Джеймс Хилтон

(под псевдонимом Глен Тревор)

«Это — убийство?»

От издателя

Серия «Библиотека классического детектива „Седьмой круг“» — собрание лучших интеллектуальных, психологических детективов, написанных в Англии, США, Франции, Германии и других странах, — была составлена и опубликована за рубежом одним из самых известных писателей XX века — основателем чрезвычайно популярного ныне «магического реализма», автором психологических, фантастических, приключенческих и детективных новелл Хорхе Луисом Борхесом (1899–1986). Философ и интеллектуал, Борхес необыкновенно высоко ценил и всячески пропагандировал этот увлекательный жанр. В своем эссе «Детектив» он писал: «Современная литература тяготеет к хаосу… В наше хаотичное время существует жанр, стойко хранящий классические литературные ценности, — это детектив». Вместе со своим другом, известнейшим аргентинским писателем Адольфо Биой Касаресом, Борхес выбрал из безбрежного моря детективной литературы наиболее, на его взгляд, удачные вещи, и составил из них многотомную библиотеку, которая в течение без малого трех десятилетий выходила в Буэнос-Айресе. Среди ее авторов и знаменитые у нас писатели, и популярные писатели-криминалисты, которых знает весь мир, но еще не знают в России.

Борхес нашел разгадку истинной качественности и подлинной увлекательности детектива: роман должен быть интеллектуальным и фантастичным, то есть должен испытывать читателя на сообразительность и будоражить его воображение, а также делать читателя активным участником волнующих событий. Сам писатель так определял свой критерий: в настоящем детективе «…преступления раскрываются благодаря способности размышлять, а не из-за доносов предателей и промахов преступников».

Детективы из серии Борхеса — это тонкая игра ума и фантазии, оригинальная интрига и непредсказуемая развязка, вечные человеческие страсти: любовь и ненависть, предательство и жажда возмездия, но никакой пошлости, звериной жестокости и прочих эффектов бульварной литературы. Торжество разума и человечности — таково назначение детективного жанра, по Борхесу.

ЭТО — УБИЙСТВО?

Роман

Глава I

Странное происшествие в дортуаре

На склоне лет Пилат, наверное, признал,

Что соучастником убийства в молодости стал.

Вот так и наши старые отцы горюют ныне —

Когда былых страстей и куража нет и в помине, —

Что молодым сынам не в силах дать урок,

Который юности пошел бы впрок.

И потому в Британии с начала века

Запрещено исследовать природу человека.

Такие стихи Колин Ривелл сочинил, немало потрудившись одним пасмурным декабрьским утром 1927 года в своем городском жилище. Все это говорит о том, что он был молод, в меру образован и не настолько нуждался в деньгах, чтобы заняться каким-нибудь стоящим делом. Ривелл был ровесником века и получил так называемое блестящее образование в Оксфорде, обычно не приводящее в восторг ни родителей, ни потенциальных работодателей выпускника. Теперь он роскошествовал на доходы чуть более четырех фунтов стерлингов в неделю, ибо был единственным сыном своих родителей, которые успели благополучно скончаться, оставив ему эту ренту. Что касается родственников, то они представляли собой заурядную коллекцию отставных полковников и торговцев чаем, которые из своего Челтенхема наблюдали за жизнью Колина в Лондоне с тем же небрежением, с каким Колин относился к ним.

Из окошка его скромного жилья на втором этаже открывался живописный вид на мрачную замусоренную улочку, ведшую к Каледонскому скотному рынку. Оставалось немного до полудня, остатки завтрака были отодвинуты от края стола. Его малиновый халат и черная шелковая пижама причудливо контрастировали с громоздкой хозяйской мебелью. Впрочем, мебель он сам разрешил здесь оставить в порыве нежности к древней викторианской рухляди. Конечно, с его стороны все это было некоторым позерством, но выглядело забавно. Хозяйка дома, миссис Хьюстон, считала своего жильца странным чудаком. Но, поскольку он аккуратно платил и закрывал глаза на то, что она угощает себя его джином, жилец ее в целом устраивал.

Именно джин был тем спасительным средством, которым Ривелл освежал голову после сочинения глубокомысленных строф. Его приятели знали, что помимо написания статей в интеллектуальные журналы он трудился над полновесной стихотворной поэмой в духе байроновского «Дон Жуана». Он начал этот свой опус в последний год учебы в Оксфорде, и к настоящему времени произведению недоставало всего двух вещей — связного сюжета и человека, готового вложить деньги в издание.

Где-то неподалеку часы пробили полдень. Взвыли гудки на фабриках, возвещая обеденный перерыв. Стайки ребятишек ринулись наружу из дверей соседней начальной школы. Почтальон, завидев миссис Хьюстон в ее кухоньке на первом этаже, спустился на пару ступенек и передал ей в окошко три конверта, сказав:

— Это для вашего молодого человека.

А уже через минуту молодой человек вскрывал эти письма. Один конверт содержал возвращенную статью из «Дейли Мейл» («Конечно, она чересчур умна для этой газетенки», — утешил он себя); в другом был счет от оксфордского портного, знаменитого как своими высокими расценками, так и трогательной терпимостью к задолжавшим клиентам… А в третьем письме значилось следующее:

«Оукингтон, 15 декабря 1927 года.

Дорогой Ривелл!

Не уверен, что мы с Вами знакомы лично, но, поскольку Вы учились в нашей школе, а я в настоящее время являюсь ее директором, думаю, мы можем обойтись без формальностей. Мой оксфордский приятель Симмонс как-то говорил мне о Вас как о великом разоблачителе всяких мистических тайн. Поскольку мне кажется, что в Оукингтоне сейчас наблюдается нечто мистическое, я взял на себя смелость просить Вас о помощи. Не могли бы Вы навестить нас в предстоящий уик-энд? Я ввел бы Вас в наше, так сказать, высшее общество; особенно любопытна будет вечеринка однокашников в понедельник, если Вы ими еще интересуетесь.

Искренне Ваш,

Роберт Роузвер.

P. S. Самый удобный поезд отходит от Кингс-Кросс завтра, в половине третьего. Прием в смокингах».

Для осмысления этого сообщения Ривеллу понадобилось всего несколько секунд плюс добрый глоток джина с вермутом. Это явно тот самый поворот сюжета, который вызывает у читателя возглас: «Вот оно!» Однако, хотя Ривелл любил бывать на вечеринках по выходным, приглашение от главы Оукингтонского учебного заведения вызвало у него чувство тревоги. Чего от него ожидают? С другой стороны, письмо, несмотря на некую неопределенность, пробудило в нем интерес. Конечно, вряд ли такое послание можно было ожидать от человека оксфордского образования, но все же здесь чувствовалось сочетание дружелюбия и краткости, чем Ривелл, как любитель изящной словесности, просто не мог не восхититься. И еще его позабавила сама форма приглашения на «вечеринку однокашников»: ректор допустил возможность того, что выпускник светской школы в Оукингтоне может не заинтересоваться вечеринкой старых однокашников! А Ривелл и вправду подобными встречами совершенно не интересовался.

Наконец, тут попахивало тайной, а всяческие тайны всегда притягивали Ривелла. Его душа, неистовая, как у самого Байрона, вечно жаждала страстей и приключений. Ему скоро исполнится двадцать восемь, а он еще ничего заметного в жизни не совершил, если не считать получения студенческой премии, уничтожающей критической статьи об образе еврея в экранизации «Венецианского купца» Шекспира, опубликования небольшого романа, делового знакомства с мистером О'Коннором, а также десяти фунтов стерлингов, полученных за сочинение рекламного стишка о жевательной резинке.

К тому же не стоит забывать, что библиотекарь Симмонс именно к нему обратился за помощью. Однажды в библиотеке пропал довольно ценный манускрипт, и Ривелл с помощью дедуктивной логики сумел проследить путь книги; в конечном счете она была найдена. Поскольку история затрагивала репутацию кого-то из оксфордского начальства, дело было замято, а ему, выпускнику, высказано множество приятнейших комплиментов как студенту, который смог с легкостью переключиться с шекспировского Шейлока на конан-дойлевского Шерлока…

Однако окончательно покорил Ривелла последний абзац письма: «Прием в смокингах». Это предполагало изысканные блюда и, возможно, даже приличные вина. Ривеллу нравилось и то и другое. Позволив своему воображению нарисовать еще кое-какие восхитительные детали приема, он решил наконец принять приглашение. Ривелл упаковал сумку с вещами, послал ответную телеграмму в колледж из соседнего почтового отделения и отдал необходимые распоряжения домохозяйке миссис Хьюстон.

Во второй половине дня, во время довольно нудной поездки в поезде, Ривелл продолжил свое стихотворчество, но далеко не продвинулся. Выйдя на станции Оукингтон, он огляделся: складской двор, посыпанная гравием платформа и даже, казалось, лица станционных служащих — все тут было ему знакомо. Выйдя на аллею, он увидел вдалеке старинные здания школы. «Вам в колледж, сэр?» — спросил его таксист, тоже, возможно, узнавший Колина. Колин надменно кивнул: да, ведь он действительно принадлежит к особой касте выпускников Оукингтонского колледжа.

Средневековые ученые-теологи, если бы они встали из могил, могли бы вволю поспорить, является ли Оукингтон действительно элитарной школой. Да, Оукингтон включен в список публичных школ, ежегодно несколько выпускников успешно поступают в университеты, имеется и школьный гимн — образец безупречной посредственности. И тем не менее у многих возникал вопрос: чем вообще хорош этот Оукингтон? Следует признать, что с приходом на место ректора доктора Роберта Роузвера такие разговоры прекратились. На ежегодной конференции директоров школ прошел слушок, что Роузвер — просто новая метла, которая хорошо метет, а выметать из Оукингтона, после долгого правления предшественника Роузвера, было что…

В сгущающихся сумерках Колин разглядел некое уродливое строение, которого тут не было во времена его школьных лет. Здание в духе незатейливой архитектуры елизаветинской эпохи. Бывают же на свете архитекторы с таким ужасным вкусом! «Это новый Военный Мемориал, сэр», — пояснил с гордостью таксист. Ривелл кивнул. Он слышал о сооружении этого здания. И даже, помнится, в свое время внес целую гинею в фонд строительства. Увы, от иронии судьбы спасения нет.

Колин несколько приободрился, когда через несколько минут солидный седовласый мажордом провел его в приемную, которая хотя и не перестраивалась с далеких школьных времен, тем не менее показалась Колину совершенно неузнаваемой. Обставлена она была богато, но с оттенком мужественного аскетизма, что вполне гармонировало с лаконичной репликой мажордома:

— Директор ждет вас, сэр. Он в своем кабинете, будьте добры проследовать за мною.

Кабинет директора тоже являл разительные перемены в сравнении с теми временами, когда школу возглавлял доктор Джури. Тогда это была сумрачная затхлая комната, забитая пыльными фолиантами, с прогибающимися под тяжестью томов книжными полками по стенам. Теперь кабинет напоминал скорее зал совещаний какой-нибудь преуспевающей акционерной компании. Толстый ковер, массивный стол красного дерева, книжные шкафы в двух альковах по бокам камина, на стенах — карандашные рисунки, выполненные с большим вкусом, несколько больших кресел, придвинутых к камину… Все здесь говорило о чем угодно, но только не о педагогическом рвении.

Такое впечатление подкрепил сам доктор Роузвер. Это был высокий статный мужчина с видом командира. Пепельно-седые волосы обрамляли суровое лицо, — впрочем, при крепком рукопожатии на лице появилась вполне сердечная улыбка. Голос его был мелодичен, несколько раздумчив, а в произношении слышались живые нотки, которые явно не имели ничего общего с Оксфордом или Кембриджем. Пожалуй, Роузвер больше всего походил на проповедника-шоумена, но с достаточной долей светскости, которой отвечали безукоризненная пиджачная пара, виднеющаяся из-под накинутой на плечи ректорской мантии.

— Рад, что вы нашли возможность приехать! — объявил директор, сбрасывая мантию императорским жестом. — Не говоря уже о нашем с вами деле, школа всегда рада своим старым выпускникам. Мы ведь чувствуем себя в долгу перед ними, точно так же как некоторые из них ощущают свой долг перед школой.

Ривелл вежливо кивнул, понимая, что это тонкое замечание директора не единожды было произнесено в аналогичных случаях. Как любитель словесности, Колин с удовольствием пополнил им свою копилку находок. Чувствуя, что в своем ответе он также должен помянуть приобщенность к миру старых однокашников, Колин вошел в предложенную ему роль и высказался в том смысле, что безумно интересно еще раз побывать в том старом уголке, где ты когда-то… И так далее и тому подобное.

Доктор Роузвер улыбнулся осторожно, словно не совсем веря словам Колина. Дальше в разговоре они коснулись погоды, предстоящего Рождества, житья-бытья молодого человека в Лондоне и, наконец, добрались до нового здания Мемориала. Колин дипломатично заметил, что городу давно уже не хватало зала для торжеств. На что Роузвер ответил:

— Безусловно! И представьте, многим нравится это здание. Впрочем, увы, оно было сооружено еще до моего здесь появления.

Скрытая неприязнь к безобразному Мемориалу заметно сблизила их. За пять минут разговора Ривелл перестал корчить из себя старого выпускника, а Роузвер — по крайней мере внешне — держать себя настороженно. И беседа пошла свободно, ровно, как между двумя людьми, каждый из которых понимает, что собеседник — тоже человек понимающий.

Ближе к ужину у Ривелла появились новые поводы для приятного удивления. Его поместили в великолепную спальню с примыкающей ванной комнатой, которая была отделана по последнему слову сантехнического искусства. Его одежда уже лежала на кровати, а электрическая грелка была засунута в простыни — для еще большего комфорта… Когда второй удар гонга обозначил начало ужина, Ривелл спустился вниз, где нашел своего хозяина сидящим у камина с вечерней газетой в руках.

— Да, должен заметить, в сегодняшней прессе никаких интересных новостей… Э-э-э… Боюсь, что не могу предложить вам хорошего коктейля, но, может быть, вы выпьете шерри? Я сам обычно пью шерри.

Шерри оказался недурен, так же как и ужин, поданный в красивой, обитой деревянными панелями столовой. Все предвещало интересное продолжение.

— У меня неплохой повар, — почему-то стеснительно признался доктор Роузвер. Хотя повар никак не мог быть причастен ни к великолепному «Волнэ», поданному за ужином, ни к коньяку «Наполеон», который они, по предложению Роузвера, после ужина пили в кабинете.

— Закурите? — спросил Роузвер, протягивая коробку сигар «Корона». — Мне, увы, нельзя курить, но я наслаждаюсь запахом табака, когда курят другие. Отлично. А теперь, как я понимаю, вы приготовились услышать о том небольшом деле, намек на которое был в моем письме. Так?

Ривелл, конечно, ждал развития событий, но без особого энтузиазма. Он не торопил жизнь, когда она готовила ему загадочные сюрпризы.

Тем не менее он вежливо ответил:

— Конечно, я весь внимание.

— Мое письмо наверняка вас удивило?

— В какой-то степени я был заинтригован, не спорю.

— Вот-вот… — Роузверу явно понравился ответ. — И это слово, дорогой мой, точно отражает мои собственные ощущения — я тоже заинтригован!

Ривелл взглянул на директора. В этом восклицании «дорогой мой» было что-то доверительное. Обычно таким образом старший собеседник пытается завоевать симпатию младшего.

— Надеюсь, что смогу помочь вам, сэр, — ответил Ривелл.

— Я тоже так думаю, хотя и боюсь, что вы посчитаете все дело совершенно недостойным внимания. Наверно, мне следует вкратце описать случившееся, это не очень сложно. Дело касается весьма прискорбного случая, который произошел здесь в начале семестра.

Роузвер помолчал, словно ожидая какой-то реакции от Колина, но не дождавшись, продолжил:

— Тут учился юноша по имени Роберт Маршалл, младший брат нашего бывшего школьного старосты. Его брат Генри был намного старше. Может быть, вы знали его, когда учились у нас?

— Кажется, слегка знал.

— Ну да, ну да. Он погиб в последние дни войны, это было весьма трагичное событие, ведь ему только исполнилось девятнадцать и его не имели права посылать в действующую армию… Конечно, гибель Генри стала для родителей ужасным ударом, и они умерли один за другим в течение двух лет после трагедии. Остались два его младших брата — Роберт и Вилбрем. Они поступили к нам в обычном возрасте, после окончания подготовительной школы. Славные ребята, звезд с неба не хватают, но вполне надежны и поддерживают престиж школы. Вилбрем сейчас наш школьный староста. Это парень с твердым характером, любит спортивные игры, крепко дружит с ребятами. Будущим летом он заканчивает школу и наверняка поступит в Оксфорд. Но вернемся к делу. Примерно три месяца назад его младший брат Роберт стал жертвой совершенно необычного происшествия. Представляете, тяжелый вентиль газового светильника упал на него ночью в спальне — и он погиб!

— Господи Боже! — Ривелл непроизвольно дернулся в кресле и навострил уши.

— Да, некоторые лондонские газеты сообщали об этом прискорбном случае, — заметил Роузвер. — Вы не читали об этом?

— Боюсь, что нет.

— Тогда, мне кажется, лучше дать вам почитать прессу, прежде чем мы двинемся дальше.

Он достал бумажник и выудил оттуда сложенную вырезку из газеты.

— Вот прочтите, — сказал он, передавая Колину вырезку. — И не забывайте, что это произошло три месяца назад.

Заметка занимала полторы колонки, и Ривелл, быстро пробежав глазами текст, представил себе случившееся. Все произошло в ночь с воскресенья на понедельник в конце августа и обнаружилось только поутру, когда мальчик по имени Марч, который проснулся раньше обычного, увидел ужасную картину и поднял тревогу. Сорвавшийся газовый вентиль был тяжелой, старомодной Т-образной металлической штукой, одной из тех, что торчали под потолком в местах соединения вертикальной и горизонтальной секций труб, зачем-то украшенные тяжелыми медными кольцами. И когда такая страшная громадина сорвалась со стены, она просто расплющила голову несчастному Роберту.

Никто из многочисленных свидетелей не смог дать внятных показаний. Школьный доктор Мерчистон сумел лишь рассказать, как в семь утра его вызвали на освидетельствование тела. Как он сказал, смерть наступила мгновенно, поскольку череп был проломлен. А произошло все это примерно пять-восемь часов назад. Более точное время смерти доктор не решился определить.

Эконом школы, мистер Эллингтон, описал свое жилище. Это был отдельный дом, но примыкающий к школьной спальне. Как объяснил Эллингтон, он был не только экономом в школе, но приходился погибшему мальчику двоюродным братом. И всегда навещал дортуар — то бишь спальню, перед отходом учеников ко сну и проверял все газовые вентили. Точно так же было и в ночь на тот самый несчастный понедельник. Эллингтон не заметил ничего необычного ни в газовых баллонах, ни в трубах. Он пожелал мальчикам спокойной ночи, еще некоторое время работал в своем кабинете рядом с дортуаром, а потом ушел домой спать. Вероятно, было это в первом часу ночи, поскольку в кабинете он довольно долго занимался проверкой экзаменационных тетрадей. Он ничего не знал о случившемся, пока утром в начале седьмого к нему не прибежал один из учеников с печальной вестью. Эллингтон немедленно бросился в дортуар и нашел там мертвого Маршалла. Газовый вентиль лежал рядом на постели. Эллингтон был слишком взволнован, чтобы детально рассмотреть картину. В спальне стоял сильный запах газа, и он послал одного мальчика перекрыть главный вентиль подачи газа. Другого отправил за директором.

Показания давали и остальные ученики, двое из которых спали рядом с Маршаллом. Никто из них ночью ничего не слышал. Все они заявили, что всегда спят крепко и разбудить их посреди ночи можно только пушечными залпами.

Некоторую живость расследованию придали показания мистера Джона Танстолла, инженера местной газовой компании. Когда ему сообщили по телефону об этой трагедии, он немедленно приехал на место и провел собственное расследование. Вся система газовых труб была слишком ветхой, и ни одна компания на сегодняшний день не стала бы обслуживать такую старину. Инженер обнаружил большую трещину на трубе возле центрального газового распределителя в комнате. Не исключено, что именно эта трещина стала причиной внезапного отрыва и падения вентиля. Такого рода неполадки иногда случаются с оборудованием, которое прослужило много лет и подвергается различного рода перегрузкам. На допросе у коронера[1] инженер заявил, что имеет в виду тот случай, когда один из школьников на виду у всех раскачивался на газовой трубе, как на турнике.

Следующим давал показания доктор Роузвер, если это можно было назвать показаниями. Сперва коронер позволил Роузверу излить скорбь по поводу гибели мальчика и выразить сочувствие его близким. Затем директор стал говорить о том, что руководство школы уже давно распорядилось заменить газовое освещение в помещениях на электрическое. Кроме того, он отважился заявить, что ему не известно ни одного случая, когда бы ученик Оукингтона раскачивался на газовой трубе. Видимо, речь идет о другом инциденте, когда один неосторожный мойщик стекол своей лестницей повредил газовую трубу…

Вот и все. Присяжные, даже не удаляясь в совещательную комнату, единодушно вынесли вердикт: «Смерть в результате несчастного случая».

Роузвер, сидя в кресле, терпеливо выжидал, пока Ривелл дочитает до конца. И тут, невольно подавшись вперед, он вопросительно кашлянул:

— Ну? Э-э-э… Что вы можете сказать?

— Случай, конечно, странный, — заметил Ривелл, возвращая газетную вырезку. — Но смею заметить, в жизни иногда происходят гораздо более странные происшествия.

— Абсолютно верно! — Серые глаза Роузвера беспокойно забегали. — Я и сам думаю об этом в том же смысле, конечно… Точно так же посмотрел на дело и опекун мальчика, полковник Грэхем, который живет в Индии… Недавно я получил от него очень прочувствованное письмо. А потом, буквально неделю спустя… — Он помолчал. — Наверно, вы решите, что это мелкое и незначительное событие. Но я вам все равно расскажу, ладно?

Утопая в уютном сигарном дыму, Ривелл поощрительно кивнул. Роузвер продолжал:

— На прошлой неделе я получил второе письмо от полковника Грэхема. Он предложил, чтобы наш эконом Эллингтон, двоюродный брат погибшего, позаботился о личных вещах мальчика, пока сам полковник не приедет из Индии. Это может случиться примерно через полгода. Конечно, я постарался собрать вещи и просмотрел бумаги погибшего, перед тем как отдать их Эллингтону… — Роузвер коротко и судорожно вздохнул и вытащил из бумажника листок бумаги. — Вот что я нашел у мальчика в учебнике по алгебре.

Это был листок, вырванный из фирменной оукингтонской тетрадки. Вверху стояла дата — 18 сентября 1927 года, а ниже следовал аккуратно напечатанный на машинке текст:

«Если со мной что-нибудь случится, я оставляю все моему брату Вилбрему, за исключением моего велосипеда с тремя скоростями, который я завещаю Джоунсу Третьему.

Роберт Маршалл».

Ривелл, после недолгой паузы, вернул листок без комментариев. Роузвер продолжил свою путаную речь:

— Наверно, вы легко представите мои чувства при виде такой записки! У меня возникло — нет, не подозрение, а что-то вроде очень сильного любопытства. Страшно думать о том, что в последний вечер своей жизни столь молодой человек раздумывал над собственной смертью.

Ривелл кивнул:

— А велосипед с тремя скоростями действительно существует?

— Ну да! И кроме того, Маршалл действительно дружил с Джоунсом — я это специально проверил. Конечно, я не могу установить авторство печатного текста, у меня просто не с чем сличить. Но уж подпись-то я знаю… — Директор сжал ладонями подлокотники кресла и добавил с некоторой нервозностью: — Мне кажется, все это дело представляет собой цепочку чистых совпадений. И мне не хотелось бы, чтобы вы увидели за всем этим какой-то скрытый смысл.

Ривелл снова послушно кивнул, но спросил, хитровато прищурившись:

— Так чего же вы ожидаете от меня?

— Ничего определенного, уверяю вас, совершенно ничего. Просто прошу вас несколько дней — если это только не слишком нескромная просьба — посвятить этому делу. Понаблюдайте за нашей здешней жизнью. Ведь факты, которые я вам изложил, все-таки довольно странные, они должны привлечь к себе несколько больше внимания хотя бы из-за своей явной нелепости. Просто осмыслите все это и поделитесь своими ощущениями — вот и все, чего я от вас жду.

— Сэр, но ведь вы не подозреваете…

— Мой дорогой, я никого и ничего не подозреваю. По сути дела… — тут в голосе директора снова зазвучало волнение, — …это происшествие стало для меня большим ударом, гораздо более значимым, чем я позволяю себе показать… Помимо чисто личных моментов, это нанесло огромный урон престижу нашей школы. Уж не знаю, Ривелл, известно ли вам, в каком состоянии я принял эту школу, когда пришел сюда! Лет шесть я пытался привести здесь дела в порядок — и вдруг такое! К сожалению, среди преподавателей нет ни единого человека, которому я мог бы доверять. И я не могу заняться расследованием этого случая сам — тем самым я только привлеку злобное внимание врагов к себе самому. А ведь тут, возможно, и расследовать нечего… Моя нервная система, сказать вам правду, не в лучшем состоянии; мне нужен длительный отдых, а уйти в отпуск я смогу не раньше лета… Я вижу, вы в полном замешательстве. Неудивительно. Все это, смею сказать, выглядит полным абсурдом.

— Согласен, сэр. Сказать по правде, я просто не вижу улик в этом деле.

— Да-да, конечно. И тем не менее мою душу гложет червь сомнения — почему этот юнец думал о смерти в тот воскресный вечер?

— Кто знает? Совпадения такого рода иногда случаются. Да и в самой записке нет ничего необычного. Точно такое же послание мог написать и я сам после посещения церкви, вечером в воскресенье.

— Может быть, вы своими словами утешаете меня… Но вы не отвергаете мое несколько туманное и нелепое предложение?

— Нет, конечно нет, если вы действительно желаете моего содействия.

— Хорошо. Вы, безусловно, понимаете, как хорошо подходите для выполнения этой задачи. Вы ведь старый выпускник школы, и у вас есть все основания находиться здесь в качестве моего гостя. Вы можете беседовать со всеми учениками и преподавателями, не объясняя, почему вдруг вам оказана такая честь… Но никто, надеюсь, не узнает истинной причины вашего пребывания здесь. Вы меня понимаете?

— Конечно.

— Итак, я отдаю дело в ваши руки. Я уже слышал об одном вашем весьма успешном расследовании в Оксфорде. Но здесь, я думаю, все окажется не так уж сложно… Вы ведь жили в школе, когда учились здесь?

— Да.

— Отлично. Прекрасный повод для встречи с Эллингтоном. Я говорил ему о вашем приезде, и он пожелал позавтракать с вами завтра утром.

— Прекрасно, я готов.

— Скорее всего, он заглянет сюда позже вечером, чтобы встретиться с вами… Хотите еще сигару? А кстати, вы не любите карандашные рисунки? У меня тут есть несколько, как говорят, очень неплохих…

Ривелл понял, что на сегодняшний день обсуждение трагического случая закончено; при этом директор, проявив незаурядное самообладание, сумел свести на нет свою первоначальную нервозность.

Потом они еще около часа болтали на разные темы. Роузвер показал себя человеком с разносторонними интересами и явно наслаждался возможностью свободно обменяться мнениями с представителем младшего поколения. В то же время в его поведении не проскальзывало и тени снисходительности. Так, Роузвер очень доброжелательно выслушал рассказ о литературной работе Ривелла над собственным «Дон Жуаном». Ривеллу директор нравился все больше и больше. Казалось, что их первая, весьма серьезная беседа становится прологом к настоящей душевной близости…

Часам к десяти прибыл Эллингтон и немедленно был представлен гостю. Это был крепко сбитый, коренастый человек средних лет, уже начинающий седеть. В его присутствии беседа сразу почему-то угасла. Эллингтон энергично подтвердил приглашение на завтрак, но это было высказано таким тоном, что Ривелл сразу определил: приглашения такого рода делались всем без исключения выпускникам школы, и для эконома это стало своего рода обязанностью — завтракать со свалившимися как снег на голову бывшими учениками.

Что уж говорить, Ривеллу Эллингтон не очень приглянулся. Когда он наконец удалился, Роузвер смущенно пожал плечами:

— Настоящий труженик и преданный человек… Конечно, он не очень силен по части умных разговоров, но… Может быть, выпьем еще виски, перед тем как лечь спать? Я так обычно делаю…

Поскольку Ривелл и сам точно так же поступал перед сном, их вечерние ритуалы полностью совпали.

Глава II

Следствию положен конец

Воскресенье в Оукингтоне всегда было самым неприятным днем. На кухне не готовили приличной еды, в читальном зале убирали все газеты, не относящиеся к религиозной тематике; никто из учеников не имел права покинуть пределы школьной территории без особого разрешения; запрещались игры и музыка. Кроме того, по воскресеньям все были обязаны носить черные костюмы, туфли и галстуки.

Ривелл, дремотно внимая звону колоколов к первой службе, вспоминал сотни подобных дней в школе. Нет, нельзя сказать, что он был здесь несчастлив, нет. Но в людях и ныне чудится некое ханжество. Хотя Роузвер, например, кажется человеком прямодушным…

Роузвер… М-да, привязчивое имя. Не выходит из головы. Колин встал, принял горячую ванну, оделся и спустился вниз. Дворецкий встретил его напоминанием о назначенной на утро встрече с мистером Эллингтоном. Колин кивнул и вышел наружу, попав в объятия пронизывающего ветра. Из церкви, куда вела неясная тропка, слышались звуки песнопений. Дом Эллингтона казался отсюда загородной виллой, нежно льнущей к массивным школьным корпусам. Пожалуй, эта вилла не являла собой верх архитектурного изящества, но тем не менее позволила четырем поколениям педагогов успешно совмещать семейную жизнь с нелегкими обязанностями эконома школы весьма эффективным и благоразумным образом…

Ривелл прошел через двор, взошел на невысокое крылечко и позвонил. Женский голос изнутри ответил:

— Входите!

Он вошел и невольно замешкался в прихожей. Откуда-то сверху снова прозвучал тот же голос, но с нотками раздражения:

— Да входи же! Где ты там застрял?

Недоумевающий Ривелл поднялся по лестнице к комнате, откуда, видимо, исходил призыв, отважно толкнул двери и сразу оказался в обществе темноглазой брюнетки, довольно хорошенькой, которая хлопотливо поджаривала ломтики бекона на газовой плите.

— Ой, извините… — запинаясь проговорила она. — Я решила, что это пришел мальчик, принес нам молоко. Пожалуйста, простите за нелюбезность… Наверно, вы мистер Ривелл?

Ривелл с улыбкой признал правильность предположения.

— Мне очень неловко, правда. Знаете, мой муж сейчас в церкви, он будет здесь через несколько минут. Наша прислуга тоже ходит в церковь по воскресеньям, так что в этот день мне приходится готовить завтрак самой. Надеюсь, вы меня простите…

— Конечно! — весело отвечал Ривелл, начиная было раскручивать беседу в заданном направлении. — Мне, признаться, очень нравится кулинария и вообще кухня. Это утреннее таинство с беконом и яйцами просто восхитительно…

— Да-да, — прервала она его. — Стряпня ужасно интересное занятие. Но наша служанка Молли предпочитает ходить в церковь, причем мы — точнее, мой муж настоял на том, чтобы она ходила к утренней службе. Судя по всему, это старинная традиция школы.

— Любопытно, — насмешливо протянул Ривелл. — Неужели Оукингтонская публичная школа достаточно стара для того, чтобы иметь старинные традиции?

— Этого я не знаю… — Она явно растерялась. Настроение у Колина улучшилось: ее присутствие, по крайней мере, скрасит густую скуку совместного завтрака с Эллингтоном.

В этот момент появился сам Эллингтон.

— Извините, что заставил вас ждать, — буркнул он и довольно резко бросил жене: — Почему ты не провела мистера Ривелла в гостиную?

— Я очень рад, что она этого не сделала, — вмешался Ривелл. — Ведь гостиные по утрам похожи на…

Он замялся, подыскивая вариант каламбура. Но, поскольку ни эконом, ни его жена совершенно его не слушали, он отказался от претензий на остроумие и просто улыбнулся.

Мистер Эллингтон криво улыбнулся в ответ.

Позже, рассматривая миссис Эллингтон, Ривелл заметил, что она младше мужа лет на двадцать-тридцать. Она много болтала, быстро и несколько стеснительно, но эту милую болтовню Ривелл счел прекрасным противоядием против тяжеловесной лаконичности Эллингтона. Эконом был, безусловно, первостатейным занудой. Все его немногочисленные реплики касались практически только предстоящей вечеринки старых однокашников. Пару раз Ривелл пытался овладеть беседой, но оба раза потерпел фиаско. Его достаточно острые замечания не вызывали у хозяев никаких эмоций, разве что иногда, по прошествии минуты, миссис Эллингтон отвечала коротким и боязливым смешком, словно приспосабливаясь к окружающему незнакомому и враждебному миру.

К концу завтрака за окном зашелестел дождь.

— Не самое лучшее время для приезда сюда, — пробурчал Эллингтон. — Дождь, туман да слякоть. В этом семестре вообще одни неприятности…

Ривелл насторожился, ожидая перехода к разговору о смерти Маршалла. Беседа, видно, приняла бы такой оборот, но…

Но тут в гостиную ввалился, бормоча извинения, низкорослый жизнерадостный крепыш с красным лицом. Его Эллингтон представил как «нашего патера, капитана Даггата». Они явно были приятелями. Эллингтон угостил Даггата кофе, хотя тот настойчиво повторял, что уже позавтракал.

— Хорошенький домик, а, сэр? — сказал краснолицый, подмигнув Ривеллу. — Неплохо быть женатым экономом школы. Весьма неплохо.

Он уселся за стол и сразу же овладел разговором. Глупо шутил с миссис Эллингтон, обсуждал с мистером Эллингтоном школьные дела, а иногда обращался к Ривеллу с той развязной фамильярностью, с какой иные священники разговаривают, в полной уверенности, что это облегчает общение. Примерно к десяти часам, когда Эллингтону надо было уходить по своим делам, Ривелл тоже собрался уйти под благовидным предлогом. Но Даггат крепко в него вцепился:

— Нет-нет, вы старый выпускник, вам наверняка захочется пройтись по старым местам, пусть даже и в дождь и в непогоду… Да-да, до свидания, миссис Эллингтон, спасибо вам за все… Кстати, Ривелл, вы еще не видели наш новый Мемориал?

Ривелл был вынужден осмотреть со священником все достопримечательности городка: Мемориал, музей, библиотеку, новые научные лаборатории… Сколько ходьбы! По мнению Ривелла, Даггат был из тех священников-спортсменов, каковые представляют наиболее распространенный тип английских духовных лиц. Его жаргон, его бурливое желание всегда быть «к вашим услугам», постоянное обращение к событиям Первой мировой войны (которые он комментировал с тем же драматизмом, что и матч двух школьных футбольных команд), — все это могло вывести из себя любого разумного человека. Однако Ривелл терпел, надеясь, что в нужный момент и без напоминания пастор заговорит о трагедии в дортуаре.

И когда Даггат предложил «поболтать в его уютном кабинетике», Ривелл согласился не без охоты. «Уютный кабинетик» был расположен на первом этаже главного здания школы. Обстановка была шаблонной: пылающий в камине огонь, спортивные трофеи, выцветшие репродукции известных картин на стенах, масса фотографий над камином. Тут же висел приколотый к стене перечень священников, читающих проповеди в часовне при Оукингтонской школе в этот семестр.

Ривелл заглянул в этот список.

— Ага, значит, сегодня вы исполняли свой долг?

— Да. Меня всегда приглашают к началу и концу семестра.

— Надеюсь, я не отнимаю у вас время, ведь вы готовитесь…

— Ну что вы, дорогой мой. Я всегда читаю проповедь экспромтом. Иногда я даже не знаю, о чем стану говорить, поднимаясь на кафедру… Иначе и быть не должно. Слушатели должны чувствовать, что все слова говорятся от чистого сердца, иначе вы потеряете с ними сцепку. Верно?

Ривелл отвечал уклончиво. На самом деле он все еще раздумывал о миссис Эллингтон: как и где могла она встретить своего будущего супруга, и вообще, как давно они поженились. Даггат отвлек его от этих мыслей, спросив, в какие годы Ривелл учился в Оукингтоне.

— Я учился здесь во время войны. С пятнадцатого до восемнадцатого года.

— Ага, значит, вы были слишком молоды для призыва?

— Боюсь, что так, — проронил Ривелл и добавил: — И слишком молод для тех невероятных приключений на войне, о которых вы мне рассказывали.

Видимо, что-то во взгляде Ривелла побудило Даггата направить беседу в новое русло.

— Десять лет назад! Бог ты мой! — воскликнул он. — Подумать только, что все мы состарились на столько лет! Да и в самом Оукингтоне многое изменилось. Вы же знаете, почти целиком сменились преподаватели. Думаю, вы здесь не много знакомых лиц увидели.

— Почему же, я встретил сегодня утром Лонгвелла, но он меня не знает, ибо он преподает рисование, а я не ходил на эти уроки. Лица многих людей из обслуги мне тоже знакомы… — Колин помолчал и добавил: — Как я понимаю, эта почти полная смена лиц произошла после появления нового директора?

Даггат кивнул:

— Ну да, я пришел сюда в двадцать третьем, за год до прихода нового директора. И я слышал всякие истории о том, как здесь обстояли дела раньше…

Они поговорили о разных учениках, с которыми Ривелл мог быть знаком, и когда речь зашла о Маршалле, Даггат с живостью продолжал:

— Вы ведь читали в свое время прессу?

Ривелл решил согласиться. Да, читал. Хотя и не в свое время, а только вчера.

— Очень странное дело. Неужели можно представить себе, что тяжелая металлическая штука свалится на голову мальчика именно в тот момент, когда его голова находится под нею? Нет, это Провидение, вот все, что я могу сказать. Но я повторяю в своих проповедях ученикам школы: никто не может знать, что ему суждено… Пусть мы овладели всеми науками, но все равно.

Резкий стук в дверь прервал рассуждения пастора, которые имели, впрочем, вполне предсказуемую концовку.

— Вхо-дите! — пропел Даггат хриплым тенорком.

Дверь приотворилась на несколько дюймов, и в щель кто-то пробормотал надломленным баритоном:

— Извините, Даггат, не знал, что вы заняты. Как-нибудь попозже…

Но Даггат живо вскочил:

— Нет-нет, Ламберн, не уходите! Мы тут просто болтаем. Входите и познакомьтесь с мистером Ривеллом. Он наш старый выпускник.

Гость вошел в комнату с видом полного безразличия ко всему происходящему. Это был молодой мужчина, лет тридцати с небольшим, высокий, темноглазый и темноволосый. В его повадках проскальзывала какая-то печальная небрежность. Одет он был если и не странно, то, во всяком случае, не слишком подходяще для преподавателя Оукингтона в воскресное утро. Ривелл с первого взгляда ощутил к нему симпатию.

— Мы тут толковали, — сказал Даггат, попыхивая своей вересковой трубкой, — о бедном Маршалле. Ривелл был знаком с его братом, с тем, который погиб на войне.

Ламберн чуть наклонил голову, однако не проронил ни слова.

— Должен сознаться, мне жаль последнего Маршалла, — продолжал Даггат. — Вы ведь знаете, Ривелл, Вилбрем сейчас наш школьный староста. Остался один из трех братьев. Страшное несчастье. И родители скончались. Он был в ужасном состоянии, и директор даже думал дать ему отпуск до конца семестра, да только бедняге некуда податься! Его опекун живет в Индии.

— А где же он проводит праздники и выходные?

— Думаю, у друзей, однокашников. Его в школе любят.

— Помните, как-то раз он провел две недели у своего кузена Томаса? — вступил в беседу Ламберн. — Вы слышали, кстати, что Томас Эллингтон — двоюродный брат мальчика? Ну так вот, они поехали на озеро, страшно там промерзли, а потом отправились на море, куда-то в район Блэкпула…

— Да, его очень, очень любят в школе, — повторил Даггат. — Вилбрем хороший спортсмен, а уж пловец просто великолепный. Лучший пловец, пожалуй, которого знал Оукингтон. Он так отличается от своего покойного брата Роберта…

Ривелл почувствовал, что Даггат не питал особой симпатии к погибшему мальчику.

— А вы хорошо знали Роберта Маршалла? — спросил Ривелл.

— О да, прекрасно. Такой, знаете ли, спокойный юнец, но любопытный — читал очень странные книжки, очень… В своих любимых предметах успевал, это да. Думаю, он получил бы хороший аттестат.

Видимо, Даггат посчитал такую краткую эпитафию своему подопечному вполне достаточной, но все-таки добавил из приличия:

— Ах, к таким печальным вещам надо относиться философски: рука Провидения, и все тут! Ничего не поделаешь!

Ламберн усмехнулся:

— По-моему, вы предоставляете Провидению слишком большие полномочия, Даггат. Даже страховая компания не рискнула бы назвать падение куска газовой трубы Божьим промыслом…

В этот момент зазвонил церковный колокол, призывая к утренней службе.

— Мне пора! — воскликнул Даггат, хватая свою сутану. — А вы, приятели, можете сидеть тут и болтать сколько угодно…

Когда он ушел, Ламберн поворошил угли в камине, подвинувшись поближе к огню. В комнате было прохладно.

— Хорошо, если бы Даггат, верящий в огонь преисподней, насыпал побольше угля в камин, — пробурчал он. — Это ослабило бы зависть его гостей к посетителям ада…

Он ткнул совком в ведерко для угля.

— Ну вот, конечно, пусто… Кстати, мы между собой зовем его Херувимом. Отличный парень — когда не читает проповеди. А в церкви вызывает желание проломить ему башку. Предупреждаю вас, что вам предстоит встреча с ним еще и вечером, если вы собираетесь скоро уезжать.

— Да. Он мне сказал.

— Вы остановились у директора?

— Да.

— Только на эти выходные?

— Ну да.

— Жаль. Мы с вами могли бы посидеть в пабе вечерком. Мне, знаете ли, нравится отвлекаться от этого школьного питания… — И вдруг, резко сменив тон, спросил: — Как вам понравился директор?

— Довольно симпатичный, на мой взгляд…

— Нет, я не это имел в виду…

Ривелл почувствовал неловкость от напористости собеседника.

— Понимаете, перед тем как стать учителем, директором школы, он много чем занимался. Долгое время жил за рубежом — в Америке и в колониях… Образование у него чисто медицинское, кстати. Выглядит он бонвиваном, но человек неболтливый, даже скрытный. И всем нравится — и мужчинам, и женщинам.

— Он хороший директор, мне кажется, — заметил Ривелл.

— Да, отличный. Организатор прекрасный, ловкий делец. Порождение военного времени, так можно сказать.

— Значит, он был на войне?

— Скорее рядом с ней, чем на ней… Шутка. Кажется, даже рисковал жизнью пару раз. Когда организовывал госпитали и лагеря. В школу его взяли с превеликой радостью.

Что-то в его тоне побудило Ривелла сказать то, на что при других обстоятельствах он не решился бы:

— А вы были на войне? Воевали?

— Да. Но я ничего не организовывал. Просто меня слегка отравили газами и чуточку контузили, вот и все дела… — Ламберн слегка улыбнулся. — Не знаю, зачем я вам все это рассказываю, я вообще-то не люблю сплетничать. Наверно, это Даггат вывел меня из себя. Он бесит меня своими рассуждениями, мол, Провидение устроило то да се, и вообще, что этот мир — лучший из миров. Ладно, забудем. А кстати, это вы автор того романа?

Ривелл, для которого такой вопрос был редкостной и почти бесценной лестью, благодарно склонил голову.

— Я так и подумал, что это вы, — заметил Ламберн. — Я прочел его не так давно. В принципе, обычная вещь, которую просто обязан написать всякий выпускник Оксфорда. И все-таки ваш роман получше многих других, это я точно знаю. Что-нибудь еще насочиняли с тех пор?

Менторский тон не понравился Ривеллу, но при этом он ощутил скорее растерянность, чем раздражение. Что-то в Ламберне его притягивало.

— Да так, всякие журналистские штучки, — ответил коротко Ривелл. Конечно, он не стал бы признаваться (по крайней мере, сейчас) о своем заветном замысле создать некую версию «Дон Жуана».

Они беседовали еще несколько минут, но, по мере того как огонь в камине угасал, Ламберн становился все более вялым.

— Мне надо идти, пора кое-чем заняться, — сказал он наконец, выбираясь из кресла. — Думаю, стоит взять грелку и улечься в постель до обеда — надо проверять тетради. А потом — воскресный обед, знаете ли, холодное мясо, тушеная свекла… Приходите ко мне пообедать как-нибудь днем, если найдете время. Пока.

Это был приятный и вежливый способ сказать: «Я устал и прошу меня сейчас больше ничем не занимать». Ривелл, который и сам был знатоком подобных элегантных и эффективных методов прощания с собеседником, оценил мастерство Ламберна.

Оукингтонская школа показалась Ривеллу довольно унылым местом, пока он шатался по знакомым пустынным коридорам, где тишину нарушал только звук его собственных шагов. Снаружи лил дождь, иначе можно было пойти прогуляться по окрестностям. Он даже мог бы согласиться заглянуть и в церковь, но такое религиозное рвение не присуще человеку, давно закончившему школу.

Здесь все осталось по-прежнему, подумал он, за исключением некоторых новшеств, введенных Роузвером. Те же горячие от кипятка трубы в коридорах, тот же удушливый запах пыли и чернил в классных комнатах. С первого этажа Ривелл спустился в полуподвал, где располагались ванные комнаты, и обнаружил здесь некоторые изменения по сравнению со старыми временами.

Затем он посетил те два дортуара, где ему довелось спать в прежние годы. Школьное здание имело пять этажей, считая мансарду и полуподвал. А на первом и втором этажах располагались спальни соответственно старших и младших мальчиков. Войти в эти спальни можно было через коридоры, ведущие от лестничной площадки, а по обеим сторонам коридоров располагались кабинеты преподавателей. Кабинет Эллингтона помещался на втором этаже, непосредственно над кабинетом Даггата.

Грустно было идти между рядами кроватей. Теперь Ривелл уже не смог бы припомнить, какую именно кровать он занимал в свое время, да его не так уж сильно занимали подобные сентиментальные мысли. Он больше размышлял сейчас о погибшем мальчике Маршалле. Свет свисающей с потолка электрической лампочки позволил ему разглядеть на стенах когда-то установленный тут ряд газовых вентилей для светильников. Действительно, очень странно, что такой вентиль мог упасть прямо на голову спящего мальчика. И все-таки это случилось! Возможно, какой-то воспитанник действительно раскачивался на таком вентиле, хоть Роузвер это и отрицает. Директор ведь не может знать буквально всего, что происходит.

За ланчем, однако, ни Ривелл, ни директор о деле не заговаривали. После вкусной трапезы, сопровождаемой весьма приятной беседой, они оба заметили, что погода улучшилась. И Ривелл, оставив своего собеседника в кабинете, вышел пройтись среди давно потерявших листву деревьев, по мокрому дерну.

В общем, что он мог сделать, чем помочь? По его мнению, юный Маршалл погиб из-за весьма необычного несчастного случая, хотя записка, оставленная им перед смертью в учебнике по алгебре, могла означать нечто гораздо большее, чем редкостное совпадение обстоятельств. При этом озадачивало не столько само происшествие, смерть мальчика, сколько чересчур нервные хлопоты директора Роузвера по этому поводу.

Ну что ж, Ривелл решил занять свое время небольшим расследованием. Прежде всего надо было бы поговорить с другом погибшего — Джоунсом Третьим, хотя вряд ли эта беседа многое прояснит. Младшие школьники, он знал, зимой проводят послеобеденные часы в воскресенье в общей комнате. Поэтому он вернулся в здание и спросил первого встречного, где можно найти Джоунса. В ответ раздался приветственный вопль, и через несколько секунд перед ним оказался невысокий очкастый и застенчивый парнишка, одетый, как было принято в Оукингтоне по воскресеньям, в черный костюм.

Ривелл был еще достаточно молод, чтобы позволить себе снисходительный тон в разговоре с тринадцатилетним подростком.

— Хэлло, Джоунс! — заговорил он, приятельски улыбнувшись. — Извини, что оторвал тебя от общения с друзьями… но я подумал, что ты сможешь выделить мне пару минут. Может быть, выйдем поговорим на улице, обойдем вокруг дома? Дождь ведь кончился…

Мальчик послушно последовал за ним, но лицо его выражало вполне понятное удивление.

— Знаешь, я приехал на встречу старых однокашников и, когда увидел твою фамилию в списке учеников, решил познакомиться с тобой: не брат ли ты моего одноклассника, с которым я дружил, когда здесь учился. Конечно, я понимаю, что фамилия Джоунс совсем не редкая, но все же…

Оказалось, что у парня не было никаких братьев, но к этому моменту они уже успели дойти до спортивной площадки, и очередной вопрос Ривелла прозвучал совершенно естественно:

— Кстати, что это за жуткий случай с мальчиком, который погиб здесь в начале семестра? Ты был с ним знаком?

Но, кроме того что Джоунс был знаком с Маршаллом и даже дружил с ним, ничего примечательного из парнишки выудить не удалось. Джоунс оказался из тех юнцов, которые не поддаются нажиму, даже если это делать в самой мягкой и даже ласковой манере. Однако было ясно, что он совершенно не разделяет беспокойства директора школы по поводу гибели Маршалла.

Опросив мальчика, Ривелл с улыбкой попрощался с ним у входа в школу.

События в воскресном Оукингтоне разворачивались торжественно и неспешно, словно при замедленной киносъемке. Сперва Ривелл пил чай с директором и подробно изложил свою любимую теорию о том, что Шарлотта, Эмилия и Анна Бронте вовсе не были сестрами, а являлись разными воплощениями одного человеческого (а возможно, и нечеловеческого) существа. Директор внимательно слушал и, похоже, был ошеломлен услышанным. За этими приятными разговорами прошло ровно столько времени, сколько требовалось, чтобы зазвонили колокола к вечерней службе. Но директор, кажется, не торопился в церковь.

— Мне надо написать несколько писем, — объяснил он. — А вы, Ривелл, можете, конечно, пойти. Потом будет ужин. По воскресеньям форма одежды парадная.

На одной из задних скамей церкви, по мере ее заполнения учениками, Ривелл наконец ощутил особый восторг старого однокашника в предвкушении воспоминаний о давно прошедших днях… Это чувство усилилось, когда рядом с ним на скамью опустилась миссис Эллингтон с супругом. Она лучезарно улыбнулась Ривеллу, а сам эконом лишь слегка кивнул в его сторону, как бы неохотно признавая знакомство с былым выпускником.

— Я думала: придете ли вы сюда, — прошептала миссис Эллингтон ему на ухо. — Признаюсь, я надеялась, что нет.

Естественно, Ривелл спросил почему.

— Да потому, что проповедь читает Даггат. Он же просто невыносим!

Ривелл был удивлен.

— Мне уже сегодня об этом говорили, — заметил он.

— Ну конечно, это мистер Ламберн, кто же еще. Он сказал, что познакомился с вами. И еще он сказал, что вы написали роман. Вы правда его написали?

— В Британии считается, — слегка перевирая чью-то эпиграмму, любезно и в рифму отвечал Ривелл, — что человеку полагается разоблачить обман и написать роман…

— О, так вам это удалось? Я о романе. Как он, кстати, называется? Мистер Ламберн мне сказал, да я забыла…

— «Древние огни», — ответил Ривелл нахмурясь. Каждый раз, как он произносил название своего романа, оно звучало очень глупо.

— «Деревня и огни»? — переспросила миссис Эллингтон.

— Нет-нет, «Древние огни»! — повторил он настолько громко, насколько позволяла обстановка. Слава Богу, никто из первых рядов не обернулся на их разговор.

— Как интересно! Мне надо попросить Мадди прислать книгу со следующей почтой…

Начало литургии положило конец окололитературной беседе. Да, она дурочка, но очаровательна, решил Ривелл, когда услышал, как нежно она запела. Поглядывая искоса на ее темные блестящие глаза, он почувствовал странное волнение…

Но еще более интересной, чем соседка, оказалась проповедь: Даггат в первые же пять минут предложил великолепный вариант отгадки гибели Маршалла.

— Да, он мог бы сам сказать почти что словами Иеремии: «Они не станут причитать над ним, говоря: „О, моя сестра! О, брат мой!“ Они не станут плакать над ним, говоря: „О Господи! Спаси и помилуй!“» Ушедший от нас брат вспомнил в последнее воскресенье перед каникулами все мои проповеди за последний семестр. Наша задача теперь — обратить свои взоры назад и извлечь из прошлого такие уроки, какие пригодились бы нам в дальнейшем. Произошло событие, которое наложило отпечаток на всех и вся… Явился нам сам Ангел Смерти… И вы легко припомните… — продолжал Даггат, предварительно отхлебнув из стакана с водой, поставленного на кафедре, — …вы легко припомните те слова, которые я говорил вам с этого же самого алтаря в первое воскресенье этого семестра. Как же мало сделал я и как мало сделали вы для того, чтобы слова мои не стали провидческими! И в этом большой урок для всех нас, необходимый урок в наше время, когда наука ведет себя все более чванливо, изобретения уже не служат народу и лишь обогащают самого изобретателя… Это заставляет нас верить, что своим благополучием, самим дыханием жизни в нас мы обязаны всевидящему и всезнающему Провидению…

Ривелл с трудом удерживал смех.

— Ну разве это не ужасно? — шепнула ему на ухо миссис Эллингтон, когда они встали со скамьи после богослужения. И, не дожидаясь ответа, добавила: — Но все же повеселее, чем те жуткие вещи, которые мы тут раньше от него слышали. А кстати, надолго вы у нас задержитесь?

Он ответил, что скорее всего вернется в Лондон завтра утром.

— Не забудьте нас навестить, когда приедете в следующий раз, — сказала она, кокетливо улыбнувшись, и Ривелл, пожав ей руку, обещал.

За ужином у директора он не удержался от соблазна и сказал:

— Мне кажется, я разгадал вашу маленькую тайну, сэр.

Роузвер, к его удивлению, не выказал особого желания услышать продолжение этой реплики.

— Ривелл, — медленно и многозначительно произнес директор, — боюсь, что мне следует извиниться перед вами. Тут вообще нет никакой тайны… Я пригласил вас в минуту душевного потрясения. А сейчас… сейчас я в более спокойном состоянии и понимаю, как вы могли воспринять мои слова. Вы выразили свое отношение к моему письму с максимальной вежливостью, но я и сам могу теперь судить обо всем… И вы правы. Я позволил себе свалять дурака и теперь искренне прошу у вас прощения за то, что заставил вас зря потратить время… Налейте себе еще вина.

Ривелл налил, испытывая недоумение и досаду.

— Все равно, — заметил он, — хотя я согласен с вами, что никакой особой тайны тут нет, мне удалось найти объяснение тому, почему в учебнике у Маршалла оказалась та записка.

Ривелла разозлили странные слова Роузвера. Хорошенькое дело — он выполнил то, о чем его просили, а вместо благодарности вдруг преподносят извинения!

— Видите ли, — упрямо продолжал он, — все дело в очень чувствительном, меланхолическом характере мальчика. Случилось так, что в первое воскресенье семестра Даггат прочел очень мрачную проповедь — насчет внезапной смерти и загробной жизни. Я знаю это, поскольку в сегодняшней проповеди он постарался воспроизвести именно те слова, что сказал тогда. Так вот, моя гипотеза заключается в том, что Маршалл, будучи взволнован проповедью, вернулся к себе и написал странное, неуклюжее завещание. Вам не кажется, что это возможно?

— Не то что возможно, а вполне реально! Да и вообще, дело не стоит того, чтобы ломать голову… Пойдемте лучше ко мне в кабинет, выпьем ликеру и потолкуем о более приятных вещах.

Но Ривелл не сдавался даже после ликера и прекрасного выдержанного бренди. Он не мог понять внезапной перемены в настроении собеседника и чувствовал досаду от прохладного отношения к его блестящей теории.

Наутро Ривелл, однако, пришел к заключению, что Роузвер терзался беспочвенными подозрениями и попусту поднял тревогу. Распрощались они после завтрака, наговорив друг другу массу комплиментов.

— Нет, вы должны обязательно приехать ко мне в гости еще раз, — настойчиво повторял директор школы в Оукингтоне, пожимая Ривеллу руку на крыльце. — Я очень на это надеюсь, очень.

Ривелл с приятной улыбкой отвечал, что обязательно так и сделает… И вдруг его собеседник в последний момент сунул ему в руку запечатанный конверт.

— Не раскрывайте, пока не сядете в поезд, — добавил Роузвер. — Счастливого пути.

Ривелл, конечно же, распечатал конверт еще в такси. Там лежал чек на двадцать фунтов стерлингов и листок со словами «На профессиональные расходы».

В своем дневнике Ривелл записал (не без тайной надежды, что эти записи когда-нибудь будут изданы многотомным собранием…): «Дело Оукингтона закрыто. Оно оказалось совершенно бессмысленным, как я и думал с самого начала, но закончилось теплыми словами и чеком на двадцать фунтов стерлингов. И то и другое совсем не так уж плохо. Мне понравился Роузвер, несмотря на его нервозность, но не понравился Эллингтон. Наверное, главная загадка Оукингтона — это почему столь привлекательная женщина, как миссис Эллингтон, выбрала себе такого супруга».

Глава III

Странное происшествие в бассейне

Теплым июньским утром 1928 года Ривелл остро почувствовал: сейчас что-то обязательно должно случиться. Дело в том, что его эпическая поэма в духе «Дон Жуана» тоже повествовала о молодом человеке, с которым происходило все подряд — любовные истории, приключения и происшествия всех сортов, преимущественно скандального характера.

В это утро Ривелл действительно получил письмо от старого товарища по Оксфорду, предлагавшего ему присоединиться к предстоящей научно-исследовательской географической экспедиции, отправляющейся в Новую Гвинею. Хотя предложение было ему не по вкусу, оно вызвало в нем противоречивые чувства. «Декадентствующий молодой человек вроде тебя, — с некоторой долей надменности писал приятель, — мог бы отложить свои коктейли и литературную писанину на два года, а потом, при желании, снова вернуться в свою берлогу. Мы рассчитываем отправиться в путь в сентябре, и нам нужен человек, который смог бы участвовать в наших приключениях, а потом написать захватывающую книгу. Имей в виду, что дать ответ на мое предложение ты можешь до середины августа. Поедем — это райский уголок земли…» И так далее и тому подобное.

Нет, ему вовсе туда не хочется. Он терпеть не может мух, болот, аборигенов и особенно тех идиотов, которые описывают всякие там приключения. Но… странное чувство неудовлетворенности возникло у него от того, что он так напряженно ожидал чего-то необычайного, а пришло это вот письмо…

Однако в то же самое утро произошло еще кое-что, заставившее Ривелла забыть о смешном предложении поехать в Новую Гвинею. Листая газету, Ривелл случайно наткнулся на небольшую заметку, озаглавленную: «Трагедия в школе».

«Инструктор по плаванию в Оукингтонской школе первым узнал об ужасной трагедии, когда отпер дверь спортивного зала школы. На дне плавательного бассейна, откуда для очистки стенок спустили воду, лежал труп Вилбрема Маршалла, школьного старосты, который на предстоящем празднике последнего звонка должен был участвовать в показательных выступлениях по плаванию. Подозревают, что Маршалл отправился поздно вечером потренироваться и прыгнул в бассейн, не подозревая, что вода спущена. По странному совпадению, девять месяцев назад в этой школе от несчастного случая погиб его брат».

На сей раз, конечно, «декадентствующий молодой человек» не стал терять времени на раздумья. Он немедленно изучил расписание поездов и послал тревожно звучащую телеграмму: «Оукингтон Роузверу тчк приезжаю сегодня днем поездом в час двадцать тчк Ривелл». Он несколько успокоился, пока соскребал бритвой со щек щетину, завязывал фирменный галстук «старого однокашника» и паковал сумку. Потом зашел в банк, чтобы снять немного денег со своего счета, дал распоряжения домохозяйке, после чего поймал такси и поехал на Кингс-Кросс. В поезде он стал размышлять, отчего Роузвер, вызвавший его в первый раз, затем так настойчиво желал замять дело. Ривеллу в амплуа Шерлока Холмса явно не хватало доктора Ватсона, с которым можно было бы перемолвиться словом. Ему хотелось бы заново пересказать и переосмыслить всю историю с несчастным случаем в спальне и завершить свой рассказ такой сентенцией: «Исходя из всего этого, Ватсон, понятно, что дело вовсе не закончено».

Утро было теплым, а после полудня поднялся сильный ветер, небо заволокло темными облаками, и когда в окошке показался Оукингтон, издалека уже доносились раскаты грома. Вот уже месяц как не было дождей, и пересохшие поля словно с надеждой взирали на тучи, громоздящиеся над ними. Выйдя из поезда, Ривелл почувствовал на своем лице первые капли. А спустя еще минут двадцать, когда седовласый мажордом впустил Ривелла в кабинет директора школы, разразилась настоящая буря.

Роузвер, повернувшись спиной к камину, радушно и без всякого удивления поздоровался с Ривеллом.

Он был бледен, тревожные складки пролегли меж глаз, что придавало ему еще большее сходство с популярным проповедником, чем в прошлый раз.

— Очень рад, что вы приехали, — сказал директор с учтивым прискорбием. — Это безусловно ужасное происшествие, совершенно дикое…

Ривелл взял быка за рога:

— Мне показалось, что я просто обязан быть здесь сейчас. Надеюсь, вы расскажете мне детали случившегося. Я-то знаю о деле очень немного, прочел только статейку в «Дейли Мейл».

В глазах Роузвера отразилось нечто вроде искреннего восхищения перед энтузиазмом и энергией молодости.

— Боюсь, что рассказывать больше не о чем. Как я понимаю, основные факты вы уже знаете. Уилсон — наш учитель плавания — распахнул двери зала около восьми часов утра, в свое обычное время. И он…

— Постойте! — прервал его Ривелл. — Вы сказали «распахнул»? В газете было сказано, что он отпер их ключом!

— Нет, дверь была лишь прикрыта. И это стало первой неожиданностью. Потом он увидел мальчика, лежащего в луже крови на дне бассейна. Череп разможжен. За мной послали тотчас же, но ничего сделать уже было нельзя. Ужасное зрелище… Знаете, я многое повидал на войне, но это показалось мне страшнее. Пришел доктор Мерчистон. Он тоже считает, что смерть наступила мгновенно. И представьте себе, на трамплине для прыжков в воду нашли часы мальчика! Страшный случай… Всего за день до нашего выпускного праздника…

Ривелл склонил голову в искреннем сочувствии. Огромный человек с копной седых волос действительно выглядел безутешным.

— Я могу представить себе, что вы испытываете сейчас, — сказал Ривелл. — В общем, потому я и приехал. Вы не будете возражать, если я задам несколько вопросов?

— Пожалуйста, любые…

— Тут есть пара неясных моментов… Основная версия, значит, такая: Маршалл спрыгнул в бассейн, не зная, что воду спустили?

— Ну да, все так говорят.

— Значит, там было совершенно темно, иначе он все увидел бы, верно? Почему же он не включил свет?

— Ох, я вам об этом не сказал. Дело в том, что сгорели предохранители. Мы это выяснили только вчера.

— Получается, что он не смог включить освещение, но решил все же поплавать в полной темноте?

— Видимо, так…

— А он часто плавал поздно вечером?

— Ну, такое бывало. Он должен был участвовать в выступлениях пловцов на празднике выпускников, и это давало ему право приходить в бассейн в любой час. Поскольку он увлекался плаванием, а ночь была жаркая, я не вижу ничего необычного в том, что он пришел в бассейн поплавать поздно вечером. Это, конечно, противоречит правилам школы, но для старосты бывают исключения, правда? У него были ключи от плавательного зала.

— Вы говорите, он делал так и раньше?

— Да. Он был в бассейне накануне вечером и на прошлой неделе несколько раз.

— В это время года не темнеет до одиннадцати. Неужели он пошел плавать еще позже?

— В ту ночь стемнело гораздо раньше из-за туч, они заволокли все небо. Но все знают, что ему всегда нравилось плавать поздно вечером, почти ночью. Как староста он мог себе это позволить, вы же понимаете…

— А разве он не должен был являться в дортуар в обычное время?

— Он спал не в общем дортуаре. Он занимал маленькую отдельную комнату.

— Вот как? Почему же?

— Тоже в виде исключения… После того как в прошлом году трагически погиб его брат, он плохо спал. Он и сказал Мерчистону, который его опекает, что неплохо бы иметь возможность почитать ночью книгу, если сон не идет. В общем дортуаре это ему не удалось бы. Поэтому мы с Мерчистоном решили, что он может спать в отдельной комнатке. Понимаете, мы тревожились за мальчика и старались делать все, чтобы помочь ему, пусть даже в обход правил.

— Резонно, — согласился Ривелл. — В результате он получил отдельную комнату, и никто не мог знать точно, когда он ложится спать?

— Смею сказать, не совсем так. Просто и я, и Эллингтон смотрели сквозь пальцы на всякие небольшие нарушения, если мы узнавали о них.

— Понятно. А как же быть с пустым бассейном?

— Его собирались очищать и спустили воду.

— А вас не удивляет, что Маршалл об этом не знал?

— Ну, он мог бы и узнать. Но распоряжение о спуске воды было дано в самый последний момент, так получилось.

— Неужели?

— Да, и я боюсь, что в данном случае мне придется взять ответственность на себя. Я приказал спустить воду в бассейне около шести часов вечера, и Уилсон оставался там допоздна, чтобы проследить за процессом. Конечно, это надо было бы сделать заранее, но мы были так заняты приготовлениями к нашему Актовому дню, что я даже не думал об этом до тех пор, пока Эллингтон не напомнил мне в то утро. А может быть, днем.

— Значит, Маршаллу об этом не сказали?

— Я ему не говорил, но если бы встретил его, то, возможно, предупредил бы. То же самое сделали бы и Эллингтон, и Уилсон. Но никто не обязан был ему докладывать, верно?

— Где он мог быть от шести вечера до сумерек?

— Дайте подумать… С шести до половины седьмого — церковь. Потом до восьми, я думаю, он занимался с младшими школьниками. А после восьми часов, полагаю, был у себя в комнате. Мог туда подняться, чтобы переодеться.

— На нем был купальник?

— Да. А его шлепанцы и халат были найдены у кромки бассейна. — Роузвер вздохнул и добавил: — Я ответил на все ваши вопросы и отвечу на любые другие, но… мне кажется, насчет причин случившегося спорить нечего.

Ривелл с любопытством взглянул на собеседника.

— Иначе говоря, — сказал он, чувствуя, что любопытство перерастает в удивление, — вы не желаете, чтобы я так же скрупулезно расследовал этот случай, как прошлый?

— Нет-нет, расследуйте, ради Бога… Я окажу вам любую помощь. Этот второй несчастный случай вслед за первым, это нелепое и трагическое совпадение, немало подрывает престиж школы. Но я признаюсь вам, что просто не вижу иного объяснения тому, как мог бедный Вилбрем погибнуть… Кстати, официальное расследование начнется послезавтра, возможно, вы захотите присутствовать. И конечно же, вам надо переночевать у нас… Нет-нет, я и мысли не допускаю, чтобы вы уехали, не побывав на нашем праздновании Актового дня. Хотя сейчас для праздника совсем неподходящее время…

Когда Ривелл вышел от Роузвера, на дворе бушевала настоящая буря с дождем. Он быстро побежал по садовой дорожке к школьному зданию и потому не успел вымокнуть до нитки. Разговор с директором вызывал много странных вопросов, количество которых не уменьшалось по мере того, как Ривелл припоминал их прошлые встречи. Ему захотелось прогуляться в полном одиночестве по холодному скользкому шоссе, подставляя лицо колючему восточному ветру, но почти тропической силы ливень, шумящий за окнами, вселил в него ощущение человека, пойманного в ловушку. Выйти было невозможно. Он раздумывал, что же ему теперь делать. За завесой учтивости и приветливости Роузвера нетрудно было распознать явную холодность. Странно, что директор мучился разными подозрениями и так волновался по поводу гибели первого мальчика, а о второй смерти смог выразиться лишь как о «нелепом и трагическом совпадении»! Очень, очень странно.

В окно сквозь пелену дождя Ривелл видел павильончик для игры в крикет, забитый школьниками, прячущимися от ливня. Неожиданно в небе вспыхнула ослепительная молния, и небеса словно вздрогнули от громовых раскатов. Он почему-то почувствовал, что разгадка где-то совсем близко… Нужно с кем-то встретиться, побеседовать, понять… И он вспомнил о Ламберне. Может быть, тот сидит у себя в комнате? Это на первом этаже, рядом с кабинетами учителей. Ривелл направился туда и постучал в дверь. Никто не ответил. Подождав немного, он повернул ручку и вошел. На первый взгляд комната казалась совершенно пустой, но затем он убедился, что в большом кресле, стоявшем спинкой к двери, скорчился человек. Подойдя поближе, он увидел — это Ламберн.

— Господи, что с вами? — воскликнул Ривелл. Ламберн трясся как студень.

— Это вы, Ривелл? Я не знал, что вы здесь… — Это была его отчаянная, но безуспешная попытка овладеть собой. — Присаживайтесь. Я… извините, мне очень неловко, я в таком виде… Но… ничего не могу с собой поделать. Такая гроза… Со времен войны я всякий раз…

— Все в порядке! — хладнокровно заверил его Ривелл. — Я думаю, пик шторма уже позади. Могу я вам чем-нибудь помочь? Чашку горячего чая? Нет-нет, мне ничего показывать не надо, я прекрасно тут ориентируюсь, ибо достаточно долго здесь прожил.

Простой метод общения срабатывает там, где навязчиво выражаемое участие может показаться бестактностью. Пока Ривелл непринужденно болтал, а шум ливня за окном становился все тише, Ламберн постепенно приходил в себя.

— Боюсь, что хозяин я никудышный, — признался он, пока Ривелл разжигал примус и пристраивал на нем чайник. — Я не переношу грохота. «Небесная артиллерия» — так называет это Даггат в своих идиотских проповедях, он считает для Небес лестными свои представления о них как о божественном воинстве, постоянно ведущем войну… В той коробке есть бисквиты. Ничего, через пару минут я приду в себя. А вы приехали, наверно, к Актовому дню?

Ривелл поколебался секунду и ответил:

— Да, конечно.

— Думаю, веселенького вечерка не получится, учитывая, как все поражены этим случаем. Вы ведь слышали?

— Еще бы. Пишут все газеты. Дикое происшествие, да?

Ламберн вылез из кресла:

— Все равно вам не скрыть, Ривелл. Во всяком случае я понял. Вы здесь по той же самой причине, что и в первый раз, верно? Из-за дела Маршаллов?

Ривелл застыл с бисквитом в руке.

— Почему вы так решили?

Ламберн усмехнулся:

— О, это инстинкт подозрительности, которым я щедро наделен! И в первый ваш приезд вы говорили в таком тоне… Послушать вас, так можно вообразить, будто у нас в спальнях каждую ночь убивают по мальчику. Я вас раскусил. И теперь, если вы опять заберетесь в эту фатальную спальню, я ничему не удивлюсь.

Ривелл пожал плечами:

— Вы заставляете меня чувствовать себя настоящим ослом. Конечно, ваши подозрения насчет меня верны. Но если честно, я не думал, что так глупо выдаю себя.

— Нет-нет, не думайте так. Это моя сверхпроницательность пробила вашу искусную маскировку: дескать, старый выпускник приехал проведать свою школу… И можете не беспокоиться — я ни полсловечка не скажу никому. Но мне хотелось бы знать: как вам все это представляется?

К такому повороту разговора и стремился Ривелл. Когда он закончил речь, дождь прекратился и в комнату заглянуло солнышко.

— Я должен признать, — добавил он в заключение, — что в обоих происшествиях много странного. Роузвер казался очень обеспокоен первым случаем, когда у него не было реальных оснований для тревоги, а ко второму остался равнодушен, хотя здесь масса причин для подозрений.

— Обеспокоен? — отозвался Ламберн. — А вы-то сами обеспокоены?

— Думаю, да.

— Чем же?

— В этом-то все и дело, что ничего конкретного я не знаю. Это, может быть, случайность, но мне кажется, что это далеко не случайность.

— Вы видите что-либо похожее на улики?

— Ничего, что можно было бы предъявить суду. То есть, по сути дела, совсем ничего. Только лишь странное совпадение двух смертей братьев и загадочное поведение директора. Все это не очень понятно, если не сказать большего.

— Вот именно! А почему сразу не предположить двойного убийства, совершенного с дьявольской изобретательностью?

— Что? — У Ривелла перехватило дыхание. — Вы шутите?

— Ничуть. Разве это невероятно? Ведь удачное убийство — не просто такое убийство, когда преступник не найден, а такое убийство, когда ни у кого даже не возникает подозрения, что это могло быть убийством!

— Вы говорите страшные вещи, но где доказательства?

— У меня их тоже нет. Мы с вами — два сапога пара.

— И вы всерьез так думаете?

— Абсолютно. Я стал подозревать убийство с того самого момента, когда узнал о первой смерти. Но вообще-то я склонен к подозрительности, такая уж у меня натура. Я не знаю всех подробностей о случае в бассейне, но вот над чем я размышляю: а не столкнул ли парня кто-то? И опять-таки, тоже довольно хитроумный метод убийства: сделать так, чтобы на голову человека во сне упал тяжелый газовый вентиль…

— И все же: что вы можете сказать о втором случае?

— Это — промах. Ведь никто, как бы он ни был хитер, не может рассчитывать выйти сухим из воды после двух таких убийств. Какая-то «русская рулетка», знаете ли. Нет, не в том дело, что коронер с присяжными снова обманутся. Просто с технической точки зрения — а именно она меня и интересует — повторение не свидетельствует о профессионализме.

— Послушайте, если у вас есть подозрения, вы же не оставите все как есть?

— Не знаю. Вообще-то это не мое дело, да.

Ривелл был почти обескуражен. Цинизм, проявленный Ламберном, был ему и самому не чужд, но сейчас он об этом не думал и небрежно проронил:

— Не могу понять, как вы можете так говорить!

— Неужели? Наверно, мы с вами просто по-разному смотрим на вещи, вот и все. После тех трех с лишним лет, когда я наблюдал бессмысленную бойню, которую целые государства оправдывали с помощью права или религии, я уже не могу возмущаться тем, как кто-то совершает убийства в своих личных интересах. Вот мой взгляд на вещи, возможно, он не верен, но тут уж ничего не поделаешь. Конечно, я готов обсуждать с вами все, что угодно, — ваши идеи, предположения и прочее. Только не ждите от меня активного содействия.

Ривелл рассмеялся:

— Вы кажетесь таким же странным, как и все случившееся… Послушайте, Ламберн, я все же хотел бы добраться до правды. Значит, вы подозреваете двойное убийство? Хорошо, тогда давайте подумаем, например, о мотивах. Должны же быть мотивы, если это только не маниакальный убийца, верно?

— Да.

— Тогда единственный мотив, который приходит мне в голову, — это деньги. У мальчиков вряд ли могли быть личные враги. Но вот что интересно: поскольку все деньги Роберта Маршалла после его смерти отходили к Вилбрему, кому они теперь достались?

— А я вам скажу кому, это всем известно. Деньги наследует Эллингтон.

— Эллингтон? Черт побери! Неожиданный ответ.

— Ну почему же? Эллингтон — его кузен, ближайший родственник. Вряд ли Вилбрем мог завещать деньги кому-нибудь еще.

— А примерно какую сумму составляет наследство?

— Тысяч сто фунтов или около того.

Ривелл присвистнул:

— Вполне достаточно некоторым для того, чтобы совершить парочку убийств.

— Что тут говорить! Многие готовы убить и за пять фунтов стерлингов… Ну хорошо. Убийцу мы нашли. Остается ерунда: установить, имело ли место убийство.

— Сарказм не к месту, — усмехнулся Ривелл. — В подобных случаях все зависит от личности человека и его мотивов, не так ли? Достаточно найти убийцу, а если есть убийца, было и убийство. Но если убийца не найден, тогда приходится считать все произошедшее несчастным случаем.

— Хорошо, Ривелл, рад отметить, что вы обладаете тонким умом. Да, мы думаем об Эллингтоне. Но у нас нет ни малейших улик против него. Все, в чем можно его обвинить, — это в наследовании кругленькой суммы после двух несчастных случаев с его родственниками. Хотя постойте, есть еще одно обстоятельство. Чуть не забыл. Эллингтон был одним из немногих, кто знал, что Роберт Маршалл будет спать в своей кровати в дортуаре в ночь на понедельник.

— Вот тебе раз, впервые слышу!

— Во время следствия этот вопрос не затрагивали, вроде незачем. Роберт Маршалл провел большую часть летних каникул со своим опекуном в Италии. Учитывая дальнюю дорогу, директор разрешил ему вернуться в школу к понедельнику. Все остальные школьники, как вы помните, всегда собирались к субботе. Кстати, в ваше время был обычай назначать старосту спальни?

— Да.

— Тогда вы легко поймете, как все вышло. Роберт Маршалл был старостой спальни для младших. Сейчас установили очень строгие правила дежурства старост, и поскольку Маршалл запаздывал, кто-то обязан был его заменить. Этим «кто-то» оказался Эллингтон. Он просил меня отбыть эту тягостную повинность, но я под благовидными предлогами отвертелся, — я и так плохо сплю, не хватало мне еще спать в дортуаре с учениками. И потом, он ведь эконом, это его работа. В общем, он спал в дортуаре в ночь с субботы на воскресенье и, видимо, готов был повторить эту пытку в ночь на понедельник, но тут вдруг, в половине шестого вечера в воскресенье, появляется Маршалл.

Да, Ламберн мастерски умеет придавать самым обычным обстоятельствам зловещий смысл, подумал Ривелл.

— Так вот, Маршаллу удалось сесть на какой-то ранний паром через Ла-Манш или что-то в этом роде, одним словом, он оказался в школе раньше, чем рассчитывал. Так что он пошел в церковь вечером, как обычно. Там его мог заметить Даггат — он читал тем вечером проповедь, по каковой причине, как вы догадываетесь, большинство преподавателей воздержались от посещения церкви… Ни меня, ни Эллингтона в церкви тоже не было. Эллингтон узнал о приезде Маршалла только часов в девять, когда мальчик зашел с ним поздороваться в его кабинет.

— В кабинет, а не домой?

— Да. Жена Эллингтона была в гостях, поэтому он решил заняться бухгалтерией и, конечно, был удивлен, увидев Маршалла, но еще больше обрадован, что не придется провести ночь в общей спальне с мальчиками. Роберт пошел спать в обычное время, а Эллингтон еще некоторое время оставался в кабинете, чтобы закончить работу. Так он, во всяком случае, говорил на следствии. Но, заметьте, миссис Эллингтон его не дождалась и уже спала, когда он вернулся домой.

— Вообще-то кажется маловероятным, чтобы человек мог замыслить и исполнить такое непростое дело вдруг, за какой-то час, — заметил Ривелл.

— Конечно. Я и не утверждаю, что это так. Он мог все замыслить и подготовиться уже давно, а удобный случай представился только теперь!

— Верно. Но боюсь, что произошедшее с таким же успехом можно считать и несчастным случаем. А если так, то лишь по чистой случайности погиб Маршалл, а не Эллингтон.

— Вот-вот. Именно так и говорил Эллингтон на следующее утро.

— Именно так ему и следовало говорить, если он был убийцей.

— Естественно.

— Бог мой, сколько же предположений! Хотелось бы иметь побольше доказательств. А как вам видится возможная роль Эллингтона во втором происшествии?

— Пока никак. Но это ваша работа, вы же взялись быть детективом. Окажись я на вашем месте, я бы постарался изучить обстановку по горячим следам, пока еще остались какие-то улики. Я не думаю, что они будут долго оставаться в целости и сохранности.

Это был хороший совет, но Ривелл почувствовал, что теперь ему нужно побыть одному, чтобы осмыслить гипотезы и факты.

— Заходите ко мне поболтать когда захочется! — сказал ему на прощание Ламберн, и Ривелл заверил его, что не заставит себя долго ждать.

Территория Оукингтонской школы напоминала большой круг, окаймленный тенистыми аллеями, которые здесь называли просто Кругом. Неспешная прогулка по Кругу занимала примерно четверть часа, и Ривелл отправился по давно знакомому маршруту. Распогодилось, и яркий солнечный свет просачивался сквозь кружево свежей листвы; запахи сырой теплой земли и мокрой зелени обволакивали и пьянили. Время от времени ему встречались группки мальчиков, которые поглядывали на него с затаенным любопытством и некоторой надменностью, присущей ученикам элитных школ. Он отлично знал, какова главная тема их разговоров. Он представлял себе, какое впечатление смерть братьев Маршалл могла бы произвести на Оукингтон в те дни, когда он сам здесь учился. Да, сильное впечатление, но еще больше, пожалуй, впечатляла версия Ламберна, если бы оказалась истинной. Была ли она истинной? Вот в чем вопрос. Эта мысль занимала его во время полумильной прогулки.

Главная проблема заключалась в том, что очень трудно описывать события, произошедшие девять месяцев назад. Люди быстро забывают мелкие детали или не хотят о них вспоминать, если им задают неприятные вопросы. Ривелл чувствовал, что ему вряд ли удастся кое-что раскопать о том, первом случае.

Неожиданно он подумал об электрических светильниках, которые увидел теперь повсюду в школе. Это была инициатива директора, вполне объяснимая конечно. Но в то же время это был прекрасный способ стереть возможные улики, связанные с газовым освещением… Кстати, знал ли директор о неожиданном прибытии Маршалла в школу раньше предполагаемого времени?

Вторично обходя Круг, Ривелл закурил сигарету. Нет, конечно, проще всего поверить, что все было именно так, как оно выглядит. Два фатальных несчастных случая с двумя братьями… Очень странно и даже подозрительно, но есть ли другие объяснения? Ламберн прав, нужно заняться вторым, недавним происшествием, здесь еще что-то можно найти.

Ривелл, дойдя до школьных зданий, свернул к спортивному залу — приземистому строению из красного кирпича, стоящему в некотором отдалении от прочих. Тут десять лет назад он часто бывал летними вечерами… Его губы невольно сжались, когда он повернул дверную ручку и понял, что дверь не заперта. Конечно, это непорядок, чтобы каждый кому не лень заходил сюда поглазеть на место происшествия, но сейчас для него это была удача. Он прошел через маленький вестибюль, мимо душевых кабин и раздевалок и, наконец, попал в главный зал со стеклянной крышей. Здесь четыре пожилые уборщицы драили белый кафель бассейна. У дальнего края, рядом с вышкой, мужчина в серой робе с грохотом раздвигал ряды деревянных скамей для зрителей и чистил проходы. Ривелл молча наблюдал за ними минуту-другую, но никто не обращал на него внимания. Сюда, видно, приходит немало посетителей. Ривелл прошелся по краю бассейна и обратился к мужчине.

— Вижу, вы заняты уборкой? — спросил Ривелл тоном любознательного туриста.

Мужчина подобострастно закивал, заметив галстук «старого выпускника» на шее у Ривелла:

— Да, сэр, работенка не из приятных.

Похоже, они не прочь обсудить подробности трагедии, случившейся у них под носом. Он предложил уборщику сигарету, которую тот принял с благодарностью и понимающим кивком. «Вот еще один любопытный бездельник» — так о нем думает этот работяга, усмехнулся про себя Ривелл.

— Да, сэр, не хотелось бы мне увидеть подобное еще раз, честно скажу. Представьте, свалился прямо с самой верхушки, — и вы бы подумали точно так же, если бы это видели… Страшное дело, правда. И к тому же в канун Актового дня. Теперь, конечно, никакого представления в бассейне не будет — не до того…

Ривелл склонил голову в знак сочувствия.

— Видимо, парень спрыгнул в воду в полной темноте? — заметил он.

— Да, по всему видать! — вздохнул уборщик. — Тут ведь у нас предохранители все сгорели… Позвольте спросить, а вы слыхали о его несчастном брате, который прошлой-то осенью?..

Глаза уборщика блестели, он гордился собственной осведомленностью.

— Да, я читал об этом. А скажите: после того как вы очистите бассейн, его снова наполнят водой?

— Конечно, сэр. Хотя, мне думается, вряд ли тут кто-нибудь станет плавать на этой неделе. Вы бы ведь и сами не захотели сейчас сюда залезать, верно, сэр?

Ривелл сдержанно согласился с таким предположением и, кивнув на прощание, медленным шагом направился к выходу. Тот же самый прием, подумал он в отчаянии, все следы заметаются, причем самым естественным и благородным образом. Он швырнул окурок сигареты наземь и придавил каблуком. Да, если теория Ламберна хоть отчасти верна, то дело было задумано с дьявольской предусмотрительностью.

Когда он спустился со ступенек здания, перед ним неожиданно притормозила женщина на велосипеде; она соскочила с седла и приветливо улыбнулась:

— Хэлло, мистер Ривелл! Я и не знала, что вы снова здесь.

Это мгновенно освободило его от тяжкой ноши раздумий и терзаний.

— О, миссис Эллингтон, рад вас встретить! Да, я ведь планировал приехать на Актовый день… Но теперь, похоже, праздник веселым не получится, правда?

— Это просто ужасно! — ответила она, ее глаза блеснули слезами. — У вас хватило духу осмотреть место, где все произошло? А вот у меня — нет. Представляю, какое ужасное зрелище открылось бедному Уилсону! И знаете, мне особенно страшно думать об этой смерти, потому что я — ну, в некотором смысле, — я чувствую свою вину. Я знаю, глупо с моей стороны так думать, но ничего не могу с собой поделать!

— Но каким же образом вы можете отвечать за…

— Поймите, мистер Ривелл, это я, именно я предложила спустить воду в бассейне, чтобы его почистить! Нельзя сказать, чтобы он был очень грязный, но я осматривала его в понедельник, и мне пришло в голову, что для показательных выступлений бассейн мог быть и почище. Я сказала об этом мужу, он передал директору, а тот немедленно приказал Уилсону очистить бассейн. И вот…

Она прерывисто вздохнула и опустила глаза.

— Не думаю, миссис Эллингтон, что вы можете всерьез чувствовать за собой какую-то вину; с вашей стороны не было ни халатности, ни умысла. Ведь это совершенно явный несчастный случай… — Ривелл сказал это, не успев придумать, чем ее утешить.

— Да, но все равно я невольно ощущаю вину… А скажите, вы зайдете к нам на чай? Я только поставлю велосипед в сарай — и все дела. Заходите, я уверена, что мой супруг тоже будет рад встрече с вами.

Ривелл принял приглашение и, взяв велосипед за руль, поставил его в сарайчик. Действительно, неплохо бы встретиться с Эллингтоном, подумал он, и посмотреть на него с точки зрения следователя, подозревающего человека в двойном убийстве. Да и возможность пообщаться с миссис Эллингтон сама по себе была весьма привлекательна.

Эллингтона дома не оказалось, и они одни коротали время за чаем и приятной болтовней. Она была прелестна — подвижна, энергична и в то же время по-детски прямодушна.

— Знаете, мы ведь получим огромные деньги из-за смерти несчастного мальчика, — призналась она Ривеллу. — Наверно, ужасно думать о таких вещах, пока его даже не похоронили, но трудно удержаться. Понимаете, мой Том — его самый близкий родственник, и наследство просто некому больше принять. Так что мы теперь станем богатыми людьми.

Ривелл изобразил вежливое удивление:

— И тогда вы уедете из Оукингтона?

— О, я очень надеюсь! Знаете, быть женой школьного эконома — это не слишком весело…

Вскоре появился Эллингтон в довольно мрачном расположении духа. Для человека, который получит в наследство, будь то благодаря случайности или злонамеренности, сто тысяч фунтов стерлингов, он выглядит слишком хмуро, подумал Ривелл.

Эллингтон церемонно пожал руку Ривеллу, после чего рухнул в самое удобное кресло, а когда жена подала ему чашку чая, заявил, что чай плохо заварен. Ну и зануда, подумал Ривелл. Съев кусок кекса, Эллингтон стал более разговорчив, но лишь для того, чтобы словами излить желчь, которая, видимо, накопилась в нем.

— Бог ты мой, завтра Актовый день! — бормотал он. — Сам черт не знает, что произойдет — отменяется ли празднество или нет. Никакой подготовки, никаких распоряжений, все летит в тартарары… А уж про дисциплину в школе и говорить нечего — просто базар!

Он с бульканьем выпил полчашки чая.

— Мальчишки решили, что, раз случилось несчастье, сейчас им все дозволено! Я застукал нескольких учеников поздно вечером, уже после отбоя, в спортзале, и что вы думаете они мне заявили в качестве оправдания? Они, дескать, пошли в бассейн потолковать с Уилсоном!

— А тебе не кажется, что это вполне простительно? — с некоторым укором спросила миссис Эллингтон мужа.

— Нет, совсем не кажется.

Ривелл деликатно вмешался:

— Я совершенно согласен, что в бассейне есть на что посмотреть. И мне кажется, что нужно было запереть и опечатать дверь в зал сразу после того, как обнаружили труп, и никого не впускать туда без специального разрешения. Как можно теперь восстановить картину происшествия, если туда ходят толпами и каждый ведет себя там, как в ярмарочном балагане?

Эллингтон свирепо глянул на него:

— Ага, восстановить картину, говорите? Что вы имеете в виду? Вас не устраивает мнение Мерчистона? И директора — тоже? Не понимаю, что еще нуждается в восстановлении, как вы выразились! И все же да, вы правы насчет любопытных — их слишком много. И вообще всего слишком много — сплетен, болтовни… Вся школа только об этом и думает. Я и сам весь день с утра до вечера говорю с людьми об одном и том же.

— Понимаю вас, вы ведь, кажется, оказались в центре внимания… — вкрадчиво заметил Ривелл.

— Да я даже в город не могу выехать, чтобы меня кто-нибудь не остановил и не стал задавать идиотские вопросы! — прорычал Эллингтон. — Кретины, падкие до скандалов, вот кто они такие!

Больше из него ничего невозможно было вытянуть, и потому Ривелл откланялся раньше, чем намеревался, жалея, что оставляет миссис Эллингтон в одиночку выслушивать потоки ядовитых упреков, сотрясавших воздух.

На прощанье она сказала Ривеллу, провожая его до крыльца:

— Вам нужно обязательно зайти к нам еще раз перед отъездом…

Это не могло означать иного, как: «Пожалуйста, придите еще раз…»

Доктор Роузвер был за ужином весел и радушен. Хотя на его лице порой отражалась некоторая напряженность, которая тут же исчезала, но ему вполне удавалось развлечь своего гостя. Ривелл, конечно, хотел бы побеседовать о несчастном случае в бассейне, но, поскольку директор увлеченно высказывал свои соображения по поводу красот восточного фарфора, Ривелл невольно вынужден был отдать должное самообладанию Роузвера. Подумать только, это тот самый человек, который несколько месяцев назад испытал нервный срыв при первой трагедии!

Но к концу ужина речь все-таки зашла о последних событиях в Оукингтоне, и Ривелл, пользуясь возможностью, попросил разрешения посещать бассейн когда ему понадобится.

Роузвер, казалось, был скорее удивлен этой просьбой, чем заинтригован.

— Ну конечно, конечно, когда пожелаете… Я полагал, что вы уже побывали там, разве нет?

— Да, я ходил туда. Но мне хотелось бы еще раз проверить некоторые моменты, причем в одиночку и ночью.

— Ну что ж, хорошо, я дам вам свои ключи. Боюсь только, что вы там не обнаружите ничего интересного…

— Все-таки я хотел бы осмотреть место происшествия. И еще один вопрос… Мне неудобно беспокоить вас, но я помню ваше обещание о содействии, и только поэтому… Не мог бы я увидеть… э-э-э… гм… тело?

Роузвер попытался улыбнуться, но улыбка получилась довольно кислой.

— Вы считаете, что это необходимо для вашего расследования? Ну что ж, я не откажу вам, иначе вы, грешным делом, подумаете, будто я хочу притормозить ваши изыскания… Однако вы должны понимать, что нельзя ничего брать или трогать. На этих условиях я согласен. И готов пойти с вами туда прямо сейчас. Уже стемнело, и мы не станем привлекать внимания.

Итак, в половине одиннадцатого накануне Дня выпускников в Оукингтоне Ривелл и доктор Роузвер совершили паломничество в спортивный зал школы, на время превращенный в морг… Доктор отпер дверь в одну из раздевалок. Ривелл отдернул простыню с тела и в мутноватом свете электрической лампочки увидел то, что осталось от Вилбрема Маршалла, некогда старосты Оукингтонской школы. Одного взгляда было вполне достаточно. Директор вообще отвернулся.

— А теперь, — сказал Ривелл директору, когда они вышли из зала, заперев дверь, — я больше не стану вас беспокоить, если вы одолжите мне на время ваши ключи от бассейна.

Роузвер отцепил ключи от связки и передал Ривеллу почти отеческим жестом:

— Что ж, предоставляю вам право действовать самостоятельно… У меня есть масса неотложных дел, которыми мне надо заняться до ночи. Можете налить себе виски, когда отправитесь спать, даже если я уже буду в постели, хорошо? Не стесняйтесь. Всего доброго.

Ривелл отпер дверь плавательного зала и прошелся раз-другой вдоль бассейна. Вот и все. Он увидел то, что хотел увидеть, и был очень горд тем, что его предположение оправдалось. К тому же он услышал именно то, что ожидал услышать.

Глава IV

Расследование в Актовый день

Наверно, это был самый необычный Актовый день в Оукингтоне. Если бы трагедия произошла немного раньше, то юбилейный Актовый день можно было бы перенести. Но за сорок восемь часов, когда распоряжения сделаны и все приглашения высланы, празднование уже нельзя было отменить. Конечно, церемонии будут приведены в соответствие с трауром, — впрочем, не очень-то строгое соответствие, чтобы позволить молодежи немного повеселиться и развеять мрачную атмосферу после случившегося.

Ривелл наблюдал за церемониями со скрытой иронией. Он видел, как утром в вестибюле доктор Роузвер принимает прибывающих гостей — механически трясет каждому руку с фальшивой застывшей улыбкой на лице. Потом Ривелл присутствовал на службе в церкви и выслушал убийственно скучную проповедь одного «старого оукингтонца», возраст и амбициозность которого позволили ему стать священником в колониях. Днем Ривелл сидел на задней скамье в ратуше, выслушивая унылые завывания, именуемые «школьным гимном». Почетным гостем был сэр Джилье Мандрейк, миллионер-судовладелец. Его супруга раздавала призы. Роузвер пристроился рядом с нею, чтобы суметь вовремя оказать ей посильную помощь, если она что-нибудь напутает. Массивная львиная голова с гривой серебристых волос высилась в зале над всем и вся. Нет, это незаурядный человек, подумалось Ривеллу, хотя сначала он так не считал. Ибо после нудной, запинающейся речи сэра Джильса ясные, выверенные слова директора лились как бальзам на душу. Роузвер говорил о прошлом школы проникновенно, о настоящем — мудро и о будущем — с надеждой. Лишь в одной осторожной фразе он упомянул о «событиях последнего года, которые вызывают у всех глубочайшее сожаление и о которых я скорблю больше, чем могу передать». И все. Он сказал еще несколько печальных слов о спортивных достижениях школы, поблагодарил педагогов за верность школе, упомянул имена самых успешных учеников. Одним словом, сделал блестящий доклад в такой непростой обстановке.

Показательные соревнования по плаванию заменил импровизированный концерт, который оказался на удивление неинтересным. Затем устроили пикник на лужайке, где Ривелл встретился и побеседовал с несколькими знакомыми «старыми однокашниками», приехавшими с семьями. Все они, конечно, были не в своей тарелке из-за гибели Маршалла, а тот факт, что тело лежит в запертом спортивном зале в ожидании завтрашнего следствия, вызывал у них ужас. «Как это трагично, что все случилось прямо перед Актовым днем» — таков был самый распространенный комментарий, но за этими словами Ривелл чувствовал, что про себя эти люди думают: «Вот ведь как повезло, поехал на скучный Актовый день, а стал участником великолепного триллера!» Так что собравшиеся тешили себя самыми зловещими слухами и дикими домыслами.

К семи часам вечера большинство гостей разъехались. Многие ученики, жившие недалеко, уехали с родителями на уик-энд. Прислуга подметала газон после пикника. Школа, притихшая и опустевшая, казалась заброшенной.

Ривелл, проникшись сочувствием к директору, выдержавшему такой трудный денек, решил не заводить с ним разговор о деле Маршалла. Но он не смог этого избежать, когда директор мягко спросил его, на каком поезде он собирается завтра уехать. Вопрос был задан так неожиданно, что Ривелл не сразу нашелся что ответить. Роузвер заметил его растерянность и добавил:

— Не подумайте, пожалуйста, что я желаю от вас отделаться. Конечно, помимо Актового дня вас могут интересовать и другие события. Завтра утром, например, продолжится следствие, но оно наверняка затянется до второй половины дня.

Ривелл выдержал паузу и сказал:

— Если вы не возражаете, я хотел бы остаться тут на несколько дней.

— Да? Прекрасно, я буду только рад. Если я правильно понял, ваши изыскания начинают приносить плоды?

Директор говорил без тени издевки или сарказма, даже подчеркнуто безразлично.

— О нет, я бы так не сказал, — пожал плечами Ривелл. — Просто мне кажется, что имеет смысл покопаться в деле еще немного, вот и все.

Роузвер дружелюбно закивал:

— Вы очень добросовестный человек, Ривелл, и наверняка заслуживаете более приятных занятий, чем поиски тайны там, где никакой тайны, судя по всему, нет… Я знаю, что школа полнится всякими слухами. Конечно, я не надеюсь, что даже завтрашнее расследование положит конец досужим домыслам. Сплетники будут чесать языки, пока им не надоест, и нам всем придется с этим мириться.

Ривелл молчал.

— Надеюсь, вы не забыли про наручные часы мальчика, найденные на вышке для прыжков? Это больше всего свидетельствует в пользу несчастного случая.

— Возможно, хотя я не понимаю, почему он не оставил часы внизу, рядом с домашними туфлями и халатом.

— Наверно, он попросту позабыл о часах и вспомнил лишь в последний момент. Часы у него со светящимся циферблатом, так что он мог заметить их в темноте, перед тем как прыгнуть. Кстати, хотите взглянуть на эти часы? Они входят в число предметов, которые завтра передадут на экспертизу.

— Нет-нет, не беспокойтесь. Не думаю, что мне это поможет.

Немного позже Ривелл возмущенно рассказывал Ламберну:

— Какой толк мне глядеть на часы? Их уже брал и Уилсон, и сам Роузвер, и бог знает кто еще! И к тому же я ведь не эксперт по отпечаткам пальцев, если бы даже убийца оставил свои следы на часах!

— Значит, у вас есть объяснение таким словам директора? — спросил Ламберн.

Ривелл мрачно кивнул:

— Да, но проверить его будет не проще, чем теорию Эйнштейна. Да я и не особенно надеюсь на следствие.

— Неужели? Впрочем, я тоже. Потому я намерен умолчать об одной важной улике. Если я и решусь рассказать, ее не сочтут уликой.

— Вы уверены?

— Абсолютно. Если я скажу, что накануне ночью Эллингтона видели прогуливающимся по территории школы, меня спросят, какого же черта это связано с Маршаллом.

— Ого! А кто его видел?

— Я. Только я. Знаете ли, я очень плохо сплю ночью и часто выхожу подышать. Той ночью было ужасно жарко, я понял, что не сомкну глаз, и решил обойти вокруг наших зданий.

— И заметили Эллингтона?

— Больше того, я с ним беседовал. Он объяснил мне, что гуляет по той же причине — ему не спится от жары и хотелось проветриться. Мне он не очень симпатичен, но показалось невежливым не поболтать с ним. Разговаривали мы с ним около четверти часа. Прошлись по Кругу, а потом он проводил меня в школьный корпус, и я думаю, что он тоже отправился к себе.

— Но, дорогой мой, ведь это чертовски важно! Почему вы не рассказали раньше?

— Мне не хотелось, чтобы вы с самого начала были настроены против Эллингтона, чтобы не были во власти предубеждения, решая, был ли то несчастный случай или его имитация. Сейчас, когда вы определились, я готов рассказать вам побольше.

— С чего вы взяли, будто я решил, что была имитация несчастья?

— А потому что вас посетила блестящая мысль зайти в бассейн в темноте. Я как раз пошел погулять и увидел вас… Подумать только, как много интересного попадается мне на глаза во время прогулок! Я видел, как вы зашли внутрь, а потом через минутку вышли. Этого времени вполне достаточно умному человеку, чтобы понять, что же на самом деле случилось. Или что могло случиться.

— Совершенно верно! — охотно подтвердил Ривелл. — Я понял, что шаги звучат при пустом бассейне совсем иначе, нежели при наполненном.

— Вы могли еще заметить, что без воды в зале другой запах: вода там пахнет очень специфически. Нет, вариант с несчастным случаем отпадает. Если, конечно, вы не станете доказывать, что три чувства — слух, обоняние и зрение — у мальчика были безнадежно испорчены!

Повисло молчание, которое нарушил Ривелл:

— А о чем с вами говорил Эллингтон при вашей встрече той ночью?

— Да о мастерской! Разве вы слышали, чтобы он говорил о чем-нибудь другом?

— Было бы забавно, если бы он дал показания, что встретил вас той ночью. Это было бы очень хитро с его стороны.

Ламберн рассмеялся:

— Можно побиться об заклад, что он этого не сделает. Ведь он побывал у меня буквально час назад именно для того, чтобы обсудить со мной этой вопрос! И мы с ним пришли к единому мнению, что не станем отнимать драгоценное время коронера на рассмотрение столь ничтожного обстоятельства…

— Ну и ну! Как у вас хватило выдержки!

— Все выглядело как нормальная взаимовыгодная сделка. Он пообещал не говорить, что видел меня, а я пообещал не рассказывать, что видел его. В глазах следователя мы оба можем выглядеть подозреваемыми на разных правах. В любом случае, это следствие — просто фарс, так что какая разница?

Ривелл был полностью согласен с аргументами Ламберна, но поежился от его бесстрастного цинизма.

* * *

Следствие проходило на следующее утро в спортивном зале. Ощущалось наступление настоящей летней жары. Процедура началась в десять утра, а уже через час была закончена. Ривелл не видывал столь гладко разыгранного спектакля. Доктор Роузвер, бесстрастный и погруженный в скорбь, наблюдал за происходящим, как мудрое и благосклонное божество. Коронер и жюри старались походить на этого уважаемого в Оукингтоне человека. Патологоанатому все явно сочувствовали, ничуть не меньше, чем погибшему.

Медицинское заключение было оглашено доктором Мерчистоном невнятным полушепотом. Повреждения, по его мнению, соответствовали таковым, каковые тело может получить при падении с большой высоты на твердую поверхность. Уилсон, одетый в черный воскресный костюм, рассказал, как он обнаружил тело и нашел наручные часы на вышке для прыжков в воду. После первичного осмотра тела членов жюри провели к бассейну, где показали место падения тела. Некоторые из них даже вскарабкались по лесенке наверх, чтобы осмотреть вышку. После возвращения всей этой экспедиции из спортивного зала слово предоставили Роузверу, и он рассказал о привычках и особенностях погибшего мальчика примерно в тех же выражениях, в каких описывал их Ривеллу. Никаких других показаний не было востребовано, однако один из членов жюри спросил, в какое время остановились наручные часы мальчика. Поскольку часы остановились лишь в три часа пополудни следующего дня, смысл вопроса был неясен, но сам факт его оглашения послужил предостережением против аналогичных идиотских вопросов со стороны присяжных.

Жюри ненадолго удалилось и вынесло свой вердикт: «Смерть от несчастного случая». Коронер выразил свои соболезнования родственникам погибшего, директору школы, учащимся и даже членам жюри присяжных, которым пришлось рассматривать столь неприятное дело.

— Все совершенно ясно. Мальчишки остаются мальчишками, — глубокомысленно заметил коронер в заключение. — Все мы знаем, как они любят плавать, особенно в такую жару…

Позже Ривелл зашел к Ламберну и так прокомментировал все это действо:

— …Представьте себе, после своих речей этот безмозглый индюк попросту вытер пот со лба! Нет, все они у Роузвера в кулаке. Понятное дело, ведь он влиятельная персона в Оукингтоне, а большинство присяжных имеют свой маленький бизнес, связанный с поставками для школы… Но даже это обстоятельство не все объясняет. Англичане еще не настолько развращены, чтобы закрывать глаза на убийство. Беда в том, что они попросту никого не подозревали! Конечно, они наслышались разных версий, но когда дошло до дела, Роузвер сумел их обвести вокруг пальца. «Все совершенно ясно». Господи, я чуть было не расхохотался, когда коронер это сказал. Конечно, «совершенно ясно», почему парень прыгнул в пустой бассейн посреди ночи! Думаю, и первое следствие было таким же фарсом.

— Совершенно верно, — спокойно согласился Ламберн. — Но мне странно, что вы удивлены этим балаганом. Неужели вы ждали еще чего-то? Большинство людей не склонны к здравой критической оценке происходящего, если им заранее не подсказать, на что следует обратить особое внимание. Если бы газовые вентили обследовали сотрудники Скотланд-Ярда, они смогли бы обнаружить, думаю, немало интересного. Но, как вам известно, вентили осматривали представители газовой компании, которые, естественно, заботились только о репутации своей фирмы. А о чем они толковали между собой — тут уж я могу только догадываться. Возможно, они тоже ничему не удивлялись. Только один тип, Танстолл, заикнулся о том, что мальчишки могли баловаться с вентилями, но директор тут же заткнул ему рот. Ведь тогда встал бы вопрос о репутации школы, сами знаете. Да мы и сами вряд ли можем кого-то подозревать с достаточной определенностью, поскольку падение газового вентиля все-таки мало напоминает ловко подстроенное убийство.

— Но вы ведь все-таки кого-то подозреваете?

— Верно, но я говорил вам, что подозреваю всех и вся.

Сейчас такая манера Ламберна излагать свои мысли только раздражала Ривелла, ему хотелось подвести какой-то итог своим соображениям.

В тот же вечер, сидя в своей спальне, он набросал краткое резюме своих размышлений о гибели Маршаллов. Под заголовком «Это — убийство?» значилось следующее:

«Первый „несчастный случай“ очень сложен и, вероятно, уже не может быть расследован. Однако если второй случай окажется убийством, первый также с большой долей вероятности можно считать таковым, особенно если будут обнаружены мотивы для совершения двойного убийства. А такие мотивы несомненно имеют место.

Попробуем осмыслить второй случай. Налицо три возможных варианта: 1) подлинный несчастный случай; 2) самоубийство; 3) убийство. Против первого предположения свидетельствуют следующие факты:

1) Даже в самую темную ночь человек с нормальным зрением способен заметить отсутствие воды в бассейне. Если же человек часто посещал данный бассейн (как было в случае погибшего Маршалла), он наверняка обратил бы внимание на изменение звука его шагов возле пустого бассейна.

2) Наручные часы, обнаруженные на вышке для прыжков в воду, служат слишком явным и, следовательно, подозрительным подтверждением версии о прыжке с вышки.

3) Сгоревшие предохранители. Здесь мы снова сталкиваемся с фактом, внешне не подозрительным, заставляющим думать, что это произошло слишком удачно — или, наоборот, неудачно, — в самый нужный момент.

Если отбросить версию о несчастном случае, охотно принятую коронером и жюри… Остаются еще две версии. Самоубийство безусловно отпадает. Значит, надо рассматривать только один вариант — убийство».

Ривелл вывел жирный подзаголовок «Почему подозревается Эллингтон?» и стал строчить дальше:

«1) Это единственный человек, который получает явный выигрыш от двух убийств. Отметим, что ему ничего не достается в том случае, если налицо лишь одна смерть, ибо гибнет лишь один из братьев.

2) Его видели прохаживающимся по территории школы в то время, когда могло быть совершено одно из убийств».

А еще ниже, под заголовком «Вопросы, требующие разрешения», Ривелл написал:

«1) Если в обоих случаях — убийство, то каким образом оно было совершено?

2) Зачем директор вызвал меня сюда в декабре прошлого года? Почему он выглядел таким встревоженным? И почему он спокоен теперь? Почему он ведет себя так, словно был бы рад, если бы я как можно скорее уехал и забыл обо всем произошедшем?

3) Можно ли полностью доверяться Ламберну? Насколько искренне он изображает человека беспристрастного?»

Предав эти мудрые соображения бумаге, Ривелл улегся в постель и заснул.

Ривелл остался в Оукингтоне, и каждое утро за завтраком Роузвер все больше и больше над ним подтрунивал. Тело погибшего мальчика было уже помещено в гроб и увезено на автокатафалке в Хирфордшир для захоронения в семейной могиле. Ученики вернулись с коротких каникул после Актового дня, полные новых впечатлений. В плавательном бассейне звенели голоса барахтающихся там малышей. В Оукингтоне все пошло своим чередом, и казалось, что второе дело братьев Маршалл скоро канет в Лету, как и первое.

Но для Ривелла загадка этих двух смертей по-прежнему оставалась мучительной проблемой. Он размышлял об этом день и ночь, и равнодушие окружающих лишь подстегивало его в стремлении найти разгадку. Вся беда была в том, что поиски улик пока ничего не дали. Ривелл деликатно заговаривал с учениками, которые дружили с братьями Маршалл, но никто из них не сообщил ничего ценного, а их туманные намеки сводились к «подозрительному» факту двух несчастных случаев подряд.

Несколько раз Ривелл заглядывал в спортивный зал с видом человека, который живо интересуется обучением школьников плаванию, хотя на самом деле он надеялся увидеть или узнать что-нибудь не замеченное раньше или застать Уилсона за каким-нибудь сомнительным занятием, поскольку, по его мнению, тренер мог быть соучастником. Однако обнаружить ничего не удалось, а деятельность тренера выглядела вполне обычной.

В своем блокноте Ривелл записал:

«Если считать, что версия, принятая коронером, неверна и что телесные повреждения погибшего мальчика могут выглядеть не просто как травма от падения с высоты, то его смерть могла наступить от удара тяжелым предметом. Либо его ударили на краю бассейна и сбросили в бассейн, либо сперва вынудили спуститься в бассейн, а затем ударили. Поскольку на стенках бассейна следов крови не найдено, второй вариант выглядит предпочтительным. Значит, убийца должен был найти убедительный предлог, чтобы заставить мальчика спуститься в бассейн. Эллингтону, который интересуется плаванием, нетрудно было бы найти такой предлог.

Следовательно, возникает вопрос: что послужило орудием убийства и что с этим орудием сделали потом? И еще: куда дел убийца свою одежду, которая наверняка была забрызгана кровью?»

В детективных романах сыщику — даже дилетанту вроде Ривелла — достаточно было бы побродить по окрестностям, чтобы сразу же найти и оружие, и одежду, не говоря уже о полном наборе прекрасно сохранившихся отпечатков пальцев. Увы, в жизни все происходит иначе. И хотя Ривелл старался почаще заглядывать в кусты смородины, пока гулял по Кругу, он не особенно надеялся что-нибудь найти. Конечно, убийца наверняка позаботился о том, чтобы уничтожить орудие преступления или надежно спрятать его. Верно говорил Ламберн, жаль, что нельзя доказать убийство, основываясь лишь на мотивах и убеждении в том, что преступнику удалось скрыть улики. А еще печально, что уголовный суд, в отличие от евклидовой геометрии, не принимает доказательства методом исключения невозможного.

В эти в целом бесплодные дни в Оукингтоне созревали только домыслы да фантазии. Говорили о «древнем проклятии», якобы довлевшем над семьей Маршалл, о людях в черных масках, якобы по ночам гуляющих на территории школы. Услышанные Ривеллом байки, впрочем, представляли некоторый интерес. Он узнал, что Эллингтона в школе не любили из-за его зловредного характера, а вот Роузвера чуть ли не боготворили. Ламберн не умел навести порядок, и ученики не выносили его сарказма. А вот Даггата хоть и считали придурком и потешались над ним, тем не менее любили. Доктор Мерчистон тоже был любимцем учеников, ему симпатизировали за добродушие и снисходительность.

Ривеллу удалось узнать еще кое-что при случайной встрече с прелестной миссис Эллингтон в соседней деревушке Пачмер. Он одолжил велосипед и поехал покататься по давно знакомым местам в окрестностях городка. Миссис Эллингтон везла на багажнике своего велосипеда ворох пакетов с покупками.

— Я ездила на ферму купить масла и яиц, — объяснила она Ривеллу. — Неплохой повод для прогулки в такой хороший денек, правда?

Они еще поболтали, стоя у обочины залитой солнцем проселочной дороги. Поскольку она возвращалась в школу, Ривеллу пришла в голову мысль проводить ее.

— Я ведь катаюсь потому, что не могу придумать себе лучшего занятия, — с улыбкой признался он.

Она рассмеялась, садясь на велосипед:

— Ясно-ясно… Но зачем же вы проводите здесь отпуск, если вам у нас скучно?

— Нет-нет, мне совсем не скучно. Наоборот, мне очень здесь нравится. Знаете, это мой первый такой долгий визит в старые места с самого окончания школы.

— И… как долго вы намерены здесь пробыть?

— Ну… э-э-э… не дольше чем до конца недели…

Она приняла такое объяснение без удивления. Они приятно побеседовали по пути к школе, и, когда въехали в ворота, она сказала полушутя:

— Ну, если вам больше нечего делать, может быть, зайдете на чашку чая? Вода вскипит минут через десять…

— Спасибо, зайду.

Когда он поставил велосипед на место и вошел в дом Эллингтона, она была в гостиной одна.

— Мужа нет дома, — сообщила она с приятной улыбкой. — Он уехал на похороны бедного мальчика, это в Хирфордшире, вы знаете.

А потом, поколебавшись, добавила:

— Я так рада, что вы на нас не обиделись; в прошлый раз мы были с вами не совсем вежливы…

Ривелл подумал, что с ее стороны просто самоотверженно сказать «мы» вместо «он», имея в виду мужа.

— Уверяю вас, миссис Эллингтон, что вы вовсе не были невежливы, — сказал он.

— Ну, если вы настаиваете… да, невежлив был мой муж. Он вообще несколько резок… Ему не очень-то нравится быть экономом в школе, он не создан для этой работы. Скоро этому конец! Я говорила вам, что мы, видимо, получим наследство и разбогатеем. Том решил, что уйдет из школы и уедет в Кению.

— Неужели?

— Да, ведь теперь он сможет купить там приличное ранчо, или как там это называется. Мне кажется, ему будет сподручнее управлять неграми на плантации, чем школьниками.

— Но… а как же вы?

— Я? Что я? Я не жалуюсь… Мне непристало жаловаться.

Он почувствовал, что она готова расплакаться. Ему тоже стало не по себе, ибо всегда казалось, что семейные люди намного старше его, независимо от их возраста, и очень удивляло, когда они начинали ему, младшему, жаловаться на свои невзгоды. Впрочем, миссис Эллингтон и не жаловалась. Она даже ни на что не намекала.

— Очень сочувствую вам, право, — внезапно выпалил он. — Сам не понимаю почему, но это так.

— Благодарю вас. Я догадывалась. С той нашей первой встречи в декабре, помните? Странно, правда? Я не думала, что когда-нибудь скажу вам об этом… — Она улыбнулась дрожащими губами, но взяла себя в руки и сменила тему: — Скажите, а вы уже пишете следующую книгу?..

На этом все закончилось, и некоторые возможности были Ривеллом явно упущены.

Увы, Ривелл ни на шаг не приблизился к разгадке дела Маршаллов. Шли дни, все труднее становилось выдерживать насмешливые взгляды директора, и он стал уже подумывать, что его прошлый триумф при расследовании дела в Оксфорде был не более чем прихотью судьбы. Здесь, в Оукингтоне, все было наполнено тайным смыслом; Роузвер, Эллингтон и даже Ламберн казались персонажами ночных кошмаров.

— Думаю, мне надо бросить это дело! — заявил он Ламберну вечером на десятый день после гибели мальчика. — Не могу же я здесь сидеть вечно, от моего пребывания нет никакого толку!

Ламберн понимающе кивнул:

— Я так и предполагал. Не впервой хитроумному убийце удается остаться неразоблаченным. Знаете, мне кажется, что любой человек, если он достаточно осмотрителен, способен совершить убийство без всяких для себя последствий. Это вовсе не так трудно. Опасность лишь в том, что, как в азартных играх, возникает соблазн попробовать снова. Предположим, Эллингтону повезло и во второй раз. Но третья попытка должна закончиться неудачей — по закону средних чисел.

— Какая еще третья попытка? Ведь других братьев Маршалл больше нет?

— Ну и что? Если убийца возомнил, что он умнее всего человечества, то начинает смотреть на убийство просто как на способ избавиться от неугодных ему людей. Поверьте, Ривелл, я изучал этот вопрос. После двух успешных убийств человек частенько совершает третье.

— Не знаю, как это может случиться. Ведь Эллингтон, по словам его жены, работает здесь последний семестр. Он собирается переселиться в Кению.

— Любопытно! Но это ничего не меняет. Я буду ждать сообщения в «Дейли Мейл» о том, что жену богатого кенийского плантатора разорвал лев или укусила ядовитая змея или она утонула в африканской реке с непроизносимым названием…

— Не думаете ли вы, что это она станет следующей жертвой?!

— Может быть, и не станет. Если она заведет там интрижку с каким-нибудь парнем, то жертвой придется стать тому парню… Эллингтон ревнив, как Отелло, вы же знаете.

— Страшно подумать, что ей предстоит жить с таким субъектом!

— Старая поговорка гласит: на чем постелил, на том и спи. Особенно если речь идет о супружеской постели…

Ривеллу ничего не оставалось, как признать правоту этих слов.

Глава V

Новый поворот интриги

В тот же вечер Ривелл сообщил доктору Роузверу, что намерен покинуть Оукингтон на следующий день. Директор выслушал его, ничего не ответив, однако за ужином казался более доброжелательным и радушным, чем обычно. За последним стаканчиком виски он заверил Ривелла, что ему было очень приятно общество гостя и что Ривеллу непременно следует снова навестить Оукингтон.

— Я надеюсь, что в следующий раз вы наконец приедете к нам не по такой печальной причине, — добавил директор.

Это были единственные его слова, в которых упоминалась гибель несчастных братьев. Наверняка он считал, что Ривелл сел в лужу, не сумев найти никаких улик, однако у него хватило такта не сказать об этом прямо.

Самый удобный поезд из Оукингтона отправлялся в одиннадцать утра, и Ривеллу некуда было спешить. Распрощавшись с директором после завтрака, он битый час ходил по школе. Возможно, желая еще раз встретить миссис Эллингтон или Ламберна, хотя с ними обоими он тоже попрощался накануне вечером.

Ривелл поднялся наверх по главной лестнице, чтобы взглянуть оттуда на лужайку, а кроме того, с верхнего этажа должны были быть видны окна гостиной миссис Эллингтон… Обозрев пейзаж, он, кстати, убедился, что гостиная пуста. Возможно, миссис Эллингтон поехала за покупками в деревню. А раз так, то ее можно встретить по пути на станцию. Хотя это, в общем-то, не имело особого значения.

Ривелл уже собрался спуститься вниз, когда заметил, что дверь на узкую боковую лесенку, ведущую еще выше, к нежилым карантинным палатам, приоткрыта… Странно. Он не единожды думал заглянуть в эти комнаты, но дверь неизменно оказывалась запертой, а просить ключи не хотелось. Теперь ему подвернулся случай туда попасть. Он толкнул дверь, быстро поднялся по лестнице и оказался в палате, где лет десять назад провел две недели блаженного безделья, когда валялся тут с краснухой. Но потом неподалеку от школы построили лечебный корпус, и эти комнаты, совершенно неприспособленные для лечения больных, попросту были позабыты. Здесь не осталось ничего, кроме деревянных переборок между комнатами и потертого рыжеватого линолеума, где еще можно было различить темные отпечатки кроватных ножек. Местами линолеум был свернут, под ним виднелись голые доски. Вероятно, плотники вытащили доски и вставили обратно, когда прокладывали электрический кабель над спальней на втором этаже.

Ривелл попытался еще раз вообразить, что же произошло в ту ночь, несколько месяцев назад. Он представил себе Эллингтона, который около полуночи открывает дверцу и поднимается по узкой лестнице сюда. Приподнимает доски и сбрасывает предварительно отвинченный газовый вентиль на голову мальчика…

Все это означает, что убийство было заранее задумано и спланировано, а значит, могло произойти в любой момент в течение семестра. Почему Эллингтон выбрал именно ту ночь? Может, потому, что хотел воспользоваться отсутствием жены — она была в гостях.

Ривелл глубоко задумался, а тем временем на лестнице раздались шаги, кто-то поднимался сюда. И раздался резкий, властный голос:

— Так-так, молодой человек, что вы тут делаете, а?

Ривелл обернулся и увидел невысокого мужчину средних лет, неброско одетого и вообще настолько заурядной внешности, что это само по себе привлекало внимание. Бывают такие люди — с голубыми глазами, или с гладкими щеками, или с усиками, — и кажется, что ты их уже встречал раньше, только не ясно, когда и где. Даже его голос был лишен выразительности и всякого акцента, который указывал бы на классовую принадлежность, профессию или род занятий. Одно было ясно — это человек упрямый и сильный.

Ривелл, оправившись от удивления, огрызнулся:

— Собственно говоря, тот же самый вопрос я мог бы задать вам!

— Не исключено. Но ведь это не повод не ответить на мой вопрос, верно?

— А чего ради мне надо вам отвечать?

— Вы хотите сказать, что имеете право здесь находиться?

— Безусловно. Я старый выпускник школы и гость директора.

— Значит, с его позволения шныряете тут по темным закоулкам?

Ривелл покраснел от ярости. Ему было плевать на обвинения, но насмешек он не переносил.

— Совершенно не понимаю, почему мне нужно обсуждать это с вами, — бросил он, блеснув оксфордской надменностью.

Незнакомец рассмеялся (даже смех его был стандартным) и сделал шаг вперед:

— Ладно, не обижайтесь! Просто вы избрали странное местечко для прогулок, согласны? Да, эти доски приподнимали, когда проводили электричество в спальни. Вы ведь над этим размышляли, верно?

Ривелл был поражен настолько, что не нашелся с ответом. Незнакомец продолжал:

— Вы ведь пришли сюда потому, что вспомнили об ученике по фамилии Маршалл, погибшем тут в сентябре прошлого года, верно? Ему упал на голову газовый вентиль. Почему вы не хотите признаться в этом? Между прочим, я здесь по той же самой причине.

— Может быть, сперва скажете, кто вы такой? — заметил Ривелл.

— Моя фамилия Гатри. А вы Ривелл, насколько я понимаю?

— Именно.

— Я так и думал. По всему видно, мистер Ривелл, что вы не особенно склонны доверять мне. Скажите мне только одно — вы пришли к окончательному выводу, что первый Маршалл был убит? Я, со своей стороны, могу вам сообщить, что второго брата убили. Это уже установлено.

— Что?! Что вы имеете в виду?

— Спокойно, молодой человек, не надо, чтобы нас услышали… Я готов быть с вами откровенным, но только в обмен на вашу откровенность. По рукам?

Ривелл медленно кивнул и пробормотал:

— Так вы говорите… Второй брат…

— Да. Он наверняка убит. Вчера вечером мы заново осматривали его тело и обнаружили пулю, застрявшую в черепе.

— Вот это да! — вырвалось у Ривелла.

Его собеседник приложил палец к губам.

— Мне кажется, нам лучше прекратить разговор, — прошептал он. — Продолжим его в более подходящем месте. Вы не возражаете, если мы встретимся минут через пять на перекрестке дороги, ведущей в Пачмер? Выходите первым. И конечно же, никому ни полслова. Идите. Я выйду чуть позже, у меня есть ключи от двери…

Они встретились в условленном месте на перекрестке сельских дорог. Ривелл к этому времени уже справился с первоначальным удивлением. Он приветствовал своего нового знакомого слабой улыбкой:

— Прежде всего, мистер Гатри, мне хотелось бы знать, кто вы и что разведали? — начал он.

— Скоро узнаете, мистер Ривелл. Всему свое время. Вы сейчас ничем не заняты?

— Вообще-то я собирался уехать на одиннадцатичасовом поезде.

— Может быть, вы перенесете время своего отъезда?

— Если это необходимо. Что от меня требуется?

— Прежде всего пообедать со мной в Истгемптоне. Моя машина стоит тут неподалеку на шоссе; дорога займет у нас полчаса, не больше.

В Истгемптоне, оживленном торговом городишке в пятнадцати милях от Оукингтона, было несколько приличных гостиниц, в одной из которых, «Грейхаунде», и поселился Гатри.

— В маленьких местечках вроде Оукингтона, не скрыться от сплетников, — заметил Гатри, вылезая из машины. — А здесь мы сможем спокойно потолковать.

Он продолжал болтать о пустяках, пока официантка не принесла заказанные блюда и не удалилась. Предложив Ривеллу сигарету, Гатри начал разговор с последних слов их беседы, оборвавшейся на чердаке оукингтонской школы.

— Да, это была пуля, ее нашли сразу. Доктор Мерчистон слишком стар для работы патологоанатомом. Он бы там и пушечного ядра не разглядел… Но не станем его винить, он прекрасно содействовал решению нашей основной задачи.

— Но коронер выглядел не меньшим идиотом.

— Коронер? Его тоже не в чем упрекнуть, он действовал по нашей инструкции. Правда, он чувствовал что-то неладное, но мы посоветовали ему определить «смерть от несчастного случая» и убедить жюри вынести такой вердикт. Нет, он человек опытный и сыграл свою роль как надо.

— Позвольте, кто это «мы»? Кто ему подсказал решение?!

— Мы — это Скотланд-Ярд, хотя мне и не следовало об этом упоминать… Знаете, мы далеко не такие дураки, как о нас иногда думают обыватели. Но меня интересует сейчас другое — как и почему вы сами стали подозревать совершение убийства?

— Боюсь, это непростая история.

— Ничего, я готов выслушать. Я был с вами достаточно откровенен, теперь ваша очередь.

Ривелл подумал и стал подробно рассказывать о том, как он приобщился к истории гибели братьев Маршалл. Гатри не прерывал его, но когда Ривелл закончил рассказ, то его непроницаемо-добродушное лицо неожиданно стало тревожным.

— Значит, вас можно назвать детективом-любителем, мистер Ривелл?

— Я не претендую на это звание, честное слово. Я появился тут по приглашению Роузвера, а после второго случая решил, что вполне естественно снова заняться этим странным делом.

— Конечно. Надо сказать, что для любителя вы сработали совсем неплохо. Только дело в том, что все карты на руках у нас, у профессионалов. Вы ведь не опираетесь на мощь нашей полиции, верно? А значит, все, что доступно любителю, — это напугать преступника и дать ему возможность скрыться.

— Не думаю, чтобы я…

— Разве я говорю о вас? К тому же мне думается, что оукингтонский убийца совсем не напуган. Вердикт присяжных, как мы и хотели, придаст ему уверенности в себе.

— Тем не менее ходят самые дикие слухи…

— Да. Наверное, кое-кто из наших людей в штатском попался на глаза обитателям школы во время ночных наблюдений.

— Вы уже обследовали всю территорию школы?

— Не совсем, хотя кое-что моим людям удалось обнаружить. Проклятая жара мешает, люди вылезают из дому для ночных прогулок… Впрочем, находки не слишком интересны. А рассказать я вам хотел вот о чем. Несколько дней назад в город приехал некто Грэхем. Он также обратил внимание на трагичные происшествия с братьями Маршалл в элитной школе. Он опекун мальчиков, и у него есть все основания беспокоиться. Но вместо того, чтобы пытаться разгадать тайну самостоятельно, он поступил очень мудро — очень мудро, мистер Ривелл! — и пришел к нам в Скотланд-Ярд.

Ривелл ответил на недвусмысленный упрек слабой улыбкой.

— Конечно, у него не было никаких доказательств, — продолжал Гатри. — Собственно, у кого они бывают в начале расследования? Однако он рассказал достаточно для того, чтобы начальство послало меня в Оукингтон, — так сказать, осмотреться на местности. Стараясь не привлекать к себе внимания, я потолковал с местным коронером и парнями из здешней полиции. Как и вы, я быстро пришел к заключению, что во втором случае произошло убийство, а может быть, и в первом тоже. А потом один из патрульных констеблей нашел нечто такое, что послужило зацепкой. Мы запросили Главное управление о проведении эксгумации. Только не спрашивайте, что же именно было найдено, детектив обязан хранить тайну… А вот вас я хочу спросить, если только это не ваша личная тайна, кого вы подозреваете?

— Совершенно очевидный подозреваемый — Эллингтон, эконом школы.

— Да, понятно. Но почему вы решили, что это совершенно очевидно?

— Начать с того, что… Постойте, я все это подробно расписал в своем блокноте. Может быть, вы захотите взглянуть?

— С удовольствием.

Ривелл извлек свой блокнот, раскрыл на нужной странице и протянул сыщику. Гатри внимательно изучал записи минуту-другую, потом вернул блокнот, заметив:

— Чувствуется, Оксфорд вы закончили с отличием?

— Да, но…

— Видите ли, я тоже закончил эту высшую школу, но за двадцать лет, пролетевших с той поры, прошел суровую практику жизни, ставшую существенным довеском к диплому… Вы сделали несколько разумных и весьма важных замечаний, но вам не следует увлекаться чистой теорией. А сейчас, в ближайшие часы, нам необходимо разрешить одну небольшую задачу, а именно — объяснить странное поведение уважаемого доктора Роузвера.

— Конечно, я попытаюсь. Но как это сделать?

— Все очень просто. Скажите ему прямо, что тело мальчика эксгумировали и Скотланд-Ярд ведет следствие по убийству. При этом следите за его лицом и не оставляйте ему времени придумывать очередные байки. Потребуйте от него положить конец всем неясностям. Я прошу вас об этом, потому что мне кажется, с вами он будет более откровенен, чем со мной. Помогите мне, — сказал Гатри и добавил: — Кстати, на вашем месте я не стал бы так много болтать с Ламберном. А вы были, кажется, чересчур откровенны с этим молодым человеком.

Гатри отвез Ривелла назад в Оукингтон к пяти часам дня и условился с ним, что они снова встретятся в тот же день вечером.

Оказавшись в одиночестве, Колин почувствовал себя не в своей тарелке. Слишком много всего произошло за эти несколько часов. И хотя он отнюдь не избегал увлекательных событий в своей жизни, последние происшествия оказались не такими приятными, как хотелось бы. Теперь, когда он наверняка знал, что смерть в бассейне была убийством, ему еще мрачнее и подозрительнее стала казаться атмосфера в Оукингтоне. Прогуливаясь по залитым солнцем полям возле Круга, где пели птицы и благоухала зелень, он с ужасом думал о том, как за каким-нибудь окном или в садовой беседке сидит сейчас тот, кто хладнокровно задумал и осуществил одно или два убийства. Словно надо всей Оукингтонской округой нависло тяжелое черное облако ненависти, тем более страшное, что никто из здешних обитателей его не замечал…

Ривелл думал о Гатри со своего рода завистливым восхищением: вот каким простаком умеет притворяться выпускник Оксфорда в сорок с чем-то лет! Сильный и своеобразный характер скрывался в этом человеке за манерами и обликом невзрачного обывателя. Гатри был с ним достаточно откровенен, и Ривеллу льстило, что его любительские умозаключения, не подкрепленные достаточными доказательствами, оказались во многом верными на взгляд профессионала. Пусть теоретические выкладки несут на себе отпечаток Оксфорда, но они способны сослужить службу следователям-практикам.

Часам к шести он подошел к тропке, ведущей к дому директора школы. Его волновал предстоящий разговор, но одновременно очень хотелось наконец-то поговорить без экивоков.

Роузвер, разбиравший почту в своем кабинете, был изумлен, увидев Ривелла:

— Опоздали на поезд? Вы знаете, есть еще один очень удобный, в семь часов, вы можете проверить по расписанию, оно у нас есть…

Колину стало не по себе от плохо завуалированного недовольства директора.

— Нет, я вернулся, сэр, потому что хотел побеседовать с вами конфиденциально, — произнес он.

— Конфиденциально? Звучит любопытно. Что ж, присаживайтесь, я сейчас закончу разбираться с письмами…

— Думаю, сэр, вы могли бы заняться письмами и после того, как я сообщу вам новость. Я пришел к вам сказать, что вчера тело Вилбрема Маршалла было эксгумировано и эксперты установили, что он был застрелен.

Роузвера словно ударило электрическим током. Он ошарашенно глянул на Ривелла, но уже через пару секунд овладел собой и заговорил абсолютно ровным голосом, который способен был скрыть все чувства. Ривелл, надеявшийся своим внезапным сообщением вызвать бурю эмоций, был не очень доволен произведенным эффектом.

— Дорогой мой, вы шутите? Тут гуляет столько слухов и сплетен…

— Это не сплетни, — отрезал Ривелл. — Я узнал это от следователя Скотланд-Ярда, который сегодня приезжал в Оукингтон, а вчера присутствовал при эксгумации тела.

— Скотланд-Ярд? В Оукингтоне? О Господи, но ведь… Если так, ему следовало бы прийти ко мне! Сообщить мне об этом!

— Видимо, нет.

— Вы говорите, что мальчика застрелили?

— Да. В черепе найдена пуля.

— Это ужасно. Ужасно! — В глазах директора мелькнул ужас, быстро сменившийся напускным удивлением. — Но тогда вы просто обязаны рассказать мне обо всем подробнее. Очень любезно с вашей стороны, что вы не уехали, а вернулись сообщить мне эту новость. Да, это было очень великодушно! — В его голосе звучала глубокая благодарность. — Но как вы узнали об этом? Кто рассказал вам?

Ривелл, который пришел экзаменовать директора, а не сдавать экзамен, был несколько обескуражен градом вопросов. Собравшись с духом, он ответил:

— Я встретил его… э-э-э… совершенно случайно. Почему он заговорил со мной, я не знаю, но думаю, он решил, что я могу быть ему полезен. Как бы то ни было, установлено, что мальчик был убит и вся картина происшествия выглядит как подстроенный несчастный случай. И в связи с этим, сэр, я очень заинтригован несколькими частностями, которые касаются меня и вас в этом деле.

— Например?

— Во-первых, почему вы пригласили меня тогда, в первый раз? Вы же понимаете, что второй случай связан с первым. И у вас, очевидно, имелись подозрения насчет кого-то, но вы нашли совершенно надуманный предлог для моего приглашения. Хорошо, состояние ваших нервов было не из лучших, но мне непонятно, почему ваша нервная система не реагировала на второй инцидент. Этот случай вызывал большие подозрения, но тем не менее вы меня не пригласили. А когда я все же приехал, вы дали мне понять, что тут все ясно и я зря теряю время. Такая ситуация кажется очень странной.

— Да, я вас понимаю.

— Хотелось бы, чтобы вы мне объяснили эти странности, — заметил Ривелл. — В таких делах даже маленькая разгаданная загадка дает толчок к раскрытию всего дела. Надеюсь, вы тоже желаете, чтобы человек, убивший одного или двух ваших учеников, был призван к ответу, и как можно скорее!

Это страстное воззвание, судя по всему, возымело воздействие. Выдержав паузу, Роузвер ответил:

— Откровенно говоря, я не совсем понимаю, как мои показания могут ускорить поимку преступника, но я согласен, что в свете происшедшего вам надо знать больше, чем вы знаете. Я попытаюсь объяснить, хотя и не уверен, что поступаю правильно… Это затрагивает, увы, и других людей, поэтому позвольте мне не называть имен. Надеюсь, вы не станете вслух разгадывать их, что, в общем-то, нетрудно сделать…

Ривелл кивнул, сочтя это обещание достаточно простым для выполнения.

— Можете мне верить — у меня не было ни малейших подозрений, когда произошел этот ужасный случай в спальне, — начал Роузвер. — Да и что тут было подозревать? И кого? Казалось, это просто нелепая и трагическая случайность. Следствие это тоже подтвердило. В течение двух месяцев, примерно до конца ноября, я старался забыть об этом. Но потом ко мне как-то раз пришла супруга одного из наших служащих и рассказала невероятную историю. Она дала мне понять, что ее муж совершил ряд поступков, которые можно почти прямым образом связать с гибелью мальчика.

— Она подозревала своего мужа в убийстве?

— Нет, все звучало гораздо менее определенно. Она была слишком взволнована и непоследовательна, чтобы четко сформулировать свои путаные подозрения. Я не поверил ей и не придал большого значения ее словам. Помню, она упомянула карантинные комнаты на верхнем этаже школы, заявила, что ее муж бывал там не раз во время каникул, причем без всякой видимой причины. А в ночь гибели мальчика он пришел домой очень поздно, посреди ночи. Я постарался ее успокоить, а потом и забыть об этом разговоре.

— Но не забыли?

— Нет. Знаете, многие вещи, кажущиеся на первый взгляд невозможными, со временем, когда думаешь о них, оборачиваются другой стороной. Не то чтобы я на самом деле ей поверил. Но я почувствовал, что этот несчастный случай заслуживает большего внимания. В конце концов, в жизни происходят иногда очень странные вещи. Но в моем положении я не мог заниматься тщательным расследованием обстоятельств случившегося. Не хотелось привлекать всеобщего внимания. Вы не представляете, как трудно директору выяснять, что в действительности происходит в его школе… Одним словом, я вспомнил о случайном разговоре с вашим преподавателем из Оксфорда и послал вам письмо. Теперь представьте себе мое положение в тот момент, когда вы прибыли. Я не мог рассказать вам правду — ведь тем самым, как мне казалось, я настрою вас враждебно по отношению к моему коллеге, которого я уважал и уважаю. Тем не менее мне нужно было оправдать ваше приглашение. И тогда я написал ту записку, якобы написанную мальчиком перед смертью, и подсунул листок в учебник по алгебре… — Директор криво улыбнулся. — Ну да, вы скажете, что это детская выходка, но я ничего другого не смог придумать. И должен признаться, я был сильно удивлен, когда вы нашли вполне разумную причину, по которой мальчик мог написать эту записку. Мораль такова: изощренный ум способен придумать объяснение всему на свете.

Роузвер помолчал, вытирая лицо платком, затем продолжил:

— В тот уик-энд, когда вы были здесь, случилось кое-что, полностью развеявшее мои сомнения. Та же самая женщина снова навестила меня, но в совершенно иных целях. Она пришла извиниться за свой предшествующий визит и сказала, что все ее подозрения были совершенно беспочвенны и вызваны лишь расстроенными нервами. Это совпадало с моим собственным мнением, и я отбросил все сомнения по поводу ее мужа.

— Неужели вы не задались вопросом: когда же ее слова были ближе к правде — в первый раз или во второй?

— Этот вопрос, в общем, не отпал, но вы должны помнить, что я тоже отчасти врач и мог оценить ее поведение — во второй раз она была абсолютно спокойна и рассудительна и испытывала явный стыд за свое первое появление. Да, я ей поверил. И когда вы стали рассказывать мне о результатах своих изысканий, я почувствовал себя не в своей тарелке, ибо, по сути дела, заставил вас впустую потратить время.

— А как быть со вторым происшествием? Неужели оно не пробудило у вас никаких подозрений?

— Видите ли, это, конечно, было драматичное и странное совпадение, но ведь Мерчистон дал свое заключение, и все казалось ясным и понятным. Почему же я должен был думать, что это не несчастный случай, а что-либо иное? Другое дело, как вы к этому отнеслись, ибо вы так и не узнали правды о первом происшествии. Я совершенно не удивился, когда вы приехали, но я вовсе не собирался приглашать вас снова.

— И вы всерьез поверили, что мальчик мог прыгнуть в пустой бассейн?

— Поверил. Это было маловероятным, но вполне возможным фактом. Во всяком случае, намного более вероятным, чем любой вариант убийства. Если бы не пуля в черепе, о которой вы говорите, об убийстве вообще речь бы не зашла. Почему, однако, Скотланд-Ярд так легко выдал разрешение на эксгумацию тела? Значит, помимо всяких сплетен и слухов, у них должны были иметься весомые причины?

— Их человек сказал мне, что они нашли улику, но не объяснил, какую именно.

— Нашли улику? Где?

— Здесь, в школе. Или где-то на территории.

— Вы хотите сказать, что полицейские обыскивали школу?

— Скорее, не обыскивали, а просто наблюдали…

— Обыскивали или наблюдали, в любом случае это, конечно, скандал! Скандал! — Голос директора сорвался на хрипоту. — Обычные правила поведения требуют, чтобы сыщики запрашивали разрешение на проведение таких работ, и я непременно дал бы свое согласие… Как же так?.. Вы можете сказать своему приятелю-сыщику, если снова встретитесь с ним, что мне очень хотелось бы знать: по какому праву он позволяет своим ищейкам нарушать неприкосновенность личной собственности и личной жизни? Это вопиющее нарушение всех общественных правил и прав человека!

Таким образом, беседа закончилась этой вспышкой ярости. Ривелл отметил, что именно «нарушение неприкосновенности личной жизни», а не известие об убийстве вызвало у директора школы Оукингтона такой гнев.

Глава VI

Дело Ламберна

Ривелл решил не поступаться своей независимостью. Хотя он относился к Гатри с уважением, но не хотел стать просто его помощником или отказаться от своего активного участия в расследовании, которое с каждым часом становилось все более интересным.

При встрече с Гатри тем вечером на одной из проселочных дорог неподалеку от школы он пересказал в деталях свой разговор с Роузвером. Гатри понимающе кивнул:

— Значит, вам удалось кое-что из него вытянуть! Вот только вопрос — правда ли все это?

Ривелл и сам так думал, но все же его удивила спокойная, как бы сама собой разумеющаяся недоверчивость Гатри.

— Вы его подозреваете? — невольно вырвалось у него.

— Я этого не говорю. Но во мне всегда просыпается подозрительность, когда я слышу странные речи. Кто эта женщина? Как вы полагаете?

Ривелл медлил с ответом:

— Э-э-э, не уверен, что я имею право…

— Конечно имеете! — со смехом перебил Гатри. — Ведь наш разговор неофициальный, так сказать, обмен мнениями. Ну ладно, если хотите, я сам скажу: скорее всего это жена Эллингтона. Разбитная брюнеточка со вздернутым носиком, не так ли?

Описание миссис Эллингтон, услышанное из уст Гатри, так поразило Ривелла, что он потерял дар речи. Гатри счел его молчание за знак согласия.

— Итак, почему она пошла к директору и завела дурацкий разговор? Если, конечно, он не врет. Мы должны учесть, что один из них или они оба могут быть абсолютными лжецами. А кстати, когда вы здесь учились, Роузвер уже был директором?

— Нет. Он приехал сюда через несколько лет после окончания войны. Думаю, вы многое знаете о его деятельности на войне?

— Да, он был важной птицей в те годы. Честно сказать, я изучил его досье и за предвоенное время. Это тоже очень интересно… — Гатри остановился и закурил трубку. — Между прочим, здесь в кустах могут скрываться юные любовники, а они, вопреки обычным представлениям, гораздо меньше увлечены любовными переживаниями, чем подслушиванием чужих разговоров… Поэтому давайте говорить тише. Позвольте сообщить некоторые детали из жизни нашего друга Роузвера. Во-первых, у него нет ученой степени — приставка «доктор» означает лишь его некоторое отношение к медицине.

— Я знаю.

— Неужели? Пойдем дальше. У него не было никакого опыта преподавания, когда он появился в Оукингтоне. Кем он только не был в свое время — врачом, политиком, бизнесменом, но никогда раньше не работал в школе… — Гатри умолк, задумчиво попыхивая трубкой. — Конечно, вы знаете, почему его взяли сюда, в Оукингтон? Здесь все пришло в запустение при прежнем директоре Джури, и попечители школы вообразили, будто Роузвер, став диктатором, вытащит хозяйство из болота. Что, в общем, он и сделал.

— По-моему, он интересная личность.

— Без сомнений. Не подумайте, что я пытаюсь его очернить. Я просто хочу указать на то, что мы имеем дело не с обычным выпускником Итона или Оксфорда, ставшим директором школы и сочиняющим эпиграммы на греческом… Роузвер многое познал в жизни, у него богатый опыт. По меньшей мере дважды ему удавалось сколотить состояние — и дважды он разорялся — в Америке и в Новой Зеландии. Он, однако, умеет убеждать людей. В Америке успел создать не одну фирму.

— Теперь я понимаю его интерес к биржевым сводкам…

Гатри улыбнулся:

— Само по себе это мало что значит. В Англии найдется не один директор школы, который ни пытался бы играть на бирже… Но Роузвер действительно был когда-то своего рода финансистом. Конечно, честным финансистом, насколько финансист вообще может быть честным… Однако в конце концов ему не повезло, и он отправился в Новую Зеландию. Там он занялся врачебной деятельностью в маленьком городке, где экономом школы работал некий Эллингтон…

— Позвольте, тот самый Эллингтон, который работает сейчас в Оукингтоне? — воскликнул Ривелл.

— Да. Более того, когда Роузвер добился определенных успехов и переехал в большой город, Эллингтон последовал за ним. Они стали близкими друзьями. Единственно, куда Эллингтон не последовал за Роузвером, — это на войну. Эллингтон оставался в Новой Зеландии, где не проводилась мобилизация. А позже, в 1921 году, когда Роузвера назначили директором в Оукингтоне, Эллингтон примчался с другого конца света, чтобы занять тут место эконома. Любопытно, не правда ли?

— Очень любопытно. А вам не кажется, что тут попахивает шантажом? Предположим, Эллингтон знает о каких-то неблаговидных фактах из жизни Роузвера… Ведь человек с такой богатой биографией наверняка не всегда соблюдал законы…

— Да, возможно, только тому нет ни малейших доказательств, вот в чем беда.

Ривеллу пришла вдруг в голову мысль, которую он не мог не высказать:

— Помните, я вам рассказывал, что мальчик возвратился неожиданно и никто в дортуаре не знал о его появлении? Во всяком случае, Роузвер точно об этом не знал. И рассмотрим вариант с угрозой шантажа. Роузвер, зная, что Эллингтон будет спать на кровати Маршалла, подготовил «несчастный случай» для своего дружка. Он ведь не знал, что мальчишка вернется раньше, чем ожидалось…

Гатри расхохотался:

— Вы умны и проницательны, Ривелл, и если бы к вашим словам были приложены какие-либо улики, я бы сказал, что с работой вы справились блестяще. Но ведь никаких улик нет? Более того, я не согласен с вами по поводу второго убийства — какие могли быть у директора школы мотивы убивать второго брата после первого?

— Мотивы были! — Ривелл говорил с возбуждением, краска прилила к его щекам. — Необязательно именно он убил их обоих! Разве не могло существовать двух убийц — по одному на каждый случай?

— Оставьте меня в покое с вашими головоломками, они слишком сложны для такого старого простака, как я… напридумывать можно много, а вот фактов по-прежнему недостает. И чем скорее мы раздобудем улики, тем лучше. А теперь пора отдохнуть и хорошенько выпить перед сном.

Больше Гатри ничего не сказал и только заметил, что, на его взгляд, Ривеллу следует некоторое время попользоваться гостеприимством Роузвера.

Таким образом, Ривелл провел еще одну ночь в доме директора. Роузвер был уже в постели, когда Колин вошел в дом, однако было ясно: директор предчувствовал, что Ривелл останется. Сумка гостя так и стояла неупакованная, а на столике в столовой были бутылка виски и сэндвичи.

Утром, когда Колин спустился к завтраку, мажордом сообщил, что доктор Роузвер передает ему свои извинения — сегодня директор будет завтракать с преподавателями в общем зале.

Причина такого решения выяснилась позже, когда Ривелл встретил в коридоре школы Ламберна.

— Хэлло, Ривелл! — возбужденно крикнул Ламберн. — Вы еще здесь? Думаю, теперь-то вы надолго задержитесь! Какая сенсация! Пойдемте ко мне в комнату, там поговорим.

Как только за ними затворилась дверь, Ламберн продолжал заговорщическим шепотом:

— Мы только что удостоились невиданной чести — директор завтракал с нами в общем зале! Вы не представляете, что это значит! Мы сразу поняли: что-то случилось или вот-вот случится. В последний раз директор удостоил нас совместной трапезы, когда пятеро наших школьников сбежали с какими-то официантками на выставку в Уэмбли… Но то случилось несколько лет назад! А на сей раз событие оказалось более серьезным. Хотя сюрприза не получилось — мы успели прочитать жуткие новости в «Дейли Мейл».

— Да что же, наконец, произошло? — жалобно спросил Ривелл. Он плохо спал ночь и был в плохом настроении.

— Как, вы не видели утренних газет?

— Нет, пока не видел…

— Значит, вы еще не знаете, что тело Вилбрема Маршалла эксгумировали и теперь начнутся новые дознания, а в субботней прессе газетчики раздуют скандал по поводу «подтасовок»?

Ривелл действительно был удивлен, но по другому поводу. Каким образом эта новость стала известна журналистам?

Ламберн тем временем продолжал, довольный произведенным эффектом:

— Катастрофический скандал для школы, которая так отчаянно сражается за свою репутацию! Естественно, шеф только о том и говорил за завтраком. Говорил, что скоро прибудут детективы и один из нас, вероятно, окажется подозреваемым в убийстве! Советовал нам сохранять спокойствие и, как он выразился, «сочетать интересы школы с требованиями общественного долга». Думаю, он хотел сказать, чтобы мы не слишком распускали языки на перекрестных допросах.

— А кто-нибудь проявил беспокойство?

— Эллингтон был очень бледен, если вы на него намекаете. Вообще-то больше всех разволновался я, чуть не потерял сознание. Трудно, знаете ли, выдержать такое напряжение.

— Держитесь, — вздохнул Ривелл. — Всем нам приходится мириться с обстоятельствами.

— Директор, похоже, вовсе не намерен с ними мириться. Он расставил ко всем воротам людей из обслуги — нечто вроде пикетов, чтобы не пускать на территорию школы газетчиков. Никому теперь не позволено заходить к нам без его позволения. Никто из нас не имеет права отвечать на вопросы незнакомых людей. Всем запретили отлучаться в город до специального разрешения. Мы напоминаем гарнизон осажденной крепости под командой бравого капитана Роузвера и готовимся отбить штурм пиратов с Флит-стрит![2]

Зазвонил колокол к началу утренних занятий.

— Мне пора идти, впрыснуть немножко английской словесности четвертому классу. Конечно, сейчас они совершенно не хотят заниматься, но разве можно их винить?

Ривелл рассмеялся. Следуя просьбе Гатри, он не стал откровенничать с Ламберном.

Директор собирался выйти из своего кабинета, когда Ривелл к нему вошел. Роузвер приветствовал его с обычным дружелюбием. Никогда еще Ривелл не ощущал с такой силой гипнотическое обаяние этого человека. Мысль о том, что он убийца, показалась абсурдной.

— Извините, что сегодня я не составил вам компанию за завтраком, — сказал Роузвер. — Но мне хотелось сообщить преподавателям весть о новых событиях как можно раньше. И все-таки оказалось, что газетчики меня обогнали. Хотелось бы мне, чтобы этот ваш новый знакомый — сыщик побыстрее закончил со своими допросами. Иначе, боюсь, школа просто не сможет нормально работать в такой обстановке. Вы не знаете, что и когда он собирается делать у нас?

Ривелл признался, что понятия не имеет.

— Думаю, что он займется этим безотлагательно, человек он въедливый.

— Ну что ж, хорошо, если так. Я готов оказать ему любую помощь. Кстати, вы не знаете, это его людей видели тут, когда они занимались слежкой… то есть наблюдением?

— Нет, не знаю.

— Я вот гадаю — неужели они искали револьвер? Понимаете, Эллингтон мне признался, что его револьвер исчез со своего обычного места…

Ривелл постарался никак не проявить своего удивления:

— Неужели? Я не предполагал, что у него есть револьвер.

— И я не предполагал, пока он мне не сказал. Конечно, для него это просто реликвия, память о тех годах, что он прожил в колониях, прежде чем попасть в Оукингтон. Одним словом, прошлой ночью он обнаружил, что револьвер исчез. Поэтому я решил, что полицейские нашли его револьвер.

— Вполне возможно. Револьвер — это серьезная улика.

— Еще бы. Вы можете себе представить, как волнуется Эллингтон!

— Наверно, он почувствовал… э-э-э… что тень подозрения ложится и на него?

Роузвер изумленно развел руками:

— Нет, что вы! Не думаю, чтобы такая дикая мысль вообще могла у него возникнуть! Или еще у кого-нибудь! Но его страшит, что трагедия стала возможной отчасти по его вине: он не запирал ящик, где хранился револьвер!

— Вы хотите сказать, что убийца воспользовался револьвером Эллингтона?

— Убийца? Почему вы и ваш приятель-сыщик так настаиваете на убийстве? Известно лишь то, что в голове у мальчика оказалась пуля. Я не собираюсь учить Скотланд-Ярд работать, но, на мой взгляд, гораздо более вероятная версия — это самоубийство. Да, и в этом нет ничего невероятного! Эллингтон говорит, что с прошлой осени, когда погиб его брат, Вилбрем сторонился людей и страдал сильной депрессией. Мальчик дружил лишь с Эллингтоном и без стука входил в его комнату. То есть у него была возможность незаметно взять револьвер.

— Но позвольте, зачем ему было стреляться именно в бассейне?

— Откуда мне знать? Может быть, он решил, что там его выстрела никто не услышит…

— Но зачем же было взбираться на вышку?

— Опять же, не знаю. Но почему вы так уверены, что он туда поднимался? В конце концов, глубина бассейна шесть футов и он мог получить серьезные увечья, упав в бассейн с бортика… учтите, у меня есть некоторые медицинские познания и врачебный опыт…

— А как же быть с наручными часами, оставленными на вышке?

— Это уже другое дело. Думаю, часы мог положить на вышку не сам мальчик, а кто-то другой… Кто это мог быть? И зачем так сделал? Я могу предположить только следующее: этот кто-то вошел в бассейн уже после того, как бедняга Вилбрем застрелился. Увидев тело, он решил сделать так, чтобы самоубийство выглядело несчастным случаем.

— Зачем?

— Самый очевидный мотив — это желание сберечь репутацию семьи, не говоря уже о репутации школы… Несчастный случай со смертельным исходом — это ужасно, но самоубийство, согласитесь, во сто крат хуже.

— А еще хуже — убийство, не так ли?

— Да, несомненно, но я решительно отказываюсь рассматривать такое предположение, пока не будут опровергнуты другие версии.

— Хорошо, по-вашему, выходит, что неизвестный хранитель репутации мальчика положил его часы на вышку, снял с тела халат и тапочки, а потом забрал с собой револьвер?

— Все это легко пришло бы в голову человеку, который задумал представить дело как несчастный случай.

— Но тогда он вряд ли оставил бы револьвер поблизости, чтобы полиция легко могла его обнаружить.

— Простите, а откуда нам знать, что полиция нашла, револьвер? Вы сами это только предполагаете. Установлено лишь, что револьвер Эллингтона исчез, но если сам Эллингтон в этом признался, это значит, что он не заходил в бассейн той ночью.

— Тогда кого же вы подозреваете?

— Дорогой мой, а вот это уже не моя обязанность — подозревать! Я лишь выдвигаю версию, которая, несмотря на свою сложность, все-таки более правдоподобна, чем сама мысль о том, будто мой коллега, которого я знаю и уважаю много лет, может внезапно и без всяких веских причин совершить хладнокровное убийство собственного двоюродного брата! К тому же я наверняка знаю, да, знаю, что кое-кто заходил в бассейн вскоре после гибели Вилбрема. Только не надо меня допрашивать — я сейчас не готов сказать вам ничего больше того, что уже сказал…

После такого загадочного заявления директор быстро собрал свои бумаги и вышел.

Ривелл часа на два погрузился в раздумья, а затем, получив записку из рук полицейского в униформе (секретность уже не соблюдалась), встретился с Гатри за воротами школы. На машине Гатри они вместе поехали в Истгемптон.

— Мне нужно перетащить свои вещи, — объяснил Гатри. — Я переезжаю из отеля сюда, на квартиру к местному сержанту полиции. Это поближе, а на оукингтонские сплетни мне наплевать. Вы ведь не против проехаться со мной до Истгемптона и обратно?

Ривелл заверил его, что поездка доставит ему удовольствие, и рассказал о последней беседе с Роузвером. Гатри внимательно слушал. Ничего не сказав по поводу услышанного, он захотел узнать мнение Ривелла.

— Мне показалось очевидным, что у Роузвера с Эллингтоном был серьезный разговор. Роузвер накануне ни словом не обмолвился насчет возможного самоубийства, а тут вдруг стал отстаивать эту версию с пеной у рта.

— И все-таки это занимательная идея. Не стоит нам с порога ее отбрасывать.

— Но выглядит она так, словно ее придумали именно потому, что полиция нашла револьвер Эллингтона.

Гатри усмехнулся.

— Мне следует напомнить вам о тайне следствия, — заметил он шутливо.

— Но почему? Я ведь был с вами предельно откровенен, и мы заключили соглашение, что…

— Ну будет вам, будет! — прервал его Гатри с невозмутимым добродушием. — Вот что я вам скажу. Если вы сгораете от любопытства, можете присутствовать на моих опросах свидетелей сегодня вечером. Это покажется вам довольно нудным делом, но ничего не попишешь. Проводить опросы я буду в школьном кабинете Эллингтона, а вы можете сесть в соседней комнатке. Оба помещения разделяет фанерная переборка, и вам все будет слышно. Ей-богу, это хорошая мысль. Вы можете принести нам большую пользу, а кроме того, и сами развлечетесь. Кстати, вы владеете стенографией?

— Увы, нет.

— Жаль. Впрочем, я не встречал выпускника Оксфорда, который толком умел бы стенографировать!.. Ладно, если вам даже не удастся записать нашу беседу, вы все равно кое-что запомните. А потом и сами выступите в качестве свидетеля.

— Сделаю что могу. Кто эти свидетели, которых вы собрались сегодня опрашивать?

— Узнаете в свое время.

Гатри его явно поддразнивал, но что было делать.

После обеда в Истгемптоне сыщик рассчитался за проживание в отеле, а затем они вернулись в Оукингтон и оставили багаж Гатри у местного сержанта в доме на окраине городка. Сержант был на дежурстве, но его приветливая дородная жена предложила им чаю. Ривелл позволил Гатри без помех болтать о футболе и о политике и помимо своей воли узнал, что сыщик — фанат клуба «Твикенхем» и сторонник либеральной партии. Они проболтали до пяти часов, и лишь потом Гатри поднялся, но у дверей остановил Ривелла.

— Мне не хочется, чтобы нас часто видели вместе, — озабоченно заметил он. — Поэтому вы идите до школы пешком и сразу направляйтесь в кабинет Эллингтона, а я поеду на машине и потому буду минут на десять раньше вас.

Через четверть часа Ривелл вошел в кабинет эконома. Гатри уже сидел там у окна и читал газету.

— Успели как раз вовремя! — кивнул он Ривеллу.

Следуя его указаниям, Колин затаился в комнатке рядом с кабинетом, служившей в свое время спальней для холостых преподавателей. Фанерная переборка была вся в трещинах, и Ривелл мог слышать то, что происходило в кабинете.

— Отлично! — шепнул Гатри через стенку. — Все в порядке, вас никто не заметил. Наш первый визитер придет через несколько минут, и ради Бога, не вздумайте чихать…

Через пару минут раздался звон колокола, возвещающий об окончании вечерних занятий. Вскоре в коридоре послышались гулкие шаги. Дверь отворилась.

— Добрый вечер, мистер Эллингтон! — сказал Гатри.

Эллингтон резко остановился в дверях.

— Добрый? — прорычал он. — Я вас не знаю! Какого черта вы делаете в моем кабинете?

— Ничего особенного, поджидаю вас в надежде побеседовать с вами.

— Какие, к дьяволу, беседы! Я желаю знать, по какому праву вы сюда влезли?!

— Видите ли, мистер Эллингтон, вы ведь не станете возражать, если ваши посетители подождут вас здесь, пока вы на занятиях?

— А-а-а! Надо понимать, вы один из тех сыщиков, которые шастают тут у нас по ночам?

— Вы угадали.

— Жаль, что не я директор этой школы, — с едва сдерживаемой яростью произнес Эллингтон. — Я не позволил бы полиции вмешиваться в жизнь школы таким беспардонным образом! Это полное безобразие, я так и сказал директору: безобразие. Похоже, школу хотят просто изничтожить, втоптать в грязь ее репутацию…

— Очень верная мысль! — заметил Гатри. — Какой-то злонамеренный педагог, обиженный на руководство, убивает ученика с целью уронить престиж школы… Как это мне не приходило в голову?

— Юмор здесь неуместен, — мрачно буркнул Эллингтон.

— Вы совершенно правы. Послушайте, мистер Эллингтон, я всего лишь слуга закона и мне надо выполнять свои обязанности. Произошло убийство — мое дело его расследовать. Понимаете?

— Нет, не понимаю, потому что не согласен с тем, что убийство вообще имело место! — отрезал Эллингтон. — С того самого момента, как погиб Роберт Маршалл, в школе распространяются заразные слухи. Какая-то эпидемия слухов! Никаких оснований, никаких улик — одна болтовня, подозрения и раздувание скандалов… Теперь произошел второй случай — и что я вижу? Скотланд-Ярд принимает досужие выдумки за чистую монету и считает это уликами! Отстаивает версию убийства, не подкрепленную абсолютно ничем, что можно было бы предъявить суду…

— Боюсь, мистер Эллингтон, что убийство в данном случае — уже чуть больше чем просто версия. Вы, вероятно, знаете, что в голове мальчика обнаружена пуля.

— Да-да, конечно. Но почему из этого факта следует заключение об убийстве? Кто мог застрелить мальчика? Кому это нужно? Ведь у вас нет ни единого аргумента, подтверждающего убийство, но, с другой стороны, имеется вполне приемлемый мотив самоубийства бедного мальчика!

— Да неужели? — воскликнул Гатри с таким любопытством, словно впервые слышал подобное рассуждение. — Может быть, вы изложите мне детали вашей версии, мистер Эллингтон?

И эконом Эллингтон с неожиданной точностью и последовательностью стал излагать ту самую версию, какую чуть раньше предложил Роузвер в разговоре с Ривеллом, а Ривелл передал Гатри. Тем не менее Гатри слушал со вниманием и наконец одобрительно заметил:

— Великолепная теория, мистер Эллингтон. Только… не будет ли с моей стороны нескромностью спросить, сами ли вы ее придумали?

Эллингтон, казалось, взорвется от негодования. Гатри невозмутимо пояснил:

— Нет-нет, я вовсе не хотел вас задеть. Просто я случайно узнал, что доктор Роузвер горячо поддерживает ту же самую версию, и мне хотелось бы знать, кто из вас первым ее выдвинул? Хотя это и не столь уж важно…

— Вообще-то это была его идея, — проронил Эллингтон мрачно. — Я не из тех умников, кто способен придумать такое, да и не стараюсь казаться умником. Но я принимаю эту версию. Вот и все.

— Отлично! — сказал Гатри. — Спасибо вам за откровенность. Вы действительно оказали мне огромную помощь… Кстати, я слышал, у вас пропал револьвер?

— Да, — с трудом выдавил Эллингтон.

— Нельзя ли узнать, как это случилось?

— Вчера я выдвинул ящик, где всегда лежал револьвер, и там его не оказалось. В том же ящике у меня хранились старые экзаменационные листы. Я решил их убрать оттуда, потому и выдвинул ящик. Иначе я мог и не обнаружить пропажу.

— Револьвер был заряжен?

— Нет, но патроны лежали рядом.

— Сколько патронов недосчитались?

— Не могу сказать. Не помню точно, сколько их вообще было.

Гатри молча кивнул и, помолчав, вкрадчиво спросил:

— А не теряли вы еще чего-нибудь, мистер Эллингтон, не оружие, а… что-нибудь другое?

Голос Эллингтона зазвучал растерянно:

— Я? Нет! Кажется, нет… А в чем дело?

— Да нет, я просто полюбопытствовал. Вдруг вы потеряли, к примеру, биту для крикета…

— Биту для крикета? — Глаза Эллингтона вылезли из орбит. — Я в самом деле давно думал, что одна моя бита потерялась, вы мне об этом напомнили! Я как раз искал ее вчера в спортивном зале, но не нашел. Впрочем, меня это не очень расстроило, у меня есть хлопоты и посерьезнее… Я совсем не помню, куда я мог ее засунуть…

— Дверь спортзала на запоре, я полагаю?

— Да, но боюсь, что этот запор ничего не запирает… — желчно заметил Эллингтон. — Люди умеют заимствовать чужие вещи самым беспардонным образом… Не исключено, что кто-нибудь из мальчиков взял мою биту и она до сих пор у него. Я могу разузнать, если желаете.

— Ну зачем причинять вам беспокойство.

Эллингтон не смог сдержаться:

— Нет уж! Я имею право знать, куда деваются мои вещи! Но… позвольте, вы, кажется, связываете пропажу моего револьвера с исчезновением крикетной биты?

— Вовсе нет, дорогой мистер Эллингтон. Я очень благодарен вам, что вы соизволили ответить на мои вопросы, и хочу сказать вам лишь одно: не будете ли вы возражать, если я пробуду в вашем кабинете лишние полчаса, чтобы побеседовать еще с одним человеком?

— Оставайтесь здесь сколько вам нужно, — отвечал Эллингтон. — Разве я могу вам запретить?

Он встал и пошел к двери.

— Видимо, нет, — спокойно ответил ему Гатри. — Но все равно мне необходимо быть с людьми вежливым, не так ли?

Это Эллингтон услышал уже в коридоре…

Когда стук его шагов затих, Ривелл боязливо выглянул из-за перегородки… Гатри раскуривал трубку.

— Ужасный человек! — пожаловался он. — Какие грубые манеры! Как вы думаете, может быть, мне следовало его сразу арестовать?

— Все зависит от того, считаете ли вы его виновным.

— Многое говорит против него. Начиная с мотивов. И потом — пропавший револьвер…

— Но ведь он сам сообщил о пропаже!

— Верно. Но только после того, как Роузвер поведал ему, что мои люди тут кое-что нашли. И он решил, что лучше уж самому прийти с признанием. Правда, мои люди нашли вовсе не револьвер, так что его признание можно считать подарком следствию.

— Так это был не револьвер?

— Нет. Но я вам не скажу, что именно. Пройдет немного времени, и вы сами все узнаете.

Второй визитер должен был явиться к Гатри с минуты на минуту, поэтому они прекратили разговор, и Ривелл снова укрылся в примыкающей комнатке. Вскоре в коридоре послышались шаги, дверь приотворилась, и в комнату робко протиснулся Ламберн.

Ривелл увидел из своего укрытия, что лицо Ламберна было серым.

— Вы хотели меня видеть? — пробормотал он.

— Да, мистер Ламберн, — сдержанно улыбнулся Гатри. — Присаживайтесь, пожалуйста. Закуривайте, если хотите.

Ламберн сел в кресло напротив Гатри и поспешно закурил сигарету. Гатри молчал долго, не меньше минуты, а потом резко и быстро произнес:

— Мне хотелось бы знать, мистер Ламберн, где вы находились и что вы делали между половиной девятого вечера и двумя часами ночи в ту ночь, когда был убит Вилбрем Маршалл.

Ламберн прерывисто вздохнул, словно пытался взять себя в руки. Подумав, стал отвечать:

— Я не выходил из своего кабинета все время до полуночи. Было жарко — наверно, самая жаркая ночь в это лето. Я знал, что вряд ли засну, поэтому ближе к двенадцати решил прогуляться на свежем воздухе, чтобы скорее уснуть… Я вышел, обошел наш Круг и вернулся. Отсутствовал я минут пятнадцать-двадцать, не более того. А потом лег спать и заснул задолго до названных вами двух часов ночи. Вот и все, что я могу вам сказать.

— Во время своей ночной прогулки вы кого-нибудь встретили?

— Да, я встретил Эллингтона.

— Понятно. И это все, что вы можете сообщить? Или, может быть, еще что-нибудь надумаете?

Ламберн нервно сплел пальцы рук и отчаянно замотал головой. Тем не менее Гатри выдержал долгую паузу, не спуская глаз с собеседника. Потом холодно заметил:

— Мне очень жаль, мистер Ламберн, что вы решили врать мне!

— Врать? Я не вру!

— Нет врете! — рявкнул детектив. — Кое-кто видел, как вы входили в спортзал в половине одиннадцатого!

Эффект оказался не совсем тот, какого ожидал Ривелл. Ламберн не упал в обморок, а сумел усилием воли придать своему голосу оттенок изумления. Он рассмеялся — впрочем, довольно истерично — и кинул недокуренную сигарету в камин.

— Игра закончена, я понимаю, — сказал он с каким-то бесшабашным отчаянием. — Вы оказались сыщиком похитрее, чем я мог предположить, мистер Гатри. Можно спросить, как вам это удалось?

— Нет, нельзя. Вы здесь для того, чтобы отвечать на вопросы, а не задавать их. Итак, вы признаете, что побывали в спортивном зале в половине одиннадцатого?

— Возражать нет смысла.

— И вы видели Маршалла?

— Да, видел.

Голос его дрожал.

— Значит, вы были последним, кто видел мальчика живым? Так?

— Вовсе нет! Нет! Я видел мальчишку уже мертвым! Вы не верите? Ну конечно, как ждать от вас доверия… поэтому я и не рассказывал никому. Кроме того… О Господи, какая все это мерзость!

Ламберн закрыл лицо ладонями и разрыдался.

— Успокойтесь и постарайтесь рассказать все по порядку. Итак, вы пошли к бассейну. Зачем?

Ламберн, подняв лицо, снова нервно засмеялся:

— Зачем я пошел туда? Ха-ха! Нет, вы догадайтесь, мой дорогой Шерлок Холмс, пока я вам сам не скажу… Я просто хотел поплавать!

Тон Гатри не изменился.

— Продолжайте. Вы пошли в бассейн, собираясь поплавать. Вы встретили по пути кого-нибудь?

— Нет.

— А что было в спортзале?

— Я увидел, что дверь не заперта. Это меня удивило. Я еще больше удивился, когда не смог включить свет. Но темнота не была полной, я прошел к бассейну и понял, что вода спущена.

— Что дальше?

— Заглянув в бассейн, увидел что-то темное, лежащее на кафеле неподалеку от бортика. Я подошел поближе, зажег спичку и… — Его передернуло. — Мне не хочется это описывать. Пожалуйста не заставляйте меня!

— Хорошо. Что же вы сделали?

Ламберн тяжело вздохнул, готовясь к мучительной исповеди.

— Я расскажу вам, хотя вы мне и не поверите. Я сам себе с трудом верю, когда об этом думаю. Я простоял с четверть часа на краю бассейна рядом с телом и размышлял. И наконец пришел к тому же мнению, которое теперь по справедливости разделяется всеми: это не было несчастным случаем. Это — убийство. Более того, я подумал, что понял, кто это сделал, что разгадал дьявольский замысел: вторая смерть была гениальным продолжением первой. И я решил принять вызов убийцы и разрушить его преступный обман!

— Прошу больше о фактах, а не о своих домыслах, — сухо заметил Гатри.

— Да-да. Так вот, я хотел показать, что тут вовсе не несчастный случай, и вывести преступника на чистую воду. Я считал, что убийца — Эллингтон. И придумал схему, не уступающую в тонкости замыслу убийцы. Я вышел из бассейна и направился в спортивный павильон. Я знал, что там в ящике Эллингтона хранятся его биты для крикета. Я взял одну биту из ящика Эллингтона, принес ее в спортзал и смочил в крови, растекшейся по дну бассейна. Уйдя оттуда, я не запер за собой дверь, а только притворил. Потом спрятал биту в кустах, рассчитывая, что рано или поздно ее там обнаружат.

— То есть вы подбросили нам фальшивую улику?

— Да.

— А почему вам не пришло в голову сразу заявить в полицию и рассказать обо всем, что знаете?

— Я был уверен, что вы мне не поверите. Не поверите, что это было убийство, если у вас не будет улик.

— А вам не пришло в голову, что мальчика застрелили?

— Нет. Я решил, что он разбил себе голову при падении в бассейн. Поэтому мне и пришла в голову бита.

— Вы с кем-нибудь делились своими подозрениями насчет Эллингтона?

— Тут есть один молодой человек, Ривелл, который заинтересовался расследованием. Я сказал ему. И никому больше.

— Почему?

— Мне не хотелось ввязываться в это дело. Мне вообще противны всякие расследования, суды и все такое прочее…

Лицо Гатри помрачнело. Допрос становился все жестче.

— Давайте поговорим о другом. Какие у вас были отношения с погибшим мальчиком?

— С Маршаллом? Пожалуй, никаких. Я не преподавал в его классе.

— Я знаю жизнь таких школ, и ваши слова мало что значат. Вы оба тут жили, и могли сталкиваться по любому поводу. Вы с ним общались?

— В общем, нет.

— У вас не было ссор с мальчиком в начале этого семестра?

— Произошел небольшой инцидент, но я не стал бы называть его ссорой…

— Мне не важно, как вы это назовете. Не могли бы вы подробнее рассказать о сути инцидента?

— Ничего особенного. Мальчик говорил обо мне в довольно обидных выражениях, в таком духе, что… Это могло подорвать мой авторитет.

— И вы стали угрожать ему?

— Боюсь, что так может показаться… То есть я разозлился и наговорил много лишнего…

— А теперь, мистер Ламберн, вы скажете мне, как…

И здесь почти одновременно вдруг произошло следующее: Ламберн вскрикнул и в обмороке свалился со стула, а в распахнувшуюся дверь ворвалась миссис Эллингтон.

Она вмешалась в разговор со свойственной ей живостью, ни на мгновение не усомнившись в правоте слабейшего.

— Какой позор! — воскликнула она, смерив Гатри презрительным взглядом. — Вы пытаетесь отыграться на больном человеке, ибо вам не удалось сломить моего супруга! Он-то силен, он может вам противостоять! А теперь вы тянете душу из человека, контуженного на войне, страдающего расстройством нервов… Какой вы трус!

Гатри был непреклонен:

— Боюсь, миссис Эллингтон, что ничего не могу поделать. Людей приходится допрашивать, особенно если им есть что скрывать. У вас найдется глоток бренди для него?

— Если вы поможете довести его до моего дома, — холодно отвечала она. — Думаю, там я сама разберусь. Я работала медсестрой и уже помогала мистеру Ламберну, когда ему становилось плохо.

К этому моменту Ламберн пришел в себя, и, опираясь на плечо Гатри и руку миссис Эллингтон, смог кое-как выбраться из комнаты…

Глава VII

Третья трагедия в Оукингтоне

Ривелл больше не виделся наедине с Гатри тем вечером, но пошел следом за ними троими и увидел, как Ламберна ввели в домик Эллингтона. Он думал, что Гатри будет искать с ним встречи, но потом, прогуливаясь по лужайке в ожидании сыщика, решил, что дольше ждать не имеет смысла. Позже, когда ученики потянулись к вечерней службе в церковь, он заметил миссис Эллингтон и Гатри, шедших мимо здания школы. Видимо, Гатри возвращался в свои апартаменты в городке.

По сути дела, Ривелл разделял мнение миссис Эллингтон — допрос Ламберна был проведен грубо, если не жестоко. С другой стороны, показания Ламберна в какой-то степени оправдывали такой подход: он явно врал, скрывал истинные улики и создавал ложные, то есть делал все, что вызывает у следователей ярость.

Наверно, именно эту вымазанную в крови биту нашли сыщики Гатри, хотя он сам молчал. Вина Эллингтона уменьшилась ровно на эту маленькую улику, но оставались тяжелые подозрения, основанные на мотивах преступления. А мотивов у эконома было достаточно. Взять хотя бы пропавший револьвер… Однако еще следует проверить калибр пули, найденной в черепе убитого мальчика. Вероятно, Гатри уже занялся этим делом. Вся беда в том, что сыщик после первого порыва откровенности все меньше склонен был говорить Ривеллу о своих намерениях.

Ночь снова выдалась жаркой, и Ривеллу не спалось. На рассвете его разбудило чириканье птиц за окном. Казалось бы, такие звуки должны успокаивать, но получилось наоборот. Он встал, принял прохладную ванну, оделся и спустился вниз. До семи часов листал вчерашние вечерние газеты, а когда наверху послышались шаги проснувшихся слуг, он решил выйти на свежий воздух. Шел, дышал полной грудью и удивлялся: отчего это ему никогда не хочется рано вставать (хотя ответ был хорошо известен — из-за лени). Но вдруг заметил, что к нему кто-то бежит с явным намерением испортить ему утреннее идиллическое настроение.

Это был Даггат. Растрепанный и в халате, запахнутом на полном коротеньком тельце, он казался похожим на престарелого херувима. Хотя, подумал Ривелл, херувимы вряд ли так сильно благоухают мылом.

— Какое счастье, что хоть кто-то сейчас не спит! — драматически простонал патер. — Ривелл, случилось нечто страшное!

И Даггат припал лицом к плечу Ривелла, замерев в таком положении, пока слегка не пришел в себя. Колин оцепенел.

— Слушайте, Даггат… Что еще случилось?

— Опять ужасная трагедия. Нет, над школой нависло какое-то проклятие, многие так говорят… Теперь я начинаю сам так думать. Я принимал ванну, когда ко мне заявился мажордом Браунли. Он постучался к Ламберну, но никто не откликнулся. Он вошел в комнату и увидел… Боже мой, после всего этого…

— Не тяните! Говорите сразу! Вы хотите сказать, Ламберн мертв?

— Да. Видимо, умер во сне. Я уже послал за доктором Мерчистоном. И велел Браунли сообщить директору. Надо еще кому-то доложить… Но я очень рад, что нашел вас здесь — в таких обстоятельствах очень нуждаешься в собратьях своих, не правда ли? Пойдемте со мной к нему в комнату…

Как этот Даггат навязчив и сентиментален, с раздражением подумал Ривелл, но позволил священнику взять себя под руку.

— Да, это ужасно, Даггат, но вы должны сохранять спокойствие. Еще неизвестно, какие мысли возникнут на этот счет у… — Ривелл имел в виду Гатри, но вовремя прикусил язык, — у газетчиков. Для них это просто сенсация. Третья смерть в Оукингтоне — представляете, как они все это распишут?

Подойдя к комнате в конце коридора на первом этаже, они встретили полуодетого доктора Роузвера, который сдавленным шепотом втолковывал что-то Браунли, мажордому.

— Да, джентльмены, — страшная, непоправимая утрата, — сказал он им тем самым тоном, какой более всего соответствовал обстановке. Слишком гладко выразился. Однако его лицо было скорбным, глаза выражали неподдельную тревогу. Одним словом, весь его облик выглядел как произведение изящного искусства, подумалось Ривеллу.

Колин шагнул вперед и посмотрел на кровать. Ламберн лежал в совершенно естественной позе. Если бы не иссиня-бледное лицо и странно обострившиеся черты, можно было бы решить, что он спит. Не было никаких признаков мучительной смерти. Роузвер, словно читая мысли Колина, спросил:

— Какая блаженная смерть, правда? Можно чуть ли не радоваться за него… Мало кто знал, как он страдал при жизни.

И директор покосился на мажордома, будто давая понять, что в отсутствие слуги он мог бы порассказать еще много чего о жизни мистера Ламберна.

Прибытие доктора Мерчистона положило конец наблюдениям. Как истый джентльмен старого поколения, семидесятилетний доктор был в полосатых брюках и высоком цилиндре.

— Ах, как нехорошо, ах, как нехорошо! — пробормотал доктор, взглянув на тело, и Ривелл подумал, что возраст Мерчистона уже не позволяет ему искренне жалеть кого бы то ни было. Тем не менее доктор подошел к постели и некоторое время стоял, молча вглядываясь в лицо мертвеца. Потом стянул простыню, провел деловитое, однако совершенно формальное освидетельствование тела и повернулся к Роузверу:

— Внезапный сердечный приступ, я думаю. Но сейчас не стану давать окончательного заключения. Поглядите, если хотите.

— Я и сам пришел к такому же мнению, доктор, — отвечал Роузвер, не двигаясь с места. — Никогда не сомневался, что в один прекрасный момент бедняга этим кончит.

— Да, хотя я и не наблюдал его в течение достаточного времени, но… — Мерчистон прокашлялся. — При обычных обстоятельствах я сразу выдал бы свидетельство о смерти, но после всех ужасных происшествий и всяких гнусных придирок… Ведь нельзя обвинять кого-либо в излишней осторожности, верно?

— Конечно, конечно. Я вполне вас понимаю. Значит, вы считаете, что необходимо патологоанатомическое вскрытие?

— Да, если кто-нибудь пожелает его провести. Лично я не хочу.

Ривелл разделял опасения старого доктора. Газеты не пощадили Мерчистона, вдоволь поиздевавшись над ним из-за его неверного заключения о причине смерти второго Маршалла, и надо полагать, колкие замечания журналистов обидели старика. Ведь, в конечном счете, кто мог предположить наличие пули в размозженной голове подростка?

Пока Роузвер обсуждал с Мерчистоном и Браунли, как быть с телом, Ривеллу вдруг пришла в голову неожиданная идея. Он выскользнул из комнаты и поспешил к домику директора.

Там он позвонил в местное полицейское управление и попросил передать послание детективу Гатри. «В школе происходят важные события» — вот и все, что он сообщил. Дежурный на другом конце провода лениво пообещал, что послание будет передано незамедлительно. Ривелл положил трубку и пошел завтракать. По лицу мажордома он понял, что новость уже распространилась повсюду…

Четверть часа спустя Колин увидел, как машина Гатри въезжает на аллею, ведущую к школе, вышел навстречу и коротко сообщил сыщику о происшедшем.

Гатри кивнул:

— Ладно. Пойдемте посмотрим.

Но Браунли, оставленный сторожить комнату Ламберна, преградил им путь:

— Извините, джентльмены, я имею строгое указание директора не…

— Вы пропустите нас или будете арестованы, — коротко сказал Гатри. — Я детектив и не намерен попусту терять время.

Он быстро извлек из кармана свое удостоверение и сунул в лицо мажордому. Подобные действия Ривелл раньше видел только в кино. Браунли смирился.

В маленькой комнатке Ламберна Гатри казался еще более похожим на персонаж детективных фильмов. Он осматривал посуду, книги, бумаги покойного — короче, все, что попадалось на глаза. Но единственное, к чему он притронулся, был флакон с таблетками аспирина. Гатри положил склянку в карман с видимым удовольствием.

Осмотр еще продолжался, когда появился доктор Роузвер. Ривелл догадался, что верный слуга доложил директору о внезапном вторжении.

— Доктор Роузвер? — небрежно кивнул Гатри.

Директор молча кивнул в ответ.

Некоторое время они молчали, разглядывая друг друга. Наконец Гатри, пожав плечами, заметил:

— Надеюсь, вы простите мне мое законное самоуправство?

Директор школы был как никогда любезен:

— Ну конечно, мистер Гатри, ведь закон — в ваших руках, не так ли? По правде сказать, в ваших руках все, включая мои личные права и свободы… Но с этим надо смириться.

— Уверяю вас, моя единственная цель — установить истину. Вероятно, вы сможете мне кое-что сказать по поводу этого печального происшествия?

— Все, что в моих силах. У мистера Ламберна, как вы, вероятно, знаете, было очень слабое здоровье, больное сердце…

— Нет-нет, поскольку тело подлежит медицинской экспертизе, мы не будем обсуждать этот вопрос. Скажите лучше — когда вы в последний раз видели мистера Ламберна?

— Прошлым вечером. Примерно в девять. Я ужинал в гостях, а потом зашел к нему.

— Он был один?

— Да, он был один. Я пробыл у него около часа, мы беседовали, я пытался его немного успокоить… Извините, сэр, но я считаю, что это вы в какой-то степени довели его до такого состояния…

— Не будем об этом. Кто сказал вам, что он сегодня был нездоров?

— Он не пришел на занятия и уведомил меня обычным способом.

— А до вечера вы к нему не заходили?

— Нет. У меня не было времени.

— Вы были с ним в хороших отношениях?

— Я могу похвастаться тем, что в хороших отношениях со всеми преподавателями, если хотите знать!

— Вы были удовлетворены его работой?

— Неужели этот вопрос так важен?

— Если вы на него не ответите, я просто сделаю свои выводы, вот и все.

— Ну, если мистер Ламберн и не был самым лучшим из наших педагогов, то старался совершенствоваться. Я хотел, чтобы он остался в школе.

— Ладно… Значит, он был один, когда вы пришли к нему вчера вечером? А позже?

— Часов в десять его навестила миссис Эллингтон, она принесла ему что-то диетическое на ужин… Одним словом, я почувствовал себя лишним и попрощался. Почти сразу.

— Насколько я знаю, миссис Эллингтон в прошлом была медсестрой. И теперь она взялась ухаживать за мистером Ламберном, как вы думаете?

— Вполне возможно. Она — и я тоже — очень симпатизировала Ламберну.

— Вы можете предположить, когда она ушла от него вчера вечером?

— Не могу.

Гатри прекратил расспросы.

— Хорошо, всему свое время… Оставим пока все как есть… — С этими словами он вышел вместе с Роузвером из комнаты и запер дверь снаружи. — Конечно, вам еще придется давать официальные показания, — добавил он, кладя ключи в карман.

— Понятное дело! — вздохнул Роузвер.

Мужчины обменялись многозначительными взглядами, в которых читались и уважение друг к другу, и враждебность. Роузвер повернулся и с достоинством зашагал по коридору прочь.

Гатри обратился к Ривеллу:

— Нравится мне этот тип, ничего не могу с собой поделать! А вам? Какая осанка, какая величественность, а всего лишь пять минут назад он извивался как угорь на сковородке!

— Вы в чем-то его подозреваете?

— Я? Ну, мне кажется, с ним все более-менее ясно. Но еще нужно побеседовать с одной загадочной леди… А вот и она собственной персоной!

Последнюю фразу Гатри произнес уже шепотом, ибо по коридору к ним быстро приближалась миссис Эллингтон. Лицо ее было пепельно-серого цвета, глаза хранили следы недавних слез, но когда она обратилась к Гатри, голос ее звучал деловито:

— Я искала вас. Хотела с вами поговорить. Это очень важно. Не могли бы вы оба пройти со мной в комнату моего мужа, этажом выше?

— Конечно, миссис Эллингтон.

В молчании они поднялись наверх. Ривелл с удовольствием отметил, что отношение Гатри к миссис Эллингтон было учтивым и участливым. Видимо, он простил ей вчерашнюю вспышку.

Устроившись в кресле, Гатри осведомился:

— Теперь, надеюсь, мы можем побеседовать спокойно?.. Не возражаете, если я закурю?

Она нетерпеливо кивнула.

— Я чувствую, что должна вам кое-что рассказать, просто должна… И потом… Думаю, что мне следует извиниться перед вами…

— Уж не знаю, за что именно, — галантно ответил Гатри.

— Я имею в виду свое вчерашнее поведение. Но мне показалось отвратительным, что вы обижаете мистера Ламберна, если, конечно, вы его обижали… Тем не менее теперь я вижу, как вы были правы — по крайней мере, с вашей точки зрения.

— Вы о чем, миссис Эллингтон?

Она не сразу ответила на вопрос.

— Нет, не хотела бы я быть детективом, мистер Гатри. Это так ужасно — выяснять, виновен человек или нет.

— Ну что вы, бывают и приятные результаты. Когда, например, люди оказываются ни в чем не виновны.

Ее лицо просветлело:

— Да-да, потому-то я и пришла к вам… Я должна вам рассказать… Знаете ли вы, что, когда я узнала о смерти мистера Ламберна, я обрадовалась?

— Вы обрадовались?

— Да. А вы не догадываетесь почему? Неужели мне вам нужно объяснять?

— Ну, предположим… потому что вы думали, что Ламберн — преступник?

Ривелл вскинулся от удивления, но холодный взгляд Гатри успокоил его.

Миссис Эллингтон утвердительно кивнула:

— Я не просто подозревала… Я знала. Это он убил Вилбрема Маршалла. А до того — Роберта.

Она спрятала лицо в ладонях и некоторое время молчала.

— Так значит, он их обоих укокошил, да? — В голосе Гатри не чувствовалось ни малейшего удивления. — А как вам удалось это узнать?

— Потому что он рассказал мне сам! — Теперь, когда ее тайна раскрылась, она набралась смелости. — Да. Прошлым вечером он рассказал мне все. Он был очень плох — я имею в виду его душевное состояние, — и я попыталась его утешить. Он мне все и рассказал. Он чувствовал, что вы уже выследили его, и хотел с кем-нибудь поделиться. А что мне было сказать ему в ответ? Кажется, я посоветовала ему признаться во всем, и он обещал, что утром так и сделает. Этим утром… Но мне все равно было его жаль, даже после того, как он рассказал. Это, наверно, очень плохо с моей стороны? Но я заставила его пообещать. Он так и сказал на прощание: «Я завтра расскажу обо всем Гатри». Потом он лег спать, и я ушла. Вот и все.

Она с вызовом смотрела на них. Первым заговорил Ривелл:

— Но зачем же, черт возьми, Ламберн это сделал?

Она горестно покачала головой:

— Именно такой вопрос я ему задала. И его ответ меня удивил. Наверно, он был не совсем в себе. Он сказал ужасную вещь, просто не могу повторить… Он заявил, что в первый раз не хотел убивать мальчика, а собирался прикончить моего мужа! Ламберн рассчитывал, что той ночью мой муж будет спать в спальне у мальчиков.

— Да, вполне возможно, — заметил Гатри. — А он не сообщил вам, зачем ему понадобилось убивать вашего мужа?

Она растерянно улыбнулась:

— Он говорил, что из-за меня… Вот что приводит меня в отчаяние. Ведь я… Понимаете, мы с мистером Ламберном были добрые друзья, у нас схожие вкусы — книги, театр, музыка. А поскольку мой муж этим не интересуется, Ламберн считал, что я очень несчастна.

— А вы действительно несчастны, позвольте спросить?

Миссис Эллингтон глянула на Гатри с грустной укоризной:

— Если вам нужен честный ответ, то я не могу сказать «нет»… Но уверяю вас, что Ламберн сильно преувеличивал. Во всяком случае, я никогда ему не жаловалась и не обсуждала с ним свою личную жизнь.

— Понятно. Значит, его мотивом было желание избавить вас от мужа, которым вы, по его мнению, тяготились?

— Наверно. Но он не мог от меня ничего ждать, я не давала ему никаких поводов… Между нами никогда ничего не было. Мы были просто друзьями.

— М-да, беда только в том, что некоторым мужчинам поводов и не требуется… А как произошло второе убийство?

— Ламберн говорил, что, когда узнал о смерти мальчика, погибшего вместо моего мужа, он страшно терзался раскаянием. Я хорошо помню, как худо ему было в то время. И потом он сказал, что ненависть к моему мужу просто не давала ему жить. И он замыслил экстраординарное, хитроумное преступление, которое могло, по его мнению, превратить досадную ошибку в реальный результат.

— Ясно. Вы очень хорошо излагаете. Что же дальше?

— Мотив был, как вы понимаете, тот же самый — ненависть к моему мужу. Его план заключался в том, чтобы убить второго брата и обратить все подозрения на человека, которого он ненавидел. Он прикинул, что ни у кого не могло быть явного мотива для убийства, кроме как у моего мужа, которому причитались по завещанию большие деньги. Вы это знаете. И конечно, такое странное повторение несчастного случая со вторым братом неминуемо вызовет расследование.

— Он рассказывал вам, как готовились эти убийства?

— Да, он мне все описал. В первый раз, пробравшись в карантинные палаты, он открутил вентиль газовой трубы и сбросил его на кровать.

— Так. А во втором случае?

— Он зашел в комнату к моему мужу, когда там никого не было, и стащил револьвер с патронами. Он знал, что Вилбрем любит в жаркую пору купаться по ночам. Ламберн тоже пошел в спортивный зал. Там он застал Вилбрема, который досадовал на то, что воду спустили. Сам Ламберн был в халате и в шлепанцах — это объясняло его появление в бассейне в такой поздний час. Болтая с мальчиком, он провел его вдоль бортика бассейна поближе к вышке. В момент, когда Вилбрем, стоя у края бассейна, отвернулся, он вытянул вверх руку с револьвером и выстрелил мальчику в затылок.

Она дрожала, рассказывая эту историю.

— Он явно был в тот момент не в себе, раз мог сделать такую ужасную вещь… Как вы считаете, мистер Гатри?

— Вполне возможно. Многие убийцы совершают преступление, будучи на грани помешательства. А что же было потом? Вероятно, он постарался выдать убийство за несчастный случай?

— Да.

— А он вам не рассказывал, как он это сделал?

— Он снял с Вилбрема наручные часы и поднялся с ними на вышку. А потом… потом спустился в бассейн и разбил мальчику голову… Хотя тот уже был мертв….

— А он не упоминал, чем именно он нанес удар?

Она изумленно взглянула на Гатри:

— Мне трудно вспомнить все детали… Может быть, он мне и рассказывал, но я не помню.

— Ладно. В конце концов, это не так важно. А потом он вернулся к себе в комнату и лег спать?

— Нет, он был взбудоражен и пошел погулять, чтобы успокоить нервы. Это может подтвердить мой муж — они встретились на прогулке. Мой муж часто выходит подышать воздухом перед сном.

— Да, я знаю об этом… — Гатри задумчиво помолчал и добавил: — Поскольку вы неплохо знали Ламберна, не могли бы рассказать нам побольше об этом человеке?

Миссис Эллингтон охотно откликнулась, словно рада была поговорить на менее трагические темы.

— Ах, он был очаровательным человеком, мистер Гатри, когда чувствовал себя нормально! Интереснейший и умнейший человек! Его тяжело ранили на войне, и с этого начались все его несчастья. У него случались дикие головные боли, а временами находила депрессия, и тогда он был мрачен как туча. Он сказал мне, что за последние годы у него было всего несколько счастливых часов — и все они были со мной… Когда он так говорил, мне становилось безумно его жаль. У него не было родственников в Англии, а друзей он заводить не умел, слишком едко острил… Его не очень любили ни ученики, ни преподаватели. Ему совсем не нравилось преподавать, но что поделать, эта работа его кормила. Но доктор Роузвер относился к нему по-дружески и тоже понимал, как Ламберну трудно жить. У него стало шалить сердце, и врачи сказали, что в любую минуту с ним может случиться приступ. Представляете, как я за него переживала!

— Да. Только не надо сейчас так расстраиваться… — сказал Гатри, поскольку миссис Эллингтон начала тихонько всхлипывать. — Вы сделали все, что могли. И с вашей стороны было правильным шагом прийти к нам и все рассказать.

Гатри встал и слегка прикоснулся к ее плечу.

— Успокойтесь. Думаю, пока нам больше незачем вас терзать. Возможно, мне понадобится задать вам еще несколько вопросов, но позже. Ваши показания очень помогли расследованию. Хочу вас попросить лишь об одном — никому не рассказывайте то, о чем рассказали нам.

— Хорошо, — кивнула она. — Я никому об этом не говорила, даже мужу.

— Отлично. И не рассказывайте. До свидания и еще раз спасибо.

Гатри отворил перед ней дверь, и миссис Эллингтон со слабой улыбкой выпорхнула из комнаты. Именно выпорхнула, подумал Ривелл, так похожа она была в этот момент на птичку, которая долго просидела в клетке птицелова и наконец дождалась, когда ее отпустили на волю.

После ее ухода Гатри присвистнул:

— Вот так, дело близится к концу, а? Ривелл, только не задавайте мне вопросов, от которых вы, кажется, готовы лопнуть, а лучше пойдите и договоритесь о моей скорейшей встрече с доктором Роузвером. Если он не готов принять меня сейчас, окажите мне любезность — сходите на соседнюю улицу в табачную лавку и принесите мне унцию махорки. Да-да, именно махорки, мой дорогой, мне сейчас хочется махорки…

Ривелл повиновался, а что оставалось делать?

Глава VIII

Сыщик сворачивает расследование

Тело Макса Ламберна отвезли в Дрилл-Холл, где через два дня состоялось заседание суда, оказавшееся намного более людным, чем предыдущие два, ибо присутствовало множество репортеров — газеты уже раструбили о третьей смерти в Оукингтонской школе.

Ривелл сидел в общем зале как простой зритель. Ему заранее сообщили, что показаний от него не потребуется.

На сей раз коронер был пунктуален и скрупулезно точен и даже процедуру опознания проводил так, будто у кого-то сохранялись сомнения по поводу принадлежности тела Максу Ламберну.

После того как присяжные осмотрели тело (хотя осмотр мало о чем им мог сказать), стали вызывать свидетелей. Начали со школьного мажордома Браунли. Он рассказал, где и как обнаружил тело Ламберна Коронер поспрашивал его в основном ради того, чтобы убедить присяжных в своей профессиональной пригодности (во всяком случае, так показалось Ривеллу).

— Значит, вы зашли к Ламберну в свое обычное время?

— Да, сэр.

— Вы дотрагивались до него?

— Я потрепал его по плечу, чтобы разбудить, но не так сильно, чтобы сдвинуть с места.

— Что вы предприняли потом?

— Я бросился за помощью, сэр. Первым я встретил патера Даггата, он как раз выходил из ванной комнаты. Патер велел мне найти директора, а сам позвонил доктору Мерчистону.

— А вы, значит, пошли к директору домой?

— Да, сэр, и директор немедленно явился на место.

Браунли отпустили, и его место занял Даггат. Священник уточнил и дополнил показания Браунли. Третьим свидетелем выступал Мерчистон. Он подтвердил, что его вызвали по телефону, что он прибыл в школу и провел беглый осмотр тела Ламберна.

— Что вы подразумеваете под беглым осмотром? — спросил коронер.

— Это такой осмотр, какой делают на месте происшествия.

— Хорошо. Тогда сообщите нам, к какому мнению вы пришли в результате осмотра.

Мерчистон наверняка тщательно готовился к этому вопросу. Он отвечал медленно, взвешивая каждое слово:

— Мое обследование не позволило мне прийти к какому-либо определенному выводу, поскольку в последний раз я лечил мистера Ламберна много месяцев назад. Тело не повреждено, и вполне допустим внезапный сердечный приступ со смертельным исходом. Однако в сложившихся обстоятельствах я полагаю, что следует довериться патологоанатомической экспертизе.

— Вскрытие делали вы?

— Нет, но я беседовал с доктором, который его проводил.

— Вы согласны с его выводами?

— Вполне.

Следующим свидетелем выступал патологоанатом, полицейский врач Хэнслейк. Молодой, энергичный человек не стал тратить время на старомодные формулировки, которые так любил Мерчистон. Кратко и бесстрастно он объявил суду, что считает причиной смерти Ламберна передозировку веронала.

Как и следовало ожидать, это вызвало в зале сильное оживление. Когда шум улегся, коронер снова обратился к Мерчистону:

— Была ли у мистера Ламберна привычка принимать веронал?

— Я знаю, что иногда ему случалось пользоваться вероналом. Думаю, по причине головных болей и бессонницы. Я его строго-настрого предостерегал не злоупотреблять лекарством, но он заявил мне, что только веронал дарит ему спокойствие.

— В чем была причина его волнений, доктор Мерчистон?

— Труднее сказать, что не могло быть таковой причиной… На войне он был контужен и отравлен газами. Помимо сердечной слабости, особых органических нарушений у него не было, но общее телесное и душевное состояние представлялось мне тяжелым.

— Вы могли бы назвать его неврастеником?

— Когда я обучался медицине, этот термин еще не придумали, но, насколько я понимаю его смысл, — да, Ламберна можно так назвать.

— Могло ли такое состояние привести к самоубийству?

— Возможно. Ничего более определенного сказать не могу.

Коронер обратился к Хэнслейку:

— Вы сказали, это была передозировка веронала. И сильная передозировка?

— Вполне достаточная для человека, не имеющего длительной привычки к вероналу.

— Следовательно, можно полагать, что веронал был принят в такой дозе случайно? То есть я хочу сказать, что умерший не имел намерения покончить жизнь самоубийством.

— Можно полагать и так.

— Есть ли вероятность того, чтобы, приняв такую дозу, остаться в живых?

— Мой опыт недостаточен, и я, увы, не могу дать определенный ответ. Я понимаю, смысл вашего вопроса в следующем: была ли это случайная передозировка или намеренное самоубийство? Думаю, в таких случаях правомерны обе версии.

— Вы сказали, что «эта доза вполне достаточна для человека, не имеющего длительной привычки к вероналу». Вы имеете в виду то, что человек привычный мог принять ее без вреда для здоровья?

— Не обязательно. Наркоманы тоже умирают от передозировки.

— Но умерший не был наркоманом?

— Скорее всего нет.

— Спасибо, к вам больше нет вопросов.

Следующей была вызвана миссис Эллингтон. Она говорила чистым ясным голосом и отвечала на все вопросы без запинки. Да она была в приятельских отношениях с умершим на протяжении нескольких лет и очень сочувствовала ему в его страданиях. Она по образованию медсестра и навещала его, когда он болел. Она была у него вечером накануне его смерти и нашла его в очень тяжелом состоянии.

— А в чем было дело? — спросил коронер.

— Да ничего определенного. Наверно, очередной приступ депрессии.

— В котором часу вы ушли?

— В начале двенадцатого. Я дождалась, пока он заснул.

— Вы знали, что он принимает веронал?

— Я догадывалась, что он что-то принимает. Я не знала, что именно и насколько это вредно.

— При вас он ничего не принимал?

— Нет.

— При вас он никогда не говорил о намерении покончить с собой?

— Нет. Он приходил в отчаяние от многого, но не настолько.

— Спасибо, вопросов больше нет.

Потом выступил доктор Роузвер. В обтекаемых, слащавых выражениях он описывал несчастное житье-бытье Ламберна:

— Он очень много работал, был человеком совестливым, добропорядочным, и мы все очень скорбим о нем. Он был истинной жертвой войны, но пал он не на поле боя, его страдания длились дольше…

В этом месте доктор Роузвер сделал эффектную паузу, понимая, что назавтра репортеры разнесут эти его слова по всей Англии.

— Вы заходили к нему вечером перед его смертью?

— Да. Как и миссис Эллингтон, я пытался его ободрить, но это мне, увы, не удалось…

— Известно ли вам, что могло его беспокоить?

— Ничего, что связано с его работой в школе, в этом я уверен. Я был им очень доволен.

— Вы знали, что он принимает веронал?

— Понятия не имел.

— Он когда-нибудь говорил с вами о самоубийстве?

— Никогда.

— Спасибо. Наверно, это все. Или у кого-то из присяжных есть еще вопросы?

Один из присяжных, местный ремесленник, встал и спросил:

— Скажите, доктор Роузвер, был ли умерший встревожен делом Маршаллов?

Коронер метнул в присяжного яростный взгляд, словно тот нарушил правила хорошего тона. Но доктор Роузвер остался невозмутим.

— Боюсь, что дело Маршаллов встревожило всю нашу школу, — заметил он. — Но я не вижу причин, по которым мистер Ламберн переживал бы их смерть больше всех остальных.

Присяжный смущенно потупился:

— Я вот что имел в виду, сэр… Коль скоро покойный был в таком подавленном настроении, как говорит доктор, так, может быть, он об этих смертях все думал и мучился…

— В принципе, конечно, — великодушно согласился директор. — Вообще говоря, это могло иметь место…

Так или иначе, но словам ремесленника никто не придал значения.

Прежде чем присяжные удалились на совещание, коронер заявил, что это самый прискорбный случай в его практике и доктор Роузвер прав, назвав смерть Ламберна смертью солдата, ибо причина его смерти безусловно кроется в травмах, полученных при защите отечества. Хотя Роузвер ничего подобного не говорил, но с коронером никто не стал спорить. Задачей присяжных всего лишь было решить, справедливо ли мнение двух докторов, заявивших, что смерть Ламберна наступила от передозировки веронала. То есть определить конкретную причину смерти, наступившей не важно как — случайно или предумышленно.

Вердикт был легко предсказуем. Присяжные совещались не более пяти минут. Они огласили свое единодушное мнение, после чего зал сразу опустел. Репортеры побежали к местному телеграфу отправлять сообщения, Роузвер пошел ловить такси, а коронер разговаривал с полицейским врачом. Третья смерть в Оукингтоне тоже не обернулась сенсацией.

Во время ланча с Роузвером Ривелл спросил, куда подевался Гатри.

— Разве вы не знаете? Он складывает чемодан и намерен сегодня же уехать в город. Я думал, вы в курсе, что он свернул расследование.

— Как? Неужели?

— Да, вчера у меня был с ним долгий разговор. Он признался, что у него нет улик против кого-либо… В общем, он отличный малый, Ривелл, если не считать его мерзкой профессии…

Ривелл непроизвольно улыбнулся, хотя был удивлен.

Тем временем Роузвер продолжал:

— Кстати, Ривелл, какие у вас теперь планы? Возвращаетесь в Лондон?

Ривелл колебался, не зная, что сказать, и собеседник продолжал:

— Если вам не обязательно сейчас возвращаться, можете остаться у нас до конца семестра, еще на четыре недели. Мне бы хотелось, чтобы вы остались. Думаю, истинная цель вашего здесь пребывания никому не известна и это, согласитесь, совсем неплохо.

Точно так же считал и Ламберн, вдруг подумалось Ривеллу.

— Так вот, мне кажется, если вы неожиданно покинете нас, все заподозрят неладное. Как бы меня ни уважали педагоги, вряд ли они одобрили бы такой шаг, как привлечение старого выпускника в качестве детектива-любителя…

— Вы не очень-то лестно охарактеризовали мои занятия! — со смехом заметил Ривелл. — Но я вас понимаю. Хорошо. Предложение принято.

Он вспомнил в тот момент о своих прогулках на велосипеде с миссис Эллингтон, о встречах с ней за чаем, о ее волнующем шепотке на ухо во время службы в церкви…

— Я поживу здесь сколько позволите, — сказал Ривелл. — Но вы должны мне дать какую-нибудь работу или занятие, иначе я буду нелепо выглядеть.

— Верно. Я решил предложить вам исполнять обязанности моего временного секретаря. Жалованье получите в конце семестра.

— Вы очень великодушны, сэр.

За подобными приятными разговорами их обед продлился несколько дольше, чем ожидалось.

Однако Ривелла не оставляло чувство досады, имевшей конкретный источник — это Гатри. Да, с его стороны было невежливым, если не сказать иначе, улизнуть без единого слова прощания. А ведь Ривелл помогал ему изо всех сил!

Но потом Ривелла отвлекла другая, более конкретная мысль — если уж он собирается остаться в Оукингтоне до конца семестра, ему следует вернуться домой, оповестить свою домохозяйку и взять кое-какие вещи. Почему бы не поехать туда сегодня же в одном поезде с детективом Гатри?

Так и получилось, что они столкнулись нос к носу в вагоне поезда, уходившего в три двадцать на Кингс-Кросс. Гатри, похоже, был ничуть не удивлен и приветствовал Ривелла очень радушно:

— Ага, еще один беглец? Решили бросить расследование, видно, не по зубам оно любителю?

— Я остаюсь в Оукингтоне до конца семестра, — холодно отвечал Ривелл. — Меня просил об этом директор. Я еду домой за необходимыми вещами.

— Значит, вы все же решили поступить на службу к Роузверу? Он говорил мне, что собирается взять вас в секретари.

— Во всяком случае, я постараюсь пробыть в школе до конца семестра, — осторожно сказал Ривелл.

— Поздравляю! — захохотал Гатри. — Неплохая работа! Масса свободного времени, можно вдоволь пофлиртовать с прелестной маленькой медсестричкой.

Ривелл, к своему полному стыду, вдруг почувствовал, что краснеет, как школьник.

— Да ладно вам, не притворяйтесь обиженным! Она вполне хороша для тех, кому нравится multum in parvo…[3] Нет, сам-то я не любитель таких дам, но ведь о вкусах не спорят. Я очень рад, что мы с вами поедем вместе. Не надо тратить время на написание вам благодарственного письма со множеством учтивых оборотов…

— Не меньше благодарностей мне хотелось бы услышать от вас подробности о случившемся, — заметил Ривелл.

— Неужели? Вы что же, хотите, чтобы я, подобно сыщику из книжки, стал бы расписывать вам все по пунктикам? Беда в том, что рассказывать почти нечего. Признание Ламберна, конечно, положило делу конец, и тут ни профессионалу, ни любителю детективных расследований лавров не стяжать… Обидно, что никому о его признании не доложишь и не расскажешь… Чертовски неприятная ситуация.

— Вы хотите сказать, нельзя об исповеди Ламберна объявить публично?

— Нежелательно — так мне намекнули в Скотланд-Ярде. Если у Ламберна объявятся какие-нибудь родственники, они могут меня засудить за порочащие семью заявления… Дьявольски хитрая штука закон, правда?

— Значит, убийства в Оукингтоне войдут в историю как нераскрытые?

— Если им вообще суждено войти в историю, в чем я очень сомневаюсь. Конечно, своему начальству я рассказал все как есть. Но больше — никому. И вам не советую об этом распространяться.

— А Роузверу вы тоже не рассказали?

— Нет. С какой радости? Пусть бедняга отстаивает свою версию о самоубийстве, она менее вредна для репутации школы, о которой он так печется.

Гатри откинулся на сиденье и удовлетворенно вздохнул, когда поезд наконец тронулся.

— Да, это был грустный случай, без сомнения. Кстати, как прошло судебное заседание? Вы были там?

— Все прошло гладко. Вердикт вынесен.

— Отлично. Мы с миссис Эллингтон и Роузвером беспокоились. Не стоит раздувать скандал вокруг школы, не правда ли?

— Вы все-таки думаете, что Ламберн покончил жизнь самоубийством?

— Я склоняюсь к этому. Свел счеты с жизнью, чтобы избежать обвинения в убийстве. Но ведь я же не мог объявить об этом в суде, не имея доказательств, верно?

Ривелл задумчиво проронил:

— Все это очень странно. Что за человек был на самом деле Ламберн?

— Вам нужна характеристика личности? Я не лучший специалист в этом деле, но попробую. Думаю, основной чертой его характера была трусость.

— Трусость?!

— Именно так. Взять его поведение на войне… Я поражаюсь, как это никому до меня не пришло в голову ознакомиться с его послужным списком. Да, я знаю, он был контужен, но речь идет не о том, что он совершал после контузии. Нет, речь о том, что он делал до того. Ведь он едва избежал приговора военного трибунала.

— За трусость?

— Да. Это есть в послужных записях о нем. Кстати, саркастическая манера поведения очень характерна для трусов. И потом, если он испытывал нежные чувства к миссис Эллингтон, какого черта он не сумел ее соблазнить? Всякий нормальный мужчина именно так и поступил бы в подобных обстоятельствах, а не пытался бы спровадить ее мужа на тот свет. Наконец, последнее. Его самоубийство. Тоже абсолютно трусливый поступок.

— Вы думаете… вы бы сумели его осудить, если бы он сам не признался?

Гатри улыбнулся:

— Честно говоря — не знаю. Мозги-то у него гораздо лучше нервов…

— Меня вот еще что удивляет: зачем ему нужно было инсценировать на месте убийства несчастный случай? Ведь и без того все улики вели к Эллингтону?

— Нет, мой дорогой, он слишком умен для такого простого расклада. Убийцы никогда не оставляют улик, указывающих прямо на них. Неужели вы не понимаете, что, инсценируя последствия несчастного случая, Ламберн ставил Эллингтона в почти безвыходное положение. Нет, это было хитро, нечего сказать. Но судьба все расставляет по местам, и ей было угодно, чтобы Браунли увидел его вечером выходящим из спортзала с битой под мышкой.

— Как?! Так это Браунли его видел? Мажордом? Но ведь у Ламберна было на то свое объяснение?

— Конечно, свое объяснение у него было, каковое еще больше сгущало тучи над головой Эллингтона. Нет, Ламберн был в своем роде гений. Ладно, дело закончено, Ламберн мертв. Давайте забудем это происшествие, Ривелл. Нельзя слишком много думать о подобных вещах… — Гатри зевнул. — По крайней мере, убийства в Оукингтоне послужили причиной нашего знакомства. Почему бы нам не встретиться еще раз когда-нибудь?

— Надеюсь, так и будет, — вежливо отвечал Ривелл.

Они говорили о пустяках до самой станции Кингс-Кросс, а потом, сойдя с перрона, пожали руки и тепло попрощались.

Через четыре часа Ривелл снова вернулся в Оукингтон.

Глава IX

Версии не исчезают

Колин Ривелл был рад своему возвращению. Он это сразу понял, выйдя на перрон станции в Оукингтоне. Ну что ж, убиты двое юношей. Их убийца покончил с собой. И все равно Ривелл ощущал странное чувство причастности к этой темной истории, и интерес к подробностям был ничуть не меньше, чем раньше. Дело закрыто — а тем не менее он по-прежнему жаждал в нем разобраться. Ведь кое-что ему так и не удалось понять до конца…

Тем вечером директор заговорил с Колином о том ужасном уроне, какой нанесла эта история репутации школы. Ривелл от души ему сочувствовал. Директор, как всегда, сумел вызвать у Ривелла необъяснимое восхищение.

— Да, это было настоящим кошмаром, — сказал Ривелл. — Но сейчас, слава Богу, все закончилось, и люди скоро обо всем позабудут.

— Нет, имен и названий они не забудут! — возразил Роузвер. — И через много лет после моей смерти они все еще будут вспоминать: «Ах, Оукингтон? Эта та школа, где убили двух братьев?» Вам так не кажется?

Да, Ривелл и сам был склонен так думать. За время своего краткого визита в Лондон он успел осознать, как сильно подействовала оукингтонская трагедия на массы людей. Он испытал своего рода шок, увидев заголовки со словом «Оукингтон» на первой полосе доброй половины лондонских газет. Даже его домохозяйка успела сообщить ему парочку леденящих кровь легенд, которыми ее одарили соседи в обмен на свежие сплетни.

Ривелл думал об этом, пока Роузвер говорил. Ритмичные фразы плавно сменяли одна другую; величавая речь походила на чтение книги, но звучала отнюдь не монотонно.

— Ривелл, мы давно живем тут как в осаде. Мы претерпели столько трагичного и подлого, сколько не смогло бы вынести ни одно людское сообщество без ущерба для собственной нравственности. Отношения между педагогами стали до предела натянутыми, да и как может быть иначе, если люди вынуждены были смотреть друг на друга с недоверием, подозревая друг в друге убийцу? Дисциплина, дух элитарной школы уже практически не существуют! Прискорбное положение, прискорбное… Но теперь, когда худшее позади, мы должны взяться за восстановление утраченного. Поскольку последняя трагедия вообще не получила достаточно внятного объяснения со стороны властей, необходимо поставить все точки над «i» и помочь людям быстрее все забыть. Пока вы сегодня ездили в Лондон, я дал интервью нескольким журналистам.

— Вот как? Наверно, они были очень довольны.

— О да! Я сделал краткое заявление, оно наверняка появится завтра в газетах. Вполне непредвзятое мое суждение, и не столь важно, соответствует оно действительности или нет. Впрочем, есть много доводов в мою пользу. Когда сталкиваешься с обилием версий, поневоле приходится выбирать наименее спорную, не правда ли?

— Конечно, — кивнул Ривелл.

На следующее утро Колин Ривелл, подобно миллионам британцев, смог ознакомиться в газете с «первым конкретным интервью, которое дал директор школы в Оукингтоне». Было забавно узнать, что «доктор Роузвер — высокий элегантный мужчина с очаровательной улыбкой и большим самообладанием, радушно встретивший корреспондента и первым делом извинившийся за то, что не мог дать интервью раньше. „Мне казалось, что, пока дело не закончено, лучше не обсуждать его в печати. Сейчас обстоятельства изменились, и я рад, что имею наконец возможность сделать заявление по поводу всего случившегося“».

Заявление гласило: «Во-первых, я могу сообщить, что полиция прекратила следствие и закрыла все дела. Вряд ли бы все так благополучно завершилось, если бы оставались какие-либо подозрения. Поскольку такой взгляд на ситуацию полностью совпадает с моим собственным убеждением, то я вполне удовлетворен. Первая смерть — бедного Роберта Маршалла — была, без сомнения, несчастным случаем. Напоминаю, ничто не опровергает такого предположения. Второй брат, Вилбрем, погиб от огнестрельного оружия, но нет никаких данных, свидетельствующих об убийстве. Остается лишь одно предположение — что он, увы, покончил с собой. У меня в этом почти не осталось сомнений. Бедный мальчик безмерно переживал смерть брата, которого очень любил. Мне следует добавить, что трагическая смерть мистера Ламберна, нашего педагога, никак не связана с предыдущими событиями. Мистер Ламберн, как я сказал и на следствии, был инвалидом войны и жил на лекарствах все последние годы. Жюри присяжных вынесло вердикт о наличии ряда причин смерти, но главная причина — передозировка веронала, вызвавшая острый сердечный приступ, была, по моему личному мнению, случайной и не указывает ни на что иное… Вот и все, джентльмены, что я могу сказать вам. Мы в Оукингтоне пережили страшные времена, порой казалось, что злая судьба подстерегает нас буквально на каждом шагу. Я могу, однако, обещать, что школа постарается забыть эти черные дни как можно скорее и снова будет стремиться выполнять свой высокий долг так же добросовестно, как она это делала в прошлом…»

Ривелл читал газету и словно слышал выверенные, обтекаемые слова, произносимые спокойным, хорошо поставленным голосом директора. Взвешенность и неприкрытая рассудочность заявления очень точно характеризовали Роузвера. Не было ли оно уж слишком рассудочным и официальным?

Но Ривеллу не захотелось высказывать свои соображения автору… За завтраком он поздравил Роузвера с удачным выступлением в прессе и выразил надежду, что в скором времени все впечатления от случившегося сгладятся. После завтрака Колин вышел погулять и покурить. Был прекрасный солнечный день, после обеда должен был состояться матч по крикету со школой Вестерхема. Казалось, жизнь в Оукингтоне начинает налаживаться.

Да, дела закрыты. Однако Ривелл постоянно обращался к ним в мыслях. Ни признание Ламберна, ни откровение Гатри не принесли внутреннего удовлетворения. Слишком много осталось неразгаданных тайн. Слишком много вопросов еще ждали ответа.

В один прекрасный день Колин Ривелл извлек на свет свой блокнот и перечитал заново все свои заметки о трагических происшествиях: записи разговоров со многими «действующими лицами», комментарии Гатри, беседы с Ламберном. Странно, что Ламберн мог так бесстрастно говорить о преступлениях, совершенных им же самим!

«Если убийца не Эллингтон, значит, никакого убийства и не было. Я не хотел вас заранее настраивать против Эллингтона, чтобы вы не были во власти предубеждения, решая, был ли то несчастный случай или убийство…»

В совокупности факты свидетельствовали о том, что Ламберн, сумев казаться беспристрастным наблюдателем, бросил тень подозрения на Эллингтона. Ривелл с удовольствием отметил свою проницательность, увидев на полях рядом с этой записью свой комментарий: «Можно ли ему доверять? Неужто он искренен, если говорит об убийствах так индифферентно?»

Ламберн говорил и другое, примерно так:

«Любой осторожный человек способен совершить хотя бы одно убийство без всяких последствий… Весь риск связан с совершением второго, ибо оно тоже может оказаться успешным. Но в третий раз, по закону средних чисел, убийство просто не может пройти гладко. Как только убийца начинает считать себя умнее всех остальных, он теряет всякую осторожность и попадается. Но тем не менее два успешных убийства, как правило, влекут за собой третье».

Ривелл помнил, что после этих слов Ламберн позволил себе пошутить: мол, Эллингтону остается убить только собственную жену…

Впрочем, третьего убийства нечего опасаться, убийца мертв…

Вдруг внезапное озарение заставило Ривелла склониться над чистой страницей дневника и написать:

«Большая часть выводов дознания основана на том, что „сказали“ люди. Меня вызвали на допрос только потому, что миссис Эллингтон „сказала“ Роузверу о том, что „сказал“ ей Ламберн. Версия, где Ламберн рассматривается как убийца, тоже базируется на том, что „сказала“ миссис Эллингтон. Похоже, что все слишком много „говорят“, но почти не приводят реальных доказательств».

Довольный этим умозаключением, Ривелл закурил очередную сигарету, положил дневник в стол и вышел прогуляться.

Проходя мимо дома Эллингтона, он увидел, как миссис Эллингтон выпорхнула из дверей в сопровождении незнакомого мужчины. Она мило улыбнулась Ривеллу и поспешно представила его незнакомцу. Последний оказался Джеффри Ламберном, приехавшим в Оукингтон по делам, связанным с кончиной брата. Вскоре миссис Эллингтон оставила мужчин наедине, и Ривелл вполне ее понял: сколько раз можно слушать и рассказывать об ужасных событиях последнего времени?

Джеффри Ламберн при ближайшем рассмотрении оказался коренастым джентльменом в очках, не слишком похожим на своего брата, к тому же намного старше последнего. Они погуляли по Кругу. Ламберн негромко рассказывал Ривеллу, что он служит представителем английской фирмы в Вене и вернулся в Англию исключительно ради того, чтобы уладить дела покойного брата.

— Вам не кажется, что его кончина выглядит несколько странно?

Эта фраза, сказанная мирным тоном под безоблачно-синим небом, показалась Ривеллу особенно зловещей, и он невольно поежился.

— Да, немного странно, — отвечал Ривелл. — Но я полагаю, ваш брат во многих отношениях был странным человеком, верно?

— Вы хорошо его знали, мистер Ривелл?

— Так сказать я не могу. Но мы симпатизировали друг другу.

Джеффри Ламберн кивнул:

— Да, в письмах он упоминал ваше имя.

— Неужели? Я и не думал, что он станет обо мне упоминать… Да, он мне определенно нравился, у него было прекрасное чувство юмора… А вы были к нему очень привязаны?

— Да, я был к нему привязан. — В простом ответе прозвучал высокий пафос. — Мы с ним остались одни из всей нашей большой семьи. И оба холостяки, причем, видимо, уже навсегда…

Сэр Джеффри часто заморгал, словно смахивая набежавшие слезы.

— Макс был единственным человеком в мире, о ком мне хотелось заботиться. Думаю, и он относился ко мне так же.

Ривелл заметил при этих словах некоторую напряженность в голосе Джеффри Ламберна.

— Значит, вы так думали? — спросил Ривелл.

Его собеседник кивнул:

— Да. Но лучше я расскажу вам, что случилось со мной, когда я вернулся в Англию.

— Расскажите.

— Мне прислал телеграмму адвокат, представляющий наши с братом интересы. Я не успел ко времени расследования, но проездом в Париже прочитал о деле в английских газетах. Хорошо, что жюри присяжных вынесло открытый вердикт, поскольку я не знал за братом привычки принимать веронал. Как бы там ни было, я не могу его попрекать, он был жертвой войны — именно так называл его директор школы… Я приехал, рассчитывая, что наследство брата, каким бы малым оно ни было, достанется мне. Мы уже лет десять-двенадцать назад составили завещание в пользу друг друга. Представьте себе мое удивление, когда адвокат сообщил мне, что примерно год назад брат сделал новое завещание в пользу совершенно постороннего лица!

— Да ну?

Сэр Джеффри прокашлялся.

— Нет, не подумайте, что меня огорчила мысль об упущенном наследстве… Я ни в чем не нуждаюсь, а мой брат оставил после себя только книги, несколько сот фунтов стерлингов в банке да еще свое жалованье, которое по договору должны выплачивать в конце семестра… Меня неприятно удивило другое… Он не только все отдал совершенно чужому человеку… Как бы это сказать… Меня он вообще не упомянул.

Ривеллу не терпелось спросить, кто же этот счастливый незнакомец, избранник Макса Ламберна, но он чувствовал, что Джеффри Ламберна сейчас не стоит расспрашивать.

— Так вот, — продолжал сэр Джеффри, — сперва я был слегка обижен, но когда узнал, что брат все завещал женщине, тут уж я совсем расстроился, почти разгневался!

— Женщине?!

— Ну да. Она нас только что познакомила. Миссис Эллингтон. Вы удивлены?

— Еще бы. Впрочем, если подумать, удивляться нечему… По крайней мере, я могу понять причину.

— И я могу — дело нехитрое!

— Вы полагаете, что ваш брат был с ней в близких отношениях?

— Меня это не очень удивило бы, я ведь ее видел…

Ривелл усмехнулся:

— Да, женщина она привлекательная… Ваш брат действительно ее обожал, но не думаю, что между ними действительно что-то было. Миссис Эллингтон очень ему сочувствовала, у них были общие вкусы и привязанности. Ваш брат был ей ближе, чем ее муж, это уж без сомнения. Муж у нее человек грубый… Она была медсестрой и помогала вашему брату…

— Кажется, она и вам нравится?

— Да, не стану отрицать.

— Спасибо, мистер Ривелл. Вы сообщили мне все, что мне надо было знать. Миссис Эллингтон не могла и не стала рассказывать о всех этих деликатных вещах. Теперь я понимаю, почему мой брат составил такое завещание, и больше у меня нет поводов для недовольства. Во всяком случае, миссис Эллингтон я ни в чем не виню. Она говорит, что сообщение о наследстве было для нее совершенной неожиданностью, и я ей верю.

Они закурили, прогуливаясь по Кругу.

— Вы знаете, конечно, о его военных приключениях? — спросил Джеффри Ламберн.

Ривелл замялся:

— Ну… э-э-э… Вы имеете в виду тот военно-полевой суд и…

Но лицо Джеффри Ламберна так стремительно помрачнело, что сразу стало ясно: он не это имел в виду.

— Неужели, мистер Ривелл, этот несчастный эпизод продолжал мучить его и здесь? Мне очень неприятно это слышать. Я не могу поверить, что он совершил самоубийство, но если он и поступил так, то, конечно, лишь для того, чтобы избавиться наконец от гнусных сплетен, преследующих его по пятам!

— Здесь о нем мало что знали, — неловко объяснил Ривелл, жалея, что проговорился. — Наверное, никто в Оукингтоне не знал об этом, кроме меня. Я вам скажу, откуда мне самому стало это известно… Вы слышали, конечно, о смерти двух мальчиков, учеников школы?

Ламберн молча кивнул.

— Детектив из Скотланд-Ярда недавно был здесь и изучал биографии каждого из нас. Он вдруг решил мне довериться… Одним словом, он мне всё рассказал.

— Нет ему никакого дела до этого! — немедленно откликнулся Джеффри Ламберн. — Все это следовало забыть уже много лет назад! Лично я не считаю, что на моем брате лежит какое-то позорное пятно. Он, несмотря на свой цинизм, раздражавший людей, был храбрейшим и честнейшим человеком. После того как началась война, он был вынужден два года сражаться и с немцами, и… с собственными нервами. Да, моего брата могли подвести под военно-полевой суд, но его спас старший офицер, который его понимал больше других. Брат вернулся на передовую, воевал, его тяжело контузило… В общей сложности он был на фронте три года, его четырежды ранило, он был отравлен газами! Нет, никому не позволю упрекнуть его в трусости!

— Я этого и не утверждал, — осторожно заметил Ривелл. — Я только сказал, что слышал о каком-то неприятном деле.

Его собеседник немного успокоился.

— Я так и подумал. Мой брат писал мне, что чувствует к вам большую симпатию. Вся беда, что он всегда был слишком впечатлительный, чувствительный к таким вещам, каких другие люди и не замечают. Он переживал за других так, как они сами за себя не переживали. Впрочем, никто и не подозревал о его страданиях. У него всегда была наготове маска этакого прожженного циника. Но миссис Эллингтон разглядела его настоящее лицо. Наверно, и вы тоже. Скажите, ему было здесь хорошо? Работа ему нравилась?

— Думаю, да. Наверняка…

Ривеллу вдруг пришла в голову дикая мысль — рассказать Джеффри Ламберну о последних признаниях его брата. Но по здравом размышлении он решил, что лучше этого не делать.

Тем временем Ламберн продолжил свою мысль:

— Знаете, я все думаю, почему гибель двух мальчиков так его взволновала. Макс был человеком, который весьма оригинально оценивал преступления. Как-то раз он сообщил мне, что в ином преступлении он не смог бы не посочувствовать преступнику. Я напомнил ему о разных ужасных поступках и происшествиях, но Макс невозмутимо мне ответил: «Тем не менее допускаю, что самый добропорядочный человек способен на такое в определенных обстоятельствах». Что это — бравада или плод больного воображения?

У Ривелла пробудился интерес к разговору.

— Да-да, — заметил он, — он тоже рассказывал мне, что после войны уже не мог по-прежнему осуждать одиночные убийства, так сказать, не относящиеся к компетенции государства…

Ламберн кивнул:

— Именно так он и мог выразиться. Но в действительности это была, по-моему, бравада, основанная на болезненном восприятии действительности. Мой брат своеобразно относился к убийству людей. Он считал, например, что государство, допускающее массовые убийства на протяжении ряда лет, сродни преступнику. Он ненавидел узаконенное убийство. Причем не просто ненавидел, а страшно расстраивался, когда власть лишала человека жизни. Помните, год назад казнили преступницу по делу Томпсон-Байватерс? В ночь перед казнью миссис Томпсон мы были с ним вместе, и он сказал мне: «Если бы я мог спасти эту женщину ценой своей жизни, я бы спас». И я поверил ему. Вообще, если он к кому-нибудь испытывал чувство большой симпатии, он был готов пожертвовать собственной жизнью. И при этом, по иронии судьбы, для многих оставался человеком саркастическим, зловредным и даже жестоким!

Они снова приблизились к домику Эллингтона. И снова им навстречу катила на велосипеде миссис Эллингтон. Соскочив с седла, она улыбнулась Ривеллу:

— Надеюсь, вы представили меня с лучшей стороны? А то ведь мистер Ламберн приехал сюда в жуткой злобе на меня, и я надеюсь на вашу защиту…

Джеффри Ламберн поспешил возразить:

— Вовсе нет! Напротив, я сам рассказал мистеру Ривеллу, как часто вы помогали моему брату. Я вам очень благодарен, и мне бы хотелось вам об этом сказать. Я же был за тысячу миль от брата, а вы всегда были рядом с ним…

— Ну что вы, — сказала она смущаясь. — Я вовсе не стою ваших похвал. Но я рада, что вы меня не ненавидите.

Она еще раз улыбнулась и поехала дальше. Ламберн повернулся к Ривеллу.

— Очаровательная женщина, — заметил он, когда миссис Эллингтон отъехала на достаточное расстояние. — Представляю, какие чувства питал к ней мой брат. Он ведь был резок, но доверчив… И в его жизни еще не было женщины…

Зазвонил школьный колокол, и Ламберн бросил взгляд на часы.

— Мы проговорили с вами почти час! Я больше не могу вам докучать своими разговорами. Сегодня вечером мне нужно вернуться в Лондон. Надеюсь, когда-нибудь мы встретимся. До свидания.

Ривелл уселся в широкое кресло в гостиной директора. Мысли его ворочались с трудом, словно он приходил в себя после обморока.

Нет, рассказ Джеффри Ламберна все равно оставался просто рассказом. Но еще раз прокрутив его в голове, Ривелл удивился, как органично этот рассказ вписывается в произошедшую историю. Гатри оценил характер Макса Ламберна лишь с одной стороны. А сэр Джеффри раскрыл другую сторону, отчего личность Макса стала представляться иначе. Например, эпизод с военно-полевым судом. Рассказ Джеффри Ламберна представил дело в совершенно ином свете. Ничто в его словах не противоречило сведениям Гатри, однако прежняя характеристика Макса Ламберна казалась теперь односторонней.

Препятствием для разрешения загадки оставалось, конечно, признание Макса Ламберна. Если человек вел себя довольно подозрительно да потом сам сознался в преступлении, нет оснований ему не верить. Гатри, приняв на веру признание младшего Ламберна, поступил вполне резонно…

И все-таки, и тем не менее… Ривелл снова принялся размышлять, обдумывать, взвешивать. Ничего не мог с собой поделать. И все его думы сводились к одному, необъяснимому с точки зрения логики убеждению, что Макс Ламберн не совершал преступлений.

Зачем же тогда он признался? В мозгу Ривелла сверкнула догадка. А если Макс сделал это для того, чтобы спасти кого-то другого?

Ах, как язвительно смеялся бы Колин Ривелл над подобным человеческим побуждением, если бы прочел такое в книге или увидел в кино! Он всегда считал крайние формы самопожертвования ханжеством, близким к психозу. Но теперь он вполне серьезно рассматривал Макса Ламберна как человека, способного на столь невероятное самопожертвование! Неужели это действительно возможно?

Еще десять минут глубоких раздумий окончательно его убедили: да, возможно. Его увлекла новая гипотеза. Ее детали возникали перед его мысленным взором медленно и постепенно, словно очертания незнакомого здания, когда идешь к нему сквозь туман. Нет, убийства совершил кто-то другой. Ламберн, благодаря своей тонкой проницательности и недюжинным способностям, сумел определить преступника. Его рассказ о том, как он пытался сбить следствие с верного пути, подложив ложную улику — крикетную биту, — был чистой правдой. Он пытался разоблачить убийцу, встав на собственный мучительный и сложный путь. Но потом, под влиянием грубых допросов Гатри, он сломался, хотя и знал, что у Гатри нет никаких веских доказательств его вины. Макс Ламберн решил, что его подозревают в убийстве, и, если верить его брату Джеффри, этого вынести не смог.

К тому же, думалось Ривеллу, его, конечно, волновала судьба миссис Эллингтон. Даже если бы эконом Эллингтон и не оказался за решеткой, миссис Эллингтон пришлось бы пережить немало горьких минут. Как бы она ни относилась к мужу, увидеть его в качестве подсудимого и остаться вдовой казненного стало бы для нее мучительным испытанием. Возможно, от этих страданий Ламберн хотел ее спасти! Наверно, он не мог принять окончательного решения вплоть до того последнего вечера когда она пришла к нему. Ее доброта, ее участие, ее бескорыстная помощь могли вызвать у него в душе то самое неодолимое сострадание, которое и подвигнуло его на страшное самопожертвование. Впрочем, что ему было терять? У него не было семьи. Здоровье ухудшалось неотвратимо. В любом случае он не прожил бы долго. В каком-то смысле, у него не оставалось выхода, как у иного закоренелого преступника. Почему бы, действительно, не разрубить одним махом гордиев узел, который связал воедино его собственную несчастную судьбу и трагические происшествия в Оукингтоне? Если уж он готов был пожертвовать собой ради совершенно незнакомого человека, той же миссис Томпсон, разве не мог он в порыве чувств сделать то же самое ради своей возлюбленной миссис Эллингтон?

Конечно, те мотивы смерти Ламберна, которые привела миссис Эллингтон на допросе, выглядели не слишком убедительно. Однако они могли быть просто придуманы им самим в последнюю минуту! И передозировка веронала теперь выглядела тоже совсем в другом свете. Ривелл уже был готов согласиться с Гатри, что это было самоубийство. Ведь признаться в преступлении, которого ты не совершал, и пойти из-за этого на эшафот было, пожалуй, страшнее, чем убить себя. Ривелл живо представил себе сцену тем вечером в комнате Ламберна: миссис Эллингтон успокаивала Макса, просила его лечь спать, после того как он обещал взять вину на себя… Наверно, он не сразу заснул, а просто закрыл глаза… Он был счастлив оттого, что она рядом, и доволен своим решением… Когда наконец она ушла, он — наверное, со своей обычной ухмылкой — достал флакон с вероналом и поставил точку в конце последнего акта своей жизненной драмы…

Казалось, в такой версии нет особых изъянов. Из всех возможных версий теперь только одна казалась Ривеллу достаточно убедительной. Эта последняя представленная им история была в известном согласии с человеческой психологией, а все прочие предположения вообще не имели ни материальных улик, ни психологической основы.

Однако, если Ламберн не совершал этих двух убийств, значит, их совершил кто-то другой. И этот кто-то до сих пор жил и здравствовал в Оукингтоне. С невольным содроганием Ривелл снова вспомнил слова Ламберна: «Человек, совершивший два удачных убийства, обычно решается на третье…»

На третье? Неужели среди этих старинных готических зданий зловещий убийца замышляет третье убийство? И кто станет в таком случае его третьей жертвой? Ривелл поежился.

Глава X

Версии множатся

Шумная игра школяров в крикет и жаркий летний день отнюдь не способствовали погружению в мир мрачных раздумий. И поэтому последняя версия уже не казалась Ривеллу безупречной, когда неделю спустя он, сидя на скамейке с полузакрытыми глазами, наблюдал за матчем, хотя на самом деле из-под полей своей соломенной шляпы не видел ничего, кроме расплывчатых пятен солнечного света. Прошло всего несколько дней, но теперь, особенно в этом полуденном пекле, и Ламберн, и Эллингтон, и Гатри, и все остальные представлялись ему какими-то нереальными существами, персонажами кошмарного сна, и таяли в тумане. Лишь крики мальчишек на площадке в Оукингтоне порой возвращали его к реальности, но потом он снова оказывался где-то на границе между сном и бодрствованием, хотя в подсознании не переставала пульсировать тревога. Слишком долго он был поглощен разгадыванием загадок, его разум слишком много трудился над одной и той же проблемой. Нет, наверно, Гатри и Роузвер правы — надо поскорее забыть обо всем. Лучше забыть и улыбаться синему небу, чем нескончаемо и мучительно думать об одном и том же и в конце концов сойти с ума… «Давай-давай! Молодец!» — время от времени машинально повторял Ривелл, возвращаясь к реальности и взирая на игравших в крикет.

Внезапно его внимание привлек странный объект, который приближался к нему, заслоняя поле с крикетными перипетиями. Вот перед дремотным взором Ривелла предстали яркие штаны. Сдвинув шляпу с бровей, Ривелл увидел, кроме штанов, итонский пиджак и лицо, вроде бы знакомое…

— Извините, сэр, не могли бы мы с приятелем поговорить с вами пару минут? — обратился к нему мальчик.

— Поговорить со мной? — сонно пробурчал Ривелл. — Почему бы и нет? Если вы уверены, что вам нужен именно я…

Но мальчик кивнул с очень серьезным видом:

— Знаете ли, сэр, я Джоунс Третий. Вы ведь беседовали со мной, когда в первый раз приезжали к нам в школу.

И тут Ривелл вспомнил…

— Ну конечно, Джоунс, о чем речь! Рад встретить вас снова… Чем могу помочь?

Их было двое. Рядом с ноги на ногу переминался второй школьник.

— Знаете, сэр, мы подумали… Точнее, это Моттрэм подумал…

— Секунду. Вы хотите сообщить мне что-то лично, конфиденциально?

— Пожалуй, так, сэр.

— Тогда давайте прогуляемся туда, где нам никто не помешает…

Когда все трое отошли на достаточное расстояние от школы и крикетной площадки, Ривелл коротко предложил:

— Теперь можете говорить со мной о чем угодно.

Джоунс покрылся красными пятнами.

— Вот ведь какое дело, сэр… — начал он. — Мы подумали, точнее, это мой приятель Моттрэм подумал… И вот я тут… Понимаете…

Джоунс не смог преодолеть волнения и умолк. Ривелл дружески сжал локоть юноши.

— Я все понимаю, — сказал Ривелл. — Но мне кажется, что раз мысль появилась у Моттрэма, то лучше пусть он сам все и расскажет, верно?

Джоунс кивнул, и вместо него вступил в разговор Моттрэм. Этот паренек тараторил с той поспешностью и старательностью, которая напомнила Ривеллу дикторов Би-би-си, когда те выбиваются из графика и пытаются за секунду-другую выпалить еще одну порцию новостей.

— Джоунс рассказал мне, что вы опрашивали младшего Маршалла, сэр, поэтому я принял вас за детектива, сэр, когда вы приехали сюда после гибели старшего Маршалла, сэр…

— Неужели? — Ривелл про себя удивился сообразительности этого Моттрэма, который сумел так легко его разгадать, да еще вместить свою догадку в одну-единственную фразу. — Ваша гипотеза очень интересна, молодой человек, но, увы, я всего лишь секретарь доктора Роузвера.

— Да, сэр, но я подумал, что это вроде прикрытия, каким пользуются сыщики, когда расследуют всякие случаи…

— Однако вы чертовски много знаете о работе полиции! — улыбнулся Ривелл.

— Да, сэр. Мой отец — полицейский.

— Понятно. Но я все-таки не полицейский. Так что вы ошиблись.

— Извините, сэр.

— Ничего-ничего. Хоть я и не полицейский, но интересуюсь делом Маршаллов. Если у вас есть интересные сведения, я был бы рад услышать.

— Это не насчет Маршаллов, сэр. Это касается мистера Ламберна. Я подумал, что даже если один из братьев Маршалл был убит, то ведь и мистер Ламберн мог быть убит!

Ривелл постарался сохранить самообладание и придал голосу суровость:

— Милый юноша, вы сами не знаете, что говорите! Разве вы не читали интервью директора школы в газете? Наверняка читали. Директор заявил, что, скорее всего, никакого убийства вообще не было. А вы, не обращая внимания на авторитетное заявление, болтаете об убийстве! Стыдно, Моттрэм! Вы, безусловно, умны и наверняка пользуетесь уважением однокашников, и потому следует пресекать подобные слухи, а не распускать их!

Ривеллу показалось, что он произнес достаточно внушительную речь, но Моттрэм не унимался:

— Извините, сэр, я не хотел вас рассердить… И я не распространял слухов. Я ни с кем об этом не говорил, кроме Джоунса. Но я думаю, что братьев Маршалл убили. То же самое думают и многие люди. Так и мой отец говорит.

— Оставим в стороне несчастных братьев Маршалл. Что заставляет вас думать, будто мистер Ламберн был убит?

— Я не так выразился, сэр. Я только сказал, что, если братьев убили, точно так же могли убить и мистера Ламберна…

— Могли убить! Как вы думаете, чего стоят подобные предположения без доказательств?

— Да, сэр… — Парень замялся. — Но мы тут кое-что знаем, и Джоунс подумал, что вас это может заинтересовать. Конечно, если это не так важно, мы не станем вас отвлекать…

— Нет-нет! — рассмеялся Ривелл. — Просто я не хотел бы выслушивать всякие теории без малейших признаков достоверности!

Ему удалось избежать назидательного тона.

— Речь идет о той ночи, сэр, когда мистер Ламберн… э-э-э… умер. Вы помните, на следствии выяснилось, что последней его видела миссис Эллингтон. Она сказала, что вышла от него в начале одиннадцатого вечера.

— Да, помню.

— Сэр, кто-то еще приходил к мистеру Ламберну после того.

Ривелл постарался не показывать пробудившегося интереса.

— Расскажите, как и что вам удалось узнать.

— Да, сэр, постараюсь. Нам показалось, что вам будет интересно… — На лице Моттрэма появилась лукавая усмешка. — Понимаете, сэр, мы с Джоунсом сражались в шахматы в школе и немного припозднились с окончанием партии, поэтому попросили мистера Ламберна, чтобы он позволил нам доиграть в общей комнате уже после отбоя. Вы ведь понимаете, когда играешь в шахматы, нужна полная тишина.

— Бесспорно. Но в мое время шахматный поединок не был достаточным основанием для нарушения режима.

— Да, сэр, но мы ведь попросили разрешения у мистера Ламберна. Он часто позволял нам то, чего другие учителя не позволяли…

— Ясно. Что дальше?

— Мы сели играть около десяти, а в четверть двенадцатого я уже выиграл партию. Получилось раньше, чем мы думали, поэтому мы решили, что нам не обязательно сразу же подниматься в спальню… Мы выключили свет и сели у окна…

— В темноте? — уточнил Ривелл.

— При лунном свете, сэр.

— Но даже при лунном свете вы не стали бы просто так сидеть у окошка, верно?

— Ладно, думаю, вы нас не предадите. Мы курили, сэр.

— Курили? — Ривелл рассмеялся. — Я сам балуюсь куревом. Но начинать в вашем возрасте все-таки рановато. Ну ничего. Продолжайте рассказ.

— Примерно без четверти двенадцать мы решили, что пора тащиться в спальню. И тут услышали шаги в коридоре. Кто-то в шлепанцах шел к общей комнате, где мы сидели. Конечно, мы сразу же подумали, что кто-то почуял запах табака. Но человек прошел по коридору дальше, в конец коридора. Я приоткрыл дверь на пару дюймов и посмотрел. Это был доктор Роузвер, в халате. Куда он мог пойти, сэр? Ведь дальше общей комнаты по коридору только буфет и комната мистера Ламберна.

— Так, а что произошло дальше?

— Не знаю, сэр. Мы немножко подождали, пока директор не окажется в комнате мистера Ламберна, а потом тихонько ускользнули наверх, в спальню. Но ведь вы понимаете, сэр, что это значит: ведь именно директор мог оказаться у Ламберна позже всех!

— Да, я понимаю, Моттрэм… — Ривелл чувствовал, что сейчас ни в коем случае не должен показать значения этого ошеломляющего факта пытливым юнцам. В бойком и дотошном Моттрэме он узнавал самого себя в былые годы… — Интересную вещь вы мне сообщили, но это отнюдь не доказывает того, что мистер Ламберн был убит. Боюсь, Моттрэм, вы не слишком хорошо усвоили уроки своего отца, если позволяете себе столь вольные предположения.

И, словно разочаровавшись в услышанном, он завел разговор о крикете и повел мальчиков назад к школе.

Однако в действительности это было крайне важным обстоятельством.

Миссис Эллингтон сообщила на следствии, что вышла от Ламберна в начале двенадцатого. А директор в халате заходил к Ламберну без четверти двенадцать и неизвестно когда ушел. Зачем ему понадобилось наносить визит в столь поздний час? И почему директор солгал на допросе, сказав, что не видел Ламберна после девяти часов?

Ночью Ривелл, куря в постели, размышлял над смелым предположением юного Моттрэма о том, что Ламберн был убит. А что если допустить такой вариант? Может быть, Ламберн слишком многое знал, убийца зашел к нему и каким-то образом скормил ему лошадиную дозу веронала? Такая версия, конечно, не отменяет самопожертвования Ламберна, но способна изменить исходную гипотезу… Как говорил сам Ламберн: два удачных убийства часто влекут за собой третье. Неужели, по злой иронии судьбы, сам Ламберн стал жертвой третьего?

Ривелл было решил, что подозрения в причастности директора не лишены основания. Роузвер в самом деле вел себя странно. И ни у кого в Оукингтоне не было столь изощренного ума, способного замыслить и воплотить в жизнь далеко идущий план. Однако кроме загадочного ночного визита к Ламберну против Роузвера не было никаких улик. Неясен был и мотив. Зачем директору школы могло понадобиться убивать двух своих учеников и тем самым подписывать приговор школе и себе? Нет, Роузвер не убивал братьев. Впрочем, если предположить, что это сделал Эллингтон, а Ламберн разоблачил его, и Роузвер, чтобы пресечь новый скандал, убрал опасного свидетеля… Таков мотив преступления. Но какая же тогда вырисовывается версия?

На этом месте Ривелл обреченно уронил голову на подушку и решил, что лучше умрет, но больше не будет придумывать всякие версии. Одна сменяла другую, и каждый раз новые факты не оставляли от последней камня на камне. За все время Ривелл ни на шаг не приблизился к разгадке. Если он не прекратит размышлять над этой чертовщиной, он просто свихнется. Все равно что пытаться объяснить квантовое устройство атома с помощью евклидовой геометрии. Нет, с этого момента надо стать простым наблюдателем, решил он, отчаянно зевая. Надо наблюдать и записывать. Вот и все.

Глава XI

Романтическое отступление

Получив должность секретаря директора, Ривелл вскоре переехал из дома Роузвера в здание школы. Он получил комнату напротив кабинета Эллингтона, примыкающего к спальне младшеклассников. Переселение его очень устроило, ибо теперь он мог свободнее распоряжаться своим временем, не чувствуя за спиной недреманного ока Роузвера. Впервые за месяц он сел за свою поэму и был весьма доволен сочиненным фрагментом.

Своими «наблюдениями» Ривелл занимался уже две недели, но это оказалось до зевоты тоскливым занятием и не породило ни единой свежей мысли, ни одной новой догадки. Впрочем, на третьей неделе Ривеллу даже понравилось педантично подмечать всякие детали и записывать их в блокнот без особых претензий на раскрытие истины.

В частности, он обратил внимание, что Эллингтон становится все мрачнее, хотя его жена покорно несет свой крест. Рано или поздно ее долготерпению, безусловно, придет конец. Директор тоже выказывал признаки крайнего нервного напряжения. Моттрэм вел себя вызывающе и заслуживал хорошей взбучки. На место Ламберна был взят новый учитель, недавний выпускник Кембриджа, некто Патни. Оказалось, что за школьными соревнованиями гораздо интереснее наблюдать, если перед этим они с Патни заключат тайное пари на один шиллинг, делая ставку на своего фаворита.

А миссис Эллингтон была все-таки чертовски привлекательной женщиной. Ривелл виделся с ней очень часто, хотя и случайно. При этом частота встреч рождала у обоих приятное сомнение в их случайном характере. Они много говорили о разных вещах, не имевших никакого отношения к школьным будням, — о книгах, пьесах, картинах. Она не обладала глубокой эрудицией, но у нее был живой ум, и Ривеллу нравилось ее просвещать. В разговорах она никогда не упоминала о своем муже, но забыть о нем, отрешиться в мыслях от ее трагического брака было невозможно. По мере того как отношения Ривелла с миссис Эллингтон становились все теплее и доверительней, ему становился все более понятным характер ее дружбы с покойным Ламберном. Ей так нравились его остроумные, язвительные речи, ей, уставшей от занудства и угрюмой ограниченности мужа. Неприязнь Ривелла к Эллингтону обострялась невольным убеждением в том, что последнего можно обвинить в двойном убийстве, хотя временами он забывал про убийства и ненавидел Эллингтона просто-напросто за его хамское и бездушное отношение к жене.

Однажды Ривелл сделал любопытное открытие. Обедая с директором, он заговорил о новом учителе и с похвалой отозвался о методах работы Патни с учениками, о введении строгой дисциплины. Роузвер охотно согласился, а Ривелл добавил:

— Честно говоря, порядок был слабым местом Ламберна. Он был приятнейший человек, но давал мальчикам слишком много свободы.

Роузвер не стал спорить, и Ривелл продолжал:

— Между прочим, недавно мне стал известен еще один факт небрежного отношения покойного к дисциплине, сэр. Помнится, это как раз было тем самым вечером, когда Ламберн умер. Я прогуливался вечером по двору, примерно в половине двенадцатого, и вдруг услышал голоса из общего зала. Я пошел посмотреть — и что, вы думаете, я там обнаружил? Два школьника сидят за шахматами! В такое-то время! Конечно, это не мое дело, тем более что юнцы заявили, будто имеют на то разрешение Ламберна. Но все же это никуда не годится — играть в шахматы почти в полночь!

Ривелл заметил, как внезапно побледнел Роузвер.

— Кто были эти негодники — просто так, любопытства ради? — спросил директор сдавленным голосом.

Ривелл ожидал этого вопроса.

— Я не спрашивал их имен и даже вряд ли узнал бы в лицо. Как вы понимаете, свет в комнате был тусклым.

Они сменили тему разговора, но Колин Ривелл был удовлетворен. Он все-таки сделал одно интересное наблюдение.

В беседах с миссис Эллингтон Ривелл старался не заговаривать о произошедших смертях. Это было не так трудно, ибо газеты тоже почти позабыли о них. К тому же Ламберн оставался в ее глазах преступником, а Ривелл думал о нем совсем иначе, и это тоже воздвигало между ними некий барьер умолчания. Впрочем, когда она вспоминала о Ламберне по какому-нибудь поводу, он всякий раз удивлялся ее благородству и справедливости суждений. Нет, ее убежденность в виновности Ламберна не затмила для нее всех его достоинств.

Она была очаровательна. Порой они вместе пили чай или встречались в аллее, и в такие минуты он ловил себя на неудержимом желании ее поцеловать. Женственное хрупкое существо, казалось, взывало к защите и опеке, а грустные темные глаза вспыхивали всякий раз при встрече с ним. Колин не мог не чувствовать, что она им тоже увлечена. Это льстило ему и в то же время мучило. Он с болью ожидал момента, когда вдруг ей откроется истина, когда она узнает, как и от чего он мог бы ее спасти, но не сумел…

Они стали называть друг друга по имени. Ее звали Розамунда. Как-то раз, когда она катила на велосипеде по дорожке, он окликнул ее словами: «Мимо проезжает Глория Розамунди».[4]

Она улыбнулась, соскочила с велосипеда и ответила:

— Нет, я не собираюсь сейчас проехать. Но уехать — скоро придется. Том говорит, что мы уедем из Англии в середине августа…

— Как, уже? — Он не мог сдержать досады и удивления.

— Да, придется поторопиться со сборами. Раз уж решили ехать, нет смысла откладывать, верно?

Ривелл уныло кивнул. Он не ожидал, что это сообщение станет для него таким ударом.

— Розамунда, послушай, тебя ожидает ужасная жизнь! Ты задумывалась всерьез над своим будущим? Какая-то ферма посреди Африки — ни театров, ни книг, ни магазинов…

— Зато у нас будет машина, — прервала она его. — И раз в два-три месяца я буду ездить за двести миль в Найроби за покупками. Наша служанка будет присылать мне из Англии книги. В том числе и твои, Колин, когда они выйдут. Ну и потом, там тоже живут англичане, даже неподалеку от нашей фермы, милях в двадцати…

— Я просто не понимаю, как ты можешь спокойно об этом думать.

— А я вовсе и не думаю. Просто живу сегодняшним днем… — Она отрешенно смотрела на переднее колесо велосипеда. — Что еще остается делать?

Шел мелкий дождь, но они молча продолжали стоять друг напротив друга.

— Понимаю. Мне будет тоскливо и скучно без тебя, — выдавил он наконец.

— Мне тоже. Мы были добрыми друзьями. — И она добавила, с трудом сдерживаясь: — Я надеюсь, что ты все понимаешь сам; много я тебе просто не могу рассказать. Может быть… Может быть, мы увидимся сегодня вечером в концерте? Ты пойдешь?

— Если ты там будешь. Я могу занять для тебя место.

Она улыбнулась и села на велосипед, а Ривелл вернулся к себе в комнату, чувствуя одновременно радость и отчаяние. Она говорила с ним как никогда нежно и доверительно, но она скоро уедет и, возможно, навсегда. Ривелл не ожидал, что она станет так много для него значить. Он вдруг подумал, что нельзя больше терять времени. Остается три недели. И разоблачить Эллингтона нужно именно за этот срок. К сожалению, его наблюдения, какими бы они ни казались интересными, никак не помогут в этом деле.

Впрочем, и сам отъезд Эллингтонов по-своему подозрителен. Зачем покидать Оукингтон так поспешно? Разве не выглядит это так, будто Эллингтон хочет оказаться скорее и как можно дальше от места своих преступлений?

Затем Ривелл невольно подумал о предстоящем концерте — ведь там они, возможно, будут вместе в последний раз… Концерт состоится в Мемориале, а выступать будут школяры, местные музыканты из Оукингтона и гастролеры из Лондона, о которых никогда нельзя сказать заранее, имеет ли смысл их слушать. Ривелл не был почитателем доморощенных исполнителей, и если бы не приглашение миссис Эллингтон, он ни за что бы не пошел. Но ради нее он даже был готов вытерпеть рапсодию Листа в исполнении оукингтонского старшеклассника, на уши которого наступило по меньшей мере пять медведей.

Розамунда встретила его перед началом концерта и поблагодарила за место в пятом ряду. Она пришла без мужа, и это было совершенно естественно, ибо Том Эллингтон музыки не знал и не любил. Во время первого отделения Ривелл обменялся с ней лишь парой фраз, но в антракте они разговорились.

— Твой муж не смог или не захотел прийти?

— Он уехал в Истгемптон по делам и вернется только с последним поездом.

Во втором отделении приглашенные из Лондона пианист и скрипач исполнили Крейцерову сонату. Ривелл, ощущая рядом с собой миссис Эллингтон и наслаждаясь любимым произведением, расчувствовался едва ли не до слез. Когда смолкли последние аккорды, он долго молчал и смог заговорить лишь после того, как они вышли из толпы зрителей, но слов хватило лишь на то, чтобы предложить ей прогуляться.

Они привычно пошли по круговой аллее. Стояла безлунная ночь, но звезды сияли так ярко, что хорошо была видна ломаная линия горизонта. Оукингтон уже укладывался спать, пробило десять, и окна школьных спален гасли одно за другим… В воздухе стоял свежий запах деревьев и мокрой травы. Где-то в чернильной темноте леса ухала сова.

Он наконец решил высказаться, чему способствовали все еще звучавшие в голове пассажи Крейцеровой сонаты:

— Знаешь, Розамунда, я чувствую себя очень глупо. Я… думаю, что я в тебя влюблен…

— Правда? — В ее голосе не слышалось особого удивления, но вопрос прозвучал еле слышно.

— Боюсь, что так. Тебе неприятно это слышать?

— Почему мне должно быть неприятно такое… такое… — Она не могла подыскать слова и вдруг заговорила громче и решительнее: — Не знаю, Колин, о чем мы говорим. Да ты и сам не знаешь. Нет, мне это не неприятно, то, что ты сказал. Я тоже… взволнована. Но ведь ты понимаешь, что все это ни к чему не ведет?

— Да, но… — Он попытался возразить, но с изумлением почувствовал, что ее губы прижались к его щеке.

— Колин, милый… Только раз, и все… И мы расстанемся навсегда… — шептала она.

Он поцеловал ее и потерял чувство реальности. Быстро, не стесняясь, он стал говорить ей о ее муже. Говорил как о чужом человеке, которого она просто не могла ни любить, ни уважать.

— Зачем ты вышла за него замуж, Розамунда? Зачем? Я никогда не мог этого понять. Он — полная твоя противоположность. Все это видят. Розамунда, ты ведь его не любишь, правда? Неужели тебе не противна мысль прожить всю жизнь с таким человеком? Ты просто не сможешь! Ни в Кении, ни здесь… Нет, Розамунда, так не может продолжаться!

— Может. Я смогу. Я должна.

— Ты должна его оставить.

— Я не могу его бросить.

— Почему?

Перед мысленным взором Ривелла мгновенно пронеслась картина их будущего: вот они снимают маленькую уютную квартирку в Челси, вот он пишет толстые умные романы, а Розамунда рисует свои футуристические картины, или лепит терракотовые скульптурки, или составляет гороскопы, или, к примеру, держит шляпный магазин… И он тотчас нарисовал ей эту картину. Его четыре-пять фунтов в неделю плюс немного ее денег — вот и хватит на идиллическое существование в маленьком раю, обставленном любовью, искусством, джином с тоником и копчеными сардинами… Восхитительная перспектива! Готов ли он сам к этому? Он уже убедил себя в том, что готов, и старался убедить ее.

— Ты такой милый, — сказала она, когда он замолк. — Я думаю, что могла бы обрести с тобой счастье. Но ведь ты наверняка сам в такое не веришь. Это все Крейцерова соната, она еще звучит у тебя внутри… Жаль, что я не из хватких женщин, а то бы поймала тебя на слове!

— Поймай! — воскликнул Колин. — Я именно этого хочу!

Она засмеялась:

— Предположим, я так и сделаю. Когда же мы сможем отправиться на квартиру в Челси? Сегодня ночью? Последний поезд в Лондон уходит в одиннадцать. Или завтра утром у меня будет больше времени на сбор вещей, и я оставлю Тому пошлую прощальную записку на трюмо? Как мы поступим? Нет, я по твоим глазам вижу, что ты все это придумал под влиянием момента. Не обижайся, я так говорю не потому, что не согласна. Мне нравится твой романтизм и твоя решимость, но…

— Я говорю серьезно! — настаивал он. — В конце семестра мы…

— А зачем ждать до конца семестра?

— Ну… Не знаю… За это время мы сможем все подготовить… Избежим громкого скандала. Согласись, здесь уже было достаточно скандалов.

От этих слов оба заметно погрустнели.

— Да, — печально заметила она. — Для меня это были самые ужасные дни за последние годы. Наверно, единственная радость — когда приехал ты. Странно, ты совсем не такой человек, чтобы служить секретарем у директора. Почему ты оставил Лондон и приехал в нашу глушь?

— Решил сменить обстановку… — выдавил из себя Ривелл.

— Я так и подумала… — Она помолчала, а потом добавила: — Нет, Колин, если говорить о твоем предложении всерьез, то понимаю, что мне нельзя ехать с тобой. Видишь ли, ты вряд ли будешь относиться ко мне так, как мне хочется. Ты считаешь меня слишком легкомысленной, слишком необразованной, чтобы делиться со мной своими мыслями. Ты ведь мне не очень доверяешь, верно?

— Не доверяю? С чего ты решила?

— Тогда почему ты не говоришь мне, зачем приехал в Оукингтон? Неужели ты думаешь, что я могу поверить, будто тебе захотелось сменить обстановку? Ведь ты за целую неделю не делаешь той работы, какую секретарь делает за час… Нет, милый Колин, ты умный человек и играешь в какие-то свои умные игры, которых я не понимаю. И я не удивлюсь, если ты признаешься, что разыгрываешь влюбленность в каких-то своих целях…

— Розамунда, не говори так! — Ривелл был оскорблен такими предположениями. — Я могу тебя заверить, что…

— Что ты приехал из Лондона лишь за новыми впечатлениями? И что директор позволяет тебе здесь жить за красивые глаза? — Она неожиданно заплакала. — Извини, но я не могу сдержаться… На миг я тебе даже поверила… когда ты целовал меня, но сейчас…

— Нет-нет, я не обманываю тебя! — вскричал Ривелл. — Придет время, и я тебе все объясню…

— Не надо. Ты мне все равно не доверяешь…

— Пойми, я просто хочу уберечь тебя от новых потрясений. Ты их уже столько вытерпела!

— Новых? Как, разве еще не все позади? Я так на это надеялась!

— Боюсь, что… пока остается много вопросов…

— Скажи мне правду, Колин, какой бы ужасной она ни была! — попросила она тихим, проникновенным голосом.

Но именно этого Ривелл не мог сделать. Не мог объяснить, как и почему подозревал ее мужа в убийстве. Он решил сказать ей лишь то, что, по его мнению, убийцей был не Ламберн, а кто-то другой. Она была страшно взволнована сообщением.

— Как?! Не Ламберн? Но ведь он признался мне, Колин!

— Да, но он лгал.

— Зачем же ему было так лгать?

— Он хотел кого-то вывести из-под удара.

Она была в замешательстве. Но в конечном счете согласилась принять новую версию и по-женски конкретно спросила о самом главном:

— Колин, кто же тогда был убийцей?

— Пока я не все знаю. К сожалению, мои подозрения пока лишены достаточных оснований.

— А вдруг у тебя не наберется улик — что тогда?

— Наберется. К тому же преступники всегда сбегают, когда чувствуют за собой слежку.

Она вдруг приникла к его плечу со словами:

— Ох, милый, из всех несчастий, какие выпали на мою долю в Оукингтоне, эти убийства были самым тяжелым испытанием… Колин, пойдем по домам, а? Меня слишком взволновали наши разговоры… Да и Том скоро приедет.

По ее тону Ривелл понял, что ему не следует даже намекать, кого именно он подозревает в преступлениях, совершенных в Оукингтоне.

По пути назад они беседовали уже в другой, деловой тональности.

— Видишь ли, во всем мире только три человека знают о признании Ламберна в разговоре с тобой: я, сыщик Гатри и ты сама. Но только мы с тобой понимаем, что это признание было ложным.

— И только кто-то один знает — или догадывается, — кто был настоящим убийцей.

Он слегка улыбнулся:

— Возможно.

— А Гатри считает, что это был Ламберн?

— Да. Он заявил мне, что у него имеются факты, а не просто догадки. Твоего подтверждения, что Ламберн признался тебе, ему было достаточно. Возможно, и я был бы удовлетворен этим, если бы… Одним словом, мне этого признания Ламберна недостаточно.

— И ты решил заняться самостоятельным расследованием?

— Да, я уверен, что в школе скрывается человек, совершивший дьявольские преступления. Даже если полиция готова махнуть на все рукой, то я — нет.

— Ты очень смелый, Колин!

— Дело не в этом. Виновато мое гипертрофированное самолюбие.

— Ты думаешь, что в конце концов найдешь убийцу, да?

— Да. Я уже собрал некоторые доказательства и надеюсь вскоре раздобыть еще.

Она зябко передернула плечами:

— Ох, как это все страшно. Ладно, давай поторопимся, а то мне за каждым деревом чудятся притаившиеся злодеи.

Колин проводил Розамунду до дверей ее дома и затем вернулся к себе в комнату. Он был как в тумане от внутреннего волнения. Он целовал ее. Более того, он впервые целовался с замужней женщиной. Ему виделась в этом новая важная веха в жизни.

Однако случай больше не повторился. Когда они встретились на следующий день, Розамунда предупредила его, что им следует быть осторожнее.

— Мне кажется, Том начинает ревновать меня к тебе! — со вздохом объяснила она, и ее слова несколько смягчили его огорчение. Ривелл и сам, когда колдовство Крейцеровой сонаты окончательно рассеялось, не готов был повторять такие неосторожные поступки. Он прекрасно понимал, что ревность Эллингтона только затруднит достижение главной цели его пребывания в Оукингтоне. Беседа с Розамундой привела к еще одному выводу. Ривелл согласился, что не имеет права осложнять ее и без того непростую жизнь.

— Нет, дело не в этом, — сказала она. — Я думаю не о себе. Мне все равно, что со мной будет. Я боюсь за тебя.

— За меня?

— Да.

— Но я о себе не слишком беспокоюсь. Писателю вовсе не обязательно иметь безупречную репутацию.

Она невесело улыбнулась:

— Я говорю не о твоей репутации. Гораздо больше меня тревожит твоя безопасность. Наверно, ты сочтешь это за мелодраматические глупости, но… Ты не знаешь Тома Эллингтона так, как я его знаю…

Ривелл поледенел от мысли, что ведь и она сама не знает о муже того, что знает он.

— Ты хочешь сказать, что мне надо опасаться подлости с его стороны?

— Все может быть, — подтвердила она. — Конечно, ужасно — говорить такое о своем муже, но, увы, это правда. В припадке ревности он способен на все. Поэтому нам надо быть очень осторожными.

Поэтому в последние две недели семестра они виделись редко. Наверно, так к лучшему, думал Ривелл, потому что учителя уже поговаривали о странной дружбе между секретарем директора и женой преподавателя. Доложили об этом и директору. Но к концу семестра сплетники были посрамлены, ибо Ривелл и миссис Эллингтон перестали мило беседовать по часу у края центральной площадки, на виду у всей школы. Раза два она навестила Ривелла в его комнате, но оставалась там недолго.

Ривелл продолжал много размышлять над «делом», как он называл свое главное занятие. Еще никогда в жизни он так не напрягал свою голову. Ведь теперь все зависело от того, успеет ли он за время, оставшееся до отъезда Эллингтонов, найти необходимые улики. Быть в полной уверенности в виновности Эллингтона и не иметь ни одного достоверного факта — это приводило его в отчаяние, близкое к помешательству. День за днем он просиживал за столом у окна в своей комнате, листая блокнот, испещренный карандашными пометками, в надежде на озарение. Он даже послал в Ислингтон за своей портативной пишущей машинкой и аккуратно перепечатал все свои записи, рассчитывая тем самым облегчить себе решение задачи.

Наконец настал конец семестра. Школяры и учителя разъехались, и в школе воцарилась атмосфера запустения и одиночества. Вечером накануне каникул эконому Эллингтону в актовом зале торжественно преподнесли в дар шикарный дорожный баул из телячьей шкуры. Речь доктора Роузвера была поистине образцовым примером уважительного прощания с коллегой. Он говорил о многолетней самоотверженной службе Эллингтона в школе, затем намекнул на ухудшившееся здоровье эконома, каковое должно поправиться при более спокойной и здоровой жизни в колониях.

— Чтобы он смог увезти с собой все наши добрые пожелания, мы дарим ему этот саквояж.

«Прекрасно сказано», — пробормотал себе под нос Ривелл.

Пребывание самого Ривелла в школе после окончания семестра становилось бессмысленным, но директор радушно предложил ему задержаться еще на несколько дней. Ривелл с благодарностью принял приглашение и тем же вечером в своей комнате сделал последнюю решительную попытку найти тот узелок, распутав который можно раскрыть оукингтонское дело.

Прежде всего он напечатал сводный перечень всех имевшихся против Эллингтона подозрений:

1) Наличие ясных мотивов обоих убийств.

2) Отсутствие алиби на тот промежуток времени, когда произошло второе убийство. (Не было алиби и в первом случае.)

3) Револьвер, с помощью которого совершено второе убийство, принадлежащий Эллингтону.

4) Свидетельство его жены о том, что он человек жестокий и склонный к насилию.

5) Его решение покинуть Англию вскоре после случившегося.

Очень впечатляет, думал Ривелл, перечитывая запись. Ночь была холодной для середины лета, и он плотнее закутался в свой домашний халат. И тут он вспомнил о халате убитого мальчика, лежавшем у края бассейна. Если мальчик был застрелен, халат неминуемо запачкался бы кровью. Но на халате следов крови не нашли. Значит, убийца подменил одежду, уничтожив испачканную кровью. Откуда же взялся новый халат?

Ривелл почувствовал наконец робкую надежду на удачу. Ведь халат так или иначе должен будет привести к Эллингтону! Нельзя терять времени! Наскоро потолковав с мажордомом Браунли, он выяснил, что халат был увезен детективом Гатри вместе с другими вещами убитого Маршалла.

Эта новость Ривелла не обрадовала, потому что Гатри был последним человеком, у кого бы он хотел просить помощи, считая, что Гатри бросил расследование слишком поспешно. Кроме того, сыщик относился к молодому «детективу-любителю» не слишком серьезно, что было абсолютно несправедливо, если сравнить их успехи. Но ничего не оставалось иного, как срочно разрешить казус с халатом. И Ривелл, после долгих колебаний, сочинил такое письмо:

«Дорогой Гатри!

Я все еще развлекаю себя расследованием недавних здешних происшествий. У меня возник интерес к тому халату, который был найден у края бассейна. Если он все еще в вашем распоряжении, я хотел бы взглянуть на него в удобное для вас время, но как можно скорее.

С уважением, Колин Ривелл».

Он был доволен стилем своего письма. Похоже, ему удалось не выдать всей важности этой улики и не выйти из образа прилежного студента, раскапывающего материалы для дипломной работы. Гатри наверняка посмеется над дилетантом, ломающим голову над задачей, которая благополучно разрешена.

Едва Ривелл успел подписать письмо и вложить его в надписанный конверт, как в гости пришла миссис Эллингтон. Она вернула ему книги, которые он давал ей почитать для общего образования.

— Мы уже начали упаковывать вещи, — сообщила она. — Я не хотела, чтобы твои книги случайно попали в наш чемодан.

Он предложил ей кресло, но она отказалась:

— Нет, мне нельзя оставаться, уже слишком поздно. И потом, ты ведь занят.

Она подошла и посмотрела поверх его плеча на стол.

— Ты написал письмо Гатри?! Колин, ты что же… ты узнал, кто это сделал?

Он улыбнулся, встретив взгляд ее широко раскрытых глаз.

— Пожалуй, еще не до конца, Розамунда. Но дело приближается к развязке. Мое письмо к Гатри, если повезет, способно все поставить с головы на ноги.

— Но ведь сейчас все разъехались! Здесь никого нет!

— Да, очень жаль, что мне не удалось кое до чего додуматься раньше… — осторожно ответил он. — И потом, если в подозреваемых остаются многие, это дает мне преимущества. Гатри поступил в свое время не лучшим образом, нагнав сюда своих полицейских.

Она кивнула:

— Все равно это очень страшно.

Ривелл видел, как она напряжена, и сменил тему беседы, спросив, что она чувствует перед скорым отъездом.

— Пытаюсь думать о приятном, — сказала она. — Не верится, что я скоро увижу Париж, Марсель, Суэцкий канал, Красное море. Меня не веселят мысли о моей будущей жизни в Африке, но от путешествия я постараюсь получить удовольствие.

— К сожалению, путешествие продлится всего три недели, а жизнь…

— Да-да, не напоминай мне, пожалуйста!

Про себя Ривелл думал: нет, не увидеть ей всех этих мест в компании со своим мужем. Ко дню отъезда Эллингтон будет уже арестован.

Они еще немного побеседовали по душам, как не беседовали с самого концерта, но с ударом школьных часов она порывисто воскликнула:

— Ой, как же так! Из-за меня ты прозевал отправление последней почты из Оукингтона! Колин, прости меня, я виновата! Прости, пожалуйста!

Действительно, он опоздал к последней вечерней почте. Письма забирали в десять, а часы пробили уже половину одиннадцатого. Жаль, день потерян, хотя дорог каждый час. Но огорченное личико миссис Эллингтон заставило Колина взглянуть на дело проще. В конце концов, можно отправить письмо с утренней почтой. Он успокоил ее и сказал, что сам может поехать к Гатри завтра.

— Как только он узнает кое-что новенькое, дело завертится и, может быть, не пройдет и суток, как… — Он небрежно пожал плечами. В ее присутствии трудно было удержаться от некоторого хвастовства. И добавил с усталой усмешкой ветерана: — Да, нелегкая была работенка.

В ее глазах вдруг отразился испуг. Она отшатнулась от окна и стала пятиться к двери, сдавленно шепча:

— Мне надо идти, Колин! Мне срочно надо идти. Я увидела Тома, он стоит тут внизу и наверняка заметил меня в окне. Мне надо бежать! Спокойной ночи!

В предвкушении скорой развязки он стал возражать:

— Велика ли беда в том, что ты зашла ко мне в гости. Если твоему мужу это не нравится, пусть придет сюда и скажет.

Это прозвучало очень благородно, но в сложившихся обстоятельствах мало способствовало бы успеху дела. Поэтому они нежно пожали друг другу руки, он открыл ей дверь и некоторое время слышал перестук ее каблучков по коридору и вниз по лестнице.

Глава XII

Почти удавшееся четвертое убийство

Время приближалось к одиннадцати, но Колин был так возбужден, что не мог и думать о сне. Что станет с Розамундой после ареста ее мужа? Как она это воспримет? Интересно, не приходит ли ей в голову, что ее муж все-таки виновен? Колин склонялся к тому, что она или не догадывается, или отгоняет мысли о его виновности, как это уже было.

В любом случае ей придется уехать из Оукингтона. Если она поедет в Лондон, то Ривелл сумеет ей помочь там устроиться. А потом, через некоторое время… потом все может случиться. Нет, Ривелл не был так меркантилен, подобно большинству молодых людей его возраста, но он не мог не подумать о том, что миссис Эллингтон в свою очередь унаследует все деньги, которые унаследовал Эллингтон после смерти двух братьев Маршалл. Она станет весьма богатой женщиной. При ее доходах в добрую сотню фунтов в неделю может ли ее соблазнить богемная жизнь в маленькой квартире в Челси?

Впрочем, можно вместе с ней уехать из Лондона в провинцию. С ней ему будет везде хорошо, он был уверен.

Так, за прекрасными мечтами, время до полуночи пролетело незаметно. Сидя в кресле, он курил сигарету за сигаретой. Разве можно было спать, теша себя такими приятными перспективами? Самое главное, что больше не нужно корпеть над «делом», по крайней мере пока не придет ответ от Гатри. Ужасно надоело ломать голову над всевозможными вариантами и версиями.

Вскоре после полуночи Ривелл поднялся из кресла и сел за пишущую машинку, стоявшую на столе у окна. Он решил сочинить еще одну строфу своей эпической поэмы, перед тем как отойти ко сну. Стих будет продолжать историю романтического приключения его героя с некоей молодой чаровницей, вышедшей замуж за человека, напоминающего Эллингтона. Эта женщина, очень похожая на миссис Эллингтон, идет на тайное свидание с возлюбленным (по всем приметам похожим на Ривелла), а когда возвращается домой, то застает такую сцену:

Ее злодей-супруг уже лежал в постели,

Грудь воздымалась ровно, он храпел.

Муж был отвратен ей, она хотела,

Чтоб он умолк. Но много важных дел…

Каких таких дел? Господи, у нее было много всяких дел, о которых она могла тревожиться! Или даже не дел, а терзаний, но это слово согласовалось с рифмой. Ривелл размышлял, положив пальцы на клавиши машинки. Вдруг, глянув в окно, он увидел нечто такое, что заставило его сердце на какой-то миг остановиться, а кровь разом отлила от головы.

Из нижнего угла окна прямо ему в лицо смотрело дуло револьвера, но невозможно было понять, кто и как его направляет. Ривелл резко отодвинулся в кресле от окна и вскочил на ноги. В то же мгновение револьвер за окном исчез.

Или он сошел с ума? Неужели так сильно перетрудил свой мозг, что у него галлюцинации?

Да, Ривелл не стал бы клясться, что видел револьвер достаточно отчетливо. Он быстро рванулся к окну и распахнул его настежь. Снаружи не было никого, кроме непроницаемо-черной ночи. Не исключено, что это ему привиделось. Но с учетом всех последних передряг… Его возбуждение усиливалось. Он моментально связал револьвер, появившийся в его окне, с чередой оукингтонских кошмаров. Да, на его жизнь явно пытались покуситься. Револьвера уже нет, но тот, кто держал его в руках, не мог уйти далеко. И Ривелл бросился в коридор.

Сперва он свернул налево и попал в пустую и темную спальню. Он щелкнул выключателем, но свет не загорелся. Как, опять старый трюк с предохранителями? Но уже в следующую секунду он вспомнил, что весь день Браунли занимался тем, что выкручивал лампочки в спальнях перед предстоящей генеральной уборкой. И хотя не было видно ни зги, Ривелл почти на ощупь пошел между двумя длинными рядами кроватей. Но когда он дошел до конца, то услышал явственный звук шагов в коридоре, откуда только что вошел в спальню.

Ривелл бросился назад. Теперь револьвер, появившийся в окне, стал непреложным фактом, и надо было преследовать злодея, хотя тот наверняка был при оружии. На площадке, откуда лестница вела вниз, Ривелл остановился. Ему показалось, что беглец избрал самый очевидный путь. Однако, освоившись в полутьме, Ривелл заметил, что обычно запертая дверца, ведущая наверх, в нежилые карантинные комнаты, слегка приоткрыта. Словно кто-то пытался закрыть ее изнутри, но не смог или не успел. Ривелл напрягал слух, пытаясь уловить наверху какие-нибудь шорохи. Да, там кто-то был! Он распахнул дверцу и стал взбираться вверх по лесенке.

Здесь стоял затхлый запах заброшенного жилья и царила полная тьма. Ривелл не испытывал страха, его охватил азарт охотника: наконец-то Эллингтон попался, слишком долго он выстраивал свою хитроумную интригу, но сломался на ревности к сопернику! Ривелла влекли вперед, во тьму, азарт и жажда мщения. Ведь этот тип собирался его убить, хладнокровно застрелить во время работы! «Совершенно чудовищное покушение». Именно так выражаются добропорядочные англичане в своих письмах в «Таймс»…

Когда Ривелл поднялся наверх, у него вдруг перехватило дыхание. Планировку этих комнат он знал прекрасно, ибо мальчиком провел здесь немало времени. По правую сторону коридора располагались комнатки, разделенные фанерными переборками. С левой стороны были ванные комнаты, кухня и врачебный кабинет, где доктор Мерчистон некогда проверял уши и языки прежнего поколения оукингтонцев.

Ривелл взялся за ручку одной двери — заперто. А потом, будто само Провидение его направляло (как выразился бы кретин Даггат), — в конце коридора он услышал шорох.

И тут он подумал о своей безопасности. При нем не было ни фонарика, ни тем более оружия. А преступник в любой момент может направить на него луч фонаря, ослепить и выстрелить. Довольно неприятно знать, что маниакальный убийца скрывается в темноте за несколько шагов от тебя… Маньяки идут на все — лишнее преступление им уже не во вред. Ривелл невольно поежился.

Эти комнаты были прекрасным местом для игры в прятки. Особенно в темноте. Некоторые доски на полу теперь были сдвинуты с мест, вспомнил Ривелл, и если он не будет осторожен, то легко можно за них зацепиться ногой и рухнуть носом в пол, а преступник не станет ждать более удобного момента…

Ривелл пробирался вперед, едва дыша. Сердце работало, как бешеный насос. По лбу и вискам струился пот. Под ногами поскрипывали половицы, первоначальный кураж испарялся с каждой секундой. Вдруг волосы зашевелились у него на голове: сзади в коридоре раздался скрип шагов. Неужто они поменялись ролями и преследуемый пытается стать преследователем?! Ривелл в страхе отступил на шаг. Не сбежать ли вниз по лестнице? Ведь это всего лишь веление здравого смысла, и никто не обвинит его в трусости. В Оукингтоне уже произошло два, а может, и три убийства, почему же не случиться и четвертому? Оказавшись внизу, он сможет позвать на помощь, сопротивляться, наконец! И только он собрался последовать голосу разума, как услышал еще один тихий звук, заставивший его замереть на месте.

Это был звук осторожно закрываемой дверцы. Похоже, он попал в западню! Ривелл проклял себя за глупость и непредусмотрительность. Он стоял, прижавшись спиной к стене, поняв, что его положение безвыходно. В коридоре снова скрипнули половицы: кто-то тихо следовал за ним.

Ривелл прикусил губу. Деваться было некуда, он был заперт с обеих сторон. Впереди кто-то прятался в одной из комнат, сзади по пятам шел кто-то другой. И тут его осенила яркая, но, увы, запоздалая мысль: за убийствами в Оукингтоне мог стоять не один убийца, а двое!

Мягкие, почти крадущиеся шаги были уже рядом. Казалось, еще миг — и надо заорать во все горло или ринуться к лестнице, несмотря ни на что… Но Ривелл лишь прикрыл глаза, чтобы из мрака внешнего погрузиться во внутренний. Навсегда.

Тут из тьмы к нему протянулась чья-то рука, медленно и мягко ощупала локоть, плечо… Вне себя от ужаса, Колин хотел крикнуть, но не успел: рот ему быстро прихлопнула чья-то широкая ладонь, а хрипловатый голос прошептал на ухо:

— Пошли вниз, осел вы этакий, и не вздумайте шуметь!

Очнулся Ривелл в своем кресле, перед ним стоял Гатри и протягивал ему фляжку с бренди. Да, это было не видение. Это был Гатри.

— Ну как, вам лучше? — спросил сыщик.

К Ривеллу мгновенно вернулась память.

— Да… Но там, наверху, в палатах… Кто-то прячется…

— Не волнуйтесь, я все знаю. Я запер дверь на ключ, когда мы спустились вниз.

Колин пробормотал, заикаясь:

— А вы разве… разве не собираетесь его арестовать?

— Все в свое время, не волнуйтесь. Немного посидеть там, в темной комнате, нашему приятелю не повредит. Прежде я хотел бы услышать от вас описание вашего последнего приключения.

Ривелл постепенно приходил в себя.

— Ничего не понимаю, — прохрипел он. — Не понимаю, каким образом вы оказались здесь! Ничего не понимаю…

— Поймете, — заверил его Гатри. — Вижу, ваш задор уже поостыл. Вы ведь кого-то преследовали или мне показалось?

Ривелл дернулся:

— Меня хотели застрелить! Через это вот окно! Я побежал за ним… А он поднялся в комнаты на верхнем этаже…

— Кто он? Вы видели, кто хотел в вас стрелять?

— Достаточно того, что я видел револьвер и все понял, — буркнул Ривелл, после чего смог более-менее внятно описать происшедшее.

Гатри, обычно невозмутимый и самоуверенный, вдруг засуетился, забегал по комнате, потом широко распахнул окно и внимательно осмотрел раму и подоконник. Когда он обернулся, губы его были крепко сжаты.

— Подойдите и посмотрите, Ривелл, — сухо сказал он. — Этот замысел стоит всех трех прежних, вместе взятых…

Ривелл с трудом поднялся и доплелся до окна. Детектив похлопал его по плечу:

— Я чертовски рад, что вы живы, дружище. Вы просто везунчик. Смотрите, вся хитрость была в том, чтобы метко выстрелить, но в окне не показаться. Вы говорите, что работали за столом, когда заметили направленный на вас револьвер?

— Да.

— И часто вы сидите на этом месте и в такой же позе?

— Да, частенько.

— Понятно. — Гатри привлек Ривелла ближе к окну. — Смотрите, вот два здоровенных гвоздя, вбитых снаружи в наличник окна. Они недавно вбиты, причем криво. Если прислонить дуло к нижней планке наличника и положить револьвер между этими гвоздями, то выстрел будет произведен в голову или грудь сидящего за столом! Убийце оставалось только перегнуться из окна пустой соседней спальни, зафиксировать револьвер в нужном положении и нажать на спусковой крючок, как только вы начнете стучать на машинке. Просто, как все гениальное, и в то же время дьявольская задумка. Кто-то мечтал отправить вас прямехонько на тот свет, дружище.

— Ревность свела негодяя с ума, — ответил Ривелл. — Его жена предупредила меня, что он бешеный. К тому же он увидел ее в моей комнате часа два назад.

— Неужели? — Брови Гатри чуть приподнялись.

Сыщик прошелся по комнате, потом вновь остановился у письменного стола:

— Ого! Что это? Письмо ко мне? Думаю, я имею право его вскрыть!

Ривелл следил за ним, как в полудреме, уже не имея сил удивляться. Гатри вскрыл конверт, пробежал письмо глазами и молча спрятал в карман.

— Я все-таки не понимаю, как вы здесь оказались, — произнес Ривелл после долгой паузы.

— В свое время узнаете. А пока можете поблагодарить свою счастливую звезду. Вам очень повезло, что я оказался рядом. Закурите, это поможет вам успокоиться! — Гатри закурил трубку и энергично затянулся ароматным дымом. — Оукингтонский убийца сейчас заперт наверху. Сбежать нет никаких шансов — окна слишком высоко от земли, да к тому же заколочены. А вот и револьвер, предназначенный для вас… Я нашел его на лестнице. Убийца был, очевидно, в панике и выронил его.

Гатри достал из кармана большой револьвер с длинным стволом.

— Полицейский кольт двадцать второго калибра. Быть из него продырявленным — удовольствие небольшое. Да, вам по-настоящему повезло.

Затем он углубился в изучение расписания поездов.

— Вот, — проронил он наконец. — Через полчаса будет поезд до Лондона из Истгемптона. На вашем месте я постарался бы на него успеть.

Ривелл с недоумением взглянул на сыщика:

— Но почему?

— Вы слишком переволновались этим вечером. Оставьте на мою долю неприятную обязанность надеть наручники на преступника. Все равно вы все узнаете из завтрашних газет.

Ривелл вдруг понял, куда клонит его собеседник.

— Нет, мистер Гатри, я все понимаю! — воскликнул он. — Вы отвратительно провели расследование, а теперь попытаетесь представить дело так, словно это вы — победитель! Я столько времени выслеживал убийцу и черта с два позволю вам одному его захватить. Я столько попотел над этими чертовыми головоломками, что заслуживаю присутствовать на финале!

Гатри смиренно кивнул:

— Ладно, раз уж вы сами так хотите… — Он пожал плечами. Ривелл был удивлен, что сыщик так легко отступил. — Тогда пора покончить с этим делом.

— Надо взять оружие, — рявкнул Ривелл.

— Да, а я даже и не подумал… Ну, если хотите, возьмите с собой этот вот револьвер. Штуковина сейчас разряжена, но выглядит очень внушительно. Пойдемте же.

Они прошли по коридору и стали подниматься вверх по узенькой лестнице. Гатри освещал путь фонарем.

— Вот здесь мы с вами встретились в первый раз, помните? — прошептал сыщик, когда они поднялись в карантинные комнаты. — Романтическое место, право слово…

Справа был ряд комнат с закрытыми дверями. Гатри распахнул первую дверь, посветил фонариком.

— Никого, — обронил он.

Они осмотрели вторую комнату, потом третью, хотя почти наверняка знали, что преступник ждет их в самой дальней комнате. И когда Гатри отворял последнюю дверь, Ривелл с изумлением услышал доносившиеся из комнаты странные звуки, похожие и на яростное всхлипывание, и на безутешное рыдание. Через секунду луч фонаря высветил сжавшуюся в углу фигурку. Это была миссис Эллингтон.

Глава XIII

Долгий ланч на двоих

Через два дня Колин Ривелл проснулся в десять часов утра и сел на постели в своей лондонской квартире. Сквозь жалюзи пробивались тонкие лучи утреннего солнца. Спал он плохо, его часто мучили кошмарные сны. А сейчас вместо снов голову заполонили воспоминания, которые были ничуть не лучше кошмаров.

Тоскливо зевнув, Ривелл выбрался из постели и поднял жалюзи. Город встречал его неприглядным пейзажем. Была пятница, и бесчисленные фуры двигались к скотному рынку. Солнце неохотно пробивалось сквозь дымку, кисеей висевшую над крышами домов. Зачем надо жить в таком отвратительном месте? И вообще — зачем жить? В его памяти то и дело возникали прелестные зеленые лужайки Оукингтона.

В дверь постучала миссис Хьюстон.

— Вы уже проснулись, сэр? — спросила она скрипучим фальцетом, действовавшим Ривеллу на нервы.

— Да, — коротко ответил он.

— Надеюсь, вам сегодня лучше?

— Да, спасибо, миссис Хьюстон. Со мной все в порядке.

— Вы так только говорите. Я хочу приготовить вам завтрак, сэр.

— Хорошо.

Хозяйка пошла вниз и занялась приготовлением неизбежной, как Страшный Суд, яичницы с беконом. Она была не на шутку заинтригована мрачным настроением своего жильца и позже поведала своему соседу через заборчик:

— Он уже не тот, что раньше. Как вернулся из своей старой школы, стал сам не свой. Не ест, не спит… Моя комната как раз над ним, и я слышу, как он там ходит, бродит всю ночь до утра… И газет своих больше не читает. Ко всему потерял интерес. Эти убийцы в Оукингтоне все нервы ему вымотали. Но теперь-то ему пора успокоиться, раз полиция выяснила, что все убийства совершила эта женщина. Это его должно утешить, в конце-то концов.

Своей отвратительной присказкой «в конце-то концов» она всякий раз давала понять, что с самого начала предвидела, чем кончится дело. Но это было далеко не так. Да и сам финал этой истории совсем не ясен.

Ривелл не спеша умылся, однако вопреки обыкновению не стал принимать ванну и бриться, а спустился вниз к завтраку. Одна мысль об опостылевшей и успевшей остыть яичнице с беконом заставила его полезть в буфет за бутылкой джина. Прежде чем вытащить пробку, он измерил уровень спиртного. Пять с половиной дюймов. А в последний раз оставалось ровно шесть дюймов. Работа миссис Хьюстон, подумал он даже без раздражения. Она всегда так поступала и будет поступать впредь, не все ли равно? Что теперь вообще имело значение?

Ривелл подлил в джин немного тоника и выпил коктейль залпом. Потом опустился в кресло перед пустым холодным камином и закрыл глаза, хотя на него словно с укоризной смотрела до сих пор не вынутая из футляра пишущая машинка, а незаконченная бессмертная поэма лежала на письменном столе под кипой нераспечатанных конвертов.

Плотно прикрытые веки не дарили покоя. Мысли и образы теснились в его мозгу, и он заново переживал страшные мгновения на лестнице, идущей на верхний этаж, и горестное отчаяние, которое он испытал, увидев в свете фонаря миссис Эллингтон. Все, что произошло затем, казалось ему одним сплошным кошмаром. Ривеллу все еще виделись ее полные страха глаза, в ушах стоял ее истошный крик… Конечно, Гатри привык к подобным сценам, но для Ривелла все это было внове.

Он встал, чтобы налить себе еще джина, и заметил заголовок в утренней газете: «Миссис Эллингтон в суде — сенсационные признания!» Он отшвырнул газету, но от мыслей и фактов не избавиться — нынче вся пресса пестрит словами «Эллингтон» или «Оукингтон».

Пока он снова смешивал джин с тоником, за дверью в коридоре послышались шаги, затем миссис Хьюстон приоткрыла дверь и сообщила ему, что пришел какой-то джентльмен и ждет внизу. Прежде чем Ривелл успел ответить, бесцветная фигура детектива Гатри вынырнула из-за спины хозяйки. Он дружелюбно кивнул миссис Хьюстон, давая понять, что ее миссия закончена.

— Как живете, молодой человек? — обратился к Ривеллу сыщик с напускной веселостью. — Я решил, что обязан нанести вам утренний визит. Ваша домохозяйка успела сообщить о вас малоутешительные сведения, но думаю, что с вами ничего страшного больше не произошло?

— Нет-нет! — Ривелл постарался выдавить из себя улыбку. — Выпьете что-нибудь?

— Нет, спасибо. Я не пью по утрам, да и вам не советую. Однако вижу, вы еще не совсем пришли в себя.

Ривелл с сожалением отставил коктейль и сел в кресло, жестом пригласив Гатри занять кресло напротив. Сыщик заговорил:

— В сущности, я приехал затем, чтобы сообщить вам, что нам уже не понадобятся ваши показания. Вы и так много сделали для следствия, и я надеюсь, что нам не придется вас беспокоить. Мы не станем упоминать и о попытке покушения на вас. Дополнительное обвинение ничего не прибавит. А вам не придется выступать в суде.

Ривелл кивнул:

— Спасибо за услугу.

— Не стоит благодарности. Все было решено в Скотланд-Ярде, хотя я за вас был очень рад. — Взгляд Гатри цепко исследовал комнату. — Я, кажется, мешаю вам завтракать?

— Вовсе не мешаете, я не собираюсь завтракать.

— Нет, вам надо что-нибудь поесть!

— Je n'en vois pas le necessité,[5] — мрачно ответил Ривелл по-французски.

— Бросьте свои чудачества! — воскликнул Гатри, но его взгляд упал на отвергнутую Ривеллом яичницу с беконом. — М-да, должен признать, что это не выглядит соблазнительно… И все равно, Ривелл, вы не должны вгонять себя в гроб из-за этой истории. Хотя действительно она очень неприятная, очень, даже для такого видавшего виды человека, как я. За двадцать лет работы мне пришлось арестовать за убийство только трех женщин, к такому привыкнуть трудно. И все же постарайтесь не падать духом и не завтракайте джином, если хотите дожить до приличного возраста! — Гатри помолчал, а потом добавил, словно ему в голову пришла неожиданная идея: — Послушайте, поедем пообедаем вместе где-нибудь? Кстати, спокойно поговорим. Я знаю один французский ресторанчик у Лесистер-Сквер. Тамошняя стряпня разбудит ваш аппетит. Одевайтесь, я подожду вас внизу.

Ривелл открыл было рот, чтобы отклонить нежданное приглашение, но Гатри его опередил:

— Нет-нет, идем без всяких возражений! Кстати, у вас не найдется сегодняшней газеты?

Ривелл указал на брошенную на пол смятую газету.

— Благодарю! — дружелюбно откликнулся сыщик, подбирая листы. — Ох, какой шум подняли газетчики вокруг нашего дела!

Через полчаса Ривелл и Гатри вышли из такси на узенькой улочке в Сохо. Настроение у Ривелла слегка улучшилось, чему способствовал новый коричневый костюм, только что полученный от портного. К тому же здесь Лондон выглядел менее мрачным, чем на окраине.

В ресторане они уселись за столик и заказали блюда французской кухни. Большая бутылка рейнского вина сумела склонить Ривелла к более оптимистическому видению окружающего мира.

Ривелл помалкивал, зато Гатри говорил без умолку, лишь иногда касаясь деловых вопросов. Ривелл слушал не без удивления: он не подозревал в сыщике такого, казалось, неисчерпаемого ресурса разговорчивости.

По предложению Гатри они перешли в маленький отдельный кабинет выпить кофе с ликером. Полулежа в глубоких креслах, оба наслаждались крепким кофе, старым бренди и сигаретами, и Ривелл наконец почувствовал, что жизнь все-таки стоит затрачиваемых на нее усилий.

— Здесь неплохо, — заметил он удовлетворенно. — Надо будет мне зайти сюда еще раз.

Гатри кивнул:

— Да, здесь вкусно кормят и не беспокоят глупыми церемониями. Можете сами вешать плащ и шляпу, и нет банды гардеробщиков, норовящих урвать чаевые. Я вас сюда не первого привожу, здешние стены хранят невероятные секреты.

— Вы хотите и со мной чем-то поделиться?

Гатри улыбнулся:

— Пока не уверен… Кстати, вы заняты сегодня во второй половине дня?

Ривелл качнул головой:

— У меня нет ничего такого, чем я не смог бы пренебречь.

У него и вправду не было никаких приглашений или дел, а кроме того, сейчас ему было просто лень беспокоиться о делах, даже если бы они у него и были.

— Отлично. Я тоже свободен, так получилось. Вот я и подумал: едва ли мы встретимся в обозримом будущем, а вам, может быть, интересно узнать кое-что о «нашем» деле.

— Я весь внимание.

— Вы умный человек, Ривелл, у вас прекрасные мозги. Но я не уверен, что вы не станете распространять всякие слухи и собственные догадки в том случае, если не узнаете правду обо всем случившемся… — Гатри засмеялся. — Ладно, шутки в сторону. Итак, у вас были свои хитроумные версии по оукингтонскому делу, но результат оказался неподвластен здравому рассудку. Хотя после моего рассказа у вас, Ривелл, будет возражение: мол, иные мои версии были ничуть не менее правдоподобны, чем реальные события.

Гатри попыхтел трубкой и продолжил:

— Да. За исключением того, что я сразу вычислил преступника, я ошибался во многих деталях. Конечно, главное было схватить его — то есть ее, — но я долго чувствовал себя школьником, который дал правильный ответ, но шел к нему не тем путем. Если вы хотите услышать всю историю целиком, подождите минут пять: мне надо сделать один телефонный звонок.

Вскоре Гатри вернулся и продолжил рассказ:

— Да, я настолько же был не прав, насколько прав. Я ошибался, к примеру, по поводу смерти первого мальчика. И я ошибался по поводу смерти Ламберна. Конечно, когда я говорю, что был прав в одном и не прав в другом, я сверяю свои оценки и действия прежде всего с показаниями этой женщины. Если вы спросите, почему ее показания следует считать достоверными, мне нечего на это ответить. Она умеет выдавать за правду самую чистейшую ложь. Никогда еще не встречал таких мастериц. Но мы взяли ее с поличным, и не думаю, что она станет и дальше водить нас за нос.

— Она сама решилась на полное признание? — спросил Ривелл дрогнувшим голосом.

— Да. Я предложил ей взять адвоката, но она заговорила сама. Похоже, даже бахвалилась перед нами своей изощренной хитростью. Такое поведение не редкость среди преступников высокого полета.

— Как она восприняла арест?

— О, вполне нормально. После первого приступа истеричной откровенности она замкнулась в себе, но мы записали все, что она наговорила, напечатали и оформили как протокол показаний. Дали ей подписать. Представьте себе, она спокойно прочитала и подписала, словно чек в оплату за шляпку.

Гатри прокашлялся и продолжал:

— Давайте остановимся на других персонажах. Например, на Роузвере. Признаюсь, сначала я подозревал его. Не по какой-либо причине, а просто интуитивно. Сложный тип. Человек того сорта, что может пойти на преступление, если захочет. Хитер как старый лис, но не без обаяния.

— Мне он нравился, — заметил Ривелл.

— Мне тоже. Он умел производить впечатление. Полная противоположность Эллингтону. Помните, как мы были взбудоражены, когда выяснилось, что Эллингтон и Роузвер — старые приятели? Вы, помнится, выдвинули предположение о том, что Эллингтон шантажирует Роузвера, зная что-то из жизни последнего. Никаких доказательств не было, просто вам не нравился Эллингтон. В этом-то и беда: Эллингтона никто не любил, все готовы были приписать ему самое худшее. А ведь он был истинным другом Роузвера и следовал за ним как верный пес, из чувства благодарности.

— Но почему она вышла за него замуж?

— Точнее, почему Эллингтон на ней женился? Влюбился и спас ее от какого-то скандала в госпитале, когда она там работала медсестрой. А потом она не раз изменяла и Эллингтону. Видимо, все это заставило его переехать в Англию и просить места у Роузвера. Роузвер дал ему работу в школе и этим еще больше привязал к себе Эллингтона. Миссис Эллингтон там тоже нашла свое место — влюбилась в директора.

— Серьезно?

— Если ей верить — это единственная настоящая любовь в ее жизни. Роузвер, думаю, тоже увлекся этой милашкой. Ненадолго, конечно, на какое-то время. Он считал ее бедной девочкой из колоний, которая вышла замуж за чуждого ей человека. Эллингтон ничего не рассказывал Роузверу о ее прошлом, в этом смысле он вел себя благородно. Так что их дружба продолжалась, и тут вдруг Роберт Маршалл погибает от случайного падения газового вентиля в спальне…

— Случайного?

— Да, она так сказала, да и я сам всегда был склонен так считать. Версия об убийстве никак не подтверждалась фактами. Я вытянул из мальчишек признание о том, что они играли в спальне во всякие дикие игры, раскачивались на трубах, висли на вентилях. Конечно, когда Маршалл погиб, все они набрали в рот воды. Но сейчас мы переходим к Ламберну… — Гатри чуть наклонился вперед, ближе к Ривеллу. — Весь вопрос в том, не он ли уронил первую искру в пороховую бочку… Как бы то ни было, именно Ламберн в беседе с миссис Эллингтон вскоре после первой трагедии заметил невзначай, что подобный изощренный метод убийства говорит об остром уме преступника. Он прочел ей целую лекцию о преступлении как виде высокого искусства. И встретил в ее лице благодарную ученицу. Ей нужны были три вещи: избавиться от мужа, заполучить деньги и выйти замуж за Роузвера. Она была уверена, что, если ей удастся решить первые две задачи, третья решится сама собой. И она разработала такой дьявольский план, по сравнению с которым меркнут все придуманные писателями детективы… Ламберн заронил в ее голову идею преступления, но подготовила убийство она сама. Она решила убить второго брата Маршалла таким образом, чтобы подозрения неминуемо пали на ее супруга. Но перед этим она провернула еще одно дельце. Примерно через неделю после первого случая она пошла к Роузверу и разыграла перед ним истерику. На вопросы Роузвера она сквозь слезы стала путано рассказывать о возможной причастности своего мужа к смерти Роберта Маршалла. Она понимала, что этим россказням сейчас никто не поверит, зато потом, когда будет убит второй брат, для Роузвера ее истерический лепет покажется исполненным смысла и он обратит внимание на Эллингтона.

Гатри пригубил из бокала и продолжал:

— И вскоре обнаруживается первое слабое место этой леди: она, оказывается, склонна впадать в панику. Роузвер был так взволнован ее истерикой, что послал за одним молодым человеком по имени Колин Ривелл, дабы тот попытался неофициально разобраться в первой истории. Объясняя вам причину своей просьбы, он был вполне откровенен. Но миссис Эллингтон немало всполошилась, когда Ламберн ей поведал, что в школе появился человек, который интересуется произошедшим. Она бросилась к Роузверу и покаялась, дескать, какая она нехорошая и глупая женщина, что могла заподозрить мужа в преступлении. И что она берет свои слова обратно. Роузвер ей снова поверил и постарался побыстрее выпроводить молодого сыщика-любителя. Странно, почему ее так взволновало ваше присутствие? Чего ей было бояться? Ничего. И тем не менее ваш приезд здорово ее расстроил и напугал. Думаю, вам надо гордиться собой.

Ривелл угрюмо промолчал, и Гатри возобновил рассказ:

— Итак, теперь мы переходим к настоящему убийству. После вашего отъезда миссис Эллингтон снова обрела былой кураж и стала строить планы «смерти от несчастного случая». Она знала, что Вилбрем хороший пловец и часто ходит в бассейн по вечерам. И в определенный день она надоумила мужа спустить воду в бассейне. Она простодушно рассказывала всем об этом своем злосчастном совете, что с психологической точки зрения представляется довольно тонким ходом. Когда мальчик часов в десять вечера пришел в бассейн, она как бы случайно встретилась с ним и под каким-то благовидным предлогом вошла в спортивный зал вместе с ним. И когда они в полутьме вошли в зал, бассейн был пуст. Уверяю вас, свое удивление она разыграла великолепно.

В горле у Гатри запершило. Он налил себе в чашку остатки остывшего кофе из кофейника.

— Приятно отметить, что бо́льшую часть деталей я так или иначе разгадал. Но дальше было уже не так легко. Я предположил, что она выстрелила мальчику в голову, когда они стояли на краю бассейна, а потом разбила ему голову, чтобы скрыть пулевое отверстие. Довольно трудная задача для женщины, но наша героиня сделала поистине гениальный ход. Чтобы голова действительно оказалась вдребезги разбита, тело должно упасть с большой высоты, с вышки для прыжков! По ее словам, она стала шутить с парнем и предложила ему посоревноваться — кто быстрее взбежит по лестнице на вышку. Там как раз есть лесенки с двух сторон, так что условия для состязания вполне подходящие. Они почти одновременно взбежали наверх, она быстро вытащила из-под одежды револьвер и выстрелила парню в голову — он и полетел вниз с высоты добрых шестидесяти футов. И уже не было нужды дополнительно разбивать ему голову.

Ривелл зябко передернул плечами.

— Однако какой надо иметь характер… — пробормотал он.

— Да, к этому я вернусь позже. У нее также хватило самообладания забраться в ящик с электрической разводкой и оборвать проводки предохранителей, потом отстегнуть часы с руки Вилбрема и отнести их обратно на вышку. А теперь вы вспоминаете о записке, которую собирались мне послать, насчет халата? Вам казалось, что здесь может таиться важная улика, но я обратил внимание на это обстоятельство гораздо раньше и никаких улик тут не оказалось. Все дело в том, что перед роковым забегом на вышку мальчик скинул халат. И это тоже совпадало с планом нашей леди. Хотя я и не думаю, что она могла предусмотреть такое заранее. Наверно, у нее имелся альтернативный план на тот случай, если обстоятельства сложатся иначе. Одним словом, ей оставалось только снять с его тела тапочки, а на них крови не было. Хочу разъяснить еще одну деталь. Разве не странно, что никто не слышал выстрела? Конечно, спортивный зал расположен довольно далеко от других школьных зданий. Но причина, по-моему, в другом. Миссис Эллингтон прекрасно выбрала время. В Оукингтоне почти никто не спит летними ночами. Как ни парадоксально, человек может проснуться от подобного звука, но если он бодрствует, то вряд ли обратит внимание на какой-то хлопок. К тому же тем вечером плотники работали допоздна, готовя трибуны и скамейки для предстоящего праздника, так что всякого шума было предостаточно. Конечно, она шла на риск. Однако все преступники рискуют!.. Итак, после совершенного убийства миссис Эллингтон отправилась домой спать. Но тут возникло одно непредвиденное обстоятельство. Эллингтон — человек ревнивый и подозревал о связи своей жены с Ламберном. Он решил, что она была у Ламберна. Но не стал ее попрекать, это не в его манере, — и просто вышел на свежий воздух побродить и поразмышлять. Тем временем Ламберн пошел искупаться, зашел в спортивный зал и обнаружил там мертвое тело. Не сомневаюсь, что для него это стало большим потрясением, и он сделал все именно так, как потом рассказал. Он сразу же заподозрил убийство, но если другой человек тут же поднял бы тревогу, то изощренный ум Ламберна решил принять вызов и побить чужой козырь своим козырем… Он был уверен, что Эллингтон размозжил парню голову и уничтожил материальные улики и потому создал ложную улику в виде окровавленной крикетной биты. Потом Ламберн пошел на прогулку и столкнулся с Эллингтоном. Довольно забавная была встреча: Ламберн думал об Эллингтоне как об убийце, а Эллингтон о Ламберне — как о соблазнителе его жены…

Гатри усмехнулся.

— Думаю, вы не понимаете, как я дошел до всего этого. Объясняю. Кто-то послал опекуну мальчика, полковнику Грэхему, анонимное письмо, которое он и принес в Скотланд-Ярд вместе с вырезками из газет. Опекун был очень встревожен, и, естественно, я тут же отправился в Оукингтон, чтобы оценить обстановку. Я начал с того, что несколько дней шатался по окрестностям, как обычный приезжий. Конечно, хотелось бы найти и допросить автора анонимного письма, но оно было отпечатано на машинке, а на конверте была лондонская марка, так что эта линия расследования отпадала. Я не знал, кто послал письмо, но подозревал Ламберна. И вы поймете, как мне было нелегко, когда я прибыл в Оукингтон. У меня не было ничего, кроме сведений о странной гибели двух братьев и анонимного письма. Но как раз тогда, когда я готов был сдаться, нашли ту самую крикетную биту. В Оукингтоне уже расползлись слухи, что за дело взялся Скотланд-Ярд, ибо двое наших парней в штатском нашли эту злосчастную биту, причем почти на дороге. Меня тогда поразило: почему эту улику не спрятали как следует или не уничтожили? Тем не менее это была улика, и в Скотланд-Ярде дали разрешение на эксгумацию трупа. В результате и обнаружилось, к нашему удивлению, что смерть произошла от огнестрельного ранения в голову. Эта новость взволновала миссис Эллингтон, поскольку она намеревалась подвести супруга под подозрение совсем иными способами. Теперь вы понимаете, почему я скрывал, что́ именно обнаружили мои сыщики? Миссис Эллингтон понимала, что находкой не мог быть револьвер, она спрятала его очень тщательно. И она, конечно, не знала о выходке Ламберна с крикетной битой. Она могла только гадать и сходить с ума от неизвестности — не обнаружены ли где-нибудь в спортивном зале следы ее пудры или платок? Неплохой способ — заставить преступника поволноваться, чтобы он себя проявил. Вы сказали, что у миссис Эллингтон есть характер, но всему бывает предел… Нет, сперва я ее не подозревал, скорее самого Эллингтона — из-за биты, пропавшего револьвера и совершенно очевидного мотива преступления. Одно меня смущало: мы слишком легко нашли биту. А о пропавшем револьвере Эллингтон сообщил нам сам. Конечно, мотив у него был очевидный, но не слишком ли очевидный? Все это ощущалось пока лишь очень смутно. Одни догадки и никаких доказательств. Если бы планы миссис Эллингтон осуществились в полной мере, нам не потребовалось бы дополнительных доказательств его виновности. Они были бы не слишком скрыты и не слишком очевидны. Но она сумела влезть в шкуру детектива и понять, как надо действовать. Она была умнее самого Ламберна — нет, она не стала бы оставлять такую прямую улику, как окровавленная бита в кустах у дороги.

— Долгое время я ждал, что вы арестуете Эллингтона, — заметил Ривелл. — Хотя подсознательно чувствовал, что он невиновен.

Гатри улыбнулся:

— Мы, детективы, действуем на основании фактов, а не по наитию. Подозрения в виновности Эллингтона пошатнулись после того, как мажордом Браунли сообщил, что видел Ламберна в аллее с битой в руке. И мои подозрения пали на Ламберна, хотя Эллингтон мне очень не нравился. У Ламберна не было мотивов, но был он человек странный, и я решил, что у странных людей могут быть и странные побуждения для преступлений… Одно время, не скрою, мне казалось, что он совершил убийство с целью подставить Эллингтона. И вот тут-то миссис Эллингтон снова запаниковала. Я слишком жестко допрашивал Ламберна и заставил рассказать о том, что он делал в ночь убийства. Именно в тот вечер у него был нервный срыв и стало плохо с сердцем. Ему, по обыкновению, помогла миссис Эллингтон… Потом она призналась нам, что днем раньше он якобы сообщил ей о совершенном им убийстве и о своем желании сообщить нам об этом поутру. Все это звучало вполне правдоподобно. Однако нельзя считать полноценной уликой косвенные показания психически неустойчивого Ламберна. Мне ничего не оставалось, как пожать плечами и уехать из Оукингтона. Я так и поступил. Точнее, всем казалось, что я так поступил.

Ривелл подался вперед:

— Значит, вы ей не поверили?

— Поверил ли ей? Я ей не только не верил, но почти твердо знал, что именно она убила мальчика.

— Бог ты мой!

— Да, я был убежден. И мне об этом сказало всего лишь одно слово. Не думаю, что вы его запомнили, обычно самые важные вещи не привлекают нашего внимания. Это было тогда, когда она рассказывала о признании Ламберна. Она провела сцену безупречно, за исключением всего лишь одного слова. Она говорила, что Ламберн подошел к мальчику сзади, когда тот стоял у края бассейна, протянул руку с револьвером вверх и выстрелил. Вы снова ничего не заметили? Ну вот. А ведь тут самое важное слово — это «вверх»!

— Вверх? Ну и что?

— Не догадываетесь? За каким чертом Ламберну нужно было вытягивать руку вверх, если он — человек высокий, а мальчик был среднего роста? А вот миссис Эллингтон — действительно маленькая, в ней не больше пяти футов, и ей в самом деле потребовалось для выстрела направить руку вверх. Сама того не замечая, при описании движений Ламберна она представила себя в этой роли. И поэтому одно неосторожно вылетевшее словечко стоило целого признания.

Гатри помолчал, раскурил угасшую трубку и заметил:

— Вы скажете, что я делаю слишком далеко идущие выводы из крошечного факта. Согласен, сам понимаю. Я отдавал себе отчет, что это не может служить доказательством в суде. Ведь не было ни единого свидетеля, который мог бы поклясться, будто слышал слово «вверх». Мне ничего не оставалось, как убраться восвояси, хотя я знал, что она совершила хладнокровное убийство и преспокойно свалила его на покончившего с собой Ламберна. Но это еще не вся страшная правда. Основываясь опять-таки только на ее собственных показаниях, смерть Ламберна была не самоубийством и не несчастным случаем, а убийством. И убила его все та же миссис Эллингтон!

Ривелл застыл с раскрытым ртом.

— Да-да. И то, каким образом она это сделала, является самой удивительной частью всей истории! После новых допросов она потеряла самообладание, и ей пришло в голову, что, если у следствия будет чье-нибудь признание, на том все и закончится. Зная, что Ламберн безнадежно в нее влюблен, она пошла к нему и выложила ему ни много ни мало — всю чистую правду! Да именно так — не он ей признался в преступлении, а она призналась ему. Мол, хотела избавиться от мужа, чтобы быть с ним. А потом, пустив в ход всё свое обаяние, впав в истерику, уговорила его отправиться на тот свет вместе. Подальше от этого ужасного и жестокого мира… Она виртуозно сыграла на чувствах и слабых нервах Ламберна и в конце концов наверняка предложила ему уход из мира завершить интимным прощанием. По случайности к двери подошел Роузвер. Он всего лишь хотел удостовериться, все ли у Ламберна в порядке. И, стоя за дверью и прислушиваясь, он понял, что они в постели, и пошел прочь. О его самочувствии можно лишь догадываться.

— Директор сам рассказал вам об этом?

— Да, но только в ходе следствия по делу Ламберна. Главное, чего он хотел, это не раздувать скандала вокруг школы.

— Значит, он солгал вам насчет своего второго визита к Ламберну?

— Нет, он не лгал. Это была чисто словесная ошибка в протоколе моего допроса. Я спросил, когда он последний раз видел Ламберна, и он честно ответил, что в девять часов. Он его позже не видел, только слышал его голос.

— Как это директор сумел удержаться и ничего не сказать раньше?

— Он объяснил мне, что не считал, будто новый скандал вокруг интимных отношений миссис Эллингтон и мистера Ламберна хоть как-то поможет делу. Он якобы пытался не сбивать следствие с основного пути.

Ривелл усмехнулся:

— Самое смешное, что два мальчика видели его, когда он шел к двери Ламберна, — они играли в шахматы в общем зале, а потом сообщили мне, и я страшно удивился, за каким дьяволом директору понадобилось… Впрочем, продолжайте, мои домыслы уже не имеют значения.

— Продолжать осталось немного. Конечно же, миссис Эллингтон не выполнила своей части их общего благородного договора… Ламберн принял огромную дозу веронала, а она только сделала вид, что проглотила таблетки. Результат мы видели. Да, это была великолепная импровизация на заданную тему, подсказанная животным страхом.

— Она — удивительная женщина, — медленно проронил Ривелл.

— Во многих отношениях. Если бы не эта ее маленькая оговорка, я бы ее мог и не заподозрить. И даже потом, если бы она сумела держать удар, мне бы мало что удалось доказать. Знала бы она, как я терзался. Вас она тоже помучила, Ривелл, хотя и в ином смысле. Потому-то я не мог вам слишком доверяться. Если честно, я был только рад, что вы решили, будто я благополучно отступил, дав себя обмануть.

— Как вы могли!

Гатри не стал отвечать на возмущенную реплику Ривелла. Некоторое время он изучал ногти на правой руке, а затем проронил:

— Пора. У меня назначена здесь встреча с другом, Ривелл.

Ривелл с досадой попытался встать, но ему на плечо легла твердая ладонь Гатри.

— Нет-нет. Напротив, мне хочется, чтобы вы встретились с моим другом. Он будет здесь с минуты на минуту.

Гатри сверил свои часы с часами на стене и снова раскурил трубку.

— М-да, — задумчиво продолжил он, — у вас была чудесная догадка, будто Ламберн признался, дабы кого-то вывести из-под удара. Такая мысль даже в голову не пришла бы такому сухому практику, как я. А вот мой товарищ другой. Похож на вас в каком-то смысле. У него в голове тоже сплошные заумности. А вот и он!

Гатри с улыбкой поднялся на ноги, глядя за спину Ривелла. Ривелл обернулся и увидел мягкое, смущенное лицо Джеффри Ламберна.

Глава XIV

Третья, и последняя детективная история

В первый момент Ривелл был настолько удивлен, что не мог вымолвить слова. Наконец, пожав протянутую ему руку, он выдавил:

— Мистер Ламберн? Но ведь… Я думал, вы вернулись в Вену!

Гатри предложил стул вновь пришедшему.

— Да, вы уже знакомы, — заметил он, широко улыбаясь. — Можете, Ривелл, не волноваться, это не настоящий Джеффри Ламберн. Такого персонажа нет на белом свете… Это мой коллега, детектив Каннелл из Скотланд-Ярда.

Изумление Ривелла нарастало.

— Я был Джеффри Ламберном лишь некоторое время, — скромно пояснил Каннелл. — Как я понимаю, Гатри, вы еще не все рассказали нашему другу?

— Да, не до конца, — кивнул Гатри. — Первая часть заняла несколько больше времени, чем я рассчитывал. У меня уже в горле першит после такой длинной речи. Может быть, остальное доскажете вы, Каннелл?

— Хорошо! — Второй сыщик с улыбкой обернулся к Гатри. — Мы должны извиниться перед вами, но думаю, вы нас простите, когда узнаете еще кое-какие детали. Почему мы говорим с вами об этом? Да потому, что мы оба терпеть не можем обманывать ни в чем не повинных людей. А если такое случается, то потом стараемся загладить свою вину и раскрыть обман… Вы выпьете еще бренди со мной?

Ривелл не смог издать ни звука, но его молчание было принято за знак согласия.

— На каком месте оборвался рассказ? — осведомился Каннелл.

— Я остановился на мнимом признании Ламберна и моем мнимом закрытии следствия, — сказал Гатри.

— Так вот, мы с Гатри много вечеров ломали себе голову и спорили, но так и не обнаружили никаких доказательств!.. Ничегошеньки! Слово, вылетевшее из уст молодой леди, само по себе не служило уликой. Если бы мы обратились к судебно-медицинским экспертам с просьбой определить траекторию пули, попавшей в череп застреленного мальчика, они ничего бы не сообщили, поскольку череп был разнесен на куски. Более того, у нас и теперь не так много улик против нее. Даже покушение на вашу жизнь потребовало бы веских доказательств. Кстати, вас может заинтересовать тот факт, что револьвер, из которого она в вас целилась, принадлежал ее мужу. Эллингтон купил его недавно, готовясь к отъезду в Кению.

— А если бы вы оказались застрелены, то Эллингтона, скорее всего, повесили бы! — заметил Гатри. — Как видите, у этой женщины даже в панике была своя железная логика!

Ривелл отрешенно покачал головой:

— И все-таки не могу понять, зачем вам нужно было вмешиваться в это дело, мистер Каннелл. Почему вы появились в Оукингтоне под видом Джеффри Ламберна?

— Именно это я и собираюсь вам объяснить. Видите ли, когда мы с Гатри исчерпали все возможности продолжать следствие, мы решили предпринять вместо лобовой атаки, так сказать, обходной маневр. И при вашем невольном участии нам это удалось.

— Мне все-таки непонятна цель вашей маскировки.

— Сейчас поймете. Детали этого плана были придуманы мной и согласованы с Гатри. Идея была в том, чтобы находиться рядом с миссис Эллингтон и наблюдать за развитием событий. И был придуман персонаж по имени Джеффри Ламберн, который прибыл в Оукингтон, встретил нашу героиню и нашел ее совершенно очаровательной. Но больше всего я хотел встретиться с вами. Я хотел рассказать вам правду о Ламберне, о своем воображаемом «брате». И я горд тем эффектом, который мой рассказ на вас произвел.

— Вы хотите сказать — тем, что наплели мне небылиц?

— Никоим образом! Все сказанное мною очень близко к истине. Макс Ламберн действительно оставил завещание в пользу миссис Эллингтон. А моя характеристика этого человека, основанная на анализе документов, ближе к реальности, чем то, что мог сказать Гатри.

— Вполне возможно! — заметил Гатри. — Я не претендую на умение производить психоанализ. Всякие психологические штучки мне противны, хотя в некоторых случаях они обоснованны…

Каннелл кашлянул и продолжил:

— Теперь вы понимаете, мистер Ривелл, что мы не могли поверить в злодеяния Ламберна по той простой причине, что не того сорта он был человек. Надеюсь, я сумел вас тогда убедить, что он не мог совершить такого ужасного преступления?

— То есть вы хотели, чтобы я пришел именно к такому заключению?

— Более того, я хотел, чтобы вы начали расследование оукингтонских тайн заново! Причем на свой страх и риск. Именно так вы и поступили. К тому же мне хотелось, чтобы вы сблизились — насколько это возможно — с нашей прекрасной леди. Вы и это сделали. Неплохо было бы, если бы вы и ее хоть слегка в чем-нибудь заподозрили, ибо слова, сказанные вам Джеффри Ламберном, были именно на такое нацелены… Этот пункт плана не сработал, верно, зато все остальное шло, как задумано. Суть плана состояла в том, чтобы рано или поздно она сообразила, что вы находитесь в Оукингтоне для проведения собственного расследования. И что игра еще не закончена, вопреки ее надеждам. Я рассчитывал, что она сыграет в отношении вас роль Далилы при Самсоне. Я надеялся, что ей удастся и эта актерская работа. Гатри возражал мне. У нас с ним вообще расходятся взгляды на жизнь. И вот, когда мы следили за развитием ваших отношений, мы видели, как она изводилась, глядя на человека, который теряется в догадках, конечным и истинным ответом на которые была она сама! Ночь за ночью она видела вас за письменным столом в своей комнате. Вы, со своей стороны, видели ее по утрам бледной и измученной и относили ее скорбный вид на счет безобразного поведения мужа. Но дело было не в нем. Дело было в вас.

— Именно этого вы и добивались?

— Верно. Мы знали ее слабое место. Это был страх. Даже когда она находилась в абсолютной безопасности, она не могла отделаться от страха быть разоблаченной. И дважды, под влиянием безотчетного страха, она впадала в панику. Мы с Гатри были уверены, что так будет и в третий раз. Мы ждали — и наконец это произошло, хотя и не совсем так, как мы ожидали…

Ривелл залпом допил бренди.

— Это подло! — заявил он свирепо. — Это грязная игра! Почему вы не могли наблюдать за ней открыто? А? Если уж ее так напугал я, вы бы ее напугали гораздо сильнее!

Каннелл покачал головой.

— Подумайте, ведь мы сыщики, — мягко заметил он. — У нас нет права находиться в Оукингтоне не в форме служителей закона. Если бы мы там остались, нам пришлось бы кого-нибудь арестовать. А если арестуешь человека, заводится уголовное дело. А дела-то и не получалось! Не забывайте об этом. Сколько могут два детектива торчать в элитарной школе, терзая людей допросами и подозрениями без всякого на то веского основания? Вы должны нас понять. Это занятие более подходило для одаренного любителя, и особенно подходил нам старый выпускник, которого директор согласился бы назначить своим секретарем.

— Черт возьми! — вскричал Ривелл. — Директор тоже играл в ваши игры?!

— Да, он нам помогал. Это было просто необходимо.

Ривелл угрюмо глядел на сыщиков.

— Теперь понятно, — произнес он не вполне твердым голосом. — Понятно… Я у вас был куклой, да? Приманкой? Сами вы ни черта не смогли раздобыть и решили таскать каштаны из огня моими руками?

От выпитого бренди Ривелл обмяк, ярость сменилась легким головокружением, но он продолжал говорить:

— Может, быть, вы, не сумев раскрыть другие убийства, надеялись, что она убьет меня и тогда все будет очень просто?

Каннелл грустно покачал головой:

— Дорогой Ривелл, это несправедливо по отношению к нам. Мы никак не предполагали, что вы можете оказаться в опасности.

— Ваше письмо ко мне все прояснило! — вмешался Гатри. — Когда я его прочел в вашей комнате, я решил не выпускать вас из виду. Тем вечером я наблюдал за вашим домом. Видел, как она пришла к вам. А чуть позже заметил странную фигуру, которая высовывалась из окна соседней с вами комнаты, и сообразил, что надо спешить к вам на выручку. В общем, вы обязаны жизнью нашему шпионству…

— К тому же вы не пострадали! — добавил Каннелл.

В голове у Колина нарастала тупая боль.

— Значит, я не пострадал? Меня водили за нос, следили за мной, а я… А я ничего… ничего… — И тут Ривелл пошатнулся на стуле и упал головой на стол.

Два сыщика кое-как подняли его на ноги и вывели на улицу, где холодный воздух несколько отрезвил Ривелла.

Перед тем как усадить его в такси, Гатри сказал ему:

— Кстати, запомните хорошенько — оукингтонские тайны еще наделают много шума. Ко мне уже приходил один знакомый издатель с Флит-стрит, спрашивал, не могу ли я написать серию статей об этом процессе. Я отказался — не мое это занятие. Но я рассказал о вас и заверил его, что вы в курсе дела и знаете нашу леди как облупленную. Так что не удивляйтесь, если в скором времени к вам поступит предложение написать книжку. Можете назвать роман «Миссис Эллингтон. Такой я ее знал». Или что-нибудь в этом роде. И мой вам совет — берите не меньше ста фунтов, не уступайте ни пенни. Они дадут и больше, если вы будете стоять на своем.

Каннелл добавил:

— Не думайте о нас слишком плохо. Мы сделали только то, что должно быть сделано, и сделали так, как сумели. А вы нам очень здорово помогли…

Ривелл почувствовал, как ему трясут руку. Потом дверца захлопнулась, машина тронулась, и его голова откинулась на спинку сиденья.

Он был в полусне, когда такси остановилось у его дома. Шофер вышел из машины, отворил дверцу и дружелюбно растолкал Ривелла.

— Все в порядке, сэр! — заверил водитель, когда Ривелл стал рыться в своем бумажнике. — Мне заплатили те джентльмены. Позвонить за вас в дверь или вы готовы проделать это самостоятельно? Тогда до свидания. Будьте осторожны — тут ступеньки…

Через две минуты Ривелл уже благополучно распростерся в своем любимом кресле. Миссис Хьюстон не было дома, она совершала очередное паломничество на могилу покойного мистера Хьюстона. Толстый кот, выражая свою симпатию к Ривеллу, потерся боком о его ноги.

Алкоголь постепенно выветривался, на душе стало спокойнее, а полный душевный комфорт вернулся к нему с помощью спасительного цинизма… Да, пережито немало неприятных минут, но появилась перспектива заработать сто фунтов. И получен чек от директора на двадцать пять фунтов — весьма щедро за три недели секретарствования… «Миссис Эллингтон. Такой я ее знал»… Надо перешагнуть через все сантименты и написать все, как было. Во всяком случае, не в газетах или журналах. Может быть, отразить воспоминания в эпической поэме? Почему она свой цепкий ум, свою буйную фантазию, свое упорство, свою волю не направила на более благопристойные дела — заседала бы сейчас в парламенте или, по крайней мере, открыла салон красоты в Вест-Энде…[6]

Через час или два, когда его голова окончательно прояснилась, он решил принять участие в экспедиции на Новую Гвинею. Герой его эпической поэмы тоже мог бы предпринять аналогичное путешествие. Кстати, пора его познакомить с миссис Эллингтон. И Ривелл еще до полуночи сочинил стих, вспоминая о миссис Эллингтон уже не столько с горечью, сколько со спокойной умиротворенной грустью.

Когда о ней он думал, странное рождалось чувство.

Как будто бы она — таинственный бурливый океан,

Неведомый архипелаг, загадочный предмет искусства,

Туманный берег иллюзорных стран.

И в грезах он вкушал напиток колдовской,

И мнил себя Колумбом, Стэнли, Куком, Ливингстоном,

Взмывая в небеса чувствительной душой…

Увы. Пришлось душе на землю шлепнуться со стоном.

James Hilton

1900–1954

Английский писатель-романист Джеймс Хилтон родился в графстве Ланкашир, вырос в Лондоне и окончил колледж при Кембриджском университете.

Писать Хилтон начал в двадцатые годы, однако первая книга «Сама Катрина» («Catrine Herself») не принесла ему известности. Настоящий успех пришел к нему с выходом романов «Потерянный горизонт» («Lost Horizon», 1933) и «До свиданья, мистер Чипс» («Goodbye, Mr. Chips», 1934). Они впоследствии были экранизированы.

В первом из них повествуется о загадочном мире Тибета. Книге свойственна атмосфера романтики и оптимизма, и, видимо, именно за это ее так полюбили молодые читатели. Название волшебной страны Шангри-ла вошло во многие языки мира, став понятием, близким по значению к словам «нирвана», «рай».

Во второй книге, «Goodbye, Mr. Chips», описываются жизнь и смерть учителя старой английской школы. Книга выдержала испытание временем: мистер Чипс и по сей день является одним из любимейших литературных героев английских читателей.

Представленный в данной серии роман принадлежит к раннему творчеству писателя. Он был впервые опубликован в 1931 году под названием «Убийство в школе: детективная фантазия». Автор подписался псевдонимом Глен Тревор. Свое настоящее имя Хилтон поставил на обложке романа двумя годами позже, в 1933-м, когда книга вышла в США под названием «Это — убийство?» («Was it Murder?»).

Примечания

1

Коронер — в Англии: особый следователь, ведущий дела о смерти в тех случаях, когда предполагается убийство.

2

Флит-стрит — улица в Лондоне, где сосредоточены редакции популярных газет и журналов, «улица журналистов».

3

Многое в малом (лат.).

4

Sic transit gloria mundi — латинская поговорка: «Так проходит слава земная». Здесь: игра слов. (Примеч. пер.)

5

Не чувствую необходимости (фр.).

6

Вест-Энд — западный аристократический район Лондона с предместьями.

Content

Джеймс Хилтон
(под псевдонимом Глен Тревор)
«Это — убийство?»

От издателя

ЭТО — УБИЙСТВО? Роман

Глава I Странное происшествие в дортуаре

Глава II Следствию положен конец

Глава III Странное происшествие в бассейне

Глава IV Расследование в Актовый день

Глава V Новый поворот интриги

Глава VI Дело Ламберна

Глава VII Третья трагедия в Оукингтоне

Глава VIII Сыщик сворачивает расследование

Глава IX Версии не исчезают

Глава X Версии множатся

Глава XI Романтическое отступление

Глава XII Почти удавшееся четвертое убийство

Глава XIII Долгий ланч на двоих

Глава XIV Третья, и последняя детективная история

James Hilton 1900–1954

Примечания