Диана Бош

Прощание с первой красавицей

Моему любимому мужу и другу Сергею посвящается эта книга.

Все события, происходящие в романе, вымышлены, а любое сходство с реально существующими людьми — случайно.

Маленький Артемка в нетерпении ждал завтрашнего дня. Мама обещала позвать его друзей, купить большой торт и подарить велосипед. Завтра у него день рождения — ему исполнится целых шесть лет! И еще от бабушки с дедушкой Артемка надеялся получить ролики, не зря же он просил об этом весь год. А папа должен сегодня приехать из командировки, и, конечно же (Артемка даже не сомневался в этом), он привезет что-нибудь совершенно необыкновенное.

Сначала Артемка все время выскакивал на балкон, откуда хорошо была видна дорога. Потом, чтобы как-то развлечься, начал кружиться на одной ножке, стараясь каждый раз остановиться точно напротив перил, и наконец, устав, оперся подбородком о пахнущее краской дерево и замер в ожидании.

Он загадал: если ему удастся заметить момент, когда папина машина въедет во двор, то на эти выходные отец непременно возьмет его с собой на рыбалку. Но время тянулось невыносимо медленно, отец все не ехал и не ехал. И Артемка скучал, вертя головой по сторонам.

Вдруг на балконе внизу кто-то появился. Мальчик, свесив голову, с интересом стал рассматривать бритый затылок незнакомца и яркую рубаху. Сначала мужчина постоял, насвистывая незамысловатый мотив, потом достал пачку сигарет и, красивым жестом откинув крышечку блестящей металлической зажигалки, прикурил.

Артемка замер в восхищении. Вот если бы у него была такая, все ребята во дворе просто обзавидовались бы! Но ни мама, ни папа ни за что ему такую не купят. Можно было бы, конечно, попросить бабушку, она всегда делает то, что хочет Артемка, но ей не очень нравится, когда мальчики играют с огнем.

«А что, если спуститься и постучаться к тете Вике? Тогда можно попросить у дяди зажигалку и даже, пока бабушка не видит, попробовать зажечь огонь», — подумал Артемка. Он был мал и верил в людскую доброту.

Внизу хлопнула балконная дверь, и мужчина оперся спиной о перила.

— Что тебе нужно? — резко спросил женский голос.

— А ты не догадываешься? — хохотнул мужчина. — Бедная маленькая девочка, плохой дядя чего-то от нее хочет, а она не понимает…

— Урод.

— От уродицы слышу. Тебе придется мне дать.

— Ха, держи карман шире. Твое дело там вообще плевое, ты и червонца не заработал.

— Гадина, кто тебя на него навел?

— Я тебе в постели оттанцевала. И ему, между прочим, тоже. Так что мы в расчете.

— Да ты как была жабой холодной, так ею и осталась. Секс с тобой и червонца не стоит!

И парень засмеялся, запрокинув голову и слегка откинувшись назад.

То, что произошло дальше, потрясло Артемку. Он увидел, как блеснул на солнце браслет с голубовато-зелеными камешками и две женские руки с силой толкнули мужчину в грудь. В последнее мгновенье на его лице отразился смертельный ужас, и он камнем рухнул вниз. Артемка охнул и опрометью бросился на кухню.

— Бабушка, там дядя упал, — прошептал он.

Женщина как раз доставала из духовки противень со сдобными булочками, и ей было не до внука. Но, мельком взглянув в его расширенные глаза и быстро выпрямившись, она спросила:

— Где?

— Там, — так же шепотом ответил Артемка и указал пальцем в сторону балкона.

Внизу на асфальте лежал парень. Расплывающееся вокруг головы кровавое пятно и нелепая изломанная поза неподвижного тела не оставляли надежды на то, что он жив.

Бабушка перекрестилась и побежала к телефону.

Глава 1

Когда мне было шесть лет, отец, собрав маленький чемоданчик, ушел «за туманами и запахом тайги». Мама держалась днем, а по ночам тихо плакала, думая, что я уже сплю. Спустя год мама умерла — сгорела от тоски, объяснила мне, когда я повзрослела, бабушка. Она так боялась потерять и меня, что оберегала буквально от всего и всех, стараясь заменить собою весь мир. Результатом такого воспитания стал мой полный инфантилизм — к семнадцати годам для меня составляло проблему пообщаться с продавцом в магазине или спросить медицинскую карту в регистратуре поликлиники. Кроме того, я шарахалась от сверстников и считала себя отвратительной дурнушкой.

Меня раздражало в себе все: и слишком темные волосы, и невысокий рост, и излишняя бледность, и худоба. Пожалуй, нравились только глаза — синие, в темно-серую бархатистую крапинку. Справедливости ради надо сказать, что красивый цвет глаз не спасал меня от комплекса неполноценности, и я старалась особо не высовываться и быть не слишком заметной.

В конце концов, ощущение собственной неполноценности так мне надоело, что я обложилась книгами по психологии и начала по крупицам выстраивать свой новый образ. По мнению авторов, этого добиться легко: нужно просто копировать тех, чье поведение тебе нравится. Но такая задача оказалась невероятно трудной! Чужая личина жала в плечах и никак не хотела прирастать к коже. Я проявила упрямство, и мало-помалу что-то стало получаться. Я даже принялась экспериментировать, теперь мне не трудно было подойти к абсолютно незнакомому человеку и заговорить с ним. Роли выбирались самые невинные — «Впервые в городе», «Заболела подруга», «Не могу вспомнить адрес», «Помогите найти любимую собачку!»…

Признаться, мне это даже стало нравиться, и я уже не для учебы, а чисто развлечения ради разыгрывала психологические этюды.

Вскоре студенческие годы остались позади, и я оказалась в небольшой редакции одной из местных газет. Моих ровесников там не было, а с женщинами постарше я всегда чувствовала себя, так сказать, в своей тарелке. С ними мы пили чай, мило болтая, и мне не нужно было что-то из себя изображать.

Тридцатипятилетняя Надюха имела двоих детей, объем бедер сто тринадцать сантиметров и неистощимый запас оптимизма. Большая любительница взбитых сливок и шедевров кондитерского искусства под названием «пирожные», она никогда не отказывала себе в маленьких слабостях. С ней можно было поболтать обо всем на свете и поплакаться в жилетку.

Тамара Марковна как раз находилась в том счастливом периоде жизни, когда дети уже выросли, а внуки еще не появились. В сущности, она переживала время второй молодости и открытия для себя мира Большого Секса. Вместе с мужем, разумеется. Как-то раз она сказала, что такой полноты ощущений у нее не было даже в юности — постоянно кто-то находился рядом: то свекровь за стенкой, то дети под боком. Но дети выросли и разъехались, свекровь отошла в мир иной, и квартира опустела, затихла. К счастью, их с супругом чувство друг к другу было еще живо, и зерно свободы упало на благодатную почву.

Еще у нас работала Соня Абрамовна, которая никогда не выходила замуж, но о мужчинах знала все. Она носила стрижку «паж», курила крепкие папиросы и изредка отпускала перченые одесские шутки, на которые никто никогда не обижался. Несмотря на немного ехидный склад ума, она являлась добрейшим человеком и всегда первая бросалась на помощь.

Никакой закулисной жизни у нас в редакции не существовало, потому что нам нечего было делить и все просто занимались своим делом. А когда умерла моя бабушка, именно эти женщины поддержали меня, не дали совсем упасть духом и сломаться. В общем, мне было легко с ними, и я не хотела ничего менять.

Иван ворвался в мою жизнь как ураган. Человек-праздник, человек-фейерверк, где бы он ни появлялся, там сразу становилось шумно и светло. Не знаю, что Иван нашел во мне — отличнице и тихоне, но, завоевав меня, он тут же принялся перекраивать мою жизнь.

Он так искренне восхищался мной, что остатки комплекса неполноценности, которым я когда-то страдала, улетучились окончательно. Надолго или навсегда, я не знала, но новое состояние положительно мне нравилось. Чертовски приятно чувствовать себя желанной!

Иногда от давления Ивана я уставала и, видимо, поэтому все никак не решалась назначить день свадьбы. Точнее, я никак не могла определиться, ответить ему «да» на его предложение руки и сердца или огорчить отказом.

Вероятно, для того, чтобы подтолкнуть меня к принятию решения, а может, действительно без всякой хитрой мысли, как уверял он, Иван повез меня в Москву. Мы засиживались за полночь в небольших «кабачках», а потом бродили по ночному городу, целуясь. День был расписан по минутам, и Ванька не давал мне покоя, не отпуская ни на шаг.

Исключение, пожалуй, составила прогулка по Арбату. Начинало темнеть, длинноволосый бородатый художник с глазами усталого странника неторопливо складывал картины, и я замерла у одной из них. Автор, заметив мой интерес, не торопился ее убирать. Так, постепенно, мы остались вдвоем — я и картина: на ней тоненькая хрупкая девушка стояла у самого обрыва, и треугольник ее платья-паруса рвал ветер. Может быть, он стремился увести ее от опасного края? Но девушка не замечала его усилий, ей хотелось улететь туда, в безоблачную и бездонную синь неба, оттолкнувшись от земли и вытянув за спиной руки, как крылья…

Иван подошел незаметно и, склонившись, тихо сказал:

— Она похожа на тебя.

Я смутилась под пристальным взглядом художника, с дотошностью препаратора изучавшего меня, скомканно попрощалась и пошла вперед. Наверное, эмоции слишком захватили меня, потому что когда я очнулась, Ивана рядом не было. Он прибежал позже, запыхавшийся и возбужденный.

Сюрпризы Иван делать умел. Когда мы вернулись в гостиницу, картина стояла на столе, прислоненная к стенке, а рядом, опираясь на вазу с цветами померанца, — открытка. В ней неуклюжим Ваниным почерком были выведены стихи, одна из «Песен к возлюбленной, посланных с цветами померанцев» Отомо Якамоти:

«Померанцы, что цветут передо мною,

возле дома, среди множества ветвей,

как хотел бы

ночью с ясною луною

показать возлюбленной своей!»

Наверное, на меня это произвело очень сильное впечатление, если после долгих колебаний я вдруг, не задумываясь, ответила — «да» в ответ на очередной вопрос Ивана, выйду ли я за него замуж.

Все-таки не каждый мужчина любит японскую поэзию и не путает цветок померанца, символа любви, с цветами желтой акации, вестниками разлуки. Откуда же мне было знать тогда, что знатоком тейки и языка цветов была милая девушка, работавшая в цветочном магазине? Об этом спустя месяц проболтался сам Ваня, но это уже ничуть не волновало меня. Он оказался нежным, заботливыми и любящим, а остальное было не важно.

Жили мы в просторной четырехкомнатной квартире Ивана, решив со временем продать оставшийся мне в наследство небольшой дом бабушки. Со свадьбой тоже не торопились — назначили дату в августе.

Первая размолвка у нас произошла, когда Иван назвал моих любимых коллег курицами. В моем представлении ни Надюха, ни Тамара Марковна, ни уж тем более харизматичная Соня Абрамовна не заслужили такого хамского отношения. Я ужасно обиделась и три дня с ним не разговаривала.

Он сначала тоже держал паузу, но потом не выдержал, приволок охапку цветов, раскидал их по комнате, бухнулся передо мной на колени и разыграл сцену раскаяния. Иван уверял, что все понял и больше никогда и ни за что не будет лезть в мою жизнь.

Хватило его ненадолго, вскоре Иван предпринял новую атаку. Начал он издалека — с туманных рассуждений о личностном росте и карьерных взлетах, о роли случая в жизни человека, о необходимости работы над собой. Иногда поднималась тема соответствия профессионального статуса жены высокому статусу «титулованного» мужа (Иван был бизнесменом средней руки, но считал себя без пяти минут олигархом).

В тот день я слушала его в пол-уха, меланхолично жуя кукурузные хлопья и одним глазом пытаясь смотреть «Запах женщины». Мне ужасно нравится сцена, где слепой герой Аль Пачино ведет в танце девушку, не ошибаясь при этом ни на шаг…

И тут до меня дошел смысл того, что говорит Иван:

— Понимаешь, я больше не мог смотреть, как ты гробишь себя! Я от твоего имени написал заявление, и Семен Аркадьевич — святой человек! — все понял и подписал. А послезавтра тебя уже ждут на новом месте работы.

От злости я запустила тарелкой в стену, хлопья с осколками разлетелись по всей комнате, а я, как следует бахнув дверью на прощанье, ушла. Около полуночи Иван разыскал меня в одном из городских баров в компании трех юнцов, которым я лихо показывала, как правильно пить текилу.

— Диана, — взмолился Иван, — прости меня! Честное слово, я просто не знал, как тебе доказать, что ты губишь себя!

Так я оказалась в редакции газеты «Любимый город».

Перед первым рабочим днем на новом месте я изрядно нервничала. Перемерила весь свой гардероб и осталась недовольна — все было не то. Одно платье — слишком строгое, другое — слишком легкомысленное и фривольное, третье и вовсе вызывающее. Пошла на компромисс: выбрала черные брюки и шелковую блузу, а чтобы смягчить официальность наряда, талию подчеркнула ажурным ремешком, сплетенным из тонкой кожи.

Когда я вошла в редакцию, сразу стало ясно, что выбор был неверным. Впрочем, любой мой наряд оказался бы мимо цели, потому что правильнее было бы выбрать серенькое бесформенное платьице, на ноги надеть растоптанные лапти и вообще прикинуться бесцветной молью. Такой совет, во всяком случае, мне померещился в обращенных на меня змеиных взглядах. Серпентарий дружно рассмотрел меня с ног до головы, и я чуть не провалилась сквозь пол. Хотя, вполне возможно, причиной этому были мои детские комплексы, которые в тот момент дружно дали о себе знать.

— Здравствуй, — откликнулась на мое приветствие женщина, которую я вначале не увидела.

На вид ей было около сорока. Рыже-каштановые волосы, уложенные колечками вокруг лица, и добрые близорукие глаза. Она улыбнулась и поманила меня за собой в соседнюю небольшую комнату.

— Вот твой стол. Тут еще обитает юрист, но он бывает два раза в неделю, и сейчас его нет. Располагайся. Если что нужно — спрашивай, я рядом. Зовут меня Галя.

Порадовало то, что от «серпентария» я отделена стеной с дверью, пусть и постоянно открытой. Но попасть за свой стол можно, только пройдя через весь гадюшник.

В тот день, кроме Гали Молочковой, со мной больше никто не заговорил. И если бы не она, я бы точно почувствовала себя аутсайдером. Но Галя была по-прежнему дружелюбна и мила и совершенно не обращала внимания на поведение своих коллег.

На следующий день я собиралась на работу, как на каторгу. В какой-то момент удушливой волной накатила злость, и мне мучительно захотелось плюнуть на все и вернуться в уютный мирок моих прежних коллег.

— Даже и не думай! — заявил вдруг Иван. И добавил в ответ на мой немой вопрос: — У тебя на лице все написано. Нельзя всю жизнь засовывать голову в песок, надо уметь отвоевывать место под солнцем!

Я вздохнула и поплелась «воевать». Все повторилось в точности, как в первый день, с тем лишь отличием, что теперь меня никто не окидывал ехидным взглядом — меня вообще не замечали. Кое-как дотянув до перерыва, я выскочила из кабинета и понеслась по коридору, ища место, где можно было бы перевести дух. Сначала мне показалось, что коридор свернул в тупичок, но когда глаза привыкли к темноте, я разглядела небольшую черную дверь.

За дверью оказался залитый солнцем сад. Старый и запущенный — с разросшимися кустами сирени, узенькими дорожками, давным-давно замощенными камнем, сквозь прорехи в котором весело лезла трава; с фруктовыми деревьями, покрытыми наростами и мхом; с беседкой, когда-то выкрашенной в белый цвет, а ныне стыдливо прикрывшейся диким виноградом, — он рождал мысли о романтических встречах, свиданиях украдкой и страстных прощальных поцелуях. Наверное, в таких вот беседках принято читать стихи, вдохновенно откинув волосы со лба.

Я прислушалась, и в шелесте листьев мне померещились слова. Кто-то слегка хрипловатым голосом читал Гумилева:

Или, бунт на борту обнаружив,

Из-за пояса рвет пистолет,

Так, что сыплется золото с кружев,

С розоватых брабантских манжет.

И тут же другой, молодой и звонкий голос, продолжил:

Монастырского леса озера,

Переполненные голубым,

Говорят: нет лазурнее взора,

Как у тех, кто влюблен и любим…

Я вздрогнула и пошла вперед, стараясь избавиться от наваждения. Мне нравились эти стихи, но, с другой стороны, мне нравились и другие. Почему же почудились именно эти? В общем, мне померещилось что-то грустное, сродни мрачному предсказанию.

В нескольких шагах от беседки, за поворотом, прикрытым мощной туей, прятался обрыв. Оттуда открывался изумительный вид на море — с белым парусником вдали и мелкими барашками волн. Залюбовавшись, я не заметила, как грусть исчезла, уступив место умиротворенной отрешенности, и оттого вздрогнула, когда за моей спиной раздался голос:

— Это вас я сегодня видел во сне? Разрешите представиться: Яковлев Игорь Семенович.

От удивления я на мгновенье онемела. Еще бы, передо мной стоял не кто-нибудь, а Яковлев — самый известный и самый скандальный журналист города! Его статьи всегда отличались ядовитым стилем и отсутствием оглядки на авторитеты. Видимо, Яковлев нуждался в адреналине, как рыба в воде, потому что скандалы с его участием повторялись регулярно. Периодически его за разоблачительные статьи били, но, едва залечив раны, он с воодушевлением принимался за старое.

Кроме бойкого пера, отличительными признаками Яковлева были элегантность и совершенно несовременная галантность. Дамам он целовал ручки, по праздникам всему женскому коллективу дарил цветы, открывал перед женщинами дверцу и подавал руку, помогая выйти из автомобиля.

Сейчас от него пахло умопомрачительным французским парфюмом, а одет он был в костюм оттенка жженого кофе, который потрясающе шел к его коньячно-карим глазам.

Пауза затягивалась, и Яковлев повторил вопрос, улыбаясь одними глазами:

— Как вас зовут, прелестное дитя?

— Ди-ана… — Я споткнулась на первом слоге и поперхнулась на втором.

— О, богиня Луны! — как ни в чем не бывало, будто не замечая моего смущения, продолжал он. — Изысканный симбиоз девственности и страсти, богиня-охотница, обольщающая и покоряющая мужчин.

Я уже пришла в себя и поэтому довольно эмоционально возмутилась:

— Почему же обольщающая? В ваших устах это прозвучало… почти как «развращающая». Насколько я знаю, Диана — богиня-девственница!

Яковлев рассмеялся:

— Душа моя, я не хотел сказать ничего неприятного. Просто многие не знают, что девственность в давние времена вовсе не означала то, что означает сейчас.

— Да? И что же она, интересно, означала?

— Только лишь то, что девушка была не замужем. Между прочим, слова «Дева родила» следует понимать точно так же.

— Вы меня совсем запутали. Как — «точно так же»?

— А так, что ребенок появился у незамужней, только и всего, — опять рассмеялся Яковлев. — Предлагаю сразу перейти на «ты». Принимается?

— Принимается, — кивнула я.

— Я вижу, ты грустишь в одиночестве, а мне это так близко, так знакомо. Сам совсем недавно сюда перешел, — добавил он, заметив мой непонимающий взгляд. — Здешний народ тяжело идет на сближение. Вот, собрался кофе попить, не составишь компанию? Могу показать уютный бар. Кухня скромная, ничего особенного, но кофе довольно приличный и горячие бутерброды очень даже ничего. Ну, так как?

— С удовольствием, — оживилась я.

Мы вышли на улицу и, немного потолкавшись в толпе, свернули в какую-то темную подворотню. Если бы я бродила сама, ни в жизнь бы не догадалась, что там может быть расположен бар. Назывался он незамысловато — «Тройка».

«Ага, семерка и туз», — мысленно продолжила я, вопреки словарному ряду представляя птицу-тройку из Гоголя.

— Почему — «Тройка»? — я решилась нарушить молчание: за весь путь от редакции Яковлев не проронил ни слова.

— Да Анатолий Кузьмич его знает! Народ зовет бар просто — «Трояк».

— Кто это — Анатолий Кузьмич?

— Хозяин.

— Неудачное расположение, наверняка бар полупустой, — поделилась я своими сомнениями.

Яковлев улыбнулся и, открыв дверь, молча пропустил меня вперед. Я вошла и, остолбенев, замерла на пороге. Зал был полон.

Наше появление не только не осталось незамеченным, но вызвало всеобщее оживление. Присутствующие замолчали и оценивающе уставились на меня.

— Салют самой красивой посетительнице нашего бара! — поднял приветственно руку бармен, парень с перебитым носом и крепкой челюстью профессионального боксера.

— Божественная, — Яковлев согнул локоть, — можешь опереться на меня.

«Очень кстати», — подумала я, старательно делая вид, что мне такое внимание привычно.

К счастью, мое одеревеневшее тело быстро пришло в себя, и я довольно сносно прошла между столиками. Игорь Семенович беспрестанно пожимал протянутые руки, здороваясь, раскланивался и целовал дамские пальчики под благосклонными улыбками их обладательниц. На меня же пленительные создания смотрели с плохо скрываемой неприязнью. «Ну, вот, — уныло думала я, — нажила себе врагов, сама того не желая. Прям как в кино: ну, ничего ж не сделала, только вошла!»

Яковлев усадил меня за самый дальний столик и растворился в дымном тумане, я осталась в одиночестве размышлять, чему или кому обязана столь повышенным вниманием к себе. Естественно, я нахохлилась и принялась исподтишка разглядывать посетителей бара. За столиком напротив сидели ребята, бритыми затылками и отсутствием интеллекта на лицах очень похожие на бандитов. В противоположной стороне, у окна расположились двое молодых людей в костюмах и при галстуках. Учитывая географическую близость к бару такого ведомства, как ФСБ, и непроницаемость их невыразительных лиц, я не сомневалась, что они именно оттуда. Остальные, бесшабашные и веселые, больше всего были похожи на коллег-журналистов и, как впоследствии оказалось, ими и являлись. Кроме редакции газеты «Любимый город», в которой теперь работала я, рядом находилось радио «Семь-плюс» и крошечная газетка «Почтовая карета», державшаяся на плаву только за счет платных объявлений. Но это — что касается мужчин. Девушек же, принимая во внимание, как «по-доброму» они на меня смотрели, я предпочитала не замечать.

Чтобы чем-то заполнить свободное время, я раскрыла сумочку, достала сигарету, и несколько мужчин тут же протянули мне зажигалки. Прикурила я будто бы от всех сразу, чтоб никому не было обидно.

— Разрешите представиться: Алексей, — почтительно склонил начинающую лысеть голову полноватый блондин. — Надеюсь видеть вас здесь почаще. А вы работаете вместе с Яковлевым?

— Да, — я опять растерялась от повышенного внимания.

— Значит, еще встретимся, — многозначительно глядя мне в глаза, произнес он на прощание.

Не успела я вздохнуть облегченно, как его место занял следующий, и весь диалог повторился почти слово в слово. После пятого нового знакомого я начала нервничать, после седьмого разозлилась.

«Интересно, куда запропастился Игорь Семенович? — раздраженно думала я. — И что, черт возьми, здесь происходит? Может, заседает профсоюз коверных работников арены? Или в местной психушке забастовка медперсонала? Я, конечно, недурна собой, но это явный перебор».

Я принялась бесцеремонно вертеть головой, разыскивая Яковлева и не обращая внимания на щебет очередного «поклонника», и вдруг споткнулась о колючий взгляд высокой блондинки. Та курила, выпуская дым кольцами, и смотрела на меня с явным презрением.

Признаться, меня ее отношение сильно удивило. Настолько, что я не нашла ничего лучше, чем затянуться и демонстративно выпустить в ее сторону клуб дыма. В этот момент и вернулся Яковлев.

— Можно считать, что вы познакомились, — удовлетворенно кивнул он. — Не обращай внимания, она ко всем новеньким так относится.

— Кто это?

— Вика Андриенко. Еще пообщаетесь, она в соседнем кабинете сидит. Соседи, короче, — несолидно хихикнул Яковлев.

— Потому она на меня так «ласково» и смотрит?

— А, ерунда, пройдет. У нее это иногда бывает.

Я пожала плечами, отнюдь не чувствуя себя удовлетворенной таким объяснением, и села так, чтобы не видеть нахалку.

То, что у сотрудниц редакции по отношению ко мне произошли глобальные перемены, я поняла сразу, как только вернулась в редакцию. Теперь за моей спиной перешептывались и хихикали, а когда я оборачивалась, мило улыбались и приветливо кивали. Я не понимала, что за мышиная возня происходит вокруг, и, как человек, теряющий опору под ногами, злилась и пугалась.

Первым в списке «врагов», повинных в моем отчаянном положении, стоял, разумеется, Иван. Остаток рабочего дня я строила планы мести и мысленно репетировала все, что обязательно ему выскажу. Но едва я увидела его радостную физиономию, выглядывающую из окна «Тойоты», как моя злость испарилась.

— Как дела? — спросил он, выскакивая навстречу и открывая мне дверцу автомобиля.

— Никак, — пожала я плечами, усаживаясь на переднее сиденье. — Начинаю жалеть, что поддалась на твои уговоры и перешла сюда.

— Ну, это ты перестань, тебе надо расти. А там что за работа была? Смех один!

— Да, — вздохнула я, — зато мне было спокойно. И меня там любили!

— Поле перейти — не пасьянс «Косынка» сложить, — философски изрек Иван, закатывая глаза.

— Ради бога, только без упражнений в остроумии! — скривилась я.

— Хорошо, — на удивление покладисто согласился он, и я расслабилась, не уловив подвоха.

Но стоило мне закрыть глаза, как Ванька газанул и так рванул с места, что меня вдавило в кресло.

— Мама! — взвизгнула я и вцепилась пальцами в сиденье.

— Ага! — торжествующе вопил он, разгоняя машину. — Врешь, не пройдешь!

Так, взбадривая себя, он и пронесся на бешеной скорости по городу. А выехав на загородную трассу, полетел еще быстрее. Я от страха закрыла глаза и только судорожно молилась, обещая, если выживу, больше никогда не есть на ночь сладкого и не потворствовать другим своим греховным привычкам.

Когда автомобиль наконец снизил скорость, я разлепила глаза и дрожащим голосом спросила:

— И что это было?

— Стрессотерапия, — как ни в чем не бывало сказал Ванька, и мне захотелось треснуть его чем-нибудь тяжелым по макушке.

— Какая еще терапия?! — заорала я. — Я же просила тебя не гонять быстро! Ты же мне обещал!

— А что еще с тобой было делать? — засмеялся Иван, останавливая машину. — Ты же отказалась почтительно внимать моей смехотерапии.

Достойно ответить мне помешал владелец шашлычной Руслан. Он распахнул дверцу автомобиля и радостно застонал, причмокивая и оживленно разводя руками:

— Вах-вах-вах, какие люди! Заходите, гостями будете!

— Привет, Русланчик. Шашлычком не накормишь?

Отличительной чертой Ивана было то, что у него находились друзья везде, и если бы было можно, он бы их завел и на другой планете.

— Конечно, накормлю! Как не накормить, такие люди в гости приехали!

Я на ватных ногах вышла из автомобиля и, пройдя несколько шагов, кулем свалилась на деревянную лавку.

Когда Руслан убежал за шашлыком, я задумчиво спросила:

— А вот скажи-ка, Иван, почему южные люди любят исконно русское имя Руслан?

— О, стихами заговорила! Не иначе как стрессотерапия подействовала, — заржал Ванька.

— А, ну тебя, — вяло отмахнулась я.

Руслан притащил шашлык, и вино полилось рекой. Пока они без умолку трещали, обсуждая какие-то свои мужские дела, я мужественно боролась со сном. А когда мы с Иваном вернулись домой, рухнула в постель и проспала до утра без сновидений.

Глава 2

Вставать рано утром на работу всегда было для меня проблемой. Наверное, поэтому я выбрала профессию, в которой опоздание не считается катастрофой, да и сам факт прогула сложно доказать. Впрочем, один раз я все-таки пришла часам к восьми (так уж случилось, что мне не спалось) и обнаружила, кроме охраны на входе, еще трех человек — главного редактора, седого импозантного мужчину лет сорока пяти, которого все фамильярно звали по отчеству — Соломонович; замдиректора по хозяйственной части, энергичного и поджарого дядьку с занятной фамилией Скворец, и секретаря Веру Павловну.

На юбилее редакции, который успел случиться за то короткое время, что я там работала, секретарь выпила лишнего и во всеуслышание заявила, что меня взяли в редакцию только потому, что я — любовница Скворца.

— Не расстраивайся, — успокаивала меня Галя, — ее характер тут все знают, даже между собой из Веры Павловны в Стерву Падловну переименовали. На самом деле именно она была любовницей Скворца, но что-то у них там не заладилось, и они расстались.

— И тетка не нашла ничего лучше, чем обвинить в этом меня!

— Согласись, обидно было бы не найти виноватых, себя-то уж она точно ни в чем не винит.

Через два дня после юбилейного торжества Вера Павловна уволилась, и ее место заняла добродушная хохотушка Таня. Она любила яркие платья и обильно украшала себя бижутерией, отчего иногда походила на новогоднюю елку.

Я шла по коридору, прислушиваясь к странным шорохам по сторонам. Пол был чисто вымыт, кое-где поблескивал влагой, и пахло весенними цветами. Неожиданно сзади скрипнула дверь, послышались шепот и сдавленный смешок.

Обернулась — никого. И вдруг следующая же дверь, мимо которой я проходила, резко распахнулась, пребольно ударив меня, и из нее буквально вывалилась в коридор Вика. Огромная стопка газет, которую она держала в руках, с громким шлепком упала на пол и рассыпалась.

Я ойкнула и отскочила, потирая ушибленную руку.

— Извини, я думала, здесь никого нет… — Вика присела и начала собирать газеты. — Мы, кажется, до сих пор не знакомы?

— Я тебя знаю, ты — Вика.

— Угу. Яковлев сказал?

— Да. — Я тоже присела и стала ей помогать.

— Впрочем, я знаю, что тебя зовут Диана. Можно считать, что познакомились. — Вика с сомнением оглядела увесистую кипу газет и спросила: — Боюсь опять их рассыпать… Не поможешь донести?

— Конечно.

Мы разделили стопку пополам и понесли в подвал, в архив.

— Послушай, я тебя не сильно ударила?

— Пустяки, до свадьбы заживет.

— Нехорошо получилось, — вздохнула Вика. — Честное слово, я не специально! Не обижайся, ладно?

— Я не обижаюсь, — пожала я плечами. — Откуда тебе было знать, что мимо двери кто-то идет?

— Но я все-таки чувствую себя виновной. Пойдем в «Трояк», я угощаю.

— Спасибо, но у меня работы много, — попыталась отказаться я, чувствуя себя страшно неловко: провести обеденный перерыв в «Тройке» я собиралась, как и все последние дни, с Яковлевым.

— Ну вот, — надула губы Вика, — а говоришь, не обиделась.

— Я действительно… — начала я. Но Андриенко бесцеремонно перебила:

— Или ты идешь со мной, или я считаю, что ты не захотела принять мои извинения!

Я вздохнула:

— Ладно, идем.

— Хотя нет, — встрепенулась вдруг Вика. — Знаешь, давай лучше у меня в кабинете посидим. До обеденного перерыва еще дожить надо, а сейчас никак нельзя сорваться, на меня и так уже Соломоныч зуб точит.

Мы прошли к ней в кабинет, где она, весело болтая, залила кофе кипятком, достала пачку сигарет и уселась напротив меня.

Надо сказать, что я раньше почти не курила, но за неделю работы в редакции привыкла дымить, как паровоз.

— А ты Яковлева давно знаешь? — без церемоний приступила к допросу Вика.

— В редакции познакомились.

— И как?

— Что — «как»? — не поняла я.

— Он у нас записной сердцеед. Небось, уже напел про несчастную холостую жизнь, про тоску и одиночество, отсутствие женской ласки и свидание назначил?

— Мы с тобой об одном и том же человеке говорим? — удивилась я. — Мне он не показался…

— Это он специально прикидывается хорошим, — опять перебила меня Вика, — а потом заманит тебя в свои сети и бросит. Как меня.

И на ее глазах заблестели слезы.

Сигарета чуть не выпала у меня из пальцев. Я сразу вспомнила ее презрительный взгляд в баре.

— Тебя?!

— Вот видишь, он даже не сказал тебе, что я его жена.

Я как раз пыталась отхлебнуть кофе, поэтому немедленно поперхнулась и закашлялась, мысленно проклиная все на свете. Горячий кофе обжег не только рот — огненным шаром прокатился по пищеводу и завис где-то в районе верхней стенки желудка.

— И-извини, Вика, я не знала, — заикаясь, забормотала я. — Собственно, зачем ему было об этом говорить? Мы с ним просто друзья.

— Да ладно, — иронично обронила собеседница.

— Серьезно. У меня свадьба скоро, зачем мне чужие мужья…

— Свадьба? Это хорошо. Надеюсь, твой жених не окажется таким же подлецом, как Яковлев.

И Вика загрустила.

— Я, пожалуй, пойду, — заторопилась я, — работы много.

— Конечно, — кивнула она. — Да и мне сегодня статью надо сдавать. А ты заходи, кофе еще попьем, а то у меня в кабинете все по командировкам разъехались, словом не с кем перекинуться. Скукотища.

Я попрощалась.

— Смотри приходи! Жду! — крикнула Вика мне вдогонку.

Вернувшись в свой кабинет, я не находила себе места. Смутное ощущение, что во всей этой истории что-то не так, не покидало меня, но я не понимала, что именно. Если Вика правду сказала, то зачем Яковлев привел меня туда, где ежедневно обедает она? Хорошо, допустим, ему наплевать, что он женат… Но почему тогда она-то сразу к нам не подошла, как только увидала? На тихоню Вика не похожа, темперамент не тот.

Чем дольше я размышляла, тем более запутанным все казалось. И еще та странная очередь из мужчин около моего столика в баре, когда мне вздумалось прикурить…

Я начала вышагивать из угла в угол по диагонали. И каждый раз оказывалась у маленькой дверцы, ведущей непонятно куда. Узенькая, низкая, как в каморке у папы Карло, с нормальной дверью она не имела ничего общего. Так, створка какого-то встроенного шкафа, который ни разу при мне не открывали.

Совершая очередной проход, я задела ее рукой, и дверца открылась. Пахнуло пылью и лежалым хламом. И еще стало видно, что никакой за ней не шкаф, а темный и длинный коридор.

Выключатель оказался еще забавней створки — допотопный и старый, он торчал на стене бородавкой и вместо клавиши имел кнопку, как у звонка. Когда я на нее нажала, пара тусклых лампочек скудно осветила пространство: несколько дверей с левой стороны, а в конце коридора — старинный покосившийся стул с резной спинкой. Вместо одной из четырех ножек были подложены стопкой книги, сама же ножка лежала здесь же, на сиденье. Мне захотелось разглядеть резьбу поближе, и я направилась к стулу. И вдруг услышала слева шум.

Голоса — мужской и женский — шли от одной из дверей, и в разговоре мне вдруг почудилось мое имя. Я подошла поближе и прислонила ухо к замочной скважине.

— Ты этого не сделаешь. — Мне показалось, голос принадлежит Яковлеву.

— И что меня остановит?

— Ты не такая злая, какой хочешь казаться. Да и зачем это тебе?

Собеседница засмеялась.

— В самом деле?! Хочешь меня лестью задобрить? Не выйдет.

Послышался звук захлопнувшейся двери, все стихло, а из щели снизу потянуло сигаретным дымом.

Я торопливо вернулась к себе, села за стол и подперла голову руками. Смутные догадки роились в мозгу, но я не могла оформить их в стройную систему. Если здесь есть черный ход и почти из каждого кабинета имеется второй выход, то точно так же, как сегодня я подслушала чужой разговор, могли подслушивать и меня. Или даже побывать в этом кабинете в мое отсутствие. От сей мысли мне стало ужасно неуютно, будто меня посадили в стеклянную банку.

Я выглянула в соседнюю комнату и, обнаружив там одну Галю, обрадовалась.

— Не подскажешь, куда ведет та дверь? — Я ткнула пальцем в сторону черного хода. И, поскольку разглядеть, куда я показываю, с места, где сидела Галя, было невозможно, пояснила: — Низкая такая, войти в нее можно, только пригнувшись.

— А… — догадалась коллега, — тебя, наверное, разыграли… Знаешь, бывший хозяин этого дома был большой оригинал. Здесь почти все помещения имеют по два выхода — центральный и черный. Раньше наша молодежь с удовольствием их использовала, чтобы подшучивать друг над другом. Но теперь стало неинтересно, и достается только новичкам. А что у тебя случилось?

— Ничего, — не стала признаваться я, — просто любопытно. А если бы даже кто-то и пошутил, то я не вижу в том ничего предосудительного. Может быть, даже было бы забавно.

Галя с сомнением посмотрела на меня и пожала плечами. Наверное, не поверила. Да я и сама себе не верила. А в душе у меня продолжал скрестись червячок размером с южно-американскую анаконду.

Остаток дня тянулся отвратительно медленно. Я пыталась придумать предлог, чтобы улизнуть с работы пораньше, но, так ничего и не надумав, смирилась. Когда стрелка приблизилась к шести, я радостно положила бумаги в сейф, закрыла его и полетела к выходу.

Иван уже ждал возле своей «Тойоты», приняв позу скучающего Онегина. Увидев меня, он оживился и помахал рукой, я помахала в ответ. И тут кто-то сзади схватил меня прямо за ушибленный локоть. Я ойкнула, от неожиданности едва не выронив сумку, и обернулась.

— Ой, извини, — затараторила Вика, — Не хотела тебя напугать. Ты на машине? Будь другом, выручи! Я забыла совсем, что предки сегодня придут, а у меня после вчерашней вечеринки не прибрано. Представляешь, что они мне устроят? И денег на такси нет, я всегда еле до зарплаты дотягиваю. А сумки ужас какие тяжеленные, до маршрутки не донесу. Подвезешь?

Меня так и подмывало спросить, почему ей не помогает собственный муж, но воспитание не позволяло задать бестактный вопрос. Поэтому я скрепя сердце ответила:

— Конечно, поехали.

Вика унеслась за сумками, а я отправила ей в помощь Ивана, чтобы бедная девушка сама не транспортировала тяжести к машине. В общем, я была довольно беспечна.

Забегая вперед, скажу, что если бы я тогда знала все, что узнала о Вике позже, то вряд ли повела бы себя так. Скорее всего, быстро-быстро увела бы Ивана и сама постаралась держаться от новой знакомой подальше.

Обладая ангельски невинным личиком и фигурой секс-бомбы, Вика с удовольствием пользовалась своими внешними данными. Ей не составляло большого труда добиться, чтобы мужчины бросались на нее, как рыба на мормышку. Поскольку Вика презирала нравственные законы, жила она по принципу «в любви, как на войне, — каждый сам за себя». Причем слово «любовь» она вовсе не трактовала как воспетое поэтами чувство, испытав которое человек не только сам становится лучше, но и делает прекрасней мир вокруг. Нет, она понимала любовь как флирт, доведенный до логического конца, то есть до постели. Если ей нравился мужчина, то она делала все, чтобы его добиться, и препятствия в виде жен-невест в расчет не принимались.

Правда при всей своей внешней сексуальности Вика была холодна, как глыба льда, и испытывала нежные чувства только к одному-единственному человеку — к себе. Есть такие женщины, у которых, по меткому выражению Эрика Берна, все уходит в гудок, — то есть за внешними проявлениями темперамента скрывается инфантильный и равнодушный к сексу человек. Само собой, мужчины понимали, что купились на блестящий муляж, когда уже прочно сидели на крючке.

Кому другому и такой тактики хватило бы, чтобы удачно выйти замуж и угомониться, но, к несчастью, у Вики был вздорный характер, поэтому мужчины в ее жизни менялись как перчатки. Она с удовольствием бросала кавалеров, но если оставляли ее, Вика приходила в бешенство. Как надолго — зависело от величины рыбешки, сорвавшейся с крючка.

Но я пока всего этого не знала и совершенно спокойно сидела на переднем сиденье машины, слушая, как Вика, не смолкая ни на секунду, развлекает Ивана. Когда мы подъехали к ее дому, она, подхватив сумки, вышла из машины — и тут же охнула, болезненно скривившись.

— Я, кажется, ногу подвернула, — жалобно протянула Вика, глядя на Ивана по-собачьи преданными глазами.

Ванька сразу почувствовал себя рыцарем, выпорхнул из машины и вцепился в ее пакеты.

— Держитесь за мой локоть, — предложил он.

Вика с готовностью повисла на нем и похромала в дом.

На следующий день она была весела и бодра, будто накануне и не спотыкалась. Не успела я прийти на работу и разложить свои вещи, как она ворвалась в мой кабинет и с ходу завопила:

— Привет!

— Привет, — ответила я. — Как твоя нога?

— А, нормально, — хохотнула коллега, — зажило, как на собаке. Имей в виду, сегодня на обеденный перерыв идем вместе. И даже не думай возражать!

Я все-таки чувствовала себя одиноко в редакции, и Викин интерес был приятен. Тем более что ее характер — веселый и заводной — очень импонировал мне: к таким людям меня всегда тянуло.

Время пролетело быстро, и вскоре Вика впорхнула в мой кабинет. Плюхнулась на стул рядом со мной, достала сигареты, обронив:

— Заканчивай марать бумагу, давай покурим.

И принялась болтать без умолку.

Вскоре я уже была посвящена в историю жизни некоторых сотрудников редакции и могла довольно сносно ориентироваться в их именах, семейном положении и пристрастиях. Галя Молочкова одна растила дочь и никогда не принимала участия в корпоративных вечеринках. Людмила Анатольевна Любимцева, спортивный комментатор, с мужем давно была в разводе, жила отдельно от взрослой дочери и предпочитала любовников намного моложе себя. Причем зациклило ее на конкретном возрасте — двадцать шесть лет. Ада, корректор, жила с мужем и подругой Сусанной, над чем в редакции посмеивались. Муж работал у нас рекламным агентом, Агентом его и называли. Пожалуй, уже никто и не помнил, как его зовут на самом деле.

Обнаружив, что уже начался обеденный перерыв, Вика вспорхнула со стула, пообещав обо всех остальных рассказать мне в следующий раз, и, дернув меня за руку, поторопила:

— Давай, пойдем скорей. Есть хочу!

В баре она заговорщицки склонилась ко мне и объявила:

— У меня сегодня небольшая вечеринка, сразу после работы едем ко мне.

— Но я не могу, за мной должен заехать Иван!

— Ну и что? — пожала плечами Вика. — Он нам не помешает. Что, он не любит отдыхать, что ли?

— Мы с ним собирались прошвырнуться по магазинам.

— Сделаете это в другой раз. Смотри, я обижусь!

Иван отдыхать любил, но только в компании знакомых ему людей, и я была уверена, что он от предложения Вики откажется. К моему огромному удивлению, Ванька согласился сразу, даже особенно ни о чем не расспрашивая.

Вечером Вика опять влетела ко мне и безапелляционно заявила:

— Собирайся, поехали.

Я посмотрела на часы.

— Вика, Иван заедет за мной только через час.

— Так звони ему, пусть поторопится. — Она придвинула ко мне телефон.

И опять Иван сразу согласился, даже не поинтересовавшись, почему я ухожу с работы почти на час раньше.

Компания у Вики подобралась небольшая, и как раз из тех людей, которых мне Вика успела заочно представить: Ада с мужем, плюс Сусанна и Любимцева. Новым был только Вася Смирнов, фотограф, который тут же потянул меня к компьютеру и принялся демонстрировать свои фотографии. Некоторые снимки мне понравились, но Вася явно злоупотреблял фотошопом, отчего небо получалось слишком синее, закат чересчур оранжевый, а цветы ненатурально яркие.

Спиртное лилось рекой, всем было весело, и только я скучала. К своему стыду, должна признать: то ли русской крови у меня мало, то ли по какой другой причине, но пить я совершенно не умею. В каком-то смысле я очень выгодный собутыльник, потому что пьянею, едва понюхав пробку.

Заметив, что я не пью, Вика страшно возбудилась, прочитала мне целую лекцию о вреде отрыва от коллектива, после чего стала тщательно следить за тем, чтобы я не сачковала. И вскоре я уже плохо понимала, где нахожусь.

— Идем купаться! — скомандовала Вика. Затем, подхватив под руку, новая подруга поволокла меня переодеваться. Мои слабые попытки освободиться были оставлены без внимания.

— На, — протянула она мне короткую трикотажную юбочку и такую же блузку.

— Зачем?

— Как — зачем? Ты что, в юбке до пят и шелковой блузе к морю пойдешь?

— Да не пойду я купаться! — возмутилась я. — У меня и купальника-то нет.

— А я тебе свой дам.

Ада и Сусанна с радостью обрядились в Викины пляжные костюмы, Любимцева заявила, что в любом наряде хороша и в дополнительном приукрашивании своей знойной плоти не нуждается, после чего мы двинулись к пляжу.

Надо сказать, что Викин дом находился на горе, и чтобы попасть к морю, нужно было спуститься по узкой металлической лестнице, которая качалась из стороны в сторону. Мужчины бодро ушли вперед, а я, наоборот, отстала, боясь, что из-за двоящихся в глазах ступенек за истинную приму не ту.

Так я и шагала — осторожно, цепляясь за перила, нащупывая каждую ступеньку. И так увлеклась, что не заметила, откуда взялся тот субъект — чернобровый и кривоногий. Он сально ощупал мою фигуру глазами, смачно причмокнул и, схватив меня за талию, поволок вверх.

— Мама! — взвизгнула я, вцепляясь обеими руками в перила.

Вика моментально обернулась и, перепрыгивая через две ступеньки, взлетела к нам и ткнула чернобрового кулачком в лицо. Тот ойкнул и от неожиданности сел на лестницу.

— Моих подруг трогать нельзя! — рявкнула Вика и, цепко ухватив меня за руку, потянула вниз.

Дальнейшее я помню смутно. Кажется, был пляж, усыпанный белыми камушками, теплая вечерняя вода, и мы все-таки купались. Причем купальник я так и не надела, меня перестало волновать его отсутствие.

Глава 3

На следующее утро я мучилась жесточайшей головной болью и была похожа на инкубаторского цыпленка, умершего от голода. Заглянувший ко мне в кабинет Яковлев цокнул языком от увиденного, ушел и минут через пять вернулся с бутылкой Цимлянского шампанского.

— Боже мой, Игорь Семенович, убери! Меня сейчас вывернет от одного его вида! — взмолилась я.

— Не преувеличивай, душа моя, — не согласился Яковлев, раскупоривая бутылку. — Это надо пить как лекарство. Ну-ка, зажмурилась и выпила!

Я с отвращением отвернулась. Яковлев придвинул мне стакан и грозно приказал:

— Пей!

Вскоре мне и правда полегчало. Игорь Семенович удовлетворенно кивнул, оценив мой вернувшийся на щеки румянец, и сказал:

— Есть разговор, только не здесь. Через пять минут ты выходишь и садишься в такси, я уже буду тебя ждать.

И только я открыла рот, чтоб спросить, зачем, как его и след простыл. Мне было плохо, идти никуда не хотелось. Но, в конце концов, вдруг у человека проблемы? Нельзя же быть законченной эгоисткой. Я наскоро собралась и, выскочив из редакции, села в ожидавшее меня такси.

Маленькое кафе было полупустым. За одним столиком сидели две молоденькие девушки, что-то обсуждая и хихикая, за другим — влюбленная пара, не замечавшая никого вокруг. Яковлев подозвал официантку, сделал заказ и задумался, кажется, забыв обо мне. Он оперся лбом о сложенные замком руки и сидел так, глядя в стол. Я его размышления прерывать не решалась, но всерьез подумывала уйти. И тут появилась официантка. Быстро метнув на стол запотевший графинчик, она с такой же скоростью выставила закуску и кофе, а заодно и чистую пепельницу, и упорхнула.

— Спасибо, Люся, — бросил ей в спину Яковлев, и девушка незамедлительно обернулась, обнажив в улыбке зубы.

Открыв графинчик, он протянул руку к моей рюмке, но я быстро прикрыла ее ладонью.

— Как знаешь, — вздохнул Яковлев, — неволить не буду. Хотя — зря, под водочку информация легче до души дойдет.

Я отрицательно мотнула головой, всем своим видом показывая, что намерений не изменю. Яковлев уныло кивнул и, налив себе полную рюмку, залпом выпил. Затем опять уткнулся взглядом в стол. Пауза затягивалась. Когда я уже готова была встать и уйти, он вдруг заговорил:

— Послушай, мне очень тяжело. Промолчать не могу, а как рассказать, не знаю.

— Игорь Семенович, не томи, я начинаю нервничать! — взмолилась я.

— Не переживай, душа моя, просто послушай совета старого доброго дяди Игоря.

Я хмыкнула:

— Набиваетесь на комплименты, сударь?

Яковлев грустно покачал головой.

— Тебе не стоит дружить с Викой. Вы с ней не подруги.

— Да? А кто же мы? — Я была настолько удивлена его выпадом, что не смогла удержаться от сарказма.

— Да, черт возьми, кто угодно! Но только не подруги.

Я начала злиться.

— Это что, месть? Ну, Игорь Семенович, не ожидала от тебя.

Он вдруг расхохотался во все горло, запрокинув голову, а потом скривился как от зубной боли:

— Какая месть, кому? Вике? Что она тебе наболтала? Месть… Какая чушь! Ради бога, я далек от такой мелочной суеты. Просто держись от нее подальше.

— Спасибо за совет, — надулась я, обидевшись.

— Хорошенько подумай о том, что я сказал.

Яковлев опять выпил, сразу же налил следующую рюмку и, обнаружив, что графинчик опустел, подозвал официантку:

— Будь добра, принеси-ка еще водки.

Я ощутила беспокойство. Мало того, что, когда он пришел ко мне в редакции, от него уже ощутимо попахивало спиртным, так и сейчас он выпил столько, что вполне мог окосеть. Я встала, но Яковлев резко схватил меня за руку, до боли сжав.

— Сядь.

Я охнула и попыталась освободить запястье.

— Пожалуйста, выслушай меня!

Он поднял на меня глаза, полные мольбы. Пришлось смириться и приготовиться слушать.

— То, что я расскажу сейчас, может быть, почти исповедь, может быть, попытка остановить тебя, а может, — Яковлев махнул рукой, — мне просто нужен собеседник, которому я могу излить душу.

Он начал говорить, подбадривая себя спиртным, а я пожалела, что не ушла: он пьянел все больше и больше. Значения его рассказу я не придала, списав все на пьяный бред.

Через два дня я сидела в опустевшей редакции, мучаясь над статьей. Работа не клеилась, я психовала. И от злости на саму себя запустила в стену металлической пепельницей. К счастью, пустой. Тут же я услышала, как в соседней комнате открылась дверь, раздались шаги, и в моем кабинете появилась Сусанна. У нее была смуглая кожа, красивые миндалевидные глаза и высокие скулы. Я успела узнать, что она пишет стихи и за этим занятием может забыть обо всем на свете.

— О, класс, и ты здесь! А я думала, что одна такая ненормальная — по вечерам в редакции торчу. Чего расстроена, статья не получается? — спросила она.

Я кивнула:

— Никакого креатива, мозг, как в подушке. А завтра с утра ее надо сдать!

— Ты просто текст заездила, потому мозги и буксуют. Давай потреплемся о чем-нибудь отвлеченном, потом и работа быстрей пойдет.

— Пожалуй, другого выхода нет, — уныло согласилась я, поднимаясь и включая чайник. Затем открыла шкаф и достала из него конфеты.

— А у меня пряник есть! — радостно воскликнула Сусанна. — Сейчас принесу.

Она застучала каблуками в сторону своего кабинета и быстро вернулась, неся в руках большой прямоугольный пряник, украшенный глазурью.

— Вот, смотри! Любишь?

Я пожала плечами.

— Под настроение. Я вообще к сладкому равнодушна.

— Везет тебе! — с завистью оглядела мою тощую фигуру Сусанна.

Мы налили в чашки чай, она вставила в длинный мундштук сигарету и, закурив, вдруг спросила:

— Слушай, а как получилось, что ты с Викой сдружилась? Странно это, вы совсем разные. Она тебе сама дружбу предложила?

Я замялась:

— Слушай, тебе не кажется странным этот разговор?

— Нет. — Она вздохнула. — Мне кажется странным, что Вика проявляет к тебе повышенный интерес. Да и Вася что-то последнее время понурый ходит.

— При чем здесь Вася?

— Как, ты не знаешь? Вот так подруги! Вася — Викин сожитель, или, как она любит называть своих мальчиков, гражданский муж. А до него Вика с Яковлевым жила. Они дольше всех вместе продержались, целых восемь месяцев. Это у них уже третий заход был, первый и второй раз жили они месяца по четыре. В перерыве Вика чуть не вышла замуж, уже даже платье белое примеряла.

— За Яковлева?

— Да нет же! Какая ты тугодумка… У нее был роман с каким-то альфонсом. Он не работал, сидел у нее на шее, вернее Яковлев их обоих и содержал.

— Не может быть! — не поверила я. — Так не бывает!

— Еще как бывает. Вика встряла Игорю в голову, как морковка в землю, и он никак не может ее оттуда вытащить. Любовь у него, понимаешь. Такая, которая прощает все.

— Ничего себе! — вытаращила я глаза, тщетно пытаясь представить, чтобы меня с бойфрендом содержал, к примеру, Ванька. Так и не представив, перестала мучить свой и без того уставший мозг.

— Хочешь, расскажу, из-за чего Яковлев в очередной раз от нее ушел?

— Не хочу.

— А я все равно расскажу, тебе полезно будет услышать для общего развития.

И, не обращая внимания на мой протестующий жест, Сусанна начала повествование. А я вдруг с удивлением обнаружила, что показавшийся мне пьяным бредом рассказ Яковлева вполне реален — теперь передо мной вырисовывалась довольно стройная картина.

Итак, некоторое время назад случилось следующее.

Почти вся редакция была приглашена на вечеринку к Вике по случаю Первого мая. Первыми пришли трое коллег.

— Привет! — Ада, встав на цыпочки, дотянулась до Викиной щеки и громко чмокнула.

Сусанна вручила ей пакет с продуктами и выпивкой:

— Бери, не брезгуй. Это наш посильный вклад в общее дело.

— Спасибо, — проворковала Вика ангельским голоском нимфетки-переростка. — Проходите в дом, располагайтесь. Сейчас остальные подойдут, и сядем за стол.

Хозяйка дома вся светилась и излучала очарование. Яковлев покосился на нее и, занервничав, закурил. Ему очень хорошо было знакомо такое ее состояние, Вика начинала «сиять» каждый раз, когда у нее завязывался новый роман. И ему приходилось смиренно отходить в сторону. И зачем только он увидел ее тогда, несколько лет назад, эту профурсетку-первокурсницу? Зачем…

Эх, да только что теперь об этом говорить! Завяз он по уши. Заболел. Любовью заболел. По-хорошему, надо взять бы да уйти, так ведь ноги не несут. Ну почему Вика? Почему он влюбился именно в нее? Нет, чтобы на ее месте оказаться тихой скромной девушке, с которой они бы мирно пили по вечерам чай и растили детей…

Яковлев вздохнул, затушил сигарету и пошел к гостям. Ада, Агент и Сусанна бурно обсуждали преимущества и недостатки разных видов покера. Агент, низкорослый и сухопарый мужчина, вышагивал по комнате, громко стуча пятками. Темные волосы его были взъерошены, от жары — в доме было сильно натоплено — на лбу выступили капельки пота. Он размахивал одной рукой, вторую по-ленински заложив за пройму жилета, и разглагольствовал о преимуществах «трехкарточного».

Сусанна кривила губы и убеждала начать с «карибского», а Ада ренегатски настаивала на бридже.

— Какой покер? С ума сошли, да? — возмутилась Вика, внося блюдо с сыром. — Сначала за стол. А то знаю я вас, сейчас на полу рассядетесь и еду туда же перетащите, поросята!

Яковлеву хотелось одиночества. Он чувствовал, что сегодня случится что-то важное для него. Выйдя на кухню, он достал остро заточенный нож, толстую деревянную доску, которую сам купил — Яковлев любил готовить и все кухонные принадлежности всегда выбирал сам, — и нарезал бекон. Потом достал из духовки запеченную по его собственному рецепту индейку и понес к столу. Там по-прежнему шел спор. Вика молча наблюдала за всеми, не вступая в общую перепалку, и нервно поглядывала на часы. Настроение у нее явно испортилось.

— Все, садимся! — она резко вскочила. — Больше никого не ждем.

И в этот момент раздался звонок. Вика зарделась, как маков цвет, и побежала открывать дверь. Яковлев проводил ее грустным взглядом и, пытаясь прикурить, сломал три спички. В сердцах встряхнул коробок так, что спички разлетелись в разные стороны, но он все-таки зажег одну и прикурил.

— Презент хозяйке дома, — из прихожей раздался вальяжный молодой басок.

Яковлев вышел туда и увидел, как новый гость целует Вике ладонь. Покосившись на Игоря, она поспешно выдернула руку и прижала к себе букет оранжевых бархатцев, упакованных в бордовую гофрированную бумагу. На взгляд Яковлева, букет был отвратительно аляповатым и не стоил того счастья, которое светилось в глазах Вики.

— Знакомьтесь, это Василий, фотограф, — представила она гостя остальным.

Парень расхлябанной походкой прошел к столу и уселся, картинно подогнув рукав джинсовой куртки так, что стал виден поддельный «Роллекс». У него были прямые темно-русые волосы и томно-синие глаза, которые Яковлев сразу окрестил блудливыми. Нельзя было не заметить, что Вася очень хорош собой и наверняка имеет бешеный успех у женского пола, но было в нем и что-то отталкивающее. Поискав этому ощущению разумное объяснение — кроме чувства ревности, разумеется, но так и не найдя, Игорь Семенович вздохнул и разлил водку по рюмкам.

Васе было двадцать два, и ему до зубовного скрежета осточертело жить с мамой и ежедневно слушать ее советы. «В твоем возрасте пора бы уже зарабатывать самому, а не сидеть у меня на шее», — пилила его она. И молодому человеку хотелось скорее стать свободным, как ветер.

Красивая, всегда хорошо одетая Вика, уверенная в себе, со стабильным доходом, в отличие от всегда перебивающегося случайными заработками Васи, показалась парню верхом совершенства. «Если быть рядом с ней, — подумал он, — то вполне можно добиться осуществления своих тайных желаний».

— Мы здесь собрались, чтобы… — вырвал его из плена сладких мыслей голос Яковлева.

— Не важно, по какому поводу мы собрались, — перебила Игоря Вика, очаровательно улыбаясь. — Первое мая как праздник уже давно никого не интересует. Главное, что мы собрались!

Девушка сделала акцент на последнем слове и многозначительно посмотрела на Васю.

Тот снисходительно улыбнулся.

— Так выпьем же! — поднял рюмку Агент.

Яковлев не мог смириться с тем, что его перебили, не дав договорить, поэтому гаркнул:

— Да здравствует Первое мая, дорогие товарищи!

— Ура! — заорала Ада и полезла целоваться к Сусанке.

— Ну, ну, — не одобрила ее поведения Вика, — еще не Пасха, христосоваться рано.

Агент, не обращая внимания на их перепалку, выпил, крякнул и разлил беленькую по новой.

К концу четвертой бутылки настроение у всех поднялось, глаза заблестели, языки развязались.

— Вася, а вы чем занимаетесь? — промурлыкала Ада, наклоняясь к нему и кокетливо поводя плечиком.

— Он фотограф, я же сказала! — тоном, не предвещающим ничего хорошего, одернула ее Вика.

Но Аде уже море было по колено.

— Ой, как интересно, — закатила она глаза, — как приятно общаться с творческой личностью! А кто вы по знаку Зодиака?

— Небось, какая-нибудь скотина, — желчно вставил Яковлев.

— Мой знак — Рыбы.

— А я Дева, — продолжала кокетничать Ада. — Дева и Рыбы — гармоничная пара.

— Вика, а ты кто? — спросил Вася.

— Рак, — буркнула она, вставая и оттесняя от Васи Аду.

Ада покачнулась и едва не упала.

— Наверняка тоже гармоничная пара, — прокомментировал Яковлев. — Рак ведь любит рыбу. Тухлую.

Агент, поглощавший еду со скоростью, неожиданной для его небольшого жилистого тела, заметил на столе густо усыпанное перцем рыбное блюдо и, подцепив пару кусочков, отправил в рот. Дыхание у него тут же перехватило, на глазах выступили слезы, и он едва удержался, чтоб малодушно не выплюнуть жгучую рыбу. Отдышавшись, вытер слезы и, украдкой оглядевшись, громко сказал:

— Ребята, рыба — просто отпад! Кто не пробовал, очень рекомендую!

Несколько рук тут же протянулись к блюду, и общее мнение затем озвучила Сусанна:

— Агент, а ты — гад.

Аде вдруг стало жалко себя. Она села в угол и загрустила. Вспомнились несчастливое сиротское детство, бабушка, отказавшаяся от нее семилетней, неудачное замужество и одиночество в семье. Если бы не верная Сусанка, которая была с ней рядом с тех пор, как семилетняя Ада впервые переступила порог детского дома, то жизнь была бы и вовсе невыносима. Она знала, какие слухи ходят о них по редакции, но это все ерунда. Сусанна ей как сестра.

— Давайте танцевать! — закричала Вика, вцепляясь в Васю и вытаскивая его на середину комнаты.

Яковлев зло окинул их взглядом, налил себе еще водки и, заметив, как Агент, оценивший пикантность восточного блюда, продолжает его поглощать, посоветовал:

— Мечи пореже, печень заболит. — Затем он выпил очередную рюмку и отключился. А проснулся от тишины. Разлепив глаза, огляделся вокруг и, никого не увидев, поднялся. Жажда мучила его нестерпимо. По-стариковски прошаркав на кухню, Яковлев напился воды из-под крана и, посмотрев на себя в зеркало, выдернул волосинку, нахально торчащую из ноздри. По дороге обратно поднял опрокинутый кем-то стул, собрал грязные салфетки со стола, выключил работающий телевизор и тут увидел их. Он по инерции еще шагнул вперед, не в силах отвести взгляд от обнаженного тела Вики в объятиях Васи, потом повернулся и, сгорбившись, вышел из спальни. Медленно, словно каждую минуту ожидая, что кто-нибудь проснется, достал дорожную сумку и стал складывать вещи.

Собрав сумку, Игорь Семенович аккуратно закрыл дверь, бросил ключ в форточку и ушел. Идти, собственно говоря, ему было некуда: будучи уроженцем Украины, своего жилья он в России не имел. Оставалось два варианта: снять номер в гостинице или попроситься на постой к кому-то из друзей. «Если бы я скромней тратился на подарки да на развлечения, — думал он, бредя по ночному городу, — уже давно обзавелся бы собственной квартирой».

Как только захлопнулась дверь, Вася Смирнов поднял голову и довольно улыбнулся. Клофелин в последней рюмке хозяйки дома сделал свое дело, а интеллигентный Яковлев, как и предполагалось, не стал устраивать дебош с битьем посуды и Васиной физиономии, а просто тихо слинял. Фотограф встал, жизнерадостно хрустнул костями и пошел по дому осматривать скарб. Он ликовал, и для полноты ощущения ему надо было с кем-то разделить это ликование.

Василий подошел к спящей Вике и потряс ее за плечо. Никакой реакции. Потряс ее сильнее — та в его руках болталась, как тряпичная кукла, и Васе стало не по себе. Он попытался ее посадить, надеясь, что от столь кардинальных мер Вика непременно проснется, но все было тщетно.

И тогда Васю охватил страх. Он в панике заметался по комнате, чувствуя, как холодный пот струйкой стекает между лопаток. Вызвать «Скорую»? И что он скажет? Что случайно уронил клофелин Вике в рюмку? Или правду?

Вася даже хмыкнул, представив, как он чистосердечно кается перед бригадой врачей «Cкорой помощи»: «Господа доктора, а что мне оставалось делать, если Вика вовсе не собиралась расставаться со своим гражданским мужем Яковлевым? Довольствоваться и дальше объедками и жить с постоянно пилящей меня мамой? Кто ж мог предположить, что доза окажется слишком большой?»

«О, господи! — спохватился на этом месте своей мысленной речи Вася. — Это похоже на показания на допросе, а не на исповедь перед врачами. Так и накаркать беду недолго, тьфу-тьфу-тьфу…

А если Вика умрет? Так что же, мне тюрьма светит? И даже если она выживет, но попадет в больницу, разговора с ментами не избежать. Тогда Яковлев вернется к Вике, а я получу неприятности, может быть, даже судимость»…

От такой мысли Василия бросило в жар, он подбежал к Вике и начал хлестать ее по щекам. Голова девушки болталась из стороны в сторону. Потом вдруг она слабо застонала и зашевелилась. У Васи отлегло от сердца.

Жива. Спит, профура.

Он сел в кресло, закинул ноги на журнальный столик и взял пачку Викиных сигарет.

Там почти ничего не осталось. «Ничего себе, дымит!» — недовольно пробормотал Вася, доставая последнюю и с наслаждением прикуривая.

Жизнь прекрасна, и впереди его ждет светлое будущее.

— Вот как все было на самом деле, — закончила свой рассказ Сусанна.

— Но какое отношение эта история имеет ко мне? Я-то здесь при чем? — спросила я.

— Да как же ты не понимаешь?! — всплеснула руками Сусанна. — Вика не оставляла попыток помириться с Яковлевым, а ты ей помешала.

— И вовсе я не мешала! — возмутилась я. — И вообще, мы с ней дружим.

— Вот это-то и странно. Впрочем, поступай, как знаешь.

Глава 4

«Даже звезды сталкиваются, и из их столкновений рождаются новые миры. Сегодня я знаю, что это — жизнь», — закончила я статью словами Чарли Чаплина на собственном семидесятилетии и поставила точку. Теперь можно отдохнуть и подумать о предстоящей свадьбе. Времени оставалось мало, а портниха тянула с платьем, ресторан все еще был не выбран, а Иван проявлял странное спокойствие, каждый раз отмахиваясь от меня, как от назойливой мухи.

Я подошла к окну и легла животом на подоконник. В саду кто-то ходил, и мне показалось, что это Яковлев. Только я хотела его позвать, как кто-то тронул меня за плечо и раздался Викин голос:

— Ты что, уснула? Не слышишь разве, о чем я тебя спрашиваю? У меня день рождения сегодня. Не придешь — обижусь.

— Вика, не могу! — взмолилась я. — Честно! До свадьбы так мало времени, а ничего еще не сделано. Я к портнихе сегодня собиралась.

— Эгоистка, ты боишься потратить на меня два часа?! Никак от тебя не ожидала!

На глазах ее блеснули слезы.

— Ладно, — вздохнула я, — приду.

— Смотри, жду тебя ровно в семь. И Ивана с собой бери! — уже убегая, крикнула Вика.

Улизнув пораньше с работы, я кинулась объезжать на своем автомобиле магазины. Хитрый Иван предоставил выбор подарка мне, на себя взяв только покупку букета, и теперь мне приходилось ломать голову: выбрать подарок полезный, но простой, или бесполезный, но симпатичный. В итоге я купила дизайнерскую вазу под предполагаемый Ванин букет.

Иван уже ждал у ворот, мрачно озираясь по сторонам и нервно куря. Увидев меня, быстро подошел и распахнул дверцу автомобиля.

— Что так долго? — спросил он.

— Подарок выбирала. И потом, пять минут — не опоздание.

Ничего не ответив, Иван двинулся к дому, а мне стало обидно. Никогда раньше он не позволял себе так со мной разговаривать! Если бы я знала, что ждет меня впереди…

В середине вечеринки Иван куда-то исчез, и я, скучая, вышла в сад. Узкая тропинка петляла, огибая кусты малины и крыжовника и убегая к обрыву. И там под большой раскидистой яблоней стоял, прислонившись к ее стволу спиной, Иван. Одной рукой он обнимал за талию Вику, а в глазах его была такая любовь, что земля ушла у меня из-под ног. Я повернулась и побежала, у самого дома едва не сбив с ног Сусанну.

Та увидела мое бледное лицо и сразу все поняла.

— Ты что, не знала? — изумилась она. — Да вся редакция давно в курсе!

От ее «поддержки» мне захотелось оказаться где-нибудь за тысячу миль. Я быстро села за руль и завела мотор.

— Стой! — кинулась ко мне Сусанна. — Тебе нельзя сейчас ехать, успокойся сначала!

Ее рука скользнула по стеклу захлопнувшейся за мной дверцы, я резко надавила на газ и, обдав Викину подругу песком и щебнем из-под колес, умчалась.

Скорость, на которой неслась моя старенькая «Лада», была предельной. Машины и редкие прохожие шарахались от меня, но я все давила и давила на газ. Слезы текли по щекам и капали с подбородка на новое платье.

Закончились высотные дома, потом подошли к концу дачные участки, и началась загородная трасса. Вдруг из темноты в свете фар появился маленький белый щенок. Он увидел машину и в ужасе лег, положив морду на передние лапы. «Сбить собаку — плохая примета», — успела подумать я и резко крутанула руль.

Последнее, что я успела увидеть, был длинномерный «МАЗ», мчащийся навстречу мне, а затем наступил мрак.

Как только «Лада», свернув с трассы в придорожную канаву, несколько раз перевернулась, «МАЗ» подмял шедшую за нею белую «Хонду», отшвырнул черный «Мерседес», который от удара развернулся и перегородил дорогу встречному потоку, и, так и не остановившись, полетел дальше.

Причина была в том, что водитель, мужчина пятидесяти двух лет, выйдя в рейс, не успокоился после недавней ссоры с женой. Он мысленно говорил и говорил с ней, пытаясь доказать, что та не права, потом искал ей оправдание и винил в размолвке себя, а затем его охватила тоска. Шофер почувствовал вдруг, что один-одинешенек на всем белом свете. Друзья — кто ушел из жизни, кто отдалился, а дети у него так и не родились. С женой не хотели сначала заводить ребенка, а позже не получилось.

Была одна женщина, которую он очень любил. Но когда та сказала, что ждет ребенка, струсил — был тогда не готов начать все сначала. Делить квартиру с женой он не собирался — это было не в его принципах. «А вдруг и с новой женой не сложится? — думал водитель. — И куда я тогда? А ведь мне уже сорок…» И он отказался от любви. А та женщина, кажется, сделала аборт. И вот, спустя годы, ему стало тоскливо и одиноко. Он даже не призывал смерть специально — просто расхотел жить.

В небесах открылась белая дверь, и свет коснулся его души…

А «МАЗ» покатился дальше, неся смерть и сея боль на своем пути.

Ласково грело солнце, небо было безоблачным и неправдоподобно синим, а трава зеленой и сочной. Я наклонилась и легла рядом с цветком. Нежно-сиреневый, с голубыми прожилками, он пах ванилью и мятой. Сквозь лепестки, как через тонкий китайский фарфор, был виден призрачный свет. От легкого дуновения ветерка колокольчик качнулся и зазвенел:

— Ди-а-на…

— Я в раю? — спросила я его.

Но цветок не ответил, продолжая тихонько звенеть. Постепенноего звук становился все громче и громче, превратился в шум ветра в ветвях, потом — в рокот морской волны и, наконец, загремел колокольным набатом.

Я закрыла голову руками и — полетела вниз.

Сильно болела голова, ломило все тело, и пахло чем-то неприятным. Лекарствами?

— Доктор, она пришла в себя!

Я открыла глаза. Белое пятно перед глазами медленно приобрело черты Гали Молочковой.

— Ты меня слышишь?

— Да, — попыталась сказать я, но не издала ни звука. Беззвучно открывала рот, как рыба.

— Не говори, тебе нельзя. — Галя погладила меня по руке.

Я только хотела спросить, что со мной случилось, как тело стало невесомым, и я стремительно понеслась вверх. Вокруг снова возник зеленый луг, и среди цветов, пахнущих ванилью, мне стало хорошо. По травинке покатилась капелька росы, я подставила ладонь, но она почему-то упала мне на щеку. Следом, одна за другой покатились капельки дождя, и мир стал складываться, словно карточный домик. Не знаю, почему, но я вдруг поняла, что мне отказано в этом светлом мире. Меня вытолкнули из него, и я опять стремительно полетела — теперь вниз, разглядывая с высоты птичьего полета больничную палату и крошечную кровать размером со спичечный коробок. «В нее совершенно точно нельзя попасть!» — с ужасом подумала я… и почувствовала под руками жесткие простыни.

— Фу, напугала. Ишь, что удумала, умирать! — пророкотал надо мной сочный баритон. — Молодая, красивая, тебе еще жить да жить! Да детей рожать… Давай, давай, девочка, выкарабкивайся, меня на крестины позовешь…

Молоденькая медсестра воткнула мне в руку иголку, пристраивая капельницу, с другой стороны капельница уже стояла, и я подумала, что, наверное, похожа на распятую бабочку. Врач, моложавый блондин с голубыми, как весеннее небо, глазами, склонился надо мной, и я почувствовала запах бергамота, сандала и табака. И еще от него веяло спокойствием и уверенностью в себе.

— Что со мной? — еле слышно прошептала я.

— А ты не помнишь?

Я подумала и отрицательно повела головой.

— А куда ехала, помнишь?

— Нет.

Доктор нахмурился. Потом озабоченно спросил:

— А как зовут тебя, помнишь?

— Да.

— А это кто? — Он указал на Молочкову, тихо стоявшую у окна.

— Галя.

— Чудесно! — обрадовался врач. — Амнезия затронула только конкретные события. И лучше их не вспоминать.

Галя навещала меня каждый день, подолгу просиживая у моей кровати. Евгений Андреевич, тот самый блондин, мой лечащий врач, приходил, даже если у него не было дежурства. Просто проверить, как я себя чувствую. Соседки по палате перемигивались и подталкивали друг друга локтями, одна я ничего не замечала, пока меня не просветила Галя.

— Да ведь Евгений Андреевич к тебе неравнодушен!

— Глупости, — заявила я.

Галя спорить не стала, сразу переведя разговор на свою полуторагодовалую дочь.

— Представляешь, собираемся вчера на улицу, я ее одеваю и между делом логопедом работаю. Говорю ей: «Алена, скажи «гулять». Она так громко и радостно: «Булять!» Я терпеливо растолковываю: «Нет, правильно надо говорить «гу-лять». Скажи: «гу…». Послушно повторяет: «гу…». А теперь: «лять», — говорю я. «Лять». «Вот молодец! — восхищаюсь я своими педагогическими способностями и дочкиной понятливостью. «А теперь все вместе: гу-лять». И слышу: «гу-блять». «Все, — говорю, — Алена, произноси по-старому».

В этот момент дверь распахнулась, впуская пахнущего свежестью Евгения Андреевича, и Галина быстро выскользнула в коридор.

— Как наши дела? — спросил доктор. Его пальцы споро пробежали по моему телу. — Здесь болит?

— Нет.

— А здесь?

Он куда-то нажал, я ойкнула и толкнула его.

— Отлично! — почему-то обрадовался врач. — Все даже лучше, чем я ожидал. Если и дальше так пойдет, скоро разрешу вставать.

Евгений Андреевич осмотрел двух моих соседок по палате и вышел. Дверь не успела закрыться, как в нее тут же скользнула Галя.

— Слушай, как он на тебя смотрит!

— Как?

— Ты что, правда, ничего не замечаешь? Да он же влюблен в тебя!

— Галя, не выдумывай. Нормально он на меня смотрит, как на всех.

— Нет, ну вы подумайте только! — всплеснула она руками. — Разве можно быть такой слепой?

— Галя, не фантазируй, глупости говоришь. И потом, наверняка доктор давно и счастливо женат. Это раз. И у нас огромная разница в возрасте. Это два.

— Какая разница в возрасте? Подумаешь, пятнадцать лет. Бывает и больше. И жены у него нет, умерла три года назад, я узнавала.

— Да? — изумилась я. — Ну, ты даешь, какую бешеную деятельность развила…

— Так он мне самой нравится. Евгений Андреевич такой импозантный! — вздохнула Галина. — Вот только никого, кроме тебя, он не замечает.

Стремительно приближался момент выписки. Я с ужасом думала о том, что мне придется вернуться в пустой стылый дом, а я так не люблю жить одна. И еще о том, что теперь буду лишена общества Евгения Андреевича. Больше не будет мимолетных, но таких милых встреч и задушевных бесед с ним по вечерам.

В утро выписки Евгений пригласил меня к себе в кабинет. Он подробно проинструктировал, что мне можно, а чего категорически нельзя, потом вдруг замолчал и отвернулся к окну. Молчал долго, не решаясь сказать того, чего ждала от него я, самого главного. Наконец он повернулся и, охрипнув от волнения, произнес:

— Я не могу без тебя.

И в его взгляде были любовь, нежность и обещание защиты.

Вскоре Женя взял отпуск, и мы уехали отдыхать. Мой доктор так и не решился рассказать мне обо всех событиях, которые предшествовали аварии и косвенно стали ее причиной. В редакции эту щепетильную тему тоже обходили стороной. Вика уволилась, Иван мне на глаза не попадался, и я жила в счастливом неведении.

Вспомнилось все внезапно, почти через год, теплым августовским вечером. Я торопилась домой, где меня ждали Женя и новорожденный Андрюшка, и очень нервничала. И вдруг на мокрый асфальт, ярко освещенный светом фонарей, выбежал маленький щенок. Он увидел приближающийся к нему автомобиль, замер и лег на дорогу, прижав к лапам лобастую голову. Я резко затормозила, выбежала на проезжую часть, чтобы убрать с нее щенка, и вдруг все вспомнила: тот страшный вечер, несущийся на меня «МАЗ», а также предательство Ивана и Вики — моего жениха и лучшей подруги.

Едва я вошла в дом, как Евгений понял все.

— Ты вспомнила… — не то утверждая, не то спрашивая, сказал он. И, не ожидая моего ответа, достал с верхней полки толстый медицинский справочник и из него вынул залитое кровью письмо.

«Я знаю, что виноват перед тобой, — писал в нем Иван. — Наверное, мне нет прощения…»

Ванька долго, на нескольких страницах, рассказывал, как был не прав, как жалеет о том, что потерял, вскользь, как о чем-то несущественном, упомянул о Викиной измене и о том, что чувствовал себя пешкой в чужой игре. Затем Женя мне сообщил, что в тот день, когда было написано это письмо, стоял легкий мороз, шел мелкий моросящий дождь, покрывавший асфальт ледяной коркой. И Иван на скользкой дороге не справился с управлением, ездить медленно он не умел. Машину выкинуло под мчавшийся навстречу «КамАЗ», и Ване начисто срезало голову.

Мне стало больно. Наверное, я до сих пор любила его?

Вскоре Вика помирилась с Яковлевым и снова пришла работать в нашу редакцию. Она по-прежнему жила в квартире Ивана, как его законная жена, точнее, теперь уже вдова. Мы обходили друг друга стороной, делая вид, что между нами никогда ничего не происходило. У Вики опять были какие-то проблемы в личной жизни, но я намеренно не вдавалась в подробности. А при чьей-нибудь попытке просветить меня отвечала, что мне это безразлично.

Я чувствовала себя счастливой. Евгений оказался заботливым мужем и отцом, Андрюшка подрастал, и будущее казалось мне понятным и безоблачным.

«Восприми опасность как обещание покоя, а удачу как вестницу несчастья» — гласит одно из дзенских изречений. Оно всегда нравилось мне, но истинный его смысл до меня дошел, только когда не стало Жени.

Он умер внезапно — от остановки сердца, прямо на работе. С утра он чувствовал себя великолепно, ни на что не жаловался, и вдруг…

Я долго не могла поверить, что его больше нет.

Говорят, к нему в тот злополучный день приходила какая-то рыжеволосая девушка. Они недолго поговорили, потом Женю позвали к пациенту, умиравшему на операционном столе, а посетительница, не дождавшись его, ушла. Евгений вернулся в кабинет, выпил остывший кофе и потерял сознание. Когда его обнаружили, он уже не дышал.

Вскрытие показало наличие в организме сильного сердечного средства. К несчастью, у Евгения оказалась аллергия на этот препарат, и хотя доза была небольшой, для него она стала смертельной. Оставалось непонятным: зачем ему, никогда не жаловавшемуся на боль в сердце, понадобилось принимать лекарство? В этой истории было много неясностей, но смерть все равно списали на несчастный случай, и дело закрыли. Я же была тогда в таком состоянии, что не могла воевать.

Горе и отчаяние, навалившиеся на меня, подорвали мою веру в себя. Казалось, что все, кто становится мне близок, рано или поздно умирают, а потому я не имею права жить. Спас меня серьезный взгляд сына. С недетской мудростью малыш начал утешать меня, вытирая мои слезы своими ручонками и уговаривая потерпеть, подождать — так всегда уговаривала его я, когда он падал и ранил коленку. И мне стало стыдно. В своем эгоизме я едва не совершила подлость, едва не предала самого дорогого мне человека — маленького сына, оставив его одного в чужом и враждебном мире.

Спустя несколько дней, гуляя с ним в парке, я встретила странную женщину. Та блаженно улыбалась, глядя на моего сына, и вдруг сказала:

— Ангелы вокруг него вьются. Божье дитя. — А потом она вдруг диким взглядом окинула меня и судорожно перекрестилась: — А вокруг тебя кресты! Кресты! Береги сына, его ангелы держат тебя!

Прошло больше года со дня смерти Евгения. Я полностью погрузилась в работу и заботы о сыне, изредка выныривая из них, чтобы наскоро оглядеться по сторонам. Галя Молочкова уволилась из редакции, и теперь за ее столом сидела Серафима Ковалева. Она была всегда сдержанна, скрытна и холодна. И даже внешне старалась подчеркнуть всякое отсутствие помыслов о мирских утехах: волосы собраны в строгий пучок, темный английский костюм и мраморная неподвижность правильного лица. Этакая богиня, далекая от земной суеты.

Ее муж, Володя Ковалев, маленький, чернявый и вертлявый, работал у нас давно. Он не пропускал ни одной юбки, из-за чего слыл дамским угодником, и был всегда весел и безмятежен, как молочный поросенок. Само собой, когда в редакции появилась Серафима, резкое несходство супругов сразу бросилось в глаза.

Я теперь часто ходила в «Тройку» и работала там, выпивая немереное количество кофе и куря одну сигарету за другой. Надо сказать, что за годы работы в редакции я стала много курить, гораздо больше, чем могла себе представить раньше, но это пока меня не беспокоило. Обычно переживать о здоровье мы начинаем только тогда, когда его уже не осталось.

В тот день я, как всегда, обедала в «Тройке».

Мужчина сел за столик напротив и, опершись подбородком на сложенные в замок руки, стал задумчиво смотреть на меня. Я делала вид, что он меня не интересует, тщательно скрывая, что его внимание все же волнует меня. Он был высокий и статный и чем-то походил на Ричарда Гира, но дело было не в этом. Мужчина почему-то показался мне смутно знакомым, и это не давало мне покоя.

Когда он подозвал официанта и расплатился, я испытала одновременно чувство облегчения и досады. Облегчения, потому что странный человек сейчас уйдет — и я перестану думать о нем, а досады потому, что мне жгуче захотелось узнать, отчего его лицо мне кажется знакомым.

Мужчина встал и, неторопливо подойдя ко мне, положил на столик визитную карточку. «Даниил Сергеевич Соколов. Адвокат» — прочла я и вопросительно посмотрела на него.

— Пожалуйста, позвоните мне, — сказал он и быстро вышел.

Я мучилась примерно две недели. «Я знаю, ты когда-нибудь придешь, зайдешь случайно, повернув с дороги, небрежно пыль с плаща стряхнешь, случайно задержавшись на пороге…» Эти строки когда-то в юности написала я. Сейчас полудетские стихи постоянно вертелись в голове, не давая мне забыть случайную встречу. Я сопротивлялась, гнала мысли о «знакомом незнакомце» прочь, потому что давно решила — я больше не впущу в свою жизнь любовь.

Но в конце концов сдалась, уговорив себя, что мне совершенно необходима юридическая консультация. А еще, что следует непременно узнать, чего же на самом деле довольно известный в городе адвокат — я специально навела справки о Данииле Сергеевиче Соколове! — хотел от меня.

Однако, даже набирая номер его телефона, я все еще трусливо надеялась, что он не снимет трубку. Или его не окажется на месте. Но он ответил буквально после первого гудка.

Глава 5

Прошло два года. Боль от давних событий притупилась, я почти не вспоминала Ивана, а о смерти Евгения могла уже думать без слез, как вдруг жизнь вновь напомнила о них.

Приближался праздник — День журналиста. По традиции мы всем коллективом редакции собрались в ресторан. К моей большой радости Вики с нами не должно было быть — она взяла путевку на Золотые пески и собиралась провести весь отпуск в Болгарии. А раз так, можно прийти на корпоратив с Даниилом. Признаться, когда предложила ему сопровождать меня на вечеринку, ожидала услышать отказ, но он на удивление легко согласился. Мне бы задуматься, что раз все идет так гладко — это не к добру, но я ничего не заподозрила.

Разумеется, первым человеком, кого я увидела, как только мы подъехали к ресторану, оказалась Вика. Рядом с ней маячил долговязый и белобрысый Шурик — ее новый воздыхатель.

— Дан, может, не пойдем в ресторан? — тоскливо заныла я, предчувствуя недоброе.

— Почему?

— Мне расхотелось, — не очень убедительно соврала я и мрачно уставилась в окно автомобиля.

— А мне вот, представь себе, очень хочется. Имею я право, наконец, познакомиться с твоими коллегами? Или ты что-то от меня скрываешь? — ехидно улыбнулся Дан.

— Не говори ерунды, — огрызнулась я. И снова заныла: — Ну, пожалуйста, давай лучше отправимся в другой ресторан.

— Зачем? — уперся он. А если Даниил, истинный Овен, упирается, то сдвинуть с места его невозможно. — Вон и коллеги твои собрались, смотри, как тебе рады!

Он припарковал машину, и мне ничего не оставалось, как открыть дверцу и выйти.

— Дианка, привет! — радостно кинулась ко мне Любимцева. — Мы тут решаем, куда пойти: в ресторане-то канализацию прорвало. О, да ты с мужем! А он у тебя красавчик… — кокетливо подмигнула она сильно подведенным черным карандашом глазом.

Я немножко оторопела от столь радостного приема. Вообще-то мы с Любимцевой никогда не были особо дружны, этому мешали полярные приоритеты в жизни: она обожает розовый цвет, а я его терпеть не могу.

— И что, сильно залило? — обрадовалась я, наивно надеясь, что на том вечер и закончится.

— Да кошмар! Живого места не осталось!

— Дамы и господа, — взял слово Яковлев, — сегодня на повестке дня стоит один вопрос: куда пойти отмечать наш профессиональный праздник? Не дадим осрамившемуся ресторану с его дырявой канализацией испортить нам торжество! Какие будут предложения?

— Игорь, — поежилась Серафима, — ты как на профсоюзном собрании отрапортовал.

— А давайте прямо здесь, на травке, устроимся? — жизнерадостно развел руками Ковалев, показывая на газон. — Газетки постелим, водочка, закусочка, солнышко… хорошо!

Он зажмурил глаза от предвкушения и потому не заметил, как Сима одарила его презрительным взглядом.

— Травка отменяется. Здесь на газонах сидеть запрещено. — Сусанна длинными черными ногтями подцепила из пачки дамскую сигарету и воткнула ее в четко очерченный сливовый рот.

— Сусанка, как ты можешь с таким безобразием на губах ходить? — вздохнула Любимцева. — Аж страшно на тебя смотреть — рот, как у мертвеца!

— Что поделаешь, Людмила, — Сусанна выпустила облако дыма, — кто-то впадает в розовое детство, а кто-то всегда помнит о смерти.

— И все равно, — не сдавалась Любимцева, словно не замечая провокации. — Такие губы и поцеловать-то страшно. Ты ж молодая, тебе о жизни надо думать!

— Не ссорьтесь, девочки! — К Сусанне подошла Ада и обняла ее за талию. — Кто захочет, тот все равно поцелует. Мне вот нисколечко не страшно.

И она смачно чмокнула Сусанку в губы.

— Ада, размажешь… — подруга отстранилась, а Ада в ответ громко рассмеялась.

— Может быть, пойдем в другой ресторан? — обеспокоился Агент возможным срывом всего мероприятия.

— А у меня есть предложение лучше: поехали ко мне! — громко сказала Вика. — Квартира большая, все поместимся.

«Ну уж конечно, — ядовито подумала я, — квартира Ивана, которая перешла к тебе по наследству, вполне подходящий полигон: места много, посуды тоже хватает».

Я торопливо потянула Дана за рукав.

— Данюша, что-то мне уже не хочется ничего праздновать. Поедем домой, а? Я твоих любимых творожных пончиков пожарю…

Он с удивлением оглянулся:

— С чего вдруг тебе домой захотелось? И, главное, именно тогда, когда я сгораю от нетерпения познакомиться с твоими друзьями.

— Но…

— Нет, я сказал.

Я стихла и насупилась.

Вика тем временем уже бойко ворковала по телефону.

— Поросенок? Горячий? Это здорово! Михасик, я тебя обожаю, скоро будем!

— Мальчики за водкой, девочки за закуской, — тем временем распоряжался Яковлев.

— Отменяется! — скомандовала Вика. — Сначала едем за поросенком, а все остальное купим возле моего дома, там рядом супермаркет.

Любимцева засуетилась:

— Адочка, у вас в машине для меня место найдется?

— Конечно, Людмила Анатольевна, садитесь. Сусанна подвинется.

— Не подвинусь, — буркнула Сусанка, обиженная критикой своей помады, но все-таки пересела.

— Очаровательная, ты поедешь со мной, — обратился Вася Смирнов к внештатнице Светлане, прозванной Очаровашкой за манеру во время разговора томно закатывать глаза. Девушка заочно училась на журфаке и подрабатывала сразу в нескольких газетах, но основную массу времени предпочитала торчать у нас в редакции и уже стала как своя.

Очаровашка покраснела и застучала каблучками следом за вальяжно шедшим Василием. Как только она, изящно придержав коротенькую юбочку, села на переднее сиденье его машины, фотограф газанул и круто развернулся, едва не задев стоявшую на обочине старушку. Та отшатнулась и погрозила вслед машине сухоньким кулачком.

Проводив их взглядом, Вика презрительно скривилась и гаркнула на Яковлева:

— Игорь, сколько тебя можно ждать? Садись на заднее сиденье. Шурик, поехали!

Игорь Семенович торопливо выкинул только что прикуренную сигарету и беспрекословно полез в «Ладу» Шурика. Тот недовольно скривился. Он терпеть не мог, когда его называли Шуриком, да еще прилюдно. Будучи лейтенантом ФСБ, парень страшно этим гордился и предпочитал, чтобы к нему обращались не иначе как Александр Викторович.

— Кто не знает куда, поезжайте строго за нами! — крикнула Вика, и они умчались.

Мы тронулись следом.

Первая остановка была у ресторана, где нас уже ждал его хозяин Михаил. Выкупив убыточное кафе несколько лет назад, он стилизовал его под старинную таверну и сделал ставку на незатейливую народную кухню. Вика, как раз начинавшая тогда подрабатывать рекламными статьями в газете и репортажами на местном телевидении, с рвением взялась за дело, и вскоре название «У корчмаря» не знал в городе разве только ленивый или житель дальней деревеньки, из-за отсутствия электричества никогда не смотревший телевизора и не читавший газет. В благодарность за рекламу Вика почти год обедала у Михаила бесплатно, да и после он всячески старался оказывать ей знаки внимания.

Сейчас, увидев Вику, Миша заторопился к ней навстречу, подал руку, помогая выйти из автомобиля, и они скрылись в недрах таверны. Отсутствовала Вика довольно долго, и я не удержалась, чтобы не использовать паузу в своих интересах.

— Как есть хочется… — тоскливо протянула я, с надеждой глядя на Даниила. — А еще не скоро придется. Пока овощи нарежем…

— Это недолго.

— Салаты пока сделаем…

— Купим готовые.

— Фу, — скривилась я.

— Почему «фу»? А раньше, помнится, тебе они нравились.

И тут Вика вынырнула из ресторана с аппетитным коричнево-золотистым поросенком в руках, остро пахнущим тимьяном, майораном и кинзой, и разговор завял сам собой.

Через час все радостно высаживались на стоянке перед Викиным домом. Как ни странно, Вася с Очаровашкой нас не ждали, хотя и уехали раньше всех. Их не было ни около Мишиной таверны, ни в супермаркете. Но едва мы подошли к подъезду, как показался Васин автомобиль, и Вика приостановилась.

— Вы как всегда, — ехидно прокомментировала она появление коллег. — Вам бы только жрать, а работают пусть другие.

Светлана, и так выглядевшая невеселой, совсем упала духом, а Вася ехидно ухмыльнулся:

— Так вы и без нас хорошо справились, чего всем стадом толпиться…

Вика вскипела, но ответить ничего не успела, потому что подлетела радостная Любимцева, задержавшаяся в магазине, и затарахтела:

— Викочка, я готова к труду и обороне! Что мне доверят?

— Картошку чистить, — сквозь зубы процедила Вика, — что тебе еще можно доверить?

Но Любимцева отличалась хорошим душевным здоровьем и никогда не обижалась.

Лифт, как водится, не работал. Чертыхаясь и проклиная все на свете, мы растянулись по подъезду, как караван верблюдов по Сахаре. Впереди шли самые выносливые и спортивные, последней, охая и кряхтя, плелась Любимцева. На четвертом этаже она остановилась, тяжело дыша, и махнула рукой:

— Не ждите, идите дальше без меня!

— Самоотверженно прикрыла собой тылы, — хихикнула Сусанна.

— Тылы устали и застряли, не долетев три этажа, — на мотив «Усталой подлодки» с серьезным видом спел Агент.

— Я все слышу! — крикнула снизу Любимцева. — Назло вам начну бегать по утрам.

— Давно пора, — отозвался Агент.

Вика открыла дверь, Шурик вошел и, включив в прихожей свет, понес на кухню поросенка. Сумки с продуктами сгрузили на столик у порога, и мужчины сразу, видно притомившись, отправились на балкон курить. Женщины в соответствии с доброй русской традицией двинулись на кухню. Следом за нами прибежала запыхавшаяся Любимцева и, чтобы не быть в аутсайдерах, тут же схватилась за фартук. А может, просто сильно проголодалась. Людмила вооружилась картофелечисткой и запела в такт падающим в ведро очисткам:

Миленький ты мой,

Возьми меня с собой!

Там, в краю далеком,

Буду тебе женой.

— Ой, Люда, — потрясла головой Серафима, будто отгоняя назойливую муху, — тебе медведь на ухо наступил.

— Слон, — уточнила Сусанна.

— Наступил, — радостно согласилась Любимцева, — но петь я все равно люблю. Так бы целыми днями и пела!

Я меланхолично нарезала на блюдо огурцы и помидоры, украсила все веточками зелени и вручила Светлане, сидевшей у стены как пай-девочка, сложив руки и глядя на нашу возню невинными голубыми глазами:

— На, неси на стол.

Очаровашка с готовностью упорхнула и довольно быстро вернулась.

— Еще есть, что нести?

— Есть. — Серафима сунула ей в руки тарелку с колбасой. — Скажи Вике, пусть придет, найдет мне терку. Сыр натереть надо.

Светлана ушла и отсутствовала так долго, что я даже забыла, куда ее посылала Серафима. Поэтому, когда Очаровашка вновь влетела в кухню, я вздрогнула от неожиданности. Тем более что она радостно объявила:

— А ее там нет!

— Кого нет? Терки? — переспросила Серафима.

— Вики.

Я почувствовала укол в сердце — вот оно, началось — и сказала, что пойду поищу хозяйку. И нашла. В дальней комнате. Это была, вероятно, Викина спальня. Даниил сидел за столом, рассматривая альбом с фотографиями, а «сладкая девочка» откровенно обольщала моего мужа, кокетничала, томно закатывая глаза, поводя плечиком и наклоняясь так, что ее пышный бюст почти касался носа моего мужа.

Я прислонилась к дверному косяку, почувствовав слабость в ногах. И тут Вика подняла голову и невинно спросила:

— Что случилось?

— Ничего. Кроме того, что вас все ждут.

— Да, действительно, нехорошо получается. Давайте, Вика, продолжим наш разговор немного позже. — Даниил встал, а я, не ожидая, когда он подойдет ко мне, вернулась на кухню.

Голова у меня гудела, как после нокдауна. Я механически протянула руку к пачке сигарет, лежавшей на окне, достала одну и трясущимися руками прикурила.

— Ты ж вроде бросила? — удивилась Сусанна.

— Опять начала, — рассеянно ответила я. И тут увидела в руках Серафимы терку. — Ой, прости, совсем забыла, за чем ходила, — виновато произнесла я.

— Ничего, я сама нашла, — сказала она.

Сима натерла сыр, выдавила туда чеснок и, положив сметаны, начала мешать.

— Жадно куришь, будто с голодухи. Что-то случилось?

— Нет, — мотнула я головой. — Я тут чью-то сигарету без спросу стащила.

— Травись, не жалко, — откликнулась Сусанна и выпустила очередной клуб дыма в окно. — Так что там произошло? Ты сама не своя.

— Ерунда. Вялотекущая шизофрения.

— А, — кивнула она, — это не страшно. У нас она у всех. Течет.

Мы наконец сели за стол и заработали столовыми приборами. Есть мне совершенно расхотелось, и я только вяло ковыряла вилкой салат.

— Ты почему не ешь? — повернулся ко мне Даниил. — Не нравится? Может быть, тебе рыбы положить?

— Не хочу, — поморщилась я.

— Что значит «не хочу»?! — искренне изумился он.

Никогда не страдавший отсутствием аппетита, мой супруг абсолютно не понимал, как можно добровольно отказываться от еды.

— Это значит — не буду.

— Еще чего! — пробормотал Даниил и с усердием, достойным лучшего применения, накидал мне в тарелку всего, что нашел на столе. — Ешь!

— Дан, ну что ты делаешь? — заныла я.

— Какой красивый поросенок! — вдруг воскликнула Любимцева. — Помнится, на Новый год такой же был. Это не он, случайно?

Вика сразу поняла ее намек — новогоднего поросенка так и не попробовали из-за ее ссоры с Яковлевым. Скандал тогда разгорелся не на шутку, дошло до метания друг в друга посудой, и гости предпочли тихо ретироваться.

— Он, — кивнула Вика.

— Так ты бы хоть банан сменила, что ли… Вот этот, который под хвостом торчит. А можно и тот, что изо рта.

— Да чего менять, все равно это муляжи, — буркнула Вика.

— Правда?! — простодушно изумилась Светлана и дернула один банан. Пальцы провалились в спелую мякоть.

— Ты его еще за пятачок укуси для чистоты эксперимента, — съязвила Серафима.

Ее раздражало, что Ковалев не спускает глаз с юной прелестницы, и она не сдержала эмоций.

Между тем Яковлев разлил спиртное и, взяв рюмку в руку, поднялся. Тут же вскочил и Шурик.

— Разрешите мне, — оттеснил бравый лейтенант Яковлева. — Как хозяину дома, так сказать.

Игорь Семенович недобро посмотрел на него и поморщился.

— Поскольку в основном, — поднял бокал с шампанским Шурик, — здесь собрались работники пера…

— И топора, — вставил Яковлев.

Шурик зыркнул на него злым глазом и, ожидая очередного подвоха, поторопился закончить тост:

— Я предлагаю выпить за них!

— За оборзевателей и рекоспондентов! Ура, товарищи! — закончил Яковлев.

У Шурика заиграли желваки на лице. Не дожидаясь, пока он сцепится с Яковлевым, Любимцева вскочила и рявкнула:

— Так выпьем же за нас! За четвертую власть!

Все чокнулись, выпили и заработали вилками.

— Людочка, как ты в Белокаменную съездила? — спросила Серафима, меланхолично наблюдая, как Яковлев и Шурик наперебой подкладывают на тарелку Вики лучшие куски, а та поочередно кормит обоих поклонников — протягивает им иссиня-черные мясистые оливки кончиками пальцев. Мужчины снимали их губами. Все это походило на кормежку зверей в зоопарке и смотрелось глупо и смешно.

Любимцева поправила розовые цветочки-заколочки в выжженных перекисью волосах и мечтательно произнесла:

— Ой, хорошо съездила, Сима…

— Так расскажи, что было, что видела, — попросила та.

— Слушай, история со мной одна произошла… цирк, да и только! — Любимцева с хрустом закусила соленым огурчиком и продолжила: — Представляешь, прогуливаюсь по Москве и вдруг набредаю на фешенебельный бутик. А там объявление: «Сегодня у нас распродажа, все товары по сниженным ценам, скидки — 50 процентов!» Конечно, я вошла. Смотрю, а там белье — просто отпад. И цены вполне приемлемые: сто, двести, самое дорогое — четыреста. Глянула в кошелек — почти две тысячи еще есть. Ну, я на радостях набрала и себе, и дочери, и сестре. Подхожу к кассе, а там выясняется, что цены-то — в долларах. А я, растяпа, думала, что в рублях. Чуть со стыда не сгорела! Жалко, конечно, уже размечталась перед молодым любовником в красивом белье покрасоваться…

— И что, ты так ничего и не купила? — огорчилась за нее Светлана.

— Господи, ты что, считать не умеешь?! — воскликнула Ковалева. — Цены были в долларах! У нее даже на одни приличные трусы не хватало!

Глаза у Светланы округлились, и она замерла, не в силах переварить услышанное. Стоимость белья размером в ее месячную зарплату поражала воображение. А потом Очаровашка заметила:

— Не очень-то умно за фирму переплачивать, у нас на рынке не хуже можно купить.

Светлане было восемнадцать, мама ее работала библиотекарем, а папаша давным-давно исчез, оставив о себе лишь смутные воспоминания. И поскольку собственных мыслей у Светы еще было мало, то сейчас, надо полагать, она озвучила точку зрения своей маменьки, вызвав минуту напряженной тишины.

— Ой, анекдот новый слышала, очень мне понравился! — прервала паузу Любимцева.

— Рассказывай, — оживилась Вика.

— Два старых еврея прогуливаются по одесской набережной… — начала Людмила.

— Слышали уже, — перебил ее Яковлев. — Чего это тебя на национальную тему потянуло?

— И сколько лет знатоку анекдотов? — понимающе подмигнул Ковалев.

— Двадцать шесть, — явно испытывая удовольствие от самого факта, просветила общественность Людмила Анатольевна.

— Вика, передай мне, пожалуйста, селедочку под шубой, — растянул в улыбке губы Вася. Глаза же фотографа при этом оставались серьезными, что производило неприятное впечатление.

Вика молча подвинула к нему селедочницу.

— Правда, Вика у нас в редакции самая красивая девушка? — ухмыльнулся Вася, повернувшись к Даниилу.

У Дана от такой бесцеремонности вытянулось лицо.

— Для меня самая красивая — моя жена, — галантно выкрутился он, заставив меня от досады прикусить язык, чтоб не ляпнуть что-нибудь скандальное. Дану ужасно не нравится, когда я опускаюсь до базарного этикета.

Собственно говоря, мне много и не надо. Убрал бы он из своей речи всего два слова: «для меня», и я была бы полностью удовлетворена. Не потому, что считаю себя самой красивой, а потому что ответ должен быть равноценным вопросу.

В этот момент мне вдруг показалось, что Вася что-то быстро шепнул Вике, после чего та дернулась и сбила на пол салатницу с «оливье». Не знаю, было ли жалко Васе салат или посуду, но Вику он пожалел.

— Ничего, ничего, дорогая, — дружески потрепал он ее по плечу, — с кем не бывает.

Вика резко сбросила его руку и, в сердцах швырнув скомканную салфетку на тарелку, вышла. Следом за ней подорвался Шурик.

— Ой-ей, побежал утешать, — прокомментировал Василий. — Футы-нуты, нервные мы какие!

Он делано рассмеялся и, развязно взяв за руку Светлану, притянул ее к себе. Очаровашка покорно прильнула к нему, восторженно глядя на него голубенькими глазками из-под реденькой беленькой челки. И тут же предложила:

— Потанцуем?

— Музыка слишком тихая, — отмахнулся он.

— Я сейчас сделаю громче! — сказала Света.

Девушка побежала к магнитофону, Смирнов, проводив ее ироничным взглядом, повернулся к Яковлеву и процедил:

— Пойду, воздухом подышу. Душно что-то. — И он вышел.

Света сникла, руки ее безвольно опустились, и тут любвеобильное сердце Ковалева не выдержало. Он взял ее за талию и повел танцевать.

Танцевать Владимир любил. Вытащив Светлану на свободное место и убрав лишние стулья, он принялся усиленно демонстрировать свое мастерство, виляя бедрами и выворачивая ноги. Когда-то в детстве он учился бальным танцам и с тех пор считал себя непревзойденным танцором.

Серафима этого зрелища не оценила. Окинув мужа ироничным взглядом, поднялась и, громко хлопнув дверью, вышла, но он танцевать не перестал. Однако, как только музыка смолкла, Ковалев бросился следом за Серафимой, оставив Светлану стоять посреди комнаты.

Девушка растерянно смотрела на закрывшуюся дверь и кусала губы. Казалось, она вот-вот расплачется, и Яковлев не выдержал.

— Садись, очаровательная, выпьем за любовь, — сказал он.

Игорь Семенович быстро налил водки и придвинул одну рюмку Светлане. Они чокнулись, выпили на брудершафт и закусили кабачковой икрой. Икра стояла ближе всего, а Яковлеву лень было тянуться за чем-либо другим. Светлана же впала в тихую задумчивость и ела с брезгливым равнодушием.

Глава 6

Смесь в нашей компании получалась взрывоопасная: Яковлев, много лет влюбленный в Вику и прощавший ей все или почти все, Вася, судя по всему так до конца и не смирившийся со своей отставкой и временами пытавшийся вернуть расположение Вики, и Шурик, птица неясного полета, этакий «щегол», как метко окрестила бравого лейтенанта, впервые его увидев, Любимцева.

Из-за закрытой двери слышались невнятные возбужденные голоса, я прислушалась, от напряжения вытянув шею, и встала.

— Ты куда? — цапнул меня за руку Даниил.

Он прекрасно знал, что я любопытна и люблю совать нос не в свои дела, и ему это не нравилось.

— Водички попить, — испуганно соврала я.

Дан молча плеснул минералки в стакан и подал мне.

Пить мне совершенно не хотелось. Но чтобы проницательный Дан не заметил этого, я с жадностью отхлебнула — и тут же поперхнулась. Противная вода попала не в то горло, я закашлялась, слезы брызнули из глаз.

Муж вскочил и что есть силы двинул меня по спине.

— Ты что?! — я сразу обрела способность говорить. — Больно же! Теперь будет синяк!

— Слава богу, жива. — Даниил с выражением облегчения рухнул обратно на диван и налил себе воды. — Мне показалось, что будет как в тот раз.

Когда мы только начали жить вместе, к нам пришла мама Даниила с огромным арбузом в подарок. Мы ели его на залитой солнцем кухне, оживленно болтали и все время смеялись. Вдруг я поняла, что не могу дышать. Сладкий сок перекрыл дыхательное горло, от испуга у меня возник спазм, и я почувствовала: еще минута — и все. Причем я не могу ничего сказать, не могу ни вдохнуть, ни выдохнуть и даже кашлянуть, потому что воздуха в легких почти не осталось.

К счастью, мама Даниила, астматик со стажем, догадалась, что со мной происходит. Она вскочила, и, набрав в стакан из-под крана горячей воды, влила мне ее в рот. Спазм прошел, я шумно вдохнула и закашлялась. Кашляла очень долго, отчего горло долго саднило, а голос охрип.

Даниил потом долго прикидывал, что еще можно сделать, если человек задыхается.

— Пробить горло ножом и вставить дыхательную трубку. Любую, хоть носик чайника, — разозлилась однажды я. — Это знают даже дети.

— Ты шутишь? — возмутился Дан.

— Абсолютно серьезна.

— Я бы не смог.

— И получил бы в результате труп. Пока приехала «Скорая», уже некого было бы спасать.

К единому решению мы тогда не пришли, малодушно сойдясь на том, что лучше бы подобного никогда не происходило.

Сейчас я подергала плечами, ощущая боль от «нежного» мужниного удара, и ехидно прошипела:

— Между прочим, по последним данным, стучать в таких случаях по спине не только не полезно, но даже опасно.

— Почему? А меня в детстве всегда по спине хлопали.

— Вот и неправильно, что тебя хлопали. Инородное тело от удара может сместиться еще дальше в дыхательное горло, поэтому нужно обхватить руками поперхнувшегося человека за грудь и резко поднять.

— Глупости, — фыркнул Дан, — никогда с подобным не встречался. Уж я бы знал.

Я покосилась на него, подозревая, что муж просто разыгрывает меня, и, уловив легкую ухмылку, промелькнувшую на мгновение на его лице, обиделась. Поэтому, не ответив, пошла к двери.

— Э, ты куда? — вскочил Даниил.

— Тушь от твоего удара потекла, надо поправить, — мстительно прищурившись, заявила я.

— У тебя ж водостойкая!

— И, слава богу, иначе бы поправлять нечего было!

Дан порывался пойти за мной, но в этот момент в него вцепился мертвой хваткой Агент, решивший вдруг проконсультироваться по поводу получения бабушкиного наследства. Я услышала, как Даниил начал перечислять вероятные подводные камни, и быстренько вышла.

Забавно было ходить по квартире, где я когда-то жила. Судя по всему, Вика не большая охотница до капитальных ремонтов, здесь почти ничего не изменилось. Вон даже картина, которую Иван когда-то купил для меня на Арбате, по-прежнему висит на своем месте. Я сразу ее узнала — девушка рвется ввысь, мечтая взлететь и рискуя при этом разбиться, а на лице ее написаны ожидание счастья и наивная вера в совершенство мира.

От нахлынувших воспоминаний защипало в носу, я вернулась к двери и закрыла ее. Еще не хватало, чтобы кто-то застал меня тут льющей слезы! У нас в редакции работают хорошие люди, но они не упустят случая позлословить о ближнем. И почему Вика не избавилась от этой картины? Наверное, просто не знала, что она была куплена для меня. Но еще более странно, что Иван, собирая мои вещи, оставил картину себе. Забыл? Обычно он ничего не забывал. Я потешила себя иллюзией, что он все-таки любил меня и оставил ее на память.

Вдруг в коридоре послышались шаги, и кто-то замер прямо около двери. Потом раздался осторожный стук.

Вздрогнув, будто меня застигли за чем-то неприличным, я бросилась к потайной двери, замаскированной под книжный шкаф, и нажала кнопку. Створка бесшумно раскрылась, я нырнула в кабинет и там затихла.

— Что тебе нужно? — донесся до меня женский голос.

И тут проснулся кот Федот, спавший в кабинете на диване, подошел ко мне и начал громко мурлыкать, мешая мне шпионить.

— А ты не догадываешься? — ответил на вопрос мужчина. — Бедная маленькая девочка, плохой дядя чего-то от нее хочет, а она не понимает…

— Урод.

— От уродицы слышу. Тебе придется мне дать.

Что ответила женщина, мне разобрать не удалось, потому что в этот момент кот истерически замяукал, требуя ласки.

— Тсс, тише, киса, — прижала я палец к губам.

Существо независимое и строптивое, Федот тем не менее питал любовь к женщинам и ластился к ним, а к мужчинам испытывал необъяснимую ненависть, норовя укусить или расцарапать. Потому каждый раз перед приходом гостей Вика запирала своего питомца в кабинете.

Человек по ту сторону двери шкафа тоже услышал Федотовы вопли и повернул ручку, собираясь войти. Я опрометью бросилась к другому выходу из кабинета, радуясь, что замок в потайной дверце заело и он не открывается. Только оказавшись в узком коридорчике между кабинетом и ванной, я перевела дух. Неторопливо, делая вид, что просто гуляю, вошла в ванную, открыла кран и, обильно намылив руки, смыла пену водой и вышла в коридор. Неожиданно туда чуть ли не вползла Светлана, сдавленно пробормотав:

— Что-то мне нехорошо… Совсем плохо стало…

— Да, паршиво выглядишь, — разглядывая ее, сказала я. — Не стоило устраивать соревнование с Яковлевым, кто больше выпьет. Все равно ему в этом деле нет равных.

— Ничего я не устраивала…

И тут я истерически заорала. Дело в том, что в огромном, во всю стену зеркале я увидела, как кто-то падает с балкона кухни. Успела заметить край рубашки веселой расцветки и светлые брюки, из чего сделала вывод, что это Вася.

— И-и… — тоненько завизжала Светлана, испуганная моим воплем.

Все, кто был в гостиной, вылетели в коридор и уставились на меня. Даниил бросился ко мне и начал тормошить, повторяя:

— Что? Что такое?

— Ничего! Да не тряси ты меня! — разозлилась я.

— Кричала чего?

— Там, кажется, Вася упал…

Вся толпа кинулась на балкон, рискуя его обрушить. Я опасливо двинулась следом, прикидывая, выдержит старый балкон или нет, а то, может, и не стоит на него заходить. Но любопытство пересилило, и я, растолкав Аду и Сусанку, влезла между ними и глянула вниз. Там, нелепо подогнув ногу и откинув руку, лежал Вася Смирнов.

«Скорая помощь» еще только завывала где-то вдали, а во двор уже въезжал милицейский «уазик». Вот так всегда, милиция впереди, а «Скорая» последняя. Лучше бы было наоборот. Хотя, судя по Васиной позе, в медицинской помощи фотограф вряд ли нуждается.

Однако какие бдительные у нас граждане… Прямо испытываешь чувство гордости за наш народ! Мы только на балкон успели выскочить, а какой-то очевидец Васиного полета уже успел милицию вызвать.

— Отлетался, голубь, — вздохнула Ковалева.

— Боже, какой кошмар! — прошептала Сусанна, дрожащими руками елозя по карманам в поисках сигарет.

— Они на кухне, — подсказала я, и руки ее замерли, где были.

— А что случилось? — последней на балконе появилась зеленая после общения с унитазом Светлана.

Ей никто не ответил. Вика стояла бледная, как стена, и только чуть-чуть отличалась по цвету лица от Светланы. Да это можно понять: теперь, как хозяйку квартиры, ее по допросам затаскают, особенно, если окажется, что Вася не сам с балкона свалился. Кстати, люди с таким характером, как у Василия, добровольно из жизни не уходят.

Где-то вдалеке раздалась трель дверного звонка, и я не сразу сообразила, что звонят именно к нам. Потом в коридоре послышались шаркающие шаги — видно, Любимцева шла открывать. Интересно, почему она не выбежала со всеми, когда я заорала? Вероятно, задремала. Ей, наверное, молодой любовник по ночам спать не дает, вот она и ходит полусонная. Не могу понять, где она их находит и что парней в ней привлекает, таких молодых? Выглядит Людмила старше своих лет, бедна, как церковная мышь. Конечно, старый конь борозды не портит, но так то ж конь… Или эта поговорка касается непарнокопытных обоего пола?

Вскоре у балконной двери появилась Любимцева с милиционером, скромно державшимся в ее тени. Пока она удивленно хлопала глазами, пытаясь догадаться, чего все на балконе торчат, милиционер, отодвинул ее в сторону и вышел вперед.

— Добрый вечер. Разрешите представиться: оперуполномоченный уголовного розыска, капитан милиции Олег Ефимов.

— А по отчеству? — почему-то заинтересовалась Ковалева.

— Валентинович. Попрошу не расходиться, мне нужно задать вам несколько вопросов.

— Да что случилось-то? — Людмила Анатольевна вытаращила глаза и нервно сглотнула.

Повисла тишина. Наконец, я не выдержала и просветила ее:

— Вася с балкона упал.

— Ах! — вздохнула Любимцева, хватаясь за сердце и оседая.

Ефимов увидел меня и вдруг покрылся красными пятнами.

— Попрошу хозяйку квартиры выделить место для проведения опроса присутствующих, — буркнул он и почему-то повернулся ко мне.

— Хозяйка — я. — Вика убрала волосы с лица и показала рукой в сторону двери-шкафа: — Можно пройти сюда.

Мой муж страдает профессиональной болезнью сыщиков — излишней подозрительностью. Поскольку с переходом из оперов в адвокаты объектов для слежки у него стало меньше, изрядная доля усилий Даниила сосредоточилась на мне. Сейчас от него не укрылась странная реакция капитана Ефимова, и он принялся сверлить меня взглядом. Я пожала плечами и вытаращила глаза, что должно было означать: «А я откуда знаю!» Судя по его виду, Дан мне не поверил. И правильно — потому что с Олежкой мы учились в одной школе и он когда-то был в меня влюблен.

Вика прошла к потайной двери, нажала на кнопку, и створка повернулась. Ефимов быстро вошел в кабинет и тут же от неожиданности вскрикнул, замахал руками, пытаясь сбросить с себя шипящую и плюющуюся тварь — кота Федота. Но не тут-то было! Голодный и злой Федот с удовольствием вымещал на капитане гнев и ненависть к мужчинам.

— Снимите его с меня! — взмолился опер, когда Федот споро перебрался ему на спину.

Вика очнулась и, оторвав лапы кота от капитанской спины, запихнула питомца в кладовку. Кот взвыл.

— Какая, однако, мужененавистническая тварь… — хмыкнул Ковалев, поеживаясь. — Интересно, кто из Викиных мужей ему так насолил, что кот теперь всех мужчин ненавидит?

Капитан Ефимов прижимал к царапине на щеке носовой платок, воротничок форменной рубашки уже был испачкан.

— Надо кровь остановить, — заволновалась Серафима. — Вика, у тебя есть перекись водорода?

— Да.

Хозяйка дома, как робот, повернулась и молча пошла на кухню. Все гуськом потянулись следом.

— Только она концентрированная, разбавить водой нужно, чтоб не было ожога, — предупредила Вика, доставая флакон из шкафчика на стене.

Серафима торопливо плеснула в склянку перекиси, добавила воды и, смочив ватку, обработала царапины на шее и щеке Олега.

— Спасибо! — Капитан повернулся и с такой искренней благодарностью посмотрел на Серафиму, что та даже порозовела.

— У вас рубашка в крови, — неожиданно робко заметила она. — Может быть, вы ее снимете, а я постираю?

Олег замялся, явно испытывая неловкость от того, что останется при исполнении практически в неглиже, и тут его подтолкнула к решению Любимцева:

— Снимайте, снимайте! В машинке отожмем, и рубашка быстро высохнет. Вон на улице жара какая! Вика, дай товарищу капитану что-нибудь надеть.

Вика меланхолично прошла к шкафу и достала из него махровый мужской халат. Шурик поморщился, но ничего не сказал. Вскоре рубашка болталась на балконе, пришпиленная желтыми прищепками, а капитан сидел за столом в кабинете в роскошном темно-бордовом халате. Закончив писать, он прошел в столовую, где, как овцы на заклание, сгрудились претенденты в подозреваемые, и громко спросил:

— Кто-нибудь желает высказаться первым?

Все промолчали. Капитан подумал и указал на Вику:

— Давайте-ка начнем с вас.

Хозяйка безропотно встала, а остальные тут же расслабились, зашевелились, будто им дали команду «вольно». Агент, как вечно самый голодный, тут же набросился на поросенка, откромсал кусок мяса и, шмякнув его в тарелку, обильно намазал горчицей и хреном. Даниил, наблюдавший за ним из-под полуопущенных век, устало закрыл глаза и, судя по всему, собрался немного вздремнуть. Одной из отличительных черт моего мужа была способность засыпать где только можно и на любой нужный ему срок. То есть он засыпал моментально, будто его выключали, и так же просыпался. У меня ничего подобного не получалось.

— Черт возьми, есть в этом доме нормальная зажигалка? — Сусанка в сердцах запустила в стенку неисправным огнивом.

Даниил приоткрыл один глаз. Игорь Семенович дернулся и, пролив водку, с сожалением посмотрел на стол.

— Не нервничай, душа моя, — Яковлев достал из кармана зажигалку и склонился к Сусанне, давая ей прикурить, — все пройдет.

— Что-то Вики долго нет, — пробормотал Шурик, вытирая со лба пот.

Нервничает. Ну, еще бы! Ему, сотруднику ФСБ, оказаться замешанным в скверной истории, это вам не пустячок. Могут и неприятности на службе возникнуть. Как минимум. А то и в запас в лейтенантском звании может отправиться.

В дверях, наконец, появилась Вика. Она задержалась на мгновение, окинув столовую рассеянным взглядом, и прошла в самый дальний угол, будто отгородившись от всех.

— Ну, что он спрашивал? — бросился к ней Шурик.

— Ах, отстань, — нервно отмахнулась от него Вика, — сейчас сам узнаешь.

Игорь Семенович оторвал нос от рюмки и кивнул, издав что-то вроде довольного кряканья.

— Да-а-а…

— Что «да»? Чему ты радуешься? — зло вскинулась Вика. — Ты тоже сейчас пойдешь показания давать. А где ты, интересно, был, когда Вася упал?

— Так, душа моя, я курить в подъезд выходил, — вытаращил глаза Игорь Семенович, не ожидавший вероломного нападения от любимой женщины.

Повисла тишина. Все мысленно взвешивали вероятность того, что именно Игорь помог Васе упасть с балкона. Ну, из ревности, например. Чем не повод?

— Вы чего? Вы чего, а? — завертел головой Яковлев, вглядываясь в лица коллег.

Любимцева фыркнула и отвернулась, Ада сразу принялась ковырять кусок мяса вилкой, Светлана нервно захихикала, потом громко икнула и загрустила.

Лицо Яковлева пошло пятнами. Он судорожно сглотнул, напрягая память, и вдруг облегченно рассмеялся:

— Так меня ж сосед сверху видел! Он как раз с ведром выходил!

— Ведро пустое было или полное? — подала голос Сусанна, уставившись на Яковлева немигающим взглядом.

— П-пустое, — заикаясь, пробормотал Игорь Семенович. — А что?

— Пусто будет.

Игорь Семенович обмяк и как-то весь съежился.

— Ой, мамочки-и, — всхлипнула Светлана. И вдруг по-бабьи запричитала: — Ой, что же теперь буде-е-ет…

Серафима повернулась к мужу и зло прошипела:

— Говорила тебе, дома надо было оставаться. Нет, заладил: «Пойдем да пойдем. Все наши соберутся, неудобно». Ну что, теперь тебе удобно? Я всегда знала, что в редакции не все ладно. Но чтоб такое!

— Сима, не надо, дома поговорим.

— Дома? А где он, наш дом? Может, здесь? Теперь тут и будем жить. Во всяком случае, заночуем точно. В этой отвратительной квартире!

— Больно вы мне здесь нужны, — огрызнулась Вика, выходя из комнаты.

Следом за ней, стараясь не привлекать к себе внимания, выскользнула Сусанна. Но едва за ними закрылась дверь, как тут же и распахнулась, впустив свежеопрошенного Агента. Он улыбался и вообще чувствовал себя, похоже, великолепно.

— Мадам Диана, господин капитан вас просили, — манерно доложил он.

Даниил тут же проснулся и проводил меня встревоженным взглядом.

«Господин капитан» сидел спиной к окну и что-то писал. Я вздохнула. Ну почему я должна сидеть лицом к свету? Очень уж не хочется увидеть разочарование в глазах давнего знакомого. Скорей бы стемнело: при искусственном освещении я выгляжу очень даже ничего. Олег оторвался, наконец, от бумаг и с чувством произнес:

— Здравствуй, Дина!

Когда-то мы с Олежкой учились в одной школе, он был младше меня и казался мне совершеннейшим ребенком. Ефимов же, по настойчивым школьным сплетням, упорно вздыхал по мне. Надо сказать, что Олег всегда был очень хорош собой, и мне его внимание льстило, но не более того — разница в возрасте казалась непреодолимым препятствием. Мы и говорили-то с ним всего пару раз. Или, может, чуть больше. Потом он уехал из города — учиться, а я вышла замуж.

— Здравствуй, Олег, — сказала я. — Ты так изменился, возмужал, прямо не узнать!

— А ты все та же, только косы нет.

Комплименты я люблю, грешна. Заметив в его глазах прежний огонек, не удержалась от соблазна, чтобы чуть-чуть не похулиганить. Выпрямилась, слегка откинувшись и прогнувшись в спине, и сложила ноги так, что они соблазнительно показались в разрезе юбки. Олег скользнул по ним взглядом и порозовел.

— Я не прав! Ты не та же, а стала еще прекраснее!

Не знаю, насколько он был искренен, но надеюсь, допрос с пристрастием теперь мне не грозит.

— Спасибо, — по-королевски кивнула я. — А ты давно в городе? Говорят, ты уезжал.

— И даже не один раз, — вздохнул Ефимов. — Знаешь, я раньше по-детски мечтал: вот вернусь, и мы с тобой наконец поговорим. А когда возвращался, всякий раз оказывалось, что ты опять замужем. Сейчас даже смешно вспоминать.

Я обиделась.

— Се ля ви. В жизни надо понастойчивей быть. А сам-то был женат?

— Был, — почему-то пряча глаза, сказал Олег. — И года вместе не протянули, разошлись врагами. Правда теперь встречаемся как ни в чем не бывало, даже дружим. Ну, да ладно, надо возвращаться к нашим баранам. То есть к опросу свидетелей. Ой, извини! — спохватился Ефимов.

— Ничего, ничего, — смилостивилась я, — ты совершенно прав, бараны они и есть бараны. Умные в переделки не попадают.

— Я совсем не хотел тебя обидеть! Жаль прерывать воспоминания, а надо, я должен ведь всех опросить, — торопливо стал оправдываться Олег. — Может быть, как-нибудь встретимся, поговорим?

— Конечно. Приходи к нам, мы с мужем любим гостей.

Ефимов покраснел.

— Я понял, извини. Что-нибудь подозрительное заметила?

Он вопросительно смотрел на меня, а я, улыбаясь, на него. Пауза затягивалась. Я никак не могла решить, говорить, что знаю, или нет. Не рассказывать же мне, что кто-то ломился в дверь кабинета, где я пыталась подслушать чужой разговор?

Я улыбнулась еще шире и состроила мину идиотки:

— Заметила.

— Что? — обратился в слух Ефимов.

— Подошвы у Васи скользкие были. — Я перегнулась через стол и, понизив голос до шепота, заговорщицки продолжала: — Нельзя в такой обуви на седьмой этаж в гости ходить.

На лице Олега отразилось сначала недоумение, затем досада.

— Подошвы? Ах, ну да, ну да… Может, что-нибудь еще?

Я пожала плечами и задумчиво уставилась в потолок, изображая мыслительный процесс. Ефимов терпеливо ждал, но потом у него лопнуло терпение, и он спросил:

— Где ты была, когда упал Смирнов?

— Я? В ванной комнате. Руки мыла. Люблю рыбу, но после нее остается такой запах!

— Извини, поконкретнее, пожалуйста.

— Я и рассказываю конкретно. Мою я, значит, руки, мою… — продолжала я разыгрывать из себя кретинку.

Олег нервно заерзал.

— Короче.

— Несколько раз пришлось намыливать, а это так вредно для кожи! — с сожалением пояснила я.

Олег нетерпеливо кашлянул.

— Я в том смысле, что долго получилось, — заторопилась я. — И тут появляется Очаро… ой, то есть Светлана. Плохо ей стало. Ну, я в коридор выхожу, к зеркалу поворачиваюсь и вижу — там, на балконе в смысле, кто-то падает. Я так испугалась…

Я всхлипнула и вытерла слезу.

— А какие у тебя отношения со Смирновым были? — осторожно спросил Ефимов, и я чуть не поперхнулась.

— Что?! Это ты на что намекаешь?!

— Ну, ты так эмоционально рассказываешь.

— Знаешь что, не придумывай. Для человека, который стал свидетелем ухода коллеги в мир иной, я нормально переживаю. У меня в прошлом году хомячок ручной сдох, так знаешь, как я переживала? Два дня есть не могла.

Ефимов покосился на мою тощую фигуру и ничего не сказал. Должно быть, поверил.

— Вот здесь распишись… — Олег подвинул лист исписанной бумаги. — И Светлану ко мне позови, пожалуйста.

Я черкнула свою закорючку, поднялась, и тут душераздирающий крик заставил меня плюхнуться обратно. Кричала женщина, судя по тембру голоса — Ада. Ефимов сорвался с места и выскочил из кабинета. Я на плохо гнущихся от предчувствия несчастья ногах двинулась следом.

Глава 7

Первое, что я увидела, когда вышла в коридор, это ноги. Рядом с ними сидела Любимцева и голосила. Подойдя ближе, я обнаружила Ефимова сидящим над телом Ады и щупавшим на ее шее пульс. Затем Ефимов склонился и прижал ухо к ее груди.

— Жива, — облегченно вздохнул Олег и посмотрел на меня. — Воды принеси, надо Аду в чувство привести.

На кухню я идти не хотела — вдруг что-то интересное пропущу? — поэтому поманила выглянувшую из столовой Светлану и коротко приказала:

— Воды принеси.

Очаровашка человек исполнительный, тут же бросилась за водой. Через мгновенье она уже неслась обратно с полной литровой банкой в руках.

Олег набрал в рот воды и обильно обрызгал ею Аду.

«Сейчас тушь поплывет, — с сожалением подумала я. — Агент-то на водостойкую не зарабатывает…» Однажды я видела, как Ада, поплевав в брикетик сухой ленинградской туши — и где только ее откопала, неужели производят еще?! — и добавив туда рассыпчатой пудры для густоты, красила этой смесью ресницы. Правда, Ада уверяла потом, что у нее на современную косметику аллергия, только бабушкин раритет и подходит, но у меня ее версия вызвала сильные сомнения.

От холодного «душа» Ада очнулась и открыла глаза. Сначала она бессмысленно смотрела перед собой, потом в глазах ее мелькнула мысль, лицо исказилось, и Ада завыла в голос:

— Суса-а-анна-а-а…

Ефимов машинально посмотрел туда, куда Ада показывала, помрачнел и кинулся куда-то за дверь. Я с опаской двинулась следом, аккуратно обойдя все еще лежащую на полу Аду.

Картина, открывшаяся мне, была ужасна. В старомодном кресле сидела Сусанна. Голова ее была запрокинута, незрячие глаза смотрели в потолок, а на губах выступила кровавая пена. Олег приложил пальцы к вене на ее шее и, не найдя пульса, устало произнес в пространство:

— Мертва.

Вскоре Викина квартира была похожа на плацдарм. По ней туда-сюда деловито сновали какие-то люди. Щелкала вспышка фотоаппарата. У стены сиротливо жались Викины соседи, приглашенные в качестве понятых. Все участники вечеринки сгрудились в одной комнате и выглядели довольно уныло.

Ада рыдала, раскрыв рот и некрасиво скривив его набок. Агент, сидя на корточках, пытался ее утешить. Любимцева что-то причитала и крестилась. На Шурика вообще было жалко смотреть, видно, он мысленно прощался со звездочками. Светлана курила Викины сигареты, вероятно, решив добить пачку до конца: не докурив одну, она нервно втирала ее в пепельницу и тут же прикуривала другую, пачка пустела на глазах. Вике, кажется, скорость превращения ее сигарет в окурки не понравилась, она забрала у Светланы пачку и гаркнула:

— Хватит курить!

Светлана надулась и обиженно затеребила скатерть.

Даниил задумчиво ел салат. Брови у него были сдвинуты к переносице, а на лице написаны глубокие размышления. Приставать к нему с вопросами я не стала, тихонько села рядом и положила голову на его плечо. В ответ он повернулся и чмокнул меня в нос, выпачкав майонезом.

— Диана, ты не могла бы пересесть? Мне удобней находиться ближе к двери, — прошипела вдруг Вика.

Я без особой охоты оторвалась от Даниила и села к балконной двери. Вика принялась нервно собирать грязные тарелки и одну разбила. Любимцева тут же кинулась ей помогать. Я наблюдала молча, недоумевая, к чему столько хлопот, когда в доме две смерти. Лично мне ничего не хотелось. С грохотом сгрузив посуду в раковину, Вика принесла чашки и так же нервно, словно на кого-то злясь, начала их расставлять. Выглядело это жутковато. Будто она, как робот, никак не может понять, что в окружающем мире возник сбой, и продолжает выполнять заложенную программу.

Закончив, Вика подошла к балкону и с силой стукнула дверью о мой стул. Я вскочила.

— Ты мне мешаешь, — опять прошипела она.

Ссориться мне решительно не хотелось, и я молча ушла, на этот раз устроившись ближе к выходу. Но, как оказалось, я снова выбрала неудачное место. На обратном пути Вика наткнулась на меня и ядовито выплюнула:

— Ты что, не можешь сесть так, чтобы не попадаться мне под ноги?

Пришлось встать и забиться в угол, в надежде, что там-то я буду вне ее досягаемости. Яковлев, до того погруженный в свои думы, вдруг встрепенулся и поднял голову.

— Интересная штука — русский язык. Какое многообразие эпитетов, какое богатство речи! И ведь какая дискриминация по половому признаку! — «Маникюрша», «парикмахерша», «архитекторша», «директриса» — все эти слова имеют оттенок неодобрительный, едва ли не ругательный. «Гражданин» — житель города, горожанин. Нормально звучит. А «гражданка»? Уничижительный суффикс «-ка» делает ее существом низшего порядка, — изрек он.

— Почему уничижительный? — не согласилась Светлана.

— А потому, детка, что с помощью суффикса «-ка» образуются слова, обозначающие не слишком престижные профессии, такие как «крестьян-ка», «служан-ка», «гувернант-ка», тогда как титулы звучат совсем иначе: графи-ня, княги-ня, императри-ца. Заметьте: не «императорка», не «императорша», а «императрица». Как гордо звучит! Вот и получается: многие слова в женском роде, обычно относящиеся к профессии, либо не существуют, либо звучат неуважительно. Геолог — он, врач — он, водитель — он… Даже библиотекарь и то — он! «Библиотекарница» — не скажешь, а «библиотекарша» — звучит фамильярно. Да взять вот хотя бы слово «самодур»! Звучит деспотично и грозно. Сразу представляется властный, себялюбивый тиран. А в женском роде — «самодура». Смешно!

— Нет такого слова — «самодура», — не выдержала Вика, которую явно раздражали философствования Яковлева.

— Как? — будто бы искренне удивился тот. — Самодура есть, а слова — нет?

Вика поняла, что попалась в расставленную ловушку, и закусила губу. Лицо у нее от возмущения пошло пятнами. Дальнейший диалог представлялся невозможным по причине проигрыша в любом из вариантов, а проигрывать Вика не любила. Яковлев же, завершив свои филологические изыскания, с удовольствием выпил еще пятьдесят граммов и вдруг как-то вмиг опьянел, обмяк. Теперь его потянуло на лирику. Остановиться он не смог (или не захотел):

— Сука ты, Вика, — словно удивляясь своим словам, промямлил Игорь Семенович. — Бельишко-то, которое на тебе сейчас, я купил, а ты в нем с Шуриком спишь. И деньги у меня по-прежнему берешь, а на них своему хахалю сигареты покупаешь…

— Заткнись! — Вику как ветром сдуло с дивана, и она нависла над несчастным Игорем.

Тот посмотрел на нее снизу вверх, горестно вздохнул и, закручинившись еще больше, опять налил себе водки. Шурик замер, наверное, мечтая стать как можно более незаметным, а еще лучше оказаться подальше от этого места.

Атмосфера накалилась. Не желая стать одной из жертв назревающего скандала, я решила на время исчезнуть, чтобы, не ровен час, не досталось и мне. А заодно попробовать разжиться какой-нибудь информацией.

— Ты куда? — остановил меня Даниил.

— В туалет, — не моргнув глазом, соврала я.

— Зачем?

— Дан, я думаю, ты уже большой мальчик и должен знать, зачем ходят в туалет, — попыталась съехидничать я.

Но муж был настроен решительно:

— Пошли вместе. — Он встал и двинулся к выходу из комнаты. Я засеменила следом, глупо улыбаясь и прикидывая, как мне усыпить его бдительность. Судьба была ко мне благосклонна. Увидев Ефимова, супруг сам подошел к нему со словами:

— Разрешите представиться: Даниил Сергеевич Соколов, бывший старший оперуполномоченный уголовного розыска, ныне — адвокат. Вот, волею судьбы оказался здесь вместе с женой. — Он притянул меня к себе. — Хотелось бы узнать, что говорит медэксперт? Каково его мнение о смерти Сусанны?

— Очень приятно познакомиться, коллега, — улыбнулся Ефимов. — Жаль только, что знакомство происходит при таких обстоятельствах. Мнение медэксперта — смерть предположительно вызвана газовой эмболией. Непонятно только, что ее могло спровоцировать? Хотя на сгибе локтя есть свежий след от укола.

— Сусанка какое-то время сидела на героине, — влезла в разговор я. — А потом решила бросить и колола себе метадон, надеясь избавиться от наркозависимости.

Муж, покосившись на меня, засунул руки в карманы брюк, качнулся с каблука на носок и изрек:

— Перекись водорода. Концентрированная.

У Олежки Ефимова вытянулось лицо. Он круто развернулся и едва ли не побежал на кухню. Там, подойдя к шкафчику с медикаментами, капитан резко распахнул его. Флакона с перекисью водорода не было.

— Боже мой, бедная Сусанка! Какая страшная смерть! — ужаснулась я.

Развить эту мысль мне не дали. На кухне появился участковый и поманил к себе Олега:

— Товарищ капитан, пойди сюда.

Даниил опять пошел за Ефимовым, я тоже потрусила следом.

В комнате, где еще недавно полулежала в кресле Сусанна, на столе стоял небольшой дамский кейс, доверху заполненный пачками денег.

— Вот, посмотрите, товарищ капитан. На антресолях в коробке из-под обуви было спрятано.

Олег подошел к столу, взглянул на аккуратно уложенные пачки баксов и скомандовал:

— Хозяйку квартиры сюда!

Вошла Вика.

— Скажите, кому принадлежит этот кейс? — обратился к ней Ефимов.

Она помолчала немного, а потом неохотно ответила:

— Мне.

— Что в нем?

— Деньги, что, не видите?

— Вы можете объяснить их происхождение?

— Могу, — фыркнула Вика. — Это подарок бабушки. Она продала дом и деньги отдала мне.

— Сколько там?

— Пятьдесят тысяч.

Один из понятых, небритый мужик в вытянутой майке, громко присвистнул.

— Внимание, понятые! Сейчас я буду вынимать деньги и пересчитывать.

Ефимов начал вытаскивать пачки долларов. На лицах понятых застыло смешанное выражение зависти и восторга.

Признаться, я тоже была удивлена. Все-таки сумма не маленькая — пятьдесят тысяч зеленых. Да неужто бабушкина хибара столько стоила? Ведь это в ней мы были в тот достопамятный вечер, когда Вика увела у меня без пяти минут законного мужа…

Но не успела я додумать столь животрепещущую мысль до конца, как Ефимов добрался до дна кейса и замер, уставившись внутрь:

— Бабушка, говорите? — задумчиво обронил он.

Понятые, вытянув шеи, тоже сунули носы в кейс.

— «Подавись, сука!» — прочитал вслух лежащую там записку мужик в майке. И засмеялся: — Вот так бабушка! Ласковая старушка.

Вика тоже глянула на дно кейса и судорожно сглотнула:

— Я ничего не знаю об этой записке, — сухо произнесла она. — Мне ее специально подсунули. Это чья-то злая шутка!

— Проверим… — Олег захлопнул крышку кейса, давая понять, что все могут вернуться на свои места.

Я расстроенно плелась следом за Даном. Гораздо больше мне хотелось присутствовать при осмотре: профессия сыщика казалась мне невероятно романтичной. Но спорить я не решилась. В дверях толпились те, кто оставался в столовой. Впереди всех, переминаясь с ноги на ногу, стояла Любимцева.

— Что там? — тут же спросила она.

— Деньги, — с удовольствием отчиталась я. — Пятьдесят тысяч зеленых.

— У Вики? — У Любимцевой чуть не выпала вставная челюсть. — Откуда? Она у меня недавно занимала, сказала, что с получки отдаст.

— Когда? — сразу напрягся мой муж.

— Дайте подумать… — Любимцева почесала пальцем нос. — А, вспомнила! Позавчера. Да, позавчера, в среду. Сказала — до понедельника.

Шурик сидел зеленый и только водил по сторонам глазами. Бравому лейтенанту явно не хватало кислорода. На курсах оказания первой медицинской помощи меня когда-то учили делать искусственное дыхание рот в рот. Может, пойти, помочь ему? Или гуманнее перекрыть последний воздух, чтоб Шурик не мучился? А то смотреть тошно.

Проблему с кислородом без моего участия решил Яковлев.

— Александр Викторович, — заплетающимся языком начал он, — может быть, вы проясните нам происхождение этих денег? Как ближайший друг, так сказать.

Шурик взвился, словно ужаленный, и завопил:

— Вы, Игорь Семенович, налили сливу, вот и сидели бы, не лезли со своими вопросами!

— Фу, как грубо, — поморщился Яковлев. — Вы, сударь, совершенно зря злитесь. Мне просто интересна степень вашей осведомленности. Насколько вы отдаете себе отчет, во что вляпались благодаря вашей подруге.

Вот теперь у Шурика точно наступило удушье. Он покрылся мелкими бисеринками пота и начал синеть.

— Ну, все, с меня хватит! Ни минуты больше здесь не останусь! — Серафима вскочила и пошла к двери.

— Я бы не рекомендовал вам уходить, — спокойно произнес Даниил. — Покинувший место преступления до окончания опроса автоматически считается главным подозреваемым.

Серафима встала как вкопанная, потом медленно повернулась и молча села на стул. В отличие от нее Любимцевой, видимо, море было по колено. Людмила Анатольевна взяла с подноса яблоко и с хрустом его надкусила. Хорошие, однако, ортопеды в России. Отличные делают протезы.

— Не знаю, как Сусанку, а Васю было за что убрать. Смирнов по роду своей деятельности такого наснимал! — многозначительно изрекла Любимцева.

— Он порнуху снимал, — влезла Светлана.

— Деточка, за это не убивают, — снисходительно пояснила наш спортивный комментатор. — Убивают за компромат. А его у Васи было много.

Светлана, сообразив, что ляпнула лишнее, покраснела до корней волос и уткнулась взглядом в колени. Наверное, прикидывала, что ответить, если спросят, откуда она знает про порнографию. Мне стало жаль девушку, и я поспешила отвлечь внимание на себя.

— Так уж и много… Да неужто Вася был такой удачливый папарацци?

— Дело не в количестве, а в качестве, — многозначительно подняла палец вверх Любимцева.

— Ну, да. Если не размениваться на пустяки, а точно знать, куда идти, то конечно. Сдается мне, Смирнов это точно знал. И я, кажется, поняла, от кого он получал ин… — Я осеклась на полуслове, поймав на себе предупреждающий взгляд Дана, и вскочила. — Пойду-ка сделаю себе чаю. Кто-нибудь хочет составить мне компанию?

Поскольку все промолчали, я потопала на кухню одна, по дороге размышляя о том, что совершенно нельзя расслабляться. Как говорила одна моя хорошая знакомая, жизнь наша — как у желудя: только с дуба свалишься, тут же какая-нибудь свинья и съест. Единственное, что могло послужить мне оправданием в собственных глазах — я уже порядком устала. Но поскольку конца сегодняшнему дню видно не было, пришлось принимать срочные меры.

Рецепт был известен мне со студенческих времен. Если приходилось накануне всю ночь напролет зубрить, то утром нужно было в стакане воды размешать четверть стакана сахара и получившийся сиропчик выпить. Если не стошнит, быстрота и четкость мысли на экзамене обеспечены. Правда, через пару часов волшебное действие лекарства от усталости заканчивается, и, если необходимо, приходится принимать новую порцию отравы.

Я бросила в чашку пакетик чая, щедро насыпала сахара и залила кипятком. В этот момент на кухне появилась Серафима.

— Передумала? — спросила я. — Чай будешь?

Серафима отрицательно тряхнула головой и опасливо спросила:

— То, что сказал твой муж, правда?

— А что он сказал? — Я усердно болтала ложечкой в стакане.

— Ну, насчет того, что если уйти…

— То есть если смоешься — станешь главным подозреваемым? — помогла ей я. — А с какой стати ему врать? Все-таки пятнадцать лет проработал в угрозыске. Да ты что, детективов не читаешь?

— Терпеть не могу эту гадость, — фыркнула Серафима.

«Ну, конечно, гадость… — усмехнулась я. — А любовными романами у тебя наверняка вся прикроватная тумбочка забита. Интересно, кто их пишет? Мне почему-то кажется, что старые девы. Только старая дева может не знать, где у женщины находится то, что мужчина нарушает при дефлорации».

— Может, кофе будешь?

— Не хочу.

— Почему?

— Заснуть потом не смогу.

— Бедняжка, ты еще надеешься поспать сегодня ночью?

У Серафимы вытянулось лицо.

— Ты что, хочешь сказать, мы нескоро домой попадем?

— Вот-вот. Нескоро. Именно это я и хотела сказать.

Оставив Ковалеву размышлять, я отправилась обратно в столовую. По дороге взглянула на себя в зеркало и ужаснулась: тушь под одним глазом осыпалась, образовав некрасивое пятно. Я машинально поставила на полочку чашку и, послюнявив палец, потерла веко.

Сегодня решительно не мой день: произошло именно то, чего я так опасалась. В зеркале, куда я имела неосторожность посмотреть, отражался Даниил в обнимку с Викой. Точнее, обнимала его она. Но муж не делал никаких попыток освободиться!

Сцена настолько напоминала ту давнюю в саду с Иваном, что я невольно почувствовала себя снова брошенной. В этот момент Даниил встретился со мной в зеркале глазами, и я отпрянула от коварного стекла и побежала.

Догнал он меня в подъезде. Схватив за плечи, резко развернул к себе и, не говоря ни слова, поцеловал. Мои попытки сопротивления всерьез восприняты не были. Когда наконец я перестала трепыхаться, Дан отпустил меня и, глядя прямо в глаза, сказал:

— Ты ничего не видела.

— Нет, я видела, — возмутилась я.

— Все не так, как тебе показалось. Я не могу сейчас объяснить.

— Подумаешь, и не надо! — фыркнула я, едва сдерживая слезы.

— Надо. Но только потом. Когда все закончится, я с удовольствием расскажу всю историю. Договорились?

— Договорились, — не очень ласково буркнула я. Но Даниил почему-то остался вполне доволен. Засмеявшись, он обнял меня за плечи и повел по лестнице вверх. Навстречу нам, прыгая со ступеньки на ступеньку, спускался белокурый мальчик лет шести. Он приостановился, проводил нас взглядом и вдруг сказал:

— Дядя, а я вас на балконе у тети Вики видел. Вы сыщик?

— Сыщик, сыщик, — засмеялся Дан. — А ты откуда такой прозорливый?

— Дядя, подождите. Наклонитесь ко мне, — очень серьезно попросил мальчик.

Даниил подошел к ребенку и присел перед ним на корточки.

— Чего тебе, малыш?

— Я не малыш! — Мальчик нахмурился и засопел.

— Конечно, ты вполне взрослый парень, но все-таки не такой старый, как я. — Даниил смущенно кашлянул.

— Вы не старый. — Ребенок смотрел исподлобья, но потом оттаял и взглянул дружелюбнее.

— Так что ты хотел мне сказать?

Мальчик склонился к самому уху Дана и громким шепотом произнес:

— Я видел, кто того дядю толкнул… — И малыш с опаской покосился на меня.

— Можешь смело говорить, — заверил Дан, — это моя помощница.

— У той тети на руке был браслет. Красивый, с голубенькими камешками. Она сильно толкнула дядю в грудь, и он… и он… у него были такие глаза… — Мальчик словно захлебнулся словами и замолчал.

— Спасибо тебе за помощь, — успокаивающе погладил его по кудрявой голове Дан. — А еще что-нибудь ты видел?

Ребенок отрицательно помотал головой и стремглав бросился вниз, перескакивая через ступеньки. Даниил задумчиво посмотрел ему вслед.

— Пойдем? — обратился он ко мне.

Когда мы вошли в квартиру, по коридору как раз плыла Любимцева, напевая что-то заунывное про несчастную женскую долю и покачивая в такт песне бедрами. Подойдя к зеркалу, она взбила и без того пышные кудри, накрутила на палец «локон страсти», кокетливо выпущенный из прически, и тут увидела чашку.

— Ой, чаечек… — проворковала она. — Чей, интересно?

— Мой, — ответила я.

— Можно глоточек?

— Можешь пить, я не притрагивалась. — И тут я вспомнила, что намешала туда слишком много сахара, но предупредить ее не успела.

Любимцева сделала глоток, поморщилась и вдруг, схватившись за горло, начала задыхаться.

Даниил кинулся к ней, на ходу крикнув:

— Звони в «Скорую»! — Потом понюхал чай и добавил: — Пахнет миндалем. Скажи, что предположительно отравление цианистым калием.

Едва я успела набрать номер «Скорой», как трубку из моих рук выхватил прибежавший на шум капитан Ефимов. Он наорал на бедную девушку-диспетчера, и возможно, именно поэтому машина «Скорой помощи» приехала мигом. Любимцеву быстро опутали проводами и трубочками капельниц, бегом спустили вниз и тут же увезли.

Мы отпрянули от окна и, рассевшись по своим местам, загрустили.

— Это что? Это как? — нарушил тишину срывающийся на писк дискант. — Это пока мы здесь, вы тут… Да мы вас… Да я… — И потный одышливый участковый начал багроветь, рискуя получить удар.

Лично у меня появилось подозрение, что беду Любимцевой он принял слишком близко к сердцу потому, что сам намеревался сделать глоток из злополучной чашки. И теперь при мысли о том, как недалече он был от кладбища, ему стало плохо.

— Успокойтесь, Валентин Валентинович, — взял его за локоть следователь прокуратуры. — Сядьте, отдышитесь.

Он определил участкового в кресло, подал ему стакан воды и повернулся к нам.

— Большая просьба ко всем присутствующим оставаться на местах, никуда не расходиться и не прикасаться к еде и напиткам. Все продукты, которые находятся в доме, сейчас будут изъяты для проведения экспертизы.

— Выходит, мы теперь на голодном пайке должны сидеть? — возмутилась Серафима. — Между прочим, и так пятый час никуда не выходим.

— Все зависит от вашей помощи следствию. Насколько вы проявите сознательность, настолько быстро окажетесь дома, — заявил следователь.

Мы понуро побрели обратно в гостиную. На сей раз не выдержала Ада:

— Мы что, под арестом, да? Теперь так и должны здесь сидеть, как в тюрьме?

— Радуйся, что здесь, а не в каталажке и не в морге, — перебил ее Агент. — Между прочим, три трупа за вечер. Это уже явный перебор!

— Типун тебе на язык! С какой стати три? Любимцева была жива, когда ее увозили! — возмутилась Серафима.

— Вот именно была, — огрызнулся Агент, а Ада всхлипнула.

Тем временем я внимательно разглядывала руки наших дам, разыскивая браслет. Но ни на ком ничего подобного не было.

— А зачем продукты забрали? Чтобы мы не отравились? — вдруг спохватилась Светлана.

— Нет, чтобы мы лишний вес сбросили, — елейно произнес Агент.

— Да? А для чего?

— Потрясающе! — он воздел глаза к потолку.

— Чтобы кровь оставила в покое желудок и прилила, наконец, к голове. Может, тогда мозги у некоторых начнут работать, — зло ответила Серафима.

— Ну, зачем ты девушку обижаешь? — вступился за Очаровашку ее супруг Ковалев.

— Я девушку обижаю?! Нет, вы только посмотрите на него — он ее пожалел! Моему мужу всех девушек жалко! — Ковалева обвела взглядом присутствующих. — Вот какой добрый, всех девушек жалеет!

— Сима! — предостерегающе повысил голос Ковалев.

— Господи, зачем я сюда пришла… Господи, зачем я пришла… — монотонно раскачиваясь, твердила, как молитву, Серафима.

— Перестань, и без тебя тошно! — цыкнул на нее муж.

Но та продолжала раскачиваться и причитать, будто не слыша его. Потом вдруг, словно очнувшись, запоздало среагировала на последнюю фразу:

— Тошно? Тебе и без меня тошно? — горько воскликнула Ковалева. — Господи, за кого я вышла замуж?! Он же ничего не умеет делать нормально! Даже в гости сходить без происшествий и то не может! Это мне должно быть от тебя тошно!

— Сима, перестань, ты себя позоришь.

— Я себя позорю?! Я позорю?! — пошла в разнос Серафима. — Кто бы говорил, но уж не ты! Ты готов бежать за любой юбкой! Тебе все равно, с кем, когда и как! Уж сидел бы и молчал! Меня до сих пор передергивает, когда вспомню, как мы с тобой занимались групповухой!

Стало слышно, как в комнате отвратительно жужжит осенняя муха. Потом Ковалев очнулся и заорал, уже почти не контролируя себя:

— Ты что, совсем сбрендила? Что ты болтаешь?! Какой групповухой?!

— А, ты забыл! Я, ты и полчища поганых насекомых, которыми ты меня наградил!

— Заткнись, фригидная истеричка!

— Сексуально озабоченный кролик!

— Почему кролик? — оторопел Ковалев.

— Потому что у тебя все очень быстро, — ехидно пояснила Серафима. — Видно, потому на всех и хватает.

— Мама… — затряслась мелкой дрожью Светлана.

— Не выходи замуж, душа моя, — задумчиво произнес Яковлев, повернувшись к Очаровашке. — Умрешь с мыслью, что была хорошим человеком.

— Да как вы можете сейчас такое говорить? — взвилась Ада. — Устроили здесь балаган! Как вы можете паясничать перед лицом смерти, когда… когда я…

— Ну что, что ты мямлишь? — оборвала ее Ковалева. — Так и скажи: когда я потеряла самого близкого мне человека. Потому что все знают, что ты и Сусанка…

— Что вы себе позволяете? — не дал ей договорить Агент. — Это уже переходит все границы!

Ада зарыдала в голос, и мы не успели уяснить, что именно переходит все границы, потому что Агент сразу замолчал и кинулся ее успокаивать. В этот момент в комнату вошел Шурик. В глазах у него застыло выражение нашкодившего щенка, который только что помочился на ковер: вроде бы и не видно, но только пока не наступили…

«Все, — подумала я, глядя на бравого лейтенанта, — открестился от любимой женщины и сдал ее с потрохами. Сейчас отсюда рванет».

— Прошу прощения, дела службы, вынужден спешно вас покинуть, — произнес он скороговоркой, стараясь не смотреть никому в глаза. Затем схватил со стула свой пиджак и метнулся к двери.

Вика проводила Шурика презрительным взглядом и напутствием в спину:

— Козел!

Створка за ним захлопнулась и тут же распахнулась снова.

— Даниил Сергеевич, — обратился капитан Ефимов к моему мужу, — можно вас на минутку?

Дан вскочил так поспешно, будто ждал, что его позовут, и я кинулась за ним следом. Нашла его в комнате, где недавно проходил досмотр, там по-прежнему стоял на столе открытый кейс и лежали пачки денег.

— Посмотрите сюда, — Ефимов протянул газету. — Как вы считаете, это может быть случайностью? Это ведь, кажется, ваш клиент?

Даниил взял газету и стал внимательно разглядывать ее, я пристроилась рядом. Заголовок газетной статьи гласил: «Прощание с первой красавицей города». Ниже была фотография и подпись под ней: «Мэр Правдин у могилы своей молодой жены Леси Каревой».

— А вы хорошо информированы. Лупы у вас, случайно, не найдется? — буркнул Дан.

— Найдется, — Ефимов полез в свой портфель, — возьмите.

И они вдвоем склонились над газетой, лишив меня возможности что-либо разглядеть. Умирая от любопытства, я кружила вокруг мужчин, стараясь увидеть что-либо в щелочку между их головами, но кроме того, что они разглядывают фотографию, ничего больше не поняла.

— Это ведь она? — после долгого молчания подал голос Ефимов.

— Похоже. А где вы взяли газету?

— Муж Вики отдал. Помощь следствию, так сказать.

Повисла тишина. Мужчины продолжали внимательно изучать газету, а я задумалась над последней фразой.

— Муж? — наконец дошло до меня. — Викин? Странно, а я думала, что в милиции приняты только четкие формулировки: если люди не расписаны, то сожитель.

— Позвольте, а это что? — воскликнул вдруг Даниил.

Остатки деликатности покинули меня, я решительно растолкала мужчин и влезла между ними. На полях газеты шариковой ручкой было написано: «ЗАВ., 15–30. УРА!»

— Завтра в 15–30, — расшифровал Олег. — Думаю, так.

— Я тоже так думаю. Надо будет проверить. Возможно, вы правы и это действительно касается моего клиента.

— Данюша, — заныла я, сгорая от любопытства, как только мы остались одни, — расскажи мне, что там на фотографии? Кого вы увидели?

— Ты о чем? — удивился он.

— Я о фотографии. Вы кого-то там разглядывали.

— Какая фотография? — еще больше удивился супруг.

— Ах, так! — разозлилась я. — Изволите в прятки играть, сударь?

— Диана, подожди! — Даниил схватил меня за руку, не давая уйти. — Я потом тебе расскажу, как и обещал. А сейчас не могу, даже не проси.

Спорить с Даном — занятие абсолютно бесполезное: если он уперся, сдвинуть его не сможет даже бульдозер. Поэтому я предпочла промолчать.

Глава 8

Домой мы попали далеко за полночь. Я плюхнулась в постель, не раздеваясь, и сразу провалилась в сон.

Бывает иногда такое состояние, в котором грань между явью и бредом стирается и сновидение воспринимается абсолютной реальностью. В моем сне я ехала с Евгением и маленьким сынишкой в кабриолете, наслаждаясь оживающей природой. Все было так явственно, так ощутимо: и запах цветов, и крики птиц, и свежий ветерок, ласкающий лицо, что я ни на минуту не усомнилась в действительности происходящего.

Внезапно небо потемнело, солнце скрылось за черными тучами, сумрак вдали окрасился в призрачный синий цвет. Суеверный ужас охватил меня, и горло сдавило от страха.

— Поворачивай, — засипела я, вцепляясь в руль. Но машина еще быстрее покатила вперед.

— Папа, папа, там птица! — вдруг закричал Андрюшка, показывая крошечным пальчиком на чайку, мечущуюся между тучами и всполохами молний. — Она погибнет, давай возьмем ее к себе!

Женя повернулся к нему и ласково улыбнулся:

— Это не птица, а чистая душа. Она сама найдет путь на небо.

Затем Евгений взял меня за руку:

— Проведай бабушку да к соседям загляни, их дочка привет тебе от меня передаст…

И я проснулась. Сердце колотилось так сильно, что мешало дышать. Комната казалась нереальной, перед глазами все еще стояла отчаянно мечущаяся в облаках кричащая чайка. Наконец видение окончательно испарилось, стены комнаты обрели твердь, а я порадовалась, что все это только лишь сон.

Нащупав на тумбочке сонник, я повернулась на бок и уткнулась в книжку. Получалось, что птица во сне предвещала весть, тучи — опасность, а ужас — неожиданный поворот дел.

— Весть об опасности и внезапное избавление? По-моему, так… — пробормотала я. — Вроде бы ничего страшного. Отчего ж мне тревожно? И что значит фраза «проведай бабушку»? Она ведь давно умерла!

Я зябко поежилась и, решив сходить в церковь и поставить свечки за упокой, зашвырнула сонник на шкаф.

Даниила уже не было, о чем красноречиво свидетельствовала записка, прикрепленная магнитом к холодильнику: «Поешь!» Действительно, на верхней полке в миске лежали сваренные пельмени. Я подцепила один пельмень, вяло пожевала его и кинула вилку в мойку. Есть решительно не хотелось. В итоге я сварила кофе и устроилась с ногами в кресле, собираясь привести мысли в порядок.

Итак, Женя велел мне проведать бабушку и навестить соседей. Каких же соседей он имел в виду? Может быть, Буряковых? Или Поляковых? Но ни у кого из них нет дочери, вот беда.

Вернул меня к действительности звонок телефона. Я сразу вспомнила, что свекровь просила забрать Андрея до двенадцати, и испуганно вскочила. Конечно, это звонила она и вежливо поинтересовалась, почему я до сих пор дома, посетовала на мою рассеянность, из-за которой ей вечно приходится мне все напоминать, и порекомендовала пулей лететь к ней, иначе она опоздает на фитнес. Я выскочила в подъезд, на ходу застегивая юбку, а расчесывалась уже между третьим и вторым этажами, прыгая со ступеньки на ступеньку.

К счастью, машина завелась сразу, и я помчалась вперед, временами игнорируя дорожные знаки и сигналы светофора. Гнев свекрови мне казался гораздо серьезнее, чем подстерегающие при такой езде опасности. Но, увы, я все равно опоздала. Свекровь поджала губы, и я от смущения начала трещать без умолку. Вот всегда у меня так: стоит растеряться, и я несу всякую чепуху. Но сейчас моя болтовня оказала положительное воздействие, потому что лицо свекрови вдруг разгладилось, и она даже улыбнулась мне в ответ уголками губ.

Теперь нужно было купить что-нибудь к столу. Лиза, моя помощница по хозяйству, приходит через день и готовит еду на два дня, покупая продукты заранее, но фрукты и овощи к столу я покупаю сама. Погрузив сумки в машину и усадив сына в детское автомобильное кресло, я ехала домой, и мысли мои постоянно крутились вокруг недавнего сна.

Итак, соседи справа — Поляковы. У них взрослый сын, работает где-то за границей, женат и имеет двух сыновей-погодков. Сейчас одному должно быть около двенадцати, а другому примерно тринадцать лет.

Соседи слева — Буряковы. Если у них кто и есть из родни, то только племянники.

«А вдруг Буряковы продали дом? Или у Поляковых появилась в семье девочка?»

Я резко затормозила. Сзади раздался визг тормозов, послышался мат, и в зеркале заднего вида возник гориллоподобный верзила. Он неторопливо направлялся ко мне, и я вжала голову в плечи, затихнув.

— Эй, псих, ты что делаешь? — рявкнул гигант, всовывая голову в окно.

Я ослепительно улыбнулась и пожала плечами. Минуту-две мужик молча разглядывал меня, потом мрачно спросил:

— Ненормальная, да?

Из курса психологии я помнила, что когда один человек ругает другого, он дает характеристику себе самому. Следовательно, большой товарищ, чуть не по пояс втиснувшийся в окно и обозвавший меня, — сам псих. А с психами, как я тоже помнила из учебника, надо во всем соглашаться. Поэтому я кивнула и ответила:

— Да.

— Нормальные люди так не ездят! — с угрозой сказал шкафообразный дядька.

— Не ездят, — смиренно согласилась я и честно посмотрела ему в глаза.

— Надо в зеркало заднего вида смотреть.

— Надо.

— И тормозить резко нельзя.

Мне показалось, или в его голосе и правда промелькнули просительные интонации? Но я была непоколебима:

— Нельзя.

Верзила безнадежно махнул рукой и потопал прочь. А я с облегчением перевела дух. Хорошая все-таки наука психология! Ведь я могла бы сейчас такого наслушаться, а дело кончилось сущими пустяками. Довольная собой, я завела машину и покатила дальше.

Вскоре показались приземистые окраинные домики, в одном из которых прошло мое детство.

Сердце болезненно сжалось, на глаза навернулись слезы, и я хлюпнула носом. «Пора все-таки продать дом, а то стоит с заколоченными ставнями, словно и хозяев у него не осталось», — думала я, отстегивая ремни безопасности на Андрюшином кресле.

— Мама, а чего ты плачешь? — испугался сын.

Глаза у него сразу повлажнели, и он готов был сам залиться слезами.

— Э, ты чего?! — потрепала я его по кудрявой голове, снимая с кресла и ставя на землю. — Мне просто в глаз что-то попало, сейчас пройдет. Пойдем в гости?

— Пойдем, — с готовностью кивнул малыш.

Звонок у Поляковых, как и в прежние времена, не работал, покосившиеся ставенки были ядовито-зеленого цвета, а перед калиткой красовалась длиннющая, напоминающая по форме банан, лужа.

Пока я барабанила в окно и в дверь, Андрюшка влез обеими ногами в лужу и попытался измерить ее глубину. К счастью, я успела вовремя выхватить его оттуда. Наконец тетя Шура услышала мой стук и откликнулась.

— Иду, иду!

Голос у тети Шуры звонкий, молодой, и, не увидев ее, ни за что не догадаешься, сколько ей лет на самом деле. Она, как в юности, просыпается каждое утро в восторге от начинающегося дня. Для нее мир по-прежнему полон тайн и открытий, пожилая женщина полна надежд и энергии. Наверное, тембр голоса отражает отношение к жизни?

— Дианочка, вот так радость! Проходи, проходи, деточка. Какой красивый мальчик! — всплеснула руками от умиления тетя Шура и наклонилась к Андрюше. — Тебя как зовут?

— Андрюша.

— Глазки точь-в-точь как у твоей бабушки, — прослезилась она. — А носик — дедов. Ой, да чего ж мы тут стоим? Проходи, Дианочка, садись. Да не сюда, сразу за стол садись. А я уж пойду дядю Петю разбужу.

— Не надо, — запротестовала я, — пусть отдыхает, я же на минуточку.

— Еще чего! Сейчас сядем за стол, бабушку твою вспомним. А как же без этого? Все должно быть по-людски, вон, сколько времени не виделись. А Петя и так уже два часа бока давит, хватит. Да и не простит он мне, что я его не разбудила, с тобой увидеться не дала. Петя, вставай! — крикнула она, уйдя внутрь дома. Вернулась с вазой, полной яблок. — Бери, малец, — протянула она Андрюше яблоко. И тут же, повернувшись в сторону спальни, опять закричала: — Петя, да встаешь ты или нет? К нам Дианочка пришла, внучка Любина!

— Встал уже, — раздался хрипловатый голос, и в дверях показалась всклокоченная седая голова.

Дядя Петя присел на корточки перед моим сыном и протянул руку:

— Здравствуй, мужик!

— Здрасте. — Андрюша загордился от оказанного ему внимания и пожал протянутую руку с большим достоинством.

— Ух, ты! Да ты большой совсем, ишь как по-взрослому здороваться умеешь! И маму, наверное, любишь?

— Люблю, — согласился Андрюша и на всякий случай прижался ко мне.

Дядя Петя рассмеялся.

— Молодец, что зашла. А мы недавно вспоминали тебя, все думали, как ты там живешь? Совсем забыла стариков…

— Да ладно тебе, — оборвала мужа тетя Шура, — неси лучше бутылочку вина. Вино хорошее у нас, домашнее, сами делали, — подмигнула хозяйка.

— Я за рулем, мне нельзя, — поспешно отказалась я.

— А я тебе капельку налью. Оно ж как сок, ни один гаишник не поймет.

Когда от выпитого раскраснелись щеки, а большая часть угощения была съедена, я решила приступить к вопросам.

— Как тихо, спокойно у вас. А как у Буряковых дела? Нормально все? Может, пополнение какое в семействе?

— Какое пополнение? — Тетя Шура так удивилась, что даже перестала жевать.

И я поняла, что сморозила глупость. Покраснев, промямлила:

— Ну, дочка… или внучка… у кого-нибудь… появилась…

Тетя Шура долго смотрела на меня так, слово увидала в первый раз, потом губы ее начали растягиваться в улыбку, и наконец она, не выдержав, прыснула со смеху. Следом за ней засмеялась и я. Смеялись мы долго, а я попутно вспоминала соседей.

Дело в том, что Буряков не от мира сего, так обычно говорят о подобных людях. Он живет в своем особенном мире, в котором все движется по его собственным, особенным, законам. Суетливый и многословный, он всегда одет во что-то бесформенное и неопрятное. Причем утром он неизменно выходит из дому чистый и отутюженный, а возвращается в пятнах, наводящих на подозрение, что в его галстук заворачивали пирожки, а плащом вытирали тарелки.

При этом жена Бурякова страшно ревнива и постоянно закатывает ему скандалы. Для меня всегда оставалось загадкой, к кому его можно ревновать, если невооруженным глазом видно, что такое сокровище нужно только ей.

К тому же Буряков — клептоман. Свои мелкие кражи он совершает в глубокой задумчивости, машинально засовывая в карман все, что попадает ему в руки. Особую страсть он питает к ручкам и карандашам, но изредка прихватывает и прочие мелочи.

Слабость эту он за собой знает, поэтому никогда не отпирается. И если кто-то приступает к нему с допросом, тут же выворачивает карманы, стыдливо бубня:

— Выбирай, что твое.

Не знаю, способен ли он забыть где-нибудь собственного ребенка (если бы он у него был, естественно), но прихватить чужого — вполне.

— С чего ты вдруг про пополнение спросила? — вернула меня к действительности тетя Шура.

— Сон странный приснился, будто бы муж мой покойный говорит: «Будешь проведывать бабушку, зайди к соседям. Дочка их весточку от меня передаст».

Тетя Шура задумалась.

— Странный сон, Дианочка. Это тебе Евгений снился?

— Ну да, — кивнула я.

— Так он же вроде и не был никогда в доме бабушки твоей. Да и бабушку, кажется, живой не застал?

Я опять кивнула.

— Ну и с чего бы ему про ее дом говорить? Сдается мне, в церкви надо панихиду за упокой души заказать. И ему, и бабушке твоей. Да и на могилку наведаться. Сама-то я недавно была, прибрала немного, цветы поставила. Как кладбище разрастается, как разрастается… — Она удрученно покачала головой. — Когда твою бабушку хоронили, самое начало ряда было, а теперь уже и конца не видать. И даже возле бабушкиной могилки две детских появились, видно, места не хватает.

— Обязательно в воскресенье схожу в церковь. И на могилку съезжу. — Я поднялась. — А сейчас мы пойдем, домой нам пора.

— Жалко-то как, и не поговорили толком. Ты заходи в другой раз, как посвободнее будешь, не забывай нас. Постой! — спохватилась тетя Шура. — Я Андрюшеньке сейчас гостинца соберу…

Она проворно направилась к курятнику, минуты через две вернулась, вручив мне кулек с домашними яйцами.

— Вот, пусть мальчонка поест. На рынке разве ж такие купишь?

Столкнуться у самого дома с Даниилом и объяснять, где была, мне совершенно не хотелось. Поставив машину в гараж, я поторапливала Андрюшку, но ему было явно не до меня. Одна из самых любимых игрушек моего ребенка — обычная палка. Найденная где-нибудь на дороге, палка может в мгновенье ока превратиться в ружье, из ружья — в самолет, а из самолета — в машину. И ничего для этого не нужно, только воображение: представил — и готово.

Мне подобная страсть не нравилась и даже казалась опасной, я всегда переживала, когда малыш начинал бегать с палкой в руке. Я покупала игрушки, в надежде отвлечь сына от палок, но все мои усилия заканчивались ничем. Игрушечные мечи, шпаги, самолеты привлекали внимание сына ненадолго, и Андрюшка тут же возвращался к палкам. В конце концов я смирилась и только следила за тем, чтобы он не причинил себе вреда.

Сейчас сын явно был пушкинским Русланом, а палка — мечом. В течение пары недель Андрюша чуть не каждый день смотрел фильм «Руслан и Людмила» и, кажется, уже знал его наизусть. И вот теперь он сражался с кустами сирени, как витязь с диковинными кораллами в царстве Черномора, и на мои окрики не обращал ни малейшего внимания.

Когда до подъезда оставалось всего несколько метров, я постаралась как можно тверже произнести:

— Выбрасывай палку, идем домой.

Сынишка отрицательно мотнул головой и молча воткнул свой «меч» мне в сумку. Яйца жалобно хрустнули.

— Ой! — только и смогла произнести я.

Мужа моего, как и многих мужчин, женские слезы пугают невероятно. Поэтому, увидев машину Даниила, въезжающую во двор, я, чтобы избежать лишних вопросов, плюхнулась на ступеньку и там пустила скупую слезу, стараясь побыстрее успокоиться. Но супруг догадался о моем настроении сразу.

— Что случилось? — перепуганно бросился он ко мне, едва выйдя из машины.

— Все пропало! — всхлипнула я. — Вот, посмотри…

Я указала на палку, торчавшую из яиц.

— Господи, как ты меня напугала! Да омлет сейчас сделаем, и всех делов. Хочешь, я сам приготовлю?

— Хочу! — обрадовалась я. — Какая женщина не мечтает увидеть своего мужа в фартуке…

Омлет — единственное блюдо, которое умеет готовить Даниил. У него всегда получается шедевр кулинарного искусства, причем независимо от набора продуктов. Остальные же блюда кажутся ему тайной за семью печатями, хотя иногда меня мучат смутные сомнения: а так ли это? Ведь человек, умеющий правильно соблюсти гармонию вкуса и запаха — потенциальный кулинар. Даниил же каждый раз отмахивается от меня, уверяя, что к нему постулат о гармонии не имеет никакого отношения.

Когда омлет был приготовлен и частично съеден, Дан вдруг сказал:

— Кстати, у меня для тебя новости: ваша Любимцева жива.

— И ты до сих пор молчал?! — возмутилась я.

— Это, во-первых, — никак не реагируя на мой вопль, продолжил Даниил. — А во-вторых…

— Вот сейчас все брошу и поеду к ней. Будешь в следующий раз знать, как новости скрывать!

— И не узнаешь, что я еще для тебя приготовил, — хитро прищурился Даниил.

— Неужели именно для меня? — подобрела я. — Ну, давай рассказывай, не томи.

— Прежде всего, я отпустил нашу домработницу Лизу в небольшой отпуск, на пару дней.

— Ты с ума сошел, да? — перебила я мужа. — Думаешь, это известие приведет меня в восторг?

— Конечно. Потому что я зарезервировал для нас коттедж на базе отдыха, и мы выезжаем туда прямо сейчас.

— Ура! — заорала я, вскакивая и повисая у Даниила на шее.

На следующий день я лежала на пляже, пытаясь отоспаться после бурно проведенной ночи с плясками у костра и купанием под луной. Даниил, в отличие от меня, чувствовал себя великолепно и скакал по песку с Андрюшкой на плечах, изображая лошадь.

— Диана, не сгори, — донесся издалека голос Дана, и я провалилась в сон.

Все было так же: море, солнце, чайки, и только туманная дымка повисла в небе, черным облачком прикрывая солнце. Вдруг она, подгоняемая ветром, сместилась к берегу, сгустилась и стремительно разрослась, заполонив сизым маревом все пространство вокруг. Я испуганно села на песке, озираясь и пытаясь понять, что происходит. А туман так же быстро рос, сжался в точку и… исчез. Солнце засветило снова, все вокруг замерло, как на картине, только вдалеке, улыбаясь и насвистывая веселый мотив, шел Евгений. Это совершенно точно был он — его льняные волосы, высокая худощавая фигура и светлая брезентовая куртка, перекинутая через плечо.

— Здравствуй! — он засмеялся и сел на песок рядом со мной. — Камешки бросать «блинчиками» так, чтоб прыгали по воде, еще не разучилась?

Он встал и, взяв меня за руку, рывком поднял на ноги.

— На.

Я молча взяла протянутый им камень и прицелилась…

— Десять, — укоризненно покачал головой Женя. — Потеряла сноровку.

Затем он размахнулся, и камень так быстро и так долго прыгал по воде, что я тут же сбилась со счета.

— Сорок восемь, — ответил Евгений на мой вопросительный взгляд. — Запомни: десять и сорок восемь. И не ходи завтра на работу, побудь с Андрюшей, ты ему нужна.

Все вокруг тут же пришло в движение. Меня оглушил крик чаек, шум прибоя, смех Андрюшки…

И вдруг раздался чудовищный взрыв. Песок взметнулся вверх, полыхнуло пламя… Я закричала и… проснулась.

— Дина, Дина! — тормошил меня Дан. — А ну-ка посмотри на меня… Все ясно, тепловой удар, перегрелась.

Муж взял меня на руки, сделал пару шагов и бросил в воду. Плаваю я, как топор, поэтому сразу пошла на дно. Правда, потонуть не получилось — оказалось слишком мелко. Отплевываясь и ругаясь, я выползла на берег и села, изобразив жуткую обиду.

— Теперь порядок, ты сразу приобрела человеческий вид и здоровый цвет лица.

Даниил протянул мне на ладони ракушку невероятной красоты, наврав с три короба, как он нырял за ней, рискуя жизнью, и как едва не был съеден морским монстром.

— А лаком тебе монстр ракушку покрыл? Или она такая, лакированная уже, на дне валялась? — скептически хмыкнула я.

— Вот нет в тебе романтики, Артемида… — укоризненно покачал головой Даниил. — Могла бы и подыграть: тебе не трудно, а мне — приятно.

Глава 9

Это утро отличалось от всех остальных тем, что ехать на работу мне отчаянно не хотелось. Я уже всерьез подумывала о том, чтобы позвонить и сказаться больной, как позвонили из редакции. Оказалось, больше некому встретить делегацию из Италии, и мне надлежало нестись сломя голову в аэропорт.

Надо сказать, я люблю аэропорты, люблю отлеты и прилеты, а еще больше люблю встречать гостей. Потому я расположилась на одном из свободных мест в зале ожидания не без удовольствия. Единственное, что огорчало — телевизор оказался за спиной, а вместо него перед носом торчали электронные часы, беззвучно отщелкивающие время. Я достала купленные по дороге журналы и гамбургер и приступила к культпросветному завтраку.

Информация, почерпнутая из прессы, оказалась довольно занятной. Вскоре я уже знала, что австралийскому утконосу зачем-то понадобилось иметь десять половых хромосом, вместо того, чтобы довольствоваться двумя, как люди, а американские ученые мечтают построить экологически чистые здания по образцу термитников. Последняя идея меня лично не вдохновила: термитник, запечатленный на фото, выглядел не слишком живописно и отбивал всякое желание жить в подобном доме. Но больше всего порадовала статья о различиях в мужской и женской психологии. Из нее я выяснила, что подавляющее большинство мужчин слушает своих жен лишь первые десять секунд. А я-то по наивности полагала, что только мне так с Даниилом «повезло». Хотя надо отдать моему мужу должное, он иногда может напрячься и слушать дольше. Секунд пятнадцать.

Нужный рейс должен был прибыть в девять тридцать. Я подняла взгляд на электронные часы и обмерла: они показывали десять сорок восемь. От испуга я резко вскочила, забыв, что на коленях у меня лежит ворох разных вещей, и все посыпалось на пол.

— Вы не скажете, который час? — спросила я у девушки рядом.

— Девять пятнадцать, — удивленно ответила та, показывая кивком на электронное табло, на котором и впрямь было именно это время.

Недоуменно пожав плечами, я хотела снова сесть и приняться за чтение, как вдруг догадка обожгла меня: именно это время было в моем сне, Евгений просил запомнить цифры 10 и 48. Я достала телефон, собираясь звонить, но трубка вдруг ожила сама.

— Прохлаждаешься? — спросил противный скрипучий голос. — А лучше бы домой поторопилась…

Ни один набранный номер не отвечал — ни домашний, ни мобильный Альбины — няни Андрюши, ни телефон Даниила, что было вообще странно. Мертвея от ужаса, я побежала к выходу из аэропорта. Мне уже было плевать и на делегацию из Италии, и на нагоняй, который за невыполнение задания ждал меня на работе.

К дому я подъехала, сопровождаемая машинами ГАИ — нарушила пару раз в спешке правила движения. Я понеслась по лестнице наверх, милиционеры, судя по топоту, кинулись за мной. Дверь в квартиру оказалась приоткрыта, и изнутри сильно тянуло газом. На полу в комнате сидел Андрюша, окруженный поломанными спичками, малыш пытался зажечь огонь. Я вырвала из его рук коробок, перекрыла газ и, схватив ребенка на руки, разрыдалась.

Дальнейшее помнилось смутно: кажется, кто-то из гаишников открыл окна, другой настойчиво куда-то звонил, а третий искал что-то в аптечке. Все это время я сидела, судорожно прижимая к себе сына, и монотонно раскачивалась, словно баюкая его, а Андрюшка обнимал меня за шею и плакал. В общем, я была в таком состоянии, что даже не заметила, как два санитара вынесли из квартиры носилки с Альбиной.

Когда приехал Даниил, ребенка у меня отобрали. Потом мне сделали какой-то укол в руку и уложили спать.

— Доброе утро. — Даниил поставил на тумбочку чашку с кофе. — Как ты себя чувствуешь?

— Отлично. — Я села, протерла глаза и глянула на часы. — Это что, я проспала? — И тут же испуганно вскочила, бросилась одеваться.

— Не торопись, у тебя больничный.

— Да? А что случилось?

— Ты правда ничего не помнишь?

Я на мгновение замерла. Потом вчерашние события всплыли в памяти, и я похолодела.

— Это что, был не сон?

— Ну, мать, ты даешь… — вздохнул Дан. — То сны за реальность принимаешь, то реальность за сон.

— Вялотекущая шизофрения, — мрачно подсказала я. — И где Альбина? Как она могла?!

— Альбина в больнице. С черепно-мозговой травмой. Сын у моей мамы.

Я не поверила своим ушам.

— Что?!

— Да. Поэтому я настоятельно тебя прошу: никуда не выходи из дому. И не открывай дверь незнакомым. А лучше вообще никому.

— Ты шутишь? — не поверила я.

— Абсолютно серьезен.

— Но почему?

— Диана, ты начинаешь меня всерьез беспокоить: туго стала соображать. Потому что тебя кто-то пытался испугать. Или убрать.

— Что?! — подскочила я.

— Нет, а ты что подумала? Может, решила, что кто-то неудачно пошутил? Кстати, дверь квартиры была открыта аккуратно, судя по всему — ключом. Вот тоже интересный момент: у кого могли быть ключи от нашей квартиры?

— У тебя.

— Плохо подумала. Думай еще.

— Не знаю, — буркнула я.

— Хорошо, тогда спрошу по-другому: кто мог сделать дубликаты ключей?

— Да кто угодно!

— Не понял… — Голос мужа стал угрожающим.

— Будешь на меня голос повышать, вообще не стану ничего говорить, — мстительно прищурилась я. — Никогда никому я ключи не давала. С другой стороны, моя сумка всегда в кабинете валяется. Не таскать же ее с собой каждый раз, когда я к редактору иду.

— Почему бы и нет! — рявкнул Дан. Слезы сами по себе крупными градинами закапали у меня из глаз.

— Ну, прости, — пошел на попятную муж.

Вполне насладиться его раскаяньем мне не удалось, потому что зазвонил телефон. Даниил, послушав пару секунд, тут же заорал:

— Кто? Когда? Сейчас еду!

Потом он повернулся ко мне.

— Сиди дома и не высовывайся. Я скоро вернусь.

Может быть, после всего происшедшего я и сидела бы смирно дома, если бы не одно «но»: очень не люблю, когда мне приказывают, тем более в таком тоне. Да и желание разобраться во всех странностях было так велико, что я с легкостью пренебрегла повелением Дана. Тем более что у меня возникла новая идея.

В общем, дождавшись, когда машина супруга выедет со двора, я быстро оделась и побежала по ступенькам вниз.

Я решила посетить кладбище. Но сделать это нужно было до того, как Даниил вернется домой, иначе скандала не избежать.

Я купила по дороге цветы, припарковала машину на стоянке перед воротами и пошла по центральной аллее. Тетя Шура оказалась права: кладбище разрослось как в ширину, так и в длину и простиралось чуть не до горизонта. Это было похоже на город мертвых и производило такое удручающее впечатление, что мне стало не по себе.

«Может, все-таки надо было послушаться Дана и остаться дома?» — подумала я, ускоряя шаг. Хорошо еще, что могила бабушки находится в самом начале кладбища, нужно только отсчитать третью аллею и повернуть направо.

На березку передо мной опустилась ворона, посмотрела на меня черным глазом и каркнула. Я испуганно вздрогнула и ускорила шаг. Остановилась только около бабушкиной могилы. Кусты сирени и жимолости пышно разрослись, на надгробии лежали осенние листья и комья грязи. Наскоро все убрав, я полила цветы и огляделась.

Раньше справа, невдалеке от бабушкиной могилы, был похоронен некто Чудинов, погибший на заводе от удара лопнувшего троса, а слева — женщина, не дожившая два года до своего столетнего юбилея. Теперь же рядом появились две маленькие могилки. На одной из них из-под многочисленных венков выглядывал краешек деревянной таблички. «Вера Стрельцова», — прочитала я, раздвинув венки. На второй скромненько лежали несколько цветочков и надпись была совсем краткой: Игорек. Вот прямо так, без фамилии.

Сердце неприятно защемило, стало жаль девочку Веру и совсем крошечного Игорька, пришедших на свет только для того, чтобы сразу кануть в небытие.

Чтобы успокоиться, я присела на лавочку и вытащила сигарету.

— Кар! — на куст передо мной спикировала ворона.

— Тьфу, нечистая! — плюнула я, выкинула сломанную сигарету и поднялась.

Я шла к выходу с кладбища и лихорадочно соображала, что же делать дальше. Наконец план возник. Нужно во что бы то ни стало узнать, что произошло с девочкой по имени Вера Стрельцова, и может быть, тогда мне удастся понять, что именно угрожает мне.

Несколько купюр и масса личного обаяния позволили мне беспрепятственно выяснить адрес Веры, а заодно и дату смерти ребенка. Выходило, что сегодня как раз девять дней со времени кончины девочки. По дороге к дому Веры я заехала в магазин и купила приличествующий случаю черный наряд и шляпку. Оставалось придумать легенду своего появления. Это оказалось самым трудным: я ведь ничегошеньки о девочке не знала. Поломав голову и сочинив несколько бледных и, наверное, неубедительных версий, я решила положиться на авось.

Дом был спрятан в тени старых акаций и казался тихим и уютным. От таких маленьких чистых двориков, от аккуратных окошечек с беленькими ситцевыми занавесочками всегда веет чем-то патриархальным. Чудится, стоит попасть туда, и перенесешься в свое собственное детство, где сладко пахнет пирогами и домашним теплом, где еще нет боли и отчаяния потерь, и ты не знаешь о том, что страшнее всего в жизни терять тех, кого любишь.

Нужная квартира обнаружилась на втором этаже, напротив лестницы. Дверь была открыта, и изнутри доносились тихие голоса. Я осторожно вошла и остановилась, ожидая, не выйдет ли кто в прихожую.

На кухне хлопотали женщины. Ко мне они интереса не проявили — равнодушно скользнули взглядом.

«Скорее всего это нанятые кухарки, — подумала я. — От них ничего не узнаешь, только время зря потеряю».

— Валечка, ты поплачь, тебе легче станет, — долетело до меня, и в коридоре появились две женщины, одна из них, высокая жилистая брюнетка, поддерживала под локоть другую, беленькую и худенькую. — Нельзя же так! Девять суток минуло, а ты ни слова не проронила. Пожалей себя, дочери своей ты уже ничем не поможешь.

Маленькая женщина словно не слышала спутницу. Она смотрела перед собой невидящим взором, в глазах ее застыла вселенская скорбь.

— Вы кто? — раздалось за спиной. Меня взяли за локоть, и я стремительно обернулась.

— Мне… — замямлила я, застигнутая врасплох.

И тут взгляд мой упал на фотографию в траурной рамке. На ней девочка в розовом платье, похожая на крохотную принцессу, стояла у рояля.

— Я из музыкальной школы, — быстро нашлась я. — Знаете, мы в детском саду тестирование детей проводили, и Верочка просто великолепные результаты показала. Я думала, новая звезда растет, а тут такое горе. Вот пришла сразу, как узнала.

Признаться, я ожидала всего, чего угодно. Возможно, сейчас женщина разразится бранью и выгонит меня с позором. Но та только молча кивнула. Вдохновленная неожиданным успехом, я перешла к расспросам:

— А что все-таки случилось с Верочкой? Мне как-то скупо рассказали…

— Отравилась она, — вздохнула незнакомка. — Играла с девочками… матери дома не было… — Из глаз женщины закапали слезы, она суетливо промокнула их передником и высморкалась.

— Вы извините, что спрашиваю, — смутилась я.

В ответ женщина безнадежно махнула рукой:

— Да не вы одна. Случай-то особый… Если бы не равнодушие людей, девочка осталась бы жива.

В общем дело обстояло так. Одна из подружек Веры предложила поиграть в больницу. Девочки достали из аптечки лекарства, разложили таблетки по кукольным стаканчикам. Сначала кукол «лечили» да зверюшек плюшевых, а потом сами проглотили таблетки. От них детей стало в сон клонить, и девочки разошлись по домам. У одной мама дома оказалась. Увидела, что обычно шустрая и неугомонная дочь улеглась спать средь бела дня, попробовала ее разбудить — и не получилось. Вызвала «Скорую». У второй девочки бабушка застала внучку спящей. Сначала тоже значения не придала, потом, когда сон слишком затянулся, заволновалась и за соседом-врачом сходила. А про Верочку никто и не вспомнил. Если бы кто-нибудь ее матери позвонил, ребенка удалось бы спасти. А так… Когда мать с работы пришла, девочка уже в коме была.

Видимо, привлеченная нашим разговором, к нам направилась одна из женщин. Судя по внешнему сходству с моей собеседницей — ее сестра. У нее были властный, выдающийся вперед подбородок, цепкий взгляд стальных глаз, уверенная размашистая походка.

«Сейчас меня перекусят пополам и размажут по стенке за ложь», — поняла я.

— Извините, меня, кажется, зовут, — скороговоркой протарахтела я и кинулась в подъезд.

— Эй! — донеслось до меня сверху. Судя по грубовато властному тону, голос принадлежал Мадам-Большой-Подбородок. — Эй, вы кто?

Лучше всего в такой ситуации сделать вид, что ничего не слышишь. Тогда, если тебя схватят за руку, можно с чистой совестью сказать: «Ах, это вы мне кричали? Извините, задумалась». К счастью, криками сверху дело и ограничилось, никто вдогонку за мной не бросился, и я преспокойненько села в машину и укатила. Теперь можно было обдумать то, что я узнала.

Евгений в моем сне сказал, что девочка от него для меня весточку передаст. Но я никак не могла сообразить, что все это должно означать. Верочка отравилась лекарством — меня, возможно, уже пытались отравить. А дальше-то что? Неужели еще раз отравить попытаются?

Дома Даниила еще не было, но не успела я вздохнуть с облегчением, как в подъезде раздался его голос. Пришлось быстро накинуть поверх уличной одежды халат. Он вошел в квартиру, продолжая устраивать кому-то разнос по телефону.

— Так найдите, черт возьми! За что я вам деньги плачу?! Шевелитесь, да поскорее!

Что муж сказал дальше, разобрать не удалось, потому что Даниил заговорил тише и вошел в кабинет. Я на цыпочках подкралась к двери и приложила ухо к замочной скважине, но кроме невнятного бормотания ничего не услышала. Подождав, когда муж закончит телефонный разговор, я осторожно постучала.

— Да, — устало откликнулся Дан.

Я приоткрыла дверь и, не заходя, заныла:

— Данюша, можно мне уже выходить? Ну, пожалуйста! Очень надо!

Я сделала ударение на слове «очень» и, подойдя ближе, по-собачьи преданно уставилась в глаза супруга.

— А? Что? — наконец очнулся он от своих мыслей.

— Я спрашиваю, выходить-то мне уже можно? — терпеливо повторила я. — Или я все еще под домашним арестом?

— Какой домашний арест? — непонимающе спросил Дан.

— Тот, что выражался в твоей бесцеремонной фразе: «Сиди и не высовывайся». И я, между прочим, несмотря на всю оскорбительность данного обращения, как правильная жена все-таки сижу. У меня так анемия начнется, без свежего-то воздуха. Посмотри на цвет моего лица!

— А куда ты хотела пройтись?

— Любимцеву проведать. Ей, должно быть, очень одиноко.

«Статистика — полная ерунда, — угрюмо думала я, наблюдая за тем, как лицо Даниила превращается в маску с двумя морщинками между бровей. — Он явно меня не слышит, а я в десять секунд уложилась. Думаю, он перестал слушать еще на третьей».

— Бедная Любимцева лежит там одна, — продолжала я вслух, — и никому нет до нее дела. Как это ужасно!

«Ой, кажется, я с патетикой переборщила», — занервничала я, наблюдая, как Даниил кружит по комнате с мрачным видом. Но он вдруг остановился, подумал немного и кивнул:

— Ладно, поезжай. Но только туда и обратно.

— Как прикажете, Ваша Честь, как прикажете! — обрадовалась я. — Да любой ваш каприз…

Окончание фразы я не договорила, скрывшись в ванной. Там со сноровкой бывалого солдата скинула халат и оправила одежду, бывшую под ним. Затем выскочила, схватила сумку и телефон и понеслась по лестнице.

— Нигде не задерживайся! — догнал меня внизу крик Дана.

Глава 10

Примерно через час, пыхтя и отдуваясь, я волокла сумку с гостинцами на пятый этаж больницы, где лежала Любимцева. Последний этап давался особенно тяжело. «Веселые» все-таки порядки в наших медицинских учреждениях! Если лифт даже и есть, то его все равно что нет: посетителям приходится подниматься пешком. А ведь иногда и больным тоже!

Когда Андрюша был совсем маленьким, мы попали с ним в детскую хирургию. В палате на седьмом этаже оказалось жарко и душно, а на улице, в тени деревьев, все-таки можно было дышать. И я брала сына на руки и шла в больничный двор, наплевав на свою травму шеи, оставшуюся в память об аварии, из-за чего у меня часто случались такие головные боли, что мне трудно бывало открыть глаза.

Вместе со мной те же семь этажей несколько раз в день преодолевали и другие чадолюбивые мамаши. Две санитарки, сидевшие церберами возле лифта, взирали на живой ручеек мадонн с младенцами на руках с тупым безразличием, лениво сплетничая и что-то жуя. Видимо, вредные тетки полагали: пациенты не баре, походят и пешком.

И еще. Врач сказал, что операция, по поводу которой сын попал в больницу, должна длиться полчаса, и я металась по палате, то и дело глядя на часы. Двадцать восемь, двадцать девять, тридцать минут… Я кинулась наверх, но за дверью операционного блока никого не было видно. Следующие полчаса я не жила, а медленно умирала от страха за свое дитя.

Андрюшку забрали у меня из рук, не позволив остаться с ним до тех пор, пока не подействует наркоз. Малыш отчаянно кричал и тянул ко мне руки, а я фальшиво улыбалась, не в силах ничего изменить. Ему было страшно, очень страшно моему ребенку, и я чувствовала себя предательницей.

До сих пор не могу понять, кому это нужно? Почему нельзя дать маленькому пациенту наркоз при матери, чтобы тот уснул в полной уверенности, что она рядом? Я готова была на все, чтобы только мальчик не переживал, но, увы: кроме меня, спокойствие ребенка больше никого не интересовало.

Наконец, ровно через час мучительного ожидания через анфиладу стеклянных дверей я увидела медсестру, толкавшую перед собой каталку. Андрюшенька вдруг вскинул ручки вверх, я кинулась к нему — и почувствовала ледяной холод его кожи.

— Он еще под наркозом, спит, — торопливо произнесла медсестра, увидев мой испуг.

— А почему мальчик… такой холодный? — запинаясь, произнесла я.

— Так холодно же в операционной. Так надо, — словно извиняясь, объяснила девушка.

Личико сына было бело-синим, и на нем застыла гримаса страха и боли. Я ревела, мне хотелось прижать ребенка к себе и согреть своим теплом, а дурацкий лифт все не ехал и не ехал.

Молоденькая медсестричка смотрела на меня с состраданием, сама едва не плача, потом вдруг, видно поняв мое желание, спросила:

— Хотите его взять? Я помогу, тут всего два этажа. И будет даже быстрее, чем на лифте. — И девушка в сердцах стукнула кулаком по кнопке подъемника, застрявшего где-то на первом этаже.

Конечно, я хотела. Я очень хотела! Так, что если бы не боялась навредить своему ребенку, уже бы давно сама схватила его на руки.

Юная медсестра помогла мне взять дитя, подоткнув одеяло так, чтобы оно не волочилось по полу, а я сняла туфли на каблуке и пошла босиком. Двигалась медленно, очень медленно, боясь споткнуться и навредить малышу, и те два пролета показались мне бесконечными…

На пятом этаже больницы, где лежала Любимцева, стоял забинтованный с ног до головы человек и курил. Я поставила на подоконник рядом с ним сумку и полезла в карман за запиской с номером палаты, как вдруг «мумия» повернулась и произнесла голосом Яковлева:

— Здравствуй, душа моя.

От неожиданности я едва не рухнула на пол.

— Игорь Семенович, ты?! Что случилось?

— Пустяки, душа моя. Сломаны два ребра. Все остальное цело, лишь слегка подпорчено.

— О, господи… — только и смогла выговорить я. — Что же ты здесь стоишь? Тебе ведь надо лежать!

— Сколько дней уж лежу, надоело.

— Сколько? Ты же от Вики уходил целый и невредимый!

— Не дошел, — хмыкнул Яковлев.

— Фу, Игорь Семеныч, что ж я из тебя все как клещами тащу? — возмутилась я. — Можешь рассказать толком, что с тобой произошло?

— А нечего рассказывать. Шел домой, собирался сразу лечь спать. У самого дома меня подкараулили. Двое. Свернул за угол и сразу получил дубиной по башке. Упал. Дальше били ногами. Кто и за что — не знаю.

— Но должны же они были хоть что-то тебе сказать?

— Должны, — согласился Яковлев. Подумал и добавил: — Но не сказали.

— Игорь Семеныч, ты мне врешь, — жалобно заныла я, — и тем самым подвергаешь мою жизнь опасности. Я не смогу быть осмотрительной там, где должна. Ну, посуди сам, какой смысл тебя бить, если ты все равно не знаешь, за что?

— Для острастки, наверное, — пожал плечами Яковлев, — в надежде, что я сам догадаюсь, за что избит.

— Ага, — уныло ответила я, — так я и поверила. Преступники тоже люди, и ничто человеческое им не чуждо. А ну, как ты не поймешь, кто тебя предупредил, и подумаешь на кого-нибудь другого? Или твой враг страдает манией величия, полагая, что он у тебя — один-единственный?

Яковлев засмеялся:

— Честно, душа моя, я не в курсе, кто постарался. Может, объявится еще. Вот тогда тебе и сообщу.

— Ладно, — вздохнула я, — не хочешь говорить, не надо. Пошли в палату, будем продукты делить. Ты, наверное, здесь совсем изголодался? Вот теперь мне хоть понятно стало, чего меня вдруг в магазин понесло, и я набрала харчей на мотострелковую роту. Я подсознательно чувствовала, что покупать надо не на одного, а на двух человек.

Перед палатой Яковлев остановился, опасливо огляделся по сторонам и тихо сказал:

— Подожди. Я сейчас тебе незаметно передам кое-что на хранение, а ты спрячь куда-нибудь подальше. Если вдруг что-то со мной случится, сама разберешься, что с этим делать.

И только я открыла рот, чтобы задать возникшие у меня вопросы, как он распахнул дверь. В палате пахло пивом, рыбой и давно немытым мужским телом. Невольно задержав дыхание, я поморщилась и подумала, что у бедного Яковлева в такой обстановке должно сильно страдать его чувство прекрасного. Всегда элегантный, подтянутый, окруженный ароматом изысканного парфюма и вдруг оказался в помещении, где запахи, как в конюшне.

Два соседа Игоря Семеновича по палате, увидев меня, замерли. Потом один из них, молодой неопрятный бугай, присвистнул:

— Вот это кадры! Я и не знал, что такие не только в кино бывают. Семеныч, познакомь!

— Остынь, Петруха, у нее трое детей, — ласково отбрехался Яковлев.

— Врешь… — протянул Петруха, недоверчивым взглядом окидывая мою фигуру. — Девушка, вам муж нужен?

— Нужен, — потупив глазки и зардевшись, ответила я. — Только Игорь Семеныч неправду сказал, у меня не трое детей…

— Ха, ну что я говорил! — удовлетворенно хлопнул ладонью по коленке Петруха.

— Их у меня пятеро, — скромно продолжила я. — Два раза по двойне было. А продукты дорогие, такую ораву очень трудно прокормить…

И я замолчала, с надеждой в глазах ожидая ответа. Петруха стих. Видимо, его мозги были не предназначены для информации такого объема, и теперь она там не помещалась. Пока парень находился в коматозном состоянии, мы с Яковлевым быстро поделили продукты, часть он убрал к себе в тумбочку, а с остальными подсунул мне диск в бумажном конверте. С изрядно полегчавшей сумкой я выскользнула из палаты и отправилась искать Любимцеву.

Нашла я ее довольно быстро. Она лежала на кровати у окна и грызла яблоко, читая какую-то бульварную газетенку.

— Ой, Дианка, привет! — обрадовалась Людмила Анатольевна.

— Привет последователям Распутина! — поздоровалась я голосом телевизионной шоу-women. — Во всем мире есть только два человека, стрескавших цианид и не подавившихся, — Людмила Любимцева и Григорий Распутин.

— Да ладно тебе, Дианка… — засмеялась Любимцева.

— Правда, у вас обоих был сообщник, — заговорщицки подмигнула я, — которого в других случаях обзывают «белой смертью», но в данном он нес жизнь. Кстати, ты уже знаешь, что именно в сахаре был обнаружен цианистый калий?

— Да? — изумилась Любимцева. — Это что же, выходит, отравить хотели Вику?

— Или всех нас. Но, поскольку сахар разрушает цианид, ты легко отделалась, не отправившись безвременно на небеса.

— Знаешь, мне Викин Шурик всегда не нравился, — ни с того ни с сего ляпнула вдруг Любимцева. — Какой-то он подозрительный. И глазки все время бегают…

— Ему-то это зачем? — удивилась я.

— Не скажи. Если поискать, мотив всегда найдется. Вот ты, например, интересовалась его предполагаемым мотивом?

— Я — нет. Мне парень не кажется подозрительным. И потом, мотивы искать — дело милиции, а не мое.

— А вот и нет! Ты сама должна быть заинтересована. Между прочим, чай, который я выпила, делала ты.

У меня вытянулось лицо.

— Хочешь сказать, что я сама себя чуть не отравила? Хотела покончить жизнь самоубийством?

— Не-ет, — засмеялась Любимцева, — я имею в виду, что отравили твой чай, хоть и выпила его я.

— Людмила Анатольевна, ты совсем запуталась. Меня травить Шурику вообще нет никакого смысла.

— А о тебе никто и не говорит. Отравить все-таки, как мне кажется, хотели Вику. Она же у нас такая беззащитная…

Я хихикнула:

— У меня о ней несколько иное мнение. Но если ты настаиваешь, пусть будет так. Тогда мотив грохнуть Вику мог быть буквально у каждого.

— Глупости! — уперлась Любимцева. — Я всех перебрала, Шурик — самая подходящая кандидатура.

— Да ну? А давай-ка переберем всех еще раз.

— Давай. Какой может быть мотив у Игоря? Он влюблен в Вику так давно, что уже и забыл, наверное, когда поцеловал ее в первый раз. С какой стати ему ее убивать?

— Вот именно! Если бы мне столь долгое время морочили голову, я бы уже давно мучителю крысиного яду подсыпала. Шучу. Неужели ты думаешь, что Яковлев в восторге от поведения Вики? — спросила я.

— Ну, если столько лет терпел… — задумчиво протянула Любимцева. И, помолчав немного, добавила: — Хотя, конечно, любое терпение когда-нибудь, да кончается.

Заметив, как посуровело ее лицо и загорелись праведным гневом глаза, я сочла за благо остановить Людмилу.

— Эй, эй, не увлекайся! Не забудь, что мы всего лишь играем. А в рамках этой игры мотив есть и у тебя, и у меня.

— У меня?! — ахнула Любимцева. — Да какой же у меня мотив?

— А Славик? Забыла?

Славик был другом, точнее любовником Любимцевой, которого она как-то раз привела в бар, где того заметила Вика и, недолго думая, отбила. Их роман был краткосрочным — уже через неделю наша непостоянная красотка увлеклась другим. Но Любимцева Славика так и не простила, хотя и долго переживала разрыв, а своих новых кавалеров больше с Викой не знакомила.

— А, — махнула она рукой, — так это когда было…

— Всего лишь в прошлом году. Чем твой мотив хуже моего или Яковлева?

— Ну, ты и придумала! — всплеснула руками Любимцева. — Да Славик козел, очень надо из-за него грех на душу брать.

— Это ты сейчас так говоришь, а год назад локти кусала.

Любимцева загрустила, видно, вспомнив.

— Я поняла, что ты имеешь в виду, — грустно сказала она. — Вика человек непростой, характер у нее не сахар, и у каждого могут найтись к ней претензии. Агента она как-то раз довольно грязно подставила, Аду, его жену, высмеяла при всех, с Ковалевым гуляла… Может, только у Светланы нет мотива, и то, кто ее знает…

— Ладно, Люда, не бери в голову, тебе сейчас вредно напрягаться. Кому надо, пусть и думают, а ты скорее поправляйся, хорошо? Кстати, чего ты так надолго здесь зависла?

— Язва у меня обострилась. Решила подлечиться чуток, на работу я всегда успею.

В этот момент дверь резко распахнулась, с грохотом ударившись о стену, и перед нами появился разъяренный Даниил. Лицо его было бело от злости, белки глаз вращались, и Любимцева судорожно перекрестилась:

— Батюшки святы, архангел Даниил!

Соседка Любимцевой по палате с перепугу запуталась в платье, которое успела натянуть только до половины, и заорала:

— Между прочим, воспитанные люди сначала стучат!

Не обращая на нее ни малейшего внимания, Даниил подлетел ко мне и, цапнув за руку, завопил:

— Что, черт возьми, происходит? Почему ты не отвечаешь на телефонные звонки? И вообще, черт возьми, тебе самой не пришло в голову позвонить мне?

Я, поморщившись, вырвала из его пальцев руку и полезла в сумку.

— А у меня нет телефона, — удивленно сказала я.

— Да ты что? — елейно произнес Дан. И тут же снова завопил: — А где же, черт возьми, твой телефон?

— Во-первых, перестань чертыхаться, а во-вторых, хватит на меня кричать! — возмутилась я. — Подумаешь, потерял меня на какие-то полтора часа, а устроил целую трагедию.

— Полтора часа?! — поперхнулся от негодования Дан. — Тебя не было три!

Я посмотрела на часы.

— Не преувеличивай, до трех часов не хватает целых двадцати минут. Кстати, у меня создается впечатление, что мой мобильник ты воспринимаешь как радиомаячок, по которому в любой момент можно определить местонахождение объекта. Я не окольцованная птичка!

— Я беспокоюсь за тебя! — взревел Дан.

Благоразумней всего было промолчать, что я и сделала.

— Муж волнуется, Диана, — не выдержала Любимцева, — его тоже можно понять.

— Это еще не повод для воплей, — вздохнула я. И добавила примирительно: — Наверное, телефон остался в машине. У меня, когда я подъехала к больнице, сумка раскрылась, вот трубка, видимо, и выпала.

Даниил обессиленно сел, опершись руками на колени и свесив голову. Мы с Любимцевой молчали. Наконец, после долгой паузы, мой муж устало произнес:

— Извини, просто я очень боюсь за тебя. А знаешь что… Я много раз тебе обещал посетить «Грот Дианы», вот и давай поедем туда сегодня.

— Дан, я тебя люблю! — взвизгнула я.

Мне давно хотелось попасть в этот ресторанчик, о котором я слышала много интересного.

Когда мы спустились в больничный двор, я по рассеянности забыла о своей машине и направилась к автомобилю Даниила. Он же, прекрасно все помня, пошагал к моему и оттуда ехидно наблюдал, как я переминаюсь с ноги на ногу, ожидая его.

— Девушка, вы не меня ждете? — крикнул супруг, усмехаясь.

Я смущенно двинулась к нему.

Взяв у меня ключи, Дан открыл машину, наклонился и, пошарив под сиденьем, извлек оттуда сотовый телефон.

— Ну, вот видишь, — обрадовалась я, — он действительно выпал.

— О чем ты бы и не вспомнила, если б не я, — хмыкнул Дан.

— Мне положено быть рассеянной, я творческий работник. Не всем же быть такими собранными и деловыми, как ты! — огрызнулась я.

Дома без Андрюшки было пусто, и я, заскучав, позвонила свекрови. Та заверила меня, что все просто великолепно, ребенок играет и нет нужды его срочно забирать.

— Отдыхайте спокойно, — заявила мать моего мужа.

Золотая все-таки у меня свекровь!

Я метнулась к шкафу — оценить, что можно надеть в ресторан. Потом побежала в ванную, оттуда — на кухню, выпить кофе. Дан, меланхолично жуя, следил за мной.

— Можешь не торопиться, мне еще на работу надо съездить. Так что в твоем распоряжении уйма времени.

Глава 11

«Грот Дианы» — ресторанчик на окраине города. Мне он импонировал тем, что уже само его название приятно ласкало слух звуком моего собственного имени, и еще тем, что он обладал репутацией места необыкновенного и таинственного. Тому, кто впервые туда попадал, неизменно казалось, будто он находится в самой настоящей пещере. По каменным сводам ее сочилась вода, в полумраке загадочно поблескивали кристаллы кварца, натеки на стенах сливались в причудливые узоры, из которых то тут, то там выглядывали порой смешные, а порой чудовищные рожи. И только если приглядеться, становилось понятно, что все это — искусно сделанная имитация, потому что в настоящей пещере стены не переливаются мерцанием самоцветов, и сталактиты не могут быть прозрачными, как сосульки, или отражающими огни цветомузыки.

У дверей ресторана стояли грумы, которые, приветствуя нас на входе, склонились в почтительном поклоне. Официанты здесь были одеты как персонажи из сказок и мифов. Внешность метрдотеля-великана в ярко расшитом восточном халате производила сильное впечатление. Выпуклые надбровные дуги, под которыми прятались маленькие умные глазки, непропорционально короткий вздернутый нос и полные, варениками, губы — все черты его лица по отдельности поражали несовершенством, но в сочетании друг с другом рождали гармонию уродства, невольно приковывающую к себе взор.

Мужчина подошел к нам, молча поклонился и почтительным жестом указал на свободный столик. Девица, сидевшая у самого входа, увидев моего мужа, приосанилась, тут же сексуально прогнула спинку и, как будто случайно, подняла повыше и без того короткую юбчонку.

Я покосилась на нее и вздохнула. Интересный все-таки народ женщины! У них, в отличие от мужчин, совершенно отсутствует чувство чужой территории. Редкий мужик начнет тотчас же флиртовать с девушкой, если он не один, исключением может стать лишь состояние столь сильного алкогольного опьянения, когда ему море по колено и Баба-яга кажется королевой. Совсем другое дело — женщины. Если уж представительница прекрасного пола наметила себе цель, то остановить ее не способны ни брачные узы, ни дети, ни тем более такая мелочь, как присутствие соперницы. Потому что каждая из охотниц считает, что она лучше всех.

На противоположном конце оси оказываются те, кто, начитавшись в детстве сказок, наивно полагают, что Прекрасный Принц сам должен отыскать их в немыслимой дали. Таковых дам чаще всего ждет одинокая старость: принца успевают перехватить более проворные претендентки.

— Лучше уж придерживаться золотой середины — и сложа руки не сидеть, и у других изо рта не выхватывать, — пробормотала я.

— Ты что-то сказала? — спросил Даниил, галантно придвигая мне стул.

— Нет, тебе показалось.

Муж сел, скользнул взглядом по меню и так и застыл над ним, явно думая о чем-то другом. Мне же сам процесс чтения названий блюд доставил истинное удовольствие. Омрачало радость только то, что при наличии таких вкусностей я неминуемо объемся, а потом придется сидеть на диете и сгонять лишний вес упражнениями.

Девица у входа между тем не оставила попыток привлечь внимание Даниила. Она то громко смеялась, запрокидывая голову, то поглядывала на него, жеманно поправляя волосы. Интересно, когда красотка предпримет более решительные действия? Судя по активности ее телодвижений, скоро. Хотя, может, ей наскучит стрелять глазками впустую и она найдет другой объект для охоты?

Супруг же мой, ничего и никого вокруг не замечая, продолжал о чем-то размышлять.

— Данюша, что слышно о результатах следствия? — решила я прервать его задумчивость, а заодно и привлечь внимание или ко мне, или к меню.

— Какого? — очнулся Дан.

— Вот те раз! Самого главного, разумеется, — ощетинилась я, — в котором так или иначе все мы участвуем. Любимцеву пытались отравить — это понятно. Но что-нибудь еще успели разузнать? Например, упал ли Вася сам или его сбросили? И чем убили бедную Сусанку? И еще — есть ли подозреваемые?

Даниил поморщился, как от зубной боли, и отложил в сторону меню.

— Диана, я должен был давно тебе рассказать… — с трудом подбирал он слова. — Мне нужно тебе признаться…

Внезапно я испугалась чего-то такого, что в миг разрушит всю мою размеренную жизнь, и она полетит в тартарары. Не зря же говорят, что лучшее — враг хорошего. А совершенно не нужная мне истина могла в одно мгновенье сломать все, что было с таким трудом и столь кропотливо выстроено. Честность не всегда благо. Это я знала точно.

— Не надо, — зажмурила я глаза и заткнула уши, — не хочу ничего слышать! Понимаешь — не хочу! Можешь считать, что у меня реакция страуса, но я не хочу никаких новостей, никакой правды! Мне с этой правдой придется потом как-то жить.

— Диана, — Даниил взял меня за руки, — послушай…

Я затрясла головой и заскулила:

— Не хочу ничего менять в своей жизни, мне все нравится, меня все устраивает!

— Малыш, ты все не так поняла, — перепуганно начал утешать меня Дан. — То, что я хотел тебе рассказать, было давно и не может изменить ни настоящего, ни будущего. Просто я хочу, чтобы ты узнала это от меня.

Я попыталась возразить, но муж не дал мне и слова сказать, повысив голос:

— Диана, поверь, так будет лучше. Я предвидел твою реакцию и боялся, а потому непростительно долго молчал. Хотя должен был рассказать все еще тогда, когда мы решили быть вместе.

— Мне кажется, я умираю только от одного твоего предисловия, — уныло произнесла я. — Давай заканчивай, хуже уже не будет.

Даниил немного помолчал.

— Ты, конечно, знаешь, что до тебя я был женат…

Я вяло кивнула.

— Мы поженились совсем молодыми, еще студентами. Первое чувство, я был совершенно поглощен им и поначалу ничего не замечал. Какие-то странности поведения моей жены объяснял особенностями ее характера, и мне они даже нравились. Ее преданность, ее любовь, ее внимание, обращенные только на меня, льстили моему самолюбию. Да, я не сказал: Елена была очень хороша собой, и многие мои однокурсники пытались добиться ее расположения. Но повезло мне. — Дан горько усмехнулся и, замолчав, поглядел на светильник, имитирующий костер.

Всполохи огня причудливо играли на его лице, делая его то злым, то грустным, то полным отчаяния. Я молчала, ожидая, когда он соберется с мыслями.

Наконец Даниил заговорил вновь, и я узнала следующее.

— Вначале Елена вела себя, как обычная девушка, быть может, просто более замкнутая и строгая, чем другие. Она это объясняла порядками, царившими в ее семье.

Отец Лены был очень строг к двум своим дочерям, даже, пожалуй, правильнее сказать — деспотичен. Росли девочки без матери — та умерла, когда старшей, Ольге, исполнилось десять лет, а Леночке всего три года. И с того момента их жизнь превратилась в кошмар.

Отец не смог смириться с потерей любимой жены, погрузился в себя и совершенно не обращал внимания на дочерей. Дни шли за днями, но ничего не менялось. Дети осунулись и похудели. Ольга, как могла, спасала себя и младшую сестру — иногда собирала и сдавала бутылки, а на вырученные деньги покупала еду, иногда ей удавалось взять мелочь, забытую отцом. Сердобольные соседи тоже старались подкормить сирот, приглашая их к себе на тарелку супа. Так они и выживали.

Но потом произошли разительные перемены: в доме появилась еда. И, главное, отец вдруг вспомнил, что у него есть дети.

Правда, очень скоро стало ясно, что радоваться рано. С той же неистовостью, с какой отец еще недавно предавался своему горю, теперь он углубился в религию. В дом стали приходить неизвестные люди, проповедовать и петь песни.

Отец Ольги и Елены вообще был таким человеком — если что-то делал, то отдавался этому целиком, действовать наполовину он не умел. И, поверив новым друзьям, он фанатично стал претворять в жизнь новые идеи, требуя того же и от своих дочерей. Жизнь из разрухи постепенно превращалась в ад.

Из дому исчезли телевизор и многие книги. Обязательно несколько раз в день нужно было молиться, стоя на коленях перед иконой. Нельзя было ходить в кино, носить короткие юбки и брюки, приглашать в дом подруг и еще многое другое. Одевались девочки в старые, вышедшие из моды вещи, которые одобряли «друзья» отца. Даже цвет предпочитался только темный, как правило — коричневый или черный.

Раннее детство Ольги было наполнено лаской и добротой. Она хорошо помнила то время, когда была жива мать и в семье царили уют и веселье. Тогда в доме звучали смех и голоса друзей. И всеми своими детскими силенками девочка теперь сопротивлялась отцу. За что он и наказывал ее безжалостно — мог поставить на всю ночь на колени в угол или порол за малейшее непослушание. Маленькая Елена, видя это, плакала от страха и жалела сестру, но сопротивляться боялась, становясь все более робкой и забитой. Так, в кошмаре, прошли годы.

Но еще хуже стало, когда уехала Ольга…

— Уехала? — охнула я, прервав рассказ Дана. — Неужели отец отпустил ее?

— Нет, не отпустил. Девушка сбежала. Став старше, она не смирилась, но научилась притворяться, изображала покорность. И настолько преуспела в этом, что смогла усыпить бдительность родителя.

…В тот день отец отправил ее платить по счетам. Ольга стояла в очереди в сберкассе и думала о том, что ей никогда не вырваться на свободу. С горечью она наблюдала за своими ровесницами, свободными и раскованными, современно одетыми, сравнивала с ними себя и понимала, что в таком наряде, как у нее, да под постоянным гнетом отца, помочь ей вырваться из дома может только чудо.

Но, видимо, судьба была благосклонна к Ольге. И чудо вдруг материализовалось в виде курсантов, праздновавших окончание военного училища и получение первых в их жизни звездочек.

Каким ветром их занесло в сберкассу, неизвестно. Кажется, парни перед этим поспорили, и один из них заявил, что женится на первой встречной девушке, если на его предложение та ответит согласием. Мнения приятелей разделились. Некоторые говорили, что никто не станет выходить замуж с бухты-барахты, а другие утверждали, что, если такая претендентка и найдется, то будет страшной, как крокодил, и он сам откажется на ней жениться.

Свежеиспеченные офицеры ввалились веселой гурьбой именно туда, где находилась Ольга, и ее будущий муж под крики приятелей: «Давай, давай!» и «Ну что, слабо?» громко заявил:

— Девушки, кто хочет выйти за меня замуж? Женюсь и увезу с собой!

Сберкасса замерла. Даже кассир, повидавшая на своем веку многое, перестала считать деньги и застыла.

— Я! — выкрикнула Ольга, вытягивая руку, как девочка-первоклашка на уроке. — Я выйду за тебя замуж!

Парни заулюлюкали и засмеялись. Перед ними стояло странное существо, одетое в длинную старушечью юбку и застиранную блузу, в платке на голове, надвинутом по самые брови.

— Макс, ты проиграл, ты столько не выпьешь! — выкрикнул кто-то.

Ольга зарделась от гнева и стыда и сдернула с головы платок. По плечам рассыпались роскошные золотистые волосы, загоревшиеся огнем в лучах света. Девушка была настоящей красавицей, и теперь стало видно, что даже гадкая одежда не может скрыть этого. Лейтенанты пристыженно умолкли, а будущий муж подошел и, взяв ее за руку, сказал:

— Пошли, расскажешь, по какому поводу этот маскарад.

Больше домой Ольга не вернулась. А весь гнев отца обрушился на и так уже донельзя забитую Елену.

Ей стало по-настоящему тяжело. Может быть, именно тогда произошел надлом в психике девушки? Странно другое: то, что отец все-таки отпустил дочь учиться. Может быть, испугался приближающейся старости? Ведь если бы и Елена сбежала, он остался бы совершенно один. Возможно, поэтому он и ослабил гайки. А может, он уже настолько был уверен в младшей дочке, что не ожидал от нее никаких сюрпризов.

Но сюрприз все-таки произошел. Елена стала женой Даниила. Последовала страшная сцена, во время которой новоиспеченному супругу в какой-то момент показалось, что у ее отца ненормальная ревность: так не относятся к дочери — так ревнуют женщину, которая предпочла другого мужчину.

Сначала у Даниила и Елены все было хорошо. Ее небольшие странности не мешали, а, напротив, казались мужу милыми причудами.

Но время шло, и в поведении Елены все чаще и чаще проявлялись патологические черты. Если в самом начале знакомства она, пусть и после долгих уговоров, но все-таки шла на студенческую вечеринку, то позже стала отказываться наотрез. Мало того, под любым предлогом она старалась совсем не выходить из дому. Даниил уступал и оставался с ней. Потом странные капризы жены стали его тяготить. Молодые супруги ссорились, и Даниил уходил один.

Однако он не оставлял попыток вернуть Лене интерес к жизни. Но теперь еще и с учебой начались проблемы. На носу была сессия, и Елене из-за пропусков занятий грозило отчисление. Даниил бегал от преподавателя к преподавателю, уговаривая их подождать, но заставить жену выйти из дому он так и не смог: одна мысль о сдаче экзаменов приводила ее в ужас.

Тешить себя надеждой, что это всего лишь безобидная блажь, которая скоро пройдет, становилось все сложнее. Теперь уже и окружающие замечали то, в чем Даниил так долго не признавался сам себе: Елена больна.

И вскоре ему пришлось задуматься о ее болезни всерьез.

Случилось так, что Даниила с женой пригласил на день рождения его самый близкий друг. Елена, как обычно, уперлась, и Даниил потратил несколько часов, пытаясь ее уговорить. Он расписывал, какие интересные люди приглашены, как Саша, друг, будет огорчен, если Даниил не придет, и как потом он не сможет сам смотреть в глаза другу.

Все было тщетно: Елена упрямилась как никогда. Терпение у Даниила лопнуло, и он, исчерпав аргументы, стал одеваться.

Сначала она следила за ним равнодушно, прижимая к себе плюшевого медвежонка. Потом вдруг вскочила и прижалась к мужу, обхватив его руками.

— Ты идешь со мной? — холодно спросил Дан.

Елена отрицательно затрясла головой. Он отвернулся, снял с крючка ключи… и тут же последовал удар ножом.

К счастью, в тот момент Даниил выронил ключи и наклонился их поднять, так что удар пришелся в зеркало. Посыпались осколки. Муж схватил Елену за руки и вырвал нож.

Со всей энергией молодости Даниил взялся за лечение Елены. Он возил ее по врачам, прочитал кучу литературы по психиатрии, доставал самые новейшие лекарства… Но состояние молодой женщины все ухудшалось и ухудшалось. Теперь моменты ухода в себя перемежались с дикой злобой, приступы ремиссии становились все короче, а обострение болезни все страшнее. И с каждым новым витком болезнь все глубже затягивала Елену.

Может, нужно было прервать отношения сразу, когда они только начали его тяготить? Но Даниилу казалось, что оставить Елену — значит предать. И он продолжал жить с ней.

Минуло десять лет. Любовь давно ушла, оставались лишь жалость и безнадежная тупая усталость. Положение Даниила осложнялось еще и тем, что жена была необыкновенно ревнива и обладала поистине звериным чутьем. Елена безошибочно угадывала, когда Дан кем-нибудь увлекался. И сразу начинались скандалы, а потом следовало обострение болезни. Даниил чувствовал себя виноватым, и все начиналось заново…

— И вот однажды, будучи на срочном выезде в связи со смертью человека на рабочем месте, я увидел тебя. — Даниил поднял голову и посмотрел мне в глаза. — Как ты догадываешься, тот человек — твой покойный муж Евгений.

Я ахнула.

— Вот почему твое лицо мне все время казалось знакомым! Но тогда я была в таком состоянии, что ничего и никого вокруг не замечала.

— В тот вечер я долго бродил по улицам города, решая, как мне дальше жить. Я понимал одно: больше так продолжаться не может…

Когда Даниил вернулся домой, Елена сразу же все поняла, но повела себя странно. Она была тиха и задумчива. И даже после того, как муж сказал, что хочет расстаться, скандала не последовало.

Проснулся он среди ночи от того, что кот Степан кусал и слегка царапал ему лицо. Даниил с трудом встал — и тут же растянулся во весь рост на полу. Голову раскалывала жуткая боль, а в квартире сильно пахло газом. Кое-как он дополз до окна, распахнул его настежь и свесился с подоконника, стараясь отдышаться и скорее прийти в себя. Затем закрыл на кухне газ и вызвал «неотложку».

Елена была в худшем состоянии, чем Даниил, — ее увезли в больницу. Но уже через несколько дней она вернулась домой. На следующее утро он уходил на работу с тяжелым чувством, причем вряд ли сам смог бы объяснить, что за предчувствия мучили его. Странное было ощущение — тянущее, гнетущее, словно он знал: что-то неминуемо должно произойти. Ближе к вечеру предчувствие несчастья стало невыносимым. Даниил бросил все дела и помчался домой.

То, что открылось его взору, едва он переступил порог, было ужасно. Стены и пол в прихожей были забрызганы кровью, а посередине кухонного стола лежал мертвый кот…

— Когда в доме нет детей, люди заводят себе какое-нибудь животное: птичку, морскую свинку или кошку, — вздохнул сейчас, рассказывая о том кошмаре, Дан. — И та нерастраченная любовь, которую должен был получить ребенок, направляется на тварь божью. Животное словно становится символическим ребенком. Степана я подобрал крошечным котенком, он даже не мог сам лакать молоко. Выходил, выкормил его из пипетки, привязался к нему. И он отвечал мне преданной и верной любовью.

— А почему у вас не было детей? — решилась я перебить Дана. — Ведь не сразу же ты понял, что Елена больна, какое-то время вы жили, не подозревая о ее нездоровье.

— Она не хотела, одно только упоминание о ребенке приводило ее в ужас. Сначала я думал, что это у нее от молодости и скоро пройдет, потом пытался жену уговорить, а когда стало известно о ее болезни, вопрос о детях отпал сам собой. Так вот, я вошел, увидел, что хрупкая женщина сделала с беззащитным животным, и растерялся. Мне буквально стало плохо: работая в милиции, я видел много смертей, но здесь убийство маленького живого существа стало ритуалом, символом смерти всего того, что я люблю. Это было знаком для меня, и я его понял.

— Подожди, я не могу сообразить, что объединяет твою историю с моей жизнью, — перебила я Даниила. — Почему именно сейчас ты решил мне ее рассказать?

— Тогда, несколько лет назад, я боялся своим вниманием подвергнуть тебя опасности. Мне пришлось ждать, пока ситуация с Еленой разрешится. А чтобы быть хоть как-то ближе к тебе, я углубился в расследование обстоятельств смерти твоего мужа. Ты ведь знаешь, что дело закрыли за отсутствием состава преступления?

— Да.

— Закрыть-то закрыли, но некоторые факты не давали мне покоя. Казалось странным, что здоровый, никогда не страдавший болезнью сердца мужчина вдруг выпивает сильнодействующее лекарство. «Случайность, неаккуратность?» — думал я. Да с какой стати: погибший — хирург высшей квалификации, и руки у него не дрожали. Как он мог нечаянно просыпать лекарство себе в кофе? Это — первое. Второе: на тот факт, что к Евгению перед смертью заходила в кабинет какая-то рыжеволосая девушка, почему-то не обратили особого внимания. Ее немного поискали, не нашли, а потом о ней скромно забыли. В общем, я еще раз изучил заключение судмедэксперта и окончательно убедился в том, что Евгения убили.

Я вскинула на него испуганные глаза.

— Да. К сожалению. Но вернусь к рассказу о Елене. После убийства кота я вынужден был поместить ее в клинику. Периоды ремиссии были, но они становились все короче и короче, пока не прекратились совсем. Стало ясно, что к нормальной жизни она не вернется. Все это время Елена продолжала оставаться в клинике, но недавно мне сообщили, что она сбежала.

Отреагировать на слова Даниила я не успела. Раздался какой-то странный хлопок, словно из бутылки с шампанским вылетела пробка, я охнула и стала заваливаться на бок, заметив краем глаза высокую фигуру, закутанную в черный плащ, которая метнулась к выходу. Путь ей попытался преградить охранник, но опоздал.

«Ну надо же, — с тоской подумала я, пытаясь удержать рукой хлынувшую из плеча кровь, — почему у меня, как у паршивого поросенка, все не так — то понос, то золотуха? Живут же другие тихо, мирно, спокойно, без всяких происшествий. Отчего со мной обязательно должно что-нибудь да случиться?»

И все погрузилось в темноту…

Глава 12

В окно светило солнце, мерно капала из крана вода, задавая ритм выщелкивающему музыку прибору. В их дуэт вплеталась телефонная трель, глухо доносившаяся откуда-то из-за стены. В носу противно защекотало, я дернула рукой и вздрогнула от боли.

Во все стороны от меня тянулись разнокалиберные трубки, а я сама опять была похожа на распятую бабочку, пришпиленную медицинскими иголками.

— Эй, кто-нибудь! — попыталась крикнуть я, но услышала лишь странное сипение, вырвавшееся из собственного горла.

В дверь просунулась белокурая стриженая голова и, ойкнув, тут же убралась.

— Доктор, доктор, она в себя пришла! — донесся из-за двери звонкий девичий голосок.

— Сколько раз тебе говорить, Маруся: не надо кричать! — ворчливо начал отчитывать ее хрипловатый бас, очевидно, доктор. — Подойди и скажи. У нас не площадь и не рынок, здесь кричать не принято.

— Ой, извините, Михаил Степанович, — пристыженно пробормотала Маруся.

— Проснулась? — Теперь в приоткрытую дверь до половины влез Даниил и широко улыбнулся. Выглядел он ненатурально счастливым, как непроспавшийся дядька на детском утреннике, вынужденный изображать Деда Мороза.

Мне почему-то стало обидно, и я хлюпнула носом.

— Так, так, так… — забасил врач, вероятно, тот самый Михаил Степанович, появляясь вслед за Даниилом и пропихивая его своим мощным телом в палату. — Что за сырость? Кого оплакиваем?

— Красоту, — капризно сказала я.

— Может, болит что?

— Болит. Душа. Как я теперь купальник летом надевать буду? С таким-то шрамом!

— Пустяки! — не проникся моими проблемами доктор. — Жива, здорова — это главное. Остальное — второстепенно.

Я возмущенно засопела и до конца осмотра не проронила ни слова. Когда врач ушел, убрав из меня трубки, Даниил присел рядом на краешек кровати и, вытирая с моих щек дорожки слез, сказал:

— Ну что ты расстраиваешься? Все будет хорошо! К счастью, ничего важного не задето.

— Задето! — не согласилась я. — Моя честь задета! Кто-то спокойно продырявил меня, и теперь мне придется, как монахине, в платьях под горло ходить.

— Глупости, — уверенно возразил Дан. — Откуда ты знаешь, что у тебя там на самом деле останется от раны? Может, и видно ничего не будет. А если все-таки след окажется заметным, мы сделаем косметическую операцию. И не такие шрамы убирают. Зашьют, залатают — будешь как новенькая.

— Фу, Даниил Сергеевич, — еще больше возмутилась я, — что за термины! Как в сапожной мастерской!

Дан наклонился, чмокнул меня в нос и удовлетворенно произнес:

— Чувство юмора — гарантия быстрого выздоровления. Теперь я за тебя спокоен.

— Да? — завредничала я. — А если у меня осложнения будут? Потрогай, какое плечо горячее!

Дан прикоснулся, и я тут же заорала:

— Ой, больно!

— Совершенно нормальная температура, — пожал плечами муж, не обращая внимания на мои вопли. — Поверь мне как старому израненному коню, потерявшему здоровье в боях.

— Ага, ты меня просто утешаешь.

— Честно, зуб даю! — Дан скорчил уморительную физиономию, щелкнул ногтем по зубу и провел затем им по шее.

Я засмеялась и тут же охнула.

— Кстати, я только что от главного врача. Ранение у тебя не тяжелое, пуля прошла навылет, легкое не задето. Скоро будешь бегать!

— Неправда, — усомнилась я.

— Правда, правда! Ты только не нервничай, отдыхай, а я сейчас на работу. Как освобожусь, опять к тебе приду. Хорошо?

— Плохо, — вздохнула я. — Но работа — это святое.

— Можно? — В палату впорхнула Любимцева и тут же шарахнулась обратно. — Ой, я лучше в коридоре подожду.

— Входите, входите, я уже ухожу! — крикнул ей Дан.

Любимцева принесла с собой запах цветов и сладкой ванильной карамели. Выглядела она веселой и резко помолодевшей. Что именно так подействовало на Людмилу Анатольевну — цианид или новый роман, я выяснить не успела, потому что она затарахтела без остановки:

— Меня сегодня выписали, представляешь? Я уже уходить собралась, как вдруг узнаю, что в больницу привезли тебя! Так я в магазинчик внизу забежала, а затем сразу к тебе. Вот кефирчик купила, печенье, молочко, яблочки. Тебе надо кушать, сил набираться. Какой кошмар! Что за напасть такая? Мне начинает казаться, будто кто-то устроил планомерную зачистку кадров газеты «Любимый город». Как ты себя чувствуешь, плечо болит?

— С какой стати, разве что-то случилось? — съехидничала я. У Любимцевой вытянулось лицо. Мне стало стыдно, и я уже человеческим тоном сказала:

— Болит, Люда. Особенно, когда рукой шевелю. А если не дергаться, то ничего, жить можно. Налей мне, пожалуйста, чего-нибудь попить.

Любимцева с готовностью откупорила бутылку с молоком. Я поморщилась, но спорить не стала.

С детства не люблю молочные продукты и манную кашу. Особенной моей ненавистью пользуется домашняя простокваша. Может быть, я бы и не знала о столь сильном чувстве, если бы не один случай.

Как-то раз, в детстве, моя старшая подруга, будучи большой любительницей домашней простокваши, решила приобщить к ней и меня. Мои протесты были восприняты как скромность и еще — как блажь человека, ничего не понимающего в жизни.

— Как ты будешь расти без молока?! Ведь это самый необходимый продукт! — убеждала меня она.

Подруга была старше на два года и обладала большим жизненным опытом. В общем, она меня убедила. Я поднесла чашку к губам, сделала глоток и поняла, что попала. Эта простокваша была на порядок ужаснее любой другой! В ней было полно крупных осклизлых комочков, которые я так ненавижу. Самый же кошмар состоял в том, что выплюнуть то, что оказалось у меня во рту, я не могла — воспитание не позволяло. Но и проглотить тоже была не в состоянии: тогда бы я просто умерла от брезгливости. Вот так я и сидела — судорожно сжав чашку и багровея лицом.

К счастью, подруга оказалась человеком добродушным и жалостливым. Сообразив, что самостоятельно я из столь неловкой ситуации не выпутаюсь, она вынула чашку из моих побелевших пальцев и гаркнула:

— Чего стоишь? Беги в туалет!

Позже я сидела, вытирая полотенцем слезы, а подруга извиняющимся тоном говорила:

— Если бы я знала, что ты ее так ненавидишь, ни за что бы не стала уговаривать пить.

Почему-то остальные молочные продукты тоже вызывают у меня антипатию, и сейчас я с трудом отпила четверть стакана молока и поставила его на тумбочку. В этот момент в палату влетела фигуристая молодая медсестра в коротеньком, каком-то куцем халатике, деловито выпустила струю из шприца и безапелляционно заявила:

— Посетителей попрошу удалиться. Больной надо отдыхать!

— Я нормально себя чувствую, — попыталась я сопротивляться.

— Тихий час! — испепелила она взглядом нас с Любимцевой.

«И за что ж, тебя, родная, господь-то так обидел? — подумала я, глядя на юную медичку. — Ни воспитания, ни обаяния».

Но озвучивать свои мысли, само собой, я не решилась. А то еще воткнет мне в отместку иголку так, что та из солнечного сплетения вылезет… Уж лучше промолчать. Но, видимо, я уже успела ей чем-то досадить, или царь небесный совсем на ней крест поставил, к тому же и руки медсестре воткнув не туда, куда следует, да обратной стороной, потому что барышня размахнулась и всадила мне иголку в середину ягодицы, прямиком в седалищный нерв. Ногу сразу свело.

— А! — взвыла я.

— Скажите, какие мы нежные… — ехидно прокомментировала мой вопль эскулапша, чем добавила последнюю каплю в чашу моего терпения. Или, как говорят англичане, — последнюю соломинку на шею верблюду.

Я повернулась на спину, руками переложила парализованную ногу из положения «на животе» в положение «на спине» и, надев на лицо самую обворожительную улыбку, ласково сказала:

— Чтоб тебя, детка, замуж так взяли, как ты уколы делаешь!

Медсестрица неожиданно вспыхнула, беззвучно зевнула ртом и стремглав вылетела из палаты.

— Жаловаться побежала, — высказала свое мнение Любимцева. — Ладно, я пойду, не буду усугублять обстановку. А завтра постараюсь заглянуть к тебе снова.

И Людмила Анатольевна растворилась в пространстве. А закрывшаяся за ней дверь тут же снова открылась, и вошла новая медсестра.

— Я вам таблеточки принесла, — радостно проворковала девушка, — и микстуру успокаивающую.

— Зачем мне успокаивающую? — уныло поинтересовалась я, прикидывая, сколько мне еще торчать в палате-одиночке, пялясь в потолок.

— Ну, как же, это ведь какой стресс, когда в тебя стреляют!

— А… — протянула я, — да, конечно, стресс.

Медсестричка разложила таблетки на тумбочке, помялась немного и нерешительно спросила:

— Вы что-то сказали нашей Злючке? Она прибежала от вас и села рыдать.

— Кому? — удивилась я.

— Медсестре, которая вам сейчас укол ставила.

— А, этой… — Я зевнула. — Всего-навсего я ей будущее спрогнозировала. Обещала, что замуж ее возьмут с тем же успехом, с каким она уколы делает.

— Да ну? — хихикнула блондиночка. — Тогда понятно. У нее ведь уже два брака прямо накануне свадьбы распались. Последний — совсем недавно. Жених чуть ли не у алтаря ее оставил. Ну, ладно, я побегу, а то старшая ругаться будет.

И девушка выскользнула из палаты, а я с тоской уставилась в окно. Там монотонно шевелили листвой деревья, и, может, это стало причиной, а может, микстура, влитая в меня медсестрой, но глаза у меня начали слипаться, и я задремала.

Проснулась, когда уже почти стемнело. На тумбочке рядом с кроватью стоял букет цветов и лежала записка: «Любимая, ты так сладко спала, что я не стал тебя будить. Кстати, врач сказал — осложнений нет. А значит, завтра тебе уже можно будет вставать. Обязательно приеду прямо с утра. Целую за себя и за Андрюшу. Дан».

Я отложила записку и всхлипнула. Было так обидно, будто меня обманули в самых лучших ожиданиях, ведь я минуты до встречи считала. Какое мне дело до призрачного завтра, когда хочется увидеться именно сегодня?!

Кому не случалось в детстве, впервые оказавшись вдали от папы и мамы, всю ночь ворочаться в тоске? Тогда и постель кажется жесткой и холодной, а мир вокруг злым. Далекий же дом — теплым и уютным. Именно такие, давно забытые эмоции испытывала сейчас я, тоскуя по Дану и сынишке. Мне, чтобы почувствовать себя счастливой, нужно было так мало и так много одновременно: оказаться рядом с ними. Скорей бы опять заснуть… и проснуться, когда Даниил войдет в палату.

Мне не повезло: проснулась я слишком рано, едва только начало светать. За окном оголтело орали птички, радуясь первым лучам солнца, из открытой форточки тянуло свежестью, а во всей больнице царила мертвая тишина. Провертевшись с боку на бок добрых полтора часа, я, стеная и кряхтя, сползла с кровати и направилась к зеркалу. В нем отразилась бледная всклокоченная личность, облаченная в асексуальную больничную сорочку. Так что очень даже хорошо — вставать ни свет, ни заря. Потому что от такой красоты, как у меня сейчас, у любого мужчины может случиться обморок.

С сорочкой пришлось смириться, поскольку вещей моих в палате не было. Зато нашлась сумочка. Набор косметики там был скромный, походный, так сказать, для экспресс-макияжа, но все же это лучше, чем совсем ничего.

Крем заменила маска из кефира, в пудру я добавила немного бежевых теней, чтобы смягчить синюшный оттенок кожи. Еще чуть-чуть румян, помады — и на меня уже вполне можно было смотреть без страха.

Успела я как раз вовремя, потому что едва легла в постель, как в дверь постучали. Не дожидаясь ответа, в палату ввалился Даниил.

— Одевайся, — обрадовал он меня, — тебе разрешили выйти на улицу. Я сейчас помогу натянуть джинсы и рубашку, так что за процесс не переживай. Там такая погода, ты не представляешь… Просто сказка!

И муж, вопреки всякой логике, развалился на стуле у окна.

— А одежда где? — не поняла я.

Дан тут же вскочил, извлек из дорожной сумки пакет и вытряхнул на кровать ворох вещей.

— Вот!

С первого взгляда стало ясно, что надеть мне, в сущности, нечего. Отложив в сторону водолазку и хитроумно скроенную маечку, в которую и со здоровым-то плечом влезть мудрено, а уж с больным и подавно, я взяла ярко-розовую блузу и уныло принялась расстегивать пуговицы.

Мой печальный вид нашел отклик в сердце Дана, и он вдруг засуетился:

— Что-то не так?

— Все так. — Я лучезарно улыбнулась, старательно изображая оптимизм.

— Ой, совсем забыл, ты же не любишь розовый цвет, — виновато протянул Даниил. — А по-моему — зря! Очень даже тебе идет. Особенно сейчас, когда твое лицо слишком бледное.

— Ну, спасибо, — скривилась я, косясь в зеркало и машинально отмечая, что он прав. Можно было теней в пудру сыпануть побольше, да и румян не мешало добавить.

В больничном дворе было пустынно и тихо. Только две будущие мамаши прогуливались по аллее, о чем-то неслышно беседуя.

Мы с Даниилом двинулись вслед за ними, разглядывая окрестные пейзажи. На меня вдруг напала болтливость, я без устали восхищалась осенними цветами и листьями, попутно задавая вопросы, а супруг отвечал невпопад, рассеянно кивая. Брови его сошлись к переносице, взгляд стал сосредоточенным и злым. Совершенно точно ему было не до меня.

Увидев роскошного черного кота, лежащего на пеньке в позе сфинкса, я остановилась полюбоваться на него, а Даниил, не замечая, что я отстала, все шел дальше.

Кот, похоже, пребывал в состоянии блаженного перехода от бодрствования ко сну. Глаза его то и дело закрывались, но он, чувствуя, что за ним наблюдают, с усилием приоткрывал их вновь и потом снова засыпал. При абсолютно черной шерсти у него все-таки были два белых пятна — на щеках. Аккуратные, словно нарисованные циркулем, они походили на шарики для пинг-понга, и из середины каждого росло по пучку толстых, изогнутых книзу, как у тюленя, усов.

Я достала телефон с встроенной фотокамерой и попыталась осторожно подкрасться, но под ногой предательски хрустнула ветка. Кот распахнул совершенно невероятные, неправдоподобно голубые для такого черного окраса глаза и с быстротой молнии шмыгнул в кусты. Камера щелкнула вхолостую. Я едва не взвыла от досады.

Дан наконец обнаружил, что прогуливается один, и нервно бросился ко мне.

— Ты не представляешь, у черного кота — и небесно голубые глаза! А я упустила такой кадр!

— Ну, не расстраивайся, — муж старательно изобразил беспечность. — Что для тебя сделать, чтоб настроение поднялось? Проси, что хочешь!

— Домой меня забери, — буркнула я.

В этот момент завизжали тормоза, и мы оба оглянулись на дорогу. На обочине остановился старенький автомобиль, из него выскочил водитель и заорал вслед иномарке:

— Дура, идиотка, кто так машину водит! Понакупят себе прав, а машину научиться водить — мозгов не хватает!

Я вздохнула и повернулась к Дану:

— Ну почему как плохой водитель, так сразу «дура и идиотка»? А может, там мужчина за рулем был?

— Ты думаешь? — не поверил Дан. — Должно быть, он видел водителя, потому так и сказал.

— А вот и нет. Для любого мужчины плохой водитель — обязательно женщина. Это первая реакция. Потом только разглядывать начинают, кто на самом деле за рулем.

— Знаешь, что… А давай съездим в кафе? Предадимся гурманскому разврату и настроение себе поднимем. Ты как?

— Поехали, — обрадовалась я.

В кафе звучал мой любимый Крис де Бург. «Lady in red».

— И почему ты не любишь розовый? — Даниил быстро уплетал мороженое, рискуя заработать ангину. — По-моему, это выглядит довольно сексуально: брюнетка в розовом с оттенком лаванды.

— Да? — Я с сомнением оглядела себя в зеркальной стене. — Ты находишь? Но мне больше нравится красный. Кстати, он не менее сексуален.

— Придется все-таки забрать тебя пораньше домой. Я ревную.

— Ну и ну! — изумилась я. — Между прочим, я практически инвалид, и подозревать меня в фривольном поведении по меньшей мере странно.

— Ничего странного, — не согласился супруг. — Любящий мужчина всегда должен быть начеку: враги не дремлют.

— Не подозревала, что в тебе таился средневековый тиран, — сказала я.

— Ладно, ладно, я ж шучу, — сдал позиции Дан и, исподтишка взглянув на часы, вскочил. — Ты вот что, пей кофе, доедай пирожное, а мне надо бежать. Хочешь, я тебе такси вызову?

— Не хочу. Что я, сама не вызову, что ли? — обиделась я. — Понятно теперь, как ты ревнуешь — и пяти минут со мной не провел, а уже куда-то бежишь.

— Обещаю: как только освобожусь, сразу отпрошу тебя у главврача домой. А сейчас прости — работа.

— Да ладно уж, не извиняйся, — смирилась я.

Назад в больницу страшно не хотелось, поэтому я, как могла, тянула время. Сначала заказала себе еще чашечку кофе, потом фиалковое желе, а затем еще чашечку и страшно калорийный, но очень вкусный молочный коктейль с гранатовым соком.

Но, как ни оттягивай неприятный момент, все равно рано или поздно возвращаться придется. Через полчаса я уже ехала в такси, разглядывая урбанистические пейзажи и вспоминая рассказ Даниила о Елене. Оказывается, я столь многого не знала о нем и при этом переживала, что не все поведала о себе. С одной стороны, вроде бы теперь моя очередь исповедаться, с другой — а надо ли? Даниил-то тоже мне рассказал все о Елене только потому, что та сбежала из клиники, иначе бы молчал до сих пор.

Вдруг раздался громкий хлопок, и машину резко повело вправо. Признаться, сначала я подумала, что в меня опять стреляли, и даже почувствовала боль в раненом плече, но уже через мгновенье сообразила: это всего лишь прокол колеса.

— Не переживайте, сейчас поставлю запаску и снова поедем, — повернулся ко мне шофер. — Или, если хотите, я посажу вас на попутку.

— Нет уж, лучше меняйте быстрее колесо. Мне на попутках мама ездить не велит — боится, украдут.

— Что ж, она права, — вздохнул шофер. И потом в сердцах добавил: — Третье колесо за неделю, просто рок какой-то!

— Что, все так плохо?

— Хуже не бывает: в автосервисе услуги дорогие, приходится за свои деньги латать-покупать. Надоело, беру отпуск и еду в горы. Гори оно все…

— Э, вы только меня сначала довезите! — «испугалась» я.

А парень в ответ невесело засмеялся.

Глава 13

Пока водитель такси возился с колесом, я решила сходить в ближайший ларек и купить что-нибудь попить. За окошком неуютной «конуры» под странным названием «Мурена» сидела девушка и грызла семечки.

— Здравствуйте. А Мурену Марковну можно увидеть?

— Кого? — На отвисшей от удивления губе продавщицы повисла лузга.

— У вас ларек ведь по имени владелицы назван, да?

— Не-е-ет, — проблеяла девица, — ее Элеонорой Степановной зовут.

— А я думала, она в честь себя ларек назвала, — продолжала ерничать я. — Кстати, мурена — хищник отряда угреобразных, а длина ее порой достигает трех метров. Тело змеевидное, без чешуи, и мясо почти у всех видов ядовито.

— Кха-ха-ха! — зашлась продавщица в смехе. — Ой, умру щас, ну вы точно Элеонору описали!

— Это только подтверждает истину, что ничего в жизни не бывает просто так: все имеет некий тайный смысл. Ваша хозяйка подсознательно выбрала название, отлично характеризующее ее саму. Холодненькой минералочки не найдется?

— Найдется. — Девушка ткнула пальцем в сторону стоявшего на улице холодильника. — Вон там, на третьей полке возьмите.

Через мгновение в ногу мне ткнулось что-то мокрое и холодное, и от неожиданности я пролила воду из только что откупоренной бутылки.

— Не бойтесь, не кусается! — крикнул издали молодой парень.

А вокруг меня кружился голубой щенок чау-чау, мельтеша хвостом как помелом.

— Ой, какой хорошенький! — Присев на корточки, я погладила песика по голове. — Мальчик?

— Девочка, Сюзанна, — гордо ответил подошедший поближе хозяин, симпатичный блондин лет двадцати. — Хотите, вечером вместе ее выгуляем?

— Нет, спасибо, — засмеялась я, — у меня на вечер другие планы.

— Жаль. Тогда, может, телефончик дадите?

— Боюсь, это не понравится моему мужу, — засомневалась я.

— Так вы замужем… — разочарованно протянул парнишка. — А разводиться не собираетесь?

— С какой стати? Мне все нравится.

— А может быть, я вам свой телефончик оставлю, и вы мне когда-нибудь позвоните?

Ответить я не успела, потому что водитель такси крикнул:

— Садитесь, поехали!

Я с облегчением вздохнула и, помахав парню на прощанье рукой, пошла к машине.

— Меня зовут Юра, — крикнул мне вслед блондин.

И я, повернувшись, опять помахала ему рукой.

В палате было пусто и тоскливо. Все-таки в больших палатах есть своя прелесть — когда поблизости много людей, очень сложно сосредоточиться на своих проблемах. В одиночной же «камере» только и думаешь, что о своих болячках, да скучаешь по тем, кого нет рядом.

К счастью, только я вошла и плюхнулась на кровать, как в дверь просунулась голова Любимцевой.

— Ой, Дианка, хорошо выглядишь! Ты сегодня прямо расцвела!

— Это ты мою розовую блузочку имеешь в виду? — съехидничала я.

— Ах ты злючка! Да, я люблю розовый, но сейчас хвалила твой цвет лица, не надо меня в излишней глупости подозревать, — затараторила Людмила. И сразу же, без перехода, продолжила: — Вот же горе, вот напасть какая! А ты не видела случайно, кто стрелял?

Я помотала головой.

— Нет. Даже не могу сказать, мужчина это был или женщина. Видела только высокую фигуру, закутанную в черный плащ. Да, и еще: на голове у нее была шляпа. Мужская. Но такую, впрочем, и женщина могла надеть. Не густо, правда?

— Не скажи, — глубокомысленно изрекла Любимцева. — Это смотря как подходить. Рост — уже кое-что. Значит, кого-то можно сразу исключить. Например, Агента. Он маленький.

— Ой, уморила! — фыркнула я. — Его и так можно было исключить. С какой стати ему в меня стрелять? Я ему нигде дорогу не переходила. И потом, почему ты думаешь, что там был именно кто-то из наших? Вполне могла быть случайная пуля.

— Да? Ты полагаешь? — задумалась Любимцева. — Ну, не знаю, не знаю… Странно все это.

Я озадаченно помолчала, пытаясь понять, что она имеет в виду, но так ничего и не сообразила.

— Ты не знаешь, Яковлева уже выписали?

— Нет, ну что ты, — обрадовалась смене темы Людмила Анатольевна. — Ему придется еще немного полежать, так что он наверняка придет к тебе. — Коллега помолчала. — Да, больница еще никому на пользу не шла. Мне кажется, что я вышла отсюда больнее, чем ложилась. Так что давай выздоравливай быстрей, а то Соломоновича удар хватит: такие потери в кадрах. Весь цвет, так сказать, редакции. Ну, я побежала, домой хочу. Соскучилась, будто месяц не была.

— Еще бы. Ты ж, наверное, когда все произошло, уже и не надеялась туда попасть, да?

— Признаться, была такая мысля: вот и все, Люда, отпрыгалась. — Любимцева снова помолчала и поднялась. — Ладно, ушла.

— Иди. Я, вероятно, тоже сегодня домой уйду — Даниил обещал с главврачом поговорить и забрать меня. Уколы можно и дома делать.

— Счастливая ты, Дианка, — вздохнула коллега, — такой мужик рядом. Настоящий мужик, не то, что всякие там хлюпики!

— Ты кого имеешь в виду?

— А, — Любимцева махнула рукой, — какая разница. Хлюпик он и есть хлюпик, чего о нем говорить.

Она села обратно.

— Проблемы? — спросила я.

— Нет. Проблемки. Маленькие такие, но не менее противные. Все, не хочу об этом. Вот твой Даниил, — Людмила мечтательно закатила глаза, — и красивый, и надежный, и уверенный в себе! Не зря тебе Андриенко завидует.

— Вика? Мне?? Завидует??? — изумилась я. — Да с какой стати? У нее мужиков полный комплект, даже больше, чем надо.

— Вот именно — больше. А для жизни нужно ровно столько, сколько надо. Одного, но такого, чтобы был для тебя всем. Думаешь, почему люди редко живут в моногамии? От развращенности? Нет, просто они ищут идеального партнера. А тот все не находится и не находится. Вот и приходится идти на компромисс: с одним можно побеседовать по душам, с другим секс высший класс. А все равно хочется одного-единственного и неповторимого, которому можно довериться без опаски, любить его безоглядно, гордиться им и уважать.

— Ну, значит, мне повезло.

— Да, тебе повезло, — вздохнула Любимцева. — А мне вот никак.

— Да ты не расстраивайся, — погладила я ее по руке. — В жизни правит случай: сегодня — нет, а завтра — есть.

Людмила опять поднялась:

— Ладненько, пошла я.

Она суетливо просеменила к выходу, и дверь за ней захлопнулась. А я приладила к спинке кровати сложенное одеяло и комковатую подушку, уселась поудобнее и достала принесенный Даниилом детектив.

За чтением время пробежало незаметно. Даниила все не было, а между тем рабочий день уже катился к концу. Мне стало обидно. Ведь обещал же отпросить меня домой! Я нервно пометалась по палате, то и дело выглядывая в окно, потом схватила телефон и набрала номер мужа. Но тут дверь распахнулась, и на пороге появился он сам. Мрачный, как мокрый от дождя утес. Впрочем, испугаться его сурового вида я толком не успела, потому что Дан отошел в сторону, и в палату протиснулся маленький, тощий невзрачный мужчина в висящем, как на вешалке, сером костюме.

«Откормить, что ли, его привел?» — мелькнула у меня крамольная мысль.

— Разрешите представиться: оперуполномоченный лейтенант Ярошенко, — чванно произнес нежданный визитер и выпятил грудь, наверное, чтобы казаться крупнее.

Я сразу вспомнила, что это является атавизмом, который роднит нас с животными. Те тоже выпячивают грудь, вздыбливают перья и шерсть на загривке, и все это с одной благородной целью — выглядеть как можно значительнее в глазах противника.

— Вы гражданка Диана Соколова?

— А в чем, собственно, дело?

— Отвечайте на вопрос! — вдруг гаркнул Ярошенко и побагровел.

«Хм, дело плохо, — подумала я, наблюдая за ним. — Сейчас этот лейтенантик с голодным блеском в глазах начнет рыть землю, чтобы ему хватило не только на хлеб, но еще и на масло. А заодно за мой счет попытается потешить свое самолюбие. Интересно, что у него ко мне — неправильная парковка? Разыскивал меня три дня?»

Даниил стоял по-прежнему напряженный и на меня не смотрел, чему я несказанно удивилась. Вдруг страшная мысль молнией промелькнула у меня в мозгу, и от ужаса я охрипла:

— Что с Андрюшкой?

— Ничего, все нормально, — спохватился Дан. И вполне по-человечески произнес: — Он у мамы.

Я почувствовала, как ко мне возвращается спокойствие, и откинулась на подушку.

— Гражданка Соколова, мне нужно задать вам несколько вопросов, — еще больше выпятив грудь, продолжил лейтенант.

— Задавайте.

— Серебристый «Шевроле», гос. номер А717РУ, принадлежит вам?

— Мне, — согласилась я.

— Где машина находится сейчас?

— В гараже, — пожала я плечами. — Где ж ей еще быть?

— Когда вы пользовались ею последний раз?

— Три дня назад.

— Хорошо, спрошу по-другому. Вы пользовались машиной сегодня?

Я удивленно посмотрела на Даниила, что должно было означать: «Кого ты привел? Он случайно не из театра миниатюр?»

Но Дан, видимо, моего оптимизма не разделял, потому что никак не отреагировал. Похоже, ему тоже был не безразличен мой ответ.

— Естественно, не пользовалась. — Я начала злиться, не понимая, что происходит.

— Почему — естественно?

— Потому что напрягаться не люблю, — ехидно пояснила я. — А чтобы водить машину через день после ранения, надо серьезно напрячься.

— Видимо, вы все же напряглись. Где вы были с двенадцати часов дня до двенадцати сорока пяти?

— Ехала.

— На чем? — Страж порядка так вытянулся, что стал напоминать борзую, готовящуюся к прыжку.

— На такси, — хмыкнула я.

— Откуда и куда?

— Из кафе «Ариадна» в больницу. Это не является преступлением?

— Кто может ваши слова подтвердить? — Ярошенко оставил мой вопрос без ответа.

— Таксист.

Лейтенант задумался. Потом лицо его просветлело, и он радостно воскликнул:

— Вы про какую «Ариадну» говорите? На Горьковской? Так здесь ехать пятнадцать минут!

— Двадцать, — возразила я.

— Ну, хорошо, пусть двадцать, — не скрывая радости, проявил покладистость оперуполномоченный. И победоносно выложил козырь: — А где вы были остальные двадцать пять минут?

— Мы колесо меняли, — спокойно ответила я и поправила складочки на блузке.

Милиционер опешил:

— Какое колесо?

— Автомобильное. У машин, знаете ли, обычно бывают колеса, — терпеливо, как мальчику-олигофрену в старшей группе детского сада, начала объяснять я. — Когда машина едет, они крутятся. А ехать машине спокойнее на четырех колесах. На трех неудобно.

— Вы это бросьте! — взвился лейтенант. — Серебристым «Шевроле», гос. номер А717РУ, сегодня была сбита женщина. Водитель, брюнетка с длинными волосами в ярко-розовой блузке, с места происшествия скрылась. Ваша машина действительно находится на месте, в гараже, только поставлена туда была не позавчера, а сегодня. Вот протокол осмотра, где зафиксировано отсутствие повреждений на замке гаража и присутствие вмятин на машине. Не хотите ознакомиться?

И Ярошенко положил листки бумаги мне на колени.

— Не хочу, — отшвырнула я их в сторону. — Это либо совпадение, либо оговор.

— А вот показания потерпевшей, — продолжил лейтенант, словно не замечая моего выпада. — Она вас узнала. И мало того — утверждает, что вы намеренно совершили на нее наезд.

Я в недоумении взяла лист и начала читать. По мере того, как смысл доходил до меня, лицо мое вытягивалось. Лейтенант Ярошенко с удовлетворением проследил за моей реакцией и картинно выложил сверху еще несколько листков.

— И наконец, — елейно произнес он, — показания очевидцев, которые говорят практически то же самое, что и потерпевшая.

— Вика? — выдохнула я. — Пострадавшая — Виктория Андриенко?

— Вы ее знаете?

— Конечно, мы работаем вместе. И что с ней? То есть в какой степени она пострадала?

— Она жива. Так что вы можете рассказать о данном происшествии?

— Ничего не могу, — разозлилась я. — Боюсь, вы информированы куда лучше меня.

— Хорошо, — скрипнул зубами блюститель закона. — Значит, вы утверждаете, что ваша машина была в гараже? Тогда каким образом ее могли видеть сегодня на Комсомольском спуске?

— Я утверждаю, что оставила свою машину в гараже три дня назад. А выяснить, каким образом ее могли видеть сегодня на Комсомольском спуске, — ваша работа, за которую вы получаете деньги.

Позеленев от досады, лейтенант Ярошенко подал мне написанное им наскоро объяснение:

— Прочитайте и подпишите вот здесь и здесь, — ткнул он пальцем. — Вас еще вызовут для дачи показаний.

И тощий маленький опер удалился. А до меня, наконец, начал доходить весь трагикомизм ситуации. Я вдруг поняла: происходящее — вовсе не глупая шутка и мне лично это грозит немалыми неприятностями.

— Собирай вещи, поехали домой, главврач отпустил тебя под подписку, — вздохнул Дан.

В машине, едва мы тронулись, он повернулся ко мне и спросил:

— Скажи мне, только честно, куда ты поехала после того, как мы расстались?

— Ах, честно?! — возмутилась я. — Ты сомневаешься в моей честности? И это любящий муж!

Даниил вздохнул:

— Не злись. Я просто хотел узнать, где ты была в то время, когда сбили Вику.

— Она для тебя уже Вика? И давно? — Мне стало себя жалко, в носу защипало.

— Не переводи разговор в другое русло. Я хочу знать, насколько ты к ДТП причастна?

— Вот оно что… То есть в том, что я к нему причастна, ты уже не сомневаешься? Тебя интересует только степень?

— Диана, успокойся! Мне нужно знать все, понимаешь? Первое — я читал свидетельские показания и показания самой Андриенко. Там все выходит очень складно, и, что самое главное, абсолютно не в твою пользу. Опровергнуть такие показания будет очень трудно. Второе — все знают, что особой любви между тобой и Викой не было, и об этом обязательно скажут. Точнее, уже сказали. Далее. То, что ты с простреленным плечом не способна сесть за руль машины, лично у меня не вызывает сомнения. Но для следователя ранение не является доказательством твоей невиновности.

— Почему?

— Потому что ранение легкое, и в принципе с такой травмой вполне можно вести автомобиль.

Я сникла. Стало так жалко себя, что слезы сами собой закапали из глаз.

— Я не понимаю, что происходит? Кажется, мне снится дурной сон! После гибели Васи все летит кувырком: сначала меня хотят отравить, потом в меня стреляют, и наконец, это смешное обвинение. И никто-никто не верит в мою невиновность. Даже ты в ней усомнился!

Даниил вытащил платок и вытер мне слезы как ребенку.

— Успокойся, ни в чем я не усомнился. Давай лучше подумаем, как выпутываться. Кто может подтвердить твое алиби, шофер такси?

— Может.

— А кто еще? Расскажи мне все по порядку, с того момента, как я вышел из кафе.

— Хорошо, — вздохнула я. — Ты ушел, я взяла еще кофе, потом желе, а потом еще кофе и гранатовый коктейль.

— Три чашки кофе? — забеспокоился Дан. — Но ведь вредно же столько!

— Тебе вредно, — заупрямилась я, — а мне нет. И потом, эти наперстки только по недоразумению называются чашками.

— Между прочим, в тех «наперстках» содержится довольно большая доза кофеина, — не сдавался Даниил.

— Складывается впечатление, что ты заботишься о ком-то другом. Ты меня с Викой Андриенко не перепутал, случаем? Вот у нее точно повышенное давление, а мне кофе можно пить тазиками.

— Далась тебе эта Андриенко!

— Да! Я ревную! «Вика»… — передразнила я его.

— Ладно, мы отвлеклись от темы. Рассказывай дальше.

Справиться сразу с эмоциями мне всегда было трудно, поэтому я в отместку начала ерничать:

— В общем, я взяла еще кофе, села за столик и принялась неторопливо наслаждаться божественным напитком.

— Лирику можно опустить.

— Ты просил все по порядку.

— Да, по порядку, но без лирических отступлений, — начал терять терпение Дан.

— А если без лирических отступлений я упущу что-нибудь важное?

— О, господи! — простонал мой муж. — Рассказывай, только побыстрее.

Конечно, я понимала, что вывожу Дана из себя, но поделать с собой ничего не могла. Это его «Вика», небрежно брошенное будто о доброй старой знакомой, буквально выбило меня из колеи. В памяти сразу всплыло все, что связано с Андриенко. А ничего хорошего при ее участии в моей жизни не происходило: все-таки Ваньку я любила и замуж за него собиралась. И, главное, вышла бы, если б не Вика. И теперь мной овладело отвратительное желание досадить Даниилу за то, что он заставил меня, пусть даже и невольно, вернуться в прошлое, которое я столь тщательно пыталась забыть.

— В общем, не успела я допить свой кофе, как в зал вошла молодая пара с мальчиком лет пяти. Оба одеты хорошо, со вкусом. И тут их сынишка принялся канючить: хочу то, хочу се. Ему купили сначала мороженое, потом пепси, потом опять мороженое и три разных пирожных. Малыш толком есть не стал, все перемял-перепортил и взялся с живейшим интересом размазывать каплю растаявшего мороженого по столу. А когда этот «рабочий» материал был весь использован, он деловито вывернул оставшееся в вазочке мороженое и продолжил творческий процесс. Тут его мать, которая до этого увлеченно разговаривала с мужем, не замечая действий сына, охнула и резко его одернула. Тогда ребенок поддел со стола кусочек мороженого и пульнул им в нее. Представляешь? Черничная клякса на белом платье!

— Почему черничная? — нервно спросил Дан, явно думая о чем-то другом.

— Потому что мороженое черничное было, — терпеливо пояснила я.

— Понятно, — устало откликнулся Даниил. — И что дальше?

— Дальше мать сына отшлепала, тот упал на пол и валялся там до тех пор, пока родители, красные от стыда, не утащили его прочь. Думаю, работники кафе обязательно вспомнят этот случай, потому что это событие бурно обсуждалось всеми присутствующими, с продолжительными дебатами и рекомендациями по воспитанию. Кстати, мнения разделились поровну: одни сочувствовали родителям, другие их осуждали, — жизнерадостно закончила я.

— Ну, и?

— Что «ну, и»? — не поняла я.

— Дальше что было?

— Откуда мне знать? — пожала плечами я. — Я же ушла!

— Вот про то я и спрашиваю: куда ты пошла?

— Что значит — куда пошла? — возмутилась я. — Вышла на улицу и вызвала такси. А пока ждала, наблюдала, как подростки пытались отнять честно заработанную игрушку у автомата.

— Удалось? — вздохнул Дан.

— Нет. Зато сразу после них подошли девушка с парнем и вытащили ту самую игрушку.

— А дальше? — В голосе Дана явственно прозвучали металлические нотки.

Сообразив, что если сейчас же не прекращу игру, то кто-нибудь из нас пострадает, причем совершенно ясно, кто именно, я торопливо продолжила:

— Дальше пришло такси, и я поехала в больницу. Но перед перекрестком, на улице Зеленой, раздался громкий хлопок, и машину повело вправо. Я сначала даже подумала, что это выстрел, и испугалась. А когда поняла, что ошиблась, мне сразу полегчало. Ну, пока водитель колесо менял, я к киоску прошла, минералки купить. Там недалеко ларек, «Мурена» называется. Очень занятное название для продуктового ларька, учитывая ядовитость рыбы, не находишь?

— Да, странное название, — буркнул Дан.

— Вот, то же самое и я продавщице сказала.

— Вы разговаривали? — заинтересовался Дан.

— Ага, название обсудили, пошутили.

— Как ты думаешь, вспомнит она тебя?

— Должна, — убежденно кивнула я.

— Хорошо.

Мы как раз остановились на светофоре, Даниил сделал пометку у себя в блокноте.

— И тут ко мне подбежал маленький щенок. Кстати, вот кто еще должен помнить меня! — восторженно заорала я. И невинно добавила: — Жаль, телефон его не взяла.

— Чей телефон, щенка? — ощетинился Дан, поднимая голову и впиваясь в меня взглядом.

— Хозяина, — наивно хлопнула я ресницами, делая вид, что не замечаю его ревности. — Мы с ним разговаривали, и парень предлагал мне записать его телефон.

— Скажите, пожалуйста, телефон он предлагал записать! И о чем же вы, интересно, разговаривали? — вспылил Дан.

— Юпитер, ты сердишься, значит, ты не прав, — скромно потупила я глазки. Большей частью для того, чтобы скрыть удовольствие, испытанное мной при виде мук ревности мужа.

Он побарабанил пальцами по рулю и резко спросил:

— Ну, и ты записала его телефон?

— А надо было?

Даниил одарил меня таким взглядом, что я даже порозовела от удовольствия. Он же, увидев мою счастливую физиономию, заметно успокоился и буркнул:

— Не надо, и так найдем. Это все? Или, может, есть еще пара-тройка свидетелей, просивших у тебя телефон? — ехидно добавил супруг, видимо, досадуя, что вовремя не понял моей игры и попался на удочку.

— Увы, больше нет.

— Жаль. Да и телефон, по большому счету, намного бы облегчил поиск, время заметно сэкономил.

Я покосилась на него. Лицо невинное и прямо-таки святое, просто агнец божий. Интересно, на что он рассчитывает? Что я, подпрыгнув от счастья, вытащу из кармана клочок бумажки с корявыми цифирками?

— Все-таки работа в органах накладывает на человека неизгладимый отпечаток… Да, Даниил Сергеевич?

— Ты о чем?

— Я о проверке, которую бывшие оперы любимым устраивают. Такой избитый трюк. Стыдно.

— Мда, не удержался, прости.

— Думаешь, хозяина щенка можно разыскать?

— Сложно, но можно. Попытаемся. Плюс показания таксиста и продавщицы ларька. Так что не переживай, прорвемся. В общем, так: ты поднимайся домой, а я попробую кое-что разузнать.

Глава 14

Машина Даниила скрылась за поворотом, а я поплелась наверх, домой. Настроение было не ахти какое, оставаться одной в пустой квартире совсем не хотелось. И как Даниила угораздило отпустить мою помощницу по хозяйству Лизу именно в такой трудный период? Хотя откуда он мог знать, что все так обернется. Да и Лиза заслужила несколько дней отдыха.

Когда-то она рассказывала мне историю своей любви. Учились вместе в авиационном институте три друга: Белов, Петров и Аникеев. Ну и сама Лиза тоже. Девушка как-то сразу влюбилась в Леху Белова, едва увидев его среди первокурсников, и вскоре молодые люди сидели вместе на лекциях, да и все свободное время не расставались.

Еще больше их сблизила любовь к горам. Вчетвером они покоряли вершины и на привале пели под гитару песни у костра. Именно в горах Лиза первый раз поцеловалась с Лехой, там же они впервые стали близки. Лизе казалось, что будущее их предопределено: идти им по жизни рука об руку.

Годы учебы летели быстро. Приближались защита диплома и распределение. Лиза с нетерпением ждала от Лехи тех самых важных слов, после которых они будут всегда вместе, а тот молчал. И даже когда он вдруг закрутил роман с яркой и бойкой Ларисой у всего института на виду, девушка еще на что-то надеялась. Потом наступил прощальный вечер, Леха избегал ее и прятал глаза, и Лиза поняла: — они расстаются навсегда.

Довольно долго для Лизы не существовало никого, кроме Белова. Она понимала, что нельзя любить того, кто никогда больше не появится в ее жизни, но невольно сравнивала с ним всех мужчин.

И все-таки она решила выйти замуж. Но не потому, что полюбила, и не потому, что забыла наконец Леху, а потому, что дольше откладывать было нельзя: ей совсем не хотелось в одиночестве встретить старость.

Муж — милый и тихий человек — казался идеальным спутником.

«Пусть без любви, — думала Лиза, — зато у меня будет семья».

Действительность оказалась иной. Новизна чувств прошла, в отношения вплетался быт, характер у мужа портился день ото дня.

Супруг стал сварливым и злым, его почти все раздражало в Лизе, и, что самое ужасное, Лиза вдруг поняла, что они с ним совершенно разные люди. Она мечтала провести отпуск в горах, а ее муж — поваляться на диване перед телевизором. Она с удовольствием слушала бардов, а муж — только попсу. Она смотрела мелодрамы, а он — боевики. Список можно было бы продолжать и множить, но на самом деле беда была не в разногласиях, а в нежелании мужа понять Лизу. В одной из ссор вдруг выяснилось, что его не устраивает в ней все.

Это была катастрофа. Она чувствовала, что, подстраиваясь под мужа, теряет себя, а терпеть ее такую, какая она есть, тот не хотел. Еще хуже стало, когда родился ребенок. Лиза целиком погрузилась в уход за младенцем, и молодой отец почувствовал себя обделенным. Хотя ему теперь никто не мешал щелкать пультом телевизора, разыскивая на каналах боевики, издевки и придирки сыпались на бедную Лизу, как из рога изобилия.

Когда муж ушел, она вздохнула с облегчением. Оставила любимую работу, связанную с авиацией, и устроилась горничной в два дома, чтобы больше времени проводить с маленьким сыном, в котором души не чаяла. От ощущения свободы у нее словно выросли крылья, а все остальное казалось пустяками.

Лиза с головой ушла в заботы о сыне, а горы на долгие годы остались для нее безответной страстью.

Мне было тоскливо и одиноко. Я слонялась по квартире, смахивая пыль с мебели и поправляя книги. Потом подняла несколько игрушек, закинула ношеные вещи в корзину с грязным бельем и поплелась на кухню. Отсутствие Лизы уже было заметно: в мойке гора посуды, в холодильнике — только полуфабрикаты. Но в морозилке нашлись грибы и порезанная кусочками красная рыба, а значит, можно быстро сделать аппетитное блюдо. Разморозив то и другое, я выдавила в мисочку майонез, добавила к нему приправу для рыбы, можжевельник и чеснок и, размешав, опустила семгу. Маринад — дело тонкое, в нем что мясо, что рыба только ароматнее становятся. Причем, чем дольше они там лежат, тем насыщеннее вкус. Но мне, понятное дело, долго ждать не хотелось, я решила ограничиться получасом. А за это время вполне можно пожарить грибы.

Пока они весело трещали маслом на сковородке, я налила себе чаю и села у окна. Люблю смотреть в начинающее темнеть небо… Люблю закаты, подсвеченные малиновым облаком, постепенно гаснущие, поглощаемые чернильной кляксой неба… В такие вечера грусть светла, а радость имеет оттенок грусти… От телефонного звонка, показавшегося слишком громким, я вздрогнула, пролив на себя чай.

Ни с кем разговаривать совершенно не хотелось, и я малодушно ждала, когда телефон сам собой замолчит. Но он трещал и трещал, пришлось снять трубку.

— Диана? — прошептал в трубку кто-то бесполый и противно захихикал. — Мне нужно кое-что тебе сказать. Я знаю, что…

И тут связь оборвалась. От волнения я положила трубку мимо рычага и, не заметив этого, заметалась по квартире, размышляя над тем, кто же мог сейчас звонить и что ему нужно от меня. Постепенно мне удалось убедить себя, что звонок случайный и адресован не мне. Действительно, разве я во всем городе одна-единственная Диана?!

Запахло подгорающими грибами, и мне стало не до размышлений — нужно было срочно спасать ужин. Пока грибы остывали на краю плиты, я разожгла духовку, достала форму и выложила в нее куски рыбы. Затем высыпала сверху слой грибов и разровняла, потом натерла твердого сыра. Полюбовавшись содеянным, перед тем, как сунуть в духовку, я подумала, что к такому блюду подошло бы белое вино. Я протянула руку к сотовому — позвонить Даниилу и попросить его заехать в магазин, и вдруг телефон, опережая меня, зазвонил сам.

«Номер не определен», — высветилось на дисплее. Я немного помедлила, потом все-таки нажала на кнопку соединения.

— Зачем же ты бросаешь трубку, детка? Нехорошо! — произнес все тот же бесполый голос и, как в первый раз, захихикал.

Руки противно затряслись, я брезгливо отбросила от себя трубку. И тут на улице под балконом кто-то заорал:

— Диана! Ди-а-на!!!

Это было уже слишком. Чувствуя себя загнанной в угол, я опасливо приблизилась к окну и чуть-чуть приоткрыла штору. К счастью, внизу оказалась всего лишь Галя Молочкова, с которой мы продолжали общаться, хотя уже и не работали вместе. Я распахнула окно и, улегшись животом на подоконник, завопила:

— Привет! Чего не поднимаешься? Давай скорей наверх!

— Код скажи, — засмеялась Галина, — я забыла.

— Сейчас сама открою!

Когда я распахнула входную дверь, Галина как раз выходила из лифта, согнувшись под тяжестью большой дорожной сумки.

— Тренируешь мышцы, кирпичи таскаешь? — удивленно спросила я.

— Почти угадала. Давай помогай.

И тут ее взгляд упал на мою повязку.

— Это что? — осеклась Галя.

— Пустяки, боевое ранение при исполнении ответственного задания.

— Шутишь!

— Да какие уж тут шутки, — вздохнула я, — только сегодня из больницы.

— О, господи… — пробормотала Галина, решительно отстраняя меня.

— У меня вторая рука здорова.

— Нет уж, дудки. Только открывшегося кровотечения нам и не хватает. Убери руки, как-нибудь сама справлюсь.

В прихожей она водрузила сумку на стол и, раскрыв ее, вытащила изумительной красоты пагоду — уменьшенную в десятки раз копию буддийского храма.

— Какая прелесть! — восхитилась я. — Знаешь, она похожа на подаренную Викой Лесе, жене мэра Правдина. Помнишь? Вика тогда еще принесла фотографии, и вся редакция сбежалась разглядывать их.

Галя кивнула:

— Конечно, помню. Я ведь видела твои глаза тогда, в них было восхищение. И вот представь, в маленьком заштатном городке, в крошечном магазинчике, натыкаюсь вдруг на такую красоту. И, главное, совсем за смешные деньги, практически за копейки. Ну, я-то не особый любитель антиквариата, а о тебе сразу вспомнила. Смущал только цвет: эта белая, с голубизной, а та была словно окрашена багрянцем заходящего солнца.

— Или крови, — задумчиво произнесла я.

— Что? — не поняла Галина.

— Леся погибла. Ударилась виском о ту самую пагоду, которую ей подарила Вика.

— Как? Когда?

— Не так давно. Наверное, ты как раз была в командировке. Все газеты пестрели заголовками. Ладно, давай не будем о грустном. Пагода восхитительна, и даже хорошо, что она другого цвета. Кофе, чай?

— Чай. Бог мой, такая молодая… Ведь жизнь дала ей все…

— Смерти все равно, сколько жертве лет, — пожала я плечами. — И до чужого счастья ей тоже дела нет. Что касается Леси — это дикая, нелепая случайность. Она в ванне поскользнулась — и все, конец. Кстати, — спохватилась я, — ты же только приехала, значит, не в курсе последних событий?

— Каких? — удивленно округлила глаза Галина.

— Помнишь, я тебе говорила, что мы, скорее всего, пойдем в ресторан на день журналиста?

— Ну да.

— Так вот, в ресторан мы не попали, зато оказались у Вики в гостях.

— Да ты что? — она всплеснула руками. — Ты ж собиралась быть с Даном. Или он не поехал?

— Как бы не так, — поскучнела я. — Это я готова была никуда не ехать, уговаривала его, уговаривала, но он уперся — и ни в какую. И ведь были у меня предчувствия!

— Неужели опять Вика…

Галя не договорила, но я прекрасно поняла, о чем она. Естественно, Галина вспомнила ту давнюю вечеринку, на которой я застала Вику с Иваном.

— Не без того, — я поморщилась от неприятных воспоминаний. — Но Даниил уверяет, что у них ничего не было. И знаешь, я склонна ему верить. И вообще, там дела похуже случились. Вася погиб — упал с балкона. Сусанна потом умерла — какая-то странная инъекция… Не знаю, что именно произошло, похоже, препарат подменили.

— Боже мой! — Галя в ужасе закрыла рот руками, будто боясь закричать.

— А Любимцева…

— Тоже?!

— Да нет, что ты! С ней все в порядке, слава богу. Хотя ее пытались отравить.

— Зачем кому-то травить Любимцеву? Она же совершенно безобидна!

— Ну не знаю.

Я вздохнула и помолчала.

— А еще меня обвиняют в преднамеренном наезде на человека и в нанесении телесных повреждений. И знаешь, на кого был наезд? — зловеще спросила я.

У Галины широко распахнулись глаза в предчувствии недоброго.

— На кого? — одними губами спросила она.

— На Вику! Причем она сама меня обвинила. Свидетелей же того, что за рулем была не я, а другой человек, нет. И, значит, доказать, что я не виновна, будет сложно.

— И ты так спокойно об этом говоришь?!

— Пожалуй, я уже адаптировалась к неприятностям. Когда они происходят постоянно, то не ужасают, а становятся нормой жизни. Кстати, судя по запаху, рыба готова. Предлагаю снять пробу.

— Пахнет просто восхитительно, но, увы, мне уже пора. Обещала дочке, что к фильму, который она обязательно со мной хотела посмотреть, приду.

— Жаль. Но дочка — это святое. Приходи в следующий раз с ней. И Андрюша уже домой вернется, поиграют вместе.

— Да, непременно. Надеюсь, у тебя все будет хорошо и обвинение снимут.

— Может быть, — загрустила я. — Правда, учитывая степень моей везучести, я в этом уже сомневаюсь.

Я закрыла за Галиной дверь и, вспомнив, что так и не дозвонилась Даниилу, пошла к телефону. Обнаружила снятую с аппарата трубку и суетливо сунула ее на базу. Естественно, телефон отключили. Пришлось разыскивать, где я оставила сотовый. Потратив минут пять на поиски, обнаружила его завалившимся между диванными подушками и отключенным — вероятно, я случайно нажала не ту кнопку. Но едва я включила мобильник, как он немедленно зазвонил.

— Диана, — снова зашептал бесполый голос, — зачем сотовый отключаешь? Нехорошо… А выслушать меня все равно придется. Так что ты не бросай трубочку, это в твоих же интересах.

Я попыталась сказать «Да», но только невнятно хрюкнула. В трубке засмеялись:

— Испугалась? Думаешь, откуда я номер твоего сотового знаю? Это для тебя еще не самое страшное, — продолжал издеваться голос. — Например, я знаю, что именно ты хотела убить Вику. И даже в курсе, за что. А еще у меня есть неопровержимые доказательства твоей виновности, и если не хочешь ознакомиться с ними в милиции, придется поторопиться. Завтра ровно в два часа дня ты должна положить двадцать тысяч долларов в ячейку камеры хранения на вокзале. Жди звонка. Номер ячейки я скажу тебе потом.

И телефон замолчал.

Я обессиленно рухнула в кресло. Трясущимися руками зачем-то расправила складки на одежде, потом всхлипнула и тихонько заскулила.

Звонивший точно назвал сумму, которую я могла беспрепятственно получить в банке в любой момент. Может быть, у меня началась самая что ни на есть параноидальная паранойя, но мне навязчиво казалось, что это человек, без сомнения, из самого близкого моего окружения. Потребуй он тридцать тысяч — мне пришлось бы обратиться за помощью к мужу или к друзьям. Но нет — ровно двадцать. Столько, сколько лежит у меня на счету в банке, а следовательно, я могу быстро и тихо их снять и отнести вымогателю. И тем самым избавиться от неприятностей.

А может быть, наоборот — попасть в еще большую беду, потому что вымогатель решит, будто я испугана, и станет шантажировать меня и дальше.

Когда-то давным-давно, в далеком детстве, дети в нашем дворе играли в «ловитки».

— Апанас, Апанас, лови кошек, а не нас! — кричали они и с визгом разбегались в разные стороны.

«Кто такой этот Апанас? Зачем ему ловить детей? А что он будет делать с ними потом?» — размышляла я, стоя в стороне, по причине малолетства не принятая в игру.

Детей было жалко, кошек тоже. Но еще более жалко себя, потому что совсем непонятно, кого надо опасаться. Может быть, деда Панаса из второго подъезда? Тогда почему ребята кричат «Апанас», а не «Панас»?

Но спрашивать у самого деда Панаса, зачем ему дети, было жутко. Так и не найдя ответа, я стала на всякий случай держаться от него подальше. И хотя старик не проявлял совершенно никакого интереса ни ко мне, ни к остальным детям, но вдруг людская молва не лжет?

И вот сейчас я тоже боюсь. Если тогда, давно, у моего страха имелось имя, то теперь опасность была везде. Я не знала, кому верить, а кого избегать. Не могла понять, кто затеял со мной странную игру, и, главное, что в ней стоит на кону.

Я рухнула в кресло, поджала к подбородку ноги и обхватила колени руками. Снова мысленно перебирая все события по порядку, я постаралась не упустить ни малейшей детали. И вдруг вспомнила о своем визите в больницу и о встрече с Яковлевым.

— Господи, как же я забыла про диск! Где же он, черт побери? — бормотала я, вытряхивая все из сумки.

Диска не было. Я прощупала сумку и от разочарования запустила ею в стенку. Раздался глухой шлепок, и на пол вывалился белый конвертик с диском. Где он был, для меня так и осталось загадкой. Наверное, провалился в другое измерение.

Компьютер грузился издевательски медленно. Я нервничала и вышагивала из угла в угол. Наконец загрузка закончилась, на диске оказалось два вордовских файла. Первый был озаглавлен одинокой буквой «Ф», второй — «Д-к». Но оба были запаролены! Я отправила их в память компьютера, чтобы в случае чего отдать Яковлеву его диск, и стала пробовать все возможные пароли. Дата рождения Яковлева… та же дата, но с его инициалами, набранными латиницей, потом прописными буквами, написанными задом наперед… Номер его дома, название улицы, город, в котором он родился… любимый одеколон, любимый цвет, любимый писатель… Все было зря, файлы не открывались. Табличка, извещающая о том, что пароль набран неправильно, каждый раз вылетала с мелодичным звоном, мне он уже казался просто отвратительным.

— Вцепилась, — недобро высказалась я в ее адрес, — как кот в мясо, не отдерешь.

И вдруг меня осенило. Когда я вынимала диск, мне показалось, что на внутренней стороне конверта написано какое-то слово. Может быть, там как раз пароль? Быстро схватила конверт и заглянула внутрь. Так и есть, там стояло «Федот».

Я быстренько вбила пароль в окошко файла, и он открылся.

— Батюшки! — пробормотала я, едва взглянув на содержимое. — Вот уж не подозревала, что Яковлев промышляет ремеслом папарацци… Да за такие снимки не только побьют, а и голову оторвать могут!

На фотографиях — их было четыре — ссорились мужчина и женщина. Оба были мне хорошо известны мне: мэр города Виктор Правдин и ныне покойная его жена Леся.

Крупный план лица Виктора, искаженного злостью, и Леся, вытирающая слезы. Виктор, швыряющий что-то в Лесю. Опять крупный план: Виктор с озверелым лицом трясет Лесю за плечи. И, наконец, на четвертом, последнем, снимке — Леся, падающая на пол рядом с камином.

— Боже мой! — в ужасе прошептала я. — Неужели это Правдин убил ее и отнес в ванну? Бедная Леся…

Глава 15

— Данюша! — вопила я в трубку, — мне срочно нужно тебе кое-что рассказать!

— Потом, все потом. Я уезжаю.

— Что? — поперхнулась я от негодования. — Ты, наверное, не понял, я хочу тебя видеть немедленно!

Даниил тяжело вздохнул и сказал тоном, каким разговаривают с непослушными дитятками:

— Понимаешь, мне сейчас никак не вырваться. А вот чуть позже…

— Ах, так? Тогда я приеду к тебе сама!

Аргумент был убийственный. Я прекрасно знала, что Дан не выносит, когда я в позднее время перемещаюсь по городу в одиночестве. Тем более после всего произошедшего он будет категорически против.

— Только попробуй! — заорал муж, мигом растеряв свое спокойствие.

— И попробую! А если не застану тебя на месте, заночую у кого-нибудь из подруг!

И я мстительно бросила трубку.

Конечно же, телефон сразу зазвонил.

— Не надо тебе никуда ехать, я сейчас сам буду. Собирайся, поедешь со мной. По дороге все расскажешь.

Я радостно влезла в джинсы, надела легкую куртку. Потом подумала и взяла с собой ноутбук и диск с фотографиями. На всякий случай — вдруг Даниил соблаговолит по дороге посмотреть.

Вскоре он подъехал и позвонил мне снизу, решив не подниматься. Я аккуратно открыла тяжелую подъездную дверь, стараясь не напрягать больное плечо, и с неудовольствием посмотрела на Даниила: обычно он открывал мне двери, даже когда я была здорова, а тут будто бы и забыл обо всем.

Муж сидел в машине, задумавшись.

— Давай быстрей, поехали, — сказал он, едва я подошла, и только потом спохватился: — Ой, извини, что не помог.

— Да ладно уж, — милостиво простила его я. — Рассказывай, что тебя так из колеи выбило?

— Елена нашлась. В соседнем городке. Я… а точнее — мы с тобой сейчас едем туда. Знаешь, когда я впервые встретил ее, — продолжал он, — она была в нежно-лазоревом платье, удивительно шедшем к ее огромным голубым глазам. Облако белокурых волос обрамляло худенькое личико, а от всей фигурки веяло такой трогательной беззащитностью, что хотелось ее приласкать и обогреть…

Я покосилась на него и, заметив смягчившую обычно суровые черты его лица нежность, почувствовала укол в сердце. И ворчливо обронила:

— Я ревную.

— Ну что ты, — грустно улыбнулся супруг, — это было так давно, будто в другой жизни. А воспоминания о неповторимых днях юности всегда вызывают ностальгию. Так что зря ты ревнуешь. Знаешь, она много рассказывала мне о своем детстве. Как-то раз, ей было лет пять, сестра Ольга, улучив момент, когда отец надолго ушел, принесла мороженое и необыкновенно вкусные пирожные с кремом, которые были запрещены в их доме. Маленькая Елена перепачкалась с ног до головы, и Ольге пришлось торопливо ее купать, при каждом шорохе оглядываясь на дверь. А спустя три года отец уехал на моления в другой город. Ольге удалось где-то раздобыть денег, и она устроила младшей сестре праздник — повела ее в парк. Там было так весело, что когда пришло время уходить, Елена расплакалась. Но, считая себя взрослой, стыдилась своих слез, хоть и не могла их сдержать. Тех воспоминаний хватило потом на много безрадостных лет после бегства Ольги. Видно, смерть матери и исчезновение сестры подорвали детскую психику, потому что Лене постоянно снились кошмары. Она даже рассказывать не могла о них спокойно, у нее сразу текли слезы. Я пытался уговорить ее пойти к врачу, интуитивно понимая, что повторяющийся сон должен иметь какую-то предысторию, но она каждый раз упиралась. И еще у нее была большая обида на сестру.

— За что? — ахнула я.

— Ольга уехала и не появлялась долгих семь лет, а Елена все время ждала ее, надеялась, что сестра вернется и заберет ее у отца. Но та не возвращалась. Приехала она, только когда мы уже жили с Еленой вместе в студенческом общежитии.

— И как Ольга объяснила свое отсутствие?

— Да никак. Елена просто не дала ей вымолвить ни слова — захлопнула перед ее носом дверь. Я пытался что-то сказать, но моя бывшая жена пришла в такое возбуждение, так кричала, что я оставил попытки помирить сестер.

— А как получилось, что отец, никуда не отпускавший Елену, вдруг позволил дочке поехать учиться в другой город?

— По ее словам, она пригрозила ему. Сказала, что повесится, если тот не позволит ей поступить в университет. Наверное, отец испугался, что дочь действительно сделает это.

Даниил надолго замолчал, глядя на дорогу. А я затихла, стараясь справиться с раздражением. Воображение рисовало ангельский образ светловолосой девушки в голубом, нежной и трогательной, такой красивой, что при воспоминании о ней у моего мужа просветлело лицо. Вскоре трасса кончилась, начались приземистые окраинные домишки, примостившиеся по краям узких улочек, и нас затрясло по кочкам и ухабам.

— Приехали. Здесь, — указал рукой на одно из строений Даниил, припарковывая на свободное место автомобиль.

Впрочем, даже если бы он ничего не сказал, я бы сама догадалась, так много было рядом с этим домом машин и людей. Местные жители стояли молча, угрюмо глядя на деловитую суету милиции, некоторые вполголоса переговаривались.

К нам сразу подошел участковый и повел нас куда-то, ловко лавируя между людьми и автомобилями.

Елена сидела, сложив руки на коленях. Я внутренне содрогнулась — женщина разительно отличалась от нежного образа, нарисованного моим воображением. Морщины ее до времени постаревшего лица были собраны в гримасу скорби, а глаза смотрели внутрь, созерцая видимое только ей самой.

— Лена… — Даниил склонился, тронув ее за плечо. Она никак не отреагировала.

— Ей сделали укол, — словно извиняясь, пояснила медсестра, сочувственно глядя на него.

— Да, понимаю, — ответил мой муж. И, повернувшись к подошедшему следователю, спросил: — Как это произошло?

— Соседи услышали крик из дома ее отца. Входная дверь была открыта, что уже показалось странным при том затворническом образе жизни, который вел мужчина. Он давно никого не пускал к себе, держа всегда дом запертым, даже по улице проскальзывал незаметно, низко склонившись и ни с кем не заговаривая. Крик не прекращался, точнее, перешел в вой, и соседи наконец решились, вошли. А там… Впрочем, пойдемте, увидите все сами.

В этот момент взгляд Елены вдруг обрел осмысленность, и она сказала:

— Слезы… Дождь — как слезы. Холодно. И картинки перед глазами… Оля на них, как солнечный зайчик. Оля, мне плохо! — выкрикнула вдруг она.

Медсестра тут же кинулась к ней, но врач остановил ее.

— Пусть говорит. Просто держите наготове шприц.

— Где ты, Оля? Он мучает меня… Зверь! Когда ты ушла, он долго искал тебя по городу. А когда вернулся, я не узнала его, так было перекошено его лицо. Я испугалась, хотела убежать, но он схватил меня… — Лицо больной плаксиво сморщилось, из глаз потекли слезы. — Больно. И темно.

— Может быть, все-таки сделаем укол? — шепотом спросила медсестра, но врач жестом остановил ее.

— Мне потом все время снились кошмары. Зверь приходил каждую ночь и мучил, мучил меня… — Грудь несчастной стала быстро-быстро вздыматься, она тяжело задышала. — По этой дороге когда-то давно я ходила в школу, и мальчишки улюлюкали мне вслед, обзывали чучелом…

Сегодня я снова прошла по ней домой, к отцу. Когда я заглянула в окно, он сидел у камина и что-то читал. Закончив, бросил листок в огонь, взял другой. Увидев меня, он не выразил ни удивления, ни радости. Просто опустил руки и молча глядел. Я подошла ближе и увидела почерк Ольги: «Милая сестренка моя Леночка!»…

— Ты прятал от меня письма Ольги? — спросила его я. А он зло рассмеялся. Как он мог так поступить со мной?

Елена с отчаянием посмотрела на Даниила, но сразу же взгляд ее ушел в себя.

— Он прятал от меня ее письма, — сказала Елена внезапно осипшим голосом, — и не давал мне встречаться с ней. Я думала, что сестра предала меня. А потом он стал говорить какие-то обидные и злые слова… — Лицо ее снова исказилось, и Елена заплакала, но не перестала говорить сквозь рыдания: — Он вдруг стал превращаться в того зверя. Его руки, лицо покрывались шерстью… Зверь пришел, чтобы забрать отца… его душу… Я не могла отпустить его…

Елена забилась в истерике, запуская пальцы в волосы и вырывая их клоками.

— Ставьте укол, — приказал врач, удерживая больную.

Медсестра быстро протерла сгиб локтя и ввела лекарство. Елена затихла.

— Что там случилось? — спросил Даниил, поворачиваясь к следователю.

— Пойдемте, — поманил тот его за собой. — Она убила отца. Нанесла ему больше сорока ран, превратив тело в решето.

Я, признаться, уже изрядно струхнувшая, все равно посеменила следом за мужем. Но лучше бы не делала этого. Открывшаяся картина вызвала приступ тошноты — все вокруг было залито кровью, и в воздухе кружилось невероятное количество отвратительных зеленых мух.

— Сколько он здесь лежит? — удивленно спросил Даниил у прикрывавшего платком нос следователя. — Почему такое стремительное разложение?

Милиционер пожал плечами:

— Грехи его, должно быть, слишком велики, вот и смердит. Говорят, тела святых вообще не разлагаются, а он, наоборот, сразу стал гнить. Кстати, мы дневник детский нашли, похоже, что вашей бывшей жены. Не хотите взглянуть? Как только прочтете, вы согласитесь со мной. Покойный был мерзавцем, не пощадившим даже собственное дитя.

— И что же там? — спросил Даниил, протягивая руку.

— Инцест. Старикашка лет с десяти насиловал дочь, а ей мерещилось, что по ночам к ней приходит огромный зверь и причиняет мучительную боль.

Даниил отвернулся, пытаясь скрыть выступившие слезы. Но не выдержал, достал платок и промокнул глаза. Затем открыл дневник посередине, пролистал несколько страниц и, с силой захлопнув, вернул следователю.

— Не могу. Слишком тяжело. Был бы отец Елены сейчас жив, я бы сам убил негодяя.

— Да, и еще. Мы нашли оружие — газовый пистолет, переделанный для стрельбы боевыми патронами. Недавно задержали торговца, похоже, этот из его же партии. Посмотрите.

Даниил внимательно осмотрел его и повернулся ко мне.

— Конечно, нужно будет провести экспертизу, но сдается мне, что именно из этого пистолета ранили тебя.

Я опасливо покосилась на оружие и, болезненно поморщившись, прикоснулась к своему занывшему плечу.

Всю обратную дорогу мы ехали молча. Я даже не решилась отвлекать Даниила разговорами и показывать ему фотографии с диска Яковлева. Но один вопрос, мучивший меня, все-таки задала:

— Почему Елена в меня стреляла?

Даниил пожал плечами.

— Ревность. Какие еще могут быть причины? Она всегда была очень ревнива.

— То есть теперь мне все время придется жить в страхе, что она когда-нибудь снова придет и прикончит меня? — Я не выдержала и разревелась.

— Ну-ну, перестань, все уже прошло, все закончилось. Она в больнице и вряд ли выйдет оттуда.

— Что, что прошло? — перешла я на крик. — Елена в больнице, да. А кто убил Васю? Сусанну? Кто был в нашей квартире и открыл газ? И кому, в конце концов, нужно, чтобы меня посадили за решетку? Я не сбивала Вику машиной, это ложь!

Я уже орала, не помня себя, и не могла остановиться. В глазах стало темнеть, меня колотила крупная дрожь.

Даниил остановил машину, сгреб меня в охапку и держал так, пока я не успокоилась.

— Все? Можно отпускать?

Я вяло кивнула.

— Я бы чего-нибудь съел. Маковой росинки во рту с утра не было… Может, заедем куда-нибудь поужинать? — сказал муж.

— Дома рыба, запеченная с грибами. Я приготовила перед тем, как ты позвонил.

— Отлично! Тогда купим бутылочку белого вина — и домой.

Когда рыба была съедена, а вино, от которого меня порядочно развезло, выпито, Даниил выдал мне остальную информацию.

— Кстати, не хотел тебя сразу расстраивать, но шофер такси, который вез тебя в больницу, исчез.

— Даня, ты гад, — полусонно сказала я. — Так лживо успокаивал меня, прекрасно зная, что все паршиво. Куда он исчез? Как? Испарился в пространстве при большом скоплении народа? И в колдовстве, естественно, обвиняют меня.

— Я никогда не сомневался в наличии у тебя богатой фантазии.

— Спасибо.

— Пожалуйста. На самом деле все гораздо прозаичнее: он отвез тебя, написал заявление об отпуске и, сославшись на боли в сердце, отпросился домой. Больше его никто не видел. Домашний телефон не отвечает, сотовым он не пользуется принципиально. А поскольку следствие — вещь серьезная, то не исключается возможность того, что его уже нет в живых.

— Я надеюсь, следствие не считает, что и его я порешила? — мрачно отреагировала я.

— Может быть рассмотрен и этот вариант.

— Вот спасибо! Достойное завершение дня! — С меня даже хмель сразу слетел от таких известий. — Конечно же, правильным вариантом будет признан тот, который быстрее всех ведет к победе. И для лейтенанта Ярошенко лучшей кандидатуры, чем я, не найти. Кстати, а девушка — продавщица ларька? Она тоже исчезла?

Дан вздохнул:

— Тоже. Я встречался с хозяйкой. Та сказала, что у девушки целая неделя отгулов. И дополнительно она еще несколько дней в счет отпуска попросила: хотела поехать к подруге на свадьбу.

— Куда? — заинтересовалась я.

— Да в том-то и дело, что никто не знает, даже мать. Ее, судя по всему, не слишком-то интересует собственная дочь. Остается только ждать, когда девица появится сама.

— А хозяин щенка? Он что, тоже куда-то уехал?

— Его пока не нашли. Слишком мало информации.

— Ага, — заныла я, — чтоб его найти, мало, а чтобы обвинить меня в исчезновении всей троицы — достаточно.

— Ты проявляешь чудеса сообразительности, — съехидничал Дан.

— Не я проявляю, а лейтенант Ярошенко. Спит и видит, как раскроет громкое дело. И, засадив меня за решетку, получит очередную звездочку на погоны, — мне стало так жалко себя, что слезы вновь навернулись на глаза. — И ему, конечно, даже в голову не придет, что с раненым плечом я бы машину ни за что водить не стала. Ну, ты-то хоть мне веришь? Ты же можешь ему это сказать?

— Могу, — согласился Дан. — Но приниматься во внимание мои слова будут лишь как косвенное доказательство твоей невиновности.

— В смысле?

— Ну, не могла, не могла, а потом взяла — и поехала. И возразить мне будет нечего. К тому же у следователя есть собственное мнение.

— Конечно. Паршивое. Ничего хорошего я уже не жду.

— Ну, приблизительно так. Дознаватель считает, что водить машину с подобной раной сложно, но возможно.

— Возмо-о-ожно… — передразнила я. — Сам-то, как пить дать, не стал бы за руль в таком состоянии садиться, а меня можно куда угодно засадить.

— Типун тебе на язык! — возмутился Дан. — Чего ты раньше времени панику сеешь? Еще ничего не известно.

Хотя последние слова мужа немного примирили меня с действительностью, заснула я все равно под утро. Спала беспокойно, ворочаясь и от кого-то беспрестанно убегая во сне.

Глава 16

Проснулась я с трудом и только из-за того, что какая-то мерзкая ворона повадилась каркать прямо над нашим окном. Причем делала она это очень противно, почему-то подражая котам. Возможно, когда-то гадкая птица стала свидетелем кормежки с балкона хвостатых-усатых. Наша пожилая соседка грешит этим, и кошки со всей округи, собравшись пестрой пушистой стайкой, вызывают ее громким мяуканьем, стоит ей немного задержаться. Животные и без будильников отлично чувствуют время, а память у них хорошая — стоит их один раз покормить, и мохнатое стадо будет приходить четко в один и тот же час.

Видно, ворона, заметив, как легко достается некоторым корм, сообразила, что «мяу» гораздо выгоднее, чем «кар». И срочно приняла меры. Звучало воронье мяуканье утробно-гулко, словно эхо в металлической бочке — «кмао». Поверьте, даже самые противные кошачьи вопли не идут ни в какое сравненье с этим ее жутким «кмао». Даниил, когда ворона не дала нам поспать в прошлое воскресенье, даже пообещал ее когда-нибудь пристрелить. Вероятно, услышав его, ворона несколько дней над нашим окном не появлялась. И вот опять.

Я поворочалась с боку на бок, пытаясь снова уснуть, и в итоге все-таки встала. События вчерашнего дня навалились внезапно, едва с меня слетела ночная дремота. Настроение сразу резко упало, и я побежала к телефону — звонить. Мне крайне важно было узнать, как себя чувствует Вика и какого приговора, в случае, если меня признают виновной, следует ждать.

В больнице трубку долго не снимали, и мне пришлось набирать номер несколько раз. Наконец, часа через полтора я все-таки дозвонилась и с облегчением узнала, что Виктория Андриенко была выписана домой в удовлетворительном состоянии. Значит, статья за «причинение тяжких телесных» мне уже не грозит.

Более-менее успокоенная, я достала с полки Уголовный кодекс и села его читать. В статье 115, под жизнерадостным названием «Умышленное причинение легкого вреда здоровью», мне обещали штраф до ста минимальных окладов. С этим я еще могла смириться — в конце концов, деньги дело наживное. Гораздо меньше мне понравилось продолжение фразы: «либо исправительные работы на срок до одного года или арест на срок от двух до четырех месяцев».

Перспектива попасть в тюрьму, будучи абсолютно невиновной, да еще на несколько месяцев, показалась мне весьма неприятной. Чтобы как-то успокоиться, я попыталась найти положительные стороны пребывания на зоне — к примеру, обогащение жизненным опытом, который потом можно использовать в журналистской работе. Но кроме этого, как я ни пыжилась, в голову ничего хорошего не шло.

Видно, чтобы окончательно доконать меня, внутренний голос поднял голову и противно пискнул: «А откуда ты знаешь, что повреждения легкие? Может быть, средней тяжести?» Я снова схватила УК и принялась листать. Сведения были неутешительными. Выходило, что если мне окончательно не повезет, то видеть «небо в клеточку» придется года три.

— Господи, что же делать? Что делать? — запричитала я, заламывая руки. — Ну почему я не взяла телефон хозяина щенка? Вот чем бы он мне помешал? Лежал бы себе тихонечко где-нибудь в уголочке кармана, зато какая польза была бы!

Я нервно схватила листок бумаги и написала: «Прошу откликнуться владельца щенка чау-чау. В четверг мы разговаривали на улице Зеленой недалеко от продуктового ларька «Мурена», приблизительно в 12 часов 20 минут». Потом подумала и дописала: «Очень жалею, что не взяла ваш телефон».

Последняя фраза, по моему мнению, должна была подтолкнуть парнишку позвонить как можно скорее. Но если это объявление попадется на глаза Даниилу, скандала совершенно точно не избежать. С другой стороны, должна же я что-то делать для своего спасения?! Теперь главное — разослать объявление в как можно большее количество периодических изданий.

Настроение мое улучшалось с каждым вновь поданым объявлением, как будто одно это обещало мне защиту. Вскоре я уже чувствовала себя довольно сносно и даже решила съездить в редакцию родной газеты — следовало прозондировать обстановку.

Видимо, такая мысль пришла в голову не только мне, потому что первой, кого я увидела в редакции, была Вика. Она сидела в своем кабинете со Светланой и курила.

— Батюшки, кого я вижу! — патетически воскликнула я. — Наша национальная героиня, великомученица Виктория Андриенко! Вы, милочка, давно близорукостью страдаете? — елейно спросила я. И зло закончила: — Может, все-таки объяснишь мне, кто тебя сбил?

— Ты! — заявила Вика и, выпустив густой клуб дыма, уставилась на меня, прищурив свои бледно-зеленые кошачьи глаза. — Не понимаю твоей иронии. Хорошо еще, что я отделалась ушибами. А если бы нет? Неужели ты до сих пор не можешь мне простить Ивана?!

В ее голосе послышались слезы. Из соседних кабинетов выглянуло несколько коллег, питавших симпатию к Вике, и уставились на меня с укором.

От такой наглости я даже не нашлась, что сказать. Хлопнула дверью и отправилась в кабинет главного редактора.

Секретарь стояла у окна и сосредоточенно разглядывала фикус. Выглядел тот неважно — листья пожелтели и частью осыпались.

— Ну вот чего ему не хватает? — со слезами в голосе спросила она.

— Не заливаешь?

— Да вроде бы нет, — пожала плечами Татьяна. — Поливаю, когда земля сухая становится.

— Тогда паутинный клещ. Очень похоже.

— И что делать?

— Травить. Ядом, — мрачно ответила я. Затем кивком указала на дверь Соломоныча: — Занят?

— Ест. Сейчас спрошу, сможет ли тебя принять. Он всегда был к тебе неравнодушен.

— Ой, Таня, что ты говоришь, — махнула я рукой, — мне сейчас не до шуток.

Секретарь посмотрела на меня с неподдельной жалостью:

— Да, я понимаю. Господи, и как тебя угораздило сбить Вику? Такая, как она, ни за что не простит. И еще… — Танечка понизила голос до шепота. — Говорят, у нее роман с прокурором, что значительно снижает твои шансы выиграть дело.

— Ты хотела сказать, сводит к нулю?

— Ну, не будем драматизировать, — не слишком уверенно пробормотала Татьяна.

Мне стало так хорошо, что хуже просто некуда. На глаза предательски навернулись слезы, и я торопливо полезла в сумку за платком.

— Эй, ты что? — Таня вскочила из-за стола и бросилась ко мне, не забыв по дороге налить стакан воды. — Прекращай реветь! Подумаешь, проблема — суд. Да сейчас судятся все, кому не лень. Это даже модно, если можно так сказать.

От ее слов мне стало еще «лучше». Я звякнула зубами о стакан и, давясь, сделала несколько глотков.

— Все судятся, только судят не всех, — сказала я, чуть-чуть успокоившись. — Три года лишения свободы не всем грозят.

— Не сгущай краски. За что три года-то? С ума сошла — три года?! Да вон она сидит, жива-здорова, пивко попивает. И вообще, знаешь, я не верю, что это сделала ты. Мне даже кажется, она сама все подстроила.

Слезы у меня моментально высохли, и я с удивлением посмотрела на Таню.

— Ты что-то знаешь? Расскажи, — потребовала я.

Татьяна смутилась и отвела глаза в сторону. Явно проболталась случайно и теперь жалеет. Я, выжидательно глядя на секретаршу, всем своим видом давала понять, что не отстану. Наверное, она это поняла, потому что тяжко вздохнула и сказала:

— У меня только предположения, толком-то я ничего не поняла.

— Говори!

Таня опять помолчала, а потом выпалила, набравшись храбрости:

— Вика в кабинете на днях запиралась. Не одна. И вид у нее был очень таинственный. Я сразу подумала: явно какую-то аферу замышляет.

— И все? — На меня нахлынуло разочарование.

— Да, но я никогда не ошибаюсь, — раскрыв широко глаза, начала убеждать меня Таня. — Вот увидишь, я права окажусь, это ее рук дело!

— Спасибо, Тань, ты вселяешь в меня надежду, — уныло пробормотала я и поднялась.

— Подожди! — Секретарь вскочила. — Сейчас к Соломонычу загляну, может, он поел уже, попрошу, чтоб принял тебя.

Я осталась стоять, а Татьяна поскакала к кабинету. Через несколько секунд вышла и махнула рукой:

— Заходи, ждет.

Главный сидел за чистым столом, без всяких следов пищи, и просматривал какие-то бумаги. Оторвавшись, вопросительно посмотрел на меня:

— Что случилось, Диана?

— Вениамин Соломонович, дайте мне отпуск за свой счет.

— Насколько я понимаю, у тебя сейчас больничный? Ну вот иди и болей. Отпуска не дам, и так работать некому.

Я начала всхлипывать.

— Таня, — главный открыл дверь и выглянул в приемную, — у тебя в аптечке успокоительное что-нибудь есть?

— Пустырник, — с готовностью кивнула секретарь.

— Неси.

Соломоныч дождался, пока я выпью лекарство и вытру слезы, а потом спросил:

— И что произошло? По какому поводу траур?

— А вы разве не слышали?

— О наезде? Слышал. Только знаешь, что я тебе скажу: раз ты не чувствуешь за собой вины, не стоит от всех бежать. Ты должна вести себя так, будто ничего не случилось. Так что поправляйся и приступай к работе. Вот мое личное мнение.

Едва выйдя из кабинета главного, я наткнулась на Вику, прогуливавшуюся неподалеку. Увидев меня, она выпалила:

— Диана, пойдем выпьем кофе. Я угощаю.

— С какой стати я буду пользоваться твоей добротой? — фыркнула я. — Сама вполне платежеспособна. И тебе не кажется это несколько странным… пятнадцать минут назад ты всем рассказывала, что именно меня подозреваешь в наезде, а сейчас приглашаешь на чашечку кофе…

— Надо поговорить, — многозначительно произнесла Вика, глядя на меня в упор.

— Да? И о чем же?

— Послушай, что было, то быльем поросло. Давай заключим пакт о ненападении.

— Вика, ты ошибаешься, я на тебя зла не держу. А за ту историю с Иваном я тебе почти благодарна: если бы не ты, может быть, и не было бы в моей жизни того хорошего, что произошло потом.

Я повернулась и отправилась в свой кабинет. Наверное, надо было выслушать Вику, но у меня после всего случившегося не осталось сил. От подковерных игр я уже порядком устала. Да и в искренность ее мне почему-то не верилось.

Но если уж неприятности начались, то они имеют тенденцию продолжаться. Не успела я остыть после разговора с Викой, как тут же на меня свалился очередной «подарок судьбы» в лице худосочного лейтенанта Ярошенко. По его собственному выражению, он меня соизволил навестить «чисто для беседы», но, лишь взглянув на его светлое чело, я прочла там надпись: «виновна». Оптимизма мне это не прибавило, и я сникла, ожидая очередной гадости.

— А вы знаете, гражданка Соколова, — ехидно начал следователь, — что ни один из ваших так называемых свидетелей до сих пор не найден? Лично я в существовании двух из них вообще сомневаюсь, а вот труп первого очень не хотелось бы найти где-нибудь на пустыре.

— Простите, а часовню тоже я развалила?

— Что? — оторопел тугодум.

— О существовании презумпции невиновности, я надеюсь, вы слышали, лейтенант? Так вот, в рамках той самой презумпции дальнейшую нашу беседу считаю нецелесообразной. Всего хорошего.

Лицо Ярошенко залила краска, он вскочил и желчно произнес:

— Что ж, побеседуем в милиции.

— Как вам будет угодно, — согласилась я.

Дома стояла мертвая тишина. Я нервно швырнула сумку, сбросила туфли так, что они разлетелись в разные стороны, села на тахту и разрыдалась. Плакала долго, с поистине «МАЗ» охистским наслаждением. Наревевшись, взяла телефон, набрала номер мужа и заныла в трубку:

— Данюша, приезжай срочно, ты мне нужен!

— Что-то случилось? — напряженно спросил он.

— Случилось, — уныло кивнула я, будто он мог меня видеть. — И чем скорее ты приедешь, тем лучше.

И сразу, не давая ему опомниться, отключила телефон, швырнув его туда же, где между двумя диванными подушками нелепо торчала сумка.

Даниил вскоре приехал. Ворвался в квартиру и с ходу бросился ощупывать и осматривать меня. Я с трудом вырвалась из его цепких рук и, отскочив на безопасное расстояние, заорала:

— Я цела, цела! Душа у меня болит, а она руками не прощупывается!

— Да что случилось-то? — застыл супруг в недоумении.

Я горестно вздохнула:

— Пошли, покормлю. Наверное, ты без обеда сегодня?

— Без обеда, — кивнул Дан и, не заставляя себя упрашивать, двинулся на кухню.

На протяжении всего времени, пока он ел, я жаловалась на лейтенанта Ярошенко, но лицо Даниила оставалось непроницаемым. Настолько непроницаемым, что я даже не могла понять, на чьей мой муж стороне. Доев, он отставил тарелку и мрачно спросил:

— Где твои выдержка и чувство юмора? Я просто не узнаю тебя.

— Да, но следователь сказал…

— Мало ли что он сказал! — перебил меня Даниил. — Работа у него такая — говорить. Для него идеальный вариант, чтобы ты испугалась и наболтала кучу всяких глупостей, дав ему возможность отрапортовать о раскрытом преступлении. В любом случае, как бы ни повернулось расследование, ты должна сохранять самообладание и спокойствие. Сейчас же и вовсе волноваться не о чем. Извини, мне нужно идти. А ты не грусти, посмотри какую-нибудь комедию.

Дан встал и чмокнул меня в нос, всем своим видом давая понять, что очень торопится.

Нет, поразительный все-таки человек мой муж! Возможно, он как сангвиник и может в ожидании очередных неприятностей сидеть и смотреть комедию, а мне с моим холерическим темпераментом, чтобы остыть, надо переключиться на что-нибудь активно-подвижное. Например, на бег по стенкам с препятствием в виде потолка.

И, словно предоставляя мне возможность проявить себя в действии, зазвонил телефон. Я подпрыгнула от неожиданности, сразу вспомнив про вчерашние звонки, и бросилась вслед за Даном.

— Дан, я не успела тебе сказать, — закричала я в лестничный пролет.

— Потом, хорошо? — отозвался супруг откуда-то снизу.

— Дан! — жалобно взвизгнула я, но услышала удаляющиеся шаги и хлопок подъездной двери.

Мне же надо было что-то решать, причем немедленно! Поддавшись эмоциям и раскиснув, я совсем забыла рассказать Даниилу о вымогателе, а переложить ответственность за свои поступки на мощные плечи мужа очень хотелось, тем более что я никак не могла сообразить, как правильно поступить. Дозвониться до него тоже не удалось — с первым же гудком в трубке до меня донеслась мелодия сотового Даниила из кухни. Он элементарно забыл мобильник дома! Увы, выкручиваться мне придется самой.

Перебрав все возможные варианты, я остановилась на самом, как мне показалось, идеальном: отправиться на вокзал и, подложив в ячейку «куклу» — нарезанную вместо денег бумагу, выследить мошенника. Деньги я, естественно, не собиралась нести, потому что в случае, если об этом станет известно, передача их шантажисту косвенно будет свидетельствовать не в мою пользу: раз принесла, значит, испугалась, а раз испугалась, значит, виновна. Нарезать бумагу вместо денег времени не оставалось, поэтому я взяла полиэтиленовый пакет, бросила в него несколько детективов в мягкой обложке и, отстранив от себя, с сомнением осмотрела. Выглядело не слишком похоже, и я была вынуждена достать с антресолей старую кожаную сумку и засунуть книжки туда. В конце концов с удовлетворением пробормотала себе под нос:

— Вот и славно, сразу два добрых дела сделаю: и подлеца проведу, и от сумки избавлюсь, а то все жалко было выкинуть. Теперь только нужно прийти пораньше и выбрать удачное место для наблюдения.

Окрыленная честолюбивыми помыслами, я быстро собралась и вышла из дома. Хотелось пройтись по набережной и отвлечься от всего происходящего. Вид чужого счастья обычно вселяет надежду, что и у меня когда-нибудь все будет хорошо, а чужие неприятности настраивают на философский лад: если есть люди, которым еще хуже, то мне раскисать непростительно.

Спустившись к морю, я влилась в праздную толпу и с наслаждением вдохнула. Пахло солнцем, свободой и бездельем. Пестро одетые отдыхающие неторопливо прогуливались, приглядываясь к товарам с ценниками и к плакатам с предложением услуг.

«Делаю временное тату, плету африканские косички», — прочитала я на одном из них. И тут же, рядом с плакатом, мастерица то ли от скуки, то ли для привлечения клиентов сооружала африканское великолепие на голове у своей подружки. Не мешало бы ей помыть вначале волосы, невольно подумала я, успев разглядеть грязные космы с остатками рыжей краски на концах.

«Сумка пляжная — 1500 рублей», — едва разобрала я корявый почерк на следующем объявлении.

— Ого! — тихонько пробормотала я. — В центре я вчера точно такую же видела за 500. Хороший навар за доставку на пляж.

Рядом с сумкой стояли пляжные тапочки за две тысячи, что было как минимум втрое дороже их истинной цены.

После таких невероятных расценок остальные ценники не произвели сильного впечатления.

«Апельсин — 35 рублей» — гласила табличка перед кучкой фруктов.

«Сладкий апельсин — 40 руб.» — перекликалась с нею другая.

«СамИй сладкЫй апельсЫн — 60 руб, мандарЫн — 45 руб» — было написано на третьей.

Дальше по ряду, едва выглядывая из-за угла маленького кафе, торчала одинокая табличка: «10 рублей». Такая низкая цена поражала воображение и вызывала желание поскорее узнать, что же стоит столь скромно. Я невольно прибавила шаг, вытянула голову… и с перепугу едва не осталась со свернутой шеей. Вот не зря же говорят, что любопытство — порок. За углом рядом с табличкой, уныло свесив нос, сидела тетка неопределенного возраста и дремала.

Первой моей мыслью было, что супернизкая цена относится к ней, но потом я догадалась, что где-то там, за ее спиной, скрывается потайной вход в отхожее место, то есть в туалет, а она всего лишь билетерша.

Рядом с двумя колоритными персонажами — студентами из Африки, разодетыми в пух и перья, — стояла очередь. Зарабатывали ребята, фотографируясь с желающими, которых было очень много, они даже составили очередь и перегородили дорогу, не давая пройти. Я остановилась поглазеть. Конечно, у меня пестрый наряд темнокожих парней вызвал сильное сомнение в национальной достоверности, но, видимо, ожидающие своей очереди сфотографироваться так не считали. В основном, конечно, там стояли женщины всех возрастов. Один случайно затесавшийся муж с неодобрением наблюдал, как его благоверная не только сама прильнула к горячему негру, но еще и усадила к нему на колени малолетнюю дочь.

Еще две девушки, судя по оттенку кожи, приехавшие откуда-то с севера, в нетерпении ждали своей очереди. Точнее, в нетерпении пребывала только одна из них, рыжеволосая булочка, а вторая, невзрачная худая блондинка с длинным носом, стояла с брезгливо поджатыми губами. Когда до них дошла очередь, рыжая с разбегу взгромоздилась на колени к одному из африканцев, едва не свалив его, вторая же не шелохнулась, так и оставшись стоять, прикрывая сумкой колени.

— Карин, ты чего? Иди сюда! — радостно проворковала рыжая, обнимая темнокожего парня полными руками и прижимаясь щекой к его щеке.

У блондинки остекленел взгляд — похоже, она пребывала в ступоре. Тогда второй студент, видимо, не прочувствовав ситуацию, подошел к ней и попытался обнять за талию. Блондинка сразу же «проснулась» и отвесила ему увесистую оплеуху.

Надо отдать ему должное, из роли героя-любовника парень не вышел: красивым жестом убрал руку с ее костей и роскошно улыбнулся, обнажив ровные белоснежные зубы. Дурнушка же, отодвинувшись от него подальше, скрючилась под прицелом фотоаппарата и опять зачем-то закрыла сумкой ноги.

Посмотреть, что же будет дальше, мне помешал телефонный звонок.

— Слышишь меня? — прошептал все тот же мерзкий голос. — Ровно в семь часов положишь деньги в ячейку 29. Наберешь код А123. И смотри, не перепутай! — хихикнул мерзавец, явно намекая на отсутствие у меня достаточного количества извилин.

Странное дело, я ведь ждала, что гадина позвонит, но стоило только услышать этот голос, как мое настроение сразу полетело вниз, за несколько секунд достигнув ядра земли. Может быть, в глубине души я надеялась, что телефонные угрозы — дешевый блеф и от меня все-таки отстанут?

Так, вздыхая и кляня свою горькую долю, я дошла до вокзала. Оставшееся до семи время кружила там, вглядываясь в лица и пытаясь понять, кто может быть вымогателем, и планируя, как буду следить за ним. Все казалось очень просто: я положу сумку с «деньгами», потом спрячусь в какое-нибудь укромное местечко и оттуда стану наблюдать за входом. Одновременно я поглядывала в сторону камеры хранения, стараясь подметить всех в нее входивших и выходивших оттуда. На девяносто девять процентов я была уверена, что вымогатель — из моего близкого окружения, хорошо осведомленный о состоянии моего счета.

Не увидев никого знакомого, я ровно в семь засунула сумку в отсек, набрала шифр и, сделав вид, что ухожу, заняла наблюдательный пост в заранее присмотренном уголке. Оттуда одинаково хорошо было видно и ячейку, и выход из камеры хранения. К несчастью, меня вдруг стало клонить в сон, и я с трудом заставляла себя оставаться на месте и ждать. Несколько раз даже клюнула носом, едва не свалившись с выступа, на котором сидела. Испугавшись, что провалю всю тщательно продуманную операцию, я принялась энергично растирать уши, так как где-то читала, что массаж ушных раковин вызывает приток крови к голове и активизирует деятельность мозга. Но или активность моего мозга была совсем на нуле, или массаж я делала неправильно, но помогло это ненадолго. Вскоре я поймала себя на том, что успела увидеть сумбурный сон, чуть снова не упав с постамента. Пришлось наблюдение прекратить, я к тому времени решила, что все-таки мерзавец блефовал.

Поколебавшись, я надумала забрать детективы — вдруг еще перечитаю на досуге, чего добру пропадать? Подошла к ячейке, открыла ее и застыла в немом изумлении: она была пуста. Абсолютно.

«Интересно, как такое могло произойти? — успела подумать я, как вдруг в голове взорвались мириады искр и пол опасно приблизился. Настолько близко, что я успела рассмотреть окурок со следами губной помады и плевок около него. А потом отключилась.

Глава 17

Голова болела, спину холодил каменный пол.

— Мм… — замычала я, трогая гудящую голову и пытаясь встать на четвереньки.

Первая попытка оказалась неудачной. Конечности отказывались двигаться синхронно, перед глазами все вращалось, как на карусели, раненое плечо ныло и дергало. Снизу ряды ячеек казались нескончаемыми, и я даже зачем-то начала пересчитывать их, как когда-то в детстве считала этажи высоток, словно грибы выраставших вокруг.

Потом послышались мелкие семенящие шажки, и детский голосок радостно произнес:

— Мама, здесь тетя лежит!

Через пару минут вокруг меня уже собралась небольшая толпа, состоявшая из нескольких зевак, медсестры и дежурного по вокзалу милиционера.

Пришлось соврать, что я забирала вещи из камеры и получила удар по голове. К счастью, очевидцев того, что я подремывала в уголке, не нашлось, и меня, дотошно записав мои показания, отпустили.

— Сами доберетесь, помощь не нужна? — участливо спросил милиционер. — Могу подвезти.

— Нет! — испугалась я.

Если бы я не боялась гнева Дана, ни за что бы не отказалась. Но при мысли, что меня доставит домой милицейская машина и муж увидит это, мне на мгновенье стало плохо. Скандала тогда не избежать.

Путешествовать пешком я больше не решилась, хорошо помня о том, что в исчезнувшей сумке вместо денег лежали горячо любимые мной, но совершенно не обязательно столь же обожаемые вымогателем детективы. Не трудно догадаться, что он так этого дела не оставит.

Таксист попался на редкость болтливый. Я вполуха слушала его, изредка вставляя «ммм», «ага» и трогая шишку на голове. Водителя, кажется, это вполне устраивало, так как, судя по ораторскому вдохновению, выслушивать чужие рассказы было не в его стиле.

Наконец подъехав к моему подъезду, мы расстались, совершенно довольные друг другом. Он — от того, что наговорился всласть, найдя в моем лице благодарного слушателя, а я от того, что наконец смогу побыть в тишине. Не без труда поднявшись по лестнице, я воткнула в замочную скважину ключ и попыталась его повернуть. Увы, удача окончательно отвернулась от меня: Даниил оказался дома.

— Где ты была? — заорал муж, наблюдая, как я тяжело опускаюсь на обтянутую жаккардом банкетку, стоявшую у двери. — И что у тебя за вид?

— Вид как вид… Если бы ты валялся на полу вместе с окурками, и у тебя был бы не лучше.

— Что-о? — взревел Дан. — Какие окурки, какой пол?

В этот момент я ему по-настоящему сочувствовала. Действительно, столько переживаний и хлопот может доставить только такое сокровище, как я.

— Ой, Данюша, не ругайся, — махнула я рукой и потрогала шишку на голове.

Супруг испуганно подскочил ко мне и тоже схватился за мою шишку.

— А! — заорала я, мигом растеряв всю свою томность. — Больно же!

— Почему больно? Где ты была? Что с тобой случилось?

— Устала и хочу есть, — я мстительно тянула время. — А ты, между прочим, не потрудился выслушать меня, когда мне так нужны были твой совет и мужественное плечо!

Я повернулась и гордо, насколько позволяли предательски подкашивающиеся ноги, направилась в сторону ванной.

— Дин, я торопился, — муж виновато поплелся за мной.

Вместо ответа я щелкнула замком. Это «Дин» — высшая степень растерянности у моего супруга. Обычно он меня так не называет. И если дошло до «Дин», значит, его проняло. Можно сменить гнев на милость. Но не сразу.

Я включила воду и встала под ее струи, представляя, как она смывает с меня усталость, унося ее в сливное отверстие. Постепенно мне и правда стало легче, и жизнь уже не казалась совсем уж страшной.

Даниил сидел на кухне за накрытым столом в глубокой задумчивости и ждал. Увидев меня, подхватился и суетливо завертелся вокруг.

— Динульчик, я уже все приготовил, садись, поешь… Устала, проголодалась, должно быть, да и потрясений столько перенесла… Я сейчас бутылочку вина красного открою, взял твое любимое, французское «Каберне-Совиньон». Выпьешь, расслабишься, а потом мне все расскажешь, хорошо?

— Хорошо, — смилостивилась я, засовывая в рот пельмень, предварительно густо сдобренный перцем.

Даниил сел напротив и выжидательно вперился в меня взглядом. Я прожевала пельмень и, покосившись на мужа, спросила:

— А ты почему не ешь?

— Да что-то аппетита нет.

— Зря. Лучше поешь.

— Почему?

— Потому что это в твоих интересах.

— Не понял?

— Да чего тут не понять… — вздохнула я. — Во-первых, ты мне мешаешь есть — от твоего взгляда у меня в горло кусок не идет. А во-вторых, вдруг у тебя аппетит пропадет от моего рассказа? Лучше сейчас поешь.

Даниил опасливо покосился на меня, ожидая подвоха, но вилку взял. Не могу сказать, что еда доставляла ему удовольствие. Скорее, он ел не чувствуя вкуса, машинально запихивая пельмени в рот и жуя. Я же с удовольствием поела, выпила вина и, промокнув губы салфеткой, начала рассказывать. Муж слушал молча. По мере того, как повествование приближалось к развязке, лицо его все больше вытягивалось, пока наконец он не взорвался.

— Ну и зачем ты туда пошла?!

Я опасливо отодвинулась от него на безопасное расстояние и оттуда позволила себе слегка повысить голос:

— Во-первых, не ори. А во-вторых, у тебя не нашлось двух минут, чтобы выслушать меня, в то время как я остро нуждалась в твоей поддержке.

— Надо было сидеть дома! Я пытаюсь тебе это объяснить с самого начала! — Даниил подхватился со своего места и угрожающе надвинулся на меня.

Я взвизгнула и с неожиданной даже для себя самой прытью шмыгнула в кабинет, запершись там на ключ.

— Что за детские выходки? — заколотил в дверь Даниил. — Открой немедленно!

— Не открою.

— Открой, а не то я вышибу дверь!

— Не вышибешь, — ехидно заметила я. — Дверь добротная, дубовая, и ставилась на совесть, с соблюдением всех правил сохранности жилища.

— Хорошо, — сдался Дан, — не открывай. Только выслушай меня. На завтра назначен следственный эксперимент. До этого Христом богом тебя прошу: не выходи никуда из дому.

— Угу, — буркнула я.

— Не слышу внятного согласия!

— Да поняла я, поняла.

— Я не спрашиваю, поняла ты или нет! Хочу услышать обещание никуда не выходить! — гаркнул из-за двери Дан.

— Ладно, не пойду, — неохотно согласилась я и затем чуть потише добавила: — Может быть.

Сидеть дома мне совершенно не хотелось.

К счастью, последние два слова явно остались неуслышанными, потому что муж оставил дверь в покое и, судя по начавшемуся на кухне грохоту, отправился пить чай. Делать что-либо тихо Даниил не умел.

Я решилась выползти из своего укрытия, только когда все стихло. Где-то у соседей плакал ребенок да наша маленькая персидская кошка Дюша скребла лапкой свой лоток. На цыпочках я прошла к спальне и заглянула туда. Даниил спал, обнявшись во сне с подушкой.

Повторю: мой муж обладает счастливой способностью выключаться из общественной жизни, как только ложится в постель. Это его качество всегда было предметом моей жуткой зависти: мне такой трюк никогда не удавался. С самого детства, сколько себя помню, процесс засыпания был для меня проблемой. Оказавшись в постели, я могла подолгу лежать, разглядывая трещины на потолке и тени на стенах, придумывая сказки, страшные и не очень. Не особенно положение изменилось и когда я стала взрослой. Исключением, пожалуй, можно считать период младенчества Андрюшки — тогда я настолько уставала за день, что спала не только в постели, но и на ходу тоже.

Открыв окно, я с наслаждением вдохнула ночной воздух и, улегшись животом на подоконник, принялась разглядывать двор. Там было пустынно, даже подростки не сидели на своей излюбленной лавке, лузгая семечки и громко смеясь. На небе мирно поблескивали звезды, вот только мне было тревожно. Все-таки несерьезно я отнеслась к угрозам телефонного хулигана, за что и пострадала. Вздохнув, я потрогала шишку, поморщилась от боли и только хотела закрыть окно, как где-то рядом жалобно ухнула птица.

«Сова? В центре города?! Кажется, сова никогда не предвещает ничего хорошего. Или я ошибаюсь? Ах да, увидеть сову — это к опасности, а услышать ее крик — к неожиданным вестям».

Оставалось только дождаться вестей, надеюсь, что они окажутся хорошими.

Спать мне расхотелось совсем, и я принялась слоняться по квартире, эгоистично подумывая о том, не разбудить ли сладко спящего мужа. Даже зашла в спальню и постояла над ним, но все-таки пожалела. Отправилась в кабинет и включила компьютер. Один файл на диске Яковлева уже открыт, а вот второй еще хранит свои секреты.

Отыскав в Интернете несколько хакерских сайтов, я просмотрела все, что касалось паролей. Взламывалось все: почтовые ящики, сайты, банки. Но сведений о взломе документов, запароленных в Wordе, не было.

Я разочарованно выключила компьютер и задумалась. Стойкое ощущение, что мне обязательно нужно знать информацию, сохраненную на диске, еще более усилилось.

Итак, по дороге домой Яковлева избили двое неизвестных. Причем поколотили так, что он попал в больницу, где я застала его обмотанным бинтами на манер египетской мумии и на костылях. Затем он тайком передал мне диск. Исходя из этого, можно сделать вывод, что когда Яковлева били, диск у него уже был. Ведь не мог же он сбежать из больницы только для того, чтобы где-то взять его? Это раз. И второе: Яковлева определенно увезли в больницу прямо с улицы — с переломанной ногой по лестнице ходить трудно.

«А вдруг его и избили-то из-за диска?» — подумала я.

В первом открывшемся файле были снимки, сделанные профессиональным фотоаппаратом. Но Яковлев не увлекается фотографией, да и ремесло папарацци ему чуждо. Не та у него натура, чтоб исподтишка вынюхивать-выслеживать, а потом за информацию или снимки деньги с клиента сшибать. Да и пароль, который мне удалось подобрать, был странным для Яковлева — с чего ему использовать кличку кота Вики? Конечно, в жизни всякое бывает, но тем не менее люди стараются пароль выбирать такой, чтоб уж наверняка не забыть. Слово же «Федот» было записано на конверте.

— А если это Викины файлы? — сказала я, размышляя вслух. — Тогда все логично в случае с паролем первого файла. А второй… Господи, какая же я растяпа! «Д-к» — это же дневник! Значит, у меня в руках дневник Вики. Если я не ошибаюсь.

Вдохновленная своим открытием, я начала перебирать возможные слова, которые Вика могла бы выбрать паролем. Но все было тщетно — моей фантазии не хватало.

Оставалась последняя надежда — программист волей божьей Алик. Этот вариант я приберегала на крайний случай, и, похоже, он наступил.

Алик был когда-то влюблен в меня, но, увы, без взаимности, и, получив окончательный и бесповоротный отказ, с разбитым сердцем уехал в далекий заснеженный Мурманск. Два года назад он приезжал в родной город, и мы случайно столкнулись с ним в Центральном парке. Проболтали, как добрые старые знакомые, часа три, а когда я собралась уходить, Алик вписал мне в записную книжку номер своего телефона. Конечно же, я, опасаясь, что мой звонок будет расценен как желание продолжения общения, отчего у меня могут возникнуть проблемы с ревнивым Даниилом, так ему и не позвонила. Но сейчас собиралась номерочком воспользоваться.

— Только бы он оказался действителен… — пробормотала я, быстро давя на кнопки телефона и косясь на часы, стрелка которых неумолимо ползла к двенадцати. — Если Алик не сможет мне помочь, то не поможет никто.

— Да, — произнесла трубка жидким тенорком.

— Здравствуй, Алик. Узнаешь?

— Диана?! — изумился он. — Вот это да! Вот так сюрприз!

— Как поживешь, график жизни не изменился? Ничего, что я поздно звоню?

— Ложусь, как и прежде, в четыре утра, — хохотнул собеседник.

— Что, значит, так и не женился?

Признаться, я немного расстроилась — взбаламучу своим звонком давно остывшие чувства, он сядет на самолет и примчится ко мне. Такое уже бывало, Алик способен на самые безрассудные поступки.

— Женился.

У меня отлегло от души.

— О, поздравляю, рада за тебя! — завопила я. Но он вдруг замолчал. Мне даже показалось, что связь прервалась, и я опасливо произнесла: «Алло…»

— Рада? А чего тогда позвонила? — обиженно спросил Алик.

— Захотелось услышать твой голос. Соскучилась, наверное, — торопливо соврала я, чувствуя, что он вот-вот бросит трубку.

— А, ну ладно, — смягчился мой собеседник. — Как работа? Печатают тебя?

Алик — гениальный программист. С компьютерами он всегда был на «ты», общаясь с ними как с живыми существами, за что те отвечали ему преданной любовью. То есть с техникой у него было полное взаимопонимание, не то, что с людьми. Людей Алик не понимал, принимал за чистую монету шутки, не различал иронии в словах, а свои эмоции приписывал собеседнику, даже не догадываясь, что тот может думать и чувствовать иначе.

— Спасибо, все хорошо. Вот как раз сейчас статью большую написала, уже закончила почти, да вот беда — засунула куда-то пароль, найти не могу. Но ведь это не страшно? Всегда можно пароль подобрать, правда?

— В Ворде пароль? — уточнил Алик.

— Угу, — угрюмо подтвердила я.

— Тогда молись.

— О чем? — не «въехала» я.

— О том, чтобы его вспомнить. Или чтоб он тебе во сне приснился.

— Что, все так безнадежно? — сникла я.

— Более чем. От народ! — воскликнул компьютерщик. — Всем ведь говорю: не хватает мозгов запомнить пароль — не ставьте!

— Ну спасибо, — обиделась я.

— Это я не о тебе. Тебе еще не говорил. Короче, начинай писать статью заново.

— Но есть же какие-то программы, которые взламывают пароли?

— В Ворде — только методом подбора. Если пароль сложный — уйдет уйма времени. В общем, восстанавливай по памяти написанное.

— Что ж, ладно, — вяло промямлила я. — Привет жене.

Оставалось надеяться, что пароль и в самом деле привидится мне во сне, потому что вспоминать-то, собственно, было нечего.

Я на цыпочках прошла в спальню и прислушалась к дыханию Даниила. Спит крепко, как говорили раньше — богатырским сном. Прокравшись обратно и осторожно прикрыв за собой дверь, чтобы ненароком не разбудить мужа, я опять взяла телефон. План мой был прост: если пароль ставила Вика, то, вполне возможно, где-то на ее рабочем месте есть подсказка.

В редакции трубку долго не брали. Оно и понятно, наш охранник Семен, с которым у меня успели сложиться приятельские отношения, сидит у телевизора в приемной главного редактора и не обращает внимания на разрывающийся аппарат. Ведь чтобы снять трубку, нужно встать, плюс оторваться от футбола…

Насколько я знала от нашей секретарши Танечки, бывшей в курсе всех редакционных новостей и сплетен, Семен проявлял ко мне явное неравнодушие. А значит, можно надеяться на его снисхождение ко мне из-за того, что ему придется подняться с дивана.

— Слушаю! — раздраженно гаркнули из трубки после пятого звонка.

— Ой, Сень, — заворковала я, — прости, что беспокою. Ночь поздняя на дворе, а мне не спится. Вот я и подумала: раз все равно бодрствую, почему бы не провести время с пользой? Да вот беда, материалы к статье, которую я хотела дописать, на работе оставила. Выручишь, пустишь бумаги забрать?

— Какой разговор, — растаял Семен, — всегда рад помочь.

— Правда? Значит, можно приезжать?

— Давай, — обрадовался охранник. И с затаенной надеждой добавил: — Может, посидим, чаю попьем?

— Попьем, — согласилась я.

Насколько я успела выяснить раньше, лучшим чаем для Семена было пиво. Причем любому другому он предпочитал темное нефильтрованное. Мне же было совершенно все равно, вкуса пива я не понимала, позволяла себе иногда выпить сухого вина, да и то чуть-чуть, потому что если доза превышала сто граммов, у меня начинала болеть голова.

Затарившись в ближайшем магазине, я взяла такси и понеслась по ночному городу.

Семен уже стоял на ступеньках здания редакции и курил, ожидая меня. Увидев машину, бросился навстречу и распахнул дверцу, помогая мне выйти.

— Быстро ты!

— Хорошо ночью ездить — улицы пусты, милиции нет. Водитель шустрый опять-таки попался.

«Ну вот, — сокрушенно думала я, наблюдая затаенную радость парня, — заставила хорошего человека зря надеяться, строить неосуществимые планы. Некрасиво».

Чтобы убить муки совести в зародыше, я на ходу торопливо вручила охраннику пакет с пивом и закуской и затараторила:

— Сень, держи, я тут кое-что купила. Ты достань все, поставь на стол, а я пока быстренько свои бумаги соберу.

И когда парень отвернулся, быстро схватила с доски два ключа — от своего кабинета и от Викиного. Я очень надеялась, что Семен не заметит моего маневра и мне не придется объяснять, зачем я взяла ключ от чужого помещения. Правда, воспользоваться им я собиралась только в крайнем случае — если не найду ключ от «черной» двери. От второй двери своего кабинета я давно сделала запасной ключ и сейчас очень жалела, что не сделала этого и с другими ключами, в разное время попадавшими мне в руки. Но надежда оставалась: однажды я видела, как Яковлев, стоя в пыльном коридорчике черного хода, прятал что-то за притолоку Викиной двери, и логично было предположить, что именно ключ. Но если мне не повезет и придется воспользоваться «легальным» входом, а Семен застанет меня там, скажу ему, что Вика ненароком захватила бумаги с моего стола и забыла отдать. Конечно, это оправдание так себе, скромненькое, скроенное на скорую руку, но другого у меня все равно не было.

К счастью, двери черного хода были не слишком высокими, и я доставала до верхнего края притолоки. Пошарив там и ничего не найдя, я разочарованно вытерла платком грязную руку и, не удержавшись, чихнула. Терпеть не могу пыль, у меня на нее аллергия. Семен вроде бы не услышал, все было тихо, и я решила предпринять еще одну попытку. Тихо, стараясь не стучать каблуками, прошла в свой кабинет и взяла стул. Теперь можно прощупать стену над обналичкой двери, где оказались солидные щели. Сначала мне ничего не попадалось, но вдруг кончики пальцев коснулись чего-то холодного.

«Есть», — обрадовалась я. Но от моих усилий ключ завалился глубже, и мне никак не удавалось его достать. Пришлось опять вернуться в кабинет и взять нож для бумаги.

Ключ оказался старинный, бронзовый, весь в витиеватых завитках и бороздках, похожий на тот, который держала в своих лапах черепаха Тортилла. В детстве у меня была книжка Алексея Толстого про Буратино с яркими красочными картинками, и я любила подолгу разглядывать их, придумывая все новые и новые приключения, представляя, как золотой ключик открывает таинственные двери. Кажется, детские фантазии материализовались, пусть и в таком странном виде, но и теперь найденный ключ должен был мне помочь открыть нужную дверь.

«Эх, знать бы еще, что искать!» — уныло подумала я, входя в Викин кабинет, где царил художественный беспорядок.

Сначала я проглядывала все бумаги подряд, складывая их в аккуратную стопочку, но вовремя одумалась, сообразив, что так потеряю много времени, а результат получу нулевой. Снова разбросав бумаги как попало, чтобы скрыть следы моего вторжения, я принялась за ящики стола. В голову лезли отрывки из книг и фильмов, где герои, не особо напрягаясь, находили коды и шифры, хитроумно спрятанные их владельцами. У меня почему-то так не получалось: ни бейсбольных карточек, ни календариков, ни билетов на ипподром, на которых можно было сделать какие-нибудь пометки, у Вики не оказалось. Меня охватило отчаяние. Семен, возможно, устал ждать, еще минута-другая, и терпение его лопнет, он заглянет в кабинет, чтобы поторопить меня…

«Вероятно, я так ничего и не найду. И сидеть мне над тем файлом, пытаясь его открыть, до скончания века, — уныло подумала я. — А это значит, можно забыть о диске, будто его и не было никогда».

Но не могла же Вика, в самом-то деле, нигде не записать пароль!

Присев, я принялась осматривать стол по периметру. Розовая жвачка слева от правой ножки, этикетка с ценником справа, след рифленой подошвы посередине и натек зеленой краски рядом. Я уже хотела вылезти из-под стола, как вдруг мое сердце замерло от предчувствия. Царапины! Совсем маленькие, еле заметные, но такие многочисленные, будто кто-то раз за разом подковыривал рант столешницы, чтобы вытащить ее из паза. Острый предмет, которым это можно было сделать, отыскался тут же, в коробочке со скрепками. Это была большая «цыганская» иголка из потемневшей от времени стали.

Та легкость, с которой поддался рант, только убедила меня в том, что то же самое с ним проделывали неоднократно. В выскобленном углублении паза лежала свернутая в тугой рулончик бумажка. Я аккуратно достала ее, развернула и увидела длинный ряд из букв и цифр: «GFYLJHF53421».

— Вот это да… — потрясенно пробормотала я. — Такой пароль можно было и не пытаться подбирать, все оказалось бы бесполезно.

В этот момент послышались шаги охранника, и из моего кабинета донеслось:

— Диана! Ты где?

Я замерла, с ужасом подумав: «Вдруг у него тоже есть ключи от черного хода? Если он застанет меня в запертом чужом кабинете, версия с забытыми бумагами не прокатит».

Но, судя по скрипу половиц, Семен потоптался у двери и пошел обратно. Я подождала, когда за ним захлопнется дверь, быстро переписала пароль и, положив в углубление бумажку, вставила на место рант.

Опасливо оглянувшись на дверь кабинета, где сидел перед телевизором Семен, я сняла туфли и, просеменив на цыпочках по коридору, побежала по лестнице вниз. Там, в полуподвальном помещении, у нас находились некоторые комнаты и туалет. Пол оказался не слишком чистый, к тому же ужасно холодный, и я, морщась и попискивая, быстро влезла в туфли. План был прост — намочить блузку и сказать, что пролила на себя канцелярский клей.

Легкая ткань от холодной воды сразу съежилась и приобрела жалкий вид, но мне было абсолютно все равно. Единственное, чего я сейчас хотела, это оказаться дома за компьютером и вбить в окошко безопасности файла найденный пароль. Обратно я шла, совсем не стараясь ступать тихо.

— Где ты была? — выскочил истомившийся ожиданием Семен.

— Представляешь, — заныла я, — кто-то оставил открытый клей на столе, и я его на себя опрокинула. Вот, пришлось блузку застирать. Вроде бы пятна не осталось, только мне очень уж неуютно в мокром теперь.

— Ничего, пока пиво будем пить, высохнет, — парень попытался сделать вид, будто не догадывается, к чему я клоню.

— Так ты что, — изумленно распахнула я глаза, — предлагаешь мне в мокром сидеть?!

Взгляд Семена испуганно заметался, и он робко предложил:

— Могу свою рубашку дать.

— Исключено, — отрезала я. — Я женщина замужняя, мне в чужих рубашках не пристало ходить.

Парень расстроенно прошел вперед, поглядывая на походное великолепие, состоящее из нескольких бутылок пива и рыбки «Желтый полосатик», а я быстро повесила оба ключа на щит.

— Может, все-таки передумаешь? — жалобно спросил Семен.

— Не расстраивайся, Сень, в жизни все переменчиво, не получается сейчас посидеть с тобой — получится в другой раз. Зато тебе пива больше достанется.

— Я столько не пью, — огрызнулся он.

— Да? — уже в дверях обернулась я. — Если вернусь, допьем его вместе.

Последняя фраза была подстраховкой на случай ошибки. Вдруг с таким трудом найденный пароль не подойдет?

Обратная дорога пролетела так незаметно, что я даже не поняла — то ли и правда ехать домой быстрее, чем из дома, то ли мысли о найденном пароле отвлекали меня от поездки.

В квартире по-прежнему было тихо. Я шмыгнула к компьютеру, замирая от нетерпения, вставила диск и сразу, чтобы не забыть пароль, решила его сохранить в вордовском файле. Открыла страницу, набрала буквы «GFYLJHF», а на экране получилось вполне понятное и знакомое: «ПАНДОРА». Остолбенев на мгновение, я сообразила: русскую-то раскладку на английскую я забыла переключить!

Перевела клавиатуру, и файл открылся.

Это был действительно дневник Вики, очень подробный, с ее переживаниями и детальным описанием событий. Если первые мне были не слишком интересны, то вторые могли быть весьма информативны и полезны, поскольку касались не только ее, а и других лиц.

— Да, такое стоило спрятать не то что за одним — за тремя паролями, — пробормотала я, бегло просматривая записи.

И тут в глаза мне бросилось имя: Евгений. Сердце отчего-то екнуло и заколотилось сильнее. «Да ну, ерунда, — попыталась я успокоить саму себя, — тут совершенно точно не может быть ничего о моем первом муже». Но ниже имя повторилось снова, уже в сочетании с отчеством — Евгений Андреевич.

Глава 18

Не зря говорят: многие знания — многие печали.

«Лучше бы я никогда не открывала этот дневник!» — малодушно думала я, читая его. Сначала успокаивала себя тем, что имя Евгений — только совпадение. Даже когда выяснилось, что незнакомый мне полный тезка моего мужа тоже был врачом, я продолжала цепляться за версию о случайном совпадении.

А когда нашла страницу, на которой имя упоминалось в первый раз, принялась читать все подряд. С одной стороны, стыд от того, что я делаю, не покидал меня, словно бы я подглядываю в замочную скважину, с другой — мне казалось странным, что Евгений скрыл от меня факт своего знакомства с Викой. И вот что я узнала.

Несколько лет назад в городской травмпункт ввалилась веселая компания и попыталась штурмом взять кабинет, минуя длинную очередь из страждущих. Покалеченные, раненые и прочие потерпевшие грудью встали на защиту своих прав и, отбив атаку, столпились у двери, недобро косясь на развязных молодых людей.

Вика в общем веселье участия не принимала. Во-первых, болела травмированная рука, так как именно из-за нее компания заявилась в больницу, а во-вторых, у нее была жесткая депрессия из-за очередной ссоры с Яковлевым.

Собственно говоря, и сам пикник на даче был затеян только для того, чтобы вызвать ревность Игоря и, как следствие, добиться его возвращения. Вика предусмотрительно оповестила всех хорошо и мало знакомых людей о предстоящем событии, прекрасно понимая, что слухи о предстоящем мероприятии обязательно должны дойти до Яковлева. И тогда он ей позвонит.

Но время шло, приближался назначенный день, а телефон молчал.

Это злило. Деньги заканчивались, собственных заработков Вике никогда не хватало, а отказывать себе в чем-либо она не любила.

На пикнике Вика нервничала и, чтобы как-то отвлечься, хваталась за самую тяжелую работу. Начала даже колоть дрова для шашлыка, а потом, когда топор у нее отобрали, ушла на кухню и, достав из морозилки большой брикет льда, стала откалывать кусочки для коктейлей.

Однако или день для Вики был неудачный, или раздражение ее сыграло свою роль, но тесак соскочил, разрубив ей кисть почти до кости. Вся злость Вики моментально улетучилась, уступив место жалости к себе. Девушка села и горько заплакала.

Через несколько минут весь мир — во всяком случае, та его часть, которая сконцентрировалась на даче — кружился вокруг нее. Все охали, ахали, метались в поисках бинтов и аптечки, давали большей частью бестолковые советы. Пока наконец один из гостей, рыжий конопатый Виталик, не распихал всех в стороны и, неумело перебинтовав пострадавшую руку, не заявил, что Вику следует отвезти в травмпункт. С ними увязались и все остальные.

Поскольку народ поесть еще не успел, а на грудь уже принял, алкоголь давил на мозги, вызывая повышенную удаль. После неудачной попытки прорыва в кабинет дежурного хирурга молодежь как ни в чем не бывало принялась развлекаться в меру отпущенных природой сил, а заодно и веселить остальных. Сидящие в очереди люди расслабились и даже начали посмеиваться над особо удачными шутками.

Наконец подошла Викина очередь.

— Куда, куда все сразу? — загородила собой проход в кабинет полногрудая медсестра, охранявшая форпост медицины, как святыню.

Шедшие вторыми от внезапной остановки налетели на первых, и боевая фигура, напоминавшая «свинью» тевтонских рыцарей, сломалась.

— Мы группа поддержки! — широко улыбнулся рыжий Виталик.

Его так придавили сзади, что он влип в медсестру и теперь стоял с ней в обнимку, прижимаясь к пышному бюсту и сияя от счастья. Та, зардевшись, поспешила высвободиться из его рук, успев однако окинуть парня оценивающим взглядом.

— Кто пострадавший? — Доктор оторвался от заполнения истории болезни предыдущего пациента и внимательно оглядел толпу.

— Я, — Вика вышла вперед и показала руку.

— Вы остаетесь, а группа поддержки вместе с лозунгами и флажками — в коридор.

Молодежь, настроенная покуражиться, в унылом молчании удалилась вон.

— Что случилось? — спросил врач, снимая неумело намотанный бинт.

— Готовила коктейли для пикника, начала колоть лед, тесак соскочил и… вот.

— Что, больше некому было лед колоть? Мужиков не нашлось? — буркнул доктор, осматривая ее руку.

— Я привыкла все делать сама, — огрызнулась девушка, морщась от его прикосновений.

— Евгений Андреич, карточку заполнять? — спросила медсестра.

— Заполняйте.

Не то, чтобы рана была такой уж серьезной, но вид развернувшейся кожи и мягких тканей был весьма впечатляющ, и требовалось наложить несколько швов. Врач принялся умело зашивать разрез, постоянно беседуя с Викой. Заговаривал ей зубы, как она определила его прием для себя. Он действительно помог, все закончилось как-то неожиданно быстро, и девушка почувствовала облегчение. Даже плохое настроение куда-то подевалось.

— Сразу видно, вы — настоящий профессионал, — проворковала она, кокетливо улыбаясь.

— Спасибо за комплимент. Ваша фамилия?

— Андриенко Виктория Леопольдовна.

Вика улыбалась и смотрела на врача, а тот вдруг на мгновение замер, и лицо его приняло непроницаемое выражение.

— У вас потрясающая улыбка, доктор, просто чистый Голливуд! Мы с вами где-нибудь раньше встречались?

— Сомневаюсь, — неожиданно сухо ответил он. — Насколько я понял, ни травм, ни операций раньше у вас не было.

Вика удивленно вскинула брови.

— Зачем же обязательно в больнице? Крым, Кавказ, Мальдивы…

— Не ходок, — довольно резко оборвал ее Евгений Андреевич. И, сунув выписку из истории болезни, вышел из кабинета, обронив на ходу: — Всего хорошего.

Вика озадаченно повертела листок и пожала плечами.

Поздно ночью она лежала в своей постели на даче и слушала мерное сопение и похрапывание, раздававшееся со всех сторон. Яковлев так и не появился, и это причиняло Вике боль такой же силы, как и травмированная рука.

Странное у нее отношение к нему: пока они вместе, она не дорожит им и изменяет с любым понравившимся парнем, а когда его нет — ей Игоря не хватает.

Хотя чего ж тут странного? Просто с ним Вика может спокойно жить, тратить деньги, не заботясь о завтрашнем дне, потому что Яковлев — она точно знала — расшибется в лепешку, а заработает столько, сколько нужно. Причем это нужно не ему, а именно ей. Да, она была для него всем, и это ей льстило. В то же время чего-то ей не хватало в Яковлеве. Может быть, силы, жажды власти… В общем, она не оставляла надежды встретить на своем пути настоящего Короля, такого, с которым престижно появиться в обществе. Вот им бы она действительно стала дорожить.

Но пока короли не попадались на ее пути. И даже принцы не слишком торопились. Почему-то каждый раз так случалось, что прямо из-под ее носа принцев уводили другие. И ведь как-то же конкуренткам удавалось разглядеть этих принцев и в лягушачьей коже, и в нищенских лохмотьях! А вот ей, Вике, не везло. Иногда она поддавалась романтическому настроению и заводила очередную интрижку просто так, но чуда не происходило: нищие так и оставались нищими, а принцы женились на других.

Обжегшись, Вика каждый раз возвращалась к Яковлеву, и в первый момент ей казалось, что она обрела потерянный рай. Но, увы, очарование очень скоро проходило, ее снова одолевала тоска, и она очертя голову бросалась на поиски новых приключений….

Вика тяжело поднялась с постели и пошла искать сигареты, для чего ей пришлось натянуть джинсы и выйти из комнаты.

Ночь выдалась ясная, с полной луной, заливавшей все вокруг призрачным, мертвенным светом. Одуряюще пахли лилии и фиалки, где-то квакали лягушки и трещали сверчки.

В такие ночи Вике всегда было особенно одиноко, ее душила непонятная тоска. Что-то мрачное, нехорошее поднималось со дна души. Наконец, девушка нашла пачку сигарет и нервно закурила, трясущейся рукой поправив прядь волос.

Где-то вдали забрехали собаки, к ним тут же присоединились другие, поближе, а потом и ее пес Бакс подключился к общему лаю.

— Фу, Бакс, заткнись! — прикрикнула на него Вика.

Однако собака буквально рвалась с цепи, хрипя и демонстрируя высшую степень злобы, — у калитки кто-то появился. Весь в белом, словно привидение, Яковлев быстрыми шагами направился к Вике.

— Прости! — Он с размаху плюхнулся на колени, безнадежно портя брюки, и повинно склонил голову. — Прости и не гони.

Вика молчала, наслаждаясь минутой триумфа.

— Я не могу без тебя, — всхлипнул Яковлев. — Если даже ты решишь прогнать меня, пусть это будет не сейчас. Пусть завтра, когда захочешь, но сегодня останься со мной.

Он встал с коленей и жестом фокусника достал из футляра бриллиантовое колье.

Лицо Вики смягчилось, и губы тронула улыбка.

Вика довольно быстро узнала, что доктор Евгений Андреевич — мой муж. Просто наткнулась на нас в городе. И тут ею овладел охотничий азарт, мотивы которого я так до конца не поняла. С одной стороны, Евгений понравился Андриенко, с другой — ей непременно хотелось оказаться на моем месте, а с третьей — почему-то доставлять мне неприятности было для нее особым удовольствием. Возможно, это была месть за то, что я когда-то осмелилась в каком-то смысле перейти ей дорогу.

Она просчитала свой план до мелочей: одежду, макияж и, самое главное, повод — статья о больнице в газете. Правда, главный согласия своего на статью не дал, но Вике оно было и не нужно. Она всегда делала то, что хотела.

Настроение накануне претворения задуманного в жизнь было приподнятое. Не испортило его даже то, что Вике так и не удалось попасть к своему парикмахеру и сделать стильную стрижку. Вместо этого она выпросила у подруги рыжий парик, который отлично гармонировал со всем ансамблем, и Вика чувствовала себя неотразимой. Двое пациентов, куривших на лестнице у входа в больницу, только укрепили ее уверенность в себе, так красноречиво у них отвисли челюсти.

Вика вспорхнула по лестнице вверх и подошла к кабинету Евгения.

— Можно? — Кокетливо застыла она на пороге.

— Подождите, мы сейчас закончим, — он безразлично скользнул по ней взглядом.

Такое начало удивило — Вика не привыкла к равнодушию. Но, впрочем, из колеи ее не выбило и даже, пожалуй, раззадорило. Вскоре дверь кабинета отворилась, и из него, пятясь, появилась пожилая женщина.

— Вот спасибо вам, Евгений Андреевич! — причитала она. — Дай бог здоровья и долгих лет жизни…

— Идите домой и ложитесь в постель, Варвара Николаевна. Кто-нибудь из девочек вас заменит. Если до завтра вам лучше не станет, берите больничный. С сердцем шутки плохи, так что лучше отлежаться. Вы ко мне? — повернулся доктор к Вике. — Проходите и подождите меня, я через несколько минут вернусь.

Андриенко вошла в кабинет и села на стул. На столе лежали стетоскоп, тонометр и упаковка таблеток. Вика взяла ее в руки, повертела и, положив на место, пробормотала:

— Провожать пошел. Надо же, какой деликатный…

Она сняла верхнюю одежду. Оставшись в тонкой блузке, осмотрела себя в зеркале, висевшем на стене, и сдвинула пониже декольте.

Вскоре дверь снова распахнулась и появился Евгений.

— Вы с чем ко мне? Что беспокоит? — спросил он.

— Я корреспондент газеты «Любимый город», — бойко выпалила Андриенко, — мне поручено взять у вас интервью о буднях и праздниках городского хирурга. И, между прочим, вас мне рекомендовали как лучшего специалиста, а еще как чуткого и отзывчивого человека. — Она многозначительно улыбнулась и наклонилась вперед так, что аппетитная грудь грозила выскользнуть из выреза блузки.

— Почему именно меня? — равнодушно пожал плечами Евгений. — У нас много хороших врачей. Думаю, они вполне достойны, чтобы о них написали в газете.

— Не скромничайте, — улыбнулась Вика. — Я знаю, что младший медицинский персонал вас любит, а больные обожают. Так что этот выбор вполне оправдан.

— Да бросьте, — махнул рукой Евгений, — слухи, на которые вы опираетесь, явно преувеличены. Будете кофе?

Девушка кивнула.

— А мне кажется, это вы приуменьшаете свои заслуги, хотя стоило бы немного поработать локтями, дабы подняться на ступеньку-две выше.

— Вы что, предлагаете мне своих коллег расталкивать локтями? — Доктор внимательно всмотрелся в лицо журналистки. — Странные, однако, у вас методы брать интервью. Ваше лицо мне кажется знакомым. Вы уже были у меня?

— Нет, — зачем-то соврала Вика.

— Все, вспомнил! Вы были у меня летом на приеме, с травмой руки. Что же вы, голубушка, лжете? А может, вас никто и не посылал брать у меня интервью? Вениамин Соломонович в курсе, что вы здесь?

Чайник выключился, и Евгений демонстративно встал.

— Кофе вам не предлагаю. Вы ведь уже уходите?

Вика почувствовала, как тошнота подступает к горлу. Один звонок врача главному редактору, и ей придется в лучшем случае оправдываться перед ним, лепеча что-то невразумительное, а в худшем — искать новую работу. Буквально месяц назад Соломоныч, отчитывая ее, сказал, что при следующей жалобе в ее адрес «его терпению придет конец».

В щели приоткрывшейся двери показалось встревоженное лицо медсестры.

— Евгений Андреевич, там Ивиной из пятой палаты плохо.

— Сейчас иду. Вас, — доктор повернулся к Вике, — я надеюсь здесь не застать, когда вернусь. Если вам и впрямь поручено взять интервью в нашей больнице, найдите себе другой объект.

Он ушел, чашка горячего кофе осталась стоять на столе.

Вика встала. Внутри у нее все кипело от злости и обиды, никто раньше не позволял себе так с ней разговаривать! Андриенко медленно оделась и двинулась к выходу. Но, дойдя до двери, вдруг быстро вернулась и, схватив блистер с таблетками, выдавила несколько штук в чашку.

— На, пей свой кофе! — мстительно прищурила глаза она и зачем-то сунула упаковку в карман.

Спустя полчаса Евгений, вернувшийся от тяжелой больной совершенно измотанным, залпом выпил стоявший на столе кофе и вскоре скончался от анафилактического шока. У него оказалась довольно редкая форма аллергии на один из производных препарата.

Я сидела совершенно оглушенная прочитанным. То, что именно Вика является виновницей смерти Евгения, не помещалось в моей голове. За что? Чем лично я виновата перед ней, что она никак не успокоится, стараясь сделать мне как можно больнее?

Слезы душили меня. Наверное, я, не контролируя себя, всхлипывала слишком громко, потому что в дверях вдруг показался сонный Даниил.

— Что? Что случилось? — испуганно спросил он.

Теперь мне стало еще больше себя жаль, настолько, что всхлипывания перешли в откровенный рев.

Недолго думая, Даниил сгреб меня в охапку, отволок на кухню и, роняя и рассыпая таблетки из настенного шкафчика с лекарствами, достал из него что-то успокоительное.

— На, пей! — он придвинул ко мне чашечку с розоватой жидкостью.

— Что это? — опасливо покосилась я.

— Отравить тебя хочу, надоела! — вспылил Даниил. — Настойка пиона, пей.

Я послушно приняла лекарство и стихла, размазывая слезы по лицу.

— Почему? — жалобно спросила я.

— Что — почему?

— Почему некоторым людям не живется спокойно? Почему им обязательно нужно причинять другим боль?

— Почему ветер ломает деревья? Почему ураган срывает крыши, а цунами убивает людей?

— Это природа, — не согласилась я.

— Все на Земле — часть природы. И нам иногда не дано понять — зачем и почему что-то происходит, а когда дано — мы спохватываемся слишком поздно.

— Не хочу поздно, — всхлипнула я. — И вообще не хочу, чтобы кому-то было плохо. Тем более из-за меня.

— Успокойся. Рана, какая бы глубокая она ни была, все равно во временем затягивается. И напоминает о себе, только когда на земле лютует непогода.

— Слышу слова старого израненного вояки, — грустно улыбнулась я.

Вместо ответа Дан наклонился ко мне и нежно поцеловал.

— Теперь можешь объяснить мне, по какому поводу слезы?

Я встала и принесла ему из кабинета диск.

— Что это?

— Диск мне Яковлев передал. Правда, — смущенно добавила я, — просил отдать его «куда следует», только если с ним что-то случится, а я открыла файлы сейчас.

— И что там?

— Скажи, ты знал, что Вика причастна к смерти Евгения? — вопросом на вопрос ответила я.

Даниил взял диск и внимательно всмотрелся в него, словно мог разглядеть скрытую на нем информацию. Потом поднял голову и спросил:

— Это ты на диске прочла?

— Да.

— Помнишь, я тебе рассказывал, что увидел тебя впервые, когда был на срочном выезде в связи со смертью Евгения?

Я молча кивнула.

— Так вот, как ты помнишь, в возбуждении уголовного дела по данному факту было отказано. Материалы проверки находились у другого сотрудника, но я провел собственное неофициальное расследование, и у меня появились подозрения в отношении Вики. Но доказательств я не нашел. Обязательно посмотрю файлы на этом диске, возможно, они помогут подойти к рассмотрению факта смерти Евгения с иной стороны.

— А можно как-то сделать так, чтобы Яковлев не знал, что я тебе передала информацию? — испугалась я.

— Подумаем, — уклончиво ответил Даниил.

— И там еще… — Я замялась.

— Что?

— Фотографии мэра с женой.

Дан изменился в лице.

— Спасибо. Я не говорил тебе, но Вика меня интересовала не только в связи со смертью Евгения. Мне нужно было познакомиться с ней поближе, потому что Виктор Правдин попросил меня, как своего адвоката, помочь ему провести собственное расследование о шантаже.

— Вика его шантажировала? — ахнула я. — Хотя, впрочем, я не удивлена. Она способна на что угодно.

— Ну, вот ты и знаешь теперь, почему застала меня тогда вместе с ней. Иди, ложись, завтра рано вставать.

— Зачем? — Я невольно зевнула.

— Следственный эксперимент. Разве я тебе не говорил?

— Не помню. Ладно, я пошла.

Даниил топал по квартире, на ходу бреясь и собирая какие-то бумаги, вдобавок успевая еще что-то жевать в перерывах. Увидев, что я проснулась, он, пробегая мимо, жизнерадостно скомандовал:

— Давай вставай! Не успеешь собраться!

— Куда? — нехотя поинтересовалась я, дождавшись его очередного появления.

— Как — куда? — удивился муж моей забывчивости. — Сегодня следственный эксперимент, я же вчера говорил тебе.

— Не хочу, — вяло отреагировала я.

— А придется. Хотя, впрочем, полежи, время еще есть. Да и что за беда, если ты не успеешь накраситься, пойдешь в натуральном виде. Мне лично так даже больше нравится.

Меня словно ветром сдуло с кровати. Наскоро ополоснувшись в душе, я вылетела из ванной, даже толком не вытершись. В коридоре сразу натекли с меня лужицы, и я едва не растянулась, поскользнувшись. Дан к тому времени уже прекратил метаться по квартире и с явным удовольствием жевал бутерброд, изготовленный им по собственному авторскому рецепту. Сие произведение кулинарного творчества состояло из тоненького кусочка хлеба, накрытого изрядными шматами колбасы и сыра. Всегда не могла понять: зачем, вообще использовать хлеб, если он столь тонок, что через него можно читать газету? По-моему, вполне можно сыр положить прямо на колбасу и не мучиться филигранной нарезкой батона.

Я, суетясь, то и дело пролетала мимо супруга, а его голова поворачивалась, как намагниченная, мне вслед. С удовольствием понаблюдав, как я пытаюсь элегантно натянуть на мокрое тело белье, Дан наконец сжалился надо мной и произнес:

— Не стоит так торопиться, за три часа вполне успеешь собраться.

— Как за три часа? — поперхнулась я, откладывая в сторону фен и расческу. — Ты же сказал, что мы опаздываем?

— Не правда, я сказал, что ты не успеешь. Тебе ведь всегда не хватает времени? Вот потому и сказал. Но сейчас я вижу, что ты вполне справляешься с графиком, и можно не торопиться.

— Даня, это же некрасиво! — обиделась я. — Ты знаешь, что такое высушить длинные волосы феном? Я же их чуть не повыдергала все от спешки!

— Иди, попей чайку, — миролюбиво предложил Дан. — Волосы целы, ты уже готова… Почти, — добавил он, хитро косясь на меня. — То есть при желании ты вполне еще сможешь время потянуть, чтоб все-таки опоздать.

— Злыдень, — буркнула я, наливая себе чай.

— Ну-ну, не дуйся.

— В качестве компенсации за причиненный ущерб хочу знать, как продвигается расследование.

— Это составляет тайну следствия, — ухмыльнулся Даниил, — проси что-нибудь другое.

— Расскажи! Пожалуйста!

— Не могу, — заупрямился муж.

— Данюшечка… Данечка… миленький, хорошенький, ну, пожалуйста… — заканючила я.

— С чего ты взяла, что я знаю? — вильнул в сторону супруг, пряча глаза.

— Ты сам сказал! — возмутилась я.

— Ничего я не говорил! Кроме того, что это составляет тайну следствия. Что, кстати, всем известно.

— А хочешь, я тебе массажик сделаю? — применила я подкуп.

Дан мечтательно воздел глаза к потолку. Потом вернулся к реальности и ответил:

— Хочу, но сказать все равно не могу. Зато обещаю обязательно все объяснить, когда расследование закончится.

— Обещаешь?

— Обещаю.

— Потом?

— Потом. Можно раздеваться для массажа?

— Можно. Потом. Когда расскажешь, тогда и разденешься. Благотворительностью не занимаемся! — отрезала я.

— Да-а? — разочарованно протянул Дан. — А авансовыми платежами?

— Нет! — рявкнула я.

— Ну, что ж поделаешь, — миролюбиво согласился муж, кажется, ничуть не расстроившись, что изрядно подпортило настроение мне. — Нет так нет. Будем скрипеть костями дальше. Собирайся и жди меня. Я за тобой заеду.

Я кивнула и уныло помешала ложечкой остывший чай.

Значит, сегодня следственный эксперимент. Не знаю, как он проводится, но в моем представлении нас, участников той злополучной вечеринки, должны собрать всех вместе и попытаться воссоздать все в точности так, как было в день убийства.

«Или убийств? — задумалась я. — Правильней, наверное, все-таки «убийств», их же было несколько. Или с Васей произошел несчастный случай? Действительно, почему бы и нет… Ну, бывает же так: у человека вдруг закружилась голова, он перегнулся через перила и… упал. Нет, не похоже. Да еще плюс смерть Сусанки и покушение на Любимцеву… Или на меня?» От последней мысли мне стало неуютно.

Когда мы приехали в Викину квартиру, там, кроме нее самой и следственной группы в полном составе, присутствовал еще и Шурик. Бравый лейтенант сидел в углу и нервно курил, поглядывая на всех исподлобья. Оптимизма его согнутая долговязая фигура явно не излучала.

«Оно и верно, — подумала я, — чего веселиться-то? Столько проблем из-за подруги. Так, стоп! — Я вдруг отчетливо вспомнила, как Олежка Ефимов назвал Вику его женой. — Капитан не мог ошибиться, поскольку был при исполнении. Значит, проблемы Шурика возрастают вместе со степенью родства? Или у них, в ФСБ, уже не так строго проверяют родственные связи, как раньше? Интересно, и как его занесло к Вике-то?»

В этот момент загремела входная дверь, и два прапорщика милиции, матерясь и чертыхаясь, втащили манекены. Ментам можно было только посочувствовать: лифт по-прежнему не работал, а этаж по-прежнему остался седьмой.

Один из манекенов в легкомысленной пестрой футболочке и обтягивающих брючках а ля гей призван был, видимо, изображать Васю Смирнова. Второй — вернее вторая — по странному стечению обстоятельств оказался жгучей брюнеткой с лилово-синими губами и такого же цвета ногтями. По иронии судьбы прапорщики, не знакомые с покойной Сусанной, привезли манекен, до неприличия похожий на нее.

«Красивая все-таки она была, Сусанка, — подумала я, — даже экстравагантный макияж ее не портил».

Следующей появилась Ковалева. Но почему-то одна, без мужа. Серафима вошла в гостиную и тихонько села на стоящий рядом со мной стул.

Шурика продолжала бить крупная дрожь. Теперь он уже не только курил, но еще и нервно тряс ногой с висящей на пальцах тапочкой. Наконец, тапка с громким стуком свалилась, я вздрогнула и тоже нервно потянулась за сигаретой.

— Извини, Диана, можно и мне? — тихо попросила Ковалева.

От столь неожиданной просьбы у меня глаза вылезли на лоб, да так там и остались, потому что я наконец заметила, какие разительные перемены произошли с Серафимой.

Ее всегдашний пучок исчез, уступив место вольно распущенным каштановым кудрям, а строгий черный костюм сменило легкомысленное платье с корсажем и оборками. Вся она словно светилась изнутри, а в глазах ее было то необъяснимое и чувственное, что появляется только у любимой и влюбленной женщины, даже если она сама еще не подозревает о своей любви.

— Сима, ты же не куришь! — только и смогла сказать я, тщетно пытаясь справиться с изумлением.

— Уже курю, — спокойно ответила Ковалева и затянулась. — Я теперь курю, пью и делаю все, чего никогда не делала раньше. Собираюсь делать, — уточнила она. — Я начинаю новую жизнь и становлюсь другим человеком.

— Что-то случилось?

— Нет. — Серафима сбила пепел точеным пальцем с круглым ноготком. — Вернее случилось, но не сейчас, а почти двадцать лет назад. Именно тогда я вышла замуж за Ковалева. Причем заметь: выходила я замуж по большой любви. Увы, разочарование наступило быстро: я поняла, что ошиблась. Долгое время старалась не признаваться в этом даже самой себе, надеялась, все наладится. Затем боялась, что люди назовут меня несерьезной, скажут: не успела выскочить замуж, как сразу и разошлась. А потом, в конце концов, привыкла и стала жить, как все. Мы давно уже с Володей чужие друг другу люди, — вздохнула она, — жили вместе по инерции, как соседи: у него своя жизнь, у меня своя. Разве это брак? Сколько можно обманывать себя? Знаешь, я вдруг поняла: жизнь — это мгновение. Тонкая ниточка света во тьме. И ниточку так легко порвать! Достаточно пустяка, чтобы разрозненные фотоны того, что было когда-то мной, разнеслись по Вселенной. И все, меня не станет. И не будет больше ничего, понимаешь? Ничего! А я ведь так и не начала жить. Дети выросли, родители ушли в могилу один за другим, мнение окружающих постепенно перестало меня волновать. И я решила, что мне самое время научиться жить для себя. А мой муж пусть продолжает и дальше крутить свои романы, бегая за каждой юбкой. Я теперь свободна и буду жить, как захочу.

— Не пожалеешь?

— Уже пожалела, — грустно улыбнулась Сима. И, посмотрев мне в глаза, добавила: — Пожалела, что раньше этого не сделала. А надо было уйти, когда муж первый раз изменил. Казалось бы, все так просто, но у меня не хватило сил. Я струсила.

— Почему?

— Испугалась, что останусь одна. Такая вот мелочная трусость. Детей было уже двое, их нужно было поднимать, и я не решилась на развод: сказался страх перемен.

— Знаешь, Сима, иногда я думаю, что перемены всегда к лучшему. За черной полосой непременно наступит светлая.

— А за ней — черная, — вздохнула Ковалева.

— Не всегда. Иногда — еще более светлая. Можно ведь самой окрасить ее в белый цвет. Просто у нас не всегда хватает мудрости вовремя понять, как же следует поступить.

— Но, с другой стороны, поражение — это самое ценное в жизни, потому что с ним мы приобретаем опыт.

— Учимся на своих ошибках, — вздохнула я. — А хотелось бы учиться на чужих.

— Да, очень, — засмеялась Серафима. — Может, не стоит бояться жить, и тогда черных полос будет меньше? Или они станут значительно уже. Моя черная полоса длилась почти двадцать лет. Все тянулась и тянулась, как жвачка, прилипшая к подошве, а я никак не решалась ее отскрести. Даже когда узнала о следующей измене мужа, не осмелилась уйти. И со временем это стало нормой. А потом я умерла…

Я подняла голову и удивленно посмотрела на собеседницу.

— Во мне умерла женщина. Мне стало все безразлично: как я выгляжу, обращают ли на меня внимание, что надеть и что сказать. И так длилось долго, очень долго, пока в один прекрасный момент я не проснулась…

В комнату вошел капитан Ефимов, и Серафима замолчала. Следом за ним прапорщики внесли манекены, и началась суета. «Сусанку» усадили в кресло возле торшера, а «Васю» — на диван. Олег критически осмотрел «Сусанну», потом подошел к манекену сзади и, достав из кармана резинку, стянул его волосы в незатейливый хвост.

Я почувствовала, как неприятно засосало под ложечкой: кукла, и без того разительно похожая на Сусанну, теперь стала просто ее копией.

В комнате появилась Ада и вздрогнула. Мне в какой-то степени даже стало легче от сознания того, что не одной мне плохо. Вошедший следом за женой Агент только утвердил меня в этой мысли.

— Ох ты господи… — выдохнул он, крестясь. — Кто ж такое придумал, чтоб бессловесная чурка была так на живого человека похожа?

Ада повернула залитое слезами лицо ко мне.

— Правда кажется, будто сама Сусанна тут сидит? — жалобно спросила она.

Я молча кивнула.

— Потому что ее дух сейчас здесь и просит отмщенья! — патетически воскликнула Ада, показывая перстом куда-то вверх. Слезы градом лились у нее из глаз. Затем она трясущимися руками достала из пачки сигарету, бережно вложила ее в пальцы манекена и горестно прошептала:

— На, подруга, покури в последний раз.

— Здравствуйте… — В дверях показалась Светлана. Худенькое личико ее еще больше вытянулось и заострилось, голосок дрожал, а маленькое платьице подчеркивало детскую недоразвитость форм.

Мне почудилось — девочка недавно плакала, что вызвало у меня почти материнскую жалость. В этот момент Очаровашка повернулась в сторону манекена, изображавшего Сусанну, мертвенно побледнела и тоненькими пальцами вцепилась в стенку.

— Мама! — пискнула она и стала оседать на пол.

Возникший рядом Ковалев поддержал ее, чтобы она не упала, и промурлыкал себе под нос: «Сердце красавицы склонно к измене…» Потом сказал:

— Светочка, возьми конфетку. Мы что, плакали, да?

Светлана с такой поспешностью отрицательно замотала головой, что сомнений не оставалось: рыдала она долго и много.

— Не хочу сладкого.

— Бери, раз дают! — Ковалев сунул ей в руку конфету и, обхватив за талию, поволок к стулу, стоявшему рядом с креслом, где расположился манекен, изображающий Сусанну.

— Нет! — истерически взвизгнула девушка и побледнела еще больше. — Я здесь не сяду!

— Почему? — удивился Ковалев.

— Оставь ребенка в покое, пусть садится, где хочет, — пришла ей на помощь Серафима.

Ковалев обернулся и, увидев нас, сделал круглые глаза, изображая крайнюю степень удивления.

— Ба, девочки! Да так рядочком, тесненько! Небось сплетничаете? Все о своей горькой доле?

— Нет, о твоей, — честно ответила я.

— Брось, красотка, у меня все пучком! — уверенно заявил Ковалев, присаживаясь к столу. — Вот только выпить нечего. А хочется.

Не знаю, считал ли он себя баловнем судьбы, но просунувшуюся в дверь руку с бутылкой «Абсолюта» воспринял как вполне заслуженный реверанс фортуны.

— А вот и водочка!

Ковалев схватил бутылку, и глаза его заблестели от удовольствия. Серафима брезгливо отвернулась.

Рука, протянувшая бутылку, как выяснилось сразу же, принадлежала Яковлеву. Бинты с его лица и головы уже сняли, ссадины почти зажили, оставив только небольшие следы.

— Добрый день, дамы и господа. Если он, конечно, добрый, — уныло добавил Игорь Семенович и вздохнул.

— Наливай! — Ковалев придвинул к нему свою рюмку. — В рамках следственного эксперимента мы не только имеем право, а просто обязаны делать все, как в тот день.

Яковлев разлил водку в несколько рюмок, стоявших на столе, затем низко склонился к сидящей молча Вике и, тронув ее за плечо, предложил:

— Душа моя, присоединяйся.

Андриенко подняла на него измученные бессонницей глаза, молча взяла рюмку и залпом выпила.

Последней прибежала Любимцева, почему-то радостно возбужденная, благоухающая конфетно-карамельной туалетной водой и в своем любимом сочетании черного с розовым. Только в волосах у нее, видимо, в связи с моментом, на сей раз был черный бант, а не какие-нибудь легкомысленные розовые цветы.

Влетев в квартиру, Людмила Анатольевна первым делом остановила Ефимова и, загородив ему дорогу, затараторила:

— Скажите, господин капитан, а чай мне пить на следственном эксперименте придется?

— Какой чай? — не понял Ефимов.

— Ну, как же, — терпеливо объясняла Любимцева, — в тот раз я подошла к зеркалу, взяла чашечку с чаем, отхлебнула…

— Нет! — рявкнул Ефимов. — Никакого чая! И чтоб никто ничего не пил и не ел! О, вы что тут распитие спиртных напитков устроили? Прекратить!

— Ой-ой, какой грозный, — сделала испуганные глаза Ковалева, — просто генерал на плацу. Конечно, если все надолго не затянется, то можно и потерпеть, а если как в тот раз — за полночь?

И Серафима очаровательно улыбнулась.

Ефимов поперхнулся и замолчал. Молчала и Сима, глядя на него и продолжая улыбаться. Между ними, казалось, протянулась невидимая нить, и все, кто присутствовал при этом, невольно почувствовали себя лишними. Пауза затягивалась. Наконец Агент, не выдержав, смущенно кашлянул.

— Как тебе не стыдно заигрывать! — очнулся Ковалев и толкнул Серафиму локтем.

Та не отреагировала, продолжая смотреть на капитана.

— Я тебе говорю! — прошипел Ковалев. — Прекрати пялиться на чужого мужчину!

— Что, я не расслышала? — изумленно повернулась к нему Серафима. — Ты мне? И кто это говорит, великий моралист-бессребреник?

Ефимов закашлялся и покраснел.

— Ну что, товарищ капитан, все собрались? Может, пора начинать? — спросил участковый, заглядывая в дверь.

— Да-да, конечно, Валентин Валентинович, начинаем, — согласно закивал Ефимов. — Итак, сейчас состоится следственный эксперимент. Все напрягают свои извилины и занимают те места, где они находились перед тем, как услышали о смерти Василия Смирнова.

— Кто занимает места: подозреваемые или извилины? — невинно хлопнула ресницами Ковалева.

— Хорошо бы и те и другие, — разглядывая пышную волну каштановых волос, нежный овал лица и зеленовато-карие глаза Серафимы, ответил Ефимов.

Я вспомнила, как когда-то Олег восхищался Сикстинской мадонной, и вдруг поняла, отчего новый облик Ковалевой напоминает мне что-то давно знакомое. Сейчас, с распущенными волосами, она удивительно походила именно на мадонну Рафаэля. И мне даже показалось, что я знаю, о чем Ефимов думает. Когда-то на семинаре по истории для старших классов он очень вдохновенно рассказывал о солнечной Италии, о Рафаэле и его возлюбленной Форнарине, покорившей его своей красотой. Казалось, стоит только закрыть глаза, как очутишься на улочках Рима и услышишь шаги Форнарины, а ветер принесет свежий запах моря.

Я покосилась на Ефимова. Тот вдруг покраснел, как мальчишка, и, беспомощно моргнув, постарался принять мужественный вид.

— Валентин Валентинович, начинайте вы, — обратился он к участковому.

— Сейчас мы проведем следственный эксперимент, — с готовностью откликнулся милиционер. — Для непосвященных поясняю. Следственный эксперимент это проверка опытным путем в специально созданных условиях возможности восприятия каких-либо объектов, процессов, явлений и так далее, или совершения каких-либо действий с определенным результатом, для выяснения обстоятельств, имеющих значение для дела…

«О боже, — подумала я, — неужели он будет весь учебник по криминалистике цитировать?»

— Кхм, — сердито кашлянул успевший справиться с волнением Олег, и участковый испуганно замолчал. — Все садятся так, как сидели до того момента, когда Василий Смирнов вышел из комнаты. Дальше будем сообща выяснять, куда кто отправился после, где и чем занимался.

Светлана нервно заерзала. Ковалев, сидевший рядом, недовольно покосился на нее и снова углубился в размышления.

«И что же это получается? — думал он. — Я рогоносец? Во всяком случае, имею все шансы в ближайшее время отрастить огромные рога. И главное, какова наглость — Сима даже не пытается скрыть своих чувств! И этот хорош, Капитан-Как-Его-Там, — не слишком стесняется разглядывать чужую жену. Ну, ничего, я ему пыл-то собью, и не таких обламывали. А она-то, она-то какова! Уже и не помню, когда последний раз волосы распускала. Явно парикмахерскую посетила. Да и платье откуда-то взяла. Ведь никогда такие не носила!»

Ковалев почувствовал, как от злости, кипевшей в нем, становится трудно дышать. Уши словно заложило ватой, из-за чего он не сразу расслышал, что к нему обратился участковый:

— Вы где сидели, гражданин Ковалев?

Тот молчал, невидящим взором уставившись в стену.

— Гражданин Ковалев! — рявкнул участковый. — Сидели вы где?

Владимир вздрогнул и спохватился:

— Так здесь и сидел, где сижу. А рядом со мной — Светочка. Вот тут, между мной и Сусанной.

— Светлана, пересядьте, — скомандовал участковый.

Очаровашка, погрустнев еще больше, со скорбным выражением лица понуро поплелась на указанное место. Наконец все расселись. Затем началось действо, показавшееся мне очень забавным.

— Василий Смирнов вышел из комнаты первым? — спросил Ефимов, поглядывая на нас.

— Нет, — качнул головой Ковалев, наконец переставший заниматься душевным «МАЗ» охизмом, — народ уже подрастаял, когда он вышел. Кого-то в комнате не хватало.

Вика подняла голову и посмотрела на него сузившимися, как у кошки, глазами. Ковалев, впрочем, не замечая ее взгляда, продолжал вдохновенно вспоминать.

— Вася вышел, а я на танец Светочку пригласил. Ах да, вспомнил! Следом за Васей моя жена ушла, Серафима. — Ковалеву явно доставил удовольствие этот факт, и он радостно улыбнулся, глядя на Олега.

Серафима смерила его презрительным взглядом, но промолчала.

— Пока мы пытаемся понять, кто же все-таки вышел из комнаты первым, до того, как из комнаты удалился Василий Смирнов, — бесстрастно, словно не замечая ехидной улыбки Ковалева, сказал Ефимов. — Но раз никто не может вспомнить, начнем поименный опрос.

— Я вышла. Кажется, — неохотно выдавила Вика. — Салатницу разбила и отправилась за веником, осколки замести.

Андриенко замолчала.

— Дальше.

— Потом вернулась, стала сметать осколки. Это и так понятно.

— Сразу вернулись? — спросил Ефимов.

— Почти, — помолчав, ответила Вика.

— Следом за ней вышел я, и мы с Викой разговаривали на кухне, — торопливо пояснил Шурик, понимая, что все равно придется сказать.

— Когда вы вернулись, Василий находился в комнате?

— Нет.

— Кто был следующий, после Вики и Александра? Кто вышел из общей комнаты?

— Вася, — дрожащим голоском сообщила Светлана. — Он следом за Викой и Шуриком ушел.

— Да-да, я это подтверждаю, — обрадовался вновь появившейся возможности высказаться Ковалев. — А за Васей — моя жена.

— Затем, кажется, я вышел курить в подъезд, — сказал Яковлев.

— А я — мыть руки. От рыбы, — пояснила я.

— Понятно, — кивнул Ефимов. — Все становимся, садимся или ложимся — шутка! — туда, где были во время смерти Смирнова. То есть тогда, когда услышали его крик.

Первыми поднялись и покинули комнату Вика и Шурик, следующим двинулся прапорщик с манекеном, изображавшим Васю, — «курить» на балкон. Потом удалились Серафима, Яковлев и я.

Но не успела я как следует испугаться возможной нестыковки в моих показаниях и чьих-либо еще, как из подъезда, куда вышел Яковлев, донеслись грохот, крики и трехэтажный мат.

Мы высыпали на лестничную площадку и увидели потрясающую картину. Внизу, между седьмым и шестым этажами, под неаппетитной кучей мусора лежал Яковлев. Над ним, выпучив от испуга глаза, стоял мужик в вытянутом трико и линялой футболке.

Случилось следующее: как только Игорь Семенович вышел, он решил, что для чистоты эксперимента нужно повторить все в точности так, как было в тот день. А потому достал сигарету, прикурил и начал оттирать невидимое пятно, которое посадил тогда на свой шикарный пиджак.

В этот момент с ведром мусора спускался тот самый сосед, который в прошлый раз поднимался. Увидев на площадке Яковлева, дядька от неожиданности оступился и полетел с лестницы вместе с ведром прямо на Игоря. Сосед отделался легким испугом, Игорю Семеновичу же повезло гораздо меньше: он получил сильный ушиб руки. Настолько сильный, что сначала мы даже подумали, нет ли у него перелома.

— Ну, ребята! Ну, вы и даете! — разводя руками, только и смог выдохнуть выскочивший на шум следователь прокуратуры. — Тут что, клуб неудачников? Или вы сговорились? Ефимов, вызывайте «Скорую помощь»! Все свободны, — холодно закончил он, — следственный эксперимент переносится на завтра. Кому нужны отметки на повестках, задержитесь.

Глава 19

— Тебя домой или к Андрюше? — спросил муж.

— К Андрюше, — не задумываясь, ответила я. — Соскучилась, сил нет.

— А обратно как? Я смогу вас забрать, только если вы прямо сразу выйдете, долго не собираясь.

— Дан, ну вот ты думаешь, что говоришь? — возмутилась я. — Как я от твоей мамы могу уйти бегом, даже не побеседовав с ней?! И потом, Андрюша сейчас может спать.

— Тогда поехали лучше домой, я не могу ждать.

— Так и не жди. Мы на такси доберемся.

Даниил напряженно посмотрел на меня, и я, смеясь, повторила:

— Мы нормально доедем сами. Дан, я уже взрослая девочка, нельзя меня так пасти!

— Ладно, — тяжело вздохнул муж. — Но только чтоб больше никуда — сразу домой.

— О, господи… — воздела я глаза к потолку. — Ты неисправим.

Когда я пришла к свекрови, Андрюша действительно спал. Я села рядом с кроваткой на стул, любуясь на спящего малыша, и даже не заметила, как сама задремала — сказались напряжение и усталость последних дней.

Проснулась я от прикосновений. Андрюша, беленький, как одуванчик в солнечном свете, обнимал меня крошечными ручонками, прижимаясь пушистой головкой.

— Мама… — прошептал он.

— Поедем домой? — Я с наслаждением вдохнула его запах и засмеялась от счастья.

Андрюша спросил:

— Мама, а где моя книжка с картинками, которые поднимаются, когда открываешь? Про Машу и медведей.

— «Три медведя»? Я думала, ты уже охладел к ней.

— Почитаешь мне ее?

— Конечно, малыш. — Я обняла сына и прижала к себе.

Дома я быстро поняла, что так просто книжку не найду. Во всяком случае внизу ее не оказалось, и пришлось встать на стул, перебирать томики на верхней полке. Поскольку это было не слишком удобно, на меня посыпались книги, а на голову — в прямом смысле слова — свалился школьный альбом. К счастью, моя жертва оказалась не напрасна, потому что «Три медведя» я все-таки обнаружила.

— Андрюша, посмотри пока книжку сам, а я тут все соберу.

Я быстро закинула фотографии обратно в альбом, но на одном фото споткнулась. На нем я стояла в обнимку с Зинкой Кочергиной, своей школьной подружкой.

Когда-то мы с ней часто виделись, но постепенно времени на встречи оставалось все меньше и меньше, как, впрочем, и общих интересов. Теперь мы только изредка перезванивались, обменивались новостями и поздравляли друг друга с праздниками. Однако и столь короткого общения мне хватало, чтобы быть в курсе всех новостей. Например, я знала, что полгода назад Зина родила третьего ребенка, а ее старшая сестра Вера устроилась работать в адресное бюро.

— Мам! Ну почитай!

Я положила альбом на стол и села рядом с Андрюшей. Картинки двигались, шевелились, и я сама увлеклась, читая ребенку. Потом малыш побежал к игрушкам, по которым успел соскучиться, а я отправилась к компьютеру. Хорошо все-таки, что я, в порыве откровенности отдав Даниилу диск, предварительно сохранила файлы на жестком диске.

Сейчас я открыла дневник и продолжила его читать, представляя себе все события в красках. Итак…

Настроение у Вики было отвратительное. Просматривая за завтраком газеты, накопившиеся за время ее отсутствия в городе, она увидела фотографию. На ней счастливая Леся Карева, одноклассница и давняя соперница, в подвенечном платье прижималась к мужественному плечу своего супруга. Рука Вики судорожно сжалась, сминая и разрывая фотографию.

Конечно, многие из ее одноклассниц уже успели выйти замуж, а некоторые даже развестись. Не в этом дело. Беда в другом — здесь речь шла о Лесе. Той самой, которая когда-то увела у нее, Вики, ее единственную любовь — Пашу Стрелина. Увела, украла… да так и не поняла, какое счастье ей выпало в жизни. А то, что сейчас мужем Леси стал не какой-то абстрактный мужчина, а мэр города Виктор Правдин, портило настроение вдвойне.

Рука невольно потянулась к початой бутылке водки, но Вика спохватилась, сообразив, что в разговоре с главным редактором, предстоящем ей сегодня, запах спиртного будет лишним. Тем более что и беседа предстоит неприятная — по жалобе одного из обиженных: в статье Вики содержались непроверенные факты.

Она вздохнула, с горечью подумав, что в жизни явно наступила черная полоса. Перевернув газету, которую до сих пор держала в руках, посмотрела на дату — издание почти месячной давности.

— И ведь не только приглашения не прислали — молчат все! — возмутилась она вслух.

Яркая, раскованная Вика неизменно пользовалась успехом у одноклассников, а невзрачная, тихая Леся оставалась в тени своей подруги. И, как ни странно, такое положение устраивало обеих — не только Вику, но и Лесю, переносившую свою второстепенность с завидным терпением.

Все рухнуло, когда в их класс из другой школы перевелся Паша Стрелин. Вика даже не сомневалась, что он выберет ее, но парень вдруг предложил дружбу… Лесе. А та и правда похорошела, расцвела в последнее время.

Вика церемониться не стала, прямо сказала подружке, чтобы не стояла у нее на пути. Но всегда покладистая и спокойная Леся неожиданно уперлась. И Вика затаила обиду.

Приближался выпускной бал. Вика продумала каждое слово, которое скажет Павлу. Почему-то она верила в успех. И когда он, доиграв прелюдию до-диез минор Рахманинова, спрыгнул со сцены в зал, сердце ее замерло. Ей показалось, что Паша идет к ней. Но тот вдруг подошел к Лесе и, наклонившись, поцеловал ее.

— А-а-а!!! — хором взвыли одноклассники и захлопали в ладоши.

Вика бросилась бежать. Догнала ее одна из одноклассниц на выходе из зала.

— Ты что, Вик, не рада? Они же решили пожениться. Это первая семья в нашем классе!

В школьном туалете было пусто и тихо. Вика открыла кран, присела на тумбочку и разрыдалась в голос. Услышав в коридоре шаги, торопливо вытерла лицо и нацепила на лицо дурацкую улыбку. Она так просто не сдастся, она умеет бороться до конца!

Вернувшись в зал, Вика нашла Лесю и, улучив момент, с искренним видом сказала:

— Поздравляю с предстоящей свадьбой! И правильно, чего тянуть: раньше поженитесь, раньше детей нарожаете. К сорока годам ты уже будешь бабушкой.

Леся, неожиданно для себя, вдруг испытала чувство неловкости, будто ее уличили в чем-то непристойном, и уклончиво ответила:

— Может быть.

— Почему так неуверенно? Ты не знаешь, чего хочешь? — продолжала наседать на нее Вика. — А я вот точно знаю, чего хочу — свободы. Давай за нее и выпьем! За свободу! — И она, взяв два бокала, один придвинула к Лесе.

Та отпила чуть-чуть и попыталась поставить бокал на место.

— Нет, так за свободу не пьют, — перехватила ее руку Вика. — За свободу надо до дна! Или ты считаешь, что свобода — не самое главное в жизни?

— Нет, не считаю.

— Что еще в нашей жизни может быть более ценно, чем свобода? — продолжала философствовать Вика. — Вон, у меня сестра двоюродная замуж вышла и теперь носа из дома почти не высовывает — стирка, глажка, уборка, готовка… Голову поднять некогда, не то что о воле подумать. А я так не хочу, потому и выпью еще. — Она придвинула очередные два бокала. — Давай?

— Давай, — согласилась Леся.

— А знаешь, я тебе желаю счастья. Уверена, ты не погрязнешь в домашних делах. Мужчинам проще, они всегда имеют выход в мир. А нам остаются пеленки, распашонки и ожидание у окна. Но я верю, что с тобой подобного не произойдет. За это и выпьем!

— Нет, я уже не могу, — пробормотала Леся.

— Ты что, маленькая? — удивилась Вика. — Пей!

С непривычки голова у Леси закружилась, ее охватило веселье.

— А, ладно! — беспечно махнула она рукой.

Подруги выпили еще по бокалу, и Вика заговорила вновь:

— Знаешь, я собираюсь на факультет журналистики поступать, поэтому с замужеством пока повременю. Мир хочется посмотреть, добиться чего-то важного в жизни. Помнишь, как мы с тобой в детстве мечтали? Дальние страны, большие города…

Леся задумчиво кивнула. В этот миг Вика увидела приближающегося к ним Павла и ускользнула, сказав, что ее зовут.

Павел сразу почувствовал сильный запах спиртного, исходящий от Леси.

— Ты что, пила? — удивился он. — Без меня?

— А почему я должна была тебя ждать? Я что, теперь ничего без твоего позволения делать не смогу? — ощетинилась Леся.

— Что случилось? — удивленно спросил Паша. — Может быть, пойдем отсюда?

— Не хочу!

Леся выдернула руку из его пальцев и взяла еще один бокал.

— Леся, тебе же будет плохо.

— Отстань! Почему я не могу делать то, что хочу? Я не маленькая!

— Леся, не надо, — Павел опять попробовал остановить ее.

— Пусти!

— Не пущу.

— Ах, так… — Леся вырвалась и убежала.

Паша нашел ее у кустов сирени, где она обнималась с высоким черноволосым парнем из параллельного класса. Больше они не виделись. Он уехал в Москву, поступил в художественное училище и исчез из города вроде бы навсегда…

— Мама, где мои фломастеры? — оторвал меня от чтения Андрюша.

— Что? А, сейчас найду.

— И еще я хочу есть.

Я в сердцах хлопнула себя по лбу. Ну конечно! Забрала ребенка от бабушки, а про то, что ему надо есть чаще, чем мне, забыла.

— Сейчас приготовлю, малыш.

Я сунула Андрюшке фломастеры с альбомом и полетела на кухню. Там быстро схватила рис и насыпала в кастрюлю. Главный секрет вкусно сваренного риса — мыть его надо до тех пор, пока вода не станет абсолютно чистой. И еще я варю его в большом количестве воды, а потом, вылив все в дуршлаг, промываю кипятком. Так рис получается рассыпчатым.

В голове крутились строки из Викиного дневника, хотелось узнать, что там дальше. Кстати, не слишком ли я поторопилась отдать диск Даниилу? Совесть все-таки мучила меня.

Я перенесла на кухню ноутбук и продолжила читать. Рис будет вариться минут пятнадцать, так что время есть.

Вика шла по улице, рассеянно оглядываясь по сторонам. Засмотревшись на сцепившихся собак, которых никак не могли разнять два довольно упитанных хозяина, она едва не споткнулась о рекламный щит.

«Выставка работ Павла Стрелина» — было написано на нем.

Вика торопливо вытащила блокнот, переписала телефоны, и тут хлынул дождь. Пришлось спешно искать, где бы спрятаться — зонт Вика именно сегодня не взяла. Ближе всего оказался антикварный магазин, открытый недавно, и девушка, войдя в него, принялась осматривать выставленные товары. Раритетная кружка времен Николая II; старинный немецкий рояль, наверное, помнящий дам в кринолинах; изящная бело-розовая пагода…

— Эй, молодая, красивая, давай погадаю!

Тихий вкрадчивый голос раздался над самым ухом, и от неожиданности Вика вздрогнула.

— Позолоти ручку — всю правду расскажу! — Цыганка подошла и вперилась в нее немигающим взглядом. А поскольку Вика молчала, добавила: — Не бери ее, красивая. Кровь на ней.

Черные глаза старухи смотрели прямо в душу. Вике вдруг показалось, что она знает о ней все, и она испытала почти мистический ужас.

— Какая кровь? — вскинулась, услышав разговор, продавщица. — Что ты болтаешь? А ну проваливай отсюда! Спасу от них нет, от попрошаек. Ишь, чего придумала, кровь!

Старуха усмехнулась:

— Ты, молодайка, не кричи. Зло твое скоро пройдет, вернется твой суженый, далеко не уедет.

Продавщица от удивления выронила тряпку, которой протирала выставочный товар, да так и застыла с открытым ртом. А Вика достала две сотни из кошелька и помахала ими перед носом цыганки:

— Рассказывай, позолочу ручку. Только не нужно про меня, про нее говори, — и показала на пагоду.

— Зачем тебе знать? — усмехнулась цыганка, продолжая внимательно вглядываться в Вику. — Э, да ты, красавица, худое задумала…

— Ну так что, берешь деньги? — оборвала ее Вика. — Или я их обратно убираю?

Цыганка презрительно сощурилась и, выдернув из рук Вики деньги, сказала:

— Смерть молодой на ней. А камень, крови испивший, захочет ее вновь. Возьмешь, и тебе счастья не будет.

— Да что ж такое делается? — пришла в себя продавщица, почувствовав, что рискует потерять потенциальную покупательницу. — Иди, иди отсюда, старая, нечего здесь глупости говорить! Берите, девушка, коль душа лежит. Вещь хорошая, дорогая, а продается почти даром. Вы уж поверьте, я разбираюсь. Раньше-то в музее работала, только сейчас пришлось в продавцы податься.

Вика молча протянула ей деньги.

Через два часа она стояла перед воротами коттеджного поселка, где теперь жила Леся. Охранник с внешностью молодого Марлона Брандо неспешно окинул ее взглядом и снял трубку внутренней связи. Вика вдруг испугалась, что Леся не захочет ее видеть, и торопливо заговорила:

— Скажите, что я только сегодня вернулась в город из командировки, узнала о свадьбе и хочу поздравить.

Лениво повторив ее слова красивым баритоном, охранник нажал на кнопку, и ворота открылись. Вика с облегчением вздохнула и пошла вверх по тропинке.

Леся была дома одна.

— Поздравляю тебя с законным браком, желаю счастья в личной жизни! — прямо с порога начала Вика.

— Спасибо, — улыбнулась Леся. — А что это?

— Сейчас увидишь!

Вика поставила сумку на маленький антикварный столик, растегнула ее и вытащила коробку, перевязанную красным бантом. Когда разрезала ленту, коробка эффектно распалась на четыре стороны, обнажая крышу и стены пагоды.

— Какая прелесть! — прошептала Леся, слегка касаясь пальцами бело-розовых стен.

— Тебе нравится?

— Бесподобно! Где тебе удалось раскопать такое сокровище? — Леся завороженно смотрела на антикварное изделие.

— Привезла из-за границы, — не моргнув глазом, соврала Вика. — Я ведь помню, что ты любишь старину.

— Да, восхитительная вещица! Как ты думаешь, куда лучше ее поставить? — Леся задумчиво осматривалась по сторонам.

Вика заглянула в приоткрытую дверь ванной и старательно подавила завистливый вздох.

— Да вот сюда и поставь! Идеально подойдет к твоей роскошной ванной комнате.

— Знаешь, я и сама так подумала, — согласилась Леся. — Кажется, здесь она будет очень неплохо смотреться…

Она показала на место между фонтаном и мини-бассейном, где пол подсвечивался снизу голубым светом.

— Изумительно, — всплеснула руками Вика. — Я всегда знала, что у тебя безупречный вкус.

Обычно Вика была не слишком щедра на комплименты, но сейчас ей так хотелось подластиться к Лесе, что она готова была источать мед. Правда, в глубине души ненавидела себя за это.

Леся поставила пагоду на пол, потом отошла и, вернувшись, намного передвинула ее ближе к ванне. Оставшись довольна результатом, повернулась к Вике:

— Спасибо. Вот угодила так угодила! Пойдем, выпьем чаю. У меня и торт есть.

— Лучше кофе. Руки можно помыть?

— Конечно, — кивнула Леся.

Вика, оставшись одна, подошла к полочке перед зеркалом и начала перебирать элегантные флакончики и баночки. От неловкого прикосновения вся шеренга вдруг посыпалась на пол, и Вике пришлось, чертыхаясь и проклиная свою неуклюжесть, подбирать все и ставить на место.

Наконец, наскоро вымыв руки, она направилась на кухню, откуда уже доносился ароматный запах кофе. По пути она внимательно смотрела по сторонам, поражаясь красоте и дороговизне обстановки. С трудом подавив новый приступ зависти, села за стол. И тут прямо перед носом у нее оказалась гардина, словно нарочно повешенная здесь, чтобы окончательно досадить ей, Вике. Порыв ветра раздул легкую ткань, как парус, и ажурные кольца, вышитые на ней, водопадом заскользили вниз, сплетаясь в узоры, свиваясь в тугие спирали и сливаясь в знаках бесконечности. Вика сидела, не в силах оторвать взгляд от этого чуда.

Вернул ее к действительности голос Леси.

— Тебе кофе с сахаром?

— А какой торт? — уныло спросила Вика.

— Песочный.

— Тогда — без, песка там и так хватает. Красивая у тебя штора, — не выдержав, похвалила она.

— Мы ее в Париже купили, — простодушно ответила Леся. — Я как увидела на выставке, просто глаз не могла оторвать. Это репродукция модного нынче абстракциониста, выполненная на шелке. Поразительное видение мира у этого художника! Вроде бы ничего особенного нет, а смотришь — и завораживает. Знаешь, мне кажется, особенность мастера в том и состоит, что он способен заметить необычное в повседневном. Тысячи, миллионы людей пройдут мимо и ничего не разглядят, а он вдруг воскликнет: «Боже, какая красота!», и все. Люди сразу обернутся и заохают: «Ах, ах, как красиво! Как мы-то раньше не замечали, как мы могли без этого жить!» У каждого из нас своя задача на земле. У человека творческого — заставить других остановиться и замереть перед красотой.

— Да ты, смотрю, философом заделалась, — усмехнулась Вика. — Давно ли?

— Хм, как с Пашей рассталась, так и потянуло на философию. Когда плохо, какие только мысли в голову не приходят…

— Ой! — подпрыгнула Вика, мельком взглядывая на часы. — Засиделась я у тебя, меня же на выставке Стрелина ждут!

Глаза Леси округлились, рука дрогнула, и она едва не выронила чашку.

— Разве Павел не за границей?

— Что ты! Вернулся, и у него здесь проходит выставка. Неужели ты не знала?

— Нет, — качнула головой Леся, и взгляд ее затуманился, — не знала. Не видела его с выпускного ни разу.

— Ну, да ты теперь дама замужняя, тебе это и ни к чему, правда, Лесь? Ладно, я побежала. Увидимся.

Когда за Викой захлопнулась дверь, Леся присела на край тахты и невидящим взором уставилась в стену.

Она влюбилась в Пашу в тот самый момент, когда он впервые вошел в их класс. Ловила на себе его взгляд, и сердце замирало от счастья.

Была весна, солнечный зайчик пробежал по ее тетрадке и остановился на щеке. Леся посмотрела на Павла, потом, улыбаясь, подставила солнечному зайчику ладонь. Так он и гулял по ее руке. Леся и Павел так увлеклись, что не заметили, как учительница математики оторвалась от объяснения новой теоремы и постучала мелом по доске:

— Карева и Стрелин, вон из класса!

Никогда еще Леся не относилась к наказанию с таким восторгом. Они оказались вдвоем в пустынном школьном коридоре и, забившись в закуток между классом химии и лаборантской, проговорили все оставшееся до звонка время.

— Давай сядем за одну парту, — предложил Павел, и Леся, не в силах вымолвить ни слова от захлестнувшего ее счастья, молча кивнула.

С тех пор они не расставались, и ссор у них не было никогда. Если бы не тот злополучный выпускной бал…

Леся вздохнула и, встав, подошла к зеркалу.

— Я люблю своего мужа, — сказала она своему отражению и сама удивилась, до чего беспомощно прозвучал ее голос. — Но все-таки мне хотелось бы увидеть Павла и сказать ему, что я жалею обо всем, что тогда произошло. И попросить у него прощения.

Зазвонил телефон, и Леся, подбежав к нему, постаралась как можно более спокойно произнести:

— Алло?

— Леся, это снова я, — раздался в трубке голос Вики. — Вот только ушла от тебя и опять надоедаю.

— Ну, что ты, ничего страшного, — деликатно успокоила бывшую подругу Леся.

— Ты прости меня, не к кому просто сейчас обратиться, нужных людей на месте нет. А я такую сногсшибательную вещицу в магазине присмотрела! И как назло, штуки не хватает. Ты не дашь взаймы до завтра?

— Долларов? — спросила Леся.

— Ну, мать, ты даешь, — вздохнула Вика, — совсем от жизни оторвалась. Рублей!

— Конечно, дам, приезжай.

— Леся, а может, ты сама подъедешь? Я поиздержалась, на такси денег нет. А мы бы потом посидели где-нибудь, а? Ну, давай, приезжай, чего в такой день дома сидеть!

Ехать никуда не хотелось, и Леся уже было открыла рот, чтоб отказаться, но тут вспомнила про пагоду, и она почувствовала себя неблагодарной.

— Ладно, приеду, — досадливо поморщившись, согласилась Леся, — называй адрес.

— Магазин «Итальянская мода» знаешь? — обрадовалась Вика. — Я тебя возле него буду ждать.

— Через полчаса подъеду.

— Жду! — довольно ответила Вика.

Все складывалось как нельзя лучше: именно через полчаса должен был приехать к магазину Павел. Вика заранее назначила ему встречу, рассчитывая в случае Лесиного отказа взять у него интервью, расположившись в небольшом уютном скверике рядом.

Теперь нужно было подобрать место, откуда бы хорошо просматривалась улица и можно было сделать качественные снимки. В баре напротив магазина «Итальянская мода» Вика села за столик у окна и, заказав чашку кофе и пару пирожных, принялась ждать.

Первым появился Павел. Он шагал неторопливо, глядя поверх голов прохожих и улыбаясь своим мыслям. Затем достал пачку сигарет, небрежным жестом вытряхнул из нее одну и, поймав на лету, сунул в рот.

В этот момент на противоположной стороне улицы остановился небесно-голубой автомобиль, и Павел невольно загляделся на него: хорошие автомобили всегда были его слабостью. Но то, что произошло вслед за тем, заставило его забыть и об автомобиле, и о только что прикуренной сигарете.

Вика, увидев вышедшую из машины Лесю, торопливо отставила в сторону пироженое и приготовила фотоаппарат.

Павел сразу узнал ее. Время ничуть не изменило Лесю, она даже стала еще милее. Золотистые волосы струились по плечам, от лица исходило сводящее с ума очарование, а тонкая, невесомая ткань платья, подчиняясь воле ветра, струящимися фалдами драпировала фигуру, подчеркивая совершенство форм.

Леся шла, задумавшись, никого не замечая вокруг, но Павлу вдруг показалось, что она идет именно к нему.

Сигарета догорела, опалив пальцы, и Павел вздрогнул, выронив ее. Потом шагнул, наступив на покатившийся окурок, и как во сне протянул к Лесе руки.

— Здравствуй! — тихо произнес он.

Леся замерла от неожиданности, глаза ее широко распахнулись, лицо вспыхнуло от радости.

— Здравствуй, — прошептала она. — Как давно я хотела тебя увидеть…

Вика достала фотоаппарат и сделала первый кадр.

«Хорошо получилось, — с удовлетворением подумала она. — Особенно мэру должны понравиться глаза его супруги. Ну, прямо леди Гамильтон на свидании с адмиралом Нельсоном. Впечатляет!»

Второй снимок получился так себе: лицо Леси было почти отвернуто от объектива, зато хорошо виден обращенный на нее взгляд Павла. Страстный взгляд влюбленного.

— Везет же некоторым… — завистливо вздохнула Вика. — Столько лет прошло, а он смотрит на нее, как мальчишка. И что мужчины в ней находят?

Третий снимок заставил Вику тихо взвизгнуть от восторга: видно, не выдержав нахлынувших эмоций, Павел шагнул к Лесе и, наклонившись, поцеловал ее.

«Вот это да! — хихикнула Вика. — Хотелось бы видеть ваше лицо, глубокоуважаемый Виктор Афанасьевич, когда вы будете разглядывать этот снимок».

Пока Павел и Леся стояли, разговаривая о чем-то, Вика успела сделать еще несколько кадров, но самыми лучшими все равно вышли первые. Ей хотелось получить еще хотя бы один, достойный звания папарацци, но тут Павел поднял руку и, как показалось Вике, показал прямо на нее. Она отпрянула от окна и, сообразив, что он предложил Лесе посидеть в кафе, стала судорожно собираться. Нужно было срочно выбираться отсюда, но легальным путем — через парадный вход — даже нечего было и думать. Тем временем, Леся и Павел приближались к входу, и Вика, нервно бросив на стол деньги, побежала к двери с табличкой: «Посторонним вход строго воспрещен».

— Девушка, вы куда? — схватила ее за руку официантка с тщательно замазанным синяком под глазом.

— Миленькая, помоги! Муж думает, что я у мамы, сейчас застанет меня здесь, скандал будет… Совсем озверел, никуда одну не выпускает!

Объяснение нашло отклик в душе девушки.

— Бедная, ты бедная, — покачала она головой. — Пойдем, выведу. Сама от такого изверга страдаю.

И она провела Вику через кухню, выпустив ее с черного хода.

Через час с небольшим снимки, аккуратно сложенные в большой коричневый конверт, попали на стол к Виктору Правдину. Несколько улыбок, милый щебет с охранником — и все получилось по высшему классу.

«Хочешь проходить сквозь двери к великим мира сего — не брезгуй дружбой с персоналом», — самодовольно подумала Вика, выходя из здания администрации города.

В приподнятом настроении она влетела в редакцию и едва не споткнулась о Танечку, секретаршу главного редактора.

— О, здрасте, здрасте, — насмешливо глядя на Вику, сказала та, — лучше поздно, чем никогда. А мы вас обыскались уже. Сразу пожалуете к Соломоновичу или сначала пену и мыло с себя сотрете?

— Ты раньше не в конюшне секретаршей работала? — парировала Вика, с презрением взглянув на Таню и открывая дверь в кабинет Скворца.

С ним у Вики были давние дружеские отношения, иногда подкреплявшиеся быстрым сексом в обеденный перерыв. Сейчас Вика очень рассчитывала на его поддержку и доброе слово, замолвленное перед главным.

Танечка хмыкнула, передернув плечами, и пошла по коридору, позвякивая стоявшими на маленьком подносе чашками.

Увы, заступничество Скворца не помогло: выговор Вике все равно объявили.

Глава 20

Я отодвинула от себя ноутбук и потерла уставшие от долгого чтения глаза. Признаться, теперь я чувствовала себя еще более запутавшейся — Леся, Павел, Вася… Ну, сняла она Лесю с Павлом, так это не преступление. Ну, пагода в подарок, которая стала причиной смерти какой-то неизвестной девушки. Кто ж верит в «ясновидение» цыганки? Совпадение, да и только.

И зачем было так тщательно прятать файл? Ладно, допустим, от чужих глаз. А Яковлеву зачем понадобилось сбрасывать Викин дневник на диск? И время же специально потратил, в чужой компьютер без спроса влез, не поленился. Не сама же Вика позволила ему в своем компе файлы шерстить!

Я заглянула в детскую комнату. Игрушки были раскиданы повсюду, а Андрюша сидел на мягком надувном кресле и смотрел мультики. Увидев меня, сразу вскочил и бросился ко мне:

— Мама, пойдем гулять? Я на площадку хочу, меня там Артем ждет.

— Хорошо, только подожди чуть-чуть, у меня еще есть дела.

— Но мама! Он же уйдет!

Я тяжело вздохнула. Самое мое нелюбимое занятие — торчать на детской площадке во время прогулки сына. Когда Андрюша был маленький, я увозила коляску подальше от шума и городской суеты, гуляя с ним в парках и скверах. Мы разглядывали птичек и цветы, красивые дома и скульптуры… А теперь мальчик подрос, его тянет к сверстникам, и мне приходится скучать, выслушивая соседские сплетни. Иногда, правда, с собеседницами везло, мы находили общие темы для беседы, и тогда время пролетало приятно и быстро. Но чаще я была вынуждена только из вежливости поддерживать разговор. Попытки же уединиться, отсев от всех подальше, как правило, успехом не увенчивались, минут через пять-семь кто-нибудь обязательно присоединялся ко мне, искренне считая, что я скучаю и меня надо развлечь. А мне, признаться, редко бывает скучно наедине с собой.

Собираясь на прогулку, я по-прежнему пыталась понять, что же все-таки произошло и, грубо говоря, во что я вляпалась. Внезапно вспомнила, что так и остался неясным вопрос, почему капитан Ефимов назвал Шурика, Викиного сожителя, ее мужем. Если это была оговорка, то довольно странная для служителя закона, у них, как правило, все четко: не расписаны мужчина и женщина, значит, сожители. Хоть всю жизнь проживи и детей в гражданском браке вырасти.

Моя фотография с Зиной Кочергиной по-прежнему лежала на столе, и я едва не подпрыгнула от восторга. Вот кто может мне помочь!

Схватив телефон, нашла в записной книжке нужный номер.

— Аллеу? — томно произнесла Зинаида, явно подражая какой-то телезвезде.

— Зинульчик, привет! — радостно заорала я. — Как дела, как дети, не болеют?

— Привет, Динка! — завопила в ответ бывшая одноклассница, вмиг растеряв всю свою томность. — Куда ты пропала? Сто лет тебя не видела, не слышала! Хоть бы зашла когда, проведала многодетную мамашу, посмотрела на наше житье-бытье.

— Зайду как-нибудь, — пообещала я. — Как твой младший?

— Зубы режутся, всю ночь нам спать не давал, — тоскливо произнесла Зинка и вздохнула. — Наверное, и сегодня спать не будем.

— Как я тебе сочувствую! Сами не так давно мучились. Гелем десны ему мажешь?

— Мажу, но помогает ненадолго, потом опять все заново начинается, — заскулила Зина.

— Слушай, у меня свечки в холодильнике есть, с последнего прорезывания Андрюшкиных зубов остались. И температуру, если поднимается, снимут, и боль облегчат, и снотворный эффект у них. Приходи, возьмешь!

— Динка, ты мой спаситель! Спасибо, дружище, уже бегу!

— Зинуля, стоп! — я испугалась, что она сейчас бросит трубку. — У меня к тебе просьба.

— Давай! — с готовностью согласилась приятельница.

— Твоя сестра Вера еще работает в адресном бюро?

— Да. А что, адрес какой нужно узнать?

— Зина, не в службу, а в дружбу. Все, что у них есть: адрес, где женился, где крестился, кто мама, кто папа и прочие немаловажные детали. Поподробнее, хорошо?

— Ладно, попробую. Хотя Верка последнее время такая противная стала, не знаешь иногда, на какой козе к ней подъехать. — Зинаида тяжко вздохнула. — Но что ж делать, говори фамилию.

— Ерохин Александр Викторович, год рождения не знаю, лейтенант ФСБ.

Зина присвистнула:

— Ну, ты даешь! Не знаю, уговорю ли ее, это ж скорее всего закрытая информация. Боюсь, Верка упрется.

— Постарайся! Жду.

Минут через пятнадцать раздался звонок.

— Записывай, подруга, — мрачно сказала Зина, — свечки твои я по полной программе отработала. Наслушалась от сестрицы… Живет, как сыч, одна, ни детей у нее, ни плетей, а все знает! И как с мужем разговаривать, и как детей воспитывать, и как в квартире убирать… А я, конечно, все неправильно делаю. Ладно, пиши. Отец — Ерохин Виктор Константинович, инженер; мать — Ерохина Алевтина Савельевна, в девичестве Бобина, педагог.

Я сразу напряглась. Иван! Его фамилия была Бобин!

— Зиночка, цыпочка, котеночек, с меня шоколадка. Нет, две! Нет — большой набор ассорти! Не в службу, а в дружбу, узнай, был ли у Алевтины Савельевны Бобиной брат Макар Савельевич. А у того должен быть сын Иван.

Сначала в трубке воцарилась тишина. Затем Зинка засопела, видимо, раздумывая, стоит ли соглашаться, и наконец, произнесла:

— Жди, позвоню.

Я в волнении закружила по комнате. Признаться, такого поворота событий я никак не ожидала. Когда Любимцева высказала предположение, что с Шуриком не все чисто, я восприняла слова Людмилы как причуду. Мол, фантазерка она. Получается же, что у нее отличная интуиция, а я — шляпа.

Если сейчас информация подтвердится, то тогда Иван и Шурик — двоюродные братья. К тому моменту, когда мы с Иваном познакомились, у него уже не было ни отца, ни матери, но оставались родственники — двоюродный младший брат, которого он любил и к которому относился с неистощимой нежностью, и тетка, сестра отца. И на момент нашей совместной жизни с Иваном брат как раз учился в академии ФСБ, только мне ни разу не довелось с ним увидеться.

Значит, если Шурик — брат Ивана, то квартира по закону должна была принадлежать ему, если бы не женитьба Ваньки на Вике. То есть получается так: Вика — владелица квартиры, которая могла бы перейти по наследству к Шурику…

Звонок телефона оторвал меня от размышлений:

— Узнала. Алевтина Савельевна и Макар Савельевич — брат и сестра. Бобин имел единственного сына, Ивана Макаровича, трагически погибшего… — Зина вдруг потрясенно замолчала, а потом осторожно спросила: — Динка, это что, твой Иван, с которым ты когда-то жила?

— Да. Давай приезжай за лекарством скорее, а то мы с Андрюшей на прогулку собираемся. Впрочем, если не застанешь, звони на сотовый и жди у подъезда, мы сразу подойдем.

— Уже бегу, — ответила Зина и бросила трубку.

После того что я узнала, прочитать оставшиеся страницы дневника мне захотелось с удвоенной силой, и я закачала файл в телефон. Надеюсь, рядом не окажется слишком говорливой мамаши, которая будет считать, что информация о ней и ее ребенке для меня более ценная, чем та, которую я читаю.

Зина прилетела, едва мы вышли на улицу. Пришлось подняться за лекарством, несмотря на протестующие вопли сына. Ну не могу я его оставить одного, даже под присмотром соседок!

— Ты, давай, в гости заходи, — тараторила Зина, впихивая упаковку в и так под завязку набитую сумку. — Чего-то мы с тобой последнее время видеться мало стали.

— Да дела все, дела, — неопределенно промычала я. — Да и события бурные. Как-нибудь зайду, расскажу, — добавила я, заметив, как одноклассница с интересом оторвалась от застегивания сумки.

— Смотри, буду ждать! А то сама приду, не выгонишь потом, — погрозила мне пальцем Зина и засмеялась.

— Так приходи. Приглашаю.

— Хорошо. Ладно, все, я побежала. Мне в детский сад сейчас, младшего на бабушку оставила. Не дай бог задержусь — будет выговаривать потом.

Проводив Зину, я достала телефон и только хотела открыть файл с дневником Вики, как вдруг вспомнила, что с одной из подруг Леси я знакома. Я набрала ее номер и начала вдохновенно врать:

— Женя, мне поручили написать о Лесе Каревой. Ты же, кажется, училась с ней в одном классе?

— Ну да.

— Можешь что-нибудь о ее последних днях рассказать?

— Да откуда я знаю…

Я сникла.

— Вы что, не общались совсем?

— Почему, она звонила. Как раз перед… — Женька замялась, — Ну, перед тем, как все произошло.

— А что она говорила?

— Гм, не помню я… Ой, вспомнила! Она просила меня значения карт посмотреть. Вроде то ли цыганка, то ли гадалка какая у нее была и плохое на картах увидала, а говорить не стала…

— Не помнишь подробнее?

— Слушай… — Женька с хрустом откусила что-то и с набитым ртом произнесла: — Сейчас перезвоню тебе. Книжку ту найду, я там, помню, листы загнула на нужных страницах.

Ожидая звонка, я нетерпеливо вышагивала по дорожке вперед-назад, глядя себе под ноги. От созерцания плитки отрывалась только для того, чтобы посмотреть, где Андрюшка и не обижает ли кто его. Но сын с Артемом играли в покорение крепости и были так поглощены своим занятием, что не замечали никого вокруг.

Через несколько минут Женька мне позвонила и затарахтела без остановки. Оказывается, она знала гораздо больше, чем думала сначала.

Получалось, что после встречи с Павлом Леся пришла домой взволнованная и пригласила к себе гадалку. Причем, по мнению Женьки, Леся очень переживала, настолько, что принималась то плакать, то смеяться.

Гадалка разложила карты, и тут Леся ее прервала:

— О прошлом не надо, сразу про будущее скажи.

Та искоса взглянула на нее, но возражать не стала.

— Выбор перед тобой лежит, но ты не сможешь его сделать, жизнь сама за тебя все решит. — Гадалка ткнула пальцем в двойку мечей. — Два короля возле тебя, но ни с одним из них ты не останешься. Возле одного тюрьма ходит близехонько, — продолжала ворожея, показывая на башню и четверку мечей, лежащих рядом.

— Тюрьма? — охнула Леся. — Его посадят?

Гадалка всмотрелась в соседние карты и покачала головой:

— Нет, обойдется. Но переживаний много будет. А у другого твоего короля скоро дальняя дорога. Далеко. Очень. — Палец коснулся рыцаря посохов, лежащего рядом с восьмеркой мечей. — Тут как бы заграница ему выпадает… А тебя я ни с одним из королей не вижу. Ну-ка, сдвигай колоду и тяни еще три карты. Посмотрим, чем дело кончится.

Леся, помедлив, вытащила три карты и, положив рядком, стала рассматривать их. Первым лег туз посохов, потом — перевернутая луна и третьей — смерть.

Гадалка молчала. Потом, нервно придвинув Лесе колоду, хрипло сказала:

— Тяни еще одну.

Леся удивленно взглянула на нее, но послушалась.

— Ужас какой… — жалобно сказала она, разглядывая чудовищную тварь с крыльями летучей мыши, когтями орла и огромными рогами козла.

А гадалка, ничего не говоря, быстрым жестом собрала карты со стола и торопливо засеменила к выходу.

— Стой! — крикнула Леся и, подбежав, схватила гадалку за локоть. — Ты куда? Скажи, что ты увидела?

— Плохой сегодня день для гадания. Не надо было мне гадать. Отпусти, я пойду.

— И все же, что там было? — взмолилась Леся.

Гадалка вырвала руку и чуть ли не бегом кинулась к двери.

— Постой, я тебе заплачу! Вдвое заплачу! — упрашивала ее Леся.

— Не нужны мне твои деньги, — испуганно шарахнулась от нее гадалка. И вдруг, увидев мерцавшую в темноте приоткрытой ванной пагоду, побледнела и каким-то странным, словно неживым голосом произнесла: — Кровь. Кровь на ней. Камень, крови испивший, испробует ее вновь.

Леся остолбенела. Потом, очнувшись, бросилась вслед за уходящей женщиной и закричала:

— Что ты сказала? Повтори, что ты сказала? Какая кровь? Чья?

Но гадалка не обернулась.

Леся закусила до крови губу, чтобы не закричать от отчаяния и страха, и бросилась в дом. Позвонив Женьке, она, задыхаясь и всхлипывая, рассказала о том, что произошло, и попросила посмотреть значение карт…

— Так вот, — продолжала Женя, — по всему получалось, что карты ей нехорошие выпали. Вот, я здесь заложила… — Она зашелестела страницами. — Перевернутая луна рядом со смертью означают гибель в воде, а четверка мечей — гроб. А страшилище-дьявол — это рок, злая судьба.

— Ужасно… — только и смогла произнести я. — Неужели правда, что карты могут смерть предсказать?

— Ну, не знаю. Говорю, как было, а выводы каждый может делать свои.

— Да, но Леси-то уже нет…

Мы помолчали. Потом Женька всхлипнула в трубку, высморкалась и мрачно произнесла:

— Ладно, пойду я ужин готовить. Скоро семейство домой вернется.

Я тут же вспомнила, что у меня тоже с ужином не густо, но решила обойтись полуфабрикатами. Что-то должно еще в морозилке оставаться.

Я снова взяла телефон, открыла файл и стала читать.

Вначале шли эмоциональные излияния Вики по поводу объявленного ей выговора и бесхребетности Скворца, который не смог отстоять ее перед главным, и я их спокойно пропустила. Потом, наткнувшись на имя «Вася», принялась читать внимательно.

По всему получалось, что, едва дождавшись конца рабочего дня, Вика отправилась к Смирнову. Не потому, что жить без него не могла, а потому что больше было не с кем провести время. При всей своей взбалмошности, ветрености и видимой психической стабильности Вика, оказывается, подвержена жестким депрессиям. И во время эмоциональных спадов, случающихся довольно часто, не может оставаться одна. Возможно, это и является одной из причин, по которым ее интимные партнеры меняются так часто.

Предупреждать Васю о своем визите Вика не стала, справедливо рассудив, что это лишнее — идти от силы минуты четыре, а после звонка фотограф вполне способен куда-нибудь улизнуть. Однако Смирнов Викиной инициативы не оценил, попытавшись прямо перед ее носом негостеприимно захлопнуть дверь. Андриенко извернулась, ловко вставила ногу в щель и вошла в квартиру, отпихнув Васю.

— Здрасте, — ехидно прокомментировал тот ее вторжение, — давно не виделись. И чего тебя в мою скромную обитель занесло?

— Фу, Вася, как грубо! Да ты никак не рад мне? — Вика делано расширила глаза, изображая крайнюю степень изумления. — Так дорогих гостей не встречают!

— Вот именно, дорогих, — буркнул Вася. — Ты мне всегда очень дорого обходилась.

— Ой-ей-ей! Не смеши меня, — не согласилась с ним Вика, — еще кто кому обходился. Ладно, давай не будем ссориться. Завари-ка лучше чаю, замерзла я что-то.

— Лето на дворе, — заупрямился Вася.

— Дождливое лето, — капризно заныла в ответ Вика. — Я ноги промочила, сама промокла.

— Это — не ко мне, это — к печке. — Вася угрожающе надвинулся на Вику, стараясь оттеснить незваную гостью обратно к двери. — От чая шкарпетки не сохнут.

Андриенко вывернулась, шмыгнув под рукой у хозяина, и, отскочив на безопасное расстояние, передразнила его:

— «Шкарпетки…» Да у меня и нет на ногах никаких носков! Тебе что, воды жалко вскипятить?

— Жалко, — зло откликнулся Вася, прикидывая, как вышвырнуть нахалку в подъезд.

Вика, разгадав его намерение, торопливо заговорила:

— Васечка… ну миленький, ну хорошенький… пожалуйста, угости чаечком, век не забуду! Не дай помереть во цвете лет от жажды, верой и правдой служить буду, любое желание исполню, все последние сплетни расскажу…

Вика остановилась, переводя дух. Смирнов тоже замер, стараясь вникнуть в суть всего, что она протараторила. Для него важно было решить, сказала гостья что-нибудь обидное или нет? Может, кому другому это не составляло труда, но для Васи всегда было проблемой осмыслить предложение, состоящее более чем из трех слов, а уж произнесенное в таком темпе и подавно. Но поскольку последние три слова фотограф расслышал хорошо, то теперь мучительно размышлял: выгонять Вику или послушать все-таки сплетни, которые она хочет ему рассказать?

Наконец корыстное желание победило, и Смирнов смилостивился:

— Ладно, черт с тобой, оставайся. Только смотри, не лазь никуда!

Вика согласно затрясла головой, скинула мокрые туфли и забралась с ногами на диван, изображая полную покорность. Вася проследил за ее действиями, удовлетворенно кивнул и пошел на кухню заваривать чай.

Пока он там стучал чашками и ложками, Вика принялась осматриваться. Дверь в лабораторию была приоткрыта, и оттуда падала узенькая полоска света, неодолимо маня ее к себе. Искушение заглянуть в святая святых местного папарацци было столь велико, что Андриенко даже привстала и инстинктивно вытянула шею. Но тут хозяин дома бодро затопал по коридору, и Вика, поспешно вернув голову в нормальное положение, откинулась на спинку дивана.

Вдруг шаги стихли. По-видимому, Смирнов что-то забыл на кухне, потому что он чертыхнулся и дробно застучал жесткими тапками обратно. Вика, воровато оглянувшись, быстрым движением расстегнула пуговичку на блузке так, чтобы стал виден изящный кружевной бюстгальтер, один из последних подарков Яковлева, поддернула и без того короткую юбчонку и приняла соблазнительную позу. Теперь можно было сделать вид, что она задремала, разомлев от тепла…

— О, ты что, спишь, что ли? — изумился вернувшийся Вася.

Вика открыла глаза и сладко потянулась:

— Уютно у тебя, тепло, вот меня и разморило, — ответила разнеженным голосом.

— А раньше, помнится, тебе не нравилось.

— Позлить тебя просто хотела, — махнула рукой Вика. И затем, словно собравшись с духом, со слезой в голосе произнесла: — Знаешь, Вася, я ведь всегда тебя любила. И до сих пор люблю. Никогда не прощу себе, что мы с тобой расстались…

Андриенко громко всхлипнула и, взяв со стола салфетку, промокнула глаза.

Как большинство мужчин, Смирнов не выносил вида женских слез: в такие моменты он чувствовал себя беспомощным мальчишкой. И так же, как другие мужчины, готов был на многое, только бы избавиться от лицезрения женской истерики.

Правда, в глубине души Вася считал Вику настоящей стервой, способной на любую гадость, но это не помешало ему тут же броситься ее утешать.

— Ну, Вик… ты что, перестань… — растерянно забормотал он, пытаясь неловко вытереть ей лицо. — Ну, слышь, не надо, не плачь…

Но гостья заревела навзрыд. Уткнулась в пахнущее давно не стиранной водолазкой и сигаретами «Кент» плечо фотографа и, обняв его, запричитала:

— Васенька, миленький, как я соскучилась по тебе…

Слезы покатились по ее щекам, градом падая в вырез блузки и теряясь в кипенно-белых кружевах на пышной груди.

Вася остолбенело следил за их падением, чувствуя, как истома охватывает тело. Дыхание его стало тяжелым и частым, на лбу мелкими бисеринками выступил пот. Наконец, он не выдержал и, легко касаясь пальцами, провел по мокрым Викиным щекам. Затем притронулся к шее и, аккуратно поддев тоненькую бретельку лифа, сдвинул ее с плеча. А две последние, самые крупные, слезинки, скатившиеся из-под закрывшихся Викиных век, склонившись, снял губами.

Когда все закончилось, Вася растянулся на диване и удовлетворенно захрапел, сладко улыбаясь и чмокая губами во сне. Поспать после секса было его слабостью. Вика же, встав, брезгливо отряхнулась, словно кошка, только что сбросившая с себя кота, и, поминутно оглядываясь на Смирнова, на цыпочках пошла к лаборатории.

Вася очень любил деньги и был хорошим фотографом, но способность раскрывать причинно-следственные связи не относилась к числу его достоинств. Да и активная мозговая деятельность не являлась его сильной стороной, иначе бы он не потерял бдительности и не уснул. Но однако, на его беду, это случилось, и теперь, пока Смирнов пребывал в царстве Морфея, Вика стояла и осматривалась в его лаборатории. Она вдруг с удивлением обнаружила на снимках, сделанных Васей, Лесю. И не одну, а с мужчиной. Только не с Павлом, а с супругом — Виктором Правдиным. Не долго раздумывая, Андриенко быстро собрала готовые фотографии, сложила их в сумку и туда же сунула фотокамеру. Потом вернулась и, просмотрев файлы компьютера, стерла папку со свежими кадрами. Вряд ли она в тот момент отдавала себе отчет — зачем? Скорее всего, поступила так, подчиняясь мгновенному импульсу.

Интуиция подсказывала ей, что эти фотографии еще сыграют свою партию, но сначала должны сработать те, которые сняла она сама.

«Зачем мешать все в одну кучу? — рассуждала Вика. — Вася того и гляди вмешается и всю игру мне испортит».

За время, прожитое со Смирновым, она хорошо изучила любовника и знала: если тот что надумал, переубедить его очень сложно. Гораздо проще было расстроить планы фотографа.

Теперь нужно как можно скорее уносить ноги, пока Вася не проснулся. Вика схватила одежду, выскользнула в коридор, там натянула юбку с блузкой и, сунув ноги в мокрую обувь, захлопнула за собой дверь. Застегивалась она уже на лестнице, быстро сбегая вниз.

Глава 21

Вечером читать дневник Вики мне было некогда, и я смогла вернуться к нему только ночью, уложив спать Андрюшу и дождавшись, когда уснет Дан. Устроилась с ноутбуком на кухне, забравшись с ногами на диван, нашла дату в Викином дневнике, на которой прервалась, и продолжила его изучение.

Вика узнала о смерти Леси утром, когда чистила зубы. Из телевизора, включенного на полную громкость, вдруг донесся обрывок фразы: «…гибели жены мэра», и она вылетела из ванной комнаты, даже не сполоснув рта.

— Время смерти должна установить судебно-медицинская экспертиза, но уже сейчас ясно, что назвать его можно весьма приблизительно. Дело в том, что тело несколько часов пролежало в горячей воде, — бойко стрекотала молодая журналистка, — и трупное окоченение, по которому в основном и устанавливается время смерти, не наступило. Муж Леси Каревой, мэр города Виктор Правдин, в данный момент дает показания. Алиби его не вызывает сомнений: на момент смерти жены он находился в закрытом загородном клубе.

Розовая пена от пасты капала с Викиных губ на шелковый халатик, но она, ничего не замечая, завороженно смотрела на экран.

— Хорошенькое дело, господин мэр… — пробормотала Андриенко. — А жену-то, похоже, именно вы грохнули. Ваше алиби не вызывает сомнений, только пока следствие не ознакомилось с теми снимками, что находятся у меня.

Когда-то на корпоративной вечеринке Вика встречалась с Виктором Правдиным, и тот должен был ее помнить. Почему бы не воспользоваться случаем и не попытаться возобновить знакомство? Теперь мэр — вдовец и, значит, завидный жених. В ее воображении тотчас возникла картинка: Виктор в черном смокинге переносит ее, Вику, утопающую в пене белых кружев, через порог собственного дома…

Вика достала косметичку и принялась наносить подходящий случаю макияж. Затем разыскала в записной книжке домашний телефон Правдина, набрала номер и, представившись одноклассницей и подругой Леси, попросила разрешения явиться лично, дабы принести свои соболезнования.

Через полчаса Андриенко уже была у коттеджного поселка. Охранник с внешностью молодого Марлона Брандо, дежуривший на воротах, видимо, был предупрежден, потому что сразу распахнул створки и проводил Вику сочувственным взглядом. Молодая хозяйка была симпатична парню, и ему казалось, что смерть Леси должна у всех вызывать такую же горечь, как у него самого.

Тем временем Вика шла по дорожке, представляя, как Виктор благосклонно выслушивает ее соболезнования. Несмотря на скорбь, он отметит Викину красоту и проводит гостью в гостиную. А там она предложит ему свою помощь, и это приведет к тому, что впоследствии дождливые осенние вечера они будут проводить вместе.

Действительность оказалась несколько иной. Дверной звонок почему-то не работал, и гостья отбила все костяшки пальцев, колотя в дверь. Но когда с досады она пнула створку ногой и собралась уйти, та вдруг медленно отворилась. В образовавшейся щели появился Виктор с помятой физиономией.

— Ты кто? — спросил он и икнул.

Вику неприятно поразило, что Правдин даже не вспомнил ни ее, ни договоренности о визите. Но она тут же справилась с эмоциями и затараторила:

— Я подруга Леси, только что звонила.

Поскольку мэр молчал, глядя на нее затуманенным взором, Вика заговорила вновь:

— Мы должны были сегодня встретиться с Лесей. И вдруг я включаю телевизор — и что узнаю! Боже мой, в это трудно поверить! Такая молодая и красивая, и ее больше нет… Почему в жизни бывает подобная несправедливость? Почему смерть забирает лучших людей, оставляя жизнь насильникам и мерзавцам? Я не могу смириться с несуразностью этого мира! Позвольте мне разделить с вами горе… — умоляюще закончила Андриенко, и с ее ресниц сорвались слезинки.

Глаза хозяина дома прояснились, он всхлипнул, и дверь открылась пошире.

— Проходите. — Виктор посторонился, пропуская Вику в холл.

Она вошла, с удивлением осмотрелась. В воздухе витал тяжелый запах перегара и сигарет, а сам Правдин оказался не в домашней одежде, как можно было предположить по его всклокоченной голове, а в дорогом, хотя и изрядно помятом костюме.

Виктор жестом показал на дверь в гостиную. Там, на маленьком журнальном столике, стояла початая бутылка коньяка «Хеннесси», рюмки и тарелка с нарезанным лимоном.

Разлив коньяк по рюмкам, Виктор сказал:

— Помянем Лесю.

Они выпили, не чокаясь, затем вдовец, взглянув на гостью в упор, спросил:

— Ты кто? Я тебя не помню, хотя знаю всех Лесиных подруг — они присутствовали на нашей свадьбе. Тебя среди них не было.

Вику прошиб холодный пот. Она подумала, что ошиблась, приняв Виктора за смертельно пьяного. Теперь нужно тщательно подбирать слова, чтобы не попасть впросак…

— Мы учились в одном классе, и Леся была одной из самых близких моих подруг. Правда, в последнее время пути наши несколько разошлись, что было связано со спецификой моей работы, с частыми командировками. Вот и на свадьбу к вам я не попала — снова в командировке была, — притворно вздохнула Вика, опять пустив слезу.

Правдин вдруг застонал и, схватившись за голову, начал раскачиваться из стороны в сторону, причитая:

— Господи, бедная девочка! Видит бог, я этого не хотел! Не хотел!

«Нет, все-таки он действительно пьян», — с облегчением подумала Вика, брезгливо наблюдая его истерику. И потянулась к сумочке, чтобы на всякий случай включить диктофон, но Правдин вдруг схватил ее за руки и задышал прямо в лицо почти суточным перегаром:

— Моя ненависть ее убила! Это я виноват, что Леся погибла! Я даже не дал ей ничего сказать в свое оправдание, не выслушал ее! А теперь Леси нет… Нет! И ни-че-го не изменишь! — Вдовец упал лицом в ладони и зарыдал.

Вика обняла его за плечи и принялась успокаивать, как ребенка.

— Ш-ш-ш, все пройдет… — шептала она. — Рано или поздно любая боль проходит, а живым надо продолжать жить. На все воля божья.

Виктор, который пил с момента ссоры с Лесей, вдруг почувствовал, как тело, напряженное словно струна, стало расслабляться. В голове все завертелось, и от успокаивающего Викиного голоса он унесся назад во времени, попав вдруг в тот страшный для себя период, когда тяжело переживал утрату любимой матери. Точно так же сидя на этой тахте, тогда его успокаивала Леся. Она обнимала его и, гладя, шептала те же слова. Виктор склонился к теплому Лесиному плечу, почувствовал запах ее волос и, прижимаясь к щеке, произнес:

— Я люблю тебя.

— И я тебя тоже, — сказала она, отвечая на его поцелуй.

И сейчас так же ответила на его поцелуй, и желание забыть обо всем, погрузившись в уютное тепло жены, овладело им. Виктор прошептал:

— Я хочу тебя…

Вика не ожидала, что так легко достигнет своей цели. Она таяла от его ласк, извиваясь, как змея, и чувствовала себя счастливой.

Никогда раньше Андриенко не испытывала того странного чувства, что охватило ее сейчас. Это было похоже на порхание бабочки над цветущим лугом, или на полет ласточки в небесной вышине, или на паренье орла над снежными вершинами в багрово-золотистых лучах заходящего солнца. Ощущения, ни на что не похожие, но такие прекрасные, что душа Вики переполнилась счастьем, овладели ею, и из груди вырвался крик.

— Леся, Лесенька… — зашептал вдруг Виктор, целуя ее, — девочка моя ненаглядная… Ты прости меня, я не ведал, что творю. Я жить не могу без тебя, деточка. Я так люблю тебя, что готов на все…

То, что почувствовала в тот момент Вика, сравнить можно, пожалуй, с падением в пропасть. Все внутри нее вскипело, она вскочила с дивана и, оттолкнув Виктора, приготовилась дать ему отповедь. Но тот уже спал, счастливо улыбаясь во сне.

Вика обессиленно села и заплакала. Чуть ли не впервые — совершенно искренне.

— Ну, почему, — горестно причитала она, — почему я не могу быть счастливой, как другие? Почему не люблю тех, кто любит меня? Почему, когда я нашла наконец того, кто смог подарить мне блаженство, оказалось, что я всего лишь украла ласки у другой? Я неудачница? — истерично вопрошала Вика, глядя куда-то в потолок.

Потом, так и не найдя ответа, встала, умыла зареванное лицо, припудрила покрасневший нос и ушла, оставив Виктора смотреть свои сны.

На следующий день, когда Правдин услышал в телефонной трубке ее голос, его словно ударило током. Он дернулся, хоть и смутно, но вспомнив произошедшее, и, с трудом выговаривая слова, произнес:

— Вика, вы простите меня, ради бога, за вчерашнее.

— Да-да, я все понимаю, — пробормотала Вика, досадуя на себя за несвоевременный звонок. — Но мы, кажется, уже были на «ты».

— Нет, я так не могу. Давайте не будем переходить границ. То, что я… то, что мы… — Он запнулся, испытывая крайнюю степень неловкости и смущения. Затем, видимо найдя в себе силы, продолжил: — То, что произошло между нами, было ошибкой. Извините меня.

— Но я могла бы помочь в вашем горе, — возразила Вика. — В одиночестве тяжелее переживать горечь утраты…

— Нет-нет, — торопливо перебил ее Виктор, — нам лучше больше не видеться.

И он поспешно, боясь ее возражений, положил трубку.

— Понятно, — стиснув зубы, прошипела оскорбленная Вика, — решил всю вину на меня переложить, вроде бы сам и ни при чем. Ладно-ладно, посмотрим, кто кого…

Вика достала фотографии, сделанные Васей, и вложила их в конверт. В этот момент в дверь позвонили, и она заметалась по комнате, ища, куда бы его спрятать. Так и не придумав ничего дельного, поспешно сунула конверт в «Космополитен» и лишь тогда пошла открывать.

За дверью оказалась Сусанна.

— Ну? — вместо приветствия изрекла Вика. — Чего тебе?

Сусанна улыбнулась — к перепадам настроения Андриенко в редакции относились снисходительно.

— Привет. Ты чего так долго не открывала? Не одна, что ли?

— Вот еще! — фыркнула Вика. — Если не открываю, так что, сразу не одна?

Сусанка пожала плечами, прошла в комнату и уселась. Потом вытащила сигарету, прикурила и, затянувшись, спросила:

— Куда все подевались? Никого не могу найти. Сегодня что, открылся мертвый сезон? В смысле, все умерли?

— Вот это ты в точку. Умерли — не умерли, но все по дороге на кладбище. Через два часа Лесю, жену мэра, хоронят.

— Да? — Глаза Сусанки округлились. — А что с ней случилось?

— Здравствуйте, посланцы дружественного Марса! — по-русски в пояс поклонилась Вика. — Ты где была? Весь город об этом гудит!

— Стихи писала у себя в общаге…

— Много написала? — хмыкнула Вика, к поэзии относившаяся скептически. — Надо ж так в прострацию впасть, чтоб вообще ничего вокруг себя не видеть!

— Так что, все там?

— Все, все. Ну, или почти все.

— А ты? — не унималась Сусанна.

— А я это я, — разозлилась почему-то Вика. — Ты зачем пришла? Узнать, где все? Узнала вот, и вали.

— Тю, Вик, ты чего? — удивилась Сусанка, перейдя от волнения на южный говор. — Ну, ладно, раз ты не в духе, я пошла.

Когда за гостьей захлопнулась дверь, хозяйка вернулась к столику, на котором оставила «Космополитен», и с ужасом обнаружила, что журнала нет. Вику словно бросили в прорубь, так у нее заломило зубы. Она кинулась вслед за Сусанкой, сбежала вниз по лестнице и, толкнув входную дверь, нос к носу столкнулась с Васей.

— Ага, очень хорошо, — зловеще произнес тот, надвигаясь на нее своим жилистым телом. — Ты, надеюсь, догадываешься, что я с тобой сейчас сделаю?

— Спокойно, Вася, спокойно, — попятилась от него Вика, предупреждающе выставляя вперед руки.

Смирнов рывком бросился к ней и вцепился в горло. Андриенко стало страшно.

— Я тебя придушу, если ты сейчас же не отдашь мне фотографии, — прошипел Вася.

Конечно, он обладал недюжинной силой, но в то же время Вика прекрасно знала, что с мыслительной деятельностью у парня туговато. Поэтому миролюбиво, на сколько позволяло прихваченное горло, просипела:

— Ты бы мне сначала объяснил, в чем дело, а потом душил. Убьешь до смерти, так все равно ведь ничего не получишь.

— Придушу и получу. Я твою хату щас всю вверх дном переверну!

— Может, сначала перевернешь, а потом душить будешь? — обреченно, чувствуя, что в легких кончается воздух, прохрипела Вика.

Вася, подумав, отпустил ее и скомандовал:

— Пошли.

В течение следующих тридцати минут Викина квартира планомерно превращалась в руины.

— Ты случайно меня с кем-нибудь не перепутал? — уныло спросила Вика, наблюдая за падением очередной порции книг с полки.

— Не перепутал! — зло ответил фотограф. — Знаю тебя, как облупленную. Только ты на такую подлость способна.

— Вася, да ты что? — делая круглые глаза, изумилась Вика. — Хоть бы объяснил мне, в чем дело-то, а? Расстались мы с тобой, довольные друг другом, что же потом произошло?

— А то ты не знаешь! — Вася приостановил разгром квартиры, чтобы изобразить руками недоуменный жест. — Ой, какая наивная девочка!

— Постой, о чем речь? Ты уснул, я тихонько встала и ушла, потому что предпочитаю спать в своей постели. Ну, дверь, конечно, не закрыла. А как же без ключа-то? Разве что твоим, так я опять виновата была бы, что тебя заперла.

В ответ Вася схватил вазу из богемского хрусталя и запустил ее Вике в голову.

— Да что происходит? — взвизгнула та, едва успев увернуться и с содроганием глядя на кучку осколков, оставшуюся от прекрасной вазы. — Пропало что-то, да? Но я никак не могла подумать, что тебя ограбят, пока ты будешь спать. Думала, ты сразу проснешься и закроешь дверь.

— Я и проснулся, и закрыл дверь! — заорал Смирнов. Но вдруг страшная догадка мелькнула у него в мозгу, и он замер с открытым ртом. В доме мог побывать кто-то чужой!

Парень внимательно всмотрелся в честное Викино лицо и утвердился в своем предположении. Не могла бы она выглядеть столь искренней и удивленной его поведением, если взяла снимки сама! Да и сделано все было слишком профессионально — куда глупенькой Вике догадаться стереть все из памяти компьютера. А камеру забрали, чтобы просмотреть весь отснятый материал…

Вася моментально взмок до трусов, ощущая, как пот стекает тоненькой струйкой по спине.

— Что, все-таки не ты?! — Во рту у него пересохло, и голос прозвучал сдавленно.

Вика с удовлетворением отметила, что он все-таки попался на ее уловку, и теперь только нужно правильно довести свою партию до конца.

— Ты зачем вчера ко мне приходила? — нервно спросил Смирнов.

— Просто так пришла. Тоскливо одной было, вот я и… — пожала плечами Вика.

— Тебя никто не просил зайти ко мне?

«Господи, да он думает, что его подставили», — догадалась Вика и едва удержалась от смеха.

— Нет-нет, что ты! — испуганно возразила Андриенко, намеренно пережимая в «искренности», рассчитывая, что фотографа опять посетят сомнения, и он оставит ее в покое. Главное теперь соблюсти меру, ибо, если Васины сомнения перерастут в твердую уверенность, вполне возможно, что ей опять придется туго.

— Я пропал! — Вася сел на табуретку и закручинился.

Он выглядел таким беззащитным, что Вике даже стало немного жаль его. Ей вдруг захотелось все ему рассказать и, найдя в его лице единомышленника, разработать вместе план дальнейших действий. Расслабиться до конца ей не позволили наливавшийся на руке синяк и все еще болевшая шея.

— Может быть, все же расскажешь, что у тебя пропало? Тогда мы вместе поищем, — невинно хлопнула ресницами Вика.

— У меня была надежда, что это сделала ты. А раз не ты — искать бесполезно. Их забрали не для того, чтобы потом отдать.

— Да кого — их?

— Теперь уж все равно, — махнул Смирнов рукой. — Фотокамера у меня пропала. И снимки мэра города. Скандальные. Даже больше — криминальные. Я думаю, он сам свою жену убил. А раз так, то мне теперь как свидетелю угрожает опасность. И тебе, между прочим, тоже, — почему-то обрадовался Вася.

— Да? — испуганно всплеснула руками Вика и заметалась по комнате. — Боже мой, что же делать, что же делать… И зачем я к тебе только пришла в тот день! — заорала она на любовника. — Опять из-за тебя в историю влипла! Да еще ты мою квартиру разгромил! Разве можно твою фотокамеру среди книг спрятать, идиот?!

Хозяйка дома сейчас была похожа на разгневанную фурию. Василий почувствовал себя виноватым и, молча выскользнув за дверь, побрел домой.

Вика же поздравила себя — хорошо, что догадалась спрятать фотоаппарат в камере хранения на вокзале. А затем принялась размышлять, куда делись фотографии. Конечно, они у Сусанки, и надо их у нее забрать. Но как?

Помозговав немного и с трудом подавив стойкое отвращение ко всякого рода извинениям, Адриенко набрала знакомый номер:

— Сусан, ты меня прости, — голосом, полным раскаяния, начала Вика, — у меня неприятности, вот я и сорвалась. Сама не знаю, как получилось. Простишь?

«Да уж конечно, — подумала Сусанна, — дождешься от тебя извинений просто так, как же! Не иначе понадобилось что-то».

— Сусанна, ты чего молчишь? Простишь, да? Ну, я очень виновата, понимаю. Но в последний раз — простишь?

— Прощаю, — неохотно обронила Сусанка.

— Вот и отлично, — радостно защебетала Вика. — Слушай, ты у меня случайно журнал не взяла? «Космополитен».

— Взяла, — ответила Сусанна. — Я положила его в сумку и как раз хотела сказать тебе, а ты тут наскочила на меня, вот из головы все и вылетело. Ты же обычно позволяла брать читать, а теперь нельзя, да?

У Вики отлегло от сердца.

— Можно, можно, — заверила она Сусанну. — Я такая задуренная сегодня, просто подумала, что потеряла журнал. Только этот номер я еще не успела прочитать. Я его сейчас заберу, а попозже тебе отдам, ладно?

— Ладно, приходи, буду дома, — ответила Сусанна. А про себя подумала:

«Странно, с чего вдруг такая любезность? Наорала на меня, а потом вдруг «извините», «простите»… Непохоже на Вику».

И, достав из сумки журнал, она начала рассеянно его листать. Из середины выпал конверт. Разглядев фотографии, Сусанна присвистнула:

— Вот это да! Значит, говоришь, журнал тебе нужен? Проверим… А заодно и сделаем вид, что ничегошеньки я не видела и понятия ни о чем не имею.

С этими словами она зашвырнула конверт с фотографиями под тумбочку в прихожей. Минут через десять в дверь ввалилась Вика, торопливо заговорив:

— Еле добралась, машину поймать не могла.

— Так ты бегом, быстрей бы получилось, — холодно посоветовала Сусанна.

— Давай! — нетерпеливо протянула руку Андриенко, не ответив на ее реплику.

Сусанна отдала ей журнал, Вика схватила его и раскрыла посередине. Потом пролистала, потрясла, пролистала еще раз и, в упор глядя на Сусанну, спросила:

— Где?

— Что — где? — изобразила та изумление. — Да не нервничай ты так, а то родимчик хватит! Потеряла что-нибудь?

— Здесь был конверт, — медленно произнесла Вика, — а теперь его нет.

— Не знаю, — беззаботно пожала плечами Сусанна, — может, выпал, когда я журнал уронила? Поищи на полу.

Вика мигом встала на четвереньки и поползла по полу. Увидев желанный конверт под тумбочкой, хищно схватила его и прижала груди.

— Что там у тебя? — как будто невзначай поинтересовалась Сусанна.

— Да так, ерунда, — отмахнулась Вика. — Спасибо, что подождала, и пока! Я побежала!

— Беги, беги, только ноги береги, — вслед ей пробормотала Сусанка, закрывая дверь.

Теперь Вике нужно было успеть на церемонию прощания с Лесей. Она всерьез опасалась, что на поминки ее не пустят, значит, все следует сделать на кладбище. Коротко набросав статью, главной целью которой было обвинить Виктора в умышленном убийстве, Адриенко положила ее к фотографиям и заторопилась на погост.

Когда она туда приехала, панихида уже заканчивалась. На предупреждающий жест охранника Вика показала свое удостоверение и, подойдя вплотную к мэру, протянула ему конверт:

— Возьмите, это будет вам интересно.

Поглощенный своим горем, Правдин машинально взял конверт, даже не сразу сообразив, кто перед ним. И лишь когда женщина повернулась, чтобы уйти, взгляд его обрел осмысленность. Глядя вслед удаляющейся Вике, он чувствовал, как у него внутри образуется саднящая пустота, словно ему сейчас собираются выстрелить в спину. Но тут его тронули за плечо, и вдовец, вздрогнув, подошел к могиле и бросил на крышку гроба горсть земли.

Вечером того же дня в квартире Вики раздался телефонный звонок.

Голос сначала показался ей незнакомым, настолько он был старым и больным.

— Что ты хочешь? — устало спросил Виктор.

— Не поняла? — Адриенко пыталась тянуть время, чтобы правильнее провести разговор.

— Все ты поняла, мерзавка! — рявкнул Правдин.

— Зачем же так грубо? Между прочим, я в ногах у своей мертвой жены с другой женщиной не спала. Так что, кто из нас мерзавец, еще вопрос.

— Что ты хочешь за эту фальшивку? — тяжело задышал он и закашлялся.

— А, вот вы о чем… — улыбнулась Вика. — Ну, фальшивка или не фальшивка, не нам решать. Тут, я думаю, компетентные органы разберутся.

— Фальшивка твоя статья, от первой и до последней строчки! — вспылил Виктор.

— Но фотографии-то настоящие. И время на них указано подлинное. Хотя, судя по вашим показаниям, вы в тот момент были в клубе, — ехидно сказала Вика. — Посему я хочу сто тысяч. Долларов. Не так уж и много.

— Да ты ненормальная! — Виктор вдруг успокоился. — А может, мне нанять ребят, пусть тебе голову открутят, а? Дело благое, мне на небесах зачтется. Как думаешь?

— Я думаю, что вас это не спасет. Дискета, снимки и статья лежат в надежном месте. И если что со мной случится, все сразу отправится в прессу. Тогда карьере вашей конец. И это в лучшем случае. А если не повезет, придется лет десять париться на нарах.

Воцарилась тишина. Потом еще более усталым, каким-то бесцветным голосом Правдин равнодушно произнес:

— Пятьдесят — или ничего.

И положил трубку.

Я закрыла файл и отправила компьютер в спящий режим. Теперь мне стало абсолютно ясно, откуда в квартире Вики взялись пятьдесят тысяч долларов со странной запиской на дне: «Подавись, сука!» Значит, Правдин сначала заплатил Андриенко, а потом, понимая, что шантажистка, начав тянуть деньги, никогда не остановится, попросил моего мужа провести расследование. И на снимке, над которым тогда склонились с лупой Ефимов и Даниил, была Вика. Видно, фотограф на похоронах случайно поймал ее в кадр.

В этот момент скрипнула дверь, и я, вздрогнув, обернулась. Рыжая персидская кошечка направлялась на балкон. Походкой усталой тигрицы вперевалочку Дюша прошла через комнату, остановилась вылизать бок и двинулась дальше.

А за окном стучал дождь, я, зачитавшись, даже не заметила, когда он начался. В монотонный стук капель вплетался какой-то странный звук, как будто кто-то тонким пальчиком трогал струну. Нет, даже не струну, а три рояльных струны ми-бемоль, которые недотепа-настройщик не сумел подтянуть в унисон, и они дребезжали, перекатываясь по обертонам от «ре» к «ми», своей незамысловатой мелодией вызывая ощущение тихого счастья. И, закрыв глаза, можно было представить бревенчатый дом, камин с потрескивающими в нем дровами и шкуру белого медведя перед ним, на которой так приятно растянуться, ощущая упругость меха и вдыхая терпкий запах медвежьей кожи.

И вдруг порыв ветра взбил вверх штору. Хлопнуло на кухне окно, а балконная дверь медленно начала закрываться. Я с ужасом поняла, что сейчас произойдет: котенок, ничего не замечая, продолжал свой путь к балкону, и если будет новый порыв ветра, дверь захлопнется, зажав тщедушное тельце нашей питомицы.

— Дюша, стой! — заорала я, неуклюже падая на живот и хватая край полощущейся гардины. Дверь, зацепившись за ткань, на мгновение притормозила свое движение, но новый порыв ветра сорвал ее с места и толкнул дальше.

Жуткий вопль котенка, стук двери, мой крик… В первое мгновение мне показалось, что тяжелая дверь разрубила малышку пополам. Я, рыдая, бросилась к ней, а она вдруг поползла, опираясь на передние лапы и безжизненно волоча задние.

— Что случилось? — в дверях стоял Даниил и щурился от яркого света.

— Дюшу дверью стукнуло, — заплакала я, — она теперь лапки тянет. Смотри!

— Ясно, — нахмурился Дан. — Придется соседа будить.

— Неудо-о-обно, — завыла я, — ночь на дворе-е…

— Неудобно штаны через голову надевать, — не слишком любезно оборвал меня Дан, набирая номер телефона. — А Михалыч как врач, пусть и звериный, привычен к ночным звонкам.

Вскоре Михал Михалыч уже осматривал Дюшу, бубня себе под нос:

— Так, посмотрим, что здесь у нас? Лапки — целы, ребрышки — целы, хвостик — на месте, позвоночник не сломан…

— А почему она задние лапки волочит? — нервно икнула я.

— Шок, — успокоил меня Михалыч. — Ей больно, и она крайне напугана. Я сейчас сделаю обезболивающий укол, и Дюша уснет. Думаю, завтра уже все будет хорошо. А если возникнут какие проблемы — немедленно звоните мне.

Ветеринар набрал в шприц лекарство и только попытался сделать укол, как кошка шустро вскочила, рывком перебросив неподвижную часть тела, и попыталась скрыться под диваном.

Я кинулась ее ловить.

— Ух ты, хороший знак, — обрадовался Михалыч. — Ну что ж, попробуем еще раз. Держи… — Он снова набрал лекарство в шприц, а я нежно, но крепко держала котенка. И вскоре Дюша затихла, преданно глядя мне в глаза и прижимаясь всем тельцем.

Даниил проводил Михалыча досматривать сны и, позевывая, спросил:

— Ты когда спать пойдешь?

В ответ я пожала плечами.

— Ясно. И зря. Спокойной ночи, — сказал муж.

— Угу, спокойной.

В отличие от Дана спать мне решительно расхотелось. Но через пару минут, заметив, что котенок уснул, я осторожно положила Дюшу в корзинку и с наслаждением улеглась в постель. Нет, положительно, жизнь налаживается. Когда есть информация, неизвестность уже не пугает и становится легче жить. Хотя, конечно, до полной ясности картины еще далеко.

Глава 22

Телефон назойливо звонил, не оставляя никакой надежды на продолжение сна. Я попыталась закрыться подушкой, но без толку. Тогда нащупала трубку рукой и, прижав ее к уху, услышала:

— Здравствуйте!

— Привет, — буркнула я, абсолютно уверенная, что кто-то ошибся номером.

— Мне нужна Диана, — жизнерадостно продолжал молодой тенорок, прогоняя остатки моего сна.

— Слушаю вас. — Я зевнула и потянулась.

Хорошо, что у нас еще не распространены видеотелефоны — на мой взгляд, они должны сильно осложнить жизнь.

— Я — Юра, хозяин щенка чау-чау. Прочитал ваше объявление в газете и сразу решил позвонить.

— О! — только и смогла вымолвить я, моментально просыпаясь и судорожно пытаясь привести мысли в порядок. — Ю-у-ра, как хорошо, что ты позвонил! Мне непременно надо встретиться с тобой, и чем скорее, тем лучше.

— Я готов!

— Встречаемся через час в кофейне на углу улицы Зеленой. Сможешь прийти?

— Смогу, — хмыкнул парень. — Первый раз у меня свидание будет утром.

— Когда-то же надо начинать, — вздохнула я, с тоской думая, что его придется разочаровать. И как Юра отреагирует, еще неизвестно.

Чтобы как-то снизить накал его заинтересованности мною, я решила одеться наименее сексуально. Поэтому выбрала черное платье до пят, отдаленно напоминавшее облачение послушниц в монастыре.

Но едва я появилась, Юра вскочил и восторженно завопил:

— Вот это класс!

Я мысленно чертыхнулась, поставив себе двойку за знание психологии молодежи. Или парень нестандартен и необычность моего одеяния только разожгла в нем любопытство. В итоге разговор наш протекал в игриво-шаловливой форме, хотя я старательно оборонялась. И надо ж было так случиться, что как раз в тот момент, когда Юра поднес мою руку к губам, в кафе возник мой муж.

— Опачки! — будто бы весело обронил он, всем своим видом, однако, не выражая никакого восторга.

— Даниил, познакомься, это Юра, мой свидетель. Именно с ним я разговаривала на улице Зеленой, когда кто-то сбил Вику, — пошла я в атаку.

— Свидетель, говоришь? — угрожающе произнес Даниил, нависая над парнем.

Тот съежился и помрачнел.

— Да, свидетель, — я вскочила и загородила Юру собой. — Специально для тебя, чтоб ты не сомневался в моей невиновности.

— Я не сомневался! — заорал Дан, хватая меня за руку и дергая к себе.

— Сомневался, сомневался…

Я вырвалась из его цепких рук, достала из сумочки маленький диктофон и, помахав им перед носом мужа, нажала на кнопку: «Скажи мне, только честно, куда ты поехала после того, как мы расстались?» — донесся из диктофона голос Даниила.

— Ну! — победоносно посмотрела я на него. — Кто это говорил?

— Ты записала наш разговор на диктофон?! Ты что, все наши беседы записываешь?!

— Не надо передергивать. Ты, может, забыл, что я журналистка? Диктофон у меня всегда с собой. А кнопку я нажала случайно. Сегодня стала прослушивать свои записи и нашла эту.

— Докажи!

— Я предъявила бы тебе этот аргумент сразу, а не стала ждать несколько дней!

Даниил несколько раз открыл рот, собираясь что-то возразить, но потом, махнув рукой, в изнеможении плюхнулся на стул, стоявший рядом.

— Да, ты бы не промолчала, это уж точно. Только у меня не было сомнений в твоей невиновности, но я переживал, как на сообщение об аварии отреагируют другие. Что скажете, молодой человек? Вы согласны выступить в суде? — обратился Дан к Юре.

Юрий затравленно кивнул, еле приходя в себя от только что разыгравшейся перед ним сцены и явно радуясь, что буря обошла его стороной.

— Вот и отлично, — удовлетворенно кивнула я. — Кстати, а где Андрюшка? Дан, с кем ты его оставил?

— Мама моя пришла. А ты на что надеялась, когда, не разбудив меня и не предупредив, из дому ушла?

Я почувствовала себя виноватой и покраснела. По дороге к автомобилю, семеня следом за Даниилом, я поспешно придумывала, что бы такое сказать в свое оправдание, но помощь неожиданно пришла от самого супруга.

— Ладно, — буркнул он, — ты, наверное, забыла. Я вчера говорил, что до обеда свободен.

— Ну, ты! — задохнулась от негодования я.

С памятью у меня и правда не очень. Точнее, я частенько погружаюсь в свои мысли, улавливая только часть того, что мне говорит Дан. Так что тут мы с ним квиты, не только ж ему слушать меня первые десять секунд.

— Но-но! Это не снимает с тебя ответственности за содеянное, — поднял руку муж и быстро добавил, не давая мне возразить: — Андрюша с мамой, а я на работу, если претензии остались — выскажешь мне их потом.

Дан высадил меня около нашего дома и умчался, а я с тоской подумала, что сейчас мне не очень хочется беседовать со свекровью. Она хороший человек, и следует сказать, что мне с ней повезло, но порой она не может удержаться от морализирования.

Едва я открыла дверь, как почувствовала запах ванили.

— Мама, у нас Лиза! Она пирожки печет! — выскочил навстречу мне сынишка.

— Лиза? Вот здорово! — Я потрепала Андрюшу по кудрявой голове и прошла на кухню. — Здравствуй, Лизонька. Как отдыхалось? Как без нас жилось? Наверное, вспоминала нас незлым тихим словом: «чтоб вам там…»

— Нет, конечно, — смутилась Лиза, — я же вас, как родных, люблю.

— Ой, Лиза, извини, я забыла, что ты к моему юмору болезненно относишься. А чего ты прям светишься вся? — поинтересовалась я, хватая с тарелки пирожок и с наслаждением надкусывая.

— Я замуж выхожу.

Аппетит у меня сразу пропал.

— Кошмар! Ой, то есть я хотела сказать, поздравляю. И кто же сей счастливец? Он в курсе, какое сокровище получил?

Лиза засмеялась.

— Не знаю. Может быть.

Я вздохнула.

— Искренне ему завидую. И как я буду без тебя обходиться? Ты ведь, наверное, теперь уйдешь от нас?

Лиза виновато пожала плечами.

— Скорее всего. Но поработаю, пока не найдется мне замена.

Я опять вздохнула.

— Очень рада за тебя, Лиза. Где же ты жениха нашла? Неужели в горах?

— И да, и нет. — Лиза засмеялась. — Я ведь рассказывала, что в студенческие годы часто ходила в горы с друзьями?

Я кивнула.

— Так вот, в этот раз я даже не предполагала, чем закончится мой поход…

А дело было так…

Уже шли вторые сутки, как Леха Белов повис на страховочной веревке, зацепившись за карниз. От удара головой он время от времени терял сознание и парил в невесомости забытья, лишь изредка возвращаясь в реальность.

«За что?» — спрашивал себя Белов, а потом, так и не найдя ответа, снова погружался в полусон.

В какое-то мгновение Алексей вдруг ясно увидел себя вдвоем с Лизой. Та глядела на него влюбленными глазами и ждала от него единственных слов, которые должен произнести мужчина, собирающийся прожить с любимой женщиной всю жизнь…

Учеба подходила к концу, завтра предстояло распределение, и если он не предложит Лизе стать его женой, они расстанутся навсегда. Но он промолчал.

Ему казалось невероятно глупым жениться на первой девчонке, из-за которой у него затрепетало сердце. В мире столько красивых женщин, и он, Леха Белов, достоин обладать самыми лучшими из них! Да и что за любовь у них с Лизой? Тихая и размеренная, как расписание пригородной электрички. Ему же хотелось сказки странствий, праздника, карнавала. Чтоб были восторг и фейерверк чувств.

На следующий день их распределили по разным городам, и прощальный вечер Белов провел с яркой и роскошной Ларисой. Он отчаянно флиртовал с ней, сыпал шутками, а Лариса в ответ заливисто смеялась, запрокинув голову. И пусть ее красота оставляла Леху равнодушным, ловить на себе завистливые мужские взгляды было приятно.

Ощущение странной пустоты, которое он испытал, едва Лиза ушла из зала, застало его врасплох. Но бывший студент, а ныне молодой специалист, старательно выбросил его из головы.

После окончания института трое друзей по-прежнему ходили в горы, но уже без Лизы. Белов знал, что товарищи не одобряют его поступка, но пресекал все их попытки поговорить.

А жизнь вносила свои коррективы. Складывалось все не так, как Алексей мечтал: работа в конструкторском бюро, куда он попал после распределения, не нравилась ему, порядки в бюро отдавали рутиной, карьера не выстраивалась. Спасали от тоски только горы.

Когда к власти пришел Ельцин, в КБ, где работал Белов, перестали выплачивать зарплату, Алексей быстро сориентировался. Убрав диплом в стол, открыл свое частное предприятие и пустился в свободное плаванье. Теперь предаваться грусти стало некогда, надо было выживать.

Неожиданно даже для него самого дело у него пошло, и вскоре он развернулся и увеличил обороты.

О романтике и походах в горы пришлось надолго забыть. Потом был брак с эффектной и раскованной Мариной, который рухнул, стоило только бизнесмену Белову потерять деньги. А все произошло как-то сразу: вчера еще он был состоятельным и успешным человеком, и вдруг — подстава. Партнеры практически разорили его. Делить с мужем корку хлеба Марина, привыкшая к сытой жизни, не захотела и сразу подала на развод.

Сначала Алексей пытался барахтаться в житейских волнах, потом сложил лапки и начал медленно тонуть. Проживал день до вечера, заливая горе сивушной самогонкой.

Вытащили его из омута верные друзья, Петров с Аникеевым. Одним прекрасным утром, ввалившись в пропахшую перегаром и дешевыми сигаретами квартирку, они бросили на пол три комплекта альпинистского снаряжения и занялись приведением в чувство еще не совсем потерявшего человеческий облик начинающего алкоголика Белова.

Потом товарищи, как встарь, сидели у костра пели песни и говорили, говорили…

Вернувшись, Леха понял, что существовать, как раньше, он уже не сможет. У него появилась вера в себя, и главное — захотелось изменить свою жизнь. Продав те из ценных вещей, которые остались после банкротства и беспробудного пьянства, Белов занял недостающие деньги, купил подержанный автомобиль и принялся таксовать. Так началось его медленное восхождение вверх.

Теперь Алексей часто вспоминал Лизу. Ему страшно хотелось увидеться с ней, узнать, как сложилась ее жизнь, счастлива ли она. И каждый раз при мысли о ней его сердце сжималось от тоски. Белов даже сделал попытку разыскать ее, но быстро сдался, сказав себе, что не имеет права вмешиваться в Лизину жизнь: наверняка она давно замужем и растит детей.

«Лиза просто не может быть несчастна, — думал Леха, — она заслуживает самого лучшего в мире».

Вскоре Алексей раздал долги, купил телевизор и музыкальный центр, а потом и машину поменял. Но ему хотелось большего, он тосковал по тем временам, когда чувствовал себя независимым, состоявшимся человеком. Нужно было решаться опять круто поменять судьбу, но он все тянул.

В тот день все складывалось не так. Сначала Белов поругался с начальником, требовавшим его выхода в чужую смену, потом все самые хорошие заказы у него выхватили из-под носа, вдруг заскрипели тормозные колодки, а в довершение всего снова спустило колесо. Третий раз за последнюю неделю!

Леха довез свою последнюю пассажирку, развернул машину и помчался в таксопарк. Там, сославшись на боль в сердце, он отпросился с работы, написав заявление на отпуск за свой счет, и в тот же день уехал в горы. Один.

Но горы не любят одиночек. Конечно же, Белов знал об этом, но не мог ждать. Ему казалось, что именно там, в горах, он поймет, как ему жить дальше. Найдет простые и ясные ответы на все вопросы. Узнает, почему каждое утро просыпается с ощущением своей ненужности, с чувством, будто живет чужой жизнью, а его собственная проходит стороной. Разберется, наконец, что делать, чтобы вновь стать счастливым.

Скала была трудной. Леха наметил путь, осмотрев захваты и упоры, хлопнул рукой по крючьям, проверяя еще раз, на месте ли те, и приступил к восхождению. Он карабкался вверх, думая, что совершенно точно вернется другим человеком. У него хватит на это сил!

Белов только на мгновение отвлекся, задумался, погрузившись в воспоминания, как вдруг понял, что не видит скалы. Туман был вязкий, густой, молочно-белый.

Сначала намеченный путь помнился, и ему казалось, что можно строго придерживаться ориентиров. Потом вдруг впереди вырос уступ, которого не должно было здесь быть, и от неприятного предчувствия у Лехи кольнуло сердце.

По-настоящему страшно Белову стало, когда то, что он принял за трещину в скале, оказалось выбоиной с твердой черной породой внутри. Один из крючьев спружинил от удара и упал вниз. Леха достал другой и попробовал его забить немного левее и выше. Но и этот полетел следом за первым.

Стараясь сохранять выдержку, Леха закрепил страховочную веревку, попробовал ее на прочность и достал следующий крюк. В тот момент, когда он должен был ударить по нему, опора под ним вдруг зашаталась, и Белов стремительно полетел вниз.

Теперь неожиданно ему открылась Истина: он больше ни к кому не относился с таким трепетом, как к Лизе. Вся его жизнь в мгновенье ока пронеслась перед Лехой — он увидел себя с ней, а потом всю последующую суету: деньги, женитьбу, связи, крах бизнеса, пьянство…

Веревка дернулась, падение прекратилось, и Белов повис над пропастью. Дотянуться до скалы не было возможности. Оставалось только ждать.

Алексей висел на страховочной веревке, не зная, выживет, или же его исклеванный птицами и иссушенный ветрами труп найдут туристы, и то смеялся, то плакал. В этом заключалась нелепая ирония судьбы — он должен был умереть именно тогда, когда понял, как надо жить…

Шли вторые сутки. Белов то впадал в забытье, то снова приходил в себя. И уже смирился со своей участью, как вдруг скала вроде бы поползла вниз. Осыпаясь, дробно застучали камни.

«Может, я сошел с ума?» — устало подумал Алексей.

Но наваждение не исчезло, что означало: кто-то тянет его вверх. Леха запрокинул голову и, щурясь от солнца, пригляделся. В ореоле ослепительного света, словно ангел, спустившийся с небес, была она.

— Я умер и возношусь на небеса? — спросил Белов.

— Со спасением тебя, — улыбнулся мужчина с коричневым обветренным лицом.

— И с днем рождения! — послышался ее голос.

Это не было бредом. Наверху, на вершине скалы, стояла его Лиза.

— Вот так мы в горах, сами того не зная, шли друг к другу, — засмеялась сейчас Лиза. А я поразилась тому, как молодо и свежо она выглядит, как озорно блестят ее глаза. Будто бы лет двадцать сбросила!

— Лизонька, я так рада за тебя! А ты познакомишь меня с ним? Хочу посмотреть на этого нехорошего мужчину.

— Почему — нехорошего? — испугалась вдруг Лиза.

— Потому что он оставил тебя когда-то.

У нее было такое растерянное выражение лица, что я поспешила ее успокоить:

— Лиз, не боись, я своих не выдаю. Я ему слова худого не скажу! В конце концов, то, что он, пусть и таким замысловатым путем, но нашел тебя, и ты счастлива, в полной мере реабилитирует его в моих глазах.

Лиза заметно расслабилась и улыбнулась:

— А он сейчас придет.

Я вскочила.

— Что ж ты не предупредила, что у нас сегодня гости? Пойду, достану бутылку вина.

Но не успела я двинуться с места, как в прихожей раздался звонок. Лиза порхнула туда, а я осталась ждать гостя, пригвожденная к полу любопытством.

Он был худой, жилистый, с обветренным и загорелым до черноты лицом.

— Ой, — промямлила я и мешком свалилась на стул. — Лиза, познакомься, это мой спаситель.

— Не поняла… — Лиза растерянно смотрела то на своего Леху, то на меня.

Белов тоже выглядел удивленным.

— Да все очень просто! — объяснила я. — Меня обвиняют в умышленном причинения вреда, тогда как я никак не могла его нанести, потому что сначала ехала в такси, а потом ждала, пока водитель поменяет пробитое колесо.

— Ну и?

— Все равно непонятно? Да вот же водитель того самого такси, а значит, и мой свидетель!

Глава 23

Капитан Ефимов в ожидании начала следственного эксперимента стоял у окна и смотрел на улицу. Совсем недавно он чувствовал себя неудачником, человеком с несложившейся личной жизнью, и вдруг все резко изменилось.

Сзади послышался шорох и звук тихих шагов, Олег обернулся. Серафима стояла в чем-то невесомо-белом, и от лица ее, казалось, исходило сияние.

— Здравствуй, — тихо произнесла она.

— Здравствуй. — Ефимов протянул руку и нежно коснулся ее щеки.

— Еще не пора?

— У нас есть пара минут.

Слова были не нужны. Уже от того, что они вместе, рядом, кружилась голова. Мужчина и женщина улыбались, глядя друг на друга, и между ними искрило такое напряжение, что окружающие это заметили.

Все вдруг смолкли, и в этот момент появился Ковалев.

— Чего постные такие? Случилось чего? — Он весело прошел на середину комнаты, взял из вазы орех, хотел раскусить его и тут увидел их — Олега и Серафиму.

Земля поплыла из-под ног, дернулось и провалилось куда-то в пропасть сердце. С первого взгляда Ковалев понял: все, труба! Серафима потеряна для него навсегда. Она — натура цельная, кому как не ему за прожитые почти двадцать совместных лет не знать это. Если она делала что-то, то всегда шла до конца, не останавливаясь на полпути. К тому ж эти двое — Серафима и Ефимов — так смотрели друг на друга, что казалось: невидимые, но прочные нити протянулись между ними, сплетаясь и завязываясь в узелки, которые уже было не разрубить никаким топором. И лично для него это означало одно — развод.

При этой мысли Ковалев взмок.

«Вероятно, можно еще что-нибудь изменить?» — затравленно подумал он, озираясь по сторонам и пытаясь понять, видят ли остальные то, что открылось ему.

К счастью, все вроде бы занимались своими делами, и Ковалев снова углубился в собственные размышления.

Вероятно, можно было что-то изменить тогда, когда он чувствовал, как не хватает Серафиме внимания и поддержки, его покаяния, наконец. Что помешало ему подставить ей плечо, измениться? Да ничего не мешало, просто было лень. Жена вращалась где-то рядом, в параллельном мире, пересекаясь с ним, только чтобы повесить свежую рубашку на плечики или приготовить обед. Будущее казалось нерушимым и прочным, и даже недовольство Серафимы не было проблемой для Ковалева: он никогда не чувствовал себя обделенным женским вниманием. Уйдет одна — будет другая…

А теперь вдруг он со страхом понял: ему нужна только она — Серафима. И все его увлечения, все загулы — лишь неуклюжая попытка доказать самому себе свою состоятельность, востребованность у той половины человечества, которую принято называть прекрасной.

И вот Серафима уходит от него, уходит уверенно, не оглядываясь, и Ковалев чувствовал, как рушится весь его столь тщательно выстроенный мирок.

Но самое страшное, он понял, что до сих пор ее любит. Любит свет в ее каре-зеленых глазах, ее волосы цвета меди, ее стройную, ничуть не располневшую фигуру. И красоту души, которую из всех своих женщин он нашел только в ней.

Ковалев прислонился к дверному косяку и схватился за сердце.

— Володя, вам плохо? — робко спросила Светлана, подойдя сзади и взяв его за локоть.

Ковалев резко дернулся. И от того, что не Серафима сейчас рядом с ним, почувствовал отчаяние и боль.

Он оттолкнул Светлану и истерично заорал:

— Мне?! Плохо?! Да кто ты такая, чтобы задавать подобные вопросы! Ты подзаборная дрянь, потаскушка, снимающаяся в порнухе! Что ты вообще можешь знать о боли? Что ты знаешь о добре и зле? Разве ты способна понять, что такое плохо?!

Светлана отпрянула, как от удара. В ее широко открытых глазах мелькнуло сомнение в том, что именно о ней все это сказал Ковалев. Потом девушка судорожно всхлипнула и, закрыв лицо руками, убежала.

— Заткнись! — Яковлев навис на Ковалевым, сжимая кулаки и готовый ударить. — Ты не имеешь права выливать свои душевные помои на ни в чем не повинную девчонку. Пойди и извинись!

— Сам извиняйся. Что, у тебя нет грехов? — прошипел разозленный Ковалев.

— Да, есть, — задумчиво сказал Яковлев. — И я сейчас же это исправлю.

Он вдруг подошел ко мне и упал на колени:

— Диана, прости. Я страшно виноват перед тобой. Может быть, мне и нет прощенья, но я взываю к твоему милосердию.

— Боже мой, Игорь Семенович, встань! — Я от неожиданности растерялась и не знала, как себя вести.

Яковлев отрицательно помотал головой:

— Не встану, пока ты меня не простишь.

— Но я даже не знаю, о чем ты говоришь? — изумилась я. — Ты подпилил мне каблук или насыпал сахара в бензобак? Ладно, так уж и быть: что бы ты ни сделал, я тебя прощаю. Вставай.

Яковлев поднялся с коленей и, машинально отряхнув пыль с брюк, сказал:

— Давай пройдем куда-нибудь. Не могу каяться в присутствии всех.

Мы удалились в пустую гостиную, он тщательно закрыл за собой дверь и, повернувшись ко мне, тихо сказал:

— Помнишь свой первый рабочий день у нас в редакции? Помнишь, как мы познакомились?

— Да, — кивнула я. — Ну и что?

— Я тогда не случайно привел тебя в бар.

— Конечно, неслучайно, — согласилась я. — Ты привел меня перекусить и выпить по чашечке кофе.

Яковлев криво усмехнулся.

— Я хотел отомстить Вике. Прекрасно знал, как она ревнива, и понимал, что, увидев тебя со мной, она будет злиться и переживать. А для того чтобы она не усомнилась в характере наших взаимоотношений, намекнул кое-кому, невоздержанному на язык, что у нас роман. Цели своей я добился — Вика была в бешенстве. Но вскоре я с ужасом понял, что ситуация вышла из-под контроля. Она решила отомстить и выбрала мишенью тебя. Конечно, я пытался остановить ее, но это только еще больше раззадорило Вику, и тогда я попытался поговорить с тобой. Ты, наверное, помнишь тот наш разговор в кафе?

Я опять кивнула.

— В общем, все было сделано бестолково и неуклюже, и ты мне просто не поверила. Пришлось вовлечь в игру Сусанну, попросить ее поговорить с тобой еще раз.

— Да, я помню разговор с ней. Но я и тогда не поверила. Выходит, во всех своих бедах виновата я сама. — У меня вырвался тяжелый вздох. — Давай забудем, а?

Яковлев горько усмехнулся.

— Сама… Ты или святая, или блаженная.

— Юродивая, ты хотел сказать?

Но он, не отвечая на мой вопрос, продолжил говорить:

— Любая другая на твоем месте не только не посчитала бы себя виновной, но еще и поклялась бы отомстить обидчикам.

— Я не мстительна, — поспешно отказалась я.

Яковлев вздохнул:

— Угораздило же меня влюбиться в Вику! Я часто совершал глупые поступки и ничему не учился на своих ошибках. Можно я тебя поцелую, пока муж не видит? — Не дожидаясь согласия, он наклонился и чмокнул меня в щеку.

В этот момент дверь с грохотом распахнулась, и на пороге возникла Вика.

— Ба! Какая трогательная сцена! — Глаза Вики были белы от бешенства. — Гадкий мерзкий ублюдок! Урод! Не успел отойти от меня и сразу переметнулся к ней! А ты… — надвинулась она на меня, — ты что, получаешь кайф, подбирая за другими объедки?

— Ты, похоже, о себе говоришь? — разозлилась я. — Только ты способна подбирать за другими «объедки»!

Вика замахнулась, собираясь меня ударить. Это было так неожиданно, что я даже не попыталась защититься, но Яковлев успел перехватить ее руку.

— Не смей!

Он с силой оттолкнул ее, и Вика, не удержавшись на ногах, стукнулась спиной об стену и сползла вниз. Слезы хлынули у нее из глаз. Все выглядело очень правдоподобно, но я ей не верила. Мне казалось, она притворяется. Яковлев, судя по всему, был другого мнения. Игорь страшно побледнел и, придерживая здоровой рукой больную, бросился на колени перед Викой.

— Прости, душа моя, прости, — забормотал он. — Ты не сильно ушиблась? Господи, что я наделал… что наделал… Я люблю тебя, я жить не могу без тебя… прости, только прости…

Зрелище было душераздирающее, и я, чувствуя себя лишней, попыталась тихо выскользнуть за дверь. Но в этот момент на антресолях раздался шум, и оттуда, прямо мне под ноги, свалился кот Федот. Утробно мяукнув, он хотел вцепиться в Яковлева, но почему-то передумал и нежно потерся о его колено.

Яковлев удивленно вскинул брови:

— Вика, зачем ты надела ему…

— Пшел вон, брысь! — заорала Вика на Федота и стукнула его тапком.

Кот поспешно скрылся под софой и затих.

— Пойдем со мной, — склонилась Вика к Яковлеву, — мне нужно что-нибудь выпить, иначе я сойду с ума.

— Конечно, душа моя! — радостно откликнулся тот, вскакивая и протягивая ей руку. — И все-таки, зачем ты…

— Тсс, — Вика ласково улыбнулась и приложила палец к его губам. — Потом, все потом. А сейчас мне хочется выпить за наше примирение.

Я выскользнула из комнаты, торопясь рассказать все Даниилу. Но, к моему глубокому огорчению, муж шептался о чем-то с Ефимовым и зашипел на меня:

— Подожди, я занят.

Ковалев сидел в кресле и о чем-то думал. Мысли, судя по выражению его лица, были невеселыми.

Шурик, Викин незадачливый муж, изображал жуткую скуку, демонстративно позевывая. Но мне показалось, что на самом деле бравый лейтенант пытается вычислить, каковы его шансы остаться от всей этой истории в стороне.

Любимцева что-то щебетала витавшей в облаках и абсолютно не слушавшей ее Серафиме.

Я поискала глазами свободное место и обнаружила его возле Светланы. Очаровашка сидела, неестественно выпрямившись и вперив взгляд в пустоту.

— Будешь? — протянула я ей пачку сигарет.

Она молча вытащила одну, но взгляд ее по-прежнему оставался пустым и безучастным.

— Брось, — не выдержала я, — все пройдет и забудется, ничего не бывает вечно.

Ну вот, не зря же говорят, что от утешений женщины и дети только сильнее плачут! Светлана немедленно громко всхлипнула, словно поперхнувшись воздухом, и понеслась из комнаты прочь. Пришлось мне, проклиная свой длинный нос, вечно лезущий туда, куда не надо, бежать за ней следом.

Нашла я ее быстро. Она стояла, опершись о столик в прихожей, и беззвучно плакала.

— Успокойся, — я обняла ее за плечи и прижала к себе. — Все мы совершаем ошибки, и всем нам бывает больно, когда нас осуждают. Но не это самое страшное. Люди поговорят и забудут…

— Когда? — жалобно подала голос девушка. — Когда забудут? Я ведь один раз только и согласилась сняться, Вася уговорил. Он клялся, что никто не узнает, а получилось — сам же об этом и рассказал.

— Наплюй. И, главное, сама себя прости: распрями плечи и живи так, как будто и не было ничего. Людям вскоре надоест болтать, и они переключатся на другой объект: вокруг постоянно что-нибудь случается. Важно, чтобы ты сама перестала жить с опущенной головой.

— Спасибо тебе, — прошептала Светлана, преданно глядя мне в глаза, — я постараюсь.

— Ну, вот и умница, — я вытерла ее слезы. — А теперь давай приведем себя в порядок, припудрим носик, подкрасим глаза, и вперед. Главное — держи повыше голову. Вот так… — Я приподняла пальцами подбородок Светы и улыбнулась ее отражению в зеркале. Она несмело улыбнулась в ответ. Но тут мне на глаза попались Вика и Яковлев, вполголоса разговаривавшие о чем-то на кухне, я сразу забыла о Светлане, и та тихо ушла.

Яковлев, судя по долетавшим до меня словам, продолжал заискивающе подлизываться к Вике, а она это милостиво ему позволяла. Выражение лица ее было высокомерным, что странно не вязалось с нервозностью и неуверенностью движений. Она резко открыла кухонный шкафчик, постояла в задумчивости, тяжело опершись на дверцу рукой, потом захлопнула ее и снова, словно что-то вспомнив, распахнула. Яковлев замолчал и с удивлением посмотрел на нее:

— Тебе помочь, душа моя?

— Нет! — отшатнулась Вика, и в лице ее мелькнуло что-то хищное.

Яковлев сник.

— Все-таки ты до сих пор меня не простила.

Не знаю, почему, но мое сердце вдруг бешено заколотилось, и кровь прилила к щекам. Мне было обидно за Яковлева и жаль его. И еще я люто ненавидела Вику. Что-то нехорошее, черное поднялось со дна души, и я вцепилась в телефонный столик, около которого стояла, так, что побелели костяшки пальцев. Андриенко тем временем достала из кухонного шкафчика изящные рюмочки на витых ножках и поставила их на стол. Руки ее дрожали, и это странно не вязалось с выражением задумчивой отрешенности, застывшим на Викином лице. Яковлев медленно разлил водку, а она села рядом, напряженно выпрямив спину и не глядя на него.

К счастью, в этот момент зазвонил телефон, и я с облегчением схватила трубку:

— Вика, тебя к телефону! — крикнула я в сторону кухни.

Она раздраженно опустила руку, Яковлев отставил рюмочку и ободряюще кивнул:

— Иди, душа моя, я подожду.

Виктория прошла мимо меня, едва не толкнув плечом, и раздраженно бросила на ходу:

— Могла бы и принести трубу.

Я лишь злорадно улыбнулась.

— Игорь Семенович, — сказала я, подходя и садясь на Викино место напротив Яковлева, — ты слышал историю написания одного из произведений Владимира Ильича Ленина?

— Какого? — рассеянно улыбнулся он.

— А что, о каком-то все-таки слышал? — Я быстро поменяла рюмки местами. Яковлев проследил за моими манипуляциями, усмехнулся, но ничего не сказал. Видимо, списал мое странное поведение на «жгучую любовь» к Вике.

Он спокойно поставил вторую рюмку перед собой и как ни в чем не бывало приготовился меня слушать.

— Так что там Владимир Ильич?

— Ах да. «Лучше меньше, да лучше, — сказал Владимир Ильич, после секса с Надеждой Константиновной, вспоминая Инессу Арманд».

— Хорошенькие анекдотики ты рассказываешь, — хмыкнул Шурик, неожиданно появившись и плюхнувшись рядом со мной. — А с виду такая скромница.

— Ну что ты, Шурик, с твоей-то фээсбэшной школой, так обманываться в людях… Чему ж тебя там учили? — невинно спросила я.

Бравый лейтенант скрипнул зубами, но промолчал.

— Все, брейк! У нас день примирения, а не разжигания вражды, — принялся разнимать нас Яковлев.

Я в этот момент подумала, что если мои подозрения верны, то в моей рюмке может оказаться яд. Словно в подтверждение этих мыслей, в нее спикировала муха и, дернувшись, застыла.

— Ой, муха в рюмку упала, — пробормотала я, поднимаясь.

— Чувствует, куда падать, — ехидно прокомментировал Шурик.

Я встала и выплеснула содержимое в раковину. Затем, тщательно вымыв емкость, снова налила водки.

— Зачем же выливать? — возмутился моим поступком Яковлев. — Можно было вытащить мушку-то…

— Да ладно, не мелочись, — вздохнула я, — Шурик своей долей с тобой поделится.

— Не поделюсь. Может, я напиться хочу?

— Не получится, — подумав, сказала я.

— Почему?

— Одной бутылкой вы с Яковлевым не напьетесь. Тем более что сейчас еще и Вика придет.

— Тебя кто сюда звал? — зашипела на меня вернувшаяся Андриенко. Шурика она нарочито игнорировала.

— О, легка на помине! — не осталась я в долгу. — Вспомни лукавого, тот и появится.

— Душа моя, не будем ссориться, мы ведь собирались за мир пить, — вскочил Яковлев.

— Ну, смотри, я тебя не звала, — сказала мне Вика, и глаза ее опасно сверкнули.

Шурик встал и молча достал из шкафчика еще две рюмки. Я вдруг обратила внимание, что в дверце торчит ключик, который я когда-то давным-давно потеряла, проживая в этой квартире еще с Иваном. А вот Вика, поди ж ты, его нашла.

— Ну-с, дамы и господа, давайте выпьем за мир! — довольно улыбнулся Яковлев.

Мы дружно чокнулись, я поднесла рюмку к губам, потом быстро выплеснула содержимое в цветочный горшок, стоявший рядом. Во-первых, меня внезапно охватил страх, а если все-таки в рюмке остался яд? Тогда Андрюшка останется сиротой. И во-вторых, терпеть не могу водку — я от нее быстро пьянею и теряю контроль над собой. Сухая земля тут же впитала влагу.

Яковлев, до этого с любовью смотревший на свою обожаемую Вику, поднес рюмку ко рту, хотел уже отпить, как тут случилось невероятное. Вика резко вскочила и ударила его по руке. Рюмка вылетела, и хрусталь жалобно звякнул, разбиваясь.

— Т-ты что? — от неожиданности начал заикаться Яковлев.

Вместо ответа Вика лихим жестом опрокинула содержимое своей в рот. Того, что произошло дальше, никто не ожидал. Вика вдруг захрипела и, схватившись за горло, упала. Все оцепенели.

Первой очнулась только что вошедшая Любимцева:

— А-а-а… — заорала она с нарастающей силой. И вдруг завыла, как корабельный гудок: — Ы-у-а!

— Вика! — дико закричал Яковлев, бросаясь к ней и пытаясь здоровой рукой поднять Андриенко.

Тем временем на вопль Любимцевой принеслись капитан Ефимов, мой муж, следователь прокуратуры и все остальные присутствовавшие в квартире. Отпихнув Яковлева, Олег принялся нащупывать на шее Вики пульс. Потом заглянул ей в глаза и, наконец, в последней надежде приложив ухо к сердцу, тяжело произнес:

— Мертва.

Любимцева зарыдала.

Следователь вытер мигом вспотевшую лысину.

— Ну, что ж, Даниил Сергеевич, — устало произнес он, — в деле можно поставить точку.

— Как точку? — перепугалась Любимцева. — А как же Вика? Кто ее убил?

— У вас есть что сообщить следствию? — повернулся к ней следователь прокуратуры. — Может, вы видели, кто отравил гражданку Андриенко?

— Нет, — проблеяла Любимцева. — Только, кажется, Диана хотела выпить из ее рюмки…

— Диана пила из моей рюмки, — грустно поправил Яковлев, прощавшийся в тот момент с любимой женщиной.

— Но я ее предварительно помыла. Да и вообще я ничего не пила, — начала оправдываться я.

— Но как же так? Неужели мы не имеем права узнать, кто виноват в смерти Сусанны и Васи? Кто подсыпал цианид в чай, который выпила Любимцева? И кто убил Вику? Это ведь близкие нам люди, и мы хотим знать, кто виновен в произошедшем! — Ада была готова разрыдаться.

— Даниил Сергеевич, выручай, — обратился к моему мужу следователь. — Честное слово, если я сейчас не уйду, у вас тут будет еще один труп. На сей раз мой. Устал до чертиков. Будь добр, расскажи все народу, введи в курс дела.

Не уверена, что Даниилу очень уж хотелось тратить время на удовлетворение народной жажды знаний о добре и зле, но, увидев устремленные на него глаза, он не смог отказать.

Глава 24

— Хорошо, я расскажу все по порядку, но мне придется приоткрыть и тайны личной жизни некоторых людей, присутствующих здесь, за что заранее прошу прощения. Итак, один мой друг попал в беду: его обвинили в смерти молодой жены — та погибла, ударившись виском о мраморную пагоду, стоявшую в ванной. На момент ее смерти у моего клиента было алиби: его видели в загородном клубе, но проблема заключалась в том, что тело жены долго пролежало в горячей воде, и точно установить время смерти не представлялось возможным. Это ставило его алиби под сомнение. Особенно, если бы следствию были предъявлены в качестве доказательства еще и фото, на которых отчетливо видно, как Виктор толкает свою жену Лесю и она падает.

— О, господи, вы рассказываете о мэре Правдине и его супруге? — не выдержала Ковалева.

— Будете перебивать, не стану рассказывать, — закапризничал Дан.

На Серафиму зашикали, и она пристыженно умолкла.

— Я начал собственное расследование и вскоре обнаружил, что выхожу на человека, о котором у меня уже было собрано подробное досье в связи с совершенно другим делом. Ведь я познакомился с Дианой при расследовании гибели ее мужа. Тогда следствие закрыли за недостаточностью улик, списав смерть врача на несчастный случай. Но мне не давал покоя один факт: молодой, никогда не жаловавшийся на сердце мужчина вдруг выпивает сильное сердечное средство, причем в дозе, превышающей допустимую. К несчастью, у него еще оказалась и аллергия на препарат, и он скончался до того, как ему успели оказать медицинскую помощь.

— Кто? — вдруг напряженно спросил Шурик.

Дан повернулся и внимательно посмотрел на него.

— Да, Александр Викторович, вы правы — это сделала ваша жена, Виктория Андриенко. Именно она была той рыжеволосой девушкой, которую видели входившей в кабинет незадолго до смерти врача. — Пронесся вздох изумления, и Любимцева, не выдержав, воскликнула:

— Но Вика никогда не красилась в рыжий цвет!

— На ней был парик, — спокойно пояснил Дан. — В дальнейшем я нашел и парик, и подругу, которая Вике его одалживала.

— Значит, все-таки Вика? Не может быть! — вытаращила глаза Любимцева.

— Может, — невозмутимо ответил Даниил. — Не буду утверждать, что убийство было умышленным, но, однако, ее дурацкая выходка в итоге стоила человеку жизни. Кстати, этому есть и свидетельство самой Виктории: ее дневник. Мы сняли информацию с ее компьютера и узнали много интересного.

Яковлев поднял голову.

— Да-да, Игорь Семенович. Вы знаете, о чем я говорю, не так ли? Но сами вы вряд ли смогли бы прочитать файлы, скрытые паролем.

Яковлев уныло покивал.

— Да я не особо и пытался. Так, сохранил все на диске, на всякий случай, мало ли чего… — Он отвел глаза.

— Но вернемся к смерти Леси, — продолжал Даниил. — Вика преподнесла бывшей подруге-однокласснице пагоду в подарок, возможно, рассчитывая, что вещь принесет той несчастье.

— Да, — кивнул Яковлев, — Вика была суеверна.

— Но это эмоциональная сторона дела, мы же работаем с фактами. А истина заключается в том, что именно пагода послужила причиной смерти Леси. Увидев и стащив у Василия Смирнова фотографии ссоры мэра с женой, Вика начинает шантажировать Правдина. Ее расчет оказывается верным: тот прекрасно понимает, что обвинение в убийстве поставит под угрозу не только его карьеру, но и свободу, и решает ей заплатить. Он передает Вике деньги в небольшом дамском кейсе, на дно которого кладет записку не слишком вежливого содержания, начинающуюся со слова «подавись». Там, на дне, листок и лежал до тех пор, пока мы не обнаружили деньги и не вынули их. Но, поскольку было ясно, что шантажистка не успокоится, Виктор Правдин просит меня провести собственное расследование и доказать, что он не виновен.

Смирнов, который, собственно, и сделал снимки, использованные в шантаже Викой, заметив их исчезновение, пугается. Василий думает, что в квартире, пока он спал, побывал кто-то чужой и похитил цифровую камеру с фотографиями, стерев всю информацию из компьютера. Но потом Васю начинают мучить сомнения. Одна из соседок, симпатизирующая Смирнову, видела, как из его квартиры вылетела Вика, неся в руках сумку с чем-то объемным и тяжелым. Соседка делится с Васей своими наблюдениями, заметив, что тот ходит как в воду опущенный.

Фотограф опять бросается к Вике, но та от всего отпирается. И Смирнов начинает следить за Андриенко, что приносит свои результаты — он застает ее в момент изъятия его фотоаппарата из камеры хранения. В день вечеринки у Васи было хорошее настроение — так показали многие свидетели. Светлане же он говорит, что скоро у него будет достаточно денег, чтобы позволить себе отдых на шикарном курорте, и предлагает ей поехать с ним. Перед самой трагедией между Васей и Викой на балконе происходит последний разговор. Смирнов требует у нее отдать ему часть денег, полученных шантажом, Андриенко отказывается. Когда Вася поворачивается спиной к перилам, Вика с силой толкает его в грудь. Он был высоким мужчиной, перила же на балконе из-за дополнительно настланного пола — низкие. Кстати, как показало вскрытие, у него оказалось слабое сердце: фотограф умер раньше, чем ударился о землю.

— О, господи… — перекрестилась Любимцева.

— «Сердце человека — удивительная вещь, особенно, если человек носит сердце в своем кошельке», — задумчиво глядя куда-то вдаль, процитировал Маркса Яковлев.

— На балкон-то надо было без кошелька выходить, — вздохнула Серафима.

— Но, увы, Вике не везет, — продолжал Даниил. — Свидетелями гибели парня становятся сразу два человека: маленький мальчик из квартиры этажом выше, а также Сусанна, которая всегда испытывала недостаток в деньгах из-за пристрастия к наркотикам.

— Боже мой! Сусанна? — воскликнула Ада. — Не может быть!

— Может, — пожал плечами Даниил. — Почему бы и нет? Она слышала весь разговор и видела, как Андриенко толкнула Васю. Подкараулив Вику, когда та осталась в комнате одна, Сусанна требует свою долю за молчание. И Вика соглашается. Но сразу после этого получает записку угрожающего содержания. Андриенко отдает ее капитану Ефимову и рассказывает, что нашла листок в чехле своего мобильного телефона. Забегая вперед скажу, что и газету, из которой были вырезаны буквы, и маникюрные ножницы мы позже нашли, но никаких отпечатков на них, кроме отпечатков самой Вики, не обнаружили.

— А что было в записке? — спросила Любимцева.

Даниил взял черную папку и вытащил оттуда бумажку с вырезанными из газеты и наклеенными вкривь и вкось буквами.

— «Ты тоже умрешь», — вслух прочитала Любимцева.

— Итак, Вика нервничает и чувствует себя загнанной в угол. Сначала она думает, что кто-то еще стал свидетелем смерти Васи, но потом, проанализировав все, начинает подозревать Сусанну. Андриенко достает из сумочки Сусанны шприц с лекарством, которое та колола, чтобы избавиться от наркозависимости, выливает препарат и набирает вместо него перекись водорода. Результата долго ждать не приходится — вскоре Сусанна делает себе укол и умирает.

— Значит, если бы Сусанна не стала шантажировать Вику, то осталась бы жива? — подала голос Светлана.

— Да, — согласился Даниил, — осталась бы жива.

— Эх, Сусанна, Сусанна… — вздохнула Ковалева. — Тоже сердце в кошельке держала.

— А я? — опять не выдержала Любимцева. — Я-то здесь при чем? Никого не видела и ни о чем не знала!

— А вы, уважаемая Людмила Анатольевна, выпили чай, который предназначался Диане, — ответил Дан.

Я вздрогнула.

— Но я тоже никого не видела и ничего не слышала!

— У тебя просто слишком длинный язык, — снисходительно пояснил Даниил. — Твоя фраза: «Если не размениваться на пустяки, многое можно наснимать. И даже, возможно, я знаю, от кого Вася получал информацию», — едва не стоила жизни Людмиле Анатольевне. Потому что чай вместо тебя пригубила она. Вика, конечно же, не знала, что ты насыпала в чай столько сахара, что превратила его в отвратительный сладкий сироп, который и не дал Любимцевой допить отраву до конца, с одной стороны, и разложил цианид, ослабив его действие, с другой. Понимая, что ей с тобой не везет, Андриенко решает действовать иначе. Звонит утром якобы из редакции, говорит, что тебе нужно срочно ехать в аэропорт встречать делегацию из Италии. Расчет оказывается верным: ты сразу мчишься туда, даже не перезвонив в редакцию и не перепроверив задание.

— Ну да, мне это и в голову не пришло, — пожала я плечами. — Как бы это выглядело на самом деле? «Скажите, а правда, что вы меня посылаете в аэропорт?» Бред какой-то.

— Ладно, делаем скидку на твою утреннюю сонливость, — не сдался Дан, и я надулась.

— Да, я дура. Даже потом не спросила, кто в итоге встретил итальянцев и куда они делись, — побоялась нарваться на неприятности.

Мой муж усмехнулся и продолжил:

— Дальше Вика решает проникнуть в нашу квартиру. Она почему-то уверена, что там никого не будет, и пытается открыть дверь сделанным заранее ключом. — Даниил повернулся ко мне: — Сумочку не надо без присмотра бросать, кто угодно мог ею воспользоваться!

Я понуро кивнула.

— Но дверь вдруг открывается: на пороге стоит девушка, няня Андрюши. Чем Вика ее ударила, трудно сказать. Вероятно, у нее был в руках некий предмет, который можно классифицировать как тупой и тяжелый. Няня теряет сознание, Вика проходит в квартиру и портит вентиль газа.

— Зачем? Хотела нас взорвать? — зло спросила я.

— Думаю, просто напугать. Знала ли она, что дома ребенок, неизвестно. Но испугать ей никого не удалось, потому что некоторые личности бывают упрямы и непробиваемы. И тогда Вика имитирует наезд на саму себя, что, с одной стороны, отводит от нее подозрения, а с другой…

— …переводит стрелки на меня, — закончила я.

— Может, дальше ты сама будешь рассказывать? — ехидно поинтересовался Даниил.

— Но кто же был за рулем? — в очередной раз не выдержала Любимцева.

— Светлана.

Бледненькое личико Очаровашки покрылось пятнами, и она сбивчиво залепетала:

— Я… она…

— Позвольте рассказать, что дальше было, — прервал ее Даниил. — Андриенко просит Светлану помочь, мотивируя это тем, что с нее автоматически снимется всякое подозрение как с жертвы, а в виновность Дианы все равно никто не поверит.

— Вика еще мне обещала видео, отснятое Васей, отдать. Ну то, где я снималась…

— И как, отдала? — разозлилась я.

— Диана, прости, — прошептала Светлана, — я и правда поверила, что тебе ничего не грозит.

— А главное, очень видео получить хотелось, — констатировала Серафима.

— Девочки, перестаньте, — вздохнула Любимцева. — Кто старое помянет, тому глаз вон. Хватит уже жертв.

— Но, как известно, идеальных преступлений не бывает, — вновь заговорил Даниил. — Пусть и не сразу, но находится свидетельница, которая утверждает, что женщин возле гаража Дианы было двое. Это ломает стройную версию следствия и заставляет искать новые улики. Тем временем Вика решает посильнее запугать Диану, а заодно и получить с нее деньги. Поэтому она ей звонит и говорит, что имеет против нее неопровержимые доказательства.

— Но голос был не Викин! — возмутилась я. И тут же осеклась, вспомнив, что сама иногда развлекаюсь тем, что отвечаю на звонки разными голосами.

— Не так уж и трудно изменить тембр, — подтвердил мои предположения Даниил. — Есть столько способов. Например, зажать прищепкой нос или надавить на горло так, чтобы звуки получались хрипловатыми, а заодно для пущего эффекта говорить свистящим шепотом. И Диана, презрев все мои просьбы сидеть дома, отправляется на вокзал, как приказал вымогатель. Правда, деньги она все же с собой не берет, рассчитывая схватить шантажиста за руку. Но Вика оказывается хитрее и, улучив момент, вынимает сумку из ячейки, а затем подкрадывается к Диане сзади и ударяет этой же сумкой ее по голове.

— Стоп-стоп! — подняла я руку. — А почему она больше не объявилась, обнаружив, что в сумке не деньги?

— Потому что у Вики сдали нервы. Случайно наткнувшись на милицейский патруль, идущий прямо на нее, она бросается бежать, отшвырнув в сторону сумку. На самом деле, ребята всего лишь хотели попросить у нее прикурить и были немало удивлены неадекватной реакцией гражданки. Настолько, что история получила огласку, попав в раздел курьезов. Никому и в голову не пришло, что на самом деле «полоумная» гражданка была вымогательницей, которой только что вместо откупа подсунули детективы в ярких обложках.

— А Игорь Семенович? Его кто избил? — спросила Любимцева.

— Яковлева избили по причине, не относящейся к данному делу, из-за его работы. Копии файлов с Викиного компьютера Игорь Семенович сделал, чтобы подстраховаться — со способностями и склонностями Виктории он вполне знаком и в какой-то момент испугался, решив, что мог быть избит по ее наводке.

— А гибель Леси? — спросила Серафима. — Это убийство или несчастный случай?

— Несчастный случай. Невиновность Виктора была установлена с помощью матери Леси. Теща мэра, живущая в другом городе, долго разговаривала с дочкой по телефону уже после ее ссоры с мужем, и та поведала маме, из-за чего они поругались. Потом Леся резко прервала разговор, заметив, что вода перелилась через края ванны. Она оступилась, поскользнулась на массажном масле, вылившемся из флакончика, и упала так неудачно, что ударилась виском о край пагоды. Той самой, которую ей подарила Вика. Из ванны она так и не вылезла, осталась в воде. Время зафиксировано совершенно точно — мать Леси, будто чувствуя неладное, перезвонила сразу же, но дочь уже не поднимала трубку. Через час безрезультатных попыток связаться с ней встревоженная женщина разыскала Правдина, который все еще был в загородном клубе.

— Ну, слава богу, — вздохнула Любимцева. — Мне наш мэр всегда был симпатичен. Такой приятный, импозантный. А деньги?

— Что — деньги? — переспросил Даниил. — Пятьдесят тысяч долларов ему вернут после окончания следствия.

— А как же Вика? Что произошло с ней? — напомнила Серафима.

— Андриенко решает все-таки расправиться с Дианой и заранее наносит на край рюмочки яд. А для того, чтобы самой не взять случайно рюмку, помечает ее чернилами, а шкафчик закрывает на ключ.

— То-то я удивилась, что в дверце ключик торчит. Помнится, я его потеряла, еще когда с Иваном в этой квартире жила.

Дальнейшее Даниил произнес такой скороговоркой, что я, признаться, толком почти ничего не поняла:

— В последний момент Вика вдруг решает, что охотилась не за тем свидетелем, и ставит отравленную рюмку перед Яковлевым. Но потом отвлекается, уходит к телефону, а вернувшись, Вика случайно меняет рюмки местами. Ее рюмка оказывается перед Яковлевым, а рюмка Яковлева — перед ней. Но поскольку она этого не знает, то уверена, что в ближайшую секунду Игорь Семенович выпьет яд. В последнее мгновенье Вике становится жалко свою жертву, и она выбивает водку из его руки. Сама же выпивает отраву и умирает. Вот, собственно, и все.

У меня появилось смутное ощущение, что в рассуждениях Дана есть какой-то изъян. Я оглянулась на остальных, пытаясь понять, думают ли они так же.

Судя по вытянувшимся лицам, все тщетно пытались переварить услышанное. А Даниил спокойно отвернулся к Ефимову, всем своим видом показывая, что разговор окончен.

Яковлев выглядел жутко. Мгновенно постарев, он сидел, уставившись в пол, и думал о чем-то своем. Потом, ни слова не говоря, поднялся и, сгорбившись, вышел.

По дороге домой я не удержалась и спросила Даниила.

— Что ты там наговорил в конце? Мне показалось, что меня облапошили и вместо натурального масла подсунули маргарин.

— Есть хочется, — поморщился Даниил, — давай без кулинарных сравнений.

— Как Вика могла перепутать рюмки? Вовсе она ничего не путала! Это я их поменяла местами, а свою еще и вымыла! Так каким же образом она могла отравиться?!!

— Хороший вопрос, — кивнул Дан. — Надеюсь, ты сама найдешь на него ответ?

Я задумалась. И вдруг ясно вспомнила выпавшего мне под ноги Федота и возглас Яковлева: «Вика, зачем ты надела ему…»

— Браслет! Помнишь, нам мальчик, Артемка, говорил о том, что на руке женщины-убийцы был браслет? И именно он был на шее кота. Но ведь ни на ком в тот день не было браслета! Я потом, когда мы вернулись из подъезда, специально смотрела. Значит, Вика сняла его сразу, как только столкнула Васю с балкона, и спрятала. И для нее было полной неожиданностью обнаружить браслет на шее Федота в день следственного эксперимента. Потому она и решила, что в этом виновен Яковлев. Подумала, что тот специально громко упоминает о браслете, чтобы привлечь всеобщее внимание. Но на самом деле Яковлев тут ни при чем, слишком искренним было его изумление. Тогда кто?

Муж молчал, и я снова ненадолго задумалась. Потом воскликнула:

— Шурик! Именно он нашел спрятанный браслет. И он же писал Вике записки. Скорее всего, наш бравый лейтенант хотел, чтобы она занервничала и начала совершать ошибки. Так вот что я хочу сказать: это он и отравил Вику.

— Мотив? — заинтересованно спросил Дан.

— Шурик — младший брат Ивана. Двоюродный, но тем не менее. Они росли вместе и были очень привязаны друг к другу, мне рассказывал сам Ванечка. Он нежно любил брата и тосковал по нему, когда тот учился в академии ФСБ. Я думаю, Шурик задумал план мести давно. Судьба сделала неожиданный поворот — он женился на Вике. И, когда понял, с кем связал свою жизнь, сначала испугался. Но потом ненависть победила. Шурик решил отомстить любой ценой. Это ведь именно он достал из шкафчика две рюмки — свою и Викину! Думаю, яд был на одной из них…

— В общем, ты права — вероятно, Шурик видел, как Вика наносила яд на край рюмки и как помечала ее. Дальше он решает убить сразу двух зайцев — избавиться от самой Вики и представить дело так, будто она хотела кого-то отравить, да отравилась сама.

Попытка в очередной раз смоделировать идеальное преступление — когда отравительница умирает от яда сама. Но не вышло. В игру вмешалась неконтролируемая сила.

— Ты на меня намекаешь? — Я обиженно засопела.

— Душа моя, ты явно ошиблась в выборе профессии, — сказал Даниил голосом Яковлева. Потом уже обычным тоном добавил: — Тебе надо было идти работать в милицию. Органы в твоем лице потеряли чрезвычайно ценного работника.

Я обиженно засопела:

— Издеваешься, да?

— Нет, — возразил Дан. — Я серьезно говорю. У тебя хорошие аналитические способности.

— Спасибо, уж как-нибудь погожу с переменой профессии, — сказала я, и мы оба рассмеялись.

— И все-таки, Дан, почему ты ни слова не сказал о виновности Шурика?

— А зачем? — Даниил теперь смотрел на меня без тени улыбки. — Это дело спецслужб. А народ, когда время придет, и без моей помощи все узнает.

Мы поехали дальше, я смотрела вперед, чувствуя себя так, словно пережила второе рождение. И как в начале любого пути, мне казалось, что теперь все будет хорошо и ожидает нас совершенно безоблачное будущее.

Эпилог

День рождения у Артемки удался на славу. Были и большой торт, и велосипед, и роликовые коньки, а самое главное — папа все-таки взял его в выходные на рыбалку.

Конечно, Артемка пропустил тот момент, когда машина отца въехала во двор, но ведь его вины в том не было. Это случилось от того, что бабушка больше не пустила Артемку на балкон, а повела в магазин покупать самый настоящий фотоаппарат.

Бабушка же постаралась сделать все, чтобы стереть из памяти ребенка тот ужасный момент, когда он увидел перед собой расширенные ужасом глаза парня, жизнь которого оборвалась через несколько секунд.

Content

Диана Бош
Прощание с первой красавицей

Глава 1

Глава 2

Глава 3

Глава 4

Глава 5

Глава 6

Глава 7

Глава 8

Глава 9

Глава 10

Глава 11

Глава 12

Глава 13

Глава 14

Глава 15

Глава 16

Глава 17

Глава 18

Глава 19

Глава 20

Глава 21

Глава 22

Глава 23

Глава 24

Эпилог