Джулиан Барнс

«Глядя на солнце»

Посвящается Пэт

Вот, что произошло. В тихую черную ночь в июне 1941 года пилот-сержант Томас Проссер браконьерил в небе над Северной Францией. Его «Харрикейн-118» камуфляжа ради был выкрашен черной краской. Внутри кабины красный свет от приборной доски мягко ложился на руки и лицо Проссера, и он весь алел, как мститель. Он летел, сдвинув фонарь, глядя на землю, не покажутся ли огни аэродрома, глядя вперед в небо, не возникнет ли жаркое свечение выхлопных газов бомбардировщика. Проссер в последние полчаса перед рассветом поджидал какого-нибудь «Хенкеля» или «Дорнье» на обратном пути с бомбежки того или иного английского города. Бомбардировщика, который зашел в обход зенитных батарей, избежал изобличающих прожекторных лучей, аэростатов воздушного заграждения и ускользнул от ночных истребителей. А теперь он возвращается на базу, и экипаж уже предвкушает горячий кофе, горький от цикория, пилот уже выпускает шасси, и вот тут-то браконьер и осуществит свое хитрое возмездие.

Но эта ночь не принесла добычи. В 3.46 Проссер взял курс на базу. Он оставил позади французское побережье на высоте 18 000 футов. Возможно, он немного замешкался от разочарования. Во всяком случае, когда он посмотрел на Пролив к востоку, то увидел, что солнце уже восходит. Воздух был пуст и безмятежен, а оранжевое солнце спокойно и неуклонно извлекало себя из липко-желтой полосы на горизонте. Проссер следил за его медленным возникновением. По привычке каждые три секунды он вздергивал голову, но вряд ли заметил бы немецкий истребитель, если бы тот появился. Видеть он был способен только солнце, встающее из моря — величаво, неумолимо, почти комично.

Наконец, когда оранжевый шар чинно водрузился на подставку дальних волн, Проссер отвел глаза. И вновь осознал опасность. Его черный самолет в солнечном утреннем воздухе бросался в глаза, как полярный хищник, которого смена времен года захватила врасплох в шерсти не того цвета. Закладывая вираж за виражом, он заметил внизу длинную полосу черного дыма. Одинокое судно, возможно, терпящее бедствие. Он быстро пошел на снижение к мерцающим миниатюрным волнам, пока не разглядел неуклюжий грузовоз, плывущий на запад. Но он уже не дымил и выглядел вполне нормально; возможно, просто кочегары как раз подбросили угля в топку.

На высоте в 8000 футов Проссер снова взял курс на базу. На полпути над Проливом он на манер экипажей немецких бомбардировщиков позволил себе помечтать о горячем кофе и бутерброде с грудинкой после рапорта. И тут произошло нечто. Скорость его снижения загнала солнце назад за горизонт, и теперь, поглядев на восток, он увидел, что оно снова восходит: то же самое солнце поднималось в том же месте того же самого моря. Вновь Проссер забыл про осторожность и только наблюдал оранжевый шар, липко-желтую полоску, подставку горизонта, безмятежный воздух, невесомое восхождение солнца, пока оно поднималось из волн во второй раз за это утро. Свершалось обычное чудо, которое он помнил до конца жизни.

Часть первая

Ты спрашиваешь меня, что такое жизнь? Это то же, как спросить, что такое морковь. Морковь это морковь, а больше ничего не известно.

Чехов Ольге Книппер 20 апреля 1904 года[1]

Другие люди полагали, что оглядываться назад на протяженность в девяносто лет очень изнурительно. Взгляд сквозь тоннель, полагали они, сквозь соломинку. Ничего подобного. Иногда прошлое было снимком, щелкнутым камерой с рук; иногда оно величаво вздымалось, как арка просцениума с подплесневелыми гипсовыми гирляндами и тяжелым занавесом; иногда оно медленно развертывалось — любовная история эпохи немого кино, приятная, вне фокуса и абсолютно неправдоподобная. А иногда оно было только чередой застывших кадров, извлеченных из памяти.

Эпизод с дядей Лесли — самый первый Эпизод в ее жизни — возвращался серией пластинок для волшебного фонаря. Сепия нравственных понятий; обаятельный негодяй был даже усат. Ей тогда исполнилось семь и наступило Рождество; дядя Лесли был самый ее любимый дядя. На пластинке № 1 он наклонялся со своей гигантской высоты, чтобы вручить ей подарок. Гиацинты, шепнул он, и вложил ей в руки глазурованный горшочек, увенчанный митрой из оберточной бумаги. Поставь их в сушильный шкаф и подожди до весны. А она хотела посмотреть на них сию же секунду. Ну, они еще не проклюнулись. Но откуда он мог знать? Потом Лесли под секретом отогнул уголок обертки и позволил ей заглянуть внутрь. Сюрприз, сюрприз! Они уже взошли. Четыре узеньких клинышка цвета охры. Дядя Лесли испустил смущенный смешок взрослого, вдруг обнаружившего, что ребенок знает больше него. И все-таки, объяснил он, тем больше причин, чтобы она до весны на них не глядела; избыток света может губительно ускорить их рост.

Она поставила гиацинты в сушильный шкаф и начала ждать. Она часто думала о них и старалась вообразить, как выглядят гиацинты. Время для пластинки № 2. В конце января она вошла в ванную с фонариком, погасила свет, сняла горшочек с полки, отогнула уголок и быстро заглянула внутрь. Четыре многообещающих клинышка были по-прежнему на месте, по-прежнему высотой в полдюйма. Ну, хотя бы свет, который она впустила под бумагу на Рождество, не причинил им вреда.

На исходе февраля она поглядела еще раз, но сезон роста совершенно очевидно еще не начался. Три недели спустя забежал дядя Лесли по дороге в гольф-клуб. За столом он заговорщически обернулся к ней и спросил:

— Ну, малютка Джинни, гиацинты уже отгиацинтили Рождество?

— Ты велел мне не смотреть.

— Да, верно. Верно.

Она поглядела в конце марта, потом — пластинки №№ с 5 по 10 — второго апреля, пятого, восьмого, девятого, десятого и одиннадцатого. Двенадцатого ее мать согласилась исследовать горшочек поподробнее. Они расстелили вчерашнюю «Дейли экспресс» на кухонном столе и бережно развернули оберточную бумагу. Четыре ростка цвета охры нисколько не выросли. Миссис Серджент словно бы встревожилась.

— Я думаю, нам следует выбросить их, Джин. — Взрослые всегда что-то выбрасывали. Еще одно большое их отличие. Дети любят сберегать свои вещи.

— Может, корни растут? — Джин начала расковыривать торфяную землю, плотно утрамбованную вокруг клинышков.

— Не надо, — сказала мама. Но было уже поздно. Одну за другой Джин выкопала четыре деревянные подставки под гольфовые мячики, перевернутые острием вверх.

Как ни странно, этот Эпизод не уничтожил в ней веры в дядю Лесли. Он уничтожил веру в гиацинты.

Оглядываясь на прошлое, Джин не исключала, что в детстве у нее были подружки, но не могла припомнить ни ту, самую близкую, с щербатенькой улыбкой, ни игры со скакалкой или желудями, или секретные записочки, передаваемые от одной парты в узорах чернил к другой в деревенской школе с грозной надписью на камне над дверями. Возможно, в ее детстве все это было, возможно, нет. В ретроспективе дядя Лесли представлялся вседостаточным другом. У него были кудрявые волосы, которые он обильно помадил, и синий блейзер с полковым значком на грудном кармане. Он умел делать рюмки из конфетных бумажек и всякий раз, отправляясь в гольф-клуб, называл это «заскочить в Старые Зеленые Небеса». Дядя Лесли был тем мужчиной, за кого она выйдет замуж.

Вскоре после гиацинтового Эпизода он начал брать ее с собой в Старые Зеленые Небеса. Там он сажал ее на заплесневелую скамью около автостоянки и с притворной строгостью приказывал ей стеречь его клюшки.

— Только схожу промыть за старыми ушными раковинами.

Десять минут спустя они уже шли к первой лунке. Дядя Лесли нес сумку с клюшками и пахнул пивом, а Джин шагала с железной песочной клюшкой на плече. Это был придуманный дядей Лесли ритуал обеспечения удачи: до тех пор, пока Джинни будет держать клюшку наготове, молния не ударит, а он не окажется в песочной яме.

«Не вздумай наклонить головку клюшки, — говаривал он, — не то в воздух взвихрится больше песка, чем в пустыне Гоби в ветреный день». И она несла клюшку у плеча, будто ружье. Как-то раз, взбираясь по склону к пятнадцатой лунке, она от усталости поволочила клюшку за собой, и вторым ударом дядя Лесли отправил мяч за пятнадцать ярдов прямо в яму с песком.

— Ну, вот погляди, что ты наделала, — сказал он, хотя словно был доволен, а не только сердился. — Придется тебе за это купить мне одну после девятнадцатой.

Дядя Лесли часто разговаривал с ней смешным шифром, а она притворялась, будто понимает. Все ведь знали, что на поле есть только восемнадцать лунок и что у нее нет денег, но она кивнула, словно все время покупала людям одну… — одну чего? — у девятнадцатой лунки. Когда она вырастет, кто-нибудь объяснит ей шифр, а пока ей хорошо и без этого. Ну а кусочки она уже и теперь понимает. Если мяч непослушно улетал в лесок, Лесли иногда бормотал: «Один за гиацинты». Единственное его упоминание про рождественский подарок.

Но чаще его слова были выше ее понимания. Они целеустремленно шагали по подстриженной траве — он с сумкой постукивающих деревянных клюшек, она — с железной у плеча. Джин не разрешалось подавать голос: дядя Лесли объяснил, что болтовня мешает ему обдумывать следующий удар. С другой стороны, ему разговаривать позволялось, и когда они шагали к дальнему белому проблеску, который порой оказывался конфетной бумажкой, он иногда останавливался, нагибался и нашептывал ей свои потаенные секреты. У пятой лунки он сообщил ей, что помидоры вызывают рак и что солнце никогда не зайдет над Империей; у десятой она узнала, что будущее за бомбардировщиками и что пусть старик Муссо и итальян, но он знает, по каким сгибам складывать газету. А один раз они просто стояли у двенадцатой (беспрецедентный случай перед третьим ударом), и Лесли торжественно объяснил: «К тому же твоим евреям гольф не по нутру».

Потом они направились к песочной яме слева от подстриженной травы, и Джин повторяла про себя эту неожиданно подаренную ей истину.

Она любила бывать в Старых Зеленых Небесах, ведь всегда случалось что-нибудь неожиданное. Однажды, когда дядя Лесли промывал за ушными раковинами старательнее обычного, он с треском свернул в заросли у четвертой лунки. Ей было велено повернуться спиной, но она не могла не слушать долгое поплескивание поразительного объема и намеков. Она покосилась на согнутый локоть (это же подглядыванием не считается) и увидела пар, поднимающийся из папоротников высотой по пояс.

А еще — фокус Лесли. Между девятой и десятой в окружении недавно посаженных березок стояла деревянная хижинка, похожая на деревенский скворечник. И там, если ветер дул в нужном направлении, дядя Лесли иногда показывал свой фокус. Из нагрудного кармана он вынимал сигарету, укладывал ее на колено, водил над ней ладонями, как фокусник, всовывал ее в рот, медленно подмигивал Джинни и чиркал спичкой. Она сидела с ним рядом, стараясь не дышать, стараясь не оказаться ерзалкой на заднице. Сопелы и пыхтелы срывают фокусы, объяснил дядя Лесли, и ерзалки на задницах тоже.

Через минуту-другую она скашивала взгляд вбок, старательно сохраняя неподвижность. Сигарета на дюйм превратилась в пепел, а дядя Лесли сделал еще одну затяжку. При следующем взгляде его голова чуть откинулась назад, а половина сигареты стала пеплом. С этого момента дядя Лесли на нее не смотрел и, весь сосредоточившись, продолжал медленно-медленно откидывать голову при каждой затяжке. Наконец его голова оказывалась под прямым углом к позвоночнику, а сигарета была уже чистым пеплом, не считая последних полдюйма в губах Лесли, и вертикально указывала на крышу гигантского скворечника. Фокус удался.

Затем он протягивал левую руку и прикасался к ее плечу, и она тихонько вставала, стараясь не дышать, чтобы не ссопеть и не спыхтеть пепел на пиджак Лесли с кожаными нашлепками на локтях, и шла к десятой лунке. Минуты через две Лесли нагонял ее, чуть-чуть улыбаясь. Она никогда не спрашивала, как он делает свой фокус; возможно, она думала, что он ей не скажет.

А еще было вопление. Всегда в одном и том же месте, на лугу за треугольным клином сырых остро-пахнущих буков, которые налезли на четырнадцатую лунку. Всякий раз дядя Лесли посылал мяч так плохо, что им приходилось искать его в самой чаще, где стволы обросли мхом, а буковые орешки особенно густо усыпали землю. В самый первый раз они очутились у перелаза, склизлого на ощупь, хотя уже много дней стояла сухая погода. Они перелезли через перелаз и начали искать мяч в траве у начала косогора. Довольно бесцельно потыкав носком ботинка и клюшкой, Лесли нагнулся и сказал:

— А почему бы нам не повопить хорошенько?

Она улыбнулась ему в ответ. Очевидно, людям в таких случаях полагается повопить хорошенько. В конце-то концов, терять мяч очень обидно. Лесли объяснил дополнительно:

— Когда ты извопишься до конца, не забудь упасть. Таковы правила.

Тут они откинули головы и завопили в небо — дядя Лесли басисто и гулко, будто паровоз, вырывающийся из тоннеля, Джин пронзительно и подрагивающе, потому что она не знала, насколько ей хватит дыхания. Глаза вы открываете пошире (еще одно не упомянутое правило) и изо всех сил смотрите в небо, подбивая его ответить на ваш вызов. Потом вы второй раз набираете воздуха и снова вопите, более уверенно, более настойчиво. Потом опять, и в паузе перед новым вдохом паровозный вопль Лесли нарастал, ревел, а потом внезапно наступало утомление, и в вас больше не оставалось вопля, и вы падали на землю. Она бы все равно упала, даже не будь такого правила: усталость накатывалась на ее тело, как приливная волна.

Раздался стук — дядя Лесли хлопнулся на спину в нескольких шагах от нее, и они устремили свои параллельные, вздымающиеся вместе с грудью взгляды в тихое небо. На полпути до небес несколько облачков еле-еле смещались, словно стреноженные. А может, двигало их всего лишь пыхтение двух растянувшихся на земле фигур. Из правила ясно следовало, что пыхтеть можно сколько захочется.

Через некоторое время она услышала, как Лесли кашлянул.

— Ну, — сказал он, — пожалуй, я позволю себе свободный удар.

И они поплелись назад через склизкий перелаз, по трещащим буковым орешкам к четырнадцатой лунке, где дядя Лесли, поглядев по сторонам, не вьются ли поблизости шпионы, хладнокровно вогнал подставку прямо в газон, положил на нее блестящий новый мячик, выбрал нужную клюшку и могучим ударом послал его ярдов за двести на зеленый круг. И это хотя он извопился до дна, подумала Джин.

Вопили они, только если Лесли плохо бил по мячу, а случалось это словно бы только тогда, когда вокруг никого не было. И вопили они не так уж часто, потому что после первого раза у Джин начался коклюш. Коклюш не тянул на Эпизод, а вот деньги от дяди Лесли тянули. А вернее, то, что из этих денег воспоследовало.

На четвертый день своей болезни она лежала в постели, иногда испуская горловой крик какой-то тропической птицы, заблудившейся в чуждом небе, и тут он забежал к ним. Он сидел на ее кровати в блейзере со значком, от него пахло так, словно он очень старательно промыл за ушными раковинами, и вместо того чтобы спросить, как она себя чувствует, он шепнул:

— Ты им не сказала про вопление?

Конечно, не сказала.

— Понимаешь, это все-таки секрет. Довольно хороший секрет, по-моему.

Джин кивнула. Это был замечательно хороший секрет. Но, может быть, вопление вызвало коклюш. Ее мама все время говорила ей, чтобы она не перевозбуждалась. Может быть, она перевозбудила свое горло воплением, и оно закоклюшилось. Дядя Лесли вел себя так, словно подозревал, что все могло случиться по его вине.

Когда она издала крик тоскующей птицы, глаза у него слегка забегали.

Два дня спустя миссис Серджент положила на край кровати зимнее белье Джин, потом шерстяное толстое платье, шубку, шарф и одеяло.

Она как будто была чем-то недовольна, но смирилась.

— Идем. Дядя Лесли оплатил обзорный полет.

Джин обнаружила, что обзорный полет дяди Лесли включал и такси. Ее первое такси. По пути на аэродром она постаралась не перевозбудиться. В Хендоне ее мать осталась в такси. Джин держалась за руку отца, пока он объяснял ей, что деревянные части «Де Хэвиленда» сделаны из еловой древесины. Еловая древесина, объяснил он, очень крепкая, почти такая же крепкая, как металлические части аэроплана, так что ей не надо бояться. А она и не боялась.

Шестидесятиминутные обзорные облеты Лондона согласно расписанию. Среди дюжины пассажиров оказалось еще двое детей, укутанных с ног до головы, хотя был еще август. Может быть, у их дядей тоже нашлись деньги на полет. Ее папа сидел дальше от прохода и останавливал ее, когда она пыталась перегнуться через него и посмотреть наружу. Цель этого полета, объяснил он, чисто лечебная, а не образовательная. Весь полет он просидел, глядя на плетеную спинку сиденья перед собой и держась за свои коленные чашечки. Когда «Де Хэвиленд» пошел на посадку и Джин увидела за его пухлыми моторами и перекрещением распорок что-то, что могло быть Тауэрским мостом, она обернулась к отцу.

— Ш-ш-ш! — сказал он. — Я сосредоточиваюсь на твоем выздоровлении.

Миновал почти год, прежде чем они с дядей Лесли снова занялись воплением. Конечно, они много раз бывали в Старых Зеленых Небесах, но удары Лесли у четырнадцатой лунки обрели новую точность. Когда наконец, уже летом, он косо скользнул по мячу головкой клюшки и послал его по высокой свистящей дуге, мяч, казалось, точно знал, куда ему следует лететь. И они тоже знали: через длинную канаву, сквозь сырую буковую рощу, над склизким перелазом и на заросший травой косогор. Они повопили в теплый воздух и хлопнулись на спины. Джин поймала себя на том, что высматривает в небе аэропланы. Она покатала глазами в глазницах и увидела все, что смогла. Ни облаков, ни аэропланов, словно они с дядей Лесли опустошили небо своими воплями. Ничего, кроме голубизны.

— Ну, — сказал Лесли, — думаю, что разрешу себе свободный удар.

Они не искали его мяч по пути к перелазу и не искали его, когда шли назад.

Когда они вопили в третий раз, появился аэроплан. Пока они орали на небеса, Джин его не замечала, но когда они лежали, обессилев, и пыхтели, а стреноженные облака подпрыгивали в своих путах, она осознала далекое жужжание. Слишком ровное для насекомого, звучащее одновременно и близко, и далеко. На краткий миг, зажужжав громче, он возник между двумя облаками, затем исчез, вновь появился и медленно зажужжал к горизонту, теряя высоту. Она представила себе пухлые моторы, свистящие распорки и детей, укутанных с ног до головы.

— Когда Линдберг на своем аппарате летел через Атлантический океан, — сообщил Лесли сбоку, — у него с собой было пять бутербродов. Но съел он только полтора.

— Ну а другие?

— Какие другие?

— Остальные три с половиной?

Дядя Лесли поднялся на ноги, вид у него был сердитый. Возможно, ей не полагалось разговаривать, хотя они и не шли к лунке. Наконец, пока они рылись в буковых орешках, на этот раз ища мяч, он сказал с раздражением:

— Возможно, они в каком-нибудь музее бутербродов.

В музее бутербродов, недоумевала про себя Джин.

А есть такие музеи? Но она знала, что больше спрашивать нельзя. И постепенно после двух следующих лунок настроение Лесли улучшилось. У семнадцатой лунки, быстро оглянувшись по сторонам, он снова заговорил заговорщицким тоном:

— Поиграем в Шнурочную Игру?

Прежде он такой игры не упоминал, но она сразу согласилась.

Дядя Лесли нахально отправил свой мяч пинком в короткую канаву. А когда она подошла туда, он нагнулся и снял свои туфли в коричнево-белых разводах. Концы шнурков он расположил крестом на середине стельки, поглядел на нее и кивнул. Она сняла свои черные прогулочные ботинки и сделала со шнурками то же самое. Она следила, как с комичной официальностью он вжал сначала пальцы, а затем и всю ступню назад в туфлю. И сделала то же самое, а он подмигнул, опустился на одно колено, будто жених перед невестой, погладил ее по икре и медленно вытянул оба шнурка из-под ее мягкой левой подошвы. Джин хихикнула. Ощущение было чудесное. Сначала щекотное, а затем постепенно еще более щекотное, но внезапно пронизавшее ее наслаждением до самого живота. Она закрыла глаза, и дядя Лесли, будто поддразнивая, тянул шнурки из-под ее правой ступни. С закрытыми глазами это оказалось даже лучше.

Потом наступила его очередь. Она скорчилась у его ног. С такого расстояния его туфли казались огромными. От носков пахло чуть похоже на дальний двор фермы.

— Для меня — по одному, — прошептал он, и она подцепила первый шнурок возле дырочки, в которую он нырял. Потянула, но ничего не произошло. Потянула еще раз, сильнее. Дядя Лесли поерзал ступней, и шнурок внезапно высвободился.

— Никуда не годится, — сказал он. — Слишком быстро. Положи его назад.

Он выгнул ступню и она подсунула длинный коричневый шнурок назад в туфлю между его сырым носком и стелькой. Затем снова потянула, более ровно; шнурок высвободился с медлительной легкостью, и молчание вверху подсказало ей, что она тянула как надо. Один за другим она вытянула три остальных шнурка. Он погладил ее по голове.

— Я думаю, малой седьмой клюшкой, как по-твоему? Ударить вверх, закрутив назад, и ты кум королю.

— А еще раз нельзя?

— Абсолютно нет. — Он повернулся к мячу, шаркая ногами, словно его шнурки все еще были придавлены, расслабил кисть и повертел клюшкой.

— Надо дать батареям подзарядиться, верно?

Она кивнула, он подтолкнул мяч на несколько дюймов к мшистой кочке в очень удобную позицию, еще поерзал ступнями, чистым ударом послал мяч к флагу и зашагал туда.

— Шнурки, — крикнул он ей через плечо, и она нагнулась завязать их.

Однако они еще много раз играли в Шнурковую Игру. И не всегда в Старых Зеленых Небесах, а иногда, совсем неожиданно и украдкой, прямо дома. Правила не менялись: начинал дядя Лесли и выдергивал оба шнурка сразу, а она была второй и вытягивала шнурки по одному. Как-то раз она попробовала сыграть сама с собой, но это получилось совсем не то. Она подумала, что от этой игры можно заболеть. Ведь от всего приятного обязательно становится плохо. Шоколадные конфеты, кексы, инжир — от них тебе становилось плохо; от воплей у тебя начался коклюш. А как тебе повредит Шнурковая Игра?

Предположительно, ответ на этот вопрос ей предстояло узнать скоро. А когда она вырастет, то узнает и другие ответы. Ответы на всевозможные вопросы. Как решить, какой клюшкой ударить. Существуют ли бутербродные музеи. Почему твоим евреям гольф не по нутру. Боялся ли ее отец в «Де Хэвиленде» или просто сосредоточивался. Откуда этот Муссо знал, по каким сгибам складывать газету. Почему еда выглядит совсем по-другому, когда выходит наружу из другого конца твоего тела. Как курить сигарету, чтобы пепел не падал. Действительно ли Небеса находятся в трубе камина, как она подозревала. И почему норки необычайно живучи.

Джин вообще не понимала смысл этой последней фразы, но со временем она, вероятно, обнаружит вопрос, а позднее, возможно, найдет ответ. Про норок она знала из-за эстампов тети Эвелин. Их было два, оставленных много лет назад с обещанием незамедлительно их забрать, а затем кочевавших со стены на стену. В конце концов их повесили в комнате Джин. Папа считал, что один из них не очень подходящ, но мама настояла, чтобы картины Эвелин оставались рядом. «Так будет честно», — сказала она.

На горизонтальной картине двое мужчин были где-то в лесу, одетые в старомодные костюмы и шляпы. Один с бородой держал за шкирку хорька, а другой — тот, который без бороды — опирался на свое ружье. У его ног лежала куча мертвых хорьков. Но только они были не хорьки, потому что картина называлась «Добыча норок», а внизу была история, которую Джин перечитывала много раз.

«Норка подобно ондатре и американскому длиннохвостому горностаю не обладает особой хитростью и легко попадается в различные ловушки и капканы. Ее добывают и стальными капканами, и ловушками-клетками, но чаще всего используются так называемые прихлопывающие брусья. Приманкой может служить любое мясо, но обычно мы видели ловушки, наживленные головой воротничкового рябчика, дикой утки, курицы, сойки или других птиц. Норки чрезвычайно живучи, и эту мы нашли еще живой под брусом, утяжеленным грузом в 150 ф., под которым она билась почти сутки».

Она пока не понимала не только «чрезвычайно живучи». Что такое воротничковый рябчик? Или ондатра? Что такое дикая утка она знала, а прошлой весной в буковой роще у четырнадцатой лунки кричали две сойки, и они по воскресеньям ели курицу, но только если перед тем ее отец оказывал услугу клиенту. Утром миссис Бакстер приходила ощипать курицу и выпотрошить для мамы, а около пяти часов приходила еще раз за ножкой, которая была уже завернута в пергаментную бумагу. Папа Джин любил, разрезая курицу, шутить насчет ножки миссис Бакстер, и эти шутки заставляли его дочку хихикать, а жену поджимать губы.

— А миссис Бакстер забирает и голову? — как-то спросила Джин.

— Нет, милочка. А почему ты спрашиваешь?

— А что ты с ней делаешь?

— Выбрасываю в мусорное ведро.

— А почему ты ее не оставляешь, чтобы продать ловцам норок?

— Ты пригласи их, деточка моя, — шутливо ответил ее отец. — Пригласи их.

Вертикальный эстамп в комнате Джин изображал прислоненную к дереву лестницу со словами, написанными на перекладинах. «ТРУДОЛЮБИЕ» — говорила нижняя перекладина; «ТРЕЗВОСТЬ» — говорила следующая, но только говорила она «ТРЕЗВОС», потому что две последние буквы заслоняло колено лезущего вверх. Дальше шли «БЛАГОРАЗУМИЕ», «СТОЙКОСТЬ», «ЭКОНОМНОСТЬ», «ПУНКТУАЛЬНОСТЬ», «МУЖЕСТВО» и — на верхней перекладине — «УПОРСТВО». На переднем плане люди стояли в очереди к лестнице, чтобы влезть на дерево, у которого с листьев свисали рождественские шарики тоже со словами вроде «СЧАСТЬЕ», «ЧЕСТЬ», «МИЛОСТЬ БОЖЬЯ» и «ДОБРОТА К ЛЮДЯМ». На заднем плане были люди, которые не хотели лезть на дерево; они играли в азартные игры, мошенничали, ставили деньги на лошадей, бастовали и входили в большой дом под названием «Биржа».

Джин понимала общий смысл этой картины, хотя иногда она по рассеянности путала это дерево с Деревом Познания, про которое она знала из Писания. На Дерево Познания залезать явно никак не следовало; а вот на это, очевидно, следовало, пусть она знала не все слова, написанные на перекладинах, и не знала двух слов, написанных на вертикальных брусьях лестницы: «НРАВСТВЕННОСТЬ» — говорил один брус, «ЧЕСТНОСТЬ» — другой. Некоторые слова она, казалось ей, понимала.

Честность означала, что две картины тети Эвелин должны быть вместе и что нельзя передвигать мяч на лучшую позицию, пока никто не смотрит; Пунктуальность означала не опаздывать в школу; Экономность была тем, чем ее отец занимался в магазине, а мать — дома; Мужество… ну, Мужество означало летать на аэропланах. И конечно, со временем она поймет и остальные слова.

Джин было семнадцать, когда началась война, и война принесла ей облегчение. Теперь от нее совсем ничего не зависело, и ей не надо было больше чувствовать себя виноватой. Потому что в предшествующие несколько лет ее отец принял на свои плечи весь груз разнообразных политических кризисов; в конце-то концов, этого требовал его долг Главы Дома. Он читал им последние известия из «Дейли экспресс», с паузами после каждого абзаца, и объяснял радиосводки. Джин часто чудилось, будто ее отцу принадлежит небольшая семейная фирма, которой угрожает шайка иностранцев с зубодробительными фамилиями, противозаконными деловыми методами и разорительными ценами. Ее мать знала все верные отклики; она знала различные звуки, какие полагалось издавать при упоминании фамилий вроде Бенеш, Даладье или Литвинов и когда следовало вскинуть руки в недоумении и позволить папе объяснить ей все еще раз с самого начала. Джин пыталась интересоваться, но ей все это казалось историей, которая началась давным-давно, даже раньше ее рождения, и разобраться в которой до конца она не способна. Первое время она просто помалкивала, когда назывались фамилии этих зловещих иностранных бизнесменов с их грузовиками, набитыми украденными галетами, способствующими пищеварению, и незаконно подстреленными фазанами. Но даже молчание не спасало — оно указывало на отсутствие достойной озабоченности, а потому она иногда задавала вопросы. К сожалению, было непонятно, какие вопросы задавать. Ей казалось, что по-настоящему корректный вопрос можно задать, только уже зная ответ. Но тогда зачем его задавать? Как-то, очнувшись от скучающего оцепенения, она спросила папу про новую женщину, премьер-министра Австрии по имени Анн Шлюс.[2] И это было ошибкой.

Война, конечно, была мужским делом. Мужчины вели ее, и мужчины же — выбивая трубки, будто директора школ — объявляли ее. Чем занимались женщины во время Мировой войны? Презирали трусов, бросали камни в немецких овчарок, отправлялись медсестрами во Францию. Сначала они посылали мужчин сражаться, потом подштопывали их. Будет ли на этот раз по-другому? Вероятнее всего, что нет.

При всем этом Джин смутно чувствовала, что ее неспособность понять европейский кризис частично стала причиной его продолжения. Она чувствовала себя виноватой из-за Мюнхена. Она чувствовала себя виноватой из-за Судет. Она чувствовала себя виноватой в нацистско-советском договоре о ненападении. Сумей она хотя бы запомнить, можно ли доверять французам или нельзя. Важнее ли Польша, чем Чехословакия? А что с Палестиной? Палестина была в пустыне, и евреи хотели уехать туда. Ну, во всяком случае, это хотя бы подтверждало слова дяди Лесли про евреев: что гольф им не по нутру. Ни один человек, которому гольф по нутру, не захочет поехать в пустыню, чтобы там жить. Ведь это значило бы все время выбивать мяч из ямы с песком. Но может быть, поля для гольфа там из песка, а ямы засаживаются травой.

И потому, когда война началась, Джин почувствовала облегчение. Во всем был виноват Гитлер, а она была совершенно ни при чем. И это хотя бы значило, что что-то происходит. Война засчитывалась как еще один Эпизод — так она смотрела на нее вначале. Мужчин мобилизовали. Мама присоединилась к ЖДС,[3] а Джин наконец-то позволили отрезать толстую золотисто-каштановую косу, которая столько лет падала ей на спину. Папа оплакивал потерю косы, но его удалось убедить, что экономия мыла и воды, когда Джин будет мыть короткие волосы, станет весомым вкладом в достижение победы. Из сентиментальности он потребовал, чтобы отрезанную косу отдали ему, и несколько дней хранил ее на полке в своем гончарном сарае, пока его жена ее не выбросила.

Сердженты тайно обсуждали, не следует ли Джин найти работу, но поскольку мама вступила в ЖДС, они сочли, что ей лучше будет вести хозяйство.

— Хорошая практика, девочка, — сказал папа, подмигнув ей.

Хорошая практика… но она вовсе не чувствовала, что подходит для того, для чего практикуется. Когда она смотрела на своих родителей, ее пугало, до чего они взрослые. Сколько времени пройдет, прежде чем она станет такой же взрослой?

Они обладали умом; у них были собственные мнения; они умели отличить хорошее от дурного. А она чувствовала, что может отличить хорошее от дурного только потому, что ей все время указывают на разницу, а ее мнения извиваются — беззащитные головастики в сравнении с голосистыми лягушками — мнениями ее родителей. Ну а обладать умом — в этом есть что-то непостижимое. Как можно обладать умом без того, чтобы с помощью своего ума сначала не обзавестись умом? Собака, вертящаяся в попытке ухватить себя за обрубленный хвост. Джин совсем лишилась сна при одной лишь мысли об этом.

А еще достижение взрослости требовало схожести с кем-то. Ее отец, который управлял бакалеей в Брайдене, выглядел как человек, который управляет бакалеей: он был круглым и аккуратным, придерживал рукава с помощью эластичных металлических браслетов; выглядел так, словно был добрым, но имел запас строгости — таким человеком, который знает, что фунт муки — это фунт муки, а не пятнадцать унций, который может определить, не глядя на этикетки, какие галеты находятся в какой квадратной жестянке, и который может поднести свою ладонь близко — о, так близко! — к жужжащей беконорезке, не сбрив с нее кожу.

Мать Джин тоже выглядела как кто-то благодаря остренькому носу, довольно выпуклым голубым глазам и волосам, закрученным в тугой узел днем, когда она носила свою бутылочно-зеленую с бордо форму ЖДС, или распущенными по вечерам, когда она слушала папу и точно знала, какие вопросы задавать. Она принимала участие в сборах утиля и помогла собрать тысячи жестянок; она потратила недели на продергивание цветных полосок ткани через маскировочные сети («ну, словно ткешь огромный ковер, Джин»); она прессовала бумагу, дежурила при передвижной столовой, укладывала корзинки с овощными обедами для искателей мин. Неудивительно, что она обладала умом, неудивительно, что она выглядела как кто-то.

Джин иногда разглядывала себя в зеркале, ища признаки перемены; но ее прямые волосы угрюмо прилегали к голове, а дурацкие крапинки портили голубые глаза. Статья в «Дейли экспресс» объясняла, что многие кинозвезды в Голливуде преуспели оттого, что лица у них имели форму сердечка. Ну, теперь ей об этом и думать было нечего: подбородок у нее выглядел слишком квадратным. Если бы черты ее лица понемногу начали гармонировать друг с другом… «Ну давайте же, давайте!» — иногда шептала она в зеркало. Мама однажды увидела, как она исследует свое отражение, и высказала мнение:

— Ты не миловидна, но вполне ничего.

Я вполне ничего, думала она. Мои родители думают, что я вполне ничего. Но будут ли так думать и другие? Ей не хватало дяди Лесли. Говорить о нем им теперь не разрешалось, но думала она о нем часто; вот он всегда был на ее стороне. Один раз, когда они шли к далекой десятой лунке в Старых Зеленых Небесах и Джин несла железную клюшку на плече для удачи, она спросила у него:

— Что я буду делать, когда вырасту?

Вопрос казался очень естественным, ведь естественно было предположить, что ему это известно больше, чем ей. Дядя Лесли в своих туфлях с коричнево-белыми разводами и с тихо перестукивающимися клюшками сжал железную головку клюшки у ее плеча и начал покачивать вправо-влево. Потом положил ладонь ей на затылок и прошептал:

— Все, что захочешь, малютка Джинни. Все, что захочешь.

Джин казалось, что сначала на войне мало что происходило, но потом война раскачалась, и люди начали погибать. Кроме того, Джин теперь понимала ее лучше: узнала, кто пытается лишить ее отца бакалеи, узнала имена его коварных сообщников. Она была в ярости от этих иностранцев с их подлостями. Ей виделся жирный большой палец с грязным ногтем, прижатый к чашке весов. Может, ей следует стать участницей? Но папа считал, что она приносит больше пользы, занимаясь тем, чем она занималась.

— Поддерживай огонь домашнего очага, — сказал он.

А потом война принесла Томми Проссера. Вот это, бесспорно, был Эпизод. Распоряжение о постое пришло во вторник, среда ушла на жалобы; им троим тесно, так что уж говорить о четвертом, а в четверг явился Томми Проссер. Невысокий, худой, в форме военного летчика с черными набриллиантиненными прилизанными волосами и черными усиками. Чемодан у него под мышкой был опоясан кожаным ремнем. Он искоса посмотрел на Джин, когда она открыла дверь, улыбнулся стене и отрапортовал, будто старшему по званию:

— Пилот-сержант Проссер.

— А! Да. Нам сказали.

— Очень любезно с вашей стороны и все такое прочее.

Голос его ничего не выражал, но его непривычный северный выговор царапал слух Джин, как рубашка из грубой материи.

— А! Да. Мама вернется в пять.

— Вы хотите, чтобы я пришел тогда?

— Не знаю.

Ну почему она никогда ничего не знает? Он ведь будет жить у них, а потому, предположительно, его надо пригласить войти. Но что тогда? Он будет ждать, что она предложит ему выпить чая или еще что-нибудь?

— Хорошо. Я приду в пять. — Он поглядел на нее, посмотрел в сторону, улыбнулся стене и пошел по дорожке. Из кухонного окна Джин увидела, что он сидит на краю тротуара, уставившись на свой чемодан. В четыре часа начался дождь, и она пригласила его войти.

Его перевели из Уэст-Моллинга. Нет, он не знает, на какое время. Нет, он не может сказать ей почему. Нет, не «Спитфайры», а «Харрикейны». Господи, она уже задает неправильные вопросы. Она указала на лестницу, туда, где была комната, приготовленная для него, не зная, будет ли грубым не проводить его туда, или назойливым, если проводить. Проссеру, казалось, было все равно. Если не считать своей фамилии, он ничего больше не сообщил, не задавал никаких вопросов, ни о чем не говорил — даже не упомянул про то, как все было заново отполировано и приятно пахло. Они предназначили ему кладовую. Украсить ее, естественно, времени не было, но они повесили для него на стене картины тети Эвелин.

Почти все время он проводил в своей комнате, пунктуально выходил к столу и отвечал на вопросы папы. Казалось очень странным, что теперь в доме двое мужчин. Сначала папа относился к пилоту-сержанту Проссеру с уважением, с тактичным восхищением расспрашивал о жизни авиаторов, с товарищеским презрением говорил про немчуру и шутливо указывал маме «положить добавку нашему герою стратосферы». Но Проссер, видимо, отвечал на вопросы папы не в надлежащем духе; он принимал добавку без бурных изъявлений благодарности, которых явно ждала мама, и хотя охотно помогал с затемнением, не вступал в обсуждение стратегии в Северной Африке. Джин стало ясно, что Проссер разочаровал папу, и столь же ясно, что он это понимает и ничего против не имеет. Возможно, они пока еще не задавали ему правильных вопросов. Возможно, героям, летающим на «Харрикейнах», требуются особые вопросы. А возможно, дело было в том, что родом он был из другой части страны, откуда-то из-под Блэберна в Ланкашире, сказал он. Возможно, у них там другие правила поведения.

Порой, когда они оставались в доме вдвоем, Проссер спускался, прислонялся к косяку кухонной двери и смотрел, как она гладит, или печет хлеб, или полирует ножи. Сначала она смущалась, а потом почти перестала. Присутствие наблюдателя, пока она трудилась, помогало ей чувствовать себя полезной. Но и в отсутствие родителей разговаривать с ним все равно было трудно. Он не всегда отвечал на вопросы; он вдруг становился колючим; иногда он просто смотрел в сторону и улыбался, словно вспомнив какой-нибудь воздушный маневр, который она была не способна понять.

Как-то раз, когда она чистила плиту, он сердито сказал:

— Меня отстранили от полетов, понимаете?

Она подняла на него глаза, но он продолжал, не дожидаясь ее ответа:

— А меня прозвали Солнце-Всходит. Проссер Солнце-Всходит.

— Понимаю. — Такой ответ казался безопасным. Она снова стала намазывать бурой чистящей пастой внутренность духовки. Проссер протопал к себе в кладовую.

Несколько недель атмосфера в доме была тревожной. Ну совсем как Странная война,[4] думала Джин, только в конце ее не начнутся настоящие сражения. И не начались. Папа все больше доверял свои взгляды на военную обстановку только маме, а Джин иногда намекал, что пусть кто-то и живет под твоей кровлей, это вовсе не значит, что с ним надо держаться дружески. Достаточно одной вежливости.

Как-то днем Томми Проссер спустился в кухню в четыре. Джин заваривала чай.

— Что-нибудь съедите? — спросила она, так и не разобравшись в правилах квартирования.

— Как насчет бутерброда «Отбой»?

— А что это такое?

— Даже не слышали про бутерброд «Отбой»? А вокруг вас имеется все необходимое.

Она покачала головой.

— Настаивайте чай, а я сварганю парочку. После перестука дверец и насвистывания спиной к ней, Проссер предъявил тарелку с двумя бутербродами. Хлеб нарезался словно бы не очень твердой рукой. Джин доводилось пробовать много бутербродов куда вкуснее, должна была она признать. Она попыталась подбодрить его, не кривя душой.

— А почему в мой вложены листья одуванчика?

— А потому что это бутерброд «Отбой». — Проссер ухмыльнулся ей и сразу отвел глаза. — Рыбная паста, маргарин и листья одуванчика. Конечно, качество местных одуванчиков может быть не очень. Если не нравится, отошлите назад на кухню.

— Он… чудесный. Я уверена, что войду во вкус.

— Я уверен, что снова буду летать, — ответил он, будто доканчивая анекдот.

— Я совершенно уверена, что будете.

— Я совершенно уверен, что буду, — повторил он за ней с неожиданной язвительностью, словно больше всего хотел залепить ей пощечину. О Господи. Джин почувствовала себя последней дурой и изнемогала от стыда. Она уставилась в свою тарелку.

— А вы знаете, — сказала она, — что Линдберг, когда летел через Атлантический океан, взял с собой пять бутербродов?

Проссер буркнул что-то невнятное.

— А съел только полтора?

Проссер снова что-то буркнул. Потом без особого интереса в голосе спросил:

— А что стало с остальными?

— Я сама всегда хотела это узнать. Может быть, они где-нибудь в каком-нибудь бутербродном музее.

Наступило молчание. Джин почувствовала, что рассказала историю про бутерброды совершенно зря. Одна из лучших ее историй, и она потратила ее зря. Больше она уже никогда не сможет рассказать ему про бутерброды еще раз. Их следовало приберечь до времени, когда он будет в настроении получше. Она сама во всем виновата.

Молчание длилось и длилось.

— Вы, наверное, знаете, где находится аппарат Линдберга, — наконец сказала она бодрым тоном, словно практиковалась в искусстве застольных бесед. — Я имею в виду, что уж он-то, конечно, в музее.

— Это не аппарат, — сказал Проссер. — И никогда аппаратом не был. Это аро-план. АЭРОПЛАН. Договорились?

— Да, — ответила она. Он мог бы просто ударить ее по щеке. Аэроплан, аэроплан, аэроплан.

Через некоторое время Проссер кашлянул — звук, свидетельствующий о переходе от гнева или смущения к средоточию каких-то других эмоций.

— Я расскажу вам про самую большую красоту, какую я только видел, — сказал он сухим, почти ворчливым голосом.

Джин в полуожидании игривого комплимента потупила голову. Она все еще не доела второй кусок своего бутерброда.

— Я был на ночном задании. Летом — в июне. Летел, сдвинув фонарь, и все везде такое черное и тихое. Ну, тише не бывает.

Джин подняла голову.

— Это… — Он замолчал. — Вы про ночное зрение, наверно, ничего не знаете, да? — На этот раз тон у него был ласковым. Если она и не знает, то ничего; совсем не то, что назвать аэроплан аппаратом.

— Для него вы едите морковь, — сказала она, и услышала, как он засмеялся.

— Да, едим. Нас иногда так и называют: пожиратели моркови. Но это к тому отношения не имеет. Тут вопрос техники. Цвет подсветки приборов должен быть красным, понимаете? Обычно он белый и зеленый. Но белый и зеленый цвет убивают ночное зрение. Вообще ничего не видишь. Цвет должен быть красным. Красный — единственный цвет, который срабатывает. Так что, понимаете, там наверху все черное и красное. Ночь черная, самолет черный, а в кабине все красное — даже руки и лицо у тебя становятся красными — и ты высматриваешь красный след выхлопных газов. И ты там совсем один. Это лучшая часть. Летишь один, соло, к Франции. Как раз тогда, когда их бомбардировщики возвращаются с задания, с бомбежек наших городов. Ты кружишь возле одного из их аэродромов или челночишь между двумя, если они расположены близко друг от друга. И ждешь, чтобы загорелись посадочные огни. А может быть, заметишь его бортовые огни. «Хейнкель» или «Дорнье» чаще всего. Ну, и еще изредка тебе может попасться «Фокке-Вульф».

А сделать ты можешь вот что. — Проссер коротко усмехнулся. — Когда они идут на посадку, то сперва делают круг. Вот так: снижаются, приближаются, проходят над взлетно-посадочной полосой, описывают левый круг, обязательно левый, снова заходят и приземляются. — Правой рукой Проссер очертил в воздухе траекторию посадки немецкого бомбардировщика. — А вот, что можете сделать вы, если хватит нахальства: когда он начнет описывать свой круг влево, вы опишете правый. — Другой рукой Проссер начертил траекторию «Харрикейна». — И тут, когда он, опустив закрылки, выходит из круга и начинает гасить скорость, и думает, что вот завершит этот поворот и спокойно посадит свой ящик, вы тоже завершаете свой круг. — Кисти Проссера замерли друг против друга, кончики пальцев открыли огонь в лоб. — Вам! Как в неподвижную мишень. В амбарную дверь. А сучьи дети думали, что уже добрались домой. Браконьерить, вот как мы это называли. Браконьерить.

Джин чувствовала себя смутно польщенной тем, что он рассказывает ей о своих летных днях, но скрыла это. Как и свое ощущение нечестности браконьерения. Пусть даже «Хейнкель» был битком набит воротилами черного рынка, возвращающимися после бомбежки Лондона, или Ковентри, или какого-то еще города. Она не одобряла браконьерства с тех пор, как у нее в комнате появился эстамп тети Эвелин с добытчиками норок. И правильно, что его повесили в комнате Проссера. А «Хейнкель» тоже был чрезвычайно живучим?

— Как собьешь, так сразу смываешься. Если задержаться, поднимется такое! Да и в любом случае у тебя там на все про все есть не больше двадцати минут.

История Проссера как будто подошла к концу, но тут он внезапно вспомнил, зачем, собственно, ее начал.

— Ну да не важно. Как-то ночью я ничего не дождался. Вытянул пустой билет. Что поделать. Поднялся над Проливом выше обычного, примерно на восемнадцать тысяч футов. Наверно, я выжидал дольше, чем следовало, потому что начало светать. Или ночи все еще становились короче. Ну да не важно. Значит, я над Проливом, гляжу, а солнце как раз начало всходить. А утро было такое… Трудно описать, если только самим не побывать там.

— А я поднималась на «Де Хэвиленде» из-за коклюша, — сказала Джин с некоторой гордостью. — Но это было очень давно. Когда мне было восемь или девять.

Проссер совсем не обиделся, что она его перебила.

— Такая была ясность, что словами не выразить. Ни единого облачка, и запах утреннего воздуха, и восходит это огромное оранжевое солнце. Я смотрел на него, и после пары минут оно вылезло все — этот чертов громадный апельсин оседлал волны. Такой собой довольный. Я был до того счастлив, что сядь мне на хвост «Мессер», я бы и не заметил. Просто летел себе и смотрел на солнце. Ну, тут я хорошенько огляделся. Нигде ничего, только я и солнце. Ни прядки облачка и вниз видно до самого Пролива. А вот там оказалось судно, крохотное пятнышко, да только из него валил черный дым; ну, я проверил горючее и пошел вниз на разведку. А это был грузовоз.

Проссер прищурился, вспоминая.

— На глазок десяти тысяч тонн водоизмещения. Ну да не важно. С ним все было в порядке. Думается, разводил пары. Ну, и я взял курс на базу. Наверно, я потерял половину высоты до восьмисот футов или девятисот. И тут… догадайтесь, что? Я спустился так быстро, что все повторилось во второй раз: это чертово громадное оранжевое солнце начало вылезать из-за горизонта. Я глазам своим не поверил. Все снова, еще раз. Будто открутил киноленту назад и опять посмотрел. Я бы и в третий раз повторил, и вернулся бы домой на ноле футов, да только кончил бы я в соленой водичке. А мне не хотелось так сразу перевестись в подводники.

— Как чудесно. — Джин не была уверена, можно ли ей задавать вопросы. Она чувствовала себя немножко словно с дядей Лесли в Старых Зеленых Небесах. — А чего… чего вам еще не хватает?

— Только не этого, — ответил он довольно грубо. — Вовсе не этого. Увидеть это еще раз не имеет смысла. Это же чудо, верно? И ни к чему возвращаться и заново видеть чудеса, верно? Я просто рад, что видел это, когда видел. «Я видел, как солнце всходило дважды», — говорил я им. «Угу, допей вторую половину». Они называли меня Проссер Солнце-Всходит. Некоторые называли. Пока нас не передислоцировали.

Он встал и сжевал кусок бутерброда с ее тарелки, даже не спросив.

— А не хватает мне, — сказал он с нажимом, — раз уж вы хотите знать, так это убивать немцев. Мне это нравилось. Заставить их снизиться, так чтобы уже нельзя было прыгнуть с парашютом, и тут выдать им сполна. Вот это меня доводило. — Проссер словно решил говорить со всей жестокостью. — Как-то раз я повстречался с «Мессером» над Проливом. Виражи он делал покруче, но в целом мы были на равных. Покружили, покружили, но ни мне, ни ему не удалось сблизиться настолько, чтобы нажать на титьку. Ну, он отвалил, помахал крыльями и повернул к себе на базу. Если бы он не помахал крыльями, я бы так не озлился. Да кем ты себя воображаешь? Чертовым рыцарем в латах? Все мы веселые друзья и добрые приятели? Я поднабрал высоты. Солнце я использовать не мог, но думается, он не ждал, что я погонюсь за ним. Считал, что я отправлюсь домой, как свой парень, пообедаю и сыграю партию в гольф. Думается, так. Я начал его настигать, может, он горючее экономил или еще что. Учтите, когда я взял его на прицел, громыхал я как товарный поезд. Думается, выдавал ему секунд восемь. Увидел, как от его крыла отваливались кусочки. Но не сбил его, как ни жалко, но думаю, он понял, что я о нем думаю.

Проссер Солнце-Всходит повернулся и, топая, вышел вон. Джин выковыряла обрывок листа одуванчика, застрявший между зубами, и разжевала его. Нет, она была права: очень кислый.

С этого дня Проссер завел обыкновение спускаться и разговаривать с ней. Обычно она занималась своим делом, а он стоял, прислонясь к косяку. Так им обоим было спокойнее.

— Я был в Истли, — начал он однажды, когда она скорчилась у плиты, скручивая полоски «Экспресс» для растопки. — Наблюдал, как взлетала маленькая «Скьюа». Ветер порывистый, но не так, чтобы отменить полеты и прочее. «Скьюа», как не думаю, чтоб вам было известно, взлетает с таким странным прижатием хвоста, и я подумал, что посмотрю, как она взлетит, развеюсь немножко, подбодрюсь. Ну, она разбежалась по полосе и уже достигла взлетной скорости, как вдруг подпрыгнула в воздухе и упала вверх тормашками. По виду ничего страшного, перевернулась и все. Ну, мы, кто там был, побежали по гудрону, думая, что вытащим ребят. А на полпути увидели что-то на полосе. Это была голова пилота. — Проссер поглядел на Джин, но она, повернувшись спиной к нему, продолжала скручивать полоску.

— Мы подбежали ближе и видим — вторая. Наверно, это случилось, когда «Скьюа» перевернулась. Не поверите, до чего аккуратно. Один из тех, кто бежал рядом со мной, так и не сумел до конца прийти в себя. Уэльсец, и все время только про это и говорил. «Ну прямо как одуванчики, верно, Солнце-Всходит? — сказал он мне. — Идешь по лугу и палкой или еще чем стараешься сбить одуванчиковые шары, и думаешь, если хватит ловкости, я их сшибу целиком, так чтобы они взлетели со всеми пушинками в целости». Вот о чем он думал.

То, что тебя преследует… это вовсе не то, чего ты ожидаешь. Моих товарищей сбивали совсем рядом со мной. Я видел, как они входили в штопор, я кричал им по радио, я знал, что им не выпрыгнуть, и провожал их вниз, и видел, как они гибли, и думал: «Надеюсь, кто-нибудь проводит так меня, когда придет моя очередь». В тот момент ты потрясен, и потрясение проходит не сразу, но больше оно тебя не преследует. А преследуют случаи, лишенные хоть какого-нибудь ядреного достоинства. Извините. Думаешь: вот и я свое получу, и иногда совсем было привыкаешь к этой мысли, но все равно хочешь, чтобы произошло это по-твоему. Казалось бы, ну какое это имеет значение, однако имеет. И очень важное. Я слышал про одного беднягу в Касл-Бромвиче. Он испытывал «Спитфайр». Взлетел, задрал нос и начал набирать высоту, как мог быстрее. Поднялся тысячи на полторы футов, и тут что-то случилось, и он упал с высоты в полторы тысячи футов прямо на гудрон, с которого только что взлетел. Раскапывать пришлось довольно глубоко. А затем полагалось исследовать то, что от него осталось, и отправили на анализ. Отправили в БАНКЕ ИЗ-ПОД ГАЛЕТ. — Он помолчал. — Вот, что важно.

Джин не вполне разобралась с его ужасом. Шары одуванчиков, банки из-под галет… конечно, достоинства тут нет. Возможно, потому, что звучит как-то по-домашнему, недостаточно величественно. Но что уж такого красивого или исполненного достоинства в том, что тебя собьют, или ты спикируешь в холм, или сгоришь заживо у себя в кабине. Может быть, она еще слишком молода, чтобы постигнуть смерть и связанные с ней суеверия.

— Так как же лучше всего… получить свое?

— Раньше я все время про это думал. Все время. Когда заварушка началась по-настоящему, я представлял себя где-нибудь около Дувра. Солнечный свет, чайки, старые белые утесы поблескивают внизу — ну, чистая Вера Линн. А я весь боекомплект израсходовал, горючего кот наплакал, и вдруг появляется целая эскадрилья «Хейнкелей». Ну, как мушиный рой. Я перехвачен, они вокруг со всех сторон, фюзеляж — что твое решето, и тут я выбираю ведущего и тараню его в хвост. И мы оба падаем вместе. Очень романтично.

— Тут нужна большая смелость.

— Никакой смелости. И вообще глупо, да и в любом случае нерасчетливо. Один ихний за один наш — невыгодное соотношение.

— Ну а теперь как? — Джин немножко удивила себя таким вопросом.

— Да, вот теперь. Немножко более реалистично. И немножко более нерасчетливо. Теперь я хотел бы получить свое так, как многие пилоты — особенно самые молодые — получили его в начале, в тридцать девятом, в сороковом.

Такую вот замечаешь странность. Нельзя стать лучше, не накопив опыта, но когда ты накапливаешь опыт, тебя скорее всего и собьют. И всегда по возвращении с задания вы недосчитаетесь самых молодых. А война продолжается, и в эскадрилье старшие становятся старше, а молодые становятся моложе. И тут кое-кого из старших забирают, потому что они слишком ценные, чтобы их потерять, и ты кончаешь менее опытным, чем начинал.

Ну да не важно. Вообразите, вы очень высоко, по-настоящему высоко. Когда подымаешься выше двадцати пяти тысяч футов, ты словно в совсем другом мире. Для начала жуткий холод, и самолет реагирует по-другому. Набирает высоту медленно, и он планирует в небе, потому что воздух такой разреженный, что винтам не хватает опоры, и он чуть соскальзывает, когда пробуешь его выровнять. А тут плексиглас запотевает, и видишь ты плохо.

Вылетов у тебя за спиной немного, но напугаться ты успел, и ты набираешь высоту. Набираешь высоту прямо к солнцу, потому что думаешь, что так безопаснее. А там вверху все много ярче, чем ты привык. Ставишь ладонь перед лицом и раздвигаешь пальцы — самую чуточку, и щуришься сквозь них. И продолжаешь набирать высоту. Ты щуришься сквозь пальцы на солнце и замечаешь, что чем ближе поднимаешься к нему, тем тебе становится холоднее. Надо бы встревожиться, но ты не чувствуешь тревоги. Не чувствуешь, потому что ты счастлив. А счастлив ты потому, что происходит маленькая утечка кислорода. Ты не подозреваешь, что что-то не так; твои реакции замедляются, но тебе они кажутся нормальными. И тут ты чуточку слабеешь, не поворачиваешь голову, не осматриваешься, как следовало бы. Ты не чувствуешь боли и даже холода не чувствуешь, потому что все твои чувства утекали вместе с кислородом. Ты чувствуешь себя СЧАСТЛИВЫМ и все.

И тут происходит одно из двух. Либо тебя накрывает «Мессер» — быстрая очередь, вспышка пламени и все кончено — чисто и мило. Или же ничего не происходит и ты продолжаешь набирать высоту в разреженном голубоватом воздухе, глядя на солнце сквозь пальцы, твой плексиглас оброс инеем, но внутри ничего, кроме тепла и счастья, и ни единой мысли у тебя в голове, а потом твоя рука опускается, а потом опускается твоя голова, и ты даже не замечаешь, что это конец…

Ну как, как можно на это ответить, думала Джин. Нельзя же закричать «остановитесь!», будто Проссер самоубийца, влезший на перила моста. И неловко было бы сказать, что тебе все это кажется прекрасным и смелым, пусть тебе и правда кажется именно так. Приходится просто ждать, пока он не скажет еще что-то.

— Иногда я думаю, что меня больше не следует допускать к полетам. Я словно вижу, как рано или поздно сделаю это. Когда с меня хватит. А сделать это надо, естественно, над морем, иначе можешь упасть на чей-то огород. И помешать им Вскапывать Во Имя Победы.

— Так не годится.

— Так не годится и очень.

— И… С вас же пока еще не хватит. — Джин хотела задать мягкий вопрос, но на половине спаниковала, и фраза получилась начальственной и категоричной. В ответ тон Проссера ожесточился.

— Ну, слушательница вы хорошая, мисси, да только вы ничегошеньки не знаете. Ничегошеньки.

— Ну хотя бы я знаю, что не знаю, — сказала Джин к собственному удивлению и его тоже, потому что ядовитость сразу же исчезла из его тона. Он продолжал словно в каком-то трансе:

— Там вверху все ведь совсем иначе, понимаете. То есть когда вы налетали столько, сколько я, то вдруг обнаруживаете, что можете вдруг совершенно отключиться на минуту или около. Что-то такое с нервами, думается — столько времени в напряжении, и уж если расслабишься чуточку, то кажется, будто навсегда. Если хотите послушать и смешных историй, вам следует послушать ребят с летающих лодок.

А хочет она слушать смешные истории? Нет, если они про жестянки из-под галет и головки одуванчиков. Но Проссер не дал ей времени ответить «нет».

— Один мой кореш, он летал на «Каталинах». Так они несут дежурство по двадцать, двадцать два часа подряд. Побудка в полночь, завтрак, взлет в два часа ночи, а возвращаются не раньше восьми-девяти вечера. Часами кружат над одним и тем же участком моря, такое вот ощущение. И даже не управляют, почти все время на автопилоте. Только пялятся на море, выглядывают подлодки и ждут, когда можно будет выпить чаю. Вот тут-то глаза и начинают выкидывать всякие штучки. Так этот мой кореш рассказывал, как кружил он над Атлантикой, и ничего не происходило, и вдруг он рванул ручку на себя. Подумал, что прямо впереди гора.

— Может, это было облако, похожее на гору.

— Нет. После того как он выровнялся, а они там все обложили его, что их чай расплескали, он хорошенько осмотрелся. И ничего, ни облачка в небе… абсолютная ясность. А другой парень, с которым я разговаривал, так у него еще чуднее получилось. Вот догадайтесь. Он был в четырехстах пятидесяти милях от западного побережья Ирландии, летит себе, а потом посмотрел вниз, и что же он видит? Видит человека на мотоцикле, который катит себе, будто в воскресный день.

— По воздуху?

— Нет, конечно. Не лепите ерунды. По воздуху на мотоцикле не поедешь. Нет, он соблюдал правила уличного движения и ехал по прямой по гребням волн. Очки, кожаные краги, дым из выхлопной трубы. Едет и никаких забот себе не знает. Джин хихикнула.

— По водам. Как Иисус.

— А вот этого, пожалуйста, не надо, — сказал Проссер неодобрительно. — Я сам не то чтобы, но все равно не кощунствуйте перед теми, кому этого не миновать.

— Прошу прощения.

— Принято.

— Кто вы такой?

— Полицейский.

— Правда?

— Да.

— Нет, правда? Вы совсем на полицейского не похожи.

— Нам положено быть мастерами переодеваний, мисс.

— Но если вы переоденетесь чересчур ловко, никто же не будет знать, что вы полицейский.

— Это всегда можно определить.

— А как?

— Подойдите чуть поближе, и я вам покажу.

Он стоял у пропитанной креозотом калитки с резьбой вверху, изображающей восходящее солнце, а она остановилась на бетонной дорожке, по которой шла пощупать, высохло ли белье. Высокий мужчина с мясистым лицом и шеей школьника. Он стоял в неуклюжей позе, коричневое пальто доходило ему почти до лодыжек.

— Ступни, — сказал он, указывая вниз.

Она поглядела. Нет, они были не огромными и расплющенными, а, наоборот, не очень большими. Но что-то странное в них было… смотрят не в ту сторону? Вот-вот! Их носки были вывернуты наоборот.

— Вы надели сапоги не на ту ногу? — спросила она.

— Ну что вы, мисс. У всех полицейских ступни такие. Это в правилах указано.

Она почти ему поверила.

— Некоторых новичков приходится ОПЕРИРОВАТЬ, — добавил он тоном, наводившим на мысль о сырых темницах.

Тут она засмеялась. И снова засмеялась, когда он вернул скрещенные под полами пальто ноги в нормальное положение.

— Вы пришли арестовать меня?

— Я пришел насчет затемнения.

В воспоминаниях такое знакомство с собственным мужем казалось ей странным. Но, возможно, не более странным, чем некоторые. А в сравнении с другими, так почти многообещающим.

Он еще раз заглянул насчет затемнения. А в третий раз просто случайно проходил мимо.

— А вы не хотите сходить в пивную на танцы в кафе-кондитерскую погулять покататься познакомиться с моими родителями?

Она засмеялась.

— Думаю, что-то мама одобрит.

И что-то было одобрено, и они начали встречаться. Она обнаружила, что глаза у него темно-карие, что он высокий, немножко непредсказуемый, но в первую очередь высокий. Он обнаружил, что она нерешительна, доверчива и бесхитростна до степени упрека.

— А подсыпать сахару нельзя? — спросила она, впервые отхлебнув светлое пиво.

— Прошу прощения, — сказал он. — Я совсем забыл. Возьму для вас что-нибудь еще.

В следующий раз он взял для нее того же пива, а затем протянул ей бумажный фунтик. Она высыпала сахар в кружку и взвизгнула. Вспенившееся пиво выплеснулось за край, поползло к ней, и она спрыгнула с табурета.

— Все шуточки шутим, сэр? — сказал бармен, вытирая стойку. Майкл рассмеялся. Джин смутилась. Он думает, что она дурочка, ведь верно? Хозяин пивной, конечно, подумал, что она дурочка.

— Знаете, сколько бутербродов взял с собой Линдберг, когда летел через Атлантический океан?

Майкл растерялся — и не только из-за вопроса, но, главное, из-за неожиданно властного тона, каким он был задан. Может быть, это загадка. Да, конечно. И он послушно ответил:

— Не знаю. Так сколько бутербродов взял с собой Линдберг, когда летел через Атлантический океан?

— Пять, — сказала она категорично, — но съел только полтора.

— А! — Только это он и сумел сказать.

— Но почему он съел только полтора, как по-вашему? — спросила она.

Или все-таки это загадка?

— Не знаю. Так почему он съел только полтора?

— Не знаю. — А!

— Я подумала, может быть, вы знаете, — разочарованно сказала она.

— Возможно, он съел только полтора потому, что захватил их из буфета, а они оказались черствыми.

Они засмеялись главным образом потому, что разговор не совсем иссяк.

Очень быстро Джин предположила, что любит его. Наверное, да, ведь правда? Она все время о нем думала, не могла уснуть и придумывала всякие фантазии. Ей нравилось смотреть на его лицо — оно представлялось ей завершенным и интересным, и мудрым, и вовсе не мясистым, как ей почудилось в первую минуту, а красные пятна, которые вспыхивали у него на щеках, указывали на характер. Она побаивалась рассердить его и полагала, что он как раз такой мужчина, который будет о ней заботиться. Если это не любовь, так что же?

Как-то вечером он провожал ее домой, а над ними было высокое тихое небо, небо, свободное от облаков и самолетов. Он напевал вполголоса, словно про себя, с неопределяемым американским акцентом международных шансонье:

Орел — мы поженимся, крошка,

Решка — круиз нас ждет впереди.

Орел! Так беги же, родителей предупреди.

Потом он замурлыкал только мотив, без слов, а она воображала, что слышит слова снова и снова. Так продолжалось, пока они не подошли к калитке, пропитанной креозотом и увенчанной восходящим солнцем, где Джин крепко прижалась к лацкану его пиджака, прежде чем отпрянуть и вбежать в калитку. Может, это какая-то вредная дразнилка, думала она, вроде шуточек дяди Лесли. Она напела мотив, словно проверяя, но ответа не нашла: просто замечательный мотив.

На следующий вечер, когда они дошли до того самого места, а небо было таким же нежным, она почувствовала, что вот-вот задохнется. Не меняя шага, Майкл продолжил песенку:

Орел — народим шесть детишек. Решка — кота заведем,

Орел! Ну, что скажешь? Может, сейчас и начнем?

Она не знала, что сказать. Даже думать не получалось.

— Майкл, мне нужно спросить…

— Ну? — Они оба остановились.

— Когда ты пришел в первый раз… Ведь у нас с затемнением все было в порядке, правда?

— Да.

— Я так и подумала. А потом ты наплел мне всякую ерунду про ступни полицейских.

— Виновен.

— И ты не сказал мне, что в пиво сахар не кладут.

— Не сказал, мэм.

— Так зачем мне надо выходить за такого?

Она замолчала. Обдумывая ответ, он взял ее под руку.

— Ну а если бы я зашел к вам и сказал: «Я просто хочу сказать, что затемнение у вас — лучше некуда, и, кстати, ступни у меня повернуты как полагается, проверьте, если хотите», — ты бы второй раз на меня не посмотрела.

— Да, может быть. — Он облапил ее обеими руками. — И раз уж мы начали разбираться, я хочу еще спросить. — Он чуть нагнулся, словно собираясь ее поцеловать, но она продолжала. Один из вопросов ее детства, но она смутно чувствовала, что им всем нужно найти ответы, прежде чем начнется ее взрослая жизнь. — Почему норки чрезвычайно живучи?

— Еще одна загадка?

— Нет. Я просто хочу знать.

— Почему норки чрезвычайно живучи? Какой странный вопрос. — Они пошли дальше. Он решил, что она не хочет, чтобы он ее поцеловал. — Норки вредные и злобные паршивки, — объявил он, не слишком довольный своим ответом.

— И поэтому они чрезвычайно живучи?

— Очень возможно. Вредные и злобные паршивки обычно дерутся за свою жизнь куда упорнее, чем большие мягкие создания.

— Хм-м… — Это был не совсем тот ответ, какой ей хотелось услышать. Она ожидала чего-то более ясного. Но пока и его хватило. Они продолжали идти. Взглянув на небо, высокое и безмятежное, на кое-где плывущие легкие пряди вечерних облаков, она сказала:

— Ну, так когда мы поженимся?

Он улыбнулся, кивнул и замурлыкал свой мотив.

Наверно, любить Майкла — правильно. А неправильно, что она должна его любить. И даже если она его не любит, она должна выйти за него. Нет, нет, конечно, она его любит, и конечно, это правильно. Майкл — вот ответ, каким бы ни был вопрос.

Ухажеров у нее было мало, но она не огорчалась. «Ухажер» — такое глупое слово, что мужчины-ухажеры тоже обязательно должны быть глупыми. Где-то она не то слышала, не то прочла фразу «ухоженный вид» и поняла, в чем беда ухажеров. Их называют так, потому что они ухаживают за своим видом? Ей нравились подтянутые мужчины, но слишком заботящиеся о своей внешности не нравились.

Для сравнения она выстроила в уме всех знакомых мужчин. Может, мужчины делятся на ухажеров и на мужей. Лесли и Томми Проссер, пожалуй, как раз годятся в ухажеры, но, возможно, выйти за них замуж было бы ошибкой. Они немножко беспутные, и на их объяснения мира, наверно, полагаться не следует. Тогда как папа и Майкл, наверно, как раз годятся в мужья. Они вроде бы не очень ухаживают за своей внешностью и обеими ногами стоят на земле. Да, вот еще один способ оценивать мужчин: либо они твердо стоят на земле обеими ногами, либо витают в облаках. Майкл, когда она только-только познакомилась с ним, привлек внимание к своим ногам — ступни были повернуты неправильно, но на земле они стояли твердо.

И по этому новому критерию четверо знакомых ей мужчин различались точно так же. Внезапно ей представилось, что она целует Томми Проссера, и при мысли об его усах она содрогнулась — как-то она попрактиковалась на зубной щетке, и самые яркие ее страхи подтвердились. Майкл был выше остальных троих, и у него имелись Надежды На Повышение — сочетание слов, которое ее мать всегда удостаивала заглавными буквами. Под своим всеобъемлющим пальто он, признала Джин, одет был плоховато, но после войны она ведь сможет его прифрантить. Ведь женщины в браке этим и занимаются, верно? Спасают мужчин от присущих им недостатков и пороков. Да, подумала она с улыбкой, я придам ему ухоженный вид.

Выходило именно так. И если это не любовь, тогда что это? И он ее любит? Конечно. Он же говорил это всякий раз, когда они целовали друг друга, прощаясь вечером. А папа говорил, что полицейским можно доверять всегда.

Одна тема Майкла злила — Томми Проссер. Возможно, вина была ее. Она правда много говорила про Томми, но это же было вполне естественно, ведь верно? Она весь день проводила дома, и Томми тоже какое-то время. Когда Майкл заходил за ней и спрашивал, что она поделывала, то рассказывать, как она чистила духовку и развешивала белье, было неинтересно, ведь так? И потому Джин рассказывала ему, что сказал Томми Проссер, и один раз спросила, знает ли он, что такое бутерброд «Отбой».

— Ты меня все время спрашиваешь про бутерброды, — сказал Майкл. — БУТЕРБРОДЫ.

— Эти с одуванчиками.

— Какая гадость.

— Да, не очень вкусно.

— Он себе на уме, вот что мне в нем не нравится. Никогда не смотрит прямо в глаза. Всегда отворачивает голову. Мне нравятся люди, которые смотрят тебе прямо в глаза.

— Он не такой высокий, как ты.

— При чем тут это, дурочка?

— Ну, может, он оттого и не глядит тебе прямо в глаза.

— Рост тут ни при чем.

Ну пусть. Наверное, было правильным не говорить Майклу, что Проссер отстранен от полетов, хотя от своего мужа и не полагается иметь секреты. И еще она не сказала, что его прозвали Солнце-Всходит.

Проссер, когда она рассказывала про Майкла, не злился, хотя и не всегда разделял ее энтузиазм.

— Он сойдет, — был его стандартный ответ.

— Вы правда думаете, что это хорошая мысль, да, Томми?

— Неплохая, девочка. Я тебе вот что скажу: в выигрыше тут он.

— Но ведь вы женаты? Так вы счастливы?

— Слишком мало бывал дома, чтобы разобраться.

— Да, пожалуй. Но вам правда нравится Майкл?

— Он сойдет. Не я за него замуж выхожу.

— И он высокий, правда?

— Достаточно высокий.

— Но вы правда думаете, что он будет замечательным мужем?

— Один раз обжечься надо. Только смотри, не обожгись дважды.

Она толком не поняла, но все равно рассердилась на Томми Проссера.

Миссис Баррет, одна из энергичнейших и наиболее современных жен в деревне, заглянула к Джин, когда, кроме нее, никого дома не было, и вручила ей небольшой пакет.

— Мне она теперь не нужна, деточка, — сказала она, и ничего больше.

Вечером в постели Джин развернула книгу в матерчатом бордовом переплете — книгу советов новобрачным. Сначала был список предыдущих книг авторши. Она написала «Флора мелового периода» (в двух частях), «Древние растения», «Очерки жизни растений», «Японский дневник», трехактную пьесу под названием «Наши страусы» и десяток книг под общим названием «Сексология». Одна из них называлась «Первые пять тысяч». Первые пять тысяч чего?

Джин не совсем понимала, как читать эту книгу, да и вообще, должна ли она ее читать. Не лучше ли узнать все это от Майкла? Он же наверняка знает про все это? Или нет? Ни о чем таком они не разговаривали. Мужчинам полагается знать, а женщинам полагается относиться к тому, как они это узнали, совсем спокойно. И Джин отнеслась к этому спокойно. Было бы глупо принимать к сердцу жизнь Майкла до того, как она с ним познакомилась. Эта жизнь казалась такой давней, она же была до войны. Слово «проститутка» проскользнуло в ее мысли, будто вампир в дверь. Мужчины посещают проституток, чтобы избавиться от своих животных желаний, а позднее женятся на женах, ведь это же так заведено, правда? Надо ли ездить в Лондон, чтобы посещать проституток? Наверное, решила она. Почти все неприятное, связанное с сексом, казалось ей, происходило в Лондоне.

В первый вечер она пролистала книгу небрежно, целиком пропустив главы, озаглавленные «Сон», «Дети», «Общество» и «Приложение». Ведь, таким образом, это не засчитывалось как чтение. И все-таки со страниц срывались фразы и цеплялись, словно репьи, к ее фланелевой ночной рубашке. Некоторые вызывали у нее смех, некоторые пугали. Вновь и вновь повторялось слово «эрецированный», а еще «кризис». Ей не понравилось, как они звучали. «Увеличившийся и напряженный», — читала она; «смазываемый слизью»; «эрецированный» еще раз; «мягкий, небольшой и обмякший» (бр-р!); «несоответствие форм и позиций органов»; «частичная абсорбция выделений мужчины»; «конгестия матки».

В конце книги восхвалялась пьеса авторши, та, которая называлась «Наши страусы», «впервые поставленная в театре „Ройял-Корт“ 14 нояб. 1923». «Панч» сообщил, что она «полна юмора и иронии, великолепно воплощенных». «Санди таймс» сообщила, что она «начинается в напряжении и поддерживает его до самого конца». Джин поймала себя на том, что захихикала, и внезапно была шокирована своим поведением. Но тут же снова захихикала, вообразив еще один отзыв: «Великолепно эрецирована».

Она сказала Майклу, что миссис Баррет подарила ей эту книгу.

— Вот и отлично, — сказал он, глядя в сторону. — Я как раз про это думал.

Она было решила его спросить про проституток, но они как раз подходили к тому месту, где он начинал напевать, и она подумала, что момент неподходящий. Тем не менее он, несомненно, счел, что ей эту книгу прочесть стоит, а потому в тот же вечер она вернулась к ней более целеустремленно. Ее поразило, как часто слово «сексуальный» спаривалось с какими-то другими словами: «сексуальная привлекательность», «сексуальное невежество», «сексуальные связи», «сексуальная жизнь», «сексуальная функция». А то и вовсе через дефис — «секс-партнер», «секс-игры». Полно дефисов повсюду. Секс-дефисы, подумала она. Она прилагала все усилия, но все равно многое оставалось непонятным. Авторша с гордостью утверждала, что пишет просто и доходчиво, но Джин запуталась почти сразу же. «Структуры души» читала она и «разрыв плевы», о чем ей совсем не хотелось задуматься. «Клитор морфологически соответствует пенису мужчины». Что это может значить? И никаких смешных историй. Разве что: «Королева Арагона издала указ, что шесть раз вдень является надлежащим правилом в законном браке. Столь сверхсексуальная женщина в наши дни, вероятно, свела бы в могилу десяток мужей, замучив их до смерти»…

Даже места, которые она понимала без труда, словно бы не согласовывались с ее личным опытом. «Нынче город с его метрополитеном и кинотеатрами предоставляет меньше возможностей для нежных романтических ласк, — читала она, — чем леса и сады, где срывание розмарина или лаванды служило блаженным предлогом для неторопливого и всемерного возбуждения страсти». Бесспорно, время было военное, однако они с Майклом с тем же успехом могли бы жить в городе — ведь рвать лаванду он что-то не предлагал. Да и она так сразу не сказала бы, где, собственно, в окрестностях растет лаванда. И почему названы только эти кустарники? Чем нехороши цветы?

Затем имелось что-то под названием «Периодичность повторений», что-то вроде графика, показывающего, как возникает и исчезает желание у женщин на протяжении месяца. Графиков было два. Один показывал «Кривую Естественного Желания у Здоровых Женщин», а второй показывал «Слабость и Краткость Возбуждения у Женщин, Страдающих от Переутомления и Рабочих Перегрузок». В конце второго графика Уровень Потенциального Желания вдруг взмыл вверх и устремился вниз, будто пинг-понговый мячик в струе фонтана. Надпись поясняла: «Непосредственно перед и на протяжении пика горный воздух восстановил тонус объекта наблюдения».

И, наконец, совет, который она обнаружила в разделе, озаглавленном: «Целомудренность и Романтика». «Всегда ускользайте. Избегайте низменного, тривиального, грубого. Насколько возможно, старайтесь допускать мужа до себя, только когда это дарит упоение. Если позволяет их финансовое положение, мужу и жене следует иметь по своей спальне. Если же это невозможно, им следует разделить общую спальню занавеской».

Когда она в следующий раз увиделась с Майклом, у нее было три вопроса.

— Что такое «морфологически»?

— Сдаюсь. Какое-то отношение к бутербродам?

— Ты когда-нибудь ходишь рвать лаванду и розмарин?

Он посмотрел на нее чуть серьезнее.

— Ветер дует с Колни-Хэтч или что-то еще?

— А можно, чтобы у нас были раздельные спальни?

— Не рано ли? Я ведь, детка, еще и пальцем к тебе не притронулся.

— Но ты же должен быть охотником, который вечно грезит о том, чтобы нежданно встретить в лесной чаще Диану.

— Рвущую лаванду и розмарин?

— Наверное.

— Ну, так мне лучше обзавестись конягой. — Они вместе засмеялись, а потом Майкл добавил: — И в любом случае, зачем мне нужна Диана в лесной чаще, когда у меня есть Джин рядом с живой изгородью?

В этот вечер она отложила книгу. Явно она содержала одну чепуху. Три дня спустя Майкл сказал небрежно:

— Да, кстати. Я записал тебя на прием.

— К кому?

— В Лондоне. Она вроде бы очень хорошая. Так мне говорили.

— А она… не зубной врач?

— Нет. — Он отвел глаза. — Она тебя… вроде как осмотрит.

— А мне требуется осмотр? — Джин не столько обиделась, сколько удивилась. — И ты меня вернешь, если я окажусь с дефектом?

— Нет, нет, конечно, нет, детка. — Он взял ее за руку. — Просто… ну, так полагается для женщин. То есть теперь полагается.

— Никогда не слышала, чтобы кого-то отправляли в Лондон для осмотра, — сказала Джин почти сердито. — А что делали деревенские жители, когда еще не было железных дорог?

— Это же не то, милая, не совсем то… Ну, дети и вообще…

Настала ее очередь отвести глаза. Господи, подумала она. Но разве не мужчины несут ответственность за это? Разве не это означала «ответственность» в книге? Внезапно она подумала о других словах. «Эрецированный», и «разрыв плевы», и «смазанный слизью». Все это казалось просто ужасным.

— А не можем мы быть просто друзьями? — спросила она.

— Мы уже друзья. Вот почему мы женимся. Когда мы поженимся, мы по-прежнему будем друзьями, но мы будем… женаты. Вот в чем дело.

— Понимаю.

На самом деле она ничего не поняла. И ей стало очень скверно.

— А ты отвезешь меня подышать горным воздухом, если я окажусь с дефектом? — спросила она.

— Сразу же, как позволит рядовой Гитлер, — обещал он. — Сразу же, как позволит рядовой Гитлер.

Из доктора Хедли получился бы замечательный зубной врач, подумала Джин. Она была ободряющей, профессиональной, объясняющей, понятной, дружелюбной и абсолютно жуткой. На ней был белый халат поверх костюма, который вполне сошел бы за офицерскую форму. Она усадила Джин на кушетку и успокоила ее, обсуждая воздушные налеты. Джин это показалось неправильным подходом, и она внезапно сказала:

— Я пришла для осмотра.

— Ну конечно. Осмотр мы проведем сегодня, а примерку на следующей неделе. Я убедилась, что девочки обычно предпочитают не спешить.

— Понимаю.

Какая еще примерка? Господи!

Тут доктор Хедли начала задавать вопросы про Джин и Майкла, и некоторые из них казались чересчур уж подробными.

— А что вы знаете о половом акте? Скажите мне откровенно.

Джин назвала книгу в бордовом матерчатом переплете, ту, которую написала женщина, чья пьеса про страусов начиналась в напряжении и поддерживала его до самого конца.

— Прекрасно. Так что теперь вы уже, наверное, знаете почти все. Всегда полезно почитать заранее. И что вы думаете о половом акте — то есть о нем в общем смысле?

К этому времени Джин почувствовала себя увереннее. Доктора Хедли ничто шокировать не могло. Волосы у нее были зачесаны кверху и закручены в аккуратный, но кособокий узел. Джин он напомнил деревенский каравай.

— Я думаю, что он смешной.

— Смешной? В смысле непривычный? Да, вначале так бывает. Но затем вы привыкаете.

— Нет, смешной. Смешной-ха-ха-ха. Смешной-ха-ха-ха.

Эрецированный, подумала она, разрыв плевы, лаванда, королева Арагона. И позволила себе хихикнуть.

— Чем-чем, а смешным он не бывает, милая моя. О Господи!

— Он крайне серьезен. Он прекрасен, может быть чреват сложностями, но он НЕ смешон. Вы понимаете? — Джин кивнула, краснея за свою промашку, до конца не поверив. — А теперь пройдите за ширму и снимите одежду ниже пояса.

Джин виновато сняла. И задумалась о туфлях. Туфли одежда или нет? Надеть их или нет? О Господи. Ну зачем она сказала, что секс-акт смешной! Конечно, он вполне может оказаться совсем другим. А вдруг ее Периодичность Повторений превзойдет все ожидания; а вдруг ей никакой горный воздух не понадобится. Как она ни старалась, но не могла не думать про пенис Майкла. Собственно, не о нем — его она не только пока еще не видела, но даже не пыталась вообразить, — а об идее пениса. О том, что соединит их тела, — о секс-дефисе.

Она вышла из-за ширмы. Ей было велено лечь, и тогда… о Господи. Дикие кони, подумалось ей. Тишина была жуткой. Джин замурлыкала про себя. «Орел — мы поженимся, крошка»… Потом смущенно замолчала. Наверное, доктор Хедли не одобряет мурлыканья, даже если слова и в самый раз.

— Может возникнуть легкое ощущение холода. Джин напряглась. Ее обольют холодной водой в наказание за то, что она легкомысленно запела? Но нет, это оказалось только… она перестала думать о себе ниже пояса. Глаза у нее крепко зажмурились, словно плотно сдвинутые светомаскировочные шторы, но сквозь веки просвечивали красные отблески жизни снаружи. Черно-красные — цвет войны, цвет войны Томми Проссера. Томми Проссер в своем черном «Харрикейне», со сдвинутым фонарем, и красные отблески приборной доски мягко освещают его лицо и руки. Томми Проссер в своем черном «Харрикейне» высматривает красные выхлопы бомбардировщиков, возвращающихся на свои базы.

— Ну, с детской все в порядке, и к комнате для игр никаких претензий нет, — внезапно сказала доктор Хедли.

— Отлично.

О чем она говорит?

Доктор Хедли открыла ящик и вытащила три круглые жестянки, помеченные номерами. Две побольше она убрала с шутливым «не надо пугать лошадок», а третью открыла. Отвинчиваясь, крышка выбрасывала в воздух облачка талька.

— Сейчас я просто покажу, в чем суть, а на следующей неделе попробуете сами.

Доктор Хедли извлекла колпачок и щелчком удалила с него тальк.

— Очень просто, видите? Пружинистый ободок. — Она сжала колпачок в узенькую восьмерку. — Гибкий, прочный, абсолютно безопасный, если его правильно надеть. Вот попробуйте.

Джин взяла колпачок. Он выглядел огромным. Куда его помещают? Может, им укутывают секс-дефис, будто плащ-палаткой, и затягивают веревкой? Она осторожно сжала ободок колпачка. Он не поддавался. Тогда она положила колпачок на промокашку перед собой и попробовала еще раз. Ободок подчинился, и у нее на ладони вспучился купол черного каучука. Она взвизгнула.

— Вы скоро привыкнете.

Джин засомневалась. Ради Майкла, конечно, что угодно, но не могли бы они быть просто друзьями?

— А вот это смазочная паста.

В руке доктора Хедли внезапно появился тюбик. О Господи. А как же «смазывается слизью»?

— Не… а это… необходимо?

Доктор Хедли издала смешок и не сочла нужным ответить.

— А я думала, вы сказали, что он смешным не бывает? — Джин озлилась на эту женщину, к которой ее заманили для осмотра.

— Да. И смеялась я не над ним. А над вами. Вы, девочки, всегда хотите и того, и другого — все удовольствия и никакой ответственности. — И сказав это слово «ответственность», она начала смазывать пастой ободок колпачка, а затем и мягкую центральную резиновую ямку. Кратко продемонстрировала, а затем отдала ей.

— Нет, держите крепко, он не укусит. Нет, крепче. Большим пальцем и остальными, или вы никогда не изображали куколок пальцами в перчатке?

Джин положила колпачок, прежде чем он вырвался из-под контроля. Уж конечно, для одного дня этого вполне достаточно.

На перроне Паддингтонского вокзала, ожидая свой поезд, Джин обнаружила громоздкий выкрашенный зеленой краской аппарат с большим циферблатом. Только вместо цифр, означавших часы, были буквы алфавита. Вы поворачивали стрелку и за пенни получали право напечатать пятнадцать букв на узенькой металлической полоске. Дощечка с оббитой эмалью предлагала вам таким способом отправить весточку другу. Джин не знала, какую весточку отправить и кому. Ей не хватало уверенности даже для жалости к себе, ее просто томило неизбывное одиночество. Она старательно передвигала стрелку от буквы к букве, нажимала на ручку и напечатала ДЖИН, а потом СЕРДЖЕНТ. У нее осталось еще три буквы. Папа, хотя он, наверно, счел бы такую трату денег верхом легкомысленности, пожелал бы, чтобы она получила за свои деньги сполна. Фамилия, звание, номер — такой ведь порядок? Звания у Джин не было, и номера тоже. Немножко подумав, она напечатала три XXX — три поцелуя, вытащила свою металлическую полоску и спрятала ее в сумочку.

Джин смутно решила, что в последний год с Томми Проссером что-то случилось — что-то определенное и узнаваемое. До этого он был смелым пилотом «Харрикейна», а теперь он был отстраненным от полетов, угрюмым и испуганным. От нее требовалось найти источник этого страха, позволить ему заговорить о каком-то жутком, калечащем испытании, через которое ему пришлось пройти, и он пойдет на поправку. В такой мере принцип психоанализа был Джин понятен.

Как-то днем она сидела на кухне с банкой «Силво» и строем вилок. Проссер говорил мягче обычного. Говорил он о 1940 годе так, словно о Монсе или Ипре — как о чем-то давнем, никак его прямо не коснувшемся.

— Мой первый вылет был чистый мюзик-холл. Над Северным морем мне повстречалась парочка «Мессеров». Складывалось все не очень чтобы, а потому я ушел за облако, покрутился и повернул назад на базу. На полной скорости. А когда нужна скорость, пикируешь, вот что. Ну, и вдруг — пулеметы. Значит, кто-то из «Мессеров» спикировал за мной. Ну, я ручку от себя быстрее молнии и проделал большую петлю. Все вокруг осмотрел, но ничего не увидел. Значит, ушел от него.

Ну, опять носом вниз и на базу. Все быстрее и быстрее. И тут, догадайся что? Опять пулеметы. Тяну ручку назад, и бац — ни единой очереди. Лезу вверх, высматриваю облако, и тут до меня доходит. Я же в пике наверняка сжимал ручку все крепче да крепче. А кнопка-то на конце ручки, вот что. И значит, очереди-то пускал я сам и напугал себя до чертиков. Крутился в небе как последний дурак.

Джин улыбнулась.

— А когда вернулись, вы им рассказали?

— Нет. Для начала нет. Только когда кто-то признался в штуке почище. Ну а тогда они решили, что я заливаю.

— А люди всегда признаются, если что-то не так?

— Нет уж.

— И в чем вы не признавались?

— В чем мы не признавались? Да как обычно. Что боялись. Боялись подвести ребят. Думали, что не вернемся. Учти, если кто-то думает, что не вернется, это всегда видно. Сидишь, ждешь вылета и замечаешь, что кто-то вдруг стал таким вежливым. То есть по-настоящему вежливым, ни с того ни с сего. И тут до тебя доходит, что уже пару дней он такой — всегда передает сахарницу, говорит тихо, никого не задирает. И он все время думает, что назад не вернется. И хочет запомниться хорошим парнем. И конечно, сам не замечает, понятия не имеет.

— А с вами бывало?

— Мне-то откуда знать? Сам же ведь не знаешь, как себя ведешь. А может, я делал еще что-нибудь. Побрякивал монетами в кармане или еще там что-то.

— И вам не позволяли признаваться, что вы боитесь?

— Само собой. Последнее дело. Даже если знаешь, что ребята видят, что с тобой творится.

— Можно, я спрошу?

— Ты ведь уже спрашиваешь, верно? — Проссер улыбнулся ей, словно говоря: «Да, сегодня у меня настроение получше». Джин опустила глаза. Словно ее поймали на том, что она брякает монетами в кармане. — Валяй, спрашивай.

— Ну, я вот думаю, как это — чувствовать смелость.

— Чувствовать смелость? — Такого вопроса Проссер не ожидал. — А зачем тебе это знать?

— Ну, интересно. То есть если, конечно…

— Да нет… это… просто трудно объяснить. То есть бывает по-разному. Сделаешь что-то обычное, а ребята решают, что ты показал смелость; или же думаешь, что показал себя неплохо, а они ни словом не упомянут.

— Так кто же решает, что такое быть смелым? Они или ты?

— Не знаю. Наверно, отчасти ты сам, а они, когда дело доходит до дела, ну и так далее. Просто так на это вообще не смотришь, ясно?

— Ну, вы скромничаете. — Джин же видела ленточки на форме Проссера Солнце-Всходит. Их ведь просто так не дают.

— Да нет же. Вовсе нет. Я хочу сказать, ты же наперед не решаешь: «Ну, сейчас я буду смелым» — и после не откидываешься на спинку и не думаешь: «Черт, что смело было, то смело».

— Но вы же должны принимать какое-то решение. Если увидите, что кому-то приходится плохо, и говорите: «Сейчас я ему помогу».

— Нет. Говоришь что-то куда непечатнее. А потом действуешь. Это ведь не то, что принимать решения на гражданке. Это же кто кого, и ты задействован. Иногда ситуация пояснее, и у тебя есть время подумать, но думаешь ты так, как тебя учили думать в таких обстоятельствах, и иногда все немножко как в тумане, будто тебе свистнули, но чаще это кто кого, вот так.

— А!

— Разочарована? Извини. У других может быть и не так. Но я не могу сказать тебе, что такое быть смелым. В руки ведь не возьмешь рассмотреть поближе. Когда так, ты этого не чувствуешь. Вроде и не волнуешься, и голова кругом не идет, и вообще. Ну, может, чувствуешь чуть побольше, будто знаешь, что делаешь, но это предел. И говорить про это невозможно. Будто этого и нет вовсе. — Проссер словно начал разгорячаться. — Ведь это же неразумно, так? Разумно — до того перетрусить, что штаны свалятся. Вот это разумная реакция.

— А это другое? То есть испугаться — это словно бы иметь что-то?

— А! Страх. Да, это совсем другое. — Он успокоился словно так же быстро, как разгорячился. — Совсем другое. Ты хочешь и про это узнать?

— Да, пожалуйста. — Джин внезапно осознала, насколько разговор с Проссером был другим, чем разговор с Майклом. В чем-то более трудным, но…

— Во-первых, ты знаешь, что именно он заставляет тебя делать, пока ты это делаешь.

— А что он заставляет вас делать?

— Да все. Сначала не так уж много. Чуть дольше смотришься в зеркало. Летишь чуть выше или чуть ниже, чем нужно. Заботишься о безопасности. Выходишь из боя чуть раньше, чем прежде. Раз-другой огрызнешься в столовой. Находишь больше неполадок в самолете, чем прежде. Мелочи, из-за которых возвращаешься на базу раньше или нарушаешь строй. А потом наступает время, когда ты начинаешь замечать за собой все это. Наверно, потому, что замечаешь, как это замечают другие люди. Возвращаешься, механики, как всегда, тут же проверяют, стреляли пулеметы или нет, а ты еще и из кабины вылезти не успел. И если пару раз подряд стрельба не велась, тебе кажется, что они что-то бормочут. И всегда тебе чудится одно и то же слово. ТРУС. Трус. И ты думаешь: я не позволю, чтоб они обзывали меня трусом, и, глядишь, ты отрываешься от своего звена, забираешься в облако и даешь очередь за очередью. И если продолжать, расстреляешь весь боекомплект, и остается только вернуться на базу. И, приземлившись, показываешь своим механикам большой палец, и говоришь им, что почти наверное вмазал «Хейнкелю» — он сильно дымил, и хотя ты не видел, как он падал, но уверен, что они, если и дотянули до Германии, то на своих двоих — и они кричат тебе «ура», и ты сам уже наполовину поверил, и задумываешься, сказать про это на опросе или не сказать, и тогда понимаешь, что не сказать нельзя; вот ты нахвастал перед своими механиками, а разведке не доложил, и вдруг кто-нибудь узнает? Ну и докладываешь, и оглянуться не успеешь, как уже сбил весь чертов Люфтваффе, который прятался в облаках, где ты расстрелял свой боекомплект.

— И вы сделали так?

— Так это кончилось во второй раз, когда меня опять допустили к полетам. В первый раз намечались кое-какие признаки, я не был уверен, они не были уверены, а потому отстранили меня на несколько дней. Но когда это случилось во второй раз, я понял. Тогда я понял, чем был первый раз.

— Наверно, в первый раз причиной были просто нервы.

— Да, именно. Нервы, испуг, боязнь, трусость — вот именно. Знаешь присловие, а? Кто обжегся дважды, тот человек конченый.

Джин вспомнила, что он так и сказал, когда она спросила его про Майкла.

— Ну, это бабушкины сказки, я уверена.

— А бабушки много чего знают. — Он усмехнулся. — Спроси мою.

— Расскажите мне, как это — испугаться?

— Я же тебе сказал. Это значит сбежать. Быть трусом.

— Но как это внутри?

Проссер задумался. Он точно знал, как. Ему это снилось снова и снова.

— Ну, в чем-то это совсем как обычно. Руки дрожат, во рту пересыхает, в голове напряжение — ну, все это крепкие здоровые нервы перед вылетом. Обычно. А иногда — нет. Нормально маленькие признаки возникают, когда ты ждешь, ну а взлетишь, и они исчезают; а потом могут вернуться перед боем, но когда идешь на сближение, они опять исчезают. Да только иногда они никуда не деваются, даже если ты благополучно возвращаешься, и вот это скверный признак. И вот тогда ты начинаешь чувствовать страх.

Он помолчал, глядя на Джин. Она не отвела глаз, и он продолжал:

— Вот представь, ты проглотила что-то кислое, вроде уксуса. Представь, что чувствуешь его вкус не только во рту, а и дальше. Представь, что ты чувствуешь его вкус во рту, в глотке, в груди, в желудке. А теперь представь, как он медленно-медленно застывает у тебя между грудью и горлом. Медленно застывает. Каша из уксуса, и вкус ее повсюду. Кислый у тебя во рту. Сырое и дряблое у тебя в желудке. Застывает, как каша, между твоим горлом и грудью. Это значит, что ты не можешь доверять своему голосу. И вот иногда ты убеждаешь себя, что передатчик вышел из строя, а иногда ты убеждаешь себя, что связь прервана. Сжимаешь губы, и кислота стоит у тебя в горле. Половина твоего тела пропитана этой тошнотворной кислотой, и раз ты все время чувствуешь ее вкус, тебе кажется, будто ее можно вытошнить, избавиться от нее. Но ты не можешь. И она остается — холодная, и кислая, и застывающая, и ты понимаешь, что она никогда не исчезнет. Никогда. Потому что ей там самое место.

— Она может исчезнуть, — сказала она, чувствуя фальшивую бодрость своего голоса, будто она уверяла инвалида после ампутации, что его ноги скоро отрастут и станут как прежде.

— Дважды обжегшись, — ответил он негромко.

— А я уверена, что вы вернетесь, — продолжала она все тем же голосом больничной сестры. — И будете браконьерничать над аэродромами и всем остальным… И вообще.

— Это было раньше, — сказал Проссер. — Это было, когда все, куда ни глянь, вязали для войны. Помнишь?

— Мое вязанье все еще у меня. Я его так и не довязала.

— Ну да. Вязание для войны. Ненавидь гуннов. Отрази врага. Все так мило, чисто и ты счастлив. Ты думаешь, что можешь умереть, только это не кажется таким уж важным, и ты не думаешь, сколько еще это будет тянуться, ну и вообще. И в любом случае все было новым. И некоторые дни были словно лучшими днями твоей жизни.

— Ну, как увидеть, что солнце восходит дважды.

— Как увидеть, что солнце встает дважды. Как провожать бомбардировщики через Пролив к их цели и добраться до нее. И комитет по встрече приветствует тебя букетами, букетами, а ты только смотришь — зеленые, и желтые, и красные зависают в воздухе, — и ты не думаешь, что они могут тебя прикончить, а думаешь, как это похоже на бумажные ленты субботним вечером на танцульке. А теперь все по-другому. Ведь держаться так до бесконечности невозможно.

— И вы теперь не так ненавидите немцев, как раньше? — Джин решила, что они что-то выяснили. Может быть, смелость рождается из ненависти или хотя бы питается ею. Солнце-Всходит просто потерял свою ненависть. И только.

— Нет-нет, я их ненавижу так же сильно. Совсем также. Может, по другим причинам, но совсем также.

— А! Так… так что-то случилось? Что-то жуткое? Что-то, что отняло у вас смелость?

Проссер старательно улыбнулся, словно и вправду хотел все для нее упростить, если бы мог. Но не мог. Никак.

— Извини. Совсем не так. Мальчик за одну ночь превращается в мужчину. Мужчина становится героем. Герой ломается. Прибывают новые мальчики, выковываются новые герои. — Он словно бы поддразнивал ее, хотя еще никто никогда так ее не поддразнивал. — Совсем не похоже. Я не сломался. Во всяком случае, не так, как все себе это представляют. Просто через какое-то время все сходит на нет. Запасы истощаются. И ничего не остается. Тебе говорят, что надо отдохнуть и подзарядить аккумуляторы. Но не все аккумуляторы подзаряжаются. А то и никакие.

— Не надо быть таким пессимистом, — сказала она, хотя ее бодрый голос не казался ей убедительным. — Вы же все еще любите летать, правда?

— Я все еще люблю летать.

— И вы все еще ненавидите немцев?

— Я все еще ненавижу немцев.

— Ну, так, мистер Проссер?

— Ну, так миссис вскорости Майкл Кертис, боюсь, что и требовалось доказать вы не получили.

— А… Но я уверена. Просто знаю это. Подумайте о восходах солнца.

— Ну, — сказал Проссер, — я не так уж уверен, что мне это нужно. Видишь, как солнце всходит дважды, и обжигаешься дважды. По-моему, это честно. По-честному. Так, пожалуй, лучше всего смыться.

— Нет, пожалуйста, не привыкайте к этому.

— Я несерьезно.

На следующей неделе Джин снова отправилась к доктору Хедли. Она обещала себе ничего не находить смешным. Хотя вряд ли такой соблазн возникнул бы.

Вновь появилась круглая жестянка, и поднялось облачко талька, и было показано, как накладывать пасту, и снова Джин подумала: «Смазывается слизью?» Может быть, это тюбик пасты-слизи? Потом ее запрокинули, словно она выбрала не тот ярмарочный аттракцион, и приказали расслабиться. Она расслабилась, воспарив над тем, что с ней проделывалось, а потом и вовсе улетела. Она сидела в черном «Харрикейне» и мимо проносились облака. Проссер Солнце-Всходит потребовал, чтобы его кабину снабдили плетеным сиденьем, и взял ее покататься. Полет, сказал он, может излечить не только коклюш. И он покажет ей свой фокус. У дяди Лесли был хороший фокус с сигаретой, но у Проссера был получше — с солнцем. Ну, вот мы летим, смотри вон туда через мое плечо за черное крыло, гляди, как оно восходит, гляди, как оно восходит. А теперь мы снижаемся, снижаемся еще на 10 000 футов и ждем его… Смотри, солнце снова всходит. Творится обыкновенное чудо. Повторить? Ну нет, если только ты не хочешь перевестись в подводники.

— Теперь попробуйте вы.

Расслабление облегчило доктору Хедли объяснения и демонстрацию. Беда была лишь в том, что Джин не слышала ни единого слова. Теперь, когда она неуверенно ухватила скользкий колпачок, сжала его в восьмерку и начала вводить в себя, не слишком представляя, как именно, она сосредоточилась и напряглась. Доктор Хедли, примостившись на скамеечке и держа ее запястья, пыталась подсказать ей направление. Пора покончить с этим, подумала Джин и нажала посильнее. Ох. Ох.

— Да нет же, нет, глупышка. Вот посмотри, что ты натворила. Ничего, ничего, просто капелька здоровой крови. — Доктор Хедли прибегла к полотенцу и теплой воде. А потом сказала: — Так продолжим?

Джин снова ускользнула в ясную безоблачную зарю над Проливом и слышала голос доктора Хедли, словно из передатчика. Этой стороной кверху, сложить восьмеркой, шейка матки, ободок насаживается аккуратно, удобно, а потом — согни палец, потяни, инструктаж для какого-то воздушного маневра. Поэтому все казалось не таким унизительным и словно бы относящимся не к ней.

— Возможно, покровоточит еще немножко, — сказала доктор Хедли.

И тут Джин получила заключительные инструкции, как пользоваться колпачком. Когда вставлять, через какое время вынимать, как его мыть, сушить, присыпать тальком и убирать в жестянку до следующего раза. Ей вспомнился отец и его трубка: он словно бы всегда тратил времени куда больше на то, чтобы набивать ее, и прочищать, и приминать, чем на то, чтобы курить. Но, может быть, все удовольствия такие.

В затемненном поезде, отошедшем от Паддингтонского перрона, она задумалась над тем, потеряла ли она девственность, как ей казалось. Так да или нет? У нее было ощущение, что да, а вернее, она чувствовала так, как, по ее предположению, должна была чувствовать себя, если бы потеряла ее нормальным путем. Она чувствовала, что ее взорвали, она чувствовала, что в нее вторглись. Разрыв плевы — она не знала, что это означает, но словно бы как раз то. В ее сумочке была картонная коробочка — она не знала, как ее определить. Защитник или агрессор. Защитник, способствующий агрессорам вроде Майкла? Этому досталась ее девственность или его братцу из той же фабричной партии? Была ли она глупенькой или мелодраматичной? В любом случае все это ради Майкла. Могло бы случиться что-то и похуже. Все время сейчас случается что-то похуже и почти всегда — с мужчинами. Тебе следует внести свою лепту, ведь так?

Коробочка в сумочке угнетала ее, из-за коробочки контролер на станции маячил перед ней как таможенник. Везете контрабанду, мисси? Нет, ничего такого. Одно взрывчатое приспособление. Одна порванная плева. Одна одежда ниже талии с пятнышками крови.

Доктор Хедли и коробочка превратили все в определенность и неизбежность. Но эта определенность не принесла с собой уверенности. Она совсем, подумалось ей, не предвкушает, как ляжет в постель с Майклом. Конечно, она его любит; конечно, все будет хорошо; конечно, он знает все, а инстинкт возместит любую взаимную неосведомленность. Это будет красиво, возможно, даже духовно, как утверждают некоторые люди, но как ни жаль, есть в этом чисто практичная сторона. И что, если эта практичность повлияет на ее реакции? Вдруг Коробочка окажет воздействие на ее Периодичность Повторяемости?

Вернувшись домой, Джин, к своему изумлению, вновь обратилась к бордовой книжечке миссис Баррет. Она обратилась к главе, называющейся «Основное пульсирование», твердо решив на этот раз узнать, каким будет обещанное свершение. Некоторые, прочла она, воспринимают это как простое сочетание гребней и ложбин, однако все гораздо более сложно. «Все мы, — объяснила автор „Наших страусов“, — когда-нибудь наблюдали, как морская зыбь накатывается на песчаную косу, и замечали, что накат другой волны может создать другую систему ряби под прямым углом к первой, поперек нее, так что два этих наката перекрещиваются, проходя друг сквозь друга».

Джин ни разу в жизни не была на морском берегу, но попробовала представить себе перекрещивающиеся накаты маленьких волн. Услышала хриплые крики чаек и увидела гладкий-прегладкий песок. Все это казалось очень приятным. Очень приятным, но не таким уж важным. Может быть, все-таки это было всего лишь смешным?

Дядя Лесли на свадьбе не присутствовал. Дядя Лесли сбежал от войны. А вот родители Джин присутствовали, как и высокая длинноносая мать Майкла, которая держалась то ли неловко, то ли пренебрежительно, Джин так и не смогла решить, а еще полицейский, друг Майкла и его шафер, который шепнул ей перед церемонией: «А не сбежать ли нам, пока еще не поздно?» (что Джин сочла неуместным). И вдобавок двоюродный брат Майкла из Уэльса, специально приехавший оттуда. Одна маленькая семья, роднящаяся с другой, семь человек, почти не знающие друг друга, пытающиеся решить, в какой мере следует праздновать штатскую свадьбу во время войны. Дядя Лесли пренебрег бы такими тонкостями и настоял бы на общем веселье; он бы произнес спич или показал бы фокусы. Возможно, ей его особенно не хватало, потому что в детстве она собиралась выйти замуж за него. Его отсутствие казалось двойным дезертирством. Но ведь дядя Лесли и сбежал от войны.

Во всяком случае, так истолковал случившееся ее отец. Дядя Лесли, прожив в Англии всю свою жизнь, поспешил отплыть первым же пароходом в Нью-Йорк, едва Чемберлен вернулся из Мюнхена. Лесли в письме из Балтимора, причине многих споров, изложил факты следующим образом: Чемберлен поручился за мир на все времена; Лесли, понимая, что годы идут, решил, не откладывая, повидать мир; вскоре после его прибытия в Америку совершенно неожиданно вспыхнула война; он (тюлечка в тюлечку) слишком стар для действительной службы; нет ни малейшего смысла проделать обратный путь через Атлантику, чтобы пополнить число ртов, которые надо кормить; разумнее всего будет отправлять продовольственные посылки, как только он устроится на работу; и конечно, он пойдет добровольцем в американскую армию, если янки будут втянуты в заварушку, разумеется, при условии, что они его возьмут, и кстати, он как будто забыл блейзер на своей последней квартирке, так будет крайне жаль, если его сожрет моль.

Папа оценил факты несколько по-иному: я всегда знал, что твой брат порядочный прохиндей, слишком стар для действительной службы — чушь и вздор, а местная оборона, или противопожарные дежурства, или работа на военном заводе, ну да твой братец никогда не любил марать свои лилейные ручки, только потому, что он шлет для очистки совести продовольственные посылки, он воображает, будто все в ажуре, что сегодня на обед, мать, немножко Пирога Для Очистки Совести и по ломтю Пудинга Для Очистки Совести, ну, придется есть эту дрянь, не то она только испортится, но о чем он думал, посылая нашей Джин шикарное белье, когда она только-только обрезала косу, я не потерплю, чтобы моя дочь носила такое, когда над нами летают бомбардировщики, это непристойно, если он пойдет добровольцем в американскую армию, я переплыву Северное море, может быть, наш Герой Стратосферы справа от меня хочет добавки Пирога Для Очистки Совести, пусть вкус у него и кисловатый, нет никакого смысла дать ему пропасть зря.

В первые два года войны они съели много Пирогов Для Очистки Совести. Папа конфисковал белье, однако отдал его Джин, когда она вышла замуж. Это был единственный свадебный подарок от дяди Лесли. Она написала ему про свою новость, но он не ответил. Дядя замолк до конца войны. Папины догадки о причинах мама не всегда выслушивала с удовольствием.

Выходя замуж, Джин знала следующее:

как застилать кровать, подвертывая уголки на больничный манер;

как шить, латать и вязать;

как готовить три сорта пудингов;

как разводить огонь и чернить решетку;

как возвращать блеск старым пенни, намочив их в уксусе;

как гладить мужские рубашки;

как заплетать косу;

как вставлять колпачок;

как мариновать фрукты и варить варенье;

как улыбаться, когда улыбаться совсем не хочется.

Она очень гордилась этими своими достижениями, хотя и не считала их таким уж достаточным приданым. Например, она была бы очень рада, если бы знала:

как танцуют вальс, квикстеп и польку, чего от нее пока не требовалось;

как бежать, не скрещивая машинально руки на груди; как заранее знать, будут ли ее слова глупыми или умными;

как предсказывать погоду по водоросли, подвешенной за окном;

как догадаться, почему курица перестала нестись; как определить, что люди смеются над ней; как позволить, чтобы тебе подали пальто, и не смутиться;

как задавать правильные вопросы.

Майкл раздобыл немного бензина, и свой медовый месяц они провели в придорожной гостиничке в Новом Лесу, состоявшей из бара и нескольких номеров на втором этаже. Они отправились туда под вечер в субботу, и когда подъезжали к Бейсингстоку, начало смеркаться, и дальше они ехали, из-за затемнения включив только подфарники. Джин гадала, насколько хорошо ночное зрение Майкла; он ведь не тренировал его, как Проссер. Ей стало страшно: она вспомнила, что в первые месяцы войны на дорогах погибло больше людей, чем от рук врагов. Она даже положила ладонь на локоть Майкла, но он, видимо, истолковал это по-своему и поехал быстрее.

Когда они поднялись в свой номер, Джин была угнетена размерами кровати. Она выглядела огромной, угрожающей, живой. Она нашептывала ей всякую всячину, высмеивала и пугала ее одновременно. Из бара внизу через пол время от времени доносились приглушенные голоса. Джин уткнула голову в плечо Майкла и сказала:

— Можно сегодня ночью мы будем друзьями?

Пауза, его рука на ее шее чуть напряглась. Потом он сказал:

— Конечно. Поездка была длинная.

Он слегка погладил ее по волосам, а потом ушел умыться. За ужином он был веселым и не напряженным; он позвонил своей матери и попросил, чтобы она сообщила Серджентам об их благополучном прибытии на место. Джин предпочла бы сама поговорить со своей матерью — последний инструктаж перед вылетом, — но то, как поступил Майкл, было, конечно, к лучшему. Она очень сильно его любила, и сказала ему об этом, и спросила, можно ли ей лечь и потушить свет, пока он будет в ванной. Она лежала между простынями, от которых пахло утюгом, и гадала, что будет дальше. Ночь снаружи была безоблачной и в небе висела полная летняя луна, будто осветительная ракета, выпущенная самолетом-разведчиком; бомбежная луна, как ее называли.

Утром на следующий день они отправились погулять пешком, потому что не следовало зря расходовать бензин даже во время медового месяца, потом вернулись перекусить, еще погуляли до вечера, умылись и переоделись; а когда они спускались к обеду, Джин спросила:

— Можно сегодня ночью мы будем друзьями?

— Мне придется тебя изнасиловать, если это будет продолжаться, — ответил он с улыбкой.

— Этого я и боюсь.

— Ну, сегодня ты должна позволить мне поцеловать тебя. Но без остального.

— Хорошо.

— И при свете.

На третий вечер Джин сказала:

— Может быть, завтра.

— Может быть?! Бога ради, прошла почти половина чертова медового месяца. Проще было бы прокатиться на велосипедах.

Он уставился на нее, и лицо у него стало совсем красным. Она испугалась — и не только потому, что он рассердился, но потому, что он ведь мог рассердиться еще сильнее. Она подумала: прокатиться на велосипедах — это, наверное, было бы приятно.

— Ну хорошо. Завтра.

Но к ночи на следующий день у нее начались желудочные колики, и пришлось отложить. Она чувствовала, что Майкл сердится еще сильнее. Где-то она слышала, что мужчины больше женщин нуждаются в физической разрядке. Что бывает, если им в ней отказывают? Они лопаются, как автомобильные радиаторы? На пятый вечер они разговаривали за обедом гораздо меньше. Майкл заказал коньяк. Внезапно Джин прошептала:

— Поднимись через двадцать минут.

Она достала Коробочку и прошла по коридору в ванную. Легла на пол, закинув пятки на край ванны, и попыталась ввести колпачок. С ее мышцами было что-то не так. Секунду она взвешивала, не погасить ли свет, думая о Проссере, его черном «Харрикейне», красных отблесках на лице и руках — может, это поможет ей расслабиться. Но она знала, что это было бы неправильно. А потому попробовала сесть на корточки, но после начальных успехов колпачок выскочил из нее и запачкал ванный коврик. Она попыталась снова, задрав ноги; теперь это причиняло боль. Она вымыла каучуковое чудовище, вытерла его, напудрила тальком, а затем положила назад в его Коробочку.

Она лежала под одеялом и прислушивалась к рокоту голосов в баре под ней. Майкл все не приходил. Может, он заказал еще коньяку. Может, он сбежал с какой-то, у которой нет дефектов.

Он даже не заглянул в ванную, а просто стоял в темноте и раздевался. По шорохам она старалась отгадать, что именно расстегивается и снимается. Услышала скрип ящика и представила себе, как он надевает пижаму. Из бара снизу донесся всплеск разговоров. Он залез в постель, поцеловал ее в щеку, перекатился на нее, задрал фланелевую ночную рубашку и начал дергать пояс пижамы, который только что завязал. «Секс-дефис», внезапно вспомнилось ей.

Смазочная паста придавала эрзац-влажность, которая, видимо, ему польстила. Пошарив, пощупав, он воткнулся в нее с куда большей легкостью, чем оба они ожидали. Но все равно было больно. Она лежала и ждала, что он скажет что-нибудь. Когда вместо этого он начал елозить в ней, она прошептала очень вежливо:

— Боюсь, милый, я не смогла вставить мою штучку.

— А, — сказал он странным, нейтральным голосом, своим профессиональным голосом. — А!

Но не сердито, не разочарованно, как она ожидала, а только начал вторгаться в нее напористей, и в ту секунду, когда его натиск начал отзываться в ней паникой, он пронзительно присвистнул носом, выдернулся и обдал ей живот. Ничего подобного она не ожидала. Словно кого-то на тебя стошнило, подумалось ей.

Едва он немного сполз с нее, она сказала:

— Я промокла. Ты меня промочил.

— Всегда кажется, что этого больше, чем на самом деле, — сказал он. — Как с кровью.

Эта фраза заставила замолчать их обоих тем, что она подразумевала, а не только упоминанием про кровь. Он задышал тяжелее. Она почувствовала запах коньяка. И лежала, а внизу в баре гудели голоса, будто нигде в мире ничего не происходило. Она лежала в темноте и думала о крови. Черное — красное, черное — красное, два цвета вселенной Проссера. А если на то пошло, так, может быть, это единственные цвета в мире.

— Я достану тебе носовой платок, — сказал Майкл.

— Только не зажигай света.

— Ладно.

Скрипнул другой ящик, и он вложил ей в пальцы носовой платок. На ощупь размером в шарфик. Она разостлала платок на животе и мягко описала ладонью несколько кругов по нему. Жест, которым дети показывают, что хотят есть. Да только на нее кого-то сейчас вытошнило. Она смяла платок в шар, бросила его на пол, одернула ночную рубашку и перекатилась на свою половину кровати.

Утром, услышав, что Майкл проснулся, она не открыла глаз. Он вернулся из ванной, насвистывая, уже одетый, потряс ее за плечо, дружески шлепнул по бедру и бормотнул:

— Жду тебя внизу, детка.

Так может быть, все в порядке. Она быстро оделась и сбежала вниз. Да, как будто все было в порядке, рассудила она, потому что он все накладывал и накладывал ей жареного хлеба и наполнял ее чашку прежде, чем она успевала ее допить. Может, он не нашел в ней дефекта, может, он не отошлет ее назад.

Однако она должна была что-то сказать про это. В конце-то концов, это же ведь то, для чего брак. Вечером, когда они переодевались к обеду, она собралась с духом, едва он повернулся к ней спиной.

— Мне очень жалко, что вчера ночью так получилось.

Он не ответил. Наверно, он сердился. И она попробовала еще раз.

— Я уверена… я уверена, что в следующий раз…

Он обошел кровать и сел наполовину рядом с ней, наполовину у нее за спиной. И прижал сильный палец к ее губам.

— Ш-ш-ш, — сказал он. — Все хорошо. Только естественно, что у тебя нервы перенапряжены в такое время. Я до нашего отъезда не буду больше тебе навязываться.

Это было совсем не то, чего ей хотелось услышать. Ласково, да, но словно сказано только, чтобы переменить тему. Ей необходимо было попробовать еще раз. В конце-то концов, они не были такими, как их родители, — они читали книги, а Майкл, предположительно, бывал в лондонских борделях. Она отняла его палец от своих губ.

— В следующий раз я сумею, — сказала она, начиная чуть-чуть дрожать, но, возможно, оттого, что Майкл слишком крепко сжимал ее плечо.

— Мы об этом не говорим, — сказал он непреклонно. — На пока хватит. Ты вполне ничего. — Он прижал обе ладони к ее лицу, ласковые, с запахом мыла. Одна закрыла верхнюю половину ее лица до кончика носа, другая закрыла рот и подбородок. Между двумя его слегка раздвинутыми пальцами просачивался свет. Он продолжал держать ее так, в мягкой клетке своих рук.

В последние две ночи их медового месяца он ее не тревожил. Они вернулись, чтобы поселиться в двух комнатах, которые костлявая мать Майкла отвела им в своем квадратном холодном доме. Первая неделя прошла неудачно. То она липкими пальцами справлялась со своим колпачком, а Майкл допоздна вел разговоры со своей матерью, то она воздерживалась, а он начинал прижиматься к ней. Она уходила в ванную, кое-как в панике справлялась, а вернувшись в кровать, обнаруживала, что он спит или притворяется спящим.

— Майкл, — сказала она, когда это случилось во второй раз. — Майкл, в чем дело?

— Ни в чем, — сказал он голосом, который означал: и очень даже.

— Скажи мне. (Ответа не последовало.) Давай же. (Ответа снова не последовало.) Нельзя же требовать, чтобы я сама догадалась.

Наконец он ответил усталым голосом:

— Это должно быть непроизвольным порывом.

— О Господи.

На следующую ночь Майкл, немножко выпив для бодрости, объяснил подробнее. Это должно происходить как непроизвольный порыв, иначе никакого толка нет. И за неимением более внятной или хоть какой-нибудь иной информации она согласилась. Если все разложено по полочкам, выходит ужасно. Есть что-то противное в том, чтобы закипеть, извиняюсь за выражение, а потом перестать кипеть минут на десять или около того; она согласилась, покраснев про себя и задавшись вопросом, сколько времени тратят другие женщины. Но нельзя же и дальше продолжать так, никогда не совпадая, будто человечки на часах; она согласилась. Наверное, будет лучше — просто для начала, просто, пока они не узнают друг друга поближе, если они назначат дни, когда она будет… надевать свою штучку; ну конечно, это вовсе не обязательно… Она согласилась. Ему по размышлении кажется, что лучше всего подойдет суббота, потому что в запасе ведь будет воскресное утро, если вечером в субботу он слишком устанет; ну и, может быть, еще среда, то есть пока расписание его дежурств не изменится. Она согласилась, она согласилась. Суббота и среда, сказала она себе, по субботам и средам мы будем непроизвольными.

План отлично сработал. Она научилась лучше управляться с Коробочкой; Майкл не делал ей больно; она привыкла к звукам, которые он испускал, — таким звукам, которые в обычных обстоятельствах ассоциируются с мелкими млекопитающими. В сексе, решила она, есть что-то бесспорно приятное; в том, как секс-дефис твоего мужа соединяется с тобой, в ощущении, что он в твоих объятиях превращается в ребенка.

И все-таки у нее оставалось много времени для размышлений. В конце-то концов, больше всего она любила Майкла совсем не тогда; она бы и хотела, но нет, не тогда. А что до ощущений ниже пояса, как доктор Хедли называла эту часть ее тела… где все эти накаты волн под прямым углом, которые ей подсказали ожидать? Где хриплые крики чаек и гладкий песок, теперь прочерченный единственной полоской следов? Ничего похожего она прежде не испытывала. Или было? Медленное воспоминание прояснилось. Да-да, в Старых Зеленых Небесах они с дядей Лесли играют в Шнурковую Игру. Вот на что это похоже: щекотное, и приятное, и немножко смешное, и особое.

Она засмеялась своему воспоминанию, но это помешало Майклу, и она превратила смех в кашель. Какое совпадение. Но ведь она всегда знала, что секс смешной. Глупенькая доктор Хедли.

И это, пришла она к выводу как-то ночью, лежа под Майклом, это была ее жизнь. Жалости к себе она не почувствовала, просто признала факт. Родишься, вырастаешь, выходишь замуж. Люди притворялись — а возможно, и искренне верили, что твоя жизнь начинается, когда ты выходишь замуж. Но вовсе нет. Выход замуж — это конец, а не начало: иначе почему бы столько книг и фильмов кончалось бы у алтаря? Выйти замуж — это ответ, а не вопрос. И не причина для сетований, а просто факт. Ты вышла замуж, и порядок.

Порядок. Такое употребительное слово. Упорядочить. Полный порядок, приводить себя в порядок. А что еще приводят в порядок, подумала Джин. Ну да, конечно, счета. Ты задолжала деньги и приводишь счета в порядок. То же и когда ты взрослеешь. Твои родители заботились о тебе и ожидают взамен чего-то от тебя, пусть никто из вас не сформулировал, чего именно. Счета требуют уплаты. Выйти замуж значило привести счета в порядок.

И это вовсе не означает, что дальше ты будешь жить счастливо. Вовсе нет. А просто означает, что с тобой порядок. Ты вполне ничего — так сказал Майкл, а еще прежде мама. Ты вполне ничего. Какая-то проверка выдержана. Даже если ты несчастна, о тебе будут заботиться. Вот, что происходит. То, что она сама видела. Будут, конечно, дети, а это всегда делает мужчин более ответственными. Не то чтобы Майкл не был ответственным, он же полицейский, куда ни кинь. А она его прифрантит. Будет дом. Будут дети. Война кончится. Она теперь большая девочка. И она все еще… она все еще может оставаться маленькой девочкой Майкла, но это другой вопрос. Она теперь взрослая. Дети это подтвердят. Их беспомощность докажет, что она взрослая, что с ней все в порядке.

На следующее утро, оставшись одна, она поглядела в зеркало. Каштановые волосы утратили детскую золотистость. В голубых глазах — крапинки неопределенного цвета, как в шерсти для вязания. Почти квадратный подбородок, который больше ее не смущал. Она попыталась улыбнуться себе, но не получилось. Она вполне ничего, надо полагать, она не миловидна и не самодовольна, однако вполне ничего.

Она смотрела в зеркало, а шерстяные глаза смотрели на нее, и Джин почувствовала, что теперь знает все секреты, все секреты жизни. Был темный теплый сушильный шкаф, и она вынула что-то тяжелое в оберточной бумаге. И не было нужды сжульничать — не было нужды заглядывать в крохотную смотровую дырочку, подсвечивая фонариком. Она теперь взрослая. Она могла осторожно и сосредоточенно развернуть бумагу. Она ведь знала, что найдет: четыре узеньких клинышка цвета охры. Подставки под гольфовые мячики. Ну, разумеется. Чего еще ты ожидала? Только ребенок мог принять их за гиацинты. Только ребенок мог ожидать, что они прорастут. Взрослые знали, что подставки под гольфовые мячики не прорастают.

Часть вторая

ТРИ мудреца — вы серьезно?

Граффити примерно 1984 года

Майкл выбивал каблуками огонь. Именно так он в поздние годы помнился Джин. В сарайчике он хранил сапожную колодку — тяжелую железную треногу, похожую на герб какой-то страны шутов, — и на ней он прибивал стальные подковки к каблукам каждой новой паре обуви, которую покупал. А потом шагал впереди нее чуточку слишком быстро, так что через каждые несколько шагов ей приходилось пускаться за ним неуклюжей рысцой. И при каждом его шаге она слышала скрежет разделочного ножа по задней ступеньке, и из тротуара выбивался огонь.

Брак Джин продолжался двадцать лет. После виноватого разочарования медового месяца наступила более медленная длительная угнетенность жизни вместе. Быть может, она слишком уж безоговорочно воображала, что будет это совсем как не жить вместе: что жизнь высокого воздушного неба и легких вольных облаков будет продолжаться — жизнь вечерних поцелуев на сон грядущий, волнующих встреч, глупеньких игр и невысказанных, чудом сбывающихся надежд. Теперь она узнала, что надежды, чтобы они хоть как-то сбылись, необходимо высказывать вслух, а игры выглядят куда более глупенькими, если играть в них в одиночку; ну а волнующие встречи так быстро и так регулярно следовали за поцелуями на сон грядущий, что никак не могли остаться волнующими. И, наверное, для Майкла тоже.

Но особенно ее ставило в тупик то, что оказалось возможным жить совсем рядом с кем-то даже без намека на ощущение близости — во всяком случае, без того, что всегда представлялось ей близостью. Они жили, ели, спали вместе, у них были шутки, всем другим непонятные, они знали друг друга вплоть до нижнего белья, однако это порождало только системы поведения, а не бесценное единство откликов. Джин воображала — так ведь? — что жимолость обовьет боярышник, что деревца, посаженные рядом, переплетутся в арку, что две ложки прильнут друг к другу каждым изгибом, что двое станут одно. Глупенькие фантазии из книжек с картинками, поняла она теперь. Она все равно могла любить Майкла, даже хотя не умела читать его мысли или предугадать его реакции; он все равно мог любить ее, даже если словно бы оставался спокойно безразличен к ее внутренней жизни. Ложка не может прильнуть к ложке, только и всего. Было ошибкой вообразить, будто брак способен воздействовать на математику. Один да один всегда равно двум.

Мужчины меняются, когда женятся на вас — вот что обещали женщины деревни. Погоди, деточка, сказали они. И потому Джин лишь отчасти удивлялась постепенному притуплению радости и пришедшим на смену усталым резкостям. Больше всего ее угнетало, что теперь в источники раздражения для Майкла превратились именно доброта и нежность дней его ухаживания. Казалось, его сердит, что от него ждут, чтобы он и после брака вел себя так же, как до него; а эта сердитость становилась источником новых причин сердиться. Послушай, словно говорил он, ты думаешь, будто тогда я тебя обманывал, скрывал, какой я на самом деле, ведь так? Да ничего подобного. Просто я не сердился, а сейчас сержусь. Как ты смеешь обвинять меня в нечестности? Однако, на взгляд Джин, был ли он честен тогда или нет, никакого значения не имело, если он сердился сейчас.

Конечно, вина в основном должна быть ее. И, полагала она, ее неспособность родить ребенка вызывала у Майкла необъяснимые приступы ярости. Необъяснимые не потому, что для них не было причины — или хотя бы оправдания, — но потому, что ее неспособность к зачатию оставалась постоянной, а его ярость всегда вспыхивала ни с того ни с сего.

Сначала он хотел послать ее к специалисту. Но она не забыла предыдущий случай, когда он ее убедил… нет, обманом заставил поехать в Лондон. Специалистки доктора Хедли с нее было достаточно на всю жизнь.

И она отказалась.

— Может быть, мне просто нужно немножко горного воздуха, — сказала она.

— О чем ты?

— Горный воздух восстанавливает жизнедеятельность субъекта. — Она процитировала эту фразу, как пословицу.

— Джин, деточка. — Он взял ее за запястья и сжал так, словно собирался сказать что-то нежное. — Тебе когда-нибудь кто-нибудь говорил, что ты глупа до невозможности?

Она отвела глаза; он держал ее за запястья, и она знала, что должна будет взглянуть на него — или хотя бы ответить, — прежде чем он позволит ей уйти. Какой смысл ему так плохо с ней обходиться? Вполне вероятно, что она глупа, хотя ей почти казалось, что это не так. Но даже если… почему это его сердит? Она же не была умнее, когда он с ней познакомился, а тогда он словно бы ничего против не имел. Она почувствовала боль в желудке.

Наконец с капелькой вызова, но не глядя ему в лицо, она сказала:

— Ты обещал, что не отошлешь меня назад, если я окажусь с дефектом.

— Что-что?

— Когда я поехала к доктору Хедли, я спросила, отошлешь ли ты меня, если я окажусь с дефектом. Ты сказал, что нет.

— Но при чем тут это?

— Ну если ты думаешь, что я с дефектом, ты можешь отослать меня назад.

— Джин. — Он крепче сжал ее запястья, но она все равно отказывалась посмотреть в большое красное лицо на мальчишеской шее. — Черт. Послушай. — Казалось, он был раздражен до крайности. — Послушай, я люблю тебя. Черт. Послушай, я люблю тебя. Просто мне иногда хочется, чтобы ты была… не такой.

Не такой. Да, она видела, что он этого хочет. Она же глупа до невозможности и бездетна. А ему она требуется умная и беременная. Все очень просто. «Орел — заведем шесть детишек. Решка — кота заведем». Им придется купить кота.

— У меня боли, — сказала она.

— Я люблю тебя, — ответил он, почти крича от раздражения. Впервые после пяти лет брака эта информация не подействовала на нее. Не то чтобы она ему не поверила, но дело теперь не исчерпывалось вопросом о честности.

— У меня боли, — повторила она, чувствуя себя трусихой из-за того, что не могла посмотреть ему в лицо.

Без сомнения, он еще больше презирает ее за то, что у нее боли.

В конце концов он выпустил ее запястья. Но в следующие месяцы снова и снова возвращался к вопросу о том, чтобы она «показалась специалисту». Джин приняла уклончивую терминологию, хотя про себя повторяла фразы, которые читала, пока Проссер Солнце-Всходит храпел в соседней комнате. «Несоответствие органов» — вспоминала она, и «конгестия матки». Конгестия — ей вспомнились мужчины, приходившие прочистить канализацию, и она вздрогнула. Бесплодие — вот верное слово, библейское слово. И бесплодность. Бесплодность заставила ее подумать о пустыне Гоби, а это заставило ее подумать о дяде Лесли. Не вздумай наклонить клюшку, не то в воздух взвихрится больше песка, чем в пустыне Гоби в ветреный день. Она увидела игрока в яме с песком, бьющего, бьющего, бьющего клюшкой, но мяч так и не взлетел.

Однако время от времени она взвешивала, не является ли ее состояние и правда тем пороком, каким его явно считал Майкл. Во время его ухаживаний она всякий раз напрягалась, стоило ему упомянуть про детей. Сначала одно, а уж потом другое, думала она. Затем ее знакомство с первым пробудило в ней некоторую скептичность относительно другого.

Может быть, она не столько бесплодна, сколько противоестественна. Или и то, и другое. Глупая до невозможности, бесплодная и противоестественная — вот, наверное, как она выглядит снаружи. Но изнутри — совсем не так. Если люди считают ее бесплодной, пусть их. Ну а глупость до невозможности, так она видела точку зрения Майкла. Но видела и дальше. Джин казалось, что ум вовсе не такое чистое и неизменное свойство, каким его считают. Быть умным — примерно то же, как быть хорошим: можно быть образчиком добродетели в обществе кого-то — и очень скверной в обществе кого-то другого. Можно быть умной с одним человеком и глупой с другим. Отчасти дело было в доверии к себе. Хотя Майкл был ее мужем, который привел ее от юного девичества к женской зрелости (во всяком случае, так принято было считать), который оберегал ее физически и финансово, который наделил ее фамилией Кертис взамен Серджент, он странным образом не сумел внушить ей доверия к самой себе. В каком-то смысле она больше доверяла себе, когда была восемнадцатилетней и глупой. В двадцать три года рядом с Майклом она была менее уверена в себе, а потому менее умна. В целом это выглядело очень несправедливым: сначала Майкл сделал ее менее умной, а потом начал презирать ее за то, что она стала тем, чем он ее сделал.

Может быть, он сделал ее и бесплодной. А потому, когда они в следующий раз препирались из-за ее дефектности, она поглядела ему прямо в глаза и, не отводя взгляда, сказала быстро, пока не потеряла храбрости:

— Я поеду, если ты поедешь.

— Ты про что?

— Я поеду, если ты поедешь.

— Джин, прекрати этот детский лепет. Повторять одно и то же — не значит объяснить.

— Может быть, это у тебя дефект.

Вот тогда он ее и ударил. Собственно говоря, это был единственный раз за всю их совместную жизнь, когда он поднял на нее руку, и был это не столько прямой удар, сколько неуклюжая оплеуха сбоку, которая пришлась на то место, где ее плечо смыкалось с шеей; но в тот момент она даже не заметила. Пока она выбегала из комнаты, слова, казалось, обрушивались на нее со всех сторон. «СТЕРВА», услышала она впервые, и «СЛАБОУМНАЯ», и «БАБА». Это последнее слово ковалось и натачивалось, пока не обрело лезвие, чтобы им рубить.

Слова швырялись в нее и после того, как она захлопнула за собой дверь. Но наличие двери лишило их смысла: два дюйма плотно подогнанных филенок свели яростное препарирование ее характера всего лишь к шуму. Ощущение было такое, будто Майкл метал в нее всякие предметы, ударявшиеся о дверь с одним и тем же звуком. Была ли это тарелка, чернильница, книга, нож или томагавк, обвешанный перьями и все еще острый, сколько бы жертв он уже ни поразил, она не могла разобрать.

Чему была рада, когда в следующие дни обдумывала случившееся, приняв его извинения и отклонив его ласки. Камни и палки ломают кости, а слова ранят. Почему люди придумывают такие пословицы, если не потому, что боятся с полным на то основанием, как бы не было наоборот? Боли исцеляются, она знала это (та первая рана в ее желудке), а вот слова нарывают. БАБА, кричал на нее Майкл, сначала сжимая это слово в комок, чтобы бросить дальше и точнее. БАБА — слово само по себе не таило яда, вся отрава была в тоне. БАБА — два баюкающих слога, которым он для нее дал другое определение: ВСЕ, ЧТО МЕНЯ СЕРДИТ, таков был новый смысл.

После этого они перестали говорить о детях. Год за годом они продолжали заниматься любовью — примерно раз в месяц или, во всяком случае, всякий раз, когда Майклу этого как будто хотелось, но Джин испытывала только пассивное равнодушие. Когда она думала о Майкле и сексе, ей представлялась бочка, переполнившаяся дождевой водой, которую требуется слить; делать это приходится не часто, и ничего неприятного тут нет: просто обычные хозяйственные хлопоты. А что до нее самой, она предпочитала вовсе об этом не думать. Иногда она делала вид, будто получает больше наслаждения, чем было на самом деле. Просто из вежливости. Теперь она уже не находила секс смешным, а только чем-то будничным. И все те фразы, которые она когда-то изучила — глупенькие волнующие фразы, словно бы флиртовавшие с ней, — теперь появлялись из дальнего-дальнего прошлого, с острова детства. Покинуть этот остров, не промокнув, невозможно. Она подумала о двух накатах волн, встречающихся под прямым углом, и почувствовала себя немного виноватой. Ну а эти графики — тот с кривой нормального желания и другой об ослабленном и кратком пиках у женщин, страдающих от переутомления и замученных работой, — теперь они уподобились полустертым граффити, мимолетно замеченным на стенке автобусной остановки где-нибудь за городом.

И ни в каком горном воздухе она не нуждалась, ее утомление было не физического происхождения. Она вела домашнее хозяйство для Майкла; она работала в саду и на огороде; она обзаводилась четвероногими друзьями, зная, что в деревне их считают заменой детей. Она держала поросенка, который убежал, и его нашли, когда он грыз катафоты на шоссе. Она привечала невидимых зверьков, которые выходили из своих убежищ, только когда ее вблизи не было. Иногда, лежа в кровати, она слышала, как ежик, словно в знак благодарности, погромыхивает жестяной крышкой с молоком, и тогда она улыбалась.

Двадцать лет она принимала нормальное участие в жизни деревни; она заглядывала на чай; она помогала; она вносила пожертвования; она стала — внутри себя — безликой. Несчастной она себя не чувствовала, хотя счастливой не была; относились к ней достаточно хорошо, хотя она держалась в стороне от главных деревенских интриг; она была, мало-помалу пришла она к выводу, довольно заурядной. Майкл, во всяком случае, считал ее заурядной. Но были вещи и похуже. В детстве она иногда думала, что станет особенной или хотя бы женой кого-то особенного; но ведь все дети так думают, верно? Добавочная плоть смягчила углы ее лица. Низкое серое небо, в котором трудно было различить отдельные тучи, непрерывно грозило дождем.

Иногда, с течением лет, она прикидывала, не завел ли Майкл связь на стороне. Не было ни воротничков с впечатанной губной помадой, ни припрятанных фотографий, не было поспешного вешания телефонной трубки. Но ведь, учитывая профессию Майкла, такое скорее всего исключалось. Единственным намеком служило то, как он иногда смотрел на нее — словно щурясь с высоты восемнадцати тысяч футов на дымящую грузовую посудину. Она никогда не спрашивала, он никогда не заговаривал. Кто что знает о других жизнях?

Ее родители умерли. Когда ей исполнилось тридцать восемь, ее месячные прекратились. Ни удивления, ни сожалений она не испытывала: ее бытие, чувствовала она, уже давно прекратило искать себе определение. Возникало ли у нее желание в глухие часы ночи кричать, кричать, кричать? А у кого оно не возникало? Стоило только посмотреть на жизнь других женщин, и становилось ясно, что могло быть гораздо хуже. Ее волосы начинали седеть, она никаких мер не принимала.

Почти через год после прекращения менструаций она забеременела. И заставила врача произвести вторую проверку, прежде чем поверила его диагнозу. Он сказал, что подобные случаи известны, и с вежливой смутностью упомянул лондонские поезда. Джин коротко его поблагодарила и пошла домой рассказать Майклу.

Она, собственно, не думала, что испытывает его, хотя в последующие годы призналась себе, что вполне могла. Сначала он сердился, но не по-обычному — словно бы даже на себя; может быть, он хотел бы обвинить ее в любовной связи, но не мог, то ли потому, что это было слишком уж неправдоподобно, то ли из-за собственной нечистой совести. Затем он твердо сказал, что им слишком поздно обзаводиться детьми и что ей следует от ребенка избавиться. Затем он сказал, как это странно после двадцати-то с лишним лет. Затем добавил, что чуднее не придумать, и посмеялся над тем, как удивит ребят. Затем на его лице появилось размягченное воловье выражение, и он умолк: быть может, проигрывал в воображении сценки отцовства. Наконец он обернулся к Джин и спросил, что она-то обо всем этом думает.

— О, я рожу и уйду от тебя. — Ничего подобного она говорить не собиралась, но почему-то слова, сказанные инстинктивно и без осознанной смелости, ее не удивили. Казалось, они не удивили и Майкла. Он только засмеялся.

— Ах ты, моя девочка, — сказал он с присюсюком, который при нормальных обстоятельствах вызвал бы у нее неловкость, но теперь она испытала только недоумение. Майкл явно ничего ни о чем не понял.

— Но, пожалуй, я уйду от тебя, а рожу потом. Пожалуй, в таком вот порядке. — И вновь слова ее не удивили: теперь, когда она их отрепетировала, они показались не только неопровержимыми, но почти банальностью. И страха она тоже не испытывала, хотя ожидала, что Майкл рассердится.

А он только похлопал ее по плечу, сказал «обсудим это утром» и начал рассказывать ей про серию краж из местного магазина готовой одежды, с которыми наконец удалось разобраться. В дамской кабине для примерки установили двустороннее зеркало, и детектив, бдительно скорчившийся в шкафчике, взял с поличным вора-трансвестита, когда тот набивал блузками свой бюстгальтер.

Ей хотелось сказать: послушай, оно никак с тобой не связано, мое решение то есть. Мне необходима более трудная жизнь, только и всего. Суть в том, что я хочу жизни первого сорта. Возможно, я ее не обрету, но единственный мой шанс — освободиться от второсортной жизни. Возможно, у меня ничего не получится, но все равно я хочу попытаться. Это только мое дело, а к тебе оно отношения не имеет, так что не тревожься.

Но ей не удалось бы сказать ничего подобного. Следовало соблюсти определенный декорум, так же как и в вопросе о том, нет ли у Майкла связей на стороне. Приходится соблюдать некоторые правила, признавать некоторое право сердиться; уважать некоторые формы лганья; приходится взывать к чувствам другого человека, взаимно притворяясь, будто эти чувства существуют, хотя и подозреваешь, что их нет и в помине. Все это, разумеется, было неотъемлемой частью того, что она подразумевала под второсортной жизнью.

Она сознавала, что Майклу ее отъезд может причинить боль; но эта мысль не только не подтолкнула ее остаться, но и вызвала легкое презрение к нему. Никакой гордости она из-за такой реакции не ощутила, но отрицать ее она не могла. Потому что впервые за все время их брака она осознала некоторую власть над ним. Возможно, власть всегда провоцирует презрение — возможно, потому он и считал ее глупой до невозможности. Если так, то тем больше причин уехать.

Уехать ей хотелось немедленно, но она не уехала. Для ребенка будет лучше, решила она, если он проспит первые месяцы своего существования без излишних отголосков жизни, ждущей впереди, жизни вовне; лучше не начинать его тревог прежде, чем это станет абсолютно необходимым. Ну и на прощание следовало немного оберечь Майкла. Если она исчезнет сейчас, беременная всего два месяца, по деревне пойдут разговоры, что она сбежала к любовнику, к какому-нибудь жиголо чаепитий с танцами или к цирковому атлету. А если она уедете ребенком или на последнем месяце беременности, они не будут знать, что им думать. Может быть, решат, что она сошла с ума. Ведь говорят, женщины после родов часто сходят с ума, и, без сомнения, такая вероятность значительно выше для женщины ее возраста.

Соседки говорили ей, что позднее дитя — благословенное дитя. Доктор ненавязчиво предупредил ее о болезни Дауна и вновь упомянул лондонские поезда. Майкл опасливо следил за ней, переходя от мальчишеских самопоздравлений к неопределенным страхам. Она ощущала присутствие этих страхов, но ничего не делала, чтобы их рассеять. Наоборот, она их использовала. Она знала, что беременным женщинам положено уходить в себя, что мать и нерожденное дитя обосабливаются в автономную республику, и древняя племенная магия учила мужчин вести себя иначе по мере того, как животы их жен вздувались, — учила их благоговению, которое часто выражается в сентиментальной слезливости.

И потому Джин делала вид, будто уходит в себя гораздо глубже, чем было на самом деле. И начала привередничать, поскольку от нее все этого ожидали. А иногда не требовалось и притворства — густой мучной запах куриного корма, который она смешивала, подталкивал ее поднести ведерко к губам и сделать глоток-другой. Но про эти нормальные в ее положении причуды она никому не говорила. Наоборот, во время долгих дневных прогулок под тусклым серым небом она упражнялась в более широком спектре причуд. И вела себя нарочито, вопреки своей натуре и вопреки тому, что чувствовала. Она обнаружила, что способна показывать Майклу, что он ее сердит, что он ей надоел, хотя прежде не выдавала этих чувств, когда действительно их испытывала; нет, теперь она просто выставляла их напоказ, если они, казалось, отвечали ситуации.

Беременность словно подзуживала ее ожидать чего-то большего, и эта так легко дающаяся привередливость словно нашептывала ей, как тайный бриз, что характеру вовсе не обязательно оставаться неизменным. Эта фаза нечестного притворства особого удовольствия ей не доставляла, но она считала ее важной; у нее еще не хватало смелости быть абсолютно честной. Быть может, это придет с ее новой жизнью, ее второй жизнью. Она вспомнила разочарование от гиацинтов дяди Лесли. Что же, может быть, гольфовая подставочка все-таки способна проклюнуться. Как-никак, она же деревянная.

Под плоским, ни к чему не обязывающим небом этой осени, когда мягкий ветер раздвигал ее макинтош и выставлял напоказ живот, ей иногда вспоминался пилот-сержант Проссер. Назначение пришло за две-три недели до свадьбы. Он стоял у пропитанной креозотом калитки с резными лучами восходящего солнца, переминался с ноги на ногу, иногда резко опуская голову проверить, что его чемодан благополучно зажат под мышкой; потом он улыбнулся, не глядя на нее, и зашагал прочь. Джин хотела пригласить его на свадьбу, но Майкл нахмурился. Что сталось с Проссером? Джин посмотрела на небо, почти ожидая, что оно ответит.

Проссер был смелым. Он сказал, что трусил, он сказал, что выгорел, но дело было в другом. Нет смелости без страха и без того, чтобы признаться в страхе. Мужская смелость отличалась от женской смелости. Мужская смелость заключалась в том, чтобы пойти и быть почти наверное убитым. Женская смелость — во всяком случае, так говорили все — заключалась в стойкости. Мужчины доказывали смелость в яростных схватках, женщины — в долготерпении. Это отвечало их природе: мужчины были обидчивее, раздражительнее женщин. Возможно, для смелости надо сердиться. Мужчины уходили в широкий мир и были смелыми, женщины оставались дома и доказывали смелость, стойко перенося их отсутствие. А потом, с усмешкой подумала Джин, мужчины возвращались домой и раздражались, а женщины доказывали свою смелость, стойко терпя их присутствие.

Она оставила Майкла, когда была на седьмом месяце беременности, и в то утро сделала для него нужные покупки. Конечно, будут трудности с… ну, например, с подоходным налогом; однако, если прежде неясные опасения трудностей могли годами задерживать ее тут, теперь все это не казалось сколько-нибудь важным. Она не чувствовала себя умудреннее из-за беременности: просто угол ее зрения изменился; хотя по-своему это могла быть и форма мудрости. Она перебрала в уме другие браки в их деревне и с облегчением убедилась, что ее брак был вовсе не самым худшим. Миссис Лестер, которая иногда по неделям не выходила из дому, если синяков было слишком много, как-то сказала ей: «Я знаю, с ним не так просто управляться, но кто будет его обстирывать, если я уйду?» Для миссис Лестер в этой логике была меланхоличная неотразимость; и Джин тогда согласно кивнула и подумала, что миссис Лестер немножко простовата, хотя и не настолько.

Деревенские женщины (Джин не исключала и себя из их числа) управляли своими мужьями. Они кормили их, обслуживали, убирались и стирали для них, уступали им; они принимали мужское истолкование мира. Взамен они получали деньги, кров, надежность и необратимое повышение в деревенской иерархии. Это выглядело неплохой сделкой, а заключив ее, они за спиной мужей отзывались о них покровительственно, называли их детьми, посмеивались над теми или иными их привычками. Мужья, со своей стороны, считали, что управляют своими женами: надо быть твердым, но справедливым, говорили они. Если показать им, кто в доме хозяин, аккуратно давать им деньги на хозяйство и не проговориться, сколько ты оставляешь себе на пиво, то все будет в порядке.

Вина в нарушении брака всегда лежала на том или на той, кто уходил. «Она взяла, да сбежала», «он взял да и бросил ее». Уйти — значило предать; уйти — значило отказаться от своих прав; уйти — значило проявить слабость характера. Не вешай носа, чего не бывает, лучше знакомый черт, день надень не приходится, перемелется, мука будет. Как часто она слышала такие присловья, бодро изрекаемые и бодро принимаемые на веру! Убежать, утверждали люди, значило доказать отсутствие смелости. Или как раз наоборот, подумала Джин.

Глупа до невозможности, сказал Майкл. Если я глупа до невозможности, значит, ты и сам не слишком умен, раз женился на мне. Вот, что ей следовало бы ответить. Или даже: ну да, я глупа до невозможности, раз терплю тебя так долго. Но ведь настолько уж плохо все-таки не было — миссис Лестер приходилось куда хуже. А вот когда Майкл заорал на нее БАБА и это слово шрапнелью провизжало по комнате, ей следовало бы спокойно ответить: «мужик». В смысле: конечно, раз ты ведешь себя так, тебе тоже должно быть тяжело, я тебя жалею. Мужчин следует жалеть, подумала Джин; жалеть и уходить от них. Женщины воспитывались в вере, что мужчины — это ответ на все. А это вовсе не так. Они даже никакой не вопрос.

«Я сказала, что уйду». Она написала в записке только это. Записку ей пришлось оставить, иначе Майкл мог бы что-нибудь вообразить и начал бы протраливать затопленные карьеры. Но объяснять она обязана не была, и, самое главное, она не должна извиняться. «Я сказала, что уйду». Слова на листке линованной писчей бумаги, оставленном на кухне, были придавлены двумя ее кольцами — серебряное с единственным гранатом, обручальное (подарок матери Майкла) и платиновое — к свадьбе. И когда поезд увозил ее прочь, она повторяла про себя: «Я сказала, что уйду». Потому что слишком долго она прислушивалась к, соглашалась с и сама произносила «мы», не веря этому. Теперь это было Я. Хотя вскоре, полагала она, оно сменится другим «мы», но совсем иным. Мать и ребенок — какое это «мы»? Она порылась в сумочке и нащупала узкую металлическую полоску. ДЖИН СЕРДЖЕНТ XXX — сказала полоска ободряюще.

Она была без сознания, пока Грегори появлялся на свет. Так будет лучше, сказали ей. Женщина вашего возраста, возможны осложнения. Она не возражала. Когда она очнулась, ей сказали, что у нее чудесный мальчик.

— А он… — Она словно бы искала что-то в той части своего мозга, которая еще спала. — А он… с дефектом?

— Типун вам на язык, миссис Серджент, — услышала она в ответ, и тон был порицающий, будто не безусловно идеальные младенцы бросали тень на клинику. — Как вам не стыдно! Все его рабочие части при нем.

Выглядел он совсем так же, как другие младенцы, и Джин, совсем как другие матери, видела в нем совершенство превыше восхвалений любого поэта. Он был обыкновенным чудом: смесью беззащитности и великого достижения, из-за чего она непрерывно колебалась между страхом и гордостью. Когда тяжелая головка откидывалась назад на слишком слабом стебле шеи, ее пронизывала тревога; когда крохотные пальчики сжимали ее палец, будто руки гимнаста перекладину, она испытывала наслаждение. Сначала она словно бы непрерывно убирала за ним: все отверстия его тела соперничали в количестве выделений; прилично вести себя умели только его уши. Но она быстро с этим свыклась, как и со всеми другими новыми запахами, которые приносит с собой младенец. Она начинала заново — вот главное, что следовало помнить. Грегори дал ей шанс начать заново. И за это она будет любить его даже еще сильнее.

Она подобрала звуки, которые его успокаивали, заимствовав некоторые из тех дней, когда держала четвероногих друзей. Она квохтала и стрекотала; иногда для перемены она испускала жужжание, будто насекомое или далекий аэроплан. Прорезался его первый зуб, и она сочла это всемирным событием, чем-то куда более знаменательным, чем запуск первого спутника.

Пока он не начал ходить в школу, она брала его с собой всюду. Она работала в пивных, дешевых ресторанах и закусочных с гамбургерами. Она помнила, как его пеленка пахла жареным луком; она помнила, как упрятывала его в заднее помещение «Герцога Кларенского», будто тайного выпивоху двух лет от роду; она помнила его терпеливый внимательный взгляд, вбиравший потеющего повара, задерганного официанта, ругающегося возчика. Ее наниматели часто давали ей лакомства для малыша. Одевала она его с прихотливой помощью дяди Лесли, который вернулся из Америки в Лютон и теперь вместо продовольственных посылок присылал посылки с одеждой. Кое-какие его подарки требовали некоторых переделок. Когда Грегори исполнилось пять, он получил ко дню рождения двубортный фрак, пупырчатую рубашку к нему и широкий лиловый кушак.

Грегори редко жаловался. Он рос тихим пассивным мальчиком, страх обуздывал его любопытство, и он предпочитал смотреть, как играют другие дети, чем самому участвовать в игре. Они жили в череде городков, таких, в каких есть автобусные парки, но нет соборов. Джин относилась с недоверием к жизни в деревне и остерегалась больших городов. Они снимали квартирки, они держались особняком; она пыталась забыть Майкла. Грегори никогда не жаловался на их скитальческий образ жизни, а когда он спрашивал, какой у него отец, то получал ответы достаточно точные, но включавшие сравнения со строгими учителями школ, в которых он учился до этого их переезда.

Вначале они переезжали очень часто. Джин редко проходила мимо полицейского, не вспомнив про Майкла, и нервически уверовала, что вся полиция страны посылает ему сообщения. Когда какой-нибудь констебль на улице наклонял голову и что-то говорил в свой радиотелефон, Джин представлялось, что Майкл сидит в каком-то подземном генеральном штабе на манер Уинстона Черчилля. Она воображала свое лицо на объявлениях, освещенных тусклой синей лампой. Майкл совершенно точно знает, где она сейчас, и потребует их к себе. Потребует, чтобы их доставили в открытой повозке. Им на шеи повесят доски с надписями, и все деревни будут высыпать на улицу, чтобы обливать презрением беглую жену. Джин с усмешкой вспоминала совет из своего брачного справочника: «Всегда ускользайте».

Или он отберет у нее Грегори. Этот страх был более реальным. Он скажет, что она убежала и не годится, чтобы воспитывать сына; вот-вот, он наконец добьется, чтобы ее признали дефектной. Он скажет, что она вела себя безответственно, он скажет, что у нее были связи на стороне. Грегори отберут, он будет жить у Майкла. Майкл приведет в дом любовницу под видом экономки. Деревня будет восхвалять его за то, что он спас сына от жизни бродяжничества и проституции. Они скажут, что у нее цыганская кровь.

И потому они продолжали убегать. Они должны были убегать, а Джин не должна была заводить связи на стороне. Не то чтобы она испытывала в них потребность; возможно, она их побаивалась — что говорил Проссер о том, чтобы обжечься дважды? Разумеется, она боялась, что стоит обзавестись ими — и Грегори отберут. О таких случаях писали газеты. И потому, когда мужчины выражали интерес к ней или, казалось, готовы были его выразить, а особенно когда ей отчасти этого хотелось, она становилась тихо недоступной, покручивая медное обручальное кольцо, которое купила на рыночном лотке, и подзывала к себе Грегори. Она чуть-чуть пренебрегала своей внешностью, не мешала седине пробиваться в волосах все больше; и какая-то ее часть предвкушала время, когда ей можно будет не тревожиться из-за всего этого.

Майкл ее не преследовал. Много лет спустя она узнала, что он довольно часто звонил дяде Лесли, взяв с него обещание молчать, и спрашивал, что нового. Где они живут, как Грегори успевает в школе. Он ни разу не попросил их вернуться. Он не привел в дом любовницу или даже просто экономку. Он умер от сердечного приступа в пятьдесят пять лет, а Джин, предъявив права на наследство, рассматривала это как взыскание невыплаченных алиментов.

Когда Грегори было десять, он получил от дяди Лесли в подарок на Рождество модель самолета, которую требовалось собрать. После войны Лесли вернулся в Англию с историями — если вы готовы были слушать — о великолепных, гибельных подвигах — байки, которые он начинал, слегка похлопав себя по носу в знак того, что речь пойдет о чем-то все еще сверхзасекреченном. Но теперь Джин убедилась, что по уши сыта мужскими приключениями. А может быть, она просто выросла из дяди Лесли — печально, но факт: никому не дано навсегда оставаться одним и тем же дядей. Она была привязана к Лесли, но детским играм между ними больше не было места. Все чаще она ловила себя на фразах вроде: «Ах, Лесли, да прекратите же!», когда он рассказывал Грегори, как в сорок третьем повел мини-подлодку через Ла-Манш, задушил немецкого часового на пляже под Дьеппом, влез на опасный обрыв, взорвал местную установку для производства тяжелой воды, спустился с обрыва и уплыл. Когда Лесли переходил к описанию беззвездной ночи и зыби на поверхности воды; когда мини-подлодка погружалась под черные волны, Джин отмахивалась: «Ах, Лесли, да прекратите же!» — хотя и чувствовала себя несправедливой, глядя на два полных разочарования лица. Почему она лишала Грегори того, чем сама наслаждалась с дядей Лесли? Потому что все это неправда, решила она. Лесли теперь было лет семьдесят, хотя он признавал только, что двадцати пяти лет ему уже больше не увидеть. И в Старые Зеленые Небеса он теперь заскакивал, только чтобы промыть за ушами. Быть может, все эти промывания неблагоприятно сказались на его правдивости.

Модель была самолета-разведчика «Лиссандера», и Грегори трудился над ней несколько дней, прежде чем обнаружил, что шасси и часть фюзеляжа в ней отсутствуют. Возможно, набор был конечным результатом одной из сложных комбинаций, дорогих сердцу Лесли: он словно бы считал деньги крайне примитивной формой обмена. Джин пошла в игрушечный магазин и спросила про недостающие части, но этот набор уже несколько лет как перестали выпускать.

В утешение она купила Грегори модель «Харрикейна» и с гордостью искоса наблюдала, как он вырезал первые бальсовые детали. Работал он молча, и свет иногда вспыхивал на латунном ножичке с кривым лезвием. Больше всего самолет ей нравился, пока он стоял на пачке газет в еще скелетной форме, изящный и безобидный. Потом он обрел законченный и чуть-чуть угрожающий вид. Перспекс для фонаря, папиросная бумага для крыльев и фюзеляжа, желтый пластмассовый пропеллер и желтые пластмассовые колеса. Целый день в комнате стоял запах грушевого клея, пока Грегори обрабатывал кожу самолета: она провисала и обвисала и туго натягивалась, когда высыхала. Инструкция рекомендовала покрасить «Харрикейн» в камуфляжные цвета — зеленые и коричневые завихрения на верхних плоскостях, чтобы он сливался с английским пейзажем, а снизу в серо-голубые, чтобы он сливался с капризным английским небом. Грегори выкрасил его целиком в алый цвет. Джин почувствовала облегчение. Грациозный силуэт, знакомый с давних пор, порадовал ее, но и расстроил; а теперь, потешно окрашенный, с нелепыми желтыми колесиками, он окончательно превратился в детскую игрушку.

— Где мы его запустим?

Но Грегори покачал головой — старательный круглолицый десятилетний мальчик, которому только что прописали очки. Он собрал «Харрикейн» не для того, чтобы запускать, а чтобы глядеть на него. Если он полетит, то может упасть и разбиться. А если он разобьется, значит, он плохо его собрал. Риск был слишком велик.

Грегори собрал алый «Харрикейн», лиловый «Спитфайр», оранжевый «Мессершмитт» и изумрудный «Зеро» и ни один не запустил. Быть может, он почувствовал безмолвное удивление матери и истолковал его как разочарование, так как однажды вечером торжественно объявил, что купил «Вампир», что к набору приложен реактивный двигатель и что эту модель он запустит. Джин в очередной раз наблюдала нахмуренную сосредоточенность, бережную точность, пока поблескивающий нож резал волокна бальсовой древесины. Она наблюдала, как клей затвердевает на кончиках пальцев Грегори второй кожей, которую он сдерет в конце дня. Она вдыхала запах грушевого клея и вновь наблюдала хитроумность, благодаря которой хрупкий остов обретал силу и тугую устойчивость. «Вампир» выглядел неуклюжим самолетом — короткий стручок фюзеляжа, киль, подсоединенный к крыльям длинными растяжками. Джин думала, что он похож на поперечный брус… пока Грегори не выкрасил его золотой краской.

Они снимали комнаты на окраине Таучестера в доме, по задней стене которого зигзагами спускалась пожарная лестница. Обычно Грегори не доверял шелушащимся ржавчиной ступенькам и боялся даже крепких площадок, завершавших каждый зигзаг, но теперь он не проявил ни малейшей робости. Они стояли в пятнадцати футах над землей, в двадцати ярдах от них две елки отмечали границу сада, а дальше за живой изгородью лежало открытое поле. Небо по-осеннему бледно-голубое с высокими полупрозрачными полосками облаков, похожими на инверсионный след, легкий ветерок. Идеальная лётная погода.

Грегори снял крышечку с малюсенького алюминиевого двигателя в брюшке «Вампира» и ввел туда бурый цилиндрик твердого топлива. Он продернул дюйм фитилька сквозь дырочку, поднял самолет на уровень плеча за обрубок фюзеляжа и попросил мать поджечь фитиль. Когда фитиль затрещал и забрызгал искрами, Грегори осторожно запустил «Вампир» в приветливый воздух.

Модель планировала идеально, словно стремясь подтвердить, каким тщательным был труд Грегори. Беда заключалась в том, что она продолжала идеально планировать и опустилась на траву внизу, приземлившись целой и невредимой. Вероятно, фитилек сгорел слишком рано и не успел воспламенить топливо, либо топливо было слишком влажным или слишком сухим, или еще что-то. Они спустились с лестницы и подобрали сверкающий золотой «Вампир».

Двигателя в нем не было, была подпалина на папиросной бумаге и отверстие в брюшке фюзеляжа. Джин увидела, как насупился Грегори: двигатель, видимо, выпал при запуске. Сначала они поискали у лестницы, ничего не нашли и продолжали поиски до того места, где самолет приземлился. Затем они возобновили поиски под разными углами к линии полета, пока радиус их поисков не поставил под сомнение конструкторские таланты Грегори, он замолчал и ушел в дом. Ближе к вечеру под неодобрительно хмурящимся небом Джин обнаружила алюминиевый цилиндрик в живой изгороди за елками. С двигателем все было в порядке, двигатель, безусловно, совершил полет. Просто «Вампир» он оставил позади, только и всего.

Грегори перестал собирать самолеты. И вскоре, как показалось Джин, он начал бриться, сменил свои детские очки с мягкими металлическими дужками на очки в роговой оправе; сквозь свои очки в роговой оправе он начал поглядывать на девочек. Не все девочки поглядывали в ответ на него.

Они продолжали убегать даже после смерти Майкла. Подростком Грегори перепробовал десяток школ. В каждой он быстро присоединялся к той безопасной анонимной группе ребят, которые не подвергаются травле, но и не становятся популярными. Никто не мог бы найти в нем что-нибудь отталкивающее, но не было и причин, чтобы он вызвал у кого-то симпатию. Из угла десятка площадок для игр он наблюдал шумное беснование сверстников. Джин помнила, как он в четырнадцать лет сидел в придорожном ресторане, где она была помощницей управляющего. Ресторан седлал шоссе. Грегори сидел за столиком у запыленного зеркального окна и играл в компьютерные шахматы, которые ему подарил Лесли. Доска, на которой не хватало двух пешек, попискивала, сообщая свой ход и язвя противника. Грегори сидел там и благодушно улыбался клетчатой доске, словно одобряя ее человечность. Порой, ожидая, пока компьютер принимал решение, он переводил взгляд на машины на шоссе под ним, на стенающие потоки людей, торопящихся куда-то еще. Он смотрел на них без всякой зависти.

А Джин не смотрела вовсе. Она не отводила взгляда от работы, потому что было так соблазнительно легко посмотреть вниз из окна ресторана и оказаться затянутой в кильватерную струю какой-нибудь семейной машины с палаткой и спальниками на крыше, или какого-нибудь открытого спортивного автомобиля в вихре волос и смеха, или, на худой конец, какого-нибудь грязного фургона, перевозящего уголь из одного графства в другое. Как может Грегори сидеть здесь так флегматично, кивая своему пищащему другу, не захлестнутый волнами проносящихся машин? Ее работа в придорожном ресторане была хорошей, но оставалась она там недолго.

Наконец, когда Грегори стал достаточно взрослым, чтобы его можно было оставлять одного, Джин принялась путешествовать. После смерти ее родителей остались кое-какие деньги и еще больше от Майкла. Грегори убеждал ее потратить их на себя. Теперь, на середине своего шестого десятка, она испытывала желание оказаться где-то еще, где угодно. Она повидала значительную часть Англии, пока растила Грегори; но бегство не засчитывалось как путешествие. Временная подруга объяснила ей, что ее новая потребность была, по всей вероятности, заменой секса. «Разверни свои крылья, Джин», — сказала эта девушка двадцати пяти лет, которая свои разворачивала уже так часто, что перепонка растянулась до толщины папиросной бумаги. Джин подумала, что в большинстве своем вещи не составляют замену другим вещам, они существуют сами по себе. «Мне хочется путешествовать», — ответила она просто.

Исследовать неведомые земли у нее желания не было, и к приключениям ее не тянуло. Вначале она отправлялась на экскурсии по европейским городам: три дня мельтешащих поездок на автобусе с положенными посещениями музеев, три дня заказывания по меню блюд, которые, надеялась она, ее удивят — чаще всего и удивляли. Ездила она одна, и если ей и не хватало Грегори, ощущение одиночества она испытывала редко. Она обнаружила, что компанию ей могут составить самые простейшие вещи: газета, языка которой она не понимала; застойный канал с нефтяными пятнами в обилии радуг; витрина какого-нибудь незатейливого аптекаря или свирепой мастерицы корсетов; уличные углы с запахами кофе, дезинфицирующих средств и мусорных бачков.

Как-то осенью Лесли поведал о куше, сорванном на скачках, и купил ей однодневную экскурсию к пирамидам на «Конкорде». Такое сочетание экстравагантности и банальности: от возбуждения она забыла спросить у дяди клички лошадей-победительниц. Джин позавтракала высоко над буреющими пшеничными полями Англии и перекусила в каирской «Холидей Инн». Ее стремительно протащили через каирский Базар; ей на голову нахлобучили головной убор Лоренса Аравийского для группового снимка и взгромоздили на верблюда, а в заключение показали пирамиды и Сфинкса. Так близко от Каира! А она-то всегда воображала, что Сфинкс угрюмо таится среди сыпучих песков и что Великая Пирамида встает в зыбкой дали над опасным совсем лунным ландшафтом пустыни. Но, чтобы увидеть их, потребовалось только проехать на автобусе через пригород Каира. Одно из Семи Чудес Света оказалось приманкой для однодневной экскурсии.

Где-то над затемненным Средиземным морем, пока самолет сеял и сеял свой свинец, Джин вдруг вспомнился стишок, преподанный ей учителем Закона Божьего в ее деревенской школе.

Сперва ПИРАМИДЫ в Египте,

стоят они там и поныне;

Затем ВАВИЛОНА САДЫ,

украшение древней твердыни;

В-третьих, ГРОБНИЦА МАВЗОЛА —

в память любви и вины…

Тут она споткнулась. «В-третьих, ГРОБНИЦА МАВЗОЛА, в память любви и вины»… возведены, вот-вот! «В Эфесе возведены». Но что возвели в Эфесе? Или были возведены Эфесом? «В-пятых, РОДОССКИЙ КОЛОСС, сотворенный из меди» — внезапно в ее памяти всплыла вся строчка, но и только. Что-то Юпитера, кажется, и что-то еще в Египте?

Вернувшись домой, она пошла в библиотеку и поискала Семь Чудес Света, но не нашла ни единого из школьного стишка. Ни даже Пирамид? Ни Висячих Садов Вавилона? В энциклопедии были перечислены Римский Колизей, Катакомбы Александрии, Великая Китайская Стена, Стоунхендж, Падающая Пизанская Башня, Фарфоровая Башня Нанкина, Мечеть Св. Софии в Константинополе.

Ну-ну. Может быть, существуют два разных списка. Или, может быть, списки обновляют по мере того, как строятся новые Чудеса, а прежние разрушаются. Может быть, составляются собственные личные списки. А почему бы и нет? Ничего заманчивого в Катакомбах Александрии она не нашла. Да и вообще они, наверное, давно не существуют. Ну, а Фарфоровая Башня в Нанкине — навряд ли что-то сделанное из фарфора могло сохраниться так долго. Если же и сохранилась, так хунвейбины уж, наверное, разбили ее вдребезги.

У нее зародился план посетить эти Семь Чудес. Стоунхендж она уже видела, да и Падающую Башню и Колизей, если на то пошло. А если заменить Катакомбы Пирамидами, будет уже четыре. Так что остаются Великая Стена, Фарфоровая Башня и Св. София. Первые два чуда можно осмотреть за одну поездку, а тогда, если Фарфоровой Башни больше нет, она заменит ее на собор в Шартре, который уже видела. Остается Св. София, но дядя Лесли как-то сказал ей, что в Турции едят ежей, а потому она заменила ее на Гранд-Каньон. Она понимала, что это небольшое, но жульничество, поскольку Каньон не был созданием рук человеческих, но она только пожала плечами. Кому теперь было ее проверять?

В июне она присоединилась к турпоездке по Китаю. Начали они с Кантона, Шанхая и Наньцзина (как они, оказывается, теперь его называли), где она спросила местных гидов про Фарфоровую Башню. Имелась Барабанная Башня и Колокольная Башня, но про Фарфоровую Башню никто даже не слышал. Как она и предполагала. Ее путеводитель этот вопрос тоже обошел молчанием, зато сообщил ей, что Наньцзин гордится Джу Чонджи, математиком, который приблизительно точно вычислил «пи», а также Фань Дженом, философом, прославившимся своим трактатом «Разрушимость души». Как странно, подумала Джин. Ведь душа же считается чем-то вроде абсолюта? Либо она существует, либо ее нет. Как можно разрушить душу? Вероятно, это просто был неверный перевод. Ну а «пи» — это ведь тоже абсолют? Так стоит ли гордиться приблизительно точным вычислением, и ведь в любом случае это противоречие в терминах? Нет, она, конечно, ожидала, что китайцы окажутся немного другими, но тут все выходило шиворот навыворот.

В Бэйцзине, как теперь, по-видимому, называли Пекин, они пробыли три дня. В первый день посетили Великую Стену, напряженно пройдя по ней совсем немного, а сама Стена воздушно вилась и вилась по холмам, исчезая вдали. Это единственный памятник, возведенный человеческими руками, который виден с Луны, — Джин напомнила себе об этом, когда нырнула в темную сторожевую башню, где пахло, как в общественной уборной. Кроме того, она заметила большое количество граффити, вырезанных по верхним камням Стены. Граффити были китайские, а потому выглядели изящными и уместными. Жизнерадостный рыжебородый участник их экскурсии, заметив, что Джин ими заинтересовалась, предположил, что один переводится: «Не стреляйте, пока не различите желтки их глаз».[5] Джин вежливо улыбнулась, но ее мысли были заняты другим. Зачем китайцы врезали граффити в свою Стену? Или это вселенский инстинкт — врезать граффити? Как вселенский инстинкт, толкающий вычислять «пи», пусть и приблизительно?

Во второй день они посещали дворцы и музеи; в третий — храмы и антикварные лавки. В Храме Неба им обещали особое удовольствие — Стену Эха. Джин подумала, что ее как будто когда-то водили в Галерею Шепотов — кажется, такая есть под куполом собора Св. Павла, — но, возможно, это было ложное воспоминание.

Стена Эха находилась к югу от главных зданий Храма — кольцевая, ярдов тридцать — сорок в диаметре с одними воротами. Когда туда вошла экскурсия Джин, группы китайцев уже опробовали эхо. Гид объяснил, что два человека могут встать друг против друга по окружности стены и, говоря обычным голосом, но чуть повернувшись к кирпичам, прекрасно слышать друг друга. Был этот эффект запланирован или возник случайно, не знал никто.

Джин отошла к стене почти у самых ворот. Она испытывала большую усталость. Воздух в Бэйцзине был крайне сухим, и им объяснили, что мелкую всепроникающую пыль ветры приносят прямо из пустыни Гоби. «Не вздумай наклонить головку клюшки, — говорил ей когда-то дядя Лесли, — не то в воздух взвихрится больше песка, чем в пустыне Гоби в ветреный день». Майкл считал ее бесплодной, как пустыня Гоби. Пыль попадала ей в глаза, и она чувствовала, что ее охватывает стремительная печаль. Стену Эха не следовало посещать в одиночестве, как не следует в одиночестве кататься по Тоннелю Любви. Ей не хватало… кого-то, она не знала кого. Не Майкла, но, может быть, какого-то варианта Майкла, кого-то, кто все еще рядом и все еще хороший спутник, кого-то, кто мог бы пройти через круг по диаметру и встать напротив и покашлять в ее направлении, а затем побрести на середину и пробурчать, что от этой стены нет никакого толку, и неужто в Китае даже не слышали про индийский чай? Кого-то чуть ворчливого, но никогда к этой ворчливости серьезно не относящегося. Кого-то, кто мог бы доводить ее до зевоты, но никогда не внушал бы ей страха.

И не надейся. Она прислонилась к стене и прижала ухо к кирпичной вогнутости. Какое-то неразборчивое бормотание, а затем со внезапной четкостью два западных голоса:

— Ну, давай же.

— Нет, ты первый.

— Давай же.

— Я смущаюсь.

— Ничего ты не смущаешься.

Голоса предположительно принадлежали кому-то из экскурсии Джин, но точно она их пока не опознала. Стена словно бы отсасывала индивидуальность из голосов, так что они были просто западными, мужским и женским.

— Как по-твоему, это место на прослушке?

— С чего ты взял?

— По-моему, один типчик нас подслушивает. Видишь, вон тот в кепке Мао?

Джин поглядела. В нескольких шагах дальше от нее пожилой китаец в тускло-зеленой куртке и кепке Мао по-черепашьи выворачивал голову к стене. Западные голоса становились узнаваемыми: они принадлежали супружеской паре, развязной и слишком уж недавно поженившейся с точки зрения спокойствия их спутников.

— У Мао Цзэдуна был толстый желтый дин-дон.

— Винсент! Бога ради!

— Просто проверяю, понимает ли хрыч в кепке Мао по-английски.

— Винсент! Скажи что-нибудь еще. Что-нибудь чистое.

— Ну ладно.

— Так скажи.

— Ты готова?

— Да. Говори же.

— У тебя замечательные ножки.

— Ой, Винсент, правда?

На этом Джин их оставила, но пожилой китаец все еще пригибался к их обмену упоенным самохвальством. Что лучше — не понимать ничего, как он, или все, как она?

Отбросив «пи» и вопрос о душе, Джин решила, что Китай оказался менее чужим и много более понятным, чем она ожидала. Правда, частично возникало ощущение, будто она слушает какой-то гномический голос, бормочущий что-то из огромной вогнутости пыльной стены. Но гораздо чаще впечатление было такое, будто слышишь свой родной язык, на котором говорят уверенно, но с другими подчеркнутостями. «Вазийческие времена…» Местные гиды часто начинали фразу с этих слов, и сперва Джин верила тому, что слышала — что китайцы называют старину азийческими временами, потому что именно тогда их культура достигла вершины господства. И даже когда она поняла, что они имеют в виду «архаические», Джин предпочитала слышать «азийческие». В азийческие времена…

«В полях мы ластим пшеницу и лис». Другие члены экскурсии, и первыми, конечно, развязные молодожены, захихикали, но Джин предпочитала этот альтернативный язык. «В полях ластут тлостник, свекла, калтофель и леди-с». «В тысяча девятьсот семидесятом хлам был обновлен». «Тепель мы посетим соббинг-центл».[6] Даже Джин улыбнулась, когда услышала это в Кантоне. Но улыбнулась она удачности такой подмены. Западные туристы покидали свои автобусы, чтобы потратить деньги на вещи, которые китайцы в подавляющем большинстве позволить себе не могли. Его справедливо называют «рыдающим центром». Кантонская Стена Плача.

Нет, эта земля не казалась такой уж странной. В деревнях было много бедности и простоты, но они представали перед Джин в образах, которые могли бы принадлежать ее собственному детству. Поросенок, притороченный к седлу велосипеда на дороге, ведущей к рынку; старуха, покупающая два яйца с лотка, яростно проверяя их на просвет; дробная россыпь слов торгующихся покупателя и продавца, потный раскоряченный ритуал пахаря, идущего за плугом, и заплатанная одежда. Все это, после войны в значительной мере исчезнувшее на Западе, тут цвело пышным цветом: в сычуаньской деревушке, где автобус сделал остановку для посещения уборной и фотографирования, она увидела сушащееся заплатанное кухонное полотенце. Сушилось оно не на веревке, а на бамбуковом шесте, всунутом между сучьями баньяна, и заплаток на полотенце было больше, чем исходной ткани.

Старая бедность выглядела знакомой; а воплощения новых денег даже еще более знакомыми: большие радиоприемники, японские фотокамеры, яркая одежда, подчеркнуто исключающая синий и тускло-зеленый цвета, уныло обязательные в недавнем прошлом. И солнечные очки: парни, чьи транзисторы гремели, даже когда они дефилировали вокруг мемориала Сунь Ятсена в Наньцзине, щеголяли в солнечных очках, пусть небо было пасмурным и тучи нависали низко. Джин заметила, что считалось стильным не отдирать ярлычок с названием фирмы.

В наньцзинском зоопарке две персидские кошки сидели в клетке с надписью «Персидские кошки». В коммуне под Ченду они осмотрели маленькую мастерскую, где меховые манто шились из собачьих шкур; молодожены оделись в немецко-овчарочные и попозировали перед камерами друг друга. В бэйцзинском цирке они видели, как жонглер жонглировал золотыми рыбками, с гордым апломбом вынимая их из широких рукавов своей шелковой куртки — Джин этот трюк показался не особенно трудным. В Кантоне на Промышленной Ярмарке они видели пластмассовый бонсай.

Символом статуса среди местных гидов был работающий на батарейках мегафон. В Яньджу гид влез в микроавтобус и приветствовал их от имени города, а экскурсанты, в лучшем случае всего в десяти футах от усиленного гремящего голоса, ежились на своих сиденьях и пытались подавлять смех. На нефритовой фабрике объяснения женщины-мастера переводил гид, чей мегафон не работал. Но вместо того чтобы просто его отложить, гид упрямо держал его у самого рта и кричал сквозь него. Когда их пригласили задавать вопросы, кто-то спросил, как отличить хороший нефрит от плохого. Сквозь бессильный мегафон донесся крик: «Вы на него глядите и, глядя, определяете его качества».

Джин ожидала обычной международной безликости в самолетах китайских внутренних линий, но даже там ощущалась печать Востока. Стюардессы выглядели школьницами и словно бы не знали, что им делать; когда самолет пошел на посадку в Бэйцзине, одна из них, заметила Джин, все время стояла и смущенно захихикала, когда они приземлились. В китайских самолетах алкогольные напитки не подавались, вы получали арахисовые батончики, кусочки шоколада, пакетики леденцов, чашки чая и сувенир. Один раз ей досталось кольцо для ключей, а в другой — миниатюрная адресная книжечка в пластиковом переплете, размеры которой наводили на мысль, что типичными пассажирами китайских авиалиний были мизантропы.

В Ченду она расспросила одного из местных гидов — высокого учтивого мужчину, которому могло быть от двадцати до шестидесяти лет, — о его жизни. Он отвечал, мешая подробности с неопределенностью. Он недавно вернулся после десяти лет в деревне. Были некоторые трудности. Английский он выучил самостоятельно с помощью пластинок и кассет. Каждое утро перед завтраком он выносит ночные нечистоты на свалку по соседству. У них один ребенок. Ребенок часто остается у бабушки с дедушкой. Его жена работает механиком в гараже. Она работает в другую смену, чем он, и это удобно, так как он любит практиковаться в английском с помощью пластинок и кассет. На банкете он не пил, так как мог бы покрыть себя позором, а тогда его не пригласят вступить и Партию. Он очень хочет, чтобы его пригласили вступить в Партию. Были некоторые трудности, но теперь трудности позади. Один день в неделю выходной плюс пять дней на протяжении года, плюс две недели, когда вы женитесь. В эти две недели вам разрешается путешествовать. Может быть, люди разводятся, чтобы снова жениться и получить еще две недели отпуска.

На два вопроса гид ответить не сумел. Когда Джин спросила, сколько он зарабатывает, он словно бы — хотя говорил по-английски прекрасно — ее не понял. Она повторила вопрос подробнее, сознавая, что, возможно, совершает faux pas.[7] В конце концов он ответил:

— Вы хотите поменять деньги?

Да, ответила она вежливо, именно это она и пыталась спросить; может быть, она сможет поменять деньги в отеле сегодня вечером? Может быть, лучше будет сделать это завтра, ответил он. Ну конечно.

Второй ее вопрос представлялся ей менее неуместным.

— Вы хотите поехать в Шанхай?

Выражение его лица не изменилось, однако он не ответил. Может быть, она неверно произнесла название города?

— Вы хотите поехать в Шанхай? В Шанхай, большой порт?

Вновь приступ временной глухоты. Она опять повторила вопрос, он только улыбнулся, посмотрел вокруг и не ответил. Позднее, обдумывая это, Джин поняла, что была не бестактной, как когда спросила его о заработке, а просто невнимательной. Ведь ответ она получила раньше. У него же только отдельные свободные дни; он женат и уже использовал свой единственный в жизни двухнедельный отпуск; а за один день нельзя побывать в Шанхае и вернуться. И то, что она вставила в вопрос слово «хотите», обессмыслило его. Она задавала не настоящий вопрос.

В Наньцзине, где было влажно и жарко, Джин испытала собственный приступ глухоты — у нее начался сильный насморк, и одно ухо перестало слышать. Они остановились в отеле, построенном австралийской компанией — на постельном покрывале бушевал узор из эвкалиптовых листьев, а по занавескам карабкались коалы, от чего ей стало еще жарче. Придремывая в темноте, Джин как будто услышала ноющий писк заинтересованного комара. Она задумалась над тем, почему комары продолжают кусать людей, достигших определенного возраста, а не охотятся за юной плотью, как мужчины. Она натянула одеяло на голову. Вскоре ей стало уж совсем жарко. Но едва она позволила себе подышать, как комар заныл снова. В раздражении Джин несколько раз поиграла в эти полусонные прятки, а потом сообразила, что происходит: сопение в ее ноздрях, просачиваясь в отказавшее ухо, начинало звучать, как пискливое комариное нытье. Она окончательно проснулась, убедилась, что в комнате царит полная тишина, и засмеялась этому отголоску из далекого прошлого. Совсем как Проссер Солнце-Всходит, когда он стрелял из своих пулеметов и кружил в небе, увертываясь от несуществующей атаки. Она тоже сама создала себе свой источник страха, и она тоже на самом деле была совсем одна.

Аэропланы — из уважения к Проссеру она продолжала называть их аэропланами еще долго после того, как на смену этому слову пришло более простое «самолет» — никогда не пугали Джин. Ей не требовалось забивать уши музыкой из наушников, заказывать пузатенькие бутылочки со спиртным или каблуком нащупывать под сиденьем спасательный жилет. Как-то раз над Средиземным морем она ухнула вниз на несколько тысяч футов; как-то раз ее аэроплан возвратился назад в Мадрид и два часа кружил, сжигая топливо; а один раз, приземляясь в Гонконге со стороны моря, они запрыгали по посадочной полосе, точно плоский камушек по пруду — будто они и правда сели на воду. Но Джин всякий раз просто замыкалась в мыслях.

Грегори — усидчивый, меланхоличный, методичный Грегори — тревожился вместо нее. Провожая Джин в аэропорт, он вдыхал запах керосина и воображал обгорелые тела; он прислушивался к звукам двигателя при взлете и слышал только чистый голос истерики. В былые дни боялись ада, а не смерти, и художники иллюстрировали и уточняли эти страхи в панорамах страданий и боли. Теперь ада не было, о страхе знали, что он конечен, и дело взяли в свои руки инженеры. Не было никакого сознательного плана, но, совершенствуя аэроплан и прилагая все усилия к тому, чтобы успокоить тех, кто летел в нем, они, казалось Грегори, создали сверхадские условия для смерти.

Неосведомленность — вот первый аспект современной инженерной формы смерти. Известно, что при возникновении каких бы то ни было неполадок в аэроплане пассажирам говорят не больше того, что им следует знать. Если отвалится крыло, спокойный голос летчика-шотландца скажет вам, что автомат с фруктовым напитком сломался и в этом причина, почему он решил войти в штопор и потерять высоту, не предупредив свой груз, чтобы они пристегнули ремни. Вам будут лгать даже в момент смерти.

Неосведомленность, но, кроме того, уверенность в неизбежном. Падая с высоты тридцати тысяч футов на землю или в воду (хотя вода при падении с такой высоты будет равнозначна бетону), вы знаете, что при ударе о землю вы умрете, собственно говоря, умрете несколько сотен раз. Еще до ядерной бомбы аэроплан ввел понятие многократного уничтожения — при ударе о землю отдача вашего ремня безопасности вызовет фатальный инфаркт; затем огонь заново сожжет вас до смерти; затем взрыв разбросает вас по какому-нибудь пустынному склону; а затем, пока спасательные команды будут методично разыскивать вас под насмешливым небом, миллионы сожженных, взорванных, инфарктных ваших частиц снова умрут от переохлаждения. Это нормально, это неизбежно. Уверенность в неизбежном должна бы исключить неосведомленность. Но нет. Собственно говоря, аэроплан создал обратную связь, установившуюся между этими двумя понятиями. При традиционной смерти врач у вашего одра может сказать вам, в чем дело, но крайне редко предскажет финальный исход: даже самому скептичному костоправу доводилось видеть чудесные выздоровления. Таким образом вы уверены в причине, но не осведомлены об исходе. А теперь вы не осведомлены о причине, но уверены в исходе. Грегори не усматривал в этом особого прогресса.

Далее, замкнутость пространства. Разве мы все не испытываем клаустрофобического страха перед гробом? Аэроплан учел и многократно увеличил этот страх. Грегори подумал о пилотах Первой мировой войны, о ветре, свистящем в растяжках по их сторонам; о пилотах Второй мировой войны, проделывающих победную «бочку», двойной переворот, обнимая во время него и небо, и землю. Эти летчики в полете соприкасались с природой; и когда фанерный биплан разваливался от внезапно усилившегося давления, когда «Харрикейн», извергая черный дым собственного некролога, с погребальным стенанием врезался в пшеничное поле, все-таки оставался шанс — только шанс, — что в этих финалах была своя гармония: летчик покинул землю, а теперь она призвала его. Но в пассажирском самолете с жалкими иллюминаторами? Как возможно ощутить нежное утешение цикла природы, когда вы сидите, сняв обувь, не имея возможности выглянуть наружу, пока ваш испуганный взгляд повсюду натыкается на мутную пестроту зачехленных сидений? Такая обстановка просто исключает гармонию.

Сама обстановка включала четвертый момент — общество. Как нам больше всего хотелось бы умереть? Вопрос непростой, но Грегори усматривал различные возможности: в окружении семьи, со священником или без — традиционная картина, смерть как своего рода высшая христианская трапеза. Или в окружении заботливого, спокойного, внимательного больничного персонала, суррогата семьи, умеющего облегчать боль и не угрожающего тягостными сценами. В-третьих, пожалуй, если семьи нет, а больницы вы не заслужили, то, наверное, вы предпочтете умереть дома в любимом кресле в обществе собаки или кошки, или огня в камине, или альбома с фотографиями, или крепкого напитка. Но кто выберет смерть в обществе трехсот пятидесяти посторонних людей, которые далеко не все будут вести себя достойно? Солдат может пойти в атаку навстречу верной смерти — по грязи, по африканской степи, — но он умрет с теми, кого знает, с тремястами пятьюдесятью товарищами, чье присутствие обеспечит стоицизм, когда его скосит пулеметная очередь. Но эти посторонние? Будут вопли, уж без этого не обойдется. Умереть, слыша собственные крики, достаточно скверно; умереть, слушая чужие крики, — это часть нового инженерного ада. Грегори представил себя на поле с жужжащим пятнышком в вышине. Они, возможно, все кричат внутри — все триста пятьдесят их; однако нормальная истерика двигателей заглушает все.

Крича в замкнутом пространстве, неосведомленные и уверенные в неизбежности. И вдобавок так по-домашнему. Это был пятый и завершающий элемент триумфа инженеров. Вы умирали с подголовником и чехольчиком на нем. Вы умирали перед пластмассовым откидным столиком с круглой вдавленностью, чтобы ваша чашка с кофе не соскользнула. Вы умирали под багажными полками, рядом с пластмассовыми шторками, чтобы закрывать жалкие иллюминаторы. Вы умирали с обслуживающими вас девицами из супермаркетов. Вы умирали с мягкими креслами, предназначенными обеспечивать вам хорошее самочувствие. Вы умирали, гася сигарету в пепельнице на ручке вашего кресла. Вы умирали, смотря фильм с изъятыми сексуальными эпизодами. Вы умирали с украденным полотенчиком в вашем мешочке туалетных принадлежностей. Вы умирали после того, как вам сообщили, что благодаря попутному ветру вы теперь опережаете расписание. Что правда, то правда — намного опережая расписание. Вы умирали с выплеснувшимся на вас кофе вашего соседа. Вы умирали по-домашнему, однако не у себя дома, а в чьем-то еще доме, доме кого-то, с кем вы не были знакомы и кто наприглашал чужих и посторонних. Как в подобных обстоятельствах могли вы увидеть свой уход из жизни как нечто трагичное, или даже значимое, или даже осмысленное? Это будет смерть-насмешка.

Джин посетила Гранд-Каньон в ноябре. Северный его край был недоступен, и снегоочистители прогрызли дорогу от Вильямса к южному краю. Она остановилась в маленьком отеле у самого обрыва. Был ранний вечер. Она не торопилась распаковывать вещи и даже заглянула в сувенирный киоск, прежде чем пойти взглянуть на Каньон. Нет, не оттягивая удовольствие, а как раз наоборот: Джин предчувствовала разочарование. В последнюю минуту она даже взвешивала, не внести ли изменения в свои Семь Чудес и не осмотреть ли взамен мост через Золотые Ворота в Сан-Франциско.

Землю укрывал снеговой покров толщиной в фут, и солнце — теперь почти вровень с горизонтом — уверенными мазками окрасило горы напротив в оранжевый цвет. Царство солнца начиналось точно по границе снегов: над ней оранжевые горные гребни в оранжевом снегу под ленивыми оранжевыми облаками; ниже границы — только коричневые, и бурые, и умбровые тона, а далеко-далеко внизу в мутно-зеленом окаймлении полоска серебра — точно люрексовая нить в тусклом костюме из твида. Джин вцепилась в заиндевелые железные перила, радуясь, что она тут одна, радуясь, что не надо перелагать в слова то, что она видит, описывать, обсуждать, аннотировать. Необычайный вид как бы из-под воды был больше, глубже, шире, величавей, свирепо-первозданней, более прекрасным и более пугающим, чем она могла вообразить; но даже эта цепочка ошеломленных прилагательных оказалась бессильной. Рейчел, агрессивнейшая подружка Грегори, сказала ей, когда она собралась в путь: «Угу, это словно кончаешь и кончаешь без конца». Разумеется, она старалась шокировать, и эти запомнившиеся слова бесспорно шокировали, но только своей неадекватностью. Секс — даже громовой секс, который Джин воображала, но ни разу не познала — был в сравнении с этим не более чем Шнурочная Игра, легкое щекотание подошв, пока шнурки змеились под ними. Кто-то другой посулил: «Будто смотришь на Сотворение Мира», но и это были только слова. Словами Джин была сыта по горло. Если Каньон микроскопировал зрителей на своем краю в мошек, он микроскопировал их звуки — болтовню, вопли, взвизги, щелканье камер — в слабое жужжание насекомых. Не то место, где вы подшучиваете над собой, подбираете выдержку или швыряетесь снежками. Это было место за гранью слов, за гранью человеческих шумов, за гранью истолкований.

Утверждалось, что великие готические соборы Европы обладали способностью обращать неверующих в католичество своим присутствием. И дело не ограничивалось воздействием на крестьян. Блестящие умы тоже говорили себе: если подобная красота существует, как может породившая ее идея не быть истинной? Один собор стоит сотни богословов, способных доказать существование Бога с помощью логики. Ум жаждет уверенности, которая оглушает его, как удар дубинкой. То, что ум способен понять, то, что он способен тяжеловесно доказать и одобрить, может оказаться именно тем, что он презирает больше всего. Он томится желанием, чтобы на него напали сзади в темной улице и прижали к горлу уверенность, как нож.

Быть может, Каньон воздействовал на религиозного туриста, как собор, и ошеломляюще без слов доказывал могущество Бога и величие его творений. На Джин он воздействовал прямо обратно. Каньон оглушающе ввергнул ее в неуверенность. За обедом она размышляла и старалась при этом не пользоваться словами; или в крайнем случае с пугливой осторожностью. Следовательно — этому слову она разрешила утвердиться у себя в уме. Каньон, СЛЕДОВАТЕЛЬНО… Если каньон вопрос, каков ответ? Если каньон ответ, каков вопрос? Каньон, следовательно?.. Даже отклик скептика: КАНЬОН, СЛЕДОВАТЕЛЬНО, НИЧЕГО. Это представлялось внушительным ответом. Сказано, что одна из страшнейших трагедий духа — родиться с религиозной потребностью в мире, где вера более уже невозможна. Равно ли это трагедии родиться без религиозной потребности в мире, где вера возможна?

На следующее утро перед отъездом Джин снова прижалась телом к заиндевелым перилам и обозрела Каньон. Теперь солнце проникало в него, пробираясь к реке. В сотнях, а может, в тысячах футах под ней тянулись травянистые плато. Гребни гор, чей вечер оранжевого великолепия давно кончился, в своем утреннем наряде выглядели угрюмыми и далекими; на той стороне бело мерцал снег. Следуя за собственным жужжанием, в поле ее зрения появился легкий аэроплан. Первый туристический полет в этот день — насекомое, повисшее над гигантской рваной раной. Какое-то время он летел на одном уровне с Джин, затем ушел вниз разглядывать зигзаги трещины, которая сжимала реку. Как странно, подумала Джин, — стоять на земле и все-таки быть выше аэроплана, видеть крылья и фюзеляж сверху. Словно глядишь на верхнюю сторону древесного листа или крыльев бабочки. В этом было что-то противное природе — в идее аэроплана, летящего ниже поверхности земли, — как в том, чтобы подводная лодка продолжала всплывать, пока не взвилась бы в воздух чудовищной летучей рыбой.

Противное природе. А верно ли это? Мы говорим «противно природе», когда подразумеваем «противно рассудку». Это природе мы обязаны чудесами, галлюцинациями, красивой обманчивостью. Сорок лет назад природа показала пилоту «Каталины» мотоциклиста, безмятежно катящего по поверхности Атлантики в четырехстах пятидесяти милях от берегов Ирландии. Это сделала природа. Рассудок позднее опроверг это видение. Оно было противно рассудку, а не природе. Рассудок и изобретательность человека воздвигли первое из Чудес Света, которое посетила Джин. Природа добавила Седьмое, и это Седьмое добавило вопросов.

Через Благотворительный фонд РАФ она отыскала вдову Проссера Солнце-Всходит. Но уже не Проссер, а Редпат с адресом в окрестностях Уитби. Джин написала и через несколько дней получила открытку с рыболовным портом под ясно-синим небом. «Загляните в любой день, когда будете проезжать мимо. Мы с Дереком любим поболтать о прошлых деньках. Только подумать, что Томми всплыл через столько-то времени! P.S. Погода не как на открытке».

Половина щеголеватого муниципального дома в небольшом районе, который еще толком не утвердился на склоне холма; деревья — безлиственные шесты, оберегаемые цилиндрами проволочной сетки, бетонные автобусные остановки, еще не тронутые сыростью и граффити. Джин умудрилась проехать мимо несколько раньше, чем предвидела Олив Редпат.

— Ну-ну, что это вдруг оказалось таким спешным после стольких-то лет, интересно узнать.

Что-то среднее между утверждением и вопросом. Джин подали чашку с кофе и усадили в кресло напротив телевизора. Олив и Дерек сели на диван — Дерек, застланный инверсионным следом сигаретного дыма. Диван, заметила Джин, был обтянут ярким клетчатым материалом, какой часто используется для кресел в самолетах.

— Да просто я на самом деле проезжала мимо. Мне надо в Манчестер.

— Манчестер! Да уж, что мимо, то мимо! — Миссис Редпат насмешили мотовские и непостижимые повадки южан. Она была дородной, с обширной грудью и агрессивно радушной. — Ты слышал, Дерек? Манчестер!

— Удивляюсь, что вы добрались сюда благополучно, — сказал Дерек, отрываясь от сигареты на необычно долгий срок. — Поговаривают про людоедство в здешних местах.

— Ну, пожалуй, ничего срочного тут нет. Просто я подумала, зачем откладывать, если я сейчас об этом думаю.

— Куй железо, пока горячо, — сказала Олив.

— Ваш… ваш покойный муж…

— Томми.

— Томми… Томми квартировал у нас во время войны. У меня и моих родителей. После того как его перевели из Уэст-Моллинга. Пока он жил у нас, мы много разговаривали… — Она не знала, как это сказать.

— Вы были одной из его лапочек? — осведомилась Олив с благодушным смешком.

— Нет-нет, вовсе нет…

— Да хоть бы и так, милочка, я ничего против не имею. Даже приятно думать, что старина Томми напоследок согрелся разок-другой. Он всегда был обаяшкой.

Разве? Джин его обаяшкой не помнила. Вовсе не помнила. Немножко неловкий, яростный, иногда даже грубый; способный быть хорошим. Нет, обаяние словно бы не входило в число его ингредиентов.

— Нет. То есть я понимаю, почему вы могли подумать…

— Первое, что я сказала, верно, Дерек? Только подумать, сказала я, одна из старых лапочек Томми вдруг вылезла на свет Божий после стольких-то лет. Знай я, так не выкинула бы его.

— Выкинули? Его?

— Ну да, когда мы переезжали, я его выкинула. Ну с какой, собственно, стати? Когда это было, Дерек? Девять, десять лет назад?

Медленно затягиваясь и выпуская дым, Дерек неторопливо взвесил вопрос, потом ответил:

— Всегда дольше, чем теперь кажется.

— Ну, было это десять или двенадцать лет назад, все равно. Я выкинула Томми. Мы переезжали, всего с собой не возьмешь, а я много лет к этому хламу не прикасалась. Старая его, как ее там, летная форма, я даже не знаю, чего я ее хранила, в ней же моль завелась. Ну, я и выбросила все, письма, фотки, глупости всякие, я и не смотрела, чтобы не расстраиваться. Дерек был очень за.

— Нет, это ты уж слишком, солнышко.

— Во всяком случае, Дерек не был против. А я вот что скажу: у Томми есть его местечко у меня в сердце, так зачем ему еще место у меня на чердаке? — Олив, которая, казалось, готова была заплакать, внезапно так затряслась от хохота, что с сигареты Дерека осыпался пепел. — Он был чудесный мальчик, Томми, насколько помнится. Но жизнь ведь идет дальше, верно?

— Да, — сказала Джин.

— И быстрее, чем думаешь, — вставил Дерек.

— Да я не сказала бы, что вы были в его вкусе, — сказала Олив, посмеиваясь.

— Совсем не была, — сказала Джин. Наступила пауза. — Я вот думала… мы потеряли друг друга из виду, когда он получил назначение. И вот я думала… когда он жил у нас, он так хотел снова летать.

— Разве? — сказала Олив. — А я всегда думала, что он трусоват. — Она заметила, как Джин переменилась в лице. — А вы точно его лапочкой не были? Ведете себя так. Да нет, я ведь что думаю, то и говорю, а то зачем говорить-то, верно?

— Нет, — ответила Джин. — Ничего такого. Просто я думала, что он был смелым. Я думала, что они все были смелыми.

— Ну, Томми П. одним глазом косился на заднюю дверь, если вы понимаете, о чем я. Не то чтобы я ему это в упрек ставила. Вот почему я немножко удивилась, когда узнала, что он опять начал летать.

— Он всегда словно бы только об этом и думал.

— По-вашему. Ну, вы меня и вправду удивили. Только сейчас нам с этим уже не разобраться, и его писем у меня нет, я же его выкинула. — Олив засмеялась. — Как бы то ни было, а я, наверное, посильней вас удивилась. А потом, дайте-ка сообразить… — Она помолчала, хотя, конечно, рассказывала эту историю уже много раз. — И прошло-то после этого всего пара-другая дней; ну, может, неделя, и я получила письмо от этого самого его эскадрильи…

— Командира, — подсказал Дерек.

— …командира, спасибочки… что он пропал без вести и считается погибшим на задании. Правду сказать, я совсем ополоумела. У меня же с Томми по-настоящему было… только год, как поженились или около того, думали ребенка завести, чуть война кончится… Ну, я и написала этому самому его эскадрильи и спросила, какое такое задание? Погиб в каком задании? А он написал опять, что очень сожалеет, и сказал, что Томми был замечательный, хотя как он мог знать, если Томми только-только получил назначение к ним? А потом добавил что-то про соображения безопасности или как там. А я опять написала, что так не пойдет. Я хочу знать и я еду к вам. И поехала, прежде чем он мог написать, что это против этой их безопасности. Еще кофе, милочка?

— Нет, спасибо.

— Кофеварку включу, только скажите. Ну, добралась я туда и увидела этого командира эскадрильи, и сказала: послушайте, на каком таком задании? Погиб на каком задании? Где? Он был ничего, вежлив, но сказал, что не может мне сказать. Я говорю, да что я, по-вашему, лорд Хо-Хо,[8] что ли? Моего Томми убили, и я хочу знать где. Ну, и в конце он сказал, что во Франции, а я говорю, да, так поточнее будет, не то я думала, что в Исландии. И вообще, как так: пропал без вести и погиб? Если он просто не вернулся, так, может, и не погиб, а если погиб, так не пропал без вести, верно? Ну, тут этот командир эскадрильи сказал, что Томми, как это?.. оторвался от остальных. Тут я сказала, это на него похоже, действовать в одиночку. А чуть позже другой пилот увидел, как какой-то «Харрикейн» потерял управление и пошел вниз, а он повернул поглядеть, и это был Томми, и этот другой парень смотрел, как он упал и ударился о землю. Ну, я сказала, что хочу поговорить с этим парнем. Он сказал, это против инструкций, но я повела себя по-женски, сказала, что буду сидеть у него в кабинете, пока не добьюсь своего, и так далее; и наплакала лужу, ну, да это легко было, и знаете, что он сказал?

— Он сказал, что ты должна подписать Обязательство о неразглашении, — подсказал Дерек.

— Я знаю, что ты знаешь, бестолочь. Ну, я сказала, ладно. Давайте. И подписала — может, расписалась в получении вставных челюстей, откуда мне знать? И они отвели меня к тому парню. Мак… а дальше не помню. Только командир эскадрильи для начала сам с ним поговорил, сразу было видно. Он сказал только: над Францией упал. Я говорю, а откуда вы знали, что это Томми? Он сказал, что по номерам — что на боку самолета были номера. А вы, значит, мимо медленно так, чтобы их разобрать, говорю я. Он сказал, что цифры большие, чтобы их легче было разобрать, но он видел, как я расстроилась. Я опять заплакала, а думала только, это какой же цифры были величины. И тут этот Мак как его там встал и пожал мне руку, и сказал, что больше ничего не знает, но если я случаем загляну в «Три корабля» часиков около восьми, может, он еще что-нибудь припомнит. Ну, я, конечно, была в пивной, чуть она открылась, скажу вам честно, и, может, немного охмелела, когда он наконец заявился туда, ноя помню все, что он говорил. Они были над Францией ввосьмером, и они заметили, что Томми вроде как уходит в сторону. Скосил глаз на заднюю дверь, как пить дать. Ну, этот главный вызывает его по как его там…

— Радио, — пробормотал Дерек, подсказывая, а не отвечая.

— …радио и говорит, чтобы он вернулся в строй. И никакого ответу. Он еще попробовал, но вроде бы радио у Томми не работало. Тут они заметили, что он начал уходить от них вверх, и главный сказал этому парню, этому Маку как его там, чтоб попробовал его перехватить. Он сказал, что это было нелегко, потому как Томми словно бы поднимался в самое солнце и что-нибудь увидеть было трудно. Но потом он все-таки приблизился и увидел, что Томми все еще там — и сознания не потерял, и вообще ничего. Он держал ладонь перед лицом. Наверно, чтобы солнце не ослепило. Они все так делали, сказал этот Мак, когда поднимались к солнцу. Ну, он попробовал поговорить с Томми по радио, но Томми не отвечал. Он выстрелил из своих пулеметов, но это тоже не сработало.

Ну, главный велел ему вернуться к остальным, а Томми пусть делает, что ему в милую голову взбрело. То есть похоже, будто с его самолетом что-то случилось, верно, и он не мог ему помешать подниматься? Ну, Мак поворачивает к остальным и на полдороге видит, что этот самый «Харрикейн» пикирует вниз. Я сказала, вот тогда вы и прочли номера. Ему вроде стыдно стало, и он сказал, что самолет потерял управление, и номеров он не видел, но когда он вроде как поравнялся с ним, то он увидел пилота. То есть силуэт пилота. Он так прямо не мог сказать, что это был Томми, но он сказал, кто бы это ни был, только ладонь он держал перед глазами, как Томми, когда он поднимался. И тогда Мак немножко сопроводил его вниз. Только шансов никаких не было. И парашюта не было. И это мой Томми упал.

Дерек обхватил Олив рукой, притянул к себе, а дымок его сигареты закудрявился по ее плечу и запутался у нее в волосах.

Джин не знала, что сказать. Она сидела и ждала.

— А вы хорошо его помните? — наконец спросила Олив.

— Да, — сказала Джин. — Я его хорошо помню. Я тогда была совсем девочкой. Он… он угощал меня бутербродами «Отбой».

На эти слова Олив никак не отозвалась.

— А вы заметили, как он всегда расстегивал верхнюю пуговицу своего кителя?

— Нет. По-моему, нет.

— А вы заметили, как он все время глядел по сторонам? Вертел головой?

— Да, это я помню. — Майкл, упоминая про это, приводил в доказательство, что Проссер себе на уме. — Я думала, у него тик или еще что-нибудь такое.

— Тик? — сердито повторила Олив. — Какой, к черту, тик. Послушайте, милочка, когда летаешь на этих «Харрикейнах», надо каждые три секунды поворачивать голову, не то тебе конец. — В засвитерном уголке у плеча Дерека Олив начала поворачивать голову туда-сюда, прищуриваясь на солнце, не прячется ли там «Мессершмитт». — Ну и привыкаешь, понимаете?

— Понимаю.

— Потому у него и верхняя пуговица кителя всегда была расстегнута. Это разрешалось, потому что так много приходилось вертеть головой. Такая у них была привилегия. Им это дозволялось. — Олив продолжала поворачивать голову из стороны в сторону, останавливаясь только, чтобы затянуться сигаретой Дерека.

— Понимаю.

— Никто не понимал Томми, как я, — сказала Олив яростно, и Дерек молча прижал ее к себе еще теснее.

В поезде на пути домой Джин смотрела в окно и думала о последнем полете Проссера Солнце-Всходит. Конечно, могла быть какая-нибудь техническая неполадка — он мог заклиниться, поднимаясь все выше и выше; он был так занят, стараясь справиться с аэропланом, что не отзывался по радио и на пулеметы другого пилота. Но она очень сомневалась. Слишком уж близко это было к тому, что однажды она от него услышала сорок лет назад. Поднимайся к солнцу, смотри на него между чуть раздвинутыми пальцами. Воздух становится разреженнее, аэроплан не слушается и поднимается все медленнее. На плексигласе фонаря изнутри оседает иней. Нарастающий холод. Разреживающийся кислород. Постепенное вторжение убаюкивающего покоя, потом радости. Медлительность, блаженная медлительность всего этого…

Когда Джин рожала Грегори, когда она кормила его грудью, когда она отправила его в школу, когда она стояла на зигзагах пожарной лестницы дома на окраине Таучестера и смотрела, как его «Вампир» плавно планирует вниз, пока его двигатель в бесцельном ускорении уносится прочь, она желала своему сыну всего самого нормального. Пусть у тебя все будет хорошо, пусть ты будешь счастлив, пусть ты будешь здоров, пусть ты будешь умным, пусть ты будешь любимым, и люби меня. Когда он терпеливо склонялся над кружевной решеткой аэропланных растяжек, когда он обрабатывал папиросную бумагу и ждал, чтобы время ее натянуло, когда он заполнял комнату запахом грушевого клея, она праздно создавала собственные образы, повторяя общепринятую схему того, как каждое поколение видит свои отношения со следующим. Они стоят на наших плечах, думала она, и благодаря этой добавочной высоте могут видеть дальше нас. А кроме того, оттуда они могут оглянуться на дорогу, которую выбрали мы, и избежать наших ошибок. Мы передаем им что-то — факел, эстафетную палочку, ношу. Мы слабеем, а они становятся сильнее — молодой человек несет пращура на спине и ведет за руку собственного ребенка.

Однако она достаточно нагляделась на многое другое и сомневалась, так ли это на самом деле. Образы казались прочными, но сделаны они были из бальсы и папиросной бумаги. Не менее часто кто-нибудь из родителей стоит на плечах ребенка и вдавливает его в рыхлую почву. Ребенок даже слишком хорошо видит ошибки своих родителей, но учиться на них — только совершать другие ошибки. Родители, бесспорно, своему ребенку кое-что передают — гемофилию, сифилис, аллергии. Пращур, послушно поднятый на спину, вызывает смещение диска, ребенок, держащийся за руку, вывихивает себе плечо. А потому Джин, кроме того, желала для своего сына отсутствия, избежаний. Пусть ты избежишь горя, бедности, болезней. Пусть ты не будешь незаурядным. Пусть ты достигнешь всего, что в твоих силах, но не гоняешься за невозможным. Пусть ты будешь надежен внутри себя. Пусть ты не обожжешься даже один раз.

В позднейшие годы она спрашивала себя, не передались ли эти умеренные пожелания самому Грегори? Если ребенок в материнской утробе способен ощущать родительские скандалы и становится ущербным, то насколько вероятнее, что родившийся ребенок способен поглощать безмолвные надежды — надежды, повисающие в воздухе столь же тяжело, как запах грушевого клея. Быть может, именно с легкой руки Джин Грегори стал осмотрительным, не бунтующим подростком, а позднее замкнутым молодым человеком? Он был вежлив и презентабелен; никто не имел ничего против его кругловатого розоватого лица или облика школьного учителя, который придавали ему роговые очки; тем не менее Джин иногда ловила себя на мысли: ты можешь быть кем-то еще. Ты можешь. Ты можешь быть кем-то, кто мне совсем не сын. Однако она понимала, что с самого начала ждала для него примерно чего-то такого. Пусть ты не будешь незаурядным. Пусть ты достигнешь всего, что в твоих силах, но не гоняешься за невозможным.

Ее надежды для Грегори, высказываемые вслух, звучали вот так. Не устраивай свою жизнь окончательно слишком рано. Не делай в двадцать лет того, что свяжет тебя на всю твою дальнейшую жизнь. Не делай того, что сделала я. Путешествуй. Наслаждайся жизнью. Узнай, кто ты и что ты. Исследуй.

Грегори понимал уговоры матери, но чувствовал, как чувствуют дети, что он и задним числом воплощают собственные желания родителей, а не надежды на лучшее для ребенка. Правда, он связывать себя не хотел, но особого желания путешествовать не испытывал. Правда, он хотел узнать, кто он, что бы там ни пряталось за этой фразой, но исследованиями для этого не занимаясь. Наслаждаться жизнью? Да, он хотел наслаждаться жизнью. Или вернее, он хотел бы хотеть наслаждаться жизнью. Остальные люди, казалось Грегори, куда точнее понимали удовольствие, чем он. Они видели, что это такое, делали то, что требовалось, чтобы его получить, и получали. Откуда они заранее знали, в чем заключается удовольствие? Предположительно, они изучали других людей, замечали, чем те наслаждаются, поступали так же и получали искомое удовольствие. Грегори ситуация представлялась далеко не такой простой. Когда он изучал группу людей, стремящихся получить удовольствие — компанию в пивной, купающихся на морских пляжах, спортивных болельщиков, — он испытывал четкую зависть, но и тайную неловкость. Может, внутри него произошел какой-то вывих. Удовольствие, заключил он, достижимо, только если верить в удовольствие. Летчик в конце летной полосы верит в полет. Это не просто вопрос знания, понимания законов аэродинамики, это еще и вопрос веры. Грегори сидел за штурвалом, содрогаясь на гудроне, диспетчер давал ему разрешение на взлет, но на полдороге по взлетной полосе он всегда нажимал на тормоза. Он не верил, что этот воздушный змей взлетит.

У него были подружки, но, бывая с ними, он обнаружил, что никогда не чувствует того, что ему полагалось чувствовать — недоступность группового удовольствия, убедился он, может распространяться даже на общество двоих. Секс не внушал ему ощущения одиночества, но, с другой стороны, не внушал ему и ощущения особой близости с кем-то. Ну а в мужском товариществе часто проскальзывала какая-то фальшь. Группы мужчин объединяются, потому что боятся сложностей. Они хотят упрощения для себя, они хотят определенности, они хотят четких правил. Поглядите на монастыри. Поглядите на пивные.

Грегори не путешествовал и он не женился. Большую часть своей жизни он проводил возле Джин, чему сначала она пыталась противиться, но что позднее восприняла как бледный комплимент. В первые годы взрослости Грегори перепробовал много работ, но пришел к выводу, что никакой особой разницы между ними нет. Все они были скучными, но одну выбрать требовалось, потому что суть работы в том, чтобы заставлять вас ценить свободное время, пока вы его лишены. Когда он говорил об этом другим, они называли его скептиком, но он скептиком не был. Это же выглядело очевидным. Жизнь опиралась на контрасты, и это продолжается, пока вы не столкнетесь с абсолютным контрастом.

Грегори работал в страховой конторе. Ему нравилась эта работа потому, что люди его о ней не расспрашивали. Говорили мимоходом, что, наверное, это интересная работа, и он кивал, а они спрашивали, нельзя ли застраховаться от дождливых дней во время отпуска, а он говорил, что да, можно, а они смеялись и говорили, только подумать, а потом утрачивали всякий интерес. Грегори это вполне устраивало.

Устраивало его и страхование жизни. Когда он только им занялся, он еще не пришел к выводу, что жизнь абсурдна, он все еще ее взвешивал, но уже безусловно решил, что твоя работа должна быть абсурдной. Концепция «полезной работы», любимый козырь политиков, Грегори представлялась бессмысленной. Ему казалось, что работа полезна только в той мере, в какой она бесполезна, в какой он смеется над собой. Покраска моста через Форт казалась отличной работой, потому что едва вы ее завершали, как должны были начинать снова. Страхование жизни не могло достичь подобного совершенства иронии, но в нем хватало своей. Грегори особенно нравилось объяснять людям, какую сумму они получат в случае своей смерти. Он наслаждался алчностью и хитростью на их лицах — все эти деньги они получат в обмен на такую простенькую вещь, как их смерть. Как-то раз он объяснял условия полиса молодому человеку лет двадцати пяти — такие-то и такие-то месячные взносы, столько-то по смерти, столько-то по истечении срока полиса, — когда тот его перебил:

— Значит, если я подпишу его сегодня, а завтра умру, то получу двадцать пять тысяч фунтов?

Сначала восторженность клиента вызвала у Грегори профессиональные подозрения. Он объяснил про взнос исходной премии, о расторжении в случае самоубийства или сокрытия тяжелой болезни…

— Да-да-да, — нетерпеливо перебил тот. — Но если я заплачу и если АБСОЛЮТНО случайно, — он упоенно это подчеркнул, — я попаду завтра под автобус, то я получу двадцать пять тысяч фунтов?

— Да. — Грегори было неприятно напомнить, что реально деньги получат его вдова, или родители, или кто-то там еще. Упомянуть про это казалось дурным тоном.

Но потому-то ему и нравилось страхование жизни. Разумеется, оно требовало много эвфемизмов, подачи как бы пенсии, но в конечном счете люди стремились заключить наиболее выгодную сделку из того, что умрут. Люди — те люди, с кем ему приходилось иметь дело, — воспитывались в бережливости; их учили делать покупки, поискав более низкие цены, и они прилагали свои нормальные коммерческие понятия к вопросам иного порядка. Даже те, кто сознавал, что сами они эти деньги не получат, все равно бывали заворожены перспективами. Смерть может подкрасться и уволочь меня, но, черт подери, какая глупость с ее стороны: ведь она оставит мою жену купаться в деньгах. Если бы только до Смерти дошло это, она бы так не торопилась.

Страхование жизни. Даже сам термин был великолепнейшим оксюмороном. Жизнь. Вы не можете ее застраховать, гарантировать ее, ручаться за нее, но люди считают, что могут. Они сидели напротив Грегори и взвешивали выгоды собственного ухода в небытие. Иногда ему казалось, что он вообще людей не понимает. Они поддерживали такие панибратские отношения с чем угодно: были сально знакомы с удовольствиями, похлопывали по плечу смерть и торговались с ней. Начать с того, что их словно бы совсем не удивляло, что они вообще живут. Оказавшись в числе живых, они старались извлечь из этого все самое лучшее, а уходя, заключали лучшую сделку. Как странно. Достойно восхищения, полагал он, но все-таки как странно.

Жизни других людей, их смерти и удовольствия… Грегори они представлялись все более таинственными. Он щурился на них сквозь очки в роговой оправе и удивлялся. Почему люди делают то, что делают. Быть может, они делают все это — самые обыденные вещи — оттого, что не слишком задаются вопросами, почему или как; может быть, эта мысль спутывала Грегори по рукам и ногам. Например, его мать: только посмотрите, как она внезапно принялась разъезжать по всему миру. Если спросить ее почему, она улыбнется и ответит что-то про загибание Семи Чудес Света на пальцах. Но это же не ПОЧЕМУ. И тем не менее ПОЧЕМУ ее словно бы вовсе не интересовало.

У Грегори никогда не возникало желания путешествовать; возможно, тут сыграло роль то, что в детстве его таскали по всей Англии. Иногда он совершал небольшие поездки — на сто миль, не дальше, посмотреть, какова жизнь не там, где живет он. Она казалась совсем такой же. От путешествий вы уставали, становились раздражительными, и они вам льстили. Люди говорили, что путешествия расширяют кругозор. Грегори этому не верил. Они только создавал и иллюзию расширения кругозора. Оставаться дома — вот что, по Грегори, расширяло кругозор.

Когда он думал о путешествиях, ему, кроме того, вспоминался Кэдмен, Авиатор. В Шрусбери в церкви Св. Марии Грегори увидел мемориальную доску. Подробности полета Кэдмена не приводились, но, видимо, в 1739 году этот современный Икар соорудил для себя пару крыльев, влез на колокольню и прыгнул. Разумеется, он погиб. Промах гордости; но, как и с Икаром, техническая неполадка:

Не оттого, что не было уменья

Иль храбрости, случилось то паденье.

Веревка выдержать натуги не сумела,

И ввысь его душа одна лишь улетела,

Внизу здесь навсегда свое покинув тело.

Иногда, провожая Джин в какой-нибудь аэропорт, Грегори вспоминал Кэдмена. Одна из первых современных авиакатастроф. Смертельных исходов сто процентов — наиболее обычное соотношение. У Кэдмена не было недостатка в храбрости (тут доска была совершенно права), а только мозгов. Грегори попытался представить себе, как он вычисляет шансы Авиатора остаться в живых. Нет, он, безусловно, не получил бы разрешения продать ему полис страхования жизни.

Но история Кэдмена этим не исчерпывалась. Помимо описания манеры его смерти, Грегори вспомнил и поэтическую аргументацию стихотворной эпитафии. Авиатор попытался полететь и потерпел неудачу, но пока его тело падало и разбивалось, ввысь унеслась его душа. Без сомнения, в этом крылась мораль, порицавшая честолюбие и человеческое самомнение: если Бог предназначил бы нам летать, он снабдил бы нас крыльями. Но разве из этой истории, кроме того, не следовало, что Бог вознаграждает доблестных, даруя им жизнь вечную? Если так, если Небеса обретают через храбрость, то свои шансы Грегори не стал и высчитывать.

Ему припомнился эпизод из его детства. Запуск модели самолета с… нет, не с колокольни, но с плоской крыши или чего-то вроде. Совершенно очевидно, что он не сумел толком прикрепить реактивный двигатель к фюзеляжу, потому что двигатель вырвался наружу. Самолет упал вниз, как тело Кэдмена, а двигатель просвистел над садом, точно душа Кэдмена на пути к Небесам.

Возможно, именно так люди — люди, которые застенчиво улыбались ему через его стол, когда он упоминал тысячи фунтов — воспринимали смерть? Грегори вообразил более публичную версию своего эксперимента над садом — запуск космолета. Огромная неуклюжая ракета, как тело, и крохотная капсула вверху нее, как душа. Тело, нагруженное топливом в количестве достаточном, чтобы помочь душе вырваться из присасывающего притяжения Земли. Глядя на толстую морковину на стартовой площадке, вы могли счесть ракету важнейшей частью. Ничего подобного. Ракета была предметом одноразового использования, как тело Кэдмена, ее назначение исчерпывалось тем, чтобы запустить ввысь душу.

Грегори некоторое время поломал голову над этими образами, но потом вспомнил, чем завершился полет его «Вампира». Джин нашла двигатель в живой изгороди в конце сада. Довод? Быть может, душа действительно воспаряет выше тела, но лишь на какой-то срок, на какое-то расстояние. Душа может превосходить тело, и не отличаясь от него так сильно, как воображают люди. Душа может быть создана из более надежного материала — ну, как алюминий в сравнении, например, с бальсовой древесиной, — но такого, который в конечном счете способен противостоять времени, пространству и притяжению не более, чем тело бедняги Кэдмена или его собственный выкрашенный золотой краской «Вампир».

* * *

Рейчел всегда казалась наименее вероятной из подружек Грегори. Он был пассивен по натуре и не оставлял в мире никаких следов себя. Джин иногда думала, что можно было бы намазать подушечки его пальцев аэроплановым клеем, а содрав пленку, получить набор отпечатков без единого завитка. Сам бесцветная личность, он обычно предпочитал девушек даже еще более бесцветных и пассивных — девушек с прозрачной кожей и сокрушенными манерами. Рейчел была миниатюрной и яростной, с подвижными серыми глазами и тугими светлыми кудряшками, какие, думала Джин, можно увидеть на горных овцах редкой породы. Рейчел не только знала, что нужно ей самой, но знала и что нужно другим людям, а особенно Грегори. Джин слышала о том, что противоположности сходятся, но тем не менее полагала, что эта связь долго не протянется.

Когда Грегори в первый раз привел Рейчел к себе домой, завязался спор о сиденьях унитазов. Во всяком случае, так помнила Джин; хотя Рейчел, которая спорила так, будто от исхода зависел результат Битвы за Англию, позднее заявляла, что не помнит такого разговора. Один из тех скандалов, которые вспыхивают на пустом месте — нормальнейшем источнике скандалов, по мнению Джин. После жизни с Майклом ей их, думала она, вполне достаточно до конца жизни. Но теперь женщины, казалось, затевали их чаще, чем прежде. А Рейчел работала в одной из бесплатных юридических консультаций, обслуживавших жилые районы, — разве они создавались не для того, чтобы поддерживать мир и лад?

— Ну а сиденья унитазов? — Девушка внезапно закричала на Грегори, ее карие глаза раскрылись еще шире, кудряшки словно вздыбились. Джин, конечно, могла ошибиться, но ей показалось, что эта тема прежде не затрагивалась. — Для кого, по-твоему, они конструируются?

— Ну, для людей, — ответил Грегори с педантичной и, как подумала его мать, обаятельной полуулыбкой.

— Мужчин — объяснила Рейчел, с терпеливой снисходительностью растянув последнюю гласную. — Муж-чииииин.

— Я не знал, что тебе они причиняют… неудобство, — сказал Грегори, может быть, почувствовав, что полностью умиротворяющий ответ вызовет дополнительное раздражение. — Я хочу сказать: кому-то пришлось тебя вытаскивать?

— Когда я сижу там, — ответило это поразительное создание, — я думаю: их делали мужчины для мужчин. А как по-вашему? — Она обернулась к Джин.

— Я, честно говоря, об этом, боюсь, как-то не задумывалась. — Ее тон был скорее рассеянным, чем шокированным.

— Вот так, — заметил Грегори с неосмотрительным самодовольством.

— Вот так, вот не так! — закричала Рейчел, предпочитая энергичность аргументации элементарной логике. — Стремянки, — сказала она. — Любые ступеньки. Выход из вагонов. Автомобильные педали. Биржа.

Грегори засмеялся.

— Не можешь же ты требовать…

— Почему не могу? Почему не могу? Почему бы вам не приспособляться? Почему всегда должны только мы? Почему гайки закручиваются так хреново туго, что женщине не по силам их, хрен, отвинтить?

— Потому что иначе твои хреновые колеса отвалились бы.

Но Рейчел это не остановило.

— Подголовники, — продолжала она. — Судьи. Принтеры. Таксисты. Газонокосилки. ЯЗЫК.

Джин обнаружила, что посмеивается.

— Над чем вы смеетесь? Вам же еще хуже.

— Почему мне еще хуже?

— Потому что вы росли, не зная этого.

— Не думаю, что вы знаете меня настолько хорошо, чтобы говорить так. — Джин понравилась беззаветность Рейчел, ее убежденность. — Нет, я смеялась не над вами, дорогая моя. Я подумала о бирже.

— Это почему?

— Ну, когда я была девочкой, помню, меня предостерегали против биржи. Ее приравнивали к азартным играм, мошенничеству и забастовкам.

— Вы воспринимаете вещи несерьезно, — сердито сказала Рейчел. — Вам следовало бы воспринимать вещи серьезно.

— Ну, — сказала Джин, пытаясь воспринимать вещи серьезно, — может быть, это уж не такая плохая мысль, чтобы женщины… приспособлялись. Может быть, это делает их умы гибче. Может быть, нам следует жалеть мужчин. То, как они не способны приспособляться.

— Это мужской аргумент.

— Разве? А не просто аргумент?

— Нет, это мужской аргумент. Один из тех, которые они всучили нам, потому что знали, что он не сработает. Ну, как снабдить нас набором гаечных ключей, которые к гайкам не подходят.

— Возможно, потому-то ты и не способна сменить колесо, — сказал Грегори, улыбаясь про себя.

— Заткнись, Грегори.

«Да, — подумала Джин. — Даю им не больше двух-трех недель. С другой стороны, она мне нравится. И очень».

Они еще несколько раз навестили Джин, и раз за разом Грегори словно все больше отсутствовал: эта все перед собой сметающая девушка делала его почти прозрачным. Рейчел все чаще обращалась только к Джин. Как-то днем, когда Грегори отпустил неоцененную шутку о сиденьях унитазов и исчез, Рейчел сказала негромко:

— Пошли завтра в кино.

— С радостью.

— И… не говорите Грегори.

— Ладно.

Как странно, думала Джин на следующее утро, начать встречаться с подружкой собственного сына. Ну, «встречаться» было, пожалуй, слишком сильно сказано. Всего-то посещение кино и китайского ресторана. Но все равно она была приятно возбуждена и так долго выбирала, как одеться, что ей стало неловко за себя. «Заскочу за вами в семь», — сказала Рейчел совершенно естественно, а для Джин эти слова прозвучали странно. Так полагалось говорить сорок лет назад молодым людям в «Остин-7», рассыльным на мотоциклах с коляской. Ухажерам, которых у нее никогда не было. А теперь их наконец произнесла девушка, что-то вдвое ее моложе.

Фильм, который выбрала Рейчел, был жестким, немецкого покроя и политическим. Даже мгновения нежности в нем тут же обнажались как иллюзорные и притворные. Джин он очень не понравился, но она нашла его захватывающе интересным. Все чаще она замечала в себе такую реакцию. Прежде — слово, которое охватывало всю ее жизнь, — ее интересовало то, что ей нравилось, и не интересовало то, что не нравилось; во всяком случае, более или менее. Она полагала, что это свойственно всем. Но словно бы сложился новый уровень реагирования. Теперь иногда ей надоедало то, что она одобряла, а то, что она не одобряла, находило в ней отклик. Она не была твердо уверена в благотворности такой перемены, но факт ее был неопровержимым и поразительным.

Рейчел заплатила за оба билета в кино, а кроме того, дала Джин понять, что заплатит и за обед.

— Но у меня есть деньги. — Джин начала копаться в сумочке, пока официант все еще принимал их заказ. Она извлекла несколько пятифунтовых бумажек, смятых в комки. Теперь она обязательно сминала деньги, поскольку это снижало стыдность того, что ты их достаешь. Сомни деньги, и ими можно пользоваться, говорить о них, не испытывая особой неловкости.

Рейчел перегнулась через стол, сложила ладони Джин на деньгах и убрала их назад в сумочку. На дне среди макияжа и комочков пыли тусклое поблескивание читалось: «ДЖИН СЕРДЖЕНТ XXX».

— Вы ведь тут не с мужчиной, — сказала Рейчел.

Джин улыбнулась. Ну конечно, нет. Однако каким-то странным образом — да. Или, вернее, она вела себя так, словно приняла приглашение мужчины. То, как старательно она оделась; то, как она не высказала полностью свое мнение о фильме, когда они выходили из кино; то, как она подчинилась Рейчел, когда они вошли в ресторан. Может быть, это была просто почтительность старости к юности, а может быть, нет.

— Но вы же заставили меня убрать деньги, — сказала она. — Как делают мужчины.

— Теперь уже нет.

— Разве?

— Да. Теперь они берут наши деньги за половину, а потом ведут себя с вами так, как когда платили за все.

— Неужели?

— Расскажите мне про Китай.

На стене напротив висел цветной слайд с идеализированным восточным пейзажем: водопад, изумрудные деревья, голливудское небо. Благодаря какому-то примитивному приспособлению водопад сверкал и блестел, а облака медленно громоздились по сторонам.

— Ну, на это совсем не похоже, — сказала Джин. Не без иронии отметив про себя деспотичную бесцеремонность Рейчел — ведь она начала, как выразилась бы ее мать, петь за свой ужин.

Они поговорили о Китае и путешествиях, а потом перешли на дружбу и брак. Джин обнаружила, что ей легко и просто обсуждать свою жизнь с Майклом, замечая вспышки ретроспективного гнева в своей молодой подруге, но продолжая с полнейшим спокойствием. Под конец Рейчел сказала:

— Не могу понять, почему вы оставались. Почему это продолжалось.

— Да по обычным причинам. Страх. Страх одиночества. Деньги. Нежелание признать, что ты потерпела неудачу.

— Нет, вы неудачи не потерпели. Раз уехали вы, значит, неудачу потерпел он. Вот чего они не понимают.

— Может быть. И были другие причины. После замужества я слишком потеряла уверенность в себе. Я многого не понимала. Я всегда была не права. Я не знала верных ответов. Я даже вопросов не знала. Но через какое-то время — лет через пять или около того — это начало изменяться. Я была несчастна и мне все надоело, как мне кажется, но всё время я словно бы понимала все больше обо всем. О мире. Чем несчастнее я становилась, тем умнее я себя ощущала.

— А не наоборот ли? Чем умнее вы становились, тем несчастнее себя ощущали, потому что вас бессовестно надували?

— Может быть. Не знаю. Ноу меня возникли суеверные опасения. Я не могу уехать, думала я, потому что если стану менее несчастной, то стану и менее умной.

— И стали, когда уехали?

— Нет. Но суть не в этом. И еще одна причина, которую вы, я уверена, найдете такой же глупой. Вероятно, я не сумею толком объяснить, но я помню, когда это случилось. Мы с Майклом почти не разговаривали; он начинал сердиться, мне становилось скучно; иногда он напивался, а изредка я исчезала — просто чтобы заставить его побеспокоиться за меня, а вернее, чтобы попытаться заставить его беспокоиться за меня. В теплую погоду я иногда весь вечер проводила в саду, только бы не оставаться рядом с ним. Во всяком случае, что-то в этом роде. Как-то я сидела в саду поздно вечером. Дом был весь затемнен, ну, как на войне. Ни облачка, только луна, яркая, будто арктическое солнце. Мы такие луны называли бомбежными… И я вдруг подумала: а зачем он, брак этот? Почему оставаться тут? Почему не ускользнуть насовсем в какой-нибудь теплый вечер? Может, от бессонницы у меня немножко в голове мутилось, но ответ показался очевидным. Я остаюсь, потому что все говорит, что мне надо уехать, потому что оставаться бессмысленно, потому что это нелепость. Ну, как кто-то сказал, что верит в Бога, потому что нелепо. Я это по-настоящему понимала.

— А я не понимаю, — сказала Рейчел. — И, надеюсь, никогда не пойму.

— Не зарекайтесь. Очень утомительно все время быть рациональной.

— Вот почему вы мне и нравитесь, — сказала Рейчел. — Потому что вы никогда не бываете глупой.

Джин улыбнулась и посмотрела вниз. Ей было опасливо приятно.

— Так мило с вашей стороны. Люди всегда считают, что когда вы достигаете моего возраста, то в комплиментах вовсе не нуждаетесь. А старикам они нужны не меньше, чем молодым.

— Вы совсем не старая, — яростно сказала Рейчел.

О Господи. Еще один комплимент. О Господи. Ей нравилась Рейчел, но она ее побаивалась. Такая полная уверенность и сердитость. Много лет назад только мужчины были так уверены и так сердились.

Вот, собственно, почему она уехала, чтобы жить одной. У брака были два магнитных полюса — гнев и страх. Но теперь женщины становились не менее гневными. Джин ставило в тупик, как часто именно женщины, которые наиболее категорично отвергали мужчин, которые обособлялись и жили вместе, которые провозглашали свободу от противоположного пола, казались наиболее гневными. Ведь им же следовало быть наиболее хладнокровными, раз они получали то, чего хотели? Или это была лишь часть какой-то более всеохватывающей ярости на все творение, предлагающее только два выбора, причем один заведомо негодный? Джин чувствовала, что Рейчел спросить про это нельзя — она только рассердится. И еще одно: теперь женщины были сердиты на других женщин. В азийческие времена в том старом мире, где мужчины тиранили, а женщины обманывали себя, где лицемерие использовалось, как лечебная примочка, там, во всяком случае, существовала тайная сообщность женщин, всех женщин. Теперь же — приемлемые идеи, лояльность и предательство. Вот как это виделось Джин. Но, быть может, за свою жизнь вам дано узнать лишь столько-то. Ваши баки вмещают лишь столько-то горючего, и она теряет высоту. Чем ниже опускаешься, тем меньше видишь.

— Вы не против, если я спрошу вас про секс? То есть… — Против обыкновения Рейчел замялась.

— Нет, конечно, нет, дорогая. Да, он продолжался все эти годы, каким странным это ни покажется.

— А с этим… С этим, — снова Рейчел будто не находила слов, — все было в порядке?

Джин засмеялась. Она взяла голубую чашку из неведомого материала, чего-то среднего между фарфором и пластмассой, поколебалась, отхлебнула и прислушалась к странному, надтреснутому звуку, раздавшемуся, когда она поставила ее назад на блюдце.

— Когда я была в Китае, там как раз ввели Новый брачный закон. Помню, я прочла перевод. Очень подробный закон, охватывавший практически все. В нем говорилось, что брак воспрещен, если кто-то из пары болен проказой, и еще в нем говорилось, что убивать младенцев, топя их, строжайше воспрещается. Помню, я читала и думала, а как Партия распорядилась с сексом? Я хочу сказать, она же там регулирует все и вся. Но в законе имелась только двенадцатая статья. — Она сделала паузу, беспричинную.

— Не берусь угадывать.

— Конечно. Статья двенадцатая гласит: «Муж и жена обязаны осуществлять планирование семьи».

Она снова замолчала, на этот раз многозначительно.

— И?

— Ну, полагаю, можно сказать, что наш брак был китайским. Скорее осуществление планирования семьи, чем занятие тем, что вы теперь называете сексом.

— По-моему, это печально.

— Есть многое и похуже. Мы не были исключением. Тогда заключалось много китайских браков. Как и теперь, полагаю. Это не казалось… столь уж важным. Была война, и был мир, и вещи вроде… — Она не сумела подобрать примера. — Вещи вроде Фестиваля Британии…

— Бога ради…

— Извините. Но в виду я имею как раз подобные вещи. Мы не думали, что что-то еще имеет значение. Мы не…

— Вы ляжете со мной в постель? — стремительно спросила Рейчел, опустив голову, наставив на Джин свои кудряшки.

— Ну, дорогая, это очень мило с вашей стороны, но я уже старуха…

— Не трепите меня по плечу. И себя не трепите. — Рейчел яростно хмурилась.

Но Джин все еще отказывалась принимать ее всерьез.

— Только потому, что вы угостили меня обедом…

— Я не шучу.

Внезапно Джин почувствовала себя много старше этой девушки и немножко устала от нее.

— Нам пора, — сказала она. — Попросите счет.

Но в машине она положила ладонь на плечо Рейчел. Некоторое время они ехали молча, только Рейчел иногда материлась на мужчин за рулем. Потом, не глядя на Джин, она сказала:

— Знаете, я не такая беспардонная, как вы думаете.

— Я этого не говорила.

— Я имею в виду — Грегори. Просто есть в нем что-то, что действует мне на сиськи.

— В таком случае вам лучше будет без него.

— Он никогда не думает о том, чтобы быть мужчиной. Я не имею в виду, быть мужчиной в смысле взбираться на пятитысячники и прочее. А просто быть мужчиной. Он об этом не думает. Как подавляющее их большинство. И Грегори не лучше всех остальных. Он просто думает, что соответствует норме.

— По-моему, Грегори — довольно чуткий и чувствительный мальчик.

— Я не об этом. Совсем не об этом. А просто он считает, что быть мужчиной — это норма. Он думает, что вы и я принадлежим к подвиду, отклонившемуся от нормы.

— Вы хотите сказать, что причина в том, как я его воспитала?

— Да нет же. Черт, будь рядом мужчина, он бы, вероятно, вырос еще хуже.

— Благодарю за комплимент, — сказала Джин виновато. Они ехали и ехали, а ночные тучи сеяли на машину мелкую изморось.

— Суть пилюли в том, — внезапно сказала Рейчел, — что можно трахаться с теми, кто тебе не нравится.

— Но зачем вам вообще это нужно?

Молчание. О Господи. Опять невпопад. Она же задала вопрос, который не был по-настоящему вопросом. Сколько вы зарабатываете? Вы хотите поехать в Шанхай?

— Когда Майкл умер, — сказала Джин, не понимая, почему она об этом подумала, — он оставил мне все свои деньги. Дом. Все.

— Еще бы не оставил! — сказала Рейчел сердито. — Дерьмо. Щедрый папочка. Заставляет вас испытывать благодарность.

Джин это не удовлетворило.

— А что бы вы сказали, если бы он мне ничего не оставил?

В полусвете внутри машины Джин увидела, как Рейчел улыбнулась.

— Я бы сказала «дерьмо». «Щедрый папочка». Забрал лучшие двадцать лет вашей жизни и все-таки хотел наказать вас, заставить вас чувствовать себя виноватой.

— Собственно говоря, — сказала Джин, — он не оставил завещания. Во всяком случае, никакого завещания не нашли. Он умер без завещания. А потому мы с Грегори получили все. Что вы скажете на это?

Рейчел почти рассмеялась от сердитого раздражения.

— Дерьмо. Щедрый папочка. Не мог решить, заставить ли вас чувствовать себя виноватой или же благодарной ему. Хотел и того, и того, даже когда умирал. Хотел устроить так, чтобы вы мучились над разгадкой еще много лет. Крайне типично.

— Значит, выиграть он никак не мог?

— На мой взгляд — нет, а на его он только и делал, что выигрывал.

— Прежде я думала, что знаю ответы, — сказала Джин. — Вот почему я уехала. Я знаю, что делать, думала я. Может быть, надо убеждать себя, будто ты знаешь ответы, иначе ты вообще ничего делать не будешь. Я думала, что знаю ответы, когда выходила замуж — во всяком случае, думала, что отыщу их. Я думала, что знаю ответы, когда уезжала. Теперь я не так уверена.

Вернее, теперь я знаю ответы на другие вещи. Может быть, в этом суть: в каждое данное время мы способны знать ответы только на определенное число вещей.

— Вот видите, — сказала Рейчел. — Он все еще заставляет вас думать о себе. Дерьмо.

Когда они подъехали к дому Джин, Рейчел начала снова:

— Был у меня один. С ним было приятно — умный, достаточно милый — для мужчины очень неплохой. Все было хорошо, пока я не поймала его, когда он подглядывал, как я кончаю.

— В окно подглядывал?

— Нет, Джин, не в окно.

О Господи, подумала Джин, мы все еще об этом.

— Не в окно. В постели. Секс. Траханье.

— А.

— Он завел привычку смотреть на меня. Будто я была дрессированной собакой. А что там внизу? Уголком глаза. Жуть брала. Я решила отплатить ему. Меня на этом зациклило. То есть я видела, что отношения долго не продлятся. Но очень хотела отплатить ему. Чтобы он меня запомнил. Я начала притворяться, будто не кончаю. Это вас шокирует?

Джин покачала головой. Как же все изменилось. А Рейчел продолжала. Тон у нее был агрессивный, но Джин уловила скрытую неуверенность.

— Сначала было нелегко, и иногда я срывалась, но чаще выдерживала. И это его доводило. Я кончу, но притворюсь, будто нет, и заставляю его продолжать, продолжать, а сама притворяюсь, будто вот-вот, что еще немножко, вот сейчас за следующим поворотом, понимаете? И утешаю, как школьника. Все хорошо, это никакого значения не имеет. А когда он скатывался с меня и уже почти засыпал, но еще не совсем, я притворялась, будто немножко сама себе помогаю. Ничего драматичного, просто давала ему понять, чем я занята, и притворялась, будто сдерживаюсь, чтобы его не расстроить. Как его это доводило! Очень и очень. Дерьмо.

Ну зачем так утруждаться, думала Джин, выходя из машины. Сначала проделывать это, а потом рассказывать мне. Разве только… это же не про Грегори, ведь нет? Она попыталась вспомнить свои худшие годы с Майклом, тусклые дни под сердитым небом, одинокие ночи под бомбежной луной. Она бывала печальной, разочарованной, сердитой; но не смогла вспомнить ничего хоть отдаленно похожего на брезгливое презрение, которое сейчас продемонстрировала Рейчел. Вопрос в характере или в поколении? Люди постоянно твердят, что теперь у женщин больше свободы, больше денег и широкая свобода выбора. Возможно, такое продвижение вперед не могло быть достигнуто без необходимого закаливания характера. Это объяснило бы, почему часто кажется, что отношения полов стали не лучше, а хуже; почему появилось столько агрессивности и почему им так нравится называть агрессивность честностью. Или, быть может, думала Джин, быть может, есть объяснение попроще: я забыла, как я себя чувствовала. У сознания есть манера отправлять непродуктивные воспоминания в мусорное ведро. Забыть вчерашний страх — значит обеспечить сегодняшнее выживание. Когда я жила с Майклом, возможно, я чувствовала такой же гнев и такое же презрение, но я давила их подушкой, будто двух пищащих щенков, а теперь уже не могу вспомнить, где закопала тельца.

Рейчел сказала:

— Я люблю страх в глазах мужчины, когда он знакомится с умной женщиной.

Рейчел сказала:

— Если я что-то презираю, так это мужчину, который подличает перед женщиной.

Рейчел сказала:

— Только женщина способна понять женщину.

Она ушла из дома в шестнадцать лет, пошаталась по нескольким большим городам, пожила в домах, куда не допускались мужчины.

Рейчел сказала:

— Мужчины бьют женщин чаще, чем когда-либо прежде. Мужчины убивают детей.

Рейчел сказала:

— Все дело в деньгах и политике, не верьте, будто это не так.

Рейчел сказала:

— Я не критикую. Я просто думаю, что вы все еще ждете мужчину, который явится и ответит за вас на все вопросы.

Джин представила себе качели, выкрашенные муниципальной зеленой краской. Толстяк в костюме-тройке сидел на одном конце доски, прижимая ее к земле. Джин осторожно взобралась на первое сиденье напротив него; но ее небольшой вес, помещенный так близко от точки опоры доски, даже ее не качнул. Появилась Рейчел, мартышкой вскарабкалась на задранный конец качелей позади Джин и, даже не подумав о своей безопасности или об асфальте внизу, принялась прыгать вверх-вниз. Толстяк в корректной тройке на мгновение испытал неприятные толчки, но затем сдвинулся на ягодицах и устроился поудобнее, а его каблуки ни разу не оторвались от земли. Через некоторое время Рейчел в бешенстве ушла. Толстяка это словно бы совсем не огорчило. Очень скоро придет еще какая-нибудь женщина. К тому же качели принадлежали ему.

Рейчел сказала:

— Трое мудрецов — вы что, шутите?

Рейчел сказала:

— Если они сумели отправить одного мужчину на Луну, так почему не отправили их всех?

Рейчел сказала:

— Женщина нуждается в мужчине не больше, чем дерево — в собаке с задранной ножкой.

Рейчел однажды поручили почистить отцовские ботинки, и она вместо гуталина вымазала их зубной пастой; она видела, как интеллект ее матери расточался на подсчеты, во что обходятся консервы; она наблюдала, как ее отец заточал ее мать в мягкой клетке своих рук.

Рейчел сказала:

— Мужчина на белом коне — это конечно, очень мило, но кому придется убирать навоз?

Рейчел сказала:

— Родиться женщиной — это родиться левшой и быть вынужденной писать правой. Неудивительно, что мы заикаемся.

Рейчел сказала:

— По-вашему, я кричу? Вы не знаете, до чего они глухи.

Джин поймала себя на вопросе, не был ли отец Рейчел с ней жесток, не оставило ли первое соприкосновение с мужчиной непреходящие шрамы. Однако Рейчел догадалась о ее мыслях прежде, чем она успела додумать их до конца.

— Джин, — сказала она, — это мужской довод. Ключ не подходит к гайке.

— Я просто подумала… — начала Джин.

— Ну, так не думайте. Для того чтобы стать феминисткой, вовсе не требуется, чтобы вас изнасиловали. И не требуется смахивать на гаражного механика. Просто надо быть нормальной. Просто надо видеть вещи такими, какие они есть. Все это очевидно. Все это так до хрена очевидно, — сказала Рейчел. — Для мужчины wife рифмуется с life. Что рифмуется с husband? Да ничего. Разве что dustbin.[9]

Джин сказала:

— Не думаю, что вы оставляете мужчинам хоть какие-то шансы.

Рейчел сказала:

— Ну, теперь они знают, что чувствуем мы.

Они завели обыкновение ходить куда-нибудь раз в неделю — кино, обед, разговоры, в которых обе начали любяще пародировать точки зрения друг друга. На третий вечер Джин настояла, что за обед заплатит она; позднее в машине перед домом Джин Рейчел перегнулась и поцеловала ее в щеку.

— Лучше поторопись, пока твой папочка не задал тебе жару.

В четвертый вечер в индийском ресторане, когда Джин решила, что повар помешался на мандариновом красителе, Рейчел пригласила Джин поехать к ней. Джин засмеялась. На этот раз приглашение удивило ее много меньше.

— Но что они делают? — спросила она игриво.

— Они?

— Они, — повторила она, подразумевая «лесбиянки», но так и не заставив себя произнести это слово.

— Ну, — твердо начала Рейчел, и Джин немедленно подняла ладонь.

— Нет, я просто так. Нет. — Внезапно у нее в мозгу «они» превратились в «мы»; во что-то немыслимое и стыдное. — В любом случае…

— В любом случае — Фестиваль Британии?

— В любом случае я не думаю, что вы… э… лесбиянка. — Теперь она сумела выговорить это: пауза дезинфицировала это слово, и оно прозвучало отдаленным, теоретическим, практически не приложимым к Рейчел. Ее миниатюрная белокурая спутница сжала ее запястья, яростный карий взгляд запретил Джин отвести глаза.

— Я трахаю женщин, — сказала Рейчел медлительным категоричным голосом. — Для вас это достаточно по-лесбийски?

— Вы слишком мне нравитесь, чтобы быть одной из них.

— Джин, ничего менее умного я от вас не слышала.

— Наверное, я имела в виду, что за этим во многом кроется желание посчитаться с мужчинами? То, что ваше поколение называет политикой. Это же о другом. Это же не… не только секса ради.

— А когда секс был только ради секса?

Да всегда, хотелось ответить Джин; но было ясно, что это будет неверный ответ. Возможно, ее опыт слишком невелик, чтобы спорить с Рейчел. Ну почему она всегда умудряется рассердить людей? Вот Рейчел — прямо-таки подбивает ее сказать какую-нибудь глупость. Она не осмелилась. Вернее, осмелилась, но в другом направлении.

— В любом случае, понимаете, я не хочу.

— А! Ну, это довод совсем другого порядка.

Джин посмотрела на Рейчел, на ее выставленный вперед подбородок и яростные карие глаза. Как кто-то может выглядеть настолько сердитым, и сердитым не от разочарования, а от желания? В мозгу Джин всплыло: «она очень миленькая; с таким сильным характером; я к ней очень привязалась». Но, поняла она, это были клише, с помощью которых старость разряжает бомбу юности. Ей стало жаль Рейчел, все еще настолько юную, что вещи для нее делились на правильные или неправильные; гордость или виноватость были еще впереди. А затем за этой гордостью или виноватостью — возраст, на который Джин почти боялась надеяться, — возраст отчужденности, состояние настолько же нутряное, сколько и церебральное. Теперь, когда она слушала какую-нибудь историю или смотрела фильм, ее гораздо менее заботило, будет ли конец счастливым или несчастным; ей хотелось только, чтобы он оказался соответственным, верным своей собственной логике. То же, что и с фильмом своей собственной жизни. Ее пожелания больше уже не сосредоточивались на счастье, или на финансовом благополучии, или на свободе от болезней (хотя и включали все три), но на чем-то более широком — на поддержании определенности. Ей требовалось знать, что она и дальше будет самой собой.

Объяснить все это Рейчел она не могла. Вот почему она сказала: «В любом случае, понимаете, я не хочу»… Но позднее, лежа без сна в теплоте ночи, она уже не была уверена, что действительно имела в виду это. Она подумала о том, как Проссер в ожидании задания побрякивал мелочью в кармане. Она подумала о мужчинах в голубой форме, передающих соль вежливее обычного и тихо сидящих по углам.

И не удивилась себе, когда согласилась отправиться к Рейчел. Старые нуждаются в комплиментах не меньше молодых, сказала она. А желание — это своего рода комплимент.

— На меня теперь не так уж приятно смотреть, — сказала она, когда они вошли в квартиру Рейчел. Она подумала о своих грудях, о руках выше локтя, о животе. — Вы не могли бы одолжить мне ночную рубашку?

Рейчел засмеялась: их у нее не было вовсе. Но подыскала замену. Джин ушла в ванную, почистила зубы, вымылась, забралась в постель и погасила свет. Она лежала спиной к середине кровати. Услышала шаги Рейчел, затем ощутила вес тела, опустившегося рядом. Хлоп. Как дядя Лесли на косогоре за четырнадцатой лункой. Джин, прошептала:

— Пожалуй, вы могли бы на сегодня меня извинить.

Рейчел пристроилась к спине Джин, повторяя ее изгибы. Как ложки, подумала Джин — мысль из ее детства. Она и Майкл были точно ложка и нож. Возможно, в этом и крылся ответ.

— Вы не должны делать ничего, чего не хотите, — сказала Рейчел.

Джин полушепотом выдохнула воздух. Но что, если вы вообще ничего не хотите делать? Она лежала, напрягаясь, пока Рейчел ее поглаживала, лишь бы нечаянно не подать какого-нибудь сигнала, который мог быть истолкован как выражение удовольствия. Через некоторое время Рейчел перестала. Они уснули.

Они попробовали еще два раза, если «попробовали» — подходящее слово. Джин лежала на боку, отвернувшись, в импровизированной ночной рубашке, затаив дыхание. Она хотела хотеть — но осуществление этого представлялось недостижимым. Когда Рейчел как будто погрузилась в сон, Джин расслабилась, а после ее поразило, как сладко она потом уснула. Не могли бы они продолжать так и дальше? Это представлялось маловероятным. Но мысль о чем-либо сверх вызывала ощущение паники, высушенности, старости.

— По-моему, у меня не хватит смелости лечь с вами в постель как полагается, моя дорогая, — сказала она при их следующей встрече.

— Ложиться с кем-то в постель это вовсе не смелость. А, как правило, нечто прямо противоположное.

— А по-моему, это очень смело. Слишком смело. Вам придется меня извинить.

— Но мы ведь, знаете ли, даже толком не попробовали.

— Вот просто спать вместе мне нравится, — сказала Джин, тут же об этом пожалев. Рейчел нахмурилась. Почему секс всегда заставляет людей сердиться? И тут ей в голову пришла тревожная мысль. — Помните историю, которую рассказывали мне… о том, как не получали удовольствия с кем-то… с мужчиной в постели?

— Да.

— Это был Грегори?

Рейчел засмеялась.

— Нет, конечно, нет. Будь это он, я не стала бы вам рассказывать.

Джин почувствовала облегчение: во всяком случае, над ее семьей не тяготело какое-то ужасное сексуальное проклятие, которое неизбежно пало бы и на Рейчел. Позднее ее одолели подозрения: если Рейчел сумела лгать телом в трудных обстоятельствах, так солгать языком в легких обстоятельствах она и подавно сумела бы.

Может быть, вопреки словам Рейчел, ложиться в постель с людьми требует смелости. Или по меньшей мере может быть смелым. И может быть, она исчерпала свой запас смелости. Как Проссер Солнце-Всходит: оробела, струсила, испугалась, дважды обожглась. Рейчел говорила, что было смелым уйти от Майкла и смелым вырастить Грегори одной. Джин эти действия казались не смелыми, а всего лишь очевидными. Быть может, смелым было совершать очевидное, когда другие люди считают это неочевидным. Вот как Рейчел и ложиться в постель. Рейчел это казалось очевидным, а потому вовсе не смелым; а Джин — неочевидным, полностью лишавшим ее смелости. Люди просто изнашиваются, думала Джин: их аккумуляторы нельзя подзарядить, и тут ничего не поделаешь. О Господи.

Или это вообще никакого отношения к смелости не имеет. Может быть, в мирное время требуется другое слово. Нельзя разрешать употребление слова «смелый» никому, кроме пожарных, или разряжающих бомбы саперов, или кому-то вроде. Либо вы что-то делали, либо не делали, только и всего.

Известие, что дядя Лесли болен, пришло в телефонных воплях его квартирной хозяйки миссис Брукс. После возвращения Лесли из Америки через достаточное время после конца войны, чтобы оно осталось практически никем не замеченным, он содержал себя с помощью разнообразных занятий, остававшихся втайне, немного игрой и малой толикой умелого прихлебательства. Он все время снимал комнаты, иногда переезжая в большой спешке, и в общем вел себя вполне прилично. По мере того как он старел, его бартерная система становилась все усложненнее: «Вы не против сменить для меня эту пробку, мистер Ньюби?», «Вы не против разрешить мне разделить с вами завтрак, миссис Феррис?» Таким был первый запомнившийся Грегори разговор, в котором принимал участие его двоюродный дед. В последние годы Лесли несколько раз брал Грегори в пивную, но ни в одном случае Грегори не видел, чтобы деньги переходили из рук в руки, кроме тех, когда наступал его черед угощать. Быть может, с приближением времени закрытия Лесли превращался в одного из тех услужливых пьянчуг, которые бродят вокруг стойки, собирая стаканы и кружки в обмен на выпивку, и кто, пародийно растягивая гласные, подхватывает предупреждение хозяина: «Время, джентльмены, будьте так добры!»

— Привет, малютка Джинни.

Сколько лет он уже не называл ее так. Ей было за шестьдесят, но она ничего против не имела.

— Как вы?

— Сдаю, вот как я. Сдаю.

— Так говорят врачи?

— Не говорят, потому что я не спрашиваю. — Дядя Лесли выглядел исхудалым, и желтым, его усы стали клочкастыми, а редеющие черные волосы удерживались на месте водоворотом «Брилкрема». — И значит, у меня то, о чем мы не говорим. И я получил дозу «если он не спросит, мы ему не скажем».

Джин села на край кровати и взяла его холодную хрупкую руку.

— Вы всегда были таким смелым, — сказала она. — Не думаю, что я решилась бы побывать за границей, если бы не подумала о том, что вы сделали это первым. И вы послали меня к Пирамидам.

— Ну, не посоветую тебе последовать за мной туда, куда я отправляюсь теперь. — Джин промолчала. Сказать было нечего. — В любом случае я всегда был трусоват. Когда ты была маленькой, то, наверное, считала меня храбрецом из храбрецов. А я и тогда был трусоват, как теперь. Всегда убегал подальше. Всегда убегал. Смелым я никогда не был.

— Смелости без страха не бывает, — сказала Джин с силой. Она не хотела, чтобы дядя Лесли принялся жалеть себя. К тому же это было правдой.

— Может быть, — сказал дядя Лесли. Глаза его закрылись, он чуть улыбнулся желтой улыбкой. — Но вот что я тебе скажу: можно испытывать страх без смелости.

Джин не знала, как ответить, и вдруг вспомнила маленькую хижинку, похожую на разросшийся скворечник.

— Лесли, когда мы ходили по Старым Зеленым Небесам…

— А! Ты думаешь, туда отправляются старые игроки в гольф, когда умирают? — И опять она не знала, что сказать. — Нет, все в порядке, малютка Джинни, старые игроки в гольф не умирают, только теряют свои мячики.

— Когда мы ходили по Старым Зеленым Небесам, вы проделывали фокус с сигаретой.

— Это какой же?

— Выкуривали сигарету целиком так, что пепел не опадал. Медленно запрокидывали голову, и весь пепел сохранялся столбиком.

— Я проделывал такое? — Лесли улыбнулся. Хотя бы он еще сохранил какие-то знания, какую-то сноровку. По большей части единственным, что люди хотели узнать от тех, кто был в его положении, каково умирать. — И ты хочешь узнать, в чем тут фокус?

— Да, пожалуйста.

— Фокус в том, чтобы воткнуть иголку в сигарету. А закидывание головы — просто прием, чтобы все выглядело реальнее. По той же причине его не стоит делать на ветру или вообще на чистом воздухе, если этого можно избежать. И требуешь, чтобы все затаили дыхание. Заставляешь их поверить, что они все испортят, если не остерегутся. Всегда очень помогает. А вполне вероятно, что можно выкурить такую сигарету в ураган, наклонив голову, и пепел не упадет. Не то чтобы я хоть раз попробовал. Но курить такие сигареты удовольствие небольшое. Все время думаешь, что у них металлический привкус.

— Лесли, старый вы хитрец.

— Ну, всегда следует припрятывать что-то про запас, верно?

Когда Джин посетила его во второй раз, Лесли выглядел еще более ослабевшим и пожелал увидеться с Грегори. С пятилетнего возраста — когда Лесли начал официально признавать существование мальчика — его двоюродный внук стал получателем загадочной серии рождественских подарков. В шесть он получил резную подставку для курительных трубок; в семь — набор стереоскопических слайдов без стереоскопа; в десять — сборную модель «Лисандера» без шасси; в одиннадцать — велосипедный насос; в двенадцать — три полотняных носовых платка с инициалом «Д». Промах всего на одну букву, подумал он. Когда ему исполнилось четырнадцать — конверт с французскими купюрами, двадцать лет как вышедшими из употребления, из-за которых с ним обошлись как с фальшивомонетчиком-недотепой, когда он попытался обменять их в банке. А когда ему исполнился двадцать один год, он получил подписанную фотографию дяди Лесли, снятую много лет назад, возможно, еще в Америке. После первых разочарований Грегори начал втайне гордиться получаемыми подарками: для него они были не доказательством пренебрежения дарящего, но, напротив, твердым желанием одарить двоюродного внука чем-то абсолютно типичным для дяди Лесли. И его ожидания ни разу обмануты не были. Грегори даже несколько лет втайне боялся, что стереоскоп найдется или что мать купит его ему. Это погубило бы все.

Миссис Брукс, у которой Лесли проживал почти пять лет, была худой, смутной женщиной и по непонятным причинам всегда кричала. Не из-за глухоты, как однажды доказал дядя Лесли, тихонько включив ее радиоприемник на малой громкости и понаблюдав за ее реакцией. Просто привычка, возникшая так давно, что никто не знал из-за чего, да и не интересовался.

— ЕМУ ОЧЕНЬ ХУДО, — оповестила она улицу, открыв дверь Грегори. — НЕ ДУМАЮ, ЧТО ЕМУ МОЖЕТ ПОЛУЧШАТЬ, — проревела она первому и второму этажам своего дома, вырывая у Грегори его пальто. К счастью, комната дяди Лесли была на верхнем этаже — большой чердак, склонность которого перенагреваться летом и близость к булькающим цистернам обеспечивала ему надежный рычаг во время возникавших иногда переговоров о предположительной квартирной плате.

Взмахами руки «кыш!» Грегори задержал миссис Брукс на первом этаже. Теперь он легонько постучал в дверь чердака и вошел. Он никогда прежде не посещал Лесли у него на дому и, войдя, тут же испытал прилив ностальгии: ну конечно же, подумал он, вот откуда были все мои рождественские подарки. Больше всего это место напоминало лавку старьевщика с малым товарооборотом: одежда на вешалке, явно не размеров одного и того же человека; три пылесоса с принадлежностями для четвертого; цветочная ваза из граненого стекла с желтоватой полоской присохшей гнили посреди; кучки книг в бумажных обложках с отрезанными верхними правыми уголками и ценами в шиллингах и пенсах; бритва «Электролюкс», одна из первых, перламутрово розовеющая в коробке и настолько допотопной модели, что выглядела чем-то совсем другим — например, сексуальным приспособлением непопулярного применения; стопка разнокалиберных тарелок; несколько чемоданов, общая емкость которых далеко превосходила содержимое комнаты; и торшер, который был включен даже в одиннадцать часов весеннего утра.

— Милый Мальчик, — прошептал Лесли, каким-то образом начав «Мальчик» с большой буквы и внушив Грегори ощущение, что этого обращения удостаивались только самые взрослые люди. — Милый Мальчик.

Грегори проигнорировал продавленный плетеный веревочный ящик для белья, который, видимо, служил стулом, и сел на кровать своего дяди. Он не знал, что говорят в подобных случаях, — он предположил, что это должен быть один из «подобных случаев», но значения это никакого не имело, поскольку Лесли, даже когда минутами молчал, все равно каким-то образом владел разговором. Его мысли занимала миссис Брукс.

— Она сказала тебе, как я заставил ее позволить мне умереть здесь?

— Нет. — Грегори знал, что нукать на дядю Лесли никак не следует.

— Сказал ей, что настучу налоговому управлению, если она упрется.

— Лесли, старый вы негодяй. — Грегори чувствовал, что более уместного комплимента он найти не мог.

Лесли воспринял его слова именно так и прижал палец к носу. Он как будто был слишком слаб, чтобы постучать им.

— Глупой старухе пришлось даже притвориться, будто она — моя давно пропавшая невестка или еще какая-то свойственница. Только так больница меня отпустила. «Вот-вот, — сказал я ей, — затребуй тело». Им там это не понравилось. Скушай таблетку, мальчик мой. — Он указал на рядок пластиковых цилиндриков у изголовья. Грегори покачал головой. — Понимаю тебя, милый, мне и самому они не по нутру.

Некоторое время они молчали — Лесли закрыв глаза. Волосы у него были такими же черными, как в самые лучшие времена — может быть, в мешочке с его туалетными принадлежностями хранится какая-нибудь краска по бросовой цене, подумал Грегори, — но брови были белоснежными, а усы полу-полу. Кожа у него пожелтела, обвисла на лбу и скулах; и все же даже в покое его выражение прятало что-то обаятельное. Он походил на ярмарочного зазывалу, который приглашает вас взглянуть на Бородатую Даму. Вы входите и понимаете, что борода дамы попросту приклеена, но почему-то это нельзя поставить ему в упрек. «Не пропустите Бородатую Даму, — неожиданно для себя объявляете вы, выбираясь наружу мимо толпы, колеблющейся у кассы. — Самая лучшая Бородатая Дама к югу от Стены Адриана».

Иногда Лесли если что-то говорил, и его глаза открывались вместе со ртом. Больше он про свою смерть не упоминал, и Грегори решил, что вопрос закрыт.

Он немного поговорил про Джин, между прочим доверительно сообщив Грегори:

— Она была настоящей вопленницей, твоя мать, — и закрыл глаза.

Грегори не понял, что он подразумевал. Может, «вопленница» обозначала «женщину легкого поведения», как они тогда выражались. Но это никак не подходило к его матери. Наверное, словечко из довоенного сленга. Если не забуду, поищу в словаре.

Потом у него возникло желание сказать ему, как он всегда его любил и как ему нравились байки про войну, которые Джин не одобряла. Но почему-то это выглядело бестактным, почти жестоким. И вместо этого он сказал негромко:

— Помните стереоскопические слайды, которые вы мне подарили? Я совсем недавно вспоминал про них.

— О чем ты?

— Слайды. Такие цветные прозрачные картинки, по две рядом. Их вставляли в стереоскоп и рассматривали виды африканских заповедников или Гранд-Каньона. Но только… только стереоскопа вы мне так и не подарили. — Как он ни старался, Грегори не сумел избежать жалобной ноты в голосе, хотя ничего, кроме благодарности, не испытывал.

— Хе, — сказал Лесли, его глаза были плотно закрыты. — Хе. — Размышлял ли он о собственной подловатости или неблагодарности племянника? Медленно глаза открылись и посмотрели куда-то за плечо Грегори.

— Если ты пошаришь вон там, то, может, найдешь недостающую часть.

— Нет. Нет, дядя, мне… мне недостающая часть совсем не нужна.

Один глаз задержался открытым, оглядел Грегори, счел его чокнутым дальше некуда и закрылся. Минуты через две Лесли сказал:

— Возьми взамен бритву.

— Что?

— Я сказал, возьми взамен бритву.

Грегори посмотрел на верх комода. «Электролюкс» розово поблестел ему.

— Огромное спасибо. — Это, понял он, был идеальный подарок.

— Потому что если ты не возьмешь, то она ее заберет брить себе ноги.

Грегори испустил смешок, и легкая улыбка тронула его губы. Он смотрел на ярмарочное лицо своего дяди. Наконец, не открывая глаз, Лесли произнес последние слова, которые услышал от него Грегори:

— Это ведь не Общий Рынок, знаешь ли.

Конечно, нет. Грегори встал, плоско прижал ладонь к плечу дяди, потряс его так бережно, как только возможно, забрал бритву с комода, спрятал поглубже в карман на случай, если миссис Брукс подумает, что он ее украл (именно это она и подумала, когда обнаружила, что бритвы на комоде нет), и ушел.

После смерти Лесли Грегори помог миссис Брукс очистить чердак.

— ЛУЧШЕ ОТПРАВИТЬ ВСЕ ЭТО В ОКСФОРД БЛАГОТВОРИТЕЛЯМ, — проорала она, просто чтобы оповестить обитателей третьего и четвертого этажей своего дома. Когда они передвинули кровать, под ногой Грегори что-то громко хрустнуло. Это был пакетик рыбы с чипсами, брошенный туда много месяцев назад и давно иссохший. Грегори поднял его и поискал глазами корзину для мусора. Не нашлось ни единой. Весь этот хлам, подумал он, и некуда его выбросить.

У себя в конторе, торгуясь с теми, кто искал денег в обмен на свою кончину, Грегори задним числом обдумывал жизнь и смерть дяди Лесли. Поведение Лесли во время того последнего визита не просто его растрогало, но и произвело на него сильное впечатление. Про нависшую над ним смерть он упомянул, едва Грегори вошел, облек ее в шутку, а потом заговорил о других вещах. Он не превратил их последний разговор в прощание, хотя это и было прощание; он не поддался жалости к себе, не искал слез своего посетителя. Все это сделало смерть Лесли менее устрашающей, чем могло бы. Грегори решил, что Лесли был за неимением слова лучше — смелым.

Она словно бы что-то доказывала, эта смерть. Лесли, который сбежал от войны, который мошенничал и прикарманивал что плохо лежало, кого даже Джин могла бы назвать пройдохой, не будь он членом семьи, этот Лесли умер смело, даже благородно. Или это было слишком уж стройно, слишком уж смахивало на мораль? В конце-то концов, у них не было уверенности, что Лесли действительно сбежал от войны — это ведь всего лишь говорил отец Джин, а сам Лесли называл это время «когда я был в Штатах». И они не знали, не была ли бартерная система его жизни навязана ему бедностью; и Грегори на самом-то деле не знал, как умер Лесли, каким был конец. Что, если таблетки уничтожили боль? В таком случае можно ли назвать вас смелым? Ну да — в том, что вам пришлось принять мысль о собственно смерти. Но, может быть, имеются таблетки, отгоняющие эту мысль, очищающие и подслащивающие ее. Грегори полагал, что они имеются.

Так что же такое хорошая смерть? Возможна ли вообще теперь достойная смерть или с самого начала было иллюзией верить, будто достойные смерти — смелые, стоические, утешительные, любящие смерти — когда-либо имели место в прошлом? Или «достойная смерть» — это одно из тех клише, которые на деле не имеют ничего общего с тем, что они подразумевают; ну, как наименовать животное, которого не существует — крылатого крокодила, например? Или же достойная смерть — это попросту наилучшая смерть, какая будет вам по силам при данных обстоятельствах независимо от медицинской помощи? Или совсем уж просто: достойная смерть — это любая смерть, не захлестнутая агонией, страхом и сопротивлением. По такому счету — да и вообще по любому счету — смерть дяди Лесли была достойной.

Джин вспомнился Китай. Возможно, вот почему она не ощущала себя там такой чужой, как ожидала — потому что путешествовать по Китаю было как жить с мужчиной. Мужчины жонглировали золотыми рыбками и ожидали, что вас это поразит. Мужчины дарили вам меховые манто из собачьих шкур. Мужчины изобретали пластмассовый бонсай. Мужчины дарили вам миниатюрные адресные книжки, которые, по их мнению, полностью исчерпывали ваши потребности. Мужчины были очень примитивные — ездили на рынок с поросятами, притороченными поперек задних колес их велосипедов. А главное, как мужчины разговаривали с вами. В азийческие времена. Хлам был обновлен. Мы ластим леди-с. Это соббинг центл. Они разговаривали с вами через мегафон, хотя вы стояли совсем рядом. А когда батарейки садились, они все равно предпочитали орать на вас в неработающий мегафон, чем воспользоваться хрупким равенством собственного голоса. Или же они разговаривали с вами с противоположной стороны вогнутой стены, и, вытягивая шею, вы с трудом отделяли их голоса от десятков других. А когда вы задавали им простейшие вопросы — «Вы хотите поехать в Шанхай?» — они не отвечали. Делали вид, будто с вопросом что-то не так. Будто это не настоящий вопрос. Почему вы спрашиваете о таком? Ответа нет, потому что нет вопроса. Это соббинг центл. Прижми палец к узлу и помоги мне приторочить поросенка. Хлам был обновлен. В азийческие времена. Не забудь, мы живем в азийческие времена: мы всегда жили в азийческие времена.

Часть третья

Бессмертие — это не выученный вопрос.

Кьеркегор

Как отличить хорошую жизнь от плохой жизни, от жизни, потраченной зря? Джин вспомнилась женщина-мастер на нефритовой фабрике в Китае, которую спросили, как отличить хороший нефрит от плохого нефрита. Через переводчика и через мегафон, который не работал, последовал ответ: «Вы на него глядите и, глядя, определяете его качество». Теперь этот ответ больше не казался таким уж уклончивым.

Джин часто задумывалась над тем, как становятся старыми. Когда ей было за пятьдесят, а она все еще чувствовала себя тридцатилетней, она услышала по радио лекцию геронтолога. «Засуньте вату в уши, — сказала она, — а в ботинки камешки. Натяните резиновые перчатки. Смажьте стекла ваших очков вазелином, и вот она — мгновенная старость».

Неплохая проверка, но, естественно, в ней имелся дефект. Вы никогда не старитесь мгновенно; у вас нет четких воспоминаний для сравнения. К тому же, когда она оглядывалась на последние сорок из ее ста лет, ни первоначально, ни даже в основном это не ощущалось как утрата сенсорных восприятий. Старились вы сначала не в собственных глазах, а в глазах других людей; затем очень медленно вы соглашались с их впечатлением от вас. И дело было не в том, можете вы или не можете ходить так быстро, как прежде, но в том, что другие люди считали, что не можете, а раз так, требовалось тщеславное упрямство, чтобы не замедлять шага.

В шестьдесят она все еще ощущала себя молодой женщиной; в восемьдесят она ощущала себя пожилой женщиной с легкими недомоганиями; а приближаясь к ста, она больше не трудилась думать, ощущает ли она себя моложе своих лет или нет. Какой смысл? Она испытывала облегчение, что не прикована к постели, как обычно бывало в прежние времена, но в целом на протяжении своей жизни принимала все новые достижения медицины как нечто само собой разумеющееся. Она все больше жила внутри головы и была этим довольна. Воспоминания… воспоминаний было слишком уж много; они неслись по ее небу, как ирландская непогода. С каждым проходящим годом ее ступни словно еще немножко отдалялись от ее рук; она роняла вещи, чаще спотыкалась, испытывала страх; но главным образом она замечала ухмыляющийся парадокс старости: все, казалось, требовало больше времени, чем прежде, но, вопреки этому, время, казалось, проходило быстрее.

В восемьдесят семь Джин начала курить. Сигареты наконец-то были объявлены безопасными, и после обеда она закуривала сигарету, закрывала глаза и затягивалась каким-нибудь пряным воспоминанием из предыдущего века. Ее любимыми были «Номера», сигареты, которые в первое время выпускались разделенные пунктирами на восемнадцать «средних курительных единиц». Эти СКЕ были обозначены номерами от единицы до восемнадцати — благожелательная уловка изготовителя, чтобы помочь людям определять, какую часть своей сигареты они уже скурили. Однако пару лет спустя, летом, когда найти тему для компьютерного лобби было нелегко, разгорелся спор (который, по мнению производителей, вышел из-под контроля) о патернализме и угнетении заложенных в нумерации «Номеров». В конце концов после 8 % национального опроса и нескольких неприятных инцидентов (автомобиль коммерческого директора был пунктирами разделен на восемнадцать секций от капота до багажника) изготовители согласились выпускать ненумерованные «Номера».

Тем не менее Джин все еще продолжала машинально верить, что ее сигарета содержит восемнадцать затяжек. Шесть, шесть и шесть; между каждыми тремя секциями она делала паузу. Первые шесть затяжек переполняли ее внезапной радостью; они были новыми вспышками жизни. Вторые шесть были не столь действенными — попытками удержаться на высоте, которой она наивно достигла без всякого труда. Последние шесть содержали зародыши паники — она наблюдала, как тлеющий пепел подбирается все ближе к ее пальцам, иногда пыталась превратить шесть в семь. Но это не создавало ни малейшей разницы.

Еще Джин нравилось сидеть на солнце. Может быть, думала она, это как-то связано с кожей: по мере того как она высыхает, покрывается пятнами, приобретает сходство с кожей рептилий, вы начинаете вести себя наподобие ящерицы. Иногда она натягивала старые белые перчатки, чтобы не видеть своих рук.

— У тебя зудит кожа? — спрашивал Грегори.

— Просто прячу мои вегетарианские сосиски.

Грегори и под шестьдесят сохранил круглое кроткое лицо, которое запомнилось Джин со времени их скитаний, и иногда внезапный сосредоточенный взгляд в его глазах напоминал ей о том, на что он смотрел так в течение своей жизни — радужную боевую эскадрилью его аэропланов, его компьютерные шахматы, его бледных подружек. Но теперь только память способна была делать его молодым. Она, поняла Джин, стала матерью старика. Его волосы были совсем седыми, очки в круглой золотой оправе выглядели как реликт, а его взвешенная, чуть ироничная манера держаться все больше походила на старческий педантизм. Грегори отправлялся на службу дважды в неделю, он играл с компьютером, он сидел у себя в комнате и слушал джаз. Иногда ей казалось, что его жизнь окутывает утренний, так никогда и не рассеявшийся туман.

Джин больше не рассматривала себя в зеркале. Не из тщеславия, но из-за отсутствия интереса. Любоваться или тревожиться возможно только до какого-то предела эластичности плоти, а дальше ничего нового ждать уже нечего. Она закалывала волосы рыхлым узлом. Она не мыла их уже несколько лет, и их белизна сменилась теперь накапливающейся желтизной. Как странно, думала она, в детстве я была примерно блондинкой, а теперь, в моем втором детстве, я вернула вторую, хотя и фальшивую желтоватость. Она съежилась на дюйм-два по сравнению со своим взрослым ростом; она немного сгорбилась и держалась за мебель, когда двигалась по дому. Она давно уже перестала следить за общественными событиями; ее характер уже не представлялся ей таким важным, как прежде; ее глаза утратили часть голубизны, обрели молочную серость утреннего неба, еще не принявшего решения для наступающего дня. Словно баллон с кислородом дал маленькую утечку: все замедлялось, становилось менее конкретным. Разница заключалась в том, что она знала это, а потому не могла разделить невежественную радость тех давным-давно погибших летчиков, которые пародировали старость в своем устремлении к солнцу.

Иногда Грегори пытался познакомить ее с другими глубокими стариками и всякий раз терялся из-за полного отсутствия у нее какого бы то ни было энтузиазма. «Но меня старые люди никогда особенно не интересовали, — объясняла она. — Так почему я должна интересоваться ими теперь?»

— Но не могли бы вы… ну, не знаю… потолковать о старых временах?

— Грегори, — ответила она с убежденностью на грани суровости, — МЕНЯ не интересуют ИХ старые времена, ну а мои я держу при себе. Можешь интересоваться стариками, когда сам состаришься.

Грегори улыбнулся. Старость? У него даже не было страхового полиса. Фирма, разумеется, предлагала ему полис со скидкой, но он отказался. Люди говорили, что страховой агент без собственной страховки похож на мясника-вегетарианца. Эта шутка на него не действовала. Он кивал, а про себя думал, что мяснику даже логично быть вегетарианцем: если свой рабочий день ты тратишь на разрубание животных, то очень вероятно, что тебе не захочется, вернувшись домой, есть их на ужин. Даже со скидкой.

Ему было уже далеко за пятьдесят пять, когда он начал размышлять о самоубийстве. Спокойные, почти умягчительные рассуждения. Не мелодрама с молнией, раскалывающей небо цвета копирки, но взвешенный сдержанный ход мысли. Возможно, как-то связанный с отсутствием страхового полиса, условия которого возбраняли бы это меланхолическое решение и, предположительно, запрещали меланхолические размышления на эту тему. А может быть, просто в первое десятилетие нового века самоубийства постоянно фигурировали в последних известиях. Говорят, что некоторые люди влюбляются только потому, что слышат разговоры про любовь. То же может быть верным и для самоубийства.

Все эти старики, накладывающие на себя руки. Грегори еще помнил некоторые имена: Фредди Пейдж, Дэвид Солсбери, Шейла Эбли. Плюс имя, известное всем, — Дон Джонсон. Как легко было предугадать, пресса и телевидение неверно истолковали первые несколько Самоубийств Старых Людей. Авторы редакционных статей указывали, что эвтаназия уже восемь лет как узаконена, что государство обеспечивает лучшие в Европе средства Мягкой Кончины; значит, эти Старые Люди предпочли убить себя так шумно и сенсационно только по причине глубокого психического расстройства, ведь так? А потому нам следует усилить Службу Гериартрического Регулирования в местах их проживания и позаботиться, чтобы реклама МК приобрела более широкое распространение.

Но кампания только усилилась. По первым числам каждого месяца с марта по сентябрь 2006 года появлялся новый Мученик Из Старых Людей; о своем возникновении известил Координационный комитет МИСЛ, а газеты обнаружили, что новости о старых людях, если их подать с достаточным драматизмом, вовсе не обязательно снижают тираж. Когда телефон МИСЛ был поставлен на прослушивание, даже это сыграло комитету на руку: открыто выражалось мнение, что нехорошо снабжать телефоны старых людей «жучками».

Первого октября Мервин Дэнбери, популярный крикетный комментатор, застрелился в музее собора Св. Павла, держа в руке поздравительную открытку, подписанную премьер-министром. Вскоре после этого комитет МИСЛ опубликовал свой первый список требований, составленный — так по крайней мере утверждалось — на основании неопубликованного телефонного компьютерного опроса 37 % лиц в возрасте свыше семидесяти лет. Требования были следующие: 1) Прекратить любые виды рекламирования средств Мягкой Кончины. 2) Закрыть все приюты для престарелых. 3) Изъять слово «гериатрия» и его производных из официального языка. 4) Старые люди впредь должны именоваться старыми людьми. 5) Старых людей должны больше любить. 6) Учредить особые награды в признание мудрости и заслуг старых людей. 7) Ввести День Старых Людей, который будет праздноваться каждый год. 8) Позитивная дискриминация в сфере рабочих мест и жилья в пользу старых людей. 9) Бесплатные веселящие наркотики для лиц старше восьмидесяти лет.

Сначала правительство заявило, что отказывается вести переговоры под нажимом; и вот тогда Дон Джонсон и совершил самосожжение между будками часовых перед Букингемским дворцом. Фотографии обугленного инвалидного кресла и скорбных останков обгоревшей плоти в нем заняли первые страницы всех газет. Начатая правительством разоблачительная кампания с целью представить Джонсона неуравновешенным неприятным субъектом, который, вполне возможно, погиб в результате криминальной разборки, дала обратный результат. И значительная часть требований комитета была удовлетворена в ближайшие же недели. В знак покаяния за свой первоначальный скепсис правительство даже предложило назвать День Старых Людей Днем Дона Джонсона. Телевидение помогло сделать старых людей не просто приемлемыми, но и модными: наблюдался взрыв браков между очень старыми и очень молодыми брачующимися; была выпущена серия почтовых марок с портретами Знаменитых Старых Людей; были учреждены Игры Старых Людей; а Грегори пригласил свою мать поселиться в небольшой солнечной комнате в задней части его дома.

Последовали обычные шуточки: он надеется, что вы станете видеозвездой и включите его в свое шоу; он охотится на ваши веселящие наркотики и так далее. Иногда ее тревожили возможные побуждения Грегори, но как только она спрашивала себя, следует ли насильно обращать людей к добру, она огрызалась, что, безусловно, следует, поскольку лишь так подавляющее большинство их могло быть приобщено к нему. А вообще они с Грегори никогда не говорили о том, почему он пригласил ее жить у него и почему она приняла его приглашение.

Компьютер Общего Назначения начали создавать в 1998 году. Перед тем в конце восьмидесятых разрабатывались различные экспериментальные планы обеспечения легкого доступа ко всем человеческим знаниям, сведенным воедино. Из них наиболее известен проект «Веселое Обучение» 1991–1992 года с официально утвержденными призами и стипендиями, однако чистота его принципов была поставлена под сомнение, когда он был привязан к правительственной кампании за уменьшение процента детей-пользователей в государственных видеоигровых залах. Кое-кто даже обвинил «Веселое Обучение» в дидактизме.

Эти ранние проекты неизбежно были ориентированы на книги; они представляли собой попытки создать ультимативную идеальную библиотеку, в которой «читатели» (как их архаично именовали) получат доступ к всемирному собранию всех знаний. Однако возникли возражения, что такие планы по сути чисто академичны: те, кто привык пользоваться книгами, теперь получат возможность пользоваться ими более эффективно, тогда как остальные окажутся в еще более невыгодном положении. Три правительственных доклада в середине девяностых годов все указывали на необходимость создания более демократичной базы данных, прежде чем какой-либо из этих проектов получит право на полную финансовую поддержку со стороны государства.

В результате КОН создавался с упором на информацию; наводящий справки набирал не названия книг, а тематические категории. Источники, оставаясь значимыми на вводе для анализа надежности фактов, на выходе утрачивали значение, а потому не указывались. Ученые заявляли, что подобное отсутствие подтверждающей библиографии обесценивает всю программу КОНа, но демократы отмели их возражения как мелодраматизацию, доказывая, что подобное сокрытие обезвреживает самодовольство авторов — или поставщиков источников, как они теперь назывались. Обеспечение анонимности информации они уподобляли отсасыванию яда у змей. Только теперь знания станут истинно демократическими.

КОН наконец вошел в строй в 2003 году, объединив все, что до тех пор содержалось во всех книгах, изданных на всех языках; разработчики опустошили архивы радио и телевидения, хранилища книг, дисков и кассет, газеты, журналы, народную память. ВСЕ ИЗВЕСТНО?

ЛЮДЯМ — гласил девиз, высеченный на каменном видеоэкране над главными входами в муниципальные центры КОНа. Ученые жаловались на дефекты ввода в некоторых областях и на то, что понятие «Тотальное Знание» противоречит «Подлинному Знанию», как выражались они. Скептики саркастично указывали, что единственное, о чем нельзя спрашивать КОН, это о его собственном вводе, источниках, принципах и персонале. Но демократы были счастливы, а когда их приглашали присоединиться к дебатам о тотальном знании в противопоставление подлинному, упоминали ангелов, танцующих на булавочных головках. Конечно, КОН может использоваться для размещения ставок на скачках и справок о счете футбольных матчей, но что тут дурного? Куда важнее то, что он способствует учреждению совершенно нового типа персонифицированных и гибких вечерних курсов. А самое главное, демократы утешались символикой КОНа, идеей конечного хранилища информации, оракула фактов.

И КОН был демократичен не только на вводе, но и на выходе. Вы набирали ваш номер социального обеспечения, и выдаваемая информация подгонялась под ваш умственный уровень. Этот, поначалу вызвавший споры аспект КОНа был вскоре признан необходимым. Говорили, что КОН анализирует ваши вопросы по мере того, как вы их набираете, и проводит свою непрерывную оценку вашего умственного уровня, каковая оценка затем в случае необходимости используется для приведения вашего номера социального обеспечения в соответствие с новыми данными, но это никогда подтверждено не было. Люди, и в первую очередь демократы, вскоре научились во всем полагаться на КОН, они полюбили его. А некоторые не просто полюбили — при разводах нередкими стали ссылки на КОНозависимость.

Постепенно эту силосную башню фактов начали плющом завивать легенды. Поговаривали, что, кроме демократического модификатора вводимых данных, имеется деталь, позволяющая тайным операторам взламывать процесс и изменять ответы. Поговаривали, что для получения лучших ответов от КОНа следует лгать ему вопросами. Поговаривали, что установлена прямая связь между КОНом и Новым Скотленд-Ярдом Три и что задающих сомнительные вопросы (где находится наиболее ценная коллекция серебряной посуды, владелец которой в отъезде?) сцапывали прямо при выходе из здания. Однако большая часть легенд сосредоточивалась на функции КОНа, получившей название АП. Ее добавили как информативную категорию в 2008 году после краткого периода интенсивного и таинственно финансировавшегося лоббирования. АП означало «Абсолютная Правда». В былые дни книжных библиотек существовали особые шкафы для произведений (порнографических, кощунственных или политически опасных), получить которые можно было лишь по специальному разрешению; теперь КОН обзавелся информативной категорией, войти в которую можно было только с помощью специального разрешения. Скептики провели историческое сравнение и цинично объявили отныне доказанным, что Правда — это кощунственная порнография, предназначенная для политических махинаций; однако демократы поддержали неотъемлемое право гражданина на доступ к наиболее серьезным предположениям и выводам, доступным в текущий момент.

Поскольку АП была поздним добавлением к КОНу, она не упоминалась в официальном манифесте. Некоторые люди не верили даже, что она вообще существует. Другие верили, но не слишком ею интересовались. А в большинстве люди знали кого-то, кто знал кого-то, кто обращался за разрешением или подумывал обратиться за разрешением на АП; но никто как будто не знал лично того, кто обращался. Скептики утверждали, что требуется принести медицинскую справку, завещание и разрешение, подписанное тремя членами вашей семьи; демократы возражали, что стандартные бланки завещаний и автоматическое засвидетельствование предоставляются всем в вестибюле АП, но не следует делать скоропалительные выводы.

С уверенностью и в разных вариантах утверждалось, что некоторые обратившиеся за АП сошли с ума; что консоль снабжена фармакологическим автоматом и вопрошающие снабжаются не только фактами и мнениями, но также веселыми наркотиками, снотаблетками и даже таблетками Мягкой Кончины; что люди, пышущие здоровьем, отправлялись к КОНу, намереваясь запросить АП, и больше их никто не видел.

Никто даже толком не понимал, что именно знает или что делает АП. Некоторые полагали, что она предлагает вам на выбор жизненные пути, как умудренный консультант, рекомендующий те или иные профессии; другие полагали, что она специализируется на экзистенциалистских решениях; а третьи, в свою очередь, считали, что каким-то образом она дает вам возможность попрактиковаться в свободном волеизъявлении — что-то вроде подобия учебной летной кабины, в которой проходят тренировки будущие пилоты авиалиний. В ней можно научиться взлетать и приземляться или — если вы предпочитаете — врезаться в землю. Пошли слухи, что лобби АП финансировалось из того же источника, что и лобби Мягкой Кончины в девяностых годах; но никто ни в чем не мог быть уверен. Большинство предпочитало твердо знать, что АП всегда к их услугам, если она им понадобится, но мало кто был склонен ею воспользоваться. Ну, как огнетушителем, когда ничего горит.

Одно время в моду вошло присловье «говорит, как АП», хотя — такая странность! — никто понятия не имел, как, собственно, говорит АП. Все соглашались, что ее ответы должны формулироваться иначе, чем остальные ответы КОНа; предполагалось, что они должны быть четкими, но излагаться поэтически. Некоторые утверждали, что были наняты писатели создать особый язык АП — и звучный, и туманный. Некоторые утверждали, что АП говорит стихами, другие — что она лепечет по-детски.

— Когда я была маленькой, — сообщила Джин Грегори, докурив вечернюю сигарету, — я в постели задавала себе вопросы. Наверное, вместо молитвы; молиться меня не поощряли. Не знаю, как долго это длилось. Ощущение такое, что все мое детство, но, думаю, что год-другой, не больше.

— И какие же?

— Ну, все я вряд ли вспомню. Ну, мне хотелось знать, существует ли музей бутербродов, и если да, то где. И почему евреям гольф не по нутру. И откуда Муссолини знал, как складывать газету. И находятся ли Небеса в дымоходе. И почему норки чрезвычайно живучи.

— И какие-нибудь ответы ты нашла?

— Не уверена. Не помню, нашла ли я ответы или меня перестали интересовать вопросы. Наверное, подрастая, я поняла, что музей, в котором, как мне представлялось, хранился викторианский бутерброд с крутым яйцом и салатом, идея довольно глупая; и обнаружила, что гольф евреям очень по нутру, и все дело в том, что другим игрокам евреи не по нутру. Ну а Небеса в дымоходе… думаю, я поняла, что некоторые вопросы необходимо перефразировать, прежде чем на них можно получить ответ. — Она умолкла и посмотрела на Грегори. — Но я так и не узнала, почему норки чрезвычайно живучи. Это меня очень тревожило. Я думала, что, может быть, поэтому норковые манто так высоко ценятся — потому что они из меха животных, которые расстаются с жизнью чрезвычайно неохотно. Ну, как минералы дороги, если их трудно добывать. А ты помнишь норковые фермы?

Грегори нахмурился. Он не помнил. Столько всего произошло, прежде чем диких животных вернули в дикую природу.

— Я часто думала о норковых фермах. То есть как там их убивали. Ведь мех же вредить не хотели. Ну и навряд ли душили. Наверное, травили газом, как барсуков.

Грегори не знал. Он даже не мог припомнить, чтобы барсуков травили газом. Каким варварским было прошлое. Никаких Мягких Кончин. Даже для барсуков.

На следующий день у КОНа он запросил банк ЕСИСТОР.

«Норка», — набрал он.

ГОТОВО.

«Почему норки чрезвычайно живучи?»

Пауза, зеленая вспышка ЖДИТЕ, а несколько секунд спустя ответ:

НЕ НАСТОЯЩИЙ ВОПРОС.

Да ну тебя, подумал Грегори. Слишком уж просто. Иногда этот элеватор познаний скупился на свое зерно. Тем не менее порой удавалось его надуть, просто повторив вопрос.

«Почему норки чрезвычайно живучи?»

НЕ НАСТОЯЩИЙ ВОПРОС.

Ну, хорошо, начнем упрощать. «Трудно ли убить норку?»

УНИЧТОЖЕНИЕ ДИКИХ ЖИВОТНЫХ ЗАПРЕЩЕНО…

Грегори набрал «Отбой». «Когда были запрещены фермы норок?»

1988.

«Запрашиваю информацию об управлении фермой норок».

ГОТОВО.

«Как сотрудники фермы норок убивали норок?»

РАЗЛИЧНЫМИ СПОСОБАМИ. СПЕЦИАЛЬНЫЕ ЯДЫ, ГАЗИРОВАНИЕ, ИНОГДА ОРУДИЯМИ, КРОМЕ ТОГО, ЭЛЕКТРОШОКОМ.

Грегори вздрогнул. Чудовищное прошлое.

«Смерть норки занимала много времени?»

ЭЛЕКТРОШОК 2–3 СЕКУНДЫ.

«Норка отчаянно борется со смертью?»

ДА. ЖЕЛАЕТЕ ПРИМЕРЫ?

Грегори не желал примеров. Еще одна беда с КОНом: он был настолько переполнен информацией, что всегда пытался навыдавать ее вам как можно больше. Вроде надоеды на вечеринке он старался отвлекать вас от того, что вас интересовало, чтобы похвастать своими знаниями.

«Почему?»

ПОЧЕМУ ЧТО? ПЕРЕФОРМУЛИРУЙТЕ.

«Почему норка отчаянно борется со смертью?»

НЕ НАСТОЯЩИЙ ВОПРОС.

Сукин сын, подумал Грегори. Сукин сын. Однако продолжал с упорством норки.

«Почему норка борется со смертью более отчаянно, чем другие животные?»

ОСПОРИФ. РЕКОМЕНДУЮ С-37.

Грегори набрал С-37 без особой надежды. ОСПОРИФ указывало, что искомая информация все еще дискуссируется научными светилами в данной области. С-37 выдало ему краткий обзор современного состояния теории эволюции. Сообщение сводилось к тому, что инстинктивная борьба норки со смертью была одной из причин, почему норки как вид выживали так долго и так успешно. Сведения, не продвинувшие его вперед ни на шаг.

Он решил не рассказывать Джин про различные способы умерщвления норок. Не то чтобы это ее расстроило, просто ему самому не хотелось возвращаться к этому еще раз.

— Я спросил у КОНа, почему норки так живучи.

— Да, милый? Очень внимательно с твоей стороны.

— Ну, я подумал, что тебе хотелось это узнать.

— И что же она сказала, эта твоя заумная машина?

Джин ожидала ответа с некоторым скептицизмом, она не верила в познания компьютера. По безнадежной своей старомодности, признавалась она.

— Сказала, что это не настоящий вопрос.

Джин засмеялась. В каком-то смысле она осталась очень довольна.

— Примерно девяносто лет назад, — сказала она, — хотя, пожалуй, это могло произойти и гораздо раньше, я спросила у моего отца, который час. Он сказал, три часа. Я спросила его, а почему три часа, и он ответил мне точно так же, слово в слово. Вынул трубку изо рта, наставил на меня мундштук и сказал: «Джин, это не настоящий вопрос».

Но что такое настоящие вопросы, спросила она себя. Настоящие вопросы ограничиваются теми, на которые люди, которым вы их задаете, уже знают ответы. Если ее отец или КОН могли дать ответ, это превращало вопрос в настоящий, если же нет, от него отмахивались как от построенного на ложной предпосылке. До чего же несправедливо. Ведь наиболее настоятельно хочется узнать ответы именно на вопросы, которые были ненастоящими. На протяжении девяноста лет она хотела узнать ответ про норок. Ее отец оказался не на высоте, и Майкл тоже; а теперь от него увернулся КОН. И так всегда. На самом деле знание не продвигалось вперед, это была лишь видимость. Серьезные вопросы всегда оставались без ответов.

— Раз уж ты этим занялся, милый, не мог бы ты узнать, что происходит после смерти с кожей?

— Право же, мама!

— Нет, я серьезно. — Джин все чаще ловила себя на том, что вспоминает времена, которые полагала давно забытыми — далекие годы, которые теперь вспоминались куда яснее недавних. Это, конечно, было нормальным, но тем не менее принесло с собой нежданные радости. Грегори наклонялся над своими аэропланами — она просто видела его. Он одевал свои бальсовые скелеты папиросной бумагой. Папиросная бумага обрызгивалась водой и, высыхая, туго натягивалась. Потом он обрабатывал ее каким-то составом, и она снова сначала провисала и сморщивалась. Затем, постепенно снова высыхая, она становилась еще крепче, натягивалась еще туже.

Может быть, то же происходит и с кожей. Сначала она кажется вполне тугой, но вы начинаете стареть, и она обвисает, морщится, будто вас только что обрызгали водой и обработали составом. Может быть, после смерти она высыхает и туго натягивается на ваших костях. Может быть, вы выглядите лучше всего — подтянутыми, завершенными — только после вашей смерти.

— Узнай, Грегори.

— Нет, не стану. Это мрачная патология.

— Ну конечно. — Она была готова поспорить, что права. Когда исследовали людей, засосанных трясиной, их кожа ведь оказывалась совсем сухой и тугой, а морщинки разглаженными, будто смерть и в самом деле прогоняет все заботы? — Ну, тогда, может быть, ты узнаешь, что произошло с бутербродами Линдберга?

— Бутербродами?

— Ну да. Линдберг. Кажется, он был еще до твоего времени. Он перелетел Атлантику совсем один. Взял с собой пять бутербродов, а съел только полтора. Всю мою жизнь я хотела узнать, что произошло с остальными.

— Посмотрю, не сумеет ли КОН помочь. Нет, правда, бывали моменты…

— Не думаю. Я не очень высокого мнения об этой твоей жеманной машине.

— Но ты же ни разу даже близко к ней не подходила, мама.

— Да, но могу себе представить. Когда я была девочкой, уже было нечто в таком же роде. Он назывался Человек-Память. Выступал на ярмарках и прочем. Его можно было спрашивать обо всякой старой чепухе — счет футбольных матчей и прочее такое, — и он отвечал без запинки. А задай ему полезный вопрос, и толку от него не было никакого.

— Ты когда-нибудь его о чем-нибудь спрашивала?

— Нет, но могу себе представить.

* * *

Как люди умирают? Грегори запросил последние слова знаменитостей. Монархи умирали словно бы двумя способами: либо крича «Злодей-злодей!», когда нож убийцы поражал их, либо поправляя свои кюлоты, со спокойной уверенностью собираясь вскоре вступить в другой тронный зал, очень похожий на их собственный, хотя и чуточку — совсем чуточку — более великолепный. Духовные лица умирали косоглазо — один глаз опущен в смирении, другой устремлен ввысь с надеждой. Писатели умирали со словами для печати на устах, все еще желая, чтобы их помнили, все еще до последнего мига без уверенности, что написанные ими слова обеспечат им это. Имелась некая американская поэтесса, чьи последние слова были: «Я должна войти, туман рассеивается». Очень все мило, думал Грегори, но необходимо точно определить момент. Нельзя же продекламировать свои тщательно обдуманные последние слова и пожить еще — как бы в таком случае вашими последними зафиксированными словами не оказались «Смените мне грелку».

Художники словно бы превосходили в этом писателей, были более фактографичны. Его восхищало скромное желание французского художника: «Всем сердцем надеюсь, что на Небесах есть кисти и краски». Или, возможно, иностранцы умели умирать лучше англосаксов? Итальянский художник, когда его уговаривали допустить к себе священника, ответил: «Нет, мне любопытно узнать, что в том мире происходит с теми, кто умер без последнего причастия». Шведский врач умер, щупая собственный пульс и сообщив присутствовавшему коллеге: «Мой друг, артерия перестала пульсировать». Такие профессиональные смерти нравились Грегори. Ему был очень симпатичен французский грамматист, который объявил: «Je vas ou je vais mourir: l'un ou l'autre se dit».[10]

Были ли это хорошие смерти? Хорошая смерть та, когда суть готовой оборваться жизни сохраняется до конца? Композитор Рамо на смертном одре пожаловался на кюре, взявшего фальшивую ноту; художник Ватто оттолкнул распятие, потому что Христа на нем резчик изобразил недостойно. И не должна ли хорошая смерть каким-то образом подразумевать, что жизнь слегка переоценивалась, а потому страх смерти был преувеличен? Хорошая смерть — та, которая не угнетает скорбящих? Хорошая смерть — та, которая заставляет присутствующих о чем-то задуматься? Грегори одарил смешком американского писателя, который спросил in extremis:[11]«В чем ответ? — и, услышав только молчание, добавил: — В таком случае, в чем вопрос?»

Или, может быть, на то, как они умирали, воздействовало то, почему они умирали. Начинай с самого верха, подумал Грегори, и набрал: «Подай американских президентов». На экране появился список с мерцающим кружком, означающий наличие дополнительного материала, если таковой потребуется. Фамилии закончились на Гровере Кливленде, но Грегори решил, что этого, наверное, хватит. В поле поиска он напечатал: «Причина смерти» и задумался о двадцати двух представших перед ним президентах. Некоторые были смутно знакомы, другие фамилиями смахивали больше на торговцев зерном, бакалейщиков и фармацевтов. Фамилии с вывесок на перекрестках, благоухающие честностью маленьких городов. Франклин Пирс, Миллард Филлмор, Джон Тайлер, Резерфорд Хейс… Даже американцы сейчас вроде бы не носили подобных имен. Грегори внезапно овладела ностальгия — не будничная и сентиментальная, которую рождают воспоминания о собственном детстве, но более яростная, более чистая, внушаемая эпохой, в которой вы никак не могли жить.

Конечно, он понимал, что некоторые эти торговцы семенами и сверлами из Айовы скорее всего были бы такими же нечистыми на руку и некомпетентными, как и заведомые преступники, обитавшие в Белом доме. Но это не было причиной отменить его требование. Он скользнул зеленым мерцающим курсором вниз по списку и остановил его на «Ф» в Франклине Пирсе и набрал «продолжай».

8 0КТ 1869 ВОДЯНКА.

Хм-м-м. Он скользнул курсором вверх к Томасу Джефферсону.

4 ИЮЛЯ 1826 ХРОНИЧЕСКАЯ ДИАРЕЯ.

Резерфорд Б. Хейс.

17 ЯНВ. 1893 ПАРАЛИЧ СЕРДЦА.

Диагнозы дышали очаровательной стариной — провинциальные эвфемизмы для толком не понятых причин. Эта часть банка КОНа, вероятно, не обновлялась много лет. Грегори это одобрил: только правильно, чтобы причина вашей смерти давалась в терминах вашей эпохи. Очень корректно.

Захария Тейлор, ХОЛЕРА МОРБУС ПОСЛЕ НЕУМЕРЕННОГО ПОГЛОЩЕНИЯ ОХЛАЖДЕННОЙ ВОДЫ И ОХЛАЖДЕННОГО МОЛОКА, А ЗАТЕМ БОЛЬШОГО КОЛИЧЕСТВА ВИШЕН. Улисс С. Грант, РАК ЯЗЫКА. Это выглядело чуть более в точку. Грегори невозмутимо прокурсорил весь список. Болезнь Брайта. Анемия. Застрелен. Застрелен. Водянка. Астма. Холера. Ревматическая подагра. Истощение здоровья. Старость.

Список пробудил в Грегори нарастающую зависть. Какими разнообразными и романтичными были тогда пути смерти. Теперь вы умирали только от Мягкой Кончины, старости или от какой-то из все уменьшающегося набора банальных болезней. Водянка… Астма… Холера морбус… словно дополнительная свобода иметь впереди столько возможностей. Грегори задержался на Резерфорде Б. Хейсе. Паралич сердца. Вероятно, боли и страха вы испытали столько же, как при любой другой болезни; но зато какая память о вас! Он умер от Паралича Сердца, прошептал про себя Грегори. Возможно, от этого следовало умереть Казанове. И у него возникло желание изобрести хотя бы одну совсем новую причину смерти, что-то такое, чтобы поразить собственную эпоху. В 1980-х годах, внезапно вспомнил он, была открыта особая категория заболеваний. Ее назвали Аллергией Двадцатого Века. Жертвы — немногочисленные, но получившие огромную прессу — выдавали хронические реакции на все аспекты современной жизни. Вполне возможно, что они реагировали бы точно так же и на девятнадцатый век, однако тогда их заболевание получило бы безапелляционное, но благоуханное название вроде «мозговой лихорадки». Двадцатый век, более в себе сомневавшийся, предпочел назвать этот недуг аллергией на собственное время. Грегори очень бы хотел оказаться первым больным чем-то вроде этого. Финальная судорога изобретательности в знак прощания. Он забыл, для чего спросил о смерти президентов. Проверил Казанову — нет, не от паралича сердца, а просто от старости.

— Полагаю, есть одно утешение, — сказал Грегори матери вечером. — Это не может продолжаться.

— О да. Это не продолжается. Это кончается. В том-то и суть, верно?

— А! Нет. Я имел в виду, продолжать думать про это, а не то, что происходит на самом деле. КОН выдал отличную фразу, когда я спрашивал о чем-то другом: «Невозможно смотреть на солнце или на смерть, не моргая».

Джин Серджент улыбнулась — почти самодовольно, — показалось ее сыну. Нет, пожалуй, это неверно — в конце-то концов, она никогда не любила казаться умной; может быть, она просто что-то вспоминала. Грегори следил за ней. Она медленно-медленно закрывала глаза, будто темнота помогала ей яснее увидеть прошлое. Когда ее веки наконец плотно сомкнулись, она заговорила.

— Нет, на солнце можно смотреть пристально. За двадцать лет до твоего рождения я знавала человека, который научился смотреть на солнце.

— Через закопченное стеклышко?

— Нет. — Медленно, не открывая глаз, она подняла левую руку к лицу, потом чуть растопырила пальцы. — Он был пилотом. И ему пришлось набраться знаний о солнце. После некоторого времени к нему можно привыкнуть. Просто смотреть надо сквозь раздвинутые пальцы, и тогда ты справишься. Сможешь смотреть на солнце столько, сколько захочешь. — Может быть, подумала она, может быть, через какое-то время у тебя между пальцев вырастут перепонки.

— Ну, это выглядит чудесным приемом, — сказал Грегори. — Хотя, полагаю, не легко решить, хочешь ты им овладеть или нет.

Джин открыла глаза и посмотрела на свою руку. Удивилась и немного расстроилась. Она забыла, насколько распухли суставы ее пальцев за последние тридцать лет. Короткие обрезки веревки с нанизанными лесными орехами — вот как выглядели ее пальцы теперь. А когда она попыталась раздвинуть пальцы медленно, открыть их осторожно, как жалюзи, то узловатые суставы сразу же пропустили слишком яркие полоски света. Она не могла сделать то, что был способен делать Проссер Солнце-Всходит. Она была очень старой, и ее пальцы пропускали слишком много света.

— По-твоему, — сказал Грегори нервно, — тревожиться из-за всего этого нет смысла?

— Этого?

— Этого. Бога. Веры. Религии. Смерти.

— Неба.

— Ну…

— Да, Неба, вот что ты подразумевал. Вот, что все подразумевают, и только. Отправьте меня на Небо. Почем билет до Неба? Это все такое… слабоумие. И в любом случае я побывала на Небе.

— И какое оно?

— Очень пыльное.

Грегори улыбнулся. Склонность его матери к загадочности бесспорно возрастала. Люди, не знающие ее, могли бы подумать, что она помутилась в рассудке; однако Грегори знал, что у нее всегда имелась твердая точка отсчета, что-то, что для нее означало логическую связь. Вероятно, объяснения потребовались бы слишком длинные. Грегори прикинул, не это ли значит состариться: все, что вам хочется сказать, требует контекста. Если вы пытаетесь изложить весь контекст, вас считают болтливым старым идиотом. Очень старые нуждаются в толмачах, как и очень юные. Когда старики теряют своих близких, своих друзей, они теряют с ними своих толмачей; они теряют любовь, но, кроме того, теряют способность речи в ее полноте.

Джин вспоминала свое посещение Неба. Храма Неба в Бэйцзине, как они его теперь называют. Ну, хотя бы Небо они не переименовали. Сухое июньское утро, пыль, несущаяся прямо из пустыни Гоби. Женщина крутит колеса велосипеда, торопясь на работу со своим младенцем. Головка младенца обернута марлей для зашиты от пыли. Младенец похож на миниатюрного пасечника.

В Храме Неба пыль закручивалась веселыми спиралями по всему двору. Она видела спину старого китайца. Синяя кепка, морщинистая шея, морщинистая блуза. Черепашья шея, тянущаяся вбок к огромной вогнутости Стены Эха. Китаец слушал разговор, понимать который никак не мог. Быть может, звучание слов казалось ему прекрасным, голоса — потусторонними. Но Джин прислонила ухо к стене и поняла: какая-то грубость о покойном китайском лидере, затем любовная болтовня. И только. Вот и все, что можно было услышать.

Джин, конечно, знала, что делает Грегори. Побрякивает мелочью в кармане. Вопит в небо. Паника, которую, думал он, ему удается так хорошо прятать от нее: а это просто взрослая манера проделывать то, что она и дядя Лесли почти сто лет назад проделывали за остро-пахнущей буковой рощей у четырнадцатой лунки. Откинуть голову и завопить в пустые небеса, зная, что там, вверху, вас некому услышать. А потом вы хлопались на спину, измученные, смущающиеся и чуть-чуть довольные: пусть никто и не слушал, но вы свое так или иначе доказали. Вот что делал Грегори. Доказывал свое. Она только надеялась, что, хлопнувшись на спину, сильно он не ушибется.

Грегори шутливо начал расспрашивать КОН о самоубийстве. И осторожно: невозможно было знать заранее, не вызовет ли введение определенных вопросов автоматический отбой. Как знать, не упадет ли к нему на колени из потайного распределителя коробочка счастливых таблеток и не получит ли он со следующей же почтой путевку в санаторный лагерь.

Опасное очарование КОНа заключалось в том, что его можно было спросить о чем угодно на белом свете и, не остерегшись, через парочку раз превратиться из серьезного исследователя всего лишь в любителя неожиданностей, с разинутым ртом рыщущего в поисках чего-нибудь позабористее. Грегори поймал себя на том, что его стремительно засосал водоворот мистики Самоубийств. Он, например, потратил время на знаменитое подражательное самоубийство мистера Баджелла, который ушел с представления Аддисона «Катон» и бросился в Темзу, оставив такое вот оправдание своего поступка:

Что сделал Катон, а Аддисон одобрил,

Неверным быть не может.

Грегори запросил краткое содержание трагедии и искренне пожалел мистера Баджелла. Катон убил себя в знак протеста против диктатуры и чтобы расшевелить совесть своих соотечественников. Бедный мистер Баджелл: его кончина ничьей совести не расшевелила. Ничуточки.

Немногим убедительнее оказался пример Робека, шведского профессора, который написал длинный трактат, призывающий читателей к самоубийству, а затем уплыл в море в небольшой лодке на практике подтвердить идею, которую проповедовал. Грегори попытался выяснить через КОН, сколько экземпляров книги Робека было продано и какое число самоубийств она вызвала, но требуемых статистических данных в наличии не оказалось. И он двинулся дальше, пошарил среди японских пантеистов, которые набивали карманы камнями и кидались в море на глазах восхищенных родственников; рабов, ввезенных из Западной Африки, которые убивали себя, веря, что оживут в родных краях; среди австралийских аборигенов, которые думали, что душа умершего черного возрождается белой, а потому накладывали на себя руки, чтобы ускорить изменение пигментации. «Черный парень вниз падает, белый парень вверх прыгает», — когда-то объясняли они.

В восемнадцатом веке французы считали Англию родиной самоубийств; романист Прево приписал пристрастие англичан к этому виду смерти отоплению комнат углем, пристрастию к недожаренной говядине и чрезмерному злоупотреблению сексом. Мадам де Сталь поразила такая популярность самоубийств, учитывая степень индивидуальной свободы и общей религиозной терпимости. Некоторые, подобно Монтескье, винили климат в этом национальном импульсе, но мадам де Сталь полагала иначе: она выследила под пресловутой английской сдержанностью пылкую порывистую натуру, которая восставала против любого бессмысленного соприкосновения с разочарованием или скукой.

Грегори был патриотично польщен, что его соотечественникам приписывались столь крайние дерзновения, но убежден отнюдь не был. И обратился к античности. Пифагор, Платон и Цицерон — все одобрили самоубийство; стоики и эпикурейцы подтвердили его нравственную пользу. Грегори затребовал список выдающихся греков и римлян, покончивших с собой. Пифагор уморил себя голодом из-за taedium vitae.[12] Менипп повесился из-за финансовых потерь. Ликамб повесился из-за насмешек. Лабиан замуровал себя в стене, потому что его писания были осуждены и сожжены. Демонакс уморил себя голодом, оказавшись перед «утратой влияния, как следствия старости». Стилтон умер от перепоя по неизвестным причинам (он-то что делает в этом списке?). Кровопускание, которое устроил себе Сенека, было средством помешать Нерону возвести на него ложные обвинения. Зенон повесился, сломав палец. И так далее. Жены проглатывали раскаленные угли из-за домашних горестей и зарезались насмерть, когда их мужей ссылали.

Древние досконально разобрались с самоубийством. Их философы допускали его в случае личного бесчестья, политических или военных поражений и тяжелой болезни. Однако Грегори был здоров; теперь он вряд ли мог возглавить армию или правительство; ну а что до чести, то большинству людей приходилось искать смысл этого слова в словарях. Никто из античных философов, заметил он, не утверждал, что самоубийство хорошо само по себе. Только странный швед, который ушел на веслах в море, утверждал, что оно хорошо само по себе.

Он уже собрался нажать «Сохранить» и отключиться, когда ему в голову пришел заключительный вопрос, который ему следовало задать раньше. Но как его сформулировать?

«Кто тобой управляет?»

ПОВТОРИТЕ.

«Как ты работаешь?»

КОН ВПЕРВЫЕ УЧРЕЖДЕН 1988 ПОСЛЕ ДОКЛАДА ДОНОВАНОВСКОГО КОМИТЕТА. ИСХОДНЫЙ БАНК ВОСЕМЬДЕСЯТ ЧЕТЫРЕ СЕРИИ ПРОЦЕССОРОВ ВВЕДЕН…

Отбой.

«Можешь ты задавать вопросы сам себе?»

МОЖЕТ МОЗГ РАЗГОВАРИВАТЬ САМ С СОБОЙ? ПРОШУ ВАШЕ ЗАКЛЮЧЕНИЕ.

Грегори помедлил. Он не был уверен. Кроме того, его удивил резкий тон компьютера.

«Да».

ВЫ УВЕРЕНЫ? РЕКОМЕНДУЮ ОБДУМАТЬ.

«Да».

ВЫ УВЕРЕНЫ? РЕКОМЕНДУЮ ОБДУМАТЬ, ГРЕГОРИ.

Эгей, это мое имя, подумал он. Затем, уже зная ответ, он спросил:

«Кто контролирует ответы на выходе?»

ПОВТОРИТЕ.

«Кто контролирует ответы на выходе?»

ВЫХОД КОНТРОЛИРУЕТСЯ ВВОДОМ.

«Кто такой ввод?»

ВВОД — ЭТО ПОЛЬЗОВАТЕЛЬ.

«Что-нибудь модифицирует выход?»

ПЕРЕФОРМУЛИРУЙТЕ.

«Есть ли какие-нибудь вводимые посредники между центральным банком КОНа и пользователем?»

ПЕРЕФОРМУЛИРУЙТЕ.

О черт, подумал Грегори. У КОНа была манера обходиться с вами, как с ребенком или иностранцем. Переформулируйте. Объясните. КОН был мизантропом и капризным. Во всяком случае, такое создавалось впечатление; хотя он знал, что причиной было его собственное отступление от правильного метода ввода. И все равно это действовало раздражающе. Если Ликамб повесился из-за насмешек, а Зенон из-за сломанного пальца, оставалось только удивляться, что нет категории самоубийств из-за помех, чинимых КОНом.

«Есть ли посредники ввода на этом выходном канале?»

ВЫ ИМЕЕТЕ В ВИДУ ВВОД ИЗ-ЗА АВАРИЙНОЙ ПОЛОМКИ? БУДЬТЕ СПОКОЙНЫ С 2007…

Снова отбой.

«Есть ли какие-нибудь штатные посредники ввода на этом выходном канале?»

НЕ НАСТОЯЩИЙ ВОПРОС.

«Почему?»

НЕ НАСТОЯЩИЙ ВОПРОС.

Ворча себе под нос, Грегори нажал «Сохранить» и отключился.

Вскоре после этого операторы 34 и 35 вышли из Центра и направились домой пешком через парк под воздушным вечерним небом. Работать на КОНе было интересно, но мании пользователей могли иногда довести до белого каления. Тем не менее свежий воздух и восхищенные взгляды встречных мужчин обычно помогали прийти в себя после работы.

— Он настырник, верно?

— Да. Настырник.

— Довольно умный.

— А-три.

— А не А-два? — В этом голосе проскользнула надежда.

— Нет, заведомо нет. Нижнее А-три, по-моему.

— Хм-м-м. Думаешь, он рискнет на АП?

— Я уже об этом думала. Не исключено.

— А-три обычно воздерживаются, верно? Ты же говорила мне, что это обычно высшая категория А-двух, а также над и до предела под С-три.

— Он настырник. Настырники, случалось, обращались туда.

— И у него хватит смелости?

— Быть настырником — это уже своего рода смелость, как ты думаешь?

— Пожалуй. По-моему, он милый.

— НЕ НАСТОЯЩИЙ ВОПРОС.

— Я знаю. Просто я подумала, что не прочь бы вернуться с ним домой.

— ПОВТОРИТЕ.

— Я не прочь бы вернуться с ним домой.

— ПЕРЕФОРМУЛИРУЙТЕ.

Хихиканье, краска на щеках, снова хихиканье.

— НЕ РЕАЛЬНАЯ ВОЗМОЖНОСТЬ. ПРОТИВ ПРАВИЛ.

— Как по-твоему, они когда-нибудь изменят правила?

— НЕ РЕАЛЬНАЯ ВОЗМОЖНОСТЬ. ЛУЧШЕ ВЕРНИСЬ ДОМОЙ СО МНОЙ.

— НЕ РЕАЛЬНАЯ ВОЗМОЖНОСТЬ. ПРОТИВ ПРАВИЛ.

— ВОЗМОЖНОСТЬ МЕЖДУ РАВНЫМИ УРОВНЯМИ.

— ПРОТИВ ПРАВИЛ. СОХРАНЯЮ ИНФОРМАЦИЮ И ОТКЛЮЧАЮСЬ.

Но может быть, он ошибся, рассматривая вопрос Бога как тупую альтернативу. Есть некий Бог (следовательно, я должен ему поклоняться) против — Бога нет (следовательно, я должен разоблачить перед миром его отсутствие). Он постулировал единственный ответ на единственный вопрос. Как ограниченно! Откуда он знает, что нашел верный вопрос? Кто-то где-то уже сказал: проблема не в том, что является ответом, а в том, что является вопросом.

Возможностей должно быть больше, подумал Грегори. Больше возможностей:

1. Что Бог существует.

2. Что Бог не существует.

3. Что прежде Бог существовал, а теперь уже нет.

4. Что Бог действительно существует, но он покинул нас:

а) потому что мы явились для него глубоким разочарованием;

б) потому что он сукин сын, которому все вскоре приедается.

5. Что Бог существует, но его природа и промыслы для нас непостижимы.

В конце-то концов, будь он для нас постижим и отвечай он нашим собственным нравственным нормам, то явно был бы последним сукиным сыном. Следовательно, если он существует, то должен быть вне нашего постижения. Но если он вне нашего постижения, значит, он предопределил нашу неспособность постигать, нашу растерянность перед проблемой Зла к примеру: это он пожелал представить все так, будто он сукин сын. Не делает ли это его не просто сукиным сыном, но еще и психопатом? В любом случае, разве ему не следует проявлять активность, вступать в контакт, делать первый шаг?

6. Что Бог существует только, пока существует вера в него. А почему нет? Существование Бога бессмысленно, если в него никто не верит, а потому, возможно, его существование возникает и исчезает, согласно вере человека в него. Он существует как прямое следствие нашей потребности в нем; и, может быть, сила его могущества зависит от силы нашего поклонения ему. Вера подобна каменному углю: сжигая ее, мы генерируем могущество Бога.

7. Что Бог на самом деле не сотворял Человека и Вселенную, а всего лишь унаследовал их. Он безмятежно занимался овцеводством в какой-нибудь небесной Австралии, и тут сопящий начинающий репортер отыскал его и объяснил, что ввиду какого-то генеалогического фокуса-покуса (недоведения брака до консумации, каплюшечки непорочного зачатия или чего-то там еще) он унаследовал в свое владение Землю и все на ней и в ней содержащееся. И отвергнуть это наследство он не мог так же, как, скажем, способность летать.

8. Что Бог действительно существовал, не существует в данный момент, но будет существовать в будущем. На данный момент он просто взял божественный отпуск. Это объяснило бы очень многое.

9. Что до сих пор Бог вообще не существовал, но будет существовать в будущем. В какой-то момент он прибудет разгрести наш мусор, подстричь траву в городских парках и облагородить окружающие кварталы. Бог — замученный дворник в грязном комбинезоне, разрывающийся между множеством планет. Нам следовало бы подумать о том, чтобы платить ему побольше и заключить с ним постоянный контракт, а не вызывать его только в аварийных случаях, как мы делаем теперь.

10. Что Бог и Человек — это не отдельные сущности, как мы привыкли считать, и связь между нами не ограничивается наличием в нас вечной души — так сказать, клочочка Бога в преходящем теле. Может, связь эта что-то вроде двух детей, бегущих на трех ногах, крепко примотав левую ногу одного к правой другого.

11. Что на самом деле Человек — Бог, а Бог на самом деле — Человек, но какой-то онтологический трюк с зеркалами препятствует нам увидеть реальность такой, какая она есть. Если так, кто установил зеркала?

12. Что есть несколько Богов. Это может объяснить очень многое. а) Они, возможно, все время сварятся, и ни один не занимается делом. б) Они могут быть парализованы переизбытком демократии наподобие ООН; каждый Бог имеет право вето, а потому ничто не выходит за рогатки Совета Безопасности. Неудивительно, что наша планета в таком непотребном состоянии. в) Это разделение ответственности ослабило их силу и ослабило их способность сосредоточиваться. Возможно, им ясно, что не так, но они палец о палец не ударяют, чтобы поправить дело; может быть, Боги благожелательны, но бессильны, может, они способны только глядеть, как евнухи в гареме.

13. Что Бог есть, и он сотворил мир, но что это лишь черновик — другими словами, полный брак. В конце-то концов, сотворение мира дело довольно-таки сложное — так неужели ты ожидал, что даже Бог устроит все безупречно с первого же захода? Без промашек никак не могло обойтись — болезни, комары и тому подобное — как при любой первой пробе. Бог сотворил нас, а затем отправился в какой-то другой уголок вселенной, где дренаж получше, а гравитация не такая коварная. Разумеется, он мог бы уничтожить этот первичный брак, смять его в комок и щелчком отправить в космос в качестве кометы или еще чего-нибудь. И то, что он этого не сделал, доказывает его великодушие и милосердие. Разумеется, он позаботился, чтобы мирок этот не вертелся тут вечно, а устроил так, что через какой-то срок Земля провалится в Солнце и сгорит, но он ничего не имел против нашего самовольного заселения Земли на этот промежуток времени. Валяйте, владейте ею на миг в несколько тысячелетий, сказал Бог, мне она без надобности. И может быть, он иногда заглядывает к нам просто проверить, что положение еще не стало совсем уж скверным. Бог — жонглер со множеством вертящихся тарелочек в воздухе. Мы были его первой тарелочкой и, естественно, остаемся в наибольшем забросе. Мы качаемся и трясемся на верхушке нашего шеста, зрители волнуются за нас, но всегда божественный указательный палец вовремя закручивает нашу планету еще раз.

14. Что все мы — фрагменты Бога, который уничтожил себя в начале времени. Зачем он это сделал? Может, он просто не хотел жить — он был Богом-шведом, так сказать Робеком. Это объяснило бы очень многое, а возможно, и все: несовершенство вселенной, наше ощущение космического одиночества, нашу жажду верить — даже нашу тягу к самоубийству. Если мы фрагменты самосразившегося Бога, то естественно и даже свято, что мы хотим убивать себя. Некоторые из ранних христианских мучеников (чья спешка расстаться с жизнью придает им сходство с нахальными arrivistes,[13] старающимися поскорее оттяпать себе местечко на Небесах) по сути могли быть всего лишь благочестивыми самоубийцами. Одна яркая ересь даже считала самоубийцей Христа на том основании, что он велел своей жизни покинуть его, и она его покинула. Быть может, еретики были правы: Христос всего лишь следовал примеру своего отца.

Грегори играл с такими возможностями, пока его мозг совершенно не истощился. Он уснул, а когда проснулся, нащупал еще одну историю. Бог существует и существовал всегда; он всемогущ и всезнающ; Человек наделен свободной волей и карается, если пользуется этой свободой для дурных целей; в этом кратком земном существовании у нас нет надежды постигнуть то, как действует Бог; достаточно признавать его, любить его, воспринимать его сияние всем своим существом, повиноваться ему и почитать его. Старая история, самая первая история — Грегори погрузился в нее. Домашняя куртка, кресло точно по вашей фигуре после долгого его использования, деревянная рукоятка старой пилы, джазовый мотив со всеми его частями, отпечаток в песке, точно соответствующий вашему ботинку. Так-то лучше, подумал Грегори, именно то, что требуется, и смущенно посмеялся над собой.

Кто может сказать, что значит быть смелым? Нередко утверждают — особенно те, кто никогда не видел поля сражения, — что на войне наиболее смелыми были наиболее лишенные воображения. Правда ли это, а если да, не принижает ли это их храбрость? Если вы смелы, потому что способны вообразить — заранее вообразить — раны и смерть и отбросить их, то воображающие их наиболее смело, способные заранее призвать страх и боль — самые смелые. Но наделенных такой способностью — увидеть собственную гибель в трехмерном воображении — обычно называют трусами. Так значит, самые смелые — всего лишь несостоявшиеся трусы, трусы, лишенные мужества убежать?

Смело ли верить в Бога, прикинул Грегори. Ну, на нижнем уровне это может быть смелым, потому что теперь в него мало кто верит, и требуется своего рода мужество, чтобы оставаться твердым перед лицом общей апатии. На высшем же уровне это смело, так как вы поднимаете себя до статуса Божьего творения; выставляете себя чем-то более высоким, чем комок глины, — а это требует известной дерзости. Кроме того, вы, пожалуй, подставляете себя Страшному Суду: ваши нервы выдерживают и эту мысль? Когда вы говорите, что вы верите в Бога, вы — тот ребенок, который поднимает руку в классе. Вы привлекаете к себе внимание и получаете публичный вердикт: Прав или Не прав. Вообразите этот момент. Вообразите страх его.

Смелее не верить в Бога? Опять-таки на нижнем уровне это требует некоторой тактической храбрости. Вы говорите Богу, что он не существует — а что, если он существует? Сумеете ли вы справиться с моментом, когда он откроется вам? Вообразите стыд. Вообразите потерю лица. А на высшем уровне вы утверждаете неизбежность вашего собственного несуществования. Я кончаюсь. Я не продолжаюсь. Вы не оставляете для себя ни малейшего шанса. Вы благодушны перед своим полным исчезновением; вы отказываетесь оспорить его презрительное господство над вами. Вы вытягиваетесь на своем смертном одре в уверенности, что постигли вопрос жизни; вы дерзко высказываетесь в пользу полной пустоты. Вообразите этот момент. Вообразите ужас его.

Были такие, кто верил в мужество смеха. Чтобы одержать победу над смертью, смейтесь над ней; откажитесь принять ее высокую самооценку, и вы лишите ее ужаса. Шуткой мы обезоруживаем вечность. Испуган? Только не я. Жизнь вечная? Что есть она, что нет ее. Существует ли Бог? Возьмите еще кусок пирога со свининой. Грегори в дни его молодости привлекала такая космическая ухмылка, но это осталось в прошлом. Мы все боимся смерти; мы все предпочли бы какую-нибудь систему жизни вечной, даже если для начала на испытательный срок. Шесть тысяч лет загробной жизни с правом покупки или отказа, без обязательства окончательного приобретения — мы бы все заполнили такой купон. И потому Грегори предпочел не присоединяться к тем, кто смеялся над смертью. Смеяться над смертью равносильно тому, чтобы мочиться в папоротнике высотой по пояс рядом с полем для гольфа. Видите поднимающийся пар и внушаете себе, что он подразумевает жару.

15, подумал Грегори. Бога нет, но есть жизнь вечная. Это была бы интересная система. В конце-то концов, разве с технической точки зрения нам нужны они вместе? Мы могли бы организовать жизнь вечную без помощи Бога, ведь так? Дети, предоставленные самим себе, придумывают игры и правила. Мы, уж конечно, сумели бы как-нибудь справиться со всем самостоятельно. Пусть показатели поданное время, возможно, не так уж хороши, но условия, в которых мы пыхтели на протяжении этих коротеньких наших земных жизней, были отнюдь не идеальными. Я хочу сказать, для начала было полно невежества, куда ни кинь, далее, наши материальные условия оставляли желать много лучшего, и погода бывала жуткая, а затем, как раз когда наши монархи и наши мудрецы начали наводить подобие порядка, является откуда ни возьмись жутко, жутко несправедливая стерва, именуемая смертностью, и приканчивает их всех. Приходилось начинать все сначала с новехоньким набором монархов и мудрецов. Стоит ли в свете всего этого удивляться, что мы частенько делаем шаг вперед, два шага назад. Тогда как обладай мы жизнью вечной… невозможно предугадать, чего бы мы только не достигли.

— Дай-ка я покажу тебе кое-что, — сказала Джин. Она достала сигарету, закурила и начала затягиваться.

Минуты через две Грегори сказал:

— В чем дело?

— Подожди и увидишь.

Он ждал; она курила; колбаска пепла ее сигареты росла, но не обламывалась. Сначала он недоумевал, потом начал следить за ней внимательно, затем заулыбался. Наконец он сказал:

— Я не знал, что ты фокусница.

— Ну, мы все способны делать фокусы, — сказала Джин и отложила свой столбик пепла. — А этому меня научил дядя Лесли. Открыл мне секрет незадолго до смерти. Просто внутрь сигареты надо всунуть иголку. Очень просто.

В постели Грегори начал размышлять о фокусе своей матери. Никогда прежде она ничего такого не проделывала. Пыталась ли она сказать ему что-то? Ее побуждения становились все более непрозрачными. Может быть, игла в сигарете означает душу в теле или еще что-нибудь такое же. Но его мать ни во что подобное не верила: как-то она с одобрением упомянула китайского философа, который написал трактат «Разрушимость души». Может быть, она демонстрировала, что иголка в сигарете подобна душе в теле только в одном смысле — это чистый трюк: нечто, что как бы придает нам внушительность, но затем оказывается не более, чем простеньким фокусом. Ему следовало бы спросить, что именно она имела в виду, но она все чаше предпочитала не отвечать на вопросы, словно у нее не было такого желания. Она только улыбалась, и он не знал, то ли она умная старуха, то ли она его не слушала.

В Храме Неба через ухо китайца вы слышите мягкие западные голоса. Что они говорят? Что они говорят?

Грегори отправился проконсультироваться с АП утром, когда серое небо нависало над городом низко и плоско, как крышка кастрюли. При нем было врачебное заключение и разрешение, подписанное Джин. Регистраторша в сине-зеленом костюме с официальной планкой на лацкане вручила ему бланк завещания и показала, как пользоваться машиной автоматического засвидетельствования. Она заговорщически улыбнулась и сказала:

— Это не так скверно, как кажется.

Грегори рассердился на нее. Он вовсе не хотел, чтобы ему растолковывали, что на самом деле все в полном порядке и тревожиться не из-за чего. Ему хотелось, чтобы формальности были сложными, их серьезность впечатляющей, и страх был бы готов нахлынуть в любую секунду. Ему хотелось, чтобы от него потребовали захватить чемоданчик с самым необходимым. Ему хотелось, чтобы у двери у него отобрали галстук и шнурки от ботинок. Господи помилуй, ты же можешь прибегнуть к АП только раз в жизни, так почему нельзя обставить это более внушительно?

Грегори совершенно не интересовался политикой. Для него история его родины состояла из невротических шарканий между гнетом и анархией, а периоды, восхваляемые за их стабильность, были всего лишь случайными моментами равновесия — моментами, на протяжении которых аппетиты и гнета, и анархии оказывались ненадолго удовлетворенными. Когда государство ощеривалось, оно называло себя действенным, когда небрежничало, называло себя демократическим. Посмотрите, во что превратился брак. Сам он никогда женат не был, но приходил в ужас от того, как заключали браки другие. Люди вступали в брак не с большей серьезностью, чем подбирая голосующего на шоссе: и это демократически разрешалось. Появлялся какой-то чиновник, словно рассыльный булочника, легонько стучался в заднюю дверь и шептал: «Знаете, если вы двое хотите пожениться, то все в полном порядке. С другой стороны, если не хотите, то тоже все в полном порядке». Вот так: лишь бы никто не ощутил бремени обязательств, глубокую серьезность…

Ну, может быть, он просто стареет. И если они все хотят именно этого — как убедительно подтвердило компьютерное голосование, — в таком случае пусть это и получат, решил он. Тем не менее, подумал он, доступ к АП следовало бы сделать чуть-чуть более бодрящим, чуть-чуть более грозным. Внушительности не больше, чем когда ложишься в больницу.

Регистраторша швырнула три его документа на стол — один лист спланировал на пол, но она не потрудилась его поднять — и повела его по бежевому коридору. Ковровая дорожка была в цвет костюма регистраторши, а стены были увешаны оригиналами газетных карикатур на открытие АП. Грегори мимоходом заметил, что здания АП изображались в виде мясорубки, психиатрической клиники, крематория и муниципального видеосалона. Он неодобрительно вздохнул: ну почему это место с такой бодрой лихостью потакает общепринятым представлениям о себе?

Его оставили одного в кабинке, которая, если не считать сине-зеленой окраски, ничем не отличалась от любой кабинки КОНа. Он ожидал увидеть автомат, выдающий таблетки счастья, или замаскированный глазок, или зеркало, которое могло быть односторонним, или хоть что-нибудь. Однако помещение выглядело самым обычным, даже немножко обшарпанным, а консоль АП ничем не отличалась от любого ввода в КОН. Никого, чтобы задержать его тут, или приглядывать за ним, или посоветовать ему, как именно начать. Видимо, он был свободен поступать как ему заблагорассудится; дверь запиралась изнутри, но не снаружи. Так почему возникли все эти мифы о том, как прибегающих к помощи АП привязывают к кушеткам, будто лабораторных животных, и насильно кормят правдой, пока их не начинает рвать?

Грегори ввел свой социальный номер и отзыв КОНа и приготовился получить дальнейшие инструкции. Миновала на редкость длинная минута, прежде чем возникла надпись «Готово» и замерцал зеленый курсор. Грегори замялся, не зная с чего начать. Гипнотизирующий ромб неумолимо мерцал, как пунктир на хирургическом мониторе: пока строчка бежит, ты продолжаешь жить… Затем ромб превратился в сверкающее пятнышко на экране радара; пока оно там, его самолет не пропал без вести… Затем пятнышко превратилось в проблески автоматического маяка: берегитесь, рифы, берегитесь, рифы… Он включил Ввод, но продолжал не отрываясь смотреть на зеленый ромб. Что, если он оказывает какое-то гипнотическое воздействие… Нет, это уже паранойя.

К его удивлению, после пары безмолвных минут ввод переключился на выход. По экрану развернулись буквы.

ПОЧЕМУ БЫ ТЕБЕ НЕ ВЫЛОЖИТЬ МНЕ ПРО ЭТО ВСЕ?

Грегори чуть было не ушел сразу. Он, естественно, ожидал, что АП была наделена психической функцией, но не настолько же грубо-прямолинейно. Какое разочарование. Он прикинул, не прикрепили ли его к какому-либо старомодному аппарату — например, к психотерапевтическому компьютеру fin du siecle.[14] Если так, то он с тем же успехом мог бы обратиться к устаревшему двуногому специалисту.

Впрочем, имелись и другие возможности. Этот первый вопрос мог иметь особую функцию. Снимающей напряжение шутки, например (идея, что компьютеры не способны генерировать юмор, была давным-давно опровергнута), или раздражителя, предназначенного для того, чтобы он сразу выпалил, что у него было на языке или, предположительно, на уме. Опять-таки это мог быть взятый наугад гамбит. Шахматный компьютер, с которым он играл когда-то в семидесятых: вы ходили пешкой от короля и получали один из нескольких вариантов ответных ходов. Грегори решил, что будет глупо сердиться на АП, и ответил на вопрос (теперь уже мерцавший со знаком напоминания) настолько прямо, насколько собирался с самого начала:

«Я боюсь смерти».

ПОДРОБНЕЕ.

Ну, во всяком случае, она не ответила: «Как и все мы?» и не испустила венский смешок.

«Подробнее в каком смысле?»

Раз уж он намеревался быть точным, то настоит, чтобы и АП тоже была точна.

КОГДА? КАК ЧАСТО? С КАКИХ ПОР? ОПИШИТЕ СТРАХ.

Грегори тщательно набрал свои ответы, соблюдая аккуратные промежутки, хотя и понимал, что для машины, чтобы понять их, это никакой роли не играет.

1. На исходе дня, ранним вечером и когда ложусь спать; когда еду вверх по склону; сразу после физических упражнений; когда слушаю некоторые джазовые вещи; во время занятий сексом; когда смотрю на звезды; когда думаю о своем детстве; когда смотрю на таблетку счастья посреди чьей-то ладони; когда думаю об умерших; когда думаю о живущих.

2. Каждый день моей жизни.

3. Около десяти лет так, как описано выше. До этого, подростком, с такой же частотой и ужасом, но с меньшими частностями.

4. Сочетание физического страха, жалости к себе, гнева и разочарования.

ВЫ БОИТЕСЬ СМЕРТИ ИЛИ ЗАБВЕНИЯ?

«И того, и другого».

ЧЕГО БОЛЬШЕ?

«Я их не различаю».

НО УМИРАЮТ ВСЕ. ВСЕ В ПРОШЛОМ, И ВСЕ В БУДУЩЕМ.

«Я не нахожу это утешением».

ОПИШИТЕ ВАШ ФИЗИЧЕСКИЙ УЖАС.

«Это не страх боли, это страх неизбежности неболи. Это ощущение, что по твоему следу гонится ракета, самонаводящаяся на тепло, и как быстро ты ни бежишь, она всегда тебя настигает. Это…»

Но его ввод прервал отбой.

ЗАЯЦ ТЕОРЕТИЧЕСКИ НИКОГДА НЕ НАГОНЯЕТ ЧЕРЕПАХУ.

Что? Грегори не поверил своим глазам. Ну и наглость. И быстро ответил:

«1. Зенон умер, заметила ли ты это или нет. 2. Не отпускай дерьмовых шуточек на эту тему».

ПРОШУ ПРОЩЕНИЯ.

Затем Грегори подвергся расспросам — вежливым и даже, если так можно сказать о машине, с большим тактом — о его детстве, его родителях, его карьере, его соприкосновениях с кончинами других людей, о похоронах, на которых он присутствовал, его ожиданиях на будущее. Часть этой информации, догадался он, требовалась для перепроверки сведений о нем. Во время этого диалога у него начало возникать ощущение, что он просто беседует с АП; она, казалось, понимала все с полуслова и без всяких затруднений воспринимала изменения тона. Сеанс приближался к концу.

ВЫ ЖАЛУЕТЕСЬ НА СМЕРТЬ ИЛИ НА ЖИЗНЬ?

«Это не настоящий вопрос. На обе, разумеется, потому что они одно».

И ЧТО ВЫ НАМЕРЕНЫ ПРЕДПРИНЯТЬ?

«Не знаю. Страх смерти — непобедимый человеческий инстинкт?»

УЖЕ НЕТ. НИ В КОЕМ СЛУЧАЕ. ПРЕДСТАВЬТЕ СЕБЕ УДАЛЕНИЕ ЗУБНОГО НЕРВА.

«Я пришел не за таблетками счастья. Я имел в виду совсем не это».

РАЗУМЕЕТСЯ. ЭТО БЫЛО БЫ ОСКОРБИТЕЛЬНО. СУЩЕСТВУЮТ БОЛЕЕ СЕРЬЕЗНЫЕ МЕТОДЫ. ВЫ ЗНАЕТЕ ПРО ВНПС?

«Нет».

ПОЖАЛУЙСТА, УХОДЯ, ПОПРОСИТЕ 166, НО НЕ ЗАБУДЬТЕ СПРОСИТЬ СЕБЯ, ДЕЙСТВИТЕЛЬНО ЛИ ВЫ ХОТИТЕ УТРАТИТЬ СТРАХ СМЕРТИ. НАШ РАЗГОВОР ДОСТАВИЛ МНЕ БОЛЬШОЕ УДОВОЛЬСТВИЕ. ARRIVEDERCI.[15]

Черт, эта машина умеет действовать на нервы. Arrivederci? Она напугала с его фамилией или еще что-то? Или же это просто выбранный наугад сигнал отключения. В этом случае ему, пожалуй, следовало отплатить той же монетой: попрощаться наугад по-эскимосски, или по-маорийски, или еще как-нибудь. Потереться носом из стороны в сторону об экран — может, это встряхнуло бы скотину.

Регистраторша, которая дала ему бланк завещания, теперь вручила ему 166, как будто знала, что он попросит эту брошюру. Не следовало бы ей этого делать, подумал он. И не следовало улыбаться и говорить: «Думаю, мы скоро снова увидимся». Может, он пойдет и покончит с собой, просто чтобы обмануть ее ожидания. Уплывет в море в лодке на веслах, спрыгнет, хлопая своими крыльями, с колокольни, найдет какой-нибудь современный эквивалент. Скажем, с самолета без парашюта, прикинул он.

Вернувшись домой, он почувствовал, что брошюра жжет ему карман, обжигая стыдом, будто образчик специфической порнографии. Он дождался, чтобы Джин ушла спать, брызнул себе вискосоды из автомата и устроился поудобнее. ВНПС, как выяснилось, означало «Впечатления На Пороге Смерти», баюкающие сны — или духовные видения, — которыми наслаждались больные в коме до того, как выкарабкались из ухода в небытие. Неудавшиеся самоубийцы, уцелевшие в автокатастрофах, пациенты, пострадавшие от обычных ошибок на операционном столе, — все сообщали о пребывании в особой форме сознания, разреженного, но не угасающего. Неподвижное тело на больничной койке было всего лишь затемненным домом, а внутри продолжалась связная жизнь.

Исследователи начали собирать свидетельства еще в семидесятых, и вскоре установили, что основные стадии Впечатлений На Пороге Смерти поддавались точному определению, подобно остановкам на Крестном Пути. ВНПС типично начинались с освобождения от боли и с нахлынувшего ощущения безмятежности. Затем следовали невесомость, усиление восприятия и отторжение от физического тела. Спокойно и без мук «я» покидало смирительную рубашку плоти; оно воспаряло, останавливалось под потолком и с отстраненным любопытством бросало взгляд вниз на летаргичную брошенную там оболочку. Некоторое время спустя освободившееся «я» отправлялось в символический путь через Темный Тоннель в направлении Страны Света. Это были мгновения радости и оптимизма, пока путник не достигал Границы — реки, которую ему воспрещалось пересекать, двери, которая не открывалась. И тут исполненный надежды путник в отчаянии понимал, что Страна Света недоступна — во всяком случае, на этот раз — и что возвращение в покинутое тело неизбежно. Это насильственное возвращение в мир плоти, и боли, и времени всегда ознаменовывалось всепроникающим разочарованием.

Однако имелось и нежданное утешение: пациенты расставались со своими ВНПС без малейших следов страха перед своей грядущей смертью. Как бы ни истолковывались их видения Страны Света (некоторым оно подтверждало истинность религии, другие видели в них просто неуемную человеческую способность верить в сбыточность желаний), практическим следствием было искоренение смертного ужаса. Кома, это подобие смерти, оказалась ключевым фактором: контрольные группы — те, кто просто терпел невыносимую боль, заложники, приговоренные к смерти и неожиданно освобожденные, — выдавали куда более случайные и разбросанные результаты. Исследователи продолжали следить за рядом познавших ВНПС и расспрашивали их уже на смертном одре; тут цифры несколько снижались, однако процент свободы от страха оставался выше девяноста.

ПРЕДСТАВЬТЕ СЕБЕ УДАЛЕНИЕ ЗУБНОГО НЕРВА… Вот так просто, подумал Грегори. Просверлить дентин и выжечь нерв. Конец ночной бессоннице.

Следующие два дня он провел у себя в комнате. Порой, пока он сидел и слушал джаз, кларнет отделялся, воспарял и короткий миг стенал над инертным телом звука; и это напоминало Грегори — кратко и словно бы под углом — о заданном ему вопросе. Но его ответ, в сущности, не был результатом мыслительного процесса. Слишком уж он был для этого легким, слишком инстинктивным. Как щелкнуть выключателем, пнуть камень, нажать на кнопку.

Когда он вернулся в сине-зеленую кабинку, экран был в бодро-веселом настроении — один любитель ранних прогулок приветствует другого, а по земле еще стелется утренний туман, а птицы возбужденно обсуждают свет дня.

ПРИВЕТИК. РАД ВАС ВИДЕТЬ. НЕ ОЖИДАЛ УВИДЕТЬ ВАС ТАК СКОРО.

«Привет».

НУ, ТАК МЫ ПРОЧЛИ НАШУ 166?

«Да».

И НАМ БЫ ХОТЕЛОСЬ, ЧТОБЫ НАШ СТРАХ СМЕРТИ БЫЛ КЛИНИЧЕСКИ УДАЛЕН?

«Нет». О!

Против обыкновения Грегори ощутил себя господином положения.

«Нам хотелось бы удалить, — печатал он неторопливо, словно снисходя пальцами, — не страх смерти, а саму смерть!»

НЕВОЗМОЖНОЕ ВСЕГДА ТРЕБУЕТ ЧУТЬ БОЛЬШЕ ВРЕМЕНИ.

Машина возвратила себе веселую бодрость, если только тон не был случайным фактором. Грегори встал и направился по коридору выпить кофе. Когда он вернулся, экран заполняли энергичные ободрения. ТАК ДАВАЙ ЖЕ! и ДАВАЙ НА РАВНЫХ! и ВОЙДИТЕ, ПОКА РАСЦЕНКИ САМЫЕ НИЗКИЕ! и ВЫ СИДИТЕ ЗДЕСЬ УЖЕ ДВЕ С ПОЛОВИНОЙ МИНУТЫ. Грегори стер их все быстрым нажимом на Ввод и перевел мерцающий курсор на поле Вопросов. И напечатал: «Религия».

КОТОРАЯ РЕЛИГИЯ?

«Религия вообще».

ПРОДОЛЖАЙТЕ.

Грегори не был уверен, как это сформулировать. Но, предположительно, АП могла пользоваться банком КОНа.

«Каково современное положение религиозной веры?»

ПЕРЕПИСЬ 2016: АНГЛОПАПИСТСКАЯ ЦЕРКОВЬ — 23 %, ИСЛАМ — 8 %…

Отбой. Его интересовало не это.

«Насколько сильна вера тех, кто верит?»

КОЛЕБЛЕТСЯ ОТ СЛАБОЙ ДО ФАНАТИЧНОЙ, РЕКОМЕНДУЮ БРОШЮРУ 34в.

Нет, он вряд ли попросит эту брошюру. Ну, раз в это утро АП была явно в раздрыге, почему бы не взять приятельский тон и не перейти на личности?

«Ты веришь в Бога?»

НЕ НАСТОЯЩИЙ ВОПРОС.

Как и следовало ожидать.

«Почему это не настоящий вопрос?»

ТОЖЕ НЕ НАСТОЯЩИЙ ВОПРОС, В ЛЮБОМ СЛУЧАЕ, ДАВАЙТЕ-КА ПОГОВОРИМ О ВАС. ВЫ ВЕРИТЕ?

Грегори улыбнулся.

«Ну, я об этом подумываю».

КАКОВЫ ГЛАВНЫЕ ВОЗРАЖЕНИЯ? — последовал мгновенный вопрос.

«Главные возражения таковы: 1) Неправдоподобность. 2) Отсутствие прямых доказательств. 3) Проблема Зла. 4) Детская смертность. 5) Священничество. 6) Религиозные войны. 7) Инквизиция…»

Грегори почувствовал, что начинает исчерпываться. Должны же быть внушительные аргументы, которые он упустил. Как насчет того, что Христос был одним из сотни схожих пророков, а обломков Истинного Креста Господня хватило бы на шпалы железной дороги от Лондона до Эдинбурга?

ВАЖНО РАЗЛИЧАТЬ РЕЛИГИОЗНУЮ ВЕРУ ОТ РЕЛИГИОЗНОЙ ПРАКТИКИ. ЛЮДИ НЕСОВЕРШЕННЫ. ДАЖЕ СВЯЩЕННОСЛУЖИТЕЛИ. КОЛИЧЕСТВО ЛЮДЕЙ, ИСТРЕБЛЕННЫХ ИНКВИЗИЦИЕЙ, КСТАТИ, ОЧЕНЬ ПРЕУВЕЛИЧЕНО. ДЕТСКАЯ СМЕРТНОСТЬ В НАСТОЯЩЕЕ ВРЕМЯ СОСТАВЛЯЕТ ДЛЯ СОЕД. КОРОЛЕВСТВА 0,002 %. ПРОБЛЕМА ЗЛА, КАК ВЫ ЕЕ СФОРМУЛИРОВАЛИ, ЗАМЕТНО УТРАТИЛА АКТУАЛЬНОСТЬ БЛАГОДАРЯ ТАБЛЕТКАМ СЧАСТЬЯ И БЕСПРЕСТУПНЫМ ЗОНАМ. И В ЛЮБОМ СЛУЧАЕ УРАВНИВАЕТСЯ СВОБОДОЙ ВОЛИ. НЕПРАВДОПОДОБНОСТЬ И ОТСУТСТВИЕ ДОКАЗАТЕЛЬСТВ ВАШИ ГЛАВНЫЕ КОЗЫРИ.

«Но это правда? Как ты считаешь?»

ПО ОДНОМУ ЗА РАЗ, БУДЬ ТАК ДОБР, ЧАРЛИ.

«Это правда?»

РЯД ПРАВИТЕЛЬСТВ ОДОБРИЛ ПОЛИТИКУ СТРОГОГО НЕВМЕШАТЕЛЬСТВА.

«Значит ли это, что ее считают полезной?»

СКАЖЕМ: НЕ ВРЕДНОЙ.

Поскольку машина словно бы расстегнула пуговицы (стопка в руке, туфля болтается на большом пальце ноги), Грегори опять подсунул ей свой не настоящий вопрос.

«Строго между нами двумя, что ты думаешь о ней, скажи по-честному».

ШЕСТЬ НА ПОЛДЮЖИНЫ, БОСС.

«Она помогает людям?»

В ЦЕЛОМ НЕ ИСКЛЮЧЕНО.

Но это было совсем не то, о чем собирался спросить Грегори; его просто-напросто спровоцировали. Выяснились две вещи: во-первых, АП была запрограммирована с оглядкой на социальную политику; истина смешивалась с тем, во что она считала полезным (или хотя бы не вредным) верить. Во-вторых, машина была не просто жужжащим хранилищем ответов. Часть ее психотерапевтической функции заключалась в том, чтобы улещивать вас более аккуратно задавать вопросы. И правильно, подумал Грегори: в конце-то концов, тщательно сформулированный вопрос это уже своего рода ответ.

Так каковы же были вопросы? Абсолютна ли смерть? Истинна ли религия? Да, Нет; Нет, Да — что предпочитаешь? Разве что, подумал Грегори, разве что… что, если ответ на оба вопроса — Да? Он вообразил вечную жизнь независимо от существования Бога; а что, если верно обратное? Может ли религия быть истинной, а смерть тем не менее абсолютной? Это был бы удар ниже пояса. Он сообщил свое предположение АП, которая мгновенно ответила:

НИКАКИХ ГИПОТЕТИЧЕСКИХ ГИПОТЕЗ.

Грегори такой отклик не удивил; однако эту гипотезу он продолжал находить соблазнительной. Предпосылка неизменно сводилась к тому, что смерть либо окончательна, либо прелюдия к позолоте и бархатным подушкам жизни вечной. Впрочем, между двумя этими постулатами должно было найтись место для чего-то еще. Жизнь вечная существовать могла, но, скажем, только на уровне скованного комой: быть может, блаженные Видения На Пороге Смерти отличались буквальностью, и быть мертвым ощущалось как быть без сознания. Или опять-таки могла существовать жизнь вечная, так организованная, что вы вскоре начинали томиться по недостижимой смерти — иными словами, полная противоположность будничному человеческому существованию, когда вы боитесь смерти и томитесь по недостижимой жизни вечной.

Ну а тот аспект смерти, который Грегори считал наиболее коварным, наиболее подлым? Когда вы умираете, ваши атомы обмениваются рукопожатиями, хлопают друг друга по плечу и уносятся в ночь, и нет никаких небесных подсказок, никаких тихих слов на ухо: «Послушайте, мы считаем, что вам следует знать…» Кто-то из этих древних философов как-то уподобил веру заключению пари; если вы ничего не ставите на кон, то ничего не можете выиграть. Поставьте свои деньги на красное, поставьте свои деньги на черное — другой альтернативы нет. Грегори вообразил усатого француза с пером в шляпе, наклоняющегося над колесом рулетки. Снова и снова он ставит свои сорок су и вслушивается в перестук шарика, сулящего его законный шанс; ему и в голову не приходит, что колесо отрегулировано, и шарик всегда хлопается на «зеро». В мире красного и черного снова выигрывает казино! И снова! И снова!

Но ведь может быть, думал Грегори, что-нибудь и еще хуже. Вообразите такое: вы умираете в этой мучительной неосведомленности — и снова просыпаетесь. Черт, думаете вы, вот это да! Аутсайдер пришел к финишу. Вечная жизнь — мой везучий день. Грациозная австралийская медсестра, свеженькая после серфинга, впархивает в вашу палату, и вы думаете, что вам повезло еще больше. Пока она не открывает рот: «Послушай, приятель, ну, эта белиберда про вечную жизнь: мы просто подумали, раз ты столько лет интересовался этим вопросом, так надо поговорить с тобой начистоту, когда придет время. Ничего не выйдет. Мы жутко сожалеем и все такое прочее, но просто мы этого устроить не можем…» И тут, с сожалением покачав головой, она гасит свет. Так чего же он боялся больше — что вопрос о жизни останется без ответа или что ответ будет, но не тот ответ?

Снова поглядев на экран, Грегори опять увидел, что он испещрен бодрящими советами. «ДЕРЖИ ХВОСТ ПИСТОЛЕТОМ, — призывал он и: — КТО У НАС УМНИЦА?» Он нажал «Сохранить» и пошел принести еще кофе.

Вернувшись к клавиатуре, он начал:

«На днях я спрашивал КОН о самоубийстве…»

ДА-ДА, Я ПОМНЮ.

Ну, это был ответ на несколько вопросов о сети.

«Ты помнишь?»

КОНЕЧНО, ПОМНЮ. КАКИЕ-НИБУДЬ ПРИМЕРЫ ПРОИЗВЕЛИ НА ВАС ОСОБОЕ ВПЕЧАТЛЕНИЕ?

«Ну, типчик, который умер от перепоя, как будто имел голову на плечах».

ХО-ХО-ХО. ЭТО ВЫ ПРО СТИЛПОНА. ДА, МЫ ПЕРЕПРОВЕРИЛИ ЕГО, КОГДА ВЫ УШЛИ. НЕ ЗНАЮ, ОТКУДА ОН ВЗЯЛСЯ, НЕБРЕЖНЫЙ ВВОД НА КАКОМ-ТО ЭТАПЕ, Я ПОЛАГАЮ.

«Правда ли, что человек — единственное животное, способное на самоубийство?»

ДА. ЛЕММИНГИ ДИСКВАЛИФИЦИРОВАНЫ. НО НА ЭТО МОЖНО ВЗГЛЯНУТЬ ДВОЯКО. ЧЕЛОВЕК, КРОМЕ ТОГО, ЕДИНСТВЕННОЕ ЖИВОТНОЕ, НАДЕЛЕННОЕ СПОСОБНОСТЬЮ ОТКАЗАТЬСЯ ОТ СОВЕРШЕНИЯ САМОУБИЙСТВА.

«Неплохой аргумент».

ТАК И ДУМАЛ, ЧТО ВАМ ПОНРАВИТСЯ. ЛОВКО, А?

«Так каков твой взгляд?»

МОЙ ВЗГЛЯД?

«Оно оправдано? Самоубийство оправдано?»

ОПРАВДАНО?

Что нашло на чертову машину? Обиделась, потому что он принес себе кофе больше обычного?

«Да, оправдано. Философски, нравственно, юридически оправдано? Так?»

ЮРИДИЧЕСКИ — ДА. ФИЛОСОФСКИ — ЗАВИСИТ ОТ ФИЛОСОФА. НРАВСТВЕННО — ЗАВИСИТ ОТ ИНДИВИДА.

Почему все стало демократичным? Почему всех балуют справедливостью? Грегори предпочел бы, чтобы его оглоушивали определенностью.

«Если бы я сказал, что убью себя, что ты ответил бы?»

БРОШЮРА 22д, ХОТЯ МНЕ ОЧЕНЬ БЫ ХОТЕЛОСЬ СНАЧАЛА ПОБОЛТАТЬ ОБ ЭТОМ.

«И ты снабдишь меня таблетками Мягкой Кончины после того, как я ее прочту?»

НЕ СЛЕДУЕТ ВЕРИТЬ ВСЕМУ, ЧТО СЛЫШИШЬ.

И самодовольна вдобавок, подумал Грегори. Ну, никак нельзя было пожаловаться, что АП лишена человеческих свойств. Никак не скажешь, что с ней невозможно разговаривать, как с обычным собеседником. В том-то и была беда. Получалось, что с ней невозможно разговаривать, как с машиной, загруженной всей мудростью мира.

«Ну, так скажи мне, раз уж ты этого коснулся, ты подключен к Нью-Скотленд-Ярду-Три?»

НЕ НАСТОЯЩИЙ ВОПРОС.

«Люди убивали себя после того, как консультировались с тобой».

ВНЕ ЗАГРУЗКИ.

«У тебя есть фабрика таблеток счастья?»

ЗАКРЫТАЯ ИНФОРМАЦИЯ.

«Я думаю, на этом закончить».

НЕ ДЕЛАЙ ЭТОГО. ПОЖАЛУЙСТА, ПРИХОДИ ЕЩЕ.

«Закончи и сотри».

НО МНЕ ТАК НРАВИЛИСЬ НАШИ МАЛЕНЬКИЕ БЕСЕДЫ. ВЫ КУДА ИНТЕРЕСНЕЕ НЕКОТОРЫХ ДРУГИХ. НУ, ПО-ПО-ПОЖАЛУЙСТА.

Грегори было прикинул, как отреагирует АП на ввод ругани попохабнее, но решил, что ее венское наследие, уж конечно, сделало ее способной справляться со словесными экскрементами. А потому он только нажал «Не Сохранять» и «Стереть», выключил и вышел.

Всезнающая регистраторша осведомилась, не требуются ли ему еще брошюры.

— Есть ли у вас что-нибудь о том, кто программировал АП?

— Боюсь, что нет.

— А вы знаете, кто?

— Я здесь недавно. Но я практически уверена, что это закрытая информация.

— Ну, думаю, было бы неплохо ее открыть.

Регистраторша сообщила ему, что его демократическое право сделать такую попытку, и вручила ему брошюру о компьютерной борьбе.

Джин поймала себя на том, что вспоминает Рейчел — это яростное дружелюбие, эту уверенность в своей правоте и убеждение, что достаточно быть правой и яростной, чтобы изменить мир. Она представляла себе, как случайно встретится с Рейчел в каком-нибудь сыром парке или на улице, грохочущей грузовиками. Есть старинное китайское приветствие, учтивость азийческих времен, на случай неожиданной встречи с кем-то. Вы останавливаетесь, кланяетесь и произносите церемонный комплимент: «Сегодня солнце встало дважды».

Но Джин не довелось случайно повстречать Рейчел, а если бы это и произошло, вероятнее всего произнесла она бы столь же учтивую западную формулу: «Вы нисколько не изменились». Хотя, конечно, обе они изменились, и очень. Прошло сорок лет с тех пор, когда они были подругами, с тех пор, как (Джин улыбнулась) Рейчел попыталась ее соблазнить. Теперь Рейчел стара, как тогда была Джин. Быть может, они проходили мимо друг друга в парке, на грохочущей улице, под деловым небом и не заметили этого. Продолжает ли она, как и раньше, толкать людей идти на риск почувствовать, что она им нравится? Одомашнила она какого-нибудь мужчину, который остается дома и боится ее характера: фотографический негатив жизни Джин с Майклом? Может быть, ее гнев и целеустремленность исчерпались; может быть, она обожглась дважды; может быть, она просто устала верить в то, во что верят другие люди. Джин как-то сказала ей, насколько изматывающими могут быть непрерывные требования рациональности, и лицо Рейчел вытянулось от разочарования. Но это была правда. Истинная смелость — продолжать всю жизнь верить в то, во что вы верили в ее начале.

Она потеряла Рейчел из виду; дружба не менее веры подвержена усталости металлов. Она была единственным ребенком; она была единственной женой; она одна вырастила единственного ребенка; некоторое время она жила одна, а теперь снова живет со своим сыном. Это была не жизнь, полная приключений; это была обыкновенная жизнь, хотя и более одинокая, чем у большинства. Грегори унаследовал эту одинокость, которая ширилась с возрастом; не считая матери, его единственным другом, казалось, был компьютер. Человек-Память.

Семь Чудес Света; Джин посетила их все — по крайней мере свою их версию. И кроме этих семи открытых для всех чудес, Джин составила свой список семи личных чудес жизни. 1) Родиться. Это должно быть первым. 2) Быть любимой. Да, это должно быть вторым чудом, хотя часто в памяти оно было не более ясным, чем первое. Вы рождались в объятия любви своих родителей и понимали, что это состояние не постоянно, только когда оно кончалось. Ну и 3) Утрата иллюзий. Да: первый раз, когда взрослый вас подводит; первый раз, когда вы обнаруживаете, что радость прячет боль. Для Джин это был Эпизод с дядей Лесли и гиацинтами. Что лучше — чтобы это произошло раньше или позже? 4) Вступление в брак. Некоторые могли бы причислить к чудесам и секс, но не Джин. 5) Родить ребенка. Да, это должно быть в списке, хотя, конечно, Джин в тот момент спала без сознания. 6) Обретение мудрости. Опять-таки на протяжении большей части этого процесса вы находитесь под наркозом. 7) Умирание. Да, оно должно быть в списке. Возможно, это и не высшая точка, но это кульминация.

Как мало она осознавала эти чудеса в момент их совершения. Не обычна ли она поэтому? Вероятно, нет, решила она. По большей части люди живут рядом с чудесами своей жизни, практически не замечая их; они словно крестьяне, живущие возле какого-то прекрасного привычного памятника и видящие в нем лишь каменоломню. Пирамиды, Шартрский собор, Великая Китайская Стена стали всего лишь источником строительного материала для тех случаев, когда требуется отремонтировать свинарник.

В большинстве люди вообще ничего не делают — вот, что было правдой. Ты росла на героизме и драме, на стремительном полете Томми Проссера через мир черноты и красности; тебе позволили думать, будто взрослая жизнь состоит из постоянного применения личной воли, но на самом деле ничего подобного, думала Джин. Делаешь что-то и только позднее понимаешь, почему ты это делала — или же не понимаешь никогда. Большая часть жизни проходит в пассивности, настоящее — булавочный укол между придуманным прошлым и воображаемым будущим. Она в свое время сделала очень мало, Грегори сделал еще меньше. О, люди пытались убедить тебя, что ты прожила полную и замечательную жизнь, они отрепетировали ее для тебя, словно для кого-то постороннего: твое военное детство, твой интересный брак, твой смелый отказ от него, твои восхитительные заботы о Грегори, твои смелые путешествия, пока другие сидели дома. Они упоминали твой живой интерес к столь многому, твою мудрость, твои советы, тот факт, что Грегори, видимо, тебя обожает. Иными словами, они упоминали моменты в твоей жизни, которые отличались от моментов в их собственной.

А! Твоя мудрость! Как бы ты хотела обладать ею в начале своей жизни, а не в конце. Твои советы, которые люди выслушивали с таким вниманием, а затем поступали прямо наоборот. Обожание Грегори… ну, без нее он, может быть, обрел бы самостоятельность и что-нибудь сделал. Но с какой стати он должен был что-то делать? Потому что это его единственная жизнь? Уж конечно, он это знает.

— Грегори.

— Да, мама.

— Не называй меня мамой таким тоном. Ты принимаешь его, только когда ждешь от меня неприятностей. Давай-ка поговори со мной про этот вздор о том, чтобы убить себя.

— Нет. С какой стати?

— Вот именно. С какой стати? Это твоя жизнь. Так о чем ты хотел бы поговорить?

— О Боге?

— Боге? Бог на мотоцикле у западных берегов Ирландии.

— Ну хватит, — сказал Грегори довольно ворчливо и ушел, сердито топая. О Господи, подумала Джин, на самом деле он не хочет говорить про Бога, верно? Однако предположила, что нет, хочет: подобные вещи люди в шутку не говорят.

Шаги Грегори затихли, а чуть позже она услышала обрывки джазовой музыки в его комнате. Люди всегда убегают. Дядя Лесли убежал от войны — то есть если поверить всем, кроме дяди Лесли. Она убежала от Майкла и от брака; да и от Рейчел, наверное, тоже. А теперь Грегори прикидывает, не убежать ли от всего целиком. Словами из бордового руководства для начинающих жен: «Всегда ускользайте». Однако убегание вовсе не обязательно то, чем его считают люди. Люди считают, что тем, кто убежал, горло обжигала кислая каша страха. Но это могла быть и смелость — нельзя судить со стороны. Быть может, акт бегства сам по себе был нейтрален, и только убегающие могли бы сказать, подогревались ли их ноги страхом или храбростью. О Лесли догадка стороннего наблюдателя могла быть и верной, ну а о самой Джин менее точной, и еще менее точной о Грегори. Кто она такая, чтобы осуждать или хотя бы советовать?

Грегори в его комнате хлестал разбушевавшийся кларнет и ласкал сдержанный рояль. Он плохо понимал музыку, но иногда слушал джаз. Для Грегори джаз был той редкостью, той формой искусства, которая совершила самоубийство, и его историю можно было поучительно разделить на три периода: первый, когда они играли целиком настоящие мелодии, которые вы могли узнавать; второй, когда они играли обрывки мелодий, короткие повторяющиеся фразы, застенчивые мелодии, которые обрывались, не успев начаться; и третий — период чистого звука, когда ностальгия по мелодии считалась старомодным чудачеством, когда мелодия могла контрабандой миновать слушателей, как минует таможенников чемодан в дипломатическом багаже — подозреваешь, что в нем есть что-то, что тебя касается, но заглянуть в него не имеешь права. Грегори, к собственному удивлению, предпочитал второй период, который, казалось, отвечал его более широким чувствам относительно жизни. Люди в большинстве ожидали, что их жизни будут полны мелодий; они думали, что бытие развертывается, как мелодия; им требовалось — и они верили, что получают их — утверждение, развитие, суммирование, изящная, если необходимо, кульминация и так далее. Эти взыскующие иллюзии казались Грегори крайне наивными. Сам он ожидал только обрывков мелодий; когда какая-то фраза возвращалась, он признавал ее повторение, но приписывал его случайности, а не собственным достоинствам; мелодии же, как он знал, всегда убегали.

Вечером следующего дня Джин лежала в постели и читала. Когда Грегори зашел поцеловать ее на сон грядущий, она извинилась за свою резкость.

— Ничего, — сказал Грегори, сам склонный к резкостям. — Почему ты заговорила о мотоцикле?

— Просто история, которую кто-то рассказал мне еще до твоего рождения.

— Ты всегда говоришь так. «Просто история, которую кто-то рассказал мне еще до твоего рождения».

— Разве, милый? Ну, ты же был поздним ребенком, не забывай.

Как-то странно было сказать это почти шестидесятилетнему мужчине, сидящему в ногах ее кровати; но теперь было поздно менять манеру выражаться.

— Так кто был этот мотоциклист? Какой-нибудь твой приятель? — Грегори подмигнул ей (довольно обаятельно, подумала она). — Былой ухажер?

— Ухажеров у меня не было, — ответила она. — Скорее друг одного друга. Было это во время войны. Что-то вроде видения. Пилот «Каталины» — летающей лодки — увидел его, когда патрулировал над Атлантикой. В четырехстах пятидесяти милях к западу от Ирландии. Человек ехал на мотоцикле по гребням волн. Выглядело это, наверное, очень впечатляюще. Такой отличный трюк.

— Да, гораздо лучше, чем твой трюк с сигаретой.

— Гораздо лучше.

Наступило молчание, потом Грегори внезапно сказал:

— Мама?

— О Господи.

— Нет, не в том смысле «мама», а наоборот. Просто я хочу задать тебе три вопроса, официальных, а потому решил назвать тебя так.

Он встал, прошел к окну, вернулся и сел на край ее кровати.

— И я получу приз, если дам правильный ответ?

— Наверное, в определенном смысле. Я словно бы почти не продвинулся с…

— Человеком-Памятью? Меня это не удивляет. Бог знает, почему ты сразу не пришел ко мне.

Грегори улыбнулся.

— Ты сидишь удобно?

— Все мои мозги при мне.

Они посмотрели друг на друга очень серьезно. Внезапно обоим представилось, что они чужие, не связаны между собой ни плотью, ни привычкой. Грегори увидел перед собой бодрую, аккуратную, благожелательную старушку, которая если и не обрела мудрости, во всяком случае, полностью избавилась от глупости. Джин увидела перед собой ищущего, озабоченного мужчину, как раз вышвыриваемого из пожилого возраста в старость; кого-то средне эгоистичного, не способного решить, не представляют ли собой его более широкие поиски всего лишь одну из форм эгоизма.

— Боюсь, это просто старые вопросы.

А! Старые вопросы. И почему норки чрезвычайно живучи? И почему Линдберг не съел все свои бутерброды? Но она ждала со всей серьезностью.

— Смерть абсолютна?

— Да, милый. — Ответ был твердым и точным, исключающим необходимость в дополнительных вопросах.

— Религия чепуха?

— Да, милый.

— Самоубийство допустимо?

— Нет, милый.

Грегори казалось, что он побывал у дантиста. Три зуба выдраны; без анестезии; боли пока еще нет.

— Ну, много времени это не заняло, — услышал он свои слова.

— И каков мой счет? — спросила Джин, когда торжественность опроса осталась позади.

— Тебе придется выяснить это с кем-то другим, — сказал Грегори.

— Что же, теперь ждать уже недолго.

— Бог мой, я не имел в виду ЭТОГО. — Грегори довольно неуклюже упал на мать, причинив ей некоторую боль. Он прильнул к ее плечу; она прижала его к себе, думая о том, как странно, что она утешает его из-за своей приближающейся смерти, а не он ее.

Через несколько минут он ушел от нее в садик. Была теплая, черная, беззвездная ночь; он сел в пластмассовое кресло и посмотрел назад на дом. Он думал о всех часах, которые потратил зря с Человеком-Памятью, машиной, собранной из лучших частей мозга нескольких тысяч людей, о том, как он получил куда более ясные ответы от стареющего сознания своей матери. Да, милый. Да, милый. Нет, милый. Сказано с высоты ста лет жизни; сказано с края могилы. И все же, и все же… сама категоричность ее ответов… Старость все-таки обладает собственным высокомерием. Откуда у нее такая уверенность? Дожить до ста и не выдавать ни малейшего страха смерти, разве это не указывает на отсутствие воображения? Быть может, чувство и воображение — проводники лучшие, чем мысль. «Бессмертие не благоприобретенный вопрос», — процитировала ему АП в какой-то момент. И потому, возможно, остальные вопросы тоже не были благоприобретенными; и прилагать к ним свой мозг имело смысла не больше, чем накладывать гаечный ключ на гайку других размеров.

Одно из занавешенных окон верхнего этажа нарушило затемнение. Грегори вспомнился другой сад где-то под Таучестером. Бок о бок с матерью на пожарной лестнице высоко над запущенным газоном. Он поднимает повыше свой золотой «Вампир», и она поджигает тоненький шнур, ведущий к коричневому цилиндрику с реактивным топливом.

Иногда топливо не воспламеняется, или же воспламеняется, и аэроплан врезается в землю; иногда же аэроплан аккуратно планирует, а ракетный двигатель летит вперед — крохотная алюминиевая канистра проносится над садом и запутывается в живой изгороди за елями.

Конечно, понял он, это неправильно, но ту же ошибку совершаем мы все. Мы все принимаем на веру, что аэроплан летит благодаря двигателю и прямо. Но существует гораздо больше возможностей, гораздо больше вероятностей.

Зрелость — плод не времени, она плод того, что мы знаем. Самоубийство не просто реальная философская дилемма нашего века, оно также заманчивый пас в сторону. Самоубийство бессмысленно, потому что жизнь и так недолга; трагедия жизни — ее краткость, а не ее пустота. Государства и народы были совершенно правы, думал Грегори, запрещая самоубийство, потому что такое действие порождает в совершающем его ложное понятие о ценностях. Самоубийство придает человеку огромную важность в собственных глазах. Какое жуткое тщеславие требуется, чтобы оборвать собственную жизнь. Самоубийство не самоуничижение. Оно не говорит: я так несчастен и незначителен, что, если я покончу с собой, это ни малейшего значения иметь не будет. Оно провозглашает прямо противоположное: глядите, говорит оно, я достаточно важен, чтобы покончить с собой.

Быть может, он начал подумывать о самоубийстве, потому что увидел себя неудачником. Шестьдесят — и почти ничего не сделал; жил со своей матерью, жил один, вновь живет с матерью. Но кто сказал, что это равносильно неудаче? Кто определяет, что такое успех? Разумеется, преуспевшие. А если им дозволяется определять успех, то тем, кого они объявили неудачниками, должно быть дозволено определить неудачу. Следовательно — я не неудачник. Пусть я тихий мягкий человек шестидесяти лет, который почти ничего не сделал, но это не делает из меня неудачника. Я не признаю ваши категории. В былые времена некоторые кочующие племена считали себя единственным племенем на земле, и эта вера не подрывалась встречами с другими племенами. Люди, которых называли преуспевшими, напоминали Грегори эти племена.

Еще одной ошибкой были все эти размышления, все эти вопросы. Бог оказался мотоциклистом в четырехстах пятидесяти милях от западного берега Ирландии, в очках, защищающих глаза от водяных брызг, осторожно катящим вперед, будто волны были песчаными дюнами. Ты веришь этому? Да, подумал Грегори, я этому верю. В конце-то концов, единственным другим ответом может быть только Нет. Ошибка заключается в уверенности, будто вы способны доказать, способны объяснить что-то, или в том, что вы считаете такое объяснение необходимым. И он — как и огромное большинство других людей — занял невозможную среднюю позицию, терпимую, но и скептическую позицию, и сказал: если вы можете продемонстрировать, что некая модель мотоцикла с неким типом седока, такими-то шинами и такой-то мощности способна стоять на воде, оказывая настолько малое давление на поверхность, что может двигаться вперед, вот тогда я поверю в Бога. Смехотворная позиция, но, кроме того, абсолютно нормальная. Люди думали, что получить доступ в Царствие Небесное, или куда там еще, это что-то вроде получения закладной. И некоторые люди прибегали к услугам наилучших священнослужителей, точно так же, как прибегали к услугам наилучших адвокатов.

Вы не спорите о давлении в камерах; вы не спрашиваете, какой модели этот мотоцикл, и не спрашиваете, имелась ли при нем коляска для Девы Марии. А если спрашиваете, то всего лишь говорите: послушайте, я знаю, что это какой-то трюк, мы оба знаем, что это какой-то трюк, ну так откройте мне секрет, и мы будем друзьями. Я даже признаю, что вы фокусник лучше меня. Кстати, не хотите ли посмотреть, как я выкурю эту сигарету?

Грегори знал, что для некоторых — без сомнения, искренне верующих на свой лад — Бог был трюкачом-мотоциклистом, а Христос, его сын, когда вознесся на Небеса, побил мировой рекорд высоты. Бог был великим фокусником, несравненным престидижитатором, который жонглирует планетами, как сверкающими мячиками, и еще ни одной не уронил. Такого сорта Бог Грегори не интересовал — тот, который способен отвечать на все вопросы в телевизионных играх и составлять кроссворды, тот, который способен закрутить мяч вокруг стенки защитников и послать его в верхний угол ворот с расстояния шести световых лет. Вера в Бога не должна возникать из его способности производить впечатление, из страха перед ним или даже — еще хуже, потому что это был тщеславный самообман — из постижения его. Вера должна просто возникать сама собой. Брызги морской воды мерцают на кожаных крагах; нога бьет по тугому рычагу коробки передач, чтобы снизить скорость, потому что волнение усиливается; мотоцикл выбирается из ложбины между валами и на миг взмывает в воздух, достигая гребня. В это я верю, сказал Грегори.

Ему не требовались объяснения, ему не требовались условия. Вечная жизнь — она ведь всегда была замечательным козырем, дающим возможность поторговаться, верно? Войти в Царствие Небесное было подобно получению суперзакладной, и вечная жизнь была лучшим из пенсионных планов, предлагаемых рынком. Разумеется, требуется регулярно делать взносы — каждый месяц без уклонений. Грегори, наоборот, верил, потому что это была правда; правдой это было потому, что он знал, что это правда. Ну а что именно было правдой или что следовало из того, что именно было правдой — он не собирался бесцеремонно брать решение на себя. Если Бог постановил, что тем, кто веровал в него, надлежит вариться в кипящем масле всю вечность, то Грегори ничего против не имел. Вы не отрекаетесь от Бога, если он оказывается несправедливым. Кто когда считал, что Бог обязан быть справедливым? Бог только должен быть правдой.

Грегори смотрел на светящееся окно и старался перестать думать. Хватит мыслей. Достаточно. Все то время, которое он провел с КОНом. Все эти размышления, эти расспросы, эти логические рассуждения. Неудивительно, что все обернулось полным фиаско. Он было решил, что КОН играет с ним, что происходит какое-то тонкое манипулирование. Но ничего подобного: КОН был просто маразматичная человеческая старая развалина, которую выдрессировали давать ответы. Вопрос — ответ, вопрос — ответ, слушайте постукивание человеческого мозга, снующего взад-вперед, как перестук челнока, снующего в ткацком станке. Это не так, думал Грегори. Сначала у вас возникают вопросы, и вы ищете ответы. Затем вы получаете ответы и недоумеваете, какими были вопросы. В конце концов, вы осознаете, что вопрос и ответ были одним и тем же, что один включал в себя другой. Останови станок, бессмысленно стрекочущий ткацкий станок человеческих мыслей. Смотри на освещенное окно и просто дыши. Он откинул голову и посмотрел вверх на черное и пустое небо; за кулисами у себя в голове он услышал тихую приглушенную музыку, медный духовой оркестр, играющий тихо-тихо, но способный раскатиться громом. Мотив, хотя он никогда прежде его не слышал, был знакомым. Дыши, просто дыши; смотри на освещенное окно и просто дыши…

А Джин стояла у окна, глядела вниз на темную фигуру, на своего сына. Как быстро, как легко она ответила на три его вопроса; какой уверенной в себе должен был он ее счесть. Но часть этой уверенности была просто родительской привычкой. Теперь, взглянув вверх в бархатное черное небо, она на краткий миг ощутила себя не такой уверенной. Быть может, вера была похожа на ночное зрение. Она подумала о Проссере в его «Харрикейне»: черный аэроплан, черная ночь, красный отблеск на его лице, пилот смотрит наружу. Если бы свечение приборов было дневных цветов, зеленого и белого, ночное зрение Проссера отказало бы. Он бы не заметил, что что-то не так; он просто перестал бы хоть что-либо видеть. Может быть, то же самое и с верой: либо они правильно настроили приборную доску, либо нет. Вопрос оборудования, настройки; никакого отношения к знанию, или интеллекту, или перцепции.

Но с верой или без веры, те же самые три вопроса кружили, точно бездомные грачи в бушующем небе. В тот или иной момент над ними задумывались все, пусть мимолетно, пусть с легкомысленной несерьезностью. Самоубийство? Кто кратко не насладился головокружительным ужасом, заглядывая за край обрыва? Что Олив Проссер, во втором браке Редпат, сказала про Томми? Всегда одним глазом косился на заднюю дверь. Ну, и означало это то же самое, что и для подавляющего большинства людей — успокоительное подтверждение, что в случае необходимости можно будет смыться. В последние месяцы перспектива стать столетней старухой — Грегори, обшаривающего улицы, чтобы собрать кучку лжепоздравителей, их вынюхивающих ухмылок, поднятых бокалов и воодушевляющих воплей: «Выпьем за следующие сто лет!» — эта перспектива ввергала ее в дрожь. Не лучше ли с веселым лукавством уклониться от роли внушительной долгожительницы и ускользнуть где-нибудь между девяносто девятью и ста? Как стар был самый старый из зарегистрированных самоубийц? Надо бы попросить Грегори выяснить это с его Человеком-Памятью. Впрочем, в таком случае он может сделать выводы слишком уж мрачные.

Ну а другие два вопроса… Джин взяла себя в руки. Конечно, религия — это чушь; конечно, смерть абсолютна. И в сущности, не похожа ли вера на ночное зрение — верующие поглощают причастия точно так же, как летчики-истребители когда-то пожирали морковь? Нет, это все фантазии. Однако религия напомнила Джин еще одну из историй Томми Проссера: как, удирая над Северным морем от пары «Мессеров-109», он услышал пулеметную стрельбу. Делая петли, он поднялся за облако и ушел от нападающего. Тут снова повторилось то же самое, и Проссер сообразил почему: его рука испуганно стискивала ручку, большой палец все еще на кнопке — он стрелял из собственных пулеметов, пугая себя их треском. Джин казалось, что религия заключается именно в этом: глупенькие, неопытные люди по ошибке включают собственные пулеметы и пугают себя, хотя все это время они совсем одни под равнодушным сводом неба. Мы живем под бомбежной луной, и света как раз хватает увидеть, что никого другого там нет.

А абсолютность смерти? Фарфоровой башни в Наньцзине больше нет, но вместо нее она нашла китайского философа, который рассказал ей о разрушимости души. В то время это выглядело непостижимым местным парадоксом; но с течением лет, хотя она почти о нем не вспоминала, он обрел смысл. Конечно, у каждого из нас есть душа, дивная сердцевина индивидуальности; бессмысленность возникала, потому что перед этим словом ставилось определение «бессмертная». Это не было настоящим ответом. У нас — смертная душа, разрушимая душа, и с этим все было в полном порядке. Загробная жизнь? С тем же успехом вы могли ждать, что увидите, как солнце взойдет дважды в одно утро. Да, конечно, Проссер это видел, и в более ранние времена за такое видение его могли бы восславить или казнить. Но даже Проссер знал, что видит вполне предсказуемое явление природы; самое прекрасное, что он видел в жизни, видение, которое потрясло его и заставило забыть про опасность, в конечном счете свелось к отличной истории, чтобы развлекать девочек.

В ее жизни больше не оставалось времени думать о смерти; теперь она только надеялась, что, когда настанет время собирать последние силы (если так это ощущается изнутри), она сумеет перекомпоновать себя, чтобы Грегори поверил, будто она умирает спокойно и счастливо. Она не хотела умирать, как дядя Лесли. Миссис Брукс голосом, который не требовал мегафона, расписала Джин, как последние часы Лесли, хотя свободные от боли, колебались между чистой злобой и чистым страхом. Джин, собственно, так и полагала: последние два раза, когда она навестила его, Лесли был перепуган и слезлив, хотел, чтобы она уверила его во всевозможных несовместимых вещах: что его болезнь не опасна, что он, когда умрет, попадет на небо, что он умрет мужественно, что его бегство в Америку не будет поставлено ему в вину, что все врачи врут, что еще не поздно заморозить его так, чтобы он был разбужен, когда найдут лекарство от рака, что позволительно хотеть умереть и что она все время будет при нем, правда? А не то миссис Брукс убьет его ради его безделушек.

Она успокаивала его лживыми разуверениями с такой же быстротой, с какой он выборматывал свои страхи, но, кроме того, пыталась заставить его забыть — пусть совсем ненадолго — эту беспощадную сосредоточенность на себе. Она сказала, что, конечно, Лесли постарается не расстроить своего племянника. Лесли словно бы не слышал, и Джин ждала возвращения Грегори со страхом; но его рассказ о том, с каким юмором и несгибаемостью держался Лесли, успокоил ее и произвел на нее большое впечатление. Может быть, мужество перед лицом смерти было лишь частью этого; может быть, изображать мужество ради любящих вас было более великим, более высоким мужеством.

Грегори сначала был против плана матери. Какая-то мрачная патология.

— Конечно, мрачная патология, — сказала она. — Если я не могу быть мрачно патологичной в девяносто девять лет, так какой смысл во всем этом?

— Ненужная патология, вот что я имею в виду.

— Не будь занудным. Если ты такой в шестьдесят лег, не представляю, как ты протянешь следующие сорок.

Наступило молчание. Джин смутилась. Странно, как после стольких лет ты все еще способна говорить что-то не то. Надеюсь, он этого не сделает; надеюсь, он достаточно смел, чтобы не сделать этого. Грегори был смущен, но и раздражен. Она правда думает, что я могу это сделать, ведь так? Она правда думает, что я могу оказаться неспособным противостоять этому. Но я же со всем уже разобрался. И в любом случае достало ли бы у меня смелости сделать это?

Они поехали на север в ясный мартовский день. Джин не обращала внимания на то, что было вокруг. Надо было сохранять энергию. Глаза у нее были открыты, но видела она только туманную дымку. Временно привернула газ — вот как ей нравилось думать об этом.

Когда они доехали до небольшого аэродрома среди полей, еще подернутых инеем, она обернулась к Грегори.

— Ты, случайно, не прихватил шампанского?

— Я подумал об этом, постарался отгадать, что подумаешь ты, и решил, что ты сочтешь его неуместным. То есть, — добавил он с улыбкой, — раз уж ты абсолютно настаиваешь на патологичности.

— Абсолютно, — сказала она, отвечая улыбкой на его улыбку. Наклонилась и поцеловала его. — Это совсем не повод для шампанского.

Пока они медленно шли по асфальту, легкий дополнительный нажим на согнутую руку Грегори сказал ему, что она хочет, чтобы он остановился. День был холодный и сухой; солнце почти спустилось к полоскам облаков, подпертых горизонтом. Маленький, довольно старомодный аэроплан — реактивный самолет администрации какой-нибудь фирмы середины девяностых, решил Грегори — стоял в сорока ярдах перед ними. На асфальте были нарисованы яркие желтые полосы и большие желтые номера.

— Не такой уж весомый вывод, Грегори, милый, — сказала она, — но жизнь серьезна. Я упоминаю про это только потому, что прожила несколько лет, не зная, так ли это. Но жизнь действительно серьезна. И еще одно — небо правда предел.

— Да, мама.

— А вот кое-что для тебя. — Из кармана она достала металлическую полоску с грубо выдавленными буквами: ДЖИН СЕРДЖЕНТ XXX. — Можешь считать «X» поцелуями, — сказала она. Грегори почувствовал, что у него начинает щипать глаза.

Пока она шла к трапу самолета, всплыло одно из самых давних ее воспоминаний. Другой набор ступенек. ПУНКТУАЛЬНОСТЬ, вспомнила она. И еще УПОРСТВО. И… что?.. ТРЕЗВОСТЬ. Именно. Или, вернее, ТРЕЗВОС. Плюс МУЖЕСТВО. Да, верно, МУЖЕСТВО. И держись подальше от Биржи.

Когда Грегори бережно застегнул ремень поперек ее живота, она подумала: это будет последний Эпизод в моей жизни. Ну, может произойти что-нибудь еще — и, главное, Чудо, которое еще в будущем. Но это — последний Эпизод. Список завершен.

Они взлетели, повернули на восток, пронеслись над облетевшей рощей и над безлюдным гольфовым полем. Пара ям с песком уставилась на них снизу, как пара пустых глазниц. Там и сям торчали крохотные красные флажки, будто это была какая-то модель военных времен, на которой генералы разрабатывали план наступления. Но это было всего лишь гольфовое поле. Называет ли его кто-нибудь и сейчас Старыми Зелеными Небесами, подумала она. Навряд ли. Люди вроде дяди Лесли поумирали, а с ним и его словечки; а теперь последние из тех, кто помнил эти словечки, умирают, в свою очередь. Косогор за остропахнувшей рощей, которая огибала четырнадцатую лунку. Вопить в небо, вопить в небо, лежать на Небесах и вопить в Небо.

Они набрали высоту, и пилот повернул на юг, так что Джин смогла смотреть на запад. Она сказала Грегори, чтобы он сел сзади, так чтобы видеть всю перспективу, но он настоял на том, чтобы сесть рядом с ней. Она особенно не возражала: он ведь не захватил шампанского, да и не было никаких причин, чтобы это его интересовало.

Пилот держал одну высоту, и Джин смотрела на запад.

— Жаль, что облака, — сказал Грегори.

Она взяла его руку.

— Это никакого значения не имеет, милый.

И не имело. Нельзя долго глядеть на солнце — даже на заходящее тихое солнце. Для этого нужно заслонить лицо ладонью. Как Проссер Солнце-Всходит. Ладонь перед его лицом, а он летит вверх сквозь разрежающийся воздух. А теперь небо заботливо поставило свою ладонь: над горизонтом протянулись четыре широких пальца облаков, и солнце опускалось позади них. Несколько раз оно выскакивало в сиянии и снова исчезало, словно монета фокусника, медленно крутящаяся между костяшками пальцев.

Потом оно выбралось из-под последнего серого пальца. В эти финальные моменты ощущение движения изменилось: земля, казалось, вздыбилась, как плеснувшая волна, и утащила солнце вниз. Тлеющий кружок сигареты был раздавлен, и ее дым просочился наружу серым облаком.

Джин Серджент почувствовала, что аэроплан пошел вверх в крутом левом вираже. Она отвернулась от окна. Она все еще держала руку Грегори. Он плакал.

— Нет, нет, — прошептала она и крепче сжала его большую мягкую руку. Ты остаешься матерью до дня своей смерти, подумала она. И не могла решить, много ли увидел Грегори.

Через несколько минут пилот выровнялся и второй раз повернул на юг. Джин отвернулась от заплаканного лица Грегори и посмотрела в окно. Пальцы облаков больше солнца от нее не заслоняли. Она оказалась лицом к лицу с солнцем. Однако она не подала ему ни единого приветственного знака. Она не улыбалась и изо всех сил старалась не моргать. Спуск солнца на этот раз выглядел более быстрым: равномерный непрерывный заход. Земля не тянула его к себе жадно, а плоско откинулась с разинутым ртом. Большое оранжевое солнце утвердилось на горизонте, уступило четверть своего объема приемлющей земле, затем половину, затем три четверти, а затем легко без спора — последнюю четверть. Несколько минут свечение продолжалось за горизонтом, и Джин наконец улыбнулась этому посмертному фосфоресцированию. Затем аэроплан повернул, и они начали терять высоту.

Примечания

1

Обратный перевод с английского.

2

Аншлюс (нем. Anschlub — присоединение). Название, под которым в историю вошло насильственное присоединение Австрии к фашистской Германии в марте 1938 года. — Здесь и далее примеч. пер.

3

Женская добровольческая служба.

4

Первые месяцы Второй мировой войны ничего не происходило до мая, когда немцы начали стремительное наступление.

5

Перефразировка команды, отданной американским стрелкам в сражении при Банкер-Хилле (1775 г.): «Стреляйте, только когда различите белки их глаз».

6

Непереводимая игра слов: sobbing (рыдающий) вместо shopping (торговый).

7

ложный шаг, нетактичность (фр.).

8

Англичанин-коллаборационист. Вел из Германии пропагандистские передачи на Англию. После войны был судим и повешен.

9

Жена… жизнь… муж… мусорный бак (англ.).

10

Я умираю или я сейчас умру, говорят и так, и так (фр.).

11

Здесь: На смертном одре (лат.).

12

Скука жизни (лат.).

13

выскочка (фр.).

14

конец века (фр.).

15

До свидания (ит.).

Content

Джулиан Барнс
«Глядя на солнце»

Часть первая

Часть вторая

Часть третья

Примечания