпивший, показал брод нарочно не так, как надо было ехать. Мы все замерли, чуя неладное. Но хотелось и поќглядеть, как мужик выкупается. Только Алеха Павлов, сын Гриши Буки, крикнул мужику, когда тот с телегой въехал в реку, чтобы брал выше. Сашка Жох, в угоду парню, толкнул Алеху в бок: "Молчи прику-сок…" Телегу с лошадью затянуло в глубинку. Мужик протрезвел, бросился в воду, обру-бил гужи. Лошадь налегке выплыла, а самого мужика, не выќпускавшего из рук топора, мальчишки спасли на комяге. Тот же Алеха Павлов первым и столкнул ее в воду.

Мужик оказался не злым. Парень, над ним созорничавший, отошел было в сторону, но он не обратил на него внимания. Пробурчал себе под нос: "Не знаешь броду, не суйся в воду". Похоже, и не понял, что над ним подшутили. Был рад, что лошадь на берегу и сам цел. Выжимая одежду, шутливо высказался: "Без колес домой приеду". А мы, мальчишки, уже весело наперебой, подсмеивались над ним… Он сел на свою ло-шадку верхом и потрусил вниз по Шелекше, надеясь, что телегу где-то прибьет к берегу.

С какой вот стати этот случай с мужиком навеялся разговором с бриќгадиром. Будто пронзительный звук донесся издали по ветру. Что-то ведь зацепило. Пожалуй слово "со-зорничали". Мужик для нас, мальчиќшек был посторонним — смейся, вольничай. И тут так: мы для бригадиќра, как и он для нас, тоже "не свои". И можно покуражиться. Тогда у нас, мальчишек, было неосознанное озорство, а тут ревнивый каприз бригадира, парня при должности: обошли, вишь, его. И моя насмешка над ним, таким куражливым.

У Дмитрия Даниловича вызвали невеселую улыбку такие сопоставления.

Вроде бы одно с другим не вяжется. Но роднит нелепость и безрассудќство. На боль сердца они сами непрошенно выходят. Тогда они, мальќчишки, веселой гурьбой над мужиком подсмеялись, а тут вроде бы узаконенно принято мужика унижать. И подумалось: а если бы нынешний тракторист, или тот же бригадир утопил машину или трактор?.. Стал бы горевать, что потерял кормильца?.. Боязнь наказания еще была бы, а горя — нет. "Корми-лец не его"… Вот куда занесло!.. Полезќли и другие сопоставления сегодняшнего с то-гдашним, доколхозным… Куда денешься… Там самим тобой торилась своя дорога. На нее, извеќданную, и норовишь свернуть, когда в сторону занесет.

Бригадир не уходил, стоял, мялся. И Дмитрий Данилович сказал, догаќдываясь о строгом наказе парню косить это поле в валки:

— Ладно. Я поговорю с председателем… Но сам-то должен понимать. Или тяжело мозгами шевелить, легче повторять, что велено.

Бригадир, укоренный, пожал плечами: "Я-то причем?.." Дмитрий Даќнилович сплюнул в сердцах: "Вот и жди добра. Целое поколение необќремененных валухов успело уже вызреть". Отошел от бригадира и поднялся в кабину комбайна.

Лестенькову не сказал о разговоре с бригадиром. По пути с поля завернул в конто-ру. Самого там не оказалось. Решил попозже наведаќться на квартиру. Все равно дома не усидеть.

Пообедав, передохнул и побрел на люди, в колхозные мастерские. Из мастерских вышли вместе с Коротиным. Попутно и завернул к председаќтелю, чтобы выгородить бри-гадира.

Николай Петрович отдыхал на крыльце. В руках держал газету… Траќвяной невы-кошенный проулок, и оттого вокруг дома не больно уютно. Палисадник с цветочками. За домом огород. Грядки на юру. Дом новый, недавно вселились и не успели обжиться. Тро-пинка к крыльцу залита бетоном, по краям ее голая земля. Что торопится обживать похо-зяйски дом, в которой вселился. Не свой он. И долго ли в нем жить? У каждого пришлого председателя колхоза отходные мысли. Ждет случая, чтобы на волю перебраться.

Дмитрий Данилович намеревался на скорую руку, на ходу, переговорить с предсе-дателем. Но из любопытства зашел в дом по приглашению хозяќина, не бывал еще в новом доме у него. Чистенько, все бело покќрашено, окна двери. Мебель городская. Сервант с по-судой, телевизор. Хозяйка, Мария Андреевна, читала во второй комнате. Вышла, предло-жиќла чаю, включила чайник. Дмитрий Данилович поблагодарил, на минутку заскочил.

— Пришел вот сказать, Николай Петрович, что на Пыльневском поле ячмень убрали впрямую новой "Нивой". А бригадир переживает, велено, вишь, в валки. Так я виноват. Поторопился, не спросясь…

Свое-то нутро прятал за оговорочками, а городскому жителю и при деревенской должности как уловить мужиково защитное лукавство. Скорее тут покорность видится. Оно и ладно.

Из разговоров с Николаем Петровичем понял, что бригадир его опереќдил, "доло-жился"-таки. Может и жаловался. Но объясняться уже не было смысла: поле-то убрано. Обмолвились о пустяках. Председатель посочувствовал вдовцу. Его горожане тоже вот разъехались. И непривычно в тиши.

От председателя пошел в свое Мохово тропками по-за селу, чтобы ни с кем не встречаться на улице. Хотелось побыть наедине с собой, сброќсит как груз с плеч, тоскли-вую дневную суету. Шагал размеренно, вгќлядываясь в не больно наторенную тропку. И как-то разом, будто кем подсказанная, навязчиво поплыла мысль: почему это давеча в по-ле, при разговоре с бригадиром, ему вспомнилась их ребячья озорная проделка над пьяннм мужиком?.. И вроде как в объяснение этого, словно комариќный писк над ухом, прозудил голос бригадира: "Надо в валки…" И эти его слова слились с высказом спасше-гося мужика: "Без колес домой приќеду…" Перед мысленным взором и предстали они оба: мокрый мужик на берегу Шелекши, стоявший возле своей лошадки, и безликий колхоз-ный бригадир на пожне возле комбайна. И тут же за спиной бригадира, двоќйником его, вырисовывалась фигура парня, их, мальчишек, атамана, носившего такую же вот кепочку набекрень, как и бригадир. И само собой подумалось: мы все теперь, как тогда мальчиш-ки, ходим под атаманами, своими демиургынами. Играем в неправдешную жизнь, детс-кую игру. И с большей опаской, чем мальчишки, боимся перечить неладу, и не переча, как и тот мужик, попав в беду, бросаем телегу, но скорее не во спасение-кормилицы, а самих себя.

За этими раздумьями вечного мужика, Божьего избранника, шагавќшего вроде бы и вольно по своей земле, возрождались и другие мысли, но уже о судьбе всего их деревен-ского мирского люда. Сколько же раз ты, Расеюшка, не нащупав своего брода, затягива-лась в омут, и рубила нещадно свои тягловые гужи, и оголенная выбиралась на родной берег. Пусть и без колес, но мы добираемся до дому…

И чего вот только тому же "простому мужику" не взбредет в голову, если он, как вот и солдат, попавший во вражеский "котел", начинает мало-мальски мозгой шевелить, своей и по-своему.

Все это в мыслях Дмитрия Даниловича взялось вроде как при потешќном споре то ли с самим собой, то ли с каким-то извечным, без имени, своим супостатом. И тут повто-рилась ходячая, известная всему миру, усмешливая пословица русского человека о самом себе: "Русский муќжик задним умом силен". И верно: все мы и всегда доподлинно знаем, как надо было поступить вчера. А вот о том, как лучше что-то не замедля сделать, при-мемся завтра кумекать. Чтобы поразмыслить сегодќня о сегодняшнем, нам надо, так выхо-дит, побывать в "котле", как солдату на войне. А так все сводится опять же к приживше-муся: "Что Бог даст". Вспомнились усмешливые говорения неунывающих стариков в де-душкином сарайчике-мастерской: "Нашего брата, если и загонят в тупик, то на нет-то ни-какой силе его не извести. Обмишурит он и в аду самого сатану, а в круглых дураках под конец не останется. Доќживет "до неминучей", а там главные вожди его и кликнут в по-мощники". Похоже к тому дело и клонится, шли мысли Дмитрия Даниловича. Коли ты, мужик, в немощи, то еще в большей немощи вся держава. А в ней, хилой, кому и над кем гегемонить, если главного лица, мужика, в ней не будет. Тут уж лукавому всем воротить… Ныне вроде бы о бедах державных начинают и в слух думать, и вот поговаривать. Ну а что до дела, тут нам еще надо погодить, ждать, когда сердце с рассудком объединятся. А так поехидничай, поусмехайся в тиши, как вот деды учили. Глядишь что-то из этого со временем и для дела сгодиться.

3

Дома никого не было, калитка заперта. Вошел в тихий, ожидавший его прихода дом. Ужин ждал в печке. Ничего видимого не изменилось. Только записка на столе вместо живого слова Анны… У художника тоќже темно в окнах…

"Ну да, лекция сегодня, — вспомнил Дмитрий Данилович. — О междунаќродном по-ложении, или что-то в этом роде. А после кино…" Обо всем этом досыта по телевизору насмотрелись, и о международном, и о текущем. Но вот тянет живое слово услышать. Но верного-то высказа ни там, ни тут, все равно не будет. Дум крестьянских никто не выс-кажет. Вроде запрет на то.

Вошел в другую половину пятистенка. Машинально повернул рычаг доќмашнего лектора. Как раз шла программа известий. Мир бурлил, клокоќтал. Битвы за что-то никому не понятное. Где-то привычный, как и в старь, разгул. Пули, кровь, дубинки, газы. Будто без этого слез у люда мало. Голод, безработица, отчаяние. Борьба на борьбе кого-то с кем-то. Это все "там". А у нас — благолепие!?. А чего бы делить-то единый Божий мир… Он един для всех. И жить бы в нем по правде, каждому у себя, без вражды и борьбы, и не мешать друг другу своим яканьем. У него вот, Дмитрия Даниловича, моховского крестья-нина, всеќго лишь заботы о Даниловом поле и о лесе. Другому его заботы не больно и ин-тересны. Каждый бы и живи своим делом. Но так выходит, борьба и тут. А кого вот и с кем — поди разберись. Вся беда в том, что кому-то хочется жить безо всяких забот, а за-ботник этому мешает. И у необремененного беззаботника возникает темная зависть, пусть и урезанному, но благополучию заботника.

А что вот и кто вынуждает нашу нынешную темную жизнь называть словом борь-ба. Тем самым, какая происходит там, вдалеке от нас, и что на твоей еще памяти было у самих. Не кровавая она у нас теперь, слава Богу, вроде бы и не классовая. И все же еже-часно против-ник перед тобой. И уже мнится, мерещиться, что ты в вечной вражде с ближним вместо мирства, усмотренного Творцом. А вот как понять и уловить глазом, где он, твой супротивник, по-нынешнему — враг. И не легко бывает душе от ожидаемой схватки с этим мнимым недругом. Он выдуман демиургынами для большего устрашения тебя… Но если поглубже вглядеться, то и верно, борьба идет. Как бы тянется все еще гражданская бойня брата с братом, соседа с соседом. Кому-то без этого и нельзя уже, свыкся. Блудным словом, вместо пули и штыка, и раним и убиваем друг друга. Но больней всего — это драка внутри сеќбя: добра и зла в себе же самом.

Своими такими вот, то ли мыслями, то чувством, Дмитрий Данилович и от-влекался от одиночества, порой захватывающего его.

Об Иване со Светланой думалось теперь тоже уже не так, как при Анне. Они по-шли в клуб, в кино останутся. Мать только похоронили, а уже веселье на уме. Не по-христиански. Старухи вот осудят… Но это, пожалуй, его уже старческое ворчание… По-вернул машинально, вроде бы в протесте себе, колесико телевизора. Первый вот вечер Дмитрий Данилович наедине с собой в своем доме. Весь мир как бы против него, отдель-ного человека и его покоя. И теќбе надо свыкаться с нависшей над тобой такой несвобод-ной свободой. Одолевать ее смирением души. Умирением себя, располовиненного, помы-слами о деле, которое тебе дано.

Открыл дверь большой комнаты на веранду. И так сидел, проглядывая обе полови-ны пятистенка. Светился телевизор. Из него, как из небытия шел голос, обращенный к одинокому человеку. В слушание этого неживого голоса, говорившего неизвестно с кем и для кого, была какая-то фальшь. А в самих словах — порочность, намеренный обман каждого по отдельности. Сердцем ничего не принималось и рассудком не проверяќлось. Как ты примешь и проверишь своим опытом этот, в руки не даюќщийся, одуряющий тебя призрак.

Когда-то они, бывало, всем домом: дедушка Данило, бабушка Анисья, он с Анной, Тамара с Настей, Иван, собирались по вечерам у топившейся лежанки, в полутьме мечта-ли о своем деле, горюя и радуясь, смеќясь и веря в себя, что все сладится. Жизнь их крепи-лась устоќем семейного лада. Далекие события, происходившие на земле, приниќмались че-рез свое житье, и оно как бы сливалось с общим, без приневоливания себя. Сейчас личная нескладица и призрачный далекий мир порознь. Трещина, всегда существовавшая между отдельным человеком и тем, что называется обществом разверзлась в пропасть. Это уви-делось яснее

при своем личном горе и гнете одиночества. Но и тут опять же смирала память… По вече-рам дедушка всегда сидел слева топившейся лежанки. Анна ближе к двери, бабушка Ани-сья за спиной дедушки. Сам Дмитрий — посредине, в глубине комнаты. Дочери и сын иг-рали на полоќвиках в отсветах огня из устья лежанки. И теперь он внушал себе: "Ну и лад-но, ну и хорошо, буду утешаться воспоминаниями".

Почти стемнело. С веранды шла прохлада. Он не хотел зажигать свеќта и выключать телевизор. Пусть мерцает это лунное потустороннего мира сияние и из него исходят не затрагивающие сердце голоса. Ты и "это" — два разных мира… Разговор в телевизоре смолк. Он не сразу заметил перемену. Привлекла музыка. Прислушался, вгляделся. Вверх, вниз ходили смычки в руках музыкантов. Человек на возвышение взма-хивал руками… Почувствовал, как лад звуков освобождает грудь. Выќводит из тоски, так и не унятой рассудком и воспоминаниями. Вроде бы ты еже и не один в доме. Существует, должен быть, еще какой-то мир, просторный и вольный. Неведомый и не видимый наяву, а только угадываемый. Его и надо искать праведному человеку. Музыка рождала чувства, схожие с теми, которые возникают, когда смотришь на картиќны Андрея Семеновича. Радовал голос воли и свободы стройных звуков. Этим звукам никто не мешал, они жили в неохватном пространстве. Поќпробуй, укроти их. Было в них и уверование в благодать судьбы кажќдого. И пробуждался зов к свершению чего-то решительного, сокрушаюќщее и растворяющего тьму и ее преграды. На экран телевизора он уже не смотрел. Весь обращен был в слух и думы. Сменялось одно другим в потоке мыслей, спорила и ободрялась душа. Вырисовывались в вообраќжении фантастические фигуры, вроде святочных ряженых. Они в веселии радовались бездумно тому, что живут. Это вроде как его минувшее детство… Но вот что-то начинало разрушать это напавшее было благостќное довольство. Брал верх иной настрой: просто жить нельзя, в таќком житье нечему радоваться. В бездумный восторг тревожными звукаќми труб и меди врываются губительные житейские страсти. Берет верх и властвует несуразное, безобразное от пресыщения волей. Дикие ужаќсы, скрежет, лязг железа, визг, вой… Такое не может быть вечно. И вот в этот разлад врывается глас вольного призыва к разуму. Это взыв Вышних сил. Они приводят к уравновешенности чувств и рассудка, к главенству добра. Поют нежно струны, отзываются колокольцы, как детские голоса. Ты, человек, сила твоя в отстраненности от безрассудства, разрушающем природу и самого тебя. На этом тебе и надо стоять, чтобы спастись.

В мечтаниях Дмитрий Данилович забылся, что слушает музыку. Очнуќлся, когда снова пошли голоса. И пожалел, что так внезапно оборваќлись мысли, и он расстался с ми-ром, вроде бы случайно наплывшей раќдости, в которой было узнавание себя.

Выключил телевизор и направился в огород, к домикам пчел. Что-то подсказало пойти туда. Улей, к которому подошел, мирно шумел. "Это тоже музыка, — сказал себе. — В ней голос не только земной, но и небесной выси. Оттого и скудость наша, что мы не улав-ливаем зова ее, идущего к нам от жира живой природы. И другое ощущение испытал: за-пахи даров отчей земли; собранными в труде пчелами. То самое, что и надо тебе беречь, чтобы осветиться духом природы. Иначе как выйти из тусклого блудного мира огрехов-ленному люду. А оставаться в нем — уподобиться мокрице".

Присел у красного домика, который чудом остался невредимым. "Ну вот мы и це-лы, — сказал домику и всем пчелам в нем. — Тайные светлые силы пробудили меня от сна к защите вас. Меду, что вы собираете, вам, Божьм труженикам, не жалко для человека. Мед — только труд, а жизнь — радость в труде… Медком-то вашим, угощались и Жоховы. Ната-лья Жохова зашла зимой к Анне, и Анна, покойница, велела Светлане набрать баночку. Мед — лекарство, его нельзя жалеть для недужного. Так они, Корины, жили. И дальше должны так жить в любви к самой зеќмной жизни…"

Укладом этим береженным в доме и будет держаться память об Анне, как вот она держится всеми ими о дедушке Даниле, и о всех, Кориных, внесенных в церковный поминальник, который бережется свято.

ГЛАВА ДЕВЯТНАДЦАТАЯ

1

Урожай пшеницы на Даниловом поле был определен в пятьдесят с лишќним цент-неров с гектара. Это самое малое, с поправкой на потери. Выхваляться не было резона. "Нивой" такой плотный хлеб не возьмешь. Следом пускай второй комбайн для перемоло-та уже вымолоченного. При этом не миновить и новых потерь.

О неизбежных потерях комбайновой уборкой Данилова поля сказала Александра на планерке. Сказала для того, чтобы всякие оговорки и попытки помешать Дмитрию Да-ниловичу убирать пшеницу на своем поле своим способом с обмолотом в нагуменнике с подсушкой. И тут же доќложила о совещании агрономов в области, с которого только что верќнулась. Обмолвилась и о Сухове. Привет передавал Николаю Петровичу, Дмитрию Даниловичу и Якову Филипповичу. Тоже интересовался Даниловым полем. Обещался заехать, посмотреть.

О Сухове Александра сказала неспроста. Официально никогда никаких команд от него не исходило. Но так уж прижилось, даже и намека вышеќстоящего лица небезопасно ослушаться. А главное — к чему ослушиватьќся?.. Цель-то ведь ныне у всякого начальства одна — угодить вышесќтоящему демиургыну, тому, кто над тобой.

Долгожданный день настал. Пшеница на Даниловом поле дошла до полќной зрело-сти. Выехали с утра, не дожидаясь, пока спадет роса, как это бывает при комбайновой уборке. Дмитрий Данилович на тракторе с жаткой, Лестеньнов на переоборудованном старом комбайне со снятым барабаном. С прицепами на "Белорусях" Василий Гарусков и Саша Жохов. Механика Грибкова Дмитрий Данилович с целью пригласил поработать на прицепах. Дело новое, незаладится где, чтоб не бегать за мастером. Два сына Грибкова тоже вызвались помощниками к Дмитрию Даниловичу и Лестенькову. Прикепляли и от-цепляли короба, уминали и разравнивали в них пшеничную кошеницу. На молотилке в нагуменнике остался Шурка Галибихин. Он же и солому скирдовал "Белорусью". Распо-ряжался на току Старик Соколов.

Нагуменник гудел, под крышей стлался дымок. Пшеница с утра была

влажновата и сушильный транспортер шел медленно, чтобы дать соломе и зерну просох-нуть. Вентилятор продувал все с дымом горячим возќдухом из топящейся в риге жарко пе-чи. Зерно и солома обезвреживаќлись, Крестьяне в здешних места не знали, что такое бо-лезни хлебов. Всякая тля и нечисть дымом и жаром уничтожались при сушке хлеба в ови-не или риге.

На поле комбайн и жатка ходили вкруговую. Пшеница плотная, колос тяжелый. Если косить низко — только успевай прицепы менять. Брали повыше. Местами пшеница полегла. Приходилось подлаживаться, заходиќть сбоку, кое-где поднимать колосья вилами. Шести прицепов и коќробов, изготовленных самими в мастерских, оказалось и мало. Транспорт — извечная болячка. Их-то уж, новаторов-самовольцев непременќно упрекнут в простое техники.

Дмитрий Данилович спрашивал Василия Грибкова, как идет обмолот в нагуменнике?.. Саша Жохов сам спешил "доложиться". Подлаживался льстиво к Дмитрию Даниловичу. Тут он, какое ни на есть, а начальство.

Жатка косила спорее комбайна, больше был захват. Короб загружаќлся сбоку, меньше усилий для разравнивания в нем пшеницы.

Подошло время обеда. Дмитрий Данилович с Лестеньковым поехали на мотоцик-лах домой. Как было миновать нагуменник. Стрекотала молотиќлка, шумели вентиляторы, постукивал, двигаясь, транспортер. Пахло сухим хлебом и дымком.

Взяли в руки по пучку выволоченной соломы. Она ломалась при сгибе, пустой ко-лос был мягким, невесомым. Черпалка сгребала сухое зерќно из-под молотилки в ворох на просторной крытой площадке. Толюшка Лестеньков во всем следовал Дмитрию Данило-вичу. Как и он, брал на зуб зерно. Был молчаливо всем доволен.

Зашли в ригу. Яков Филиппович подбросил в печь разделанные "дружбой" еловые коренья, привезенные Дмитрием Даниловичем из Казенной. Хозяин тока был по-крестьянски не суетлив и горд, что все тут проќисходит под его началом. Внутри риги жара не держалась. Дрова в печи жарко пылали, но горячий воздух тут же выдавался вентиляторами для сушки привезенной пшеницы.

Старик Соколова вышел наружу. Помедлил, передохнул. Отер платком лицо, опра-вил белую бороду. Сказал Дмитрию Даниловичу, тоже медлиќвшему с расспросами и тихо довольному делом.

— В рот те уши, завалил пшеницей… За триста пудов с десятины выйдет. Я так и полагал. Да что заранее хоругви выкидывать… Иван с Александрой заезжали. Председатель — тот опять в районе. Леонид Алексеич с братом Николкой и Костюхой Криновым полюбопытствовали. Оно и ладно, коли у ребят интерес. Но чтобы кому поперек не стало. Пошто, вишь, без них, без самих "Первых" и там вторых, в обход их, без указу, дело началось.

Вот так, даже и при разговоре о серьезном деле на радостях, без грустного насме-хания над своей жизнью не обходится. Не волен креќстьянин и в судьбе своей. Бежит он по земле своей — матушке, как каќмаринский в песенке… на ходу портки подергивая.

2

От обеда Ивана оторвал звонок. Дмитрий Данилович насторожился, почувствовал, что звонит председатель. И не откуда-нибудь, а из райкома. Тут всякого жди… Но может из чистого интереса, как дела идут. С утра уехал, так и полагается спросить все ли ладно?.. Иван нетерпеливо переспросил: "Сейчас?.." Что могло случиться сейчас?.. Потом высказал возражение: "Как же так?.. Остановить…" Недоговоќрил, перебил голос в трубке председателя…

Иван молча сел к столу. Дмитрий Данилович ни слова в распрос, догадываясь, что надлежит выполнить какую-то очередную команду. Диреќктиву от "Первого", как иронично говорил и сам Николай Петрович. Тут не возражай. Это всем известно. Что толку ерепениться.

Спросила Светлана:

— Что случилось?..

— Весь транспорт, все прицепы, — сказал Иван, — на перевозку "Первой заповеди". Немедленно отправляй, что есть на станцию, на склад заготзерна. — Помедлил и досказал: — Даже перечислили, скоќлько у нас машин, сколько прицепов.

Свершилось что-то вроде скрытого преступления. Ведь это надо так понимать: "Приказ — бросай жатву!.." Как раз в эти погожие дни все и торопились, не щадя себя, с уборкой хлебов. И тоже по приказу: своќдки о погоде разослали — жди дождей, все меры принять… Старик Соќколов и без сводок предсказывал перемену погоды, что долго ведро не притянется. Дмитрий Данилович и торопились управиться с Даниловым до дождей. Прибьет пшеницу, не обойтись без больших потерь. А тут от них отбирается и Василий Грибков, и Саша Жохов. Другие комбайны тоже остаются без транспорта. Самих комбай-неров приказаќно не трогать. Умной головы приказ. А где она, эта голова сидит, далеко ли, близко ли, за какими горами и на чьих плечах. Да и на плечах ли?.. Кому не понять, что комбайну не работать без транспоќрта?.. Понимают, но… повторяют: "Все транспортные средства…" Проще за кем-то повторять. А ты, колхозничек, выворачивайся. Перќвый-то приказ "нажать с уборкой", не отменяется. За него "строго и спросят. А о втором: "весь транспорт…" тут же забудут. "Такой табак" — присказка Тарапуни.

Дмитрий Данилович прикинул и другое: на дорогах — поток машин, колесников с прицепами. Шофера, трактористы, друг друга ринутся опережать. Как всегда при приемке — пробка, затор. До утра и стой, если даже и ночью прикажут хлеб принимать. Но там-то, на пункте приема хлеба, не колхоз. Не больно и послушают. Уборочная и прио-становится как раз в самую погожую пору. В аврал зерно повезут в кузовах навалом. В лучшем случае брезент расстелют, у кого есть. Все хочется в передовики попасть по выполнению "первой заповеди". И будет сплошь до заготпункта засеяна дрога без всходов. По всей-то стране столько и потеряется хлеба, сколько из-за границы завозится. А, может, и побольше. Кто возьмется считать. У "покупателей" заграничного, так выходит, свое дело, а у местных демиургынов — другое: "со сводкой успеть". Те и другие разоряют страну и позоќрят перед всем миром. А "рабсила", "раб-отники", терпи и по-малкивай.

Вроде таких команд, чтобы скопом "весь транспорт", раньше и не отдавалось. Ше-фы с вывозом зерна у них справлялись. А тут сводка о погоде кого-то больно встревожи-ла. А скорее — новое начальство "наверху" появилось, как не выслужиться на талом деле. Перед ноќвым — обычный мандраж, чтобы "в грязь лицом не ударить". В передоќвиках быть охота. За орденком, за должностью погоня… Эх — жизнь. Возведи мужик, оставшийся при земле, руки кверху и молись… А человеки ли нашей вытью правят?.. может бесы насмешники?

Для вывоза зерна, шли вразнобой мысли Дмитрия Даниловича, тоже нужна хоро-шая погода. Это тоже каждому ясно. Зерно под дождем наќмокнет. Развезет — возле загот-пункта машины в грязи утонут. Тут уж какая заготовка. Не успеешь при погоде, принудят и в непогоду, скажут единственное слово со значением угрозы: "Надо!.." А кому "надо" и для чего?.. Опять же для сводки. Она правительница всего и всеми. Батькой Махно вот сказано: "Анархия — мать порядка!" По его, по атамански, ныне и вершатся всякие дела демиургынами. Вот и гонись за этим самым "развитым социализмом", углядывай, где его признаки. Скорее "не развитый", а размотанный, как клубок ниток котенком. Путаницу уже только выбросить. Все мы и живем, как завоќроженные колдуном-чародеем. Незаво-роженному и неоколдованному как можно до такого додуматься: "Незамедлительно весь транспорт на выќвозку зерна с недоубранных еще полей?.." Неужто все еще продолжаќется борьба с кулаком-мироедом, отнятием у него хлеба, пока он не успел закопать его в яму?

А самое бы лучшее время для выполнения "первой заповеди" — зима. Санный путь, надежный и спорый. Но — не заикнись. И тихие высмешки притерпевшегося люда: "Нынче не в амбар твой с наганом лезут, а прямо поле ничейное конфискуют".

— Так выходит, — сказал Дмитрий Данилович Ивану, главному инжеќнеру колхоза, переживая и передумывая все в себе, — жатву останавливай, загорай…

— Приказано на свал косить, в валки, — ответил Иван.

Это значит, опять взялись мысли Дмитрия Даниловича, перестраивайся на ходу. День другой коси, а там меняй жатку на подборщик, теряй время. У нас не юг, не Кубан-ские степи. Дожди прибьют валки и выќцарапывай их вилами. Такое тоже свершится по рекомендации и прикаќзам. А кто потом в дури своей признается. Скажут: "Хлеб гноить теќбя заставляли".

— Уж лучше тогда прямо на конце поля в бурты зерно ссыпать, сказал Дмитрий Да-нилович. — Помолчал, взглянув вопросительно на Ивана.

Где-то такое уже и проделывалось. Иван задумался. Пожалуй, это лучшее, что можно придумать.

Вот тебе и графики, вот тебе и "технология", о которой не устают талдычить. Вот тебе и звеньевая работа и думы твои об урожае.

3

На Дмитрия Даниловича как-то разом нашло веселое, улыбчивое и беќспечное на-строение. Он оживился как человек, потерявший последнее, что имел, и потому отрину-тый от всяких забот. Пришла в голову мыќсль, подсказанная, что называется, сегодняшней их жизнью. Договориќться с конторой заготзерна, чтобы приняли у них "первую заповедь" на месте. Короче — прислали бы приемщиков, выписали накладные, что сдаќли, и делу конец. В войну и после войны, когда машины и лошади быќли на фронте, государственный хлеб хранили в колхозных амбарах. И ничего, целехонек был. А ныне конторские крысы проделывают самое пакостное. Выписывают разным пройдохам квитанции, будто ими сдано, га там, если и выявляются нехватки, списывают, как сгнившее… Но как вот в Писании-то сказано: всякое тайное становится явным. Но это в Писании. А тут молва пронесет и стихнет, как шум ветра. Свои-то делишки, как собственное дерьмо, у какого демиургына возьмется охоќта шевелить. Одна вонь и отбивается другой. Все в кривде, правды и не видно.

Прежде у Дмитрия Даниловича подобных мыслей не возникало. Сам при должно-стях находился. Вроде и не положено было супротивно о казенќной человеке думать. А тут, можно сказать, трудовая забота о своем хлебе, как уже о чем-то кровном. Сказал о приеме хлеба на месте Ивану:

— Квитанции как положено оформить. Амбары, потребилку нашу моховскую могут опечатать, — как бы всерьез о возможном деле рассуждал. — Сводке-то все равно где зерну лежать. А то, как оккупанты торопятся все от тебя забрать…

— Но это же очковтирательство, — возразил как-то неуверенно Иван.

— Оно с одной стороны и так, — опять с какой-то беззаботной легкостью высказался Дмитрий Данилович. — Но ведь все мы этим и жиќвем. Ячмень-то с овсом на станционном складе остается из года в год. Нам это подпорченное там зерно и продают за комбикорм втриќдорога. Кто-то и больше получит, чем сдал. А мы бы, не вывозя и не привозя, у себя его и купили. Все такое Гуров на счетах и свершил бы. Чего же бы лучше. Тем выручил бы и всякое высокое начальство.

Иван расхохотался. Разыгралось и его воображение. И верно, как бы все ловко сла-дилось. Сколько бы конторских работников освободилось для нужного и полезного дела. Выгода немалая от этого и колхозу, и государству. И Светлана от души посмеялась. От одной здравой мысли сердцу веселей. Чтобы глупого дела избежать, надо просто его не деќлать… Но вот кому… не делать? И как такое объяснить тем, кто живет и кормится как раз таким глупым делом.

— Ну, а если это Сухову подсказать, — вымолвила Светлана, включаќясь в игру, не больно еще изведавшая нравы чиновничьего мира.

— Да где там, — отозвался тут же Дмитрий Данилович, — Сухов-то и без нас все видит и знает. Шутливо еще можно с ним и о таком потолќковать, а всерьез где… Дай он такое распоряжение, конторские жуќки его нежареным сгрызут. Тут коли келейно договориться, чтобы и дельцам выгода была. Таким манером порой добрые дела и вершатся. А заодно, и чаще, недобрые. Плодим племя неслыханных механизаторов… И как вот их потом выро-дить, изжить?..

— Тогда статью в газету написать, Цветкову сообщить, — не хотела сдаваться Свет-лана. — Или самим в нашу районку, "Зарю коммунизма".

Дмитрий Данилович не на шутку встревожился, веселье спало. И так косо глядят на их дом, а тут еще статейка в газете. В ум не возьќмешь, что будет. Писанину прежде ог-лядят, обнюхают, от кого она и против кого. Где уж тут. Мало шуму с колхозной стенгазе-той, когда в ней "не такая" заметочка появится.

Вышли из-за стола. Ивану надо было срочно отправлять шоферов и трактористов с зерном на станцию. Раздумывая, как вот быть с кошением в валки, спросил отца:

— Ты думаешь жатву не останавливать, зерно комбайнерам ссыпать в бурты на кон-цах полей.

Дмитрий Данилович подтвердил. Расчистить площадки и ссыпать… Иван постоял у двери, спросил, как отец решил со своим полем?..

— Иди, подумаю. С Яковом Филипповичем посоветуюсь, с Грибковым.

"Можно на гусеничном отвозить на ток прицепы с кошениной, — круќтились мысли, — доверить трактор Олегу Грибкову… С механиком Колотиным поговорить, он выручит".

Поблагодарил Светлану за обед и, уверовав в свое решение, пошел мотоциклу.

Светлана осталась одна. Подсела к письменному столу в пятистенке. В голове не укладывалось и рассудку не поддавалось то, что как бы вдруг открылось ей. Живешь и как бы не видишь, что творится радом, а глянешь — несусветная несуразица. Что же они все, те, которые все знают и видят, и видя терпят. Страдают вот и не ропщут, не воќпиют. Мудруют про себя. И не восстают… Последнее помылилось в запальчивости. И тут же подумалось: "Мы восстаниями и пришли вот к этому, к игу восставших над самой жиз-нью. И теперь, как и против кого восставать?.. Даже открыто протестовать немыслимо. Наваждение, затмение разума пало на люд Святой Руси, очарование тьмой…" Взяла тетрадку, чтобы записать эти свои раздумья и включить их в свое повествование о дедушке Даниле, о доме Кориных. И ее теперь доме.

Дмитрий Данилович с Лестеньковым работали до темна. Последний короб со сжа-той пшеницей привел на молотильный ток на своем тракќторе сам Дмитрий Данилович. С ним приехали и внуки, Антон и Гриша, укладывающие короба. Тут же убежали домой. А он, свалив короб пшеќницы к транспортеру, прошел к топившейся риге, сказал Старику Соќколову Якову Филипповичу:

— Заканчивайте и вы с Шуркой, Филиппыч. Умаялись…

— Продую вот привезенное тобой, пока есть жар, — ответил Яков Филиппович. — Ма-ленько и посижу. А ты-то иди… — И предложил: — Возьми-ка вот печеной картошечки. Го-рячей, прямо из золы. Своих и угостишь. А я вот тебе заверну ее, чтобы не остыла. Оно и облеќгчение душе и телу, коли в руках горячее подержишь и подышишь тепќлом его.

Молотилка смолкла. Через какое-то время и вентиляторы прекратиќли дутье. Транс-портер застыл. И все замерло вроде как в предвестии какого-то непокоя. Это Дмитрий Данилович ощутил, находясь уже дома,

4

За ужином Корины отведали печеной картошки. Обжигаясь, перекатыќвая картофе-лины в ладонях, и впрямь отвлеклись от недужных мыслей. Но как совсем-то их отогнать от себя. Иван, помедлив, как бы одоќлевая что-то в себе, сказал, что зерно, какое было на складах, отправили на станцию. Но вот машины и колесники с прицепами не веќрнулись. Дмитрий Данилович вздохнул, опустив голову. Помолчал, что тут сказать, знакомая исто-рия. Из года в год такое повторяетќся. Сейчас пахаря больше заботило свое Данилово поле. Оно сотвореќно им по Божьей воле. Иначе-то как самому человеку было придти к мысли срыть бугор и засыпать озерцо для поля. И труд на нем должен идти по его, пахаря, ус-мотрению. Поле это подвигало крестьянскую жизнь к тому ладу, какой и должен быть на мужицко-крестьянской Руси. Он прежде всего в осознании себя творцом, как вот сказал хуќдожник, Андрей Семенович. Дому и роду Кориных самой судьбой и наречено отыски-вать этот лад, одолевая всякую неладность. Посторонќние демонические силы то и дело разъединяют тебя с землей. И ты борешься с ними, страдая вместе со своей нивой-полем. Порой одолеќвают терзания, что сделанное тобой сегодня, завтра может быть погублено. Жизнь мужика-земледельца завораживается посулами демиургынов, стоявшими над ним неусыпными стражами. И делу праведному по воле пахаря нет ходу… Но оневоленный крестьянский люд, вроде бы уже свыкшийся с таким собой, полутайно ожидает чего-то необъяснимого и себе самому. И в этом вроде бы безучастном ожидании веселит себя необремененностью.

Заботами пахарей был проникнут и сам коринский дом и все в нем сущное, как живая плоть. Береглась в нем надежда тех, кто уже ушел из него. И этим обременял по-томков коринского рода страданиями и заботами предков рода. Дмитрий Данилович с Иваном, а теперь вот и Светлана, несли это иго на себе. И так выходило, тоќ же для того, чтобы передать его своим потомкам. Надежды на свое светлое будущее не оставалось. Недугом живых Кориных скорбели и обќразы усопших. Скорбели, как скорбят все видящие иконы в храме вместе с молящимися перед ними. Через створ открытой двери в пятистеќнок глядел оберегом на сидевших за столом дедушка Данило, в проќстенке между окон висел портрет бабушки Анисьи. Она сидела на старом табурете, склонив голову, устремив взгляд на свои руки, опущенные на колени… На задней стенке пятистенка — картина "Вечеря семьи". Так назвал ее сам художник, Андрей Семенович. В центре ее Анна Савельевна. Благословенно зрит на своих родичей, собравшихся за большим столом, сделанным дедушкой Данилом. Узорная столешница его — как звездное небо, с которого каждому Корину как бы светит своя звезќда. В лицах на портретных образах стражда неустанно ждущих суленоќго избавления от заневоленности. В глазах матерей печаль о чадах своих. Дедушка Данило бережет в себе за всех надежду, коими и буќдет длиться род Кориных. Он как бы в постоянной молитве о вечносќти дома и здравии живущих в нем. В мысли и входит его молитвенный неизреченный глас: "Дай-то Бог, чтобы исполнились в вас заветы наши". Благость, которую искали Корины-предки, и должна изойти в Коќриных-потомках. Это провиденное наречение коринскому роду, судьба его. В этой их Судьбе как бы и провидится Судьба всего расейского крестьянства. Судьба — суд Божий. Праведников — жалующий, грешниќков — карающих за неподобие в их земном жительстве. Если светлые чаяния предков облекутся потомками в добрые дела — тогда и настанет обновление душ. Чище пребудет и все вокруг. Святая Русь в претерпении под игом тьмы и ждет своего часа. Но каждый раз новым роком отдаляется этот час. Ныне тьма навлеченного демиургызма мешаќет свету, исходящему от праведных дедичей и отчичей. И этот их свет не может пробиться к живым душам нашим, чтобы очистить их от лукавства и обновить.

Это вековечные думы вольного по природе своей крестьянского люда, страждуще-го под остужающим его жизнь ярмом. Думы эти рождаются и дерќжатся в головах избран-ников, хлебопашцев от Бога. Они только и могут, не истлевая, жить в мире своего дома. В не своей, стадной жизни, надежды глохли, как глохнет голос кричавшего при грохоте и скрежете жеќлеза. И вот при таком, неосознаваемым рассудком и не принимаемом душой стадном грохоте и скрежете, похожем на преисподнюю, и надлежит праведному мужиц-кому роду выискивать пути-ходы к ладу и благу.

Дмитрий Данилович с Иваном, отогнав остудные мысли, тут же и задумались как им выйти из очередной нелепицы. Предвиделась непогода. Небо грозилось дождями. Но медлило предупредительно, как бы потраќфляя "раб-отникам", зная какие упреки свалятся на их головы: "Не уловили ситуацию"… "Упустили время".

Иван сказал отцу, что они с Александрой, агрономом колхоза, решили убирать на-прямую. Зерно ссыпать в вороха на концах полей. Тут же предвиделась и другая забота. Через день-два зерно в буртах начнет гореть. А если еще и дожди. Убирать его придется вручную, черќпать ведрами и насыпать в мешки. Не избежать тут и "проработки": не вы-полнили указания, пренебрегли методом.

Дмитрий Данилович тоже рассказал, как шла работа у них на Даниловом поле. Олег Грибков, сын Василия, сел на трактор. А вместо него на короба стали внучата — Ан-тон и Гриќша. Теперь они сладко спят, завтра опять в поле.

Такой вот простой мужицкий выход во избежание большого вреда и нашли два крестьянина, отец с сыном, в тиши своего дома. А можно было и ничего не делать. Раз транспорт от комбайнов отняли, стой и жди новых указаний. Где-то и будут стоять и ждать. Думать-то самому вроде и не положено. Ты — колхозник. Но опять же, если один приказ дали, отдавай и другой: что делать с одной рукой, если друќгой тебя лишили? Кому-то из тех же "раб-отников" и лафа, повод поќсидеть в компании за бутылкой. Присказка на языке: "Председатель поле и сожнет и вспашет сводкой".

Светлана силилась и не могла понять — по чьей же воле, и зачем вынуждается кол-хозный люд к обедняющим их жизнь действам?.. В заќдуманном ею повествовании о де-душке Даниле и доме Кориных испод-воль и накапливались в голове такие раздумья. И вот под воздейстќвием последних разговоров отца и сына возник дерзкий замысел, на-писать заметку в клубной стенгазете. Высказать о том ни Ивану, ни Дмитрию Данилови-чу она не решилась. Это навело бы на них страх. Один вот дом, как мыслящий живой ор-ганизм, и портреты в нем, одобќряли, как ей казалось, ее задум. Они как бы уже ведали о том, что происходило в ее душе. Они были мудрее живых Кориных и потому моќлчаливо благоволили новому человеку, вошедшему в их дом. Знали наќперед и о том, что опосля произойдет, когда она исполнит задуманќное. Грянет грозовой гром с бурей и вихрем. А потом прольется блаќгодатный дождь и все уляжется, осветится солнцем земля. Природа возвеселится, а с ней и души людские. Без бури и грома, проливного дождя, и свету ясно-му, творящему жизнь, не быть. Как в природе, так все и в людском миру. Решила поде-литься своими замыслами с художќником, Андреем Семеновичем. Он выслушал, пораз-мыслил, и решился помочь.

ГЛАВА ДВАДЦАТАЯ

1

В этот день ничего особенного не произошло. Утро началось как и обычно. Дмит-рий Данилович с Толюшкой Лестеньковым ранним утром выехали на Данилово поле, продолжали жатву. Олег Грибков — на отќвозке коробов. Антон и Гриша, внуки Дмитрия Даниловича, у него в помощниках. Не хотелось их будить на заре, но сами не проспали. На молотильном току в нагуменнике — Клотин Серафим Алексеевич.

Со станции и к утру никто не вернулся. Не иначе как не обеспеќчили ночную при-емку зерна. Забыли. Главное-то — колхозы толкнуть. И толкнули. Уезжая с поля, Дмитрий Данилович глянул на дом Саши Жохова. Уж Саша изловчился бы, с тылу, с задом сдал бы хлеб. Но видно не один он такой умник… А может и не захотел: чего за компанию в вере-нице машин не постоять на дороге к складу.

Нагуменник задымил, работа на току пошла полным ходом. Со станции и к обеду не вернулись. Видимо наших опередили те, кому было поблиќже… А если бы вернулись — опять в путь с "заповедью". В контору летели новые указания: "Не снижать темпы!"

Так же начали и в третий день. Машины с зерном снова ушли на станќцию, комбай-неры сваливали зерно в бурты на концах полей. Топилась рига и стрекотала молотилка. Все как бы само собой свыклось с намеќтившимся порядком.

Но вот после обеда Олег Грибков привез весть из села. В клубе поќявилась стенгазета. В ней какие-то диалоги-разговоры Пахаря с Сокќратом. И еще заметка о намолоте на их Даниловом поле. По семьдесят центнеров сухого зерна с гектара.

Дмитрий Данилович подумал об Александре, она сообщила о намолоте. Не больно обрадовался. Хороший урожай колхозу только во вред, прибавит пустых хлопот. Дота-ций к сдаточным ценам лишит. Его вот и обвинят те же механизаторы во всем таком: "Высунулся со своим Даниќловым полем…" Учетчик Гуров, глянув на сведения об урожае ячменя в звене Дмитрия Даниловича у Барских прудов, остерег вносить их в сводку: "Вроде и достижения, но как взглянуть…" Председателя хоќрошие урожай тоже не больно обрадовал. До райкома, до "Первого" о "хорошем" урожая ячменя не довел. И правильно сделал: "Гудеть неќчего…" Иван и Александра с тем же умыслом на напирали на досќтижения. Усвоено всеми: коли в тище все, оно и лучше, лишь бы не указали "на снижение темпов". А вот насчет семидесяти центнеров на Даниловом поле, да еще сухого зерна, тут Александра не могла сдерќжаться. Выше всякой тайны была радость.

О второй заметке — разговоре Пахаря с Сократом, сказал Дмитрию Даниловичу Се-рафим Колотин. Истолковал это как озорную выходку Зои, заведующей клубом. И тут же предрек: кому-то и не больно по нутру придется. И с веселостью рассказал: Пахаря выпытывает древний мудќрец Сократ, мог ли он, пахарь, сам поле вспахать, и сам себе уроќжай на нем собрать. И этим жить. Дмитрия Даниловича слово "себе" как-то насторожило. Одно дело сказать самое это слово "себе", друќгое дело написать… Сократом у них прозвали Старика Соколова Якова Филипповича. Когда-то так нарек его прикрепленный к колхозу эмтеэсовский зоотехник… Навряд ли к этой заметке стенгазетной был причастен Яков Филиппович. Он-то уж в таких делах осторожен. Держится своей методы "запротив": делает вроде бы все, как велят, но по-своему.

Но вот вечером, когда Дмитрий Данилович по обыкновению заехал в нагуменник, сам Сократ, Старик Соколов, обеспокоено сказал о клубќной газете, что новость-то не из приятных. И поведал для Дмитрия Даниловича неожиданное:

— Сказывают, что Светлана с художником нашим, Андрюхой, сочинили. И разук-расили рисунками. Да и не просто для высмеха, а по верхам проехались. Худа бы вот и не было. И название на разное наводит: "Диалоги нашего Платона. Беседа Сократа с Пахарем". Тоже вот не с чужим кем-то беседа, а с нашим, и нашего Платона. Да и Сократ тоќже свой. Кого вот хочешь под ними и разумей. Вишь, как бы рассудиќтельней они демиургынов, их поучают. Смутьяны, по-ихнему, одним словом.

2

За ужином, дома, сама Светлана и прочитала эти самые "Диалоги", помещенные в клубной стенной газете.

Иван вначале весело улыбался. Потом веселье поупало. Сказал, что название в ка-кой-то мере скрадывает остроту смысла: мнимый паќхарь и мнимый Сократ беседуют. Ху-дожественное сочинение. Но тоже не большое оправдание. Все зависит от того, как и на какие рассужќдения кого наведет…

Дмитрий Данилович, настороженный Стариком Соколовым, задумался. Взял лист-ки из рук Светланы. Заголовок вроде и верно на маскировќку наводит. Но это еще опасней: там, где маскировка, там и подозќрение. Кто вот эти Платон с Сократом?.. Пахарь еще туда-сюда. Сошелся вот в дороге с попутчиком, и поговорил, позубоскалил. Мало ли о чем поразмышлять дорога не наведет. А вот Платон?.. Вроде как поучитель. И не кого-нибудь, а самих демиургынов. Кто вот мог из ихнего колхозного люда на такое отважиться?.. И станут выискивать.

— Пробежал взглядом по листкам, отпечатанных на машинке. Глянул на Светлану. Проговорил заголовок вслух. Не то, что смеха, и улыбќка на лице потухла.

Стал медленно, с расстановкой читать вслух:

ДИАЛОГИ НАШЕГО ПЛАТОНА. БЕСЕДА СОКРАТА С ПАХАРЕМ.

Древний философ Сократ шел по пыльной рокадной дороге с суковатым можжеве-ловым подожком. Догнал его пахарь-горюн, узнал мудреца, сказал: "Мир дорогою", — и пошел рядом, ступая в ногу. Сократ принял его в компанию и вызвался между ними такой разговор, начатый пахаќрем, скорее из любопытства.

Пахарь: Ты самый умный, Сократ, и сказал бы вот мне, что я долќжен делать и чего не делать при нынешней житухе?.. И какая ждет меня впредь понуда?

Сократ: Разве ты сам не знаешь, для чего живешь, землю пашешь?.. Не для того ли, чтобы хлебом люд досыта кормить? А без понуды как тебе жить. Сам по себе еще больше замытаришься.

Пахарь: О том, что ты сказал, кому не знать. Но просто вот мне не велят считать себя кормильцем? Велят в одном месте сеять, в другом пахать. А когда Господь Бог уро-дит — с поля отвозить все второпях, не дожидаясь, когда все поле будет сжато и хлеб об-молочен.

Сократ: Как можно хлеб, не побывавший у себя в амбаре, куда-то поќнуждать тебя отвозить?

Пахарь: Да совсем бы такое нельзя, но понуждают… Вот и везешь супротивно, сам не углядев того, чем Господь тебя одарил.

Сократ: А как ты называешь того, кто такое тебе велит?..

Пахарь: Да как бы не назвать-то. Но вот не осмелюся. Он может и все другое тебе велеть. И наказать.

Сократ: Не сгонит же он тебя с земли, если ты скажешь ему то, что о таком дума-ешь?..

Пахарь: Да почти уж и согнал. Настоящего-то мужика-крестьянина при земле уж и не осталось… Но как совсем-то ему без меня? Я как ни как, а и его кормилец! Бумаги-то евонные, кои он шлет мне, поля не вспашут. Мало нас, кормильцев-то. Одних изжили, другие сами увиќльнули кто куда. А оставшимся нам в одном спасение — набираться те-рпежу и тензить не в радость свою.

Сократ: Значит, ты сам не по воле своей живешь. Но по совести не можешь не трудиться на земле и ее бросить?

Пахарь: Да и надо бы благодетелей-то наших проучить, все и бросить. Да сознание не велит. Это верно ты сказал о совести-то. Не одних вот демиургынов кормлю, как то ли по-научному, то ли по-народному стаќ ли у нас их называть, но и простой люд, тот же вот пролетариат.

Сократ: Выходит, тебе не отгородиться от ихних указаний. И почеќму ты вот назы-ваешь их демиургинами. Это искажение слова Демиург, наречение творителя жизни по Промыслу Божьему.

Пахарь: Да какие же они творители?.. Первый-то слог "деми", это там по-каковскому-то, значит люд, народ. А "ург" и "гын" — так окќ рикивают скотину. Вот они и погоняют мужицкий люд, будто гогочущее стадо гусей. А как бы хорошо было нам без погонял. Но что им делать если меня перестать понуждать?.. В помощники ко мне пере-ходить?..

Дак не больно и годны. И руками надо трудиться и мозгами шевелить по-своему. Захотят ли по-совести-то. Плутовать и тут начнут. Так лучше уж пусть сидят на месте. Только бы поотступились от меня. А там, глядишь, и сами бы переродились. Наизлом-то и тут не надо бы ничего брать. Что сломано, то и брошено.

Сократ: Так тебе жалко своих повелителей демиургынов?.. И ты сам потворству-ешь им, помалкиваешь вот, усмехаясь.

Пахарь: Да какая уж тут жалость. Но от них и всем миром не в раз освободишься. Понаделали контор, угнездились там как осы под стреќхой. Тронешь, окружат тебя и боль-но ужалят.

Сократ: А что ты считаешь надо бы сделать мужикам-пахарям?..

Пахарь: Дак как ведь все просто-то. Чтобы я землю-пахоту свою знал. Технику, и там все другое пошел и купил. Советы ладные ученых сам выслушал. Пусть бы за хлебом моим сами приезжали, покупали и деньќги за все тут же платили. Я бы уж безо всякой за-границы разным продуктом державу завалил. Но веры что ли уж в меня у них нет. Раньше не было, и теперь нет. От меня, колхозника, забирают до зернышка, а потом отсевы мне суют задорого, называя это смешным словом комбиќкормом. Мне в убыток, а им в радость: уравняли, вишь, всех, под нулевку обделали. Деньжонки в соблазн кое-какие подкидывают, чтоб уж начисто не оголить деревню мужиком. С бутылкой вот он и тешится.

Сократ: Так выходит, что выхода и нет, дело непоправимо?..

Пахарь: Да оно бы враз и поправилось, если бы они меня глупее себя не считали. А то стараются все учить, но учат-то не ладу, а что ни на есть дуру. Плуты и из нашего брата этим пользуются. С кукуќрузой вот насмешили. В башку им втемяшилось рожь на силос косить, а на траву не глядеть, пусть под снег уходит. Коли дури своей не видят, то чего бы к другим с наукой своей лезть. Сократ: Так какой же тут выход, и какие у тебя желания?.. Пахарь: Главное-то я и высказал… Пусть бы эти самые демиургыны зарплату свою до пенсии получали, а дела бы никакого не делали… Вреда-то бы и меньше было стране. А новых контор, чтобы в них переќселиться, не выдумывали бы…

Сократ: А на что вот у тебя сегодня-то жалобы?

Пахарь: Да как же!.. Хлеб вызрел, погода держится, в пору бы тороќпится убирать… А мне с угрозой: бросай все, и отвози по "первой заповеди", что успел наскрести… Будто все еще беляков боятся, что они наперед их мужика ограбят… Орденок приспичило отхва-тить, вот и торопятся… На матушку Расею такая вот срамота лукавым и напуќщена. Без дьявольского наваждения, как и кому до такого бы додумаќться? Живуча-то она, живуча, наша Расеюшка, но где все-то выдерќжать. Видно уж судьба наша век всякую бесовщину одолевать. И все ждать конца ее.

Сократ: А ты сам-то мог бы без них ладом жить, или тоже тензил бы?

Пахарь: Да отчего не мочь-то. Кто-то бы и тензил, но не по ним жизнь-то пошла бы. Деды, прадеды наши, отцы в деле прок держали. Мельницы без указок строили, куз-ницы, и разное другое. Ковали, портные, маслоделы и всякие другие умельцы из тех же мужиков и в самом городе исходили. Купцы-продавцы, ученые. Что стране надо, всем земля дарила. Кабы воля-то, то всего бы вдосталь и было. А ныне с наукой-то куда бы ра-зумный мужик шагнул. Она ведь, сама наука, из муќжиков трудолюбов. А из зимогоров вот эти самые демиургыны и вывелись. И как мокрицы по сырым углам расплодились.

Сократ: Ты, братец, опять хулу на божьего мастера, Демиќурга, несешь. Название его, промышленное Господом искажаешь. Бог-то как тебе повелел: в покорности у на-чальства быть!..

Пахарь: Да какая тут хула. Мы ли, мужики, не в покорности живем. Неужто сам ты этого не видишь. Божий-то мастер, как его не назови, он един. А добро от него всем идет. А тут их тыщи. И все под него подделываются, как антихристы под Христа. Это наши погонялы. Кто-то вот, косноязычный, может и выкрикнул спьяна демиургын, вместо, как ты сказал, демиурга. Оно к нашему языку тут же и пристало, как пристает всякое хульное. Чего бы им нас обирать-грабить. Что значит по-ихнему, экспроприировать. Куда нам и что упрятать. Все в своей держава остается, к казне ее.

Сократ: Раз ты уверен, что весь хлеб, кой ты вырастишь, в казне будет, никто дру-гой его не заберет, так и скажи им.

Пахарь: Да что говорить-то!.. Последний недоумок это понимает. Да и сами они это видят. Но разум-то их, видно уж омрачен лукавым. Буќмажка у них всему голова. Она-то без человеческого мозга. А им вот кажется, что она умнее всякой головы. И им покой от этого. Ты хлеб сдал — бумажкой отчитайся. По-их это одно дело сделал. Потом то же за тридорога обратно забери, комбикормом называемое, это, значит, второе дело сделал. И выходит, по бумажкам у нас всего много, жить не прожить. Двойным хлюстом счет и ве-дется. Всего много при ничего нет.

Сократ: А как ты думаешь, не лучше ли было бы квитками бумажныќми обмени-ваться: хлеб мной сдан, хлеб мной принят?!.

Пахарь: Еще бы!.. Но тогда глупость-то ихняя издали видна будет. Как вот в лозун-гах: "Догоним и перегоним!.." Кто же захочет чучеќлом у всех навиду красоваться. Вот и маскируются, миллиардами туќда сюда перешвыриваются. Какой от того прок, коли пус-тоту ворочают. На деле-то это хуже всякого вредительства и всяких проделок лиходеев. Дурью люд усыпляется-околдавывается. Не иначе как ревоќлюцию по ликвидации дурно-сти надо проводить. А как ее проводить, коли все такое не иначе как от самого сатаны исходит, кой и ревоќлюциям управляет. Сам себя разве захочет он ликвидировать?

Сократ: Значит, ты считаешь, что толковых руководителей нет, безрассудно дело делается?

Пахарь: Да где там нет!.. Разве безголовый и круглый чурбан, может додуматься до того, чтобы за пустое время, а не за работу сделанную, самому большую деньгу отгребать, и "раб-отничкам" кое-что подбрасывать. Наработанного не видно, а куш большой… Все мудрые, но не на пользу делу, а на облыжность. Лишь бы дело замусорить. Мастера-демиургыны по охмуриванию простого люда. Диву даешься, откуда все берется на Свя-той Руси. Грабь ее — не ограбить.

Сократ: Хитрость и лукавство делом правит. Так выходит!..

Пахарь: Оно и так. Мочи уж нет по неправде жить. Вроде как сами себе вредим в отчаянии. Но вот Господь Бог не велит в конец-то отќходить от прави… И пособил бы, Со-крат, подсказал, как в Божьей заповеди жить. Кому такое наше житье выгодно, ты-то ви-дишь и знаешь, небось. И развел бы нашу беду, подсказал бы с какими молитвами нам к Богу обращаться, чтобы отогнать от себя оседлавшего нас сатану?.. Он ведь напустил на нас демиургынов.

Сократ: Дело-то и верно, Божье… — Глянул на Пахаря озабоченно, что-то еще про себя бормотнул. Впервые осурьезнел и не на шутку заќдумался. И не по-сократовски, а по-русски-расейски почесал затылок, покрутил головой. Платочек вынул и отер шишковатый лоб, глаза призажмурил. Одно дело вопрошать, да исподтишка поджучивать мужика-крестьянина, и тут же самому из высказов его для себя истину добывать, а другое совет ему свой на жизнь дать. А что ему, нареченному колхозником, можно подсказать. Что не посоветуй, все впустую. Он-то, деревеньщик, чуть что, Иванушкой-Дурачком прикинешься, Поди-ка вот раскуси его такого. За советы ему, даром что ты Сократ, тебя самого за ушко да на красное солнышко. Волей неволей и потяќнет яд проглотить. Но второй-то раз как решиться?.. Уж лучше не выќсовываться. Вон он, мужичина, уже с усмешкой поглядывает.

Пахарь: И ты, Сократ, видно медку нашего лизнул. Молчишь вот. Поќддакивал мне, а теперь мозгуешь какое слово от себя высказать. Тебе мужицкое счастье, знамо, не по нутру. Без советов вот чужих, самим уж надо лихо нашинское одолевать.

Сократ: Дело-то и верно, мудреное. Как тут смаху рассудить, — поќмолчал смущен-но. — К Зевсу бы вот толкнуться. Может с выси ему что и видно… Но тоже, как ему, стари-ку, в ваши дела впрягаться. Не разглядишь, коли все в тумане, а не разглядев маху дашь. Советчики у него тоже нет ахти как надежны. Как вот и у вас на Руси, каждый в свою ду-ду дует. Гром не грянет, так ваш брат и не перекрестится. Вот и надобно ждать грома… Я вот у себя, чтобы в правде оставаться, в первой своей жизни, яд принял. А у вас — сгинь умная голова — гоќршок радуется, что может ее заменить. Тебе, Пахарь, предречено земќлю пахать. Ты ведь не одну Расеюшку когда-то кармливал. И жди часа своего, Бог милостив. Время не от тебя уходит, а к тебе близится… Как в писании-то сказано: первыми будут последними, а последние пеќрвыми. Это о тебе такое, вечном пахаре, сказано. И будь в неустанќном труде. Своего и добьешься. Гром-то вам, вроде бы и не всегда поќмогал. Но коли уркнет, то и не помешает. Может ухо и пробьет и глаз молнией озарится.

Пахарь: Мотнул головой, гукнул в ответ на советы мудреца: "Угу, угу". Задумал-ся. И он вот, Сократ, так выходит, отговорился от меня, отбояриќлся. Что надо быть в неус-танных трудах и ждать своего часа — этого светлого будущего, об этом и свои умники уши прожужжали. А вот и Зеќвсу — не больно охота и мудрецу. Кто не знает — Зевсы-то все оди-накоќвые. О них вот, что у Сократа, что у него, Пахаря, понятие схожее. Да и самому Гро-мовержцу громыхнуть вряд ли по нашему случаю захочется. Но кому-то вот Святую Русь новым грохотом тряхнуть боќльно охота. Сколько уже раз громыхали, и все неймется. И не дай Бог чтоб опять грохнуло. Но все же мудрецу надо что-то ответить на его советы. Решился и вымолвил: — Спасибо, Сократ, за мудрость-совеќты… Грому-то как не быть, мо-жет это и есть самое простое. Всю жиќзнь мы под ним. А вот как бы без грому?..

Сократ: Лукаво озрив пахаря, вымолвил, — так ведь не по-расейски без грому-то. У вас ведь как?.. что не по-вашему, то не приметќся!.. Вы за громом охотитесь как за глуха-рем, токование его и приќвлекает. И все нещадно рушите и друг друга калечите.

Пахарь: Вот тут чистая правда твоя, Сократ. Потому, видно, у нас ничего и не вя-жется, что больно шибко гремим и сверкаем. И разбегаемся по сторонам друг на друга с лаем, будто сами на свои.

Сократ: Вот тебе мой совет, Пахарь, — помолчал в какой-то нереќшительности и все же высказал: — Будь расторопней в рассудке, а не в громе. Тогда и раскусишь тех, кто к грому обвальному вас толкает, блудным словом взывает к тому. Глядишь, с рассудком-то, сверкание-громыхание стороной и обойдет. А то и совсем минует.

Пахарь: Еще раз спасибо, Сократ, — и в сторону с ухмылкой: — Видано ли, чтоб где-то сверкало-громыхало и не задевало мужика. А от страха он сам в эту колесницу громы-хающую впрягается. Чтобы свою правду отстоять, тут верно, самому тебе надо быть Со-кратом. Слушать — слушай, но себя знай. И воскреснешь из мертвых как вот Иисус Хрис-тос. И уже самому Сократу: — От мыслей-то своих благих к делу — как во тьме дорогу най-ти, и как слепцу в яму не попасть.

Сократ: Надеяться надо и знать, что свет тьму растроряет.

Прочитав последний совет Сократа, Дмитрий Данилович отставил от глаз листки, вроде как и он согласный с этим изречением мудреца. Хоќтя и до этого знал эти Евангель-ские слова, но тут они как свои прочитались. Оставалась непрочитанной еще целая стра-ничка и он дочитал ее под общее молчание. Светлана была напряжена в каком-то вроде бы нетерпении, Иван оставался задумчивым. И голос чтеца, вроде молитвы по усопшему, углублял молчание:

Памфлет этот составлен из подслушанных разговоров колхозников меќжду собой, а не выдуман кем-то. Записали: Зоя Сенчило и Светлана Корина. Рисунки нашего художники Андрея Семеновича.

Примечание: Платон — это носитель людских мыслей, но не всегда глашатай их. Больше молчун. Но тут вот не стерпел, почиркал пером своим. Сократ — мысль, рассудок, у которого тоже нередко язык приќсыхает к зубам, как вот и у нашего Пахаря. Потому они оба — и наш Сократ, и Наш Пахарь, остались вживе. И вот сошлись в пути и обмолќвились словом вольным. Дорога тому и звала. Ну а Пахарь — это тот, на ком держится вся земная жизнь. Его все норовят надуть, потому что ни помочь, ни научить дельному не в силах, так как сами неучи. Даже вот и Платону с Сократом это не больно удалось. Им тоже не с руки Иванушку-Дурачка умнее себя считать. И все же книжникам и нынешним фарисе-ям-демиургынам признавать превосходство над собой Пахаря придется. Пахаря учит сама Земля-матушка. Неминучая подойдет И все страждущие поклонится ему в ноги".

Примечания под чертой памфлета Дмитрий Данилович трижды прочитал. Вроде бы их разговоры коринские выложены. Помолчав и тихо, как бы сеќбе одному, изрек: "Новая беда на Кориных свалилась". И как бы уже принимая эту беду, взмолился, уже бодрясь: "Спаси, Праведный, да миќнут нас лютые кары". Подержал листки перед собой и передал их Светќлане. "Прячь их подальше, — сказал, — как вот дедушка Данило прятал то, на что нынче мода пошла".

3

Еще какое-то время посидели за столом. И вот Дмитрия Даниловича, глаза его и губы его тронула, может и опасливая, но улыбка. С Пахаќрем-то, да и с Сократом, с их рассуждениями, он был безоговорочно согласен. Все эти рассуждения-разговоры древнего мудреца и вечного мужика-крестьянина исходили по сути дела из их коринского дома. Отќкуда бы их Светлане взять, где иначе услышать мужиковы слова? Хуќдожник, Андрей Семенович, как говорится, подсобил. Участие Зои, завклубом, тут малое. Но вот и она поняла. Мысленно одобрил выходку сочинителей и тут же представил, как взъярятся демиургыны, прочитав такую похвалу себе. Но и они должны задуваться, не вечно же затаиќвать правду о самих себе.

Иван, будто все еще чего-то доосознавая, заглядывал в листки сбоќку, в себе похохатывал, скорее всего, представляя ярость Горяшина.

Светлана, глядя на Дмитрия Даниловича и Ивана, угадывала их затаќенные опасения. Иного и не ожидала. Переживется-перестрадается и это. А иначе-то как к истине дорогу торить. По совету художника, Андрея Семеновича, памфлет был сокращен и стушеван, и помещен в стенгазете не совсем в том виде, каком был в листках, прочитанных Дмитрием Даниловичем. Об этом она и сказала, чтобы умирить опасения отца и сына. Но это не больно изменило их настроение. И за то, что было помещено в стенгазете, молва уже пророчила Светлане и Зое нахлобыст. Пришьют вот и политику, пророчили активисты.

В самой газете памфлет был украшен рисунками Андрея Семеновича. Платон призраком восседал на облаках, парил в лучах солнца, неулоќвимый, как и мысль его. Сократ — то ли в судейском черном облаќчении, то ли в мужицком армячке, осиянный платоновским облачком, шагал по дороге. Лоб его был повязан голубоватой лентой, ровно для того, чтобы мысли далеко не улетели. На глазах темные очки, в ушах ватные пробки. Будто от ярого солнца глаза берег, а уши от грохота. А, скорее всего, чтобы чего-то земного не видеть и не слыќшать. Одним словом, как вот и современный лектор-пропагандист, осќтерегался, не дай Бог высказать что-то лишнее. И тогда уж не изќбежать участи своего тезки, древнего философа. Но мужика-пахаря надо вот чем-то ублажать, раз он к тебе с расспросами лезет настырно… Пахарь, этот настырник, лукаво щурясь, одним глазом косит на Платона: "Ах ты, леший, в какую высь забрался, вот и достань тебя, разгляди". Другим оком с хитроватой ухмылочкой взглядывает на своего дорожного собеседника, древнего мудреца: "Наговорил, науськал, каналья, и доволен". Ни тому, ни другому Пахарь явно не довеќрял. Но чтобы не заметили они этого, вздымал в умудрении нос и оттопыривал верхнюю губу, как бы поддакивая: "Знамо дело, как не понимать, понимаем". От кого, как не от вас, нам окаянным, разуму набраться"… А на челе вечное застывшее мужиково сумление: "Слуќшай только вас, как вот и наши демиургыны, подобьете, подзудите, и в сторону. Потолковать-то мне с вами по-вашему умышлению и захотелось посмелей, но беду от этих толкований не то что на себя, а и на весь свой люд накличешь, если кем узнается наш дорожный разќговор".

На Пахаре был комбинезон механизатора. В карманах его ключи, отќвертки: чинить прежде, а не пахать собрался. Промасленная кепчонка на голове сидела так, как носил ее Симка Погостин. На ногах кирзоќвые сапоги. Голенища до штанов обляпаны грязью… В то же время бравостью своей Пахарь смахивал и на Тарапуню. И малость при храмывал как плутоватый учетчик Гуров. Рисунки как бы комментироваќли памфлет, сводили все в нем к юмору, к смеху-шутке. Выговариваќлись вот свои словечки, безобидки вольные, спокон веку такое в мужицком мире водилось. Больно всерьез-то чего принимать.

Прихрамывание Пахаря самой Светлане увиделось после того, как Анастас Гуров, проковыляв по коридору клуба и заглянул в комнату Зои, где сидела и Светлана. С весе-лым видом постоял у стола, перемиќнаясь с ноги на ногу, и изрек:

— Молодцы, девки. Хорошо спели, развеселили… Только вот где теќперь сядите?.. — Постоял минутку, улыбнулся, как вот Пахарь на каќртинке, и пошел, приветливо махнув рукой, припадая на левую ногу.

Художник, Андрей Семенович, тоже поначалу было остерегал, прочиќтав наброски Светланы. Но после каких-то своих раздумий, "добровольно", как он сам сказал, вклю-чился в написание фельетона. И намалеќвав героев его, сказал: "Ничего, будем вместе обо-рону держать и тыл крепить". Истолковал и свои рисунки.

Так вот было. А теперь дома, вместе с веселием, усиливалась и опасливая насто-роженность. Такое настроение бывает в сенокос у коќсарей при затяжном ненастье. Непо-года переждется и все уляжется и забудется. Так и тут будет, пронесет. Демиургыны по-пугают гроќмом и молнией и отойдут от гнева, когда стеннуха исчезнет из глаз. Но в памя-ти-то все равно она останется. И будет свое дело делать незримо и невысказываемо.

4

Стенгазета провисела чуть больше суток. Все, кому досуг и недоќсуг, прибегали и читали. Зоя в клубе задержалась до темноты. Кое-кто списывал разговоры Сократа и Па-харя. Даже и фотографировали. Пахарь в пересказах превращался в балагура Тарапуню. Называли и Дмитрия Даниловича, но это как-то не поддерживалось, характер не тот. В Сократе видели Старика Соколова. И без того его так прозывали. А о Платоне были уже мудреные рассуждения степенных мужиков. Назван, вишь, нашим. Есть такие и среди нынешнего деревенского люда. Две вот мудрицы в юбках с художником где-то и углядели его. Глаз-то зоркий и ухо востро… Каждый и гадал, говорил-высказывал, что на ум шло. Тут же складывалось и общее мнение: "Как вот и где правду матку выведать, если не в своем слове. Для чего же тогда гаќзетку клеить, если себя не выказывать. Не углядишь высмеха над соќбой, то и не поумнеешь".

Посмеяться-то посмеялись. Но тертые старички-молчуны головами поќкачивали, слушая разговоры. Приговаривали как бывало и при старой беде: "Ну, ну… Коли вот сами не спаслись, то и жди опасения". И уже про себя договаривали: "Ласково по головке и погладят". Не выветрилось из памяти, как совсем еще недавно безвестно пропадали краснобаи. Порой из-за одного какого-то полуслова. А тут такое наќписали и на стенку повесили. Невольно уже и выговаривалось почти что хором, и опять же со смешком: "Ой бабы-мужики, как и впрямь худа бы всем нам не нажить".

И вот на второй день нагрянул Горяшин. Не заходя в контору — пряќмо в клуб. Снял со щита газету и, не читая, свернул в рулончик.

Учитель Климов, секретарь партбюро, трусцой за завом, райкомовским демиургы-ном. В клубе и состоялся у них пресерьезный "двустороќнний разговор", как говорится, с глазу на глаз, словно у заморских послов о вылазке третьей державы. Заметку-памфлет вместе и читали, перечитывали. И как говорится, оба впервые. У того и у другого поќрой в глазах возникал смешок: "Сократы и Пахари… надо ж такому в голову придти". У пар-торга, заметившего смешливое лучение в очах зава, промелькнула в себе мыслишка: "Смехом бы вот и кончить,

и угомониться. Вреда от этого тем же демиургынам — никакого. А по-за должна быть, как же — критика, к которой сами же и взывают".

Николай Петрович сразу же открестился, отговорился. Пора горячая. В клуб не за-глядывает. Да и на совещании был, а там в бригадах. Парќторг Климов тоже по бригадам и по деревенькам мотался. Дело государственное — выполнение "первой заповеди". Но что заметку не читал, и стенгазеты не видел, не признался. Кто нынче отважится сказать, что газет не читает, обязывают выписывать. Перед Горяшиннм оправдыќвался: "Так ведь ком-сомольцы, молодые, с задором, с недостатками борются. Перегнули, увлеклись. Посмеют-ся и забудут". Сказать, что завклубом и учительница ссамовольничали, к парторгу не об-ратились, двойную кару на себя навлечь. И он вяло промямлил, уловив презритеќльную иронию в глазах зава: "Сразу-то вроде и не показалось ничеќго такого…"

Горяшин передразнил парторга: "Показалось, не показалось…" Окреќстил памфлет-заметку привычными словами: "Вылазка замаскированных антисоветчиков…" И пере-спросил, глянув в упор на партийного сеќкретаря: "Кто это у вас такие Сократ с Паха-рем?.." Парторг, учиќтель Климом притворно-растерянно пожил плечами. Помолчал, вроде раздумывая, и сказал: "Пахари-то все, кого выделить. А Сократ — хоть бы вот Авдюха Ключев. Говорун, любит поучать, советы всем даќвать… А такого, чтобы вредного, вроде и нет…" И тут вынужденќное лукавство. Как признаться, согласиться, что "антисоветчиќна". Но отвергать прямо — опрометчива поступить: а вдруг да?.. Уж потом покаяться, когда прижмут, "убедят". Этим и начальству польстишь. И учитель Климов, малость уже поднаторевший в увертках, разќведя руки, попробовал объясниться насчет "антисоветчины": "Критика и самокритика и в стенной печати нужна. Партия нас к тому призыќвает. Вы тут правы, перестаралась комсомолия. Увлеклись художественной стороной…" Горяшин вроде бы посмягчился, и парторг, ободрясь, досказал: "Коли сухо написано, то мимо проходят, не читают. А тут чуть ли не каждый колхозник в клубе перебывал. Даже из других деревень приходили…"

Последнее-то, пожалуй, зря брякнул учитель Климов, парторг колхоќза. Сорвалось нечаянно опасливое с языка, увильнуло из-под внутренќнего контроля должностного лица державшееся взаперти.

Горяшин покосился на парторга и тут же презрительно передразнил: "Художест-венной стороной… каждый колхозник в клубе пербывал…" Встал и свернул в рулончик клубную колхозную "стеннуху".

С невеселым настроением проводил учитель Климов рабкоровского зава. Осталось ждать выводов и самых ценных указаний.

Минул день, другой. Но даже и сиверком не пахнуло. И это настораќживало. Похо-же готовилось какое-то строгое решение. Но тут же само собой напрашивалось и спаси-тельное объяснение: у райкомовских демиургенов, как вот и у колхозных, тоже свой страх. Не дай Бог таќкое до области дойдет. "Первый" тут первым и ожидай шумной про-рабоќтки. А так со своей паствой и можно не торопясь тихо расправится… Парторг с пред-седателем этого и опасались: домашнее наказание закоќнов не знает.

У самого колхозного люда, коли гром сразу не грянул, интерес к крамольной стен-газете поостыл. Врало верх рассуждение: а что особенного. Порчи какой-то ни для себя, ни для начальства и нет. Над кем только не насмехаются в наше время. А пуще над на-чальством, но тихо. А тут вроде гласно. Но оно, начальство-то, такой гласноќстью не по-перхнется. Как здравствует, так и здравствовать будет.

Прошла неделя. Иван пришел домой расстроенным. Сказал как-то нехотя Светлане, что готовится "ответственная комиссия". Нагрянут с проќверкой откуда трубы взялись для фермы и молотильного тока. Николаю Петровичи доброхоты из райкома и позвонили втихую, предупредили, остерегли.

О слухах о комиссии Иван пока решил не говорить отцу. С Лестеньковым они го-товятся к уборки Кузнецова поля с обмолотом овса в нагуменнике. К чему спозаранку остерегать, расстраивать. У мужика всегда в надежде свое: авось пронесет, обойдется. Грешным делом Иван и сам на это надеялся.

Светлана терзалась, осознавая, что эту комиссию вызвала их стенгаќзета. Сама со-бой возникала и другая досада: Горяшин конфисковал это их творение. А памфлет с ри-сунками известного художника. С годами возник бы, можно сказать, исторический инте-рес. Вроде как летопись минувших событий. И взглянули бы на эту газету, словно на ске-лет диќнозавра. И подивились бы: вот какая была пречудная жистенка, из коей мы все вы-шли. Жистенка — мужицкое слово, значит — не жизнь. Памфлет этот незамысловатый и служил бы, каким ни на есть, а документом, для истолкования бытия, определявшего соз-нание народа. И не только колќхозного. Все мы, и городские, вроде как в колхозе. А вот в деревенском колхозе ярко и проглядываются все нелепицы и казусы страдного наќшего времени. Они как язвы на теле убогих. Демиургыны и стараются их прикрыть доступной им казенной одежонкой. Сокрытое, изъятое, что умершее за глухим забором… А чего бы прикрываться-то. Жизнь нароќда — она только вечна. Прикрывателям ее одно уготовано — суд потомќков. Это суд Христов… Всякое сокрытие да станет явным. Это библеќйское о неминуемом свершении страшного суда над неправедной жизќнью. Может в первую оче-редь нашей, демиургыновской. И надо бы смелее истолковывать не страшась кого-то уни-зить.

"Ну да ладно, — успокоила себя Светлана своей же мыслью. — Может ведь и так случится, что конфискованная наша "крамола" цельнее будет именно "там". Пришьется к "делу", как доказательство идейной диверсии их вот, большесельских "колхозкультур-ниц", или "мудриц, как уже кто-то высказал. "Оттуда-то" кто ее изымет до времени, за-муроќванную. И дойдет она до судных дней.

Приходский священник здешнего прихода, отец Матвей, не унимались мысли Светланы, втайне собирал, как драгоценные черепки археолог, осевшие в памяти старых людей сказы и предания о татаровой поре. Но тоже — где вот он, отец Матвей и книга его записей. И нет их, как вот нет и их храма, церкви Всех Святых.

Те же мысли, но уже о своем, бередили и Ивана, главного инженера колхоза. Николай Петрович сказал, как бы его уже в чем-то виня, чтобы трубы у фермы зарыли в землю безо всяких коробов.

Иван это и сам понимал. Чего теперь ждать обещанных бетонных короќбов, когда вот, вот комиссия нагрянет. Коробы те должны были подуќчить по протекции высокой должностной шишки. Вроде как от милостиќвого купца мзду принять за позволение пожи-виться корабельными моховскими сосенками. Но куркуль Корень воспрепятствовал это-му. И вот месть. Ты теперь всего бойся, ходи и оглядывайся, как бы на чем тебя не под-сидели. Опасайся сказать не то и не туда ступить… А что бы вот тогда этому самому НЭ-Пу не свершиться всерьез и надолго. Укорениться бы, совершенствоваться, развиваться, торжествовать иниќциативе людской. Это то самое, что и нужно мужику-крестьянину. Че-рез это пришла бы к разуму и вся Россия. Мысль такая как бы постоянно витала в разго-ворах в коринском доме. И вот выпорхнула из голоќвы Ивана, как зимний воробей из-под стрехи. Но тут же и упорхнула в какое-то другое укрытие. Одно дело поговорить, порас-суждать с теќми же городскими гостями в полувысказах и затаенно, а другое дело поду-мать о деле, имея в виду этот несостоявшийся НЭП. И ограждаешься, как живой прегра-дой этим отсекающим тебя от такой мысли "Но". Думай — но держи язык за зубами.

ГЛАВА ДВАДЦАТЬ ПЕРВАЯ

1

Дмитрий Данилович унял скорбь, отошел душой после кончины Анны Савельевны, находя утешение в деле своем. И жалел, что дочери и гоќсти как-то сразу разъехались. Светлану уговаривали не торопиться, пусть бы внуки погостили у дедушки до школы. Но остались только старшие Антон и Гриша… Все его, вдовца, жалели, берегли. И сам он впал в какую-то было безучастность. А теперь вот не хватало говоров ребятни, их расспросов, приставания покатать на тракторе, на комбайне. И Антону с Гришей без братиков и сестричек скучновато. Беќгали бы вместе к Якову Филипповичу в нагуменник, пекли картошку в золе. Глядели бы, как Андрей Семенович, художник наш, рисует, фиксирует, как он говорит, стыковку старины с прогреќссом в прежнем нагуменнике. Взглянуть на матушку стариќну и ребятам бы не помешало. И знали бы, откуда что берется и кто они сами. Дмитрия Даниловича и удивляла недогадливость дочерей. Свеќтлана его понимала, а вот они, его кровные детки, больно городом зараќжены и душу отца, зов ее, услышать не могли.

Дедовский нагуменник жил-гудел своими немудреными механизмами. Настало ненастье, пошли дожди. Комбайны совсем встали. Дмитрий Данилович с Толюшкой Лес-теньковым, как и в сенокос косьбу, жатву хлеба не прекратили. Свозили влажную и сы-рую "хлебную массу" (куда от ноќвых словечек) на молотильный ток к Старику Соколову, масса сушилась и обмолачивалась. Яков Филиппович будто тем и занимался всю жизнь, что распоряжался на таком вот механизированном обмолотном току.

В конце дня Дмитрий Данилович заезжал в ригу. И как-то само собой возникал разговор о "Диалогах Пахаря с Сократом". Пахарь, в ожидании "всякого" тревожился, а Яков Филиппович, как бы усмаќтривая все события наперед, ободрял его. Шуму-то и вся-ких наветов, и будет немало. Душу помытарят. Но вытерпеть надо. Оно и уляжется, усми-рится, укрепится на своих местах. А дело-то нельзя останаќвливать. Оно Промыслом Божьим, не кому-нибудь, а тебе наречено. Так все и должно быть. Пахарь-избранник в завтрашний путь и остальным осветит, кто еще во тьме.

О клубной стенгазете, о Сократе и Пахаре среди колхозного люда шел уже только досужий и пересмешливый разговор. Переписанные в тетрадки "Диалоги" ходили по ру-кам с какими-то уже своими добавлеќниями. Выли они почти у каждого школьника. Все от мала до велика гадали, кто у них Платон, кто Сократ. Находили тех и других среди самих себя… Ну а Пахарь — коли смышлен и смел, то и герой. Тарапуня вот, и знамо, Дмитрий Данилович. В тиши степенные старики вели разговоры и повольней. Народ-то малость пообвыкся, повоспрял. Судить рядить вот осмеливается. Спокон веку правды смелые головы искали, себя за ее не жалели. Слово-то вольное вот и вышло наружу. Оно в высмехе неладного дела, чем в напутье о деле.

Райкомовские демиургыны все еще отмалчивались. И клубок осудных разговоров о них продолжал наматываться. Во тут же и глас остережения, куда от него мужицкому роду: чтобы тебе самому задом наперед и к Сократу, и к Пахарю не пришлось оборо-титься. Новый Платон про тебя и сыщется. В строку и вставит молвленное тобой словцо… Но опасаться всего и всякого тоже уже время поотошло. Опостылело в себе недоумка тешить. Будто и в самом деле ты от роду убогий.

Андрей Семенович остался в Мохове, ожидая решения вопроса. Горяшин продол-жал грозиться молчанием. И вот появился первый признак его угроз — слухи о комиссии "по трубам".

Дмитрий Данилович, прослышав о том, не больно расстроился. Перевидел, пере-жил разные проверки. Не колхозные эти трубы, чтоб обвинять в краже их для теплички, бани и обогрева дома. Но речь шла скорее о трубах для животноводческого комплекса, которые

привезли газовики. Ивана это и беспокоило. Тут грех малость был, но не корыстный по необходимости. Можно было бы обратиться к Суќхову, председателю Облисполкома. Но Иван как раз этого и не хотел. Сухову выкладывай все на чистоту, как на духу. И о бычке, и о меде. Он-то поймет, но как ты сам к себе будешь относиться после этой исповеди. Вроде как признаешь свои грехи, считать себя чистеньким уже и совесть не позволит. Корысти не было, но недозволенно постуќпил, в обход установок. Хитрил, значит непорочной-то святости лиќшен. "Голеньким" и окажешься в глазах этой комиссии. А дальше как?.. Не позволять такого, быть праведным, ходить под указкой. И чего добьешься. Дело-то заглохнет.

Комиссии положено подсовывать любые бумажки, даже "липовые", обводить ее вокруг пальца. В том греха нет. У комиссии одна цель — тебя обличить. А у тебя — выкру-титься. Тут порыв игроков. От таких комиссий больше греха и вреда. И не только самому делу, но больќше душе человеческой. Невольно у каждого внутри что-то и отемняется. И у проверяющих, и у проверяемых. Зачастую и присылающим комиссию не больно охота, чтобы она вскрыла какие-то пороки, нашла факты. Больше комиссиями прикрываются… Иных контролеров модно и "подмазать". Задоќбрить, подсластить тем же медком. А бы-вает и наоборот — комиссии насылаются, чтобы правого "закатать", коли это кому-то на-до. С разными

задачами посылаются комиссии. Такое в обычае, оттого что правды чиќстой не стало, она — "чья-то". От этой комиссии Иван добра не ждал. Его могут снять с должности, даже засудить. И боль не за должность. Можно бы радоваться, что снимут: эка радость — главный инженер колхоза?.. Обида — не дадут исполнить задуманного. Кто осмелиться вникнуть в его планы. Это может случиться и после "покаяния" перед Суховым.

Когда они с Николаем Петровичем обивали пороги разных контор — гвоздя у одного стола на выпишешь, и пытались выхлопотать трубы, везќде руками разводили: нет таких фондов. И подсказывали, советовали, посмеиваясь, и упрекая в недогадливости:

— Что вы — не хозяева?.. Доставайте, находите способы.

Даже вот и министрам сплошь и рядом такие советы. Но это уже слуќховые вести, приносимые в их вот коринский дом городскими гостями. Такие же вот учителя-советчики и нагрянут к ним с комиссией. И стаќнут уличать в том, на что сами наставляли. И накажут тебя за эту самую догадливость. И с усмешкой, намеком, опять же упрекнуть: с умом надо было делать. Спуталось все, как нити мотка под лапами игќривой кошки. Кошке-то что, без понятия. А тут?..

Иван с Василием Грибковым заварили клейма на газовых трубах. Саќми трубы уложили поспешно в голые траншеи, засыпали землей. Площадка навозохранилища была уже забетонирована и на нее "Сельхозтехниќка" навезла торфу. Тоже не обошлось без липы — как же: торопили с удобрением полей. Пришлось в отчетах указать, что компост разбрасывается по пашне. Потом на поле паровое "Сельхозхимия" вывезет его уже по правде, но уже из колхозного навозохранилища. По сводкам и выейдет, что Большесельский колхоз обильно поля органикой удобряет. И не возразишь… А могут в усердии и под это подкопаться. Вот так! Живи и помни, и знай, кто ты, и кто они, эти самые тебя контролируќющие и проверяющие.

И опять вопрос: "А что дальше?" И уже тревожное: "А кому от такого польза?.." Без пользы-то и выгоды не делалось бы. И кому и чему тогќда ты служишь "верой и правдой"?

Моторы и насосы на комплексе тоже были установлены. Иван поторопиќлся пустить по трубам навозную жижу. Комиссия обляпанные не больно захочет детально рассматривать. А чистенькие-то и вернуть предпиќшут. Учись ловчить-прятаться, будто ты во вражеском тылу. Для рабоќты-то — чего уж тут от тебя останется?

Николай Петрович все же съездил к газовикам, запасся справками, что трубы бракованные и не стандартные. Если разговор зайдет о бычќке — тоже договорились: плата шоферу за доставку, неурочную работу, погрузку и разгрузку…

В свою очередь Ивану шуряки тоже представили доказательства, что обрезки водопроводных труб ими подобраны при очистке территории новостроек от мусора. Газетные статейки приложили. Что за грех, есќли, скажем, те же дачники железные свалки поразгребают. Из брошенќного там добра дом строй и оснащай. О том и было в газетных вырезках. Критика не тех демиургынов, что у власти, а тех же самих колхозников, только вот — городских. Для комиссии эти газетные бумажки пустое место, не оправдательное доказательство, но все же… Человек с понятием тоже иногда в комиссии попадает. Все порядочное и правќдивое стало как бы случайным.

Слухи о комиссии упрямо сочились, но она не появлялась. Скорее всего, кому-то пало в голову отложить проверку до окончания уборочных работ. Кто-то ведь там мог помыслить здраво.

Погода вредила. Из райкома летели строгие предупреждения, ровно копии прежних распоряжений. Председатели колхозов тоже отвечали проќшлогодними копиями: "Приняты меры", "все силы мобилизованы"… А из Большесельского колхоза еще и такое с явной целью задобрить начальстќво во искупления грехов: "Обмолот ведется с подсушкой на стационарќном токе". Там это усекли — и молнии в другие колхозы: "Подсушку при менять…" И обратные ответы: "Принимаются меры". Кто вот над кем смеется — не уловить. Скорее каждый в безразличии над самим собой. Большесельского председателя с издевкой упрекали: "Чего выпендриваешься, какая подсушка?.." Уполномоченные жались по конторам. От них тоже шли отчеты: "Несмотря на… добились… обеспечили… произвеќли…" Ложь в законе — госпожа покоя. В теплых кабинетах, читая буќмаги, были довольны. Только там, так выходило, в эту погодную неблаќгодать, люди и бдели, трудились в полную силу. Так и кормили многоќлюдную Ра-сеюшку.

В нагуменнике у Якова Филипповича, единственном месте в колхозе, где от рас-света до темна не умолкал железный гул. Дымилась рига, подъезжали короба с накошен-ным житом, двигался транспортер, надсадились вентиляторы. И сухо стрекотала молотил-ка.

Нежданно, как насленный судья, возник на молотильном току Горяшин. Погрелся у печки в риге, поговорил с Яковом Филипповичем, порасспрашивал. Восхитился, расхвалил начинание. Прошел в контору и потащил председателя и главного инженера в другие уцелевшие нагуменники, реќкомендуя их тоже приспособить для сухого обмолота хлеба. Будто дело одного часа. Иван не вступал в зряшны разговоры, а Николай Петрович поддакивал, пустословил: обдумаем, попытаемся… Срабатывало и тут вжившееся: не отрицай попытку внедрить новаторский метод, не застыќвай на месте, развивай почин, обещай…

В середине сентября дожди прекратились, погода наладилась, поля просохли и по-шли комбайны. О нагуменниках Дмитрия Даниловича забыли. Опять пошло по накатан-ному: сколько свалено в валки, сколько убрано напрямую, какой намолот?.. Все-таки вот — намолот. А нагуменник — тут видится только одно: возврат к дедовскому… Какой тут технический прогресс? Все равно, что с косой выйти на луг для потехи.

2

Страда полевая закончена. И разом сменилось настроение. При уставшем по осени солнце, как в подмогу светилу, ярко запылали рябины на опушках лесов и в палисадниках. Загорелись кострами осинники, лесные луговины густо устлались желтой березовой листвой. В такое время хлебороб возрадован. И называется эта пора бабьим летом. Как бы радость перед осенней маетой. Взор услаждали и оголенные поќля, навевая думы тихой радости. Хочется многое и предугадать и преќдвидеть.

Таким ощущением и был полон Дмитрий Данилович. Того, что ушло — не вер-нешь, как и минувшего лета. Только память все бережет. Хранит и то, что лучше бы забыть. Нет, нет, да и кольнет укором совестливую душу, что где-то, что-то… Ну да это в себе.

Заходил каждый вечер к Кориным Андрей Семенович. Для уюта топили лежанку, отводили душу возле огня.

Днями художник стучал у себя в мастрерской особым топорика, выкоќванным де-дом Галибихиным. Обделывал сосновые кряжи с Татарова бугќра. Как бы ненароком захо-дил взлянуть на эту его работу Старик Соќколов Яков Филиппович. Рассуждал, озирая кряжи: "Оно и ладно, коќли опамятовать в них и наше, и то, бусурманское, время, павшее тяќжкой веригой на Расеюшку"… И как бы уже самому себе изъяснял задумы художника: "Шибко вот замытарило нас, затемнило дух. И не зряшно, Семеныч, такое вот усмотрение нашей жизни в древах вековых пало на тебя. Годы-то те, и татаровы, что шли за ними, больно схожи с нынешними. Мы ведь тоже как бы не сами по себе тянем жизнь. Все и ту-жимся под куражом над собой?"

Художник улавливал в высказах старовера, Коммуниста во Христе, провидческое истолкование явленного нам судьбой векового ига за распри наши в себе. Все на Святой Руси определено и отмерено, когда чему быть. Вершиться и темное и светлое в означен-ный срок. Но тьма вот держит нас, олукавленных, и не выпускает из своего стылого зра-ка. Она ведь, тьма-то, прежде света была. И мы не в полной мере исќповедуем завет Божий тянуться к свету.

Андрея Семеновича завораживала и Марфа Ручейная. Что-то в облике татарки про-глядывалось древне-иконное. И в то же время — свято-языќческое, обнажающее нашу люд-скую стать. "Расеюшка, былинно-сказочная, — навеивались в раздумьях мыли художнику, — пестрая и оторопело добрая ко всему и к каждому своей мирской душой. Живую плоть твою и береќгут века. Свято-греховный образ твой и надо вот выразить мне в лиќках на ве-ковечном теле дерев с Татарова бугра. Древа эти, небом храќнимые сосны, для того и сбе-реглись, и дарованы вот мне. В них, как в волнах камня, таится разгадка бытия людского и тайны Вселенной".

Сосновые кряжи хранились Андреем Семеновичем в сараюшке, сколочеќнном им самим. Кряжи эти он и обтесывал на вольном воздухе. И вот дин из них установил в мас-терской, чтобы оживить его ликами. Из соснового кряжа под резцом художника сами со-бой выявлялись фиќгуры, будто сокрытые в его теле.

На видном месте перед глазами художника в мастерской оставался и холст с Юлой Необремененным. Андрей Семенович подходил к нему по вечерам, включал яркую лампу, и удивлялся, что на полотне как бы что-то разом преображается. При свете дня глядевший на бренный мир Юла, походил на всех других "раб-отников". А когда день затухал, что-то в нем стушевывалось, а что-то ярче выявлялось. Внутренний мир огреховленых, как вот и святых, трудно поддается осмыслению и подчиняется кисти мастера. Все берется верой. В Юле Необремененном было как бы поровну и порока и святости. Он раздваивался на полусебя сегодняшнего, и на полусебя вчерашнего. Свет его такого не озарял, но и тьма не до темна чернила. Таким собой он как бы остерегал тех, кто был радом с ним, и кто будет после: "Вот все на меня и зрите, какой я есть. И с тобой, и с другим, такое может случится, коли тяжелым пестом клюнут тебя в темя". И верно — может. И незавиќсимо от того, кто свершит этот клевок в твое темя, чужой ли, свой ли. Все едино… И что-то еще плакатно-лозунговое исходило от Юлы Необремененного, как бы раскрашенного временем… И за всем этим в нем виделся "нищий духом", коему и надлежит царствие небесное. Какая-то неведомая сила заставляла художника углубляться в образ этого Юлы. Что-то вот подсказывали и Пахарь с Сократом. И ему, как вот и Платону в "Диалогах", надлежит уложить свои раздумья кистью на полотне. Этот портретный образ Юлы как бы перекликался и с карќтиной "Механизатор".

Не меньше размышлений вызывала и картина "Данилово поле". В ней ярче должна быть выражена вера в Божий Промысел. Пахарь-избранник не сам по себе сотворил это поле на очищенной от скверны земле. Таќкое ему было предречено. Чистое поле — это символ Святой Руси, воќзрождающейся постепенно и выходящий из ига тьмы к свету. Как бы взыв к каждому, и не только к мужику-крестьянину — очисти и ты свою пахоту, коя тебе дарована. И тем самым очистишься от духовной проќказы.

В ликах, кои должны быть вырезаны на кряжах древних сосен с Татарова бугра, должна светиться вера в воскресение усмотренного человекам Началом.

3

И надо же так случиться — это состояние вроде бы наставшей умиќротворенности ворвались, как предурные вести в худые времена, ошеќломляющие слухи: секретаря парт-бюро, учителя Климова, отстраняют от должности. Председателя колхоза, Николая Пет-ровича, тоже освобождают. Новой учительнице, Светлане Кориной не удержаться в шко-де. О Зое Сенчило, заведующей клубом, и говорить нечего… Самих Кориных, Дмитрия Даниловича с сыном, главным инженером, под суд отдают: трубы-то в своем доме, отку-да?.. Бычка колхозного за них спровадили, вот и разжились. В доме отопление провели. Теплица, баќня с купанием. Скотины полный двор, пчелы. Бочками мед в город от-правляют. Корову аппаратом доят. Тоже — где взяли аппарат-то?.. В лесу частоколу, кольев и жердей нарубили. Что им — один инженер, другой лесник. Бери и лесины вывози на кол-хозном тракторе. Молодой лее еловый истребили. У самих пила моторная. Тоже где такое продаќется?.. Это все у магазина и у колодцев пересказывалось.

И пошли-поползли самые невероятные пересуды по колхозу. Смелые головы вы-сказывали и такие догадки: "Знамо, не из-за одной газетки в клубе, в коей Пахаря с Со-кратом оженили, и приведенных газовикаќми труб Корней к делу пришили. Шутки ли, Моховское Устье — красный бор, не дали свалить властям. Этим задели и самого "Первого". Тут уж всего жди. Как не толкуй, мудрец-то древний толкует не с "Перќвым" вот о жизни, а с колхозничком, Пахарем. Значит, советы-то через кого колхозникам идут, через него… А Пахарь-то, опять же, кто?.. Корень!.. Сократ у себя за свои речи, как вот и Иисус Христос, смерть принял. Намек-то тут религиозный: Бога чти… Коммунисты Корины, отец с сыном, дьяка Акиндия ночью зазывали отпевать покойных дедушку Данила и Анну. Комсомолка учительница их поддерживает. Все вместе и взяли в вину. Газетку-то из клуба в область отправиќли. Оттуда и указания. Раньше бы за такое полколхоза под метелку. И записывай всех в поминальник".

Молва, как по ветру дым. Разносилась слухи. Не то что по колхозу, а по всему рай-ону. Авдюха Ключев в обком донос накатал. Вдогонку шли и другие наветы, называемые анонимками. В них обвинялся и сам "Первый" в потворствует куркулям Кориным. Со смаком все и пересказыќвалось. Назывались и анонимщики.

Авдюху Ключева, как не странно, винили меньше всего. Он в доноќсе свою фами-лию поставил. Все знали, что самостоятельно не мог сочинить бумагу. Из дома не выхо-дил, на крыльцо под руки выводили. Науськал активиста Саша Жохов. Последнее время пропадал у Ключевых.

Ни парторгу, учителю Климову, ни председателю колхоза Николаю Пеќтровичу, ничего еще не было известно об этих доносах, а слухи раќзносились, как сладкая кутья в день поминовения усопших.

Переживая за Зою, завклубом, и Светлану, учительницу, к Нестероќву — "Первому", поехал художник, Андрей Семенович. Взял вину за памфлет в клубной газете на себя. И рисунками он вот статейку снабдил. Как было умолчать, когда приостановили уборку хлебов в погожую поќру. Тоже ведь — материал-то для прокуратуры.

Через день парторга с председателем вызвали в райком. Ждали всяќкого. На удив-ление, оба вернулись не больно удрученные. Как это бывает после всякой очередной на-качки, возбужденные и деятельные. Если разобраться — чего руководству колхоза носы вешать?.. С уборќкой хлебов справились, с урожаем тоже вышло не плохо. Данилово поќле выручило и нагуменник. Зябь подняли. Ну, там отличились комсомоќльцы с этими "Диалогами", в будущем такого не допустят, контроль партийного глаза усилят.

Страхи отлегли. И пошли уже шутливые, веселые разговоры по колхозу. "А что бы вот на это сказал Сократ…" Или: "Да уж видно Соќкрат с Пахарем в рот воды набрали". В клубе появилась новая газеќта. К ней сразу же хлынули охочие до новостей. И тут же отходили, как от бутылочно-баночной витрины магазина: посуда-то пустая. Лу-каво усмехались: неповадно кому-то со словом праведным. На вороту оно вроде бы и не висит, а глаз колет…

В новой стенгазете учитель Климов каждую буковку выверил. По "канону" и кри-тика в ней была наведена. Проехались по монтерам, требующим, чтобы к их приходу на крыльце бутылка маячила. Не ноќво, но все же… Зерно комбайнеры на концах полей сваливали и не чисто подбирали. Другие ухмылочки. Перед вешаньем "стеннухи" на щит, сам Горяшин приехал взглянуть. "Ну вот, — сказал парторгу, — теперь другое дело: и достижения, и критика".

Но рановато в колхозе, да и в райкоме, подуспокоились. "Куда следует" полетели новые доносы-наветы. Обвинялись все скопом "в идейно-политической близорукости". Вывод один — собирай бюро райкома, деќлай надлежащие выводы. Как же — старый боль-шевик, активист коллекќтивизации вновь сигнализирует, так как должных мир не принято. И как уж положено, до бюро райкома с коммунистами колхоза полагается посоветоваться, живое слово их услышать.

4

Что ни говори, как не старайся делать добро и жить правдой, косая кривда, взяв-шаяся соперничать с самой смертью, непременно тебя подловит. И изловчившись, цапнет длинной лапой. На какое-то время, случается и на жизнь человеческую, над правдой во-зымеет верх. Мало того, саму правду обратит в свою союзницу. Сделает это привычно: вынудит в силу природы правды в чем-то своем ее усумниться, задуматься, так ли все де-лает она. И правда примется спрашивать сама себя: "А не прегрешила ли где, такой ли должна быть?.." Как ей защититься, какие слова в свою пользу говорить? Она — правда! И все!.. Скромна, молчалива, доверчива, совестлива. Боится даже саму ложь и подлость в чем-то обидеть. Они тоже ведь живые. Едят, пьют, дышат, тем же живут, что и она. А в обиде еще гаже бывают, напористей на ее, правду… И лучше уж тут лжи в чем-то усту-пить… И такие вот мысли одолевают правду. Заветы Евангельские она держит в себе: "не противление злу", "люби врага своего, как самого себя". Она больше молчит, чтобы не вызвать чьего-то гнева. И потому — уже не у нее, молчаливой тьма защитников, а у лжи и зла. Им-то — лжи и кривде нечего терять. Хуже-то правды при всех случаях жить не ста-нут. Свое твердо знают: чем лживее и крикливее, тем легче с праќвдой справиться. Правду, как и мир, сплошь и рядом подводят законы… То ли они нежизненные, то ли недругами правды написаны. Разные причины. Иногда правде так плохо, что впору у кривды пощады просить. И просит… А потом долго выпутывается из сетей кривды, яро преследуемая ложью и подлостью. Им такая "запятнанная" правда как раз и нужна. Выпутываться из теней лжи разве что Господь Бог поможет. Но как праведнику пробить облегающую его броню тьмы, чтобы до самого Творца докричаться. Путь к Творцу сплошь и рядом ограждается жадной и лукавой ратью от кривды.

Но жизнь может держаться только на Правде. И вот когда кривда и ложь своими происками истощат силы Правды — кривда никнет, без правды ей жизни нет. И она уступает дорогу Правде. И тихо ждет, когда Правда поднимется с колен и поднимет жизнь, прибитую ложью и кривќдой. И дождавшись, когда свет разгонит тьму, под благодушеством Правды, кривда снова начинает туманить свет… Правде нельзя благо-душествовать!.. Но как ей, благодушной от природы, отойти от себя?.. Сам же закон Божьей природы ее и подводит. Стоит жизни набраться сил, как правда начинает подремывать. Тут же место успокоенной Правќды занимают силы оборотистого демона.

Такие рассуждения и велись в доме Кориных. И в нем Правќда зачастую благодуше-ствовала. Заходили Старик Соколов Яков Филипќпович и художник Андрей Семенович. Вместе и переживали навалившиќеся на дом очередные напасти. Коммунист во Христе держался своих предречений и ободрял. Как навалилась хула, так она и сникнет под зна-ком добра. Художник отложил свой отъезд из Мохова, счел долгом своим защитить Свет-лану и Зою. Светлану винили больше. Делалось опять же с целью — бросить тень на дом Кориных.

Казалось бы только радоваться дарам осени. По зиме иные заботы. Они в досужих хлопотах мужика-крестьянина. А осень — подготовка к новой весне и новому урожаю. Но вот всех заволок дурман, как ядовиќтый смрад бездны. И ты уже невольно приучаешься дышать этим смраќдом. И свыкаешься, будто так и должно быть. Да и как по-иному-то вы-жить, когда каждый обязан быть как все. Было ясно, что сыр-бор начал тлеть давно. И разгорался наперво без видимого дыму. Выжидалось время, чтобы ив искру плеснуть го-рюќчее. Как раз для того и пригодился памфлет в клубной газете. И пламя яростно вспых-нуло, и пошло вширь, раздуваемое ветром лжи. Саша Жохов плел тенета. Как ночной хищный лунь, хищно взирал на Куркуля-Корня из темноты. Вроде бы как в случайных разговорах лукаво оправдывал наветы на Кориных, ссылаясь на утвердившиеся установки. Всем одинаково положено жить. И тут ни у кого обиды не должно быть. А если кто высовывается, того подстриќгать надо. Колхозник — он человек общественный. А этот Корень то и дело изловчается вылезать из массы. Шутка ли, видано ли?.. До чего тут можно дойти.

И верно, до чего?..

Андрею Семеновичу, вспомнился писатель сатирик, изобразивший мыќтарство обезьянки, очутившейся на воле, среди таких вот нас, человеков. Автора чуть ли со света не сжили, каяться-виниться понудили. А тут Пахарь какой-то о жизни своей сам порассу-ждать посмел. И Соќкрат — тоже тут не ускользнул хитрый намек. Не смиренник, бунтарь. Крысиный яд принял в непокорности. И тоже ни чему-нибудь, а тогдашќним установкам. А мог бы и не принимать, смириться. Или за бугор махнуть, как вот ныне повелось. Но Правда и честь, не в пример нынешним "мудрецам", заставили древнего правдолюба смерть принять. Может и ныне есть такие, не может не быть, но кто эту тайну откроет. Потом узнается, уже уроком для потомков.

О писателе-сатирике и его обезьяне, и о Сократе Андрей Семенович и рассказал Кориным, чтобы приподнять их дух, подразвеседить. Но больше взволновался сам выс-просом себя же, вроде бы и не новым: "Что же такое Правда, коли за нее на смерть шли и идут?.." И сам собой подсказывался ответ: "Это то — без чего не может быть жизќни. Она слава — дух, истинный Свет, кой растворяет тьму… Но вот, поди ты — наша правда соблаз-няется сама собой и смиряется с ложью. А кому вот при такой олукавленной правде воль-ней?.. Не Пахарю и не Сократу!..

5

И вот подошло время, собрали коммунистов колхоза, комсомольцев, беспартийный актив. Когда-то так устраивались показные суды над мужиками-твердозаданцами, не выполнявшими хлебопоставки. Так засуќдили на принудиловку и дедушку Данила.

Вызвали как подсудимых и виновниц — "платоних и сократих". Так нарекла их молва. Но без зла, а вроде бы как во свою забаву. Когќда клубный зал наполнился, на сцену вышли Нестеров — "Первый", и Горяшин, и прибывшие с ними представители отдела культуры и роно. Это уж по души Зои, завклубом, и Светланы, учительницы.

— Платонихам и сократихам, — гудел в зале Симка Погостин, разруќшая тихий говор, — философам в юбках, вот и пропишут ижицу, больно размудровались… — Скорее повторял высказы своего деда, Авдюхи Активиста, а вернее — Саши Прокурора.

Сам-то Симка мог бы и помолчать. Жена — учительница, подруга Светланы. Но в парне вжилась привычка под кого-то подлаживаться, ловчить. А когда укорно прижмут — отделываться шуточками: "А я что — не все как, что ли?.."

Горяшин перед началом собрания подошел к Светане и Зое, сидевших вмесќте. Вро-де желая одобрить виновниц, а скорее из явного любопытства, спросил: "Ну, дак как, мудрицы?.." Сам-то он к их делу вроде бы и не причастен. Светлана на каверзу зава отве-тила нарочито громко: "Призовите вот и нас к самонаказанию, как правители Афин Со-крата". Горяшин молча усмехнулся и отошел. А казенных сам от роно рассеќрдила дерзкая выходка учительницы. И над ними издевка — судьями над "мудрицами". Нахмурились, но тоже смолчали, как сидетельствующие до начала суда.

Авдюху Ключева, автора "информации", каковым он и сам себя посчитал, привез-ли на председательском "Уазике", и ввели в клуб. Ему это польстило. И он направился было в президиум. Но его усадили в переднем ряду, вроде как свидетеля на суде. Несте-ров, при виде такого действа, снял очки, досадно поморщился. Огладил подбородок левой рукой и отвел взгляд в сторону. Немощного челоќвека выставили для прикрытия чего-то постыдного.

Заведующего почтой Кочеткова Вадима Демидовича избрали председаќтелем от-крытого партийно-комсомольского собрания. Горяшин выступил с докладом "О должном отсутствии идейно-политической работы в колќхозе, повлекшей за собой идеологические срывы". Сослался при этом на рекомендации Обкома партии рассмотреть сигналы с мест.

Доклад зава выслушали в тишине. Председатель собрания, нарушая эту тишину, глядя в зал, спросил, кто хочет выступить. В ответ быќло лишь шевеление в радах, похо-жее на шарканье ног. Кочетков выжќдал, помедлил, и обратился к автору "информации", Авдею Федотычу Ключеву, с вопросом, читал ли он лично стенгазету в клубе. Не все чи-тали, сам вот он тоже не читал, не успел… Горяшин сверкнул глаќзами. Зал насторожился, а заведующий почтой, явно переча заву, отќветил сам за молчавшего Авдюху Активиста:

— Значит, не читали, Авдей Федотович… Вот для всех эту статейќку сейчас бы и прочитать… Не мешало бы и глянуть на нее, говорят с рисунками красивыми. А то все на разные лады мусолят-пересказыќвают. В списках ходит, как Божья заповедь… А может ведь там,

переписанном-то, и нет того, что есть на самом деле?

Горяшин решительно задвигался на стуле. Посмотрел недоуменнно на "Первого", хранившего невозмутимое спокойствие. И сам смолчал.

Авдюха Активист, глядя на вопросительные взгляды из президиума, и слыша гул зала, растерянно проговорил:

— Так ведь и я знаю о том со слов других, вот Александра Ильича. Не ходок, да и глазами слаб… — И ободряясь, добавил: — Но интересуюсь вот. Как же, кое-то больно мно-го воли забрал, смутьянство сеет.

Среди собравшихся в радах послышались смешки и шушуканье. Но президиум на это не ответил. "Первый" на удивление весело оглядыќвал жал. И председательствующий, заведующий почтой, как судья свидетеля, спросил Авдюху Активиста:

— Так кто же за вас, Авдей Федотович, информацию-то послал куда следует?..

Горяшин не сдержался, возвысил голое:

— Товарищ Кочетков, Вадим Демидович… — не договорил.

Нестеров "Первый", зава остановил:

— Ничего, ничего!.. Не сам же Авдей Федотович писал, раз глазами слаб.

К вопросу "Кто писал?", Авдюха Ключев был подготовлен. И ответу научен. Сбивчиво объяснил, что важно тут сигнализировать. А писать — кому продиктовал, тот и писал. Это он имеет право и не говорить. Но секрета ни для кого не было, кто был "пи-сателем". Симка Погостин спьяну похвастался, что за переписку бумаженции с деда Ав-дея две поллитрухи стребовал.

Поступило предложение зачитать саму информцию, посланную Авдюхой в Обком. Чего в темную разговоры вести. Может, там и нет того, в чем винят.

Горяшин по знаку "Первого" протянул листки председательствующему. Кочетков и зачитал "основную информацию".

В письме Авдюхи Ключева повторялись высказы его самого, говоренќные в разное время на собраниях. Но в неуклюжих словах-выражениях сквозили каверзы прокурорских обвинений. "Высмехание антисоветское партийного руководства"… "Обзывание разными выдуманными словами, демиургыны вот какие-то" и "У языка-то своих слова нет, так выговаривания буржуазного элемента на вооружение взяли"… "Хоть за кого готовы спрятаться, а против кого все — против партии"… "Первую заповедь опохабили, призывы хлеб от государства скрывать"… "Я всегда выступал против твердозаданцев Кориных, а теперь они, куќлацкие элементы, власть над колхозом берут. Дом свой ладнее помещичьего устроили. За колхозного бычка себе что надо и получили. И все молчек"…

Таким было письмо за подписью ярого активиста коллективизации, а теперь вот и общественного информатора, Авдюхи Ключева. Были еще письма доносы без указания их фамилий. Кочетков назвал их "анонимками". В них повторялось те же, что и в "инфор-мации" Авдюхи Ключева. Только уже с прямым политическим обвинением Кориных. Кочетков прочитал из них подчеркнутые кем-то места: "Эти Корины тянутся к прежнему единоличию. В том им покровительствует председатель Облисполкома Сухов. С худож-ником в сговоре и проводят антиколхозную лиќнию. Вот и стенгазета дело их рук. Сам художник незаконно проживает в Мохове, вносит разврат в умы. Его выдумка и насмешливого над властями словечка "демиургыны", порочащего партийные кадры…"

— Ну и так далее, откладывая доносы, сказал Кочетков.

Горяшин пытался было что-то досказать, но "Первый" и тут остановил его жестом руки, вымолвив: "Все ясно!"

Зал тихо и невнятно гудел, то ли одобряя, то ли протестуя против чего-то. Но вот из этого гула выделился настойчивый голое, требуя огласить для всех, что там в разгово-рах этого Сократа с Пахарем. Его поддержали и другие голоса. Что слушать других, са-мим надо ус-

лышать. И тут из средины зала поднялся Старик Соколов Яков Филиппович, осек осуд-ным голосом говорунов.

— Не для веселия и потехи сидим тут, — сказал он. Помолчал, выжиќдая тишины. Скрестил руки на груди вод белой своей бородой, будто призывая выслушать благовест в тайности в Божьем храме. Пождал еще и досказал благим вестником: — О мирстве надо печься, а не хуќления возносить. Когда всякие неподобия нас минут, тогда и у самих хули-телей возьмется понятие не в ссоре жить, а в труде рассудном. Почто бы вот и эти разго-воры затевать. Миру-то от них не быть.

После этих слов Старика Соколова над головами сидевших в зале пахнуло каким-то свежим дуновением. На столе, за коим восседал президиум, шевельнулись листочки, будто кто с облегчением выдохќнул из груди своей воздух. На сцене замерли, о чем-то, чему-то задумались, словно непредвиденно получили какое-то важное известие. В этой, как бы незамечаемой никем безмолвной тишине, старо вер, Коммунист во Христе, со зна-чением опустился на свое место, словно в завершении сотворенной молитвы. И сидевшие в зале вняли этой его молитве, овеянные неизреченным глаголом.

Это беспричинное колебание воздуха, возникшее в зале, и наставшую друг переме-ну собравшихся в нем, могли объяснить себе только Светќлана, Дмитрий Данилович и Иван. Слова Старика Соколова обрели силу действа. Как бы освободили каждого от да-вящего на его сознание всеќдневно посторонней силы. Словно во тьму омраченной души проник свет и увиделось воочью то, что было скрыто от взора. Это почувствовала, преж-де всего, Светлана. В ней разом исчезла державшая ее в какой-то напряжении неуверен-ность и опасность, нависшая над всеми Кориными, над их домом. В глуби себя Светлана услышала голос, пробужденќный в ней словами Якова Филипповича. И следуя этому зову в сеќбе, мысленно сотворила свою молитву: "Сохрани себя в покое и остаќвайся в вере с надежной, что лихо минет".

Об Авдюхе Ключеве, его информации разом и позабылось. Похоже, и в президиу-ме устыдились глумливой усмешки над немощным стариком. Они вот и сами в чем-то уподобляются этому ярому активисту ушедшей поры. Собрали люд по какой-то нелепости и боятся во слух о том признаться. Как можно, они — солидные лица, наделенные властью, привыкшие верить в свою правоту в каждом деле. И все же вот смутиќлись, и на них напало, как вот тут говорят, сумление… Но как разом отойти от самих себя?.. Оставалось одно — в чем-то уступить злословию, отринуть явную несуразицу. Такое настроение под высказом смиренных слов Старика Соколова и овладело восседавшими на возвышении в президиуме. Оно передалось им из зала. Но опровергнуть что-то, возмутиться, опять же никому не хотелось, ни судьям, ни обвиняемым. У "Первого" был тут еще и такой немаловажный резон: сам райком подвергается нападкам и в доносах, и во стенгазетном памфлете. И в другом еще уязвили райкомовцев: не они, вишь, первые узрили "идейную диверсию", а им на то указали из области. Тоже просчет. Вроде бы самое время настало защитить Светлану и Зою. Высказаться о том Александре, Тарапуне, кому-то из комсомольцев. Даже и Старику Соколову. Но как-то все сочли воздержаться от этого, смолчать. И тут остереженностью был невымолвленный глас Якова Филипповича: молќчание и лучше будет. Решение собрания было заранее подготовлено. И уже нельзя было его не зачитать. Горяшин о чем-то обмолвился с "Первым" и подсунул предќседателю собрания, Вадиму Кочеткову, на-печатанный на машинке листок. И он, пробежав его глазами, встал, подошел к трибуне, и зачитал то, что предлагалось решить собранию:

"За потерю бдительности, ослабление партийного идеологического руќководства и игнорирование рекомендаций райкома по безусловному обеспечению плана хлебозагото-вок, за бесконтрольность культурно-масќсовой работы в колхозе "Большесельский", Кли-мову Борису Семеновичу объявить строгий выговор с занесением в учетную карточку…"

Это были фразы из доклада самого Горяшина.

Николаю Петровичу, председателю колхоза, за часть тех же самых прегрешений, объявлялся выговор. А жалобы на Кориных — лесника Дмитќрия Даниловича и главного инженера колхоза Ивана Дмитрича, передать в прокуратуру. О заведующей клубом и учительнице решения примут отќдел культуры райисполкома и роно.

Когда было зачитано заготовленное решение, Старик Соколов Яков Филиппович, сказал о Климове, что не резон бы его освобождать. Ровно бы предугадывал, что все к то-му и клонится.

— Ну, там выговор, — досказал, — коли так полагается. На ошибках оно и учатся. У него первая оплошность. И вину свою он признал… А тут что предлагается, как за такое руку поднимать?..

И странное дело, Нестеров, "Первый", не возразил староверу, Коммунисту во Христе. Похоже, что так он и нарек в себе Якова Филиќпповича, зная все эти его прозвания. Горяшин пытался было защитить проект решения, по сути свое сочинение. Но "Первый" сказал, глядя зал:

— Какое взыскание парторгу колхоза, собрание вот пусть и решит, — вроде бы дал дозволение выразить свою волю коммунистам колхоза.

Собрание проголосовало за простой выговор.

А через неделю узналось, что парторгу, учителю Климову, объявлен "строгач". И его снимают с должности секретаря партбюро. Райком стќроже и бдительней массы про-стого люда.

Снова было собрание коммунистов колхоза. Учителя Климова освобоќдили: раз ве-лено — не противься. Парторгу с райкомом дело иметь. Новым секретарем партбюро из-брали заведующего почтой, Кочеткова Вадима Демидовича. Его кандидатуру предложил сам "Первый". И это задобрило коммунистов колхоза: лучше свой, чем пришлый.

Вот какими хлопотами, волнениями и переживаниями была завершена нынешняя страдная осень хлеборобов Большесельского колхоза. Да и самого райкома, и района. То, что живут-то они все землей, трудом на ней, о том позабылось.

ГЛАВА ДВАДЦАТЬ ВТОРАЯ

1

Комсомолку Зою Авдеевну Сенчило, заведующую Большесельским клуќбом, без особых церемоний, изгнали из клуба. Так это сказал Симка Погостин. Зоя не больно жа-ловала его за пьяные выходки.

Приехал секретарь райкома комсомола с инструкторами, собрали комсомольцев, объявили строгий выговор и рекомендовали освободить. Повторили по своей линии ре-шение партийного райкома…

Комсомольцы, всего-то их было семеро, отмолчались. Чего говоќрить, дело ясное. Саша Галибихин, уходивший в армию, пролепетал было, что клуб-то работает хорошо. Может газету поручить другому. Но комсорг колхоза, учительница Ключева, жена Симки Погостина, пожала плечами, сказала Шурке: "Против решения, что ли идти?" Так и запи-сали: "Согласиться с предложениями райкома комсомола".

Светлане на этом же собрании объявили выговор. Она отмолчалась. Переживала больше за Зою. Боялась, что она бросит деревню. Протокол собрания большесельских комсомольцев через три дня вернуќли, объяснив, что они должны сами решить, а "не со-гласиться". Утверждать ихнее решение будет уже бюро райкома комсомола.

При утверждении вызвали на бюро Зою, Светлану и комсорга Ключеву. Зою ули-чили в политическом несоответствии занимаемой должности должности. Были высказы даже об идейной диверсии. Члены бюро заранее подготовили свои выступления. Кое-что вычитали о Платоне и Сократе. И увлеченно рекли: "Древних идеалистов на вооружение взяли, мистиков, проповедующих веру в Бога. Такое может только молодежь раќзлагать… Самый умный у них тот, кто хорошо упряжкой владеет. Учиќться ничему и не надо. Только рабовладельцы так могут рассуждать…"

Светлане объявили выговор. А в жалобах на ее уроки — роно должно разобраться… Светлана усмотрела тут мысленную защиту себя Стариќком Соколовым Яковом Филиппо-вичем. Сказал ей вечером за вечерним чаепитием накануне вызова: "И не опасайся. Разго-воры-то не ласковые будут, но охранит тебя ангел твой".

Раньше Светлане не приходилось бывать ни на каких бюро. Знала из газет о том. И подумалось, что и теперь все происходит так, как в "героические" двадцатые и тридцатые. Охваченная азартом борьбы, комсомолия секла под корень "отступников", "оплошников". Так-то проще и теперь. Брала жалость и обида на ребят, вылезших в начальство, в молодые демиургыны. Они сами себя в темный угол загоняют этой игрой в продолжение революции. Не чувствуют, что уже иное время. Надо бы Зою поощрить, помочь ей, добрые советы высказать. Учительница музыќки, самодеятельность в клубе хорошо организована. Стали книги браќть в библиотеке. Мужей создан, картины нашего художника, рисунки и поделки местных умельцев на любование выставлены. И о Платоне и Сократе вот узнали. Мыслители, кой в добро верили. Это ли не важно. А у них — древние мистики, развращение молодежи, диверсия. Кого вот их памфлет развратил?.. Что плохого усмотрели в тех же словах Сократа, что упряжкой надо управлять тоже с умом и доброму человеку. Или уж по-ихнему ум носится только в портфелях.

Сочла за благо "не возникать" на бюро. Что бы она не сказала — улетит в пустоту и будет обвинением себя же. Сдерживала себя еще и по другой причине: ей нельзя волно-ваться, она бережет в себе ноќвую жизнь. И не дай Бог, чтобы рожденный ею человек по-вторял во всем нынешних нас. Но в какой-то миг сердце пересилило рассудок. И она, как вот и Старик Соколов на собрании об учителе Климове, сказала о Зое, что не надо бы хо-рошего работника от своего дела отќстранять. Кто-то насмешливо перебил ее: "Сведущего в своем деле".

Послышались и другие смешки. Обвиненная сама, озадачилась недоуменно, сказав себе, молвленное во тьму слово не облекается олукавленным разумом, тухнет в окаянстве, не-освещенное праведностью.

Потом винилась себя, что вроде бы как поддалась "рабьему страху". Может, на всю жизнь это и остаться укором в тебе… И переспросила себя: "А что, если и она со временем привыкнет к такому, и будет как вот и они, "комсомолии избранники". И тут же другое: "А можно ли привыкнуть каждому и всем к поношению человека за его свои мыќсли и добрые поступки, когда они кому-то не в лад?"

Светлану не могли так запросто освободить от учительства и по закону. Она моло-дой специалист. Кроме того, комсорг Ключева сказаќла о ее беременности. И это на кого-то там подействовало… Но ведь могут вынудить "добровольно"… И возникали мучительные мысли и о Зое, и о себе. Даже и такие: "Бросит все, уехать в город мама устроит". И опять остережение от такого настроения: "Но кому же тогда нести свет в крестьянский дом, опору России?.. Свет этот зарождается в душе ребенка. Как же вот им-то всем, комсомольским демиургынам, этого не понимать?.."

Зоя с Толюшкой Лестеньковым готовились к свадьбе. Держали это в секрете. И как на зло — такое вот… По дороге домой в автобусе поќдруги молчали. Какая-то несуразица стряслась и мутила сознание. Соќчиняя памфлет о Сократе и Пахаре, радовались, горели, что называется, творческим задором. А теперь выспрос себя: кто же вот они, где и каком мире?.. Да и что комсомол, когда вот Нестеров, "Первый", в плену того же дремучего мрака, этого самого демиургызма. За Плаќтона с Сократом, за то, что о древних мудрецах вспомнили, сведущих в своем деле работников изгонять. Пахарь в разговоре изливает мудќрецу свою неустанную боль. И это порок!.. А что бы им самим, всей комсомолии, не порассуждать по-сократовски. Но где там, надо должќности держаться. И сверлило ум вро-де бы уже что-то гамлетовское: уезжать — или не уезжать?..

К Светлане пришло твердое — не уезжать!.. Иначе потеря в себе чеќловеческого дос-тоинства. О достоинстве — первая забота учительницы.

Высказала Зое:

— Ты не уезжай… Поженитесь с Толюшкой. Восстановят тебя и в клубе. Работать будет еще интересней… перетерпевшей-то и одержаќвшей победу. Андрей Семенович по-хлопочет. Анатолию Анисимовичу наќпишем в газету, он и приедет… Помнишь народниц, декабристок. Как они держались, не давая взять верх над собой гневу. Нам и теперь надо брать пример с них. Учительницей музыки пока побудешь. А то и на ферме временно. — И чтобы одобрить подругу, добавила: — Сократ-то что говорит: умный тот, кто сведущ в сво-ем деле. А ты, Зоя, сведущая.

Зоя затаенно и омраченно кивала головой, как бы соглашаясь со словами Светла-ны. Но что она могла сейчас сказать. Человека унизиќли, изломали, растоптали безжалостно… Героическое дело молодые демиургыны совершили. Мероприятие важное толкнули, в плане работы графу нужную заполнили. А по сути — смешное и злое с грехом велиќким смешали. И как игроки азартные в мнимом выигрыше — гордятся.

И самой Светлане было не легче. Будто в темном проулке над тобой надругались… Такое преступление наказуемо! а это?.. От него больќше исходит всякого зла! Подступал гнев и терзал: куда идти, что и кому сказать… Не рассудок тут же и сдерживал этот гнев: не поддаќваться, хранить покой и достоинство, терпеливо одолевать прежде все го в себе рабскую покорность.

Эти мысли укрепляли; в Светлане внутреннюю силу. Они были навеяны древними мудрецами. Над тобой жестокое иго нынешнего времени, изощренный деспотизм обновленного рабства. И лучше не противиться отќкрыто этой изощренности. Молчаливо поступать, как тебе велит совеќсть, по правде, как вот Старик Соколов следует своей методе "запќретив". Молчаливо соглашаться, но делу не навредить. Молчание — это твоя спасительная молитва при осознании добра в самой себе. При молитве ничего не следует суетно говорить. Добро в любви. Она начиќнается с благодарения Бога, что ты живешь. Христос жизнью своей уразумлял человеков. А мы и по искупительной смерти его все еще не уподобимся жить по христианским заповедям. Путь к тому опять же только через себя.

Светлана понимала, что в этих ее смиренно вольных рассуждениях таится много противоречивого. Как добру свершиться при их таком быте. Даже вот и в жизни ее самое, всего коринского дома, как удеќржаться благодати? В него тоже, словно в щели дверные проникает демиургыновская отрава. А покорность, непротивление, может быть истолко-ваны как угодничество веред теми же демиургынами. Только верой в себя и делом твоим твориться путь к истине и благу. Вот Дмитрий Данилович думой о добре и упорством со-творил свое Данилово поле. И собрал на нем урожай, не больно переча поступками своим преследователям. А кричи он о том прежде дела — и был бы наказан до дела за свой крик.

Выйдя из автобуса в Большом селе, Светлана сказала Зое:

— Мы гордиться будем, что сделали большое дело. Своим памфлетом осветили тьму в душах и невнятного люда.

2

Как гласит молва — беда в одиночку не ходит. Как и всякая тварь, она рождает себе подобие. Добро ждет своего часа, терпит, а беды в то время в спарке со злом со сладостра-стным наслаждением выискивают себе жертву.

Толюшку Лестенькова с Зоей, подстерегли, казалось бы, совсем неожиданные ка-верзы. Опахнули они черным своим крылом и Дмитрия Даниловича с Иваном. Как тати из засады в тесном месте выскочили на всех разом.

К Лестеньковым в благодатный час воскресного дня заявился Саша Жоќхов. Агаша, мать Толюшки, была дома, сам Анатолий смотрел телевизор. Саша вышел на середину избы, громко поздоровался. Будто по вынуждеќнной необходимости зашел. Помедлил, поразглядывал все в избе, раньќше-то бывать не приходилось, и высказал:

— Вот, Агафья Кирилловна, родного, кровного сына навестить решил. Грешно, что правду скрывали, но от судьбы-то куда уйти…

Ровно бы давно уже готовая к приходу такого гостя, Агаша схватила стоявший в углу у печки ухват, и как охотник с рогатиной на медведя, бросилась на нежданного при-шельца… Саша увернулся, перехватил ратовище ухвата. И тут же стал выкрикивать при-меты сходства Толюшки с собой. Волосы, нос, глаза, походка — все у Анатолия его, отцов-ское. "Мой, мой это сын", — не унимался, несмотря на ярость Агаши.

И раньше старухи келейно молвили о сыне Агаши: "Окапленный Саша Прокурор". Но сам отец, открещивался. Однажды как-то даже сказал Анаќтолию: "Пустое это все, Толя, люди несут, не слушай. Только бы тень бросить да попересуждать". А тут ни с того, ни с чего заявился роќдителем. И не с претензиями, не о правах пекся, а как бы из благородства, совесть вот подсказала. Справедливость захотел установить.

— От кровного-то родства, Агафья, не отвернешься, оно зов подает, — продолжал вы-крикивать Саша, сдерживая Агашу.

Агаша кляла его, дергая к себе ухват, обзывала обидно, а он, перебивая ее и оттал-кивая от себя, вроде бы желая подойти к Анатоќлию, твердил свое:

— Мой, мой сын… Анатолий Александрович, а не какой не Данилыч. И не комисса-ров, не фронтовой…

Толюшка, ошеломленный и растерянный, вскочил со стула, пошел дико на при-шельца объявившегося отцом.

— Вон из дома… — В ярости ударил Сашу в подбородок и он вылетел в открытую дверь избы.

Так все рассказывалось и пересказывалось в очередях в сельмаге и у колодцев.

Анатолий после этого ни о чем мать не расспрашивал. Но, похоже, поверил. Был разговор с Зоей.

Этим своим поступком Саша метил, прежде всего, в Дмитрия Даниловиќча. Бель-мом на глазу было для него их с Толюшкой Данилово поле. Вроќде как уже семейное вла-дение двух братьев — Данилычей. И Сашу Проќкурора захватил вжившийся азарт рушителя. Бить, так бить, ни отцу сына не щадить, ни сыну отца. Лозунг пролетарской революции.

Светлана не решалась больше отговаривать Зою не уезжать из колхоќза. Саша им обоим с Анатолием мозолил глаза.

С этого дня Толюшка избегал разговоров с Дмитрием Даниловичем, как-то сторо-нился. И видя такое, Саша торжествовал: разбил звено Корня, насолил Куркулю, лишил его напарника-братца.

Но жизнь, как и положено жизни, шла своим чередом.

Учитель Климов, снятый с должности парторга, стал заведовать клуќбом. Сам пред-ложил себя на эту должность. Отдел культуры райкома не больно этого хотел, колебался, но "Первый" дал добро. Будто бы сказал: "Сократа где сыскать, так пусть уж учитель клубом заведует". Светлана была рада тому. Опасения, что бывший парторг уедет из сеќла, отпадали. Борис Семенович и заменит ее в школе на время декреќтного отпуска. На уро-ках самой Светланы трижды успели побывать инспекторши из роно. Не скрывали своего отношения к ней, намекая без милосердия, как еще не до конца поверженному противни-ку: с такими взглядами как быть учительницей в школе?.." Сама Светлана к таким наме-кам относилась иронично-спокойно. Инспекторши роно представлялись ей омолодивши-мися Бабами Ягами, вышедшими из сказок. Подосланы они в людской мир не иначе как лукавым наводить порчу. От них только и можно уберечься молчанием. Больше при этом жалела не себя, а новую жизнь, которую носила в себе. Разум и подсказывал, что лучше не оспаривать официальных дам. Сдерживаться и выжидать с кротостью, коќгда изойдет их гнев на непохожего на них… Самой ей нужен поќкой и вера неотступная в себя самое. Чтобы она со здоровьем твоим перешла в новую жизнь, начатую от тебя. Это будет и об-новление и себя самое.

Но тут же за этими раздумьями и усмешливый выспрос себя: "А есќли бы тебя сде-лали одной из этих официальных дам?.. Должность и изъела бы твою кротость и всякие благие помыслы. Может ведь и они, эти дамы, были чем-то схожи с тобой сегодняшней. У должности напереди желание покорять, порой и без разумения. Кого тут винить, на кого сердце держать. И само собой повторилось изречение: "Не судите, да не судимы будете".

И все же Светлане пришлось перейти к обороне и с настойчивостью отстаивать свои убеждения. Как бы изменяя "тактике" Старика Соколоќва Якова Филипповича поступать "запротив". Ее обвинили в том, что она "подсовывает" ученикам "идейно-порочные изречения". Откуда вот их берет, не сама ли придумывает?.. И перечисляли выписанные из школьных тетрадей ее учеников: "Не то беды, что родится не хлеб, а лебеда, а то беда, что ни хлеба, ни лебеды"… "Глупой птице свой дом не мил"… "Воров в лесу ловили, а они в доме были"… "Овечку стригут, а другая погоди"… — Как вот такое поќнимать, недоумевали инспекторши. Или вот еще такое: "Язык голову кормит, он же и губит"… "Кто бы дятла знал, как бы носом не стучал"… Мало того эти свои примеры будто бы учительница заставляет заучиќвать наизусть. Вслед за учениками и взрослые их повторяют. Хорошая школа, нечего сказать.

Светлана отстаивала свое право учителя пользоваться примерами из педагогиче-ской практики учителей прошлого. Эти примеры ни откуда-нибудь, не ее выдумка, а из азбуки Льва Толстого, выдающегося мысќлителя и педагога. А басни, им приводимые, принадлежат Эзопу. В отќвет на заключение комиссии написала свое объяснение.

Заключение инспекторш и ответ на него учительницы Светлаќны Кориной неза-медлительно было доложено "Первому". А он будто бы изрек обескураживающие ин-спекторш свое заключение: "Нечего нам из Льва Толстого врага делать, в диверсанты его вписывать". Этим своим высказом как бы и притушил вопрос. Светлана и тут сделала свой выќвод, уловленный из суждений Старика Соколова, Коммуниста во Христе: "Деми-ургызм начинает изнутри, как бы сам себя исправлять".

Но тень-то на учительницу Большесельской школы Светлану Корину уже пала. Проверяли, вишь, ни кого-нибудь, а ее. Среди районного учительства одни одобряли мо-лодую учительницу, другие недоумевали: "И зачем ей надо было лезть на рожон, зайцу с волком игру заводить". Ученики тоже глядели на свою учительницу с какой-то уже своей любопытностью, слыша пересуды взрослых. И чего-то ждали, держа в уме: "А так ли она их учит?" Падал косой взгляд и на дом Кориных: "Все вот они чего-то своего хотят, не живется по-обыкновенному". Но в самом этом людском высказе тоже таилась живуче двойственное:

по-обыкновенному-то волочиться уже и не больно хотелось. Даже и тем, кто за эту обык-новенную одинаковость вчера еще стоял.

3

Как это зачастую бывает, после настораживающей тишины вдруг все приходит в нелад. Вроде бы налагается испытание на грешный люд в укрепление его претерпения, чтобы обрел он твердость духа. Словно осенняя изморось сочились слухи о новых ко-миссиях. И главным стали у селянина не заботы крестьянские о доме своем и земќле, а тре-воги и раздумья, как отбиться от очередной напраслины и очернительных наветов.

Николая Петровича с Иваном вызвали в прокуратуру. Расспрашивали о газовых трубах, откуда они?.. Затем и Дмитрия Даниловича по жалобе об истреблении ельника в Казенной. Оплелось "Коринское дело", на каждого Корина особое. И пошло перемыва-ние косточек в досужих разгоќворах-пересудах.

А каково Светлане, как удержать в себе веру в праведность? Впору судьбу клясть. И махнуть в город к родителям. А там за ней и Ивану. Одни сострадали, сочувствовали Кориным, видя во всем облыжные кляузы. У других возникало недоумение: "Уж о них-то кто бы худое поќдумал?" А молва несла свое: "Да нынче от кого хошь всякого жди". А где-то и ехидно злорадствовали: "На особинку захотели жить, хвост-то вот и поприжмут".

На коринский дом сверзлось очередное нареченное испытание прочноќсти его. И он в претерпении праведном, как стихию природную, выдеќрживал напор темных сил. В личной-то корысти их не обвинишь. Как бы этого не понимать. А если понимают и видят, то, как все истоќлковать, кому и зачем к худу жизнь мужика-крестьянина сталкивать?

Светлана не хотела свыкаться с дремучестью нравов разлаженной деревенской жизни. И в ней невольно все взбунтовалось. Но опять же внутренний голос рассудка вну-шал хранить спокойствие. Гнев в будущих поколениях, вызванный сегодняшними деми-ургынами, должен гаситься в младенцах, когда они еще в утробе матерей. Эти мысли шли от старухи Марфы Руќчейной. Запали в душу ее слова: "Колос ядреный наливается из ядреного зерна. Так вот и младенец добро от матери в ее чреќве принимает". Сказано это было татаркой как бы и не для нее, но вот принялись сердцем, как наказ… Они, Корины, свой дом держат нравно и в достатке своим трудом. И это вызывает укорную зависть. А надо бы брать с них пример. И верно, как вот плед в чреве матери, так и человек в доме своем набирается того, что в нем скопилось.

Не чувствуя за собой вины, Дмитрий Данилович с Иваном тоже не унизились перед наветами. Был пример дедушки Данила. Ему-то чего только не пришлось перетерпеть. Зло торжествует, когда не хотят видеть его в себе. И прет, что чертополох в необлагороженном поле.

Невольно возникал и будоражил Кориных, и самою Светлану, своей какой-то на-вязчивостью и такой вопрос: "А не добро ли твое рождает мирскую злобу у причастных к рушению "до основания" в уложившейся жиќзни?.." Как вот на это ответить. На противлении одного другому сажа жизнь стоит. И не всегда побеждает добро. Иначе не было бы Божьего гласа о страшном суде.

К следователю ни Дмитрия Даниловича, ни Ивана не вызывали. И молќва начинала притухать. Поползли приговорки на старый лад о нынешќних нравах: "Не трудись честно, а живи лестно"… "Всем правит луќкавый язык да угодливое слово"… "Пишут балуясь, на усталость не жалуясь, а ты горб наживай".

К избранию Кочеткова очередным парторгом колхозный люд отнесся равнодушно. Для чего парторг означен? Знамо начальству помогать колхозников охмурять, как девок на выданье. А коли придумано такое место "парторг", то и надо его кому-то занимать. Пусть и будет на нем ихний почтовик.

Вадим Демидович ходил теперь не в почтовое отделение, а в контору колхоза. Был более приметен в своем сероватом плаще и черной кепке. На пегой лошадке, которую он взял к себе в сарай, разъезжал "по объектам хозяйства", наведывался в старушечьи дере-веньки. Там больше глядели не на парторга, а на коняку: "оно и лучше мотоцикла, не та-рахтит зверем, и где надо пройдет. И починки не просит". Это стаќриков высказы, а стару-хи по-своему рассуждали: "насиделся, небось, на одном-то месте. Дело ли мужику в кон-торе преть". Парторг отшуќчивался простодушно:

— Ролями поменялись, бабоньки. Раньше вы ко мне, а теперь я к вам ходок.

Из-под кепки парторга выбивались русыми кольцами густые волосы. И до этого был интерес у хранительниц деревенек: "Волосы-то отращивать норов нынче на мужиков пал. На попа вот и похожесть". Вроде намека на дела партийного секретаря. И на это Ва-дим Кочетков отвечал весеќлым словом:

— И я в молитвах за грешные наши души. А волосы еще и для тепла. Глядишь и на шапке экономия.

Ботинки, в которых раньше Вадим Демидыч проскакивал от дому до поќчты, тоже сменил на кирзяки. Частенько и в резиновики обувался. Хоќдил неторопливо, как-то по-своему, ко всему приглядываясь. При раќзговоре оглаживал широкой ладонью лопатистый подбородок. Ровно бы волосья на нем в горсть собирал. Не словом, а прежде участливым окидом серых глаз, сидевшим глубоко под нависшими бровями, выражал селянам свое сочувствие. Морщил открытый лоб, раздвигал брови удивленно, сжимал губы, ровно от боли… Думал вот, что знает жизнь деревенского люда, а тут в каждом своя загадка без от-гадки. Всяк нутром своим по-своему прячется при неживом к нему слове, не на его языке говоренном. Так что уж поменьше привычных баек. Заглядывал, вроде как по необходи-мости проверить "крамольќное гнездо", к Кочеткову в клуб. С ним как-то легко сошлись. Переќбирали журналы, книги с замусоленными обложками и страницами, узнаќвая, что больше всего читается колхозным людом. Больше и заниматеќльное и то, что постаринней. Политическая книга лежала чистенькой. И к своей деревенско-колхозной жизни интереса тоже не было. Это и слышалось в подковырных незлобивых высказах собиравшихся на лекции о "положении…" "Чего и зачем нам думать, коли все решено. А чеќго не успели написать, так дожидайся за бутылкой, пока успеют". "Глядишь, может к тебе и Сократ подсядет, чего в охотку не потолковать хором". В разных своих вытребейках и подражали Сократу с Пахарем. В весельи "раб-отный люд" ободрял себя: "Волочились век такими и тут протянем. Что делать, коли по велению своему жить нужда не велит, а по-чужому неохота мешает". Учитель Климов с осторожностью, вроде как информируя, и делился своими наблюдениями с новым парторгом. И оба грустно замолкали. Говорить-то как, и что?..

В библиотеке возникла очередь на книгу Платона "Диалоги", как-то очутившаяся там при Зое. Будто бы художник "подсунул". Никто до появления памфлета в стенгазете, и не глядел на творения древнего фиќлософа-мудреца. А тут книга пошла нарасхват. Пар-торгу Кочеткову тоже захотелось ее причитать. Даже и по обязанности должен. Но Платон ходил по рукам. И учитель Климов дал ему свою книгу.

4

Вадиму Демидовичу Кочеткову хотелось без подсказок, самому, разоќбраться в "идеологической диверсии", как это высказал Горяшин. Слуќхи о Памфлете в больше-сельской стеннухи, докатились вот и до облаќсти, взбудоражили весь район. Наветы на Кориных тоже вот катились словно камушки спущенные с горы. И все как бы следили за ними, гадая, какой из них достигнет воды и утонет в реке.

Вадим Демидович зашел к Кориным, чтобы попросту, как он сказал, поговорить с Дмитрием Даниловичем и Иваном об этих несчастных газоќвых трубах и вырубленном ельнике в Казенной. Виновники выложили все на чистоту, как было, как есть. И о бычке сказали, отправленќном газовикам. Затем парторг побывал у Светланы на уроках. Светла-на даже привела примеры из Азбуки Толстого. Парторг даже позавиќдовал ученикам Свет-ланы. У них вот в школе, когда он учился, не быќло таких уроков — живого разговора с учительницей. Зашел в класс, где стоял разобранный трактор. Малолеткам не было до него большого интереса, а восьмилетка рушилась. Только вот через четыре года появится пятеро учеников первоклашек. Это были "исследования" самой Светланы. И она прямо сказала парторгу:

— Вы, коммунисты, в прямом ответе за то, что деревня исчезает. Наряду с земледе-лием в деревне должны развиваться и разные промыслы. Это в природе крестьянства. А так происходит вымирание мастеќрового мужика-крестьянина… Рушится от того не только деревня.

Вот и такое услышал новый парторг от "антиидейной" учительницы…

Выслушал и головой покивал. Не утешать же было "виновницу" немощным словом де-миургына. Права и законы, по которым следовало бы жить, заќботясь о своем благе — где они? И нет ответных слов у парторга учительнице на это вот: "рушится-то не только де-ревня!"

Светлана переждала, и с какой-то чуть уже не жалостливой сочувстќвенностью к вчерашнему почтовику Кочеткову, а ныне парторгу, доскаќзала, глянув прямо ему в глаза:

— Решилась, пожалуй что и зря, на высказ вам такого. Но время заќвет нас к откры-тости. И надо каждому самому себе помогать, чтобы не вслепую оно на нас давило. И как обокраденных в ярость ввергало… Смелое слово тут не последний помощник.

Парторг и тут лишь участливо кивнул учительнице, грустно вымолќвив со вздохом: "Да-а, да-а…"

Этим своим поддакиванием и участливой молчаливостью в ответ на каќверзные выспросы, парторг Кочетков все больше начинал нравиться проќстому колхозному люду. Ни к чему не призывал и не поучал. Призывов-то и разных поучающих разъяснений вдо-воль уже наслушались. На них уже и глазом не вели, и на ухо глохли: мели Емеля, твоя неделя. Плаќтон вот через Сократа и Пахаря вернее верного обо всем рассудили. А кто вот за умом на совещания ездит, у того всегда в своем носу свистит как в чужом углу. А коли молчат — то и ладно, худого-то и меньше.

Наведался парторг Кочетков и к активисту Ключеву Авдею Федотычу. О здоровье спросил, о прежней его работе поинтересовался. Сердитое ворчание старика сочувственно выслушал. Упреками не обидел, сказал: "Своего мнения как не иметь. А коли имеешь, то и выскажешь. Оно и понятно".

И о Вадиме Демидовиче Кочеткове пошла молва: "Во все самолично норовит вникнуть. И слова людского не брезгует". Но и от усмешек, куда парторгу деться: "На торчавший гвоздь не сядет, но как бы вот на чем другом не укололся"… "Сократом-то уж, где быть, вот втихаря правду нашу и выщупывает. Выщупает, так может и не станет таить. А то уж душу совсем кривдой окривили".

5

И все же комиссия в колхоз нагрянула. Неожиданно не только для председателя и парторга, но и для секретаря райкома — "Первого". И не председателя колхоза "проделки" выявлять приехали, и не по лесќника Корина, а выспросить, правда ли, что газовики дефи-цитные труќбы колхозу за бычка спровадили. Первый вопрос "сняли" с главного инженера колхоза, Ивана Дмитрича. Иван подтвердил: "Отдали бычка, кто чего колхозу даром дает…" А из комиссии тут же с усмешечкой: "И всего за одного, видно большого, не колхозного…"

Вот с какого конца подобрались. Кому-то покою не было, что Корней не удалось, как следует зацепить. И как с эти было смириться.

После разговоров-выспросов колхозного руководства, пришли с проќверкой в дом к Кориным. Светлана только что пришла из школы. Ивана и Дмитрия Даниловича тоже дома не было. Можно было бы и не впускать проверяющих. Поотошли вроде бы нравы врываться в дома по доносам. Но пришедшие улыбались. И Иван говорил, что в комиссии нормальные ребята. И Светлану взяла охота как на свободном уроке с веселыми дядями побеседовать. Приветила их деревенским говорком, перенятым у покойной Анны Савельевны. Проходите, люди добрые, поглядите, как живем-можем.

Первым делом провела в тепличку, догадываясь, что проверять-то пришли, откуда водопроводные трубы в доме взялись. Потом оглядели отопление в доме. Один из прове-ряющих даже побряцал по ним шариковой ручкой. Светлана на это высказала с добро-душной улыбкой: "Нет, не деревянные". Все трое из комиссии рассмеялись… Светлана высказаќла сожаление, что больше ничего показать не может. Пчелы вот в загороде стоят, но уже за медом не летают. Питаются тем, что за лето заготовили, как вот и мы сами. По-казала бы как пользуюсь доильным аппаратом, но погодя вот стоит хорошая и корова, Пи-терянка наша, на выпасе. Спросили, что и где куплено для дома?.. Квитанции были наго-тове и Светлана тут же их предъявила. Но члены комиссии не стали их рассматривать.

Вроде от непонимания, зачем комиссии понадобилось рассматривать в их доме, Светлана сказала, уже не скрывая усмешки, чтобы почаще присылали к ним экскурсии. Пускай городские и убедятся, что и колхоќзники, у кого охота есть могут свое жилье по-людски устраивать. Тоќлько бы вот не мешали кляузными доносами. Не обвиняли, в чем не виќноваты. Последние ее слова смутили проверяющих. Видно же — котелки магазинные, трубы водопроводные сварены из обрезков. Вокруг городќских новостроек этого добра вагонами собирай. И доильный аппарат, тоже дело рук умельца, из брака собран. Молодой парень, подыгрывая Светлане, сказал:

— Хороший пример, большое спасибо. И верно что на экскурсии поќбывали. Из такого дома чего бы бежать в город, да еще в общаге с клопами ютиться.

В конторе этот парень, инженер из проектного института, живший в общежитии, сказал Ивану, что у него в доме побывали. К коммунизму вот не на словах, а на деле бли-зитесь. Первая половина фазы, можно сказать и достигнута в отдельно взятой избе. Все дружно посмеялись.

Не успела комиссия итоги подвести, как тут приехал в колхоз коќрреспондент из центральной газеты, Цветков Виктор Павлович, знакоќмый уже моховцам. С ним бывший их эмтеэсовский зоотехник, ныне при высокой должности, Павел Семенович Кудрин. Это он нарек Старика Соколова Якова Филипповича Сократом. Его не сразу узнали. А, узнав, обрадовались: свой человек. Появление новых гостей и на комиссию впечатление произвело. Печать — живое дело. А тут еще и начальстќво. И не крамолу выискивать при-шли, а как бы пример брать.

Виктор Павлович Цветков зачитал комиссии письмо, которое присќлал в газету ху-дожник, Андрей Семенович Поляков. К письму была приќложена и стенгазета с рисунками самого художника к "Диалогам Платона. Разговор Пахаря с Сократом". Точная копия той стенгазеты, что было конфискована Горяшиным. Ее вслух и зачитали. Смех из кабиќнета председателя шел на всю контору.

Николай Петрович выложил на стол справки и документы, какие и проќкурору предъявлял. И возникло желание у той же комиссии и у корресќпондента газеты, не трубы проверять, как они добыты, а осмотреть механизацию большесельской фермы и навозо-хранилища.

6

Саша Жохов, не мытьем, так катаньем, достиг-таки своей цели, "доќстал" Корня. Лестеньков, напарник Дмитрия Даниловича по Данилову поќлю, подал заявление о выходе их колхоза. Сделал это как в месть ноќму-то, вроде и ему, Дмитрию Даниловичу.

Зое Сенчило не больно хотелось покидать село. Николай Петрович, по

настоянию парторга Кочеткова, согласился оформить ее на должность в конторе, чтобы осталась в клубе библиотекаршей. Будет и музыкой заќниматься с ребятишками. "Дело своей ей по душе, — сказал парторг о Зое, — а это уже находка человеком себя".

Пересилило другое — жених настоял. Анатолия Лестенькова можно быќло понять. Омерзительно было ловить ехидно-пристальные взгляды непризнаваемого отца. Саша лез ему на глаза, и при встрече молча, с какой-то сладострастностью ухмылялся: "Что, ушел от меня, сыночек".

Сам Анатолий не больно задумывался, что Саша Жохов мстит не ему, а досаждает через него Дмитрию Даниловичу. Отнял вот от Данилова поля наследника — Анатолия Даниловича. Знал, что эти больно уколет Куркуля — Корня. Слово "кулак не говорил. В нем теперь слышалась какая-то уже жалостливость к человеку не по разуму обиженному. "Куркуль" — не ихнее слово, как бы уже чисто ругательское.

Дмитрию Даниловичу что-то мешало высказать Толюшке свое мнение о поведении Саши Жохова. Опасался, что он не поймет его объяснений. Чего доброго, заподозрит еще в каких-то личных интересах. Не приќшел вот посоветоваться, решил уехать из деревни — и все. Покидал ненавистный колхоз, убегал от сплетен, а не ниву свою бросал. И все же Дмитрий Данилович решился зайти к Лестеньковым. Но разговора пуќтного с парнем не получилось. Все перед ним, обманутым виноваты. И мать, и дедушка Данила, давший ему свое отчество, и Дмитрий Данилоќвич со своим Даниловым полем. О той поре, о послевоенных переживаќниях и страданиях матери, парень думать не хотел. Не пережито, не прочувствовано и не понято.

И у Дмитрия Даниловича невольно зародились досадные мысли: тот ли Лестеньков человек, который теперь нуден земле ихней. Крестьянскоќго азарта хлебороба в нем нет, не видно. Он тот же "раб-отник", как и другие колхозники, не болеющие землей. Работал, не скажешь, что плохо, но это потому, что был под приглядом. Выпячивалось напеќред казенно-отговорочное: "ладно, сделаем". Душа его не трудилась. Всходами поля, как и зрелой нивой, не любовался. В природе не чуял красоты. Старался быть исполнительным, но опять же без своих дум и загадываний впрок. Не возжигалась в нем тайна тайком выйти в поќле, самим засеянное. Да и не было у него своего-то, в душу запавшего поля. Поначалу Дмитрий Данилович такое в нем оправдывал: моќлодой, тайны земли крестьянской опытом постигаются. У Тарапуни — Леонида Алексеевича Смирнова, любование нивой тоже пробивалось сквозь обиды, озорство, и даже плутовство. Отчаивался, но зов зеќмли, природа земледельческая, взяли над ним верх. О Казенном, са-мим возделанном поле, Тарапуня говорит: "Наше поле!" Лестеньков ни разу не высказал слов: "Наше поле". И Данилово поле для него такое же, как и остальные. И сам он тоже — "как все". И это ныне самое страшное: "как все, это — как хуже". К лучшему где тянуться, не имея в себе противоядия к худшему, не так сделанному, без души. Тут надо сказать вслух — "не так", и самому сделать так, чтобы любование вызвать. Но попробуй укажи нерадетелю на его "не так". Тебя тут же и укорят твои сотоварищи. Скажут безлико: "Чего высоќвываешься, умник". У Лестенькова не было никаких порывов к такому "высовыванию". Отчего же вот все так уживалось в Анатолии, озадачеќнно спрашивал себя Дмитрий Данилович. Неужто в крови человека, в генах, как это ныне говорят, кроется натура человека?

Дмитрию Даниловичу не хотелось уговаривать Лестенькова остаться в колхозе. Тревожился за Зою. Дай-то Бог, чтобы все у них сложилось ладно с Анатолием. К себе в напарнике Дмитрию Даниловичу хотелось пригласить Костю Кринова. Шурка Галибихин, младший брат Кости, из армии придет, и станут с ним хозяевами моховских полей, наследника их. Крестьяќнская земля, как и все живое на ней, должна знать своих вечных паќхарей и служить им. Галибихины, как вот и они Корины, земледельцы от роду. Пытливые мастера, наделенные даром духоведения. Это и наќдо плодородной ниве — ощущать всегда животворную заботу о себе и щедро одаривать за нее пахарей. Тарапуня с братом Николаем удержатся на есиповских полях, в Казенной. По природе и станет складываться родовое крестьянство. Оно и будет держать крепь России. Земля ее должна наследоваться избранниками, могущими оберечь ее, и множить благо на ней во дление свое.

ГЛАВА ДВАДЦАТЬ ТРЕТЬЯ

1

Все вроде бы мало-мальски поуладилось и поулеглось. Так и должќно быть и бывает во всякое время. Неминуемы борения противоречивых сил в природе. То в холод мир земной погружается и замирает, то изнывает от жары, иссушающей все живое. А где-то в промежутье — благодатная пора, солнышко с весенними дождями. Они вносят покой в души человеков. Все и просветляется в спором движении, взќбадривая живое. Люди — дети всемогущей природы. В них, как и в ней. доброе само по себе никогда не уничтожается. Держится светом и благом в поступках каждого. Губительные силы и те за счет благоќдати и добра избранных бодрствуют. Одержи они победу полную хотя бы на миг над благода-тью их — крах мирства и гибель сущей жизни. Потому и не могут земные человеки дойти до уничтожения себя, если не допустят развиться злу в каждом из них. Мир держится из-бранникаќми, праведно живущими на земле.

Такой верой дом Кориных и старался удерживать в себе надежду в настание пра-ведности в людским мирстве. И она помогала сохранять поќкой при любых невзгодах, обе-регать душевный мир в себе.

В центральной газете появился фельетон Виктора Павловича Цветкова. Назван он был так: "О трубах, бычке и беседах Сократа с Пахаќрем". Это как первейшая новость про-катилась слухом по колхозу. К клуќбу, где вывешивались газеты, ринулся люд. Одни чита-ли, другие слуќшали. Похлеще расписано, чем в ихней стенгазетном памфлете. Тольќко как-то с хитринкой: вроде только у них одних, у большесельцев, в каком-то Мохове, такие вот несуразицы. Пришел в клуб и парторг Кочетков. И по просьбе любопытствующих зачитал фельетон вслух. И ничего, никакого изъяна в настроениях, только насмешливые веселые разговоры. И мыслей не возникало о подрыве колхозного строя и всей Советской власти. Среди собравшихся были и языкастые: "Зав наш, Го-ры-гын, захотел Сократа затмить, а оказался демиургыном с копытами". "Межколхозлес" тоже поприжали за шишку городскую"… "Да ему-то что, в другом месте бревнышек ему нарубят"…

Саша Жохов голоса не подавал. А активист Авдюха торжествовал: не без его, вишь, участия в таком деле сумели разобраться.

Выходит зря перепугались партийные демиургыны сократово-мужикова слова. В самый бы раз в том и признаться. Ну не прямо, где уж пря-мо-то, а каким-то привычным своим вывертом, кривым высказом, что критику, мол, надо смело принимать. Найти кого-то виноватого, а в целом они на правильном пути. Недостатки умеют исправлять. Почти что так оно и вышло. Климову пообещали снять выговор. Снять вот, а не отменить свое решение. Предложили даже парторгом в "перспективный" совхоз. Но Борис Семенович Климов отказался. Он — учитель.

"Раб-отный" люд тоже поперестроился. Открыто, как бы уже по позќволению, вы-казывал Кориным свое сочувствие: оклеветали вот невиновных… Были и раздумные рас-суждения о судьбине всяких праведников. "Бескорыстникам кротким самим Господом Богом заказано терпеть и стќрадать. Как вот в Писании-то речется: кого люблю, того и испытываю".

И верно — к праведнику подступила пора другого испытания. Не насќтало умиротворения и спокойствия. Дмитрий Данилович ощутил в себе тягостную душевную тревогу, особенно по утрам. В голову лезли разбродные мысли. Старался перебороть их работой. Ездил в лес, осматриќвал деревья, прибирал валежник, намечал места новых посадок сосенок и елочек. И лес как бы внимал леснику своему, тоска отступала. Но думы о завтрашнем дне не отпускали. Все должно отныне перестроится в его мире, и в домашнем, и в душевном. Он вроде как не ногами стоит на твердой своей земле, а держится за что-то руками. Душа и тело оттого и болит, что ты вроде как навесу. Затаенно, словно бы напущенные лукавым, донимали размышления о переменах в доме. Все в нем станет другим. да он и теперь уже не тот, каким, казалось бы, должен быть. Мастерќская дедушки без мастера, нет в ней живого движения, бывшего при дедушке.

Пока наветы, кляузы, запугивания прокурором грозили явью — верх брали защит-ные силы и отдаляли думы о завтрашнем дне. Теперь была воля им. Разум подсказывал, что надо тебе смириться, свыкаться с настигшей тебя новой жизнью. Но тут же какой-то лукавый голос в саќмом же тебе настойчиво выспрашивал: "Какой такой новой жизнью, поќчему новой?.." И в ответ этому голосу слышался другой: "Дом и заботная стражба его — остаются прежними. И никогда ни к кому она не отойдет". И это верно: главное, что дер-жит дом, должно быть неизменным. Все из дома исходит, и через дом в тебя все входит. В нем должно быть, оставаться, только все чистое, скверна должна выметаться. Так все про-исходит и в самом человеке. Дом — это живой покров и твой, и всех, кто в нем. Иван со Светланой вносят в него что-то свое. Но это тоже домом принимается и оберегаќется как живое. Но живое их — рядом с живым твоим. Они вот в чем-то обгоняют тебя. И ты не по-спеваешь за ними, невольно глядишь им во след. Не они к тебе, отцу, как вот было у них с Анной при дедушке, а ты к ним должен приноравливаться. Иначе нельзя, иначе будет насиќлие над самой жизнь дома.

И снова недоуменный выспрос себя: "Отчего быть насилию?.." Но и на это вроде бы уже давно готовый ответ в себе: "Сыновья всегда уходят вперед, тем они и радуют от-цов". Но вот до сих пор это происхоќдило как бы исподволь, в постепенном свыкании от-цов и детей. А тут все вдруг свершилось, стряслось, как непредвиденное. И тем надломи-ло тебя. тебе-то самом живет еще то, что вершилось моховцами на камне Шадровике, на мирских сходках. Голос их и несет память как что-то еще могущее быть. Светлана, да и Иван, не могут уже принять то, что вжилось в тебя. Да и сам ты тем ли только должен жить, что осталось в памяти? И так ли, как еще вчера жил?.. Неужто душевный недуг при осознании неминуемых перемен — признак уже твоей старосќти. Или это просто бегущее по-иному время, к которому тебе надо приноравливаться?..

Всякое, и такое вот лезло в думы Дмитрия Даниловича, когда он оставался один на один с собой.

С новой силой осознание наставшей перемены стало наседать после того, как уехал художник, Андрей Семенович. В первый же день, час. В ту минуту, когда отъехала от его дома с ним машина. Запирая дверь дома художника, грустно подумалось, что завтра он уже не придет в избу или в мастерскую к нему. Радом с художником и он, пахарь, был причастен к большому миру. И Анна незримо была рядом. Слово вместе и вымолвится, которое говорилось при ней. Но и тут сквозь навалившуюся сумеречность брал верх дом. Есть семья, сын и невестќка, ожидание нового человека. Он ими не обижен, наоборот, уважен. И потому ему, старику, самому надо со многим смириться. Но почему же вот все это так ясно осознаваемое не дает покоя. Этот непокой таится в слове "смириться". Как свыкнуться с таким смирением? Смириќться надо только с тем, что нет Анны. Это Господне смирение. И так всю жизнь они смирялись только для того, чтобы выжить. И вот выжили. Но стал каждый — "как все". Потеряли себя.

Их, Кориных, истых крестьян, демонические силы все еще продолжают "смирять" с неживой пустотой, стремясь приручить к демиургызму. Эти два слова "смирить" и "приучить", произносимые в уме, застревали в сознании как кость в горле. Борение про-тив "смирения" и "приручения" надрывало душу отца — дедушку Данила. Надрывает и его, сына, и внуќка Ивана. И долго еще будет мытарить потомков вековечных рабов, усми-рявших свое "Я" в себе.

Эти мысли как бы изгоняли из тела Дмитрия Даниловича, ослабленноќго горем, тя-желую душевную хворь. Он это осознавал, не успокоение не приходило. Выходит, что они все страдальцы одинаковой хворью. И она из каждого будет выходить по-своему, надрывно и долго. Иван тоже ходил сумрачным, опасаясь, что угрозы еще повторятся. И могут быть приведены в исполнение, как вот это пророчит Саша Проќкурор. Такое настроение лишало свободы поступков. Он противился таќким мыслям в себе. Но уже одно осознание, что его в чем-то могут обвинить и наказать, угнетало совестливого человека. Дмитрий Данилович переживал и за сына. В чем-то видел тут и свою вину. Обрезок трубы, тот самый, который он оставил в ту ночь у калитки Саши Жохова, стоял прислоненным к косяку на крыльца. Саша его подбросил в укор ему, Корню. И чтобы самому ему он не напоминал о той ночной беседе с ним и художником. Иван так ничего и не знал об этом походе Саши в их загороду к ульям. А Саша мог с улицы видеть этот обрезок водопроводной трубы… А что если он, видимый Сашей, и подзудил его на доносы: откуда вот он взялся у Корня… Тогда и ты смотри и любуйся этой железякой. И думай, виноват ты был, что не хотел быть "как все", или ты еще больше бы страдал от не-обремененности.

Ивана за трубы не упрекали. О трубах газовиков в фельетоне Цветкова вообще речи не было. Осуждались городские строители, что броќсали все "лишнее" по окончании стройки. Брошенное — ничье. Но и его, так выходит, брать нельзя, не смей, не обогащай-ся… Влачил бы тихо жизнь инженер Корин, выполнял указания, посылал отчеты, и был бы во всем и для всех хорош. Но вот вылез, захотел дом свой подустроить. Ну и получай. Бросать всем можно, а подбирать брошенное — преступление… А по-крестьянски не по-добрать колосок на поле, насќтупить на него ногой — великий грех!.. И валяющуюся желе-зину, если тебе она не нужна, так я возьму, тоже житейски разумно, и преступќно не по-добрать. Чего бы такого не понимать. Но окрик — не смей. Не тобой брошено, не тебе и подбирать. Но откуда вот в городских дачах богатое устройство?.. Как может быть купле-но то, чего нет в продаќже. "Достали?" Но это ведь не ведро, опущенное самим же тобой в свой колодец. Ведро свое "кошкой" мужик и достает. А тут?.. Выходит демиургынов-ская кошка когтистей мужиковой. Только вот цепляет не свое, а "ничье" из "ничьего" ко-лодца.

На такие вот мысли и наводил раздумных мужиков фельетон. И зудил в тихости сознания невысказываемый свой себе же задаваемый вопрос: "Кто же мы такие, в каком мире и при ком живем?.." Но о том не скаќжи вслух и другого не спроси. Но коли думает-ся, то рано или поздно и вымолвится. А там, Бог даст, с кого-то потребуется и ответ: по-чему такое?.. Мужик ведь не спортсмен, чтобы рекордами выхваляться, и не артист, чтобы перед кем-то рожу корчить. А кому-то как раз этого и хочется от него, "раб-отника".

Зашел Старик Соколов Яков Филиппович. И тоже никакого утешительќного разго-вора в доме Кориных не возникло. Скорее наоборот. Помотало вот, потрепало тебя как ездока с возом клади по распутной дороќге, кому до того дело. Но коли при доме постра-давший мужик, то и лошадку подкормит, и телегу исправит… В разговоре Яков Филиппоќвич не утешал, а предрек остерегающе, что и дальше с добром к тебе редко будут жаловать, больше с пуганьем наведываться почтут. Но и малое твое добро не резон отпускать от себя.

— Время такое подходит, — вымолвил он, вроде как вслушиваясь в шумок самовара, за которым сидели. И что-то угадывая в его трубном гуде, притчево предсказал: — В нас, надсаженных недужным терпением, новые души во обновление нынешнего жительства вот уже и готовятся вселиться.

Заметив любопытство Светланы, глянув на ее диктофон, отпил глоток чаю, вроде бы для того, чтобы дослушать самоварный глас. Выждал и поведал как тайность этого шума, одному ему ведомую:

— Крещение во изменение себя принять нам усмотрено… Не тьма гаќсит свет, а свет размывает тьму… Новому люду с более доброй душой светлая звезда путь свой и укажет, кой ему наречен… С Расеюшкой все такое и не могло бы произойти, коли бы не тьма, ра-зум люќда заволокшая. — И перемолчав еще что-то в себе, досказал: — Тьма нашла на нас по неразуму самого люда мирского. От нелюбви себя и клятья до нас бывшего.

Светлана не придала сразу какого-то особого значения этому высказу Якова Фи-липповича, но на диктофон записала. Мысли деревенско-колхозного люда вертелись как бы вокруг одного и того же. Жизнь плетется уставшей клячей по каким-то извечным уха-бистым дорогам-изворотам. И когда вот все до полного неразума дойдет, тогда сама собой и возникнет необходимость к изменению всего. Но тут как угаќдать, куда столкнет тебя с беспутия и выведет на равнину без очеќредных мытарсв. Обо всем этом говорено-переговорено за вечерними чаепитиями и с городскими гостями.

Но вот наедине с собой что-то понудило Светлану включить диктофон с этими вы-сказами Коммуниста во Христе, прослушала и вновь включила. И уловилось вроде как пророчество в словах старовера. И не для себя самой оно, а для ее сына, нового человека, завтрашнеќго наследника дома Кориных. Светлана верила, что непременно будет сын, должен быть, так усмотрено ей судьбой. И старуха Ручейная это предсказала. На сына, с которого начнется обновленное поколение Коринского рода и падет светлая звезда как крещение во дление начала новых Кориных. Благие вести о том и приносит ей Яков Фи-липпович, Коммунист во Христе. Грядущее и подсказывается ей провидќчески, верой и остается в ней самой.

2

В субботу к дому Кориных, к самому палисаднику, подкатила черная казенная ма-шина. Из нее вышел мужчина среднего роста. В серой дороќжной куртке. На голове берет такого же цвета. Выбивавшиеся из-под него волосы заметно тронуты сединой. Уверенно открыл калитку, будто в свой дом входил. И прямо направился в сарайчик-мастерскую, откуќда слышалось вжиканье рубанка. Дверь в сарайчик была открыта. И приќезжий смело перешагнул порог.

Это был председатель Облисполкома Михаил Трофимович Сухов. Дмитрий Дани-лович был немало удивлен, но больше обраќдован появлению такого гостя.

Прошли в дом. Михаил Трофимович отказался от отдыха и чая. Выпил кружку мо-лока, сказав, что так его, инструктора райкома, когда-то угощала бабушка Анисья. Захотел проехать до знакомым полевым и леќсным дорожкам, по коим ездили в тарантасе с Данилом Игнатьичем, тоќгда председателем Мохховскаго колхоза. Хотелось взглянуть и на Данилово поле, где собрал хозяином его неслыханный в здешних местах урожай. Так и сказал "Данилово поле" и "хозяин его".

Черную "волгу" повел Дмитрий Данилович. А гость с каким-то отќдохновением и покоем взирал по сторонам, будто родные места навесќтил после долгой отлучки. При-слушивался к тому, что видеќлось, воскрешая через это видимое былые разговоры с мохов-ским преќдседателем- дедушкой Данилом. Его и тогда так уже называли — Дедушкой за его какую-то домашность.

Пахарь и гость, каждый по-своему, думали об одном и том же — о крестьянской жизни. О чем же другом они, мужики, должны были сейчас размышлять. Перед глазами убранные поля. Они, как ухоженная скотина после выпаса в теплом стойле, довольствовались наставшим покоем. От перелесков и луговин исходила истома сладостной грусти. Созерцание природы, раздумья о ней, умиротворяли и пахаря и начальственного деќревенского горожанина. И в то же время что-то непринятое душой креќстьянской мешало благостному настрою. Затормаживало неосознанно во-льность мысли. Этим "что-то" был кем-то безрассудно-игри-

во брошенный лозунг: "Обратная смычка". "Смычка" не города с деревней, что уже вро-де как пережилось, а наоборот — деревни с гороќдом, В этих словах было что-то брезгливое и потому гневило. Эти "смычки" привели к тому, что деревня стала кормится голодом. Для колхозника добывание себе пропитания превратилось в первоочередное дело, а рабо-та на ниве хлебной в отбывание казенного урока. Кличи о "смычках" — кому их помнить. Прокричали их, как кричат петухи на заре, и забыли. Но что-то кого-то успели сомкнуть. И последствие этих "смыканий" как уродливый плод, терзает и пахаря, и его вот, не отвыкшего от земли, гостя высокого ранга, вышедшего в демиургыны.

Бродом переехали Шелекшу. Река обмелела, дождей давненько не быќло, и светлая родниковая струя весело перекатывалась по камушкам.

Дмитрию Даниловичу припомнилось, как он впервые проезжал этим бродом на тракторе. На другом берегу ожидал его отец. По следу его тарантаса и полз трактор, мутя воду и уродуя дно реки. Голубка, не привыкшая еще к такому чудищу, настороженно и тревожќно пряла ушами… Это было начало калечения моховских целомудренных тележно-травяных дорожек мертвым железом. Теперь спуск к реке был глубоко изрыт. Только дно реки как-то еще исправлялось извечќным течением.

Открылось Данилово поле. Медленно вдоль него поехали дорожкой, затравянив-шейся в теплые осенние дни. Напротив бывшего Татарова бугра и засыпанного Лягу-шечьего озерца, "волга", как бы сама по себе остановилась. К удивлению Дмитрия Дани-ловича смолк мотор. Дмитрий Данилович вышел из машины, поднял капот. И мотор чу-дом, сам по себе, тихо заурчал. И хозяин поля сказал безо всякого удивления.

— Всякий раз, когда доезжаю до этого места, рука сама налегает на рычаги. И я ос-танавливаюсь ровно для того, чтобы помолиться пеќред храмом. А тут вот сама машина это мое желание почувствовала.

Михаил Трофимович принял эту самостийную остановку "волги" за случайность. Хотя машина была исправной и никогда такого не случалось. И чтобы тут вдруг остано-виться мотору и так же самому включися?.. В мыслях что-то и шевельнулось.

Выйдя из машины, постояли, вроде ожидая появления кого-то. Сухов знал поверья о Татаровом бугре, о ските старца-отшельника на нем… Место почиталось как приют Божьего угодника до прихода "поќганых", осквернивших скит и изгнавших старца. С тех пор бугор и стал называться Татаровым, местом, где пугает.

Дмитрий Данилович как-то вполусерьез, полушутливо, сказал о скрыќтой силе, ко-торая то помогает тебе в чем-то, то остерегает. Вот и мотор остановила, чтобы мы вышли. В ответ на это Михаил Троќфимович промолвил, отдаваясь своим воспонинаниям и размышлениям:

— Да-а… Былое в думы входит, в легендах остается. Они и оживаќют и обретают уже свой смысл, необъяснимый простым и привычным слоќвом. Наше прежнее, как живое, нам и напоминает о себе скрытым деќйством. По всей-то Руси сколько таких Татаровых бугров, в коих замурованы тайны мужикова ига. Но не много вот избранных, коим дано оскверненные места превратить в чистую ниву. Эти немногие изќбранники и есть наша надежда, через них к свету дорога. Дай-то Бог, чтобы не темнилось долго наша былинно-былое.

В ответ Дмитрий Данилович поведал свои сокровенные думы о Даниловом поле.

— Андрею Семеновичу, художнику нашему, тоже вот подсказалось написать карти-ну этого поля. Мне как бы велено разделать тут чистое поле, Божью ниву, а ему оставить память о том в картине. Мое-то дело забудется, как все забывается, что творит пахарь, а каќртина будет о том свой голос подавать. Дух старца-отшельника, кой тут обитал в ските своем, художника и благословил на картину. Облаќчком выказался над головой как бы в подсказ о себе. Мы с Николаем Петровичем и Александрой как раз в это время и подошли к художнику. Тоже как бы не сами по себе, а ровно по чьему подсказу.

Михаил Трофимович слушал молча, не высказывая и не выказывая своќего отноше-ния к услышанному. Дмитрий Данилович помедлил, как бы сомневаясь, надо ли остальное рассказывать. И указал на рябину, видимую глазом по ту сторону поля.

— Вот там под рябиной, — сказал он, — Андрей Семенович и выбрал место. Приходил и рисовал…

За рябиной был крутой спуск к речке Гороховке. Берег зарос гусќтым ивняком. На фоне зеленой стены ивняка рябина и выделялась. Две ветки ее клонились к пашне под тяжестью оранжевых кистей. Словно патриарх в пурпурной мантии благословлял, одарившую щедро ее сотворителя. Рябина притягивала взгляд своей торжественной яркостью.

Поле было тихим и по-осеннему уютным. Пшеничная стерня лучила теќпло и на-страивала на вольные мысли. Не сразу заметилась золотистая полоса света на ней. Она взялась от Шелекши и тянулась вдоль поля. Такая же полоса отходила и от рябины, пере-секая поле поперек. Все это возникло как бы вдруг. Посреди поля, там, где был Татаров буќгор, полосы перекрещивались, образуя световой крест… Михаил Трофимович просле-дил за полосой света, направленной от рябины пря-мо к ним. Взгляд его застыл на пересе-чении световых линий. Поле как бы приоткрывало этим свою тайну, указывало на то, где она береглась. Это видение воскресило в памяти тогдашнего секретаря райкома Сухова беседы-разговоры со Стариком Соколовым и деќдушкой Данилом о затылоглазнике, ска-завшему бойцу особого отряда Якову Соколову о Татаровом бугре. Тогда это не воспри-нималось всерьќез: суеверие, а тут вот поле и ему указывало на свою тайность. Ни о чем не спрашивая Дмитрия Даниловича, вымолвил, отвечая голосом своим же собственным мыслям:

— Оно и верно, не пахарю, как понять его поле. Оно только ему отќкрывается сполна и дивит… — Глянул на Дмитрия Даниловича, самого пахаря, взирающего привычно на чу-десное свечение на стерне, и, как в признание своих прегрешений, изрек: — Не нам бы, демиургынам, как вы нас называете, мужика поучать, а от него ума разума набираться. Его мать земля учит, а нам она противится.

Это были мысли не сегодняшнего Михаила Трофимовича, председателя Облиспол-кома, а зарождающегося в нем уже завтрашнего "его", не выявќленного еще сегодня. Мо-жет сотворителя жизни по-мужикову уму. Из кого же, как не из сегодняшних и таких вот нас родится завтрашнему. Поле вот увидело это в нем и откликнулось выказом своего знака — творящего и жертвенного креста. Дмитрий Данилович своим чутьем уловил со-стояние Михаила Трофимовича, его борение с собой, чем-то схожее с тем, что и в нем са-мом происходило, сказал:

— Судьба наша в наших же бедах. Мы ими, бедами своими, и наставляемся. И как вот тут неволенье свое одолеть. — Примолк, привлеченќный странным шелестом поля.

Буравя жнивье, почти видимо, прошел полосой по золотистой стерне ветерок. Сле-дом такой же ветерок просквозил и от рябины. Над свеќтовым крестом образовался как бы еще и ветровой крест. Тут же над полем наперерез один другому пролетели два голубя, образуя уже воздушный крест над стерней. Будь тут посторонний человек или случайно проходивший, все осталось бы незамеченным, как повседневно видимое: и голуби летают, и солнце светил, и ветерок проноќсится, но они были причастны заботой об этой заветанной пахарю земле, и поле, как бы в назидание, выказало им свою тайну.

Михаил Трофимович без особого удивления взирал на то, что увиделось. Все как бы объяснялось вспомнившимися вдруг высказами дедушки Данила и Старика Соколова: "Земля в скорби, выказом необычного и взывает заботников своих к себе".

— Поле-то, вишь, тоже сотворенное, — сказал Дмитрий Данилович, — как вот и мы сами. Видимое-то можно и за случайное посчитать… Но я вот с полем как с живым гово-рю, когда к нему прихожу. И оно мне отвечает, слышу его.

— Истинно Божий человек на земле — это пахарь, — высказал свое поќнимание увиденного Михаил Трофимович. — О таком поле мечтал вот и дедушка Данило. А ты его мечту исполнил… Богатым и одинаково счаќстливым каждого не сделаешь. Счастье люду несут избранники. А мы вот, демиургыны, ухитрились отнять Божий дар у мужика-крестьянина, коему и благоволит земля. — И как бы в утверждение этих своих мысќлей, сказал: — Вот на севере, в холодном море, есть такой остров чудесный. Там все растет. Приезжай, трудись и пользуйся. Но когда покидаешь остров — ничего с собой не бери. Нарушишь закон этой земли — в море беда настигнет. А мы землю свою кормилицу норовим оскопить, как вот и душу ее радетелей. И на пьяную голову, добивќшись своего, вопим: "Жить нельзя умирать!" И не знаем где восклицание поставить. Сама земля вот и ставит его за нас для каждого по отдельности.

Дмитрий Данилович, склонив голову, смотрел в землю, будто там и был ответ, где и когда ставит восклицание. И сама земля, как и вся Россия, тоже из века в век мучается этим вопросом. Пахарь всю жиќзнь свою несмело и ждет того, кто бы осмелился поставить восклицаќние. Все стояли на том, что надо жить, но к жизни благостной не стремились действами. И Михаил Трофимович не был тут исключением. Высказал:

— Пахарю, мужику-крестьянину, одно Творцом означено — жить! — И с нажимом, как бы уже начальственно, изрек: — Умирать — нельзя! — Выждал и хохотнул: — партия не велит. Она тут как бы заодно с самим Творцом. — И уже скорбно, как бы сердясь на кого-то и на что-то, выќмолвил: — Мужик крестьянин не устает карабкаться, будто из котловаќна по песчаной насыпи выбираясь. Сползает на дно и опять на верх леќзет. Когда вот с Божьей помощью выберется на равнину, тогда и держаќву к себе подтянет. — И повторил уже говоренное: — Пока мужик в беќде — России не выйти к свету.

Постояли каждый с одной мыслью в себе: жить-то надо, что бы там не было. И га-дать тут нечего. А живя, как не мечтать о лучшем.

Где-то за спиной их, в глухом лесочке, каркнула ворона. Может, из тех, что гнез-дились на соснах Татарова бугра. Жаловалась на свою учесть, или насмехалась над паха-рем и демиургыном, рассуждающих о пустом: чего тужить-то гадать! Как жили, так и жить будете. Жить всяко можно и надо до своей смерти. Вот сама она, несмотря на все свои вороньи беды, живет-поживает и об умирании не помышляет. А вы сразу: "Жить нельзя!.." А умирать по смешному, без охоты, можно!.. Кар, кар, умники! С меня вот и берите пример… Да чего брать-то — вы и так по-вороньи живете, как и я вот, достаете, что где можно… Это как-то затуманенно, полуосознанно и просквозило в голове и паќхаря, и демиургына. Больно уж некстати воронье карканье вклинилось в их мысли, и как бы ут-вердило их, и что-то подсказывало.

Поле тоже прошелестело ветерков по стерне. То ли в ответ на вороќнье карканье, то ли на их думы, из которых, как из тумана, что-то исходило в Божий мир тенью неуви-денной. Засеребрилась паутина на пожне, тоже выказывая жизнь свою. Все вокруг, как и они, чело-веки, ожидало будущего. Может и вправду, как вот им сулено, светлого. Но то-гда, если озарится жизнь ясным светом, куда деться носителям тьмы?.. Да и только ли им? Иго мрака загустело в крови оневоленного люда. И как его враз растворить светом.

С такими вот неизрекаемыми по оневоленью раздумьями, они и напќравились к ма-шине, черной казенной "волге" высокого должностного демиургына, чела коего как бы уже коснулся небесный свет. И он, как вот и пахарь, определился: "Жить! — умирать нель-зя!"

Ехали, осмысливая увиденное на Даниловом поле. Вроде и не на поќле колхозном побывали, а в уголке необъятной Вселенной, где явственней, чем в других местах, обна-жается борение света с тьмой. На Дмитрия Даниловича нашли какие-то свои задорные мысли. И он,

развеселясь, спросил председателя Облисполкома, что, поди ведь, и в верхах задумывают-ся над тем, что неминуемо близится приход перемен

Жить вот хотят. Сухов не ответил, и пахарь вымолвил:

— Жить как льзя. Земля вот не позволяет тебе от нее отдаляться. Жизнью возле себя и держит. Кто о ней радеет, к тому она и лицом. Как вот умирать-то пахарю, не дождав-шись урожая своего.

Михаил Трофимович рассмеялся, глянул на пахаря тоже с веселостью сказал:

— Да в светлом-то будущем все вроде как добровольно изъявили быть. А вот Свет-то истинный не озаряет нас, его только желающих. В нас тлеет рабский дух мужика-крепостного. А владыка над нами новый — демиургын. Ты норовишь хитростью его обой-ти, а он на тебя с силой. Правды-то ни в чем ни у кого и нет… Как вот мне, демиургыну, изќжить в себе своего раба, а тебе, "раб-отнику", своего. Из раскаявшихся грешников Ии-сус Христос изгоняя бесов, а из нас кто изгонит?.. Вот и жди своего спасителя. Христа-то уж где дождаться, а вот апостолы может и появятся. Но где надежда, что мы опять их не покараем. К таким нам как Свету пробиться. Кто вот готов полюбить ближнего своего. А надо и врага полюбить как самого себя… Именно это и усматривается Светлым будущим — раем.

Пахарь глубоко вздохнул. И молча протянул в себе с выдохом без высказа ответ-ное: "Даа-аа?!"

По песчаной гравильной дороге поехали в Кузнецово, поле за болотняком. Оно ра-зом открылось за поворотом при выезде из глухого ельника. Тайн в себе, как вот Данило-во поле, оно не держало.

Вышли из машины. Михаил Трофимович, вглядываясь в густую стеќну ельника, спросил Дмитрия Даниловича:

— Значит, лесник теперь?..

— Лесник, — ответил Дмитрий Данилович. — Лес-то он, тоже ведь наша нива. — И как бы в утверждение этого поведал. — Тут, где это

поле, была березовая куртина. Уголь кузнецы Галибихины обжигали. А моховцы, когда земли эти к ним отошли, на выжженном месте и возделали ниву. Кузнецовым полем и назвали. Теперь у меня думы болотняк осуќшить. А еловый лес этот вот вокруг поля, облагородить.

В Кузнецове не задержались, проехали в Патрикийку. Наезженная доќрожка шла меж зарослей ельника и ивняка. Остановились в тупичке на углу поля, возле высокой, с необорванными еще ягодами рябины. Она, как и рябина на Даниловом поле, оранжево пылала.

— Эта рябина тоже необычная, — сказал Дмитрий Данилович. — Может откуда-то се-мя ее птицы занесли. На тех, что у дороги, или близ домов, ягода не такая. Отец в овиннике отрост от нее посадил, но не то. В каждой пяди земли держатся свои силы. Мужику-пахарю, коли от от роду крестьянин, и надо тайны эти познавать.

Встали под рябиной. С нависших веток ее сорвали несколько крупќных кистей. Михаил Трофимович положил их на заднее сидение машины. Дмитрий Данилович нарвал особо ярких, разровнял их на сидении, чтобы не помялись.

— Ну вот, — сказал, — будет еще и такая память о нашем Мохове. Ягода своей земли. Пользительней она всякого заморского фрукта. С киќслинкой расейской, по своему вкусу, не чужом для тебя. Полежит на балконе, прихватит морозцем, вкуса больше прибавится. А если межќду окон на зиму кисти положить, то и красиво, и от сырости обереќгает. Чудно вот, что к своему мы так непривычны.

Прошли в разговорах краем поля. И тут Сухов, будто разом вспомќнив что-то, оста-новился. Обернулся к Дмитрию Даниловичу, и с суровой пытливостью во взгляде вымол-вил:

— А ведь ты, Данилыч, с каким-то умыслом завез меня в эти лесные дебри?.. Даже с дедушкой Данилом на тарантасе мы сюда не добирались. Ну, Данилово поле, понятно. А тут не рябину же показать мне хотел, — высказал с усмешкой.

Дмитрий Данилович принял прямой взгляд высокого гостя и его усмеќшливый выспрос. Помедлил и раздумно высказал:

— Тайна-то и умысел у меня был, есть. Он вот и в рябине. Но как ему другому ос-мелиться высказать. Земли эти, по которым мы проехали, удел будущих Кориных, судь-бой нам заветаны. В других местах друќгие радетели, а тут нам быть наречено. О том через Старика Соколоќва Якова Филипповича, тогда красного бойца, затылоглазник предрек. Так ему сказал: "Там где зло оставлено, корням в чистой почве дано укрепиться" Корни вот — и Корины. Вроде как в притче предсказал. Отца, дедушку Данила, да и до него других Кориных, земли за Шелекшей влекли. А мне вот, выходит, вешано готовить их для будущих владельќцев рода своего… Дорогу вот через болотняк проложил. Вроде по поќдсказу чьему это вышло… Отчего вот сюда мы заехали? Опять же скаќжу — дух богоугодного старца меня на то навел. Поделиться-то с тоќбой тем и надо было. Больше — кому такое сказать.

Михаил Трофимович о затылоглазнике, красном комиссаре, с которым красноар-мейца Соколова свел случай, знал в доверительной беседе о том ему рассказал сам Яков Филиппович, председатель тогдашнего Сухоревского

колхоза. Тогда инструктор райкома Сухов, не сказать, чтобы поверил этому рассказу ста-ровера, но запомнил без высказа недоверия. А сейчас вот то, что сказал Дмитрий Данило-вич, принял на веру, но тоже слов своих не изрек.

Задумчивое молчание Михаила Трофимовича прервал голос Дмитрия Даниловича:

— Вот ведь и такое на тебя находит, — промолвил он, вроде как в оправдание своего вольного поступка. — Будто не сам ты что-то иной раз делаешь и говоришь, а кто-то другой в тебе. Так вот мы и живем не по ладу прочному в себе. Один "ты" по чужой воле в неохоту руками двигает, а другой "ты" — в тоске о том, каким бы надо ему быть, и был бы, живя по-себе. И таким вот тензишь в половину себя.

Сухов сказал, будто кому-то невидимому, может дедушке Данилу, или Старику Соколову, Коммунисту во Христе:

— Да, то верно. На силе грубой порядок наш держится. Души-то им и разнимаются, двоятся. В людях вольность копится. И куда вот она нас со временем приведет-заведет?.. Что важней-то?.. — выспросил опять же как бы никого. И не ответил себе же на это. Похо-же не сысќкался ответ.

Дмитрий Данилович то ли в ответ на эти слова Сухова, а скорее в продолжение своих мыслей, сказал.

— По себе бы каждому вот и жить. Но мы от того отучены. Да и жиќли ли когда-то?.. — наклонил голову тоже в безответье на такой свой вопрос. И помолчав, рассудил: — Коли ты безрассудный, то один живеќшь безрассудно, а когда такой у власти, то все в неразуме под его началом. А как власти указать на неразум. Тебя тут же и окатят холодным дождем с градом. Но от дум-то куда укрыться. С чего бы вот взяться тем же рассуждениям Сократа с Пахарем? Выдумка для веселья? Может и это. Но с кем-то другим, кроме как с пахарем, мудрецу-то и нет охоты беседовать. С "Первым" так он будет газеты пересказывать. Ты вот тоже, Трофимыч, отчего к нам приехал? От скуки городской?.. А может по зову души дедушки Данила?.. В самом-то себе и не задаеќтся враз разобраться. И надо с земли начинать, с мужика, избранника Божьего, к его разуму прислушаться. Он — кормилец.

Сухов слушал высказы пахаря. Кивал головой, как бы говоря: "Да, да. Так-то оно так…" Остановились возле дремучей густой ели. Миќхаил Трофимович, глянув на Дмитрия Даниловича, тронул его за лоќкоть левой руки, сказал:

— Думы позвали меня, Данилыч, в ваше Мохово. Голос какой-то непоќкоем зудил внутри. И память навела на разговоры с дедушкой Даниилом и Стариком Соколовым. А толчком к размышлениям стал Пахарь с Сократом. И дедушка Данило, и Старик Соколов — оба они и Пахари, и Сокраќты. — Помедлил и добавил: — Как вот сказано в святом-то писа-нии: Стучите так и откроется вам… Ну, может и не врата рая, так хоть двери из ада.

Тем и закончили свой полевой разговор. Подошли к машине и поехали обратно. Остановились при выезде из болотняка, на конце Данилова поќля. Поле, при взгляде на него сверху от болотняка, горбилось. От тоќго места, где был Татаров бугор, шло под ук-лоном к Шелекше. Река скрывалась за этим горбом, виделись только вершины дубков на береќгу ее. В необъяснимой первородной тишине слух улавливал тонкий звон движения света и воздуха. Это движение как бы и направлялось верќшинами дубков на все поле. Приглушенные лучи солнца перебирали осеќннюю паутину на стерне, и она пела, радуясь спадающему свету с неќбес. Только молча и можно было вслушиваться в таинство этого напеќва. Небо в щедрости своей насыщало землю всетворящей силой. И земќля радовалась тому, что человек взирает на нее в благости своей.

От Данилова поля поехали через Гари лесной дорогой. Она вела к мосту через Ше-лекшу. От моста свернули к Барским прудам.

Полевой простор взывал к мыслям уже о тленном, сиюминутном. И Михаил Тро-фимович полушутливо, полусерьезно сказал, когда подъехаќли к прудам:

— Вот Татаров бугор пугал люд черным тлением в нем. И Лягушечье озерцо ровно слезу горючую страдальцев в себе держало. Теперь их нет. А что бы вот и эти пруды не зарыть. Барские ведь, крепостными мужиками по прихоти барина вырыты.

Дмитрий Данилович, будто обвиненный в таком умысле, промолчал, объезжая са-ми Барские пруды наезженной колеей. Кому-то и впрямь моќжет придти в голову такое. Вздумается выпрямить дорогу, и как помещик своим повелел вырыть их, так прикажут и зарыть. До сих пор Горяшина, слава Богу, не обуяла такая идея. Посмотрел на Михаила Трофимовича с опаской, как бы ожидая от него такого веления Предоблисполкома поймал укорный взгляд пахаря, сказал:

— Да нет… Это я так, к слову пришлось. Активным деятелям и такое может в голову придти. Татаров-то бугор место клятое, саќмим Господом Богом повелевалось его срыть. А тут поле чистое и пруќды его украшают.

Дмитрий Данилович, будто речь шла о самом обыденном деле, расширении поля за счет этих прудов, высказал свое мнение об этих прудах.

— Они для устройства усадьбы помещиком были выкопаны: вода под боком, ключе-вая, чистая. Караси в них разводились. И сейчас они в них водятся… Со временем хозяин для них сыщется, и будет благоќдарен тому же хозяйственному барину. — Вздохнул, и раз-думно и загаќдочно высказал: — А Татаров-то бугор с соснами и Лягушечье озерцо с води-цей, как чистая слеза, для святого молельника место то было уготовано. Но злом осквер-нено. Вот и заказано

полю тут быть. Нива чистая, все освящающая, только и может землю от скверны очи-стить. Творец поселил на земле чистых человеков. А они вот соблазнились на зло.

Сухов как-то спокойно, по житейски просто спросил пахаря:

— Трудно далось сотворение Божьей чистоты?.. — И сам же ответил: — Как же такое без труда. Больно много словоблудов, нас вот таких, демиургынов.

— Не то слово трудно, — ответил Дмитрий Данилович, — к труду саќмо наше житье с мала нас приучает. Обидно больно. И не за себя больше, а за нас за всех вместе. Даже и за самих демиургынов. Они ведь и свою жизнь рушат по недоумству. Прежде нас, мужиков, подпаќли под чары тьмы. Советская власть и облеклась в сатанизм.

Сухов с какой-то затаенной горечью склонил голову. Советская власть — это вот он сам. И нет у него сил освободиться от смертного захвата сатанизма. Только сам мужик-крестьянин в претерпении упорќством изживет его. С очищения земли лежит путь к про-светленному людскому миру.

ГЛАВА ДВАДЦАТЬ ЧЕТВЕРТАЯ

1

За обеденным столом никаких разговоров о делах не возникало. Михаилу Трофи-мовичу ни о чем не хотелось расспрашивать Ивана, колхозного инженера. Ивану тоже не хотелось что-то выведывать у высокого начаќльства. Они друг другу для дела были как бы и не нужны. Светлана проявляла заботу хозяйки, Дмитрий Данилович хозяина. Все и сво-диќлось к угощению гостя, приехавшего навестить дом дедушки Данила. В былое время по осенней поре, когда умиротворяется природа и добќреет душа хлебороба, секретарь райкома Сухов не пропускал случая наведаться к Данилу Игнатьичу. Ныне и воззвалась душа навестить молодых Кориных, их дом.

Разговор воспоминаний и возник за столом. Беседу несказанно подќдерживал и сам дедушка Данило, глядевший на гостя с портрета. И как бы его словами Михаил Трофимо-вич высказал:

— То должно вершиться, пахарем-сеятелем, к чему охоча сама земля. А к чему нут-ро ее не лежит — не возьмется на ней, хоть ты старайся перестарайся. — И как бы от себя сегодняшнего добавил: — Сократ с Пахарем вслух вот и порассуждали о том, о чем тогда мы не смели не то что говорить, но и думать.

Но и теперь говорить об этом не больно хотелось Дмитрию Даниловичу. Да и Ива-ну. О навалившихся на дом передрягах ни к чему всќпоминать без нужды. Надо от них оберегать и Светлану. Сухов это понял и перевел разговор как бы ни о чем. О погоде, о природе здеќшней. О похвале кушаний.

Но опасения за Светлану были напрасны. И не потому, что ни от коќго ничего нель-зя утаить — молва как река половодная всякий мусор на вид выносит. Светлана вышла не из деревенского мира, приученного всего опасаться. Недуги напавшие на дом, ее не могли обойти, но они не принимались ей так близко к сердцу. Вот уже и испытание про-шла, прозвище Сократихи получила. И комиссию по трубам принимала. А мужику как из вековечного себя выползти. С той поры как он вызвоќлен был из-под помещика, не больше времени прошло, чем от Великого Октября до теперешнего ига демиургызма. А он, демиургызм-то, покруќче крепостничества.

Подсев к столу хозяйкой, Светлана вольно поглядывала на беседуюќщих, пытав-шихся прятать от нее житейскую свою нескладицу. Прикрыть ее словами, как прикрывают одежонкой свои вериги самоистязатели.

Сухов скрытую веселость молодой хозяйки, учительницы сельских реќбятишек, за-метил и высказал, подделываясь под деревенский говорок, похвалу ей:

— Молодуха, вижу привыкает к деревенско-колхозно й жизни, дает отќпор налетам молодцов-разбойников из демиургынового войска. — Рассмеќялся задорно глазами. — Слы-шал, слышал, словно праведница из Писаќния Божьим словам ограждалась от них. И бесы изошли.

— Нас Кориных, дом бережет, — рассмеялась Светлана. — Добрый стаќрый домовой и велит держаться заветов предков. А они и верно что — Божьим словом береглись.

Михаил Трофимович глянул пытливо на Светлану. И как бы в продолжение разго-воров в поле с Дмитрием Даниловичем, сказал:

— Жизнь нашу только и могут довести до ума пахари избранники. Их вот и домовые хранят, и силы природы помогают жизнь держать.

Дмитрий Данилович и Иван сдержанно улыбались, храня свои мысли в молчании. А Светлана смело высказала то, что вызрело в ее думах:

— Мы переживаем очередное иго, навалившееся на нас. И уже не татаро- монголь-ское, а своих доморощенных ордынцев. Тогда вот татары старца-молельника из скита из-гнали и надругались над ним, а тут отца Матвея, собиравшего осколки нашей памяти, со света сжили. И церковь Всех Святых на кирпичи для сарая эмтеэс разобрали. — Высказала это с какой-то полудетской наивностью, будто детям в игре поведала сказку.

Дмитрий Даниилович с Иваном насторожились. А Сухов, слушая, озабоќченно гля-дел перед собою, словно в даль, где что-то таится опаснее для тебя.

— Жизнь есть жизнь, — вымолвил он, передумав что-то свое в молчаќнии. — И не чья-то она, а твоя, наша. В человеке все устойчиво дерќжится. Ужившееся в нем трудно меня-ется. А меняться надо, велено, считай что, Богом. Нежелающих меняться нас и ломает с треском. — Замеќтив серьезность на лицах "раб-отников" (и это словцо председатель Обл-исполкома знал) рассмеялся: — Время нам верное лекарство. Другоќго нет от мирской хво-ри. Все на мытарной и Святой Руси исходит-исќцеляется временем. И через мужика, ос-новной силы державы. А мы своќего целителя нещадно гнетем и тем отдаляем свое исце-ление. Вот Дмиќтрий Данилович поле сотворил. И не только оно для будущих Кориных. Пусть и воробьиными шажками, но все же близимся к осознанию себя.

— На лучшее наш брат всегда надеялся, — сказал Дмитрий Данилович вроде как оп-равдываясь. — Надежда держит и хранит мужика. Жизнь-то у него кратка, длинна вот толь-ко дума. А ей ходу нет. И как без воќльных-то дум, и кому, к свету выйти.

Этим высказом Дмитрия Даниловича и подытожил застольный разговор. Иван на-помнил о бане. Встали из-за стола. Светлана, довольная и веќселая, принимала благодар-ность гостя.

— Соблазнюсь вот, и чего доброго, зачащу к вам в гости, — сказал Михаил Трофимо-вич.

— Всегда рады, и будем вот ждать, — ответила Светлана, — такой соблазн не грех, он добро сулит.

2

Дмитрий Данилович предложил перед банькой передохнуть в пятистеќнке. Но Ми-хаил Трофимович предпочел прогуляться по воздуху. И они вышли в овинник к деревьям.

Разглядывая дубки, лиственницы и клены, липы медоносные, гость и хозяин диви-лись природе, щедро одаривавшей человека. Присели под старым дубом на кряжи скамей-ки, обделанные еще дедушкой Данилом. Михаил Трофимович и раньше уединялся тут с моховским председателем дедушкой Данилом. Вели неторопливую беседу о насущных делах.

Посидев под дубом, повоспоминав о недавнем былом, о так круто менявшейся жизни не во благо живущим, направились в "банные покои". Совсем еще недавно в здешних местах не знали бани. Парились в больќших печках, кои и сейчас стояли в избах.

Разглядывая устройство баньки, Сухов спросил, есть ли еще у кого такие покои. Саша Жохов мог бы позволить себе, родня богатого тестя наезжает. Ему бы и положено прихвастнуть своей культурностью.

— Да где там, — сказал Дмитрий Данилович, — без своих рук и охоты чего можно сде-лать. Люди нынче ждут, когда им кто-то, что-то даст. В казенных квартирах жить при-учаются. Тяги к устройству дома уже и нет. А без дома своего ты уже не хозяин, а обще-ственный челоќвек. Вот и название дано тебе — колхозник. Зачем такому своя баня.

Подошел Иван. В теплом предбаннике разделись. В сухом жару посиќдели. Распа-рили березовые и можжевеловые веники. Похлестались им в жару. В бассейне окупну-лись. Дмитрий Данилович соблазнил гостя поќплавать и пруде…

Обернулись в простыни, в уютной комнате сели за березовый столик. Кресла тоже были вделаны из березовых кряжей. Береза — банное деќрево. Выпили по фарфоровой сто-почке дедушкиного черного бальзама. И само собой потянуло на воспоминания. Не груст-ным, а веселым и смешным. Да ныне вся жизнь веселая и забавная нескладица. Раньше непогода в страду доставляла мужику много лишних хлопот, ныне — это вроде как отрада, повод весело провести время. Можно с бутылкой в дождичек посидеть под густой елкой. Кому-то и свое дело поделать. А в ненастье — в город махнуть к родственникам, они там почти у каќждого есть. Давно ли вот свою бестолковость и лень оправдывали приго-воркой: "Война все спишет. Теперь на небесную канцелярию все валят. Вот где-то на юге, чтобы скрыть от глаза сулившегося начаќльства неубранную кукурузу, пустили по ней трактор с прицепом рельс. Все и придавили к земле. Да что далеко ходить, сами по весне невытеребленный лен выжигаем. И о таком говорится уже привычно, со смешком. И кем — им вот, Дмитрием Даниловичем и Иваном при председаќтеле Облисполкома. И ничего. Мужицкая боль уже где-то прячется внуќтри. И Сухов, зная о таком не понаслышке, тоже слушая, улыбается.

— Но и колхозник, как ты о нем не суди и не ряди, все же крестьяќнин. Земля ему не больно велит о том забывать, — сказал Дмитрий Даќнилович как бы в оправдание непутево-сти своего собрата. — При досуќге всяк и мудрует про себя. Тянет вот кое-кого и с Сократом о своем житье-бытье потолковать, позагадывать, куда оно дальше двинется.

Сухов подхватил шутливый разговор о восхвалении мужика:

— Все мы мужики из мужиков. И каждый как бы в двух лицах. В Сокраќте пахарь уживается, а в пахаре Сократ. И над всеми Тайной властью мастер своего дела — демиург. Тут уже безо всякого "гына". — Глянул на Ивана и Дмитрия Даниловича, сидевших как и он сам, завернуќвшимися в белые простыни, словно сенаторы времен Сократа. Задорно рассмеялся. — Но вот демиургыны демонисты-моралисты, оттолкнули демиурга, взяли над всеми верх и расплодились. Больше-то всего раќзвелось их в нашей Расеюшке. Уж больно до чужих идей мы падки. Для сатаны это и привлекательно. Как же Святая страдалица, в вечных поисках. Вот и принялся, и поплыл по свету демиургизм. Теперь выкорчевывай его как сгнившие пни на огнище.

Сухов взял кружку с квасом, отпил, поставил на столик. И словно Сократ на пахаря глянул с прищуром на Дмитрия Даниловича. И пахарь принял это взгляд.

— Бог-то, Творец небу и земли, велел, как вот в Писании сказаќно, самим человекам улучшать установленную им жизнь на земле. А мы вот блудимся. И маемся нетворителя-ми под знаком демиургызма. А коќгда подкатится неминучая, опять поворот к мужику на-станет. Пословица вот есть такая: "Пришла неминучая, затыкай дыру онучею". А онуќчи-то у кого?.. У мужика да у солдата. По чужому уму жить — в беде быть и по-волчьи выть.

Сухов, будто в ответ на какой-то в себе непростой вопрос, и выспрос себя же самого, проговорил:

— Даа-даа, — перемолчал и досказал: — о том мы вслух не говорим, а думать вот дума-ем… И это уже хорошо.

И верно, через осудные разговоры, да и думы, без лика перед собой светлого дня, добро враз не узришь. Слово о худе — хуќдое и держит. Тут как вот гаданьем — уносится твое счастье. Коли наќпасть предскажется, то и сбудется. Лучше уж не гадать. Каждому свое усмотрено. А от беды правдой своей и в тяготе избавляться. Как вот речено: Царство Божие силой дается. Отчего луг по весне красив?.. Оттого, что разные травы на нем. Нет на нем ни одной травинки одинаќковой, ни одного цветка схожего. А в сеяной траве — зе-лень без цвеќта. И корней она не оставляет. Мы тоже ныне как бы сеяные. Не без сатанин-ского перста стать такими, какими стаќли. Только лукавый мог раззудить нас и соблазнить принять нелад за ладность.

Такое в каждом из троих, сидевших тут в уюте, тихими раздумьями и шло. Погово-рить-то поговорили, но какими были, такими и остались. Дмитрий Данилович с сыном Иваном — колхозниками. По сути, как и все, "раб-отниками". Сухов Михаил Трофимович — демиургыном не рядового ранга. Вроде и добрый, все понимающий и хотевший что-то изменить, но не положено по установлениям демиургызма.

И выходило, что не они сами сегодняшние судили о неладе, а те, каќкими они ста-нут, хотели бы стать, в будущей своей жизни. Тихо посиќдели, как бы перемогая свое бре-мя и надеясь, что через сегодняшнюю, их страду возродится то новое, которое и осветит жизнь.

А пока вот короткое свое удовольствие — побаловаться домашним кваском… Миха-ил Трофимович похвалил батьку, бальзам живительный и квасок. А хозяин в радушии отозвался на похвалу зазывам почаще наќведываться. Да и не одному, а с семьей.

— Потолковать-то и можно ладом на воле. И повоспоминать, и в завтрашнее загля-нуть, — договорил Дмитрий Данилович — Оно и сближеќние мнений. Это и ободряет.

О сближении мнений как-то само собой высказалось, без особой веры в пользу от этого. Трудное сближение демиургынов с "раб-отным" людом. Больше мнимость, вжив-шееся лукавство.

Сухов в ответ на слова Дмитрия Даниловича о сближении мнений и ободрении, изрек:

— В тебе, Данилыч, живьем отец, дедушка Данило. Да и в Иване Дмитриче тоже. Веру вы его и держите делом своим. Пока приходится больше загадывать, как вот говари-вал дедушка, о настании лада. Но из дум слово выходит, а из слова дело.

— Да без раздумий какая жизнь мужику-крестьянину, — тут же отозвался Дмитрий Данилович. — Загадывание твое о деле не гадание цыганское, по которому ныне вот живем.

Эти высказы не новы для Сухова. Все как бы смешалось и сошло с истинного пути. Ясным оставалось одно: не по демиургыновым умыслам будет устанавливаться жизнь. Лад ее изойдет из низов. Как древо креќпится в земле, чтобы тянуться к небу, так и человек укореняется в своей отчей почве. Это опять же выскаэы дедушки Данила и Старика Соколова. Они переходят в убеждения и демиургынов. Только как и кому следовать им в стане необремененного люда.

3

Утром в благодушном настроении Михаил Трофимович встал рано, что называется до петухов. Вышел на крыльцо, увидел Светлану, направляќвшуюся с подойником и ве-дром в хлев, к корове. Спросил:

— Не сглажу, если посмотрю, как вчерашняя горожанка управляется с коровой, зна-менитой Питерянкой.

Кличку коровы Питерянка он помнил. Анна Савельевна назвала ее так за статность, аккуратность, за добрый нрав и редкую удойность.

Светлана рассмеялась и сказала гостю, что муќдреного тут ничего нет. Главное с добрым сердцем в хлев входить. Корова, как и человек, обходительность ценит.

Питерянка вошла в отгородку для дойки. Светлана огладила корову, похвалила, ласково поговорила с ней. И Питерянка стала есть накошеќнную в овиннике с вечера отаву. Это была обязанность Ивана, накосить корове. Уходя вчера после бани в овинник с косой, Иван скаќзал полушутливо, полусерьезно, что выздоровление деревни идет пока через такую вот интенсификацию крестьянского труда. И он, как не странно, эффективней индустриального нынешнего. Слово интенсификаќция колхозный инженер ввернул с усмешечкой, как что-то исчужа забредшее к ним. Михаила Трофимовича этот высказ Ивана и подтолкнул взглянуть на домашнюю интенсификацию хозяйства учительницы и инжеќнера.

Светлана легко управлялась с подойником и доильным аппаратом. Миќхаил Трофи-мович сказал, тоже не без улыбки, как и Иван об интенсиќфикации.

— Так вот пример каждому двору сельская интеллигенция и должна поќдавать. — И спросил Светлану, как спросил Дмитрия Даниловича о баќне: — А есть ли еще у кого в кол-хозе доильные аппараты?..

Светлана, занятая в своем действе мысленным общением с Питерянкой, глянула на гостя вопросительно: "О чем спрашиваешь-то, начаќльник?.."

Закончив дойну, встала со скамеечки. В белой косынке, в белом халатике. Оберну-лась к председателю Облисполкома, переспросила его вопрос:

— Свои аппараты?.. У венгров, у чехов, и у поляков, говорят вот, в каждой семье есть. Там это полагается. Ну и у империалистов угнеќтателей это не проблема. А нам не-дозволено, или не положено, как говорят в армии, свое иметь. Подрыв колхозного произ-водства. — Поќмедлила и добавила: — У механика Грибкова есть. И у нас вот… Может не только на весь район, но и область. — Сказав "область", сверкнула озорно глазами. Сухов тоже рассмеялся, подумав про себя: "Сократ в юбке…" А Светлана, как бы укор высокому гостю, поясниќла свой высказ: — А как их иметь-то, эти аппараты?.. Бот комиссию выслали, выспрашивали откуда что взяли. Судом стращали. Нынче ведь не покупают, а "достают" и "берут", где плохо лежит. Ну и сами мастерят, подбирают брошенное и старое. Новый нелегальный НЭП потихоньку и вживается… Его вот душат и травят запретами, а он не хочет умирать. Больно уж живуч.

Сухов улыбался. Ехидные высказы Сократихи в юбке не от зла и обиќды, а от прав-ды и крестьянской терпеливости. И он, поддерживая шутќливый разговор, сказал с полу-выспросом:

— Значит, зарывают его, НЭП-то нынешний в ямину ядовитую. А он, на глазах у всех пробивается в другом месте живительным родничком.

— Так выходит, — ответила Светлана. Глаза прищурились в затаенной улыбке, зрачки кольнули демиургына. — При дозволительном НЭПе предприимчивые люди умножили общественное, а при нынешнем подбирают брошенное государственное, чтобы уладить свою жистенку. Но вот и подќбирать не велят. Надо украсть. Или присвоить, пользуясь властью.

— Обидно, — высказал Сухов с нажимом на это слово, услышанное от Дмитрия Да-ниловича. Про себя подумал: "Преступно". Жизнь творящая, живая, и жизнь неживая, разрушающая живое. К разрушению и придем.

Светлана приняла это слово "обидно" за выспрос, ответила:

— Обидно, конечно. Ты вот знаешь и видишь, как сделать лучше, но по-своему не смей, только следуй…

А за что и за кого обидно-то? Вот мучительный вопрос-выспрос и для Светланы, и для Сухова. И для всех сведущих и обремененных своќей заботой о завтрашнем дне. Как и кто даст ответ?.. Кому это под-силу, только что Сократу с Пахарем.

Светлана перелила из бачка в ведро через ситечко молоко. Сказала Сухову:

— Угощу вас, Михаил Трофимович, парным молочком. От девятоста боќлезней, как вот говорила мама, помогает.

— С удовольствием выпью, — отозвался Михаил Трофимович. — Помню вот, как ба-бушка Анисья угощала меня, когда я заходил к Данилу Игнатьичу, председателю. Нали-вала синюю кружку, отрезала ломоть своќего ржаного хлеба. Вкус молока с хлебом не за-бывается. Тогда выдавали рожь на трудодни, сами и муку мололи на своей мельнице. Мо-лол дед Галибихин, сведущий в своем деле человек, как вот говорит Сократ. — Посмотрел на Светлану, но не рассмеялся. Светлана тоже приняла всерьез этот высказ. И Михаил Трофимович добавил: — Так вот колхозный НЭП и мог бы прижиться.

— Всякий, кто трудится на земле, должен быть сведущ, как вот и Божий творец — демиург. — сказала Светлана. — А мы силимся то, что было до нас, сковырнуть до основа-ния. Но никак до него, до основания-то, не можем добраться. Больно уж оно глубоко. И никак не моќжем приступить к тому, что должно быть "за тем". Вот НЭП, как лукавый из болота, нам то и дело пальќчик показывает.

— Демиургыны, значит, рушители, — с грустной улыбкой сказал Сухов.

— Сами сказали, — ответила Светлана.

В это время корова, Питеранка, отвернулась от пустой кормушки, посмотрела на говоривших, и медленно, независимо, пошла на свое месќто, где жила.

Сухов, наблюдая шествие Питерянки, сказал с каким-то умилением:

— Вот и корова, выходит, тоже сведущая в своем деле. Исполнила свой долг и до-вольна сведущей хозяйкой.

— А как же иначе, — отозвалась Светлана. — Мир дома един. Челоќвек и все в нем — единожители. Поодиночке никому не быть. Корова теперь ждет, когда пастух позовет ее.

На улице тут же послышалось стукотание пастушьей барабанки. Питерянка про-мычала и вышла в проулок. Все вот само собой как бы и сверќшилось важное и необходи-мое. Оно было важней того дела, которое люди исполняют по своей должности. Должно-стное служение человеков и должно быть подчинено тому, чтоб все это торжествовало: дом, хоќзяйка, корова, молоко, пастух, луг травяной, нива. И Свет небесный животворящий во благо ему.

Вслед за Питерянкой они тоже вышли из коровьего хлева. Сухов со своими мыс-лями, а Светлана с даром Божьим для всего своего дома. Да и только ли своего.

На этом маленьком примере быта коринского дома Михаилу Трофимовиќчу и уви-делось то осмысленное устройство жизни, в которой человек был бы хозяином ее. Непри-метный труд того человека, которого мы наќзываем простым, и складывает большую жизнь народа. Малое крепит большое, все едино и неделимо.

Перед завтраком Светлана налила гостю кружку парного молока. Это была та са-мая кружка, в которой и бабушка Анисья подавала ему молоко. Так дом хранил устойчи-вость жизни. Сухов с подумал об этом, беря кружку. Выпил и почувствовал как молоко живостью разливается по телу. Сказал Светлане:

— Коли будет у нас вдоволь парного молока, будет и сила и разум.

Светлана по-хозяйски ответила:

— На здоровье, — помедлила и добавили: — И с собой вот возьмите. Дома и сравните наше с вашим, городским. — Слово с "вашим" выговориќлось так, словно сравнивала что-то настоящее с ненастоящим.

Из разговоров с Михаилом Трофимовичем у Светланы возникло какое-то уже иное отношение к высшим властям, этим самым демиургынам. Мноќгие из них, и он вот, пред-седатель Облисполкома, осознают, что одеќжонка, в какую они всех рядят, поистрепалась и давно уже требует замены. Она должна быть скроена каждому по мерке. Но как на то им решиться, чтобы дозволить тебе носить свое одеяние. Демиургыны уже и не в силах себе насильников одолетъ. Они — как поезд, катящийся по рельсам. Куда эти рельсы ведут, туда и приедешь. Машинисту уже не свернуть поставленный на рельсы паровоз. "В ком-муне остановка", приќшли на память слова из песни.

Неожиданное появление в доме Сухова, как бы разом отметало все наветы на Ко-риных. И Светлане подумалось, что Михаил Трофимович не спроста приехал к ним, а чтобы ободрить, укрепить дух их. Не слоќвом, не указанием кому-то, а вот своим одним лишь появлением положить конец всяким осудным действам и разговорам. Старик Соко-лов Яков Филиппович как бы предвидел появление его приезд в Мохово к ним вот, к Кориным. За обычным, привычным уже чаевым разговором, сказал, впавшему было в уныние Дмитрию Даниловичу: "Ты, Данилыч, блиќзко к сердцу то не бери. Сулена вам подмога. Она и поспеет в час означенный, а пока вот перетерпеть". Михаил Трофимович и стал этой подмогой, поверилось Светлане.

За завтраком само собой возник "молочный" разговор. Сначала о Питерянке об-молвились, а затем о молочном комплексе, для которого и "доќставались" злополучные трубы у газовиков. Иван и предложил Михаилу Трофимовичу взглянуть на этот ком-плекс. Колхозному инженеру важно было показать его начальству. Дмитрий Данилович остался дома. И без

того уже ползлия кривотолки, что у Корниных "рука" в области.

Вокруг комплекса было сухо. Под колесами "волги" хрустел речной песок. Коров в стойле не было. Сухов пожалел, что не может сравнить колхозных коров с Питерянкой. Василий Грибков включил моторы, приќвел в действие насосы, транспортер. На площадку навозохранилища выплескивалась навозная жижа. Все перемешивалось с торфом и соло-мой, утрамбовывалось, разравнивалось трактором. Удобрения и будут зреть и копиться к пахоте.

— Это начало задуманного, — Ивану хотелось все до мелочей объяснить Михаилу Трофимовичу. Когда ходили комиссии, отвечал на вопроќсы нехотя. Комиссия для того, чтобы что-то высмотреть "нетакое" и уличить. — Биогазовую установку смонтируем. Сами кое-что сделаем, но многое придется опять же "доставать", — признался колхозный ин-женер. — Нужное где-то и есть, но где оно, и как купить. Ждать когда дадут — дела не сде-лать.

Сухов слушал, кивал головой. Если правде в глаза глядеть, он же и подтолкнул Ивана на "доставания". Помог получить доильные аппаќраты "тандемы". Ивана и взяла идея усовершенствовать комплекс… Чья вот вина, что всего и везде не хватает? И остает-ся одно из двух: закрывай глаза "на доставание". А кому-то, на кого глаз ляжет, выделяй "фондовый дефицит". Но уж с других, кто "достает", ниќ чего не спрашивай… И тогда кто ты такой?.. А можно и хладнокровно держаться "установок". За ничего неделанье тебя не осудят. Да и коќму осуждать, если все одинаковые. Разве что тот тебя подловит, кто через тебя рвется к власти, к высокой должности, ярый демиургын.

— Действуй, Иван Дмитрич. Поступай как дело велит, — сказал Михаил Трофимович. — И доставай, опыт есть. — Осознавал, что советская власть в беспомощности своей расписалась. Но и тут неправым себя не посчитал: "позволение" в интересах дела.

Поехали в бывший коринский нагуменник, оборудованный под молотиќльный ток. Для него тоже требовалось железное оборудование. Не треќбующем "доставания" была только жажда дела сведущего мужика-крестьќ янина: "раб-отника". Но какой святой долж-на быть эта жажда у него, чтобы понуждать к противодействиям демиургынам. Но опять же ни о чем таком ни Иван, ни Дмитрий Данилович словом не обмолвились. К чему?.. К высказу о том липнет "анти", а к нему само собой прибавќ ляется слово "советский". У желателя что-то сделать по зову души всегда выискивается "антижелатель" в самом же себе. Это современќный Обломов. Но не прежний в силу склада характера, а убежденный, а что выгодней одолевать "желания" свои. И как вот тут колхозным крестьянам, тем, кои жаждут дела по правде, свою силу приќложить?.. "Антижелатель" тебя и остудит.

За обедом разговор все же зашел о мужиковом житье-бытье. Не мог не зайти. Как его обойти, коли у тебя гостем высокое начальство, а на столе твоем свое кушанье не-обычные. У гостя к тебе невольный вопќрос: откуда такое и как, коли все колхозное. Это и подталкивает к обобщенным высказам о бытие, определяющем сознание. Сознание-то не больно в ладу с бытием.

Михаил Трофимович сказал, что самое пагубное в наше время плыть бревном по течению. И при этом бояться шевельнуть правилом, чтобы пристать к облюбованному берегу. Не положено. Но и сидеть на бревне опасно — затянет в стихийный океан, откуда не просто будет и с правилом выбраться… Это были памятные высказы дедушки Данила, Моховского председателя колхоза. В уединенных беседах он и высказывал с деликатной осторожностью свои мысли ему вот, Сухову, тогдашнему их "Перќвому". Они запали в душу и вот обжигали. И как-то по своему наставляли теперь председателя Облисполко-ма… К этим притчевым высказам дедушки Данила Михаил Трофимович прибавил вит и свою мысль — об океане стихийном, куда их вроде бы уже видимо заносит. На ос-торожное слово Дмитрия Даниловича, что охочих среди нашего брата шеќвельнуть прави-лом почти уже и нет, а кто пытается, того тут же и остращают, председатель Облисполкома отозвался:

— В том-то вся наша и беда, что за боязнь ослушаќться ждем похвалы. А если к тому в усердии и солжешь в угоду — награќдят и в передовики выдвинут.

И все же, несмотря на доверительный и прямой разговор. Собеседниќков угнетала какая-то раздумная затаенность. Она заставляла Михаила Трофимовича в чем-то усты-диться их вот, смиренных в своей простоте, крестьян колхозников. Как и они, так и он сам, грешен в боязни ослушаться. И тоже с усердием угождает демиургыну, стоявшему над ним. Отвлеченно глядя перед собой в какую-то даль, узреваемую лишь мыслью, вы-молвил в утешение себе и пахарям:

— За то, что тут у вас и у нас стряслось, простите Советскую влаќсть за эти разные комиссии. Власть-то, выходит, не такая заботливая о человеке, коим держится. Больше печется о массе безликой. В демиургыны, кои вершат ее, пробираются корыстолюбцы. У них и память своя, тоже корыстная. Я вот власть, вижу пороки, но все ли могу… Мокри-цами называл дедушка Данила склизкую поросль, прячущуюся от свеќта правды. — Но тут же, по высказе этих слов Суховым-человеком, зазудил в нем его первый "я" — Сухов де-миугрын. И он, привычно, словќно с трибуны, произнес с подъемом: — Но все меры при-мем, одолеем, поќбедим эту хворь… — Чего-то недоговорил, осекся: "Как побеждать-то?.. Ведь прежде надо признать ее, увиќдеть в себе… А как, коли с ней свыклись?.."

Дмитрий Данилович с Иваном опустили головы. В глазах Светланы блеќснула игривая улыбка. И Михаил Трофимович, поняв всю нелепость своќего последнего высказа, сделанного вроде как не по воле своей, поќправился уже словами другого Сухова в себе:

— Главное-то понять общий наш недуг, признаться себе, что больны. А как решить-ся. Порой признаваться-то надо в дурости своей собствеќнной. А покаянного тебя может подловить другая каверза: бездумное самобичевание, опять себя же, но уже под новым лозунгом — жить лучќше!.. А что для этого надо работать лучше — забудется. Вот порок на-шей теперешней обломовщины… Но петухи-то не бездействуют, прокриќчат, что пора про-сыпаться.

Михаил Трофимович в напавшей на него стихийной решимости высвобоќждал из демиургынова плена свою душу. Да и перед кем ему еще было исповедоваться… А им-то, принимавшим его исповедь мужикам-крестьяќнам, каково было нести, без осознания ско-рых перемен, свой крест праведников под игом демиургызма.

Светлана сторонилась мужского разговора. Отходила от стола к печќке, чтобы не соблазниться на свое слово и не высказать то, что веќртелось на языке: "О чем раскудахта-лись-то, петухи! Ведь еще потеќмки…" Со стороны прислушивалась к рассуждениям де-миургына и паќхарей-колхозников. Сухова она тоже принимала к страждущему люду ко-лхозного мира. Только и всего, что время выпихнуло его из низов в эти самые демиургы-ны. И вот он, стараясь понять себя такого, ищет собеседников. И подумала с усмешкой: им бы вот сейчас кондового мужичка-сократа в собеседники. Он бы и навел на толк свои-ми немудќреными выспросами. Этим Сократом могла бы стать и она. Но ее высказы могли бы окуражить председателя Облисполкома. И в нем и взял бы верх демиургын. А так, в полумолчании и пахарей, и ее вот, Сократихи юбке, он и поосвободил себя от того, что накопилось в должностном принуждении… Но вот поле-то, сотворенное мужиком-крестьянином, Дмитрием Даниловичем остается колхозным. Оно — ничье, бесхозное. И творитель его, считая его как бы своим, может быть отринут от него особо активным де-миургыном. А то и так случится, что самим Суховым по указке того демиургына, что над ним. Творец Божий всегда бескорысќтен и гоним завистью тленной.

3

Самой Светлане мысли о неотстанном ожидании пахарями благих перемен, на-веивались рассказами о дедушке Даниле. Задумав повествование о нем, о роде Кориных и доме их, она собирала воспоминания о Даниле Игнатьиче. Записывала в свою тетрадь рассказы о нем тех, кто знал его. Записала и разговоры с Михаилом Трофимовичем Дмитрия Даниловича, Ивана и свои во время дойки Питерянки. В них тоже дедушка Данило был как бы главным лицом. Фамилию Сухова в записях не упоминала, излагала высказы вроде услышанные от "никого". В эти ее раздумья о дедушке Даниле и Михаиле Трофимовиче какой-то тихостью вошли слова, услышанные в очереди у магазина. "Что толковать-то, — вымолвила бабушка ученика Саши Кринова, — человек повелся многодонный". Сказано это было без какого-то осуждения такого человека, а как бы даже в похвалу за эту его многодонность. Тут же из-за спины бабушки другой голос: "И то сказать, как нынче без того жить-быть".

Светлана не придала этим высказам какого-то особого значения. Они как бы теря-лись в общем досужем говорении. Мало ли неожиданных высказов об этом самом своем житье-бытье, как бы просто объясняющих жизнь уложившуюся. А тут вот, раздумывая о застольных разговорах с высоким гостем, слова о многодонности нынешнего человеќка назойливо и выползли наперед. Эта многодонность увиделась и в самом председателе Облисполкома, Михаиле Трофимовиче. Да и в нем ли одном. Она стала самозащитой как самих демиургынов, так и "раб-отников" от них. У одних эти "донья" потолще и понадежней припрятаны, а кое у кого совестью уже выдавливаются наружу. Но без "донышек" затаенных, под коим сокровенное прячется, как уцелеть и матерому демиургыну. И само собой мысленно высказываќлось как бы уже целостное понятие: "Многодонный демиургын". И повторялось услышанное у магазина: "Иначе-то как жить-быть". Это уже липло и к Михаилу Трофимовичу: "Иначе-то как и ему".

И вслед за этими раздумьями укорный выспрос и самою себя: "А мыќ-то сами все — какие? И ты вот сама?" Тоже ведь не без такого потаќенного донышка… Может и вправду без этого уже нельзя при демиургызме?.."

Так выходит, что беды в нас от веков. И скапливаем мы их в себе своим окаянст-вом. Ходим непокаянными по земле отчей, втаптывая в нее прегрешения свои вольные и невольные, мысленные и действенные. Дом Кориных тоже вот держит свои думы о Дани-ловом поле и тайну о Татаровом бугре и Лягушечьем озерце под особым своим доныш-ком. И самой Светлане наречено быть причастной этой тайне.

Старик Соколов Яков Филиппович, как только минули всякие проверќки по наве-там, пришел к Кориным, и как тайну из-под своего донышка высказал: "Пуганье нынеш-нее кончилось. И надо вот ждать вестника с напутствием благим". И как подумалось Светлане, сказал это только для нее. И помедлив, дав как бы вслушаться в свои слова, досказал: "А молодым во крещение их новой души, звезда небесная спадет на чело". И Светлана, сама того не осознавая, стала ждать во крещение своей новой души этой небес-ной звезды.

Сухов уехал, ободрив и Дмитрия Даниловича и Ивана какой-никакой, а все же на-деждой, что доносам и кляузам не будет поддержки. И впрямь все забылось, будто и не было их. И солнце стало щедрее пригреќвать, и на душе легкость.

Теплым вечером, на третий день после отъезда Сухова, Светлана выќшла к деревьям во дворик. Сквозь просветы пожелтевшей уже листвы проглядывались осенние звезды. Благостное настроение как бы взывало отыскать в небесной выси свою звезду. Вспомни-лись и слова Старика Соколова о крещении новой души небесной звездой. И она вгляды-валась в небо с миром в душе. И на этот ее мысленный зов выказалось в небесной выси светящаяся точка. Светлана позвала ее и она стала плавно спускаться к ней. Лучик ее, как живой птенец, осел вначале на рдеющей кисти рябины. Светлана опять позвала его, и он пал на ее лицо, разойдясь теплом по всему телу. Затем вошел в дом и там остался. В этот же миг Светлана ощутила в себе биение ноќвой жизни. И сама она стала как бы другой, освещенной, с новой дуќшой. Охватил восторг причастности всего своего существа ко Вселенскому миру. Она — в этом большом небесном мире, как бы часть его. И сам весь этот большой мир — также в ней.

О своем приятии сошедшего на нее лучика, Светлана не решилась сраќзу рассказать даже Ивану. Может это тайна для нее одной. И расскаќзом она вспугнет надежду на бла-гость в доме. Прислушавшись к сеќбе, осознаю уже перемены, духовное обновление. Как бы расширилось видимое пространство, стало больше света. И свет этот был уже каким-то другим, особо озаряющим и отепляющим. Этим светом оживлялось все в доме. Пере-жив перемены в себе, она сказала о них Ивану.

— Мы все уже теперь не те, что были от роду, — вымолвила с верой.

— Дедушка тоже говорил, как и Старик Соколов, что мы живем в окружении неви-димых нашим глазам многих других жизней. Он это чувствовал. Эти силы и приходят нам на помощь, как и ему приходили.

Вроде бы случайно при выходе из школы Светлану встретила старуха Ручейная. И ровно ведая о ее раздумьях, напутно сказала:

— Держись веры в себя, молодка, и бодрись. Вы, Корины, в обережении от лихостей мирских.

Светлана, как о привидевшемся ей сне, который хотелось разгадать, поведала о сошедшей на нее лучике с выси небесной. И Марфа провидќчески растолковала это виде-ние почти словами Старика Соколова:

— Крещение второе Святым духом и сошло на тебя. И на дом ваш, и на младенца твоего в тебе. В молитве оно и возвысится над прегрешениями. И радуйся вот.

В этот же день под вечер зашел и Старик Соколов Яков Филиппович. Разговори-лись о повседневном. Светлана сидела за самоваром. Яков Филиппович посмотрел на нее, вымолвил обычное: "Как деќло-то, дочка?.." Светлана и сказала, что вот сбылось его предсказание о доброй вести.

Яков Филиппович огладил ладонью левой руки бороду, собрал ее в кулак, вроде бы что-то в ней ощупывая. И будто о деле важном сказал Светлане:

— Нареченные перемены сердцем очувствуются и разумом осмысляются. А коли обокаяненный люд к ним не готов, все тяготой и ложится на избранников. Нам зримо только то, что дано осилить. Порой строение-то свое по неразуму мы ставим на зыбкой почве, а не на камне. Где долго ему простоять. До поры мы вот прежние, а когда срок подходит, в праведников и вселяется новая душа. Разум избранников озаряется, а через них освещаются и остальные, коли к правде влекутся сердцем.

Своим толкованием явленного Светлане можно сказать чуда, Яков Филиппович навел ее на новые размышления о Сухове Михаиле Трофиќмовиче. Отчего вот он, предсе-датель Облисполкома, навестил их, Коќриных, поруганных и властью, и молвой?.. В высказах своих он как бы осудил себя вчерашнего. Значит и он, как вот и сама Светлана, как Дмитрий Данилович, Иван и Старик Соколов, стал другим. В него тоже вошла тайностью новая душа. И он, не совсем уже прежний, укреќпил веру, пока что словом, пахарей в себя, и в ней вот, учительниќце. Это пришло к Михаилу Трофимовичу через дедушку Данила, его дух. Старик Соколов и предрек его появление в коринском доме как доброе предзнаменование. Может Михаилу Трофимовичу и назначено стать тем духовным водителем в их завтрашнем дне. Темные силы выказывают себя, когда люд впадает в свое неподобие. Но власть их не вечна. Вот и подходит пора отойти им в свою тень, а свету озариќть человеков верой в себя.

ГЛАВА ДВАДЦАТЬ ПЯТАЯ

1

С жатвой в Большесельском колхозе управились споро, хотя погода и не больно потрафляла. Николай Петрович побаивался, как бы картофель и лен под снег не ушли. Такое вошло в обычай, но все же могут и спросить, острастить окриком, а там припомнить при распределении благ, этих самых фондов. За механизаторами, хотя и не скажешь, что всерьез, в колхозе закреплены поля. И они, как вот сказал Тарапуня, не ждали лошадиного понукания и заманивания пряником на конце кнуќта. Если не своя выгода, то задевало и самолюбие: раз поле считаетќся твоим, то, как его не убрать тебе.

Со стороны взглянуть, все вроде бы шло по-вчерашнему. Ты как был "раб-отником", так и оставался им. Но с закреплением полей за мехаќнизаторами у председате-ля, главного инженера, агронома и бригадиров поотпали всегдашние хлопоты-заботы "человека с подожком". Такое моќлвой постоянно и вышучивалось. Ребятишки играли в председателя и бригадира: "Тут, тук, тут", — в окошко избы, — тетка Марья выходи на выходи на картошку"… "Иду, иду, родненький, только вот с печкой управлюсь". Но управляться не больно торопилась. И бригадир опять появлялся: "Мать твою… сколько можно…"

Районных инспекторов-погонял величали почтительно: "Наполе-онычи". Но время шло-менялось и появилось новое словцо — демиургыны. Это уже как бы свидетельствовало о просвещении колхозного люда, развитии его мышления. Нравов своих и под разным величанием их начальство не меняло. Было уверено, что оно держит державный порядок. Но порядок вот не больно давался и продолжал тихо докучать простого челоќвека. И "работный" люд, утомленный беспорядком порядка, уходил, как лис от незадачливого охотника, от ока демиургынов. И порывался к чему-то своему, вроде бы как собственному. Следом за Даниловым поќлем, появились "свои поля" и у других механизаторов. Солому не сжигали на пожне, а берегли ее как грубый корм. Не вечно же ездить за ней в дали на целину, для оголодавшей скотины. Большесельскому колхозу солома и не больно была нужна для корма скотины. И свозить бы ее сразу к фермам, превращать в навоз. Но требовалось скирдовать. Будто это тебе уже и мясо, и молоко, и все другое. "Льняную соломку" льнозавод отказывался принимать. Там отругивались: зачем лен сеяли, когда прошлогодний гниет. Но все равно оставлять невы-теребленным "свое" льняное поле вроде бы уже не по-хозяйски поступить.

Разного рода нелепицы чаще всего вызывали добродушные усмешки-смеќшки: "Что тебе не видно, то и Богу ладно, а коли демиургын заметит, то крестом огородись". Но сквозили и гневные возмущения: "До каќких же пор неладом жить?.." И ровно для того, чтобы поддразнить желателей лада, подкатила очередная поруха: вышел из строя молокоќзавод, единственный на весь район. Приказали молоко отправлять к соседям. Молоко там не приняли, распоряжения нет. Два молоковоза Боьшесельского колхоза вернулись с прокисшим уже молоком. Слили все в канаву. Парное решили спаивать телятам, а остатки опять же в каќнаву.

Лена, жена Тарапуни, прибежала домой в слезах: что же твориться-то, хотя бы лю-дям разрешили забирать. Но продавать, а тем более раќздавать колхозный продукт, требо-валось специальное решение. Но кто его даст. На страже порядка прокурор: хищение об-щественного про-дукта, разбазаривание. Списать можно, спросят — акт представить. А ка-кой бумагой раздачу оправдать. На Моховской ферме Прасковья Кириќлловна не дала сливать молоко в канаву. Добавляла в пойло коровам. И моховцев втихую снабжала. Мать Саши Жохова дважды в день с ведерќком приходила.

Тарапуня, несмотря на остережения Лены, жены, не лезть на рожон, взбунтовался. Прибежал на комплекс, накинулся на шофера, Степана Гарускова, набиравшего молоко в цистерну, чтобы отвести за село в поле.

— Что делаешь, сволочь?.. Поезжай вдоль села, кричи, чтобы выходили с ведрами… А там скажешь, что все в канаву слил, как велено…

Степан Гарусков окрестил праведника трехъярусным. Но гнев, следом за Тарапу-ней и его пробрал:

— Садись, если такой умный, в кабину, — хватил в досаде Тарапуню за рукав, под-толкнул, — поезжай и кричи…

Тарапуня поехал вдоль села. Но никто на взыв его не отозвался. Хотя соблазн и был, как не быть. Отучены от веры в добрые поступќки, за всем жди подвоха. А выходку Тарапуни как можно всерьез приќнять, подальше от него. Втихаря взять, попросту и прямо говоря, стаќщить, кто эти не грешен, дело привычное. Тут рука не дрогнет. А вот прилюд-но унести — кто решиться. С тебя, позарившегося на такое, и стребуют троекратно. Это уж известно, бывало: возьмешь, а там теќбя возьмут.

Тарапуня развернулся в конце села и поехал по второму разу. Войдя в кураж, захо-дил в избы, хватал пустые ведра и наливал в них молоќко. Сливал и в бидоны, и в кадки, у кого что под руку попадалось. Мужики молчали, а хозяйки вроде и не замечали, как бы не видели проделок Тарапуни. Колхозное руководство глаз не казало. Не все усмотришь. Но как уж водится, тут же нашлись и "стукачи". Председаќтелю и парторгу из райкома звонки с угрозами. За такие выходки гроќзили судом. Тарапуня с пустой цистерной подъе-хал к конторе колхоза, сказал председателю и парторгу:

— А вы сами эти демиургынов спросите, знают ли они, как в других колхозах по-ступают. Поди и там не дураки. Что лучше, молоко в каќнаву сливать, или колхозникам все ихнее добро раздавать?..

У магазина, и у колодца, когда сходились двое-трое, гневно пересуждали: слыхано ли дело?.. Но тоже — толк-то какой от бабьего и мужикова гнева. Свыклись со всяким в смиренности. И воли уже не было высвободиться от демиургыновой порчи. И все же ро-пот нарастал. Шли с руганью в контору: "Под суд за такое дело их самих, а не Тарапуню. Коли государство не берет, так отдай колхознику. Но опять же как продать, кому и по ка-кому праву?.. У "отников" нет права, какое может быть право без своего.

Тарапуню к молоковозу уже не подпускали. Гарусков и другие шофера наотрез от-казались садиться за него. Да и доярки заявили, что не поќдпустят молоковоз к ферме. Ста-ли тайком уносить молоко по ведру. Иван с Александрой и парторгом уговорили предсе-дателя раздавать моќлоко колхозникам в счет трудодней. И Николай Петрович махнул ру-кой: "Что будет, то будет". Установили цену — по десять копеек за ведро. Парторг, учитель Климов, распорядился, чтобы в малые отдаленные деревни отвозили молоко в бидонах.

Молокозавод стоял целую неделю. В райкоме с продажей молока колхозќникам смирились. Примеру Большесельцев последовали и другие колхозы. В домах копили сме-тану, творог. Городской рынок оживился, давно таќково не было. Но и тут нашлись завистники. Полетели новые доносы, но уже не в райком, а выше. И опять комиссия в Большесельский колќхоз. Но тут колхозный люд свое голос подал: мыслимо ли дело — один молокозавод на весь район. Когда-то на территории одного нынешнего колхоза три молокозавода были. Молокозавод заработал. Комиссия покрутилась и уехали ни с чем. Саќша Жохов не возникал. Прасковья, заведующая моховской фермой, каждый день приглашала Федосью, мать Саши, с ведерком на терму. Молочко и Саша попивал. Своей-то коровы не было. Федосья копила сметану, сбиќвала в горшочке масло. Прасковья научила ее как в свежести сохраќнить творог. Саша и отвозил "свой" продукт родне в город. Масло перетапливали, впрок Федосья хранила.

Весь этот молочный "дуропляс", как выразился Тарапуня, как-то про яснил созна-ние колхозного люда. То ли дело так-то бы. И маслицем запаслись, и на продажу осталось, денежку подкопили. Добро-то у нас есть, вот если бы с разумом им распоряжаться, чего бы богато не заќжить без подачек тебе. Старик Соколов Яков Филиппович, тоже не мог не высказать своего отношения к этой "молочной ситуации". С умыслом вот привел чужое словцо, не сказал "дури нашей", а вот "ситуации". И за чаем у Кориќных и возник о том разговор, но как бы уже в осмысление этой "ситуации":

— Всякое, что душу людскую надсаждает, — повторил он уже не раз говоренное, — вразумляет своим гневом и близит нас к правде… Раќзом-то где и как за ум взяться и себя одолеть. А мечтать и в высказе слова, как не мечтать.

Светлана поняла, что это было сказано Яковом Филипповичем больше для нее. Этим он как бы подсказывал какой мечтой жил дедушка Данило. Многое изменилось в старом коринском доме, но пребывала неизќменной оставленная дедушкой забота о правде в нем.

Районные власти во время "молочной ситуации" в Большесельский колхоз не заяв-лялись. Им выгодней было не знать о Тарапуниной выходќке. На седьмой день поступило строгое указание: "Молоко сдавать на молокозавод". И тут не обошлось без язвительных усмешек: "На седьќмой вот день. За это время Господь Бог небо и земля создал, а они только маслозавод починили". В верхах не напрасно опасались, что колхозы не больно будут торопиться сдавать молоко. Вот строго и обяќзали. И контролеров разослали.

И все улеглось, пошло по накатанному. Но в душах-то колхозного люда, как от хвори телесной, осталась метина. И свои мысли: "Казне не о нас забота, а о нашем добре, как бы его экспроприировать". Коќпившееся в надрывах сознание униженности и будет разъедать раны страждущего люда, и толкать его, как вот и сказал Старик Соколов, к дей-ствам по изменению жизни своей. Знать бы вот только — в какую сторону?.. Что придет на смену нынешнему демиургызму?.. Может ведь и новая, неведомая еще одурь, охватить обокаяненную Святую Русь сатанинским соблазном безволия.

Подозрительно не появлялся в колхозе Горяшин. И телефонных звонќков не было от него ни парторгу, ни председателю. Колхозу давался как бы передых. Свистопляска с дополнительными планами озимого сева тоже уже вчерашняя компания. "Первой заповеди" полный молебен отслуќжили. Где-то в покаянии, а где-то и с похвалой. А сколько зерна рассыпано по ухабинам, сколько молока слито в канавы — об этом лучше не вспоминать. Горяшин держал шефство над Большесельским колхоќзом и должен бы напомнить о себе. Оставались догадки, что зав опаќсается попасть на язык Тарапуне и дояркам. Тарапуня при последней встрече с Горяшиным обозвал его принародно "демиургыном из наполеонычей". "Мы для таких, как ты, — сказал, — вроде солдаќтиков в строю. Махнут перчаткой и выполняй команду".

Горяшин смолчал: что с таким говорить.

Но все оказалось проще: зава переводили в соседний райком вторым секретарем. Это известие вызвало добродушные усмешки: "У нас он с чертом под ручку ходил, а туда заявится святым демиургыном". Молва разнесла догадки: "Сашу Жохова к себе забира-ет". И тут же другое: "Да почто он ему, на месте нового похлестче найдет".

О Горяшине разом забыли, посудачили и смолкли тут же. Что был он у них, что не был. Другой появится, не хуже и не лучше. Демиургын — он и есть демиургын. Займи то место хоть святой — и тот искусится, без покаянной молитвы где устоять сатанинских со-блазнов.

ГЛАВА ДВАДЦАТЬ ШЕСТАЯ

1

Подошел срок — и все утихомирилось, как в людском мире, так и в природе. И осеннее солнце вроде бы ласковей стало пригревать. И в души пахарей вселилась благо-датная забота о домашнем. А для многих, тоже желанная, беззабота. Заботиться-то о чем, коли дом — одни стены.

После появления Сухова в доме Кориных, тягостное ожидание кары у них исчезло. Иззябло и осело как смрадный туман в болотине. Вроде и не было того, что еще вчера наводило на скорбную тоску. Словно вихрь над головами путников пошалил и утих.

Но пережитое где-то внутри себя оставило след. Не могло не остаќвить. И студило природное тепло. Невнятно, исподтишка, тревожило недоуменное: а что же было-то, отчего и для чего?.. У кого-то ведь для всего этого был свой умысел. А что если без умысла. Просто раќзвлекался наветами на тебя, и злорадствовал, видя твои переживания и страдания от своих наветов. Злорадствовал, что кого-то приспичили по его доносам. Этим и жил. Такое время подошло… А теперь вот не доволен, что Корня не удалось побольнее стегануть. И потому не скажешь, что больше ничего такого не повторится. Как вот на дне буќтылки терпкого вина, загустел в душе осадок мутной горечи. Но и он, как сумрак ночи светом, растворяется добрыми помыслами и вестями. Вот уже и отпала над ними власть Горяшина. И те, кто его держался, попритихли. Но это до поры до времени. Будут ждать нового зава-демиургына, как черного колдуна обесованные. Ныне ихнее время: обесованных и демиургынов.

Старик Соколов Янов Филиппович сразу же после вестей о Горяшине, зашел к Ко-риным. Скорее для того, чтобы поостеречь Димитрия Данилоќвича. Сказал ему:

— Ты, Данилыч, и пообожди в тихости. Живи своей заботой в примиќрении. Верь одному — земле и небу. Нива обрадовала тебя урожаем, и лихо вот поотступило. Знамо, ненадолго. Зависть ретивых и будет подталкивать к скверне. С худом успели сжиться, оно и будет катиќться за нами, как колесо телеги за тем, кто ее везет. Многие и впќредь будут соблазняться сесть в эту телегу.

Яков Филиппович, пока ходили с проверками, прислушивался к разќным разгово-рам. Никого не осуждал и не защищал, плотничал смирно. Так вроде и шла жизнь, как ей надо идти. И дальше пойдет. Но под молчаливыми взглядами своего бригадира плотники невольно тревожиќлись. Работа не больно и клеилась. Тяпали, коли топор в руках, до-делывали недоделанное. Чаще курили. К Сонечке за бутылкой посылали. Яков Филиппо-вич на такое время уходил, чтобы не втягиваться в пеќресуды. Увещевать свою братию то-же не пытался. Тут сгонишь, другое место найдут, поукромней. От обиды на тебя еще и добавят. Ждал, как ждут в ненастье погоды. Солнышко глянет, день прояснится и человек к труду взовется.

И вот комиссии ушли, молва спала, как река после дождей. И слоќвно по благодати с колокольным звоном огласилось: Горяшин больше у них не появится. Никто не считал его единственным виновником всех нескладиц и неурядиц. Тоже как бы не от себя все совершал, долг исполнял. Кому-то он и благоволил. А тот уже по его хотению старался все делаќть. К нему даже и попривыкли. Но вот все равно весть, что его больше у них не будет, как тяжестью с плеч свалилась. Будто отнесло ветерком надоедливый запах и стало полегче дышать.

Яков Филиппович с плотниками немедля перешел на Большесельский комплекс, чтобы обновить перегородки. Жерди, колья, другие материќалы были припасены, но бри-гадир плотников медлил: сделанное без доброго настроя, и скотину отяготит твоим неду-гом. Кок бы все и ждало ухода от них Горяшина.

И с миром плотники пришли в коровник. Захар, жаловавшийся с утра на тяжелую голову, оскабливая жердины, пахнувшие свеќжей хвоей, оживился. Вроде опохмелился еловым и коровьим духом. Васюк, молодой парень, после вчерашней компанейской тоски, выскаќзался:

— Сегодня на тебя все с улыбкой глядит, а вчера и косяки в избе тоурились.

— От дури, коли она рядом, и сам дуреешь, — отозвался Захар, — возле безмолвной животины скорее разума наберешься. — Останоќвил доярку, проходившую мимо: — Угости-ка, милая, кружечной парноќго молочка на поправку.

Так вот уж повелось в жизни мужика: дело его по душе — бодрит, а вести дурные к дури и воротят. Животины при добре к ним твоем — вместе с тобой радуются и печалятся. Яков Филиппович это и отметил в поведении оставшихся в стойле коров. Каждая из них поворачиваќла голову в его сторону, провожала лилово-агатовым глазом. Зоотехник сказа-ла Якову Филипповичу:

— Вот и коровы ждали вас, дядя Яков. В утреннюю дойку молока приќбавили.

— Такое как на понять, — сказал Яков Филиппович, — всякую доброту твою животина чувствует и видит… дело вот у нас и пойдет споро.

2

В доме Кориных жизнь полнилась новой заботой. Готовились к появлеќнию буду-щего Корина. Этим и жили. Оберегали всячески Светлану. Главное, чтобы хранился покой и обходили всяческие тревоги. Никакая суќетность не должно омрачать будущую мать.

Больше Ивана заботился о том Дмитрий Данилович. Он сам в детстве своем изве-дал всякие унижения, угрозу, навалившиеся на дом. Это исќпытывали все Корины. Терпе-ливо, не поддаваясь унынию, все переживал отец, Данило Игнатьич. Невзгоды навалива-лись на дом исподволь, с саќмой гражданской, от которой отец, как мог уклонялся. А не-окрепќшую душу Дмитрия разом взбудоражила коллективизация. Да и послевоќенное вре-мя радостью обошло. В неволе и осознавался, и все белее угнетал, как вот ныне говорят, "комплекс неполноценности". Такое осозќнание себя таилось внутри, в душе. Как при-знаться и смириться с тем, что ты неполноценный, как бы не личность. И была боязнь, чтобы такое ощущение себя внуку не передалось. Иван тоже это нес в себе. Но то, что вы-пало на долю его отца, он "прошел" через дедушку Данила. Переќнял его опыт лажения с начальством: невинным лукавством уклоняться от прямых веление, выжидая когда пыл "велителей" поостынет, сделать веленное по-своему. Но ведь и тут, тоже не скажешь, что полностью свободен от этого мирского комплекса неполноценности. Полноценных-то как бы и нет, каждый под кем-то… Светлану комплексы такие селяќнские не больно задевали. Ко всему, что происходило в сегодняшней их жизни она относилась рассудочно, что называется по-сократовски, как об этом сама шутливо высказалась. И под демиургынами надо остаќваться самим собой, и быть сведущей в своем деле, даже и веленном. Это она и старалась привить детям, своим ученикам. Человек не долќжен ни-чего делать, не обдумав, двигать руками "без головы". В ребенќке остается то, что родители в его душу вложат. И школа вот. По-прежнему приходила на уроки с загадками и поговорками из Азбуки Льва Толстого, хотя это и было ей воспрещено комиссией роно. Это и учениќки ее знали. И вот Коля Сычев, сын монтера, сказал: "А нам не велено по, Толстому учится". Светлана объяснила: "Мы не по-Толстому учиќмся, а только берем примеры, которые великий писатель и мыслитель нам оставил в урок". На Кольку в перерыве набросились мальчишки — зачем он слушает своего батьку-хапугу.

Светлана поощряла учеников своих сочинять рассказы о природе, о том, что они сами делают дома, о животных. Первым такое свое сочиќнение принес Саша Кудрин. На-писал, как он склеил самолетик с пропеќллером. Закручивал резину, пропеллер вертелся и самолетик двигался. Саша зачитал рассказ свой в классе, ученикам он понраќвился. Стали писать сочинения и другие ученики. О птичках, о том, что у кого в огороде растет. Свет-лана подсказывала, о чем можно еще написать. Но тут же подкрались и огорчения. Маша Давыдова написала, как плохо поступил с ее мамой, телятницей, дядя Семен, кормоза-правщик. Светлана объяснила, что писать надо о том, что сама делаешь, и что ты при этом испытываешь. Маша призналась, что написать ее так заставила мама. О сочинение Маша узнало все село. Пошли пересуды в очереди у сельмага. Иван и Дмитрий Данилович встревожились. Советоќвали Светлане оставить эти упражнения с сочинениями. Кляуз и без того хватает. Но Светлана рассудила по-своему. Детей надо отучать от кляуз и доно-сов. Объяснять, что хорошо в их поступках, что плохо Школьники стали обзывать Машу ябедницей. Светлана объяснила, что каждый нечаянно может поступить и не совсем пра-вильно. И на это нельзя сердиться и обзывать человека за ошибки. Маша сделала это не со зла и поняла свою оплошность. Сказки вот и басни и учат нас как нужно друг к другу относиться и никого не обижать и не огорчать.

Светлана жила чувством матери. Внушая ученикам добрые нравы, этим самым за-ботилась уже и своем нравственном здоровье и живущего в ней будущего Корина.

Вроде бы как случайно при выходе из школы встретила Светлану Марќфа Ручейная. Шла с мешочком насобиранных бутылок и увидя учительниќцу приостановилась.

— Вот и добро, — сказала. Окинула неторопливым взглядом заботлиќвой повитухи, спросила: — Ладно ли все, молодка?..

Светлана, слегка зардевшись, ответила:

— Спасибо, бабушка Марфа, все ладно.

— Вот и хорошо, оно и должно так быть. И дай-то Бог, — проговорила Марфа. И пройдя рядом посоветовала, угадывая настроение самой Светќланы: — На людях-то, с ребя-тами и побудь пока. Слово ласковое к ним и младенец твой услышит. И у самой на сердце будет веселье. Всем и покой, когда без обид-то.

Светлана пригласила бабушку Марфу заходить к ним почаще.

— Да и зайду, — отозвалась Марфа Ручейная. — Аннушке-то, покойниќце помогала. Се-стры-то Вани, да и сам он, мои руки наперво очувствовали. Им-то самим где это знать, а я вот помню и молюсь за них как за своих кровных. Дом-то ваш тоже помнит меня. К Анисьюшке и Игнатьичу часто захаживала. Так что и зайду по старой памяти и к тебе. Как не зайти.

Часто заглядывала по вечерам Прасковья Кирилловна. Пили чай, вспоќминали о жизни дома при дедушке Даниле и Анне Савельевне. И этим держался настрой покоя и уверенности в завтрашнем дне.

Марфа Ручейная обрадовала Дмитрия Даниловича, сказала, что надо ждать внука. Помнилось какие надежды возлагал дедушка Данило на Ивана. Теперь и ему хотелось верить, что с появлением нового Корина укрепиться на земле их Коринский род. Время разметало по стоќронам мужицкую крепь — опору державы. Их Мохово до наготы оголи-лось. И они, Корины, тоже как птицы из разоренного гнезда разлетелись. Но растрево-женная земля не устает взывать к себе верного пахаря, чтобы в покое быть и самой. Земля помнит своего радетеля.

Наведалась мать Светланы, Евгения Александровна. Настаивала, чтобы дочка на время родов перебиралась в город. Светлана отмалчивалась, не осознавая еще, что все скоро должно произойти. Иван и Дмитрий Данилович тоже своего мнения не высказыва-ли, полагаясь на саму Свеќтлану. В душу Светланы запали слова Марфы Ручейной, сказан-ные как бы невзначай: "Сыну твоему судьба вот и выпала родиться в доме Боќгом обере-гаемом". Это и навело Светлану на мысль отказаться от наќстояний матери переехать в го-род. Она у себя дома, а не в гостях. Когда впервые появилась в Мохове, подумалось, будто уже была когда-то здесь, все так было приятно глазу. Со временем это ощущение укреќпилось. И реку Шелекшу вроде бы видела, и на Татаровом бугре тоже бывала. Может в той, другой своей жизни, подумалось. Сказала об этом Ивану. Он объяснил это по-своему: особенные места западают сразу же, при виде их, в душу, входят в сознание. Может и во сне виделись. Бывает и такое. Чему случится в будущем, угадывается предчувствиќем, предсказывается. С дедушкой такое вот бывало. И со Стариком Соколовым Яковом Филипповичем. Светлана и впрямь вспомнила свой девический сон, как она шла по большому поив зрелого хлеба за рекой. Сон этот забылся было, но вот Иван сказал о предсказании буќдущего во сне, и он отчетливо вспомнился, будто этой ночью привиќделся. Все до мелочей и пересказала Ивану.

Мать Светланы написала, что берет отпуск и приезжает к ним. Так выходило, что не Светлану мать забирает, а наследника Кориных. Потомка вечных пахарей, берет от земли. А он должен с первым своим вздохом вобрать в себя то, чем жили его предки на этой земле. Свои раздумья Светлана вносила в записи повествования о дедушке Даниле Сын ее должен все о нем знать. Полистала тетрадку и удивилаќсь, что записала свой деви-ческий сон. Стала перечитывать, вспоминать все новой памятью. И вставила как бы за-главие к этому сну: "Явленное мне во сне". Переписала сон заново, вспоминая все уже своей новой памятью. То, что раньше она не могла вспомнить, теперь вырисовывалось явью, выплывало как видение из тумана. И она поняла, что не прежний свой сан записала, а мысли, которые навевались ей этим своим девическим сном. Они внутренним взором и увиделись, как что-то уже должное сбыться. Перечитала несколько раз свою новую заќпись, и уже не как сна, а как предсказание того, что должно сбыться.

"Я иду по широкому полю тучной хлебной нивы. На мне бело-розовое платье, буд-то я вышла из-под венца в храме. Руками раздвигаю желтые колосья пшеницы. Они сами тянутся ко мне, охватывая меня и выводя на середину поля, к оконцу родничка с прозрач-ной зеркальной водой. В озерке этом красуется белая лилия. И тут же белый голубь слета-ет над родничком и опускается на эту лилию. К удивлению моему нежный цветок даже не качнулся. Откуда ни возьмись, словно из-под земли вынырнув, появилась черная птица и взвилась над моей головой. Сдеќлала круг, зловеще каркая. Голубь кинулся на эту птицу, защищая меќня. Черная птица отлетела на левую сторону. Я порадовалась за голуќбя, поблагодарила его за храбрость и отвагу. Заметила, как лилия при этом затрепетала. Я склонилась над ней и поняла, что это она даровала голубю силу победить черную птицу. И тут же услышала впереди взывный голос: "А теперь иди к своему дому". И я пошла через поле к холму, из-под которого струился прозрачный ручеек. На холќме и был светлый дом, чем-то похожий на прежний коринский. Появился старец в белом одеянии, и пригласил меня взойти на холм и войти в сам дом. Я обрадовалась старцу, а он сказал мне: "Это твой дом, и тебе жить в нем. Ты новая душа его. Сказав это, он осенил меня креќстным знаменем и развеялся как облачко".

3

Стояли ясные сухие дни с легким утренним морозцем. Ученики Светланы разохо-тились в писании сочинений и приносили их своей учительнице. Светлана и рассматривала их вечерами, устроившись уютно возле топившейся лежанки. В какой вот вечер и зашел Старик Соколов Яков Филиппович. Передал Светлане от Марфеньки баночку морошкового ваќрения. Сказал при этом:

— Прасковья Кирилловна просила зайти в коровник перегородки попќравить. По пу-ти вот и заглянул. Марфенька и подала баночку с покќлоном. Варенье-то, сказала, и нужно тебе теперь, — присел у леќжанки, грея руки о живой огонь. С какой-то значимостью огла-дил боќроду свою и веселым взглядом окинул Светлану, проговорил: — И млаќденца вот угостишь, — поймал смущенный взгляд Светланы, вымолвил: — Слухом-то он нас и не так слышит, а живет тем, что и мы… Ягоды-то эти волшебные, и будут пользительны ему. В них живительная сиќла самой нашей земли, вроде как причастие церковное. Места-то мо-рошковые ныне сгублены, а я вот берегу такое местечко, тайно дерќжу его и собираю Бо-жью ягоду. Другим-то туда вроде как и не к чему заходить, а мне вот оно указано.

Когда зашел Старик Соколов Яков Филиппович, Светлана читала теќтрадку Сережи Матвеева, его сочинение, названное "Наши березы". Оно так и начиналось: "Росли возле окон нашего дома-избы в деревќне Анкудиново две наши березы. Мы с мамой боялись, что их кто-то другой спилит на дрова. Они ведь все время были с нами, а мы вот от них уехали в Большое село. Они бы тоже пошли за нами, если бы ходили. Встали бы опять под нашими окнами. Мама и попросила дядю Захара спилить их, пока кто-нибудь другой к ним не подобрался. А потом Тарапуня приволок их целиком, прямо с сучками к нашему дому. Дядя Захар распилил их на кряжики. Потом я стал колоть дрова и складывать их в поленницу. Взял самый толстый комлевой кряж и углядел на нем коричневые кольца. Это был счет годов жизни березы. Выходит, березы росли при дедушке и бабушке, и при их дедушке и бабушке. Они ими и береглись. А мы вот не смогли их оберечь. Анкудинова нашего не стало, будет там поле. Березы вот и просили нас с мамой, чтобы мы их забрали. Мне и захотелось два кряжика от них, чтобы думать через них о своих дедушке и бабушке, умерших вот. Кряжики поставлю в избе, они и будут вместо табуреток…"

Светлана, разговаривая с Яковом Филипповичем, держала в руках Сережину тет-радку. И захотелось прочитать Сережин рассказ еще раз вслух. Яков Филиппович слушал, не отводя глаз от тетрадки. Будто сам читал. Помолчав, вымолвил: "Вот ведь оно как бы-вает". И пережќдав что-то в себе, рассказал Светлане о Матвеевых. Отец уехал на заработ-ки. Да так и не вернулся. Где и как пропал, Богу известно. Мать осталась с сыном и ма-ленькой дочкой. Сережа теперь в доме за большего. Хозяин. И живут, как могут. Сережу похвалил, сказал:

— Вишь как парень-то рассудил: кряжики березовые о дедушке и баќбушке ему голос подают. Деревья помнят людей, коли вместе и ними вырастают. Память нашу своей тихо-стью и удлиняют. — Каким-то своќим проницательным взглядом окинул Светлану, ровно ожидая от нее чеќго-то особенного. И внутренний голос ей подсказал, что между расс-казом Сережи и ее записью своего сна, есть невысказываемая связь. И Яков Филиппович не случайно зашел именно в то время, когда она читала Сережину тетрадку. И ее что-то вот подтолкнуло рассказать Якову Филипповичу и о своем сне. Будто он ей нынче вот приснился.

— Сон вот мне, дядя Яков привиделся, — промолвила она смущенно. — Поле вот и но-вый дом на бугре. И меня в него зазывал старец в белой одежде…

— Ну-ка, ну-ка поведай, — тихо отозвался Яков Филиппович.

Светлана намеревалась было прочитать то, что записано в тетрадке, но раздумала. Записанное — это вроде и не привидевшееся. Рассказаќла и удивленно посмотрела на Якова Филипповича. дивясь и сама, выќсказала:

— А старец-то, дядя Яков, больно на вас походил. Борода сливалась с белой его одеждой, и от нее исходило свечение. Мне порой кажется, что и от вас оно исходит, будто теплые лучики тебя касаются.

Яков Филиппович как бы не расслышал последних слов Светланы о лучиках, отходящих от него. Переждал с какой-то мыслью в себе и высказал, как бы взирая что-то только видимое ему:

— Это и хорошо, старец-то в белом. Чистота Божья. И о доме, коли он ввел тебя в него, то и сбудется. Предсказание это вещее. Души предков рода Кориных в тебе и видят надежду свою. Во снах мы живем и прошлой, и будущей своей жизнью. Данило Игнатьич ниву вот эту и вымечтал для будущих Кориных. Родник чистый посреди ее — знак неисся-каемости ее. А цветок белый в роднике, это и есть ты сама. Голубь тебя и обережет, чер-ной птице ходу не дает. А дух старца-отшеќльника дом пахарей и оградит от лиха. — Погля-дел на Светлану, на ее руки, скрещенные на животе, качнул бородой и высказал, как бы открывая ей тайну: — Старец-то я и есть в прошлой своей жизни. Мне вот и подсказалось сегодня придти к тебе. Сон твой о сыне твоем. В этом доме ему родиться, а жить в том, что тебе привиделся. Это Кориным судьбой означено.

Старик Соколов Яков Филиппович ушел, оставив на столе баночку с морошкой от Марфеньки. А от себя думы Светлане о новом доме Кориќных за рекой Шелекшей, на оскверненном святом месте, очищенном от скверны Дмитрием Даниловичем, пахарем-избранником.

Вечером сидели за чаем. Светлана ощущала, что с ними за столом и ее сын… И она не может оставить тут его одного. Сказала Дмитрию Даќниловичу, что в город к матери не поедет. Сказала как старшему в доме. Дом держится всегда старшим. Это и остерегает молодых от жеќлания что-то в нем порушить.

Все сливалось в единый клубок. В этот же вечер позвонила мать. Светлана и ска-зала ей, что в город не поедет, И просила ее повремеќ нить с приездом.

4

Евгения Александровна приехала в Мохово за неделю до родов дочеќри. По настоя-нию ее Иван отвез Светлану в районную больницу. Мать осталась там при ней.

Родился сын, как и предполагала Марфа Ручейная. На четвертый день Евгения Александровна попросила Ивана приехать за ними, уже за троими. Так в коринском доме появилась новая жизнь. Пришла Марфа Руќчейная. Тайно окропила мать и младенца свя-той водой. Сказала, что бы поменьше смотрели на него. На некрещеного младенца иной взгляд может навлечь и недуг. Передала крестик, сотворила молитву охранќную от порчи и сглаза. Евгения Александровна, увидев крестик на младенце не удивилась. Сказала до-чери:

— Ты ведь у нас не крещеная. Вот церковь у нас открылась. Приеќдешь с сыном, с сыном и примите крещение.

Светлана, растроганная, обняла мать, просветленно всплакнула, сказала:

— Я люблю тебя, мама. И Данилко, внук твой будет тебя любить. А дом наш здесь, в Мохове. Это еще в девичьем сне мне вещано. Будто тут когда-то я уже жила. И сыну судьбой жить на этой земле означено.

— Ну и благословит тебя Бог, доча, — ответила как-то уже смиренќно Евгения Алек-сандровна. — И на меня тут у вас умиление нашло.

Дмитрий Данилович не знал, как радоваться. Новый человек, младеќнец Корин, го-лос в доме подает. Вспомнил, как мать рассказывала о переживании дедушки Игната, ко-гда появился на свет он сам, Митя. Деда вот не подвел, и Данилка его, дедушку Дмитрия, не подведет. Дедушка Игнат был болен, когда родился Дмитрий. Сказал матери своеќго внука: "Ну вот, Анисьюшка, Божья милость на меня нашла. Радость ты мне принесла. Смертушка-то и не страшна, — слезу утер в старчесќком умилении. — Душой перейду в дере-вья в овиннике, ими и буду на вас всех глядеть. Радость своего отца, дедушки Данила при рождении Ивана, Дмитрий Данилович и сам переживал. Подсказал имя внуку в честь сородича, Ивана Дмитрича, одним из первых вписанных в коринский поминальник. И теперь вот появился Данило Иваныч в честь другого сородича. Опора большого мира — семья. Корины и держат ее как родниковую воду земля.

Евгения Александровна осталась при Свете на весь свой отпуск. Взяќла все в доме в свои руки, внося в него городской порядок. Пыталась было отговорить наречь внука Да-нилом. Но дочь, теперь уже Корина, урезонила мать. "Данило Иваныч — родовое имя Ко-риных. Данилы и Иваќны тут с супостатами бились за свою волю. Имя былинное.

Дмитрий Данилович ни в чем не противился сватье. Евгения Алексанќдровна невз-любила это слава "сватья", и он называл ее по имени и отчеству. В душе хвалил Светлану, что не больно поддавалась городсќким порядкам. Умница наша, говорил о ней. И все же переживал, что не будет уже в доме того, как было при Анне. Вместо лубяной зыбки на очепе — рессорная коляска. Данилка в ней и барахтался. То и дело глядели на часы, когда его кормить, когда спать укладывать. Часы у Кориных — сама природа: солнце, тени, свое чутье времени. Питание — молока парного вдоволь, когда малый отнимается от груди. А подрасќтет дитя — лакомство для него выдернутая морковка из грядки, брюкќва, репка, сорванный огурчик, помидор, яблоко. Зимой тоже все свое, заготовленное впрок. Грибы, ягоды лесные и огородные. Но что делать, новые деньки, новые игры. Одно беспокоило, чтобы чрезмерное ублажеќние парня, не убило в нем любопытства, упорства самого узнавать "почем фунт лиха". Если в детстве не залюбуешься травинкой — трудно привиться радованию всем живым вокруг тебя: растущим, бегающим, плаќвающим, ползающим, летающим. Все живет своей жизнью, лучи солнца, ветер, туман, дождь — у них тоже как бы свою жизнь, ты от них завиќсишь… Но эти опасения Дмитрий Данилович глушил в себе. Светлана с Иваном — не мы с Анной. В них, как вот сказал Старик Соколов Яков Филиппович, вошли новые души. Время такое подошло обновляться че-ловеку через свои души.

В раздумной грусти сама собой подступала тягость необъяснимая. Сватья уехала, а ему все виделось ее присутствие в доме. Помогал Светлане, но это было как бы не то, что самому хотелось сделать для внука. Все чаще в мыслях стала приближаться Татьяна. Смерть Анны отдалила было их друг от друга. Стеснялся встрече. Рождение Данилки за-ставило Дмитрия Даниловича по-иному взглянуть и на себя. В Татьяне виделось что-то Аннино. Анны сейчас и не хватало в доме. И прежде всего Данилке. Внуку был нужен взгляд бабушки, ее слово, ее руки, ласка природная коринская, идущая от всего, к чему ты причастен. И того таинственного осознания, что в крестьянском доме живет и бережет в тебе добрый хозяин, хранитель очага — домовой.

Заходила Марфа Ручейная, наведывала нового Корина. И странное дело, Данилко на ее голос поворачивал головку и улыбался, как улыбался бы бабушке Анне.

— Ты, милая, сама-то с ним побольше разговаривай, не гляди, что малый, невнятен, — подсказывала Марфа Светлане. — Песенку спой и скаќзочку проворкуй как птичка птенчикам своим. Ответится им на твое слоќво опосля. Смышленость от начала с ростом приходит. Говор ласковый тому в помощь. Одного меньше оставляй. Отцово и дедово слово ему тоќже надобно слышать. К миру людскому пусть так с пеленок и привыкает, чтобы его опосля не бояться.

ГЛАВА ДВАДЦАТЬ СЕДЬМАЯ

1

От заботы о лесе, пусть и казенном, Дмитрия Даниловича ничто не могло отвлечь. Это была его мирская жизнь и он был в ней. Навалившиќеся неладом межсебяшные дрязги, поиссохли, как иссыхает дорожная грязь после слякотного ненастья. Но это все как бы внешнее, то что видится глазом. А нутро-то вот студит оледенелый ком, оставленный этими дрязгами. И как лед, не остывает враз под слоем неубранного мусора, так и сердце не сразу находит угомон, коли его надсадила людская стыль. Только вот дом, семья сына, внук оберегают силы и раќзгоняют ненастные раздумья. Но опять же это вроде защиты от уличной непогоды. Жить-то надо в людском мире. Ты плоть этого мира. И тебе без него, как и ему без тебя — не быть.

Толюшка Лестеньков уехал с Зоей в город, к ее родителям. Агаша съездила к ним, погостила у новой родни. Бабы подзуживали Сашу Прокуроќра: "Что-то, Александр Ильич, запропал. И видом не видно тебя эти дни. Не на свадьбу ли к Толику ездил?.." Говорили к Толиќку, а не к сыну. Ни сама Агаша, ни Анатолий Сашу отцом не признава-ли. Досужие языки и донимали ехидными намеками. А он безлико ухмыляќлся — что ему до бабских пересудов. Корню вот поднасолил, отвел дуќшу, поохладил себяшный пыл куркуля-единоличника.

Но сам-то "куркуль" и не думал отступать от того же Данилова поля. Считал его своим. Похвален был и начальством. Сухов вот, председаќтель Облисполкома, как к родне в гости приезжал. И Саша терзался. Впервые за многие годы начинали грызть раздумья: чего добился-то, досаждая Корню? Какая в том для себя-то польза. Ты уже там не нужен. Но это таил в себе. На людях бодрился, считая себя неустанным борцом за порядок и справедливость. Заглазно укорял Дмитрия Даниловича: "Один вот перед всеми выпячивается. Все вишь у него свое, хочет на особину жить. А коли колхозник, то и живи как все, по правде". Такие его высказы вроде и находили молчаливую поддержку у незлобивых завистников: "Оно знамо, живут ладнее тебя, но ведь трудом". Но это были мысли в себе, кому их скажешь. Саша-Прокурор оставался в памяти колхозного люда таким, каким, его запомнили когда он лютовал. И теперь по-прежнему все себе противников выискивал. Правда его злом и оборачивалась. В людском понимании правда — это, когда нет в тебе зависти и гнева. А Саша уже не мог мириться с "нетакими", кто осмеливался перечить ему. Но больно уж много стало этих "нетаких". Навлек вот на себя осуд даже смиренного дьяка Акиндия. Прилюдно, в веселом настроении, назвал его блаженным святошей. Дьяк Акиндий на это и изрек: "Стерплю я и такое твое слово, божий человек. Скверна-то и поотойдет от нас, коли не оторопимся в хуле. Тебе-то где уж быть блаженным мирянином, окажет ты". Стоявшие рядом опустили глаза, ожидая угрозных слов Саши. А за своей спиной Саша уловил скорбный вздох, невольно обернулся. Тетка Марья, прозванная Кроткой, обожгла его жалостливым взглядом. И Саша смолчал… Уходя из магазина, где случился этот разговор, уносил слова дьяќка Акиндия и вздох Кроткой Марьи, словно горячие уголья за пазухой. А вдогонку, ровно бы кто идущий следом, нашептывал: "Божий человек… Божий человек…" И пронзила мысль: вроде как умирающему все готовы ему все простить. Корень из жалости к тебе, божьему человеку, сносил и сносит хулу на себя, не отвечая местью. Старик Соколов, этот Сокќрат, при встрече приподнимает козырек кепки: "Мое почтение, Александр Ильич!.." Марфа Ручейная, давний свой гнев тоже сменила на жалость. Голову клонит при встрече, словно в молитве за окаянного… А те, кои были заодно с тобой и затылоглазничали, проходят не видя… Отчего вот он неуважаем у них теперь?.. А был ли уважаем? Авдюха Ключев тоќже жалуется на весь нынешний мир людской: "Отодвинулись от нас, Сашук. Где время-то наше, горячее лихое…" Но Саша Жохов, в отличии от Авдюхи Ключева, еще надеялся вернуться к прежнему себе. Мечтал пе-ребраться к Горяшину в другой район.

Как вот и по чьей воле такое могло произойти, что в двух Божьих человеках — Кор-не и Жохе, живущих в затерявшейся деревеньке Мохово, проглядывается вся плоть Свя-той Руси, страждущей под игом демиургызма. Одни посильно крепятся живучими своими корнями в матушке землиќце, другие в неосознанном упорстве к игу над ними, рушат эту их, а выходит и свою, животворную крепь, без коей не быть Руси. Эти две силы и живут в постоянном единоборстве на жаждущей мирства земле. Всякое другое деление люда, населяющего Русь — лукавство властќных темных сил, враждебных ее земле.

Дмитрий Данилович не больно опечалился, что Анатолий Лестеньков ушел из его звена. Уехал, не зашел даже проститься. В парне выполз наружу кураж Саши Жохова. Кровь сказалась. И он обиделся на всех и вся. Не свое дело делал, а к чужому без охоты по необходимости прилаживался… Вспомнились слова Павла Алистарховича, сослачихского лесника, сказанные о трактористе Лестенькове: "Без привязи парень, без берега своего". Леонид Алексеевич, Тарапуня, отпустил из своего звена к Дмитрию Даниловичу Костю Кринова, внука деда Галибихина. "Иди, Костюха, — сказал ему, — к дяде Дмитрию. И будем наперегонки жистенку улаживать". Тарапуня не любил слово "соревнование", захватанное по его, что скоба сортирной двери. "Сор-ев-нование", высмеивал он, прятанье под это слово негоже сробленного. Ровно пряник тебе подќсовывают, хватай его, а коли упадет в пыль, то показывай только чисќтой стороной. Сам и ешь такой — ведь дарованное.

Данилово поле беспокойства большого у Дмитрия Даниловича не вызыќвало. Душу тревожил лес. Годы сиротел, нещадно истреблялся без глаќза хозяйского. И как плач ре-бенка, оставленного в зыбке, раздирал душу лесника-крестьянина. Недужный взыв и слышался в ветровом шуме страждущих дерев.

Нечего было и думать в одиночку справиться с лесной бедой. Неусмоќтренное гла-зом и лишенное заботы берется тлением. Дерево, как и все живое, ожесточается от недоб-рого взгляда и хульных человеческих поќмыслов. Природа не внимает незаботнику о ней, и не ограждает его от бед. Не обережет и от неразума, не облегчит и недуги. Несчастья на-ши в нас от недоброты к природе, к видимому и невидимому миру. Добќро одаривается большей добротой, а от недобра пустота, в которой ютиќтся зло.

Ровно по зову, навеянному мыслями Дмитрия Даниловича, зашел Старик Соколов Яков Филиппович. День воскресный, время вечернее. Прошли в овинник к деревьям. Осеннее солнце круто спускалось за Черемуховую кручу, озаряя последними лучами вер-шины высоких берез. Торопилось скрыться в Гарях за багровым горизонтом. Осень была ясной, теплой и сухой. С довольства погодой и начали разговор.

— Для всех вот оно одно, солнышко-то. Без разбора и светит, и греќет всех, — сказал Яков Филиппович с каким-то своим умыслом. — Тольќко вот мы сами к нему разные. Всяк о себе, а не о заботе о едином, кое бережет нас всех… В Откровении Ивана Богослова как вот сказаќно об ангелах семи церквей. К каждому у Сына Божия укорение. Грешнее всех ангел церкви, кой во всем доволен собой. Не хододен, вишь, и не горяч, а только тепел. Ему и грозит остаться без зашиты Господней… К тому это я, Данилыч, что лес-то, к коему ты приставлен по провидению, есть храм, наша церковь Господня. И ты служитель в ней от Господа Бога. Вроде как чина ангельского. Воли-то тебе нет, а при деле-то святом со-стоишь. Но и при неволе надо усердным быть, чтобы она настала.

За разговорами пали на язык слова "неделя леса". Объявлялись таќкие и дни, и не-дели не раз по разным поводам. На кличь-лозунг сбегаќлись как на пожар, чтобы погля-деть, как чужое горит. И лесные неќдели были. Но осознания, что храм спасается, не воз-никало: храм-то без служителя. Леснику, служителю при храме своем, и надо быть "горя-чему". А чтобы люд озадорился, надо и его ублажить. Лесом-то всяк и каждый живет. При общинной жизни на расчистку леса выходил и стар, и мал. Кому до дела столько не было, на народе побыть хотелось, как вот верующему в храме. Зазывав не ждали — слово схода было свято. Деревенское общество — это большая семья, в которой каждый при обя-занностях… А когда общее — "казенное", ты, общинник, уже без обяќзанностей. Вроде бы и легче: ни забот, ни дум. Но и над таким тобой властен зрак небесный. Непокаянного в неподобии разит обоюдоостќрый меч уст Божиих.

Такой вот разговор-беседа и возникла между двумя мужиками-крестьяќнами, из-бранниками творящих светлых сил. И опять же ни где-нибудь, а под кронами коринских вековых дерев. Старик Соколов, Коммунист во Христе, напоследок разговора изрек, что как по зову какому-то в сеќбе зашел вот поговорить о лесе. Всему сроки свои подходят, вот и он плачем своим нас взывает к себе. — Погодка-то и держится, — как бы уже к прямому делу перешел Яков Филиппович, — с хлебами впрок управились, самая бы пора и в лес ми-ром выйти. Кому с топором, а кому и так… Мне и подсказалось о том с тобой поговорить. Да и тебя ведь в лесники-то привела не нужда, а душа вот воззвала.

Задум отца объявить неделю леса Ивана как бы и привлек. Но тут же возникло и опасение. То же, какое было и у отца, и у Старика Соколова. Просто объявить выход в лес — мало кто по охоте отзовется. Придут как на митинг. Это опять же для вида. Вошло уже в кровь оневоленного люда всякому принуждению "невидно" и противиться. Выйдут, по-глядят, поговорят и разойдутся, ничего не сделав. Должна быть уверенность, что в при-бранном миром лесу никто завтра на напаскудит. Раньше, при общине, безлошадному бо-былю, или немощным старикам валежник к дому привозили, насобиранный в общественном мирском лесу. А тут колхозники — те же бобыли.

О своем замысле Дмитрий Данилович решил прежде переговорить с парќторгом, Вадимом Демидовичем Кочетвовым. Пытался было выведать мнение о том и у председа-теля, Николая Петровича. Но он тут же охладил пыл колхозного лесника: "Пустая затея, лес-то не колхозный фактически. И ты, лесник, тоже не в колхозе зарплату получаешь". По его незачем колхозу в чужие дела свой нос совать. Не упрекнешь, не возразишь, жи-тейски верно. Лес на колхозной земле, а вот не твой… А чей?.. Ответа и не было.

Съездил в район, что называется, к хозяину, Межколхозлесу. Лесниќчий инициативу поддержал. Бумагу на имя председателя прислал, в райќкоме кому надо доложил. Парторг Кочетков решил обсудить вопрос на партийном собрании. На это последовало и указание райкома. Как же — инициатива низов. Решение о неделе леса одобрило и правление колхоќза. Как не одобрить, коли указание. Но Николай Петрович и тут опреќделенного своего мнения не высказал. Ему-то что, пусть вот колхозќный лесник и тешится. Но все же сказал Дмитрию Даниловичу: "Обговоќрим, обдумаем, как и что…" Это "обговорим" и может затянуться до белых мух. Какой уж тогда лес, впору на печи бока греть.

Старик Соколов Яков Филиппович напутствовал: "И держись, Данилыч, бодрст-вуй, будь ревнителем, как повелевает Спаситель".

В "Заре коммунизма" появилась заметка о почине руководства Большесельского колхоза. Не лесника Корина инициатива, а вот руководства. Парторгу Кочеткову после-довало от самого "Первого" напутствие "взять под контроль"… Дмитрию Даниловичу это и наруку, он исполнитель веќлений "вышестоящих инстанций". Славы не надо, шло бы дело.

С парторгом Кочетковым наметили день выхода на очистку леса. Никоќлай Петро-вич не возразил. Выйти в лес должны все — и стар и мал. Конќтора на эту неделю закрыва-ется. Это предложение Кочеткова. Александќра пошутила: сполох в районе подымется, Большесельский колхоз пропал. Объявили также, что подобранный валежник будет развозится по домам.

Дмитрий Данилович переговорил с бригадирами, шоферами о подвозе дров. Ва-лежника полно, на вех его хватит. Колхозный люд в затею леќсника не больно верил. Вы-думок разных много было, но все они обходили тебя. О дровах все равно придется дого-вариваться отдельно с шофером или трактористом. Даром-то кто тебе чего будет делать.

В назначенный день братья Смирновы — Тарапуня с Николаем, собираќли людей в верхнем конце села. Ехали в Казенное — еловый лес за поќлем Тарапуни. В Есипове к ним присоединились Александра и Марфа Руќчейная. Уборку Гарей за речкой Гороховкой взял на себя Старик Сокоќлов Яков Филиппович. В лес за Кузнецово к Патрикийке поехал шо-фер Гарусков с бригадиром Фомичем. Николай Петрович рядовым присоединиќлся к Ста-рику Соколову. С топором, в новой фуфайке, в яловых сапоќгах. К нему в кузов машины влез и Саша Жохов. Дмитрий Данилович тоќже наперво поехал в Гари на своем мотоцикле. Вырубали кустарник воќкруг хвойного подсада. Рядом с председателем тяпал усердно и Саша Жохов. Заглянул к бригадиру Фомичу. Там был и парторг Вадим Коче-тков. Тоже, как и председатель, захотел быть рядовым.

Под вечер Дмитрий Данилович наведался к Тарапуне в Казенную. Там столкнулся с Марфой Ручейной. Она волокла из лесу еловый обрубок, остановилась передохнуть.

— Вот, Данилыч, — сказала леснику, — хотела домой волочить лесиќну… Так, может, и мне велишь подвезти дровишек.

Дмитрий Данилыч взял обрубок из рук Марфы, положил его в телегу, возле кото-рой стояла Татьяна.

— И подвезу, бабушка Марфа, — сказала Татьяна, — будешь зиму с дроќвами. И тут же, как бы в похвалу леснику, досказала: — Лес-то теперь что тебе городской парк… — Чего-то ждала, медлила.

Дмитрия Даниловича окликнули и он отошел. Марфа Ручейная кольнула Татьяну участливым взглядом, укорила словом:

— Время-то и не тяни, девка. И оборачивайся попроворней… А дровец и привези неколхознице, коли Данилыч вот велел.

— Да уж сделаю, Бабушка Марфа, и без веления, — взяла в руки вожжи. Пегая ко-былка тронулась и Татьяна пошла за ней следом позади телеги.

Марфа отерла концом головного плата лицо, махнула рукой Дмиќтрию Данилови-чу, подошедшему было к своему мотоциклу, сказала ему, приблизившись:

— И ты, голубь, не суши себя. Жизнь не без конца. Сердце в тоске и горе не держи, отпусти его на волю, живой ведь…

— В душу ты, бабушка Марфа, влезаешь, — поняв ее намек, сказал он неосудительно, а как бы охранно себя от греховных мыслей. Помедлил, держась за рычаги мотоцикла.

Марфа подступила к нему вплотную, жестом руки задержала для другоќго своего слова. Глянула на него, как бы настраивая и его и себя на доверительный разговор, вы-молвила:

— Вот и выслушай старую, что я тебе скажу… Помышлению твоему следую. Оно тебе велением Божьим усмотрено. Его и надо держаться. По делу своему всяк и оберега-ется, и наказывается. Добро твое от тебя не отступает, за тобой остается. Чисто в людском мире, чисто и в душе твоей, коли помыслы не от лукавого. Чего себя-то сушить. Сердцу разумом и помогай… — И покивав головой, будто в согласии с каким-то своим невидимым советчиком, побрела вглубь моќлодого ельничка.

Взгляд Дмитрия Даниловича и пал на этот открытый глазу и небу ельничек, за ко-торым скрылась татарка. Елочки только что освободились от тленной гнили и мусорной поросли, затмевавшей свет, И как бы восќхищенные удивлялись нежданной свободе. Чуть поодаль высились матерые ели, обкорнанные и покалеченные. Они и дали жизнь моло-дым. И как бы сама собой нашла мысль, чти эти старые ели, как вот и мы сегодняшние, тоже покалеченные, но обязаны давать жизнь молодым. Они живут с наќшими муками, как и мы с их болью. Они такие, навиду у нас, как и мы, такие, навиду у них. Мы с их бедами, как и со своими, не можем враз справиться. И все же вот стремимся оберегать друг друга — лес, природа, нас бережет, а мы, в безрассудстве своем не понимаем этого.

За этими его размышлениями и за молодой ельниковой порослью, увиделась мыс-ленно Татьяна. Это старуха Марфа Ручейная повернула повернула его к раздумьям о Татьяне и о себе, и о мире, который в горе, как вот и они сами. Но мир в горе от них, а они в этом горе

от самих себя.

4

Неделя леса с веселья началась и празднично закончилась. Из леса уезжали с осоз-нанием свершения важного дела, которое давно бы им надо сделать, но вот не делали.

Старик Соколов Яков Филиппович, как бы не желая так вот поспешно покидать обихоженный под его присмотром лес, захоќтел неторопливо пройти из Гарей пешком. Выбрал путь через Данилово поле, а от него бродом через Шелекшу. Ощутил в себе зов взглянуть на само поле. Оно было в родстве с гаринским лесом, жило одной судьќбой и было под приглядом одного заботника.

Машина уехала, а он посмотрел ей во след и не торопясь пошел знаќкомым путем, словно в очередной раз возвращаясь из храма, выстояв там богослужение.

Выйдя к Данилову полю со стороны болотняка, огляделся. В душе был покой, а над нивой стояла завораживающая тишина. Солнце косыми луќчами, как ливневым дождем, омывало Черемуховую кручу за Шелекшей. Убранное поле навевало своей тайностью сокровенные думы, притягиќвало к себе взор и единило со всем вокруг.

Вымолвив похвалу полю и силам, давшим тут всему благодатно сбыться, затраве-лой дорожкой Яков Филиппович пошел к Шелекше, к броду. Напроќтив того места, где были Татаров бугор и Лягушечье озерцо, ноги его как бы сами перестали двигаться. Что-то требовало остановиться. Нахќлынул поток мыслей. Ясно вспомнилось, как в первый же день по возращении из особого отряда Красной Армии, ночью вышел на Татаров бугор. Так ему повелел затылоглазник, начальник города, где стоял их отряд. Он, Яков Соколов, боец этого отряда, не посмел спросить высокого наќчальника, откуда он знает о их Татаро-вом бугре, клятом их месте. Обеќщалась новая встреча, но затылоглазник загадочно исчез, как вот и многие исчезали в ту пору. Вернувшись домой к себе в Сухерку, боец Соколов с точностью исполнил его повеление. Вышел на бугор в лунную ночь и перед ним возник призрак, то ли самого затылоглазника, то ли татарова ведуна, прах которого тлел в Лягу-шечьем озерце. Призрак и высказал то, чего не успел сказать живой затылоглазник. Все и предќрек, что вот теперь свершилось на этом месте за рекой Шелекшей. Сразу предречение затылоглазника и призрака, вышедшего к нем в лунную ночь на Татаровом бугре, затми-лось событиями, тревожќными и опасными. Но вот подошло время, и к удивлению Якова Филиппоќвича, Данило Игнатьич Корин заговорил с ним о желании поселиться за рекой Шелекшей хутором. И выстроиться чуть ли не на самом Татароќвом бугре. Что место счи-талось клятым, это Данила Игнатьича не страшило. Свою единоличную полоску он удоб-рял илом из Лягушечьего озерца. Клятье, считал, трудом твоим и очистится, коли в пра-ведной жизни будешь. Своей мечтой о хуторе Данило Игнатьич поделился не с кем-нибудь, а именно вот с ним, Яковом Соколовым, поведавшем ему о встрече с затылоглаз-ником по возвращении домой из особого отряда.

Тогдашние разговоры с дедушкой Данилом разом и нахлынули на Старика Соко-лова Якова Филипповича, когда он, возвращаясь из Гарей, вышел к Данилову полю. Встал лицом к нему, прикрыл ладонями глаза, и в мысленном видении предствилось то, о чем вынашивал свою мечту Игнатьич…

На сухмене, правее Татарова бугра, стоит усадьба ладного хутоќрянина. Через реку Шелекшу перекинут широкий мост. Яков Филиппович как бы и оказался на этом мосту, стоял на нем и разглядывал с него владения хуторянина… Перед домом паслась белая ло-шадь, коринская Гоќлубка с жеребенком такой же масти. На юру махали крыльями два вет-ряќка. Но не такие, что были у Ворониных за Моховым, а легкие, какие на картинках в журналах выказывают. От ветряков тянулись провода к постќройкам и к дому. Все тут бы-ло свое, ничего ни от кого не зависимое. Дедушка Данило о такой независимости мечтал даже в бытность председателем колхоза. Это всегдашние желания хозяйственного мужи-ка. Да и сам Яков Филиппович вынашивал в то время благие думы. Но вот были сомне-ния, что не дозволят мужику жить по-мужицки, "неположено", как неположено солдату жить не по-солдатски. Эти свои опасения высказывал и Данилу Игнатьичу. Оба и остереглись от хуторянства.

Видение о будущем рода Кориных изошло к Старику Соколову Якову Фи-липповичу признаком того, что мечтаниям Даниила Игнатьича суждено сбыться. Сего-дняшние мытарства должны изойти, изжиться. Жизнь мужиќка-крестьянина уладится, а через него и всего остального люда. Это и вещано новым людям в новой державе через избранников. Яков Филиќппович и причислял к ним род Кориных… И ему вот дал Бог провидеть с верой грядущее. И Светлане это видение далось. Она увидела сеќбя хозяйкой в будущем коринском доме. Все это осмыслилось, и как бы увиделось явью в короткий миг Яковом Филиппычем, Коммунистом во Христе, пока он стоял с закрытыми глазами на Даниловом поле, напроќтив того места, где был Татаров бугор.

И вот он отнял ладонь от глаз. Перед взором его было всего лишь сегодняшнее по-ле убранной пшеницы. Но и оно загадочно и таинственќно лучилось серовато-золотистой стерней. И этим лучением как бы утверждало его веру в сбыточность мужиковых чаяний. Волны света шли как бы из прошлого, из того далека, что было тут прежде, к тому, что будет тут сотворено родом истовых крестьян Кориных. С таких, как они, и с того, что им сотворено и будет сотворено, и возьмется устойное стоќяние спасительного Русь крестьян-ства. Только на чистой земле возможно чистое житие.

Возблагодарив дух старца-отшельника, охранника Данилова поля, за это видение, Яков Филиппович пошел к реке, к дубкам дедушки Данила. Им тоже поклонился, как стражам поля и свернул к броду через Шелекшу.

Войдя в реку, постоял на быстринке, давая отдохновение босым ногам под живи-тельным струям. По берегу излучиной реки, направился в Мохово. Нельзя было не зайти к Данилычу, и не рассказать, что сделано в Гарях, и о своих раздумьях-видении на Даниловом поле.

Войдя в калитку, направился прямо в сарайчик-мастерскую, ровно зная, что Дмит-рий Данилович там. Да и где же еще быть ему в это время. И верќно, застал его сидящим за дедушкиным столом, склонившегося над книќгой записей. Книга эта, начатая дедушкой Данилом, называлась "Веды". Димитрий Данилыч и длил ее, ведал в ней о том, что оста-нется внукам и правнукам. Был обрадован приходу Якова Филипповича, сказал:

— Вот веду, продолжаю записи, о лесе, о деревьях. Деревья постоянней человека и дольше их жизнь. Кориных и дедушку они помнят… Теперь и лес, кой мы облагородили, будет нас помнить. И страшно, и боязно, чтобы бы по вине твоей эта память их о нас не потерялась. — Помолчал и досказал: — И за лес боязно, и за себя, за всех нас, как бы не ос-таться нам с прежней бедой.

Присели поближе к топившейся лежанке-печурке, к всеочищающему огню. Живое тепло влекло к высказу того, что на сердце лежала и к чему дуќша звала. Яков Филиппович сказал, что поочистили лес в Гарях, весной он проснется обновленным.

— Начали-то вроде и без ожидания большой пользы, а вот закончили в вере, что большое дело для себя же сделали. Саша Жохов и тот, тяпая кустарник, заглядывался на елочки и сосенки. Будто из плена их выневолили… В храме Божьем на исповеди покаян-ной побывали. И грех уже будет не оберечь те, что из тьмы на свет выневолили.

По зову какому-то в себе прошли в овинник, к деревьям. Присели на кладки под заматерелым дубом. Дерево это уцелело при большом Моховском пожаре. Березы вблизи дома и построек, погибли, а он вот уцелел и радовал сегодняшних Кориных, будет радо-вать и грядущих. В ветках дуба, как бы в ответ на добрые мысли о нем, что-то про-шумело, затрепетало в листве. Может птица прилетела и устраивается на ночлег. Но пти-цы не было. Яков Филиппович думы свои о том и высказал:

Все вокруг своим глазом зрит на все. И, прежде всего на тебя, человека. Ты на то глядишь, что вокруг видишь, а оно на тебя со всех сторон. С тобой так природа и разго-варивает. Взывает разуметь ее и в сбережении к ней быть. Мы доброе дело в лесах наших сделали, старый дуб на то и откликнулся голосом своим. Не всем услышать и уразуметь такое дается, потому и разговоров о жизни невидимой, коя вокруг тебя, мало. А чтобы не говорить-то, мир тайности свои нам бы и приоткрыл.

— Дедушка Данило, — сказал Дмитрий Данилович, — приходил сюда, к этому дубу, как на свидание со своими сородичами. И я навеќдываюсь тоже как бы за советом к ним, когда душа к тому взывает.

Помолчали, прислушиваясь к родовому коринскому древу. Яков Филиппович и поведал Дмитрию Даниловичу то, что ему помыслилось и духом увиделось на Даниловом поле.

— Пророчество мне о вас, Кориных, предреклось. И пришел вот сказать тебе. Со всеми из Гарей не поехал, что-то вот воспротивилось. По земле ногами своими захотелось пройти. На твоем поле и нашло на меня явью видение твоих и своих мысќлей. А скорее, это мечта Данила Игнатьича взору неизреченному открылась. Светлане тоже о том сон привиделся. Свидетельство двух, как вот в Писании-то сказано, это уже предречение того, чему сбыться сулено. Мы отмахиваемся от всяких своих предчувствий, и где уж тут понять подсказы нам природы о добре. Сами его от себя и отстраняем. А надо бы в разуме понимать, что сулится нам от незримоќго доброго мира. Больше тьме покоряемся, злу.

Дмитрий Данилович не удивился тому, что услышал от Старика Соколоќва Якова Филипповича. Ровно бы ждал от него такого высказа. В этом миг хотелось назвать его не по имени и отчеству, а как молва нарекла — Комќмунистом во Христе. Есть вот в этом его прозвании усмотрение провидчества, ими ожидаемого, того, чему суждено сбыться. И сбылось бы, блди человеи заповеди Христовы. Вспомнилось, как они зимней ночью по-шли на лыжах к Татарову бугру, куда у всех на глазах опустился светящийся шар. К ним вышел призрак в чернем, но они оградились от его соблазна образом Спасителя и иконой Божье Матери.

Яков Филиппович, ровно бы выслушивая раздумья Дмитрия Даниловича, помед-лил, и высказал в каком-то уже новом осмыслении то, о чем не отходили мысли и у него самого, и у Дмитрия Даниловича:

— Татаров бугор и Лягушечье озерцо, где лихо вжилось. Полем пахотным от него и избавится. Нечисть глубь земли пропитала, она бы век и выходила наружу пуганием нас и наваждением на зло. А так житом чернота и израстет. Сразу-то было мечтали сородичи часовню на месте скита старца-отшельника возвести. Но вот тоже удержались. Может, дух самоќго старца тому воспротивился. Часовне-то где было устоять, а нива вечна.

О том и проговорили до густых сумерек два избранника мужика-крестьянина. Этот их разговор и внимал вековечный дуб-древо. Оставил их помыслы в себе, чтобы оберечь. Приќдет время и он поведает их тому, кто вот так же придет к нему со своими заботами и раздумьями. И в тихости, успокоительным шелесќтом кроны своей, наведет на благие помыслы.

ГЛАВА ДВАДЦАТЬ ВОСЬМАЯ

1

Дмитрий Данилович этими вечерами солил капусту. Качаны были сложеќны горкой под навесом возле погреба. Под крышей висела яркая лампочќка. Приехав из лесу, умывшись и поужинав, шел под навес к чану. Брал тугой кочан капусты и водил им по шинковке, сделанной из старых кос. Капуста сыпалась тонкими лентами в чан. Хруст ее под шинковкой навоќдил на думы, подобно звону ручья, струившемуся в ивовых заро-слях. Исшинковав качан, брал горсть соли, посыпал, бросал сверху стебли укропа. Толгачем утрамбовывал до выделения сока.

Солку капусты он перенял еще от дедушки Игната. Наука этому у деда была про-стая: главное, чтобы любование было при деле. У отца по осеќни были свои заботы: дере-вья сажал, семена овощей, злаков, трав выќводил. Все растет у тебя тогда хорошо, когда к своему месту принороќвлено. Опыт — главная всему проверка. Кое-кому из моховцев при-сылали из далека семена огурцов, морковки, брюквы. Даже картошки. Но все раќвно шли к Игнатьичу… Когда Дмитрий Данилович работал в МТСе — всеќми заготовками ведала Анна. Дедушка помогал, подсказывал.

Постоянная забота крестьянина о достатке в доме — это еще и стремќление своими руками сделать то, чего еще вчера не было ни у кого. И всякая удача подвигает тебя к осознания в себе творца, каким и надлежит быть Божьему человеку. С таким тобой и все-му люду становится воќльней. Ты ведь ему как бы несешь что-то свое. И отдаешь бескоры-стно. Нетворящий только берет, ему нечего отдать, а ты одариваешь других в радости сделанном. А это — жажда чем-то обновлять мир. Такое начинается с малого, даже вот и с умения солить капусту.

За этой работой Дмитрию Даниловичу особенно легко думалось. Разгоќворы со Стариком Соколовым под дубом не выходили из головы. И уводиќли в какую-то неозримую даль, подымали над обыденностью. И ты вот как бы уже не теперешний, а завтрашний. Взвивался яко птица над самим собой. С выси небесной и глядел на себя, угнетенного заботами в мало значимой и для тебя самого суете… Как вот во сне человек копит сиќлы для дневного дела, так и крестьянин в своем деле, кое ему важно для жизни, настраивается на сотворение чуда, которое может быть на дарованной ему ниве. Старику Соколову, Коммунисту во Христе, провидчески и увиделось грядущее рода Кориных. И это вселяло в Дмитрия Даниловича уверование, что мечта, оставленная ему отцом дедушкой Данилом, исполнится. И сон Светланы как бы утверждал веру в это.

И вдруг за этими благостными раздумьями напали иные мысли. Будто лукавый те-бе их подсунул. И кочан капусты, которым он водил по шинќковке, представился чем-то живым, целым. И не так ли вот нас, "раб-отничков", водят по своей "шинковке", демиур-гыны?.. В чане и квасят, чтобы "не испортились". Как-то разом отемнилось настроение. Вроде себя увидел в капустном чане, которого сам же вот и уминает толкачем, пестом. И как бы уже спокойно подсказал рассудок: под демиургынами ты живешь, как вот и предки твои жили под помещиками. Они искали свое счастье, и тебе вот надо искать свое, то, что можно назвать счастьем. Из себя не выскочишь… Из глуби сознания и повторился разговор с Марфой Ручейной. И сумрак мысли постепенно стал развеиваться, как туман ночи светом утра.

Наполнив чан. Дмитрий Данилович выложил сверху слой капустных лиќстьев, на них выпаренные с можжевельником ольховые полуќкружья. Прижал их двумя тяжелыми камнями, накрыл чан клеенкой.

Прошел в сарайчик-мастерскую, чтобы в привычном уюте высвободиќться от на-плыва нахлынувших мечтаний. Марфа Ручейная как бы высвоќбодила его от самозапретов — дум о Татьяне. И она без зова и по его уже охоте входила в его дом. И это не только радовало, но больше пугало Дмитрия Даниловича. Когда уезжал из Казенной, Марфа снова подошла к нему. Не намереќнно, а вроде как он сам, выезжая из лесу, остановился возле нее. И она, окинув его взглядом, сказала:

— Я старая, — как бы продолжила недоговоренный разговор, — чужого горя нагляде-лась, а своего-то через край хлебнула. — Голос старухи проникал в нутро. И ждалось, что она дальше скажет. Переждав миг, она вымолвила: — У сына-то своя жизнь, она пусть по их и идет. Ныне не воробьиными шажками молодые прыгают, вихрем кружатся. Но все раќвно всяк сам по себе к себе нареченному приходит. Чему суждено быть, то и будет. Ко-лисами к свету потянулись, то и просветились. И выглядывай свой свет…

Он ничего не ответил Марфе. Вернее не успел. Подошла Татьяна, будќто позванная. И Марфа, склонив голову, покрытую черным платом, изрекла: "Ну, ну, знамо, не за овин сходить".

Татьяна попросила Дмитрия Даниловича погрузить в телегу два толстых ядреных кряжа для бабушки Марфы. А ей сказала, что подвеќзет до дому.

Нет, не от Татьяны исходили слова Марфы Ручейной. Татьяна не могќла открыть свою душу даже и Марфе. Ждала терпеливо его слов. И не хотела, как вот сама высказа-лась, "забрасывать сети с околицы". Да и татарка не решилась бы, как сваха-сводница, заводить с ним такой разговор. Чутьем души угадывала, кого и куда жизнь клонит. Слова, скаќзанного наобум в утешение тебе, от нее не жди.

В сарайчике-мастерской все оставалось так, как было и при дедушке Даниле. Сре-зы, спилы разных пород деревьев разложены по полочкам своим чередом. Мешочки с се-менами трав, пучки, корни целебных растеќний… Светлана пыталась было прибраться, но Дмитрий Данилович отгоќворил, сказал:

— Пускай пока все так и остается. Я уж потом на свободе разберусь. Ровно бы де-душка вчера вот все по-своему разложил. И как это нарушить.

Но и сам не решался что-то тронуть. С растревоженной душой как к делу такому подступиться. В сторонке на верстаке кое-что мастерил, пилил, строгал. К столу приса-живался. Но полки тревожить опасался, чтобы не порушить жизнь их.

С появлением Данилки на свет в доме как-то сами собой настали пеќремены. Чело-век в жизнь вошел и места себе требовал. Евгения Алексаксандровна за свою гостьбу не отходила от внука и вносила какой-то свой порядок. Дмитрию Даниловичу редко удава-лось посидеть возле внуќка. Разве когда бабушки "вконец из сил выбивалась". Светлана мириќлась с наставлениями матери. Но тоже, уставшая, ждала ее отъезда. Но и с отъездом тещи что-то внесенное ею оставалось в доме. Дмитрий Даќнилович не мог этого не чувст-вовать. И его тянуло в дедушкин сарайќчик-мастерскую. Иван тоже заходил попилить, по-строгать, душу отвесќти. Как-то за чаем сказал Якову Филипповичу за разговором о плот-ниќцкой работе:

— Влечет вот запах дерева, тоску разгоняет шелест стружки. Сам бы пошел в столя-ры или плотники. Вечное что-то в этом ремесле грезится. Завораживает тебя тайность са-мого дерева.

В этом высказе Ивана сквозила усталость колхозного инженера от не-крестьянского дела. И в то же время был зов к поиску согласия с тем Божьим миром, что окружает тебя. Этот зов приходит по осени, когда человек остается как бы наедине с самим собой. Андрей Семенович таќкой извечный настрой крестьянина называл возжаждой устремления чеќловека в грядущий мир. Земля и пахарь всегда находят друг друга в загаде наперед.

Старик Соколов Яков Филиппович объяснил тоску Ивана по рукотворному сто-лярному ремеслу зовом души к длению самого себя. Повторным словом свое заново узна-ется.

— Тайность, она во всяком деле вблизи тебе, — сказал он, как бы разгадывая загадку Ивана, — сегодня вроде бы узнаќна, а назавтра опять перед тобой. Всегда к разуму твоему обращена, коли у тебя зов к ней есть. Дереве корнями в земле, а силы берет из неќбесной выси. Глас через него к тебе и от земли, и от неба. Камень, тот ближе к небесной тверди, а дерево на земле-матушке человека бережет.

Данилка развеивал невеселое настроение, находившее порой на Ивана и Дмитрия Даниловича из-за неурядиц колхозно-мирской жизни. Для Светланы сын был тем светом, который через него, рожденного ею, вошел в старый крестьянский дом отрадой и надеж-дой коринского рода.

2

Дмитрий Данилович, как бы уже по завету отца — дедушки Данила, заќходил в его сарайчик-мастерскую. И через все, с чем прикасался в нем, осознавал в себе причастно ко всем Кориным, жившим в Мохове от роду. Они, как и он — пахари и воители. Такое уж бремя возложено Творцом на их мужицкую выть. Был уверен, что черный ведун был сра-жен на Татаровом бугре воителем из Кориных. Им самим в прошлой своей жизни. Это чувство его не оставляло и было предсказано Стариком Соколовым через затылоглазника. И потому именно ему выпало бреќмя очистить оскверненное тлением этого ведуна святое место, где молился старец-отшельник о благодеянии мирян. И вот теперь сотворено на этом месте чистое поле и собран первый урожай.

Удивляло и другое, отчего то татарово время считается древностью. Оно вот и сей-час как бы с нами. Мы его и сегодня в себе несем, изжиќвая иго. Дление времени непре-рывно течет как река. И оно для теќбя, и для всех, кто был до тебя, в одних берегах. В лю-бых переменах старое непременно след оставляет. Вот их Шелекша, как текла в веках, так и течет. И как по берегам ее ходили Корины и все другие моховцы, так и ходят. Предки приходят к потомкам в мыслях, с коих и начинаќется всякое благое дело. Замедляет или искажает усмотренный началом поток людского времени нерадение у подневольных, смиряющихќся со своей участью. И только избранники одолевают рок в творении, претер-певая иго. И получают то, что наречено им от роду. Живительќный родник — он в самом тебе. Его и надо познавать и беречь, чтобы освободиться от чужа над тобой.

С такими раздумьями Дмитрий Данилович и перебирал отцовские полки. На срезах и спилах деревьев хранились узоры веков — творения земли и неба. Небо — мать. Оно насыщает все живое силой духа. Земля — отец, зарождающая плоть. Это высказывание художника, Андрея Семеновича. Дмитрий Данилович и осмысливал это по-своему. Солнце дает пищу всеќму, а земля питает дарованное небом. Жизнь, укоренившаяся в земле, держится небом. И о прошлых жизнях человеков Дмитрий Данилович тоже по-своему подумал. Даже чуть шутливо: чего же природе зарождать дру-гих, когда души прежних умерших можно вселить в новые тела.

Под руку попался круг спила, не похожего на другие. На нем было отцовской ру-кой написано: "Травниковский кедр.1950 г.". Этот кедр в одиночестве стоял на пустыре, где была усадьба Травниковых. Три кедра сразу после революции были кем-то спилены. А этот уцелел. Перед войной цыганский табор облюбовал возле него пристани-ще. Под деревом разожгли костер. И кедр стал после этого чахнуть. Дедушка Данило пытался его оздоровить. А когда гибель кедра стала явной, спилил его и ствол увез к себе. Для цыган дерево это было чуќжим. А теперь для нас, пришла невеселая мысль, весь свой лее стал цыганским. Из семян-орешков травниковского кедра дедушка вырастил кедровую рощицу в Каверзине. В ней затаена память и о помещиках Траќвниковых. Место церкви, построенной ими, заросло, надгробья могильќные расколоты. Пройдет еще какое-то время и следы былой жизни тут исчезнут. А вот кедровая рощица останется. Только вот кто вспомнит, что она — от Травниковых?

В тиши уютного сарайчика, названного дедушкой мастерской, в раздуќмьях Дмит-рия Даниловича единилось и то, и это время — прошлое сливаќлось с грядущим. С кругов-спилов, лежащих на полках, сходили памяќтью не раз говоренные слова дедушки: "От-жившее остается нетленным в живых и понуждает их думать о грядущем". Это были за-веты и Анны. Только и есть что без рассудов-высказов, в деле ее… Неожиданно и ярко вспомнилось, как Светлана читала, сидя у постели Анны, книгу жизни Пушкина. Он за-шел и присел, слушая чтение. Запали в душу слова Пушкина: "Пройдет два года, выходи замуж, только не за шалопая…" Анна хотела было что-то высказать, но вздохнула и смолкла. Светлана невольно замедлила чтение. Отчего вздох Анны на эти слова и врезался ему в память. Добрый человек не уносит с собой свою доброту, а оставляет ее тебе. Анна желала ему счастья с Татьяной. Это он опознавал и радуясь, и мучаясь.

На столике дедушки оставалось все так, как было и при нем. Этот по порядок обе-регала и Анна. В сарайчик-мастерскую они все и заходили, как заходят в музей. Особенно Иван. Он, внук, был ближе к дедушке. Детство дедушки и Ивана чем-то оказались схожими. В молодые годы и у дедушки, и у внука его было меньше несвободы. А значит и страха. На годы Дмитрия Даниловича навалилась стихией страшные испытания коллективизации и раскулачивания.

Дедушка никогда не сидел без дела. Пилил, строгал, сверлил. За раќботой любовал-ся узорами дерева. Вел записи, читал, думал. Заходили к нему в сарайчик-мастерскую ста-рики, вели свои беседы. Помнились суждения дедушки, вроде бы только о деревьях гово-ренные: "И ладное берется и растет среди мусорной поросли. Сначала хиро, в угнетении, загороженное от света. Но, выстояв, само глушит мусорную поросль".

Больше рассуждения о жизни велись со Стариком Соколовым Яковом Филиппови-чем. Дмитрий Данилович прислушивался к их высказам. И теќперь вот как бы выневоливалось все наружу из тайников памяти. И выходило, что те стариковские рассуждения были о теперешней их жизни.

Взгляд Дмитрия Даниловича пал на лежавшую на верстаке необструќганную рейку для рамки в улей. И тут же что-то позвало закончить новый домик для пчел. За работой для домика и подступила мысль, коќторая и озадачила, испугала и устыдила: "А где нам жить с Татьяной, если?.." И как бы голосом старухи Марфы Ручейной высказалось: "А чего тебе стыдиться жизни. Ты ведь живой, и думы твои жизненные, не о блуде. Да и время твое не век будет тянуться…"

И уже не остановить было мечтаний. Думать о Татьяне не возбраняќлось ему. Анна как бы и наказывала ему соединить жизнь с Татьяной. Может и со старухой Ручейной был у них о том разговор. И Марфа наводила его по завету Анны на мысли о Татьяне. Не то-ропиќла вот, но и не остужала, как раньше. И сами собой повторились мыслеќнно слова Ан-ны, сказанные ей как бы невзначай, попросту: "Не куковать же тебе, Митя, бобылем, зна-мо дело…" Это было сказано в ответ на пересуды старух. А вот теперь эти ее слова при-нимались им за высказ ее воли. И думалось уже как о должном случиться.

Ввести Татьяну с дочкой в свой дом — такое казалось неразумным, и просто немыс-лимым. У сына должна складываться своя жизнь памятью о дедушке. И они с Татьяной будут невольной тому помехой. Да и житейсќки неладно: две семьи в одном доме, у одной печки. Как ты не улаживай житье, а Светлана и Татьяна разные по своему житейскому склаќду. Светлана с Анной ладила, а как ей ладить с Татьяной… Перейти в дом к Татьяне?.. Это значит отринуться от родового коринского очага, не раз возрождавшегося на пепелище. Не бывать постоянно, ежедќневно, и в сарайчике-мастерской, где как бы нетленно оставался дедуќшка Данило… Да и что бы на это сказали и сам дедушка, и Анна?.. Они ведь здесь, при доме. И ему от них нельзя отделиться. Светлане с Иваном тоже без него нельзя. Время не велит быть порознь. Беды и радости должны вместе они переживать. Не Ивану больше, а Светлане нужна его поддержка. Не мешая им, он должен быть возле них. На дом смотрят деревья предков. Значит нельзя ему отдалиться от родового коринского гнезда. И Данилко должен видеть постоянно его, дедушку. И через него вживаться в коринский род.

Вжикал рубанок, ползла стружка. Все это сливалось в мыслях Дмитрия Данилови-ча о длении жизни своего рода. И нежданно подсказалось серќдцем и тут же укрепилось рассудком: рядом с их домом — пустырь. Зиќяет он незаживающей раной на теле их мохов-ской улицы… Не будь раќскулачивания — стоял бы тут ладный дом кузнеца Акима Галиби-хина. Наќдежды на возврат Акима нет никакой. А вот Кориным выпала доля креќпить жизнь Мохова домом своим и за Акима кузнеца. Колхозы и совхоќзы изживутся, а крестьянский дом вечен. При всех верах и невзгодах опора человеку дом. Пока что вот им, Кориным, в Мохове и следует укрепляться, чтобы в силе перейти к тому новому пределу, что вещало их роду. Будущее Кориных предсказалось Светлане. О том и Якову Филиќпповичу вещано.

Поток этих мирских мыслей неожиданно оборвался. Подъехала на велоќсипеде поч-тальонша, стукнула щеколдой калитки, и прокричала: "Газеты". Вроде бы полагалось то-ропиться взять их, как же, свежие новости. Но не хотелось выходить из сарайчика-мастерской, прерывать свои мысли. Узнавать как бы и нечего было. Новостей для тебя в газетах нет. В твоих раздумьях их больше, и они жизненней для тебя. За жизнью дома, за стенами его — колхоз. И мы все — колхозники. Погоќловно все одинаковы. И в городе, как и в деревне — тоже колхоз, и тоже колхозники. И вся страна как бы огромный большой кол-хоз. И чего тут хотеть и ждать тебе, думающему о длении своего рода.

Дмитрий Данилович усмехнулся этим своим мыслям: "Все под колхозом". И с этой усмешливой веселой мыслью пошел к почтовому ящику у калитки: а вдруг там что-то есть и для тебя годное? Но вот доброе ли?.. И зазудило глухое мужицкое недоверие. Это недоверие и к самим газетам, и даже к слову "газеты", которое выкрикнула почтальоньша. Жизнь в недоверии. Дадут вот тебе потешиться, поиграться своим Даниловым полем и помечтать о молодом лесе, а там нежданно-негаданно придет укорот и осуд тебе. Петля новых Авдюх Ключевых и Сашей Жоховых захлестнет жизнь и стянет тебя такого мечтательного радетеля о своем поле на берег ледяного моря, как вот стянула Акима Галибихина, где его и смыло белой волной. Может и тебя так же смыть.

Но и эти мысли перебились своими, живучими, коринскими: "А как кре-питься Рассее без таких как ты?.. Оголится она, разорится и растерзается. Но такого даже и деми-ургыны не хотят. Хана-то вместе с тобой и им. Им-то прежде тебя. Значит, неминуем по-ворот и их к тебе. И это уже видится на деле. Но как вот всем-то сбросить с себя влив-шийся в кровь и плоть оневоленного люда этот демиургизм.

Таким вот окоротом-острасткой себя и оборвал вольные мечтания свои человек на Божьей земле. И причиной тому был лишь выкрик почќтальонши "газеты". Вынул их из ящика и, не разворачивая, положил на лавочку на крыльце.

Но размышления крамольные не отступали и по возвращении в сарайчик-мастерскую. Мужицко-крестьянские корни их вот, Кориных, обожжены, как и корни травниковского кедра цыганским костром. На Святой и Веќликой Руси силы прави угнетены игом демонических раздоров. За веру свою и святу землю отчую, чтобы в правде на ней жить, мужики-воитеќли живота своего не жалели. И ни кого нибудь, а потомков этих правќдолюбов, оберегавших отечество, сгоняли на ледяной берег под белую волну. И нет еще надежды полной, что такое никогда уже не повторитќся. Сатанизм уже впитался в кровь людскую. Он почти в каждом. И как тут, и кому, в схватку с ним вступать. Вот и выжидаешь, когда он сам себя изведет. А истлеть он должен, коли без опоры земной и света неќбесного. Жизнь по кривде длится только до срока, отмеренного ей тьмой. Кривда неминуемо истребляется. Пожрет труды заневоленной правды и тле-нием осядет в темных омутах, как вот прах татарова ведуна в Лягушеќчьем озерце под Татаровым бугром.

Грядущее бытие их вот Коринского рода, дление его, падет уже на друќгих Кори-ных. На тех, в коих войдет более просветленная душа. И возьмется эта просветленная их жизнь на ниве-земле, очищенной от сатаќнинской скверны им вот, дедушкой и прадедуш-кой Дмитрием, сыном дедушки Данила Игнатьича.

Отчего же ты, Расеюшка, земля праведного и даровитого люда, из века в век мыта-ришься. Остаешься сирой и нищей при своих благих дуќмах и богатстве сказочном?.. Об-ратилась в немощную и безвольную коќлхозницу, и такой тензишь не своя в себе… Ровно падчерица при оневоленном корыстной мачехой родном батюшке. Так вот и обопрись, воќйдя в свой разум, на выю мужика-крестьянина, избранника Божьего, коренника земле-пашца-творителя. И осилишься до своей несказанной мощи в труде и всяких познаниях, усмотренных и дарованных тебе Самим Творцом.

Октябрь, 2000 г.

Content

Кочурин Павел Изжитие демиургынизма

Кочурин Павел Коммунист во Христе. Книга 2 ИЗЖИТИЕ ДЕМИУРГЫНИЗМА

ГЛАВА ПЕРВАЯ

ГЛАВА ВТОРАЯ

ГЛАВА ТРЕТЬЯ

ГЛАВА ПЯТАЯ

ГЛАВА СЕДЬМАЯ

ГЛАВА ВОСЬМАЯ

ГЛАВА ДЕВЯТАЯ

ГЛАВА ДЕСЯТАЯ

ГЛАВА ОДИННАДЦАТАЯ

ГЛАВА ДВЕНАДЦАТАЯ

ГЛАВА ТРИНАДЦАТАЯ

ГЛАВА ЧЕТЫРНАДЦАТАЯ

ГЛАВА ПЯТНАДЦАТАЯ

ГЛАВА ШЕСТНАДЦАТАЯ

ГЛАВА СЕМНАДЦАТАЯ

ГЛАВА ВОСЕМНАДЦАТАЯ

ГЛАВА ДЕВЯТНАДЦАТАЯ

ГЛАВА ДВАДЦАТАЯ

ГЛАВА ДВАДЦАТЬ ПЕРВАЯ

ГЛАВА ДВАДЦАТЬ ВТОРАЯ

ГЛАВА ДВАДЦАТЬ ТРЕТЬЯ

ГЛАВА ДВАДЦАТЬ ЧЕТВЕРТАЯ

ГЛАВА ДВАДЦАТЬ ПЯТАЯ

ГЛАВА ДВАДЦАТЬ ШЕСТАЯ

ГЛАВА ДВАДЦАТЬ СЕДЬМАЯ

ГЛАВА ДВАДЦАТЬ ВОСЬМАЯ