Ирина Глебова

ЗАГАДОЧНЫЙ ПЕРСТЕНЬ

ГЛАВА 1

В семь утра прозвенел дверной колокольчик. «Рановато, — подумал Викентий Павлович. — А впрочем…»

Зеркало большой ванной комнаты отразило дрогнувшие в усмешке губы под мягкими светлыми усами. Но лицо тут же вновь застыло неподвижно, потому что на щеках ещё белела неубранная бритвой пена. Впрочем, процесс бритья заканчивался. Петрусенко поморщился под обжигающей струёй одеколона, быстро причесался.

В прихожей, с выражением смиренного ожидания, стоял городовой Карасик.

— Это ты, дружок? — спросил Петрусенко. — Заступил или окончил дежурство?

— Окончил, господин следователь, — браво ответил тот. — Вот к вам напоследок заскочил, с вызовом.

— Ясное дело, с вызовом… Пошли на кухню, нас там завтраком накормят по быстрому.

— Благодарствую, Викентий Павлович!

Городовой не стал отказываться. Он знал: у следователя Петрусенко в доме принимают просто и искренне. Впрочем, в управлении сыскной полиции подобные отношения — от младших чинов до старших, — были нормою. А как же иначе? Они ведь все связаны своей рискованной службой. Никогда не знаешь, кто кого спасёт в трудную минуту.

Запеченные в тесте колбаски и чай с блинчиками уже были на столе.

— Что, друг Карасик, небось с убийством ко мне пришёл?

— Нет, господин Петрусенко… — Городовой дождался, когда хозяин начал есть, и последовал за ним. — Бог миловал! Всего лишь кража.

— Вот как!

Викентий Павлович слегка удивился. Он был следователем по особо опасным преступлениям. Ему, конечно, приходилось заниматься и довольно простыми делами, в том числе и кражами. Но чтоб не подождать каких-то двух часов, когда он сам придет в управление… Прислать дежурного… Из-за кражи?

Утирая губы салфеткой, Карасик похвалил:

— Вкусно кухарка ваша готовит, Викентий Павлович! Да, кража-то у иностранца.

— У какого иностранца, говори подробнее.

— Значит так… Велено доложить: в гостинице Гранд Отель у жены приезжего француза ночью похищено ценное кольцо. Это всё, что известно.

— У француза в Гранд Отеле? — Петрусенко задумался, вспоминая. — Постой-ка… Это, верно, у одного из врачей, приехавших на симпозиум?

— Так точно, — кивнул городовой. — Просили прибыть поскорее. Я пойду, а коляска у ворот вас дожидается, отвезёт…

Когда Викентий Павлович, уже одетый, направлялся к выходу, на площадку второго этажа из своей спальни вышел племянник Митя. Ещё в пижаме, непричёсанный, но глаза живые, любопытные.

— Что, дядя, срочный вызов? Можно я с тобой? Соберусь мигом!

— Не надо, — придержал его жестом ладони Петрусенко. — Дальше будет видно, но сначала я сам.

Юноше было девятнадцать. Он окончил первый курс юридической академии, на днях сдал последний экзамен. Викентий Павлович обещал ему летнюю практику: то есть, брать ассистентом на некоторые свои дела. Это всегда полезно.

Гостиница Гранд Отель на Екатеринославской улице была совсем новой — всего полгода, как открылась. Её владельцы сознательно отказались от чрезмерной шикарности старых отелей, однако не упустили ничего из того, что входило в понятие «современный комфорт». Потому, видимо, именно сюда поселили почётных гостей города — группу известных хирургов из Европы и Америки. Буквально вчера Викентий Павлович читал в «Губернских новостях», что Харьковское медицинское общество в этом году удостоилось чести проводить подобный симпозиум. Что ж, городу было чем гордиться: именно здесь пять лет назад открыл глазную больницу профессор Гиршман — талантливый глазной хирург, врач с мировой славой. К нему поучиться и приехали коллеги из других государств.

Впрочем, Петрусенко ещё третьего дня знал о приезде иностранных врачей. Работники сыска всегда всё узнавали первыми из городских новостей — служба такая. И вот теперь ему доведётся с этими людьми общаться — не в самых лучших обстоятельствах.

Коляска подкатила к крыльцу красивого углового здания гостиницы — пятиэтажного, с шатрообразным куполом. Первое, что увидел Петрусенко, — два новеньких автомобиля, стоящие у входа. И сразу вспомнил: городская управа предоставила их в распоряжение гостей симпозиума на все дни их пребывания. Те же «Губернские ведомости» писали: «Кадиллак и лимузин-бенц — последнее приобретение городских властей. Эти два превосходных автомобиля на всю неделю отданы приезжим знаменитым врачам, для повседневного пользования…» Поднимаясь к дверям отеля, Викентий Павлович мельком отметил, что оба шофёра — на местах. «Отлично, — подумал он. — Может быть, они тоже понадобятся для опроса».

В просторном холле оказалось на удивление тихо. Приглушённый свет, мягкие кресла и диванчики, расставленные вдоль стен и в нишах, навевали спокойное полусонное состояние. Викентий Павлович оглянулся: мимо бесшумно скользили служащие в форме, не обращая на него внимания, занятые своими делами. Но от стойки уже торопливо шёл к нему портье.

— Доброе утро, сударь. Вы из сыскного управления?

— Вот именно!

— Господин генеральный директор просил проводить вас к нему в бюро.

Петрусенко кивнул:

— Значит, господин Леваневский уже на месте?

— Точно так. Прибыл, как только обнаружилась… пропажа. И к вам послал сообщение.

Генеральный директор Гранд Отеля откровенно обрадовался, увидев Петрусенко.

— Викентий Павлович, какая удача для нас, что именно вы ведёте следствие! Ах, какая неприятная история!

И пока он вздыхал о безупречной репутации отеля, просил следователя по возможности закончить дело без шума и огласки, официант ловко сервировал стол для завтрака. Викентий Павлович не отказался от чашечки кофе и пары изысканных бутербродов. За это время господин Леваневский рассказал ему о происшествии.

ГЛАВА 2

Жена одного из приехавших на симпозиум врачей, француза мсье Аржена, рано утром обнаружила, что её шкатулка с драгоценностями открыта и из неё исчез дорогой перстень с изумрудом. Женщина вызвала горничную, та испугалась скандала, позвала портье, а тот быстро послал нарочного к генеральному директору. Француженку пока что удалось успокоить, но уж очень она возмущена.

— Значит, другие гости ещё о краже не знают?

— Пока Бог миловал! Наши постояльцы рано не встают, только к девяти начнут спускаться в ресторан.

— А что же француженке не спалось?

— Не знаю… О, господин Петрусенко, если вы сумеете уговорит мадам Аржен не распространяться о краже, я буду вам так благодарен!

Викентий Павлович вздохнул:

— Вы же понимаете, господин Леваневский, следственные действия скрыть трудно. Даже не знаю, как всё обернётся. А для начала поговорим с потерпевшей.

— Конечно! Пойдёмте, я провожу вас в её номер.

Они не стали вызывать лифт, поднялись на второй этаж по широкой, устланной ковром лестнице. На их стук резковатый, явно раздражённый женский голос крикнул: «Антре!»

«Истинная парижанка» — сразу подумал Викентий Павлович, увидев хозяйку номера люкс. Мадам Аржен явно ещё не было тридцати лет. Невысокая, гибкая, не красавица, но блестящие глаза, пухлые капризные губки и живая мимика придавали ей то очарование, которое ценится мужчинами выше классической красоты. Её халат из лёгкого блестящего материала ниспадал складками, а вместо застёжки был перехвачен на груди брошью. Домашняя шляпка из того же материала вовсе не скрывала пышные, по-модному коротко подстриженные тёмные волосы.

— Наконец-то! — воскликнула она. — Ваша полиция не слишком тороплива!

Петрусенко сразу понял, что мадам по-русски, конечно же, не говорит. Он ответил ей так же, по-французски, представился… Успокоил:

— Не волнуйтесь, мадам. Вы, наверное, слыхали поговорку о том, что русские долго запрягают, но быстро едут. Считайте, мы уже поехали.

Француженка повела плечами — уже не резко, а расслабленно. Улыбнулась удивлённо и кокетливо. У этого следователя был прекрасный выговор, уверенный вид и весёлые искорки в глазах. Она даже подумала: «Интересный мужчина!..»

Викентий Павлович улыбнулся в ответ, предложил женщине сесть, устроился в кресле напротив.

— Мадам Аржен, расскажите всё с самого начала. Как вы обнаружили пропажу?

— Я плохо засыпаю, если остаюсь одна. Потому я вчера выпила снотворное. Оно подействовало… не сразу, но, наверное, сильно. Я ничего не слыхала.

— Простите, вашего супруга не было сегодня ночью?

— Ах, да! — Она небрежно махнула рукой. — Его и сейчас ещё нет, и он ничего не знает! Бедный Жорж, для него это будет удар! Ведь это он подарил мне перстень!

— Мсье Петрусенко! — Леваневский в присутствии француженки тоже говорил по-французски. — Господин Аржен вчера, во второй половине дня, уехал в гости. Его пригласил в своё имение наш местный врач, господин Степановский. Я видел их вчера, накануне отъезда.

— Мадам? — Петрусенко удивлённо приподнял бровь. — Неужели вас обошли приглашением?

— Ах, ну конечно нет! Только что мне там делать? Эти скучные профессиональные разговоры, деревня! Я отказалась! И право же, гораздо лучше провела время. Вечером поездила по городу: магазины, ателье… Ваш город, мсье Петрусенко, конечно же, не Париж, но очень миленький, современный!

— Да, — протянул Викентий Павлович. — Харьков не Париж…

Дама не уловила подтекста в его иронии, да он и не ожидал от неё этого. Повернул разговор в нужное русло.

— Значит, вы крепко спали и ничего подозрительного не слыхали?

— Вот именно! Но проснулась рано, и почти сразу увидела, что моя шкатулка с драгоценностями открыта. И перстня в ней не было!

— Одного перстня?

— Да, только его! Колье, жемчужное ожерелье, браслет, кольцо и ещё один перстень — на месте. А этого, с изумрудом, нет. Украден!

— Вы совершенно уверены? Может, перстень где-то в другом месте?

— Нет, нет! — Француженка картинно пристукнула каблучком. — Я сама, перед тем, как лечь спать, сняла его с пальца и положила в шкатулку. Отлично помню!

— И чем же вы объясните такую избирательность вора?

— Ах, да он просто не успел! Я проснулась и спугнула его!

— Вот как? — Петрусенко задумался, потом спросил. — Дверь в ваш номер была заперта или открыта?

Мадам Аржен задумалась.

— Не помню. Я позвонила, пришла горничная, потом господин директор…

— Горничная? — Викентий Павлович взглянул на директора. — Надеюсь, она здесь, в гостинице?

— Конечно. Я её сейчас вызову.

Он дёрнул за шнурок электрического звонка — одного из новшеств в оснащении этого современного отеля. Через две минуты в дверь постучали, вошла девушка в форменном платье. Невысокая, хрупкая, молоденькая и миловидная. Пушистые светлые волосы аккуратно убраны под чепец-венчик.

— Варвара, — обратился к ней Леваневский, — господин следователь хочет тебя о чём-то спросить.

Тон у него был официальный, но в нём сквозили тёплые, почти ласковые нотки. Девушка подняла на Петрусенко глаза, однако он успел заметить, как прежде она мгновенно оглядела красивое домашнее платье француженки, и как дрогнули её губы. «Женщина всегда женщина, — чуть улыбнувшись, подумал Викентий Павлович. — Первым делом всегда замечает наряды».

— Милая девушка… Варя? Можно вас так называть? Хорошо… Вы были первой, кто явился к мадам утром и узнал о краже. Не помните ли, была дверь в номер открыта? Или заперта на замок?

Горничная ответила сразу:

— Закрыта, господин следователь. Заперта.

Мадам Аржен встревожено прислушивалась к русской речи и сразу же потребовала:

— Что она говорит? Переведите?

— Девушка утверждает, что дверь была закрыта на замок.

— Ну, уж нет! Я теперь точно вспомнила: дверь была открыта!

— Но, мадам! Я сначала подёргала ручку, а когда дверь не открылась, постучала. Вы мне её открыли, и я слышала, как щёлкнул замок.

Петрусенко удивлённо глядел на легко говорившую по-французски девушку: её голос звучал мягко, но уверенно. А директор довольно покивал:

— Да, Викентий Павлович, наши служащие владеют французским. А как же! У нас здесь часто иностранцы останавливаются.

Мадам в раздражении махнула рукой:

— Нет, я теперь точно вспомнила! Дверь сначала была открыта. Я, наверное, сама её потом закрыла. Увидела, что перстень украли, испугалась, подошла к двери и закрыла.

— Значит, сразу предположили, что дверь может быть открытой?

— Ну, наверное… Я была так растеряна…

В этот момент шумно распахнулась дверь, в прихожей прозвучали уверенные шаги, и в комнату вошёл высокий мужчина. Он молча удивлённо оглядел присутствующих, а мадам, вскрикнув, бросилась к нему.

— О, дорогой! Какое ужасное происшествие! Меня ограбили! Украли перстень — твой подарок!

— Да, мсье Аржен, это так, как ни прискорбно! — Директор быстро подошёл, здороваясь, пожал французу руку. — Однако следствие будет вести наш лучший специалист по раскрытию преступлений. Позвольте представить: следователь сыскного управления господин Петрусенко.

Хозяин номера молча кивнул Викентию Павловичу. Интересный мужчина, худощавый, лет сорока, с густыми тёмными волосами, аккуратной бородкой и усами, в которых, как и на висках, пробивалась седина. Выражение его лица было не столько удивлённым, сколько мрачновато раздражённым.

— Позвольте задать вашей жене ещё один вопрос, и мы оставим вас… на некоторое время.

Он опять молча кивнул, а Петрусенко добавил:

— Впрочем, это вопрос вам обоим. Опишите похищенный перстень. Как он выглядел?

Мадам, опережая мужа, тут же затараторила:

— Очень дорогой и очень красивый! Золотой, конечно. Изумруд чистой воды, такой… холодновато-зелёный, размером вот, как этот ноготь. — Она указала на свой длинный перламутровый ноготь на большом пальце. — А вокруг, в ажурных золотых листиках, обрамление из мелких бриллиантов.

— Как огранён изумруд? — спросил следователь.

Мадам пожала плечами:

— Такие крупные срезы, в которых очень красиво переливается свет…

— Огранка — «Роза Антверпена», — коротко и спокойно вставил мсье Аржен. У него оказался приятный уверенный баритон.

Петрусенко кивнул:

— Значит, двенадцать граней.

— Да.

— А вы, Варя, — Петрусенко повернулся к горничной, — когда шли на вызов, не заметили ничего необычного? В коридорах или в номере? Может быть, кого-то встретили?

Девушка недолго молчала, видимо припоминая, потом покачала головой:

— Нет, ничего такого… необычного. И в коридорах было пусто. Раннее ведь утро.

Через пять минут следователь, директор и горничная покинули номер, оставив мадам Аржен рассказывать супругу подробности волнующего происшествия. Петрусенко пообещал им ещё сегодня предпринять быстрые действия к розыску. И просил, по возможности, не говорить никому из коллег-врачей о краже.

— Это в интересах следствия, — объяснил он.

Мсье Аржен уверенно остановил негодующий возглас жены и заверил, что так и будет.

ГЛАВА 3

Дальнейший день оказался очень напряжённым. У Викентия Павловича было два текущих дела в производстве, но одно он перепоручил своему помощнику, другое на время отложил. Ещё не покидая Гранд Отеля, он ознакомился со списком служащих. Гостиница эта открылась недавно, но её генеральный директор был опытным специалистом. Петрусенко знал Леваневского ещё в бытность того главным администратором старого Метрополя. Придя в Гранд Отель, Леваневский сам подбирал штат своих служащих — из людей, хорошо ему известных, с безупречной репутацией. Например, горничная Варя, которую Викентий Павлович видел, оказалась племянницей портье, а тот много лет прослужил вместе с Леваневским в Метрополе. Так же обстояли дела и с поварами, официантами, лифтёрами, дежурными на этажах. Леваневский, дававший пояснение следователю, уверенно сказал:

— Я совершенно убеждён: ни один работник моего отеля не может быть замешан в краже. Есть у нас ещё истопники, мусорщики, но уж они никак не касаются жильцов.

— Их можно сразу исключить, — согласился Викентий Павлович. — Человек, совершивший кражу, явно знал, что мсье Аржена ночью не будет в номере.

— А мадам?

— Одна мадам его, видимо, не пугала. Возможно, он предполагал, что, в случае чего, легко справится с женщиной.

Петрусенко повернул разговор на другое, не стал говорить директору о некоторых своих сомнениях. Например, почему вор не ударил женщину, когда она стала просыпаться, а предпочёл скрыться с одним перстнем? Может быть, он неопытен, боязлив? Может быть, она могла узнать его? И тогда пришлось бы её убить? А он этого не умел или не хотел…

Да, вопросов было много.

И всё же, кто знал об отъезде мсье Аржена? Наверняка кое-кто из коллег слышал о приглашении русского врача. Это неприятно, но придётся на эту тему беседовать с иностранцами. Позже, вечером, когда они вернуться после очередного совещания в клинике профессора Гиршмана.

Петрусенко поинтересовался: каким транспортом уехал вчера вечером француз? Может быть, одним из автомобилей? Но нет. Сам мсье Аржен и рассказал ему, как всё происходило. Сразу после завтрака он, по просьбе Леваневского, зашёл в бюро директора. Там Викентий Павлович и поговорил с ним.

— Мы с доктором Степановским знали друг друга по публикациям в научных медицинских журналах. Полтора года были в переписке. И вот встретились. У него здесь под городом имение, в очень живописном месте. Он пригласил меня провести там вечер. Заехал за мной сам в собственной карете.

Француз сидел напротив, с виду спокойный, но пальцы его левой руки непроизвольно выбивали дробь по столешнице. «Всё-таки он расстроен, — подумал Петрусенко. Он невольно обратил внимание на слегка деформированные два пальца — средний и указательный, в мелких белых шрамиках. — А ведь он хирург, и, судя по всему, хороший, именитый. Мужественный, видно, человек. Да и рука, слава Богу, левая, а не правая…»

Швейцар, кстати, тоже хорошо запомнил отъезд француза в красивой карете. Запомнил он и другое: оба автомобиля уехали ещё до появления кареты — увезли гостей кататься по городу. «Что ж, — прикинул Викентий Павлович, — значит оба шофёра не знали об отъезде Аржена. Скорее всего, не знали…»

Неожиданно обнаружился новый штришок в деле. Когда Викентий Павлович уже собирался покинуть гостиницу и прощался с портье, к ним подошла горничная Варя.

— Господин следователь! Я… понимаете, я не всё вам рассказала там, в номере у мадам.

— Варвара! — гневно вскрикнул портье.

— Ах, дядя! — Она умоляюще сложила ладошки у груди. — Что ты так сразу сердишься! Я не могла это сказать сразу там, при мсье! Сначала не успела, а потом он пришёл.

— Я вас слушаю, Варенька, — успокоил её следователь. — В чём дело?

— Когда вы позвали меня, — стала рассказывать девушка, — мадам Аржен была в домашнем платье и чепце. Но я ведь к ней приходила до этого, сразу, как она обнаружила… пропажу. И тогда она была одета по-другому.

— По-другому?

— Ну да! На ней был костюм для прогулок: очень красивый, в рубчик, длинная прямая юбка и жакет фасона мужского пиджака… Очень модный, я такой видела только на одной англичанке.

Петрусенко с портье переглянулись, и оба не смогли сдержать улыбок. Девушка описывала наряд француженки так увлечённо! Викентий Павлович подумал мимолётно: «Она совсем юная! И такая славная!» Но эта мысль не увела его от главного.

— Значит, Варенька, получается что? Мадам была одета так, словно только что вернулась в свой номер? А потом, чтобы скрыть это, переоделась в домашнее платье?..

— Вот! Не могла же я это рассказать при её муже.

— Ты умница! — Петрусенко улыбнулся девушке. — Всё правильно сделала. А дверь?

— Дверь была закрыта на замок! Мадам мне на стук открыла.

— Да, да! — Викентий Павлович энергично кивнул. Теперь ему картина была совершенно ясна. Француженка, пользуясь отъездом мужа, в номере не ночевала. Вернувшись утром, обнаружила открытой дверь, сразу же бросилась смотреть драгоценности, увидела, что нет перстня, позвонила и, испуганная, закрыла дверь до прихода горничной.

Итак, вор орудовал в пустом номере. Почему же тогда, чёрт возьми, он взял только перстень? Да, эта вещь была самой дорогостоящей, но и остальные драгоценности хороши…

— А? Что?

Девушка покраснела, запнулась:

— Я ещё хотела сказать… Заметила…

— Прости, я задумался. Слушаю тебя.

— Я заметила, — сказала Варя, — что мадам, хоть и была в костюме, но — без шляпки.

— Совсем?

— Да. Если бы она её уже сняла, та бы лежала где-то на виду. Но её просто не было.

Вновь следователь и портье переглянулись. Оба отлично поняли, что это означало: женщина не ночевала в своём номере, но она не выходила из гостиницы.

— Спасибо тебе, милая, — искренне поблагодарил девушку Викентий Павлович. — Только прошу тебя и твоего дядю об этом нашем разговоре никому не говорить.

По пути в полицейское управление он думал о том, какая умная эта девушка Варя. Сколько подметить успела. Впрочем, — женщина! В связи с этим он припомнил, что и сам кое-то заметил. Когда мсье Аржен вошёл в свой номер и увидал их группку — Леваневского, горничную и его самого, — он, конечно, встревожился. Это ясно читалось на лице француза. Но в тот момент Петрусенко уловил и нечто другое: мсье Аржен как будто не очень удивился. Словно чего-то подобного ожидал. Но чего же он мог ожидать? Авантюрных выходок своей жены? Всё может быть…

Уже к полудню несколько сотрудников сыска пошли по ювелирным магазинам, ломбардам и скупкам с описанием украденного перстня. Две бригады готовились к облавам на притоны скупщиков краденного. Возможно, рассуждал Петрусенко, вор решит сбыть перстень сразу, надеясь опередить полицию. Тогда его тактика могла оказаться действенной. Но уже часам к пяти стало ясно: он ошибался.

— Что ж, — пожал плечами Викентий Павлович, принимая рапорт последнего вернувшегося агента. — Значит, он будет выжидать. По крайней мере, ювелиры предупреждены. Мне же придётся опять вернуться в гостиницу, начинать плясать оттуда.

ГЛАВА 4

Генеральный директор весь день никуда не отлучался из Гранд Отеля.

— Вот я и снова здесь! — наигранно весело проговорил Петрусенко, распахивая дверь в его бюро.

— Я вас ждал, — с кроткой надеждой сказал Леваневский.

— Пока ничего нового, — ответил прямо Викентий Павлович на немой вопрос в его взгляде. — Давайте мы с вами сейчас посмотрим список ваших иностранных гостей — медицинских светил. Сколько их человек и кто есть кто.

Приехавшие на симпозиум врачи занимали лучшие номера второго и третьего этажа. Их было десятеро. Три француза: два практика из парижского госпиталя, и профессор из Тулузы — научный руководитель медицинского центра при университете. Доктор Хэмперлинг из лондонского госпиталя Святой Марии; австриец профессор Хлодвиг; молодой, но уже хорошо известный врач из Стокгольма Ивар Эрикссон; американец Питер Квинслей — ведущий специалист Нью-Йоркского офтальмологического госпиталя, и его ассистент Саймон Картер. А также — два гостя из дальних, заокеанских краёв: австралиец Рональд Бергер из Мельбурна, и бразильский хирург Диего Перейру. Помимо мсье Аржена, с жёнами приехали также Бергер и профессор Хлодвиг.

Просматривая список, Викентий Павлович сразу же прикинул: кто бы мог заинтересовать мадам Аржен и пойти на интрижку с ней? Ведь навещала же она кого-то в эту ночь! Вероятнее всего предположить, что кого-то из делегации: возможности познакомиться с посторонним мужчиною у неё было немного. А среди коллег её мужа — семеро мужчин от двадцати семи до сорока восьми лет. Особенно подозрительны в этом плане самый юный, американец Саймон Картер, тридцатидвухлетний Эрикссон и, конечно же, француз Анри Деплесси — тоже парижанин, которого мадам, вероятно, знала и раньше. Впрочем, так ли это важно, с кем легкомысленная француженка провели ночь? К ограблению это может не иметь никакого отношения. Хотя… Уж этот-то мужчина точно знал, что номер Арженов пуст…

Леваневский первый обратил внимание на шум в коридоре. Уж ему-то точно было известно, что такое нарушение порядка может быть вызвано только особыми обстоятельствами.

— Что это?

Петрусенко поднял голову, удивлённый испуганным голосом директора. Ну, шумят люди немного по какому-то поводу… Однако Леваневский уже шёл к двери:

— Ох, Викентий Павлович, чует моё сердце — что-то случилось! Одна беда не ходит!

Петрусенко тоже уловил в общем гаме истеричные выкрики. Быстро встал:

— Пойдёмте вниз!

В холле гостиницы, ярко освещённом, несколько человек суетились около одного из диванов. Две горничные стояли на коленях, ещё одна, испуганно прижав ладони к губам, жалась в углу, пробегали мимо служащие. В распахнутые двери ресторана видно было, что сидящие там люди оглядываются, встревожено. А несколько постояльцев уже вышли в холл.

На диване распростёрлась хрупкая фигурка — девушка в платье горничной. Её голову поддерживал пожилой портье. Он оглянулся на быстро подходящих следователя и директора — губы его дрожали, по щекам катились слёзы.

— Господи, Боже мой, — проговорил он растеряно. — За что девочке такие испытания! Снова то же самое! Как она переживёт?

Петрусенко уже увидел, что на диване без сознания лежит Варя. Чепца на девушке не было, волосы растрепались, на щеке — ссадина и царапины, рукав платья оторван.

— Что случилось? — воскликнул Леваневский и схватился за сердце.

Горничные и служащие окружили его.

— На Вареньку напали!

— Во дворе, где подсобки!

— Бандит какой-то. Душил её, тянул к сараям!

— А шофёр спас, такой молодчина!

— А бандита Кузьмич и Петро держат!

Викентий Павлович первым сориентировался в этом многоголосом рассказе. Он быстро выхватил взглядом человека в форменной тужурке шофёра. Высокий мужчина средних лет стоял недалеко от дивана, тревожно поглядывал на девушку и на гомонящую толпу. Портье, не отходивший от Вари, услышал, что назвали шофёра, и быстро закивал головой.

— Да, да, вот он, спаситель! Какое счастье, что рядом оказался…

Викентий Павлович быстро подошёл к шофёру, протянул руку:

— Следователь Петрусенко из сыскной полиции.

Мужчина был приблизительно его ровесник — около сорока лет, приятное, несколько суровое лицо, заметная седина в густых волосах. Его рукопожатие оказалось крепким и коротким.

— Коринцев, Александр Игнатьевич. Шофёр муниципального управления. Прикомандирован к иностранной делегации.

— Где тот, кто напал на девушку?

— В хозяйственном дворе, связанный. С ним двое работников, охраняют.

— Хорошо. Я сейчас распоряжусь насчёт него, а потом мы с вами побеседуем.

Коринцев кивнул и вновь посмотрел на девушку.

— Что с Варей? Она не слишком пострадала?

— А? — Мужчина перевёл взгляд на Петрусенко. — Её зовут Варя? Не знал. — Уголки его твёрдых, чёткого рисунка губ дрогнули. — Нет, только сильно испугалась. Мерзавец ничего не успел сделать.

Через десять минут приехала полицейская карета. К этому времени Петрусенко уже успел повидать задержанного. Молодой парень, явно криминальный тип: серая нездоровая кожа, мутные глаза, распущенные толстые губы, редкие жирные пряди нестриженых волос, закрывающие лоб. Он был крепок фигурой, но двое мужчин — грузчик и помощник повара, державшие его, выглядели ещё мощнее. Петрусенко думал, что, может быть, узнает нападавшего. Но тот ему оказался незнаком: наверное, мелкая сошка в бандитском мире.

— Ты кто? Имя, фамилия? — спросил следователь парня.

Но тот лишь постанывал с подвыванием.

— Ладно, — махнул Викентий Павлович рукой и сказал уже ожидавшим городовым. — Везите в управление, там разберёмся.

И поспешил наверх, в бюро Леваневского. Варю к этому времени тоже уже увезла карета скорой помощи в больницу, с ней поехал её дядя и одна горничная. Директор встретил следователя тяжёлым вздохом.

— Какой несчастный день для гостиницы! Такое роковое совпадение двух печальных событий. И одно-то — редкость, из ряда вон! А тут — сразу два!

— Вы правы, странное совпадение, — протянул Петрусенко. Леваневский сразу уловил его мысль:

— Как? Вы думаете?.. Но как эти два события могут быть связаны между собой?

— Вот и я думаю… Девушка первой узнала о краже в номере Арженов. Она кое-что заметила.

— Заметила? Я не знал!

— Да, этот разговор произошёл не при вас. Варя обратила внимание на некоторые манипуляции мадам с одеждой. Вывод напросился такой: жена мсье Аржена сегодня не ночевала у себя в номере.

Леваневский минуту молчал, поражённый. Потом покачал головой:

— Но всё же… Не думаете вы, что мадам Аржен?..

— Нет, — Петрусенко засмеялся. — Конечно, нет! Покушаться на девушку, чтобы скрыть измену мужу — такое допустить можно. Но, во-первых, мадам знать не знала, что Варя догадалась. И, главное, — абсурдно искать связь между приехавшей на днях парижанкой и этим бандитом.

— Ну вот! — Леваневский вздохнул облегчённо, но следователь тут же прервал его:

— Но! — Викентий Павлович поднял палец, как бы фиксируя мысль. — Всё-таки такие совпадения странны. Впрочем: Veritas — temporis filio. Истина — дочь времени! Однако, времени у нас не так уж много.

— Да, господин Петрусенко, я всё время об этом думаю! Гости наши здесь будут ещё только пять дней. Неужели уедут, а кража останется не раскрытой?

— Я тоже об этом помню… Пойдёмте, господин директор, вниз, к этим самым иностранным гостям. Я так понимаю: ужин оканчивается, а они не расходятся, ждут наших разъяснений.

— Вы будете говорить только о нападении на горничную? Впрочем… — Леваневский обречено махнул рукой, — теперь уж всё равно, коль такой скандал! И о краже, видно, слухов не избежать.

Викентий Павлович согласился:

— Да, надо говорить и о краже. Пойдёмте.

Они спустились в холл. Там и в самом деле было шумно. Кто-то ещё оставался за столиками в ресторане, но многие уже оккупировали диваны и кресла холла, стояли группами, оживлённо разговаривая. Несколько человек тут же устремились навстречу Петрусенко и Леваневскому.

— Господин директор, что случилось?

— Да, расскажите подробно!

— Что с девушкой? Она жива?

Директор и следователь прошли к диванам, где расположились в основном дамы. Мужчины подтянулись к ним. Викентий Павлович только собрался заговорить. Но не успел.

Крик, раздавшийся откуда-то с верхних этажей, был так пронзителен и резок, что шум мгновенно стих. В холле и без того царило нервное возбуждение, а тут!.. В наступившей тишине, не выдержав, вскрикнула одна из дам. И тут же ещё один, исполненный жутью и истерикой вопль донёсся от центральной лестницы. На её верхнем пролёте показалась женская фигура. Это была мадам Аржен. Она бежала вниз, одной рукой приподнимая длинную юбку, вторую протягивая к ним, стоящим внизу. Бежала и кричала:

— Он мёртв! Там, в комнате! Моего мужа убили!

ГЛАВА 5

Жорж Аржен лежал во второй спальне, на кровати. Однако он был одет — так, как одеваются, чтобы выйти к ужину. Ноги его бессильно свисали вниз, один туфель касался ковра. Лица не было видно — он упал на кровать ничком, скрюченные пальцы вцепились в покрывало. Шею перетягивал неширокий кожаный ремень.

Все девятеро медиков — коллег Аржена, хотели пойти со следователем сюда, в номер. Но он попросил лишь двоих. Посовещавшись, с ним отправились профессор Хлодвиг и мсье Деплесси. Хлодвиг слыл хирургом широкого профиля, а не только офтальмологом, парижанин же Деплесси хорошо знал Аржена. Остальные врачи остались внизу успокаивать дам и приводить в чувство мадам Аржен.

Француженка кричала о том, что её муж мёртв. И, судя по внешнему виду, так оно и было. Однако врачи первым делом проверили пульс. Он не прощупывался.

— Надо его перевернуть, — сказал Хлодвиг.

Петрусенко, Деплесси и Леваневский осторожно повернули безвольно обмякшее тело на спину. Директор, не удержавшись, тихонько вскрикнул и быстро отошёл в сторону: перекошенное, синее лицо удушенного было ужасным. Надежды на то, что жизнь в нём ещё теплилась, не оставалось. И всё же профессор, быстро расстегнув жилет и рубаху, приник ухом к груди Аржена. Потом заглянул в зрачки и, наконец, покачал головой:

— Мёртв.

Говорили они по-французски: этот язык знали все иностранные гости.

— Как давно? — спросил Петрусенко.

— Совсем недавно, от пятнадцати минут до получаса, не больше. Тело ещё тёплое, конечности расслабленные, податливые…

Викентий Павлович сразу же заметил беспорядок в номере — следы борьбы. Правда, совсем немного: опрокинутый стул, сбитая с мраморного столика, но не разбившаяся на ковре хрустальная ваза. Теперь он увидел порванную на груди убитого рубаху. И ещё: когда профессор расстёгивал жилет, что-то звякнуло.

— Минуточку…

От брюк к жилетному карману тянулась цепочка. Петрусенко нагнулся, осторожно просунул пальцы в прорезь кармана. Да, так он сразу и подумал: стекло часов было разбито.

Викентий Павлович осторожно извлёк свою находку из жилета, отстегнул цепочку. Часы были дорогие, швейцарские, из тех, что недавно вошли в моду — без крышки. Оттого стекло и разбилось: то ли, когда Аржен пытался освободиться от убийцы, то ли когда уже упал без сил и ударился боком о железный угол кровати. Стрелки остановились на 20 часах 24 минутах. Петрусенко достал свои часы, щёлкнул откидной крышкой.

— Да, сказал, показывая то и другое своим спутникам. — Видимо, это случилось двадцать минут назад.

— Это очень похоже на истину, — согласился Хлодвиг. — Скорее всего, бедный мсье Аржен мёртв именно минут двадцать.

— Я понял! — вдруг неожиданно вскрикнул Леваневский, и даже в порыве энтузиазма сделал несколько шагов из угла, где испуганно жался. — Я всё понял! Его убил этот бандит! Убил, а потом, с ещё не остывшей жаждой крови, по чёрной лестнице вышел во двор и напал на подвернувшуюся ему горничную! Он, скорее всего, маньяк!

— Это была бы неплохая версия, — мягко сказал Викентий Павлович. — Но…

Француз Деплесси, помогавший Хлодвигу осматривать убитого, повернул голову и понимающе прищёлкнул пальцами:

— Верно, господин следователь. По времени не сходится!

— Да, дорогой господин директор. Похоже, что в то время, когда происходило в этом номере убийство, бандита уже держали за руки двое ваших служащих, — если не ошибаюсь, грузчик и повар. Так что, у негодяя есть алиби.

Деплесси отошёл от кровати, с несколько брезгливой гримасой держа руки на весу. И добавил, словно продолжая мысль Петрусенко:

— К счастью, такое же алиби есть у нас всех, кто в это время был в ресторане и наблюдал происшествие с крошкой-горничной.

— Верно замечено, мсье Деплесси! Поздравляю, вы опередили мои слова. А что насчёт убийства?

— Одну минутку, мы с профессором вымоем руки и будем в вашем распоряжении.

Врачи удалились в ванную комнату. Леваневский пошёл вызывать полицию — в который уже раз в этот невероятно долгий несчастный день! Викентий Павлович на несколько минут остался наедине с мёртвым Арженом. Подошёл ближе к постели. Он не глядел в лицо убитому — много видел он странных смертей, не привык, но умел сдерживать эмоции. Сейчас его интересовало другое. Быстро и профессионально следователь стал осматривать одежду убитого. Когда ладонь шла вдоль пиджака, в районе поясницы пальцы наткнулись на что-то. Сначала показалось: какая-то вещь лежит в кармане. Но нет, карман ниже. Чуть приподняв и повернув тело, Викентий Павлович нащупал на покрывале твёрдый прохладный предмет. Ещё не видя его, понял, что держит в пальцах кольцо с камнем. Или перстень.

Из ванной раздавались громкие голоса врачей. Сейчас они выйдут. Петрусенко быстро вытащил свою находку. У него на ладони блестел, отражая свет электрических ламп, прекрасный женский перстень. Золотой, с крупным зелёным изумрудом, в двенадцать граней, с обрамлением из мелких бриллиантов… В тот же миг он услышал, как распахнулась дверь ванной комнаты и, не раздумывая ни секунды, быстро положил перстень себе в карман.

ГЛАВА 6

Всем известно, что в летнюю пору дни самые длинные в году. Но этот день казался Викентию Павловичу совершенно нескончаемым. Заботы о мёртвом теле он оставил директору. Тот, конечно, пребывал в полном удручении, но уже отдавал нужные распоряжения. Петрусенко же спустился вниз, решив поговорить с шофёром. Если и раньше, сомневаясь в подобном совпадении, он связывал события одного дня и одного места: кражу и нападение на девушку, то теперь он и сомнения отбросил. Убийство стало узелком. Кража перстня и гибель Аржена друг от друга неотделимы. Вот оно, тому доказательство — у него в кармане. Нападение на молоденькую горничную, как будто, из другого ряда. Но не для него, Петрусенко! Есть эта связь, есть! Просто она не на виду…

В вестибюле возбуждённый народ не расходился. Иностранцы стояли своей группкой вокруг кресла, где сидела мадам Аржен. Они уже знали подробности от спустившихся ранее Хлодвига и Деплесси.

— Господа, — обратился ещё с лестницы сразу ко всем Петрусенко. — Произошла трагедия, насильственная смерть одного из гостей отеля. Но я представитель сыскного управления, и расследование уже начато. Сейчас сюда прибудет полицейская стража, на всех этажах установим посты — для вашей безопасности, вплоть до прояснения дела.

Петрусенко понимал, что часть перепуганных жильцов тут же покинет Гранд Отель, но его это не волновало. Он подошёл к иностранцам и повторил уже для них, по-французски:

— Вам, господа, гарантирую безопасность, в отеле сейчас будут установлены полицейские круглосуточные посты. Надеюсь, вы понимаете, что переезжать вам отсюда нельзя.

— Вы предполагаете, кто-то из нас причастен к смерти нашего коллеги?

Это спросил высокий красивый блондин Эрикссон. Викентий Павлович несколько секунд глядел в его спокойные светлые глаза — до тех пор, пока швед первым моргнул. Чуть шевельнув бровями, ответил:

— Это не я сказал, а вы. Но это так, предполагаю. — И вскинул ладонь, предупреждая возгласы. — Всего лишь предполагаю. В этом нет ничего обидного. И вы поможете следствию, если будете спокойны и откровенны во всём… Мадам! — Он повернулся к женщине, ещё бледной, но уже явно оправившейся от первого потрясения. — Вам не нужно возвращаться в ту злополучную комнату. Сейчас спустится директор, он предоставит вам другой номер, вещи вам перенесут.

— Да, Клоди, милочка, — сказала пожилая супруга доктора Бергера. — Пока всё уладится, пойдём к нам, тебе нельзя оставаться одной!

Холл быстро пустел. Петрусенко направился к угловому креслу под пальмой, где всё это время сидел шофёр Коринцев.

— Расскажите мне, Александр Игнатьевич, как всё произошло. И покажите — где!

Муниципалитет, откомандировавший шофёров в услужение иностранных врачей, оплатил их питание в ресторане отеля… Александр Коринцев ужинал, сидя у самого первого от двери столика. Есть он в этот раз не хотел, потому лишь выпил чашечку кофе и съел бутерброд. В раскрытую дверь он увидел горничную Варю, которая шла через холл с большой полной бельевой корзиной. Он видел, что девушка направляется к боковому выходу во двор, и понял, что там, видимо, расположены хозяйственные пристройки, прачечная.

— Знаете, господин следователь, эта девушка мне очень нравилась. Когда я в первый день, утром, приехал сюда, зашёл в пустой холл, то немного растерялся — к кому обратиться. А она это поняла, сама подошла, спросила: не шофёр ли я для иностранцев? Отвела к директору. И потом всегда улыбалась, приветливо здоровалась… Милая, совсем ещё девочка, доброе существо! Я подумал: тащит такую тяжёлую корзину с грязным бельём, обратно тоже, небось, понесёт чистое. А у меня полчаса, как минимум, работы не будет: все мои клиенты только начали ужин.

Коринцев вышел в хозяйственный двор почти сразу за девушкой, но уже никого не увидел. Двор был невелик, образован длинной одноэтажной прачечной, мастерской и каретным сараем. Ворота, выходившие на улицу, закрыты, из распахнутых окон кухни доносился шум, в самом дворе — пусто. Шофёр пожал плечами — какая быстроногая девчонка! Задумался: уйти или подождать её? И вот тут вдруг увидел за выступом пристроенного к зданию продуктового склада краешек корзины, как будто лежащей на боку, и что-то белеющее… выпавшее бельё. Это показалось ему так странно, что он сразу рванулся туда. И увидал того бандита, прижавшего девушку к стене и душившего её. Она уже потеряла сознание…

Ну а дальше было ясно и без слов. Петрусенко видел бандита — коренастого, жилистого, не столько сильного, сколько цепкого и напористого. А Коринцев — вот он: ладно и мощно скроен, высок, развёрнутые плечи и широкая грудь. Сразу видно — силён и решителен. Он мгновенно скрутил бандита, громко позвал на помощь. Из кухни выскочили двое, здоровые мужчины. С ними он оставил бандита, а Варю, лёгенькую и безжизненную, схватил на руки и бегом понёс в отель… Сейчас уже оба, и сыщик и шофёр знали, что девушка в больнице пришла в себя, но плохо помнит происшедшее. Она просто не успела ничего понять: на неё кто-то набросился почти сразу же, потянул за угол… Дальше она ничего не помнит.

Нет, никак не мог Викентий Павлович завершить этот день, не сделав ещё одного дела. В полицейском управлении в такой час находились только дежурный офицер да стража. Петрусенко попросил привести к нему бандита, напавшего на горничную. Можно было послать за писарем, но он решил никого не тревожить. «Допрошу так, без записи, — решил. — А завтра всё запротоколирую».

Вообще-то Петрусенко знал в лицо многих серьёзных бандитов города из тех, кто легко шёл на убийства и разбойные нападения. Но этого типа видел впервые. То ли приезжий, то ли раньше не грешил серьёзными преступлениями. А, может, он вообще и не собирался убивать Варю? Совсем другого хотел?..

Но бандит сразу развеял все сомнения следователя. Сильно напуганный, с прилипшим ко лбу редким чубом, совершенно посеревший от страха, он сразу же стал рассказывать всё — подробно. Да, он собирался убить девушку. Нет, раньше он её не знал, ему о ней рассказали. Кто рассказал? Тот, кто заплатил ему деньги вперёд и обещал втрое больше после убийства молоденькой горничной.

Петрусенко был настолько поражён, что вскочил и резко прошёлся по кабинету, не обращая внимание на испуганно съёжившегося своего собеседника.

— Как это понять? Тебе что — заказали убить девушку?

— Да, да! Вы точно сказали: заказали… Деньги большие, не удержался… Раньше никогда, упаси Бог…

— Постой! — Викентий Павлович нетерпеливо махнул рукой, почти упал на свой стул. — Потом будешь причитать. И если расскажешь всю правду и подробно — смягчишь свою участь. Девушка ведь, в конце концов, жива…

— Да я, господин следователь, как на духу! Вот ей Богу! Позавчера это было, тот господин мне сказал: «Дело совсем простое, девчонку придушишь, а можешь и снасильничать, но потом чтобы точно порешил. Хорошо заплачу…»

— Да постой ты, затараторил! Давай с самого начала.

История и в самом деле оказалась удивительной. Софрон Кисляк месяц как освободился после второй отсидки — за мелкую кражу. Банда, в которую он входил до ареста, распалась, и он мыкался пока один, перебивался, как мог. А мог только воровать да жульничать. Присматривался, к кому примкнуть, и к нему присматривались.

Два дня назад, вечером, он сидел в трактире «Пара сапогов» в одном из переулков Старо-Московской улицы. Весёлое заведение, куда посторонний даже случайно не зайдёт. Нет, конечно, не только своя рисковая братва там гуляет, бывают и приличные господа — заглядывают ненадолго по делу. Этот господин зашёл спокойно, явно знал — куда, хотя самого его видели тут впервые. Присел, заказал чего-то, огляделся… Софрон скучал за соседним столиком. Скоро почувствовал на себе внимательный взгляд. Поглядел в ответ нагло, а франтоватый господин только усмехнулся и кивнул: мол, поди сюда. Тут Софрон сразу почувствовал, что имеет дело с человеком не робким, серьёзным. Присел к его столику. Так и сговорились.

— Опиши подробно своего заказчика, — нетерпеливо попросил Петрусенко.

— Годов он навроде наших с вами, господин следователь! Но мы — люди, делами озабоченные…

— Да, особенно я: вылавливаю вашего брата.

— Точно так-с… — подобострастно замельтешил улыбочкой Софрон. Викентий Павлович не стал разрушать возникшее у бандита чувство сопереживания. Пускай — до поры, до времени. — Ну а этот господин от своих лет выглядит помоложе. И такой… холёный. Не слишком обременённый жизнью, видать.

— Значит, хорошо выглядит твой заказчик? Как человек при деньгах и положении?

— Я скажу так: он, конечно, гнал картину — оделся вроде спортсмена. Кепка кожаная с отворотами, брюки клетчатые заправил в сапоги, такие коротенькие… Но я сразу второпал — лепит темнуху! Барин он и есть барин, хоть рваньё натяни. Что разговор, что взгляд, что манера…

— Значит, не вашего поля ягода?

— Не-а, — помотал головой Софрон, но тут же назидательно поднял палец. — Однако с нашим братом обращаться умеет. Видать, приходилось раньше.

— Назвался он?

— Нет, даже выдумывать не стал. Просто не назвался.

— А теперь давай-ка подробнее внешность опиши, — поторопил арестанта Петрусенко.

Оказалось, что заказчик Вариного убийства был высок, худощав, волосы густые, тёмные, с проседью. Носит усы и бороду.

— Ну, их-то сбрить недолго. Или прицепить, — подумал мимоходом Викентий Павлович. В основном, он остался доволен: для начала что-то есть.

Заказчик легко убедил Кисляка, что дело будет не хлопотное. Тот поначалу, услыхав, что речь идёт об убийстве, отказался: этим он не занимается, никогда не пробовал. На что барин спокойно разъяснил: придушить-то надо девчонку — замухрышку, тоненькую, беспомощную. Не успеешь пальцы на её горлышке-стебельке сжать, как она и готова! А деньги вот они: сразу, просто так крупную сумму даёт, а потом — ещё втрое…

Кисляк проедал последние копейки, а тут — такой барыш! Он подумал, встал решительно.

— Показывайте, кто и где. Погляжу и решу, — пообещал.

«Барин» привёл его к Гранд Отелю, но не к парадному входу, а к задворкам. Широкие ворота, ведущие из боковой улицы в хозяйственный двор, были закрыты, но калитка в них — нет. Они проскользнули во двор, и незнакомец Кисляку показал: и дверь, через которую ходит девушка в прачечную и оттуда, и прачечную. Хотя уже густели сумерки, он всё хорошо разглядел.

— Девчонка пробегает здесь несколько раз в день, но не в такое время, а засветло, когда прачечная работает. Да ты не бойся, здесь и днём никого не бывает. Мастерские сейчас пустуют, каретный сарай тоже. Как ты справишься — не моё дело. Главное, убей девчонку, и деньги твои. Сразу же, на другое утро, тебя найду в трактире.

Он, Софрон, не баклан какой-то, понимал, что этот ферт может и арапом оказаться.

— Сделаю ему дело, а он больше и не появится! Да, может и такое быть. Но и он рискует: денег мне дал хороший куш, а возьму с ними и слиняю!

— Он, Софрон, тоже, видно, не баклан. Обещанная тройная доза тебе бы спать не дала!

— Это точно, — вздохнул арестант.

— Когда же он тебе девушку показал? — спросил Петрусенко.

— А он и не показывал. Сказал: ты её ни с кем не спутаешь, в гостинице другой такой нет. Молоденькая, лет семнадцать, очень хорошенькая, волосы светлые, пушистые, коса вокруг головы венчиком, а сверху шапочка форменная. В форме и переднике.

— И что, сразу узнал?

— Как и было сказано. Я на следующий день, с утра до вечера, у того двора караулил, видел её. Разов пять пробегала туда и обратно. Но не всегда одна.

— Значит, присмотрелся, прикинул, когда сподручнее напасть?

— Верно… — бандит вздохнул, кинул быстрый взгляд на следователя. — Всё рассказал вам, ничего не утаил.

…Оставшись один, Викентий Павлович ещё немного посидел в кабинете. Он был сильно озадачен всем услышанным. Странным, очень странным показался ему рассказ арестованного. Мог, конечно, этот Софрон насочинять… Но какая, однако, нужна фантазия, чтоб вот так, почти с ходу придумать такую историю! Викентий Павлович был склонен поверить несостоявшемуся убийце. Во-первых, уж очень тот был перепуган: в таком состоянии выговаривают всю подноготную, хотя потом часто жалеют о своей откровенности. Во-вторых… Впрочем, чтобы там ни было, проверить рассказ надо. Когда дело дойдёт до суда над Софроном Кисляком, ни прокурор, ни присяжные не удовлетворятся фактами, добытыми только из признания обвиняемого. Да, прокурорские работники города дотошны и придирчивы, это Викентий Павлович хорошо знал. «Школа Анатолия Фёдоровича Кони, — подумал Петрусенко. — Наш ведь земляк. Здесь начинал, здесь первая известность к нему пришла…»

И правда, коренной петербуржец, выходец из интеллигентной литературно-актёрской семьи, первую свою прокурорскую должность получил именно здесь, в этом городе. Но он сам избрал свой путь. Когда блестяще окончил юридический факультет Московского университета и получил учёную степень, молодому Кони предсказывали выдающуюся научную карьеру. Но он решил иначе, выбрал практическое дело, суд. И был это совершенно не случайный выбор, не просто желание молодого юриста получше узнать жизнь. Ещё совсем недавно прошла земельная реформа и упразднение крепостного права. В России трудно и непросто, но образовывался иной общественный уклад. В управление, в административную власть городов, губерний, уездов пришли новые люди, и часто — очень активно и демократически настроенные. Вот почему Анатолий Фёдорович Кони с таким энтузиазмом, без колебаний отказался от профессорской карьеры в университете и начал работать в суде. Ему было только 23 года, когда он стал товарищем прокурора Харьковского окружного суда по Валковскому и Богодуховскому уездам.

Как раз в те же годы шла и судебная реформа. Кони был её большим энтузиастом. В одной из своих статей он писал, что эта реформа «призвана была нанести удар худшему из видов произвола, произволу судебному, прикрывающемуся маской формальной справедливости». Старый чиновничий закрытый суд заменялся на суд присяжных, основанный на принципах гласности. Как только в Валковском уезде были избраны мировые судьи и их приписали к Харьковскому окружному суду, в маленький городок Валки стал постоянно приезжать на каждое заседание съезда мировых судей товарищ прокурора Анатолий Фёдорович Кони.

Викентий Павлович Петрусенко хорошо знал Валки — маленький городок, больше похожий на большое село. Здесь практически ничего не изменилось со времён работы в Валках Кони. Несколько красивых особняков, в том числе и здание земской управы, мрачная каменная тюрьма — вот и все основные признаки города. Петрусенко приходилось бывать в Валках и летом, и осенью, он знал, как утомительны поездки туда — в непролазную осеннюю грязь или летнюю жару, от одной почтовой станции до другой, с утомительным ожиданием конного транспорта… Но Анатолий Фёдорович ездил постоянно, а ведь он был человек очень болезненный. Однако, приезжая в Валки, не позволял себе отдохнуть, шёл к следователю валковской тюрьмы, проведывал арестонтов, садился за изучение криминальных и гражданских дел, которые должны были в ближайшее время слушаться. Да, ответственный был человек. И очень принципиальный. Работники следственных органов знают и помнят, как не раз прокурор решительно откладывал рассмотрение дел из-за отсутствия достаточных доказательств вины подсудимого. И сам считал преступным отступление от любого, пусть и маленького пункта закона. При этом даже в молодые годы умел спокойно, но решительно настоять на своём. Не раз пробовали именитые, облечённые властью люди давить на него. Но Анатолий Фёдорович в своей правоте был бесстрашным человеком. А ведь внешне он был не броским: на улице, в простой гражданской одежде, походил на студента. В суде, в форменном мундире с золотым шитьём, казался ещё более юным, трогательным. Невысокий, худенький, сутуловатый и светловолосый, с выразительными серыми глазами и красивым изгибом губ — таким Кони был в молодости, таким оставался и до старости.

Викентий Павлович дважды общался с обер-прокурором Сената Анатолием Фёдоровичем Кони. Один раз, когда по делам службы ездил в Санкт-Петербург, другой — когда Кони сам приезжал в Харьков на громкий процесс террористов-экспроприаторов. Викентий Павлович восхищался этим блестящим юристом и прекрасным человеком. В худеньком и сутулом, уже очень пожилом человеке ощущалось столько духовной силы, ясной мысли и нерушимых принципов. Кстати, полгода назад Петрусенко по одному делу встречался с Харьковским архиепископом Амвросием. Тот рассказал ему забавную историю. Как раз в приезд Кони в Харьков, на процесс террористов, архиепископ предложил Анатолию Фёдоровичу постричься в монахи.

— А ведь я не шутил, — рассказывал владыка Амвросий. — Господин Кони не женат, нет детей — то есть, главных моральных препятствий. Человек он глубоко верующий, высокодуховный. А какой умище! Я сказал ему: бросайте всё и постригайтесь! Через месяц станете архимандритом, через год — епископом, а потом…

— Не согласился? — полувопросительно-полуутвердительно сказал Петрусенко. Он хорошо понимал своего именитого коллегу.

— Не согласился, — с явным огорчением подтвердил архиепископ. — Сказал: «На меня важное следствие возложено…»

… Сейчас, сидя у себя в кабинете, Петрусенко вспомнил всё это и вновь подумал, что все показания Кисляка необходимо перепроверить.

ГЛАВА 7

От полицейского управления на Николаевской площади до Епархиальной улицы, где располагался особнячок семьи Петрусенко, было совсем недалеко. Викентий Павлович шёл пешком. Он уже свернул с Сумской улицы, шумной и в это позднее время — заполненной гуляющей публикой, открытыми кофейнями и ликерочными, проносящимися экипажами, — на свою тихую Епархиальную. Здесь, в двух шагах, но уже словно иной мир: спокойный шелест деревьев, уютный свет фонарей… безлюдно.

Расслабившись, глубоко дыша вечерним прохладным воздухом, Викентий Павлович думал отвлечённо: «Как всё-таки странно — живём в новом веке! В двадцатом. Начинался, словно котёл кипящий или вулкан — войны, бунты. Но, слава Богу, кажется всё кончилось, вот уже несколько лет спокойно. И сразу же мысль и дух человеческий силу набирает, когда наступает мир и гармония. Вот фонари электрические — разве не чудо! А ещё совсем недавно газовые освещали улицы. Да что фонари! Автомобили, аэропланы, беспроволочный радиотелеграф, синематограф! А в криминалистике какие поразительные открытия!»

Петрусенко всегда очень чутко следил за всем, что относилось к криминалистике. Ни одно новейшее открытие не прошло мимо него. А за первое десятилетие 20-го века их набралось предостаточно! Окончательное признание дактилоскопии, как точной науки, успехи судебной патологии, токсикологические методы обнаружения ядов в мертвых телах… А открытия в баллистике! Буквально на днях он прочёл в журнале «Архивы уголовной антропологии и судебной медицины» об открытии профессора Балтазара из Парижа. Этот учёный обнаружил, что ударник любого огнестрельного оружия оставляет при стрельбе на шляпке гильзы не просто след, а совершенно индивидуальный — своего рода «собственный отпечаток пальца». Викентий Павлович ясно представлял все последствия этого открытия. И думал о том, что впереди — много-много других поразительных открытий. Сейчас, когда утвердилось в мире спокойствие, мысль человеческая будет развиваться стремительно и свободно.

«Да, хороший век, 20-й, и хороший год — 1913-й»… С улыбкой он подошёл к крыльцу своего дома.

Уходя из Гранд Отеля, Петрусенко кое о чём договорился с директором.

— Завтра к вам придёт мой помощник, молодой человек. Устройте-ка его дня на три-четыре в обслугу отеля.

Леваневский вздохнул:

— Что ж, если надо…

— Очень надо. И не только мне, но и вам. Думаю, он тут, на месте, мог бы разузнать нечто полезное.

— Но другие служащие — они ведь поймут…

— Это не имеет значение, — махнул рукой следователь. — Пусть понимают, только не дают волю языкам.

— Это исключено, господин Петрусенко! Мои работники не из болтливых, да и я предупрежу.

— Вот и славно. Главное, что ваши гости будут его принимать за простую обслугу. Для них ведь люди в форме — все на одно лицо.

Леваневский, склонив голову, задумчиво барабанил пальцами по столу. Потом кивнул, что-то решив, и сказал:

— Я думаю, господин Петрусенко, что определю вашего помощника посыльным. На этой должности он не будет привязан к одному месту, как, например, официант или помощник портье. И сможет общаться с самыми разными людьми.

— Прекрасная мысль! Весьма вам благодарен. Завтра пораньше ждите моего парня.

Этим парнем, Петрусенко уже решил, будет его племянник Митя Кандауров.

… В такое позднее время кухарка, конечно же, давно ушла. Но Митя сам заварил прекрасный крепкий чай, и они пили его в кабинете Викентия Павловича с шоколадным печеньем «Жорж Борман».

— И это всё в один день! — воскликнул восхищённо юноша, выслушав рассказ Петрусенко. — Ничего себе, клубок загадок!

— Вот и поможешь его распутать. Согласен?

— Дядя! Ты ещё спрашиваешь!

— Завтра раненько пойдёшь в гостиницу, к директору господину Леваневскому. Он определит тебя в посыльные. Под этим видом старайся бывать и успевать везде. Заходи с поручениями в номера, подходи к ресторанным столикам, увидел двоих или группу разговаривающих людей — крутись, словно по делу, поблизости. И слушай, слушай! Сейчас там только и будут говорить об убийстве, о нападении на девушку. Слушай хорошенько. А представится случай — сам наводи разговор.

— Понял! Ну, а сверхзадача?

— Хорошо тебя учат в академии! — Викентий Павлович хмыкнул весело и достал из кармана носовой платок. Осторожно развернул на столе. — Вот она, твоя сверхзадача.

На раскрытом платке лежал красивый перстень. Под электрической лампой изумруд горел глубоким зелёным светом, а мелкие бриллианты вспыхивали искорками.

— Можно взять? — спросил Митя, и, получив разрешение, осторожно повертел драгоценную вещь перед глазами. — Так вот он какой, перстень, с которого всё началось.

— Ты, дружок, попал в самую точку. Я тоже думаю, что с этого перстня всё и началось. Узнав, кто и зачем его украл, мы, уверен, узнаем и зачем эта штука снова появилась в номере Арженов, и кто убил Аржена.

Митя всё ещё держал перстень в руках.

— А не может ли так быть, — произнёс задумчиво, — что перстень вовсе и не крали. Например, мадам его спрятала, а муж нашёл?

— И зачем это, по-твоему?

— Ну… продать и на эти деньги бежать от мужа с любовником.

— Нет. — Викентий Павлович не колебался ни минуты. — Не та женщина для таких прямых и решительных действий. Если бы она и ушла от мужа, обеспеченного человека с именем, то только к не менее обеспеченному. И просто забрала бы перстень, подаренный, а значит и принадлежащий ей.

— Понял, — легко согласился юноша. — А вот такой вариант: она дарит перстень любовнику, муж узнаёт, забирает, устраивает ей скандал…

— И она, обороняясь, или в гневе, убивает его, — продолжил Петрусенко.

— Да… — растерянно протянул Митя.

— Вот видишь, ты и сам понял, что это нелепо. Женщина может, конечно, справиться с мужчиной: выстрелить в него или ударить сзади. Но накинуть на шею ремень, пусть даже и внезапно, а потом затянуть его до удушья… Нет, дорогой, она бы этого не смогла.

— А если ссора произошла не между мужем и женой, а между мужем и любовником, у которого муж каким-то образом увидел перстень? — не сдавался Митя.

— Это уже версия, — согласился Викентий Павлович. — Но только версия. Перстень мог быть и в самом деле украден. Но тогда получается — кража эта не случайная и не простая. И убийство напрямую с ней связано. Вообщем, дорогой, ты понял: перстень и всё, что крутится вокруг него — вот твоя сверхзадача.

Митя налил им ещё по чашечке чая, подвинул дяде фирменную, резного дерева коробку с печеньем.

— А девушка? — напомнил он. — Я ведь так понял, дядя, что нападение на девушку ты тоже связываешь и с кражей, и с убийством.

— Да, верно. Умом понимаю, что это дело может оказаться простым совпадением, совершенно самостоятельным. Но какое-то шестое или седьмое чувство твердит мне: не бывает таких совпадений! И потом, я знаю девушку, говорил с ней. Она необыкновенная умница и замечает такие моменты, детали, на которые другая не обратит внимание. А вдруг она что-то заметила, услышала, узнала…такое, о чём и сама не догадывается, а преступника это испугало?

— Но ведь заказчик её убийства не иностранец, так ведь? А тут, как я понимаю, всё вертится вокруг иностранцев?

— Загадок много. Клубок — ты, дорогой, точно сказал. Вот ты сам и попробуй потянуть хотя бы за одну ниточку. А я завтра поговорю с портье, Вариным дядей. Вспомнил я, он сказал одну интересную фразу… И отдам перстень нашим специалистам, пусть узнают о нём побольше, проследят, так сказать, родословную. Сдаётся мне, штучка эта не простая…

Митя уже ушёл в свою спальню, на второй этаж, а Викентий Павлович ещё посидел немного один. Такое бывало нечасто, но сейчас жена и дети отдыхали в Крыму. Он отправил их туда две недели назад. Сын Саша всё порывался остаться в городе, с отцом и старшим братом — он вообще «хвостиком» ходил за Митей. Но Викентий Павлович пристыдил его: «Меня дела здесь держат, у Дмитрия — экзамены, а ты взрослый парень, пятнадцатый год пошёл, не понимаешь, что женщин одних не годится отпускать в поездку!» И Саша поехал — опора и защита мамы и младшей сестрёнки!

А Митя вырос незаметно! Кажется, совсем недавно произошло несчастье с его родителями — так оно свежо в памяти у Викентия Павловича! Его младшая сестра Катя и её муж, Владимир Кандауров, оказались погребены в общей могиле со многими другими людьми — каменная лавина обрушилась на строителей трассы через Байдарский перевал в Крыму. А ведь прошло уже одиннадцать лет! Митя в семье Петрусенко стал старшим сыном и братом. И пошёл по стопам дяди — учится на юриста. А завтра для него начнётся его первая практика — живое дело.

ГЛАВА 8

У пожилого портье Григория Антоновича, дяди пострадавшей горничной, следующий день был выходным.

— Господин Леваневский освободил меня от работы ещё на два дня, — сказал он Викентию Павловичу. — И правда, какая уж тут работа, столько пережито, голова идёт кругом! И у Вареньки нужно бывать.

— Как она себя чувствует? — спросил Петрусенко.

— Неплохо. Только какая-то вялая, безжизненная. Я ночь просидел у неё, так почти не спала. Чуть задремлет, тут же вскрикивает, просыпается. Ещё бы! Такое пережить… во второй раз!

— Именно поэтому, Григорий Антонович, я и попросил вас прийти ко мне. Вы ещё там, в гостинице, когда Варю только принесли после нападения, сказали: мол, не первый раз с ней такое несчастье. Я запомнил. Хочу, чтоб вы рассказали мне о первом случае.

Они сидели в полицейском управлении, в кабинете Петрусенко. Шла вторая половина дня. С утра Викентий Павлович кое-что успел сделать. Отдал специалистам-ювелирам перстень, составил запросы о разных людях, причастных к происшествиям в Гранд Отеле. Выпросил себе в помощники у начальства следователя Сергея Никонова. В последние годы он много дел вёл с этим толковым и обстоятельным человеком. И хотя между ними особой близкой дружбы не было — только коллегиальное доверие и уважение, — Петрусенко знал, что на Никонова всегда можно положиться. Именно ему он поручил прокурировать быстрейшие ответы по запросам, среди которых были и запросы об иностранных врачах. Сам же послал нарочного к Григорию Антоновичу, прося того на разговор в управу. Он знал, что портье сегодня не работает, что ночь провёл в больнице, а утром уехал к себе отдохнуть.

Григорий Антонович удивился просьбе следователя.

— Но ведь тот, первый случай, был очень давно! Десять лет назад. Разве он может быть связан с этим?

Петрусенко тоже приподнял брови:

— В самом деле, давно… И всё же. Расскажите. Связан-не связан, кто знает… Иногда в нашем деле такие повороты встречаются!

— Ну что ж, — Григорий Антонович вздохнул. — Отчего не рассказать… Десять лет назад Варенька жила со своими родителями, двумя братьями и сестрой, на окраине Зенькова. Это городок под Полтавой. Её мать — моя сестра. А девочке тогда было семь лет…

Отец и старший брат Вари с весны до осени работали на вырубке леса, совсем недалеко от места, где они жили. Мать оставалась дома с младшими, совсем маленькими детьми, а семилетняя девочка носила мужчинам обед — после полудня. В тот августовский день она, возвращаясь, шла, как всегда, по границе леса и ржаного поля, собирала васильки. Через поле и мимо неё проскакала группа всадников в военных мундирах, углубилась в лес, к реке. Как раз то лето в Зенькове квартировал армейский драгунский полк, и офицеры баловались охотой — на уток, зайцев, кабанов. Не успела Варя отойти далеко, как один из офицеров вернулся. Он соскочил с коня, позвал её: «Иди-ка сюда, малышка». Девочка подошла с улыбкой, ей нравились красивые офицерские мундиры… Что было дальше, она никогда никому не рассказывала, да это и не нужно было. Вскоре после ухода девочки её старший брат поранил топором палец, отец перебинтовал его тряпкой и наказал мальчику бежать домой. Парнишка был ещё на опушке, за деревьями, как увидел, что среди поля ходит осёдланный конь, а потом из колосьев поднялся офицер, оправляя мундир, оглянулся вокруг, вскочил в седло и умчался. Мальчику стало тревожно, он побежал к примятой полянке и там увидел свою сестричку — истёрзанную, в крови, неподвижную, как неживую…

— Вот что я имел ввиду, господин Петрусенко. Варя уже пережила такое. Надругался тот офицер над совсем крошкой! А сейчас, слава Богу, обошлось, нашёлся защитник! Какой хороший человек, не только смелый, а и душевный. Сегодня с утра уже пришёл в больницу, справился о Варе, апельсинов ей принёс!

— Коринцев приходил, вот как?

— Да, — Григорий Антонович заулыбался, — заехал на машине, прежде чем в гостиницу ехать. А тут как раз три наших горничных тоже забежали перед работой, проведать её. Так он потом нас на машине и развёз: меня — домой, а женщин — к готелю. Первый раз в жизни я ехал на машине, да ещё на лимузине!

— Это хорошо, что девушку не забывают, — сказал Викентий Павлович. — Но, однако же, вы не досказали историю. Что это был за офицер — узнали?

— Да уже затаиться ему не удалось. Мальчик видел, доктор дал заключение о жестоком надругательстве, да и те офицеры, что охотились, знали, кто из их товарищей отстал. Только сошло ему всё с рук!

— Почему?

— Начальство, сберегая честь полка, замяло это дело. Вариным родителям деньги кое-какие заплатили, а офицера-насильника срочно отправили в отставку, и он быстро куда-то уехал. Варю привезли ко мне, сюда в город. Там, дома, она бы не поправилась: стала очень пуглива и как бы не в себе. А у нас с женой детей не было, я крошку полюбил, как родную. Со временем она совсем поправилась, и, знаете, — всё забыла. Как будто ничего не было! Чудо, да и только.

— Это, Григорий Антонович, называется «защитная реакция нервной системы». Для того чтоб жить и быть счастливым, человек забывает сильные негативные потрясения. Правда, медики говорят, что в подсознании он обо всём помнит. И иногда, при повторном потрясении, вспоминает. Не удивлюсь, если и ваша Варенька после вчерашнего нападения вспомнит тот давний случай.

— Не дай Бог! Ведь какая весёлая, умная девушка! Она так хорошо училась в женской гимназии — я её туда определил, да ещё француженку нанимал языку учить. Что же теперь?

— Будем надеяться на лучшее. Варя уже девушка взрослая, может со своим страхом справиться, да и люди рядом с ней, я вижу, хорошие… Да, Григорий Антонович, как фамилия того офицера?

Портье пожал плечами.

— Да я и не знал никогда. Варин отец, наверное, помнил, только он помер уже. А мать её, моя сестрица, женщина простая, крестьянка… Нет, она не знает.

— А брат девушки?

— Он может помнить. Но он служит матросом на дальневосточном флоте.

— Ладно, — махнул рукой следователь, — это моя забота. Возможно, такая давняя история не имеет значения для нынешних событий.

Но это он сказал в основном, чтобы успокоить старого портье. Ведь тот, как и все остальные, ещё не знали о том, что нападение на девушку не было случайным. Что существовал человек, которому по какой-то причине понадобилось убить Варю.

Под вечер, когда иностранные врачи воротились в гостиницу после очередного дня симпозиума-практики, Петрусенко наконец-то поговорил с каждым из них. Собственно, он и не ждал ощутимых результатов или открытий от этих бесед. Но надеялся на новые зацепочки.

Три заокеанских гостя — австралиец, американец и бразилец впервые увидели Аржена и услыхали его имя только здесь, на симпозиуме. Причём, если американец и был в Европе, в том числе и во Франции, десять лет назад, то двое других впервые покинули свои края. Молодой ассистент доктора Квинслея, Саймон Картер, тоже впервые пересёк океан. Однако, если его шеф и бразильский хирург Перейру общались с Арженом лишь в клинике доктора Гиршмана да вежливо раскланивались в ресторане, этот веснущатый симпатичный юноша беззастенчиво вертелся вокруг мадам Аржен, добровольно став кем-то вроде её пажа. Это заметили многие, да он и сам того не скрывал. Однако, как исподволь выяснил Петрусенко, на ночь кражи перстня у него, как будто, было алиби. Саймон делил номер-люкс со своим шефом, и Питер Квинслей был уверен, что ассистент своей комнаты не покидал. Викентий Павлович рассудил так: если парнишка и сумел надуть доктора — улизнуть незаметно ночью из номера, то уж мадам Аржен у него быть не могла, это точно.

Австралиец Рональд Бергер приехал, как и Аржен, с женой. Женщины сразу подружились, потому и мужчины общались более тесно. Однако, как уверял Бергер, это общение ограничилось одной прогулкой с жёнами по вечернему городу и несколькими распитыми в баре рюмками мартини.

Швед Эрикссон год назад был приглашён в парижский госпиталь, где работали и Аржен, и Деплесси. Они просили его проконсультировать редкую и сложную операцию, которую должны были делать впервые. Эрикссон же описал подобную операцию в научном медицинском журнале. Операция прошла успешно, врачи прониклись друг к другу симпатией, несколько совместных дней провели втроём — и в госпитале, и досуг. Никаких разногласий между ними не возникало, это подтвердил Деплесси.

К австрийскому профессору Хлодвигу Аржен приезжал сам, и не один раз. Пожилой мэтр был высокого мнения о покойном французе — как о специалисте. Однако рассказал Викентию Павловичу, что обратил внимание на несколько жёсткий и упрямый характер Аржена.

— Дважды я проводил операцию совместно с Жоржем, у себя в клинике. И вот что мне показалось: он занимался сложной хирургией не столько из сострадания, сколько из интереса… Наверное, можно и так. — Хлодвиг пожал плечами. — Жаль, хирург был блестящий…

Англичанин и профессор из Тулузы знали Аржена до симпозиума только понаслышке. Так, по крайней мере, они утверждали. Больше всего подозрений должен был бы вызвать Деплесси. Знал убитого три года, постоянно работал вместе, хорошо знал и его жену. Сам был холост. Мало ли… Но даже если дело не в женщине, кто знает, какие столкновения и скрытые конфликты могли быть между двумя мужчинами — коллегами или скрытыми соперниками… Петрусенко весёлый и общительный француз был симпатичен. Впрочем, так же, как и другие врачи. Но… он ждал результатов своих запросов о них.

Пока он прохаживался по гостинице, вылавливая своих собеседников то в номерах, то в ресторане, то в бильярдной, несколько раз промелькнул перед глазами Митя в форме посыльного. Последний раз задержался недалеко, поймал взгляд Викентия Павловича и многозначительно повёл бровями. Петрусенко чуть заметно кивнул и направился в бюро директора. Вскоре туда проскочил и юноша.

— Мне тут нравится, дядя! — сказал весело. — Очень интересная атмосфера, люди такие разные… И чаевые…

— Что ж, ещё не поздно переучиться. Языки иностранные знаешь, я тоже походатайствую — возьмут на постоянную работу!.. Давай, Митяй, выкладывай, что узнал.

— Ничего особенного: охи, ахи, фантазии. Но один фактик есть. Не знаю только, к чему бы?

— Что же?

— Девушка эта, пострадавшая. Варя… Она боялась одного человека.

— Боялась? Ого! Это интересно.

— Возможно, не так интересно, как странно. Вы, дядя, тоже удивитесь. Она боялась покойного француза, мсье Аржена.

Петрусенко вскочил, прошёлся по комнате.

— Да, в самом деле интересно. Она говорила об этом?

— Говорила, несколько горничных знают.

— И объясняла, почему?

— А вот это, дорогой мой дядюшка Викентий Павлович, загадка! Варя и сама не понимала, отчего его боится. Говорила другим девушкам: «Что на меня нашло, не знаю. Он такой приятный, обходительный, говорит ласково. А у меня всё сжимается, особенно когда взгляд его ловлю. Блажь какая-то!» При мне горничные болтали, эти её слова вспоминали.

— Молодец, Митя, — похвалил Петрусенко. — А что, Варя часто с ним встречалась?

— Приходилось. Она ведь обслуживала именно номер Арженов, а мадам особа капризная, требовательная. Часто её вызывала.

— Что ж, — Викентий Павлович уже раскурил свою трубочку и попыхивал ею. — Факт вроде бы интересный, но ты прав — странный. Не знаю, пригодится ли он нам… Вот уж право…

Митя ушёл, его рабочий день ещё не кончился. Викентий Павлович тоже ещё направился в управление. Сергей Никонов поджидал его с интригующим выражением лица.

— Вижу, вижу, — сказал Петрусенко, — что-то есть у тебя! Об иностранцах какие-то факты?

— Не угадал, Викентий. О наших медицинских светилах ответы ещё не поступали. Но есть, ты прав, есть один интересный поворот в деле. Слушаешь?

— С полным вниманием! Ну хватит интриговать, говори!

— Так вот. Герой-спаситель невинных девушек, этот Коринцев Александр Игнатьевич, был осуждён к бессрочной каторге. За убийство! Почти как в синематографе: заколол кинжалом счастливого соперника, некоего Владислава Загрельского!

ГЛАВА 9

В городском муниципалитете о Коринцеве всё знали. Петрусенко казалось очень странным, что человека с таким прошлым взяли работать муниципальным шофёром, да ещё приставили к именитым иностранцам. Но поражала ещё большая странность: бессрочный каторжник — на свободе, всего лишь через шесть лет после осуждения! Нет, через пять: он уже год, как работает в городе… Понятно, конечно, что всё здесь не так просто. Необходимо во всём разобраться. Ведь Коринцев напрямую связан с событиями в Гранд Отеле. Правда, как благородный спаситель. Однако, связан…

Ещё в этот день Викентий Павлович посмотрел документы Коринцева. Оказалось, он был помилован высочайшим повелением Государя Императора. А один из чиновников муниципалитета, на вопрос о работе Коринцева, уважительно ответил:

— Этому человеку покровительствует сам начальник губернского военного гарнизона, полковник Суходолин…Была какая-то романтическая история, кажется, этот Коринцев спас жизнь полковнику… Точно не знаю…

Из муниципалитета Викентий Павлович вновь вернулся к гостинице. Она, словно магнит, не отпускала его! Коринцева пришлось подождать — он возил по городу доктора Бергера с супругой. Когда австралийская чета скрылась за дверью вестибюля, Петрусенко распахнул двери новенького, чёрно-жёлтого лимузина с крытым верхом.

— Разрешите, Александр Игнатьевич? Нет, нет, я не пассажир. Хочу с вами поговорить.

Коринцев убрал руки с руля, усмехнулся уголком губ.

— Интересный разговор?

— Как для кого. — Петрусенко смотрел прямо ему в лицо. — Для меня интересный.

Он уже знал, что Коринцеву 36 лет, бывший морской офицер. Около семи лет назад был арестован за убийство человека, к которому ушла его жена. Вина его была доказана, суд приговорил к бессрочной каторге. А через пять лет он был помилован царём по ходатайству военного министра генерал-адъютанта Суходолина. Викентий Павлович не знал, пригодится ли ему эта информация для расследования нынешнего дела. Но, по своему обыкновению, если в ходе следствия выплывал какой-то странный факт, необычный момент, — никогда не оставлял его без внимания. Ему нужна была ясная картина в отношении всех событий и всех вовлечённых людей. Кто знает!..

— О наказании я вас спрашивать не буду, — сказал он Коринцеву. — Кое-что знаю, если нужны будут подробности — узнаю. А вот как вы получили помилование? За что?

Шофёр покачал головой, словно сам удивляясь:

— Вы не поверите! За побег.

— Да, это неожиданно… Может, расскажите подробнее? Я слыхал, это как-то касалось полковника Суходолина?

— Касалось. Но рассказывать не стану. Я ведь не арестован? Нет? Значит, просто не хочу рассказывать.

— Ваше право. — Петрусенко помолчал, потом спросил. — А полковник, если я его спрошу, расскажет? Как вы думаете?

— Думаю, расскажет. Даже уверен. Ведь для нас всё происходившее было окрашено в разные цвета. Для меня — боль, ожесточение, будущее, не сулящее ничего хорошего. Для него — тоже страдания, но романтические, приключения и героика…

Утром у крыльца полицейского управления остановился кадиллак с открытым верхом. Тяжеловатой уверенной военной поступью по коридору прошагал полковник Суходолин, решительно постучал и распахнул дверь кабинета. Приветливо и уважительно пожал руку Викентию Павловичу.

— Знаю, знаю, господин Петрусенко, каким важным делом вы заняты. Ценю ваше время. Сегодня засветло вестовой привёз мне сообщение, что вы хотите поговорить о Коринцеве. Я ведь не в городе был, в Чугуевском уезде, в наших летних лагерях. Сразу же сел в машину, и вот — готов на все ваши вопросы ответить.

Викентий Павлович до сих пор не встречал недавно назначенного нового начальника губернского военного гарнизона. Для своей высокой должности он был молод, но взгляд его был спокойно-уверенным, твёрдым, мундир на крепкой, высокой фигуре сидел, как влитой. Нельзя было не заметить, что он очень похож на своего отца — военного министра, цинкографические и фототипные изображения которого были хорошо известны. О генерал-адъютанте Суходолине мнение у людей складывалось не однозначное. После Японской войны в армии царил упадок духа, анархия. Став во главе Военного ведомства, Суходолин решительно провёл ряд важных реформ, превративших армию из «вооружённого бессилия» в «вооружённую силу». Но, в то же время, у него была репутация человека легкомысленного, даже ветреного… Кто знает, не унаследовал ли сын черты характера отца — и те, и другие? Петрусенко слышал и о том, что полковник отличный стратег и организатор, и о том, что гуляка он тоже знатный…

— Да, господин полковник, вы правы, меня интересует Александр Игнатьевич Коринцев. Позавчера он смело задержал преступника, спас девушку. А вчера я узнал, что и сам был осуждён за убийство. И вскоре помилован подчистую. Согласитесь, не часто так бывает.

Полковник улыбнулся:

— Вы, небось, его спрашивали? А он отказался рассказать?

— Верно, — подтвердил Петрусенко. — А поскольку эту таинственную историю связывают с вами…

— Я всё вам расскажу, — кивнул Суходолин. — Александр человек сдержанный, слова лишнего в свою похвалу не скажет. Для меня же — это долг… Давайте, Викентий Павлович, присядем рядом, сюда, — он указал на кожаный диванчик у стены, достал массивный серебряный портсигар. — Курить позволите?

— Сам составлю вам компанию. Нет, нет, благодарю, я трубочку… Что ж, я готов слушать.

— Несколько лет до назначения сюда я служил обер-офицером при штабе великого князя Сергея Михайловича. Если помните, он ещё в 1905 году заменил в артиллерии своего больного отца — генерал-фельдцейхмейстера великого князя Михаила Николаевича. Великий князь Сергей Михайлович стал генерал-инспектором всей артиллерии. Он — великолепный знаток своего дела и очень требовательный начальник. Скрыть от него ничего невозможно. Представляете, он знает и помнит достоинства и недостатки каждого из сотен дивизионных и батарейных командиров, а зачастую — и старших офицеров! Я рад, что служил под началом этого прекрасного военоначальника. Многому научился и стараюсь подражать ему. Да…

Полковник сделал паузу, задумчиво раскуривая папироску с терпким приятным запахом. Он казался очень задумчив, и Викентий Павлович подумал: «Может, это только слухи о его разгульном нраве? Непохоже…». Суходолин между тем продолжил:

— Около двух лет назад, осенью, я и ещё два офицера были посланы с инспекцией наших береговых артиллерийских укреплений на северные рубежи, на Балтийское море и в Архангельск. Мы начали с Балтики, потом направились в Архангельск. А когда всё закончили, я решил съездить на Соловецкие острова. Давно, знаете ли, мечтал! Сколько слышал об этом необыкновенном месте. А разве не так? Недалеко от Полярного круга — такие памятники! Знаменитый Соловецкий монастырь Зосима и Савватия, он же — неприступная военная крепость. Слыхал я, что там и природа совершенно необыкновенная: словно среди северной тундры — уголок центральной России.… Нет, не мог я уехать из Архангельска, не побывав на Соловках, ведь оттуда до них часа два морем — рукой подать!

Один мой коллега тоже решил отправиться со мной. Как раз незадолго до этого наш северный флот получил несколько моторных катеров из Англии. Я впервые увидел это судно. Длинный и узкий катер — метров десять в длину и два в ширину, — был выкрашен в маскировочную серо-зелёную краску. Мотор занимал почти всю носовую часть. Потом поднималась рубка с рулевым колесом и приборной доской. Вдоль бортов шла крепкая, правда невысокая переборка, только корма оставалась открытой. Вытянутый, лёгкий силуэт казался быстрым, стремительным… Мне ещё больше захотелось поехать, помчаться по волнам…Море ещё не замёрзло, вот мы и выехали рано утром на катере к Соловецкому архипелагу… Тогда, дорогой Викентий Павлович, всё и случилось…

ГЛАВА 10

На Севере погода может меняться очень быстро. А уж в Поморье, на Белом море, — и совсем стремительно. Два офицера и штурман, управляющий катером, были в пути около часа, когда небо внезапно потемнело, и начался шторм. Моряк пытался удержать катер, но свинцовые холодные волны бросали его, как щепку. И в какой-то момент раздался сильный треск, рулевой закричал: «Чёрт возьми, луды!» Посудина раскололась почти надвое, Суходолин увидел взмахнувшего руками своего товарища, летящую в воду фигуру, и всё… Очнулся он в ледяной воде и понял, что жить ему осталось несколько минут. И всё же, всё же просто так он не мог сдаться! Волна почти обрушила на него большую доску — обломок катера, и он ухватился за неё. Когда волна в очередной раз подбросила его вверх, он увидал очень близко каменный выступ. И постарался, как мог, направить свою доску к нему. «Луда!» — вспомнил последний крик моряка. И Суходолин понял, что катер напоролся на выступающую над водой каменную гряду — луду. Эти луды, впадины, мели встречались в основном на подходах к беломорским островам. Суходолин добрался таки до каменного выступа, забрался на него и даже попытался оглядеться: может быть, и правда какой-то остров недалеко? Или кто-то из товарищей тоже спасся? Но шторм бушевал, ничего не было видно, а силы оставляли офицера с каждой минутой. Рук и ног он почти уже не ощущал, тело под мокрой одеждой остывало, кровь по жилам — он это чувствовал, — текла вяло, медленно… Офицер потерял сознание, а очнулся оттого, что чьи-то руки тянули его на борт судна. «Помощь подоспела, — отрешённо подумал он. — Вовремя. Я ещё жив». Он стал, как мог, помогать своему спасителю, и скоро перевалил за борт, на доски настила. И сразу вновь потерял память.

Второе возвращение в сознание было окончательным. Суходолин понял, что лежит в большом баркасе, укрытый тёплым ватным пальто, впереди, у руля, спиной к нему стоит человек, так ловко управляющий посудиной, что волны почти не захлёстывают борта. У баркаса есть мачта, но парус спущен, пара вёсел тоже лежит без надобности. Вдруг рулевой обернулся, встретился взглядом с Суходолиным. Несколько минут молчал, потом кивнул:

— Если можете, снимите верхнюю одежду, она мокрая и только охлаждает вас. Рубаху оставьте. И закутайтесь в телогрейку.

Голос у незнакомца был спокойный, уверенный.

— Спасибо, — шевельнул губами Суходолин. Потом, собравшись с силами, спросил. — А другие? Может быть, кто-то из них жив?

На этот раз человек не оглянулся, просто покачал головой:

— Нет, все погибли. Только вы спаслись. Чудом.

— Чудом, — согласился офицер. — Если бы вы не подоспели…

— Верно, — сразу согласился незнакомец. — Это и в самом деле чистая случайность.

Пока Суходолин медленно, с большим трудом стаскивал с себя насквозь промокшие шинель, китель, брюки, его спаситель ни разу не оглянулся. Спина и плечи его были напряжены: баркас боролся с волнами, но и, как будто, проделывал какие-то маневры. Вдруг посудина круто накренилась, левый борт сильно опустился, и Суходолин совсем близко увидел береговую линию в крупных валунах.

— Земля! — вскрикнул он, пытаясь встать.

— Не двигайтесь! — быстро сказал незнакомец, бросая руль и садясь к вёслам. Он был прав: у Суходолина сильно закружилась голова, и он почти упал. Но всё же почувствовал: баркас идёт ровно, волн почти нет. А вскоре увидел, что они вошли в небольшую гавань: стены её выложены валунными дамбами, на берегу — два каменных, тоже из валунов, приземистых строения. А чуть дальше высится небольшая деревянная церковь — простой и чёткий силуэт на пустынном фоне. Купол с крестом…

— Но это не Соловецкий остров? — спросил он растеряно, но с ещё теплящейся надеждой в голосе.

— Нет, — ответил его спутник жёстко. — Это, как я понимаю, Большой Заяцкий.

Он ловко причалил баркас в одно из длинных углублений в стене гавани. Тут их было несколько и, по-видимому, их специально делали для стоянки судов. Наверное, когда-то и вправду в эту гавань заходили не только мелкие промысловые, но и грузовые суда. Но это было давно. Морские волны и тающий лёд из года в год разрушали гавань, камни дамбы осыпались, фарватер мелел. И всё же она сохранилась, и двоим путешественникам после бурного моря показалась уютной, тихой.

— Попробуйте выйти, я помогу вам, — сказал Суходолину незнакомец.

Медленно они добрались до первого каменного строения. Дверь оказалась прикрытой, но не запертой. Помещение — просторное, с тремя низкими, выходящими на гавань окнами. Как только Суходолин лёг на широкую лавку, он сразу же забылся: то ли потерял сознание, то ли крепко уснул. Его спутник что-то говорил, но он этого не слышал.

… Комната освещалась весёлым пламенем из открытой дверцы печи, потрескивали дрова, было тепло.

— Огонь? Откуда? — спросил Суходолин, садясь. — Здесь есть люди?

Его спаситель сидел на деревянном чурбачке у открытого железного ларя, услышав голос, обернулся.

— Людей здесь нет, — сказал, и после короткой паузы добавил странным тоном. — К сожалению… Но они наезжают сюда, мы ведь недалеко от Больших Соловков — километра три всего.

— Значит, кто-то сюда обязательно подъедет! — обрадовался Суходолин. — Может быть, ещё сегодня? Или завтра.

— Будем надеяться, — опять же помолчав, ответил незнакомец. — Как вы себя чувствуете?

Тут только Суходолин увидел, что он одет в какое-то простое холщовое, но сухое и чистое бельё, укрыт тем же ватным пальто. А над печью сушится его одежда. Совершенно неожиданно на глаза офицера набежали слёзы. Он вдруг с полной ясностью и трагичностью осознал, что произошло! Товарищи погибли, сам он спасся только чудом, только потому, что рядом — тоже чудом! — оказался этот отважный и самоотверженный человек! В следующую минуту, не удержавшись, Суходолин уже рыдал.

Незнакомец подошёл, присел рядом с ним на лавку, помолчал, ожидая успокоения, потом сказал тревожно:

— Господин офицер, ещё когда вы спали, я заметил, что у вас жар. Это не удивительно. После вашего кораблекрушения и до того, как я к вам добрался, прошло приблизительно полчаса. Если бы всё это время вы находились в воде, живым я бы вас не подобрал. Но вы лежали на камнях, хотя волны и захлёстывали вас. И это омовение, видимо, даром не прошло.

— Но мне сейчас хорошо, тепло, даже жарко. Голова немного кружится… Вы разожгли огонь…

— Леса здесь нет, камни да кустарник — «танцующая берёзка». Но на берегу много топляка, древесной мелочи — море приносит. А спички и у меня с собой были, и здесь припасены. — Он кивнул на железный сундук. — Монахи знают, что нужно терпящим бедствие на море. Там и одежда чистая, и рыба сушённая с сухарями да крупой, и травки разные целебные. Так что я сейчас есть приготовлю и чай заварю — лечить вас от простуды.

Его спокойный голос как-то незаметно погасил всплеск отчаяния. Стало вдруг легко, приятно, радостно даже: ведь только что он был в штормящем ледяном море, на краю неминуемой гибели, и вот — уютная, жарко натопленная комната! Так жарко, что на теле проступает пот, предметы расплываются, как марево, дышать тяжеловато. Но эта истома даже приятна…

Тут, по-видимому, Суходолин заснул, и надолго. Потому что, когда открыл глаза, окна были темны, а на столе горела маленькая лампада. Человек, всё ещё незнакомый ему, сидел на том же чурбачке у печи. Дрова, видно только что положенные, разгорались, и пламя бросало отсветы на задумчивое лицо. Суходолин только теперь по-настоящему разглядел своего спасителя. Высокий, сухощавый, лицо обветренное, с запавшими щеками, в густых волосах седина. Однако — не стар, возможно даже ровесник ему, тридцатилетнему. Глаза серые, под цвет этого холодного моря, выражение лица сосредоточенное. Тёплая куртка, в которой он плыл, тоже сушилась, он сидел в одной холщовой рубахе и грубых брюках, заправленных в сапоги. Однако, несмотря на простонародную одежду, это был человек не низкого сословия, отнюдь! Суходолин всё больше убеждался в этом.

Он не захотел, чтоб его кормили, как младенца, и, превозмогая слабость и боль во всех суставах, сел к столу. Правда, поел совсем немного каши с наструганной в неё сушеной рыбой. Пришлось признаться, что сидеть ему трудно, и он вернулся к лавке, где уже было приготовлено что-то вроде постели.

— А вот этот чай выпейте, даже если не хотите. — Незнакомец принёс ему в кружке дымящейся, пахучей, тёмного цвета жидкости. — Не обессудьте, буду будить и давать вам этот напиток каждые два часа.

— Что с того, что я скажу, что благодарен вам! Слова так бессильны! — Суходолин выпил и блаженно откинулся на подобие подушки. — Но мы до сих пор не знакомы. Я — Василий Суходолин, офицер артиллерии.

Незнакомец никак не отреагировал на его знаменитое имя. Видимо, не связал с именем военного министра. Немного помолчав, он назвался:

— Александр Коринцев.

И дальше ничего. Но Суходолин хотел всё знать о своём спасителе.

— Ведь вы не помор?

— Нет.

— И не крестьянин? Я не ошибаюсь: вы — человек образованный? Возможно, дворянин?

Коринцев, вновь присевший у печи, какое-то время смотрел на Суходолина — долго и пристально. Потом чуть заметно кивнул:

— Вы не ошибаетесь.

— Тогда почему же на рыбацком баркасе, один в море? Ведь не рыбу же вы вышли ловить, не на прогулку!

Впервые Коринцев широко улыбнулся.

— Не-ет! — протянул как будто даже весело. — Хотя, конечно, можно назвать и прогулкой. Такой развлекательной прогулочкой из Кеми в Норвегию.

— В Норвегию? — удивился Суходолин. — Зачем?

— Видите ли, господин офицер, я — каторжник. А на сегодняшнее состояние — беглый каторжник…

ГЛАВА 11

К побегу Александр Коринцев стал готовиться с первых же месяцев каторги. Потому что не допускал даже мысли о том, что всю оставшуюся жизнь проведёт в этих бараках, под конвоем, занимаясь рубкой леса — изо дня в день! — и глядя только лишь на мрачные лица таких же заключённых, как он. И даже сказанные через три года слова начальника: «Ты, Коринцев, самый толковый из всех, не лентяй и поведения безупречного. Старайся, искупай вину, и глядишь, лет через пятнадцать, а то и раньше заменят тебе бессрочку поселением. Я тоже буду ходатайствовать», — не вдохновляли его.

А стараться он вправду старался. Был, как никто, исполнительным, послушным. Это входило в первый этап задуманного им плана. Всю свою образованность и отличное знание техники умел так преподнести, что начальство было довольно им, а высшие власти — начальством. Прошло какое-то время, и он стал необходим руководству — безотказный толковый советник. Доверием пользовался почти полным.

Острожная тюрьма располагалась между сопок, близ уездного городка Кемь, что на самом берегу Белого моря.

— Слыхали о таком, Викентий Павлович? Нет? — Суходолин, говоривший до сих пор серьёзно, вдруг весело покачал головой. — А, между тем, городишко хоть и незаметный, но древний, шестнадцатого или семнадцатого века. И предание есть о нём очень забавное. Я расскажу, вы посмеётесь! Однажды царь Пётр Алексеевич рассердился на какого-то знатного боярина и приказал сослать его подальше. А Меньшиков спросил: «Куда изволите, царь-батюшка?» «Да вот, хоть сюда, — ткнул царь пальцем в точку на карте, у Белого моря, и добавил. — К е… матери!» Вот и получилось это название: Кемь!

Откинув голову, полковник раскатисто захохотал. Викентий Павлович тоже засмеялся — не столько соленой казарменной шутке, сколько в ответ на заразительный смех Суходолина. И вновь подумал: «Да уж, в этом человеке всего хватает. Могу теперь поверить, что умеет он покутить!»

Итак, Коринцев оказался на каторге в Кеми. Рассказывая об этом Суходолину, он невесело усмехнулся:

— Раньше Кемским острогом называлась крепость — опора обороны Поморья, отражала набеги шведов и финнов. Теперь же острожники и каторжане — одно и то же.

Да, Коринцев интересовался историей этого края. В Кеми, у настоятеля Успенского собора, он много узнал и о самом городе, и о Соловецких островах. Впрочем, он, кадровый морской офицер, кое-что знал и раньше. Например, о нападении на острова английской эскадры в середине прошлого века, в самый разгар Крымской войны.

Суходолин, конечно же, знал об этом, и о чудесном спасении от мощнейшего обстрела. С английских кораблей по монастырю на Большом Соловецком острове было выпущено почти 2 тысячи ядер и бомб — хватило бы для разрушения нескольких городов. А вот на острове не оказалось ни одной жертвы, ни одного разрушенного здания — так, небольшие повреждения! А одно ядро, неразорвавшееся, нашли за иконой Богоматери.

— Правда ли, что не пострадали даже чайки? — спросил он Коринцева.

— Видимо, правда. У нас в Кеми поморы и сейчас песенку поют:

Два дня били и палили,

Убить чайки не могли.

Впрочем, Коринцев больше интересовался не столько историей островов, сколько их расположением, фарватерами, закономерностями смены погоды, морскими трассами. Расспрашивал исподволь, разговаривая при каждом малейшем случае с коренными жителями, рыбаками. Запоминал, а кое-что и записывал, маскируя свои записи под дневниковые: «Может, когда-нибудь известным литератором стану, напишу о нашей жизни здесь. Фёдор Достоевский тоже ведь каторжником был», — говорил он своему начальству. Ему не препятствовали.

Работали осуждённые в двух местах. Разрабатывали каменные жилы и развалы на сопках — добывали полевой шпат, и светлую слюду, и мрамор. А ещё — валили лес. Леса в этих краях знатные на весь мир — карельское дерево. Берёза, ель и сосна.

На свой баркас Коринцев наткнулся два года назад. В тот день его отпустили в посёлок, и уже не в первый раз. Он подружился с настоятелем собора. Отец Фёдор очень ценил высокообразованного каторжника. Александр помогал разбирать ему старинные, ещё начала восемнадцатого века документы, относящиеся к строительству собора. Настоятель переговорил с начальником тюрьмы, тот и сам благоволил к Коринцеву, стал отпускать его изредка — сначала с конвоем, потом и одного. В тот раз он, возвращаясь, вышел из собора вместе со слепым старым рыбаком, предложил:

— Давайте провожу вас, дедушка!

Довёл слепого до однооконного домика на окраине городка, так близко стоящего у воды, что морские волны в прилив чуть ли не касались ограды. Во дворе, у покосившегося сарая, он увидел лежащий на боку большой баркас, разбитый, гниющий. Вот к этому старику он тоже стал ходить, причём совершенно открыто. Попросил разрешения у начальства помогать слепцу в редкие свободные минуты, придумал жалостливую историю о том, что старик напоминает ему его отца… Офицер охраны, по поручению начальника тюрьмы, проверил: старик и вправду был слеп, одинок, беспомощен, никакой опасности и подвоха не предвиделось…

Два года, по минутам, по чуть-чуть, по паре вбитых гвоздей или кусочку деревянного бруска Коринцев ремонтировал баркас, ладил мачту, сшивал из кусочков ткани парус… Уже почти месяц, как баркас был готов к плаванию. А Коринцев к этому времени знал, чего можно ожидать от Белого моря в эту пору, каков фарватер вблизи Кеми. А главное, отлично представлял путь, которым пойдёт из Белого моря в Баренцево: через пролив Горло, потом по юго-западному незамерзающему течению — влияние тёплых вод Атлантики, — в Норвегию, к первому на пути порту Вердё… Недаром он был морским офицером!..

Однако, окончился сентябрь, а случая для побега всё не представлялось. Он, внешне спокойный, меланхоличный, внутренне весь был как сжатая пружина. Ещё немного — и море замёрзнет!

… В этот день Коринцева отозвали в тюремную контору со слюдяных разработок. С начальником тюрьмы у него были особые отношения. Тот, человек неглупый, много читающий, ценил в Коринцеве ум, образованность, не раз расспрашивал о Дальнем Востоке, о японской войне. Старался, как мог, дать заключённому поблажку. Но этот раз в одном из отрядов на лесозаготовках заболел бригадир — один из наиболее авторитетных заключённых. Там сразу начались брожения.

— Ты, Александр, командир, — сказал начальник. — Справишься с этими бузотёрами. Не стрелять же их, в самом деле!

Коринцев давно заметил, что здешние условия жизни, природа и суровый северный климат, как ни странно, смягчают характеры людей, их взаимоотношения…

Вместе с офицером конвоя Коринцев должен был рано утром отправиться в лес, в свой новый отряд. Но утром, когда офицер пил чай, а Александр, ещё раньше поевший, прислуживал ему, конвойному вдруг стало плохо. Держась за живот, сгибаясь пополам и обливаясь потом, он еле дошёл, с помощью Коринцева, до госпитальной палаты.

— Вы, верно, чем-то отравились, — успокаивал Коринцев офицера. — Сейчас вам желудок промоют, и через час отправимся в путь. Я посижу, подожду вас.

Он-то знал, что после порошка, подсыпанного им в чай, конвойный придёт в себя не скоро. Сначала часа на два-три он потеряет сознание: бабка из племени чудь, жившая в посёлке, хорошо объяснила ему действие зелья.

Из госпиталя, стоявшего вне зоны тюрьмы, он ушёл незаметно. И уже минут через пятнадцать, загрузив баркас запасами еды и воды, хранящимися в избе слепого старика, вышел в море. Ещё стояли сумерки, чуть подсвеченные багровой полосой зари на кромке слияния моря и неба. Судя по всему, мог начаться шторм, но выбирать не приходилось. Да и шторм пугал Коринцева меньше, чем необходимость и дальше оттягивать побег.

Шторм и в самом деле начался часа через два, но он оказался небольшим и не таким страшным.

— Вам просто не повезло, — сказал Коринцев по этому поводу Суходолину. — Ваш рулевой или растерялся, или плохо знал фарватер.

— Мне повезло, — Суходолин тяжело дышал, но слушал внимательно. — Повезло, что вы оказались рядом, что заметили меня.

— Заметил я сначала обломки какого-то судна, решил поискать — не спасся ли кто…

— Вы благородный человек! — у Суходолина опять на глаза навернулись слёзы — от благодарности и от жара. — Вы рисковали не только жизнью, но и свободой.

— Да, жизнь моя — лабиринт. Посложнее, наверное, чем здешний.

— Здесь есть какой-то лабиринт? — удивился Суходолин.

— Есть, и не один. Такие выложенные камнями на земле спирали. Я слышал, учёные никак не могут разгадать их тайну, а датируют вторым или первым тысячелетием до нашей эры. Экая древность! Сейчас вам на улицу выходить нельзя. Но, думаю, вы когда-нибудь сюда вернётесь и всё увидите.

Они помолчали, и Суходолин осторожно сказал:

— Я думаю, меня и моих товарищей будут разыскивать…

— Хорошо бы поскорее. — Коринцев протянул офицеру очередную порцию травяного чая, дожидаясь, пока тот выпьет, озабоченно смотрел на пылающее лицо больного. — Как я понимаю, на Соловецком острове не знали о вашем визите к ним?

— Нет.

— А в Архангельске вы как говорили, на сколько дней уезжаете?

— Дня на три.

— Да-а. Вот дня через три-четыре только могут и хватиться. Это плохо.

— Я сильно болен? — спросил Суходолин, хотя и сам это понимал. Но тревога в голосе Коринцева пугала его. И потом: он беглый каторжанин, а ведь желает скорой помощи…

— Да. — Коринцев ответил просто и прямо. — Холодная вода своё дело сделала, лёгкие ваши так хрипят, что целебная трава вряд ли поможет. И жар не спадает.

— А вас, — Суходолину было неловко, но он всё же спросил. — А вас разыскивать будут?

— Обязательно! Но сначала кинутся в погоню в леса. А это — не один день. Если до моря и дойдёт дело, то решат, что или шторм меня погубил, или, опять же, где-то я пристал к берегу… Да и шторм ещё пока…

Помощь не пришла и на другой день. Но к вечеру улёгся шторм. Ночью Коринцев часто просыпался, подходил к офицеру. Тот иногда тоже бодрствовал, и они вновь разговаривали. Если же Суходолин спал, Коринцев тревожно вслушивался в его дыхание, и всё больше мрачнел. Он понимал: офицер без помощи врачей просто умрёт.

Утром он довёл Суходолина до баркаса, устроил его там поудобнее, укрыл, чем мог, и вышел в море. Ни в Кемь, ни, тем более, в Архангельск, он поехать не рискнул — слишком далеко. Большой Соловецкий остров был всего лишь в трёх километрах. Поставив парус, Коринцев направился к нему. Монахи — отличные врачеватели, да и светская больница, он это знал, там тоже имелась.

Когда показалась береговая линия и высокая гора с белым куполом церкви Вознесения, он понял, что плывёт правильно — прямо в удобную гавань Сосновой губы. Когда-то группу каторжников, в которой был и он, возили сюда на работы, и Коринцев знал: местность эта людная. И точно: чем ближе к берегу, тем виднее суета — бегающие фигуры людей, указывающие на его парус. Может быть, они и ждут именно его — беглого каторжника!

— Александр, — услышал сзади тихий голос. — Вы могли бы как-нибудь высадить меня, и отплыть?

— Вряд ли, — усмехнулся он. — Да не переживайте вы! Я же сказал: моя жизнь, словно лабиринт. Кто знает, может я все эти пять лет готовился к побегу только для того, чтоб спасти человеческую жизнь. Вашу жизнь… Неисповедимы пути Господни.

— В таком случае, знаете! — Больной даже приподнялся, заговорил громче, хотя и с тяжёлой отдышкой. — Вы спасли и сейчас спасаете мне жизнь. И я сделаю всё, чтоб вызволить вас. Мой отец, военный министр, очень дружен с Государем. Поверьте, всё ещё можно исправить! Вы не пожалеете о своём неудавшемся побеге!

— Ну-ну! — Коринцев оглянулся. — Не надрывайтесь так, лягте.

Но через минуту оглянулся вновь, видимо до конца осознав услышанное.

— Значит, военный министр — ваш отец? Что ж, Василий… Владимирович, буду благодарен, если моя участь и правда облегчиться. Главное — мы живы! А пока живы, всё может случиться.

Уезжая с Соловецкого острова через две недели совершенно здоровым, Василий Суходолин и в самом деле попросил завести его на Большой Заяцкий. Зашёл в здание старинной поварни и положил в железный ларь чистую одежду и запасы еды. Побродил по лабиринтам — дорожкам, выложенным камнями. Сложные, запутанные линии неожиданно вывели его на то же место, откуда он и вошёл в лабиринт. С моря дул холодный ветер, за валуны цеплялись корявые, переплетённые между собой стволы карликовой, похожей на кустарник берёзки.

Суходолин поднялся к церкви Андрея Первозванного. Он знал её историю от Коринцева. В 1702 году на остров приехал Пётр Первый и самолично распорядился поставить здесь церковь. Она и выросла — за 20 дней: небольшая, аккуратная, деревянная, с луковичной главкой и крестом. Вместе с Суходолиным приехали из монастыря два монаха, и, пока он ходил по острову, прибрали в храме, зажгли свечи. Офицер помолился о своём чудесном спасении и о своём спасителе, повторил перед образами своё обещание — вызволить из неволи Александра Коринцева.

…Но обо всём этом Суходолин уже рассказывать следователю не стал. Только ещё о том, как его отец, всесильный министр, приближённый и друг царя, описал тому историю спасения сына. Царь Николай Александрович был восхищён и растроган. Суходолин-старший просил о смягчении участи спасителя сына, и Государь сказал: «Возможно, как утверждает ваш протеже, следствием и была допущена ошибка. Но не будем затевать пересмотры, сделаем лучше и проще. Если ваш Коринцев был осуждён за лишение жизни человека, то разве не искупил он свою вину перед Богом и людьми, спасая другую человеческую жизнь? Пусть он будет помилован».

ГЛАВА 12

Здоровье Суходолина-младшего всё ещё вызывало опасение, потому он был переведён из Санкт-Петербурга в Малороссию, край более мягкого южного климата, принял под командование Харьковский гарнизон. Он знал, что все формальности по освобождению Коринцева почти завершены, написал тому, прося приехать. При осуждении Коринцев был лишён и офицерского звания, и дворянских привилегий. Но шофёром в городской муниципалитет, по просьбе Суходолина, его взяли. И не пожалели: он был прекрасный механик — и теоретик, и практик.

… Полковник Суходолин, несомненно, обладал актёрским даром. Петрусенко увлёкся, слушая его, и, поддаваясь интонациям и настроению рассказчика, стал воспринимать Александра Игнатьевича Коринцева, как благородную и героическую личность. Впрочем, ведь и самое первое восприятие, после случая с Варей, у него было именно таким. Словно подслушав его мысли, Суходолин сказал:

— Когда я узнал, что Александр спас девушку, я не удивился. Может быть, это его главное предназначение в жизни — спасать!

— А не губить, это вы имели ввиду?

— Точно так. Он не губитель, не убийца!

— Да, — кивнул Петрусенко, — я уже понял, что вы сомневаетесь в его виновности.

— «Сомневаюсь» — не то слово! Я уверен, что Александр никого не убивал, был оговорен.

— Вы знаете его историю подробно?

— Да! — Суходолин резко прошёлся по комнате, вновь сел, достал ещё одну папироску. Он явно был взволнован своими воспоминаниями. — У нас на острове было два дня и две ночи, он рассказал мне всё, что с ним произошло.

— Расскажите и вы мне, Василий Владимирович, — попросил Петрусенко. — Её Богу, вас слушать — удовольствие! Но главное — мне это нужно знать. Чувствую, что нужно.

— Извольте… С чего начать? Александр Коринцев происходит из семьи потомственных морских офицеров. Он и сам был прекрасным офицером, что доказал в Японскую войну, в боях за Порт-Артур…

Броненосцем «Севастополь», на котором служил Коринцев, командовал герой войны, капитан 2-го ранга Эссен. Когда в ноябре 1905 года началась агония Порт-Артура, и японцы окончательно добивали и расстреливали нашу эскадру, командиры кораблей, вопреки приказу, не приняли никаких мер к уничтожению своих судов… С того года и до сегодня 7 броненосцев и 3 крейсера ходят под японскими флагами. Невыносимое зрелище для русского офицера!.. Один лишь капитан Эссен вывел свой «Севастополь» за Ляотяшан и пять дней держался против всего японского флота. Более сорока минных атак отразили моряки, и всё время рядом с капитаном находился и лейтенант Коринцев. Через пять дней Эссен затопил свой броненосец на большой глубине, офицеры и матросы ушли на шлюпках…

— Кстати, — дойдя в своём рассказе до этого места, вспомнил Суходолин. — Я ведь тогда же, сразу после выздоровления, вернувшись в штаб, встретился в Санкт-Петербурге с адмиралом Эссеном. Может быть, вы знаете: он сейчас командует Балтийским флотом, очень дружит с великим князем Сергеем Михайловичем. Как раз тогда они вместе начинали разрабатывать интереснейший план минно-артиллерийской обороны Финского залива… Да! Так вот, Николай Оттович прекрасно помнил своего боевого лейтенанта Коринцева, высоко отзывался о нём и сразу же согласился поддержать меня и моего отца в ходатайстве перед Государем… Однако, я продолжаю…

Оправившись после ранения — он был ранен в том тяжелейшем пятидневном бою, — Коринцев был отправлен служить в город Севастополь. Воистину, слово «Севастополь» не было счастливым для него! Мирный южный город, пьянящий воздух Тавриды, наполненный ароматами ранней весны… Это после тяжёлых боёв, взрывов, смертей, уходящего на глазах под воду любимого корабля, унизительного, тягостного чувства позорно проигранной войны… Вообщем, Коринцев влюбился — стремительно, страстно, безоглядно. Наверное, было в этом чувстве и неосознанное стремление просто выжить, вынырнуть из холодной, затягивающей пучины отчаяния. Но главное, конечно, была сама любовь, впервые испытанная молодым офицером.

Юленька Иевлева казалась Александру воплощением Наташи Ростовой — юная, непосредственная, гибкая, большеглазая. И то, что они познакомились на балу, и то, что он — офицер, только что вернувшийся с полей сражений, — танцевал с ней, восторженно глядящей ему в глаза, воздушной, почти невесомой… Состояние Коринцева было невелико, но впереди его ждала отличная военная карьера. Для Юленьки это не имело значения, она просто любила, но её родители… Вообщем, Александр сделал предложение, и оно было принято. Он не мог прийти в себя от счастья, от того, что это счастье так легко достижимо. В ту пору он ни за что не поверил бы, что его предложение оказалось спасительным кругом для репутации и самой Юлии, и всей её семьи. У юной красавицы с ангельским личиком был авантюрный склад характера и неудержимый любовный темперамент. Если Александра и удивила интимная искушённость молоденькой жены, то в любовном угаре он не давал себе труда об этом задуматься. Да и не хотел. Не прошло и полугода, как Юлия, поохладев к мужу, перестала сдерживать свои эмоции, вспыльчивость и капризы, а, главное — неистребимое кокетство. В эту пору к Коринцеву стали доходить разные слухи: раньше и он не обращал ни на что внимание, и его окружающие щадили. Но он любил Юлию и всегда находил ей оправдание: она наивна, доверчива, непосредственна, как ребёнок — отсюда и неумение управлять чувствами. На то он и муж, и старше её почти на десять лет, чтобы не осуждать, а оберегать её…

В этот момент и появился в окружении Коринцевых некий Загрельский. Он и в городе появился совсем недавно, но вскоре уже был вхож во все компании знатных прожигателей жизни. Он был дворянин, офицер в отставке, остроумен, обаятелен и очень красив. Его принимали во всех открытых салонах и домах. Жил он легко, как поговаривали — проматывая свою часть отцовского наследства. Игрок, забияка, он, как ни странно, легко ускользал из самых неблаговидных и опасных ситуаций, умело подставляя других. Если поначалу он даже нравился Коринцеву, то вскоре Александр понял, что перед ним не просто легкомысленный человек, но расчётливо-подлый интриган. Он знал об одном проступке Загрельского, о котором другие просто не были осведомлены. Недавно общественному презрению подвергся один молодой инженер-путиец, с которым Коринцев дружил. Юноша часто бывал завсегдатаем весёлых сборищ и пирушек, хорошо рисовал, охотно шаржировал лица своих приятелей и имитировал под рисунками их собственные подписи. Подписи получались отлично, неотличимо от оригиналов. А потом в местный банк был предъявлен чек, подпись на котором оказалась поддельной. Деньги по чеку хотел получить Загрельский, когда же выявилась подделка, — указал, что чек, в уплату долга, дал ему этот самый инженер.

Сам же юноша рассказал Коринцеву, как было дело. Однажды, после хорошего возлияния на пирушке, Загрельский, смеясь и подначивая, сказал, что подписывать шаржи — это одно, а скопировать подпись на банковском билете — этого инженер не сумеет, дрогнет рука. Загрельский сумел распалить самолюбие своего собеседника, но когда положил рядом две чековые бумажки — пустую и с подписью местного судовладельца-богача, — юноша, хотя и был нетрезв, заколебался. Загрельский стал высмеивать его подозрительность.

— Это ведь чисто теоретический спор: сумеешь или нет? Я сразу разорву чек, на твоих глазах. Просто тебе это не по силам!

И инженер, сделав пару проб на клочке бумаги, воспроизвёл подпись на чистом чеке. Загрельский с шумом откупорил бутылку, налил, восхитился талантом и «золотой рукой» своего друга. Когда они выпили, он восхищённо помахал перед глазами чеком, а потом порвал его на мелкие куски… Компания шумела в соседнем зале, а они сидели вдвоём в маленькой комнате. Никто этому происшествию свидетелем не был. И когда неожиданно «порванный» чек с поддельной подписью обнаружился, а Загрельский указал на него, инженер не стал оправдываться. Наглость «друга» ошеломила его, он представил, что его рассказ может показаться нелепой выдумкой и подлостью… Загрельский оказался хорошим психологом.

Дело обошлось: отец юноши дружил с судовладельцем, и тот не стал обращаться в судебные инстанции. «Наверное, Загрельский об этом тоже знал и на это рассчитывал, — подумал Коринцев, выслушав рассказ инженера. — Ведь дойди дело до суда, подробности тоже всплыли бы». Именно тогда Коринцев понял, что этот Загрельский умён и умеет рассчитывать на много ходов вперёд. И решил впредь сторониться этого человека. Но не получилось.

Загрельский и Юлия Коринцева влюбились друг в друга с первого взгляда. В их характерах и отношении к жизни оказалось много общего. Юлия скоро стала любовницей Загрельского, и своей связи они практически не скрывали. Вот только Александр не сразу об этом узнал: служба оставляла ему не много свободного времени. А когда узнал — не мог поверить, хотя уже давно понимал, что его жена далеко не ангел. А всё же, всё же, как хотелось ему оправдать Юлию, представить её жертвой подлого соблазнителя. Когда же, преодолев горечь оскорбления и собственную гордость, он начал с женой разговор — увидел перед собой злого и циничного бесёнка. Ей было плевать на то, что её возлюбленный нечистоплотен, подл, лицемерен. Слова Александра только приводили её в ярость. Она хотела уйти от него к Загрельскому. И тогда Коринцев сказал:

— Я не отпущу тебя! Очень скоро он поступит с тобой так же подло, как с другими. Если ты не понимаешь, что губишь свою жизнь, то я эти понимаю. И спасу тебя. У такого человека, как этот, наверняка есть в прошлом что-то очень гадкое, может быть — преступление. Я узнаю, клянусь тебе!

А через несколько дней в портовых доках нашли труп Загрельского. Он был заколот морским кортиком, на рукояти которого имелись инициалы Александра Коринцева, рядом с убитым нашли оторванный, окровавленный манжет от форменной рубахи морского офицера, а в кармане — записку с угрозами. Все знали о связи жены Коринцева и убитого, так что повод к убийству мало у кого вызывал сомнения. При обыске в доме Александра нашли пустые ножны от кинжала и рубаху с оторванным манжетом. Его уверения в том, что тот вечер он был дома, никого не убедили. Юлия заявила, что, поссорившись с ней, он ушёл.

… Суходолин поверил Коринцеву сразу и безоговорочно. Тогда, на Заяцком острове, слушая этот рассказ, он спросил:

— А не могла ли убить ваша жена? Например, между любовниками произошла размолвка, а темперамент, как вы говорите, у неё взрывчатый…

Но Коринцев был уверен: нет, не Юлия! Во-первых, тот вечер она всё время была дома. Они хоть и не встречались, но он постоянно ощущал присутствие жены: шаги, движения, голос. И потом: он расспросил прислугу. Да, Юлия из дома не уходила. Да и зачем бы она, убив любовника, стала бы обвинять мужа — единственного оставшегося у неё защитника и опору? А она обвиняла: и заявив, что он уходил в тот вечер, и потом, на суде. На суде Юлия рассказывала: Александр очень ревновал её, устраивал безобразные сцены и однажды выкрикнул, что убьёт Загрельского. Сам Коринцев не помнил такой угрозы из своих уст, но допускал, что в горячности мог сказать нечто подобное… Зачем бы Юлии всё это говорить на суде? Видимо, она и вправду верила, что её любовника убил муж.

— «Но ведь если вы его не убивали, то ведь явно кто-то имитировал вашу вину: улики и всё прочее… Кто бы это? Кому было такое нужно?..» Это я, Викентий Павлович, так спросил у Александра, когда он рассказывал эту историю.

— И что он вам ответил? — спросил Петрусенко у Суходолина.

— Он сказал: «Вы совершенно точно поставили вопрос. Кому это было нужно? Кто пошёл бы на такую подлость? Если бы я сам, своими глазами не видел мёртвого Загрельского, я не задумываясь ответил бы: ему, Загрельскому!..»

ГЛАВА 13

Ещё во время этого интересного и довольно долгого разговора с Суходолиным, в кабинет Петрусенко заглянул Сергей Никонов. Мелькнул, и тут же прикрыл двери. Но по выражению его лица Викентий Павлович догадался: есть какие-то сведения по делу. Тепло простившись с полковником и поглядев в след резво умчавшемуся автомобилю, Викентий Павлович тут же прошёл в кабинет к Никонову.

— Приятное знакомство? — спросил тот, и добавил. — Да и полезное. Ещё бы: сын военного министра, царского фаворита!

— Он и в самом деле приятный человек. И, что не часто встречается у людей такого ранга, — благодарный…Однако, Серёжа, к делу! Что там у нас?

— Поступило известие о перстне. Штучка эта оказалась довольно известной, внесённой в каталоги «Изделия русских ювелирных мастеров». Перстень работы мастера Позье, восемнадцатого века. Принадлежал семье Щигриных-Анненковых. Последняя известная владелица — княгиня Анненкова, поскольку до неё перстень переходил старшим дочерям рода по прямой линии. Но княгиня умерла более двадцати лет назад. Она была замужем всего лишь год, овдовела молодой, детей не было. Состояние своё она завещала частично младшему брату, частично ветеранам и инвалидам Тенгинского полка.

— Вот как? А почему?

— Там, Викентий, служил штабс-капитаном её муж. И погиб на Кавказской войне. Может быть, слышал: был в истории этой войны один из героических эпизодов — защита форта Лазарева. Это когда между Лабой и Верхней Кубанью, в 40-м году, вспыхнуло восстание лезгинских и черкесских племён. В форте было где-то 400 солдат и офицеров, а черкесов на них навалилось за десять тысяч. Три дня они отбивались, а потом подняли на воздух — взорвали! — и себя, и уже ворвавшихся в форт горцев. Мне об этом рассказал брат и наследник княгини Андрей Щигрин.

— Значит, её муж, ещё, видимо, молодой офицер, был среди взорвавших себя?

— Да, князь Анненков, двадцати семи лет. Ей же было тогда двадцать два. Больше замуж она не выходила и всю жизнь благотворительствовала Тенгинскому полку. Вот и наследство оставила.

— С этим ясно. Но вот куда же ушел перстень?

— Увы, никто не знает! — развёл руками Никонов. — Брату он не отходил. Хотя Щигрин помнит этот перстень, видел у сестры. Помнит, что лет за десять-двенадцать до её смерти ещё видел. После они мало встречались: то его семья за границей, то княгиня…

— Может быть, продала в тех же благотворительных целях?

— Может, и так.

Петрусенко ненадолго задумался.

— Что ж, — сказал решительно, словно отбрасывая несостоявшуюся версию. — Здесь мы, похоже, зашли в тупик, перспектив нет. Ладно, будем искать в других местах.

Он никогда не разочаровывался, если какие-то его теоретические построения не оправдывались. Какой смысл жалеть о несбывшемся! Так до истины не докопаться. Надо спокойно отбросить неудавшийся вариант и искать дальше, идти другим путём. К счастью, в этом деле, вернее — нескольких, связанных местом действия делах, — зацепки есть! Сегодня же Викентий Павлович решил навестить в больнице горничную Варю. Его необычайно заинтересовал и даже — сам не мог понять почему? — взволновал факт, узнанный Митей. Девушка боялась Аржена! Почему? Ведь они оба, почти одновременно, стали жертвами нападения. И Варя тоже должна была умереть. Есть ли тут связь? И какая может быть связь между известным врачом-французом и русской девочкой-горничной?

Однако Викентий Павлович был ещё в полицейском управлении, когда Митя вновь подал весть. Из Гранд Отеля принёс ему записку городовой — один из тех стражников, которые теперь дежурили там.

— Давно меня не видели в отеле, — пошутил Петрусенко, прочитав записку. Через полчаса он уже был там. Не стал тревожить директора, а попросил портье занять его маленькую комнату за стойкой. Сменщик Григория Антоновича охотно согласился, а через две минуты прибежал и Митя.

— Надеюсь, дядя, что позвал вас не напрасно, — сказал он. — Я тут кое-что узнал о перстне.

— Та-ак, сегодня день, посвящённый перстню, — пошутил Викентий Павлович. — С самого утра мне о нём докладывали. Интересные моменты, но, похоже, бесполезные. Может быть ты порадуешь?

— Не знаю… Вообщем, перстень этот, оказывается, принадлежал первой жене Аржена.

Петрусенко задумался.

— Что-то в этом есть…Какой-то поворот… Как ты узнал? Расскажи подробнее.

— Два часа назад наши медицинские светила стали спускаться к завтраку. Швед и молодой американец окончили раньше всех, вышли в холл, сели в нише у окна подождать остальных. А через время кликнули меня принести что-нибудь освежающее.

— Молодец, Митя, — похвалил Петрусенко. — Вовремя попался на глаза.

— Ещё бы! Крутился рядом, с фикусов и пальм пыль стирал… Значит, принёс я им бутылочку сельтерской воды, стаканчики. И пока открывал, разливал да рядом шторы одёргивал, слушал их разговор. Да они на меня внимания не обращали, говорили ведь по-английски.

— А ты добрым словом вспомнил своего гувернёра мистера Дирка?

— Точно! А разговор приблизительно такой шёл. Этот шустрый парнишка Саймон завидовал Эрикссону: мол, новоиспечённая вдова только у него ищет утешения. Тот усмехался: теперь мадам Аржен женщина свободная, никто её не осудит. «Да ну, — подкалывал его Картер. — Вас и раньше муж не пугал. Или мешал?» «Может, кому и мешал, только не мне. Сам видишь, мадам теперь от меня не отлипает, а я связывать себе руки не хочу. Любовница — это одно, а жениться… упаси Бог!» Вот так, значит, отвечал Эрикссон. А потом добавил: «Если и женюсь, то не на такой легкомысленной женщине. Она о потере перстня переживает больше, чем о потере мужа!»

— Значит, о том, что у неё перстень украден, уже все знают? — спросил Викентий Павлович. — Впрочем, что и следовало ожидать.

— Да, — Митя кивнул. — Всем уже уши прожужжала. Но о том, что перстень найден, не знает никто.

— Пусть пока и не знают. Там будет видно… Итак, рассказывай дальше.

— А дальше, как разговор повернулся на перстень, Эрикссон и сказал: «Наш покойный коллега, мсье Аржен, умел жить легко и комфортно. Перстень первой жены спокойно подарил второй». Тут, к сожалению, их разговор прервали, подошли другие врачи, все встали и отправились в клинику Гиршмана.

— Остальное я узнаю у самого Эрикссона, это не проблема. Ну что ж, Митя, спасибо. Иди, крутись дальше.

— Рад стараться! — Юноша весело щёлкнул каблуками. — Такая наша филёрская служба-с: всё видеть, слышать и замечать. Премию выпишите-с, ваше благородие?

— Не сомневайся! Куплю тебе твоих любимых орешков-кешью!

ГЛАВА 14

К больнице, где лежала горничная Варя, Викентий Павлович подъехал в коляске. По пути думал о перстне. Значит, у Аржена была первая жена… Что с ней стало? Не тянется ли к ней след от княгини Анненковой? Как это всё узнать? Для начала надо поговорить с Эрикссоном, и безотлагательно, не дожидаясь вечера. Следователь хорошо знал расписание дня врачей. В два часа пополудни их кормили обедом в ресторане «Люкс», недалеко от офтальмологической клиники. «Там и переговорю со шведом», — решил Петрусенко.

В отдельной палате, где по просьбе полиции содержали девушку, на табурете у её кровати сидел шофёр Александр Коринцев. Он бережно держал Варю за руку, что-то говорил, наклонившись к ней. Девушка полусидела, опираясь на подушки, была бледной, но улыбалась. Всё это Петрусенко успел охватить одним взглядом, открыв двери. В следующую секунду Коринцев оглянулся, выпрямился, но руку Вари не отпустил. Даже какой-то вызов появился в его взгляде.

Викентий Павлович был удивлён, но без труда это скрыл. Он поздоровался, попросил разрешения присесть. Только тогда Коринцев встал, уступил ему место, сам стал у изголовья кровати.

— Как ты себя чувствуешь, деточка?

— Спасибо, господин следователь, — девушка улыбнулась, быстро глянув на Коринцева. — Уже хорошо. Вот только… этот бандит… Почему он так?..

Её губы задрожали, дыхание стало неровным, и Коринцев тревожно посмотрел на следователя. Никто не знал того, что знал Петрусенко: Варю собирались убить. Результатом своего допроса Викентий Павлович поделился только с помощником Никоновым. Поэтому, слегка пожав плечами, он ответил:

— Это, милая, чистая случайность. Шла бы не ты, а другая женщина, он бы напал на неё. Этот бандит ещё и не совсем нормален. Но ты его больше никогда не увидишь, может только на суде, да и то, если сама захочешь. Так что постарайся забыть, избавиться от страха… Кстати, насчёт страхов! — Викентий Павлович сделал вид, словно только что вспомнил, к слову. — Я слышал от одной или двух горничных, твоих подруг, что ты почему-то побаивалась одного жильца гостиницы. Иностранца.

— Они вам рассказали? Зачем? И… он ведь умер…

— Да. — Викентий Павлович не сомневался, что женщины, приходившие навестить Варю, непременно рассказали ей об убийстве Аржена. Ещё бы, такую новость и удержать про себя — это невозможно! — Его убили, и полиция расследует это убийство. Вот потому-то мы и расспрашиваем всех обо всём, что связанно с этим человеком, мсье Арженом. И кто-то из девушек вспомнил твою боязнь. Вряд ли это важно, но всё-таки, Варенька, в чём тут причина?

Вообще-то, поначалу, Петрусенко хотел попросить шофёра удалиться, и разговаривать с Варей наедине. Во-первых, зачем постороннему знать некоторые детали дела? И потом: девушка могла себя свободнее чувствовать, откровеннее отвечать. Однако, понаблюдав эти первые несколько минут за Варей и Коринцевым, следователь изменил мнение. Варя постоянно ловила взгляд этого мужчины, словно ища поддержки. Скорее всего, именно в его присутствии она и чувствовала себя увереннее, спокойнее. Да и всё равно ведь, похоже, расскажет ему о сути разговора.

Варя смотрела на следователя большими глазами, смущённо и растерянно.

— Я не знаю, почему. Но мне и правда становилось не по себе, когда бедный мсье Аржен смотрел на меня. Сердце начинало колотиться.

— Он что, как-то особенно смотрел? Говорил что-то?

— Нет, разговаривал он со мной мало, всегда вежливо, спокойно. А смотрел… так пристально! Но… у него были два пальца на руке… изувечены. Мне было страшно их видеть!

Викентий Павлович вспомнил левую руку погибшего, деформированные средний и указательный пальцы. Он задумчиво посмотрел на девушку. Она, и без того бледная, стало как полотно, глаза испуганные.

— Но почему? — спросил Петрусенко.

— Я не знаю! — В голосе отчаяние и мольба. — Я и раньше думала: что тут такого? Настоящие уродства видела, и то не пугалась. А тут как гляну на эти пальцы — бежать хотелось!

Варя опять вскинула глаза, непроизвольно ища взгляда Коринцева. Защитника! Викентий Павлович тоже глянул на мужчину. У того была закушена нижняя губа, прищурены глаза и нахмурены брови. Быстро положив руку девушке на плечо, он тяжело перевёл дыхание, потом покачал головой.

— Господин Петрусенко, ей вредно волноваться…

— Да, — Викентий Павлович поднялся. — Наверное, это не важно. Просто какие-то фантазии, впечатления… Выздоравливайте, Варенька, и ничего не бойтесь!

Проходя по длинным больничным коридорам, спускаясь по лестницам, Петрусенко ощущал радостное возбуждение. Нет, не зря он приехал сюда и говорил с горничной! У девушки в прошлом была страшная история, которую она забыла. И если что-то вызывало у неё необъяснимый, бессознательный страх, то, скорее всего, он был связан с той историей. Срабатывала загнанная далеко вглубь память… пальцы на руке Аржена! Что-то подобное Варя видела. Когда-то, давно. То, что её пугало. Вряд ли это сам Аржен. Откуда? Француз… А впрочем, всё как-то странно вертится вокруг него! Главное, конечно, это само убийство, несомненно умышленное. Потом, перстень первой жены. Нет, о перстне рано забывать, надо дальше вести расследование. И пора уже поступить сведениям об иностранных врачах.

Сведения об иностранцах уже лежали на столе в кабинете Петрусенко. Он быстро просмотрел их. Ничего особенно интересного, всё подтверждалось. Об Аржене известно оказалось немного. Уроженец Лотарингии. Три с небольшим года работает в знаменитом парижском госпитале Неккера. Прибыл он туда с отличными рекомендациями из медицинской клиники Мюнхенского университета, начал работать хирургом, но вскоре стал специализироваться в глазной хирургии. Ко времени поездки на симпозиум, Жорж Аржен опубликовал ряд статей в научных медицинских журналах и был уже ведущим офтальмологом госпиталя.

Университетская клиника Мюнхена… Память Петрусенко сработала мгновенно. Серолог Цветов — он ведь стажировался именно в этой клинике, известной на всю Европу открытиями в серологии — исследовании крови. Цветов был в Мюнхене года три, сюда вернулся два года назад. Да, время, похоже, совпадает!

Викентий Павлович тут же направился на третий этаж управления. Там располагались картотеки: фотоизображения и описания преступников по методу Бертильона, и первые дактилоскопические карточки. Там же работала всего два года и гордость управления — судебно-медицинская лаборатория. В ней проводили свои исследования крови серологи, изучали яды токсикологи, был биолог, специализирующийся по почвам и пыли. Два патолога из этой же лаборатории в основном работали в первом городском морге — там была специально оборудованная для них лаборатория.

Петрусенко нашёл химика Цветова на месте. Это был ещё молодой, но уже лысеющий близорукий человек, отнюдь не «книжный червь», а остроумный и компанейский товарищ. Крепко пожав ему руку, следователь сразу приступил к делу.

— Аркадий, вы, я знаю, работали в Мюнхене три-четыре года тому. Там, в клинике, не помните ли вы доктора Жоржа Аржена, хирурга?

— Того самого, третьего дня убиенного в Гранд Отеле?

— Да, его.

— Имя мне совершенно незнакомо. Я бы вспомнил, ещё только прочитав в газете, память у меня отменная — и на имена, и на лица.

— А между тем, — Петрусенко недоумённо вскинул брови, — судя по документам, он работал в одно время и в одном месте с вами. Может быть, вы не всех докторов знали?

— От директора клиники до сестёр милосердия! — воскликнул энергично Цветов. — А уж хирургов тем более! Человека по имени Жорж Аржен среди них не было!

— По имени Жорж Аржен… — раздумчиво протянул Петрусенко. С минуту он смотрел, не отрываясь, на микроскоп и колбочки, расставленные на столе учёного, потом сказал решительно:

— Вот что, мой дорогой! Я вас отвлеку на полчаса от ваших открытий. Это очень важно. Давайте подъедем в морг, и вы посмотрите на Аржена. А вдруг, чем чёрт не шутит, вспомните его!

— Поехали. — Цветов был очень заинтересован. — Проверим мою память.

Полицейская пролётка мгновенно домчала их к моргу. По гулкому холодному коридору они прошли сначала в прозекторскую, а потом, в сопровождении судебного патолога, — в хорошо оборудованную холодильную комнату. Врач подвёл их к одному из холодильных шкафов, выдвинул носилки. Цветов некоторое время пристально смотрел в лицо мёртвого Аржена. Оно было восковым, строгим: опухоль и синева от удушья почти растворились.

— Я узнал его! — голос Цветова резко прозвенел в морозной атмосфере комнаты. — Да, этот человек работал в университетской клинике. Только звался он совсем иначе, и был не француз, а поляк. Збышек! Да, Збигнев Заремба. Он был лаборантом.

— Вы не ошибаетесь, Аркадий? Посмотрите повнимательнее, это очень важно!

— Не сомневайтесь, Викентий Павлович! Я его отлично узнал и хорошо помню. Наш лаборант, поляк Збигнев Заремба. Он хорошо говорил по-немецки, но с акцентом. Если вы сделаете запрос в Мюнхен, то вам ответят, что никогда у них не было хирурга Жоржа Аржена, но был лаборант Заремба. Это он!

Запрос, конечно, сделать нужно, думал Петрусенко по пути обратно, в управление. Но и без этого он поверил памяти Цветова. Значит, этот человек, «Аржен», так легко поменял имя и профессию… Это наводит на предположения о том, что и раньше он мог сделать то же самое. И, скорее всего, искать Збигнева Зарембу бесполезно. Так кто же он, человек, убитый в Гранд Отеле? Впрочем, тут же решил Викентий Павлович, профессия его всё-таки вертится вокруг медицины. Да и не мог бы он быть таким хорошим хирургом без умения, образования… Похоже, дело усложняется!

«Усложняется или, наоборот, распутывается? Идёт к развязке?» Несмотря ни на что, Петрусенко казалось, что новые факты как-то необычно просветляют картину, наталкивают на ассоциации. Но какие? Они пока ещё в хаотичном состоянии, словно стеклышки в калейдоскопе. Но стоит чуть шевельнуть трубкой, и разноцветные фигурки сольются в чёткий узор…

ГЛАВА 15

Часы показывали половину второго дня. Пора было отправляться в ресторан «Люкс». Перед уходом Викентий Павлович заглянул в кабинет Никонова.

— Вот что, дорогой коллега. Рано мы опустили руки, оступились от перстня. Надо покопаться в родственных связях покойной княгини. Прикинь, кому мог бы перейти или быть подарен перстень. Племянницы, двоюродные-троюродные сёстры, внучатые племянники… Должен где-то перстень всплыть, или какой-нибудь интересный для нас факт. Займись этим прямо сейчас… А что с офицером-насильником, есть ясность?

— Унтер-офицер Акимов работает в архивах, смотрит документы военных частей, стоявших под Полтавой десять лет назад. Обещал сегодня закончить.

— Хорошо. Я немного позже сюда вернусь. Расскажу тебе интересные вещи. Просто неожиданные.

… Зал ресторана высшей категории «Люкс» в дневное время пустовал. Викентий Павлович был приветливо встречен и проведён к тому столику, на который сам указал. А место он выбрал рядом с пятью столиками, где стояли таблички «Делегация». Эти столы тоже ещё ожидали своих посетителей: врачи запаздывали. Заказав для начала лёгкой закуски и рюмочку коньяка, Петрусенко стал ждать. Мысли его вернулись к больничной палате, к сильной руке Александра Коринцева, нежно сжимающей бледные девичьи пальцы, к счастливому блеску в глазах Вари…

Судьба свела этих двоих в необычной ситуации. Жертва и спаситель! Конечно, девушка испытывает благодарность к этому мужчине. И у него её беззащитность и доверие могли вызвать ответную нежность. Всё это понятно. Но… Почти двадцать лет разницы — возраст целого поколения! Его бурная жизнь: война, преступление, каторга, побег… И юная неопытность девушки… Впрочем, есть одно общее у Коринцева и Вари: они оба страдали, оба испытали сильные потрясения. Что ж, может быть судьба свела их вместе недаром? Коринцев станет Варе защитой и опорой — мужем-отцом. А она ему преданной женой-дочерью. Если их привязанность друг к другу окажется искренней, то такое сочетание в браке может получиться даже счастливым. И ведь они, — подумал Викентий Павлович внезапно, — отличная пара! Красивый, очень мужественный и моложавый Коринцев, не потерявший выправку морского офицера, и хрупкая, милая, излучающая свет девушка… Что ж, дай Бог!

Только Викентий Павлович завершил свой мысленный лирический монолог, как в дверях показались уже хорошо знакомые ему врачи. Вместе с иностранцами пришли и трое их российских коллег. Петрусенко привстал, приветствуя делегацию. Ему закивали в ответ. А он, поймав взгляд шведа, сделал несколько шагов ему навстречу.

— Мсье Эрикссон, позвольте вас пригласить за мой столик.

Высокий, светловолосый Ивар Эрикссон растеряно оглянулся, но тут же взял себя в руки, вежливо кивнул:

— У вас, господин следователь, есть ко мне вопросы?

— Да, небольшой разговор. Сейчас я сделаю заказ, мы приятно пообедаем и побеседуем… между делом. Позвольте вас угостить на свой вкус?

Швед меланхолично пожал плечами:

— Но мне обед заказан, оплачен.

— А я попрошу подать его нам сюда, за этот столик. И добавлю от себя насколько штрихов. Так сказать, в виде компенсации за некоторое неудобство.

Пока им накрывали обед, он расспрашивал Эрикссона о сегодняшней операции, на которой тот, оказывается, ассистировал профессору Гиршману. И лишь когда официант удалился, и они вместе выпили рюмочку коньяка, Викентий Павлович сказал:

— Я не стал бы тревожить вас, если дело было бы в одном похищении перстня мадам Аржен. Но совершено убийство. И я должен спросить вас прямо: между вами и мадам существовала связь?

Эрикссон остался спокойным. Он, видимо, уже спрогнозировал возможные вопросы следователя. Помолчав самую малость, ответил:

— Была одна встреча… наедине.

— В ночь перед убийством?

— Именно…

— Мадам Аржен провела её у вас в номере?

— Да. Только тогда, и всё… Но, уверяю вас, эта наша встреча осталась тайной и никакого отношения к гибели мсье Аржена не имеет.

Петрусенко кивнул:

— Верно. Я тоже думаю, что причина убийства — в другом. А узнать хотел исключительно для ясности вопроса. Однако, перстень… Вы ведь его видели?

Швед, хоть и казался спокойным, но всё же после слов следователя заметно расслабился. Ответил уже иным тоном, полным желания помогать, содействовать:

— Да, я видел этот перстень! Как раз в тот день, когда мы с мадам… Её муж уехал в деревню со своим русским коллегой, а Клоди… мадам Аржен, попросила поездить с ней по городу. Тогда я и обратил внимание на перстень — очень красивый и, наверняка, старинный. Спросил, не фамильный ли? Мы сидели в машине, и мадам протянула мне руку, чтобы я получше разглядел.

— В машине? Какой?

— Ну… мы ехали в одной из этих двух машин… в лимузине.

«Вот как… — подумал Петрусенко. — В лимузине. За рулём Коринцев. Это, конечно, явное совпадение, и всё же. Вновь Коринцев…».

Эрикссон тоже думал. Но совсем о другом. Он вспомнил, что сначала сделал уйму комплиментов приятной ручке Клоди, прежде чем начать рассматривать перстень.

— Продолжайте, — попросил Викентий Павлович. — Что мадам сказала? Это был фамильный перстень?

—, прежде чем начать рассматривать перстень.

— Продолжайте, — попросил Викентий Павлович. — Что мадам сказала? Это был фамильный перстень?

— Нет, ей подарил его муж. Если перстень и был фамильный, то не её семьи, и не его. Раньше он принадлежал первой жене Аржена.

— Это вам мадам сказала?

— Да, когда я спросил — не фамильный ли? — она засмеялась: «Нет, я не такого старинного и богатого рода. Ну и что, разве я от этого хуже? А перстень — первой жены Жоржа, она умерла».

— Значит, мадам кое-что знает о первой жене покойного?

— Нет, вряд ли. Потом… ночью… она мне кое-что рассказала. Мы вернулись с прогулки, и, ещё сидя в машине, договорились позже встретиться у меня. Мадам вернулась к себе, переоделась, а когда пришла в мой номер, перстня на ней не было. Но разговор в какой-то момент к нему вернулся, и она рассказала мне, что её муж всего лишь дважды за их двухлетний брак вспомнил прежнюю жену. Но Клоди завидовала той, умершей. Аржен, видимо, очень любил её, говорил о ней с тоской и болью. Но когда Клоди попыталась его расспросить, запретил ей это делать в весьма грубых выражениях. Больше она ничего не знает.

— Даже имени той, покойной? Может быть, мсье Аржен называл имя?

— Да, да, — оживился Эрикссон. — Имя он называл, Клоди говорила мне. Жюли, её звали Жюли!

За соседним столиком врачи, окончив обед, шумно переговаривались, двигали стульями, готовясь отбыть. Эрикссон вопросительно посмотрел на следователя.

— Всё, всё! — вскинул ладони Викентий Павлович. — Я вас больше не задерживаю и весьма благодарен.

Но Эрикссон сам задержался на минутку.

— Знаете, мсье следователь, — сказал он. — Сейчас, когда мадам Аржен осталась вдовой, я думаю, что не скомпрометирую её, сказав вам… Ещё год назад, когда я приезжал в Париж, — а меня вызывали в госпиталь Неккера на сложную операцию, — Аржен познакомил меня с женой. И мы с Клоди… как бы вам сказать… сразу стали друг другу симпатичны. Взаимная тяга возникла. А теперь такие трагические обстоятельства! Я думаю, она уедет со мной в Стокгольм. Нехорошо женщине оставаться одной после всего пережитого…

Провожая Эрикссона глазами, Петрусенко легонько усмехался в усы. Интересно, с кем швед был искренен, а перед кем красовался? Ведь в том разговоре с молодым американцем Саймоном Картером, который слышал Митя, голубоглазый красавец говорил о мадам Аржен достаточно пренебрежительно и связывать свою судьбу с ней не намеревался…

Швед уже отошёл на несколько шагов, когда Викентий Павлович его окликнул:

— Одну минутку! Последний вопрос, если позволите. Вы говорили, что ездили по городу… в тот вечер. А куда именно?

Эрикссон ненадолго задумался.

— Я не совсем хорошо знаю названия. «Мавритания»… кажется, так.

— Да, именно так, я знаю, — кивнул Петрусенко.

Он и в самом деле знал загородный концертный зал «Мавританию» в районе Сокольников, в месте, называемом «Саржин Яр». Название это — Саржин Яр — стало как бы нарицательным для обозначения злачного места. Это и в самом деле было так: «Мавритания» только называлась концертным залом. По сути это был настоящий притон, только очень высокого пошиба, для богатых людей. И именно по поводу «Мавритании», а вернее — одного происшествия там, — Петрусенко и свёл знакомство с его валадельцем Виктором Васильевичем Жаткиным.

Купец первой гильдии Виктор Васильевич Жаткин был фмгурой известной в городе. На взгляд Петрусенко, очень неоднозначной фигурой. С одной стороны — деятельный и толковый предприниматель, с размахом и фантазией. В 1909 году он построил и управлял первой в городе станцией электроосвещения. Искренне и беззаветно любил театр, сам был прекрасным антрепренёром. Оперетты давались в его собственном «Театре-Буфф» в саду Тиволи. При театре же была и летняя сцена. Жаткин дело вёл с размахом, и оно приносило ему немалый доход. Однако в саду Тиволи ему было тесно, к тому несколько изменились обстоятельства. Уже в начале нового века оперетта отошла от гривуазности, в театр ходили в основном семьями, чтобы послушать хорошую лёгкую музыку, посмотреть танцы или развлечься весёлыми куплетами. Приходилось приглашать звёзд опететты, своих и зарубежных, платить им высокие гонорары. Оперетта становилась убыточным делом. Потому Жаткин мечтал соединить театр с кафе-шантаном. Такая комбинация — театр-оперетта-эстрада-ресторан — это, конечно, не его изобретение. Петрусенко сам бывал в Санкт-Петербурге в «Летнем Буфе», что расположен в Измайловском саду, знал, что в Москве есть и «Новый Эрмитаж» Щукина, и «Аквариум» француза Шарля Омона — подобные соединения нескольких развлекательных жанров. Жаткин в Харькове сделал нечто подобное. Он купил в саду Бавария Малый театр, переоборудовал его, не жалея никаких денег. И театр, до сей поры мало популярный, преобразился. Рядом с ним появилось здание кафе-шантана со сценой, большим зрительным залом и рестораном, просторным вестибюлем и зимним садом. Для актёров оборудовали отдельные уборные-гримёрные — далеко не в каждом большом театре были подобные. В саду построили закрытую летнюю сцену и аттракционы. Почти сразу сад Бавария стал излюбленным местом гуляния горожан. Для удобного подхода к нему Жаткин проложил новую улицу до самой Харьковской набережной, осветил её электричеством от собственной электростанции. «Вилла Жаткина» — так теперь стал называться этот театр. Мало того, владелец провёл по новой улице одноколейную трамвайную линию до самого театра! Теперь «Вили Жаткина» была самым популярным местом в городе, здесь в саду постоянно проводились народные гуляния, разыгрывались лотереи, взлетали в небо фейерверки, и днём и вечером звучала музыка. А когда закрывались аттракционы, заканчивались спектакли и расходились зрители, — начиналась ночная жизнь сада Бавария. В кафе шли представления «фарс» и «кабаре», работали номера… Здесь Жаткин остался верным второй стороне своей натуры — он был делец, стремящийся к наживе любыми способами. И сам отменный гуляка. Ведь первое его доходно-развлекательное заведение, которое он открыл ещё в девяностых годах минувшего века, — это именно «Мавритания» в Саржином Яру. Процветает она и сейчас — с рестораном, шумными и буйными цыганскими хорами, азартными играми, номерами… Да. в «Мавритании» много таких развлечений, которые и хозяин, и гости предпочитают не рекламировать.

Облав там не бывает — Виктор Васильевич славно дружит и с городскими, и с полицейскими властями, сам поддерживает в своих заведениях порядок. Вот только однажды пришла в полицию наводка, что в «Мавритании» гуляет, пропивая награбленное, объявленный во всероссийский розыск бандит. Пока раздумывали, устраивать облаву или ждать в засаде, городовые доложили: в «Мавритании» большой шум и, похоже, драка. Успели вовремя — бандита схватили., двух сильно израненных местных богачей отправили в больницу. Именно тогда Петрусенко расследовал подробности происшествия и пообщался с Жаткиным. Виктор Васильевич ему понравился. По-мужицки мощный и громкоголосый, по-европейски изысканно одетый и вежливый, Жаткин во всём готов был помогать следственным органам, каялся и обещал навести порядок в своей «епархии». С тех пор и вправду полиция не знала хлопот с «Мавританией», хотя, конечно же, развлекаться там продолжали не совсем дозволенными способами.

…Викентий Павлович посидел немного после ухода врачей, раздумывая об услышанном. Было несколько моментов, останавливающих его внимание. История перстня тянулась от умершей жены Аржена. Кто она? Жюли… Француженка? Но в Париже Аржен появился одиноким, а в Германии он выдавал себя за поляка… И ещё: разговор о перстне и о том, чтоб провести ночь в номере шведа эта парочка вела в машине, в лимузине. Они, конечно, говорили по-французски, не обращая внимания на шофёра. Но бывший морской офицер, дворянин не мог не знать этого языка. Он видел перстень, слышал, что ночью номер Арженов будет пуст… Но зачем это Коринцеву? Вот тут-то, скорее всего, это просто совпадение…

Сергей Никонов курил, стоя на высоком крыльце полицейского управления. В приталенном длинном пиджаке, с ровным пробором в набриолиненных волосах, он попыхивал длинной папироской, лениво переговариваясь с дежурным стражником. Он вообще был франтоватый молодой человек. Но почему на крыльце? Курить можно было в своих кабинетах, никто этому не воспрещал.

Однако, как только Никонов увидел соскочившего с коляски Петрусенко, вся франтоватость и ленивость вмиг с него слетела. Перепрыгивая по две ступеньки, он ринулся вниз, к Викентию Павловичу.

— Я жду вас! — вскричал радостно. — Идёмте скорее! Есть сюрприз, очень неожиданный! Вот, право, интереснейшее дело!

Он завёл Петрусенко в свой кабинет, быстро накрыл ладонью какой-то лист бумагами на столе.

— Не читайте, — сказал всё так же возбуждённо. — Я сначала скажу сам. Значит так: наш унтер-офицер Акимов молодец, нашёл-таки в архивах нужные документы. Десять лет назад под городом Зеньковым квартировал армейский драгунский полк. Летом, по времени, как раз после происшествия с девочкой, уволен в отставку был штаб-офицер Владислав Андреевич Загрельский. Каково?!

…За вечерним чаем дядя и племянник обсуждали последние открытия в деле. Викентий Павлович тоже был возбуждён: какой и в самом деле сложный узел переплетений судеб, событий, случайностей. Случайностей ли?.. А уж Митя, тот постоянно вскакивал и бегал по кухне. В нём кипели энергия и азарт.

— Это что же получается? Мерзавец Загрельский десять лет назад надругался над девочкой? А три года спустя его убил Коринцев? А ещё через семь лет Коринцев и Варя встретились, и он спас эту самую девушку от другого насильника? И до этого они не были знакомы?

— Получается так, — развёл руками Петрусенко.

— Так не бывает!

— Как видишь, милый, бывает.

— Но при чём тогда убитый Аржен? И кто хотел смерти Вари, почему? И перстень — какова его роль?

— Ого! — Викентий Павлович с уважением посмотрел на племянника. — Ты задал самые нужные вопросы. Молодец!

— Но на них нет ответов. — Митя вздохнул и сел на свой стул.

— Пока нет, — поправил его Викентий Павлович. — Я думаю, стоит проясниться лишь одному из названных тобой моментов, и всё станет на свои места.

— Это какому же?

— Тому самому, с чего вообще началась эта история. Помнишь? Перстень! Я почти уверен: как только прояснится «родословная» этой драгоценной вещицы — мы узнаем всё.

В постели Викентий Павлович никогда не думал о своих служебных делах. Давным-давно он приучил себя к этому. Как только гасил свет, начисто выбрасывал из головы кражи, убийства, засады, тюрьмы.… Сейчас, расслабленно и спокойно лёжа под лёгкой простынёй, чувствуя, как дремота постепенно размывает мысли и образы, он думал о письме, полученном из Крыма, о том, что Люся и дети плавают в тёплом море и собирают в прибрежном песке цветные камешки-халцедоны. Думал о Мите: какой толковый и умный парень, взрослый уже, просится жить отдельно. Это понятно: он чувствует себя взрослым, хочет самостоятельности. Что ж, через годик, может быть, и надо подыскать ему квартиру — неподалёку…

И лишь в самый последний момент, проваливаясь в сон, Викентий подумал: «Завтра… Наверное завтра всё прояснится…».

ГЛАВА 16

Утро вечера мудренее. Утром, как только он встал, Петрусенко сразу вспомнил одну фразу. Он слышал её от полковника Суходолина, но принадлежала она Коринцеву. Да, да, она звучала приблизительно так: если бы Коринцев сам не видел труп Загрельского, он не сомневался бы — убийство и подложные улики подстроил Загрельский. Именно ему нужно было убрать с дороги Коринцева и, желательно, навсегда. Именно Загрельский был человеком, способным и на подлость, и на преступление.

Те давние события необъяснимым образом переплелись с сегодняшними. Сейчас тоже есть труп — француз Аржен. Аржен, который, возможно, вовсе не француз, и вообще — загадочная личность, которую, почему-то, боялась Варя. Пальцы, покалеченные пальцы!..

Викентий Павлович уже понял, чем он займется сейчас, прямо с утра. В управление он подъехал только для того, чтоб захватить с собой унтер-офицера Акимова. Да напомнить Никонову:

— Серёжа, лезь на родословное древо Анненковых, не мешкай!

И поехал в здание военного архива. Хорошо, что Полтавский округ входил в сферу Харьковского гарнизона — все документы оказались под рукой. Акимов провёл его к нужным стеллажам, достал нужные бумаги. Отпустив унтера, Викентий Павлович расположился за столиком в тихом уголке, нашёл все записи, касающиеся штаб-офицера Загрельского.

Происхождение, родители, брат, сестра, гимназия… К этому, если нужно, он потом вернётся. А пока — дальше. Университет, медицинский факультет… Стоп! Медицинский! Это интересно. Правда, Владислав Загрельский окончил только три курса, потом был исключён. «За недостойное поведение»: кутежи, дебоши, не отданные денежные долги. Есть докладная записка двух преподавателей: они соглашаются с моральной необходимостью исключить Загрельского, но сожалеют, поскольку тот — очень способный к медицине студент, подающий большие надежды…

Аржен тоже медик. В Мюнхене он работал лаборантом, приглядывался, раздобыл бланки клиники — наверное, это было не слишком сложно. Подделал рекомендации… Однако, даже с рекомендациями простой лаборант не смог бы за три года стать отличным хирургом. А Загрельский — медик! Правда, недоучка, но зато — очень способный…

Почему, думая об Аржене, он всё время возвращался мыслью к Загрельскому? Загрельский уже почти семь лет, как мёртв! И всё же: если предположить, только предположить, что Загрельский не был убит в Севастополе, и что он — это Аржен. Тогда его должен был бы убить Коринцев. Узнать и убить! Узнать, например, по изуродованным пальцам. И Варя, она боится именно пальцев, потому что подсознательно помнит изуродованную руку насильника… Но в деле Загрельского нет упоминания о травме руки. Что ж, это понятно: войсковые сведения — это не криминальное дело, на особые приметы там внимания не обращают.

Но Коринцев не мог убить Аржена, у него, как раз, прекрасное алиби: в момент убийства он спасал девушку!

И тут Викентий Павлович чуть не задохнулся от догадки и негодования на себя, даже хлопнул ладонью по лбу. Всё так просто! Часы, их убийца мог намеренно разбить и остановить стрелки на нужном времени. А врачи ошиблись минут на пятнадцать-двадцать в определении срока смерти. Он ведь тогда ещё обратил внимание, что в номере закрыты все окна, и в комнате — жара: в отеле, несмотря на тёплую погоду, всё ещё топили. Да и доктора — не профессиональные патологи, а хирурги-глазники…

Значит, алиби Коринцева сомнительно. Но, впрочем, какое это имеет значение? «Если бы я сам, своими глазами, не видел мёртвого Загрельского…».

Был труп, тут ничего не поделаешь. И этот один факт рушит всю пирамиду, мысленно выстроенную Петрусенко.

… В управлении Никонова не было. Он оставил для Викентия Павловича записку: «Уехал к одному знатоку геральдики». Петрусенко понял: помощник вникает в родословную Анненковой. Он попросил принести ему в кабинет судебное дело Коринцева. Коль бывший осуждённый жил теперь здесь, то и копия его судебного дела хранилась в надзорных органах города. А Петрусенко затребовал её ещё сразу, как только узнал о криминальном прошлом Коринцева.

Набив табаком трубку и раскурив её, Петрусенко стал медленно листать странички, внимательно вчитываясь. Итак, тело убитого обнаружили в портовых доках. Он был заколот двумя ударами в область сердца. Орудие убийства — офицерский кортик с инициалами «А.К.», — нашли тут же, рядом с жертвой. В кармане кожаного полупальто лежала записка: «Мерзавец, оставь мою жену в покое! Иначе — себя погублю, а Юлию спасу!» Кортик принадлежал лейтенанту Коринцеву, записка, хотя и без подписи, — тоже ему. Был опознан почерк, да и сам Коринцев не отрицал своего авторства. За два часа до обнаружения убитого, в казино, где проводил время Загрельский, принесли записку, отдали ему. Загрельский прочитал, презрительно хмыкнул:

— Ревнивый муж хочет со мной поговорить! Ждёт за углом в карете. Да уж, так прямо и пробегу!

Приятели, окружавшие его, захохотали. Один спросил:

— Это Юленькин муж, что ли? Коринцев?

— Да он, кто же ещё! А я вот как!..

И Загрельский сунул скомканную записку в пепельницу, чиркнул спичкой. Клочок бумаги моментально осел на дно серым пеплом. Но через несколько минут Загрельский вдруг передумал.

— Чёрт с ним, пойду, встречусь, поговорю, — сказал. — А то подумает ещё, что струсил.

И ушёл. Больше Загрельского живым не видели. Жена Коринцева Юлия рассказала, что, перед уходом из дома на поиски Загрельского, муж устроил ей жестокую сцену ревности…

«Так, — подумал Викентий Павлович, останавливаясь на несколько минут. — Всё это нетрудно фальсифицировать. Записка, полученная в казино, сожжена, а другая почему-то оказалась как раз в кармане куртки, хотя написана была недели две назад. Но особенно — брошенный рядом с трупом именной кортик: это уже ни в какие ворота не лезет. Впрочем, в тех обстоятельствах могло показаться вполне правдоподобно…». Однако Петрусенко искал не оправдание Коринцева, а нечто совсем другое. Он стал читать дальше.

На официальное опознание мёртвого тела были вызваны два приятеля Загрельского и его любовница Юлия Коринцева. Самому Коринцеву тоже дали посмотреть на умершего, и он не отрицал того, что перед ним Загрельский. По правилам, хотя бы один из опознаваемых должен был быть близким родственником погибшего. Но таковых у Загрельского не оказалось. Родители умерли, замужняя сестра обитала с семьёй где-то в Канаде. Был у Загрельского брат, старше его на один год, жил в отцовском маленьком поместье под Житомиром. Но — вот роковое совпадение! — за месяц до гибели, Загрельский получил печальное известие: имение сгорело и в пламени погиб старший брат… Что ж, в те годы пожары бунтов полыхали по стране. Но, всё же, Петрусенко задержался на этом сообщении.

Как, однако, близко оказались гибели двух братьев! А ведь погодки часто очень похожи, почти как близнецы. А вдруг?.. Вдруг старший брат — это и есть то тело, которое мешает версии приобрести плоть и кровь? А Коринцев в гостинице Гранд Отель увидел и узнал Загрельского — живого?

Э-э, нет! Викентий Павлович одёрнул сам себя. Во-первых, все его умопостроения — это всё-таки домыслы. Никаких доказательств. И, во-вторых, как бы Загрельский, выдававший себя за давно умершего, рискнул появиться на родине? Харьков, конечно, не Севастополь, но ведь Полтава, где он служил, совсем близко! Вероятность встретить знакомых велика…

Но Петрусенко уже вошёл в азарт. Он искал объяснение всему, что играло на его версию. Внешность можно изменить. За границей есть отличные специалисты, и Загрельский, как медик, это знал. Решив стать мёртвым, он должен был идти до конца. Изменение внешности — шаг к тому. И тогда можно не бояться через годы появиться в знакомых местах.

Не успел Викентий Павлович сам себя похвалить за догадку, как вновь разочаровано покачал головой: но тогда как бы Коринцев узнал Загрельского? А по особой примете — искалеченным пальцам! Так же, как и Варя.

Эх, жаль, что нигде, ни в каких бумагах нет упоминания о том, что у Загрельского были покалечены пальцы — уже в те годы! А раз нет — нужно отказаться от этой детали, отбросить. Но что же, помимо пальцев, могло выдать Загрельского перед Коринцевым?

Викентий Павлович почувствовал нервную усталость. Заболела голова: слишком быстро выстраивал он в уме один вариант, отбрасывал его, строил следующий, вновь опровергал и вновь искал новое объяснение. И ведь всё, что он придумал, хотя и очень похоже на правду, но только домыслы. Один факт может и развалить их, как карточный домик, но может и сделать реальностью. Но где он, этот факт?

Дверь быстро распахнулась, на пороге появился Никонов. Щёлкнул по-офицерски каблуками, тряхнул шевелюрой, низко склонив голову.

— Викентий, преклоняюсь перед тобой! Ты, как всегда, оказался прав.

— Aguila non captal muscas. — Орёл не ловит мух! Значит, у перстня нашёлся хозяин?

— Так точно! Догадайся, кто?

— Вот уж нет, — Петрусенко усмехнулся, — гадать не буду. Хоть и мог бы. Говори!

Никонов уселся на диване — нога за ногу.

— Итак, я полез на родовое дерево, как ты изволил выразиться. У княгини, вернее, её покойного мужа, оказалась племянница — дочь сестры. Были и другие родственники — и со стороны мужа, и самой княгини, но там ничего касательно нашего дела не прослеживалось. А вот эта племянница, Зинаида Замятина, вышла двадцати двух лет замуж за морского офицера Игнатия Коринцева… Как ты думаешь, Викентий, не может быть такое совпадение случайным?

— Ни в коем случае! Уверен: именно этой племяннице княгиня передала свой перстень.

— А та, наверное, сыну, а тот — молодой жене!

— Жене Юлии… Жюли — так звали первую жену Аржена.

В ту же минуту словно щёлкнул какой-то невидимый переключатель, и Викентий Павлович увидел чётко, словно сам там присутствовал… Салон жёлто-чёрного крытого лимузина, на заднем сидении — мадам Аржен и Эрикссон. Мадам протягивает мужчине ладонь: «Нет, перстень не фамильный. Мне подарил его муж. Раньше он принадлежал его первой жене, она умерла». Шофёр лимузина оборачивается, чтобы спросить, куда повернуть, и видит зелёный блеск изумруда в россыпи бриллиантиков. Он очень сдержанный человек, этот шофёр, умеющий скрывать чувства — научился за пять лет тайной подготовки побега. Он, наверное, даже не вздрогнул, узнав перстень предавшей его и сбежавшей жены. Однако у него остались сомнения: ведь он видел вещицу лишь мгновение. Как бы не ошибиться!

ГЛАВА 17

Коринцев с первых фраз понял, что мужчина и женщина не муж и жена. Хотя, как он знал, среди приехавших иностранцев были две или три семейные пары. Но он ещё в них не разобрался — врачи поселились в отеле вчера.

Он только что отвез в театр пожилых супругов из Австралии. Не успел постоять и пяти минут, как появились эти двое. Хорошенькая, очень живая молодая женщина, конечно же француженка, и, судя по выговору — парижанка. Мужчина — высокий блондин с характерными чертами лица, скорее всего скандинав. На Севере Александру приходилось часто общаться с карелами и финнами. Но этот, всё же, норвежец или датчанин. Или швед.

Они не удивились тому, что обыкновенный шофёр свободно говорит по-французски. Эта западная манера считать, что в любом уголке земли их обязаны понимать! Впрочем, ответив, что они хотят поехать по центральной улице города, парочка тут же забыла о его существовании: мужчина рассыпался в комплиментах, дама откровенно кокетничала.

Коринцев быстро выработал шофёрскую привычку слушать, не слыша своих пассажиров. Пропускать их разговоры мимо сознания. Но если бы вдруг понадобилось повторить то, что болтают люди на заднем сидении, он это сделал бы почти дословно. Каторжная выучка: на всякий случай запоминать всё, даже бессознательно.

Скандинав называл дамочку «Клоди», а она его — «Ивар». Муж француженки, по имени Жорж, был тоже среди врачей. Но сегодня, как он понял из её болтовни, тот уехал за город со своим русским другом. А она не поехала — что там делать! Этот город, конечно же, далеко не Париж, но всё же тут есть куда пойти, особенно в компании с таким милым кавалером!..

Коринцев притормозил машину и хотел было спросить: куда поворачивать — налево или направо? Но успел краем глаза уловить, что мужчина склонился и целует пальчики Клоди. Он тактично промолчал несколько минут, дожидаясь, когда они вновь заговорят. Но вот скандинав спросил что-то о перстне: не фамильный ли? И Коринцев оглянулся, собираясь задать свой вопрос… На приподнятой руке француженки блеснул зелёным огнём крупный изумруд в бриллиантовой оправе. И у Александра остановилось сердце.

Он отвёз их в Сокольники, к Саржину Яру, в «Мавританию» — концертный зал с рестораном, цыганским хором, азартными играми и прочими не рекламируемыми развлечениями. Внешне оставаясь спокойным, весь был, как сжатая пружина. Однако на обратном пути, без пассажиров, при медленной езде успокоился, пришёл в себя. И тут, когда тело освободилось от напряжения, а мозг — от бьющей в виски тупой боли, пришли воспоминания…

Счастливое, юное лицо Юленьки. Она уже без фаты, но в подвенечном платье. У неё необыкновенно блестят глаза, тонкие руки обнимают его за шею…

— Подожди, милая, — шепчет он, — чуть не забыл.

Достаёт из шкатулки и надевает ей на пальчик перстень — изумруд с бриллиантами. Юленька вскрикивает, восторженно прижимает подарок к щеке, к губам, далеко отставляет руку, любуясь.

— Это старинный перстень, фамильный, из рода моей матери, — объясняет он. — У родителей дочерей не было, я один. Незадолго до смерти матушка отдала его мне, сказала: подаришь своей избраннице.

…Юлия ни разу не пришла к нему в тюрьму после суда. Он и сам понимал: после всего случившегося ждать не стоит. А всё же ждал. Дважды приходили друзья-офицеры, но никто не упоминал его жены, и он не спрашивал. Но когда, за день до отправки по этапу, пришёл попрощаться лучший друг, Александр не выдержал, спросил:

— Как там Юлия? Видишь её?

Отводя глаза, друг ответил, что Юлия исчезла из города сразу после суда, даже её родители в панике, знают только, что она уехала. А куда, с кем — неизвестно.

Он долго потом раздумывал над этим. Давно знал, что его жена — развратная женщина, только себе до поры в это не позволял верить. Конечно, она могла быстро найти себе любовника и уехать с ним. Но, во-первых, Юлия всё же не из тех, кто бросается на шею первому встречному. И потом: она ведь в самом деле была сильно влюблена во Влада Загрельского. Было бы понятно, будь она с ним. Но Влад, кто бы ни убил его, мёртв. Ему показывали труп: те же искалеченные два пальца, то же красивое лицо, которое не испортила даже смерть, только ввалила щёки, заострила черты… Может быть, Юлия уехала от стыда за свои ложные показания на суде? Но никто ведь не знал, что она лгала, только он, Коринцев. А его Юленька давно не стыдилась.

Да, она беззастенчиво и бесстрашно лгала под присягой. Он не мог найти этому объяснения. Только одно: она и вправду считала его убийцей Загрельского, хотела отомстить.

И вдруг, через столько лет, на руке какой-то француженки он видит перстень — свой перстень. Тот самый, что исчез вместе с Юлией. Она, конечно, могла выйти замуж за этого Жоржа, потом умереть… Он спокойно подумал о смерти Юлии, чуть пожав плечами. Что ж… А француз подарил оставшийся от жены перстень второй жене. Ничего в этом нет необычного. Вот только удивительно, что именно ему и попался на глаза именно этот перстень. Его фамильный… Да право же, тот ли это перстень? Мелькнул перед глазами на мгновение — можно и ошибиться!

Александру захотелось перепроверить. Он сделал ещё две ездки от гостиницы и к половине одиннадцатого вечера освободился. Француженка и скандинав просили вернуться за ними к одиннадцати или прислать вторую машину. Но Коринцев наказал шофёру кадиллака ехать в театр за австралийцами, а сам помчал к Саржину Яру.

Увы, француженка вышла из «Мавритании» в перчатках и не снимала их до самого конца. На обратном пути Коринцев уже прислушивался к их разговору и понял, что эту ночь они проведут вместе — в номере у скандинава. Когда он притормаживал у входа в Гранд Отель, он знал, что будет делать. Он войдёт в пустой номер и разглядит перстень получше. Он должен убедиться, что это точно его перстень! Зелёная алмазная вспышка словно высветила всю его жизнь последних лет, всколыхнула улёгшиеся было страсти. Коринцев не мог избавиться от мысли, что, узнав перстень, он узнает и ещё о чём-то, о чём смутно догадывается, но никак не может понять — о чём же?

Он поболтал с портье, рассказал, куда возил последних своих пассажиров. Узнал, что она — мадам Аржен из 26-го люкса, а он швед Эрикссон из 21-го. Потом посидел поужинал в ресторане. Оттуда пришёл к туалетным комнатам — по первому этажу за угол. Ну а там бесшумно поднялся по служебному ходу на второй этаж. Уже пробило полночь, коридор был пуст. Сначала Коринцев приник к двери 21-го номера, и вскоре расслышал приглушённый смех — женский и мужской. Тогда он проскользнул к номеру Арженов и быстро, с помощью проволоки и маленькой отвёртки, взятых в машине, отворил дверь. Этой премудрости Александр тоже научился на каторге — народ там собрался ушлый, гораздый на рукотворные фокусы… Вспомнив это, Коринцев улыбнулся. Может быть, ему надо благодарить неизвестных, подставивших его в деле с убийством? Чего только он ни поведал и чему ни научился благодаря такому повороту судьбы! Однако усмешка быстро сбежала с его губ. Благодарить, конечно, было не за что. Да и кого, он не знал. Перстенёк, как внезапно появившаяся ниточка, вдруг поманил, словно обещал…

Коринцев почти был уверен, что мадам Аржен оставит перстень в номере. Зачем он ей на свидании с любовником? Только мешает! Да и швед уже налюбовался красивой драгоценностью…

Он не ошибся, сразу увидел на прикроватном столике шкатулку, а в ней — перстень. Его перстень!

Вот, оказывается, как, совершенно неожиданно, встретил он след Юлии! За год, который он был на свободе, Александр не пытался узнать о ней, найти. Зачем? Но судьба сама свела их: его, уже совсем другого человека, и тень, отзвук женщины, которую он любил… Значит, этот Жорж Аржен и в самом деле был мужем Юлии? Может быть, с ним ей было хорошо. Он, похоже, человек незаурядный, врач, известный специалист…

Коринцеву захотелось хотя бы немного, хотя бы чуть-чуть узнать об Аржене. Они ведь оба — бывшие мужья одной женщины.

Комната, тускло освещённая ночным светильником, была явно женской спальней. Александр перешёл в смежную, вторую спальню, и тоже зажёг там ночник. Перстень он всё ещё держал в руке, никак не мог заставить себя положить его обратно в шкатулку, всё оттягивал момент. В воздухе второй спальни витал чуть уловимый аромат дорогих сигарет. На столе стояла хрустальная пепельница, лежал длинный плоский спичечный коробок с французской этикеткой. А рядом высилось ажурное сооружение из спичек — треугольный колодец.

Второй раз за этот день у Коринцева перехватило дыхание, остановилось сердце. Но на этот раз сильнее, чем в первый, куда сильнее. Через минуту он опустился в кресло у стола, не сводя глаз со спичечной пирамидки. Он узнал её. Сколько раз видел: Загрельский, весело болтая, или играя в карты, или потягивая вино из бокала, машинально, почти не глядя, выкладывает рядом, на столе — спичка на спичку, — треугольник, сверху кладёт второй, потом третий.… На глазах растёт ажурная пирамидка-колодец… Он ведь поначалу с Владом дружил, часто бывал в одной компании. Когда приятели шутили или восхищались ловкостью его пальцев, Загрельский отвечал: «Привычка — вторая натура! Я и сам не замечаю, как это получается».

Не отрывая взгляда от пирамидки, Коринцев наконец перевёл дыхание, откинулся на спинку кресла. В зажатом кулаке ощутил шлифованные грани изумруда. Он медленно раскрыл ладонь и положил перстень рядом со спичечной фигуркой. И сразу всё стало на своё место. Словно отдёрнули занавес от затемнённой картины, и она проявилась вся, во всех мелких деталях.

ГЛАВА 18

Юлия исчезнуть из города, сразу после суда, могла только с одним человеком — с Владиславом Загрельским. И лгала на суде для того, чтоб вот так, беспрепятственно уехать. А сам Загрельский сделал всё, чтоб убрать его с пути — навсегда. Ведь сказал же он, Александр, Юлии, что узнает всё о прошлом Загрельского. Видно было мерзавцу что скрывать в прошлом, если пошёл на убийство и подставил соперника…

Александр вспомнил, как со связанными руками его провели в комнату при полицейской управе, где на лавке лежал убитый.

— Вы знаете этого человека? — спросил жандармский офицер.

— Да, — он тогда сразу побледнел, уже понимая, к чему всё оборачивается. — Это Владислав Загрельский.

— Что ж, — пожал плечами жандарм, — чистосердечное признание не ходите сделать. Значит, будем собирать доказательства. А их, будте уверены, предостаточно.

… Теперь, убеждённый в том, что Загрельский жив, Александр думал: кто мог быть так на него похож? Только родной брат. И опять память подсказала: недели за две до всего случившегося, когда он сам с Загрельским уже не общался, кто-то из общих знакомых в разговоре упомянул:

— У Влада Загрельского несчастье. Бунтующая чернь сожгла отцовское имение и там, в огне, погиб его старший брат.

Брат… Значит, не пощадил родного брата. Даже пальцы искалечил ему, чтобы всё соответствовало. Да, это он мог, всё-таки — медик… Аржен тоже медик!

Александр пружинисто вскочил на ноги. Оцепенения как не бывало. Теперь нужно взглянуть на этого Аржена. Вряд ли Загрельский рискнул явиться сюда, не изменив внешность. Но он его узнает, непременно! А перстень теперь ни за что не оставит здесь. Пусть это будет ему предупреждением. Поймёт ли?

Аржена он увидел на следующее утро. Ещё до завтрака в гостинице началась скрытая для посторонних глаз суета. Портье, с которым он подружился, шепнул ему:

— У француженки, которую вы вчера возили, украли дорогое кольцо. Следователь полицейский уже здесь. А вот и супруг её, собственной персоной!

От стеклянной двери через вестибюль, к лестнице, не глядя в их сторону, быстро прошёл высокий стройный человек в лёгком летнем пальто. Тёмные волосы с сединой, на промелькнувшем профиле — усы с бородкой… Нет, не похож! Но прямая спина с развёрнутыми плечами, широкий шаг, короткий взмах руки… Кровь отхлынула от щёк и прихлынула с двойной силой. Да, можно изменить лицо, но походку и жесты — гораздо труднее! А уж избавиться от механических привычек — строить пирамидки из спичек, — вообще невозможно!

Весь этот день Коринцев ездил по городу, едва понимая, куда поворачивает, где тормозит и останавливается. Работало подсознание. А сознанием он вновь переживал позор допросов, суда, лишение дворянства, офицерского достоинства и наград, боль от лживых обвинений жены, смертельное бессилие от невозможности что-либо доказать!.. А потом — этап, кандалы, каторга! И грызущие душу острые зубки муки-непонимания, неведения. Кто с ним так? За что? И вот теперь он знает — кто и за что! И судьба свела его с тем, кто никогда и не был мёртв. Судьба, планида — у неё не бывает случайностей. Им суждено встретиться, чтобы восстановить справедливость. Мёртвый должен оставаться мёртвым!

В одной из поездок по городу он купил в маленькой лавочке крепкий кожаный ремешок — такие кругом продавались, — повязал его под куртку. Усмехнулся, вспомнив совет одного своего каторжного приятеля, потомственного бандита. «Вы, интеллигенты, — говорил тот, — если хотите помститься, то болтовнёй всё портите. Непременно вам нужно приговор над человеком прочитать, высказать ему, какой он плохой и почему должен умереть, и все обиды ему припоминаете, и объясняете, что делаете по справедливости. А обидчик ваш послушает немного, а потом — хрясь! И по голове вас, чем придётся. Может даже вашим же револьвером… Ты, Шурка, слушай меня: бей молча, сразу, пока не опомнились, а, лучше, и не увидели тебя!»

Он расправится с Загрельским молча и быстро. Не о чем им разговаривать. Вот только на левую руку его глянет, чтоб и тени сомнений не оставалось. Нужен лишь подходящий момент.

Момент представился этим же вечером. Он со своей машиной стоял у гостиницы, когда на кадиллаке подъехал Аржен. Не успел этот войти в двери, как ему навстречу выпорхнула мадам. Что-то прощебетала мужу, махнула ручкой и впрыгнула в кадиллак. Коринцев тут же поспешил в вестибюль, успел увидеть поднимающегося по лестнице Аржена. Тогда он быстро пошёл по первому этажу, к туалетным комнатам, которыми пользовалась обслуга. А дальше — уже знакомым путём: по служебной лестнице на второй этаж. Двух-трёх минут, которые коридор оставался пустым, ему хватило. Как он и подозревал, дверь в номер-люкс заперта не была: его хозяин через несколько минут собирался спуститься в ресторан.

Коринцев бесшумно миновал пустую гостиную и первую спальню. Из второй раздавался шум движения. Аржен стоял у кровати, в полуоборот к двери. Он пристёгивал цепочку к поясу брюк, потом вложил часы в жилет.

— Клоди, это ты?

Он повернул голову к дрогнувшим портьерам. И увидел Коринцева. Несколько секунд они смотрели друг другу в глаза. Зрачки Загрельского дрогнули — он узнал Александра. И в тот же миг ремень, заранее намотанный на ладонь, захлестнул его шею. Затянув петлю так, что Загрельский не мог выдавить ни звука, Коринцев поднёс к его глазам перстень, молча подержал и швырнул на кровать. Он выполнил данное себе обещание: не произнёс ни слова. Только перед тем, как окончательно затянуть ремень, посмотрел на скрюченные, хватающие воздух пальцы левой руки, среди которых были и два деформированных…

Из жилетного кармана убитого Коринцев вытащил часы, не снимая с цепочки, перевёл стрелку на 15 минут вперёд, завернул в свой платок и резко стукнул о спинку кровати. Поднёс к уху — молчат. Тогда он аккуратно вложил часы в карман, рванул на Загрельском рубаху, опрокинул стул и сбил со стола вазу. И ушёл, никем не замеченный.

Через три минуты Коринцев уже сидел в ресторане, за столиком у двери. Минут через десять-пятнадцать ему нужно будет чёткое алиби. Он сидел за первым столиком, у распахнутой двери, уже допивая чай, когда увидел молоденькую горничную Варю. Уже несколько раз он ловил себя на том, что любуется этой милой приветливой девушкой. Почему-то ему казалось, что он мог бы уберечь, защитить её… От чего? Кто знает: жизнь так щедра на неожиданности… Скорее, это было чувство старшего брата.

Теперь Варя шла к выходу во двор, неся корзину белья. Коринцев тут же решил: «Помогу ей донести корзину до прачечной, по пути будем разговаривать, и я ненароком посмотрю на часы, назову время. Она запомнит, и, если надо, подтвердит, что мы были вместе».

И он поспешил за девушкой в хозяйственный двор.

ГЛАВА 19

Симпозиум окончился, иностранные врачи уезжали. Петрусенко встретился с ними напоследок, сказал, что никаких подозрений на членов делегации не падает, убийца следствию уже известен, а преступление связано с некоторыми моментами прошлого доктора Аржена. Если кто-то из врачей пожелает, то позже, когда следствие завершится, он им сообщит результат… Мадам Аржен дала согласие на то, чтоб, по окончании следствия, её мужа похоронили на городском кладбище.

Уезжали все одним вечерним западным экспрессом. Дальше их дороги разойдутся. Кто — в Париж, кто — к переправе на Ла-Манш и дальше, в Англию, Америку. Австралийцы повернут к испанским портам. Эрикссон, как понял Викентий Павлович, сопровождает Клоди Аржен в Париж, уладить кое-какие её дела.

Обе машины и несколько экипажей заполнялись вещами иностранцев. Петрусенко стоял чуть в стороне, на крыльце Гранд Отеля, наблюдал за предотъездной суетой. Потом, раскуривая трубку, медленно подошёл к Коринцеву.

— Александр Игнатьевич, — сказал просительно, — ваш рабочий день кончается, знаю. Но прошу вас, когда освободитесь на вокзале, заедьте ко мне, в управление полиции. Знаете, на Николаевской площади? Это нужно для следствия, кое-что уточнить.

Коринцев спокойно выслушал его, после небольшой паузы кивнул головой.

— Заеду. Где вас там найду?

— А дежурный вас проводит. Жду.

Сумерки только-только начинали густеть, но Екатеринославская, одна из центральных улиц города, уже ярко освещалась фонарями. Викентий Павлович шёл пешком — ему было недалеко, — и любовался широкой зелёной улицей, обновлёнными фасадами домов, прекрасно выложенной мостовой. Городские власти не жалели денег, да и меценаты из промышленников и торговцев щедро жертвовали — готовились, готовились к большому празднику… Настроение у следователя было отличным. Такое, казалось бы, запутанное дело уже закончено. Остались второстепенные нюансы, но к суду он и их прояснит.

Сегодня утром Петрусенко свозил в морг Софрона Кисляка, показал ему тело Аржена. Бандит аж руками всплеснул:

— Он, убей меня Бог, он! Тот самый барин, что девушку подговорил убить! — И тут же запричитал. — Да если бы я знал, что он умрёт, разве ж я пошёл бы на такой грех? Боялся его, ирода…

— Да и денежки хотел остальные получить, — подсказал Петрусенко.

И Кисляк, с поразительной беспринципной наивностью тут же подхватил:

— Да кто же теперь мне заплатит? Знал бы, что барин умер и не заплатит — ни за что бы!

— Ещё бы! Ведь мёртвому и аванс отдавать не надо, и за работу отчитываться не приходится… Да, Софрон, просчитался ты. И ведь как раз в тот момент, как ты девушку душил, твоего заказчика тоже кто-то придушил… Но ты погляди внимательнее — точно ли тот самый «барин»?

— Не сомневайтесь, господин следователь, точно он! Заметный… Ох, горе мне, пропал ни за что!

Это было утром. Теперь же, вечером, Петрусенко ждал Коринцева. Не сомневался — приедет. Если даже и догадывается, что следователю кое-что уже известно, скрываться не станет. На то несколько причин: характер Коринцева, всё его прошлое, личность убитого. И ещё — Варя. Может быть, это самый главный сдерживающий момент.

И всё же Викентий Павлович стоял у распахнутого окна, глядя на улицу, курил трубку. Когда из-за угла вынырнул жёлто-чёрный лимузин, неожиданно облегчённо вздохнул, отошёл к столу.

Коринцев, попросив разрешение, закурил из своей пачки папиросу. Сидел, молча затягиваясь дымом. Петрусенко хотел для начала спросить, благополучно ли отбыли врачи, но решил не ходить вокруг да около.

— Александр Игнатьевич, — сказал без обиняков. — Удивлю ли я вас, если сообщу, что знаю настоящее имя убитого? Это Владислав Андреевич Загрельский, никакой, конечно же, не француз, из наших дворян, недоучившийся медик, отставной офицер, а, по сути своей — мерзавец. Якобы покойный. А теперь уж — точно, да.

У Коринцева чуть дрогнули губы да брови сошлись ближе к переносице. Но он всё так же молчал. Петрусенко продолжил:

— Совершенно уверен, что ваша встреча с Загрельским в Гранд Отеле — случайна. Правда, я сам такие случайности называю закономерными: словно судьба сама, сделав круг, возвращается на исходную точку… Но это — так, отступление. Я о другом: о не случайности вашей встречи в номере люкс. И смерти Аржена-Загрельского.

Пауза затянулась. Коринцев, похоже, не собирался её прерывать. Его взгляд был спокоен и как-то туманно-рассредоточен. Словно ему было всё равно — сознаваться или не сознаваться. Нужен, возможно, всего один толчок. Варя? Но, как раз из-за этой девушки, её трагически-счастливого появления в жизни Коринцева, тот станет всё отрицать. Ну, а если ему рассказать — именно о Варе? И Загрельском?

Петрусенко решился.

— Помните, Александр Игнатьевич, вы когда-то сказали, что постараетесь узнать: нет ли в прошлом Загрельского преступления? А-а-а, наконец-то я удивил вас!.. Так вот, по крайней мере, один эпизод в его биографии был. Десять лет назад он изнасиловал маленькую семилетнюю девочку и бросил её, истёрзанную, истекающую кровью. Только случайно она осталась жива. Организм ребёнка, защищая её жизнь, совершил чудо: стёр из памяти это происшествие. Девочка забыла обо всём, но подсознание сохранило какие-то детали. Изуродованные два пальца на левой руке насильника! И когда, через десять лет, девушка увидела эти пальцы, она испытала страх, сама не понимая почему…

— Варя! — Коринцев тяжело дышал. — Это она?

— Она, — кивнул Викентий Павлович. — Думаю, Загрельский увидел её взгляд на свои пальцы, ощутил её страх. И узнал в ней ту самую девочку. Он, наверное, догадался, что она его ещё не вспомнила, но вот-вот узнает. А ведь у него уже налаженная жизнь, он известный и уважаемый хирург, француз Жорж Аржен…

— Вы что же хотите сказать?..

— Вот-вот, Александр Игнатьевич! Бандит, напавший на Варю, получил заказ её убить, взял аванс, и немалый. Сегодня утром он узнал своего заказчика — в морге.

Коринцев вжимался кулаками в стол, костяшки его пальцев побелели. Но он всё ещё молчал.

— Зачем вы оставили в номере у Аржена перстень? — спросил Петрусенко мягко, ненавязчиво, словно приоткрывая перед человеком дверь. И Коринцев, тяжело переведя дыхание, шагнул в неё.

— Просто забыл. Собирался забрать, но когда этот… Аржен… упал, наверное накрыл его. А мне не до того было. Забыл, ушёл. Вспомнил позже, да уж поздно.

Коринцев ответил так, словно отмахнулся. Мысли его занимало другое.

— Значит, не только я, но и Варенька от этого вурдалака пострадала? А ему мало — убить хотел!

— Да. О том, что вы рядом и уже знаете о нём — не догадывался. А вот если бы девушка вспомнила, да сказала… Как бы он объяснил свою мнимую смерть? Кого похоронили под его именем?

Коринцев пожал плечами.

— Это был его брат.

— Тот, который якобы сгорел при пожаре имения?

— Вы и это знаете? Преклоняюсь… Думаю, он какое-то время, недели две-три где-то прятал брата, снимал для него квартиру в каком-то захолустье Севастополя. И держал того в полубессознательном состоянии. Он-то знал, как это делать, какие лекарства давать или колоть. К тому же Загрельский курил анашу и не скрывал этого, мог и брата обкуривать. Скорее всего, уже тогда задумав подмену, прооперировал брату пальцы.

— Наши догадки совпадают… — Петрусенко щёлкнул пальцами. — Кстати, отчего у него искривлены пальцы, не знаете, случайно?

— Знаю, — хмуро сказал Коринцев. — Он сам когда-то мне рассказал. Переусердствовал, натаскивая охотничьих собак, слишком сильно хлыстом орудовал. Вот одна и вцепилась. Разжали зверю зубы, только застрелив… Жаль, что не в глотку — от скольких бы бед людей избавила!

Выдержав паузу, Петрусенко спросил, словно о само собой разумеющемся:

— Итак, я записываю ваше признание, Александр Игнатьевич?

— Записывайте, — кивнул тот, гася окурок и тут же доставая другую папиросу. — Я всё делал для того, чтобы остаться вне подозрений. Но для себя решил: если станут подозревать невиновного — признаюсь! Потом, правда, заколебался, когда…

Он оборвал фразу, но Петрусенко понял: когда появилась в его жизни Варя. А Коринцев продолжал:

— Вообщем, подумал: буду всё отрицать. Но главное, я надеялся, для всех Загрельский останется Арженом. Кто свяжет давно похороненного человека с врачом-французом? А значит — и со мной? Ошибся. Вы связали. И всё же, наверное, я бы поборолся за свою свободу. Но когда вы мне рассказали о Варе… Нет! Пусть все знают, и она, какого мерзавца я убрал с этого света!

Коринцев поднял глаза на следователя и вдруг улыбнулся — впервые за весь разговор:

— А помните ли вы, Викентий Павлович, что я уже был осуждён, и отбывал каторгу, и был амнистирован — и всё именно за это преступление: убийство Владислава Андреевича Загрельского?

— Уже не раз подумал об этом, Александр Игнатьевич. За сколько лет моей практики это первый подобный казус. Поразительный, надо признаться!

— И что же по этому поводу скажет закон — суровый, но справедливый? Можно ли наказывать человека два раза за одно и то же преступление?

— Это верно вы сказали: dura lex, sed lex. Закон суров, но таков закон. Он разберётся.

Для себя же, в уме, Викентий Павлович уже прокрутил разные варианты окончания этого необычного дела. И всё мерзкое прошлое погибшего: насилие над ребёнком, убийство родного брата, жизнь под чужим именем. И то, что вот, уже сейчас, он покушался на жизнь девушки… Покровительство отца и сына Суходолиных… Государь уже однажды дал помилование, а уж теперь, в честь великого праздника императорской семьи грядёт большая амнистия… Спасение девушки… Всего этого уже предостаточно. Но, самое главное, с чем ни самому Петрусенко, ни его коллегам в обозримом прошлом не приходилось сталкиваться: нельзя быть осуждённым за одно преступление дважды! Так получилось, что Коринцев сначала отбыл наказание, а лишь потом совершил преступление! Выходит, он получил полное право на убийство Загрельского. По закону! Sed lex!

Нет, Викентий Павлович был убеждён: заключение Коринцеву не грозит. Похоже, тот и сам это понимал.

— Что же вы будете делать со мной, Викентий Павлович? — спросил, пожимая плечами. — Арестуете?

— Зачем? Ведь вы никуда не сбежите?

— Не сбегу, — согласился Коринцев.

— Вот и идите домой. Я отчёта о следствии ещё не писал, хочу кое-какие детали выяснить. Понадобитесь — пришлю за вами…И вот ещё что…

Следователь выдвинул ящик стола, достал коробочку, а оттуда — перстень. Положил на стол перед Коринцевым.

— Как видите, мадам Аржен я перстень не вернул, хотя и показывал ей. Но пока — это вещественное доказательство. А потом? Вы будете на него претендовать?

Коринцев долго смотрел на перстень, однако не притронулся к нему. Поднял взгляд на Петрусенко, медленно покачал головой:

— Нет. Я не хочу его больше видеть. Отошлите, когда всё окончится, мадам. В конце концов, ей он достался совершенно законно.

Петрусенко кивнул, он так и предполагал.

— Ну что ж, — сказал, — прощайте. Пока. И передавайте мой привет Варе. Как она там?

— Благодарю. Уже дома. — Коринцев, выходя, легко кивнул. — Обязательно передам, прямо сейчас.

ГЛАВА 20

… На выяснение мелких деталей ушла неделя. Проверить, в самом ли деле Загрельский, перед тем, как убить, прятал брата и накачивал его одурманивающими лекарствами, возможности не представлялось. Но косвенные подтверждения этому Петрусенко нашел. Он сам съездил в Житомир, познакомился с семьёй зажиточных помещиков, обитавших по соседству с бывшим имением Загрельских. Они хорошо помнили бунты и поджоги семилетней давности, их это тоже коснулось, правда, владения уцелели. А вот дом Станислава Загрельского однажды ночью загорелся, полыхало так, что зарево было видно у них. Под утро Станислав Андреевич прискакал к ним на лошади, в пыли и копоти. Рассказал, что поджигатели трусливо убежали, а он с несколькими дворовыми пытался загасить пламя, но не сумел. Они отпаивали его чаем, а он, не скрывая слёз, говорил: «Всё сгорело! Кирпич обугленный да крыльцо каменное остались…»

Наутро собрался, сказал, что поедет к брату в Севастополь. Все в округе знали, что братья Загрельские не ладят, но ведь у погорельца никаких других родственников не было. А в беде, какие бы разногласия не случались, брат не откажет брату помочь. К тому же, Станислав поехал не нищим: снял все свои сбережения из городского банка. «Куплю в Севастополе домик, — планировал он. — Влад парень оборотистый, поможет в покупке». Больше о нём соседи ничего не слыхали. Думали: обжился в Севастополе, может, семьёй обзавёлся, о грустном вспоминать не хочет, вот и не объявляется в родных краях…

Эти же люди подтвердили: братья — Стас и Влад Загрельские, — были очень похожи между собой. Только Станислав несколько погрузнее фигурой.

Что ж, Викентий Павлович легко мог представить, что за две-три недели «диеты», которую младший брат несомненно устроил старшему, лишние килограммы оказались сброшены.

…Станислав приехал в Севастополь поздно вечером. Когда появился на пороге меблированной квартиры, где жил брат, тот оказался дома и один. То и другое было настоящей редкостью. Владислав либо сам гулял в компании до утра, либо компания гуляла у него. Но сразу Загрельский ещё не понял своей удачи. Увидев Стаса, чертыхнулся про себя: добропорядочный старший братец был ему здесь совсем не нужен. Но с первых же произнесённых братом слов понял: деваться некуда, Стас приехал не просто погостить. То, что сгорело родительское имение, их родовое гнездо, младшего Загрельского не тронуло. Он давно был отрезанный ломоть и никогда не испытывал глупой тоски по родным краям. Станислав — другое дело! Рассказывает о пожаре, а по щекам слёзы катятся — слизняк какой-то! Да он и был таким всегда, в земле любил ковыряться, с мужиками дружил, возился — учил-лечил их. Вот и получил в благодарность, хорошо, сам уцелел!

С самого детства братья не были друзьями. Когда были маленькими, постоянно дрались, как щенки, — полушутя-полусерьёзно. Полусерьёзно — это как раз Влад. Он был младшим и постоянно испытывал от этого чувство раздражения. Ничем ведь от Стаса не отличался — ни ростом, ни фигурой, ни лицом, а поди ж ты, младший. Словно второй сорт. В нём постоянно сидел какой-то бесёнок и щипал его изнутри, колол, грыз… Всеми силами Влад доказывал, что он нисколько не хуже старшего брата, а лучше! От этих доказательств Стас ходил в царапинах и ушибах, часто плакал. Плакал ещё и оттого, что никак не мог понять, почему мать с отцом почти всегда становятся на сторону Влада, а ему твердят: «Не спорь с братиком, уступи, он ведь младший!» А этот младший вопьётся зубами в руку, отскочит и — в крик…

Владислав же терпеть не мог заступничества родителей. В нём он тоже видел собственное унижение: словно бы Стасу намекают, подсказывают — не трогай брата, не связывайся с ним, он плохой. А ты хороший, добрый, послушный сын — вот и отойди от маленького зверёныша подальше…

Правда, повзрослев, Владислав понял истину: родители, любя их обоих, испытывали к нему всё-таки более сильную нежность. Он научился этим пользоваться, научился скрывать свою нелюбовь и презрение к брату. Добрых чувств между ними не возникло, но подобие братских отношений сохранялось. Когда родители умерли, Влад был на военной службе. Он знал, что мать с отцом давно болеют, последнее время почти не ходят. Брат. Окончивший высшие курсы агрономии, живёт вместе с ними, ведёт хозяйство, ухаживает за родителями, своей семьёй не обзавёлся. Владиславу не нужно было захолустное и маленькое отцовское имение, может, только для того, чтоб продать и промотать деньги. И всё же он испытал бешенство, когда узнал — родители умерли почти одновременно, а имение завещали Станиславу.

И вот теперь жалким погорельцем старший брат явился к нему — за помощью. Правда, Станислав сразу его успокоил: он привёз с собой довольно большую сумму денег и буквально завтра же займётся поисками собственного жилья. Надеется, что Влад поможет найти ему приличный дом в хорошем районе города…

Братья легли спать поздно. Владиславу снился какой-то сумбурный сон. И вдруг он проснулся с чёткой и ясной мыслью, с почти мгновенно принятым и обдуманным решением. Уже светало, комнату заполняли серые предрассветные сумерки. Станислав спал у стены напротив, на кушетке. Спал крепко: очень утомили его и дорога, и воспоминание о пережитом. Загрельский, ступая легко и неслышно, как пантера, вышел в соседнюю комнату, вернулся со шприцем, наполненным жидкостью. У него, недоучившегося медика, было много разных лекарственных препаратов. Он всегда испытывал тоску по несостоявшейся медицинской карьере. Возможно, это было единственное, что он по-настоящему любил в жизни и чем бы хотел заниматься. Во всяком случае, в лекарствах он разбирался отлично. Лёгким движением расстегнул пуговицу пижамы, обнажил левое плечо брата. Мгновенно уколол, надавил поршень шприца и выдернул иглу. Станислав только заворочался, забормотал что-то и вновь затих. Теперь брат будет спать крепко до полудня, Влад знал наверняка. Он же за это время всё успеет сделать…

Всю последнюю неделю Загрельский ломал себе голову над одной неразрешимой задачей: как избавиться от мужа Юленьки, от Александра Коринцева. Впервые в жизни Загрельский влюбился так сильно, что не мог себя помыслить без Юлии. Это он-то, законченный эгоист и себялюбец! Но, видимо, он ощущал Юлию как своё собственное продолжение, как свою утраченную и найденную половинку. Она была во всём ему под стать — и красотой, и нравом: такой же авантюристкой и эгоисткой. Кроме себя любила только его. Как и он — себя и её. Это было прекрасно, это было их жизненное кредо: любить себя и друг друга! И всё! Но Коринцев сказал, что не отпустит Юлию. Мало того — он стал угрожать. И Загрельский испугался, ему было чего бояться в своей прошлой жизни. Та маленькая девчонка в поле… Он до сих пор поражался, как это ему сошло с рук. Но может и вернуться рикошетом. От Коринцева необходимо было избавиться — пусть даже и убить. Но как это сделать, чтоб сразу подозрение не пало на него? Ведь случись что с офицером, все сразу укажут на Загрельского — любовника Юли и ненавистника Коринцева. Он думал, думал. И вот появился брат! Никто не видел Стаса! Только теперь Владислав понял, как повезло ему — само провидение так сделало, подсказываем ему, подталкивает. И ведь никто из его окружения не знает, что его брат так на него похож!

Он ушёл из дома, тщательно заперев двери. Было ещё совсем рано, когда на пароме переправился через Южную бухту и поехал на подвернувшемся извозчике в Корабельную слободу. Этот захолустный предпортовый посёлок он неплохо знал — была там парочка злачных мест. Там он и нашёл дом, больше похожий на сарай, где хозяин сам не жил, но согласился недорого сдать. Расплатился, получил ключи и вернулся домой, к всё ещё спящему брату. Владислав знал, что скоро тот проснётся, но будет в полуодурманенном состоянии. Тогда он его оденет так, чтобы невозможно было разглядеть лица, и повезёт в Корабельную слободу — смотреть якобы найденный для него дом. А потом… Потом, через неделю или две — когда будет всё к тому готово, Станислава найдут убитым где-нибудь в грузовом порту тут рядом, в Корабельной бухте. Но только все будут думать, что это Владислав Загрельский, а явные, неоспоримые улики укажут убийцу — Александра Коринцева. И тогда этот безупречный офицер навсегда уйдёт с дороги его и Юлии. Нужно только сделать так, чтоб Станислав постоянно находился в бредовом состоянии. Ну уж это не проблема — есть и наркотические лекарства, и травка-анаша, которую он сам с удовольствием покуривает. А брату и нужно будет лишь слегка приходить в себя, чтоб поесть. Совсем немного поесть: ему нужно сбросить вес, и тогда никто не отличит его от Владислава Загрельского. Останется только прооперировать пальцы…

Кстати, Петрусенко вспомнил, как они с Арженом сидели друг против друга за столом в бюро Леваневского, и как он обратил внимание на множество мелких шрамиков на двух пальцах левой руки. Видимо, уже за границей, делая операцию по изменению лица, Загрельский пытался выправить и искорёженные пальцы. Частично это удалось, но не совсем. «Интересно, — подумал Викентий Павлович, — на какие сбережения уехал Загрельский с Юлией, жил, делал операцию? Уж не на деньги, снятые братом в житомирском банке? Скорее всего…»

Теперь дальнейший путь Владислава Загрельского прослеживался неплохо. Видимо богатый жизненный опыт определённого толка позволял ему в любом, даже незнакомом месте, находить нелегальных «умельцев». Сумел же он, никогда не бывая в Харькове, определить — в каких районах и заведениях искать убийцу для Вари! И за границей нашёл тех, кто сделал ему сначала документы поляка Збигнева Зарембы, а потом француза Жоржа Аржена. Под именем Зарембы он поработал в Мюнхенской клинике лаборантом, ассистентом на операциях, возобновил медицинские знания и опыт. Разузнал фамилии профессоров, раздобыл нужные бланки. И вновь подделка: рекомендации, без которых в знаменитый госпиталь Неккера не попасть…

Обычно Петрусенко никогда не забывал ничего из подмеченного им в ходе расследования, даже самого незначительного. Старался всему дать объяснение. Но иногда объяснение находилось само, когда дело распутывалось. Так, например, в самом начале, впервые увидев Аржена, он заметил странный эффект «неудивления». То есть, рано утром, застав в своём номере следователя, генерального директора, горничную и взволнованную жену, «француз», как ни странно, не удивился. Теперь-то было понятно: он, после встречи с Варей, постоянно находился в напряжении. Сама девушка могла его вспомнить, наёмный убийца оказаться пойманным и признаться… Возможно, тогда он пожалел, что приехал на родину, поддался желанию рискнуть, азарту — так опрометчиво! А казалось: какая может быть опасность? Коринцев на пожизненной каторге, а никто другой его не узнает.

Просчитался! И не только в этом, во многом просчитался Загрельский. Как и все ему подобные, он никогда не верил в возмездие. Однако: Qui ventum seminat, turbinem metet. Кто сеет ветер — всегда пожинает бурю!

* * *

В тот вечер, дописав последнюю страницу следственного отчёта, Викентий Павлович ещё долго сидел за письменным столом. Было уже поздно, дома ждал Митя… Молодец, парень, он по-настоящему помог, узнав о страхе горничной перед Арженом, и о том, что перстень принадлежал первой жене убитого. Сыщик из него получится!.. Возможно, дома ждёт ещё одно письмо жены из Крыма, Люся обещала писать каждые три дня. А ему не мешало бы ответить ещё на первое. Он напишет, обязательно — расскажет о перстне, Загрельском-Аржене, Коринцеве и Варе. Коротко, конечно. Но вот когда семья вернётся, уж тогда Люся из него каждую мелочь, каждую подробность вытянет. Она просто живёт делами и заботами мужа. И Викентий Павлович охотно ей всё рассказывает, а однажды пошутил: «Может быть ты, дорогая, станешь моим Ватсоном?»

В распахнутое окно ветер заносил тополиный пух и запахи ещё свежей, раннелетней листвы. Вдыхая их, Викентий Павлович думал легко, спокойно, как человек, сбросивший тяжёлый груз забот: «Хорошее время, хороший год!»

… Это и вправду был хороший год! Государство почти оправилось от недавних военных потрясений и смуты. Возрождались блеск и обаяние эпохи Александра III. Вот уже почти двадцать лет, как не стало царя-миротворца — так многие, в том числе и Петрусенко, называли Александра III. Его наследнику, молодому императору Николаю II, было в то время 26 лет. Он только что откомандовал батальоном в Преображенском полку и должен был вскоре получить генеральский чин и полк. Но волею Божею вместо полка получил всю необъятную Российскую империю.

Император Александр III не допускал разговоров на политические темы в семейном кругу, возможно, думал Викентий Павлович, в этом была его ошибка. Он совершенно не посвящал в государственные дела наследника, считая того ещё слишком молодым и полагая, что для этого всегда найдётся время. А вышло вот так, внезапно… Николаю II пришлось одновременно управлять страной и учиться ею управлять. Во многих ошибках упрекают государя ему ли — работнику следственных органов, об этом не знать. Но эти ошибки были неизбежны, а обращаться за советом оказалось не к кому. Александр III нёс все заботы и государственные проблемы на своих богатырских плечах — министры были лишь послушными исполнителями его предначертаний, не способными к самостоятельному творчеству и не имеющими самостоятельного мнения. При царе-миротворце это казалось в порядке вещей, словно так и надо. Но вот стал у власти молодой государь — и советчиков толковых рядом с ним не оказалось. Опоры же в среде близких родственников государь не имел — там тоже не было политиков, государственных мужей. Великие князья с рождения предназначались к одному лишь роду деятельности — военному делу.

Многие из них чувствовали склонность к наукам, искусству, дипломатии, но фамильная традиция запрещала это, требуя лишь военной службы. Не мудрено, что у многих из них, у кого не было призвания к военным наукам, служба превращалась в синекуру, часто шедшую во вред делу. Лишь немногие великие князья принесли настоящую пользу на военном поприще. Вот полковник Суходолин вспоминал великого князя Михаила Николаевича и его сына, великого князя Сергея Михайловича. Да, у них обоих велики заслуги перед русской артиллерией. Сам же Викентий Павлович восхищался другим сыном генерал-фельдцейхмейстера — великим князем Александром Михайловичем. Вопреки всеобщему противодействия он создал русский воздушный флот. Великий князь Николай Николаевич-младший просто переродил конницу. А каким отличным военным педагогом оказался великий князь Константин Константинович, сколько молодых офицеров с любовью его вспоминают! Но ни одного по-настоящему государственного ума великокняжеская среда не выдвинула. И здесь молодой государь не нашёл ни советчиков, ни соратников. Сам же он унаследовал от отца застенчивость и необыкновенную деликатность. Никогда не был в состоянии резко оборвать докладчика, вежливо его благодарил. И лишь оставаясь наедине, всё обдумывал и принимал решение, иногда резко расходившееся с тем, которое ему старались навязать. Поэтому часто императора упрекали в двоедушии, но упрекали лишь те сановники, которым вдруг, неожиданно — на их взгляд, — выходил указ об отставке.

По роду своей службы Петрусенко много знал. Складывая, как в калейдоскопе, разные факты в узор, он всегда составлял обо всём своё собственное мнение. О государе как о человеке он был мнения высокого. Особенно подкупала простота императора — не показная, а истинная, сердечная. В бытность свою наследником престола молодой государь получил основательную строевую подготовку, причём не только в гвардии, но и в армейской пехоте. По желанию своего отца он служил младшим офицером в 65-м пехотном Московском полку, и это был первый в истории царствующего дома случай постановки наследника в строй армейской пехоты. Цесаревич на себе познал быт войск во всех его подробностях. Став императором Всероссийским, он сразу обратил внимание на улучшение этого быта. Он повысил оклады и пенсии, улучшил довольствие солдат. Отменил прохождение церемониальным маршем, бегом. По собственному опыту зная, как оно тяжело даётся солдатам. И всегда избегал термина «нижний чин», говорил: «казак», «гусар», «стрелок».

Да, поначалу Николай II совершал неизбежные ошибки — в управлении государством, во внешней политике. Страна на себе несла груз этих ошибок. Но он же сам и выправлял их. В последние два года, когда держава стала выруливать из кризиса, набирать силы и мощи, Викентий Павлович стал уважать своего государя не только как человека, но и как политика.

Правда, «балканская пороховая бочка» ещё с осени прошлого года дымилась. Но там разбирались между собой Сербия, Болгария, Греция, Турция. А здесь, в Российской империи, в минувшем году торжественно отпраздновали столетие Отечественной войны. И вся страна готовилась уже через месяц с ещё большим блеском отметить трёхсотлетие Дома Романовых!

Конец

Content

Ирина Глебова
ЗАГАДОЧНЫЙ ПЕРСТЕНЬ

ГЛАВА 1

ГЛАВА 2

ГЛАВА 3

ГЛАВА 4

ГЛАВА 5

ГЛАВА 6

ГЛАВА 7

ГЛАВА 8

ГЛАВА 9

ГЛАВА 10

ГЛАВА 11

ГЛАВА 12

ГЛАВА 13

ГЛАВА 14

ГЛАВА 15

ГЛАВА 16

ГЛАВА 17

ГЛАВА 18

ГЛАВА 19

ГЛАВА 20