Елена Николаевна Верейская

Ласточка

Об авторе

Елена Николаевна Верейская родилась в 1886 году в семье профессора-историка Н. И. Кареева в Петербурге. Здесь она окончила гимназию, а затем и Высшие (Бестужевские) женские курсы. В те годы она писала лирические и революционные стихи. В 1910 году в журнале «Вестник Европы» было напечатано её первое стихотворение.

С 1917 по 1922 год Елена Николаевна живёт в деревне. Жизнь в деревне обогатила писательницу новыми впечатлениями и наблюдениями. Она занимается крестьянским трудом, работает библиотекарем в сельском Народном доме, руководит двумя драматическими кружками — взрослых и школьников, пишет пьесы для младших школьников.

После возвращения в Петроград Елена Николаевна с 1923 года принимает активное участие в «Кружке детских писателей», которым руководил С. Я. Маршак.

Первые посещения кружка определили дальнейший путь Е. Н. Верейской. Она твёрдо решает посвятить себя детской литературе. Её стихотворения и рассказы для детей печатались в журналах «Чиж» и «Ёж», «Пионер» и «Костёр». Лучшие произведения — «Дворцовый Пашка», «Бесик», «Таня-революционерка», «Джиахон Фионаф» — неоднократно издавались отдельными книжками.

В послевоенные годы она написала повесть «Три девочки», создала два произведения для сборника историко-революционных рассказов — «Памятный день» и «В те годы» — об участии подростков в революционной борьбе 1903–1917 годов.

В 1959 году в издательстве «Детская литература» вышла в свет новая книга писательницы — повесть о мальчиках «Отава», а в 1966 году, незадолго до её смерти, — последняя книга «Внучка коммунара».

Свыше сорока лет писала книги для детей Елена Николаевна Верейская.

Таня-революционерка

Шёл декабрь тысяча девятьсот пятого года.

Мне было тогда десять лет, но была я такой маленькой и худенькой, что никто мне больше восьми не давал. Мы жили в фабричном районе большого города, в квартире из двух комнат. Отец мой работал в типографии наборщиком, мать была портнихой.

Как сейчас помню тот вечер. Я была простужена, меня знобило, и мама рано уложила меня в постель. Папы не было дома, мама сидела у стола и шила: у неё была спешная работа к завтрашнему дню.

Под стук машинки я задремала. И слышу сквозь сон: вошёл папа — весёлый, бодрый. Мама на него зашикала:

— Тсс… Танюшка спит.

Папа подошёл ко мне, посмотрел, сел рядом с мамой и говорит тихо:

— И лучше, что спит. Достал я…

— Господи!.. Лучше бы не доставал!..

А папа рассердился:

— Глупости болтаешь! Разве ты не жена большевика? Разве смеешь трусить?

Мама тихо ответила:

— Знаю, так надо… Надо!.. А только душа у меня болит… А ну как попадёшься с этим? Сколько уж товарищей — кто в тюрьме, кто в ссылке, а кто и казнён…

— Брось ты это! — перебил её папа. — Коли все мы трусить будем, не добиться нам человеческой, свободной жизни. Так и подохнем рабами. А сейчас знаешь какие события? В Москве народ уже поднялся.

Мама так и ахнула:

— Да ну-у?! И что же там?

— Вооружённое восстание — вот что там! Баррикады на улицах, бои идут с царскими войсками.

Папа говорил совсем тихо, но я прислушиваюсь затаив дыхание.

— Да и не в одной Москве, — шепчет папа, — и в других городах вооружился народ… Нет у него больше сил терпеть! И у нас решено выступить. Завтра воскресенье, вот и напечатаем прокламацию. Не меньше тысячи. А там товарищи по заводам разнесут.

Мама спрашивает:

— А ты уже видел прокламацию?

— А как же! Здорово написана! Зовёт она и наших рабочих идти за московскими рабочими. «Все к оружию, товарищи! Пора, — говорится в ней, — самим добывать себе свободу. Да здравствует вооружённое восстание!» А подписано: «Российская социал-демократическая рабочая партия!» Вот посмотри, что я принёс!

Мама отложила работу в сторону. И я глаза приоткрыла, гляжу. Развязал папа тряпку, — посыпался на стол новый, блестящий шрифт.

А я до чего шрифт любила! Лучше игрушек всяких!

Бывало, прибегу к папе в типографию, завтрак принесу, да и смотрю, как он работает, — оторваться не могу. Стоит папа перед большим плоским ящиком, а он-то весь на маленькие ящички перегородочками поделён. И в каждом четырёхугольные длинненькие свинцовые кусочки набросаны, «литеры» называются, — много-много!

Сразу посмотреть — будто бы все и одинаковые, а станешь разглядывать ближе — на всех разные буковки. И занятные такие: выпуклые и шиворот-навыворот. Вот в одном ящичке свинцовые кусочки только с буквой «А» лежат, в другом — только с буквой «Б», и так вся азбука.

Стоит папа и составляет их в слова — быстро-быстро, и не уследишь. Вот эти-то буковки все вместе «шрифтом» и называются.

Так вот, высыпал папа шрифт на стол. Блестят буковки, сыплются, шуршат, новенькие, как игрушечки!

Захотелось и мне новенький шрифт посмотреть поближе, да вдруг как вспомнила про Симу, подружку свою, да про весь сегодняшний день… Ох, нет… не до шрифта!.. Снова глаза закрыла, лежу, вспоминаю…

* * *

…Проснулась я нынче утром — и ничего не пойму! За окном, как всегда, ещё темно. На столе керосиновая лампа горит.

— Мама! Что это тихо как? — спрашиваю. — Почему нет гудков?

Мама молчит. Возится с утюгом. А папа ещё в постели. Руки за голову закинул, улыбается.

— Папа! Разве ещё так рано? Чего ты не встаёшь?

— Тихо, говоришь? Гудков нет? — Папа усмехнулся. — Не загудят нынче гудки, Танюша.

Я начинаю догадываться:

— Забастовка, папа?

— Забастовка, дочка.

Когда я прибежала в класс, — а училась я в церковноприходской школе, — уже звенел звонок. Гляжу — а Симы, лучшей моей подружки, нет! И Кати нет. И Люды. А Поля с задней парты наклонилась ко мне, шепчет в самое ухо:

— К нам в общежитие нынче ночью полиции набежало — видимо-невидимо! Весь барак перерыли, искали чего-то… Увели многих! Катиного папу и Людиного…

— А… Симы?..

— И Симиного забрали…

А тут входит священник, «батюшка». Вошёл туча тучей. Мы все встали. Дежурная молитву прочла.

— Садитесь, чада мои! — Никого вызывать не стал, а начал чего-то говорить, говорить… Да сердится так. А я и не слушаю, всё об Симе думаю… Как же они будут теперь? Мама у Симы больная, не работает. Живут в общежитии, в бараке. Ещё выгонит хозяин.

Только потом, уже в переменку, рассказала мне Поля, про что говорил батюшка. Говорил, что, мол, взбунтовались рабочие, против царя и бога пошли, а бог их за это накажет. А ещё говорил, что, если кто из нас знает, которые из рабочих самые смутьяны, — пусть ему, батюшке, всех их назовёт. А бог нас за это наградит и все грехи нам простит.

— Нашёл тоже дур! — фыркнула Поля.

* * *

Шла я домой — и улиц не узнавала. Всегда, как идёшь из школы, из всех фабричных труб дым валит. Кругом грохот, лязг, гудки! Молот где-то ухает, пилы где-то визжат. А народу-то! Особенно если во время смены проходишь. Толпами идут рабочие. Чёрные, замасленные, закопчённые… Усталые идут, домой спешат.

Иду я по знакомым улицам — не те они, да и только! Торчат трубы заводов как мёртвые. Тихо до того, что даже жутко с непривычки. И народу совсем мало. Проходят рабочие, не спешат. По двое, по трое, негромко разговаривают. Не замасленные, не закопчённые, чистые, будто в воскресенье. А всё-таки на воскресенье почему-то совсем не похоже.

Гляжу, навстречу мне — Сима. Из лавочки хлеб несёт. Идёт бледная, глаза заплаканы. Подошла я к ней, взяла за руку, пошли вместе. Молчу, не знаю, что и сказать… И она молчит.

— В школу больше не пойдёшь? — спрашиваю, наконец.

— Боюсь, прогонит батюшка… Да и мама хворает… Мне бы на работу куда… Не возьмут!

Помолчали мы.

Я шепчу совсем тихо:

— Сима, у папы твоего нашли что?

— Нашли. Под матрацем прокламаций штук пять… Знаешь — тех, чтоб бастовать…

Сима всхлипнула.

Завернули за угол. У закрытых заводских ворот стоит небольшая кучка рабочих. Вполголоса между собой о чём-то спорят.

И вдруг где-то совсем близко лошадиные копыта застучали. Сима вздрогнула, ещё ниже опустила голову, сжалась вся.

— Вот они, проклятые! — шепчет.

Казачий разъезд шагом проехал мимо нас. Рабочие у ворот замолчали. Казаки на них и не взглянули. А вот рабочие… так и вижу их лица, как они смотрят вслед разъезду!..

…Лежу я, всё это вспоминаю, уж и не слышу, о чём папа с мамой говорят. А перед глазами — Сима… рабочие… казаки… сердитое лицо батюшки…

Потом всё перемешалось, и я не заметила, как уснула.

Вдруг слышу сквозь сон, будто кто-то мою подушку двигает. Открываю глаза — мама надо мной наклонилась, вся бледная, глаза большие, что-то под подушку суёт. А в соседней комнате шаги тяжёлые топают, голоса мужские…

— Мама, — шепчу, — кто там?

— Обыск, деточка. Полиция. Ты спи, авось тебя не тронут.

Не успела мама подняться, входят двое в комнату. А мама:

— Пожалуйста, — говорит, — тут потише. У нас ребёнок больной.

А грубый голос отвечает:

— Ладно! Чего это у вас все ребята хворают? Куда ни придёшь с обыском, всё ребенок больной.

Я лежу ни жива ни мертва, глаза закрыла, будто сплю. Из соседней комнаты кто-то кричит:

— Сначала здесь осмотрим. Всех из той комнаты сюда!

— А тут только хозяйка, да ещё ребёнок спит.

— Ребёнок пусть спит, а хозяйку сюда.

Вышли все и дверь затворили.

Открыла я глаза, вся дрожу. На столе лампа горит, ужин со стола не прибран, постели не смяты. Видно, ещё не ложились спать… А за дверью шаги, голоса.

Дух захватило. Ведь не маленькая, понимаю же:

найдут на квартире у наборщика шрифт, — ясно же, для чего ему шрифт… Плохо будет папе!..

Села на кровати, оглядела комнату. Нигде не видно. Да! А зачем мама у меня под подушкой рылась? Сунула я руку под подушку — и обмерла. Там!.. Крепко завязанный в тряпку, колючий…

Будут искать — и в мою постель полезут. Поля рассказывала, — всё, всё перерывают… Нашли же у Симиного отца под матрацем, и у меня найдут… Надо спрятать… скорее.

Но куда?!

Дрожу вся, зубы стучат, оглядываю комнату. Нет укромного места! В печку? Найдут. На шкаф закинуть? Слышно будет, да ещё уроню… Сил не хватит, — тяжёлый он!

Сижу на кровати, узел в руках держу, не знаю, что делать! А надо! Знаю — надо! Куда же, куда?

И вдруг осенило меня. Вскочила я, подбежала к столу на цыпочках, заглянула в глиняный кувшин, — большой он у нас был. Так и есть, молока в нём ещё порядочно. Перенесла кувшин на подоконник. Стала развязывать узел со шрифтом, руки дрожат, сил нет, Узел крепко затянут. А сама так и жду, — вот-вот войдут. Не поддаётся узел. Вцепилась зубами, рванула, — развязался! Опустила тряпку одним концом в кувшин. Посыпался шрифт, зашуршал… Так я и застыла… Ничего, ходят там, авось не слышно.

Стало молоко кверху подниматься, тряпку замочило. Разложила тряпку на подоконнике, сыплю горстями, спешу. Поднялось молоко до краёв, а шрифта ещё много. Как быть? Отлить? Руки трясутся, подниму кувшин, расплескаю, догадаются… Оперлась руками о подоконник, подтянулась к краю кувшина, давай молоко отпивать… Глотаю, давлюсь, в горле застревает. Чуть не поперхнулась. Вдруг шаги к двери… Я дышать перестала… Нет, отошли!

Всыпала ещё две горсти, — опять молоко до краёв. Снова отпивать стала.

Ух, всё там, до последней буковки! И молоко снова наравне с краем. Отпила ещё глотка три, тряпку сложила, бросила в раскрытую корзину, где у мамы лоскуты лежали. Сама — юрк в постель. В голове шумит, словно лечу куда-то вместе с комнатой, нехорошо так…

Долго ли пролежала, не знаю. Слышу, отворяется дверь, вошли все. Мама говорит, а у самой голос дрожит:

— Ребёнка только не троньте, очень больна девочка!

А кто-то отвечает:

— Девочка нам ни к чему. А кровать осмотреть надо. Снимите девочку!

— Нельзя, — мама говорит, — тревожить её.

Слышу, еле говорит, бедная. Так мне её жалко стало. И сказать-то ей нельзя, что шрифта под подушкой уже нет.

Прикрикнул пристав:

— Берите девчонку! Нечего тут!

Подошёл папа. Взял меня на руки, сел на стул. А я притворилась, будто и не чувствую. А у самой сердце выскочить хочет. И у папы руки дрожат.

Слышу, сбросили подушку, роются в постели. Долго шарили.

— Ладно, — говорят, — можете класть.

Положил меня папа осторожно. Незаметно повернулась я так, чтобы лицом к комнате лежать. Самой любопытно посмотреть. Приоткрыла веки, гляжу сквозь ресницы… Как сейчас вижу, — два дворника из соседних домов — понятые. Пристав толстый, усатый, красный. И пуще всего что-то мне его руки запомнились, — пальцы короткие, пухлые, как обрубки. Всюду он ими щупал; ходит и щупает по всей комнате, ходит и щупает, пока околоточный с городовыми в вещах роются. И ещё какой-то… шпион, наверное. Этого до сих пор забыть не могу. Всё улыбается, голос сладенький, будто ласковый такой, а у самого глаза, как у лисицы, так и бегают, так и сверлят. И как это он не заметил, что я сквозь ресницы за ним наблюдаю?

Всё перешарили, всюду искали. Папа стоит, молчит, мама на стул в уголку села.

Вдруг вижу, — подошёл пристав к окну. Ладонями в подоконник упёрся, наклонился всей своей грузной тушей прямо над моим кувшином… Догадался?.. Нашёл?.. Даже в глазах у меня потемнело…

А пристав сердито выругался вполголоса:

— Черти! Ходи тут из-за них ночью по пурге! Света божьего за окном не видать! — Повернулся от окна да как прикрикнет на маму:

— Ну, чего расселась! Убери со стола, протокол буду писать.

Мама встала, тряпкой стол вытерла. Сел пристав протокол писать.

«Ой, — думаю, — что же он такое пишет?»

А дальше я не помню, не то заснула, не то в забытьи лежала. Очнулась, как от толчка. Открыла глаза, гляжу, — за окном светает. Мама у лампы сидит, шьёт. А посреди комнаты стоит папа.

Вспомнила я всё, чуть не закричала от радости. Цел папа! Дома!

Мама говорит:

— Да что я, с ума, что ли, сошла? Как же это не помнить? Говорю: своими руками Танюшке под подушку сунула.

Пожал папа плечами.

— Чудно́, — говорит, — как в воду канул!

Не выдержала я, как расхохочусь да как закричу:

— Не в воду, папа! В молоко!

Вздрогнули оба. Посмотрел на меня папа:

— Что она? Бредит?

А я одеяло сбросила, села на кровати, сама от радости и заговорить не могу. И пришло мне вдруг на память.

— Слушай, папа, — говорю я, а сама смеюсь, — я недавно такую сказку читала: жили старички, муж да жена, а у них кувшин волшебный был. Они молоко пьют, а он всё полный… Так и у вас с мамой!

Смекнул папа, оглядел комнату. Бросился к окну, взял кувшин в руки.

— Танюшка, — говорит, — это ты его сюда?

Я только головой кивнула.

Мама всплеснула руками да как заплачет:

— Умница ты наша, папу своего спасла!

А папа поставил кувшин обратно на окно, подошёл ко мне, взял меня молча на руки, поднял, прижал к себе и понёс по комнате. Сам молчит, только меня всё крепче к сердцу прижимает. Остановился, да и говорит тихо так:

— Ну и дочка у меня! Настоящая из тебя революционерка выйдет. Не растерялась!

— Как это так, — говорю, — «выйдет»?! Разве я уже не революционерка?!

Засмеялся папа.

— Верно, — говорит, — и твоя капля уже в общем деле есть.

И болел же у меня живот наутро! Ещё бы, — больная, а столько молока залпом выпила!

Это ничего. А вот одно досадно мне было, — нельзя подругам в школе рассказать. Хорошо знала, — конспирация. Значит, — тайна, секрет.

* * *

В сумерки папа рассыпал шрифт по всем карманам и — как будто с пустыми руками — ушёл из дому.

Ждали мы его с мамой — ни живы ни мертвы… У меня из головы не выходили Сима и её отец… А ну, как и папа…

Вернулся папа поздно вечером. Мы обе так и бросились к нему.

— Чего вы, глупые? — засмеялся он и обнял нас. — Всё в порядке!

Через несколько дней в городе началось вооружённое восстание.

Фонарик

То, что я хочу рассказать, случилось очень давно, в самом начале двадцатого века. Наша семья жила тогда на окраине города, в маленькой, почти до окон ушедшей в землю лачуге. Отец и мать работали на большом казённом заводе, а я, четырнадцатилетний мальчишка, — на маленькой фабрике купца Золотихина. Дома хозяйничала десятилетняя сестрёнка Валюшка.

Не знаю, где и когда познакомился мой отец с молодым рабочим Крутовым, но как-то так вышло, что Крутов начал часто к нам заходить. Вскоре он тоже поступил на золотихинскую фабрику.

На работе был Крутов молчалив и старателен, но дома у нас весел и разговорчив. Особенно нравилось мне, когда он начинал высмеивать хозяев, а то и самого царя. Отец и мама обычно внимательно слушали его, но разговоров этих не поддерживали… И я понимал почему. Они ещё присматриваются к нему, — что за человек? Изучают его.

На другом краю города жил мой дед, отец мамы. Иногда мать пекла незатейливый пирожок и вечером посылала нас с сестрёнкой отнести гостинец дедушке. Мы с радостью бежали к старику, так как оба любили его. Валюшка ничего не подозревала, я же каждый раз догадывался: ага, нас отсылают… Значит, вечером конспиративное собрание заводского кружка в нашей избушке будет. Я знал, что эти собрания устраиваются каждый раз в другом месте, чтобы полиция не напала на след. Но о том, что я понимаю, в чём дело, я не говорил никому, даже отцу.

Как-то раз, когда Крутов только что ушёл от нас, отец сказал маме:

— Да, дельный, кажется, парень…

— Дельный, — согласилась мать, — и закалка в нём уже видна…

А Валюшка вдруг вздохнула и сказала:

— А я его не люблю. Он нехороший.

— Вот как! — засмеялся отец. — Он тебя балует, конфет тебе носит, а ты его не любишь…

Валюшка упрямо твердила:

— Нехороший он! Зачем моего Тузика в живот ногой пихнул?.. Тузик даже завизжал, бедненький!.. С тех пор Тузик на него всегда рычит!

— Дурак твой Тузик, — сказал я.

Валюшка ничего не ответила. А мать как-то очень пристально посмотрела на отца и говорит:

— А ведь скоро, через неделю с небольшим, бати моего именины. Валюшка, завтра у меня получка, купишь белой муки, спечём дедушке пирожок.

— Да, да, — сказал отец и с улыбкой посмотрел на маму, — дедушкины именины, как же!

«Ага! — подумал я. — Собрание будет…»

Но вслух я этого не сказал, будто ничего не понял.

* * *

Вскоре после этого, в воскресенье, Крутов с утра забежал к нам на минутку и принёс нам с Валюшкой подарки — Валюшке конфет, а мне карманный электрический фонарик. И обрадовался же я! Давно я мечтал о таком фонарике. Нажмёшь кнопку — ярко-ярко загорится, отпустишь — потухнет.

После обеда я побежал показать фонарик своему другу Васе. Вася жил неподалеку от нас, но на хорошей улице, в большом каменном доме. Когда я уходил от него, были уже сумерки. Вася проводил меня до прихожей и открыл дверь на лестницу. На лестнице было совершенно темно.

— Опять все лампочки украли, — сказал Вася, — даром что над нами полицейский пристав живёт, чуть не каждый день воруют!

Только я сунул руку в карман за фонариком, как где-то наверху открылась дверь и сердитый бас закричал:

— Чёрт знает что! Снова потёмки!

— Пристав! — шепнул Вася и поскорее неслышно закрыл дверь за моей спиной. Я прижался в угол тёмной площадки. Мне почему-то стало жутко.

— Эй! Есть кто на лестнице? Зажгите хоть спичку чёрт вас дери! — снова раздался сверху бас пристава. Я молчал. И вдруг какой-то другой голос — голос, показавшийся мне странно знакомым, — ответил:

— Не беспокойтесь, ваше благородие! Никого нет на лестнице. Да оно и лучше, что темно… Вот перила, ваше благородие!

Они стали спускаться и молча прошли мимо меня. Лестницей ниже оба — и пристав и тот, чей голос мне показался таким знакомым, — остановились.

— Ну, ладно, тут с улицы свет. Ты постой минутку, чтобы нас во дворе вместе не видели, — тихо сказал пристав. И ещё тише прибавил: — Смотри же!.. Чтобы всех…

— Будьте покойны, ваше благородие! Всех до одного заберём. Двадцатого числа… — так же тихо ответил другой.

Я всё ещё стоял на месте, когда шаги и того и другого затихли внизу. Неужели?!. Не может быть!.. Это же был голос… Крутова!..

Да, нет, не может быть!.. Мало ли людей с похожими голосами. Я, не зажигая фонарика, сбежал с лестницы и пошёл домой.

Прошло несколько дней. Крутов заходил к нам часто, всё такой же весёлый, разговорчивый. Как мог я принять за него того, на лестнице?! И я скоро забыл об услышанном в потёмках разговоре.

Однажды рано утром, когда все мы собирались на работу, отец сказал:

— Миша, повидай Крутова. Пусть придёт к нам сегодня вечером, к девяти часам. Только скажи так, чтобы никто не слыхал. Ну, да ты у меня молодец.

А мать напомнила Валюшке:

— Ставь тесто для пирога. Вечером отнесёте дедушке, а про меня скажете: занята мама, завтра на чёрствые именины придёт.

Я быстро бежал на работу. Было ещё темно. Рабочие толпой шли к фабрике. Кто-то положил мне руку на плечо. Я поднял голову. Рядом со мной шёл Крутов.

— Здравствуй! — сказал он. — А что, фонарик цел?

— Цел! — сказал я.

— А ну, покажи!

Я вынул фонарик из правого кармана брюк и показал ему.

— Молодец! — сказал он. Потом слегка наклонился ко мне и совсем тихо прибавил:

— Смотри на фонарик, будто мы о нём говорим. Что, отец не велел тебе ничего передать?

Мне вдруг почему-то стало неприятно… Что-то напомнил мне его шёпот…

— Велел… — тихо сказал я. — Велел приходить, нынче к девяти…

— А куда? — тихо спросил Крутов. — Говори адрес, я запомню.

У меня захолонуло сердце. Я вспомнил!.. Не этот ли голос я слышал тогда на лестнице?.. «Будьте покойны, ваше благородие… Всех до одного… Двадцатого числа…» А какое же сегодня число? Ну да!.. Сегодня же именины деда… двадцатое!

Всё это в один миг промелькнуло у меня в голове. Я чуть не задохнулся от испуга. Что же мне делать?!. Я нажал кнопку фонарика. Яркий свет блеснул мне в глаза.

— Чего же ты? — толкнул меня Крутов локтем. — Забыл адрес?

— Нет! — сказал я, глядя на фонарик. — Я… не забыл адрес… Я… просто думаю, как лучше объяснить… Знаешь переулок, соседний с нашим?

— Знаю.

— Он выходит на пустырь. На пустыре стоит старый, заброшенный дом. Там никто не живёт. Окна заколочены. Там и соберутся. Дверь будет заперта. Надо постучать три раза.

— Три раза?

— Три раза. Придёшь?

— Конечно, приду. К девяти вряд ли успею. Приду около половины десятого.

И он быстро пошёл вперёд.

* * *

Не знаю, как я работал в этот день. Мысли мои путались. Рассказать папе? Но я хорошо помнил, что отец недавно в моём присутствии говорил одному товарищу: «Ты не смеешь никого обвинять в предательстве, не проверив. Это слишком страшное обвинение»… Ведь мог же я и ошибиться… «Смотри, чтобы всех», — сказал тогда пристав. А голос, правда, очень похожий на голос Крутова, ответил: «Всех… двадцатого…» Мало ли о чём они могли говорить! И всё же… всё же хорошо, что я ему не сказал, что соберутся у нас! Но как же быть дальше?!

И вот, работая, я думал, думал, думал… И наконец решил: я проверю сам, а поможет мне Валюшка. Придётся рассказать ей обо всём… Но я был уверен в сестрёнке. Молчать она умеет.

Наш переулок, длинный и скучный, кончался тупиком. Он упирался в стенку сарая. Между сараем и высоким забором соседнего участка шёл узенький переулочек, выходивший на этот самый пустырь. Сейчас он весь был завален снегом, и лишь вдоль самой стенки сарая шла, как в траншее, тропочка, протоптанная ребятами. Когда я вернулся с работы, Валюшка с гордостью показала мне румяный пирог.

— Хорошо, — сказал я, — мы скоро пойдём к дедушке, только сначала идём со мной… Одевайся живей!..

— Валюшка, — сказал я, когда мы вышли из дому, — ты должна помочь мне проверить, провокатор Крутов или нет.

— А что такое «провокатор»? — спросила она.

— А это такой человек: притворяется, будто он заодно с рабочими, выведает у них всё, а сам их полиции выдаст.

— Да ну-у? — испугалась Валюшка. — Видишь, недаром его Тузик не любит!

— Нет, — сказал я, — может, я и ошибся. Надо проверить.

— А как?

— Увидишь. Пойдём в пустой дом. Я сказал Крутову, что собрание будет там.

Заброшенный дом уныло стоял посреди пустыря. Входная дверь висела на одной петле, внутри было холодно и грязно. Все ребята с ближайших улиц часто играли на пустыре, и я хорошо знал в этом доме каждый закоулок.

Мы с Валюшкой зашли в дом и плотно закрыли за собой дверь. Я с трудом отодрал от перегородки две доски и припёр ими дверь изнутри так, чтобы её нельзя было открыть снаружи. Потом мы вылезли через маленькое разбитое окно чуланчика по ту сторону дома.

— А теперь говори, — сказала Валюшка, — как будем проверять?

— Вот что я придумал, — сказал я, — мы сбегаем ненадолго к дедушке, а к девяти часам вернёмся, и ты спрячешься где-нибудь возле самого нашего дома. Только в таком месте, чтобы хорошо видела лазейку на пустырь. Сейчас вместе и присмотрим местечко, ладно? А я — понимаешь? — спрячусь в самой лазейке и стану ждать. Спрячусь там за угол сарая. Как увижу, что Крутов идёт один, — значит, он честный человек. Тогда я выйду к нему и скажу: передумали, мол, наши, у нас собрались, пойдём к нам. А коли там, на лестнице, был он… Ну, тогда уж, верно, он не один придёт…

— А с кем? — шёпотом спросила Валюшка.

— Ясно, — с полицией…

— Ой! — вскрикнула Валюшка.

— А ты что думаешь? Ясно! Так вот, коли я увижу, не один идёт… я сейчас к выходу в лазейку с нашей стороны. Зажгу фонарик в твою сторону, да и помашу им в воздухе! Смотри, вот так! А ты, значит, коли увидишь: огонёк вертится…

— Сразу домой, да всё и скажу, да? — захлебываясь от волнения, перебила меня Валюшка.

— Вот-вот! Поняла?

— Поняла!.. А ты-то сам тогда что?..

— Ну, я там уж посмотрю, что делать. А теперь бежим скорее к дедушке. К девяти нам надо быть на посту!

* * *

Дед очень нам обрадовался, только его огорчило, что мы пришли ненадолго.

— Мы, дедушка, завтра придём с мамой ещё раз, — утешала его Валюшка.

Мы оба сидели как на иголках и не спускали глаз с часов-ходиков. К девяти были уже на месте.

Дул резкий, морозный ветер. Небо было в тучах, но где-то за ними светила луна. И всё было хорошо видно.

— Знаешь что? — сказал я. — Садись здесь на завалинке и гляди в оба.

Переулок был пуст. Стараясь держаться в тени домов, я быстро пробежал его, зашёл за край сарая, прижался плечом к углу и стал наблюдать.

Кругом ни души. Только ветер со свистом носился по пустырю. Тучи снега поднимались там, где снег не был утоптан ребячьими ногами. Ветер врывался и в мою лазейку. Он колким снегом обжигал мне лицо, пробивался в слишком короткие рукава пальтишка, сыпался за шиворот. Брр… Холодно! Я не отрывая глаз смотрел туда, откуда, по моим расчётам, должен был появиться Крутов.

Сердце тоскливо замирало. И вдруг я ясно представил себе весёлого, приветливого товарища Крутова, как он сидит у нас за столом и ругает царя, — и мне стало нестерпимо стыдно. Как мог я заподозрить его в такой гадости?! Голос… Какая чепуха! Мало ли голосов на свете! Эх, товарищ Крутов, и свинья же я перед тобой!..

Я начинал замерзать, ноги совсем застыли, зубы стучали. Никто не шёл. Неужели ещё нет половины десятого? Почему же не идёт Крутов?

Вдруг из-за угла старого дома, — совсем не с той стороны, откуда я ждал, — показалась крадущаяся тёмная фигура. Я насторожился. «Ага, — подумал я, — это хорошо, что он такой осторожный, не переулком пошёл…» Человек остановился, огляделся. Мне было ясно видно каждое его движение. Я уже хотел выйти ему навстречу, как вдруг он взмахнул рукой и двинулся к двери дома. И сейчас же из-за того же угла появилась вторая фигура, третья… Люди шли молча, осторожной походкой, явно стараясь не шуметь.

Я обмер. И вдруг увидел, что из-за дома с противоположной стороны тоже появился человек. За ним ещё и ещё… Люди кольцом окружали дом.

Несколько мгновений я не мог шевельнуться от ужаса, я точно прирос к месту. А со стороны дома раздался стук.

Тук… тук… тук… Три раза.

Тогда я опомнился. Выхватив из кармана фонарик, бросился к выходу лазейки, нажал кнопку и бешено замахал фонариком. Но пальцы мои окоченели. Они не удержали фонарика. Он с размаху отлетел куда-то в сугроб.

Успела ли Валюшка заметить? Не замёрзла ли она там? Не убежала ли домой греться? Ведь маленькая ещё!..

Я выбрался из лазейки и, стараясь держаться поближе к заборам, со всех ног бросился домой.

* * *

Когда я вошёл, отец, полураздетый, стоял среди комнаты. Мама уже лежала в постели.

— Скорей раздевайся и ложись, — сказал мне отец, — они, конечно, сейчас сюда придут. А мы будто спим, и знать ничего не знаем. И Крутова не знаем. Поняли?

— А у тебя… ничего нет? — спросил я. — А если обыск?..

— Что было, то сплыло. Ложись!

С русской печки свесилась голова Валюшки:

— Мишутка! Замёрз небось? Полезай сюда, здесь тепло!

Я быстро сбросил одежду на стул и залез на печку.

— Валюшка, расскажи, как ты?.. — спросил я, кутаясь в одеяло.

— Тихо, ребята, мы все спим! — вполголоса приказал отец, лёг в постель и потушил керосиновую лампу.

— Валюшка? — зашептал я на ухо сестре. — Расскажи! Замёрзла небось?

— У-у, как замёрзла! — зашептала мне на ухо Валюшка. — Сидела, плакала… А уйти, знаю, нельзя! Вдруг слышу, — бежит кто-то! Я так испугалась! А это Тузик меня нашёл! Вскочил на колени. Я плачу, а он языком слёзы мне с лица слизывает. Язык тёплый такой! Прижала я его к себе, согрел он меня немножко… Вдруг вижу — огонёк!.. Вертится!.. Я — бежать! Дома насилу выговорила: «Уходите все, сюда полиция придёт. Крутов выдал». Один по одному все ушли.

Я пригрелся на печке и, кажется, даже задремал. Разбудил меня осторожный стук в дверь — три раза — и неистовый лай Тузика.

* * *

— Кто там? В чём дело? — крикнул отец, как будто спросонья. За лаем Тузика я не услышал, ответили ли.

Отец накинул пальто, зажёг лампу и шепнул нам:

— Если это Крутов, мы его не знаем, поняли? Вы, ребята, будто спите! — И он пошёл в сени открывать дверь.

Тузик поджал хвост и забился под лавку. Я поспешно задёрнул занавеску над печкой и лёг так, чтобы незаметно смотреть сквозь щель.

Вошёл Крутов. Я сразу заметил, что он бледен и губы его чуть дрожат.

— В чём дело? — заговорил он, снимая шапку. — Не состоялось?

Тут только я обратил внимание на то, что отец не ставит лампу на стол, а продолжает стоять у двери, держа её в руке и глядя на Крутова недоумевающим взглядом.

— Что не состоялось? — спросил он.

— Да собрание.

— Какое собрание? Да вы к кому? Вы, видно, не туда попали!

Крутов напряжённо засмеялся:

— Брось шутить! Я ходил туда, не достучался. Отменили?

— Что отменили? Куда ходил? В чём дело? — недоумевал отец так естественно, что, несмотря на всю мою тревогу, мне стало смешно.

Крутов нахмурился:

— Да не валяй ты дурака! Или мне Мишка наврал?

— Какой Мишка?

— Какой! Ясно — твой.

— Есть у меня сын Мишка. Да вы-то его откуда знаете? И что вам здесь нужно вообще?

— Да брось ты дурить, чёрт! — разозлился Крутов. — Говори толком, наврал мне Мишка, что нынче собрание?

Отец не успел ответить, как мама вдруг открыла глаза, подняла голову с подушки и испуганно спросила:

— Что случилось? Кто это у нас?

— Да вы что? Обалдели оба? — Крутов резко повернулся к маме. — Ты что, Ивановна, меня не узнаёшь?

Мама смотрела на него широко раскрытыми, удивлёнными глазами и молчала.

— Будто и не пьяный, — произнесла она наконец, — а видно, не туда попал. Ты к кому шёл-то, приятель?

— Да послушайте!.. — начал было Крутов, но громкий стук в дверь оборвал его. Он быстро обернулся к двери и изобразил на лице испуг.

— О, чёрт! — прошептал он. — А вдруг полиция…

«Ух ты, гадина! — хотелось мне крикнуть. — Ведь сам же привёл!» Тузик снова залаял из-под лавки.

— Полиция? — закричала мама и поднялась на локте. — За тобой полиция? Украл, что ли, где, а к нам прятаться?

В дверь дубасили. Отец пошёл открывать. Крутов быстро шмыгнул за ситцевую занавеску, отделявшую кухню, словно желая спрятаться.

Дверь открылась.

Вошёл пристав и несколько городовых.

Пристав сразу же опустился на стул. По его лицу было видно, что он очень иззяб, очень устал и очень разозлён.

— Ну, так и есть! — закричала мама. — Ваше благородие, вы не этого ли ищете? Зашёл к нам сейчас какой-то черномазый, шапка высокая… Украл, что ли, где?.. Как вы застучали, испугался. «Полиция», — говорит… Вон там спрятался!

— Не то пьяный, не то сумасшедший, ваше благородие, — вполголоса заговорил отец, почтительно наклоняясь к приставу, — о каком-то собрании толкует. Шут его знает, что за человек?

— Обыскать! — крикнул пристав. — И гляди, чтоб никто не ушёл.

«Уйдёшь тут…» — подумал я. Я хорошо знал, что дом оцеплен кругом.

Городовые бросились выполнять приказание пристава, и двое из них молча выволокли из-за занавески Крутова. И снова мне стало смешно, до чего у них растерянные лица. Они, видимо, совершенно были сбиты с толку и не знали, как им вести себя.

— Ты кто таков? — грозно крикнул пристав.

«Ишь как разговаривает, — подумал я, — ну, да и мы не дураки!»

— Я… сюда в гости пришёл, — пробормотал Крутов. Как он был сейчас не похож на нашего весёлого гостя!

— В гости?! — закричала мама. — Это ночью-то?! Ваше благородие, да мы его знать не знаем…

— Молчать! — заорал на неё пристав. — Не с тобой говорят. Ты! — ткнул он пальцем в сторону отца. — Это что за человек?

— Кто же его знает, ваше благородие, — очень спокойно ответил отец, — я ничего не понимаю. Только вот сейчас застучал к нам, я открыл, а он про какое-то собрание спрашивает… Будто и не пьян, а может, впрямь сумасшедший…

— Эй, обыскать хорошенько всё помещение, все вещи! Да живей! — крикнул пристав.

Обыск, очень тщательный, длился недолго. Изба была маленькая, вещей мало, искать особенно нечего. Пока городовые рылись в наших пожитках, все молчали. Мама под одеялом накинула на себя платье и встала. Кровать тоже обыскали.

Я поспешно закрыл глаза, — один из городовых лез на печку.

— Ваше благородие, тут двое ребят спят.

— Разбудить! — приказал пристав.

Городовой начал меня расталкивать.

— Что?.. На работу пора?.. — словно спросонья, забормотал я, потом протёр глаза, сел и с удивлением уставился на городового.

Пристав встал со стула и подошёл к печке.

— Знаешь этого человека? — спросил он меня, указывая на Крутова.

Я посмотрел Крутову прямо в глаза.

— А как же, ваше благородие, — сказал я твёрдо, — знаю, он на золотихинской фабрике, где и я, работает.

— Мишка, да ты что? — закричал Крутов, подходя ближе. Пристав молча отпихнул его локтем.

— А к вам он ходит? — спросил он.

— К нам? Домой? Нет, ваше благородие.

— Однако же он твоё имя знает, — подозрительно сказал пристав, — как это, а?

— Так мы ж с ним в одном цеху, ваше благородие, — бойко возразил я, — мы ж там все друг дружку знаем! А его фамилия Крутов, я его тоже знаю.

— Врёт он, ваше благородие, — не выдержал Крутов, — все они врут, договорились… Дозвольте, вам всю правду скажу, как есть! Я у них чуть что не каждый день бывал. Этот самый Мишка меня на собрание звал.

— На какое собрание? — удивился я.

— Чего врёт?! Что нынче, воскресенье — гулянки гулять? — возмущённо крикнула мама. — И когда это ты у нас бывал?!

— Доказать могу, ваше благородие! — закричал Крутов. — Я этому мальчишке фонарик электрический подарил! Поглядите сами, — вон его штаны лежат, а в правом кармане фонарик: зелёный, с белыми разводами.

Ух, и обрадовался же я тогда, что окоченевшие мои пальцы не удержали фонарика!

— Какой фонарик? — недоумевал я.

Пристав взял мои штаны со стула и вывернул оба кармана.

— Где же он, фонарик-то? — спросил он насмешливо. — Эй, вы! — обернулся он к городовым. — Не видали какого фонарика?

— Никак нет, ваше благородие! — хором ответили городовые.

В это время Валюшка открыла глаза, вскочила на колени и испуганно пробормотала:

— Мишка! Кто это такие?!

Услышав Валюшкин голос, из-под скамейки выскочил Тузик и радостно бросился к печке.

— А-а, — почти весело сказал пристав, — собачка!.. Уж она-то не договаривалась ни с кем! Говоришь, чуть не каждый день тут бывал? Стало быть, как свой. Собачка это хорошо понимает! А ну, погладь её!

Растерявшийся Крутов робко протянул к Тузику руку. Тузик поджал хвост, попятился, ощетинился, зарычал и цапнул его за палец.

Пристав захохотал. Потом сразу смолк, и жирное лицо его побагровело. Он всей тушей повернулся к Крутову.

— Ваше благородие… — начал было тот.

— Молчать! — заревел пристав. — Не место здесь разговаривать. Хозяйка, очисти стол. Протокол буду писать.

Через несколько минут он молча двинулся к двери. Крутов, бледный, не поднимая глаз, шёл за ним. Когда дверь закрылась за последним городовым, я чуть не закричал от радости, но отец приложил палец к губам и глазами показал на дверь, — ведь там могли подслушивать.

— Что за чепуха! — сказал он очень громко. — С кем это нас спутали?

С тех пор никто из нас никогда больше не видел Крутова. Должно быть, полиция услала его куда-нибудь подальше от нашего городка. Или он сам убежал. Революционеры не щадили провокаторов.

А весной, когда растаял снег, я нашёл в проулочке свой фонарик. Он весь отсырел и заржавел. Я вышвырнул его в реку.

Княжеская квартира

Огромный дом, в котором жил Коля, фасадом своим выходил на широкий и нарядный бульвар, а задней стороной — на небольшую тихую улицу.

Принадлежал дом богатому генералу князю Путятину, и князь занимал в нём самую лучшую квартиру во втором этаже. А Коля со своим отцом, старым рабочим, жили в маленькой подвальной комнатке с единственным окном во двор.

В тот вечер Коля сидел дома один и готовил уроки. Раздался осторожный стук в дверь.

— Кто там? — спросил Коля.

Никто не ответил, но дверь открылась и через порог ступил высокий молодой человек в чёрном полупальто, русских сапогах бутылками и чёрной фуражке, — так одевались в те времена мелкие торговцы и мещане. В руках он нёс небольшой узел, увязанный в клетчатый женский платок.

Коля на мгновение опешил, но вдруг вскочил на ноги и с радостным криком бросился к вошедшему:

— Дядя Егор!

— Т-сс! — жестом остановил его тот, положил узел на Колину койку и протянул Коле обе руки.

— Дядя Егор! — шёпотом повторил Коля и схватил руки гостя, не спуская сияющих глаз с его лица. — А я сразу и не узнал! Как ты одет-то! — Коля расхохотался.

Гость улыбнулся:

— Одет как надо… Да, кажется, не помогло…

— Дядя Егор, — захлебываясь от радости, шептал Коля, — где ты был столько времени? Мы с папой не знали, что и подумать! Боялись, не арестован ли…

— Ну, и почти угадали, — тихо сказал дядя Егор. — Да пока вели в тюрьму, удалось уйти…

Коля засмеялся:

— Как хорошо, дядя Егор! Это уж который раз ты уходишь!

Гость быстрым взглядом окинул комнату:

— Отца дома нет?

— Ещё не приходил с работы.

— Значит, цел? Всё в порядке? А на заводе у него как?

— Арестов, дядя Егор, много! Полиция чисто с ума сошла!

— Ещё бы! Чуют, что надвигается… Слушай, Николай, — продолжал он вполголоса, — вот этот пакет надо до завтрашнего дня получше спрятать.

Коля оглядел комнату:

— Да вот — в угол. Положим под дрова — и не видно будет.

— Дело серьёзное. — Дядя Егор сел на стул. — Понимаешь, когда я сюда ехал, мне показалось, что за мной следят. На полпути пересел в другой трамвай, но этот тип оказался и там. Потом я потерял его из виду, но не уверен, что он издали не шёл за мной. Вот что, Коля, надень коньки да побегай около дома, погляди. Увидишь небольшого человечка в очках, усы чёрные, меховая шапка, — это он и есть, шпик. Сразу беги домой и скажи мне.

Коля быстро привинтил коньки и, звякая по ступенькам лестницы, выбежал из подвала. У двери во двор он столкнулся со своим закадычным другом Петькой, сыном княжеской судомойки.

— Побежим кататься! — обрадовался Петька, постукивая коньком о каменную ступеньку.

— Постой, ты мне поможешь, — прошептал Коля, — у нас сидит дядя Егор, папин брат…

— Тот самый?.. Вот бы посмотреть!

— Да ты тише! Сейчас посмотришь. Слушай! — И Коля рассказал, зачем он идёт. — Побежали!

— Ты — вправо, я — влево, — распорядился Петька, — потом назад во двор.

Мальчики один за другим выбежали из ворот на улицу и разбежались в разные стороны.

Прямо против дома на той стороне улицы стояла тумба с афишами, и, пробегая мимо неё, Коля увидел невысокого человека с большими чёрными усами, в очках и меховой шапке.

Человек, казалось, внимательно читал афиши, но стоял он так, что мог легко следить за домом.

— Плохо дело, — шепнул Коля Петьке, когда они снова встретились во дворе, — стоит.

— Стоит, дядя Егор, — повторил он, вбегая в свою комнату, — против тумбы, будто афиши читает.

Егор ничего не ответил, только взглянул на Петю, вбежавшего вместе с Колей. Коля поймал этот взгляд.

— Это Петька, дядя Егор, — сказал он. — Я за него, как за себя, ручаюсь. Ему и папа доверяет, мы с ним вместе по папиным поручениям бегаем. Что же теперь делать, дядя Егор? Как тебе уйти?

— Я-то уйду, — медленно произнёс Егор, — а вот это спасти необходимо, — и он указал на свой узел.

— А это что, дядя Егор? — спросил Коля.

— Книги. И брошюры. Завтра их обязательно в деревню увезти нужно. Да и отца твоего подводить не хочу.

— А что, — заговорил Петя, — если их к нам отнести? В квартиру князя? Разве полиция туда полезет?! Ого, как же!.. Наша с мамой каморка — прямо из кухни, а чёрный наш ход по этой же лестнице, и во двор выносить не надо. Я затащу, никто и не увидит. Под мамину койку суну. А, дядя Егор?

— Неглупо придумано, — сказал Егор, — да и выхода другого нет! Выследил меня этот чёрт черноусый… Но завтра мне необходимо их вынести.

— А если завтра их как-нибудь через парадный ход на бульвар вынести? — предложил Коля.

Петя фыркнул:

— Выдумал тоже. А Спиридон? Как ты мимо Спиридона пронесёшь? Знаете, дядя Егор, Спиридон — швейцар, всегда на парадном подъезде сидит, и все мы знаем, что он шпион царский. Выдумал, Колька, тоже, «с парадного хода»!

— Постойте, ребята, помолчите! — Егор задумался. Мальчики ждали, затаив дыхание и не спуская глаз с его сосредоточенного лица.

— Вот что, ребята, — заговорил Егор, — нет ли на этом бульваре ещё одного княжеского дома?

— Есть! — в один голос ответили мальчики. — На том конце бульвара князя Мещерского дом.

— Ну, тогда всё в порядке! — весело сказал Егор и хлопнул Петю по плечу. — Послушай, малец, сможешь ты завтра ровно в восемь часов утра незаметно поднести узел в вашу прихожую к парадной двери? Я тихо стукну, ты мне откроешь. Сможешь?

Петя на минуту смутился, но потом кивнул головой:

— Сделаю, дядя Егор. Трудно это: прислуг у нас больно много. Но… — Петя глубоко передохнул. — Сделаю!

— А как же… мимо Спиридона? — недоумевал Коля.

— Это уж моя забота, — ответил дядя Егор. — Слушай, Петя, нужно быть всегда готовым ко всему. Если попадёшься, говори так: вошёл, мол, во двор человек, бросил этот узел за помойку, а сам скрылся. А ты, мол, узел подобрал, домой унёс…

Петя обиделся:

— Чего боитесь, дядя Егор, никого я не выдам.

— Ишь ты какой! — засмеялся Егор. — Ну, не сердись. В нашем, брат, деле надо всё предусмотреть.

— Не сомневайтесь, дядя Егор, Петька и в школе такой, никогда товарища не выдаст! — с гордостью за друга воскликнул Коля.

— Ладно, ребята, теперь помогите мне уйти. Коля, есть у отца пальто лишнее и шапка?

— Вот полушубок висит и ушанка. Нате, дядя Егор. — И Коля подал гостю отцовские вещи.

Егор вытянул из сапог брюки наружу, с трудом натянул сверх своего полупальто старый полушубок, напялил шапку-ушанку на самые брови, как-то присел, ссутулился, стал толстым и маленьким и, прихрамывая, прошёлся по комнате. Мальчики так и покатились со смеху.

— Ну нипочём не узнать, дядя Егор!

— А ну-ко, айда снова на улицу, ребята, да отвлеките мне как-нибудь этого черноусого… Итак, Петя, завтра ровно в восемь. Узнаешь меня? Я совсем другим буду.

— Как же не узнать? — удивился Петя.

— Ну, гляди! — Дядя Егор снова засмеялся. — Ладно, бегите живо.

Мальчики выскочили на лестницу, по дороге сговариваясь о плане действий. План на бегу изобрёл Петя.

— Колька, лови меня! — громко крикнул он, вылетая на улицу.

Черноусый всё стоял у тумбы и читал афиши.

Коля бросился догонять Петю, но, когда он уже почти схватил его, Петя ловко увернулся и, перебежав на противоположный тротуар, помчался обратно. Пробегая мимо тумбы с афишами, он сделал вид, что споткнулся, и, падая, схватился рукой за пальто черноусого. Тот вздрогнул от неожиданности и сердито оглянулся.

— Ты что, обалдел? Слепой, не видишь! — закричал он на лежащего у его ног Петю. И в это время на них обоих с разбегу налетел Коля и, чуть не сбив черноусого с ног, упал прямо на Петю.

— А ну вас, чертенята! — обозлился черноусый, с остервенением отталкивая барахтавшихся у его ног мальчиков.

— Дяденька, простите, ей-богу, нечаянно… сам ногу зашиб, ой-ой-ой, не встать!.. Дяденька, родненький, помогите встать! — заскулил Петя, хватая черноусого за полу пальто.

— Ещё чего! Пошли прочь, дьяволята! — Черноусый ещё раз ткнул Петю ногой.

— А ну, вставай! Давай помогу! Не скули, пойдём домой. — Коля помог Пете подняться.

— Ой-ой-ой, ногу тише! — вскрикивал Петя, опираясь на Колю и ковыляя через улицу к дому. В это время от ворот не спеша, чуть прихрамывая, удалялся толстый человек маленького роста в полушубке и шапке-ушанке. Мальчики толкнули друг друга локтем и еле сдержали смех.

— Эй, вы! Мальчики! — услыхали они голос за спиной.

Ребята остановились и оглянулись. К ним быстрыми шагами шёл черноусый. У Коли сразу как-то ухнуло сердце. Но Петя спокойно глядел на незнакомца:

— Что, дяденька?

— Вы, мальчики, из этого дома? — почти приветливо спросил черноусый.

«Нет», — хотел сказать Коля, но Петя предупредил его.

— Из этого, дяденька, — с полной готовностью ответил он, — а что, дяденька?

— Вы, я вижу, тут всё катаетесь, — тем же тоном заговорил черноусый, — а я вот приятеля дожидаюсь… Шли вместе, он на минутку забежал в этот дом к знакомым… Сказал: «Подожди тут, я сейчас», — а сам не идёт. Заболтался, видно, хе-хе-хе-хе. Вы не видали, высокий такой? Не видали, куда он прошёл?

И снова Коля не успел сказать: «Не видали», — как Петя опять предупредил его:

— Как же, дяденька, я видел. Высокий такой, худущий, что оглобля, и узел нёс, ага?

У Коли перехватило дыхание. Неужто!.. Неужто выдаст?!.

— Вот-вот! — обрадовался черноусый. — Не видал, куда он тут прошёл?

— Видал, дяденька! — Коля незаметно дёрнул Петю за рукав, но Петя с той же радостной готовностью продолжал: — Прошёл направо во второй двор, а затем налево свернул. Только там три лестницы, вот в которую он зашёл, я не доглядел, дяденька… А может, вашего приятеля поискать, дяденька? Мы по квартирам побегаем, поспрашиваем? А вы подождите.

У Коли отлегло от сердца. Ну и хитрющий же Петька!

— А тут у вас проходного двора на другую улицу нет? — спросил черноусый тревожно.

— Нет, дяденька! Вон в ту дверь — видите? — на парадный ход, который на бульвар, выйти можно. Показать вам? — бойко говорил Петя. — Только там швейцар Спиридон одних господ пропускает, а кто не по-господски одет и не суйся!.. А как вашего приятеля звать, мы поищем?

— Не надо, я тут его подожду. Наверное, скоро выйдет. Вон афиши почитаю… — И черноусый пошёл обратно к тумбе.

— Хромай, не забудь, а то догадается, — шепнул Коля на ухо Пете, осторожно ведя его под руку во двор.

— Не бойся, не забуду.

— Ну и хитрющий же ты, Петька!

— С этими гадами иначе нельзя, — солидно ответил Петя и сплюнул в сторону.

* * *

Ночью во всех пролетарских квартирах княжеского дома полиция производила тщательный обыск.

А Петя лежал в крошечной каморке княжеской судомойки, свернувшись калачиком на сундучке, и чутко прислушивался. Скоро ли угомонится всё в квартире? Надо ночью перенести пакет в прихожую. Мать крепко спала и ничего не подозревала, — Петя ухитрился внести пакет незаметно даже для неё, и сейчас этот небольшой твёрдый узел лежал у него под подушкой.

— Знаю, никогда она нарочно не выдаст, — говорил он вечером Коле, — да ведь малограмотная, ничего не понимает, а ну как проговорится?!

Петя задумался. Как часто бывали ещё недавно споры с матерью! Сколько раз он уговаривал её уйти работать на завод, — и слышать не хочет!..

— С ума сошёл, — отвечала она, — на каком заводе мы такую жизнь найдём? Сыты, одеты, в тепле. Ты что, хочешь жить, как Колька со своим батькой?

— Хочу, мама!

— Несмышлёныш ты у меня, и больше ничего, — сердилась мать.

Её не переспоришь. Петька бросил уговаривать. Вот кончит городское училище, сам уйдёт на завод!.. Правда, Коля никогда не ест того, что Петя на княжеской кухне. И одет Коля хуже. И комната у них сырая, полутёмная, в подвале. И за отца он в вечной тревоге, — сколько товарищей отца уже в ссылку ушло! А всё-таки… как Петька завидует товарищу!

Колька сам себе хозяин! Как хочет, так и живёт! Им никто не помыкает. Ему не нужно за горничную Дашу прибирать княжеские комнаты, а за горничную Катю накрывать на стол, — да еще делать всё это так, чтобы его господа в комнатах не застали! Кольке не надо чистить сапоги и князю и его сердитому лакею Степану Ивановичу! Не надо по большим праздникам, приодетому и с напомаженной головой, идти поздравлять князя и княгиню и вместе с другой прислугой целовать княгине ручку и благодарить за подарок. И, возвращаясь по коридору в свою каморку с зажатой во вспотевшей руке серебряной монетой, выслушивать сердитый шёпот матери:

— Что, плохо тебе живётся? Всё ещё недоволен! Смотри у меня!

Нет, теперь Петька уже не тот, что раньше… А ведь действительно был несмышлёнышем, пока не поступил учиться в городское училище и не подружился с Колькой! Верил — глупый! — матери, что так уж положено: есть господа и есть мужики. И мужики должны служить господам. Верил — глупый! — будто правильно, чтобы князь с княгиней вдвоём жили в девяти комнатах, а они с матерью в крошечной каморке, и чтобы господа с утра до ночи ничего не делали, а пять прислуг и он, Петя, шестой, весь день их обслуживали.

С Колей подружился Петя в городском училище. И от него узнал, что всю неправду сами господа устроили и что царь вовсе не «батюшка», как его величает мать, а злейший враг рабочего люда. Узнал также Петя, что есть много людей вроде Колиного отца и дяди Егора, которые борются за правду. Борются, хотя знают: попадёшься, не уйти от тюрьмы!

Сейчас Петя уже знает, что есть такие люди… большевики, и самый главный у них Ленин.

Мать ровно дышала во сне. В квартире было тихо. Наверное, теперь уже все спят, и господа и слуги.

А что, если всё-таки посмотреть, что в пакете? Петя оглянулся на мать. Лежит лицом к стенке. Авось свет её не разбудит! Петя зажёг огарочек свечи — электричество зажечь побоялся, — встал на колени на своём сундучке, достал из-под подушки пакет, осторожно развязал платок и вытащил небольшую книжечку. Раскрыл на первой попавшейся странице, наклонился низко и стал читать с середины. О чём тут?

«Прежде бунтовали одни студенты, а теперь поднялись во всех городах тысячи и десятки тысяч рабочих…»

Верно, — это Петя и сам уже знает. А про что ещё?

«Полиция хватает рабочих, бросает их в тюрьмы, высылает без суда на родину и даже в Сибирь…»

— Петька! Ты чего свет жжёшь, озорник?

Петя вздрогнул от неожиданности и поспешно задул свечку. Лакей Степан Иваныч!.. Неужели увидел?.. Тогда всё кончено!..

— Простите, Степан Иваныч… я урок повторял… задачку… — бессвязно забормотал он, стараясь натянуть одеяло на пакет.

— «Урок»! Мало тебе дня! Чтоб этого больше не было! — И ноги Степана Ивановича зашаркали от двери.

Слава богу!.. Сошло… Как это Петя зачитался, не услышал шагов? Хорошо, что Степан Иванович только чуть приоткрыл дверь, не вошёл, а то что было бы?! Страшно подумать!..

Петя в темноте, ощупью, уложил книжки, аккуратно завязал узел, сунул его под подушку и, улёгшись, снова стал прислушиваться. Сердце его гулко билось, и руки дрожали…

…Чуть ведь не попался… Не надо было трогать…

Прошло с полчаса. Петя сбросил одеяло, босиком подошёл к двери, открыл её, прислушался. Тихо. Через кухню вышел в коридор. Из комнаты Степана Ивановича раздавался богатырский храп. Петя заглянул в столовую, в гостиную. Везде темно, только уличные фонари слабо освещают комнаты. Прошёл дальше, — темно и в кабинете князя…

Все спят!..

Петя бесшумно вернулся в каморку, взял узел под мышку и, еле касаясь босыми ногами Паркетных полов, пробрался в прихожую. Положил пакет в тамбур между дверьми, выходящими на парадную лестницу. Минутку постоял, прислушался — везде тихо, — бесшумно вернулся к себе, улёгся калачиком на сундучке и сразу крепко уснул.

Проснулся Петя по привычке в семь часов, поспешно оделся, умылся над раковиной в кухне и сел к столу завтракать.

— Говорят, нынче ночью полиция, почитай, весь дом перерыла, — сказала мать, уже возившаяся у плиты, — бунтует народ, — и чего им нужно, поди пойми!

Петя промолчал. На душе было тревожно.

Около половины восьмого утра он сбежал вниз и постучался к Коле. Колиного отца уже не было дома.

— Верно, будто всю ночь обыск в доме был? — спросил Петя у приятеля.

— Верно. Подвальные этажи — подряд все.

— И у вас искали?

— Ещё как!.. И под дрова лазили, куда я узел спрятать хотел.

— Ну, и что? Взяли кого?

— Взяли. У сапожника — напротив нас — жильца забрали. Говорят, кучу прокламаций нашли. Ох, Петька, до чего я за дядю Егора боюсь!

— Бесстрашный он какой! — с восхищением прошептал Петя. — Вырасту, и я таким буду!

— А узел как? Перенёс в прихожую?

— В тамбуре, между дверей лежит. Ещё ночью перенёс. Ну, побегу!.. Да, вот что, Колька! Иди-ка сейчас к нам на кухню, а я всю прислугу туда соберу — господа-то ещё спят, — скажу: Колька про ночной обыск рассказывает. Интересно же! А ты, и верно, рассказывай, да подольше, да ври позанятнее, пусть слушают, в прихожую не суются. Ладно? А я побежал ждать в тамбур. Пошли!

— И хитрющий же ты, Петька! — сказал Коля, поднимаясь за Петей во второй этаж.

* * *

Было ровно восемь часов утра.

Князь и княгиня ещё спали. Обе горничные, кухарка, судомойка и лакей собрались на кухне, — там сидел Коля и рассказывал о ночном обыске. Он старался рассказывать как можно подробнее и интереснее, привирая от себя всякую всячину, чтобы подольше задержать прислугу на кухне. Женщины ахали и охали, солидный Степан Иванович презрительно усмехался и молчал.

А в прихожей в широком тамбуре между массивными дубовыми дверьми стоял Петька и с замирающим сердцем ждал.

Внизу, у широкой стеклянной двери на бульвар, восседал величественный бородатый швейцар Спиридон и скучал. Заснеженный бульвар был еще пустынен. Вдруг к подъезду подкатил «лихач», — так назывались дорогие извозчики с прекрасными лошадьми и нарядным экипажем. Кучер сразу осадил серого в яблоках рысака. Спиридон тотчас же с угодливой готовностью поднялся со стула. Из саней, откинув меховую полость, вышел высокий, хорошо одетый молодой человек, с небольшим чемоданом в руке, и направился к двери. Спиридон почтительно распахнул её. Человек вошёл и, остановившись перед швейцаром, спросил:

— Скажи, любезный, квартира князя в котором этаже?

— Второй этаж, в квартире номер два живут их сиятельство, — залебезил швейцар. — А вы не с поезда ли изволили прибыть, что так рано?

— Угадал, любезный, прямо с поезда. Я племянник князя, приехал погостить.

— Милости просим! То-то радость их сиятельству! Разрешите, ваше сиятельство, чемоданчик донесу! — бросился швейцар к молодому человеку.

— Не надо, любезный, он не тяжёлый, — спокойно возразил незнакомец и стал не спеша подниматься по лестнице.

Петя услышал шаги и взял пакет в руки. Сердце его стучало так, что ему казалось — и на лестнице слышно… Шаги остановились, раздался еле уловимый стук в дверь. Петя дрожащими руками отпер английский замок, приоткрыл дверь — да так и обмер. Перед ним стоял шикарный барин в нарядном пальто, фетровой шляпе и коричневых лайковых перчатках. Но барин улыбнулся одними глазами, — и Петя по улыбке узнал дядю Егора. Дядя Егор вошёл в прихожую, огляделся, раскрыл пустой чемодан. Петя подал узел. Действовали молча, спешили. Укладывая книги и листовки, дядя Егор шёпотом выругался:

— Руки в этих чёртовых перчатках как чужие!

Затем он запер чемодан и крепко пожал руку Пете.

— А теперь выпусти меня.

— А как же… Спиридон?..

— Не волнуйся, всё в порядке, — улыбнулся Егор, ступил через порог и, прежде чем дверь закрылась за ним, очень громко произнёс:

— Извините, ради бога, за беспокойство! Глупая какая ошибка вышла! — И он стал медленно спускаться с лестницы.

Петя неплотно закрыл за ним дверь и прижался ухом к щели.

«В чём дело?» — с недоумением подумал швейцар, услышав голос незнакомца и его спускающиеся шаги. На повороте лестницы молодой человек остановился, не спеша закурил и снова стал спускаться.

Спиридон поднялся со стула, с подобострастной улыбкой вопросительно глядя на раннего гостя. Тот остановился перед ним и засмеялся:

— Ошибка, любезный, вышла. Мне нужно к князю Мещерскому, а извозчик меня совсем к другому князю привёз! Улицу помнил, а номер дома забыл. Зря только людей в такую рань побеспокоил!

— Так точно-с, — захихикал швейцар, — это дом их сиятельства князя Путятина, номер восемь. А дом их сиятельства князя Мещерского в самом конце улицы, номер сорок пять.

Улыбаясь, незнакомец двинулся к двери. Спиридон быстро распахнул её и вышел вслед за гостем.

— Не туда, братец, меня завёз! — сердито сказал приезжий извозчику. — Зря из-за тебя людей побеспокоил! Города своего не знаешь!

— Простите, барин, напутал! Садитесь, пожалуйста! — И «лихач» поспешно откинул полость.

— Вези в дом сорок пять, бестолковая голова! — проворчал «княжеский племянник».

Кучер тронул вожжи, лошадь рванулась, и сани понеслись… но не к дому князя Мещерского, а туда, где Егора с беспокойством ждали товарищи.

— Степан Иваныч, как же вы не слышали, — сказал Петя, входя в кухню, где Коля ещё продолжал свой рассказ, — в прихожей ведь звонок был! Один господин князя Мещерского спрашивал.

— Что ты врёшь? — испугался лакей.

— Спуститесь к Спиридону, коли не верите, — обиженно сказал Петя, — а уж вежливый какой! У меня, понимаете, извинения попросил! Сразу видать, — барин!

— Да уж не вам, хамью, чета, — проворчал Степан Иванович и важно вышел из кухни.

— А сам-то кто? — прошипела ему вслед кухарка.

Коля с Петей переглянулись и рассмеялись. Всё было хорошо!

* * *

В тот же день убого одетый мужичок ехал в поезде дальнего следования. Вагон третьего класса был битком набит. Мужичок курил махорку, говорил с соседями о своих крестьянских бедах, а над ним, на полке для вещей, лежала небрежно заброшенная, затасканная холщовая мужицкая котомка. И никто не подозревал, какой драгоценный груз находится в ней. «Мужичок» вёз в деревню среди другой политической литературы большевистскую газету «Искру» — «Искру», из которой должно было разгореться пламя социалистической революции.

Ласточка

Усадьба помещика и фабриканта Рыжова отстояла от его фабрики всего на полтора километра, но хозяин не привык ходить пешком. Утром кучер Григорий отвозил его на фабрику в удобной коляске, а к вечеру приезжал за ним.

Лошадей у Рыжова было много, но ездил он только на своей любимице — вороной, тонконогой и горячей Ласточке.

Однажды — это было летом 1907 года — кучер Григорий чистил в дверях конюшни Ласточку. Кобылица нетерпеливо перебирала ногами, но два ремня, протянутые с двух сторон от недоуздка к притолокам двери, держали её на месте.

Сынишка Григория, восьмилетний Гришутка, бегал во дворе и вдруг увидел возле конюшни дядю Серёжу — старого дружка отца, рабочего с фабрики Рыжова.

Из разговоров старших Гришутка знал, что на фабрике забастовка и полиция уже арестовала «зачинщиков». Он подбежал поближе, чтобы послушать, о чём будет говорить отец с дядей Серёжей.

— Какие новости? — тихо спросил отец, продолжая водить скребницей по лоснящейся спине Ласточки.

Дядя Серёжа огляделся, зашёл в конюшню и стал за дверью, чтоб его не видели со двора.

— Бастуем, — сказал он так же тихо, — человеческой жизни добиваемся! Управляющего и мастеров — тех, что не с нами, — на тачке с фабрики вывезли. Сами — ворота на запор! — Дядя Серёжа засмеялся. — На свою голову обнёс хозяин фабрику заборищем! Да ещё гвоздей сверху понатыкал! Поди достань нас теперь!

— Та-ак, — ещё тише произнёс отец и, помолчав, сказал: — Слышал я, хозяин грозил: если не прекратите забастовку, завтра к вечеру казаков на фабрику пригонят.

— Того и ждём, — прошептал Сергей, — и ружей на такой случай запасли, да только…

Но тут Григорий вдруг увидел сынишку.

— А ну-ко, Григорий Григорьевич, нечего тебе тут делать, ступай-ка, ступай!

Гришутка нехотя отошёл, но, только отец отвернулся, снова на цыпочках подкрался к двери.

— Хозяин сам их вам привезёт. Сам! Понятно? — говорил отец.

— Как так? — удивлённо спросил Сергей.

— Увидишь. Чуть стемнеет, неси сюда весь запас.

Они ещё пошептались недолго.

— Ну, — весело сказал дядя Серёжа, — если выйдет дело, зададим же мы перцу и хозяину и полиции!

Гришутка из всего этого разговора понял только одно: рабочие зададут перцу полиции! Забыв об отце, он на радостях сунул два пальца в рот и свистнул. Только на днях научили его деревенские ребята так лихо свистеть!

И тут — как взовьётся на дыбы испуганная свистом Ласточка! Один из ремней оборвался, Ласточка бросилась боком из конюшни, Григорий едва успел её схватить под уздцы и всей тяжестью тела повис на недоуздке. Ласточка храпела, била ногами, косилась горящим чёрным глазом на остолбеневшего от испуга Гришутку.

— Ну-ну, глупая! Ну, чего вообразила! Дурака мальчишки испугалась! — успокаивал её Григорий, ласково гладя ладонью по крутой шее. — Нервная! — с восхищением сказал он Сергею. — Да зато умница! Порядок знает. Мне и править ею не надо. Как вылетит со двора — да одним духом до фабрики. Влетит в фабричные ворота — я и вожжами не шевельну, — встанет сама перед дверью конторы как вкопанная!.. Отцепи-ко ремень, введу её в стойло.

Дядя Серёжа взял Ласточку под уздцы с другой стороны. Дрожа всем телом и раздувая ноздри, кобылица продолжала плясать, пока её вели в денник.

Гришутка, полуоткрыв рот, всё стоял на месте.

— А-а, ты ещё тут? — увидел его отец, выходя из конюшни. — Будешь мне лошадей пугать?! Уши оборву, пострелёнок! — И он двинулся было на Гришутку, но тот увернулся и вмиг исчез за углом конюшни. Отцу, когда сердит, лучше под руку не попадаться! Где бы спрятаться? Да так, чтобы папка не нашёл, пока у него сердце не отойдёт. Домой идти нельзя.

Гришутка незаметно скользнул в приоткрытую дверь каретного сарая, залез под коляску и притаился. Поди-ко найди! Он свернулся калачиком на холодном, шершавом полу и скоро задремал, а когда открыл глаза, было уже совсем темно.

Дрожа всем телом от озноба, он поднял голову и прислушался. Где-то близко раздавались шаги и совсем тихие голоса. Дверь скрипнула приотворясь. Вошли двое и направились прямо к коляске. Гришутка весь сжался на полу — ни жив ни мёртв, — стараясь не дышать…

— Вот эта, — услышал он голос отца. — Поднять сиденье, под ним ящик. Туда и положим.

— Ловко придумал! — отвечал другой вошедший, и Гришутка узнал голос дяди Серёжи. — Только, Гриша, смотри не попадись! А то и нас не выручишь, и сам в тюрьме насидишься.

Григорий усмехнулся.

— Чудно́й ты! Неужто хозяин в ящик под сиденьем полезет; на что ему? — Он встал на подножку и поднял мягкое сиденье: — Клади!

Дядя Серёжа обошёл вокруг коляски, встал на другую подножку, и что-то очень тяжёлое стукнуло о дно ящика под сиденьем прямо над головой Гришутки. Звякнули рессоры.

— Вот и ладно. Дойдёт к вам в целости, а уж достать — ваше дело, — сказал отец, и оба вышли.

Фу, пронесло! Гришутка с облегчением вздохнул. Теперь его заедало любопытство. Что спрятали они под сиденьем?!

Гришутка осторожно вылез из-под коляски, встал на подножку и, натужась, приподнял сиденье. Сунул под него руку, и пальцы наткнулись на неотёсанную крышку деревянного ящика. Попробовал сдвинуть. Ого, какой тяжёлый, не поддаётся!

Он опустил сиденье и скрепя сердце побрёл домой. Нагорит от папки!.. Но дома всё обошлось без шума. Мать хлопотала у печки, отец не сказал ни слова. Лицо его было сурово и озабоченно. Забыл, видно, про Гришуткины уши!

* * *

Утром, проснувшись, Гришутка натянул штанишки, поплескался у рукомойника и выбежал во двор.

Это был обширный, покрытый зелёной травкой так называемый «красный двор» помещичьей усадьбы. В глубине его стоял двухэтажный господский дом, а за ним виднелись деревья старинного парка. Кругом двора располагались «службы»: ледник, сараи, амбары, конюшня и избы, где жили работники усадьбы.

И, как всегда, в это утро у широкого парадного крыльца господского дома Гришутка увидел запряжённую в коляску Ласточку. На козлах сидел в нарядном кучерском кафтане отец с вожжами в руках и ожидал хозяина. Мальчик знал: вот сейчас выйдет хозяин на крыльцо, за ним, позёвывая, выйдет хозяйка в широченном пёстром капоте; хозяин вскочит в коляску и сердито скажет:

— А ну, пошёл!

Ласточка рванёт с места и, широко выбрасывая тонкие, стройные ноги, крупной рысью понесёт коляску в настежь раскрытые ворота в том конце двора. А хозяйка будет стоять на крыльце и махать вслед кружевным платочком. Сколько себя помнит, каждое утро наблюдал Гришутка эту картину.

Но сегодня всё вышло по-иному. Правда, хозяин с хозяйкой появились на крыльце, но хозяйка была одета, видно в дальнюю дорогу, и несла в руке саквояжик. Лицо её было хмуро и заплакано. Вслед за ними вышел на крыльцо лакей с двумя чемоданами в руках.

Гришутка увидел, как папка с беспокойством оглянулся на крыльцо. А хозяин сошёл с лестницы и приблизился к кучеру.

— Сегодня на фабрику не еду, — резко сказал он. — Пусть прекратят забастовку. А не прекратят, — я им покажу, как бунтовать!.. Отвезёшь, Григорий, сейчас барыню в город к её мамаше…

Гришутка смотрел на отца. Лицо папки было спокойно, но чуть побледнело.

— А Ласточка? А коляска? — спросил кучер.

— Останешься пока в городе, будешь ждать. Как расправлюсь с бунтовщиками, дам тебе знать; привезёшь барыню обратно. — И, обернувшись к лакею, Рыжов приказал: — А ты, Василий, поставь пока чемоданы, беги наверх, мелкие вещи принеси. Положишь их в ящик под сиденьем.

Он не спеша вернулся на крыльцо и заговорил с хозяйкой.

Гришутка снова взглянул на отца, и вдруг ему стало страшно, — он сам не понимал почему. Папка смотрел на него в упор и как-то странно одним глазом подмигивал ему, сложив губы дудочкой.

— Чего ты?.. — оторопело пробормотал Гришутка.

Намотав вожжи на левую руку и сдерживая ими Ласточку, Григорий соскочил на землю и стал возиться у сиденья коляски.

— Ишь ты, не приподнять никак, — с досадой сказал он хозяину, — забухло сиденье-то, видно!

Он повернул к сынишке бледное, как полотно, лицо и снова подмигнул ему, и вытянул губы дудочкой.

И тут Гришутка вспомнил!.. Вспомнил всё, что было вчера! «Попадёшься — насидишься в тюрьме…» — словно услышал он голос дяди Серёжи. Ой!.. Ящик под сиденьем!.. А с лестницы уже бежал с вещами Василий.

Какой-то буйный восторг залил вдруг всё Гришуткино существо, — он понял папку! И, сунув два пальца в рот, он свистнул так пронзительно, как ему ещё ни разу не удавалось свистнуть.

Ласточка дико рванулась с места.

— Стой!.. Стой!.. — закричал Григорий, падая. Вожжи тащили, волокли его по дороге, но шага через три он выпустил их из рук, а сам остался лежать у ног остолбеневшего Гришутки.

Ласточка карьером вынеслась в раскрытые ворота.

На крыльце истошно вопила хозяйка, что-то кричал лакей Василий; Григорий с трудом поднимался с земли.

— Чего стоишь?! Бери Копчика, скачи, догоняй! — кричал ему хозяин.

Гришутка растерянно оглянулся, — лакей Василий бежал к нему. Гришутка, как зачарованный, стоял на месте и смотрел на отца. Тот, сильно хромая, бежал к конюшне, и снова глаза отца и сына встретились. И на этот раз оба, не произнеся ни звука, поняли друг друга.

«Не выдавай!» — требовали глаза отца.

«Не выдам!» — ответили глаза сына.

* * *

Ласточка, обезумев от ужаса, вынеслась за ворота и помчалась карьером по дороге, вся в мыле, с раздувающимися ноздрями, с заложенными назад ушами. Но, не слыша за собой погони и нового свиста, она понемногу успокоилась и постепенно перешла с карьера на свою обычную размашистую рысь.

Ещё издали увидел её с вышки над забором фабричный сторож. Он сбежал вниз и широко распахнул ворота. И, когда Ласточка влетела во двор, он сразу же захлопнул их и запер на все засовы. Лошадь привычно остановилась у подъезда конторы. Изумлённые рабочие обступили коляску. Что это значит? Почему Ласточка прибежала одна?

Но теряться в догадках было некогда. Подошёл Сергей, поднял сиденье, достал небольшой, очень тяжёлый ящик и вскрыл его.

В ящике были патроны.

— Подходи по очереди, — скомандовал он, — раздавать буду.

В эту минуту сторож крикнул с вышки:

— Григорий скачет вдогонку!

И перед Григорием гостеприимно распахнулись ворота — и снова наглухо закрылись. Григорий соскочил с Копчика, привязал его к коляске сзади и взобрался на козлы.

— Что же ответите хозяину, братцы? — спросил он, заворачивая Ласточку к воротам. — Требует прекратить забастовку.

— А то и скажи ему, — наперебой заговорили рабочие, — будем бастовать, покамест арестованных не выпустят… пока уволенных обратно не примет… Управляющего пусть к чёрту гонит!.. Штрафы пусть отменит!..

— Ясно, — сказал Григорий, — стало быть, вечером ждите казаков в гости.

— А милости просим!.. Сумеем встретить!.. Распахнулись ворота, Ласточка стрелой вылетела на дорогу; и снова загремели на воротах изнутри тяжёлые засовы.

* * *

Тем временем Гришутка стоял перед хозяином. Рыжов сидел на крыльце, держа Гришутку за плечи, и крепко сжимал своими коленями его тоненькие коленки.

— Зачем свистнул, говори! Или, может быть, научил кто, а? Говори, иначе несдобровать! — строго допрашивал хозяин. Гришутка смотрел прямо в его холодные глаза. У, какой злой, страшный!.. Но всё равно, — папку выдать нельзя!

— Ребята… деревенские… свистеть научили, — робко пролепетал он.

— Да я не про то, дурак! Около Ласточки зачем свистнул? Подучил кто?

— Никто не подучил… я сам.

— А зачем?! Говори, зачем?

И вдруг, неожиданно для самого себя, Гришутка догадался, как сказать.

— А ни за чем… У меня всё не выходило… ребята учили, учили… я пробовал, пробовал, всё не выходит… а тут вдруг и вышло… я же не нарочно…

— Врёшь, не проведёшь! — заорал Рыжов. — Рабочие подучили, чтоб сегодня на фабрику не приехал! Называй, кто именно!

Но Гришутка твёрдо стоял на своём: не выходило, а тут вдруг вышло!.. Он весь дрожал, голова его кружилась всё сильней, он говорил заикаясь, но сердце его ликовало: не догадывается хозяин! Не посадят папку в тюрьму!

— А ну-ко, пойдём! Заговоришь ты у меня! — И хозяин поволок Гришутку в дом. Ухмыляющийся лакей Василий шёл за ними.

В гостиной полулежала в кресле хозяйка и стонала. Горничная Глаша растирала ей чем-то пахучим виски. Рыжов протащил мимо них Гришутку и воткнул в свой кабинет.

— А ну, Василий, развяжи ему язык! — приказал он и вышел в гостиную.

— Скажешь, парнишка, — зашептал вкрадчиво и ласково на ухо Гришутке Василий, — пальцем тебя не трону и пряников дам. Вкусные у меня пряники! Ты мне только скажи: кто научил? Имя назови! Ну? Имя!

— Никто не подучил… Не выходило… а вдруг вышло, — упрямо твердил Гришутка.

— Ладно же! Небось сейчас заговоришь!

И не успел Гришутка опомниться, как его голова оказалась крепко зажатой между коленками Василия. В ушах зашумело, стало страшно, — ведь дома его никогда не пороли… После первого же хлёсткого удара Гришутка громко заревел, не столько от боли, сколько от обиды.

— Ну, — жёстко сказал Василий, ещё туже сжав коленями голову Гришутки, — говори: кто подучил? Имя?

— Не… вы… ходило… а тут вышло… — захлебываясь плачем, бормотал Гришутка.

— Ну, брат, не взыщи, придётся ещё наддать, — сказал Василий.

У Гришутки потемнело в глазах, но тут чьи-то сильные руки вырвали его у Василия.

— Не смей! У, изверг! Господский прихвостень! — услышал он над собой горячий шёпот горничной Глаши. — Не видишь, ребёнок чуть не без памяти! — Она подхватила Гришутку на руки и быстро двинулась к другой двери из кабинета. — Пойдём, я тебя чёрным ходом к мамке снесу… У, ироды проклятые, погодите же!..

Это было последнее, что услыхал Гришутка. Он и в самом деле потерял сознание.

* * *

Хозяйка ехать в город на «сумасшедшей» Ласточке отказалась. Её увезли на другой лошади.

А на Ласточке Григорий в тот же вечер повёз хозяина на фабрику. Рыжов ехал не один. Рядом с ним сидел в коляске казачий офицер. Его сотня скакала сзади на почтительном расстоянии.

Офицер говорил без умолку. Григорий не пропустил мимо ушей ни одного его слова.

А тот хвастался:

— Я, ваше степенство, с этими бунтовщиками в два счёта справлюсь, не впервой. Мои казаки — орлы! В нынешнем году, изволите знать, по всей губернии мужики бунтуют. Сколько усадеб пожгли! А не дале как вчера в соседней волости у фабриканта Птицына бой был.

— Что-о?! — испуганно переспросил Рыжов.

— Форменный бой! — расхохотался офицер. — Забастовали рабочие. Хозяин меня с сотней вызвал: усмирите! А те не сдаются! Забаррикадировались на фабрике! Пришлось штурмом фабрику брать! Да-с, штурмом! И что бы вы думали? Ружьишек-то у голодранцев нет; защищаться нечем. Так они, прежде чем сдаться, вдребезги фабрику разнесли!.. Ну, уж и было им! Ни один не ушёл! И вашим то же будет!

— Гм… знаете ли, это… не очень меня устраивает… — пробормотал Рыжов и угрюмо замолчал.

— А что? Неужто бунтовщикам уступите? — полюбопытствовал офицер.

Рыжов не ответил. Он мучительно прикидывал в уме, — как быть?.. Конечно, бунтовщиков постреляют, засадят в тюрьмы, выпорют… Ведь восстания в конце концов везде подавляются… Но усадьбы-то уж сгорели!.. Но Птицыну-то придётся фабрику заново оборудовать!..

А офицер всё продолжал хвастаться и убеждать Рыжова не уступать забастовщикам.

Подкатили к фабрике. Её дубовые ворота оказались на запоре. На вышке похаживал дежурный патруль — двое старых рабочих. Офицер, придерживая саблю, выскочил из коляски. За ним вышел и Рыжов. Григорий отъехал чуть в сторонку.

Офицер приказал сдаваться. За воротами раздался сдержанный гул и стих. Старики спокойно глядели с вышки.

— Хотите быть взятыми штурмом? — зло и весело крикнул офицер.

— Берите штурмом! — загудела толпа за воротами. — Терять нам нечего!.. Мы будем отстреливаться!..

Сзади с цокотом подоспела казачья сотня.

Рыжов схватил офицера за локоть.

— Ваше благородие, — зашептал он ему на ухо, — донесли мне верные люди: есть у них оружие, а патронов нет! Вы действуйте быстрее, чтоб не успели попортить станки! — И уже полным голосом Рыжов злорадно крикнул толпе: — Стреляйте, голубчики, стреляйте!

В ответ из-за ворот грянул ружейный залп.

Ласточка взвилась на дыбы, Григорий едва удержал её. Рыжов так и застыл с разинутым ртом.

— Приготовьсь ломать ворота! — скомандовал офицер казакам. Те стали соскакивать с коней.

— Стой! Погодите! Погодите! — в ужасе заорал Рыжов. Он кинулся к воротам и прикрыл их широко расставленными руками. Он уже как бы увидел метнувшуюся к станкам беспощадную в своём гневе толпу… Есть у них патроны!.. Пока одни будут отстреливаться, другие успеют всё разнести!.. — Погодите! — исступлённо кричал Рыжов. — Не сметь! Не дам своего портить!..

Казаки были отосланы. Они ускакали вместе со своим разозлённым офицером. Рыжов согласился на уступки. Рабочие победили!

Когда Григорий вбежал в свою комнатушку, его встретила заплаканная жена.

— Тише!.. Без памяти он… Горит весь…

Гришутка метался на койке и еле внятно бормотал:

— Не выходило… а тут вышло…

Григорий осторожно взял его на руки.

— Сынушка!.. Сыночек!.. — шептал он, прижимая мальчика к груди. Гришутка понемногу утих.

Утром он пришёл в себя и открыл глаза. Мать сидела рядом и шила. Отца в комнате не было. Гришутка долго не мог сообразить, что с ним. Сознание возвращалось медленно.

И постепенно Гришутка вспомнил всё.

— Мама! — позвал он тихо.

Мать вскрикнула от неожиданности да так и бросилась к нему.

— Очнулся! Дитятко! — всхлипывала она, обнимая сынишку.

— Мама!.. Где папка? Не в тюрьме?

— Господь с тобой, что ты, — испуганно прошептала мать.

— А где же он?

— Да повёз хозяина на фабрику.

Гришутка с облегчением вздохнул и сладко потянулся.

— Я спать хочу, — пробормотал он в полузабытьи.

— Ну и спи! Спи, поправляйся, родненький!

Мать бережно укутала его одеялом, и он заснул спокойным, здоровым сном.

Горничная Маша

Ване очень скучно. Он тоскливо слоняется по большим комнатам старого помещичьего дома и решительно не знает, куда себя девать. Вместе с тёплым весенним ветром в окна врывается неистовый птичий гомон и, откуда-то издали, ликующий ребячий визг и хохот. Это за парком купаются в реке деревенские ребята. Счастливые!..

Ваня очень смутно помнит, как и он давно-давно, когда был ещё совсем маленький, гонял с другими мальчишками босиком по деревенской улице и убегал на реку купаться… Теперь ему строго запрещено водиться с деревенскими ребятами. Он теперь «барчук»… Своих детей у дяди Кузьмы нет, вот он и взял к себе родного племянника, круглого сироту. Хочет вырастить из него себе помощника, а потом и наследника своих богатств.

Скучно Ване… Даже в парк убежать нельзя! Учитель Пётр Петрович, которого каждый день привозят к нему из города, нажаловался дяде Кузьме, что Ваня не приготовил уроков. Дядя накричал на Ваню и велел сидеть весь день в мезонине, где была Ванина комната, и заниматься. К счастью, дядя сразу уехал на свой завод, и Ваня с сердцем забросил учебники под стол и пошёл слоняться по комнатам… Как бы хотелось дочитать «Тома Сойера», но все книги, кроме учебников, в наказание заперты в кабинете…

В доме тихо. Тётя Адель Львовна, жена дяди Кузьмы, закрылась у себя. У неё, наверное, как всегда, болит голова после утренней ссоры с дядей Кузьмой.

А ссоры эти Ваня уже знает наизусть. Ведь почти каждый день одно и то же!

Вот и сегодня за завтраком… Адель Львовна снова пристала к дяде Кузьме, — переедем да переедем жить в город! — а дядя Кузьма и слышать не хочет! Ему надо жить поближе к своему заводу.

Адель Львовна всё вспоминает девятьсот пятый год.

— Вы ждёте, чтобы нас сожгли! — начала она и сегодня. — Ненавидят они нас, боюсь я их!..

Дядя сердито засмеялся.

— Скажите, какие нежности! Чего их бояться? Все они у меня вот где сидят! — Он выкинул вперёд правую руку и сжал в кулак короткие, крепкие пальцы. — Все окрестные мужики на меня работают! Пикнуть не смеют! Притихли после усмирения в девятьсот седьмом году, запомнили, как бунтовать… Я сам из мужиков в богатые купцы выбился, я за своё добро и постоять сумею!

— Мужик вы были, мужиком и остались! — и у Адели Львовны задрожал голос. — Только мужик и мог такое придумать: в старинном родовом имении вырубить чудесный лес и на его месте винокуренный завод построить. Дикость!

— За долги вашего папаши пошло бы это ваше родовое имение, если бы этот мужик на вас не женился! — уже кричал дядя. — И ходили бы вы по миру с вашей дворянской спесью! Спасибо мне скажите, что от голода вас спас!

— Какая я несчастная! Для такой ли жизни я Смольный институт кончала! — И Адель Львовна расплакалась, а дядя что-то ещё кричал — Ваня уже не слушал — и уехал на завод.

И вот бродит Ваня по пустому дому… Чем бы заняться? Об учебниках и думать неохота! Ладно, вечером успеется!..

Ваня тоскливо оглядывается кругом. Ага, на отрывном календаре под большой цифрой «1910» стоит «июнь 16». А сегодня уже семнадцатое! Ваня подходит и срывает листок. Может быть, на обратной стороне что-нибудь интересное?..

«Лучший рецепт земляничного варенья», — читает он вполголоса, сердито комкает бумажку и бросает её в окно.

В соседней комнате раздались голоса и шаги. Неужели дядя уже вернулся?! Нет, слава богу, не дядя. В дверь вошли двое: старый лакей Тихон и высокая молодая женщина в платочке и простеньком платье.

— Тётенька у себя? — спросил Тихон, проходя мимо мальчика.

— Должно быть, у себя, — ответил Ваня. — А кого это ты привёл, Тихон?

Тихон ничего не сказал, а женщина взглянула на Ваню, улыбнулась и приветливо поклонилась:

— Здравствуйте, барчук!

Ваня молча кивнул головой и пошёл за ними.

Адель Львовна лежала на кушетке с книгой в руках. Ее густые, длинные волосы были распущены.

— Здравствуйте, барыня, — тихо сказала пришедшая и низко поклонилась.

— Здравствуй! Ты кто такая?

— В горничные к вам пришла наниматься, барыня, — ответил за пришедшую Тихон и вышел из комнаты.

Адель Львовна внимательно оглядела женщину с ног до головы.

— Как тебя зовут?

— Машей.

— А ты откуда?

— Из города, барыня. Мне там говорили, что у вас недавно старушка горничная померла. А я место ищу.

— А ты что умеешь?

Женщина улыбнулась.

— Работу горничной всякую знаю, барыня. Я пять лет в Питере у хороших господ жила. У графов Уваровых.

— О! — удивилась Адель Львовна. — А почему же ушла от них?

— Они, барыня, за границу уехали. Хотят там детей учить.

— Рекомендация есть?

— Как же, барыня. Пожалуйста!

Маша протянула барыне конверт. Ваня подошёл ближе и заглянул через её плечо. На небольшом листе плотной голубоватой бумаги, под оттиснутой наверху золотой короной, крупным, чётким почерком было написано:

«Мария Сорокина служила у меня горничной с 1905-го по 1910-й год. Рекомендую её как девушку честную, строгую, умелую и почтительную». И подпись: «Граф П. Уваров», с широким и затейливым росчерком.

Адель Львовна снова оглядела пришедшую с головы до ног. Смотрел на неё и Ваня. Ему очень хотелось, чтобы взяли эту Машу, но сказать этого он не смел. У Маши были спокойные серые глаза, но, когда она улыбалась, они становились такими ясными и тёплыми, что и Ване сразу стало тепло на душе. Улыбками этот старый барский дом не был богат.

С минуту длилось молчание, как будто все изучали друг друга. И вдруг Маша снова улыбнулась и сказала:

— Я, барыня, и причёсывать умею. Графиня парикмахера не звали, всегда я их причёсывала. Даже на балы.

— Правда? — оживилась Адель Львовна.

Но за раскрытой дверью вдруг раздались тяжёлые шаги хозяина. Адель Львовна сразу вся как-то сжалась, а Ваня присел на корточки и притаился за её спиной.

Дядя Кузьма вошёл в комнату и остановился, широко расставив короткие ноги и засунув руки в карманы брюк.

Маша почтительно поклонилась:

— Здравствуйте, барин.

— Кто такая? — бросил он, обращаясь к жене и не отвечая на приветствие.

— Горничной нанимается, — сухо ответила жена.

Харчев хмуро посмотрел на Машу.

— Грамотная?

— Чуть-чуть грамотная, барин, — совсем тихо ответила Маша и опустила глаза. Улыбка исчезла с её лица.

— Не подойдёт! — отрезал Харчев. — Терпеть не могу грамотной прислуги! Зазнаётся больно!

— Ну вот! — Адель Львовна от возмущения даже сбросила ноги с кушетки и села, тем самым обнаружив Ваню.

— Это что такое? Почему ты тут?! Марш наверх! — закричал на него Харчев.

Ваня бросился из комнаты.

Он вбежал к себе, подобрал с пола учебники, сел за стол, раскрыл грамматику на первой попавшейся странице и, подперев голову руками, уставился в неё глазами. Пусть дядя входит, — Ваня занимается!

Но мысли Вани были внизу, в будуаре тётки. Что там?.. Ясно: тётка хочет взять Машу, а дядя назло будет отказывать. Кто одолеет на этот раз?..

Минут через десять он услышал скрип ступенек и непривычно весёлый голос Адели Львовны:

— А наверху слева — комната барчука, а направо — твоя каморка. Там у нас и покойная Даша жила, там и умерла. Не будешь бояться, что привидится?

— Нет, барыня, я не робкая, — ответил голос Маши. — И я буду очень стараться, чтобы барин был доволен!

Ваня даже подскочил на стуле. Взяли Машу!

* * *

За обеденным столом в этот день прислуживала уже новая горничная. Ваня украдкой наблюдал за ней. Та ли это Маша? В чёрном платье, в белом накрахмаленном переднике и такой же наколке на гладко зачёсанных волосах, прямая, строгая, со скромно опущенными глазами, она бесшумно входила в столовую, внося одно за другим блюда, и так же бесшумно уходила. Дядя сидел хмурый и ни разу не взглянул на неё. Тётка не могла скрыть торжествующей улыбки — на этот раз она победила! Обед прошёл в глубоком молчании.

Вернувшись к себе, Ваня зевнул и потянулся. Ох, а уроки приготовить всё-таки придётся… Иначе он и завтра не узнает, что же случилось с Томом и Геком на кладбище.

Проклятая задача никак не хотела выходить. Ваня с сердцем сдвинул тетрадку и задачник в сторону и принялся списывать упражнение на самостоятельные гласные.

В комнату вошла Маша.

— Барыня велела мне постель вам постелить на ночь, — сказала она.

— Стели. — Ваня продолжал писать.

— Уроки готовите, барчук?

— Мгм.

Маша подошла и заглянула в тетрадку через его плечо.

— А «старик»-то через «а», а не через «о» пишется, — прошептала она на ухо Ване, — ведь «старый», а не «сторый»; не правда ли?

Ваня с удивлением посмотрел на неё. Это была снова та, утренняя, не столовая Маша. Глаза её улыбались ему тепло и весело.

— И в слове «вертеться» у вас ошибка. Какая, а?

Ваня подумал и вставил мягкий знак.

— Слушай, Маша, — прошептал он, — ты же сказала дяде, что чуть-чуть грамотная… А ты же совсем грамотная!

— Ну, какое там совсем! — засмеялась Маша. — К графским детям учителя ходили, ну и я маленько получилась.

— Маша! — Ваня весь повернулся к ней на стуле. — Может, ты и задачи решать умеешь? Такую трудную задали, ужас!

— Ну, что вы! — Маша махнула рукой и начала стелить постель.

— Маша! — умоляюще зашептал Ваня, когда она пошла к двери. — Ты, наверное, умеешь и задачи решать!.. Я никому не скажу! Хочешь, перекрещусь? Перед иконой! Вот тебе крест, никто не узнает никогда, никогда! — Он встал и истово перекрестился на икону.

— Давайте вместе разберёмся!

Она села рядом с Ваней и, наморщив лоб и шевеля губами, стала про себя читать задачу.

— И правда, трудная!

— Я же говорил! Ну, брось!

— Ничего не люблю бросать, раз уж начала, — упрямо сказала Маша. — Давайте думать!

— Ну и думай!

— А что, если первым делом узнать, сколько было кулей овса?

— Как же ты это узнаешь?.. Нет, постой… Можно узнать, сколько купец продал…

— А и верно!.. Только не пойму, как же узнать-то?

— Вот бестолковая! Вычесть вот это число из этого.

— Ой, правильно! Не догадалась!.. А дальше-то как?

Через десять минут задача была решена. Ваня очень удивился: совсем, оказывается, не трудная!

* * *

На другой день, после урока с Петром Петровичем, Ваня получил «Тома Сойера» обратно и до самого обеда читал его не отрываясь. За обедом снова прислуживала строгая, суровая и подтянутая Маша. А вечером, когда уроки были снова приготовлены вместе, Ваня сидел на столе, болтал ногами и с увлечением рассказывал новой горничной о Томе Сойере. Маша слушала внимательно, в самых интересных местах всплёскивала руками и удивлялась. Такой слушательнице и рассказывать хочется без конца.

— Понимаешь, Маша, ведь вот счастливый мальчишка! Бегал куда хотел, дружил с кем хотел!.. А какие у него приключения были!.. И тайны какие у него были!.. А я вот живу, живу, — и никаких у меня приключений, и тайн никаких!..

Маша засмеялась.

— Подумайте! «Живу, живу»! Какой длинный век уже прожит!

— Не смейся, Маша! Конечно же, очень скучно жить без приключений!.. Хоть прочитаешь про приключения… А знаешь, какие я ещё книжки люблю? Про сыщиков! Я недавно у тёти нашел книжки про сыщика Шерлока Холмса. Ух, интересно! Когда вырасту, непременно стану сыщиком! Вот уж у кого и приключений, и тайн!..

— Сыщиком быть, так надо уметь всё-всё примечать, — сказала Маша.

— А я, думаешь, не умею?! — Ваня соскочил со стола. — Ого! Я только молчу, а всё вижу!

— Что же вы про меня видите? — спросила Маша.

— Вижу, что ты двойная.

— Как это двойная?

— А так: одна в столовой, а совсем другая здесь.

— Так ведь и вы, барчук, двойной, — лукаво улыбнулась Маша. — Один в столовой, а совсем другой в мезонине.

Ваня расхохотался.

— А ведь верно! Конечно, и я двойной!.. — Он вдруг вздохнул и прибавил: — Это потому, что у меня дядя с тёткой такие…

— Какие «такие»?

— Мне бы вместо них двоих такую тётю Полли, как у Тома Сойера, — грустно произнёс он.

— Не надо их осуждать, — строго сказала Маша, — да и спать пора, завтра мне вставать рано.

— Ну-у, Маша! — протянул Ваня. — Не становись в мезонине «столовой Машей».

И они оба засмеялись.

* * *

Когда Маша на другой день зашла прибрать Ванину комнату, она спросила:

— Барчук, а родных отца и мать не помните?

— Мать нет… Отца чуть-чуть помню.

— Вот оно что…

Маша присела на краешек стула и заглянула снизу в опущенное лицо Вани.

— А отец ваш кто был? Тоже купец? Или помещик?

Ваня отрицательно покачал головой и взглянул на Машу. Она смотрела на него без улыбки, так серьёзно и понимающе, что он, совершенно неожиданно для самого себя, сказал шёпотом:

— Да нет… Деревенские они… Были бы они живы, вот я был бы рад! Жил бы с ними в деревне, — там весело!.. — и вдруг, спохватившись, испуганно прибавил: — Ты только дяде не говори, что я так сказал!

— Никому не скажу, — тоже прошептала Маша. — Отчего же они умерли?

— Мать, — когда я родился. А отца ёлкой придавило, когда у дяди для завода лес валили.

Маша чуть приподняла брови.

— Он что же? У родного брата в работниках был?

— Ну да… Мы же бедные были.

Маша резким движением поднялась со стула.

— Смотри, Ваня, не забывай отца!

И она быстро вышла из комнаты.

А Ваня стоял растерянный, ошеломлённый — и улыбался.

Шли дни, недели, месяцы. Строго размеренная жизнь однообразно текла в доме Харчевых. Но для Вани она сейчас шла совсем, совсем по-новому. Правда, никаких «приключений», о которых он мечтал, так с ним и не случилось, но «тайна» в его жизни появилась. Этой тайной была его всё крепнущая дружба с Машей.

Ваня, сколько себя помнил, рос одиноко. Дядю своего он не любил и боялся. Адель Львовна следила только за тем, чтобы он был хорошо одет и вёл себя «прилично», а больше ей дела до него не было. Она была занята только собой. Старые слуги жалели «сироту», но говорить с ними было не о чем.

Товарищей у него не было. Играть с деревенскими ребятами строго запрещала тётка, — ещё наберется от них грубостей и всяких «неприличий»! Соседи-помещики гнушались знакомством с «серым купчиной» Харчевым. Скучно жилось Ване.

Выручали книги. За кабинетом дяди, в просторной и светлой комнате, сохранилась библиотека покойного отца Адели Львовны. Большая часть книг была на иностранных языках, но много было и на русском. И с того дня, как Ваня напал на маленький, незаметный шкафчик в углу библиотеки с сочинениями Майн Рида, Жюля Верна и Марка Твена, уроки с Петром Петровичем пошли из рук вон плохо.

И тут-то в его жизнь вошла «двойная» Маша.

Как-то само собой получилось, что внизу Ваня был для Маши «барчук» и «вы», а в мезонине «Ваня» и «ты». И мальчик, никогда не знавший материнской ласки, всей душой потянулся к тихой и приветливой Маше. И была для него особенная прелесть в том, что об этой дружбе никто не знал.

Весь день Маша бесшумно возилась внизу. Убирала комнаты, подавала на стол, что-то крахмалила и гладила. В течение дня они несколько раз встречались с Ваней. Строгая, спокойная, она почтительно, без улыбки, уступала ему дорогу, подавала ему кушанье, выполняла его мелкие приказания. И Ваня как будто не замечал её. Но вечером, закончив дневные дела, она уходила в мезонин, и они вместе готовили уроки, причём Маша проявляла необыкновенную любознательность и не успокаивалась до тех пор, пока они оба не знали заданный урок одинаково хорошо. Ваня часто сердился, отказывался заниматься, но Маша была неумолима:

— Кои-то веки смогу чему-то научиться, а ты не даёшь! Ну, не хочешь, — не надо, только тогда и книжек мне своих не рассказывай, слушать не стану!

Этого Ваня не мог допустить. Рассказывать Маше всё, что он прочёл, пока она работала внизу, стало для него потребностью. Они вместе горячо обсуждали события и поведение героев книг, часто спорили, и это было так интересно! Приходилось уступить и снова садиться за учебник.

Адель Львовна не могла нахвалиться новой горничной, но и она скрывала это от мужа. И она, и Ваня знали: дядя будет рад придраться к любому поводу, чтобы назло жене прогнать Машу, и они оба за неё боялись. Но повода не находилось.

А Пётр Петрович удивлялся: его ученик стал хорошо учиться!

Как-то у Харчевых обедала гостья, жена богатого купца, тоже бывшая институтка. Когда Маша, обнеся всех вторым блюдом, вышла из столовой, гостья эта посмотрела ей вслед и вполголоса спросила:

— Где вы достали такую горничную? Прекрасно выдрессирована!

«Точно про собаку», — возмущённо подумал Ваня.

— Графская выучка, — буркнул дядя сердито.

— Вы говорили, она вас и причёсывает, Адель Львовна? — продолжала гостья.

— Да. А что, хорошо?

— Прелестно! Как у лучшего парикмахера! Вот золотые руки!

— Нам нужны здоровые бабы-работяги, а не графские финтифлюшки! — отрезал Харчев.

Адель Львовна покраснела и зло глянула на мужа, а гостья вдруг необычайно оживилась.

— Кузьма Кузьмич! Адель Львовна! Если она вам не подходит, — уступите её мне! Вы ей какое жалованье платите? Я готова дать ей вдвое…

У Вани захолонуло сердце, он поперхнулся и низко опустил голову.

— Мы прислугами не торгуем, сударыня, — грубо оборвал гостью Харчев, — нам она самим нужна, заплатить вдвое и у нас хватит.

— Кузьма Кузьмич! — укоризненно крикнула Адель Львовна, но в её голосе Ваня уловил и нотку радости.

— Но позвольте! — обиженно заговорила гостья. — Вы же сами сказали… — она сразу умолкла: в столовую с большим блюдом пирожных на вытянутых руках входила Маша.

Наступило неловкое молчание. Ваня поднял голову. Сердце его ликовало — он понял: теперь Маша спасена!..

Когда она вечером вошла в его комнату, Ваня сразу рассказал ей разговор за обедом. Маша пожала плечами.

— Маша, как она смеет говорить, что ты дрессированная!..

— Что делать, Ваня… Они — господа, а мы — слуги!..

— Так ты же не собака и не лошадь! Ты же человек!

Маша быстро глянула на него.

— Ты же такой же человек, как она, только гораздо, гораздо лучше! — с жаром воскликнул Ваня. — Ты лучше их всех!

Маша усмехнулась.

— Знаешь, — медленно заговорила она, — она и меня в коридоре поймала и шепчет: «Переходи, Маша, ко мне — я тебе втрое платить буду»…

— Маша!.. И неужели ты… — Ваня не договорил, поражённый.

— Нет, Ваня, нет, маленький мой дружок, я не уйду от тебя, — взволнованно зашептала Маша, — привязалась я к тебе, мальчик… — Она задумалась и тихо прибавила, как бы говоря сама с собой: — Спокойнее мне у вас… и город близко, а там тётя моя… ведь одна у меня она от всей родни-то осталась.

Ваня вздохнул с облегчением.

* * *

А время бежало и бежало, и казалось, ничто не меняется в мрачном харчевском доме. Все так же ездил хозяин ежедневно на свой завод и возвращался иногда чем-то очень довольный, а иногда туча тучей, и тогда весь дом притихал. Так же читала Адель Львовна французские романы и жаловалась на сердце и на нервы. К Маше она очень привязалась и видела в ней ту «служанку-наперсницу», какие встречались почти во всех французских романах. Маша терпеливо выслушивала жалобы барыни и заботливо ухаживала за ней во время сердечных припадков, которые повторялись всё чаще.

Старые слуги — лакей Тихон, кухарка, судомойка, — встретившие вначале Машу враждебно, как чужое и чуждое в этом доме существо, теперь души в ней не чаяли, — Маша была к ним почтительна и внимательна и часто в своей работе по дому обращалась к ним за советом. Старые люди это любят и ценят.

Ваня рос, мужал и развивался не по возрасту. Учился он хорошо и по-прежнему читал много и жадно. Но если бы ему кто-нибудь сказал, что читает он сейчас совсем иначе, чем раньше, Ваня бы очень удивился, — сам он этого не замечал. А между тем это было именно так. Раньше он «глотал» книги, стараясь скорей-скорей узнать, — что же случилось дальше? Но когда он начинал, увлекаясь и захлебываясь, рассказывать о прочитанном Маше, она часто озадачивала его каким-нибудь неожиданным вопросом.

— Ваня, я не поняла, — а почему же он так сделал?

— «Почему, почему»! А откуда я знаю, — почему?

— Так неужто ж об этом в книжке не написано? Стало быть, глупый человек книжку писал…

Или:

— Вот чудно́-то! А как же она в этот дом попала?

Ваня смущался.

— А я там немного пропустил… Там целых две страницы сплошные… понимаешь, совсем без разговоров… неинтересно!

— Как же неинтересно? — Маша всплёскивала руками. — А я хочу знать, как эта девушка в тот дом попала. И слушать дальше не стану, — прочитай мне те две страницы!

И мало-помалу Ваня приучился читать медленнее, внимательнее, вдумываясь во все подробности прочитанного.

Маша имела два выходных дня в месяц, через воскресенье. Она уходила со двора рано утром и возвращалась только к вечеру.

— Маша, а куда ты ходишь по воскресеньям? — спросил Ваня как-то.

— Ты же знаешь, — в город. У меня там тётя, — ответила Маша, не поднимая головы от шитья.

— И ты весь день сидишь у тёти?

— Конечно. Она старенькая, часто хворает, мне её жалко.

— И ты ходишь только в город, Маша?

Маша подняла на него глаза и встретила внимательный, пытливый взгляд.

— Ты что это, — засмеялась она, — уже в сыщики начинаешь готовиться?

— Да нет, я просто так… — пробормотал Ваня.

Но Маша подошла к нему, запустила руки в его волосы и подняла его голову. Ваня смотрел на неё совсем растерянно.

— Что случилось, мальчик? О чём ты? — спросила она ласково.

— А ты… скажешь мне правду?..

— Скажу. О чём ты?

— Маша! Мне всегда очень скучно без тебя… И я всегда жду у окна, когда ты придёшь… И вот я заметил… Ведь дорога из города идёт слева, а ты каждый раз — каждый раз! — приходишь справа… Значит, не из города?

— Ну, сыщик, он сыщик и есть! — снова засмеялась Маша. — Верно, справа прихожу. Потому что из города всегда иду на завод, а потом уж домой.

— А зачем тебе на завод?

— На заводе, в старом бараке, тётин крестничек живёт, рабочий. Тётя ему каждый раз гостинец посылает. А мне три версты крюку сделать не трудно.

— А-а… — разочарованно протянул Ваня.

— Эх ты, сыщик! — смеялась Маша. — Слушай, а что же ты теперь читать будешь? Кончились книги-то в том шкафу. Хочешь, я тебе книжек принесу?

— Ты? Откуда?

— А я прошлое воскресенье у тёти свою корзину разобрала. Она у меня неразобранная стояла, как я из Питера приехала. А там три книжки. Маленькие графы оставили, когда уезжали, а я подобрала.

— А интересные?

— А кто же их знает! Мне читать и там было некогда.

— Принеси!

* * *

«Хижина дяди Тома»… «Андрей Кожухов»… «Овод»… Когда последняя из этих книжек была прочитана Ваней, подробно рассказана Маше и вместе обсуждена, Маша задумчиво сказала:

— Какие похожие книжки-то!..

— Похожие?.. — удивился Ваня. — Потому что все с приключениями, думаешь?

— Нет. А во всех — про одно.

— Что ты! Совсем про разное!

— Про одно! — упрямо повторила Маша. — Про неправду людскую… Про несправедливость… Да про людей, что правды добиваются… По-моему, похожие, а по-твоему, — как?

Ваня крепко задумался. И он сам не понимал, почему, но чувствовал себя всё более и более чужим в дядином доме.

* * *

Ване пошёл уже пятнадцатый год, когда он тяжело заболел корью. В сильном жару, приходя в сознание, он всегда видел около своего изголовья Машу, заботливую, встревоженную. А как-то, очнувшись, он услышал над собой взволнованный голос дяди Кузьмы:

— Как хотите, доктор, а вылечите парня. Денег не пожалею. Поймите, ведь коли помрёт, — мне беда! Родственников больше у меня нет, а помощник в деле вот как нужен! На то Ваньку и растил. Что же, прикажете чужого в дом брать? Этак оберут меня как липку. Ваньку мне вылечите, в долгу не останусь…

Иногда днём, когда Маша бывала занята внизу, около Вани сидела Адель Львовна с книгой. Ваня открывал глаза, глядел на неё минуту и снова впадал в забытьё. А потом, вновь придя в себя, видел вместо тётки Машу с шитьём или с вязаньем в руках.

— Маша… — шептал он радостно. — Это ты тут?

— Я, мой мальчик! Лежи, лежи спокойно, доктор не велел говорить с тобой.

— А ты не уходи…

Выздоровление шло медленно. Жар уже спадал, и сознание полностью вернулось к Ване. Но был он ещё очень слаб.

Однажды он проснулся ночью и открыл глаза. Маша сидела в кресле у стола и читала. Перед ней горела свеча, загороженная от его кровати ширмой, и бросала яркий свет на Машино лицо. Ваня в первый раз увидел её читающей и стал с любопытством наблюдать за ней. Было ясно, что книга интересная, — глаза Маши быстро скользили по строчкам, она то слегка улыбалась, то удивлённо приподнимала брови, то становилась серьёзной. Ваня снова закрыл глаза, но ему не спалось. Должно быть, опять начинался жар, — его лихорадило, кружилась голова, а мысли бежали в голове стремительно, обгоняя одна другую, и он никак не мог поймать какую-то одну, какую-то главную, очень важную…

Он услышал, как Маша перевернула страницу и зашевелилась в кресле, видимо удобнее усаживаясь. Ваня открыл глаза. Да, Маша пересела. Она уже не держала книгу на коленях, а поставила её перед собой на столе, продолжая читать с увлечением. Свечка освещала теперь не только лицо Маши, но и обложку книги в твёрдом красном переплёте. Да это же… это же та самая книга, которую днём читала у него Адель Львовна и оставила на столе! Французский роман!..

Ваня чуть не вскрикнул и снова зажмурился. Нет, это, верно, сон… или снова бред… не может же этого быть! Но когда он вновь открыл глаза, Маша всё так же, с явным интересом, быстро читала французскую книгу!

Мысли каким-то буйным вихрем понеслись в голове. Да, да, вот этого он только что и не мог поймать… Он же всё время думал о Маше… Да, да, он же давно догадывается: у Маши есть тайна от него… И вот новая загадка! «Маша, Маша, кто же ты? Ты же мне стала как мать… такая близкая, такая дорогая… никого же у меня нет, кроме тебя, а ты… зачем же ты таишься от меня?! Почему, как я ни просил, ты никогда не возьмёшь меня с собой в город, к твоей тёте? Почему ты иногда из города приходишь весёлая, а иногда такая, будто там что случилось? Неправда, не тётя у тебя там, кто-то другой… И неправда, будто ты «чуть-чуть» грамотная! Теперь я понимаю: это ты нарочно со мной уроки готовила! Чтобы я учился! Говоришь, что плохо пишешь, уроки готовишь со мной только устные. Неправда! Я один раз случайно увидел… дверь была неплотно закрыта… ты быстро писала что-то в своей каморке. Я ничего не сказал тебе… и ни разу не сказал, что догадываюсь: ты что-то скрываешь от меня… Почему? Почему я молчу? А-а, знаю почему! Боюсь, ты снова скажешь, — «сыщик»! Нет, Маша, я тогда был глупый, маленький… Я больше не хочу быть сыщиком! И… и не тебя же, Маша, я стал бы выслеживать. Маша, Маша, неужели, ты думаешь, что я мог бы тебя выдать?»

Эта последняя мысль точно огнём обожгла его. Сердце на мгновение замерло, а потом забилось так, что трудно стало дышать. Ваня закрыл глаза и глухо застонал. В тот же миг Маша оказалась у его постели.

— Ваня, мальчик, что с тобой? Тебе нехорошо? — прошептала она встревоженно. Ваня молчал и прерывисто дышал. Маша опустилась на колени у его изголовья и положила ему руку на голову. Рука была холодная, и это было приятно. Сразу стало как-то спокойнее. Но Ваня не открывал глаз и молчал.

— Боже мой, — прошептала Маша, — опять весь горит… Снова жар… Ваня, ты спишь? Слышишь меня? — еле слышно спросила она. — Боже мой, неужели снова без памяти?

Ваня открыл глаза. Он увидел совсем близко бледное лицо Маши с широко раскрытыми, испуганными глазами.

— Кто ты такая? — в упор спросил он.

— Ваня, да ты что? — Маша побледнела ещё больше. — Не узнаёшь! Бредишь… Смотри, это же Маша, твоя Маша…

— Вижу, Маша. — Ваня говорил почти спокойно. — А всё-таки кто ты такая? Ты же знаешь, — молчать я умею!

Последняя краска сбежала с Машиного лица. Казалось, она перестала дышать. С минуту они молча, очень близко смотрели в глаза друг другу. Потом Маша глубоко передохнула и ласково провела чуть дрожащей рукой по Ваниному лбу и щеке.

— Вот что, мальчик, — очень твёрдо заговорила она, — сейчас не время и не место для таких разговоров. Ты тяжело болен, и тебе нужен полный покой. Не смей сейчас думать ни о чём, слышишь? Но знай, — придёт время, и я тебе всё расскажу о себе.

— Всё? — переспросил Ваня.

— Всё, Ваня, обещаю. Но ты не торопи меня и ни о чём раньше времени не спрашивай. А теперь успокойся и изволь спать.

— Посиди около меня, Маша. Положи мне руку на голову. Она холодная, это хорошо… — прошептал Ваня.

— Может быть, холодный компресс?

— Нет, нет! Только твою руку, Маша…

— Ладно, мой мальчик, спи!

Ваня заснул сразу.

* * *

Когда Ваня встал с постели, оказалось, что за болезнь он вытянулся так, что был уже одного роста с Машей. Это очень забавляло его, и он то и дело заставлял её мериться с собой. Забавляло это и Адель Львовну: наконец нашлось интересное для неё дело — Ване все костюмы стали малы, надо шить новые! В доме появился портной и куча заграничных журналов; а это ли не увлекательно? Ваня очень уставал от примерок, но спорить не смел. Дядя Кузьма начал было возмущаться, но махнул рукой; ему было не до того, — на заводе разворачивались большие дела.

Однажды за обедом он сказал:

— Ну, Ванька, пора тебе с заводом ознакомиться. Подрастёшь, — мы, брат, с тобой такие дела развернём! Для первого раза поедешь со мной на завод на молебен. Посмотришь, как дядя для тебя старается, — всё же после меня тебе, дураку, достанется. Радуйся, что у меня родного сына нет; а я от тебя ни разу даже «спасибо» не слыхал за всё моё добро!

— Спасибо, дядя, — робко прошептал Ваня и опустил глаза.

— То-то! Расширяю я завод. Не хватает мне в деревне рабочих, из города ещё привезу. Вот для них барак и строю. В пятницу праздник, освящать будем, на молебен поедешь со мной.

— Хорошо дядя, — сказал Ваня, хотя ему совсем не хотелось ехать.

После обеда, когда Маша причёсывала Адель Львовну, та сердито говорила стоявшему перед ней Ване:

— Ну вот, «молодой хозяин», поедешь свою собственность смотреть. А я уж тут никто. Обо мне и речи нет! Одеваю, учу уму-разуму, — а что я от этого мальчишки вижу? Весь в дядюшку! Мужики они мужиками и останутся, как ни учи! Господи, какая я несчастная!

Ваня стоял, до крови закусив губу и опустив глаза. А Маша тихо сказала:

— Вы меня простите, барыня, если я спрошу… Вы же знали, за кого замуж идёте?

— А что мне было делать?! — Адель Львовна резко повернулась к Маше, и волосы её рассыпались из Машиных рук. — Как ты не понимаешь?! Впрочем, где тебе понять! Умер отец, и оказалось долгов у него больше, чем стоит и это имение, и дом в городе. Что же, мне по миру идти? Кузьма Кузьмич и дом, и имение выкупил. Теперь всё его, а не моё. Разве я этого ожидала… А что бы ты делала на моём месте? Ну, чего молчишь? А, Маша! Что?

— Работать бы стала, барыня, а за немилого бы не пошла, — спокойно ответила Маша, снова принимаясь за причёску.

— Ну вот! — раздражённо сказала Адель Львовна. — Я же говорю: где тебе, мужичке, это понять! Ты не привыкла жить в роскоши, а я… Причёсывай!

— Извините, барыня, если не так сказала, — с едва уловимой усмешкой прошептала Маша.

— А ты чего здесь торчишь, «молодой хозяин»? — со слезами в голосе заговорила Адель Львовна. — Как вы оба мне надоели! — И она расплакалась.

* * *

В пятницу утром, когда Ваня уже собрался спуститься вниз, чтобы ехать с дядей на завод, в его комнату быстро вошла Маша.

— Ваня, — заговорила она спеша, — я тоже просилась на молебен. Не отпустили… Ваня, исполнишь мою просьбу?

— Конечно! А что?

— Будешь завод осматривать, зайди в старый барак… только чтобы дядя не знал… Найди там рабочего Семёна Петрова; это тётин крестник. Спроси его, не знает ли он, как здоровье моей тёти… Сделаешь, Ваня?

— Непременно! Как-нибудь да удеру от дяди!

— Ох, не хватились бы там! — и Маша быстро выскользнула из комнаты.

Ваня глядел ей вслед. Впервые видел он Машу такой встревоженной; да, тётя… что за тётя? В последнее воскресенье Маша вернулась какая-то странная… Во что бы то ни стало надо попасть в старый барак!

— Ванька! Готов? Ещё ждать тебя! — раздался снизу сердитый голос дяди.

— Иду, дядя Кузьма!

* * *

Они вернулись с молебна прямо к обеду. И так неохотно отвечали оба на расспросы Адели Львовны, что она перестала спрашивать и только переводила взгляд с раздражённо-мрачного лица мужа на побледневшее лицо Вани. Ваня сидел опустив глаза и почти ничего не ел. Маша, как всегда, прислуживала с непроницаемым видом.

Вставая из-за стола, дядя Кузьма сказал жене:

— Мне, сударыня, с вами поговорить требуется. Чему вы мальчишку учите? Идём в кабинет.

Адель Львовна испуганно пошла за ним. А Ваня бросился в мезонин, и сейчас же вслед за ним прибежала Маша.

— Ну? Нашёл? Узнал?

— Нашёл. Велено тебе передать: похоже, что тётя заболевает. Ей вырвали два зуба. Остальные зубы под угрозой. Надо увезти её лечить в Москву. В воскресенье непременно навести её.

Лицо Маши побелело, как бумага.

— Ты… точно передаёшь?

— Слово в слово, Маша! Теперь ты мне должна сказать, что это за тётя! Должна! — с силой прошептал Ваня.

— Постой!.. Сначала расскажи мне всё по порядку! Всё, всё, как было! Как приехали, как ты его нашёл?

— А потом ты мне скажешь!

— Потом!.. Говори по порядку!

— Ну, приехали. Барак этот вроде большого сарая. Нары в три этажа. Народу полно. Молебен был, потом батюшка речь говорил… про дядюшку моего. «Благодетель»… «Отец родной рабочим»… Я не знал куда деваться. Во время речи и удрал в старый барак.

— Ну! Ну!

— Вошёл я туда, — чуть сразу обратно не выскочил. Духота, вонь… Затошнило меня. Тоже нары в три этажа, тряпьё какое-то на нарах. Маша, как возможно так жить?! Детишки полуголые по полу ползают. Честное слово, у нас в свинушнике куда чище! Вот вхожу я — сразу замолчали все… А потом как обступили меня бабы, как начали о чём-то просить! Все зараз! Кричат мне в уши. Я только и слышу: «Попросите дяденьку… скажите дяденьке…» Что-то про штрафы. А я совсем растерялся, стою как дурак. И вдруг пьяный старик. Растолкал баб. «Дуры, — кричит, — кого просите! Вырастет, таким же зверем, как дяденька, будет!.. Всех их на одну осину надо!» И бабы туда же… Я стою, не знаю, что делать. Страшно мне стало… А тут подошёл парень, старика рукой отодвинул… улыбнулся. А я его и спросил про Семёна. А он говорит: «Это я и есть. Не знаете ли, барчук, — говорит, — не пришла ли и Маша на молебен?» — «Нет, — говорю, — велела про тётю свою спросить». Вот он отвёл меня в сторону да это самое и сказал. Ты ему про меня говорила? Потом взял за руку и вывел из барака. А дядя меня уже ищет домой ехать…

Ваня замолчал. Молчала и Маша.

— Маша, — горячо заговорил он снова, — никогда, никогда не стану я хозяином всего этого! Я так и дяде сказал, когда домой ехали.

— А он что?

— Мне сразу, как сели в коляску, влетело. «Оскандалил меня перед всеми, — говорит, — все тебя видели, а как идти к кресту прикладываться, так и пропал молодой хозяин!» А я тут ему и сказал, что не стану хозяином. Он как начал кричать! И все на тётку сваливает, — будто это её влияние. «Дворянской спесью, — говорит, — тебя заразила! Я, — говорит, — из вас обоих эту дурь выбью!» А я уж молчу: боюсь, на тебя бы не подумал. Пусть уж на неё. И при чём тут влияние? Что, я сам не вижу?

— Маша! Где ты, Машка? — раздался снизу голос Харчева. — Иди к барыне — заболела она!

Маша и Ваня вскочили и бросились из комнаты.

— Довёл её снова до припадка! — прошептал Ваня, когда они сбега́ли по лестнице.

* * *

Адель Львовна слегла с сердечным припадком. Маша не отходила от неё и осталась с ней и на ночь.

Этот вечер Ваня провёл один. Он не зажигал огня, не готовил уроков, не читал. Он думал. Он впервые почувствовал, что детство кончается, что было оно безрадостным, и, если бы не Маша… ему сейчас даже трудно было представить себе, как бы он жил без Маши. Он думал и о будущем. Он не мог ещё ни на чём остановиться, — как оно сложится? Но одно он уже решил твёрдо, — его жизнь должна быть какая-то совсем другая, чем жизнь дяди, чем жизнь тётки. А какая?

Заснул он только под утро.

* * *

Ваня с детства привык к тому, что к дяде часто ездит становой пристав — начальник местной полиции. Он знал, что они запираются всегда в кабинете и ведут там какие-то длинные разговоры. Но ему было решительно всё равно, какие у дяди дела с полицией. Иногда он видел, как подобострастно лебезит перед дядей становой, и ему это казалось смешным и противным.

Но в это утро приезд станового был необычным; и какая-то смутная, неосознанная догадка мелькнула в мозгу Вани.

Дело было так. Дядя собрался ехать на завод. У крыльца уже стояла его коляска. Как только дверь из прихожей в сени скрипнула, закрылась за ним, Ваня пошёл в библиотеку выбрать книгу для чтения. И в это время к крыльцу подкатил шарабан станового. Становой соскочил с него и подбежал к хозяину, уже садившемуся в коляску.

Окно библиотеки было открыто, и Ваня услышал, как становой вполголоса сказал дяде Кузьме:

— Погодите, ваше степенство, дело есть. Важное…

Что-то было во всей его повадке совсем не похожее на обычное подобострастие. Наоборот, голос звучал почти строго.

— Что ещё? — недовольно спросил дядя. — Ладно, пошли в кабинет.

Они стали вместе подниматься на крыльцо.

Выход из библиотеки был только через кабинет. Она отделялась от кабинета не дверью, а широкой аркой. Возле самой арки, в углу, стоял круглый стол, покрытый старинной турецкой шалью, красивыми складками ниспадавшей до самого пола. На столе кипами лежали старые журналы.

В один короткий миг скользнул Ваня под стол и удобно уселся у стенки, обхватив руками колени, скрытый со всех сторон складками пёстрой шали.

Он услышал, как они вошли в кабинет и как щёлкнул в двери ключ. Дядя прошёл в библиотеку, видимо чтобы убедиться, что там никого нет, и вернулся.

— Говори, — в чём дело? — сурово спросил он.

— Дело серьёзное, — сказал становой. — Никто здесь не услышит?

— Да ты что, в первый раз у меня? Кому тут слышать?

— Нехорошее дело получается, — начал становой. — Мне вчера по вашей милости от начальства выговор был. В уезд к его высокородию господину исправнику вызывали…

— А я при чём?

— Большие неприятности могут быть, ваше степенство. Если бы дело не дошло до исправника, мы бы с вами тут всё шито-крыто и обстряпали. А теперь, уж извините, ничего сделать не могу, — исправнику всё известно!

— Да брось ты петлять вокруг да около, чёрт! — рассвирепел дядя Кузьма и топнул ногой. — Говори прямо, что случилось.

Становой понизил голос:

— Я только вас предупредить: коли у вас что незаконное есть, уберите… Приказано мне обыск во всём вашем доме произвести.

Кресло с грохотом отлетело в сторону.

— Что-о? В моём доме обыск?! Да ты в уме?!

— Потише, ваше степенство! Услышать могут, а это ни к чему-с! Не в ваших интересах-с. Потому что вам по всей строгости закона отвечать придётся.

— Мне?! За что?!

Ване было слышно, как шумно дышит дядя.

— Дело государственной важности. Не имею права говорить-с, — официальным тоном сказал становой и прошёлся по комнате.

— Права? Хм! — Ваня услышал шуршание новеньких кредитных бумажек. — Хватит тебе за «право»?

Шаги станового затихли.

— Маловато-с, ваше степенство. Я же рискую… Если кто узнает…

— Вот чёрт жадный! Ну, на ещё да говори скорей, в чём дело.

Снова зашуршали деньги, — видимо, уже в руках станового.

— Извольте сесть, ваше степенство, и не перебивать, — строго сказал становой вполголоса. — Вас могут обвинить в укрывательстве важных государственных преступников.

— Что?! Что?!

— Не перебивайте! В вашем доме скрывается опасная преступница, бежавшая из рук правосудия, Ирина Волгина.

— Что за чушь! Никакой Ирины…

— Погодите-с: Ирина Волгина, живущая по чужому паспорту, под именем Марии Сорокиной…

— Машка, что ли? Горничная Машка? (Ваня зажал рот рукой, чтобы не вскрикнуть громко.) Вздор! У неё рекомендация от графа Уварова.

Становой хмыкнул.

— Эти господа вам рекомендацию хоть от китайского императора соорудят, будьте покойны! Ни у какого графа она не жила, она за границей несколько лет скрывалась.

— Кто же она? — громким шёпотом спросил дядя, совсем ошеломлённый.

— Крамольница, ваше степенство. Опасная революционерка, сбежавшая от наказания ещё в девятьсот пятом году. Сейчас всё дознано.

— Говори всё, что знаешь.

— А ей, ясно, лучше места и не найти, где скрываться! — начал становой. — У его степенства, богатого заводчика в доме! Кто дом такой персоны в чём заподозрит? Это — первое. А второе: и город близко, и завод под боком, есть где народ мутить. А третье… уж чего греха таить, умеет ваше степенство из рабочих жилы тянуть… А от этого народ что порох. Чиркни спичкой, — вспыхнет…

— Ну-ну! Ты не очень-то! Дело говори!

— Извольте-с слушать! Этот год весь уезд социалисты прокламациями засыпают. И на вашем заводе…

— А чего ж твои молодцы смотрят? Мало я им, дармоедам, денег переплатил?

— Мои молодцы с ног сбиваются, нечего их хаять. Вспомните, сколько крамольников мы на вашем заводе выловили в девятьсот пятом году да на каторгу отправили! Извольте вспомнить, всех тогда убрали! Лет шесть после того всё тихо-мирно было. Прятались! А нынешний год снова зашебаршили… прокламации и всё такое!.. Да будьте спокойны, ваше степенство, и эти от нас не уйдут!

— Ну и ну! Рассказывай!

— Выслежено: на вашем заводе появляются прокламации регулярно, по понедельникам. С утра по всем цехам понасыпано. И краска типографская свежая совсем. Ясно, где-то тут тайная типография близко. Выслежено: по всем воскресеньям приходит на завод женщина. В старый барак. В корзинке — сверху посмотреть — яблоки, да булочки, да пряники. Проследили: ваша прислуга…

— Ну и что? Может, у ней там родственники. Носит гостинцы…

— Гостинцы? Хороши гостинцы. Тут к нам недавно нового агента из Петербурга прислали, из охранного отделения. Опытного, по особо важным делам. Он её и опознал.

— Как так?!

— А так. Встретил в воскресенье на улице, узнал. Пошёл следом. Она со своими гостинцами — на завод, в старый барак, а он за ней. Спросил у людей, — кто такая пошла? Говорят, — хозяина прислуга. А он-то вместо того чтобы ко мне прийти да по-хорошему всё шито-крыто сделать, — через мою голову да прямо в город. Так и так, мол, скрывает заводчик у себя в имении опасную преступницу. Исправник разъярился, меня вызвал, накричал. Как, мол, я не уследил… А я говорю: «Его степенство кое-кого в прислуги не возьмут…»

— Чёрт знает что! — испуганно прошептал дядя Кузьма. — Да кто она такая? Чего натворила?

— В охранном отделении всё про неё известно. Дочка сельского учителя. Гимназию кончила, в Москве на женских курсах училась. За студента замуж вышла. И оба они у полиции на примете были, — этот самый агент к ним и приставлен был следить. Социалисты оба, большевики, царю враги. А в девятьсот пятом году, в декабре, как вооружённое восстание было, и в ихней квартире восставшие засели. На Пресне. Полиция ворвалась, — оказали вооружённое сопротивление. Мужа её ранили. А она в суматохе скрылась. Как сквозь землю провалилась! А потом уж охранке стало известно, что под чужим паспортом за границу удрала.

— А муж?

— А муж в тюремной больнице и помер. Шут её знает, когда она в Россию вернулась. Да, как видите, не унялась, снова за прежнее! Есть подозрение, что прокламации она и составляет. А прокламации, ваше степенство, самого возмутительного содержания. Вот не угодно ли послушать, у меня с собой одна. «Товарищи, — начал медленно читать становой, — царь и помещики думают, что раздавили революцию в 1905 году, но она жива, товарищи! Рабочий класс снова поднимает голову и зовёт с собой и крестьян! Долой кровавое царское правительство! Долой капиталистов и помещиков!» Как вам нравится, а?

— Чёрт знает что!..

— То-то и оно, ваше степенство! А как вы теперь докажете, что не знали, кто она такая? А за укрывательство государственной преступницы по головке не погладят.

— Да я что, враг себе, что ли? Откуда я мог знать?.. Да я её и брать не хотел, — жена настояла. Причёсывать, видишь ли, умеет!

— Ваше степенство, — перебил его становой, — время дорого, я и так у вас засиделся.

— Что же делать-то, а?..

— Слушайте внимательно!.. — Становой понизил голос. — Нынче ночью в тайной типографии засаду устроим…

— Нашли?

— Нашли. Питерский охранник и нашёл. В подвале дома. На главной улице. Нюх у подлеца, как у собаки. Пока что только двоих крамольников удалось взять. Завтра воскресенье. По воскресеньям, ясно, они прокламации и печатают. А от вас одно требуется: завтра Машку в город не пускайте. Её ждать будут. Ясно?..

— Как же я её не пущу? Завтра её день. Ещё догадается…

— Нет, ваше степенство, нельзя, чтобы догадалась. Придумайте что хотите, а меня не выдайте! Помните: я ничего вам не говорил! Дальше-с! Дело уже не в моих руках, а действуем по распоряжению исправника. Не знаю, может, уже нынче ночью к вам с обыском и арестовать её пошлёт, а вернее, что завтра… Работы у нас сейчас — хоть завались… А чтоб вам неприятностей не было, дело обернём так, будто вы мне заявили, что у вас ценные вещи пропали, и будто я при обыске их нашёл у неё…

— Во-во-во! Ловко придумал!

— …и арестуем её как воровку. Ясно? Всё равно судить её будут не здесь. Велено под конвоем в Петербург доставить.

— А что ей будет за это?

— Ясно, что. За вооружённое сопротивление полиции — виселица.

— И правильно!.. Поделом!

— Ваше степенство, — заговорил становой, — исправник, сами знаете, к вам с полным почтением. Насчёт воровства это мы с ним вместе придумали. А охраннику, чтоб вас не шельмовал, заплатить придётся.

— Плати! Кому нужно и сколько нужно, плати! Всё отдам, лишь бы моё честное купецкое имя перед царём не замарали… Уф!..

— Будьте покойны, ваше степенство, всё в порядке будет. А теперь поеду — задержался. Кабинетик-то вы заприте. Может, она у вас тут между книг что спрятала.

— Ладно, пошли. И мне на завод пора. Ну и дела-а…

Они вышли. Щёлкнул ключ в двери.

* * *

…Уже замолкли вдали бубенцы дядиной тройки, а Ваня всё ещё сидел под столом в каком-то оцепенении. Он никак не мог прийти в себя, разобраться в хаосе мыслей. Так вот она — Машина тайна!.. «Тётя»… «Два зуба у тёти вырвали»… Ясно: двоих арестовали… «Тётя» — тайная типография…

И вдруг сразу, как молния, всё существо Вани захватило одно: спасти Машу! Спасти во что бы то ни стало!

Он вылез из-под стола и невольно вздрогнул, увидя себя в большом зеркале, висевшем напротив. Он не узнал себя в смертельно бледном мальчике с потемневшими испуганными глазами. Он весь дрожал.

— Нет!.. Нет, так нельзя!.. — прошептал он, огромным усилием воли стараясь успокоиться. Он сел в глубокое кресло и закрыл глаза. — Маша… Маша… Неужели я допущу, чтобы тебя повесили?! Никогда!.. Надо что-то сделать!.. Сейчас же, немедленно!.. Но что?!

Прежде всего успокоиться. Взять себя в руки. И думать, думать. Выход один — Маше надо бежать… Как это устроить?.. Сейчас Маша у больной… Вызвать её, предупредить… Бежать надо, конечно, ночью… Нет, нет, ведь уже этой ночью может нагрянуть полиция! Надо уйти до ночи. В сумерки. Сейчас смеркается уже рано. Да, но куда она пойдёт?! Конечно, её уже выслеживают в городе. И как незаметно уйти из дому?

Первое дело: предупредить Машу. Они вместе придумают, как уйти.

Ваня бросился в кабинет, но тут вспомнил, что дверь заперта. Ну, это не страшно, он вылезет в окно, — не впервой.

Перед одним из окон кабинета рос густой кустарник. Вот в него он и спрыгнет. Он подошёл к окну и увидел: по дорожке, за кустом, идёт кто-то мимо дома. Ваня спрятался за портьеру и украдкой выглянул. Да, по дорожке медленно проходил незнакомый человек… Страшная догадка мелькнула в его голове: в парке чужой человек!.. Может быть, их несколько!.. «Молодцы» станового! Шпионят за Машей… И вдруг он вспомнил. Только на днях прочёл он в каком-то рассказе, как одна девушка… Да, теперь он знает, как спасти Машу!.. Пока ничего не надо ей говорить, — он сам подготовит побег. Ваня подождал, пока незнакомец прошёл за кусты шиповника, и выпрыгнул из окна. Потом обежал дом кругом и стремглав бросился в свою комнату в мезонине.

Ваня распахнул двери шкафа, в котором висели его новые костюмы. Он лихорадочно раздвигал вешалки. Ага, вот он — сшитый по заграничному модному журналу костюм. Это была просторная куртка в крупную светло-серую с коричневым клетку и такие же брюки с застёжками на две пуговицы под коленками. К ним полагались длинные светлые — в тон — чулки. Переодевание заняло несколько минут. Надев на голову светлую шляпу и схватив в руку тросточку, Ваня быстро сбежал с лестницы и в прихожей вдруг столкнулся с Тихоном.

— Куда собрались, барчук? Нарядный какой! — удивился старый лакей.

— Только в парк, Тихон! Погода чудесная, уроков сегодня нет, решил на радостях в обновке погулять!

— Ну-ну! Ишь, красавчик какой! — И Тихон зашаркал ногами в свою комнату.

Ваня выбежал в парк и быстро зашагал по дорожке в том направлении, куда ушёл незнакомец. Он шёл бодрой походкой, очень громко насвистывая мотив модной в то время песенки «Стрелочек» и на ходу сбивая тросточкой головки трав и цветов. На одной из боковых дорожек он увидел незнакомца. Это был молодой парень, одетый, как мастеровой.

Не подходя к нему, Ваня издали крикнул:

— Ты кто? Не к дяде? Он на заводе.

— Здравствуйте, молодой барин. — Человек снял картуз и поклонился, подходя ближе. — Так точно, к его степенству. Не нужно ли вам садовника, — ишь, как у вас парк запущен.

— Наверное, нужно, — сказал Ваня, — поговори с дядей, он к обеду приедет. — И, повернувшись на каблуках, он пошёл к главной аллее, снова принимаясь за «Стрелочка».

Он избегал весь парк, зорко заглядывая во все его уголки, где можно было спрятаться. Ему показалось, что кто-то есть в старой, полуразвалившейся и заросшей сорняком теплице и следит за ним. Может быть, только показалось, но на всякий случай надо было задержаться и тут. Вблизи рос раскидистый дуб. Ваня подскочил, схватился за нижний сук и несколько раз подтянулся на мускулах, громко считая:

— Раз… два… три…

«Гляди, гляди, — думал он, — запоминай, каков барчук».

Из парка он побежал во двор. Поговорил возле конюшни с конюхом Василием, покрасовался перед окном кухни, откуда выглядывали восхищённые кухарка и судомойка.

— Что? Хороша обновка? — крикнул он им, и они закивали головами.

И вся прогулка сопровождалась громким насвистыванием «Стрелочка». Он так увлёкся своим «показом», что почти забыл о цели своей затеи. Но когда он вернулся в свою комнату, его снова охватила нестерпимая тревога. Вызвать от тёти Машу, сейчас рассказать ей? Как же она тогда сможет прислуживать за обедом?.. Дядя по её виду догадается, что дело неладно, и запрёт её… Обед в пять часов, когда ещё светло… Нет, пусть узнает перед самым побегом.

Ваня переоделся в свой обычный костюм и бросился на кровать, зарывшись лицом в подушки. Он совсем не думал о том, что, вероятно, навсегда потеряет Машу и останется снова одиноким, и не с кем будет слова сказать. Одна мысль гвоздила его: удастся ли Маше уйти? Он старательно продумывал план побега. Только тут он впервые по-настоящему понял, кем стала для него Маша.

Перед обедом он зашёл к тётке. Адель Львовна лежала усталая, побледневшая. У окна сидела Маша и что-то шила. Сердце у Вани замерло; он боялся взглянуть на неё.

— Тётя, вам лучше? — спросил он почтительно.

Адель Львовна тяжело вздохнула.

— Не лучше, Ваня. Это я вчера очень расстроилась. Твой дядя такого мне наговорил!.. Такого!..

— Не надо, барыня, вспоминать, — мягко сказала Маша и, подойдя к кровати, поправила подушки. — Ну, повздорили, и прошло всё.

— Правда, тётя, не надо вспоминать, — сказал и Ваня. — Вам бы поспать, тётя!

— Да, да… Мне сейчас Маша покушать принесёт, а потом я авось засну… Ночь не спала…

— Сейчас, барыня, — и Маша вышла из комнаты.

— Тётя, — тихо сказал Ваня, когда дверь за Машей закрылась, — отпустили бы вы после обеда и Машу поспать. Она всю ночь за вами ухаживала…

— Ишь ты! Заступник нашёлся! — усмехнулась Адель Львовна. — Пусть идёт спать, на что она мне!

* * *

Дядя и племянник пообедали в глубоком молчании. Оба были очень бледны. Ваня насильно заставлял себя есть, хотя кусок не лез в горло. Нет, надо, чтобы не видели, как он волнуется. Вставая из-за стола, дядя резко сказал:

— Завтра, Маша, в город не пойдёшь. Барыня больна, и я не могу тебя пустить.

По лицу Маши пробежала тень.

— Барин, барыне лучше… Они поправляются… А у меня тётя очень…

— Пойдёшь в понедельник, — перебил хозяин, с усмешкой посмотрев на Машу, и веско повторил: — В понедельник!

И быстро ушёл в кабинет.

Маша растерянно глядела ему вслед.

— Маша, — шепнул Ваня, проходя мимо неё, — тётя позволила тебе лечь спать. Загляни к ней и иди наверх. Важные новости.

Маша молча кивнула головой.

Через несколько минут она вошла в комнату Вани.

— Спит тётя, — сказала она. — Что за новости у тебя?

— Маша… через час наступят сумерки… тебе надо уходить, бежать отсюда… Маша, слушай… — и спеша, сбиваясь, еле переводя дух, Ваня рассказал ей всё.

Маша заговорила не сразу.

Она как-то вся выпрямилась и смотрела куда-то, точно не видя Вани.

— Да! — сказала она, и Ваню поразило её внешнее спокойствие. — Да, бежать надо… только в город, предупредить товарищей…

— Нет, Маша!.. Тебя схватят!.. У нас в саду полно шпионов.

— Всё равно! Может быть, прорвусь!

— Постой! — Ваня крепко держал её за руку и заговорил вдруг сильно и властно, как взрослый. — Нельзя идти, ещё светло. Ты уйдёшь в сумерки. Я всё подготовил. Ты наденешь мой новый светлый костюм. Мы одного роста. Я в нём нарочно бегал сегодня по парку и по двору. Они все меня видели. Свистеть умеешь? Я насвистывал «Стрелочка», размахивая тростью. И ты так пройдёшь через парк. Они в темноте примут тебя за меня. Я всё обдумал. Ты выйдешь из парка не на дорогу, а в овраг. Пойдёшь оврагом. Там уже будет темно. Там сбросишь светлый костюм. Под него наденешь мой чёрный. И не ходи в город, Маша!.. Иди прямо на пристань. В одиннадцать пойдёт пароход вниз. Сядешь на него и уедешь.

Маша провела рукой по лбу и села.

— Постой. Дай мне прийти в себя. Дай обдумать.

Молчание длилось долго. Маша сидела с закрытыми глазами. Ваня ждал.

— Спасибо, Ваня, — заговорила она наконец, и Ваню снова удивила её выдержка — она говорила почти спокойно. — Попробую сделать так, как ты придумал. Да, в город мне идти нельзя. Если меня схватят, я не смогу спасти товарищей. Да, я пойду на пристань. Там есть свои люди, они дадут знать в город. Но ты-то, ты-то как?

— А что я? Я как будто ничего не знал.

— А костюм? — Она усмехнулась. — Впрочем, меня всё равно объявят воровкой. Ну, я украла костюм…

— А ну его, костюм! Ты его засунь в овраге куда-нибудь в хвою, чтоб не нашли… Маша! Начинает смеркаться…

— Да, пора, Ваня! — Она легко вскочила на ноги, вся прямая, вся стремительная, с высоко поднятой головой. Это была опять совсем новая Маша. Быстрым движением она выхватила шпильки из причёски, и тяжёлая коса упала ей на спину.

Она повернулась спиной к Ване.

— Возьми ножницы. Режь! Покороче.

Полчаса спустя в Ваниной комнате в сгустившихся сумерках стояли, взявшись за руки, два мальчика одинакового роста.

— Маша! Неужели я никак не узнаю, спаслась ли ты?

Маша на минуту задумалась.

— Вот что! Если я уцелею, я пришлю на имя Адели Львовны открытку, как будто от её институтской подруги, с совсем неразборчивой подписью. Она будет недоумевать и гадать: от кого это? А ты поймёшь. А теперь прощай, Ваня… Спасибо за всё! Я тебя никогда не забуду, мальчик мой! Если я уцелею, мы в жизни ещё встретимся, я верю в это.

— Маша! Я обещаю тебе, — я никогда не буду таким, как они! Я хочу быть, как ты!

— И в это я верю, мальчик! Пора! Спустись, посмотри, свободен ли путь… А потом подумай, не надо ли и тебе уйти отсюда… Не место тебе в этом доме!

Ваня бесшумно, сев на перила, соскользнул с лестницы. Внизу было тихо, только из кабинета доносилось щёлканье костяшек счётов. В прихожей тускло горела керосиновая лампа. Ваня на всякий случай прикрутил фитиль.

— Иди, — громко шепнул он. На лестнице они в последний раз сжали друг другу руки — и вот раздался знакомый скрип выходной двери…

Ваня вбежал в свою комнату и встал у окна, скрываясь за занавеской. Из парка доносился, удаляясь, весёлый свист…

— Я хочу вам рассказать… рассказать… рассказать… — машинально вторил ему шёпотом Ваня словами песни.

Когда свист затих вдали, он с трудом оторвался от окна и остановился посреди тёмной комнаты. Он сейчас не чувствовал ничего, кроме безграничной усталости. Потом он подошёл к своей кровати и, как сноп, свалился на неё.

Его разбудил гудок парохода. Он поднял голову. Три раза… Значит, первый и второй гудки он проспал… Сейчас пароход отчаливает… «Маша, Маша, увозит ли он тебя?!»

И голова его снова упала на подушку.

* * *

Прошло недели три. Ваня жил как во сне. Вялый, безучастный ко всему, он не замечал ничего, что происходило вокруг. Уже отшумела буря, разразившаяся в доме после таинственного исчезновения Маши, и, как отголоски этой бури, всё ещё велись разговоры о воровке, сбежавшей с кучей драгоценностей и двумя костюмами барчука. Он даже не замечал, что после злополучной поездки на молебен дядя дуется на него и присматривается к нему. Безучастно отвечал он и на расспросы следователя, приезжавшего в дом. Да, он вечером выходил в парк. Да, в светлом клетчатом костюме. А потом? А потом пришёл домой и лёг спать. А костюм? Костюм повесил в шкаф. И ничего больше не слышал? Нет, он спал и ничего не слышал. А что он знает о горничной Маше? Горничная как горничная, а что он о ней может знать?

И оживлялся он только на несколько минут в сутки, когда конюх Василий привозил почту. Он первый брал из рук Василия чёрную кожаную сумку, доставал из неё письма и газеты и тщательно разбирал их. Открытки не было и не было. И Ваня с тревогой ждал следующего дня.

Но вот однажды среди конвертов, газет и пакетов мелькнуло что-то пёстрое… Открытка с иностранной маркой и видом города Кракова. Ваня оглянулся. Он был в кабинете один. Он сунул открытку в карман и, бросив неразобранную почту на стол, побежал к себе.

«Дорогая Адель! Я случайно узнала твой адрес и решила послать тебе привет. Вспоминаешь ли ты милое институтское время? Ах, как я часто вспоминаю эти незабываемые дни! Я решила предпринять путешествие и поехать за границу. Будь здорова и счастлива! Помни обещания, которые мы давали друг другу, расставаясь! Целую тебя. Твоя подруга…» Дальше следовала совершенно неразборчивая подпись…

Ваня стоял посреди своей комнаты и перечитывал, перечитывал открытку без конца. И постепенно охватывала его буйная, ликующая радость и наконец захлестнула его целиком.

Маша жива!.. Маша спасена!.. Никто её там не достанет! Ни дядя, ни становой, ни исправник, ни сам царь не схватит её! Ване хотелось смеяться, петь, кричать от радости…

Адели Львовне недоумевать не пришлось, — об открытке она и не узнала.

* * *

Ещё мрачней, ещё неуютней стал барский дом после бегства Маши. Дядя Кузьма совсем озверел, и его беседы в кабинете с полицией становились всё чаще и всё продолжительнее. Теперь уж Ваня знал, о чём там говорится!.. Адель Львовна, которой дядя Кузьма не мог простить, что она заставила его взять горничную Машу, почти помешалась от страха, — в минуту раздражения муж ей сказал, что Маша была вовсе не воровкой, а чем-то гораздо более грозным. И Ване всё больше становился ненавистен этот дом, и всё чаще вспоминал он слова, сказанные Машей при прощании.

И вот однажды рано утром, войдя в кабинет, хозяин нашёл на столе такую записку:

«Прощайте, дядя и Адель Львовна! Я ухожу от вас совсем. Вы часто говорили, дядя, что я «своя кровь». Наверное, у меня какая-то другая кровь, а только я не хочу быть ни купцом, ни заводчиком. Спасибо вам за всё, что вы делали для меня. Особенно за то, что научили грамоте. Я ухожу к тёте Фросе, буду помогать ей работать в крестьянстве. Ваня».

Сразу, прочитав, хозяин онемел от изумления и гнева. Потом долго бушевал, хотел посылать верхового вдогонку, хотел заявить в полицию. Потом притих и задумался. А за обедом говорил насмерть перепуганной этим вторым бегством жене:

— Ну и чёрт с ним! Как волка ни корми, он в лес смотрит. Всё равно толку из него не было бы. То ли он дурак, то ли сумасшедший, — от такого счастья отказываться!.. Ну и пусть подыхает с голоду вместе с Фроськой!

Жена сразу заговорила о переезде в город — и началась обычная ссора.

Но Ваня её уже не слышал. Он шагал уже далеко по осенней трудной дороге. Мимоходом он зашёл на завод, разыскал там «тётиного крестника» и порадовал его вестью о Маше. А Семён сказал ему:

— А я думаю к весне в Москву податься. Хочешь, возьму с собой? У меня там товарищи хорошие.

— Хочу! — обрадовался Ваня. — Тогда дай мне знать.

Ваня шагал и шагал. Он очень устал и проголодался, но глаза его сияли. Он был свободен, и он шёл домой!

А впереди… Впереди Москва, новые друзья… Впереди — жизнь, полная борьбы за то великое дело, любить которое его научила скромная горничная Маша!..

Послесловие

В ясный морозный день в феврале тысяча девятьсот восемнадцатого года у перрона Николаевского вокзала в Петрограде стоял воинский эшелон, готовый к отправке на фронт — к Пскову. Там, в жестоких боях с наступавшими полчищами немцев, рождалась молодая Красная Армия. Вдоль эшелона пробегали с чайниками и котелками красноармейцы, спеша к своим вагонам, — поезд вот-вот тронется.

У одного из вагонов стояли, крепко взявшись за руки, высокая женщина с сильной проседью в тёмных волосах и молодой парень в солдатской шинели. Они сияющими глазами смотрели друг на друга.

— Ох, бежала, даже задохлась! — еле переводя дух, говорила женщина. — До чего же рада, что хоть в последний момент успела захватить тебя, Ваня! Хоть на минутку увидела, какой ты стал. Взрослый совсем!

— А я-то как рад! Я все эти годы столько думал о те… простите, о вас… Я, конечно, думал, как о Маше, но вы же…

— Я уже давно не Маша, а Ирина Павловна, — перебила она весело.

— Ирина Павловна! Какое счастье, что вы здесь! — Парень с силой тряхнул её руку. — Когда же вы вернулись из-за границы?

— Сразу после Октябрьского переворота. Только вчера приехала в Петроград. Была там, в наших тогдашних местах, узнала, что ты здесь. А дядька-то твой за границу удрал, — засмеялась она. — Ох, сколько нам друг другу рассказать надо!

— По вагонам! По вагонам! — раздалась команда.

— Вернусь с фронта, обо всём поговорим, Ирина Павловна! Ведь вы теперь будете в Петрограде?

— Да, да. Здесь, на партийной работе. Адрес запомнил? Напиши с фронта!

— Буду писать!

Ещё одно горячее рукопожатие — и парень вскочил на подножку вагона. Поезд тронулся.

— Скажи хоть главное, кем ты стал? — Женщина шла рядом с вагоном.

— Слесарем работаю на военном заводе. А сейчас — видите — на фронт еду!

Вагон быстро удалялся.

— Молодец, Ваня! Возвращайся с победой! — крикнула Ирина Павловна и долго стояла, глядела вслед уходящему поезду, радостно улыбаясь сквозь слёзы.

— Это тебя мать провожала? — спросил Ваню рослый рабочий в кожаной куртке, когда они вместе пробрались по битком набитому вагону к своим местам.

— Нет, не мать… — Ваня взволнованно прибавил: — А не меньше чем мать! Она из меня человека сделала.

Content

Елена Николаевна Верейская
Ласточка

Об авторе

Таня-революционерка

Фонарик

Княжеская квартира

Ласточка

Горничная Маша