Черненок Михаил Яковлевич

Завещание ведьмы

Михаил Черненок

ЗАВЕЩАНИЕ ВЕДЬМЫ

Повесть

Глава 1

Этот день для Антона Бирюкова начался неприятным разговором с подполковником Гладышевым. Причиной тому явился рапорт о переводе на другую работу, который с соблюдением необходимых в таких случаях формальностей Бирюков подал начальнику районного отдела внутренних дел через секретаря. Антон заранее знал, что вряд ли ему удастся легко перевестись из уголовного розыска на более спокойную должность, однако не предполагал, насколько болезненно это воспримет начальник РОВД. Нахмурив седые брови, Гладышев сухо предложил сесть, уставился Бирюкову в глаза и раздраженно рубанул:

— Рано, голубчик, запросился в обоз! Никуда я тебя не переведу! Понятно?..

Бирюков вздохнул:

— Нет, Николай Сергеевич, не понятно. Надоело постоянно жить, как говорят психологи, в области отрицательных эмоций. Чувствую, вот-вот задубею и стану равнодушным к чужому горю.

— А-а-а, брось ты… — подполковник хотел было сказать что-то резкое, но тут зазвонил телефон.

Гладышев снял трубку. По отрывочным фразам подполковника Антон догадался, что звонит участковый инспектор Кротов и докладывает о чем-то серьезном. Минуты через две подполковник оборвал говорящего:

— Ладно, Михаил Федорович, подробности после расскажешь! Сейчас выезжаем. Прими меры, чтобы место происшествия сохранилось в неприкосновенности. Понятно?.. Все!

Гладышев бросил телефонную трубку на аппарат и досадливо кашлянул:

— Вот тебе, бабушка, и Юрьев день…

— Происшествие?.. — насторожился Бирюков.

— Вроде бы самоубийство, но Кротов предполагает более серьезное… Ты ведь из Березовки родом?

— Да.

— Молодую доярку Тамару Тиунову знаешь?

Антон задумался:

— Нет. Наверное, из приезжих.

— Так вот, эта самая Тиунова сегодня ночью то ли утонула, то ли убили ее и… концы в воду. Время терять не будем. Созвонюсь сейчас с прокурором и помчим… в область отрицательных эмоций. Собирайся! — подполковник поморщился. — О рапорте забудь. Воевать, Антон Игнатьевич, надо на передовой, а не в обозе…

Через полчаса видавший виды восьмиместный милицейский «уазик» с включенной фиолетовой мигалкой пропылил по малолюдному утреннему райцентру, встряхнулся на рельсах железнодорожного переезда и, вырвавшись на окраину городка, стремительно помчался по щебеночному шоссе. С обеих сторон дороги под ярким июльским солнцем зеленели поля с небольшими березовыми рощицами. Кроме молоденького шофера, подполковника Гладышева и Антона Бирюкова, в машине сидели районный прокурор Белоносов, следователь Петр Лимакин, криминалист Семенов и судмедэксперт Борис Медников.

— Товарищ подполковник, — неожиданно обратился к Гладышеву шофер, — где конкретно Березовка находится?

— На двадцатом километре от райцентра повернем вправо, — ответил Гладышев.

— К Потеряеву озеру, что ли?

— К нему.

— Ясно!

— Наверное, рыбачил там?

— Нет. Слышал легенду, будто озеро получило свое название оттого, что в нем купеческие обозы в старину терялись, проезжая зимой по льду из Березовки в Ярское.

— Это не легенда — самая настоящая быль. О Кухтеринских бриллиантах слыхал?

— Читал что-то…

— Ну, брат, читал!.. — подполковник окинул взглядом участников следственно-оперативной группы. — А мы вот, голубчик, не только читали, но даже и видали полный горшок драгоценностей, почти шестьдесят лет пролежавших в могиле березовского трактирщика Гайдамакова. Жаль, ты не работал у нас в то время. Тоже бы поглядел на старинные украшения, из-за которых много крови пролилось.

— И на большую сумму этих «украшений» было?

— По нынешним деньгам — на миллион двести пятьдесят тысяч.

— Ничего себе! — удивился шофер. — А как они в могилу попали, товарищ подполковник?

— Жена трактирщика спрятала от полиции в гроб к отравленному мужу. С гробом и закопали.

— Жена мужа отравила?

— Нет, она только спрятала бриллианты. Мышьяку подсыпал трактирный буфетчик, который вместе с Гайдамаковым ограбил купеческий обоз.

— А как раскрыли это дело?

— На досуге порасспрашивай Бирюкова, он все подробности знает, — сидящий на переднем сиденье подполковник обернулся к Антону. — Кстати, участковый Кротов хотел рассказать мне по телефону о каком-то колдовстве бабки Гайдамачихи. Не та ли самая это… трактирщица?

— В Березовке одна Гайдамачиха была, — ответил Антон.

— Елизавета Казимировна?

— Да.

— После судебного процесса, когда Гайдамакову оправдали, мы, помнится, устроили ее в интернат для престарелых…

— Она всего месяц там прожила. Затосковала по своей избушке, вернулась в Березовку и, насколько знаю, нынче в феврале умерла.

— Кротов говорит, перед смертью Гайдамакова двухэтажный особняк построила.

— Весной прошлого года на месте бывшего трактира начинала какую-то стройку, но, что из этого вышло, не знаю. Давно в Березовке не был.

— Надо почаще родителей проведывать. На днях отца твоего, Игната Матвеевича, в районном агропроме встречал. Жалуется, что ты совсем забыл стариков. Кстати, сколько лет он возглавляет Березовский колхоз?

— Больше сорока, как с фронта вернулся.

— Ого! Здоровьишко пока, значит, есть?

— Не жалуется. У нас еще дед Матвей жив. Нынче столетие будет отмечать.

— Вот геройский старик! Сильно сдал в последнее время?

— Не очень, как законсервировался, недослышит по-прежнему…

Дремавший судмедэксперт Борис Медников внезапно топнул ногой и суровым басом, будто скомандовал:

— Не перебивай, ядрено-корень!

Все удивленно посмотрели на него. Подполковник вопросительно вскинул брови:

— Что с тобой, Боря?

Медников приставил к правому уху ладонь:

— Я грю, чо гришь?..

Следователь Лимакин засмеялся:

— Мозги у доктора провернулись.

— Сам ты провернутый, — флегматично отпарировал судмедэксперт. — Бирюковского деда Матвея вспомнил. Ух, не любит старик, когда его перебивают в разговоре или шепотом с ним говорят. А еще запомнился мне в Березовке «смертный враг» Гайдамачихи — худенький такой мужичонка с оригинальным прозвищем «Кумбрык».

— Колхозный конюх?.. — глядя на Антона, с улыбкой спросил прокурор.

— Бывший, — уточнил Антон. — Теперь Иван Васильевич Торчков на пенсии.

— С чего ему такое прозвище дали?

— Любит рассказывать, о своем фронтовом командире кавалерийской бригады, но вместо «комбриг», у него получается «кумбрык». Да у Торчкова многие слова на свой манер: павильон — наполеон, универмаг — ермак, зоотехник — завтэхник, невыносимо — невозносимо…

Глава 2

За разговором чуть не проехали поворот на Березовку. Старый почтовый тракт, круто сворачивающий вправо с укатанного автомашинами щебеночного шоссе, нырнул в густой смешанный лес. Заросшая по обочинам высокой травой дорога походила на ровную узкую просеку. Промчавшись по лесу, «уазик» опять вырвался на простор и легко поднялся на пологий берег Потеряева озера. Отсюда, с возвышенности, вытянутая по сибирскому обычаю одной длинной улицей, Березовка была как на ладони. Рядом со старинным бревенчатым домом колхозной конторы стоял раскрашенный яркими лозунгами недавно построенный сельский Дом культуры, возле него — типовой кирпичный сельмаг. Даже вросшую в землю избушку Гайдамачихи в самом конце села и ту разглядеть можно. В запустевшем Гайдамачихином огороде — низенькая черная банька, а за огородом — укрытое среди берез и огороженное штакетником сельское кладбище. У околицы, на берегу озера, желтел добротными свежими бревнами недостроенный двухэтажный особняк с высокой крышей под шифером.

— Красота, как… в Швейцарии! — резко сбросив газ, произнес шофер.

Подполковник иронично прищурился:

— Часто там бываешь?

— Где?

— В Швейцарии.

— Ни разу не был, на картинках видал.

— А-а-а, — вроде бы с разочарованием протянул подполковник и, тронув за рукав Бирюкова, показал взглядом на недостроенный особняк. — Роскошный домина. Наверное, это и есть Гайдамаковой?..

— Она начинала стройку, — сказал Антон. — На этом месте, по словам стариков, раньше трактир находился.

— Красивое место. Здесь в прошлом и паромная переправа на Ярское была?

Бирюков рукою указал на торчащие у берега почерневшие столбы:

— Вон остатки причала.

Гладышев повернулся к деревне. Словно рассуждая вслух, проговорил:

— А где же тут жила доярка Тамара Тиунова?..

Антон глянул на небольшой домик через усадьбу от старой избушки Гайдамачихи, возле которого столпилось около десятка женщин.

— Судя по собравшемуся народу, там…

Через узкий проулок между огородами «уазик» въехал в деревню. Тотчас у машины появился участковый инспектор — коренастый пожилой капитан милиции. Привычно козырнул:

— Здравия желаю, товарищи!

— Здравствуй, Кротов, — первым выбираясь из машины, поздоровался Гладышев. — Что у тебя случилось?

— Происшествие, товарищ подполковник, — понизив голос, ответил участковый. — Исчезла молодая женщина. Вчерашним вечером видели ее вполне здоровой. В задумчивости сидела на берегу Потеряева озера, а сегодня не вышла на работу. Когда мне сообщили об этом…

— Кто сообщил?

— Доярка Таня Инюшкина. После утренней дойки у колхозной конторы встретились и говорит: «Михаил Федорович, Тамара Тиунова чего-то на работу не явилась, пришлось ее коров доить. Сейчас забежала к ней узнать, но случилось, а изба распахнута, и котенок в комнате мяучит. Я побоялась в избу заходить, окликнула Тамару — она не ответила. Никогда раньше такого не было». Сообщение Инюшкиной меня, понятно, насторожило. Решил безотлагательно проверить тревожный сигнал. Вместе с Таней направился к избе Тиуновой. Дверь и вправду открытой оказалась. В избе никого нет. С потолка веревочная петля свисает, а на полу кровавые пятна. Считаю нужным добавить, что на кровати вроде бы какая-то записка лежит…

— Что ж, придется начинать, как водится, с осмотра, — сказал прокурор.

Пригласив из числа присутствующих женщин двух понятых, участники следственно-оперативной группы друг за другом вошли в избу, разделенную дощатой перегородкой на небольшую кухоньку и почти такого же размера спальную комнату. В спальне с вделанного в потолок большого крюка, на каких раньше подвешивали детские люльки, свисала короткая пеньковая веревка с петлей на нижнем конце. На петле виднелись бурые пятна, словно за нее хватались окровавленными руками. Несколько кровяных пятен было на полу. Здесь же валялись скомканная окровавленная кофточка и опрокинутая набок табуретка с отломленной ножкой. Возле табуретки сидел черный крохотный котенок и безостановочно, как заводной, мяукал.

Антон Бирюков по оперативной привычке обвел взглядом комнату. У левой стены стояла опрятно заправленная кровать с высокой горкой пухлых подушек. На цветном покрывале белел исписанный неровным крупным почерком тетрадный листок. Рядом с кроватью стоял простенький шифоньер с открытой дверкой. В нем висели на плечиках несколько женских платьев и кофточек. Небольшое оконце было прикрыто белой ситцевой занавеской. На подоконнике сквозь занавеску просвечивался горшочек с цветущей геранью. В переднем углу темнела старая доска-икона, на которой с трудом можно было разглядеть лик Николая-угодника. Перед иконой висела на трех серебряных цепочках позолоченная лампадка с застывшими по краям потеками воска от сгоревшей до основания свечи.

Пока эксперт-криминалист Семенов щелкал ослепительной фотовспышкой и тщательно соскабливал для последующего исследования пятна крови, Бирюков тихо спросил стоявшего рядом Кротова:

— Тиунова верующей была?

— Со старухой Гайдамаковой она дружбу водила, — прошептал в ответ Кротов и скосил глаза на икону. — Этот пережиток старины из Гайдамачихиной избы сюда перекочевал.

— А вообще Тиунова как?..

— Ни в чем предосудительном не замечалась. Вот только, буквально на днях, остригла под машинку голову и ходила повязанная платком, как старуха. Предполагаю, может, вера такая есть, при которой женщины стригутся?..

Бирюков, задумавшись, промолчал.Когда криминалист управился со своими делами, следователь в присутствии понятых начал осмотр места происшествия. Прокурор и подполковник Гладышев, заложив за спину руки, склонились над лежащей на кровати запиской. Антон подошел к ним и тоже стал читать:

«Господь Всевышний! Прости, Милостивый, мой смертный грех. Не по воле разума он сотворен, а по велению Нечистой Силы, опутавшей и замутившей меня. Нет мне спасения от Злого Духа ни днем, ни ночью. Нет больше сил и нет другого выхода, как уйти из мирской жизни. Прими, Милостивый, в свой стан. Пригрей мою грешную душу. Аминь! Аминь! Аминь!»

Дважды перечитав записку, Бирюков глянул на продолжавшего мяукать котенка. Оказавшаяся в числе понятых заведующая Березовским сельмагом — низенькая, как колобок, Бронислава Паутова, которую в Березовке издавна все подростки называли тетей Броней, перехватила взгляд Антона. Дрогнувшим голосом негромко сказала:

— Молочка б котику плеснуть. Кажись, со вчерашнего вечера не кормлен.

— В селе у Тиуновой родственники есть? — спросил прокурор.

— Никого у нее здесь нет, — ответила Паутова. — Три года назад из Новосибирска Тамарка к нам заехала с мужем. Мужик сбился с пути, ушел калымить к шабашникам, какие Гайдамачихе новую двухэтажку строили. Теперь в Серебровке на строительстве колхозной фермы работает.

— Сюда не приезжает?

— А чо тут приезжать — Серебровка рядом. Иногда приходит, чтобы покуражиться перед Тамаркой.

Мяуканье котенка стало походить на осипший писк.

— Унесите его на улицу, — попросил Паутову прокурор. — Пусть кто-нибудь из женщин к себе в дом возьмет, накормит.

— Ой, нет! — испугалась Паутова. — Накормить, конечно, накормят, а в дом — никто не возьмет. Это ж колдовский котик, от Гайдамачихиной кошки.

— Что еще за колдовство? — заинтересовался прокурор.

— Ой, не знаю. Это в Березовке так говорят.

— Что говорят?

— Да болтают, что попало… — Паутова приподняла руку, словно хотела перекреститься, но вовремя спохватилась. — Вы, граждане следователи, шибко не верьте нашенским сплетням. Тамарка хорошая была. Не понятно, чего она тут натворила, или с ней кто-то беду сотворил…

— Какого возраста Тиунова?

— На прошлой неделе двадцать четыре года исполнилось. Два килограмма дорогих конфет у меня, в сельмаге, покупала, чтобы подружек с фермы угостить.

На этом разговор прокурора с Паутовой оборвался. Бирюков прошел из спальни через прибранную кухоньку с чисто вымытым полом в тесные пустые сенцы. Здесь тоже, как и на кухне, пол был вымыт, даже выскоблен до желтизны. Видимо, только вчера Тиунова сделала в избе основательную приборку. Постояв в раздумье, Антон приоткрыл дверь из сенец в кладовку — стены и потолок кладовки были увешаны пучками высушенных трав. Такого разнообразного запаса лечебных растений Антону не приходилось видеть. Пустырник, душица, полынь, мать-и-мачеха, красавка, подорожник, кровохлебка и еще множество каких-то трав источали столь сильный запах, что голова начинала кружиться. Бирюков прикрыл дверь и вышел на свежий воздух, в освещенный солнцем двор, заросший курчавой муравой. Он хотел было подойти к односельчанам, но из соседнего двора, отделяющего усадьбу Тиуновой от избушки Гайдамаковой, вдруг послышалось:

— Здорово, Игнатьич!

Бирюков повернулся на голос. Облокотившись на покосившуюся изгородь из жердей, стоял морщинистый Торчков и, словно демонстрируя два ряда вставных зубов, безмятежно улыбался:

— Здравствуйте, Иван Васильевич! — Антон подошел к старику. — Как живется?

— Жизнь с каждым годом становится забавнее. Главное в ней — водились бы деньжата.

— И как лично у вас с деньжатами?

— Лучше всех, но никто не завидует. А куда мне, Игнатьич, деньги? Вином я теперь злоупотреблять перестал, барышнями не увлекаюсь. Живу по шутейной присказке: кто не курит и не пьет, тот здоровеньким умрет.

— А если серьезно?..

— Если по-сурьезному, то вдвоем с Матреной две пенсионных сотни получаем. Плюс, как говорят по телеку, личное подсобное хозяйство, обеспечивающее нам полное материальное благополучие. Проще говоря, пенсионные сотняги расходятся на мелкие расходы. К примеру сказать, недавно цветной телевизор приобрели, дак мне с ним… и бутылки не надо. Так, холера, красиво показывает — не оторвешься. Щас вот только по второй программе смотрел кино про инженера Гарина. Смысл в том, что башковитый изобретатель придумал гипельболоид. Хотел, агрессор, весь мир световым лучом уничтожить, да ни хрена у него не получилось — наши чекисты за шкирку взяли. Не поверишь, Игнатьич, настолько завлекся кином, что прозевал, когда милиция к моей соседке подкатила… — Торчков вдруг понизил голос: — Неужели крякнула Томка?..

— Исчезла куда-то.

— Во учудила чудачка. Хочешь, Игнатьич, верь, хочешь — проверь: доканала-таки ведьма свою ученицу. Сколько раз по-соседски предупреждал Томку: «Брось якшаться с Гайдамачихой». Куда там! Не послушалась, горемыка. А я, как в воду глядел. Случаем, не слыхал про ведьмино завещание?

— Нет.

— Ну, Игнатьич, ты ж многое потерял! Слушай меня… Гайдамачиха, почуяв близкую смерть, стала обучать Томку колдовскому ремеслу: травы разные запаривать, любовную присушку варить, ворожбу на картах осваивать и так и далее. Проще говоря, наставницей Томкиной стала. А разве может ведьма наставить на правильный путь? У нее своя, колдовская, политика. Знающий мужик мне толковал, значит, чтоб ведьмам очиститься перед смертью от грехов, надо любой ценой передать колдовские знания остающемуся в живых ученику. Не поверишь, подбирая к Томке ключи, Гайдамачиха завещала ей деньгами много тысяч да еще недостроенный домище, что возвели наемные шабашники на месте прежнего трактира. По секрету тебе скажу, дом этот охраняется пришельцами…

— Какими?

Торчков многозначительно подмигнул:

— Есть тут у нас, залетные инопланетяне…

— Откуда у Гайдамаковой большие деньги? — заинтересовался Антон.

— От колдовства, понятно. Она ж, как фокусник, действовала. Для примера, на моих глазах был такой случай. Покупает ведьма в сельмаге у Брониславы Шутовой кусок хозяйственного мыла. Подает десятку, вроде бы мелкими деньгами не располагает. Бронька со мной языком чешет и как ни в чем не бывало выкладывает ведьме сдачу с двадцатипятирублевой бумажки. Чуешь, чем пахнет?..

— Обсчиталась Паутова — и только.

— Держи карман шире — Бронька тебе обсчитается! Помню, когда злоупотреблял этим… — Торчков заскорузлым пальцем щелкнул себя по горлу, — был аналогичный случай. Пятнадцати копеек у меня на бутылек не хватало. И перехватить не у кого — хоть плачь. Все Матренины закутки в доме обшарил — кроме завалящей дореформенной пятнашки, ни копейки не нашел. Эх, думаю, была не была: всучу Броньке вместо действующей монеты этот пятнашник! Смело так на прилавок рублевку с мелочью звякнул, говорю: «Без сдачи!» И что? Думаешь, прошел номер?.. Дудки! Бронислава мой фокус мигом разгадала и давай срамить на весь магазин. Со стыда чуть не сгорел.

Бирюков улыбнулся:

— Это, Иван Васильевич, житейские «фокусы», а не колдовские.

— Зря, Игнатьич, меня опровергаешь, — Торчков обидчиво моргнул. — Могу более сурьезное рассказать. Было это в первый год, когда я с Отечественной в Березовку вернулся. Понятно, и другие фронтовики к своим домам заявились. В том числе — папаша твой, Игнат Матвеевич. Дело, сам понимаешь, выдающееся. Решили отметить возвращение коллективным ужином. Собрались в вашем доме. Закусили плотно, повспоминали военные подвиги, засиделись. Ночью я до своей хаты подался. Только из вашей калитки выхожу — трактирщик Гайдамаков навстречу: «Здоров, Иван Василич!» — «Здоров!» — говорю, а самому даже невдомек, что трактирщика еще до моего рождения в могилку закопали. «Зайдем, — говорит, — ко мне в трактир, угостить тебя желаю». — «Что ж, — говорю, — не откажусь от угощенья по случаю такой редкой встречи». А самому опять же до мозгов не доходит, что Березовский трактир давным-давно колчаковцы спалили. Другими словами, вроде под гибносом нахожусь. Приходим этаким манером к Потеряеву озеру, а там, не поверишь, преогромнейший домина!.. Похлеще, чем теперь ведьма построила. Ну, понятно, сели за стол. Закусок всяких разных на столе… аж глаза разбегаются. Если вдвоем те угощения осадить, запросто от заворота кишков крякнуть можно. А спиртного — ни грамма! Только чай… Ну, само собой понятно, что этот напиток хоть и крепкой заварки, но все ж таки много его не выпьешь. Посидели малость, повспоминали: я — Отечественную войну, Гайдамак — германскую, какая до революции была. Поднимаюсь идти домой. На прощанье говорю Гайдамаку, дескать, благодарю за чай, сахар я не брал… Он мне в ответ: «Чо ты, Иван Василич — мой званый гость, пешком потопаешь? Ты ж кубанцкий кавалерист. Садись на моего выездного жеребца — мигом домчит». И опять мне невдомек, что от Потеряева озера до моей хаты — десять воробьиных шагов. Отказываться неловко. Заученным манером вскакиваю на разгоряченную конягу, и понес он меня!.. Такой свист в ушах, я аж зажмурился. Страшно… Вдруг петух запел!.. Открываю глаза — тишина. Вроде светает. Кругом могильные кресты, оградки… А сам я сижу не на лихом коне, а на надгробном камне Гайдамакова… — Торчков зябко передернул плечами. — Вот, Игнатьич, где я страху натерпелся. Жуть!.. До этих пор, как вспомню, мороз по коже продирает.

— Почти как в стихотворении Пушкина, — рассмеялся Антон. — «А подо мною… не конь, а старая скамья. Вот что случается порою».

— Ну, Игнатьич, обижаешь!.. — не на шутку расстроился Торчков. — Не веришь — спроси у Арсентия Инюшкина. Он очевидцем был, когда поутрянке я с кладбища напролом через ограду продирался. Секрет, хочешь знать, вот в чем… Арсентий мне разъяснил. Когда, значит, я из вашего двора после сытного ужина вышел, Гайдамачиха с пустым ведром дорогу пересекла, к Потеряеву озеру направлялась. Я, понятно, ругнулся, чтоб под ногами, ведьма, не путалась. Тут она, должно быть со зла, колдовство и напустила. Инюшкин вполне тверезый следом за мной шел, слыхал, как в ответ на мое сурьезное предупреждение Гайдамачиха чего-то буркнула, и сразу я — волчком-волчком, закрутился-закрутился и с глаз пропал… Арсюха — мужик не робкого десятка, но, как увидал такую свистопляску, и он сдрейфил. Прибег домой — шмыг под одеяло. А утром, будто черт ему в уши дудит: иди, дескать, на могилки, выручай друга. С опаской, однако пришел Инюшкин к кладбищу. Думал, приснилось, а я и вправду, как дикий кабан, через кладбищенскую изгородь на волю рвусь…

Зная, что «Кумбрыка» не переслушать, Бирюков извинился перед разговорчивым земляком и подошел к судачившим у избы Тиуновой женщинам. Те сразу примолкли. Лишь Таня Инюшкина, с мужем которой, Анатолием, Антон учился в одном классе, вроде обрадовалась и тревожной скороговоркой стала рассказывать, как очень таинственно исчезла Тамара Тиунова. В это время из избы вышел подполковник Гладышев. Таня разом замолчала.

Подполковник отозвал Бирюкова в сторону.

— Что, Николай Сергеевич? — спросил Антон.

— Головоломка какая-то… Придется берег озера тщательно обследовать. Мы посоветовались с прокурором… Если труп не обнаружим, предлагаю тебе остаться здесь на несколько деньков да побеседовать обстоятельно с народом. Официальных следственных действий пока не проводи. Прислушайся, что в селе говорят, прозондируй наиболее вероятные версии, если они возникнут. Наклюнется мотив преступления — сразу следователь начнет работать вплотную…

Глава 3

В родительский дом Антон Бирюков заявился под конец дня, когда следственно-оперативная группа, завершив необходимые юридические формальности, но так и не обнаружив трупа, уехала из Березовки. Невысокая худенькая Полина Владимировна встретила сына упреком:

— Спасибо, сынок, что зашел.

Антон поцеловал мать в щеку:

— Не сердись, мам.

— Я давно перестала сердиться, — прежним тоном продолжила Полина Владимировна. — Совсем забыл нас. Думала и теперь даже на минутку не заглянешь. Хотела уж до Тиуновой дойти, хоть издали на тебя взглянуть, да побоялась: не помешать бы твоей работе.

— А у меня там никакой работы не было, — снимая форменный пиджак, с подчеркнутой бодростью сказал Антон.

— Как же это, сынок?.. Не отыскали Тамару?

— Нет. Окровавленный носовой платочек на берегу нашли — и все.

— Ох, что-то не верится, что Тамара сама покончила с жизнью. Что-то, сынок, тут загадочное…

Неожиданно, пристукивая дубовым батогом, из своей комнаты вышел ссутулившийся от старости высоченный дед Матвей. Увидев Антона, он ничуть не удивился. Вскинул белую, словно свежий снег, бороду и громко пророкотал:

— Внук, ядрено-корень, объявился! Здрав-желаю, милицейский офицер!

— Здравствуй, дедусь! — так же громко ответил Антон и обнял старика. — Как воюешь, гвардейский бомбардир?

— Круговую оборону держу, Антоша. Твоим родителям угодить не могу: то просыпаюсь чуть свет, то телевизерный ящик громко включаю.

— Кино смотришь?

— Все подряд гляжу.

Полина Владимировна тихо сказала Антону:

— Как цветной купили, почти не отходит от телевизора. В Березовке теперь два постоянных смотрельщика: наш дед да Иван Торчков.

Дед Матвей приложил ладонь к уху:

— Чо гришь?..

— Телевизор, говорю, любишь смотреть! — с улыбкой крикнула Полина Владимировна.

— Ну-ну, люблю! Зачерпни-ка, Поль, кваску. «Спокойной ночи, малыши» начинается, надо глянуть, чем они там сегодня позабавят.

Напившись, старик Шутливо хлопнул Антона по затылку и удалился в свои «апартаменты», где вскоре громко заговорил телевизор. Полина Владимировна заботливо принялась собирать на стол. Антон, склонившись под умывальником, ополоснул лицо, неторопливо вытерся свежим полотенцем и, присев к столу, огляделся. Все в кухне было знакомым с детства. Бирюковы не гнались за модой и не любили менять мебель. Поэтому, как в детские и школьные годы Антона, обстановка здесь сохранилась прежней: просторный прямоугольный стол под цветной клеенкой, тяжелые табуретки, вместительный коричневый буфет с посудой, на стене — большая застекленная рама с семейными фотографиями, на которых запечатлелась вся династия Бирюковых в разные годы жизни. Вот только не стало просторной русской печи, где, будучи мальчишкой, Антон отогревался, прибегая зимой с улицы по уши в снегу. Печку заменила современная газовая плита. Да еще тумбочка с телефоном появилась.

— Мам, почему тебе не верится, что Тиунова сама могла покончить с жизнью? — спросил Антон.

Полина Владимировна вздохнула:

— Потому, сынок, что Тамара о смерти никогда не заикалась. Самоубийцы, задумав нехорошее, всегда намек об этом дают. У них ведь это вроде навязчивой болезни становится.

— А, правда, Гайдамакова оставила Тиуновой какое-то завещание?

Сосредоточенно нарезая ломтями хлеб, Полина Владимировна ответила не сразу:

— Болтают в селе, будто Елизавета Казимировна завещала ей недостроенный дом на берегу озера, старую свою избушку и сколько-то денег.

— За какие заслуги такая честь?

— Старуху прошлой осенью парализовало — руки и ноги отнялись — годков-то ей уже за восемьдесят было. Из родни у нее, как известно, ни души не осталось. Сын, что от брака с Гайдамаковым, погиб в Отечественную, а второго — от Цыгана, ты ведь сам задержал с поличным, когда он со стариком Глуховым выкапывал из могилы бриллианты купца Кухтерина. Говорят, так в колонии и умер, бродяга ненормальный?

— Простыл Цыган в ту слякотную ночь на кладбище и такое воспаление легких подхватил, что врачи оказались бессильны.

— Докопался, кладоискатель… Ну, так вот, Елизавету Казимировну хотели в районную больницу увезти. Она наотрез отказалась. Мол, все одно от смерти не отбояришься, пусть хоть на Березовском кладбище зароют. А как одной жить, парализованной? Стала просить женщин чтобы помогли дотянуть последние денечки. У всех своих забот хватает — кому охота чужую обузу на себя брать? А Тамара согласилась. Да еще так заботливо ухаживала, будто за родной. В благодарность Елизавета Казимировна сделала Тамару своей наследницей.

— Откуда у старухи деньги? Сколько помню, кроме козла Кузи да собаки Ходи, у нее никакого хозяйства не было.

— Елизавета Казимировна в лечебных травах хорошо понимала. Ох, многим людям она помогла излечиться. К слову сказать, и тебя, сынок, она вылечила. На первом году жизни ты так сильно болел, что я в отчаянии была. Если бы не травки да примочки, не знаю, чем бы кончилось. Платили старухе за это, конечно. Цену за леченье она не назначала, сами давали, кто сколько мог. А в войну — на картах кому только не гадала! Опять же, каждый старался отблагодарить…

— И угадывала?

— Знаешь, сынок, в большинстве правду говорила. Даже кому похоронки приходили, и тех обнадеживала: мол, ошибка это, не погибли ваши родственники — в плену находятся. Казенный дом карты указывают, — Полина Владимировна тяжело вздохнула. — Ох, труднешенькое было время. Одними утешениями, считай, и спасались.

— Торчков говорит, Гайдамакова колдовством занималась…

— Не слушай ты этого балаболку! «Кумбрык» наплетет тебе полный короб небылиц. Ему то какие-то зеленые человечки мерещатся, то тарелки над Березовкой летают, то собака по-людски с ним разговаривает. Дворняжку вместо породистой овчарки купил в райцентре и теперь дрессирует ее, как цирковой клоун.

— А я, мам, помню, по селу и раньше ходили слухи о колдовстве.

— Эти сказки от старины тянутся. Вот заговоры, правда, Елизавета Казимировна знала.

— Какие заговоры?

— Ну, вот такой случай… В Ярском, что за Потеряевым озером, умерла молодая мать. Осталась ее маленькая дочка. Вскоре стали замечать, что девочка как-то все уединяется. Тихая такая, все по уголкам прячется и говорит вроде бы сама с собой. Садятся за стол, а она: «Не хочу, я уже с мамой поела». Стали приглядывать за ней — ничего не могут понять. А потом пастух, он пас у кладбища, заметил, что девочка на могилке сидит и разговаривает, как бы с матерью. Пастух не стал ее окликать. А она поговорила-поговорила, поднялась и выходит с кладбища. Когда шла мимо пастуха, раскрыла ладошки и тихонько ему шепчет: «Мне мама игрушку подарила». А в ладошках — щепочки, камешки. Отец девочки после рассказа пастуха забеспокоился. Стал водить дочку по врачам — ничего не помогло, еще хуже стало. Кто-то подсказал: надо, мол, к бабке Гайдамачихе обратиться. Привезли девочку в Березовку. Елизавета Казимировна о чем-то с ней пошепталась и оставила пожить у себя. Что она делала — не знаю. Но через неделю девочка успокоилась, отошла как-то, веселенькой стала. Отец привел в дом мачеху. Наладилась вроде новая жизнь. Сидят это они всей семьей, ужинают. Вдруг калитка стукнула. Вихрь прошел по двору, резко дунуло в открытое окно, что-то пыльное, как темь, пронеслось по избе. Девочка вскрикнула, дернулась, точно ее по лицу ударили. «Мамочка!» — закричала. И щека у нее краснотой загорелась… И все, как рукой сняло. Она, девочка эта, теперь уже взрослая, твоя ровесница. Да ты, сынок, знаешь ее: Марина Зорькина, у нас в колхозе экономистом работает.

Антон нахмурился:

— Не помню что-то…

— Да как же, сынок?.. Она тебя хорошо знает. Вспомни, как на пути из райцентра в Ярское приезжий шофер морячка убил и в старый культстановский колодец сбросил. Ты первый год тогда в милиции работал. Марина мне говорила, что ты расследовал это убийство…

— Марина?.. Зорькина… Ах, вот кто!.. — словно обрадовался Антон. — Она в Ярском на птицефабрике работала заведующей, и моряк тот ехал к ней. Любовь у них была. А каким ветром Зорькину в Березовку занесло?

— Заочно институт кончила по экономической специальности. В Ярском колхозе на должности экономиста опытный человек работает и на пенсию не собирается. Отец-то наш и сговорил Марину к себе. Теперь не нарадуетея. Говорит, очень соображающая в экономике. И внешностью — загляденье. А как она квартиру свою обставила — любо посмотреть. И умница, и с людьми обходительная, и пошутить умеет, и певунья…

Антон засмеялся:

— Хватит, мам, не продолжай! Когда сватать пойдем?

Полина Владимировна огорченно махнула рукой:

— Все на смешки поворачиваешь. Пора бы задуматься. За тридцать ведь уже, чего доброго, так бобылем и останешься…

Антон хотел было снова отшутиться, но у дома, фыркнув мотором, остановился запыленный председательский «газик». Лязгнула дверца. Из машины устало вылез похожий ростом и сутулой фигурой на деда Матвея Игнат Матвеевич. Отпустив шофера, он хлопнул об голенище сапога кепкой, отряхивая ее от пыли, и направился в дом. Увидев сидящего за столом сына, сдержанно поздоровался. С улыбкой сказал:

— Ну, Полинка, кажется, дождались мы ясного солнышка.

— Не говори, Игнат. Вспомнил сынок нас.

— Соскучились? — тоже улыбнулся Антон.

— А то как же… Надолго заглянул?

— Денек-другой поживу — там видно будет.

— Поживи, поживи, — шутливо проворчал Игнат Матвеевич и, склонившись к умывальнику, стал намыливать руки.

За ужином заговорили об установившейся хорошей погоде, которая нынче, как никогда, способствует добротному сенокосу. Вспомнили младшего из Бирюковых — Сергея, заканчивающего в будущем году механический факультет сельскохозяйственного института и категорически отказавшегося вернуться с дипломом в Березовку, где председательствует отец. Опасается, как бы люди не подумали, что здесь ему будут поблажки.

— Как он вообще-то, Сережка? — спросил Антон.

Игнат Матвеевич, разламывая ломоть хлеба, усмехнулся:

— Как все нынешние бодрячки: заграничные джинсы с заклепками, рубаха расписная с наклейкой, магнитофон — чем громче орет, тем лучше. Контуженные они, что ли, завывающей музыкой. Полмесяца на каникулах был — оглушил нас с матерью. Дед Матвей телевизор — на всю мощь. Серега магнитофон — еще громче. Хоть из дому убегай.

— В работе как?

— Прошлым летом практику у нас проходил. За любую работу хватается горячо, но быстро остывает. Больше командовать любит. Похоже, в колхозе долго не задержится — в верха пойдет.

— Считаешь, это хорошо?

— Чего ж хорошего-то? — Игнат Матвеевич нахмурился. — Посмотри в нашем районном агропроме — специалистов тьма! С виду такие дипломированные молодцы, а начнешь по делу советоваться — руками разводят. По-моему, некоторые из них, выпорхнувшие в сельские края из крупных городов, на полном серьезе считают, что белая корова дает молоко, а черная — кофе.

— Вот подзагнул, папаня! — засмеялся Антон.

— Если и подзагнул, то не очень. Правда, сын, столько развелось в нашем сельском хозяйстве безответственных руководителей, что диву даюсь, за какие коврижки они получают приличную зарплату.

— Надо бы сказать «зряплату», — скаламбурил Антон. — Было бы совсем по-торчковски.

— Встречался с «Кумбрыком»?

— Да, порассказывал мне Иван Васильевич сегодня…

— О летающих тарелках?

— Почему непременно о них?

— Ну, как же… С уходом на пенсию Торчков стал в нашем районе ведущим специалистом по неопознанным летающим объектам.

— Сегодня он космической темы не касался. Больше нажимал на колдовские сюжеты. С ним действительно был случай, когда «нечистая сила» занесла его ночью на могилу Гайдамакова?

— На Арсентия Инюшкина ссылался?

— Да. Сговорились они, что ли?

Игнат Матвеевич пожал плечами:

— Кто их знает. В молодости Арсентий большим причудником был, мог шутку подстроить. Но сам «Кумбрык», похоже, действительно не знает, какая «сила» закинула его на кладбище. Когда Торчков откровенно врет, то каждый раз при пересказе добавляет новенькое, более интригующее. А в этом закидоне сорок лет одно и то же слово в слово твердит.

Антон помолчал:

— Не знаешь, пап, зачем Гайдамакова перед смертью строительство такого роскошного дома на берегу озера затеяла?

— Я отговаривал Елизавету Казимировну от этой стройки. Дескать, и стройматериалы теперь под ногами не валяются, и строителей нелегко отыскать — с колхозными объектами зашиваемся. Порой переплачиваем наемным бригадам, только бы строили. Нет, уперлась старуха и ни в какую. В молодые годы с ее сыном, Викентием, я дружбу водил. Вместе на фронт уходили. И погиб Викентий под Брянском на моих глазах. Ради этой памяти не смог я отказать старухе. Откровенно признаться, не думал, что Елизавета Казимировна осилит такую стройку. Но она, несмотря на преклонные годы, оказалась сноровистой. Подрядила шабашников, которые только-только строительство Дома культуры у нас закончили. Видать, заплатила им хорошо. Те, ухари, такую прыть проявили, что я глазом не успел моргнуть, как особняк у Потеряева озера вырос.

— В какую цену такая стройка могла обойтись?

— Тысяч в десять, не меньше.

— Где же Гайдамакова эти тысячи взяла?

Игнат Матвеевич прищурился:

— Нетрудовые доходы ищешь?

— А что, это исключено?

— Елизавета Казимировна хищением соцсобственности не занималась.

— Обогащаться можно не только за счет хищений…

— Ты, видать, Торчкова наслушался. Теперь меня послушай. Гайдамачиха была гордой старухой, самолюбивой. А деньги, сын, Елизавете Казимировне люди по доброй воле несли, за ее услуги. Пока старуха была жива, мало кто из березовцев по пустякам в больницу ездил. Вот тебе такой пример. Ногу я как-то в райцентре подвернул. Заехал в районную поликлинику — очередь к хирургу, пушкой не пробьешь. Ладно, думаю, перетопчусь, само пройдет со временем. Прикатил домой. Сутки идут, вторые — нога все хуже и хуже. Распухла в ступне — шагнуть не могу. Мать подсказала, давай, дескать, бабку Гайдамачиху позовем. Позвали. Посмотрела старуха болячку, покачала головой, прощупала когтистыми пальцами опухоль да — как повернет ступню! Я белугой взвыл. Глянула она на меня, будто на мальчишку, побубнила что-то себе под нос, сплюнула три раза через левое плечо и… наутро зашагал я без всякой печали. Разве за такое не отблагодаришь?.. Профессиональных врачей и то завели теперь моду благодарить. Те, субчики, государственную зарплату получают, а принеси «подарочек» — не каждый возмутится да за дверь выставит.

— Но согласись, папа, чтобы накопить десять тысяч, много благодарений надо собрать.

— К Гайдамаковой со всех окрестных сел люди ехали.

— Вы с мамой как сговорились.

— Зачем нам сговариваться. Каждый в Березовке тебе об этом скажет.

— А что ты думаешь об исчезновении Тиуновой? — внезапно спросил Антон.

Игнат Матвеевич озабоченно потер кончиками пальцев седые виски:

— Вот это, сын, для меня загадка…

Давно Полина Владимировна прибрала со стола посуду, умолк телевизор в комнате деда Матвея, отужинавшего после всех, а отец с сыном Бирюковы продолжали сидеть за столом.

Глава 4

Разбудил Антона протарахтевший по селу трактор. Тотчас горласто закричал петух. Из распахнутого настежь окна веяло прохладой и запахом усыпанного спелой ягодой малинника, густо разросшегося в палисаднике. За стеной кашлянул дед Матвей, поскрипывая половицами, вышел во двор. На кухне вполголоса заговорили мать с отцом.

Непривыкший нежиться по утрам, Антон сбросил с себя легонькое одеяло и рывком поднялся с постели. Вспомнив, что раньше сам, а позднее — младший брат Сережка, прятали под кроватью двухпудовую гирю, заглянул туда. Гиря стояла на месте. Вытащив ее, Антон, вместо гимнастики, принялся поочередно выжимать двухпудовку.

— Пуп не надорви, — заглянув в комнату, сказал Игнат Матвеевич.

— Не надорву, я двужильный, — Антон тыльной стороной ладони вытер со лба испарину. — Пап, когда участковый Кротов появляется в конторе?

— Зачем он тебе?

— Вчера договорились утром встретиться.

— К девяти подходи.

Антон сунул гирю под кровать. Быстро оделся. Вышел во двор и зажмурился от яркого солнца. Глубоко вдохнул отдающий росной свежестью воздух. По двору важно расхаживал нарядный, словно гусар, петух. Из-за сеновала, опираясь на батог, вышел белобородый дед Матвей. Позевывая, спросил:

— Соскучился, Антошка, по дому?

— Хорошо у вас! — Антон сладко потянулся. — Как в раю!

— А ты кидай, ядрено-корень, к дьяволу свой ад, да перебирайся у наш рай.

— Что я здесь буду делать?

— На комбайн пойдешь работать либо на трактор. Можешь участковым милиционером устроиться на место Мишки Кротова. Ему давно пора на пенсию.

Антон улыбнулся:

— Подумаю над твоим предложением!

— Чо думать? Кидай уголовные дела! У нас теперь вольготно колхозники живут, от работы жилы не надрывают, — дед Матвей с прищуром глянул на солнце. — Пошли чай швыркать, не то я утреннюю гимнастику пропущу.

— Ты по утрам гимнастику стал делать?

— Не, по телевизору гляжу. Шибко красиво там парень с барышней выгибаются. Как резиновые.

— Вон что! — засмеялся Антон. — Пойдем, дедусь, почаевничаем…

Сенокос для сельчан издавна — дело всеобщее. Уже к девяти утра, когда Антон Бирюков направился в колхозную контору, Березовка словно вымерла. Пусто было и в конторе. Только за дверью бухгалтерии слышалось частое пощелкивание костяшек на счетах да скрип арифмометра. Рядом с бухгалтерией Антон увидел на двери табличку «Участковый инспектор милиции М. Ф. Кротов» и вошел в узкий, как пенал, кабинетик. Одна стена «пенала» была увешана листовками с цветными знаками из Правил дорожного движения, на другой висел большой плакат с краснощеким пьяницей, обнимающим, словно дорогое сокровище, зеленую бутылку сорокоградусной. Надпись на плакате предупреждала: «Алкоголь — враг здоровья!» Торцом к окну стоял небольшой ученический стол, на котором, кроме черного телефонного аппарата и стеклянной пепельницы, заполненной канцелярскими скрепками, ничего не было. Задумчиво глядя в окно, за столом сидел Кротов в летней форменной рубахе с капитанскими погонами. При входе Бирюкова он обернулся к двери и резво вскочил на ноги:

— Приветствую, Михаил Федорович, — протягивая участковому руку, сказал Антон.

— Здравия желаю, товарищ Бирюков, — участковый показал на стул возле стола. — Прошу садиться.

Усаживаясь, Антон спросил:

— Что нового?

Кротов развел руками:

— Информация настораживающая. Только что звонил из райцентра следователь Лимакин и просил передать вам, что все кровяные пятна по группе и резус-фактору совпадают с кровью Тиуновой. Доярки ежегодно проходят медицинское обследование, и в районной поликлинике о них имеются эти данные.

— Наша задача, Михаил Федорович, выяснить: что произошло с Тиуновой? Как по вашему мнению?..

Участковый сел на свое место:

— Первоначально я предполагал, что у Тиуновой не хватило решимости кончить жизнь через повешение и она утопилась в озере. Однако наличие кровяных пятен в избе наводит на мысль о преднамеренном убийстве. Причиной такого преступления могут явиться колдовские деньги Гайдамаковой.

— Вы верите в колдовство? — удивленно спросил Антон.

— Никак нет, товарищ Бирюков, — ответил участковый, — лично я считаю суеверную белиберду пережитком прошлого. «Колдовскими деньгами» некоторые из березовцев называют наследство, доставшееся Тиуновой. Другие селяне окрестили его «Завещанием ведьмы». Считаю нужным добавить, что и сама Тиунова распространяла по селу слух, будто после смерти старухи к ней в избу стало проникать неизвестное лицо, именуемое в народе домовым.

Бирюков побарабанил пальцами по столу:

— А если, Михаил Федорович, этот «домовой» искал деньги?..

— Полагаете, преступник проникал в избу?

— Исключить такую версию нельзя.

— Согласен с вами. Пытаясь выяснить распространившиеся слухи, я беседовал с Тиуновой. Ни на кого из людей она не жаловалась, а самым серьезным образом утверждала, что ей не дает покоя нечистая сила. Вероятно, Гайдамакова настолько опутала Тиунову предрассудками, что у Тамары произошло умственное помешательство с признаками навязчивой идеи. Вчера я уже говорил вам, что недавно Тиунова подстриглась почти наголо. Разве нормальная женщина сделает добровольно такую прическу?..

— Да, нормальная женщина наголо не подстрижется. Может, действительно, у Тиуновой было какое-то психическое заболевание… — Антон недолго подумал: — К врачам Тамара не обращалась?

— На прошлой неделе она несколько раз ездила в райцентр, но по какому вопросу, не могу знать.

— Сейчас попробуем это выяснить…

Бирюков снял телефонную трубку и принялся набирать номер следователя прокуратуры. Через несколько минут он договорился с Лимакиным, что тот узнает в районной поликлинике, была ли там на приеме доярка из Березовки Тамара Тиунова, и сразу позвонит Кротову. Лимакин позвонил через полчаса. Оказывается, Тиунова месяц назад приезжала к терапевту. Жаловалась на головные боли, отсутствие сна и галлюцинации. При обследовании врач выявил у нее расстройство нервной системы, однако чрезмерных отклонений от нормы не обнаружил. Тиуновой был выписан рецепт, но, как выяснил следователь, ни в одной из аптек района она по этому рецепту лекарство не получала.

Пересказав участковому содержание разговора со следователем, Бирюков добавил:

— Еще одна загадка…

Кротов наморщил лоб.

— Полагаю, Тиунова не успела выкупить лекарство.

— Неужели ей не хватило месяца? Тем более, что Тамара несколько раз ездила в райцентр на прошлой неделе и могла зайти в центральную аптеку, где имеются все лекарства, — сказал Антон и сразу спросил: — Не умышленно ли кто распространял слухи о завещании Гайдамаковой?

— Трудно сказать, товарищ Бирюков. Люди в Березовке хорошие, но… что скрывать, наследство Тиуновой досталось богатое — только один дом стоит больше десяти тысяч. У малосознательных граждан это могло вызвать зависть…

— Не от Торчкова ли все разговора пошли?

Участковый задумался:

— Возможно. Однако, доложу вам, россказни Торчкова, кроме смеха, иных впечатлений у березовцев не вызывают.

— А как, Михаил Федорович, на ваш взгляд, бывший муж Тиуновой? Не возникла ли у него зависть к внезапно разбогатевшей жене?

— Павлик Тиунов — парень тихий. Очень способный к технике. Приехали Тиуновы в Березовку из Новосибирска. Колхоз помог им приобрести домик, обзавестись приусадебным хозяйством. Тамара устроилась дояркой. Павлик стал шоферить, да вот этот враг, — Кротов показал взглядом на антиалкогольный плакат, — губит людей. После указа по борьбе с пьянством я задержал Тиунова за рулем в нетрезвом состоянии. Пришлось перевести его на общие работы. Это, видимо, оскорбило Павлика, и он подал заявление об уходе из колхоза. Примкнул к бригаде шабашников. Возглавляет бригаду Асатур Хачатрян — человек уже в годах, добросовестный и трудолюбивый строитель. У него Павлик Тиунов и работает. Часто его вижу, бывая дома. Здесь, на Центральной усадьбе колхоза, у меня лишь рабочий кабинет, а живу, как вам известно, в Серебровке.

— Не надоедает каждый день в Березовку ходить?

— Никак нет, товарищ Бирюков, Это для меня вроде физзарядки. К тому же, имею на дому телефон, мотоцикл в моем распоряжении.

— Среди строителей, Михаил Федорович, нет подозрительных лиц?

Кротов, прежде чем ответить, подумал:

— Я предупреждал Хачатряна, чтобы он не брал в свою бригаду первых встречных, именуемых в народе «бичами». По весне проводил проверку — документы у всех были в порядке.

— Надо еще раз проверить. Может, у Хачатряна новички появились. Сегодня вечером, Михаил Федорович, проведите эту работу. Присмотритесь к строителям, с Тиуновым побеседуйте о его взаимоотношениях с бывшей женой. Только без официальности, а, так сказать, по душам. Понимаете меня?

— Так точно. Будем настраиваться, что исчезновение Тамары Тиуновой не обошлось без постороннего влияния?

— Нет, Михаил Федорович, предвзято настраиваться не будем, но проверка не повредит.

— Понятно, товарищ Бирюков, — участковый вздохнул. — Я вот еще предполагаю, что, если Тамара бросилась в озеро сама, то через день другой труп ее должен всплыть, поскольку погода стоит жаркая и вода в озере, как парное молоко. В этом случае…

— Наша работа облегчится, — не дал договорить Кротову Антон. — Но, если Тиунову убили, то труп наверняка не всплывет. И лежать он будет где-то до тех пор, пока мы его не отыщем…

Антон не торопился заканчивать беседу с Кротовым. До вечера в Березовке делать ему было нечего — все, с кем следовало переговорить, находились или на сенокосных лугах, или в поле, на летних выпасах скота. Вышел он из кабинета участкового, когда солнце приближалось к зениту.

Одновременно с Антоном, словно сговорившись, из бухгалтерии вышла эффектная блондинка. Фирменное платье «сафари» цвета хаки подчеркивало безупречную фигуру, а волнистые волосы были уложены в модную прическу, какую могут соорудить не в каждой районной парикмахерской. Встретившись голубыми глазами со взглядом Бирюкова, блондинка вроде бы вздрогнула, но тут же лукаво прищурилась и сказала:

— Здравствуйте, Антон Игнатьевич.

— Здравствуйте, — машинально ответил Бирюков и лишь после этого сообразил, что перед ним — Марина Зорькина, которую вчерашним вечером так старательно ему нахваливала мать.

— Не узнали? — с прежней лукавинкой спросила блондинка.

— Узнал, хотя и с трудом, — Антон улыбнулся. — Вы Марина, еще больше похорошели, а перед хорошенькими девушками я теряюсь.

— Знаем мы вас… — проговорила Зорькина таким тоном, словно хотела добавить известную гоголевскую фразу «как вы плохо играете», однако вместо этого спросила: — Надолго в Березовку?

— Пока не прогоните.

— Я?!

— Вы.

— С чего бы вдруг такое?..

— Не знаю, так получилось.

— Стихийно?

— Как обвал в горах.

Марина весело засмеялась:

— Не ожидала от вас такой смелости. Помните, каким робким и симпатичным мальчиком вы были при первой нашей встрече в Ярском?

— Теперь несимпатичный?

— Теперь изменились… — Зорькина снизу вверх глянула на рослого Бирюкова. — Даже виски побелели.

Бирюков наигранно вздохнул:

— Старость — не радость. Но, как поется в одной из популярных песен Вахтанга Кикабидзе, мои года — мое богатство…

— В этом отношении мы с вами одинаково богаты.

Зорькина мельком взглянула на золотые наручные часики.

— Куда-то спешите? — спросил Антон.

— Обеденное время…

— Стараетесь не опоздать к столу?

— Конечно.

— Возьмите за компанию, — шутливо сказал Антон.

Марина на какую-то секунду замешкалась, но с прежней лукавинкой ответила:

— Кроме окрошки из холодильника и разогретого лангета, у меня ничего не будет.

— А чай?..

— В неограниченном количестве.

— Так это уже кое-что…

Перебрасываясь шутками, они вышли из конторы. Недолго прошли по безлюдному селу и остановились у стандартного кирпичного дома на два хозяина. Зорькина открыла калитку и улыбнулась Бирюкову:

— Милости просим…

Бирюков сам не мог понять, для чего он напросился к Зорькиной на обед. Получилась какая-то необдуманная мальчишеская выходка. Однако менять намерение было поздно. Внезапный отказ мог показаться неостроумным розыгрышем и обидеть Марину, а Антон поймал себя на мысли, что ему очень не хочется этого.

— Нахально я поступаю, правда? — спросил он.

Зорькина иронично усмехнулась.

— Думаете, струсил? — засмеялся Бирюков. — Да я за вами — в огонь и в воду!

— Ой, как здорово! — сказала Марина с таким видом, что Антон не понял, шутит она или говорит серьезно.

Просторная с большими светлыми окнами квартира Зорькиной сияла чистотой и красивой полированной мебелью. Все здесь находилось удивительно на своем месте, и Антон про себя отметил, что не зря вчера мать говорила о Марине: «А как она квартирку свою обставила — любо поглядеть».

— У вас прекрасный вкус, — рассматривая одну из полок с книгами, сказал Бирюков.

— Вы окончательно решили убить меня комплиментами? — занимаясь у газовой плиты приготовлением обеда, спросила Зорькина и сразу перевела разговор на другое: — Наверное, из-за Тиуновой приехали в Березовку?

— Из-за нее, — признался Антон.

— Жалко Тамару. Никогда бы не подумала, что с ней такая беда случится. Ужас какой-то…

Марина достала из холодильника небольшую кастрюлю с окрошкой, поставила на стол тарелки, положила столовые ножи, вилки и ложки. Тонкими ломтиками нарезала хлеб и стала разливать по тарелкам окрошку. Обедать начали молча. Принимаясь после окрошки за лангет, Антон привычно взял вилку в правую руку, а столовый нож — в левую. Заметив это, Зорькина шутливо сказала:

— Воспитанные дети держат вилку левой рукой.

Антон виновато глянул на нее:

— Я левшой родился. Воспитывал меня дед Матвей деревянной ложкой: то по лбу, то по левой руке, когда я хватался ею за ложку или вилку.

— Крепко он вас воспитал.

— Рука у деда была крепкая и ложка тяжелая — до сих пор помню.

Марина улыбнулась. За чаем она задумалась и невесело проговорила:

— Странно, живем в селе на виду друг у друга и не знаем, что у кого на душе.

— Чужая душа — потемки, — ожидая подвоха, уклончиво сказал Антон.

— Тамара насквозь светилась, а вот…

— Вы о Тиуновой?

— Конечно. Не могу понять, зачем ей срочно понадобилась модная прическа, и, как назло… такая неудача с волосами!

— Что за неудача?

— Волосы вдруг захотелось Тамаре обесцветить и сделать прическу, как у меня. Поехала на прошлой неделе в районную парикмахерскую и вернулась оттуда… без волос.

— Почему?

— Сразу после обесцвечивания пергидролем стала делать химическую завивку. Химия — штука серьезная. От пергидроля волосы отмирают, а химка еще больше их сжигает. Сама не своя приехала Тамара из парикмахерской.

«Выходит, напрасно мы с Кротовым считали, что Тиунова добровольно сделала сумасшедшую стрижку», — подумал Бирюков, а вслух спросил:

— Неужели из-за такого пустяка можно сильно расстроиться?

— Это для мужчин волосы — пустяк, но для молодой женщины остаться без волос — трагедия. Жди потом, когда-то они вновь отрастут…

— А вообще, Марина, какие-нибудь странности в поведении Тиуновой были в последнее время?

— Ничего странного я не замечала за ней. Перед поездкой в парикмахерскую она, вполне нормальная, ко мне прибегала. Я еще предупредила: «Смотри, Томочка, сразу после обесцвечивания под химку не садись, посоветуйся с мастером». Она весело отмахнулась: «Моим космам никакая химка не страшна».

— Как Тиунова к религии относилась? — снова спросил Антон.

Зорькина поправила на лбу локон:

— Кто теперь из молодых серьезно к этому относится…

— Зачем же Тамара икону с лампадкой в избе держала?

— Это, наверное, бабушка Гайдамакова Тамаре что-то насоветовала… — Марина задумчиво помолчала. — Любопытной старушкой была Елизавета Казимировна.

— Хорошо ее знали?

— Гайдамакова лечила меня в детстве, — ответила Зорькина и, словно разговор стал для нее неприятен, глянула на часы: — Извините, Антон Игнатьевич, обеденное время кончается…

Бирюков поднялся из-за стола:

— Спасибо, Марина, за угощение. Вы умеете превосходно готовить.

Зорькина погрозила пальцем:

— Нет ничего вульгарнее, чем хвалить человека в лицо.

— Если не изменяет память… — Антон приложил руку ко лбу: — Это Сомерсет Моэм сказал?

Марина лукаво прищурилась:

— С вами опасно разговаривать — нельзя умные мысли классиков выдать за свои.

Антон улыбнулся:

— Банальный вопрос: какие у вас планы на сегодняшний вечер?

— Планов — никаких, но встретиться с вами не смогу, — с внезапной сухостью сказала. Зорькина.

— Почему? — удивился Бирюков.

— Потому, что ни о Тиуновой, ни о бабушке Гайдамаковой больше ничего не знаю. Вы ведь ради них со мной встретились?

— Вот глупости! Поверьте, Марина…

— Позвольте вам не поверить, — вроде бы шуткой не дала договорить Зорькина и, сразу посерьезнев, показала на часы: — Мне пора на работу, Антон Игнатьевич…

— Ну, что ж… — без всякого притворства вздохнул Бирюков. — Как говорится, силой мил не будешь.

Глава 5

Идти домой, где дед Матвей, наверняка, смотрит телевизор, а неугомонная мать, по всей вероятности, занимается бесконечной огородной работой, Антону не хотелось. Через проулок, против родительского дома, он неторопливо вышел на берег Потеряева озера. Здесь, у воды, было прохладнее, чем в селе, и казалось, что солнце печет с безоблачного неба не так жарко. Расстегнув форменный пиджак и сняв фуражку, Антон присел на поваленную бурей засохшую березу. Когда-то к этой березе бабка Гайдамакова привязывала здоровенной цепью свою лодку, на которой сама никогда не плавала. Ветхую посудину часто брали «напрокат» березовские мальчишки-рыболовы, расплачиваясь из улова десятком свежих чебаков старухе на уху.

Как и в прежние годы, озеро сияло будто огромное зеркало. Над водной ширью лениво кружили белогрудые чибисы. Иногда какая-нибудь из птиц резко пикировала к воде, склевывала то ли зазевавшуюся рыбешку, то ли задремавшего жучка и, мгновенно взмыв к небу, опять продолжала парить в плавном полете.

Бирюков попытался сосредоточить мысли на Тиуновой, но из головы не выходила встреча с Зорькиной. Антон с усмешкой стал анализировать свое поведение: «Расшаркался, провинциальный Дон Жуан. На обед бессовестно напросился. Зачем, спрашивается? Это ж не в моем характере — мести хвостом перед девушками. Со стороны, должно быть, смешно было на меня смотреть. Чистой воды пижон! Поэтому Марина и подтрунивала на моими комплиментами… Но почему она, увидев меня в конторе, вроде бы вздрогнула? Неужели я остался для нее страшной памятью о погибшем женихе, которого она, наверняка, любила? Ведь не зря до сих пор не выходит замуж. А вдруг она просто растерялась от неожиданной встречи и не знала, как поступить: сделать вид, что не узнала меня, или вести себя, будто ничего прежнего не было?.. За обедом, кажется, все шло хорошо — подумаешь, вилку не в ту руку взял! Кто теперь на такие пустяки обращает серьезное внимание… Разговор о Тиуновой и Гайдамачихе Марина завела сама. Может, это умышленно: захотела проверить, ради чего перед ней пижоню?.. Мне надо бы промолчать — ведь не ради этого я к ней напросился. А вдруг и у нее что-то шевельнулось ко мне? В таком случае Марина ждала другого разговора, а я, как черт за грешную душу, ухватился за первый же намек о смерти Тиуновой. Вот дурная привычка выработалась — мгновенно хвататься за служебное… Сомерсета Моэма вспомнил! Блеснул эрудицией, называется. Зачем?..»

На взгорке, у недостроенного дома Гайдамаковой, два загоревших до черноты подростка, в джинсах и без рубах, пытались запустить бумажного змея с длинным тряпичным хвостом. Судя по энергичным жестам, мальчишки отчаянно спорили друг с другом. Со всех ног они бросались то в одну, то в другую сторону, но упрямый «змей», едва приподнявшись в воздух, тут же кувырком падал на землю.

Засмотревшись на мальчишек, Бирюков стал вспоминать свое детство, прошедшее в этих самых местах, на берегу Потеряева озера. Неожиданно рядом с Антоном остановилась кривоногая грязно-белая дворняга, а следом за нею словно из-под земли вырос улыбающийся Торчков — в большущих сапогах и в длинной, почти до колен, рубахе навыпуск. Он поздоровался и, видимо, еще издали заметив, как Антон наблюдал за мальчишками, сказал:

— Таньки да Толика Инюшкиных двойняшки пустяками занимаются. Так и знай, очередную пакость изобретают.

— Шалят мальчуганы? — спросил Антон.

— Невыносимо хулиганят! — Торчков сел рядом с Антоном. — В прошлым годе осенью чуть заикой меня не сделали. У тех же, Инюшкиных, заговорился я до ночи с Арсентием, дедом этих бандитов. Выхожу со свету на темное крыльцо, навстречу — черное с двумя головами! Не поверишь, Игнатьич, глаза, ноздри и ощеренные зубы у голов огнем полыхают! Ноги мои разом подкосились: «Змей Горыныч!» Ладно, следом за мной Арсентий до ветру из дому вышел. Сразу заржал, как жеребец, а после схватил хворостину да давай «Горыныча» охаживать! Оказалось, внуки его шутку учудили: внутренности из громадных тыкв выкинули, прорезали дырки, как на человечьей морде, и горящие лампочки от электрических батареек в тыквы всунули. Мне, понятно, ни хрена не случилось от их потехи, быстро оклемался. А учуди они такую штуку перед бабой на сносях?.. Как пить дать, еще одним недоноском на свете больше бы стало. Скажи, Игнатьич, не так?..

— Так, — согласился Антон и, посмотрев на дворнягу, спросил: — Ваша собачка, Иван Васильевич?

— Моя, Игнатьич. Купил щеночком у одного жулика в райцентре. Доказывал, проходимец, будто его мама — породистая овчарка чистых кровей. Папа — тоже интеллигентной породы. Даже золотую медаль из бронзы показывал. А щеночек, как подрос, оказался не овчаркой, а двор-терьером. Это наш завтэхник так выразился. Но, без вранья скажу, шибко умная собака. Смотри, щас калякать с ней буду… — Торчков присвистнул: — Пальма, ходь сюда!

Собака мигом прижалась к его ноге.

— Ну-ка, сучка, скажи Игнатьичу, сколько годов я не злоупотребляю алкоголем?

— Гав! Гав! — дважды пролаяла дворняжка.

— Правильно, вторую годовщину веду тверезый образ жизни, — Торчков погладил собаку. — А теперь подсчитай, сколько я употребил за свою жизнь ныне осуждаемых напитков?

— У-у-а… — задрав морду, протяжно завыла дворняга.

Бирюков расхохотался.

— Во, шавка, выкомаривает! — с гордостью проговорил Торчков. — Не поверишь, кому ни покажу этот номер — все за животы хватаются.

Собака, будто выполнив отведенную ей роль, побежала к озеру. Торчков, проводив ее взглядом, усмехнулся.

— А Гайдамачиху не любила — пуще, чем я. Бывало, как увидит старуху, аж из кожи вон лезла. Хочешь, Игнатьич, верь, хочешь — проверь: даже теперь, мертвую ведьму, узнает…

— Как это мертвую?.. — не понял Антон.

— А вот так! В самую ту ночь, когда Томка Тиунова сгинула, Пальма извелась от лая. Как зарядила в полночь гавкать — спасу нет. Не вытерпел я, вышел из хаты на двор и обомлел… Не поверишь, Гайдамачиха в черном одеянии, в каком ее в гроб уложили, сгорбившись, от Томкиной избы — к кладбищу, к кладбищу — и пропала. Видать, не может, ведьма, угомониться — выгребается ночами из могилы и шастает по деревне.

Бирюков недоверчиво посмотрел на Торчкова:

— Не сочиняете, Иван Васильевич?

— Истинный бог! — Торчков даже перекрестился. — Можешь спросить у моей Матрены Прокопьевны, каким заполошным я в хату со двора влетел — считай, полный час мыкал, слова сказать не мог. Матрена у меня — баба сурьезная, не даст что попало соврать.

— А раньше по ночам собака не лаяла?

— Брехала, но я не выходил для проверки, поэтому болтать не стану. Вот одну загадку, Игнатьич, приметил… Ведьму в феврале схоронили, так?.. Зиму и весну Пальма молчала. А последний месяц чуть не каждую ночь стала нервничать. Ухватываешь мою мысль?..

— Не совсем, — стараясь не разочаровывать Торчкова недоверием, сказал Антон.

— Тогда поясню: не чудят ли тут инопланетяне?.. Небось слыхал про неопознанные летающие объекты?

— Слышал, — сдерживая улыбку, ответил Антон.

— Дак вот… Аккурат той ночью, когда мне увидеть ведьму, над Березовкой сильный гул пронесся, и сразу по всему селу электричество отключилось…

— Не самолет пролетел?

— Самолеты постоянно над нами летают, а тут электросвет погас. Вот в чем вопрос! Утром спрашиваю колхозного электрика Женьку Гуманова, чо, мол, у тебя, друг, ночью с электром случилось? Он в ответ: «Вставки, Иван Васильевич, на подстанции сгорели». Я глубже копаю, дескать, почему? Он туда-сюда: «От перегрузки». Я еще глубже: раньше, мол, не перегружались, а непременно в эту ночь вдруг перегрузились… Женьке деваться некуда, растерялся: «Наверное, пролетающий НЛО энергией подпитывался». Ухватываешь, Игнатьич, что к чему?.. К слову сказать, этот электрик давно у меня на примете. Шибко уж подозрительная фамилия — Гуманов… Тебе это ни об чем не говорит?

— Нет.

— Телевизер редко смотришь. А я вот своими ушами недавно по телеку слыхал: гуманоид — это, значит, с летающей тарелки.

— Раньше такой фамилии вообще в Березовке не было, — сказал Антон.

— Дак откуда ей раньше было взяться! Весной нынче, как земля оттаяла, Женька тут объявился. Парень здоровый, в годах — под тридцать, но не пьет, не курит, с жинкой не живет. С чего бы?..

Бирюков улыбнулся:

— Я тоже, Иван Васильевич; не пью, не курю и до сих пор еще ни разу не женился.

— Ну, Игнатьич, ты себя с Гумановым не путай! — Торчков смущенно кашлянул. — Ты — в доску нашенский, а Гуманов — залетная птица. Вот я и думаю: не специально ли Женька сюда запущен из другого мира, чтобы курс направлять пролетающим объектам?..

— А лично вы, Иван Васильевич, не видели этих объектов? — стараясь не рассмеяться, спросил Антон.

— Видал, Игнатьич! — Торчков с самым серьезным выражением лица показал рукой под обрывистый берег, где шелестел широкими листьями густой камыш. — На прошлой неделе, вон у тех камышей, приспособился я рыбеху на удочку дергать. Прикорму из каши с постным маслом полную кастрюлю в воду вывалил. Клев — как никогда! Завлекся рыбалкой, не успеваю червяков надевать. Вдруг слышу над головой — ш-ш-шух-х-х! И сразу: тарелка — не тарелка, а что-то круглое — ш-ш-шлеп об воду! Не поверишь, меня с ног до головы обкатило мокрым фонтаном и вроде как взрывной волной на крутояр выкинуло. Закрутился я туда-сюда — кругом ни единой людской души. Откуда что свалилось — не могу понять, хоть разбейся. Глянул на озеро: где объект шлепнулся — мазутное пятно, а вон там за камышами, — Торчков показал в конец обрыва, — зеленые человечки мельтешат…

— Как они выглядели?

— Ростом — небольшие, вроде карликов. А костюмчики на них — будто у нашенских космонавтов. Все отличие только в том, что на блестящих кумполах вокруг голов — рожки, как у комнатной телевизерной антенны.

— Много их было?

— Кажись, двое или трое.

— И долго они «мельтешили»?

— Нет, не долго. Я очухаться не успел, как человечки, по-моему, в воду ушли.

— Кроме вас, никто их не видел?

— Дак я ж в единственном числе, Игнатьич, у озера находился. Утром рассказал мужикам возле колхозной конторы. Некоторые, говорят, тоже слыхали подозрительный шумок пролетающего объекта, но видеть его никому, кроме меня, не посчастливилось.

— И откуда, Иван Васильевич, у вас такие обширные познания по летающим объектам? — стараясь польстить старику, спросил Антон.

Торчков приосанился:

— Коля Синицкий меня заразил. Молодой паренек после института два года учителем в нашей школе работал. Теперь в районную газету ушел, фантастические рассказы своего собственного изготовления там печатает. Ух, крепко парень подкован в этих вопросах! Бывало, сойдемся — до третьих петухов можем дискуссию вести. Я ему — про колдовские дела, он мне — про НЛО. Убедительные факты приводил. К слову сказать, думаешь, с бухты-барахты появилось выражение «Не в своей тарелке»? Ты хоть одного чудака, видал, который бы вместо стула, скамейки или, скажем, табуретки на тарелку сел?.. Дудки! Даже беспросветный дурак не перепутает стул с тарелкой. А вот говорят же так. Почему?.. Хочешь знать, Игнатьич, это еще до нашей эры появилось. Коля Синицкий в Библии вычитал о пришельцах, которые прилетали на Землю, и, отправляясь к себе домой, прихватили в качестве вещественного доказательства нашего земляка. Вот тот бедолага-земляк и оказался… не в своей тарелке. С той поры и пошло гулять в народе это, вроде бы непонятное, выражение.

— Да-а-а, — будто соглашаясь со стариком, проговорил Бирюков и, чтобы остановить увлекшегося «тарелками» Торчкова, быстро спросил: — Значит, Иван Васильевич, в ту ночь, когда Тиунова исчезла, электричество в Березовке было выключено?

— Я ж русским языком об этом сказал. Не веришь, у любого спроси… — Торчков почесал за ухом. — Могу тебе добавить еще интересную примету: Женька Гуманов перед той ночью к Томке не приходил, а вот раньше частенько у нее гостевал. Врать не стану, на ночевку вроде бы не оставался, а все так это… Под предлогом душевных отношений: то дровишек Томке нарубит, то сарайку починит, то по электрической части чего-нибудь смастерит. И все подобные работы выполнял без материальной заинтересованности, за одно лишь спасибо. С других колхозников за свои услуги тоже никогда ни копейки не взял. Откуда у него такое высокое сознание?.. Наверняка — из другого мира. Вот бывший мужик Томкин, Павлик Тиунов, тот был наш, коренной земляк. На автомашине работал. И дрова, и сено, и чего только он березовцам не возил. Врать не стану, вымогательством Павлик не занимался. Но, если за выполненную работу ему бутылек или пятерку предложишь — никогда не откажется! Проще говоря, как все земляне, безотказный был парень, пока Кротов из шоферов его не вытурил…

— После развода часто Павлик к Тамаре наведывался?

— Зимой — нет. С весны же заглядывал сюда. Вроде бы назад к Томке просился, но она к этому времени уже с Гумановым шашни завела и со скандалом выпроваживала Павлика на все четыре стороны.

— Пальма на него лаяла?

— Не-е. Он ведь, пока с Томкой не разбежался, в соседях со мной жил. Собака его знала, как облупленного. Вот на Женьку Гуманова постоянно брехала пуще, чем на Гайдамачиху. Поэтому я и предполагаю, что Женька с нечистой силой одной веревочкой связан, — Торчков внезапно спохватился: — Который час, Игнатьич, а?..

Антон посмотрел на часы:

— Без пятнадцати шесть.

— Ох, елки-моталки! Щас же по телеку «Очевидное-невероятное» начнется. Может, новенькое покажут, — Торчков, резво вскочив, окликнул прохлаждавшуюся у воды собаку: — Пальма, ходь сюда! Домой потопаем.

Бирюков вновь остался на берегу один. Неприятный осадок от встречи с Зорькиной после разговора с фантазирующим Торчковым сменился необъяснимой грустью. Антон задумался. Было в торчковской «фантастике» что-то реальное: неожиданно погасший в селе электросвет, неистовый лай собаки, сгорбленная фигура, удалившаяся от дома Тиуновой к кладбищу…

Надо проверить эти факты показаниями других сельчан, не увлекающихся «тарелками», — невесело подумал Бирюков, глядя на недостроенный особняк Гайдамаковой.

Близнецы Инюшкины все-таки запустили в небо бумажного змея и еще раньше Торчкова убежали в Березовку. Антону вдруг захотелось без свидетелей побывать в желтеющем на взгорке особняке Гайдамаковой. Не давала покоя мысль: зачем одинокая, доживающая последние дни старуха затеяла строительство такого терема?..

Бирюков надел фуражку, перекинул через плечо пиджак и неторопливо пошел к особняку. Внешне двухэтажный дом напоминал коттеджи, в которых жили руководители районных организаций. Только те были кирпичными, а этот — из добротных сосновых бревен. Схожа была и внутренняя планировка дома. Видимо, поднаторевший на строительстве коттеджей Хачатрян использовал здесь уже апробированный проект, слегка изменив его в сторону уменьшения.

Антон обошел нижний этаж с пустующими кладовками, кухней и туалетом. По широкой лестнице с красивыми перилами поднялся на второй этаж. Отсюда через большие окна без рам можно было разглядеть буквально каждую усадьбу в Березовке. Фасадом особняк был обращен к неоглядной дали Потеряева озера с небольшим островком на середине. Там, у острова, на ледяной дороге в метельный февральский вечер 1917 года трактирщик Гайдамаков ограбил подводы сибирского миллионера Кухтерина, пытавшегося сплавить часть своих драгоценностей из тревожно заволновавшейся России в Китай.

На противоположном берегу озера, над черной полоской горизонта виднелись крыши домов старинного села Ярское. Засмотревшись на них, Бирюков вспомнил, как десять лет назад в том самом Ярском он, совсем еще начинающий сотрудник уголовного розыска, проводил первое в своей жизни расследование, связанное с убийством жениха Марины Зорькиной. Тотчас, будто наяву, вспомнилась первая встреча с Мариной, и сразу почему-то защемило сердце.

Задумавшись, Бирюков хотел присесть на подоконник и вдруг увидел на нем нарисованного зеленым фломастером человечка с короткими, как у лилипута, ножками и такими же, непропорционально укороченными по отношению к туловищу, руками. Вместо головы человечек имел круглый, словно выведенный циркулем, шар с двумя расходящимися кверху лучами антенн. Над правым лучом стоял крестик, каким принято обозначать знак «плюс», над левым — черточка, знак «минус». Антон с любопытством посмотрел на соседний подоконник — там тоже красовался человечек. Точно такие же, будто сделанные по трафарету, зеленые человечки были изображены на всех восьми подоконниках верхнего этажа.

Бирюков сосредоточенно стал осматривать чисто подметенный паркетный пол. Кроме его собственных, едва приметных, следов, на паркете ни малейших отпечатков не было.

Глава 6

Полина Владимировна встретила Антона обеспокоенно:

— Ты где, сынок, полный день пропадал? Обедать не приходил и хмурый чего-то…

— В гостях пообедал, — ответил Антон.

— Неужели, правда, у Марины Зорькиной был?

Антон удивился:

— Кто это тебе успел доложить?

— В селе, сынок, живем. Здесь, сам знаешь, люди как на ладошке, — уклончиво сказала мать.

— А все-таки?..

— Бронислава Паутова по секрету сообщила. В сельмаге лучше, чем по радио, новости известны, — Полина Владимировна пристально посмотрела Антону в глаза:

— Ну, понравилась Марина? Славная она, правда?..

— Я не, понравился ей, мам.

— Не говори глупости! Маринка, считай, не выходит от нас. Все книжки, оставшиеся после тебя да от Сергея, перечитала. А у самой этих книг — хоть отбавляй! Когда тебя орденом наградили, газету приносила с твоей фотографией: Спрашивала: не женился ли? Думаешь, это спроста?..

— Ничего я не думаю, — усмехнулся Антон. — Не надо об этом. Может, помочь тебе что?..

Полина Владимировна посмурнела:

— Да какая мне помощь… Вот, разве, в сельмаг сходил бы, деду Матвею рафинаду купить. Он с сахарным песком чай не пьет, вприкуску чаевничает.

— Больше ничего не покупать?

— Остальное, сынок, у нас все есть.

Березовский сельмаг находился рядом с новым Домом культуры, на месте которого, как помнил Антон, совсем недавно стоял невзрачный домик со скромной вывеской «Клуб». Напротив сельмага, через дорогу — дом, где одну половину занимала Зорькина. Сворачивая к магазину, Бирюков не утерпел и скосил взгляд в сторону этого дома. На крыльце, одетая в светлое домашнее платьице, с книгой в руках сидела Марина. Антону показалось, что она тоже покосилась на него.

В магазине не было ни единого покупателя. Скучающая за прилавком Паутова, увидев вошедшего Бирюкова, расплылась в такой радостной улыбке, будто наконец-то встретила долгожданного гостя:

— Здравствуйте, дорогой землячок. И как это надумали заглянуть в мою лавчонку?

— Здравствуйте, тетя Броня, — по привычке с детства поздоровался Антон. — Дед Матвей у нас без рафинада остался.

Располневшая с годами еще больше, низенькая ростом Паутова, словно колобок, метнулась вдоль прилавка и услужливо подала коробку с расфасованным сахаром. Бирюков расплатился и стал разглядывать заложенные и заставленные всякой всячиной магазинные полки. Ему хотелось ненавязчиво начать разговор с заведующей сельмагом, осведомленной «лучше, чем по радио», местными новостями. Однако Паутова, не сдержав любопытства, опередила его:

— Как там, Антон Игнатьич, насчет Тамарки Тиуновой, дело не прояснилось?

Бирюков пожал плечами:

— Дело ясное, что дело — темное.

— Темное, Игнатьич, очень темное… Видать, колдовское богатство, как ни крути, счастья не приносит. Не стала я вчера следователям говорить, но перед тобой, земляком, скрывать не буду. Незадолго до вчерашнего дня состоялся у нас с Тиуновой откровенный разговор. Советовала я Тамарке передать гайдамачихинские деньги государству. Она сначала колебалась, потом согласная со мной стала, да, видно, замешкалась. Тут нечистая сила и попутала ее…

— Тиунова что-то вам рассказывала?

— Чего и зачем, Игнатьич, мне рассказывать? Я сама все видела, — Паутова посмотрела в окно. — Для тебя не секрет, что моя усадьба напротив Тиуновой, как вот Маринки Зорькиной, через дорогу. Не хотелось бы, да и то увидишь. К тому же, вдобавок, дворовая собачка Торчкова последнюю неделю прямо извелась лаем — заснуть невозможно было. Я думала, к Кумбрыку кто-то повадился. Не утерпела в последнюю ночь, приподняла оконную занавеску — возле торчковского двора никого нет, а от Тамаркиной избы вроде как женщина — бегом к озеру!..

— Не на кладбище?

— Нет, Игнатьич, поверь моим глазам, к озеру побежала.

— Не Тамара Тиунова?

— Ни-ни, Игнатьич! Тамарка ж недавно почти наголо волосы обстригла, а у той я приметила такие растрепанные космы, как у ведьмы. Наверное, привидение…

— Это не Торчков о привидении вам рассказал?

— Ей-богу, Игнатьич, сама видела! Кумбрык за последнее время на летающих тарелках помешался. Вечером на днях иду с работы, а Торчков, мокрешенький с ног до головы, в земле, как черт, вывалянный, от Потеряева озера бежит. Спрашиваю: «Что с тобой, Кумбрык?» А он глаза вытаращил: «Молчи, Бронислава! Щас инопланетная тарелка малость не на башку мне приземлилась». Да как ругнется в сердцах, дескать, нашли аэродром, сморчки зеленые! Видать, вправду что-то серьезное свершилось у озера. Обычно Кумбрык грубых выражений не употребляет, а тут, наверное, допекли его, коль он так простонародно выразился.

— А что за электрик Гуманов в Березовке появился, о котором Торчков рассказывает?

— В этот раз Кумбрык ничего о Женьке Гуманове не болтал, перепуганный сильно был. — Паутова вдруг понизила голос: — По секрету, Игнатьич, могу сказать, что Женькина фамилия придумана. Я отца его с довоенной поры знала. Из Ярского мы с ним. И всегда Андрей, Женькин отец, был Тумановым, а не Гумановым.

— Где он теперь? — заинтересовался Бирюков.

— Женька говорил, будто нынешней весной помер в Новосибирске.

— Кто же фамилию изменил: отец или сын?

— Этого не знаю, Андрей после войны в здешних местах не появлялся. Его вообще пропавшим без вести считают. Извещение такое старикам Тумановым в войну приходило.

— Как же вы сына его узнали?

— По лицу. У Женьки, как у Андрея, нос на семерых рос, да одному достался. Вот так-то, дорогой Антон Игнатьевич… А Торчков инопланетным жителем обзывает Женьку. Сам Женька тоже постоянно разыгрывает Кумбрыка. Как вместе сойдутся, живот от смеха над ними надорвешь. Кумбрык все исподтишка, намеками Женьку пытает, а тот вроде пужается его…

— Говорят, последнее время Гуманов часто у Тиуновой бывал?

— Похаживал Женька к Тамарке, особенно, как она Павлика своего выгнала да от Гайдамачихи завещание получила. Дело, понятно, житейское. Любовь не картошка — не выбросишь в окошко.

— А не деньги Гуманова интересовали?

Паутова задумалась:

— Зарплата у электрика, конечно, не председательская. Мог Женька вполне заинтересоваться наследством. Но, если с другой стороны посмотреть, вроде это не похоже на него. Мужик серьезный, не крохобор. Работает хорошо, в свободное время рыбалкой занимается. До самого острова на надувной лодке уплывает. Большущих щук оттуда привозит и бесплатно их раздает. Меня много раз свежей рыбкой угощал.

— А о Тиуновой какое ваше мнение?

— Худого ничего о Тамарке не скажу. Простецкая женщина… была или, как теперь говорить, не знаю. И наружность имела приятную, пока волосы не обстригла. По моим приметам, Женька Тамарке нравился. Мужик он — не чета Павлику. Сам по себе Павлик тоже не плохой мужичонка, но очень уж слабохарактерный — ни от одной рюмки не может отказаться. А как примет хмель, ревновал Тамарку до оскорбления. Трудно с такими мужьями жить.

— Может, Павлик вымогал у Тиуновой деньги?

— Ему, понятно, всегда рубля не хватало, но он не из тех, которые добывают рублевки обманным путем. Когда с Тамаркой жил, часто у меня то трешку, то пятерку перехватывал. И не было случая, чтобы не вернул. Если не сам, то Тамарка с получки расплачивалась.

— Тетя Броня, почему в Березовке распространилось мнение, будто Гайдамакова скопила деньги колдовским путем? — внезапно спросил Бирюков.

Паутова всплеснула пухлыми руками:

— Да разве, Игнатьич, честным путем скопишь такие тыщи, как у Гайдамаковой? Она ж только шабашникам за строительство двухэтажного дома не меньше пятнадцати тысяч бухнула, а еще, ходят слухи, нетронутой наличности около двадцати тысченок осталось. Думаешь, у каждого из березовцев такие запасы? Я вот с военной поры беспрестанно работаю. Всего одну дочку вырастила, ну, понятно, немножко помогаю ей. А где мои сэкономленные тыщи?.. Если и наскребется, то всего лишь с тыщонку, не больше.

— У вас дом хороший, обстановка в доме добротная, одеваетесь прилично. Гайдамачиха же одна-одинешенька жила, одевалась как попало, в избе у нее — хоть шаром покати было. А ведь она пенсию за погибшего сына получала да лечебными травами подрабатывала…

— Не получала Гайдамачиха никакой пенсии!

— Как это не получала? Старший сын-то ее погиб на фронте…

— Что верно, то верно: погиб Викентий. Я хорошо его знала до войны, но… Всем березовским пенсионерам в один день из райцентра пенсию присылают, а Гайдамачихе ни разу не прислали.

— Странно, — сказал Антон.

— Вот то-то и оно, что странно! — живо подхватила Паутова. — Насчет же колдовства скажу определенно. Ты, Игнатьич, уже после войны родился. В ту пору, когда мужики с фронта возвернулись, Гайдамачиха притихла. Но в военные годы бабка на дружеской ноге с нечистой силой была. Она и войну-то предсказала. Я тогда в Ярском жила и помню, как старухи между собой шептались, мол Гайдамачиха из Березовки утром, на восходе солнца видела огненную зарю и двух всадников на небе. Один всадник на белом коне, другой — на черном. И вроде бы эти всадники такую кровавую битву меж собой затеяли что полнеба кровью обагрилось. А через неделю после такого видения война и на самом деле грянула. Откуда если не от нечистой силы, Гайдамачиха о начале войны прознала? В предвоенную пору ведь ни в Березовке, ни в Ярском не только телевидения или радио, как теперь электричества и того не было — керосиновые лампы по вечерам палили.

— В газетах могла прочитать. Международная обстановка была очень тревожной и…

— Гайдамачиха никогда газет не читала. Она в грамоте ни бэ, ни мэ, ни кукареку, — не дала Антону договорить Паутова. — А еще знал бы ты, Игнатьич, какие таинственные слухи бабка в военные годы распространяла… В Ярском у нас была заброшенная церквушка. И вот ежегодно, на пасху, Гайдамачиха приезжала в эту церковь и в полночь будто бы видела там два больших гроба, один из которых наполнялся кровью, другой — цветами. И каждый раз говорила старухам, мол, как только наполнение кровавого гроба прекратится, а другой гроб заполнится цветами, тогда только война и кончится.

— Кто, кроме Гайдамаковой, эти гробы видел?

— А. не нашлось в Ярском такого смельчака, чтобы в полночь идти в заброшенную церковь.

— Значит, Елизавета Казимировна просто сочиняла…

— Ой, нет! Весной сорок пятого года женщины из Ярского упросили вашего деда Матвея, чтобы он проверил: правду ли говорит Гайдамачиха? Матвей Василич не побоялся нечистой силы. Надел овчинный тулуп, чтобы не простудиться, и полную ночь в церкви пробыл. А утром вышел оттуда и сказал собравшимся женщинам: «Поступление крови в гроб прекратилось, а в другом гробу цветы уж не вмещаются. Верьте моему слову, бабоньки: через неделю, не то раньше, говоря по-немецки, капут войне настанет». И ведь как в карты глядел! Ровно через семь дней, девятого мая, победу объявили…

Антон покачал головой:

— Выходит, и мой дед к колдовству причастен?

— Ой, что вы! — словно испугалась Паутова. — Матвей Василич всего лишь проверил предсказание Гайдамачихи. И ведь подтвердилось!

— Надо будет мне с дедом потолковать.

— Потолкуй, Игнатьич, потолкуй!

— Говорят, тетя Броня, Гайдамакова гипнозом владела?

— Это как?..

— Торчков рассказывал, будто она могла, скажем, десятку вместо двадцатипятирублевки продавцу подсунуть…

— Да ну его к лешему, Кумбрыка! Заболтал однажды летающими тарелками мне голову, я и передала Гайдамачихе лишнюю сдачу. Она тут же, не отходя от прилавка, деньги те вернула. Чего уж напраслину на бабку плести…

Разговаривая с заведующей сельмагом, Бирюков искоса нет-нет да и посматривал в окно. Марина Зорькина, уткнувшись взглядом в книгу, по-прежнему сидела на крыльце. Антону почему-то подумалось, что она задалась целью проверить: долго ли он пробудет в магазине? Эти косые взгляды Бирюкова, видимо, не ускользнули от Шутовой.

— Что-то Маринка сегодня зачиталась на крылечке, — вдруг сказала она и вздохнула: — Очень хорошая девушка и лицом, и статностью. Умом тоже не обижена. Но не везет красавице на замужество, хоть разбейся.

— Видать, не густо в Березовке с женихами, — улыбнулся Антон.

— От женихов-то у Маринки отбоя нет. Многие из прежних командированных к ней подмасливаются, но… Даже Женька Гуманов, как в Березовку заявился, и тот начал было клинки подбивать, да быстренько получил отставку и на Тамарку Тиунову переключился.

— Может, он решил побогаче невесту выбрать.

— Кто его знает… — Паутова загадочно усмехнулась, — инопланетного жителя.

По селу пропылил грузовик, в кузове которого сидело около десятка молодых женщин, и остановился рядом с магазином. Женщины шустро стали выбираться из кузова.

— О-о-о! — обрадованно воскликнула Паутова. — Толик Инюшкин доярок привез с вечерней дойки. Сейчас отоварятся кто чем, и магазин закрывать можно.

— Заговорился я с вами, — сказал Антон.

— Чего там, Игнатьич! — махнула рукой завмаг. — Не стесняйся, заходи в любое время, если деревенские новости заинтересуют.

Бирюков не успел отойти от прилавка, как в магазин шумной толпой ввалились доярки. Следом за ними степенно вошел рослый, под стать Бирюкову, Анатолий Инюшкин в яркой ковбойской рубахе с засученными до локтей рукавами.

— Привет, начальник угрозыска… — удивленно проговорил он, увидев Антона. — Зазнался, что ли?.. Вчера Татьяна доложила, что ты в Березовке. Весь вечер ждал, думал, по старой дружбе заглянешь в гости, но так и не дождался.

— Стариков своих давно не видел. Засиделись с отцом допоздна, — Бирюков взял Инюшкина за локоть. — Отнесу вот деду сахар и сразу — к тебе.

— Ну, ты это… Не передумай, лады?..

— Лады, Толик!

Бирюков вышел из магазина. Над ожившей к вечеру Березовкой сияло безоблачное небо. Где-то высоко, в этой синеве, удалялся слабый гул реактивного самолета. В селе мычали пригнанные с выпасов коровы, переговаривались женщины. Марины Зорькиной на крыльце уже не было. Зато у родительского дома Антон увидел деда Матвея. Как в давнее время, когда еще не засматривался телевизором, старик сидел на скамейке перед палисадником и, опершись сцепленными в костистых пальцах ладонями на батог, словно грел свою белую бороду в лучах заходящего солнца. Подсев к нему, Антон спросил:

— Надоел, дедусь, телевизор?

— Лектричество, ядрено-корень, опять погасло. Не кажет без него телевизер, — недовольно ответил старик.

— И часто оно, электричество, у вас гаснет?

— В последнее время, считай, через вечер барахлит.

— Почему?

— Кумбрык с пеной у рта доказывает, какая-то тарелка к нашей лектростанции цепляется. Только что туда побежал вынюхивать причину.

Антон, сдерживая улыбку, кашлянул:

— Слушай, дедусь, какие гробы ты видел перед концом войны в Ярской церкви?

— В церквах, Антошка, раньше царей да их родственных причиндалов хоронили. Довелось мне служить в старом Петрограде, где расположена Петропавловская крепость. Вот там чертова дюжина разных гробов захоронена. И даже сам Петра Первый там зарыт.

— Это я знаю. А как ты угадал, когда война закончится?

Дед Матвей вскинул бороду:

— Какая? Империалистическая или гражданская?

— Отечественная!

— В Отечественную я не воевал. Проситься — просился на боевой фронт, однако мне заявили, дескать, отвоевался, годами устарел.

— Но, говорят, что ты даже ночевал в Ярской церкви.

— В Ярской?.. — дед Матвей задумался. — Кажись, ночевал. Чего там было не переночевать. Отыскал угол почище, завернулся в тулуп да и прохрапел с вечера до утра.

— Зачем?

— Бабы упросили, чтоб конец войне предсказать.

— И что же?..

— День в день угадал. Я ж, Антошка, старый солдат. Знаю, как столица добиваемого государства пала — конец военным действиям не за горами. А тут аккурат объявили взятие нашими войсками Берлина, и бабская делегация из Ярского ко мне явилась с просьбой переночевать в их церкви да узнать, когда проклятому фашизму капут настанет. Я и без ночевки мог сказать, что больше недели фашист не продержится.

— Зачем же пошел в церковь?

— Для убежденности. На голое слово бабы мне не поверили бы.

— Значит, никаких гробов с кровью и цветами ты в Ярской церкви не видел?..

— Откуда им взяться?.. Это Лизавета Гайдамакова сочиняла сказки про гробы да цветы. А когда я согласился проверить ее сочинения, заегозила передо мной: дескать, не выдавай обман, ради Христа. Скажи народу, будто и впрямь те гробы в полночь выявляются.

— Выходит, ты соучастником обмана стал, — подзадорил деда Антон.

— Чего?.. — дед Матвей нахмурился. — Конец войны я точно угадал! Что касаемо гробов да цветов… Обман обману — рознь. У нас, Антошка, в стране разрешаются полные свободы религии и слова.

— И как же ты понимаешь эти свободы? — не отставал Антон.

— Как надо, так и понимаю! Разумный человек не станет в религиозных поклонах без толку лоб расшибать. А дураку, чем крепче запрещаешь, тем пуще он в разную чепуху верит. Возьми того же Кумбрыка — помешался мужик на пролетающих тарелках. Каждый день о них без устали языком молотит. Ну и что, с его пустой молотьбы?.. Думаешь, он вред обществу приносит? Наоборот, колхозникам веселее живется, когда свой брехун в селе имеется — со стороны артистов приглашать не надо. Или ты не согласен со мной? Скажешь, из ума выжил, неверно рассуждаю?..

— Согласен, — с улыбкой сказал Антон и подал деду Матвею коробку купленного сахара. — Вот тебе рафинад в награду за верные рассуждения. Скажи маме, что я к Инюшкиным в гости пошел.

— Гляди, не наугощайся, как Кумбрык на поминках Гайдамачихи.

— Что там Иван Васильевич отмочил?

Дед Матвей усмехнулся:

— За поминальным столом, как на свадьбе, затянул во всю глотку: «Шумел камыш, деревья гнулись»…

Глава 7

Инюшкины с давних пор славились в Березовке хлебосольством и веселостью. Заводилой в семье был Арсентий Ефимович, который, по рассказам стариков, в молодости обладал недюжинной силой и способен был на разные выдумки, как никто другой из березовцев. Лихой кудрявый красавец с годами основательно облысел, но зато отпустил роскошные усы. Состарилась и его жена Анна Трофимовна — когда-то улыбчивая черноглазая хохотушка. Лишь жгуче-черные глаза ее и теперь постоянно щурились, будто она хотела вот-вот рассмеяться или рассказать что-то невероятно смешное. Компанейским парнем удался и единственный сын Инюшкиных Анатолий, унаследовавший от отца гвардейский рост и немалую силушку, но, с легкого словца Анны Трофимовны, так и оставшийся навсегда «Толиком». Жену Толика — Таню, в школьные годы учившуюся тремя классами младше, Антон Бирюков знал меньше, чем самих Инюшкиных, однако слышал, что она вошла в эту семью «как своя кровная».

Просторный дом Инюшкиных выделялся среди других березовских домов высоким резным крыльцом, затейливой в сибирском стиле резьбой по карнизу и жестяным петушком на коньке крыши.

Встретили Инюшкины Антона Бирюкова радушно. Анна Трофимовна и Таня мигом засновали между кухней и горницей, где чуть не на половину был заставлен угощениями просторный стол. Арсентий Ефимович, поглаживая гладкую, как бильярдный шар, голову, сразу завел с Антоном разговор о начинающемся массовом облысении мужчин и беспомощности в этом злободневном вопросе медицины.

— А народные средства вы не пробовали? — поддерживая ироничный тон разговора, спросил Бирюков.

— Пробовал. По совету Гайдамачихи, царство ей небесное, две недели луком голову натирал.

— И что же?

Арсентий Ефимович вздохнул:

— С последними волосенками распрощался.

Скучноватый Толик улыбнулся Антону:

— У каждого свои заботы: у Торчкова — летающие тарелки, у нашего отца — лысина.

— В твои годы, когда копна волос голову украшала, я тоже беззаботный был, — Арсентий Ефимович вроде бы укоризненно посмотрел на сына. — А Торчков давно ко мне присматривается. Моя ж блистательная макушка — лучше всякого маяка для пролетающих тарелок. Вдобавок, на днях я хвастался Кумбрыку, что Женька Гуманов пообещал мне раздобыть через своих инопланетян такую микстуру, от которой даже на чемодане, если на него брызнуть, волосы дуром начинают расти…

— Неужели Торчков серьезно верит в инопланетян? — спросил Антон.

— Ваню не сразу поймешь, когда придуривается. Вот суеверный он — это точно. И доверчивый, как ребенок. Гуманов его разыгрывает, а Ваня на полном серьезе сегодня утром советовался со мной, куда лучше жалобу написать — в ЦК или в Совет Министров, по поводу того, что пролетающие тарелки мешают березовцам смотреть телевизоры. Кое-как я отговорил: мол, лучше будет, если потрясти наше колхозное руководство, чтобы на месте решили проблему отпугивания тарелок.

— А вчера Иван. Васильевич рассказывал мне, как бабка Гайдамакова заколдовала его, и очнулся он на кладбище.

— На меня ссылался?

— Да.

Арсентий Ефимович впервые за время разговора не сдержал улыбки:

— Хочешь узнать разгадку колдовского приема Гайдамачихи?

— Любопытно…

— Никому, Антон Игнатьевич, об этом не рассказывал, но тебе, как начальнику угрозыска, расскажу всю правду. Авось где-нибудь при расследовании пригодится. С самого начала повествовать?

— С того момента, как вы с Торчковым вышли от наших.

Арсентий Ефимович, прикусив ус, утробно расхохотался. С трудом сдерживая хохот, заговорил:

— Нормально вышли, в обнимку. Ваня Торчков всегда славился тем, что меры в выпивке не знал. Вот и в тот раз… Кумбрык только было во весь голос затянул: «Шли два героя с германского боя!», а тут, как на грех, Гайдамачиха с пустым ведром — поперек нашего пути. Геройство Кумбрыка, будто корова языком слизнула, уперся — ни тпру, ни ну! Дескать, ни шагу не шагну через ведьмины следы. Не бросать же человека в таком состоянии посреди дороги. Я вокруг себя крутанул его и говорю: «Двигаем, Ваня, в другую сторону!» — «А еще стакашек для храбрости в той стороне не отыщется?» — «Найдем, Ваня! Старый трактир вновь открылся». Ну и двинулись туда, куда шли — у Кумбрыка после кругаля все направления в голове спутались. Заходим ко мне — я в ту пору еще холостяком был. Дома — никого. Раскочегарил я маманин ведерный самовар и — на стол. Наливаю по стакану крепкого чая, а Кумбрык раскуражился: «Давай чего-нибудь покрепче!» Вижу, его хоть сейчас на плече домой неси. Говорю: «Извини, Ваня, опоздали — трактир уже закрылся». Кумбрыку шлея под хвост попала: «Давай, хоть тресни! Хочешь, на спор любое отмочу?!» Я в шутку: «Проскачи галопом до Гайдамаковской могилы и обратно». Думал, он струсит, а Ваня — шапку в охапку и дунул из хаты в темноту. Целых полчаса я ждал, рассчитывал, вернется. Нет, не вернулся. Утром просыпаюсь с первым петушиным криком. Думаю: «Напрасно подшутил над выпившим человеком. Надо посмотреть, не завалился ли где в канаву?» Вышел на улицу — не видать. На всякий случай через проулок возле торчковской избы прошел к кладбищу: не застрял ли где там?.. Гляжу, Кумбрык дурак-дураком через кладбищенскую ограду ломится. Подбежал ко мне, протер заспанные глаза и давай плести лапти про трактир да лихого жеребца, на котором будто бы старый трактирщик отправил его домой. Думаю, или свихнулся мужик ночью на кладбище, или начисто заспал вчерашнее. Пришлось мне, на всякий случай, приврать Ване, как Гайдамачиха «вихрь на него напустила». Так эта сказка и до сей поры в Березовке бытует…

Из горницы вышла Анна Трофимовна. Прищурясь, спросила:

— Ну, сказочник, наговорился? Приглашай гостя к столу.

— К столу — не на молотьбу! Это, мать, мы разом организуем! Где моя большая ложка?.. — Арсентий Ефимович обнял Бирюкова за плечи. — Пошли, дорогой Антон Игнатьевич, отужинай с нами чем бог послал.

Стол был так обильно заставлен всевозможными салатами и закусками, что Бирюков невольно улыбнулся:

— Кажется, бог посылает вам неплохо?

Арсентий Ефимович подмигнул:

— Живем по современному принципу: кто работает, тот и ест.

Все весело уселись к столу. Толик сразу повернулся к Бирюкову:

— Ну расскажи, Антон, как сам-то живешь?

— У меня свои проблемы…

— Из соклассников кого видишь в райцентре?

— Там, кроме меня, никого из наших нет. По большим городам все разлетелись. В прошлом году к Галке Терехиной в Новосибирске заходил. Посидели — поговорили.

— Ну как она?

— Преподает в школе. С мужем развелась — деляга оказался.

— Напрасно Галина из Березовки уехала. Здесь ее школьники любили.

— Очень нужна была Галине школьная любовь! — вклинился в разговор неугомонный Арсентий Ефимович. — В городе с одним мужиком не пожилось — другого подыщет. А тут кого ловить?.. Вот Зорькина Марина — во всех отношениях разлюли малина, а засиделась на выданье.

— Ну, ты уже нашел, кого в пример привести, — возразил Толик, — Марина, если б захотела…

— Чего ж ей не хочется, больная, что ли?

— Отец!— оборвала Анна Трифоновна. — Не увлекайся.

Арсентий Ефимович, прикусив ус, подмигнул Антону:

— Не жена — прокурор! Категорически не позволяет говорить о женском персонале.

Анна Трифоновна усмехнулась:

— Тебе позволь, так ты без умолку будешь чесать языком о женщинах, как Торчков о тарелках.

— Молчу, мать.

Сноха Инюшкиных Таня, не проронившая за столом ни слова, смущенно покраснела и вдруг обратилась к мужу:

— Толь, зачем Игнат Матвеевич тебя в контору вызывал?

Толик нахмуренно опустил глаза:

— Я ведь говорил, с районной спасательной станции надо завтра аквалангистов привезти.

Таня еще больше вспыхнула кумачом:

— Решили все-таки искать Тамару в озере?

— Ну. Не для купанья же сюда спасатели приедут.

Арсентий Ефимович удивленно повел усами:

— Да тут целый полк водолазов надо; чтобы в таком океане человека отыскать.

— Если Тамара сама утопилась, далеко от берега она не могла уплыть, — сказал Толик.

— А если ее ухайдакали да увезли в лодке на середину?..

— Если бы да кабы… Поищут спасатели — станет виднее, — Толик посмотрел на Антона. — Вот какое дело, да?

— Да-а, — ответил Антон и повернулся к Тане. — Вы, Танечка, дружили с Тамарой, расскажите о ней, что знаете.

Таня растерянно моргнула. Перекинув из-за спины на грудь толстую косу, она принялась теребить распушившиеся кончики волос.

— Это все завещание виновато. Гайдамачихины деньги свели с ума Тамариных завистников.

— Кого именно?

Таня кончиками волос смахнула со щеки слезу:

— Тот же Торчков, тетя Броня Паутова, все березовские старухи стали жужжать, словно осы: мол, колдовские деньги до добра не доведут… Надо, мол, их сжечь и дом на берегу озера спалить — иначе погибнешь ты, Томочка, с ведьминым завещанием, никакого счастья тебе с ним не будет.

— Как Тиунова к этому относилась?

— Вначале Тамара отшучивалась. Говорила, что своих денег хватает. Потом она всего бояться стала. Началось это после того, как в ее избе кто-то обыск сделал.

— Какой обыск?

— Ну, как сказать… Вверх тормашками все перевернули: постель, белье в шифоньере, сундучок Гайдамачихи, который. Тамара из бабкиной избы к себе забрала, в кладовке лечебные травы пообрывали, даже золу из печки выгребли. А вот на столе, под клеенкой, у Тамары две пятидесятирублевки лежали — их не тронули…

— Может, не нашли?

— Может быть.

— Что же пропало?

— Из Тамариных вещей — ничего. А из Гайдамачихиного сундучка, кажется, что-то взяли. Но, что именно, Тамара не смогла определить. Там старушечьи тряпки лежали, икона с лампадкой да разная пустяковина. Говорила лишь, что до обыска сундучок вроде бы плотнее был забит.

— Когда это случилось?

— Десятого мая. Мы на следующий день после праздника Победы перевели коров на выпаса. Приехали домой с вечерней дойки. Через несколько минут Тамара прибегает ко мне перепуганная: «Танюшка, у меня обыск сделали!» Я сразу — к ней. В избе, правда, шурум-бурум, но на полу ни следочка не видно. Я предложила позвать участкового Кротова, а Тамара побоялась, что после вмешательства милиции бандиты ей мстить начнут, и упросила меня никому об этом не рассказывать. Я хоть и обещала молчать, но, честно вам признаюсь: все-таки рассказала участковому. Михаил Федорович стал беседовать с Тамарой, а она, как сумасшедшая, начала ему говорить про нечистую силу. На меня до слез обиделась. А за что? Я ведь хотела как лучше…

— Как же «бандиты» в избу проникли? — снова спросил Антон.

— У Тамары замочек был — спичкой можно отомкнуть.

— Значит, замок не взломали?

— Нет, замочек чин-чинарем был замкнут.

— А у бывшего мужа Тиуновой ключа не осталось?

— Оставался у Павлика ключ, но Павлик, как с Тамарой разошелся, ни разу без нее в избу не входил.

— Что он за человек?

Таня взглянула на мужа:

— Толь, расскажи. Ты ведь с Павликом работал…

Толик чуть усмехнулся:

— Безотказный парень…

— В смысле: ни от бутылки, ни от пятерки за свои услуги не отказывался? — вспомнив «афоризм» Торчкова, спросил Антон.

— Ну. Шоферская работа испортила Павлика. У нас ведь испокон веку неписаный дурной порядок заведен. Привез шофер на колхозной машине кому-то из селян, скажем, дровишек или уголька — хозяин сразу в знак благодарности выставляет на стол угощенье или деньги силком сует. Многие толковые парни свихнулись от таких «благодарностей». И Павлик из-за этого водительских прав лишился. Но парень он честный.

Бирюков опять посмотрел на Таню:

— Как Тиунова намеревалась распорядиться деньгами, которые ей оставила Гайдамакова?

Таня, пожав плечами, потеребила кончик косы:

— Мне она только говорила, что сделает все так, как бабка написала в завещании, а что там было написано, никто в Березовке не знает. Старухи плетут, будто вместе с деньгами Гайдамачиха передала Тамаре свои колдовские знания, но это… курам на смех. И вообще насчет завещания Тамара очень странно себя вела. Как-то таинственно всем отвечала, мол, со временем узнаете, на какие дела бабкины деньги уйдут. А после обыска или как там… икону с лампадкой в передний угол повесила. Молиться стала, словно заправская богомолка. В новосибирскую церковь ездила, потом — в больницу. Врач выписал лекарство, но Тамара не стала его выкупать, решила травами лечиться. Вот в лечебных травах разбираться Гайдамачиха действительно Тамару научила. Видели, сколько у нее в кладовке этих трав было заготовлено?

— Видел, — сказал Антон. — От чего Тиунова лечилась?

— С головой у нее что-то произошло. То какие-то угрожающие голоса слышались, то сама Гайдамачиха к ней вдруг по ночам являлась и как будто грозила ей пальцем. Короче говоря, в последнее время Тамара до такой степени была запугана, что боялась одна ночевать. Несколько раз мы с Толиком у нее оставались на ночь, но ничего страшного не видели и не слышали. — Таня глянула на мужа, — Правда ведь, Толь?..

Толик утвердительно кивнул.

— И Женька Гуманов, когда засиживался у Тамары, ни голосов не слышал, ни видений не видел, — продолжала Таня, и, вероятно, заметив на лице Антона вопросительное выражение, смущенно пояснила: — У Женьки с Тамарой серьезные намерения были. Они пожениться хотели. Тамара даже ездила в райцентр, чтобы прическу, как у Марины Зорькиной, к свадьбе сделать, но там ей так напортачили, что почти без волос осталась. Из-за этого она сильно разругалась с Гумановым.

— А Гуманов не из-за денег хотел жениться? — спросил Антон.

— Ой, да вы что! Женька по характеру хороший. И главное — совершенно непьющий.

— Совершенно непьющие меня всегда настораживают, — опять вклинился в разговор Арсентий Ефимович. — Это, так и знай, или баптист, или от запоя леченный.

Анна Трифоновна вздохнула:

— Воздержись, отец, от своих оценок. Лучше включи-ка свет, а то совсем мы засумерничались.

С заходом солнца в просторной горнице Инюшкиных действительно стало сумрачно. Арсентий Ефимович поднялся из-за стола и щелкнул выключателем. Под потолком вспыхнула яркая люстра.

Толик повернулся к Антону:

— Улетела тарелка — подстанция заработала.

— Теория Торчкова? — спросил Антон.

— Его. Юмор со стариком… К нашей подстанции подсоединили летнюю дойку Серебровской бригады. Временную проводку туда протянули, а она где-то короткое замыкание дает. От этого предохранительные вставки на подстанции горят и энергия по всему селу вырубается. Тут Торчков сразу бежит к Гуманову…

— Говорят, когда с Тиуновой случилось несчастье, подстанция всю ночь не работала?

— Ну. Как раз накануне той ночи Гуманов подключил серебровскую дойку. Вначале все хорошо шло — коров нормально подоили, а к ночи — замыкание. Хватились электрика — его нет. Без Женьки на подстанцию никто не сунется. Лишь утром, когда Женька появился на работе, исправили повреждение.

— Где же он всю ночь был?

— Говорит, рыбачил на Потеряевом озере. На самом же деле, кто знает… Но в Березовке ночью его не могли найти — иначе повреждение раньше бы устранили. До этого тоже было несколько перебоев с энергией, так Женька мигом их устранял.

— А вообще что за человек Гуманов?

— Вроде нормальный.

— Откуда он здесь появился?

— Из Новосибирска. Работал, кажется, на Сибсельмаше, но что-то не поладил то ли с семьей, то ли с начальством и махнул в сельскую местность. Электрик он отличный.

— Правда, что у него в Ярском дед с бабкой живут?

— Не слышал об этом. Женька не любит о себе рассказывать, о родственниках — тем более.

Бирюков посмотрел на Арсентия Ефимовича:

— В Ярском вроде живут старики Тумановы…

— Ну, как же! — словно обрадовался тот. — Знаю Тумановых, с их сыном, Андреем, на войну вместе призывались. Еще из Ярского с нами уходил на фронт Маркел Чернышев, а из Березовки — отец твой, Игнат Матвеевич, и Викентий Гайдамаков. Военное крещение немец устроил нам в Брянских лесах. Ух, крепко досталось!.. Там где-то Андрей Туманов и потерялся, когда из окружения прорывались. Викентий же Гайдамаков позднее погиб. Этот достойно сложил голову — посмертно был награжден медалью «За отвагу».

— А Женька Гуманов — не сын ли Андрея Туманова? — усиливая ударением фамилии, спросил Бирюков.

Арсентий Ефимович задумался. Будто осененный внезапной догадкой, он вдруг повернулся к Анне Трифоновне:

— Слушай, мать! Носы-то… что у Женьки, что у Андрея, как по одному шаблону сделаны, а?.. И отчество — Андреевич…

Анна Трифоновна пожала плечами. Не дождавшись от нее ответа, Арсентий Ефимович внезапно переменил тему:

— Я вот, дорогие мои женщины, что предполагаю насчет Тамары Тиуновой. Ненормальной она стала после смерти Ивана Скорпионыча Глухова…

— При чем Глухов-то? — недоуменно спросила Анна Трифоновна.

— При том, мать, что, когда Скорпионыча выписали из больницы, Тамара лечила его травами…

— Ну и что?..

— Не отравила ли она старика? Ведь Скорпионыч последние годы, как рассказал на суде правду о кухтеринских бриллиантах, находился в контрах с Гайдамачихой, а старуха по злости могла подучить Тамару…

Анна Трифоновна махнула рукой:

— Опять увлекся. Гайдамачиха в феврале умерла, а Глухова увезли в больницу через месяц после ее смерти. Как старуха могла предугадать, что Скорпионыч заболеет, и заранее подучить Тамару?

— Ну, может, Тамара по ошибке вместо целебной да ядовитую траву Глухову подсунула…

— Не сочиняй, сказочник!

Примолкшая было Таня сказала свекрови:

— Мама, а это ведь правда, что смерть деда Глухова расстроила Тамару до слез.

— Сердобольная она была. Вот и расстроилась оттого, что не смогла вылечить старика, — ответила снохе Анна Трифоновна.

Антон Бирюков хорошо знал березовского старожила Ивана Серапионовича Глухова, прозванного «Скорпионычем». При расследовании дела о кухтеринских бриллиантах этот самый Глухов оказался одним из осведомленных свидетелей и помог следствию распутать еще дореволюционное преступление. Но о том, что Иван Серапионович умер, Антону известно не было. Поэтому он спросил:

— Давно Глухова нет в живых?

— Следом за Гайдамачихой похоронили, — ответил Арсентий Ефимович.

— Крепкий старик был. Что с ним случилось?

— С желудком что-то произошло, на глазах стал таять после похорон Гайдамачихи. В райцентровской больнице сделали операцию. Вроде бы на улучшение здоровье пошло. Только из больницы выписали — вновь захандрил. Тамара с лечебными травами к нему подключилась, и тут он вскоре того… приказал долго жить.

— Племянник Глухова говорил, что из больницы старика выписали в безнадежном состоянии, — сказал Толик. — Когда при операции желудок разрезали, там дело гиблым оказалось.

Арсентий Ефимович глянул на сына:

— Этот племянник, наверное, с нетерпением ждал, когда дядя на тот свет отправится.

— Почему?

— Потому, что единственный ведь наследник Скорпионыча был. Как Тамаре Тиуновой от Гайдамачихи, так и ему от дяди приличное богатство на дурничку отвалилось.

— По-твоему, всем только наследство и надо? — с упреком спросил Толик.

— Не всем, однако большие деньги на слабонервных людишек одурманивающе действуют…

Арсентий Ефимович хотел еще что-то добавить, но в это время на крыльце послышался громкий топот, и тотчас в дверях горницы появились два одинаковых подростка, которых Бирюков видел на берегу озера, у дома Гайдамаковой, когда они долго не могли запустить бумажного змея.

— Здрасте… — в один голос, вроде бы растерявшись, проговорили мальчишки.

— Привет лунатикам! — бодро ответил Арсентий Ефимович и с гордостью повернулся к Антону. — Мои внуки-близнецы, Егор да Роман. Космонавтами стать готовятся, хотят на Луну лететь.

— На Луне уже делать нечего, мы теперь на Марс собираемся — бойко проговорил один из подростков.

Бирюков окинул взглядом мальчишек, как две капли воды похожих друг на. друга и одеждой, и внешностью. С улыбкой спросил Арсентия Ефимовича:

— Как вы их различаете?

— Простым способом. Егор!..

— Что? — мигом ответил тот, который «собирался на Марс».

— Видал?.. Этот марсианин Егор, стало быть, другой — Роман.

Мальчишка, поддернув джинсы, засмеялся:

— Ошибся, дед. Я — Роман, а другой — Егор.

Арсентий Ефимович нахмурил брови:

— Почему не на свою кличку откликаешься?

— Нарочно, чтобы ты не задавался.

— Ишь ты, нарочно!.. Я вот по правде тебя высеку, чтоб на всю жизнь запомнил свое имя и не позорил деда. Кто у тебя дед?..

— Ветеран войны и труда! — отчеканил подросток.

— То-то!.. — Арсентий Ефимович погрозил пальцем. — А ты шутки шуткуешь над ветераном. Чему вас в школе учат?

— Больше не буду.

— Гляди, не то я твои заграничные штаны основательно ремнем выстегаю на заднем месте.

Бирюков доброжелательно посмотрел на мальчишек:

— Ну и как идет подготовка в космонавты?

— Нормально! — опять в один голос ответили подростки.

— А это, случайно, не вы чуть не на голову Торчкову посадили летающую тарелку?

Мальчишки коротко переглянулись.

— Нет, — сказал не то Егор, не то Роман. — Мы летающими тарелками не занимаемся. Мы сейчас изобретаем конструкцию змея с трещоткой.

— А зеленых человечков рисовать умеете?

— Умеем. У нас полный альбом их нарисован.

— Можно посмотреть?..

Мальчишки разом скрылись за дверью и через несколько секунд ворвались в горницу с ученическим альбомом для рисования. Бирюков с интересом стал рассматривать сделанные цветными карандашами фантастические рисунки, но в них ничего похожего на тех «человечков», что были нарисованы на подоконниках в доме Гайдамаковой, не было.

— Молодцы, — похвалил мальчишек Антон. — Фантазия у вас богатая. А как успехи в школе?

— Пятый класс закончили, — уклончиво, но в один голос ответили подростки.

— С какими оценками?

Мальчишки переглянулись:

— С нормальными.

Таня строгим взглядом смерила сыновей:

— Сказали бы уж честно: серединка на половинку. Вон сколько трояков нахватали!

— Мы к десятому классу исправимся, — бойко заявил не то Егор — не то Роман.

— К десятому будет поздно, — предупредил Антон.

— Можем со следующего класса взяться за учебу.

— Беритесь, а то не видать вам космонавтики, как своих ушей, — сказал сыновьям Толик.

Анна Трифоновна поднялась из-за стола и повела внуков ужинать на кухню. Бирюков, глядя им вслед, тихо проговорил:

— Славные мальчуганы.

— Сил на них не хватает, — вздохнувши, сказала Таня. — Чем взрослее становятся, тем — неугомонней. Однажды Торчкова чуть не погубили. Валерьянкой пришлось старика отпаивать.

— В деда удались, — глянув на Арсентия Ефимовича, усмехнулся Толик.

Инюшкин-старший покосился на сына:

— А что дед, у бога теленка съел?.. Дед в молодые годы выдающимся гармонистом в Березовке был. Эх, бывало-то… — Арсентий Ефимович гордо расправил широченную грудь:

Выйду на улицу, гляну на село.

Девчата играют, и мне весело…

И вздохнул:

— Если б Анютка Трифонкова не приколдовала, до сих пор бы холостячил.

— Это уже что-то новое, — удивленно сказал Толик. — Раньше в Березовке про колдовство один Торчков рассказывал.

Арсентий Ефимович украдкой глянул на дверь:

— Пока прокурора нет, расскажу вам, молодежь, истинную быль. После войны, как известно, женихов в селе маловато числилось, а гармонистов — и того меньше. По такой причине, без хвастовства, отбоя у меня от невест не было. Понятно, как всякий знаменитый человек, кочевряжился я. С одной девахой вечер пройдусь, с другой, с третьей… Пришла очередь и Анютку Трифонкову — так в молодости теперешнюю Анну Трифоновну называли — проводить с вечерки. Занозистая плясунья и хохотушка была. Ну, значит, идем. Ремень гармони у меня — на левом плече, правой рукой Анютку за плечи обнял — тогда под ручку ходить моды не было. Дошли до ее дома. Думаю, пора целоваться, а то петухи скоро запоют. Только к Анютке сунулся, она — ладошкой по моим губам, аж зубы лязгнули. Ох, ты, думаю, стрекоза! По военной привычке делаю разворот через левое плечо, гармошку — под мышку и строевым шагом — до своей хаты! Следующим вечером наяриваю на гармони изо всей силы, но на Анютку принципиально не гляжу. И так — целую неделю. Дескать, плевать мне с верхней полки на таких стрекоз! Замечаю, Анютка по-прежнему и пляшет, и частушки зажигательные поет, и меня, выдающегося гармониста, вроде как в упор не видит. Вот тут и случилось непонятное… Не могу, хоть разбейся, с Анюткой заговорить! Язык отнимается — до того я стеснительный вдруг перед ней стал. А на вторую неделю еще пуще стали твориться таинственные дела. Выхожу на утренней заре из дома и глазам не верю — на моем пути, поперек всей деревни, цепочка пшеничных блинов разбросана. Да такие румяные, свежие — только что со сковородки! Хоть и не робкий был я парень, но… развернулся да в избу. По секрету вам скажу, за мое любовное непостоянство девчата давно грозились порчу на меня напустить. Думаю, вот она, порча, началась — со зрения. Набрался все-таки решимости, выхожу снова на улицу — ни одного блинчика и в помине нет. Куда, спрашивается, подевались?.. Молчу, чтоб деревенские не обсмеяли, никому — ни слова. На другое утро — опять поперек дороги блины! Я назад да к окошку пристроился, узнать, какая же нечистая сила блинчики подметает? Вижу, Гайдамачихин Ходя — пудель у старухи такой был — в пять минут блинами позавтракал. На третье утро — та же история! Сильно меня озадачило это загадочное явление. Встречаю Гайдамачиху и осторожно ей: так, мол, и так, Елизавета Казимировна, вы уж меня извините, но какой-то нехороший человек вознамерился обкормить вашего Ходю пшеничными блинами. Каждое утро, мол, собачка так плотно кушает, что есть опасение, как бы у нее с животом чего не случилось. А Гайдамачиха мне на ухо шепчет: «Чудак ты, Арсюха. Это Анютка Трифонкова тебя блинчиками привораживает. Если не хочешь упустить счастья, бери сватов да торопись к Анютке, пока другие, более прыткие, не обскакали». Ох, ты, думаю, стрекоза! Что ж с тобою делать?.. А самого так и подмывает, так и подмывает свататься… — Арсентий Ефимович посмотрел на Антона. — Вечером прихватил в карманы соответствующий обычаю боезапас и прямиком — к твоему деду. Так, мол, и так, Матвей Васильевич, решил я покончить с холостяцкой житухой и облюбовал, дескать, Анютку Трифонкову, но опасаюсь, что без поддержки авторитетных сватов выставит она бесповоротно меня за дверь. Дед Матвей разгладил бороду: «Это, ядрено-корень, еще надо поглядеть, как Анютка насмелится выставить фронтовиков!» Надевает мундир с четырьмя Георгиями да с орденом Красного Знамени и заставляет твоего отца, Игната Матвеевича, чтоб тот надел гимнастерку с тремя звездами солдатской Славы для выступления, так сказать, в качестве моего дружка. Понятно, я тоже расположил на пиджаке медали от плеча до плеча. И вот… Как нагрянули мы при таком параде к Анютке, тут она сразу и испеклась…

— О чем, отец, разговорился? — с иронией спросила внезапно вошедшая в горницу Анна Трифоновна.

— Да вот, мать… про войну молодежи рассказываю, — мгновенно выкрутился Арсентий Ефимович.

— А кто испеклась-то, война, что ли?..

Толик засмеялся:

— Блины испеклись, которыми ты выдающегося гармониста приколдовала.

Анна Трифоновна на мгновение оторопела, но тут же отделалась шуткой:

— Подумаешь, три раза собаку накормила. Другие девушки неделями потчевали Ходю оладушками.

— Кто тебя научил такому колдовству?

— Бабка Гайдамакова приметила, что выдающийся гармонист сохнет по мне, и подсказала, как его спасти.

Арсентий Ефимович шевельнул гусарскими усами:

— Выходит, ты по мне не сохла?

— Нисколько.

— Чего ж к Гайдамачихе за присушкой побежала?

— Мама, если — откровенно, ты действительно верила тогда в колдовство? — спросил Толик.

— Молодая была… — уклончиво ответила Анна Трифоновна.

— А какую роль блины в колдовстве играли?

— Надо было, чтобы тот, кого привораживают, перешел через них.

— Но ведь отец, по его словам, ни разу не перешел, а на тебе все равно женился… — не отставал Толик.

Анна Трифоновна улыбнулась:

— Любили мы с ним друг друга.

— Так бы сразу и сказала! — воспрял духом Арсентий Ефимович. — Я вам, молодежь, такую штуку объясню… Бабка Гайдамачиха по любовной части наблюдательная старуха была. Приметит, у кого из заневестившихся девчат не получается контакта с женихом, приглядится и, если выявит, что жених лопоухий и сам не может с приглянувшейся невестой дотолковаться, тут она с присушкой и подкатывается. Многих таким фертом старуха и в Березовке, и в Ярском сосватала. И ни одна пара, считай, после ее вмешательства не развелась впоследствии. Почему?.. Да потому, что Гайдамачиха любовь молодым внушала, и люди ей верили. Теперешняя же молодежь ни в какие чудеса не верит. Попрыгали друг с дружкой разок на танцульках и прытью — в загс. Зарегистрируются, а любви-то между ними и в помине не бывало. По этой вот статистике и получается, что количество разводов на душу населения с каждым годом возрастает.

— Проблемный вопрос, — глянув на Бирюкова, с подчеркнутой серьезностью сказал Толик.

— Очень проблемный, — в тон ему подтвердил Бирюков и спросил Арсентия Ефимовича: — Значит, напрасно Гайдамакову колдуньей считали?

— Старуха была такая же колдунья, как Кумбрык — марсианин, — усмехнулся Арсентий Ефимович. — Вот страшные сказки Гайдамачиха умела рассказывать. Мы ведь ровесники с ее Викентием были. Пацанами, бывало, соберемся зимним вечером в избушке Гайдамаковых, раскочегарим дровами докрасна печку-чугунку, сядем возле нее на пол и ждем. Гайдамачиха убавит фитиль в керосинке, чтобы чуть-чуть лампа светилась, и начинает… Каких только страстей она не знала!..

— Сибирская деревня с давних пор сказками да легендами полнилась, — со вздохом сказала Анна Трифоновна. — В глухомани жили. Зимой — вечера долгие. Надо было чем-то их заполнять. Вот и придумывали. Это теперь и книжек разных полно, и кино, хоть каждый день смотри по телевизору. А до войны ничего развлекательного не было. Ночью выйдешь за дверь — темь кромешная, едва керосинки в окнах светятся…

— Зато как привольно жить перед войной начинали! — вновь перехватил инициативу Арсентий Ефимович. — Всеобщий подъем прямо-таки рвался из людей наружу. Бывало, лишь травка зазеленеет весной — такие игрища начинались, аж сердце пело. Даже женатые мужики в годах напропалую резались с молодежью и в лапту, и в чижика, и на спор боролись. А работали как! Любо посмотреть было… Часто задаю себе вопрос: если б не проклятая война, насколько бы лучше мы теперь жили?!

— Это у тебя тоска по невозвратно ушедшему прошлому, — сказал Толик.

— Тоска тоской, но… Верили люди тогда в будущее. А теперь?.. Ни во что уже не верят!..

Анна Трифоновна вздохнула:

— Однако заговорились мы, отец. Не пора ли чайку попить?

За чаепитием Таня опять повернула разговор к Тиуновой:

— Антон Игнатьевич, вы давно в уголовном розыске. Встречалось в вашей работе хоть одно такое же преступление, как с Тамарой?

— Стандартных преступлений, Танечка, не бывает, — ответил Бирюков. — Что-то похожее припоминается… Несколько лет назад в райцентре в небольшой избенке соседи обнаружили мертвую женщину. Вся комнатушка была залита кровью, а на полу так же, как у Тиуновой, мяукал черный котенок.

— Кто же ее убил?

— Никто не убивал. Умерла от легочного кровотечения.

Таня резко повернулась к Толику:

— Толь, а ведь у Тамары тоже с кровотечением что-то было. Помнишь, она недавно палец порезала и несколько дней ранка не заживала. Кровь все сочилась и сочилась…

— Это, Танюшка, болезнь такая, — авторитетно вставил Арсентий Ефимович и глянул на Антона: — Не знаешь, Игнатьевич, как по медицине такое заболевание называется?

— Гемофилия, — ответил Антон. — Несвертываемость крови.

— А она не заразная? — вроде испугалась Таня.

— Нет, от родителей унаследуется.

— Так, может… Тамару и не убивали?..

— Все может быть, Танечка, — Бирюков посмотрел на часы — время приближалось к полночи. — Кажется, засиделся я у вас…

— Давайте, на дорожку, еще — чайку, — предложила Анна Трифоновна.

— Спасибо, — с улыбкой отказался Антон, поднимаясь из-за стола.

Толик с Таней вышли проводить Антона. У калитки все трое остановились. Ночная прохлада освежала мирно засыпающее село. В черно-синем небе ярко сияли звезды. Вязкую тишину нарушал однотонный скрип коростеля, доносившийся от Потеряева озера. Словно перекликаясь с ним, где-то вдали, в приозерном болоте, постанывала выпь. В домах почти не было огней, но окна Зорькиной светились.

— Марина, как всегда, еще не спит. Привыкла полуночничать, когда на заочном в институте училась, — сказала Таня и, вроде специально для Антона, добавила: — Она у нас — ученый экономист, с высшим образованием.

— Ого! — шутливо удивился Антон.

— Кроме шуток, Зорькина толк в экономике знает, — поддержал жену Толик.

— И вообще Марина хорошая. Мне нравится, как она на школьных утренниках Снегурочкой выступает и в самодеятельности поет, — Таня посмотрела Антону в глаза и вдруг предложила: — Вот бы вам, Антон Игнатьевич, жениться на Марине…

— Боюсь, что на душу населения еще одним разводом больше станет, — засмеялся Бирюков.

— Танюшка дело говорит, — подхватил Толик. — Лучшей пары тебе не подыскать, по-дружески советую.

Антон протянул Толику руку, улыбнулся:

— Спасибо, сосватали…

В кухне дома Бирюковых горел свет. Полина Владимировна сосредоточенно вязала пуховую шаль, а Игнат Матвеевич, придерживая одной рукой очки, пристально изучал лежащую перед ним на столе сводку со множеством цифровых столбиков.

— Наконец-то, — сказала Полина Владимировна, когда Антон вошел в дом. — У Инюшкиных был?

— У них, мам.

— Значит, ужинать не будешь? От них голодными не уходят…

— Это точно, — Антон подсел к отцу. — Ты, правда, отправляешь завтра Толика Инюшкина за спасателями?

Игнат Матвеевич снял очки:

— Прокурор звонил. Хочет, чтобы спасатели на моторной лодке покружились по озеру. Может, труп быстрее всплывет.

— Мне кажется, это пустая затея.

— Почему?

— Потому, что… — Антон трижды вроде бы сплюнул через левое плечо. — Таких баек сегодня наслушался, что становлюсь суеверным.

Игнат Матвеевич нахмурился:

— Кротов просил тебе передать… Павлик Тиунов разбился.

— Как?!

— Завел колхозный трактор «Беларусь» и вместе с другим шабашником Алексеем Резвановым покатил из Серебровки в райцентр. В каком состоянии и как они там ехали, не знаю, но в результате оказались под Крутихинским мостом. Резванов отделался переломом ноги, а Тиунов чуть не вдребезги расшиб голову и вряд ли выживет…

Глава 8

Обычно Антон Бирюков не жаловался на бессонницу, однако в эту ночь он спал плохо. Слишком много накопилось за день впечатлений и отделаться от них было нелегко. Исчезновение Тамары Тиуновой казалось настолько странным, что вопросы цеплялись один за другой. Подвешенная к потолку петля вроде бы отметала версию о преднамеренном преступлении. Зачем преступнику имитировать самоубийство потерпевшей, если он не оставил на месте происшествия ее труп? И в то же время… может быть, как раз это убийца считает своим козырем?.. Имитация рассчитана на то, будто Тиунова намеревалась повеситься, но у нее, по казенному выражению участкового Кротова, «не хватило решимости кончить жизнь через повешение и она утопилась в озере». В таком случае, чем объяснить кровяные пятна? Сопротивлялась Тамара преступнику или сама нанесла себе рану? Если у нее действительно была несворачиваемость крови, тогда из пустяковой ранки могло кровоточить долго… А если Тиунова на самом деле хотела повеситься, но не повесилась, что ей помешало? Внезапно погас свет или, скажем, подвернулась табуретка. Может быть такое? Вполне — у табуретки отломлена ножка. А вдруг ножку отломили при сопротивлении?.. Но других признаков сопротивления нет. Даже посторонних отпечатков ног в избе Тиуновой не оставлено. На чистом полу они наверняка бы остались… Почему на берегу озера оказался окровавленный носовой платочек? Чей он?.. По группе и резус-фактору крови — вроде бы Тиуновой, но ни понятые, ни опрошенные доярки не могли уверенно сказать, что платок принадлежал Тамаре, потому как Паутова уже полгода торгует в сельмаге точно такими платочками… Отчего разбился Павлик Тиунов на небольшом Крутихинском мосту? Чистая случайность это дорожное происшествие или оно какими-то ниточками связано с исчезновением Тамары?..

Проснулся Бирюков невыспавшимся и вялым. Упражнение с двухпудовкой разогнало сон. В теле появилась свежесть. Завтракая вместе с отцом, Антон спросил:

— Ты ездишь на своих «Жигулях»?

— Нет. На служебном «газике» так за день укатываюсь, что к вечеру голова кружится, — ответил Игнат Матвеевич.

— Разреши мне в райцентр съездить?

— Когда?

— Сразу после завтрака.

— Поезжай. Только прихвати попутно Марину Зорькину. Ей надо в районный агропром сегодня, — Игнат Матвеевич взял с буфета сводку, которую изучал вчерашним вечером, — вот с этой цифирью явиться.

Упоминание о Зорькиной словно укололо Антона.

— Разве Марина с Толиком Инюшкиным не может съездить? — недовольно спросил он.

— Толик поедет на грузовике, чтобы со спасателями и моторку их привезти. Вдобавок ему предстоит еще свозить доярок на утреннюю дойку. Это часов до двенадцати затянется, а Марине надо быть в агропроме к десяти… — Игнат Матвеевич недоуменно поднял брови. — Чего ты вдруг зачванился? Или попутчица помешает по службе?..

— Нет, не помешает. Надо — увезу и привезу.

— Вот и хорошо. Подъедешь к Зорькиной домой и скажешь, чтобы обещанный ей «газик» не ждала. Ты ведь знаешь, где Марина живет…

— Знаю, — хмуро сказал Антон. — Давай твои бумаги.

— У меня — копия, подлинник — уже у Марины.

Через полчаса Бирюков остановил «Жигули» против Марининых окон и коротко надавил на сигнал. Зорькина собралась быстро. Антон решил ехать по проселочной дороге через Серебровку, чтобы попутно посмотреть Крутихинский мост, где случилось происшествие с Павликом Тиуновым. Новенькая машина почти бесшумно катилась проселком. По обочинам мелькали небольшие березовые рощицы, тянулись широкие колхозные поля с набравшими силу изумрудно-зелеными всходами пшеницы.

Зорькина, в легкой голубой кофточке и в джинсовой юбке, сидела справа от Бирюкова на переднем сиденье, придерживая на коленях толстую папку с документами. Ехали, будто сговорившись, молча. Бирюков непроизвольно нет-нет да и косил вправо: то на четкий профиль Марины, то на ее красивые загоревшие ноги. Зорькина краем глаза, видимо, заметила это. Она отвернулась к боковому стеклу и, словно припоминая мотив старой песенки, тихонько пропела:

Чтобы не пришлось любимой плакать,

Крепче за баранку держись, шофер…

Антон чуть улыбнулся:

— Намек понял, но плакать обо мне некому.

— Ой ли?.. — внезапно повернулась к нему Марина. — Вы, кажется, обиделись на меня вчера?

— Я не обидчивый.

— Почему же сегодня такой хмурый?

— Обстоятельства невеселые складываются.

— Не сердитесь, пожалуйста. Знаете, почему отказалась провести с вами вечер?.. Чтобы сплетен меньше было. Паутова и так уже интересовалась: «Когда, Мариночка, свадьбу сыграем?» Пришлось ее огорчить: «Сегодня, тетя Броня, не будем, а завтра — посмотрим».

— Вы за словом в карман не лезете.

— У меня, Антон Игнатьевич, карманов нет. Поэтому приходится все слова в голове носить. Ну, пожалуйста, не обижайтесь… — вдруг будто испугалась Марина. — Меня часто заносит, когда волнуюсь.

— С чего бы вам сегодня волноваться?

— Ну, как же… Вот, еду вместо Игната Матвеевича отчитываться по заготовке кормов для общественного стада.

Сказано это было таким тоном, что Бирюков не понял, серьезно говорит Зорькина или шутит.

Машина легко взбежала на пригорок, и внизу показалась заросшая камышом небольшая речушка Крутиха с широким добротным мостиком. К удивлению Антона, Павлик Тиунов свалился в речку на «Беларуси» не вправо по ходу, как он ехал из Серебровки, а влево, свернув на встречную полосу движения.

У моста желтый К-700 мощно тянул на пологий берег небольшой синий тракторишко с помятой кабиной. На обочине перекуривали человек пять колхозников Серебровской бригады. Среди них Бирюков узнал могучую фигуру бригадира Гвоздарева — бывшего боцмана, который в память о флотской службе неизменно продолжал носить старую капитанскую фуражку с давно почерневшим «крабом».

Проехав мост, Бирюков свернул с проезжей части дороги и заглушил мотор. Извинившись перед Зорькиной за незначительную задержку, он вышел из машины и подошел к колхозникам. Здороваясь с бригадиром за руку, спросил:

— Что, Витольд Михайлович, натворил Павлик Тиунов дел?

— Не говори, Антон Игнатьевич, — густым басом ответил Гвоздарев. — И себе, циркач, башку разбил, и трактор угробил.

— Из Серебровки ехал? — уточнил Антон.

— Ну.

— Как же он в левую сторону ухнул?..

— Кто его, дурака, поймет!

— Чего их в райцентр потянуло?

— Да черт его знает!

— Сильно Тиунов разбился?

— Без сознания в районную больницу увезли.

— А второй?..

— Резванов успел выпрыгнуть из кабины, ногу лишь подломил при прыжке, пар-р-рашютист. Не пойму, где успели набраться? Очевидцы говорят, оба трезвыми из Серебровки укатили… — Гвоздарев сердито раздавил подошвой сапога окурок. — Вот, придурки, якорь им в нос!

— Если б водку гнали не из опилок, то что б им было… — с усмешкой сказал молоденький паренек в вылинявших джинсах.

Бригадир сурово глянул на него. Паренек смутился:

— Я пошутил, Витольд Михалыч.

— Смотри у меня! Двое уже дошутились… — Гвоздарев тяжело вздохнул и повернулся к Антону. — Повело Тиуновых в пропасть. В Березовке, говорят, Тамара как в воду канула, здесь бывший муженек ее… прыжки с моста на колесном тракторе устроил. С ума они посходили, что ли?..

Переговорив с Гвоздаревым, Бирюков вернулся к машине и, усевшись за руль, включил зажигание. Плавно тронувшись с места, сказал:

— Что ни день, то хуже. Еще не нашли Тамару — Павлик разбился.

— Краем уха слышала ваш разговор, — тихо ответила Зорькина. — Что-то здесь не просто, Антон Игнатьевич. Павлик Тиунов прекрасно знает технику. Он никогда аварий не делал. Наверное, неисправность какая-то его подвела…

— В ГАИ узнаю.

Притихшая Зорькина, помолчав, заговорила снова:

— И все-таки не верится мне, что Тамару убили.

— Почему?

— А вот почему. В избе у Тамары нашли парик?

— Какой?..

— С длинными вьющимися волосами.

— Нет, мы искали — с короткими ровными, — ожидая подвоха, сказал Бирюков и, покосившись на Зорькину, заметил, что ее светло-голубые глаза вроде бы потемнели.

— Антон Игнатьевич, я вполне серьезно. Нынче на новогоднем концерте Толик Инюшкин уговорил меня спеть под Аллу Пугачеву и раздобыл где-то парик с такими, как у нее, волосами. Когда Тамара Тиунова осталась без прически, она попросила у меня этот парик. Нашли вы его? Паутова, бывшая в понятых, говорит, что не нашли…

— Нет, не нашли, — подтвердил Антон.

— Значит, Тамара в этом роскошном парике куда-то скрылась из Березовки.

— А если она в этом парике да — в озеро?..

— Парик бы не удержался на голове и всплыл.

Бирюков, свернув на обочину, остановил машину. Зорькина удивленно насторожилась.

— Послушайте, Марина… Вы даже не представляете, какую ценную информацию мне подарили, — сказал Антон. — Разрешите, поцелую за это?

— В порядке единовременного вознаграждения?

— Нет, от души.

В глазах Зорькиной засветились озорные искорки:

— Спасибо, Антон Игнатьевич, но целоваться пока не будем. У меня, хотя и бесцветной помадой, а губы все-таки накрашены.

— Чем же вас отблагодарить?

Зорькина улыбнулась и сразу посерьезнела:

— Не думайте, что я такая умная. Это Тамара, когда брала парик, сказала: «Пусть они, черти, теперь меня поищут!» Сразу я не придала значения Тамариным словам, а вот сейчас…

— Кто «они, черти»?

— Этого не знаю. И куда Тамара скрылась, тоже не могу сообразить. — Зорькина коротко глянула на свои золотые часики. — Поедемте, Антон Игнатьевич, а то как бы мне не опоздать в агропром.

— Ох, Марина, Марина… — Бирюков включил скорость. — У меня даже голова закружилась.

— От успеха?

— Нет, честное слово, я становлюсь к вам неравнодушным. Вы, случайно, не собираетесь замуж?

— Где уж нам уж…

— Много бы я отдал, чтобы узнать: почему вы тянете с замужеством?

— Могу ответить в кредит: потому, что в Березовке нет клуба «Кому за тридцать».

— А если без шуток?..

— Какие могут быть шутки в серьезном деле?

— Неужели так сильно любили того погибшего моряка, что до сих пор не можете забыть?

Зорькина вдруг грустно усмехнулась:

— Когда переписывалась с тем заочником, мне было всего семнадцать годиков. В таком возрасте любовь романтическая… Не могу себе простить одного: парень ведь погиб из-за меня. Не писала бы ему — он бы не поехал ко мне в Ярское, а, значит… судьба не свела бы его с тем шофером-убийцей.

— Нельзя из-за случайности ставить крест на своей судьбе.

Марина задумчиво помолчала:

— По-моему, вы тоже с крестом живете. Почему?

— Не хочу жениться без любви.

— Говорят, любовь, как талант, не всем от природы дается.

— Кто ее знает. — Антон с улыбкой посмотрел на Марину. — Может, я действительно бесталанный. Как-то все шиворот-навыворот выходит. Кто мне нравится, тем я не нравлюсь, и наоборот…

— Значит, если вы мне нравитесь, то я вам не нравлюсь?

— Нет, это хорошо, если…

— Но получается, по-вашему, что плохо, — не дала договорить Зорькина и внезапно рассмеялась.

Антон скосил взгляд:

— Я что-то смешное сказал?..

— Нет, Антон Игнатьевич. Вспомнила, как Арсентий Ефимович Инюшкин и Торчков разбирались в теории относительности…

Бирюков улыбнулся:

— Вы очень виртуозно сменили тему разговора.

— Побоялась в вашей теории запутаться, как запутались Инюшкин с Торчковым.

Впереди показались окраинные домики райцентра. Высадив Зорькину возле трехэтажного здания райисполкома, где находился агропром, и договорившись с ней встретиться здесь же через два часа, Бирюков подъехал к районному отделу внутренних дел. Поначалу Антон планировал сразу выяснить в ГАИ обстоятельства происшествия с Павликом Тиуновым, но, узнав от дежурного, что подполковник Гладышев несколько раз звонил в Березовку и не мог его там разыскать, поднялся на второй этаж к начальнику райотдела. Увидев Бирюкова, Гладышев обрадовался:

— Молодец, что приехал. Вот заварила Тиунова кашу. Оказывается, до своего таинственного исчезновения она переоформила у нотариуса завещание Гайдамаковой в пользу Березовского колхоза при условии, что колхоз на эти деньги достроит старухин особняк и оборудует в нем детский сад имени Викентия Гайдамакова. Ты мог такое представить?..

— Именно такое — нет, — честно признался Бирюков. — Но мысли о завещании у меня бродили разные. Больше почему-то думалось, что Елизавета Казимировна готовила какой-то памятник себе, а не сыну.

— Викентий — это ее сын, погибший на фронте?

— Да. И, по-моему, он заслуживает, чтобы детсад в Березовке назывался его именем. Посмертно Викентий Гайдамаков был награжден медалью «За отвагу».

Подполковник задумался.

— Хорошо ли будет увековечить фамилию бывшего трактирщика?

— Дети, Николай Сергеевич, за поступки своих родителей не отвечают. Тем более, насколько знаю, Викентий родился через полгода после смерти отца. Кровавая история трактирщика со временем канет в Лету, а светлое имя хорошего человека надо сохранить в памяти односельчан… — Бирюков чуть помолчал. — Вопрос только в том, чтобы деньги, на которые будет достраиваться детский сад, не пахли кровью.

— Деньги эти, как бы тебе сказать… Словом, за потерю единственного кормильца, каковым являлся Викентий, с сорок седьмого года Гайдамаковой была назначена пенсия. Перечислялась она на сберегательную книжку, и старуха ни рубля с этой сберкнижки не истратила. Таким образом вместе с процентами в сберкассе накопилось около семнадцати тысяч рублей.

— При таком раскладе, как говорится, и раздумывать нечего. Быть в Березовке детскому саду имени Викентия Гайдамакова!

Подполковник внимательно посмотрел на Бирюкова:

— Что-то ты сегодня приподнятый, как на крыльях. Что-нибудь хорошее узнал о Тиуновой?

— Разве это плохое, что Тиунова отказалась от завещания в пользу колхоза? — вопросом на вопрос ответил Антон.

Гладышев погрозил пальцем:

— Не увиливай в сторону. Докладывай, чем Березовка дышит.

Бирюков профессионально четко, буквально в пятнадцать минут, доложил всю собранную о Тиуновой информацию и глянул на часы. Подполковник, заметив его взгляд, спросил:

— Куда торопишься?

— В ГАИ — насчет Павлика Тиунова. После надо переговорить в прокуратуре со следователем Лимакиным.

— С Лимакиным наговоришься в Березовке. По заданию прокурора он выезжает туда со спасателями. Разумеется, и тебе придется поприсутствовать на поисковых работах.

— По-моему, нечего там искать! — горячо сказал Антон.

— Нечего или чего, — проворчал подполковник, — а перестраховка в таком деле не повредит. Я, например, не разделяю твоего оптимизма. И вообще ты сегодня вызываешь у меня подозрение…

— Интуиция мне подсказывает, что Тамара Тиунова жива.

— На одной интуиции, Антон Игнатьевич, далеко не уедешь. Нужны факты, а их у тебя нет.

— Будут, Николай Сергеевич. По-моему, таинственная беглянка вот-вот должна обратиться в сберкассу за своими собственными деньгами. Не была она еще там?

— Нет, не была. Работников сберкассы мы на всякий случай предупредили.

— Значит, скоро будет. Вот с Павликом, чувствую, дело хуже. Жив он еще?

— Пока держится, но без сознания. Из Новосибирска вертолетом хирурга привозили. Сделали операцию на черепе, однако какой будет исход, врачи пока не знают, — подполковник достал из лежащей на столе пачки «Казбека» папиросу и стал разминать ее в пальцах. — По этому происшествию я полностью в курсе дела. Медэкспертиза установила, что в момент совершения аварии и сам Павлик, и его дружок Резванов были трезвыми…

— Выходит, что-то случилось с рулевым управлением трактора?

Гладышев нахмурился:

— Сотрудники ГАИ утверждают, что рулевое управление было исправно.

— Тогда что же произошло? — с недоумением спросил Антон.

— Резванов ничего объяснить не может. Говорит, Павлик упросил его съездить за компанию в райцентр, а зачем — не сказал. На Крутихинском спуске к мосту Тиунов до предела разогнал трактор и крикнул Резванову, чтобы он выпрыгнул из машины. Едва тот выпрыгнул, трактор рухнул под мост.

— Почему Павлик в левую сторону свернул?

— Вероятно, чтобы оставить в живых Резванова, который сидел в кабине справа.

— Странно все это… — Бирюков задумался. — Если Тиунов хотел покончить с собой, зачем ему понадобилось брать из Серебровки свидетеля?

— Вот и я над этим голову ломаю, — хмуро сказал подполковник и сразу спросил: — Ты на чем приехал?

— На отцовских «Жигулях».

— Значит, транспортом обеспечен. Пока следователь собирает спасателей, повстречайся в больнице с Резвановым. Может, он тебе что-то новое расскажет.

Антон глянул на часы и торопливо поднялся. Заметив вопросительный взгляд подполковника, сказал:

— До отъезда в Березовку надо у райисполкома с одним товарищем встретиться.

— Товарищ в юбке? — быстро спросил Гладышев.

— В джинсовой.

Подполковник облегченно вздохнул:

— Теперь все понятно. А то никак не мог сообразить, чего ты сегодня такой суетливый?..

— От вас, Николай Сергеевич, даже пустяка не скроешь, — улыбнулся Антон.

— Хотел бывшего оперативника провести? — тоже с улыбкой спросил Гладышев. — Такие пустяки, голубчик, часто браком заканчиваются.

Бирюков засмеялся:

— Можно и брак сделать без брака.

— На свадьбу не забудь пригласить, оптимист.

— Не забуду, если до этого дойдет.

— Если дойдет… — передразнил подполковник. — А куда ты, голубь, денешься? По глазам вижу, что безнадежно влип.

Прежде, чем встретиться с Резвановым, Бирюков зашел в кабинет судмедэксперта, чтобы выяснить, действительно ли Тамара Тиунова страдала гемофилией. На основании сохранившихся в поликлинике данных медицинского обследования, гемофилии у Тиуновой не было, но кровь ее, по словам Медникова, в общем-то здоровая, имела пониженную свертываемость. В какой-то мере это подтверждало наметившуюся версию, и настроение Бирюкова еще больше поднялось.

— А как состояние Павлика Тиунова? Жить будет? — спросил судмедэксперта Антон.

— Все под Богом ходим… — уклончиво ответил Медников.

— Поконкретнее бы, Боря.

— Конкретно скажу через сутки — двое.

— Резванов как?

— Этот мастер беспарашютного спорта через месяц будет скакать, как кузнечик. Перелом несложный, быстро зарастет.

— Можно с ним поговорить?

— В третьей палате хирургического корпуса лежит. Кроме него там, кажется, сейчас никого нет. Все выздоравливающие на природе гуляют.

Третья палата находилась на первом этаже. Резванов с загипсованной, будто толстая кукла, ногой лежал на койке у самого окна и, тихонько выпуская табачный дым в приоткрытую створку, покуривал. Когда Бирюков вошел в палату, он мигом выщелкнул окурок за окно, болезненно сморщился и застонал.

— Не бойтесь, я — не врач. За курево ругать не буду, — поправляя на плечах наброшенный медсестрой белый халатик, сказал Антон.

— Чего мне бояться… — вроде бы пересиливая боль, ответил Резванов. — Скучно одному лежать.

Бирюков присел возле кровати на легонькую табуретку. На вид Резванову было около двадцати лет. Худощавый, словно мальчишка, он был одет в полосатую больничную пижаму с подвернутой до колена штаниной на правой загипсованной ноге. Длинные, как у попа, волосы переплелись сосульками. Лицо прыщеватое, с мучительной гримасой. Глаза страдальческие, бесцветные. Веки покрасневшие. Еще не приученный к бритью подбородок зарос реденькими рыжеватыми завитушками.

— Чтобы не скучать, расскажи-ка, Алексей, что у вас с Павликом Тиуновым произошло? — попросил Бирюков.

— А кто вы такой?

— Начальник уголовного розыска.

— Чего мне рассказывать… — Резванов опять мучительно простонал. — Сам Павлик гробанулся и меня, падло, чуть не прикончил. Не хотел я с ним ехать, уговорил ведь…

— Зачем в райцентр поехали?

— Павлику чего-то надо было здесь купить.

— Что именно?

— Не знаю.

— Он что, умышленно под мост свалился?

— Спросите у него, чокнутого… Когда из Серебровки выехали, начал бывшую свою жену сволочными словами ругать. Даже проговорился, будто отомстил ей за то, что с березовским электриком Гумановым спуталась.

— Чем отомстил?

— До самоубийства ее довел, что ли…

— Ну, а потом?..

— Потом, когда к Крутихе стали подъезжать, побелел весь, затрясся и как заорет во все горло, козел: «Прыгай, Лешка, пока не поздно!» Как я из кабинки трактора успел выскочить — не помню, — Резванова словно перекорежило от боли. — Ой-ой-ой, нога…

Из больничной палаты Антон вышел с твердым убеждением, что Резванов многое не договаривает и чего-то боится: то ли, чтобы вину за поврежденный трактор не свалили на него, то ли чего-то другого…

Глава 9

Точно в назначенное время, как условились с Зорькиной, Бирюков остановил «Жигули» на асфальтированной площадке у входа в райисполком, рядом с одиноко стоящей новенькой «Волгой». Марины не было. Убедившись но часам, что не опоздал,. Антон выключил двигатель и от нечего делать стал рассматривать вывески по, краям больших стеклянных дверей. На глаза почти сразу попались крупные золотистые буквы ЗАГС. Тут же вспомнилась хорошо знакомая заведующая загсом, седая невысокая женщина в очках, и Антон попытался представить, как он с Зорькиной подает ей заявление о регистрации брака.

«А что, если это сделать прямо сейчас, не отходя от кассы?» — вдруг мелькнула у Антона веселая мысль. Тотчас, будто легка на помине, из райисполкома вышла Зорькина. Придерживая Марину под локоток и обольстительно заглядывая ей в лицо, шел высокий моложавый мужчина с институтским ромбиком на лацкане безупречно сидящего светлого пиджака. На широком крыльце они остановились. О чем между ними был разговор, Бирюков не слышал, но в ответ на слова мужчины Марина отчаянно кокетничала.

Антон из озорства надавил на сигнал. Зорькина, будто испугавшись, оглянулась и торопливо подала мужчине руку. Почти вырвавшись от него, она легко сбежала по ступенькам невысокого крыльца и, помахивая папкой, подошла к «Жигулям». Бирюков, не поднимаясь с сиденья, распахнул перед нею дверцу.

— Без необходимости, товарищ водитель, в районных центрах подавать звуковые сигналы запрещается, — строгим тоном сказала Марина, усаживаясь в машину на переднее сиденье. — Или начальнику уголовного розыска все дозволено?..

— У меня была аварийная ситуация, — шутливо ответил Антон.

— На стоянке?..

— Где же еще у ротозея могут украсть из-под носа красивую девушку? Что за ловелас перед вами хвостом мел? Почему я его не знаю?

— Новый председатель из Ярского колхоза. Уговаривал подбросить в Березовку на «Волге».

— Ух, разбойник с большой дороги! Я ему подброшу…

Марина улыбнулась:

— Откуда такая агрессивность? Настроение еще больше испортилось?

— Напротив, настроение — на все сто! — Антон подмигнул. — Даже оригинальная мысль появилась. Сказать?..

— Скажите.

— Пока этот разбойник вас не украл, предлагаю зайти в загс и оставить там заявление.

— Зачем?

— Чтобы через месяц получить свидетельство о законном браке.

Зорькина уставилась на Антона широко открытыми глазами:

— Оригинально!.. Так вот сразу: раз, два и — в дамках?

— Не в дамках, а в дамах. Разве не надоело в девушках ходить?

— Ужасно надоело! Эх, жаль, паспорта с собой нет…

— У меня заведующая загсом знакомая, договорюсь.

— По блату? — в глазах Марины засветилась озорная лукавинка. — Это уже будет не законный, а блатной брак.

Бирюков засмеялся:

— С вами невозможно разговаривать.

— Правда? Это опять от волнения меня занесло.

— Что-то часто вас заносит.

— Сама удивляюсь. — Зорькина мельком глянула на председателя Ярского колхоза. — Поедемте, Антон Игнатьевич, а то увезут меня в «Волге».

— Пусть попробуют!..

Бирюков лихо тронул машину с места. Марина, откинувшись от неожиданности на спинку сиденья, мечтательно зажмурилась. По райцентру ехали молча, Антону вдруг стало неловко за свое опрометчивое предложение. «Вот отмочил номер! — с внутренней усмешкой подумал он. — Что-то я сегодня, как сказал бы фантазирующий Торчков, не в своей тарелке. Во, недотепа!»

Возле дороги тянулись знакомые поля с березовыми островками. Светло и просторно было под безоблачным голубым небом, прочеркнутым, будто по линейке, ровной белой полосой от пролетевшего в выси реактивного самолета. В молчании проехали Крутихинский мостик. Ни тракторов, ни колхозников во главе с бригадиром Гвоздаревым здесь уже не было. Даже проломленные Павликом Тиуновым перила на мосту успели починить.

— О чем задумались, Антон Игнатьевич? — внезапно спросила Зорькина.

— О том же, о чем и вы, — машинально ответил Бирюков.

— Умеете читать чужие мысли?

— Конечно. Это ж моя работа.

— С вами страшно общаться.

— Не так черт страшен, как его малюют.

— Вы не боитесь уголовников?

— Нет, я смелый.

— А они?..

— Они меня боятся.

— Хотите, сделаю для вас что-нибудь хорошее?

— Сделайте.

— Давайте наколдую, что в этом деле, которое теперь расследуете, ни одного трупа не будет…

— Вы колдунья? — принимая игру, спросил Антон.

— Ужасная. Елизавета Казимировна передала мне духовное завещание. Колдовать?..

— Колдуйте!

— Кол-дую… — Зорькина сосредоточено уставилась вдаль, словно хотела разглядеть что-то непонятное в приближающемся березняке, и замерла, будто нахохлившаяся птица. Через несколько секунд она облегченно вздохнула: — Трупов не будет.

— Прекрасно, — улыбнулся Антон. — Теперь наколдуйте еще что-нибудь хорошее.

Марина опять, уставясь взглядом в березняк, затаила дыхание и неожиданно вскрикнула:

— Явление Христа народу!

Бирюков ничего не успел понять — метров за сто впереди из-за березняка на дорогу выскочил босоногий Торчков и, петляя, как заяц, устремился навстречу машине. Бежал старик не быстро, но с таким угрожающе-отсутствующим видом, что, казалось, будто он вознамерился протаранить «Жигули». Антон плавно затормозил и, чтобы привести земляка в чувство, громко окликнул:

— Иван Васильевич! Что случилось?

Пробежав по инерции еще несколько шагов, Торчков изумленно остановился. Щелкнув вставной челюстью, он вроде бы хотел развернуться обратно, однако, разглядев наконец сидящего в машине Бирюкова, с большим трудом выдохнул:

— Игнат Антоныч… пришельцы… ведьму из могилы вытащили…

— Как вытащили?!

— Натурально, Игнат Антонович… Тьфу!.. Антон Игнатьич, гуманоиды разрыли Гайдамачиху и погребальное платье с нее сняли…

Бирюков глянул на растерянно насторожившуюся Зорькину:

— Это, Марина, что-то нехорошее. — И опять повернулся к Торчкову. — Куда вы бежите, Иван Васильевич?

Торчков диким взглядом крутнул по сторонам:

— А игде я нахожусь?

— Далековато от Березовки, — Антон показал вправо на небольшую рощицу. — Вот за тем леском — Серебровская пасека.

— Ну, елки-моталки… Это ж, выходит, я не в ту сторону ударился и много лишнего прочесал…

— Куда вы направлялись?

— В Березовку.

— А бежали в райцентр, мимо Серебровки.

Торчков обессиленно рухнул на заросшую травой обочину:

— Вот, сморчки зеленые… специально сбили с курса…

— Садитесь в машину, — открывая заднюю дверцу, сказал Антон.

— Погодь, Игнатьич… — Торчков, вроде избавляясь от кошмарного сновидения, потряс головой. — Надо чуток отдышаться… Давно таким аллюром не бегал… Сердце заходится…

— А что это вы по дороге зигзагами петляли?

— Фронтовая привычка… Чтобы пулю в спину не влепили…

— Так часто приходилось убегать, что даже привычка выработалась?

— В начале войны, как говорится, было дело под Полтавой…

— Что там с Гайдамаковой случилось? — нетерпеливо спросил Бирюков.

— Холера ее знает, что.

— Чего ж панику подняли?

— Ну, Игнатьич… Если б тебя так напужали гуманоиды, ты бы тоже запаниковал и при своей физкультурной подготовке намного дальше меня драпанул…

— Хоть что-то можете толком объяснить?

— Толком… Какой возможен толк, когда чуток не запалился от длительного аллюра… — Торчков глубоко, всей грудью, вздохнул. — Клубнику, Игнатьич, я собирал, ну так… в километре от березовского кладбища. Телевизер опять из-за погасшего электричества выключился, заняться нечем. Думаю, наберу спелой клубнички да с холодным молоком наемся досыта. Погода, видишь, какая — тепло, светло и мухи не кусают. Вышел на поскотину. Задумался. Кидаю потихоньку: одну ягодку в кошелку, другую — в рот. Вдруг за спиной — «пчиш-ш-ш!» Оборачиваюсь — небольшенькая ракета хвостом мелькнула, а на траве… гуманоиды растянули, как рыбацкий бредень, Гайдамачихино черное платье и бесшумно ко мне пляшут. Нет, не идут! А именно так, иноходью… будто подплясывают, подплясывают…

— Вы, Иван Васильевич, сегодня с утра, случайно, не выпили?

— Перекрестись, Игнатьич!.. Матрена не даст соврать, что у меня… это… как теперь говорят по телеку, трезвость — норма жизни… — Торчков обиженно поморщился. — Твое подозрение понимаю. С пьяных глаз не только гуманоиды, но и черти могут померещиться. Я же, как видишь, теперь — чистое стеклышко…

— Ну и как они выглядят, гуманоиды? — с улыбкой спросил Антон.

— Небольшенькие, вроде карликов или младших школьников, и зелененького цвету.

— Сколько их было?

— Кажись, двое.

— Иван Васильевич, это ж Егорка с Романом Инюшкины вас напугали, — из-за плеча Антона внезапно сказала Зорькина.

Увидев ее, Торчков растерянно щелкнул челюстью:

— Марина?.. — и обиделся: — Инюшкины, Свинюшкины. По-твоему, я не отличаю березовских шпингалетов от гуманоидов? Разве у Егора с Ромкой могут быть на плечах стеклянные кумпола вместо голов?

— У них есть зеленые маскарадные костюмчики, похожие на скафандры космонавтов. — Зорькина весело посмотрела на Антона. — Близнецы резвились в них нынче на новогодней елке, где я Снегурочкой была.

— Маринка, слушай меня! — строго окликнул Торчков. — Я, конечно, по новогодним елкам не хожу и в Снегурочках не выступаю, но… эти зеленые сморчки уже который раз меня преследуют.

— Садись в машину, Иван Васильевич, — сказал Антон. — Поедем на место происшествия.

— Это куда?

— Где гуманоиды хотели вас «бреднем» зацепить.

— Дак я ж оттуда прямиком по березняку чесал…

— На машине быстро ваш «прямик» объедем. Место запомнили?

— Чо его запоминать… За кладбищем самый густой клубничник знаешь? Вот туда и вези.

Торчков, кряхтя, забрался в машину, прихлопнул за собой дверцу и как ни в чем не бывало спросил:

— Слышал, Игнатьич, скоро откукарекаешься?

— Как? — включая скорость, не понял Антон.

— Магарыч-то поставишь или по новому обычаю… безалкогольной свадьбой отделаешься?

— Какая еще свадьба?

— Опять не смикитил? Ну и недогадливый же ты… — Торчков хитровато хихикнул. — Промеж тем, Бронислава Паутова по всей деревне раззвонила, что вы с Маринкой на родительском «Жигуле» утрянкой в райцентр легистрироваться мотанули.

— Да она что, рехнулась?

— Нет, Игнатьич, у Брониславы с головой все в порядке, а вот ты, видать, сплоховал, — Торчков подмигнул Зорькиной. — Кажись, основательно Маринка тебе мозги запудрила.

— Враки это, Иван Васильевич, — вместо Антона бойко ответила Зорькина.

— Говори мне! Газетную фотку-то чью на работе перед глазами под настольным стеклом держишь, а?..

Марина зарозовела:

— Ну и к чему вы это сказали?

— Чтоб Антон Игнатьич знал, что ты к нему неравнодушна, и чтоб сама поменьше перед ним взбрыкивала, — Торчков панибратски хлопнул Антона по плечу. — В семейной жизни, Игнатьич, главное — не ослабить вожжи. Женщины, они ж, как необъезженные кони. Чуток слабинку дашь — пиши пропало.

— Вы лучше бы о летающих тарелках что-нибудь рассказали, — попросил Антон.

— Если без шуток, неопознанные летающие объекты — вопрос очень сурьезный и злободневный. Я вот давно собираюсь обратиться к Марине, чтоб она помогла мне кой-кого потрясти…

Зорькина лукаво прищурилась:

— Я ведь, Иван Васильевич, не в министерстве землетрясения работаю.

— Дак этот вопрос не обязательно через министерство решать, — не понял подвоха Торчков. — Вот мы теперь привыкли по каждому пустяку то в Совет Министров, то еще выше писать. А для чего, спрашивается, на местах руководители существуют? Чтоб за них дяди работали?..

— Кого же и за что трясти надо?

— Кого… Правление колхоза — вот кого! Гуманов-то распоясался до невозможности, считай, каждый день у него электричество барахлит. Почему тебя, как экономистку, такое безобразие не волнует? И председатель правления мышей не ловит, хотя я неоднократно намекал Игнату Матвеевичу, мол, сядем мы с электричеством на щетки. Думаешь, он принял меры?.. Ничуть не бывало! Как Женька Гуманов безобразничал, так и продолжает. Вопрос с подключением пролетающих объектов на подпитку, конечно, спорный. А вдруг все ж таки колхозная электроэнергия сплавляется на сторону?..

— Придется нам прижать Гуманова, — с самым серьезным видом сказала Зорькина.

— Да, Марин, давно бы тебе следовало этим заняться! — вдохновился Торчков. — Тут, если заглянуть поглубже, не одним матерьяльным ущербом пахнет. Женька ведь еще и моральный урон колхозникам наносит: телевизер-то, считай, каждый день отключается. Как говорят по телеку, где гарантия, что люди в часы досуга не потянутся вновь к бутылке?..

— А что, Иван Васильевич, тянет все-таки к ней, к проклятой? — спросил Антон.

— Нет, я не о себе говорю. Для меня, Игнатьич, вопрос с этим позорным явлением решен окончательно и бесповоротно. Я о нынешней молодежи забочусь, которая из-за безделья по вечерам может сбиться с панталыку… — Торчков уставился в боковое стекло и вдруг закричал: — Тпр-р-ру-у-у, Игнатьич! Сапоги, сапоги…

Бирюков резко затормозил. Слева, метрах в десяти от дороги, на зеленом густом клубничнике, словно на выставке, рядышком друг с другом стояли два больших кирзовых сапога. Тут же лежала кверху дном плетеная корзинка. Чуть поодаль виднелась свернутая черная тряпка.

— Вот оно, место происшествия, — таинственным шепотом проговорил Торчков. — Аккурат тут чуть было я не оказался в чужой тарелке. Хочешь, Игнатьич, верь, хочешь — проверь.

— Пойдемте, Иван Васильевич, вместе проверим, — сказал Бирюков, вылезая из машины.

Торчков и Зорькина тоже вышли на свежий воздух. В траве безостановочно стрекотали кузнечики. Где-то высоко-высоко в голубом небе тянул свою песню неутомимый жаворонок. Антон подошел к сапогам и спросил у Торчкова:

— Ваши?

— Мои, елки-моталки! Скажи, Игнатьич, разве при такой расстановке я мог из сапогов выскочить? Я от них вот так вот освобождался… — Торчков поочередно дрыгнул босыми ногами. — А тут, обрати внимание, как на солдатском параде, гуманоиды носочки подровняли.

— И корзинка ваша?

— Моя. А вот та драп-дерюга — ведьмина.

Бирюков подошел к тряпичному свертку и развернул его. Это действительно оказалось длинное старушечье платье с широкими обносившимися рукавами и с большим, пришитым спереди, карманом. В кармане лежала сплющенная коробка «Космоса» с тремя измятыми сигаретами.

— Марин! — глянув на Зорькину, воскликнул Торчков. — Скажи, не Гайдамачихина хламида?..

— Правда, Елизаветы Казимировны, — подтвердила Зорькина и посмотрела на Торчкова. — Но похоронили бабушку не в этом платье, а в новом.

— Дак она сколь раз по ночам из могилки вылезала! — заершился Торчков. — Пообносилась…

— Не сочиняйте, — сказала Зорькина. — Это платье из сундука, который хранится у Тамары Тиуновой.

— А вот это откуда?.. — спросил Антон, осторожно придерживая двумя пальцами сигаретную коробку.

Зорькина недоуменно пожала плечами, но Торчков опять не растерялся:

— Ведьма — что ты хочешь! Там, если в могилке пошуровать, наверняка, и поллитровка найдется.

— Иван Васильевич! — строго одернула Зорькина. — Зачем на мертвого человека наговариваете? Елизавета Казимировна никогда не пила и не курила.

— Я, Марин, сам уже десять лет не курю, а, бывало… — Торчков вдруг осекся и вроде бы боком, боком стал прятаться за Бирюкова. — Игнатьич… — прошептал он. — Гуманоиды, кажись, Арсюху захомутали…

Бирюков оглянулся. Со стороны березовского кладбища к «месту происшествия» шел усатый Арсентий Ефимович Инюшкин. Отсвечивая под ярким солнцем неприкрытой лысиной, рослый старик держал за руки двух зеленых человечков, но издали казалось, что человечки ведут его.

— Вот они, близнецы-пришельцы! — весело засмеялась Зорькина.

Мальчишки в ярко-зеленых скафандрах с расходящимися рожками антенн и прозрачными шарами-шлемами на самом деле здорово походили на инопланетян, какими их рисуют в современных фантастических книгах.

— Ты, Маринка, дохохочешься… — тревожно начал было Торчков, но улыбающийся Инюшкин не дал ему договорить:

— Ваня, обувай сапоги, сейчас лунатиков розгами пороть станем!

Торчков облизнул вставную челюсть:

— Кажись, точно, Арсюха… — И заволновался: — Крепче, елки-моталки, держи их, Ефимыч, я щас, мигом, за прутом сбегаю!..

Инюшкин громко захохотал:

— Не бегай, Ваня, заблудишься в кустах, — Арсентий Ефимович строго посмотрел на внуков, невинно глазеющих из шаров-шлемов. — Ну, лунатики, что с вами делать? Начальнику уголовного розыска отдать или дед Иван сейчас хворостину принесет?..

— Мы больше не будем, — глухими голосами ответили из «скафандров» подростки.

— И где ты, Арсюха, их обнаружил? — воспрял духом Торчков.

— На кладбище сцапал.

— Долго выслеживал?

— Разом накрыл! Видишь, мундиры не успели снять.

— Могилка Гайдамачихи сильно разрыта?

— Очнись, Ваня! Это ж мои внуки…

Торчков недоверчиво посмотрел на мальчишек:

— А как узнал, что они энтим делом занимаются?

Инюшкин опять захохотал:

— Бронислава Паутова ко мне взмыленная прибежала. Где-то здесь ягоды брала и видала, как зеленые человечки так тебя пугнули, что ты босиком в райцентр деру дал. Решил выручить по старой дружбе. Я этих, мурзилок, еще дома приметил, когда они зеленые мундирчики свои примеряли…

— Бронислава, говоришь, подсказала? Ну, Бронька! Насквозь все видит и слышит. Не баба, а разведчик в юбке… — Торчков угрожающе придвинулся к одному из мальчишек: — Чего лупаешь глазелками, как невинный ягненок? А если б я запалился от стремительного бега?.. Тебе, сморчок, тюрьма б была! Как дам щас по стеклянному кумполу!..

Успокоив расходившегося не на шутку Торчкова, Антон Бирюков стал выяснять у подростков, где они взяли старое платье Гайдамаковой. Оказалось, что мальчишки случайно нашли его в лопухах у кладбищенских ворот.

Пришлось Антону со всей компанией побывать на кладбище. Ни у ворот, ни у затянутой редкой травою могилы Елизаветы Казимировны никаких следов он не обнаружил.

Глава 10

Поставив «Жигули» дома в гараж и наскоро пообедав, Бирюков заторопился в колхозную контору. Участковый Кротов оказался на месте. В своем служебном кабинетике он сурово отчитывал близнецов Инюшкиных. Мальчишки стояли по стойке «смирно» и слушали участкового с такими удивленными глазами, как будто им рассказывали страшную-престрашную сказку.

— Хулиганят, понимаете ли, — указав взглядом на них, сказал Кротов, когда Антон вошел в его узкий «пенальчик». — Приходится объяснять, какое наказание они могут понести за подобные проступки.

— Мы больше не будем, — отрепетированным дуэтом тихо проговорили подростки.

Участковый еще больше нахмурился:

— Сколько раз уже обещали?

— Теперь — последний, — быстро ответил один из подростков, а второй, что побойчее — то ли Егор, то ли Роман сразу добавил: — Теперь дед Арсентий нас рассекретил и Торчков не будет бояться «зеленых человечков».

Бирюков присел на свободный стул у стола. С улыбкой посмотрев на мальчишек, спросил:

— Какую «тарелку» вы чуть не посадили на голову Торчкову?

— Диск от старой сеялки с обрыва в воду бросили. Пока дед Иван карабкался на обрыв, мы за камыши убежали.

— А если бы этот диск на деда Ивана «приземлился»?

— У нас расчет был точный.

— Можно при самом точном расчете просчитаться.

— Честное пионерское, больше не будем, — упавшими голосами ответили подростки и потупились.

— Теперь скажите: кто нарисовал зеленых человечков на подоконниках в новом доме Гайдамаковой?

— Не знаем.

— Честное пионерское?

Мальчишки, переглянувшись, еще ниже склонили головы.

— Что же вы, мужики?.. — не дождавшись ответа, с упреком спросил Антон.

Тот, что бойчее, вдруг смело глянул Антону в глаза и начал торопливо рассказывать, как в прошлом году осенью дед Иван Торчков грозился поджечь строящийся дом бабушки Гайдамачихи, а дядя Миша Элоян из бригады строителей, чтобы припугнуть Торчкова, нарисовал зеленым фломастером на каждом подоконнике зеленых человечков. После этого Торчков близко не стал подходить к дому — считает, что дом взяли под охрану инопланетяне.

— Кто подсказал Элояну, что дед Иван боится «зеленых человечков»? — опять спросил Бирюков.

— Мы, — хмуро ответили подростки.

Наступило молчание. Участковый посмотрел на Антона:

— У вас еще вопросы есть к сорванцам?

— Нет.

Кротов погрозил мальчишкам пальцем:

— Смотрите, непоседы! Последний раз предупреждаю. — И громко скомандовал: — Кру-у-у-гом!

Мальчишки резво крутнулись через левое плечо, а после кротовской команды «Шагом марш!» так быстро исчезли из кабинета, словно их ветром выдуло.

— Что за дядя Миша Элоян? — сразу спросил участкового Антон, едва за подростками закрылась дверь.

— Маляр из наемной бригады строителей. По-моему, очень спокойный, порядочный и культурный человек, — не задумываясь, ответил Кротов.

— Не мог он принять участие в истории с Тиуновой?

— На мой взгляд, это исключается.

— А как, на ваш взгляд, Алексей Резванов?..

Участковый подвинул к себе стеклянную пепельницу, заполненную канцелярскими скрепками. Недолго помолчал:

— Довольно неприметный парень. Работает в наемной бригаде подсобником. Прибыл сюда полтора месяца назад. Трудовой книжки не имеет, но паспорт с новосибирской пропиской в полном порядке. В бригаде Алексея называют «Расстригой». Почему он получил такое прозвище, не знаю.

— Надо узнать, Михаил Федорович, срочно узнать. Прозвище не стандартное, с религиозным оттенком… — Бирюков чуть подумал. — И еще меня интересует электрик Гуманов.

— Евгений, по-моему, сейчас в колхозной бухгалтерии. Только что его голос был там слышен. Позвать?..

— Сначала расскажите, что он собою представляет.

Кротов принялся нанизывать скрепку на скрепку:

— В Березовке — с нынешней весны. Имеет судимость за злостное хулиганство. Приговорен новосибирским судом к двум годам лишения свободы с отсрочкой исполнения приговора на один год. Говорит, уехал сюда от старых дружков, из-за которых попал на скамью подсудимых. Хотел поселиться в Ярском, но я посоветовал осесть пока в Березовке, поскольку в течение года он ограничен в праве выбирать место жительства по своему усмотрению. Очень добросовестный работник…

— Но судимость за хулиганство схлопотал…

Кротов развел руками:

— Бывает, товарищ Бирюков, и порядочные люди совершают ошибки.

— Говорят, в Ярском у Гуманова дед с бабкой живут?

— Мне об этом неизвестно.

— А стариков Тумановых из Ярского знаете?

— Знаю, но они, по-моему, никакого отношения по родственной линии к Гуманову не имеют.

Бирюков опять недолго подумал:

— Пригласите, Михаил Федорович, его сюда. Только, пожалуйста, не официально.

Кротов понятливо кивнул и вышел из кабинета. Антону было слышно, как участковый открыл скрипнувшую соседнюю дверь бухгалтерии и сказал: «Евгений, освободишься — загляни ко мне на пару минут». — «Я уже свободный», — ответил за стеной глуховатый мужской голос. «Тогда пройдем, потолкуем». — «Айда — пошли».

Гуманов появился в кабинете вместе с Кротовым. По физическому развитию он не уступал Антону. Высокий, плечистый, с гладко зачесанными назад черными, как смоль, волосами. Лицо грубое, словно высеченное из камня, с клинообразным большим носом, начинающимся от узкого лба почти без прогиба в переносице. Одет прилично, но старомодно.

Кротов, сообразив, что Бирюкову лучше побеседовать с Гумановым, что называется, с глазу на глаз, под предлогом ремонта служебного мотоцикла, который стоял у конторского крыльца, сразу вышел.

— Дипломат, — посмотрев ему вслед, с ироничной улыбкой сказал Гуманов.

— Третий лишний, — тоже улыбнулся Бирюков.

— Допрашивать будете?

— Нет, Евгений Андреевич, никаких допросов не будет. Меня интересует ваше откровенное мнение: что могло случиться с Тамарой Тиуновой?

Гуманов нахмурился:

— Сам второй день мозги напрягаю. Довели, гады, бабенку.

— Кто?

— Если бы я знал, кто… своими бы руками задушил подлеца.

— Тамара ничего вам не рассказывала?

— Ровным счетом. Она вообще не любила бедой делиться, а в последние дни прямо как умом помешалась. Короче, я не дурак и догадываюсь, что у нее вымогали Гайдамачихины деньги. Но кто этот вымогатель, не знаю.

— Не Павлик?

— Павлик — размазня. Несколько раз, будто ребенок, упрашивал Тамару, чтобы назад его приняла. Тамара, конечно, дулю ему показала… — Гуманов исподлобья уставился на Антона. — Короче, я без всякой выгоды хотел на Тамаре жениться, и, если бы она не замудрила со свадебной прической… Сколько дурехе говорил: «Что тебе эта прическа далась?» — «Нет, без прически не могу ехать в загс!» Теперь вот поехали…

— Сами вы где в ту ночь были?

— У острова рыбачил.

— А что с электроэнергией тогда случилось?

Гуманов опустил глаза:

— Все одно к одному… И я на рыбалку уплыл, и энергия вырубилась, и с Тамарой задвиг получился. Я уже на острове был, когда Березовка во мрак погрузилась. Хотел вернуться, чтобы исправить повреждение, а потом думаю, ничего до утра не случится. От острова ведь не меньше получаса на лодке скрестись надо. С рассветом приплыл, наладил предохранители, чтобы утреннюю дойку не сорвать. Кстати, сегодня заменил электропроводку в серебровской бригаде, больше замыкать не будет.

— Где же пролетающие НЛО подпитываться электроэнергией станут? — с улыбкой спросил Антон.

Гуманов тоже улыбнулся:

— Торчков нажаловался? Вот — клоун…

— Зачем Тиунова икону держала?

— Дурью маялась. Привидения ей стали казаться. Хотела молитвами от них избавиться. Даже в Новосибирск к попам ездила. Я несколько ночей караулил, думал, схвачу какого-нибудь ханыгу за шиворот, но не удалось. Наверное знали, что я начеку.

— Судимость за что получили?

— За дурость. Дружки драку затеяли. Начал их успокаивать, ну и… вызвал огонь на себя. Когда следствие началось, друзья оказались собаками. Короче, пришлось всю заваруху мне расхлебывать, в результате. — оправдываю теперь доверие судей, которые решили, что меня не обязательно исправлять в колонии.

— Старики Тумановы в Ярском не родня вам? — снова спросил Антон.

— Если верить завмагу Паутовой, то это мои дед с бабкой.

— А на самом деле?

— На самом деле для стариков Тумановых я совершенно чужой, — Гуманов нервно сжал кулаки, нахмурился. — Мама моя рано умерла. Жил я с отцом в Крыму и о Сибири не имел представления. Отец крутился снабженцем на крупном заводе и десять лет назад заработал на свою шею семь годиков лишения свободы. После отбытия наказания он поселился в Новосибирске, чтобы забыть прошлое, и меня сюда перетянул. Кстати, я вполне мог не рассказывать вам об этом. Лично мои документы чистые, а судимость моя — дурацкая случайность. Наверное, сейчас думаете, что яблоко недалеко от яблони падает?

— Нет, Евгений Андреевич, я так не думаю, — сказал Антон.

Гуманов невесело усмехнулся:

— Спасибо. Но коль уж я исповедовался перед вами, то добавлю, что папа мой, несмотря на его собственные грешки, с детства вдалбливал мне в голову: жить надо честно! Ангел, конечно, из меня не получился, но подлостью и соблазном к махинациям я не заражен. Если будете пытаться в чем-то меня уличить, то прямо скажу: зря все это.

— Зачем мне вас уличать? — внезапно спросил Антон.

— Ну, как же… алиби у меня нет. Чувствую, что попал на подозрение.

— Мне кажется, Тамара Тиунова жива.

— Честно говоря, мне тоже этого хочется, но… — Гуманов сухо кашлянул. — Что-то вроде она перемудрила.

— Что именно?

— Не знаю. Не могу понять.

— Где Тамара может скрываться?

— Если бы я знал… Поверьте на слово, знакомствами ее не интересовался. На всякий случай, думается, надо поискать в озере. Бабенка она эмоциональная и, знаете… маленько с завихрением. Могла бухнуться сдуру в омут. Говорят, Толик Инюшкин уехал за спасателями…

Бирюков глянул на часы:

— Скоро должен приехать.

— Это хорошо.

В конце разговора, когда Гуманов поднялся, чтобы уйти, он хмуро посмотрел на Бирюкова и попросил:

— Если можно, не рассказывайте в селе о судимости моего отца. Об этом даже участковый не знает. А о родственных связях с Тумановыми придумала тетя Броня Паутова. Фамилии наши только начальной буквой разнятся, да и приметный мой нос, видите ли, показался Шутовой знакомым. Я в шутку поддакнул, а она, как сорока, сразу старикам расстрекотала. Короче, Тумановы приезжали из Ярского ко мне и тоже признали по внешности и отчеству за своего внука. Пришлось огорчить их правдой, но они все равно уговаривают перебраться к ним. Толкуют, мол, родных никого нет, годы преклонные. Просят помочь скоротать старость. Честно говоря, не знаю, что делать. Может быть, стоит согласиться?

Бирюков посмотрел Гуманову в глаза:

— Как поступать со стариками, решайте сами. Ну, а о том, что мне рассказали, не беспокойтесь. В своей работе я придерживаюсь старомодного принципа: собирать информацию, но не распространять ее.

— Спасибо.

Антон ободряюще улыбнулся:

— Не за что, Евгений Андреевич.

Едва Гуманов вышел из конторы, в кабинете появился участковый Кротов. Бирюков попросил его срочно съездить на «отремонтированном» мотоцикле в Серебровку и выяснить там все возможное об Алексее Резванове.

Глава 11

Толик Инюшкин привез из райцентра следователя Лимакина и спасателей-аквалангистов во второй половине дня. Два спортивно скроенных молодца мигом спустили с грузовика на воду легкую дюралевую лодку с подвесным мотором, скинули с себя рубахи-распашонки, с трудом стянули узкие джинсы и, оставшись в ярко-красных фирменных плавках, нарядились в спасательные доспехи.

Необычное для деревни явление привлекло повышенное внимание березовской детворы, усыпавшей берег. Не усидели, конечно, дома и Торчков с Арсентием Ефимовичем Инюшкиным. Пристроившись на стволе поваленной березы рядом с Антоном Бирюковым и следователем, старики с детским любопытством глядели на аквалангистов, выписывающих мотолодкой лихие вензеля по зеркальной глади Потеряева озера. Следом за бурлящим винтом мотора озеро распахивалось, словно его вспарывали гигантским скальпелем. Длинные усы бугрящихся волн разбегались в стороны и, ослабнув, медленно угасали.

Накрутив десятка полтора восьмерок в прибрежной части, аквалангисты заглушили мотор и стали рассматривать водное пространство, надеясь увидеть всплывший от поднятого волнения труп. Однако труп не всплывал. Тогда аквалангисты, переезжая на лодке с места на место, стали поочередно нырять.

— Квадратно-гнездовым способом работают, — наблюдая за ними, авторитетно сказал Инюшкин Торчкову.

— Специалисты! — подхватил Торчков. — Должно быть, неплохо получают.

— А ты как думал! Человек, Ваня, есть главное наше богатство.

— Дак, они ведь не человеков — утопленников достают.

— Ну, скажем, иной раз и живого из воды могут вытащить, если близко от них бултыхаться…

Бирюков и следователь тихо беседовали между собою. Антон высказал предположение, что Тамара Тиунова, по всей вероятности, жива. Однако при такой версии странной казалась авария на Крутихинском мосту. По словам Алексея Резванова, Павлик Тиунов сознательно хотел покончить с жизнью. Невольно возникал вопрос: что толкнуло его на столь трагический шаг? Душевная депрессия или что-то другое, связанное с таинственным исчезновением его бывшей жены?

— Мне думается, Павлик каким-то образом причастен к вымогательству у Тамары завещанных ей Гайдамаковой денег, — сказал следователь.

Антон недолго подумал:

— Не исключено, конечно. Но меня Алексей Резванов чем-то настораживает. Чувствую в его поведении какую-то фальшь, а сообразить пока не могу.

— Я тоже заподозрил Резванова в неискренности, — согласился Лимакин. — Если верить ему, Павлик даже признался, что на почве ревности довел Тамару до самоубийства. К чему, спрашивается, такое признание?..

Бирюков опять задумался:

— А что, Петя, если в этом вся разгадка? Не Алексей ли наряжался Гайдамачихой? Старушечье платье, будто на него пошито…

— Дельное предположение, — сказал следователь. — Павлику этот наряд явно не по росту. А электрик Гуманов как?..

— Моей комплекции.

— Значит, в ряженые тоже не подходит — маловато ему платьишко старухи будет. Получается: или Резванов, или кто-то еще, кого мы не знаем…

Сидевший рядом с Бирюковым Торчков неожиданно зашептал:

— Игнатьич, смотри, смотри… Женька-гуманоид приземлился…

Антон скосил взгляд и увидел Гуманова. Колхозный электрик, свесив с обрыва ноги, сидел на берегу возле камышей, где «зеленые человечки» чуть не посадили на Торчкова диск от старой сеялки, и наблюдал за ныряющими аквалангистами с таким хмурым видом, словно ожидал смертного приговора.

— Я, Игнатьич, щас Арсентию мысль высказал, — снова зашептал Торчков. — Не начудили ли с Тиуновой пришельцы. Чего им стоит, к примеру сказать, прихватить Томку в свою тарелку и… ищи-свищи ветра в поле. Может такое быть, а?..

Антон подмигнул удивленно насторожившемуся следователю, но Торчкову ответил с самым серьезным видом:

— В наше время, Иван Васильевич, невозможного нет.

— Вот в точку сказал! — Торчков мигом повернулся к Инюшкину. — Слыхал, Арсюха?.. Игнатьич со мной согласен насчет пришельцев. Женька-гуманоид не зря подмазывался к Томке, а техника у них вполне позволяет. Помнишь, нынче после новогоднего праздника возле серебровской пасеки стог колхозного сена пропал? Ведь участковый Кротов так и не нашел его. Это, на спор бьюсь, тоже инопланетных рук дело!

Инюшкин смешливо дернул усами:

— Сено-то, Ваня, зачем инопланетянам?

— Дак они ж там у себя давно поуничтожали всю флору и фауну. Вон Коля Синицкий в одном из своих фантастических рассказов, напечатанных в районной газете, писал, что ихним школьникам в начальных классах даже эти, как их… гербарии и те не из чего делать.

— Чего-то ты загибаешь…

— Ничего, Арсюха, не загибаю! Чтобы стибрить тот стожок сенца, пришельцы усыпили нашу бдительность.

— Лично я никакого усыпления не заметил.

— Невнимательный ты. А я вот заметил. Считай по пальцам: первое — все березовские телеки в новогодние дни показывали очень чисто и бесперебойно, второе — в Доме культуры молодежь совершенно тверезая веселилась напропалую, третье…

— Вот замолотил!..

— Чо, не хочешь слушать?

— Не хочу.

— Ну и хрен с тобой!..

Торчков и Инюшкин, словно обидевшиеся дети, отвернулись друг от друга.

— Веселые у тебя земляки, — с улыбкой тихо сказал Бирюкову следователь.

— С ними не заскучаешь, — ответил Антон.

Аквалангисты тем временем подплыли к обрывистому берегу, где сидел нахмуренный Гуманов, и один из них нырнул у самых камышей. Электрик с таким напряженным видом уставился на булькающие водяные пузыри, что, казалось, у него нет ни малейшего сомнения в том, что наконец-то со дна озера поднимут труп. Однако ушедший под воду аквалангист минут через десять всплыл на поверхность с двумя бутылками. Забравшись в лодку, он стащил с головы дыхательную маску, показал на бутылки следователю и крикнул:

— Вот и все утопленницы!

Бирюков повернулся к Торчкову:

— Иван Васильевич, не пришельцы ли в озере пировали?

— Не, Игнатьич, врать не стану — это приезжих рыболовов работа. Что попало в озеро кидают. — И вдруг обратился к аквалангисту, — Эй, паренек! Там, кроме посуды, железных предметов не обнаружил?

— Валяется какая-то круглая железяка, — ответил аквалангист.

— Слышь, будь другом, достань ее.

— Да зачем она вам?

— Для выяснения принципиальных разногласий.

— Ну если так — сейчас достану, — засмеялся парень и опять надел маску.

Через минуту он вышел из воды прямо на берег и бросил к ногам Торчкова круглую металлическую пластину. Торчков с таким неподдельным интересом стал рассматривать заржавленный диск от тракторной сеялки, что Бирюков, не удержавшись от улыбки, спросил:

— Далеко ли, Иван Васильевич, улетишь на такой «тарелке»?

— Да-а-а, Игнатьич, на такой ероплан где сядешь, там с него и слезешь. Пойду-ка я лучше телек дома погляжу, — со вздохом проговорил Торчков и опасливо покосился на подошедшего Гуманова. — Женьк, как там щас с электром?..

— Нормально, дед Иван, — ответил повеселевший Гуманов. — С сегодняшнего дня все НЛО будут в райцентре подпитываться энергией.

— Ну гляди, тебе видней…

Торчков растерянно потоптался, еще раз вздохнул и, шаркая большими сапогами, вразвалочку зашагал к деревне. Бирюков со следователем подошли к причаленной у берега мотолодке. Стали совещаться с аквалангистами, основательно проверившими весь прибрежный участок озера. Сообща сделали вывод, что тратить время на поиски больше не стоит.

Пока спасатели укладывали свое имущество в грузовик, на мотоцикле прикатил из Серебровки участковый Кротов. Новостей он никаких не привез, но все-таки узнал, что шабашники прозвали Резванова «Расстригой» по подсказке Павлика Тиунова. Поводом для такого прозвища явились длинные волосы Алексея и нательный золотой крестик, который тот постоянно носит на шее.

— Что-то не заметил я у него этого крестика, — обращаясь к следователю, сказал Бирюков.

— Я тоже не видел на Резванове никакого золота, — ответил Лимакин.

— Надо, Петя, к нему приглядеться.

— Попробуем. Ты с нами в райцентр поедешь?

Бирюков чуть поколебался:

— Нет, переночую еще одну ночку у родителей. Завтра на отцовской машине прикачу к началу рабочего дня.

Глава 12

С той поры, как Антон Бирюков стал начальником уголовного розыска, свободные вечера для него выдавались редко. Почти каждый день находилось что-то незавершенное, что-то срочное, и так далее, и тому подобное. На этот же раз в Березовке никакой спешки не было. Был просто теплый июльский вечер, который можно провести по своему усмотрению.

Конечно, Антон понимал, что остался в родном селе с намерением еще раз встретиться с Зорькиной. «Не могу же я уехать отсюда в пожарном порядке, даже не попрощавшись с Мариной». Мучила и мальчишеская выходка с загсом. «Надо же до такого додуматься! — ругал себя в душе Антон, расхаживая дома по кухне. — Вот, сердцеед-гангстер! Пришел, увидел, победил… Придется это дело спускать на тормозах».

Однако тормозить вовсе не хотелось, а каким образом завязать с постоянно отшучивающейся Зорькиной серьезный разговор, представлялось смутно. Привыкший логически отрабатывать служебные версии, Бирюков начал было мысленно проигрывать предполагаемые ситуации предстоящего объяснения, но сам над собою усмехнулся: «Бери, чудак, протокол и официально под запись с предупреждением об ответственности за дачу ложных показаний: любишь — не любишь? Если не любишь, почему?»…

Неожиданно во дворе послышался разговор. Полина Владимировна кому-то сказала: «Нет, милая, не уехал», — после паузы опять: «Не стесняйся, проходи в дом! Один он там скучает». По крыльцу быстро простучали каблучки, и, к удивлению Антона, в дверях появилась Зорькина.

— Добрый вечер, Антон Игнатьевич, — бойко проговорила она, но тут же смутилась. — Я к вам по служебному делу. Хочу обрадовать…

— Ваш приход для меня — уже радость, — улыбнулся Антон.

— Я серьезно.

— Что-то случилось?

— Тамара Тиунова жива.

— Да?! Значит, ваше колдовство сбывается?

Марина отбросила со лба прядку волос:

— Вы разве не верили, что я ужасная колдунья? — И сразу посерьезнела: — Сегодня, перед концом работы, мне вдруг позвонила экономист районного элеватора Верочка Барабанова, мы вместе учились на заочном, и стала дотошно расспрашивать, сильно ли милиция ищет Тамару. Я быстренько подлизалась к Вере. Оказывается, Тиунова вторые сутки живет у нее и очень боится, как бы не нагорело ей за такой таинственный трюк.

— Это не розыгрыш?

— Честное слово, нет.

— Ну, Марина!.. Если бы вы были моим помощником, я бы в потолок на работе поплевывал.

— Ой, мне не нравится, когда начальство в потолок плюет, — тотчас съязвила Зорькина.

Антон засмеялся:

— Как говорят близнецы Инюшкины, больше не буду. Почему Тамара оказалась у Барабановой?

— Подруги они, обе из Новосибирска. В одном доме там жили. Теперь на элеваторе Вера работает, в конторе.

— Она не сказала, долго Тамара у нее пробудет?

— Насколько поняла, Тамаре некуда деваться. Да и я Веру попросила, чтобы никуда не отпускала.

Антон глянул на часы — был десятый час вечера.

— Хотите сразу ехать в райцентр? — спросила Зорькина.

— Сегодня уже поздно. Поеду завтра с утра пораньше.

Марина улыбнулась:

— Ладно, я пошла. Желаю вам успеха.

— Можно, провожу?

— Проводите, если не лень.

— Ну, Марина, обижаете, — по-торчковски протянул Антон.

Перебрасываясь шутками, они вышли на пустынную, залитую вечерним солнцем деревенскую улицу. Тишину гаснувшего дня нарушал лишь удаляющийся гул высоко пролетевшего самолета, да у дома Инюшкиных, запустив в небо бумажного змея, покрикивали друг на друга неутомимые проказники «зеленые человечки».

— Пойдемте к озеру, — предложил Марине Антон.

— Пойдемте, — сразу согласилась она.

Через проулок медленно дошли до берега к поваленной старой березе и, словно сговорившись, сели на нее рядышком. Зорькина с улыбкой посмотрела на Антона,

— Расскажите что-нибудь детективное.

— Я детективов не читаю, — сказал он.

— Вы — не из книжек, из своей жизни.

— В жизни детективные истории не так интересны.

— Почему?

— Шелухи много.

— Мне любопытно, за что вас наградили орденом?

— Наган у мальчишки отобрал.

— В газете писали, что за задержание особо опасного преступника…

— Это для солидности, чтобы страшнее было. Если с наганом, значит — особо опасный. На самом деле молоденьким губошлепом тот преступничек был.

— А патроны в нагане были?

— Оставалось маленько.

— Губошлеп ведь мог вас застрелить…

— Кто бы ему это позволил? — Антон улыбнулся Марине. — Я не люблю о своей работе рассказывать. Поговорим лучше о чем-нибудь другом. А чтобы проще разговаривалось, предлагаю перейти на «ты». Согласны?..

— Разве не помните, что мы уже были «такими».

— Когда?

— Оказывается, вы полностью забыли наши встречи в Ярском…

Антон дотронулся до ее руки:

— Не надо, Марина, вспоминать то время. Давайте поговорим о сегодняшнем дне.

— Не было бы того времени, не наступил бы и сегодняшний день… — многозначительно сказала Зорькина. Глаза ее погрустнели, но она быстро совладала с собой и удивительно легко перешла на «ты»: — Неужели думаешь, что все исчезает бесследно?

— Нет, я так не думаю.

— Значит, у тебя тоже от тех встреч что-то осталось в памяти?

— Конечно.

— Ох, как быстро летит время… Это ж только подумать: десять лет промелькнуло!

Зорькина внезапно оглянулась.

— Боишься, не наблюдает ли за нами Паутова, чтобы не прозевать свадьбу? — шутливо спросил Антон.

— Пусть наблюдает. Мы из детского возраста давно выросли.

— Может, нам на самом деле пора подумать о свадьбе?

— Думай — не думай, чему бывать — того не миновать.

— Очень туманно. Не могу догадаться.

— Как ты такой, недогадливый, начальником уголовного розыска работаешь?

— Сам удивляюсь. Ну, так как?..

— Как пожелаем, так и сделаем. Только ты больше не пугай меня загсом.

Антон засмеялся:

— Без него не обойтись.

Зорькина задумчиво стала смотреть на недостроенный особняк Гайдамаковой. Бирюков ласково погладил ее руку. Марина не шевельнулась и с грустинкой заговорила:

— Так и не пожила ни денечка Елизавета Казимировна в новом доме. Очень интересная старушка была. Когда моя мама умерла, я сильно испугалась. Переживала, не знаю, как… И Елизавета Казимировна стала лечить. Сказки чудесные рассказывала. В новолуние выводила на перекресток, что-то шептала таинственно-таинственно. Давала пить какую-то вкусную водичку, после которой мне снились красивые-красивые сны. Показывала на небе звезды — она их все наперечет знала. И о каждой звездочке у нее была особая сказка, вроде древнегреческих мифов…

Антон, словно согревая, взял небольшую руку Марины в свои широкие ладони. Зорькина, смущенно улыбнувшись, продолжала:

— Потом еще раз, уже взрослая, я обращалась к Елизавете Казимировне. Когда из-за меня морячок погиб…

— Не из-за тебя. Случайность там роковую роль сыграла.

— Ну, я так думала, что из-за меня. Чуть с ума не сошла. Это какой-то кошмар был. Исхудала — кожа да кости. Сон совершенно пропал. И тогда вспомнила о Гайдамаковой. Приехала в Березовку, все-все старушке рассказала. Сготовила Елизавета Казимировна целебное снадобье из трав и говорит: «Надо тебе, Мариночка, уехать отсюда». — «Куда же я уеду, если у меня, кроме Ярского, во всем белом свете ни единой родной души нет?» — «Не хочешь уезжать, займись каким-либо серьезным делом. Учиться поступи. Надо, миленькая, отвлечься от нехороших мыслей, забыть случившуюся беду». Так вот я и поступила на заочное в сельхозинститут. Ой, как поначалу трудно пришлось! Потом втянулась в учебу и даже, не хвалясь, диплом с отличием получила.

— Не зря тебя все березовцы уважают, — сказал Антон.

— Уважать-то, собственно говоря, не за что. Просто я стараюсь добросовестно делать свою работу.

— В наш век — это немало.

Незаметно подкрались сумерки. Зеркальная гладь Потеряева озера потемнела. На ней замерцали отражающиеся крапинки звезд, густо усыпавших небо. Изредка вода у камышей всплескивала, видимо, шальная щука или окунь хватали задремавшую рыбешку. Вспыхнувшие от всплеска круги быстро исчезали, и звездные отражения опять светились на своих местах. Посвежевший к ночи воздух крепко отдавал настоем полевых трав. У самой воды, на песчаном откосе, попискивали длинноногие кулички, да в приозерных кустах всхлипывала какая-то одинокая птица.

— Красота, как в сказке, — задумчиво сказал Антон.

Марина словно обрадовалась:

— Я угадала, что ты именно это скажешь!

— Тоже умеешь читать чужие мысли?

— Не умею, но… Помнишь, десять лет назад мы с тобой вот так же сидели у Потеряева озера, только на другом берегу, в Ярском?.. Точно такой же был теплый вечер, таким же звездным было небо и озеро, и ты, задумавшись, точно так же сказал: «Красота, как в сказке».

— У тебя прекрасная память.

— Не хвали.

— Почему же… Столько лет прошло, а ты помнишь сказанное мною. Я, например, ту встречу припоминаю смутно.

— Значит, для меня она была памятнее…

Зорькина осторожно высвободила свою руку из рук Антона, обхватила ладонями плотно сжатые колени и стала смотреть на озеро. Бирюков вдруг почувствовал почти непреодолимое желание обнять ее, но вместо этого спросил:

— Марина, почему ты до сих пор не замужем?

Она ничуть не удивилась вопросу. Пожала плечами:

— Наверное, время свое упустила. Девушки, как поэты, должны проявлять свои таланты в молодости.

— Что ж не проявила?

— Учиться поздно начала.

— Теперь жалеешь?

— Нет, уже привыкла.

Антон взял Марину за плечи и легонько повернул лицом к себе. Она вздрогнула, робко попыталась отвести его руки, но сразу притихла и удивленно уставилась снизу вверх ему в глаза.

— Марина, — сказал он, — ты очень красивая и славная.

— Ой, ли?..

— Честное слово. Завтра утром я уезжаю из Березовки. Поедем вместе?

— Зачем?

— Не спрашивай, ты знаешь. Поедем?..

Она отрицательно повела головой.

— Почему, Марина?

— Не хочу, чтобы у тебя были неприятности, как у того морячка.

— Вот ерунда!

— Нет, Антон, это серьезно. Я очень тревожусь за тебя, а предчувствие редко меня обманывает.

Бирюков ощутил, как плечи Зорькиной вздрогнули, будто в ознобе, и он крепко прижал Марину к себе…

Хотя Антон заявился домой близко к полуночи, в доме еще не спали. Мать возле кухонного стола довязывала пуховую шаль, отец через очки сосредоточенно читал газету, а дед Матвей с детским любопытством рассматривал картинки в «Крокодиле». Игнат Матвеевич поверх очков глянул на сына:

— Бабье лето еще далеко, но ты уже закружился.

— Женюсь я, папа, — присаживаясь к столу, без всяких обиняков сказал Антон. — Как тебе, это нравится?

— Хозяин — барин.

— Почему не спрашиваешь, на ком?..

— Чего спрашивать, когда насквозь Мариниными духами благоухаешь.

— Ну и… одобряешь выбор?

Игнат Матвеевич постучал пальцем по лбу:

— Крыша поехала?.. Пойдет ли Марина за тебя?

— Пойдет. Уже договорился.

— Ох, налетчик какой!

Дед Матвей приложил ладонь к уху:

— Чо, Игнат, гришь? Кто летчик?

— Антон жениться захотел!

— Пора, ядрено-корень, пока не разбаловался с барышнями. Кого в невесты выбрал?

— Марину Зорькину.

— Красивая и умная невеста. Жить хорошо будут.

— Да Антон-то ее знает всего один день!

— А чего волынку тянуть? Я с твоей мамашей на вечерке познакомился, а утром уже сосватал. И всю жизнь в ладу прожили, — дед Матвей ободряюще подмигнул внуку. — Бери, Антошка, штурмом невесту! Не хлопай ушами.

— Отец чего-то недоволен, — сказал Антон.

— Пошли его подальше, зануду старого!

— Не ори, пионер, — хмуро буркнул Игнат Матвеевич.

— Чо гришь?

— Спать, говорю, пора, юноша! А ты раскричался на всю деревню… — Игнат Матвеевич бросил газету на буфет и сердито вышел из кухни.

— Иди укладывайся, — весело обронил ему вслед дед Матвей и опять подмигнул Антону. — Запыхтел папаша, как старый паровоз…

— Что это он не в духе? — посмотрев на мать, спросил Антон.

Полина Владимировна улыбнулась:

— Так ведь, сынок, если ты увезешь Марину отсюда, он же без экономиста останется. Не обращай внимания, попыхтит да перестанет. Маринка по душе ему…

Теплая солнечная погода держалась словно по заказу, и Антон Бирюков, занятый своими мыслями, почти не заметил, как домчался на «Жигулях» от Березовки до районного элеватора.

Круглолицая с ямочками на щеках Вера Барабанова встретила одетого по форме Бирюкова испуганно. Сидела она в отдельном кабинетике, половину которого занимал письменный стол, заваленный грудами каких-то папок и цифровых отчетов. Разговор долго не клеился. О Тамаре Тиуновой Вера даже слышать не хотела и всяческими уловками пыталась выяснить, откуда уголовному розыску стало известно, что они подруги. В конце концов Антону надоело толочь воду в ступе и он рискнул слукавить:

— Наш сотрудник видел вас, Верочка, с Тиуновой. Волосы у Тамары очень ему понравились.

Вера расстроенно хлопнула кончиками наманикюренных пальцев по кромке стола:

— Ну говорила же Томику, чтобы сняла с головы мужскую приманку! Не послушалась, дурочка. А что вы ее ищете?

Антон нахмурился:

— Хотим от дальнейшей беды спасти.

— Какой?

— Разве Тамара вам ничего не рассказывала?

— Нет. Она вообще сама не в себе. Как сумасшедшая, по вечерам крестится и какие-то молитвы шепчет.

— Как мне с ней переговорить?

— Томик абсолютно ничего не скажет. Ей, правда, что-то серьезное угрожает?

— Поверьте, из-за пустяка я не стал бы ее искать.

Вера задумалась:

— Вы знакомы с ней?

— Нет, я ни разу Тамару не видел.

— Это плохо. Томик почему-то боится милиции. А в моем присутствии можете с ней поговорить?

— Конечно, могу.

— Тогда пойдемте вместе. Без меня Томик даже дверь вам не откроет.

— Я на машине, можем подъехать.

— Тем лучше.

Ехали недолго, но Антону пришлось изрядно поплутать по улочкам и переулкам, пока Вера не показала на небольшой шлакоблочный домик:

— Вот здесь я живу. — И, с интересом посмотрев на Антона, спросила:— Вы сын председателя Березовского колхоза, не так ли?..

— Так, — подтвердил Антон.

— Придется вас представить Томику. Можно?

— Для пользы дела, пожалуйста.

Вера энергично поднялась на крыльцо и костяшками пальцев трижды стукнула в дверь. Вскоре за дверью послышались легкие шаги. Приглушенный женский голос спросил:

— Верунь, ты?

— Я, Томик, открывай.

В замочной скважине щелкнул ключ. Дверь медленно распахнулась, и Бирюков увидел щупленькую курносую женщину с миловидным лицом. Одета она была в ситцевое платье. На худеньких, как у школьницы, ногах — новенькие красные босоножки. Из-под белой с зелеными горошинами косынки виднелись короткие, словно у подростка, неопределенного цвета волосы. Увидев за спиной Веры рослого Антона, женщина так сильно побледнела, что на ее носу отчетливо выступили густые веснушки.

— Томик, не пугайся, это сын председателя вашего колхоза Игната Матвеевича Бирюкова, — на одном дыхании проговорила Вера. — Он приехал, чтобы тебе помочь.

Тиунова словно онемела, а в ее расширившихся карих глазах будто застыл ужас. Вера ласково взяла подругу под локоть, и все трое вошли в светлую кухоньку.

— Что вы так испугались, Тамара? Я, честное слово, не кусаюсь. — Антон развернул удостоверение. — Вот, смотрите: фамилия моя Бирюков, отчество — Игнатьевич.

Бледность с лица Тиуновой постепенно стала сходить, веснушки на носу потускнели. Она вроде бы даже попыталась улыбнуться и тихо проговорила:

— Вас без документа можно узнать, на Игната Матвеевича сильно похожи.

— Ну вот и познакомились.

— Я раньше о вас знала.

— Да? Откуда?

— У Марины Зорькиной фотографию из газеты видела на столе. Марина очень хвалила вас.

— Значит, я хороший. А вы испугались. Чего?

Тамара зябко вздрогнула и обхватила плечи скрещенными на груди руками:

— Я чуть не повесилась…

— «Чуть» за преступление не считается, — Антон улыбнулся. — Кто довел вас до такой жизни?

— Не знаю. Наверное, завещание бабушки Гайдамаковой поперек горла стало нечистой силе.

— Томик, что ты плетешь?! — энергично вклинилась в разговор Вера. — Какая еще «нечистая сила»? Чудес нет!

— Наверно, есть, Верунь…

— О, господи! Помешалась ты, что ли?

— Может, и помешалась.

— Еще не лучше!..

Чтобы успокоить подруг, Бирюков предложил:

— Давайте присядем. Говорят, в ногах правды нет.

Все трое, как по команде, сели на табуретки у кухонного стола. Бирюков ободряюще посмотрел на Тиунову:

— Тамара, расскажите все по порядку.

Тиунова поежилась, глянула на Веру, потом — на Антона, опустила глаза и неуверенно, перескакивая с пятого на десятое, стала рассказывать уже известное Бирюкову, как она ухаживала за умирающей Гайдамачихой и как та перед смертью оставила ей все свое состояние, указав в завещании, что Тамара соблюдет одно непременное условие — докончит строительство дома на берегу озера и передаст его в дар колхозу, чтобы в нем оборудовали детский сад имени Викентия Гайдамакова. А еще Елизавета Казимировна передала Тамаре триста рублей наличными специально на похороны и просила, если из этих что-то останется, съездить в церковь, чтобы поставить свечечку за упокой души рабы Елизаветы. После поминок у Тамары осталось сто двадцать пять рублей. Тиунова съездила в Новосибирск, разыскала там церковь и на все оставшиеся деньги накупила свечей. Продававший свечи церковный служитель поинтересовался, кого это она так богато поминает. Не привыкшая лгать, Тиунова рассказала всю историю с Гайдамаковой. Служитель посоветовал заказать панихиду, но Тамара не знала, что это такое, да и Елизавета Казимировна об этом не просила, и никаких панихид заказывать не стала.

В Березовку Тиунова вернулась со спокойной душой и чистой совестью. В начале апреля договорилась с бригадиром наемной бригады Асатуром Хачатряном, приехавшим на строительство фермы в Серебровку, что как только бригада закончит колхозную стройку, сразу возьмется за доводку недостроенного дома Гайдамаковой. Потом вдруг Тамаре стало жалко расставаться с внезапно свалившимся богатством и она начала обдумывать, как бы получить в сберкассе завещанные деньги, продать недостроенный особняк, свою избушку и уехать из Березовки вместе с электриком Гумановым. Этими «черными мыслями» Тамара ни с кем не делилась, но неожиданно ей пришло «святое письмо», в котором сообщалось, будто один человек сидел на берегу реки и увидел сошедшего с неба Бога. Содержание письма она не запомнила, но в конце там предлагалось переписать это письмо на отдельные листки девять раз и разослать переписанное своим знакомым. Тому, кто не выполнит этого, предсказывалось большое горе. Тамара перепиской заниматься не стала, подумала, что это чей-то розыгрыш, и бросила листок вместе с конвертом в печку. А через неделю и вправду свалилось горе: кто-то забрался в избу и устроил «форменный обыск».

— Что у вас тогда пропало? — спросил Бирюков.

— Из моих вещей — ничего, — тускло ответила Тиунова. — А из сундука бабушки Гайдамаковой черное платье взяли.

— В карманах этого платья что-нибудь было?

— Ничего не было. После смерти Елизаветы Казимировны я выстирала ее вещички, проутюжила и аккуратно сложила в сундучок.

— Хотя бы предположительно можете сказать, кто побывал в избе?

— Нечистая сила.

Бирюков посмотрел в тревожные глаза Тиуновой:

— Тамара, без рук никакая «сила» не может рыться в сундучке. Другое дело, руки могут быть «нечистыми». Давайте вместе подумаем: кто мог это сделать?

Тиунова пожала худенькими плечами:

— Я долго думала и ничего не придумала.

— Кто насчет «нечистой силы» вам подсказал?

— Павлик на следующий день приходит три рубля просить. Я на него напустилась, а он отпираться стал, мол, нечистая сила меня с колдовскими деньгами попутала.

— А сам Павлик этих денег не просил?

— Он только трешку или пятерку всегда клянчил. Надоел до невозможности попрошайничеством. Как-то хотела ему сразу десять рублей дать, чтобы хоть недели две не привязывался. Он посмотрел на меня жалобно, как некормленный теленок, и говорит: «Том, я все равно их за раз прикончу или ребята у меня выцыганят. Лучше буду по троечке изредка у тебя брать, ладно?»

— Накануне «обыска» Павлик не появлялся?

— Утром в тот самый день был, но я ему ни копейки не дала — мелких денег не оказалось. А в конце дня приехала с вечерней дойки и ужаснулась… Это бог меня наказал за то, что хотела присвоить чужое богатство. Я, честное слово, ни рубля бы не присвоила, совесть не позволила бы, но… появилась же черная мысль…

Бирюкову пришлось потратить не меньше часа, чтобы выяснить у Тамары хронологическую последовательность дальнейших событий. Ее робкие ответы окончательно убедили Антона, что Тиунову самым бессовестным образом шантажировали, вымогая у нее доставшиеся по завещанию деньги. Оказывается, вскоре после «обыска» Тамаре сунули под дверь записку недвусмысленного содержания: «Завтра в полночь положи десять тысяч на крыльцо. Домовой». Тамара сожгла записку и деньги не положила. Тогда кто-то стал ночью ходить по крыше и загробным голосом, будто из печки, требовать опять же десять тысяч рублей. Несколько раз ровно в полночь то в одном, то в другом окне появлялась похожая на Гайдамакову женщина в черном платье и осуждающе качала закутанной в платок головой.

— Может быть, мужчина, переодетый женщиной? — уточнил Бирюков.

Тиунова пожала плечами. Настороженно слушавшая Вера оживилась:

— Томик, ты ничего не скрывай!

— Я и так не скрываю, — вяло ответила Тамара.

— Надо было тебе для интереса рублей десять положить на крыльцо и через щелочку подглядеть, кто там на дармовщину хотел красиво нежить.

— Я сто рублей своих ложила, их не тронули.

— Значит, в эту ночь не пришли. Надо было еще раз попробовать.

— Приходили, Верунь, но я побоялась посмотреть, кто? Всю ночь, в шифоньере спрятавшись, просидела. Вот почему мне и думается, что не люди требовали с меня деньги. Скажем, если бы Павлик, он бы и рубль подобрал… — Тиунова тревожно глянула на Антона. — Почему сотню не взяли?

— Потому, что поняли, если вы ни за что ни про что выложили на крылечко сто рублей, то, когда сильнее напугаетесь, положите и десять тысяч.

— Собственных денег у меня столько нет, а Елизаветы Казимировны деньги, честное слово, я не посмела бы отдать.

— Как вы догадались переделать завещание на колхоз? — спросил Антон.

— Женя Гуманов мне давно это подсказывал, но я все тянула. А тут вижу, спасения нет… Пришлось срочно переделать.

— Неужели действительно хотели повеситься?

Тиунова молча кивнула.

— Потом раздумали?

— Испугалась.

— Смерти?..

— Не то, чтобы смерти, а… Только петлю к потолку приделала — свет погас. Я свечку в лампадке зажгла. На табуретку стала, глянула на окно — там черная женщина головой качает… — Тиунова словно от страха передернула плечами. — Не помню, или табуретка подвернулась, или в обморок я упала… Когда пришла в себя, из носа кровь течет. Хотела опять в петлю сунуться, но у табуретки ножка оказалась отломленной… Кое-как нашла чистое платье в шифоньере, переоделась, напялила на голову парик и — бегом к озеру, на старую дорогу, в райцентр…

— Носовой платок у озера не бросали?

— Потеряла я его, не знаю, где.

— Как ты еще не додумалась утопиться, — испуганно сказала Вера.

— Я воды боюсь, — тихо проговорила Тиунова. — Плавать совсем не умею.

— А если бы не боялась, дурочка?..

— Не знаю, Верунь…

Выяснив общую картину происшедшего с Тиуновой, Бирюков осторожными вопросами стал выяснять круг ее знакомых, стараясь хотя бы предположительно выйти на след вымогателя. Тамара, откровенно рассказывавшая о себе, внезапно замкнулась и даже активное подбадривание Веры не помогло вызвать ее на дальнейшую откровенность. Антон быстро изменил тактику и попросил Тамару обрисовать словами служителя церкви, у которого она покупала свечи. По словам Тиуновой, это был угрюмый бородатый старик «в какой-то монашьей рясе».

— Платье Елизаветы Казимировны ему не подойдет? — спросил Бирюков.

Тамара догадалась, куда он клонит, и сделала попытку усмехнуться:

— Нет, конечно. Да я и не рассказывала ему, где живу. Я только о завещании рассказала.

— И старик не пытался ваше место жительства узнать?

— Нет. Пробурчал насчет молебна — и все.

— А среди друзей Павлика, случайно, не знаете Алексея Резванова?

Тиунова удивленно посмотрела на Антона, затем сразу перевела взгляд на Веру, словно хотела услышать от нее подсказку. Вера промолчала.

— Что вы растерялись? — поторопил Антон.

Тамара опять взглянула на Веру:

— Верунь, ты «Расстригу» помнишь?

— Который грамдисками спекулировал?

— Ну.

— Помню, только фамилии его не знаю.

— Это ж и есть Лешка Резванов, — Тиунова повернулась к Бирюкову. — В Новосибирске мы с ним в одной многоэтажке жили, в соседних подъездах.

— Что он за человек?

— Неплохой сам по себе. Да вот работать не любит. То магнитофонные записи на барахолке продавал, то грампластинки, за которые его много раз били…

— Били? Почему?

— На обычные дешевые пластиночки наклеивал этикетки модных заграничных ансамблей и продавал их втридорога.

— Томик, да разве одними пластиночками «Расстрига» занимался! — воскликнула эмоциональная Вера, и широко открытыми глазами уставилась на Антона. — Это невообразимый авантюрист! Однажды я невольной свидетельницей стала его махинаций. Приехала на противоположный конец Новосибирска к подруге, живущей на Затулинском жилмассиве. Разговариваем с ней в комнате, вдруг звонок в дверь. Подруга недолго побыла с кем-то в прихожей, ну и возвращается. Спрашиваю: «Кто приходил?» — «Пэтэушник какой-то, — отвечает. — Собрался паренек ехать на каникулы к родителям, а его на вокзале обчистили так, что билет купить не на что. Пришлось пожертвовать рублевку!» Мне даже в голову не стукнуло. «Молодчина, — говорю подруге, — что выручила человека». А после выхожу из подъезда, вижу, «Расстрига» с дипломатным портфельчиком старушку благодарит за гривенник. Я — к нему: «Ты чем, сосед, занимаешься? В тюрьму захотел?» — «За что? — ухмыльнулся он. — Силой, что ли, я деньги вымогаю? Каждый дурак по доброй воле раскошеливается». — «Ну и сколько с этой девятиэтажки собрал?» — «До конца дойду — полсотни рублевок насобираю». Нет, вы только подумайте!.. Обойдет тунеядец одну девятиэтажку — и полсотни. А в той же Затуле девятиэтажек — не перечесть!..

— Лешку на разном жульничестве милиция ловила, но каждый раз, как он рассказывал, уголовную статью не могли подобрать, — тихо сказала Тиунова.

— «Расстригой» его в Новосибирске прозвали? — спросил Бирюков.

— Да, на барахолке такую кличку приклеили, а через Павлика и шабашники так называть Резванова стали. Он же волосатый, как поп, и всегда с крестом на шее.

— Каким образом Резванов в наемной бригаде оказался?

— Я уговорила Асатура Хачатряна взять Лешку подсобным рабочим, — Тамара потупилась. — Когда в церковь ездила, заезжала бывших соседей проведать и во дворе случайно Резванова встретила. Разговорились. Я стала хвалить деревенскую жизнь. Он заинтересовался и попросил для него подыскать здесь какую-нибудь денежную работенку. Я сказала, что в колхозе скотники, то есть животноводы, до зарезу нужны. Лешке эта работа не понравилась. Тут мне на ум пришли шабашники. Лешка обрадовался, говорит: «Во, это дело! С перелетными грачами можно за лето приличный навар подкалымить». Ну, вскоре и прикатил сюда. Первое время вроде хорошо работал, а потом Асатур мне жаловался, что работник он никудышный, и говорил, что выгонит Лешку из бригады.

— «Обыск» у вас сделали до приезда Резванова или после?

Тиунова задумалась:

— Наверное, через неделю после того, как я познакомила Лешку с Асатуром.

Бирюков поднялся:

— Тамара, сейчас мы с вами сядем в машину и поедем в районную больницу.

— Зачем?

— Дорогой объясню.

— Прямо сейчас надо ехать?

— Немедленно.

— Парик можно надеть?

— Ни в коем случае!

— Я стесняюсь без волос…

— Повяжите голову платком, вам перед народом выступать не придется. Только, пожалуйста, не пугайтесь.

Глава 13

Бирюков вел «Жигули» на предельно возможной в условиях райцентра скорости. Сидевшая рядом с ним Тиунова боязливо поглядывала на мелькавшие встречные машины и прижималась к спинке сиденья на виражах при обгонах. Несколько минут ехали молча. Видимо, не вытерпев напряжения, Тамара сказала:

— Ой, как быстро вы едете…

— Надо ковать железо, пока горячо, — не отрывая сосредоточенного взгляда от дороги, ответил Антон.

— А что мне делать в больнице?

— Ничего. Просто посидите на скамейке под окнами хирургического корпуса, чтобы Алексей Резванов увидел, что вы живы и здоровы.

— Лешка разве там? Что с ним случилось?

— Сам себя перемудрил, — уклончиво сказал Антон.

— А зачем ему меня видеть?

— Это, Томочка, пока секрет фирмы.

— Меня судить будут?

— Осудят того, кто вас чуть до беды не довел.

— А мне что же теперь делать?

— Следователь запишет ваши показания, и поедете домой, в Березовку. Выйдете замуж за Гуманова, если захотите, и будете с ним жить да не тужить.

— Откуда вы про Гуманова знаете? — удивилась Тиунова.

Бирюков, с прищуром глядя на дорогу, улыбнулся:

— Работа у меня такая.

— Женю теперь и калачом ко мне не заманишь.

— Чего манить — сам придет. Парень он, чувствуется, порядочный. Такой жену в обиду никому не даст, любому черту рога сломает.

— Грубоватый он маленько… — Тамара помолчала. — Резкие словечки часто с языка срываются.

— Это в одиночестве разбаловался. Заведет семью, попридержит язык.

Тиунова глубоко вздохнула:

— Может быть. Ой, как стыдно… Наделала переполоху. И что, дуре, втемяшилась в голову нечистая сила?..

— Рассказали бы сразу правду участковому Кротову, тот бы скоренько всю нечисть прибрал к рукам.

— Близок локоть, да не укусишь… Если бы не смерть деда Глухова, может, я и не перепугалась бы так сильно…

— Что, смерть Глухова? — быстро спросил Антон.

— Вернувшись в Березовку после операции, Иван Серапионыч травки у меня попросил. Сделала успокаивающий отвар, старик немножко попил и… умер. Правда, говорят, его в безнадежном состоянии врачи домой отправили, но мне от этого не легче. И зачем, ненормальная, взялась лечить?..

Тиунова, нахохлившись, замолчала. Впереди, среди разлапистых старых сосен, показались двухэтажные корпуса районной больницы. Попросив Тамару посидеть в машине, Бирюков прежде всего зашел к судебно-медицинскому эксперту. Борис Медников настойчиво что-то искал в своем столе. Антон поздоровался с ним за руку:

— Что, Боренька, ищешь?

— Сигаретку где-то прятал, да не могу найти, — судмедэксперт сокрушенно кашлянул: — Ладно, не буду сегодня никотином травиться, подольше проживу.

Антон присел к столу возле телефона:

— Боря, помнишь старика Глухова из Березовки?

— «Скорпионыча», причастного к кухтеринским бриллиантам?

— Да.

— Помню, лечился у нас.

— Когда он умер, вскрытие было?

— Его вскрывали на операционном столе за несколько дней до смерти. Рак желудка — в последней стадии. Старик со слезами выпросился из больницы, чтобы умереть в родной деревне.

— Понятно. Как состояние Павлика Тиунова?

— Выкарабкается, кризис миновал. Но сегодня разговаривать с ним тебе не разрешат. Рано еще.

— Позже переговорим. Алексей Резванов как себя чувствует?

— Курит втихаря, разгильдяй, в палате. С этим можешь хоть до вечера болтать, — Медников уставился на Антона. — Чего допрашиваешь? Нашел Тиунову?

— Нашел. В машине у меня сидит.

— Значит, вскрывать не надо?

— Нет.

— Хочешь анекдот про летающего крокодила?..

— Я уже три раза от тебя это сочинение слышал.

— Давно вместе работаем. Пора менять репертуар или разбегаться. Что, по-твоему, лучше?

— Лучше измени репертуар, — улыбнулся Бирюков, снял телефонную трубку и торопливо набрал номер следователя Лимакина. Услышав ответ, коротко доложил о том, как чуть ли не случайно отыскал Тамару Тиунову.

— Поздравляю с успехом! — обрадовался следователь. — А я успел провести дактилоскопическую экспертизу сигаретной коробки из кармана Гайдамачихиного платья. Результат интересный: и Алексея Резванова отпечатки пальцев есть, и Павлика Тиунова.

— Прекрасно! Петя, разреши мне сейчас этого Алеху вызвать на откровенность…

— Чем ты его вызовешь?

— Имею прекрасный замысел.

— Стоит ли торопиться?

— Душа горит, понимаешь…

Лимакин помолчал:

— Ты, кажется, сегодня на взлете, как влюбленный.

— Угадал! А ты, чувствую, уже отлетался?

— Да нет, как говорит Боря Медников, в анекдоте о крокодиле, еще маленько полетаю, но… низэнько-низэнько…

Антон хохотнул:

— Расправляй, гражданин следователь, крылья! Ну, что? Иду к Резванову?..

— Иди. Чуть позднее я тоже наведаюсь к нему.

Бирюков резко опустил трубку на телефон, шутливо махнул судмедэксперту пальцами и вышел из кабинета. Нахохленно сидящая в машине Тиунова встретила его молчаливо-тревожным взглядом.

— Тамара, Павлик курит? — сразу спросил ее Антон.

— Никогда в жизни не курил.

— Молодец Павлуша! — Бирюков показал на одну из скамеек под окнами хирургического корпуса. — Сейчас, Томочка, садитесь вон туда и отдыхайте. Из окна напротив, на первом этаже, на вас должен посмотреть Алексей Резванов. Ни слова ему не говорите. Можете только рукой махнуть, будто узнали его и шлете привет. Понятно?

На носу Тиуновой вновь выступили веснушки.

— Понятно, — еле слышно проговорила она.

— Не пугайтесь, пожалуйста. Страшного абсолютно ничего не будет. Алексей глянет на вас и мигом исчезнет. Ну, благословите меня?..

Тиунова растерялась:

— Я не умею благословлять. Я только утреннюю и вечернюю молитвы знаю.

Антон улыбнулся:

— Это, Томочка, к слову так говорится.

Резванов по-прежнему скучал в палате один. Только теперь он не покуривал тайно в окошко, а, заложив руки за волосатый затылок и вытянувшись вдоль кровати, лежал на спине. Испуганно глянув на вошедшего Бирюкова, Алексей сморщил прыщеватое лицо и уставился болезненным взглядом на загипсованную ногу. Бирюков, придвинув возле кровати поближе к окну табуретку, сказал:

— Итак, Леша, могу тебя обрадовать. Павлик Тиунов пришел в сознание и наверняка будет жить.

Резванов промолчал, словно сказанное его не касалось.

— Ты, кажется, не рад? — спросил Антон.

— Он, козел вонючий, на тот свет меня чуть не отправил, а я должен аплодисментами его выздоровление встречать, — не отрывая взгляда от ноги, пробурчал Алексей.

— В этом надо еще разобраться: кто из вас кого хотел на тот свет отправить.

— Кто за рулем сидел, тот и правил бал.

— Руль можно и со стороны подвернуть…

— Мне еще не надоело жить.

— Ты и не намеревался сводить с жизнью счеты. Ты, Лешенька, хотел другу рот закрыть.

Резванов скосил на Антона недобрый взгляд:

— Нужен мне такой друг, как козе — баян. Чего ему рот закрывать?

— Чтобы Павлик не проболтался, что ты вымогал у Тамары деньги.

— Нужны мне Томкины копейки, как…

— Попу — гармонь, икона — папуасу? Знаю я, Леша, этот набор фраз. А ты не копейки, десять тысяч рубликов хотел у Тамары на хапок сорвать. Неужели не совестно? Тамара тебе, как порядочному человеку, помогла устроиться в наемную бригаду, а ты отблагодарил ее, называется…

— Я без Томки мог дотолковаться с Асатуром.

— Асатур тебя, мошенника, близко бы к строительной бригаде не подпустил.

— Какой я мошенник?

— Самый настоящий. И мошенник, и вымогатель, и даже… убийцей чуть не стал. Мало, видно, тебе ума вкладывали на барахолке за отечественные пластинки с импортными наклейками.

— Какие пластинки?

— Которыми ты спекулировал.

Резванов ошарашенно повернулся к Бирюкову.

— Что, Леша, будто новорожденный младенец, глаза раскрыл?.. — Антон сделал паузу. — Думал, забрался в глухую деревню и все концы от городских похождений в воду канули? Нет, дружок, здесь милиция тоже не в бирюльки играет.

— Конечно, вы сейчас можете что угодно мне пришить, — обиженно пробурчал Резванов.

— Я не в ателье работаю, где шьют по заказу, — сухо сказал Бирюков.

— Павлик сам говорил, что довел Томку до самоубийства.

— А Тамара говорит, что «нечистая сила», нарядившаяся в украденное из сундучка старушечье платье, десять тысяч у нее вымогала. Кстати, в кармане этого платьишка сигаретная коробка «Космоса» обнаружена, на которой сохранились твои пальчики. У тебя следователь снимал отпечатки пальцев?

— Ну и что?..

— Экспертиза — штука точная.

— И больше ничьих отпечатков на той коробке нет? — с ехидцей ухмыльнулся Резванов.

— Есть Павлика Тиунова, — спокойно ответил Антон. — Но, во-первых, Павлик не курит, и, отправляясь на «дело», ему брать с собой сигареты никакой необходимости нет. Во-вторых, старушечье платье Павлику — за глаза и выше, а тебе — в самый раз. Соображаешь, что к чему?..

Резванов долго молчал. Наконец опять ухмыльнулся:

— Как Томка могла рассказать, что у нее, вымогали деньги, если Павлик довел ее до самоубийства?

Антон грустно посмотрел в тревожно бегающие бесцветные глаза Резванова:

— Ну и настырный же ты, Леша. Ничего подобного Павлик тебе не говорил. Ты сам видел через окно, как при свете лампадки Тамара хотела повеситься и упала на пол. Утром следующего дня до Серебровки донеслись разговорчики, что вроде бы она утопилась в Потеряевом озере. И тут ты с перепугу решил пустить в речку с Крутихинского моста Павлика, чтобы он тебя не выдал. А Тамара, кстати говоря, жива и здорова… — Бирюков, поднявшись с табуретки, подошел к окну. — Вон она сидит на скамейке. Приподнимись, погляди…

Резванов, мучительно морщась, придвинулся на край кровати и высунул косматую голову в окно. Напряженно застывшая Тиунова, увидев его, побледнела так, что веснушки на ее курносом лице стали видны издали. Но у нее все-таки хватило силы натянуто улыбнуться и махнуть Резванову рукой. Тот отшатнулся от окна, будто ему залепили хлесткую пощечину.

— Убедился? — спросил Антон.

Резванов вытащил из-под подушки измятую пачку сигарет, пошарив по карманам полосатой пижамы, нашел коробок спичек и бесцеремонно закурил. Несколько раз подряд жадно затянулся.

— Все равно в вымогательстве вы меня не запутаете, — хрипло проговорил он.

Бирюков нахмурился:

— Поверь, я не собираюсь ни в чем тебя путать. Ты сам запутаешься на допросе у следователя. Но тогда, Леша, будет поздно. Отвечать, дружок, придется не за вымогательство, где, в общем-то, пустяковое наказание. Будешь ты нести ответственность, говоря юридическим языком, за умышленное причинение Павлику Тиунову тяжкого телесного повреждения, опасного для жизни. По этой статье потолок — восемь лет. Благодари судьбу, что Павлик остался жив, иначе ты мог бы достукаться до двенадцати годиков лишения свободы. Сколько тебе сейчас лет?

— Двадцать скоро будет.

— Рановато свернул на обочину жизни. Неужели ты на самом деле верил в успех своей авантюры? Ну, какой чудак, скажи откровенно, преподнесет тебе десять тысяч на красивом блюдечке?

— Томка трусиха, могла и преподнести колдовские деньги. Они ведь шутя ей достались от ведьмы.

— Это пенсия Гайдамаковой за погибшего сына. Почти сорок лет старушка копила, чтобы добрая память о сыне на земле осталась.

Резванов исподлобья посмотрел на Бирюкова:

— Откуда я знал про пенсию? В Серебровке только и болтали о ведьмином завещании. Дескать, вот отвалился Томке Тиуновой дармовой кусок.

— У завистников длинные языки.

— Ну и что мне теперь, капитально сидеть?

— Пока лежи, поправляйся, — Бирюков встретился с Резвановым взглядом. — Скажи, Алексей, где твой крестик?

Резванов нехотя сунул руку в карман пижамы и вытащил оттуда тонкую золотую цепочку с небольшим крестиком.

— Почему снял с шеи? — спросил Антон.

— Не хотел перед следователем козлом выглядеть.

— Значит, понимаешь, что такие штучки не совместимы с грязной совестью?

Резванов промолчал. Словно легок на помине в палату вошел следователь Лимакин с неизменным своим портфельчиком.

— Не наговорились еще? — спросил он.

— Все, мы с Алексеем нашли общий язык, — ответил Бирюков. — На этом свою миссию заканчиваю.

Лимакин посмотрел на мрачного Резванова:

— Будете менять показания?

— Буду, — чуть помолчав, тихо ответил тот.

Следователь повернулся к Антону:

— Предупреди Тиунову, чтобы подождала меня. Тоже надо допросить.

— Тамара уже предупреждена.

Остаток дня Бирюков провел в райотделе. Настроение было приподнятое. Радовало, что начавшееся столь загадочно происшествие обошлось без трупов. Лишь перед концом работы он почувствовал тревожное беспокойство и тут же поймал себя на мысли, что с нетерпением ждет обещанного звонка Зорькиной. Однако Марина почему-то не звонила. Антон полистал телефонный справочник и стал набирать номер экономиста Березовского колхоза. Телефон оказался занятым. Антон накрутил цифры вторично — в трубке опять зачастили короткие гудки. Он опустил трубку на аппарат, чтобы чуть позднее сделать третью попытку, но телефон вдруг зазвонил сам.

— Уголовный розыск, Бирюков, — привычно ответил Антон.

— Здравствуйте, — послышался знакомый женский голос. — Это Вера Барабанова. Узнали?

— Узнал, Верочка. Здравствуйте, хотя мы с вами сегодня уже здоровались.

В трубке раздался тяжелый вздох:

— Ой, все перепуталось в доме… Товарищ Бирюков, у меня паспорт украли.

Антон нахмурился:

— Когда? Где?

— Дома. Утром был на месте, а после вашего посещения — исчез. Вам не кажется это странным?

— Верочка, я разыскиваю воров, а сам не ворую.

— Ужас… Все-таки посмотрите, ради Бога, у себя по карманам.

— Сегодня, кажется, не первое апреля?..

— Товарищ Бирюков, вполне серьезно вас прошу.

Антон прощупал карманы пиджака — никакого паспорта там, конечно, не было.

— Вынужден, Верочка, огорчить. Мои карманы чисты, как душа младенца.

— Ужас! Что теперь мне делать?

— Обратитесь в милицию, к начальнику паспортного стола.

— А если сейчас к вам приеду? Можно?..

— Приезжайте, пока я здесь.

В трубке сразу запикали гудки отбоя. Бирюков, откинувшись на спинку стула, задумался. Что-то странное показалось ему в этом внезапном звонке. Как-то необычно говорила Вера Барабанова, но в том, что это был ее перепуганный тревожный голос, сомнения не было. Буквально через полминуты телефон зазвонил вновь. Бирюков настороженно ответил и сразу узнал голос Зорькиной.

— Антон, до тебя невозможно дозвониться, — с упреком сказала Марина. — С кем ты так долго разговаривал?

— Сначала к тебе безуспешно названивал, потом мне позвонили.

— А какой Верочке свиданье назначил?

— Ты подслушивала?

— Зачем? Я без подслушивания, как тетя Броня Паутова, насквозь все вижу и слышу.

— Наверное, твой телефон подключился во время моего разговора с Верой Барабановой?

— Не гадай, все равно не угадаешь. Паспорт не нашел в карманах?

— Нет.

— Поищи еще раз.

Бирюков уловил в тоне Зорькиной игривость.

— Марина, это ты говорила со мной голосом Веры, — почти наугад сказал он.

Зорькина весело рассмеялась:

— Здорово напугала?

— Ну, погоди!.. До сих пор дрожу. Как узнала, что сегодня был у Барабановой в доме?

— Звонила Верочке, чтобы повлияла на Тамару — ничего от тебя не утаивать. А она говорит, что ты без моей поддержки управился. Антон, все ли хорошо с Тамарой?

— Нормально. Трупов не будет.

— Значит, крепко я наколдовала?

— Очень!

— Возьми в помощники — разом покончим с преступностью.

— Беру! Когда приедешь?

— Не знаю, Антон…

В голосе Марины вроде бы мелькнула неуверенность.

— У тебя что-то случилось? — тревожно спросил Бирюков.

— Игнат Матвеевич сегодня с самого утра со мной не разговаривает.

— Это он от расстройства, что скоро останется без экономиста, понтирует.

— Ты ему рассказал?

— Конечно.

— Ох, кажется, поторопился.

— Что, сердце красавицы склонно к измене?

— Почему?

— Уже передумала?

— Нет, но…

— Марина, никаких «но»! Я сейчас кладу трубку и мчусь на «Жигулях» в Березовку, чтобы утром вернуться сюда вместе с тобой…

— Не будем раздувать прежде времени рекламу. Лучше я сама завтра приеду по делам в райцентр.

— Паспорт не забудь.

— Не забуду.

— Где тебя встретить?

— Встречать не надо. Как освобожусь, сразу тебе позвоню. А теперь клади трубку.

— Клади ты первая.

— Антон, будь джентльменом…

Они долго еще препирались друг с другом и в конце концов положили телефонные трубки разом. На следующий день Марина позвонила Антону ровно в полдень. Встретились они у входа в райисполком под золотистой вывеской ЗАГС.

* * *

Ясным солнечным днем в конце августа, когда сенокосная страда уже завершилась, а уборочная еще толком не началась, Антон с Мариной ехали вдвоем на отцовских «Жигулях» в березовку. Одетая в белое нарядное платье, Марина бережно держала на коленях сумочку, где лежало только что полученное Свидетельство о заключении брака.

Антон ласково посмотрел на Марину:

— Не жалеешь, что сменила свою красивую фамилию?

Она весело крутнула головой:

— Ни капельки! Только, по-моему, в загсовских документах я от волнения расписалась «Бирукова».

— Первый блин всегда комом.

— Блины-то у меня всегда нормальными получаются, а вот тут маху дала…

С магистрального шоссе свернули на старый тракт, по которому обычно возвращались из загса все березовские молодожены. Вырвавшись из узкой лесной просеки, машина взбежала на полого возвышающийся берег Потеряева озера. У проулка, на въезде в село, стояла большая праздничная толпа.

— В чем дело, земляки? — останавливая машину, спросил Антон. — Что за демонстрация?

Словно в ответ ему, стоявший впереди всех Арсентий Ефимович Инюшкин растянул до отказа малиновые меха и торжественно ахнул на двухрядке туш. Антон с Мариной вылезли из машины. Их сразу окружили ликующие селяне. Не успевая пожимать тянущиеся к нему руки, Антон весело отшучивался.

Внезапно откуда-то сбоку раздался громкий жизнерадостный возглас:

— Игнатьич! Обрати внимание на мой свадебный сурприз!..

Антон удивленно повернулся и от души захохотал. Никогда не унывающий «главный специалист района по летающим тарелкам» Иван Васильевич Торчков, прозванный с давних пор в Березовке Кумбрыком, безмятежно улыбаясь, держал над головой транспарант своего собственного изготовления. На длинном куске фанеры крупными кривыми буквами было начертано древесным углем:

ИЩО ОДИН ПЕТУХ АТКУКАРЕКАЛ!

_____

1985 г.

Content

Черненок Михаил Яковлевич Завещание ведьмы

Михаил Черненок ЗАВЕЩАНИЕ ВЕДЬМЫ Повесть

Глава 1

Глава 2

Глава 3

Глава 4

Глава 5

Глава 6

Глава 7

Глава 8

Глава 9

Глава 10

Глава 11

Глава 12

Глава 13