Черненок Михаил Яковлевич

Архивное дело

Михаил Черненок

АРХИВНОЕ ДЕЛО

Повесть

Глава 1

Участковый инспектор милиции Михаил Федорович Кротов понуро сидел за своим стареньким письменным столом в узком, как пенал, служебном кабинетике и сосредоточенно низал одну на другую канцелярские скрепки, горкой возвышавшиеся в старомодной стеклянной пепельнице. Одна стена «пенала», за спиной участкового, была увешана листовками с цветными знаками из Правил дорожного движения, на другой висел большой плакат с красноносым морщинистым пьяницей, обнимающим зеленую бутылку. Надпись на плакате предупреждала: «Алкоголь — враг здоровья!», а на лбу пьяницы белел наклеенный прямоугольник чистой бумаги. Тишину в кабинете нарушал лишь приглушенный перестук костяшек на счетах, доносящийся из колхозной бухгалтерии.

Участковый был малого роста, щуплый, однако летняя форменная рубашка с капитанскими погонами и черным галстуком сидела на нем ладно. Сухощавое, потемневшее от солнца лицо и коротко стриженые седые волосы с приглаженной на бок челкой подсказывали, что он из того поколения, на долю которого, как говорится, досталось горького до слез. Весной сорок первого призвали безусого колхозника Мишаньку Кротова на действительную службу в Красную Армию и из небольшой сибирской деревеньки привезли к самому берегу Буга, где тогда проходила государственная граница. Не успели новобранцы освоить курс молодого бойца, как обрушилась на них смертоносная война. В какие только переплеты ни попадал пехотинец Кротов. Трижды вырывался из окружения. Был контужен, два раза ранен, но все-таки, видно, родился он под счастливой звездой и день Победы встретил не на каком-то там, скажем, второстепенном направлении, а в безоговорочно капитулировавшем Берлине.

Однако не о войне думал сейчас участковый — война, хотя и ноющая, но затянутая временем рана. Невеселые мысли Кротова были заняты текущей милицейской службой. Давно бы ему пора отправиться на заслуженный отдых. И годы уже перемахнули пенсионный рубеж, и служебного стажа с лихвой хватает, да вот начальник РОВД подполковник Гладышев который год тормозит отставку, шуточками отделывается. Мол, ты, Михаил Федорович, стал в нашем районе музейным экспонатом и вполне можешь побить всесоюзный рекорд милицейского долгожительства. Шутки шутками, а если говорить серьезно, то, видать, не все благополучно у подполковника с кадрами — не может он подыскать толкового сотрудника на село.

Собственно, милицейская служба не угнетала участкового инспектора. За сорок с лишним лет Кротов настолько втянулся в нее, что, откровенно сказать, даже не представляет сейчас, как можно жить без служебных забот. Это, ведь, только со стороны кажется, будто сельскому участковому живется беззаботно, словно коту в масленицу. Забот хватает — преступления и в селах не редкость. Конечно, основная задача участкового — профилактическая работа по предупреждению преступности, но, чего скрывать, не до каждого ума профилактика доходит. Да и невозможно все предусмотреть заранее, предупредить каждую беду. ЧП — оно всегда, как гром с ясного неба. Взять хотя бы последний пример. Вчера заведующая сельмагом Бронислава Паутова привезла из райпо больше сотни банок черносливного компота. Селяне мигом его расхватали. В Сибири сливы не растут, каждому охота полакомиться. И налакомились! К вечеру чуть не вся деревня завеселела. Попробуй, участковый, предусмотри такое безобразие, когда вся страна объявила пьянству бой, а кооперативная торговля, будто вредитель, направляет в село трехгодичной давности компот, от которого за рублевку — хоть песни пой. И какие меры теперь принять участковому к заведующей сельмагом, организовавшей коллективную «пьянку»? Либо привлечь Паутову к ответственности за нарушение правил торговли спиртными напитками, либо вообще не поймешь, что с ней, опытной торговкой, делать…

Неприятность, как и беда, в одиночку не ходит. Не успел Кротов сегодня с утра пораньше пристращать Паутову, к магазину подкатил на грузовике Толик Инюшкин и прямо-таки огорошил участкового — недалеко от Серебровки, возле Ерошкиной плотины, мелиораторы начали корчевать старые пни и разрыли человеческий скелет. Пришлось срочно мчаться с Толиком к Ерошкиной плотине. В развороченной бульдозером ямке и вправду среди пожелтевших костей таращил пустые глазницы натуральный людской череп. Поприглядывался участковый к нему и так и сяк, даже осторожно повернул срезанной талинкой с боку на бок, но ничего понять не смог: то ли это древнее захоронение с незапамятных времен, то ли концы какого-то нераскрытого преступления были зарыты в землю.

Наказав бригадиру Серебряковской бригады Гвоздареву — под личную ответственность! — сохранить в неприкосновенности место обнаружения, Кротов по телефону доложил подполковнику Гладышеву о загадочном скелете и теперь с часу на час ждал следственно-оперативную группу, которую незамедлительно обещал прислать начальник райотдела.

Участковый аккуратно уложил длинную цепочку нанизанных скрепок в пепельницу, тяжело вздохнул и уставился взглядом в распахнутое настежь окно. Деревня казалась вымершей. На редкость сухой и теплый для Сибири сентябрь увлек в поле всех работоспособных колхозников. Уборочная страда для крестьянина издавна — святое дело. Если бы не этот загадочный скелет, не сидел бы Кротов сейчас в своем кабинете. Не утерпел бы, чтобы не показать молодежи крестьянскую сноровку либо в ремонтной мастерской, либо на колхозной зерносушилке.

Привык участковый инспектор к крестьянскому труду. Личное подсобное хозяйство содержит в образцовом порядке — пример людям показывает. А как же не быть участковому на селе добрым примером и рачительным хозяином? Здесь каждый друг у друга на виду, будто на ладошке. Нельзя охранять правопорядок, будучи самому лодырем и разгильдяем.

Три больших старинных деревни составляют «околоток» Кротова. Березовка — здесь находится центральная усадьба колхоза, а стало быть, и служебный кабинет участкового; Серебровка, где живет Кротов, в трех километрах от Березовки, и Ярское — на противоположном берегу широкого и длинного озера, расплеснувшегося от самой околицы Березовки. Называется озеро Потеряевым. Летом в тихую погоду оно походит на громадное зеркало. В непогодь озерная вода чернеет, вся водная ширь покрывается пенистыми гребнями. Сминая прибрежные камыши, гонимые ветром волны с разбегу бухают в обрывистый берег. Только в одном месте, у околицы, водяные валы сердито шипят по отлогому скосу, зализывая на песке отпечатки ребячьих ног. После каждого такого буйства на берегу остаются желтые кувшинки с длинными измочаленными стеблям, осколки старинной глиняной посуды, пустые бутылки, а иной раз волны вымывают из песка проржавевшие винтовочные и снарядные гильзы — мрачные отголоски колчаковского бегства.

Раньше через Березовку и Ярское проходил оживленный почтовый тракт. В ту пору на озере была паромная переправа. Напрямую, через озеро, расстояние между этими селами — сущий пустяк, не больше двух километров, в объезд же — сорок с лишком получается. Вот и сокращали ямщики путь. Зимой по озерному льду дорогу торили, летом паром выручал. Рядом с паромной переправой, на взгорке, возвышался богатый трактир отставного штабс-капитана Гайдамакова. По рассказам стариков, отступающие колчаковцы спалили дотла двухэтажный трактирный дом, а паром разнесли вдребезги пушечным снарядом. При Советской власти, когда на Кузбасс провели железную дорогу, старый тракт потерял свое значение. Восстанавливать паромную переправу не стало смысла, и теперь о ней напоминают лишь догнивающие у берега листвиничные столбы бывшего причала…

Размышления участкового прервал неожиданно вошедший в кабинет председатель колхоза Игнат Матвеевич Бирюков — гвардейского роста, но заметно сутуловатый и поседевший. Председатель, как и участковый, тоже имел право отдыхать на пенсии, однако в районном агропроме каждый раз, когда он подавал заявление, уговаривали «повременить еще годик». Не хотелось районному руководству терять одного из лучших председателей колхоза.

— Что там, Михаил Федорович, у Ерошкиной плотины?.. — присев у стола напротив участкового, хмуро спросил Бирюков.

Кротов развел руками:

— Трудно сказать, Игнат Матвеевич. Полагаю, старое захоронение, поскольку нераскрытых преступлений, связанных с убийством, за время моей сорокалетней службы здесь не числится. Без вести, сам знаешь, у нас тоже никто не терялся.

— А в соседнем районе?

— В таких случаях нас, участковых, извещают… — Кротов помолчал. — Думается мне, что зарыт покойничек в землю еще в ту пору, когда к Ерошкиной плотине со стороны Серебровки подступал лес.

Бирюков задумался:

— Так ведь это очень давно было.

— Можно подсчитать. Помнишь, в последнюю осень перед призывом в армию, мы с тобой уток у плотины стреляли? Хороший прудище тогда был. А с той стороны пруда, где разрыли кости, непролазная березовая чаща шумела. Дорога по просеке была из Серебровки в Березовку, через плотину. Так?..

— Так.

— А когда мы с фронта вернулись, от чащи одни пенечки остались. В военные годы селяне все березки на дрова спилили. И плотину, говорят, как ее в первую военную весну паводком прорвало, не восстанавливали. Теперь от плотины, считай, одно название осталось. Да и речушка обмелела так, что в ручей превратилась.

— Пожалуй, ты прав, — согласился Бирюков. — На нашей памяти никого там не хоронили. И вообще умерших своей смертью ни в поле, ни в лесу не зарывают. Для таких целей кладбища существуют.

— Это же предположение я и высказал подполковнику Гладышеву. Вот-вот опергруппа должна подъехать. Представителем от уголовного розыска, возможно, сам начальник отделения районного УГРО будет.

— Антон, что ли?

— Он самый. У нас один начальник угрозыска в районе — Антон Игнатьевич Бирюков. Предупреди Полину Владимировну, пусть на всякий случай стряпает пироги.

— Если там старая могила, зачем целую группу отвлекать на пустяковое дело?

— Как сказать, пустяковое… Лучше, знаешь, переборщить, чем после локти кусать. Приедет прокурор, посмотрит и решит, возбуждать уголовное дело или не затевать его за давностью времени.

— Ох, и перестраховщик ты на старости лет стал.

— Я и в молодости не принимал опрометчивых решений, — обидчиво проговорил участковый.

— Не сердись, шучу, — поднимаясь со стула, улыбнулся Бирюков и сразу посерьезнел: — Если Антон приедет с группой, скажи ему, чтобы в самом деле домой на пироги заглянул.

— Соскучился о сыне?

— Лично мне скучать некогда. Сейчас уеду в поле к подрядному звену, могу и не встретиться с ним. Полина заждалась. Ну, ладно… — взгляд председателя вдруг задержался на антиалкогольном плакате. — Где такую живописную картину раздобыл?

— На совещании в районном обществе трезвости вручили для разъяснительной работы среди населения.

— А зачем лоб алкашу бумажкой залепил?

— Да вот, понимаешь… Чтобы охватить плакатом побольше людей, повесил его на стене в коридоре. Полчаса не прошло — кто-то из доморощенных остряков нацарапал на лбу: «Кумбрык». Пришлось заклеить оскорбляющую надпись да перевесить плакат из коридора в кабинет.

Бирюков с улыбкой пригляделся к плакату. Морщинистое лицо алкоголика и впрямь смахивало на бывшего колхозного конюха, теперь пенсионера, Ивана Торчкова, прозванного односельчанами «Кумбрыком» за то, что он так выговаривал слово «комбриг», сокращенное от «командир бригады».

— А что?.. — внезапно развеселился председатель. — Алкаш, в самом деле, будто с нашего Торчкова срисован.

— Ты, Игнат Матвеевич, вроде одобряешь антиобщественный поступок? — осуждающе спросил Кротов.

— Не одобряю, но веселых людей люблю. С ними, Михаил Федорович, жить легче, чем с занудами, — председатель, похоже, с трудом удержался от смеха. — Расскажу забавный случай… Перед уходом Торчкова на пенсию пришло из района в нашу бухгалтерию предписание удержать с него тридцать рублей штрафа. Вызываю в контору: «Ты чего, Иван Васильевич, в райцентре натворил?» Захлопал он глазами: «Не знаю, Игнат Матвеич, какая вожжа под хвост попала, но погорел в районном ресторане, как швед под Полтавой». — «Перепил, что ли?» — «Не, зашел туда культурно позавтракать и тайком от официантки хотел ложкой выловить золотых рыбок из стеклянного ящика с водой». — «Зачем?!» — «Планировал запустить тех рыбешек в Потеряево озеро, чтоб расплодились на воле». С фантазией мужик, а?..

Участковый слегка улыбнулся:

— Да, выдумками Торчкова бог не обидел.

— Кстати, прихвати его к Ерошкиной плотине. Может, дельную мыслишку подбросит прокурору. Иван Васильевич хотя и не на много лет старше нас, однако из истории окрестных сел знает такое, что нам с тобой и во сне не снилось.

— Скажешь тоже! — словно испугался Кротов. — Торчкову дай волю — всей опергруппе головы задурит.

— А вы не давайте Ване увлекаться, почаще одергивайте, — председатель глянул на часы. — Ох ты, время золотое! Ну, ладно, Михаил Федорович, желаю успеха. Помчусь к подрядчикам, надо проверить, все ли там по уму-разуму идет…

И опять участковый остался один. Опять задумался. Теперь его мысли были о председателе колхоза. Участковый знал Бирюкова с детства. Как ни говори, росли в соседних селах: Кротов в Серебровке, Бирюков — в Березовке. Дружбу водили по охотничьим делам. Вместе воевали в Отечественную. И с войны разом вернулись. Районные власти мигом определили их на работу. Кротова уговорили пойти участковым для укрепления ослабшей за войну районной милиции, а Бирюкова — полного кавалера орденов солдатской Славы — рекомендовали председателем Березовского колхоза. Авторитетный нужен был человек, чтобы поправить дела в пошатнувшемся хозяйстве. Туговато пришлось Игнату Матвеевичу на первых порах председательствования. Категорически отказался он трубить победные рапорты в угоду районному начальству. Ну и, конечно же, нахватал синяков да шишек — увешивали его выговорами, как новогоднюю елочку игрушками. Разжаловать из председателей грозились. Однако, спустя несколько лет, притихли ретивые администраторы — ослабший за годы войны колхоз пошел в гору. Сначала рассчитался с задолженностью государству, затем и прибыль потекла в колхозную кассу. А когда сменилось районное руководство вместо выговоров каждую пятилетку стали вручать Бирюкову государственные награды. И рядовых березовских колхозников теперь не обходят стороной ордена да медали.

Беспокойный человек Игнат Матвеевич, заботливый. Бывает, и пошумит, пыль до потолка поднимет, но принародно даже самого отпетого лодыря не оскорбит, не плюнет человеку в душу. Вспыльчивость передалась Игнату Матвеевичу, видимо, от отца, Матвея Васильевича. Вот геройский старик! В империалистическую все четыре Георгиевских креста заслужил, а в Гражданскую — орден Красного Знамени. Годов деду Матвею уже за девяносто, но держится еще так крепко, что ни одного колхозного собрания не пропускает. Сядет в первом ряду, расправит белую бородищу и не сводит глаз с каждого выступающего. Если заметит какой-то изъян в хозяйствовании, такой разгон устроит, что самые заядлые говоруны, вроде Ивана Торчкова, умолкают.

Задумавшись о Бирюковых, участковый, конечно же, не мог не вспомнить своего коллегу по милицейской службе — начальника отделения уголовного розыска РОВД Антона Игнатьевича Бирюкова. Вот у кого железная выдержка. Этот никогда не вспылит и не расшумится. Не один раз приходилось Кротову работать с ним, и всегда старый участковый поражался его сообразительности. У Антона Игнатьевича своя манера дознания. Он вроде и не допрашивает свидетеля или подозреваемого. Задушевно беседует о том, о сем, как будто даже, не относящемся к делу, но в конце концов результат оказывается в самую точку. Кротов знал Антошку Бирюкова, как говорится, с пеленок. Непоседливым, шустрым мальчуганом рос. Теперь же, к тридцати годам, в такого видного гвардейца вымахал, под стать папаше и деду Матвею. Звание майора милиции уже имеет. Полтора года назад за задержание особо опасного вооруженного преступника награжден орденом Красной Звезды. Одним словом, талант…

В конце села, со стороны Потеряева озера, показался стремительно мчащийся восьмиместный милицейский «уазик». Участковый торопливо надвинул на голову форменную фуражку, захлопнул на шпингалеты окно и, замкнув кабинет, чуть не бегом выскочил на крыльцо колхозной конторы.

Глава 2

Взвизгнув тормозами, машина остановилась у крыльца. Тотчас с противоположной от шофера стороны распахнулась дверца. Кротов шагнул к ней и четко откозырял.

— Здравствуй, Михаил Федорович, — протягивая участковому руку, сказал сидевший рядом с шофером пожилой районный прокурор, одетый в форменный костюм с золотистыми звездами и гербом в петлицах. — Докладывай, что за ЧП у тебя стряслось?

— Как такового, товарищ Белоносов, чрезвычайного происшествия нет, однако, полагаю, ваше присутствие необходимо, поскольку обнаружение останков человека — явление не обычное, — замысловато-казенной фразой ответил Кротов.

Прокурор обернулся к сидящим в машине участникам следственно-оперативной группы. Кроме широкоплечего рослого начальника уголовного розыска Антона Бирюкова, было их еще трое: моложавый следователь прокуратуры Петр Лимакин с университетским ромбиком на лацкане штатского пиджака, флегматичный с виду толстяк судебно-медицинский эксперт Борис Медников и смуглый до черноты эксперт-криминалист капитан милиции Семенов.

— Понятых здесь возьмем или в Серебровку заедем? — обращаясь вроде бы ко всем сразу, спросил прокурор.

— Зачем лишний крюк делать, — ответил Бирюков. — Надо кого-нибудь из пенсионеров отсюда прихватить.

Возле машины, словно из-под земли, вдруг появился морщинистый старичок в стоптанных сапогах и в пестрой, чуть не до колен рубашке навыпуск. Приподняв над всклокоченной головой серенькую кепчонку, он показал в безмятежной улыбке два ровных ряда вставных зубов и неожиданно громко для своего малого роста поздоровался:

— Здравия желаю, граждане-товарищи!

Участковый с удивлением уставился на старичка:

— Откуда ты взялся?..

Тот опять широко расплылся в улыбке:

— В сельмаг, Федорыч, за компотом пришел, а Бронька Паутова говорит, что головомойку от тебя получила и не торгует ныне сливянкой.

— Обрадовался! Знаешь, какой это компот?

— Не, не знаю. Вчерась я проворонил — телевизер глядел. Мужики подсказали, дескать, вкусная штука… — Увидев в машине Антона Бирюкова, старичок приветливо кивнул ему и, понизив голос, спросил Кротова: — Кажись, к Ерошкиной плотине навострились?..

— Тебе откуда про плотину известно? — снова удивился Кротов.

— Бронька в сельмаге трезвонит, будто Толик Плюшкин так ухайдакал бульдозером у плотины человека, что ни кожи, ни рожи — одни косточки остались.

— Ты чего мелешь, Иван?!

— Ей-Богу, Федорыч, Бронислава с такой речью выступает. Щас Арсюха Инюшкин допытывается у нее, какую преступлению его сынок учудил.

Кротов повернулся к прокурору:

— Видите, товарищ Белоносов, каким образом на селе из мухи слона делают?..

— Придется этого товарища пригласить в понятые, чтобы не распространял по селу ложные слухи, — сказал прокурор и сразу спросил старичка: — Как ваша фамилия?

— Мое фамилие Торчков Иван Васильевич, пенсионер, — одним махом ответил тот.

— Вы, Иван Васильевич, согласны быть понятым?

— А в чем заключаются эти функции?

— Поприсутствуете при осмотре местности. Потом протокол подпишите.

— Землю копать не придется?

— Лично вам — нет.

— Тогда согласен. Умственную работу я люблю.

— Садитесь в машину.

На морщинистом лице Торчкова появилось замешательство:

— А нельзя для компании еще и Арсюху Инюшкина прихватить из сельмага? Он тоже на пенсии баклуши бьет.

— Позовите его.

Торчков, по-утиному переваливаясь, быстро сходил в магазин. Отец Толика Инюшкина, Арсентий Ефимович, годами был ровесником Торчкова, но комплекцию имел столь внушительную, что Торчков рядом с ним казался ребенком. Топорща гусарские усы, Инюшкин смурно подошел к машине. Поздоровался. Узнав от участкового, что Толик «виноват» лишь в том, что при завмаге Паутовой очень сбивчиво сообщил о загадочном обнаружении у Ерошкиной плотины, Арсений Ефимович повеселел и согласился в понятые. Когда все уселись в машину и шофер тронул с места, Антон Бирюков обратился к устроившемуся рядом с ним Торчкову:

— Как живется, Иван Васильевич?

— Чо, Игнатьич, мне теперь не жить, — жизнерадостно ответил тот. — С утра до вечера дурака валяю, а пенсионная сотняга регулярно каждый месяц в карман поступает.

— Хозяйство держите?

— Этим скучным делом у меня Матрена Прокопьевна заворачивает. Привыкла на ферме за колхозными коровами ухаживать, дак теперь, когда на пенсион оформилась, собственную буренку, будто дите малое, лелеет.

— Ну, а лично вы чем занимаетесь?

— Он же сказал, что дурака валяет, — иронично усмехнувшись в усы, вставил Арсентий Ефимович.

Торчков косо глянул на Инюшкина:

— Помолчи, Арсюха, со своими подковырками. Если нечего сказать, не встревай в сурьезный разговор. Мы с Игнатьичем больше года не видались, дай нам спокойно покалякать. — И снова повернулся к Бирюкову. — Я, Игнатьич, теперь главным образом телевизер гляжу. Чтоб не отстать от времени, за перестройкой наблюдаю.

— И как она, перестройка, идет? — сдерживая улыбку, опять спросил Антон.

— Надо сказать, намечаются коренные перемены к лучшему. Самые что ни на есть злободневные проблемы без всякой утайки ребром ставят. Высоких тузов, которые тайком сопротивляются новым методам работы, за грудки берут. К примеру, сегодня утром показывали увлекательную беседу с крупным начальником из хлебобулочной промышленности. Вот досталось бюрократу на орехи! Повертелся он ужом. Особенно наседал один подковыристый очкарик. Мол, как же это, уважаемый товарищ, получается, что при нашем развитом хозяйстве итальянские макароны всеж-таки длиннее наших? Крепко бюрократ стушевался, но тут же выдал ответ в том смысле, что, дескать, зато наши — толще итальянских…

Бирюкову показалось, будто «уазик» встряхнулся от дружного смеха. Даже насупленный участковый Кротов и тот смущенно хохотнул. Торчков удивленно закрутил головой:

— Вы чо, мужики?.. На полном сурьезе говорю…

— Ты, Ваня, и на серьезе такое ляпнешь — хоть стой, хоть падай, — сквозь смех проговорил Инюшкин.

— А ты, Арсюха, только бы и ржал, как жеребец, — огрызнулся Торчков и обиженно уставился в боковое стекло.

Проселочная дорога среди березовых рощиц приближалась к Ерошкиной плотине. С небольшого взгорка она опустилась в пойменную низину, по которой петляла безымянная речушка, некогда перегороженная земляной плотиной. Теперь остатки плотины походили на заросший травою пологий вал, глубоко промытый у середины мирно журчащей речкой. Вдоль вала была накатана узкая дорога с бревенчатым мостиком через промоину. Встряхнувшись на бревнах, «уазик» по подсказке участкового свернул с дороги влево и, оставляя за собой в густой траве жирную колею, тихо подкатил к краю недавно раскорчеванного поля, где, сидя на корневище вывороченного из земли огромного пня, хмуро дымил папиросой загоревший мужчина в черной капитанской фуражке с «крабом». Рядом стоял белобородый старик в соломенной шляпе и в вышитой красным крестиком косоворотке, перетянутой на талии плетеным пояском с пушистыми кисточками на концах. На противоположной стороне поля глухо рокотал работающий бульдозер.

— Бригадир Серебровской бригады Витольд Михайлович Гвоздарев и дед Лукьян Хлудневский. Видно, по причине любопытства из Серебровки старина приплелся, — сказал прокурору Кротов.

— Что ж, начнем работать, — ответил прокурор, открывая дверцу.

Следом за прокурором выбрались из машины остальные участники следственно-оперативной группы и понятые. Над полем под голубым безоблачным небом дрожало легкое марево. В траве безудержно стрекотали кузнечики. Отрывистыми очередями заглушала их стрекот перелетающая с места на место длиннохвостая сорока. Торчков хотел было раньше всех заглянуть в разрытую возле пня ямку, но Кротов, придержав его за рукав, указал взглядом на прокурора:

— Не лезь наперед батьки…

— Чо, будет особое распоряжение?

— Будет.

Антон Бирюков подошел к Гвоздареву и Хлудневскому. Поздоровался с ними за руку. Невесело спросил:

— Ну, земляки, не разгадали еще, какая беда здесь случилась?

— Темный лес — тайга густая, — глуховатым басом ответил бригадир.

Прокурор, подозвав к себе понятых, стал объяснять их права и обязанности. Затем все подошли к неглубокой яме. Следователь Лимакин стал рыться в портфеле, видимо, отыскивая бланки протокола осмотра места происшествия. Эксперт-криминалист Семенов с разных точек несколько раз сфотографировал яму с желтеющим на ее дне черепом. Судмедэксперт Борис Медников молча натянул на руки резиновые перчатки и, присев на корточки, стал осторожно отгребать от черепа успевшую подсохнуть землю. Потом взял череп в руки, внимательно осмотрел его со всех сторон и, глянув на прокурора, мрачно изрек:

— Надо было археологов сюда везти, а не оперативную группу.

— Очень старое захоронение? — спросил прокурор.

— Не меньше, как полувековой давности.

— Мужики!.. — будто сделав великое открытие, воскликнул Торчков. — Это наверняка в революцию ухайдакали бедолагу.

— Логично, — буркнул Медников.

— Как?..

— Правильно, говорю, мыслите.

Торчков вскинул глаза на угрюмо насторожившегося Инюшкина:

— Слыхал, Арсюха?.. Товарищ одабривает мои мысли…

— Не суетись, Ваня, нето намыслишь на свою голову, — тихо проговорил Инюшкин.

Чтобы полностью разрыть захоронение, прокурор попросил шофера «уазика» принести из машины лопату. Антон Бирюков внимательно наблюдал за раскопками. Судя по тонкому, переплетенному травой слою земли над костями, труп был зарыт самое большое на полметра. Одежда и останки человека истлели настолько, что создавалось впечатление, будто в землю зарыли голый скелет. Когда орудовавший лопатой следователь Лимакин дорылся до ног захороненного, лопата неожиданно скрежетнула по металлу.

— Осторожнее, Петр, — тревожно сказал прокурор.

Следователь отложил лопату и стал разрывать корневища травы руками. В том месте, где должна была находиться берцовая кость правой ноги, ко всеобщему удивлению начала вырисовываться замысловатая ржавая конструкция из склепанных между собой металлических планок. Лимакин разрыл конструкцию полностью, и стало очевидным, что она не что иное, как протез голени. Прокурор обратился к судмедэксперту:

— Боря, нельзя ли определить «фирму» этого изобретения?

Медников долго осматривал переплетение ржавых планок, затем неопределенно пожал плечами:

— То ли самоделка какая-то, то ли в былинные времена изготовляли такую замысловатость.

— Но ведь это протез!

— Разумеется.

Прокурор посмотрел на понятых, потом на бригадира Гвоздарева с дедом Лукьяном Хлудневским:

— Кто из ваших земляков имел протезную ногу?

— В какой период времени? — мигом вставил вопрос Торчков.

— Лет пятьдесят… шестьдесят тому назад.

Бригадир усмехнулся:

— Меня в ту пору даже в пеленках не было.

— Зато я вполне сознательный в те годы был, — с достоинством заявил Торчков. — Как понимаю, тот период близок к колчаковщине, а при Колчаке по Березовке да окрестным селам зверствовал Калаган. Многих мужиков этот проклятый контра и без ног, и без рук оставил. А сколько на смерть расстрелял — не перечесть…

— Ты, Иван, с какого году рождения? — поправляя на голове соломенную шляпу, осторожно спросил Хлудневский.

— Чо, свататься надумал? Какая тебе разница, с какого?..

— Такая, что родился ты в семнадцатом году и колчаковского зверства, можно сказать, не видел. Я на семь лет старше и то колчаковщину помню так себе…

— Дак, ты ж из ума теперь выжил! — огрызнулся Торчков.

— Нет, Иван, с моим умом все в порядке: Фамилия-то начальника колчаковской милиции, если хочешь знать, была не Калаган, а Галаган.

— Хрен редьки не сладче.

— Так-то оно так, но ты следователей не путай, — Хлудневский встретился с прокурором взглядом. — После империалистической да гражданской войны у нас тут в самом деле много инвалидов насчитывалось, однако не могу припомнить таких, кто на железном протезе ходил. Все безногие на костылях либо на самодельных деревяшках хромали.

— А случаев, когда люди безвестно пропадали, не помните? — спросил Хлудневского прокурор.

Старик задумчиво царапнул бороду:

— Когда почтовый тракт через Березовку действовал, разный непутевый народ по нему шлёндал. Даже беглые каторжане бродили. И ограбления случались, и тайные убийства. В тридцатые годы, как коллективизация завершилась, жизнь спокойно потекла, без скандальных событий.

— Лукьян, слушай меня!— нетерпеливо вмешался в разговор Торчков. — И при колхозной жизни хватало скандальных фокусов. Вспомни тридцать первый год, когда одноногий председатель нашенского колхоза зачистил под метелку общественную кассу и укатил на колхозном жеребце безвестно куда…

— Имеешь в виду Жаркова Афанасия Кирилловича? — уточнил дед Лукьян.

— А то кого же!

— Афанасий на костылях ходил, не на протезе.

— За уворованные у колхоза деньги он вполне мог купить железную протезу.

— Где их тогда продавали? Это теперь к инвалидам внимание проявляют, даже автомобили бесплатно выдают. А после империалистической, старики сказывали, вручат безногому от имени царя-батюшки костыли и хромай на них по гроб жизни.

— Вы, товарищ Хлудневский, хорошо знали того председателя? — заинтересовался прокурор.

— Как сказать… — дед Лукьян замялся. — Счетоводом я при нем в колхозе работал.

— Оттого и в защиту полез! — мгновенно подхватил Торчков. — Тут, если разобраться, одна шайка-лейка…

— Ваня, побереги патроны, — осуждающе проговорил молчавший до этого Инюшкин.

Торчков задиристо развернулся к нему:

— Воздержись, Арсюха, с подковырками. Или забыл, что председатель до побега у твоего родного батьки квартировал?..

Арсентий Ефимович ошарашенно глянул на Антона Бирюкова:

— Во попер Кумбрык в атаку! И боеприпасов не жалеет…

— Давайте, товарищи, серьезно поговорим, — предупреждая назревающую перебранку, сказал прокурор.

Сумбурно возникшие воспоминания через несколько минут превратились в мирную беседу, в которой, в основном, участвовали дед Лукьян Хлудневский и Арсентий Инюшкин. Несколько раз неудачно вклинивавшийся в разговор Торчков разочарованно отошел в сторону и с внезапным интересом, словно любопытный ребенок, стал наблюдать за экспертами. Те что-то измеряли среди костей в разрытой ямке, записывали, подсчитывали и фотографировали.

Прокурор, изредка задавая старикам уточняющие вопросы, выяснил, что Афанасий Кириллович Жарков был «главным заводилой» коллективизации и, когда Березовский колхоз организовался, стал первым его председателем. Появился Жарков в Березовке в революционные года вместе с возвращающимися по домам участниками империалистической войны, по «происхождению» был не сибиряк, а откуда-то с Запада: то ли балтийский матрос, то ли большевик, направленный в Сибирь налаживать Советскую власть. Носил всегда старую кожанку, в виде тужурки, с наганом в кармане. В период колчаковщины командовал партизанским отрядом за Потеряевым озером, в окрестностях села Ярского. Был тяжело ранен — лишился правой ноги ниже колена. После ранения приспосабливался ходить на деревянном протезе, однако не получилось. Говорил, мол, осколок в культе остался и при протезной ходьбе боль причиняет, а костыли при натренированных руках — самое то, что надо. Семьи у Жаркова не было, хотя к тридцатым годам возраст его уже за сорокалетие перебрался. Исчез он очень таинственно. Вечером запряг в рессорный ходок выездного жеребца и укатил из Березовки неизвестно куда. После ходили слухи, будто видели беглеца: кто — в Серебровке, кто — в Ярском, а кто-то даже — в Томске. Слухи слухами, но человек как в воду канул. Вместе с Жарковым вроде бы пропала из колхозного сейфа тысяча рублей. Эти деньги, кроме председателя, никто другой взять не мог — ключ к сейфу был только у Жаркова.

— Так, так… — задумчиво проговорил в конце беседы прокурор. — Значит, Жарков металлического протеза не имел?

— Никогда! — почти враз ответили старики.

Прокурор обвел взглядом местность:

— А что за плотина здесь была? И почему она называлась Ерошкиной?

— Это еще до коллективизации березовский богач Илья Хоботишкин вальцовую крупорушку содержал, — ответил дед Лукьян Хлудневский. — Строил же ее Ерофей Нилович Колосков. От Ерофея и пошло название — Ерошкина. Сооружение было деревянное, наподобие водяной мельницы. В старое время речка здесь бежала веселее, чем теперь. За весенний паводок в пруду перед плотиной столько воды накапливалось, что крупорушка до глубокой осени вальцы крутила.

Прокурор обернулся к участковому Кротову:

— Михаил Федорович, ты, кажется, уроженец Серебровки?

— Так точно.

— Ну, а что ж молчишь?..

— Я, товарищ Белоносов, к показаниям Хлудневского и Инюшкина существенного добавить не могу. Слухи о таинственно пропавшем председателе Жаркове действительно бытовали в здешних местах, только по молодости лет я не придавал им значения. Вот крупорушку Хоботишкина помню, когда она уже стала колхозной. На этом месте, где сейчас находимся, был дремучий лес, а на той стороне, — Кротов показал на противоположный берег речки, — располагались прекрасные луга. Лошадей в ночное туда выгоняли. Обычно подростки этим занимались. Пригоним, бывало, лошадок. Стреножим, чтобы далеко не разбредались. И коротаем ночь до рассвета у костра: картошку в мундирах печем да увлекательные сказки рассказываем.

— Дорога из Серебровки на луга через лес проходила?

— Так точно. Через угрюмую чащу ездили. В селе едва сумерки наступали, а здесь уже темень ночная все заволакивала. Жутко. Пришпоришь конягу босыми пятками, прижмешься к холке, чтобы за сучья не зацепиться, и — галопом через лес. Березовские парни подтрунивали над нами, серебровцами, страшные байки про разбойников сочиняли…

К прокурору подошел следователь Лимакин. Замявшись, сказал:

— Захоронение очень старое. Стоит ли, Семен Трофимович, писанину начинать?..

— Коль уж мы сюда приехали, протокол осмотра оформи, как положено. После разберемся, что дальше делать.

— Судебно-медицинскую экспертизу назначать?

— Назначь, на всякий случай. Проверим способности медиков. В постановлении, кроме общих вопросов, касающихся возраста, пола, роста и так далее, укажи на необходимость установить хотя бы ориентировочно время захоронения и причину смерти. — Прокурор посмотрел на Бирюкова. — Так, Антон Игнатьевич?..

— Так не так, перетакивать не будем, — улыбнулся Бирюков.

— Ты ведь, как и Кротов, тоже местного происхождения?

— Да, из Березовки.

— О таинственно пропавшем председателе колхоза ничего не слышал?

— Нет.

Старик Хлудневский робко кашлянул в кулак:

— Вы, Антон Игнатьевич, порасспрашивайте своего деда Матвея. Матвей Васильевич хорошо знал Афанасия Кирилловича Жаркова. Они, можно сказать, друзьями были.

— Дед еще жив? — спросил Бирюкова прокурор.

— Не только жив, но вроде бы и здоров.

— Сколько ж ему лет?

— Как он сам говорит, одной тютельки до сотни не хватает.

— А с памятью у него как?..

— Память у Матвея Василича — золото! — вклинился в разговор Торчков. — Мы с ним постоянно наблюдаем по телевизеру происходящие события и ведем сурьезные разговоры. Тверёзо дед мыслит, демократию в обществе и безудержную гласность одобряет. Дескать, ничего страшного, кроме пользы, в этом существе дела нет…

— Ваня, не лезь в политику, — ухмыльнулся усатый Инюшкин. — Разговор идет о далеком прошлом.

— Помолчи, Арсюха! Ты в политике, как баран в апельсинах, и других дураками считаешь. Прошлое, будет тебе известно, одним узлом связано с настоящим и будущим. Если хочешь, даже товарищ прокурор подтвердит мою мысль.

Прокурор «подтверждать» не стал. Вздохнув, он обратился к Бирюкову:

— В райцентр с нами поедешь или останешься погостить у родителей?

Антон машинально глянул на часы:

— Завтра суббота. В выходные дни дежурством по райотделу я не связан. Пожалуй, останусь.

— Оставайся. Может, что-то интересное от деда узнаешь. В понедельник встретимся, расскажешь.

Глава 3

Невысокая худенькая Полина Владимировна встретила сына так, будто не виделась с ним целую вечность. По-девичьи стройная и моложавая для своих шестидесяти лет, она торопливо засновала по кухне, на радостях не зная, за что ухватиться. Антон, глядя на нее, засмеялся:

— Не суетись, мам, я на полных два дня приехал.

— Так ведь, сынок, работа твоя очень уж беспокойная. Позвонят из района — только тебя и видела. Говорят, у Ерошкиной плотины кого-то убили. Полная машина следователей туда покатила. Наверно, и ты ради этого приехал?..

— Тому «убийству» завтра, может, сто лет будет.

— За что же тогда арестовали Ивана Торчкова и Арсентия Инюшкина?

— Почему арестовали?..

— Кто вас знает, почему. Бронислава Паутова из окна магазина видела, как их почти силком затолкали в милицейскую машину.

Антон расхохотался:

— Вот дает тетя Броня! Ну, выдумщица!.. Просто понятыми стариков пригласили. Юридический порядок такой существует.

— Бросал бы, сынок, свой уголовный розыск да переходил бы в адвокаты. У адвокатов порядки спокойнее. Который год ведь уговариваю — не слушаешь.

— Рано в мои годы о спокойствии думать.

— Тебе и жениться все было рано. Уже в тридцать, слава богу, определился. Как Марина себя чувствует?

— Нормально…

За разговором с матерью Антон рассматривал кухню. Все здесь было по-прежнему: просторный обеденный стол под цветной клеенкой, тяжелые табуретки, вместительный коричневый буфет, на стене — большая застекленная рама с семейными фотографиями, на которых запечатлелась вся династия Бирюковых в разные годы жизни. Вот только в этой раме появилась новая увеличенная фотография бородатого деда Матвея с орденом Красного Знамени и четырьмя Георгиевскими крестами.

— Кто это заснял деда при всех регалиях? — спросил Антон.

Полина Владимировна глянула на фотографию:

— Из районной газеты специально к нему приезжал корреспондент. Два дня расспрашивал. Обещал к Октябрьским праздникам в районке напечатать.

— Зачем дед кресты нацепил? Все царские ордена и знаки отличия отменены декретом Совнаркома еще в декабре семнадцатого года.

— Эта карточка сделана деду на память. Для газеты он снялся с Красным Знаменем. Фотограф хотел и отца при орденах сфотографировать, но тот наотрез отказался.

— Почему?

— Он только с начальством зубастый, а в душе стеснительный как красна девица.

— Что-то деда в доме не слышно…

— Недавно к Торчковым утянулся. Невтерпеж захотелось узнать у Матрены, что там опять ее супруг отмочил.

— Вот неугомонный старик! Не болеет?

— Слава богу, нет; Недели две назад отец ездил в Новосибирск на совещание и раздобыл ему слуховой аппарат. Теперь наш дед помолодел. — Полина Владимировна принялась накрывать на стол. — Перекуси, сынок, пока, а ужинать будем попозднее, когда отец с дедом придут.

— Я подожду, мам.

— Хоть чая с вареньем выпей.

— Чая выпью.

Завечерело. По селу шумно пропылило пригнанное с выпаса стадо, и сразу Березовка ожила. Заблеяли овцы. Загоготали потянувшиеся от Потеряева озера к домам гуси. Послышались женские голоса, прикрикивающие на неспокойных при дойке коров. Ушла доить свою Красулю и Полина Владимировна. Вернулась в кухню с полным подойником.

— Куда вам на троих столько молока?! — удивился Антон.

— Сдаем колхозной ферме.

— Принимают?

— А как же… Одно время я поговаривала, чтобы продать корову. Отец воспротивился, мол, глядя на председателя, и другие колхозники сведут со двора личных коровенок. Придется тогда колхозным молоком деревню обеспечивать.

У дома, скрипнув тормозами, остановился «газик». Лязгнули дверцы. Антон выглянул в окно и в сумерках разглядел возле машины отца и деда Матвея. Отпустив шофера, отец по привычке отряхнул о голенище сапога запыленную кепку и направился во двор. Высоченный дед Матвей, задиристо выставив белую бороду и сердито пристукивая батогом, направился следом, что-то бубня себе под нос. Антон встретил их у порога. По очереди обнял обоих.

— Антошка, ядрено-корень, в гости заявился! — дед Матвей сменил гнев на милость. — Здрав-желаю, милицейский офицер!

— Здравствуй, дед, — улыбнулся Антон. — Все воюешь?

— Как иначе? С Торчковым щас чуть не врукопашную схватился. Вы, что ль, брали Кумбрыка в понятые к Ерошкиной плотине?

— Мы.

— Додумались, мудрецы! Кумбрык за один момент на всю деревню раззвонил, будто там убитого революционера с железной ногой откопали.

— Почему непременно революционера?

— Спроси чудака! Кумбрыку что на язык ни попадет — без устали молотить будет. В прошлом году летающими тарелками всех задурил. Нынче, как о семидесятилетии революции заговорили, в политику ударился. Наслушается по телевизору иностранных слов и сыплет ими как горохом. Я ему грю: «Иван! Не спорь со мной!» А он, звонарь, с апломбом хорохорится. Дескать, между нами происходит не спор, а ведется свободная дискусия, иными словами, плюйаризм мнений…

Антон захохотал:

— И чем этот «плюрализм» закончился?

— Ничем. Игнат аккурат подъехал. Плюнул я на дискусию да сел к нему в машину.

Войдя в азарт, дед Матвей и за ужином долго не мог успокоиться. Притих он лишь после того, как Игнат Матвеевич спросил Антона о Ерошкиной плотине. Антон коротко рассказал. Отец задумался:

— Не знаю таких, кто на железном протезе ходил…

— Торчков упоминал первого председателя колхоза Афанасия Жаркова, — сказал Антон. — Случайно, не помнишь его?

— Когда Жарков пропал, мне было лет двенадцать. Помню, как он размашисто шагал на костылях, а протез… С какой стати?.. — Игнат Матвеевич обратился к деду Матвею: — Отец, Афанасия Жаркова помнишь?

— Дружили мы с ним, — хмуро ответил дед, поправляя за ухом наушник слухового аппарата. — Канул мужик в неизвестность.

— Откуда этот Жарков в Березовке появился? — спросил деда Антон.

— Из города Старо-Быхов.

— Расскажи подробнее.

— Подробность, Антошка, длинной получится… — дед Матвей с хрустом раскусил кусочек рафинада и, причмокивая, стал запивать его чаем из блюдца. — Империалистическую войну я начал службой в сорок четвертом Сибирском стрелковом полку бомбардиром при полковой артиллерии. Военная кампания, прямо сказать, принимала для нас хреновый оборот. Ни толкового командования, ни боеприпасов в достатке не было. Осенью шестнадцатого года, помню, прикатил в полк сам командир дивизии генерал Зарок-Зарековский. Агитировать приунывших солдатиков стал. Дескать, бодритесь, сыны Отечества! Как только разобьем неприятеля, царь сразу даст указание прибавить крестьянам землицы, а рабочим жалование увеличит. А чем разбивать, если на каждую пушку в полку всего по два снаряда приходится? Ну, выслушали мы генеральскую агитацию… А до генерала побывали в наших солдатских рядах большевики. Разъяснили безнадежность войны и призвали повернуть ее в войну гражданскую, стало быть, против монархии. Но все-таки в конце сентября царские генералы кинули нас в бой. Не повезло мне в том бою — по левому бедру жахнула разрывная пуля «Дум-дум». Излечивался в Минске, где находился наш лазарет. Провалялся там до марта семнадцатого года и получил назначение в сто двадцатый Кологривский полк, который квартировал в небольшом городке Старо-Быхов. Тут и свела меня судьба с Афанасием Жарковым…

— У тебя хорошая память, — сказал Антон.

— Газетный фотограф помог мне вспомнить те события. Два дня напропалую со мной толковал, — дед Матвей опять захрустел сахаром.

— И зубы у тебя крепкие. Не болят?

— Чего им болеть? Они ж костяные.

Переглянувшись с отцом, Антон улыбнулся. Дед неторопливо перелил из чашки остатки чая в блюдце и продолжил:

— В апреле семнадцатого — это, значит, уже после того, как Николашка отрекся от царского престола и командовать Россией стало временное правительство, по Кологривскому полку пошли разговоры, будто в Быховской тюрьме сидят в особой камере семеро питерских большевиков, прибывших в Быхов разъяснять населению о создании Совдепов. Советы депутатов на первых порах таким манером назывались. Зашумели солдаты. Как, дескать, так?! Кругом идет болтовня о полной свободе народа, а тех мужиков упекли в кутузку! Двинем, мол, братцы, всем полком к тюрьме да вызволим из неволи питерских ребят. Командир наш, полковник Анучин, сдрейфил, стал уговаривать о недопустимости самовольства, да — где там! К Кологривскому полку примкнул соседний Унжинский полк. Построились мы без команды полкового начальства и при полном оружии двинулись с песнями к тюрьме. Два стрелковых полка — это не баран начхал! Считай, больше восьми тысячи штыков… Весь город собрался — невиданное шествие. А полицейские да жандармы в подворотни попрятались. Проще говоря, тюремные ворота отворились перед нами, как по щучьему велению. Понятно, сам собой митинг возник. Самодельную трибуну разом соорудили. Поднялись на нее освобожденные питерцы и представители полков. Я к тому времени, Антошка, уже фейерверкером стал. В артиллерии так младший унтер-офицер назывался, а в казачьих войсках, к примеру, его звали урядником. Ну, поскольку в добавок к унтерскому званию я имел еще и Георгиевские кресты, то по желанию солдат тоже на трибуне оказался.

— Выходит, ты у нас революционер? — с улыбкой спросил Антон.

— Тогда все были революционерами. Большевики одно молотили, меньшевики — другое, кадеты — третье, эсэры — четвертое. Кого из них слушать — не поймешь. Вот и на том митинге начались разные выступления. Первым наш полковник Анучин заговорил, стал призывать митингующих к исполнению воинского долга. За ним полковой священник с проповедью вылез. Дескать, православные воины, не пощадите христианского живота своего в защите российского отечества от чужеземного ворога. На такие призывы солдаты неодобрительно засвистели. Стали требовать: «Хотим слушать питерцев!» И питерцы выступили коротко: «Долой кровавую империалистическую войну!» В этом они получили полную поддержку солдатских масс. А после митинга я и познакомился с Афанасием Жарковым. Из освобожденных питерцев он был самым рассудительным, толковым. Узнав, что я из Сибири, Афанасий заинтересовался крестьянском трудом, спросил: «Скучаешь по землице-матушке?» — «Неужто нет, — говорю. — Чую, пришло время кончать воинское дело да возвращаться в родные края». — «Правильно! Агитируй солдат, чтобы по домам разъезжались. Чуть позднее я тоже в Сибирь на житье переберусь. Ссылку там отбывал и полюбил этот край». Не знаю, чем я Афанасию приглянулся, но адресок мой для памяти он записал…

— Из Старо-Быхова ты сразу в Березовку поехал? — снова спросил Антон, когда дед Матвей, допивая остывший чай, замолчал.

— Нет, я еще долго колесил по России… — дед поставил блюдце на стол и, заканчивая чаепитие, по привычке обернул чашку кверху дном. — После митинга полковник Анучин спровадил меня с ротой неблагонадежных в Петроград. Там, в октябрьские дни, оказались мы в самом центре революции. Ух, ядрено-корень, горячее время было! Митинги — на каждом шагу.

— Наверное, и Ленина видел?

— Вождь революции в уличных говорильнях не участвовал. Он с друзьями в кабинете план разрабатывал, как получше народ объегорить, чтобы на свою сторону привлечь. А вот красных командиров Блюхера и Фрунзе мне неоднократно видеть довелось. Под командованием Блюхера в восемнадцатом году я в Уральской армии прошел с боями походом по белогвардейским тылам полторы тысячи километров. От Белорецка через Уральский хребет, считай, до самого Кунгура протопал. Здесь соединились мы с третьей армией Восточного фронта. После перебросили нас на Южный фронт. И опять оказался я под командованием начдива Блюхера в пятьдесят первой стрелковой дивизии. В конце двадцатого года участвовал в Перекопско-Ченгарской операции. За штурм Перекопа лично Фрунзе вручил мне орден Красного Знамени. Ох, Антошка, много народной крови было пролито в ту пору на российской земле. Не приведи господи русскому мужику вновь испытать такое.

— Когда же ты воевать закончил?

— В январе двадцать первого года комиссовали меня из Красной армии по ранению. Вот только тогда и возвернулся я в Березовку.

— А Жарков когда здесь появился?

— Точно не помню, но вскоре после революции Афанасий был направлен большевистской партией в Сибирь для создания комитетов бедноты и партийных ячеек. Тут и колчаковщина его застала. Рассказывал мне, как партизанил. Из Омска колчаковцы отступали по двум направлениям. Основные силы двинулись по железной дороге на Восток. Другая часть направилась из Новониколаевска, теперешнего Новосибирска, по почтовому тракту через Березовку на Кузбасс. У поселка Арлюк их настигла Красная Армия и с помощью партизан завязала большой бой. В том бою Афанасия крепко ранило. Граната возле него разорвалась и до колена напрочь ногу отхлестала.

— Что за человек был Жарков?

Дед Матвей костистыми пальцами расправил белую бороду:

— Партизан-большевик.

— Чем он занимался в Березовке до коллективизации?

— Сначала возглавлял Совдеп. После колчаковщины, когда залечил ногу, стал председателем сельисполкома. Под его нажимом в Серебровке создалась коммуна, да ничего путнего из нее не вышло.

— Почему?

— Потому, Антошка, что неправильно сельхозкоммуны были задуманы. Они навроде кооперации создавались бедняками да батраками, которые стягивали в кучу свои маломощные хозяйства. Советская власть предоставляла им постройки, крестьянский инвентарь, скот и тому подобное. Это бы все хорошо. Главная беда заключалась в том, что распределение результатов труда было уравнительное — по едокам. Ну, а количество ртов не в каждой семье совпадает с количеством рабочих рук. К примеру, вступил в Серебровскую коммуну Троша Головизнев. Работник был отменный, да всего один. А кормить надо было: его бабу на сносях, престарелых мать с отцом, тещу с тестем и пятерых мальцов-погодков, старшему из которых десяти годов еще не стукнуло. Вот тебе и — шаньга с маком! Попробуй, прокорми такую ораву… — дед Матвей вздохнул. — Сбивал Афанасий Жарков на коммуну и березовских мужиков. Поехали мы делегацией, аккурат в разгар сенокоса, поглядеть на серебровских коммунаров, как у них работа ладится. Подъезжаем к столовке — здоровенный амбар с окошками под нее выстроили. Смотрим, большие котлы кипят — мясо невпроворот варится. А на лужайке, возле дощатых столов под открытым небом, коммунары от летней духоты млеют. Спрашиваю: «Чего, мужики, в столь горячее время бока отлеживаете? Почему не на покосе?» — «Обедать собрались, — отвечают. — Ждем, когда стряпухи еду состряпают». Плюнул я на такую коллективную работу и прямо заявил Жаркову, что ни шиша из его затеи не получится. Так и вышло. В первый же год серебровские коммунары проелись в доску и стали расползаться по своим единоличным наделам. Уравниловка, Антошка, как в труде, так и в еде — никудышное дело. Вот спроси у Игната, почему его колхоз из года в год хорошие прибыля получает…

Антон повернулся к отцу:

— Правда, пап, почему? Поделись секретом.

Игнат Матвеевич нахмурился:

— Никаких секретов у меня нет.

— Так уж и никаких…

— Ну, если тебе интересно, я не экономлю на спичках и не окружаю себя подхалимами.

— Объясни подробнее.

— Чего объяснять? Возьми хотя бы уборочную страду. Во многих хозяйствах в самый погожий период уборки начисляют механизаторам нищенскую оплату. Скажем, по пять и две десятых копейки за центнер намолоченного зерна. К тому же, некие «мудрецы» из руководства в нашем районе придумали абсурдный порядок: чем урожайность с гектара выше, тем меньше оплата за намолот. Они, видишь ли, считают, что при высокой урожайности бункер комбайна шутя зерном наполняется. Ну, и что на поверку выходит?.. Думаешь, комбайнер жилы станет рвать, чтобы заработать за день на пять и две десятых копейки больше? Чихал он на эти десятые…

— Значит, у тебя в колхозе другая оплата на уборке?

— Мы своим правлением давно решили: не урезать заработки хлеборобов, если они вырастили богатый урожай. Создали полеводческие звенья, закрепили за ними землю и оплату ведем по конечному результату. Словом, наши колхозники получают деньги не за дядин труд, а за свой собственный… — Игнат Матвеевич замолчал. — Что касается подхалимажа, то, на мой взгляд, это одно из самых гадких человеческих качеств. Понимаешь, сын, не встречался мне еще ни один подхалим, который был бы думающим, добросовестным работником. Поэтому и избавляюсь от подхалимов всяческими правдами и неправдами. Я не тщеславен, чтобы окружать себя льстивыми дураками и бездельниками. Мне нужны умные, деловые помощники.

— У таких обычно ершистые характеры.

— В том их и прелесть. Это же хорошо, когда специалист отстаивает свое мнение и не дает дремать начальству. Как говорится, короли не делают великих министров — министры делают великих королей, — Игнат Матвеевич усмехнулся и внезапно сменил тему: — Кажется, сын, отвлеклись мы. Неужели следствие затеваете по Ерошкиной плотине?

— Нет. О каком следствии можно вести речь спустя полвека? Существует ведь срок давности.

— Почему же тогда Афанасий Жарков тебя заинтересовал?

— Чисто из любопытства. Не могу поверить, чтобы бескорыстный порядочный человек скрылся тайком, да еще и колхозные денежки с собой прихватил.

— Да-а-а… Тут что-то явное нет то.

— Вот и хочется узнать: кем был Жарков на самом деле?..

Глава 4

Проснулся Антон поздно. Поднявшись с постели, быстро оделся и распахнул окно. Из заросшего малинником палисадника потянуло утренней свежестью. На безоблачном небе ярко сияло солнце. В селе было безлюдно и тихо. Лишь где-то за поскотиной; как всегда в страдную пору, слышался отдаленный гул работающих комбайнов. В комнату заглянул дед Матвей. Важно расправляя бороду, подтрунивающе сказал:

— Спишь, ядрено-корень, вроде кадрового пожарника.

— Надо ж хоть раз в жизни выспаться! — громко ответил Антон.

— Шибко не кричи, — дед Матвей костистым пальцем постучал по нагрудному карману рубахи, где оттопыривалась прямоугольная коробочка слухового аппарата. — С этой машинкой я теперь, будто по радио, все слышу. Умывайся — чай пить станем.

— Отец с матерью уже позавтракали?

— Давно отчаевничали и делом занялись. Игнат — на полях. Полина — в огороде.

— Значит, вдвоем мы с тобой остались?

— Вдвоем.

Вчерашние мысли о Жаркове по-прежнему не покидали Антона. Он спросил:

— Дед, кроме тебя, кто из березовцев или серебровцев хорошо помнит Жаркова?

— Кто его помнил, все поумирали… — дед Матвей задумался. — Вот, разве, Лукьян Хлудневский из Серебровки может припомнить такое, чего я не знаю.

— Ему можно верить?

— Лукьян серьезный мужик. И очень даже хватким умом в молодости отличался. Грамоту в ликбезе шустрее всех освоил. В тридцать первом году, когда Афанасий пропал, крестьяне хотели меня в председатели сосватать. По малограмотности я самоотвод заявил. Тогда колхозное собрание единодушно за Лукьяна проголосовало, хотя годками он совсем еще пареньком был.

— И долго Хлудневский председательствовал?

— То ли до тридцать седьмого года, то ли до тридцать восьмого, пока НКВД его не припугнуло.

— За что?

— В те годы всех за одно привлекали, за вредительство. Правда, Лукьяна не посадили, но председателем он дальше не стал. Или запретили ему, или сам отказался… А жалко. Много пользы Лукьян мог бы колхозу сделать. После Хлудневского чехарда с председателями началась. И своих выбирали, и из района привозили. Едва не довели колхоз до ручки. Укрепляться мы стали уже после Отечественной, когда Игнат за правленческий руль взялся.

— Значит, Хлудневский… — Антон помолчал. — Кто еще может о Жаркове рассказать?

— Еще порасспрашивай Арсентия Инюшкина. Он, пацаном, часто кучерил у Афанасия. Самому Жаркову на костылях несподручно было жеребца хомутать, а Арсюшка проворно с лошадьми обращался. К тому же, Жарков на квартире у Инюшкиных проживал… — дед Матвей задумался. — Жалко, давно помер в Серебровке Степан Половников, который и в коммуне, и в туповозе, и в колхозе бессменным кузнецом был…

— Что еще за «туповоз»?

— Это, когда коммуна распалась, зажиточные серебровские мужики объединились в товарищество по возделыванию земли.

Антон улыбнулся:

— Дед, товарищества по совместной обработке земли назывались ТОЗами.

— Ты человек грамотный, тебе виднее. Но сибирские крестьяне туповозами их называли, — ничуть не обиделся за поправку дед Матвей. — Так вот, Степан Половников мог бы тебе много рассказать о Жаркове. Афанасий чуть не каждый день к нему в кузню наведывался, которая находилась в Серебровке. Лучшего кузнеца в нашем крае не было. Не только любую деталь Степан умел отковать, но и такие крестьянские машины, как молотилка, веялка или сортировка, собственными руками мастерил. Даже Ерофей Колосков, когда руководил артелью пленных австрийцев при строительстве крупорушки Илье Хоботишкину, брал к себе в помощники Степана Половникова.

— Здесь и австрийцы были?

— В Сибири много разных завоевателей сопли морозили. А кузнеца Половникова я еще к тому вспомнил, что, как говорили, Степан последним из местных жителей видал Жаркова. Домой к нему, в Серебровку, Афанасий заезжал. Вечером от него уехал и — с концом.

— Следственные органы разыскивали Жаркова?

— Искали! Предполагалось, кулаки Афанасия убили, но никаких зацепок не нашлось. Главная загвоздка заключалась в том, что вместе с Афанасием пропали жеребец и рессорный ходок. Как в воду канули. Опять же, если подумать, у Жаркова среди местного кулачества вроде и врагов не было. Коллективизация у нас тихо прошла. Считай, одного Илью Хоботишкина раскулачили и то по его собственной дурости.

— Что-то раньше я о нем ничего не слышал…

— А эту гниду давно все забыли. До революции Илья держал в Березовке винопольную лавку. Потом, после империалистической войны, завел крупорушку. На ней и умом помешался. В тридцатом году, когда крупорушка стала колхозной, хотел спалить строение. Мужики не дали разгуляться пожару, а чтобы Илья еще какую пакость колхозу не причинил, отправили его со всеми домочадцами в Нарым. Так что, в тридцать первом, когда Жарков пропал, Хоботишкина в Березовке уже не было и отомстить Афанасию он не мог… — дед Матвей в который раз задумался. — Ты, Антошка, поговори с нашей завклубом Лариской. Она историю Березовки давно собирает. И даже старую фотокарточку Жаркова где-то раздобыла.

Антон посмотрел на часы. Упоминание о фотокарточке заинтересовало его. Сразу после завтрака, не откладывая в долгий ящик, он решил переговорить с «завклубом Лариской».

Просторный сельский Дом культуры возвышался в Березовке рядом с типовым сельмагом. Когда-то здесь стоял невзрачный бревенчатый домик с поблекшей от времени вывеской «КЛУБ». Заведовала новым СДК Лариса — общительная симпатичная девушка, которая, как выяснилось, была родной внучкой Лукьяна Хлудневского и даже фамилию дедову носила. Три года назад она закончила Новосибирское культпросветучилище и вернулась в родное село. Лариса наперечет знала своих земляков, так что Антону и представляться ей не пришлось. Разговор состоялся в кабинете заведующей, основательно заставленном всевозможной радиоаппаратурой и причудливо изогнутыми трубами духового оркестра. Окинув взглядом столь богатое хозяйство, Бирюков с улыбкой сказал:

— По-моему, у вас на каждую душу населения приходится по три музыкальных инструмента.

— Что вы, Антон Игнатьевич! — Лариса тоже улыбнулась. — Наши самодеятельные кружки славятся на весь район. Свой ВИА имеем, джаз. А недавно Арсентий Ефимович Инюшкин организовал кружок гармонистов. Знаете, как он отлично играет на гармони?..

— Знаю. Без Арсентия Ефимовича раньше ни одна свадьба в Березовке не обходилась.

Постепенно разговор перешел к прошлому села. Лариса еще больше оживилась и увлеченно стала рассказывать, как она с первого года после училища организовала школьников на поиски интересных фактов из прошлого, чтобы впоследствии создать в фойе Дома культуры портретную галерею передовых людей колхоза со дня его основания. Рассказывая, девушка отодвинула на край стола «Боевой листок», который сосредоточенно раскрашивала перед приходом Антона. Затем открыла тумбочку, достала из нее четыре толстых тетради и пачку пожелтевших старых фотографий. Разложив их на столе, сказала:

— Видите, сколько материалов мы успели собрать. В этих тетрадках записаны рассказы местных старожилов о прошлом.

Бирюков с интересом стал перебирать фотографии. На одной из них был сфотографирован лихой матрос с улыбчивым волевым лицом. Антон почти интуитивно узнал Жаркова. На обратной стороне фотоснимка выцветшими коричневатыми чернилами было написано: «Ефиму Инюшкину на память от Афанасия». Ниже стояла разборчивая подпись «Жарков» и дата «3 декабря 1930 г.».

Вероятно, заметив, как сосредоточилось лицо Бирюкова, Лариса живо пояснила:

— Это первый председатель нашего колхоза. Фотография дореволюционная. Сохранилась она в семье Инюшкиных. Надпись сделана Жарковым отцу Арсентия Ефимовича.

— Что еще о Жаркове у вас есть? — спросил Антон.

— Почти ничего, — огорченно ответила Лариса. — У него загадочная судьба. Я специально ездила в областной партийный архив. Там в документах за тридцать первый год сохранилась коротенькая справка… — Лариса порылась в одной из тетрадей и протянула Антону небольшой листок: — Вот, посмотрите.

Бирюков внимательно стал читать:

«Жарков Афанасий Кириллович родился в 1886 году. Из семьи такелажника Петроградского судостроительного завода. Член ВКП(б) с 1905 г. Участник Революции 1905—07 гг. С 1908 по 1912 г. служил трюмным машинистом на миноносцах военной эскадры Балтийского флота. С 1912 г. на подпольной партийной работе. 1916—18 гг. в Старо-Быхове. В декабре 1918 г. прибыл в Сибирское бюро ЦК РКП(б) для усиления руководства подпольной партработой. В период колчаковщины — участник партизанского движения. Организатор коллективизации сельского хозяйства в Новосибирском округе. Осенью 1931 г. убит кулаками (предположение). Достоверных сведений о смерти нет».

— Можно переписать эту справку? — спросил Ларису Бирюков.

— Пожалуйста, — быстро ответила она и тут же попросила: — Помогите нам выяснить окончательную судьбу Жаркова.

— Очень уж много времени прошло с той поры, — уклончиво сказал Антон.

— Естественно! Но, согласитесь, разве можно вычеркнуть из истории колхоза человека, который сделал самое основное — создал колхоз?.. — запальчиво заговорила Лариса. — Я спрашивала в партархиве: нельзя ли реабилитировать Жаркова? Мне ответили, что на основании имеющихся там документов невозможно установить обстоятельства его исчезновения из Березовки, а поэтому… В общем, Антон Игнатьевич, я на сто процентов уверена, что человек с такой биографией, как у Жаркова, не мог совершить преступление против Советской власти…

— Чем же подтвердить вашу уверенность?

— Не знаю.

Бирюков взглядом показал на лежащие на столе тетради:

— В них есть рассказ вашего деда?

— Нет. Дед Лукьян категорически отказался рассказывать под запись. Взял у меня чистую тетрадку и сказал, что сам напишет, только вот все никак не может выкроить времени.

— А что другие старики говорят о Жаркове?

— Хорошее. Один лишь Торчков доказывает, что первый председатель был врагом народа.

— На чем Иван Васильевич строит свои доказательства?

— Ни на чем. У него какое-то болезненное стремление обо всем, что скажет Арсентий Ефимович Инюшкин, говорить наоборот. Дело до смешного доходит. В позапрошлом году на общем колхозном собрании стали обсуждать вопрос о создании кролиководческой фермы. Инюшкин с места бросил реплику, мол, для колхоза кролиководство будет невыгодным. Торчков тут же подскочил на ноги: «Я целиком и полностью не согласный с предыдущим оратором Арсюхой Инюшкиным! Приведу конкретный пример: в одиннадцатой пятилетке я для потехи завел трех кролов. Продержал их одно лето. И что, думаете?.. Больше месяца был обеспечен натуральным мясом, меховую шапку, как у нашего председателя Игната Матвеевича, себе справил да еще супружнице Матрене на домашние шлепанцы шкурок осталось!» Колхозники от смеха за животы схватились. Ферму создали. Первый год она прибыли не дала. Стали думать: развивать кролиководство дальше или прекращать? На этот раз Инюшкин высказался «за кроликов». И опять Торчков вскочил: «Я не согласный с предыдущим оратором! Никакого толку от кролов в общественном хозяйстве не будет! Вот конкретный пример: в одиннадцатой пятилетке я пробовал держать этих тунеядцев, дак они не только все деревянные клетки погрызли, но и меня самого вместе с Матреной чуть не сожрали»…

Лариса настолько артистично передала интонации Торчкова, что Антон будто наяву представил выступление «Кумбрыка» и расхохотался. Девушка улыбнулась:

— Записывая Торчкова, я сделала ошибку: прочитала Ивану Васильевичу запись Инюшкина. Он, конечно, сразу и заговорил шиворот-навыворот.

Бирюков попросил тетрадь с торчковской записью и неторопливо стал ее читать. Почерк у Ларисы был крупный, разборчивый. Судя по записи, она умела тонко подмечать речевые особенности говорящего. Рассказ Торчкова занимал больше половины тетради. Содержание было краснобайским, однако в том месте, где речь зашла о Жаркове, Антон сосредоточился. Иван Васильевич говорил:

«Я не согласен с Арсентием Инюшкиным в положительной оценке первого нашего председателя колхоза. Лично я не видал партизанской деятельности Жаркова против Колчака, а ногу свою Жарков вполне мог потерять от красноармейской гранаты. Вот, недавно по телевизору шла передача об одном проходимце, который тоже был без ноги и прикидывался инвалидом Отечественной войны, за что получал хорошую пенсию. На деле оказалось, что инвалид он липовый и военного пороха никогда в жизни не нюхал. За последние годы, надо откровенно признать, мы потеряли революционную бдительность и поднимаем на щит славы совсем не тех, кого следует. Кроме Жаркова, из конкретных врагов народа могу назвать теперь уже мертвых жителей Серебровки Екашева Осипа и Половникова Степана. В период коллективизации Екашев числился крепким середняком. На самом деле Осип был до невозможности жадным кулаком-кровососом. Имел трех породистых коров, гнедого коня стоимостью на меньше двухсот рублей по деньгам того времени, два новеньких плуга «Красный пахарь» да еще двухлемешный плуг, который нужен был ему в хозяйстве, как собаке пятая нога. Несмотря на такое богатство, раскулачивание обошло Екашева. Половников Степан до революции содержал в Серебровке кузницу. Остался он хозяином кузницы и в колхозное время. Вопрос: почему? Потому, что Жарков не давал в обиду врагов народа, поскольку сам таковым являлся. Теперь, возможно, об этом никто не помнит, но лично у меня врубилось в памяти, как следователи, разыскивая в 1931 году пропавшего без вести Жаркова, обнаружили у Половникова Степана неизвестно кому принадлежащие костыли. Спрашивается, зачем понадобились кузнецу инвалидские ходули, если он, как здоровый мерин, имел все четыре ноги?»…

Слово «четыре» было зачеркнуто ровной полосой, а над ним написано: «две». Представив увлекшегося Торчкова, Антон улыбнулся и продолжил чтение:

«Тут и дураку понятно, что костыли те заготовила впрок вражеская шайка-лейка, чтобы Жарков мог ускакать на них из Березовки на недосягаемое для Советского правосудия расстояние. Это он и сделал, обойдясь другими костылями. За обнаруженные костыли Половникова арестовали. Потом его почему-то выпустили на волю. Степан, не будь дураком, воспользовался свободой и, чтобы не отвечать за вредительство, вскорости умер. Теперь в Серебровке живет его сын Федор — подозрительный во всех отношениях, Федя мой ровесник, но, как дремучий старик, молится богу и ни разу в жизни не женился. В его доме божественных икон больше, чем в православной церкви. Еще у него есть старозаветная библия, которую Федя штудирует каждый день. Если Федора Половникова потрясти, то можно узнать кое-что интересное и о его родителе. Лично сам я вышел из бедняцкой семьи. С первого года жизни, т. е. 1917, примкнул к Советской власти, верно служил ей до выхода на заслуженную пенсию и до сей поры являюсь беспартийным большевиком».

Дальше в тетради повествовалось о руководстве Торчковым Березовской пожарной дружиной в довоенную пору, о его службе в героическом Кубанском кавалерийском полку на разных фронтах Отечественной войны и о многолетней доблестной работе конюхом в послевоенное время. Мельком прочитав послужной список неунывающего земляка, Бирюков вернул тетрадь Ларисе и задумался.

Антон давно знал серебровского старика Федора Степановича Половникова, перенявшего от отца кузнечное дело и проработавшего больше полвека в колхозной кузнице. Всегда угрюмый, с поседевшими рыжими волосами, торчащими из-под старинного картуза, Половников, несмотря на семидесятилетний возраст, физически был довольно крепок и действительно, как рассказывал Торчков, до фанатизма религиозен. Антону доводилась бывать в его доме, где одна стена и впрямь была увешана иконами и образками, словно церковный иконостас. Оторвавшись от размышлений, Бирюков спросил Ларису:

— Вы не беседовали с Половниковым?

— Пробовала, но Федор Степанович сказал, что ничего не помнит о коллективизации и Жаркова не знает.

— Не помнит?.. — Антон вновь задумался. — В тридцать первом году Федору было лет четырнадцать. В таком возрасте память цепкая.

— Дед Лукьян предполагает, будто Половников по религиозным соображениям не хочет вспоминать о коллективизации. Говорит, мать у Федора Степановича очень религиозной была и сыну веру свою внушила.

— Кстати, Лариса, а ваш дед не упоминал о костылях, обнаруженных у Половникова?

— Когда я сказала об этом деду, он усмехнулся: «Торчков нагородит тебе семь бочек арестантов, только уши развешивай».

— А Инюшкина не спрашивали?

— Арсентий Ефимович тоже уклончиво ответил: «Кумбрык всегда слышит звон, да не знает, где он».

Бирюков взял со стола фотографию Жаркова. В отличие от других фотоснимков, собранных Ларисой, жарковский снимок сохранился хорошо. Сделан он был профессиональным старым мастером, что называется, на высоком уровне. Объектив запечатлел буквально каждую морщинку в уголках весело прищуренных глаз, каждый волосок аккуратно подстриженных коротких усов, какие обычно носили российские моряки и солдаты в предреволюционные годы. Антон долго всматривался в фотоснимок, пытаясь по внешним признакам определить скрытые пороки запечатленного на снимке человека, но волевое, лицо Жаркова было настолько безупречным, что, казалось, будто именно с него современные художники рисуют матросов на праздничных плакатах и открытках.

— Я возьму на время эту фотографию, — сказал Бирюков. — Как только наш фотограф ее переснимет, сразу верну.

— Пожалуйста, берите, — ответила Лариса и умоляюще попросила: — Антон Игнатьевич, если узнаете что-то новое о Жаркове, сообщите мне.

— Непременно сообщу.

Глава 5

У колхозной конторы возле трехтонного самосвала с голубой кабиной участковый инспектор Кротов, сурово помахивая пальцем, делал внушение вихрастому парню в коричневой куртке на «молниях» и в джинсах. Бирюков еще издали узнал разбитного шофера Серебровской бригады Сергея Тропынина, прозванного за неуемную энергию и суетливость «Торопуней».

— Лихачит, понимаете ли, — смерив строгим взглядом парня, сказал подошедшему Бирюкову Кротов. — Сегодня утром раздавил гусака, принадлежащего Федору Степановичу Половникову.

Антон, поздоровавшись с участковым, протянул руку Тропынину:

— Ты что же, Сергей, неприятности землякам причиняешь?

— Бывает… — Тропынин смущенно потупился. — План надо делать, а тут порасплодили кур да гусей — по деревне не проехать.

— Другие нормально ездят. Ты же всегда гонишь, сломя голову, — с прежней строгостью проговорил участковый.

— Да расквитаюсь я с Половниковым. Скажу матери, чтобы своего гусака ему отнесла. А за куриц, Михаил Федорыч, хоть ругай — хоть нет, отвечать не буду! Разве это порядок, когда едешь по селу, как по птицефабрике? Уши закладывает от кудахтанья…

— Куры к тебе приноровились. В один конец села въезжаешь — в другом они уже по дворам, как от коршуна, разбегаются, — Кротов сурово кашлянул. — Смотри, Сергей, долихачишься! А теперь не трать время, кати к комбайнам.

Тропынин словно того и ждал. Ковбойским прыжком он вскочил в открытую дверку кабины самосвала. Взревев мотором, самосвал тотчас круто развернулся и, подняв пыльное облако, мгновенно скрылся за деревней.

— Неисправимый… — глядя на оседающий шлейф пыли, покачал головой участковый. — Придется для профилактики талон предупреждений лихачу продырявить.

— Что нового в Серебровке? — спросил Бирюков.

Кротов пожал плечами:

— Можно сказать, новостей — нуль. Старики, будто встревоженные пчелы.

— Ну и что говорят?

— Переливают из пустого в порожнее. Если бы не железный протез, сходятся на том, что Жарков… Однако с протезом — полная загадка.

— Как бы нам ее разгадать, а!..

— Не представляю. Прокурор все-таки надумал возбудить уголовное дело?

— Нет, меня просто по-человечески заинтересовала судьба Жаркова. Вы отца Федора Степановича Половникова помните?

Кротов за козырек натянул поглубже фуражку:

— Знавал я дядьку Степана. Богатырского сложения был мужчина, но умер внезапно.

— Причина?..

— В ту пору все скоропостижные смерти объясняли так: «Чемер хватил». С точки зрения современной медицины, полагаю, инфаркт свел Степана Половникова в могилу.

Антон помолчал:

— Как бы, Михаил Федорович, мне с дедом Лукьяном Хлудневским повидаться?

— Утром Лукьян находился дома, — участковый взглядом показал на стоявший у крыльца колхозной конторы желтый служебный мотоцикл. — Если надо, разом домчимся до Серебровки…

Бирюков хотел было, не откладывая, принять предложение Кротова, но, увидев вышедших из сельмага Инюшкина и Торчкова, помедлил с ответом. Старики, отчаянно споря, направились к ним. Не дойдя шага три, Торчков бодро вскинул к помятому козырьку серой кепчонки сложенную лодочкой ладонь и на одном дыхании выпалил:

— Здравия желаю, товарищи офицеры милиции!

— Здравствуйте, уважаемые пенсионеры, — стараясь не рассмеяться, сказал Антон. — О чем спор ведете?

Торчков чуть замялся:

— Проблемный вопрос, Игнатьич, не дает мне покоя. Арсюха ответить на него не в состоянии. Может, ты скажешь: как в Америке положение с банями?

— С какими?

— Ну это… с обыкновенными, в каких мы по субботам моемся.

Бирюков все-таки не сдержал улыбки:

— Думаю, Иван Васильевич, в банном вопросе у американцев проблемы нет.

— Ну, а парятся они, как русские мужики — до изжоги, или только для отвода глаз, чтобы очередь отвести? И опять же: березовых веников у них, наверно, кот наплакал…

Участковый подозрительно глянул на Торчкова:

— Ты, Иван, случайно, не отоварился у Паутовой черносливным компотом?

— Перекрестись, блюститель закона! У меня теперь это… Как говорят по телеку, трезвость — норма жизни.

— А чего каверзные вопросы задаешь?

— Какие хочу, такие и задаю. Застольное время давно кончилось, а ты по старым меркам живешь, не можешь привыкнуть к гласности.

Участковый усмехнулся:

— Наверно, хотел сказать «застойное» время?

— Кротов, я никогда не двуличничаю, как другие. Что хотел, то и сказал. В чем в чем, но в застольных делах мы на месте не стояли, а неуклонно росли вверх. Советую тебе телек почаще смотреть. Там теперь все доступно объясняют, — мигом вывернулся Торчков и брезгливо сплюнул в сторону. — А насчет причисленного тобою к алкоголю компота скажу прямо: сто лет видал я тот прокисший компот! Мне вчерась Матрена привезла из райцентра десять бутыльков психоколы.

— Чего, Вань?.. — быстро вклинился в разговор Арсентий Ефимович Инюшкин.

— Чего? Чего?.. — передразнил Торчков. — Не прикидывайся валенком! Вроде не знаешь американскую газировку в бутылочках…

Инюшкин утробно хохотнул:

— Во когда я смикитил, почему ты Америкой заинтересовался. Значит, с наших яблочных напитков перешел на американские. Та газировка, Ваня, пепси-колой называется.

— Чо, шибко грамотным стал?

— Читать умею.

— Иди ты, Арсюха, со своими подковырками в пим дырявый!

— А ты, Ваня, шел бы со своими вопросами в баню…

Торчков с неподдельным изумлением глянул на Инюшкина, покрутил указательным пальцем у виска и повернулся к Бирюкову:

— Ненормальный. Чо с него возьмешь?..

— Не горячитесь. Проблемные вопросы надо решать спокойно, — стараясь примирить стариков, сказал Антон, однако Торчкова уже занесло:

— Игнатьич! Лично с тобой могу беседовать хоть до третьих петухов, а зубоскал Арсюха не заслуживает моего внимания ни на минуту. Я категорически осуждаю его недостойное поведение! — И, шаркая стоптанными сапогами, засеменил вдоль деревни к своему дому.

Инюшкин затрясся от внутреннего смеха. Зная неуемную натуру Арсентия Ефимовича насчет всевозможных розыгрышей, Антон улыбнулся:

— Зря обидели веселого человека.

Арсентий Ефимович, сдерживая смех, закрутил лысой головой:

— Нет, Антон Игнатьевич, Кумбрык не обидчивый, он заполошный. Сегодня же вечером придет ко мне с новой проблемой, например: «Почему при передаче телемоста американцы разговаривают с нашими людьми на своем языке, а смеются по-русски? Откуда они русский смех знают?» Ей-богу, мы с ним уже не один вечер потратили на решение подобных проблем. С Ваней не заскучаешь…

Бирюков пригласил Инюшкина в кабинет участкового, чтобы переговорить с ним, как советовал дед Матвей, о Жаркове. Едва Антон заикнулся о первом председателе колхоза, лицо Арсентия Ефимовича посерьезнело, а гусарские усы будто ощетинились.

— Плохого про Афанасия Кирилыча ни слова не скажу, — сухо буркнул он. — Если хочешь услышать плохое, Кумбрыка спроси. Мне Лариска Хлудневская показывала Ванины мемуары. Чуть не полную тетрадку ерунды намолотил.

— С чего это Иван Васильевич так разошелся?

— У Вани сейчас очередной закидон. Увлекся критикой культа и «застольного» периода. Чуть что — сразу ораторствует. «Теперь не те времена, чтобы геройские звезды разбрасывать да на щит славы поднимать! Теперь надо правду-матку в глаза резать!» Вот и режет ахинею. Знаешь, как в той пословице: заставь дурака богу молиться, он и лоб расшибет… — Инюшкин нахмуренно помолчал. — Мне думается, Торчков решил отыграться на Жаркове за то, что Афанасий Кирилыч ему в мальчишестве уши до красноты надрал.

— За какую провинность?

— Пацанами мы коньки к валенкам сыромятными ремнями привязывали. Ваня однажды и сообразил для этих ремешков супони из двух колхозных хомутов выдернуть, а Жарков подловил его, проказника.

— Значит, у вас о Жаркове хорошее мнение?

— Даже отличное! — не колеблясь заявил Инюшкин. — Я лучше Вани знаю Афанасия Кирилыча. Жарков квартировал у нас. Домик хоть и тесноватый у моего отца был, но комнатку для председателя выкроили. Да он в ней почти и не находился. То на культстане с колхозниками заночует, то в конторе до утра засидится. Вздремнет часок, и ни свет ни заря опять в поле покатил. Меня часто за кучера брал. Повозил я его и по полям, и до райцентра. Бывало приедем из района, Афанасий Кирилыч чуть не всю сельскую детвору хоть карамелькой да одарит. После закрытия частной торговли кооперация не сразу на селе развернулась, так что и карамельки радостью были, — Инюшкин повернулся к участковому. — Так ведь, Миша?..

Кротов утвердительно кивнул.

— Много мы с дядей Афоней, так я называл Жаркова, поездили… — грустно продолжил Инюшкин. — Проще говоря, Антон Игнатьевич, с Афанасием Кирылычем я, не задумываясь, пошел бы в разведку…

— Не помните, как он последний раз уехал? — спросил Бирюков.

Лицо Инюшкина еще больше помрачнело:

— Помню. Запряг я Жаркову Аплодисмента — выездной жеребец у нас так назывался. Вороной масти, с белыми «чулками» на передних ногах. При коллективизации этого жеребца у Хоботишкиных забрали. Ну, значит, уже крепко завечерело. Афанасий Кирилыч довез меня от конюшни до дома и наказал идти спать. А сам вроде бы в Серебровку покатил.

— По какому делу?

— У него разных дел хватало.

— Что-нибудь конкретное из последнего разговора с ним не запомнили?

— Давно это было… — Инюшкин хмуро задумался. — Нет, Игнатьич, конкретного вспомнить не могу. Врать же, как Ваня Торчков, не стану.

— Что за общественные деньги вместе с Жарковым исчезли? — снова задал вопрос Антон.

— Об это тоже ничего не могу сказать. Память у меня в те годы была молодая. Она хотя и надежная, да не всегда главное запоминает. Вот, будто сейчас вижу, как дядя Афоня каждый раз покупал в райцентре макароны с мясом. Были тогда такие консервы, очень я их любил. Вернемся, бывало, домой и на соревнование друг с дружкой по полной банке за ужином уплетем. Еще нравилось мне собирать нарядные коробки из-под папирос. Обычно дядя Афоня курил дешевые папироски «Мак». Гвоздиками он их называл. В праздники же покупал «Сафо». Папиросы искурит, а коробку где попало не бросит, обязательно мне отдаст… — Арсентий Ефимович задумчиво погладил усы. — Еще помню, как однажды Жарков разрешил выстрелить из именного нагана. Воткнули в огороде черенком в землю лопату, отошли на пятьдесят шагов и я, к своему удивлению, прособачил в ней дырку. Отец, увидав дырявую лопату, хотел задать мне основательную лупцовку, но дядя Афоня не позволил. «Это меня, Ефим, — говорят, — надо розгами пороть. Думал, Арсюшка промахнется на таком расстоянии, а он, шельмец, в самую десятку влепил».

— У Жаркова был именной наган?

— Да, с надписью на рукоятке: «А. К. Жаркову — от Сибревкома. 1920 г.»

— Арсентий, — вдруг обратился к Инюшкину Кротов, — ведь Жарков и ликбез в Березовке организовывал. Помнишь, как в двадцать восьмом он ходил по дворам и чуть не силой заставлял учиться и малых, и старых?..

— Нето не помню! — живо подхватил Инюшкин. — Мы с тобой, Миша, тогда босоногими пацанми были, а другим-то ученикам бороды мешали каракули выводить. А писали на чем?.. Бумаги не было, так Афанасий Кирилыч раздобыл в Новосибирске два мешка водочных наклеек. На обороте тех лоскутков, размером с ладошку, и упражнялись рисовать буквы.

— Карандашей на всех учеников не хватало, — опять заговорил Кротов. — Каждый карандашик — помнишь, Арсентий? — на четверых разрезали. Закручивали отрезочки в свернутые из газетных клочков трубки, чтобы ловчее в пальцах держать, и до полного основания грифеля исписывали…

Разговор между Инюшкиным и Кротовым сам собою выстроился по принципу «А помнишь?». Антон Бирюков, не перебивая, слушал ветеранов и узнавал такие факты, которые ему, родившемуся после Отечественной войны, даже и в голову никогда не могли бы прийти. Он с детства знал родную Березовку почти такой, какая она есть теперь. Знал односельчан, которые хотя и старятся с годами, но вроде бы остаются все теми же. История родного села для него была неразрывна с историей страны: Октябрьская революция, Гражданская война, коллективизация, напряженные пятилетки, война Отечественная и… мирная послевоенная жизнь, без голода и лишений. Все это, начиная со школьных лет, укладывалось в его сознании полагающейся по учебной программе информацией, без особых эмоциональных оттенков. Казалось, основные события происходили где-то в далеких местах, расписанных в художественных книгах и показанных в кинофильмах. И все это вроде бы было не с настоящими людьми, а с актерами, изображающими тех или иных лиц. Сейчас же рядом с Антоном сидели реальные земляки и говорили о реальных событиях, прошедших вот здесь, на березовской земле. И эти земляки воочию знали загадочного Жаркова, судя по всему, немало сделавшего хорошего для березовцев и по неизвестной причине почти исчезнувшего из их памяти.

Когда воспоминания ветеранов поугасли, Бирюков обратился к Инюшкину:

— Арсентий Ефимович, почему Торчков в своих «мемуарах» утверждает, будто Жарков не давал в обиду «врагов народа»?

— Кого именно?

— Например, Осипа Екашева из Серебровки.

— Да какой он враг?! — удивился Инюшкин. — Осип Екашев был трудяга до седьмого пота. Батраков никогда не держал, все хозяйство на собственной горбушке волочил. Ну, а если долго не хотел в колхоз вступать, так это дело было полюбовное. Жарков за коллективизацию, конечно, агитировал — линия партии такая была, — однако под наганом никого в колхоз не загонял. На первых порах у нас много единоличников насчитывалось. Постепенно, к тридцать первому году, все они поняли, что упорный Сталин от своей задумки ни на шаг не отступит, и влились в колхозное общество.

— А кузнец Половников когда вступил в колхоз?

— Степан с первого дня не отказывал в ремонте колхозной техники. Половников хлебопашеством не занимался. Кузница его кормила. Правда, коровенку держал да еще сивая монголка у него была, чтобы дровишек либо сенца на зиму подвезти. При коллективизации эту лошадь за кузницей закрепили для вспомогательных работ.

— После исчезновения Жаркова кузнеца не арестовывали?

— Тогда многих на допросы вызывали, но насчет ареста… не знаю, — Инюшкин глянул на Кротова. — Может, Федорыч, ты что-нибудь помнишь? Половниковы от вашего дома наискосок жили…

Кротов пожал плечами:

— Похороны Степана помню — жена его очень сильно над гробом голосила. А об аресте Половникова мне неизвестно.

— И еще, Арсентий Ефимович: о каких костылях, обнаруженных у Половникова, Торчков упоминает? — снова спросил Антон.

Инюшкин усмехнулся:

— Кумбрык, как всегда, перепутал кислое с пресным. Степану Половникову на империалистической осколком снаряда ступню раздробило, и вернулся Степан с войны на костылях. Нога с годами поджила. Стал кузнец, прихрамывая, ходить, как говорится, на своих двоих. А костыли раньше делали крепкие, из дуба. Половников за ненадобностью отдал их Жаркову. Дядя Афоня, помню, шутил, что дохромает на царских костылях до коммунизма. Стой… — Арсентий Ефимович словно запнулся на полуслове. — Знаешь, Игнатьич, смутно мерещится, вроде бы Жарков, расставаясь со мной в тот вечер, не то пошутил, не то всерьез сказал: «Ну, Арсюшка, завтра, пожалуй, я без твоей помощи Аплодисмента запрягу»…

— К чему это было сказано?

— Не могу сообразить. Или дядя Афоня в одиночку куда-то ехать хотел, или иное что подразумевал… — Инюшкин вновь задумался. — Вот, Игнатьич, еще подробность вспомнилась: Афанасий Кирилыч никогда не расставался с колхозной печатью. Она всегда у него в нутряном кармане кожаной тужурки хранилась, в железной баночке из-под вазелина. Как понадобится заверить какой-нибудь документ, Жарков вытащит печатку, хукнет несколько раз на нее и — шлеп по бумаге!

— Какие отношения у Жаркова с народом были?

— Народ за Афанасия Кирилыча горой стоял.

— Обожди, Ефимыч, обожди, — вдруг заторопился Кротов. — А помнишь, как после пожара на крупорушке Жарков чуть не пришиб костылем Илью Хоботишкина?..

— Такого поганца, как Хоботишкин, мало было пришибить, — Арсентий Ефимович сердито шевельнул усами. — Его по тем строгим временам за учиненный поджог могли запросто расстрелять. Однако Афанасий Кирилыч, когда перекипел, заступился за поджигателя и отправил Илью с его выводком живехоньким в Нарым.

— Не затаил ли Хоботишкин на Жаркова зло за раскулачивание? — спросил Антон.

Инюшкин развел руками:

— Кто знает… Вообще-то Илья — мужик нехороший был, хитрый. Вечно прибеднялся. В допотопном армячишке ходил, а такой двухэтажный домина в Березовке имел, какого ни у кого не было. Мог, конечно, он затаить камень за пазухой. Только, Игнатьич, если подумать, из Нарыма до Березовки никакой камень не долетит.

— Обожди, Ефимыч, обожди! — опять вмешался Кротов. — А помнишь, как осенью тридцать второго года у той же Ерошкиной плотины вытащили из воды мертвеца и мужики толковали, будто на нем был армяк Ильи Хоботишкина?..

— Так это ж только догадки насчет армяка были.

— В тридцать втором, говорите, мертвеца вытащили? — заинтересованно уточнил Антон.

— Так точно. Ровно через год, как Жарков пропал, — ответил Кротов.

— С исчезновением Жаркова это никак не вяжется?

— Разговоров таких вроде бы не велось.

— Вы тот труп видели?

— Нет. Нас, мальчуганов, близко к нему не подпустили.

— Следствие было?

— Приезжал кто-то из райцентра, да, по-моему, ни с чем уехал. Утопленника быстро зарыли на Березовском кладбище.

Не новичок в уголовном розыске, Антон Бирюков знал, как неистощима выдумщица-жизнь на самые невероятные случайности. Но было ему известно и то, что кажущаяся на первый взгляд случайность нередко является закономерностью, а из отдельных разрозненных фактов в конце концов выстраивается логическая картина происшествия.

Беседуя с Инюшкиным и Кротовым, Антон сосредоточенно пытался увязать случайно разрытое мелиораторами старое захоронение с загадочным утопленником у той же, Ерошкиной, плотины. Однако от скудности информации все попытки Антона пока оставались бесплодными.

В середине дня Бирюков и Кротов, неторопливо проехав на милицейском мотоцикле по Серебровке, остановились у дома деда Лукьяна Хлудневского.

Глава 6

Хлудневский, по-старчески сгорбясь, небольшим топориком тесал во дворе жерди. Увидев вошедших к нему в ограду Кротова и Бирюкова, он ничем не проявил удивления, словно давно поджидал их. Прикрякнув, старик легонько воткнул топорик в неошкуренную березовую чурку, устало потер поясницу и со смущенной улыбкой ответил на приветствие:

— Здравствуйте, здравствуйте…

— Хозяйство поправляешь? — спросил старика Кротов.

— Давно прицеливаюсь у сеновала крышу перекрыть, да все руки не доходят.

— Куда только пенсионеры свободное время убивают? — улыбнулся участковый.

— Бог знает, откуда разные дела берутся. С самого утра кружишься по двору и постоянно заделье находится, — дед Лукьян, заложив за спину руку, опять потер поясницу. — По службе ко мне заглянули либо просто так проведать пришли?

— Хотим о прошлом побеседовать. Выкроишь для разговора часик — другой?..

Хлудневский лукаво прищурился:

— Смотря какой разговор пойдет. Если интересный, можно и до вечера проговорить. — И сразу предложил: — Пройдемте в избу. Что-то крестец сегодня у меня постреливает. Вероятно, вот-вот дождик занудит.

— Бабки Агафьи нет дома?

— К Феде Половникову Агата ушла, допоздна будет у него библию слушать, — с ироничной усмешкой ответил дед Лукьян.

Следом за стариком Кротов и Бирюков вошли в светлую горницу, обставленную современной мебелью. О старине напоминала лишь темная икона в переднем углу, рядом с которой на красочном плакате улыбался Юрий Гагарин. Весь угол под иконой занимал цветной телевизор с большим экраном.

Участковый, бросив короткий взгляд на икону, обратился к Хлудневскому:

— Божеский лик не мешает телевидение глядеть?

Дед Лукьян опять иронично усмехнулся:

— Нет, Михаил Федорович, икона телевизионных помех не создает.

— И первого космонавта планеты уважаете?

— Внучка со школьных лет влюблена в него. Да и нам с Агатой Юра нравится, симпатичный паренек.

— Угу… — Кротов замялся, будто не зная, о чем дальше вести разговор. — Значит, бабка Агафья так и не порывает дружбу с Федей Половниковым? Только двое их осталось в Серебровке, богомольных…

— В ее возрасте поздно менять привычки. — Хлудневский сдвинул на край стола свежий лист районной газеты «Знамя» и жестом показал на стулья. — Садитесь, дорогие гости. В ногах, как говорится, правды нет.

Все трое сели. После разговора о том да о сем, Антон Бирюков попросил Хлудневского рассказать о первом председателе колхоза Жаркове. Дед Лукьян опустил глаза:

— Мое мнение об Афанасии Кирилловиче безупречное. Не за что Афанасия Кирилловича упрекать. Очень высоких нравственных качеств был человек и, в отличие от некоторых, скороспелых по тому времени, партийцев, обладал широким замыслом. С умственными способностями Жаркова надо бы не колхозом руководить, а в партийных верхах на большой должности находиться.

— Что этому мешало?

— Не берусь точно сказать.

— Скажите предположительно…

— Предполагаю, что среди районных и краевых начальников были недовольные Афанасием Кирилловичем. Не все их распоряжения Жарков выполнял беспрекословно. Иной раз вообще наотрез отказывался выполнять.

— Почему?

— Не согласен с ними был, имел свое мнение.

— Пример можете привести?

Дед Лукьян усмехнулся в бороду:

— Пример вот с той же религией, которую Михаил Федорович Кротов осуждает. Поступило из крайкома указание: закрыть в Березовке церковь. Прочитал Жарков это распоряжение и за голову схватился: «О чем они там, в крайкоме, думают?! Что можем на данном этапе вместо религии предложить народу?.. Молодежь, понятно, завлекем избами-читальнями, охватим клубной работой и комсомольским образованием. А со стариками да старухами как быть?.. Они ж насквозь пропитаны религиозным опиумом! Неужели крайкомовцы не знают указание товарища Ленина по религиозному вопросу? Ведь Владимир Ильич всего лишь отлучил церковь от государства. Свободу же вероисповедания оставил!» Проще говоря, Антон Игнатьевич, не позволил Жарков закрыть в Березовке церковь и выпроводил представителя крайкома — самоуверенного молодого товарища в пенсне. И ведь прав оказался впоследствии. За Потеряевым озером, в Ярском, партийцы скинули в своем селе церковные колокола, священника на все четыре стороны выставили. Быстро управились. И что получилось?.. С великим трудом прошла там коллективизация. Уперлись богомольные — ни тпру, ни ну. Глядя на них, прочие крестьяне тоже заколебались: ни вашим, ни нашим. А в Березовке, можно сказать, под колокольный звон колхоз вырос. Ясное дело, не само по себе все гладко сложилось. Жаркову пришлось не одну беседу провести с попом-батюшкой, чтобы он не вздумал мутить верующих против колхоза. Поп сообразительным оказался, уразумел, что к чему, и зауважал Жаркова. Даже, помню, молебен во здравие новой жизни закатил. Вот тебе и пример… — Хлудневский помолчал. — Таким же решительным образом боролся Афанасий Кириллович и с другими руководящими перегибами.

— Много этих, перегибов, было?

— Да, как же им было не быть, если непроторенной дорогой впотьмах шли. Тут и преданный большевик мог заблудиться, словно в дремучем лесу. Вдобавок, руководящие приспособленцы с толку сбивали: на словах угодничали перед высшим начальством, а втихомолку гнули свою линию. Короче говоря, и перегибов и загибов всяких хватало.

— Вероятно, и у Жаркова были ошибки, — сказал Антон.

— Как не быть… — Хлудневский вздохнул. — С коммуной он подзапутался. А вот при коллективизации угодил в точку. В других селах при создании колхоза крепкого маху дали, сделав основной упор на бедняков да батраков. Собрали с миру по нитке и чуть в лужу не сели. Государство, конечно, в кредите колхозам не отказывало, да ведь, как говорится, и дойную корову нельзя доить до бесконечности. Вдобавок, правление таких колхозов состояло тоже из одних бедняков и батраков. Откуда им, горемычным, взять опыт руководства большим хозяйством? К тому же, чего греха таить, немало среди бедняцкого люду было таких, кто предпочитал увильнуть от работы. Лодыри и теперь не перевелись. Возьми того же Ваню Торчкова. Конюхом был хорошим, а как на пенсию вышел, палец о палец не хочет ударить. Позапрошлой весной Матрена его слегла на месяц в больницу. Оставшись без контроля, Ваня с утра до вечера от телевизора не отходил и даже картошку в огороде «позабыл» посадить…

Бирюков с Кротовым засмеялись. Хлудневский чуть усмехнулся и продолжил:

— Так вот, значит, в отличие от тех бедняцких объединений, Жарков в первую очередь вовлек в колхоз крестьянина-середняка. Кто такой был «середняк»?.. Трудолюбивый мужик, смекалистый. У него и хозяйство было крепенькое, и от любой работы он не отлынивал. По этой причине колхозные дела у нас сразу пошли по твердым рельсам. Успеху помогла и небольшая хитрость Афанасия Кирилловича. Первые колхозы создавались по деревням. Деревня — колхоз, деревня — колхоз. А Жарков к Березовке присватал Серебровку. Уговорил наших середняков объединиться в одно хозяйство с правами отдельной бригады. Почему? Березовская земля хорошо пшеницу рождала, а на нашей земельке рожь да овес ежегодно отменными удавались. Когда сгуртовались эти две деревни, у серебровцев круглый год на столе пшеничный хлеб, а березовцам насчет фуража заботушки не стало… — дед Лукьян помолчал. — После войны пришла волна укрупнения колхозов. Сколько малых деревень с лица земли исчезло! Не миновать бы и Серебровке исчезновения. Однако она не только сохранилась, но и количество дворов в ней стало больше. А каждый двор — это, самое малое, корова, телка или бычок, боров или свинка, не считая, овец, кур да гусей. Это индивидуальный вклад крестьянина в Продовольственную программу для прокормки горожан. Вот, Антон Игнатьевич, и оцени теперь размах мышления Жаркова. Афанасий Кириллович уже тогда предвидел укрупнение и, благодаря его светлой голове, наши деревни живут-поживают да добро наживают…

— Сразу после Жаркова вы председателем стали? — спросил Бирюков.

Хлудневский отвернулся к окну, как будто увидел там что-то интересное.

— Председательствовал шесть с половиной лет. В тридцать седьмом отпредседательствовал, — с неохотой ответил он.

— Почему?

Дед Лукьян встретился с Бирюковым взглядом:

— Время очень сложное было. Шутливо говоря, обзовешь сгоряча блудливую колхозную корову гулящей женщиной — тут же настрочат в НКВД, дескать, гражданин такой-то занимается антисоветской пропагандой. На меня Осип Екашев телегу накатил. Мол, председатель Хлудневский подрывает экономику передового колхоза «Знамя Сталина».

— Так назывался тогда колхоз?

— Ну. Сталинское имя в те годы было самым почетным. Но дело, понятно, не в названии. Работали мы, не жалея сил, севообороты соблюдали — земельку берегли, чтобы она не истощалась. Поэтому показатели у нас были славные. В тридцать втором году, не примите за хвастовство, в первый год моего председательства колхозники получили на каждый заработанный трудодень по три килограмма зерном и по пятьдесят копеек деньгами. Для того времени это рекорд был. В последующие годы тоже неплохо зарабатывали.

— В чем же «подрыв экономики» заключался?

— Осенью тридцать седьмого создал я женскую бригаду по первичной обработке зерна на ручных веялках. Работа нелегкая — с крепких мужиков и то за день по семь потов сходило. А бабоньки так сноровисто взялись веялки крутить, что на протяжении недели ежедневно по две нормы провеивали. Когда управились, решили мы на правлении за счет колхоза подарить ударницам по красной косынке и разделить между ними центнер охвостьев, для собственных кур. Осип Екашев был отменным тружеником, но жадность его превосходила деловые качества. Опасаясь, что награждение ударниц стукнет по карману при подведении итогов, он и надумал всыпать мне, как главному инициатору премирования, по первое число. На мое счастье, уполномоченным НКВД в нашем районе был Николай Дмитриевич Тропынин…

— Это не родственник Сергея Тропынина? — вспомнив серебровского шофера-лихача, спросил Антон.

— Родной дядя, старший брат Сергеева отца.

— Не знаете, он жив теперь?

— Возрастом Тропынин не намного старше меня, так что, если житейские передряги не скрутили его в бараний рог, вполне может здравствовать. Хороший человек, многих земляков от ложных обвинений спас… — Хлудневский задумался. — И меня Николай Дмитриевич после разбирательства отправил с миром домой. Но председательствовать в колхозе после этого я уже не стал.

— Не разрешили?

— Запрета не было. Сам отказался.

— Обиделись?

— Нет, какая здесь может быть обида… Страх меня одолел после екашевской кляузы. А трусу на руководящей должности делать нечего. Разве можно руководить колхозом, если каждого своего шага боишься?.. Думаешь, почему во многих нынешних хозяйствах дела плоховаты? Потому, что председатели их без указания сверху чихнуть опасаются. Не хотят брать на себя даже малую толику ответственности.

— Как впоследствии ваши отношения с Екашевым сложились?

— Никак. У Осипа глаза были обмороженные. Здоровался со мной, будто невинный младенец. Я же делал вид, вроде не знаю об его доносе. В соседях ведь жили… — дед Лукьян показал на окно, за которым чернел покосившийся старый дом с прогнившей крышей и пустыми проемами окон. — Вон екашевский крестовик догнивает. Наследники Осипа давно Серебровку покинули.

Бирюков недолго помолчал:

— А какие колхозные деньги пропали вместе с Жарковым?

— Ничего с Афанасием Кирилловичем не пропало, кроме жеребца с упряжью, колхозной печати да ключей от сейфа.

— Что за сейф был?

Хлудневский растерялся. Тонкие старческие пальцы его мелко задрожали, а на лице мелькнуло выражение, словно он неожиданно для себя высказал такое, чего совсем не следовало говорить. Наступила затяжная пауза. Поспешность в подобных случаях была ни к чему. Кротов, видимо, тоже заметил растерянность деда Лукьяна. Он тихонько кашлянул и отвернулся к окну. Наконец Хлудневский тяжело вздохнул:

— Вот, Антон Игнатьевич, и уложил ты меня на лопатки. Коль уж проговорился, придется выкладывать правду до конца. Признаться, еще вчера возникло желание рассказать это товарищу прокурору, да в присутствии Ивана Торчкова не стал говорить из осторожности. Торчков ведь мигом все с ног на голову перевернет и пущ Брониславы Паутовой сплетню по селу распустит… — дед Лукьян, схватившись за поясницу, медленно поднялся со стула и вдруг предложил: — Пройдемте в сенцы, покажу вам бывший колхозный сейф.

Бирюков и Кротов вышли за стариком в светлые сени, заставленные немудреной крестьянской утварью. В одном из углов, у небольшого оконца, стоял средней величины сундук, выкрашенный потрескавшейся от времени красной эмалью и окованный потускневшими латунными полосками. Крышка сундука была расписана затейливым разноцветным орнаментом с полуовальной белой надписью «Мастер Г. С. Сапогов».

— Вот тот сейф, — указывая на сундук, сказал Хлудневский. — Изготовил его по просьбе Жаркова в тридцатом году Григорий Семенович Сапогов, живший в селе Ярском. Мастер был — золотые руки. Замок у сундука внутренний и… двойное дно, с секретом.

— Как он у вас оказался? — спросил Антон.

— Году в шестидесятом, когда построили новую колхозную контору, Игнат Матвеевич привез из райцентра настоящий, металлический, сейф. А этот сундук за ненадобностью отдал мне. Агата в нем пряжу хранила. И до сего дня стоял бы он у нас в избе, если бы не внучка Лариса, приехавшая к нам на житье после училища. Не понравилась Ларисе наша старинная мебель. Уговаривала, уговаривала и уговорила купить новый гарнитур, Сама в райцентр съездила с Толиком Инюшкиным и привезла полный грузовик новья. При современных полированных шкафах да серванте сундучок этот оказался, как не у шубы рукав. Перетащили мы его в сенцы. Стал я в угол сундук пристраивать — дно вывалилось. От старости доски рассохлись. Гляжу, вместе с досками газетный сверток, выпал. Развернул — понять не могу. Первоначально подумалось — облигации. Когда разглядел, мать родная!.. Это ж деньги, которые считались пропавшими с Афанасием Кирилловичем. Не поверите, оторопь меня взяла. Ни внучке, ни бабке Агате не стал рассказывать. Зачем лишние слухи по селу распространять? Жаркова этим уже не оправдаешь, а легкомысленные языки станут на селе лишь бестолку перемалывать его косточки, неведомо где упокоившиеся…

— Выходит, о том, что сундук с секретом, кроме мастера да Жаркова, никто не знал? — снова спросил Антон.

— В том и дело. Если б знали, сразу эти деньжата обнаружили. Сундук мы открыли — кузнец Половников быстро ключ к нему изготовил. Все документы в сундуке перебрали — ни одна бумажка не потерялась. А деньги, собранные с народа, как испарились. Вот лишь когда секрет выявился…

Хлудневский с трудом нагнулся и поднял крышку сундука. Подозвав поближе Бирюкова, он нажал на середину одной из днищевых досок. Половинка доски, словно на пружине, тотчас откинулась кверху. Дед Лукьян запустил в образовавшееся отверстие руку и вытащил из тайника газетный сверток. Протягивая его Антону, сказал:

— Вот они, общественные денежки. При них ведомость имеется с указанием, кто сколько внес. Сто восемьдесят один рубль до рублика сохранились…

Все трое вернулись в горницу. Опять сели у стола. Бирюков осторожно развернул на столе ветхий листок газеты с необычным для наших дней названием «Штурм пятилетки».

— Это районка на первых порах у нас так называлась, — пояснил Хлудневский. — Немного таких газеток вышло. Потом она стала называться «Социалистическая стройка», а теперь «Знаменем» зовется.

Бирюков и Кротов с интересом стали рассматривать бумажные деньги в мелких купюрах, обращавшиеся во второй половине двадцатых и начале тридцатых годов. Они были потертыми от обращения, но сохранились довольно хорошо.

— Для чего эти деньги собрали? — спросил Хлудневского Антон.

— Планировали общественную кассу взаимной выручки создать, — ответил старик.

— Много ли на такую сумму можно было купить?

— Давай прикинем… — дед Лукьян указательным пальцем правой руки загнул на левой руке мизинец. — Хорошая корова симментальской породы тогда стоила сорок пять рублей, лошадь — сто пятьдесят, добрый конь — двести, баран всего три рубля. Сельхозинвентарь оценивался в зависимости от сложности. Сенокосилка, например, стоила двести пятьдесят, веялка — семьдесят, сортировка — около тридцати, а однолемешный плуг «Красный пахарь» — двадцать пять рубликов. Так что, Антон Игнатьевич, по курсу тридцать первого года деньги эти были хоть и не ахти какими, но и не такими уж малыми.

Бирюков собрал разложенные по столу купюры и посмотрел на участкового:

— Что, Михаил Федорович, думаешь по этому поводу?

Кротов вздохнул:

— Полагаю, побег Жаркова из Березовки с целью хищения общественных денег исключается.

— Никуда Афанасий Кириллович не убегал! Нет, не убегал, — загорячился Хлудневский. — Убили его. Голову даю на отсечение, убили!

— Кто это мог сделать? — спросил Антон.

— Знать бы, кто… — поникшим голосом ответил дед Лукьян. — К тридцать первому году открытые враги Советской власти в наших краях затаились. А затаившийся враг, Антон Игнатьевич, страшнее открытого. Хотя и мирно прошла у нас коллективизация, да не каждый с радостью в колхоз вступал. Ломалось ведь веками сложившееся отношение к частной собственности, землю ведь по существу у крестьянина отнимали. Думаешь, просто так, бывало, то жнейка в самое горячее время забарахлит, то упряжь в конюховке подпортится, а то и крупорушка на Ерошкиной плотине заполыхает…

— Кстати, крупорушку действительно Илья Хоботишкин поджег?

— Конечно! Я собственными руками схватил этого писклявого скопца на месте преступления с поллитровкой керосина.

— А через год, говорят, какого-то утопленника у плотины подняли?

— Было такое, — сухо согласился Хлудневский. — Но дело не в утопленнике…

— Лично вы видели его?— не дал старику увильнуть в сторону Бирюков.

— Видел, но там уже ничего нельзя было определить. По малому росту да армячку предполагали мужики, будто похож на Илью Хоботишкина.

— А какие-нибудь предположения были, как этот человек оказался в воде?

— Чего предполагать, если к его ногам была привязана ремнем негодная вальцовая шестерня от крупорушки.

— Каким ремнем?

Хлудневский потупился. Затем, как и в прошлый раз, когда разговор шел о сейфе, тяжело вздохнул:

— Ремень тот был с моряцкой пряжкой и, кроме Жаркова, ни у кого из наших селян таких ремней не имелось. Возможно, Антон Игнатьевич, подумаешь, что это дело рук Афанасия Кирилловича. Но я уверен, не мог Жарков поднять руку на слабого человека.

— Даже и на врага?..

— С врагами Афанасий Кириллович крутой был… — дед Лукьян, морщась, стал тыльной стороной ладони растирать поясницу. — Однако, по моему убеждению, втихомолку он и с врагом не стал бы счеты сводить.

Бирюков вновь посмотрел на Кротова:

— Вот еще одна загадка — ремень Жаркова на ногах утопленника…

Кротов развел руками — дескать, что поделаешь.

— Эту загадку я больше полвека разгадать не могу, — опять заговорил Хлудневский. — Но еще загадочней для меня — смерть кузнеца Степана Половникова. Каким-то образом связана она с исчезновением Жаркова. Вот послушай, Антон Игнатьевич, основные факты и поразмышляй над ними. Первое… В последний свой вечер Жарков зачем-то приезжал к кузнецу, а когда следственные работники стали искать Афанасия Кирилловича, у Половниковых среди поленницы дров нашли порубленные костыли…

— Порубленные? — заинтересовался Бирюков.

— В том и дело… Степана увезли в райцентр, вроде бы арестовали, однако быстро выпустили. Мужик он был неразговорчивый — ковал молча в кузнице да ковал. Если бы ему помогал молотобоец из посторонних, тогда, возможно, Степан о чем-нибудь и проговорился. Но Половников держал у себя в подручных своего сына Федю, у которого сейчас моя Агата библию слушает. Надо сказать, в кузнечном деле равных Степану не было… Прошло, таким образом, много месяцев. Я уже говорил, в тридцать втором году мы собрали богатый урожай и колхозники обеспечились зерном сверх необходимых потребностей. Зимой того года, после ледостава, собрался Половников на кузнечной лошадке монгольской породы в Томск, чтобы продать несколько мешков зерна. Тут, напрямую, по хорошей санной дороге световой день езды. Отправился Степан в поездку с сыном Федей и уже среди ночи другого дня вернулся в Серебровку, не продав ни мешка. Вот вторая загадка… Почему так быстро они вернулись? Почему не стали продавать зерно и привезли его назад?.. Сразу выскажу третью загадку. Спиртного Степан Половников не употреблял, а когда приехал из Томска, вроде бы кто-то из соседей видел, как Федя вытаскивал его из саней будто смертельно пьяного. А утром он уже богу душу отдал… И тут заключается последняя, четвертая, загадка. Сразу после смерти тело покойника обязательно обмывают. Зовут для этой цели, в зависимости от пола усопшего, либо соседских женщин, либо мужчин. Для обмывания Степана Половникова никого не позвали. Почему?..

— Вероятно, сами управились, — сказал Бирюков.

Хлудневский отрицательно повел головой:

— Нет. По христианскому обычаю близким родственникам мыть покойника не дозволяется. Меланья — Степанова супруга была женщина очень религиозная. Она такого отступничества от принятого обряда ни за какие коврижки не позволила бы. Почему же положили Степана в гроб без обмывания?..

Бирюков, раздумывая, помолчал:

— Да, дед Лукьян, назагадывали вы загадок…

— Сам, Антон Игнатьевич, много лет над ними маюсь. Потому и побежал вчера к Ерошкиной плотине, когда услышал, что там чьи-то косточки разрыли…

Хлудневский хотел еще что-то добавить, но через открытую дверь в сенях послышались шаркающие шаги и в горницу заглянула бабка Агафья — остроносая старушка, повязанная черным платком.

— Чего так рано? — удивленно спросил дед Лукьян бабку, когда та приветливо поздоровалась с Бирюковым и Кротовым.

— Федя сёдни не в настроении. Принялся читать Новый Завет, да запинается на каждом слове, — ответила старушка.

Закончив разговор с Хлудневским, Антон Бирюков вместе с Кротовым направился к Федору Степановичу Половникову. Солнце уже клонилось на закат, когда они вошли через калитку в просторную половниковскую усадьбу. На двери дома висел большой амбарный замок. Кротов, обойдя сеновал, заглянул в огород и, не увидев там хозяина, высказал предположение, что Половников отлучился до магазина и вот-вот вернется домой. Решил подождать.

Рядом с усадьбой Половникова стоял кирпичный жилой дом. Таких домов в Серебровке насчитывалось больше десятка. Строил их колхоз для молодоженов и для приезжих горожан, надумавших работать в сельском хозяйстве. Во дворе, густо заросшем высокими лопухами, разбитная полнотелая молодка в пестреньком безрукавном халатике сжигала на костре большие картонные коробки, разбросанные по двору в самых разных местах. Вокруг костра суетились черноголовые мальчишки, один другого меньше. Пробираясь через лопухи за очередным ящиком, женщина беззаботно напевала:

На дальней станции сойду — трава по пояс.

Войду в траву, как в море, босиком…

Участковый показал взглядом на женщину:

— Шура Сластникова, по прозвищу «Веселая вдова». Дояркой работает.

— Откуда у нее столько ящиков? — спросил Антон.

— Из магазина. До Указа по преодолению пьянства Шура выпивкой увлекалась, за детьми доглядеть некогда было. Купит в магазине полную коробку вермишели, выставит ее утром своим «козлятам» — они до вечера этот полуфабрикат, как лакомое угощенье, до дна схрумкают.

— Это все ее дети?

— А чьи же. «Семеро козлят» Шура их называет. Приехала в Серебровку из города с мужем и четырьмя мальчуганами. Муж в первый год, упав с лошади, разбился насмерть. Похоронила его и с приезжими строителями-шабашниками еще троих прижила. Любопытно: одни мальчишки рождаются… — Кротов подошел к изгороди и окликнул женщину: — Шура!..

— Чего, Федорыч?.. — оглянувшись, с удивлением ответила Сластникова.

— Ты почему сегодня не на ферме?

— Детский садик на профилактику закрыли. Чтобы не растерять «козлят», уже третий день работаю заместителем бригадира по половой части.

— Что?..

— Пол в бригадной конторе мою!

— Тьфу, твою-занозу!.. — осуждающе сплюнул участковый. — И зачем при своем легкомыслии такой приплод завела?

— Назло капиталистам! Начнут вот американцы СОЮ сыпать, кто тебя, старого, защитит? А у меня, погляди… — Сластникова белозубо улыбнулась. — Вон сколько ракетчиков подрастает!

— Что-то ты веселая сегодня. Случаем, не выпила?..

Шура опять блеснула улыбкой:

— Не, сливового компота наелась.

Кротов погрозил пальцем:

— Смотри, доулыбаешься.

— Не боись, участковый, не загуляю. После Указа я сама себе односторонний мораторий объявила.

— Не болтай, что попало!

— Ты чо, Федорыч, совсем шуток не понимаешь?

— Я все понимаю… — многозначительно сказал Кротов и сразу спросил: — Где твой сосед, Федор Степанович?

Сластникова полной рукой махнула в сторону Ерошкиной плотины:

— В тот конец села недавно завихорил.

— Не говорил, куда пошел?

— Не-е-е, мы с ним в контрах.

— Почему?

— Разного вероисповедания. Федор Степанович с утра до ночи богу молится, а я вспоминаю божью мать только тогда, когда бригадир на меня лайку спускает.

Шура с треском разорвала очередную коробку на четыре части, к восторгу мальчишек бросила куски картона в огонь и опять беззаботно запела:

На дальней станции сойду — трава по пояс…

Глава 7

Прождав Половникова около часа, но так и не дождавшись, Бирюков и Кротов вышли из ограды половниковского дома на сельскую улицу. Вечерело. Сентябрьское солнце уже скрылось за горизонтом, подсвечивая снизу багровыми подпалинами кучевые облака. Участковый предложил доехать из Серебровки до Березовки на мотоцикле, однако Антон отказался. Хотелось побыть одному, спокойно обдумать в дороге полученную за день информацию.

Когда он подошел к Ерошкиной плотине, вечерние сумерки заметно потемнели. Пойма речушки едва дымилась сереньким туманчиком. От нее тянуло луговой сыростью. Перед бывшей плотиной вдоль русла речки отсвечивали похожие на лужицы небольшие озерца, образовавшиеся на местах глубоких речных омутов.

Постояв в задумчивости, Бирюков присел на сухую валежину и, занятый своими мыслями, стал рассеянно глядеть на ближнее озерцо, наполовину прикрытое тенью вершины расположенной неподалеку ветлы. Мысли были невеселые. Большей частью вертелись они вокруг странного поведения Федора Степановича Половникова, который, по словам бабки Агафьи Хлудневской, оказался сегодня не в настроении и запинался на каждом слове в Библии. Куда он ушел из дому, глядя на ночь?..

Внезапно почти над самой головой Антона пронесся частый посвист утиных крыльев, и на озерную лужицу, заложив крутой вираж, плюхнулся шустрый чирок. Почти тотчас из-под ветлы вырвался язык пламени и раскатисто бабахнул ружейный выстрел. Подброшенный всплеском от заряда дроби, чирок беспомощно затрепыхался по воде. Из-за куста вышел пригнувшийся охотник. Длинной хворостиной он стал подгребать к себе подстреленную утку. Бирюков, поднявшись с валежины, громко сказал:

— С удачей, земляк!..

Охотник, видимо, от неожиданности резко выпрямился. Приглядевшись к Бирюкову, неуверенно проговорил:

— Антон Игнатьевич…

— Сергей?.. — узнав по голосу шофера Тропынина, на всякий случай уточнил Бирюков.

— Ну! Лихо я чирушку в хвост долбанул?

— Лихо.

— Здесь иногда и кряквы садятся… — Тропынин, нагнувшись, поднял с воды чирка и подошел к Бирюкову. — А вы как здесь ночью оказались?

— Из Серебровки домой иду. Федора Степановича Половникова сегодня вечером не видел?

— От самой серебровской поскотины вместе с ним досюда шли. Я к привычному своему скрадку свернул, а Федор-батькович вроде в Березовку подался.

— Зачем?

— Кто его, молчуна, знает. Сегодня он хоть малость, но поговорил со мной.

— О чем?

— Про моего дядю Колю спрашивал.

— Николая Дмитриевича?..

— Ну, который в НКВД когда-то работал.

— Он жив?

— Не знаю. Между нами давно родственные связи оборвались. Может, и умер. Как маманя рассказывала, ему теперь уже за семьдесят с лишним перевалило.

— И последнего адреса его не знаешь?

— Нет. Между делом от родственников как-то слышал, что перед Отечественной войной его из нашего района в Томск перевели, а потом он вроде бы в Москве учился.

— Почему Половников заинтересовался Николаем Дмитриевичем?

— Молчуна с ходу не поймешь. Мямлил что-то такое, мол, здоров ли дядя Коля и где теперь проживает?..

— Испортил я тебе сегодняшнюю охоту?

— Нет, норму выполнил. Я больше одной утки за вечер не стреляю. Солить их, что ли?

— Ружье как?

— Зарегистрировано по закону.

— Я — не о том. Бьет хорошо?

— Мировецки! С семидесяти метров чирка навылет вторым номером дроби прошивает. Шестнадцатый калибр. Двуствольная штучная тулка выпуска тридцатого года. У деда Лукьяна Хлудневского за сотню купил. Теперь таких ружей уже не выпускают. Серийную штамповку шуруют.

— В райцентр часто ездишь?

— Каждый день по десятку груженых рейсов с зерном на элеватор гоняю.

— Завтра меня попутно не захватишь?

— Какой разговор! Куда и во сколько за вами заехать?

— В шесть часов вечера буду у Кротова.

— Лады!..

После разговора с Тропыниным поведение Федора Степановича Половникова стало для Антона Бирюкова еще более загадочным. Почему этот богомольный «молчун» вдруг заговорил о старом чекисте?.. Какая новая загадка в этом скрывается?..

Размашистым шагом Антон меньше, чем за полчаса дошел от Ерошкиной плотины до светящейся окнами домов Березовки. Ночную тишину нарушало лишь отдаленное потрескивание электросварочного аппарата у механической мастерской. Через неширокий проулок Бирюков вошел в село напротив дома Инюшкиных и разминулся со встретившимся сутулым стариком, чем-то похожим на Половникова. Остановившись, Антон несколько секунд поглядел вслед удалявшейся фигуре и негромко окликнул:

— Федор Степанович…

Старик не обернулся и вроде бы зашагал быстрее, словно хотел поскорее скрыться в темноте. Догонять его, по крайней мере, было смешно. Решив, что обознался, Бирюков посмотрел на освещенную яркой лампочкой застекленную веранду Инюшкиных. Там, будто на экране, сидел усатый Арсентий Ефимович и решал какую-то «проблему» с разгоряченным Торчковым. Антону вдруг захотелось просто так, без всякой цели, посидеть со стариками, которые наверняка отмочат что-нибудь смешное. Миновав калитку, он взошел на высокое резное крыльцо. Предварительно постучав, открыл дверь веранды и спросил:

— Можно войти?

— Милости просим! — шевельнув гусарскими усами, разулыбался Арсентий Ефимович. — Гости на гости — хозяину радости.

— Что-то сурьезное, Игнатьич? — сразу насторожился Торчков.

— Нет, ничего, — ответил Антон. — Просто заглянул на огонек.

— Вот молодец! С тобой-то мы быстро разберем наш вопрос. Представляешь, Федя Половников только что тут присутствовал. Битый час промолчал, как сыч, и воспарился не солоно хлебавши. Щас об заклад бьемся с Арсюхой: зачем Федя из Серебровки до Березовки сапоги топтал?..

— И ни к какому выводу не пришли? — усевшись на предложенную Арсентием Ефимовичем табуретку, спросил Антон.

— Выводов получилось два. Я убеждаю Арсюху, что богомольный Федя молчаливым гипнозом обращал нас в православную веру. Арсюха же доказывает, будто Половников в моем присутствии испужался заводить разговор об очень сурьезном для него деле. На чьей стороне твое мнение в нашем споре?

Бирюков улыбнулся:

— На вашем месте, я спросил бы самого Федора Степановича.

— Этот конкретный вопрос Арсюха ему и задавал. Федя в ответ — ни бэ, ни мэ. Надвинул на рыжий кум-пол картуз и — поминай как звали. Чудак ненормальный, а?.. Чего, спрашивается, по темноте семь верст киселя хлебал?..

— Правда, Антон Игнатьич, — сумрачно поддержал Торчкова Инюшкин. — Чую, тяжко у Феди на душе. Ты поговорил бы с ним…

— Встретил я его, когда к вам шел. Окликал, Федор Степанович не отозвался, — сказал Бирюков.

— Разве подозрительный богомолец отзовется начальнику уголовного розыска! — воспрял Торчков.

— Ваня, побереги патроны, — с укором проговорил Арсентий Ефимович.

— Чо ты, Арсюха, постоянно чужой боеприпас жалеешь?! — заершился было Торчков, однако быстро сник.

Разговор складывался невеселый. Видимо, странное поведение Половникова выбило стариков из привычной колеи. Недолго посидев с ними, Бирюков поднялся. Торчков тоже натянул на всклокоченную голову свою серую кепку. Выйдя от Инюшкиных на темную улицу, они какое-то время шли молча. Но неуемная натура Торчкова не переносила длительного молчания. Минуты через две Иван Васильевич заговорил:

— Аккурат перед твоим приходом, Игнатьич, мы с Арсюхой выясняли еще один сомнительный вопрос. Почему Федя Половников без памяти ударился в религию? Арсюха доказывает, будто Федю с малолетства воспитала в своем духе богомольная мамаша. Я же хочу тебе сказать другое. Арсюха, по сравнению со мной, пацан. Я знаю Федю на четыре года раньше и вполне сурьезно могу доказать, что в малолетнем возрасте Федька чрезмерно религиозным не был. Молиться он стал после похорон своего отца, Степана. С чего бы такое наваждение на него вдруг свалилось, а?..

— Я не бабка-угадка, — ответил Антон. — Сами вы что по этому поводу думаете?

— Тут можно по-разному думать. И дураку понятно, мамаша, конечно, повлияла на Федино поведение, но весь секрет не в этом. Подозрительно мне: не чокнулся ли Федя от смерти отца?..

— Почему?

— Потому, что ходил вроде слушок, будто Степан не своей смертью помер.

— А какой?..

— Объясню. В тридцать втором году зимой, когда Федя с отцом возили на продажу в Томск зерно, у нас в округе сильно буйствовали волки. Стаями по полям и лесам бродили. Понятно, чтобы отбиться от волков при их нападении, наши деревенские мужики, отправляясь в путь, брали с собой оружие. Иными словами, без ружьев далеко от села не ездили. При таких сурьезных обстоятельствах Степан Половников перед поездкой в Томск непременно положил в сани ружьишко. Допускаешь такую мысль?

— Допускаю.

— Вот тут и собака зарыта! Отбиваясь от волков, не пальнул ли Федя по нечаянности в отца?.. Арсюха с моим выводом не согласен. У него одна песня — чуть чего, сразу: «Побереги патроны». А вот ты, Игнатьич, как считаешь?..

— В жизни много случайностей бывает, — уклончиво ответил Антон, чтобы не ввязываться в бесплодный разговор, и протянул Торчкову руку. — До свидания, Иван Васильевич, я уже у дома.

— Будь здоров, — с явным огорчением попрощался Торчков.

Когда Антон вошел в родительский дом, стол на кухне был накрыт к ужину, и вся семья находилась в сборе.

— Где, сынок, целый день пропадал? — встревоженно спросила Полина Владимировна.

— В Серебровке, — ответил Антон и посмотрел на уставленный едой стол. — Ух, и проголодался я сегодня!

— Умывайся да садись к столу. Только тебя и ждем.

— Ты, ядрено-корень, Антошка, не тощай, а то Маринка хилого любить перестанет, — назидательно проговорил дед Матвей, по-стариковски неловко умащиваясь за столом.

— Не завались, философ, — сказал ему Игнат Матвеевич.

— Чо гришь?..

— Щи, говорю, из тарелки не вылей!

— Не повышай голос, командир. Не в конторе командуешь…

За ужином, как издавна велось в семье Бирюковых, разговор зашел о насущных делах. Мать озабоченно заговорила о предстоящей копке картофеля в огороде.

— Выкопаем, не паникуй, — склонившись над тарелкой, сказал отец. — Сына со снохой призовем в помощь.

— Урожай хороший. Не знаю, куда девать будем.

— Ныне агропромовские заготовители станут прямо в селах принимать картошку. Без заботы сдадим.

— Значит, создание агропрома начинает сказываться? — спросил Антон.

— Задумка хорошая, но в зародыше гибнет.

— Почему?

— Кадры у нас слабыми оказались для увеличившегося объема работы. В армии, скажем, никому в голову не придет назначить командира взвода командиром дивизии. Формально, конечно, можно лейтенанту присвоить генеральское звание, но генералом от этого он не станет. В районном, же и областном агропроме получилось, что на полковничьи да генеральские должности сели люди, которые в бывших сельхозуправлениях еле-еле тянули, а теперь в десять раз. больше забот на их головы свалилось. Разве они вытянут этот воз…

— Вечно ты, отец, не доволен и собой, и другими, — сказала Полина Владимировна.

— Самодовольство, мать, только верхоглядам да очковтирателям свойственно.

Все замолчали. Сосредоточенно принялись за еду. В конце ужина, за чаем, Игнат Матвеевич спросил Антона:

— У тебя как дела?

— Вообще или в частности?

— И в том, и в другом смысле.

— Вообще — работаю не на генеральской должности. А в частности… Хотел выяснить судьбу Жаркова, но залез в архивные дебри. Строить по нему какие-то версии — все равно, что на кофейной гуще гадать.

— Ты все-таки погадай.

— Постараюсь, — невесело вздохнул Антон.

Глава 8

Заклубившиеся с вечера облака ночью расплескались по березовским и серебровским полям хотя и недолгим, но плотным дождем. Видимо, не зря вчера у старика Хлудневского «постреливал» крестец. На рассвете ливень утих так же внезапно, как и начался.

В воскресное утро Антон Бирюков встал ни свет, ни заря, вместе с отцом, для которого в страдные дни выходных не существовало. Антону спешить было некуда, но ему не давали покоя мысли о странном поведении Федора Степановича Половникова. То, что Федор Степанович битый час промолчал у Инюшкина, объяснялось просто. В присутствии Торчкова заводить разговор мог только тот, кто не знает о безграничной фантазии Кумбрыка. Но какая серьезность привела Половникова в позднее время к Инюшкину? Почему старик при встрече не отозвался на отклик? По-стариковски не услышал, как его окликнули, или не захотел вступать в разговор?..

За завтраком Игнат Матвеевич поругал «вредительницу» природу — на сырое поле комбайн не запустишь, жди теперь пока колос обсохнет от влаги; обжигаясь выпил бокал крепкого чая и, надвинув на голову «походную» кепку, отправился в контору. Антон, тоже позавтракав, хотел было позвонить в Серебровку Кротову, чтобы договориться с Половниковым о встрече, однако Кротов позвонил Антону сам. Оказывается, участковый уже спозаранку прикатил на мотоцикле из Серебровки и ждал Бирюкова в своем служебном кабинете.

Несмотря на ранний час, в коридоре колхозной конторы было многолюдно. Как бы ни складывалась работа, на утренней разнарядке всегда выявляется что-то непредвиденное и позарез необходимое. Толклись люди в конторском коридоре перед началом рабочего дня. Спорили о делах, шутили, незлобиво подначивали друг друга, дымили табаком. И каждый норовил проскользнуть в кабинет к председателю раньше другого. Всем требовалось что-то у него выяснить, всем — срочно! Так было раньше, так и теперь по сложившейся традиции продолжалось.

Поздоровавшись с приветливо заулыбавшимися земляками, Антон Бирюков отворил дверь кротовского кабинета. Участковый, сидя за столом, разъединял цепочку из канцелярских скрепок, укладывая их по одной в стоящую перед ним стеклянную пепельницу. При входе Бирюкова он смутился и торопливо предложил Антону сесть.

— Ну, какие сегодня новости, Михаил Федорович? — привычно спросил Антон, усаживаясь на стул против участкового.

— Относительные… — Кротов замялся… — Половников вчера появился дома очень поздно. Без согласования с вами я не стал с ним беседовать. Но с Лукьяном Хлудневским, после ужина, мы проговорили весь вечер.

— Что интересного дед Лукьян еще вспомнил?

— Память у старика отменная. Например, он говорит, что перед поездкой в Томск Степан Половников брал у него, то есть у Лукьяна, ружье и десять заряженных патронов, а после похорон отца Федя вернул Лукьяну с ружьем только девять…

«Неужели Торчков не выдумал?» — мелькнуло у Бирюкова и он уточнил:

— Значит, Половников в кого-то стрелял?

— Вероятно, так.

— В кого?

— Лукьян предполагает, что они отбивались от волков.

— Всего одним патроном?

Кротов задумался:

— При нападении волчьей стаи одного выстрела маловато, чтобы отбиться. Для одиночного волка, если не промазать, — достаточно.

— В то время, говорят, волки бродили стаями.

— Я и сам это знаю. Бывало, когда отправлялись мужики в поле, скажем, на вывозку сена или за дровами, непременно брали с собой ружья и полные патронташи к ним.

— Что Половников сказал Хлудневскому насчет выстреленного патрона, когда возвращал ружье?

— Федя с молодых лет красноречием не отличался. Дословно Лукьян не помнит, какую причину высказал тогда Федор, но предположительно, что-то вроде того, мол, «один патрон мы с папашкой израсходовали».

— Это не то ружье, которое Хлудневский продал Сергею Тропынину?

— Оно самое. Двуствольная тулка шестнадцатого калибра. В молодости Лукьян был заядлым охотником.

— Михаил Федорович… — Бирюков помолчал. — Не мог ли Федя Половников застрелить отца по… неосторожности?

Кротов пожал плечами:

— Как говорится, раз в год ружье само стреляет. Допускаю даже такое, что Степан сам от неосторожного обращения мог застрелиться. Потянул, скажем, заряженное ружье за ствол из саней, а оно бабахнуло. Такой случай в нашем селе имел место. Троша Головизнев чуть не отстрелил себе руку.

— Вот что, Михаил Федорович… — Бирюков побарабанил пальцами по столу. — Поедем мы сейчас, не откладывая, к Федору Степановичу в Серебровку. Как думаете, расскажет Половников нам что-нибудь?

Участковый чуть подумал:

— На обстоятельный разговор с ним трудно рассчитывать — очень замкнутый человек. Однако солгать никогда не солжет. По религиозной заповеди ложь считается большим грехом. Поэтому у Феди каждое слово — на вес золота.

— Это уже хорошо, — сказал Антон и поднялся.

После ночного дождя солнечное утро выдалось ослепительно чистым и по-осеннему грустноватым. Кротов осторожно вел мотоцикл по травянистой обочине проселочной дороги, раскисшей от грязи. Тянувшиеся вдоль проселка желтые березы роняли на мокрую траву крупные пятаки осыпающихся листьев. Неторопливо миновали Ерошкину плотину и проехали мимо разрытого захоронения. Покачиваясь в коляске, Бирюков мысленно «проигрывал» план предстоящего разговора с Половниковым.

Езда от Березовки до Серебровки даже на малой скорости заняла не больше пятнадцати минут. Кротов хотел сразу подъехать к Половникову, но Антон предложил ему оставить мотоцикл у своего дома, чтобы не привлекать к усадьбе Федора Степановича внимание чрезмерно любопытных селян, способных, вроде Торчкова, на разные кривотолки.

Когда Бирюков с Кротовым вошли в ограду половниковского дома, Федор Степанович возле небольшого верстачка у крыльца насаживал на гладко выструганный новый черенок трехрожковые вилы. Антон давно не видел Половникова и невольно про себя отметил, как сильно тот постарел за последние годы. Возрастом, насколько знал Бирюков, Половников был чуть постарше Кротова, но выглядел он значительно старее деда Лукьяна Хлудневского. Некогда огненно-рыжие волосы, прикрытые до ушей картузом, на висках и затылке стали сивыми, а исконопаченное коричневыми крапинками круглое лицо вдоль и поперек исполосовали несметные морщины. Основательно поседели и обвислые, на белорусский манер, усы. Пожалуй, только почерневшие от кузнечной работы руки, с большими узловатыми в суставах пальцами, да неизменный залоснившийся кожаный картуз на голове остались прежними, будто время совершенно не коснулось их. Одет Половников был в застегнутую на все пуговицы клетчатую рубашку из плотной материи. Поверх рубахи — стеженая телогрейка без рукавов. Голенища больших сапог скрывались под широкими штанинами вылинявших парусиновых брюк. В ответ на приветствие Кротова старик односложно буркнул «Добрыдень» и, не обращая внимания на посетителей, сосредоточенно стал забивать в вилы крепежный гвоздь.

— Сенцом, Федя, надумал заняться? — дипломатично осведомился Кротов.

— Не, картоху пора копать, — опять пробурчал Половников.

— А мы вот с начальником районного угрозыска Товарищем Бирюковым хотим с тобой побеседовать. Как ты на этот счет смотришь?..

— Коль пришли — беседуйте. В огород соваться пока рано — ботва у картохи мокрая, — более многословно ответил старик.

— Знаешь, Федя, что нас интересует?.. — снова закинул удочку Кротов.

— Скажете — буду знать.

Бирюков решил взять инициативу разговора в свои руки:

— Мы вчера, Федор Степанович, хотели с вами повидаться, но вас не оказалось дома.

— Мне Шура Сластникова говорила, что вы показывали ей бумагу на мой арест.

— Что-о-о?! — удивился участковый. — Опомнись, Федя! Иль Шуру не знаешь? У нее, как говорится, язык без костей. Она тебе наплетет лаптей про арестантов.

Половников промолчал.

— Нет, Федор Степанович, никто вас арестовывать не собирается, — снова заговорил Антон. — Приходили мы, чтобы поговорить о первом председателе Березовского колхоза. Знали вы Жаркова?..

Выражение лица Половникова ничуть не изменилось. Все с тем же замкнуто-мрачным видом он буркнул:

— Ничого я об нем не ведаю.

— Как так, Федя? — вновь вклинился Кротов. — По имеющимся у нас сведениям, Афанасий Кириллович водил постоянную дружбу с твоим отцом.

— Дак, это с отцом. Не со мной.

— Но ты ведь много раз видел Жаркова.

— Я тады совсем мальцом был.

— А кто молотобойцем в кузнице работал?

— Ну, дак и что из того?

— А то, что «малец» в ту пору ты уже был не малый.

— Ну, дак и что из того?

— Федор Степанович, — настойчиво сказал Антон. — Мы ведь ни в чем вас не обвиняем, не подозреваем. Собственно, и преступления-то никакого нет. Нам надо выяснить некоторые обстоятельства таинственного исчезновения Жаркова. Помните, как он последний раз, перед исчезновением, приезжал к вашему отцу?

Половников будто не услышал вопроса.

— Федя, не бери грех на душу, — с самым серьезным видом проговорил Кротов. — На том свете тебе это не простится.

Конопатое лицо Половникова густо покраснело, а обвислые и без того усы совсем поникли. Старик растерянно посмотрел на участкового и, сложив в щепотку огрубелые, с толстыми бугристыми ногтями, пальцы, торопливо перекрестился:

— Истинный Бог, Михаил Федорыч, в смерти Жаркова моего греха нет.

— Ну, а в чем дело? Почему каждое слово из тебя надо вытягивать клещами?

— Дак, я уже молвил, что ничего особенного не ведаю, — с прежним упрямством повторил Половников, однако теперь в его голосе вроде бы просквозила неуверенность.

— Нам что-то особенное и не нужно, — стараясь приободрить старика, сказал Бирюков.

— А чого вам надо?

— Почему Жарков в последний приезд оставил у вас костыли? — почти наугад спросил Антон.

— Они моему папашке принадлежали.

— Но ведь Жарков на них ходил?..

— Ну.

— Почему же оставил?

— Дак, мы с папашкой железную протезу на шарнирах ему сделали, — после длительного молчания хмуро проговорил Половников.

«Вот оно что!» — промелькнуло у Антона, но он очень сдержанно уточнил:

— Значит, Жарков уехал от вас на протезе?

Половников молча кивнул. Кротов переглянулся с Бирюковым. Заручившись молчаливой поддержкой Антона, участковый ободряюще заговорил:

— Вот видишь, Федя, какими ценными сведениями ты располагаешь! Давай присядем, пока ботва в огороде подсохнет. Поговорим откровенно. Тебе известно, какую беду разрыли позавчера мелиораторы у Ерошкиной плотины?..

— Краем уха слыхал от Шуры Сластниковой.

— Шура — трескотливая сорока, — Кротов опять вопросительно глянул на Бирюкова. — Тебе вот сейчас сам начальник районного угрозыска кое-что расскажет…

Половников, словно раздумывая, прислонил к верстаку насаженные на новый черенок вилы. Лежавшим у крыльца голиком смахнул пыль со скамейки возле стены дома и вроде как с неохотой предложил:

— Садитесь, незванные гости. Разговор, можа, долгий получится.

Бирюков и Кротов сели на скамейку. Сам Половников уселся на принесенную от сеновала чурку и выжидательно замер, постукивая друг о дружку бугристыми ногтями скрюченных пальцев рук. Когда Антон рассказал ему о разрытом захоронении, проговорил:

— В позапрошлый вечер Шура Сластникова в бригадной конторе мыла пол и подслухала, как возвернувшиеся от плотины бригадир Гвоздарев с Лукьяном Худневским меж собой обсуждали, кто бы мог там оказаться зарытым…

— И к какому выводу они пришли? — спросил Антон.

— Кто их знает…

— А вы что об этом думаете?

— Дак, понятно, что… Если с протезой, акромя Жаркова, некому из местных мужчин в той могиле быть. Вчерась к ночи хотел Арсентию Инюшкину об своем мнении сказать, дак у Арсентия Иван Торчков находился. При Иване скажи — разом небылицу сочинит…

Мало-помалу разговор завязался. Осторожными уточняющими вопросами Бирюкову удалось выяснить суть дела. По словам Федора Степановича, Жарков очень уважительно относился к его отцу. Ценил кузнеца за мастеровые руки. Степан Половников тоже уважал председателя и, видя, как тому нелегко постоянно передвигаться на костылях, надумал сделать ему протез. Чтобы не опростоволоситься перед односельчанами в случае неудачи, задумку свою кузнец держал в тайне. Знали об этом, кроме самого кузнеца, лишь помогавший ему сын Федя да Жарков. Сложность изготовления протеза заключалась в том, что в культе, оставшейся ниже колена, заросли осколки от гранаты. Надо было придумать такую форму крепления к ноге, чтобы ни малейшего нажима на культю не было. И Степан Половников после многих примерок все-таки изготовил удобную конструкцию. Федя своими глазами видел, с каким облегчением, хотя и сильно прихрамывая, расхаживал по избе Жарков на протезе. В большой радости он даже оставил у Половниковых костыли.

Искать Жаркова начали на четвертый или пятый день после того, как он уехал из Серебровки. Вначале предполагали, что председатель отправился по делам в райцентр либо в Новосибирск. Когда выяснилось, что ни в райцентре, ни в Новосибирске его не было, подняли переполох.

— И тут мамаша, царство ей небесное, — Федор Степанович привычно перекрестился, — приказала мне изрубить оставленные Жарковым костыли.

— Зачем? — спросил Антон.

— С перепугу.

— А вообще, как она к Жаркову относилась?

— Дак, вроде бы, неплохо… — Половников замялся. — Жарков хотя и коммунистом был, но церковь в Березовке сохранил. За это все верующие были ему благодарны.

Стараясь не торопить Федора Степановича, Бирюков постепенно перевел разговор к утопленнику, обнаруженному у Ерошкиной плотины через год после исчезновения Жаркова, и почти неожиданно узнал обстоятельства обнаружения, можно сказать, из первых уст. Оказывается, осенью в тридцать втором году у плотины сильно понизился уровень воды. Чтобы сберечь ее остатки и еще поднакопить для зимней работы крупорушки, решили наглухо перекрыть деревянный щит-запор. Стали его опускать, а щит до конца не опускается. На помощь позвали кузнеца Половникова, чтобы поглядеть: не повреждены ли навесные петли затвора? Сам кузнец остался на плотине, а сына послал вниз. Раздевшись донага, Федя забрел по пояс в воду перед затвором, пытаясь оглядеть нижние петли, и нечаянно наступил на что-то мягкое…

Федор Степанович опять перекрестился:

— Глянул себе под ноги и чуть не обмер. Это ж я на мертвеца наткнулся. Течением его, упокойника, аж под самый затвор затянуло. Помню, закричал не своим голосом. Испужался. Папашка сверху ко мне прямо в одеже бухнулся. Новый предколхоза Лукьян Хлудневский, находившийся на крупорушке, ошалело в воду залез. Когда разглядели, что там находится, сразу погнали верхового нарочного в районный центр за следователями. Ей-Богу, не вру…

— Кто из райцентра приехал? — спросил Бирюков.

— Дак, с перепугу я запомнил одного — Николая Тропынина. Серебровский парень служил в районном ГПУ или НКВД, не знаю, как правильно его служба называлась. Он вроде бы главным заводилой в следствии являлся. Лично сам вытащил из воды того упокойника с вальцовой шестерней на ногах.

— Чем эта шестерня была привязана к ногам?

— Кажись, веревкой. Чем еще?..

— Не ремнем?

Половников, хмуро задумавшись, провел ладонью по обвислым седым усам, словно снимая с них паутину:

— Кажись, нет.

— Федя, тебя никто не торопит, повспоминай хорошенько, — посоветовал участковый.

Старик опять задумался. Долго разглядывал ногти и наконец решительно повел головой:

— Нет, ремня не помню. Чего не видал, того не видал. Грех на себя брать не стану.

«Зачем же Хлудневский приплел моряцкий ремень Жаркова?» — мысленно задал себе вопрос Бирюков и поинтересовался у Федора Степановича внешностью утопленника. По словам Половникова, тот был «маленького росту, навроде раскулаченного Ильи Хоботишкина или его старшего сына Емельяна».

— А лицо как?.. — спросил Антон.

— От лица там ничого не осталось, — нахмуренно ответил старик. — Водяные жуки все поели. Один армяк да рваные сапожишки на костях сохранились. Мужчины меж собой обсуждали, будто не меньше года тот горемыка пролежал в воде и совсем расквасился…

Исподволь Антон Бирюков стал подводить разговор к выяснению причины смерти Степана Половникова. И здесь Федор Степанович на удивление разговорился. Казалось, старик избавляется от тяжелой душевной боли, которую много лет носил в себе, не имея возможности ни с кем поделиться ею. Он вроде бы рассказывал не сотрудникам милиции, а исповедовался перед священником.

…Степан Половников с сыном повезли для продажи в Томск три мешка пшеницы. Они действительно взяли у Лукьяна Хлудневского двуствольное курковое ружье и патроны, заряженные картечью, на тот случай, если дорогой нападут волки. Из Серебровки выехали ранним морозным утром, а к вечерним сумеркам уже добрались до Томска. Заночевали в Доме крестьянина на берегу Томи, недалеко от базара.

Утром следующего дня спозаранку поехали торговать. Базар находился тогда в центре города, у деревянного мосточка через Ушайку — занесенную снегом речушку с крутыми берегами, протекавшую по городу. И здесь случилась с Половниковыми беда — неведомо как, у них утащили с саней мешок с пшеницей. Торговавшие рядом крестьяне помогли поймать вора — здоровенного, в лохмотьях, мужика с пьяными глазами. Разом появился милиционер. Он повел схваченного с поличным оборванца в милицию и предложил Половниковым ехать следом. Милиция располагалась близко от базара, возле высокого кирпичного дома с облезлой крупной надписью на стене: «Шоколадно-паровая фабрика Некрасовой». Степан привязал подводу к коновязи, у которой стояло несколько оседланных лошадей, наказал сыну не отлучаться из саней и ушел с милиционером, как тот сказал, для составления протокола о краже.

Федя первый раз был в большом городе. Поэтому во все глаза рассматривал и высокие кирпичные дома, и широкие улицы со снующими по ним туда-сюда извозчиками, и нарядных городских людей. Насмотревшись на неведомое ранее зрелище, он из любопытства стал разглядывать на привязанных к коновязи лошадях красивые красноармейские седла. Внимание сразу привлек перебиравший передними ногами в белых, чуть не до колен, «чулках» вороной жеребец. Приглядевшись к нему, Федя от удивления раскрыл рот — жеребец, как две капли воды, походил на Аплодисмента, забранного в колхоз у Хоботишкиных и пропавшего в прошлом году вместе с председателем Жарковым. Чтобы проверить догадку, Федя позвал жеребца по кличке. Тот повел ушами, скосил жгуче-фиолетовый глаз и тихонько проржал — отозвался, значит.

Наверное, через час или чуть дольше, запнувшись о крыльцо, из милиции вышел отец. Всегда спокойный, на этот раз он был вроде как не в себе. Рывком отвязал повод от коновязи, повалился в сани и огрел лошадь кнутом. Не привыкшая к такому обращению монголка взбрыкнула. Федя указал на вороного жеребца: «Папаш, глянь, это ж Аплодисмент». Отец снова ожег кнутом монголку и, как показалось Феде, испуганно проговорил: «Молчи, Федор, тише рыбы. Ты ничего тут не видал». Он еще раз подхлестнул и без того тянущую сани изо всех сил лошадь. Федя, заметив, что вместо базара они выехали за город, недоумевая, спросил: «Разве не станем торговать зерном?» — «Засыпались мы, кажись. Надо убегать отсель, пока не поздно. Заряди, на всякий случай, ружье», — ответил отец. «Дак, ведь светло же… — ничего не понимая, сказал Федя. — Волки днем на людей не кидаются». Отец взмахнул кнутом: «Заряжай, тебе говорю!.. Есть люди страшнее волков».

Тревога отца передалась сыну. Трясущимися руками Федя зарядил патронами с картечью взятую у Лукьяна Хлудневского двустволку, завернулся вместе с ружьем в овчинный, тулуп и, чтобы не вывалиться на дорожных раскатах, уперся спиной в изголовье розвальней. Ехали молча. В полдень остановились в небольшой деревеньке, чтобы подкормить запарившуюся двужильную лошадь да самим перекусить застывшего на морозе хлеба с соленым свиным салом. Не успела монголка опорожнить половину торбы овса, отец погнал дальше. Завернувшись опять в обнимку с ружьем в тулуп, под однотонный скрип полозьев Федя вроде бы задремал и не заметил, как наступили ранние вечерние сумерки.

Очнулся он от окрика отца: «Федор, готовь, ружье!» Распахнув тулуп, Федя выставил перед собой двустволку и, плохо соображая, закрутил головой. Лошадь рысью тянула розвальни с пригорка. По обочинам дороги хмурился черный лес. Однотонно скрипел под полозьями накатанный морозный снег. Сквозь этот ровный скрип вдруг ясно послышался приближающийся лошадиный топот. Федя уставился взглядом в серенькие сумерки и разглядел догонявшего их всадника. Отец что есть силы нахлестывал монголку, но разве могла она с гружеными санями убежать от мчащегося размашистым наметом черного жеребца…

Вскидывая белеющие ниже колен передние ноги, жеребец настигал Половниковых, словно стоячих. Когда он подскакал к саням метров на пятьдесят, Феде показалось, что прижавшийся к холке скакуна всадник в красноармейской, с шишаком на макушке, шапке будто бы вытаскивает то ли из кармана, то ли из кобуры наган. «Папаш! — закричал Федя. — Он стрелять в нас хочет!» — «Бей первым по ногам коня! — оглянувшись, крикнул отец. — Дуплетом бей, нето нам — крышка!» Федя лихорадочно щелкнул курками и, едва поймав на мушку грудь жеребца, почти не целясь, разом надавил на оба спусковых крючка. Ружье изрыгнуло сноп огня и порохового дыма. Больно ударило в плечо. Жеребец, утробно заржав, со всего маху взвился на дыбы. Всадник, видимо, не удержавшись в седле, стал опрокидываться на спину. В этот миг из его вытянутой вперед руки блеснул огонек и что-то чмокнуло рядом с Федей. Услышав запоздалый, будто резкий щелчок кнута, звук наганного выстрела, Федя ничего не понял. Сообразил он, что пуля из нагана попала в отца, только после того, когда тот прохрипел: «Кажись, отвоевался». — «Папаш! Папаш!..» — закричал Федя. Отец с искаженным от боли лицом пытался все еще нахлестывать монголку, однако дорога из низины пошла в гору, и запарившаяся лошадь побрела тяжелым шагом. Федя испуганно оглянулся — догонявший их всадник вместе с жеребцом остался за поворотом. «Не пужайся… Кажись, основательно ты подкосил… Аплодисмента… Теперь не догонит», — с трудом проговорил отец. Он обессиленно передал вожжи сыну и наказал ехать в районную ГПУ, к Тропынину Николаю. Федя хотел было перевязать отцу рану, но тот отказался: «Замерзну на морозе раздетый… Гони кобылу, гони»…

— От этой раны отец ваш и умер? — спросил Антон Бирюков, когда Федор Степанович надолго замолчал.

Половников утвердительно наклонил голову:

— Много кровушки из него вышло, пока до райцентра ехали. К Тропынину мы средь ночи, прямо на квартиру, заявились. Николай разом фельдшера вызвал. Забинтовали папаше всю грудину, да уже поздно оказалось.

— Кто же тот всадник был, который вас догонял?

— Не ведаю. Промеж папашей и Тропыниным короткий разговор состоялся. Папаша шепотом поминал Жаркова, Хоботишкина и еще какого-то Колоскова называл. С испугу я толком ничего не понял, но, сдается, навроде кто-то из них начальником милиции в Томске служит… — Федор Степанович опять затяжно помолчал. — Провожая нас, Тропынин просил никому не рассказывать про то, какая беда с нами случилась. Мне шепнул, мол, если папашка помрет, не надо звонить по деревне, что его застрелили.

— Может, вы не поняли Тропынина? — уточнил Бирюков.

— Не, тут я все правильно понял. Видно, Николаю хотелось сохранить в тайне нашу перестрелку с тем всадником, на Аплодисменте…

— Больше Тропынина не видели?

— На похороны Николай к нам приезжал. Когда папашку погребли, беседовал со мной с глазу на глаз. Интересовался, где та милиция в Томске находится, в какой папашка был. Я сказал про надпись «Шоколадно-паровая фабрика Некрасовой» на стене кирпичного дома.

— Сколько же патронов вы по всаднику выстрелили?

— Сразу два картечных заряда спалил, — мрачно ответил Федор Степанович и вдруг испугано глянул на Антона. — Я не по всаднику стрелял, в ноги жеребцу метил…

— Федя, тебя никто не торопит, повспоминай хорошенько, — опять посоветовал участковый.

Половников спокойно посмотрел на него:

— Дак, я и не тороплюсь. Чого тут вспоминать? Два патрона использовал по ногам жеребца.

Кротов кашлянул в кулак:

— А Лукьян Хлудневский говорит, ты вернул ему с ружьем всего один выстреленный патрон.

Федор Степанович хмуро задумался:

— Дак, пожалуй, Лукьян прав. Один из стреляных патронов я обронил в сани, когда перезаряжал ружье. После не нашел его. Наверно, вытрясся дорогой из саней…

Слушая Половникова, Бирюков старался уловить в голосе Федора Степановича фальшь. Однако старик говорил настолько сдержанно и немногословно, что рассказанное им казалось чистой правдой. Конечно, Антон понимал: из-за давности времени подтвердить все это другими показаниями практически невозможно. Оставалось одно — верить Половникову на слово.

Разговор затянулся. Бирюков попытался узнать, какого Колоскова называл в разговоре с Тропыниным раненый отец. Не того ли, именем которого названа Ерошкина плотина? Но Федор Степанович этого не знал. Антон задал еще несколько вопросов, посмотрел на высоко поднявшееся солнце и, извинившись перед Половниковым за отнятое у него время, поблагодарил старика.

— Да, ну чого там… — смутился Половников. — Исповедовался перед вами и на душе полегчало.

— Как ты, Федя, выдержал столько лет молчания? — удивленно спросил Кротов.

— Я ж Николаю Тропынину побожился, что не проболтаюсь. Теперь приближение смерти чую, не хочу уносить грех в могилу. Чтоб на смертном одре не раскаиваться, рассказал вам чистую правду, как на духу.

Участковый вздохнул:

— Мучаешь, Федя, себя попусту религией. Не для протокола, по-товарищески, скажи: всерьез веришь в наличие бога?

Половников глянул на участкового с укором:

— Я в свою веру никого не обращаю. Из всех селян одна Агафья Хлудневская ходит ко мне библию слушать, дак и ее силком не тяну.

— Не в том дело, Федя. Говоря словами Ивана Торчкова, вопрос принципиальный. Мы почти ровесники с тобой, в одном селе выросли, а живем по-разному. Я с военных лет коммунист, ты же господу богу поклоны отбиваешь.

— У тебя одна вера, у меня — другая.

— Но почему, Федор, такое расхождение смогло получиться?.. — не унимался Кротов.

Половников хмуро потупился:

— После смерти папаши грех замаливаю.

— Какой?

— Если б я не выстрелил по коню того всадника, можа, и он в моего папашку не стал стрелять…

— Ага! Пожалел бы уголовник твоего папашку. Думаешь, он из озорства преследовал вас от самого Томска?

— Дак, кто ведает, какие намерения у него были.

— Не оправдывай, Федя, свое заблуждение. По моим выводам, мамаша забила тебе голову религиозным туманом, а ты и руки опустил. Скажи, не так?..

— Пусть будет по-твоему. На смертном одре мамки дал ей слово не отступать от веры. Религия тем и хороша, что не позволяет бросать слов на ветер.

— Эк, сказанул! Среди верующих тоже полно пустозвонов.

— Значит, они не верующие.

— Неисправимый ты, Федя.

— Таким и помру. Немного уж осталось…

Глава 9

Прохладный с утра день за время разговора с Половниковым разгулялся. Всегда отличавшаяся от других сел особой ухоженностью Серебровка, вытянутая по сибирскому обычаю одной длинной улицей, после ночного дождя еще более похорошела. Тихо и уютно было в селе. Все здесь дышало таким покоем, что, казалось, живут в Серебровке люди без всякой заботушки и печали.

— Чем дальше займемся? — спросил участкового Бирюков, когда они вышли от Половникова.

— Полагаю, не помешает еще раз побеседовать с Лукьяном Хлудневским, — ответил Кротов. — Сообщение Федора Степановича в корне меняет дело.

— Меня заинтересовало упоминание фамилии Жаркова вместе с Хоботишкиным и Колосковым. О Колоскове мы по существу ничего не знаем, — сказал Антон.

— Очередная загадка… — вздохнул Кротов. — Кто из них оказался начальником милиции в Томске?

— Судя по протезу, где оказался Жарков, нам известно. Но какая связь между ним, Хоботишкиным и Колосковым?.. — задумавшись, проговорил Антон. — И почему Николай Тропынин хотел сохранить в тайне нападение на Половниковых?

— Полагаете, сотрудник, ведущий дознание, преследовал корыстную цель, выдавая себя не за того, кем был на самом деле?

— Время, Михаил Федорович, было очень сложное и крутое. В той круговерти не сразу высвечивалось, кто какие цели преследует… — Антон помолчал. — Идем к Хлудневскому!..

Хлудневского дома не оказалось. Копавшаяся в огороде остроносая бабка Агафья на вопрос Кротова — где дед Лукьян? — развела руками. По ее словам, Шура Сластникова недавно шла домой из бригадной конторы и что-то сказала деду. Тот разом сгребся и побежал к Ерошкиной плотине.

— Что опять там такое?! — удивился Кротов.

— Не могу, Михаил Федорович, сказать, что, но как будто энти… мели… ораторы, — бабка Агафья перекрестилась, — еще одну могилку разрыли.

Кротов резко повернулся к Бирюкову:

— Придется немедленно туда ехать…

— Поехали, — сказал Антон.

Хлудневского они встретили сразу за околицей села. Старик, нахлобучив на глаза соломенную шляпу, понуро брел от Ерошкиной плотины в деревню. Кротов, остановив мотоцикл, настороженно спросил:

— Что, дед Лукьян, случилось?

— Физкультурой омолаживаюсь, — смущенно ответил старик.

— С чего это на старости лет молодиться задумал? Не к Шуре ли Сластниковой в женихи собрался?

Хлудневский, словно сам над собою, иронично усмехнулся:

— Ну ее к лешему, «Веселую вдову». С панталыку, лихоманка, меня сбила. Из конторы шла. Я к ней с вопросом подсунулся: «Что, Шура, в бригаде нового?» Она, не моргнув глазом, отвечает: «У плотины мелиораторы новую могилу отрыли». Я — шапку в охапку и дунул к плотине. Прибежал, запарившись, а ребята меня на смех подняли.

Кротов укоризненно покачал головой:

— Кому поверил, старый человек? Сластникова только на причудах и живет.

— Знаю, конечно, что язык у Шуры, как помело, да вот… И на старуху бывает проруха.

Участковый слез с мотоцикла и показал на пожухлую лужайку возле обочины проселочной дороги:

— Присядем, разговор есть.

Бирюков, выбравшись из коляски мотоцикла, тоже подсел к ним. Кротов пристально посмотрел виновато нахмуренному Хлудневскому в глаза:

— Не можешь ли ты, Лукьян, вспомнить, сколько холостых патронов вернул тебе Федя Половников, когда вернулся из Томска?

Хлудневский удивленно вскинул седые брови:

— Я уже говорил, один патрон.

— А Федор утверждает, что два патрона выпали. Один из них потерял. Что на это скажешь?

— Скажу, что больше полвека с той поры минуло. Разве все мелочи упомнишь до подробностей… — растерянно ответил старик и вдруг хлопнул себя ладонью по согнутому колену. — А ведь прав Федя! Он же, точно, один холостой патрон мне вернул, а другого не досчитался. Не сердись, Михаил, без задней мысли ввел тебя в заблуждение.

Участковый, словно прочищая горло, откашлялся:

— И еще возникает расхождение в предыдущих твоих словах. Ты утверждал, будто шестерня была привязана к ногам утопленника, поднятого у Ерошкиной плотины, моряцким ремнем. Так или не так?..

— Именно так, — подтвердил Хлудневский.

— А Федор Половников, первым обнаруживший труп, никакого ремня не видел.

— Как же это?.. — растерялся дед Лукьян.

— Да вот так получается…

И опять старик задумался, опять хлопнул себя по колену:

— Нет, Михаил! Тут Федя не прав! Голову даю на отсечение, ремень был!

— Куда же он сплыл?

— А вот куда! — словно обрадовался дед Лукьян. — Оперуполномоченный Николай Тропынин тихонько тот ремень отвязал и в брезентовую сумку спрятал. Я, помнится, намекнул, дескать, ремешок-то жарковский, а он ответил, мол, в наших интересах — помалкивать об этом.

— Что значит «в наших интересах»?

— Спроси его что. Наверно, так надо было.

Кротов переглянулся с Бирюковым. Антон, не выказывая озабоченности, спросил Хлудневского:

— После этого вы с Тропыниным часто виделись?

— Чуть не каждый месяц приезжал Николай по делам, то в Березовку, то в Серебровку. Он в нашем районе долго оперуполномоченным служил. Сначала в ОГПУ, потом в НКВД, когда их переименовали.

— О ремне разговор заводил?

— Никогда.

— Не из-за того ли, что ты помалкивал, Тропынин в тридцать седьмом году защитил тебя? — быстро вставил вопрос участковый.

— Ох, и въедливый же ты, Кротов! — не на шутку обиделся Хлудневский. — Да будет тебе известно…

— Не вскипай, Лукьян, не вскипай.

— Как это не вскипай! Я вижу, куда ты клонишь! Да разве одного меня Николай от клеветы очистил?! Он и других земляков, невиновных во вредительстве, защищал.

Чтобы успокоить Хлудневского, Бирюков тактично переменил тему разговора. Интуицией Антон чувствовал, что между исчезновением Жаркова, утопленником с шестерней на ногах и «начальником милиции» в Томске есть какая-то ниточка. Но какая?.. Поскольку утопленник походил на раскулаченного Илью Хоботишкина, Бирюков попросил деда Лукьяна рассказать о дореволюционном винопольщике. «Дореволюционного» Хоботишкина Хлудневский помнил смутно, но, по его мнению, Илья при старом режиме сколотил изрядное богатство.

— У Ильи Тимофеевича было два сына. Старшего Емельяном звали. Прыщеватый, весь в отца, замухрышка. А младший — Дмитрий, мой ровесник, ростом и лицом в мать удался. Красивый гонористый хвастун. Постоянно стремился какую-нибудь пакость девчатам сотворить. То майских жуков на вечеринке под сарафаны им запустит, то нюхательного табака осьмушку тайком рассыпет. Девчата на вытоптанном пятачке ногами пыль взобьют, и до того их чох от табачной пыли одолеет, что не до частушек уже, а, значит, все веселье пропадает. Надоело ребятам такое безобразие терпеть и решили они проучить Дмитрока. Это мы меж собой Дмитрия так называли. Нашли весной змеиный выползок — когда змея шкуру меняет, остается от нее такая штуковина, точь в точь похожая на змею, только без внутренностей. И, значит, кинули тот выползок на пакостника. Дмитрок, посчитав, что змея настоящая, так испугался, что паралич его разбил. Вся левая половина тела отнялась. Винтом изгибаясь, стал ходить, когда оклемался от болезни. Так вот, этот самый Дмитрок лично мне хвастался: «У моего тятьки целый пуд золота — на безмене взвешивали».

— Не из бахвальства он это сказал? — спросил Антон.

Дед Лукьян крутнул головой:

— Нет. После паралича Дмитрок придурковатым стал. А у дурака, известно, как у пьяного, что на уме, то и на языке. И другие факты подтверждают наличие у Хоботишкина золотого запаса. Когда Хоботишкиных при раскулачивании отправили в Нарым, все семейство в слезы ударилось, а Дмитрок по-дурости как заорет: «Мы и в Нарыме не подохнем! У нашего тятьки целый пуд золота!» Емельян ему по мусалу так кулаком хряснул, аж красная юшка из носа потекла. Но слово не воробей — вылетело не поймаешь. Обшарили мужики узлы и телегу Ильи Тимофеевича — пусто. Ну, конечно, посчитали, что Дмитрок с дури закричал. Чего, мол, с дурака взять? С дурака взятки гладки… — Хлудневский чуть помолчал и спросил Антона: — Помнишь в Березовке двухэтажный бревенчатый дом, в котором старая колхозная контора находилась?

— Помню.

— Вот тот самый купеческий домина принадлежал Илье Хоботишкину. После раскулачивания, понятно, усадьба со всеми постройками перешла в колхозную собственность. А построек там хватало. Среди них были два добротных амбара из отборного сосняка. В тридцать третьем или тридцать четвертом году — точно не помню — решили мы разобрать те амбары и построить из них в Березовке школу. Когда разбирали, под полом одного из амбаров нашли пустую жестяную банку, в каких раньше леденцовые конфеты продавались. Банка большая, этак… килограмма три конфет в нее входило. И возле этой банки полную пригоршню золотых денег насобирали. Царские десятки там были и несколько советских червонцев. Видать, нечаянно рассыпали их и почему-то собрать не смогли. Может, торопились, а может, ночью клад вытаскивали…

— Кто это мог сделать? — опять спросил Антон.

— Кроме хозяина, некому. А вот, куда это золотишко Илья сплавил до раскулачивания, так мы и не сообразили.

Бирюков задумался и снова обратился к деду Лукьяну с вопросом:

— А Ерофея Колоскова вы знали?

— Мне годков восемь было, когда Колосков с артелью пленных австрийцев строил Хоботишкину крупорушку. Несколько раз его там видел.

— Как он выглядел?

Хлудневский, сожалеючи, вздохнул:

— Не берусь обрисовать точно. Маленочком, говорю, тогда был. Запомнил фуражку черную со скрещенными молоточками. Такие фуражки в старину казенные инженеры либо техники носили.

— Рост — высокий, низкий?..

— При малых моих летах все взрослые люди казались высокими. Даже Илья Хоботишкин большим мужчиной выглядел. Насчет Колоскова, Антон Игнатьевич, надо поговорить с твоим дедом. Матвей Васильевич должен хорошо помнить Ерофея, поскольку до революции Колосков заметной личностью в нашем крае являлся.

Бирюков показал Хлудневскому взятую у его внучки Ларисы фотографию Жаркова:

— На этом фото Жарков похож на того, каким был в тридцать первом году?

Дед Лукьян близоруко вгляделся в снимок:

— Тут Афанасий Кириллович совсем юношей выглядит. В тридцать первом он намного старше был, но сходство безусловно имеется. Вот тут вот… — Хлудневский показал на правую скулу, — у него толстый рубец от ранения выделялся и, видать, нерв лица был поврежден. Когда Жарков сильно расстраивался, у него правая щека ходуном ходила…

Остаток воскресного дня Бирюков и Кротов провели в беседе с дедом Матвеем, оторвав старика от цветного телевизора. Дед Матвей на самом деле не только помнил Ерофея Николаевича Колоскова, но и знал из личного разговора с ним кое-какие подробности его биографии. Когда-то Колосков служил в Томском округе путей сообщения. Обслуживал судоходство на Оби и по притокам. Сам рассказывал, как принимал участие в ремонте Обь-Енисейского канала на реке Кети в тогдашнем Нарымском крае. На той работе и появилась у него мысль: бросить путейскую службу и заняться строительством частных водяных мельниц. В Березовке Колосков впервые появился летом 1907 года с первыми переселенцами из России, которые после столыпинской аграрной реформы эшелонами двинулись со своим немудреным скарбом в Сибирь. Снимались с насиженных мест, большей частью, люди смелые, рисковые, либо те, кому в российских краях терять было нечего. Дело в Сибири заварилось невиданное. В необжитой глухомани возникали поселения, будто грибы после теплого дождя. Истосковавшиеся по доброй земле переселенцы тут же начинали осваивать заросшую непроходимой травой да лесом целину, где не ступала человеческая нога.

Колосков, видать, сообразил, что урожаи на такой землице вырастут не шуточные, и развернул строительство мельниц да крупорушек на широкую ногу. Самые богатые мельники, развивая свое дело, шли к нему с поклоном.

— Где Колосков жил? — спросил Антон.

— Постоянно — в Новониколаевске. Когда же в Березовку наезжал, то останавливался у Хоботишкина. Илья просторный дом имел, и меж собой были они родственники.

— Какие?

— То ли свояки, то ли кумовья — бес их знает.

— Артельщиков, которые строили, Колосков на месте нанимал?

— Бывало, что уже и с готовой артелью приезжал.

— Не обижались на него?

— Артельщики? Не-е-ет. Он же им хороший заработок обеспечивал.

— А вообще как с народом Колосков жил?

— Хорошо. Мужики уважительно к нему относились. Всегда по имени-отечеству величали: «Ерофей Нилович».

— Почему же плотину «Ерошкиной» назвали? Вроде как-то неуважительно для уважаемого человека…

— С болтливого языка Хоботишкина такое название к плотине прилипло. На глазах Илья унижался перед Колосковым. А заглазно, чтобы возвысить свое равенство с видным человеком, любил прихвастнуть: «Вчерась мы с Брошкой за ужином полную четверть смирновки осадили». Водку тогда «смирновкой» называли, — дед Матвей сурово нахмурился. — Угодливые подлизы, Антошка, и теперь за глаза унижают умных людей до своего уровня. Ты среди своих подчиненных подлиз не держи. При удобном случае они, как пить дать, тебя подсидят.

— Спасибо за совет, — улыбнулся Антон и сразу спросил: — А вообще выпивал Колосков?

— Вообще не без того, конечно… При открытии каждой новой мельницы поднимал с артельщиками чарку, но, чтобы за ужином четвертями сивуху глушить, такого за ним не водилось. Тверезый был мужик.

— Пожилой?..

— Лет на десять старше меня.

— Значит, в начале тридцатых годов Колоскову было около пятидесяти?

— Так, примерно.

Из дальнейшего разговора с дедом Антон узнал, что Колосков был среднего роста, но жилистый. Любил перед сельскими мужиками двухпудовой гирей поиграть. И получалось это у него очень даже неплохо. Сам дед Матвей последний раз видел Колоскова летом 1914 года перед мобилизацией и после никаких слухов о нем не слыхал.

Дед Матвей подтвердил слова Лукьяна Хлудневского о том, что Колосков действительно носил фуражку с инженерскими молоточками на околыше. И еще Ерофей Нилович любил пощеголять в черной тужурке с двумя рядами золотых пуговиц и с якорями на воротнике, где теперешние военные носят петлицы. Видимо, этот парадный мундир остался у Колоскова от службы по судоходной части.

— А поясным ремнем с флотской пряжкой Колосков не «щеголял»? — осененный внезапной догадкой, спросил деда Антон.

Дед Матвей усмехнулся в белую бороду:

— Такие господа, Антошка, как Ерофей Нилович, ремнями не подпоясывались. Они на подтяжках штаны носили.

Догадка не подтвердилась, и Антон завел разговор о Николае Тропынине. Дед Матвей знал Тропынина с того возраста, «когда Николаша под стол пешком ходил». Повзрослев, Николай быстро освоил грамоту и стал «закоперщиком» в местной комсомольской ячейке. В конце двадцатых годов его призвали на службу в Красную Армию, откуда Тропынин вернулся в родные места уже в «чекистской» форме. Прослужил он здесь то ли до 1938, то ли до 1939 года и его перевели куда-то на новое место. С той поры ни в Березовке, ни в Серебровке он не появлялся.

— Строгим был? — спросил Антон.

— Как сказать… В то время чекистов вообще боялись пуще огня. По указанию Сталина они свирепствовали люто. Весь народ на колени поставили. Дураков не трогали. Уничтожали тех, кто поумнее да побоевее. И люди пали духом. В угоду чекистам стали сами придумывать «врагов». Обидится сосед на соседа и — заявление в НКВД. Оперуполномоченный тут же приезжает в село для разбора. Начинает свидетелей допрашивать, а те с перепугу несут напраслину на земляка без стыда и совести! Ну, как не упечь человека в кутузку или не подвести под расстрел, если все в один голос на него, бедолагу, дудят?.. — дед Матвей хмуро насупился. — Вот, когда на Лукьяна Хлудневского кто-то из наших деревенских донос накатал, Тропынин мигом объявился. Некоторые подпевали, вроде большесемейного Троши Головизнева, от страху в штаны наложили. Стали юлить, дескать, на самом деле Лукьян — человек подозрительный, шибко уж молодым в председатели вышел и вроде не в ту сторону колхоз ведет. Меня тоже Николай пригласил в контору на допрос. Статью зачитал об ответственности за ложные показания. А я ему напрямик рубанул: «Тот, кто на Лукьяна бочку катит, будь он хотя бы и моим родственником, все равно — гнида! Лукьян — честный парень, колхозом правит умно». Больше ни слова, из принципа, говорить не стал. Только эти мои слова Тропынин и записал в протокол. Ефим Инюшкин так же, горой за Лукьяна поднялся. И другие сознательные мужики грудью в защиту Хлудневского пошли. Тем и оборонили его от ложного обвинения. После Тропынин спасибо нам сказал, что не стали подпевать оговорщику и не ввели следствие в заблуждение. В отличие от своих сослуживцев по НКВД, Николай не стремился выполнять план по расстрелам. Он, наоборот, всячески выгораживал земляков. Наверное, поэтому его и убрали из нашего района.

Антон рассказал деду о ремне, которым якобы была привязана шестерня к ногам утопленника, обнаруженного у Ерошкиной плотины, и как, по словам Хлудневского, Тропынин быстренько спрятал этот ремень в брезентовую сумку. Дед Матвей долго раздумывал, чесал пальцами густую белую бороду. Наконец он категорично заявил:

— Если Николай вправду тайком спрятал тот ремень, значит, так надо было.

— Но ведь это запрещенный в следствии прием, — сказал Антон.

— Не мог Тропынин запрещенного приема допустить, — с прежней уверенностью заявил дед. — Тут, Антошка, или Лукьян тебе соврал, или Тропынин для пользы следствия не хотел тот приметный ремень людям показывать.

— Какие отношения у Тропынина с Жарковым были?

— Человеческие. По отдельным вопросам, бывало, крепко меж собой схватывались. Кулаком по столу стучали. Ну, а в большинстве случаев понимали друг друга без крика и беседовали мирно, как друзья.

— Не пытался ли Тропынин обелить Жаркова?

— Ежели Афанасий не виновен был в смерти утопленника, зачем его, уже отсутствующего в Березовке, грязью поливать?

— А если виновен?..

Дед Матвей нахмурился:

— Если бы да кабы, то во рту росли б грибы, а они там не растут…

Закончив разговор с дедом, Антон Бирюков почувствовал странную беспомощность, какой обычно не испытывал при раскрытии даже самых сложных преступлений по уголовным делам. Откровенно говоря, оставаясь на выходные дни в Березовке у родителей, он совсем не намеревался, проводить какие-то розыскные действия и не тешил себя мыслью, что ему удастся хотя бы чуть-чуть приподнять полувековой занавес, плотно укрывающий многолетнюю тайну старого захоронения возле Ерошкиной плотины. Однако за два дня, проведенных в родном селе, совершенно неожиданно удалось собрать такую информацию, исходя из которой можно было выстроить несколько самых противоречивых версий. Таинственное исчезновение председателя Жаркова, обнаружение утопленника у плотины и смерть кузнеца Степана Половникова, разделенные между собой по времени всего только годом, Антон увязывал в один узел, но увязка никак не получалась.

Глава 10

Утром в понедельник, в самом начале рабочего дня, Бирюков обстоятельно доложил прокурору со следователем собранную за выходные дни информацию. Рассматривая на пожелтевшем листке газеты «Штурм пятилетки» найденные Хлудневским в тайнике рассохшегося сундука старые деньги, прокурор заговорил:

— Заинтриговал ты, Антон Игнатьевич, меня своим рассказом. Исчезновение председателя Жаркова, конечно же, не обошлось без возбуждения розыскного дела. Надо нам истребовать из архива эти материалы.

— Розыск, по всей вероятности, оказался незавершенным, — сказал Бирюков.

— Но на основании собранных тобою фактов, может быть, удастся по розыскным материалам выстроить убедительную версию.

— А какой смысл, Семен Трофимович? — спросил следователь Лимакин. — Что из того, если мы даже и установим преступника? Все сроки ведь уже давно миновали…

Прокурор сосредоточенно, задумался:

— Если нам удастся установить преступника, мы, Петр, большое дело сделаем.

— Какое?

— Реабилитируем председателя колхоза Жаркова.

— А если ремень на ногах утопленника действительно принадлежал ему?

— Этим ремнем мог воспользоваться не только хозяин. Скорее всего, именно так и было.

— Ну, а допустим, что утопленник — на совести Жаркова?..

— Значит, поставим в его биографию точку, и пусть селяне навсегда о нем забудут.

— Выходит, сработаем впустую? — спросил Бирюков.

— Установить точный исторический факт — дело не пустое.

— Эксперты что говорят? — спросил Бирюков.

Прокурор развел руками:

— Что они могут сказать по останкам полувековой давности. Криминалист утверждает, что металлическая конструкция, обнаруженная в захоронении, — самодельный протез правой ноги ниже колена. Признаков износа на нем не обнаружено. Да и как в том ржавом металлоломе определишь износ?.. Судмедэксперт… — прокурор глянул на часы, — обещал быть здесь через десять минут, но мы уже больше часа разговариваем, а его все нет.

Дверь кабинета внезапно открылась и, легок на помине, вошел судебно-медицинский эксперт Борис Медников.

— Опаздываешь, Боря, — сказал ему прокурор.

— Я никогда не опаздываю — задерживаюсь, — буркнул судмедэксперт, усаживаясь на стул рядом с Бирюковым.

Бирюков положил на его плечо свою ладонь:

— Маршал Жуков говорил: «Человек, позволяющий себе «задерживаться» более, чем на пять минут, не соответствует занимаемой должности».

— Потому Георгий Константинович и маршалом стал. Я же за два года только до ефрейтора дослужился, — отпарировал Медников. — В археолога меня превратили, да еще торопите…

— Не томи, Боря, выкладывай, с чем пришел, — попросил следователь.

Борис исподлобья глянул на него и со вздохом вытащил из внутреннего кармана пиджака сложенные вчетверо листки медицинского заключения:

— Читайте, сыщики… Пресс-конференцию проведу позже.

Первым начал читать прокурор, передавая разрозненные машинописные листы по кругу: сначала — следователю, тот — Бирюкову. Большую часть текста занимало перечисление представленного на экспертизу. Само же заключение было лаконичным. Разрытые мелиораторами кости скелета принадлежали мужчине возраста сорока — пятидесяти лет, роста — приблизительно один метр семьдесят сантиметров, физически хорошо развитому. Из характерных примет указывалось на отсутствие правой ноги ниже колена, в результате чего мужчина при жизни вынужден был пользоваться протезом. Обнаружен пятнадцатисантиметровый обрубок кости правой голени, на основании чего можно предполагать, что у мужчины после ампутации ноги осталась культя. Возле коленного сустава культи «вжились» мелкие осколки сталистого металла, по которым можно предположить старое ранение. «Зажившая» рана также отмечена на правой скуловой кости подбородка. В грудной части скелета, выше солнечного сплетения и на ребрах левого бока в районе сердца обнаружены повреждения костей и застрявшие в них свинцовые картечины. Кости пролежали в земле не менее пятидесяти лет. Присутствие в них металла выявлено спектрографическим анализом, проведенным экспертами научно-технического отдела УВД области. А рентгенографическое исследование поврежденных костей грудной клетки не обнаружило реактивных изменений, на основании чего можно сделать вывод, что это так называемое «свежее» ранение без каких бы то ни было признаков заживления. По всей вероятности, именно от него наступила моментальная смерть.

Когда все трое прочитали заключение экспертизы, Медников развернул на столе перед прокурором небольшой бумажный сверточек. В нем лежали два сплошных кусочка окислившегося свинца и треугольный осколочек металла, вроде как от консервной банки. Это были те самые, отмеченные в экспертизе, картечины, извлеченные из грудных костей, и осколок из обрубка кости ниже коленного сустава.

— Итак, Боря, можно предполагать, что потерпевший был убит картечным зарядом из ружья? — посмотрев на судмедэксперта, спросил прокурор.

— Либо из обреза или другой огнестрельной пыхалки, которые были в моде на заре Советской власти, — со вздохом добавил Медников.

— А осколок в ноге — от старого ранения?

— Да. Из-за того, что находился он в кости, металл почти не подвергся разрушению.

Прокурор задумался:

— Кости пролежали в земле пятьдесят лет…

— Не менее пятидесяти, — уточнил судмедэксперт.

— Если более, то насколько?..

— Вы, гражданин прокурор, слишком многого от меня хотите.

— Спасибо, Боря.

— Не за что, — иронично пробурчал Медников и поднялся. — На этом пресс-конференцию заканчиваю. Вещественные доказательства оставляю в ваше распоряжение.

После ухода судебно-медицинского эксперта началось обсуждение результатов экспертизы. Все трое единогласно сошлись во мнении, что вскрытые останки, судя по характерным признакам, принадлежат председателю колхоза Жаркову, но возникал вопрос: почему захоронение не было обнаружено при проведении следствия, которое наверняка велось в те, теперь уже далекие, тридцатые годы?..

— Придется все-таки нам истребовать из архива материалы того расследования, — подвел итог прокурор и обратился к Бирюкову: — А ты, Антон Игнатьевич, попробуй через свое ведомство отыскать след Николая Тропынина. Ведь не мог же он бесследно испариться из нашего района.

— Попробую.

Говорят, ждать да догонять — хуже всего, однако занятый текущей оперативной работой, Антон Бирюков не замечал времени. В конце недели позвонил прокурор и попросил заглянуть на минутку к нему. Когда Антон появился в прокурорском кабинете, там, кроме самого прокурора, находился следователь Лимакин и сосредоточенно читал машинописный текст, отпечатанный на фирменном бланке областного суда. Бирюков догадался, что получен ответ на запрос относительно «архивного дела». Дочитав до конца, Лимакин протянул листок Антону.

Антон быстро пробежал взглядом написанное и с огорчением про себя отметил, что и без того запутанный клубок таинственности вокруг Жаркова еще больше запутывается. По сообщению заведующего областным судебным архивом, никакого дела «Об убийстве или исчезновении председателя колхоза «Знамя Сталина» в 1931 году» там не числится.

— Вот мы и отстрелялись, — возвращая листок прокурору, невесело сказал Бирюков.

Прокурор отрицательно повел головой:

— Не совсем. Ниточка из Новосибирска потянулась дальше. В областной прокуратуре мне удалось выяснить, что дело по факту исчезновения Жаркова все-таки было возбуждено и, знаешь, кем?.. С санкции прокурора его возбудил сотрудник ОГПУ Тропынин. Через полгода оно было прекращено и сдано в архив. А через семь лет, то есть в конце тридцать восьмого, все тот же Тропынин, оказавшийся уже начальником РО НКВД в Томске, затребовал розыскные материалы на Жаркова для приобщения их к какому-то другому делу.

— Надо запрашивать Томский архив, — сказал Антон.

— Придется, — прокурор повернулся к следователю. — Подготовь, Петр, сегодня же такой запрос за моей подписью.

И опять замелькали для Бирюкова рабочие дни. Но на этот раз, еще до ответа из Томска, к нему прилетела первая ласточка удачи — из МВД СССР пришло извещение с адресом Николая Дмитриевича Тропынина, проживающего в Москве. В придачу к адресу был указан номер квартирного телефона. Посоветовавшись с прокурором, Бирюков, не откладывая, стал по коду накручивать Москву. Ответил молодой женский голос. Антон, не называя своей должности, представился только по фамилии и попросил пригласить к телефону Николая Дмитриевича Тропынина. В ответ послышалось:

— К сожалению, Николай Дмитриевич дома не живет.

— Почему? — удивился Антон.

— С весны обосновался на даче. Что ему передать?

— А вы кем доводитесь Николаю Дмитриевичу? — уклонился от ответа Бирюков, опасаясь, как бы своим звонком не перепутать все карты.

— Внучкой. Настей меня зовут.

— Где вы работаете, Настя? — все еще раздумывая, потянул время Антон.

— Я учусь на последнем курсе факультета журналистики МГУ.

Бирюкову надо было выяснить, тот ли это Тропынин, который ему нужен. Фамилия хотя и не очень распространенная, но вполне могло случиться так, что московский Николай Дмитриевич к уроженцу Серебровки Николаю Тропынину никакого отношения не имеет. Поэтому Антон поинтересовался у Насти местом рождения его деда. Внучка об этом «не имела представления». Недолго подумав после такого ответа, она добавила:

— По-моему, дедуля — коренной москвич.

— Жаль, — вздохнул Бирюков. — Мне думалось, что мы с ним земляки, из Серебровки.

— Серебровка… Это что?

— Сибирская деревня.

— Сибирская?! — мгновенно заинтересовалась Настя. — Вот где мне безумно хочется побывать, в Сибири! У вас там уже зима?

— До крыши снегом замело, — в шутку сказал Антон.

— Ой, как здорово! Уже в шубах и в валенках ходите?

Бирюков глянул на распахнутое окно кабинета, за которым сиял ослепительно чистый осенний день, и засмеялся:

— У нас сегодня такая же погода, как в Москве.

— Да-а-а?.. — разочарованно протянула Настя. — А мне дедуля рассказывал, что в Сибири зима рано начинается и что бывают такие морозы, когда птицы на лету замерзают.

— Выходит, Николай Дмитриевич бывал в наших краях? — мигом ухватился Антон.

— По-моему, в молодости он там служил.

— А теперь где служит?

— Теперь он полковник в отставке.

— Почему же дома не живет?

— На даче ему больше нравиться.

— Знаете, что Настя… — наконец решился Антон. — Передайте своему деду, что звонил ему из Сибири внук Матвея Васильевича Бирюкова. Если Николай Дмитриевич не забыл этого Георгиевского кавалера, пусть позвонит мне.

— У вас дедушка Георгиевский кавалер?

— Да.

— А мой дедуля — Почетный чекист.

— Значит, мы потомки заслуженных дедов, — весело сказал Антон. — Запишите для памяти мою просьбу.

— Одну минуту… — Телефонную трубку вроде бы положили на стол. Что-то зашуршало, и через несколько секунд вновь послышался голос Насти: — Диктуйте номер своего телефона и все остальное…

Бирюков продиктовал. Настя пообещала при первой же поездке на дачу передать записанное «дедуле» и сразу спросила:

— У вас что-то срочное к нему?

— Не особо. Хотелось бы навести у Николая Дмитриевича одну историческую справку.

— Вы, наверное, научный работник?

— Нет, полувоенный майор, — шутливо сказал Антон, чтобы не афишировать свою причастность к уголовному розыску.

— Почему «полувоенный»?

— Служба не совсем гладко идет, — опять увильнул от ответа Бирюков и хотел было попрощаться, но Настя опередила его:

— Если рассчитываете на какую-либо протекцию, сразу предупреждаю: пустые хлопоты. Даже самым близким родственникам дедуля не помогает устраиваться в жизни.

— Честное слово, мне позарез надо уточнить у Николая Дмитриевича очень серьезную историческую справку. Пожалуйста, передайте ему, что с нетерпением буду ждать его звонка, — сказал Антон.

— На это рассчитывать можете. При первом случае дедуля вам позвонит. Он страшно исполнительный и отзывчивый. Человек слова, не то, что нынешнее племя, — быстро проговорила Настя и с гордостью добавила: — Старая чекистская гвардия!..

Положив телефонную трубку, Бирюков задумался. Разговор получился неожиданным. Если бывший сотрудник ОГПУ, а затем — начальник РО НКВД Николай Тропынин дослужился до полковника и награжден знаком Почетного чекиста, сомневаться в его безупречности было крайней глупостью. Но почему Настя считает «дедулю» коренным москвичом? Что это: стремление современной молодежи укрепить генетические корни в столице или безразличие к прошлому своих предков? А, может, ушедший в отставку полковник Тропынин совершенно иное лицо? Мало ли бывает совпадений…

«Если через неделю звонка из Москвы не будет, позвоню еще раз», — твердо решил Антон.

И опять для Бирюкова замелькали дни, похожие в служебной круговерти один на другой. Прошла неделя — звонка не было. Антон начал звонить сам. Учитывая четырехчасовую разницу во времени с Москвой, он каждый день перед уходом с работы брался за телефон и упорно накручивал по коду запомнившийся квартирный номер Тропынина. Несмотря на настойчивые продолжительные звонки, в Москве к телефону никто не подходил.

Глава 11

Кончился сентябрь, однако на редкость теплое бабье лето затянулось. В первых числах октября из Томска пришел ответ на запрос прокурора и еще больше озадачил своим содержанием, смысл которого сводился к тому, что архивное дело по факту исчезновения председателя колхоза Жаркова — более чем пятидесятилетней давности — в марте нынешнего года затребовано из архива областного суда Московским управлением КГБ и отправлено, естественно, в столицу.

— Я человек не суеверный, но начинаю верить в магическое действие какой-то таинственной силы, — глядя на Бирюкова, сказал прокурор. — Или это исключительно редкое совпадение, или напали мы на след очень серьезного преступления. Не случайно же — столько лет спустя! — им заинтересовалась даже Москва. Тропынин на телефонные звонки так и не отвечает?

— Нет, — отрицательно повел головой Антон. — И сам не звонит. Видно, не вспомнил моего приметного деда Матвея и продолжает спокойненько поживать на даче.

— А если после твоего звонка у него неспокойно стало на душе? Допустим, Тропынин вовсе не Почетный чекист и даже не полковник в отставке…

— Все может быть. Только думается мне, что внучка Тропынина, если она действительно студентка последнего курса МГУ, не могла так легкомысленно насочинять о своем «дедуле». Вероятнее, это не тот Тропынин, который нам нужен… — Бирюков помолчал. — Не обратиться ли, Семен Трофимович, в республиканскую прокуратуру с просьбой, чтобы помогли разыскать неуловимое дело Жаркова?..

Прокурор достал из пачки «Беломора» папиросу и задумчиво стал разминать ее в пальцах:

— Придется написать туда…

На следующий день Бирюков стал набирать номер Тропынина, когда в Москве едва забрезжил рассвет. После нескольких продолжительных зуммеров в трубке послышался щелчок соединения, и заспанным голосом ответила опять Настя. Узнав, что снова звонят из Сибири, она смутилась:

— Простите… Я только вчера вечером передала дедуле вашу просьбу.

— Что ж это вы, «нынешнее племя», так затянули? — вспомнив Настины слова при первом разговоре, шутливо упрекнул Антон.

— Ох-хо-хо… — тяжело вздохнула Настя. — Над дипломной задыхаюсь. С утра до поздней ночи сижу в читальном зале университетской «научки». — И заторопилась: — Вы, пожалуйста, не беспокойтесь. Дедуля прекрасно помнит вашего деда. Когда я упомянула о сибирском Георгиевском кавалере, он обрадовался, не знаю как! Даже сердито отчитал меня за то, что не выяснила у вас, по какому делу хотите к нему обратиться. Короче, честное комсомольское, сегодня после десяти утра дедуля будет в Москве и непременно позвонит вам.

— Это правда?

— Чистейшая!

— Спасибо, Настя, — поблагодарил Антон и попрощался.

Ждать у моря погоды Бирюков, разумеется, не стал. Едва стрелки часов показали по московскому времени десять, он засел за телефон. После третьей попытки автоматика пропикала соединение абонентов. Вскоре уверенный и, как показалось Антону, совсем не старый мужской голос несколько старомодно ответил:

— Тропынин у аппарата.

— Николай Дмитриевич? — уточнил Бирюков.

— Да.

— С вами говорит внук Матвея Васильевича Бирюкова из сибирского села Березовки… — начал было Антон, но Тропинин не дал ему договорить:

— Неужели ты, Игнашка?!

— Извините, меня зовут Антоном Игнатьевичем, — сказал Бирюков.

После незначительной паузы Тропынин вроде бы сам над собою усмехнулся:

— Вот склероз… Спутал сына Матвея Васильевича со внуком. Сколько вам лет, Антон Игнатьевич?

— Уже за тридцать.

— Уже за тридцать! — весело удивился Тропынин. — А мне еще и восьмидесяти нет. Рассказывайте, земляк, о своих заботах. Почему у вас служба не совсем гладко идет?

— Я работаю в районе начальником отделения уголовного розыска…

— Вот как!.. — Тропынин опять вроде бы удивился. — Это любопытно, когда уголовный розыск выходит на старого чекиста. Не к ответственности ли привлечь хотите?..

Бирюков сжато рассказал о разрытом захоронении у Ерошкиной плотины. Едва он замолчал, не перебивавший ни единым словом Тропынин спросил:

— Считаете, что разрыли останки бывшего председателя колхоза Жаркова?

— Да, Николай Дмитриевич.

— Любопытно…

Бирюков изложил содержание медицинской экспертизы и стал рассказывать о собранной информации, но на этот раз Тропынин не дал ему договорить:

— Неужели Федя Половников еще жив?

— Не только он, но и Лукьян Хлудневский, и даже мой дед Матвей продолжают жить и здравствовать, — сказал Антон.

— Ай, да земляки!.. — совсем уже не скрывая радости, воскликнул Тропынин. — Молодец, что разыскал меня! Какая у вас там, в Сибири, сейчас погода?

— Затяжное теплое бабье лето.

— Прекрасно!.. — Тропынин вроде бы задумался и вдруг, неожиданно для Антона, заявил: — Завтра вылетаю в Новосибирск.

— Вас встретить?.. — пытаясь разгадать столь внезапное решение, спросил Бирюков.

— Я не привык к пышным встречам. В Новосибирске у меня много друзей в УКГБ. Думаю, они не откажут в любезности отставному полковнику и помогут добраться до родных мест.

— До Серебровки? — снова закинул удочку Антон.

— Сначала, разумеется, заеду к вам, в райотдел.

— Николай Дмитриевич, — почти без всякой надежды обратился к Тропынину Бирюков, — не поможете ли отыскать в Москве материалы расследования той, давней поры по Жаркову?

— Считайте, они уже найдены, — коротко сказал Тропынин. — До встречи!..

На этом телефонный разговор закончился. Чувство неудовлетворенности осталось от него у Бирюкова. Привыкший оценивать поступки людей логическими мотивировками, на сей раз во внезапно принятом решении Тропынина Антон не видел логики. С чего бы вдруг старый полковник, которому «еще нет и восьмидесяти», но уже прилично за семьдесят, так легко сорвался со своей дачи и, можно сказать, в считанные секунды надумал отправиться из столицы в далекую Сибирь? Неужели только ради того, чтобы встретиться с земляками?..

Поступок Тропынина показался странным и прокурору со следователем. Даже опытный оперативник начальник РОВД подполковник Гладышев и тот на полуироничный вопрос Бирюкова — что бы это значило? — в ответ пожал плечами.

— Чувствую, Антон Игнатьевич, нашему ведомству зарываться в архив не стоит, — сказал Бирюкову прокурор. — Забирай у Лимакина все скудные материалы и, если Тропынин действительно навестит родные места, попробуй выяснить у него судьбу Жаркова до конца…

Утром, через полтора суток после телефонного разговора с Москвой, в кабинет к Антону Бирюкову в сопровождении молодого лейтенанта с эмблемами госбезопасности на погонах вошел осанистый седой полковник со множеством орденских колодочек и знаком «Почетный чекист». На вид полковнику было явно за семьдесят, но держался он с той молодецкой выправкой, которая свойственна кадровым военным. Антон невольно поднялся из-за стола.

— Если не ошибаюсь, Бирюков?.. — смерив Антона прищуренным взглядом, спросил полковник.

— Так точно.

— Здравствуй, земляк. Разреши представиться: Тропынин Николай Дмитриевич, — полковник протянул крепкую сухощавую руку. — Тебя, дружок, как говорится, без документов опознать можно. Вылитый молодой Игнат Бирюков. И гвардейским ростом, и шириной плеч в отца удался, а?.. Силой, наверное, тоже природа не обидела?.. Игнашка в тридцать седьмом году, помню, на спор с Маркелом Чернышевым колхозную телку кулаком по лбу ахнул, та, милая, и с копыт рухнула.

Лейтенант, поставив на пол объемистый дорожный портфель, улыбнулся. Тропынин сказал ему:

— Чистую правду говорю! Хорошо, что та телка ожила, не то пришлось бы мне привлекать Игната Бирюкова к ответственности за умышленное уничтожение колхозного скота. Заявление об этом на второй же день в отдел НКВД поступило…

— Садитесь, пожалуйста, — показывая на свободные стулья, предложил Антон. — Устали в дороге?

Тропынин набросил на вешалку полковничью фуражку и машинально провел ладонью по зачесанным назад белым, как свежий снег, волнистым волосам:

— От самолетного гула я отдохнул в гостинице. А сегодня и не заметил, как домчался на «Волге» из Новосибирска сюда. Полвека в родных местах не был. Здесь многое переменилось! Асфальт, хоть боком катись. Попутные деревни не узнать. Лишь железнодорожный вокзал в райцентре с тридцатых годов сохранился, постарел, — Тропынин с завидной легкостью присел к столу. — Ну-с, дружок, прошу доложить: что вы у Ерошкиной плотины разрыли?..

Бирюков достал из сейфа составленный следователем протокол осмотра разрытого захоронения, заключение экспертов и пачку глянцевых фотографий, отснятых криминалистом при выезде к Ерошкиной плотине. Тропынин вынул из кармана очки. Сосредоточенно рассмотрев одну за другой фотографии, он, ни слова не говоря, занялся чтением. Ознакомившись с экспертизами, вроде бы удивился:

— Даже спектро- и рентгенографическое исследование обнаруженных костей провели!.. В период моей службы оперуполномоченным о таком и мечтать не приходилось, — Тропынин встретился с Бирюковым взглядом. — А теперь поведай, что старики-земляки рассказывают…

Бирюков стал коротко излагать суть собранной информации. Тропынин слушал, не перебивая ни единым словом. Только, когда Антон пересказал свой разговор с Федором Степановичем Половниковым, заинтересованно спросил:

— Неужели Федор до сих пор так и молчал?

— Да, говорит, что вы его об этом попросили.

— Ох, Федя, Федя… Не человек — кремень. Я в самом деле не хотел, чтобы о нападении на Половниковых стало известно в Березовке и Серебровке. В ту пору ведь каждое убийство раздувалось в устрашающую кару для запугивания народа. Сказать, что то время было страшным, значит — ничего не сказать. Смерть витала буквально над каждым, в том числе и над чекистами. Моя жизнь тоже не один раз висела на волоске. Очень не нравилось руководству, что я плохо ищу «врагов народа», не возбуждаю политических дел, а занимаюсь, в основном, раскрытием уголовных преступлений. По этой причине мое начальство не могло «красиво» отчитаться перед вышестоящим… — После непродолжительной паузы Тропынин глянул Бирюкову в глаза: — Знаете, отчего я так оперативно оказался здесь?.. Одно из столичных издательств уговорило меня написать правдивые воспоминания с острым сюжетом. Стал припоминать молодость, но память уже начинает подводить. Чтобы не наплести вранья, пришлось обращаться к архивным материалам, в том числе и к делу Жаркова… — Тропынин попросил лейтенанта подать ему портфель и достал оттуда два старых тома, прошитых у корешков толстыми нитками точно так, как и теперь подшиваются материалы следственных дел. — Вот двухтомное повествование моего личного производства той поры. Здесь в хронологической последовательности изложен весь запутанный преступный сюжет. Упоминается и захоронение у Ерошкиной плотины, но точное место его тогда установлено не было. И еще не смог я отыскать исчезнувшие с Жарковым деньги…

— Извините, Николай Дмитриевич, забыл их показать вам, — смущенно проговорил Антон и, открыв сейф, достал сверток из старой газеты «Штурм пятилетки». — Это тот «клад», который обнаружил Хлудневский в тайнике председательского сундука.

Тропынин развернул ветхую газету и с повышенным интересом, словно никогда раньше не видел подобных денег, стал рассматривать разноцветные денежные купюры. Затем взял в руки газетный листок. Посмотрел на крупный размашистый заголовок. Прочитал одну короткую заметку, другую и с нескрываемой грустью заговорил:

— Эх, боевая была районка — не чета некоторым нынешним, беззубым. Помню ее первые номера. И деньги той поры вспомнились… Крепко пришлось мне поломать головушку из-за этих общественных денег. Не догадался тогда по-молодости, что председательский сундук с тайником. Обшарил его в присутствии понятых до донышка и руки опустил…

Воспользовавшись паузой, Бирюков коротко изложил рассказ Хлудневского о флотском ремне на ногах утопленника. Тропынин вскинул на Антона прищуренные глаза:

— Со стариками, земляк, надо держать ухо востро. Видимо, подвела память Лукьяна. Перед тем, как отправляться сюда, я перелистал архивный двухтомник от корки до корки, — Тропынин положил сухощавую ладонь на материалы расследования. — Здесь есть протокол опознания ремня, подписанный самим Лукьяном Хлудневским и Ефимом Инюшкиным, которые лучше других знали Жаркова и опознали его ремень. Это тогда меня насторожило: с какой стати преступнику оставлять уличающие его улики?.. Чтобы не распространять ложную версию и не наводить тень на плетень, я попросил Хлудневского с Инюшкиным молчать о жарковском ремне. Лукьян, оказывается, по-иному мою просьбу понял… — Тропынин, задумавшись, помолчал. — Не следует огульно, как у нас кое-кто делает, обвинять всех сотрудников бывшего НКВД. Я лично знаю многих из них, кто даже в самую мрачную пору жестоких репрессий, рискуя собственной жизнью, бескомпромиссно отстаивал справедливость. В те нелегкие для страны и чекистов годы было немало разоблачено, арестовано и обоснованно осуждено матерых негодяев. Это показал анализ следственных материалов тех лет. Мне довелось участвовать в пересмотре дел тридцатых годов. Уверенно вам скажу, что в начале десятилетия подтасовок обвинительных фактов было значительно меньше, чем в последующие годы. Но уже и тогда, к сожалению, в сельской местности наблюдалось много оговоров свидетелями своих односельчан, что, естественно, было на руку недобросовестным сотрудникам дознания, занимавшимся фальсификацией. А таких приспособленцев, держащих нос по ветру и заглядывающих в рот начальству — что изволите? — на Руси во все времена хватало. Да, чего греха таить, и теперь с лихвой хватает. За примером далеко ходить не надо. Посмотрите, сколько партийных функционеров переменили свои убеждения буквально в один миг. Еще вчера они зорко оберегали чистоту социализма, а сегодня вдохновенно рушат его до основания. Это напоминает мне период коллективизации. Вы знакомы со структурой правоохранительных органов той поры?

— Очень смутно, — сознался Бирюков.

— В связи с напряженным положением в обществе и часто меняющейся политической обстановкой в тридцатые годы, так же часто меняли свою структуру и правоохранительные органы. В районах тогда имелись подразделения ОГПУ, а с тридцать четвертого года были созданы районные отделы или отделения НКВД. Была и милиция, функции которой до сих пор не так уж сильно изменились. Прокуратура тоже была, и тоже в чем-то сходна с нынешней. Дела по контрреволюционным — так они тогда назывались — и особо опасным государственным преступлениям вели сотрудники ОГПУ, затем — НКВД, а не милиции, на закрепленных за ними участках, состоявших обычно из нескольких деревень или сельсоветов. Например, в мой участок входили Серебровка, Березовка и Ярское. Имел я тогда должность старшего оперативного уполномоченного. Следователей в наших органах в ту пору не было. С санкции прокурора и своего начальника РО оперуполномоченный сам возбуждал уголовное дело и проводил по нему следствие в полном объеме с применением экспертиз, кои тогда были возможны. Оперработник имел те же права, что и нынешний следователь, и действовал в соответствии с нормами уголовно-процессуального кодекса РСФСР. И как следователь, он был обязан доказать виновность или невиновность подозреваемого в преступлении… — Тропынин, словно припоминая что-то важное, задумался. — К сожалению, сообщение об исчезновении Жаркова поступило ко мне с опозданием на целую неделю. В первую очередь я был обязан определить, что это: террористический акт или умышленное убийство в той или иной форме? Была еще одна версия — хищение общественных денег. Она сразу показалась мне малоубедительной, поскольку я знал Жаркова как порядочного человека, хотя у него и имелся своеобразный взгляд на текущие события, порою расходившийся с директивными указаниями крайкома. Это было одно из трудных и запутанных дел… — Тропынин полистал привезенные с собой материалы и показал Бирюкову четыре фотографии. — Один из них — убийца, остальные потерпевшие. К последним надо еще добавить кузнеца Степана Половникова. Его фотоснимка раздобыть тогда не удалось…

— Четыре трупа по одному делу? — удивился Антон.

Тропынин скорбно наклонил белую голову:

— Согласитесь, что даже для той сложной поры это был неординарный случай.

Едва взглянув на фотографии, Бирюков сразу узнал одетого в кожаный пиджак Жаркова с заметным шрамом на правой стороне подбородка. По сравнению с тем фотоснимком, который Антон взял у заведующей Березовским Домом культуры Ларисы Хлудневской, здесь Жарков был сфотографирован значительно позднее, по всей вероятности, в сорокалетнем возрасте. На другом фото на фоне нарисованного экзотического пейзажа с пальмами позировал в полный рост с обнаженной шашкой, уткнутой концом в пол, коренастый мужчина лет пятидесяти с волевым холеным лицом. Одет он был в форму командира Красной Армии. На голове возвышался шишак буденовского шлема со звездой над небольшим козырьком. На остальных двух мутноватых снимках были запечатлены невзрачный подслеповатый старик с реденькой козлиной бородкой и чем-то похожий на него худощавый парень, прикусивший верхними зубами пухлую нижнюю губу. Эти две фотокарточки были пересняты, похоже, с какой-то групповой семейной фотографии.

— Попробуй, земляк, угадать, что это за люди… — сказал Тропынин Антону.

Антон посмотрел на фотографию Жаркова:

— Вот этот — безвестно канувший в Лету председатель колхоза. Остальных не знаю,

Тропынин показал на репродукции с групповой фотографии:

— Отец и сын Хоботишкины.

— Сына Дмитроком в Березовке звали?

— Нет, это старший — Емельян. А вот это… — Тропынин указал на мужчину с шашкой. — Ерофей Нилович Колосков во время службы — командир артиллерийского дивизиона.

— Здесь он, скорее, на кавалериста похож.

— Тогда артиллерия была на конной тяге. Ездовым полагалась шашка, а командиры любили с ней фотографироваться.

— Каким образом бывший строитель мельниц переквалифицировался в артиллериста, да еще и до командира дивизиона дослужился?

— Колосков был незаурядным человеком. Имел инженерное образование. А Красная Армия в период своего становления нуждалась в грамотных командирах. Ерофей Нилович быстро переориентировался в политической обстановке и признал Советскую власть. Кстати, тогда более важные, чем он, господа добровольно переходили на сторону Советов. Многие из них оказались настоящими патриотами и честно служили народу до конца своих дней… — Тропынин помолчал. — Хотя и перевертышей, ждущих возврата к прошлому, из их числа хватало.

— Старики говорят, будто Илья Хоботишкин с Колосковым были родственниками, — сказал Бирюков.

— Жены их — двоюродные сестры. Родство относительное, но именно оно сыграло роковую роль в последующей судьбе Колоскова. Современным молодым людям трудно понять то сложное, противоречивое время. В нем было много победного и много трагического. Многие ушли вместе со своим временем, — Тропынин положил ладонь на материалы расследования. — Здесь со всеми подробностями зафиксирована трагедия Жаркова, Половникова, Хоботишкиных и Колоскова. Прочти, земляк, обвинительное заключение, полистай материалы дознания. Возникнут вопросы — отвечу чуть позже. Сейчас мне хочется проехать по райцентру, посмотреть, что здесь осталось от прошлой поры. Очень долго не был я в родном краю и, видимо, благодаря тебе, последний раз сюда заглянул. Ну, а завтра, если не возражаешь, отправимся вместе в Серебровку и Березовку.

— Конечно, Николай Дмитриевич, не возражаю, — сказал Антон.

— Вот и прекрасно. Попрощаюсь с земляками, — Тропынин глянул на молчаливо слушавшего лейтенанта госбезопасности. — Итак, Виталий, совершим экскурсию по земле моей молодости.

Лейтенант, улыбнувшись, взял полковничий портфель.

Когда они вышли из кабинета, Бирюков нетерпеливо открыл первый том следственного дела. Начинался он с постановления старшего оперуполномоченного ОГПУ Тропынина Н. Д. о розыске председателя колхоза «Знамя Сталина» Жаркова А. К., таинственно исчезнувшего 10 октября 1931 года. Дальше шли протоколы допросов свидетелей, которые разговаривали с председателем или хотя бы видели его накануне исчезновения. В протоколах то и дело попадались знакомые Антону фамилии, но много было и таких, о ком Антон ни разу не слыхал. Вероятно, со временем эти люди умерли или давно выехали из Серебровки и Березовки в другие места. К делу прилагались справки районных и окружных Новосибирских организаций, официально сообщавшие о том, что с 10 октября по момент запроса председатель Жарков у них не появлялся.

Почерк у старшего оперуполномоченного был убористый, но разборчивый. Вчитываясь в поблекшие чернильные строки, Бирюков невольно обратил внимание на то, с какой тщательностью старался Тропынин выяснить мельчайшие подробности последних дней нахождения на председательском посту Афанасия Кирилловича Жаркова. Свидетельские показания были путаными, противоречивыми, во многих случаях даже заведомо ложными, но Тропынин упорно, по крупицам, докапывался до истины.

Особенно заинтересовался Бирюков показаниями сторожа крупорушки Трофима Головизнева, который утверждал, что 10 октября перед закатом солнца Жарков проехал из Березовки по Ерошкиной плотине на жеребце Аплодисменте, запряженном в легкий рессорный ходок, и обратно не возвратился. Вечер тот был пасмурный, ночь темная, а под утро начался холодный проливной дождь, не прекращавшийся весь следующий день. После заката солнца, когда утки начинают перелет с зерновых полей на озера, 10 октября недалеко от плотины, за камышами, стреляли из ружей охотники. Сколько их было, Головизнев не знал, однако с вечера видел, как к пруду направлялись с ружьями березовский старик Кожемякин и Лукьян Хлудневский из Серебровки. После утиного перелета, уже в полной темноте, Хлудневский с двумя подстреленными кряквами прошел через плотину в Серебровку. Головизнев попросил у него закурить, и, пока сворачивал самокрутку, они недолго поговорили о надвигающемся осеннем ненастье. Кожемякин, вероятно, ушел от пруда домой лугами, так как сторож крупорушки в тот вечер больше старика не видел. А еще Головизнев до утиного перелета вроде бы слышал одиночный выстрел в лесу, у Серебровки, но кто там стрелял, сторожу известно не было. После того выстрела к плотине никто не подходил.

Вторую половину первого тома занимали следственные материалы, относящиеся к обнаружению у Ерошкиной плотины утопленника через год после исчезновения Жаркова. В деле имелись протоколы опознания трупа и ремня, которым была привязана негодная вальцовая шестерня, валявшаяся в прошлом году возле пруда и неизвестно когда исчезнувшая с берега. Лукьян Хлудневский и Ефим Инюшкин предполагали, что «ремень с латунной морской пряжкой» принадлежал Жаркову. При опознании останков утопленника понятые заявили, что перешитый из серой шинели армяк с дореволюционными солдатскими пуговицами раньше они видели на березовском жителе Хоботишкине. Судя по останкам, потерпевший был малого роста, примерно, как сам Илья Хоботишкин или его старший сын Емельян. Районный врач дал заключение, что труп пролежал в воде не менее года.

Из дальнейших материалов было видно, как Тропынин стал разыскивать отправленного в Нарым Илью Хоботишкина. По его запросу сотрудники Томского управления ОГПУ отыскали семью Хоботишкиных в селе Подъельник, расположенном в нескольких километрах от пристани Нарым на Оби. Жена Хоботишкина Анна Кузьминична показала, что ее муж Илья Тимофеевич и старший сын, двадцатипятилетний Емельян Ильич, в начале октября 1931 года отправились на пассажирском пароходе «Пролетарий» в Томск продавать кедровые орехи и домой не вернулись. Где они находятся, Анна Кузьминична не знала. Младшего сына Дмитрия Хоботишкина,ввиду его умственной неполноценности, оперуполномоченный допрашивать не стал.

Во многих протоколах дознания чувствовалось, как Тропынин старался выявить связь между исчезновением Жаркова и обнаруженным трупом предполагаемых кого-то из Хоботишкиных, но все его старания оказались бесплодными. Допрашиваемые в один голос заявляли, что после того, как раскулаченного Илью Хоботишкина отправили в Нарым, не видели в здешних местах ни самого Ильи, ни его сына Емельяна, ни других, чем-то похожих на них людей.

Заканчивался первый том материалами о нападении на Половниковых. Большую часть их занимали показания сына кузнеца, содержание которых Бирюков уже знал из рассказа Федора Степановича и с удивлением отметил, насколько хорошо тот помнил буквально все подробности происшествия. Предсмертные показания самого Степана были короткими. Умирающий кузнец успел сообщить Тропынину, что при допросе в томской милиции «оборванец», укравший у него мешок зерна, предъявил милиционеру справку, будто он является членом колхоза «Знамя Сталина». Была колхозная справка и у Половникова. Когда их сравнили, то оказалось, что у «оборванца» в справке и печать другая, и подпись председателя не та. Степанову справку подписал Хлудневский, а «оборванцеву» — Жарков. На очной ставке с «оборванцем» кузнец заявил, что видит этого человека впервые и что никакой он не колхозник, а самый отпетый вор. В ответ «оборванец» закричал, что за такие слова Половникову ни одного дня не жить на белом свете. И еще Степан сообщил Тропынину: начальником милиции в Томске служит бывший мельничный подрядчик Ерофей Колосков, который по ранешнему знакомству отпустил Половникова, хотя другой милиционер, проводивший дознание, настаивал задержать Степана вместе с «оборванцем» до полного выяснения их личностей.

В медицинском заключении о ранении Степана врач районной больницы констатировал: полученное Половниковым пулевое ранение в спину — смертельно.

После заключения врача в деле были подшиты запрос в Томское управление ОГПУ и ответ на него, из которого явствовало, что начальник районного отделения Ерофей Нилович Колосков бесследно исчез в тот же вечер, когда было совершено вооруженное нападение на Половниковых. Накануне исчезновения Колоскова от коновязи угнали служебного жеребца вороной масти с белыми «чулками» на передних ногах. Задержанный за попытку хищения у Половниковых мешка с зерном гражданин, числящийся по справке Губановым Семеном Павловичем, при этапировании из камеры предварительного заключения в следственный изолятор совершил побег и след его затерялся.

Глава 12

Второй том, за изучение которого взялся Антон Бирюков, начинался материалами дознания по существу самостоятельного уголовного дела, возбужденного по поводу исчезновения Ерофея Ниловича Колоскова. Труп бывшего начальника отделения милиции обнаружили лишь в апреле 1933 года, когда обильно стал таять снег, под обрывистым берегом Ушайки недалеко от ее устья при впадении в Томь, почти рядом с домом, где жил Колосков. Судебно-медицинский эксперт, производивший вскрытие трупа, дал заключение, что потерпевший убит выстрелом из нагана в спину. Это подтвердила извлеченная при вскрытии пуля, застрявшая в костях грудной клетки. А оперуполномоченный ОГПУ, проводивший расследование обстоятельств убийства, пришел к выводу, что причиной покушения на начальника милиции является не террористический акт, как предполагалось вначале, а стремление убийцы завладеть служебным револьвером системы наган №6342 выпуска 1930 года, которого не оказалось в кобуре на поясном ремне Колоскова. Несмотря на тщательную розыскную работу, выявить убийцу не удалось.

Вновь расследование было начато в январе 1939 года, когда Тропынин уже стал начальником районного отдела НКВД в Томске. Поводом для этого послужило письмо, написанное химическим карандашом, судя по сильному наклону влево, измененным почерком. Несколько высокопарно и с намеком на юридические познания в нем сообщалось:

«Глубокоуважаемый гражданин начальник! Пишу в НКВД впервые и обращаюсь к Вам от всего племени жильцов дома № 28, находящегося по Набережной Томи, рядом с пристанскими складами бывшего купца-пароходчика Горохова. Наряду с достопочтенными совслужащими речного флота проживает в нашем доме гражданка Снежкова Розалия, начавшая свой жизненный путь в публичном доме. После она была «нэпмановской барышней», то есть жила на содержании у преуспевающих фабрикантов, а теперь живет на средства приводимых ею клиентов-мужчин.

В последнее время почти каждую ночь посещает Розалию Снежкову представительный гражданин, выдающий себя за Петухова Павла Семеновича. В действительности — это внебрачный сын известного в Томске до революции скорняка Рафаила Валеевича Муртазина. В разные времена он привлекался к уголовной ответственности под псевдонимами Курочкина Ивана, Губанова Семена, Фуксмана Артура и так далее. Его уголовная кличка «Муха», хотя, считаю нужным предупредить Вас, что сей гражданин ростом — под потолок, а в плечах — косая сажень с четвертью. Если Вы пороетесь в уголовных делах дореволюционного периода, то без труда обнаружите криминальные преступления упомянутой «Мухи» в широком диапазоне, начиная от карманных и рыночных краж до грабежей с убийствами.

С появлением в квартире Снежковой этого рецидивиста всем жильцам нашего дома стало неуютно, поскольку «Муха» вооружен огнестрельным оружием и тем самым представляет большую социальную опасность. Например, находясь в нетрезвом состоянии, вчера он совершил террористический акт — застрелил из револьвера сиамскую кошку, принадлежащую одному из наших уважаемых жильцов — бывшему адвокату, ныне нетрудоспособному гражданину. Причиной теракта послужило то, что кошка нечаянно проникла в квартиру Снежковой и совершила попытку хищения копченой колбасы. Отсюда вытекает вывод, что «Муха» не порвал связей с преступным прошлым. Этим он унижает Советскую власть и органы НКВД, ведущие бескомпромиссную борьбу с террористами всех мастей и рангов.

При положительном решении моего заявления учтите, что гражданин, выдающий себя за Петухова П. С., появляется в квартире Снежковой регулярно после восьми часов вечера и остается у нее до семи утра. Где он находится в другое время суток, неизвестно.

Не думайте, гражданин начальник, что это письмо анонимное. Я не привык сочинять жалобы и ставить под ними свою фамилию. Поэтому подписываюсь просто — Наблюдатель».

В левом углу «заявления» стоял официальный штамп РО НКВД с указанием входящего номера и даты. В первый же вечер после поступления письма «Наблюдателя» на пути к Снежковой в Пристанском переулке был задержан «Муха», оказавшийся тем самым «Губановым», который в декабре 1932 года пытался украсть у Половниковых мешок зерна. При задержании у него изъяли наган с гравировкой на рукоятке «А. К. Жаркову — от Сибревкома. 1920 г.». Оперативно проведенные баллистическая экспертиза и исследование пули, извлеченной из трупа убитого семь лет назад начальника милиции Колоскова, показали, что Ерофей Нилович был застрелен в спину именно из этого нагана.

Тертый рецидивист «Муха» быстро сообразил, какое возмездие нависло над ним. Ознакомившись с неопровержимой экспертизой, он заявил Тропынину, что наган недавно подарил ему тот самый «сморчок», который когда-то сделал липовую колхозную справку. Теперь он работает на Томской пристани и проживает у старого адвоката Всеволода Станиславовича Акулича в доме № 28 по Набережной Томи, то есть именно там, где живет Розалия Снежкова.

Тропынин немедленно проверил показания «Мухи». Восьмидесятилетний, с манерами аристократа, Акулич после недолгих уверток признался, что это он, изменив почерк и подделываясь под обывателя, написал в НКВД заявление в отместку «Мухе» за погибшую сиамскую кошку. И еще бывший адвокат подтвердил, то у него действительно квартирует пристанский конюх Емельян Ильич Хоботишкин.

Вечером квартирант Акулича был арестован. Проведенным с санкции прокурора и в присутствии понятых обыском личных вещей Хоботишкина в фанерном чемодане, замкнутом навесным замком, была обнаружена кожаная торба с золотыми дореволюционными десятирублевиками и советскими червонцами чеканки 1923 года. Там же, в чемодане, хранилась баночка из-под вазелина с печатью колхоза «Знамя Сталина», а под бельем лежал завернутый в холстинный лоскут наган № 6342, исчезнувший из кобуры убитого Ерофея Ниловича Колоскова.

Чем дальше Антон Бирюков вчитывался в материалы проведенного Тропыниным расследования, тем отчетливее вырисовывалась картина преступления, повлекшего за собой цепочку убийств из-за того, что преступник старался во что бы то ни стало спасти собственную шкуру.

…Продажа, кедровых орехов для раскулаченного Ильи Хоботишкина была лишь предлогом, чтобы добраться из Нарыма до Томска. На самом деле он вместе со старшим сыном Емельяном давно задумал тайком унести оставшееся в Березовке золото. При раскулачивании Илья не рискнул взять накопленное богатство. И хорошо, что не взял — дурацкий выкрик Дмитрока, после которого колхозники обшарили все узлы с вещами и телегу, привел бы к неминуемому краху. Без золота Хоботишкин жить не мог — слишком много риска вложил в накопление золотого запаса. Емельян тоже скрежетал зубами при мысли, что новая власть лишила его приличного наследства.

Привезенные в Томск два мешка отборных орехов Хоботишкины распродали на базаре за день. Емельян предложил добираться до Березовки на попутных подводах, однако осторожный отец сказал:

— Сдурел! За самовольную отлучку из Нарыма нас, если узнают, сошлют еще дальше, к черту на кулички. Пойдем тайком, ночами. Отсиживаться в лесу станем.

— А волки?.. — испугался трусливый Емельян. — Загрызут ведь, тятька.

— Ружье купим, — ответил отец.

Так и сделали. Здесь же, в базарной толчее, у какого-то старьевщика взяли по дешевке допотопную берданку и десятка полтора заряженных картечью патронов. Картечь тогда была самым ходовым зарядом — расплодившиеся за годы разрухи волчьи стаи нагло рыскали по Сибири.

До места Хоботишкины благополучно добрались поздним вечером 9 октября 1931 года. Затаились в тальниковых кустах ниже Ерошкиной плотины, над которой высилась бревенчатая башня крупорушки. Стали ждать полночи, когда село окончательно угомонится и заснет. На пруду изредка бухали выстрелы по уткам, начавшим перелет с полей на воду. Глухо шумела вода, льющаяся через плотинный водосток. Прислушиваясь к этому шуму, Емельян в сердцах сказал отцу:

— Дурак ты, тятька! Не поджигал бы крупорушку — жили б мы теперь в своем доме. И золото под боком бы хранилось.

— Заткнись, умник! — обиделся отец. — Я в строительство крупорушки капитал вложил. Думаешь, легко было подарить кровный кусок колхозной голытьбе?..

— Будто в колхозе одна голь и собралась. Другие тоже капиталы вкладывали, а ныне сопят тихо и не рыпаются.

— Всяк по-своему с ума сходит.

— Из всех березовцев да серебровцев только мы и оказались с ума сошедшими, — буркнул Емельян.

— Не скули, щенок! — визгливо сорвался отец. — Без тебя тошно…

После полуночи, когда выстрелы на пруду стихли и охотники, видать, разбрелись по домам, Хоботишкин-старший направился окольной тропой в Березовку. Емельян сжав в онемевших ладонях заряженную берданку, остался сидеть под тальниковым кустом. Ночную тишину теперь нарушал лишь шум воды у плотины да где-то далеко, в болотистой пойме, жутко стонала выпь.

Вернулся отец перед рассветом. Опираясь вместо батога на заступ с коротким черенком, он тяжело опустил на траву пухлую кожаную торбу и устало повалился рядом с Емельяном.

— Почему так долго колупался? — спросил Емельян.

— Замок у амбара сменили… Ключ не подошел… Пришлось подкоп рыть… — хрипло переводя дыхание, ответил отец.

— Утром увидят разрытую землю — искать нас станут.

— Не… Я так замаскировал… комар носа не подточит.

— Лопату колхозную зачем унес от амбара?

— Задышка придавила… Чудом выкарабкался из подкопа и… через силу сюда доскрипел…

— Хватятся лопаты — искать станут.

— Не каркай… Это наш собственный заступ, из заначки…

Емельян поднялся:

— Пошли, тятька, пока не рассветало.

Отец тяжело встал на ноги, нагнулся за торбой и вдруг, захрипев, ткнулся лицом в траву.

— Тятя, ты чего?! — перепугался Емельян.

— Говорю, задышка… Подмогай…

Емельян зажал под мышкой берданку, взял в одну руку увесистую торбу, а другой — поднял отца. Кое-как отдышавшись, тот попросил подать ему заступ. Опираясь на него и постанывая, он зашаркал сапогами следом за Емельяном. Выбравшись на проселочную дорогу, побрели от Ерошкиной плотины в сторону райцентра. На подходе к развилку, где один конец дороги уходил в Серебровку, их застал рассвет. Чтобы не встретиться со знакомыми земляками, свернули в березовую чащу и, затаившись, стали ждать вечера. За день Хоботишкин-старший оклемался. Бледное лицо его к полудню порозовело. Надсадный хрип в груди утих. Илья повеселел и, ласково поглаживая пухлую торбу, мечтательно заговорил:

— Ну, сын, теперича нам и Нарым не страшен. С таким капиталом развернемся на широкую ногу…

— Чтобы еще раз раскулачили? — усмехнулся Емельян.

— Опять закаркал! Типун тебе на язык… — отец трижды сплюнул через левое плечо. — Вот проклятое время настало — собственным запасом распорядиться не в состоянии… Ну, ничего! Золото всегда будет золотом… — Он опять погладил торбу. — Поглядим, чья возьмет…

Вечером, когда березовую чащу затянули сумерки, Хоботишкины стали пробираться из зарослей к проселочной дороге. Емельян плохо ориентировался в лесу и шел следом за отцом, приспособившим торбу на спине наподобие рюкзака. На дороге было светлее, чем в глубине леса. Поэтому, затаившись за деревьями у обочины, решили дождаться полной темноты. Они видели, как из Серебровки к Ерошкиной плотине прошагал Лукьян Хлудневский с ружьем на плече. Прождав после этого еще с полчаса, тронулись в путь. Едва вышли на дорогу — из поворота от Серебровки вывернулся навстречу запряженный в ходок белоногий Аплодисмент. Не раздумывая ни секунды, Емельян с заряженной берданкой шмыгнул за ближайшую березу. Отец же, замешкавшись, оказался прямо перед жеребцом.

— Илья?.. Хоботишкин?.. — послышался удивленный голос колхозного председателя Жаркова.

Отец невнятно что-то забормотал. Жарков легко соскочил с ходка. На удивление, председатель был без костылей. «Нога у него выросла, что ли?» — мелькнула у Емельяна нелепая мысль, и он осторожно взвел затвор берданки.

— Ты почему, Илья, не в Нарыме?! — теперь уже сурово спросил Жарков.

Хоботишкин-старший словно онемел. Не долго думая, Емельян вскинул берданку и нажал на спусковой крючок. Приглушенный высокими березами выстрел бухнул, как в погребе. Тотчас Жаркова будто кинуло навзничь. Жеребец рванулся вперед, но старик Хоботишкин успел схватить его за узду, и тот, видимо, узнав прежнего хозяина, притих. Опомнился Емельян от бормотания отца:

— Молодец, Емелюшка. Спас, родимый, и меня, и золото от верной гибели. Откуда его, чертяку, вынесло…

— Бежим, тятька, — сорвавшимся голосом просипел Емельян.

— Сдурел! Надо мертвяка зарыть подальше от дороги. Тащи, сынок, откомиссарившегося большевика в лес…

— Боюсь я, тятька!

— Слюнтяй паршивый!.. — осерчал отец и засуетился: — Если поджилки дрожат, угони жеребца, чтоб не маячил на дороге. Вдруг еще какой полуночник навернется — хана нам тогда наступит.

— Куда гнать?

Отец махнул рукой в сторону райцентра:

— Там просека влево сворачивает. Заезжай с дороги в нее и стой ни с места. Как зарою упокойника, прискребусь туда.

— Давай торбу, чтоб не мешала.

— Ишь чего захотел! Ты, умник, с торбой мотанешься так проворно, что и в Нарыме тебя не найду.

— Дурак ты, тятька!

— Гони, умник, жеребца. Гони!.. Заступ я удачно прихватил от амбара, мигом могилку выдолблю. Гляди, на людей знакомых не нарвись!..

Эта ночь показалась Емельяну вечностью. К утру зарядил проливной дождь. Стараясь чем-нибудь прикрыться, Емельян стал шарить в плетеной кошеве ходка. Нащупал кожаный пиджак Жаркова и ремень с металлической пряжкой. Видимо, председатель почему-то снял их с себя. Для щуплого Емельяна жарковский пиджак оказался почти плащом. Укрывшись им с головой, Емельян сунул руку в один карман, в другой и нащупал наган. Все отверстия наганного барабана были заполнены патронами. Во внутреннем кармане пиджака оказалась баночка с круглой печатью.

Жеребец, позвякивая удилами, нетерпеливо переминался с ноги на ногу. Близился рассвет, а отца все не было. Преодолевая страх, Емельян развернул Аплодисмента и тихо подъехал к тому месту, где стрелял в Жаркова. Отец, с торбой за плечами, сидел прислонившись к березе на обочине дороги. В предрассветных сумерках лицо его белело, как и прошлым утром.

— Мертвяк с железной ногой… Запарился… Кажись, хана мне пришла, — изменившимся до неузнаваемости голосом проговорил он.

— Садись скорей в ходок!..

— Подмогни…

Емельян поднял отца на ноги. Тот закачался, как пьяный, и сразу рухнул мешком на землю.

— Тятька, ты чего?! — склонившись над ним, перепугался Емельян и заметил, что отец уже не дышит…

Первым желанием Хоботишкина-младшего было схватить торбу с золотом и бежать сломя голову, куда глаза глядят. Он сорвал с плеч отца заветное богатство, однако с ужасом подумал, что колхозники, обнаружив мертвого старика и запряженного в ходок Аплодисмента без председателя, сразу все поймут и догадаются, чьих это рук дело. Рыть отцу могилу было некогда — несмотря на проливной дождь, солнце уже подсвечивало небо на востоке. И тут Емельяну стукнула мысль: утопить труп в пруду. Привязывая жарковским ремнем вальцовую шестерню к ногам отца, он вовсе не предполагал наводить подозрение на Жаркова. Просто под рукой, кроме ремня, ничего не оказалось, а отрезать конец от вожжей Емельян пожалел.

Застоявшийся за ночь жеребец резво взял с места, но, чмокая копытами по раскисшей от ливня дороге, быстро выдохся. Езда походила на затяжной кошмарный сон. Несколько раз Емельяну хотелось застрелиться. В такие приступы он нащупывал торбу с золотом и успокаивался. На полпути к Томску попалась неширокая речка с мостиком, Хоботишкин утопил в ней берданку и картечные патроны. Заряженный наган был надежнее ружья. Промокнув до нитки, в середине дня Емельян остановился у обнесенного высоким бревенчатым забором одинокого дома на опушке мрачного урочища, В таких усадьбах, в стороне от сел, обычно жили кержаки, занимающиеся пасечным делом. Крепкий чернобородый старик в брезентовом плаще с надвинутым на голову капюшоном отворил добротные ворота и разрешил поставить жеребца под навес, чтобы тот не мок на дожде. Проголодавшийся Аплодисмент жадно набросился на лежавшую под навесом охапку свежего сена.

В доме, кроме старика, никого не было. Хозяин быстро вскипятил чайник. Наблюдая исподлобья за продрогшим Емельяном, с намеком сказал:

— Коняга, паря, у тебя чистой орловской породы. Случаем, продать не намерен?..

— Это не мой конь, — буркнул обжигающийся круто заваренным чаем Емельян.

— Вижу, что краденый, потому и приценяюсь. Не отдашь ли по сходной цене?..

Чувствуя, как заколотилось от страха сердце, Хоботишкин выпучил на старика глаза:

— Чего городишь, дед?..

Старик хитро подмигнул:

— Испужался?.. Ходочек тоже добрый. Может, его продашь, а?.. К следующему утру я так перелицую тележку — никакой хозяин не признает.

— Зачем тебе ходок?

— Цыгане тут таборами часто бродят, нуждаются в лошадях да телегах.

— Так и быть, подарю ходок вместе со сбруей, — стараясь задобрить старика, сказал Емельян.

— Если не шутишь, спасибо, — старик сунул руку за ситцевую занавеску на русской печи и достал оттуда поношенный буденовский шлем с красной матерчатой звездой над козырьком. — Из суеверия в долгу не хочу оставаться. Возьми, паря, за твою щедрость. Носи на счастье казенную шапку. А картузик свой скинь. Ты в нем на жулика похож, подозрение вызываешь. Не заночуешь у меня?..

Хоботишкин от ночлега отказался. Старик явно был, как говорится, ухо с глазом. За ночь он мог не только шутя прибрать к рукам торбу с золотом, но и косточки ночлежника зарыть надежнее, чем отец зарыл Жаркова. Наскоро допив чай, Емельян, даже не просушившись, закинул за плечи торбу, поверх нее натянул жарковский кожаный пиджак — отчего стал похож на горбуна — и, взобравшись на Аплодисмента, поскакал дальше.

Вечером Хоботишкин подъехал к леспромхозовскому поселку Калтай. До Томска оставалось — рукой подать, но появляться ночью в большом городе Емельян не осмелился. Попросился переночевать к глуховатой сгорбленной старушке, избенка которой стояла на отшибе, среди густого ельника. Старушка, видимо, разглядела на шлеме пятиконечную красную звезду и согласилась приютить «служивого». Хоботишкин наконец-то просушил у раскаленной печки одежду и вместе с хозяйкой избы поужинал «чем бог послал». Укладываясь спать на полу, он тайком сунул за пазуху наган, а торбу положил под голову. Спалось плохо. Назойливо кружились вопросы: что делать с золотом? как жить дальше? куда девать Аплодисмента?..

С восходом солнца Хоботишкин приехал на Томский базар. Привязав жеребца к коновязи, стал подыскивать покупателя из людей крестьянского вида. Однако все, к кому бы Емельян ни обратился с предложением насчет орловского рысака, смотрели на него, будто на прокаженного. С запозданием он сообразил, что при коллективизации частная лошадь нужна крестьянину, как мертвому припарки. Единственное, что удалось сделать за первый день в Томске — продать какому-то лысому мужику в ювелирной мастерской за пятьдесят рублей два золотых червонца. Много или мало заплатил мужичок, Хоботишкин не знал, но обрадовался. На вырученные деньги можно было не тужить больше месяца. Вернувшись на базар, Емельян купил полнехонькое ведро овса, всыпал его голодному Аплодисменту и чуть не со слезами простился с любимым жеребцом. После он узнал, что базарное начальство передало оказавшегося «бесхозным» жеребца в ближайшее отделение милиции, где Аплодисмент под новой кличкой «Рысак» легко прижился на служебной конюшне.

А жизнь Емельяна Хоботишкина не складывалась. Без документов его принимали лишь на поденную работу грузчиком то на речной пристани, то на лесоперевалочном комбинате, то на железнодорожной станции. Устроиться получше не помогла и справка, которую сфабриковал сам себе с помощью колхозной печати. С этой справкой только пускали ночевать в Дом крестьянина. Работать физически Емельян не любил, да и силенок для такой работы у него, тщедушного, не хватало. Поэтому целыми днями он бродил по городу или слонялся бесцельно на базаре. Здесь однажды познакомился со старым Рафаилом Валеевичем Муртазиным. До революции Муртазин держал скорняцкую мастерскую, а когда частное предпринимательство закрыли, стал подрабатывать скорняжным делом в обход закона. Жил старик одиноко в крепеньком домике по улице Татарской. У него-то и поселился Хоботишкин накануне надвигающейся зимы, предварительно зарыв свою торбу с золотом и наганом в самом глухом углу университетской рощи.

Стали скорняжничать вдвоем. Точнее, набивший руку на подделках, Рафаил Валеевич из третьесортных, купленных за бесценок шкурок «стряпал» нарядные с виду шапки, а Емельян продавал их на базаре по приличной цене. Промысел был рискованным — милиция строго выслеживала спекулянтов и частных предпринимателей. Емельяну долго везло. Муртазин перекроил жарковский пиджак, сделав из него малорослому Хоботишкину подстеженное ватой полупальто. В таком «кожане» да при красноармейском буденовском шлеме Емельян стал походить на уволенного в запас красноармейца, что, видимо, притупляло бдительность милиции. Однако в конце концов он все-таки попался.

Задержанного с поличным Хоботишкина доставили в кабинет начальника милиции, и здесь, за начальственным столом, Емельян не то с испугом, не то с радостью увидел своего дальнего родственника по материнской линии Ерофея Ниловича Колоскова, который до революции часто бывал в их доме. Колосков тоже с первого взгляда узнал Емельяна — уж очень сильно тот походил на отца. Не долго думая, Емельян «пустил слезу», что, мол, уже несколько месяцев не может подыскать в Томске подходящую работу и, чтобы не подохнуть с голоду, вынужден подрабатывать торговлей. Хмуро выслушав его, Ерофей Нилович стал расспрашивать об отце. Емельян принялся вдохновенно врать. Дескать, отец самым первым из березовцев вступил в колхоз, передал туда все свое хозяйство вместе с крупорушкой, но вот, мол, у него самого, у Емельяна, нет расположенности к крестьянскому труду, а поэтому и отпросился он из колхоза для трудоустройства в городе.

— Какую же работу здесь ищешь? — спросил Колосков.

— Милиционером хочу устроиться, — нагло заявил Хоботишкин.

Ерофей Нилович прочитал его «колхозную» справку и отрицательно повел головой:

— Нет, родственник, с таким документом в милиционеры ты не годишься. Почему в Красной Армии не служил?

— Не взяли по здоровью, — на этот раз Емельян сказал правду.

Колосков подумал:

— Рабочим на наш конный двор пойдешь?..

Хоботишкин растерялся:

— А возьмут туда?

— Я поручусь за тебя, но предварительно уплати штраф за сегодняшнее правонарушение.

— У меня ни копейки нет, — заканючил Емельян.

— Деньги одолжу. С получки рассчитаешься, — сухо сказал Колосков.

Так Емельян Хоботишкин оказался в числе конюхов, ухаживающих за лошадьми районного отделения милиции. Жить он продолжал у Муртазина. Старый Рафаил Валеевич был огорчен выходом из дела компаньона, однако в жительстве не отказал. Милицейский конюх — это, хотя и небольшая шишка, но все-таки своего рода ширмочка для прикрытия дома от подозрения.

Летом 1932 года Емельяну выделили комнатку в общежитии, где проживали одинокие милиционеры и другие сотрудники отделения. Хоботишкин тут же купил крепкий чемодан, уложил туда вырытую ночью в университетской роще торбу и, замкнув надежным навесным замком, засунул в угол под железную кровать с казенной постелью. Ни с кем из сослуживцев Емельян дружбы не заводил. Жизнь шла тоскливо. Свободными от работы вечерами, когда одиночество становилось невмоготу, он уходил на улицу Татарскую к старику Муртазину и до полуночи слушал рассказы Рафаила Валеевича о прошлой жизни. На ломаном русском языке «просвещал» скорняк Емельяна и в юридических вопросах. Иной раз к старику забегали компаньоны, с которыми Муртазин завел дела после Хоботишкина. В один из вечеров здесь появился подвыпивший здоровенный мужчина с уголовными замашками. Узнав от старика, что Емельян имеет отношение к милиции, он бесцеремонно потребовал:

— Слышь, лягавый, душа из тебя винтом, добудь мне официальную бумагу о подтверждении личности Семена Павловича Губанова.

— Где я такую бумагу возьму, в конюшне? — попробовал отшутиться Хоботишкин.

— Где хочешь, сморчок, там и бери! — рыкнул мужчина и посмотрел на Муртазина: — Пахан-Раф, выдай лягашу за мой счет бумажный червонец для подмаза…

Старик без слов выложил на стол две пятирублевых купюры. Хоботишкин хотел отбояриться от сделки, но пятерки были такими новенькими, что у Емельяна аж дух захватило. Покосившись на деньги, он сказал:

— Справку колхозника попробую раздобыть.

Мужчина грозно сверкнул нетрезвыми глазами:

— Учти, «проба» должна быть настоящей. За липу, клянусь покойной мамой, секир-башку схлопочешь…

— Печать будет настоящая, — пообещал Емельян и в следующий вечер принес Муртазину справку.

Говорят, мир тесен. В этом Хоботишкин убедился в один из декабрьских дней 1932 года, когда, находясь в коридоре отделения милиции, увидел, как в кабинет к начальнику ввели задержанного «Губанова», а следом туда же вошел угрюмый кузнец Степан Половников. Скорее инстинктом самосохранения, чем умом, Емельян почувствовал, что дело для него запахло керосином. Затаившись у окна, он видел, как сидящий на улице в санях Федя — сын кузнеца рассматривал привязанного к коновязи оседланного Аплодисмента и как потом, выйдя от начальника, кузнец, нахлестывая, погнал свою лошадку не на базар, а вдоль улицы, ведущей из города.

Какой разговор состоялся в кабинете Колоскова и чего напугался Степан Половников, Емельян не знал, но не надо было иметь семи пядей во лбу, чтобы сообразить: если при Половникове у «Губанова» нашли колхозную справку — беды не миновать. Еще страшнее стало Емельяну от того, что Половниковы, конечно же, узнали председательского жеребца.

Впоследствии, на допросе, Хоботишкин пытался убедить Тропынина, будто вовсе не хотел убивать кузнеца, однако в конце концов вынужден был признать, что тайком угнал от коновязи Аплодисмента и погнался за Половниковыми с намерением выведать у Степана содержание разговора в кабинете начальника милиции, после чего застрелить и самого кузнеца, и его сына Федю, чтобы они не рассказали в колхозе, где находится председательский жеребец. О том, что Половниковы, отправляясь в дальний путь, наверняка прихватили с собой ружье, Емельян предполагал, но не думал, что они станут отстреливаться.

Вывалившись после перестрелки из седла, Хоботишкин не рискнул дальше гнаться за земляками. Да и раненый картечью Аплодисмент не мог бежать. Емельян с трудом отвел жеребца с дороги в лес и выстрелил ему в ухо:

В те сутки Хоботишкину надо было заступать на дежурство по конюшне в двенадцать часов ночи. Расставшись навсегда с Аплодисментом, Емельян заторопился в Томск. Будто на зло ему, разыгрался встречный ветер, переметающий поземкой и без того невидимую в темноте санную дорогу. Он ни за что не успел бы ко времени, если бы не подвернулся попутный почтовый извозчик из Юрги. От мелодичного звона колокольчика под дугой Хоботишкин мало-мальски успокоился. Однако, когда сменяющийся конюх сказал, что днем его разыскивал начальник милиции, внутри у Емельяна словно что-то оборвалось.

— Зачем я понадобился начальству? — спросил Хоботишкин.

— Об этом Ерофей Нилович не доложил, — усмехнулся конюх. — Приказано, как придешь на смену, немедленно явиться к нему.

Почти в бессознательном состоянии Хоботишкин вошел в кабинет Колоскова. Ерофей Нилович сурово посмотрел на него:

— Ты где пропадал?

— У старого хозяина квартиры картишками забавлялся, — мигом соврал Емельян и, заметив, что лицо Ерофея Ниловича еще более посуровело, торопливо добавил: — Мы не на деньги играем, а так это… в подкидного дурачка.

— Пока служишь у нас, прекрати всякую игру, — сделав ударение на слове «всякую», вроде бы с намеком сказал Колосков и, как показалось Емельяну, подозрительно спросил: — Не знаешь, кто теперь в Березовке председателем колхоза?..

— Когда я уезжал оттуда, был Афанасий Кирилыч Жарков, — вывернулся Емельян, похвалив себя в душе за то, что свою справку «оформил» задним числом, когда Жарков был еще жив.

— А Семена Павловича Губанова знаешь?

— Первый раз о таком слышу, — опять соврал Емельян.

Колосков показал губановскую справку:

— Посмотри, Жаркова ли здесь подпись?..

Перепуганный Хоботишкин уставился на свою собственную писанину, как баран на новые ворота.

— Будто бы… его…

— А почерк чей?.. — опять вроде бы с намеком спросил Колосков.

— Колхозный счетовод-учетчик Лукьян Хлудневский, кажись, так пишет, — продолжал лгать Емельян.

— Твою справку он писал?

— Не-не знаю, — заикнулся от растерянности Хоботишкин и вновь ускользнул: — Вручал ее сам Жарков, а кто написал — откуда мне знать…

Больше Колосков не задал ни одного вопроса, однако из его кабинета Емельян вышел с обреченным настроением. Ерофей Нилович — мужик неглупый. Чтобы основательно разобраться, он наверняка отыщет в отделе кадров справку Емельяна и сравнит с губановской. Тогда — крышка. Обе справки хотя и написаны измененным почерком и разными чернилами, но писала-то их одна рука, Емельянова.

Начавшаяся с вечера поземка к полуночи разбушевалась такой пургой, что света белого не видно стало. Светящееся в кабинете Колоскова окно сквозь снежное месиво казалось едва приметным желтым пятном. Около часа ночи «пятно» погасло, и вскоре из дверей милиции вышел Ерофей Нилович. Прикрываясь от ветра поднятым воротником полушубка, он сутуло направился к мосту через Ушайку, сразу за которым в двухэтажном деревянном доме находилась его квартира. Хоботишкин сжал в кармане рукоятку нагана и тенью двинулся следом. Если бы Колосков оглянулся — в пяти метрах от себя он даже сквозь пургу разглядел бы щуплую фигуру в буденовском шлеме. Но, занятый невеселыми мыслями, начальник милиции шел не оглядываясь…

Надсадный завывающий ветер подхватил звук выстрела и мгновенно унес его в неслышимость. Хоботишкин знал от старика Муртазина, что убийство без признаков ограбления считается террористическим актом и за него дают «стенку». Оставляя себе хоть маленькую лазейку на случай разоблачения, Емельян решил «ограбить» Ерофея Ниловича. Смелости хватило лишь на то, чтобы вытащить из кобуры убитого револьвер и столкнуть труп в сугроб, под обрывистый берег Ушайки. К утру мертвого Колоскова тщательно зализал снегом дующий с заледенелой Томи ветер.

Колосковский револьвер Хоботишкину был не нужен, однако приученный отцом — тащить все в дом, а не из дома, Емельян пожалел его выбросить и спрятал в торбу с золотом. В начале марта, не дожидаясь, когда: обнаружится вытаявший из снега Ерофей Нилович, Хоботишкин взял расчет в милиции и, теперь уже с неподдельными документами, устроился матросом на буксирный пароход «Услуга». Работа была сезонная. Нанимались на нее обычно парни из близлежащих к Томску сел. Когда флот становился на зимний отстой, матросы разъезжались по своим семьям. Хоботишкину уезжать было некуда. Поэтому он приспособился каждую зиму переводиться из матросов в конюхи на Томскую пристань.

Шло время, а страх перед расплатой не покидал Емельяна. В разных потайных местах он то зарывал торбу, то доставал ее и прятал в чемодане. Каждый год менял квартиры, стараясь устраиваться на жилье к пожилым, немощным людям. Осенью 1938 года Хоботишкин снял угловую холодную комнатку у престарелого адвоката Акулича в одном из домов, расположенных на территории пристанской конюшни. И здесь вновь мир оказался для Емельяна тесным — видимо, для преступников земля теснее, чем для честных людей. В том же доме, где поселился Хоботишкин, жила разгульная Розалия Снежкова — давняя подруга уголовника «Губанова».

В один из вечеров только что начавшегося 1939 года, когда Емельян разносил сено лошадям по кормушкам, его вдруг кто-то крепко взял за воротник и хрипло сказал:

— Щас, сморчок, секир-башку сделаю…

В богато разодетом мужчине Хоботишкин не сразу узнал «Губанова», а когда сообразил, в чьих лапах оказался, стал горячо предлагать тому деньги. Рецидивист пьяно закрутил головой:

— Не стрекочи, лягаш! Ныне я фартовый. Могу кредитными бумажками твой гроб обклеить. Мне для полного счастья теперь не хватает только вот такой игрушечки… — Губанов, выставив указательный палец, изобразил револьвер. — Сможешь, сморчок, такую пу-пушечку стибрить у своих корешей-лягашей?..

— Смогу, — торопливо сказал Емельян.

Этим же вечером Хоботишкин передал «Губанову» жарковский наган, оставив себе револьвер Колоскова, на котором не было дарственной надписи. Емельяну думалось, что, завладев оружием, рецидивист сразу уберется от Снежковой, а тот как ни в чем не бывало закатил со своей разгульной подругой пир горой и с пьяных глаз буквально на другой день ухлопал выстрелом в упор шкодливую до наглости кошку Акулича.

Жить в одном городе с таким безрассудным знакомым Хоботишкину показалось страшнее, чем сидеть на пороховой бочке во время пожара. Быстренько собрав чемодан, Емельян срочно оформил на пристани увольнение, рассчитывая с ночным поездом укатить куда-нибудь подальше от Томска. До самого последнего момента его не покидала надежда — вывернуться из «пикового» положения. Вечером, уже с документами в кармане, он забежал к Акуличу за вещичками и совершенно неожиданно оказался между двух сотрудников НКВД. Узнав в одном из них серебровского земляка Николая Тропынина, Емельян почувствовал, как подкашиваются ноги, и обреченно сообразил, что на этот раз песенка спета…

Областной суд определил Емельяну Хоботишкину высшую меру наказания. В установленный законом срок приговор суда был приведен в исполнение.

* * *

Антон Бирюков задумчиво посмотрел в окно, за которым угрюмо хмурились вековые сосны. Деревья были настолько могучими, что, казалось, никакое время не властно над ними. Антон встал из-за стола, подошел к окну и распахнул створки. Свежий осенний воздух тотчас заполнил тесноватый кабинет.

Полковник Тропынин появился в конце дня. Устало присев на стул, он глянул Бирюкову в глаза и спросил:

— Ну что, Антон Игнатьевич, есть вопросы?

— Нет, Николай Дмитриевич, — Бирюков машинально поправил пухлый двухтомник уголовного дела. — В материалах расследования все факты доказаны обстоятельно и полно.

— Когда поедем в родные края?

— Как договорились, завтра утром.

— Вот и прекрасно… — Тропынин снял фуражку. Опустив голову, провел ладонью по белым волосам. — Сложная встреча предстоит мне с земляками. Не знаю, чего будет больше: радости или печали.

Антон чуть помолчал:

— Не тревожьтесь, Николай Дмитриевич. Земляки уважают вас. А особенно обрадуется вашему приезду заведующая Березовским Домом культуры Лариса, внучка Лукьяна Хлудневского. Это ведь ее инициатива — восстановить в памяти сельчан доброе имя Афанасия Кирилловича Жаркова.

1987 г.

Content

Черненок Михаил Яковлевич Архивное дело

Михаил Черненок АРХИВНОЕ ДЕЛО Повесть

Глава 1

Глава 2

Глава 3

Глава 4

Глава 5

Глава 6

Глава 7

Глава 8

Глава 9

Глава 10

Глава 11

Глава 12