Конн Иггульден

«Врата Рима»

Моему сыну Кэмерону и брату Хэлу, второму члену клуба «Черный кот».

ГЛАВА 1

По лесной тропе, которая казалась им широкой дорогой, не спеша шли двое мальчишек. Впрочем, под толстым слоем грязи узнать в них людей было довольно сложно. Грязь уже потрескалась, кожа от нее зудела. На черном фоне необычно ярко блестели голубые глаза мальчика, что повыше.

— Ох и всыплют нам, Марк! — широко улыбнулся он.

В руке мальчика лениво покачивалась праща, туго натянутая гладким речным камешком.

— Это все ты, Гай! Сам меня столкнул. Я же тебе говорил, река не вся высохла!

Сказав так, второй рассмеялся, пихнул приятеля в кусты на обочине, торжествующе гикнул и бросился прочь. Гай вылез из кустов и побежал следом, вращая пращой.

— В атаку! — закричал он высоким, еще не сломавшимся голосом.

До взбучки, которая ждала их дома за испорченные туники, было еще далеко; если схитрить, можно даже избежать наказания. Сейчас они об этом и не думали, просто неслись по лесу, спугивая птиц. Хотя мальчикам вряд ли было больше восьми, их босые подошвы уже начинали роговеть.

— На этот раз догоню! — пыхтел на бегу Гай.

Он никак не мог понять, почему Марк, у которого столько же рук и ног, двигается быстрее, чем он. Если Марк ниже ростом, значит, и шаги у него должны быть короче, разве не так?

По голым рукам обжигающе хлестали листья. Впереди, совсем близко, бежал Марк и кричал что-то обидное. Гай оскалил зубы: в груди заболело.

Он с разбегу выскочил на поляну и резко остановился: Марк, к его ужасу, лежал на земле и, держась рукой за голову, пытался встать. Вокруг стояли трое мужчин — нет, парней — с палками-посохами.

Гай огляделся, и у него вырвался стон. Они так увлеклись, что выбежали за пределы небольшого отцовского поместья и попали на земли соседа. Гай слишком хотел обогнать Марка и не заметил тропы, которая обозначала границу.

— Что за улов? А, из реки выползла парочка угрей!

Светоний, старший сын хозяина соседнего поместья. Четырнадцатилетний подросток, он скоро должен был пойти в армию, а пока маялся бездельем. Щеки и лоб под массой светлых волос покрывали ярко-красные прыщи с белыми головками; пятна раздражения виднелись на коже до самой туники-претексты.[1] Тренированные мышцы Светония были гораздо крепче, чем у мальчиков. В руках он держал длинную палку, рядом стояли друзья, перед которыми хорошо бы покрасоваться, да и время как-то убить надо.

Гай увидел, что ничего не сможет сделать, и испугался. Они с Марком нарушили границу. В лучшем случае им дадут пару тумаков, в худшем — переломают кости. Гай взглянул на Марка. Тот с трудом пытался встать. Как видно, врезался в них на бегу и сразу получил затрещину.

— Пусти, Тоний! Нас дома ждут!

— Оп-па, они еще и говорить умеют! Это клад, ребята! Хватайте их, у меня есть веревка для свиней — грязным угрям в самый раз.

Гай и не думал бежать, понимая, что Марк за ним не успеет. Игры кончились: с агрессивным противником можно справиться, если вести себя осторожно, как со скорпионом, готовым в любой момент ужалить.

Двое приятелей Светония, которых Гай раньше не видел, приблизились к мальчикам, подняв палки. Один рывком поставил Марка на ноги, второй — здоровенный детина с тупым лицом — с размаху всадил палку в живот Гаю. Тот скорчился, не в силах сказать ни слова. Пытаясь хоть как-то унять боль, Гай извивался и стонал. Обидчик, смеясь, наблюдал за ним.

— Вот хорошая ветка! Свяжите им ноги и подвесьте на нее. Будем бросать в них палки и камни, у кого лучше получится.

— Твой отец знает моего, — выдохнул Гай, когда боль в животе немного утихла.

— Знает — и на дух не выносит! Мой отец настоящий патриций, не то что твой! Если бы он захотел, вся твоя семья ему бы прислуживала. А твою чокнутую мамашу я бы заставил чистить печь!

Светоний хоть языком трепал, а вот здоровяк старательно обвязывал ноги Гая веревкой из конского волоса. Сейчас его и вправду подвесят. Может, поторговаться с ними? Но у отца в городе мало власти. Со стороны матери есть пара консулов — и все. Мать говорила, что дядя Марий — большой человек.

— Мы тоже нобили[2] — и моего дядю Мария лучше не злить!..

Марк вскрикнул тонким голосом: веревку забросили на ветку и натянули, и он повис вниз головой.

— Конец привяжи к тому пню. Следующий! — злорадно хихикнул Тоний.

Гай видел, что приятели Светония выполняют его приказы беспрекословно. Значит, с ними говорить без толку.

— Опусти сейчас же, ты, прыщавый мешок гноя! — закричал Марк.

Его лицо потемнело от прилива крови. Гай застонал: все, теперь их точно убьют.

— Идиот, не говори о прыщах! Ты же видишь, это его слабое место.

Светоний приподнял бровь и открыл рот от изумления. Здоровяк, который закидывал веревку на другую ветку, замер.

— А вот это ты зря, угорек! Кончай его привязывать, Деций, сейчас я пущу ему кровь.

Вдруг затрещало дерево, в глазах Гая все перевернулось, кровь хлынула к голове и в ушах загудело. Гай повис, медленно вращаясь. Марк висел в таком же положении, под носом у него алела кровь еще от первого удара.

— Кажется, ты помог мне остановить кровь, Тоний, спасибо!

Голос Марка немного дрожал. Гай улыбнулся его храбрости.

Когда Марк появился у них в доме, он, понятное дело, страшно волновался. Гай решил показать ему поместье. На сеновале они забрались на самый верх и стали смотреть вниз, на сено, разбросанное далеко под ними. Гай заметил, что у Марка, мелковатого для своих лет, трясутся руки.

— Давай я первый, покажу, как надо! — весело крикнул Гай и с воплем сиганул «солдатиком» вниз.

Приземлившись, он задрал голову и стал ждать Марка. Тот все не прыгал. Гай уже решил было, что Марк не прыгнет никогда, и тут над охапками сена взмыла маленькая фигурка и полетела вниз. Гай едва успел отскочить. Марк свалился на сено в облаке пыли и лежал, тяжело хватая ртом воздух и моргая.

— Я думал, ты струсил, — сказал Гай.

— Мне и правда было страшно, — тихо ответил Марк, — но я не хочу бояться. Не хочу, и все!

Мысли Гая прервал жесткий голос Светония:

— Господа, чтобы мясо было нежнее, его отбивают. Итак, займем надлежащие позиции и начнем процедуру — вот так!

Он с размаху ударил Гая палкой по голове и попал по уху. Все вокруг побелело, потом почернело, а когда Гай снова открыл глаза, веревка крутилась, и весь мир тоже. Еще какое-то время он слышал удары и крики Светония: «Раз, два, три!.. Раз, два, три…»

Ему показалось, что Марк кричит от боли, однако вскоре под звуки издевательского смеха Гай потерял сознание.

При свете дня Гай несколько раз приходил в себя, но тут же впадал в забытье. Только в сумерках он наконец по-настоящему очнулся. Правый глаз Гая заплыл, лицо опухло и покрылось липкой коркой. Оба мальчика все так же висели вниз головой, покачиваясь под вечерним ветерком с холмов.

— Марк, проснись! Марк!

Приятель не шелохнулся. Выглядел он страшно, почти как демон: речной ил подсох и отвалился, и теперь кожа была покрыта серым слоем грязи в алую и бордовую полоску. Челюсть опухла, на виске шишка. Левая рука тоже отекла и в сумерках казалась совсем синей. Гай для пробы шевельнул скрученными веревкой руками. Руки сильно затекли и болели, однако слушались, и мальчик подергал ими туда-сюда, пытаясь высвободиться. Он так беспокоился за Марка, что даже не обращал внимания на острую боль. Марк должен выжить, просто обязан! Только сначала нужно спуститься.

Гай освободил одну руку, дотянулся до земли и поскреб пальцами по опавшим листьям — ничего. Со второй рукой дело пошло легче. Гай раскачался, чтобы захватить пальцами побольше земли. Вот и камешек с острым краем. Осталось самое сложное.

— Марк! Ты меня слышишь? Сейчас я нас освобожу, не волнуйся! А потом убью Светония и его жирных дружков.

Марк покачивался и молчал — рот открыт, челюсти расслаблены.

Гай глубоко вдохнул и приготовился к боли. Даже здоровому изогнуться так, чтобы перепилить толстую веревку камнем, было бы трудно, а когда весь живот — сплошной синяк, это кажется невозможным.

Вперед!

Гай напряг мышцы и вскрикнул от боли в животе. Подтянулся к ветке и, судорожно дыша, ухватился за нее обеими руками. Руки и ноги ослабли, в глазах потемнело. Гаю показалось, что его вот-вот вырвет, и он замер. Постепенно он опустил руку с камнем и отклонился назад, чтобы достать до веревки. Мальчик принялся пилить веревку, стараясь не задеть кожу, в которую она врезалась.

Как назло, камень оказался тупым; к тому же Гай не мог пилить долго. Он хотел упасть сам, прежде чем подведут руки, но это оказалось ему не под силу.

— Камень ты не выронил, — пробормотал он. — Пробуй дальше, пока не вернулся Светоний.

Гаю вдруг пришло в голову: возможно, из Рима уже приехал отец — его ожидали со дня на день. Он увидит, что их нет, а уже темнеет, и забеспокоится. Вдруг он их уже ищет, ходит где-то рядом и зовет? Нельзя, чтобы он их нашел в таком виде! Это слишком унизительно.

— Марк! Скажем всем, что упали. Я не хочу, чтобы отец узнал.

Марк медленно крутился на поскрипывающей ветке и ничего не слышал.

Еще пять раз Гай нечеловеческим усилием поднимался и пилил веревку, пока та не поддалась. Он упал на землю почти плашмя и всхлипнул от боли в усталых и избитых мышцах.

Потом попытался осторожно опустить Марка на землю, однако не удержал его и уронил так, что раздался стук. Гай сморщился, словно сделал больно самому себе.

Марк открыл глаза.

— Рука… — прошептал он срывающимся голосом.

— Кажется, сломана. Не шевели. Нужно выбираться отсюда, а то вернется Светоний или нас пойдет искать отец. Уже почти стемнело. Встать можешь?

— Могу, наверно, только ноги плохо держат. Светоний — подонок, — пробормотал Марк.

Он даже не пытался двигать опухшей челюстью и говорил сквозь разбитые губы. Гай мрачно кивнул.

— Верно. Придется свести с ним счеты.

Марк улыбнулся и тут же сморщился от резкой боли там, где на губах лопнула кожа.

— Только сначала чуть подлечимся, а? Сейчас я не готов бросать ему вызов.

Спотыкаясь, поддерживая друг дружку, мальчики в темноте побрели домой — по кукурузным полям, потом мимо бараков для рабов, работающих на поле. Как они и думали, лампы на стенах дома еще горели.

— Тубрук точно ждет нас. Он никогда не спит, — пробурчал Гай, когда они проходили под колоннами наружных ворот.

В темноте раздался голос, и оба вздрогнули.

— Вот так удача! Я бы жалел, что упустил такое зрелище! Повезло вам, что отец Гая не приехал. Он приказал бы содрать с ваших спин кожу за то, что вернулись на виллу в таком виде. И что случилось на этот раз?

Говоривший вступил в желтый свет ламп. Тубрук, могучий бывший гладиатор, купил себе должность управляющего маленьким поместьем под Римом и никогда об этом не жалел. Как говорил отец Гая, такие хозяйственные способности бывают у одного из тысячи. Рабы его слушались — одни из страха, другие из симпатии. Тубрук потянул носом.

— Упали в реку, так? Так, судя по запаху.

Мальчики радостно закивали.

— Эй, а синяки от палки тоже со дна реки? Это Светоний, верно? Зря я не всыпал ему по заднице много лет назад, когда это еще помогло бы. Ну?

— Нет, Тубрук, мы поссорились друг с другом и подрались. Больше никого не было, а если и были, мы хотим разобраться сами, понимаешь?

Услышав такое от мальчика, Тубрук усмехнулся. Ему было сорок пять, а поседел он к сорока. Он воевал в Африке в Третьем Киренаикском легионе,[3] гладиатором участвовал почти в ста боях, от которых у него осталось немало шрамов. Тубрук протянул огромную, как лопата, ладонь и потрепал квадратными пальцами волосы Гая.

— Понимаю, волчонок. Весь в отца… Правда, ты еще не со всем можешь разобраться. Ты еще мальчик, а Светоний — или кто там, — я слышал, скоро вырастет в настоящего молодого воина. Будь осторожней, его отец слишком влиятельный человек, нам не нужны враги в сенате.

Гай как мог выпрямился и твердо заявил самым официальным тоном, на какой был способен:

— Значит, нам повезло, что Светоний не имеет к этому никакого отношения!

Тубрук кивнул, будто соглашаясь, и спрятал улыбку.

Гай продолжал еще увереннее:

— Пришли ко мне Луция, пусть осмотрит наши раны. У меня сломан нос, у Марка, наверное, рука.

Мальчики пошли в дом. Тубрук проводил их глазами и вернулся на свой пост в темноте у ворот. Он всегда стоял на первой страже. Скоро лето войдет в полную силу, и дни станут нестерпимо жаркими. Хорошо, когда небо чистое и тебя ждет честная работа.

На следующее утро избитые мышцы и суставы налились мучительной болью; через два дня стало еще хуже. На сильно распухшую сломанную руку Марка наложили шину. Вскоре он слег с лихорадкой, которая, по словам лекаря, произошла от размозженной кости. Жар держался несколько дней, и Марка заставляли лежать в полной темноте, пока Гай изнывал от беспокойства за дверью.

Со стычки в лесу прошла почти неделя. Марк спал: он был еще слаб, но пошел на поправку. Мышцы Гая по-прежнему болели, если их напрячь, а лицо украшал узор из желтых и фиолетовых пятен, стянутый блестящими кусочками подживающей кожи. И все-таки время пришло. Он должен найти Светония.

Гай брел по отцовскому лесу, и мысли его были полны страха и боли. Что, если он не найдет Светония? Ему не с чего гулять в лесу день напролет. А что, если тот будет с друзьями? Они убьют Гая, это точно. Сейчас Гай взял лук и на ходу упражнялся. Лук взрослый и слишком велик ему, но можно воткнуть нижний конец в землю и натянуть тетиву настолько, чтобы испугать Светония.

— Светоний, ты гнойный мешок навоза! Если я увижу тебя на земле моего отца, я прострелю тебе голову! — повторял на ходу Гай.

Стояла прекрасная погода, как раз для прогулок по лесу. Перед выходом Гай пригладил свои каштановые волосы маслом и надел чистую простую одежду, которая не стесняла движений. Он услышал впереди шаги и удивился, потому что это была их часть леса. На широкой тропе появился Светоний, который так увлеченно обнимал хихикающую девчонку, что даже не сразу его заметил.

— Ты нарушил границу! — резко сказал Гай. Голос, по счастью, прозвучал ровно, хоть и высоко. — Ты в поместье моего отца!

Светоний подскочил от неожиданности и выругался. Увидев, кто ему угрожает — всего лишь Гай, который поставил лук на тропу, — он расхохотался.

— Так ты теперь волчонок! Прямо оборотень какой-то, как я погляжу. Тебе прошлого раза мало, волчонок?

Хотя девочка показалась Гаю очень красивой, лучше бы она ушла, и подальше. Он не рассчитывал, что Светоний будет с ней: теперь он еще опаснее.

Светоний мелодраматически обнял подружку.

— Осторожно, дорогая! Это страшный воин. Он особенно страшен, когда висит вверх ногами, — тогда он просто непобедим!

Светоний рассмеялся своей собственной шутке, девочка тоже.

— Это о нем ты говорил, Тоний? Посмотри, какая злобная мордашка!

— Если я тебя еще раз здесь увижу, то проткну стрелой, — поспешил сказать Гай непослушным языком и туже натянул тетиву. — Уходи, или застрелю!

Светоний перестал улыбаться и оценивающе посмотрел на него.

— Ладно, парвус люпус,[4] сам напросился!

Светоний внезапно бросился на него, и Гай спустил тетиву слишком быстро. Стрела ударилась в тунику подростка, не причинив тому никакого вреда. С торжествующим криком Светоний вытянул руки и двинулся вперед. Глаза его были жестоки. Гай в панике вздернул лук и попал ему по носу. Брызнула кровь, и Тоний взревел от злобы и боли, из глаз потекли слезы. Не успел мальчик снова поднять лук, как Тоний одной рукой схватил Гая, а другой стиснул его горло. Он так разозлился, что не мог остановиться и проволок мальчика еще шагов шесть-семь.

— Все, угрозы кончились? — прорычал Светоний, сильнее сдавливая руку.

Из его носа текла кровь, пятнами покрывая претексту. Светоний вырвал лук и начал осыпать Гая ударами, держа его за горло.

«Убьет и скажет, что это был несчастный случай, — с отчаянием пронеслось в голове Гая. — По глазам видно. Воздуха!»

Гай молотил кулаками, но не мог дотянуться до противника так, чтобы ударить больно. Все посерело, как во сне, уши заложило. Тоний швырнул его на мокрые листья, и он потерял сознание.

Час спустя Тубрук нашел Гая на тропе и привел его в себя, плеснув воды на избитую голову. Лицо Гая покрылось коркой крови. Едва заживший глаз опять заплыл, и с этой стороны Гай видел только темноту. Нос снова был сломан, на теле не осталось живого места.

— Тубрук, — прошептал Гай, почти не осознавая, где он и что с ним, — я упал с дерева.

Смех мужчины эхом раскатился по густому лесу.

— В храбрости тебе не откажешь, парень! А вот в умении драться… Пора тебя как следует научить, а то доиграешься. Когда из города вернется отец, я с ним поговорю.

— Ты ведь не расскажешь ему о… о том, как я упал с дерева? На лету я наткнулся на много веток.

Из разбитого носа текла кровь; Гай чувствовал ее привкус.

— Ты по дереву хоть раз попал? А? — спросил Тубрук, глядя на измятые листья и читая ответ сам.

— Ну, теперь у дерева нос такой же, как у меня.

Гай хотел улыбнуться, но его вырвало прямо в кусты.

— Хм-м-м… Думаешь, все кончилось? Я не позволю, чтобы ты и дальше вел себя в том же духе. Еще покалечишься или погибнешь. Когда твой отец уезжает в город, он думает, что ты учишься выполнять обязанности его наследника и патриция, а не хулигана, который ввязывается в глупые драки. — Тубрук замолчал, достал из подлеска сломанный лук с лопнувшей тетивой и покачал головой. — А за то, что ты утащил лук, я должен хорошенько тебя поколотить.

Гай печально кивнул.

— Хватит драться, ясно?

Тубрук поднял его и отряхнул от земли.

— Больше не буду. Спасибо, что пришел за мной, — ответил Гай.

Мальчик сделал пару неуклюжих шагов и чуть не упал. Старый гладиатор вздохнул, быстро поднял его на плечи и понес домой, крича: «Пригнись!», если попадались низкие ветки.

Если не считать повязки на руке, за неделю Марк почти поправился.

Марк был ниже Гая почти на два дюйма;[5] у него тоже были каштановые волосы и сильные руки и ноги. По сравнению с телом руки Марка были непропорционально длинны, и он утверждал, что, когда вырастет, станет великим воином, потому что легче дотянется до противника. Он умел жонглировать четырьмя яблоками и хотел было попробовать ножами, если бы рабы с кухни не рассказали об этом Аврелии, матери Гая. Та кричала на него до тех пор, пока мальчик не пообещал больше никогда так не делать. С тех пор Марк каждый раз брал в руки нож для еды с некоторым колебанием.

Когда Тубрук принес почти бесчувственного Гая на виллу, Марк как раз вылез из постели и спустился на огромную кухню, состоявшую из нескольких помещений. Он увлеченно подбирал пальцами жир со сковород, как вдруг услышал голоса. Марк рысью побежал вдоль ряда массивных печей из кирпича к комнате Луция.

Луций был рабом-лекарем. Он лечил не только семью, но и их рабов: перевязывал опухоли, накладывал компрессы из личинок на гнойные раны, выдергивал клещами зубы и зашивал порезы. Это был тихий, терпеливый человек; сосредоточиваясь, он всегда шумно дышал носом. Тихое сопение пожилого лекаря стало означать для мальчиков покой и безопасность. Гай знал, что после смерти отца Луций получит свободу — в награду за безропотную заботу об Аврелии.

Пока Луций заново правил кости сломанного носа, Марк сидел рядом и жевал хлеб с подгоревшим жиром.

— Так Светоний тебя опять побил? — спросил он.

Гай молча кивнул; его глаза слезились и ничего не видели.

— Зря ты меня не подождал, вместе мы бы его одолели.

Гай не мог даже кивнуть. Луций закончил ощупывать носовой хрящ и резко дернул, чтобы поставить на место оторванную часть. Свежая кровь хлынула на запекшуюся, что натекла раньше.

— Клянусь кровавыми храмами, Луций, осторожней! Ты едва не оторвал мне нос!

Луций улыбнулся и начал нарезать полотно на полоски, чтобы обвязать ими голову.

Пока его оставили в покое, Гай повернулся к приятелю:

— У тебя сломана рука и ребра ушиблены или треснули. Ты не можешь драться.

Марк задумчиво на него посмотрел.

— Будешь пробовать снова? Он ведь тебя убьет.

Гай спокойно посмотрел на него поверх бинтов; Луций упаковал свои лекарские принадлежности и встал.

— Спасибо, Луций. Он не убьет меня, потому что я его побью. Мне просто нужно поменять стратегию, вот и все.

— Он убьет тебя, — повторил Марк, вгрызаясь в сморщенное яблоко, выкраденное из зимних запасов.

Ровно через неделю Марк встал на рассвете и принялся делать упражнения на быстроту удара, необходимые будущему великому воину. Он жил в крошечной клетушке из белого камня, где стояли только кровать и сундук с вещами. Гай спал в соседней комнате, и по пути в уборную Марк стукнул ногой в дверь, чтобы его разбудить. Марк вошел в маленькую уборную и стал перед одним из обложенных камнем отверстий в канализацию. В этом чуде инженерной техники постоянно текла вода, а значит, нечистоты смывались в местную реку и почти не оставалось запаха. Марк снял каменную крышку и облегчился.

На обратном пути Гай все еще не вышел, и Марк открыл дверь, чтобы поругать его за лень. Увы, в комнате было пусто.

— Мог бы и взять меня, приятель! Зачем так явно показывать, что я тебе не нужен…

Он быстро оделся и отправился за Гаем.

Долину, дома и поля, где рабы уже начинали первую смену, заливал солнечный свет. Даже в прохладном лесу легкий туман таял на глазах.

Марк нашел Гая на границе поместий. У него не было оружия.

Гай обернулся на звук шагов с искаженным от ужаса лицом. Увидев, что это Марк, он вздохнул и улыбнулся.

— Хорошо, что ты пришел, Марк! Я не знал, когда он придет, и уже здесь давно. Я подумал, что ты — это он.

— Между прочим, я бы тоже с тобой ждал. Не забывай, что я твой друг! И я тоже должен ему взбучку.

— У тебя сломана рука, Марк. И вообще, я должен ему две взбучки, а ты — одну.

— Да, но я бы спрыгнул на него с дерева или дал подножку.

— Одними уловками не победишь. Я одолею его силой.

Марк даже не знал, что сказать. Обычно жизнерадостное лицо Гая, стоявшего перед ним, было холодным и неумолимым.

Солнце медленно вставало все выше, тени становились короче. Сначала Марк сидел на корточках, потом вытянул ноги: в отличие от Гая, Марк не собирался стоять часами. Гай отнесся ко всему очень серьезно, он не хотел начинать разговор первым. Тени все двигались. Марк, который отмечал их положение палочками, насчитал, что они прождали три часа. Вдруг на тропу тихо вышел Светоний. Увидев мальчиков, он с улыбкой остановился.

— Ты начинаешь мне нравиться, волчонок! Наверное, сегодня я тебя убью или, может, сломаю тебе ногу. Как, по-твоему, справедливее?

Гай улыбнулся в ответ и расправил плечи.

— На твоем месте я бы меня убил. А то я всегда буду с тобой драться, пока не стану большим и сильным и не убью тебя. Тогда я заберу твою женщину, только сначала дам попользоваться другу.

Марк с ужасом слушал Гая. Может, лучше им убежать?

Светоний прищурился и достал из-за пояса нож.

— Волчонок и угорь — на дурачков я не злюсь. Но вы разгавкались, как щенки, и я заткну вам пасть!

Светоний кинулся к ним. Вдруг перед самым носом мальчиков земля с треском провалилась, и он исчез в облаке пыли и листьев.

— Я вырыл на тебя волчью ловушку, Светоний! — радостно выкрикнул Гай.

Четырнадцатилетний парень прыгал на стенки ямы. Гай и Марк провели несколько приятных минут, наступая ему на пальцы, когда тот пытался уцепиться за сухую землю по краям. Светоний страшно ругался, а они хлопали друг друга по спине и издевались над ним.

— Я думал бросить в тебя большой камень, как поступают с волками на севере, — тихо произнес Гай, когда Светоний устал прыгать и угрюмо замолчал. — Но ты не убил меня, и я не убью тебя. Быть может, я даже никому не скажу, как мы поймали Светония в волчью яму. Удачи тебе, выбирайся!

Он побежал прочь с воинственным кличем, Марк — за ним по пятам. По мере того как они углублялись в лес, ликующие вопли становились все тише.

Марк крикнул Гаю через плечо:

— Ты же сказал, что победишь его силой!

— Я так и сделал! Я копал эту яму всю ночь!

Солнце просвечивало сквозь кроны деревьев. Мальчикам казалось, что им принадлежит весь мир, и они могли бы бежать так вечно.

Оставшись один, Светоний кое-как по стенкам вскарабкался наверх. Какое-то время он сидел, задумчиво глядя на грязную тунику и штаны. По дороге домой долго хмурил брови, а потом, выйдя из леса на солнце, рассмеялся.

ГЛАВА 2

Гай и Марк ходили за Тубруком, который мерил новое поле под пахоту. Тубрук нес веревку, смотанную в большой моток на куске дерева. Каждые пять шагов он протягивал руку, и Гай подавал ему колышек из тяжелой корзины. С бесконечным терпением Тубрук обвязывал веревку вокруг каждого колышка, передавал клубок Марку и вбивал колышек в жесткую землю. Время от времени Тубрук оглядывался на длинную череду вешек и удовлетворенно хмыкал.

Работа была скучная, и мальчики думали только о том, как бы улизнуть на Марсово поле[6] и принять участие в состязаниях.

— Держи ровно! — прикрикнул Тубрук на Марка, видя, что тот отвлекается.

— Долго еще, Тубрук? — спросил Гай.

— Столько, сколько нужно для дела! Прежде чем пахать, мы должны разметить поля, а потом вбить шесты, чтобы обозначить границы. Твой отец хочет увеличить доход от поместья, а здесь хорошая почва для фиг, которые можно будет продавать на городских рынках.

Гай окинул взглядом зеленые и золотые холмы, которые принадлежали его отцу.

— Так у отца богатое поместье?

Тубрук хохотнул:

— Вам поесть и одеться хватит! Но на ячмень и пшеницу полей мало. Раз мы не можем выращивать много, надо производить то, на что есть спрос в городе. В цветниках мы собираем семена, из которых давят масло, чтобы богатые горожанки мазали им лица. Твой отец купил дюжину ульев для новых роев. Несколько месяцев у вас будет мед к каждому обеду, и его можно выгодно продать.

— А нам дадут помочь с ульями, когда прилетят пчелы? — неожиданно загорелся Марк.

— Возможно, хотя с пчелами нужна осторожность. Старый Тадий держал пчел до того, как попал в рабство. Надеюсь, он поможет нам собирать мед. Пчелам не нравится, когда у них забирают зимние запасы, и тут без опыта не обойтись. Держи колышек ровно — это стадий,[7] шестьсот двадцать пять римских футов.[8] Здесь мы сделаем поворот.

— Мы тебе еще долго будем нужны, Тубрук? Мы хотели съездить на пони в город, послушать дебаты в сенате.

Тубрук фыркнул:

— То есть вы хотели поехать на Марсово поле и скакать наперегонки с другими мальчишками, а? На сегодня осталась всего одна сторона, и завтра будем вбивать шесты. Еще часок-другой.

Мальчики уныло посмотрели друг на друга. Тубрук положил на землю моток веревки и деревянный молоток и со вздохом потянулся, а потом легонько хлопнул Гая по плечу.

— Мы работаем на твоей земле, не забывай! Она принадлежала отцу твоего отца, а когда у тебя будут дети, перейдет к ним. Посмотри!

Тубрук опустился на колено и стал крошить твердую землю колышком с молотком, пока не показался чернозем. Он захватил его целую горсть и показал мальчикам. Гай и Марк удивленно смотрели, как он крошит землю пальцами.

— На этом самом месте, где стоим мы, сотни лет стояли другие римляне. Эта земля — не просто грязь. Это мы, прах тех мужчин и женщин, кто умер до нас. Вы вышли отсюда и сюда вернетесь. Другие будут ходить по вам и не догадываться, что когда-то вы стояли здесь, такие же живые, как они сами.

— Наша семейная гробница — по дороге в город, — пробормотал Гай.

Его смутила неожиданная серьезность Тубрука.

Старый гладиатор пожал плечами.

— С недавнего времени — да, но наш народ живет здесь дольше, чем стоит Рим. Мы проливали кровь и умирали на этих полях в давно забытых войнах. И возможно, будем умирать опять, в войнах будущих. Положи сюда руку.

Гай медлил. Тогда Тубрук взял его руку в свою, вдавил ее в разрыхленную почву, зажал его пальцы и поднял над землей.

— Мальчик, ты держишь в руке историю. Землю, которая видела то, что нам видеть не дано. В твоей руке твой род и весь Рим. Эта земля будет родить урожай, кормить нас, давать деньги, чтобы мы могли наслаждаться роскошью. Без нее мы ничто. Земля — это все, и куда бы тебя ни занесла судьба, лишь она будет по праву твоей. Лишь эта простая черная грязь, которую ты держишь в руке, будет твоим домом.

Марк серьезно наблюдал за Тубруком и Гаем и наконец спросил:

— И моим тоже?

Какое-то время Тубрук не отвечал и только пристально смотрел в глаза Гаю, крепко сжимавшему землю в руке. Потом с улыбкой повернулся к Марку:

— Конечно, парень. Разве ты не римлянин? Разве город не принадлежит тебе, как и всем остальным? — Он снова посерьезнел и повернулся к Гаю. — Но это поместье — собственность Гая. Однажды он станет его хозяином и будет смотреть на тенистые рощи фиг и жужжащие ульи — и вдруг вспомнит, что был совсем маленьким и думал только о том, чтобы покрасоваться перед другими мальчишками на Марсовом поле.

Тубрук не видел грусти, мелькнувшей на лице Марка. Гай раскрыл ладонь и высыпал землю туда, где Тубрук разрыхлил ее, а потом задумчиво утрамбовал.

— Тогда давай размечать дальше, — сказал он, и Тубрук, поднимаясь, кивнул.

Когда мальчики пересекли по мосту Тибр и направились на Марсово поле, солнце уже садилось. Тубрук заставил их помыться и надеть чистые туники. Правда, даже в такой поздний час на большом поле оставалось немало молодых римлян. Люди стояли группами: тут метали диски и копья, там — били по мячу, отсылая его друг другу, а где-то под крики одобрения показывали свое умение верховой езды. Было очень шумно.

Больше всего мальчики любили смотреть на борцовские состязания и упражнения на колесницах. Несмотря на юный возраст, оба уверенно чувствовали себя в высоких седлах, которые охватывали пах и ягодицы и не давали свалиться, если пони вставал на дыбы. Они свободно свесили ноги по бокам животных, на поворотах сжимая их сильнее, чтобы удержаться в седле.

Гай поискал взглядом Светония — к его радости, того в толпе не оказалось. С тех пор как Гай поймал юношу в волчью яму, они друг друга не видели, и это мальчика вполне устраивало: он победил и война закончилась. Новые стычки все только осложнили бы.

Они с Марком подъехали к компании детей приблизительно своего возраста, помахали им и спешились, перекинув ноги через седла. Знакомых среди ребят не было, но они дружелюбно расступились. Все их внимание поглощал человек, зажавший в правой руке метательный диск.

— Это Тани, чемпион легиона! — громко прошептал один мальчик Гаю.

Тани закрутился на месте и выпустил диск в сторону заходящего солнца. Раздалось несколько одобрительных свистков, один или два мальчика захлопали.

Тани повернулся к ним.

— Осторожнее! Сейчас прилетит обратно!

Гай увидел, что к упавшему диску подбежал другой человек, поднял его и снова отправил в полет. На сей раз диск полетел по широкой дуге, и толпа бросилась врассыпную. Один мальчик замешкался, и диск с глухим стуком попал ему в бок, так что он даже не успел увернуться. Мальчик охнул и застонал. Тани подбежал к нему:

— Тебе еще повезло, парень! Живой?

Тот кивнул, с трудом вставая на ноги и держась за ушибленный бок. Тани хлопнул его по плечу и ловко наклонился за диском.

— А гонки верхом будут? — спросил Марк.

Несколько человек повернулись и оценивающе посмотрели на мальчика и крепкого маленького пони, выбранного Тубруком.

— Пока нет. Мы пришли посмотреть на рукопашные бои, но они закончились час назад.

Говорящий указал на вытоптанный на траве квадрат. Неподалеку еще стояли кучками люди, разговаривали и ели.

— Я умею драться, — тут же вмешался Гай, его лицо оживилось. — Можем устроить свое состязание!

Ребята зашумели с явным интересом.

— По парам?

— Все одновременно. Победит тот, кто останется на ногах, — ответил Гай. — Только нужен приз. Может, скинемся, что у кого есть, и последний все забирает?

Ребята, немного посовещавшись, стали искать в складках туник монетки и отдавать самому рослому и уверенному на вид мальчику. Груда монет в его пригоршне росла.

— Я Петроний. У нас около двадцати квадрансов.[9] Сколько у вас?

— Марк, есть деньги? У меня пара бронзовых.

Гай отдал свои, а Марк доложил еще три.

Петроний снова пересчитал деньги и улыбнулся.

— Неплохо! Теперь, раз я тоже буду биться, кто-то должен подержать их, пока я всех разделаю.

Он широко улыбнулся новичкам.

— Я подержу, Петроний! — сказала девочка и подставила под монеты свои маленькие ладони.

— Это моя сестра, Лавия, — объяснил Петроний.

Девочка подмигнула Гаю и Марку — уменьшенная, но такая же крепко сбитая копия брата.

Оживленно болтая, ребята пошли к размеченному квадрату; в зрителях осталось всего пара человек. Кроме Петрония, который начал уверенно разминаться, Гай насчитал еще семерых.

— Какие правила? — спросил Гай, приседая.

Петроний жестом поманил к себе остальных.

— Не толкаться! Кто упал на спину — вышел. Согласны?

Мальчики мрачно кивнули. Настроение понемногу становилось враждебным, и они мерили друг друга глазами.

Сбоку донесся голос Лавии:

— Я дам знак начинать. Готовы?

Участники закивали. Гай заметил, что к площадке подтягиваются другие люди — какое бы ни было состязание, всегда найдутся желающие поглазеть или побиться об заклад.

Гай вдохнул воздух, полный аромата трав, и почувствовал прилив сил. Он потоптался по земле и тут вспомнил слова Тубрука. Земля Рима, напоенная кровью и накормленная костями его предков… Гай встал в бойцовскую стойку. Время как будто замерло. Неподалеку Тани, чемпион-дискобол, снова крутит диск и выпускает его, и вот диск летит высоко-высоко над Марсовым полем. Красное закатное солнце гладит теплыми лучами напряженные фигуры соперников на площадке.

— Начали! — крикнула Лавия.

Гай упал на колено, уворачиваясь от удара в голову, и тут же резко вскочил, сбив с ног другого мальчика; тот растянулся на пыльной траве. Кто-то замолотил Гая в бок, но Гай отпрыгнул, и неизвестный противник грянулся оземь, хватая ртом воздух от ответного удара.

Марк сцепился с Петронием. Их руки тесно сжимали подмышки и плечи друг друга. В Петрония врезался еще один, оба с размаху упали. Пока Гай наблюдал за всем этим, рука противника сзади обхватила его за шею и сжалась на горле. Он лягнул ногой и ободрал сандалией чью-то голень, в то же время сделав выпад локтем. Хватка противника ослабла, и тут обоих сшибла с ног целая куча-мала. Гай сильно шлепнулся на землю и только хотел отползти в сторону, как в щеку ему врезалась чья-то нога, порвав кожу.

Гая захлестнула было волна гнева, но он быстро понял, что обидчик его даже не заметил. Гай отошел к краю квадрата и принялся криками подбадривать Марка, который остался на ногах. Петроний уже лежал без сознания, теперь дрались лишь Марк и еще двое мальчиков. Толпа зрителей кричала и на ходу заключала пари. Марк схватил одного из соперников за пах и шею и попытался поднять, чтобы с размаху бросить. Когда ноги мальчика оторвались от земли, тот бешено забился, и Марк потерял равновесие. В это время второй обхватил его и завалил на спину, только руки и ноги мелькнули.

Незнакомый мальчик с торжествующим криком встал и обежал квадрат, высоко подняв руки. Гай слышал смех Марка и полной грудью вдыхал летний воздух, глядя, как друг встает и отряхивается.

За Марсовым полем, совсем недалеко, Гай видел город, построенный на семи древних холмах много веков назад. Вокруг шумел его народ, а под ногами была его земля.

В душной темноте, которую еле пробивала убывающая луна, два мальчика молча шли по полям и тропинкам поместья. Воздух был наполнен запахами фруктов и цветов, в кустах стрекотали цикады. Они молча шли туда, где днем стояли с Тубруком, на угол очерченного колышками нового поля.

Луна давала так мало света, что Гаю пришлось искать дорогу по веревке, на ощупь. Добравшись до угла, он встал и вытащил из-за пояса тонкий нож, который взял на кухне. Затем сосредоточенно прорезал острым лезвием подушечку большого пальца. Нож погрузился глубже, чем Гай ожидал, и кровь полилась по руке. Гай передал нож Марку и с некоторым беспокойством задрал руку повыше, чтобы остановить кровь.

Марк провел лезвием ножа по пальцу — раз, другой — и сделал царапину, из которой выдавил несколько капель крови.

— А я чуть палец себе не отхватил! — раздраженно сказал Гай.

Марк старался не улыбнуться, но безуспешно. Он приставил свой палец к порезу Гая, и их кровь смешалась. Потом Гай, морщась, вставил кровоточащий палец в разрытую землю. Марк долго смотрел на него, прежде чем последовать его примеру.

— Теперь ты тоже часть поместья, и мы братья, — сказал Гай.

Марк кивнул, и они молча пошли назад, к беспорядочному скоплению белых построек. Глаза Марка в темноте наполнились слезами. Он быстро провел по ним рукой, оставив на лице кровяной след.

Гай стоял на воротах поместья, прикрывая глаза от яркого солнца, и всматривался в сторону Рима. Тубрук сказал, что приезжает отец, и Гай хотел увидеть его первым. Он поплевал на руку и пригладил темные волосы.

Гай был рад, что улизнул от своих обычных обязанностей. Мимо ходили рабы, но редко поднимали глаза на ворота. Непривычное чувство — смотреть на людей, когда тебя не замечают. Хоть раз можно побыть в одиночестве и в тишине. Где-то его ищет мать: хочет вручить сыну корзину и отправить за фруктами; или Тубруку нужен помощник, который намажет воском и маслом кожаную упряжь лошадей и быков или сделает тысячу других мелких дел. От этих мыслей Гаю почему-то стало очень весело. Он спрятался от всех и из укромного местечка смотрит на дорогу в Рим.

Впереди показался шлейф пыли, и мальчик привстал на цыпочки: отец или не отец? Хотя всадник был еще далеко, дорога вела только к их поместью и еще к нескольким, вряд ли это чужой.

Еще через пару минут Гай увидел всадника ясно. Он издал торжествующий вопль и моментально скатился на землю, так что только руки и ноги мелькнули. Ворота были тяжелые, и Гай налег на них всем телом. Наконец ворота со скрипом подались настолько, что мальчик смог вылезти наружу. Он бросился по дороге навстречу отцу, шлепая детскими сандалиями по утоптанной земле и изо всех сил помогая себе руками.

Отца не было целый месяц, и Гай хотел похвастаться, как он за это время вырос. Все так говорили!

— Папа!

Отец услышал и подтянул поводья, глядя на бегущего мальчика. Он выглядел усталым и был весь в пыли, но вокруг голубых глаз начали собираться морщинки улыбки.

— Кто это бежит по дороге, нищий или маленький бандит? — сказал отец, протягивая руку, чтобы поднять сына в седло.

Гай рассмеялся, взлетая в воздух. Он ухватился за отцовскую спину, и тот направил лошадь медленным шагом к воротам.

— Ты подрос, — весело произнес отец.

— Есть немного! Тубрук говорит, я расту как кукуруза!

Отец кивнул в ответ, и они дружелюбно молчали до самых ворот. Гай соскользнул с лошади и открыл ворота так широко, чтобы отец мог въехать в поместье.

— Ты сейчас надолго?

Отец спешился и взъерошил ему волосы, испортив гладкую наслюненную прическу, над которой Гай так трудился.

— На пару дней. Может, на неделю. Я хотел бы остаться подольше, но Республика всегда требует работы. — Он передал поводья сыну. — Отведи старину Меркурия в конюшню и как следует почисти. Мы увидимся снова, когда я проверю, как идут дела, и поговорю с твоей матерью.

Лицо Гая при упоминании Аврелии напряглось, и отец заметил это. Он вздохнул и положил руку на плечо сына, заставляя его поднять глаза.

— Я бы хотел больше времени бывать за городом, дружок, но моя работа мне очень важна. Ты понимаешь, что такое Республика?

Гай кивнул. Отца, похоже, его кивок не убедил.

— Сомневаюсь. Боюсь, этого не понимают и многие сенаторы. Мы претворяем в жизнь идею о государственном устройстве, где право голоса дается каждому, даже простому человеку. Представляешь, как это необычно? Любой другой страной, какую я знаю, правит царь или вождь. Он дарит землю друзьям и забирает деньги у тех, кто с ним ссорится. Как будто на улицу выпустили ребенка с мечом.

У нас в Риме правит закон. Он еще несовершенен и не так справедлив, как мне бы хотелось; значит, есть к чему стремиться. За такое стоит отдать жизнь, ты поймешь это, когда придет время.

— Я скучаю по тебе! — укоризненно сказал Гай, хотя понимал, что так говорить не следует.

Взгляд отца стал немного жестче, однако потом он снова взъерошил мальчику волосы.

— И я по тебе. У тебя грязные колени, а туника лучше смотрелась бы на уличном хулигане, но я тоже по тебе скучаю. Иди и вымойся — только сначала почисти Меркурия.

Он проводил взглядом сына, который повел коня прочь, и тепло улыбнулся. Гай действительно подрос, Тубрук прав.

В конюшне Гай счищал пот и пыль с боков коня и обдумывал слова отца. Республика — это, может, и неплохо, но быть царем наверняка куда интереснее.

Всякий раз, когда Юлий, отец Гая, возвращался после долгого отсутствия, Аврелия настаивала на торжественном ужине в триклинии.[10] Оба мальчика сидели на детских табуретках рядом с длинными ложами, на которых без обуви полулежали Аврелия и ее муж. Домашние рабы ставили еду на низкие столы.

Гай и Марк ненавидели эти ужины. Разговаривать им запрещали, и они ели каждое блюдо в мучительной тишине.

Во время перемены блюд рабы-прислужники быстро протирали им пальцы, которые затем опять окунались в пищу. Гай и Марк знали, что не следует сердить Аврелию, уничтожая еду слишком быстро. Поэтому, несмотря на зверский аппетит, им приходилось жевать и глотать медленно, как взрослым.

Вечерние тени становились все длиннее. Умытый и одетый во все чистое, Гай чувствовал себя с родителями неловко и мучился от жары. Отец будто забыл, как они встретились на дороге, и теперь беседовал с женой, а их обоих не замечал. Гай незаметно посматривал на мать: не начнется ли дрожь, после которой обычно бывали приступы. Раньше приступы матери его очень пугали, он подолгу плакал и всхлипывал, но с годами душа его очерствела, и иногда он даже надеялся, что мать задрожит и им с Марком дадут уйти.

Гай попытался было слушать разговоры взрослых, однако отец рассказывал об изменениях в законах и городских статутах. Почему-то он никогда не привозил домой историй о казнях или о знаменитых уличных бандитах.

— Ты слишком веришь в людей, Юлий, — говорила Аврелия. — За ними нужно смотреть, как смотрит отец за ребенком. Некоторые не лишены ума и сообразительности, я согласна, но большинство требует защиты…

Ее голос утих, и настала тишина.

Юлий поднял глаза. Гай увидел в них печаль и смущенно отвел взгляд, словно застал отца за чем-то очень личным.

— Релия?

Гай услышал голос отца и посмотрел на мать. Та окаменела на ложе, устремив глаза в какую-то далекую точку. Ее рука задрожала, лицо неожиданно сморщилось, как у ребенка. Тремор перешел с руки на все тело, и она скорчилась в судорогах, сметая блюда с низкого стола. Из горла вырвался громкий, пронзительный вопль, от которого мальчики болезненно поморщились.

Юлий плавным движением поднялся и обнял жену.

— Оставьте нас! — приказал он.

Гай с Марком вышли из триклиния вместе с рабами, оставив позади мужчину с извивающимся телом в руках.

На следующее утро Гай проснулся оттого, что Тубрук тряс его за плечо.

— Парень, вставай! Мать хочет тебя видеть.

Гай застонал себе под нос, но Тубрук его услышал и добавил:

— Она всегда тихая после… плохой ночи.

Гай начал было одеваться, потом остановился и посмотрел на старого гладиатора.

— Иногда я ее ненавижу.

Тубрук тихо вздохнул.

— Жаль, что ты не знал ее до болезни. Она постоянно что-то напевала, и дом переполняло счастье. Лучше скажи себе, что твоя мать все еще здесь, просто не может до тебя дотянуться. Знаешь, она ведь тебя любит.

Гай кивнул и тщательно пригладил волосы.

— Отец уже уехал в город? — спросил он, зная ответ наперед.

Его отец не любил чувствовать себя беспомощным.

— Да, на рассвете, — ответил Тубрук.

Больше не говоря ни слова, Гай последовал за ним по прохладным коридорам в комнаты матери.

Она сидела на кровати прямо, со свежеумытым лицом и заплетенными длинными волосами. Лицо было бледным, но, когда Гай вошел, она улыбнулась, и он заставил себя улыбнуться в ответ.

— Подойди ближе, Гай. Извини, если испугала тебя вчера.

Он подошел к матери и дал обнять себя, ничего не чувствуя. Разве он может сказать ей, что уже не боится? Он видел такое слишком часто, и каждый приступ был хуже предыдущего. В глубине души Гай понимал, что дальше будет еще хуже, что мать его уже покидает. Но он не мог об этом думать: лучше держать все это внутри, улыбаться, обнимать ее и уходить, не позволять причинить себе боль.

— Что будешь делать сегодня? — спросила она, выпуская сына из объятий.

— Всякие дела по дому, с Марком, — ответил он.

Мать кивнула и как будто забыла о нем. Гай подождал пару секунд и, когда ответа не последовало, повернулся и вышел из комнаты.

Когда крошечный пробел в мыслях Аврелии исчез и она снова сосредоточилась на комнате, там никого не было.

Марк встретил Гая у ворот с сеткой для ловли птиц. Увидев глаза друга, он весело затараторил:

— Сегодня нам точно повезет! Мы поймаем сокола… двух соколов! Мы их обучим сидеть у нас на плечах и нападать, если мы прикажем. Светоний будет бегать от нас как чумной.

Гай фыркнул и перестал думать о матери — он уже скучал по отцу. Впрочем, день будет длинный, а в лесу всегда найдется занятие. Гай сомневался, что им удастся поймать сокола, как мечтает Марк, но решил подыгрывать ему до конца дня, пока они не пройдут по всем тропинкам.

В зеленом полумраке мальчишки долго не замечали ворона, который сидел на низкой ветке, недалеко от залитых солнцем полей. Марк увидел его первым и застыл, жестом остановив Гая.

— Смотри, какой большой! — прошептал он, разворачивая сеть.

Они присели и поползли вперед. Птица с интересом наблюдала за ними. Даже для ворона она была очень большая. Когда мальчики подобрались ближе, ворон расправил тяжелые черные крылья и одним ленивым взмахом не перелетел, а почти перепрыгнул на соседнее дерево.

— Обходи кругом! — возбужденно прошептал Марк.

Гай широко ухмыльнулся и нырнул в подлесок. Он сделал большой круг, стараясь не выпускать дерево из виду и в то же время не наступить на сухую палку или высохший лист.

Когда Гай появился с другой стороны, он увидел, что ворон снова перелетел, на сей раз на длинный поваленный ствол, который лежал уже много лет. По наклонному стволу было лезть легко, и Марк начал потихоньку подбираться к птице, стараясь держать сеть наготове.

«Почему он не улетает?» — удивился Гай, глядя на ворона. Птица наклонила голову набок и снова расправила крылья. Мальчики застыли. Когда ворон успокоился, Марк опять полез вверх.

Он был всего в нескольких футах от птицы, когда показалось, что та снова улетит. Ворон запрыгал по стволу, как будто ничего не боялся. Марк развернул сеть из грубой веревки, в которой хранили лук на кухнях. В руках Марка она превратилась в грозное орудие птицелова.

Задержав дыхание, он бросил сеть, и ворон взлетел с негодующим криком, потом еще раз хлопнул крыльями и сел на тонкие ветви молодого деревца возле Гая. Гай, недолго думая, бросился на него.

Пока Марк слезал, Гай кинулся на деревце. Оно вдруг треснуло и подалось, прижав птицу к земле листьями и ветвями. Гай придержал дерево, и Марк вытащил тяжелого ворона, изо всех сил вцепившись в птицу.

— Помоги! Он сильный! — крикнул Марк, и Гай прижал руками бьющийся ком.

Вдруг длинный и загнутый клюв ворона, похожий на копье из черного дерева, вонзился ему в руку, точнее, захватил и плотно сжал мягкую кожу между большим и указа тельным пальцами.

Гай взвизгнул:

— Забери его! Он цапнул меня за руку!

Боль была ужасная, и мальчики запаниковали: Марк изо всех сил старался не выпустить птицу, а Гай все силился вырвать руку из злобного клюва.

— Я не могу его оторвать!

— Придется тянуть! — мрачно проговорил Марк. Его лицо покраснело от напряжения.

— Не могу, у него клюв как нож! Выпусти его!

— Не выпущу! Этот ворон наш. Мы поймали его в лесу, как охотники.

Гай застонал от боли.

— По-моему, это он нас поймал!

Его пальцы дернулись, и ворон вдруг выпустил руку. Гай с облегчением выдохнул, поспешно попятился и согнулся, прижимая руки к животу.

— Все равно он настоящий воин, — широко улыбнулся Марк и взял ворона так, чтобы тот не достал до его рук. — Заберем его домой и воспитаем. Я слышал, что вороны умные. Научим разным трюкам и возьмем с собой на Марсово поле.

— Ему нужно имя. Что-то воинственное, — проговорил Гай.

— Как зовут того бога, который летает в виде ворона или ходит с ним на плече?

— Не знаю. По-моему, это греческий бог. Может, Зевс?

— А у него не сова?

— Не помню, у кого из них ворон, у кого — сова, но Зевс — подходящее имя.

Мальчики улыбнулись друг другу. Ворон затих и с притворным спокойствием завертел головой.

— Ладно, пусть будет Зевс.

Через поля они отправились в поместье. Марк крепко сжимал птицу в руках.

— Нужно найти, где его спрятать, — сказал он. — Твоя мать не любит, когда мы ловим животных. Помнишь, что было, когда она узнала про лису?

Гай поморщился, глядя под ноги.

— Рядом с конюшней есть пустой курятник. Можно оставить его там. Что едят вороны?

— Мясо, наверное. Они едят мертвых на полях брани… или это вороны? Все равно, возьмем объедков с кухни и посмотрим, что он будет есть. Как-то накормим.

— Нужно, пока обучаем, привязать его за ноги, а то улетит, — задумчиво сказал Гай.

Тубрук беседовал с тремя плотниками, которых позвали починить крышу поместья. Заметил, как мальчики входят во двор, и жестом позвал их к себе. Удрать не получится — они понимали, что Тубрук не даст им сделать и пары шагов, хотя управляющий отвернулся к рабочим и как будто не обращал на детей внимания.

— Я не отдам Зевса! — резко прошептал Марк.

Гай успел только кивнуть — они уже подошли к Тубруку.

— Я подойду через пару минут, — сказал Тубрук плотникам, и те взялись за работу. — Снимайте пока черепицу отсюда.

Он повернулся к мальчикам.

— Это что такое? Ворон? Наверное, больной, раз вы его поймали.

— Мы поймали его в лесу. Выследили и сбили, — возразил Марк.

Тубрук улыбнулся и протянул руку, чтобы погладить длинный клюв. Силы птицы, похоже, иссякли, она тяжело дышала, почти как собака, между твердыми половинками клюва виднелся тонкий язык.

— Бедняга, — пробормотал Тубрук, — испугался. Что вы с ним собираетесь делать?

— Его зовут Зевс. Мы его приручим, как сокола.

Тубрук медленно покачал головой.

— Дикую птицу нельзя приручить, мальчики. Сокола специальные люди выращивают из птенца, и все равно он остается диким. Даже лучший знаток своего дела потеряет птицу, если она улетит от него слишком далеко. Зевс — взрослая птица. Если оставите его у себя, он умрет.

— Мы можем посадить его в один из старых курятников, — не унимался Гай. — Теперь там ничего нет. Будем его кормить и пускать полетать на привязи.

Тубрук пренебрежительно фыркнул:

— А вы знаете, что станет с дикой птицей взаперти? Она не вынесет плена. Особенно в таком крошечном пространстве, как курятник. Это сломит ее дух, и от тоски птица начнет выщипывать собственные перья. Она откажется от пищи и будет только мучить себя, пока не умрет. Зевс предпочтет смерть. Самое лучшее, что вы можете для него сделать, — это отпустить. Вряд ли вы смогли бы его поймать, не будь он болен. Наверное, он и так умирает. Дайте ему провести хотя бы последние дни в лесу, на свежем воздухе, там, где его родина.

— Но…

Марк замолчал, глядя на ворона.

— Пойдем, — сказал Тубрук. — Пойдем в поле и посмотрим, как он улетает.

Мальчики уныло переглянулись и вышли вслед за Тубруком из ворот. Они поднялись на холм.

— Отпусти его на волю, мальчик, — произнес Тубрук, и что-то в голосе управляющего заставило обоих посмотреть на него.

Марк поднял руки и выпустил ворона. Зевс поднялся в воздух, расправляя большие черные крылья и с трудом набирая высоту. Ворон обиженно кричал, пока не превратился в точку в небе над лесом. Потом он спустился ниже и исчез из виду.

Тубрук протянул шершавые руки и взял Марка и Гая за загривки.

— Благородный поступок. А теперь вас ждет работа. Все утро вы где-то пропадали, вот дела и накопились. Пошли!

Он подтолкнул мальчиков назад, во двор, а сам бросил последний взгляд на поля и леса и пошел следом.

ГЛАВА 3

В это лето мальчикам начали давать настоящее образование. С самого начала к Гаю и Марку относились одинаково: обоим преподавали все, что необходимо для управления целым поместьем, пусть и небольшим. Кроме латыни, которую в них вдалбливали с рождения, мальчикам рассказывали о знаменитых битвах и полководцах, а также о том, как управлять людьми, считать деньги, давать и брать в долг. На следующий год, когда Светоний уехал служить в какой-то африканский легион, Гай и Марк стали осваивать греческую риторику и умение вести дебаты, необходимые молодым сенаторам, чтобы обвинить или защитить того или иного гражданина согласно закону.

Хотя три сотни членов сената встречались лишь дважды в месяц, отец Гая, Юлий, проводил в Риме все больше и больше времени. Республике было необходимо сильной рукой управлять новыми колониями и распоряжаться быстро растущим богатством. Гай и Марк месяцами видели из взрослых только Аврелию и учителей, которые приезжали в поместье на рассвете и уезжали с заходом солнца, бренча динариями в карманах. Тубрук тоже всегда был рядом, добрый, но строгий. Еще до отъезда Светония старый гладиатор отправился за пять миль к дому соседа и одиннадцать часов, от рассвета до заката, ждал, пока его примет старший сын владельца поместья. Что он выяснил, Гай так и не узнал, но вернулся Тубрук, улыбаясь. Он взъерошил мальчику волосы и лишь потом отправился на конюшню, чтобы позаботиться о новых кобылах, у которых начиналась течка.

Из всех наставников Гаю и Марку больше всего нравился Вепакс, молодой грек в тоге, высокий и худощавый. Он всегда приходил в поместье пешком, а перед уходом тщательно пересчитывал заработанные монеты. Они проводили с ним два часа в неделю в маленькой комнате, что отвел для уроков отец Гая. В комнате не было никакой обстановки, разве только скамьи на каменном полу. С другими учителями мальчикам приходилось зубрить стихи Гомера и латинскую грамматику, и они часто ерзали на деревянных скамьях и отвлекались, пока учитель не возвращал их к реальности болезненными ударами розги. Почти все учителя были строгими, и мальчикам редко что сходило с рук, — за двумя учениками уследить несложно. Однажды Марк нацарапал стилом свинью с бородой, похожую на учителя. Когда он попытался показать картинку Гаю, разгневанный учитель заставил его вытянуть руку и вытерпеть три сильных удара розгой.

У Вепакса розог не было. Он носил с собой только тяжелый матерчатый мешок с глиняными табличками и синими и красными фигурками, символами воинов двух армий. К назначенному часу он сдвигал скамьи к стене и расставлял фигуры, изображая очередную знаменитую битву прошлого. Через год занятий мальчики должны были вспомнить, что это за битва и как звали полководцев. Они знали, что Вепакс не ограничивается римскими сражениями. Иногда крошечные лошади и легионеры представляли Парфию, Древнюю Грецию или Карфаген. Мальчики долго упрашивали молодого грека показать им битвы Александра Великого. Их завораживали истории об Александре и о его победах в очень юном возрасте. Поначалу Вепакс упирался, чтобы никто не подумал, что он отдает предпочтение истории своего народа, но вскоре дал себя убедить и показал им каждую крупную битву Александра, о которой сохранились записи и карты. Впрочем, показывая греческие войны, Вепакс никогда не открывал книг и расставлял фигуры по памяти.

Он рассказал мальчикам о том, как звали полководцев и ключевых действующих лиц в каждом военном конфликте, какие исторические и политические события были связаны с той или иной битвой. На его уроках глиняные фигурки оживали, и когда два часа подходили к концу, мальчики с сожалением смотрели, как учитель не спеша и аккуратно складывает их в мешок.

Однажды, зайдя в комнату для занятий, Марк и Гай обнаружили, что фигурками заставлен почти весь пол. Учитель приготовил для них огромное сражение. Гай быстро сосчитал синие фигурки, потом красные, перемножив их в уме, как учил учитель арифметики.

— Скажи мне, что ты видишь? — тихо спросил Вепакс.

— Два войска: в одном больше пятидесяти тысяч человек, в другом — почти сорок. Красные… Красные — римляне, судя по тяжелой пехоте, которая стоит перед квадратами легионов. С правого и левого фланга их подкрепляет конница, хотя конница есть и у синих. Еще у них есть пращники и копейщики, но я не вижу лучников. Значит, они могут использовать метательное оружие только с очень близкого расстояния. Войска кажутся почти равными по силе. Битва будет долгой и трудной.

Вепакс кивнул.

— Красная сторона — действительно римляне, хорошо обученные ветераны многих сражений. А если я скажу вам, что синие — это смешанная группа, состоящая из галлов, испанцев, нумидийцев и карфагенян? Это повлияет на исход?

В глазах Марка блеснул интерес.

— Значит, мы смотрим на войско Ганнибала! Но где же его знаменитые слоны? Разве в твоем мешке не было слонов?

Марк с надеждой покосился на пустой с виду мешок.

— Да, римляне стояли перед Ганнибалом, но к этой битве его слоны уже погибли. Позже он приобрел новых, и их атака снова наводила ужас на противников, однако в тот раз ему пришлось обойтись без слонов. Перевес римлян — два легиона. Войско Ганнибала смешанное, а римлян — единое. Какие еще факторы способны повлиять на исход?

— Земля! — закричал Гай. — Он стоит на холме? Его кавалерия могла бы разгромить…

Вепакс слабо отмахнулся.

— Битва проходила на равнине, в ясную и прохладную погоду. Ганнибал должен был проиграть. Хотите посмотреть, как он победил?

Гай посмотрел на скопление фигур. Все было против синих. Он поднял голову.

— А можно мы будем двигать их, пока ты объясняешь?

Вепакс улыбнулся.

— Конечно! Сегодня, чтобы повторить эту битву, мне понадобится ваша помощь. Становись на сторону римлян, Гай. Мы с Марком будем за Ганнибала.

Улыбаясь, трое стали лицом друг к другу среди рядов фигурок.

— Битва при Каннах произошла сто двадцать шесть лет назад. Все ее участники лежат в земле, мечи изъела ржавчина, но ее уроки мы должны усвоить.

Вепакс, наверное, принес для этой битвы всех своих солдат и лошадей, решил Гай. Несмотря на то что каждая фигурка обозначала пятьсот единиц, они еле умещались на полу комнаты.

— Гай, ты играешь за Эмилия Павла и Теренция Варрона, опытных римских военачальников. Ты поведешь войска на врага шеренга за шеренгой, без колебаний и нарушений дисциплины. У тебя отличная пехота, которая прекрасно справится с вражескими мечниками.

Гай начал задумчиво выдвигать своих солдат вперед.

— Поддержи их конницей. Ее нельзя оставлять позади, а то пехоту окружат с флангов.

Кивая, Гай вывел маленьких глиняных лошадей вперед, навстречу тяжелой коннице Ганнибала.

— Марк, наша пехота должна выстоять! Мы пойдем им навстречу, а наша конница на флангах встретит конницу римлян и задержит ее.

Склонив головы, оба молча двигали фигуры, пока армии не сошлись лицом к лицу. Гай и Марк представили себе фырканье лошадей и воинственные крики, рвущие воздух.

— Теперь начинается бойня, — пробормотал Вепакс. — Наша пехота прогибается по центру, впервые встретившись с таким подготовленным противником.

Его руки взлетели над полем и сдвинули фигурки на новые позиции. Он поманил к себе мальчиков.

Прямо перед ними, на полу, римские легионы оттесняли центр войск Ганнибала, которые прогибались и уже были близки к поражению.

— Они не выдержат, — прошептал Гай, видя, как войско Ганнибала под натиском легионов все круче выгибается огромным луком-полумесяцем.

Он остановился и осмотрел все поле. Конница стояла на месте в жестокой схватке с врагом. Марк и Вепакс продолжали двигать фигурки. Гай приоткрыл рот: ему вдруг стало все ясно.

— Я бы дальше не пошел, — сказал он.

Вепакс поднял голову и лукаво посмотрел на него.

— Так скоро, Гай? Что ж, ты увидел опасность, которую и Павел, и Варрон заметили слишком поздно. Двигай свои войска, битву нужно доиграть до конца.

Учитель играл с явным удовольствием, но Гаю было немного досадно оттого, что приходится делать то, что заведомо приведет к поражению.

Легионы маршем прошли через все войско карфагенян, и враг поддался им, отходя быстро, однако без спешки, стараясь потерять как можно меньше людей. В это время войско Ганнибала выдвигалось с тылов на фланги, и через пару часов, по словам Вепакса, римское войско с трех сторон оказалось в окружении. Вражеская армия сходилась вокруг них, пока ловушка, созданная Ганнибалом, не сомкнулась. Римскую конницу по-прежнему удерживали равные по умению и силе отряды, и ужас финальной сцены был ясен без слов.

— Почти все римляне оказались прижаты друг к другу и не могли сражаться. Люди Ганнибала убивали весь день, сужая кольцо до тех пор, пока в живых не осталось ни единого человека. Такой бойни не видели ни до того, ни после. Почти во всех сражениях часть людей остается в живых, хотя бы те, кто спасся бегством, — но эти римляне были окружены со всех сторон, и бежать им было некуда.

Настала долгая тишина. Мальчики старались закрепить в уме все подробности.

— На сегодня урок закончен. На следующей неделе я покажу вам, чему научили римлян это и другие поражения, нанесенные им Ганнибалом. Здесь им не хватило воображения, и они нашли нового полководца, который славился находчивостью и отвагой. Он встретился с Ганнибалом в битве при Заме четырнадцать лет спустя, и исход был совсем другим.

— Как его звали? — возбужденно спросил Марк.

— По-разному. С рождения он носил имя Публий Сципион, но за победы, одержанные в войне с Карфагеном, его прозвали Сципионом Африканским.

К десяти годам Гай вырос в спортивного мальчика с хорошей координацией. Он умел управляться с любыми лошадьми, даже с капризными, которым требовалась твердая рука. С ним они успокаивались и становились послушными. Лишь один жеребец наотрез отказывался держать наездника в седле, и Гай падал с него одиннадцать раз, пока Тубрук не продал животное, опасаясь, что в конце концов погибнет или мальчик, или конь.

В отсутствие отца Гая Тубрук фактически распоряжался всеми деньгами поместья. Он сам решал, на что пойдет выручка от зерна и мяса, — управляющему было оказано большое доверие, а такое случалось редко. Однако в его компетенцию не входило нанимать людей, которые обучили бы мальчиков военному искусству. Это решал отец, как и все, что было связано с воспитанием. По римскому закону, отец Гая мог бы даже отдать приказ задушить детей или продать в рабство, если бы они вызвали его недовольство. Хозяин дома обладал абсолютной властью, и его расположением не стоило рисковать.

Юлий вернулся домой на пир по случаю дня рождения сына. Тубрук пришел к нему, когда тот смывал с себя дорожную пыль в бассейне с минеральной водой. Несмотря на то что Юлий был на десять лет старше Тубрука, его загорелое тело не выказывало признаков дряхлости. Тубрук был рад увидеть, что Юлий выглядит здоровым.

Хозяин поместья опустился в воду. Из трубы в бассейн выплеснулся поток свежей горячей воды, и вверх заструился пар. Управляющий молча ждал, пока Юлий не опустится на мраморные ступени возле трубы, из которой поступала вода. Это было самое мелкое и теплое место бассейна.

Юлий откинулся спиной на прохладную стенку и вопросительно поднял бровь в сторону Тубрука.

— Докладывай! — проговорил он и закрыл глаза.

Тубрук наизусть прочитал доходы и расходы предыдущего месяца. Не двигаясь и не сводя глаз с дальней стены, уверенно перечислил все мелкие сложности и удачи, ни разу не сверившись с записями. Наконец управляющий закончил и стал молча ждать. Через мгновение голубые глаза человека, которому он служил, но не принадлежал, снова открылись. В их глубине таился холод, который не растопило даже тепло бассейна.

— Как моя жена?

Лицо Тубрука осталось бесстрастным. Имеет ли смысл говорить ему, что Аврелии еще хуже? Когда-то она была красавицей — до того, как родила и несколько месяцев пролежала при смерти. С тех самых пор, как на свет появился Гай, она непрочно стояла на ногах, в доме больше не звенел ее смех и не пахли цветы, которые она сама собирала на дальних полях.

— Луций хорошо за ней смотрит, но ей не лучше… Иногда, во время приступов, мне приходилось отсылать мальчиков.

Лицо Юлия ожесточилось. Раздувшаяся от жара вена на шее гневно задрожала.

— Неужели врачи бессильны? Брать мои ауреи[11] не стесняются, а ей хуже от раза к разу!

Тубрук сочувственно поджал губы. Он знал, что кое-что в жизни надо просто перетерпеть. Кнут больно обжигает кожу, и тем не менее приходится спокойно ждать, когда удары закончатся.

Иногда Аврелия в клочья рвала на себе одежды и забивалась в угол, где сидела, пока голод не заставлял ее выйти из комнат. В другие дни она вела себя почти так же, как когда он впервые увидел ее, только часто отвлекалась. Аврелия обсуждала посевы и вдруг, словно заговорил еще кто-то, наклоняла голову, прислушиваясь, не обращая внимания на собеседника, который теперь мог разве что выйти из комнаты.

В тишине, прерываемой лишь медленным падением капель, зашумел поток горячей воды. Юлий вздохнул, как будто выпустил из себя пар.

— Говорят, среди греков есть очень ученые врачи. Найми одного и прогони этих олухов, от которых нет проку. Если кто-нибудь заявит, что она держится только благодаря его умению, прикажи избить его палками и выбросить на дорогу в город. Обратись к какой-нибудь повитухе. Женщины иногда понимают друг друга лучше, чем мы. У них так много болезней, которых нет у нас…

Юлий опять закрыл голубые глаза, словно задвинул печную заслонку. Если не смотреть на лицо, это тело, погруженное в воду, могло принадлежать любому другому римлянину. У него была осанка воина, а на коже виднелись тонкие белые линии — шрамы от старых боев. С таким человеком лучше не ссориться. Тубрук знал, что Юлий слывет в сенате опасным противником. Он ставил себе малые цели, но яростно боролся за них. Поэтому он не трогал тех, кто искал власти, а они, в свою очередь, старались не нарушать сферу его личных интересов. Поместье Юлия приносило немалые деньги, так что Тубрук сможет нанять самых дорогих иностранных врачей, каких только найдет. Деньги на ветер, конечно, но зачем деньги, если не использовать их, когда есть нужда?

— Я хочу разбить виноградник на юге поместья. Там прекрасная почва для хорошего красного сорта.

Разговор перешел на хозяйственные дела. Тубрук по-прежнему не пользовался записями. После стольких лет отчетов и обсуждений у него не было в этом нужды. Через два часа после того, как Тубрук вошел, Юлий наконец улыбнулся.

— Ты хорошо поработал! Мы процветаем и не слабнем.

Тубрук кивнул и улыбнулся в ответ. На протяжении всего разговора Юлий ни разу не спросил, здоров ли он сам, доволен ли жизнью. Их отношения были основаны на доверии, но не между равными, а между работодателем и человеком, которого уважают за компетентность. Тубрук был вольноотпущенником и потому никогда не смог бы чувствовать себя так же уверенно, как те, кто родился свободным.

— Есть еще один вопрос, более личный, — продолжал Юлий. — Пора обучить моего сына военному делу. Дела отвлекают меня от отцовского долга, хотя способности человека ни в чем не проявляются так ярко, как в воспитании собственного сына. Я хочу им гордиться и беспокоюсь, что мои частые отъезды, которые, скорее всего, усугубятся, сломают мальчика.

Тубрук одобрительно кивнул.

— В городе есть много наставников, которые обучают мальчиков и юношей из богатых семей.

— Нет. Я о них слышал, некоторых мне рекомендовали. Я даже смотрел на продукты их обучения, посещал городские виллы, чтобы познакомиться с молодежью. Я не впечатлен, Тубрук. Я видел молодых мужчин, испорченных новомодным философским учением, по которому слишком много внимания уделяется развитию ума и слишком мало — телу и сердцу. Какой прок в умении играть в логические игры, если твоя слабая душонка шарахается от трудностей? Нет, я считаю, что римская мода воспитывает слабаков — возможно, за малым исключением. Я хочу, чтобы Гая обучал человек, на которого я могу положиться, — то есть ты, Тубрук. Такое серьезное дело я не доверю никому другому.

Тубрук обеспокоенно потер подбородок.

— Господин, я не умею учить людей тому, что освоил сам, пока был солдатом и гладиатором. Я знаю то, что знаю, но не умею передать это другому.

Юлий досадливо нахмурился, однако возражать не стал. Тубрук никогда не говорил зря.

— Тогда сделай его здоровым и твердым, как камень. Пусть по много часов бегает и ездит верхом, снова и снова, чтобы мне не было за него стыдно. Мы найдем того, кто научит его убивать и командовать людьми на поле боя.

— А что со вторым мальчиком, господин?

— С Марком? То есть?

— Его тоже будем обучать?

Юлий снова нахмурился и немного помолчал, погрузившись в воспоминания.

— Да. Я дал обещание его отцу на смертном одре. Эх, нельзя было его матери рожать. Ее бегство, по сути, прикончило старика. Она всегда была для него слишком юна. В последний раз я слышал, что она немногим лучше, чем шлюха, которая обслуживает людей на вечеринках в одном из внутренних районов города… Марк остается в моем доме. Они с Гаем все еще дружат, как я понимаю?

— Не разлей вода. И большие проказники.

— С проказами кончено. Им пора учиться дисциплине.

— Я прослежу за этим.

Гай и Марк стояли за дверью и подслушивали. Глаза Гая зажглись от радости. Он с широкой улыбкой повернулся к Марку, но тут же перестал улыбаться, увидев побледневшее лицо и сжатые губы друга.

— Что с тобой?

— Он сказал, что моя мать шлюха, — прошипел тот в ответ.

Глаза Марка опасно блеснули, и Гай решил, что сводить все на шутку не стоит.

— Он сказал, что слышал какие-то сплетни. Никакая она не шлюха.

— Мне говорили, что она умерла, как и отец. На самом деле она сбежала и бросила меня… — Марк встал, его глаза наполнились слезами. — Надеюсь, что она все-таки шлюха! Надеюсь, что она рабыня и умирает от чахотки!

Он резко отвернулся и побежал прочь, размахивая руками и ногами.

Гай вздохнул и решил, что лучше оставить его одного. Марк, скорее всего, пойдет в конюшню и несколько часов просидит в темноте на соломе. Если пойти за ним слишком рано, они поссорятся и, чего доброго, подерутся. Если оставить Марка в покое, со временем все пройдет, его настроение резко изменится, если он отвлечется.

Такой уж Марк… Гай снова прижался к щели между дверью и косяком, через которую подслушивал, как решается его будущее.

— Впервые без цепей. Наверняка потрясающее зрелище. Там будет весь Рим. Не все гладиаторы — рабы. Некоторые — отпущенники, которых приманили золотыми монетами. Ходят слухи, что будет Рений.

— Рений! Вот уж, видно, дряхлый старик! Он дрался, когда я сам был юношей! — недоверчиво прошептал Юлий.

— Наверное, ему нужны деньги. Некоторые живут слишком богато для своего кошелька, если господин понимает, о чем я. Слава позволяет залезть в большие долги, но рано или поздно приходится платить по счетам.

— Может, удастся нанять его для Гая — помнится, он брал учеников. Правда, очень давно. Не могу поверить, что он снова будет выступать! Тогда покупай четыре билета: мне и самому интересно. Мальчикам тоже понравится настоящий город.

— Хорошо. Только не будем спешить с предложением работы, пока старого Рения не покусают львы. Он подешевеет, если ему пустят кровь, — криво ухмыльнулся Тубрук.

— А мертвым пойдет за бесценок… Надеюсь, этого не произойдет. Во времена моей молодости он был непобедим. Я видел, как он дрался против четверых или пятерых. Однажды ему завязали глаза и выпустили против двоих. Он подрезал их двумя ударами.

— Я знаю, как он готовился к таким боям. Материя пропускает достаточно света, чтобы различить контуры тела. Впрочем, больше ему и не нужно. Противники-то думали, что он вообще ничего не видит.

— Возьми побольше денег, чтобы нанять учителей. В цирке как раз будет такая возможность. Полагаюсь на твой глаз, который распознает и силу, и честь.

— Как всегда, я в распоряжении господина… Пошлю сегодня человека, чтобы он взял билеты на счет поместья. Какие еще будут указания?

— Только прими мою благодарность. Я вижу, как умело ты держишь поместье на плаву. Пока мои коллеги-сенаторы жалуются, что их богатство тает, я могу спокойно улыбаться.

Он встал и легионерским захватом пожал управляющему запястье.

Тубрук с удовольствием отметил, что рука хозяина по-прежнему сильна. Не сдал еще старый бык!

Гай отполз от двери и побежал к Марку в конюшню, но тут же остановился и встал у прохладной белой стены. А что, если он еще злится? Да нет, новость о билетах в цирк — да еще со львами без цепей! — его быстро развеселит. Оставляя солнце за плечами, Гай бросился вниз по склону к постройкам из тика и известняка, где держали тягловых лошадей и быков. Откуда-то донесся голос матери, она звала его, но Гай обратил на него не больше внимания, чем на пронзительный крик какой-нибудь птицы. Этот звук проходил мимо ушей и не трогал сердца.

Мальчики обнаружили труп ворона неподалеку от того места, где увидели его в первый раз, на краю леса поместья. Он лежал в сырых листьях, темный и окоченевший. Первым ворона заметил Марк, и его подавленность и злость мгновенно испарились.

— Зевс! — прошептал он. — Тубрук говорил, что он больной.

Марк присел на корточки у тропы и протянул руку, чтобы погладить все еще блестящие перья. Гай присел рядом. Обоих пробрало холодом леса, и Гай слегка вздрогнул.

— Вороны — плохой знак, помнишь?

— Только не Зевс. Он просто искал место, где умереть.

Марк, подчиняясь внезапному порыву, поднял труп, как раньше поднимал живую птицу. Контраст опечалил обоих мальчиков. Ворон уже не сопротивлялся, его голова свисала, будто держалась только на коже. Клюв раскрылся, глаза усохли и стали пустыми впадинами. Марк гладил вороновы перья большим пальцем.

— Нужно его кремировать, устроить почетное погребение, — сказал Гай. — Я сбегаю на кухню за масляной лампой. Можно сложить погребальный костер и налить туда масла. Устроим достойные проводы.

Марк кивнул и осторожно положил Зевса на землю.

— Он был настоящим воином и заслуживает большего, чем просто гнить на земле. Тут много сушняка. Я останусь и сложу костер.

— Я мигом, — ответил Гай, поворачиваясь к тропе. — Ты пока придумай, какие сказать молитвы, что ли.

Он припустил к поместью, и Марк остался наедине с птицей. Его охватило странное чувство торжественности, словно он совершал религиозный ритуал. Медленно и осторожно мальчик набрал хворосту и сложил квадратный костер, начиная с более толстых, высохших веток и заканчивая слоями прутьев с листьями. Ему казалось, что все нужно делать именно медленно, и никак иначе.

Когда Гай возвращался, в лесу было тихо. Он тоже шел медленно, прикрывая маленькое пламя масляного фитиля. Марк сидел на тропе, а черная тушка Зевса лежала на аккуратной куче хвороста.

— Придется наливать масло из горящей лампы, так что оно может быстро вспыхнуть. Лучше скажем молитвы сейчас.

Вечер становился темнее, и дрожащий желтый огонек лампы все ярче освещал лица мальчиков, стоявших перед маленьким трупом.

— Юпитер, глава всех богов, позволь этой птице снова летать в подземном мире. Он был воином и умер свободным, — ровным и тихим голосом проговорил Марк.

Гай приготовился лить масло. Стараясь не попасть на фитиль, он осторожно залил птицу и хворост скользкой жидкостью, а потом дотронулся пламенем до костра.

Долгие секунды костер просто слабо шипел, потом наконец занялся бледным огнем. Мальчики встали, и Гай поставил лампу на тропу. Они с интересом следили, как загораются перья, распространяя ужасную вонь. Пламя лизало ворона, жир дымился и брызгал. Мальчики терпеливо ждали.

— Потом можно будет собрать пепел и закопать или развеять по лесу или над рекой, — прошептал Гай.

Марк молча кивнул.

Чтобы лучше горело, Гай вылил в костер оставшееся масло, потушив фитиль. Огонь загудел и сжег почти все перья, кроме самых упрямых вокруг головы и клюва.

Наконец все масло прогорело и остались только тлеющие угли.

— По-моему, мы его поджарили, — прошептал Гай. — Огонь был слишком слабым.

Марк взял длинную палку и потыкал ворона, теперь покрытого древесным пеплом. Палка сшибла дымящуюся тушку прямо в костер, и Марк некоторое время безуспешно пытался закатить ее обратно.

— Все зря! Какие тут достойные проводы? — зло сказал Марк.

— Слушай, мы сделали, что могли. Давай просто прикроем его листьями.

Мальчики принялись собирать охапки листьев, и вскоре зажаренный ворон скрылся из виду. Они молча пошли к поместью. Торжественное настроение было испорчено.

ГЛАВА 4

Представление устраивал Корнелий Сулла, молодой сенатор, который уже успел заявить о себе в римском обществе. Когда Сулла командовал в Африке Вторым Жаворонковым легионом, царь Мавритании развлекал его как мог. Вот и сейчас, чтобы ему удружить, Бокх прислал в Рим сотню львов и двадцать своих лучших копейщиков. И животные, и люди должны были принять участие в пятидневных казнях и игрищах.

Невиданный размах был на руку Сулле, стремившемуся укрепить свою репутацию и положение. Некоторые сенаторы даже предлагали построить специально для игр постоянное здание. Хлипкие деревянные скамейки, которые сколачивали заново для каждого большого события, оставляли желать лучшего; да их и не хватало для толп желающих поглазеть на животных с темного, неизведанного континента. Выдвигались планы огромного кругового амфитеатра, который можно было бы заполнять водой, чтобы инсценировать морские сражения. Правда, такое строительство обошлось бы слишком дорого, и народные трибуны моментально наложили на него вето.

Матери Гая становилось все хуже, и мальчиков редко пускали в город: она начинала волноваться и сидела, раскачиваясь от отчаяния, в страхе перед тем, что могут сделать с ее сыном на страшных улицах. Теперь же Гай и Марк, непривычные к шуму толпы, едва поспевали за старшими и смотрели на город горящими от интереса глазами.

Почти все члены сената приезжали на игры в повозках, запряженных рабами или лошадьми. Отец Гая с презрением относился к подобной слабости и предпочитал раздвигать толпу. Правда, при виде внушительной фигуры Тубрука в полном вооружении плебеи переставали совсем уж грубо толкаться.

Уличная грязь превратилась в вонючую жижу, которая быстро покрыла сандалии и ноги почти до самых коленей. Все лавки ломились от покупателей, вокруг тоже толпились люди, сзади напирали другие. Когда дорогу перекрывали телеги лавочников, перевозивших товары из одной части города в другую, отец Гая обходил их по переулкам. Там навстречу тянулись ладони бедняков и нищих, слепых и калек. Над головой высились кирпичные постройки в пять или шесть этажей. Однажды Тубрук резко вскинул руку и остановил Марка — и из открытого окна прямо на улицу вылили ведро с помоями.

Отец Гая шел мрачно, но непреклонно и всякий раз находил дорогу из темного лабиринта на главную улицу. По мере того как они пробирались к центру города, шум становился все сильнее; продавцы горячей еды пытались перекричать звон молотков кузнецов-медников и вопли сопливых младенцев.

На каждом углу торчали жонглеры и фокусники, клоуны и заклинатели змей, готовые начать выступление, если им бросят монету. Сегодня, несмотря на скопление народа, их ждала малая выручка. Кто станет тратить деньги на то, что показывают каждый день, если открыли амфитеатр?

— Не отставайте, — сказал Тубрук мальчикам, немного одуревшим от красок, запахов и шума, и рассмеялся, увидев их широко раскрытые рты. — Помню, как я в первый раз увидел цирк! Он назывался Веспия. Мой первый бой — а я неумелый, медлительный, просто раб, которому дали меч.

— Но ты победил, — на ходу улыбнулся Юлий.

— У меня болел живот, вот я и разозлился.

Мужчины рассмеялись.

— С кем бы я не хотел встретиться на арене, так это со львом, — продолжал Тубрук. — Я видел этих зверюг на воле, в Африке. Они могут обогнать лошадь. А клыки и когти у них как железные гвозди.

— Сто львов на пять дней, по два представления в день. Значит, мы увидим десять животных против разных воинов. Мне не терпится посмотреть, как бьются эти чернокожие копейщики. Интересно, сравнятся ли они по меткости с нашими копьеметателями, — сказал Юлий.

Они прошли под входную арку и остановились у ряда деревянных корыт, заполненных водой. За мелкую монетку с их ног и сандалий соскребли вонючую грязь. Служащий амфитеатра помог им найти места, которые с вечера занял раб. Увидев их, раб встал. Теперь его ждала долгая дорога в поместье. Тубрук вручил ему еще одну монету, купить себе еды, и тот радостно улыбнулся: сегодня не придется гнуть спину в поле.

Вокруг сидели семьи патрициев с рабами. Хотя в сенате насчитывалось всего три сотни членов, здесь было не меньше тысячи. Римские законодатели решили не заседать в день открытия игр.

Песок на огромной арене разровняли; на деревянных помостах устроились тридцать тысяч простых римлян. Утро переходило в день, и жара становилась все мучительнее, хотя на это никто не обращал внимания.

— Где они все, папа? — спросил Гай, высматривая львов или клетки.

— Вон в том сарае. Видишь, где ворота?

Он развернул программку, купленную у раба на входе.

— Сначала — приветствие организатора игр. Скорее всего, он выразит благодарность Корнелию Сулле, и мы все радостными криками восславим мудрость Суллы, который подарил нам прекрасное зрелище. Потом будут четыре гладиаторских боя до первой крови. Потом еще один до смерти. Потом будет выступать Рений, и, наконец, львы «будут рыскать по пескам родной Африки», что бы это ни значило. Похоже, представление нас не разочарует.

— А ты когда-нибудь видел льва?

— Один раз, в зверинце. Но драться с ними не дрался. Тубрук говорит, что в бою они ужасны.

Ворота открылись, и амфитеатр затих. На арену вышел человек в тоге сияющей белизны.

— Он похож на бога, — прошептал Марк.

Тубрук наклонился к мальчику.

— Не забывай, что ткань отбеливают людской мочой. Здесь имеется некая мораль.

Марк долго смотрел на Тубрука, пытаясь понять, не шутит ли он. Тут человек на арене заговорил, и Марк напрягся, чтобы расслышать. У глашатая был хорошо поставленный голос, да и амфитеатр в форме чаши хорошо отражал звуки. И все-таки половину слов заглушили зрители, которые ерзали, цыкали друг на друга и шептались.

— … достойную встречу… звери из Африки… Корнелий Сулла!

Последние слова он произнес особенно громко, и зрители послушно разразились приветственными криками, что удивило Юлия с Тубруком. Гай услышал, как старый гладиатор наклоняется к отцу и говорит:

— Вот на кого, наверное, стоит посмотреть!

— И кого стоит опасаться, — многозначительно ответил отец.

Гай вытянул шею, стараясь рассмотреть человека, который встал и поклонился. Тот был в простой тоге, но с вышитым золотом краем. Он сидел довольно близко, и Гай увидел, что он и вправду похож на бога: мужественное, красивое лицо и золотистая кожа. Сулла помахал рукой и сел, улыбаясь тому, как его встретили.

Зрители в их секторе откинулись на спинки сидений и приготовились смотреть. Многие до сих пор разговаривали — о политике, финансах, судебных процессах. Патрициям принадлежала власть над Римом, а значит, над всем миром. Да, народные трибуны с правом вето лишили их части полномочий, однако патриции по-прежнему распоряжались жизнью и смертью большинства римских граждан.

На арену вышла первая пара гладиаторов, один в синей тунике, другой — в черной. Оба были вооружены легко, чтобы показывать быстроту реакции и навыки, а не жестокость. Бывало, что и в таких боях погибали, но реже. Отдав салют устроителю игр, они закружили по арене, крепко сжимая короткие мечи и ритмично, как в танце, поводя щитами.

— Кто победит, Тубрук? — неожиданно спросил отец Гая.

— Тот, что пониже, в синем. У него очень быстрые ноги.

Юлий подозвал одного из рабов, которые принимали ставки, вручил ему аурей и получил взамен крошечную синюю табличку. Не прошло и минуты, как синий гладиатор увернулся от слишком сильного выпада и прочертил мечом по животу противника. На песок плеснула кровь, словно из опрокинутой чаши, и цирк взорвался торжествующими криками и проклятиями. Юлий получил за свой аурей два и, довольный, спрятал прибыль. Теперь, как только новые бойцы начинали подходить друг к другу, он обращался за советом к Тубруку. Конечно, до начала боя ставки были бы выше, зато глаз Тубрука ни разу не подвел его. К четвертому бою все, кто сидел рядом, вытягивали шеи, стараясь подслушать, что он скажет, а потом хором подзывали рабов, чтобы сделать ставки.

Тубрук и сам увлекся не меньше, чем остальные.

— Следующий бой — насмерть. Большинство ставит на коринфийца, Александроса. На его счету только победы. Правда, его противник с юга Италии выглядит не менее внушительно и в боях до первой крови ни разу не проигрывал. Пока я не могу сказать, кто лучше.

— Дай мне знать, как только сможешь. Я приготовил десять ауреев — весь наш выигрыш и мою первую ставку. Сегодня твой глаз безупречен.

Юлий позвал раба и приказал ему не отходить. Все вокруг ждали, что скажет Тубрук, и тоже не делали ставок. Гай и Марк наблюдали за ними.

— Жадный народ эти римляне, — прошептал Гай, и мальчики с улыбкой переглянулись.

Ворота в очередной раз открылись, и на арену вышли Александрос и Энзо. Римлянин, Энзо, был в обычной железной броне с наручами и в более светлом латунном шлеме. В левой руке он держал красный щит. Кроме брони, на нем не было ничего, только набедренная повязка и ножные обмотки. Энзо отличался мощным телосложением и малым числом шрамов, если не считать рваной линии, прочертившей все левое предплечье. Он поклонился Корнелию Сулле, потом — зрителям и, наконец, противнику.

Александрос вышел на середину арены, двигаясь легко и уверенно. Снаряжение у него было такое же, только щит — синий, а не красный.

— Поди их отличи, — сказал Гай. — В этой броне они похожи, как братья.

Его отец фыркнул.

— Но не по крови! Грек — это тебе не италик. У него другие, ложные боги. Такую веру не станет защищать ни один истинный римлянин.

Юлий произнес это, не поворачивая головы и пристально всматриваясь в гладиаторов.

— Но ты поставишь на грека? — не отставал Гай.

— Поставлю, если Тубрук скажет, что он победит, — ответил Юлий с улыбкой.

Сигнал о начале боя подавали в бараний рог, который стоял в медном зажиме в первом ряду. Гладиаторы двинулись навстречу друг другу, и звук рога стоном разнесся над усыпанной песком ареной.

Рог все еще звенел в ушах Гая, а толпа уже взревела: гладиаторы принялись осыпать друг друга ударами. В первые несколько секунд мечи несколько раз то взрезали кожу, то соскальзывали с металла, залитого алой кровью.

— Тубрук! — крикнул отец Гая.

Зрители, сидевшие вокруг, разрывались между желаниями посмотреть на удивительную демонстрацию грубой силы и заключить пари.

Тубрук хмуро подпер кулаком подбородок.

— Пока нет. Ничего не могу сказать. Они бьются наравне.

Гладиаторы на мгновение разошлись, немного сбавив темп. По крови и грязи струился пот.

Александрос ударил щитом под руку противника, сбивая его с ритма; рука с мечом взмыла вверх и резко опустилась. Италик неуклюже рванулся назад, чтобы избежать удара, и уронил щит. Толпа встретила ошибку соотечественника улюлюканьем и свистом. Тот, видимо обиженный, собрался и перешел в нападение.

— Тубрук!

Юлий взял управляющего за предплечье. Бой вот-вот закончится, а при явном преимуществе одного из соперников ставки принимать не будут.

— Пока нет. По… ка…

Тубрук впился глазами в арену.

Песок вокруг гладиаторов потемнел от крови. Оба кидались то влево, то вправо, то вперед, рубили мечом сверху вниз и по сторонам, приседали и отражали удары, сталкивались щитами и пытались подставить друг другу подножки. Александрос захватил щитом меч итальянца. От мощного удара щит треснул, и лезвие едва не застряло в мягком металле синего прямоугольника. Теперь оба щита лежали на песке, а гладиаторы стали друг к другу боком, как крабы, чтобы защитить себя наручами. Мечи затупились и покрылись зазубринами; на сильной жаре мужчины быстро теряли силы.

— Ставь на грека, и быстро! — проговорил Тубрук.

Раб, принимающий ставки, вопросительно оглянулся на хозяина. Пари заключили быстрым шепотом, причем к ним присоединились почти все соседи.

— Пять к одному против римлянина — если бы раньше, ставки были бы выше, — пробормотал Юлий, глядя на арену.

Тубрук промолчал.

Один из гладиаторов сделал выпад и успел отдернуть меч. Новый выпад — и меч вонзился в бок, хлынула кровь. Яростный ответный удар молниеносно разрезал бедренную мышцу. Ноги противника подкосились, и он упал. Второй гладиатор рубанул его по шее, потом еще раз и еще, пока тот не испустил дух. Тогда он тоже упал в лужу своей и чужой крови, которую жадно пил сухой песок. Грудь его тяжело вздымалась от боли и напряжения.

— Кто победил? — заволновался Гай. Без щитов это было непонятно, и все зрители повторяли один и тот же вопрос: кто победил?

— По-моему, убили грека, — промолвил раб.

Его хозяин решил, что римлянина. Однако никто не мог сказать наверняка, пока победитель не поднимется и не снимет шлем.

— А что, если умрут оба? — спросил Марк.

— Все ставки отменяются, — ответил владелец раба, принимающего ставки.

Скорее всего, он тоже поставил на кон немалую сумму. Во всяком случае, в лице его читалось такое же напряжение, как и у остальных.

С минуту оставшийся в живых гладиатор обессиленно лежал, проливая кровь на песок. Толпа зашумела, закричала ему, чтобы он поднялся и снял шлем. Медленно, с видимым усилием гладиатор взял в руки меч и, опираясь на него, встал. Он постоял, слегка шатаясь, а потом наклонился и зачерпнул горсть песка. Втер песок в рану и смотрел, как тот падает мягкими красными хлопьями. Потом поднял окровавленную руку и снял шлем.

Под шлемом оказалось бледное от потери крови лицо грека Александроса. Он улыбался, а толпа выкрикивала оскорбления. На солнце блеснули монеты, которые они швыряли, но не ему, а в него. По всему амфитеатру деньги с проклятиями переходили из рук в руки, и на гладиатора уже не обращали внимания. Он снова упал на колени, и ему на помощь выбежали рабы.

Тубрук проводил Александроса бесстрастным взглядом.

— Может, стоит поговорить с ним насчет обучения? — спросил Юлий, с довольным видом собирая деньги в мешочек.

— Нет. Думаю, он не протянет и недели. В любом случае у него мало выучки, только хорошая скорость и реакция.

— Для грека, — вставил Марк.

— Да, хорошая реакция для грека, — рассеянно ответил Тубрук.

Пока убирали кровавый песок, зрители говорили о своем; правда, Гай и Марк заметили, как некоторые с криками и поддельными стонами изображают только что увиденный бой. Юлий похлопал Тубрука по руке, обращая его внимание на пару человек, которые спускались к ним по рядам. В тогах из грубой шерсти, без металлических украшений, оба выглядели в цирке немного не к месту.

Юлий и Тубрук поднялись, мальчики за ними. Отец Гая протянул руку и поздоровался с тем, кто подошел первым; тот наклонил голову в ответ.

— Приветствую вас, друзья. Садитесь, пожалуйста. Это мой сын, а это мальчик под моей опекой. Они ведь могут на пару минут отойти за едой?

Тубрук вручил обоим по монете, и мальчики, не задавая вопросов, хотя и без особого удовольствия, прошли между рядов и встали в очередь у лотка с едой. Они видели, что четверо говорят о чем-то, касаясь головами, но их голоса терялись в шуме толпы.

Через несколько минут, пока Марк покупал апельсины, Гай заметил, что двое благодарят отца и снова жмут ему руку. Затем каждый повернулся к Тубруку, и тот дал им по монете и попрощался.

Когда они вернулись на свои места, Марк раздал каждому по апельсину.

— Кто эти люди, отец? — полюбопытствовал Гай.

— Мои клиенты. У меня таких в городе несколько, — ответил Юлий, аккуратно очищая апельсин.

— А чем они занимаются? Я никогда их не видел. Юлий посмотрел на сына и улыбнулся, увидев его интерес.

— Они мне полезны. Голосуют за кандидатов, которых я поддерживаю, или охраняют меня в опасных местах. Передают мне письма… в общем, выполняют тысячи мелких поручений. В обмен я им плачу по шесть динариев в день.

Марк присвистнул.

— Это же целое состояние!

Юлий перевел взгляд на Марка, который тут же опустил глаза и стал вертеть в руках апельсиновую корку.

— Эти деньги тратятся не зря. В Риме полезно иметь людей, к которым можно быстро обратиться за помощью. У некоторых богатых сенаторов сотни клиентов. Это часть нашего государственного устройства.

— А твоим клиентам можно доверять? — вмешался Гай. Юлий хмыкнул:

— Можно — если дело стоит не больше шести динариев в день.

Рений вышел без объявления. Только что зрители оживленно переговаривались, не глядя на пустую арену, и вдруг открылась маленькая дверь и выпустила человека. Сначала его не заметили, потом начали вставать и указывать на него пальцами.

— Почему они так радуются? — спросил Марк, щурясь на одинокую фигуру, которая стояла под палящим солнцем.

— Потому что Рений вернулся. Теперь ты сможешь рассказывать собственным детям, что видел его бой, — улыбнулся Тубрук.

Зрители стали скандировать все громче и громче:

— Ре-ний! Ре-ний!

Уже не было слышно ни шарканья ног, ни шуршания одежды. Это имя осталось единственным звуком в мире.

Рений поднял меч в знак приветствия. Даже издали было заметно, что он еще не поддался годам.

— Неплохо для шестидесяти лет. Правда, живот не плоский. Только посмотрите на этот широкий пояс, — пробормотал Тубрук себе под нос. — Избаловал ты себя, старый дурачина!

Пока старик принимал почести от толпы, на арену цепочкой вышли рабы-гладиаторы. Каждый был в набедренной повязке, не стеснявшей движения, и с коротким гладием. Ни щитов, ни брони.

Римляне затихли. Рабы построились ромбом, Рений остался в центре. На миг в цирке повисла тишина. Загон открыли, и оттуда донесся резкий рык. Обливаясь потом, рабы вытянули на песок клетку со львами. Толпа возбужденно зашепталась. Через прутья львы производили отталкивающее впечатление: тяжелые головы над огромными сгорбленными плечами. Эти твари, казалось, созданы, чтобы массивными челюстями размалывать все живое. Клетка долго дребезжала по песку, и львы сердито помахивали лапами.

Наконец рабы остановились и подняли молоты, чтобы выбить деревянные штыри, запирающие переднюю стенку клетки. Зрители облизывали пересохшие губы. Молоты опустились, и железная решетка упала на песок. В тишине явственно прозвучало эхо от удара. Один за другим огромные животные вышли на арену — таким быстрым и уверенным шагом, что толпе стало не по себе.

Самый большой лев вызывающе зарычал на людей, стоявших напротив него. Те не шелохнулись, и животное принялось ходить взад-вперед перед клеткой, не спуская с них глаз. Другие львы зарычали и побежали по кругу. Первый присел на задние лапы и вдруг без малейшего предупреждения кинулся на рабов. При виде приближающейся смерти те подались назад.

Рений лающим голосом выкрикнул какие-то команды. Трое храбрецов в переднем углу ромба встретили льва с мечами наготове. В последний момент лев быстро прыгнул и сбил двоих из них с ног, ударив лапой по груди. Оба упали замертво: их грудные клетки превратились в месиво костей. Третий ударил мечом по густой гриве и почти задел самого льва. Лев молниеносно, точно кобра, сомкнул на его руке челюсти. Несчастный с криками кинулся прочь, второй рукой держась за обрубок, из которого хлестала кровь. Другой меч царапнул льва по ребрам, третий перерезал сухожилия, и у зверя неожиданно подкосились задние лапы. Обозленный лев защелкал челюстями. Рений что-то прорычал, и рабы отступили назад, давая ему добить животное.

В тот миг, когда Рений наносил смертельный удар одному льву, напали остальные. Один вцепился в голову убежавшему раненому. Челюсти кратко клацнули — и все было кончено. Лев сел рядом с трупом, перестав обращать внимание на людей, и вгрызся в мягкий живот. Его быстро убили тремя ударами мечей в пасть и грудь.

Рений встретил последнего льва, который кинулся на него слева. Лев сшиб с ног раба, защищавшего Рения, и перепрыгнул через него, щелкая зубами. Челюсти зверя внушали страх, а огромные черные когти торчали как навершия копий, готовые вонзиться в добычу и разорвать ее. Рений встал поудобнее и ударил льва мечом в грудь. Из открывшейся раны хлынула липкая темная кровь, однако меч соскользнул с ключицы. Лев бросился на Рения, и тот чудом успел увернуться. Рений прокатился по песку и ловко поднялся, не выпустив меча из рук. Пока зверь соображал, где он, Рений уже успел вонзить меч ему в сердце, которое тут же разорвалось. Лев обмяк, словно сталь рассекла нарыв, и, истекая кровью, повалился на песок. Он все еще осознавал, что происходит, и тяжело дышал. Теперь вид животного внушал не страх, а жалость. Из окровавленной груди послышался тихий стон. Рений направился к льву, доставая из-за пояса кинжал. Разорванные легкие тщетно силились вдохнуть, на песок стекала розовая слюна.

Рений что-то сказал зверю, так тихо, что зрители ничего не услышали. Потом положил руку ему на гриву и рассеянно потрепал, словно свою любимую собаку. И лишь потом гладиатор вонзил ему в горло меч, и бой закончился.

Зрители перевели дыхание, как будто не дышали уже много часов, и с облегчением рассмеялись. На песке лежало четверо мертвых, а Рений, старый убийца, стоял на ногах, хоть и шатаясь от усталости. Толпа снова начала выкрикивать его имя, но Рений быстро поклонился и покинул арену, исчезнув в темноте за дверью.

— Тубрук, скорей за ним! Наибольшую цену ты знаешь. Только целый год, не забудь — целый год службы!

Тубрук исчез в толпе, и мальчики остались вести вежливую беседу с Юлием. Правда, без Тубрука разговор быстро угас. Юлий любил сына, но разговаривать с детьми ему не нравилось: они трещат как сороки, несдержанны и совсем не соблюдают этикет.

— Если верить его репутации, он будет строгим учителем. Когда-то во всей империи ему не было равных. Впрочем, Тубрук расскажет об этом лучше меня.

Мальчики радостно закивали и про себя решили, что, как только смогут, вытянут из Тубрука все, что им хочется знать.

Мальчики снова увидели Рения, лишь когда наступила осень. Гладиатор подъехал на мерине к каменному двору конюшни и спешился. То, что он ездил верхом, как военный командир или член сената, указывало на достаточно высокое положение в обществе. До его приезда мальчики как раз прыгали на сеновале с высоких снопов. В таком виде, покрытые пылью и соломой, они не могли появиться перед гостем и наблюдали за ним из-за угла. Рений оглянулся по сторонам, но тут навстречу вышел Тубрук и взял у него поводья.

— Тебя примут, как только ты освежишься.

— Я проскакал меньше пяти миль! Я не в пыли и не в поту, как животное. Веди меня прямо сейчас, или я найду дорогу сам! — хмуро отрезал старый солдат.

— Вижу, что твои милые и обходительные манеры ничуть не изменились с тех пор, как мы работали вместе.

Рений не улыбнулся. Мальчики ожидали или удара, или гневной отповеди.

— А я вижу, что ты так и не научился разговаривать со старшими! Я надеялся на лучшее.

— У тебя все юноши!.. Да, теперь понятно, почему ты не хочешь меняться.

Рений застыл, медленно моргая.

— Мне что, достать меч?

Тубрук не шелохнулся; Марк с Гаем только теперь заметили, что на нем ножны и старый гладий.

— Я только хочу тебе напомнить, что управляю поместьем я, свободный человек, как и ты. Жить в мире выгодно нам обоим. Здесь никому не делают поблажек.

Рений улыбнулся.

— Ты прав! Что ж, веди меня к хозяину. Я бы хотел познакомиться с человеком, на которого работают такие занятные люди.

Когда они ушли, Гай и Марк переглянулись; глаза мальчиков блестели от возбуждения.

— Он будет с нами суров, но вскоре преклонится перед нашим неожиданным талантом… — прошептал Марк.

— Он осознает, что мы — его последний великий труд перед тем, как отдать богам душу, — с энтузиазмом подхватил Гай.

— Я стану лучшим мечником страны, особенно потому, что я с детства каждый вечер растягиваю руки, — продолжал Марк.

— Тебя прозовут Воинственной Обезьяной! — благоговейно произнес Гай.

Марк швырнул ему в лицо сеном, и они с притворной яростью вцепились друг в друга и покатились по полу сеновала. Гай оказался сверху и придавил всем телом грудь Марка.

— Я буду чуть-чуть лучшим мечником, чем ты, но из скромности не стану смущать тебя в присутствии дам.

Он принял гордую позу, и Марк снова сшиб его в солому. Оба сели, чтобы отдышаться, и погрузились в мечты. Наконец Марк сказал:

— На самом деле ты будешь управлять поместьем, как твой отец. У меня нет ничего, и моя мать — шлюха, ты знаешь… Нет, молчи. Мы оба слышали, что сказал твой отец. У меня нет наследства, кроме имени, да и то запятнано. Славное будущее ждет меня только в армии. По крайней мере у меня благородное происхождение, и мне дадут хороший чин. Если Рений будет нашим учителем, это поможет нам обоим, но мне — больше.

— Ты всегда будешь моим другом. Ничто не встанет между нами, — четко выговорил Гай, глядя ему в глаза.

— Мы вместе найдем свой путь.

Оба кивнули и в знак заключения договора пожали друг другу руки. Вдруг в дверном проеме возникла знакомая массивная фигура.

— Идите умойтесь! Когда Рений поговорит с твоим отцом, он захочет на вас посмотреть.

Мальчики медленно поднялись, и по их движениям было заметно, как они волнуются.

— Он жестокий? — спросил Гай.

Тубрук в ответ не улыбнулся.

— Да, жестокий. Он самый жестокий человек, какого я знаю. Он побеждает, потому что другие чувствуют боль и боятся умереть или остаться калекой. А он не человек, а меч, и сделает вас такими, как он сам. Очень возможно, вы никогда его не поблагодарите — вы его возненавидите, но то, что он вам даст, не раз спасет вам жизнь.

Гай вопросительно посмотрел на управляющего.

— Ты его знаешь?

Тубрук кратко рассмеялся лающим, безрадостным смехом.

— Можно и так сказать. Рений готовил меня к боям, когда я был рабом.

Он отвернулся, блеснув глазами в солнечном свете, и ушел прочь.

Рений стоял, расставив ноги на ширину плеч и сцепив руки за спиной, и хмуро говорил сидящему перед ним Юлию:

— Нет. Если хоть кто-то вмешается, я сразу уеду. Ты хочешь, чтобы из твоего сына и этого сучьего отродья сделали солдат. Я знаю, как это сделать. Я занимался этим всю жизнь. До одних наука доходит только при виде врага, до других — никогда, и я видел таких в неглубоких могилах на чужой земле.

— Тубрук будет иной раз говорить с тобой об их успехах. Его суждения обычно безошибочны. В конце концов, он ведь твой ученик, — сказал Юлий, снова пытаясь вернуть утраченную инициативу.

Сила духа этого человека подавляла. Едва войдя в комнату, он взял разговор в свои руки. Вместо того чтобы рассказывать о своих требованиях к обучению сына, Юлий обнаружил, что отвечает на вопросы Рения о поместье и о том, где можно тренироваться, да еще и оправдывается.

— Они очень юные, и…

— Еще год — и было бы слишком поздно. О, можно взять двадцатилетнего и превратить его в хорошего солдата, сильного и жестокого. Но из ребенка можно сделать несгибаемый металл. Некоторые уже сказали бы, что ты затянул, что настоящее обучение должно начинаться в пять лет. Мое мнение: десять лет — оптимальный возраст, чтобы мышцы и легкие правильно развивались. Если начать раньше, обучение может сломить дух; если позже — дух слишком прочно станет на неверный путь.

— В какой-то мере я согла…

— Ты — настоящий отец сучьего отродья?

Рений спросил отрывисто, но спокойно, словно говорил о погоде.

— Что? О боги, конечно нет! Я…

— Хорошо. Это осложнило бы дело. Тогда я принимаю годовой контракт. Я дал тебе слово. Пусть мальчики через пять минут выйдут на двор конюшни для осмотра. Они видели, что я приехал, так что должны быть готовы. Я буду ежеквартально отчитываться тебе в этой комнате. Если не сможешь приехать, соблаговоли меня известить. Всего хорошего!

Он развернулся на пятках и широкими шагами вышел из комнаты. Юлий раздул щеки и медленно выдохнул, слегка ошеломленный, но довольный.

— Пожалуй, это как раз то, чего я хотел, — сказал он и впервые за утро улыбнулся.

ГЛАВА 5

Мальчикам сразу сказали, что им дадут возможность как следует высыпаться. Восемь часов, с позднего вечера до рассвета, их никто не трогал. Все остальное время отводилось на обучение и закалку, если не считать минутных перерывов, когда они поспешно запихивали в рот еду.

Радость Марка потускнела в первый же день, когда Рений взял его шершавой рукой за подбородок и всмотрелся в лицо:

— Слабохарактерный, как мамаша.

Больше он ничего не сказал, но Марка мучила унизительная мысль, что старый солдат, расположения которого он так хотел добиться, возможно, видел в городе его мать. Он сразу устыдился своего желания понравиться Рению и решил, что станет самым лучшим учеником и без похвалы этого старого козла.

Рения было легко возненавидеть. С самого начала он называл Гая по имени, а Марка только «мальчиком» или «сучьим отродьем». Гай понимал, что он говорит так специально, чтобы использовать ненависть как толчок для их развития. И все же, видя, как друга в очередной раз унижают, Гай не мог не чувствовать раздражения.

По поместью протекала небольшая холодная река, которая впадала к море. Через месяц после начала занятий Рений отвел их до обеда к реке и указал на темную воду.

— Залезайте!

Мальчики переглянулись и пожали плечами. От холода тело тут же начало неметь.

— Так и стойте, пока я за вами не приду, — кинул Рений через плечо.

Он отправился в дом, слегка пообедал, искупался и лег вздремнуть на весь жаркий день.

Тело Марка оказалось гораздо чувствительнее к холоду, чем у его приятеля. Уже через пару часов лицо его посинело, и от дрожи он не мог говорить. К концу дня ноги Марка онемели, а мышцы лица и шеи болели от постоянного сокращения. Мальчики заставляли себя говорить, чтобы хоть как-то отвлечься от холода. Тени на земле удлинились, и приятели замолчали. Гаю было гораздо легче, чем Марку. Его ноги и руки уже давно онемели, но дышал он по-прежнему легко, а Марк с трудом втягивал в себя воздух мелкими глотками.

День холодал, хотя в тенистой части быстрой реки это было незаметно. Марк стоял, склоняя голову то на один бок, то на другой. Один его глаз наполовину погрузился в воду и медленно моргал. Марк то и дело впадал в забытье, пока нос не заливала вода, и тогда он фыркал и снова выпрямлялся. Ему было все больнее и больнее. Задание Рения стало для них сражением, но не друг с другом. Они будут стоять, пока их не позовут, пока Рений не вернется и не прикажет им вылезать.

Когда день прошел, оба поняли, что вылезти из воды уже не могут. Даже если бы Рений явился прямо сейчас и поздравил их, ему самому пришлось бы их вытаскивать — и если боги это видят, он как следует бы вымок и испачкался.

Марк то впадал в забытье, то резко вздрагивал и приходил в себя, возвращаясь в холод и тьму. Ему вдруг пришло в голову, что он может умереть здесь.

В один из таких моментов мальчику вдруг стало тепло, он услышал приветливый треск костра. У костра стоял старик. Он подпихивал ногой горящие поленья и улыбался искрам. Старик повернулся и заметил, что мальчик смотрит на него, побелевший от холода и растерянный.

— Подойди к теплу, мальчик, я тебя не обижу.

Лицо старика было покрыто швами шрамов, морщинами и многолетней грязью. На руках с опухшими суставами шевелились вены-веревки. Старик был в ветхой дорожной одежде, с темно-красным платком на горле.

— Что тут у нас? Угорь!.. Неплохой улов, но на двоих не хватит. А вот если ты отрежешь себе ногу, тогда наедимся оба. Не бойся, я сумею остановить кровь.

Огромные брови встопорщились, глаза заблестели, рот открылся, показав мягкие десны, влажные и сморщенные. Старик похлопал себя по карманам, и его движение повторили тени на темно-желтых стенах.

— Стой спокойно, мальчик, я припас для тебя пилу…

Он закрыл ему лицо рукой, грубой, точно камень, почему-то очень большой, больше, чем у любого человека.

Марка обдало отвратительной вонью гнилых зубов.

Мальчик очнулся и зашелся в сухих рвотных позывах. Его желудок был пуст. Уже поднялась луна. Гай был по-прежнему рядом, его лицо едва виднелось над черной блестящей водой — голова то исчезала в темноте, то появлялась снова.

Хватит. Если выбор в том, чтобы поддаться или умереть, тогда он поддастся, невзирая на обстоятельства. С тактической точки зрения это правильное решение. Иногда лучше отступить и перестроить боевой порядок. Вот чему хотел их научить старик. Он хотел, чтобы они сдались, и, наверное, где-то рядом ждет их, ждет, чтобы они выучили этот самый важный урок.

Марк не помнил своего сна, если не считать страха удушения, который его не оставил. Тело мальчика потеряло привычную форму и просто висело, тяжелое и напитавшееся водой. Он стал какой-то мягкокожей донной рыбой. Марк напрягся, его челюсть отвисла и оттуда потекла вода, такая же холодная, как он сам. Он качнулся вперед и вытянул руку, чтобы ухватиться за корень дерева. Впервые за одиннадцать часов его рука оказалась вне воды. Он чувствовал холод приближающейся смерти и ни о чем не жалел. Да, Гай остался в реке, но у них разные таланты. Марк не умрет, чтобы сделать приятное старому гладиатору-сифилитику.

Он полз на берег дюйм за дюймом, лицо и грудь покрылись грязью, а раздувшийся живот плыл, будто полный воды пузырь. Когда полностью выбрался на сушу, его охватила сильнейшая радость. Марк лежал, не в силах пошевелиться. Вскоре его скрутила рвота. С губ стек тонкий ручеек желчи и смешался с черной грязью. Ночь была тихой, и ему казалось, словно он только что вылез из могилы.

На рассвете Марк лежал все там же, когда бледное солнце заслонила тень. К нему подошел хмурый Рений. Однако смотрел он не на Марка, а на крошечную бледную фигурку, которая стояла в воде с закрытыми глазами и синими губами. Лицо, обычно словно выкованное из железа, вдруг передернулось от беспокойства.

— Мальчик! — рявкнул он голосом, который мальчики успели возненавидеть. — Гай!

Фигура в воде покачивалась в струях воды, однако мальчик не отвечал. Рений сжал челюсти, зашел в воду ниже пояса, взял десятилетнего мальчика на руки и закинул его на плечо, словно щенка. От встряски Гай открыл глаза, но смотрели они в никуда. Старик пошел прочь со своей ношей, Марк поднялся и потрусил следом, преодолевая боль в мышцах.

На противоположном берегу остался стоять в тени Тубрук. Всю ночь он прятался в листве. Глаза его были прищурены и холодны как река.

Внутри Рения всегда горел огонь гнева. Он учил мальчиков уже много месяцев, но ни разу не улыбнулся при них, разве только в насмешку. В плохие дни он то и дело рявкал на подопечных, потирая шею, и мог взорваться в любую минуту. Хуже всего было под полуденным солнцем, когда при малейшем промахе учеников кожа Рения покрывалась пунцовыми пятнами.

— Держать камни прямо перед собой! — крикнул он обливающимся потом Марку и Гаю.

Их заданием было стоять, вытянув перед собой руку с камнем размером с кулак. Сначала казалось, что это легко.

У Гая заболели плечи, руки отказывались служить. Он напряг мышцы… те не слушались. Сквозь струйки пота мальчик увидел, как рука с камнем опускается. Живот обожгло: Рений ударил его коротким кнутом. Руки Гая задрожали, и мышцы сжались от боли. Он закусил губу и сосредоточился на камне.

— Вы не дадите ему упасть! Вы будете приветствовать боль. Вы не дадите ему упасть!

Рений ходил вокруг мальчиков, жестким голосом повторяя одни и те же слова. Они поднимали камни уже в четвертый раз, и каждый раз было тяжелее. Рений давал всего минуту отдыха, а потом снова приказывал поднять камни.

— Хватит, — сказал Рений и с кнутом наготове проследил, чтобы они опускали руки медленно. Марк тяжело дышал, и Рений скривил губу. — Придет время, когда вам покажется, что вы больше не сможете терпеть боль, но от этого будут зависеть жизни других. Возможно, вы будете держать канат, по которому поднимаются другие, или побежите за сорок миль в полном вооружении, чтобы спасти товарищей. Вы меня слушаете?

Мальчики кивнули, стараясь не пыхтеть от изнеможения. Они были рады просто послушать вместо того, чтобы снова держать камни.

— Я видел, как люди умирали на ходу, они падали на дорогу, а ноги все еще дергались, пытаясь снова встать. Их хоронили с честью. Я видел, как мои легионеры держат строй, прижимая рукой собственные кишки. Их хоронили с честью.

Рений замолчал, задумавшись над своими словами и потирая шею, словно его укусило насекомое.

— Будет время, когда вам захочется присесть, когда вы захотите сдаться. Когда ваше тело заявит, что больше не может, а дух окажется слаб. Это ложь. Пусть падают дикари и тягловый скот, а мы пойдем дальше. Думаете, вы обессилели? Руки болят? А я скажу вам, что вы поднимете этот камень еще дюжину раз за час и будете держать его. И еще дюжину, если хоть раз опустите руку ниже ширины кисти.

На краю двора смывала пыль со стены девушка-рабыня. Она не смотрела на мальчиков, хотя слегка вздрагивала, когда старый гладиатор выкрикивал команды. Гай видел, что она красива, с длинными темными волосами, рассыпавшимися по свободной рубашке, которую носили рабыни. У девушки было тонкое лицо с темными глазами и сосредоточенно сжатыми полными губами. Он вспомнил, что ее вроде бы зовут Александрией.

Пока Рений говорил, девушка наклонилась, чтобы прополоскать тряпку в ведре. В вырезе рубашки Гай увидел гладкую кожу шеи, перетекающую в мягкие окружности грудей. Ему почудилось, что он видит кожу даже на ее животе. Гай представил, как ее соски легонько скребут по грубой ткани, когда она двигается.

В этот миг он не думал о Рении, несмотря на боль в руках.

Старик замолчал и повернулся на пятках, чтобы посмотреть, что отвлекает мальчиков от урока. Увидев рабыню, он зарычал и мгновенно, тремя широкими шагами, оказался рядом и больно схватил ее за руку. Девушка вскрикнула.

Рений взревел:

— Я учу этих детей тому, что спасет им жизнь, а ты болтаешь перед ними сиськами, как дешевая шлюха!

Девушка сжалась от его злости.

— Я… я… — проговорила она в замешательстве, но Рений грязно выругался и схватил ее за волосы. Она сморщилась от боли, и он повернул ее лицом к мальчикам.

— Мне все равно, даже если за моей спиной таких тысяча. Я учу вас сосредоточиваться!

Одним жестоким ударом он подбил ей ноги, и девушка упала. Все еще держа рабыню за волосы, Рений поднял кнут и несколько раз резко опустил, приговаривая:

— Не смей!.. Отвлекать!.. Мальчиков!.. На уроке!..

Когда Рений отпустил ее, заплаканная девушка отползла от него — сначала на коленях, потом на четвереньках, — а потом, всхлипывая, пустилась прочь со двора.

Марк и Гай смотрели, не веря собственным глазам. Рений повернулся к ним с таким лицом, словно собирался кого-то убить.

— Закрыть рты! Никто не обещал вам игрулек! Я сделаю из вас умелых и стойких солдат, которые будут служить Республике после меня. И я не потерплю никакой слабости. А теперь подымите камни и держите их до моей команды.

Мальчики подняли руки, не отваживаясь даже переглянуться.

Вечером, когда поместье затихло и Рений уехал в город, Гай против обыкновения не сразу отправился спать, а пошел в комнаты рабов. Сам не понимая почему, он чувствовал себя виноватым и боялся, что его увидит Тубрук.

Домашние рабы спали под одной крышей с семьей, только в другом крыле. Гай плохо знал эту часть дома и с беспокойством думал, стучать ли в двери или выкрикивать ее имя, если она действительно Александрия.

Она задумчиво сидела на низкой скамеечке перед открытой дверью. Гай узнал ее и тихо откашлялся. Девушка испуганно вскочила и замерла, глядя в пол. Она умылась после работы, и ее кожа в вечернем свете выглядела гладкой и бледной. Волосы были перевязаны лоскутком, а широко раскрытые глаза в сумерках блестели.

— Тебя зовут Александрия? — тихо спросил Гай.

Она кивнула.

— Я пришел извиниться за сегодняшнее. Я смотрел, как ты работаешь, а Рений решил, что ты нас отвлекаешь.

Александрия не шелохнулась и не подняла глаз. Молчание затянулось. Гай покраснел, не зная, как вести себя дальше.

— Послушай, мне правда очень жаль. Он поступил жестоко.

Александрия упрямо молчала. Внутри у нее все кипело от обиды, но перед ней стоял сын хозяина дома. Ей очень хотелось крикнуть ему: «Я рабыня! Каждый день для меня — боль и унижение. Тебе нечего мне сказать!»

Гай подождал еще немного и ушел, жалея о своем поступке.

Александрия проводила его взглядом: он шел уверенно и очень окреп от уроков Рения. Он вырастет и станет таким же жестоким, как старый гладиатор. Он свободен, он римлянин. Он сочувствует ей по молодости, но уроки выбьют это из него. Лицо Александрии пылало от гнева, который она не отважилась показать. Скромная победа — не ответить мальчику, — и все же победа.

В конце каждой четверти года Рений сообщал об успехах мальчиков. Перед условленным днем, вечером, отец Гая возвращался из столицы и выслушивал отчет Тубрука о состоянии дел в поместье, а потом виделся с мальчиками и несколько минут проводил наедине с сыном. На следующий день на рассвете он встречался с Рением, а мальчики спали, радуясь небольшому перерыву в занятиях. Первый отчет оказался досадно короток.

— Начало положено. У обоих есть зачатки характера, — бесстрастно заявил Рений.

Юлий выдержал долгую паузу и наконец понял, что дальнейших комментариев не предвидится.

— Они послушны? — спросил он, удивляясь лаконичности Рения.

И за это он выложил столько золота?

— Конечно, — недоуменно ответил Рений.

— Они… из них будет толк? — не сдавался Юлий.

Он не хотел, чтобы разговор прошел так же, как предыдущий, но опять чувствовал себя так, словно говорит со своим детским учителем, а не с человеком, которого сам же нанял.

— Начало положено. Такая работа требует времени.

— Как и все, что того стоит, — тихо ответил Юлий.

Секунду они молча смотрели друг на друга, потом оба кивнули. Беседа закончилась. Гладиатор крепко и быстро пожал ему руку сухой ладонью и ушел. Юлий остался стоять, глядя на закрывшуюся дверь.

Тубрук считал, что методы Рения опасны, и рассказал ему о случае, когда мальчики без присмотра могли утонуть. Юлий поморщился. Он понимал: заговорить об этом с Рением значило разорвать соглашение. Придется Тубруку самому сдерживать пыл старого убийцы и не давать ему зайти слишком далеко.

Со вздохом Юлий сел и задумался о сложностях, с которыми имел дело в Риме. Власть Корнелия Суллы росла, некоторые города на юге страны предпочли подчиняться Риму, а не своим властям. Как там назывался последний? Помпеи, какое-то горное поселение… Вот такими скромными победами Сулла не давал праздной публике себя забыть. Он управлял группой сенаторов, опутав их паутиной лжи, подкупа и лести. Все они были молоды, и старый солдат содрогался от отвращения, думая о некоторых из них. Неужели к этому идет Рим, неужели он доживет до такого!..

Вместо того чтобы относиться к государственным делам со всей серьезностью, они, казалось, жили только для самых сомнительных и омерзительных удовольствий, молились Венере и называли себя «новыми римлянами». В храмах столицы редко гневались, но эти «новые» словно поставили себе целью найти все запретные грани и переступить их одну за другой. Народного трибуна, который при всякой возможности противостоял Сулле, нашли убитым. Само по себе это было бы не так уж странно. Его нашли в бассейне, покрасневшем от крови из перерезанной вены на ноге. Такой способ убийства использовался часто. Хуже то, что убили и его детей, как будто в назидание остальным. Ни улик, ни свидетелей не было. Маловероятно, что убийц когда-либо найдут. А Сулла еще до того, как выбрали нового трибуна, провел через сенат резолюцию, которая давала командующему войсками большую самостоятельность. Он предложил эту резолюцию сам и был красноречив и страстен. Сенат поддержал его, и власть Суллы укрепилась еще больше, в ущерб власти Республики.

Пока Юлию удавалось хранить нейтралитет, однако, будучи в родстве с другим игроком на поле, жаждущим власти, братом его жены Марием, он понимал, что в конце концов придется сделать выбор. Любой разумный человек видел, что грядут перемены, и все же Юлия огорчало, что все больше и больше горячих голов в сенате считают Республику цепями. Так и Марий: по его мнению, сильный может не подчиняться закону, а использовать его. Своим пренебрежением системой, по которой выбирались консулы, он уже доказал это. По римскому закону консул выбирается сенатом лишь единожды, а потом должен оставить свой пост. Не так давно Мария избрали в третий раз — за военные победы над племенами кимвров и тевтонов во главе Перворожденного легиона. Марий был львом нового Рима, и если Корнелий Сулла не остановится, Юлию придется искать защиту в его тени.

Он будет обязан Марию и, если поставит свой флаг в его лагере, поступится частью своей независимости. С другой стороны, выбора может и не оказаться. Юлий жалел, что нельзя посоветоваться с женой, послушать, как ее острый ум проникает в самую суть, как бывало раньше. Она всегда умела увидеть такие стороны дела, какие не приходили в голову никому другому. Юлию не хватало ее ироничной улыбки, того, как она прижимала прохладные ладони к его глазам, когда он уставал…

Он тихо прошел по коридорам в комнаты Аврелии и остановился перед дверью, вслушиваясь в ее медленное, еле слышное дыхание.

Юлий осторожно вошел в комнату, приблизился к спящей фигуре и легонько поцеловал ее в лоб. Жена не шевельнулась, и он сел у кровати.

Во сне она казалась той женщиной, какую он помнил. Вот сейчас она проснется, и в ее глазах засветятся ум и юмор. Она засмеется, увидев, что Юлий сидит перед ней в темноте, и откинет одеяло, приглашая его в теплую постель.

— К кому мне пойти, любовь моя? — прошептал он. — Кого поддержать и кому доверить защиту города и республики? Думаю, твой брат Марий защитит республику не лучше, чем сам Сулла. — Он потер щеку, которая уже требовала бритья. — Где моей жене и сыну будет безопаснее? Вверить свой дом волку — или змее?

Юлию ответила только тишина. Он медленно покачал головой и поцеловал Аврелию, еще раз представив себе, что ее глаза откроются и в них он увидит женщину, которую знает. Потом тихо ушел, осторожно закрыв дверь за собой.

Когда в тот вечер Тубрук обходил дом дозором, все свечи догорели и в комнатах было темно. Юлий все еще сидел в кресле; глаза его были закрыты, дышал он с тихим присвистом, а грудь медленно опускалась и подымалась. Тубрук кивнул сам себе, довольный, что Юлий отдыхает от забот.

На следующее утро Юлий завтракал вместе с мальчиками хлебом, фруктами и согревающим ячменным отваром. Он оставил свое беспокойство во вчерашнем дне и сейчас сидел прямо, с ясным взглядом.

— На вид вы здоровые и сильные. Рений делает из вас мужчин.

Мальчики ухмыльнулись друг другу.

— Рений говорит, скоро мы придем в форму для боевых тренировок. Мы показали, что умеем переносить жару и холод, и уже начали узнавать свои сильные и слабые места. Он говорит, что эти внутренние умения — основа для внешних.

Гай говорил оживленно и немного жестикулировал.

Оба мальчика держались заметно увереннее, и Юлий почувствовал укол сожаления, что не может чаще бывать дома и видеть, как они растут. Глядя на сына, он подумал: «Не найду ли я однажды дома незнакомца?»

— Ты мой сын. Рений учил многих, но моего сына — никогда. Думаю, ты его удивишь.

Юлий видел, что Гай не верит своим ушам, и понимал: мальчик не привык к похвале.

— Я постараюсь. Думаю, Марк тоже удивит его.

Юлий почувствовал на себе взгляд второго мальчика, однако не посмотрел на него. Он хотел, чтобы Гай твердо запомнил его слова, и ответил так, словно Марка не было. Ему не понравилось, что сын попытался вставить в разговор приятеля.

— Марк мне не сын. Мое имя и моя репутация перейдут к тебе. К тебе одному.

Гай смутился и опустил голову. Он не мог выдержать непривычно настойчивого взгляда отца.

— Да, отец, — пробормотал он и принялся за еду.

Иногда Гай жалел, что у него нет братьев или сестер. Они бы все вместе играли, да и отец надеялся бы не только на него. Конечно, он не отдал бы им поместье, оно принадлежит ему, и так было всегда, но порой груз отцовских надежд давил на мальчика. Особенно когда мать в хорошие дни ворковала над ним и говорила, что боги подарили ей только его, одно совершенное творение. Аврелия часто признавалась сыну, что хотела бы иметь дочерей, чтобы наряжать их и учить своей женской мудрости, но лихорадка, которая постигла ее после первых родов, не дала ей такой возможности.

На теплую кухню зашел Рений. На нем были открытые сандалии, красная солдатская туника и короткие штаны, туго обтягивающие до неприличия мощные икры, какие бывают после многих лет службы в пехоте. Здоровья и сил, несмотря на возраст, у Рения было в избытке. Он вытянулся в струнку перед столом и посмотрел на присутствующих ясными и внимательными глазами.

— С вашего позволения, господин, солнце встает, и мальчики должны пробежать пять миль, прежде чем оно выйдет из-за холмов.

Юлий кивнул, и мальчики быстро встали, ожидая позволения уйти.

— Идите… и учитесь хорошенько, — с улыбкой проговорил он.

Его сын, похоже, думал только о занятиях, а второй — в этих темных глазах и бровях мелькнуло что-то еще. Гнев? Нет, уже исчезло…

Мальчики убежали, и двое мужчин снова остались одни. Юлий указал на стол.

— Я слышал, ты собираешься начать боевые тренировки.

— Они еще слабоваты. Возможно, в этом году и не окрепнут. И все-таки я их не спорту учить нанимался.

— Ты уже думал о том, чтобы продолжить работу с ними, когда годичный контракт закончится? — небрежным голосом спросил Юлий, надеясь скрыть свою заинтересованность.

— В следующем году я отойду от дел и уеду жить в деревню. Вряд ли что-то изменит мое решение.

— Тогда эти двое станут твоими последними учениками — твоим последним даром Риму, — ответил Юлий.

Рений на миг застыл, но Юлий не дал лицу выразить и тени своих чувств.

— Об этом стоит подумать, — наконец произнес Рений, повернулся на пятках и ушел в серый рассветный свет.

Позади него Юлий по-волчьи усмехнулся.

ГЛАВА 6

— Как офицеры, вы поедете в бой верхом, однако конница — не главная наша сила. Мы используем ее, чтобы оттеснить противника, но уничтожают его двадцать восемь легионов пехоты. Каждый из ста пятидесяти тысяч наших легионеров в любой момент готов прошагать тридцать миль в полном вооружении, с вещевым мешком в треть своего веса. А потом еще и идти в бой, без слабости и жалоб.

Рений посмотрел на мальчиков, которые стояли под жарким полуденным солнцем, тяжело дыша после пробежки. Он отдал им, своим последним ученикам, больше трех лет жизни, а им предстояло еще столькому научиться… Рений ходил вокруг них и резким голосом продолжал:

— Не удача и милость богов положила мир на ладонь Рима. Не слабость других народов заставляет их бросаться на наши мечи. А все потому, что наша сила гораздо больше, чем все, что они могут противопоставить. Это наша главная тактика. Еще до начала битвы наш боевой дух несгибаем. А наша выучка такова, что о нее разобьются все армии мира. Каждый воин уверен, что его товарищи не подведут его до самой смерти. Это делает наступление нашей армии сильнее самых геройских атак бессмысленно орущих варваров. Мы идем в бой не спеша. Мы стоим, а они умирают.

Гай отдышался, его легкие уже не болели от нехватки кислорода. За три года с тех пор, как Рений впервые приехал на виллу его отца, Гай заметно вырос и окреп. Ему почти четырнадцать, и в подростке уже ясно виделся будущий мужчина.

Кожа мальчика была цвета светлой дубовой коры от жаркого римского солнца, движения — легкими, а фигура — стройная и спортивная, с широкими плечами и мощными ногами. Гай мог часами бегать по холмам, а приближаясь к поместью, находил в себе силы для последнего рывка.

Марк тоже изменился — и внешне, и внутренне. Теперь к нему редко возвращалась невинная радость ребенка. За три долгих года Рений научил его управлять своими чувствами, и то была жестокая наука. По ширине плеч Марк нисколько не уступал Гаю, а кулаки его разили со скоростью молнии. Изнутри Марка жгла, точно кислота в желудке, жажда самостоятельной жизни без помощи родственников и чужой опеки.

Мальчики стали по стойке смирно, настороженно глядя на Рения. Тот мог без предупреждения резко ударить в раскрытый живот, проверяя, не осталось ли в них слабости.

— Гладии, господа! Принесите мечи.

Они молча повернулись и подошли к мечам, которые висели на стене тренировочного двора. У Гая и Марка были тяжелые пояса с кожаной «лягушкой», приспособлением для держания меча. Ножны удобно вставлялись в «лягушку» и прочно удерживались шнуровкой, чтобы можно было легко вытащить меч.

Закрепив гладии на поясе, Гай и Марк снова вытянулись перед Рением в ожидании следующего приказа.

— Гай, ты смотришь. Я покажу на мальчике одно простое правило.

Рений с хрустом расправил плечи и усмехнулся, глядя, как Марк медленно достает меч из ножен.

— Первая позиция, мальчик. Стой, как солдат, или забыл?

Марк расслабленно встал в первую позицию: ноги на ширине плеч, тело немного повернуто в сторону, меч на уровне талии, готовый ударить в пах, желудок или горло — три основные цели. Особенно часто били в пах или горло, поскольку от глубокой раны в таком месте враг за несколько секунд истекал кровью.

Рений перенес вес с ноги на ногу, и кончик меча Мария дрогнул.

— Опять воздух рубишь? Тогда я увижу и угадаю твой ритм. Мне хватит, чтобы ты раскрылся один-единственный раз, и я вырежу тебе горло одним ударом. Покажи мне, как ты двинешься, и я разрублю тебя пополам.

Рений начал обходить Марка, а тот стоял спокойно, приподняв брови, с лицом, лишенным всякого выражения. Рений продолжал:

— Ты хочешь меня убить, верно, мальчик? Я чую твою ненависть. Она бурлит, как доброе вино в желудке. Знаешь, как это меня радует?

Марк атаковал резко, без предупреждения, без сигнала. Сотни часов он избавлялся от всех предательских движений и дрожи в мышцах, которые сообщали противнику о его намерениях. Как бы быстро он ни двигался, умелый воин выпустит из него кишки, если он каждый раз будет показывать ему, что собирается сделать.

Там, куда вонзился меч Марка, Рения не было. Его гладий прижался к горлу Марка.

— Опять! Медлительный, неуклюжий! Как обычно! Ты быстрее Гая, а то я бы сказал, что хуже еще не видел.

Марк открыл рот. Через долю секунды нагретый солнцем гладий оказался у внутренней поверхности бедра, на большой пульсирующей вене, разрезать которую — значило убить его.

Рений с отвращением покачал головой.

— Никогда не слушай противника! Гай смотрит, ты бьешься. Сосредоточивайся на том, как я двигаюсь, а не на моих словах. Я говорю, просто чтобы тебя отвлечь. Еще раз.

Они описывали круги по теням на земле.

— Твоя мать в постели сначала тоже была неуклюжей!

Одновременно с этими словами меч Рения мелькнул змеей, но Марк с металлическим звоном отбил удар. Он сделал шаг вперед и приставил меч к шершавому горлу старика. На холодном лице Марка не было и тени жалости.

— Предсказуемо, — прошептал Марк, глядя в ледяные голубые глаза, хотя все же был уязвлен.

Он почувствовал нажатие, опустил глаза и увидел в левой руке Рения кинжал, который острием впивался ему в живот. Рений усмехнулся.

— Найдутся такие, кто будет готов забрать тебя в могилу вместе с собой. Они опаснее всего. Налетят на меч, но выдавят тебе пальцами глаза. Я видел, как одного из моих так покалечила какая-то женщина.

— За что она так его ненавидела? — спросил Марк, отступая на шаг и все еще держа меч перед собой.

— Победителей всегда ненавидят. Это цена, которую нам приходится платить. Из любви люди готовы делать, что ты хочешь, но только тогда, когда сами этого захотят. Из страха тебе будут подчиняться, но только тогда, когда этого захочешь ты. Так лучше, чтобы тебя любили или боялись?

— И то и другое, — серьезно ответил Гай.

Рений улыбнулся.

— То есть чтобы тебя любили и уважали — а это невозможно, если ты отнимаешь земли силой и кровью. Жизнь никогда не сводится к простому вопросу и ответу. Ответов всегда много.

Мальчики озадаченно смотрели на него, и Рений раздраженно фыркнул:

— Сейчас я покажу вам, что такое дисциплина! Я покажу, чему вы уже научились. Положите мечи и станьте смирно.

Старый гладиатор окинул мальчиков скептическим взглядом. Неожиданно прозвенел полуденный колокол, и он нахмурился, его настроение мгновенно переменилось. Он произнес не резким, лающим учительским тоном, а низко и тихо:

— В городе голодные бунты, слыхали? Огромные шайки, которые уничтожают все, чем люди владеют, и кидаются врассыпную, как крысы, если кому-то хватает храбрости обнажить меч. Я проучил вас на два года дольше, чем собирался. Вы не готовы, но я не хочу тратить на вас всю оставшуюся жизнь. Сегодня ваш последний урок. — Он подошел к Гаю, который решительно смотрел перед собой. — Сегодня твой отец должен был встретиться со мной. То, что он впервые за три года опаздывает, говорит мне… о чем?

Гай прочистил пересохшее горло.

— Беспорядки в Риме серьезнее, чем вы думали.

— Да. Твой отец не увидит нашего последнего урока. Жаль. Если он погиб, а я убью тебя, кто унаследует поместье?

Гай в замешательстве заморгал. Слова учителя не вязались с его спокойным тоном. Он как будто заказывал себе новую тунику!

— Мой дядя Марий, хотя он сейчас с Перворожденным легионом. Вряд ли…

— Перворожденный — славный легион, хорошо воевали в Египте. Тогда я пошлю счет ему. А теперь я сделаю тебе одолжение как хозяину поместья, раз твой отец в отъезде. Как только вы оба будете готовы, вы сразитесь со мной по-настоящему, не в учебном бою, не до первой крови, а так, как могли бы сражаться сегодня на улицах Рима с бунтовщиками. Я буду драться честно, и, если вы меня убьете, считайте, что ваше обучение завершилось.

— Зачем убивать нас, если ты отдал нам столько вре… — выпалил Марк, забыв про дисциплину и про то, что ему запрещалось говорить без разрешения.

— Однажды вы окажетесь лицом к лицу со смертью. Я закончил ваше обучение, но вам нужно узнать еще кое-что. О страхе и о гневе.

На секунду им показалось, что Рений выглядит неуверенно. Потом его шея выпрямилась, и он снова стал похож на «кусачую черепаху», как прозвали его рабы.

— Вы мои последние ученики. Моя репутация, когда я отойду от дел, будет зависеть от ваших жизней. Я не выпущу вас в мир недоучками, чтобы ваши поступки не очернили мое имя. Мое имя — то, что я защищал всю жизнь. Я не хочу его лишиться.

— Тебе не будет за нас стыдно, — пробормотал Марк.

Рений резко повернулся к нему.

— Да мне стыдно за каждый твой удар! Ты как мясник, который в ярости лупит по бычьей туше. Ты не умеешь управлять своим гневом. Когда кровь отливает у тебя от головы, ты попадаешь в самую простую ловушку! А ты! — Он повернулся к заухмылявшемуся Гаю. — Ты не можешь и на секунду отвлечься от собственных яиц! Римляне, нобили? У меня холодеет кровь при мысли, что такие мальчишки унаследуют мое дело и мой город!

Вспомнив о рабыне, которую Рений избил перед ними кнутом за то, что она их отвлекала, Гай перестал ухмыляться. Ему все еще было стыдно перед ней, и пока Рений продолжал свою тираду, в Гае медленно разгорался гнев.

— Гай, можешь выбирать, кто из вас первым примет участие в поединке. Это твое первое тактическое решение!

Рений отвернулся, вышел на квадрат для боя, выложенный мозаикой на тренировочном дворе, и принялся растягивать мышцы ног, будто не замечая пораженных взглядов мальчиков.

— Он сошел с ума! — прошептал Марк. — Он убьет нас обоих!

— Он все еще играет в игры, — мрачно ответил Гай. — Как тогда, с рекой. Я его убью. Я думаю, что смогу. Во всяком случае, я не собираюсь отклонять вызов. Если я должен таким образом доказать ему, что он хорошо меня обучил, пусть так и будет.

Марк посмотрел на друга и увидел решимость на его лице. Он не хотел драться с Рением и не хотел, чтобы с ним дрался Гай, но знал, что больше шансов у него самого. Вчистую победить он тоже не мог и все-таки успел бы забрать старика вместе с собой в пустоту.

— Гай, — прошептал он, — давай я первый!

Гай посмотрел ему в глаза, будто пытаясь прочитать его мысли.

— Нет, на сей раз я. Ты мой друг. Я не хочу видеть, как он убьет тебя.

— Я тоже не хочу, чтобы он убил тебя. Но из нас двоих я быстрее — у меня больше шансов.

Гай расслабил плечи и еле заметно улыбнулся.

— Он просто старик, Марк! Я вернусь через пару минут.

Гай встал в позицию.

Рений посмотрел на него сощуренными от солнца глазами.

— Почему ты решил биться первым?

Гай пожал плечами.

— Жизнь все равно когда-то кончается. Я принял решение. Этого достаточно.

— Да, достаточно. Начинай, мальчик. Посмотрим, научился ли ты чему-нибудь.

Легко и плавно они заскользили друг вокруг друга, держа мечи перед собой плоской стороной вверх, и клинки ловили солнечный свет.

Рений сделал обманное движение, резко дернув плечом. Гай понял обман и выпадом заставил старика отступить на шаг назад. Мечи ударились друг о друга, и поединок начался. Они ударяли и парировали, сходились вместе узлом напряженных мышц… Вдруг старый воин отбросил мальчика назад, и тот растянулся в пыли.

На сей раз Рений не стал насмехаться, его лицо осталось бесстрастным. Гай медленно встал и нашел точку равновесия. Силой победить он не мог.

Гай сделал два быстрых шага вперед, точным выпадом пробил защиту и глубоко взрезал задубевшую, цвета красного дерева кожу на груди Рения.

Старик удивленно хмыкнул. Гай без перерыва атаковал, удар следовал за ударом, и каждый удар Рений парировал еле заметным переносом веса и движением меча. Было очевидно, что мальчик скоро утомится на солнце и станет легкой добычей.

Пот заливал Гаю глаза. Он в отчаянии пытался придумать новые приемы, которые могли бы сработать против этого несгибаемого существа, которое так легко предугадывало и отражало его удары. Гай замахнулся мечом, но не попал, потерял равновесие, а Рений вытянул правую руку и вонзил меч в раскрытый живот.

Силы мгновенно оставили Гая. Ноги казались палками, которые складывались под ним и не слушались. Боли не было. На землю закапала кровь. Весь двор потерял цвет, Гай видел только вспышки в глазах и слышал барабанный бой сердца.

Рений посмотрел на него, и Гаю показалось, что в глазах старика блеснула влага. Он что, плачет?

— Пло… хо! — выплюнул гладиатор и сделал шаг вперед.

Яркое солнце загородил темный столб тени — Марк прижал меч к провисшей коже на горле старого воина. Он стоял на шаг позади Рения и увидел, как старик замер от неожиданности.

— А про меня забыл?

Он мог бы, не задумываясь, резко повести мечом назад и прикончить жестокого старика, но Марк увидел тело друга и понял, что жизнь оставляет его. На какое-то время он перестал сдерживать гнев и теперь убить Рения быстро никак не мог. Рений плавно отошел в сторону и снова поднял окровавленный меч. Его лицо было неподвижным, глаза горели.

Марк, начал атаку, пробив защиту и отойдя до того, как тот успел шевельнуться. Если бы он хотел нанести смертельный удар, ему бы это удалось: старик остался неподвижен, его лицо окаменело от напряжения. Удар вывел Рения из оцепенения.

— Неужели ты не можешь убить меня, даже если я стою и жду удара? — огрызнулся Рений. Он начал описывать по площадке круги, поворачиваясь к Марку правым боком. — Ты всегда был глупцом.

Марк чуть не зарычал. Что ему приходится выслушивать, пока друг умирает один на жаре!

Он снова атаковал, превратив мысли в действия без повторов и решений, просто удары и выпады, которые невозможно было остановить. На старом теле разверзлись красные рты ран, на землю весенним дождем закапала кровь.

У Рения больше не было времени на разговоры. Он отчаянно защищался; на его лице мелькнуло сильное удивление, которое тут же закрыла маска гладиатора. Марк двигался с необычайной грацией и ловкостью, так быстро, что ему невозможно было противостоять, — прирожденный воин.

Едва старик успевал отразить один удар, его тело реагировало помимо сознания, как слышался новый звон металла. Ум Рения будто отстранился от боя.

В голове звучал сухой голос: «Старый дурак! Этот парень — твой лучший ученик. А второго ты убил — удар был смертельный».

Левая рука повисла и отвратительно болталась, плечевая мышца была располосована. Боль била как молотом, Рения охватила страшная усталость, словно годы наконец взяли над ним верх. Мальчик никогда еще не был так быстр. Похоже, при виде умирающего друга в нем открылись новые способности.

Рений вздохнул от отчаяния и почувствовал, как силы его покидают. Он много раз видел, как дух больше не может вести за собой плоть. Старый гладиатор вяло отбил зазубренный гладий и понял, что это в последний раз.

— Остановись, или я убью тебя на месте, — раздался незнакомый голос.

Он прозвучал тихо, но почему-то был слышен во всем дворе.

Марк не остановился. Его научили не реагировать на насмешки, и он не собирался никому отдавать свою победу. Он напряг плечи, чтобы погрузить стальной меч во врага.

— Этот лук тебя убьет, мальчик. Положи меч.

Рений увидел в глазах Марка бешенство. Он понял, что сейчас тот его убьет, — и вдруг огонек погас, и Марк взял себя в руки.

Несмотря на то что из ран текла горячая кровь, старик дрожал от холода, когда Марк отвел меч и повернулся к пришельцу. Рений никогда еще не был так уверен в своей неминуемой смерти.

Марк увидел лук и сверкающий на солнце наконечник стрелы. Лук держал старый человек, старше Рения — но руки его не дрожали, несмотря на явно тугую тетиву. На нем была грубая коричневая хламида, он улыбался, и во рту виднелось всего несколько зубов.

— Никто сегодня не умрет, уж я-то знаю. Положи оружие и позволь мне послать за врачами и за холодным питьем.

К Марку резко вернулось ощущение реальности. Он выронил меч и заговорил:

— Мой друг Гай ранен. Он может умереть. Ему нужна помощь!

Рений, не в силах стоять, опустился на колено. Меч выпал из онемевших пальцев, голова склонилась, вокруг расплылось красное пятно. Марк прошел мимо, к Гаю, даже не глянув на Рения.

— Я вижу, у него разрыв аппендикса, — сказал старик через плечо.

— Значит, с ним все кончено. Если аппендикс воспаляется, это всегда смертельно. Наши врачи не способны его удалить.

— Я удалял. Позови здешних рабов, пусть занесут мальчика внутрь. Принеси бинтов и теплой воды.

— Ты целитель? — спросил Марк, с надеждой всматриваясь в глаза старика.

— Я много путешествовал и кое-чему научился. Еще не все потеряно.

Он встретил взгляд Марка. Марк отвел глаза и кивнул сам себе, почему-то почувствовав к незнакомцу доверие.

Рений перекатился на спину, почти не дыша. Сейчас он выглядел на свой возраст, немощный человек-деревяшка, задубевшая под римским солнцем, но хрупкая. Когда взгляд Марка упал на него, он попытался подняться, дрожа от слабости.

На плечо Марка легла чья-то рука, и ярость, которая было вновь в нем закипела, утихла. Рядом стоял Тубрук с потемневшим от гнева лицом. Рука бывшего гладиатора немного дрожала.

— Успокойся, мальчик! Хватит поединков. Я послал за Луцием и за врачом матери Гая.

— Ты видел? — запинаясь, спросил Марк.

Тубрук крепче сжал его плечо.

— Самый конец. Я надеялся, что ты его убьешь, — мрачно проговорил он, бросая взгляд на истекающего кровью Рения.

Затем Тубрук повернулся к пришельцу.

— Кто ты, старец? Преступник? Ты нарушил границы владений.

Старик медленно поднялся и посмотрел в глаза Тубруку.

— Я простой странник, путешественник.

— Он умрет? — вмешался Марк.

— Думаю, сегодня — нет, — ответил старик. — Теперь, когда появился я, это было бы невежливо — или я не гость в доме?

Марк растерянно заморгал: столь рассудительные слова никак не вязались с кипящим водоворотом боли и гнева внутри.

— Я даже не знаю, как тебя зовут, — проговорил он.

— Я Кабера, — тихо сказал старик. — А теперь успокойся. Я помогу вам.

ГЛАВА 7

Гай очнулся от звука сердитых голосов. Голова пульсировала, во всем теле чувствовалась слабость. Ниже пояса боль захлестывала огромными волнами и отдавалась в запястьях, висках и на шее. Во рту пересохло, он не мог говорить, не мог даже открыть глаза. Еще не готовый сознательно бороться за свою жизнь, он попытался снова уйти в мягкую красную мглу.

— Я удалил разрезанный аппендикс и закрепил разорванные сосуды. Юноша потерял много крови, так что оправится не сразу, но он молодой и сильный.

Незнакомый голос — какой-то врач из поместья? Гай не знал, да и не хотел знать. Он не умер, значит, пусть его оставят в покое и дадут поправиться.

— Врач моей жены говорит, что ты шарлатан. — Это суровый голос отца.

— Он все равно не стал бы оперировать такую рану — значит, лучше бы не было, верно? Я однажды удалял аппендикс. Операция не смертельная. Единственная сложность — лихорадка, с которой ему придется бороться самому.

— Меня учили, что аппендикс опухает и разрывается. Его нельзя удалить, как палец.

Гаю показалось, что голос отца звучит устало.

— И все же я его удалил. Старика я тоже перевязал. Он выздоровеет, хотя биться мечом уже не сможет. Так что никто не умрет. Тебе нужно поспать.

Гай услышал шаги, пересекающие комнату, и ощутил на влажном лбу теплую, сухую отцовскую ладонь.

— Он мой единственный сын. Как я могу спать, Кабера? Ты бы спал, если бы это было твое дитя?

— Спал бы безмятежным сном. Мы сделали все, что могли. Я присмотрю за ним, а ты должен отдохнуть.

Голос незнакомца казался добрым, но без мелодичных интонаций врачей, лечивших его мать. В нем был какой-то странный, приятный уху ритм.

Гай снова погрузился в сон, словно на груди у него лежало что-то темное и тяжелое. Голоса продолжали звучать на грани слышимости, то исчезая, то появляясь в его бреду.

— Почему ты не закрыл рану швами? Я видел много боевых ранений, их зашивали и перевязывали.

— Вот поэтому грекам не нравятся мои методы. В ране должен быть сток для гноя, который наполнит ее, когда жар усилится. Если я ее закрою, гною будет некуда выходить и он отравит тело. Тогда мальчик умрет, как большинство до него. А этот метод может его спасти.

— Если он умрет, я сам вырежу тебе аппендикс! Послышался смешок, а за ним — несколько слов на незнакомом языке, которые эхом отдались во сне Гая.

— Тебе придется поискать его! Вот шрам, который остался после того, как много лет назад его удалил мой отец — со стоком.

Отец Гая решительно сказал:

— Тогда я доверюсь твоему мнению. Если он выживет, получишь мою благодарность и сверх того.

Гай проснулся оттого, что до его лба дотронулась прохладная рука. Он открыл глаза и увидел другие глаза, ярко-синие на лице оттенка ореховой коры.

— Меня зовут Кабера, Гай. Рад наконец с тобой познакомиться, да еще и в такое важное время твоей жизни. Я прошел тысячи римских миль и теперь готов поверить в богов, потому что явился к вам, когда был нужен, верно?

Гай не мог ответить. Его язык распух и не шевелился. Словно читая мысли, старик достал неглубокую чашу с водой и поднес к его губам.

— Попей. Жар выжигает влагу из твоего тела.

В рот упали несколько капель и разбавили скопившуюся там вязкую слюну. Гай кашлянул и снова закрыл глаза. Кабера посмотрел на мальчика и вздохнул. Потом осторожно огляделся и положил старые костлявые руки на рану у тонкой деревянной трубки, из которой все еще капала вязкая жидкость.

Из его рук пошло тепло, которое Гай почувствовал даже во сне. Потоки тепла разошлись по груди и проникли в легкие, выгоняя оттуда жидкость. Тепло переросло в жар, почти до боли… Кабера снял руки и выпрямился, его дыхание стало громким и прерывистым.

Гай снова открыл глаза. Он был все еще слишком слаб и не мог двигаться, но ощущение, что внутри плещется жидкость, пропало. Он снова мог дышать.

— Что ты сделал? — прошептал Гай.

— Чуть-чуть помог, а? Хотя я хорошо выполнил операцию, тебе нужно было пособить.

Старое лицо избороздили глубокие морщины усталости, однако глаза из темных складок светились по-прежнему ярко. Он снова прижал руку ко лбу мальчика.

— Кто ты? — прошептал Гай. Старик пожал плечами.

— Я и сам до сих пор не знаю. Я был и нищим, и старостой деревни. Наверное, я искатель истины. А в каждом месте, куда я прихожу, истина своя.

— Ты в силах помочь моей матери?

Гай закрыл глаза и услышал, как старик тихо вздохнул.

— Нет, Гай. Ее болезнь кроется в уме или, может, в душе. Я в состоянии немного помочь тем, кто страдает телесным недугом, не более того. Это гораздо проще. Мне очень жаль. А теперь спи, паренек. Настоящий целитель не я, а сон.

Будто по приказу, Гая окутала темнота.

Когда Гай опять пришел в себя, на его кровати сидел Рений с привычно непроницаемым лицом. Правда, внешне его учитель изменился: левая рука была туго привязана к телу толстой повязкой, а под загорелой кожей угадывалась бледность.

— Как ты, парень? Я рад, что ты поправляешься. Этот старый дикарь, должно быть, волшебник.

Голос Рения, во всяком случае, не изменился, остался таким же отрывистым и резким.

— Возможно. Странно видеть тебя здесь после того, как ты чуть меня не убил, — пробормотал Гай.

Воспоминания о поединке ожили, и у него заколотилось сердце, а на лбу выступил пот.

— Я не хотел тебя ранить так сильно. Я промахнулся. Прости.

Старик заглянул ему в глаза в поисках прощения — и нашел его.

— Не извиняйся. Я жив, ты жив. Даже ты иногда ошибаешься.

— Когда я подумал, что убил тебя…

Старое лицо исказилось от боли.

Гай попытался сесть и, к своему удивлению, обнаружил, что силы начали возвращаться к нему.

— Ты меня не убил. Я всегда буду с гордостью говорить, что учился у тебя. И давай на этом закончим. Все в прошлом.

На мгновение Гаю пришло в голову: смешно, что тринадцатилетний мальчик утешает старого гладиатора! И все же слова дались ему легко. Он понял, что искренне привязан к Рению, особенно теперь, когда увидел, что тот — просто человек, а не идеальный воин, выточенный из камня.

— Мой отец еще здесь?

Рений покачал головой.

— Ему пришлось вернуться в город, хотя первые несколько дней он просидел у твоей постели, пока не убедился, что ты идешь на поправку. Бунты все хуже; чтобы восстановить порядок, отозвали легион Суллы.

Гай кивнул и вытянул перед собой сжатую в кулак руку.

— Хотел бы я стоять там и смотреть, как легион входит в городские ворота!

Рений улыбнулся воодушевлению юноши.

— На этот раз вряд ли получится. Зато ты снова увидишь город, когда поправишься. За дверью ждет Тубрук. У тебя есть силы увидеться с ним?

— Мне гораздо лучше, почти совсем хорошо. Сколько уже прошло времени?

— Неделя. Кабера поил тебя сонными травами. И все-таки все зажило невероятно быстро, а я на своем веку повидал немало ран. Старик называет себя провидцем, но, сдается, он еще и колдун. Я позову Тубрука.

Когда Рений поднялся, Гай протянул руку.

— Ты остаешься?

Рений улыбнулся и покачал головой.

— Обучение закончено. Я возвращаюсь на свою маленькую виллу, чтобы провести последние годы в покое.

Гай поколебался.

— У тебя есть… семья?

— Была когда-то, все давно умерли. Я буду коротать вечера с другими стариками, рассказывать небылицы и смаковать красное вино. И следить за твоими успехами. Кабера говорит, ты особенный человек, а мне кажется, этот старый демон редко ошибается.

— Спасибо, — сказал Гай, не в силах выразить словами благодарность старому гладиатору.

Рений кивнул и сжал его руку и запястье в крепком легионерском рукопожатии. Когда он вышел, комната вдруг показалась пустой.

В проеме возник Тубрук и заулыбался.

— Ты выглядишь лучше. На щеках румянец.

Гай ему ухмыльнулся. Силы возвращались с каждой минутой.

— Я сам чувствую, что окреп. Мне повезло!

— Дело не в везении. Скажи спасибо Кабере. Удивительный человек! Ему лет восемьдесят, но, когда последний врач твоей матери пожаловался на то, как тебя лечат, Кабера вывел его наружу и отлупил. Давненько я так не смеялся! У него сильные руки, хоть и худосочные, и первоклассный косой удар. Жаль, ты не видел. — Тубрук фыркнул от смеха, потом посерьезнел. — Тебя хотела видеть мать, но мы решили, пока ты не оправился, лучше ее не… расстраивать. Приведу ее завтра.

— Можно и сейчас. Я не очень устал.

— Нет. Ты пока слаб, и Кабера говорит, тебя нельзя утомлять.

Гай с притворным удивлением воззрился на Тубрука: с каких это пор тот следует чьим-то советам?

Тубрук снова улыбнулся.

— Ну, как я уже сказал, он удивительный человек, а после того, как он тебя вылечил, я к нему прислушиваюсь — по крайней мере к тому, что касается ухода за больными. Я пустил сюда Рения только потому, что он сегодня уезжает.

— И правильно сделал. Я бы не хотел оставлять это дело незавершенным.

— Я тоже так подумал.

— Удивляюсь, что ты не отрубил ему голову! — весело заметил Гай.

— Искушение было, но у любого учителя бывают несчастные случаи. Он просто не успел вовремя остановиться. Думаю, старый негодяй гордится вами обоими. Он даже тебя полюбил — за упрямство, не иначе. Что ты, что он…

— А как Марк? — спросил Гай.

— Рвется к тебе, конечно. Попробуй убедить его, что он не виноват. Говорит, что должен был настоять на своем и биться первым, однако…

— Я так решил и не жалею об этом. И вообще, я ведь остался в живых!

Тубрук фыркнул.

— Не больно-то гордись! Зная, что у тебя за рана, поверишь в силу молитвы! Если бы не Кабера, ты бы погиб. Ты и вправду обязан ему жизнью. Твой отец пытался как-то его отблагодарить, но он отказался от всего, кроме временного крова и еды. Я так и не понял, как он сюда попал. А он, похоже, думает… что нас бросают боги, как мы бросаем кости. Вот они и захотели, чтобы он посмотрел на славный город Рим, пока совсем не одряхлеет.

Грубоватый и добродушный Тубрук озадаченно замолчал, и Гай решил, что не стоит упоминать о странном тепле от рук Каберы.

— Я прикажу, чтобы тебе принесли супа. Свежего хлеба тоже?

Услышав, как искренне согласился желудок Гая, бывший раб опять улыбнулся и ушел.

Рений с трудом забирался в седло своего мерина. Левая рука совсем не двигалась, а боль в ней была сильнее, чем в обычных, хорошо знакомых ему ранах, которые легко заживали.

К радости Рения, вокруг не было ни слуг, ни рабов, и никто не видел, каким он стал неуклюжим. Огромный дом будто опустел.

Наконец он ухитрился обхватить ногами туловище мерина и напряг мышцы. Близился вечер, надо добраться до города до темноты. Подумав об этом, Рений вздохнул. Чем он займется на самом деле? Продаст свой городской дом; с другой стороны, цены во время бунта упали, и лучше подождать, пока беспорядки не прекратятся. Когда Сулла приведет в город свой легион, начнутся казни и публичные наказания, но в конце концов порядок восстановят. Так уже бывало. Римляне не любят войну на собственном пороге. Они с восторгом слушают рассказы о разбитых армиях варваров, однако не в восторге от жестокости военного положения, комендантского часа и скудной еды, которая неизбежно…

Рений услышал позади себя шорох.

Он повернулся и увидел Марка, со спокойным лицом стоявшего перед ним.

— Я пришел попрощаться с тобой.

Почти не отдавая себе в этом отчета, Рений заметил, какие у мальчика развитые плечи и спортивная осанка. Когда-нибудь он прославится — и старый воин этого не увидит.

От этой мысли его передернуло. Никто не бессмертен: ни Александр, ни Сципион, ни Ганнибал, ни сам Рений.

— Я рад, что Гай выздоравливает, — четким голосом отозвался Рений.

— Знаю. Я пришел не для того, чтобы кричать на тебя. Я пришел сказать, что мне очень жаль, — сказал Марк, уставившись в песок под ногами.

Рений удивленно поднял брови.

Марк сделал глубокий вдох.

— Мне жаль, что я не убил тебя, ты, мерзкий, жестокий подонок! Если наши пути пересекутся снова, я вырву тебе глотку!

Рений покачивался в седле от каждого слова, точно от удара. Кипевшая в них ненависть его развеселила, и он чуть не рассмеялся от угроз юного петушка. Но потом ему пришло в голову, что он может сделать прощальный подарок ученику, если тщательно подберет слова.

— Такая ненависть убьет тебя, мальчик. И тогда ты не сможешь защитить Гая.

— Я всегда буду рядом с ним!

— Нет. Только если научишься держать свой гнев в узде. Ты погибнешь в пьяной потасовке в каком-нибудь вонючем кабаке, если не сумеешь найти внутри себя покой. Да, ты бы меня убил. В этом возрасте я устаю гораздо быстрее, чем хотелось бы признать. Но если бы мы встретились, когда я был молод, мой меч пронзил бы тебя быстрее, чем нож срезает кукурузный початок. Вспомни об этом, когда встретишься с юношей, который тоже хочет прославиться.

Рений оскалился, по-акульи обнажив зубы и десны.

— Такая возможность представится ему быстрее, чем ты думаешь, — молвил Кабера, выходя из тени.

— Что? Ты подслушивал, старый демон? — сказал Рений, все еще скалясь, хотя лицо его смягчилось при виде целителя, заслужившего его уважение.

— Посмотри на город. Вряд ли ты сегодня куда-то поедешь, — с серьезным видом продолжал Кабера.

Марк и Рений повернулись в сторону холмов. Хотя самого города не было видно, к своему ужасу, они разглядели на небе оранжевые отсветы, которые становились все ярче.

— Яйца Юпитера — город подожгли! — сплюнул Рений.

Его любимый город…

Нужно скакать туда. Люди знают его в лицо. Он может помогать тем, кто восстанавливает порядок…

Холодная рука тронула его за щиколотку. Он опустил взгляд и увидел лицо старого Каберы.

— Иногда я вижу будущее. Если ты сейчас поедешь туда, к рассвету тебя не станет. Это правда.

Рений поерзал в седле, и мерин забил копытами, чувствуя его настроение.

— А если останусь? — резко спросил он.

Кабера пожал плечами.

— Здесь тоже можешь погибнуть. Сюда идут взбунтовавшиеся рабы. У нас осталось мало времени.

Марк изумленно раскрыл глаза. В поместье почти пять сотен рабов. Если все кинутся на них, будет бойня. Не говоря ни слова, он бросился в дом и закричал Тубруку, чтобы тот поднимал тревогу.

— Не помочь ли господину слезть с этого замечательного мерина? — спросил Кабера, глядя на Рения широко распахнутыми невинными глазами.

Рений покривился; несмотря на шутку старика, неожиданно для себя он сумел обуздать привычную злость.

— Боги не говорят нам, что с нами будет.

Кабера задумчиво улыбнулся.

— Раньше я тоже так думал. Когда я был молод и самонадеян, то считал, что умею каким-то образом читать в душах людей, видеть их истинное «я» и догадываться, что они сделают. Лишь много лет спустя во мне появилось достаточно смирения, чтобы понять — это не может зависеть от меня. Я не то чтобы смотрю из окна. Я поворачиваюсь к тебе и к городу и чувствую смерть. Почему бы нет? У многих людей есть таланты, которые кажутся едва ли не волшебством тем, кто их лишен. Думай как знаешь, как тебе спокойнее. Пошли. Сегодня ночью ты пригодишься.

Рений фыркнул.

— Ты этим талантом, небось, заработал немало деньжат?

— Пару раз заработал, но деньги у меня не держатся. Они уплывают в руки продавцов вина, беспутных женщин и шулеров. Со мной остается только опыт; правда, он стоит куда больше монет.

После секундного раздумья Рений оперся на руку Каберы и даже не удивился ее силе. Он хорошо помнил, как этот тщедушный старец натягивал тяжелый лук на тренировочном дворе.

— Тебе придется подержать ножны, старик. Мне осталось только вытащить меч.

Рений повел животное обратно в конюшню, гладя его по носу и бормоча, что они поедут позже, когда все успокоится. Он задержался на миг.

— Так ты видишь будущее?

Кабера ухмыльнулся и перепрыгнул с одной ноги на другую. Разговор явно забавлял его.

— Ты хочешь знать, погибнешь ты здесь или нет, да? Так спрашивают все.

Рений обнаружил, что привычная раздражительность вернулась и даже стала сильнее.

— Нет, не хочу! Держи свои знания при себе, колдун!

Он повел мерина прочь, не оборачиваясь, и даже по плечам старого гладиатора было видно, как он раздражен.

Когда он ушел, лицо Каберы омрачилось. Ему нравился Рений, и приятно было узнать, что в его сердце осталось хоть какое-то благородство.

— Наверное, зря я не дал тебе уйти и увянуть с другими стариками, друг мой, — пробормотал он себе под нос. — Ты мог бы найти там свое счастье. Но если бы ты уехал, мальчики погибли бы непременно, так что этот грех я как-нибудь переживу.

Кабера перевел печальные глаза на огромные ворота внешней стены поместья, подошел к ним и налег всем телом, чтобы закрыть. А сам он тоже погибнет в этой чужой стране, о которой и не слышали на родине? Может, дух его отца летает неподалеку и наблюдает за ним? Вряд ли. У его отца по крайней мере хватило бы ума не сидеть в берлоге и не ждать, пока вернется медведь.

Вдали послышался топот копыт. Кабера удержал ворота, глядя на скачущую к нему фигуру. Первый враг или посланец из Рима? Что это за провидение, если все картины будущего такие короткие и никогда не связаны с ним самим! Вот он стоит, держит кому-то ворота и не знает, чем все кончится. Яснее всего Кабера видел те события, в которых совсем не участвовал. Наверное, боги сделали это ему в назидание — впрочем, зря. Кабера давно понял, что не может смотреть на жизнь со стороны.

За фигурой тянулся след темной пыли, еле заметной в полусвете надвигающихся сумерек.

— Придержи ворота! — скомандовал голос.

Кабера недоуменно приподнял бровь.

В ворота на скаку влетел отец Гая, Юлий. Лицо его раскраснелось, богатые одежды были в саже.

— Рим горит, — сказал он, спрыгивая наземь. — Но мой дом им не достанется!

Тут он узнал Каберу и в знак приветствия хлопнул его по плечу.

— Как мой сын?

— Хорошо. Я…

Кабера замолчал: вылитый Гай, только постарше, быстрым шагом ушел прочь, чтобы заняться защитой дома. Во внутренних коридорах поместья эхом раздавалось имя Тубрука.

Какое-то время Кабера стоял в замешательстве. Его видения немного изменились: сила этого человека была сродни стихийной, и благодаря ей чаша весов вполне могла склониться в их пользу.

Из полей донеслись крики, и в мыслях Каберы снова возник разрыв. Раздраженно бормоча, он влез по ступеням на стену поместья, чтобы воспользоваться глазами там, где отказывало внутреннее зрение.

Темнота заполняла горизонт от края до края, но Кабера различал крошечные, как булавочные головки, точки света. Они двигались по полям, встречались и множились, как светлячки. Каждый — лампа или факел в руках обозленных рабов, кровь которых разгорячило жаркое небо над столицей. Рабы уже шли к большому поместью.

ГЛАВА 8

Все домашние слуги и рабы остались верны хозяевам. Луций, врач поместья, расстелил на одном из широких кухонных столов кусок материи, а на нем разложил свои бинты и страшного вида металлические инструменты. Потом поймал за шиворот двоих поварят, которые схватились было за мясницкие топоры, чтобы принять участие в битве.

— Вы будете со мной! Здесь вам тоже найдется, что рубить и резать.

Поварята не очень обрадовались, но Луций считался скорее старым другом семьи, чем рабом, и его слово всегда было для них законом. Бунтарство, расцветшее пышным цветом в Риме, еще не затронуло поместье Юлия.

Рений собрал всех рабов во дворе и мрачно пересчитал. Двадцать девять мужчин и семнадцать женщин.

— Сколько из вас служило в армии? — резко спросил он.

Поднялись шесть или семь рук.

— Вам дадут мечи в первую очередь. Остальные, идите и найдите себе любой предмет, которым можно резать или бить. Живо!

Последнее слово вывело испуганных людей из оцепенения, и они разбежались выполнять приказ. Те, кто уже нашел себе оружие, остались. Их лица были мрачны и полны страха.

Рений подошел к одному из них, толстому и приземистому повару с огромным мясницким топором на плече.

— Как звать?

— Цецилий, — ответил он. — Когда все закончится, я буду рассказывать детям, что дрался рядом с вами.

— Будешь, будешь. Нам не придется отбивать настоящую атаку. Нападающие ищут легкой добычи, хотят насиловать и грабить. Поместье должно стать для них слишком крепким орешком, тогда они не станут тратить на него время. Как настроение?

— Хорошее, господин! Я привык резать свиней и телят, так что не свалюсь в обморок при виде капли крови.

— Здесь будет не совсем так. У этих свиней есть мечи и дубины. Не раздумывай. Бей в горло и пах. Найди что-нибудь для защиты от ударов — что-то вроде щита.

— Да, господин, я мигом!

Повар неловко отдал салют, и Рений заставил себя улыбнуться, подавив раздражение при виде такой расхлябанности. Он проводил взглядом толстую фигуру, кинувшуюся в дом, и вытер со лба первые капли пота. Странно: такие, как этот, понимают, что такое верность, а многие другие поступаются ею, стоит только поманить их свободой. Рений пожал плечами. Одни люди всегда останутся животными, а другие… людьми.

Марк вышел во двор с обнаженным мечом и ухмыльнулся:

— Рений, хочешь, я стану рядом с тобой? Прикрою твой левый бок?

— Если бы мне нужна была помощь, щенок, я бы ее попросил! А до того времени иди на ворота и смотри вперед. Крикни, когда увидишь, сколько их.

Марк быстро отдал салют, гораздо красивее, чем повар, только немного передержал. Рений увидел издевку и подумал: не дать ли мальчишке в челюсть? Нет, сейчас глупая самоуверенность молодых Марку пригодится. Скоро он и сам поймет, что значит убивать.

Когда люди вернулись, Рений расставил всех вдоль стены. Их было слишком мало, но он сказал Цецилию правду. Внешние постройки, конечно, сожгут, и амбары тоже. Животных перебьют. А вот дом за стеной не стоит жизней, которые заберет нападение. Рений знал, что армия взяла бы его за минуты; к ним же шли рабы, напившиеся допьяна чужим вином и свободой, которая растает с утренним солнцем. С толпой справится один сильный человек, который умеет держать в руках меч и не склонен к бессмысленной жалости.

Ни Юлия, ни Каберы не было видно. Юлий, скорее всего, надевает полный доспех. Куда же подевался старый целитель? В первые несколько минут его лук не помешал бы.

Мужчины на стенах от нервного возбуждения гоготали как стадо гусей.

— Тишина! — рявкнул Рений. — Следующий болтун сойдет вниз и станет прямо передо мной.

В неожиданной тишине до них снова донеслись крики рабов в полях.

— Мы должны слышать, что происходит снаружи. Молчите и разминайте мышцы. Держитесь на расстоянии от соседа, чтобы не отрубить ему голову, когда размахиваетесь.

Мужчины сбились в кучки в поисках дружеской поддержки и теперь разошлись, нехотя волоча ноги. В глазах у всех стоял страх. Рений выругался про себя. Сейчас бы десяток добрых солдат из его старого легиона, и он продержался бы до рассвета! А тут дети с палками и ножами. Рений глубоко вдохнул, пытаясь найти слова, которые бы взбодрили их. Зажигательные речи нужны даже железным легионам, а ведь легионеры не сомневаются в своих боевых умениях.

— Отступать некуда! Если толпа прорвется мимо вас, все в этом доме погибнут. Вы за них отвечаете. Вы не должны покидать позицию, мы и так стоим очень редко. Стена шириной в четыре фута — один длинный шаг. Посмотрите на нее хорошенько. Если сделаете больше шага назад, то упадете.

Мужчины начали переступать туда-сюда, проверяя ширину стены. Лицо Рения ожесточилось.

— Тех, кто переберется через стены, встретят люди во дворе. Не смотрите вниз, даже если увидите, что убивают ваших друзей!

Из дома вышел Кабера с луком в руке.

— Так-то ты их вдохновляешь? И на подобных речах стоит ваша империя? — пробормотал он.

Рений хмуро посмотрел на него.

— Я не проиграл ни одной битвы! Ни со своим легионом, ни на арене. Под моим командованием ни один человек не сбежал и не поддался. Кто струсит, побежит мимо меня, а я не побегу.

— И я не побегу, — ясно прозвучал в тишине голос Марка. Рений встретился с ним взглядом и увидел там уже знакомое бешенство.

— Я тоже, Рений, — сказал кто-то из рабов. Остальные закивали, повторяя, что скорее умрут, хотя часть все еще стояла со сморщенными от ужаса лицами.

— Если вы струсите, вам придется отвечать перед своими детьми, братьями и отцами. Вы должны прямо смотреть им в глаза.

Люди закивали и немного расправили плечи.

— Уже лучше, — снова пробормотал Кабера.

Из открытой двери легкой походкой вышел Юлий. Его доспехи блестели от масла, в ножнах покачивался короткий меч. Лицо Юлия превратилось в жестокую маску, под которой пылал сильнейший гнев. Люди на стене отвели взгляд и стали смотреть на поля.

— Я сниму голову с каждого в моем поместье, кто не защищает дом! — прорычал он.

Кабера почти незаметно качнул головой, чтобы не показывать несогласие тем, кто мог его слышать со стены.

— Господин, — прошептал он, — у всех снаружи друзья. Хорошие люди, которые оказались в ловушке или не могут к вам пробиться. Такие угрозы вредят боевому духу.

— Вот и прекрасно. Все за пределами этих стен будут убиты, и я сложу их головы за воротами! Это мой дом, а Рим — мой город. Мы вырежем грязных поджигателей и развеем их пепел по ветру! Ты слышишь меня, человечек?

Гнев Юлия превратился в раскаленную ярость. Под удивленными взглядами Рения и Каберы он поднялся по угловой лестнице и пошел по стене, выкрикивая приказы и отчитывая за небрежность.

— Для политика у него нетрадиционный подход к решению задачи, — тихо проговорил Кабера.

— В Риме много таких людей, как он. Вот почему, мой друг, у нас империя, а не пустые речи.

Рений растянул губы в акульей усмешке и подошел к тихо перешептывающимся женщинам.

— Что делать нам? — спросила девушка-рабыня.

Рений узнал ее: это ее он побил кнутом много месяцев назад за то, что она отвлекала мальчиков во время урока. Ее звали Александрия, вспомнил Рений. Остальные ежились под его взглядом, как пристало домашним рабыням, а эта не отводила глаз и ждала ответа.

— Принесите ножи. Если кто-то проберется за стену, вы должны напасть на него и забить ножами до смерти.

Две женщины постарше вскрикнули; одну чуть не вытошнило.

— Вы хотите, чтобы вас изнасиловали и убили? О боги, женщина, я не прошу тебя вставать на стену, просто защищай наши спины. У нас слишком мало мужчин, чтобы снимать их со стен!

Рений ненавидел женскую мягкость. Для постели в самый раз, но когда на женщину хочешь положиться… Боги!

Александрия кивнула.

— Ножи. Запасной топор для колки дров — в конюшне, если его еще не взяли. Пойди и поищи их, Сусанна. И быстро.

Одна из женщин, все еще бледная, рысью кинулась выполнять поручение.

— Мы можем носить воду? Стрелы? Огонь? Что-то еще?

— Ничего! — оборвал ее Рений, теряя терпение. — Убивайте всех, кто попадет во двор. Бейте ножом в горло, пока он не успел встать. Он будет прыгать с десяти футов, и пока будет приходить в себя, вы должны напасть.

— Мы не подведем тебя, господин, — ответила Александрия.

Рений задержал ее взгляд и заметил под спокойствием вспышку ненависти. Похоже, у него больше врагов внутри стен, чем за ними!

— Вот и не подводите, — отрывисто сказал он, повернулся на пятках и ушел.

Явился повар с большим металлическим блюдом, привязанным к груди. Его рвение вызывало жалость, но Рений хлопнул его по плечу.

Тубрук стоял рядом с Каберой, держа в своих больших руках натянутый лук.

— Старый Луций неплохо стреляет, но он на кухне, готовится принимать раненых, — мрачно проговорил он.

— Зови его сюда. Спустится потом, когда сделает свое дело, — ответил Рений, не глядя на него.

Он проверял стены, отмечая все позиции, высматривая, не сдали ли у кого-то нервы. Против настоящего нападения им не продержаться. Рений молился своему домашнему богу, что враги на такое нападение не способны.

— У рабов будут луки? — спросил он Тубрука.

— Может, один или два маленьких лука для охоты на зайцев. В поместье нет ни одного приличного лука, кроме этого — и того, что у Каберы.

— Хорошо. Иначе они бы нас всех отстреляли. Скоро придется зажечь во дворе факелы, чтобы наши видели, кого убивать. Тогда проявятся их силуэты, но эти люди не смогут драться в темноте — где им!

— Возможно, Рений, они тебя еще удивят. Твое имя для них как талисман. Помнишь толпы на играх? Каждый, кто уцелеет, расскажет об этом бое всем будущим потомкам.

Рений фыркнул.

— Лучше иди на стену. Там еще есть место.

Тубрук покачал головой.

— Я знаю, остальные тебе подчинятся. Даже Юлий, когда немного остынет. Я останусь рядом с Марком, чтобы защищать его. С твоего позволения.

Рений воззрился на него. Хоть что-то сегодня будет идти как надо? Толстые повара, девчонки с ножами, наглые дети… А теперь еще и его приказы игнорируют прямо перед боем? Правый кулак Рения взмыл в оглушительном апперкоте, поднял Тубрука вверх и откинул назад. Тубрук упал на землю и не шевелился. Рений повернулся к Кабере.

— Когда очнется, скажи ему, что мальчик сам о себе позаботится. Я знаю. Скажи, чтобы занял свое место, а то я его убью.

Кабера улыбнулся, широко раскрыв глаза, но с лицом холоднее зимы. Вдали вдруг раздался звон металла об металл. Звук нарастал волнами, черную ночь заполнили крики. Когда зажгли факелы, до поместья добрались первые рабы, а за ними следом шли новые сотни из Рима, сжигая все на своем пути.

ГЛАВА 9

Бой едва не закончился, не успев начаться. Как и думал Рений, обезумевшие рабы, стекшиеся к стенам поместья, плохо представляли себе, как справиться с вооруженными защитниками, и долго кричали и толпились вокруг. Хотя они были прекрасной мишенью для луков, Рений отрицательно покачал головой Кабере и Луцию, которые стояли, натянув тетиву, и холодно смотрели вниз. Пока оставалась надежда, что рабы уйдут искать жертвы полегче, а пара стрел превратят их злость в отчаянную ярость.

— Откройте ворота! — крикнул кто-то снизу.

Если бы не искаженные лица толпы, в мерцающем свете факелов могло бы показаться, что у людей какой-то праздник. Рений наблюдал за толпой и взвешивал возможности. Сзади подходили все новые и новые рабы. Их было уже куда больше, чем могло прокормить небольшое поместье. К рабам присоединились разбойники из Рима, которым нечего было терять. Эти принесли с собой ненависть и жажду насилия, и никто уже не мог внять голосу разума. На стоявших впереди начали налегать сзади. Рений поднял руку, готовясь дать сигнал своим немногочисленным лучникам послать в толпу первые стрелы. С такого расстояния они вряд ли промахнутся.

Вперед выступил мужчина, очень мускулистый, заросший густой черной бородой и оттого похожий на варвара. Всего несколько дней тому назад он послушно носил камни из карьера или объезжал лошадей какого-нибудь нестрогого хозяина. Теперь же его грудь покрывали брызги чужой крови, лицо застыло в оскале ненависти, а глаза отражали пламя факелов.

— Эй, вы там, на стенах! Вы рабы, как и мы! Убейте тех, кто говорит, что лучше вас! Убейте их всех, и мы встретим вас как друзей.

Рений резко опустил руку, и оперенная стрела Каберы пронзила говорившему горло.

На миг все затихли. Рений проревел в толпу:

— Вот что вас ждет! Я Рений, и вы не пройдете. Идите по домам и ждите справедливости!

— И это справедливость?! — злобно завопили снизу.

К стенам подбежал второй раб и подпрыгнул, пытаясь дотянуться до высокого края. Толпа взвыла и бросилась вперед.

Лишь у немногих были мечи. Большинство, как и защитники, вооружились чем придется. Некоторые безумцы полезли на стену с голыми руками, и Рений расправился с первым из таких умелым ударом в шею, даже не обратив внимания на дрожащие пальцы, царапнувшие его по нагруднику. Вдоль всей стены крики заглушали скрежет металла о металл и удары металла о плоть. Кабера бросил лук и поднял короткий, но острый нож. Он вонзал его в противников и отскакивал в сторону, а тела падали обратно, на противников. Старик же в это время наступал на пальцы, цеплявшиеся за край стены. Под стеной скапливались тела, и остальным было все легче и легче подняться наверх.

У Рения слегка закружилась голова, и он понял, что рана на плече опять раскрылась. Он почувствовал неожиданное тепло под бинтами и одновременно жгучую боль. Старый гладиатор стиснул зубы и с силой вонзил гладий кому-то в живот, чуть не оставив меч в скользком нутре упавшей жертвы. Его место занял другой, за ним — третий, и конца им было не видно. Рения ударили поленом и на секунду оглушили. Он попятился назад, шатаясь, пытаясь найти в себе силы и снова поднять меч. Мышцы ныли, Рения охватила такая же усталость, как в бою с Марком.

— Я слишком стар для таких развлечений, — пробормотал он, сплевывая кровью.

Слева что-то мелькнуло, и он развернулся, но слишком медленно. Перед ним стоял ухмыляющийся Марк. Юноша был весь в крови, как демон из древних мифов.

— У меня что-то плохо получается нижняя защита. Не проверишь? А потом скажешь мне, где ошибка!

С этими словами Марк толкнул плечом врага, который пытался выпрямиться на стене. Тот с криком упал со стены вниз головой.

— Я приказал держать позицию, — выдохнул Рений, стараясь не показать своей слабости.

— Тебя чуть не убили. Эта честь принадлежит мне, и я не отдам ее так просто всякому сброду!

Марк кивнул на другую сторону ворот, где Цецилий, которого все называли просто поваром, с широкой улыбкой крошил все и вся.

— Подите сюда, свиньи, сюда, скоты! Сейчас я вас разделаю!

Жир, как видно, скрывал мощные мышцы: он махал огромным топором, словно тот был из дерева.

— Повар удерживает их без меня. Похоже, он никогда еще так не веселился, — радостным голосом продолжал Марк.

К ним кинулось сразу трое, запрыгнув с груды трупов, которая уже доходила до середины стены. Первый замахнулся мечом на Марка. Марк пронзил грудь нападающего сбоку, позволив телу по инерции свалиться в вымощенный камнем двор. Со вторым юноша справился ударом назад: меч вонзился в того на уровне глаз, прорезав мясо и кость, и противник умер на месте.

Третий с радостным воплем побежал к Рению. Он узнал старика и мысленно уже рассказывал о своем подвиге друзьям, но тут Рений пробил его защиту и разорвал мечом грудную клетку. Тот упал, и меч Рения выскользнул из тела.

Левая рука старого гладиатора снова заныла, только теперь глубже. Грудная клетка налилась пульсирующей болью, он застонал.

— Тебя ранили? — спросил Марк, не отрывая глаз от стены.

— Нет. Иди на свое место, — оборвал его Рений. Лицо его неожиданно посерело.

Марк повернулся к нему и долго смотрел на старика.

— Пожалуй, я немного задержусь, — тихо сказал он.

Через стену хлынули новые враги, и меч Марка затанцевал от горла к горлу. Казалось, его невозможно остановить.

Отец Гая едва замечал, кто падает от его меча. Он бился так, как его учили: выпад, блок, удар назад. У ворот скопилось особенно много тел, и что-то внутри говорило ему, что враги уже должны были бы оставить их в покое. Они всего лишь рабы! Зачем им проходить именно здесь? Когда все закончится, он прикажет поднять стену на три роста человека.

Казалось, жертвы сами бросались на его меч, топя в своей крови стену, ворота и самого Юлия. Его плечи болели, рука отяжелела. Только ноги еще стояли прочно. Когда же они перестанут нападать и отправятся на поиски добычи полегче? Выпад, блок, удар назад. Танец смерти легионера не кончался, но все новые и новые враги взбирались на стену по горам трупов. Его меч затупился о кости, и следующий удар лишь поцарапал человека, прыгнувшего на него. Твердые мышцы живота Юлия разрезал кинжал, и он зарычал от боли и свалил нападавшего, пронзив ему мечом челюсть.

Александрия стояла во дворе в омуте темноты. Остальные женщины тихо рыдали. Одна молилась. Девушка видела, что Рений устал, но, к сожалению, явился этот мальчик, Марк, и спас его. Странно, зачем он это сделал? Она наблюдала за ними, широко раскрыв глаза: до чего они разные! С одной стороны седой солдат, ветеран тысячи битв, который еле двигается и страдает от боли. С другой — Марк, ловкий убийца, который с улыбкой вонзает меч в рабов. Ему было не важно, мечи у тех или дубины. По сравнению с ним все казались неуклюжими, и одним колотым или рубящим ударом он лишал их жизни. Один так и не понял, что умирает. Из его груди хлестала кровь, а он все еще бешено махал обломком копья.

Из любопытства Александрия попыталась рассмотреть лицо этого человека и увидела тот миг, когда он наконец почувствовал боль и приход темноты.

Всю жизнь ей рассказывали легенды о славных и могучих воинах, и теперь их образы золотистыми призраками висели над сценой боя. Александрия искала глазами дружескую поддержку, храбрость перед лицом смерти, но из темного двора ей ничего не было видно.

А вот повар явно наслаждался каждым ударом. Он даже завел какую-то вульгарную песню о смазливых девицах в рыночный день и фальшиво выкрикивал припев, погружая топор в черепа и шеи. Враги падали один за другим, и песня звучала все пронзительнее.

Слева от Александрии один из защитников упал прямо во двор. Он не пытался защититься от удара, и его голова с чавканьем разбилась о твердый камень. Александрия вздрогнула и схватилась за чье-то плечо. Та тихо плакала себе под нос — кто именно, в темноте не различишь, но задавать вопросы было некогда.

— Скорей! Сейчас они полезут в дыру! — прошипела она, потянув за собой вторую. Александрия не была уверена, что справится сама.

Пока они бежали, раздался новый шум падения, уже с другой стороны. Кто-то торжествующе закричал. Какой-то мужчина перебрался через стену, на секунду повис, а за последние пару футов до земли отпустил руки.

Встав, он резко повернулся, открыв дикое, окровавленное, кошмарное лицо. Он увидел, что здесь нет мужчин, и его глаза загорелись. И тут Александрия вонзила нож ему в сердце. Он мгновенно испустил дух, а неподалеку на камни свалился еще один. Даже вопли, доносившиеся из-за стены, не заглушили хруст сломавшейся щиколотки. Сусанна-матрона, которая так тщательно следила за правильной сервировкой хозяйского стола к банкетам, провела по его горлу разделочным ножом и спокойно отошла в сторону, пока тот бился в агонии.

Александрия посмотрела вверх, на яркое кольцо факелов. У них хотя бы есть свет! Ужасно умирать в темноте.

— Еще факелов сюда! — пронзительно закричала она, надеясь, что кто-то ответит.

Ее схватили сзади чьи-то руки и свернули голову набок. Девушка напряглась, ожидая мучительной боли, но груз чужого тела неожиданно упал с ее плеч. Она повернулась и увидела Сусанну, правая рука ее влажно блестела красным.

— Не вешай нос, милая! Ночь еще не закончилась, — улыбнулась Сусанна, и паника, охватившая было Александрию, прошла.

Она проверила двор вместе с остальными и почти не поморщилась, когда упал еще один защитник, с криком ударяясь о камни. В образовавшуюся пустоту прорвались трое, а за ними карабкалась по скользким телам еще пара.

Все женщины вытащили ножи, блеснувшие в свете факелов даже на темном дворе. Не дав глазам мужчин привыкнуть к сумраку, женщины бросились на них, хватая за руки и пронзая ножами.

Гай резко очнулся от сна. У кровати сидела мать с влажной тряпицей в руках. Прикосновение тряпицы его и разбудило. Когда он посмотрел на мать, та прижала ткань к его лбу, ласково что-то приговаривая. Издали доносились крики и явственный шум сражения. Как же он проспал? Кабера вечером принес ему теплое питье. Туда, наверное, что-то подмешали.

— Что происходит, мать? Я слышу драку!

Аврелия грустно ему улыбнулась.

— Ш-ш-ш, мой дорогой! Ты не должен волноваться. Жизнь покидает тебя, и я пришла, чтобы принести покой в твои последние часы.

Гай немного побледнел. Нет, он еще слаб, но выздоравливает!

— Я не умираю. Мне уже лучше. Так что происходит во дворе? Мне нужно туда!

— Ш-ш-ш, ш-ш-ш… Я знаю, они говорят, что тебе лучше, но я знаю и то, что меня обманывают. А теперь лежи спокойно, я остужу тебе лоб.

Гай смотрел на нее и не верил ушам. Сколько он себя помнил, эта неуклюжая идиотка постоянно заслоняла живую и умную женщину, которой ему очень не хватало. Гай сморщился: скажи хоть одно слово не так, и начнется истерика.

— Я хочу почувствовать на лице ночной воздух, мама. В последний раз! Пожалуйста, выйди, чтобы я оделся.

— Конечно, дорогой. Я пойду к себе в комнаты. Я уже попрощалась с тобой, мой идеальный сын. — Она хихикнула, а потом вздохнула с притворным сокрушением. — Твой отец там, снаружи, лезет на рожон вместо того, чтобы смотреть за мной. Он никогда не уделял мне достаточно внимания. Мы уже много лет не занимались любовью.

Гай не знал, что сказать. Он сел и закрыл глаза, борясь со слабостью. Он едва мог сжать руку в кулак, но должен был узнать, что происходит. Боги, почему же вокруг никого нет? Они что, все там? Тубрук!

— Мама, выйди, пожалуйста! Мне нужно одеться. Я хочу в свои последние минуты посидеть снаружи.

— Я понимаю, любовь моя. Прощай!

Глаза Аврелии наполнились слезами, она поцеловала его в лоб, и маленькая комната снова опустела.

Гаю очень хотелось просто взять и упасть обратно на подушки. Голова была тяжелой — наверное, питье Каберы продержало бы его в забытьи до утра, если бы не бредовые идеи матери. Он медленно перекинул ноги на край постели и прижал ступни к полу. Слабость. Одеться. Все по очереди.

Тубрук знал: долго им не продержаться. Он совсем измотался, пытаясь закрыть дыру в обороне, где когда-то стояли двое. Снова и снова он едва успевал отразить атаку рабов, которые подкрадывались к нему сзади, пока он убивал тех, кто впереди. Дыхание вырывалось из легких сиплыми вздохами, и, несмотря на все свои боевые умения, Тубрук понимал, что смерть близка.

Почему же они не прекращают атаку? Адское проклятье всем богам, они должны отступить! Он проклинал себя, что не организовал возможность для отступления, но на самом деле отступать было некогда. Стены были единственным защитным сооружением поместья, да и те уже дрожали под чудовищным напором тел.

Тубрук поскользнулся на крови и неудачно упал, задыхаясь. В бок вонзился кинжал, а чья-то грязная босая нога встала на лицо и придавила голову к земле. Он укусил ее и услышал где-то вверху крик. Тубрук встал на колено слишком поздно и не смог остановить две фигуры, которые взобрались на стены и прыгнули во двор. Он надеялся, что женщины с ними справятся. Тубрук с опаской ощупал бок и поморщился, увидев ручеек крови. Проверил, нет ли там пузырьков воздуха. Пузырьков не было, и он все еще мог дышать, хотя воздух стал вкуса крови и расплавленного олова.

Пару секунд к нему никто не подбегал, и он успел оглядеть стены. Из двадцати пяти защитников осталось меньше пятнадцати. Они совершили невероятный подвиг, но этого было, недостаточно.

Юлий продолжал бой, совсем отчаявшись: силы покидали его раненое тело. Он со стоном вытащил из себя кинжал и тут же оставил его в груди следующего противника. Дыхание жгло ему горло; он кинул взгляд во двор и заметил, как выходит его сын. Он улыбнулся, и ему показалось, что грудь вот-вот разорвется от гордости. И тут в Юлия вонзился еще один меч, попал в зазор между нагрудником и шеей и погрузился глубоко в легкое. Он сплюнул кровь и погрузил гладий в нападавшего, так и не увидев его лица. Руки Юлия опустились, меч выпал, зазвенев на камнях двора. Теперь он мог только смотреть на то, что происходит.

Тубрук увидел, как Юлий падает под массой тел, которые хлынули на него через узкую стену. Он гневно и горестно вскрикнул, зная, что не успеет его спасти. Рений еще стоял на ногах, но от смерти его защитила лишь помощь Марка. Даже ослепительный вихрь меча юноши слабел: из ран сочилась кровь, и силы по каплям оставляли его.

Гай поднялся на стену рядом с Тубруком; его лицо побелело от усилий. Добравшись до верха, он взмахнул мечом и задел мужчину, который подтягивался вверх, отталкиваясь от темной груды трупов. Тубрук погрузил меч в грудную клетку раба, но тот умер не сразу, а взмахнул кинжалом и порезал покачнувшемуся Гаю лицо. Гай со всей силы ударил его по шее, и тот наконец испустил дух. Из-за стены возникли новые лица, орущие и грязно ругающиеся. Новые враги пытались вскарабкаться на скользкие камни.

— Твой отец, Гай…

— Я знаю.

Рука Гая с мечом поднялась без дрожи, чтобы отразить копье, реликт какой-то старой битвы. Он хладнокровно вступил в зону удара копья и вырезал нападающему горло — так, что фонтаном брызнула кровь. Тубрук накинулся еще на двоих, одного свалил вниз, а сам упал на колени в липкую жижу. Гай зарубил второго, когда тот уже готовился вонзить меч в Тубрука. Гай неловко сделал шаг назад; его измазанное кровью лицо было совсем белым, колени подгибались. Они вместе стали ждать нового нападения.

Вдруг ночь посветлела: подожгли амбары, — но на стену больше никто не лез.

— Мне остался один! — выругался Тубрук окровавленными губами. — Я смогу забрать с собой еще одного, не больше! А ты иди вниз, ты еще не можешь драться.

Гай не ответил, только сжал губы в мрачную линию. Они ждали, но больше никто не появлялся. Тубрук придвинулся к внешнему краю и выглянул за груду отрезанных конечностей, скользких от крови тел, пустых мертвых лиц. Снаружи никто не поджидал его с кинжалом.

В свете горящих сараев заплясали темные силуэты. Тубрук хмыкнул и тут же поморщился, потому что на губах была свежая рана.

— Они нашли винный склад! — сказал он и не смог сдержать смеха, несмотря на сильную боль, которую смех причинял.

— Они уходят! — удивленно прорычал Марк.

Он отхаркнул и сплюнул кровью, не совсем понимая, его ли эта кровь. Потом повернулся и широко ухмыльнулся Рению, увидев, как тот сидит, ссутулившись и опершись на два трупа. Старый воин молча посмотрел на него, и Марк вспомнил свою жгучую ненависть.

— Я… — Он замолчал и сделал два быстрых шага к старику. Тот умирал, это было очевидно. Марк прижал почерневшую от крови и грязи руку к груди Рения. Сердце старика трепетало и пропускало удары. — Кабера! Сюда, скорее! — закричал он.

Рений закрыл глаза, чтобы не слышать шума и не чувствовать боли.

Александрия дышала тяжело, будто роженица. Она утомилась до предела и вся покрылась кровью. Раньше она и не думала, что кровь такая липкая и противная. В героических легендах про это тоже ничего не было. Первые пару секунд кровь была скользкой, а потом начала прилипать к рукам. Она ждала, когда во двор свалится следующий, и ходила туда-сюда почти как пьяная, сжимая нож в липкой онемевшей руке.

Александрия споткнулась о тело и поняла, что это Сусанна. Больше ей никогда не резать гусыню, не выстилать кухню свежим тростником, не кормить объедками бездомных щенков, как раньше, когда они вместе ходили в Рим за покупками. От этих мыслей из глаз девушки потекли чистые, как вода, слезы и смыли с лица грязь и вонь. Александрия все ходила и ходила, но враги уже не спускались, не слетали во двор, как черные вороны. Никого не было, а она все ходила по двору, пошатываясь, и не могла остановиться. Два часа до рассвета, а в полях все еще раздавались крики.

— Всем оставаться на стенах! До рассвета никто не должен оставить пост! — прокричал Тубрук по двору. — Они еще могут вернуться.

Правда, сам он так не думал. На винном складе хранилась добрая тысяча запечатанных воском амфор. Разбей рабы всего две-три — останутся в благодушном состоянии до восхода.

Дав последнюю команду, сам Тубрук хотел слезть со стены и пройти туда, где среди мертвых тел лежал Юлий. Но кто-то должен был охранять его пост.

— Иди к отцу, парень.

Гай кратко кивнул и спустился, держась за стену. Внизу живота очень болело. Операционный разрез, видимо, разошелся, и когда Гай потрогал его, пальцы стали красными и блестящими. Он заставил себя подняться по каменным ступеням на другую часть стены; его раны рвались от усилия, но он держался.

— Ты умер, отец? — прошептал Гай, глядя на тело.

Ответа не было и быть не могло.

— Держите позиции, ребята! Пока передышка! — раздался по двору резкий голос Тубрука.

Александрия услышала это и выронила нож на камни. Ее держала за запястья девушка-рабыня с кухни и что-то говорила. Александрия не могла разобрать слова из-за криков раненых. Вдруг ей показалось, что наступила тишина.

«Я уже вечно в тишине и темноте, — подумала она. — Я увидела ад».

Кто же она теперь? Границы стерлись, когда она стала убивать рабов, так же стремившихся к свободе, как она. Под тяжестью всего этого Александрия пригнулась к земле и зарыдала.

Тубрук больше не мог терпеть. Прихрамывая, он спустился со своего места на стене и поднялся туда, где лежал Юлий. Они с Гаем стояли и смотрели на тело, не говоря ни слова.

Гай пытался осознать, что Юлий действительно мертв, но не мог. На полу в растекающейся луже жидкости, которая в свете факелов больше походила на оливковое масло, чем на кровь, лежало что-то сломанное, разорванное и изрезанное. Отца здесь не было.

Он резко повернулся, загораживаясь от чего-то рукой.

— Рядом со мной кто-то был. Я почувствовал, что кто-то стоит и смотрит вместе со мной, — запинаясь, начал он.

— Он, кто же еще. Это ночь призраков.

Ощущение ушло, и Гай содрогнулся. Он плотно сжал губы, не давая горю затопить себя.

— Оставь меня, Тубрук. И спасибо тебе.

Тубрук кивнул и спустился во двор. Его глаза превратились в темные провалы. Он устало вскарабкался на свое старое место и стал рассматривать всех убитых им рабов, пытаясь вспомнить подробности каждой смерти. Он узнал лишь нескольких и вскоре оставил это занятие и присел, опершись спиной о столб ворот и поставив меч между ног.

Тубрук смотрел на угасающий пожар в полях и ждал рассвета.

Кабера положил ладони на сердце Рения.

— Я думаю, пришло его время. Стенки внутри него тонкие и старые. Некоторые пропускают кровь туда, где ее быть не должно.

— Ты вылечил Гая. Значит, можешь вылечить и его, — сказал Марк.

— Он старик, парень. Он уже был слаб, а я…

Кабера замолчал — спину обожгло прикосновение острого лезвия. Медленно и осторожно он повернул голову к Марку. В мрачном лице того не было ничего ободряющего.

— Он будет жить. Делай свою работу, или мне придется убить сегодня еще одного.

Услышав эти слова, Кабера почувствовал перемены и вход в игру новых фигур, словно все фишки встали по местам. Он широко раскрыл глаза, но ничего не сказал и стал копить в себе силы для исцеления. Странный молодой человек — с такой силой изменять будущее вокруг себя! Да, Кабера явно попал в нужное время и нужное место. Здесь действительно все текло и менялось и не было привычного порядка и спокойного развития.

Он вытащил из подола железную иглу, быстро и аккуратно продел в нее нить. Кабера работал осторожно, сшивая кровавые губы рассеченной плоти, и вспоминал, как в молодости все ему казалось возможным. Под взглядом Марка Кабера прижал коричневые руки к груди Рения и стал массировать сердце. Почувствовал, как оно зашевелилось, и подавил удивленный возглас, увидев, что жизнь рывком возвращается в старое тело. Кабера замер, пока боль, будто выгравированная на лице Рения, не сменилась спокойствием сна. Кабера встал на ноги, шатаясь от изнеможения, и кивнул сам себе, будто в подтверждение собственных мыслей.

— Боги играют в странные игры, Марк. Они никогда не сообщают нам всех своих планов. Ты был прав. Рений еще увидит пару рассветов и закатов.

ГЛАВА 10

К тому времени, как солнце вышло из-за горизонта, поля опустели. Те, кто разграбил винный склад, без сомнения, еще где-то валялись в глубоком пьяном сне. Гай выглянул за стену: от почерневшей земли лениво поднимался дым, обгоревшие деревья стояли черными палками, а в амбарах, точнее, в их остовах тлело запасенное на зиму зерно.

Пейзаж был странно спокойным, и даже птицы молчали. От этого спокойствия убийства и страдания прошлой ночи казались какими-то нереальными. Гай потер лицо, отвернулся и сошел по ступеням во двор.

Белые стены были покрыты бурыми потеками. По углам спеклись лужи крови; судя по отвратительным мазкам на земле, часть тел уже вытащили за ворота, чтобы свезти в ямы, как только найдутся телеги. Тела защитников положили на чистое полотно в прохладных комнатах, уважительно выпрямив руки и ноги. Остальные трупы просто сбрасывали в кучу, откуда конечности торчали во все стороны. Люди работали под крики раненых, которым зашивали раны или собирались что-то ампутировать.

Гая сжигал гнев, но излить его было не на кого. Его заперли в безопасной комнате, в то время как все, кого он любил, рисковали жизнью! Отец погиб, защищая семью и поместье. Конечно, Гай еще не оправился от операции, раны еще не зажили, но как они могли лишить его даже попытки помочь отцу! Когда Кабера подошел к нему, чтобы выразить сочувствие, Гай упрямо молчал, пока тот не ушел. Он устало сидел и просеивал песок пальцами, вспоминая слова, сказанные Тубруком много лет назад. Наконец Гай понял их значение. Это его земля.

Подошел раб — Гай не знал его имени, но, судя по ранам, он тоже стоял на стенах.

— Мы вынесли все трупы за ворота, хозяин. Найти для них телеги?

К Гаю в первый раз обратились не по имени. Гай заставил лицо окаменеть, чтобы не показать удивления. От боли в душе его голос звучал глухо, как из глубокой ямы.

— Принеси лампового масла. Я сожгу их прямо на месте.

Раб склонил голову и побежал за маслом. Гай вышел за ворота и посмотрел на уродливую массу трупов. Картина была мрачная, но Гай не нашел в себе сочувствия. Все они сами выбрали такую смерть, когда напали на поместье.

Он вылил на кучу масло, покрывая туловища и лица, открытые рты и немигающие глаза. Потом поджег, но не смог смотреть, как они горят. От запаха дыма вспомнился ворон, которого они с Марком когда-то поймали. Гай подозвал к себе другого раба.

— Возьми бочки из запасов и жги их, пока не превратятся в пепел, — мрачно сказал он.

Когда жар усилился, Гай пошел в дом, и запах последовал за ним будто обвиняющий перст.

На большой кухне он нашел Тубрука. Тот лежал на боку, впившись зубами в кусок кожи, пока Кабера ощупывал кинжальную рану у него в животе. Гай постоял немного, но никто не сказал ни слова. Тогда он двинулся дальше и увидел повара, сидящего на пороге с окровавленным топором. Отец нашел бы нужные слова, чтобы подбодрить этого несчастного и растерянного человека, но внутри Гая ничего не осталось, кроме холодной ярости. Он переступил через повара, который продолжал смотреть в пустоту, словно не заметил его. Гай остановился. Если так поступил бы отец, так сделает и он.

— Я видел, как ты дрался на стене, — сказал он повару. Его голос наконец стал сильнее и тверже.

Повар кивнул, немного оживился и даже попытался встать.

— Да, хозяин. Я много убил, только скоро потерял счет.

— Что ж, я только что поджег сто сорок девять трупов, так что, думаю, ты не подкачал, — сказал Гай, пытаясь улыбнуться.

— Да! Мимо меня не пробился ни один. Мне никогда так не везло. Наверно, за мной смотрели боги. За всеми нами.

— Ты видел, как погиб мой отец?

Повар встал и поднял руку, будто собираясь положить ее на плечо мальчику, но в последний момент передумал и вместо этого сокрушенно ею взмахнул.

— Да, видел. Он забрал много людей с собой и еще больше убил до того. Вокруг него были горы трупов. Он был храбрым и хорошим человеком.

Добрые слова вывели Гая из равновесия, и он сжал челюсти. Задушив в себе прилив горя, он благожелательно произнес:

— Я знаю, он бы гордился тобой. Я видел, ты распевал песни.

К его удивлению, повар залился краской.

— Да. Я наслаждался боем. Хотя вокруг была кровь и смерть, все было просто. Убивай всех, кого видишь. Я люблю, когда все просто.

— Я понимаю, — сказал Гай, выдавив из себя слабую улыбку. — А теперь отдохни. Кухни открыты, скоро сюда принесут суп.

— Кухни! А я тут расселся! Побегу, хозяин, а то суп будет никуда не годный!

Гай кивнул, и повар убежал, забыв у порога свой огромный топор. Гай вздохнул. Увы, его собственная жизнь не так проста, и он не может с такой легкостью снять одну маску и надеть другую.

Он так задумался, что не заметил, как повар вернулся.

— Твой отец тоже тобой бы гордился. Тубрук говорит, ты спас его, а ведь ты ранен. Я бы гордился, если бы у меня был такой сильный сын.

На глаза Гаю навернулись непрошеные слезы, и он отвернулся, чтобы скрыть их. Сейчас не время расклеиваться: поместье разорено, зимние запасы сгорели.

Гай пытался занять себя хозяйственными мелочами, но то и дело вспоминал о своей потере, и от чувства беспомощности и одиночества слезы выступали еще сильнее.

— Эй, есть там кто? — раздался жизнерадостный голос за воротами.

Гай заставил себя собраться. Он хозяин поместья, сын Рима и своего отца, и не опозорит его память. Гай поднялся по ступеням на стену, почти не обращая внимания на окруживших его ночных призраков. В ярких лучах солнца они совсем утратили связь с реальностью.

Сверху Гай увидел бронзовый шлем офицера на красивом мерине, беспокойно бившем по земле копытом. Офицера сопровождал контуберний[12] из десяти легионеров, все в полном вооружении. На вид стройному и загорелому офицеру было около сорока.

Он поднял глаза и кивнул Гаю:

— Мы увидели, что у вас пожар. Приехали проверить, не рабы ли. Вижу, у вас были неприятности. Меня зовут Тит Приск. Я центурион[13] легиона Суллы, который только что благословил город своим присутствием. Мои люди обследуют территорию, чтобы помочь с расчисткой поместий и казнить беглых рабов. Я могу поговорить с хозяином?

— Это я, — ответил Гай. — Откройте ворота! — крикнул он.

Его слова сделали то, что оказалось не под силу всем ночным мародерам, и тяжелые ворота отодвинулись, впуская солдат.

— А вам, похоже, пришлось несладко, — сказал Тит, и его голос утратил жизнерадостность. — Я должен был догадаться по куче трупов, но… Много людей потеряли?

— Было дело. Главное, мы удержали стены.

Как город? Гай не знал, о чем теперь говорить. Неужели вести светскую беседу?

Тит спешился и вручил поводья одному из своих людей.

— Рим стоит, господин, хотя сгорели сотни деревянных домов и на улицах несколько тысяч мертвых. Пока что порядок восстановлен, но выходить на улицу после заката небезопасно. Сейчас мы ловим всех рабов, каких находим под Римом, и распинаем каждого десятого в назидание — приказ Суллы.

— Из тех, кого поймали на моей земле, казните каждого третьего. Я куплю новых, когда все успокоится. Я не хочу, чтобы хоть кто-то из тех, кто пошел на меня прошлой ночью, избежал наказания.

Центурион секунду неуверенно смотрел на него.

— Прошу прощения, господин, но имеешь ли ты право давать такой приказ? Прости мою настойчивость, однако при подобных обстоятельствах… Может ли кто-то подтвердить твои слова?

В Гае вскипел гнев, но потом он представил себе, как выглядит. Он еще не успел вымыться после того, как Луций и Кабера заново зашили и забинтовали рану. Он стоял перед офицером весь в грязи и крови, неестественно бледный, и даже не знал, что его голубые глаза покраснели от маслянистого дыма и слез. Только то, как он держал себя, не позволяло бывалому вояке вроде Тита отшлепать наглого мальчишку. В его манере действительно было что-то особенное, хотя Тит и сам не понимал что. У него просто возникло ощущение, что этому мальчику лучше не перечить.

— На твоем месте я поступил бы так же. Я позову своего управляющего, если лекарь уже закончил с ним.

С этими словами Гай отвернулся и пошел прочь. Вежливый хозяин предложил бы людям угощение, но Гая раздражало, что ему приходится звать Тубрука и что-то доказывать, и он оставил солдат за воротами.

Тубрук, к счастью, успел вымыться и одеться в чистое. Его забинтованные раны были спрятаны под темной шерстяной туникой и кожаными браками.[14] Увидев легионеров, он улыбнулся: в мир возвращается порядок.

— Вы здесь одни? — спросил он без вступлений и объяснений.

— Э-э, нет, но… — начал Тит.

— Хорошо. — Тубрук повернулся к Гаю. — Господин, я предлагаю вот что: пусть эти люди сообщат своим, что задержатся. Нам нужны руки, чтобы привести поместье в порядок.

Гай проигнорировал выражение лица Тита и невозмутимо ответил:

— Верно, Тубрук. Да и Сулла послал их, чтобы помогать с расчисткой поместий. У нас хватает работы.

Тит снова открыл рот:

— Но послушайте…

Тубрук обратился к нему:

— Можете сами это и сообщить. А остальным пара часов работы не будет в тягость. Я уверен, Сулла не хотел бы, чтобы вы оставили нас в развалинах.

Они посмотрели друг на друга. Тит вздохнул и поднял руку, чтобы снять шлем.

— Еще никто не уличил меня в лени, — пробормотал он и, выбрав одного из легионеров, кивком указал на поля. — Иди обратно, к остальным контуберниям. Скажи всем, что я задержусь здесь на несколько часов. Если поймают беглых рабов, скажи, каждого третьего, понял?

Солдат радостно кивнул и отправился прочь.

Тит начал расстегивать нагрудник.

— Так с чего моим ребятам начинать?

— Займись ими, Тубрук. Я пойду проверю, как остальные.

Уходя, Гай резко сжал плечо Тубрука. Сейчас ему хотелось надолго уйти в лес или посидеть в одиночестве у реки, разобраться в своих мыслях. Но все это потом, когда он поговорит с каждым мужчиной и каждой женщиной, которые прошлой ночью защищали семью. Его отец сделал бы то же самое.

Когда Гай проходил мимо конюшни, из темноты до него донесся всхлип. Он замер: стоит ли нарушать чье-то уединение? Горевал не только он один. У погибших остались друзья и родные, которые не ожидали, что встретят утро без них. Гай постоял еще немного, чувствуя маслянистую вонь подожженных им трупов, и вошел в прохладную тень между стойлами. Кто бы это ни был, теперь Гай отвечает за горе этого человека и должен разделить его ношу. Отец понимал это, и именно потому поместье всегда процветало.

Глаза Гая долго привыкали к полутьме после яркого утреннего солнца. Он всматривался в каждое стойло, пытаясь определить, откуда доносятся звуки. В конюшне было всего две лошади. Когда он протянул руку и погладил их по мягким мордам, они отозвались тихим ржанием. Из-под его ноги с шумом покатился камешек, и всхлипывание прекратилось, словно плачущий задержал дыхание. Гай замер, как учил его Рений, пока не услышал, где прозвучал новый вдох.

В грязной соломе у каменной стены сидела Александрия, плотно прижав колени к подбородку. Она подняла глаза, когда Гай подошел ближе, и тот различил дорожки от слез на грязном лице. Она ведь почти его возраста, может, на год старше, вспомнил он. А еще ее побил Рений, за что Гай по-прежнему чувствовал себя виноватым.

Гай вздохнул, не зная, что сказать. Шагнул вперед и сел рядом с ней, не слишком близко, чтобы девушка поняла — ей никто не угрожает. Тишина успокаивала, да и в самой конюшне с ее запахами Гаю всегда становилось как-то легче. В детстве он тоже здесь прятался от неприятностей или наказания. Гай погрузился в воспоминания, и молчание не казалось ему неловким. Тишину прерывали только движения лошадей и всхлипы, которые Александрии не всегда удавалось сдержать.

— Твой отец был хорошим человеком, — наконец прошептала она.

Гай подумал, сколько еще раз он сегодня это услышит и как все это вынести. Он молча кивнул.

— Мне очень жаль, — сказал он и скорее почувствовал, чем увидел, как она приподнимает голову, чтобы посмотреть на него.

Гай знал, что Александрия тоже убивала рабов, он видел ее в крови во дворе, когда выходил прошлой ночью. Он понимал, почему она плачет, и хотел утешить ее, но эти слова как будто прорвали в нем плотину горя, и его собственные глаза заполнились слезами. Лицо Гая исказилось от боли, и он опустил голову на грудь.

Александрия изумленно посмотрела на него, широко раскрыв глаза, а потом, не задумываясь, потянулась к нему.

Так они и обнимали друг друга в темноте, в маленьком омуте горя посреди солнечного мира, где жизнь продолжалась. Александрия гладила его другой рукой по волосам и шептала ему слова утешения, а Гай снова и снова просил прощения у нее, у своего отца, у мертвых, у тех, кого он сжег.

Когда Гай выплакался, она разжала объятия, но в последний момент, пока он еще был совсем близко, она легонько прижалась губами к его губам. Гай немного вздрогнул. Девушка отстранилась, снова обняла себя за колени, и ее лицо загорелось румянцем, хотя в темноте этого не было видно. Александрия чувствовала, что он смотрит на нее, но не могла заставить себя поднять глаза.

— Почему ты?.. — пробормотал он охрипшим от слез голосом.

— Не знаю. Просто стало интересно, как это будет.

— И как это было? — спросил он, и его голос от неожиданности стал звонче.

— Ужасно. Кто-то должен научить тебя целоваться.

Гай ошеломленно посмотрел на нее. Несколько мгновений назад он страдал от горя, а теперь увидел под грязью, прилипшими соломинками и запахом крови — и за ее собственной грустью — удивительную девушку.

— Я могу учиться весь оставшийся день, — тихо сказал он, запинаясь, с трудом проталкивая слова сквозь сжавшееся от волнения горло.

Она покачала головой.

— У меня работа. Я должна быть на кухне.

Плавным движением Александрия поднялась с корточек и выбралась из стойла. Казалось, она вот-вот уйдет, больше не сказав ни слова. Вдруг задержалась и посмотрела на него.

— Спасибо, что пришел за мной, — сказала она и вышла на солнце.

Гай проводил ее взглядом. Поняла ли она, что он еще никогда не целовался? На его губах все еще оставалось ощущение ее губ, словно печать. Неужели это и вправду было ужасно? Он опять представил себе ее гордую осанку, когда она выходила из конюшни. Александрия — как птица со сломанным крылом, но крыло со временем заживет, если у нее будут дом и друзья. Гай понял, что заживет и его печаль.

Когда Гай вошел в комнату, Марк и Тубрук смеялись над чем-то, что сказал Кабера. При виде Гая все замолчали.

— Я пришел… поблагодарить тебя. За то, что ты сделал на стенах, — начал Гай.

Марк оборвал его, подходя ближе и хватая его за руку.

— Не смей меня ни за что благодарить! Я в таком долгу перед твоим отцом, какой никогда не смогу отдать. Мне очень жаль, что он в конце погиб.

— Мы выстояли. Моя мать жива, я тоже. Я знаю, если бы он мог, то снова поступил бы так же. Тебя ранили?

— Под конец. Но ничего серьезного. Они не успевали до меня добраться! Кабера говорит, я буду великим воином.

Марк расплылся в улыбке.

— Если не даст себя убить, конечно. Это немного осложнит дело, — пробормотал Кабера, натирая воском деревянную часть лука.

— Как Рений? — спросил Гай.

Оба замялись, особенно Марк. Они что-то скрывают, подумал Гай.

— Он будет жить, но поправится не скоро, — сказал Марк. — В его годы заражение может быть смертельным. Хотя Кабера говорит, что он выкарабкается.

— Да, — твердо сказал Кабера.

Гай вздохнул и сел.

— Что теперь будет? Я слишком молод, чтобы занять место отца, чтобы представлять его интересы в Риме. Если честно, я бы хотел не только управлять поместьем, но я так и не успел узнать о его остальных делах. Я не знаю, кто распоряжался его деньгами и где лежат бумаги на землю. — Он повернулся к Тубруку. — Ты кое-что из этого знаешь, и я хотел бы доверить тебе управление капиталом, пока не повзрослею, но что мне делать теперь? Все так же нанимать учителей себе и Марку? Моя жизнь впервые стала зыбкой, и я не знаю, куда идти.

Выслушав его тираду, Кабера перестал полировать лук.

— Рано или поздно такое чувство появляется у каждого. Ты думаешь, в детстве я знал, что окажусь здесь? Жизнь любит делать неожиданные повороты. И я бы не хотел другого, хотя иногда это очень больно. Будущее и так во многом предопределено. Хорошо, что мы не в курсе всех подробностей, а иначе жизнь стала бы серой, скучной и похожей на смерть.

— Тебе просто нужно быстро всему научиться, — с энтузиазмом подхватил Марк.

— В такое-то время? Кто будет меня учить? Сейчас не время покоя и изобилия, когда на мою неопытность в политике могли бы не обратить внимания. Отец всегда говорил мне об этом. Он говорил, что Рим полон волков.

Тубрук мрачно кивнул.

— Я сделаю, что смогу, но некоторые уже наверняка ищут пострадавшие поместья, чтобы купить их подешевле. Сейчас не время оставаться без защиты.

— Но я знаю слишком мало, чтобы нас защищать! — не унимался Гай. — Например, сенат может забрать все, чем я владею, если я не буду платить налоги, но как их платить? Где деньги, как их брать и сколько? Как зовут отцовских клиентов? Вы понимаете?

— Успокойся, — сказал Кабера, снова принимаясь медленно полировать лук. — Лучше подумай. Давай начнем с того, что у тебя есть, а не с того, чего ты не знаешь.

Гай сделал глубокий вдох и снова пожалел, что рядом нет отца, который держался в жизни уверенно и прочно, как скала.

— У меня есть ты, Тубрук. Ты знаешь поместье, но больше ничего. Мы все ничего не знаем о политике и о реальной жизни в сенате.

Он снова посмотрел на Каберу и Марка.

— У меня есть вы двое и еще Рений, но никто из нас даже не заходил в палаты сената, а союзники моего отца нам чужие.

— Сосредоточься на том, что у нас есть, а иначе ты впадешь в отчаяние. Ты уже назвал пару неплохих людей. Даже армии начинались с меньшего. Что еще?

— Моя мать и ее брат Марий, хотя отец всегда говорил, что он самый матерый волк из них всех.

— Сейчас нам как раз и нужен самый матерый волк. Тот, кто разбирается в политике. Он твоя кровная родня, ты должен пойти к нему, — тихо сказал Марк.

— Я не знаю, могу ли ему доверять, — уныло сказал Гай.

— Он не оставит в беде твою мать. Он должен помочь тебе удержать контроль над поместьем, хотя бы ради нее, — объявил Тубрук.

— Это верно. У него дом в Риме, я бы мог приехать туда. Помощи искать больше негде, так что без него не обойтись. Правда, я почти не знаю его. С тех пор как моя мать заболела, он редко бывал в поместье.

— Не важно. Он не отправит тебя прочь, — спокойно сказал Кабера, меряя взглядом лук, доведенный до блеска.

Марк бросил на старика острый взгляд.

— Ты очень уж уверен, — сказал он.

Кабера пожал плечами:

— В этом мире ни в чем нельзя быть уверенным.

— Тогда решено. Я пошлю вперед себя гонца и навещу дядю, — сказал Гай и немного повеселел.

— Я с тобой, — быстро добавил Марк. — Ты еще не оправился от ран, а в Риме сейчас, знаешь ли, не очень безопасно.

Гай впервые за этот день по-настоящему улыбнулся.

Кабера пробурчал себе под нос:

— А я, между прочим, пришел в эту страну, чтобы посмотреть на Рим. Я жил в горных селениях и в своих странствиях видел племена, которые еще в древности считали вымершими. Я думал, что видел все, но мне всегда говорили, что до смерти я должен побывать в Риме. Я говорил им: «Как красиво это озеро!», а они отвечали: «Видел бы ты Рим!» Говорят, это дивное место, центр вселенной, а моя нога ни разу не ступала в его пределы.

Юноши улыбнулись хитрости старика.

— Конечно, ты пойдешь с нами. Я считаю тебя другом дома. Клянусь честью, тебя всегда приветят там, где привечают меня, — ответил Гай официальным тоном, словно давал клятву.

Кабера отложил лук и встал, протянув руку. Гай крепко ее пожал.

— И тебя приветят у костров моей родины, — сказал Кабера. — Мне нравится здешний климат и здешние люди. Думаю, мои странствия еще чуть-чуть подождут.

Гай отпустил руку Каберы, и лицо его стало задумчивым.

— Мне нужно собрать вокруг себя верных друзей, чтобы продержаться первый год на плаву. Как говорил мой отец, политика — это как ходить босиком по гадючьему гнезду.

— Похоже, он умел красочно выражаться и был не очень высокого мнения о своих коллегах, — хихикнул Кабера. — Мы будем ходить осторожно и при необходимости наступать им на головы.

Все четверо улыбнулись и почувствовали силу, которая исходит от такой дружбы независимо от разницы в возрасте и происхождении.

— Я бы хотел взять Александрию, — неожиданно добавил Гай.

— Ух ты, эту смазливенькую? — радостно отозвался Марк.

Гай почувствовал, что его щеки краснеют, и понадеялся, что это не очень заметно. Судя по выражениям лиц остальных, надеялся он зря.

— Тебе придется меня с ней познакомить, — сказал Кабера.

— Знаешь, Рений побил ее за то, что она отвлекала нас во время тренировки, — продолжал Марк.

Кабера поцокал языком.

— Умеет он настроить против себя! Прекрасные женщины — радость жизни…

— Послушай, я… — начал Гай.

— Да, конечно, тебе она нужна, чтобы следить за лошадьми и тому подобное. Вы, римляне, так обращаетесь с женщинами, что я удивляюсь, как ваш народ еще не вымер.

Гай быстро ушел, а его друзья все еще смеялись.

Гай постучал в дверь комнаты, куда положили Рения. Сейчас тот был один, хотя Луций часто заходил проверить зашитые раны. В комнате было темно, и сначала Гай подумал, что старик спит.

Он повернулся, чтобы уйти и дать Рению отдохнуть, но тот прошептал:

— Гай? Я так и знал, что это ты.

— Рений! Я хотел поблагодарить тебя. — Гай подошел к кровати и пододвинул стул.

Глаза Рения были открытыми и ясными. Гай посмотрел ему в лицо и удивленно заморгал. Наверное, дело было в слабом освещении, но Рений выглядел моложе. Нет, конечно, это невозможно, и все-таки глубоких морщин стало меньше, на висках появилось несколько черных волосков, правда, почти невидимых при таком освещении, но в седине заметных.

— Ты выглядишь… неплохо, — заставил себя сказать Гай.

Рений иронично хмыкнул.

— Кабера исцелил меня, прямо чудо какое-то. Он сам удивился больше других, сказал, что это судьба, раз он так на меня подействовал. Если честно, я вполне окреп, хотя левая рука все так же не слушается. Луций хотел ее отрезать, чтобы не болталась. Я… может, и позволю ему, когда остальное залечится.

Гай слушал его молча, загоняя внутрь болезненные воспоминания.

— Всего пару дней, а столько всего произошло! — сказал он. — Я рад, что ты не уехал.

— Я не смог спасти твоего отца. Я был слишком далеко и сам на последнем издыхании. Кабера сказал, что он умер мгновенно, от меча в сердце. Скорее всего, он даже этого не осознал.

— Я все понимаю, можешь не говорить. Я знаю, он не мог не стоять на стене. Я тоже, но меня оставили в комнате и…

— Но ты все равно выбрался, правда? Я рад, что так получилось. Тубрук говорит, ты спас его в самом конце, как… как резервный отряд.

Старик улыбнулся и закашлялся. Гай терпеливо ждал, пока приступ не закончится.

— Это я приказал не пускать тебя. Ты был слишком слаб для долгого боя, и отец согласился. Он хотел тебя защитить. И все-таки я рад, что ты под конец выбрался.

— Я тоже. Я бился рядом с Рением! — сказал Гай, и, хотя он улыбался, его глаза заполнились слезами.

— Я всегда бьюсь с Рением, — пробормотал старик. — И петь песни тут совершенно не о чем.

ГЛАВА 11

Рассвет был холодный и серый, но небо над поместьем оставалось чистым. Низкое и печальное завывание рогов заглушило радостный птичий щебет, который звучал резким диссонансом в день, отмечавший уход человека из жизни. Из дома убрали все украшения, а над главными воротами прикрепили ветку кипариса, чтобы жрецы Юпитера знали, что внутри покойник, и не входили.

Рога простонали три раза, и присутствующие запели: «Conclamatum est».[15] У ворот столпились участники процессии в грубых шерстяных тогах, неумытые и небритые в знак горя.

Гай стоял у ворот вместе с Тубруком и Марком и смотрел, как тело его отца выносят ногами вперед и осторожно кладут на открытую повозку, чтобы отвезти на погребальный костер. Все, опустив головы и погрузившись в молитвы или свои мысли, ждали, когда Гай подойдет к умершему.

Он смотрел на лицо, которое знал и любил всю жизнь, и пытался вспомнить, каким оно было, когда эти глаза открывались, а сильные руки пожимали ему плечо или ерошили волосы. Те же самые руки сейчас лежали неподвижно вдоль тела, чисто вымытая кожа блестела от масла. Раны прикрыли складками тоги, но от этого тело не казалось более живым. Грудь не поднималась и не опускалась; кожа выглядела слишком бледной и неестественной. Гай подумал, что она холодная на ощупь, но не мог заставить себя дотронуться до нее.

— Прощай, отец мой, — прошептал он и чуть не пошатнулся: горе захлестнуло его волной.

Все смотрели на него, и Марк заставил себя стоять ровно. Он не опозорит память отца! Кто-то из этих людей — незнакомые ему клиенты, но есть и падальщики, которые явились, чтобы лично убедиться в его слабости. Укол гнева помог ему справиться с грустью. Гай склонил голову и взял отца за руку, которая оказалась какой-то матерчатой, грубой и холодной.

— Conclamatum est, — произнес он вслух, и толпа повторила за ним.

Гай отошел в сторону и молча смотрел, как мать приближается к погибшему мужу. Было видно, как она дрожит под грязной шерстяной одеждой. Волосы, не причесанные в это утро рабынями, беспорядочно торчали, глаза налились кровью, руки дрожали. Она в последний раз дотронулась до отца Гая. Юноша напрягся: хоть бы она закончила ритуал, не опозорившись! Он стоял ближе всех и расслышал слова, которые она произнесла, склоняясь над самым лицом покойника:

— Почему ты оставил меня, любовь моя? Кто теперь развеселит меня в минуты грусти, кто обнимет меня в темноте? Разве об этом мы мечтали? Ты обещал мне, что всегда будешь рядом, если я устану и обижусь на весь мир…

Она зарыдала, и Тубрук подал сигнал специально нанятой сиделке. Эта римская матрона, конечно, не могла ее вылечить, как и все врачи, но Аврелии в ее компании было немного легче. Тубрук кивнул, когда она ласково увела Аврелию за руку в дом.

Гай медленно выдохнул. На глаза его навернулись слезы, хотя он и не заметил, как они подобрались к ресницам.

К нему подошел Тубрук и тихо сказал:

— С ней все будет хорошо.

Оба знали, что это неправда.

Один за другим собравшиеся подходили отдать последнюю дань уважения. Потом многие обращались к Гаю, говорили добрые слова о его отце и приглашали связаться с ними в городе.

— Он всегда вел со мной дела честно, даже если это было ему невыгодно, — проговорил один седой человек в тоге из грубой ткани. — Он владел пятой частью моих магазинов в городе и одолжил мне денег, чтобы их выкупить. Он был из тех редких людей, которым можно доверить что угодно. И он всегда был справедлив.

Гай крепко пожал ему руку.

— Спасибо! Тубрук поговорит с вами о будущем.

Мужчина кивнул.

— Если он сейчас смотрит на меня, пусть увидит, что я веду честную игру с его сыном. Это самое малое, чем я могу ему отплатить.

За ним последовали другие. Гай почувствовал гордость за отца, уход которого искренне печалил стольких людей. В Риме он жил другой жизнью, неведомой сыну, но жил честно. Гаю было приятно думать, что городу будет хоть немного не хватать его отца.

В толпе выделялся человек, одетый в чистую тогу из хорошей белой шерсти. Он не остановился у повозки, а сразу подошел к Гаю.

— Я здесь за Мария, консула. Его сейчас нет в городе, но он послал меня сказать вам, что не забудет вашего отца.

Гай вежливо поблагодарил его, в то же время быстро обдумывая, что и как сказать.

— Передайте консулу Марию, что я навещу его, когда он в следующий раз будет в городе.

Человек согласно склонил голову.

— Я уверен, вас ждет теплый прием. Ваш дядя будет в своем городском доме ровно через три недели. Я дам ему знать.

Посланец пробрался сквозь толпу и вышел за ворота. Гай проводил его взглядом.

Марк придвинулся к нему и тихо сказал:

— Ты уже не так одинок!

Гай вспомнил слова матери.

— Да. Отец показал мне, как нужно прожить жизнь. И я клянусь, что на моих похоронах, когда будет принимать соболезнования мой собственный сын, на повозке будет лежать не худший человек, чем он.

В рассветной тишине послышались низкие голоса плакальщиц, тихо повторявшие одни и те же печальные строки песни. Все вокруг наполнилось грустью. Повозка медленно выехала из ворот, следом пошли люди со склоненными головами.

Двор вскоре опустел. Гай остался ждать Тубрука, который проверял, как себя чувствует Аврелия.

— Ты идешь? — спросил Гай, когда тот вернулся.

Тубрук покачал головой.

— Остаюсь, чтобы служить твоей матери. Ей сейчас нельзя оставаться одной.

Слезы снова подступили к глазам Гая, и он тронул за руку старшего мужчину.

— Закрой за мной ворота. Я сам вряд ли смогу.

— Ты должен это сделать. Твой отец уходит в могилу, ты его провожаешь и, как новый хозяин, должен закрыть ворота поместья. Я не имею права занимать твое место. Закрой поместье и подожги погребальный костер, и тогда я назову тебя хозяином. А теперь иди.

Слова застряли у Гая в горле. Он отвернулся и закрыл за собой тяжелые ворота. Медленная процессия ушла недалеко, и он отправился за ними, выпрямив спину, но с болью в сердце.

Крематорий находился за городом, неподалеку от их фамильной гробницы. Уже десятки лет хоронить людей в стенах Рима было запрещено, потому что земля требовалась для строительства. Гай молча наблюдал, как тело отца кладут на большой костер из пропитанных ароматическими маслами дров, хвороста и соломы. В воздухе висел тяжелый цветочный запах. Плакальщицы сменили похоронную песню на песню о надежде и возрождении. Распорядитель похорон с темными глазами и спокойным лицом человека, привыкшего к смерти и горю, поднес Гаю трескучий факел. Гай вежливо, но отстраненно поблагодарил.

Он приблизился к костру и почувствовал, что все на него смотрят. Он не выкажет слабости на людях! Рим и его отец следят, не оступится ли он. Этому не бывать!

От запаха ароматических масел кружилась голова. Гай протянул руку с серебряной монеткой, открыл расслабленный рот отца и прижал кусок металла к сухому прохладному языку. Это плата перевозчику Харону, чтобы тот переправил его отца в тихие земли за рекой. Гай осторожно закрыл покойнику рот, отступил в сторону и приставил дымящийся факел к промасленной соломе в основании костра. Почему-то припомнилась вонь горящих перьев, но мысль исчезла так быстро, что он не успел понять, откуда она.

Пламя быстро росло, треск хвороста заглушал тихие песни плакальщиц. Гай сделал шаг назад. От жара его лицо покраснело, и он с трудом удерживал факел в руке. Детство неожиданно закончилось. Его позвал город, а ему все еще кажется, что он не готов. Его ждет сенат, а ему страшно. И все же Гай не предаст память об отце и справится со всем, что нужно. Через три недели он покинет поместье и войдет в Рим как гражданин, как член нобилитета.

Наконец он зарыдал.

ГЛАВА 12

Маленькая компания вела лошадей через толпу под взглядами гигантских бронзовых статуй.

— Рим, самый большой город в мире… — изумленно протянул Марк, качая головой, когда они вышли на огромный, вымощенный камнем Форум.

— Пока не подойдешь ближе, не узнаешь, какое все большое, — ответил Кабера.

Его голос звучал менее уверенно, чем обычно. Если память ему не изменяла, пирамиды в Египте были выше, но египетские гробницы смотрели в прошлое, а эти исполинские строения предназначались для живых людей. Кабера ясно ощущал жизнелюбие великого города.

Александрия тоже не осталась равнодушна к тому, что видела. Правда, большей частью она просто удивлялась, как все изменилось за пять лет, с тех пор как отец Гая купил ее для работы на кухнях. Интересно, живет ли еще здесь бывший владелец ее матери? Александрия содрогнулась, вспомнив его жестокое лицо. Ее мать так и не получила свободу. Она умерла в рабстве, когда заболела лихорадкой, заразившись от других рабынь в бараках одного работорговца. Мор на больших рынках случался нередко, и владельцы привыкли избавляться от нескольких трупов в месяц за пару монет. Александрия помнила ее смерть, и ей до сих пор иногда снилось, что она касается воскового застывшего тела матери. Она снова вздрогнула и помотала головой, пытаясь избавиться от воспоминаний.

«Я не умру рабыней!» — подумала она. Кабера повернулся к ней, будто услышал, потом кивнул и подмигнул. Александрия улыбнулась ему в ответ. Кабера понравился ей с самого начала. Он тоже был не такой, как все.

«Я научусь делать какие-нибудь полезные вещи, буду их продавать и выкуплю себя», — решила Александрия. Она понимала, что размечталась при виде красоты Форума — ну и что! А кто не мечтал бы в таком месте, которое словно построили боги? Если посмотришь на обычный дом, сразу понятно, как его построили. Но разве можно вообразить, как возвели эти колонны? Все было такое яркое и сияло чистотой, совсем не как в тесных грязных улочках, где уродливые мужчины покупали ее мать на час у хозяина.

На Форуме не было ни проституток, ни нищих, только хорошо одетые и ухоженные мужчины и женщины. Они покупали, продавали, ели, пили, спорили о политике и деньгах. Вокруг до неба высились величавые храмы из роскошного камня, гигантские колонны, вызолоченные сверху и снизу, грандиозные арки, воздвигнутые в честь военных побед. Поистине в Риме билось сердце империи, и все, кто сопровождал Гая, это почувствовали. Пока многие народы еще копались в грязи, римляне распоряжались невероятным богатством и властью.

О недавних беспорядках говорило лишь мрачное присутствие легионеров, которые навытяжку стояли на каждом углу, меряя толпу холодными взглядами.

— Все для того, чтобы человек почувствовал свою незначительность, — пробормотал Рений.

— Что ты! — возразил Кабера, оглядываясь вокруг. — Я, напротив, горжусь, что люди сумели такое построить. Удивительные мы существа!

Александрия молча кивнула. На Форуме кажется, что человек способен добиться всего. Даже собственной свободы.

Разносились крики мальчиков, зазывающих покупателей к хозяевам сотен крошечных лавок и других заведений, окаймлявших площадь: парикмахерам, плотникам, мясникам, каменщикам, золотых и серебряных дел мастерам, горшечникам, мозаичникам, ткачам ковров — перечислять можно было до бесконечности. В ушах гудело от шума, цвета сливались в одно пятно.

— Вон там храм Юпитера на Капитолийском холме. После встречи с твоим дядей Марием мы вернемся сюда и принесем жертву, — сказал Тубрук, который шел впереди всех.

Под лучами утреннего солнца он расслабился и даже улыбался. Вдруг Тубрук поднял руку.

— Стойте! Мы чуть не загородили путь вон тому человеку. Это старший магистрат, его нельзя задерживать.

Остальные подошли к нему и остановились.

— Откуда ты знаешь, кто он? — спросил Марк.

— Видишь, кто стоит за ним? Ликтор, особый служитель. На плече у него фасции, связка прутьев для битья и топорик. Если бы магистрата, скажем, толкнула наша лошадь, он мог бы отдать приказ казнить одного из нас на месте. Ему не нужны ни свидетели, ни законы. Лучше не попадаться ему под руку.

Они замолчали и проводили взглядами магистрата и его служителя, которые переходили площадь, словно не замечая, какое привлекают внимание.

— Опасное место для несведущего, — прошептал Кабера.

— По моему опыту, так можно сказать везде, — проворчал Рений сзади.

За Форумом начались более узкие и кривые улицы. На перекрестках реже встречались таблички с названиями. При виде домов высотой в четыре или даже пять этажей Кабера разинул рот:

— Ах, какой из них, должно быть, вид! Они очень дорогие, эти высокие дома?

— Инсулы, их так называют. Нет, самые дешевые, — ответил Тубрук. — На такой высоте не проводят воду, и пожары в них особенно опасны. Если загорается первый этаж, те, кто живет наверху, редко спасаются. Видишь, какие маленькие окна? Они защищают от солнца и дождя, зато из них невозможно выпрыгнуть.

Они пошли дальше, перескакивая по крупным камням, которые поднимались над уличной грязью. Без таких камней чистоплотным пешеходам пришлось бы месить ногами скользкий лошадиный и ослиный навоз. Колеса всех телег крепились на определенном расстоянии, чтобы телеги могли проехать между камнями. Увидев это, Кабера одобрительно закивал.

— Продуманный город! — сказал он. — Ничего подобного я не видал!

Тубрук рассмеялся:

— А подобного ему и нет. Говорят, Карфаген соперничал с Римом по красоте, но мы разрушили его больше полусотни лет назад и засеяли землю солью, чтобы он никогда против нас не поднялся.

— Ты говоришь так, словно города — живые существа, — ответил Кабера.

— А разве нет? Он и вправду живой. Рим приветствовал меня, когда я вошел в его ворота. Это мой дом, больше, чем любое жилище.

Гаю Рим тоже казался живым. Хотя он никогда не жил в стенах этого города, Рим был его домом, как и Тубрука, — и даже более того, ведь Гай — нобиль, свободнорожденный и принадлежит к величайшему народу мира. «Это построил мой народ, — подумал он. — Мои предки дотрагивались до этих камней и ходили по этим улицам. Мой отец мог когда-то стоять на этом углу, а мать, возможно, выросла в одном из садов, что виднеются за главной улицей».

Руки Гая, до того сильно сжимавшие поводья, расслабились. Кабера почувствовал, что у него изменилось настроение, и с улыбкой посмотрел на юношу.

— Мы почти пришли, — сказал Тубрук. — Хорошо хоть дом Мария далеко от уличного запаха навоза. Вот уж с чем я с радостью распрощаюсь!

Они свернули с оживленной дороги и повели лошадей по более тихой и чистой улице, круто поднимавшейся вверх.

— Это дома богатых и влиятельных людей. У них есть поместья за городом, а здесь — особняки, где они развлекаются и строят заговоры, чтобы заполучить еще больше власти и богатства, — продолжал Тубрук настолько бесстрастным голосом, что Гай удивленно взглянул на него.

Дома закрывали от взглядов прохожих железные ворота выше роста человека. На каждых стоял номер, а для пеших гостей была предусмотрена небольшая дверь. Тубрук объяснил, что им видна лишь малая часть дома, а все остальное, начиная от бань и конюшен и заканчивая огромными внутренними дворами, скрыто от глаз плебеев.

— В Риме высоко ценят неприкосновенность частной жизни, — сказал Тубрук. — Видимо, из-за густонаселенности города. Конечно, если бы ты просто зашел в загородное поместье, ты вряд ли кого-то обидел бы. А здесь нужно назначать встречу заранее, объявлять о своем приходе и ждать, ждать и ждать, пока тебя не будут готовы принять. Вот этот дом. Я скажу привратнику, что мы прибыли.

— Тогда я вас оставляю, — сказал Рений. — Я должен сходить в свой дом и проверить, не пострадал ли он во время бунта.

— Не забывай про комендантский час. Не выходи из дома после заката, мой друг. Они все еще убивают всех, кто окажется на улице после темноты.

Рений кивнул.

— Я буду осторожен.

Он развернул своего мерина, и Гай тронул Рения за здоровую руку.

— Ты уходишь? Я думал…

— Я должен проверить, как мой дом. И немного побыть один и подумать. Теперь я уже не готов провести остаток жизни с другими стариками. Я вернусь завтра на рассвете, чтобы увидеться с вами и… В общем, до завтра.

Он улыбнулся и поскакал прочь.

Пока Рений рысью спускался вниз по холму, Гай снова обратил внимание на его потемневшую шевелюру и сильное тело. Он повернулся и посмотрел на Каберу, который только пожал плечами.

— Привратник! — закричал Тубрук. — Мы пришли.

После жарких римских улиц прохладные каменные коридоры, что вели внутрь особняка, принесли приятное облегчение. Лошадей и мешки у четверых гостей тут же забрали, а их самих пожилой раб отвел в первое строение.

Они остановились у двери из позолоченного дерева. Раб открыл ее и жестом пригласил их внутрь.

— Вы найдете все, что вам нужно, господин Гай. Консул Марий позволяет вам вымыться и поменять одежду после путешествия. Вас ожидают увидеть не раньше захода солнца, который настанет через три часа, когда начнется ужин. Показать вашим спутникам дорогу в комнаты слуг?

— Нет. Они остаются со мной.

— Как пожелаете, господин. Девушку отвести в комнаты рабов?

Гай медленно кивнул.

— Отнеситесь к ней хорошо. Она друг моего дома.

— Конечно, господин, — ответил тот, поманив за собой Александрию.

Девушка бросила взгляд на Гая, но он ничего не смог прочесть в ее темных глазах.

Больше не сказав ни слова, тихий человечек ушел, мягко ступая сандалиями по каменному полу. Остальные переглянулись, будто ободряя друг друга.

— По-моему, я ей нравлюсь, — вслух подумал Марк. В ответ на удивленный взгляд Гая он пожал плечами: — И ноги у нее красивые.

С этими словами Марк, посмеиваясь, вошел в комнату, оставив Гая в глубоком потрясении.

Кабера последовал за ним и тихо присвистнул. Потолок, пересеченный латунными стропилами, поднимался над мозаичным полом на сорок футов. Стены были выкрашены в темно-красные и оранжевые цвета, как многое в Риме. Особенно привлекал внимание орнаментированный пол, по которому от мраморного фонтана расходились круги. В каждом круге застыли бегущие фигуры, пытавшиеся обогнать тех, кто спереди. Во внешних кругах были изображены торговцы и покупатели на рынке, а ближе к середине просматривались другие сценки — с рабами, магистратами, сенаторами, легионерами, врачами. Отдельный круг отводился обнаженным, не считая корон, правителям. В самом первом круге, окаймлявшем фонтан, были изображения богов, и только они никуда не спешили, а спокойно смотрели на толпы, которые бегали по своему кругу, но не могли перепрыгнуть в другой.

Гай прошел к фонтану и попил из кружки, стоявшей на мраморном краю. Он очень устал, и, несмотря на красоту комнаты, его удручало, что среди этого великолепия не нашлось ни еды, ни лож. Остальные прошли за ним через арку в следующую комнату.

— Вот это я понимаю! — радостно провозгласил Марк. Перед ними стоял полированный стол, уставленный едой: мясом, хлебом, яйцами, овощами и рыбой. В золотых чашах лежали фрукты. Мягкие ложа так и манили, но рядом была еще одна дверь, и Гай не мог туда не заглянуть.

Посредине третьей комнаты оказался глубокий бассейн. От воды шел приятный пар, вдоль стен стояли деревянные скамейки с высокими стопками мягкой белой материи. На шестах у воды висела банная одежда, а у низких столов стояли четыре раба, готовые сделать желающим массаж.

— Замечательно! — восхитился Тубрук. — Гай, твой дядя — гостеприимный хозяин. Лично я сначала искупаюсь, а поем потом.

Еще не закончив говорить, он уже стал стягивать с себя одежду. К нему подошел один из рабов и подставил руку. Когда Тубрук разделся догола, раб унес его одежду из комнаты. Несколько секунд спустя вошел другой и занял его место у столов.

Тубрук полностью погрузился в воду, задержал дыхание и расслабил в тепле каждую мышцу. Когда он вынырнул, Гай и Марк уже разделись, бросили одежду другому рабу и, хохоча, нырнули в бассейн с другого конца.

Раб вытянул руку, чтобы принять одежду Каберы. Старик хмуро на него посмотрел, потом вздохнул и начал снимать одежду со своего худосочного тела.

— Вечно что-то новое, — сказал он, опускаясь в воду, и поморщился.

— Плечи, парень! — крикнул Тубрук одному из рабов.

Тот кивнул, встал на колени у края бассейна и нажал большими пальцами на мышцы Тубрука, высвобождая напряжение, таившееся там с тех пор, как рабы напали на поместье.

— Хорошо! — вздохнул Тубрук и задремал, убаюканный теплом.

Марк первым лег на массажный стол. Он лежал на гладкой материи, и в прохладном воздухе от него шел пар. Ближайший раб снял с пояса какие-то приспособления, похожие на связку длинных латунных ключей, щедро полил Марка теплым оливковым маслом и принялся скрести мокрую кожу, как чистят рыбу. Он промокал кожу привязанным к поясу полотенцем, которое удивительно быстро почернело от дорожной грязи. Потом раб вытер кожу Марка досуха, налил еще немного масла и стал широкими движениями массировать ему спину вдоль позвоночника. Марк довольно застонал.

— Гай, по-моему, здесь неплохо, — прошлепал он расслабленными губами.

Гай лежал в воде, позволив мыслям течь свободно. Возможно, Марий не захочет терпеть присутствие каких-то мальчишек. Своих детей у него нет, а Республика, видят боги, переживает сложные времена. Хрупкие гражданские свободы, которыми так дорожил его отец, оказались под угрозой, когда на каждом углу встали солдаты. Как консул, Марий оставался одним из двоих самых влиятельных людей города, но, пока на улицах стоит легион Суллы, его власть эфемерна, а жизнь — в руках их командира. И все же разве Гай может защитить интересы отца без помощи дяди? Кто-то должен представить его сенату, поручиться за него. Он не мог просто взять и занять старое место своего отца — его бы вышвырнули из сената, и на том все бы кончилось. Конечно, кровное родство через мать давало ему право на какую-то помощь, но Гай не был уверен, что ее получит. Марий изредка навещал сестру, когда Гай был совсем маленьким. Когда же ее болезнь усугубилась, визиты стали гораздо реже. Марий не был у них уже несколько лет.

— Гай! — Голос Марка прервал его мысли. — Иди, пусть тебе сделают массаж! Ты опять слишком много думаешь.

Гай ухмыльнулся другу и поднялся из воды. Как и остальным, ему и в голову не пришло стесняться своей наготы.

— Кабера! Тебе когда-нибудь делали массаж? — спросил он, проходя мимо старика, прикрывшего глаза.

— Нет, но я готов хоть раз попробовать все на свете, — ответил Кабера и побрел к ступеням.

— Ты попал в тот город, какой тебе нужен, — хмыкнул Тубрук, не открывая глаз.

Чистые, отдохнувшие, переодетые в свежую одежду и почти сытые, на закате они проследовали за рабом к Марию. Рабыни Александрии с ними, конечно, не было, и на секунду Гай ощутил разочарование. При ней он едва знал, что сказать, а без нее в уме возникали остроумные фразы, которые потом никогда не удавалось вспомнить в нужный момент. Он не заводил с ней разговора о поцелуе в конюшне и не знал, вспоминает ли она об этом так же часто, как и он. Сейчас Гай заставил себя больше не думать о девушке: он вот-вот встретится с консулом Рима и должен быть бдительным и сосредоточенным.

Перед дверью в зал их остановил дебелый раб. Он придирчиво поправил складки на одежде Гая, а потом достал резной гребень из слоновой кости и зачесал назад непослушные кудри Марка. Когда пухлые пальцы приблизились к Кабере, тот шлепнул по ним своими старыми руками и ядовито прошипел:

— Не трогай!

Раб невозмутимо перешел к остальным. Наконец он был удовлетворен, хотя позволил себе нахмуриться в сторону Каберы.

— Господин и госпожа сегодня вечером дома. Представляясь, поклонитесь господину, а кланяясь, не отрывайте глаз от пола. Потом поклонитесь госпоже Метелле, на дюйм или два выше. Если ваш слуга-варвар захочет, может постучать головой об пол.

Кабера открыл рот, чтобы парировать, но раб отвернулся и толчком распахнул двери.

Гай вошел первым и увидел красивый зал под открытым небом. Посредине был четырехугольный сад, окруженный дорожкой, ведущей в другие комнаты. Козырек крыши поддерживали колонны из белого камня, на стенах изображались сюжеты из римской истории: победы Сципиона, завоевание Греции. Марий и его жена, Метелла, встали навстречу гостям. Гай вымученно улыбнулся. Он неожиданно показался себе очень юным и очень неуклюжим.

Приближаясь, он видел, что Марий оценивающе смотрит на него, и думал, какие выводы тот делает. В глазах Гая Марий выглядел весьма внушительно. Полководец сотни военных кампаний, он был одет в свободную тогу, которая не прикрывала правой руки и плеча, обнажая массивные мышцы и темные курчавые волосы на груди и предплечьях. На нем не было никаких украшений, словно в знак того, что человек его положения в подобном не нуждается. Статная фигура излучала силу и волю. Лицо Мария было суровым, из-под тяжелых бровей пристально смотрели темно-карие глаза. Каждая черта лица красноречиво говорила о римской крови. Марий держал руки сцепленными за спиной и молча смотрел, как Гай подходит и кланяется.

Метелла некогда была красавицей, но время и заботы оставили след на ее лице. Морщины неизвестного горя когтями пробороздили ее кожу. Женщина казалась напряженной, на ее шее очень выделялись сухожилия. На Метелле были простые красные одежды, а к ним — серьги и браслеты из яркого золота. Она смотрела на Гая, и ее руки слегка дрожали.

— В этом доме сыну моей сестры всегда рады!

Голос Мария заполнил все пространство зала.

Гай чуть не осел от облегчения, но заставил себя держаться прямо.

Марк подошел, встал рядом с ним и изящно поклонился. Метелла заглянула ему в глаза, и дрожь в ее руках усилилась. Когда она вышла вперед, Гай заметил, что Марий бросил на нее обеспокоенный взгляд.

— Какие красивые мальчики! — сказала она, протягивая руки. Удивленные, они взяли ее руки в свои, один — правую, другой — левую. — Как вы настрадались во время бунта! Что вы только не пережили!

Она прижала ладонь к щеке Марка.

— Здесь вы будете в безопасности, вам ясно? Наш дом — ваш дом, так долго, сколько вы сами пожелаете.

Марк накрыл ее руку своей и прошептал:

— Спасибо.

Эта странная женщина, по всей видимости, смущала его меньше, чем Гая, которому ее поведение слишком болезненно напоминало о матери.

— Дорогая, ты не проверишь, как идут приготовления к ужину? А я пока поговорю с мальчиками о делах, — весело пробасил сзади Марий.

Метелла кивнула и ушла, напоследок бросив еще один взгляд на Марка.

Марий откашлялся.

— Похоже, вы понравились моей жене. Боги не дали нам собственных детей, и я думаю, вы будете ей утешением.

Он обвел глазами всех четверых.

— Тубрук… Вижу, ты все такой же заботливый опекун. Я слышал, ты славно сражался, защищая дом моей сестры.

— Я выполнял свой долг, господин. Оказалось, что этого недостаточно.

— Сын остался в живых, как и его мать. Юлий сказал бы, что этого достаточно, — ответил Марий и снова посмотрел на Гая. — Я вижу в твоем лице отцовские черты. Мне жаль, что он нас покинул. Не могу сказать, что мы были настоящими друзьями, но мы уважали друг друга, что честнее, чем мнимая дружба. Я не смог прийти на его похороны, но он был в моих мыслях и молитвах.

Гай почувствовал, что этот человек начинает ему нравиться. Возможно, в этом и есть его талант — нравиться людям, предостерег его внутренний голос. И поэтому столько раз его выбирали консулом. За таким человеком готовы следовать многие.

— Спасибо, господин. Он всегда хорошо о тебе отзывался, — ответил он вслух.

Марий отрывисто, лающе рассмеялся.

— Сомневаюсь! Как твоя мать, она… все так же?

— По сути да, господин. Врачи опустили руки.

Марий кивнул с ничего не выражающим лицом.

— Думаю, теперь ты должен называть меня дядей. Да. Дядя мне хорошо подходит. А это кто такой?

Он резко перевел взгляд на Каберу, который бесстрастно посмотрел на него в ответ.

— Это жрец, целитель и мой советник. Его зовут Кабера, — ответил Гай.

— Откуда ты, Кабера? У тебя не римское лицо.

— С далекого Востока, господин. О моей родине в Риме не слыхали.

— И все же ответь! Я со своим легионом немало путешествовал.

Марий смотрел на него не моргая, его взгляд был непреклонен, но Каберу это, похоже, ничуть не беспокоило.

— В маленьком горном селении в тысяче миль к востоку от Египта. Я оставил его ребенком и имени уже не помню. С тех пор я тоже немало путешествовал.

Марий потерял к нему интерес и снова перевел горящие глаза на Гая.

— Теперь мой дом — твой дом. Я полагаю, Тубрук скоро вернется в твое поместье?

Гай кивнул.

— Хорошо. Я займусь твоим вступлением в сенат, как только разберусь кое с какими делами. Ты знаешь, кто такой Сулла?

Гай понимал, что его опять оценивают, и чувствовал себя неловко.

— Сейчас он управляет Римом. — Марий нахмурился, однако Гай продолжал: — Его легион патрулирует улицы, что дает ему большое влияние.

— Ты прав. Вижу, деревенская жизнь не лишила тебя понимания дел в городе. Иди сюда, садись. Ты пьешь вино? Нет? Почему бы не начать прямо сейчас?

Они присели на ложа вокруг нагруженного яствами стола, и Марий склонил голову и начал молиться вслух:

— Великий Марс, помоги мне принять верные решения в грядущие тяжелые дни.

Он выпрямился, широко им улыбнулся и жестом приказал рабу разливать вино.

— Твой отец мог бы стать великим полководцем, если бы захотел, — сказал Марий. — Я не встречал ума острее, чем у него. Тем не менее он ограничивался малым. Он не понимал реальности власти — что сильный человек может встать выше правил и законов, придуманных другими.

— Он очень уважал законы Рима, — ответил Гай после секундного размышления.

— Да. В этом была его единственная ошибка. Знаешь, сколько раз меня избирали консулом?

— Три, — вставил Марк.

— А по закону положено всего раз. И меня будут переизбирать снова и снова, пока мне не надоест эта игра. Видишь ли, мне опасно отказывать. Все к тому сводится, несмотря на все законы и уложения, которыми так дорожат старики из сената. Мой легион верен мне, и только мне. Я отменил земельный ценз на вступление в армию, так что многие из них обязаны мне всем своим состоянием. Да, некоторые из них — отребье из римских канав, но, несмотря на происхождение, они верные и сильные солдаты. Если меня убьют, пять тысяч человек разорвут этот город в клочки, поэтому я не боюсь за свою жизнь на улицах. И сенат это понимает, ясно?

Раз меня нельзя убить, приходится ко мне приспосабливаться. Правда, Сулла ввел в игру собственный легион, который соблюдает верность только ему. Я не могу убить его, он не может убить меня, вот мы и рычим друг на друга из разных концов сената и выжидаем момента, когда противник ослабнет. Сейчас преимущество у него. Его люди, как ты сказал, патрулируют улицы, а мои стоят за городскими стенами. Патовая ситуация. Ты играешь в латрункули?[16] У меня есть доска.

Гай, которому был адресован вопрос, моргнул и отрицательно покачал головой.

— Научу. Сулла играет мастерски, я тоже. Подходящая игра для военачальников. Смысл в том, чтобы убить короля противника или лишить его власти, сделать беспомощным и добиться сдачи.

Вошел солдат в полном вооружении. Его начищенные доспехи сверкали. Он резко отдал салют правой рукой.

— Консул, нужные люди прибыли. Они вошли в город с разных направлений и собрались здесь.

— Отлично! Видишь, Гай, сейчас мы сделаем следующий ход. Со мной в доме пятьдесят человек. Если у Суллы нет шпионов на всех воротах, он не узнает, что они вошли в город. Если же он догадается о моих намерениях, снаружи на рассвете меня будет ждать целая центурия из его легиона. Впрочем, вся жизнь — азартная игра, верно? — Он обратился к охраннику: — Выходим на рассвете. Проследи, чтобы рабы позаботились о людях. Я скоро подойду.

Солдат снова отдал салют и вышел.

— Что ты собираешься делать? — спросил Марк, совершенно ничего не понимая.

Марий поднялся и расправил плечи. Потом подозвал раба и приказал приготовить к рассвету все вооружение.

— Видели когда-нибудь триумф?[17]

— Нет. Да триумфов и не было в последние годы, — ответил Гай.

— Каждый полководец, захвативший новые земли, имеет право провести свой легион по улицам нашей дорогой столицы и насладиться любовью толпы и благодарностью сената. Я, как раньше Сципион, захватил обширные и плодородные угодья в Северной Африке. Но Сулла, который держит сенат под пятой, отказал мне в триумфе. Мол, в городе и без того слишком много волнений. Только причина не в этом. А в чем?

— Он не хочет ни под каким предлогом пускать твоих людей в город, — быстро ответил Гай.

— И что же мне делать?

— Все равно их привести? — наудачу сказал Гай.

Марий окаменел.

— Нет! Рим мне действительно дорог. Враг еще никогда не входил в его ворота. Я не стану первым. Война — слепая сила, она всегда непредсказуема. Нет, я буду их просить! Рассвет через шесть часов. Советую вам немного поспать, господа. Обратитесь к любому рабу, когда захотите, чтобы вас отвели в комнаты. Доброй ночи!

Он, посмеиваясь, ушел.

— Он… — начал Кабера, но Тубрук предостерегающе поднял палец, глазами указывая на рабов, почти слившихся с обстановкой. — А тут не соскучишься, — тихо сказал Кабера.

Марк и Гай кивнули и с улыбкой переглянулись.

— Хотел бы я посмотреть, как он будет «просить»! — вздохнул Марк.

Тубрук покачал головой.

— Слишком опасно. Наверняка не обойдется без крови. А я не для того привел вас в Рим, чтобы вас в первый же день убили! Если бы я знал, что Марий затевает что-то подобное, я бы отложил наш визит.

Гай положил ладонь на руку Тубрука.

— Ты заботливый защитник, Тубрук, но я тоже хочу посмотреть. Ты не можешь нам запретить.

Гай сказал это тихо, но Тубрук раскрыл глаза широко, словно тот кричал. Пару секунд спустя он махнул рукой:

— Твой отец никогда не был таким упрямым! И все-таки, если ты твердо решил и Марк согласен, я пойду вместе с вами, чтобы, как обычно, прикрывать вам спину. А ты, Кабера?

— А куда я денусь? Наши пути все еще вместе.

Тубрук кивнул.

— Что ж, тогда увидимся на рассвете. Советую вам встать по крайней мере за час или два, чтобы размять мышцы и слегка позавтракать. — Он поднялся и поклонился Гаю. — Господин?

— Ты можешь идти, Тубрук, — проговорил Гай с невозмутимым лицом.

Когда Тубрук ушел, Марк поднял брови, однако Гай проигнорировал его. Они были не одни и не могли вести себя так же дружески, как в поместье. Хоть Марий и родственник, в его доме не следует расслабляться. Тубрук своим формальным обращением напомнил ему об этом.

Марк и Кабера вскоре тоже ушли, и Гай остался наедине со своими мыслями. Он откинулся на ложе и стал смотреть на ночные звезды над садом. Его глаза вскоре наполнились слезами. Отца больше нет, и ему приходится иметь дело с чужими. Все такое новое, чужое, пугающее… Каждое слово нужно сначала обдумать и уж потом произносить; каждое решение нужно взвешивать. Это утомляло, и Гай не впервые пожалел, что уже не беззаботный ребенок. Раньше он всегда мог пойти к другим, когда делал ошибки, но к кому обратиться теперь? Интересно, была ли знакома такая растерянность отцу или Тубруку? Казалось, такое невозможно. Хотя, наверное, боятся и беспокоятся все, но скрывают это от других.

Понемногу успокоившись, Гай встал и тихо вышел из темного зала, сам почти не отдавая себе отчета, куда направляется. Тихие коридоры казались пустыми, но не успел он ступить и пары шагов, как к нему подошел охранник.

— Вам помочь, господин?

Гай вздрогнул. Конечно, дом Мария охраняется!

— Сегодня я привел с собой рабыню. Перед сном я бы хотел проверить, как она.

— Понимаю, господин, — ответил охранник с еле заметной улыбкой. — Я покажу вам дорогу в комнаты рабов.

Гай стиснул зубы. Он понял, что тот подумал, но объяснения только усилили бы подозрение. Он молча последовал за охранником до тяжелой двери в конце коридора. Солдат тихо постучал. Всего через несколько секунд дверь открылась, и на охранника раздражительно посмотрела пожилая рабыня с седыми волосами. Ее лицо тут же сморщилось в сердитой гримасе: как видно, это выражение было ей привычно.

— Чего тебе, Фома? Луция спит, и я тебе уже говорила…

— Я ни при чем. Вот этот молодой человек — племянник Мария. Он привел сегодня с собой девушку, так?

Гай напряженно и молча кивнул, думая: неужели об этом должны узнать все? Заметив его, рабыня залебезила:

— Ах, Александрия? Красивая девушка! Меня зовут Карла. Я проведу тебя в ее комнату. Почти все рабы уже спят, так что, пожалуйста, поспеши.

Она поманила Гая за собой. От смущения у него свело шею и спину. Он чувствовал на себе взгляд Фомы, пока дверь за ним не закрылась.

Эта часть особняка Мария выглядела просто, но чисто. Вдоль длинного коридора тянулись закрытые двери, на стенах маленькие свечи в канделябрах. Горели не все, но света хватало, чтобы различать дорогу.

Карла понизила голос до резкого шепота и повернулась к нему:

— Почти все рабы спят в нескольких больших комнатах, но твою девушку поместили в отдельную, какие мы держим для фаворитов. Ты ведь сказал обращаться с ней по-доброму, да?

Гай покраснел. Он и не подумал, с каким интересом рабы Мария отнесутся к нему и к Александрии. К утру весь дом будет знать, что он приходил к ней ночью.

Они дошли до конца коридора и завернули за угол. Гай удивленно застыл. Последняя дверь была открыта, и в тусклом колеблющемся свете он увидел Александрию. Одного этого хватило бы, чтобы он резко втянул в себя воздух, но рядом с ней в тени стоял, опираясь о стену, еще один человек.

Карла кинулась вперед и тут, как и Гай, узнала Марка. Сам Марк, похоже, удивился не меньше, чем они.

— Как ты сюда попал? — спросила Карла напряженным голосом.

Марк моргнул.

— Так, пробрался. Я не хотел никого будить, — ответил он.

Гай посмотрел на Александрию, и в груди у него что-то сжалось от ревности. Ее глаза раздраженно блестели, голос звучал резко:

— Как вы оба видите, я в порядке и хорошо устроилась. Рабы встают до рассвета, так что я хотела бы лечь спать, если мы, конечно, не ждем еще и Каберу с Тубруком.

Марк и Гай удивленно смотрели на нее. Девушка как будто и вправду разозлилась.

— Нет? Тогда спокойной ночи!

Она кивнула им, поджав губы, и тихо закрыла дверь. Карла осталась стоять с открытым от изумления ртом и даже не знала, как извиняться.

— Что ты тут делаешь, Марк? — настойчиво прошептал Гай.

— То же, что и ты. Я подумал, что ей может быть одиноко. Откуда я знал, что ты собрался устроить целую вечеринку?

По коридору начали открываться двери, и женский голос тихо спросил:

— Все в порядке, Карла?

— Да, дорогая. Спасибо, — прошипела в ответ Карла. — Послушайте, она пошла спать! Предлагаю вам обоим последовать ее примеру, пока весь дом не сбежался посмотреть, что тут происходит.

Юноши мрачно кивнули и вместе пошли обратно по коридору. Карла осталась, зажимая рукой рот, чтобы не засмеяться. Ей это почти удалось.

Как и говорила Александрия, за добрых два часа до рассвета дом Мария внезапно ожил. Рабы разжигали кухонные духовки, раскрывали окна, вешали на стены факелы, которые горели до восхода солнца, бегали туда-сюда с подносами еды и полотенцами для солдат. Тишину раннего утра нарушили грубый смех и крики. Гай и Марк проснулись при первом шуме, Тубрук почти сразу после них. Кабера вставать отказался.

— Зачем это мне? Я накину одежду и пойду к воротам. Два часа до рассвета, я еще успею выспаться.

— Ты можешь умыться и позавтракать, — сказал Марк. Его глаза совсем не выглядели сонными.

— Я мылся вчера, а до полудня я мало ем. Теперь оставь меня в покое!

Марк ушел и присоединился к другим. Они съели немного хлеба с медом, запив его горячим вином со специями. Марк и Гай не говорили о том, что произошло прошлой ночью, и оба чувствовали напряжение. Если раньше они беспечно болтали, сейчас над столом повисали неловкие паузы.

Наконец Гай сделал глубокий вдох и отчеканил:

— Если ты ей нравишься, я не буду вам мешать.

— Очень благородно с твоей стороны, — с улыбкой ответил Марк, допил свое вино и вышел из комнаты, пригладив волосы рукой.

Тубрук бросил взгляд на Гая и, увидев его выражение лица, издал краткий лающий смешок и вышел вслед за Марком.

Марий, свежий и отдохнувший, вышел в зал с садом, гремя по камню окованными железом сандалиями. В полном облачении его фигура казалась еще внушительнее. Марк невольно присматривался к его походке, выискивая слабости, как перед поединком. Может, он опускает раненое плечо или бережет слабое колено? Ничего подобного. Марий никогда не был близок к смерти, он не знал отчаяния. Правда, у него нет детей, это его единственная слабость. Марк задумался: интересно, бесплоден Марий или его жена? Известно, что боги капризны, и все же они жестоко пошутили над человеком, щедро одарив его, но не дав возможности передать все это потомкам.

На Марии был бронзовый нагрудник и длинный красный плащ, на поясе висел простой легионерский гладий, только с серебряной рукоятью, а загорелые ноги частично закрывала короткая кожаная юбка. Он двигался необычно легко для своего возраста, и его глаза блестели от волнения или возбуждения.

— Хорошо, что вы уже встали. Пойдете вместе с моими людьми?

Его голос прозвучал низко и ровно, без признаков нервозности.

Гай улыбнулся, радуясь, что не пришлось спрашивать самому.

— Мы все пойдем, с твоего разрешения… дядя.

Марий одобрительно кивнул в ответ на такое обращение.

— Конечно. Только держитесь подальше. Это опасное развлечение, независимо от исхода. Еще одно: вы не знаете города, и, если нам придется расстаться, в этом доме будет опасно оставаться. Найдете в общественных банях Вальцина. Бани до полудня закрыты, но вас он впустит, если назовете мое имя. Все готовы?

Марк, Гай и Тубрук переглянулись, ошеломленные тем, с какой скоростью развиваются события. Их — точнее, двоих юношей — это очень радовало. Они вышли вслед за Марием во двор, где терпеливо ждали его люди.

Кабера присоединился к ним в последний момент. Его глаза смотрели так же цепко, как всегда, но щеки и подбородок покрывала седая щетина. Марк ухмыльнулся ему, а тот в ответ нахмурился. Друзья стояли позади группы солдат, и Гай рассматривал их. Все загорелые и темноволосые, они были вооружены прямоугольными щитами, привязанными к левой руке. На передней части каждого щита, сделанной из латуни, был изображен простой герб дома Мария — три пересекающие друг друга стрелы. В это мгновение Гай понял, о чем говорил Марий. То были солдаты Рима, готовые защищать город, но верны они лишь гербу на своем щите.

Все стояли молча и ждали, когда откроются огромные ворота. Из тени вышла Метелла и поцеловала Мария. Тот ответил страстным поцелуем и сжал рукой ее ягодицу. Солдаты смотрели на это бесстрастно, не разделяя его оживленного настроения. Потом Метелла повернулась и поцеловала Гая и Марка. К своему удивлению, они заметили, что в глазах у нее блестят слезы.

— Возвращайтесь ко мне целыми и невредимыми. Я буду всех вас ждать!

Гай поискал глазами Александрию. Он смутно надеялся, что сможет рассказать ей о своем благородном решении уступить дорогу Марку. Вдруг ее тронет его самопожертвование и она отвергнет ухаживания Марка? К несчастью, девушки нигде не было видно, а потом ворота открылись и ни на что больше не осталось времени.

Вслед за солдатами Мария Гай, Марк, Тубрук и Кабера под стук сандалий вышли на рассветные улицы Рима.

ГЛАВА 13

На рассвете улицы Рима обычно пустовали. Большинство горожан просыпалось поздним утром и работало или отдыхало до полуночи. Теперь, во время комендантского часа, распорядок дня изменился, и, когда Марий и его люди вышли на улицу, лавки уже открывались.

Консул вел своих солдат, ступая легкими и уверенными шагами. Прохожие криками предупреждали друг друга о приближении вооруженных людей. Гай замечал, как многие пригибаются и исчезают в дверях. После недавних бунтов никому не хотелось стоять и глазеть на процессию солдат. Они спускались по холму к Форуму, где были расположены здания сената.

На главных улицах рано вставшие горожане уступали дорогу солдатам. Гай ловил их взгляды и слышал сердитый шепот. Шептали в основном одно и то же: «Scelus!»[18]

Рассвет выдался сырой и холодный, и Гая пробирала легкая дрожь. Марк в сером утреннем свете выглядел мрачно. Встретив взгляд друга, он кивнул, не снимая руки с рукояти меча. От громового стука подкованных железом сандалий напряжение только росло. Гай и не представлял, насколько много шума могут произвести полсотни солдат. Эхо многократно разносилось по узким улочкам, из открытых окон сверху злобно кричали, но солдаты спокойно шли дальше.

— Сулла вырежет вам глаза! — взвыл один человек и тут же захлопнул за собой дверь.

Люди Мария не обращали внимания на насмешки. Позади уже скопилась целая толпа жаждущих развлечься и пощекотать себе нервы.

Перед ними на улицу вышел легионер со знаком Суллы на щите, чтобы посмотреть, что за шум. Увидев солдат Мария, он встал как вкопанный. Те маршем подходили все ближе, и Гай чувствовал, как накаляется атмосфера. Все глаза сосредоточились на одиноком легионере. Тот, однако, предпочел скромность доблести и рысью пустился прочь, исчезнув за углом. Легионер, который шел впереди, рядом с Марией, подался вперед, но консул удержал его.

— Пусть бежит. Он скажет им, что я иду.

Его голос эхом разнесся по рядам, и Гай поразился его спокойствию. Больше никто ничего не сказал, и отряд двинулся дальше, с грохотом печатая шаг.

Кабера оглянулся назад и побелел: всю улицу затопила толпа. Отступать было некуда — по пятам шли зеваки с горящими от возбуждения глазами, крича и переговариваясь. Кабера достал из-за пазухи маленький синий камешек на кожаном шнурке, поцеловал его и пробормотал краткую молитву. Тубрук посмотрел на старика, положил руку ему на плечо и кратко сжал.

К тому времени, как они достигли огромного Форума, толпа заполнила все примыкающие к площади улицы и пространство позади и вокруг солдат. Гай чувствовал волнение тех, с кем шел, видел, как они напрягают мышцы и ослабляют ножны, готовясь к бою. Он сглотнул и обнаружил, что в горле пересохло. Сердце стучало часто, голова кружилась.

Словно в насмешку над ними, солнце выбрало именно тот миг, когда они вышли на Форум, чтобы рассеять утренний туман и позолотить статуи и храмы. Гай увидел впереди ступени сената и облизал неожиданно пересохшие губы, когда из темноты им навстречу выступили одетые в белое фигуры. Он насчитал на ступенях четырех легионеров Суллы, положивших руки на мечи. Остальные наверняка спешили на подмогу.

Со всех сторон на Форум вливались сотни людей, повсюду звучали насмешки и крики. Все смотрели на Мария и его людей и не загораживали проход к сенату. Они прекрасно знали, куда он направляется. Гай стиснул зубы: сколько их тут! Люди не выказывали ни страха, ни благоговения, тыкали в них пальцами, кричали, пихались и расталкивали друг друга, чтобы лучше видеть. Гай уже жалел, что напросился в этот поход.

У подножия лестницы Марий остановил своих людей и сделал шаг вперед. Со всех сторон напирали любопытные, дыша потом и специями. К дверям палаты дебатов вело тридцать широких ступеней, на которых сейчас стояли девять сенаторов.

Гай узнал на верхней ступеньке Суллу. Тот смотрел прямо на Мария, и его лицо, как маска, ничего не выражало. Сулла сцепил руки за спиной, словно собирался читать лекцию. Его четыре легионера заняли позицию на нижней ступени; Гай заметил, что они далеко не так спокойны.

Будто подчиняясь неслышной команде, толпа замолчала. Кое-где тишину прерывали бормотания и ругательства, когда кто-то пытался пробиться ближе.

— Вы все меня знаете! — проревел Марий. В тишине его голос разносился далеко. — Я Марий, полководец, консул, гражданин. Здесь, перед сенатом, я заявляю о своем праве провести триумф в честь новых земель, которые мой легион завоевал в Африке.

Толпа подступила ближе, где-то завязалась драка, и громкий визг немного разрядил обстановку. Толпа налегла на солдат, и двоим пришлось отбросить зевак обратно в толпу. Снова раздались злые крики.

Гай чувствовал враждебность толпы. Они собрались сюда совсем как на игры, чтобы развлечься зрелищем смерти и насилия.

Остальные сенаторы ожидали, что скажет Сулла. Как второй консул, он выражал мнение города.

Сулла спустился на две ступени, подойдя к солдатам. Его лицо покраснело от гнева, но он говорил тихо.

— Это противозаконно. Прикажи своим людям разойтись. Заходи в сенат, и мы обсудим это, когда соберутся все сенаторы. Ты знаешь закон, Марий.

Те в толпе, кто его слышал, радостно заулюлюкали, остальные стали выкрикивать вульгарные оскорбления, зная, что их все равно не увидят.

— Да, я знаю закон! И знаю, что военачальник имеет право потребовать триумфа. Я этого требую. Ты мне отказываешь?

Марий тоже сделал шаг вперед, и толпа качнулась вместе с ним, толкаясь и пихая друг друга, так что несколько человек оказалось на ступенях сената между двумя противниками.

— Vappa! Cunnus![19] — посыпались оскорбления на солдат, пытавшихся их оттолкнуть.

Марий повернулся к переднему ряду своей полусотни. Его черные глаза были холодны.

— Довольно! Освободите дорогу своему командиру, — мрачно произнес он.

Легионеры достали мечи и рубанули по тем, кто стоял ближе всех. За секунды мраморные ступени обагрились кровью. Солдаты продолжали с холодной невозмутимостью косить мужчин и женщин. Толпа взвыла и попятилась, но задние не видели, что происходит, и по-прежнему налегали вперед. Вся полусотня обнажила мечи и принялась рубить не глядя.

Все это длилось, вероятно, не больше нескольких секунд, но Гаю и Марку показалось, что часы. Они с ужасом смотрели, как толпа ложится под меч, как пшеница под серп. Земля покрылась трупами, и люди рванулись назад, сминая друг друга. Наконец все осознали, что происходит. Еще несколько мгновений, и вокруг Мария и его людей образовался большой круг: и свободные граждане, и рабы кинулись прочь от окровавленных мечей.

Легионеры молча вытерли мечи о мертвых и снова вложили в ножны. Люди, стоящие на ступенях, побледнели и невольно отступили подальше от сцены убийства. Только Сулла не сдвинулся с места, губы скривились в горькую гримасу, когда до него дошла вонь свежей крови и разрубленных кишок.

Соперники долго смотрели друг на друга, словно кроме них на Форуме никого не было. Молчание затянулось. Марий поднял руку, как будто собирался дать новую команду своим людям.

— Через месяц считая с сего дня, — резко сказал Сулла. — Проводи свой триумф, но помни, что сегодня ты обрел врага. А пока наслаждайся тем, что принадлежит тебе по праву.

Марий наклонил голову.

— Благодарю тебя, Сулла, за твою мудрость.

Он повернулся спиной к сенаторам и отдал команду «кругом», чтобы, пройдя через ряды солдат, снова оказаться впереди. Толпа держалась поодаль, но на каждом лице была написана злоба и ожесточенность.

— Вперед! — крикнул Марий.

И снова раздался грохот железа по камню: полуцентурия покидала площадь вслед за своим командиром.

Гай удивленно покачал головой, глядя на Тубрука и Марка. Краем глаза он заметил центурию Суллы. Те вбегали на площадь с боковой улицы с мечами наголо. Гай напрягся и уже собрался криком остеречь остальных, но заметил, что Тубрук качает головой.

Сулла поднял руку, чтобы остановить своих людей, и те стали смирно, провожая Мария злыми взглядами. Дойдя до края Форума, Гай увидел, что Сулла делает в воздухе круг правой рукой.

— Как-то все слишком удачно получилось, — прошептал Тубрук.

Марий впереди фыркнул, услышав его, и крикнул всем:

— Держитесь на улицах плотно! Еще не конец!

Солдаты сомкнулись в тесно сплоченный отряд. Марий оглянулся через плечо.

— Следите за переулками. Сулла постарается не дать нам уйти просто так. Не паникуйте, держите мечи наготове!

Гай шел вперед в гуще легионеров, и от происходящих событий у него кругом шла голова. И это безопасность в дядиной тени?

Сзади раздался резкий выкрик, Гай развернулся, и его чуть не сбил с ног легионер, который шел за ним. На мостовой в грязи лежал солдат Мария. Под ним росла лужа крови, и Гай мельком увидел, как какие-то люди остервенело вонзают в него ножи.

— Не смотри! — предостерег его Тубрук и нажимом плеча повернул Гая обратно.

— Но он же наш! Разве мы не остановимся? — поразился Гай.

— Если остановимся, то умрем все. Сулла спустил с цепи своих псов.

Гай заглянул в следующий переулок и увидел, что навстречу бежит группа людей с кинжалами. Они двигались как легионеры, но были без формы. Гай вытащил меч, как и почти все остальные. Его сердце снова бешено забилось, на лбу выступил пот.

— Держаться! Не останавливаться! — прокричал Марий.

Его шея и спина взбугрились от напряжения.

Люди с кинжалами напали на задний ряд, и один из легионеров упал с пронзенной грудью и закричал, когда меч вырвали у него из рук. Крик неожиданно и резко оборвался.

Сзади донеслись торжествующие вопли. Гай украдкой обернулся и тут же пожалел об этом: враги подняли окровавленную голову и по-звериному завыли. Легионеры злобно ругались. Один из них остановился и поднял меч.

— Вег, мы уже почти пришли, — уговаривали его, но он сбросил руки товарищей с плеч и сплюнул на землю.

— Он был моим другом! — пробормотал он и кинулся назад, к окровавленным противникам.

Гай пытался рассмотреть, что будет дальше. Увидев легионера, те закричали, но тут изо всех переулков высыпали новые люди и беззвучно разорвали солдата на части.

— Спокойно! — прокричал Марий, и Гай впервые услышал в его голосе гнев. — Спокойно! — повторил он.

Марк взял у легионера справа нож и пробрался в задний ряд. Он шел в последней тройке, когда из темного переулка на них выпрыгнула четверка, размахивая ножами. Марк пригнулся и грубо схватил одного из нападающих. Потом провел ножом по горлу перед самым своим носом и сморгнул, когда кровь хлынула ему в лицо. Этим телом он защитился от другого выпада, а потом бросил его в нападавших. Пока труп падал, трое легионеров молча добили остальных и, не говоря ни слова, вернулись в строй. Один из них хлопнул Марка по плечу, и Марк ухмыльнулся в ответ. Потом так же незаметно пробрался вперед и встал рядом с Гаем, немного запыхавшись. Гай сжал рукой его загривок.

Наконец перед ними открылись ворота, и они промаршировали внутрь, держа строй до тех пор, пока во двор не прошел последний.

Когда ворота закрылись, Гай подошел к ним и посмотрел на холм, по которому только что поднялся. Вокруг не было ни одной живой души. Рим казался таким же тихим и спокойным, как обычно.

ГЛАВА 14

Марий буквально светился от удовольствия и ходил среди своих людей, со всей силы хлопая их по плечам и смеясь. Те в ответ криво улыбались, словно ученики, которых поздравляет с успехом наставник.

— Мы победили, ребята! — объявил Марий. — Ровно через месяц мы покажем этому городу такое, что нас запомнят надолго!

Солдаты разразились одобрительными криками. Марий созвал всех своих рабов, приказал принести вина и закусок и ухаживать за легионерами как за царями.

— Дайте им все, что они пожелают! — проревел он.

В загрубелые руки каждого солдата, вошедшего в ворота, почти насильно вкладывали золотые и серебряные винные кубки; не обходили вниманием и Марка с Гаем. В кубки с бульканьем лилось темно-малиновое вино из глиняных кувшинов. Александрия, которая пришла с другими рабами, улыбнулась Марку и Гаю, и Гай ей кивнул, а Марк — подмигнул.

Тубрук понюхал вино и усмехнулся:

— Самое лучшее!

Марий высоко поднял свой кубок, лицо его было мрачным. Через несколько секунд настала тишина.

— За тех, кто сюда не дошел, кто сегодня за нас погиб. Тагон, Лука и Вег. Славные были ребята!

— Славные были ребята! — повторил гортанный хор голосов, кубки опрокинулись в глотки и снова наполнились вином.

— Он знал их по именам! — прошептал Гай Тубруку.

Тот приблизил голову к нему и ответил:

— Он всех знает по именам! Вот почему он хороший полководец. Вот за что его любят. Он мог бы тебе рассказать о каждом солдате в доме и доброй части легиона, который остался за стенами Рима. Конечно, если хочешь, можешь назвать это дешевым трюком, уловкой, чтобы произвести впечатление. Я знаю, если ты его спросишь, он так и скажет.

Тубрук замолчал и посмотрел на Мария. Тот как раз зажал локтем голову огромного здоровяка и потащил его через толпу. Здоровяк орал благим матом, но не сопротивлялся, а терпел, как полагается.

— Я думаю, они ему как дети. Видно, как он их любит. Да этот детина при желании оторвал бы Марию руки! Или средь бела дня проткнул бы кинжалом любого, кто хмуро на него посмотрит. А Марий таскает его за голову, а он только хохочет! Сомневаюсь, что это все специально. Умение вызвать к себе любовь дается от рождения — или не дается. Быть хорошим полководцем можно и без этого.

Эти же самые люди пошли бы за Суллой, попади они в его легион. Они бы дрались за него, держали строй и отдавали жизни. А Мария они любят. Значит, их нельзя подкупить, и в битве ни один не побежит. Во всяком случае не тогда, когда Марий на них смотрит. Раньше для того, чтобы вступить в легион, был нужен земельный ценз, но Марий отменил его. Теперь любой может сделать карьеру, воюя за Рим, ну или за Мария. Половина его солдат не попала бы в армию, не заставь Марий сенаторов принять этот закон. Они многим ему обязаны.

Самые красивые рабыни дома уводили солдат, чтобы искупать их и сделать массаж. Несколько красавиц уже взяли кого-то под руки и ахали, слушая рассказы о военной удали. Выпустив из рук голову могучего легионера, Марий тут же подозвал к нему девушку, стройную брюнетку с угольно-черными глазами. Детина только глянул на нее и расплылся в волчьей усмешке, моментально схватил в охапку и рысью кинулся в дом; смех девушки эхом отразился от кирпичных стен.

Какой-то молодой солдат опустил мощную руку на плечо Александрии и что-то ей сказал. Марк быстро подошел сзади:

— Бери другую девушку, друг. Она не из этого дома.

Солдат посмотрел на него и заметил, как уверенно юноша держится и какое у него решительное лицо. Он пожал плечами и подозвал другую рабыню, которая проходила мимо. Гай застыл, глядя на все это. Когда Александрия встретилась с ним взглядом, то вспыхнула от гнева, повернулась к Марку спиной и ушла.

Заметив ее выражение лица, Марк задумчиво посмотрел на приятеля.

— Почему она так разозлилась? — в отчаянии спросил Гай. — Я не думал, что она хотела пойти с этим быком! Ты же спас ее!

Марк кивнул.

— В этом, наверно, и дело. Может, она не хотела, чтобы ее спасал я. Может, она хотела, чтобы это сделал ты.

— Да ну! — Лицо Гая засветилось. — Правда?

Марий подошел к Гаю и его друзьям, все еще смеясь. Мокрые от вина волосы прилипли ко лбу, а глаза горели весельем. Он обнял Гая за плечи.

— Ну как, парень? Посмотрел, что такое Рим?

Гай в ответ широко улыбнулся. Не улыбнуться было невозможно: чувства этого человека были заразительны. Когда он хмурился, над ним и над всеми вокруг темными тучами нависали страх и гнев. Когда улыбался, хотелось улыбаться всем остальным. Хотелось ему служить. Гай ощутил обаяние этого человека и впервые задумался: а смог бы он сам пробуждать в людях такую же преданность?

— Было страшно, но очень интересно, — ответил он.

— Хорошо! Знаешь, некоторым этого не понять. Они умеют посчитать запасы продовольствия и боевые единицы, которые нужны, чтобы удержать ущелье, а этого просто не чувствуют.

Он посмотрел на Марка, Тубрука и Каберу.

— Напейтесь допьяна, найдите себе женщину, если успеете. Сегодня мы не будем работать, а после сегодняшних неприятностей никому нельзя уходить до темноты. Завтра мы начнем думать, как провести сюда пять тысяч человек за пятьдесят миль, а потом через весь город. Вы разбираетесь в снабжении?

Марк и Гай покачали головами.

— Научитесь. Самая лучшая армия в мире без еды и питья ничто, ребята. Запомните это, а остальное станет само на места. Мой дом — ваш дом. А я пойду посижу в фонтане и напьюсь.

Он забрал у рабов три запечатанных кувшина с вином и ушел, как человек, у которого есть серьезная цель в жизни.

Тубрук проводил его кривой усмешкой.

— Говорят, однажды в Северной Африке накануне битвы с варварским племенем Марий в одиночку зашел во вражеский лагерь, держа в каждой руке по кувшину вина. Между прочим, в лагере было семь тысяч чуть ли не самых злобных воинов, каких только встречал легион. Он выпил все вино с вождем племени, несмотря на то что они не понимали ни слова из языка другого. Они пили за жизнь, за будущее и за храбрость. А на следующее утро он кое-как добрался обратно к своим.

— И что было потом? — спросил Марк.

— Римляне вырезали все племя, до последнего человека. А ты что думал? — рассмеялся Тубрук.

— А почему вождь его не убил? — все еще недоумевал Марк.

— Наверное, он ему понравился. Он многим нравится.

На двор вышла Метелла и с улыбкой протянула руки Гаю и Марку.

— Я рада, что вы не пострадали. Теперь в этом доме вы всегда найдете приют и убежище.

Она ласково посмотрела в глаза Марку, и он спокойно встретил ее взгляд.

— Это верно, что ты вырос без матери?

Он немного покраснел — что рассказал ей Марий? — и кивнул.

Метелла тихо ахнула:

— Бедный мальчик! Я бы взяла тебя к себе раньше, если бы знала!

Марк подумал, а знает ли она, чем легионеры сейчас будут заниматься с ее рабынями. В грубом мире Мария и его легиона Метелла была не к месту. Интересно, как выглядит его родная мать? Марку впервые захотелось найти ее. Марий, наверное, знал, как это сделать, но Марк не хотел говорить с ним об этом. Может, удастся перед отъездом спросить Тубрука.

Метелла разжала руку и погладила его по щеке.

— Тебе было трудно, но теперь все будет по-другому. Он медленно коснулся ее руки, и между ними возникло некое понимание. Внезапно в глазах Метеллы заблестели слезы, она отвернулась и ушла по крытой галерее. Марк посмотрел на Гая и пожал плечами.

— У тебя есть новый друг, — сказал Тубрук, глядя, как она уходит. — Ты ей понравился.

— Я уже не так молод, чтобы нуждаться в матери, — пробормотал Марк.

— Возможно. Зато она не так стара, чтобы не нуждаться в сыне.

В полдень у ворот началась какая-то суматоха. Часть легионеров бросилась на шум с мечами наготове, на случай, если противник решил нанести ответный удар. Гай и Марк поспешили во двор с остальными и остановились как вкопанные, разинув рты.

Перед ними стоял Рений. Он просунул голову через металлические прутья, а руками держался за поперечную балку. Рений выводил пьяную печальную песню; его туника была забрызгана вином и рвотой. Когда Гай, Марк, а за ними и Тубрук приблизились, с Рением как раз заговорил охранник.

Вдруг Рений схватил того за волосы и резко потянул к себе, так что решетка зазвенела. Солдат упал без сознания, остальные сердито зашумели.

— Впустите его и убейте! — закричал один.

Второй оборвал его: мол, это может быть уловкой Суллы, который хочет, чтобы они открыли ворота. Пока все озадаченно молчали, к воротам подошли Гай с Марком.

— Чем мы вам можем помочь? — сказал Марк, вежливо приподнимая брови.

Рений злобно прошипел:

— Я насажу тебя на меч, сучье отродье!

Марк рассмеялся.

— Откройте ворота! — крикнул Гай второму охраннику. — Это Рений, он со мной!

Охранник проигнорировал его, словно Гай не произнес и слова; правда, весь его вид говорил, что мальчишка не может отдавать в этом доме приказы. Когда Гай сделал шаг к воротам, другой легионер заступил ему дорогу, медленно качая головой.

Марк боком придвинулся к воротам и тихо обратился к стоявшему там охраннику.

Тот еще отвечал, а Марк сильно ударил его головой и повалил на землю. Больше не обращая внимания на охранника, мотавшего руками и ногами в попытках встать, Марк подбежал к большим засовам, прочно запиравшим ворота, и отодвинул их.

Рений упал прямо во двор и так и остался лежать; его здоровая рука подрагивала. Марк, посмеиваясь, начал закрывать ворота, как вдруг услышал металлический скрежет ножа, который достают из ножен. Он повернулся как раз вовремя, чтобы блокировать предплечьем выпад озлобленного охранника. Левой рукой Марк ударил его в губы и снова повалил, а потом закрыл ворота.

На Марка бросилось еще двое, но тут раздался голос: «Стоять!» — и все вмиг замерли. Во двор вышел Марий. По нему не было заметно, что он часа два кряду поглощал вино. Двое легионеров не сводили глаз с Марка, а тот спокойно смотрел на них.

— Боги! Что за шум в моем доме? — Марий подошел и положил тяжелую руку на плечо одному из мужчин, стоявших перед Марком.

— Тут Рений, — объяснил Гай. — Он приехал вместе с нами из поместья.

Марий посмотрел на фигуру, распростершуюся на земле и спящую блаженным сном.

— Он никогда не пил, пока был гладиатором. Теперь понятно почему. Что с тобой случилось?

Последний вопрос был адресован охраннику, который успел вернуться на пост. Рот и нос солдата были в крови, глаза негодующе горели, однако он не собирался жаловаться Марию.

— Ударил себя по лицу воротами, когда их открывал, — медленно ответил он.

— Чертовски небрежно с твоей стороны, Фульвион. Попросил бы моего племянника, он бы помог.

Смысл ответа был ясен. Солдат кивнул и утерся рукой.

— Рад, что мы со всем разобрались. А теперь ты и ты, — он указал негнущимся пальцем на Гая и Марка, — ко мне в кабинет. Нам нужно кое-что обсудить.

Он пропустил Гая и Марка вперед и пошел следом, бросив через плечо:

— Отведите старика куда-нибудь проспаться и не открывайте больше ворота, черт возьми!

Марк бросил взгляд на стоявших вокруг легионеров и заметил ухмылки. Правда, было не совсем ясно, разозлил он их или рассмешил.

Марий завел их в комнату, где стены были увешаны картами Африки, Римской империи и самого Рима. Он тихо закрыл дверь и повернулся к ним. Глаза его были холодны, и Гай почувствовал мимолетный укол страха, когда консул сосредоточил на нем мрачный взгляд.

— И что ты себе думал? — выплюнул Марий сквозь сжатые зубы.

Гай открыл рот, чтобы объяснить, что хотел впустить Рения, но передумал.

— Прости меня. Я должен был подождать тебя.

Марий стукнул тяжелым кулаком по столу.

— Я полагаю, ты понимаешь, что если бы двадцать отборных людей Суллы снаружи ждали как раз такой возможности, сейчас мы все уже были бы мертвы?

Гай мучительно покраснел.

Марий развернулся к Марку.

— И ты! Зачем ты напал на Фульвиона?

— Гай отдал приказ открыть ворота. Этот человек его не выполнил. Я добился выполнения, — твердо ответил Марк и, не дрогнув, встретился с взглядом старшего.

Консул в изумлении поднял брови:

— Ты ожидал, что он, ветеран тридцати сражений, будет слушаться безбородого четырнадцатилетки?

— Я… об этом не подумал.

Марк немного растерялся, и Марий снова повернулся к Гаю.

— Если я вас поддержу, то в какой-то мере лишусь уважения своих людей. Они все понимают, что ты поступил неверно, и ждут моего решения.

Сердце Гая упало.

— Из положения есть выход, но он обойдется дорого вам обоим. Фульвион — лучший кулачный боец центурии. Сегодня, когда ты, Марк, его ударил, он потерял лицо. Думаю, он с готовностью пойдет на товарищеский поединок, просто чтобы выяснить отношения. В противном случае он вполне может проткнуть тебя ножом, когда меня не будет поблизости.

— Он меня убьет, — тихо сказал Марк.

— В товарищеском поединке — нет. Ввиду твоего юного возраста мы дадим вам не латные перчатки, а простые, из козьей шкуры, для защиты рук. Вы вообще обучены?

Мальчики вспомнили о Рении и согласно пробормотали что-то.

Марий снова повернулся к Гаю.

— Конечно, если твой приятель покажет себя смелым воином, люди его полюбят, и неважно, победит он или проиграет. А я не могу допустить, чтобы мой племянник оставался в тени, понятно?

Гай кивнул, догадываясь, что сейчас услышит.

— Я поставлю тебя против другого легионера. Все они — чемпионы в каком-то виде спорта, потому я и выбрал их для сегодняшнего дела. Вы проиграете, но, если хорошо себя покажете, инцидент будет забыт и вы даже вызовете в моих людях уважение. Почти все они — уличные отбросы. Они ничего не боятся и уважают только силу. Другой выход — я прикажу им вернуться к своим обязанностям, не стану ничего делать, а вы спрячетесь в тени моего авторитета. Только так не пойдет, ясно?

Глядя на их мрачные лица, Марий неожиданно фыркнул:

— А ну-ка улыбнитесь! Почему бы нет? Другого выхода нет, так почему бы не плюнуть старому Юпитеру в глаз?

Они переглянулись и заухмылялись.

Марий снова рассмеялся.

— Вот это другое дело! Начнем через два часа. Я сообщу людям и объявлю состав. Рений как раз успеет немного протрезветь. Думаю, он захочет взглянуть. Клянусь всеми богами, я тоже! Свободны!

Гай и Марк медленно направились к себе. Легкомысленное настроение быстро испарилось, и у них начало крутить в животах от волнения.

— Слушай! Ты представляешь, я положил на обе лопатки кулачного чемпиона центурии? Эх, вот бы его побить! Если удастся ударить его хоть раз, я его вырублю. Нужен всего один хороший удар!

— Только на сей раз он будет его ожидать, — угрюмо отозвался Гай. — Ну а мне, скорее всего, достанется орангутанг, которого Марий недавно таскал за голову. Шутка как раз в его вкусе.

— Большие люди медлительны. У тебя быстрый удар по косой, но ты должен держаться вне зоны досягаемости. Все эти солдаты тяжелые, а значит, удар у них сильнее нашего. Просто больше двигайся, чтобы его утомить.

— Нас убьют, — ответил Гай.

— Да, пожалуй.

Услышав новость, Тубрук воспринял ее спокойно.

— Я ожидал чего-то подобного. Марий обожает состязания и часто устраивает их между своими и чужими легионами. Такой у него стиль — немного эмоций, чуть-чуть крови, и все всё забыли и простили. К счастью, вы выпили всего пару кубков. А теперь идите. Два часа — не так уж много, чтобы размяться и подготовиться. Лучше попрактикуйтесь друг с другом в каком-нибудь тренировочном зале. Прикажите какому-нибудь рабу вас проводить. А я найду вас, как только раздобуду перчатки. Главное, не подведите Мария! Особенно ты, Гай. Ты его родственник и должен устроить хорошее представление.

— Я понимаю, — хмуро ответил Гай.

— Тогда за дело. Я скажу рабам облить Рения ледяной водой — только пусть отойдут подальше, а то он впадет в боевое безумие.

— Что с ним стряслось? С чего он с утра так напился? — полюбопытствовал Гай.

— Понятия не имею. А ты не отвлекайся, и у тебя будет возможность поговорить с ним сегодня вечером. Да идите же!

Жарким днем, пока весь Рим еще спал, солдаты из легиона Перворожденных подпирали стены самого большого тренировочного зала Мария. Они смеялись, разговаривали и потягивали холодное пиво и фруктовые соки. После поединка Марий обещал пир из десяти изысканных блюд с вином, так что настроение у всех было расслабленное и благодушное. Тубрук стоял рядом с Марком и Гаем, массируя плечи то одному, то другому. Кабера с непроницаемым лицом сидел на табурете.

— Оба правши, — тихо сказал Тубрук. — Фульвиона вы уже видели. Второй — Децид, чемпион по копьеметанию. У него сильные плечи, хотя быстрым он не кажется. Держитесь от них подальше, пусть они сами к вам подходят.

Марк и Гай кивнули. Под их загорелой кожей угадывалась бледность.

— Помните, главное — как можно дольше оставаться на ногах, чтобы доказать свое мужество. Сразу упадете — вставайте. Я остановлю бой, если ваша жизнь будет в опасности, но Марию это не понравится, так что я не буду спешить. — Он положил руки юношам на плечи. — У вас есть умение, храбрость и правильное дыхание. Рений на вас смотрит. Не подведите.

Мальчики посмотрели туда, где сидел Рений с бесполезной рукой, привязанной к поясу. Его волосы все еще блестели от воды, а на лице было написано желание кого-нибудь убить.

Вошел Марий, и его встретили приветственными криками. Он поднял руки, и тишина установилась почти мгновенно.

— Я ожидаю, что все участники покажут лучшее, на что способны. Но знайте: я ставлю на своего племянника и его друга. Два пари, на каждого по двадцать пять золотых. Кто покроет?

Секунду все продолжали молчать. Пятьдесят золотых — огромная ставка для простого поединка. Однако кто мог устоять? Собравшиеся вывернули карманы, некоторые пошли в свои комнаты за деньгами. Через какое-то время деньги собрали, и вместе с его собственными деньгами в большой руке Мария оказалось сто золотых — достаточно, чтобы купить ферму или военного коня со сбруей и полным вооружением.

— Рений, ты подержишь нам мешок? — спросил Марий.

— Да, подержу, — серьезным, даже официальным тоном ответил тот.

Рений заметно протрезвел, но Гай заметил, что он даже не пытается встать, а ждет, пока деньги ему принесут.

В зал вошли Фульвион и Децид. Их встретили еще более громкие овации. Теперь было ясно, за кого болеют легионеры.

На обоих были только плотно прилегающие повязки, обернутые вокруг паха и бедер и закрепленные широким поясом. Плечами и всей фигурой Децид напоминал статуи на Форуме. Гай внимательно наблюдал за ним, но очевидных слабостей не заметил. Фульвион не махал собравшимся. Его нос был перебинтован полосой ткани, охватывающей голову, губы покраснели и распухли.

Гай пихнул Марка локтем.

— А ты ему, кажется, нос разбил. Он наверняка боится, что ты опять будешь бить туда. Улучи хорошую возможность.

Марк кивнул, внимательно, как Гай до него, изучая противника и его движения.

Марий снова поднял руки, чтобы оживление в зале затихло.

— Марк и Фульвион бьются первыми. Временного ограничения нет, но заход кончается, если кто-то коснется пола хотя бы коленом. Когда один из противников не сможет подняться, бой закончится и начнется следующий. Займите позиции!

Фульвион и Марк вышли и встали по правую и левую руку консула.

— Начало боя по сигналу рога. Удачи!

Марий степенно отошел к краю и встал рядом со зрителями. Потом подал знак протрубить в рог, который обычно использовали в сражениях. Все замолкли, прислушиваясь к чистому вибрирующему звуку.

Марк расслабил плечи, помотал головой и ступил вперед. Он держал руки высоко, как учил Рений, а Фульвион лишь немного согнул руки в локтях, а кулаки не сжимал. Когда Марк сделал резкий выпад левой, он отклонился в сторону и удары не причинили ему вреда. В ответ кулак Фульвиона рванулся вперед и с глухим стуком ударил Марка в грудь, прямо над сердцем. Тот охнул от боли и попятился, но тут же сжал зубы и опять пошел вперед. Марк сделал еще один быстрый выпад, за ним — прямой правый удар, от которого Фульвион уклонился всего одним шагом, а потом правой рукой ударил Марка в то же место. Марку стало больно дышать.

Легионеры одобрительно закричали, и только Гай, Тубрук и Кабера болели за младшего бойца. Фульвион уже улыбался, и Марк начал лихорадочно прикидывать: он быстрый, его трудно ударить. Пока двигался только Марк, и ничего этим не добился. Марк сердито взревел и кинулся вперед, задрав вверх правую руку. Он заметил, как Фульвион становится в более удобную стойку, и резко остановился. Удар, который должен был лишить его сознания, просвистел мимо подбородка. Марк тут же со всей силы ударил противника в нос и порадовался хрусту костей. В то же мгновение боковой удар в голову свалил его на деревянный пол.

Оглушенный и задыхающийся, Марк приподнялся на одно колено, глядя на Фульвиона, стоявшего в нескольких шагах. Из носа легионера снова текла кровь, и, судя по его лицу, он собирался убить Марка.

Марк встал, и на него обрушился вихрь ударов. Он попытался отклониться или отразить самые жестокие, но Фульвион безжалостно насел на него и молотил кулаками по почкам и животу. Он буквально рубил Марка на куски, а когда тот от боли сгибался, разгибал его быстрыми ударами снизу в подбородок. Марк опять упал и остался лежать; грудная клетка болела при каждом вдохе и выдохе. Во рту был привкус крови, левый глаз после прямого удара правой начал заплывать.

Немного придя в себя, Марк поднялся и быстро сделал три шага назад, чтобы выиграть время и собраться с силами. Фульвион же безжалостно кинулся к нему. Он мотал головой и телом из стороны в сторону, выбирая, куда лучше ударить, напоминая змею, которая вот-вот ужалит. Марк понимал, что в следующий раз ему вряд ли удастся подняться. Вне себя от злости, он уклонился от первого удара только благодаря прекрасной реакции, а следующий удар отбил рукой. Предплечье Фульвиона проскользнуло под его пальцами, и вдруг Марк успел схватить его за запястье. Он немедленно со всей силой погрузил правый кулак в живот противника. Тот даже охнул от боли.

Не отпуская запястья Фульвиона, Марк попробовал повторить удар, но получил левой рукой в челюсть. Все вокруг почернело, Марк упал, едва чувствуя под собой твердые доски. Его ноги ослабели, и он поднялся на четвереньки, тяжело дыша, как загнанный зверь.

Фульвиону этого было мало, и он подал ему знак вставать. Марк смотрел в пол и думал, стоит ли. Кровь струйкой стекала с губ и собиралась в маленькую лужицу.

«А, ладно! — подумал он. — Последняя попытка!»

На сей раз Фульвион никуда не торопился. С ухмылкой он манил к себе Марка. Мальчик стиснул челюсти: он положит его на лопатки еще раз, даже ценой собственной жизни. Он представил, что в каждом кулаке Фульвиона кинжал и любой удар означает смерть. Это его приободрило. Марк умел драться с вооруженным противником, так какая здесь разница? Он немного покачнулся, подманивая Фульвиона ближе. В основном в таких случаях его учили наносить контрудары, и он ждал, чтобы тот еще раз попытался его ударить. Фульвион быстро потерял терпение и подскочил к нему, тряся кулаками.

Марк не сводил с этих кулаков глаз. Не успел один из кулаков метнуться в его сторону, как Марк блокировал удар, отбив руку предплечьем, и нанес ответный в низ живота. Фульвион крякнул и рефлекторно двинул сверху левой. В этот раз Марк наклонил голову и удар пролетел мимо. На долю секунды Фульвион раскрылся. Марк вложил все силы в мощнейший прямой удар левой, жалея только, что не правой. Голова Фульвиона откинулась назад, а в это время Марк занес правый кулак и со всей силы расквасил уже сломанный нос. Фульвион неожиданно сел, из разбитого носа хлынула свежая кровь.

Не успел Марк порадоваться своему достижению, как противник вскочил и осыпал его градом ударов, причем в два раза быстрее, чем раньше. После первых же двух Марк свалился на пол и на лету получил еще два. На сей раз он не поднялся и даже не услышал ни криков зрителей, ни сигнала рога по кивку Мария.

Фульвион торжествующе поднял руки, а Марий с грустью приказал раздать людям половину из ста золотых. Солдаты собрались в кучку и пошептались, а потом один из них снова предложил мешок Марию.

— Если ты не против, господин, мы поставим выигрыш на следующий бой.

Марий скорчил гримасу ужаса, однако кивнул и сказал, что покроет ставку. Легионеры разразились радостными криками.

Марк очнулся, когда Тубрук выплеснул ему в лицо чашу вина.

— Я победил? — проговорил он разбитыми губами.

Тубрук хмыкнул и вытер с его лица вино, смешанное с кровью.

— Где там! И все равно все очень удивились. Никто не думал, что тебе удастся до него даже дотронуться.

— А я дотронулся, и очень неплохо, — пробормотал Марк. Он улыбнулся треснувшими губами и сразу же поморщился от боли. — Посадил его на задницу.

Марк огляделся, куда бы сплюнуть клейкую слизь с кровью, и, не увидев ничего подходящего, был вынужден ее проглотить.

Все тело болело еще сильнее, чем много лет назад, когда его связал Светоний. Не сделали ли его уродом? Раздумья Марка прервал Фульвион, который подошел к нему, на ходу снимая перчатки.

— Славный поединок! Я ставил три золотых сам на себя. У тебя хорошая скорость. Через пару лет с тобой будет опасно связываться.

Марк кивнул и протянул ему руку. Фульвион посмотрел на нее, крепко пожал и вернулся к друзьям, которые встретили его новыми одобрительными криками.

— Возьми тряпку и промокай кровь, — бодро сказал Тубрук. — Будут швы по всему глазу. Придется резать веко, чтобы снять опухоль.

— Не сейчас. Сначала я посмотрю на Гая.

— Конечно!

Тубрук отошел, все еще посмеиваясь. Марк, прищурясь, покосился на него здоровым глазом.

Гай стоял, сжав кулаки, и ждал Тубрука. Его противник уже вышел на середину зала и разминал мускулистые руки и ноги.

— Солидный зверь, — пробормотал он, когда Тубрук стал рядом.

— Верно, но не кулачный боец. Ты вполне можешь победить, если не подставишься под эти кулачищи. Если он тебя поймает, то задует как свечку. Держись подальше и бегай кругами.

Гай вопросительно посмотрел на него:

— А что еще?

— Если сможешь, бей в пах. Строго говоря, это не против правил.

— Тубрук, в тебе бьется неблагородное сердце.

— Во мне бьется сердце раба и гладиатора. Я поставил на тебя два золотых и хочу выиграть.

— А на Марка ты ставил?

— Конечно нет. В отличие от Мария, я не имею привычки сорить деньгами.

Марий вышел на середину и снова подал знак молчания.

— После нашего печального проигрыша ставки переходят на следующий бой. Децид и Гай, займите свои места. Правила те же. Начинайте по сигналу рога.

Марий дождался, пока оба станут лицом друг к другу, и отошел к стене, скрестив на груди могучие руки.

Как только прозвучал рог, Гай вышел вперед и сразу же ударил Децида кулаком в горло. От мучительной боли тот издал сдавленный стон и схватился за шею. Гай резко ударил его снизу в подбородок. Децид упал на колени, а потом головой вперед. Его глаза остекленели и ничего не выражали. Гай медленно отошел к своему табурету и сел, молча улыбнувшись. Рений, который смотрел на него, вспомнил такую же улыбку на лице мальчика, которого он вытащил из ледяного пруда, и резко кивнул. Его глаза сияли, хотя Гай не видел этого.

Секунду стояла оглушительная тишина. Наконец зрители перевели дух и заговорили. Правда, разговоры сводились к удивленным вопросам и отборным ругательствам, последовавшим, когда легионеры поняли, что все ставки потеряны.

Марий подошел к распростертой фигуре и пощупал шею. Все затихли. Наконец он кивнул:

— Сердце бьется. Жить будет! Нужно было опускать подбородок.

Легионеры без особой радости прокричали «ура» в честь победителя.

Марий с широкой улыбкой обратился к толпе:

— Если вы проголодались, в обеденном зале начинается пир. Будем веселиться всю ночь, потому что завтра нас ждут новые дела.

Децида привели в чувство и потащили прочь. Он мотал головой, как пьяный. Остальные потянулись следом, и Марк и Гай остались с консулом. Рений все еще сидел, любопытный Кабера тоже не двинулся с места.

— Что ж, ребята, вы заработали мне кучу денег! — пробасил Марий и расхохотался так, что ему пришлось опереться о стену. — Нет, ну какие у них были лица! Два безбородых юнца, и один сажает на задницу Фульвиона…

Марий затрясся от смеха и утер слезы, хлынувшие по покрасневшему лицу.

Рений встал, немного пошатываясь, и подошел к Марку с Гаем. Он хлопнул каждого по плечу и тихо произнес:

— Вы начали делать себе имя!

ГЛАВА 15

Гай сидел у костра в лагере Перворожденного и точил кинжал, доставшийся ему от отца. В ночь перед триумфом было неспокойно; семь тысяч солдат и обозников веселились и шумели еще больше обычного. Лагерь стоял на открытой местности, меньше чем в пяти милях от городских ворот. За последнюю неделю все вооружение отполировали, кожу натерли воском, прорехи заштопали, а коней вычистили так, что их бока заблестели, точно каштаны. Строевая подготовка проходила очень напряженно: ошибок не прощали, и никто не хотел остаться позади, когда все пойдут в Рим.

Солдаты гордились Марием и собой без всякой ложной скромности. Они были уверены, что заслуживают триумфа.

В свет костра вступил Марк и присел на скамью. Гай отложил кинжал в сторону и стал смотреть на огонь. Приятелю он не улыбнулся.

— Что слышно? — сердито спросил Гай, не поворачивая головы.

— Уезжаю завтра на рассвете, — ответил Марк, тоже глядя на огонь. — Так лучше, понимаешь? Марий написал письмо, которое я отвезу в свою новую центурию. Хочешь посмотреть?

Гай кивнул, взял у Марка свиток и прочитал:

Карак, я рекомендую тебе этого молодого человека. Через несколько лет из него выйдет первоклассный солдат. Он чрезвычайно умен и быстр. Его обучал Рений, который проводит его до твоего лагеря. Дай ему ответственное задание, как только он докажет, что сможет с ним справиться. Это друг моего дома.

Марий. Перворожденный легион.

— Хорошие слова. Что ж, удачи, — с горечью произнес Гай, вручая ему свиток.

Марк фыркнул:

— Это больше, чем слова! Твой дядя помог мне попасть в легион. Ты не представляешь, как мне это важно. Конечно, я хотел бы остаться с тобой, но ты будешь осваивать политику в сенате, а потом займешь высокий пост в армии или в храме. У меня же нет ничего, кроме навыков, ума и снаряжения, подаренного Марием. Без его покровительства я не попал бы даже в храмовую охрану! А теперь у меня есть шанс чего-то добиться! Разве ты за меня не рад?

Гай повернулся к нему с неожиданной злостью:

— Да, я все понимаю! Просто я никогда не думал, что начну свою жизнь в Риме один! Я думал, ты будешь рядом. Это и есть дружба!

Марк сильно сжал его руку.

— Ты всегда будешь моим самым лучшим другом. Если когда-нибудь захочешь, чтобы я был рядом, позови, и я приду. Помнишь договор, который мы заключили перед тем, как отправиться в город? Мы защищаем друг друга и полностью друг другу доверяем. Я дал эту клятву и ни разу ее не нарушил.

Гай не посмотрел на него, и Марк опустил руку.

— Теперь Александрия твоя, — сказал Марк, пытаясь принять великодушный вид.

Гай чуть не задохнулся от возмущения:

— Прощальный подарок? Какая щедрость! Ты для нее слишком уродлив, она сама мне вчера сказала! Она терпит твое общество только потому, что рядом с твоей обезьяньей мордой выглядит еще красивее.

Марк весело кивнул.

— Я и вправду нужен ей только для плотской любви. Впрочем, можешь почитать ей стихи, пока я покувыркаюсь с ней во всех позах.

Гай ахнул, потом медленно улыбнулся приятелю:

— Когда ты уедешь, позами займусь я. — В голове у него пронеслась мысль: «Какие позы? Я знаю всего две» — и Гай посмеялся над собой, но виду не показал.

— После меня ты покажешься ей неуклюжим как вол. Я ведь много практиковался! Щедрость Мария не знает границ.

Гай испытующе посмотрел на друга: насколько велика доля правды в его хвастовстве? Марк действительно пользовался популярностью у молодых рабынь Мария и после заката редко бывал у себя. Что до самого Гая, он сам не понимал, что чувствует. Иногда он почти до боли желал Александрию, а иногда ему хотелось, как Марк, гоняться за девушками по коридорам. Гай знал одно: если он хоть раз попытается взять ее силой как рабыню, то потеряет все, что ему так ценно. Такие утехи легче купить за серебряную монету. Сама мысль о том, что Марк мог уже получить то, о чем он мечтал, заставляла его кровь кипеть от раздражения.

Тихий голос Марка прервал его раздумья:

— Когда ты станешь старше, тебе будут нужны друзья, люди, которым ты сможешь доверять. Мы оба видели, какая власть у твоего дяди. Думаю, мы оба не прочь добиться того же.

Гай кивнул.

— Тогда какая тебе будет польза от бедного сына городской шлюхи? А в новом легионе я сделаю себе имя и заработаю денег. Вот тогда-то мы и сможем строить настоящие планы на будущее.

— Я понимаю. Я помню нашу клятву и сдержу ее. — Гай на секунду замолчал и потряс головой, чтобы избавиться от мыслей об Александрии. — Так в какой ты едешь легион?

— В Четвертый Македонский. Так что мы с Рением отправляемся в Грецию — колыбель цивилизации, как ее называют. Мне не терпится посмотреть на чужие земли. Я слышал, там женщины участвуют в бегах голышом. Подумаешь — прямо голова пухнет! И не только голова…

Он рассмеялся, а Гай слабо улыбнулся, все еще думая об Александрии. Неужели она отдалась бы Марку?

— Я рад, что Рений с тобой. Пусть хоть ненадолго отвлечется от своей беды.

Марк покривился.

— Верно, хотя хорошим спутником его не назовешь. Он сам не свой с тех пор, как явился к твоему дяде пьяным вдрызг. Хотя я могу его понять.

— Если бы рабы сожгли мой дом, я бы тоже не знал, что делать. Они ведь забрали все его деньги, знаешь? Говорит, он спрятал их под полом, но мародеры все нашли. Позорная глава в римской истории — рабы украли сбережения старика. Правда, не такой он теперь и старик, а?

Марк искоса посмотрел на него. Они никогда об этом не говорили, но поняли друг друга без слов.

— Кабера? — уточнил Гай. Марк кивнул.

— Я так и думал. Когда я был ранен, он сделал со мной что-то похожее. Такого человека полезно иметь под рукой!

— Хорошо, что он остается с тобой. Он верит в твое будущее. Думаю, он сохранит тебя в живых до тех пор, пока я не вернусь, увешанный лавровыми венками и прекрасными бегуньями-чемпионками.

— Может, за толстым слоем славы и женщин я тебя и не узнаю.

— Я останусь таким же. Жаль, что я не попадаю на завтрашний триумф. Там, наверно, будет на что посмотреть. А ты знаешь, что он заказал серебряные монеты со своим изображением? Будет бросать их в толпу на улицах.

Гай рассмеялся:

— Похоже на дядю! Он любит, чтобы его знали в лицо. По-моему, славой он дорожит еще больше, чем военными победами. Он уже платит этими монетами жалованье, чтобы деньги пошли по Риму еще быстрее. Сулле это будет явно против шерсти, чего Марий и добивается.

Из темноты вышли Кабера и Рений и заняли свободное место на скамье.

— Вот ты где! — сказал Рений. — Я уже думал, что не увижу тебя, чтобы попрощаться.

Гай опять заметил, как Рений изменился. Теперь ему можно было дать не больше сорока — сорока пяти. Его рукопожатие было крепким как тиски.

— Мы все еще встретимся, — сказал Кабера.

Все посмотрели на него.

Он поднял ладони кверху и улыбнулся:

— Это не пророчество, а ощущение. Наши пути еще не завершены.

— Я рад, что хоть ты остаешься. Когда Тубрук вернется в поместье, а эти двое ускачут в Грецию, я буду совсем один, — сказал Гай, немного смущенно улыбаясь.

— Присмотри за ним, ты, старый негодяй, — вставил Рений. — Не для того я с ним столько возился, чтобы мне донесли, что его забила копытом кобыла. Держи его подальше от дурных женщин и чрезмерной выпивки. — Он повернулся к Гаю и поднял палец. — Тренируйся каждый день! Твой отец не позволял себе размякнуть. Бери с него пример, если хочешь быть полезным городу.

— Хорошо. А что будешь делать ты, когда проводишь Марка?

По лицу Рения пробежала тень.

— Не знаю. Чтобы уйти на покой, у меня теперь нет денег, так что посмотрим… Все, как обычно, в руках богов.

На миг лица всех немного погрустнели: все когда-то кончается…

— Да ладно! — хрипло проговорил Рений. — Спать пора! До рассвета всего пара часов, а нас всех ждет долгий день.

Они молча в последний раз пожали друг другу руки и возвратились в свои палатки.

На следующее утро, когда Гай проснулся, Марк и Рений уже уехали.

Рядом с ним лежала аккуратно сложенная тога вирилис,[20] одежда для мужчины. Он долго смотрел на нее, пытаясь вспомнить уроки Тубрука о том, как правильно ее надевать. С детской туникой все было гораздо проще, а длинный подол тоги очень быстро пачкался. Смысл был прост и ясен: взрослый мужчина не лазает по деревьям и не шлепает по илистым рекам. Детские забавы кончились.

При свете дня было видно, что лагерь состоит из множества больших палаток на десять человек. Палатки стояли ровными рядами, демонстрируя уважение к дисциплине.

Марий почти весь месяц прокладывал шестимильный маршрут по улицам, который, как и предыдущий, заканчивался у ступеней сената. С мостовых соскребли грязь, но более широкими и прямыми это улицы не сделало. По городу могла пройти шеренга не более чем из шестерых пеших солдат или трех всадников. Процессия состояла почти из одиннадцати сотен солдат, лошадей и снаряжения. После длительных споров с инженерами Марий согласился оставить осадные орудия в лагере: провезти их по тесным улицам было просто невозможно. По расчетам, триумфальное шествие должно было занять три часа, и то если не будет задержек или накладок.

К тому времени, как Гай помылся, оделся и позавтракал, солнце уже ярко светило над горизонтом, а огромная масса солдат в сияющих доспехах стояла в полной готовности к выступлению. Марий сказал Гаю надеть тогу и сандалии, а оружие оставить в лагере. Он так привык к своему мечу, что без него чувствовал себя почти голым, но пришлось подчиниться.

Сам Марий должен был ехать на троне, который стоял на плоской открытой повозке, запряженной шестеркой лошадей. Только триумфатор имел право надеть пурпурную тогу подобно древним царям Рима. Краситель был невероятно дорог, потому что добывался из очень редких морских раковин; тога триумфатора надевалась только раз.

Когда Марий проедет под воротами города, раб должен был поднять над его головой позолоченный лавровый венок и держать его до конца пути. В течение всего триумфа триумфатору шептали четыре слова: «Помни, что ты смертен», но Марий с удовольствием пренебрег этим обычаем.

Повозку инженеры легиона построили так, чтобы ей не мешали камни для перехода улиц. Тяжелые деревянные колеса были окаймлены железной полосой, оси покрыты свежей смазкой. Верх повозки покрыли золотой краской, и она сверкала в лучах утреннего солнца, словно из чистого золота.

Гай подошел к консулу, который как раз осматривал свои войска. Марий обращался то к одному, то к другому легионеру, и те отвечали ему, вытянувшись по стойке смирно.

Наконец он удовлетворился осмотром и поднялся на повозку.

— Жители нашего города не забудут этот день. Ваш триумф вдохновит детей вступить в армию, залог нашей безопасности. Чужеземные послы начнут осмотрительнее вести дела с Римом: перед их глазами всегда будут маршировать наши ряды. Торговцы увидят нас и поймут, что в мире есть нечто большее, чем поиск наживы. Женщины посмотрят на нас и сравнят своих вялых супругов с цветом римского народа! Вы увидите в их глазах свое отражение. Вы подарите им больше, чем хлеб или монеты. Вы покажете им, что такое слава.

Солдаты поддержали речь криками, и Гай невольно закричал вместе с ними. Марий заметил его у повозки.

— Где мне встать, дядя? — спросил Гай.

— Прямо здесь, парень. Встань у моего правого плеча, пусть все видят, что ты любимец моего дома.

Гай широко улыбнулся и вскарабкался на повозку. Отсюда было лучше видно все, что происходит вокруг; от предвкушения у него засосало под ложечкой.

Марий резко опустил руку. Затрубили рога, отдаваясь эхом далеко сзади. Легионеры шагнули вперед по плотно утоптанной земле.

По обе стороны повозки шли люди, знакомые Гаю по первому кровавому походу к сенату. Даже в такой торжественный день Марий держал при себе отборную гвардию, хотя лишь безумец стал бы бросать в него нож, когда по улицам идет его легион и ясно, что разъяренные солдаты вырежут весь город. Тем не менее Марий говорил своим телохранителям, что безумцы найдутся всегда, и те шли вперед без улыбок.

— Прожить такой день — драгоценный дар богов, — звучно произнес Марий. Гай кивнул и оперся рукой о трон. — В городе живет шестьсот тысяч людей, и никто сегодня не будет работать. Они уже выстраиваются вдоль улиц и покупают места у окон, чтобы приветствовать нас. Дороги выстелены свежим тростником, и по этому ковру мы пройдем шесть миль. Форум для нас освободят, и все пять тысяч легионеров встанут вместе как один. Я принесу в жертву быка Юпитеру и кабана Минерве, а потом мы с тобой пойдем в сенат на первое голосование.

— А за что мы будем голосовать? — спросил Гай. Марк рассмеялся.

— На голосовании будет один простой вопрос — твой прием в ряды нобилей и совершеннолетних мужчин. Между нами говоря, это просто формальность. Ты имеешь это право через отца и, если уж на то пошло, через мое опекунство. Помни, что этот город стоит на талантах. Есть старые, чистокровные нобили, как тот же Сулла. А есть и новые, кто добился власти сам, как я. Мы уважаем силу и дорожим тем, что хорошо для города, независимо от происхождения человека.

— А твои союзники — из новых? — спросил Гай.

Марий покачал головой.

— Как ни странно, не все. Многие осторожничают, не хотят показать, на чьей они стороне. Многие из новых поддерживают Суллу. Среди моих друзей есть и люди благородного рождения, и новые волки в стае. А есть еще народные трибуны, которые кричат, что политика их не интересует, и голосуют от себя, хотя и так всем ясно, что они отдадут голоса за удешевление зерна или новые права для рабов. Но поскольку у них есть право вето, их нельзя игнорировать.

— Значит, они могут возразить против моей кандидатуры?

Марий хмыкнул:

— Перестань так нервничать! Трибуны не голосуют по внутренним вопросам вроде принятия новых членов. Только по городской политике. А если и так, покажите мне того, кто отважился бы голосовать против, когда мои тысячи стоят прямо на Форуме. Сулла и я — консулы, верховные главнокомандующие всей военной мощью Рима. Мы управляем сенатом, а не наоборот.

Марий улыбнулся, довольный собой, и приказал принести вина. Ему налили полный кубок.

— А что будет, если ты в чем-то не согласишься с сенатом или с Суллой? — спросил Гай.

Марий фыркнул в кубок.

— Не так уж редко это бывает! Люди выбирают сенаторов, чтобы те создавали законы и следили за их выполнением — и строили империю. Кроме того, из сенаторов назначают важные посты — эдилов, преторов и консулов. Мы с Суллой стали консулами, потому что люди отдали за нас голоса, а сенат этого не забывает. Консул может запретить любой закон, и его немедленно снимают с обсуждения. Сулле или мне достаточно просто сказать: «Вето», и дебаты откладывают на весь год. Точно так же мы можем ставить палки в колеса и друг другу, хотя так бывает нечасто.

— А как сенат ограничивает власть консулов? — заинтересовался Гай.

Марий сделал большой глоток вина и с усмешкой похлопал себя по животу.

— Они могут проголосовать против меня и в принципе даже снять с поста. Однако на практике мои союзники и клиенты не допустят этого, так что власть консула практически неприкосновенна.

— Ты говорил, консула выбирают только на год, а потом он должен уйти с поста, — сказал Гай.

— Для сильных людей законом можно частично пренебречь. Каждый год сенат требует, чтобы сделали исключение и переизбрали меня. Я полезен Риму, видишь ли, — и все об этом знают.

Марий говорил очень тихо, и Гай был рад такой доверительной беседе. Теперь ему было ясно, почему отец с опаской относился к этому человеку. Марий как молния в летнюю грозу — невозможно угадать, куда ударит в следующий раз. А сейчас Марий держал на ладони весь город, и Гаю хотелось быть там же, в центре событий.

Еще задолго до городских ворот до них стал доноситься рев толпы. Когда они встали у сторожевой башни, звуки затопили их бесформенной мощной волной. Городская стража приблизилась к золотой повозке, и Марий поднялся навстречу. Стражники в начищенных доспехах и нарядной одежде держались торжественно.

— Ваше имя и цель посещения, — вопросил один.

— Марий, командир Перворожденного легиона. Я пришел провести триумф на улицах Рима.

Стражник чуть-чуть покраснел, и Марий ухмыльнулся.

— Можете войти в город, — произнес стражник, отходя назад и делая жест, чтобы открыли ворота.

Марий сел и наклонился к Гаю.

— По обычаю я должен был попросить разрешения, но сегодня слишком замечательный день, чтобы кланяться городской страже, не способной прославиться в легионах… Впускайте!

Он подал сигнал, и снова по всему войску разнеслось пение рогов. Ворота открылись, и из-за них показалась взволнованно кричащая толпа. Шум молотом ударил по легиону, и вознице Мария пришлось крепко дернуть за поводья, чтобы кони двинулись дальше.

Перворожденный вошел в Рим.

— Сейчас же вылезай из постели, если хочешь посмотреть на триумф! Все говорят, как будет красиво, твои родители уже оделись, а ты все валяешься!

Корнелия открыла глаза и потянулась, не обращая внимания на покрывало, упавшее с ее золотистого тела. Ее няня, Клодия, отдернула оконные занавеси, чтобы проветрить комнату и впустить солнечный свет.

— Смотри, солнце уже высоко, а ты даже не оделась. Бесстыдница! А если бы вошел мужчина, твой отец, например?

— Отец не вошел бы. Он знает: когда жарко, я не терплю ночной одежды.

Все еще зевая, обнаженная Корнелия поднялась с постели и потянулась как кошка, выгибая спину и упираясь сжатыми кулачками в воздух. Клодия подошла к двери спальни и опустила засов на случай, если кто-то вздумает войти.

— Может, сначала искупаешься? — проворчала Клодия.

В ее голосе слышалась любовь, которую не могла скрыть никакая напускная строгость.

Корнелия кивнула и босиком прошла в комнату для купания. От воды шел пар: весь дом с самого рассвета трудится. Корнелия даже почувствовала себя немного виноватой, однако чувство вины быстро растворилось, когда она перекинула ногу через край, забралась в ванну и вздохнула. Она любила себя побаловать утром, не дожидаясь обычного дневного купания.

Клодия ворвалась в комнату с охапкой теплого белья. Эта невероятно энергичная женщина, казалось, пребывала в вечном движении. Незнакомый человек по ее одежде и манерам не догадался бы, что она рабыня. Даже ее драгоценности были настоящими, а одежда — богатой.

— Быстро! Вытирайся вот этим и надевай мамилларе.[21]

Корнелия застонала.

— Эта повязка слишком тесная для такой жары!

— Зато через несколько лет твои груди не обвиснут как пустые мешочки! — фыркнула Клодия. — Тогда порадуешься, что ее носила. Вставай! Вылезай из воды, ленивица! Сбоку стоит вода, прополощи рот.

Пока Корнелия промокала кожу полотенцем, Клодия разложила ее одежду и открыла множество маленьких серебряных коробочек с красками и маслами.

— Одеваемся, — сказала она, опуская длинную белую тунику на вытянутые руки Корнелии.

Девушка потрясла руками, чтобы туника упала, и села за стол, поставив перед собой овальное бронзовое зеркало.

— Хорошо бы завить волосы, — задумчиво сказала она, зажав прядь пальцами — густую, цвета темного золота, но прямую.

— Тебе не пойдет, Лия. И сегодня некогда! Твоя мать и ее орнатрикс[22] уже наверняка все закончили! Мать будет тебя ждать! Сегодня ты будешь простой скромной красавицей.

— Тогда положи немного охры на губы и щеки, если, конечно, ты не хочешь намазать меня этими мерзкими свинцовыми белилами.

Клодия раздраженно фыркнула:

— Скрывать цвет лица тебе придется через пару лет, не раньше. Сколько тебе уже, семнадцать?

— Ты сама знаешь. Помнишь, как ты напилась на празднике? — улыбнулась Корнелия, стараясь не двигаться, пока ее красили.

— Я повеселилась, милочка, как все остальные. В умеренной выпивке нет вреда, я всегда так говорила. — Клодия кивнула сама себе, растирая краски. — Теперь немного порошка сурьмы вокруг глаз, чтобы мужчины думали, что они темные и загадочные, и займемся прической. Куда руки! Запомни: руками не трогать, а то размажешь.

Быстро и умело Клодия разделила на части темно-золотые волосы и собрала их сзади, открывая длинную стройную шею Корнелии. Няня посмотрела на лицо воспитанницы в зеркале и улыбнулась увиденному.

— Не пойму, почему твой отец еще не нашел тебе мужа! Чего-чего, а привлекательности тебе не занимать.

— Он сказал, что я могу выбрать сама, а мне еще никто не понравился, — ответила Корнелия, касаясь шпилек в волосах.

Клодия поцокала языком.

— Твой отец — хороший человек, но надо жить, как принято. Пусть найдет тебе молодого человека с будущностью. У тебя будет свой дом, чтобы управлять им. Думаю, тебе это понравится.

— Тогда я возьму тебя с собой. А то мне будет тебя не хватать, как… как наряда, который немного износился и вышел из моды, но все равно удобный, понимаешь?

— Как изящно ты выражаешь свои теплые чувства ко мне, милочка, — ответила Клодия, шлепнув Корнелию по затылку, и отвернулась за плащом.

Плащ представлял собой квадратный отрез золотой ткани, который доходил до колен. Чтобы ткань хорошо смотрелась, его нужно было правильно задрапировать. К счастью, Клодия занималась этим уже много лет и вдобавок к этому прекрасно знала, какие Корнелия любит стили и фасоны.

— Он красивый — но тяжелый, — пробормотала Корнелия.

— Как и мужчины, милочка, в чем ты скоро сама убедишься, — лукаво ответила Клодия. — А теперь беги к родителям! Мы должны выйти пораньше, чтобы выбрать хорошее место. Мы пойдем в дом друзей твоего отца.

— Отец, как жаль, что ты не дожил до этого! — прошептал Гай, когда они проходили по улицам.

Под ногами лежал темно-зеленый тростник, прикрывая все камни. Горожане нарядились в самое лучшее и яркое, отчаянно шумели, протягивали к ним руки и смотрели горящими, полными зависти глазами. Как и сказал Марий, все лавки были забиты досками. Казалось, весь город вышел на праздник, чтобы увидеть великого полководца. Гай поражался, сколько вокруг людей и как они рады. Разве они не помнят, как те же самые солдаты всего месяц назад освобождали путь мечами? Марий говорил, что они уважают только силу, и его слова подтверждали приветственные крики, звеневшие эхом по узким улочкам. Гай посмотрел направо и увидел довольно красивую женщину в окне, которая бросала ему цветы. Он поймал цветок, и толпа одобрительно взревела.

Ни единая душа не заступила им дорогу, несмотря на то что вдоль нее не было ни солдат, ни охранников. Урок месячной давности явно пошел впрок, и людей будто сдерживал невидимый барьер. Постепенно заулыбались даже жестколицые телохранители Мария.

Марий восседал на троне будто небожитель. Он положил массивные руки на подлокотники золотого трона и улыбался толпе. Раб поднял гирлянду из позолоченного лавра над его головой, и тень упала Марию на лицо. Тот просто кивнул. Каждый взгляд был прикован к катящейся повозке. Приученные к бою лошади не обращали внимания на крики и даже венки, которые вешали им на шеи те, кто посмелее.

Гай стоял у плеча великого человека, и гордость переполняла его душу. Был бы отец доволен? Гай подумал: вряд ли, — и его кольнула печаль. Марий прав: прожить этот день — значит прикоснуться к богам. Он знал, что никогда этого не забудет, и видел то же в глазах людей вокруг. Воспоминание об этом зрелище будет еще долго согревать их в темные зимы.

В центре города Гай на углу увидел Тубрука. Когда их глаза встретились, Гай словно заново вспомнил все, что их связывало. Тубрук поднял руку в приветствии, Гай тоже. На Тубрука начали глазеть, удивляясь, какое он имеет отношение к триумфаторам. Тубрук кивнул, и Гай кивнул в ответ, сглотнув комок в горле. Он опьянел от избытка чувств и крепко сжал спинку трона, чтобы не пошатнуться в волне приветствий.

Марий подал сигнал, и двое легионеров с мешками из мягкой кожи поднялись на повозку. Они опустили руки в темные горла мешков и достали блестящие пригоршни серебряных монет. Изображение Мария полетело в толпу. Горожане выкрикивали его имя и собирали монеты с земли. Марий тоже погрузил руку в мешок и поднял ее вверх. С его пальцев стекали капли серебра. Марий подбросил монеты высоко-высоко и рассмеялся, глядя, как они падают и толпа нагибается, чтобы подобрать дары. Он радовался их восторгу, а они кричали: «Да благословят тебя боги!»

Из низкого окна Корнелия смотрела на кипящую массу людей, довольная, что не стоит на улице. Когда Марий на троне приблизился, сердце ее дрогнуло, и она закричала вместе со всеми. Марий был красивым, и город любил героев.

Рядом с ним стоял юноша, слишком молодой для легионера. Корнелия подалась вперед, чтобы лучше его рассмотреть. Он улыбался, и его глаза блеснули голубыми искрами, когда Марий сказал ему что-то смешное.

Процессия прошла мимо Корнелии и ее семьи. Корнелия увидела, как летят монеты и люди кидаются их подбирать. Ее отец, Цинна, фыркнул и ядовито сказал:

— Пустая трата денег! Рим любит экономных военачальников!

Корнелия промолчала, не сводя глаз со спутника Мария. Здоровый на вид, приятной наружности. Но в том, как он держался, было еще что-то неуловимое… Внутренняя уверенность. Как часто говорила Клодия, нет в мире ничего привлекательнее уверенности.

— Теперь каждая мать в Риме попытается загнать этого юного петушка к своим дочерям! — прошептала стоящая рядом Клодия.

Корнелия залилась краской. Клодия высоко подняла брови и улыбнулась.

Триумф продолжался еще два часа, но Корнелии уже было неинтересно.

Краски и лица слились в сплошное пятно, под тяжестью венков легионеры еле переставляли ноги. Когда солнце достигло зенита, они подошли к Форуму. Марий приказал вознице остановиться впереди, у ступеней сената. Копыта гулко зацокали по каменным плитам, шум улиц постепенно остался позади. Здесь стояли солдаты Суллы, которые охраняли входы на площадь, не пуская туда бурлящую людскую массу.

После шумных улиц тут царила почти полная тишина.

— Останови здесь, — сказал Марий и встал с трона, чтобы посмотреть, как выходят на Форум его люди.

Вышколенные легионеры аккуратными шеренгами, ряд за рядом, заполнили всю площадь с дальнего края до здания сената. Ни один человеческий голос не мог бы дать команду так, чтобы все услышали, поэтому прозвучал условный сигнал рога. С оглушительным стуком сандалий они вытянулись по стойке смирно. Марий гордо улыбнулся и сжал плечо Гая.

— Запомни это! Вот ради чего мы сражаемся в тысяче миль от дома!

— Я никогда не забуду сегодняшний день, — честно ответил Гай, и Марий стиснул его плечо крепче обычного.

Потом Марий сошел с повозки и приблизился к белому быку, которого удерживали четверо солдат. Рядом фыркал и теребил свои путы огромный кабан с черной щетиной.

Марий принял тонкую свечу и зажег благовоние в золотой чаше. Легионеры склонили головы; он вышел вперед с кинжалом в руках и, тихо что-то сказав, перерезал горло обоим животным.

— Проводите нас сквозь войны и беды в безопасный дом, в наш город! — сказал Марий и вытер лезвие о шкуру быка, который упал на колени.

Вставив кинжал в ножны, консул обнял за плечо Гая, и они вместе поднялись по широким белым ступеням сената.

Сенат, средоточие власти над всем миром. Колонны, которые не обхватили бы и трое рослых мужчин, поддерживали покатую крышу, на ней тоже стояли статуи. Лестница заканчивалась бронзовыми дверями, по сравнению с которыми даже Марий казался карликом. Эти двери из сцепленных друг с другом панелей, казалось, предназначались для защиты от вражеских армий. Однако когда Марий с Гаем взошли по ступеням, двери тихо открылись изнутри. Гай с трудом сдержал благоговейный вздох. Марий кивнул:

— Пошли, парень! Встретимся с нашим правительством. Сенат долго ждать не любит.

ГЛАВА 16

Марк ехал к морю вместе с Рением и удивлялся, отчего тот так напряжен. Они скакали уже с самого рассвета, не обменявшись ни словом. Марк проголодался и очень хотел пить, но не хотел в этом признаваться. Еще в полдень он решил: если Рению вздумалось достичь порта без остановок, он первым не сдастся.

Наконец, когда в свежем деревенском воздухе послышался кислый запах дохлой рыбы и водорослей, Рений подтянул поводья, и Марк с удивлением заметил, что тот побледнел.

— Мне в сторону, повидаюсь с одним приятелем. А ты езжай дальше, в порт, найди себе комнату. Там есть постоялый двор…

— Я с тобой, — коротко прервал его Марк.

Рений сжал челюсти, пробормотал: «Как пожелаешь!» — и свернул с большой дороги на проселочную.

Марк не отставал. Тропа несколько миль вилась через лес. Марк не спрашивал, куда они едут, только держал меч наготове на случай, если в листве прячутся разбойники. Правда, подумал он, меч против стрел не очень-то поможет.

Когда едва заметное солнце опустилось к самому горизонту, они добрались до маленького селения. Там было не больше двух десятков небольших, но ухоженных домов с курами в загончиках и козами на привязи. Увидев это, Марк решил, что здесь вполне безопасно. Рений спешился.

— Войдешь? — спросил он, подходя к двери.

Марк кивнул и начал привязывать лошадей к столбу. К тому времени, как он закончил, Рений уже был внутри. Марк нахмурился и вошел следом, держа руку на кинжале. Внутри было довольно темно, но при скудном свете свечи и полузатухшего очага Марк увидел, что Рений обнимает здоровой рукой древнего старика.

— Это мой брат, Прим. Прим, вот мальчик, о котором я рассказывал. Он едет со мной в Грецию.

Хотя старику было не меньше восьмидесяти, рукопожатие у него оказалось крепкое.

— Брат писал мне о твоих успехах и о втором ученике, Гае. Он всех терпеть не может, но вас, по-моему, меньше, чем остальных.

Марк что-то невнятно пробормотал в ответ.

— Садись, мальчик! Нас ждет долгая ночь.

Он подошел к очагу и вложил в груду пылающих поленьев длинную металлическую кочергу.

— Что происходит? — спросил Марк.

Рений вздохнул.

— Мой брат — бывший хирург. Сейчас он отнимет мне руку.

Когда Марк наконец понял, что при нем произойдет, его охватил болезненный страх, а лицо покраснело от стыда. Он надеялся, что Рений не станет рассказывать брату, как получил эту рану. Чтобы скрыть смущение, он быстро сказал:

— Это могли сделать Луций или Кабера!

Рений поднял руку, заставив его замолчать.

— Это могли сделать многие, но Прим был — и остается — лучшим.

Прим хихикнул, открыв рот с очень скудным набором зубов.

— Мой младший братишка рубил людей на кусочки, а я их снова сшивал! — весело сказал он. — Давай-ка сделаем больше света.

Он взял масляную лампу и зажег от свечи, а потом с прищуром посмотрел на Рения.

— Я знаю, мои глаза уже не те, но ты случайно не покрасил волосы?

Рений вспыхнул:

— Ты собираешься меня резать и рассказываешь мне, что ослеп?! Я просто хорошо сохранился, вот и все.

— Хорошо — не то слово, — заявил Прим.

Он высыпал на стол из кожаного мешка инструменты и жестом указал брату на стул. Глядя на пилы и иглы, Марк пожалел, что не послушался Рения и не поехал в порт, но было слишком поздно. Со лба Рения закапал пот. Прим дал ему бутыль с какой-то бурой жидкостью, и тот принялся пить ее большими глотками.

— Ты, мальчик, возьми вон ту веревку и привяжи его к стулу. Мне не нужно, чтобы он дергался и ломал мне мебель.

Борясь с тошнотой, Марк взял веревку и, к своему ужасу, заметил на ней следы давно засохшей крови. Стараясь ни о чем не думать, он занялся узлами.

Через несколько минут Рений уже не мог двигаться. Прим влил ему в горло последние капли жидкости.

— Боюсь, больше у меня нет. Это притупит боль, но не очень.

— Да начинай же! — прорычал Рений сквозь стиснутые зубы.

Прим дал ему толстый кусок кожи и предложил вцепиться в него зубами.

— Хоть зубы себе не сломаешь.

Он повернулся к Марку:

— А ты держи руку неподвижно. Так я быстрее ее отпилю.

Он положил руки Марка на перевязанный бицепс и проверил, прочно ли держат веревки запястье и локоть. Потом Прим вытащил из мешка острый на вид нож, поднес его к свету и, прищурившись, рассмотрел лезвие.

— Я прорежу круг вокруг кости, потом — еще один, пониже, чтобы было где пилить. Мы вытащим кольцо мяса, потом перепилим кость и прижжем сосуды. Все нужно сделать быстро, а то он истечет кровью и умрет. Я оставлю лоскут кожи, чтобы завернуть культю, и мы хорошенько ее закрепим. Первую неделю он не должен ее трогать, а потом каждое утро и каждый вечер втирать мазь, которую я тебе дам. У меня нет кожаной чашечки для культи — вам придется сделать такую самим или купить.

Марк нервно сглотнул.

Прим погрузил пальцы в мышцы и нервы бесполезной руки. Через минуту он поцокал языком, и его лицо погрустнело.

— Все так и есть. Ничего не чувствует! Мышцы перерезаны и начинают отмирать. Боевое ранение?

Марк невольно покосился на Рения. Глаза над оскаленными зубами сверкали как у сумасшедшего, и он отвел взгляд в сторону.

— Несчастный случай на тренировке, — сказал Рений тихим, заглушённым кляпом голосом.

Прим кивнул и прижал нож к коже. Рений напрягся, Марк крепче стиснул его руку.

Умелыми и уверенными движениями Прим начал делать глубокий надрез, останавливаясь, только чтобы промокнуть рану куском ткани и убрать сгустки крови. Марку показалось, что его вот-вот вывернет, но брат Рения был совершенно спокоен и с присвистом выдыхал, почти напевая. Появилась белая кость в розовой оболочке, и Прим довольно крякнул. Через пару мгновений он обнажил кость со всех сторон и начал второй разрез.

Рений посмотрел на покрытые кровью руки брата, и его губа скривилась в горькой гримасе. Потом он сжал челюсти и стал глядеть в стену, и лишь легкая дрожь дыхания выдавала его страх.

Кровь лилась на руки Марка, на стул, на пол, заливала все кругом. Из Рения вытекло озеро, блестящее и мокрое. Прим прорезал второе кольцо, оставляя большой лоскут кожи. Он скоблил и рубил, снимая темные комья мяса и небрежно роняя их на пол.

— Об этом не беспокойся. У меня две собаки, которые очень обрадуются, когда я их впущу.

Марк отвернулся и не смог сдержать рвоту. Прим опять поцокал языком и переставил его руки. На ладонь выше локтя виднелась белая кость.

Рений шумно дышал через нос; Прим прижал руку к шее брата, проверив пульс.

— Я постараюсь как можно быстрее, — пробормотал он.

Рений кивнул, не моргая.

Прим встал и вытер руки о тряпицу, потом посмотрел брату в глаза и поморщился.

— Сейчас будет самое трудное. Когда я буду пилить кость, ты почувствуешь боль, да и само чувство, что тебя пилят, не из приятных. Я постараюсь побыстрее. Мальчик, держи его хорошенько. Две минуты стой как скала. И чтоб больше не рвало, понятно?

Несчастный Марк глубоко вдыхал и выдыхал. Прим достал пилу — тонкое лезвие в деревянной рукоятке, наподобие кухонного ножа.

— Готовы?

Оба что-то согласно пробормотали, и Прим начал пилить. Он двигал локтем взад-вперед так быстро, что его движения почти сливались.

Рений окаменел, все его тело напряглось, пытаясь разорвать веревки. Марк держал гладиатора так, словно от этого зависела его жизнь, и морщился всякий раз, когда окровавленные пальцы соскальзывали с руки и пила застревала.

Вдруг рука оторвалась. Рений посмотрел на нее и злобно рыкнул. Прим вытер руки и прижал к ране тряпицу. Он жестом приказал Марку подержать тряпку, а сам принес железную кочергу, которая все это время нагревалась в очаге. Кончик был красный, и Марк заранее сморщился.

Убрав тряпицу, Прим принялся быстро тыкать раскаленным железом везде, откуда текла кровь. Мясо шипело, вонь была ужасная. Марка вытошнило на пол, но, кроме липкой струйки желчи, ничего не вытекло.

— Положи кочергу снова в огонь, быстро! Я подержу тряпку, пока не нагреется.

Марк, пошатываясь, встал, взял кочергу и с силой вставил ее в пламя. Голова Рения свесилась, из расслабленного рта выпал кожаный кляп.

Прим отнял тряпку от раны и увидел, что снова хлынула кровь. Он злобно выругался.

— Не попал в половину сосудов! Раньше я мог прижечь все с первого раза, но я уже несколько лет этим не занимался. Нужно все сделать как следует, а то рана сама себя отравит. Железо готово?

Марк достал кочергу: кончик был еще черный.

— Нет. С ним все будет в порядке?

— Нет, если я не закрою, как надо, рану, нет. Иди наружу, принеси дров, чтобы разжечь огонь.

Марк был рад поводу выйти наружу и большими глотками хватал сладкий воздух. Уже почти стемнело — боги, сколько уже времени прошло? Он заметил, что к стене за углом привязаны два больших пса. Он вздрогнул и пошел за поленьями, которые лежали в куче возле них. Собаки проснулись и тихо зарычали, однако не встали. Не глядя на них, Марк вернулся в дом и бросил в очаг два полена.

— Принеси кочергу, как только кончик станет красным, — пробормотал Прим, прижимая кусок ткани к обрубку.

Марк старался не смотреть на отпиленную руку. Отдельно от тела она выглядела как-то странно, и его желудок снова содрогнулся в спазмах. Наконец Марк сообразил, что лучше отвернуться к очагу.

Железо пришлось раскалять еще раз, пока Прим не удовлетворился результатом. Марк запомнил это шипение навсегда. Он подавил дрожь и помог забинтовать обрубок чистыми полосками ткани. Вместе они подняли Рения и положили на соломенный тюфяк в другой комнате. Марк присел на краю, утирая пот с глаз и радуясь, что все кончилось.

— Что будет с… этим?

Он жестом указал на руку, все еще привязанную к стулу. Прим пожал плечами.

— Отдавать ее собакам как-то неправильно. Наверное, закопаю где-нибудь в лесу. А то сгниет и начнет вонять. Правда, многие забирают свои руки. С руками связано много воспоминаний. Ими обнимали женщин и трепали по головам детей. Большая потеря, но мой брат сильный человек. Надеюсь, ему хватит сил и на это.

— Наш корабль отплывает через четыре дня, когда будет самый лучший прилив, — слабо сказал Марк.

Прим поскреб подбородок.

— Он сможет сидеть верхом. Пару дней будет слабым, но вообще он здоровый как бык. С равновесием посложнее. Ему придется начинать все заново. Как долго вам плыть?

— Месяц при попутных ветрах, — ответил Марк.

— Используйте это время. Занимайся с ним каждый день. Никто не любит быть беспомощным, а мой брат — особенно.

ГЛАВА 17

Марий остановился у внутренних дверей в зал сената.

— Ты не имеешь права входить, пока тебя официально не признают римским гражданином, и даже тогда ты войдешь только как мой гость на день. Я выдвину твою кандидатуру и произнесу о тебе краткую речь. Это формальность. Жди, пока я не вернусь и не покажу тебе, куда сесть.

Гай спокойно кивнул и отошел. После стука двери открылись, и Марий вошел в зал. Гай остался снаружи и стал ходить взад и вперед.

Через двадцать минут он начал нервничать: почему так долго? Подошел к открытым внешним дверям и посмотрел на солдат, занявших Форум. Они выглядели очень внушительно и, несмотря на полуденную жару, стояли по струнке. С лестницы сената открывался вид на всю площадь и беспокойные улицы, и Гай долго все это рассматривал. Вдруг раздался скрип дверных петель, и к нему подошел Марий.

— Добро пожаловать в нобилитет, Гай. Теперь ты римский гражданин. Отец тобой бы гордился. Пошли, сядешь рядом со мной и послушаешь, что сегодня обсуждают. Думаю, тебе будет небезынтересно.

Гай вошел в зал вслед за Марием под взглядами сенаторов. Несколько человек кивнули ему — возможно, знакомые его отца. Гай решил запомнить их лица на случай, если потом доведется с ними поговорить. Он огляделся вокруг, стараясь не раскрывать глаз слишком широко. К мнению этой горстки людей прислушивался весь мир!

Здание очень похоже на цирк в миниатюре, подумал он, занимая место, указанное Марием. Пять ярусов-ступеней окаймляли центральный круг, куда выходили ораторы. Гай вспомнил из своих уроков, что ростра, или трибуна, сделана из носа карфагенского военного корабля. Интересно, что видел этот корабль?

На ярусах располагались сиденья с черными деревянными подлокотниками, заметными там, где их не прикрывали руки сидящих. Все сенаторы были в белых тогах и сандалиях, большинство — седовласы, хотя некоторые выглядели молодо. В зале царило оживление, воздух буквально потрескивал от энергии. Несколько сенаторов стояли. Гай догадался: это означает, что они хотят поднять какой-то вопрос или выразить свое мнение по текущим дебатам. В центре зала Сулла говорил о налогах и пшенице. Он улыбнулся Гаю, заметив, что юноша на него смотрит, и тот почувствовал: это сильный человек. Не менее сильный, чем Марий, — только есть ли в Риме место двоим таким? Сулла выглядел как тогда, на играх: в простой белой тоге, перевязанной красным поясом, с намасленными темно-золотыми кудрями. Он светился здоровьем и живостью и выглядел очень спокойно. Как раз когда Гай сел, Сулла вежливо кашлянул в кулак.

— Учитывая, что сегодня на повестке дня более серьезные вопросы, предлагаю отложить дебаты о налогообложении на следующую неделю. Возражения будут? — Стоявшие с невозмутимым видом сели. Сулла снова улыбнулся, обнажив ровные белые зубы. — Я приветствую нового гражданина и от имени сената выражаю надежду, что он будет служить городу не хуже, чем его отец. — Послышался одобрительный гул, и Гай в знак благодарности слегка наклонил голову. — Однако формальное приветствие также придется отложить. Сегодня утром до меня дошла мрачная весть: городу грозит опасность. — Он замолчал, терпеливо дожидаясь, пока сенаторы перестанут переговариваться. — Царь Понта Митридат напал на наш гарнизон в Малой Азии. В бунте участвуют не менее восьми тысяч человек. Очевидно, они увидели, что наши силы разбросаны, и сделали ставку на нашу слабость и неспособность вернуть завоеванную территорию. Если мы не примем меры, чтобы отразить нападение, есть риск, что армия Митридата вырастет в силе и начнет угрожать безопасности наших греческих владений.

Несколько сенаторов встали, на скамьях разгорелись громкие споры. Сулла поднял руки, требуя тишины.

— Нам нужно принять решение! Легионы, уже находящиеся в Греции, должны охранять неспокойные границы. Им не хватает людей, чтобы справиться с новой угрозой. Мы не можем оставить город без защиты, особенно в свете недавних бунтов, но не менее важно послать легион навстречу Митридату. Греция ждет нашего ответа — и он должен быть быстрым и яростным.

Сенаторы бурно закивали. Рим был построен не на осторожности и компромиссах. Вдруг Гай все понял и посмотрел на Мария. Консул сидел, сжав кулаки, и его лицо было напряженным и холодным.

— И Марий, и я командуем легионами. Мы на несколько месяцев пути ближе, чем все легионы на севере. Я ставлю на голосование вопрос, кто из нас поплывет навстречу вражеской армии.

Он бросил быстрый взгляд на Мария, и Гай впервые увидел в его глазах неприкрытую злобу. Марий поднялся, и все затихли. Те, кто успел подняться с мест, сели, уступая слово второму консулу. Марий заложил руки за спину; Гай видел, что фаланги его пальцев побелели.

— Не вижу в плане Суллы никаких изъянов. Ситуация ясна: наши силы нужно разделить между Римом и доминионами. Я хотел бы спросить его, не вызовется ли он добровольно уничтожить захватчика.

Все перевели глаза на Суллу.

— Я доверюсь суждению сената. Я слуга Рима. Мои личные желания не имеют значения.

Марий натянуто улыбнулся, и напряжение между консулами почувствовалось особенно явно.

— Я согласен, — четко произнес Марий и сел.

Сулла облегченно обвел взглядом сводчатый зал.

— Тогда выбор прост. Я назову сначала один легион, потом второй. Тот, кто считает, что с Митридатом должен биться первый легион, встанет и даст учесть свой голос. Остальные встанут, когда я назову второй легион. В вопросах безопасности Рима никто не имеет права воздержаться. Все согласны?

Три сотни сенаторов согласно зашумели, и Сулла улыбнулся. У Гая по спине пробежали мурашки. Сулла сделал долгую паузу, нагнетая обстановку. Наконец в тишине прозвучало одно-единственное слово:

— Перворожденный.

Марий положил руку на плечо Гаю.

— Сегодня тебе нельзя голосовать, парень.

Гай завертел головой: сколько человек встает? Марий ровным взглядом смотрел на Суллу, словно вопрос не имел для него никакого значения. Казалось, вставали все вокруг, и Гай решил, что его дядя проиграл. Наконец шум прекратился. Гай посмотрел на консула, стоявшего в середине зала, и увидел, как на красивом лице Суллы спокойное довольство сменяется недоверием и наконец яростью. Сулла пересчитал голоса и попросил еще двух человек повторить, пока они не сойдутся в цифрах.

— Сто двадцать один человек проголосовал за то, чтобы на войну пошел Перворожденный легион.

Сулла прикусил губу и жестоким взглядом впился в Мария. Тот пожал плечами и посмотрел в сторону. Вставшие сели.

— Второй Жаворонков, — произнес Сулла почти шепотом, но в умело построенном зале его голос был слышен всем.

Сенаторы снова встали, и Гай увидел, что их большинство. Каков бы ни был план Суллы, он провалился. Сулла нетерпеливым взмахом руки посадил сенаторов, не дав даже полностью сосчитать их и записать. Какое-то время консул явно боролся с собой; однако, заговорив, он ничем не отличался от обаятельного молодого мужчины, каким увидел его Гай, когда вошел.

— Сенат сказал свое слово. Я слуга сената, — официальным тоном проговорил Сулла. — Я полагаю, в мое отсутствие городские казармы займут солдаты Мария?

— Да, — ответил Марий без всякого выражения.

Сулла продолжал:

— Учитывая, что нам окажут поддержку войска в Малой Азии, не думаю, что кампания затянется надолго. Я раздавлю Митридата и вернусь в Рим. Тогда мы решим будущее этого города. — Последнюю фразу он произнес, глядя прямо на Мария, и в смысле его слов не оставалось никаких сомнений. — Я прикажу своим людям к сегодняшнему вечеру освободить казармы. Если вопросов больше нет, доброго всем дня!

Сулла вышел из зала, сопровождаемый группой сторонников. Напряжение заметно спало, все оживились: одни заговорили, другие засмеялись, а третьи лишь задумчиво переглядывались.

Марий встал, и все мгновенно затихли.

— Спасибо за доверие, господа. Я не допущу в город никого, кто силой захочет войти в него.

Судя по его формулировке, заметил Гай, после возвращения Сулла вполне может оказаться в числе тех, от кого Марий собрался защищать город.

Сенаторы толпились вокруг дяди Гая, кто-то открыто пожимал ему руку. Марий притянул Гая к себе одной рукой, а второй взял за плечо какого-то худощавого человека. Тот улыбнулся обоим.

— Красс, это мой племянник, Гай. По нему не скажешь, но этот самый Красс — один из самых богатых людей Рима.

На длинной тонкой шее Красса покачивалась голова с карими глазами, тепло лучащимися среди многочисленных морщинок.

— Меня благословили боги, это верно. У меня еще и две дочери-красавицы!

Марий хихикнул:

— Одна еще ничего, но вторая пошла в отца!

Гай ужаснулся, а Красса эти слова как будто и не задели. Он печально улыбнулся:

— Увы, она и вправду немного костлява. Придется дать ей большое приданое, чтобы соблазнить римскую молодежь. — Он повернулся к Гаю и протянул руку. — Рад знакомству, юноша. Ты собираешься стать полководцем, как дядя?

— Да, — серьезно отвечал Гай.

Красс улыбнулся.

— Тогда тебе понадобятся деньги. Приходи ко мне, если захочешь, чтобы кто-то на тебя поставил, ладно?

Гай резко пожал протянутую руку, и Красс исчез в толпе.

Марий наклонился и прошептал ему на ухо:

— Молодцом! Он мой верный друг и к тому же невероятно богат. Устрою тебе посещение его поместья — роскошь необычайная! А сейчас я хочу тебя еще кое с кем познакомить. Пошли.

Гай пошел за ним, пробираясь через тесные группки сенаторов, которые обсуждали события дня и неудачу Суллы. Марий жал руку каждому, кто встречался с ним взглядом, спрашивал о семье и об отсутствующих друзьях. Все такие компании после его ухода улыбались.

На другом конце зала стояли и тихо беседовали трое. Как только Марий и Гай подошли, они замолчали.

— Вот про кого я говорил, Гай! — весело сказал Марий. — Гней Помпей, которого друзья прозвали лучшим римским полководцем современности — когда я болею или в отлучке.

Помпей, дружески улыбаясь, пожал обоим руки. В отличие от худосочного Красса, он был довольно упитан, но при росте не меньше, чем у Мария, лишний вес его не портил, а скорее придавал внушительности. Гай решил, что ему вряд ли больше тридцати, что делало его воинским заслугам еще большую честь.

— Марий, в этом не может быть и сомнений! — ответил Помпей. — Воистину я творю чудеса на ратном поле. При виде моих маневров даже сильные духом мужчины смахивают скупую слезу.

Марий рассмеялся и хлопнул его по плечу.

Помпей смерил Гая взглядом.

— Юная копия тебя, старый лис? — обратился он к Марию.

— А как иначе, с моей-то кровью в жилах?

Помпей сцепил руки за спиной.

— Сегодня, вытеснив Суллу из Рима, твой дядя пошел на огромный риск. Что ты об этом думаешь?

Марий открыл рот, но Помпей поднял руку.

— Дай ему сказать, старый лис. А я посмотрю, что он из себя представляет.

Гай ответил без колебаний, слова находились удивительно легко.

— Вызывать недовольство Суллы — опасный ход, но мой дядя любит азартные игры. Сулла служит Риму и разобьет войска противника. А когда вернется, им с дядей придется как-то договориться. Возможно, мы сможем расширить казармы, чтобы в городе могли стоять оба легиона.

Помпей заморгал и повернулся к Марию:

— Он что, дурак?

Марий усмехнулся:

— Отнюдь. Просто он не знает, доверяю я тебе или нет. Подозреваю, он уже догадался о моих планах.

— Так что сделает твой дядя, когда Сулла вернется? — прошептал Помпей Гаю на ухо.

Гай огляделся и не увидел никого, кто мог бы подслушать, за исключением троих человек, которым Марий явно доверял.

— Он закроет ворота. Если Сулла попытается войти силой, сенат объявит его врагом Рима. Ему придется либо начать осаду, либо отступить. Предполагаю, что он подчинится Марию, как обычный легат — римскому консулу.

Помпей согласно кивнул.

— Опасный путь, Марий, как я и сказал. Открыто я не могу тебя поддерживать, но втайне сделаю все, что смогу. Поздравляю с прекрасным триумфом. Ты выглядел великолепно.

Он подал знак остальным двоим, и они отошли.

Гай хотел что-то сказать, но Марий покачал головой.

— Пойдем наружу, здесь воздух застоялся от интриг. — Они вышли за двери; Марий приложил палец к губам, чтобы Гай не задавал вопросов. — Не здесь. Слишком много ушей.

Гай огляделся и заметил сенаторов — сторонников Суллы, косящихся на них с неприкрытой враждебностью. Он пошел за Марием, и они сели на каменные ступени так, чтобы их не было слышно. Неподалеку легионеры Перворожденного, которые казались неуязвимыми в своей сияющей броне, все еще стояли по стойке смирно. Странно было сидеть перед тысячами людей прямо на ступенях сената.

Гай больше не мог сдерживаться.

— Как тебе удалось добиться перевеса?

Марий рассмеялся и вытер неожиданно выступивший на лбу пот.

— У меня был план, дружок. Я узнал о Митридате почти сразу, за много дней до Суллы. Для убеждения колеблющихся сенаторов я применил самый древний рычаг в мире. И все-таки победа оказалась более шаткой, чем я хотел бы. Мне это стоило целого состояния, но с завтрашнего утра Рим в моих руках.

— Он ведь вернется, — возразил Гай.

Марий фыркнул:

— Через полгода, а то и позже. А может, его убьют на поле боя! Или его разобьет Митридат — говорят, он хитрый полководец. Даже если Сулла разберется с ним вдвое быстрее и приплывет с попутным ветром, у меня будет несколько месяцев на подготовку. Уйдет он легко, а вот войдет только с боем.

Гай покачал головой, не веря тому, что услышал.

— А что теперь? Идем в твой дом?

В ответ Марий немного печально улыбнулся.

— Нет. Пришлось продать его на взятки — понимаешь. Сулла уже начал их подкупать, и в большинстве случаев пришлось предлагать в два раза больше. Я потратил все, что у меня есть, не считая коня, меча и доспехов. Я, наверное, первый правитель Рима без гроша!

Он тихо рассмеялся.

— Если бы ты проиграл, ты бы потерял все! — пораженно прошептал Гай.

— Но я не проиграл! Рим мой, а перед нами стоит мой легион.

— А что бы ты делал, если бы все-таки проиграл?

Марий презрительно выдохнул через сжатые губы.

— Поехал бы на войну с Митридатом, конечно. Или я не служу городу? Между прочим, только очень смелый не примет мою взятку и проголосует против, когда за дверями стоит мой легион, верно? К счастью, сенаторы любят золото. Они мечтают о новых лошадях и рабах, хотя никогда не были так бедны, как я. Я ценю золото только за возможности, которые оно дает. Оно привело меня на эти ступени и положило мне на ладонь величайший город мира. Выше нос, парень, сегодня мы празднуем, а не сожалеем о том, что сделали.

— Да нет, я просто как раз подумал, что Марк и Рений едут на восток, в Четвертый Македонский. Они вполне могут столкнуться нос к носу с Митридатом.

— Надеюсь, что нет. Эти двое слопают грека в один присест, а мне нужно, чтобы Сулле было чем заняться!

Гай рассмеялся, и они встали. Марий окинул взглядом свой легион. Гай видел, как он гордится ими и как он рад победе.

— Хороший выдался день! Ты познакомился с влиятельными людьми, а меня поддержал сенат и народ выказал мне свою любовь. Кстати, о твоей рабыне, этой красотке — на твоем месте я бы ее продал. Одно дело завалить девчонку раз-другой, а ты, похоже, в нее втрескался. Это до добра не доведет.

Гай отвел глаза, прикусив губу. Неужели ничего нельзя скрыть?

Марий беспечно продолжал, не замечая, как не по себе его спутнику:

— Ты с ней уже пробовал? Нет? Попробуй, вдруг поможет. Если хочешь сначала набраться опыта, я знаю тут пару неплохих заведений. Когда будешь готов, только скажи.

Гай залился краской и не отвечал. Марий встал, любуясь ровными рядами Перворожденного легиона.

— Ну что, парень, отведем людей в городские казармы? Думаю, после всех этих шествий и стояния на солнце они не прочь как следует поужинать и выспаться.

ГЛАВА 18

Марк смотрел на Средиземное море и вдыхал теплый и тяжелый от соли воздух. Он провел в море уже неделю и мучился от скуки. Он изучил каждый дюйм маленького торгового судна и даже помогал считать в трюме амфоры с густым маслом и эбеновое дерево из Африки. На какое-то время его заняли крысы, которые сотнями гнездились под палубой. Два дня Марк подстерегал их, вооружившись кинжалом и мраморным письменным прибором, украденным из капитанской каюты. После того как он выбросил за борт десятки трупиков, крысы научились узнавать его то ли по запаху, то ли по осторожным шагам и, едва Марк ставил ногу на лестницу, прятались в дырах в самой толще деревянного корпуса судна.

Марк вздыхал и смотрел на закат. Хорошо хоть морские закаты ему не надоели. Пассажиры могли оставаться все путешествие в каюте; Рений, похоже, вознамерился так и сделать. Марку в крошечной каюте было настолько тесно и скучно, что заходил он туда только для сна.

Капитан разрешил ему стоять на вахте и даже дал порулить огромными веслами в задней части корабля — Марк уже знал, что правильно говорить «на корме». Его скука от этого уменьшилась, но ненамного.

— Еще пару недель такой жизни, и я сдохну от тоски, — пробормотал он себе под нос, вырезая на борту ножом свои инициалы.

Сзади послышался шорох. Марк не обернулся и с улыбкой продолжал любоваться закатом. В тишине снова что-то шелохнулось: будто кто-то маленький меняет положение тела, чтобы было удобнее.

Марк резко повернулся и бросил нож из-под руки, как когда-то учил его Рений. Нож с громким стуком вонзился в мачту и задрожал. Раздался испуганный писк, в темноте мелькнули грязные белые ноги. Кто-то юркнул в тень, изо всех сил стараясь, чтобы его не услышали.

Марк не спеша подошел к ножу, выдернул его, засунул обратно в ножны и, прищурившись, всмотрелся в темноту.

— Выходи, Пеппис! Я знаю, что ты там! — позвал он. Кто-то шмыгнул носом. — Я бы не стал бросать нож в тебя, я пошутил. Честно.

Из-за мешков медленно выполз маленький мальчик, похожий на скелет и грязный до невозможности. Его глаза расширились от страха.

— Я просто на тебя смотрел, — нервно проговорил Пеппис.

Марк заметил корочку высохшей крови у него под носом и фиолетовый синяк под глазом.

— Тебя опять били? — спросил он, стараясь, чтобы его голос звучал дружелюбно.

— Немножко, но я сам виноват. Я споткнулся о канат, и узел развязался. Я не хотел, но первый помощник сказал, что покажет мне, как быть неуклюжим. А я и так неуклюжий, и я ему сказал, что мне не надо показывать, вот он меня и побил.

Он снова шмыгнул и вытер нос тыльной стороной руки, оставляя на ней серебристый след.

— Почему бы тебе не сбежать в каком-нибудь порту? — спросил Марк.

Пеппис выпятил грудь так, что под кожей белыми полосами проступили ребра.

— Ни за что! Когда я вырасту, я стану моряком. Я все время учусь, когда на них смотрю. Я уже умею завязывать много узлов. Я бы мог завязать тот узел заново, если бы первый помощник мне разрешил, но он этого не знал.

— Хочешь, я поговорю с этим… помощником? Скажу ему, чтобы он тебя не бил?

Пеппис еще больше побледнел и замотал головой.

— Если скажешь, он меня убьет! Или сейчас, или по дороге обратно. Он всегда говорит, что, если я не выучусь на моряка, он сбросит меня за борт, когда я буду спать. Поэтому я сплю не у себя в койке, а тут, на палубе. И всегда в разных местах, чтобы он не знал, где меня найти, если что.

Марк вздохнул. Ему было жалко мальчика, но он не знал, как ему помочь. Даже если выбросить за борт самого первого помощника, Пепписа начнут мучить все остальные. Все матросы его гоняли. Когда Марк сказал об этом Рению, старый гладиатор засмеялся и объяснил ему, что такой мальчик для битья есть на каждом корабле. И все же Марку было неприятно на это смотреть. Он не забыл, что значит быть во власти таких, как Светоний. Если бы он, а не Гай, выкопал ту волчью яму, он забросал бы Светония камнями. Марк снова вздохнул и встал, растягивая затекшие мышцы.

Что бы он делал, если бы родители Гая не взяли его к себе? Он вполне мог бы спрятаться на торговом судне и оказаться в такой же беде, как Пеппис. Его бы никогда не научили драться или защищать себя, а от недоедания он стал бы таким же слабым и болезненным.

— Слушай, — сказал он, — если не хочешь, чтобы я с ними поговорил, давай я хоть едой с тобой поделюсь. Я все равно мало ем и часть отсылаю обратно на кухню, особенно если штормит. Ладно? Стой здесь, а я тебе что-то принесу.

Пеппис молча кивнул, и Марк, немного подбодрившись, спустился в свою тесную каюту за сыром и хлебом. В действительности он был не прочь поесть, но мог и обойтись, а мальчик, судя по виду, почти умирал с голоду.

Оставив жующего Пепписа, Марк пошел к рулевым веслам, зная, что первый помощник заступает около полуночи. Его, как и Пепписа, команда никогда не звала по имени, только «помощник». Похоже, помощник хорошо справлялся со своими обязанностями и держал команду в ежовых рукавицах. Это небольшое судно под названием «Люцида» имело хорошую репутацию: на нем почти не пропадал груз. Многим купцам приходилось закрывать глаза на небольшие недостачи, чтобы команда была довольна, но только не владельцу «Люциды».

К радости Марка, помощник уже занял свое место и удерживал против течения огромное рулевое весло, тихо беседуя с другим моряком, который держал второе.

— Хороший вечер, — сказал Марк, подходя.

Первый помощник что-то буркнул и кивнул. Он вел себя вежливо с пассажирами, которые платят, но не более того. Помощник был, как видно, силен, потому что держал руль одной рукой, в то время как его товарищ налегал на свой всем телом. Второй ничего не сказал. Марк не раз его видел: высокий, с длинными руками и бритым черепом. Он неподвижно смотрел вперед, поглощенный работой.

— Я бы хотел купить одного из членов команды. С кем мне поговорить? — спросил Марк все так же дружелюбно.

Первый помощник моргнул от неожиданности, и на молодого римлянина уставились две пары глаз.

— Мы свободные люди, — сказал другой, и в его голосе послышалось отвращение.

Марк сделал вид, что смутился.

— О, я, конечно, не имел в виду никого из вас! Я про мальчика, Пепписа. Его нет в списках команды, я проверял, и я подумал, может, он продается. Мне нужен мальчик, чтобы носить меч и…

— Я видел тебя на палубе, — пророкотал басом первый помощник. — Ты корчил злобные рожи, когда мы учили его уму-разуму. Ты, видать, один из этих мягкотелых горожан, которые думают, что мы слишком жестоко обращаемся с корабельными мальчиками. Или хочешь с ним спать. Так что, первое или второе?

Марк медленно усмехнулся, обнажая зубы.

— Ого! Похоже на оскорбление, мой друг. Отпусти-ка ты руль, чтобы я тоже поучил тебя уму-разуму.

Первый помощник только открыл рот, как Марк ударил его в челюсть. «Люцида» ненадолго отклонилась с курса.

Рений разбудил его, грубо встряхнув.

— Просыпайся! Капитан зовет.

Марк застонал. Его лицо и тело превратились в сплошной синяк. Рений тихо присвистнул. Марк встал и, морщась, начал одеваться. Языком он нащупал, что один зуб расшатался, и вытащил из-под кровати горшок с водой, чтобы сплюнуть туда кровавую слизь.

Краем глаза он заметил, что Рений опять при нагруднике и мече, и обрадовался. Обрубок руки был заново перебинтован, и мрачный настрой, в котором Рений просидел в каюте всю первую неделю, похоже, испарился. Когда Марк надел тунику и накинул сверху плащ для защиты от холодного утреннего ветра, Рений открыл дверь.

— Вчера вечером кто-то избил первого помощника и еще одного с ним, — жизнерадостным тоном сообщил Рений.

Марк поднес руку к лицу и ощупал лопнувшую кожу на щеке.

— Он сказал, кто? — пробормотал он.

— Говорит, на него наскочили сзади, в темноте. Между прочим, ему сломали плечо.

Рений действительно перестал хандрить, но его язвительность радовала Марка ничуть не больше.

Капитаном судна был грек по имени Эпид. Это был низенький, энергичный человек с бородой, настолько аккуратно уложенной, что она казалась приклеенной. Когда Марк и Рений вошли, он встал и положил руки на стол, придавленный к колеблющемуся полу тяжелыми железными цепями. На пальцах капитана красовались золотые кольца с драгоценными камнями, которые сверкали при каждом движении. За исключением этого, в каюте не было никакой роскоши, что и пристало честному купцу. Более того, глазу было решительно не на чем остановиться, кроме как на самом капитане, который гневно смотрел на пассажиров.

— Только не надо рассказывать мне сказок! — начал он. — У моего первого помощника сломаны плечо и ключица, и это твоих рук дело.

Марк попытался что-то сказать, но капитан его перебил:

— Он все отрицает, сам Зевс знает почему. Если бы признался, я приказал бы избить тебя на палубе палками, пока кожа не сойдет клочьями. А так — будешь делать его работу до конца плавания. И я напишу командиру твоего легиона о том, какого драчливого осла он к себе берет. Итак, по праву капитана «Люциды» я объявляю тебя на это плавание членом команды. Если увижу, что плохо работаешь, побью тебя палками. Понятно?

Марк снова начал было отвечать, но на сей раз его остановил Рений и заговорил сам, тихо и рассудительно:

— Капитан! Получив назначение в Четвертый Македонский, парень стал легионером. Видя ваше сложное положение, он вызвался заменить первого помощника на то время, пока мы не высадимся в Греции. Однако следить, как он работает, буду я. Если его побьют палками по твоему приказу, я приду в твою каюту и вырву тебе сердце. Мы друг друга поняли?

Голос Рения в течение всей тирады оставался спокойным, почти дружелюбным.

Эпид слегка побледнел и нервным жестом пригладил бороду.

— Главное, чтобы он хорошо работал. А теперь иди ко второму помощнику и спроси, что делать.

Рений долго смотрел на него, потом медленно кивнул, повернулся к двери и пропустил Марка вперед.

Оставшись один, Эпид грузно опустился на стул, обмакнул руку в чашу с розовой водой и побрызгал себе на шею. Потом понемногу пришел в себя, мрачно улыбнулся и принялся убирать письменные принадлежности. Он даже начал сокрушаться, что не ответил Рению резче и остроумнее. Боги, ему угрожал сам Рений! Дома он расскажет совсем другую историю, где будет и его дерзкий ответ, — но вот сказать нечто подобное вслух, глядя в эти полные неприкрытой злобы глаза, он не отважился.

Вторым помощником на судне был угрюмый детина из северной Италии по имени Парр. Он вкратце описал Марку и Рению каждодневные обязанности первого помощника торгового судна, заканчивая вечерней вахтой у руля.

— Не дело называть тебя первым помощником, когда настоящий лежит в своей каюте.

— Я буду выполнять его работу, значит, называй меня, как его, — ответил Марк.

Тот напрягся.

— Тебе сколько, шестнадцать? Это тоже людям не понравится.

— Семнадцать, — не моргнув глазом соврал Марк. — А люди привыкнут. Лучше, пожалуй, представиться им сразу.

— Ты раньше плавал? — спросил Парр.

— Это первый раз. Но ты говори мне, что делать, и я все устрою. Хорошо?

Раздув щеки с нескрываемым отвращением, Парр кивнул.

— Я соберу людей.

— Я соберу людей, первый помощник! — отчеканил Марк сквозь распухшие губы.

Его глаза опасно блеснули, и Парр невольно задумался, как ему удалось побить первого и почему тот не признается капитану, хотя любому дураку это очевидно.

— Первый помощник, — угрюмо согласился он и отошел.

Марк повернулся к Рению и встретил его неодобрительный взгляд.

— Ты что подумал?

— Я подумал, будь-ка ты поосторожнее, а то не видать тебе Греции, — серьезно ответил Рений.

Все не занятые срочным делом моряки собрались на тесной палубе. Марк насчитал пятнадцать человек, и еще пятеро стояли у руля и на парусах.

Парр громко прочистил горло.

— У первого помощника сломана рука, и капитан сказал, что до конца плавания за него вот этот человек. Все по местам.

Люди повернулись, чтобы уйти. Марк, гневно вспыхнув, сделал шаг вперед.

— Всем стоять! — проревел он, сам не ожидая, что получится так громко.

Ему удалось привлечь их внимание, и он хотел этим воспользоваться.

— Вы все знаете, что это я сломал руку первому помощнику, и я не собираюсь ничего отрицать. Мы не сошлись во мнениях и подрались, вот и все. Не знаю, почему он не признался капитану, но за это я стал его немного больше уважать. Я буду делать его работу так хорошо, как только смогу, но я не моряк, и вы это тоже знаете. Работайте вместе со мной, и я не буду против, если вы укажете мне на ошибки. Только говорите правду. Справедливо?

Моряки загудели.

— Если ты не моряк, ты ничего не понимаешь. Какой прок от крестьянина на торговом судне? — выкрикнул моряк, покрытый татуировками.

Он насмешливо улыбался, и Марк быстро ответил, сердито краснея:

— Первое, что я сделаю, — пройду по кораблю и поговорю с каждым из вас. Вы скажете мне, что у вас за работа, и я ее повторю. Если не справлюсь, то пойду к капитану и скажу, что не гожусь. Кто против?

Тишина. Несколько человек ему удалось заинтересовать; однако большинство смотрело на Марка с откровенной враждебностью. Он стиснул челюсти и почувствовал, как скрипнул расшатавшийся зуб.

Юноша вытащил из-за пояса кинжал с бронзовой витой рукояткой и поднял вверх. Это было красиво сработанное оружие, прощальный подарок Мария. Простой, без вычурных украшений, кинжал тем не менее был дорогим.

— Если кто-то умеет делать то, чего не смогу я, я подарю ему вот это! Кинжал Мария, командующего Перворожденным легионом. Свободны!

На этот раз в лицах читался куда больший интерес; многие моряки, возвращаясь на свои места, оглянулись на клинок.

Марк повернулся к Рению. Гладиатор медленно покачал головой, словно не верил тому, что услышал.

— Боги, ну ты и зелен! Кинжал слишком хорош, чтобы его выбрасывать.

— А я и не выброшу. Если придется доказать команде, что я чего-то стою, я докажу. Сила у меня есть. Что они делают такого, чего я не смогу?

ГЛАВА 19

Марк держался за краспицу[23] так крепко, что костяшки пальцев побелели. Здесь, на самом верху «Люциды», ему казалось, словно он качается вместе с мачтой от горизонта до горизонта. Море под ним было покрыто серо-белой рябью, неопасной для остойчивого суденышка. Желудок Марка подступил к горлу, и неприятное ощущение отозвалось во всем теле. К полудню все ушибленные места затекли, и теперь он едва мог повернуть голову направо без того, чтобы от боли в глазах не заплясали черно-белые мошки.

Над ним стоял, не держась за рангоут,[24] босой моряк — первый из тех, кто решил заполучить кинжал. Он усмехался без злобы, но дал понять ясно: Марк должен встать туда же, рискуя свалиться в море или, что еще хуже, на палубу далеко внизу.

— Снизу эти мачты не казались такими высокими, — проворчал Марк сквозь стиснутые зубы.

Моряк приблизился к нему, с легкостью удерживая равновесие и перемещая вес в такт покачиванию судна.

— Да уж, свалишься — костей не соберешь. Правда, первый помощник умел ходить по рангоуту, так что решай сам.

Моряк терпеливо ждал, иногда по привычке проверяя, крепко ли завязаны узлы на канатах. Марк сжал зубы и заставил себя перелезть через краспицу, ложась на нее взбунтовавшимся животом. Он видел внизу других. Кто-то задрал голову и смотрел — то ли из любопытства, то ли из опаски, что он на них свалится.

Обмотанная канатами верхушка мачты была совсем близко. Марк схватил ее руками и подтянулся так, чтобы одной ногой встать на краспицу. Вторая нога повисла; он дал ей поболтаться. Еще одно усилие над измученными мышцами — и Марк уже стоит на краспице обеими ногами, вцепившись в мачту и подняв колени чуть ли не выше подбородка. Он посмотрел на пляшущий горизонт, и ему вдруг показалось, что корабль замер, а море вертится вокруг него. У Марка закружилась голова, и он закрыл глаза, хотя это не очень помогло.

— Ну же, давай! — прошептал он себе. — Ты умеешь держать равновесие.

Он разжал трясущиеся руки и, напрягая мышцы ног, стал подстраиваться под качку. Потом потихоньку, как старик, начал разгибать колени, готовясь схватиться за мачту, если начнет терять равновесие. Постепенно Марк, не спуская глаз с мачты, заставил себя подняться с корточек до положения стоя. Потом снова немного согнул колени и начал приноравливаться к движению в воздухе.

— Ветра, конечно, почти нет, — добродушно сказал моряк. — Я бывал здесь в шторм, когда сорвало парус и надо было его закрепить. Это ерунда!

Марк подавил ответную реплику. Не стоит злить человека, который спокойно стоит, скрестив руки, в шестидесяти футах над палубой. Он посмотрел на моряка, впервые за все время оторвав глаза от мачты.

Моряк кивнул.

— Ты должен пройти всю длину. От твоего конца до моего. Потом можешь спускаться. Если сдрейфил, лучше сразу отдай кинжал. А то поди найди его, если ты свалишься на палубу.

Такие слова были Марку привычнее. Матрос хотел заставить его нервничать, но добился противоположного. Марк доверял своей реакции. Если он и упадет, то успеет за что-нибудь ухватиться. Он постарается забыть о высоте и качке и рискнет. Марк выпрямился и осторожно переступил к краю краспицы, наклоняясь вперед, когда мачта вознамерилась опустить его в море, а потом снова поднялась вертикально и снова опустилась. Теперь Марк смотрел вниз как будто со склона горы, а спокойно стоящий моряк преграждал ему дорогу.

— Так, — сказал он, вытягивая руки, чтобы удержать равновесие. — Так.

Он пошел вперед, не отрывая босых подошв от дерева. Он знал, что моряк пройдет здесь с беззаботной легкостью, но не собирался несколькими шагами сравняться с тем, у кого годы опыта. Марк понемногу продвигался вперед, и его уверенность росла с каждым шагом. Вскоре он получал чуть ли не удовольствие от качки, подаваясь то в одну сторону, то в другую и даже посмеиваясь.

Марк дошел до моряка. Тот, однако, даже не шелохнулся.

— Это все? — спросил Марк.

Тот покачал головой.

— Я же сказал, по всей длине. Тут еще добрых три фута.

Марк раздраженно на него посмотрел.

— Ты же у меня на дороге!

Или он должен обойти его по куску дерева не шире бедра?

— Тогда увидимся внизу! — ответил матрос и ступил вниз. Марк только рот раскрыл. Матрос пролетел мимо него.

Увидев руку, ухватившуюся за краспицу, и лицо, улыбающееся прямо у него под ногами, Марк потерял равновесие и в ужасе зашатался, вдруг осознав, что вот-вот разобьется о палубу. Там скопилось еще больше людей, и все смотрели вверх, хотя он видел только размытые пятна лиц и тычущие пальцы.

Марк неистово замахал руками, выгибаясь взад и вперед в яростных попытках спасти свою жизнь. Наконец он перестал шататься и сосредоточил внимание на рангоуте, стараясь не думать о пропасти внизу и пытаясь найти ритм, который так ему понравился всего пару мгновений назад.

— Ты чуть не упал, — произнес моряк, все еще небрежно цепляясь за рангоут одной рукой.

Он придумал хитрый трюк, который чуть было не сработал. Посмеиваясь и качая головой, матрос потянулся к канату — и тут Марк наступил ему на пальцы.

— Эй! — закричал тот, но Марк, не обращая на него внимания, перенес вес на пятку, качаясь вместе с «Люцидой». Это опять начало доставлять ему удовольствие. Марк глубоко и облегченно вздохнул. Пальцы под ним извивались, моряк запаниковал, обнаружив, что ему чуть-чуть не хватает длины рук, чтобы дотянуться до ближайшего каната, даже если поднять ноги. Будь его рука свободна, он мог бы раскачаться и долететь до каната, но Марк крепко на нее наступил. Вот моряк и болтался в воздухе, выкрикивая проклятия.

Марк без предупреждения сдвинул ногу, чтобы сделать последний шаг, и с радостью услышал звуки падения: застигнутый врасплох моряк упал, лихорадочно хватаясь за все снасти, чтобы спастись. Марк посмотрел вниз и встретился со злым взглядом моряка, поползшего вверх, к нему. В его глазах горела жажда убийства. Марк быстро сел на краспицу, крепко стиснув бедрами мачту, а потом еще на всякий случай зацепился левой ногой под краспицей. Он достал кинжал Мария и принялся вырезать на твердой верхушке мачты свои инициалы.

Моряк прыжком забрался на краспицу и встал, сердито глядя на него. Марк не смотрел на соперника, хотя практически слышал его мысли. Тот думал, что безоружен, а Марк слишком крепко держится за мачту и его умение держать равновесие не поможет. Если он попробует сбросить Марка, ему в горло вполне может вонзиться кинжал. Секунды шли.

— Ну, ладно. Ножичек остается у тебя. Слезаем.

— Ты первый, — отозвался Марк, не поднимая глаз.

Он закончил вырезать, прислушиваясь к удаляющимся звукам. Нельзя сказать, что Марк был доволен собой. Если он и дальше так же быстро будет наживать себе врагов, однажды ночью и вправду наткнется на нож.

Дипломатия, решил Марк, гораздо сложнее, чем кажется.

Когда Марк спустился с верхних снастей, Рения рядом не было и никто не поздравил его с удачным возвращением. Марк продолжил обход корабля в одиночку. Взгляды моряков, обрадованных возможностью заполучить кинжал, сменились безразличными или откровенно враждебными. Марк сцепил руки за спиной, чтобы унять невольную дрожь, которая появилась, лишь только его ноги коснулись безопасной палубы. Он кивал каждому, кто на него смотрел, словно его приветствовали, и, к удивлению Марка, один или два человека кивнули в ответ — по привычке, наверное, и все же его это немного ободрило.

Один моряк с длинными волосами, перевязанными полоской синей ткани, пытался поймать взгляд Марка. Он выглядел достаточно дружелюбно, и Марк остановился.

— А ты чем занимаешься? — осторожно спросил он.

— Пошли на корму… первый помощник, — ответил тот и поманил его жестом за собой.

Марк встал вместе с ним у рулевых весел.

— Меня зовут Крикс. Я делаю много всего, когда нужно, но мое особое задание — очищать рули, если они запутываются. Например, в водорослях, хотя чаще в сетях рыбаков.

— И как ты это делаешь?

Марк предполагал, что именно услышит в ответ, и все-таки спросил, стараясь, чтобы это прозвучало весело и даже заинтересованно. Он всегда плоховато плавал, а у этого моряка грудь на вдохе раздувалась до абсурдных размеров.

— После твоей прогулки по мачте это семечки. Я просто ныряю сбоку, подплываю к рулям и ножом срезаю то, что им мешает.

— Опасная работенка, — ответил Марк.

Тот поспешил улыбнуться:

— Точно-точно, если есть акулы. Они ведь плывут за «Люцидой», ждут, не сбросим ли мы какие-нибудь объедки.

Марк потер подбородок, пытаясь вспомнить, что такое акула.

— Они большие, эти акулы?

Крикс энергично закивал:

— Боги, еще какие! Некоторые могут заглотить тебя целиком! Одну как-то выбросило на берег возле моей деревни, и в ней нашли полчеловека. Наверное, раскусила его пополам.

Марк посмотрел на него и решил: еще один вознамерился взять его на испуг.

— А что люди делают, если к ним подплывают акулы? — спросил он.

Крикс рассмеялся:

— Дают им по носу. Тогда у них сразу пропадает аппетит!

— Ясно, — с сомнением протянул Марк, вглядываясь в темную холодную воду.

Может, отложить до завтра? Спускаясь с мачты, он размял почти все мышцы, но каждое движение по-прежнему заставляло его морщиться; да и погода не располагала к купаниям.

Он посмотрел на Крикса и увидел, что тот так и ждет, что он откажется. Марк вздохнул про себя. Все получается не так, как он планировал!

— Но ведь сегодня рули не запутались, верно? — спросил он, и улыбка Крикса стала еще шире. Он явно подумал, что Марк пытается найти лазейку.

— Конечно нет. Мы же в открытом море. Просто отколупай с одного весла морской желудь — это ракушка, такая маленькая зверюшка, которая цепляется к кораблям. Принеси желудь — и я поставлю тебе выпивку. Вынырнешь с пустыми руками, и красивый кинжальчик мой, идет?

Марк неохотно согласился и снял тунику и сандалии, оставшись только в нижней повязке. Под взглядом Крикса, которого, как видно, происходящее очень смешило, он начал разминать ноги, опираясь о борт судна. Он не спешил: судя по энтузиазму Крикса, шансов у него немного.

Наконец Марк более или менее подготовился. Взяв кинжал, он поднялся на плоскую корму, чтобы нырнуть. Даже при такой малой осадке, как у «Люциды», до воды было добрых футов двадцать. Марк напрягся, пытаясь вспомнить те немногие нырки, которые ему удалось сделать, когда они ходили на озеро с родителями Гая — ему было восемь или девять. Так, руки вместе…

— Надень-ка вот это, — прервал его мысли Крикс. Он держал просмоленный конец тонкого каната. — Обвяжи вокруг пояса, чтобы не отстать от «Люциды». Кажется, что она медленная, но вплавь ты ее не догонишь.

— Спасибо, — сказал Марк с подозрением: не хотел ли Крикс, чтобы он нырнул без страховки, и не передумал ли лишь в последний момент? Он тщательно завязал веревку и посмотрел на рули, пропахивавшие холодную воду. Ему пришла в голову еще одна мысль: — А где второй конец?

Криксу хватило совести, чтобы смутиться, что подтвердило опасения Марка. Моряк молча показал, куда привязана веревка. Марк кивнул, потом задержал дыхание и нырнул. Веревка дернулась и не дала ему опуститься глубоко. Корабль потащил его за собой. Марк изо всех сил старался выплыть на поверхность и наконец прорвался через волны возле рулей, с облегчением переведя дух.

Марк хотел было ухватиться за скользкую поверхность весла над линией воды, но оказалось, что это невозможно. Он обнаружил и то, что держаться рядом с рулями не так-то просто. Как только он начинал двигаться медленнее, то отставал, и канат снова натягивался.

От холода мышцы сводило судорогой. Марк понял, что очень скоро станет совсем беспомощен. Крепко зажав кинжал в правом кулаке, он глотнул воздуха и нырнул, перебирая руками по скользкой зеленой поверхности ближайшего руля.

У основания его легкие готовы были разорваться. Марк смог задержаться всего на пару секунд и лихорадочно поскреб пальцами по слизи. Ничего похожего на ракушку, о которой говорил Крикс, не попадалось. Выругавшись про себя, он задергал ногами и всплыл на поверхность. Поскольку уцепиться за рули и отдохнуть он не мог, силы начали его оставлять.

Марк сделал еще один вдох и снова исчез в темной воде.

Крикс ощутил присутствие старого гладиатора еще до того, как тот вышел на корму и увидел подрагивающий канат между рулей. Встретившись с разгневанным Рением глазами, Крикс сделал шаг назад.

— Что вы тут делаете? — тихо спросил Рений.

— Он срезает морские желуди с рулевых весел, — ответил Крикс.

Рений скривил губу от отвращения. Даже стоя совершенно неподвижно, однорукий гладиатор излучал агрессию.

Крикс посмотрел на гладий у того на поясе и вытер ладони о свои драные матерчатые штаны. Они вместе смотрели, как Марк ныряет еще раз, другой, третий. Юноша слабо хлопал руками по воде и измученно кашлял.

— Поднимай! Пока он не утоп! — приказал Рений.

Крикс поспешно кивнул и стал вытягивать канат, перебирая руками. Рений не помогал, хотя одно то, как он стоял, держа руку на рукояти меча, придавало Криксу сил.

Обливаясь потом, Крикс поднял Марка до уровня палубы. Тот обмяк: уставшие руки и ноги перестали слушаться.

Крикс перетащил его через борт, точно тюк с материей, и перевернул лицом кверху. Марк тяжело дышал, не открывая глаз. Увидев, что кинжал все еще зажат у него в руке, Крикс улыбнулся и протянул руку. Позади что-то шевельнулось. Крикс застыл, увидев меч Рения.

— Ты что это?

— Кинжал забираю! Он… он должен был принести ракушку… — запинаясь, ответил тот.

— Проверь вторую руку! — сказал Рений.

Марк почти его не слышал — в ушах гудела вода, грудь, руки и ноги болели, — и все-таки он открыл левый кулак. На покрытой царапинами и порезами ладони лежала круглая ракушка с влажно блестящим внутри живым обитателем.

У Крикса отвалилась челюсть. Рений махнул мечом:

— Зови второго помощника — Парра или как его там. Пусть соберет людей. С меня хватит.

Крикс посмотрел на меч, на лицо Рения и не стал спорить.

Рений вложил меч в ножны и присел на корточки рядом с Марком. Он протянул руку и несколько раз шлепнул Марка по побелевшему лицу. Марк чуть порозовел и закашлялся.

— Я думал, ты бросишь эту затею, когда ты чуть не упал с мачты. Не знаю, что ты хочешь доказать. Лежи здесь, я с ними разберусь.

Марк попытался что-то сказать. Рений покачал головой.

— Не спорь! Я с такими имел дело всю жизнь.

Больше не говоря ни слова, он пошел туда, где собралась команда, и встал так, чтобы всем было его видно. Он плотно стиснул зубы, но его голос был слышен всем.

— Его ошибка — он ожидал достойного отношения от отбросов вроде вас. Я не жду от вас ни доверия, ни уважения. Я ставлю перед вами простой выбор. Вы хорошо работаете. Вы стараетесь, стоите на вахте, следите за кораблем, пока мы не доходим до порта. Я не считал, сколько людей убил, и проткну живот любому, кто вздумает спорить. Будьте мужчинами! Кто хочет возразить, пусть возьмет меч, соберет друзей, все выходите на меня.

Рений повысил голос до крика:

— И не смейте шептаться по углам, как старушки на солнце! Кто хочет говорить — говорите сейчас, драться — деритесь! Потому что если вы зашепчетесь потом, клянусь, я расколю ваши головы как орехи!

Он обвел их гневным взглядом. Моряки смотрели себе под ноги и молчали. Замолчал и Рений. Молчание затягивалось и становилось мучительным. Все замерли на палубе, как статуи. Наконец Рений набрал воздуха в легкие и проревел:

— Никому не хватило храбрости биться с одноруким стариком? Тогда по местам и работайте как следует! Потому что я смотрю за вами и предупреждать не стану!

Рений прошел прямо через них, и моряки как один молча расступились. Крикс глянул на Парра; тот слегка пожал плечами, отходя назад вместе с остальными. «Люцида» безмятежно плыла по холодному морю.

Закрыв за собой дверь каюты, Рений сполз по ней на пол. Его подмышки были мокры от пота, и он выругался про себя. Старый гладиатор не привык блефовать, чтобы заставить людей подчиняться. Все-таки он еще плохо держал равновесие и не до конца оправился. Рению хотелось спать, но сначала он должен был закончить тренировку. Вздохнув, он достал гладий и стал опять повторять удары, освоенные полвека назад, все быстрее и быстрее, пока меч не застрял с размаху в потолке тесной каюты. Рений сердито выругался. Те, кто стоял рядом или проходил мимо, услышали и, вытаращив глаза, переглянулись.

В тот вечер Марк стоял у носа один. Он смотрел на залитые лунным светом волны и чувствовал себя омерзительно. Оказалось, все усилия были впустую. А Рению пришлось исправлять его ошибки, что еще неприятнее.

Он услышал позади себя тихие голоса, резко повернулся и увидел, как к нему пробираются темные фигуры. Он узнал Крикса, Парра и матроса с верхних снастей, имени которого он не знал. Марк приготовился к ударам, зная, что не выдержит их все, но Крикс протянул ему кожаную чашу с какой-то темной жидкостью. Он опасливо улыбался, почти ожидая, что Марк выбьет ее, у него из рук.

— Вот. Я обещал тебе выпивку, если снимешь желудь, и я сдержал слово.

Марк взял чашу. Все трое заметно расслабились, подошли к борту и тоже стали смотреть на уходящую вдаль черную воду. У всех были похожие чаши, и Крикс наполнил их из мягкого кожаного бурдюка, булькавшего у него под рукой.

Марк поднес жидкость ко рту и почувствовал горький запах. Он никогда еще не пил ничего крепче вина и сделал слишком большой глоток. Только потом Марк сообразил, что это обожжет его избитые губы и десны. Он невольно, просто чтобы освободить рот, проглотил жидкость и поперхнулся: она огнем взорвалась в желудке. Парр протянул руку и невозмутимо постучал задыхающегося Марка по спине.

— Хорошее поило, — хихикнул Крикс.

— Хорошее пойло, первый помощник! — еле проговорил Марк.

Крикс улыбнулся.

— Ты мне нравишься, парень. Правда нравишься, — сказал он, наполняя свою кружку. — А вот твой приятель Рений — гад еще тот.

Все кивнули и продолжили мирно любоваться морем и небом.

ГЛАВА 20

Марк смотрел на приближающийся порт со смешанным чувством. «Люцида» ловко маневрировала меж древних камней, отмечавших переход из бурного моря в спокойную гавань. Вокруг теснилось множество кораблей, и они простояли у гавани почти все утро, пока к ним не подплыл усталый лоцман.

Раньше Марк считал месяц в море пустяком, чем-то вроде пешей прогулки от одного города к другому, и думал только о месте назначения. Теперь он знал по имени каждого члена небольшой команды. После той ночи, когда они вместе пили на носу, команда приняла юношу. Даже возвращение первого помощника к некоторым обязанностям не испортило их отношений. Первый не держал на него зла и едва ли не гордился им, как будто сам помог Марку завоевать дружбу моряков.

Пеппис все так же спал на палубе в укромных уголках, но немного отъелся на пище, сэкономленной Марком; по негласному соглашению бить мальчика перестали. Пеппис заметно повеселел и уже всерьез собирался стать моряком.

Марк в некотором смысле завидовал мальчику: у моряков своя, особенная свобода. Они увидят все портовые города мира, пока Марк будет маршировать под палящим солнцем по чужим землям, хоть и с Римом в сердце.

Он закрыл глаза и глубоко вдохнул, пытаясь определить, что за непривычные ароматы принес морской бриз. Ярко ощущались жасмин и оливковое масло, смешанные с запахом большого скопления людей — пота и экскрементов. Марк вздрогнул оттого, когда кто-то опустил ему руку на плечо.

— Приятно будет снова встать на твердую землю, — проговорил Рений и тоже посмотрел на портовый город. — Наймем лошадей, чтобы доехать на восток, в легион, и отыщем твою будущую центурию.

Марк молча кивнул, и Рений уловил его настроение.

— Только воспоминания остаются прежними, парень. Все остальное меняется. Когда ты снова увидишь Рим, ты его почти не узнаешь. И люди, которых ты любил, будут другими. С этим ничего не поделаешь. Так бывает всегда.

Увидев, что Марка это не подбодрило, он продолжал:

— Когда Рим появился на свет, здешняя цивилизация уже была древней. Для римлянина это чужая страна, так что будь настороже, чтобы не размягчиться от их любви к легкой жизни. Впрочем, на границу Иллирии постоянно нападают варварские племена, на твою долю боев хватит. Что, интересно? — Он рассмеялся лающим смехом. — А ты думал, тебя ждет только муштра и стояние на солнцепеке? Марий хорошо разбирается в людях, парень. Он послал тебя в одно из самых жарких мест империи. Даже греки не становятся на колени, хорошенько не подумав, а Македония — родина Александра. Именно тут тебе самое место.

Они вместе наблюдали, как «Люцида» подходит к доку, как оттуда бросают морякам канаты, как их крепят на судне. Очень скоро маленький торговый корабль прочно пришвартовали, и Марк почти пожалел, что его лишили свободы. Эпид вышел на палубу в хитоне, традиционной греческой тунике до колена. Он весь сверкал драгоценностями, намасленная голова отражала солнце. Увидев пассажиров, стоявших в сторонке и ожидавших, когда можно будет сойти на берег, он подошел к ним.

— Плохие новости, господа. На севере восстала греческая армия, и мы не смогли высадиться в Диррахии, как намеревались. Это Орикум, почти в сотне миль к югу.

Рений напрягся:

— Что? Вам заплатили, чтобы нас высадили на севере, возле легиона этого парня. Я…

— Как я уже сказал, это было невозможно, — с улыбкой отвечал капитан. — Нам недвусмысленно сообщили об этом флагами, когда мы приблизились к Диррахию. Поэтому мы и плыли вдоль южного побережья. Я не мог рисковать «Люцидой», когда в городе стоит армия бунтовщиков, которые напились вина в разбитых римских гарнизонах. Под угрозой была безопасность корабля.

Рений схватил Эпида за хитон и поднял так, что тому пришлось стать на цыпочки.

— Будь ты проклят! На пути до Македонии огромная гора, и ты это прекрасно знаешь! Нам предстоят еще месяц тяжелого пути и большие расходы. Отвечаешь за это ты!

Эпид дернул плечами. Его лицо побагровело от гнева.

— Убери руки! Как ты смеешь нападать на меня на моем корабле? Я вызову портовых стражников, и тебя повесят, ты, наглый…

Рений отпустил его и взялся за рубин, висевший на тяжелой золотой цепи на шее Эпида. Он грубо дернул, разорвал звенья и забрал рубин себе, спрятав его в сумку на поясе. Эпид запыхтел от гнева, не в силах сказать ни слова. Рений отпихнул его в сторону. Тот упал на палубу. Гладиатор повернулся к Марку.

— Ладно, давай сходить. На эту цепь мы по крайней мере закупим провиант для путешествия.

Заметив, что Марк перевел взгляд ему за спину, Рений резко обернулся и одним движением достал меч. Эпид со скривившимся лицом попытался ткнуть в него инкрустированным драгоценными камнями кинжалом.

Рений, качнувшись, вступил в зону удара и пропорол мечом снизу вверх гладко выбритую грудь грека. Пока Эпид корчился на палубе, Рений вытащил меч из тела и быстро вытер о хитон.

— Говоришь, напились в разбитых гарнизонах? — пробормотал он, пытаясь засунуть меч в ножны. — Чертовы ножны — все болтаются и болтаются…

Марк не двинулся с места, ошеломленный неожиданной смертью. Моряки, стоявшие рядом, широко раскрыли глаза. Рений наконец вставил меч в непослушные ножны и кивнул матросам:

— Спускайте трап! У нас впереди долгий путь.

Моряки открыли створки в корабельном борту и вытащили сбитый из досок трап. Марк покачал головой, не веря в то, что произошло. Он в последний раз проверил, все ли у него с собой, похлопал себя по бокам: не хватало кинжала. Еще в предыдущий вечер он подарил его первому помощнику. Почему-то Марк был уверен, что так будет правильней. То, как люди улыбались, когда первый показывал им кинжал, подтвердило его решение. Сейчас никто не улыбался, и Марк пожалел, что отдал кинжал.

Он поднял на плечи свой мешок и помог Рению.

— Что ж, посмотрим, что там за Греция, — сказал он.

Рений усмехнулся произошедшей в Марке перемене и переступил через скрюченное тело Эпида. Они покинули «Люциду», не оглядываясь.

Земля под ногами Марка неприятно двинулась, и Марк несколько мгновений неуверенно покачивался, пока годы сухопутной привычки не взяли свое.

— Погодите! — раздался крик позади.

Они обернулись и увидели Пепписа, который катился вниз по трапу так, что только руки и ноги мелькали. Мальчик догнал их, запыхавшись. Они ждали, пока он успокоится и заговорит.

— Возьми меня с собой, господин! — сказал он, умоляюще глядя на Марка.

Тот заморгал от неожиданности.

— Я думал, ты хочешь стать моряком, когда вырастешь!

— Больше не хочу! Я хочу стать воином, легионером, как ты и Рений! — выпалил Пеппис. — Я хочу защищать империю от орд варваров.

Марк посмотрел на Рения.

— Это ты с ним говорил?

— Ну, рассказал пару историй. Многие мальчики мечтают попасть в легион. Хорошая жизнь для мужчины, — ответил Рений без тени смущения.

Пеппис увидел, что Марк колеблется, и добавил:

— Тебе же нужен слуга, чтобы носить меч и смотреть за конем. Пожалуйста, не отсылай меня обратно!

Марк стащил мешок с плеч и вручил мальчику. Тот расплылся в улыбке.

— Ладно. Неси это. А ты умеешь смотреть за лошадьми?

Пеппис отрицательно покачал головой, продолжая улыбаться.

— Научишься.

— Научусь! Я буду самым лучшим твоим слугой! — ответил мальчик, обхватив руками мешок.

— Зато капитан не будет возражать, — сказал Марк.

— Не будет. Мне он не нравился, — угрюмо ответил Рений. — Спроси кого-нибудь, где ближайшая конюшня. До темноты надо выйти.

И конюшни, и постоялый двор, и сами местные жители вызвали у Марка смешанное чувство. В тысяче маленьких штрихов он видел Рим — особенно в мрачных легионерах, которые по двое патрулировали улицы и следили за порядком. И в то же время на каждом шагу он сталкивался с чем-то новым и странным. Красивая девушка обратилась к своим охранникам и произнесла какую-то тарабарщину, а они ее поняли. Возле конюшни стоял храм из белого мрамора, совсем как дома, только статуи были странные, с другими лицами, не как в Риме. Многие мужчины ходили с завитыми бородами, надушенными приторными маслами. Самым же странным зрелищем оказалась стена храма, где молились об исцелении больных.

Там на крюках висели очень точно отлитые из гипса конечности, в полную величину или уменьшенные вдвое. Рядом с моделью женской руки была видна детская нога, согнутая в колене, а рядом — целый миниатюрный солдат, очень аккуратно и тщательно изваянный из красноватого мрамора.

— Что это? — спросил Марк Рения, когда они проходили мимо.

— Такой обычай, — пожал тот плечами. — Если богиня тебя исцелила, ты заказываешь слепок исцеленной конечности и даришь ей. Это, как я думаю, привлекает в храм новых людей. Они берут за лечение золото, так что эти слепки — как вывеска в магазине. Тут тебе не Рим, парень. Если разобраться, они не такие, как мы.

— Ты их не любишь?

— Я уважаю их достижения, но их цивилизация погрязла в славе прошлого. Это гордый народ, Марк, — и в то же время им не хватает гордости, чтобы сбросить нашу ногу со своей шеи. Им нравится считать нас варварами, люди высокого сословия будут делать вид, что тебя не существует, — а какой прок от тысячелетнего искусства, если ты не можешь себя защитить? Первое, чему должны научиться мужчины, — быть сильными. Без этого все, что у тебя есть, все, чего ты добьешься, могут у тебя забрать. Помни об этом, парень.

Рений похлопал по бокам крепкого жеребца, потом провел руками по его ногам и внимательно проверил рот. Пеппис наблюдал за ним и, серьезно нахмурившись, повторял все его действия.

— Сколько этот? — спросил Рений владельца, который стоял рядом с двумя телохранителями. Тот совсем не пах лошадьми и выглядел чистым и каким-то гладким: его темные волосы и борода блестели от масла.

— Сильный, да? — ответил он. Он говорил по-латински с акцентом. — Его отец — победитель гонок в Понте. А этот для гонок тяжел, лучше для битвы.

Рений оборвал его:

— Мне просто нужно переехать через горы, на север. Сколько просишь?

— Его зовут Аполлон. Я купил его, когда один богатый человек разорился и распродавал свое имущество. Я заплатил целое состояние, но я знаю лошадей и знаю, чего он стоит.

— Мне он нравится, — сказал Пеппис.

Оба не обратили на мальчика внимания.

— Я заплачу за него пять золотых и продам в конце путешествия.

— Он стоит двадцать, и я платил за его корм всю зиму, — ответил торговец.

— За двадцать я могу купить маленький дом!

Торговец пожал плечами с извиняющимся видом.

— Уже нет. Цены поднялись. Все эта война на севере! Лучших коней забирают для Митридата, этого выскочки, который зовет себя царем. Аполлон — последний из хорошей партии.

— Десять — моя последняя цена. Мы купим у тебя двоих.

— Давай не будем спорить! Я покажу тебе другого, менее ценного, он довезет тебя на север. У меня есть два коня, я мог бы продать их вместе. Они братья и ходят достаточно быстро.

Человек пошел вдоль ряда лошадей, а Марк осмотрел Аполлона, который, жуя сено, с интересом осмотрел его. Марк похлопал коня по мягкому носу. Рений и торговец спорили где-то далеко. Аполлон перестал обращать на Марка внимание и потянулся за новым клоком сена из сетчатого мешка, прибитого к стене конюшни.

Спустя некоторое время вернулся заметно побледневший Рений.

— У нас два коня, Аполлон и еще один, по кличке Дротик. По-моему, этот торговец придумывает имена на ходу, Пеппис поедет с тобой; он мало весит, и конь не устанет. Боги, какие здесь заламывают цены! Если бы не щедрость твоего дяди, завтра нам пришлось бы идти пешком.

— Он не мой дядя, — возразил Марк. — Так во сколько они нам обошлись?

— Даже не спрашивай. И на сытную еду в дороге тоже не рассчитывай. Пошли, коней заберем завтра на рассвете. Будем надеяться, цены на жилье не поднялись так же высоко, а то придется после заката забираться к лошадям.

Все еще ворча, Рений вышел из конюшни. Марк и Пеппис, стараясь не улыбаться, двинулись следом.

ГЛАВА 21

Марк спускался верхом по горной тропе, иногда наклоняясь, чтобы почесать Дротика за ушами. У него за спиной дремал Пеппис, убаюканный мерными шагами коня. Марк подумал, не растолкать ли его локтем, чтобы он тоже полюбовался видом, но решил дать мальчику спокойно поспать.

С этой высоты казалось, будто под ними вся Греция: желтые поля с зелеными пятнами оливковых рощ и черными точками ферм. Марк набрал в грудь свежего воздуха, пропахшего незнакомыми цветами, и вспомнил учителя, Вепакса: может, он бродил по этим холмам? Или сам Александр Македонский вел свое войско на битву с далекой Персией? Марк представил себе мрачных лучников с Крита, македонскую фалангу и юного царя во главе и невольно выпрямился в седле.

Рений ехал впереди, зорко осматривая узкую тропу и обступающие ее кустарники. За последнюю неделю пути он еще глубже погрузился в себя. Иногда за целый день они с Марком едва обменивались парой слов. Долгое молчание нарушали только восторженные крики Пепписа, увидевшего птицу или ящерицу на скалах. Марк чувствовал, что гладиатор не хочет говорить, и не навязывался, лишь с кривой улыбкой смотрел ему в спину.

Было время, когда Марк его ненавидел — на дворе поместья, когда раненый Гай лежал в пыли. И все же он не мог не уважать Рения, даже когда поднял на него меч. Рений был настолько тверд духом, что все остальные по сравнению с ним казались мягкотелыми. Он умел быть жестоким и бессердечным, невзирая на боль или страх. Люди подчинялись ему без раздумий, словно знали, что он не подведет. Марк не раз убеждался в этом в поместье и на корабле; даже возраст не был ему помехой. Марк вспомнил, что Кабера сам не ожидал, что так быстро вылечит раненого старика. Они тогда вместе смотрели, как в измученное тело возвращается жизнь и кожа краснеет от резкого прилива крови.

Когда они завернули Рения в прохладное полотно, Кабера сказал:

— Его путь важнее, чем у многих. А ногами он прочно стоит на земле.

Кабера говорил со странным нажимом, словно пытаясь донести до Марка что-то важное.

— Я еще никогда не видел, чтобы смерть выпускала кого-то из когтей, как Рения. Когда я дотронулся до него, боги зашептали у меня в голове.

Тропа вилась и круто заворачивала; опасаясь, что кони могут растянуть ногу или упасть, они пустили животных медленным шагом, чтобы те сами выбирали дорогу среди камней.

«Что ждет тебя в будущем? — подумал Марк в приятной тишине. — Отец…»

Слово само пришло на ум, и Марк понял, что эта мысль ему уже привычна. Рядом с ним никогда не было человека, которого он мог бы назвать отцом, но сейчас в нем что-то изменилось. Марк задумался: Рений ему не родной отец, и все-таки в глубине души Марк хотел бы путешествовать с отцом, чтобы защищать друг друга от опасности. Чудесная мечта… Марк представил себе, как все удивлялись бы, узнав, что он сын Рения. Они бы восхищенно на него смотрели, а Марк бы скромно улыбался в ответ.

Рений приподнял ногу и громко пустил ветры. Марк рассмеялся такому ответу на свои мысли и еще долго ехал, посмеиваясь.

Гладиатор думал о том, как им лучше спуститься, и о том, что он будет делать, когда доставит Марка в легион.

Тропа постепенно сузилась, по бокам выросли огромные камни, словно тропу прорезали прямо через них. Рений положил руку на меч и ослабил ножны.

— На нас кто-то смотрит. Будь начеку, — тихо сказал он Марку.

Не успел он договорить, как в подлеске за скалами выросла темная фигура.

— Стойте!

Человек говорил с небрежной уверенностью на хорошем, чистом латинском. Рений не показал виду, что слышит; Марк наполовину достал меч из ножен и слегка сжал коленями бока лошади. Руки, которые держали его за пояс, напряглись: значит, Пеппис проснулся; спасибо, хоть сейчас молчит.

Незнакомец бородой в завитках напоминал грека; однако в отличие от городских купцов выглядел как настоящий воин. Он улыбнулся и снова крикнул:

— Стойте, или вас убьют! Предупреждаю в последний раз!

— Рений! — нервно прошептал Марк.

Старик нахмурился, однако продолжал ехать вперед, нажимая пятками на бока Аполлона, чтобы заставить коня пойти рысью.

В воздухе вжикнула стрела и с тупым стуком вонзилась коню в плечо. Аполлон заржал и упал, подмяв под себя Рения. Раздался грохот и проклятия. Пеппис испуганно закричал, а Марк натянул поводья, высматривая лучника в подлеске. Он один или их много? Они наверняка разбойники. Если подчиниться, в живых останешься, только если очень повезет…

Рений неуклюже поднялся на ноги, выдергивая из ножен меч, и кивнул Марку. В его глазах горел опасный блеск. Марк ловко спешился, загораживаясь конем от невидимого лучника, и достал свой гладий. Привычный вес меча в руке подбодрил его. Пеппис, нервно бормоча себе под нос, слез и попробовал спрятаться за лошадиной ногой.

Незнакомец снова заговорил весьма дружелюбным тоном:

— Не глупите! Мои спутники отлично стреляют. Тренировки — единственный способ заполнить время в пустынных горах. Ну и избавление редких путников от кое-какого имущества.

— А по-моему, лучник один, — прорычал Рений.

Он стоял легко, не касаясь пятками земли, и следил за кустарником. Рений знал, что стрелок, скорее всего, не стоит на месте, а, пока суд да дело, подбирается ближе.

— Ты готов поставить на это свою жизнь?

Двое мужчин стояли и смотрели друг на друга. Пеппис так стиснул ногу Дротика, что тот недовольно фыркнул.

Разбойник был одет чисто и просто. Он очень походил на охотников, которых Марк видел еще в поместье, — бронзовая кожа так же задубела на солнце и ветру. Он не производил впечатления человека, который любит пустые угрозы. Марк застонал про себя: в лучшем случае они прибудут в легион без вещей и снаряжения — плохое начало, которое может испортить ему всю карьеру. В худшем — им осталось жить очень недолго.

— Ты кажешься мне разумным человеком, — продолжал разбойник. — Если я опущу руку, ты в тот же миг погибнешь. Положи меч на землю и проживешь еще немного. Глядишь, и успеешь состариться, да?

— Я уже состарился. Оно того не стоит! — ответил Рений, одновременно бросаясь вперед.

Он вонзил меч в противника и отскочил к скале. Стрела пронзила воздух там, где он только что стоял, но других не последовало. Лучник был только один.

В это время Марк нагнулся, проскочил под брюхом коня мимо Пепписа и кинулся вверх по склону, надеясь, что с разгону ему удастся через него перебраться. Он взлетел на склон и побежал дальше, гадая, где может прятаться лучник. Вдруг справа от него из фиговой рощи выбежал мужчина. Марк круто повернул, поскользнулся, но не упал и бросился вдогонку.

Через двадцать шагов он догнал разбойника и прыжком сзади повалил его на камни. При столкновении гладий выпал у него из рук, и Марк оказался один на один с мужчиной крупнее и сильнее себя. Лучник яростно извивался и наконец схватил его за горло. Марк ухитрился сделать то же самое, хотя это мало помогло. Лицо лучника побагровело, но толстая и твердая, будто деревянная, шея никак не пережималась.

Он мог бы позвать Рения, хотя тот все равно не забрался бы сюда с одной рукой, да и вдохнуть с огромными лапами на горле Марк уже не мог. Юноша вдавил в шею противника большие пальцы и налег на них всем телом. Лучник застонал от боли и сжал волосатые руки еще сильнее. В глазах Марка уже мелькали сполохи белого света, все тело просило только одного: воздуха, воздуха… Руки Марка начали слабеть, и он на мгновение совсем отчаялся. Тут правая рука практически без его ведома соскользнула с горла лучника и принялась молотить постанывающее лицо. Белые вспышки перемежались с черными, поле зрения сузилось до темного туннеля, а Марк все бил и бил. Лицо под ним превратилось в мерзкую красную кашу, но волосатые руки все так безжалостно сжимали горло.

Вдруг руки врага разжались и безвольно свалились на землю. Марк со всхлипом втянул в себя воздух и перекатился на бок. Его сердце бешено колотилось, голова кружилась и все вокруг будто плыло. Марк заставил себя встать на колени и обессилевшими пальцами принялся царапать землю в поисках меча, постепенно расширяя круги.

Наконец его пальцы сомкнулись на обитой кожей рукоятке, и Марк облегченно выдохнул и поблагодарил богов. Снизу его звали Рений и Пеппис, но он так задыхался, что не мог ответить. Марк сделал несколько спотыкающихся шагов обратно к разбойнику и застыл: на него смотрели открытые глаза, а огромная грудь поднималась и опускалась, правда, с таким же трудом, как и его собственная. Разбитые губы врага сипло шептали что-то, но Марк не понимал греческого. Тяжело дыша, он приставил острый конец меча к груди мужчины и налег на него телом. Потом руки Марка соскользнули с рукоятки, он упал ничком и еле успел повернуться на бок, прежде чем его вырвало.

Когда Марк неловко спустился на тропу, Пеппис уже вытаскивал меч Рения из грудной клетки второго трупа. Когда меч выскользнул, мальчик поморщился, побледнел и шаткой рысью побежал к остальным. Рений прикладывал тряпицу к раненому плечу Аполлона. Большой конь заметно дрожал от испуга. Пеппис всем весом повис на поводьях Дротика: конь переступал и вздрагивал, раздувая ноздри и испуганно закатывая глаза от запаха крови.

— Ты в порядке, парень? — спросил Рений Марка.

Юноша молча кивнул, потому что говорить не мог. Горло как будто раздавили, воздух входил и выходил со свистом. Он указал на горло, и Рений поманил его к себе медленным жестом, чтобы не испугать лошадей.

— Все пройдет, — сказал он, осмотрев шею Марка. — Здоровые лапы, судя по отпечаткам.

В ответ Марк смог только что-то слабо просипеть. Он надеялся, что Рений не слышит кислого запаха рвоты, но понимал, что тот обо всем догадался. Лучше об этом не рассказывать, решил Марк.

— Зря они на нас напали, — с серьезным выражением лица заметил Пеппис.

— Да, зря, мальчик, а вот нам повезло, — ответил Рений и обратился к Марку: — Не пытайся говорить, просто помоги ему навьючить снаряжение на твоего коня. От Аполлона неделю-другую будет мало проку. Поедем по очереди, если, конечно, у этих бандитов не было поблизости лошадей.

Дротик заржал, и снизу раздалось ответное фырканье. Рений ухмыльнулся.

— Похоже, нам еще везет! — радостно сказал он. — Обыскал лучника?

Марк покачал головой. Рений пожал плечами:

— Не стоит туда снова лезть. Разве только за луком, но зачем лук однорукому? Поехали дальше. Если поспешим, к закату спустимся с горы.

Марк взял поводья Аполлона и принялся снимать с него поклажу. Рений, отворачиваясь, похлопал его по плечу, и этот жест стоил гораздо больше слов.

После месяца долгих дней и холодных ночей вид лагеря легиона оказался особенно приятен. Даже через всю долину до них доносились какие-то звуки. На горизонте будто стоял целый город. Восемь тысяч мужчин, женщин и детей занимались простыми повседневными делами, необходимыми, чтобы жить посреди поля. Марк представил себе оружейные мастерские и кузницы, которые строили и разбирали каждый раз, когда ставили лагерь; полевые кухни; карьеры для строительных материалов; толпы каменщиков, плотников, кожевников, рабов, проституток и других невоенных, которые сопровождали войско и даже получали за это деньги. В отличие от временных палаток Мария, этот лагерь был постоянным, окруженным прочной стеной и укреплениями. Он даже походил на город — город в полной боевой готовности.

Рений остановился. Марк натянул поводья Дротика и третьего коня, которого они назвали Бандитом в честь последнего владельца. Пеппис, неуклюже сидевший на седельном одеяле Бандита, восторженно разинул рот, чем вызвал улыбку Рения.

— Вот и все, Марк. Это твой новый дом. Не потерял бумаги Мария?

Марк в ответ похлопал себя по груди, где под туникой был спрятан свиток пергамента.

— Ты едешь с нами? — спросил он Рения, надеясь услышать «да».

Рений так долго оставался частью его жизни, что Марку было больно даже представить, что он отправится к воротам легиона один.

— Я провожу тебя и Пепписа к префекту лагеря. Он скажет тебе, в какую центурию ты отправишься. Постарайся сразу узнать историю своей центурии: каждая гордится чем-то своим.

— Что еще посоветуешь?

— Подчиняйся всем приказам без нытья. Сейчас ты бьешься сам по себе, как варвар. Они научат тебя доверять товарищам и воевать в группе. Некоторым это тяжело дается.

Рений повернулся к Пеппису.

— Тебе придется несладко. Делай, как велят, и, когда вырастешь, получишь разрешение вступить в легион. Не опозорь себя. Ясно?

Пеппис кивнул. Его горло пересохло от страха перед новой, незнакомой жизнью.

— Научусь. Он тоже, — сказал Марк.

Рений кивнул и цокнул языком, заставляя коня тронуться с места.

— Научишься.

Марк с удовольствием смотрел на чистые, ровно проложенные улицы с рядами длинных приземистых казарм. Как только он показал свои бумаги, охрана у ворот тепло их приветствовала. Они спешились и пошли к префекту, где Марк должен был принести клятву, что отдаст несколько лет жизни военной службе Риму. Марка ободрял вид Рения, уверенно шагавшего по узким дорогам. Тот довольно кивал при виде вымуштрованных солдат, которые маршировали мимо них группами по десять человек. Пеппис трусил за Марком и Рением с тяжелым мешком снаряжения на спине.

Им пришлось еще дважды показать бумаги, прежде чем их допустили к небольшому белому зданию, откуда префект лагеря управлял римским поселением на чужой земле. Наконец им разрешили войти. У самых дверей их встретил подтянутый человек в белой тоге и сандалиях.

— Рений! Я слышал, что ты приехал. Уже пошли слухи о том, как ты потерял руку. Боги, как я рад тебя видеть!

Он широко улыбнулся — идеал римского солдата, загорелый, мускулистый и сильный, как выяснилось, когда он по очереди пожал им руки.

Рений улыбнулся в ответ с искренней теплотой.

— Марий не говорил мне, что ты здесь, Карак! Рад видеть тебя в добром здравии.

— А ты не постарел, клянусь богами! Больше сорока не дашь! Как тебе удалось так сохраниться?

— Правильный образ жизни, — проворчал Рений.

Префект недоверчиво приподнял бровь, однако решил сменить тему.

— А рука?

— Несчастный случай во время обучения. Вот этот парень, Марк, порезал меня, и мне пришлось ее ампутировать.

Префект присвистнул и снова пожал Марку руку.

— Никогда не думал, что встречу человека, которому удалось задеть Рения. Позволишь взглянуть на твои бумаги?

Марк с неожиданным беспокойством отдал бумаги префекту. Тот жестом указал им на длинные скамьи и принялся читать.

Наконец префект вернул ему бумаги и заговорил снова;

— У тебя очень хорошие рекомендации, Марк. А что это за мальчик?

— Он был на торговом корабле, на котором мы приплыли. Хочет мне прислуживать и вступить в легион, когда вырастет.

Префект кивнул.

— У нас в лагере таких много. Незаконные дети солдат и проституток. Если он вырастет крепким, место, может, и найдется. Правда, желающих тоже будет немало. Меня больше интересуешь ты, юноша.

Он повернулся к Рению.

— Расскажи мне о нем. Я доверюсь твоему суждению.

Рений заговорил четко, словно отдавал рапорт:

— Марк необычайно быстр, а в гневе еще быстрее. Думаю, когда он повзрослеет, то прославится. В нем есть горячность, наглость и любовь к драке. Отчасти это в его характере, отчасти — по молодости. Он пригодится Четвертому Македонскому. Я дал ему основы, но он уже пошел дальше, и все еще впереди.

— Напоминает твоего сына. Заметил сходство? — тихо спросил префект.

— Я… я об этом как-то не думал, — смущенно ответил Рений.

— Сомневаюсь. Как бы то ни было, нам всегда нужны хорошие солдаты, и здесь он повзрослеет быстро. Я помещаю его в пятую центурию, Бронзовый Кулак.

Рений резко вдохнул:

— Ты делаешь мне большую честь!

Префект покачал головой.

— Однажды ты спас мне жизнь. Мне жаль, что я не смог сохранить жизнь твоему сыну. Это лишь малая часть моего долга перед тобой.

Они снова пожали друг другу руки. Марк смотрел на них, не совсем понимая, что происходит.

— Чем ты теперь займешься, старый приятель? Вернешься в Рим, чтобы тратить свое золото?

— А для меня здесь места не найдется? — вопросом на вопрос ответил Рений.

Префект улыбнулся.

— Я боялся, что ты не спросишь! В Кулаке нет мастера боя, учителя. Полгода назад старый Белий умер от лихорадки, а лучше его у нас не было. Заменишь его?

Рений неожиданно ухмыльнулся своей акульей улыбкой.

— Да, Карак! Спасибо.

Префект хлопнул его по плечу, не скрывая собственной радости.

— Добро пожаловать в Четвертый Македонский, господа! — Он подал знак легионеру, который стоял неподалеку по стойке смирно. — Покажи молодому человеку его новое жилье в центурии Бронзовый Кулак. Мальчика отведи в конюшни, пока я не дал ему работу, как другим детям. Нам с Рением предстоит еще многое обсудить — и выпить немало вина.

ГЛАВА 22

Александрия молча чистила старый меч из оружейной Мария. Хорошо, что Марию вернули его городской дом! Говорят, новый владелец поспешил преподнести его в подарок правителю Рима. В доме гораздо лучше, чем с грубыми солдатами в городских казармах, хотя, боги ей свидетели, она не боится мужчин. Самые ранние из ее воспоминаний были о том, как мужчины развлекаются с ее матерью в соседней комнате. Они входили, распространяя запах пива или дешевого вина, а выходили, довольно ухмыляясь. Надолго не оставался никто. Как-то раз один из них попытался дотронуться до Александрии. Она в первый раз за свою недлинную жизнь увидела, как мать по-настоящему злится. Мать кочергой разбила наглецу череп. Они вместе вытащили его на улицу и оставили там. Мать много дней ждала, что дверь вот-вот распахнется и войдут люди, которые заберут ее и повесят, но никто не пришел.

Александрия вздохнула, счищая с бронзового меча, реликта какой-то давно забытой кампании, слой засохшей масляной корки. Сперва Рим показался ей городом, где можно добиться всего. Однако Марий взял власть в свои руки целых три месяца назад, а она все так же работала каждый день даром и с каждым днем становилась немного старше. Мир изменяли другие, а ее жизнь оставалась прежней. Лишь по вечерам, когда девушка сидела со старым Бантом в его крошечной мастерской, Александрии казалось, что она хоть чего-то добивается. Старик учил девушку пользоваться инструментами и даже держал ее руки, направляя первые удары. Он говорил мало, хотя ее общество ему было явно приятно; ей нравилось его молчание и его добрые голубые глаза. Александрия познакомилась с Бантом, когда тот делал в мастерской брошку. Она еще тогда поняла, что такому ремеслу стоило бы обучиться: пригодится любому, даже рабыне.

Александрия стала яростнее тереть меч. Человек стоит не больше коня или хорошего меча вроде этого! Несправедливо!

— Александрия! — раздался голос Карлы.

Александрии очень хотелось промолчать, но у этой женщины язык бил больно, как плеть, и ее недовольства страшились почти все рабыни дома.

— Я здесь, — отозвалась Александрия, положив меч и вытирая руки о тряпку.

Значит, придется еще поработать, еще несколько часов труда перед сном.

— Вот ты где, милая! Мне нужно, чтобы кто-то сбегал на рынок. Как, сбегаешь?

— Да!

Александрия мигом вскочила. За несколько месяцев она привыкла с нетерпением ждать этих редких поручений, единственной возможности выйти из дома. В последнее время ее отпускали даже одну. В конце концов, куда ей бежать?

— Я составила список, чего в доме не хватает. Ты всегда ухитряешься покупать по самой выгодной цене, — сказала Карла, вручая дощечку.

Александрия кивнула. Ей нравилось торговаться с продавцами: тогда она казалась себе свободной. В первый раз с ней ходила Карла — и поразилась, сколько денег девушка сэкономила. Торговцы много лет завышали им цены, зная, что Марий щедр. Карла быстро смекнула, что у девушки талант, и старалась посылать ее на рынок как можно чаще. Она догадывалась и о том, что Александрии нужно хоть немного свободы. Некоторые люди никогда не привыкали к рабству; их постепенно ломали, пока они не впадали в отчаяние и не теряли волю к жизни. Карла была рада видеть, как засияло лицо Александрии.

От Карлы не укрывалось и то, что девушка оставляет себе монетку-другую. Ну и что? Она экономит им серебро, и если иногда оставит себе бронзу, Карла ничуть не возражала.

— И поторопись! Вернешься через два часа и ни минутой позже, поняла?

— Поняла, Карла. Два часа. Спасибо!

Женщина широко улыбнулась ей, вспоминая свою молодость, когда мир казался новым и удивительным. Она знала, что Александрия ходит к Банту, мастеру по металлу, который ее, похоже, полюбил. Рано или поздно Карла узнавала без малого обо всем, что происходит в доме. Видела она и маленький бронзовый диск в комнате Александрии. Та изобразила на нем львиную голову, пользуясь инструментами Банта. Красивая вещица.

Провожая взглядом стройную фигурку, вскоре скрывшуюся за углом, Карла подумала: не подарок ли это Гаю? Бант утверждает, что у девушки большие способности. Возможно, все дело в том, что она работает из любви.

На рынке Александрия окунулась в водоворот запахов и людских толп. Она не стала тратить время и сделала все покупки быстро: за хорошую, но не грабительскую цену.

Торговцам нравилось спорить с хорошенькой девушкой, они воздевали руки к небу и призывали свидетелей: вы только посмотрите, чего она требует! Тогда Александрия улыбалась им, и некоторые за эту улыбку сбрасывали цену настолько, что после ее ухода сами — а тем более их жены — не могли в это поверить.

Надежно увязав покупки в две холщовые сумки, Александрия поспешила туда, куда хотела сходить на самом деле: в крошечную ювелирную мастерскую в конце рядов. Она уже не раз была там, смотрела на изделия мастера. Почти все было сделано из бронзы или олова со свинцом. С серебром ювелиры работали редко, а золото стоило слишком дорого, и им занимались только по особому заказу. Хозяин мастерской, приземистый мужчина в грубой тунике и тяжелом кожаном переднике, увидел, как девушка вошла, и оторвался от маленького золотого колечка. Таббик не был излишне доверчив; Александрия постоянно чувствовала на себе его взгляд.

Наконец она набралась храбрости и обратилась к нему:

— Вы покупаете изделия?..

— Иногда, — последовал ответ. — А что у тебя есть?

Александрия достала из туники бронзовый диск. Он взял его и поднял к свету, чтобы рассмотреть изображение. Мастер долго держал диск, и девушка боялась говорить: вдруг он разозлится? А тот все молчал и молчал, вертел диск в руках, осматривая каждую отметинку на металле.

— Откуда у тебя это? — наконец спросил он.

— Я сделала сама. Вы знаете Банта?

Тот медленно кивнул.

— Он меня учит.

— Работа грубая, хотя продать можно. Мастерства мало, а вот идея неплоха. Красивая морда льва. Ты просто не очень умело пользуешься молотком и шилом. — Он снова покрутил в руках диск. — А теперь говори только правду, ясно? Откуда ты взяла на это бронзу?

Александрия испуганно взглянула на него. Ювелир смотрел на нее не моргая, но его глаза не были злыми. Девушка выпалила все: как она торговалась и оставляла себе пару монеток из домашних денег, чтобы накопить на металлический кружок с прилавка со всякой мелочью.

Таббик покачал головой.

— Тогда я не могу его взять. Диск не твой, и ты не можешь его продать. Монеты принадлежали Марию, так что бронза тоже его. Лучше отдай диск ему.

К глазам Александрии подступили слезы. Она так долго просидела над этим диском, и все впустую! Почти не осознавая, что происходит, она смотрела, как мастер крутит ее диск в руках и вкладывает ей в руки.

Несчастная девушка положила диск в тунику.

— Извините.

Он повернулся к ней.

— Меня зовут Таббик. Ты про меня не слышала, но меня считают честным и даже гордым человеком. — Он поднял другой кружок металла, серебристо-серого. — Это олово. Оно мягче бронзы, и тебе будет легче с ним работать. Олово хорошо полируется и не теряет цвет, просто немного тускнеет. Возьми его. Вернешь, когда изобразишь на нем что-нибудь интересное. Я прикреплю к нему булавку и продам как застежку для плаща легионеру. Если выйдет не хуже, чем твой бронзовый диск, я смогу взять за него серебряную монету. Я заберу стоимость олова и булавки, и у тебя останется шесть, может, семь квадрансов. Заключим сделку, понятно?

— А какая вам от этого выгода?

Александрия широко раскрыла глаза: неужели все-таки повезет?

— От первой сделки — никакая. Я вкладываю немного денег в талант, который, как мне кажется, у тебя есть. При случае передавай привет Банту.

Александрия взяла оловянный диск, и к ее глазам снова подступили слезы. Она не привыкла к доброте.

— Спасибо. Я отдам бронзу Марию.

— Обязательно отдай, Александрия.

— Как… Как вы узнали мое имя?

Таббик снова взял в руки золотое кольцо, над которым работал до того, как она вошла.

— Когда мы встречаемся, Бант только о тебе и говорит.

Чтобы уложиться в два часа, Александрии пришлось бежать, но бежалось ей легко и даже хотелось петь. Она сделает из этого оловянного диска красивую вещицу, Таббик продаст ее дороже, чем за серебряную монету, и попросит еще, а скоро ее работа станет приносить золотые, она скопит свою прибыль и в один прекрасный день выкупит себя, купит себе свободу. Свобода! От таких мечтаний кружилась голова.

Когда охранник впустил девушку в дом Мария, она вдохнула вечерний воздух, полный аромата сада, и на мгновение замерла. Во двор вышла Карла, забрала у нее мешки и монеты, как обычно, довольно кивая при виде сэкономленного. Если женщина и заметила, что с Александрией что-то случилось, она ничего не сказала и с улыбкой понесла продукты в холодный подвал, где они не так быстро портятся.

Наступал медлительный вечер позднего лета, когда воздух мягок и дневной свет часами наливается всеми оттенками серого, прежде чем окончательно раствориться в темноте.

Погруженная в свои мысли, Александрия не сразу увидела Гая, да и не ожидала его увидеть. Гай был занят почти так же, как его дядя, и возвращался домой очень поздно, успевая только поесть и поспать. Охранники у ворот привыкли к нему и впускали его без слов. Заметив Александрию в саду, Гай вздрогнул и на миг застыл на месте, любуясь ею.

Когда Гай подошел, Александрия обернулась и улыбнулась ему.

— У тебя счастливое лицо, — сказал он, улыбаясь в ответ.

— Да, я счастлива! — отозвалась она.

Гай не целовал ее с того самого раза в конюшне, еще в поместье, но сейчас понял, что настало подходящее время. Марк уже уехал; дом Мария казался пустым.

Он наклонил голову, и его сердце болезненно заколотилось, почти как от страха.

Перед тем как их губы соприкоснулись, Гай услышал ее теплое дыхание, а потом ощутил вкус ее губ и крепко обнял ее. Объятие казалось таким естественным, словно они были созданы друг для друга.

— Я не могу передать тебе, как часто я об этом думал, — прошептал он.

Александрия посмотрела ему в глаза и поняла, что хочет сделать ему подарок.

— Пошли ко мне в комнату, — прошептала она и взяла его за руку.

Словно во сне, Гай последовал за ней через сад. Карла проводила их взглядом и пробормотала:

— Давно пора!

Сначала Гай волновался, что будет неуклюж или, что еще хуже, тороплив, но Александрия прохладными руками направляла его движения. Она взяла с полки бутылочку ароматизированного масла и вылила несколько ленивых капель себе на ладони. Сильный аромат масла заполнил легкие Гая. Александрия села на него верхом и стала нежно втирать масло ему в грудь, потом ниже, так что Гай ахнул от наслаждения. Потом он взял часть масла со своей кожи и потянулся к ее грудям, вспоминая тот первый раз, когда во дворе поместья увидел их мягкое покачивание. Гай осторожно прижался губами к одной груди, ко второй, чувствуя вкус ее кожи и двигая губами по намазанным маслом соскам. От этого прикосновения Александрия приоткрыла рот и закрыла глаза. Она наклонилась, чтобы поцеловать его, и ее распущенные волосы накрыли обоих.

Когда вечер перешел в ночь, они нетерпеливо соединились, а потом — еще раз, игриво и радостно. В ее комнате не было свеч, но глаза Александрии сияли, а темно-золотые руки и ноги словно светились в темноте, когда она двигалась под ним.

Гай проснулся до рассвета и увидел, что она смотрит ему в лицо.

— Это был мой первый раз, — тихо сказал он. В душе он понимал, что лучше не спрашивать, но не спросить не мог. — А твой?

Она улыбнулась, хотя ее улыбка была грустной.

— Хотела бы я, чтобы так было! — ответила она. — Правда хотела бы.

— А ты… с Марком?

Александрия шире открыла глаза. Неужели он настолько наивен и не понимает, что ее оскорбил?

— О, я бы не против, — огрызнулась она, — только он не просил.

— Извини, — покраснел Гай, — я не имел в виду…

— А он сказал, что это было? — с напором спросила Александрия.

Гай, стараясь сохранить невозмутимость, ответил:

— Да, боюсь, он этим хвастался.

— В следующий раз, когда увижу его, дам кинжалом в глаз. Боги! — сердито воскликнула Александрия и начала одеваться.

Гай с серьезным видом кивнул, хотя его очень веселила мысль о Марке, который однажды вернется, ничего не подозревая.

Они поспешно оделись: оба не хотели, чтобы кто-то заметил, как он выходит из ее комнаты до рассвета. Александрия вышла из крыла рабов вместе с Гаем. Они сели на скамью в саду под теплым ночным ветерком.

— Когда я смогу снова тебя увидеть? — тихо спросил Гай.

Александрия отвела взгляд, и ему показалось, что она не хочет отвечать. Его сердце упало.

— Гай… Я была счастлива каждый миг этой ночи: так приятно касаться тебя, чувствовать вкус твоей кожи… Но ты женишься на дочери Рима. Разве ты не знал, что я не римлянка? Моя мать была из Карфагена. Ее забрали в рабство ребенком и сделали проституткой. Я родилась поздно, и после меня она так и не оправилась.

— Я тебя люблю, — сказал Гай.

Он знал, что сейчас это правда, и надеялся, что этого достаточно. Он хотел как-то показать Александрии, что ночь с ней значит для него больше, чем просто удовольствие.

Александрия лишь слегка покачала головой.

— Если любишь, позволь мне остаться в доме Мария. Я умею делать украшения и когда-нибудь сделаю столько, что смогу выкупить себя. Здесь я смогу добиться такого счастья, какого никогда не увижу, если позволю себе любить тебя. Да, я могла бы тебя любить, но ты станешь солдатом и уедешь, а мне пришлось бы смотреть на твою жену и детей и кивать им на улице. Не делай меня своей шлюхой, Гай. Я видела такую жизнь и не хочу ее. Не заставляй меня жалеть о прошлой ночи. Я не хочу жалеть о таких прекрасных часах.

— Я бы мог тебя освободить, — с обидой прошептал Гай.

Все вокруг словно потеряло смысл.

Глаза Александрии сверкнули от гнева, но она быстро подавила его.

— Нет! О, ты мог бы переступить через мою гордость и подписать мое освобождение по римскому закону, но я бы заслужила его в твоей постели. Гай, теперь я поняла, что и так свободна в том, что действительно важно. Чтобы стать свободной по закону, я должна честно работать и выкупить себя. Тогда я буду принадлежать самой себе. Сегодня я познакомилась с человеком, который назвал себя честным и гордым. У меня тоже есть честность и гордость, Гай, и я не хочу их терять. Я тебя не забуду. Приходи ко мне в гости через двадцать лет, и я подарю тебе золотой кулон, сделанный с любовью.

— Приду.

Он наклонился и поцеловал ее в щеку, а потом поднялся и ушел из ароматного сада.

Гай бродил по улицам города, пока не заблудился и не устал настолько, что все его чувства онемели.

ГЛАВА 23

При свете взошедшей луны Марий хмуро мерил центуриона взглядом.

— У тебя был четкий приказ. Почему ты его не выполнил?

Тот, немного запинаясь, ответил:

— Консул, я предположил, что это ошибка!

Центурион побледнел. Он знал, что его теперь ждет. Солдат не посылает гонцов, чтобы ставить под вопрос приказы, а подчиняется. Но этот приказ был чистым безумством!

— Тебе было приказано рассмотреть тактику боя с римским легионом. А именно: найти способы убрать их преимущество большой подвижности за стенами города. Что здесь непонятно?

Легионер побледнел еще больше, понимая, как под мрачным взглядом Мария исчезают его пенсия и ранг.

— Я… Никто не думает, что Сулла нападет на Рим. Никто еще не нападал на город…

Марий его прервал:

— Ты разжалован в рядовые. Пришли ко мне Октавия, твоего заместителя. Он займет твое место.

Что-то внутри легионера оборвалось. Ему было больше сорока, и продвижения по службе больше не видать.

— Господин, если они все же придут, я бы хотел встать в первых рядах и встретить их там.

— Чтобы искупить свою вину? — спросил Марий.

Тот слабо кивнул.

— Позволяю. Твое лицо они увидят первым. А они придут, и не как овцы, а как волки.

Марий проводил взглядом поникшего солдата и покачал головой. Многие с трудом могли поверить, что Сулла выступит против их возлюбленного города; Марий же ни секунды в этом не сомневался. Из ежедневных донесений он знал, что Сулла сломал хребет армиям бунтовщика Митридата и сжег дотла добрую половину Греции. Не прошло и года, как он возвращается в Рим героем. Люди простят ему все. При таком положении дел он не станет оставлять легион в поле или в соседнем городе, не проберется со своими дружками в сенат тайком. На это Марий и рассчитывал. При всей своей ненависти он понимал, что Сулла — талантливый полководец, и не сомневался, что тот одержит победу и вернется.

— Теперь город мой, — хрипло пробормотал он, оглядываясь вокруг себя и видя солдат, которые сооружали защитные валы над тяжелыми воротами.

Куда это подевался его племянник? Марий рассеянно подумал, что в последние недели редко видит Гая. Он устало потер переносицу. Марий понимал, что слишком себя изматывает. Он недосыпал уже год: организовывал линии поставки, вооружал людей и планировал защиту под осадой. Рим снова стал городом-крепостью, в его защите не осталось слабины. Марий был уверен, что город выстоит и войско Суллы разобьется о стены.

Он очень тщательно подбирал центурионов, поэтому сегодняшняя потеря одного из них его раздражала. Все центурионы получили свое назначение за гибкий ум, умение отвечать на новые ситуации и готовность к такому моменту, как сейчас, когда величайший город мира собирался встать лицом к лицу со своими собственными детьми — и уничтожить их.

Гай был пьян. Он стоял на краю балкона с полным кубком вина, пытаясь свести глаза в одну точку. Под ним в саду журчал фонтан, и ему захотелось пойти и погрузить голову в воду. Ночь не была холодной.

Гай вошел обратно в дом, и его снова оглушила смесь музыки, смеха и пьяных криков. Было уже после полуночи, и трезвых не осталось. На стенах мигали масляные лампы, заливая уютным светом молодых прожигателей жизни. Рабы уже много часов подряд наполняли выпитые кубки.

За Гая зацепилась проходившая мимо женщина. Она с хихиканьем закинула ему руку на плечо, и он пролил красное вино на кремово-мраморный пол. Женщина положила свободную руку Гая себе на обнаженную грудь и прижалась губами к его губам.

Когда он оторвался от нее, чтобы перевести дух, женщина забрала его кубок и осушила одним глотком. Бросив кубок за плечо, она засунула руку в складки его тоги и стала умело ласкать его. Гай снова поцеловал ее и попятился под весом пьяного тела, пока его спина не прижалась к прохладной колонне рядом с балконом.

Гости ничего не замечали. Многие уже разделись, бассейн посредине зала кишел скользкими телами. Хозяин приказал привести девушек-рабынь, и пьянство сочеталось с развратом так долго, что все уже были согласны на все.

Гай застонал, когда незнакомка открыла рот и взяла его губами, и сделал знак проходящему рабу принести еще вина. Он пролил несколько капель на свою обнаженную грудь и смотрел, как струйки стекают ко рту женщины, а потом рассеянно втер вино пальцами в ее мягкие губы.

От паров, поднимающихся из бассейна, и горящих ламп воздух был жарким и влажным. Гай допил вино и выбросил кубок в темноту с балкона, не услышав, как он упал в сад. Пятая вечеринка за две недели — он хотел было отказаться, но встречи у Дирация славились особой свободой нравов. Гай устал до предела и понимал, что надолго его не хватит. Его ум как будто отстранился и наблюдал за извивающимися грудами тел со стороны. Да, Дираций был прав, когда сказал, что это лучшее средство забыться. И все-таки даже спустя столько месяцев каждый миг, проведенный с Александрией, все так же ярко стоял у него перед глазами. Ушло только чувство удивления и радости.

Гай закрыл глаза, надеясь, что ноги выдержат его до конца.

Митридат стоял на коленях. Не поднимая головы, он сплюнул кровь поверх бороды на землю. Этот человек с силой быка убил в утренней схватке не одного солдата, и даже сейчас легионеры ходили мимо него с опаской, хотя ему связали руки и отобрали оружие. Митридат посмеивался над ними, но смех его был горек. Вокруг лежали сотни людей — его бывших друзей и последователей, в воздухе стояла вонь крови и распоротых кишок. Солдаты с холодными глазами вытащили его жену и дочерей из походного шатра и зарезали. Его командующих посадили на кол, и теперь их тела торчали кругом на острых палках в рост человека. В этот мрачный день Митридат видел, как кончилась вся его жизнь.

Он мысленно вернулся на несколько месяцев назад и снова ощутил радость восстания, гордость при виде могучих греков, собиравшихся со всех концов земли под его флагом, объединявшихся на борьбу с общим врагом. В то время победа казалась возможной, но от нее остался лишь пепел во рту.

Митридат вспомнил, как пал первый римский форт, неверие и стыд в глазах римского префекта, которого он заставил смотреть на пожар.

— Видишь это пламя? — прошептал ему тогда Митридат. — Так будет и с Римом!

Римлянин попытался ответить, но Митридат заставил его замолчать ударом кинжала в горло. Его люди разразились одобрительными криками.

Теперь из всей компании единомышленников, отважившихся сбросить с себя иго римского правления, остался он один.

— Я был свободен и свободен сейчас, — пробормотал он окровавленными губами, но слова эти уже не подбадривали его так, как раньше.

Пропели трубы, и по расчищенному пути к Митридату, теперь сидевшему на корточках, галопом подскакали всадники. Он поднял взлохмаченную голову и взглянул на них из-под длинных волос. Легионеры вытянулись в струнку и замолчали, и Митридат понял, кто подъехал. Один его глаз заплыл кровью, но другим он видел, как с жеребца слезает золотистая фигура и передает кому-то поводья. На смертном поле белая, без единого пятнышка тога смотрелась неестественно. Как возможно, чтобы хоть что-то в мире не было затронуто горем этого серого дня?

Рабы расстелили на грязи тростник. Митридат выпрямился: он не даст себя сломить, не будет умолять, когда совсем рядом лежат его дочери, такие спокойные и неподвижные…

Корнелий Сулла подошел к Митридату и остановился, глядя на него. Словно по благоволению богов, как раз в этот миг солнце вышло из-за туч и заставило сиять его темно-золотые волосы и блестящий серебром гладий, который Сулла достал из простых ножен.

— Ты доставил мне немало хлопот, царь, — тихо произнес Сулла.

Митридат прищурился и мрачно ответил:

— Я старался.

Он пристально смотрел в глаза противнику своим здоровым глазом.

— Но теперь все кончено. Твоя армия разбита. Бунт подавлен.

Митридат пожал плечами. Зачем утверждать очевидное?

А Сулла продолжал:

— В убийстве твоей жены и дочерей я не участвовал. Солдат, совершивших это, казнили по моему приказу. Я не воюю с женщинами и детьми, и я сожалею о твоей потере.

Митридат потряс головой, пытаясь заглушить его слова и неожиданные вспышки воспоминаний. Он снова услышал, как любимая Ливия выкрикивала его имя, увидел, как его окружили легионеры, вооруженные дубинами, чтобы взять его живьем. Митридат оставил кинжал в горле одного из них, меч застрял в ребрах другого. Крики Ливии все еще звучали у него в ушах, и он голыми руками успел сломать шею третьему, но когда он нагнулся, чтобы поднять выпавший у него меч, его избили до бесчувствия, и он очнулся в путах.

Митридат всмотрелся в лицо Суллы, ища издевку, — а увидел лишь строгость. Он отвел глаза: неужели этот человек ожидает, что царь Митридат улыбнется и простит его? Солдаты — римские подданные, золотая фигура — их командир. Разве охотник не отвечает за своих псов?

— Вот мой меч, — сказал Сулла, протягивая ему оружие. — Поклянись своими богами, что, пока я жив, ты больше не восстанешь против Рима, — и я подарю тебе жизнь.

Митридат посмотрел на серебристый гладий, скрывая изумление. Он уже привык к мысли, что умрет, и мысль о жизни сдирала струпья с закрывшихся ран. Он успеет похоронить жену.

— Почему? — проворчал Митридат сквозь запекшуюся кровь.

— Потому что я считаю тебя человеком слова. Сегодня уже было достаточно смертей.

Митридат молча кивнул. Сулла зашел ему за спину, чтобы мечом разрезать путы. Царь почувствовал, как солдаты вокруг напряглись, видя, что враг снова свободен, но, не обращая на них внимания, протянул покрытую шрамами правую руку к мечу. Металл холодил кожу.

— Клянусь.

— У тебя есть сыновья. Что они?

Митридат посмотрел на римского военачальника: сколько ему известно? Его сыновья на востоке готовили поддержку отцу. Они вернутся с людьми и припасами и найдут новый повод для мести.

— Здесь их нет. Я не могу отвечать за сыновей.

Сулла не выпускал свой меч из рук.

— Да — но ты можешь предупредить их. Если они вернутся и при моей жизни поднимут Грецию против Рима, я причиню вашему народу столько горя, сколько они еще не знали.

Митридат кивнул и снял руку с меча. Сулла вставил меч в ножны, отвернулся и, не оглядываясь, пошел к коню.

Все римляне ушли за ним, оставив Митридата одного, на коленях, в окружении мертвых. Он неуклюже встал на ноги, наконец позволив себе поморщиться от боли во всем теле. Он смотрел, как римляне сворачивают лагерь и двигаются на запад, к морю, и в его глазах были холод и недоумение.

Первые несколько лиг Сулла ехал молча. Его друзья переглядывались, но долго никто не осмеливался нарушить мрачную тишину. Наконец Падак, смазливый юноша из северной Италии, протянул руку и дотронулся до плеча Суллы. Тот потянул за поводья и вопросительно посмотрел на него.

— Почему ты оставил его в живых? Разве весной он не выступит против нас снова?

Сулла пожал плечами.

— Возможно. В таком случае я хотя бы буду уверен в победе. Тот, кто занял бы его место, совершал бы другие ошибки. Мне пришлось бы еще полгода потратить, выкуривая всех его сторонников из крошечных горных лагерей, и чего бы мы добились, кроме их ненависти? Нет, настоящий враг, настоящая битва… — Он замолчал и посмотрел за западный горизонт, как будто мог увидеть ворота самого Рима. — Настоящая битва еще впереди. Мы и так потратили здесь слишком много времени. Вперед! На побережье мы соберем легион и приготовимся плыть домой.

ГЛАВА 24

Облокотившись о подоконник, Гай смотрел, как над городом поднимается солнце. Сзади, на большой кровати, пошевелилась Корнелия. Гай оглянулся на нее и не сдержал улыбки. Корнелия беспокойно двинулась во сне, и золотые волосы рассыпались по лицу и плечам. В жаркую ночь нужды в одеялах не было; кусок легкой ткани, который Корнелия сжала в маленькой руке и притянула к лицу, открывал ее длинные ноги почти до бедра.

Гай мимолетно, без боли, вспомнил Александрию. Первые месяцы он тосковал, несмотря на все старания приятелей вроде Дирация, но теперь мог спокойно оглянуться назад и даже устыдиться своей наивности и неуклюжести. В этом спокойствии, однако, была примесь грусти: ему уже никогда не быть тем невинным мальчиком.

Гай лично встретился с Метеллой и подписал бумагу, по которой владение Александрией передавалось дому Мария. Он был уверен, что может доверять тете, что та будет добра с девушкой. Кроме того, он оставил небольшую сумму золотых из денег поместья, которую ей вручат, когда она себя выкупит. Александрия должна была узнать об этом только после освобождения. По сравнению с тем, что дала ему она, золото — скромный подарок.

Гай снова почувствовал влечение к Корнелии и улыбнулся. Он понимал, что нужно уходить, пока не проснулся весь дом. Отец Корнелии, Цинна, был одним из видных политиков, с которыми Марий старался дружить или влиять на них. С таким человеком лучше не ссориться. А если Цинна обнаружит Гая в комнате любимой дочери — казнит на месте и не посмотрит, что он племянник Мария.

Гай снова взглянул на Корнелию и со вздохом подтянул к себе одежду. Конечно, Корнелия того стоила, стоила многократно. На три года старше его, она оказалась, к удивлению Гая, девственницей. Она принадлежала лишь ему одному, и Гай ощутил с ней тихую радость, очень похожую на тот, самый первый раз.

Они познакомились на официальном приеме для сенаторов и их семей в честь рождения сыновей-близнецов у какого-то нобиля. Прием проходил днем, свободы, как на вечеринках Дирация, ожидать не приходилось, и сначала Гай заскучал от бесконечных поздравлений и речей. Вдруг во время перерыва к нему подошла девушка, и все изменилось. На ней были темно-золотые, почти коричневые, одежды, и роскошные серьги с ожерельем из витого золота. Корнелия быстро вскружила ему голову: она была привлекательна, умна и уверенна в себе. К тому же он нравился ей. Ночью Гай забрался по крышам к окну ее спальни и увидел ее во сне, со спутанными волосами. Она проснулась, приподнялась и села, поджав под себя ноги и выпрямив спину. Лишь через несколько мгновений Гай заметил, что она улыбается.

Гай вздохнул, накидывая тогу и надевая сандалии.

Восстание в Греции набирало силу, Сулла покинул Рим не меньше чем на год, и Гай вскоре перестал думать о том, что будет с ними дальше. Марий же с первого дня готовился к моменту, когда перед городом появятся штандарты Суллы. Рим все эти месяцы гудел от волнения и страха. Большинство людей осталось, хотя по непрекращающемуся ручейку семей, покидающих город, было ясно, что не каждый житель разделяет уверенность Мария в исходе событий. На каждой улице хотя бы одна-две лавки были забиты досками; сенат не одобрял многих решений Мария, и тот возвращался домой под утро вне себя от гнева. Гай погрузился в светские удовольствия и вряд ли мог разделить его тревоги.

Гай опять посмотрел на Корнелию, поправляя тогу, и увидел, что ее глаза открыты. Юноша приблизился к ней и поцеловал в губы, чувствуя новый прилив страсти. Он опустил руку к ее груди, а Корнелия вздрогнула и прижалась к нему. Он оторвался от ее губ, чтобы перевести дыхание.

— Гай, ты придешь ко мне снова?

— Приду, — ответил он, улыбаясь, и с удивлением обнаружил, что не кривит душой.

— Хороший полководец готов к любой неожиданности, — заявил Марий, вручая Гаю какие-то бумаги. — Это денежные расписки. В твоей руке они не хуже золота, потому что выписаны из городской казны. Я не собираюсь получать по ним деньги. Это подарок тебе.

Гай посмотрел на цифры и заставил себя улыбнуться. Сумма была велика, но едва покроет его долги у ростовщиков. Пока Марий готовился к возвращению Суллы, он не очень-то присматривал за племянником, а Гай несколько месяцев подряд постоянно брал в долг у разных людей, покупая женщин, вино и скульптуры, — все для того, чтобы укрепить свое положение в городе, который уважал только золото и власть. С помощью одолженного богатства Гай молодым львом вышел на пресытившуюся арену светской жизни. Даже те, кто не доверял его дяде, поняли, что с Гаем нужно считаться. Его потребности росли, а богачи боролись за право стать следующим, кто предложит деньги племяннику Мария.

Марий уловил разочарование Гая и истолковал его как беспокойство о будущем.

— Я думаю, что одержу победу, но только глупец, имея дело с Суллой, не строит планов и на случай катастрофы. Если дело пойдет не так, как я хочу, бери эти расписки и уезжай из города. Здесь еще и рекомендательное письмо, по которому ты сможешь уехать на любом корабле легиона в какой-нибудь далекий форпост империи. Я… я к тому же составил бумагу, где объявляю тебя сыном своего дома. Ты сможешь поступить в любой легион и несколько лет завоевывать себе воинскую славу.

— А если ты, как и хочешь, раздавишь Суллу?

— Тогда мы займемся твоей карьерой в Риме. Я найду тебе должность, которая дает пожизненное членство в сенате. Такие должности ревниво охраняются, и получить их трудно, но возможно. Обойдется нам в целое состояние. Зато ты станешь в сенате своим, одним из избранных. И кто знает, какое будущее тебя ждет?

Гай ухмыльнулся, заражаясь энтузиазмом Мария. Расписками он оплатит самые срочные долги. Только вот ходят слухи, что на следующей неделе арабские принцы привезут на продажу новую породу военных коней, огромных жеребцов, которые слушаются легчайшего прикосновения. Они будут стоить немалых денег — как раз столько, сколько дадут ему эти расписки. Гай на ходу засунул бумаги в тогу. Кредиторы, конечно же, еще немного подождут.

Гай стоял поздним прохладным вечером перед домом Мария и размышлял, чем заняться до рассвета. Город был темен, но отнюдь не тих, да и Гай не был расположен ко сну. Где-то торговцы и извозчики поносили друг друга бранными словами, стучал молот кузнеца, громко смеялись люди и разбивалась посуда. Город, в отличие от поместья, был всегда полон жизни, и Гаю это нравилось.

Он мог пойти на форум и послушать ораторов при свете факелов или присоединиться к одному из нескончаемых дебатов с другими молодыми нобилями, пока рассвет не загонит их всех в кровати. Или же отправиться в дом Дирация и удовлетворить другие аппетиты. Правда, лучше не ходить одному по темным улицам, подумал он, вспоминая, что Марк предупреждал его о рапторах, грабителях, которые подстерегают жертв в темных аллеях. Ночной город скрывал в себе опасности, а в лабиринте безымянных улиц было легко заблудиться. Один неверный поворот мог завести прохожего на узкую улицу, заваленную кучами человеческих экскрементов среди огромных луж мочи; впрочем, запах обычно являлся достаточным предупреждением.

Месяц тому назад Гай, скорее всего, собрал бы компаньонов для бурной ночи, но теперь в его мыслях все чаще и чаще возникало одно-единственное лицо. От встреч его страсть не угасала, а начинала гореть еще сильнее. Корнелия, наверное, вспоминает о нем. Он пойдет к дому ее отца, перелезет через внешнюю стену и снова проберется мимо охранников.

Гай улыбнулся, вспоминая неожиданный страх, охвативший его, когда в последний раз он оступился и повис прямо над уличными камнями. Он знал уже каждый дюйм этой стены, но любая ошибка может закончиться переломом ноги или чем-то похуже.

— Ты стоишь этого риска, моя милая, — прошептал он, посмотрев на пар, который вырвался из его рта в ночной прохладе, и отправился в путь по темным городским улицам.

ГЛАВА 25

В доме Цинны суета трудового дня начиналась так же рано, как и в любом другом: рабы нагревали воду, топили печи, подметали, мыли пол, готовили одежду для семьи, пока те не проснулись. Солнце только начало подниматься, когда в комнату Корнелии вошла рабыня, чтобы собрать одежду для стирки. Она думала о тысяче дел, с которыми нужно успеть до легкого завтрака поздним утром, и сначала ничего не заметила. Вдруг ей на глаза случайно попалась подозрительно мускулистая нога. Рабыня застыла: на кровати, все еще переплетясь телами, спали двое.

После секундной нерешительности глаза рабыни злобно зажглись, она набрала воздуха и огласила мирную сцену дикими криками.

Гай нагишом скатился на пол и присел на корточки. Он мгновенно разобрался, в чем дело, но не стал тратить время на то, чтобы корить себя, а схватил тогу и меч и бросился к окну. Рабыня, не переставая кричать, побежала к двери; Корнелия вдогонку обругала ее последними словами. Застучали чьи-то шаги — в комнату ворвалась рассерженная няня, Клодия. Она с размаху дала орущей рабыне такую пощечину, что та завертелась на месте и упала.

— Давай-ка быстрей отсюда, парень, — резко обратилась к Гаю Клодия, пока рабыня лежала на полу и хныкала. — Надеюсь, все эти неприятности будут не зря!

Гай кивнул, но отвернулся от окна и подбежал к Корнелии.

— Если я останусь, меня просто убьют как нарушителя права собственности. Назови им мое имя и скажи, что ты принадлежишь мне, что я на тебе женюсь. Скажи им, я убью любого, кто тебя обидит.

Корнелия молча привстала и поцеловала его. Гай отстранился, смеясь.

— Боги, отпусти же меня! Славное утро, в самый раз для погони!

Корнелия с улыбкой проводила взглядом его белые ягодицы, сверкнувшие над подоконником, и постаралась собраться: вот-вот начнется настоящая драма.

Первыми в комнату вошли отцовские охранники; их суровый начальник кивнул ей, подошел к окну и выглянул вниз.

— Живей! — крикнул он своим спутникам. — Я полезу по крышам за ним, вы ловите его внизу! Я прибью его шкуру к стене!

— Прошу меня извинить, госпожа, — сказал он Корнелии вместо прощания, и его побагровевшее лицо исчезло из виду.

Корнелия с трудом сдержала нервный смешок.

Гай карабкался по черепице, обдирая локти и колени и поскальзываясь. Он не обращал внимания на опасность — только бы скорее. Позади что-то кричал начальник охраны, но Гай не оглядывался. За черепицу было почти невозможно ухватиться, и Гай мог разве только управлять скоростью своего соскальзывания к краю крыши. Он вспомнил, что оставил сандалии в комнате, и выругался. Как прыгать босым? Он наверняка сломает ноги, и погоня тут же закончится. Гай выпустил из рук тогу, чтобы спасти меч, гораздо более ценный предмет. Ему удалось зацепиться за край крыши, и он пополз вдоль него, не рискуя встать в полный рост на случай, если его поджидают стрелки. У богатого человека вроде Цинны дом могла охранять целая небольшая армия, как у Мария.

Гай низко пригнулся, чтобы его не увидел начальник охраны, который ругался и пыхтел позади, и отчаянно озирался в поисках выхода из положения. Он должен как-то спуститься с крыши. Иначе крышу постепенно обыщут, найдут его и либо сразу сбросят головой вниз, либо приведут к Цинне для наказания. Цинна, еще не оправившись от потрясения, будет глух к любым доводам и мольбам, обвинит его в изнасиловании и убьет. Более того — Цинне даже не нужно будет его ни в чем обвинять. Он просто вызовет ликтора, и тот казнит Гая на месте. Чтобы спасти честь дома, Цинна может даже приказать задушить Корнелию. К счастью, старик души не чаял в единственной дочери. Гай знал об этом и считал, что Корнелия не пострадает от гнева отца. В противном случае он остался бы с ней и дрался до последнего.

Внизу, где крыша нависала над улицей, послышались крики: охранники собирались в кольцо, закрывая все выходы. Позади по черепице все явственнее скрежетали подкованные железом сандалии. Гай глубоко вдохнул, чтобы успокоиться, и кинулся вдоль края крыши. Он надеялся, что на такой скорости не успеет потерять равновесие. Увидев Гая, начальник охраны вскрикнул, но у того не было времени оглядываться. До ближайшей крыши было не допрыгнуть; оставалась только колокольная башня с маленьким окошком.

Гай отчаянно прыгнул, зацепившись за карниз. Ноги совсем подкосились, и он подтянулся в окно на руках, тяжело дыша холодным утренним воздухом. Колокольня оказалась совсем крошечной; из нее вела лестница. Сначала Гай хотел сбежать по ней вниз, но тут ему в голову пришло кое-что получше. Он отдышался, размял пару мышц и стал ждать, пока до окна доберется начальник охраны.

Всего через пару секунд силуэт охранника загородил солнечный свет; его лицо зажглось при виде юноши, который оказался в западне. Мгновение они смотрели друг на друга. Гай заметил, что начальник охраны не спешит залезать в окно. Гай кивнул ему и отступил назад.

Начальник охраны, тяжело дыша, неприятно улыбнулся и достал меч.

— Зря ты меня не убил, пока мог.

— Ты бы упал с крыши, а мне нужна твоя одежда и особенно сандалии, — спокойно ответил Гай, доставая из ножен свой собственный меч.

Гай стоял расслабленно, не замечая своей наготы.

— Ты назовешь мне свое имя перед тем, как я тебя убью? Мне же надо отчитаться перед хозяином, — произнес охранник и ловко стал в бойцовскую стойку.

— Ты дашь мне одежду? В такое прекрасное утро не хочется убивать, — приятно улыбнулся Гай.

Тот открыл рот, и Гай тут же сделал выпад, но начальник охраны был начеку и отбил его. Гай быстро определил, что столкнулся с умелым и сосредоточенным противником, который осознает каждое движение смертельного танца. В крошечной колокольне было очень тесно, между ними маячил лестничный проем, в который если покатишься, не соберешь костей.

Противники чередовали обманные удары с настоящими, пытаясь обнаружить слабые места друг у друга. Охранник был озадачен умением юноши. Он стал начальником охраны Цинны, победив в городском состязании на мечах, и знал, что большинству людей с ним не справиться. А этот юнец снова и снова отражал его атаки с удивительной быстротой и точностью. Впрочем, начальник охраны не особенно тревожился. В худшем случае он продержится, пока не подоспеет помощь, а как только остальные разберутся, где идет бой, по лестнице пришлют новых людей и задавят нарушителя числом. Его уверенность отразилась у него на лице. И вдруг Гай, достаточно узнав о противнике, перешел в нападение.

Гай пробил мечом защиту охранника и пронзил ему плечо, так что тот закряхтел. Юноша отбил в сторону ответный удар, разрубил кожаный нагрудник и оттеснил охранника к самой стене маленькой колокольни. Еще один сильный удар по пальцам выбил из руки охранника меч, и тот со звоном покатился вниз по лестнице. Беспомощный охранник посмотрел в глаза Гаю, ожидая удара, который его прикончит.

Гай в последний момент повернул меч так, чтобы ударить в висок тупым концом. Начальник охраны без чувств свалился на пол.

Внизу раздались крики, и Гай принялся лихорадочно раздевать охранника.

— Давай, давай… — шептал он себе.

Когда-то Рений учил его, что у него всегда должен быть план. Если не считать раздевания охранника, план побега он так и не успел продумать.

Через целую вечность Гай оделся. Охранник зашевелился, и Гай снова ударил его рукоятью и удовлетворенно кивнул, когда тот замер. Гай надеялся, что не убил охранника: он просто выполнял свою работу и не желал ему зла. Юноша глубоко вдохнул: лестница или окно? Он помедлил всего один миг, вложил гладий в ножны охранника, теперь висевшие у него на поясе, и спустился по лестнице в дом.

Выслушав запыхавшегося гонца, Марий стиснул кулаки.

— Сколько им еще дней? — спросил он так спокойно, как только мог.

— Если пойдут форсированным маршем, не больше трех-четырех. Я очень торопился, менял лошадей, но, когда я выехал, почти все люди Суллы высадились на берег. Я ждал, чтобы удостовериться, что это основные силы, а не обманка.

— Ты поступил правильно. Самого Суллу видел?

— Да, правда, издали. Похоже, в Рим возвращается весь его легион.

Марий бросил разведчику золотой, и тот схватил его в воздухе. Марий встал.

— Тогда мы должны подготовить встречу. Собери остальных гонцов. Я приготовлю приветственные письма, которые вы отвезете Сулле.

— Простите? — удивленно переспросил гонец.

— Никаких вопросов. Разве мы не встречаем героя-победителя? Встретишься со мной через час и получишь письма.

Больше не говоря ни слова, гонец поклонился и ушел.

Охрана встретила своего начальника, когда тот нагишом спустился с колокольни, спотыкаясь и держась за голову. Нарушителя нигде не было видно, хотя тщательные поиски продолжались все утро. Один солдат вспомнил, что человек, одетый как начальник охраны, пошел проверить переулок, но подробно описать его не смог. В полдень поиски прекратили; к тому времени по улицам Рима разнеслась весть о возвращении Суллы. Еще через час один из охранников заметил у ворот маленький сверток. Внутри оказались форма начальника охраны, его ножны и сандалии. Когда все это вручили начальнику, он выругался.

Гая позвали к Марию после полудня. Гай уже заготовил оправдание своих действий, но консул, похоже, не слышал о скандале. Он жестом указал Гаю на место рядом с его центурионами.

— Несомненно, вы уже знаете, что Сулла высадился на побережье и находится всего в трех или четырех днях от города.

Остальные кивнули; только Гаю пришлось скрывать потрясение.

— Прошел год и ровно четыре месяца с тех пор, как Сулла уехал в Грецию. У меня было достаточно времени, чтобы подготовить ему должную встречу.

Несколько человек в ответ хмыкнули, и Марий мрачно улыбнулся.

— Предприятие не из легких. Все вы — люди, которым я доверяю, и ничто из сказанного мною сегодня не должно выйти за пределы этой комнаты. Не обсуждайте происходящее со своими женами, любовницами или самыми верными друзьями. Я не сомневаюсь, что у Суллы есть шпионы в городе, которые наблюдают за каждым моим шагом. Он наверняка знает о наших приготовлениях и прибудет в полной готовности к гражданской войне.

От этих слов, наконец произнесенных в открытую, у всех присутствующих застыла кровь в жилах.

— Даже сейчас я раскрою лишь часть моих планов. Если Сулла доберется до города живым, что необязательно, мы встретим его легион как врага и уничтожим. У нас есть запасы зерна, мяса и соли на много месяцев. Мы закроем перед ними город и перебьем их под стенами. Пока мы говорим, входы и выходы из Рима уже перекрываются. Город будет запечатан.

— А если он оставит свой легион в лагере и придет, чтобы потребовать входа по праву? — спросил незнакомый Гаю человек. — Ты рискнешь неудовольствием сената и объявишь себя диктатором?

Марий долго молчал. Потом он поднял голову и тихо, почти шепотом сказал:

— Если Сулла придет один, я прикажу убить его. Сенат не назовет меня предателем государства. Они поддерживают меня во всем.

Он говорил правду. Ни один влиятельный человек не отважился бы внести предложение осудить консула. Ситуация была ясна.

— А теперь, господа, план ваших действий на завтра.

Корнелия терпеливо ждала, пока отцовская тирада не закончится. Она пропускала его гнев мимо ушей, не позволяя себя затрагивать.

— Нет, отец. Ты не прикажешь его выследить. Он станет моим мужем, и, когда придет время, ты пригласишь его в дом.

Цинна побагровел от нового приступа гнева.

— Сначала я увижу его зловонный труп! Он вором прокрался в мой дом, а ты сидишь тут, как мраморная глыба, и утверждаешь, что я пойду на такое? Ни за что! Пока его избитое тело не будет валяться у моих ног!

Корнелия тихо вздохнула и начала считать, сколько цветов видно из окна. Наконец тон отца изменился, и она снова прислушалась. Отец замолчал и с сомнением посмотрел на нее.

— Я люблю его, отец, и он любит меня. Мне жаль, что мы ославили дом, но брак смоет позор, что бы там ни сплетничали на рынке. Ты ведь сказал мне, что я могу выбрать, кого хочу, помнишь?

— Ты беременна?

— Насколько я знаю, нет. На свадьбе ничего не будет видно, никакой пищи для пересудов.

Ее отец кивнул. Он постарел и как-то сник.

Корнелия встала и положила руку ему на плечо.

— Ты об этом не пожалеешь.

Цинна хмуро проворчал:

— Я его хоть знаю, этого осквернителя невинности?

Корнелия с облегчением улыбнулась:

— Наверняка. Это племянник Мария. Гай Юлий Цезарь.

Ее отец пожал плечами:

— Где-то слышал.

ГЛАВА 26

Корнелий Сулла сидел в тени шатра и, потягивая охлажденное вино, смотрел на лагерь легиона. Осталась последняя ночь вдали от любимого Рима. Сулла чуть поежился — то ли от ветра, то ли в предвкушении схватки за город. Все ли он знал о планах Мария, или старый лис собрался в последний момент удивить его? В шатре, никому не нужные, лежали письма с официальным приветствием. Сулла отнесся к ним как к пустой формальности, каковой они и являлись.

Подъехал Падак, эффектно остановив коня на скаку. Сулла улыбнулся: такой юный и такой красавец!

— Лагерь в безопасности, — сообщил Падак, спешившись. Весь его начищенный панцирь блестел, кожаные вставки были мягкими и темными от масла.

«Юный Геркулес, — подумал Сулла, отвечая на его салют. — И беззаветно преданный, как избалованная гончая».

— Завтра вечером мы войдем в город. Мы в последний раз ночуем на жесткой земле, как варвары, — произнес Сулла.

Ради красоты слога он предпочел забыть о мягких постелях и тонком белье в своем собственном шатре. Сулла душой был со своими солдатами, но суровая жизнь легионера никогда не привлекала его.

— Ты поделишься своими планами, Корнелий? Всем не терпится узнать, как ты поступишь с Марием.

Падак в своем рвении задавал слишком много вопросов, и Сулла поднял ладонь:

— Завтра, друг мой. Завтра начнутся приготовления, и это будет очень скоро. Сегодня я рано отойду ко сну, вот только выпью еще немного вина.

— Тебе потребуется… компания? — тихо спросил Падак.

— Нет. Хотя… пришли пару шлюх, да выбери покрасивее. Посмотрим, может, мне еще есть чему поучиться.

Падак резко опустил голову, словно от удара, попятился к своему коню и рысью ускакал.

Сулла проводил взглядом его напряженную фигуру, вздохнул и выплеснул остаток вина из кубка на черную землю. Юноша предлагает себя уже третий раз; его настойчивость переходит в назойливость. В душе Падака между обожанием и ненавистью тонкая черта. Пора отсылать его в другой легион, пока он не осложнил жизнь настолько, что придется принимать более открытые меры. Сулла снова вздохнул и зашел в шатер, закрывая за собой вход куском кожи.

Рабы уже зажгли лампы; пол был покрыт коврами и тканью. В крошечной чашечке горело ароматическое масло: редкая смесь, его любимая. Сулла сделал глубокий вдох и краем глаза уловил движение справа. Он упал на спину, уклоняясь от удара; над ним дрогнул воздух, и Сулла сшиб нападающего на пол сильным ударом обеих ног. Пока убийца оглушенно мотал конечностями, Сулла выкрутил ему руку с ножом, перенес свой вес на грудь убийцы и улыбнулся, увидев, как на лице того ярость и страх сменились сначала удивлением, а затем отчаянием.

Суллу никак нельзя было назвать изнеженным. Да, он не любил жестоких римских поединков, после которых доблесть доказывали ранами и шрамами, но он упражнялся каждый день и принимал участие в каждом сражении. Твердыми, как металл, запястьями ему было несложно развернуть нож так, чтобы он уперся в горло противнику.

— Сколько тебе заплатил Марий? — презрительно улыбнулся Сулла; в его голосе почти не ощущалось напряжения.

— Нисколько. Я убиваю тебя ради удовольствия.

— Значит, любитель на словах и на деле! — продолжал Сулла, сильнее прижимая нож к горлу. — Охрана! Вас зовет ваш консул! — пролаял он.

Через несколько секунд человека пригвоздили мечами к полу, и Сулла смог встать и отряхнуться от пыли.

Начальник охраны вбежал вместе с остальными. Он побледнел, но сумел вытянуться по стойке смирно и отсалютовать.

— Похоже, убийца пробрался через лагерь в шатер римского консула без всяких помех, — тихо сказал Сулла, опуская руки в чашу с ароматной водой на дубовом столике и протягивая их рабу с полотенцем.

Начальник охраны сделал глубокий вдох, пытаясь успокоиться.

— Мы выпытаем у него имена хозяев. Я сам прослежу за допросом. Утром я оставлю свой пост… с вашего позволения?

Сулла продолжал, словно не слыша.

— Мне не нравится, когда на меня нападают в собственном шатре. Это так пошло, так неопрятно — прерывать мой заслуженный отдых.

Он наклонился и поднял тонкий нож, не обращая внимания на яростное сопротивление его владельца. Сулла протянул нож беспокойно переминавшемуся начальнику охраны.

— Ты оставил меня без защиты. Бери. Иди к себе в шатер и перережь себе горло. Я прикажу забрать твое тело… скажем, через два часа.

Тот напряженно кивнул и забрал кинжал. Потом отсалютовал, развернулся на пятках и вышел из шатра, четко печатая шаг.

Падак положил теплую ладонь на руку Сулле.

— Ты ранен?

Сулла раздраженно отдернул руку.

— Нет! Боги, это же всего один человек! Плохого Марий обо мне мнения!

— Мы не знаем, один ли. Я прикажу поставить на ночь охрану вокруг твоего шатра.

Сулла покачал головой.

— Нет. Чтобы Марий решил, что напугал меня? Приведешь ко мне этих двух шлюх, и я позабочусь о том, чтобы хоть одна из них не заснула. Остальных выгони. По-моему, у меня разыгрался аппетит к порочным развлечениям.

Падак изящно отдал салют, но от Суллы не укрылось, как надулись его полные губы, когда тот отвернулся. Парень становится опасен. Ему не добраться до Рима. Произойдет какой-нибудь несчастный случай — например, падение с великолепного жеребца. Идеально.

Наконец Суллу оставили одного. Он присел на низкое ложе и провел рукой по мягкой ткани. Снаружи послышалось тихое женское покашливание, и Сулла улыбнулся в предвкушении.

Подчиняясь его оклику, в шатер вошли две девушки — стройные, чисто и богато одетые и очень красивые.

— Прекрасно, — выдохнул Сулла и похлопал по ложу. Несмотря на все свои недостатки, Падак умел выбирать красивых женщин — талант, который при данных обстоятельствах пропадал впустую.

Марий смерил племянника хмурым взглядом.

— Я не против твоего желания жениться! Цинна окажет тебе поддержку в карьере. Женитьба на его дочери выгодна с политической и с личной стороны. Однако я сомневаюсь в выборе времени. Легион Суллы, скорее всего, завтра вечером будет у городских ворот, а ты хочешь, чтобы я организовал все в такой спешке?

К генералу подбежал легионер с охапкой свитков и бумаг и попытался отдать салют. Марий поднял руку, чтобы удержать его.

— Ты ведь говорил мне, что делать, если завтра что-то не получится? — тихо начал Гай.

Марий кивнул и повернулся к стражнику.

— Жди снаружи. Я позову тебя, когда закончу.

Тот снова попытался отдать салют и рысью убежал прочь. Как только он удалился настолько, чтобы их не слышать, Гай снова заговорил:

— Если у нас по какой-то причине что-то не получится… и мне придется бежать из города, я не оставлю Корнелию незамужней.

— Ей с тобой нельзя! — резко ответил Марий.

— Да. Но я не могу оставить ее без защиты своего имени. Может оказаться, что она беременна.

Гаю совсем не хотелось признавать, до чего дошли их отношения. Это их личное дело — но лишь Марий мог подготовить жертвы и жрецов за то небольшое время, которое у них осталось, и нужно было его убедить.

— Ясно. А ее отец знает о вашей… близости?

Гай кивнул.

— Тогда нам повезло, что он не стоит у дверей с кнутом. Ладно. Я подготовлю самую короткую церемонию. Завтра на рассвете.

Гай неожиданно улыбнулся, чувствуя, как у него отлегло от сердца.

— Вот так-то получше! — рассмеялся в ответ Марий. — Боги, Сулла еще даже не подошел, и забрать у меня Рим ему будет не так-то легко. Ты слишком волнуешься. Завтра вечером, когда мы посадим голову старого Суллы на шест, мы все посмеемся над тем, как ты порол горячку. Ладно, иди! Купи себе одежду для свадьбы и подарки. Пусть все счета присылают мне. — Он похлопал Гая по спине. — Да, по пути непременно зайди к Катии — эта женщина шьет моим людям форму. Она скажет, что тебе нужно и где все это можно быстро найти. Иди!

Гай, улыбаясь, ушел.

Марий тут же подозвал своего помощника и разложил свитки на столе, придавив края гладкими свинцовыми грузилами.

— Так, парень, — сказал он солдату. — Созывай центурионов на новое собрание. Мне нужно выслушать все свежие идеи, даже самые странные. Что я упустил из виду? Что планирует Сулла?

— Возможно, вы уже учли все.

— Это никому не под силу. Мы просто должны быть готовы ко всему, — махнул рукой Марий и отправил солдата выполнять поручение.

Гай нашел Каберу в казармах, где тот играл в кости с легионерами Мария. Старик был настолько поглощен игрой, что Гай заставил себя подождать, пока тот снова бросит кости. Когда Кабера радостно захлопал и собрал монеты, Гай взял его за руку, пока игроки не начали новую партию.

— Я поговорил с Марием. Он может устроить церемонию завтра на рассвете. Сегодня мне нужна помощь, чтобы все подготовить.

Кабера внимательно посмотрел на него, запихивая выигрыш в складки прохудившейся коричневой одежды. Уходя, он кивнул солдатам, один из которых пожал ему руку с плохо скрываемым огорчением.

— Мне не терпится посмотреть на девушку, которая так тебя очаровала. Я полагаю, она безумно красива?

— Конечно! Как юная богиня. Прелестные карие глаза и золотые волосы. Тебе этого не понять.

— Да уж. Я никогда не был молод. К удивлению матери, я появился на свет сморщенным стариком, — с серьезным видом ответил Кабера, чем рассмешил Гая.

От волнения Гай почти опьянел; грозная тень Суллы отдалилась куда-то на задворки сознания.

— Марий вручил мне завязки от своего кошеля. Лавки рано закрываются, у нас совсем мало времени. Пошли!

Гай потянул Каберу за руку, и старик пошел за ним, по-доброму посмеиваясь над его рвением.

Когда небо над городом потемнело, Марий оставил центурионов и вышел к стенам, чтобы еще раз проверить защиту. Он потянулся на ходу и услышал, как трещит спина, заболевшая от долгих часов, проведенных над планами. Ему вдруг подумалось, что неразумно ходить по городу после наступления темноты, несмотря на комендантский час. Марий пренебрежительно пожал плечами: Рим слишком любит своего сына и никогда его не обидит.

Словно в ответ этим мыслям его лицо, вспотевшее в тесных казармах, осушил теплый ветерок. Избавившись от Суллы, он построит для римского легиона целый дворец. Рядом с теперешними казармами были трущобы, которые можно снести по указу сената. Марий представил себе, как принимает иностранных правителей в огромных залах. Мечты, но приятные. Он шел дальше по тихим улицам, и только стук сандалий о камень нарушал тишину.

Марий издали увидел силуэты своих людей на фоне звездного неба. Одни стояли неподвижно, другие ходили, как приказано, патрулируя территорию. Сразу было видно, что они начеку. Славные ребята. Кто знает, что ждет их следующей ночью? Марий опять пожал плечами — к счастью, на темных улицах этого никто не видел. Они встретят Суллу железом. Беспокоиться было бессмысленно, и Марий глубоко вдохнул и заставил себя об этом не думать. Когда его остановил первый из многочисленных часовых, он улыбнулся.

— Молодец! Держи копье крепче. Пилум — страшное оружие, если хорошо его держать. Вот так. Решил сделать обход. Не выношу ожидания, понимаешь ли. Как стоится?

Часовой с серьезным видом отдал салют.

— Все хорошо, господин! Ты можешь пройти.

Марий хлопнул часового по плечу.

— Молодец! Ты никого не пропустишь.

— Да, господин!

Легионер проводил его взглядом и кивнул себе: старик хорошо держится.

Марий поднялся по ступенькам на новую стену, построенную по его приказу над старыми воротами Рима. Это была прочная и массивная конструкция из тяжелых, сцепленных друг с другом блоков с широким проходом сверху, где еще одна стена, поменьше, защищала его людей от стрелков. Марий оперся руками о гладкий камень и выглянул в ночь. Как бы он брал город на месте Суллы?

У легионов Суллы были огромные осадные машины: тяжелые баллисты, «скорпионы» и катапульты. Марий сам их применял и знал, что это грозная сила. Сулла мог зарядить метательные машины не только большими камнями, чтобы разбить стену, но и более мелкими, чтобы убивать защитников стен, которые не успеют спрятаться. Он запустит через стену бочонки с зажигательной смесью, чтобы начался пожар во внутренних постройках. Несколько таких выстрелов, и люди на стене, которых подсветит огонь, станут легкой мишенью для стрелков. Марий приказал снести часть деревянных домов у стены. Солдаты сделали это быстро и аккуратно. В оставшихся зданиях собрали большой запас воды; обученные команды водоносов были готовы начать борьбу с огнем. Такое в Риме делалось впервые; после боя надо бы это хорошенько обдумать. Каждое лето пожары уничтожали целые дома, иногда распространяясь на соседние, пока их не остановит широкая улица или толстая каменная стена. Если постоянно держать команду людей с водой наготове…

Марий потер кулаками глаза. Он слишком долго думал и планировал и уже много недель урывал на сон лишь несколько часов в сутки. Даже в таком могучем теле усталость начала брать свое.

На стену полезут с лестницами. Стена крепкая, но римские легионы обучены брать крепости и башни: тактика отработана уже давным-давно. Марий пробормотал себе под нос, зная, что самый ближайший часовой все равно его не расслышит:

— Они еще никогда не дрались с римлянами, особенно с римлянами, которые защищают родной город. Вот наше главное преимущество. Я знаю Суллу, но и он знает меня. Их позиции подвижны, а наши — укреплены. Зато им далеко до нашего боевого духа: не мои люди нападают на любимый Рим!

Эта мысль подбодрила Мария, и он двинулся дальше вдоль стены. Заговорил с каждым, вспоминая, как его зовут, спрашивая, как ему живется, как в новой должности, как семьи. Ни в одном солдате он не заметил и крошечной слабины. Они стояли перед ним как охотничьи псы с жесткими глазами, готовые убивать по его слову.

Марий прошел весь отрезок стены и спустился на темную улицу. Безыскусная вера солдат укрепила его надежду. Он будет с ними до конца, как и они — с ним. Марий неспешно направился к баракам, напевая под нос воинственный мотив, и на душе у него было легко.

ГЛАВА 27

Гай Юлий Цезарь улыбался, несмотря на беспокойную дрожь в желудке. Почти всю ночь он по советам Катии, швеи Мария, рассылал рабов за покупками и устраивал простую церемонию. Его удивило, что в это холодное утро в храм Юпитера пришло столько нобилей и сенаторов с семьями и рабами. Все, кто встречался с ним глазами, улыбались; в воздухе стоял нежный аромат цветов и сандала. Марий и Метелла стояли у входа в мраморный храм; Метелла промокала слезы платочком. Гай нервно кивнул обоим, ожидая появления невесты. Он нетерпеливо поддернул рукава свадебной одежды с низким вырезом на груди, открывавшим аметист на тонкой золотой цепочке.

Жаль, что с ним нет Марка! Гаю было бы легче, будь рядом человек, который по-настоящему его знал. Все остальные относились к его новой жизни: Тубрук, Кабера, Марий и даже сама Корнелия. С сожалением Гай подумал, что никто из них не видел весь его путь к этому дню. А Марк, как и мечтал, стал вольным искателем приключений и сейчас путешествует по далеким странам. Когда он возвратится, свадьба Гая станет обычным воспоминанием, которого ему уже никогда не разделить.

В храме было прохладно, и Гая пробрал озноб: кожа покрылась пупырышками, волоски на ней приподнялись. Он стоял спиной ко всему залу и чувствовал себя одиноко и неуютно.

Если бы его отец был жив, Гай ждал бы Корнелию рядом с ним. Они бы друг другу улыбнулись, или Гай подмигнул бы ему, будто говоря: «Видишь, чего я добился?»

К глазам Гая подступили слезы, и он поднял лицо к куполообразному потолку. Похороны отца лишили его мать даже кратких мгновений покоя. Когда Гай спросил, сможет ли она прийти, Тубрук молча покачал головой. Гай знал, что старый гладиатор любит ее не меньше мужа и сына.

Гай откашлялся и заставил себя думать о настоящем. Пора оставить детство позади. В зале у меня много друзей, напомнил он себе. Тубрук — грубоватый, но любящий дядя; Марий и Метелла относятся к нему как к собственному сыну. Жаль, что Марка нет. Очень жаль.

Гай надеялся, что Цинна будет держать себя вежливо. С тех пор как Гай официально попросил у отца Корнелии ее руки, они не виделись. Встречу нельзя было назвать радостной, хотя ради дочери сенатор хранил достоинство. По крайней мере с приданым он не поскупился, вручил ему бумаги на большой городской дом в богатом районе Рима. В подарок входили даже рабы и охранники. Теперь Гай мог меньше беспокоиться. Что бы ни случилось, Корнелия будет в безопасности. Он нахмурился: надо привыкать к новому имени, отбросить старое вместе с другими пережитками детства. Юлий. Имя его отца. Приятное на слух; правда, для тех, кто знал его мальчиком, он всегда останется Гаем. К сожалению, отец не дожил до тех пор, когда его сын взял себе взрослое имя. Видит ли он сейчас своего сына? Гаю хотелось в это верить, хотелось, чтобы отец еще хоть один миг любил его и гордился им.

Юлий обернулся и слегка улыбнулся Кабере — тот смотрел на него с кислым лицом. Редеющие волосы старика были спутаны: его подняли, по его мнению, в несусветную рань. Ради особого случая Кабера нарядился в новую коричневую одежду, скрепленную простой оловянной брошью с изображением полной луны, гордо выделявшейся на металле. Юлий узнал работу Александрии и снова улыбнулся Кабере. В ответ тот энергично почесал под мышкой. Юлий продолжал улыбаться, и через несколько секунд старое лицо все-таки сморщилось в ответной улыбке.

Каберу снедало беспокойство. Как всегда, когда чья-то судьба зависела и от него, будущее оставалось темным. Правда, даже это не мешало ему радоваться счастью Юлия, которое теплыми волнами расходилось вокруг юноши.

В любой свадьбе есть что-то волшебное, даже в столь поспешной. Все счастливы и хотя бы на миг готовы забыть о грядущих неприятностях, пока они не наступили.

Юлий услышал позади себя шаги, гулко отдававшиеся по мраморному полу. Он снова обернулся и увидел, что к алтарю подходит Тубрук. Управляющий поместьем выглядел, как всегда, здоровым, загорелым и полным сил. Юлий пожал ему руку с чувством, что Тубрук — его якорь в этом мире.

— Ты выглядишь немного растерянно, — заметил Тубрук.

— Волнуюсь. Горжусь. Удивляюсь, что столько людей пришло.

Тубрук с новым интересом посмотрел на толпу, потом, приподняв брови, повернулся к юноше.

— В этом зале едва ли не весь цвет Рима. Отец гордился бы тобой. Я тобой горжусь. — Он секунду помолчал, не зная, стоит ли продолжать. — Твоя мать хотела приехать, но она слишком слаба.

Юлий кивнул. Тубрук дружески стукнул кулаком ему по руке и вернулся на свое место во втором или третьем ряду.

— В нашей деревне мы берем девушку за волосы и тащим к себе в хижину, — пробормотал Кабера, чем стер блаженную улыбку с лица возмущенного жреца. Увидев, какое действие возымели его слова, старик весело продолжал: — Если это не помогает, мы даем ее отцу козу и хватаем какую-нибудь из ее сестер. Так гораздо проще — никаких обид, а отцу — бесплатное козье молоко. В юности у меня было стадо из тридцати коз, но пришлось почти со всеми расстаться, и я не смог себя содержать. Недальновидное поведение, но как тут будешь жалеть, а?

Откровенные рассказы о варварских обычаях вогнали жреца в краску.

Юлий хихикнул:

— Старый обманщик! Ты всегда говорил, что любишь смущать помпезных римлян!

Кабера громко шмыгнул носом.

— Возможно, — признался он, а сам стал вспоминать, как усложнил себе жизнь, когда предложил последнюю козу за одну ночь вперед.

В тот момент решение казалось разумным, но отец девушки схватил со стены копье и погнал юного Каберу в горы, где ему пришлось прятаться три дня и три ночи.

Жрец смерил Каберу взглядом, полным неудовольствия. Он тоже относился к нобилитету, хотя в своей религиозной роли был одет в особую кремовую тогу с капюшоном, которая оставляла открытым только лицо. Жрец терпеливо ждал невесту вместе с остальными. Юлий объяснил ему, что церемония должна быть как можно проще, чтобы его дядя смог уйти пораньше. Жрец с явным раздражением почесал подбородок, и тогда Юлий положил в складки его одежды мешочек с монетами в качестве «пожертвования» храму. Даже у нобилей были счета, которые нужно оплачивать, и долги, которые следовало возвращать. Жрец согласился сократить церемонию. После того как отец подведет Корнелию к жениху, он прочтет молитвы Юпитеру, Марсу и Квирину.[25] Авгуру заплатят золотом, чтобы он предсказал обоим богатство и счастье. После этого жених и невеста произнесут клятвы, и Юлий наденет на палец Корнелии простое золотое кольцо. Она станет его женой, а он — ее мужем.

Юлий почувствовал, как под мышками становится мокро от пота, и попытался стряхнуть с себя волнение. Он обернулся и встретился взглядом с Александрией, стоявшей в простой одежде с серебряной брошью. В ее глазах блестели слезы, но она кивнула ему, и напряжение в груди Юлия ослабло.

Сзади донеслась тихая музыка, которая постепенно становилась громче, заполняя зал до потолка, как дым благовоний, поднимавшийся из курильниц. Юлий повернулся к входу и забыл обо всем на свете.

Там уже стояла Корнелия, высокая и стройная, в кремовой одежде и тонкой золотой вуали. Она положила ладонь на руку отца, который не мог сдержать сияющей улыбки. Ее волосы были выкрашены в темный цвет, под цвет глаз, а у горла на светло-золотистой коже выделялся оправленный в золото рубин величиной с птичье яйцо. Корнелия казалась очень красивой и хрупкой. Когда они с отцом приблизились, Юлий почувствовал аромат ее маленького венка из вербены и цветов майорана. Цинна отпустил руку дочери и задержался на шаг позади.

— Я передаю Корнелию твоим заботам, Гай Юлий Цезарь, — официально произнес он.

Юлий кивнул.

— Я принимаю ее.

Юлий повернулся к Корнелии, а та в ответ подмигнула.

Когда они встали на колени, Юлий снова уловил аромат цветов и невольно покосился на ее склоненную голову. Любил бы он ее, если бы не знал Атександрии или если бы встретился с ней до того, как побывал в домах, где женщин покупают на ночь или на час? Тогда — целый год, нет, целую жизнь назад — он не был к этому готов. Над их головами жрец тихо забормотал молитвы, и Юлию это понравилось. Глаза Корнелии были мягкими, как летняя ночь.

Вся остальная церемония слилась для Юлия в одно пятно. Они произнесли простые клятвы: «Куда ты идешь, туда и я», потом стояли целую вечность на коленях перед жрецом, а потом очутились на солнце, толпа кричала им «Felicitas!»,[26] и Марий попрощался с ним, сильно хлопнув по спине.

— Ты стал мужчиной, Юлий! Или она очень скоро сделает тебя им! — громко произнес он с озорным огоньком в глазах. — Теперь ты носишь имя отца. Он бы тобой гордился.

Юлий крепко пожал ему руку в ответ.

— Я сейчас нужен тебе на стенах?

— Думаю, пару часов обойдемся без тебя. Явишься ко мне к четырем пополудни. Думаю, к тому времени Метелла выплачется.

Они ухмыльнулись друг другу, как мальчишки, и Юлий на миг остался в пустоте, один со своей невестой в толпе поздравляющих. К нему подошла Александрия; он улыбнулся и неожиданно заволновался так, что стеснило горло. Ее темные волосы были перевязаны металлической нитью, а в темных глазах было столько прошлого…

— У тебя красивая брошь, — сказал он.

Александрия похлопала по ней рукой.

— Ты удивился бы, если бы узнал, сколько людей сегодня о ней спрашивали. У меня уже есть заказы.

— Торгуешь на моей свадьбе! — воскликнул Юлий.

Девушка без тени смущения кивнула и официально произнесла:

— Пусть боги благословят ваш дом.

Александрия отошла, и Юлий повернулся к Корнелии.

В ответ на вопросительный взгляд он ее поцеловал.

— Очень красивая. Кто она? — спросила она с некоторым беспокойством.

— Александрия. Рабыня из дома Мария.

— Она не ведет себя как рабыня, — с сомнением в голосе произнесла Корнелия.

Юлий рассмеялся:

— Что я слышу! Ты ревнуешь?

Корнелия не улыбнулась, и он нежно взял ее руки в свои.

— Мне нужна только ты. Моя прекрасная жена. Пойдем в наш новый дом, и я тебе это докажу.

Он поцеловал ее еще раз, и Корнелия успокоилась, но все-гаки решила узнать все, что можно, о рабыне с брошью.

В новом доме не было рабов и почти никакой мебели. Новобрачные вошли туда одни, и их голоса отдавались эхом. Метелла подарила им кровать из резного темного дерева. Доски прикрывали матрас и мягкое белье.

Сначала под грузом новой ответственности они чувствовали себя неловко.

— Думаю, ты можешь снять с меня тогу, жена, — весело произнес Юлий.

— Обязательно, муж. А ты мог бы распустить мне волосы.

Наконец их старая страсть возвратилась, и неловкость быстро улетучилась.

День шел, снаружи стало жарче. Юлий тяжело дышал, и его волосы были мокры от пота.

— Сегодня из меня получится усталый солдат, — проговорил он, переводя дух.

Корнелия слегка нахмурилась.

— Ты будешь осторожен?

— Отнюдь. Я брошусь в гущу сражения. Возможно, даже начну его сам, чтобы произвести на тебя впечатление.

Она провела пальцами по его груди, оставляя бороздку на гладкой коже.

— У тебя есть и другие способы.

Юлий простонал:

— Нет, сейчас нет, но ты немного подожди.

Глаза Корнелии хитро блеснули, и она потянулась к нему своими нежными пальцами.

— Боюсь, мне не хватит терпения ждать. Может, мне удастся снова пробудить твой интерес?

Через пару секунд Юлий снова застонал, сминая в кулаках простыни.

В четыре часа он уже барабанил в дверь казармы, однако ему сказали, что Марий на стенах. Юлий поменял свою тогу на простую форму легионера из ткани и кожи. Гладий висел на поясе, а под мышкой юноша держал шлем. После часов, проведенных с Корнелией, у него немного кружилась голова, но Юлий сумел запереть это томление в маленьком уголке внутри себя. Он вернется к ней и снова станет молодым любовником, но сейчас он солдат, племянник Мария, ученик самого Рения.

Юлий нашел Мария, который разговаривал с группой офицеров, и остановился в нескольких шагах от него, наблюдая за приготовлениями. Марий разделил свой легион на маленькие подвижные группы по шестнадцать человек, и у каждой было свое боевое задание. Все разведчики сообщали, что Сулла идет прямиком к городу, не пытаясь делать обманных или притворных шагов. Похоже, он действительно собирается пойти на риск и атаковать немедленно. И все же Марий подозревал, что, когда армия противника покажется в поле зрения, Сулла приведет в действие другой план. Марий отдал последние приказы, пожал руку каждому офицеру, и те разошлись по своим постам. Солнце прошло зенит, и до вечера оставалось всего несколько часов.

Марий повернулся к племяннику и широко улыбнулся, увидев, какое у того серьезное выражение лица.

— Я хочу, чтобы ты прошелся по стене вместе со мной, посмотрел свежим взглядом. Скажешь мне, что можно улучшить. Посмотришь на людей, как они себя держат. Оценишь их настрой.

Юлий выслушал его все так же мрачно, и Марий с нарочитым раздражением вздохнул.

— И улыбайся, парень! Воодушеви их! — Он наклонился ближе к племяннику. — Многие из них к утру погибнут. Они настоящие солдаты, но это не избавляет их от страха. Некоторые огорчены, что придется воевать со своими, хотя худших из таких я убрал с передних позиций. Скажи пару слов всем, кому сможешь. Не говори подолгу, просто обрати внимание на то, что они делают, и похвали. Спроси, как их зовут, и обратись к ним по имени. Готов?

Юлий кивнул и выпрямился. Он знал: от того, как он будет держать себя с другими, зависит их мнение о нем. Если он подойдет, расправив плечи и выпрямив спину, к нему отнесутся серьезно. Отец когда-то рассказывал ему и Марку, как вести за собой солдат:

— Держите голову высоко и извиняйтесь, только если это крайне необходимо. Тогда сделайте это единожды, громко и ясно. Никогда не скулите, не умоляйте, не миндальничайте. Прежде чем заговорить с человеком, подумайте, и не говорите много. Молчаливых уважают, болтунов презирают.

От Рения Юлий узнал, как быстро и умело убивать. Завоевывать верность людей ему еще предстояло научиться.

Они медленно пошли вдоль стены, останавливаясь и заговаривая с каждым солдатом. С главным на каждом участке стены они говорили дольше, выслушивали все мысли и предложения, хвалили за подготовку.

Юлий встречал взгляды легионеров и, не отводя глаз, кивал. Солдаты кивали в ответ, и он ясно видел, как они напряжены.

Он остановился рядом с невысоким мужчиной с бочкообразной грудью, который настраивал мощный металлический стреломет, вбитый прямо в камень стены.

— Какая дальность?

Солдат отдал четкий салют.

— Если ветер позади вас, три сотни шагов, господин.

— Прекрасно. Его можно нацеливать?

— Немного, пока не особенно точно. Мастера работают над подвижной подставкой.

— Хорошо. Смертельный дружок, а?

Солдат гордо улыбнулся и протер тряпкой механизм, который отводил назад рычаги и натягивал тетиву.

— Это не он, а она, господин. Такая опасная штука обязательно должна быть женского пола.

Юлий хмыкнул, вспомнив Корнелию и свои ноющие мышцы.

— Как тебя зовут, солдат?

— Трад Лепид, господин.

— Посмотрим, скольких врагов тебе удастся смести, Лепид.

Тот снова улыбнулся:

— О, немало, господин! Никто не войдет в город без разрешения консула!

— Так держать!

Юлий двинулся дальше, чувствуя себя немного увереннее. Если все люди Мария такие же бравые ребята, как Трад Лепид, в мире не найдется армии, которая могла бы взять Рим. Он догнал дядю, который только что отпил из серебряной фляги и зафыркал:

— Марс милосердный! Что здесь, уксус?

Офицер старался сдержать улыбку.

— Боюсь, вы привыкли к лучшим урожаям. Это вино на вкус немного грубовато.

— Грубовато! Правда, согревает, — сказал Марий, снова наклоняя фляжку надо ртом. Наконец он вытер рот тыльной стороной ладони. — Прекрасно! Утром пошли записку интенданту. Думаю, маленькая фляжка не помешает в холодную зимнюю ночь.

— Конечно, господин! — ответил тот и свел брови, пытаясь рассчитать, какую прибыль он получит как единственный поставщик легиона.

Явно обрадованный результатом, офицер чеканно отсалютовал им вслед.

Наконец Марий дошел до каменных ступеней, ведущих вниз, на улицу, и отмечавших конец участка стены. Юлий уделил внимание или хотя бы кивнул каждому из доброй сотни солдат на этом отрезке. Лицо устало улыбаться, и тем не менее он отчасти ощутил ту же гордость, что и дядя. Легионеры — славные люди, и приятно знать, что они готовы отдать свои жизни по твоему приказу. Эта власть пьянила, и Юлий наслаждался ее отраженным теплом. А сейчас, как и весь Рим, он с нарастающим волнением ждал прихода Суллы и наступления темноты.

По всему периметру города стояли тонкие деревянные башни. Когда село солнце, с одной из них донесся крик дозорного. Весть распространилась с невероятной быстротой: враг показался на горизонте, он идет к городу. Ворота тут же закрыли.

— Наконец-то! Мне уже надоело ждать! — проревел Марий, услышав тревожное завывание рогов, и выбежал из казармы.

Резервы заняли позиции. Немногие римляне, кто еще оставался на улицах, бросились в дома, запирая и заваливая двери, чтобы спасти свои жизни. Не столь важно, кто правит городом; главное, чтобы семья была в безопасности.

В этот день собрание сената отменили, и сенаторы тоже заперлись в своих домах-дворцах, разбросанных по всему городу. Никто не воспользовался дорогой на запад, хотя некоторые на всякий случай отослали семьи в загородные поместья. Другие с напряженными улыбками вышли на балконы. Они смотрели на горизонт под звуки стонущих рогов Мария. Другие лежали в ваннах или на ложах, а рабы массировали им мышцы, скованные страхом. На Рим никогда еще не шел враг. Он всегда был слишком силен. Даже Ганнибал предпочитал встречаться с римскими легионами в поле и не нападал на сам город. Чтобы одержать верх над ним и его братом, понадобился такой человек, как Сципион. Сможет ли повторить его победу Марий, или Сулла все же сожмет Рим в своей окровавленной руке? Несколько сенаторов жгли благовония на домашних алтарях. Они поддерживали Мария и были вынуждены встать на его сторону публично. Укрепляя свои позиции, Марий поставил на кон и их жизни, а Сулла никогда не отличался умением прощать.

ГЛАВА 28

С наступлением ночи по городу зажглись факелы. Юлий представил себе, каким видят Рим боги — огромный блестящий глаз на черном пространстве земли. «Мы смотрим вверх, а они смотрят вниз», — подумал он.

Он стоял с Каберой на нижнем уровне стены и слушал, что кричали с обзорных башен и передавали по всему городу. Башни были единственным источником сведений для тех, кто оставался за стенами и ничего не видел. До Юлия уже доносился отдаленный шум шагов тысяч тяжеловооруженных солдат и коней. Он заполнял тишину ночи и становился все громче.

Теперь сомнений не оставалось. Сулла вел свой легион к городским воротам прямо по Виа Сакра,[27] не прибегая ни к каким ухищрениям. Дозорные сообщили, что освещенная факелами цепочка людей тянется на мили в темноту и хвост ее исчезает за холмами. Так строили войска для похода по дружественным землям, а не перед битвой с врагом. Подобная небрежность заставила многих удивленно поднять брови: что же задумал Сулла? Ясно было одно: Марий не такой человек, чтобы испугаться уверенности врага.

Когда ворота и стены города-крепости засияли отраженным светом его факелов, Сулла в волнении сжал кулаки. Тысячи солдат основного войска и всего вполовину меньше вспомогательного маршировали в ночи. Их шаги ритмично и громко громыхали по каменной дороге. Глаза Суллы искрились в пламени факелов. Он небрежно поднял правую руку. Сигнал передали дальше, и завывание рогов разорвало темноту, отдаваясь по всей огромной змее из легионеров.

Останавливать легион — дело, требующее умения и тренировки. Каждый отряд должен вставать по своему сигналу, иначе возникнет столпотворение и порядок превратится в хаос. Сулла повернулся и посмотрел назад, на холм, с удовлетворением кивая: ряды легионеров замирали, держа факелы в недрогнувших руках. Потребовалось почти полчаса с первого сигнала, чтобы все его войско остановилось на Виа Сакра и наступила тишина, какая обычно царит за городом. Сверкающий золотом легион ждал приказа.

Сулла окинул взглядом укрепления и представил себе смущение солдат и горожан за ними. Сейчас они удивляются, почему он остановился, нервно шепчутся, передают вести тем, кто не видел огромную процессию. Они услышат эхо его сигнальных рогов и будут ожидать нападения.

Сулла улыбнулся. Марий тоже изнывает от нетерпения. Ему приходилось ждать: в этом главная слабость укрепленной позиции — Марий мог только защищаться и играть пассивную роль.

Сулла тянул время. Он подал знак, чтобы ему принесли охлажденного вина. Вдруг он заметил, что один из факелоносцев стоит в напряженной позе. Почему? Сулла наклонился в седле и заметил, что с факела стекает тонкий ручеек кипящего масла и ползет к обнаженной руке раба. Глаза мужчины то и дело возвращались к этой струйке. Не пляшет ли над струйкой пламя? Да, и жар будет ужасным: горящее масло прилипнет к коже. Сулла с интересом наблюдал. У раба на лбу выступил пот. Сулла даже заключил с собой мысленное пари о том, что будет, когда масло дотронется до его кожи.

Сулла верил в знаки судьбы, и в такой миг, перед воротами самого Рима, был уверен, что боги смотрят на него. Это послание от них, знамение, которое нужно истолковать. Несомненно, он любимец богов, об этом говорит его высокое положение. Сулла уже все продумал, но с таким человеком, как Марий, всегда есть вероятность провала. Мигающие язычки пламени на масле коснулись кожи раба. Сулла приподнял бровь, и его губы удивленно изогнулись. Несмотря на сильнейшую боль, факелоносец стоял непоколебимо, и масло стекало по его руке в дорожную пыль. Оно горело у него на руке нежным желтым пламенем, а тот так и не шелохнулся!

— Раб! — позвал он.

Тот повернулся к хозяину.

Довольный его стойкостью, Сулла улыбнулся:

— Ты можешь идти. Промой руку. Твоя храбрость — хороший знак.

Раб благодарно кивнул, затушил крошечные язычки пламени другой рукой и убежал, тяжело дыша от облегчения. Сулла с благосклонностью взял прохладный кубок и мысленно предложил тост городским стенам. Потом прикрыл глаза и сделал глоток. Теперь оставалось только ждать.

Марий с раздражением ухватился за край массивной стены.

— Что он себе думает? — пробормотал он.

Сулла остановил легион всего в нескольких сотнях шагов от ворот, выходивших на Виа Сакра. Вокруг Мария ждали приказов его люди, не менее встревоженные, чем он.

— Они почти в пределах досягаемости, — заметил один центурион.

Марий с трудом заставил себя не взорваться.

— Знаю. Если подойдут ближе, сразу начинай стрелять. Бросай в них все. В таком построении они никогда не возьмут город.

Что за бессмыслица! Лишь наступление широким фронтом дает шанс в борьбе с хорошо подготовленным врагом. Атака в одной точке, словно наконечником копья, никогда не пробьет защиту. Марий в гневе сжал кулак. Чего он не заметил?

— Сигнальте в рога, как только что-нибудь изменится, — приказал он главному участка и пошел сквозь ряды солдат обратно к ступеням, ведущим на городскую улицу.

Юлий, Кабера и Тубрук терпеливо ждали, пока Марий спустится. Они наблюдали, как он обращается к своим офицерам, а те качали головами. Тубрук ослабил ножны гладия, чувствуя легкое волнение, как обычно перед боем. Кровопролитие носилось в воздухе, и Тубрук был рад, что остался здесь. Гай — нет, теперь Юлий — чуть не отослал его домой, в поместье, но что-то в глазах бывшего гладиатора не позволило ему отдать этот приказ.

Юлий жалел, что не все его друзья с ним. Сейчас очень пригодились бы советы Рения и своеобразное чувство юмора Марка. Кроме того, если все-таки дойдет до сражения, с кем лучше биться плечом к плечу, как не с ними? Он тоже ослабил перевязь и несколько раз постучал мечом по металлическому отверстию ножен, чтобы удостовериться, что ему ничего не мешает, — в пятый раз за последние несколько минут. Кабера хлопнул его рукой по плечу, отчего Юлий вздрогнул.

— Солдаты вечно жалуются, что приходится долго ждать. А вот я предпочитаю ожидание убийству.

На самом деле он чувствовал, как крутятся пути будущего и давят на него огромной тяжестью. Ему хотелось то увести Юлия отсюда в безопасное место, то влезть на стену и встретить первую атаку. Все, что угодно, лишь бы вероятности разрешились в простые события!

Юлий осматривал стены, отмечая количество и позиции солдат, отточенную смену патрулей, пробы баллист и других орудий для убийства целых армий. На улицах было тихо — Рим затаил дыхание. Все замерло. Вокруг тяжелыми шагами ходил Марий, выкрикивая приказы, которые лучше было бы передавать через офицеров. Как видно, напряжение сказывалось и на нем.

Никто уже не бегал туда-сюда: воду принесли, стрелы и снаряды лежали целыми кучами. Томительное ожидание прерывали лишь запыхавшиеся гонцы с других участков стены, прибегавшие с докладами каждые несколько минут. Юлий видел, как тревога на лице Мария растет с каждым сообщением. Сулла не нападает ни с какой стороны. Неужели он и вправду рискнет жизнью и попытается открыто войти в город? Если он подойдет к воротам собственной персоной, храбрость вызовет восхищение горожан, но Юлий не сомневался, что в таком случае Сулла погибнет от «случайной» стрелы. Как только ядовитая змея приблизится на расстояние выстрела из лука, Марий не оставит ее в живых.

Мысли Юлия прервал другой гонец, пробежавший мимо. И в этот миг все изменилось. Юлий с ужасом увидел, что люди на ближайшем участке стены падают от мечей тех, кто стоял сзади, их собственных товарищей. Они так пристально следили за легионом, который ждал снаружи, что за несколько секунд погибли сотнями. Водоносы побросали ведра и вонзили кинжалы в ближайших солдат, убивая их прежде, чем те успевали сообразить, что на них напали.

— Боги! — прошептал Юлий. — Они уже внутри!

Обнажая свой гладий и догадавшись, что Тубрук делает то же, он увидел, как кто-то преспокойно зажигает стрелу из чаши с углями и посылает в ночное небо. Когда горящая стрела взмыла дугой вверх, зловещая тишина была нарушена. Легион Суллы, стоявший за воротами, закричал, словно разверзлись врата ада, и ринулся вперед.

Марий стоял на темной улице, опершись спиной о стену, и вдруг заметил, что у одного из центурионов стало очень удивленное лицо. Он резко развернулся и увидел, что тот задыхается от длинного кинжала, который вонзили ему в спину.

— Что это? Кровь богов…

Марий набрал в грудь воздуха, чтобы дать команду ближайшим участкам стены, и тут увидел, как стрела пламенем прочертила черноту беззвездной ночи.

— Ко мне! Перворожденный, к воротам! Держите ворота! Сигнал всеобщей тревоги! Они идут!

Голос Мария гремел, но те, кто должен был давать сигнал, лежали в лужах собственной крови. Один еще сопротивлялся убийцам, цепляясь за тонкую бронзовую трубку, несмотря на яростные удары кинжала. Марий вытащил меч, который передавался в его семье из поколения в поколение. Лицо его почернело от гнева. Убив двоих нападавших, Марий поднял рог к своим губам, чувствуя вкус крови, забрызгавшей металл.

Вокруг него в темноте раздалось пение других рогов. В первые мгновения Сулла победил, но Марий поклялся, что еще не все кончено.

Юлий заметил, что к месту, где стоит Марий с окровавленным рогом и покрасневшим мечом, пробирается группа вооруженных людей, переодетых в гонцов.

— За мной! Они хотят убить консула! — резко крикнул он Тубруку и Кабере и бросился на убийц сзади.

Первый удар попал в шею одному из бегущих, которым пришлось пробираться к Марию с боем. Люди Мария наконец осознали, что враги переодеты, но драться стало гораздо сложнее: в отсветах факелов и сумятице сражения невозможно было различить, где друзья, а где — враги. Это был сокрушительный план, превративший все внутри стен в хаос.

Юлий вытер меч о бедро и всем весом наступил на упавшее тело, с удовлетворением чувствуя, как кости смещаются и хрустят под сандалиями. Сначала он удивился, что «гонцы» не защищают себя, но тут же понял: у них приказ убить Мария, невзирая на все остальное.

Тубрук прыжком свалил другого и растянулся рядом с ним на твердых камнях. Кабера убил еще одного броском кинжала прямо в бок, от которого тот, спотыкаясь, отлетел в сторону. Юлий на бегу сделал выпад мечом в сторону и ощутил толчок, когда меч вонзился в чье-то тело и выскользнул из него.

Наверху Марий стоял один. На него кинулись другие одетые в черное фигуры. Он яростно взревел при их виде, и вдруг Юлий понял, что опоздал. На дядю напало больше полусотни человек. Все легионеры вокруг уже погибли или погибали, несколько кричали от бессилия, потому что не могли до него добраться.

Марий сплюнул кровь со слизью и угрожающе поднял меч.

— Ну же, ребятки! Не заставляйте меня ждать! — прорычал он сквозь стиснутые зубы. Гнев не давал воли отчаянию.

Жесткий кулак дернул Юлия за шиворот и остановил его. Юлий взревел от ярости и развернулся навстречу нападающему, но его руку с мечом отбили, и он увидел перед собой суровое лицо Тубрука.

— Нет, мальчик. Слишком поздно. Уходи, пока можешь.

Юлий забился в его руках, яростно и бессвязно ругаясь.

— Пусти меня! Марий…

— Я знаю. Нам его не спасти. — Лицо Тубрука было холодным и бледным. — Его люди слишком далеко. Пока на нас не обращают внимания, но их там слишком много. Останься в живых, чтобы отомстить за него, Гай. Останься в живых.

Юлий повернулся и увидел, как в пятидесяти футах от них Марий падает под навалившейся на него грудой тел. Какие-то уже лежали расслабленно, словно без костей. Другие были вооружены дубинами и бешено молотили по генералу, с безумной яростью буквально вбивая его в землю.

— Я не могу бежать! — крикнул Юлий.

Тубрук выругался.

— Не бежать! Отступать! Этот бой проигран. Город потерян. Смотри, предатели Суллы уже на воротах. Если мы не спасемся сейчас, скоро на нас нападет легион. Пошли!

Не слушая дальнейших возражений, Тубрук схватил молодого человека под мышки и потянул его прочь. Кабера помогал ему.

— Сядем на лошадей и проскачем через город к другим воротам. Потом — к морю, на галеру какого-нибудь легиона. Ты должен уходить. Из тех, кто поддерживал Мария, до утра доживут очень немногие, — мрачно продолжал Тубрук.

Молодой человек почти обмяк в его захвате, но снова напрягся, когда из ночи выползли новые черные фигуры и окружили их. К их горлу приставили мечи, и Юлий уже ожидал боли, как вдруг раздался чей-то командный голос:

— Этих не надо! Я их знаю. Сулла приказал не убивать их. Принесите веревки!

Марий почувствовал, как меч выдергивают из его рук, потом услышал, почти издалека, грохот, с которым его бросили о камни. Глухие удары дубин не причиняли боли, а просто сотрясали его тело, и его голова болталась из стороны в сторону в месиве трупов. Сосулькой треснуло ребро, что-то порвалось в выкрученной руке. На мгновение Марий пришел в себя, но тут же потерял сознание, когда ему с хрустом наступили на пальцы. Где его люди? Они должны прийти на помощь. Сейчас он был не тем человеком, который, одетый в пурпур, вошел в Рим во главе великолепного триумфа, бросая в обожающую толпу серебряные монеты. Кровь из избитого тела вытекала на острые камни и уносила с собой жизнь, а он думал только о том, придут ли когда-нибудь ему на помощь люди, которых он любил, как отец — детей.

Ему оттянули голову назад, и Марий уже ожидал, что по беззащитному горлу вот-вот полоснут мечом. Меча не было; после долгих мучительных секунд его глаза сосредоточились на черных створках ворот Виа Сакра. На них толпились темные фигуры; трупы отвратительным украшением повисли на стенах. Группа людей подняла огромный засов, и через щель показался свет факелов. Огромные ворота распахнулись, открыв дорогу легиону Суллы. Сам Сулла стоял впереди, с волосами, скрепленными золотым обручем, в белоснежной тоге и золоченых сандалиях. Марий сморгнул кровь и снова услышал звон мечей: легионеры Перворожденного со всего города ринулись спасать своего командира.

Они опоздали. Враг уже вошел в город, и Марий проиграл. Он знал, что Рим сожгут, им ничто не помешает. Защитников преодолеют числом, начнется кровавая бойня, за ней последуют насилие и разрушения. Завтра, если Сулла все еще останется в живых, он получит в наследство гору пепла.

Мария потянули за волосы сильнее, чтобы он выше поднял голову, но эта далекая боль растворилась в остальной боли. Мария охватила холодная ненависть к человеку, который так торжественно подходил к нему; в этом чувстве была и доля уважения к достойному противнику. Разве о человеке не судят по его врагам? Тогда никто не усомнится в величии Мария. Его мысли разбрелись, затуманенные тяжелыми ударами. Он потерял сознание, как ему показалось, всего на пару секунд, и пришел в себя, когда солдат с жестоким лицом ударил его по щекам. Солдат запачкал руки кровью и, скорчив гримасу, начал вытирать их о грязную одежду консула. Его прервал сильный и чистый голос:

— Осторожнее, солдат. На твоих руках кровь Мария. Я полагаю, он заслуживает немного уважения.

Солдат непонимающе вытаращил глаза и сделал пару шагов в сторону, напряженно держа руки подальше от тела.

— Не всем дано это понять, верно, Марий? Не дано понять, что значит быть рожденным для великой доли.

Сулла подошел так близко, что Марий смотрел ему в лицо. В его глазах светилось удовлетворение, которое Марий хотел увидеть меньше всего на свете. Отведя глаза, он отхаркнул кровь из горла и дал ей стекать по подбородку. На плевок сил не хватало, а желания обмениваться перед смертью сухими остротами у него не было. Он подумал, пощадит ли Сулла Метеллу, и решил, что вряд ли. Юлий — он надеялся, что тот спасся, но, вероятнее всего, сейчас мальчик стал одним из остывающих трупов, что лежали вокруг.

Звуки сражения позади стали громче, и Марий услышал, как скандируют его имя солдаты, пытавшиеся прорваться к нему. Он задавил в себе надежду: это было слишком болезненно. Через несколько мгновений наступит смерть, и легионеры увидят лишь его труп.

Сулла постучал себя ногтем по зубам; его лицо было задумчивым.

— Знаешь, любого другого я бы просто казнил, а потом вступил бы в переговоры с легионом о прекращении боевых действий. В конце концов, я консул и в своем праве. Я мог бы дать им уйти из города и заселить казармы своими. Тем не менее я полагаю, что твои люди будут сражаться до тех пор, пока не погибнет последний, и я потеряю сотни своих солдат. Разве ты не любимец Перворожденного легиона?

Он снова постучал себя по зубам, и Марий напрягся, стараясь сосредоточиться и не обращать внимания на боль и усталость, которые грозили снова утянуть его в темноту.

— В твоем случае, Марий, я должен принять необычное решение. Я предлагаю вот что… Он меня слышит? — спросил он у людей, которых Марий не видел.

Новые пощечины вывели его из оцепенения.

— Ты слушаешь? Прикажи своим людям принять мою законную власть как римского консула. Перворожденный должен сдаться и позволить моему легиону разместиться в городе без инцидентов и нападений. Они, видишь ли, и так уже вошли. Если ты сможешь это сделать, я позволю тебе вместе с женой покинуть Рим под охраной моего честного слова. Если откажешься, погибнут все твои солдаты до единого. Я уничтожу их на каждой улице, в каждом доме, как и тех, кто хоть раз оказал тебе услугу или поддержку, вместе с женами, детьми и рабами. Короче говоря, я сотру твое имя из анналов города, и в живых не останется ни одного человека, который назвал бы тебя другом. Ты понимаешь, Марий? Поднимите его на ноги и поддержите его. Принесите воды, чтобы смочить горло.

Марий слышал эти слова и пытался удержать их в кружащейся и тяжелой как свинец голове. Он не верил честному слову Суллы дальше собственного плевка, но его легион спасется. Конечно, их вышлют подальше из Рима, дадут какое-нибудь унизительное поручение, например сторожить оловянные шахты на далеком севере от размалеванных дикарей, но им сохранят жизнь. Он поставил на карту все и проиграл. Мария охватило мрачное отчаяние, притупившее боль от сломанных костей, зажатых жестокой хваткой людей Суллы — теми, кто всего год назад не отважился бы коснуться его и пальцем. Рука безвольно повисла, онемела и я была как будто не его, но это уже не имело значения. Еще одна мысль не дала Марию заговорить. Может, потянуть время — вдруг его людям удастся пробиться и склонить ситуацию в свою пользу? Он повернул голову, увидел, как масса легионеров Суллы веером разбегается по местным улицам, и понял, что шансов на быстрый ответный удар не осталось. Начинается самая грязная, самая жестокая часть войны, а почти весь его легион все еще стоит на стенах вокруг города и не может вступить в бой. Нет!

— Я согласен. Даю тебе слово. Пусть ближайшие из моих людей увидят меня, чтобы я мог передать им приказ.

Сулла кивнул, и подозрение исказило его черты.

— Если ты лжешь, погибнут тысячи. Твоя жена умрет под пытками. Давай положим всему этому конец. — Сулла кивнул своим помощникам: — Выводите его вперед.

— Подайте сигнал прекратить бой! — рявкнул он, и Марий впервые уловил в голосе Суллы беспокойство. Рога протрубили сигнал, и передние ряды мгновенно отступили на два шага от врага, вытянув перед собой окровавленные мечи. Легионеры Мария оставили стены с юго-восточной стороны города и хлынули по улицам к нему. Они бежали по каждой улице, по каждой дороге, и их глаза горели гневом и жаждой убийства. Их ряды росли, на стенах оставалось все меньше защитников. При виде Мария из глоток людей вырвался громкий вой, звериный вопль, полный жажды мщения. Сулла стоял неподвижно, напряженно сощурив глаза. Марий сделал глубокий вдох и почувствовал кинжал у позвоночника.

— Перворожденный… — Марий захрипел и начал снова. — Перворожденный! Мы не опозорены. Среди нас нет предателей! На нас напали люди Суллы, оставленные им в городе. А теперь, если любите меня, если вы когда-то меня любили, убейте их всех и сожгите Рим!

Невзирая на мучительную боль от вонзившегося в него кинжала, Марий еще целый миг стоял перед своими солдатами, и те радостно и яростно взревели. Потом его тело рухнуло.

— Огни ада! — закричал Сулла, когда Перворожденный легион бросился на врага. — Разберитесь по четыре! Построение для ближнего боя! Шестая четверка, ко мне! В атаку!

Он достал меч из ножен; ближайшая четверка обступила его, защищая от ударов. В воздухе пахло кровью и дымом, а до рассвета было еще очень далеко.

ГЛАВА 29

Марк смотрел через парапет, напрягая глаза и стараясь увидеть далекие костры врага. Эта земля была красивой, но неласковой. Суровые зимы убивали старых и немощных; даже колючие кустарники, что цеплялись за крутые скалы на горных перевалах, увяли и как будто перестали бороться.

Марк провел в горах больше года; его кожа стала темно-коричневой, а тело бугрилось жилистыми мышцами. У него развилась способность, которую старшие солдаты называли «чуйкой»: умение почуять засаду, обнаружить лазутчика или ходить по скалам в темноте. «Чуйка» была у всех опытных разведчиков, а если она не появлялась через год, то не появлялась никогда — как утверждали старшие, такому человеку не стать настоящим разведчиком.

Первое повышение — командование восемью солдатами — Марк получил, когда успешно обнаружил засаду синекожих дикарей, вовремя разослав дозорных. Солдаты искрошили дикарей на кусочки, и только потом кто-то заметил, что они выполнили его приказ без возражений.

Тогда Марк в первый раз увидел диких кочевников вблизи, и их размалеванные лица долго мерещились ему во сне после плохой еды или дешевого вина.

В обязанности легиона входили контроль над землями и усмирение местного населения. На практике это давало огульное право убивать столько дикарей, сколько возможно. Жестокость здесь никого не удивляла. Бывало, римские солдаты пропадали, а потом их находили на видном месте, с внутренностями, вываленными под палящее солнце. Милосердие и доброта быстро сгорали в этой пыльной и гудящей от мух жаре. Война приняла вид мелких стычек: на такой неровной и негостеприимной местности были невозможны шахматные построения, столь любимые римскими полководцами. Каждый раз патруль возвращался с парой вражеских голов или недосчитавшись нескольких своих. Противники оказались в тупике: ни одна сторона не скопила достаточно сил, чтобы уничтожить вторую.

Спустя год набеги на караваны с армейскими поставками неожиданно участились и ужесточились. Людей Марка и еще несколько подразделений послали охранять караваны, которые везли бочки с водой и солонину в самые дальние форты.

Все понимали, что эти маленькие каменные укрепления — колючки под кожей дикарей, и нападения на них случались нередко. Гарнизоны регулярно сменялись; многие приносили в постоянный лагерь зловещие истории о головах, которые швыряют через парапеты, или обнаруженных после восхода солнца словах, написанных кровью на стенах.

Поначалу обязанности охранника каравана не показались Марку обременительными. Пятеро из восьмерки под его началом были опытными, хладнокровными воинами, выполнявшими приказы без возражений или жалоб. Что касается остальных троих, Япек вечно ныл, не обращая внимания, что раздражает остальных; Рупис оказался бывшим командиром, которого перед самым выходом на пенсию из-за какой-то провинности разжаловали в простые солдаты; ну а третьим был Пеппис. Каждый из них по-своему осложнял Марку жизнь. Когда он попросил совета у Рения, тот только покачал головой и сказал:

— Твои люди, ты с ними и разбирайся.

Марк сделал Руписа своим помощником, командиром второй четверки, думая, что это смягчит его уязвленную гордость. Тот же воспринял новое назначение как оскорбление и с тех пор фактически высмеивал все приказы Марка. Япеку Марк, немного поразмыслив, приказал записывать все свои жалобы, чтобы по возвращении в постоянный лагерь представить список центуриону. Центурион славился тем, что не терпел дураков, и Марк с радостью отметил, что на пергаменте, которым он заботливо снабдил Япека из запасов легиона, не появилось ни одной записи. Скромная победа, но Марк очень хотел овладеть умением управлять людьми или, по словам Рения, заставлять их делать то, что ты хочешь, причем так, чтобы их обида не отражалась на качестве работы. Вспоминая эти слова, Марк невольно улыбался: странно, что Рений учит его дипломатии.

Проблему Пепписа было не решить парой слов или ударов кулаком. В постоянном лагере он прижился, подрос и окреп от хорошей еды и упражнений. К несчастью, у мальчишки появилась склонность воровать со складов, да еще и приносить наворованное Марку, что доставило юноше немало неприятных минут. Ни краткие, но ощутимые наказания, ни то, что Марк заставил Пепписа отнести обратно все, что он украл, не излечили мальчика от этой привычки. В конце концов центурион Бронзового Кулака. Леонид, отослал Пепписа к Марку с запиской: «Твоя ответственность. Тебе и расхлебывать».

Они приступили к охране каравана слаженно и четко; Марк уже привык к дисциплине, хотя и догадывался, что так было не по всей империи. Они вышли из лагеря за час до рассвета и поднялись по тропам в горы из темного гранита. Караван состоял из четырех плоских повозок, запряженных волами и нагруженных крепко увязанными бочками и тридцатью двумя солдатами. Охраной командовал Перит, старый и умный разведчик с двадцатилетним опытом. Отряд римлян на извилистых горных тропах представлял собой серьезную силу. Хотя Марк почти сразу почувствовал, что за ними наблюдают, он быстро привык к этому. Его группе поручили вести разведку впереди. Марк поднялся с двумя из своих подначальных вверх по крутому склону, покрытому камнями и сухим мхом. Неожиданно они оказались нос к носу с полусотней раскрашенных синекожих фигур в полном вооружении.

Несколько мгновений и те и другие стояли как вкопанные и смотрели друг на друга. Потом Марк повернулся и бросился вниз по склону; его спутники не отставали. Позади раздался громкий крик, избавив их от необходимости предупреждать караван. Синекожие перевалили через утес и напали на солдат, высоко подняв длинные мечи и сотрясая горный воздух дикими воплями.

В это время легионеры отнюдь не бездействовали. Когда синекожие бросились вперед, на тетивы уже легли стрелы, и звенящая волна смерти прошла над головами Марка и его людей, так что они успели добежать до тропы и повернуться лицом к врагу. Марк тут же достал гладий и убил первого синекожего, который кричал что-то до тех пор, пока меч не вонзился в синее горло.

Сначала римляне проигрывали. Их сила была в боевых группах, но на горной тропе каждый дрался за себя и редко ухитрялся сомкнуть щиты с товарищем. Тем не менее все они мрачно и непоколебимо рубили и кололи мечами, не поддаваясь синекожему ужасу. Люди погибали с обеих сторон; Марк прислонился спиной к телеге, увернулся от выпада мечом и погрузил короткий гладий в раздувшийся синий живот. «Кишки на фоне синей краски совсем желтые», — промелькнуло у Марка в голове, пока он защищался еще от двоих. Одному Марк отрубил кисть, а другому, когда тот попытался вспрыгнуть на телегу, пронзил пах. Дикарь оскалился и упал в пыль, задыхаясь. Марк, не глядя, затоптал его и разрубил руку следующему. Бой казался очень долгим, но, когда враги наконец рассеялись и побежали вверх, в укрытие, Марк с удивлением обнаружил, что солнце стоит там же, где было, когда на них напали. Прошло не больше нескольких минут. Юноша оглянулся в поисках своей группы и с облегчением увидел знакомые лица. Солдаты тяжело дышали и утирали брызги крови, но остались в живых.

Некоторым не так повезло. Рупис уже никогда не будет никого высмеивать. Легионер лежал, раскинув ноги, у телеги, и в горле у него зияла широкая красная улыбка. В стычке погибла еще дюжина; вперемешку с ними на собственную землю проливали кровь три десятка неподвижных синих тел. Стаи мух уже слетались на мрачное пиршество.

Марк приказал Пеппису принести флягу с водой. В это время Перит расставил охрану по местам и подозвал к себе командиров для краткого доклада. Марк взял фляжку у Пепписа и трусцой побежал к голове колонны.

Пыль и жара за долгие годы службы иссушили Перита, оставив вместо лица жесткий кусок дерева да еще глаза, смотревшие на мир со слегка снисходительным равнодушием. Изо всех охранников верхом был только он. Перит кивнул в ответ на салют Марка.

— Мы могли бы повернуть назад, но, по-моему, мы уже отбили самую худшую их атаку. Если повезем тела обратно, дикари будут праздновать победу, так что мы продолжаем путь. Привяжите убитых к телегам и почаще меняйте переднюю охрану, чтобы всегда были начеку, на случай новых неприятностей. Те, кто наскочил на врагов и заставил их показаться раньше, молодцы. Спасли пару жизней. До форта всего тридцать миль, пора двигаться дальше. Вопросы?

Марк посмотрел на горизонт. Спрашивать было не о чем. Люди умирали, их кремировали и отсылали обратно в Рим.

Такова военная жизнь. Те, кто выживал, получали повышение в чине. Раньше он и не понимал, насколько важно здесь везение.

Когда он заговорил об этом с Рением, тот кивнул и добавил;

— Боги любят героев, но стреле абсолютно все равно, кого убивать.

Серьезные неприятности начались, когда поредевшему отряду оставалось пройти всего несколько миль. Синекожие почти открыто следили за ними из подлеска. У римлян не хватало людей, чтобы перехватить их, да и синекожие никогда не пользовались метательным оружием. Поэтому легионеры старались не обращать внимания на мелькание синего среди листьев и лишь крепко сжимали в руках мечи.

Чем ближе они подходили к форту, тем больше врагов замечали. Прямо над тропой бежало не менее двух десятков дикарей. Они прятались за деревьями и кустами, но иногда выбегали оттуда и дразнили мрачных солдат Рима. Перит хмурился и держал руку на рукояти меча. Его конь рысью шел вперед.

Марку постоянно казалось, что в него вот-вот вонзится копье. Он представлял себе, что какой-нибудь синий целится в него, и почти ощущал место между лопатками, куда вопьется наконечник. У синекожих действительно были копья, но они почти никогда их не метали, по крайней мере до этих пор. Правда, от этого спина у Марка не переставала зудеть. Он очень хотел поскорее добраться до форта и в то же время опасался того, что они могут там обнаружить. Вокруг, должно быть, собралось не одно племя. По крайней мере никто из лагеря еще не видел столько синекожих в одном месте. Если кто-то из них выживет и доберется до легиона, он должен будет предупредить остальных: дикари стали увереннее и многочисленнее.

Наконец они зашли за поворот и увидели последний отрезок пути, полмили тропы, ведущей резко в гору, к небольшому укреплению на сером холме. По плато вокруг холма ходило еще больше синих. Некоторые разбили перед фортом стоянку и теперь, сощурившись, смотрели на караван. Сверху слышались шаги, из-под босых ног падал щебень. Римляне, нервничая, начали медленный подъем к форту. Погонщики волов лихорадочно махали и щелкали кнутами.

Марк не видел в форте часовых, и внутри у него заныло от страха. Они не доберутся до форта — а если и доберутся, что там осталось?

Римляне медленно шли вперед, пока не приблизились достаточно, чтобы рассмотреть форт во всех подробностях. На валах по-прежнему никого не было, и Марк с отчаянием понял, что все защитники убиты. Он достал меч и беспокойно махал им на ходу.

Вдруг синекожие разразились громким воем. Марк рискнул оглянуться и увидел, что за ними бежит около сотни воинов.

Перит проскакал вдоль всей линии легионеров.

— Бросайте повозки! Бегите в форт! Живо! — прокричал он, и все бросились наверх.

Осталось всего сто футов. Варвары завыли еще яростнее. Марк держал меч далеко от себя и бежал, не отваживаясь оглядываться. Совсем близко он слышал шлепанье твердых босых подошв и громкие боевые кличи синекожих. Наконец перед ним появились ворота, и Марк вбежал в них вместе с толкающимися, пыхтящими солдатами и сразу повернулся и стал криками подбадривать тех, кто медлил.

Успели почти все. Лишь двоих римлян, которые бежали медленнее всех — то ли от усталости, то ли от страха, — загнали, как зверей на облаве, и проткнули десятками мечей. Дикари с вызовом трясли окровавленными мечами перед выжившими, которые запирали ворота. Перит спешился и приказал обыскать форт и проверить, в безопасности ли они. Кто поймет, что за нездоровые мысли бродят в головах дикарей? Внутри римлян вполне могли поджидать новые толпы синекожих, чтобы для забавы перебить римлян, когда те решили, что спаслись.

Однако форт оказался пуст, если не считать трупов. В римских фортах обычно было по пятьдесят человек и двадцать лошадей. Теперь их изуродованные трупы валялись на месте убийства. Дикари даже из животных вытащили вонючие кишки и растянули по каменному полу. Тучи потревоженных сине-черных мух с гудением поднялись в воздух. От смрада двоих солдат вырвало. Марку стало совсем тоскливо: они попали в ловушку и впереди их ждали только болезни и смерть. А за стенами форта кричали и улюлюкали синекожие.

ГЛАВА 30

До наступления ночи тела легионеров по приказу Перита отволокли в пустой подвал и заперли. С мертвыми лошадьми было сложнее. Дикари забрали из форта все оружие, даже топоры, а целиком скользкие трупы еле поднимали пять-шесть человек. Перекинуть их через вал оказалось и вовсе невозможно. В конце концов Перит распорядился подтащить тяжелые клеклые трупы к воротам, чтобы помешать нападающим. На другую помощь рассчитывать не приходилось. Никто и не надеялся дожить до утра; страх и ожидание смерти тяготили. Марк стоял у стены и, прищурившись, смотрел на лагерные костры врага.

— Чего я не понимаю, — пробормотал он Пеппису, точившему мечи об изношенный точильный камень, — так это почему нас пустили в форт. Один раз они его уже взяли, и наверняка с потерями. Почему же они не убили нас на тропе?

Пеппис пожал плечами:

— Дикари, господин! Может, им нравится делать самим себе труднее. Или они хотят поиздеваться над нами. Перит говорит, если мы к утру не вернемся, за нами завтра же вечером вышлют подмогу или даже раньше. Только вряд ли синекожие будут столько ждать.

— Нет, мы должны продержаться хотя бы день. У них, конечно, численный перевес, но и все на этом. Правда, один раз они и вправду форт взяли.

Где-то в темноте завели ритмичную песню, и Марк замолчал. Если присмотреться, он мог различить на фоне костров силуэты пляшущих фигур.

— Кому-то веселье, — пробормотал он.

Его рот заполнился слюной. Колодец форта отравлен разлагающимися трупами, все съедобное вынесли дикари. По правде говоря, если через день-два не придет подкрепление, жажда довершит дело за синекожих. Возможно, этого они и добиваются: чтобы у римлян пересохли глотки под палящим солнцем. Вот и поверишь во все страшные истории. Сегодня вечером солдаты их снова друг другу перескажут.

Пеппис выглянул из-за стены в темноту и фыркнул со смесью возмущения и удивления:

— Там один мочится, прямо на стену под нами!

— Осторожнее! Не высовывайся и не поднимай голову, — ответил Марк и прильнул к грубому камню, стараясь выглянуть из-за стены и в то же время не оказаться на виду.

Под ними действительно стоял, пошатываясь, синекожий. Он с ухмылкой поливал форт дугообразными струйками темной мочи. Дикарь уловил движение сверху, отскочил в сторону и помахал Марку с Пепписом — сначала свободной рукой, а потом тем, что держал во второй.

— По-моему, он немного перепил, — прошептал Марк и невольно улыбнулся.

Тот обернул вокруг тела раздувшийся мех с вином и присосался к отверстию, проливая больше, чем попадало в рот. С третьей попытки синекожий неловко закрыл мех пробкой и начал жестикулировать и что-то кричать римлянам на своем тарабарском наречии.

Устав ждать ответа, он шагнул вперед и свалился лицом вниз.

Марк и Пеппис смотрели на неподвижного дикаря.

— Он не мертвый. Я вижу, у него поднимается грудь. Наверное, напился в дым, — прошептал Пеппис. — Ловушка, точно! Все говорят, что эти синекожие хитрющие.

— Может, и ловушка. Но других вокруг не видно, а с одним я справлюсь. А вот вино нам бы не помешало. Особенно мне, — ответил Марк. — Я спускаюсь. Принеси мне веревку. Я успею слезть со стены и подняться обратно, пока они доберутся сюда.

Пеппис убежал выполнять поручение, а Марк принялся рассматривать беззащитную фигуру пьяного и землю вокруг. Затея рискованная… Марк сардонически усмехнулся: им всем придет конец ночью или на рассвете, так какое это имеет значение? Сразу стало легче. Уверенность в скорой смерти подействовала на юношу чуть ли не успокаивающе. Он хотя бы успеет выпить. Винный мех такой полный, что каждому достанется почти по целой чаше.

Пеппис закрепил свой конец веревки и бросил остальное вниз. Веревка размоталась и тихо упала вниз с двадцатифутовой стены. Марк проверил, плотно ли сидит в ножнах меч, и взъерошил мальчику волосы.

— Скоро увидимся, — прошептал он, перекинув ногу через парапет и исчезая в темноте.

Было так темно, что Пеппис с трудом видел, как Марк ползет к неподвижной фигуре, обнажив гладий.

Марк почуял, что что-то неладно, и упрямо сжал челюсти. Все равно теперь не избежать ловушки. Он потрогал ногой пьяного синекожего и даже не удивился, когда тот резко вскочил. Марк вырезал ему горло раньше, чем его лицо успело принять торжествующее выражение. С земли с мечами в руках поднялись еще два синих человека. Именно об их присутствии говорила Марку «чуйка»: они спрятались в неглубоких ямах и много часов пролежали там без всякого движения, проявив почти нечеловеческую выдержку. Скорее всего, они спрятались еще до прихода римского каравана, подумал Марк и перешел в нападение. Дикари оказались настоящими воинами.

Их оказалось всего трое — юноши, которым не терпелось повысить свой статус или убить первого врага. От первого же удара Марка раздался громкий звон металла о металл, и римлянин поморщился: прибегут новые. Нужно убираться, пока сюда не сбежалась вся синекожая армия.

Лезвие Марка проскользнуло вдоль запыленного меча одного из воинов и ударилось о грубую бронзовую гарду. Тот издевательски улыбнулся; тогда Марк стукнул его кулаком второй руки в живот, отдернул меч и сделал новый, более успешный выпад. Противник согнулся вдвое от неожиданной боли и упал на землю, проливая кровь из шейных артерий.

Третий оказался менее умелым бойцом, чем его спутник, но Марк услышал крики и понял, что его время на исходе. От спешки он стал небрежнее и поздно уклонился от удара. Неистовый взмах меча задел за ухо и прошелся по волосам.

Марк плавно шагнул влево и сбоку ударил мечом в сердце, пронзив выкрашенные в синее ребра. Воин с булькающим криком упал, и до Марка донеслось шлепанье бегущих ног, которое он слишком хорошо запомнил во время бега к форту. К веревке он уже не успевал, поэтому повернулся, отвязал мех от первого трупа, вытащил затычку и сделал глубокий глоток. Ночь вокруг Марка заполнилась мечами и синими тенями.

Дикари столпились вокруг него с мечами наготове; их глаза ярко блестели даже в темноте. Марк приспустил мех на бедро и высоко поднял гладий. Дикари не двинулись; он понял, что они смотрят на тела. После долгого молчания один из них, высокий, лысый и синий, с длинным узорчатым мечом, выступил вперед.

Воин указал куда-то далеко, потом на Марка. Потом покачал головой и указал на форт. Кто-то презрительно засмеялся, но воин резким жестом его оборвал. Он бесстрашно подошел к Марку и направил меч ему в горло. Второй рукой указал на костры и снова на молодого римлянина. Марк чувствовал, что синекожие обступают его все плотнее.

— Ладно, хотите зажарить меня на костре — пожалуйста, — произнес он, сам указывая на костры.

Высокий синий воин кивнул. Не сводя глаз с Марка, он дал краткий приказ, и другой воин положил руку на меч Марка и осторожно забрал его.

— А, зажарить на костре без оружия — теперь понял! — продолжал Марк.

Он заставлял себя говорить вежливо, хотя знал, что его не понимают. Потом он улыбнулся, и ему улыбнулись в ответ.

Форт остался в темноте позади. Когда Марк оглянулся, на фоне неба маячила голова Пепписа. А может, то была игра его воображения.

Синекожие важно и торжественно повели пленника в лагерь. Марк видел, как они готовятся к бою: оружие было свалено в кучу, воины танцевали или завывали у костров, сплевывая, по всей видимости, чистый спирт, судя по голубым вспышкам, которые появлялись в огне. Некоторые устроили состязания по борьбе; другие сидели и втирали в руки и лицо бледную глину — вот откуда синий цвет, догадался Марк.

Марк мало что успел рассмотреть, потому что его сразу поставили на колени у большого костра и в руки вложили грубую глиняную чашу со спиртным. Глаза заслезились от паров, но он проглотил все, изо всех сил стараясь не подавиться. Питье было очень крепким, и Марк жестом отказался от второй чаши, потому что хотел сохранить ясную голову. Конвоиры расселись вокруг и, похоже, обсуждали его одежду и манеры. Во всяком случае, они часто тыкали в него пальцем и смеялись. Марк не обращал на них внимания и думал только о том, не удастся ли сбежать. Воины сняли мечи с поясов и положили их на чахлую траву совсем рядом. Он мог бы один ухватить…

Мысли прервало пение рога. Все повернулись в ту сторону, откуда шел звук; Марк украдкой еще раз покосился на ближайший меч и обнаружил, что владелец положил на него руку. Подняв глаза, Марк встретился с крепким дикарем взглядом и иронически хмыкнул, когда тот покачал головой и улыбнулся, обнажая бурые гнилые зубы.

В рог дул первый синекожий старик, увиденный Марком. Ему было около пятидесяти, и, в отличие от поджарых, мускулистых молодых воинов, он мог похвастаться массивным животом, который выпячивался под одеждой и колыхался, когда старик двигал тонкими руками. Вероятно, он был вождем, потому что все выкрикиваемые им приказы моментально выполнялись. Трое ловких парней достали из ножен длинные мечи и кивнули друзьям в кругу. Кто-то достал маленькие барабаны, и зазвучал частый ритм. Трое стояли расслабленно, ожидая, пока ритм заполнит ночь, и наконец начали двигаться, быстрее, чем Марк мог себе представить. Их мечи были как куски рассветного солнца, а плавные движения перетекали одно в другое, совсем не так, как учили Марка.

Марк заметил, что этот бой отрепетирован и напоминает скорее танец, чем состязание. Мужчины вращались и прыгали, их мечи гудели, разрубая горячий ночной воздух.

Марк завороженно смотрел на представление, пока бойцы снова не приняли расслабленную позу и барабаны не затихли. Воины загикали; Марк без смущения присоединился к ним. Старик подошел к нему, и римлянин невольно напрягся.

— Ты нравится? Они мастер? — спросил он с сильным акцентом.

Марк согласился, старательно сохраняя лицо бесстрастным.

— Эта люди взяли твоя маленький форт. Это краджка, наши лучшие, да?

Марк кивнул.

— Твоя люди хорошо бились, но краджка учатся, когда начали стоять, да, маленькие дети? Так мы заберем вся ваша уродливые форты, да? Камень от камня и пепел разбросаем? Мы это сделаем.

— Сколько у вас этих… «краджек»? — спросил Марк.

Старик улыбнулся, и в его потемневших деснах оказалось всего три зуба.

— Мало. Мы учимся на твоя, кто пришел с тобой сегодня. Другие воины нужно посмотреть, как вы деретесь, да?

Марк воззрился на него, не веря своим ушам. Оставшихся в форте ждала незавидная участь. Им позволили укрыться в этих стенах просто для того, чтобы молодые синекожие потренировались на малом числе защитников. У Марка пошел мороз по коже. В легионе были уверены, что синекожие по сообразительности ненамного отличаются от животных. Все захваченные пленники впадали в безумие, если не могли убежать, перегрызали веревки и убивали себя любым острым предметом. Если в легионе узнают, что дикари умеют тщательно планировать операции, а один из них даже говорит на цивилизованном языке, они поймут, что недооценивают угрозу.

— Почему эти люди не убили меня? — спросил Марк.

Он старался сохранять спокойствие, несмотря на то что старик наклонился ближе и обдал его кислым дыханием.

— Ты им понравиться. Ты убил три коротким мечом. Убил как мужчина, не с луком или копьем. Они привели тебя показать мне, как странная вещь, да?

Курьез — римлянин, который правильно убивает. Еще до того, как старик продолжил, Марк догадался, что будет дальше.

— Нехорошо, когда молодой воины восхищаться римлянами. Ты дерись с краджкой, да? Если победить, назад в форт. Если краджка тебя убьет, тогда все увидят и узнают надежду на будущие дни, да?

Марк согласился, поскольку другого выбора не видел. Он посмотрел в пламя костра, гадая, отдадут ли ему гладий.

К ним подтянулись почти все синекожие, оставляя свои костры без защиты. Марк понимал, что солдаты в форту будут видеть только пятна света в горной темноте и даже не заметят возможности, которой могли бы воспользоваться.

Марку позволили встать. Вокруг воткнутыми в землю кинжалами разметили круг. Синекожие собрались за краем круга, некоторые подняли на плечи друзей, чтобы тем было лучше видно. Куда Марк ни бросал взгляд, его везде встречала колышущаяся стена синих тел и обнаженные в ухмылках желтые зубы. Он заметил, что у многих красные глаза: видимо, какое-то вещество в синей краске вызывает раздражение. Главный синекожий с большим животом вступил в круг и с серьезным видом вручил Марку его гладий, тут же опасливо отступая. Марк и не посмотрел на него. Чтобы понять, что к нему относятся как к врагу, не нужен был глаз разведчика. Проиграешь — и тебя разрубят на кусочки, чтобы показать свое превосходство; победишь — и толпа разорвет тебя на клочки от гнева. Марк подумал: «А что бы сделал Гай?» — и невольно улыбнулся своей мысли. Гай убил бы вожака, как только получил меч. Ведь хуже все равно быть не может.

Вожак отошел недалеко, его живот выпирал за край круга, но Марку почему-то казалось, что кидаться на него с мечом не стоит. Может, его отпустят? Он посмотрел на синие лица и пожал плечами: маловероятно.

В круг вышел краджка. Воины, пропуская его, расступались и тут же, толкаясь, занимали прежние места. Его начали поддерживать криками, сначала тихо, потом погромче. Марк осмотрел краджку с головы до ног. Он был гораздо выше обычного синекожего и на добрых три дюйма выше Марка, несмотря на то что тот очень вытянулся с тех пор, как покинул Рим. Краджка был до пояса обнажен; под раскрашенной кожей легко перекатывались мышцы. Марк прикинул, что его руки достают приблизительно так же далеко. Сам Марк часами тренировался и знал, что с такими длинными руками и мощными запястьями у него есть шанс на победу, каким бы умелым ни оказался противник. Рений по-прежнему занимался с ним каждый день, и Марк давно скучал без стоящего соперника.

Марк наблюдал, как высокий краджка идет по кругу, смотрел ему в глаза и не видел слабых мест. Тот не улыбался и не понимал оскорблений. Краджка держался вне зоны досягаемости, на случай, если Марк сразу бросится на него. Марк поворачивался на месте, не сводя с него глаз, пока противник не остановился напротив, в двадцати футах от него. Тактика, тактика… Рений учил его всегда думать. Главное — не честная игра, а победа. Краджка достал из ножен меч, и Марк поморщился: это был длинный, от бедра до земли, блестящий кусок отполированной бронзы. Хотя… вот и преимущество! Раньше он как-то не замечал, а ведь у синекожих оружие из бронзы. Более твердый железный гладий вскоре затупит этот меч, если пережить первые несколько ударов. Марк начал лихорадочно размышлять: бронза легко тупится… Бронза мягче железа…

Краджка подошел ближе и тряхнул голыми плечами, расслабляя их. Кроме штанов, на нем ничего не было, и он переступал босыми ногами гибко, как огромный кот.

Марк крикнул вожаку:

— Если я убью его, я свободен, да?

Толпа разразилась презрительными возгласами, и Марк удивился: сколько из них на самом деле понимают его язык? Синекожий с улыбкой кивнул и подал знак начинать.

Бой барабанов заглушил болтовню толпы; Марк подскочил от неожиданности, а его противник заметно расслабился и встал в бойцовскую стойку, выставив вперед неподвижный меч. Более длинное лезвие увеличит его зону досягаемости, подумал Марк, в свою очередь тряхнув плечами. Юноша поднял руку и отошел на шаг назад, чтобы снять тунику. Он с удовольствием освободился от нее: жара от костра и потной толпы была удушающей. Барабаны забили громче, и Марк сосредоточился на горле краджки, зная, что это лишает некоторых противников присутствия духа. Римлянин застыл на месте, синекожий слегка покачивался — два разных стиля боя.

Краджка как будто и не двинулся, но Марк почувствовал нападение и отступил в сторону, уклонившись от бронзового меча. Он не стал отбивать удар, чтобы оценить, насколько противник быстр.

Первый выпад перетек во второй, направленный в лицо. Марк отчаянно вздернул гладий, клацнув металлом о металл. Под волосами у него выступил пот. Противник двигался быстро и плавно, его смертельные удары казались безобидными взмахами меча и обманными движениями. Марк блокировал выпад в живот, ступил вперед и ударил кулаком в синее тело.

Тела там не оказалось, и он растянулся на жесткой земле. Он быстро вскочил и увидел, что краджка отступил в сторону, позволяя ему встать. Значит, быстрого убийства не предвидится. Марк кивнул ему и сжал челюсти. Не чувствуй ни злости, сказал он себе, ни стыда. Он помнил слова Рения: неважно, что происходит во время боя, если в конце его враг лежит у твоих ног.

Краджка легко выступил ему навстречу. В последнее мгновение мелькнул бронзовый меч, заставляя Марка пригнуться. На сей раз он воздержался от ответного выпада и заметил, что краджка готов был развернуть меч и рубануть по нему. «Он уже дрался с римлянами!» — мелькнула догадка у Марка. Этот человек знаком с римским стилем боя. Возможно, его даже учили перед смертью легионеры, пропавшие за последние месяцы.

Вот незадача! Он всему научился у Рения, римского солдата и гладиатора, и не владел больше никакими стилями боя. А краджка явно был мастером в своем.

Бронзовый меч бросился вперед, и Марк отбил его. Он сосредоточился на слегка пульсирующем синем горле, не выпуская из поля зрения движения рук и тела. Один удар пропустил мимо себя, от другого отпрянул назад, точно рассчитав расстояние, и змеей ударил его издали. На боку краджки возникла тонкая красная черта.

Пораженная толпа затихла. Краджка озадаченно сделал два скользящих шага от Марка и нахмурился: он не почувствовал царапины. Синекожий тронул красную линию, посмотрел на руку с ничего не выражающим лицом, а потом пожал плечами и, танцуя, двинулся к Марку. Его бронзовый меч стал расплывчатым пятном света и теней.

Марк уловил ритм движения и начал нарушать его. Он вынуждал краджку отпрыгивать от резких ударов меча и наступал тяжелыми сандалиями ему на пальцы ног.

Марк почувствовал, что уверенность противника пошатнулась. За каждым шагом Марка следовал удар, за ним — еще один, он плел мечом текучий узор, напоминающий стиль самого краджки. Гладий превратился в его продолжение, острый шип в руке, которому для убийства хватит одного касания. Краджка всего на волосок пропустил выпад в горло и яростно бросился на Марка. Он рассчитывал на легкую победу. И снова краджка отбил очередной удар, и снова его босые ноги попали под окованные железом римские сандалии.

Краджка издал приглушенный стон боли, подскочил и завертелся уже знакомым Марку движением, из того самого танца. Бронзовый меч закрутился вместе с краджкой, незаметно вышел из вращения и полоснул Марка по груди. Толпа взревела. Когда краджка опустился на землю, Марк протянул левую руку и схватил бронзовое лезвие незащищенной ладонью.

Краджка в изумлении воззрился на Марка и впервые встретился с его глазами, холодными и черными. Он замер под этим пристальным взглядом, и секундной заминки Марку хватило. Гладий вонзился в горло противника, и кровь полилась ручьем, унося с собой его силу. Краджка хотел вырвать свой меч из руки римлянина, чтобы пальцы посыпались на землю, как перезрелые початки, но ему не хватило сил. Он мешком свалился у ног Марка.

Тяжело дыша, Марк приподнял бронзовый меч, отметив, как скручен и выгнут край лезвия. Разрезанная ладонь кровоточила, и все-таки пальцы слушались.

Марку казалось, что вот-вот толпа бросится на него и убьет.

Некоторое время все вокруг молчали. Наконец раздался жесткий приказной голос старого вождя. Марк смотрел в землю и на мечи, которые держал в руках. Он повернулся на звук шагов, и синекожий старик взял его за руку. Глаза его потемнели от удивления и еще какого-то чувства.

— Пошли. Я держать слово. Ты вернуться к друзьям. Утром мы прийти за вами всеми.

Марк кивнул, не смея надеяться, что старик говорил правду. Ему захотелось что-то сказать в ответ.

— Он был славным воином, этот краджка. Лучшего мечника я не встречал.

— Конечно. Это был мой сын.

Произнеся эти слова, вождь синекожих показался совсем дряхлым, словно годы враз легли ему на плечи и потянули вниз. Он вывел Марка за круг на открытое место и указал на форт.

— Теперь иди домой.

Старик промолчал, когда Марк отдал ему бронзовый меч и ушел в темноту.

Марк приблизился к стенам форта, которые казались ночью совсем черными. Подходя, он засвистел какую-то песенку, чтобы солдаты услышали его и не выстрелили в грудь из арбалета.

— Я один! Пеппис, бросай обратно веревку! — крикнул он.

Внутри послышался шорох: кто-то подходил, чтобы выглянуть наружу.

Над парапетом во мраке появилась голова, и Марк различил угрюмое лицо Перита.

— Марк? Пеппис сказал, что синекожие тебя поймали.

— Поймали, но отпустили. Так мне сбросят веревку или нет? — резко спросил Марк.

Вдали от костров было не так жарко, и он зажал раненую руку под мышкой, чтобы согреть пальцы. Марк слышал, как вверху кто-то шепотом совещается, и проклял Перита и его осторожность. Зачем дикарям ставить ловушку, если им достаточно просто дождаться, пока все они перемрут от жажды?

Наконец со стены сползла веревка, и он подтянулся наверх. Руки горели от усталости. Перит помог ему перелезть через парапет, и тут его чуть не сшиб с ног Пеппис.

— Я думал, они тебя слопают! — воскликнул мальчик, обхватив его руками.

Грязную мордашку Пепписа покрывали разводы от слез. Марка кольнула грусть: жаль, что он привел мальчика в это мрачное место. Жаль, что это его последняя ночь.

Марк протянул руку и ласково взъерошил ему волосы.

— Нет, малый. Они сказали, я слишком жилистый. Хотят помоложе и понежнее.

Пеппис ахнул от ужаса, а Перит хмыкнул.

— До утра еще далеко, успеешь рассказать, что с тобой приключилось. Думаю, все равно никто не спит. Много их там?

Марк посмотрел на Перита и решил, что не все стоит говорить при мальчике.

— Хватает, — тихо отозвался он.

Перит отвел взгляд и кивнул сам себе.

Когда пришел рассвет, Марк и остальные высматривали нападающих мутными от недосыпания глазами. Все стояли на стенах и нервно мотали головами при малейшем шорохе птицы или кролика в кустарнике. Тишина была особенно мучительной; правда, когда какой-то солдат уронил меч и прервал ее, обругал разиню почти каждый.

Вдруг издали донеслось пение медных рогов римского легиона, отдававшееся эхом в горах. Перит побежал по узкому проходу между стен, приветственно крича. Три центурии ускоренным маршем приближались к ним по горным тропам.

Всего через несколько минут зазвучал голос:

— Подходим к форту! — и ворота распахнулись.

Когда караван не пришел, командиры легиона не стали медлить с отправкой подкрепления. Дикари в последнее время осмелели, и требовалась демонстрация силы. Центурии добрались к ним за ночь, проходя двадцать миль в час, причем не по ровной дороге.

— А синекожих не видно? — хмуро спросил Перит. — Вокруг форта, когда мы пришли, стояли тысячи. Мы думали, они нападут на нас.

Центурион покачал головой и поджал губы.

— Видели их следы, тлеющие костры, мусор. Похоже, все ночью ушли. Поди пойми, что у варвара в голове! Может, какой-нибудь шаман увидел несчастливую птицу или еще какой-то плохой знак.

Он оглядел форт и почуял трупный запах.

— Н-да, вот и работенка. Нам приказано оставаться здесь, пока нас не снимут. Я пошлю с вами полсотни в постоянный лагерь. Не стоит выходить без хорошо вооруженного отряда. Это вражеская территория, знаете ли.

Марк открыл было рот, чтобы ответить, но Перит ловко развернул его за плечо и легким толчком отослал прочь.

— Знаем, — ответил Перит и отправился руководить отбытием.

ГЛАВА 31

По улице шли бандиты, уже успевшие вырядиться в дорогие ткани, украденные из магазина или в мастерской. Они несли глиняные сосуды, из которых, когда они спотыкались, выплескивалось на каменную мостовую красное вино.

Александрия выглянула из-за запертых ворот городского дома Мария и нахмурилась.

— Отбросы Рима! — прошептала она.

Все солдаты города где-то сражались, и преступники очень быстро этим воспользовались. Бедные люди, как обычно, страдали больше остальных. Грабители врывались в беззащитные дома и с криками и насмешками выносили все ценное.

Александрия заметила на одном из кусков ткани брызги крови, и ей очень, прямо до зуда в пальцах, захотелось взять в руки лук и отправить стрелу прямо в пьяный рот бандиту.

Когда шайка подошла ближе, Александрия спряталась за столбом ворот и поморщилась, когда толстая рука попробовала, не открыты ли ворота. Девушка сжала крепче молот, который взяла из мастерской Банта. Если кто-то попробует перелезть через ворота, она разобьет ему череп. Они остановились, и у Александрии громко застучало сердце. Она слышала каждое слово, произнесенное заплетающимися языками.

— Ребята, на Виа Тантия есть бордель! Можем получить услуги даром, — послышался грубый голос.

— Там же охрана, Брак. Я бы не оставил такой пост, а ты? И обязательно брал бы с них плату. Эти суки радовались бы, что их защищает сильный мужчина. Нет, нам нужна еще одна сладенькая женушка с парой юных дочерей. Приглядим за ними, пока мужа нет дома!

— Чур, я первый! А то в прошлый раз мне совсем мало досталось.

Раздался жестокий смех, и Александрия вздрогнула. Бандиты пошли дальше.

Она услышала за собой легкие шаги и резко повернулась, поднимая молоток.

— Все хорошо, это я, — сказала Метелла.

Ее лицо побледнело — она тоже услышала, о чем говорят бандиты, — и у обеих на глазах блестели слезы.

— Ты уверена, госпожа? — вернулась Александрия к недавнему разговору.

— Вполне, Александрия, но лучше тебе бежать. Если останешься здесь, будет хуже. Сулла — мстительный человек, не стоит попадаться ему под горячую руку. Уходи, найди этого Таббика. Бумага, которую я подписала, при тебе?

— Конечно! Это самое дорогое, что у меня есть.

— Береги ее. Следующие несколько месяцев тебе придется нелегко. Это доказательство, что ты свободная женщина. Вложи те деньги, что Гай тебе оставил, и побудь в безопасном месте, пока городской легион не восстановит порядок.

— Жаль только, что я не могу его поблагодарить.

— Я надеюсь, однажды сможешь.

Метелла подошла к решетчатым створкам ворот, открыла их и огляделась.

— Теперь беги! Пока дорога свободна. Беги к рынку и ни в коем случае останавливайся, поняла?

Александрия напряженно кивнула; после только что услышанного она и сама все прекрасно понимала. Она посмотрела в темные глаза Метеллы, и ей стало страшно.

— Я боюсь за тебя, госпожа. Ты же будешь совсем одна в этом огромном доме. Кто будет за тобой смотреть, когда все уйдут?

Метелла ласково подняла руку, останавливая ее.

— Не бойся за меня, Александрия. У меня есть друзья, они мигом умчат меня из города. Я уеду в теплую чужую страну и буду жить там вдали от интриг и сложностей молодого города. Я люблю древние земли, где от воинственной молодости осталось лишь далекое воспоминание. Держись главной улицы. Я не успокоюсь, пока все члены моей семьи не будут в безопасности. И держись подальше отсюда.

Александрия еще мгновение блестящими от слез глазами смотрела Метелле в глаза. Потом девушка кратко кивнула, вышла за ворота, плотно закрыла их за собой и поспешила прочь.

Метелла проводила ее взглядом. Глядя на легкие шаги юной девушки, она особенно ясно ощущала свои годы. Счастливы молодые: они способны начать жизнь заново, не оглядываясь назад. Метелла смотрела на Александрию, пока та не повернула за угол, а потом повернулась к своему дому, где уже гуляло эхо. И огромное здание, и сады наконец опустели.

Неужели Мария больше нет? Как страшно… Он так часто уходил в долгие походы, но всегда возвращался, живой, веселый, энергичный. Мысль о том, что он уже не вернется, ныла как глубокая рана, которую не хотелось бередить. Слишком легко было вообразить, что он снова ушел со своим легионом завоевывать новые земли или строить гигантские акведуки для чужестранных царей. Сейчас она заснет, а когда проснется, ужасная сосущая боль внутри пройдет и он будет рядом и обнимет ее.

В воздухе чувствовался запах гари. Уже три дня, с тех пор как Сулла напал на город, как начались пожары. Огонь перекидывался с дома на дом, с улицы на улицу, но его никто не тушил. Хотя до богатых каменных домов пожары еще не добрались, в конце концов пламя поглотит и их, засыплет пеплом и страдания, и мечты.

Метелла посмотрела на город, который простирался ниже по склону, оперлась о мраморную стену и ощутила ее приятный холодок. К небу из десятков мест вставали черные клубы дыма и собирались в серое покрывало цвета отчаяния. С ветром доносились крики — солдаты мародерствовали, рапторы убивали и насиловали все, что попадалось им на пути.

Метелла надеялась, что хотя бы Александрия останется цела. В то утро, когда дошла весть о смерти Мария, охранники покинули дом. Наверное, нужно радоваться, что они не убили ее прямо в постели и не разграбили дом, и все же предательство больно ее ранило. Разве к ним не относились по-доброму, по справедливости? На что опереться в этом мире, если клятва человека исчезает с первым теплым ветерком?

Конечно, она солгала Александрии. Ей не выбраться из города. Если молодую рабыню опасно отсылать за несколько улиц, известной матроне невозможно пронести имущество мимо волков, рыщущих по Риму в ожидании как раз такой оказии. Быть может, ей удалось бы переодеться в рабыню и даже взять с собой еще кого-то из домашних. Если бы им повезло, они бы выжили, хотя скорее их избили бы и изнасиловали, а потом оставили бы на съедение уличным псам. В Риме уже три дня царило беззаконие, и некоторым свобода ударила в голову. Будь она моложе и смелее, возможно, рискнула бы, но Марий слишком долго был ее опорой.

С Марием Метелла легко сносила смешки матрон, судачивших о ее бездетности у нее за спиной. С Марием она могла стоять перед всем миром с пустой утробой и улыбаться, а не заходиться в крике. Без Мария она не отваживалась выйти на улицы в одиночестве и начать жизнь заново, беглянкой без гроша в кармане.

За воротами прогрохотали подбитые металлом сандалии, и Метеллу охватила дрожь. Очень скоро бои дойдут и до них. Грабители и мародеры, которые следуют за Суллой, разобьют железные ворота старого городского дома. Первые два дня ей еще сообщали новости, пока гонцы тоже не сбежали. Люди Суллы ворвались в город и брали улицу за улицей, пользуясь преимуществом, созданным для них самим Марием: Перворожденный стоял на стенах, и основные силы не участвовали в сражении почти всю первую ночь. К утру Сулла укрепил позиции и теперь спокойно продвигался вперед, тащил по улицам осадные машины, чтобы разбивать баррикады, ставил вдоль дорог шесты с головами марианцев. Говорили, что сожгли великий храм Юпитера, и пламя было такое жаркое, что мраморные плиты трескались и взрывались, а массивные колонны с оглушительным грохотом падали на Форум. Гонцы утверждали, что это недобрый знак, что боги недовольны Суллой; правда, на ходе войны это, похоже, не отразилось.

Потом донесения иссякли, и ночью Метелла поняла: победные песни, эхом разносившиеся по Риму, вырывались не из глоток Перворожденного.

Метелла подняла руку к плечу и оттянула от тела полосу ткани. Она повела плечом и дала материи упасть, потом освободила второе плечо. Одежда соскользнула на землю, окружив Метеллу матерчатым озером. Обнаженная, она переступила через него, повернулась спиной к воротам и пошла сквозь арки и двери в глубину дома. Воздух слегка холодил открытую кожу, и Метелла снова вздрогнула, на сей раз с примесью удовольствия. Как странно ходить обнаженной по этим официальным комнатам!

На ходу она сняла браслеты и кольца и положила горсть золота на стол. Обручальное кольцо Метелла оставила, потому что поклялась никогда его не снимать. Метелла вынула ленты из волос и тряхнула головой, чтобы сжатые волны расправились и рассыпались по плечам.

Она вошла в купальный зал и ощутила, как пар покрывает ее крошечными блестящими капельками. Метелла вдохнула и дала теплу заполнить легкие.

Вода в глубоком бассейне была нагрета — последнее задание для слуг и рабов перед уходом. Метелла со вздохом опустилась в прозрачную воду, казавшуюся темно-синей над мозаичным дном. Прикрыла глаза и стала вспоминать годы, проведенные с Марием. Она никогда не возражала против долгих месяцев, которые он проводил с Перворожденным, вдали от Рима и их дома. Знай она, как мало им отведено времени, ходила бы в походы вместе с ним. Только к чему теперь бессмысленные сожаления?.. Из глаз снова потекли слезы, без усилий и без напряжения.

Метелла вспомнила, как Марию впервые дали офицерский чин, как он всякий раз радовался новому повышению. В молодости он был очень красив, а любовью занимался увлеченно и страстно. Когда мускулистый молодой солдат сделал ей предложение, Метелла была невинной девушкой и не знала о мрачной стороне жизни, о боли, когда год за годом проходят без детей и без радости. Все ее подруги выдавливали из себя одного орущего младенца за другим. Иногда при виде чужих детей у нее разрывалось сердце от ощущения немыслимой пустоты. В те годы Марий все больше и больше времени проводил вдали от нее, не выдерживая ее злости и обвинений. Она даже надеялась, что он найдет себе любовницу, и сказала ему, что примет ребенка от такого союза как своего собственного.

Марий нежно взял ее голову в обе руки и поцеловал.

— Для меня есть только ты, Метелла, — сказал он. — Если судьба и лишила нас этой радости, я не стану плевать ей в лицо.

Метелла думала, что рыдания, раздиравшие ей горло, никогда не закончатся. Наконец Марий поднял ее и отнес в постель, где был так нежен, что в конце она снова заплакала. Он был хорошим мужем, хорошим человеком.

Она протянула руку к краю бассейна, не открывая глаз, и нащупала тонкий железный кинжал, который оставила там. Один из кинжалов Мария, который ему подарили после того, как его центурия неделю удерживала горный форт против огромной армии варваров. Метелла зажала лезвие двумя пальцами и, не глядя, направила его к своему запястью. Она глубоко вздохнула; внутри у нее все успокоилось и как будто онемело.

Лезвие разрезало кожу, почему-то без боли. Боль осталась далекой и почти незаметной, а Метелла видела перед собой все новые картины из прошлого.

— Марий…

Ей показалось, что она произнесла его имя вслух, но зал была неподвижен и тих. Синяя вода в бассейне стала красной.

Корнелия нахмурилась.

— Я не уйду отсюда! Это мой дом, и сейчас тут не более опасно, чем во всем остальном городе.

Цинна огляделся: от улицы дом отгораживали тяжелые ворота. Дом, который он дал дочери в приданое, был скромной одноэтажной постройкой из восьми комнат, красивой и уютной, но сейчас он предпочел бы увидеть уродливую крепость за высокой кирпичной стеной.

— Если сюда придет толпа или люди Суллы, которые так и смотрят, кого бы изнасиловать и что разрушить…

Голос отца дрожал от сдерживаемого чувства, однако Корнелия была непреклонна.

— Чтобы справиться с толпой, у меня есть охранники, а Суллу не остановит никто в Риме, если этого не смог Перворожденный, — ответила Корнелия.

Голос юной женщины оставался спокоен, хотя изнутри ее снедали сомнения. Верно, дом ее отца больше походил на крепость, но этот дом принадлежал ей и Юлию. Именно здесь он будет ее искать, если выживет.

Голос отца почти сорвался на визг.

— Ты не видела, что творится на улицах! Стаи зверей ищут легкой добычи! Я и сам не пошел бы без охраны! Дома жгут и грабят! Царит хаос!

Он потер лицо руками, и дочь заметила, что он не побрился.

— Рим это переживет, отец. Разве ты не хотел переехать за город, когда год назад начались бунты? Если бы я тогда уехала, то не встретилась бы с Юлием и не вышла бы замуж.

— И зря не переехал! — яростно воскликнул Цинна. — И тебя не забрал. Ты не подвергалась бы здесь опасности…

Корнелия приблизилась к нему и протянула руку, чтобы дотронуться до его щеки.

— Успокойся, отец, успокойся. Ты испортишь себе здоровье. Этот город уже видел беспорядки. Все пройдет. Со мной ничего не случится. Лучше бы ты побрился.

В глазах Цинны блеснули слезы. Корнелия сделала еще шаг, и он крепко сжал ее в объятиях.

— Осторожней, старик! Я в деликатном положении.

Отец выпрямил руки и вопросительно воззрился на нее.

— Беременная? — переспросил он хриплым от нежности голосом.

Корнелия кивнула.

— Моя прелестная девочка… — сказал он и снова обнял ее, на сей раз осторожнее.

— Ты будешь дедушкой, — прошептала она ему на ухо.

— Корнелия, теперь ты обязана пойти со мной. В моем доме безопаснее, чем здесь. Зачем рисковать? Пошли домой.

Слова отца затронули струну в ее сердце. Она так хотела позволить ему увести себя в безопасное место, так хотела снова стать маленькой девочкой — но не могла. Корнелия покачала головой и через силу улыбнулась, пытаясь смягчить свой отказ.

— Оставь мне больше охранников, если так тебе будет спокойнее. Теперь мой дом здесь. Здесь родится мой ребенок, а когда Юлий вернется в город, первым делом он придет сюда.

— А если его убили?

Корнелия закрыла глаза от резкого укола тоски; слезы ожгли глаза под веками.

— Отец, пожалуйста, не говори так… Юлий обязательно ко мне вернется. Я… я уверена.

— Он знает о ребенке?

Она не открывала глаз, пытаясь успокоиться. Она не будет плакать, хотя в глубине души хотелось уткнуться отцу в грудь и дать себя унести.

— Еще нет.

Цинна, присев у журчащего бассейна в саду, вспомнил, как разговаривал с архитектором, когда готовил дом для дочери. Как давно это было!

Он вздохнул.

— Твоя взяла, дочка. Только что я скажу матери?

Корнелия села рядом.

— Скажешь, что я здорова, довольна жизнью и примерно через семь месяцев произведу на свет ребенка. Скажешь, что я готовлю дом к родам, она поймет. Когда на улицах снова станет спокойнее, я пришлю к тебе гонца и сообщу, что у нас хватает еды и мы здоровы. Все очень просто.

Отец попытался заговорить строже, но его голос сорвался:

— Пусть этот Юлий только попробует не быть тебе хорошим мужем — и хорошим отцом. Прикажу его побить палками! Нужно было сделать это еще тогда, когда я узнал, что он бегает к тебе по моей крыше.

Корнелия вытерла глаза рукой, загоняя тревогу поглубже, и заставила себя улыбнуться.

— Ты не такой уж суровый, отец, и не пытайся притворяться.

Цинна скорчил гримасу. Долгое время оба молчали.

— Я подожду еще два дня, а потом прикажу охранникам забрать тебя домой.

Корнелия прижала ладонь к руке отца.

— Нет. Я уже не твоя. Юлий мой муж, и он будет искать меня здесь.

Не в силах больше сдерживать слезы, она разрыдалась. Цинна притянул ее к себе и крепко обнял.

Сулла мрачно следил, как его люди захватывают главные улицы, ведущие к Форуму и сердцу города. После первой кровопролитной стычки битва за Рим проходила успешно; его войска быстрыми и жестокими ударами брали район за районом и не допускали туда растерянного противника. Когда солнце полностью поднялось над горизонтом, под контролем Суллы была почти вся нижняя восточная четверть Рима — большая территория, где солдаты могли отдохнуть и перестроиться.

Затем возникли тактические сложности. Наступление шло слишком широким фронтом, в каждой точке оставалось все меньше людей, и Сулла понимал: там, где его люди стояли редко, большая группа их разобьет.

Сулла замедлил продвижение войск и отдавал все новые приказы, передвигая или останавливая то одно подразделение, то другое. Пока он не укрепился в городе достаточно прочно, он не мог потребовать сдачи. После предсмертного обращения Мария его солдаты вполне могли драться до последнего человека. О Перворожденном ходили легенды даже в Риме, где верность командиру считалась в порядке вещей и воспитывалась в воинах с юности. Сулле нужно было лишить их всякой надежды, а медлительное продвижение этому не способствовало.

Сулла стоял на открытой площадке на вершине Целий.[28] Все улицы позади до Целийских ворот принадлежали ему. Пожары потушили, а его легион занял позиции до самых Раудускуланских ворот в южной части городских стен.

На площадке стояло около сотни людей в группах по четыре. Каждый вызвался добровольно, что тронуло Суллу. Так ли чувствовал себя Марий, когда люди отдавали за него жизни?

— Приказ вы получили. Вперед, создавайте хаос. Если у врага численный перевес, отходите, пока не сможете снова атаковать. Вы — моя удача и удача легиона. Пусть боги наделят вас быстротой.

Солдаты, все как один, отсалютовали, и он ответил напряженной рукой. Скорее всего, через час все они будут мертвы. Ночью эти подразделения принесли бы больше пользы, а при ярком свете дня разве что отвлекали внимание. Он смотрел, как последняя четверка пробирается через баррикаду и быстро бежит в переулок.

— Заверни тело Мария и положи в тень попрохладней, — приказал Сулла стоявшему неподалеку солдату. — Не знаю, когда я освобожусь, чтобы устроить достойные похороны.

Вдруг откуда-то в них полетели стрелы. Сулла с интересом проследил полет, отмечая, что стрелки затаились за две-три улицы от них. Он надеялся, что их встретят несколько его четверок. Черные стрелы зажужжали над головой, ударяясь о камень временного командного пункта Суллы. Один гонец упал со стрелой в груди, а второй закричал, хотя его вроде бы не задело. Сулла сдвинул брови.

— Охранник! Отведи куда-нибудь этого гонца и побей палкой. Римляне не кричат и не падают в обморок при виде крови. Смотри, чтобы, когда вы вернетесь, у него на спине тоже была кровь.

Охранник кивнул, и гонец молча дал себя увести, опасаясь, чтобы наказание не сделали еще суровей.

К Сулле подбежал центурион и отдал салют.

— Территория занята противником! Дать сигнал замедлить продвижение?

Сулла пристально посмотрел на него.

— Меня раздражает и теперешняя скорость. Прикажи двигаться вперед. Остальные пусть догоняют как могут.

— Господин, но на нас нападут с флангов! — запинаясь, ответил тот.

— Еще раз поставь под сомнение мой приказ в бою, и я прикажу тебя повесить как обычного преступника.

Центурион побледнел и резко повернулся, чтобы отдать приказ.

Сулла от раздражения скрипнул зубами. О, как бы он хотел встретиться с врагом в открытом поле! Уличные бои невидимы и жестоки. Люди в укромных переулках кромсают друг друга мечами. Где славные атаки? Где песнь боевого оружия? Но он не будет спешить, он доведет их до отчаяния.

Раздался сигнал идти в атаку, и люди Суллы разобрали баррикады, чтобы перенести их вперед. Кровь Суллы забурлила от возбуждения. Пусть попробуют напасть с флангов! Вокруг охотится не одна четверка, чтобы атаковать сзади.

Сулла почуял в воздухе свежую гарь: прямо перед ним горел многоэтажный дом. Пламя рвалось из высоких окон, звон оружия заглушили крики. Обезумевшие люди вылезали на каменные карнизы в тридцати — сорока футах от земли, где как раз кипела рукопашная. Они разобьются об огромные камни. Вот одна женщина выпустила из рук карниз и упала вниз головой на край мостовой, превратившись в сломанную куклу.

Дым играл в ноздрях Суллы. Еще одна улица, за ней другая.

— Вперед! — крикнул он, и его сердце забилось быстрее.

Орсо Ферито[29] расправил карту Рима на массивном деревянном столе и обвел глазами лица центурионов Перворожденного.

— Линия, которую я провел, обозначает, какую территорию контролирует Сулла. Его силы размазаны и уязвимы для атаки узким фронтом почти по всей линии. Предлагаю одновременно атаковать здесь… и здесь.

Он указал на карте две точки и посмотрел на остальных. Как и Орсо, все были усталыми и грязными. За последние три дня большинству не удавалось поспать больше часа или двух за раз; и офицеры, и солдаты Перворожденного были близки к полному истощению сил.

До убийства Мария Орсо командовал пятью центуриями. Он слышал последний крик своего командира и до сих пор горел от гнева при мысли о самодовольном Сулле, пронзившем кинжалом человека, которого Орсо любил больше собственного отца.

На следующий день начался кровавый хаос. С обеих сторон погибали сотни людей. Орсо управлял своими центуриями, кратко нападая и отступая прежде, чем подходили резервы Суллы. Как многие легионеры Мария, он не был благородной крови и вырос на улицах Рима. Он знал, как драться на дорогах и в переулках, которые он исползал мальчишкой, и еще до рассвета второго дня стал неофициальным командиром Перворожденного.

Орсо начал координировать все атаки и оборону, и его влияние было ощутимо. Некоторые стратегически незначительные улицы он сдавал: приказывал жителям уходить и поджигать дома, а солдатам — отступать под прикрытием стрел. За другие улицы они бились снова и снова, стягивали туда все силы, чтобы не дать Сулле прорваться. Орсо потерял много людей и все же замедлил, а где-то и остановил стремительное продвижение врага. Битва затянулась, и Сулле приходилось нелегко.

Как бы ни назвала Орсо мать, свои люди всегда звали его Орсо — медведь. Его приземистое тело и лицо почти до самых глаз покрывали черные курчавые волосы. Сейчас его плечи с каменными мускулами были измазаны высохшей кровью, и, как остальные вокруг, вопреки своей римской любви к чистоте, он вонял гарью и застарелым потом.

Командный центр — кухню какого-то городского дома — выбрали случайно. Центурионы просто зашли туда с улицы и расстелили карту. Владелец дома оставался где-то наверху. Орсо вздохнул, глядя на карту. Прорваться возможно, но, чтобы победить Суллу, потребуется удача богов. Он снова окинул взглядом стоящих вокруг стола и с большим трудом сдержался и не поморщился при виде надежды на их лицах. Он не Марий, Орсо это понимал. Если бы тот остался в живых и стоял сейчас с ними, у них был бы хоть какой-то шанс. А так…

— В любой отдельно взятой точке у них не больше двадцати-пятидесяти человек. Если прорвемся быстро, по две центурии в каждой позиции, сможем искрошить их до того, как прибудет подкрепление.

— А что потом? Искать Суллу? — спросил один из центурионов.

«Марий знал бы, как его зовут», — подумал Орсо.

— Мы не знаем точно, где притаилась эта змея. Он вполне способен поставить командный шатер как обманку для убийц. Предлагаю сразу отойти назад, оставив пару человек в гражданском, чтобы те наблюдали и искали возможности его убить.

— Люди будут недовольны. Они хотят сокрушительной победы.

Орсо резко ответил:

— Они — легионеры лучшего легиона Рима! И будут делать то, что им сказано. В нашей игре, если это и игра, все решают числа. У них больше людей. У нас под контролем больше территорий и гораздо меньше людей. К ним подкрепление приходит быстрее, чем к нам, и… у них более опытный полководец. Лучшее, на что мы можем рассчитывать, — это уничтожить сотню его людей и отойти, потеряв как можно меньше своих. А Сулле придется по-прежнему защищать широкий фронт.

— Нам, вообще-то, тоже.

— Не совсем. Если они прорвутся, то войдут в огромный город, где их легко атаковать с флангов и отрезать от основных сил. Если же прорвем их линию мы, то окажемся в самом сердце их территории.

— Где у них свои силы, Орсо. Я не уверен, что твой план сработает, — продолжал центурион.

Орсо посмотрел на него внимательнее:

— Как твое имя?

— Бар Галлиен, командир.

— Ты слышал, что крикнул Марий перед тем, как его убили?

Тот слегка покраснел.

— Да, командир.

— Я тоже. Мы защищаем свой город и его жителей от того, кто незаконно в него вторгся. Мой командир погиб. Я взял на себя временное командование до тех пор, пока кризис не закончится. Если у тебя нет ценных предложений, предлагаю подождать снаружи, и я дам тебе знать, когда мы закончим. Ясно?

Хотя Орсо произнес всю тираду спокойно и вежливо, все присутствующие ощутили его гнев почти как удар кулаком. Перед ним не отступил бы только смелый человек.

Бар Галлиен тихо ответил:

— Я бы хотел остаться.

Орсо хлопнул его рукой по плечу и перевел взгляд на остальных:

— Ровно через час в этих двух точках нужно собрать все метательное оружие. Будем бросать и стрелять в них всем, чем можем, а потом две центурии атакуют их укрепления по моему сигналу. Я поведу атаку через старый рынок, потому что хорошо знаю эти места. Бар Галлиен возглавит вторую. Вопросы есть?

Все молчали. Галлиен посмотрел Орсо в глаза и согласно кивнул.

— Тогда собирайте своих легионеров! И пусть старик нами гордится. Наш клич — «Марий». Сигнал — три коротких звука рога. Один час.

Сулла отошел от окровавленных, тяжело дышащих людей, стоявших перед ним. Из сотни, отправленной в гущу сражения несколько часов назад, вернулось всего одиннадцать, и те ранены, все до одного.

— Господин! Подвижные подразделения добились лишь частичного успеха! — сказал солдат, изо всех сил старавшийся встать прямо, несмотря на то что почти задыхался. — Мы нанесли большой урон в первый час и, по нашим догадкам, убили более полусотни противников в мелких стычках. Где возможно, мы настигали их в одиночку или по парам и, по вашему совету, преодолевали числом. Затем враг сориентировался, и мы обнаружили, что за нами следят. Их командир, видимо, очень хорошо знает город. Некоторые поднялись на крыши, но там их тоже встретили. — Солдат замолчал, чтобы отдышаться. Сулла нетерпеливо ждал продолжения. — Я видел, как нескольких людей убили женщины или дети, они выбегали из домов с ножами. Те не спешили убивать гражданских и были разрезаны на куски. На мою четверку напала похожая группа из Перворожденного. Они сняли нагрудники и вооружились только короткими мечами. Мы долго бежали, и они загнали нас в угол в переулке. Я…

— Ты сказал, что тебе есть что доложить. Было сразу ясно, что подвижные подразделения нанесут лишь ограниченный урон. Я надеялся вызвать страх и хаос, но в Перворожденном сохранилось некое подобие дисциплины. Один из заместителей Мария, как видно, взял на себя тактическое командование. Он попытается быстро нанести ответный удар. Твои люди видели тому подтверждение?

— Да, господин. Их силы тихо продвигаются по улицам. Не знаю, где и когда они нападут, но что-то будет.

— Что ж, восьмидесяти жизней эти сведения не стоили, хотя польза есть. Идите к лекарям. Центурий! — Сулла резко окликнул легионера, стоявшего неподалеку. — Всех на баррикады. Противник будет прорываться. Утрой количество солдат на линии.

Центурион кивнул и подал сигнал гонцам.

Внезапно небо почернело от древков стрел, жалящего и жужжащего смертельного роя. Сулла смотрел, куда они падают, и сжал кулаки и челюсти, когда стрелы полетели в его сторону. Люди вокруг бросились наземь, но он стоял прямо, не моргая, глаза его сверкали.

Повсюду стрелы падали дождем и разбивались о камни, а Суллу это как будто не трогало. Он смеялся над ползающими по земле советниками и офицерами. Один стоял на коленях, дергая стрелу, торчащую из груди, и плюясь кровью. Двое других смотрели в небо остекленевшими глазами и не шевелились.

— Хороший знак, как вам кажется? — произнес Сулла, все еще улыбаясь.

Где-то впереди раздалось три кратких сигнала рога, и им ответили сотни людских глоток. Сулла услышал имя, которое заглушило шум боя, и его уверенность на миг пошатнулась.

— Ма-рий! — взревели солдаты Перворожденного и бросились на баррикады.

ГЛАВА 32

Александрия что есть мочи барабанила в дверь маленькой ювелирной мастерской. Там должен кто-то быть! Правда, Таббик мог оставить город, как многие другие. Девушка подумала, что стуком привлекает к себе внимание, и побледнела. На соседней улице раздался скрип, будто открывалась дверь.

— Таббик! Это я, Александрия! О боги, открой же, открой! — Она опустила руку, тяжело дыша. Неподалеку раздались крики, и ее сердце застучало.

— Ну же! Ну же… — прошептала Александрия.

Дверь резко распахнулась. На пороге стоял гневный Таббик, крепко сжимая небольшой топор. При виде Александрии его гнев испарился.

— Заходи, девочка! Сегодня по улицам бродят звери, — хрипло произнес он и огляделся.

Хотя улица казалась пустой, он почувствовал, что на него смотрят.

Александрия зашла внутрь и ослабела от облегчения.

— Метелла… Послала меня… Она…

— Все в порядке, девочка! Объяснишь потом. Жена с детьми наверху накрывают на стол. Иди к ним. Здесь ты в безопасности.

Александрия на секунду замолчала, но тут же нетерпеливо обратилась к нему.

— Таббик! У меня бумаги и все остальное. Я свободна!

Он наклонился ближе и заглянул ей в глаза. Его лицо медленно осветила улыбка.

— А когда было по-другому? Теперь иди, иди наверх, а то моя жена беспокоится, что за шум.

В учебниках по военному делу не говорилось о том, как атаковать уличную баррикаду. Орсо Ферито просто прокричал имя своего павшего командира и бросился вверх по обломкам телег и дверей на врага. За ним последовали еще две сотни человек.

Орсо погрузил гладий в первое попавшееся горло и спасся от удара другого лишь потому, что поскользнулся на непрочной баррикаде и съехал вниз. Он поднялся, взмахнул мечом, и его вознаградил приятный хруст костей. Вокруг наступали его люди, рубя противников мечами. Орсо не мог оценить, насколько успешно или неуспешно. Он знал только, что перед ним враг, а у него в руке меч. Орсо взревел и отрубил руку по плечо человеку, который поднял щит, чтобы защититься. Потом он схватил щит, вытряхнул из него вялый обрубок руки и использовал, чтобы сшибить еще двоих. Когда Орсо топтал поверженных, один из них ударил мечом вверх, и он почувствовал, как по ногам хлынула теплая волна, но не обратил внимания. Территорию расчистили, но на другом конце улицы скапливались новые солдаты. Их главный дал сигнал атаки, и Орсо кинулся вперед, на них, не сворачивая в сторону и не замедляя бега. В этот миг он понял, что чувствуют берсерки одного из варварских народов, завоеванных Римом. Странную свободу. Никакой боли. Только пьянящую отрешенность от страха и усталости.

Под его меч ложились все новые враги. Перворожденный шел вперед, разя и убивая ярким металлом.

— Командир! Переулки! К ним идет подкрепление!

Орсо чуть не стряхнул с себя руку, потянувшую его за рукав, но выучка взяла свое.

— Их слишком много. Назад, парни! Пока мы довольно накрошили!

Он торжествующе поднял меч и побежал назад, тяжело дыша и отмечая, сколько людей Суллы погибло. Похоже, больше сотни.

То там, то тут встречались знакомые лица. Один или два человека слабо шевельнулись, и он очень захотел остановиться, но сзади раздался грохот сандалий по камню, и Орсо понял: или они добегут до баррикады, или получат меч в спину.

— Вперед, ребята! Ма-рий!

Крик подхватили со всех сторон, и они снова полезли на баррикады. Наверху Орсо оглянулся и увидел, что отставших зарубили и растоптали. Большинство успело, и когда он побежал вниз по другой стороне баррикады, лучники Перворожденного снова выстрелили поверх голов своих, и новые тела повалились на каменную мостовую, крича и корчась. Орсо хмыкнул на бегу, чуть не роняя меч от изнеможения, которое грозило вывести его из строя. Он пригнулся, вбегая в дверной проем одного из домов, и встал, тяжело дыша, обхватив руками колени. Бедро было серьезно ранено и кровоточило. У Орсо закружилась голова. Когда кто-то повел его прочь от баррикады, он мог лишь бессвязно бормотать.

— Нельзя здесь останавливаться, командир. Стрелки прикроют нас только до тех пор, пока не кончатся стрелы. Нам пройти бы еще хоть пару кварталов. Скорей, командир!

Он слышал слова, но так и не понял, ответил ли. Куда девались силы? Нога подкашивалась. Орсо надеялся, что у Бара Галлиена дела хотя бы не хуже.

Бар Галлиен лежал в луже собственной крови. Меч Суллы был приставлен к его горлу. Он знал, что умирает, и пытался плюнуть в генерала, но не мог набрать слюны и исходил брызгами. Его люди обнаружили за баррикадой свежее подкрепление и при первой же атаке были почти полностью разбиты. После недолгой яростной схватки они перебрались через стену из камней и кусков дерева и бросились в массу солдат за ней. Его люди сражались храбро, но врагов оказалось слишком много. Они отнюдь не были «размазаны».

Бар улыбнулся, обнажая окровавленные зубы. Он ведь знал, что Сулла быстро пришлет подкрепление! Жаль, нельзя сказать об этом Орсо. Он надеялся, что у волосатого дела лучше, чем у него, и легион не обезглавили снова. Глупо рисковать собой в таком деле, но слишком многие уже погибли в тот страшный первый день. Он знал, что Сулла пришлет подкрепление!

— По-моему, он умер, господин, — услышал Бар чей-то голос, а потом ответ Суллы:

— Жаль. У него очень странное выражение лица. Я хотел спросить его, о чем он думает.

Орсо сердито осадил центуриона, который хотел помочь ему встать. Нога болит, под мышкой — костыль, но помогать он никого не просил.

— Никто не вернулся? — спросил он.

— Мы потеряли обе центурии. Этот участок получил подкрепление как раз перед тем, как мы атаковали, командир. Похоже, тактика больше не сработает.

— Значит, мне повезло, — проворчал Орсо.

Никто не встретился с ним взглядом. Ему действительно повезло, он попал туда, где солдат Суллы оказалось меньше. Ну и смеялся же, наверное, Галлиен, когда увидел доказательство своей правоты. Жаль, он не сможет поставить ему выпивку.

— Командир, что прикажете делать дальше? — спросил один из центурионов.

Орсо покачал головой.

— Пока ничего. Сначала нужно узнать, какова ситуация.

— Командир…

Молодой человек заколебался.

Орсо резко повернулся к нему:

— В чем дело? Выкладывай, парень.

— Люди поговаривают о сдаче. Легион уже ополовинили, а у Суллы доступ к морю. Мы не сможем победить и…

— Победить? Кто сказал, что мы собираемся победить? Я понял, что нам не победить, когда увидел, как убивают Мария. Я понял еще тогда, что Сулла сломает хребет Перворожденному до того, как нас наберется достаточно, чтобы противостоять ему. Мы не пытаемся победить, мальчик. Мы бьемся за правое дело, мы выполняем приказ и отдаем дань уважения жизни и смерти великого человека.

Он посмотрел по очереди на каждого, кто стоял вокруг. Лишь немногие отводили глаза, и Орсо увидел, что он среди друзей. Он улыбнулся. Что бы на это сказал Марий?

— Человек может всю жизнь прождать такого момента и никогда не дождаться. Некоторые стареют и чахнут, так и не получив этого шанса. Мы умрем молодыми и сильными, на другое я не согласен.

— Но, командир, возможно, мы могли бы вырваться из города. Уйти в горы…

— Пошли на улицу. Не хочу тратить на вас великую речь.

Орсо закряхтел и, хромая, вышел. Снаружи стояло около сотни легионеров, усталых и грязных, с перевязанными ранами. Казалось, они уже потерпели поражение. Орсо искал и нашел нужные слова.

— Я солдат Рима! — Его голос, басовитый и грубый от природы, разнесся далеко, и многие выпрямили спины. — Я всегда хотел отслужить свой срок и уйти на пенсию с маленьким кусочком земли. Я не хотел погибнуть в чужой земле, чтобы меня забыли. Но потом я понял, что служу с человеком, ставшим мне большим отцом, чем мой собственный. Я увидел его смерть, услышал его слова и подумал: Орсо, сынок, вот в чем вся соль. А большего, пожалуй, и не надо. Вы, что, собрались жить вечно? Пусть другие сажают капусту и греются на солнце. Я умру как солдат на улицах любимого города, защищая его. — Орсо немного понизил голос, словно делился со слушателями секретом. Люди подались вперед, к ним подошли новые. — И вот что я понял. На свете мало что прекраснее, чем мечты о женах, плотских радостях и даже детях. Мало, но есть, и именно это делает нас мужчинами. Жизнь — всего лишь краткий теплый день меж долгих ночей. Темнота приходит ко всем, даже к тем, кто мучается и делает вид, что всегда будет молодым и сильным. — Орсо указал на солдата средних лет, который слушал его, медленно сгибая и разгибая ногу. — Тинаста! Я вижу, ты пробуешь свое старое колено. Ты думал, с годами оно станет болеть меньше? Зачем ждать, пока оно не подогнется от слабости и молодые не оттолкнут тебя в сторону? Нет, друзья мои, нет, братья! Давайте уйдем, пока солнце еще светит и день ярок.

Один молодой солдат поднял голову и крикнул:

— А нас будут помнить?

Орсо вздохнул и улыбнулся:

— Какое-то время — да, сынок. Но кто сегодня помнит героев Карфагена или Спарты? Они сами знают, как закончили свои дни. Вот и все. Больше ничего не нужно.

Молодой солдат тихо спросил:

— Значит, мы не победим?

Орсо подошел к нему, помогая себе костылем.

— Сынок! Почему бы тебе не выбраться из города? Несколько человек могут спастись, если улизнут от часовых. Никто не заставляет тебя оставаться.

— Я знаю, командир. — Молодой человек помолчал. — Но я останусь.

— Тогда нет смысла откладывать неизбежное. Соберите людей! Все готовимся к атаке баррикад Суллы! Пусть все, кто хочет, спасают свои жизни. Я желаю им удачи! Пусть начнут другую жизнь и никогда никому не скажут, что защищали Рим, когда погиб Марий. Собираемся через час!

Легионеры принялись привычными движениями проверять оружие и снаряжение. Орсо огляделся. Многие, возвращаясь на позиции, хлопали его по плечу, и ему казалось, что сердце вот-вот разорвется от гордости.

— Славные ребята, Марий, — тихо прошептал он. — Славные ребята!

ГЛАВА 33

Корнелий Сулла праздно сидел на золотом троне, стоявшем на мозаичном полу из миллиона черных и белых плиток. Его городской дом был расположен в центре Рима и во время беспорядков не пострадал. Приятно вернуться в свой дом и вернуть себе власть.

Как он и думал, легион Мария боролся фактически до последнего. Лишь в самом конце несколько человек попытались бежать; Сулла приказал догнать их и убить без сожаления. По всему периметру города вырыли огромные ямы для костров. Сулле доложили, что тысячи тел будут гореть несколько дней и даже недель, пока пепел не остынет. Он был уверен, что боги заметят эту жертву, принесенную ради спасения избранного города.

Когда костры погаснут, Рим придется вычистить. В городе не осталось ни одной стены, не запятнанной маслянистым пеплом, который залетал в дома и разъедал глаза.

Сулла объявил Перворожденный легион предателями, земли и богатства которых переходят к сенату. Членов их семей выгнали на улицу завистники-соседи. Еще сотни были казнены, причем казни до сих пор не закончились. Это станет черной отметиной на славной истории семи холмов — но разве у него есть выбор?

Девушка-рабыня подошла к Сулле с чашей ледяного фруктового сока. Для вина было слишком рано, да и ему нужно было многих увидеть и осудить. Он знал, что Рим снова воспрянет, но для этого всех друзей и сторонников Мария — всех врагов Суллы — нужно было вырезать, как опухоль из здоровой ткани.

Сулла поморщился, хлебнув сока из золотой чаши, и провел пальцем по опухшему глазу и краям багровой раны на правой щеке. Это была самая сложная битва в его жизни, по сравнению с которой вся кампания против Митридата выглядела довольно бледно.

Он снова вспомнил смерть Мария. В последние дни он часто об этом вспоминал. Впечатляюще. Тело Мария не положили в костры. Сулла подумывал, не поставить ли на одном из холмов его статую, чтобы продемонстрировать свое величие и умение отдавать должное мертвым. Или просто бросить его в ямы с остальными? Впрочем, это уже не имеет значения.

Зал, в котором он сидел, был почти пуст. С куполообразного потолка на Суллу с любовью смотрело изображение Афродиты в греческом стиле — прекрасная нагая женщина, укутанная собственными волосами. Сулла хотел, чтобы гости видели, что он любимец богов. Рабыня с кувшином стояла в нескольких шагах, готовая по малейшему жесту снова наполнить его чашу. Кроме нее, в зале был только палач, стоявший неподалеку перед маленькой жаровней и мрачного вида инструментами своего ремесла, разложенными на столике. Кожаный фартук с утра уже покрылся кровавыми брызгами, но палача ждало еще много работы.

Бронзовые двери, почти такие же большие, как те, что вели в сенат, загремели от удара латной перчаткой. Два легионера открыли двери и втащили крепкого солдата со связанными запястьями и щиколотками. Они подтянули его по блестящей мозаике к Сулле, и он увидел, что лицо солдата избито и нос сломан. Вслед за легионерами вошел писец со свитком пергамента.

— Этот — Орсо Ферито, господин, — пропел певец. — Его нашли под грудой людей Мария, опознан двумя свидетелями. Он возглавлял сопротивление части предателей.

Сулла гибким движением встал и приблизился к фигуре, дав знак охранникам, чтобы легионеру позволили упасть на пол. Орсо был в сознании; однако кляп из грязного куска ткани не позволял ему издавать никаких звуков, кроме звериного пыхтенья.

— Срежьте кляп. Я хочу допросить его, — приказал Сулла.

Приказ выполнили быстро и жестоко: из-под меча потекла свежая кровь, и лежащий застонал.

— Ты руководил одной из атак, верно? Это был ты? Мои люди говорят, ты взял командование после Мария. Ты тот самый человек?

Орсо Ферито поднял глаза, и в них блеснула ненависть. Он заметил кровоподтек и рану на лице Суллы и улыбнулся, открывая сломанные окровавленные зубы. Хриплый голос Орсо донесся словно из глубокого колодца:

— Я бы сделал это еще раз.

— Да, я бы тоже, — ответил Сулла. — Выжги ему глаза, а потом повесь.

Он кивнул палачу, который достал из жаровни узкую полоску раскаленного железа, зажав более темный конец в массивных клещах. Орсо забился, когда его руки связали кожаными ремнями, мышцы напряглись. Палач бесстрастно поднес металл так, чтобы сжечь ресницы, а потом надавил глубже, пока не раздался тихий животный вскрик.

Сулла осушил чашу, не ощущая вкуса сока. Он смотрел на пытки без удовольствия, поздравляя себя с тем, что ничего не чувствует. Он не чудовище; просто люди хотят сильного правителя и получат его. Как только сенат соберется снова, он объявит себя диктатором и сравняется по могуществу с царями старых времен. Тогда в Риме начнется новая эра.

Потерявшего сознание Ферито уволокли на казнь. Сулла провел в одиночестве всего несколько минут, после чего дверь снова громыхнула, и в сопровождении писца вошли новые солдаты. На сей раз он узнал юношу, спотыкавшегося между ними.

— Юлий Цезарь… — произнес Сулла. — Захвачен в плен в самом начале беспорядков, я полагаю. Позвольте ему стоять, господа, это не простой человек. Выньте кляп — осторожно.

Он посмотрел на молодого человека и с удовольствием отметил, как тот выпрямился. Лицо было немного избито, но Сулла знал, что его солдаты осторожны и не рискнут вызвать неудовольствие генерала, нанеся слишком большие повреждения до суда. Юлий Цезарь был высок, почти шесть футов, с мускулистым и темным от загара телом. Синие глаза смотрели холодно. Сулла ощущал его силу, заполнявшую весь зал, пока их не осталось только двое, а солдаты, палач, писец и рабыня не были забыты.

Сулла слегка откинул голову назад и довольно растянул губы:

— С прискорбием сообщаю, что Метелла погибла. Она покончила с собой прежде, чем прибыли мои люди, и ее не успели спасти. Я бы ее отпустил, но ты… ты — другое дело. Ты знаешь, что старик, которого захватили вместе с тобой, сбежал? Он будто выскользнул из своих пут и освободил второго. У юного патриция весьма необычные спутники. — Он заметил проблеск интереса на лице Юлия. — О да! Мои люди ищут эту парочку, но пока безрезультатно. Если бы тебя связали вместе с ними, думаю, ты уже гулял бы на свободе. Судьба — непостоянная любовница. Из-за твоего благородного происхождения ты здесь, а это помойное дерьмо — на свободе.

Юлий промолчал. Он не думал, что проживет и час, и понимал, что все, что бы он ни сказал, будет бессмысленно и бесполезно. Если он начнет кричать на Суллу, это его только позабавит, умолять — возбудит жестокость консула. Юлий молча продолжал смотреть на Суллу.

— Что у нас на него, писец? — обратился Сулла к человеку с пергаментом.

— Племянник Мария, сын Юлия. Оба погибли. Мать Аврелия жива, но безумна. Владеет небольшим поместьем в нескольких милях от города. Значительные долги частным домам, суммы не раскрыты. Муж Корнелии, дочери Цинны, брак заключен в утро перед битвой.

— А, — прервал его Сулла, — вот суть проблемы! Цинна мне не друг, хотя он был слишком хитер, чтобы поддерживать Мария в открытую. Он богат, и я понимаю, зачем тебе понадобилась поддержка старика. Хотя, конечно, твоя жизнь стоит большего. Я предложу тебе простой выбор. Откажись от Корнелии и поклянись в верности мне. Тогда я дам тебе жизнь. Если нет — мой палач уже нагревает инструменты. Марий хотел бы, чтобы ты остался в живых, юноша. Делай правильный выбор.

Юлий гневно воззрился на Суллу. Он слишком мало знал его, чтобы понять, насколько серьезно тот говорит. Возможно, это жестокая шутка, и Сулла сначала заставит его отказаться от тех, кого любит, а потом все равно казнит.

Словно слыша его мысли, Сулла снова заговорил:

— Разведись с Корнелией, и ты будешь жить. Этот простой поступок опозорит Цинну и ослабит его. Я дам тебе свободу. Все эти люди — свидетели моего слова как правителя Рима. Каков твой ответ?

Юлий не шелохнулся. Он ненавидел этого человека. Сулла убил Мария и уничтожил республику, которую любил его отец. Что бы он ни терял, ответ ясен, и эти слова он должен произнести.

— Мой ответ — нет. Кончай поскорее.

Сулла удивленно моргнул и громко рассмеялся.

— Что за странная семья!.. Ты знаешь, сколько человек умерли в этом самом зале за последние несколько дней? Ты знаешь, скольких ослепили, кастрировали и зарубили? И ты с презрением отказываешься от моего милосердия? — Он снова рассмеялся, и его смех отдался резким эхом под куполом. — Если я отпущу тебя, ты будешь пытаться меня убить?

Юлий кивнул.

— Я посвящу этой цели всю оставшуюся жизнь.

Сулла ухмыльнулся с искренним удовольствием.

— Я так и думал. Ты бесстрашен, и ты единственный изо всех нобилей, кто отказался от сделки со мной.

Сулла поднял руку, чтобы подать сигнал палачу, но на секунду замолчал, а потом вяло опустил руку.

— Можешь идти на волю. До заката оставь мой город. Если вернешься при моей жизни, я прикажу убить тебя без суда и аудиенции. Разрежьте ему путы! Вы связали свободного человека.

Он издал краткий смешок и замолчал, когда веревки витками сложились у ног Юлия. Молодой человек потирал запястья, но его лицо осталось неподвижным как камень.

Сулла поднялся с трона.

— Отведите его к воротам и отпустите. — Он посмотрел Юлию в глаза. — Если тебя спросят почему, скажи им, что ты напоминаешь мне меня. А может, я просто сегодня убил достаточно людей. Вот и все.

— А моя жена? — выкрикнул Юлий, когда легионеры снова взяли его под руки.

Сулла пожал плечами.

— Возьму ее в любовницы, если научится меня ублажать.

Юлий бешено забился в хватке солдат, однако не смог вырваться, и его выволокли из комнаты.

Писец задержался в дверях.

— Господин, мудро ли это? Ведь он племянник Мария…

Сулла вздохнул и принял еще одну чашу холодной жидкости от рабыни.

— Боги, спасите нас от маленьких людей! Я объяснил причину. Я достиг всего, к чему стремился, и на горизонте маячит скука. Полезно оставить про запас угрозу-другую.

Он посмотрел куда-то вдаль, сквозь писца.

— Интересный юноша. Возможно, в нем целых два Мария.

По выражению лица собеседника было ясно, что он ничего не понял.

— Сказать, чтобы ввели следующего, господин?

— На сегодня хватит. Купальню нагрели? Хорошо. Сегодня со мной ужинают старшие сенаторы, и я хочу освежиться.

Сулла всегда приказывал, чтобы бассейн нагревали как можно сильнее. Горячая вода прекрасно расслабляла.

Сулла, обнаженный, поднялся из воды без малейшего стеснения. Ему прислуживали только две рабыни, которые тоже были обнажены, за исключением золотых браслетов на запястьях и шеях. Обеих выбрали за роскошные фигуры, и он с удовольствием позволил им стереть воду с его тела. Человеку полезно смотреть на красивое. Это возвышает дух над животным миром.

— Вода притянула кровь к коже, но я как-то размяк, — пробормотал он рабыням, сделав пару шагов к длинной массажной скамье.

Лег на мягкую скамью, позволил себе полностью расслабиться и закрыл глаза. Он слушал, как рабыни связывают тонкие, упругие ветки березы, собранные сегодня утром и еще зеленые.

Девушки встали над его порозовевшим от жара телом. Каждая держала в руках похожий на метлу пучок срезанных веток, длиной в три фута. Сначала они почти ласково касались его ветками, оставляя на коже слабые белые следы.

Сулла тихо застонал, и они остановились.

— Господин, ты хотел бы посильнее? — робко спросила одна из рабынь. Ее рот превратился в багровый синяк после его внимания прошлой ночью, а руки немного дрожали.

Сулла улыбнулся, не открывая глаз, и растянулся на скамье. Как это замечательно бодрит!

— О да! — мечтательно проговорил он. — Бейте меня, девочки, бейте…

ГЛАВА 34

Юлий стоял в порту с Каберой и Тубруком. Лицо его было посеревшим и холодным. По контрасту, словно в насмешку над мрачными событиями в его жизни, день выдался жаркий и ясный. С моря дул легкий ветерок, принося некоторое облегчение запыленным путникам.

Побег из провонявшего гарью города прошел как в бреду. Сначала Гай скакал один на пони с прогнутой спиной — все, что ему удалось купить за золотое кольцо. Морщась, он объехал ямы, заполненные трупами, и рысью вышел на главную дорогу, что вела на запад, к побережью.

Вдруг он услышал знакомый окрик, и из-за рощи впереди выступили друзья. Встреча была радостной — они все выжили, — хотя после рассказов о том, что с ними было все это время, настроение упало.

Юлий сразу заметил, что Тубруку далеко до прежней энергичности. Похудевший и грязный, он кратко рассказал, как они жили, словно животные, на улицах, где днем происходили разные ужасы, а ночью становилось еще хуже, потому что догадаться о происходящем позволяли только чьи-то крики. Он и Кабера решили подождать неделю на дороге к побережью, надеясь, что Юлию удастся получить свободу.

— После этого, — сказал Кабера, — мы собирались украсть пару мечей и отбить тебя.

Тубрук в ответ засмеялся, и Юлий увидел, что за время, проведенное вместе, они стали ближе. Правда, намного легче ему от этого не стало. Юлий рассказал им о капризной жестокости Суллы, и его кулаки снова сжались от гнева.

— Я еще вернусь в Рим! Я отрежу ему яйца, если он притронется к моей жене, — тихо проговорил он в конце.

Спутники не могли выдержать взгляда его глаз; даже Кабера воздержался от обычных шуточек.

— Он может выбрать любую женщину Рима, Гай, — пробормотал Тубрук. — Ему просто нравится немного покрутить нож в ране. Отец защитит Корнелию и вывезет из Рима, если ей будет угрожать опасность. Этот старик готов напустить стражников на самого Суллу, ты же знаешь.

Юлий с отрешенным видом кивнул. Его было трудно убедить. Сначала он хотел пробраться к Корнелии под покровом ночи, но в комендантский час выйти на улицу означало немедленную смерть.

Зато Кабере за время, которое они с Тубруком провели на улицах, удалось найти кое-что ценное. За выуженный из кучи пепла золотой браслет они взяли лошадей, и хватило еще и на подкуп охранников у городских ворот. В денежных расписках, которые Юлий до сих пор носил за пазухой, значилась слишком большая сумма, чтобы получить ее за пределами города. Юлия очень злило, что приходилось зависеть от нескольких бронзовых монет, когда богатство на бумаге так близко, но сейчас недоступно. Он даже не был уверен, окажутся ли они действительны, хотя хитрый консул наверняка все предусмотрел. Марий был готов почти ко всему.

Часть их немногочисленных монет Юлий отдал легионерам за два письма, вручив одно идущему в город, а другое — направлявшемуся в Грецию.

По крайней мере Корнелия будет знать, что он в безопасности; правда, увидятся они очень не скоро. Он сможет вернуться, только собрав большие силы и заручившись серьезной поддержкой. Горечь этих мыслей мучила и пожирала его изнутри. Марк тоже узнает о страшных событиях в Риме и не кинется на безуспешные поиски, когда закончится срок службы. К сожалению, это слабо его утешало. Сейчас Юлию особенно не хватало друга.

Его терзали сотни других мыслей, таких болезненных, что Юлий старался скорее гнать их от себя. Жизнь юноши резко изменилась. Марий не должен был погибнуть. Без него мир опустел.

Через несколько дней усталые путники прискакали в шумное прибрежное поселение к западу от Рима. Когда они спешились и привязали лошадей к столбу у постоялого двора, Тубрук заговорил первым.

— Здесь флаги трех легионов. Твои бумаги дадут тебе назначение в любом. Этот базируется в Греции, тот — в Египте, а вон тот — на северных торговых путях.

Судя по уверенному голосу Тубрука, за время работы управляющим он не перестал следить за всем, что происходило в империи.

Юлий чувствовал себя в порту неуютно и как-то незащищенно, хотя такое решение нельзя принимать поспешно. Если Сулла передумал, за ними уже могли отправиться вооруженные люди, чтобы убить или вернуть в Рим.

Тубрук мог мало что посоветовать. Да, он узнал флаги легионов, но понимал, что его сведения о репутации офицеров устарели на пятнадцать лет. Юлий досадовал, что приходится отдавать такое серьезное решение в руки богов. Он проведет в легионе, который выберет, не меньше двух лет жизни, а тут впору бросать монету.

— Лично мне приятна мысль о Египте, — задумчиво глядя на море, произнес Кабера. — Я давно отряхнул его пыль со своих сандалий. — Он чувствовал, как вокруг всех троих изменяется будущее. Перед людьми редко стоит такой простой выбор — правда, они его не часто замечают. В Египет, в Грецию или на север? Каждый путь манил по-своему. Пусть паренек сам принимает решение, но в Масре хотя бы тепло.

Тубрук внимательно изучал галеры, качающиеся у причалов. Все бдительно охранялись легионерами, массы людей чинили их, чистили или переоснащали после долгих плаваний по всему миру.

Тубрук пожал плечами. Наверное, когда беспорядки стихнут и в Риме снова станет спокойно, он вернется в поместье. Кто-то должен им заниматься.

— Марк и Рений в Греции. Если хочешь, можно их найти, — сказал Тубрук, поворачиваясь и глядя на дорогу, нет ли там пыли, поднятой погоней.

— Нет. Я ничего не достиг, если не считать того, что женился и мой враг выгнал меня из Рима, — пробормотал Юлий.

— Не твой враг, а твоего дяди, — поправил его Кабера.

Юлий медленно повернулся к старику; его взгляд не дрогнул.

— Нет. Теперь он мой враг. И я его убью.

— Когда-нибудь, может, и убьешь, — сказал Тубрук. — А сегодня ты должен уехать и стать солдатом и офицером. Ты молод. Твоя жизнь и карьера только начинаются.

Тубрук секунду смотрел ему в глаза: до чего Юлий стал походить на своего отца!

Наконец юноша кратко кивнул и отвернулся к кораблям.

— Что ж, Египет так Египет. Всегда мечтал увидеть землю фараонов.

— Славный выбор, — подхватил Кабера. — Ты будешь в восторге от Нила! А женщины там ароматные и красивые.

Старик с радостью увидел, что Юлий улыбается — впервые с памятной ночи плена. Это хороший знак, подумал он.

Тубрук дал какому-то мальчику мелкую монету, чтобы тот на час последил за их лошадьми. Трое мужчин направились к галере под флагами египетского легиона. Подойдя ближе, они увидели, что работа на судне буквально кипит.

— Похоже, они готовятся к отплытию, — отметил Тубрук, указывая большим пальцем на бочки провианта, которые грузили обливающиеся потом рабы.

Солонина, масло и рыба перелетали через узкую полоску воды в руки рабов на борту. Каждый бочонок помечали и вычеркивали из списка на дощечке с типично римской аккуратностью. Тубрук свистом подозвал одного из охранников.

— Нам нужно поговорить с капитаном. Он на борту? — спросил Тубрук.

Легионер окинул их оценивающим взглядом и, по всей видимости, удовлетворился осмотром. Несмотря на дорожную пыль, они — по крайней мере Тубрук и Юлий — производили впечатление солдат.

— Да. Мы отплываем с дневным приливом. Не обещаю, что он захочет с вами встретиться.

— Скажи ему, здесь племянник Мария, только что из города. Мы подождем, — ответил Тубрук.

Солдат чуть приподнял брови и еще раз посмотрел на Юлия.

— Хорошо, господин. Я тут же ему сообщу.

Он ступил на причал и перешел по узкой планке на галеру, а потом исчез за деревянной постройкой, занимавшей почти всю палубу, — капитанская каюта, догадался Юлий. Пока они ждали, Юлий рассматривал огромное судно, весельные отверстия по бокам, которые используются для выхода из гавани и в бою, чтобы с разгону таранить вражеские суда, и огромные квадратные паруса, еще не наполненные ветром.

На палубе, как и положено на римском военном корабле, не нашлось бы незакрепленных предметов. Все, что в бурном море могло поранить человека, было прочно привязано. Несколько лестниц вело на нижние ярусы; каждая прочно закрывалась люком, чтобы волны не заливали команду. Похоже, на корабле царил порядок, но до встречи с капитаном Юлий не мог точно знать, как пройдут следующие два года его жизни. Он вдохнул запахи смолы, соли и пота — ароматы незнакомого мира, и усмехнулся своему беспокойству.

На палубе показался высокий мужчина в форме центуриона. Он выглядел суровым и аккуратным, его седые волосы были коротко пострижены, а бронзовый нагрудник ярко сиял на солнце. Он перешел на причал, изучающе глядя на них, и приветствовал всех троих.

— Добрый день, господа. Я центурион Гадитик, выполняю обязанности капитана этого судна, принадлежащего Третьему Парфянскому легиону. Со следующим приливом мы отплываем, так что я не могу уделить вам много времени. Тем не менее имя консула Мария имеет вес даже сейчас. Говорите, что вам нужно, и я постараюсь вам помочь.

Строго, по делу и без суеты. Юлий почувствовал, что этот человек начинает ему нравиться. Он достал из туники пакет бумаг, врученный ему Марием. Гадитик взял их, большим пальцем взломал печать и быстро прочитал, хмурясь и иногда кивая.

— Написано до того, как Сулла вернул себе власть? — спросил он, все еще глядя на пергамент.

Юлию хотелось солгать, но он догадался, что его проверяют.

— Да. Мой дядя… не ожидал, что Сулле это удастся.

Гадитик спокойным взглядом смерил юношу, стоявшего перед ним.

— Меня огорчила весть о его гибели. Он был любим народом и полезен Риму. Эти бумаги подписаны консулом — значит, они действительны. Однако я имею право отказать тебе в месте до тех пор, пока не выясню твои отношения с Корнелием Суллой. Я поверю тебе на слово, если ты честный человек.

— Да, господин, — ответил Юлий.

— Тебя разыскивают за преступления?

— Нет.

— Ты бежишь от скандала?

— Нет.

Гадитик снова пристально посмотрел ему в глаза, но Гай не отвел взгляда. Центурион сложил бумаги и засунул в собственную одежду.

— Я позволю тебе принять присягу на тессерария, низший офицерский чин. Продвижение по службе будет быстрым, если окажешься способным. В противном случае — медленным или никаким. Понятно?

Юлий кивнул, сохраняя бесстрастный вид. Роскошная жизнь в высшем римском обществе закончилась. Это сталь империи, благодаря которой город мог нежиться и веселиться. Теперь ему придется биться за место под солнцем заново, на сей раз без влиятельного дяди.

— Кто эти двое? — спросил Гадитик, указывая жестом на Тубрука и Каберу.

— Тубрук — управляющий моим поместьем. Он не едет. Старик — Кабера, мой… слуга. Я бы хотел, чтобы он меня сопровождал.

— Для весел староват, но мы найдем ему работу. На моем корабле нет бездельников. Все работают. Все.

— Понятно, господин. Он неплохой целитель.

Сначала Кабера непонимающе вытаращил глаза, потом закивал.

— Подойдет. Поступаешь на два года или на пять? — спросил Гадитик.

— На два для начала, господин, — твердо ответил Юлий.

Марий предупредил его, что не стоит заключать долгие контракты. Лучше оставлять себе выбор, чтобы побывать в разных местах.

— Тогда добро пожаловать в Третий Парфянский, Юлий Цезарь! — отрезал Гадитик. — Поднимайся на борт, поговори с квартирмейстером о койке и провианте. Увидимся через два часа, когда ты будешь давать клятву.

Юлий повернулся к Тубруку. Они обменялись легионерским пожатием.

— Боги любят храбрых, Юлий, — сказал старый воин, улыбаясь, и обратился к Кабере: — А ты держи его подальше от крепких напитков, слабых женщин и людей, которые играют своими костями. Понятно?

Кабера произвел губами вульгарный звук.

— Я тоже играю своими костями!

Гадитик сделал вид, что не заметил этого обмена репликами, и вернулся на корабль.

Кабера почувствовал, как с принятием решения будущее снова застывает, и напряжение в его мыслях растворяется, не успев возникнуть. Он увидел, что Юлий повеселел, и улыбнулся сам. Молодые недолго мучаются раздумьями о будущем или прошлом. Когда они взошли на галеру, мрачные и кровавые события в Риме словно остались в другом мире.

Юлий остановился на качающейся палубе и глубоко вдохнул.

Неподалеку стоял молодой, чуть старше двадцати лет легионер и хитро усмехался. Он был высокий и плотный, с лицом, покрытым оспинами от старых прыщей.

— Угорь, я так и знал, что это ты, — сказал он. — Узнал тебя по Тубруку.

Секунду Юлий не понимал, о чем речь. Вдруг его осенило.

— Светоний?! — воскликнул он.

Тот немного напрягся.

— Для тебя — тессерарий Пранд. Я старший вахтенный центурии. Офицер.

— Ты теперь тоже тессерарий, или нет, Юлий? — ясным голосом проговорил Кабера.

Юлий посмотрел на Светония. Сегодня у него не было желания щадить его чувства.

— Пока что да, — ответил он Кабере и повернулся к своему бывшему соседу. — И сколько ты уже в этом звании?

— Несколько лет, — холодно ответил Светоний.

Юлий кивнул.

— Постараюсь добиться большего. Покажешь мне, где я располагаюсь?

Светоний покраснел от злости. Больше не сказав ни слова, он отвернулся и пошел прочь по палубе.

— Старый приятель? — пробормотал Кабера, когда они пошли следом.

— Да не то чтобы…

Юлий не стал продолжать, да Кабера и не настаивал. В море у них будет достаточно времени на выяснение всех подробностей.

Юлий вздохнул про себя. Он проживет с этими людьми два года, и ему хватит сложностей и без Светония, который помнит его безусым мальчишкой. Они будут плавать по Средиземному морю, охранять римские территории и торговые суда и, может, даже участвовать в сухопутных или морских сражениях. Он пожал плечами. Произошедшее в городе, показало, что нет смысла беспокоиться о будущем — всегда случится то, чего не ждешь. Он станет старше и сильнее, сделает карьеру. Когда-нибудь он накопит достаточно сил, чтобы вернуться в Рим и посмотреть в глаза Сулле. И тогда все будет по-другому.

Рядом с ним встанет Марк, и придет час расплаты. Сулла ответит за смерть Мария.

ГЛАВА 35

Марк терпеливо ждал у дверей префекта лагеря. Чтобы скоротать время до тех пор, пока его пригласят на собрание, где решится его будущее, он перечитывал письмо от Гая. Оно много месяцев передавалось из рук в руки легионерами, которые подходили все ближе к Иллирии. Наконец его увязали вместе с другими посылками в Четвертый Македонский и передали молодому офицеру.

Смерть Мария стала для него большим ударом. Марк надеялся однажды оправдать доверие консула, поблагодарить его как мужчина мужчину, но теперь это было невозможно. Хотя Марк никогда не видел Суллу, он предполагал, что консул наверняка будет опасен и ему самому, и Гаю — теперь Юлию.

Он поморщился при кратком упоминании об Александрии, увидев между строк больше, чем рассказал Юлий, и улыбнулся новостям о браке. Корнелия, судя по тому, что писал о ней Юлий, замечательная девушка. Хоть одна хорошая весть!

Мысли Марка прервал звук открывающейся тяжелой двери во внутренние комнаты. Вошел легионер и отдал салют. Марк поднялся и четко отсалютовал в ответ.

— Префект приказывает войти, — сказал тот.

Марк кивнул и маршевым шагом вошел в комнату, став по стойке «смирно» в установленных трех футах от дубового стола, где не было ничего, кроме кувшина с вином, чернильницы и нескольких аккуратно разложенных листов пергамента. В углу стоял Рений с кубком вина, рядом с ним — Леонид, центурион Бронзового кулака. Карак, префект лагеря, поднялся, когда молодой человек вошел, и жестом приказал ему сесть. Марк напряженно присел на массивный табурет.

— Вольно, легионер. Это не трибунал, — пробормотал Карак; его взгляд блуждал по бумагам на столе.

Марк постарался немного расслабить осанку.

— Через неделю, как ты, без сомнения, знаешь, подходит к концу твой двухлетний срок, — сказал Карак.

— Да, командир, — ответил Марк.

— За это время ты проявил себя с наилучшей стороны. Командовал контубернием, успешно действовал против местных дикарей. В прошлом месяце победил в состязании на мечах Бронзового кулака. Я слышал, люди тебя уважают, несмотря на молодость, и считают, что на тебя можно положиться в сложную минуту — некоторые сказали бы, особенно в сложную минуту. Так, один офицер выразил мнение, что ты хорошо себя проявляешь каждый день, однако в бою или в опасности выделяешься среди других. Ценная черта, очень ценная для действующей армии. Расширение империи тебе на пользу: ты найдешь хорошее место в любом легионе.

Марк осторожно кивнул, и Карак указал рукой на Леонида.

— Твой центурион хорошо отзывается о тебе и о том, как ты отучил красть этого мальчика… Пепписа. Сначала люди сомневались, что твоя яркая личность станет частью легиона, но ты честно служил и сохранял верность Четвертому Македонскому. Короче говоря, парень, предлагаю тебе подписать новый контракт с повышением, на командование полусотней. Больше денег, лучшее положение, больше времени на подготовку к турнирам, если необходимо. Что скажешь?

— Я могу говорить свободно, командир? — спросил Марк, и его сердце бешено заколотилось.

Карак нахмурился.

— Конечно.

— Вы делаете мне щедрое предложение. Два года, проведенные с Македонским, были для меня счастливым временем. У меня появились друзья. И все же… Господин, я вырос в поместье римлянина, который не был мне отцом. Его сын и я были как братья, и я поклялся, что буду его поддерживать, стану его мечом, когда мы вырастем. — Он чувствовал на себе взгляд Рения. — Сейчас он в Третьем Парфянском, морском легионе, и ему осталось отслужить чуть больше года. Когда он вернется в Рим, я хотел бы быть рядом с ним.

— Рений рассказал мне о ваших отношениях с этим… Гаем Юлием. Я очень хорошо понимаю подобную преданность. Именно благодаря ей мы остаемся людьми.

Карак весело улыбнулся. Марк окинул быстрым взглядом остальных и удивился, что не видит на их лицах осуждения, которого боялся.

Тихо и спокойно заговорил Леонид.

— Ты думал, мы не поймем? Ты очень молод, сынок. Ты повоюешь еще во многих легионах, прежде чем уйти на покой и возделывать землю. Но самое важное — ты служишь Риму без жалоб и колебаний. Мы трое посвятили всю жизнь тому, чтобы Рим стоял и креп на зависть всему миру.

Марк заметил, что Рений улыбается, прикрыв рот кубком. Эти трое солдат олицетворяли его детские идеалы — несгибаемый союз, основанный на убеждениях, верности и крови.

Карак взял в руки плотный кусок пергамента.

— Рений считает, что только так мы сможем задержать тебя в легионе настолько, чтобы ты участвовал в зимнем состязании Греции. Ты будешь связан договором на год и один день. — Он вручил контракт Марку, и у него перехватило горло.

Марк думал, что сейчас придется вернуть офицерское снаряжение, забрать деньги и начать одинокое путешествие обратно в Италию. При таких мрачных перспективах подобное предложение казалось подарком богов. Интересно, насколько к этому приложил руку Рений? Впрочем, все равно. Он хотел остаться в Македонском и был рад, что ему не пришлось выбирать между верностью другу детства и счастливой жизнью в легионе, который стал ему семьей.

Теперь ему дали еще один год, чтобы вырасти и добиться еще большего. Когда Марк вчитался в сложную латынь документа, его глаза немного расширились, что не укрылось от Карака.

— Видишь, мы включили в контракт повышение. Ты будешь командовать полусотней под Леонидом, непосредственно подчиняясь его оптиону,[30] Дариту. Советую отнестись к назначению со всей серьезностью. Пятьдесят человек — это не восемь. У тебя возникнут новые трудности, обучать других военному делу тоже непросто. Год будет тяжелым, хотя, думаю, тебе понравится.

— Понравится, командир! Спасибо. Это честь для меня.

— Заслуженная честь, юноша. Я слышал о том, что случилось в лагере синекожих. Твои сведения помогли нам пересмотреть свою политику. Кто знает, может, через несколько лет мы даже начнем с ними торговать!

Карак с удовольствием сообщал Марку эти новости, а Рений одобрительно смотрел на обоих.

«Это будет мой год!» — поклялся себе Марк, прочитав документ до конца. Он отметил, сколько унций масла и соли ему полагается со склада, сколько дадут денег на починку снаряжения и так далее. Назначение включало в себя сотню новых обязанностей, которые требовалось освоить, причем быстро. Его жалованье тоже значительно возросло. Он знал, что, если бы попросил, семья Юлия поддержала бы его, но Марка давно мучила мысль, что ему придется зависеть в Риме от чужой доброты. Теперь же он сможет отложить пару золотых, так что будет с чем возвращаться.

Марку пришла в голову еще одна мысль.

— А ты останешься с Македонским? — спросил он Рения.

Тот пожал плечами и отхлебнул вина.

— Вероятно. Мне нравится здешняя компания. Правда, я, по сути, должен быть на пенсии. Караку приходится каждый раз подтасовывать цифры. С другой стороны, я бы хотел посмотреть, что Сулла сделал с городом. Проверить, как он за ним смотрит. В отличие от тебя я не связан контрактом.

Карак вздохнул.

— Хорошо бы снова увидеть Рим! Мы стояли там в последний раз четырнадцать лет назад. Но я знал, что так будет, когда вступал в легион. — Он налил всем вина и заново наполнил кубок Рения. — Тост за Рим, господа, и за следующий год!

Они встали и весело стукнулись кубками, думая о далеком доме.

Марк поставил кубок, взял из чернильницы перо и написал на документе свое полное имя: Марк Брут.

Карак потянулся через стол и стиснул его правую руку в твердом рукопожатии.

— Верное решение, Брут!

ИСТОРИЧЕСКИЙ КОММЕНТАРИЙ

О ранних годах Юлия Цезаря до нас дошло мало достоверной информации. Я постарался описать такое детство, какое могло быть у мальчика из богатой, но не очень известной римской семьи. О некоторых его занятиях, несомненно, свидетельствуют его достижения в дальнейшем. Например, умение плавать спасло Цезарю жизнь в Египте, когда ему было пятьдесят два года. По утверждению биографа Светония, он умело управлялся с мечами и лошадьми, а также обладал большой выносливостью, предпочитая ходьбу верховой езде и не прикрывая головы в любую погоду.

Рений, к сожалению, фиктивный персонаж, хотя римляне часто нанимали учителей разных специализаций. Нам известно об учителе из Александрии, который обучал Цезаря риторике, и даже сам Цицерон хвалит Цезаря, хоть и неохотно, за умение красиво говорить и воздействовать на слушателей. Когда Юлию было всего пятнадцать лет, его отец на самом деле погиб. Вскоре после этого он действительно женился на дочери Цинны Корнелии, очевидно по любви.

Хотя Марий приходился Цезарю дядей с отцовской, а не с материнской, как у меня, стороны, этот исторический персонаж походил на героя, описанного в книге. Он открыто пренебрегал законом и обычаями и становился консулом семь раз. До него в легион вступить мог только человек, владеющий землей и получающий с нее доход. Марий же отменил земельный ценз и этим заслужил фанатичную преданность солдат. Именно Марий сделал орла символом всех римских легионов.

Большая часть событий этой книги разворачивается на фоне гражданской войны между Суллой и Марием, и я счел необходимым упростить действие для большего драматизма. Корнелий Сулла действительно поклонялся Афродите, и ряд его привычек возмущал даже терпимое римское общество. Однако он был чрезвычайно талантливым полководцем и в начале карьеры подчинялся Марию. Это было во время одной африканской кампании, победу в которой оба приписывали себе. Марий и Сулла питали друг к другу глубочайшую неприязнь.

Когда Митридат поднял восстание на востоке империи, подавить его хотели и Марий, и Сулла, считая кампанию легкой возможностью завоевать большие богатства. Еще в 88 г. до н. э., отчасти по личным мотивам, Сулла направил войска на Рим и Мария, утверждая, что «освободит Рим от тиранов». Марий вынужден был сбежать в Африку и позднее вернулся с собранной там армией. Сенат не мог не подчиниться его власти, впустил его в город и объявил Суллу, в это время воевавшего с Митридатом, врагом государства. Мария избрали консулом в последний раз, но он умер до окончания срока, оставив сенат в сложном положении. Сначала сенат пытался заключить с Суллой мир. Однако, одержав сокрушительную победу в Греции, Сулла был уверен в своих силах. Он действительно оставил Митридата в живых, но разграбил древние сокровищницы и забрал себе огромное богатство. Я сократил этот период и перенес смерть Мария на время первого нападения Суллы, пожалуй, слишком рано расправившись с этой яркой личностью.

В 82 г. до н. э., по возвращении из греческой кампании, Сулла повел свои армии на город и одержал быструю победу над войсками, сохранившими верность сенату. Он потребовал, чтобы его провозгласили диктатором, и именно в этом качестве впервые встретился с Юлием Цезарем, которого привели к нему в числе бывших марианцев. Несмотря на то что Юлий твердо отказался от развода с Корнелией, Сулла не приказал его убить. Согласно некоторым источникам, диктатор сказал, что видит «в этом Цезаре много Мариев», что, если это верно, раскрывает характер этого человека. Надеюсь, я отразил это в книге.

Диктаторство Суллы в Риме было жестоким временем. Чрезвычайные полномочия диктатора, которыми он злоупотреблял, являлись крайней мерой на случай войны, концепцией, аналогичной военному положению в современном демократическом государстве. До Суллы диктатора ограничивали строжайшие временные рамки, но он пренебрег ограничениями, чем нанес смертельную рану Республике. Согласно одному из изданных им законов, вооруженные войска не имели права приближаться к городу даже для проведения традиционных триумфов.

В возрасте шестидесяти лет Сулла умер. Некоторое время казалось, что Республика воспрянет и вернет себе былую силу и авторитет. Однако в Греции нашелся двадцатидвухлетний мужчина по имени Цезарь, сделавший это невозможным. Марий и Сулла продемонстрировали, насколько хрупка Республика перед лицом решительных и напористых действий. Можно лишь предполагать, какое влияние на юного Цезаря оказали слова Мария «Освободите дорогу своему командиру» и резня, которую устроили солдаты перед зданием сената.

Истории этих людей, в особенности в изложении биографов той же эпохи, Плутарха и Светония, — захватывающее чтение. Узнавая очередные факты из жизни Цезаря, невольно спрашиваешь себя: «Как ему это удалось?» Как совсем молодой человек после неудачного участия в гражданской войне на проигравшей стороне добился того, что само его имя стало нарицательным для всех правителей будущего? Ведь слова «царь», «кесарь» и «кайзер» происходят от фамилии «Цезарь» и используются по сей день, две тысячи лет спустя.

Исторические труды бывают сухи, хотя читателям, которых заинтересуют детали, мною вынужденно опущенные, я бы рекомендовал книгу «Цезарь» Христиана Майера. Жизнь Гая Юлия Цезаря полна невероятных событий, и я с большим удовольствием оживлял их на страницах этой книги. События, описанные во втором томе, еще удивительнее.

К. Иггульден

БЛАГОДАРНОСТИ

Без помощи некоторых людей я никогда бы не начал и не закончил эту книгу. Я хочу поблагодарить за постоянную поддержку Викторию, а также редакторов издательства «Харпер-Коллинз», которые взяли на себя подготовку публикации. Все ошибки, оставшиеся в книге, увы, мои и только мои.

А еще спасибо Ричарду, который помогал мне жарить ворона и без которого не было бы Марка. И моей жене Элле: она верила в меня больше, чем я сам, и с ней мой путь казался легким.

Примечания

1

Претекста (лат. praetexta) — тога (не туника) с пурпурной полосой по краю, которую имели право носить высокопоставленные римляне, а также мальчики высших сословий до совершеннолетия. В некоторых случаях автор намеренно изменяет исторические реалии и факты. (Здесь и далее прим. переводчика.)

2

Нобили (лат. nobilis — знатный) — знать, аристократия в Древнем Риме.

3

Легион (лат. legio) — основное подразделение в армии Древнего Рима (4,5-10 тыс. человек).

4

Парвус люпус (лат. parvus lupus — маленький волк) — волчонок.

5

Римский дюйм равен 1,85 см.

6

Марсово поле (лат. Campus Martius) — низменность на левом берегу Тибра, за городской чертой, где устраивались военные смотры, состязания и находился алтарь Марса.

7

Римский стадий равен 184,97 м.

8

Римский фут равен 0,295 м.

9

Квадранс (лат. quadrans) — четвертая часть мелкой монеты.

10

Триклиний (лат. triclinium) — столовая древнеримского дома.

11

Аурей (лат. aureus) — золотая монета.

12

Контуберний (лат. contubernium) — минимальное подразделение римской армии.

13

Центурион (лат. centurio) — командир центурии в древнеримском легионе. Центурия — подразделение, первоначально состоявшее из ста человек.

14

Браки (лат. bracae) — длинные штаны.

15

Conclamatum est (лат.) — «Зов прозвучал», похоронная формула, означавшая, что покойник безвозвратно ушел и не отзывается на зов живых.

16

Латрункули (от лат. latrunculus — грабитель или наемный воин) — римская настольная игра, нечто среднее между шашками и шахматами.

17

Триумф — зд. торжественное вступление в Рим полководца-победителя с войском.

18

Scelus (лат.) — злодеяние.

19

Vappa! Cunnus! (лат.) — Кислое вино! Вульва! (Ругательства, которые были в ходу у древних римлян.)

20

Тога вирилис (лат. toga virilis) — одноцветная мужская тога, которую римский юноша надевал при достижении совершеннолетия.

21

Мамилларе (лат. mamillare) — полоска ткани или кожи, игравшая роль современного бюстгальтера.

22

Орнатрикс (лат. ornatrix) — рабыня, основным занятием которой было делать сложные прически и косметические процедуры.

23

Краспица — поперечный брус на мачте.

24

Рангоут — все деревянные надпалубные части судна, в т. ч. мачты.

25

Квирин (лат. Quirinus) — в древнеримской мифологии бог войны, который впоследствии был отождествлен с Ромулом, основателем Рима.

26

Felicitas! (лат.) — Счастья!

27

Виа Сакра (лат. Via Sacra) — Священная дорога, главная и самая широкая улица, проходящая через Форум.

28

Целий (лат. Caelius) — один из семи холмов, на которых возник Древний Рим.

29

Орсо Ферито (ит. orso ferito) — «раненый медведь».

30

Оптион (от лат. optio — свободный выбор) — помощник центуриона, назначаемый самим центурионом.

Content

Конн Иггульден
«Врата Рима»

ГЛАВА 1

ГЛАВА 2

ГЛАВА 3

ГЛАВА 4

ГЛАВА 5

ГЛАВА 6

ГЛАВА 7

ГЛАВА 8

ГЛАВА 9

ГЛАВА 10

ГЛАВА 11

ГЛАВА 12

ГЛАВА 13

ГЛАВА 14

ГЛАВА 15

ГЛАВА 16

ГЛАВА 17

ГЛАВА 18

ГЛАВА 19

ГЛАВА 20

ГЛАВА 21

ГЛАВА 22

ГЛАВА 23

ГЛАВА 24

ГЛАВА 25

ГЛАВА 26

ГЛАВА 27

ГЛАВА 28

ГЛАВА 29

ГЛАВА 30

ГЛАВА 31

ГЛАВА 32

ГЛАВА 33

ГЛАВА 34

ГЛАВА 35

ИСТОРИЧЕСКИЙ КОММЕНТАРИЙ

БЛАГОДАРНОСТИ

Примечания