Черненок Михаил Яковлевич

Ставка на проигрыш

Михаил Черненок

СТАВКА НА ПРОИГРЫШ

Повесть

Глава 1

Душным августовским вечером, пугая прохожих надсадным визгом сирены и безостановочными фиолетовыми вспышками мигалки, по Вокзальной магистрали Новосибирска мчалась оперативная машина милиции. Почти у самого железнодорожного вокзала она резко свернула на одну из тихих улиц, подкатила к многоэтажному дому, перед фасадом которого столпились люди, и, скрипнув тормозами, остановилась. Одновременно распахнув с обеих сторон дверцы, из машины выскочили участники оперативной группы. Было их четверо: рослый, в милицейской форме с погонами капитана, но без фуражки, старший оперуполномоченный уголовного розыска Антон Бирюков; похожая на молоденькую стройную стюардессу, в темно-синем форменном костюме следователь прокуратуры Наташа Маковкина; рыжебородый крепыш судебно-медицинский эксперт Виталий Карпенко и пожилой, профессорского вида эксперт-криминалист Аркадий Иванович Дымокуров. Тотчас появившийся около оперативников младший лейтенант милиции вскинул руку к козырьку:

— Участковый инспектор Игонькин. Место происшествия сохранено в неприкосновенности. Потерпевшая — без признаков жизни.

— Понятых пригласите, — сказал Бирюков.

— Есть!

Толпа настороженно расступилась. Возле дома, на цветочной клумбе, лежала ничком загоревшая женщина в темно-вишневом купальнике.

Эксперт-криминалист Дымокуров щелкнул фотоаппаратом. Следователь и судмедэксперт, присев на корточки, оглядели потерпевшую. Затем Карпенко с помощью Бирюкова повернул ее лицом кверху. В обрамлении пышных каштановых волос красивое молодое лицо казалось восковым. На рассеченном правом виске темнела полоска загустевшей крови.

— Пульс есть, — сжимая пальцами запястье потерпевшей, тихо сказал Карпенко склонившемуся рядом Антону Бирюкову. — Срочно в клинику…

Из толпы раздался осторожный голос:

— Я в «Скорую» сразу позвонила…

Обернувшись, Бирюков увидел худенькую старушку в пестром ситцевом платье, держащую перед собой авоську с бутылкой молока. Заметив внимание сотрудника милиции, старушка смущенно поправила на седой голове беретик и торопливо проговорила:

— Вот тут, за углом дома, с автомата сначала по ноль три позвонила, потом участкового милиционера вызвала.

— Что здесь произошло? — спросил Антон.

Взгляд старушки испуганно стрельнул вверх.

— Вот оттуда, — она показала пальцем на балкон третьего этажа, — то ли столкнули голубушку, то ли сама прыгнула…

Бирюков посмотрел на балкон — дверь была закрыта. Старушка тут же пояснила:

— Как женщина упала, в квартире мужчина промелькнул и прикрыл дверь. Его я не разглядела, а вот голову запомнила, вроде взбитая шапка пены.

Взвыв сиреной, подкатила «Скорая помощь». Санитары торопливо вытащили из машины носилки. Бирюков коротко переговорил с медиками и вернулся к старушке. Та зачастила, не дожидаясь вопроса:

— Из молочного магазина, милок, в самый раз шла. Вижу, у Юрия Палыча балконная дверь настежь. Только подумала: «Наконец-то сосед появился дома», тут одним мигом все и приключилось…

— Извините, — перебил старушку Антон. — Как вас зовут?

— Меня?.. Ксенией Макаровной. Я живу в этом доме, на третьем этаже.

— Скажите, Ксения Макаровна, кто такой Юрий Павлович и почему он наконец-то появился дома? — сделав ударение на слове «наконец-то», спросил Антон.

— Деменский его фамилия, квартиры наши на одной площадке. Человек очень обходительный, холостяк. Работает инженером. В Свердловске долго находился на учебе. Вчера утром прилетел на самолете, а в квартиру свою не смог попасть.

— Почему?

— Перед отъездом ключ приятелю отдал, — старушка потупилась. — Поставил, значит, Юрий Палыч вчера утром чемодан у меня и уехал за ключом от своей квартиры. С той поры вторые сутки уж пошли…

Санитары осторожно уложили потерпевшую на носилки и в сопровождении судмедэксперта Карпенко направились к «Скорой помощи». Проводив их взглядом, Бирюков снова спросил старушку:

— Как фамилия женщины, которая упала с балкона?

— Фамилии не знаю, но зовут ее, кажется, Саней.

— Кто она такая?

Старушка пожала плечами:

— Затрудняюсь сказать. Позавчера, ровно, значит, за сутки до приезда Юрия Палыча, слышу утром звонок. Отворяю дверь — она вот улыбается. В таком, знаете, нарядном розовом платье и с черной сумочкой. «Здравствуйте, — говорит, — бабуся». — «Здравствуй, милая», — отвечаю. «Юра Деменский из Свердловска еще не вернулся?» — «Нет. А ты кто ему будешь, знакомая, что ли?» — «Меня зовут Саня. Я жена Юрина». Признаться, Юрий Палыч никогда ни о какой жене не говорил, хотя много лет в соседстве живем. Конечно, любопытным мне это показалось. Говорю: «Не знала, что сосед женат». — «Вернется Юра — узнаете…» — Старушка передохнула. — Вот такой у нас дословный разговор произошел.

— Юрию Павловичу вы об этом сказали?

— Дословно, как сейчас, передала.

— И что он?..

— Ни слова не произнес. Сразу за ключом уехал.

— Проводите нас к его квартире.

— Провожу, милок, провожу.

На третьем этаже Ксения Макаровна, переводя дыхание, кивнула на дверь. Бирюков громко постучал. В ответ — молчание.

— Вон же звонок имеется, — услужливо подсказала старушка.

Однако Антон ни к кнопке электрического звонка, ни к дверной ручке не притронулся. В первую очередь их обследовал эксперт-криминалист. Дверь оказалась запертой. Чтоб ее открыть, пришлось взломать английский замок.

Малогабаритная однокомнатная квартира Деменского была обставлена современной мебелью и сияла такой чистотой, словно ее только что приготовили для праздничного приема. На полированном столе, в центре комнаты, стояла ваза с красными гладиолусами. На полу толстый серый палас. По стенам висели небольшие гравюры, две медяшки, выдавленные под чеканку, и потемневшая доска с распятием Иисуса Христа. Несколько стульев, телевизор с большим экраном, на нем — дорогой транзисторный радиоприемник. Одну из стен полностью занимал забитый книгами стеллаж; у другой, напротив балконной двери, отсвечивал зеркальной полировкой шифоньер; рядом — покрытый ворсистым пледом диван, на котором лежало женское розовое платье, а на полу валялись новенькие дамские туфли.

Бирюков остановился перед потемневшим распятием. Обращаясь к Ксении Макаровне, спросил:

— Верующий ваш сосед?

Старушка махнула рукой:

— Какая нынче вера! Мода такая пошла на иконы да крестики.

— Сколько лет Юрию Павловичу?

— Близко к сорока, но внешностью моложавый, как вы, и так же привлекательно выглядит. Очень милый человек.

Подождав, пока Дымокуров обследовал балконную дверь, Антон Бирюков осторожно приоткрыл ее и вместе с Маковкиной оглядел балкон. Там стояла табуретка, на ней — тазик с мутной водой и влажная тряпка, которой, судя по всему, мыли снаружи оконные стекла. На серой от пыли деревянной облицовке балконного ограждения темнели следы босых ног — видимо, при мытье становились на ограждение.

— Антон Игнатьевич, подойдите, пожалуйста, сюда… — выглядывая из ванной комнаты, попросил эксперт-криминалист.

Бирюков быстро прошел к нему и через плечо эксперта посмотрел в ванную — там лежали три пустые водочные бутылки. Подозвав Ксению Макаровну, Антон молча показал на них. Старушка неопределенно пожала плечами:

— Не замечала за Юрием Палычем такой слабости. — Взгляд ее при этом вильнул мимо Антона, словно она сказала неправду и устыдилась лжи.

Оперативная группа прошла на кухню. Здесь, несмотря на открытую форточку, стойко держался запах табачного дыма. На столе стояла недопитая бутылка коньяка, две хрустальные рюмки, чайное блюдце с тонко нарезанным лимоном, полная пепельница окурков с пятнышками губной помады на фильтрах и полураскрытый коробок с рисунком горящей спички на черном фоне.

Антон Бирюков осторожно взял коробок. Это были спички Балабановской экспериментальной фабрики. От обычных они отличались лишь сделанным из картона коробком да зеленым цветом головок.

— А коньячок-то привозной… — рассматривая на недопитой бутылке золотистую фирменную этикетку, сказал эксперт-криминалист Дымокуров. — Хороший коньячок, армянский, не местного розлива.

Бирюков обвел взглядом кухню. Увидев возле мусорного ведра переломленную пополам шариковую авторучку и комочек измятой бумаги, поднял их. Распрямив бумагу, прочитал: «Прокурору г. Новосибирска от Холодовой А. Ф. Заявление». Написанное было нервно перечеркнуто.

— Что-то хотели заявить вашему шефу, — передавая листок следователю Маковкиной, сказал Антон. Маковкина, не проронив ни слова, положила листок в папку.

Осмотр квартиры продолжался долго. В кармане розового платья была обнаружена телеграмма, отправленная четверо суток назад из Адлера на имя Деменского: «ЗАКАЗАННОЕ ДОСТАЛ ВСТРЕЧАЙ РЕВАЗ» — и письмо без конверта, написанное красивым женским почерком и адресованное, как подсказывало содержание, тоже Деменскому:

«Лапушка моя золотая, здравствуй!

Сегодня поговорила с тобой по телефону и сразу пишу, прямо на работе. Ну как твои дела? Переживаешь? Спрашиваю, хотя заведомо знаю, что — да. В тот день, когда ты так сурово уехал, не могла найти места, сердце разрывалось на части. Состояние было ужасное, и продолжалось оно до твоего звонка. Я отлично понимаю свою вину и не знаю, что теперь делать. Скучаю и постоянно думаю о тебе. Дома все нормально, Сережа усердно растет, часто вспоминает папу Юру — тоже страдает. Реваз меня теперь не беспокоит, все пока тихо.

Приезжай, родной, очень жду. Целую крепко, крепко!

Твоя Саня»

С обратной стороны письма вроде бы мужской рукой было написано четверостишие:

И стало мне жаль отчего-то,

Что сам я люблю и любим…

Ты — птица иного полета,

Куда ж мы с тобой полетим?!

Под стихами, похоже, тем же почерком, что и письмо, — размашистая приписка: «Будь проклято прошлое! Все!!! Все!»

* * *

Давно «Скорая помощь» увезла потерпевшую, разошлась от дома толпа любопытных разносить по городу «сенсацию», а оперативная группа скрупулезно продолжала свое дело. Бирюков долго беседовал с жильцами дома, однако те на все его вопросы лишь пожимали плечами да руками разводили.

Когда он ни с чем вернулся в квартиру Деменского, Маковкина, расстегнув форменный пиджак и поминутно прикладывая то к одному, то к другому виску сложенный платочек, писала протокол осмотра. По-детски прикусывая нижнюю губу, она заметно нервничала. Возле дивана нахмуренный Аркадий Иванович Дымокуров сосредоточенно рассматривал ситцевый халатик.

— На кухне, за холодильником, обнаружили, — ответил эксперт-криминалист на молчаливый вопрос Антона. — Пуговицы с материей вырваны, вроде халат силой сорвали…

— Нашли их?

— Все три пуговочки на полу валялись.

У ног Дымокурова стоял пухлый красный чемодан из кожзаменителя и лоснящийся черный саквояж с золотистой «молнией».

Покосившись на них, Бирюков спросил:

— Что там?

— В чемодане — постельное белье, приготовленное в стирку, в саквояже — женская одежда.

— Документов нет?

— Нет.

Бирюков подошел к книжному стеллажу, задумчиво стал разглядывать шеренги книг. На глаза попался полный ряд старинных изданий. Внимание привлек выделяющийся среди них толстый том с витиеватым тиснением по корешку. Антон вытащил книгу из ряда и раскрыл. Это оказалась хорошо сохранившаяся Библия дореволюционного издания с иллюстрациями Доре. Страницы ее не имели ни единой помарки. Только на титульном листе коричневыми чернилами было аккуратно выведено: «Собственность Дарьи Сипенятиной». Антон сунул Библию на место и перевел взгляд на нижнюю полку стеллажа. Слева, в самом начале полки, стояла большая коробка. В ней — наполовину опорожненный флакон разбавителя, больше десятка почти нетронутых тюбиков с масляными красками и набор рисовальных кистей. Рядом лежал новенький этюдник и высилась солидная стопка этюдного картона. Наклонившись, Антон взял верхний картон. На нем был незаконченный масляный портрет красивой улыбающейся женщины с обнаженными плечами. Что-то мимолетное показалось в портрете знакомым. Бирюков отнес картон на вытянутую руку и вдруг повернулся к Маковкиной:

— Узнаете, Наталья Михайловна?

— Потерпевшая?..

— Она.

— Юрия Палыча работа, — быстро вставила Ксения Макаровна. — Раньше он много рисовал, а последнее время забросил художество, наукой занялся.

Бирюков перебрал остальные картоны. На них были этюды новосибирских улиц и несколько пейзажей, выполненных с настроением. Чувствовалось, что писавший их довольно уверенно владеет кистью.

Бирюков покосился на Ксению Макаровну. Старушка сидела рядом с напряженно застывшими понятыми и, часто поправляя на коленях авоську с бутылкой молока, чувствовала себя как на иголках. Каждый раз, когда на нее взглядывал кто-либо из оперативников, она отводила глаза в сторону. Антон все-таки перехватил ускользающий взгляд и неожиданно спросил:

— Ксения Макаровна, почему не говорите правду до конца?

Старушка вздрогнула. Чуть не уронив с колен авоську, одной рукой поправила беретик и сосредоточенно уставилась в пол. Какое-то время она будто запоминала рисунок на сером Паласе, затем, подняв на Антона тревожные глаза, заговорила:

— Сегодня видела, как Саня на железнодорожном вокзале с каким-то мужчиной разговаривала. Я дочку провожала в отпуск. Подошел адлерский поезд, и, по-моему, тот мужчина приехал. Знаете, такой… кавказской наружности. Лицо смуглое, нос большой, а волосы седые. Ему уже за шестьдесят, наверное. А возле Сани стояло вот это… — Ксения Макаровна показала на красный чемодан из кожзаменителя, в котором, по словам Дымокурова, находилось белье, приготовленное в стирку.

— Вы не ошибаетесь? — уточнил Антон.

— Может, и ошибаюсь, но очень уж похож чемодан.

— О чем они говорили, не слышали?

— Издали я наблюдала. Мужчина вроде бы уговаривал Саню, а она хмурилась и глазенками туда-сюда, туда-сюда, вроде бы как опасалась чего-то.

— В какое время это было?

— В половине шестого вечера.

Бирюков посмотрел на часы — происшествие случилось почти три часа спустя.

— С вокзала во сколько вы ушли?

— Как дочка уехала, вокзальное время шесть показывало.

— И сразу домой направились?

— Нет, милок. Сначала к приятельнице заглянула, на Иркутсткую улицу. Чайком с ней побаловались, посудачили. После в молочном магазине попутно бутылку молока взяла.

— Не с тем ли мужчиной, с вокзала, Саня сюда пришла? Может, он и прикрыл балконную дверь?..

— Затрудняюсь сказать, не разглядела. Приметила лишь белую голову… — Ксения Макаровна задумалась.

Маковкина, внезапно прекратив писать протокол, достала из папки заявление, найденное на кухне, и повернулась к Бирюкову:

— Антон Игнатьевич, обратите внимание на инициалы Холодовой: «А. Ф.», вероятно, Александра… Саня…

— Возможно, — сделав вид, что он сам об этом раньше не догадался, сказал Бирюков и опять спросил старушку: — Значит, фамилию Сани вы не знаете?

— Да откуда, милок, мне это знать-то? Не называла она своей фамилии. Звать, говорила, Саней…

— Раньше вы у Деменского ее не видели?

— Ни разу.

Дальнейший разговор оказался бесплодным. Близко к полуночи, оставив Ксении Макаровне повестку для Деменского — явиться в уголовный розыск, оперативная группа покинула место происшествия. Несмотря на позднее время, оперативники навели подробные справки о Юрии Павловиче Деменском и Холодовой А. Ф.

Сорокалетний Деменский оказался выпускником электромеханического факультета Томского политехнического института. В Новосибирск приехал из Челябинска три года назад и с той поры работает старшим инженером по новой технике на «Сибэлектротрансмаше». В графе «Семейное положение» указывалось: «Не женат. Детей нет».

По сведениям адресного бюро, Холодова А. Ф. в прописке и выписке по городу Новосибирску не значилась.

Глава 2

Утреннее солнце беззаботно играло шаловливыми зайчиками. Антон Бирюков передвинул стопку бумаги так, чтобы солнечные блики от настольного стекла не слепили глаза, перевернул на календаре листок с числом 21 августа и, едва стрелки часов показали начало рабочего дня, взялся за телефонную трубку.

Из отдела кадров «Сибэлектротрансмаша» Деменскому дали самую положительную характеристику. Оказывается, имея высшее образование, Юрий Павлович поступил на факультет заочного обучения Уральского политехнического института, досрочно выполнил учебную программу по специальности «Автоматика и телемеханика» и месяц назад уехал в Свердловск защищать дипломный проект. На работу должен выйти через неделю, если не оформит последипломный отпуск.

Получив такие сведения, Бирюков заказал уголовный розыск Свердловска и попросил побывать в политехническом институте, чтобы выяснить все возможное о преуспевающем студенте-заочнике из Новосибирска.

Только закончился этот междугородный разговор — дверь кабинета широко распахнулась. Щупленький улыбающийся старший лейтенант по-уставному щелкнул каблуками:

— Прошу разрешения, товарищ капитан!

— Слава?.. Голубев!

Бирюков вскочил из-за стола и крепко стиснул вошедшего в объятиях.

— Отпусти, ребра сломаешь! — засмеялся старший лейтенант.

— Соскучился по тебе, деревенский детектив! Больше года, наверное, не виделись, а?..

— Почти два.

— Даже так?

— Конечно. Ты что, за работой счет времени потерял?

— В этом повседневном круговороте немудрено потерять. По каким делам в Новосибирск пожаловал?

— Прикатил на месячную стажировку, повышать квалификацию. Возьмешь, как прежде, подручным?

— Спрашиваешь, — Антон потянулся к телефону. — Сейчас договорюсь с начальником отдела, работа есть…

— Имеешь в виду вчерашнее происшествие?

— Уже знаешь?..

— Только что от начальства. Можешь не звонить, без твоего согласия, на свой риск, договорился. Предварительные итоги какие?

— Неутешительные. Похоже, любовная драма. Собственно, через несколько минут соберется оперативная группа…

Бирюков не успел договорить. В кабинет с достоинством, словно стюардесса — в салон, вошла следователь Наташа Маковкина. Мельком взглянув на Голубева, она поздоровалась и спросила Бирюкова:

— Вы заняты?

— Экспертов жду. Выбирайте, Наталья Михайловна, место поудобней, они вот-вот нагрянут, — ответил Антон и представил Голубева: — Этот вихрастый мальчуган — мой бывший сослуживец по райотделу. Приехал к нам из района набираться ума-разума.

Слава Голубев улыбнулся. Маковкина слегка кивнула. Расстегнув нижнюю пуговицу форменного пиджака, она села поближе к столу, положила на колени принесенную с собою папку и озабоченно заговорила с Антоном:

— Только что была в клинике хирурга Широкова. Потерпевшая жива, но состояние ее очень тяжелое. Опасаюсь, что не выживет, а, значит, расследование крайне осложнится. — И смущенно зарозовела. — Надеюсь на вашу помощь, Антон Игнатьевич. У меня, как знаете, пока лишь теоретические знания…

«Девочка не лишена самокритики, но мне от этого не легче», — подумал Антон и вздохнул:

— Поживем — увидим…

Рыжебородый энергичный судмедэксперт Виталий Карпенко и степенный пожилой эксперт-криминалист Аркадий Иванович Дымокуров вошли в кабинет разом. Пока Дымокуров здоровался с Маковкиной и знакомился с Голубевым, Карпенко широким жестом передал Бирюкову свое заключение. Медицинская экспертиза установила, что потерпевшая находилась в легкой степени алкогольного опьянения. При падении она повредила коленные суставы, позвоночник и получила ушиб головного мозга. Когда Бирюков прочитал заключение, судмедэксперт добавил:

— Цветочная клумба спасла. Если бы упала на асфальт — мгновенная смерть.

— Считаешь, она выживет? — спросил Антон.

— Вся надежда на нейрохирурга Алексея Алексеевича Широкова. Специалист он прекрасный. Но травма головного мозга — дело не шуточное.

— Скажите, Виталий, — заговорила Маковкина, — нет ли у потерпевшей каких-либо признаков покушения на изнасилование?

— Нет, — ответил Карпенко. — Можно предполагать, что женщина сама спрыгнула с балкона. Вот вам факт: сначала она приземлилась на обе ступни, как при прыжке, и уж после того упала ничком…

Бирюков посмотрел на Дымокурова:

— Что Аркадий Иванович по этому поводу скажет?

— Траектория ее падения и вмятины на цветочной клумбе подтверждают предположение доктора.

— Кто ж за потерпевшей балконную дверь закрыл? Халат кто с нее сорвал?.. — Антон сделал паузу. — К тому же начатое заявление прокурору… О чем Холодова А. Ф. хотела сказать и почему не написала свое заявление? Передумала или кто-то помешал ей?..

Дымокуров развел руками. Бирюков помолчал и снова спросил:

— Аркадий Иванович, что нам дает дактилоскопическая экспертиза?

Криминалист раскрыл папку и положил на стол несколько увеличенных фотоснимков.

— Вот отпечатки, изъятые с коньячной бутылки и с одной из рюмок. Такие же отпечатки пальцев обнаружены на шпингалете и на стекле балконной двери.

Рассматривая снимки, Антон хмуро проговорил:

— Что-то очень уж рубцеватые пальцы…

— Вероятно, человек привлекался к уголовной ответственности и, стараясь, чтобы по отпечаткам его не уличили в повторном преступлении, попытался изменить рисунок папиллярных линий, — высказал предположение Дымокуров и показал еще несколько снимков. — А вот другие, пригодные для идентификации, отпечатки. Они обнаружены на кнопке электрозвонка и на наружной дверной ручке.

— Не самого ли это Деменского? — спросил Антон.

— У нас сравнить их не с чем.

— Какой результат у эксперта-почерковеда?

Дымокуров чуть помолчал:

— Почерковед установил, что письмо, обнаруженное в кармане розового платья, и начатое заявление прокурору написаны одним и тем же женским почерком. Эта самая женщина сделала приписку, проклинающую все прошлое, под стихами. Четверостишие — из сборника Николая Рубцова. Особенности почерка, которым оно переписано на листок, — бесспорно мужские.

Антон задумался:

— Меня, Аркадий Иванович, очень заинтересовал спичечный коробок Балабановской экспериментальной фабрики. Помните, на кухонном столе? В нашей области, насколько знаю, распространены барнаульские и томские спички. Откуда балабановские?..

— Такой вопрос и у меня возник. По справке управления торговли небольшая партия спичек Балабановской фабрики поступала в Новосибирск две недели назад. Продавали их в продовольственном магазине у остановки Сухой лог.

— Можно предположить, что в квартире Деменского был кто-то из противоположного конца города?

— Вполне допустимо.

Хрипло заурчал аппарат внутреннего коммутатора. Постовой сотрудник УВД сообщил, что пожилая гражданка, назвавшаяся Ксенией Макаровной, ищет «молодого офицера из уголовного розыска, который вчерашним вечером разбирался с убившейся женщиной».

— Направьте ко мне, — сказал Бирюков и, положив трубку, оглядел присутствующих. — Соседка Деменского пожаловала…

Спустя несколько минут Ксения Макаровна робко вошла в кабинет. Как и вчера, она была в пестром платьице, на седенькой голове — тот же беретик, в руке — та же авоська, только на этот раз пустая.

Антон пригласил старушку сесть. Ксения Макаровна благодарно поклонилась, осторожненько присела на краешек стула и сразу заговорила:

— Так ведь Юрий Палыч и не появился до сей поры дома. Всю прошлую ноченьку не спала, переживала…

Бирюков не проронил ни слова. Старушка глубоко вздохнула, отвела в сторону глаза:

— Каяться пришла — главное ведь вчера утаила. Ключ-то от квартиры Юрий Палыч оставлял мне, а я отдала Анатолию Николаевичу Овчинникову, инженеру из нашего домоуправления. Он в квартире Юрия Палыча водопровод чинил и, знаете, это… женщин приводил туда…

— Выходит, Саню привел Овчинников?

— Нет, нет. Саня — особая статья. Я расскажу…

— Зачем же утаили такое? — досадливо спросил Антон.

Ксения Макаровна потупилась:

— Овчинников запугал. Упрекнула его однажды за разгул, а он показывает длинную отвертку и говорит: «Будешь, Макаровна, вякать — пырну и весь воздух из тебя, как из футбольного мячика, выйдет». — Сказав это, старушка словно спохватилась: — Конечно, Анатолий Николаевич, возможно, пошутил. Он любит пошутить…

— Деменский что, знаком с ним?

— С Овчинниковым все жильцы нашего дома знакомы. Безотказный он на случай срочного ремонта. Бутылку водки покажи — мигом тут как тут будет. — Ксения Макаровна опять вроде спохватилась: — Нет, нет! Денег с жильцов Анатолий Николаевич не берет, а вот спиртное… крепко уважает.

— Говорите, инженером в домоуправлении работает?

— Точно сказать не могу, милок. Это наши жильцы его так зовут, а вообще-то Анатолий Николаевич большей частью водопроводы чинит. Вот и Юрий Палыч, уезжая в Свердловск, вместе с ключом пятерку мне оставил, сказал, что договорился с Овчинниковым насчет починки водопровода. Так получилось…

— Слава, наведи справку об Овчинникове, — повернувшись к Голубеву, шепнул Антон и, когда тот вышел из кабинета, опять спросил старушку: — Ну а как же получилось с Саней?

— Ключ от квартиры Юрия Палыча Саня у меня спрашивала, — обреченным голосом ответила Ксения Макаровна.

— И вы отдали?

— Нет. Указала адрес нашего домоуправления, где работает Овчинников. Ключ-то уже у Анатолия Николаича был.

— Она к нему поехала?

— Не знаю, милок.

— Вы ничего не сочиняете?

— Да зачем же мне сочинять-то!..

Когда Ксения Макаровна, на прощание низко поклонившись, вышла из кабинета, вернулся Голубев. Бирюков взял принесенную им справку и стал читать:

«Анатолий Николаевич Овчинников родился в Новосибирске. Образование среднетехническое: окончил Новосибирское речное училище по специальности штурмана-судомеханика. Прописан по улице Челюскинцев. В домоуправлении числится слесарем-водопроводчиком. К работе относится добросовестно. С 19 августа — в очередном отпуске».

— Вот штурман-водопроводчик объявился, — дочитав до конца, вздохнул Антон и посмотрел на Маковкину: — Что, Наталья Михайловна, займемся делом вплотную? И начнем его, пожалуй, со знакомства с Овчинниковым, а?..

— Да, конечно, — чуть подумав, согласилась Маковкина.

Бирюков повернулся к Голубеву:

— Тебе, Вячеслав Дмитриевич, тоже надо включаться в работу. Познакомься сейчас у Натальи Михайловны с материалами дела. Есть там телеграмма Деменскому из Адлера от какого-то Реваза, а в показаниях Ксении Макаровны упоминается железнодорожник «кавказской наружности» в возрасте около шестидесяти. Повстречайся с руководством вокзала Новосибирск-Главный и выясни, есть ли среди вокзальных сотрудников такие мужчины. — Бирюков поднялся из-за стола. — А я сейчас наведаюсь к Овчинникову на квартиру.

Садясь в служебную машину, Антон не предполагал, что через несколько минут возникнет новая загадка: Анатолий Николаевич Овчинников третьи сутки не появлялся дома. Получив на работе отпускные, он будто в воду канул.

Глава 3

Бирюков не заметил, как промелькнул первый день напряженной работы «вслепую», когда каждое новое сообщение вместо ожидаемой ясности еще больше усложняет расследование. Так, например, получилось с ответом Свердловского уголовного розыска. Деменский на самом деле окончил учебную программу досрочно и на «отлично» защитил диплом. Превосходная характеристика, выданная Юрию Павловичу деканатом заочного отделения, не вызывала сомнений, но Антона насторожили два факта. Во-первых, находясь целый месяц в Свердловске, Юрий Павлович ни в общежитии института, ни в городских гостиницах прописан не был. О том, где он жил все это время, в деканате сведений не имелось. Во-вторых, в Новосибирске Деменский появился вчера, и, по словам Ксении Макаровны, прилетел он самолетом. В Свердловском же аэропорту за вчерашние сутки пассажира с такой фамилией не значилось.

Безрезультатно проработал целый день и Слава Голубев. Среди сотрудников вокзала Новосибирск-Главный мужчин «кавказской наружности» в возрасте, близком к шестидесяти, вообще не оказалось. Однако в отделе кадров Голубев выбрал несколько фотографий поседевших брюнетов и предъявил Ксении Макаровне для опознания. Ни в одном из них старушка не признала того мужчину, с которым видела Саню на железнодорожном вокзале.

Первую «ласточку» принес Антону эксперт-криминалист Дымокуров. Когда Бирюков с Голубевым уже собирались закончить бесплодный рабочий день, Аркадий Иванович вошел в кабинет, держа в одной руке маленькую ученическую папку, в другой — несколько дактилоскопических фотоснимков.

— Докопался я все-таки до сути, — весело сказал он и протянул Бирюкову фотоснимки. — Отпечатки на кнопке электрического звонка, а также на дверной ручке квартиры Деменского принадлежат рецидивисту Сипенятину.

— Что-то знакомая фамилия… — рассматривая сильно увеличенные контуры папиллярных линий, проговорил Антон.

— Последние три года Сипенятин отбывал наказание за мошенничество. Подделывал иконы и дурачил любителей старины.

— Теперь освободился?

— Вероятно, если появились его отпечатки.

— Чем, кроме мошенничества, известен?

— Привлекался за хулиганство, карманные и квартирные кражи, за угон частных автомашин, мотоциклов. Уголовная кличка «Вася Сивый». Кстати, получил Сипенятин эту кличку из-за того, что имеет необычайно белые волосы, — Дымокуров положил перед Антоном папку. — Я в порядке частной инициативы коллекционирую кое-что… Есть в этой коллекции и Васино. Вот посмотрите, пожалуйста, быть может, найдете здесь что-то полезное.

Раскрыв папку, Бирюков прежде всего увидел стандартные судебно-оперативные фотографии: правый профиль, фас, полный рост. На каждом снимке значилось: «Василий Степанович Сипенятин», и год рождения. Губасто-курносое лицо смотрело в объектив по-детски любопытно и настороженно.

Кроме портретных фотографий, в папке имелись снимки сипенятинских татуировок. Антону доводилось видеть самые разные коллекции подобных художеств, но такую он увидел впервые. Сипенятин был расписан уникально. На его груди высился могильный холм с крупным крестом и надписью: «Спи родной пахан. Тибя танка задавила». Полукружьем над крестом выгибалась другая, не уступающая по грамотности фраза: «Каждый день всходит сонце и каждый день оно садитца». На предплечье правой руки чернела матросская бескозырка с развевающимися лентами и с клятвой под ней: «Не забуду боцмана!»

— Кстати, боцманская фотография тоже здесь есть, — сказал Дымокуров и, порывшись в папке, подал Бирюкову пожелтевший от времени фотоснимок.

На фоне приближающегося трамвая безногий большеголовый мужчина, сидя на низенькой роликовой тележке и протягивая перед собой забинтованную руку, вроде бы просил подаяние. Макушку его прикрывал блин бескозырки с лентой Черноморского флота, а из-под увешанного значками и медалями бушлата виднелся мутный треугольник тельняшки.

— Спившийся инвалид войны? — подняв на Аркадия Ивановича глаза, спросил Антон.

— Мошенник-попрошайка. Учитель Васи Сипенятина, с позволения сказать. Об этой компании много может поведать Степан Степанович Стуков. Он более двадцати лет проработал в нашем управлении.

— Степан Степанович?! — обрадовался Антон.

— Да. Знаете?

— Преддипломную практику у него проходил. И после, когда работал в райотделе, приходилось встречаться. — Бирюков повернулся к Голубеву. — Слава, ты ведь тоже должен помнить Стукова. Сухощавый такой с чубчиком и в старинных роговых очках…

— Конечно, помню.

— Сейчас мы сходим к нему, он здесь недалеко живет. — Антон снял телефонную трубку. — Прежде только справочку о Сипенятине наведем…

Через несколько минут стало известно, что Сипенятин В. С. освободился из исправительно-трудовой колонии полтора месяца назад без права проживания в Новосибирске. Местом жительства ему определен Тогучинский район Новосибирской области, куда он прибыл в установленный срок, получил паспорт и устроился шофером в межколхозную передвижную механизированную колонну.

— Наш район?! — взглянув на Антона, удивился Голубев. — Закажи по междугородной Тогучин, я переговорю с председателем Межколхозстроя.

Междугородная сработала четко. Разговаривал Голубев недолго и, положив телефонную трубку, невесело сказал:

— Сипенятин вторую неделю не появляется на работе.

Бирюков быстро перебрал портретные фотографии Сипенятина. Протянув Дымокурову снимок анфас, попросил:

— Аркадий Иванович, передайте, пожалуйста, размножить. Надо нам срочно этого гражданина отыскать.

Эксперт-криминалист наклонил голову:

— Через полчаса снимки будут готовы.

Степан Степанович Стуков жил в пятиэтажном сером доме еще довоенной постройки. Дверь открыл невысокий, с седеньким чубчиком старичок. Увидев Бирюкова, он обрадованно вскинул руки:

— Антоша?! Каким ветром?..

— Дела привели, Степан Степанович, — ответил Антон. — Здравствуйте.

— Здравствуй, Антоша, здравствуй! — Стуков близоруко прищурился. — Кажется, Слава Голубев с тобою?..

— Он самый. У вас хорошая память.

— Не жалуюсь, не жалуюсь. Что ж мы у порога остановились?.. Проходите, проходите. Домочадцы мои на даче. По-холостяцки буду угощать, чай вскипячу…

Усадив гостей в кресла возле журнального столика, Стуков захлопотал на кухне. Вскоре он сел против Антона и, прищурясь, спросил:

— Какие ж дела привели ко мне?

Степан Степанович слушал внимательно, иногда задавал уточняющие вопросы. Когда разговор коснулся Сипенятина, старый розыскник задумался, будто припоминая что-то очень давнее, серьезное. Бирюков замолчал, и Стуков с улыбкой спросил:

— Значит, Аркадий тебе свою коллекцию показывал?

— Показывал.

— Это он от меня таким делом увлекся. Попробую, Антоша, кое-что добавить… — Стуков надел роговые очки, отыскал в книжном шкафу пухлую папку и, перебрав в ней газетные вырезки, передал одну из них Антону. — Знакомство с Васей Сипенятиным надо начинать с его родословной. Это из «Вечернего Новосибирска». Прочти внимательно, затем я дополнение сделаю.

Небольшая заметка, опубликованная под рубрикой «Из истории нашего города», называлась «Конец Нахаловки». Начиналась она так:

«На исходе прошлого века, в ту пору, когда сооружалась станция Обь, которую мы теперь называем Новосибирск-Главный, возник и этот своеобразный район нашего города. Вдоль берега Оби, против станции, лепясь друг к другу, начали расти землянки, мазанки, реже — бревенчатые домишки. Селились в них деповские рабочие, железнодорожники и просто пришлые люди.

Едва на берегу Оби появились первые самовольные застройщики, кабинетные чиновники засыпали их ворохом бумажек с требованием внести арендную плату. Застройщики отмалчивались. Каких только усилий не принимали городские власти, чтобы заставить обитателей самозванного поселка вносить в казну пошлины и налоги! Но ничего сделать не могли с местным отчаянным народом. В сердцах «отцы города» назвали поселок Нахаловкой. Так и на картах его обозначили. Даже на городской карте издания 1935 года еще встречается название «Малая Нахаловка». По старой памяти, разумеется.

Среди обитателей Нахаловки было немало передовых, революционно настроенных рабочих, но, чего греха таить, достаточно было и преступного элемента, от мелких воришек до настоящих бандитов-убийц. Такие большей частью группировались вокруг известного в ту пору «Дарьиного шинка», принадлежавшего некой Дарье Сипенятиной. Самой хозяйке в высшей степени было безразлично, кто и на какие деньги у нее гуляет.

При всем том была Дарья женщиной богомольной. Быть может, молитвами надеялась искупить свои грехи. Но именно религиозность ее и сгубила. Построили на привокзальной площади, которая теперь носит имя Г. Гарина-Михайловского, церковь. Уж тут-то Дарья отвела душеньку! Что ни воскресенье, а то и в будни отбивала поклоны в новой церкви. Находилась эта церковь по другую сторону железнодорожных путей, а переходной мост построен еще не был. Люди перебирались через пути на свой страх и риск под вагонами. Так и Дарья однажды перебиралась. Да зазевалась и отдала богу душу без покаяния, под колесами поезда…»

Дальше в заметке рассказывалось, как изменился теперь район бывшей Нахаловки. Антон дочитал заметку и спросил Степана Степановича:

— Кем шинкарка Дарья доводилась Васе Сипенятину?

— Бабушкой.

— А родители его кто?

— Отец в Отечественную погиб. Мать, Мария Анисимовна, кстати очень хорошая женщина, в настоящее время живет у Бугринской рощи, по улице Кожевникова.

— Ну и чем сейчас Вася Сипенятин связан со своей родословной?

Степан Степанович пригладил свой чубчик.

— С родословной связана последняя судимость Васи. Дело такое было. Один почитатель старины купил на вещевом рынке за две тысячи старую икону с золоченым окладом и драгоценными камешками. Показал ее знающим людям — те определили подделку. Разумеется, «почитатель» обратился в уголовный розыск. Когда наши эксперты стали исследовать икону, обнаружили сведенную обесцвечивающим растворителем надпись: «Собственность Дарьи Сипенятиной…»

Антон вдруг вспомнил книжный стеллаж в квартире Деменского, на стеллаже — полный ряд старинных книг. Среди них — выделяющийся корешок Библии с иллюстрациями Доре и коричневые чернила на титульном листе…

— Степан Степанович, а книги Дарьи Сипенятиной уголовному розыску не попадались? — быстро спросил Антон.

— Нет, Антоша, не попадались. — Стуков чуть помолчал и продолжил: — Обнаружив на иконе такую надпись, мы, разумеется, вышли на своего старого знакомого. Вася, как всегда, стал запираться самым нахальным образом: мало ли, мол, в чьих руках побывали древние бабкины иконы; бабка, дескать, еще до революции померла. Провели опознание. Потерпевший не колеблясь узнал Васю. И тут вдруг произошло невероятное: Вася, изменив своей традиционной привычке, всю вину взял на себя, хотя, по заключению экспертов, подделка не обошлась без опытного художника.

— Что за привычка у Сипепятина?

— Путать показания до конца и валить свою вину на кого угодно.

— Может быть, на этот раз соучастник его запугал?

— Вася сам кого хочешь запугает, — сказал Стуков. — Тут что-то другое… Вероятно, у Сипенятина дальние планы были. В статьях Уголовного кодекса он разбирается досконально. Прикинул — за одну икону большой срок не дадут, а компаньон в будущем пригодится. Поэтому Вася и не стал его выдавать.

Бирюков передал Стукову пожелтевшую фотографию:

— Говорят, вот этот боцман обучал Сипенятина. Хотелось бы узнать направление его «школы».

Степан Степанович неторопливо поправил очки, с интересом посмотрел на снимок и, возвращая его Антону, заговорил:

— Боцманская «школа» давно отжила. Старые новосибирцы, быть может, еще помнят этого калеку. В первые годы после Отечественной войны он обычно сидел на трамвайной остановке у фабрики «ЦК швейников» и сипло кричал: «Дорогие братья и сестры! Десять-пятнадцать копеек вас не устроят, а для инвалида, пострадавшего за Родину, это целое состояние. Не забудьте, граждане, черноморского боцмана!» И начинал петь:

Я шел впереди с автоматом в руках,

Когда в бой пошла наша рота…

— Говорят, он на войне не был.

— Да. В тридцать девятом году пьяный попал под трамвай, но об этом знали немногие. К вечеру на собранное подаяние «боцман» в ближайшей забегаловке напивался так, что сидеть на своей тележке не мог.

— Что ж милиция смотрела сквозь пальцы на его попрошайничество?

— Милиции, Антоша, работы хватало. В ту пору много всякой нечисти под видом инвалидов войны выползло на городские улицы. — Стуков снял очки. — Порядок, конечно, навели, и «боцман» исчез с горизонта. Жил он за Каменкой, рядом с Сипенятиным. Вот под его влияние и попал с малых лет Вася. Подобрал «боцман» к нему ключик: расписывая свои «подвиги» на войне, сочинил легенду, что видел своими глазами, как Васин отец бросился с гранатой под фашистский танк…

— Выходит, татуировка на груди Сипенятина имеет основу?

— Татуировка — полбеды. Страшнее другое: «боцман», чтобы раздобыть себе на выпивку, стал приучать закаменских мальчишек к воровству. Многих удалось остановить, однако Вася Сипенятин не выправился. Первую судимость получил в пятнадцать лет, попал в воспитательно-трудовую колонию, так все и пошло наперекосяк, — Степан Степанович постучал очками по папке с газетными вырезками. — Я вот фактики по крупицам собираю. Общественным лектором на наших опорных пунктах числюсь и Васину историю часто упоминаю. «Боцманов», конечно, давным-давно в помине нет, но дельцы разные и пьяницы, калечащие души подростков, к сожалению, еще не перевелись. — Стуков задумался, повертел очки. Внимательно посмотрев на Антона, спросил: — Говоришь, отпечатки Васиных пальцев имеются на месте происшествия?

— Да, Степан Степанович.

— Не характерно такое преступление для Сипенятина. Вася может украсть, смошенничать, пойти на любую авантюру или шантаж, но что касается женщин… Не было у него преступлений, связанных с женщинами…

На кухне внезапно задребезжал крышкой вскипевший чайник.

Глава 4

На следующий день рано утром, когда Антон Бирюков и Слава Голубев только-только появились на работе, в кабинет вошел высокий мужчина в полосатой рубашке, заправленной в брюки под широкий ремень с латунной пряжкой «Одра». Кудрявые волосы его были взлохмачены, а моложавое лицо казалось предельно усталым.

— Вот… соседка вручила… — передав Бирюкову повестку, глухим голосом сказал он и, не дожидаясь приглашения, обессиленно сел на стул.

— Деменский Юрий Павлович? — уточнил Антон.

— Да.

— Где вы находились двое суток?

— Ключ от квартиры искал. Соседка отдала слесарю из домоуправления. Поехал к нему, его дома нет. Один знакомый подсказал, что Анатолий собирался на Обское море, на рыбалку. Я — туда. В районе Бердска все рыбные места обшарил…

— Юрий Павлович, — перебил Антон, — называйте не только имена, но и фамилии своих знакомых.

— Пожалуйста. Фамилия слесаря — Овчинников, зовут Анатолий, как я уже упоминал. Насчет его рыбалки подсказал Алик Зарванцев. Художник. У оперного театра живет, — Деменский быстро назвал адрес.

— Знаете, из-за чего вас пригласили в уголовный розыск?

— Что-то туманное соседка сегодня рассказывала, я ничего толком не понял. Какая женщина, каким путем в мою квартиру попала?.. Наверное, Овчинников кого-то приводил.

— Кого он мог привести?

— Это невозможно угадать. По женской части Анатолий такой специалист, что… — Деменский брезгливо усмехнулся. — Словом, бабник-перехватчик.

Бирюков достал из стола фотоснимки потерпевшей, сделанные экспертом-криминалистом на месте происшествия, и передал их Деменскому:

На лбу Юрия Павловича мигом выступила мелкая испарина.

— Узнаете? — спросил Антон.

— Бывшая моя жена.

— Фамилия, имя, отчество ее?

— Холодова Александра Федоровна.

— Где она живет, работает?

— Я ничего не знаю! — почти закричал Деменский, но тут же взял себя в руки. — Могу рассказать лишь о прошлом. С Холодовой мы поженились в Омске. Я там работал на заводе, Саня заведовала книжным магазином. У нее был годовалый сын. Сережка, хотя до нашего брака она официально замуж не выходила. Из Омска меня перевели в Челябинск. Саня со мной туда приехала, опять завмагом в книжный устроилась… Можно, я закурю?

— Курите.

Антон подвинул к Деменскому пепельницу. Юрий Павлович нервно достал пачку сигарет и газовую зажигалку. Сделав несколько жадных затяжек, продолжил:

— Три года назад, в декабре, меня на два месяца командировали в Новосибирск. Накануне новогоднего праздника я решил внезапно нагрянуть домой, так сказать, сюрприз жене преподнести… Самолетом от Новосибирска до Челябинска, как знаете, всего два часа. Тридцать первого декабря в восемь вечера я уже был дома. В квартире — ни души. На столе — две бутылки из-под шампанского, стаканы, ополовиненная коробка дорогих конфет. Постель не заправлена, измята… — Деменский глубоко затянулся. — Короче, новогоднюю ночь я метался по своей квартире, как тигр по клетке. Жена заявилась через сутки. Пришла с молодым летчиком, навеселе. Увидев меня, опешила. Наивно стала оправдываться, что встречала Новый год у друзей, а летчик — якобы муж подруги — всего-навсего проводил ее домой ввиду позднего времени… Не стану скрывать, залепил жене пощечину и ушел из дому. После добился перевода в Новосибирск. Холодова осталась в Челябинске.

— На этом отношения кончились?

— Полностью. Я обратился в суд, и через полгода нас развели.

— Больше с Холодовой вы не встречались?

— Нет.

— Зачем она приехала в Новосибирск и почему оказалась в вашей квартире?

— Не знаю.

— Юрий Павлович… — Бирюков, собираясь с мыслями, помолчал. — Случилось серьезное происшествие: неизвестно, выживет Холодова или нет. Нам надо по горячим следам разобраться: есть ли в этом происшествии, говоря юридическим языком, состав преступления?.. Вы знаете Холодову и круг ее знакомых лучше, чем кто-либо другой. Помогите нам…

На скулах Деменского ходуном заходили желваки. Раздавив в пепельнице быстро искуренную сигарету, он тут же закурил другую. Сильно затянувшись, уставился взглядом в пол и с неохотой сказал:

— За сутки до случившегося Овчинников и Зарванцев были с Холодовой в ресторане «Орбита». Крепко там выпили.

— Они что, друзья? — спросил Антон.

Юрий Павлович усмехнулся:

— В их компании дружба — понятие относительное. Нужен человек — с ним общаются, нет — контакт рвется.

— Что вас с ними связывает?

— Абсолютно ничего. Овчинников для меня просто… слесарь нашего домоуправления.

— А Зарванцев?

— Года три назад Алик у нас на заводе дизайнером работал и вел кружок любителей живописи. Там мы познакомились. Я в то время очень сильно увлекался красками.

— Когда вы портрет Холодовой писали? — внезапно спросил Антон.

Деменский смутился.

— Перед отъездом в Свердловск как-то навалилось минорное настроение, решил проверить свою зрительную память.

— По-моему, вы хорошо владеете кистью.

— Какое там хорошо… По сравнению, скажем, с тем же Зарванцевым, я — дилетант.

— Зарванцев хороший художник?

— Оформитель Алик прекрасный, ну и… профессионал, словом.

— А как человек что он собою представляет?

— Очень скромный, однако любит водить знакомства со знаменитостями и влиятельными людьми. Из простых смертных, пожалуй, с одним Овчинниковым общается. Анатолий, в общем-то, неплохой парень. У него что на уме, то и на языке. Вдобавок — неудержимая энергия и потрясающий оптимизм. Алику как раз этого не хватает.

— Понятно, — сказал Антон. — Вы их познакомили?

— Напротив. Впервые я встретился с Овчинниковым у Зарванцева. Они вместе в школе учились.

— Как Холодова оказалась в их компании?

— Зарванцев говорит, что Овчинников привел Саню в «Орбиту». Больше он ничего не знает.

— О чем они говорили в ресторане?..

— Я не интересовался у Алика ресторанным разговором.

— Куда исчез Овчинников?

— Не знаю, — Деменский рассеянно посмотрел на кончик сигареты. — Может быть, подался в Раздумье — на Обском море есть такой рыбачий уголок.

— На чем туда можно добраться?

— У Анатолия собственный катер с подвесным мотором. Он ведь бывший речник…

Бирюков быстро написал Голубеву записку: «Позвони в госинспекцию по маломерным судам. Пусть поищут А. Н. Овчинникова в Раздумье. Если найдут, сразу — в Новосибирск. Мы здесь встретим».

Голубев вышел из кабинета.

Глядя, как Деменский нервно прикуривает следующую сигарету, Антон вспомнил полную пепельницу окурков на кухонном столе в квартире Юрия Павловича.

— Холодова курит? — неожиданно спросил он Деменского.

— Нет, — коротко ответил Юрий Павлович и тут же поправился: — Впрочем, когда сильно нервничает, хватается за сигарету… Странный вопрос…

— Ничего странного, — спокойно сказал Антон. — Экспертизой установлено, что Холодова перед происшествием выкурила почти полпачки сигарет.

Деменский растерянно посмотрел на зажигалку, которую держал в руке:

— Непохоже на Саню.

— Вы спички Балабановской экспериментальной фабрики покупали?

— Какие?

— С зелеными головками, в картонном коробке.

Юрий Павлович, словно демонстрируя, показал Антону зажигалку:

— Много лет вот этим пользуюсь.

Антон Бирюков раскрыл папку со следственными материалами, накануне взятыми у Маковкиной для изучения, отыскал помятый листок с начатым заявлением прокурору и, подавая его Деменскому, спросил:

— Не знаете, чей это почерк?

Деменский нахмурил брови:

— Кажется, Холодова писала…

— О чем она хотела заявить?

— Честное слово, не знаю.

Бирюков показал письмо со стихами.

— А это послание вам знакомо?

Деменский тыльной стороной ладони вытер лоб и тихо ответил:

— Это Саня после новогоднего конфликта мне присылала. Стихи я переписал из сборника Рубцова. Хотел отправить Сане, но передумал. Помню, сунул в какую-то книгу и забыл.

— Между тем письмо обнаружено в кармане платья Холодовой…

— Видимо, Саня рылась в моих книгах и нашла… — Юрий Павлович сосредоточенно рассматривал листок. — Истерику какую-то под стихами написала, раньше не было этого.

Бирюков пробежал взглядом по письму.

— Послушайте, Юрий Павлович, две фразы… Первая: «Состояние было ужасное, и продолжалось оно до твоего звонка». Фраза вторая: «Реваз меня теперь не беспокоит, все пока тихо». — Взгляды Бирюкова и Деменского встретились. — О каком звонке идет речь, если вы полностью порвали отношения с Холодовой, и кто такой Реваз?

Деменский смутился, как уличенный во лжи ребенок. Отведя взгляд в сторону, невнятно забормотал:

— Видите ли, в чем дело… так получилось, что… Короче, я действительно звонил Холодовой после конфликта. Извинился за пощечину. Понимаете, ударить женщину… Что касается Реваза, то это Санин знакомый еще с омской поры.

— Кто он такой?

— Реваз Давидович Степнадзе. Пенсионер. Живет в Новосибирске на Затулинском жилмассиве, по улице Зорге. Летом подрабатывает проводником в пассажирских поездах. Измучил Саню своими заказами на дефицитные книги.

— А вы что заказывали Ревазу Давидовичу в Адлере? — сделав ударение на слове «вы», опять задал вопрос Антон.

Деменский растерялся:

— Фруктов… просил привезти.

«Кажется, нашелся мужчина кавказской наружности», — с облегчением подумал Бирюков, отыскивая в следственных материалах телеграмму из Адлера. Найдя ее, протянул Деменскому.

— Прочтите, пожалуйста, вслух.

— «Заказанное достал встречай Реваз», — без пауз, монотонно проговорил Юрий Павлович.

— Встретили?

— Я ведь в Свердловске был. Впервые вижу эту телеграмму.

Антон помолчал:

— Неужели, Юрий Павлович, фрукты в Адлере стали такой редкостью, что их непременно надо доставать?

Деменский ошеломленно уставился в телеграмму:

— Не знаю, почему Реваз Давидович так написал. Конечно, правильнее было бы: «Заказанное купил»… — И вдруг, словно догадался: — Степнадзе, вероятно, слабо разбирается в тонкостях русского языка. Видимо, в его понимании «купил» и «достал» — одно и то же.

Исподволь наблюдая за Деменским, Бирюков подметил характерную деталь: как только разговор зашел о Степнадзе, Юрия Павловича вроде подменили. Он стал походить на человека, не привыкшего лгать, но волею сложившихся обстоятельств вынужденного это делать. Чтобы проверить свое предположение, Антон решил перевести разговор на другое:

— Где вы в Свердловске жили?

— У двоюродной сестры, на улице Минометчиков, тридцать восемь… — быстро ответил Деменский и, назвав номер квартиры, с явным облегчением добавил: — Можете проверить.

— Проверим, — убирая телеграмму, сказал Антон. — Как фамилия вашей сестры?

— По мужу Донаева, Анна Сергеевна.

— Когда вы появились в Новосибирске?

— Двадцать первого августа утром прилетел.

— Не ошибаетесь?

Первый раз за время разговора Юрий Павлович чуть-чуть улыбнулся:

— Я в здравом уме и трезвой памяти.

Бирюков недолго помолчал:

— По имеющимся у нас сведениями, двадцать первого августа вы из Свердловска никуда не улетали.

На лице Деменского снова появилась растерянность, однако он быстро с ней справился и с наигранным пафосом воскликнул:

— Правильно! Двадцать первого из Свердловска я не улетал, я из Челябинска в Новосибирск прилетел. Понимаете, как получилось… Когда защитил диплом, время еще оставалось… Решил навестить старых челябинских друзей и почти двое суток у них провел. Ездили на природу…

— С Холодовой там встречались?

— Нет. Зачем мне с ней встречаться? — торопливей, чем следовало, ответил Деменский и сразу посмотрел на графин с водой. — Разрешите?..

— Пейте на здоровье.

Юрий Павлович, чуть не расплескав воду, наполнил стакан, поднес его ко рту и опорожнил такими крупными глотками, словно несколько суток кряду страдал от жажды. Когда он сел на прежнее место, Бирюков пригласил в кабинет понятых и разложил на столе несколько протоколов с наклеенными и скрепленными печатью фотографиями, среди которых был снимок Сипенятина. Объяснив суть дела, попросил Юрия Павловича внимательно посмотреть фотоснимки и сказать, не знает ли он кого-либо из сфотографированных.

На лице Деменского появилось такое напряженное выражение, как будто его внезапно попросили решить в уме неимоверно трудную задачу. Долго, слишком долго рассматривал Юрий Павлович фотоснимки, но так никого на них и не признал. Отпустив понятых, Антон посмотрел Деменскому в глаза:

— И еще вопрос… У кого вы купили старую Библию, принадлежавшую некой Дарье Сипенятиной?

Брови Деменского удивленно дернулись, однако ответил он на этот раз не задумываясь и, как показалось Антону, искренне:

— Кажется, года два назад или побольше, точно не помню, по моей просьбе Алик Зарванцев где-то раздобыл.

— Где конкретно?

— Не интересовался этим.

Уточнив несколько второстепенных вопросов, Бирюков дал прочитать Деменскому протокол и, когда тот расписался в правильности своих показаний, предложил Юрию Павловичу пройти вместе с ним в научно-технический отдел, чтобы там выполнить формальности, связанные со взятием образцов отпечатков пальцев.

— Зачем все это? — глухим бесцветным голосом спросил Деменский.

— Порядок такой, — с ноткой извинения сказал Антон.

Юрий Павлович молча направился к двери. Взявшись за ручку, неожиданно обернулся к идущему следом Бирюкову:

— Скажите, товарищ капитан, врачи спасут Холодову?

— Должны спасти, — уклончиво ответил Бирюков.

Вскоре после того, как Антон вернулся из научно-технического отдела к себе в кабинет, пришел и Слава Голубев.

Госинспекция по маломерным судам подтвердила, что Анатолий Николаевич Овчинников имеет собственный катер «Прогресс» с подвесным мотором «Вихрь-30», но недавно за управление катером в нетрезвом состоянии лишен водительских прав. Узнав, что он вышел на своем «Прогрессе» в Обское море, начальник инспекции пообещал немедленно отыскать нарушителя и доставить его в Новосибирск.

Скороговоркой пересказав полученные сведения, Голубев спросил Бирюкова:

— Ну и как Деменский?

Бирюков нахмурился:

— Недоговаривает чего-то Юрий Павлович, вроде как боится.

— Хоть что-то ценное сказал?

— Конечно. Выяснился, Слава, мужчина кавказской наружности — Реваз Давидович Степнадзе, работает проводником.

— Что будем делать?

— Дел хватит. Прежде всего свяжись с уголовным розыском Свердловска и попроси выяснить: когда, до какого города вылетел от них Деменский и действительно ли жил он у своей сестры на улице Минометчиков вот по этому адресу… — Оторвав от настольного календаря старый листок, Бирюков написал номер дома и квартиры. — После того позвони в угрозыск Челябинска. Пусть разузнают что можно о Холодовой и проверят в аэропорту вылет Деменского в Новосибирск. Когда это сделаешь, займись Ревазом Степнадзе. Наведи о нем подробную справку и постарайся встретиться.

— А если Реваза Давидовича Степнадзе, допустим, сейчас нет в городе?

— Тогда, чтобы не терять времени, попробуй раздобыть его фотографию и по всем правилам предъяви Ксении Макаровне на опознание. Кстати, среди прочих снимков покажи и фото Сипенятина. Может, в день происшествия старушка видела Васю у квартиры Деменского… — Антон чуть задумался. — Хотя, знаешь что, Слава… Перед тем как все это делать, позвони-ка начальнику шестого отделения милиции капитану Ильиных Юрию Васильевичу. Пусть он через своих оперативников узнает, не появлялся ли Вася Сипенятин у мамаши, живущей по улице Кожевникова. Понял задание?

— Так точно.

— Действуй. А я сейчас отправлюсь искать Алика Зарванцева.

Однако подняться из-за стола Бирюкову не дал телефонный звонок. Звонил хирург Широков — лечащий врач Холодовой.

— Уголовный розыск? — тревожно спросил Алексей Алексеевич. — Прошу кого-либо из сотрудников срочно приехать в клинику. Произошло что-то непонятное…

Глава 5

Бритоголовый худенький Широков торопливо провел Бирюкова в пустующую ординаторскую и усадил возле стола, на котором в стеклянной банке с водой стоял букет красных гладиолусов. Словно не зная, как начать разговор, он потер ладонью рубец старого шрама на подбородке, затем сунул руку в карман халата и достал листочек желтоватой бумаги с короткой строчкой текста, отпечатанного заглавными буквами на пишущей машинке.

«ПОПРАВЛЯЙСЯ И МОЛЧИ. С ПРИВЕТОМ ДРУЗЬЯ»,

— прочитал Антон.

— Вчера утром неизвестный мужчина пытался передать больной, поступившей в клинику по вашему ведомству, — сказал Широков и положил на стол двадцатипятирублевую купюру. — Вот «чаевые» нянечке оставил и цветы. — Показал на букет гладиолусов.

— Почему об этом так долго молчали, Алексей Алексеевич? — недовольно спросил Бирюков.

— Нянечка молчала. — Широков, выглянув в коридор, громко позвал: — Рената Петровна!.. Извольте в ординаторскую пожаловать.

Через минуту Бирюков увидел очень высокую и похожую на грузинку молодую женщину с черной как смоль длинной косой.

— Расскажите, Рената Петровна, как деньги к вам попали, — строго сказал хирург.

— Я уже объясняла, Алексей Алексеевич, — обидчиво проговорила женщина.

— Вы не мне, сотруднику уголовного розыска объясните.

Женщина, демонстративно уставясь в окно, капризно повела плечами и заговорила. Изредка задавая уточняющие вопросы, Бирюков выяснил, что мужчина, приносивший записку, был среднего возраста, не так чтобы старый, но уже и не молодой. Лицо загорелое. Одет в голубую рубашку с завернутыми до локтей рукавами и светлые брюки. На голове — соломенная широкополая шляпа, как сомбреро. Цвет волос из-за шляпы нянечка не разглядела. Записку просил передать женщине сразу, как та придет в сознание. Ни имени, ни фамилии ее не назвал, сказал лишь: «Той, которая упала с третьего этажа и вчера вечером на «Скорой» в клинику поступила».

— Как он вам деньги предложил? — спросил нянечку Антон.

— Сказал, если больная поправится, выпейте с друзьями за ее здоровье. Я спросила: «Разве сами не можете этого сделать?» Мужчина улыбнулся: «Понимаете, в длительную командировку уезжаю и не смогу узнать, когда дело на улучшение пойдет».

— Почему сразу не рассказали об этом Алексею Алексеевичу?

— Думала, больная скоро поправится.

Антон показал несколько фотографий:

— Из этих никто не появлялся в клинике?

— Нет, — внимательно перебрав снимки, ответила нянечка.

— Разрешите?.. — протягивая к фотографиям руку, вдруг попросил Широков.

На фотоснимке Сипенятина взгляд его задержался, Антон отпустил нянечку.

— Что, Алексей Алексеевич, знакомая личность?

— Нет, — возвращая фотографии, сказал хирург. — Наивное какое-то лицо у парня.

— Зато дела этот парень творит не наивные, — пряча снимки в карман, Антон вздохнул. — Если кто-то будет интересоваться больной, сообщите, пожалуйста, нам.

— Непременно сообщу.

До многоэтажного дома, в котором жил Алик Зарванцев, от клиники было рукой подать. Отыскав нужную квартиру, Бирюков несколько раз надавил на кнопку электрического звонка. В квартире вроде бы тявкнула собачонка, но открывать дверь не торопились. Пришлось позвонить еще. Наконец в прихожей послышались глухие шаги, дважды щелкнул замок. В распахнувшейся двери показался мужчина в новеньком, как с иголочки, белом костюме. Густая, чуть не до плеч, грива волос и выбритое до синевы крупноносое лицо плохо сочетались с юношески подтянутой фигурой, поэтому определить возраст мужчины с первого взгляда было нелегко.

— Мне нужен Алик Зарванцев, — сказал Антон.

Мужчина чуточку помедлил, однако тут же нараспев проговорил:

— Пра-а-ашу…

Судя по глухой тишине, кроме мужчины и лопоухой таксы, в квартире никого не было.

— Простите, с кем имею честь?.. — белозубо улыбнулся мужчина.

— Бирюков. Из уголовного розыска.

— Документик можно посмотреть?

«Бдительный гражданин», — доставая удостоверение, подумал Антон.

Мужчина несколько раз взглянул на Антона, сличая его внешность с фотографией, и широким жестом показал на распахнутую дверь в комнату.

— Пра-а-ашу… — снова пропел он, пропуская Бирюкова впереди себя. — Альберт Евгеньевич Зарванцев к вашим услугам. Можете называть Аликом.

Комната, куда Зарванцев провел Антона, привлекала внимание росписью стен. От пола до потолка на стенах резвились вызывающе грудастые русалки, в разных позах улыбались и плакали обнаженные красавицы, а мускулистые гладиаторы с фиговыми листками кололи кинжалами заморских чудищ. Пробелы между рисунками заполняли размашистые цветные автографы.

В отличие от крикливой стенной «живописи» мебельный гарнитур комнаты был более чем скромным. Широкий старинный диван, потертое кресло, стол с рахитичными кривыми ножками, щелястый платяной шкаф да пара расшатанных стульев, судя по всему, достались Зарванцеву в наследство или были куплены за бесценок в комиссионном магазине. Между шкафом и окном стоял небольшой телевизор, на полу фотоувеличитель, на подставке которого коробились несколько брошенных друг на друга фотографий, а половину окна прикрывал заляпанный масляными красками пустующий мольберт.

Предложив Бирюкову кресло, Зарванцев уселся на диван и, пошевеливая носками замшевых туфель, напряженно замер. Прикорнувшая было возле него собачонка вдруг вскинула морду и отрывисто затявкала. Антону показалось, что хлопнула входная дверь. В ту же секунду по лестнице глухо застучали удаляющиеся частые шаги.

— Минуточку… — Зарванцев почти выбежал из комнаты. Щелкнул в коридоре замком, быстро вернулся, сел на прежнее место и, словно извиняясь, сказал: — Дверь открытой оставили. Мальчишки в подъезде шалят.

Антон встретился с его настороженным взглядом:

— Альберт Евгеньевич, расскажите, как вы с Анатолием Овчинниковым и Саней Холодовой провели время в ресторане «Орбита».

— Нормально провели, без эксцессов. Разве что-то случилось?

— Да.

— Что именно?

Бирюков в рамках допустимого стал рассказывать о происшествии. Альберт Евгеньевич не сводил с него тревожно-настороженного взгляда. Выслушав до конца, дрогнувшим голосом спросил:

— Почему вы решили, что я в курсе дела?

— Мы выясняем обстоятельства…

— После ресторана я не видел Саню.

— Как с ней познакомились?

Зарванцев медленно заговорил. По его словам, знакомство состоялось так.

В полдень 20 августа ему позвонил Овчинников и предложил «обмыть» свой отпуск. Когда Зарванцев пришел в «Орбиту», Анатолий Николаевич уже сидел там с красивой молодой женщиной, которая при знакомстве назвалась Саней. Овчинников при этом добавил: «Жена Юрика Деменского, из Челябинска к нему прилетела». В подробности Зарванцев вникать не стал. За весь вечер Саня выпила одну-единственную рюмку. Овчинников же пил основательно. Захмелев, пытался поцеловать Саню и настойчиво уговаривал отправиться утром на Обское море. Хвалился своим катером. В конце концов это бахвальство Сане, видимо, надоело, и она предложила разойтись по домам. Зарванцев, чувствуя тяжесть во всем теле, пошел к себе, а Овчинников, выпив «посошок» — чуть не полный фужер водки, отправился проводить Саню. На следующий день рано утром к Зарванцеву на квартиру неожиданно заявился Деменский. Узнав о проведенном вечере в «Орбите», стал «сам не свой»…

Альберт Евгеньевич поднял на Антона печальные глаза:

— Представьте себе, товарищ Бирюков, я даже испугался. Спрашиваю: «Что с тобой, Юра?» Деменский в ответ: «Алик! Саня Холодова на самом деле моя бывшая жена. Хотел к ней вернуться, а она — опять за старое. Ну, устрою я ей! На всю жизнь запомнит». И умчался… — Зарванцев поправил ворот рубашки. — Теперь ругаю себя: зачем правду рассказал? Знал ведь, что Юра ревнив… Признаться, Овчинников с панталыку сбил. Подумалось, сочиняет он насчет жены Деменского.

— Раньше Деменский о ней не рассказывал?

— Юра очень замкнутый. К слову сказать, человек он самый что ни на есть порядочный. Зарабатывает хорошо, но живет скромно.

— Жалеет деньги?

— Отнюдь. Просто тратит мало. Такси, например, для него — роскошь; драгоценности — пережиток прошлого; мебель, ковры и автомашины — мещанство; курортные вояжи и выпивка — бессмысленное занятие. Словом, все то, на что можно истратить деньги, для Юры не представляет интереса. Чем он увлекается, так это книгами. Спекулянты, знающие Юрину слабость, втридорога с него берут…

— Не знаете случайно, сколько заплатил Деменский за старую Библию с «автографом» Дарьи Сипенятиной? — будто между прочим спросил Бирюков.

Зарванцев, резко подавшись вперед, вроде не понял:

— С чьим автографом?.. А-а-а!.. Библию по Юриной просьбе я по чистой случайности перехватил на книжном рынке за сто пятьдесят рублей.

— Не дороговато ли? — удивился Антон.

— Нисколько! Для старой Библии — это очень даже дешево. Что поделать? На уникальные издания цены бешеные. Да что там уникальные! За книги современных популярных писателей и то спекулянты берут по десять — пятнадцать номиналов.

— Не запомнили того человека, у которого Библию купили?

— Давно это было, товарищ Бирюков… — Зарванцев чуть-чуть улыбнулся. — Представьте себе, теперь уже не могу даже припомнить: у мужчины или у женщины купил.

— Так что же все-таки, Альберт Евгеньевич, могло случиться в квартире Деменского? — возвращая разговор к происшествию, спросил Антон.

— Ума не приложу…

— Вы сказали, будто Деменский грозил Сане…

Зарванцев, словно загораживаясь, испуганно вытянул перед собой руки.

— Что вы, товарищ Бирюков, что вы! Угрозу Юра в горячке выпалил. Остынет, даю слово, пальцем не тронет женщину. Деменский сентиментален, любит копаться в душевных переживаниях, бичевать себя за пустяковые ошибки. Ему прямо-таки не хватает эшафота общественности, и он, казня себя, изобретает свой собственный эшафот. Нет, товарищ Бирюков, подозревать Юру Деменского в чем-то плохом — откровенная нелепость!

— А что об Овчинникове можете сказать?

Зарванцев пожал плечами:

— Когда-то Анатолий в футбольных «звездах» ходил. После пытался стать тренером, но водочка помешала. Поступил по своей специальности в речпароходство, почти в капитаны там вышел, но опять же спиртное… Теперь работает в домоуправлении: не то слесарит, не то снабженческой деятельностью занимается. Мужик пробивной и нахальный, а нахальство, как говорят, — второе счастье…

В прихожей нетерпеливыми очередями затарабанил звонок. Мирно дремавшая собачонка спрыгнула с дивана и, захлебываясь лаем, кинулась к двери. Зарванцев вздрогнул, но открывать дверь не спешил. Звонок гремел все настойчивее. Наконец Альберт Евгеньевич, извинившись перед Антоном, с неохотой вышел в прихожую и дважды щелкнул замком. Тотчас женский голос сердито выпалил: «Почему долго не открывал?!» Зарванцев что-то зашептал. Женщина, громко засмеявшись, оборвала его: «Не пудри мозги! Бабу, наверно, привел? Я щас ей перманент устрою!» В прихожей послышалась возня, дверь распахнулась, и в комнату, пятясь, чуть не упала похожая на долговязого подростка молодая женщина в белой кофточке и джинсах, на которых сзади, пониже пояса, экстравагантно красовалось крупно написанное желтой гуашью: «Толя». Плюхнувшись по инерции на диван, она уставилась на Антона нетрезвыми глазами.

— Здравствуйте, — не сдержал улыбки Антон.

— П-привет… Ты кто?

— Люсьена, перестань дурака валять, — смущенно сказал вошедший следом за ней Зарванцев. — Это товарищ из уголовного розыска.

— О-о-о… — басовито протянула женщина и наигранно расширила густо подкрашенные тенями глаза. — Стра-а-ашно, аж ж-ж-жуть…

Зарванцев присел рядом с нею, заискивающе улыбнулся:

— Мы, кажется, пьяны?

— Что-о?.. Ты п-поил?..

— Перестань. Товарищ может плохое подумать.

— С Эй!.. — Люсьена, зажмурясь, икнула. — С Эйфелевой башни, Алик, я плевать хотела, что обо мне подумают… Дай телефон… Толяну б-буду звонить. Баба его ответит, а я молчу, вздыхаю… Страшно, аж ж-ж-жуть! Вот хохму придумала, а?..

Зарванцев пригрозил:

— За такую «хохму» тебя и посадить могут. Это хулиганство называется.

Люсьена повернулась к Антону:

— П-правда, можешь посадить?.. Алик! Тащи выпить…

— Ты зачем пришла? — Зарванцев побледнел. — Тебе еще мало выпивки?..

— М-мало… Юра Деменский всего одну бутылку коньяка покупал… Понял?.. Завтра увольняюсь из парикмахерской, Юра на свой завод дизай… дизайнером устроит. Больше двухсот рэ буду получать! Плевать на твои трешки! Понял?..

Лицо Зарванцева болезненно перекосилось, однако Люсьена, оставляя на его белых брюках следы потных рук, продолжала свое:

— Ну-ка, расскажи, как с Юриной женой в «Орбите» пьянствовал, а?.. Угробили с Толяном Юрину бабу. Угробили, да?! Эх, сволочи! Гады ползучие!.. Ма-ма…

Люсьена, уткнувшись лицом в диван, истерично забилась. Вконец растерянный Альберт Евгеньевич сидел как изваяние.

— Подайте ей воды, — подсказал Антон.

— Обойдется, не первый раз. — Лицо Зарванцева стало оживать. — Через минуту утихнет.

Люсьена на самом деле успокоилась очень быстро. Поджав колени к животу, она сунула сложенные вместе ладони под голову и глубоко засопела. Зарванцев брезгливо отодвинулся.

— Кто это? — спросил Антон.

— Люся Пряжкина. В вокзальной парикмахерской стрижет-бреет. Иногда позирует мне. За два сеанса плачу из своего кармана по три рубля… Не пойму, чего Юра Деменский к ней с коньяком потащился?.. Неужели заподозрил меня… Вот уж ревность, не знающая границ. — Зарванцев покосился на посапывающую Пряжкину. — А эта чудачка с пьяных глаз нагородила…

— Часто выпивает?

— Частенько. С комплексом девочка. Влюбилась в Овчинникова. Видите, на джинсах «Толя» — крик души…

— Они знакомы?

— Говорят, жили рядом.

— Где?

— У Бугринской рощи где-то. Анатолий недавно на улицу Челюскинцев переехал. Он мне и посоветовал Люсю в натурщицы.

— Не договорили мы, Альберт Евгеньевич, об Овчинникове, — сказал Антон.

Зарванцев, вроде бы собираясь с мыслями, помолчал:

— Что о нем еще добавить?.. У Анатолия много напускного, внешнего, а характер у него безобидный, покладистый.

— Где и как он познакомился с Холодовой?

— Не представляю.

— О чем они разговаривали в «Орбите»?

— Подвыпив, Овчинников, как всегда, начал какие-то фривольности, но Саня быстро оборвала. Тогда Анатолий переключился на анекдоты. В этом жанре он мастер-виртуоз. Словом, банальный ресторанный разговор, и только.

— А вы Реваза Давидовича Степнадзе знаете?

— Это мой дядя, — спокойно ответил Зарванцев.

«Вот как!» — подумал Антон и, сдерживая удивление, равнодушно спросил:

— О его отношениях с Саней Холодовой вам что-нибудь известно?

— Совершенно ничего! Я с дядей уже около пяти лет не общаюсь.

— Почему?

— Слишком гордый старик.

Антон Бирюков попрощался.

Глава 6

Слава Голубев действовал по намеченному Бирюковым плану. Прежде всего он созвонился с начальником шестого отделения милиции капитаном Ильиных насчет проверки Сипенятина. Затем вызвал угрозыск Свердловска, после — Челябинска. Поочередно переговорил с иногородними коллегами, попросил их срочно прислать ответы телеграфом и лишь после этого направился в резерв проводников.

Из беседы с начальником отдела кадров, пожилым, подкашливающим железнодорожником, выяснилось, что Реваз Давидович Степнадзе, несмотря на пенсионный возраст, уже который год подряд в летние месяцы устраивается проводником дальнего следования на южном и среднеазиатском направлениях. В прошлые годы обслуживал поезда, работающие на Ташкент, Алма-Ату, Симферополь и Одессу. Нынче с июня обслуживает поезд Новосибирск — Адлер. Последний раз прибыл из поездки 21 августа. («В день происшествия с Холодовой», — отметил Слава.) А на следующие сутки снова отправился в поездку, хотя была вовсе не его смена. Почему так получилось, никто из резервного начальства толком объяснить не мог. Высказали только предположение, что Степнадзе подменил кого-то из проводников по семейным или каким-либо другим причинам. Служебная характеристика Реваза Давидовича была превосходной.

Голубев взял у начальника отдела кадров фотографию Степнадзе и поехал к соседке Деменского. Ксении Макаровны дома не оказалось. Слава вышел из подъезда, сел на пустующую скамейку и нетерпеливо стал ждать. Время шло, а старушка не появлялась. Голубев начал было подумывать, не подыскать ли ему более укромное для ожидания место, чтобы не маячить в милицейской форме у самого входа в подъезд, когда вдруг увидел медленно идущего Деменского. Юрий Павлович поравнялся со скамейкой, на которой сидел Слава, остановился и неуверенным голосом спросил:

— Можно… с вами посижу?

— Пожалуйста, — приветливо ответил Голубев.

Деменский устало сел. Вытащив из нагрудного кармана рубашки сигарету, тяжело выдохнул винный запах, как будто хотел от него избавиться, закурил и повернулся к Голубеву:

— Я узнал вас. Сегодня утром вы были в кабинете уголовного розыска, когда меня допрашивал рослый парень в капитанских погонах. Не так ли?..

— Так, — подтвердил Голубев.

— Почему милиция скрывает, в какой клинике лежит Саня Холодова?

— От кого скрывает?

— Ну… хотя бы от меня.

— А зачем вам это знать?

— То есть?.. Как-никак Саня — бывшая моя жена… Я все равно ее разыщу.

— Чем разыскивать Холодову, лучше, Юрий Павлович, правду о ней рассказали бы.

— По-вашему, в уголовном розыске я лгал? — с вызовом спросил Деменский и откинулся на спинку скамейки.

— Не лгали, но и до конца не говорили.

Юрий Павлович пьяно захохотал:

— Вот чего захотели! Правду до конца… на блюдечке, с голубой каемочкой. Да я и сам до конца этой правды не знаю.

— Хотя бы одного-двух знакомых Холодовой в Новосибирске знаете?

— Не было раньше у Сани здесь знакомых, кроме меня да Реваза Степнадзе. При допросе я в одном только слукавил: когда капитан показывал мне фотографии каких-то уголовников, побоялся назвать одного парня…

— Какого?

— У которого перед отъездом в Свердловск на книжном рынке купил «Распятие Христа». Десятку уплатил, а пяти рублей не хватило. Адрес ему свой оставил, но он до отъезда не зашел за долгом.

— Фамилию парня не знаете?

— Нет. Минут десять только торговались.

— А как он внешне выглядит?

Деменский недолго помолчал и заговорил. По его словам Голубев без труда представил портрет Васи Сипенятина.

— Почему в уголовном розыске об этом умолчали? — с упреком спросил Слава.

— Потому что был напуган, как школьник. Боялся обознаться.

— Теперь не боитесь?

— Теперь смелый, не боюсь…

Окурок прижег Деменскому пальцы. Юрий Павлович поморщился, раздавил каблуком изжеванный фильтр и, вроде как вспомнив что-то неотложное, поднялся со скамейки. Не сказав больше ни слова, он размашисто зашагал к подъезду дома.

Ксению Макаровну пришлось дожидаться еще почти полчаса. Голубев увидел ее издалека. С неизменной авоськой старушка неторопливо приближалась к дому. Слава пригласил понятых для проведения опознания по фото и вместе с ними вошел к старушке в квартиру.

— Тот соколик! — без всякого сомнения опознала Степнадзе Ксения Макаровна.

— Какой? — уточнил Слава.

— С которым Саня встречалась на железнодорожном вокзале. Видите, волосы как пена…

— Пену, бабушка, можно покрасить.

— Зато лицо кавказское никуда не скроешь. Точно тот, ни капельки не сомневаюсь.

Голубев попросил старушку внимательно посмотреть остальные наклеенные на протоколы фотографии. Ксения Макаровна задержала взгляд на лице Васи Сипенятина и неуверенно заговорила:

— Кажется, вот этот гражданин в отсутствие Юрия Палыча дважды к нему наведывался. Спрашивал у меня, когда сосед появится. Только он в настоящее время не стриженый, как на карточке, а тоже с белыми волосами, будто тот кавказец.

Голубев словно ухватился за ниточку:

— Давно это было?

— На прошлой неделе.

— А в день, когда случилось происшествие, не видели этого гражданина?

— Нет, милок, в тот день не видела.

В уголовный розыск Голубев возвратился поздно вечером. Бирюков сидел за своим столом и сосредоточенно читал какие-то телеграммы, поочередно заглядывая то в одну, то в другую. Привычной скороговоркой Слава доложил о результатах. Когда он замолчал, Бирюков взял одну из телеграмм:

— Послушай, что на наш запрос сообщают из Челябинска… Интересующая вас Александра Федоровна Холодова постоянно проживает в Челябинске пятый год. В быту, по работе в книжном магазине характеризуется отлично. 18 августа оформила очередной отпуск. Собиралась выехать в город Алексин Тульской области к родителям, где живет ее семилетний сын. Проведенной в аэропорту проверкой установлено, что вместо этого ночью с 19 на 20 августа рейсом 3324 Холодова вылетела до Новосибирска. Утром 20 августа к соседям обратился Юрий Павлович Деменский, которого они знают как бывшего мужа Холодовой. Интересовался ее поведением, настойчиво спрашивал, где находится Холодова. Соседи, положительно охарактеризовав Холодову, высказали предположение, что она уехала в Алексин. В аэропорту установлено: пассажир Деменский Ю. П. вылетел из Челябинска до Новосибирска рейсом 3324 ночью на 21 августа.

— Свердловск что сообщает? — спросил Слава.

Бирюков взял другую телеграмму:

«Проживание Деменского указанному вами адресу в квартире Донаевой подтверждается показаниями соседей. Проверено: пассажир Деменский Ю. П. утром 20 августа вылетел из свердловского аэропорта Кольцово до Челябинска. Других пассажиров с такой фамилией ближайшие трое суток в аэропорту не зарегистрировано».

— Да-а-а, шарада… — расстроенно протянул Голубев. — По пятам Юрий Павлович летел за Холодовой. Догнал ли он ее?.. Ну а что говорят эксперты насчет его пальцевых отпечатков?

— Отпечатков Деменского, как показывает экспертиза, ни на коньячной бутылке, ни на рюмках нет.

— Значит, Саня попивала коньячок с кем-то другим?

— Да, с кем-то другим… — Антон отложил телеграмму. — Очень меня тревожит Реваз Давидович Степнадзе. Помнишь, в письме Холодовой есть фраза: «Реваз меня теперь не беспокоит, все пока тихо». Написано это, по словам Деменского, в январе трехлетней давности. С той поры много воды утекло. Не кончилась ли «тишина»?..

Голубев решительно заходил по кабинету:

— Надо показать Деменскому телеграмму из Челябинска. Он ведь тебе заявил, что к друзьям летал…

— Стоит ли прежде времени раскрывать перед Юрием Павловичем наши карты? Деменский или потрясен случившимся, или хранит тайну… Дадим ему день-два на успокоение, посмотрим, как он дальше себя поведет.

— Какую версию будем отрабатывать?

Бирюков промолчал.

— Что молчишь? — нетерпеливо спросил Слава.

Антон поднял глаза:

— Не махнуть ли тебе, Славочка, к самому Черному морю?.. Поезд, с которым укатил Степнадзе, прибудет в Адлер завтра. Если ты вылетишь из Новосибирска утром, то как раз успеешь встретить Реваза Давидовича. Встретишь — и глаз с него не спускай.

Глава 7

Начальник госинспекции по маломерным судам позвонил в уголовный розыск в самом начале рабочего дня. Чтобы встретить Овчинникова, он предложил свой скоростной катер, на котором Антон Бирюков домчался от пристани «Октябрьская» до Бугринского пляжа. Яркое солнце мельтешило на обской ряби. Над пляжным песком едва приметно дрожало легкое марево. Дожидаясь, когда появится Овчинников, Антон успел искупаться и от нечего делать пристроился в тени под грибком. Народу на пляже было совсем мало.

Овчинниковский «Прогресс» оказался стандартной металлической мотолодкой. Появился он со стороны шлюза Обской ГЭС в сопровождении полуглиссера с развевающимся на корме красным флагом. Обе посудины разом уткнулись в песчаный берег. Бронзовый от загара Овчинников в ярко-оранжевых плавках выпрямился во весь свой почти двухметровый рост, потянулся, затем грузно перешагнул через борт и рывком подтянул мотолодку чуть не до половины корпуса на песок.

Бирюков подошел к полуглиссеру, за рулем которого сидел инспектор в капитанской фуражке. Тот покосился на Овчинникова и шепнул:

— Сейчас акт составлю — и все.

Пока инспектор составлял акт, Антон приглядывался к могучей фигуре бывшего футболиста. Основательно полысевшая голова и заметно отвисший живот Овчинникова подсказывали, что его футбольная карьера закончилась по крайней мере десяток лет назад. Когда полуглиссер шумно взбурлил вокруг себя воду и отчалил от берега, Антон подошел к Овчинникову. Дружелюбно сказал:

— Старший оперуполномоченный уголовного розыска Бирюков. Здравствуйте, Анатолий Николаевич.

— Здорово, шеф. — В больших серых глазах Овчинникова мелькнуло недоумение, однако он тут же хохотнул: — Вот навалились контролеры на судовладельца-одиночку. Ну, госинспектор, понятно, заботится, чтобы я с пьяных глаз не опустился на дно морское. А угрозыску чего надо? Чтоб не взлетел под облака?..

— Угрозыску желательно знать, как ваше здоровье, — принял шутливый тон Бирюков.

— С похмелья каждый раз волосы болят.

— Пить меньше надо.

— За свои пью. Кому какое дело?

— Есть дело, и довольно серьезное. — Бирюков присел на борт «Прогресса», посмотрел Овчинникову в глаза: — Анатолий Николаевич, где вы провели ночь после ресторана «Орбита», а также следующий день, двадцать первое августа?

Овчинников молча уселся напротив, достал из багажника лодки возле штурвала пачку «Беломора» и коробок спичек с алым язычком пламени на черной этикетке. Неторопливо закурил, подумал.

— Двадцать первого рано утром я на своем корвете отчалил от берегов Новосибирска и взял курс на Раздумье. Так?.. Так. Где ночевал?.. Дома, наверное, где больше…

— Дома вы давно не ночуете, — приглядываясь к спичечному коробку в руках Овчинникова, сказал Антон.

— Шеф, расстреляй — не помню. В «Орбите» так накушался, что… на палубу вышел, а палубы нет.

— Где вы эти спички покупали?

Овчинников уставился на коробок так, словно увидел его впервые, но ответил спокойно:

— В Новосибирске.

— Где конкретно?

— Конкретно, шеф, я запоминаю только где «Столичную» водку продают. Собственно, что случилось?

— Точно такие спички кто-то оставил у Деменского на кухонном столе.

— У Юрика?.. Мог я оставить, — большие глаза Овчинникова вдруг тревожно забегали, как будто он запоздало сообразил, что сболтнул лишнее. Чтобы успокоить его, Антон сменил тему:

— Вы раньше спортом занимались?

— Был грех. До тридцати пяти годков футбольный мяч гонял, пока не выдохся. Пришлось подаваться в домоуправление.

— У вас же диплом штурмана-судомеханика есть.

— В гробу такая специальность нужна. Все лето — вода, вода, кругом вода. — Овчинников сплюнул за борт. — Со спортом, конечно, дурака свалял. Тренером в детскую команду брали, мог бы без всякой заботушки подрастающих шнурков натаскивать…

— Что помешало?

— Да так все… — Овчинников внезапно показал на багажник. — Там у меня бутылка лимонада от рыбалки осталась. «Столичная» называется. Для поднятия тонуса по стаканчику пропустим?..

Антон, прищурясь, посмотрел на солнце:

— Жарковато для «Столичной».

— Зря, шеф, в какой-то гадости меня подозреваешь, — с разочарованием проговорил Овчинников. — С двадцатого на двадцать первое августа я не в американской разведке находился, а в отечественном вытрезвителе ночевал. После «Орбиты» на дружинников нарвался. Чтобы на пятнадцать суток не залететь за оказание сопротивления, пришлось подчиниться… Откуда угрозыску стало известно, что я с компанией в «Орбите» гулял?

— Альберт Евгеньевич Зарванцев рассказал.

— Алик?.. Чего я ему плохого сделал?

— Как вы встретились с Холодовой? — вместо ответа опять спросил Антон.

— Как люди, шеф. — Овчинников отвел глаза в сторону. — Юрик Деменский перед отъездом попросил душ и краны в ванной отладить. Ну я взял у соседки ключ от его квартиры, сделал что надо, а назад ключ позабыл отдать. Двадцатого августа отпускные получил — обмыть такое дело надо. Договорились с Зарванцевым состыковаться в шесть вечера в «Орбите». Только положил телефонную трубку — нате вам: заходит симпатичная дамочка и спрашивает товарища Овчинникова. У меня от удивления — глаза на лоб. «Я товарищ Овчинников, — говорю. — Что, золотце, собственно, случилось?» Улыбается, протягивает руку: «Ничего не случилось. Я Саня Холодова, жена Юры Деменского. Ключ от его квартиры у вас?» Разговорились. Проводил я ее до Юриной квартиры. Паспорт она мне свой показала с челябинской пропиской — все в норме. Сказала, Юра звонил ей из Свердловска, просил приехать и предупредил, что если, мол, его не будет в Новосибирске, то ключ — у соседки Ксении Макаровны. Проще говоря, шеф, все конкретно, как на самом деле. Вижу, общительная бабеночка. Предложил за компанию отпускные обмыть. Отказывается, ни в какую! Чуть не полдня уламывал поужинать в ресторане. Кое-как согласилась. Мы с Аликом, конечно, хорошо там поддали, а Саня — ни-ни…

— Плохое настроение у нее было? — спросил Антон.

— Не сказал бы… Наверное, осторожничала — знакомство-то наше было, как говорится, шапочное.

— И Холодова весь вечер с вами просидела?

— Думаешь, скучала? Со мной, шеф, женщины никогда не скучают.

— Ну а как после ресторана?..

— После ресторана факир был пьян, и фокус не удался. С Саней я по-джентльменски распрощался у подъезда Юриного дома. Только на Вокзальную магистраль выплыл, дружинники, чтоб им не опохмелиться, подвернулись…

— Где предыдущие две ночи провели?

Щелчком отбросив в реку окурок, Овчинников с прищуром посмотрел Антону в глаза:

— Есть у меня подружка — пальчики оближешь! Юрик Деменский даже прозвал ее Афродитой. Богиня красоты… — Овчинников захохотал, но быстро посерьезнел. — Чую, шеф, не устраивает тебя мой юмор. Буду конкретным. С вытрезвителем я расплатился по тарифу, в Раздумье катался отдыхать. Ничего там не натворил и поджигать Обское море теми спичками, что остались у Деменского, не собирался. Что уголовному розыску от меня надо?

— С Холодовой случилась неприятность.

— Какая?

— Серьезная.

Левая щека Овчинникова нервно дернулась:

— А я при чем?

— Обстоятельства складываются так, что вы последний из тех, кто видел Холодову до происшествия.

— Шеф, двадцать первого я не был в Новосибирске! Говорю, утром отчалил в Раздумье.

— Кто может это подтвердить?

На какую-то секунду Овчинников замялся:

— Подружка подтвердит, которая на Афродиту похожа.

— Кто она и где работает?

— Фрося Звонкова, работает в продуктовом магазине у остановки «Сухой Лог».

«Вот откуда балабановские спички!» — подумал Антон и, глядя Овчинникову в глаза, спросил:

— Вы в квартире Деменского выпивали?

— Так это до Холодовой, был грех. Не отрицаю, принимал водочку со знакомыми девушками.

— А кто коньяк с Холодовой на кухне пил?

— Какой коньяк? — удивился Овчинников.

— Армянский, пять звездочек.

— Да я что, дурак, такие деньги на ветер выбрасывать? Это ж почти две бутылки «Столичной»! Нет, шеф, это не моя система.

Из дальнейшего разговора выяснилось, что в ресторане Холодова была с черной лакированной сумкой, где лежали паспорт и «куча» денег. Саня даже хотела расплатиться за всю компанию, но Овчинников «по-джентльменским соображениям» заплатил сам.

«При осмотре квартиры Деменского этой сумки не обнаружено», — отметил про себя Бирюков и поинтересовался у Овчинникова, куда сумка могла деться. Тот ничего вразумительного не сказал. На вопрос о Степнадзе ответил, что знает Реваза Давидовича давно, еще когда учился в школе, но особых отношений со стариком не поддерживает.

Разговаривая, Овчинников то и дело мучительно морщил лоб, вроде бы вспоминал что-то очень важное. Вдруг, хлопнув себя по голой коленке, он воскликнул:

— Шеф! Я оставил у Юрика спички.

— Когда?

— Перед тем как с Саней идти в «Орбиту». Помню, в ресторане прикурить нечем было, пришлось стрелять.

«Один — ноль не в мою пользу», — мысленно сказал Антон и опять спросил:

— Холодова не упоминала о Степнадзе?

— Нет, кажется… Вот телеграмма Деменскому от Реваза приходила. За два дня до появления Холодовой. Я как раз кранами занимался, когда ее принесли. Помню, на стол в комнате положил.

— На тот, где гладиолусы стояли?

— Какие гладиолусы?.. Не было у Юрика в квартире гладиолусов. — Овчинников оттопырил нижнюю губу, нахмурился. — Слушай, шеф… Гладиолусы обожает Реваз. Не он ли был двадцать первого с Холодовой, а?.. Степнадзе — шустрый старик по женской части…

— Зачем Холодова прилетела в Новосибирск, не знаете?

Овчинников посмотрел на Бирюкова как на несмышленого ребенка:

— Ясное дело, зачем жены к мужьям прилетают.

— Деменский с Холодовой ведь разведен.

— Саня говорила, что снова свестись надумали.

— Вы с Деменским давно знакомы?

— С той поры, как Юрик поселился в квартире нашего домоуправления. Башковитый мужик! Изобретатель! Не пойму, зачем ему понадобилась затея со вторым институтом?..

— Анатолий Николаевич, — перебил Антон, — что это Люся Пряжкина ваше имя на джинсах рекламирует?

— Ума у Люси нет… Хочешь подробности о ней узнать, зайди в инспекцию по делам несовершеннолетних при шестом отделении милиции. Люсю там до сих пор, наверное, помнят.

— Понятно. У меня к вам просьба: постарайтесь в ближайшие дни далеко не отлучаться из Новосибирска. Возможно, понадобитесь нам в качестве свидетеля.

— Да ты что, шеф… Какой я свидетель?!

— Очень нужный.

Бирюков попрощался. Овчинников долго смотрел ему вслед, как будто осмысливал только что состоявшийся разговор. Затем нервно закурил, посмотрел на опустевший спичечный коробок Балабановской экспериментальной фабрики и со злостью выбросил его далеко в реку.

Глава 8

Каждый раз, когда при раскрытии преступления приходилось сталкиваться с выяснением интимных человеческих отношений, Антон Бирюков испытывал неприятное чувство. То это была брезгливость от нечистоплотности откровенных подонков, то неловкость оттого, что в силу служебного положения стал невольным свидетелем сокровенной тайны в общем-то порядочных людей.

Овчинников производил двоякое впечатление. С одной стороны, это был рубаха-парень, узнать правду у которого не составляло большого труда, с другой — амурные похождения и постоянные выпивки Анатолия Николаевича, судя по всему, были так густо переплетены, что он, наверное, и сам не мог разобраться, где говорит правду, а где сочиняет. Чтобы уменьшить круг подозреваемых, Антон решил, не откладывая в долгий ящик, точно установить, когда Овчинников уехал в Раздумье. Если он действительно «отчалил на своем корвете от берегов Новосибирска» утром 21 августа, то у него появлялось алиби и причастность к происшествию с Холодовой могла быть лишь косвенной. Подтвердить время отъезда, по словам Анатолия Николаевича, могла не известная еще для Антона «Афродита». Поэтому, едва заявившись в свой кабинет, Бирюков отыскал в телефонном справочнике интересующий его магазин и тут же набрал номер. Ответил усталый женский голос.

— Скажите, Фрося Звонкова у вас работает? — спросил Антон.

— Боже мой, — вздохнула женщина. — Только что русским языком сказала: отдыхает Фрося сегодня, звоните домой.

Бирюков насторожился:

— Вы ничего мне не говорили. Я первый раз вам звоню.

Женщина чуть помолчала:

— Простите, видно, голос перепутала. Минуту назад какой-то мужчина Фросю спрашивал.

— У нее есть телефон на квартире?

— Да, — женщина назвала номер.

— Спасибо, — сказал Антон, положил трубку и принялся торопливо листать телефонный справочник.

Звонкова Е. Ф. жила на улице Петухова. Бирюков срочно заказал служебную машину. Он еще не мог толком объяснить, чем насторожил его опередивший всего на одну минуту телефонный звонок в магазин, но что-то в этом показалось подозрительным.

Дом, в котором жила Звонкова, находился в самом начале улицы. Антон быстро отыскал нужный подъезд и, поглядывая на пронумерованные двери, стал подниматься по лестнице. Между третьим и четвертым этажами навстречу попалась нарядно одетая, примерно двадцатипятилетняя женщина с удивительно правильными чертами лица.

— Вы Фрося Звонкова? — почти интуитивно спросил Антон.

Женщина удивленно остановилась, поправила на плече ремень от импортной дамской сумочки и тихо ответила:

— Да. А что такое?

— Нужно с вами поговорить.

— Извините, спешу.

Бирюков показал удостоверение. Фрося растерянно моргнула.

— Слушаю вас.

— Место не совсем подходящее для серьезного разговора, — сказал Антон.

— Надо ехать в милицию?

— Нет, зачем же. Можно пройти к вам в квартиру.

Фрося несколько секунд поколебалась и молча пошла вверх по лестнице. На четвертом этаже, как показалось Антону, она намеренно долго открывала ключом дверь. Наконец предложила:

— Проходите.

Антон вошел в чистенькую однокомнатную квартирку. Заметив настороженность хозяйки, сразу спросил:

— Скажите, Фрося, вы знаете Анатолия Николаевича Овчинникова?

Звонкова едва приметно покосилась на телефон, стоящий на тумбочке у большого трюмо.

— Знаю, — почти шепотом ответила она.

— Когда вы последний раз с ним виделись?

— Два дня назад.

— Точнее вспомните.

— Точнее… Двадцать первого августа, утром, когда Анатолий на своей моторке в Раздумье поехал.

— До этого Овчинников у вас ночевал?

Лицо Звонковой стыдливо покраснело:

— Две ночи.

— А в ночь с двадцатого на двадцать первое?

— Не знаю… Ой, вспомнила! Тоже у меня был Анатолий в эту ночь…

Антон спокойно спросил:

— Можно воспользоваться вашим телефоном?

— Пожалуйста.

Бирюков набрал номер медвытрезвителя, назвался и попросил дежурного проверить по журналу учета, ночевал ли у них с двадцатого на двадцать первое августа слесарь домоуправления Анатолий Николаевич Овчинников, задержанный в нетрезвом виде на Вокзальной магистрали и вступивший в грубые пререкания с дружинниками. Когда Антон посмотрел на Фросю, та смущенно отвела глаза.

— Так вот… Неправду вы сказали… — медленно проговорил Антон. — И научил вас солгать Овчинников, который звонил вам за несколько минут до моего прихода. Только вы неправильно его поняли, так?..

Фрося ошарашенно уставилась на Антона. Лицо ее заполыхало нервными пятнами. Какое-то время она как будто осмысливала услышанное, потом бросила сумку на кровать и тихо вздохнула:

— Так.

— О чем конкретно просил Овчинников?

— Чтобы, если спросит уголовный розыск, я подтвердила, будто Анатолий две ночи провел у меня, а двадцать первого августа, утром, я проводила его на моторке в Раздумье.

— Значит, он у вас не ночевал и в Раздумье вы его не провожали?

— Конечно, нет. — Звонкова вдруг засуетилась. — Ой, что же мы на ногах!.. — И, придвигая к Бирюкову стул, заискивающе улыбнулась. — Садитесь, пожалуйста…

— Чем Овчинников объяснил такую просьбу? — усаживаясь напротив Фроси, спросил Антон.

— Сказал, что случилась какая-то неприятность с одной женщиной и уголовный розыск подразумевает… ой это… подозревает в случившемся его, то есть Овчинникова.

— Почему он именно к вам обратился с подобной просьбой?

Звонкова дернула плечами:

— Просто мы давно знакомы. Анатолий когда-то ухаживал за моей старшей сестрой, еще когда Нина не замужем была, но у них ничего не получилось. А нынче вдруг ко мне свататься начал. На пятнадцать лет ведь старше, но липнет. Спасения от него нет…

— И в угоду такому человеку вы согласились солгать?

— Но ведь он же не преступник… Тем более на женщину Анатолий никогда руку не поднимет! Помню, когда с Ниной дружил, она таких пощечин ему давала, а он хоть бы пальцем ее тронул…

— Вы из друзей Овчинникова кого-нибудь знаете? — спросил Бирюков.

— Кого, например?

— Ну, скажем, Деменского Юрия Павловича…

— Знаю. Юра — полная противоположность Анатолию. Умница, начитанный. Разбирается во всем, во всем! Честно сказать, рядом с ним круглой дурочкой себя чувствуешь.

— А с его женой не приходилось встречаться?

— Разве Деменский женат?

— Вероятно, — уклонился от прямого ответа Антон.

— Нет, Юра холостяк. Его, как Алика Зарванцева, наверное, никогда не женишь.

— Вы и Зарванцева знаете?

— Конечно. Алик — племянник мужа моей старшей сестры, за которой в молодости ухаживал Овчинников.

— Ваша сестра замужем за Ревазом Давидовичем Степнадзе?

— Да. На тридцать лет дурочка старше себя любовь нашла, будто моложе женихов не было. — Звонкова усмехнулась: — Впрочем, Нине не любовь нужна, а обстановка, машина, дача. У Реваза все такое имеется на высшем уровне.

— Богато живут?

— Как куркули. Наверное, миллион на сберкнижке накопили.

— Так много?

— Реваз на Крайнем Севере долго работал, старуху свою там похоронил. Потом в Сибирь перебрался, тоже на приличный оклад устроился. Он с пятидесяти пяти лет на пенсию ушел, и сто двадцать рубликов каждый месяц получает…

— Еще проводником подрабатывает, — вроде бы к слову добавил Антон.

— Делать старику нечего. «Понимаешь, дорогая, не могу без работы», — передразнила Звонкова. — И Нина ему подпевает: «Ну что в самом деле, будешь дома из угла в угол слоняться? Поезди летом на юг, погрейся на солнце».

Бирюков улыбнулся:

— Не любите вы свою сестру.

— За что ее любить, за жадность? В прошлом году дала восьмидесятирублевый перстень поносить, а я, как на грех, потеряла. Так Нина всю шею перепилила. Пришлось из отпускных рассчитываться.

— И Реваз Давидович такой же?

— Нет. Если б не Нина, старик, наверное, сорил бы деньгами направо и налево. Песок уж сыплется, а на женщин косит глаза.

— Племянник не в дядю удался?

— Алик размазня. Перед женщинами как мальчик краснеет, теряется.

— Говорят, с Овчинниковым дружбу водит?..

— Алик зарабатывает хорошо, вот Анатолий возле него и пристроился десятки на водку в долг без отдачи занимать. У самого-то, если деньжонки заведутся, мигом с друзьями прокутит.

Бирюков достал несколько фотографий:

— Среди друзей Овчинникова кого-либо из этих не встречали?

Звонкова, удивленно изогнув тонкие брови, с интересом стала рассматривать снимки. Дойдя до фото Сипенятина, вскрикнула:

— Ой!.. Это ж Вася Сипенятин!.. Мама его, Мария Анисимовна, вот здесь, через стенку от меня жила. И Вася с ней жил, потом его посадили. Мария Анисимовна уже старенькая, на четвертый этаж с трудом стала подниматься и обменяла квартиру. Теперь у Бугринской рощи живет. Иногда забегаю к ней… — Звонкова оживилась. — Вы знаете, Сипенятины сюда из Каменки переселились. И вот, когда там их домик ломать стали, на чердаке под всякой рухлядью обнаружился полный сундук оставшихся от бабушки икон. Бабка Сипенятина страшно богомольная была, про нее даже в «Вечернем Новосибирске» как-то писали. Вася мне ту статью показывал. И иконы я своими глазами видела. Каких только там не было! Все Васенька распродал, а на последней попался. Он и книгами церковными, тоже оставшимися от бабки, спекулировал. Проще говоря, Вася Сипенятин такой жук, что не приведи господи!

— Когда последний раз его видели? — спросил Бирюков.

— Буквально на днях забегал ко мне в магазин: «Привет, зазноба!» Это Вася обычно меня так называет. «Привет, зайчик, — говорю. — Освободился?» — «По чистой. Слышь, дай взаймы червонец до завтра». — «Держи карман шире, — говорю. — Знаю твои завтраки». Вася огляделся — народу никого. Показывает банку консервов: «Жалеешь в долг дать — купи за червонец. Цена государственная, в первом гастрономе продавали». Смотрю, банка нормальная, с фабричной этикеткой: «Икра лососевая зернистая»… — Звонкова усмехнулась: — Знала ведь, что Вася — проходимец, но он такими честными глазами смотрел… Проще говоря, отдала ему десять рублей, а в банке той вместо зернистой лососевой икры оказался «Завтрак туриста», который копейки стоит. Думаете, меня одну надул? Знакомые девчонки из магазина, ну из фирменного «Золотого ключика», такой «икорки» двадцать банок отхватили. Это ж двести рублей Вася шутя собрал! Надо ж до такого додуматься?! И этикетки где-то фабричные раздобыл, чтобы банки обклеить…

— Овчинников и Сипенятин знакомы?

— Не знаю. Никогда их вместе не видела.

Неожиданно зазвонил телефон. Фрося приподнялась, хотела снять трубку, но тут же, словно передумав, села.

— Вы чего-то испугались? — быстро спросил Антон.

— Наверное, Овчинников звонит, — смущенно ответила Фрося. — Мы с ним договорились встретиться у речного вокзала, да я вот с вами задержалась. Анатолий обещал рассказать о той женщине, с которой неприятность случилась.

У Бирюкова мигом возникла рискованная, но очень многообещающая мысль.

— Фрося, — сказал он, — пойдите на эту встречу, помогите уголовному розыску.

— Ой!.. — испугалась Звонкова. — Я совершенно не умею врать, я краснею. Анатолий сразу заметит.

— Вы не говорите ничего, только слушайте, — стал уговаривать Антон. — Главное, о нашем разговоре Овчинникову — ни слова.

— Анатолий не преступник. Уверяю вас!

— Вот давайте это и докажем.

Глава 9

Хотя Антону Бирюкову с помощью Славы Голубева уже в первые дни удалось собрать сравнительно обширную информацию, расследование от этого заметно не продвинулось. Сложилась одна из неприятных для розыска ситуаций, когда ни у кого из причастных лиц не было твердого алиби и, по существу, каждый из них мог совершить преступление. А подозревать всех равносильно тому, что не подозревать никого.

Повторная беседа с Деменским, проведенная сразу после того, как Бирюков вернулся в угрозыск от Фроси Звонковой, ничего не дала. Юрий Павлович меланхолично отрицал все и вся. Он производил впечатление психически подавленного человека и несколько раз спрашивал одно и то же: «Скажите откровенно, Саня поправится? Будет жить?» Антон пригласил к себе в кабинет судмедэксперта, чтобы тот во время разговора понаблюдал за Юрием Павловичем. Когда Деменский ушел, эксперт заявил:

— Похоже, так называемая реактивная депрессия. Видимо, ему небезразлична судьба Холодовой.

— Долго это может продолжаться? — спросил Бирюков.

— В зависимости от травмирующих психику обстоятельств. Стоит Деменскому узнать, что здоровье Холодовой улучшается, депрессия исчезнет.

— А если, допустим, Деменский опасается выздоровления Холодовой?

— Тогда он успокоится, как только узнает о ее смерти.

Позвонила Фрося. Судя по ее сбивчивому пересказу, она не осмелилась задать Овчинникову ни одного вопроса, а тот при встрече рассказал ей даже меньше, чем уже было известно Бирюкову. Анатолий Николаевич, как понял Антон, главным образом убеждал Фросю, что он ни в чем не виноват, и просил помочь ему «выкрутиться из дурацкой истории».

Положив телефонную трубку, Антон стал перечитывать производственную характеристику Овчинникова, отпечатанную пляшущими жирными буквами на старенькой машинке домоуправления. Текст ее пестрел фиолетовыми чернильными запятыми. Видимо, этот знак на машинке был поврежден и машинистка ставила запятые от руки. Что-то вдруг насторожило Бирюкова… На такой же старой машинке была отпечатана записка, которую неизвестный мужчина пытался через нянечку передать Холодовой. Бирюков быстро отыскал желтоватый листочек. Схожесть прописных литер не вызывала сомнения, но жирность печатной ленты была иной. Как будто, отшлепав записку, сменили ленту на машинке и после этого отпечатали овчинниковскую характеристику. Зато бумага внешне ничем не отличалась.

Передав характеристику и записку на экспертизу, Бирюков через полчаса был уже в конторе домоуправления. Первое, что ему бросилось в глаза, — это большой букет гладиолусов на подоконнике.

В пустующей приемной русоволосая пожилая женщина, сосредоточенно поджав губы, двумя пальцами стучала на старенькой портативной «Москве» банковское поручение. Равнодушно заглянув в служебное удостоверение Бирюкова, она объяснила, что работает бухгалтером, однако, поскольку в штате нет машинистки, приходится самой выполнять и эту работу.

— Характеристику на Овчинникова вы печатали? — спросил Антон.

— Я печатала, — спокойно ответила женщина.

— И ленту перед этим на машинке сменили?

— Да, сменила — старая совсем никудышной стала.

— Получив отпускные, Овчинников появлялся в домоуправлении?

Женщина задумалась:

— Отпускные Анатолий Николаевич получил двадцатого… Потом, кажется… Да, появлялся. Двадцать первого полдня здесь проторчал. Дождался свежую почту, получил письмо, и с той поры больше его не видела.

— Какое письмо? — нахмурился Бирюков.

— В обычном конверте. Прочитал, обрадовался, сунул в карман и распрощался.

Сделав вид, что заинтересовался букетом гладиолусов на подоконнике, Бирюков спросил:

— Цветы Анатолий Николаевич купил?

— Да, по случаю отпускных.

— Кто, кроме вас, пользуется машинкой?

— Все, кому не лень.

— И Овчинников?..

— Нет, Овчинникова за машинкой ни разу не видела. Что слесарю-то печатать?..

Бухгалтер отвечала монотонным голосом с таким равнодушием, что за время разговора на ее лице не мелькнуло ни малейшего эмоционального оттенка. «Робот, а не женщина», — подумал Антон и, посмотрев на стопку бумаги возле «Москвы», спросил:

— Можно, я кое-что отпечатаю?

— Печатайте.

Бирюков взял листок, перегнул его вдвое и, заложив в каретку, одним пальцем простучал сначала весь прописной, затем строчной алфавит и знаки препинания. Место запятой оказалось пустым.

Из домоуправления Антон ушел хмурым. К его приходу в уголовный розыск эксперты установили, что записка и характеристика Овчинникова отпечатаны на одинаковой бумаге и на одной и той же машинке. Исследование принесенного Антоном листка показало, что бумага, изъятая из домоуправления, по своему химическому составу схожа с бумагой, на которой отпечатана записка, а начертание прописных литер домоуправленческой машинки идентично шрифту записки. К сожалению, криминалисты не могли сказать самого главного: кто отпечатал записку?

Придя в свой кабинет, Бирюков в который уже раз принялся изучать печатную строчку: «Поправляйся и молчи. С приветом друзья». Сосредоточиться помешал телефонный звонок. Едва Антон назвал себя, в трубке тотчас послышался взволнованный голос хирурга Широкова:

— Товарищ Бирюков, мне срочно надо вас видеть.

— Что опять случилось, Алексей Алексеевич?

— Или шантаж, или провокация — не могу понять.

Антон машинально посмотрел на часы — рабочий день подходил к концу.

— Сейчас буду.

Когда Бирюков несколько минут спустя появился в клинике, Широков, засунув руки в карманы белоснежного халата, нервно расхаживал по приемному покою. Он молча провел Антона в ординаторскую, плотно закрыл за собою дверь, как будто опасался, чтобы их не подслушали, и сразу попросил:

— Разрешите посмотреть фотографию того парня с наивным взглядом, что прошлый раз при нянечке показывали.

Бирюков достал снимок Васи Сипенятина. Широков, словно не веря своим глазам, уставился на фото, и Антон заметил, как выпуклый рубец шрама на подбородке хирургу из розового стал бордовым. Неожиданная догадка пришла Антону в голову:

— Шрам от него?

— Нет, — быстро ответил Широков. — Шрам оставила война, а этот тип сегодня встретил меня возле дома и довольно прозрачно намекнул, чтобы я не лечил Холодову. Дескать, ей незачем жить…

— Он назвал ее фамилию?

— Да.

— Что вы ответили?

— Послал к черту! — Широков возвратил фотографию Антону и, сунув руки в карманы халата, заходил из угла в угол по ординаторской. — Парень начал мне угрожать: мол, если Холодова выживет, мы тебя прикончим. Тут я увидел сотрудника милиции и закричал: «Товарищ! Помогите задержать преступника!» Пока сотрудник подбежал, парень вильнул за угол дома и прямо-таки растворился.

— Как он теперь выглядит, этот парень? — спросил Бирюков.

— Как на фотокарточке, только волосы отросли. Пигментация необычайно светлая.

— Белые?..

— Необычайно, вроде как перекисью водорода обесцвечены. — Широков остановился. — На этом мои злоключения не кончились. Примерно через час позвонил неизвестный гражданин и сказал, что он встретится со мною завтра в кинотеатре «Аврора» на восьмичасовом сеансе. Билет для меня на этот сеанс, дескать, уже лежит в моем почтовом ящике. Говорил, похоже, из автомата на железнодорожном вокзале — отрывок объявления по радио был слышен: то ли прибывал, то ли отправлялся какой-то поезд, не разобрал.

— Что вы на это ответили?

— Ни слова. Мужчина быстро повесил трубку. Я тут же созвонился с женой, и она принесла вот… — Хирург достал из кармана билет в кинотеатр.

Бирюков задумался. Широков погладил шрам на подбородке:

— Что прикажете делать?

— Надо идти в «Аврору».

— Зачем? По-моему, самое простое — перекрыть все дороги из Новосибирска и задержать белоголового парня.

— Самое простое?.. Этого не стоит делать, Алексей Алексеевич. Во-первых, все дороги перекрыть очень нелегко. Во-вторых, парень может оказаться неосведомленным посредником, а нам нужен тот, кто идет на большой риск ради того, чтобы Холодова не дала показаний. Поправится ли она, Алексей Алексеевич? Сможет ли хоть что-то вспомнить?

— Приближается кризис. Рассчитывайте на худшее, — отрывисто сказал хирург. — Поэтому и опасаюсь попасть у кинотеатра в нелепую историю.

— Там будут сотрудники уголовного розыска. Мы постараемся взять события в свои руки.

— Но, объясните, что все это значит?

— К сожалению, мне пока известно не больше вашего, — откровенно признался Антон.

Из клиники Бирюков ушел с таким тяжелым чувством, как будто по его личному недосмотру скрылся особо опасный преступник, способный натворить в ближайшее время немало бед. Дело закручивалось в напряженную спираль. Если раньше отпечатки Сипенятина на двери квартиры Деменского можно было объяснить случайностью, то теперь Вася Сивый вроде как умышленно наводил на свой след. И в этом была загадка. Что заставило тертого рецидивиста лезть на рожон: выгодное посредничество или отчаянная тревога за собственную шкуру?..

Антон задумчиво шел по Красному проспекту. День кончался. Киоскеры бойко торговали вечерней газетой, на остановках люди втискивались в автобусы. Неподалеку от старинного, с башенками, здания ресторана «Орбита» над раскрытым этюдником сутулился пожилой художник в простеньком легком свитере.

«Надо поговорить с этим маэстро насчет иконной живописи. Может быть, он и Зарванцева знает», — подумал Антон, подходя к художнику поближе. Художник быстро набросал на этюде последние мазки, откинул назад волосатую голову и, словно обращаясь к Антону, буркнул:

— Ну как?..

— По-моему, здорово, — сказал Антон.

— А по-моему, цветная фотография вышла, — недовольно проворчал художник.

— Разве это плохо? Прямо как в жизни, похоже.

— В искусстве, молодой человек, все должно быть как в жизни, и все не так.

— Простите, как вас зовут?

— Николай Касьяныч.

— Вы профессионал, Николай Касьянович?

— Я художник, а не канадский хоккеист. В моем понимании профессионализм — это умение хорошо делать свою работу. И подчеркивать это слово вовсе ни к чему…

Бирюков улыбнулся:

— А вот у меня есть один знакомый, который считает себя художником-профессионалом. Зарванцева Альберта Евгеньевича знаете?

— Художник Зарванцев скончался лет пять назад.

— Как скончался?.. — удивленно спросил Антон.

— Как художник, разумеется.

— А как человек?

— Как человек Альберт Евгеньевич здравствует и преуспевает в заработках. Насколько мне известно, легкими рублями Алик соблазнился.

— Если не секрет, что это за рубли?

— Вам лучше знать, он ведь ваш знакомый.

— Мы недавно познакомились.

Николай Касьяныч, будто раскуривая невидимую трубку, засопел. Неторопливо уложив этюдник, он покосился на погоны Бирюкова:

— Вы из ОБХСС?

— Я старший оперуполномоченный уголовного розыска.

— Раньше, помнится, Зарванцев с уголовным розыском знакомств не водил.

— По-вашему, это зазорно?

— Нет, конечно… — Николай Касьяныч вскинул на плечо ремень этюдника и кивком головы показал на затененную аллею сквера, начинающегося сразу от ресторана «Орбита».

Бирюков пошел рядом с ним. Художник оказался в общем-то разговорчивым человеком. Как выяснилось, он знал Зарванцева давно — с той поры, когда Алик после окончания училища живописи появился в Новосибирске и стал работать в мастерских художественного фонда. Среди начинающих Зарванцев выделялся обостренным восприятием цвета и феноменальной зрительной памятью. Около десяти лет Алик увлеченно работал в мастерских. За это время сделал много, участвовал в зональных выставках, но потом вдруг как-то охладел к творчеству и увлекся оформительской работой по договорам.

— Иконами Зарванцев, случайно, не занимался? — осторожно спросил Бирюков.

— Кому иконы теперь нужны? — удивленно вскинул брови Николай Касьяныч. — В наше время церквей не так уж много, чтобы на иконах зарабатывать.

— Зато поклонников старины предостаточно… — намекнул Антон.

— Ах, вы вон о чем… Зарванцев не мошенник. Да и необходимости у него нет заниматься рискованными подделками. Алик на элементарной халтуре прекрасно зарабатывает.

— Разве оформительская работа по договорам — халтура?

— Откровенная. Все делается по трафарету, без всякой мысли.

— На творческой работе таких денег не заработать?

— В творчестве наскоком крепостей не берут и, думая только о деньгах, успеха не добиваются. Успех приходит с годами напряженного, кропотливого труда. Не у каждого на это хватает терпения.

— У Зарванцева не хватило?

— Надломился он как-то… Творчество — это постоянный поиск и бессонные ночи. Это максимальная трата нервных клеток и клубок сомнений, широкие полосы неудач. Зарванцев мельчить стал, в рюмочку заглядывать. А когда денежный человек начинает увлекаться таким делом, — Николай Касьяныч щелкнул себя по горлу, — вокруг него мигом собирается толпа…

— Мне, например, Зарванцев представляется скромным и порядочным человеком, — сказал Антон.

— Да, этого пока у Алика не отнимешь, — согласился Николай Касьяныч.

— Почему «пока»?

— Потому, что неисповедимы пути, по которым может скатиться слабый человек.

Глава 10

Оперативники появились у кинотеатра «Аврора» за час до начала сеанса. Повторно демонстрирующийся фильм «Есения» привлек на редкость много зрителей. Около входа оживленно сновали добытчики лишних билетов. Особенно суетилась пожилая, с крупными серьгами цыганка. Она со всех ног бросалась к каждому вновь подходящему мужчине с одной и той же напористой просьбой:

— Красавец, продай лишний билетик!

С такой же просьбой цыганка подскочила и к одетому в штатское Бирюкову. Получив отрицательный ответ, на одном дыхании выпалила:

— Тогда угости папиросой, ненаглядный, большая перемена в жизни тебя ожидает.

— Не курю, — сухо обронил на ходу Антон.

— Плохая перемена тебе будет, — бросила ему вслед цыганка и заторопилась к следующему: — Красавец, продай лишний билетик!..

Находящееся рядом с кинотеатром кафе «Минутка» было самым удобным местом для наблюдения за входом. Купив два стакана кофе, Бирюков занял столик в углу. Как всегда при ожидании, время тянулось медленно.

События начали разворачиваться за полчаса до сеанса. Первой откуда-то из-за кинотеатра вынырнула худая длинноногая Пряжкина. Как и в тот раз, когда внезапно нагрянула к Зарванцеву, Люся была в белой кофточке и в джинсах с крупной желтой надписью «Толя». Она суетливо повертелась перед входом, зашла за угол остекленного кафе и напряженно стала оттуда наблюдать за людьми, которые подходили к кинотеатру. В фойе протяжно залился первый звонок. Толпа перед входом, создавая толкучку, стала втягиваться в широко раскрытые двери. Как раз в этот момент Бирюков увидел приближающихся хмурую Фросю Звонкову и беззаботного Овчинникова в распахнутом черном костюме. Овчинников угостил подбежавшую к нему цыганку папиросой и весело похлопал ее по плечу.

Дальнейшее произошло стремительно. Прямо от Овчинникова цыганка, словно коршун, подлетела к появившемуся Широкову. Антон, морщась от огорчения, увидел, как растерянный Алексей Алексеевич торопливо протянул билет. Цыганка небрежно сунула ему деньги и со всех ног кинулась к всасывающейся в кинотеатр толпе. Овчинников весело взял под руку хмурую Звонкову и тоже направился туда. Наблюдавшая всю эту сцену Пряжкина быстро скрылась за кинотеатром. Бирюков бросился за ней.

Через смежные дворы Люся вышла на улицу Блюхера к стоящей светло-серой «Волге». Едва только она села на заднее сиденье, «Волга» рванулась с места. Антон мигом огляделся — к нему быстро подъезжала оперативная машина. Шофер резко затормозил и предупредительно распахнул дверцу.

«Волга», в которую села Пряжкина, вырвалась на улицу Ватутина, сделала левый поворот, обогнула площадь у Башни и устремилась к магистрали Сибиряков-Гвардейцев. Оперативная машина на повышенной скорости заметно сокращала расстояние. Бирюков уже разглядел на «Волге» номерной знак 31-42 НСУ, но в это время впереди неожиданно вспыхнул красный глазок светофора — на переход разом устремилась толпа пешеходов. Взвизгнули тормоза. Успевшая проскочить перекресток под зеленым огнем «Волга» лихо обогнала серенький «Москвич» и скрылась в потоке машин.

Стоянка показалась Антону вечностью. Едва оперативная машина миновала наконец-то вспыхнувший зеленый светофор, с улицы Вертковского наперерез ей вырулил громадный панелевоз и перегородил дорогу. Шофер крутнул влево, но там тревожно зазвонил встречный трамвай. За трамваем тяжело урчал на подъеме груженый самосвал. Шофер, будто лыжник на слаломной трассе, вильнул между ними, кое-как обогнал нарушивший правила панелевоз и рванулся к остановке «Мотодром».

Непредвиденное случилось мгновенно. Перед машиной как из-под земли выросла Люся Пряжкина с высоко поднятой рукой. По инерции прижимаясь грудью к спинке переднего сиденья, Антон Бирюков услышал надсадный визг тормозов и перед самым радиатором увидел расширенные от испуга глаза запрокидывающейся навзничь Люси.

— Т-твою дивизию!.. — уткнувшись лицом в руль, обреченно выругался шофер.

Машину быстро окружили подбежавшие от остановки люди. На желтом мотоцикле невесть откуда появился пухлощекий инспектор ГАИ в лейтенантских погонах. Бирюков вытащил из кармана удостоверение. Лейтенант козырнул:

— Извините, товарищ старший оперуполномоченный, но…

— Вызывайте следователя и «Скорую», мы никуда не денемся.

Антон распахнул дверцу. Пряжкина с закрытыми глазами лежала навзничь в полуметре от передних колес машины. Лицо ее казалось бескровным. Бирюков обхватил пальцами кисть Люсиной руки, чтобы нащупать пульс, и увидел уголок зажатой в кулаке десятирублевой купюры.

Время приближалось к полуночи, когда в кабинете начальника отдела розыска началось оперативное совещание по операции, связанной с кинотеатром «Аврора». Первым выступил следователь прокуратуры, проводивший выяснение обстоятельств автодорожного происшествия.

«Телесных повреждений от наезда автомобилем у потерпевшей Пряжкиной нет. В затылочной части головы имеется незначительная рана, которая могла возникнуть от падения на асфальт. Очевидцы происшествия подтверждают, что Пряжкина упала сама, наезда автомобиля на нее не было. Потерпевшая находилась в состоянии алкогольного опьянения» — так на сухом служебном языке выглядел его доклад.

Начальник отдела повернулся к Бирюкову:

— Как Пряжкина оказалась на остановке «Мотодром» и почему она бросилась именно к вашей машине?

Бирюков поднялся:

— Свидетели, товарищ подполковник, показывают, что у «Мотодрома» Люся высадилась из светло-серой «Волги», которую мы преследовали. «Волга» тотчас умчалась дальше, а Пряжкина стала ловить попутные машины. Ни одна из них не остановилась… — Антон помолчал. — Я склонен считать, что Пряжкиной надо было добраться домой. Живет она у Бугринской рощи.

— Разве водитель «Волги» не мог подвезти Пряжкину до самого дома?

— Видимо, это было не в его интересах.

— Кому принадлежит «Волга»?

— Ревазу Давидовичу Степнадзе.

— Вот как! — Начальник отдела нахмурился. — Побывали у него?

— Конечно. Гараж на замке, а в квартире никого нет. Во всяком случае, на продолжительные наши звонки дверь не открыли. Соседи говорят, что жена Степнадзе живет на даче в Шелковичихе, а он сам — в поездке. По моим предположениям, Реваз Давидович в настоящее время должен быть со своим поездом где-то в районе Ростова…

Начальник отдела взял со стола телеграмму.

— Пока вы занимались кинотеатром, пришло сообщение от Голубева. Послушайте… — И стал читать: — «Ростове-на-Дону Степнадзе с поезда сошел. Полдня ходил по вузам, интересовался работой приемных комиссий, затем исчез. Со слов поездного бригадира, в Омске тяжело заболел брат Степнадзе. Я догнал поезд в Миллерове. Голубев». — Подполковник помолчал. — Отправлена сия депеша в полдень. За это время при современной технике Реваз Давидович не только в Новосибирск, но и во Владивосток мог прилететь…

— Надо, товарищ подполковник, срочно проверить в Омске брата Степнадзе, — быстро сказал Антон.

— Уже проверили. Нет там жителей с такой фамилией. Создается впечатление, что все это заранее организовано.

— Я поручил участковому инспектору дождаться появления кого-либо из супругов Степнадзе и немедленно сообщить об этом нам.

— Хорошо. Послушаем, что скажут другие…

Начались лаконичные сообщения. Бирюков старался не пропустить ни одного мало-мальски значимого факта. Однако фактов почти не было. Цыганка, перехватившая у Широкова билет, оказалась из табора, дожидающегося на речном вокзале утреннюю «Ракету», и пришла в кино от нечего делать. Место, предназначавшееся Широкову, оказалось рядом со Звонковой и Овчинниковым, однако севшая вместо хирурга цыганка не вызвала у них ни малейшего удивления. Всего один раз на протяжении сеанса Звонкова повернулась к соседке и довольно громко спросила: «Вы можете сидеть по-человечески?» Ничего особенного в таком вопросе не было, так как цыганка на самом деле выражала свои эмоции слишком бурно. После кино Овчинников, похоже, со Звонковой поссорился. Оставил ее на автобусной остановке, а сам на такси уехал к центру города. Звонкова села на автобус пятнадцатого маршрута, доехала до своего дома и вошла в подъезд. Вскоре в ее квартире зажегся свет и минут через пятнадцать погас.

Когда сообщения закончились, Антон Бирюков обратился к оперуполномоченным:

— Сипенятин, Деменский у кинотеатра так и не появились?

— Нет, — ответил один из оперуполномоченных.

Начальник отдела посмотрел на Бирюкова:

— Что думаете об этой истории с кинотеатром?

— По-моему, товарищ подполковник, эта история затеяна преступником-дилетантом. Отгадать же, что дилетанту стукнуло в голову, почти невозможно.

— Кого подозреваете?

— Судя по последним фактам, в деле замешаны Степнадзе и Овчинников, но обе кандидатуры вызывают сомнение. Первый слишком откровенно пользуется своей машиной, второй без всякой маскировки идет в кинотеатр… Третьим попадает под подозрение Сипенятин, однако Вася Сивый не дилетант в уголовных делах. Его замыслы можно было бы разгадать, а в данном случае они пока не разгадываются.

— Деменский как?

— Юрий Павлович создает впечатление порядочного человека, запутавшегося в личных отношениях с Холодовой. По-моему, он опрометчиво что-то солгал на первом допросе и сейчас делает глупость за глупостью…

На селекторе возле стола начальника отдела тревожно вспыхнула лампочка. Подполковник нажал клавишу — из динамика раздался громкий голос дежурного по управлению:

— Звонит участковый с улицы Зорге. Супруга Степнадзе подъехала к дому на такси. С нею мужчина. Высокий, лысоватый, в черном костюме нараспашку. Сразу вошли в квартиру, в окнах не гаснет свет. Участковый спрашивает: может, зайти к ним, поинтересоваться?..

Бирюков порывисто подался вперед:

— Не надо, товарищ подполковник! Судя по приметам, с супругой Степнадзе находится Овчинников. Пусть участковый поконтролирует его, насколько это будет возможно.

— А что, если Овчинников — тот самый дилетант? — насупясь, спросил начальник отдела.

— Попробуем поиграть с ним.

— Переиграть не придется?

— Думаю, нет.

— Смотрите…

Подполковник передал дежурному распоряжение. Выключив селектор, быстро спросил Бирюкова:

— Что собой представляет Овчинников?

— Рубаха-парень… и рубаха довольно грязная.

Начальник отдела поднял глаза на Антона:

— Прошлым Степнадзе интересовались?

— Реваз Давидович долгое время работал на Крайнем Севере юрисконсультом…

— Он имеет юридическое образование?

— В анкетах пишет: «Незаконченное высшее», хотя основанием для этого служит всего лишь справка сорокалетней давности, подтверждающая, что студент третьего курса Московского юридического института Степнадзе Р. Д. отпускается на летние каникулы… — Бирюков помолчал. — Выработав на Севере пенсионный стаж, Реваз Давидович обосновался в Новосибирске и заключил договор с одним из совхозов Алма-Атинской области на поставку древесины. Стал как бы уполномоченным представителем этого совхоза в Сибири. Здесь он имел связь с лесоперевалочными предприятиями и выколачивал древесину. Служебные характеристики за этот период работы Степнадзе положительные. Но один момент заслуживает внимания…

— Какой?

— На втором году посредничества Реваза в Томске состоялся крупный судебный процесс, на котором несколько работников лесной промышленности обвинялись во взяточничестве. Рядом с ними на скамье подсудимых находился и Степнадзе. Только он не брал взяток, а давал их. При судебном разбирательстве Реваз Давидович убедительно доказал, что взятки у него вымогали, что действовал он исключительно в интересах совхоза и ни копейки государственных денег себе в карман не положил. В связи с этим Степнадзе был освобожден от уголовной ответственности…

На столе начальника отдела зазвонил телефон. Подполковник ответил. Лицо его сразу стало сосредоточенным, хмурым. Разговор продолжался недолго.

— Постарайтесь, Алексей Алексеевич, пока сохранить это в секрете. Возможно такое?.. Вот и ладно. Спасибо, что сразу сообщили. — Подполковник покосился на часы, медленно опустил телефонную трубку и проговорил: — Только что скончалась Александра Федоровна Холодова…

Глава 11

Адлер встретил Славу Голубева безоблачным небом, синей гладью заштилевшего моря и температурой плюс сорок в тени.

По сведениям Новосибирского резерва проводников, Степнадзе должен был сопровождать восьмой вагон, и Голубев увидел Реваза Давидовича сразу, как только поезд остановился у адлерского перрона. Белоголовый представительный проводник невольно привлекал к себе внимание. Вместе с напарницей — чернобровенькой девчушкой — он услужливо помогал пассажиркам выходить из вагона.

Когда вагон опустел, Степнадзе перебросился несколькими словами с напарницей и легко поднялся в тамбур. Минут через десять он вышел оттуда уже переодетым в легкую тенниску и светлые брюки. Помахивая новеньким черным портфелем с золотистым замком, степенной походкой уверенного в себе человека направился к выходу в город.

Внешне Реваз Давидович выглядел значительно моложе своих лет и держался далеко не как пенсионер, подрабатывающий заурядным проводником в поездах дальнего следования. Убеленный благородной сединой, он скорее походил на преуспевающего руководителя приличной хозяйственной организации.

На остановке такси Реваз Давидович занял очередь. Голубев встревожился. Стоило сейчас Степнадзе сесть в машину — и ищи ветра в поле.

«Придется привлекать частника», — подумал Слава и окинул торопливым взглядом заметно поредевшую с приходом поезда стоянку частных машин.

Со стороны перрона, помахивая на указательном пальце цепочкой с ключом зажигания, к новеньким вишневым «Жигулям» подходил смуглый симпатичный парень. Голубев заторопился к нему, однако парень не дал раскрыть рта:

— С государством не конкурирую.

Голубев достал служебное удостоверение. Парень сразу его понял и открыл дверцу машины. Слава мигом уселся на переднее сиденье. Показал взглядом на Степнадзе:

— Вот того, белоголового, надо не упустить.

— Надо — сделаем, — вставляя ключ зажигания, сказал парень. — Кто такой? Солидный дядя, на доцента похож…

— Доцент и есть…

— Взятки берет?

— Почему ты так решил?

— Чем еще доцент может заинтересовать уголовный розыск? — Парень оказался разговорчивым. — Пожалуй, только какого-нибудь тупаря пристроить за вознаграждение в институт и может. Знаешь, анекдот такой… С бородой, правда, но, как говорится, на злобу… Мужик садится в такси и за собой овцу тащит. Шофер ему: «Куда с бараном лезешь?!» — «С каким бараном? — удивился мужик. — Баран мой в институт поступил, а это — взятка».

Голубев засмеялся. Парень протянул руку:

— Давай знакомиться — Виктор Пашков. Инженером в стройуправлении работаю. — И лукаво подмигнул: — Между прочим, тоже имею отношение к милиции. — Открыв возле руля багажничек, он показал Славе удостоверение дружинника: — Вот, смотри… Так что можешь рассчитывать на мою посильную помощь. Приемами самбо, правда, не владею, но подножку при необходимости твоему доценту подставить могу…

— Спасибо, — улыбнулся Слава.

— Пока не за что, — опять подмигнул Пашков.

В это время к остановке такси подъехала свободная машина с шашечками. Степнадзе быстро протиснулся сквозь толпу, о чем-то пошептался с шофером и один-единственный сел в машину.

Голубев посмотрел на Пашкова:

— Город хорошо знаешь?

— Как свои пять пальцев.

Машины почти одновременно тронулись с места и вырулили на магистраль. Обе враз прибавили ходу. Обочины магистрали были запружены ярко-пестрым загорелым людом.

— Доцент твой приехал деньгами сорить? — спросил Пашков.

— Посмотрим, чем он будет заниматься, — задумчиво проговорил Голубев, стараясь не упустить из виду резво бегущее впереди такси.

— Любители легкой наживы сюда тоже слетаются. Тех, кто шикует деньгами, дурачить ведь легче. Вот думаю, откуда такие паразиты берутся? Не люди, а пауки… — Пашков равнодушно показал кукиш «проголосовавшему» верзиле в коротеньких шортах и продолжил свою мысль дальше: — Присосутся к обществу и тянут соки, пухнут от сытости до тех пор, пока следственные органы не прижмут. Главное, ведь остановиться сами не могут. Болезнь это у них, что ли? Как алкоголизм, скажем, а?..

Голубев не успел ответить. Справа неожиданно открылось бескрайнее синее-пресинее море, а вдоль побережья, среди зелени, вытянулся длинный ряд многоэтажных корпусов. Бегущее впереди такси, подмигнув стоп-огнями, свернуло на обочину.

— К пансионатам направился доцент, — сказал Пашков и повернул руль вправо.

Дальше начались сплошные загадки. Степнадзе вышел из машины, обогнул роскошную клумбу и по затененной аллее зашагал к пансионату. Шел спокойно, помахивая в такт шагам новеньким черным портфелем. Оставленное Ревазом Давидовичем такси медленно покатило по асфальту, тянущемуся прямой лентой вдоль ажурных пансионатных оград.

Слава повернулся к Пашкову:

— Подождешь меня?..

— Пошли вместе, — неожиданно предложил тот.

В просматривающемся сквозь широкие высоченные окна пустующем вестибюле пансионата Реваз Давидович радостно встретился с дежурным вахтером — грузным стариком с пышными прокуренными усами. Они даже обнялись, похлопали друг друга по плечам, затем уселись рядышком в плетеные кресла возле вахтерского стола. Степнадзе, вытащив из портфеля пухлый книжный том в светло-зеленом переплете, широким жестом вручил его усачу. Вахтер расплылся в улыбке, погладил обложку, перелистнул несколько страниц и благодарно приложил ладонь к сердцу. После того, будто взамен, тоже передал Ревазу Давидовичу книгу, которую Степнадзе, не глядя, сунул в портфель. Разговаривали они не дольше десяти минут. Степнадзе поднялся. Вахтер любезно проводил его до дверей, вернулся на прежнее место и с интересом склонился над книгой. Реваз Давидович размеренным шагом пошел к пляжу.

Пашков взял Голубева за рукав:

— Мне этот усатый дедуся немного знаком. Может, поинтересоваться книгообменом, а?..

— Давай, — согласился Голубев. — Я тем временем пройдусь за «доцентом». Если разойдемся, встреча у машины.

— Лады.

Несмотря на конец августа, устеленный лежаками галечный пляж был густо забит отдыхающими. Заштилевшее море у берега кишело пловцами и разноголосо гомонило. Реваз Давидович, словно кого-то отыскивая, медленно шагал вдоль взморья.

В самом конце пляжа, на отшибе от основной массы отдыхающих, под самодельным тентом из простыни на колышках лежала ничком раздобревшая не в меру женщина. Рядом уткнулась в книжку очкастенькая девушка со школьными бантиками в косичках. Возле них Степнадзе остановился, посмотрел на море. Чуть подумав, достал из портфеля газету, расстелил ее на гальке и стал раздеваться. Затем улыбнулся девушке, вроде бы о чем-то спросил. Девушка как будто обрадовалась неожиданному собеседнику, захлопнула книгу. В разговор тут же вмешалась женщина. Она легла на бок и улыбнулась Ревазу Давидовичу. Потом женщина и Степнадзе вдруг поднялись и, напряженно ступая босыми ногами по галечным камешкам, пошли к морю.

Голубев подсел к девушке. У ее ног лежал учебник русского языка. Словно начиная банальное знакомство, Слава с улыбочкой спросил:

— Грызете науку?

Девушка заинтересованно блеснула очками:

— Через два дня последний экзамен. В Сухумский пединститут поступаю.

— Из Сухуми в Адлер приехали учить?

— Мама здесь в пансионате отдыхает.

— И папа тоже?

— Какой папа? — удивилась девушка.

Голубев кивнул в сторону взморья:

— Тот, что с мамой ушел купаться.

— Это такой же мне папа, как вы. Отдыхающий.

— Знакомый?

— Первый раз вижу.

— Он что-то интересное вам рассказывал…

Девушка пожала худенькими плечами:

— Просто поболтали от скуки. Оказывается, у него родственник заведует кафедрой в Сухумском институте, куда я поступаю. Само собой, мама заинтересовалась. Она страшно боится, что завалю последний экзамен.

— Вдруг правда завалите?

Девушка сердито блеснула очками:

— Типун вам на язык. В аттестате у меня по русскому твердая пятерка. Понимаете?

— Что ж тогда мама волнуется?

— Спросите ее. Вбила себе в голову, что без протекции мне в институт не поступить, и точка.

От пансионата показался Пашков. Голубев взглянул на Реваза Давидовича. Тот беседовал с женщиной и, похоже, вовсе не собирался купаться. Слава пожелал девушке «ни пуха ни пера», получил в ответ традиционное «к черту», улыбнулся и зашагал навстречу Пашкову.

— Докладываю о выполнении оперативного задания, — шутливо заговорил Пашков. — «Доцент» привез вахтеру сборник «Богова делянка». Взамен взял «Зарубежный детектив».

— И все?

— На словах — все, а в душу дьявол заглянет.

— И знакомство с вахтером не помогло?

— Знакомство такое… Прошлой зимой мы капремонт пансионата делали, а этот дедуля как надсмотрщик за нами по пятам ходил. — Пашков огляделся. — Где доцент?..

Голубев кивнул на взморье. Степнадзе все-таки надумал искупаться. Минут через пять он вышел на берег и вместе с женщиной, которая даже не ступила в море, вернулся к тенту. Прежде чем расстаться, Реваз Давидович вроде бы подарил женщине визитную карточку и зашагал дальше вдоль пляжа.

Пашков наморщил лоб:

— Вахтер говорит, что доцент здесь часто появляется. И всякий раз привозит книги, как говорится, повышенного спроса.

— Куда он пошел? Пляж-то кончается…

— Там на берегу тянутся пляжи других пансионатов.

— Перегоняй машину. Я за ним, — быстро сказал Слава.

Остаток дня Степнадзе провел в книжных магазинах. Он, казалось, знал в Адлере каждую дверь, над которой висела вывеска «Книги». Голубев и Пашков, попеременно заходя следом за Ревазом Давидовичем, приметили лишь то, что Степнадзе везде имел знакомых продавцов, как правило, женщин.

До отправления поезда Адлер — Новосибирск оставалось ровно пятьдесят минут. На вокзальном перроне толклись отъезжающие. Приближался сентябрь, и курортники, будто захваченные непогодой птицы, густо потянулись с южных пляжей к насиженным гнездовьям. Билет на обратную дорогу Голубев заказал заранее через линейный отдел транспортной милиции. Торопиться было некуда, поэтому Слава предложил Пашкову перекусить за компанию в вокзальном буфете. Пашков согласился и, помахивая на указательном пальце цепочкой с ключом зажигания, направился с Голубевым к вокзалу. Неожиданно навстречу им, чуть не волоча по асфальту громадную хозяйственную сумку, словно сорвался с места пухленький невысокий мужчина в широченных брюках.

— Тарас Тарасыч! — зажав цепочку в кулак, воскликнул Пашков.

— Здоров, Витек… — Мужчина с облегчением бросил сумку на асфальт. — Слушай… Есть у тебя на вокзале знакомые? Два билета позарез до Новосибирска надо. Дуся моя в очереди, но там… как сельдей в бочке…

— Чего ты в Сибирь собрался? — удивленно спросил Пашков.

— Акселерат наш в институт по конкурсу не прорвался. Сегодня телеграмму получили… В какой-то электротехнический, пишет, теперь документы сдал, там, дескать, недобор студентов, а посему и дураков принимают.

— Решил проверить, так ли это?

— Ты ж знаешь мою Дусю, расплакалась: «Поехали выручать сынулю». Пришлось срочно оформлять отпуск. — Мужчина ладонью смахнул со лба пот. — Витек, у тебя весь город знакомый, помоги уехать…

Пашков вопросительно посмотрел на Голубева:

— Нельзя через твоих коллег купить билеты? Это Тарас Тарасович Ярко — лучший прораб нашего стройуправления. Он тебе может в дороге крепко пригодиться…

— Как пить дать пригожусь! — живо подхватил Тарас Тарасович и носком ботинка ткнул в распухший бок хозяйственной сумки. — Дуся на дорогу такой вкуснятиной запаслась — пальчики оближешь!

Глава 12

С билетами оказалось не такое уж безнадежное дело. Свободные места в поезде имелись с избытком, и при посредничестве сотрудника отдела линейной милиции Голубев через воинскую кассу, где почти не было очереди, быстро раздобыл чете Ярко места в одном купе с собою, в том самом восьмом вагоне, который сопровождал Степнадзе. Обрадованный до восторга, Тарас Тарасович познакомил Славу со своей Евдокией Ниловной — худенькой женщиной с воспаленными от слез глазами. Четвертым попутчиком по купе оказался высокий, как каланча, молодой парень Костя.

В вагоне еще толкались провожающие, а Тарас Тарасович уже вытащил из утрамбованной сумки завернутую в целлофановый пакет курицу и принялся с хрустом разламывать ее на части.

— Подождал бы, пока люди усядутся, — с упреком сказала Евдокия Ниловна.

— Мы ж все уселись, — буркнул Тарас Тарасович.

— Посадка еще не кончилась.

— Ну и что? Пока она кончится — с голоду умрешь.

Евдокия Ниловна расстроенно вздохнула и вышла из купе. Тарас Тарасович, посмотрев ей вслед, сочувственно сказал:

— За сына переживает… — И сразу предложил: — Перекусим, ребятки, пока суд да дело. После ресторанские, может, горяченькое по вагонам понесут, а пока курочку похрумкаем.

Голубев с Костей согласились.

— Я вот что Дусе толкую… — продолжил разговор Тарас Тарасович. — Чего мы в этот… электротехнический заявимся? Чего скажем в защиту своего сына? Коль так случилось, что у нашего акселерата ума не хватает, то и делать ему нечего в институте. Пусть в ГПТУ поступает. Кормят там хорошо, одевают бесплатно. Пусть, если не на инженера, так на каменщика выучится. Я сам, ребятки, с подсобного рабочего начинал, а теперь вот, как Володя Высоцкий в своей песенке пел, прорабом стал. До министра, правда, не дорасту, но на хлеб с маслом всегда заработаю…

— В какой институт ваш сын хотел поступить? — спросил Слава.

— В Сибстрин. Как и я, намеревался строителем стать, да, видно, кишка тонка. Строитель — специальность нынче престижная, а посему в мозгах надо извилины иметь, чтобы в конкурсе на экзаменах не затерли…

Поезд незаметно отправился. В вагоне постепенно утихла посадочная суматоха. Неожиданно в купе заглянула Евдокия Ниловна.

— Тарасик, выйди на минуточку… — ласково обратилась она к мужу.

Тарас Тарасович недовольно засопел, кое-как выбрался из-за столика и вышел в коридор вагона. Вернулся он скоро. Втиснувшись на прежнее место, насупленно принялся обгладывать куриную ножку.

— Неприятность?.. — поинтересовался Голубев.

— Да ну ее! Совсем рехнулась… — буркнул в ответ Тарас Тарасович. И, помолчав, быстро заговорил: — Вот вы спросите в адлерском СМУ: «Кто такой Ярко?» Первым делом скажут: «Любитель хорошо покушать». — «А как работает?» — спросите. «Лучшего прораба не сыщешь». Вот кто такой Тарас Тарасович Ярко! Поняли, ребятки? Лицо Земли изменяю, честным трудом деньги зарабатываю, а Дуся сейчас в тамбуре шепчет: «Давай пятьсот рублей отдадим белоголовому проводнику». У него, видите ли, проректор НЭТИ, куда наш акселерат документы сдал, закадычный друг. На рыбалку вместе ездят. Да я, ребятки, с самим замминистра, было дело, чуть не полную шаланду кефали наловил! Что ж мне дурных денег ни один чудак не подает?..

Голубев спросил:

— На взятку проводник намекает?

Тарас Тарасович нахмурился.

— Ни на что он не намекает. Дуся сама хочет деньги навязать. Ей, видишь ли, ради сынули полтысячи выкинуть ничего не стоит.

Весь вечер Голубеву не давали покоя родственник Реваза Давидовича в Сухумском пединституте и друг-проректор из НЭТИ. «Что такое?.. — размышлял Слава. — Ординарное совпадение или поставленное на широкую ногу взяточничество?»

Рано утром поезд прибыл в Ростов-на-Дону. Стараясь не попадаться Ревазу Давидовичу на глаза, Голубев вышел из вагона. Только что начавшийся день был таким свежим и солнечным, что о вчерашних заботах не хотелось думать. В киоске «Союзпечати» Слава купил пахнущий типографской краской номер областной газеты «Молот» и зашагал к своему вагону. Отправление поезда задерживалось. Из переговоров проводниц, скучающих с развернутыми красными флажками, можно было понять, что у какого-то вагона лопнул какой-то приводной ремень и его сейчас меняют.

На перрон вышел попутчик по купе Костя. Голубев остановился с ним. Неподалеку Степнадзе разговаривал с бригадиром поезда. К ним подошел дежурный по вокзалу и подал Ревазу Давидовичу похожий на телеграмму листок бумаги. Степнадзе быстро прочитал, нахмурился и заговорил с бригадиром. Тот, заглянув в листок, утвердительно кивнул. Реваз Давидович сразу поднялся в вагон. Вскоре он вышел оттуда одетым точно так, как в Адлере. В руке его был все тот же черный портфель…

На какой-то миг Голубев замешкался, однако времени для размышлений не оставалось. Слава отдал удивленному Косте только что купленную газету и скороговоркой выпалил:

— Если отстану, скажи проводнице, чтобы место мое не занимала. Я догоню поезд.

Костя проводил Голубева недоуменным взглядом.

* * *

…Степнадзе размашисто шел от железнодорожного вокзала к центру города. Он ни разу не оглянулся, не выдал беспокойства ни малейшим жестом или взглядом. Так мог вести себя только человек с чистой совестью, и Голубев досадливо подумал, что понапрасну убивает время.

Слава увлекся невеселыми размышлениями и на какое-то время вдруг потерял Реваза Давидовича из виду. Заметил его возле старинного кирпичного здания с золотистой вывеской Ростовского университета. Степнадзе разговаривал с моложавой высокой женщиной. При этом он обворожительно улыбался и так же, как в Адлере, походил теперь не на скромного проводника, а на преуспевающего руководителя приличной хозяйственной организации.

Неожиданно Степнадзе вытащил из портфеля роскошный сувенирный блокнот и под диктовку женщины стал что-то записывать. Когда он кончил писать, женщина достала из сумочки записную книжку — тоже вроде бы хотела сделать какую-то запись. Однако Реваз Давидович тут же протянул ей похожий на визитную карточку крохотный листок бумаги. Женщина с благодарной улыбкой положила листок в сумочку. Степнадзе раскланялся и вальяжно зашагал от университета в обратную сторону.

На Ворошиловском проспекте он сел в троллейбус. Через несколько остановок вышел из него, дождался автобуса и доехал до железнодорожного института.

«Ориентируется в Ростове как рыба в воде», — подумал Голубев, входя следом за Ревазом Давидовичем в серое, заполненное абитуриентами здание. Но в институте Слава замешкался, и Степнадзе вдруг исчез.

Голубев торопливо обошел почти все коридорные закутки, где шушукались абитуриенты, заглянул по разным этажам в несколько аудиторий, в приемную комиссию, но Реваза Давидовича нигде не было. Расстроенный от своей оплошности Слава вышел из института. Недалеко от входа на зелененькой скамеечке сидел чубатый парень и созерцательно изучал толпу у автобусной остановки. Слава подошел к нему, спросил:

— Слушай, товарищ, не видел только что представительного седого мужчину с черным портфелем?

— Седого? С черным портфелем?.. Слушай, не видел.

— А если серьезно?

— Если серьезно… Минуту назад укатил на такси. — Парень показал рукой вправо вдоль улицы: — Вон в ту сторону…

Голубев устало опустился на скамейку.

Остаток дня он провел в разъездах по многолюдному Ростову. Побывал во всех институтах, филиалах заочного обучения и даже в техникумах, но Степнадзе так и не отыскал. От бесплодных поисков Слава устал смертельно. Оставалось выбирать один из двух вариантов: либо лететь в Новосибирск и через пять часов быть дома, либо догонять адлерский поезд и маяться в нем больше трех суток.

Ростовский аэропорт, несмотря на регулярные рейсы воздушных лайнеров, был заполнен пассажирами. Узнав от дежурного милиции, что адлерский можно даже обогнать на «кукурузнике», отлетающем через час до Миллерова, Голубев выбрал этот вариант. Пока дежурный оформлял проездные документы, Слава вышел из вокзала и от нечего делать стал рассматривать гудящие до звона в ушах самолеты. Из радиодинамика послышался голос диктора: «Заканчивается посадка на рейс шестьдесят один двадцать девять Ростов — Челябинск — Новосибирск».

Вскоре на взлетную полосу вырулил красавец ТУ-134. Самолет прогрел турбины, стремительно разогнался и взмыл в темнеющее южное небо. Провожая взглядом удаляющуюся точку, Голубев не предполагал, что как раз на борту рейса 6129 устало откинулся в кресле интересующий его седой человек с черным портфелем.

Глава 13

Утро выдалось под стать настроению Бирюкова: пасмурное, с мелким, по-осеннему нудным дождем. Однако к восьми часам, когда Антон появился в уголовном розыске, сизые облака проплыли над городом и засияло августовское солнце.

После разговора с участковым инспектором с улицы Зорге, которому было поручено дождаться появления дома кого-либо из супругов Степнадзе, Антон несколько повеселел. Как выяснилось, у жены Реваза Давидовича действительно «гостил» Овчинников. Ушел от нее в три часа ночи сильно рассерженным, остановил запоздавшую попутную машину и уговорил шофера подвезти его до улицы Челюскинцев. Из дома до сих пор не выходил. Видимо, отсыпается. Не появлялась из своей квартиры и супруга Степнадзе.

Бирюков зашел к дежурному по управлению, где концентрировалась вся информация, и поинтересовался состоянием Люси Пряжкиной.

— Находится под контролем врачей. Травма неопасная, но допрашивать пока не разрешают. У нее наступила алкогольная депрессия, — сказал дежурный. — Скоро пройдет.

— Надо проследить, быть может, попытаются установить с ней контакт.

— Врачи предупреждены.

Бирюков взял сводку дорожных происшествий за прошедшие сутки. После лаконичного сообщения о Пряжкиной почти сразу на глаза попалась фамилия Степнадзе и номер его машины: 31-42 НСУ. «Задержан ГАИ за превышение скорости при выезде с площади Сибиряков-Гвардейцев в 20 ч. 25 м. местного времени», — прочитал Антон и тотчас отметил, что происшествие с Пряжкиной произошло чуть ли не одновременно с задержанием «Волги». Значит, водитель высадил Люсю на остановке Мотодром и хотел как можно скорее умчаться от высаженной пассажирки. Бирюков созвонился с дежурным ГАИ. Тот сообщил довольно любопытное: оказывается, за рулем находился сам владелец машины.

— Это не ошибка? — нахмурясь, спросил Антон.

— Никак нет, — ответил дежурный. — Коля-маленький передал нам водительское удостоверение… «Степнадзе Реваз Давидович» — черным по белому в нем написано.

— Что за Коля?

— Инженер Полозов — один из активных наших общественников.

— Какое право имеет этот общественник забирать у водителей удостоверение?

— Так получилось… — дежурный замялся. — Собственно, могу через полчасика прислать Полозова к вам для объяснения.

— Пусть удостоверение Степнадзе привезет, — сказал Бирюков. — А если «Волга» тридцать один — сорок два НСУ появится на улицах города, немедленно сообщите мне. Ясно?

— Так точно.

Антон попросил дежурного по управлению направить служебную машину за Деменским и, написав на листке адрес Юрия Павловича, хмуро пошел в свой кабинет.

Коля-маленький, как называл Полозова дежурный отделения ГАИ, оказался ростом под потолок. Он передал Антону водительское удостоверение Реваза Давидовича и густым басом стал рассказывать о том, как задержал «Волгу» с госномером 31-42 НСУ. Произошло это так, как и предполагал Бирюков. Полозов неторопливо ехал в своем «Москвиче». В начале улицы Сибиряков-Гвардейцев, сразу после светофора, на повышенной скорости его обогнала светло-серая «Волга». Общественный инспектор Полозов решил предупредить водителя и прибавил скорость. Стрелка спидометра показала 90 километров, но «Волга» продолжала уходить. У остановки Мотодром она высадила худенькую женщину в джинсах и рванулась дальше еще стремительней. Тогда Полозов нажал «на всю железку» и в конце улицы Сибиряков-Гвардейцев догнал-таки «Волгу». Поначалу хотел ограничиться предупреждением, но, поскольку у Степнадзе в техталоне уже имелось два прокола за нарушения, пригласил его в местное отделение ГАИ, чтобы там провели с нарушителем соответствующую беседу. Степнадзе против такой «карательной» меры не возражал, однако в ГАИ не заехал, и его водительское удостоверение осталось у Полозова.

Антон разложил на столе несколько фотографий и попросил узнать, который из сфотографированных Степнадзе. Полозов неуверенно показал на Реваза Давидовича.

— Кажется, вот этот.

— Почему «кажется»? — спросил Антон.

Полозов смущенно пробасил:

— Признаться, к лицу не приглядывался. Водитель был в железнодорожной форме, представительный немолодой дядя… Не мог же он нагло чужое удостоверение мне подсунуть.

Когда Полозов ушел, Бирюков внимательно присмотрелся к фотографии Реваза Давидовича в водительском удостоверении. Фотография была не меньше как десятилетней давности, и Степнадзе выглядел на ней довольно молодо.

Коротко звякнул телефон. Антон быстро ответил и сразу услышал торопливый голос хирурга Широкова:

— Товарищ Бирюков, только что в клинику звонил мужчина, назвавшийся Деменским. Интересовался здоровьем Холодовой.

Антон поднялся со стула.

— С кем он говорил?

— Со мной.

— Что ему ответили, Алексей Алексеевич?

— Как просил подполковник, пришлось сказать, что Холодова будет жить.

— Правильно сказали. Голос мужчины не похож на тот, который приглашал вас в кинотеатр «Аврора»?

— Нисколько.

Не успел Бирюков обдумать сообщение хирурга — заурчал аппарат внутреннего коммутатора.

— Антон Игнатьевич, на горизонте Сипенятин! — бодро доложил дежурный. — Только что по «ноль-два» один из наших доброжелателей сообщил, что Вася прячется у своей мамаши. Поискать, дескать, его хорошенько там надо…

— Откуда ему известно, что мы разыскиваем Сипенятина?

— Говорит, видел, как Вася скрытно прошмыгнул к матери. Отсюда заподозрил что-то нечистое…

— Как фамилия этого доброжелателя?

— Фамилию назвать уклонился. «Ну вас, — говорит, — по судам после затаскаете» — и сразу повесил трубку.

Бирюков нахмурился:

— Не нравятся мне «доброжелатели», которые скрывают свои фамилии.

— Этот вроде бы искренне говорил.

— Машина с Деменским еще не появилась?

— Пока нет.

— Возьмите шофера на связь. Где он застрял?

— Один момент, — дежурный заскрипел диском УКВ. Послышались шипение, треск, невнятный разговор, затем отчетливый голос дежурного в трубку Антону: — Машина стоит у городского агентства Аэрофлота. Деменский уже минут десять звонит по автомату.

Бирюков категорично сказал:

— Передайте шоферу, чтобы срочно вез Деменского ко мне.

Не отключаясь от коммутатора, дежурный заговорил по УКВ с шофером служебной машины:

— Яременко! Слышишь, Яременко?.. Хватит Деменскому названивать. Приглашай его в машину, приглашай! Одним моментом к капитану Бирюкову. Моментом!..

Антон протянул руку к телефону городской сети и набрал номер начальника шестого отделения милиции.

— Ильиных слушает, — после первого же звонка раздалось скороговоркой в трубке.

— Здравствуй, Юрий Васильевич. Бирюков говорит.

— Привет, Антон Игнатьич!

— Как жизнь?

— В трудах и заботах. Тебя, наверное, Сипенятин интересует?

— Угадал.

— По просьбе Голубева я лично сам этим вопросом занимался. Вася Сивый на улице Кожевникова у Марии Анисимовны давно не появляется.

— Так вот, Юрий Васильевич… Поступил сигнал, что Вася все-таки там. Надо еще раз проверить.

— Уже надеваю фуражку.

— Спасибо за оперативность.

Минут через пять в кабинет вошел Деменский. Очень осторожно сел на предложенный Антоном стул и напряженно замер, словно перед объективом фотоаппарата.

— Куда вы так долго звонили? — неожиданно спросил Бирюков.

— В десять часов мне надо быть на заводе. Уже девять. Хотел предупредить начальство, что задержусь.

— Предупредили?

— Не успел дозвониться — шофер поторопил.

— А хирургу Широкову?..

— Хирургу дозвонился. Широков меня обнадежил, что Саня поправится. Это правда?

— Широков — врач, ему виднее.

Лицо Юрия Петровича порозовело.

— Прошлый раз я до безумия был ошарашен случившимся. Думал, что вся ответственность за смерть Сани, если она умрет, обрушится на мои плечи. Поэтому путал элементарные вещи, отрицал очевидное. Короче, вел себя трус трусом. На самом же деле наши отношения с Холодовой не такие, как я прошлый раз наговорил… Несмотря на развод, между нами не было вражды. Кстати, я только теперь понял, насколько дорога для меня Саня. Как только она выпишется из больницы, мы немедленно сойдемся, снова оформим брак через загс… — Деменский вдруг достал из кармана новенькое золотое кольцо. — Вот я уже для загса припас…

— Значит, в Челябинск вы летали к Холодовой? — спросил Антон.

— Да, но не застал ее там. Накануне я звонил Сане по телефону. Предложил ей забыть прошлое и переехать ко мне. Саня обрадовалась. Сказала, что проведает Сережку и прилетит в Новосибирск. Я предупредил, что если появится в Новосибирске раньше меня, то ключ от квартиры может взять у соседки Ксении Макаровны.

— Неувязка получается, Юрий Павлович, — сказал Деменскому Бирюков. — Вы прилетели из Челябинска в Новосибирск двадцать первого августа утром. Холодова в это время находилась в вашей квартире — она ночевала там. Стоило вам нажать кнопку звонка и…

— Ксения Макаровна не видела, как Саня в квартиру входила. Старушка сказала мне, что ключ у Овчинникова.

— Но вам Зарванцев ведь рассказывал… — начал было Антон, однако Деменский не дал договорить:

— Каюсь, когда узнал от Зарванцева, что Саня пришла в «Орбиту» с Овчинниковым, одурел от ревности и вместо того, чтобы вернуться домой, сломя голову бросился искать Овчинникова.

— Что вы заказывали Ревазу Давидовичу Степнадзе в Адлере?

Юрий Павлович густо покраснел и ответил так быстро, как будто заранее подготовился к такому вопросу:

— Солгал прошлый раз, конечно, не фрукты заказывал. Саня при телефонном разговоре попросила достать четыре мотка серо-голубого королевского мохера. Хотела Сережке свитер связать. Вот этот мохер я и заказал Ревазу Давидовичу. Специально звонил ему по междугородной из Свердловска.

Бирюков попросил Деменского рассказать о Ревазе Давидовиче подробнее. Деменский заговорил откровеннее, чем в прошлую беседу, но к предыдущим своим показаниям ровным счетом ничего не добавил. Так же скупо охарактеризовал он и Люсю Пряжкину. «Отличный мастер мужских причесок, иногда позирует Зарванцеву, любит выпить. Угощал ли ее коньяком? Да, угощал. Хотел, чтобы Люся выпытала у Зарванцева правду о встрече Овчинникова с Саней. Знакома ли Пряжкина с Ревазом Давидовичем? Кажется, нет, не знакома».

Деменский виновато посмотрел на Антона:

— Поверьте, что на этот раз я не лгу.

— Верю и хочу, чтобы вы так же откровенно рассказали о взаимоотношениях Холодовой со Степнадзе. Только ли книги их связывали?

Лицо Деменского передернулось:

— Мне известно лишь о книгах, но… Всякий раз, когда от Степнадзе приходило письмо, Саню прямо в жар бросало.

— Что это за письма были?

— Очень лаконичные и корректные, обычно с просьбой прислать ту или иную книгу. И я, честно признаться, до сих пор не могу понять, почему Саня их так боялась.

— Она не скрывала от вас этих писем?

— Никогда.

— Почему бы вам не поинтересоваться, что пугает вашу жену?

— Интересовался. Саня по характеру очень общительная и открытая, но каждый раз, когда заходил разговор о Степнадзе или об отце Сережки, она болезненно замыкалась. Однажды, потеряв над собой контроль, я высказал предположение, что Реваз Давидович является Сережкиным отцом. Саня побледнела и заявила, мол, если я такой фантазер, то нам лучше разойтись. Больше на эту тему мы не разговаривали. Поверьте, это чистая правда.

— Об Овчинникове ничего не добавите? — после некоторого молчания спросил Антон.

Деменский пожал плечами:

— Овчинников есть Овчинников.

— Какие у него отношения с супругой Степнадзе?

— С Ниной? Никаких.

— Уверены?

— Стопроцентно. Нина, знаете, из той породы красивых женщин, которые прямо-таки инстинктом выбирают себе обеспеченных мужей. Она никогда не рискнет потерять доверие Реваза Давидовича. Это во-первых… — Юрий Павлович сделал паузу. — Во-вторых, если бы между Ниной и Анатолием что-то было, Анатолий давно бы похвастал.

— Он, кажется, увлечен младшей сестрой Нины?..

На лице Юрия Павловича появилась ироническая усмешка:

— Фрося Звонкова — доверчивая простушка. Готова влюбиться в первого, кто пообещает взять ее замуж. Но это не от испорченности, а от возраста. Как-никак Фросе уже под тридцать.

Зазвонил внутренний телефон. Дежурный по управлению сообщил, что начальник шестого отделения милиции капитан Ильиных просит срочно приехать к Сипенятиной.

— Что у него? — спросил Бирюков.

— Говорит, дело серьезное.

Подписывая Деменскому повестку, Антон подумал: «Отчего успокоился Деменский? От сообщения Широкова, что Холодова поправится, или ему стало известно, что Сани уже нет в живых?»

Глава 14

Представив Бирюкову хозяйку квартиры, Ильиных попросил ее:

— Мария Анисимовна, расскажите все старшему оперуполномоченному уголовного розыска.

Пожилая женщина, сцепив в пальцах натруженные руки, взглянула на Антона с близоруким прищуром и невесело заговорила. Оказывается, вчерашним вечером сын действительно заходил к ней в девятом часу. Предложил денег, но Мария Анисимовна отказалась от «подачки». Сын очень торопился и быстренько ушел из дому. После него, часа через два, приехала бывшая соседка. Только-только разговорились с ней, заглянул неизвестный мужчина. Спросил каких-то Птечкиных или Чечкиных. Мария Анисимовна ответила, что не знает таких. Тогда мужчина попросил воды. Выпив полстакана, поблагодарил и ушел. А бывшая соседка осталась ночевать.

— Каким образом Василий поставил в нишу ту сумочку, не могу сообразить. Сегодняшним утром ее увидела, — невесело закончила свой рассказ Сипенятина.

— Какую сумочку? — спросил Бирюков.

Ильиных живо поднялся.

— Пошли, покажу.

В узком коридорчике прихожей он включил свет и отдернул цветастую занавеску с глубокой ниши в стене. Там, у самого порожка, на полу, стояла черная дамская сумка. На ее лакированных боках даже при электрическом свете можно было разглядеть густые отпечатки пальцев и несколько продолговатых пятен, вроде бы оставленных смоченной в одеколоне или спирте ваткой. Антон открыл сумку — она была забита мотками серо-голубого мохера в яркой импортной упаковке. Пройдя в комнату, Антон осторожно вытряхнул содержимое сумки на стол. Кроме четырех мотков королевского мохера, в ней оказалась новенькая косметичка с косметикой, ключ на брелоке, пустой почтовый конверт, надписанный Холодову Федору Федоровичу, проживающему в городе Алексине Тульской области, и паспорт на имя Холодовой Александры Федоровны.

— Видимо, отцу писала, — сказал Ильиных, показывая на конверт.

— Вероятно, — согласился Бирюков и повернулся к Сипенятиной. — Значит, не видели, когда сын поставил сумку в нишу?

Мария Анисимовна развела руками:

— Сама дверь открывала. Как помнится, без сумки Василий входил. Или не приметила я — глаза никудышные стали.

— Из старых дружков сына в последние дни у вас никого не было?

— Ломаю вот голову. Так, никто, похоже, не заходил.

— А что за бывшая соседка у вас ночевала?

— На улице Петухова мы рядом жили. Фросей ее зовут, фамилия Звонкова. Очень милая девушка, заботливая. Так хорошо сдружились, как мать с ласковой дочерью.

— В какое время Фрося приехала?

Сипенятина, прищурясь, посмотрела на тикающие часы:

— Где-то близко к одиннадцати.

— Что ее так поздно привело к вам?

— Говорит, пришла из кино, стала ложиться спать, вдруг телефонный звонок. И как будто голос Василия сказал, что я сильно захворала, просила ее приехать. Фрося по простоте душевной поверила и, не глядя на ночь, примчалась.

— Не она ли сумку в забывчивости оставила? — на всякий случай решил проверить Антон.

— Не было при ней никакой сумки. Фрося, как увидела, что я здорова, прямо от двери мне на шею бросилась.

— Как тот мужчина выглядел, который вслед за Фросей заходил?

— Представительный, с портфелем… Очки темные, отблескивают. Я еще подумала: неужто он в них ночью видит? В таких очках только на солнце глядеть.

— Одет как?

— Серый железнодорожный пиджак, а фуражка… будто летчицкая, с крылышками.

— У железнодорожников на фуражках тоже крылышки, — сказал Антон.

— Не разбираюсь я в форменных одеждах.

— Фрося не говорила с ним?

— Она даже не видела его. — Мария Анисимоана тревожно покосилась на Ильиных и тут же опять перевела взгляд на Бирюкова. — Неладное что-то с Фросей творится. Только мужчина стукнул в дверь, она лицом изменилась: «Миленькая, не открывайте! Это за мной». — «Чего ты, касатка?» — спрашиваю. «Ой, вы ничего не знаете!» Открываю — мужчина в темных очках! Признаться, у самой екнуло сердце. А он вежливо поговорил, выпил водицы я откланялся. Возвращаюсь в комнату — Фрося из-за оконной портьеры выглядывает, белее белого лицом. Кое-как успокоила ее, утром сели чай пить, завела разговор о какой-то женщине, которую с третьего этажа сбросили. «Вот и мне, Анисимовна, наверняка скоро такое будет, — говорит. — Ой, что творится на белом свете, что творится!» С тем и на работу убежала. Ничегошеньки я не поняла.

— В комнату мужчина, значит, не входил?

— Нет. Всего с полминуты постоял в прихожей, пока стакан воды из кухни вынесла.

— А вы, Мария Анисимовна, старшую сестру Фроси Звонковой знаете?

— Когда рядом с Фросей жили, видела. Представительная женщина, строгая. У Фроси что на уме, то и на языке, — а старшая — с секретом.

Через полчаса, проведя необходимые формальности, связанные с изъятием дамской сумки, Бирюков и капитан Ильиных вышли из квартиры Сипенятиной. Пригласив Ильиных в свою машину, Антон показал ему фотографию Пряжкиной:

— Эта девочка состояла на учете в инспекции по делам несовершеннолетних?

Капитан Ильиных поправил фуражку и утвердительно кивнул:

— Помаялись мы с ней. Шестнадцать лет Люсе было, когда сотрудники ее приметили. Бросила школу, нигде не работала. Вызываю как-то, предлагаю устроиться на завод ученицей или в профтехучилище. Люся смерила меня равнодушно-туманным взглядом и спрашивает: «Зачем это?» — «Чтобы получить специальность и работать», — говорю. «А зачем работать?» — «Чтобы вкусно есть, прилично одеваться. Разве тебе не хочется этого?» Усмехнулась: «Еду и одежду мне принесут мужчины». Понял, что за девочка Люся Пряжкина была? Чего ты вдруг ею заинтересовался?

— Впуталась она, по всей вероятности, в неприглядную историю.

— Люся сама кого хочешь может впутать…

Разговор прервал загудевший зуммер установленной в машине рации. Бирюков взял трубку. Сквозь эфирный треск из динамика послышался хрипловатый голос дежурного по управлению:

— Антон Игнатьевич?.. У меня на телефоне начальник Тогучинского линейного отдела транспортной милиции. По нашей ориентировке задержан Сипенятин. Приехал в Тогучин на первой утренней электричке из Новосибирска. При проверке документов пытался бежать, три тысячи денег имеет…

— Срочно Сипенятина к нам! — почти прокричал в трубку Антон. — Поняли меня?..

— Вас понял, — подтвердил дежурный.

— По квартире Степнадзе какие новости?

— Никаких. Хозяин так и не появился. На улице Челюскинцев кое-что есть… Овчинников побывал в подъезде дома, где живет Зарванцев. Вышел оттуда с газетным свертком. Сейчас находится в своей квартире.

— На улицу Челюскинцев, — выключив рацию, быстро сказал шоферу Бирюков и повернулся к Ильиных: — Тебя по пути высадим.

Глава 15

Квартира Овчинникова находилась на втором этаже. Бирюков резко надавил кнопку звонка и долго ее не отпускал. За дверью послышался приближающийся баритон:

Червону руту не шукай вечерами,

Ты у мэнэ едина, тильки ты…

Дверь, щелкнув замком, мгновенно распахнулась на всю ширину, и в проеме возникла монументальная фигура Анатолия Николаевича в протертых на коленках спортивных брюках и в майке-безрукавке.

— Шеф?.. — Крупное лицо Овчинникова вначале нахмурилось, но тут же улыбчиво расплылось. — Заходи. Гостем будешь, поллитру принесешь — хозяином станешь!

В стандартной, скромно обставленной двухкомнатной квартире никого не было. Посередине комнаты на полу лежала полупустая пачка «Беломора», на ней — коробок спичек, а под окном возле наполовину выкрашенной отопительный батареи стоял котелок с торчащей из него ручкой малярной кисти. Овчинников, не переставая улыбаться, спросил:

— Ты, шеф, наверное, пришел проверить: не сбежал ли я?.. Зря волнуешься. Отпускные мои все до копейки кончились, а без денег далеко не разбежишься…

— Деньги — дело наживное, — тоже улыбнулся Бирюков.

— Старая мудрость! Правда, я в последнее время стараюсь их не наживать.

— Это почему же?

— Да, понимаешь, когда деньги есть, появляется столько разных идей, что голова кругом идет. А когда презренные бумажки в кармане не шелестят, только одна идея: где бы достать на бутылку. Сегодня, например, сходил к Алику Зарванцеву, хотел перехватить десятку до получки. Тот отказал. Пришлось у него взять кисть, и вот малярничаю в доме, как заправский художник. Завтра голова болеть не будет, на опохмелку искать не надо…

Анатолий Николаевич безмятежно улыбался, но внутренне все-таки нервничал, многословил безостановочно, словно хотел увести беседу в сторону. Бирюков умышленно молчал, рассчитывая, что темпераментный, но далеко не изворотливый умом Овчинников сам заговорит о том, что в данный момент его тревожит. Так оно и вышло. Уже через несколько минут Анатолий Николаевич, будто оправдываясь, усмехнулся:

— Про Холодову, шеф, наверное, опять пытать пришел? Клянусь, всю правду о Сане рассказал.

— Всю ли?..

— Не веришь?.. Думаешь, финты кручу? Или что-то новое угрозыск разузнал?

— Анатолий Николаевич, расскажите о вчерашнем вечере, начиная с того, как купили билеты в кинотеатр «Аврора», и кончая тем, как вернулись домой.

Овчинников ногой придвинул к себе лежащую на полу пачку «Беломора» со спичками и достал папиросу…

В середине прошедшего дня к Овчинникову заехал на своем «Запорожце» Алик Зарванцев и пригласил к себе домой попозировать для какого-то срочного заказа. Часов в пять к Алику заявилась Люся Пряжкина. Предложила на восемь часов билеты в «Аврору» на «Есению». Алик, занятый срочной работой, сам идти в кино отказался, но по просьбе Овчинникова купил у Люси два билета. Пряжкина, сказав, что ей надо продать еще один билет, быстро ушла. Около шести вечера ушел от Зарванцева и Овчинников. Забежав домой, переоделся — и к Звонковой.

Дальнейшее в основном Антону Бирюкову было известно, однако он не стал перебивать или торопить Анатолия Николаевича. Тот довольно правдиво досказал до того момента, как, поссорившись после кино со Звонковой, которая просила проводить ее, сел в такси. И замолчал.

— Почему не проводили Фросю Звонкову? — спросил Антон.

— Что я, мальчик ей? Ближний свет — на Затулу мотаться!

— Значит, сели в такси… Дальше что?

— Ничего, шеф. — Овчинников принялся сосредоточенно рассматривать спичечный коробок. — Сунул таксисту три рубля и с шиком укатил домой.

Это была ложь.

Бирюков, сделав вид, что поверил в рассказанное, начал издалека:

— Вы старшую сестру Звонковой знаете?

— Нину?.. Давно знаю. С той поры, когда футбол гонял, а она со стадиона не вылазила.

— Расскажите о ней подробнее.

— С женской логикой баба. Анекдот такой есть, про женскую логику…

Антон посмотрел на часы:

— Для анекдотов, Анатолий Николаевич, у нас времени нет.

Овчинников опустил глаза:

— А так мне нечего особенно о Нине рассказывать. Когда с ней познакомился, вокруг меня козырные девочки крутились. Правда, маленько подружил с Ниной. Вижу, она принца ищет. А какой я принц?.. Я, скорее, нищий. Познакомил ее с Аликом Зарванцевым. Тот влюбился в Нину по уши, но тоже в принцы не вышел. Отфутболила Нина Алика и за его дядю замуж выскочила, за Реваза Давидовича.

— Что это она такого старого мужа выбрала?

— У каждого свой вкус, сказал индус… — хохотнув, ответил Овчинников, однако быстро посерьезнел. — Нина — баба практичная. Работала официанткой в ресторане. Образования особого у нее нет, эрудиции тоже кот наплакал. Прикинула мозгой: разве настоящий принц на такую клюнет? А Реваз — старик богатый, десяток лет проскрипит и коньки отбросит. Наследников близких у Реваза нет, так что Нина в один прекрасный миг становится полноправной владелицей и четырехкомнатной кооперативной квартиры, и роскошной двухэтажной дачи, и новенькой «Волги». Да денег еще на сберкнижке у старика черт знает сколько! Вот такая, шеф, логика…

— Это ваши предположения?

— Конечно, мои, — с гордостью сказал Овчинников.

— А что по этому поводу говорит Зарванцев?

— Ничего. Алик слюнтяй. Когда Нина такой финт у него под носом выкинула, он запил с горя. Вот мировое время было! Помню, как сойдемся… — Овчинников вроде от удовольствия зажмурил глаза, но тут же спохватился: — Теперь, правда, Алик успокоился — в упор Нину не видит.

— Они не встречаются?

— Нет.

— А вы где вчера Нину встретили?

Овчинников, будто схваченный врасплох воришка, тревожно забегал глазами:

— Честно, шеф, не могу понять, зачем меня Нина вчера к себе заманила. Дело было так… К Фросе Звонковой я за час до кино приехал. Там Нина сидит — сестренку проведать явилась. Узнала, что у меня пара билетов на «Есению», хвалится: «А я в оперный, Толян, сегодня пойду». И глазки строит. Прикинул: видать, скучновато со стариком живется. Знаешь, есть такая присказка: молодой жене лучше стрела в бок, чем старый муж под боком… Тут Фрося в кухню шмыгнула переодеваться. Я к Ниночке: дескать, могу у оперного на такси встретить. Она шепчет: «Сама об этом хотела попросить. Боюсь ночью одна до Затулы ехать». Кино с Фросей я, конечно, отсидел, ну а дальше… На такси — и к оперному. Рановато туда прибыл. Думаю, забегу к Алику — его квартира-то рядом. Позвонил — Алика дома нет. Походил вдоль проспекта, покурил — время подошло. Остановил такси, подруливаю к театру — принцесса выплывает… Прикатили к ней домой. Ставит бутылку коньяка. Выпили по первой, закусили… — Овчинников иронично хмыкнул. — И тут, шеф, началась сплошная комедия. Только я губы выпятил, чтоб Ниночку в щеку чмокнуть, а она, не поверишь, наотмашь меня по морде! Аж искры в глазах вспыхнули — баба здоровая. Вот, думаю, артистка из погорелого театра! Последнюю пятерку ради нее на такси промотал, а она изображает… Вгорячах три стопки коньяка подряд оприходовал…

— Можно покороче, Анатолий Николаевич? — попросил Бирюков.

— Сейчас, шеф конец будет… В общем, после четвертой стопки я опять сунулся к Нине, а она глаза на лоб и палец к губам: «Тише! Кто-то дверь пытается открыть». Вот, думаю, запоролся в ледоход! Прикидываю: я не Карлсон, чтобы из многоэтажки упорхнуть, придется грудью дверь штурмовать… А Нина белее стены сделалась, шепчет: «Подожди, Толян. Дверь на защелке, не откроется. Попозже тебя выпущу». Я тоже шепотом: «Любовник, что ли, скребется? — «Какой любовник? Реваз, кажется, раньше времени из поездки вернулся. Будет теперь мне на орехи — замучил старик проверками». Вот так, шеф, и просидели мы с Ниной почти до трех часов ночи.

— Дверь действительно пытались открыть?

— Черт ее знает. Может, Нине показалось.

— Сами не слышали?

— Что услышишь после бутылки коньяка? Приятный звон… — Овчинников от одной папиросы прикурил другую. — Понимаешь, шеф, Нина мне вчера такую штуку сообщила: Реваз вернулся из прошлой поездки заметно выпивши и психованным. Не он ли чего с Саней Холодовой набедокурил, а?.. Алик Зарванцев сегодня кое-что рассказал…

— Что именно?

— Саня-то, оказывается, с балкона свалилась. Вот я тебе и подсказываю мысль. Реваз — шустрый старикан…

— С Ревазом Давидовичем мы разберемся, но прежде надо разобраться с вами, — глядя Овчинникову в глаза, сказал Антон. — Почему вы прошлый раз утверждали, что отчалили от Новосибирска на Обское море двадцать первого августа утром?

— Потому, что так и было.

— Не было так, Анатолий Николаевич. Двадцать первого вы почти до часу дня ждали в домоуправлении свежую почту и ушли оттуда после того, как получили письмо.

Овчинников поморщился. Отведя взгляд в сторону, виновато заговорил:

— Каюсь, шеф, соврал, не думая о последствиях. В домоуправлении перехватил письмо из вытрезвителя, чтобы оно к начальству не попало.

— Значит, когда из Новосибирска отчалили?

— Двадцать первого после обеда.

— Где предыдущие две ночи провели?

Овчинников неожиданно расхохотался:

— Сдаюсь, шеф! Припер ты меня к стенке. У Люси Пряжкиной ночевал. Конечно, мог бы честно об этом сразу сказать, но постыдился.

— А о Звонковой рассказать не постыдились?

— Фрося Звонкова порядочная бабенка, красивая… А Люся кто?.. Не совсем же у меня глаза обмороженные. Тоже иногда стыдно бывает.

В коридоре заверещал звонок. Овчинников прошел к двери и впустил шофера служебной машины, который протянул Бирюкову записку.

«По рации передали, что вас срочно разыскивает Звонкова. Хочет сообщить что-то важное. Очень нервничает, звонит по телефону-автомату из своего магазина», — прочитал Антон и, щелкнув шариковой ручкой, быстро написал: «Привезите Звонкову в угрозыск».

После этого вернул записку шоферу. Тот, не проронив ни слова, вышел из квартиры. Глядя ему вслед, Овчинников тревожно спросил:

— Что, шеф, случилось?

— Служебные дела, — ответил Бирюков. — Значит, говорите, стыдно за свои поступки бывает?

Овчинников усмехнулся:

— Конечно. Трезвый проклинаю себя, но как только выпью — тянет на подвиги, хоть плачь. К врачам обращался. Толкуют, болезнь такая есть… Забыл, как по медицине называется. Страсть к бродяжничеству, в общем.

— Вы в домоуправлении на машинке что-нибудь печатали? — внезапно спросил Антон.

Крупные навыкате глаза Овчинникова стали еще крупнее. Несколько секунд он смотрел на Антона, не мигая, словно не мог сообразить, о чем его спрашивают. Затем, спохватившись, заговорил:

— Лично я к домоуправленческой машинке ни малейшего отношения не имею. Бухгалтерша на ней печатает, иногда жильцы забегают, чтобы… — И неожиданно воскликнул: — Шеф! Реваз себе визитные карточки печатал.

— Визитные карточки?..

— Точно! В поездках у Реваза много новых знакомых появляется, вот он, как дворянин, обзавелся визитками. С месяц назад это было. Мы с Аликом Зарванцевым выпивали после работы в домоуправлении, а Реваз Давидович весь вечер на машинке хлопал.

Глава 16

Фрося Звонкова очень робко вошла в кабинет к Бирюкову. Стараясь не помять платье, осторожно присела на стул и, не глядя Антону в глаза, вздохнула:

— Они вчера так внезапно ко мне нагрянули, что не успела вам позвонить. Потом вообще началось ужасное, всю ночь сегодня не спала…

— Давайте по порядку, — спокойно сказал Бирюков. — Кто «они»?

— Как кто?.. — удивилась Звонкова. — Нина и Анатолий, разумеется. Сначала Нина на своей «Волге» прикатила. Ласковая, разговорчивая. Пока сестрицу слушала, Овчинников тут как тут! «Пошли, Фрося, на восемь часов «Есению» смотреть». Я и так напуганная была, а тут совсем скисла. Весь фильм сама не своя сидела, а справа еще какая-то ужасная цыганка безостановочно локтем в бок толкала. Не помню, как конца дождалась. Первый раз в жизни попросила Анатолия проводить меня домой, но он хитрить начал, мол, у матери приступ инфаркта, надо срочно в аптеку за лекарством заехать. Мне совсем тошно стало. Наверняка, думаю, догадался, что я рассказала уголовному розыску… Вообще, Анатолий изменился, какой-то неискренний стал, чего-то крутит… — Фрося помолчала. — А вечером, только спать собралась, звонок. Сердце оборвалось. Снимаю трубку — голос Васи Сипенятина: «Привет, зазноба! С Марией Анисимовной плохо, очень просит тебя приехать, посидеть с ней ночь». Ну, думаю, у всех мамы заболели…

— Уверены, что это Сипенятин звонил?

— Кроме Васи, никто из знакомых меня зазнобой не называет.

Бирюков показал сумку Холодовой:

— Это не вы у Марии Анисимовны оставили?

— Ой, нет! Первый раз вижу. Ворованная, да?

— Почему так думаете?

— Мария Анисимовна говорила, что Вася домой забегал. Наверняка ему там нужно было что-то спрятать.

— Значит, Васина работа?

— Конечно!

На протяжении всего разговора Фрося Звонкова вела себя так непосредственно, что невольно хотелось верить в ее искренность. И все-таки на душе Антона скребли кошки. Загадочная возня вокруг кинотеатра «Аврора» и странный звонок Сипенятина переплетались в такой клубок, распутать который, казалось, невозможно. Настроение несколько приподнялось, когда дежурный сообщил, что в угрозыск доставлен задержанный в Тогучине Сипенятин.

— Как же вы не побоялись в одиннадцать часов ночи отправиться к Марии Анисимовне? — спросил Бирюков у Звонковой.

— Дома одной еще страшнее было. Потому и заночевала у бывшей соседки. Она мне прямо как мать родная…

Все объяснимо, все логично было в показаниях Фроси. Не заметив ни в голосе, ни в выражении ее лица оттенка фальши, Антон сказал:

— Сейчас я допрошу Сипенятина. Вы подождите, пожалуйста. Возможно, придется что-то уточнить.

— Если надо, конечно, подожду, — с готовностью ответила Звонкова.

Проводив Фросю в соседний кабинет, Антон вызвал на предварительный допрос Сипенятина. В сопровождении конвойного сержанта Вася вошел, по привычке заложив руки за спину и понуро опустив голову с белыми, словно льняными, волосами. На его приплюснутом широком носу и на круглом подбородке коричневыми полосами запеклись свежие ссадины.

— Что у вас с лицом? — спросил Бирюков.

— На бровях учился ходить.

— Почему при проверке документов бежать пытались?

— Так, по дурацкой привычке сорвался, а лейтенант сразу подножку. Претензий не имею, в спорте дело ясное: кто — кого… — Сипенятин исподлобья уставился на Бирюкова. — Вообще-то, гражданин капитан, заявляю протест в знак несправедливости. Я на полном законном основании возвращался к месту жительства и работы. За что взяли?

Антон встретился с Сипенятиным взглядом:

— Давайте разберемся без суеты. Чем занимались в Новосибирске?

Васин взгляд вильнул в сторону:

— Приезжал старушку мать проведать. Случайно старые кореши подвернулись, загулял с ними по-черному.

— Фамилии и адреса их назовите.

Сипенятин набычился:

— Корешей закладывать не буду, гражданин начальник.

— Дело ваше, — равнодушно сказал Бирюков и, стараясь выяснить причастность Сипенятина к делу Холодовой, стал задавать вопросы.

Понаторевший в диалогах со следователями, Вася отвечал лаконично, но с такой апатией, как будто ему до чертиков опостылело все на свете. Свою причастность к Холодовой он, конечно, отрицал полностью. Когда Антон перешел к конкретным уточнениям, апатия с Васиного лица стала исчезать, а в голубых, по-детски наивных глазах то и дело мелькало недоумение. С любопытством рассматривая предъявленные для опознания фотографии, Вася вдруг ткнул толстым пальцем в фотоснимок Деменского:

— Вот этого кореша, кажись, знаю.

— Как с ним познакомились? — спросил Бирюков.

Сипенятин слово в слово повторил показания Юрия Павловича, относящиеся к покупке «Распятого Христа», затем, помолчав, добавил, что 21 августа вечером приходил к Деменскому домой, чтобы получить от него пятерку, однако, несмотря на многократные звонки, дверь не открыли, хотя в квартире кто-то находился.

— Показалось, баба крикнула, а ей рот заткнули, — после некоторого молчания вдруг добавил Вася.

— Показалось или действительно слышали? — уточнил Антон.

— Вроде бы слышал.

— Долго у двери стояли?

— У меня часов нет, чтобы время определять.

— Ориентировочно скажите… Минуту, две?..

— Полторы, — съязвил Сипенятин.

— Крик не повторился?

— Как умерли все в квартире.

— Где вы взяли «Распятие Христа»?

Сипенятин ответил с такой готовностью, словно только этого вопроса и дожидался:

— Бабка в наследство оставила полный сундук икон разных да книжек церковных. Мать рассказывала, страшно богомольная старуха была.

— Куда книги дели?

— Продал на толкучке. — Вася ухмыльнулся. — Чудики из рук выхватывали.

— За какую цену?

— Вкруговую по червонцу штуку продавал.

— А за сколько Библию продали?

— Говорю, вкруговую толкал.

— Не помните, кто у вас купил Библию?

Вася снисходительно хмыкнул:

— Вот даешь, начальник… У меня голова не Дом Советов, чтобы все помнить.

— На иконах и книгах вашей бабушки имелась надпись: «Собственность Дарьи Сипенятиной», — вроде бы между прочим сказал Антон.

— Бабка, как «Отче наш», грамоту знала.

— А на «Распятии Христа» такой надписи нет…

Вася недоуменно наморщил лоб и запоздало спохватился:

— Христос — не бабкина икона. Это я объясню тебе, гражданин начальник… В Тогучинском районе, где мне прописали жить, имеется деревня Высокая Грива. Мы там молочно-товарную ферму строили. Короче, одной богомольной старушенции машину дров подбросил. В знак благодарности она Христа подарила.

Бирюков укоризненно посмотрел в наивные Васины глаза:

— Полтора месяца назад вас еще не было в Тогучинском районе.

— Выходит, что-то я спутал. — Сипенятин отвернулся к окну. — Случалось, знакомые кореши мне иконки подбрасывали, чтобы продать. Закладывать их не буду.

— Где вы взяли три тысячи, которые при задержании у вас обнаружены?

Вася заметно сник, однако тут же принялся сочинять байку. По его словам выходило, что деньги дал какой-то грузин для передачи одному врачу, чтобы тот не лечил какую-то женщину, упавшую с третьего этажа. Байка походила на детский лепет. В ней не упоминалось ни одной фамилии, но все, что касалось встречи Сипенятина с врачом, совпадало с рассказом хирурга Широкова.

— Как фамилия того грузина? — спросил Антон.

— Я чо, паспорт у него проверял? — усмехнулся Вася. — В железнодорожном ресторане случайно познакомились, втихаря бутылек раздавили…

— И он вам три тысячи вручил?

— А чо?.. Видать, прижало пахана. Годов ему уже немало, а за мокруху, как известно, может не уложиться в рамки жизни.

Бирюков открыл сейф и выставил на стол сумку Холодовой:

— Вот это мы изъяли из квартиры вашей матери…

— Чо-о-о?.. — ошарашенно протянул Сипенятин и поднялся со стула. — Дайте посмотреть!

Антон предупреждающе поднял руку:

— На сумке уже есть отпечатки ваших пальцев. Чтобы не тянуть время, скажу: женщина, которой принадлежит эта сумка, скончалась.

Вася скрежетнул зубами:

— Да он чо, умом рехнулся, щипач колотый?! — И уставился Антону в глаза. — Гражданин капитан, скажи, кто подбросил сумку? Я собственными руками ему пасть порву!

— Зачем вы в тот вечер Фросю Звонкову к своей матери вызвали? — вместо ответа спросил Антон.

Почти минуту, туго соображая, Сипенятин сидел остолбенело. Наконец, сглотнув слюну, криво усмехнулся:

— На пушку берешь, начальник?

— Могу провести очную ставку с Фросей, но прежде давайте выясним: каким образом на сумке появились отпечатки ваших пальцев?

Губастое круглое лицо Васи расплылось в беззаботной улыбке:

— По халатности… Не стану темнить — сумка эта мне знакома. Двадцать первого августа нужда прижала, что опохмелиться не на что. Вышел помышковать к железнодорожному вокзалу. Адлерский поезд прибыл. Вижу, шикарная дамочка в розовом платье ротик разинула, кого-то ждет. Возле нее чемодан красный стоит, на ней — эта сумка. Прохожу рядом, роняю носовой платок, нагибаюсь… Дамочка — пасть до ушей: «Держите вора!» Ясное дело, пришлось когти рвать, а сумку оставить…

— Значит, с Холодовой познакомились на железнодорожном вокзале? — быстро спросил Антон.

Вася усмехнулся:

— На гоп-стоп не бери, капитан. Никакой гражданки Холодовой я не знаю. Зови Фроську, увидишь, как она юлой закрутится.

Звонкова вошла в кабинет настолько растерянной, что Бирюков в душе невольно пожалел ее. Проведя необходимые при очной ставке формальности, Антон зачитал содержание телефонного разговора из показаний Звонковой и сразу же задал вопрос:

— Подтверждаете свои показания?

— Подтверждаю, — еле слышно ответила Фрося.

Бирюков повернулся к Сипенятину:

— Что вы скажете по этому поводу?

— Никому я не звонил, гражданин капитан! И никакой сумки у матери-старушки не оставлял! Зачем мне ее там оставлять? Не круглый же я идиот! Поверь, начальник…

Фрося, словно моля у Сипенятина пощады, заискивающе проговорила:

— При мне к Марии Анисимовне заходил мужчина, может, это он оставил…

Сипенятин резанул Звонкову уничижительным взглядом и подался всем корпусом к Бирюкову:

— Не верь Фроське, капитан! Темнит зазноба!

— Это правда, — поддержал Звонкову Антон. — Мужчина представительный, с портфелем, в темных очках.

На какой-то миг Сипенятин растерялся:

— Не знаю такого…

Позвонил эксперт-криминалист Дымокуров:

— Антон Игнатьевич, вам занести окончательный результат исследования дамской сумочки?

— Чуть попозже, Аркадий Иванович. Сейчас вкратце скажите, что там интересного?

— Отпечатки рубцевых пальцев идентичны тем, что остались на балконной двери в квартире Деменского. Пятна — это остатки испарившегося разбавителя масляных красок. Можно предположить, им выборочно уничтожена часть отпечатков.

— Спасибо, Аркадий Иванович.

Антон положил телефонную трубку и посмотрел на Сипенятина. Вася, видимо, стараясь угадать содержание только что состоявшегося разговора, даже открыл рот. Заметив на себе взгляд Бирюкова, он резко дернул головой в сторону Звонковой:

— Мужик, что приходил к мамаше, гадом стать, из Фроськиной компании…

— Вася! — вскрикнула Звонкова. — Зачем свою вину на других сваливаешь? Тебя все равно посадят…

Сипенятин, побагровев, выставил кукиш:

— Вот такую дулю видала?! Пока меня посадят, всю вашу кодлу за решетку устрою! И футболиста-дурака твоего, и Нинкиного овцебыка заложу, как самый последний фраер! — Налившиеся кровью глаза Сипенятина угрожающе сощурились. — Передай, зазноба, им мои слова: станут еще топить, как слепых котят, заложу!

Фрося уткнулась лицом в ладони, плечи ее мелко затряслись. Бирюков вызвал конвоира. Сипенятин развязно поднялся, завел руки за спину и зашагал к двери. Уже из коридора послышался его разухабистый голос:

Мне дамы пятки целовали, как шальные…

Глава 17

Следующим утром, ровно в девять, к Бирюкову в кабинет вошел высокий пожилой мужчина с четырьмя рядами орденских планок на офицерском мундире без погон. Остановившись у порога, он тихим, уставшим голосом, видимо, по укоренившейся за время службы в армии привычке сказал:

— Федор Федорович Холодов, майор в отставке. Разрешите?..

— Проходите, Федор Федорович. — Антон поднялся из-за стола и, выйдя навстречу мужчине, протянул руку. — Старший оперуполномоченный уголовного розыска Бирюков. Извините, что назначил встречу так рано. Понимаю, вам сейчас не до бесед, но обстоятельства заставляют…

Холодов, тяжело вздохнув, промолчал.

— Дежурный мне сказал, что вы остановились у Деменского… — вновь заговорил Антон.

— Да, сотрудники милиции помогли нам отыскать квартиру Юрия Павловича. — Холодов потер отечные мешки под воспаленными от бессонницы глазами. — Вчера поздно вечером из аэропорта мы с матерью сразу в УВД приехали, попросили, чтобы нам показали Саню… С матерью стало плохо, ночью два раза вызывали «Скорую помощь». Юра ошеломлен. Говорит, накануне беседовал с хирургом, тот обещал выздоровление…

— Деменскому об этом не говорили сознательно, — сказал Антон и, чуть помолчав, добавил: — Не хотели прежде времени расстраивать его.

Холодов прикрыл глаза:

— Вероятно, нам придется задержаться здесь. Похороны назначены на завтра, на три часа дня. Не знаю, как мы с женой перенесем все это… — Помолчав, взглянул на Антона. — Плохие мы с ней жильцы, оба сердечники. Сережу, по всей вероятности, придется оставить у Юрия Павловича, Юра усыновить его хочет.

— Вы верите Деменскому?

— Вполне. Юра — золотой человек. В его семейной неурядице виновата Саня, хотя она наша дочь.

— Расскажите о ней.

— Саня родилась под несчастливой звездой… — Холодов двумя пальцами крепко сдавил переносицу. — Сначала у нее погиб жених, с которым она дружила три года. Уже подали заявление в загс, приготовились к свадьбе, а всего за сутки до регистрации парень попал в автомобильную катастрофу. Памятью о несостоявшейся свадьбе у Сани остался Сережа…

— Деменский об этом знает? — спросил Бирюков.

— Нет. Саня не любила вспоминать… Об отце Сережи я рассказал Юрию Павловичу сегодня утром. Юра был поражен. Оказывается, Саня придумывала всяческие нелепицы. Она не умела лгать, и подобные сочинения только унижали ее в Юриных глазах.

— Фамилию Степнадзе вы не слышали от дочери?

Холодов болезненно поморщился:

— Степнадзе — тоже печальная страница в жизни Сани. Лет десять назад, когда мы еще жили в Омске, Саня приняла заведование книжным магазином. Не знаю, как могло так получиться, но в первую же ревизию произошла недостача в две с половиной тысячи рублей. Можно сказать, исчез полный контейнер книг — это не шуточное дело. И вот каким-то образом на горизонте появился Степнадзе. Он предложил Сане деньги, чтобы погасить недостачу, и уговорил ревизора «замять» дело. Не берусь судить, чего больше было в этом жесте: великодушия или подлости. Скорее второго, потому что Степнадзе за свою, с позволения сказать, услугу поставил перед Саней альтернативу: либо выйти за него замуж, либо расплачиваться дефицитными книгами. Замужество Саня отклонила… Представляете, в какую многолетнюю кабалу она попала?

— Это было сделано, не советуясь с вами?

— Да. Нам с матерью Саня поведала эту печальную историю лишь после того, когда полностью рассчиталась со Степнадзе.

— О последнем периоде жизни Сани вам что-нибудь известно? — Антон чуть помолчал. — Дело в том, Федор Федорович, что перед самым происшествием Саня начала писать заявление прокурору и не дописала его…

Холодов, достав носовой платок, вытер вспотевший лоб:

— Последний год у нее, кажется, все наладилось. Сережа жил у нас. Саня часто писала письма, посылки со сладостями и одеждой присылала. На прошлой неделе получили от нее телеграмму, что выезжает к нам в отпуск, и вот… вчера пришла другая, срочная телеграмма — из уголовного розыска.

— Что могло так внезапно привести Саню в Новосибирск?

— Мы с Юрием Павловичем всю сегодняшнюю ночь думали над этим вопросом, — убирая платок в карман, медленно проговорил Холодов. — Вероятно, сказалась неуравновешенность Сани. Когда у нее разладилась жизнь с Юрой, она не находила себе места. Несколько раз вот так же внезапно прилетала из Челябинска к нам, то вдруг брала отпуск и зимой отправлялась на юг, то совсем почти собралась уехать по договору на Обский Север, в Надым. Словом, металась, вроде предчувствовала беду и хотела от нее убежать, но… так и не убежала…

— Деменский на Саню не жаловался? — спросил Бирюков.

— Никогда. И Саня на него тоже.

Разговор продлился около часа.

Когда Холодов, ссутулясь, вышел из кабинета, у Антона было такое состояние, словно этот сдержанный, убитый горем человек передал ему всю полноту своей неутешной боли.

В десять утра позвонил начальник отдела и попросил зайти с материалами дознания. По хмурому лицу подполковника Бирюков понял, что тот чем-то озабочен.

— Что нового по делу Холодовой? — сразу спросил подполковник.

— Нового много… — Антон открыл принесенную с собой папку. — Но, к сожалению, пока все вертится вокруг да около.

— Какие сведения по Степнадзе?

Антон достал из папки две телеграммы и передал их подполковнику:

— Из Ростова Степнадзе вылетел рейсом шестьдесят один двадцать девять до Омска с пересадкой в Челябинске. Челябинск подтверждает компостировку билета на Омск.

— Получается, что в Новосибирске Реваз Давидович не был, когда Пряжкина на его «Волге» каталась?

— Если верить аэропортовским документам — нет.

— Вы что, не верите им? — пристально изучая телеграммы, спросил подполковник.

— Верю, однако хочу основательно перепроверить. Сегодня прибывает адлерский поезд. Посмотрим, приедет ли с ним Степнадзе.

— Допустим, не приедет…

— Объявим розыск.

— Да-а, — возвращая телеграммы, хмуро сказал начальник отдела. — Что показывает Пряжкина?

— Ровным счетом ничего. Говорит, доехала до остановки «Мотодром» со случайным частником, там приняла нашу машину за такси и хотела остановить, чтобы доехать до дому.

— У кинотеатра «Аврора» что делала?

— Проверяла, с кем Овчинников «любовь крутит».

— Из больницы ее не выпустили?

— Врачи опасаются осложнений, хотят еще суток двое подержать под присмотром.

— Какое у вас впечатление о Холодовой? Как ее поведение расцениваете?

Бирюков задумался.

— Многое зависит от характера. Судя по всему, Холодова отличалась неуравновешенностью.

— Только что мне звонил прокурор. Упрекает, что медленно ведем розыск.

— У нас в запасе еще трое законных суток.

Глава 18

Светло-серая «Волга» с номером 31-42 НСУ подкатила к Новосибирску-Главному за десять минут до того, как вокзальный диктор объявил о прибытии пассажирского поезда Адлер — Новосибирск, и Антон Бирюков впервые увидел Нину Степнадзе. Это была высокая, чуть располневшая дама, примерно лет тридцати пяти, с замысловато накрученной золотистой прической. Брючный костюм подчеркивал ее эффектную фигуру. Оглядев «Волгу» со всех сторон, она взяла с заднего сиденья книгу, взглянула на блеснувшие золотом наручные часики и, сев на водительское место, позевывая, занялась чтением.

Проехавшая мимо «Волги» машина ГАИ остановилась в тени под виадуком. За ее рулем Антон узнал пухлощекого лейтенанта, который первым появился на месте происшествия с Пряжкиной у остановки «Мотодром», а на заднем сиденье сутулился общественный автоинспектор Полозов.

Электровоз, замедляя ход, поравнялся с вокзалом. Наметив на глазок место, где остановится восьмой вагон, Бирюков, стараясь не толкать встречающих, загипнотизированно уставившихся в вагонные окна, стал пробираться сквозь толпу. Неожиданно он плечо в плечо столкнулся с Деменским, тоже пробирающимся к восьмому вагону. Юрий Павлович, узнав Бирюкова, оторопел.

— Реваза Давидовича встречаете? — быстро спросил Антон.

— Д-да, — заикнулся Деменский. — Хочу поговорить с ним… Знаете о том, что… Саня умерла?

— Я многое знаю и встречаться сейчас со Степнадзе не советую.

Глаза Юрия Павловича внезапно сощурились:

— Мне Реваз Давидович расскажет откровеннее, чем уголовному розыску.

— Ничего он вам не расскажет, — сухо проговорил Антон. — Доверьте это дело нам.

— Пожалуйста, — с явным раздражением ответил Деменский и скрылся в толпе встречающих.

Бирюков еще издали увидел в тамбуре восьмого вагона представительную фигуру Степнадзе. Реваз Давидович был в сером форменном пиджаке и в фуражке с железнодорожной эмблемой-крылышками. Едва поезд остановился, Степнадзе, откинув тамбурную площадку, тщательно стал вытирать поручни.

Слава Голубев соскочил на перрон чуть ли не первым и сквозь плотный строй встречающих направился к Бирюкову. Поняв его намерение, Антон отошел в сторону, где можно было поговорить без свидетелей.

— Почему не вижу цветов и не слышу оркестра? — невесело пошутил Слава.

— Оркестр готовится хоронить Холодову, — хмуро ответил Антон.

— Умерла Саня?

— Позапрошлой ночью. Давай коротко: как потерял Степнадзе?

Высадка пассажиров продолжалась минут двадцать. За это время Голубев успел рассказать Бирюкову адлерские и ростовские похождения Реваза Давидовича, закончив тем, как упущенный им в Ростове Степнадзе восемь часов назад встретил поезд в Омске и вот прикатил с ним в Новосибирск.

— Где он пропадал двое с половиной суток? — спросил Бирюков.

— Вроде бы, в Омске у брата.

— Фамилию этого брата не узнал?

— Нет. Вообще старался Ревазу Давидовичу на глаза не попадаться. — Голубев огляделся. — В какой из новосибирских гостиниц можно найти два места? Я познакомился с Тарасом Тарасовичем Ярко — прорабом из Адлера и с его женой Евдокией Ниловной. Приехали устраивать в НЭТИ своего сына. Степнадзе пообещал им протекцию в институте, а я ляпнул, что посодействую с гостиницей. Сейчас ждут меня у остановки такси.

— Поезжай в гостиницу «Обь», там довольно часто свободные места бывают. Как устроишь попутчиков, съезди в НЭТИ. — Антон легонько подтолкнул Славу в плечо. — Беги. Твои попутчики могут оказать нам неоценимую услугу.

Степнадзе с портфелем вышел на перрон, подошел к цветочницам, купил роскошный букет гладиолусов и направился к выходу в город. Когда он подошел к «Волге», Нина радостно выглянула из машины. Реваз Давидович с улыбкой протянул ей цветы. Затем поставил на заднее сиденье в машине портфель и грузно сел рядом с водительским местом. «Волга» вырулила со стоянки на проезжую часть асфальтированной дороги, уходящей от вокзала на подъем, легко пошла в гору.

В ту же минуту возле Бирюкова остановилась скрывавшаяся в тени виадука машина ГАИ. Антон мигом устроился рядом с сидящим за рулем пухлощеким лейтенантом и обернулся к Полозову:

— Узнали железнодорожника?

— Тот, который отдал мне водительское удостоверение Степнадзе, кажется, был худощавей и моложе, — басом ответил общественный автоинспектор.

Не успела машина ГАИ тронуться с места, как легко идущая «Волга» почти на средине подъема внезапно остановилась.

— Подождем, — коротко сказал лейтенанту Бирюков.

Мигнув ярко-красными стоп-сигналами, «Волга» сдала назад и дернулась на тормозах. Опять тревожно замигали стоп-сигналы, и опять торможение. Степнадзе вышел из машины, поднял капот и склонился над мотором. С другой стороны к нему присоединилась Нина. Прошло несколько минут.

— Подъедем. — Антон снова обернулся к Полозову: — Вы из машины не показывайтесь, чтобы супруги Степнадзе вас не видели.

Поравнявшись с «Волгой», лейтенант притормозил и обратился к Ревазу Давидовичу:

— В чем дело, отец? Почему останавливаемся, где не положено? Правила дорожного движения плохо знаем?

— У меня, как видите, поднят капот, — живо откликнулся Степнадзе. — Искра, понимаете, исчезла, что ли… — И для убедительности показал лейтенанту снятую с двигателя свечу.

Лейтенант, а за ним и Бирюков подошли к «Волге». Увидев руки Степнадзе, Антон насторожился — кожа на пальцах Реваза Давидовича была сизоватая, со струпьями. Именно такие пальцы могли оставить те изуродованные отпечатки, которые эксперт-криминалист обнаружил на недопитой бутылке коньяка и на балконной двери квартиры Деменского.

— Разрешите ваше водительское удостоверение, — сказал Бирюков.

Реваз Давидович спокойно достал из нагрудного кармана форменного пиджака новенькие корочки, заботливо обклеенные прозрачной целлофановой пленкой. Заглянув в них, Бирюков спросил:

— В прошлом году купили машину?

— Машина, дорогой, у меня пять лет.

— Почему только год назад получили права на вождение?

— Так вышло, — уклончиво ответил Степнадзе.

Бирюкову показалось, что застигнутый врасплох Реваз Давидович сказал первую пришедшую на ум фразу. Однако Антон не высказал по этому поводу неудовольствия. С видом человека, которому надоело заниматься служебными обязанностями, он возвратил Ревазу Давидовичу удостоверение и равнодушно посоветовал лейтенанту:

— Посмотри, что у них с машиной.

Лейтенант проверил свечу и карбюратор, склонился над топливным насосом. На его лице появилась ироническая улыбка:

— Автомобиль типа «Волга» без бензина не бегает. У вас пустой топливный бак.

— Не может быть! — искренне удивилась молчавшая до этого Нина. — Двое суток назад лично заправляла машину под завязку.

— За двое суток можно не один бак сжечь, — сказал Антон.

— Я всего-то раз в Шелковичиху съездила.

Степнадзе подозрительно глянул на жену:

— Кто же, мамочка, если не ты, катался на нашей машине? Кому ее давала?

— За кого меня принимаешь?! — вдруг вспыхнула Нина.

Вроде ничего не зная, Бирюков повернулся к Степнадзе.

— Вы тоже не пользовались машиной?

— Я больше недели находился далеко от Новосибирска! — резко ответил Реваз Давидович и, видимо, приняв Бирюкова за старшего, темпераментно заговорил: — Одолжите, дорогой, бензинчику до дому доехать. И, пожалуйста, осмотрите вместе со мной гараж. Нынешние подростки, знаете, иногда любят на чужих машинах кататься… — Он строго посмотрел на жену: — Мамочка, ты не оставляла гараж открытым?

— Естественно.

— Почему на спидометре почти двести километров лишних накручено?

— Я откуда знаю!..

Заправка заняла немного времени. Реваз Давидович сам сел за руль. Мотор сразу заработал на холостых оборотах. Бирюков сказал:

— Прокачусь с вами…

— Милости просим, дорогой!

Степнадзе, перегнувшись через спинку сиденья, услужливо распахнул заднюю дверцу. Нина при этом недовольно поморщилась.

Вел Реваз Давидович машину свободно, даже с некоторой, свойственной лихачам, небрежностью. Задержавшись всего на несколько секунд у первого светофора, «Волга» резво скользила под зелеными огнями, и Антон вдруг подумал, что точно так управлял ею водитель, увезший у него из-под носа Люсю Пряжкину. Машина ГАИ, словно привязанная, не отставала ни на метр.

Чтобы нарушить затянувшееся молчание, Бирюков хотел было заговорить о чем-нибудь постороннем, но Реваз Давидович неожиданно повернулся к жене:

— Мамочка, Гиви совершенно здоров…

— Что в этом особенного? — небрежно бросила Нина.

— Ничего.

— Вот и я так думаю.

Нина капризно отвернулась. Антон, рассеянно глядя в боковое стекло, всем видом старался показать, что отношения между супругами Степнадзе его не интересуют.

От площади Сибиряков-Гвардейцев «Волга» свернула к Затулинскому жил массиву. В глаза ударило встречное солнце. Степнадзе откинулся к спинке сиденья и попросил жену:

— Подай из багажника мои очки.

Нина открыла перед собой крышку:

— Здесь нет никаких очков.

— Куда они пропали?

— Мне откуда знать!

Реваз Давидович нахмурился:

— Почему мамочка сегодня не в духе?

— А-а… С бензином ничего не могу понять.

Дальнейший путь проехали молча, как будто супруги Степнадзе выполнили по сценарию свои роли — и точка.

Гараж у Реваза Давидовича был добротный: из силикатного кирпича с подведенными в него отоплением и электричеством. Располагался он недалеко от дома в ряду других гаражей — большей частью приземистых металлических коробок. По соседству находился просторный детский городок с теремками, песочными площадками и раскрашенными в разные цвета «грибками». Тут же стояла открытая беседка с шутливой крупной вывеской на фанерном листе: «ЗАТУЛИНСКИЙ КЛУБ КОЗЛЯТНИКОВ». В беседке отчаянно стучали доминошники.

Внутри гаража все было идеально прибрано. Стены устроенной в полу ремонтной ямы сияли голубой облицовочной плиткой, на полках — разные запчасти вперемешку со слесарным инструментом, в углу две вместительные металлические канистры, а возле дверного косяка, сразу у входа, висели почти новые пиджак с петлицами железнодорожного проводника и форменная фуражка с эмблемой-крылышками. Реваз Давидович наметанным глазом оглядел гараж, пошарил по карманам висящего у двери пиджака и сердито уставился на супругу:

— Мамочка, где мои темные очки?!

Нина строго нахмурилась:

— Чего психуешь? Можно подумать, свет клином на твоих очках сошелся…

Степнадзе неожиданно обмяк:

— Ты заправляла машину?

— Естественно! Что одно и то же спрашивать…

Ни малейших следов угона «Волги» из гаража, конечно, обнаружить не удалось. Собственно, Бирюков и не надеялся их найти. Его не на шутку заинтересовал «спектакль» с бензином. В том, что это именно «спектакль», поначалу Антон на ни йоту не сомневался, однако чем больше он присматривался к Ревазу Давидовичу и его «мамочке», тем больше начинал колебаться — настолько правдиво вели себя супруги Степнадзе. В конце концов Антон решил перейти от пассивного наблюдения к активным действиям.

— Что у вас с руками? — внезапно спросил он Реваза Давидовича.

— Понимаете, аккумуляторный электролит разводил, по оплошке пальцы в кислоту сунул, — ответил Степнадзе и ни с того ни с сего добавил: — У меня пропали очки.

— Где они находились?

— В машине.

— Боже мой, — театрально вздохнула Нина. — Кому нужны твои паршивые очки?

— Не вмешивайся, — одернул ее Реваз Давидович. — Нужны или не нужны, но очки пропали!

— Оформите это документально, — сказал лейтенанту Бирюков и показал на беседку, из которой доносился азартный стук доминошных костяшек. — Я тем временем переговорю с завсегдатаями того «клуба».

Под вывеской «Клуба козлятников» висела фанерка поменьше. На ней масляной краской было написано:

ПЬЯНЫХ К «КОЗЛУ» НЕ ПОДПУСКАТЬ!

О С Н О В А Н И Е:

УСТНОЕ РАСПОРЯЖЕНИЕ ПРЕЗИДЕНТА

СЕКЦИИ КОЗЛЯТНИКОВ.

В беседке четверо оголенных по пояс парней нещадно лупцевали костяшками домино по столу. Пятый, будто накачанный воздухом, мужичок с непропорционально большой головой и короткими, как у лилипута, руками сосредоточенно наблюдал за игрой. Антон поздоровался. Все пятеро проговорили вразнобой «здрасьте» и как ни в чем не бывало продолжали игру. Терпеливо дождавшись, когда один из парней с криком: «Хек тоже рыба!» — вскочил из-за стола, Бирюков завел разговор на интересующую его тему.

— Что, что стряслось у Реваза Давидовича? — любопытно спросил большеголовый мужичок.

— Бензин из машины кто-то выцедил, — ответил Антон.

— Что вы говорите?! — Мужичок удивленно взмахнул ручонками и развернулся к доминошникам. — Слыхали? Чего доброго, и наши мотоциклы с пустыми бачками стоят, а?..

— Из твоего допотопного «Ковровца» на одну зажигалку не нацедишь, — подначил парень, сделавший «рыбу».

— Ты у меня договоришься! — Мужичок многозначительно погрозил коротеньким пальцем. — Издам распоряжение, чтобы и трезвого за оскорбление начальства к «козлу» не допускали.

— Это нечестно, товарищ президент.

— А подначивать президента, по-твоему, честно? — Мужичок шутливо насупился и тут же предложил Бирюкову: — Пройдемте до моего гаража. У нас в самом деле кто-то отмычками замки крутит.

Доминошники, подтрунивая над своим президентом, стали перемешивать костяшки домино, а тот, едва отойдя с Бирюковым от беседки, полушепотом заговорил:

— Семечкин моя фамилия. Андрей Андреич. Работаю лифтером в доме, где Степнадзе живет. Никто, конечно, у нас отмычками не крутит. Это придумал, чтобы без свидетелей поговорить. Хочу вам сказать, что по просьбе Реваза Давидовича я еще в прошлом году оборудовал его гараж секреткой. Ревун установил. Так что скрытно туда никак не попадешь. Кто при такой сигнализации сумел бензин выцедить, а?..

Сказанное лифтером опять укрепило у заколебавшегося Бирюкова уверенность в том, что затея четы Степнадзе с бензином является заранее подготовленным «спектаклем», а кажущаяся искренность игры достигается за счет того, что один из «актеров» не полностью посвящен в замысел автора сценария. К сожалению, лифтер не мог подсказать, кто из супругов играет отрепетированную роль, а кто талантливо импровизирует. Антон больше был склонен считать, что ведет «спектакль» Реваз Давидович, однако Семечкин после некоторого молчания продолжил:

— Полагаю так: женушка Реваза Давидовича прокатала бензин с любовником и теперь из воды сухой хочет выйти.

— У нее есть любовник?

— Полагаю, есть. На прошлой неделе у нас лифт барахлил, между этажами застревал. И вот в полночь слышу из аварийного динамика голос прямо как у Реваза Давидовича: «Дорогой, почему, понимаешь, безобразие?!» Понятно, я тут же принял меры. Когда лифт опустился до первого этажа, из него вышла жена Степнадзе и какой-то железнодорожник. Сели в «Волгу» и укатили.

— Реваз Давидович тоже железнодорожник.

Семечкин хитро прищурился:

— Осанка не та.

— Внешность того железнодорожника не помните? — заинтересовался Бирюков.

— По походке — не старше сорока. Фигурой стройный, высокий. Железнодорожный пиджак мешковато на нем сидит.

— Всего один раз его видели?

— Один раз, и то благодаря забарахлившему лифту.

Антон для порядка заглянул внутрь металлической коробки, где стоял «Ковровец», задал еще несколько вопросов, касающихся четы Степнадзе, и, не получив в ответ на них ничего существенного, расстался с Семечкиным.

— Что там? — встретил Бирюкова вопросом лейтенант.

— Как говорят доминошники, пусто-пусто. Но есть предположение, что по гаражам кто-то лазает, — с умышленным равнодушием ответил Антон и спросил: — Написали?..

— Подписать осталось.

Пока лейтенант выводил свою подпись, Бирюков незаметно вытер в кармане носовым платком трехгранный шариковый карандаш, чтобы на нем не осталось старых отпечатков пальцев, и подал его Ревазу Давидовичу.

Глава 19

— В аэропорт Толмачево, — тихо сказал Бирюков.

Лейтенант нажал на стартер. Некоторое время ехали молча. Антон сосредоточенно анализировал поведение Реваза Давидовича, начиная с того момента, как увидел его в тамбуре вагона, и кончая откровенно растерянным взглядом, которым Степнадзе проводил отъезжающую машину ГАИ.

На заднем сиденье кашлянул общественный инспектор Полозов. Бирюков обернулся к нему:

— Кто все-таки был за рулем «Волги», когда вы ее задержали?

Полозов сокрушенно вздохнул:

— Очень похож на этого старика, но окончательно утверждать не могу. Форменная одежда с толку сбила и лицо… смуглое, крупноносое… Он, кажется, водительское удостоверение вам показывал?

— Удостоверение у него новенькое. — Антон посмотрел на лейтенанта. — В мае прошлого года получено в вашем отделении. Свяжи-ка меня со своим дежурным.

Лейтенант включил рацию и дал вызов. Дежурный ГАИ откликнулся так быстро, словно дожидался этого сигнала. Назвав дату получения водительского удостоверения Степнадзе, Бирюков попросил отыскать протокол заседания квалификационной комиссии. Через несколько минут дежурный сам вышел на связь:

— Степнадзе Реваз Давидович прошел переаттестацию с оценкой «отлично» в связи с утерей удостоверения.

— Спасибо, — поблагодарил Антон и, выключая рацию, добавил: — Вот такое любопытное дело получается…

Среди внезапно расступившейся зелени впереди показалось сияющее стеклом здание аэровокзала. Попросив лейтенанта подождать его, Бирюков отыскал дежурного по вокзалу — молодого жизнерадостного парня в летной форме — и, показав служебное удостоверение, изложил суть своего визита. Дежурный потянул за козырек лихо сидящую на курчавой голове фуражку:

— Долго искать придется. Может, ориентировочно подскажете, когда этот преподобный Степнадзе мог от нас улететь?

— Ориентировочно — двое суток назад, последним рейсом, — сказал Антон.

— Последним с посадкой в Омске от нас идет рейс пятьдесят четыре шестьдесят восемь до Казани. Вылет в двадцать три пятнадцать местного времени. Подходит?

— Вполне.

Дежурный вышел из кабинета и через несколько минут принес ведомость с подшитыми к ней контрольными талонами, оторванными от авиабилетов. Не дочитав список пассажиров и до половины, Бирюков почувствовал, как екнуло сердце, — под сорок седьмым номером значился Степназде Р. Д. Однако эта строчка была аккуратно зачеркнута и вместо нее написано: «Бражников А. Е.». Антон подозвал дежурного:

— Что такое?

— Все в норме, — быстро ответил тот, — вместо Степнадзе улетел Бражников.

— Как это могло случиться?

— Элементарно. По всей вероятности, Степнадзе, зарегистрировав билет, на посадку в самолет не явился, и его место продали другому пассажиру.

— Часто такое бывает?

— Нечасто, но случается… — Дежурный вдруг задумался, опять дернул за козырек свою лихую фуражку. — Погодите! Это в мое дежурство было. Так… так… Вспомнил! Пассажир Бражников подошел к кассе с паспортом и билетом Степнадзе и попросил переделать билет на его имя, так как Степнадзе, мол, передумал лететь этим рейсом. Разумеется, кассирша попросила подойти к ней самого владельца билета. Подошел какой-то мужчина, внешность которого ничего общего с фотографией в паспорте не имела. Кассирша пригласила меня. Когда я появился, чтобы разобраться, мужчины того и след простыл, а паспорт с билетом остались. — Дежурный, открыв стол, достал обтрепанный по уголкам паспорт и протянул его Бирюкову. — Вот, смотрите…

Антон увидел фотографию Реваза Давидовича примерно десятилетней давности.

— Дальше что?

— Оформили билет Бражникову, а Степнадзе как в воду канул.

— Не поинтересовались, кто этот Бражников?

— Омский журналист, в командировке здесь был. — Дежурный опять заглянул в стол и подал Бирюкову типографски отпечатанную визитную карточку. — Вот он на память мне оставил.

«Бражников Александр Егорович — старший редактор журнала «Земля сибирская, дальневосточная», член Союза журналистов СССР», — прочитал Антон. На обратной стороне визитной карточки был адрес редакции и номер телефона.

— От вас нельзя по междугородной Омск заказать? — спросил Антон.

— Без междугородной обойдемся, по автомату выйдем на любой город Союза.

Дежурный заглянул в визитную карточку и принялся накручивать телефонный диск. Едва только сработала автоматика, протянул трубку Антону. После двух продолжительных гудков в трубке щелкнуло, молодой женский голос ответил:

— Редакция журнала.

— Мне бы с товарищем Бражниковым надо переговорить, — сказал Антон.

— Одну минуточку… — Трубку, похоже, положили на стол, как будто скрипнула дверь, и все тот же женский голос, но теперь приглушенно кого-то окликнул: — Борис Иванович! Саша Бражников у вас?..

Через несколько секунд в трубке раздался глуховатый мужской голос:

— Бражников слушает.

— Александр Егорович? — уточнил Бирюков.

— Он самый.

— Это новосибирские авиаторы вас беспокоят. Так к нам и не появился Степнадзе, вместо которого вы улетели.

— Не знаю, чем могу быть полезен, — после некоторого молчания ответил Бражников.

— Как вы с ним познакомились или встретились?

— Я приехал в аэропорт Толмачево, когда регистрация билетов на последний рейс уже заканчивалась. Сунулся в кассу — ни единого места. Подошел к регистрационной секции. Иногда опаздывают пассажиры… Жду, вдруг повезет, окажется свободное местечко. Подходит выпивший мужчина, спрашивает: «Куда летишь?» — «Позарез, — говорю, — до Омска надо, но в кассе пусто с билетами». — «Купи у меня. Зарегистрировал, а лететь передумал». И подает билет. Я посмотрел — билет нормальный, но фамилия-то в нем не моя. Говорю: «При отчете за командировку у меня бухгалтер такой билет не примет». Он показывает на кассу: «Пошли переделаем на твою фамилию». Когда кассир в чем-то засомневалась и, забрав билет с паспортом, пошла к дежурному, мужчина вышел покурить. Больше я его не видел…

— Как он внешне выглядит?

— Здоровый, физиономия типично русская, давно не стриженные белые волосы.

«Вася Сипенятин!» — мелькнула у Антона догадка, и он опять спросил Бражникова:

— Возраст какой?

— Около тридцати с небольшим.

— Еще характерное что-либо не приметили?

— Нет, ничего.

— И за это спасибо, — поблагодарил Бирюков.

Едва Антон положил телефонную трубку, заговорил дежурный по вокзалу:

— Прежде чем продать Бражникову билет, мы несколько раз объявляли по радио, чтобы Степнадзе подошел к билетной кассе. Впустую старались.

Бирюков показал дежурному фотографию Сипенятина:

— Вот этот гражданин здесь не появлялся?

— Нет, — уверенно ответил дежурный.

Из аэропорта Бирюков сразу направился в научно-технический отдел УВД, чтобы передать на исследование трехгранный шариковый карандаш, которым у гаража расписывался Степнадзе, и изъятые в аэропорту паспорт с авиабилетом. Уговорив экспертов поторопиться с заключением, пошел в свой кабинет. В коридоре увидел идущего Славу Голубева. Подождал его и спросил:

— Устроил своих попутчиков?

— Порядок, — ответил Слава. — В «Оби» нашелся отдельный номер с телефоном и прочими удобствами.

— Что в НЭТИ?

— Почти ничего и в то же время кое-что… Пока родители Ярко тряслись в поезде и Евдокия Ниловна переживала за сынка, все кончилось благополучно: сын зачислен на первый курс. Оказывается, в НЭТИ он даже один лишний балл набрал.

— Когда его зачислили?

— Вчера приказ подписан.

— Значит, обошлось без протекции Реваза Давидовича?

— Похоже, так. И знаешь, Игнатьич, насколько мне удалось выяснить, никто из сотрудников НЭТИ, имеющих отношение к приему абитуриентов, не знает Степнадзе.

Бирюков помолчал:

— В таком деле с наскоку не разберешься.

— Понимаю. Но что касается сына Ярко, то установлено стопроцентно: парень зачислен в институт без всяких протекций. Двадцать семь абитуриентов зачислены на первый курс с меньшим, чем у него, количеством баллов.

— Родители Ярко об этом знают?

— Они знают, что сын поступил в институт, но, как это произошло, для них неизвестно. Тарас Тарасович по секрету мне рассказал, что Евдокия Ниловна убеждена: дело не обошлось без Реваза Давидовича. Оказывается, Степнадзе после Омска авторитетно заявил ей: сын в институт поступит.

— Он что, сказал Евдокии Ниловне, что был в Новосибирске?

— О Новосибирске — ни звука, но о сыне сказал.

— Сколько запросил за «услугу»?

— Ни копейки. — Голубев вынул из кармана записную книжку и, порывшись в ней, протянул Бирюкову маленький прямоугольник желтоватой бумаги. — Вот лишь визитную карточку подарил.

«Степнадзе Реваз Давидович. Новосибирск. Главпочтамт. До востребования». — Бирюков без труда узнал шрифт домоуправленческой машинки и, взглянув на Голубева, спросил:

— Это зачем?

— Евдокия Ниловна предлагала Ревазу Давидовичу за «услугу» пятьсот рублей. Он категорически отказался от денег и, вручая «визитку», пошутил: «Когда сын закончит институт, пусть по этому адресу пришлет ящик армянского коньяка».

— Когда супруги Ярко уезжают из Новосибирска?

— Намерены с неделю здесь пожить.

— Не теряй с ними дружбу и договорись с Тарасом Тарасовичем, чтобы информировал тебя, если Евдокия Ниловна начнет общаться со Степнадзе.

— Уже договорился. — Голубев сунул в карман записную книжку. — Игнатьич, неужели Реваз действительно из Ростова прилетал в Новосибирск? Допустим, хотел устроить сына Ярко, но тут без его помощи все обошлось. Может, поэтому он и отказался от взятки?..

— Нет, Слава. Только не сына Ярко устраивать Реваз Давидович прилетал. Не могу ни под каким предлогом поверить, чтобы взяточник, проделав самолетом такой круг, благородным жестом отказался от предлагаемых ему ни за что денег. Что-то тут, Слава, другое…

— Саня Холодова?..

— Скорее всего.

В кабинет вошел Аркадий Иванович Дымокуров и передал Бирюкову два заключения только что проведенных экспертиз. Эксперты установили, что в паспорте Степнадзе и авиабилете, выписанном на его имя, ни малейших подделок нет, а отпечатки пальцев Реваза Давидовича на трехгранном шариковом карандаше оказались одинаковыми с отпечатками, оставленными на недопитой бутылке коньяка и на балконной двери в квартире Деменского. Появился хотя и не официальный, но все-таки ответ на один из узловых вопросов: Холодова пила коньяк с Ревазом Давидовичем.

Выписав повестку, приглашающую на завтрашнее утро Степнадзе в уголовный розыск, Бирюков вызвал на допрос Сипенятина.

Вася Сивый пришел мрачнее тучи. Покосился на молчаливо сидящего у окна Голубева, сел напротив Бирюкова и с откровенной враждебностью уставился Антону в глаза.

— Прошлый раз нам не удалось договорить до конца, — сказал Антон.

Сипенятин скривил толстые губы:

— Дураку понятно. Сивого засудить проще простого: на деле его пальчики остались, у матери-старушки сумку потерпевшей изъяли, при проверке документов покушение на побег совершил, в кармане — почти три тысячи башлей обнаружили, врача на пушку брал…

— Считаете, перечисленных улик для задержания вас под стражу мало? — перебил Бирюков.

— Чо я, щипач колотый, так считать? — Сипенятин снова усмехнулся. — Задержали законно, только скажу, гражданин капитан, что с моим задержанием пустяшку тянешь. Я — честный вор. Краду, как мои предки крали. А есть гады, которые воруют по-современному. Они отпечатков на деле не оставляют и на дешевые дамские сумочки ради опохмелки не зарятся. Как пылесосы, тянут к себе нетрудовые червонцы. Чем со мной пустяки волокитить, лучше ими, начальник, займись. Вот там тебе добрый навар будет.

— Помогите ими заняться, — дав Сипенятину договорить, спокойно сказал Антон.

— Сивый не дешевка.

— В таком случае будем с вами разбираться. Зачем по чужому билету хотели в Омск лететь?

Лицо Сипенятина на какой-то миг вроде окаменело, однако тут же расплылось в слащавой улыбке, как будто Вася разгадал неудачный розыгрыш и тоже решил пошутить:

— На самолете хотел прокатиться.

— Где взяли паспорт и билет Степнадзе?

Улыбка с Васиного лица исчезла. Он отвел глаза в сторону.

— В автобусе какому-то мужику по привычке руку в карман сунул. Думал, в паспорте червонец заложен, а там билет оказался. Выпивши был, решил шутя в Омск упорхнуть. Когда в толкучке зарегистрировал билет, испугался: в самолете милиция, как слепого котенка, накроет! Огляделся, нет ли уже «хвоста»? Вроде тихо, а возле регистрационной секции чернявый парень крутится с таким видом, словно его туалетная нужда прижала. Разбазарились — билет парню невтерпеж нужен до Омска. Хотел выручить, но кассирша липу усекла, к начальнику потопала. Я вышел покурить — и в такси…

Бирюков раскрыл паспорт Степнадзе и показал Васе фотографию Реваза Давидовича.

— У него вытащили?

— Не разглядел в автобусной давке.

— Этот вам три тысячи денег дал?

— Чего?.. Тот пахан старше был.

— Паспорт десять лет назад выдан…

Вася пристально уставился на фотокарточку Степнадзе. Он мучительно наморщил лоб и вдруг с удивлением воскликнул:

— Муж Фроськиной сестры! Вот наколол пахана…

— Знакомого обворовали?

— Таких знакомых до Москвы не переставишь. Этого пахана я видел у Фроськи Звонковой, когда мать-старушка рядом с ней жила.

— Значит, этот своих отпечатков на «деле» не оставляет?

— Не лови, гражданин капитан, на слове. — Сипенятин упрямо насупился. — Закладывать старца не буду.

— Что ж тогда возмущались?

— Нервы взыграли.

— Ну, идите успокойтесь.

Бирюков вызвал конвойного.

В завершение этого дня в дежурную часть поступила срочная телеграмма из Сухуми. На оперативный запрос Голубева начальник горотдела БХСС сообщал, что среди сотрудников Сухумского пединститута родственников Реваза Давидовича не установлено.

Глава 20

Реваз Давидович спокойно сел у самой кромки стола, покосился на никелированную головку микрофона и, пристроив на коленях железнодорожную фуражку, сосредоточенно замер. Смуглое крупноносое лицо его было усталым, как будто он не спал всю ночь.

— С бензином ничего нет нового? — заполняя анкетную часть протокола, между делом спросил Бирюков.

— Нет, понимаете…

— Не будете возражать против записи нашей беседы на магнитофон?

— Ради бога!

Бирюков нажал кнопку.

— Реваз Давидович, расскажите, что вам известно об Александре Федоровне Холодовой.

На лице Степнадзе появилось недоумение:

— Саня Холодова очень красивая и порядочная женщина. Редкое сочетание, понимаете…

— Когда и при каких обстоятельствах вы с ней познакомились?

— Лет десять назад, точно не помню.

— Постарайтесь вспомнить.

— Это имеет значение?

— Да, Реваз Давидович.

Степнадзе, словно пробуя голос, кашлянул и, покосясь на микрофон, обаятельно улыбнулся:

— Непривычно как-то, понимаете, говорить, чувствуя, что каждое слово записывает техника.

— Не обращайте на технику внимания. В конце разговора нам представят отпечатанный на машинке протокол, где ничего лишнего не будет.

— Да?.. — самым искренним образом удивился Реваз Давидович. — Смотрите, какое облегчение работники дознания получили! Раньше, помнится, такого не было.

— Имеете в виду то время, когда находились под следствием по делу о взяточничестве томских лесников? — вроде бы к слову спросил Антон.

— Я, дорогой, имею незаконченное высшее юридическое образование, — с ноткой обиды проговорил Степнадзе и опять улыбнулся. — А томские лесники в самом деле чуть не посадили меня в тюрьму. Спасла, понимаете, моя предусмотрительность и строгое ведение документации. На судебном процессе я уложил рвачей на лопатки, и они получили по заслугам.

— При кассационном пересмотре многие из них, кажется, были реабилитированы?..

Реваз Давидович сокрушенно вздохнул:

— У нас гуманные законы, мы любим прощать.

Не заметив на лице Степнадзе ни малейшего оттенка тревоги, Бирюков повернул разговор к прерванной теме. После нескольких уточняющих вопросов Реваз Давидович вспомнил, что познакомился с Саней Холодовой по стечению обстоятельств, когда она приняла заведование книжным магазином от его двоюродного брата Гиви Ражденовича Харебашвили. Гиви в том году ушел на пенсию и сейчас живет в Омске. Записав адрес Харебашвили, Антон спросил:

— Что за неприятность была у Холодовой в первый год ее заведования магазином?

Реваз Давидович неторопливо вынул из кармана носовой платок, старательно промокнул губы:

— Подробностей, дорогой, не знаю. Какая-то недостача получилась при ревизии, но мне достоверно известно, что Саня погасила эту недостачу.

— Кто Холодовой помог?

Степнадзе шумно высморкался, аккуратно сложил платок, сунул его в карман и лишь после того заговорил:

— Вам, дорогой, может показаться странным, но именно я вручил довольно крупную сумму денег почти незнакомой женщине. Постараюсь объяснить. Недостача выявилась в первую ревизию после того, как Саня приняла магазин от Гиви… Представляете психологический момент?.. Мой двоюродный брат попадал в какой-то степени под подозрение, и, передавая Сане деньги, я заботился не столько о ее репутации, сколько о добром имени своего брата.

— На каких условиях вы дали Холодовой деньги?

— Можно сказать, на льготных. Я, понимаете, до безумия люблю хорошие книги. Поэтому предложил, чтобы Саня постепенно возвращала мне долг книгами. Надо сказать, она давно уже со мной расплатилась.

— А замужество вы Холодовой не предлагали?

Реваз Давидович заразительно расхохотался:

— Вы, оказывается, шутник, дорогой!.. Ой, шутник!.. Нет, такого предложения я не делал. Саня в дочери мне годится.

— Ваша теперешняя жена ровесница Холодовой…

Карие глаза Реваза Давидовича прищурились:

— Понимаете, какая ситуация… Моя теперешняя жена и Саня Холодова — противоположные натуры. Нина — женщина от земли. Ее в первую очередь интересует не столько мужчина, сколько хозяин в доме, за спиной которого можно жить, как за каменной стеной. Саня — другого поля ягода. Она рассуждает по русской пословице: «Был бы милый по душе, проживу и в шалаше…» — Реваз Давидович скептически усмехнулся: — Посмотрите на меня… На роль «милого» я давно уже не подхожу…

Степнадзе говорил так спокойно и убедительно, как может говорить только человек с незапятнанной совестью. Из всех эмоциональных оттенков в его голосе сквозила лишь нотка назидательности, свойственная очень уверенным в себе пожилым людям, разговаривающим с начинающими жизнь юнцами. Учитывая возрастную разницу Антона и Реваза Давидовича, ничего странного в такой назидательности не было.

Обстоятельно пересказав известную ему часть из запутанных отношений Холодовой и Деменского той поры, когда они жили в Омске и Челябинске, Степнадзе не утаил, что Юрий Павлович звонил из Свердловска и убедительно просил купить в Адлере четыре мотка хорошего мохера. При разговоре сказал, что встретит Реваза Давидовича в Новосибирске и расплатится за покупку. Однако вместо Деменского на вокзал пришла Холодова. При ней были черная дамская сумочка и увесистый красный чемодан. Как после узнал Степнадзе, Саня хотела попутно сдать в стирку скопившееся у Юрия Павловича постельное белье, но прачечная оказалась закрытой, и, чтобы не опоздать к адлеровскому поезду. Сане пришлось нести чемодан с бельем на вокзал.

— Вот так, понимаете, неожиданно я снова увидел Саню. — Реваз Давидович покосился на микрофон: вроде бы тот по-прежнему смущал его, чуть передохнул. — Передал ей привезенный мохер, получил деньги за покупку и помог донести чемодан до квартиры Юры Деменского.

— Значит, вы с Холодовой пришли в квартиру… — начал Бирюков, но Степнадзе не дал договорить:

— Да, мы пришли в квартиру Юрия Павловича. Саня обрадовалась мохеру, как ребенок. Стала угощение собирать — вина в доме не оказалось. Пришлось, понимаете, в знак старой дружбы достать из портфеля бутылку армянского коньяка. Выпили по рюмочке, поговорили…

— И все?

Карие глаза Степнадзе лукаво прищурились.

— Понимаю вас, дорогой… Саня красивая женщина, но, как видите, у меня не озорной возраст.

— Я хотел вас спросить: кто букет гладиолусов в квартиру Деменского принес?

— Цветы я подарил Сане в знак наших дружеских отношений, — без тени смущения ответил Реваз Давидович.

— Что вам известно о последних отношениях Холодовой с Деменским?

Степнадзе задумался.

— Не пойму я их, дорогой. Саня как будто помирилась с Юрой и в то же время жаловалась на него. Какое-то старое письмо нашла, сказала: «Если Деменский опять обманет, сама покончу с жизнью!»

— Разве Юрий Павлович раньше обманывал Холодову?

— Тонкий такой обман, понимаете. Мальчик у Сани есть от Юры, только Юра не хочет признать его сыном, видать, алиментов боится.

— Холодова имела ребенка до знакомства с Деменским, — возразил Бирюков.

Глаза Степнадзе опять лукаво прищурились:

— Кто, кроме самих Юры и Сани, знает, когда они близко познакомились? Знакомство молодых людей — штука тонкая…

Антону показалось, что, заговорив о взаимоотношениях Холодовой с Деменским, Реваз Давидович начал сгущать краски. Во всяком случае, о себе он рассказывал совершенно в иной тональности. И причина появления с Холодовой в квартире Деменского, и оставленная на кухне недопитая бутылка коньяка были преподнесены так, что не давали никаких оснований обвинять Степнадзе в чем-то предосудительном. Необъяснимой оставалась самая серьезная улика — отпечатки рубцеватых пальцев на балконной двери, и Антон внезапно спросил:

— Реваз Давидович, когда вы закрыли балконную дверь в квартире Деменского?

Степнадзе чуть помешкал:

— Я, дорогой, не закрывал дверь… Я открывал ее. Понимаете, выпив коньяка, Саня стала курить сигарету за сигаретой. Чтобы проветриться от табачного дыма, я открыл… Понимаете?..

Бирюков, не выказывая разочарования, утвердительно кивнул. Ускользнула очень важная нить: если Реваз Давидович оставил отпечатки своих пальцев, действительно открывая дверь, то тот, кто закрывал, мог не прикасаться к ней руками, а прижать, скажем, ногой.

— Отчего Холодова так много курила? — спросил Антон.

— Нервничала Саня. Говорила, безумно любит Юру, как преданная собака, по первому зову к нему бежит, а Юра — ревнивец, мучитель…

Когда Бирюков предъявил Степнадзе для опознания дамскую сумку и мотки мохера, Реваз Давидович опознал их, однако на лице его появилась тревога.

— Саня обвинила меня в спекуляции? — И, не дав ответить, заторопился: — Я взял от Сани сто восемь рублей. Клянусь, ровно столько заплатил своих денег на рынке в Адлере!

— Вы держали сумку Холодовой в руках?

— Конечно! Помогал укладывать мохер. — В голосе Степнадзе опять зазвучала назидательность. — Вас, дорогой, ввели в заблуждение. Как бывший юрист, понимаю: что-то случилось серьезное, и вы подозреваете меня. Но, клянусь, я ни в чем не грешен. Я был в поездке, и сослуживцы подтвердят мое алиби.

— Почему вы так внезапно уехали во внеплановую поездку?

— Понимаете, сентябрь на носу. У меня богатый мичуринский сад — урожай надо собирать. Поехал два раза подряд, чтобы потом полмесяца заниматься урожаем.

— Двое суток назад вы прилетали в Новосибирск?

— Нет, дорогой.

— Покажите ваш паспорт.

Реваз Давидович вынул из внутреннего кармана пиджака пухлый бумажник. Развернул его, вытащил новенькую красную книжицу с изображением государственного герба и спокойно протянул Бирюкову:

— Пожалуйста, дорогой.

Антон глянул на отчетливую крупную фотокарточку, перелистнул несколько страничек и тут же достал из стола обтрепанный по углам паспорт старого образца.

— Как это объяснить?..

Степнадзе посмотрел на Бирюкова таким укоризненным взглядом, каким старый добрый педагог смотрит на способного, но не в меру задиристого ученика:

— Это я утерял весной прошлого года.

— Вместе с водительским удостоверением? — почти машинально спросил Антон.

— Совершенно правильно, дорогой. По забывчивости оставил пиджак с документами в собственном саду, на даче в Шелковичихе. Утром хватился — ни пиджака, ни документов. Заявлял участковому милиции — бесполезно. Пришлось платить штраф и получать новые документы.

Нависшая было над головой Степнадзе туча, казалось, неопровержимых улик с каждым ответом Реваза Давидовича все больше и больше превращалась в безобидное парящее облачко. Встретясь со спокойным взглядом лукаво прищуренных карих глаз, Бирюков решил повернуть разговор по-другому:

— Реваз Давидович, у вас есть недоброжелатели?

Степнадзе развел руками:

— Не могу сообразить, кому перешел дорогу. — Лицо Реваза Давидовича нахмурилось. Недолго поколебавшись, он вдруг вытащил из бумажника сложенный телеграфный бланк и протянул Бирюкову. — Вот, дорогой, еще вам одна загадка…

Телеграмма срочной категории было отправлена из Новосибирска в Ростов-на-Дону и адресовалась дежурному железнодорожного вокзала «Для передачи проводнику вагона № 8 поезда № 112 Степнадзе». «ЗВОНИЛ ГИВИ ЗПТ ОЧЕНЬ ТЯЖЕЛО БОЛЕН ТЧК ПРОСИЛ ТЕБЯ НЕМЕДЛЕННО ПРИЛЕТЕТЬ ОМСК ТЧК ЦЕЛУЮ ТВОЯ НИНА», — прочитал Бирюков и вопросительно посмотрел на Степнадзе.

— Это авантюра, — хладнокровно ответил тот. — Когда я прилетел к брату, Гиви был совершенно здоров. Он не звонил моей жене, и Нина не давала этой телеграммы.

— Кто мог ее дать?

— Не представляю.

Антон разложил на столе несколько фотографий, предназначенных для опознания.

— Реваз Давидович, охарактеризуйте вот этих людей.

Степнадзе уставился на фотоснимки с такой сосредоточенностью, как будто, играя в карты, держал банк. После долгих раздумий отодвинул в сторону фотографию Деменского:

— О Юре, кроме того, что уже сказал, ничего не могу добавить.

Бирюков придвинул фото Овчинникова:

— А об этом?

— Анатолий Николаевич каждый год мне помогает найти мастеров по ремонту квартиры. Понимаете, побелка, покраска и все такое. Общительный, неунывающий человек, но, по-моему, выпивает лишнего. Учился в школе с моим племянником… — Степнадзе указал пальцем в фотоснимок Зарванцева и улыбнулся: — Ну о родном племяннике разве я могу сказать что-то плохое?

— Надеюсь на вашу объективность.

— Понимаю, дорогой. — Реваз Давидович заметно погрустнел. — Алик — жертва безвольного характера. Природа наделила его талантом живописца, но совершенно не дала уверенности в своих силах и настойчивости. После училища он хорошо начинал, однако его затоптали другие, более пробивные и нахальные. В искусстве скромностью не удивишь, там отстаивать свои произведения надо. Алику это оказалось не по зубам, поэтому он занялся такой работой, которая гарантирует кусок хлеба. Пожалуй, все…

Антон придвинул снимок Сипенятина. Степнадзе недоуменно пожал плечами:

— Этого человека не знаю. — И сразу показал на Пряжкину. — А вот эта девушка работает в вокзальной парикмахерской. Я у нее много раз подстригался.

— Значит, Люсю Пряжкину знаете? — уточнил Бирюков.

— Бряжкину?.. Какую Бряжкину?.. — Реваз Давидович, словно умышленно, дважды исказил фамилию. — Парикмахера?.. Говорю, подстригался у нее много раз. Хорошо стрижет.

У Бирюкова имелось еще не меньше десятка вопросов к Ревазу Давидовичу, но все они пока были преждевременными. Собрав со стола фотографии, Антон, будто из чистого любопытства, спросил:

— Как в Ростове погода, Реваз Давидович?

— Жара ужасная.

— Долго там были?

— Полный день в аэропорту просидел, — не моргнув глазом, ответил Степнадзе и, видимо, для убедительности добавил: — Кое-как, понимаете, билет купил. Пришлось лететь с пересадкой в Челябинске.

— Понятно, — сухо сказал Антон.

Глава 21

Подколов подписанный Ревазом Давидовичем протокол в скоросшиватель, Бирюков нажал кнопку микрофона и попросил включить запись допроса на прослушивание. Едва только ему доложили, что лента к прослушиванию готова, в кабинет порывисто вошел Слава Голубев и прямо от порога нетерпеливо спросил:

— Ну как Степнадзе?

— Садись, слушай, — мрачно ответил Бирюков.

Запись получилась превосходной, со всеми оттенками интонаций. Изредка переглядываясь, Антон и Слава сосредоточенно прослушали ее до конца. Услышав ответ Реваза Давидовича о Ростове, Голубев проговорил:

— Надо же так сорваться на пустяке… Все отвечал убедительно, а под конец откровенная ложь. — Слава помолчал. — Заходил я в ОБХСС. Рассказал ребятам о похождениях Степнадзе в Адлере и Ростове. В один голос заявляют: «Дело откровенно пахнет спекуляцией книгами и взяточничеством».

— Возможно, ребята и правы, но смерть Холодовой, по-моему, ни со спекуляцией, ни со взяточничеством не связана, и Степнадзе о смерти Сани пока не знает.

— Почему так думаешь?

— Совершив убийство, даже самый матерый преступник начинает страшно беспокоиться за свою собственную жизнь. А Степнадзе после происшествия с Холодовой вел себя на юге так, будто ничего не случилось.

— Может, это он и считает своим козырем!

— Нет, Слава, что-то тут не то… — Антон передал Голубеву телеграмму, полученную Ревазом Давидовичем в Ростове, и постановление об изъятии корреспонденции. — Вот тебе срочное поручение. Надо отыскать подлинник этой телеграммы. Начни с Главного телеграфа. Попутно интересуйся всем, что поступает на «до востребования» Степнадзе.

— Надо к прокурору за санкцией идти?

— Обязательно. Я уже с ним договорился, санкция будет.

Резко зазвонил телефон. Бирюков узнал голос пухлощекого лейтенанта из ГАИ:

— Товарищ капитан, у нас жена Степнадзе, жалуется на мужа.

— Почему она в ГАИ жаловаться пришла?

— С «Волгой» не могут разобраться…

— Доставьте срочно ко мне.

Нина Степнадзе вошла в кабинет так независимо, как входят к своему начальнику избалованные вниманием хорошенькие секретарши. Однако, увидев Бирюкова, она потускнела и робко поздоровалась. Как и вчера, на ней был брючный костюм, а вместо замысловатой прически золотистые волосы скромно удерживались заколотыми по сторонам двумя простенькими гребенками.

Бирюков пригласил неожиданную посетительницу сесть и участливо спросил:

— Что случилось, Нина Владимировна?

Она растерянно хлопнула роскошно загнутыми кверху подклеенными ресницами.

— Собственно, ничего… Я пришла в автоинспекцию, а меня в уголовный розыск привезли. Зачем?

— Сотрудники ГАИ разбором жалоб на мужей не занимаются.

— Да?..

— Да. Так что выкладывайте свою обиду мне.

— Муж обалдел от ревности. — Нина бесцеремонно сняла жакет и демонстративно показала обнаженные плечи. — Смотрите, каких синяков наставил…

На загорелом упитанном теле действительно темнели крупные пятна кровоподтеков. Убедившись, что Бирюков хорошо их разглядел, Нина, похоже, хотела заплакать, но, видимо, сразу вспомнив о декоративных ресницах, вовремя спохватилась.

— Хочу на него в суд подать. Как считаете, стоит за такое дело?.. — И, не дожидаясь ответа, заговорила с откровенным возмущением: — Невыносимым стал старик. Сначала допытывался, куда бензин из «Волги» делся, потом очки свои стал искать — будто я их продала… Мало того, телеграммой какой-то начал тыкать! Представляете, какая кошмарная ночь была?!

«А Реваз Давидович заявился утром в уголовный розыск совершенно спокойный», — подумал Антон и спросил:

— Кто же, по-вашему, послал телеграмму в Ростов?

— У Реваза полно на работе завистников. Могли зло пошутить. Он же передо мной трагедию разыгрывает. — Нина перешла на шепот: — Я понимаю политику Реваза. Задумал избавиться от меня и начал сочинять. Посудите сами: если нам развестись по-хорошему, то половина имущества достанется мне. Ревазу это невыгодно. Он все законы знает и наверняка придумал что-то такое, чтобы побольше себе урвать…

Внимательно слушая, Бирюков старался уловить в словах Нины скрытый смысл. Если бы на ее месте сидела невзрачная старуха, стремление Реваза Давидовича избавиться от такой жены можно было бы объяснить. Судебная практика знает немало случаев, когда ловеласы, избавляясь от престарелых жен, шли на самые гнусные подлости, вплоть до убийства. Однако пышущей здоровьем Нине до старости было еще очень далеко. Что заставило бы Степнадзе избавляться от такой женщины? Чем она ему насолила?..

У Антона появилось желание лишить Нину неубедительных доводов: сказать ей, что при разводе делится пополам все совместно нажитое имущество, независимо от морального облика одной из сторон, но Нина тем временем продолжала:

— Пропавший из машины бензин, даю голову на отсечение, — это дело рук Реваза. Посудите сами: ключ от гаража есть только у меня и у него. Кто, кроме нас, может открыть гараж? Последние двое суток я безвылазно сидела дома — все было нормально. Стоило всего на один вечер в оперный сходить — бензин пропал! Видно, пока я «Князя Игоря» слушала, Реваз куда-то на машине ездил…

— Он же в это время в поездке находился, — вроде ничего не зная, сказал Бирюков.

— Да?.. — Лицо Нины покривилось в усмешке. — Ревазу из поездки прилететь в Новосибирск легче, чем мне в парикмахерскую сходить.

— Часто прилетает?

— Не часто, но бывало такое. По-моему, в этот раз старик вместо Омска домой завернул.

— Так думаете?

— Конечно!

— На основании чего?

— Когда из оперного пришла, кто-то ключ вставлял в замочную скважину, хотел в квартиру попасть. Кроме Реваза, некому. Не зря он какую-то телеграмму о болезни брата сочинил…

— В оперу одни ходили? — внезапно спросил Антон.

— Естественно. — Нина из жакетного кармашка достала корешок театрального билета. — Вот даже сохранила…

— Зачем?

— Чтобы Ревазу доказать, билет-то один…

— Наивное доказательство…

— За кого меня принимаете?

— В тринадцатом ряду на двадцатом месте сидели… — рассматривая на корешке цифры, проговорил Бирюков.

Нина насторожилась:

— Что в этом особенного?

— Ничего. — Антон положил корешок билета перед собой. — Нина Владимировна, а ведь вы виноваты перед мужем.

Загнутые кверху ресницы Нины тревожно дрогнули:

— Старик уже побывал у вас? Кому вы поверили? Он же…

— Какие дела вы решали с Овчинниковым до трех часов ночи, вернувшись домой из оперного театра? — перебил Антон.

На красивом, чуть уставшем лице Нины не появилось ни малейшего намека на испуг или смущение. Она недоуменно пожала плечами и заговорила как ни в чем не бывало:

— Анатолий Овчинников напросился проводить меня после спектакля. Когда на такси подъехали к дому, ему, видите ли, нестерпимо пить захотелось. По простодушию впустила в квартиру и до трех часов не могла выпроводить. Такой нахал — подумать страшно!

Бирюков решил «копнуть» глубже:

— Овчинников говорит иное…

— Естественно. Разве Толян сознается, что не на ту нарвался? Никогда! — Нина брезгливо поморщилась. — Можно подумать, Овчинников — мой любовник… Смешно…

— Зачем же в провожатые его выбрали?

— Сказала же, сам напросился. Да и боязно было одной в полночь из театра возвращаться.

Антон встретился с Ниной взглядом:

— Расскажите правду: почему Овчинников ушел от вас так поздно?

Нина опустила глаза:

— Глупо, конечно, получилось, но, честное слово между мною и Анатолием ничего… такого не было.

— Меня «такое» и не интересует, — сказал Бирюков. — Мне другое важно знать: в тот вечер Степнадзе был в Новосибирске или нет?

— Конечно, был!

С каждым ответом Бирюков все больше склонялся к тому, что Нина без зазрения совести компрометирует мужа, однако не мог понять: для чего это делается? Прикидывая различные версии, Антон поинтересовался мнением Нины о каждом из причастных к происшествию. О Сипенятине и Люсе Пряжкиной она «понятия не имела», Овчинникова назвала «трепачем, нахалом», Алика Зарванцева определила как «ни рыба ни мясо», а когда очередь дошла до Деменского, игриво улыбнулась:

— Юра — лопух. Не может с вертихвосткой разобраться.

— С кем?

— С Санькой Холодовой. Есть такая фифочка в Челябинске, бывшая любовница Реваза.

— Бывшая?.. — насторожился Антон.

— Естественно. — Нина бросила на Антона высокомерный взгляд. — Можно подумать, что Реваз стал бы заниматься такими делами при мне…

— До вас, выходит, занимался?

— Не на общественных же началах Холодова ему посылки с книгами много лет слала.

— Реваз Давидович — книголюб?

Нина усмехнулась:

— Старик ничего не читает.

— Зачем в таком случае ему книги?

— Знакомым отсылает, связи налаживает. Он без связей шагу шагнуть не может.

Ушла Нина от Бирюкова так демонстративно, как обычно уходят от следователя чрезмерно гордые люди, оскорбленные незаслуженным подозрением.

Глава 22

Допрос Степнадзе и непредвиденная беседа с его супругой отняли у Антона в общей сложности больше трех часов. Яркое августовское солнце на голубом небе поднялось уже к зениту. Среди тополей под окнами уголовного розыска, задиристо чирикая, наслаждались жизнью воробьи-первогодки. Глядя на неугомонно порхающие серые комочки, Бирюков задумался. Сложное и противоречивое ощущение осталось у него от беседы с супругой Реваза Давидовича. Казалось, на протяжении всего разговора в Нине боролись два чувства: кровная обида на мужа за нанесенные побои и тревожное опасение потерять его, а вместе с ним и обеспеченную жизнь.

Из всех причастных лиц, пожалуй, один Альберт Евгеньевич Зарванцев мог в какой-то мере высветить туманные отношения Нины с Ревазом Давидовичем и хотя бы попытаться объяснить Нинину противоречивость. Сняв телефонную трубку, Антон набрал квартирный номер Зарванцева — телефон оказался занятым. Не откладывая в долгий ящик, Бирюков тут же отправился по знакомому адресу.

После первого звонка за дверью послышалось тявканье собачонки. Вскоре раздались шаги, и Зарванцев открыл дверь. На этот раз одет он был в поношенный длинный халат, перетянутый в талии широким поясом с замызганными кистями. Увидев Бирюкова, Альберт Евгеньевич нисколько не удивился, словно встреча была заранее обусловлена.

— Пра-а-ашу… — нараспев проговорил он.

В квартире Зарванцева все было по-прежнему. На старых местах стояла скромная мебель, а на стенах все так же улыбались и плакали обнаженные красавицы, резвились в волнах грудастые русалки и отчаянно кололи заморских чудищ мускулистые гладиаторы. Как и в прошлый раз, усадив Бирюкова в старое кресло, Зарванцев присел на диван, однако вместо белозубой обаятельной улыбки теперь на его смуглом крупноносом лице держалась плотная тень озабоченности.

— Мне только что звонила жена дяди, — вдруг сказал он. — Жаловалась, что дядя сильно избил ее, и она заявила об этом в уголовный розыск. Видимо, Нина у вас на приеме была?

Такого оборота дела Бирюков не предполагал, но ответил спокойно:

— У меня.

— Любопытно, что между моими родственничками произошло?

Антон улыбнулся:

— Как раз этот вопрос, Альберт Евгеньевич, и привел меня к вам. Действительно, что могло произойти между Ниной и Ревазом Давидовичем?

Зарванцев сильно нахмурился, потеребил кисти халата и, вроде бы смущаясь, ответил:

— Видимо, извелся от ревности дядя. Представьте себе, Нина на тридцать лет моложе его! Как тут быть спокойным?..

— Вероятно, у Реваза Давидовича есть основания для беспокойства?

— Отнюдь! — Зарванцев поморщился. — Нина вполне порядочная женщина.

— Уверены?

Альберт Евгеньевич будто продемонстрировал в улыбке свои ярко-белые, красивые зубы:

— Щепетильный вопрос задали, товарищ Бирюков. Женщины — натуры сложные, иной раз такой номер выкинут, что руками разведешь.

— Вы, кажется, с Ниной знакомы давно?

— Порядком.

— Говорят, хотели жениться на ней…

На смуглом лице Апьберта Евгеньевича мелькнуло недоумение:

— Кто вам такое наговорил?

— Какое это имеет значение…

— Любопытно знать, кто из моих знакомых фантазирующий сплетник. — Зарванцев невесело усмехнулся. — Не скрою, какое-то время мы с Ниной общались, однако далеко наши отношения не зашли. Нина позировала мне как художнику. Натурщица она эффектная, но с нею, знаете, скучно. И я ничуть не удивился, когда Нина выбрала в мужья Реваза Давидовича. Обеспеченная жизнь — предел ее мечтаний.

— А какие отношения у Нины с Овчинниковым?

— С Овчинниковым?.. — переспросил Альберт Евгеньевич и, как показалось Антону, облегченно вздохнул. — Изредка они, по-моему, встречаются, но Нина никогда не сменяет обеспеченного мужа на нищего пустозвона.

— Чем же вызваны их встречи?

— Не знаю, товарищ Бирюков. — Зарванцев потуже затянул пояс халата и, словно извиняясь за неосведомленность, виновато добавил: — Я всего-навсего один раз видел, как Анатолий встретил Нину у оперного театра и уехал с ней на такси.

— Это было два вечера назад? — спокойно спросил Антон.

— Правильно, товарищ Бирюков.

— Расскажите подробнее.

Зарванцев какое-то время помешкал. Затем, теребя загорелыми длинными пальцами кисти пояса, стал рассказывать уже известное Антону от Овчинникова: как неожиданно заявилась к нему Люся Пряжкина с билетами на восьмичасовой сеанс в «Аврору», как Овчинников взял у нее два билета, еще недолго попозировал и отправился в кино. При этом Анатолий сказал, что пригласит с собой Фросю Звонкову…

— С той поры Пряжкину не видели?

— Нет, не видел.

— Вам она тоже предлагала билет?

— Предлагала, но я отказался. «Есению» смотрел, и, кроме того, у меня на этот вечер были иные планы… Я собирался в оперный театр.

Бирюкову стоило немалых трудов, чтобы сдержать удивление, однако и на этот раз у него хватило выдержки. Он, пожалуй, лишь чуточку ироничней, чем следовало, сказал:

— С Ниной Владимировной решили вечер провести…

То ли от этой ироничности, то ли еще от чего Альберт Евгеньевич усмехнулся:

— Не совсем так, товарищ Бирюков. Представьте себе, утром в тот день позвонила Нина и попросила достать ей билет на московскую оперу. У нас ведь второй месяц москвичи гастролируют. Такая просьба показалась странной — Нина раньше не интересовалась оперой, и я из чистого любопытства, покупая через знакомого администратора билет, тоже решил сходить на «Князя Игоря».

— Билет у вас сохранился? — внезапно спросил Антон.

— Не помню…

Зарванцев открыл щелястый платяной шкаф, поискал в карманах белого пиджака и обрадованно воскликнул:

— Вот он!

На корешке с аккуратно оторванным «контролем» типографские цифры указывали ряд 30, место 21, а отштампованная на обороте дата совпадала с датой билета Нины Степнадзе. Увидев, что Антон положил билет к себе в карман, Зарванцев испугался:

— Простите, зачем вам это?..

— На всякий случай, если придется доказывать ваше алиби.

На лице Альберта Евгеньевича появилось умоляющее выражение.

— Товарищ Бирюков, прошу этот факт не рекламировать хотя бы потому, что я откровенен с вами до конца.

— Не волнуйтесь. Уголовный розыск не рекламбюро, — успокоил Антон. — В театре виделись с Ниной?

— Нет, я старался даже на глаза ей не попадать.

— Нина была одна?

— Одна, но после спектакля, я уже говорил, ее встретил Анатолий Овчинников.

— Больше о них ничего не знаете?

— Нет, товарищ Бирюков.

Антон почувствовал, как от длительного напряжения у него назойливо начинает ломить в висках. Тупая боль создавала тягостное чувство неудовлетворенности. Казалось, что в разговоре упущено что-то очень важное. С упорной настойчивостью Антон мысленно искал это «упущение», а Зарванцев между тем, словно умышленно отвлекая его, принялся рассуждать:

— Представьте себе, товарищ Бирюков, поначалу в случившемся с Саней Холодовой я подозревал Анатолия Овчинникова или Юру Деменского. Словом, кого-то из них. Но, когда сегодня Нина рассказала по телефону о своих злоключениях с Ревазом, мне стало прямо-таки не по себе. Больше чем уверен: несчастье не обошлось без участия моего дяди…

— Что? — почти машинально спросил Антон.

Зарванцев угодливо закивал головой:

— Да, товарищ Бирюков, да. Реваз Давидович неудержим в стремлении поволочиться за хорошенькими молоденькими женщинами и, если только он остался с Саней наедине в Юриной квартире… — Альберт Евгеньевич болезненно поморщился. — Будет величайшим позором, если мой преподобный дядюшка попадет на скамью подсудимых за покушение на изнасилование.

— Даже так?..

— А что?

— Почему непременно — покушение на изнасилование?

— Разве к случаю с Холодовой подходит другая статья Уголовного кодекса?

— Может подойти сто седьмая — доведение до самоубийства.

На лице Зарванцева появилось недоумение. Скорее даже Альберт Евгеньевич как будто расстроился оттого, что существует какая-то другая версия, кроме той, в которую верит он сам.

Глава 23

Судмедэксперт Виталий Карпенко, зажав в кулак рыжую бороду, от нечего делать сосредоточенно решал кроссворд. Он мельком глянул на вошедшего Бирюкова и без всякого вступления сказал:

— Японский остров из четырех букв.

— Кюсю, — ответил Антон.

— На самом деле есть такой?

— Должен быть. Дай что-нибудь от головной боли.

— Ещи три слова… По горизонтали. Дорога, путь сообщения вдоль фронта… Из шести букв…

— Рокада… Давай, эскулап, лекарство, а то весь кроссворд за тебя разгадаю.

Запив водою сразу две таблетки цитрамона, Антон направился в свой кабинет. Из приоткрытой двери научно-технического отдела слышался оживленный голос Славы Голубева. Бирюков зашел в отдел. Голубев темпераментно рассказывал что-то сидящему за столом эксперту-криминалисту Дымокурову. Прервав рассказ на полуслове, он живо повернулся к Антону и скороговоркой выпалил:

— Люся Пряжкина убежала.

Бирюков, чувствуя, как в висках заломило еще сильнее, сел рядом с Дымокуровым.

— Конкретнее рассказать можешь?

— Могу. Вернувшись с Главпочтамта, я только вошел в твой кабинет — звонок из дежурной части: «Где Бирюков? В клинике опять ЧП — Пряжкина исчезла». Само собой понятно, немедленно мчусь туда. Приезжаю — следователь Наташа Маковкина уже допрашивает нянечку Ренату Петровну… Вот, по словам этой нянечки, дело было так. — Голубев чуть передохнул. — Люся находилась в одноместной палате и была переодета в больничную одежду. Утром сегодня неожиданно потребовала свою кофточку и джинсы: мол, надо проверить, не украдены ли у нее деньги. Рената Петровна стала успокаивать, но Люся ни с того ни с сего шум подняла, разбила стакан и осколком стекла вроде бы хотела перерезать на руке вену. Пришлось нянечке принести одежду. Десять рублей были на месте, в кармане джинсов. Пряжкина успокоилась, однако в обед отказалась от пищи и заявила, что будет голодать до тех пор, пока ее не выпустят из клиники. Нянечка на свой риск уговорила Люсю сделать успокаивающий укол, после которого Люся притихла и стала жаловаться Ренате Петровне, что ее втянули в страшную авантюру. Мол, знакомый проводник адлерского поезда, подпоив коньяком, дал три билета в кинотеатр «Аврора». Один из них приказал положить в почтовый ящик хирурга Широкова, а два отдать Овчинникову. После этого увез Люсю на свою дачу в Шелковичиху, опять угощал коньяком, а вечером привез к кинотеатру и попросил проследить, придет ли хирург в кино. Когда Люся рассказала проводнику, что Широков у кинотеатра продал билет какой-то цыганке, проводник страшно испугался. Дал Люсе десять рублей, чтобы она никому ни слова не говорила, довез на своей «Волге» до остановки «Мотодром» и, сказав, что ему срочно надо ехать в аэропорт Толмачево, высадил… — Голубев недолго помолчал. — Исповедовавшись таким образом перед нянечкой, Пряжкина вроде бы заснула. Рената Петровна отлучилась из палаты, а когда через полчаса заглянула туда, ни Люсиной одежды, ни самой Люси в палате уже не было.

— Все? — хмуро спросил Бирюков.

— Нет, не все. Рената Петровна говорит, будто Пряжкина так описала внешность проводника, что он как две капли воды похож на того мужчину, который пытался передать записку Холодовой.

— Любопытно… — Антон потер ладонью ноющие виски и спросил Славу: — Подлинник телеграммы Ревазу Давидовичу в Ростов отыскал?

— Так точно. Знаешь, откуда отправлена? С почтового отделения на железнодорожном вокзале Новосибирск-Главный.

— Чей почерк?

В разговор вмешался Дымокуров:

— Почерк все тот же — на машинке домоуправления отпечатана.

Бирюков забарабанил пальцами по столу. Голубев живо достал из кармана листок бумаги:

— Вот потрясающие факты!

На листке было выписано около десятка дат. Против одной из них стояла цифра 300, против трех — 400, против остальных — 500. Здесь же были помечены города. Дважды упоминались Ростов-на-Дону и Адлер, по разу — Азов, Таганрог, Батайск, Шахты и Сухуми.

Оказывается, стал объяснять Голубев, в прошлые сутки Ревазу Давидовичу Степнадзе поступило на Главпочтамт два телеграфных перевода по 500 рублей каждый. Один из Сухуми, другой из Ростова. Деньги по этим переводам еще не получены. Насколько позволило время, Слава проверил реестры выданных на «до востребования» переводов за предыдущие две недели и обнаружил, что в день отправления из Новосибирска в поездку Реваз Давидович получил на Главпочтамте по шести переводам ровно две с половиной тысячи рублей.

— Вот только что пришедший и пока еще неполученный перевод из Сухуми!.. — Голубев ткнул пальцем в листок. — Это наверняка от мамочки той очкастенькой девчушки-отличницы, которой оставалось сдать русский в пединституте, где работает родственник Реваза Давидовича.

— Из Сухуми ведь нам сообщили, что в пединституте никаких родственников Степнадзе нет, — сказал Антон.

— Так этот родственник и сознается, если у него совесть нечиста! — Голубев встретился с Антоном взглядом. — Интересно, почему Реваз Давидович не торопится получить деньги? Переводы, по-моему, не случайно пришли телеграфом…

— Ему сейчас не до денег. — Бирюков набрал номер дежурного. — Где Степнадзе?

— Вместе с женой на даче в Шелковичихе.

— С женой?..

— Да.

— Как они между собой?

— Похоже, мирно, но что говорят — мы ж не знаем.

Бирюков медленно положил трубку и повернулся к Дымокурову:

— Аркадий Иванович, помните, на сумке Холодовой следы растворителя масляной краски… Действительно ли отпечатки пальцев растворителем ликвидировали?

— Я уже высказывал такое предположение, — ответил Дымокуров и поинтересовался: — Почему акцентируете внимание на этом вопросе?

— Кажется, в деле замешан Альберт Евгеньевич Зарванцев.

— Логично ли? Пользуясь растворителем, художник, как говорится, с руками и ногами выдает себя. Ему проще было применить, скажем, одеколон.

— Зарванцев — дилетант в преступных делах.

— Продолжаете отстаивать свою версию?

— Продолжаю, Аркадий Иванович.

— Но… флакон с разбавителем мы видели и в квартире Деменского.

— Да, видели и в квартире Деменского… — задумчиво проговорил Бирюков и повернулся к Голубеву. — Слава, надо срочно отыскать Пряжкину. Если дома ее не окажется, побывай в вокзальной парикмахерской, у Зарванцева, по разным «Ветеркам» и кафе пройдись, где любители выпить общаются. Возникнут вопросы, звони Маковкиной — я у нее буду.

В пустующих коридорах прокуратуры царило затишье, которое обычно наступает в учреждениях после рабочего дня. Когда Бирюков вошел в кабинет Маковкиной, Наташа внимательно что-то читала. Оторвавшись от бумаг, она обрадовалась и сразу подала Антону протокол допроса Ренаты Петровны — две странички, исписанные по-ученически разборчивым почерком. Ничего нового из этого протокола Антон не почерпнул. Словно рассуждая сам с собою, заговорил:

— Складывается очень интересная ситуация. Неведомо из каких соображений все причастные к делу Холодовой самым беспардонным образом наводят розыск на свои следы. Степнадзе втягивает Пряжкину в умопомрачительную авантюру; машинописные тексты отпечатаны в домоуправлении, где работает Овчинников; разбавитель масляных красок, следы которого обнаружены на сумке Холодовой, по всей вероятности, принадлежит художнику Зарванцеву, а Сипенятин… Вася совсем рассудок потерял: без всякой на то необходимости принес домой сумку с места происшествия…

— Один Деменский вне подозрений? — спросила Маковкина.

— Тоже нет. Вспомните, как была обнаружена сумка Холодовой. В дежурную часть позвонил мужчина и сказал, что Вася Сипенятин скрывается у мамаши. Капитан Ильиных приехал к Марии Анисимовне и вместо Васи обнаружил сумку.

— А Деменский причем?..

— Когда в дежурной части раздался звонок в отношении Сипенятина, Юрий Павлович находился в кабине телефона-автомата и перед этим только что разговаривал с хирургом Широковым. К тому же у него на квартире, в коробке с масляными красками, я собственными глазами видел ополовиненный флакон разбавителя.

Маковкина задумалась.

— Не могу понять, зачем Широкова приглашали в кинотеатр?

— Это какой-то дилетантский трюк…

Наступило молчание. Маковкина невесело сказала:

— Завтра в три часа похороны Холодовой.

— Надо нам обязательно побывать на кладбище. — Бирюков вздохнул. — Посмотрим, кто из причастных придет хоронить Саню. Кстати, Наталья Михайловна, завтра суббота. С утра по этим дням обычно собирается книжный рынок. Не хотите за компанию побывать там? Может, знакомых встретим.

— Хорошо.

Антон посмотрел на часы:

— А сейчас по случаю конца работы предлагаю вместе поужинать в каком-нибудь приличном кафе. Сегодня так закрутился, что пообедать не успел.

Маковкина чуть смутилась:

— Предложение принимается.

Из ближайших кафе выбрали «Снежинку», где обычно вечером можно было прилично перекусить. Сели подальше от входа за столик у декоративного камина, заказали у пожилой неразговорчивой официантки ужин и неожиданно враз посмотрели друг на друга. Улыбнулись. Маковкина спросила:

— Давно в уголовном розыске работаете?

— В областном управлении — третий год, до этого работал в районе.

— Там, наверное, работа попроще?

— Как сказать… Тоже приходилось тугие клубочки распутывать.

— Сами сюда захотели?

— Нет. Я стараюсь жить по заповеди Андрея Петровича Гринева из «Капитанской дочки». Помните, как он сыну наказывал: «Слушайся начальников, за их лаской не гоняйся, на службу не напрашивайся, от службы не отговаривайся…»

— «И помни пословицу: береги платье снову, а честь смолоду», — быстро добавила Маковкина.

— Точно, Наташа. Мудрая пословица. Согласны?

— Согласна. Жаль, что не все ее помнят. — Маковкина задумчиво повертела меню. — Мне во многом непонятно поведение Холодовой. Она, расплатившись со Степнадзе за недостачу в магазине, снова встречается с ним. Что это — злой рок или пресловутая трудность разрыва с прошлым?

Бирюков задумался:

— Оступиться, Наташенька, очень легко — вылечить подвернутую ногу трудно. Надо не оступаться в жизни… Истина, конечно, прописная, может быть, поэтому ее часто забывают.

— Не могу понять и Пряжкину. На что Люся рассчитывает, убежав из клиники?

— С Пряжкиной дело проще. Она жива, и мы узнаем Люсин замысел, как только Голубев ее отыщет.

Однако Слава Голубев в этот вечер Пряжкину не отыскал. Люся после клиники не появлялась ни дома, ни на работе в парикмахерской, ни у Алика Зарванцева. Впустую обойдя больше десятка «Ветерков», «Парусов», «Лакомок» и прочих общепитовских точек с лирическими названиями, где постоянно толклись хмурые алкоголики. Голубев еще раз наведался к Зарванцеву, но теперь и самого Алика дома не оказалось. От соседей Слава узнал, что Альберт Евгеньевич по случаю предстоящей субботы укатил на собственном «Запорожце» на рыбалку.

Глава 24

Бирюков встретился с Наташей Маковкиной в семь утра у Дома культуры железнодорожников, возле которого в сквере по субботним дням бойко функционировал книжный рынок.

Вскоре появился первый книголюб. Смахивающий на пожилого одесского докера мужчина в надвинутом на лоб берете, зажав под мышкой два книжных тома в ярко-красном переплете, неспешно прошествовал по аллейке вдоль сквера и, оглядевшись, сел на крайнюю скамейку. Минут через десять к нему примостился интеллигентного вида очкарик с распухшим брезентовым баулом. Затем вразвалку подошли два гривастых парня, перетянутых широкими ковбойскими поясами. У каждого из них было по раздутому портфелю. Судя по тому, как парни сразу поставили портфели на землю, можно было предположить, что ноша их увесистая. Начался общий перекур, сопровождающийся ленивым разговором завсегдатаев.

С видом заинтересованных покупателей Бирюков и Маковкина подошли к скамейке.

Похожий на докера книголюб, глядя выпуклыми глазами на одного из гривастых парней, басил:

— Ты за кирзовые сапоги Шукшина мне не говори. Василий Макарович в этих самых отечественных сапогах сделал такую литературу, шо целая тысяча щелкоперов в заграничных штиблетах сообща не сделает…

Парень бросил в кусты желтенький фильтр докуренной сигареты, снисходительно усмехнулся:

— Литература, отец, прежде всего изящная словесность.

— Шо ты, сынок, в словесности понимаешь?

— Я филолог.

Глаза «докера» сердито сверкнули:

— Барыга ты! У филолога язык не повернется четыре десятки за двухтомник просить.

Парень поднял с земли портфель, кивнул гривастому другу — пошли, дескать, и оба молча направились к другой скамейке. Глядя им вслед, «докер» насмешливо прибавил:

— Филологи, сукины дети… — И вскинул глаза на Антона. — Не знаешь, у кого на двухтомник Шукшина можно «Слово и дело» Пикуля выменять?

— Не знаю, — ответил Антон.

— У филологов есть — не меняют. Подавай барыгам восемь пятерок наличными.

— Не дороговато ли?

— Спрос рождает предложение и цену. — «Докер» вытащил из кармана пачку «Прибоя», закурил и хлопнул широченной ладонью по худенькому плечу нахохлившегося рядом с ним очкастого интеллигента. — Сей гениальный мужик, к примеру сказать, изобрел новую форму обслуживания читателей. Детективы любишь?

— Люблю, — решил ответить Бирюков.

— О! Не завидую тебе.

— Почему?

— Потому шо таких любителей, как ты, миллионы, а Жора Сименон один, и тот на французском пишет. Читаешь по-французски?

— Нет.

— О!.. — «Докер» опять хлопнул «интеллигента» по плечу. — Только сей гений может тебя выручить. Все сименоновские детективы перевел на русский язык и отпечатал на машинке.

— Не все, а только некоторые из тех, которые у нас не издавались, — смущенно возразил «интеллигент». — Самые интригующие.

— И сколько стоит один детектив? — заинтересовался Антон.

— Я не продаю…

— Он напрокат дает. Платишь четвертак залога и можешь неделю, до следующей субботы, зачитываться. Возвращаешь — из залога удерживается пятерка за амортизацию произведения. Во гениально, а?.. — затягиваясь папиросой, пробасил «докер».

«Интеллигент» с поспешной готовностью открыл брезентовый баул:

— К сожалению, Жорж Сименон весь на руках. Может, из журнальных публикаций что-нибудь вас заинтересует? Есть «Потерянный профиль» Франсуазы Саган, «Дом на набережной» Трифонова, детективы отечественные…

— Залог такой же?

— Дешевле. Всего десять рублей, за прочтение три рубля.

Бирюков полистал толстый, солидно переплетенный том. Это был своеобразный сборник детективов, опубликованных в разное время в отечественных журналах. Судя по основательно затертым страницам, сборник успел пройти не через один десяток читательских рук, и неизвестно, сколько еще предстояло ему пройти в будущем.

— Сименона сами переводите? — возвращая «интеллигенту» том, спросил Бирюков.

— Сам.

— Хорошо знаете французский?

— В совершенстве. Переводчиком работал.

«Докер» гулко щелкнул себя по горлу:

— За это дело выгнали.

«Интеллигент», смущенно зарозовев, хотел было что-то возразить, но возле скамейки словно споткнулся проходивший мимо бородач. Загипнотизированно уставясь на ярко-красный двухтомник Шукшина, лежащий рядом с «докером», он чуть заикнулся:

— П-продаете?

— Не п-продаю, м-меняю, — передразнил «докер».

Бородача вроде подхлестнули. Взволнованно заикаясь, он принялся рассказывать, что пишет по творчеству Шукшина кандидатскую, что ему крайне необходим этот двухтомник, за которым охотится второй месяц, и готов немедленно заплатить за него любые деньги.

— Сорок дашь? — в упор выпалил «докер».

— Р-рублей?.. — растерялся бородач, вытаскивая из кармана кошелек.

— Шо, долларами располагаешь? — усмехнулся «докер» и широкой ладонью накрыл двухтомник. — Не продаю. Я книжник — не барыга.

Бородач почти силой начал толкать ему деньги. «Докер» грозно сверкнул выпуклыми глазами, но вдруг смягчился и, как полководец, указывающий путь войскам, протянул руку в сторону перепоясанных ковбойскими поясами гривастых парней, разложивших свой товар на соседней скамейке:

— Купи у тех барыг «Слово и дело» Пикуля, в обмен получишь Шукшина.

Бородач обернулся со скоростью бумеранга, и Антон впервые увидел радость настоящего книголюба, с великим трудом раздобывшего заветное издание. В глазах «докера» тоже мелькнул довольный огонек. Ласково поглаживая полученный в обмен сиреневый переплет двухтомника, он подмигнул Бирюкову:

— Мелочь, а приятно. Дочка у меня историк, лучшего подарка ко дню рождения ей не придумаешь. — И, поднимаясь со скамейки, озорно показал язык нахохлившемуся «интеллигенту». — Куй деньги, изобретатель новых форм обслуживания, пока издатели мух ловят! Может, дворец, как Сименон, себе отгрохаешь…

Судя по всему, «докер» знал не только «порядки» книжного рынка, но и его завсегдатаев. Поэтому Бирюков завел разговор о седом грузине, который якобы обещал новый сборник зарубежного детектива. Предположение подтвердилось. «Докер» сразу догадался, о ком идет речь:

— Шо-то, парень, не то мне толкуешь. Не сезон теперь у Реваза сюда появляться.

— Как не сезон?

— Так, шо летом Реваз проводником на железной дороге катается. Закончит поездки, тогда можешь с ним встретиться. Только сомневаюсь, шоб ты у него здесь добрую книгу купил.

— Цены высокие назначает, как те друзья?.. — Антон кивнул в сторону гривастых парней, которых, словно долгожданных коробейников, со всех сторон обступили суетящиеся книголюбы.

— Реваз — загадка…

«Докер» неожиданно погрозил кулаком небритому, сморщенному мужичку с перебинтованным горлом, только что продавшему за три рубля толстый том в новенькой суперобложке из серии «Библиотека всемирной литературы», и сердито пробасил:

— Гоша! Еще раз увижу — в милицию сдам!

Мужичок испуганно юркнул в толпу.

— О разбойник с большой дороги! На похмелку у сына книги ворует, — расстроенно проговорил «докер» и вдруг подозрительно покосился на Бирюкова. — Ты, парень, никак из органов БХСС, а?..

— Почему? — улыбнулся Антон.

— Потому шо Реваз здесь никому книг не продает и ни у кого не покупает. Старик только ценами интересуется, вроде как акционер, следит на бирже за курсом акций.

— Зачем ему это?

— В том и загадка старого факира.

Бирюков решил показать служебное удостоверение. Без особого интереса заглянув в красную книжицу, «докер» отошел подальше от «интеллигента», начавшего бойко собирать задатки, и покосился на молчаливо слушающую Маковкину:

— Жёнка?

Антон утвердительно наклонил голову.

— При ней говорить можно?

— Вполне.

— «Порядков» книжного рынка, насколько я усек, ты не знаешь?

— Впервые здесь, — признался Бирюков.

— Реваз в уголовку влип?

— Проверяем…

«Докер» достал папиросу.

— Ну шо ж, придется тебя просвещать с азов. Запоминай… Книжные барыги бывают разных мастей. Есть «Надомники». Они носят книги по домам, заранее узнав адреса книжников, то есть истинных книголюбов. «Звонари», или «Телефонщики», звонят книжникам по телефону и через подставных лиц предлагают свои услуги. «Адресатники» за соответствующее вознаграждение дают адрес, где полностью продается личная библиотека, от перепродажи которой может быть приличный навар, иным словом барыш. «Могильщик» — это владелец адресов книжников преклонного возраста, ждет их смерти, чтобы купить у наследников библиотеку. Говорят: «Хозяин берет в долю». Сие безобидное выражение означает, что барыга имеет адрес и договоренность о покупке библиотеки, но у него не хватает денег. Поэтому он берет в долю компаньона на соответствующих условиях. «Оптовики» продают книги одного названия оптом, в зависимости от количества экземпляров стоимость может быть разной. «Залетные» приезжают из других городов для продажи книг. «Ямщик» скупает краденые книги, а «Химик» за соответствующую мзду выводит с книг библиотечные штампы. «Мак» — барыга, торгующий макулатурными талонами. «Макака» — обычно уборщица, продающая макулатуру. Кстати, по двадцать копеек за кэгэ… «Бук» означает букинистический магазин, а «Букашка» — продавщица этого магазина, продающая книги «налево». «Собрас» торгует собраниями сочинений. «Тырло», «Фестиваль», «Пятачок» — это место, где собираются книжники… — «Докер» неожиданно притронулся к плечу Бирюкова и дымящей папиросой показал на модно одетого парня с портфелем-дипломатом в руке. — О!.. «Империалист» собственной персоной пожаловал…

— Это кто такой? — спросил Бирюков.

— На жаргоне барыг «империал» означает пятнадцать рублей. Так вот, сей барыга дешевле пятнадцати целковых книжек не продает.

— Ну а кто же все-таки, по вашему мнению, Реваз Давидович?

— Подозреваю, Реваз — «Наложник»… — «Докер» интригующе помолчал. — Знаешь, шо такое?..

— Наложенным платежом, что ли, книги рассылает?

— Угадал! Трехрублевую, скажем, книгу можно оценить в четыре пятерки, а? Такие, мол, цены на нашем рынке. Беспроигрышная и, так сказать, благородная спекуляция: и заказчика выручил, и навар имеется.

— Откуда ж заказчики берутся? — спросил Антон.

— «Наложники» на переписку денег не жалеют, у них в каждом городе тьма знакомых книжников.

— Книги, конечно, не здесь покупают?

— Ясно-море, места знать надо. У барыг покупать невыгодно…

Расставшись с «докером», Бирюков и Маковкина протолкались на рынке полдня. Публика была любопытной. Знатоки, группируясь, азартно спорили о литературных новинках; вихрастый подросток, зажав в кулаке измятый рубль, горящими глазенками присматривался к книгам по фантастике; нарядной молодой чете непременно нужен был двухтомник Андерсена, выпущенный издательством «Художественная литература», и последнее издание «Книги о вкусной и здоровой пище»; похожий на артиста парень настойчиво искал переписку Мейерхольда. Рынок функционировал вовсю: кто-то менялся книгами, кто-то просто глазел из любопытства, но большей частью люди продавали и покупали.

Глава 25

После полудня небо над Новосибирском нахмурилось, а когда Бирюков и Маковкина сели в рейсовый автобус, чтобы доехать до городского кладбища, забарабанили крупные дождевые капли. Исхлестав на асфальте пыль, дождь быстро перестал. Опять показалось солнце. Только в стороне Кузбасса, над самым горизонтом, клубились черно-сизые грозовые облака, и где-то далеко вздыхали раскаты грома, похожие на траурный артиллерийский салют.

Катафалк с гробом Холодовой подъехал к кладбищу ровно в три часа. Возле него остановилась грузовая машина с пирамидой памятника и оградкой, а чуть поодаль — автобус с людьми. Двери автобуса сразу распахнулись, и Бирюков прежде всего увидел загоревшую лысину Овчинникова, помогающего оркестрантам выгружать инструмент. За оркестрантами стали выходить незнакомые Бирюкову парни и старушки. Среди них Антон узнал лишь Ксению Макаровну и еще одну соседку Деменского, с которой довелось беседовать при выезде на происшествие. Сам Юрий Павлович, бледный как полотно, вышел из катафалка. Осторожно приняв на руки мальчика лет семи, он поставил его рядом с собою и помог спуститься на землю заплаканной пожилой женщине. За женщиной вышел ссутулившийся от горя Федор Федорович Холодов. Как догадался Бирюков, мальчик был сын Сани, Сережка, а заплаканная женщина — ее мать.

Парни обступили катафалк. Овчинников энергично принялся руководить выносом гроба. Звонко ахнули медные тарелки, и духовой оркестр заиграл рвущую душу похоронную мелодию. Деменский вытер лицо носовым платком. Завсхлипывали старушки. Совсем сгорбился Федор Федорович Холодов, обняв за плечи еле державшуюся на ногах жену. И только один Сережка, словно не понимая происходящего, любопытно уставился голубыми глазенками на оркестрантов.

Процессия медленно двинулась вдоль кладбища к могиле. Бирюков и Маковкина вместе со всеми.

Оркестранты оборвали мелодию так же внезапно, как начали. Наступила гнетущая тишина. Антон увидел, что гроб опустили на землю. Деменский, прижав к себе насторожившегося Сережку, будто окаменел. Из немигающих глаз Федора Федоровича по бледным щекам катились слезы. Ксения Макаровна, что-то нашептывая вконец обессилевшей матери Сани, беспрестанно подносила к ее носу ватку, вероятно смоченную нашатырным спиртом.

Среди цветов, заполнявших гроб, Бирюков разглядел лицо Сани — спокойное, красивое лицо с белым пятном лейкопластыря, прикрывающего рассеченный висок. Бесцветные губы застыли в виновато-растерянной улыбке.

Молчаливая пауза стала затягиваться, вроде бы никто не знал, что делать дальше. Неожиданно Деменский, словно вспомнив что-то очень важное, отстранил прижавшегося к нему Сережку и нервно стал снимать со своего пальца широкое обручальное кольцо. Оно никак не поддавалось. Юрий Павлович мучительно поморщился и силой сорвал его. Невидящим взглядом он обвел хмурые лица, потом медленно опустился перед гробом на одно колено, приподнял правую руку Холодовой и надел кольцо на безымяный палец.

Зашевелившиеся впереди старушки скрыли от Бирюкова склонившегося Юрия Павловича. Пришлось искать другое место. Пока Антон переходил, гроб уже накрыли крышкой. Овчинников, нагнувшись, стал забивать первый гвоздь, и вдруг пронзительно звонко рванулся мальчишеский голос:

— Дядя!.. Не надо, дяденька!!!

У гроба произошло замешательство. Бирюков приподнялся на цыпочки и увидел, как Сережка изо всех силенок пытается вырвать у растерявшегося Овчинникова молоток.

Окружающая могилу толпа встревоженно загудела, зашевелилась. Кто-то надсадно закашлялся. Несколько старушек враз заголосили. Выбравшись из толпы, Бирюков поискал глазами Маковкину. Та стояла у памятника, приготовленного для могилы Холодовой. Антон тоже подошел к серебристой пирамидке с овальным портретом и сияющей бронзовой пластиной. На пластине была выгравирована раскрытая книга с четверостишием на правой странице:

Ты не вернешься, не оглянешься,

Не станешь мудрой и седой.

Ты в нашей памяти останешься

Всегда живой и молодой.

Бирюков перевел взгляд на фотографию и в напряженно застывших перед объективом глазах Сани будто прочитал упрек.

— Нелепость — гибнуть в таком возрасте, — проговорила Маковкина. — Мальчика жалко…

Антон промолчал.

На голубом небе как ни в чем не бывало светило яркое солнце. Притихло отдаленное грозовое ворчание. Улицы Новосибирска заполняли беспечные по случаю выходного дня горожане. В скверах на скамейках коротали время бабушки, наблюдающие за шаловливыми внучатами. Невесть куда торопились громкоголосые молодежные компании с гитарами, транзисторами и магнитофонами. Только Бирюков и Маковкина шли насупленно и молча, словно им некуда было спешить и нечем было заняться.

Внезапно Антон остановился у телефона-автомата. Войдя в кабину, набрал номер дежурного по управлению и поинтересовался новостями. Все было по-прежнему. Зарванцев дома еще не появлялся, а Пряжкина как в воду канула. Никаких сообщений не поступило и из Шелковичихи, с дачи Степнадзе, за исключением того, что там совсем недавно прекратился грозовой ливень, бушевавший с самого утра. Бирюков хотел было закончить разговор, но дежурный вдруг сказал:

— Голубев хочет что-то вам передать…

В трубке тотчас послышался голос Славы:

— Антон, я жду тебя.

— Что случилось?

— Понимаешь, разыскивая Пряжкину, я опять наведался к Зарванцеву. Обстоятельно побеседовал с соседями и узнал интересное. Говорят, Альберту Евгеньевичу чуть не каждый день приходят переводы наложенного платежа. Знаешь, такие бланки с желтой полосой по диагонали? Встретился с почтальонкой. Она подтвердила это. Любопытно, что в извещениях указывается адрес Зарванцева, а получатель — Реваз Давидович Степнадзе…

— Ты молодец, Слава, — похвалил Антон. — Надо вот что сделать… Прежде всего узнай номер машины Зарванцева и передай через дежурного постам ГАИ, чтобы немедленно начали его поиск. При обнаружении пусть пригласят Альберта Евгеньевича в уголовный розыск. Сам же, Славочка, не тратя времени, займись в почтовом отделении проверкой, как часто переводы наложенного платежа поступают на имя Степнадзе. На Главпочтамте нового ничего нет?

— Изъял там корешки полученных Степнадзе переводов. Почерковеды над ними работают. Есть предположение, что не сам Реваз Давидович деньги получал.

— Разберемся в этом. Сейчас давай действуй, не теряя ни минуты. У тебя какие были планы?

— Хотел повидаться с супругами Ярко.

— Это позже сделаешь. Хотя знаешь что… — Бирюков чуть помолчал. — Попробуй договориться с Тарасом Тарасовичем, чтобы он с женой съездил к Степнадзе на дачу в Шелковичиху. Пусть поблагодарят Реваза Давидовича якобы за протекцию сыну. Интересно, какая будет реакция?..

Пересказав Маковкиной содержание разговора с Голубевым, Антон хотел проводить ее домой, но та категорически отказалась:

— Лучше с вами до уголовного розыска дойду. — И сразу спросила: — Видели, как Деменский надел свое кольцо Сане на палец, словно жене?

— Это кольцо Юрий Павлович покупал для загса, — ответил Бирюков.

— Для загса?.. А мне показалось нарочитым…

В коридоре уголовного розыска было пусто. Только в вестибюле, у входной двери, скучал за столиком с телефонами постовой молоденький сержант. Бирюков и Маковкина прошли в дежурную часть. Здесь чувствовалась жизнь. На обширном пульте то и дело вспыхивали лампочки, звонили телефоны, хрипели радиоголоса патрульных и оперативных машин — стекалась информация со всех уголков большого города. Сообщения были незначительные, совершенно не имеющие отношения к делу, которое в данный момент больше всего интересовало Бирюкова.

Выслушав в течение получаса около десятка самых различных докладов, Антон сказал дежурному:

— Новое что появится, я в научно-техническом отделе буду, в кабинете Дымокурова.

Склонившийся над микроскопом Дымокуров, краем глаза увидев вошедших Бирюкова и Маковкину, оторвался от занятия и вроде как виновато проговорил:

— Подбрасывает Реваз Давидович нам фокусы…

Бирюков улыбнулся:

— Насчет фокусов, Аркадий Иванович, анекдот есть… Забегает в бар молодой парень и спрашивает бармена: «В двухсотграммовый стакан можете триста граммов коньяка налить?» Бармен удивленно: «С ума сошли!» — «А в два стакана по сто пятьдесят?» — «Пожалуйста». Парень берет пустой стакан и из двух налитых в него — раз! Все триста граммов и вошли, даже запасец остался. Бармен остолбенел: «Вы фокусник?» Парень погрозил пальцем: «Фокусник вы, а я сотрудник БХСС».

Все засмеялись. Антон взял один из лежащих на столе почтовых переводов и сосредоточенно стал рассматривать ровный, чуть угловатый почерк, которым были написаны в типографские графы паспортные данные Степнадзе.

— Аркадий Иванович, — вдруг обратился он к Дымокурову, — это же почерк Реваза Давидовича, и перевод получен по старому его паспорту…

— В том и фокус заключается, что почерк действительно Степнадзе, но талон перевода заполнен не его рукой.

— А подпись?

— Тоже подделана. — Дымокуров взял отложенный отдельно от других переводной талон и подал Антону. — Вот единственные пятьсот рублей, которые лично получил на Главпочтамте Степнадзе. Обратите внимание: в переводе при получении проставлены серия и номер уже нового паспорта Реваза Давидовича.

Маковкина, тоже рассматривая один из переводов, спросила:

— Неужели кто-то воспользовался утерянным паспортом Степнадзе? Но для этого надо иметь схожую внешность…

Бирюков взглянул на Дымокурова:

— Почерк Зарванцева не исследовали?

— У нас нет образца.

— Завтра постараюсь обеспечить…

Зазвонил телефон. Эксперт-криминалист ответил и сразу передал трубку Бирюкову:

— Из дежурной части, Антон Игнатьевич.

— Бирюков? — послышалось в трубке. — Получен телефонный сигнал от Фроси Звонковой: Овчинников сидит с нею в ресторане «Орбита» и держит два места за столом свободными. Фрося предполагает, что Анатолий Николаевич каких-то дружков ждет.

— Откуда она звонила? — быстро спросил Антон.

— Сказала, вроде как по необходимости вышла из зала и по автомату в вестибюле ресторана набрала ноль два.

— Через пятнадцать минут буду в «Орбите». — Бирюков положил трубку и резко повернулся к Маковкиной. — Наташенька, придется вам выступить в роли моей невесты, что ли…

Та удивленно посмотрела на него:

— В ресторане?.. Да знаете ли вы, какой мне от начальства фитиль нагорит за подобный «культпоход»?..

— Не бойтесь, водку пить не будем, и допрашивать там вам никого не придется, — невесело пошутил Антон. — Ответственность беру на себя.

Глава 26

На втором этаже «Орбиты» вовсю гремела оркестровая музыка.

Подождав, пока Маковкина поправила перед зеркалом прическу, Бирюков взял ее под руку и повел в зал.

Видимо, по случаю субботнего вечера посетителей в ресторане оказалось, что называется, битком. Не выпуская руку Маковкиной, Антон остановился в дверях, стараясь приметить загорелую лысину Овчинникова. Внезапно справа послышалось короткое, как выстрел:

— Шеф!..

Бирюков чуть скосил глаза — за угловым столиком, поодаль от окон, откинувшись к спинке кресла, сидел крепко зарозовевший Овчинников, а напротив него Фрося Звонкова в сильно декольтированном зеленом платье. Овчинников поднялся и замахал рукой:

— Шеф!.. Ходи сюда, причал свободный имею!..

Пропустив вперед себя Маковкину, Бирюков направился по узкому проходу вдоль стены к Овчинникову, который уже отставлял придвинутые вплотную к столу кресла.

— Садись, шеф, — широким жестом Овчинников показал на свободные места и расплылся в улыбке. — Думал, из знакомых футболистов или речников кто подгребет, а тут — еще лучше — ты с дамой выплыл. «Столичную» принимать будешь?..

— Дайте оглядеться, — тоже с улыбкой ответил Антон. — Мы поужинать зашли.

— Приему пищи водка не помеха. Саню Холодову заодно со мной помянешь. — Овчинников провел ладонью по вспотевшей лысине и приказным тоном сказал Звонковой: — Закажи еще полкилограмма.

Напряженная до неестественности Фрося, боязливо покосясь на Бирюкова, сухо обронила:

— Хватит, а то захвораешь. И так уже напоминался.

— Не жмись, лапонька. Расплачусь, как на работу выйду. — Овчинников круто развернулся к проходившей мимо официантке. — Галина Борисовна!.. Задержись на минутку, рыбонька…

Едва официантка приняла заказ, смолкнувший было оркестр грянул лихую танцевальную мелодию. Тотчас к эстраде потянулись оживленные парочки, а между столами в поисках партнерш засновали оказавшиеся в одиночестве парни. Один из них, с черной полоской наметившихся усиков, робко подошел к Маковкиной. Та, не зная, как поступить, взглянула на Антона. Овчинников, перехватив ее взгляд, начал было приподниматься, чтобы взять парня за воротник, словно нашкодившего котенка, но Антон опередил его:

— Потанцуй, Наташа, пока ужин принесут.

Овчинников недоуменно повернулся к Бирюкову:

— Жена, шеф?

— Невеста, — ответил Бирюков.

— Чего ж отпускаешь с кем попало?

Буквально через несколько секунд, видимо вдохновленный успехом приятеля, другой молоденький танцор смущенно раскланялся перед Звонковой. Окончательно сбитый с толку Овчинников пораженно уставился на него:

— Привет, сынок! Вас там еще много, безлошадных?

— Пусть танцуют, — великодушно сказал Антон.

— Чего?.. — вроде недослышав, переспросил Овчинников, однако, встретившись взглядом с Антоном, вероятно, сообразил, что тот хочет остаться с ним наедине, и недовольно буркнул Фросе:

— Иди, лапонька, сбацай.

Звонкова торопливо встала. Едва она и окрыленный начинающий танцор удалились от стола, Бирюков обратился к Овчинникову:

— Анатолий Николаевич, где Зарванцев?

Овчинников дернул плечами:

— Сам со вчерашнего дня его потерял. Договорились на «Запорожце» к Обскому морю съездить в шесть вечера. К этому времени пришел к нему домой, но Алика и след уже простыл.

— Где он может рыбачить?

— Чего?.. Из Алика рыбак, как из меня балерина.

— Куда, если не на рыбалку, Зарванцев мог уехать?

— Убей — не знаю. Из-за него сегодня как чокнутый придурок на Санины похороны приперся. Думаю, чем дома сиднем сидеть, схожу к Деменскому, по-товарищески морально поддержку Юрика. А Юрик на меня как на парализованную тещу смотрит. После похорон даже на поминки не пригласил. Пришлось Фросю вот сюда уговаривать. Стыдно сказать, шеф, за Фросин счет выпиваю. После прошлого разговора с тобой клятву сам себе дал: кончить с выпивкой! Целые сутки продержался, а сегодня… — Овчинников повертел в толстых пальцах пустую рюмку, — сегодня стал на кладбище гроб заколачивать, а Санин мальчишка — в истерику. Уцепился за молоток, дрожит мелкой дрожью… Думаю, отдать — пацан в беспамятстве меня же и шарахнет, не отдать — будто мне больше всех надо, чтоб Саню поскорее зарыть…

Воспользовавшись паузой, Антон сказал:

— Вместе с Зарванцевым из Новосибирска исчезла Пряжкина.

— С Люсей, шеф, Алик связываться не станет.

— Кроме вас, у Зарванцева есть друзья?

Овчинников с сожалением посмотрел на пустой графинчик и тяжело вздохнул:

— Не хотел говорить, но придется… Со мной Алик недавно задружил. Прописку в Новосибирске, видишь ли, стал хлопотать одному уголовному типу, недавно из колонии освободившемуся. Признаться, я пообещал провернуть через домоуправление, но палец о палец не ударил. Грехов у меня, конечно, хватает, но я человек не конченый.

— Давно это было?

— Перед отъездом Юрика Деменского в Свердловск.

«Вася Сипенятин в то время был в Новосибирске», — отметил про себя Антон и опять задал вопрос:

— Как фамилия того «типа»?

— Фамилию Алик не говорил, разговор у нас, так сказать, предварительный состоялся.

— Больше ни о чем Зарванцев вас не просил?

— Ну, шеф, сразу вот так вот трудно вспомнить.

— А вы повспоминайте.

Овчинников наморщил лоб:

— Как-то ключ ему делал… От своего гаража Алик потерял. Хорошо, что слепок остался, а то пришлось бы замок менять.

— С чего это Зарванцев свои ключи стал на слепках оттискивать?

— Говорил, от нечего делать забавлялся с воском, потом в стол его бросил. Вот он и пригодился.

«Забава» не на шутку заинтересовала Бирюкова:

— Вы, когда сделали ключ, пробовали открывать им гараж Зарванцева?

— Зачем? Моя «фирма» работает по слепку вне конкуренции — Алик сказал, что ключ подошел лучше заводского… — Овчинников вдруг, словно осененный внезапной догадкой, уставился на Бирюкова. — Шеф! Пряжкина раньше Алика из Новосибирска умоталась… Понимаешь, последнее время Люся повадилась мне на квартиру звонить. Жена снимет трубку — там трагические вздохи. Сколько я ни грозил Люське — не мог отучить. А с того вечера, как после «Авроры» я у Ниночки Степнадзе облизнулся, звонки прекратились…

— После «Авроры» до вчерашнего дня Люся Пряжкина в клинике лежала.

— От запоя?..

— Нет, по другой причине… Среди друзей Зарванцева есть железнодорожники?

— А черт их знает… Насколько мне известно, вокруг Алика все больше непризнанные гении табунятся: художники разные, артисты, даже писатель один есть, который нигде не может напечатать толстущий, как «Война и мир», роман… Знаешь, шеф, давай закончим панихидный разговор. Зря ты Зарванцева и Пряжкину подозреваешь. Это Реваз Давидович с Саней Холодовой намутил. Вчера чисто случайно встретил Степнадзе, когда он из угрозыска вышел. Скажу тебе, видок у старика был, вроде ему клизму из толченого стекла поставили…

Оркестр оборвал мелодию. Танцевавшие стали рассаживаться по местам. К столу подошла Наташа Маковкина, а следом за ней — Звонкова.

— Ты, лапа, сегодня выступаешь как Анна Каренина, — глядя на Фросю, недовольно сказал Овчинников.

— И конец такой же будет? — хмуро спросила Фрося.

— Я до конца не читал.

Бирюков с Маковкиной переглянулись и улыбнулись. Звонкова сосредоточенно стала чертить пальцем на скатерти вензеля — в отличие от Овчинникова она была совершенно трезвой.

Подошла с полным подносом официантка. Поставила перед Овчинниковым графинчик водки, а перед Бирюковым и Маковкиной заказанный ими ужин. Овчинников мигом наполнил рюмку и размашистым жестом протянул Антону:

— Прими, шеф, штрафную!

— Через час на дежурство, — слукавил Антон.

— Подумаешь, беда. При твоей комплекции такая рюмашка что дробина в холку слона.

— А запах?

Овчинников на секунду задумался. Тут же сунул руку в карман и достал что-то похожее на дольку чеснока:

— Держи! Мускатный орех, зажуешь.

Бирюков засмеялся:

— Жевание не поможет. У нас с таким делом очень строго.

— Строже, чем у летчиков?

— Почти.

— Не завидую твоей службе. — Овчинников прищурился. — Ну будь здоров, шеф. — И одним глотком опорожнил рюмку.

— Домой мне надо, Анатолий, — сказала Звонкова. — Завтра на работу с утра.

— Я провожу.

— На такси сама доеду.

Овчинников встревоженно постучал вилкой по графинчику:

— Не забудь за это заплатить.

— У тебя одна забота.

— Забот много — денег нет. — Овчинников вторично наполнил рюмку и подмигнул Фросе. — За твой отъезд!

После ухода Звонковой Бирюков и Маковкина просидели в компании с Овчинниковым еще около получаса. Анатолий Николаевич, безостановочно каламбуря, с сожалением поглядывал на пустеющий графинчик.

Из ресторана Бирюков проводил Маковкину до ее дома, а сам пошел вдоль Красного проспекта. Ночной город сиял разноцветьем реклам и устало подмигивал окнами засыпающих многоэтажек. Дойдя до первого телефона-автомата, Антон набрал номер Зарванцева. Он выслушал около десятка продолжительных гудков, нажал на телефонный рычаг и, словно со злостью, резко накрутил диском цифры дежурного по управлению:

— Это Бирюков. Какие новости?

Дежурный чуть помедлил:

— Плохие. В Шелковичихе, недалеко от дачи Степнадзе, обнаружен труп Пряжкиной.

Глава 27

Заключение судебно-медицинской экспертизы Бирюкову удалось узнать лишь утром следующего дня на оперативном совещании у начальника отдела.

На мертвую Люсю случайно наткнулись отдыхающие горожане. В одних плавках и лифчике Пряжкина лежала, уткнувшись лицом в воду, на пологом берегу Ини рядом с проселочной дорогой, за которой в густом лесу возвышалась двухэтажная дача Степнадзе. Неподалеку от трупа валялись джинсы с надписью «Толя», разорванная на груди белая кофточка, бутылка из-под «Столичной» и консервная жестянка с остатками килек в томатном соусе. По положению тела создавалось впечатление, что Люся хотела искупаться в реке, но неожиданно упала в воду лицом и, находясь в сильном алкогольном опьянении, захлебнулась. Заключение медицинской экспертизы не исключало такую версию. Однако имелось и другое предположение: пьяную Пряжкину утопили, попросту говоря, окунув головой в воду. На эту мысль наводили два кровоподтека на затылочной части шеи, которую будто бы длительное время сдавливали пальцами.

После судебно-медицинского эксперта Карпенко докладывал криминалист Дымокуров. На сей раз его сообщение было коротким, и Аркадий Иванович, похоже, чувствовал неловкость оттого, что не может дать оперативникам веских фактов.

Служебная собака след не взяла, а прибитая грозовым ливнем трава не позволила что-то определить визуально. В радиусе ста метров от трупа по берегу было три пепелища костров, возле которых сохранились следы палаточных стоянок. В траве много окурков, газетной бумаги, конфетных оберток, папиросных и сигаретных пачек. Обнаружено шесть ржавых консервных банок, игрушечный пистолет, шариковая авторучка и даже газовая зажигалка, пролежавшая на берегу не меньше года. Словом, находки были типичными для пригородного места и ни малейшего света на загадочную смерть Пряжкиной не проливали. Песчаный откос берега гладко зализали стекающие в реку ливневые потоки воды. Гипсовый слепок удалось изготовить всего только с единственного отпечатка спортивного кеда сорок второго размера, сохранившегося под трупом. Однако этот след мог остаться и от постороннего человека.

Начальник отдела обратился к сосредоточенно слушавшему Бирюкову:

— У вас, кажется, вопросы есть?

— Да, товарищ подполковник. — Антон посмотрел на судебно-медицинского эксперта. — Виталий, когда наступила смерть Пряжкиной?

— В пятницу, около одиннадцати вечера. Отклонение — не больше часа.

— Значит, убежав из клиники, Пряжкина прожила всего семь часов…

— Самое большое — восемь, — уточнил судмедэксперт.

Бирюков повернулся к Дымокурову:

— Аркадий Иванович, в вещах у потерпевшей деньги обнаружены?

Раскрыв папку. Дымокуров показал измятую, подмоченную десятирублевку:

— Вот это было в кармане джинсов.

— Так, — сказал Антон, — я не исключал, конечно, что Пряжкина сама купила бутылку водки и приехала в Шелковичиху на электричке. Но, поскольку десятка цела, выходит, водкой Пряжкину угостили и в Шелковичиху привезли. Аркадий Иванович, поблизости от трупа автомобильных стоянок не обнаружено?

— Нет. Но на проселочной дороге следы легковых автомобилей имеются. К сожалению, ливень размыл характерные особенности протекторов, однако мы взяли образцы грунта и растительности, чтобы при необходимости провести идентификацию спектрального анализа, — ответил криминалист.

— Кого подозреваете? — спросил у Бирюкова начальник отдела.

— Если версия с Зарванцевым не подтвердится, будем искать того железнодорожника, который под видом Степнадзе увез Люсю Пряжкину на «Волге» от кинотеатра «Аврора». Крутится у меня мысль, что в «спектакле» с кинотеатром жена Реваза Давидовича сыграла не последнюю скрипку.

— На чем основано такое предположение?

— На показном алиби Нины Владимировны. Когда Пряжкина каталась в «Волге», Нина слушала оперу, а после, рискуя собственной репутацией, до трех часов ночи не выпускала из квартиры Овчинникова. Создается впечатление, что ей нужен был свидетель, который бы подтвердил, будто муж пытался открыть дверь.

Начальник отдела какое-то время молчал. Это молчание было понятно Бирюкову. Умышленное убийство — одно из тяжких преступлений. Оно, как правило, причиняет много забот.

— Степнадзе исключаете?.. — спросил наконец начальник отдела.

— Да, товарищ подполковник, — прежним тоном ответил Бирюков. — Из Омска пришло подтверждение, что Реваз Давидович действительно был у своего брата.

— Овчинников как?..

— Тоже исключается. Анатолий Николаевич для меня ясен.

— Кто же из причастных для вас загадка?

— Двое: жена и племянник Степнадзе. Убежден, что Нина и Зарванцев были соучастниками в темных делах, организуемых Ревазом Давидовичем, и вдруг взбунтовались…

— Почему?

Антон нахмурился:

— На этот вопрос могу высказать пока только предположение: Степнадзе и вся его группа давно балансировали на грани преступления. Не хватало какого-то импульса, чтобы замкнуть цепь. С появлением в Новосибирске Холодовой и Сипенятина импульс возник, и преступная «фирма» стала катастрофически рушиться.

— Так кто же «импульс» — Холодова или Сипенятин?

— Кто-то из них.

Начальник отдела побарабанил пальцами по столу.

— Судя по последним фактам, компаньоны Степнадзе упорно наводят розыск на Реваза Давидовича. Вам не кажется это подозрительным? На что они рассчитывают? Что Степнадзе не выдаст их ни под каким предлогом?..

— По-моему, они заплели такую сложную паутину, что сами в ней запутались, — сказал Антон.

С оперативного совещания Бирюков ушел настолько уставшим, словно держал необычайно ответственный и строгий экзамен. Он не пытался гадать, понравились или нет его ответы начальнику отдела, но в глубине души был благодарен подполковнику за доброжелательный, сдержанный тон, хотя со смертью Пряжкиной обстановка накалилась.

В своем кабинете Антон какое-то время рассеянно перебирал на столе бумаги, как будто хотел в них что-то найти. Пришла Маковкина, и тут же задребезжал телефонный звонок.

— Мне Славу Голубева надо, — сказал незнакомый мужской голос.

— Кто его спрашивает?

— Ярко из Адлера.

— Здравствуйте, Тарас Тарасович, — мигом оживился Антон. — Голубева сейчас нет. Что ему передать?

Ярко вроде замялся:

— Покушать хотел пригласить Славу…

Догадавшись, что передовой адлерский прораб осторожничает, Бирюков сказал:

— Мы вместе с Голубевым работаем. Как вы вчера с Евдокией Ниловной съездили в Шелковичиху?

Ярко какое-то время поколебался и вздохнул:

— Выгнал нас железнодорожный блатмейстер. Встретил хорошо, но, как только Дуся стала благодарить, забегал, закричал, дескать, он никакого участия в судьбе нашего сынули не принимал. — Ярко опять вздохнул. — Так передайте Голубеву, когда появится: пусть заглянет к нам в гостиницу, покушаем здесь.

— Передам, Тарас Тарасович. — Антон положил трубку и посмотрел на Маковкину. — Слышали?..

— Странно… Неужели ошибаемся в Степнадзе?

— Ничего странного нет. Реваз Давидович — умный человек. Его на мякине не проведешь, когда «фирма» начинает валиться…

Легок на помине, в кабинет вошел возбужденный Голубев. Размашистым жестом положив на стол перед Бирюковым протокол выемки и толстую пачку оплаченных переводов наложенного платежа, он на одном дыхании выпалил:

— Вот за последние два месяца двадцать три переводика, по двадцать рублей каждый, получил лично гражданин Степнадзе!

— И все поступили на адрес Зарванцева? — рассматривая корешки переводов, спросил Бирюков.

— Все!

— Самому Зарванцеву за это время были переводы?

— Ни единого.

— А на Главпочтамте?

— Тоже нет.

Разговор прервал звонок внутреннего коммутатора. Дежурный громко доложил:

— «Запорожец», принадлежащий гражданину Зарванцеву Альберту Евгеньевичу, обнаружен в районе Ташары!

— Вот как!.. — сказал Антон. — В противоположной от Шелковичихи стороне. Чем хозяин машины занимается?

— В палаточке отдыхает. Будем задерживать?..

— Немедленно. И сразу Зарванцева ко мне, а пробы грунта с «Запорожца» — на спектральный анализ.

— Понятно!

Опуская трубку на аппарат, Антон Бирюков встретился взглядом с Маковкиной:

— Предстоит любопытный разговор с любопытным человеком. — И повернулся к Голубеву: — А ты, Слава, на служебной машине — быстро в Шелковичиху. Доставь нам к вечеру Реваза Давидовича Степнадзе.

Глава 28

Вытянутая кверху узким клином черепичная крыша двухэтажной дачи Реваза Давидовича приметно возвышалась над другими соседними строениями. Весь участок был огорожен добротной металлической оградой, за которой буйно зеленели густые заросли малинника и стелющиеся сибирские яблони с крупными подрумяненными плодами. От калитки к высокому крыльцу дачной веранды тянулась посыпанная мелким речным песком дорожка. Рядом с калиткой белела табличка со стрелкой и лаконичной надписью: «Звонок».

Слава Голубев ткнул пальцем в розовую кнопку. В ответ ни звука. Слава переглянулся с шофером служебной машины, подождал несколько секунд, затем вновь придавил кнопку и теперь уже не отпускал ее чуть не полминуты. На веранде показалась светловолосая женщина, но, увидев милицейскую машину, торопливо скрылась. Лишь на третий раз, когда Голубев позвонил еще настойчивее, из дачи вышел Степнадзе. Застегивая на груди неподатливую «молнию» трикотажной спортивной рубахи, Реваз Давидович с достоинством прошествовал от крыльца по песчаной дорожке, щелкнул в замке ключом, открыл калитку и молчаливо уставился на Голубева прищуренными карими глазами. Слава тоже молча протянул подписанную Бирюковым повестку. На лице Реваза Давидовича появилась усмешка:

— А санкционированное постановление о моем аресте вы, дорогой, не привезли?

— В этом пока нет необходимости, — простодушно ответил Слава.

Степнадзе внезапно захохотал:

— Говорите, «пока»… В дальнейшем такая необходимость может возникнуть?

Голубев пожал плечами. Реваз Давидович вдруг нахмурился:

— Помнится, дорогой, мы с вами на днях встречались. Но тогда на вас была штатская одежда…

Слава окинул взглядом спортивный костюм Реваза Давидовича:

— Вы тоже не постоянно носите форму.

— Ваша поездка в восьмом вагоне адлерского поезда — совпадение или?..

— Я возвращался с юга, — уклончиво ответил Голубев.

— Можно подумать, что поезд Адлер — Новосибирск отправляется с Крайнего Севера. — Степнадзе вновь повеселел. — Надеюсь, дорогой, позволите мне переодеться?..

— Дело ваше.

— Благодарю.

Реваз Давидович повернулся и без малейших признаков волнения направился к даче. Опасаясь, как бы он не выкинул какой-либо трюк, Слава без приглашения пошел следом. На полпути Степнадзе оглянулся, с усмешкой спросил:

— Хотите посмотреть, как живу?

— Если позволите.

— Скрывать от милиции мне нечего. Почему не позволить?.. — Степнадзе внезапно обнял Голубева за плечи, приветливо улыбнулся и свободной рукой показал на распахнутую дверь веранды. — Входите в мою хижину, дорогой!

Нижний этаж удивил Славу старинной обстановкой. Большая светлая комната походила на зал, в котором демонстрируется мебель чуть ли не позапрошлого века. Особенно выделялись старинные часы в украшенном затейливой резьбой футляре. Гостеприимно усадив Голубева к сияющему черной полировкой столу на изящных резных ножках и заметив, как Слава заинтересовался лениво раскачивающимся, почти метровым, маятником, Реваз Давидович снисходительно улыбнулся:

— Любопытный хронометр, да?

— Это сколько же лет он уже тикает? — спросил Слава.

— По семейному преданию часы принадлежали еще моему прадеду.

— И до сих пор идут!

— Мастера той поры делали вещи на вечность. — Степнадзе распахнул дверцу вместительного буфета, плотно заставленного всевозможными бутылками с яркими импортными этикетками. — Хотите выпить, пока буду переодеваться?

— Спасибо, — отказался Слава. — Я, знаете, только чай пью, и то, если не очень крепкий.

— Есть хорошие вина. Импортные, понимаете?..

— В Сибири вырос, к заморским напиткам не привык.

Реваз Давидович недоуменно повел бровями и положил перед Голубевым на стол нарядно-золотистую коробку сигарет:

— В таком случае закуривайте.

— Спасибо, не курю. — Слава улыбнулся и кивком головы показал на ритмично качающийся маятник. — Время поджимает, Реваз Давидович…

— Время, время… неумолимое время… — театрально вздохнул Степнадзе, открывая ключом одну из створок занимающего всю стену платяного шкафа. Несколько секунд он задумчиво рассматривал развешанные на плечиках, как в магазине, костюмы, затем вдруг повернулся к узкой лестнице, ведущей на второй этаж, и громко окликнул: — Мамочка!..

Придерживая полы ярко-синего кимоно, по лестнице спустилась молодая женщина с пышными золотистыми волосами, прикрывающими плечи. Голубев догадался, что это Нина — жена Реваза Давидовича.

— Опять приглашают в уголовный розыск, — глядя на нее, расстроенно проговорил Степнадзе. — По-твоему, что лучше надеть?

— Надень что-нибудь легкое, на улице жарко, — не задумываясь, ответила Нина и сразу обратилась к Голубеву: — Разве нельзя здесь переговорить? Зачем по такой жаре непременно тащиться в уголовный розыск?

Реваз Давидович опередил Славу:

— Угрозыск, мамочка, не парикмахерская…

— Можно подумать, ты виноват!

— Думай не думай — сто рублей не деньги, — хмуро буркнул Степнадзе.

Сняв с плечиков светло-желтый костюм, он закрыл дверцу шкафа и тяжело поднялся по лестнице на второй этаж. Нина подошла к столу, взяла было коробку сигарет, словно хотела закурить, но тут же бросила ее и, доверчиво глядя Славе Голубеву в глаза, тихо заговорила:

— Муж ни в чем не виноват. В угрозыске я сгоряча наплела на него глупостей. Хотела, чтобы милиция припугнула ревнивца. Бабья дурость, понимаете?..

— Значит, Реваз Давидович не прилетал из Ростова в Новосибирск? — спросил Слава.

— Естественно.

— Кто же пытался открыть дверь вашей квартиры, когда вы с Овчинниковым вернулись из театра?

— Какой-то провокатор. У Реваза на работе очень много завистников. Скажу по секрету, один из его сослуживцев замучил меня предложениями.

— Кто именно?

— Он по телефону звонит, когда Реваз в поездке. Фамилию ни разу не назвал, но говорил, что вместе с Ревазом работает. Наверняка, этот провокатор угонял нашу машину.

— Как он открыл гараж?

Нина долго сжимала холеные наманикюренные пальцы. Лицо ее то бледнело, то вдруг покрывалось нервными розовыми пятнами. Бросив тревожный взгляд на лестницу, словно опасаясь, как бы не подслушал муж, она наконец зашептала:

— Ради бога, не рассказывайте только Ревазу… В тот день я позабыла закрыть гараж, торопилась перед театром в парикмахерскую… Клянусь всеми святыми, Реваз самый что ни на есть порядочный человек. Если уголовному розыску кажется подозрительным наше богатство, то ведь оно досталось мужу от родителей. Его отец еще до революции был знаменитым профессором математики…

На лестнице послышались тяжелые шаги. Нина, повернувшись к Ревазу Давидовичу, мигом оживилась:

— Рассказываю вот о твоих родителях…

Степнадзе грустно посмотрел на Голубева:

— К сожалению, дорогой, не могу похвастать рабоче-крестьянским происхождением. Но что делать?.. Родителей, как известно, не выбирают. — И сразу повернулся к жене: — Прощай, мамочка!

Глава 29

Зарванцев после того, как Маковкина назвала ему свою должность и фамилию, настолько перепугался, что долго не мог ничего сказать. Первой членораздельной фразой Альберта Евгеньевича было:

— За что меня арестовали?

— Вас не арестовали, — сказала Маковкина. — Просто надо кое-что выяснить…

— Нет, меня арестовали! — звонким тенорком выкрикнул Зарванцев. — Мою машину осматривали как преступную. Мне не разрешили из Ташары ехать за рулем. Почему?

— Чтобы предупредить случайность.

— Я не преступник!

— Вы очень взволнованы. В таком состоянии нельзя управлять машиной.

— В Ташаре я не был взволнован. Я, говорю, не преступник! Официально заявляю вам жалобу на незаконные действия милиции. Меня не имеют права подозревать в том, чего я не делал!

— Не имеют права обвинять, если на то нет убедительных доказательств, — уточнила Маковкина.

Зарванцев мигом повернулся к Бирюкову:

— У вас есть убедительные доказательства?

— Нет, — спокойно ответил Антон.

— Вот видите!..

— Если вы в чем-то виновны, доказательства обязательно появятся.

— А если нет?

— Тогда вам нечего пугаться. Ну что вы, в самом деле, так взвинчены?

— Я не взвинчен… — Зарванцев с трудом начал брать себя в руки. — Я никогда не имел дела с милицией. Даже в вытрезвитель, как Овчинников, ни разу не попадал. Почему вы его не арестовали?..

— За что? — быстро спросил Антон.

— Разве Саню Холодову не Анатолий столкнул с балкона?

— Нет, не Анатолий.

— Значит, мой преподобный дядюшка это сделал? Представьте себе, товарищ Бирюков, в пятницу после вашего ухода мне вдруг позвонила Люся Пряжкина и такое рассказала о Ревазе, что я, придя в ужас, немедленно уехал в Ташару.

— Что же такое страшное Пряжкина вам рассказала? — стараясь взять инициативу допроса в свои руки, спросила Маковкина.

Зарванцев слово в слово повторил «исповедь» Пряжкиной перед нянечкой Ренатой Петровной. Затем, чуть поколебавшись, добавил:

— Еще Люся говорила, что видела, как после несчастья с Саней Холодовой Реваз выбежал перепуганный из Юриного подъезда. Уверяю, дядя наверняка покушался на изнасилование!

— Пряжкина следила за Ревазом Давидовичем?

— Нет, она зачем-то шла к Деменскому, и буквально на ее глазах случилось несчастье.

— Что Пряжкиной нужно было у Деменского?

— Не знаю. Видимо, Люся там с Анатолием Овчинниковым встречалась, пока Юры дома не было.

— Она специально позвонила вам, чтобы рассказать о Ревазе Давидовиче?

— Нет, Люся искала Овчинникова, чтобы ехать с ним в Шелковичиху, на дачу Реваза.

— Зачем? — продолжала спрашивать Маковкина.

— Этого не могу сказать, не знаю.

— Что ж не поинтересовались?

Альберт Евгеньевич приложил руку к сердцу:

— Представьте себе, испугался. Думаю, за такие разговорчики, чего доброго, меня соучастником посчитают.

— Кто увез Пряжкину от кинотеатра «Аврора» на машине Реваза Давидовича?

Зарванцев вроде бы насторожился, однако ответил почти мгновенно:

— Сам Реваз и увез. Люся ведь сказала…

— Степнадзе не было в тот день в Новосибирске. Он в Омске был, у двоюродного брата, — глядя Зарванцеву в глаза, сказала Маковкина.

— У Гиви?! — довольно искренне удивился Альберт Евгеньевич. — Гиви может соврать, если его Реваз предупредил.

— Соседи подтверждают.

— Гиви, спасая брата, может всех соседей купить.

— Всех «купить» невозможно.

— Вы не знаете способностей Гиви!

— А не могла, скажем, Нина дать «Волгу» одному железнодорожнику… — предположительно начала Маковкина.

— Нет у нее никаких железнодорожников! — почти выкрикнул Зарванцев, но тут же опустил глаза. — Впрочем, за Нину ручаться не могу. Знаю лишь одно: в тот вечер она была в опере, где, к слову сказать, и я собственной персоной присутствовал.

— Понравилась опера? — внезапно вставил вопрос Бирюков.

Зарванцев угодливо повернулся к нему:

— Ничего. Как-никак москвичи…

— Кто партию Игоря исполнял?

— Этот… О, как его… Представьте себе, я не любитель оперной музыки, артистов совершенно не запоминаю.

Бирюков переглянулся с Маковкиной. Та достала из папки оплаченные переводы наложенного платежа, изъятые Голубевым на почте, и, показывая их Альберту Евгеньевичу, спросила:

— Не объясните нам, что это значит?

Зарванцев натянуто улыбнулся:

— Это дядя с книголюбами обменивается.

— Деньгами?

— Зачем… Он им шлет книги наложенным платежом, они ему таким же образом присылают.

— Почему переводы идут на ваш адрес?

Альберт Евгеньевич нервно подергал на груди замок старенькой кожаной куртки.

— Нина ругает Реваза за то, что он тратит деньги по пустякам. Вот Реваз и придумал…

— Прежде, помнится, вы говорили, что не поддерживаете с Ревазом Давидовичем отношений, — вставил Бирюков.

— Затеянный Ревазом книгообмен — единственная связь между нами. Не мог же я в таком пустяке отказать дяде.

Маковкина достала бланки переводов, изъятые на Главпочтамте.

— А это что?

Вспыхнувшее было на лице Зарванцева удивление мгновенно сменилось растерянностью:

— Не знаю…

— Чьим почерком заполнены переводные талоны?

Альберт Евгеньевич повертел бланки и, возвращая их Маковкиной, твердо сказал:

— Реваза почерк.

— От кого он такие крупные суммы получал?

— Представьте себе, не знаю.

Маковкина положила на край стола чистый лист бумаги и шариковую авторучку. Затем показала Зарванцеву заполненное постановление о получении образца почерка для сравнительного исследования и подробно стала рассказывать о его правах при этом следственном действии. С повышенной внимательностью выслушав ее, Альберт Евгеньевич тыльной стороной ладони вытер внезапно вспотевший нос, неуверенно взял ручку и словно испугался:

— Я не знаю, что писать!

— Пишите под мою диктовку. «Следователю прокуратуры Маковкиной. Объяснительная. По существу предъявленных мне почтовых переводов, полученных Ревазом Давидовичем Степнадзе по паспорту…» — Маковкина помолчала. — Перепишите из талонов серию и номер паспорта, кем и когда он выдан, где прописан… Переписали? Теперь заканчивайте: «Ничего объяснить не могу». И распишитесь.

Когда Альберт Евгеньевич аккуратно вывел красивую подпись, Маковкина по всем правилам оформила протокол получения образца почерка, посмотрела на старенькие кеды Зарванцева и обратилась к Бирюкову:

— Сейчас сличим обувь, Антон Игнатьевич. После этого, думаю, не стоит больше отнимать у Альберта Евгеньевича время.

— Вы меня отпустите? — с удивлением спросил Зарванцев.

— Конечно. Только прежде зайдем с вами ненадолго в научно-технический отдел.

Маковкина заполнила еще один стандартный бланк постановления о назначении экспертизы и, поднявшись из-за стола, предложила Зарванцеву:

— Пройдемте со мной.

— Куда? — испугался тот.

— К эксперту. Там я все вам объясню.

— Я ничего не знаю!

— Никаких знаний от вас не требуется.

— Но зачем это?! Для чего?!

— Я все вам объясню, — повторила Наташа и направилась к двери.

Зарванцев тревожно глянул на Бирюкова и с неохотой пошел следом за Маковкиной. Едва закрылась дверь кабинета, Бирюков разложил на столе фотографии Степнадзе и Зарванцева и сосредоточенно стал их изучать. Отвлекся он от этого занятия лишь тогда, когда вернулась Маковкина.

— Какой-то необычайный трус, — сказала она. — Кроме внешности, у него нет ничего мужского.

— А внешность оригинальная, правда? — спросил Антон.

— Не сказала бы…

Бирюков показал старый паспорт Степнадзе:

— Вглядитесь в фотографию. Есть что-то общее с Зарванцевым?

Маковкина посмотрела в паспорт.

— Ничего нет.

Антон протянул фотоснимок Альберта Евгеньевича:

— Сравните нос и глаза…

— Очень отдаленное сходство, — неуверенно проговорила Маковкина. — Лбы совершенно непохожи: у Степнадзе — широкий, у Зарванцева — будто редька хвостом вверх.

— А если лоб Зарванцева прикрыть форменной железнодорожной фуражкой?..

Маковкина помолчала:

— Тогда, возможно, что-то общее будет.

Бирюков, сняв трубку телефона, пригласил эксперта-криминалиста. Как только Дымокуров вошел в кабинет, сразу спросил:

— Аркадий Иванович, что показывают пробы грунта с «Запорожца» Зарванцева?

— Делаем спектральный анализ, будем сравнивать с пробами из Шелковичихи.

Антон передал эксперту фотографию Альберта Евгеньевича:

— Очень срочная просьба. Надо с помощью фоторобота одеть вот этого гражданина в железнодорожный пиджак и фуражку.

— Тоже железнодорожную?

— Да.

— Оденем, — сказал Дымокуров.

— А вот, Аркадий Иванович, образец почерка. — Маковкина протянула эксперту-криминалисту «объяснительную» Зарванцева. — С почерком Степнадзе ничего общего здесь нет, но для почерковеда это, как говорят, карты в руки. Экспертиза по обуви движется?

— Полным ходом, результат вот-вот будет готов.

Дымокуров вышел из кабинета. Бирюков, посмотрев на Маковкину, вдруг проговорил:

— В опере-то Зарванцев, оказывается, не был.

— Признаться, мне тоже показалось странным… — Наташа сосредоточенно задумалась. — Альберт Евгеньевич, в общем-то образованный человек, художник, а не запомнил фамилию московского артиста, исполняющего ведущую партию. И еще: почему Зарванцев так упорно подводит Реваза Давидовича под статью о покушении на изнасилование?

Бирюков помолчал.

— Эта статья не предусматривает конфискации имущества подсудимого…

— Значит, не заботясь о репутации дяди, Зарванцев заботится о сохранении его имущества?..

— Не будем пока гадать, Наташенька. — Антон вздохнул. — Послушаем, что скажет Вася Сипенятин, узнав о смерти Пряжкиной. Разрешите, сам побеседую с ним. Замысел один есть.

— Беседуйте!

Глава 30

Сипенятин долго усаживался на стуле, как будто сознательно оттягивал начало разговора. Потом с любопытством посмотрел на Маковкину, улыбнулся ей и, кивнув на микрофон, с наигранной бодрецой сказал Бирюкову:

— Поехали, гражданин начальник.

Антон показал снимок полуобнаженной Пряжкиной, ничком лежащей на берегу реки:

— Еще один труп, гражданин Сипенятин…

— Ну и чо?.. — на Васином лице появилось недоумение. — По мне, теперь пусть хоть пол-Новосибирска угробят. Я ж который день как пойманный орелик сижу за решеткой.

Антон взял другой снимок, где Пряжкина была снята лицом кверху.

— Узнаете?..

Сипенятин сосредоточенно замер. Помолчал и с фальшивым возмущением заговорил:

— Вот гад в Новосибирске завелся! Одним почерком работает! Раздевает баб и…

— А кого он еще раздел? — быстро перебил Антон.

— Как кого? Ту, чью сумку матери-старушке моей подбросили.

— Откуда знаете? Я ведь ее снимок вот так, как этот, вам не показывал…

Сипенятин мгновенно постарался исправить неожиданный промах:

— Чо, капитан, зазноба продолжает меня топить?

Бирюков положил фотоснимки на стол.

— Дело значительно хуже, Василий… Не Звонкова вас уличает, а соучастники, с которыми вы связались.

— Не имею привычки в групповых делах участвовать. — Сипенятин обиженно насупился. — Я один на один работаю.

Случай был самый подходящий, чтобы проверить предположение Степана Степановича Стукова относительно подделанной иконы, и Антон спросил:

— За что последнее наказание отбывали?

— За бабкину икону.

— Сами ее подделали?

Сипенятин словно приготовился к прыжку.

— От бабки такая досталась. А чо?..

— Неправду говорите, вот что. — Бирюков разложил около десятка фотографий, среди которых были и снимки лиц, причастных к делу Холодовой. — Может быть, скажете, кто из этих людей мастер по подделке икон?

— Чего старое ворошить? — буркнул Сипенятин. — За икону я три года от звонка до звонка в зоне оттрубил.

— Напрасно строите «джентльмена», когда вас снова без зазрения совести на скамью подсудимых усаживают.

Вася не проронил ни слова, но по насупленному лицу можно было понять, что он борется с собой. Чтобы вызвать его на откровенность, сейчас следовало очень быстро найти какой-то, пусть незначительный, довод. Бирюков достал из сейфа сумку Холодовой и, поставив ее на стол, строго проговорил:

— Теперь, как понимаете, не тремя годами пахнет. Кстати, в этой сумке были деньги. Где они?

— Там всего двести рублей было, — ухмыльнулся Сипенятин.

— Откуда у вас три тысячи взялось?

— Я ж говорил уже: пахан дал.

— Какой? За какую услугу?

Вроде решив, что терять нечего, Вася поморщился и ткнул пальцем в фотографию Степнадзе.

— Вот этот пахан. Расплатился за то, что я не заложил его перед последней отсидкой.

— Рассказывайте все по порядку.

Сипенятин посмотрел на Маковкину:

— Корреспондентка?..

— Следователь прокуратуры, — коротко ответила Наташа.

— А-а-а… — разочарованно протянул Вася и опять повернулся к Бирюкову. — Однажды такая же симпатичная писала про меня в газете. «Из зала суда» статья называлась. Кореша с воли присылали в зону. Хотел сберечь на память, а один щипач искурил…

— Говорите по существу, — оборвал Антон.

— По существу так дело было… — Сипенятин шумно вздохнул. — С паханом тем снюхался, когда мать-старушка рядом с Фросей Звонковой жила. Пару иконок по червонцу ему продал. Через неделю двинул я от скуки на толкучку помышковать. Смотрю, один гусь мои иконки по сотняге толкает, а пахан, как вроде бы посторонний, цену взвинчивает. И продали каким-то чудикам! Только вырученные башли в лопатники сложили, подхожу к ним: «Здрасьте, папаша. Прошу пожертвовать бедному наследнику пятьдесят процентов из вашей выручки, а то Уголовный кодекс по вас скучает». Заюлил, выкладывает сотнягу. Говорю: «Есть икона шикарней. Толкнем совместными усилиями?» — «Сам толкай». — «Папаша, кто у меня за приличную сумму купит? Как увидят мой портрет, сразу кошельки щупать начнут — не испарились ли червонцы?..» Короче, клюнул пахан. Отдал я ему икону. Через месяц приносит назад — золотом горит и камушки играют. Толкует: «Проси две тысячи. Цену накрутить помогу». У меня глаза чуть не выскочили от такой цены: «Сколько на мой пай отвалишь?» — «Пятьсот». Хлопнули по рукам. Нашел я на толкучке чудика. Закрутил тот икону со всех сторон. И поиметь ее хочется, и цена колется, и мама не велит. Солидно подходит пахан. Проверил «золото», «камушки» поглядел, подсказывает чудику: «Не меньше трех тысяч, понимаешь, стоит». Чудику как скипидару плеснули — испугался, что я заломлю все три… — Сипенятин, помолчав, презрительно хмыкнул. — А когда угрозыск взял меня за хвост, звоню пахану, мол, в исправительно-трудовой колонии двое нар пустует. Пахан хлеще того чудика взбрыкнул. Дескать, бери дело полностью на себя. Вернешься после отсидки — три тысячи наличными получишь и, кроме того, при необходимости в любой день червонец без отдачи на выпивку иметь будешь. Кумекаю, такого козырного пахана беречь надо. Если с умом доить, то красиво жить можно. А в зону я его всегда успею пристроить, если вздумает наколоть. Вот так, начальник, по существу…

— Кто подделывал икону? — спросил Бирюков.

— Не знаю.

— Зачем время тянете? В этой компании художник ведь один…

Сипенятин нахмуренно замкнулся, словно еще не мог решить, стоит ли откровенничать до конца. Чтобы поторопить его, Антон спокойно сказал:

— На этот раз скрыть компаньона не удастся, а наказание за соучастие в убийстве будет значительно строже, чем за подделку старой иконы. Надеюсь, сами понимаете это…

— Не знакомился я с тем художником и ни в каких мокрухах не участвовал, — хмуро набычась, проговорил Сипенятин.

— И прописку в Новосибирске вам никто не обещал?

— Чего?..

Зазвонил телефон. Обычно спокойный Аркадий Иванович Дымокуров возбужденно сообщил Бирюкову, что в срочном порядке закончены экспертизы.

— Что сличение обуви показало? — спросил Антон.

— След, обнаруженный под трупом Пряжкиной, оставлен кедом с правой ноги Зарванцева.

— Почерковеды что установили?

— Вместо Степнадзе деньги по переводам получал Зарванцев. Завершен и спектральный анализ. Пробы грунта, взятые с «Запорожца», и семена пырея, обнаруженные в зазорах подфарников, одинаковы с пробами грунта и растительности, которые мы привезли из Шелковичихи. Вывод: Зарванцев был на своей машине в том районе, где обнаружен труп Пряжкиной.

— Что фоторобот сработал?

— Могу принести снимок.

— Принесите, Аркадий Иванович.

Очень скоро эксперт-криминалист вошел в кабинет и положил перед Бирюковым фотографию Зарванцева, одетого в железнодорожную форму:

— Вот смотрите…

Едва взглянув на снимок, Антон показал его Маковкиной:

— Чем не Реваз Давидович, а?..

— Очень заметное сходство, — удивленно проговорила Наташа.

Бирюков поблагодарил Дымокурова и, подождав, пока Аркадий Иванович вышел из кабинета, передал фотоснимок Сипенятину.

— Узнаете художника?

Вася, оценивающе прищурясь, натянуто усмехнулся:

— Как волков флажками обложили.

— Вы что, думали, в бирюльки с вами играть будут?

— Кончаю, капитан, игру — масть не та пошла. — Сипенятин разочарованно, словно битую карту, бросил фотоснимок на стол. — Он икону химичил. И мокруху с дамочкой, что с балкона свалилась, тоже он сделал.

— Рассказывайте по порядку.

— Не было порядка, гражданин начальник. Сплошной беспорядок был… — Вася хмуро поморщился. — В общем, этот художник, как и пахан, тоже у меня на крючке сидел. Алик его зовут. Когда я вышел на волю — сразу к нему. Здрасьте, мол, пора платить по счету. Алик перетрусил, как самый последний фраер. Жалобиться начал, дескать, заработков не стало. Кое-как полста рублишек мне наскреб и какую-то хиленькую иконку с распятым Христом сунул. Кому продал того Христа, я уже говорил, а рублишки в первый вечер с корешами истратил. Опять к Алику иду: «Где пахан?» — «В поездке». — «Когда приедет?» — «Через неделю». Надо дожидаться, а милиция за хвост взяла. Предписание: двадцать четыре часа — и чтоб духу моего в Новосибирске не было. Уехал в Тогучин, шоферить устроился. Заработок хороший, но я ж не привык за баранкой целыми днями сидеть. Решил проветриться. Приезжаю в Новосибирск, звоню пахану — никто не отвечает. Иду доить Алика — дверь на замке. У меня отмычка в кармане. Вхожу без задней мысли, чую, в комнате кто-то есть. Заглядываю краем глаза и… Алик с Фроськиной сеструхой в постельке нежатся. У меня аж сердце кольнуло — их же теперь за такое бессовестное дело всю жизнь доить можно! «Здрасьте, голуби, — вежливо говорю. — Пахану рога ставите?» Нинка, конечно, по-быстрому слиняла, а куда Алику из собственной квартиры деваться? Осушили с ним пару бутылок коньяка. Алик рукава жевать начал, на пахана буром попер — мол, жизнь ему старик переломал. Чую: хочет отдать мне свой «Запорожец», если я пришью пахана…

— Зарванцев предложил убить Степнадзе? — уточнил Бирюков.

— Ясно дело. «Дожился, — думаю, — мужик». И между тем кумекаю: каким образом без мокрухи «Запорожца» поиметь?..

— Что племянник с дядей не поделили?

— Это у них спроси. Мне такое некогда было выяснять — «Запорожец» крепко приглянулся. В общем, заночевал я у Алика. Утром похмелку сообразили. Спрашиваю: «Может, без мокрухи с паханом обойдемся? Пришить — легкое наказание, пырнул — душа в рай. Давай тоскливую жизнь пахану сделаем, устроим на пятерку лет за решетку». Алик головой закрутил: «Если Реваза посадить, имущество конфискуют. Нина без копейки останется». Кумекаю: «Вот щипач! Человека пришить — пустяк для него, а бабу без денег оставить жалко». Сивый не фраер, соображаю: «Вот чего Алику надо: бабу и червонцы пахана!» Тут мне мыслишка стукнула… Когда последний срок отбывал, с торгашом одним в зоне познакомился. Башковитый мужик и, видать, с риском. Заворовался капитально, но решил из дела сухим выйти. Развелся культурненько с женой, имущество ей оставил, а сам за покушение на изнасилование пять лет схлопотал. Пока срок отматывал, прежним корешам его по две пятилетки припаяли с конфискацией. Рассказал я этот случай Алику. Задумался он. Спрашиваю: «Как пахан по части женщин?» — «Раньше как муха на мед был. Теперь остепенился». — «Тогда в чем дело? Пусть вспомнит молодость! Найдем дешевочку, которая такую комедию разыграет, что сам папа-прокурор не разберется. Корешей в свидетели подберу таких, какие за поллитру маму родную в гроб вгонят. У тебя знакомая есть или мне подыскать?» Алику мыслишка приглянулась. Звонит в вокзальную парикмахерскую и зовет в гости вот эту… — Сипенятин показал на снимок Пряжкиной. — Люсей звать. Прибегает она, выпила с нами и на что хочешь готова. Дотолковались провернуть дело, как пахан из поездки вернется. Двадцать первого вечером приезжаю на Новосибирск-Главный. Алик с Люсей уже пасут старика, а тот с такой дамочкой базарит, аж во рту сладко… Спрашиваю Алика: «Кто такая?» — «Саней, — говорит, — зовут. Тоже зуб на Реваза имеет. Он из нее много лет соки тянул». — «Тогда в чем дело? Потолкуй с ней, пусть отомстит пахану». Чую, глаза у Алика, как у голодного волка, засветились. Делом загорелся. По себе такое знаю. Отправили Люсю стрижкой-брижкой заниматься, а сами пахану с дамочкой на хвост сели. Довели их до хаты мужика, который мне пятерку за Христа должен. Земля, оказывается, тесная, гражданин капитан… — Сипенятин вздохнул. — Дальше карусель началась. Пахан вскорости вышел из подъезда, Алик сразу — туда. Чо он толковал с дамочкой, не знаю. Чувствую, затягивает время, торопить надо. Поднимаюсь к знакомой двери, слышу, крупный разговор идет. Давлю звонок — замолчали. Толкаю дверь — открыта. Вхожу — сразу крик. Суюсь в комнату — дамочка рвется от Алика к открытой балконной двери и орет во всю мочь: «Будьте вы прокляты!» Кидаюсь Алику на помощь, чтобы рот Сане заткнуть, а она со всего маха — в балконную дверь! Я только за халат успел поймать, тот у меня в руках и остался. Моментом придавил ногой балконную дверь, чтобы с улицы в глаза не бросалось, откуда баба выпала. Кричу Алику: «Чо рот разинул?! Смываться надо, щипач колотый!» Сунул халат за холодильник, запнулся о портфель, который Алик для важности с собой таскал. Вижу, на столе раскрытая дамская сумка стоит, а в ней червонцы видны и голубая пряжа. Жалко оставлять. Сунул сумку к Алику в портфель, входную дверь на английский замок защелкнули и — дай бог ноги. Вот так, гражданин начальник, было…

— Продолжайте.

Сипенятин потупился, долго молчал.

— Чего продолжать… Дальше я кашу заварил. Алик в статьях кодекса как баран в Библии. Решил на пушку его взять, припугнуть: «Если Саня разбилась насмерть, мы с тобой не в сорочках, а в костюмах родились, потому как свидетелей нет. Если же она даст показания да после этого коньки отбросит, то и «вышку» схлопотать можем». У Алика челюсть отвисла. «Звони, — говорю, — по больницам, узнавай: дышит баба или нет?» Алик моментом за телефон схватился, отыскал клинику, куда «Скорая» привезла потерпевшую. Оказывается, не насмерть она разбилась. Кумекаю: можно и в натуре влипнуть! Тут ведь как следователь дело повернет. Надо на всякий случай бабенку запугать, чтоб молчала, а доктора припугнуть, чтоб особо не лечил ее. Первое поручил Алику, второе на себя взял. Доктор оказался с виду хилым, а в душе не трус. Решил я из Новосибирска смываться, пока не поздно. Приехал к пахану за должком. Тот без звука отсчитал три тысячи и еще сотнягу по моей просьбе набавил за вредность отсидки. Червонцев у старика куры не клюют! И опять мыслишка стукнула: «Если пахановы деньги перейдут к Алику, они все мои будут, без риска — мои!» Встретился с Аликом, толкую: «Крышка нам. Надо пахана топить любыми путями. Хорошо, чтоб жена его помогла в таком деле». Алик в ответ: «Нина поможет, давно от старика избавиться хочет». — «Ну, Вася, — думаю про себя, — такую блатную компанию тебе сам бог подкинул! Бараном надо стать, чтоб подобных фраеров не выдоить». Пока мы с Аликом программу разрабатывали, пахан по-быстрому опять в поездку укатил…

Бирюкову надоело слушать «цветную» Васину речь.

— Зачем хирурга к «Авроре» приглашали? — спросил он.

Сипенятин хмыкнул:

— Это Алик приглашал. Затемнил я ему, что доктор взятку просит. Хотел к пахановым деньгам еще тысячу выдоить, но Алик-куркуль зажался. Пришлось сказать, что из своих отдам, после, мол, расплатишься. Сам, конечно, к «Авроре» не пошел, скумекал: доктор туда без угрозыска не сунется.

— Овчинников со Звонковой и Пряжкина почему у кинотеатра оказались?

— Фросю с футболистом для заварухи пустили, а Люсю Алик по собственной дурости подсунул. Хотел, видишь ли, проверить: встречусь или нет я с доктором у «Авроры»?

— Кто управлял «Волгой», которая увезла Пряжкину от кинотеатра.

— Алик.

— Зарванцев в то время оперу слушал.

— Липа. Опера для алиби придумана. План наполеоновский был.

— Хотели на Реваза Давидовича все свалить?

— Ну.

Бирюков недолго помолчал.

— Допустим, вам удалось бы подтасовать факты против Степнадзе, но неужели вы верили в то, что Реваз Давидович не опровергнет их?

Сипенятин хмуро потупился.

— Пахану не довелось бы опровергать. В Омске я должен был пришить старика. А с того света, как известно, опровержения не поступают.

— Вот как! А о том подумали, что Степнадзе мог не прилететь по вашей телеграмме в Омск?

— Алик звонил туда. Узнал, что старик прилетел. Только я вовремя скумекал: если угроблю пахана, буду на крючке у Алика хлеще, чем Алик у меня.

— Как сумели зарегистрировать в аэропорту билет по чужому паспорту?

— Зарегистрировал Алик. Он, как наденет железнодорожную форму да виски белой краской подкрасит, — вылитый пахан.

— Где Зарванцев брал эту форму?

— У него пиджак и фуражка есть. И паспорт Реваза Алик где-то раздобыл.

— Как сумка потерпевшей оказалась у вашей матери?

— Не знаю. Наверно, одурел Алик от страха. — Сипенятин скрежетнул зубами и открыто посмотрел на Бирюкова. — Когда после регистрации билета он на своем «Запорожце» укатил из аэропорта, мне чутье подсказывало, что этот фраер наломает дров. Фроське наверняка он под моей маркой позвонил. Как-то я с его квартиры с зазнобой говорил по телефону. Видать, усек мою привычку. По подделке голосов Алик — артист.

— Смерть Пряжкиной была «запланирована»?

— Нет. Люська должна была пахана топить.

Бирюков, нахмурясь, помолчал:

— Дотопилась, что сама утонула.

— Алика работа. — Сипенятин посмотрел Антону в глаза и, видимо, решив, что ему не верят, взволнованно заговорил: — Гражданин капитан, мне теперь нет смысла врать. От суда все равно не отвертеться, но я сяду только за свое, а за Пряжкину пусть Алик отсиживает, если ему «вышку» не припаяют. Не думай, что хочу чистым из дела выйти. Нет, кашу заварили вместе с Аликом, но кому сколько хлебать, пусть суд распределит.

— У кого вы жили в Новосибирске?

— Сначала у Алика. Помнишь, как ты первый раз к нему пришел? Алик в тот момент Люську ждал, потому, не задумываясь, тебе дверь открыл. Я в кухне тогда сидел. Как только вы с Аликом в комнате разговорились, шито-крыто ускользнул.

— После где обитали?

— У старых корешей. Их закладывать не буду. С этим делом никто из ребят не связан.

Многое надо было еще уточнять и уточнять в показаниях Сипенятина, но главное было достигнуто: он говорил правду. Об этом свидетельствовали не только приведенные Сипенятиным факты, а и весь его вид: усталый, граничащий с обреченностью.

В кабинет порывисто вошел Слава Голубев. Прямо от порога доложил:

— Реваз Давидович доставлен.

— Приглашай его сюда, — сказал Бирюков и сразу посмотрел на Сипенятина. — Вас прошу вести себя без фокусов.

Глава 31

На этот раз Степнадзе был одет не в железнодорожную форму с регалиями пассажирского проводника, а в новенький, как с иголочки, чесучовый костюм желтоватого цвета. Вошел Реваз Давидович с таким сурово-решительным видом, словно собирался строго отчитать Бирюкова за причиненное ему беспокойство, однако, увидев в кабинете мрачно насупившегося Сипенятина, так поспешно развернулся к двери, будто по ошибке попал в дамский туалет.

— Куда вы, Реваз Давидович? — остановил его Бирюков.

Степнадзе мгновенно замер и растерянно обернулся:

— Простите, дорогой, вы заняты…

— Мы вас ждем. — Антон показал на стул поодаль от Сипенятина: — Садитесь, пожалуйста.

Совладав с внезапной растерянностью, Степнадзе приосанился и сел на предложенное место. Вася Сипенятин уставился на него таким откровенно любопытным взглядом, с каким был запечатлен судебно-оперативным фотографом.

— Вам знаком этот гражданин? — показав на Сипенятина, спросил у Степнадзе Бирюков.

Реваз Давидович впился взглядом в Васины глаза. Почти полминуты они вроде соревновались, кто кого переглядит.

— Здорово, пахан, — не вытерпел Вася. — Чо, не узнаешь старого кореша?

Степнадзе тотчас повернулся к Бирюкову:

— Этот гражданин живет, точнее сказать, жил в соседстве с сестрой моей жены.

— Вы с ним знакомы?

— Относительно.

— Он только что дал показания, что три года назад вы помогли ему продать за две тысячи поддельную икону, — ровным голосом проговорил Антон.

Реваз Давидович возмущенно побагровел:

— И вы поверили уголовнику?!

Сипенятин вскипел:

— Полегче насчет уголовника, пахан! А за что ты мне на прошлой неделе три тысячи отвалил?.. За мои голубые глаза?!

На лице Реваза Давидовича не дрогнул ни один мускул. Возмущение его стало проходить, и он, с улыбочкой глядя на Бирюкова, размеренно сказал:

— Я ни копейки этому авантюристу не давал.

— Откуда же у меня три тысячи взялись?! — выкрикнул Вася.

Степнадзе очень спокойно повернулся к нему:

— Уголовный розыск, вероятно, разберется, кого ты ограбил.

— Ну, паха-а-а-ан… — ошарашенно протянул Вася и угрожающе рявкнул: — В одну зону попадем — пятки чесать мне будешь!

Бирюков вызвал конвойного. Сипенятин, без слов поняв, что в его услугах больше не нуждаются, поднялся. Проходя мимо Реваза Давидовича, с ядовитой ухмылкой посоветовал:

— Не плети тут лапти — больше срок себе намотаешь.

Степнадзе сунул правую руку под пиджак, словно у него внезапно схватило сердце.

— Не могу, дорогой, понять, что в последнее время вокруг меня происходит. Ничего не могу понять!

— Рано или поздно, Реваз Давидович, это должно было произойти, — сказал Антон.

— Клянусь, понимаете, никаких икон никому я не помогал продавать!

— Икона — увертюра, опера — в другом. — Бирюков показал бланк наложенного платежа. — Кто и за что прислал вам эти деньги?

Прежде чем ответить, Степнадзе внимательно посмотрел бланк и лишь после того, когда убедился, что там действительно его фамилия, улыбнулся:

— Это, дорогой, я книги отправлял знакомому товарищу. Мне оплатили их стоимость.

— Отчего перевод поступил на адрес Зарванцева?

— Алик живет в моей старой квартире. Я привык к этому адресу.

Бирюков чуть подумал:

— Зарванцев говорит иное…

— Что именно? — подавшись вперед, спросил Степнадзе.

— Что вы занимаетесь книгами втайне от жены.

— Правильно! — будто обрадовался Реваз Давидович. — Постеснялся, понимаете, признаться в своей слабости.

— На языке юристов такое «стеснение» называется ложным показанием, — строго проговорил Антон.

Степнадзе виновато пожал плечами:

— Прошу прощения, дорогой. В дальнейшем обещаю говорить правду и только правду, как этого обычно требует от свидетелей судья.

— Весь книгообмен вы проводите через Зарванцева?

— По его адресу, — уточнил Степнадзе.

Бирюков встретился с настороженным взглядом Реваза Давидовича:

— С санкции прокурора мы проверили в почтовом отделении поступающую на ваше имя корреспонденцию и установили, что по адресу Зарванцева вам идут только переводы наложенного платежа. За последние два месяца, например, вы получили двадцать три таких перевода. Вам не кажется, что это односторонний книгообмен?

— Не пойму, дорогой.

— Что ж тут не понять? Вы получаете приличный наложенный платеж, но сами ни одной книги не выкупили. Проще говоря, вам их не шлют.

— Было время, слали, когда заказывал.

— У вас сохранились квитанции?

Степнадзе весело расхохотался:

— Дорогой, я никогда не предполагал, что буду объясняться по этому поводу в уголовном розыске. Книгообмен не преступление, а если хотите обвинить меня в спекуляции, то это еще надо прежде доказать! — Лицо Степнадзе внезапно побагровело. — Я возмущен вашей фантазией!

— Возмущаться, Реваз Давидович, не стоит, — спокойно сказал Антон. — Я не предъявляю вам обвинения, а всего-навсего выясняю возникшее подозрение. Как бывший юрист, вы, вероятно, знаете, что ничего противозаконного в этом нет.

Степнадзе недоуменно дернул плечами, вроде бы хотел усмехнуться, но вместо этого спросил:

— На чем основано ваше подозрение?

— На подлинных фактах. И не только проводимый книгообмен нас заинтересовал. Кто из родственников у вас работает в Сухумском педагогическом институте?

— Нет у меня там родственников.

Бирюков передал Степнадзе телеграфные переводы из Сухуми и Ростова. Наблюдая, как Реваз Давидович нахмуренно рассматривает их, заговорил:

— Перевод из Сухуми, очевидно, от женщины, с которой вы беседовали на пляже в Адлере и обещали через своего родственника протекцию ее дочери, поступающей в педагогический институт.

Степнадзе с подчеркнутой невозмутимостью вернул переводы, посмотрел Антону в глаза и огорченно вздохнул:

— Вы очень большой фантазер. Это от молодости, с годами пройдет.

— Пока еще молод — попробую пофантазировать в более крупных масштабах. — Бирюков протянул Степнадзе корешки переводов, полученных на Главпочтамте Зарванцевым. — Это что?..

Пересчитав их, словно игральные карты, Реваз Давидович с удивлением порассматривал почерк и твердо сказал:

— Не получал я этих переводов.

— Подделав почерк и подпись, их получил ваш племянник Альберт Евгеньевич Зарванцев по старому вашему паспорту.

— Этого не может быть.

Антон показал заключение почерковеда:

— Вот, ознакомьтесь.

Степнадзе взял дрогнувшей рукой бланк экспертизы, принялся читать с таким видом, как будто не верил своим глазам. Он перечитал заключение несколько раз, возвратил его Бирюкову и тихо проговорил:

— Алик, Алик… Какой подлец Алик!..

Бирюков сразу же достал перевод, деньги по которому были получены Ревазом Давидовичем:

— А вот эти пятьсот рублей получили вы.

Реваз Давидович отрицательно покачал седой головой:

— Я ничего, дорогой, не получал.

— Есть тоже заключение почерковедческой экспертизы. Против нее возражать трудно, — сказал Антон, показывая другой бланк, официально заверенный экспертом-почерковедом.

Лицо Реваза Давидовича мгновенно стало сосредоточенным. Он внимательно прочитал заключение, затем, вроде бы считая, перебрал почтовые корешки, возвратил их Бирюкову и недоуменно пожал плечами.

— Ничего не могу понять! Как мой старый паспорт оказался у Алика, если я потерял его год назад?! Как Алик мог по моему паспорту получить деньги, если он на тридцать лет младше меня?!.

— Посмотрите на своего племянника, одетого в железнодорожную форму… — Бирюков показал фотографию Зарванцева, выполненную фотороботом.

Впившись взглядом прищуренных карих глаз в снимок, Степнадзе нараспев протянул:

— Ка-а-ако-о-ой подле-е-ец!..

— Хотите послушать, что Зарванцев говорит в своих показаниях?

— Хочу, дорогой, очень хочу!

Антон нажал в столе кнопку и попросил дать воспроизведение магнитофонной записи допроса Зарванцева, затем — Сипенятина.

Реваз Давидович слушал чуть ли не затаив дыхание. Казалось, кроме этой записи, сейчас его не интересует ничто на свете. Правда, иногда на сосредоточенном холеном лице Степнадзе появлялась ухмылочка, иной раз он улыбался, но все это, как приметил Антон, было не настоящим, показным.

Вслед за записью Альберта Евгеньевича почти без перерыва пошла запись показаний Васи Сипенятина, рассказывающего о сговоре против Степнадзе. Реваз Давидович будто окаменел. Только единственный раз, когда Сипенятин сказал, что намеревался в Омске «пришить старика», он коротко взглянул на Антона и сокрушенно покачал головой.

Трансляция закончилась. В кабинете наступила глубокая тишина.

— Как бывший юрист, вероятно, вы разгадали замысел племянника? — спросил Бирюков.

Реваз Давидович сунул руку под пиджак и принялся болезненно тереть ладонью левую половину груди — видимо, сердце у него пошаливало не на шутку. Пауза затягивалась, однако Бирюков не торопил. Наконец Степнадзе глубоко вздохнул и заговорил:

— Признаться, дорогой, давно замечал связь Алика с Ниной, но не мог предполагать, что они не остановятся даже перед убийством. Какие подлые люди… Ох, какие подлые!..

— С ними мы разберемся, а сейчас давайте выясним ваше дело, — сказал Бирюков.

— Простите, дорогой, не понял…

— Постараюсь объяснить… — Антон показал переводы, полученные на «до востребования». — Таких денег, как говорит Сипенятин, за голубые глаза не присылают. Это взятки за протекции поступающим в вузы. Мы только начали проверку и уже столько обнаружили. А если поищем месяц, два?..

Степнадзе не проронил ни слова, и Бирюков вынужден был продолжить:

— Я вовсе не случайно раскрыл перед вами тайну следственного портфеля. Ваша юридическая практика должна вам подсказать, что улики против вас очень веские и дальнейшее раскрытие преступления зависит только от времени. Сумма полученных взяток, по всей вероятности, будет, говоря юридическим языком, в особо крупных размерах, и вы без моей подсказки должны представлять величину ответственности…

— Это не взятки. Я никому никаких протекций не оказывал, — вдруг перебил Степнадзе. — Деньги слали сумасшедшие люди. Дураки, понимаете, слали!

— Что-то многовато сумасшедших получается, — с иронией сказал Бирюков.

— Их сотни! Тысячи!

— И все шлют вам деньги?

Реваз Давидович колебался всего несколько секунд.

— Всех дураков охватить невозможно, — с усмешкой проговорил он. — Понимаете, я не оказывал протекций, я только обещал их.

— За что же вам платили?

— За обещания… — Степнадзе наигранно хохотнул, но тут же заговорил серьезно: — Трудно в это поверить, однако, чтобы вы, дорогой, не тратили сил впустую, скажу: я не взяточник. Мои действия можно квалифицировать как мошенничество. Да, да! Статья сто сорок седьмая Уголовного кодекса РСФСР. В поездах, на пляжах, в институтах и университетах я знакомился с родителями абитуриентов, оставлял им свой адрес и обещал протекцию, но не делал ничего! У меня нет ни влиятельных родственников, ни знакомых, но я помню фамилии, имена и отчества ректоров почти всех вузов, знаю множество фамилий деканов и председателей приемных комиссий. Ни один из них ни разу не видел меня в глаза, тем не менее они были моими «знакомыми»… Из ста абитуриентов, будет вам известно, шестьдесят-семьдесят, как правило, успешно сдают приемные экзамены. Им не надо протекций, но сердобольные мамы и папы, переговорив со мной, считали, что зачисление в вуз не обошлось без моего участия, и на радостях слали деньги…

— Почему большинство переводов получал ваш племянник? — спросил Бирюков.

Степнадзе возмущенно побагровел:

— Алик подлец! Украв мой паспорт, он получал деньги, которые должен был получить я. Мне давно казалось подозрительным: почему «поумнели» родители? И только теперь стало видно, что Алик опережал меня на Главпочтамте.

— Откуда Зарванцев об этих деньгах знал?

— Он и Нина помогали мне искать доверчивых родителей. Алик за это получал свою долю — двадцать пять процентов.

— С таким же успехом Зарванцев мог оказывать «протекции» от своего имени.

— У него не хватает смелости назвать свое имя. Алик — величайший трус! Понимаете? Он только исподтишка может греть руки. И я не позволю, чтобы такое ничтожество воспользовалось моим имуществом! Я оставлю Нину без копейки! Сделаю ее нищенкой!.. Вы прямо сейчас меня арестуете?

— Чтобы не помешали дальнейшему расследованию, к сожалению, придется заключить вас под стражу именно сейчас.

— Так я и предполагал, когда за мной в Шелковичиху приехала милицейская машина. — Степнадзе порывисто выхватил из кармана бумажник, дрожащей рукой извлек из него сберегательную книжку и решительно протянул ее Антону. — Вот, дорогой, прошу оформить, как полагается по закону. Семь тысяч, хранящиеся на этом счету, мною заработаны честно на Крайнем Севере. Когда отбуду наказание, их хватит, чтобы дожить старость. Все остальное: кооперативная квартира, мебельные гарнитуры и одежда, дача, «Волга» — это нажито нетрудовыми доходами. Понимаете? Нетрудовыми!.. Помогали мне их наживать Алик с Ниной, которые сядут на скамью подсудимых рядом со мной! Я уложу подлецов на лопатки, они получат возмездие по заслугам!.. — И, зажмурясь, покачал головой: — Ох, Нино, Нино, Нино, Нино! Ох, Алик, Алик!.. Ох, какие подлецы!..

— Реваз Давидович, — прерывая эмоции Степнадзе, сказал Бирюков, — у меня к вам еще два вопроса…

— Пожалуйста, дорогой.

— Почему при разговоре с вами в квартире Деменского Саня Холодова так много курила?

— Я прошлый раз говорил, Саня нервничала.

— Отчего?

На лице Реваза Давидовича появилась болезненная гримаса.

— Мне не хотелось, чтобы Холодова бросала заведование книжным магазином в Челябинске, и я солгал ей, что у Юры есть другая женщина. Только прошу учесть, я не угрожал Сане, не запугивал прошлым. Мы расстались мирно. Саня на пляж хотела ехать… — И, опять зажмурясь, закачал головой: — Ох, Алик, Алик! До чего ж гнусно ты набезобразничал, подлец Алик!..

— Вопрос второй… — Бирюков чуть-чуть задумался. — Реваз Давидович, скажите откровенно, что побудило вас стать на нечестный путь?

Степнадзе невидящим взглядом уставился в окно, долго молчал. На его скулах время от времени вздувались крупные желваки. Наконец он повернулся к Антону и с натянутой усмешечкой заговорил:

— Привык, понимаете, не отказывать себе в земных радостях. На Крайнем Севере я имел по тысяче рублей в месяц. Когда уехал оттуда, заработок снизился до трехсот рублей, а с уходом на пенсию стало и того меньше. Пришлось искать дополнительные источники, играть по-крупному, так как от мелких ставок ждать большого выигрыша — прожектерство.

— А вам не кажется, что, делая ставку на спекуляцию книгами и мошенничество, вы заведомо ставили на проигрыш?

Реваз Давидович вяло усмехнулся:

— Что поделаешь, дорогой…

Бирюков вызвал конвоира и стал заполнять протокол о задержании Степнадзе. Реваз Давидович спокойно ознакомился с содержанием протокола, без подсказки расписался в нужном месте и, поклонившись Антону, в сопровождении конвоира молча вышел из кабинета. Бирюков посмотрел на Маковкину:

— Вот такое дело, Наташа, получается. Теперь надо нам опровергнуть алиби Зарванцева в отношении его «культпохода» в оперный театр.

— Как это сделать?

— Попробуем обратиться за помощью к общественности.

Некоторые новосибирцы, смотревшие в один из воскресных вечеров телевизионную передачу, вероятно, помнят, как в антракте перед программой «Время» на экране внезапно появился спокойный молодой парень в форме капитана милиции и обратился к телезрителям:

— Дорогие товарищи. Управление внутренних дел убедительно просит тех из вас, кто в прошедший вторник был на вечернем представлении в оперном театре и сидел поблизости от двадцать первого места в тридцатом ряду, срочно позвонить по телефону ноль два.

Капитан сделал паузу, еще раз повторил просьбу и, поблагодарив за внимание, исчез с экрана.

Необычное выступление сотрудника милиции вызвало у телезрителей оживление. Начались предположения и догадки. Никто из «гадавших», конечно, не знал, что уже через двадцать минут дежурная часть УВД зафиксировала шестьдесят четыре телефонных звонка. Пятеро из звонивших, назвав свои адреса, на вопрос дежурного уверенно заявили, что двадцать первое место в тридцатом ряду с начала и до конца представления в прошедший вторник пустовало.

Альберт Евгеньевич Зарванцев был арестован ровно через час после того, как Антон Бирюков уехал из телестудии.

Глава 32

Процессуальный закон обязывает допросить подозреваемого немедленно, а если это невозможно, то не позднее двадцати четырех часов с момента задержания. В присутствии Бирюкова Маковкина допрашивала Зарванцева утром следующего дня, так как, узнав об аресте, Альберт Евгеньевич впал в такую депрессию, что разговаривать с ним было бесполезно. К утру он пришел в себя, но ударился в другую крайность: настолько стал болтливым, что Маковкиной пришлось проявить большое терпение, чтобы из пустого многословия выявить существенное.

Допрос продолжался почти пять часов. Трусливый, слабовольный Зарванцев, стараясь чистосердечным раскаянием облегчить свою участь, не щадил ни себя, ни других. Поначалу он долго, с ненужными подробностями рассказывал биографию, затем стал жаловаться, как дурно влиял на него живущий не по средствам дядя и как в конце концов он сам соблазнился «шальными заработками».

— Что больше давало дохода — спекуляция книгами или «протекции»? — спросила Маковкина.

— «Протекции» — дело сезонное, а на книгах Реваз зарабатывал круглый год, — ответил Зарванцев.

— Где Степнадзе брал книги?

— Больше четырех лет его снабжала дефицитными изданиями Холодова. По моим подсчетам, на книгах, присланных Саней, Реваз получил прибыли не меньше двадцати тысяч. Но это капля в море. У дяди много знакомых продавцов в Адлере, Ростове, Омске, в Ташкенте, в Алма-Ате… Да и здесь, в Новосибирске, во многих книжных магазинах ему оставляют дефицитные книги.

— Сами вы занимались книжной спекуляцией?

Зарванцев опустил глаза:

— Всего только старую Библию продал Юре Деменскому за сто пятьдесят рублей, купив ее у Сипенятина за десятку.

Маковкина показала бланки наложенного платежа и корешки денежных переводов на «до востребования».

— Почему вы не получили деньги ни по одному наложенному платежу, а предпочитали получать вместо Степнадзе переводы на Главпочтамте, идущие за «протекции»? Там суммы были крупнее?..

— Нет, дело не в сумме. Наложенный платеж шел по моему адресу, и получать его надо было в почтовом отделении, где меня знают в лицо. Кроме того, каждую отправленную книгу Реваз держал на контроле, и, если бы я получил хоть один перевод, он заметил бы это. С деньгами за «протекции» было проще. Дядя ведь не знал, кто его отблагодарит, да и девушки, выдающие переводы на Главпочтамте, постоянно меняются, не запоминают клиентов.

— Многие из тех, кому обещали «протекцию», присылали деньги?

— Больше половины. В прошлом году, например, Реваз получил пятьдесят девять переводов.

— Все по пятьсот рублей?

— Кажется, два было по четыреста и пять или шесть по триста. Южане, как правило, слали по пятьсот.

— Сколько получили вы вместо Реваза Давидовича?

— Я только нынче начал получать.

Маковкина показала старый паспорт и водительское удостоверение Степнадзе:

— Но вот эти документы были у вас с весны прошлого года…

Зарванцев угодливо кивнул:

— Да, я унес их с дачи Реваза вместе с форменным железнодорожным пиджаком. Однако в прошлом году смелости не хватило.

Маковкина перевела разговор к происшествию с Холодовой. Альберт Евгеньевич, поминутно сбиваясь, подтвердил показания Сипенятина. Когда он замолчал, оставалось сделать лишь некоторые уточнения.

— Что Холодова хотела написать в заявлении прокурору? — спросила Маковкина.

Зарванцев низко наклонил голову.

— Я рассказал Сане, что знаю о ее прошлой сделке с Ревазом, и предложил отомстить старику. Саня побледнела, нашла лист бумаги, села за кухонный стол и начала что-то писать. Потом вдруг сказала: «Сейчас напишу прокурору всю правду о себе и добавлю, какую гадость вы предлагаете». Я выхватил у нее бумагу. Она переломила ручку и выскочила в комнату. Я — за ней. Тут ворвался Сипенятин…

— Зачем сумку Холодовой ему подбросили?

— В аэропорту Вася странно себя вел. Показалось, что он хочет выдать меня уголовному розыску. От страха я решил опередить Васю… Вообще все в голове перепуталось…

— Что стирали разбавителем с сумки?

— Краску. В моем портфеле лежали тюбики с масляной краской. Один тюбик оказался неплотно закрытым, и сумка Холодовой измазалась…

Маковкина помолчала:

— Профессионально сработали, ни одного своего отпечатка на сумке не оставили.

— Через носовой платок ее брал.

— Фросю Звонкову зачем к Марии Анисимовне Сипенятиной приглашали?

— Вася Сипенятин учил, что в таких делах надо больше путать, вот я и запутался.

— Куда бензин из «Волги» Степнадзе исчез?

— Нина позабыла заправить машину и с перепугу стала говорить что попало. — Зарванцев уткнулся лицом в ладони. — Вообще это кошмар какой-то…

— Пряжкину специально привезли в Шелковичиху, чтобы навести подозрение на Реваза Давидовича?

— Да. Люся, выпив чуть не всю бутылку водки, как всегда, закатила истерику. Кое-как успокоил ее, предложил на спор — на коньяк — переплыть туда и обратно Иню. Люся разделась, подошла к реке и упала лицом в воду. Я за шею ее… Она почти не сопротивлялась…

— Спор завели в расчете, что Пряжкина, переплывая реку, сама утонет?

— Да. Люся многое знала, и я боялся, если она расскажет…

Молчавший на протяжении всего допроса Бирюков внезапно спросил:

— Что Пряжкина могла рассказать?

— Как я хотел свою вину на Реваза свалить. Сипенятин говорит, что на основании сто седьмой статьи Уголовного кодекса меня за случай с Холодовой могут приговорить к высшей мере наказания.

Бирюков осуждающе посмотрел на Зарванцева.

— Нашли юридического консультанта. Вася и не такие страсти мог наговорить. В ваших действиях по отношению к Холодовой не было состава преступления, предусмотренного сто седьмой статьей УК РСФСР. Иными словами, вы утопили Пряжкину, пытаясь скрыть несуществующее преступление.

— Как?.. Как же так?..

— Вот так. Сипенятин беспардонно шантажировал вас, а вы от страха потеряли соображение.

Зарванцев уставился на Антона. Несколько раз он судорожно сглотнул слюну и вдруг, уткнувшись лицом в ладони, разрыдался.

Маковкина, закончив оформление протокола, вызвала конвойного. Перед уходом Альберт Евгеньевич заискивающе обратился к Бирюкову:

— Что мне будет?

— Суд решит, чего вы заслуживаете, — ответил Антон.

Вскоре в кабинет вошел Слава Голубев. Положил на край стола корешки почтовых переводов, устало проговорил:

— Вот еще на Главпочтамте отыскал, а вот эти… — Слава достал из кармана три переводных извещения. — Сегодня утром поступили, свеженькие…

Бирюков медленно просмотрел каждый из корешков, нахмурился:

— Фирма «Степнадзе и компания» делает последние вздохи.

Зазвонил коммутаторный телефон. Голубев быстро протянул руку к аппарату. Дважды сказав по-уставному «Есть!», он опустил трубку и скороговоркой выпалил Антону:

— Тебя — срочно к генералу. С переводами Степнадзе.

Антон поднялся из-за стола, неторопливо собрал переводные корешки.

Вернулся Бирюков через полчаса, когда Наташа Маковкина уже ушла и в кабинете находился один Голубев.

— Ну что?.. — нетерпеливо спросил Слава. — Все нормально?

— Приказано дело Степнадзе выделить в отдельное производство. ОБХСС будет им заниматься.

— Хватились, когда преступление раскрыто!

— По этому преступлению, Славочка, еще очень-очень много работы… — Антон помолчал. — Кстати, твою поездку в Адлер генерал оценил на «отлично».

— Дружинник Пашков мне там крепко помог… Да, Игнатьич, вот еще что… Пока ты находился у генерала, отец Холодовой звонил. Говорит, подробностей рассказывать не надо, скажите одно: «Саня виновна?..» На свой риск я сказал, что нет…

— Правильно сказал.

Бирюков подошел к окну. Несмотря на веселый, солнечный день, настроение было тягостное. Перед глазами как наяву стояло бледное, заискивающее лицо Альберта Евгеньевича Зарванцева, а в ушах навязчиво звучал его вопрос: «Что мне будет?» На какой-то миг в зрительной памяти мелькнул губастый Вася Сипенятин с засохшей ссадиной на подбородке, но его тут же оттеснил представительный седовласый Реваз Давидович Степнадзе, подписывающий протокол о задержании.

Антон распахнул форточку. Ворвавшийся в кабинет ветер взъерошил листки настольного календаря и, словно устыдившись своей шаловливости, мигом утих.

Content

Черненок Михаил Яковлевич Ставка на проигрыш

Михаил Черненок СТАВКА НА ПРОИГРЫШ Повесть

Глава 1

Глава 2

Глава 3

Глава 4

Глава 5

Глава 6

Глава 7

Глава 8

Глава 9

Глава 10

Глава 11

Глава 12

Глава 13

Глава 14

Глава 15

Глава 16

Глава 17

Глава 18

Глава 19

Глава 20

Глава 21

Глава 22

Глава 23

Глава 24

Глава 25

Глава 26

Глава 27

Глава 28

Глава 29

Глава 30

Глава 31

Глава 32