Алюшина Татьяна

Я подарю тебе любовь

Татьяна Алюшина

Я подарю тебе любовь

М-да, такой нелепости она никак предположить не могла!

При всем ее буйном и богатом воображении! Не то фарс, не то комедия положений, не то плохая мелодрама с бездарными актерами. Картина художника-передвижника «Не ждали!» или ее современный аналог, передача «Слава богу, ты пришел!».

Стояла, точно не пойми какой умственной загруженности барышня, замерев на пороге комнаты, с цветочным горшком в руках, не зная, как реагировать — возмущаться или смеяться.

А ведь поди догадайся, когда ничего и намеком не предвещало в таких теплых тонах соседской родственной взаимопомощи!

Вчера, вечером пятницы, Зоя Львовна, соседка по месту прописки и их с Васькой личный ангел-спаситель по призванию, практически член семьи, попросила об одолжении.

— Леночка, — немного смущаясь, проговорила после того, как Васька с Леной усадили ее, зашедшую на минутку, с ними почаевничать, — у меня к вам просьба.

И так сказала, словно повинилась в страшном грехе.

— Для вас, Зоя Львовна, хоть звезду с неба! — пообещала Лена не задумываясь.

А о чем тут задумываться! Она Зою Львовну на руках готова носить круглый год, так благодарна за помощь неоценимую.

— Звезду не надо, — скромно улыбнулась соседка и поинтересовалась: — У вас на завтра какие планы?

— Еще до конца не утвержденные, — весомо вставил Васька, потягивая горячий чаек из большущей личной кружки.

— Василий Федорович предлагает нанести визит бабушке с дедушкой и после посетить кинотеатр, — поделилась Лена перспективами выходного дня. И, заметив легкое разочарование на лице Зои Львовны, поспешила успокоить: — Но мы еще ничего не решили! Обсуждаем возможные варианты.

— А я хотела попросить вас, Леночка, завтра отвезти меня на вашей машине к друзьям, к Анечке с Васей. Я вам про них рассказывала, помните?

— Помню! — кивнула Ленка, что-то торопливо припоминая про упомянутую семью друзей соседки.

Надо будет Ваську спросить, он про жизнь Зои Львовны, всех ее подруг-друзей-родственников до десятого колена доподлинно и подробно помнит, вплоть до удостоверяющих лица фотографий из альбомов.

Память такая. Уникальная. И слушать, и запоминать он тоже умеет исключительно.

Ленка считала Василия гением, и никак иначе.

— Вы понимаете, — излагала между тем подробности Зоя Львовна, — обычно я с большим удовольствием и преспокойно добираюсь к ним на метро. У нас с вами метро рядом с домом, а у них надо пройти немного через дивный парк. Но, видите ли, мне необходимо перевезти Анечке домашнее растение целебное. А оно большое и тяжелое. Боюсь, в метро сломаю.

— Никаких проблем! — заверила Лена, выказав готовность к подвигам. — Во сколько надо выезжать?

— В том-то и дело, что не с утра, а часа в три дня, — позволила себе легонький вздох покаяния Зоя Львовна.

— Да хоть ночи! Зоя Львовна, ну что вы в самом деле! — возмутилась Лена от просительного соседкиного тона.

— Вы же наша семья! — поддержал Васька укором.

— Вы мне тоже родные, Василий Федорович, — собралась было пустить слезу Зоя Львовна, погладив Ваську по голове.

— Ну вот и договорились! — постановил он, предупреждая сентиментальную мокроту. — Значит, утром сходим в кино, Лена, на десятичасовой сеанс, успеем вернуться и пообедать.

— Василий Федорович! — взмолилась Ленка. — Давай хотя бы в одиннадцать, так тоже успеем, а я посплю подольше.

— Ладно, — подумав, согласился он и предупредил строго: — Но я тебя добужусь!

— И нисколько не сомневаюсь! — вздохнула над нелегкой долей Лена.

Васька называл ее Леной, она его Василием Федоровичем и Васькой, так у них повелось. Стороннему человеку странно, а им удобно и по нраву. Зоя Львовна, например, первое время не могла к этому привыкнуть, все удивлялась, но быстро приняла такую форму общения и сейчас сама чаще называла Василия по имени-отчеству.

Есть в нем такая основательная мужская солидность, вызывающая неподдельное уважение, мудрость недетская, и…

Очень много было в Василии такого, чего совсем не следовало иметь жизненным багажом в тринадцать мальчишеских лет!

Таким вот образом, «от всей искренней души», в половине четвертого субботнего дня Елена Алексеевна Невельская оказалась перед дверью друзей Зои Львовны, держа перед собой растение под народным названием «золотой ус».

С точки зрения Лены, малоэстетичный уродец, с нелепым, длинным, неубедительным стволом, к тому же подвязанным веревочками к воткнутой в горшок палке по причине собственной хилости, от которого торчали в разные стороны, как щупальца, отростки с венчающими их листиками на конце.

Про его многочисленные целебные свойства всю дорогу подробнейшим образом в восторженных тонах рассказывала любезная Зоя Львовна. Ленка кивала, подтверждая свое тщательное внимание к предмету научно-популярной лекции, пропуская большую часть информации мимо, старательно скрывая сомнение, что этот ужас может кого-то и от чего-то еще и лечить.

— Зоенька! Здравствуй, родная! — радостно поприветствовала хозяйка, распахнув двери.

Саму женщину Лена рассмотреть не могла из-за лечебного монстрика в руках.

— Анечка, познакомься, это Леночка моя! — вторя заданному бравурному тону, представила Зоя Львовна и ручкой, нежненько, подтолкнула Ленку в квартиру. — Она любезно согласилась помочь перевезти «ус». Леночка, это Анна Михайловна, моя подруга.

— Спасибо вам огромное, Леночка!

У Лены возникло желание буркнуть остужающее «пожалуйста», уж слишком как-то через край радости-то и звона голосового, прям «ура партии!».

Или у них так принято?

— Куда растеньице отнести? — не удержалась-таки от легкого сарказма, приправленного намеком на ворчливость.

— Давайте я возьму! — ринулась на помощь хозяйка, протягивая руки.

— Не надо, — отказалась Лена, — оно тяжелое, я уж донесу.

— Ой, спасибо, Леночка! — оглушила тем же задором хозяйка.

«Да что за митинг радости? — с нарастающим недоумением подумалось Ленке. — Великое событие — подруга приехала, «цветочек» привезла? Ну, помогла ей соседка, не Гагарина же в космос запустили!»

Может, действительно принято у них так? Радуются люди жизни! Собственно, правильно делают!

— Сюда, Леночка, в комнату, пожалуйста, — указала направление дальнейшего движения хозяйка.

И быстренько так, обежав Ленку, распахнула перед ней дверь. Надо признать, ручки-то у нее уже устали от тяжелого горшка, и она, торопясь отделаться от ноши, поспешила зайти в комнату. Анна Михайловна сделала очередной маневр, подивив мимолетно Лену шустростью, и оказалась впереди, чуть сбоку.

— Знакомьтесь, Леночка! — с той же, уже раздражающей Лену напыщенностью преувеличенно восторженных тонов призвала Анна Михайловна. — Мой муж Василий Степанович и сын Денис!

Добавив многозначительности и какого-то намека в тоне, представляя последнего, Анна Михайловна указала рукой на сидевших за накрытым к обеду круглым столом мужчин. Лена наклонила горшок, уложила «целителя» на плечо и рассмотрела представленных персонажей.

— Здрасте, — оторопев от неожиданности, произнесла она.

Старший, Василий Степанович, значит, кряжистый такой, плотный, с седой богатой шевелюрой и добрыми глазами, довольно улыбался — прямо Первое мая советских времен! Демонстрация трудящихся в отдельно взятой квартире!

«Что за бред?» — недоумевала Ленка.

Она же вроде не Алла Пугачева и даже не Максим Галкин, чтоб ее появление вызывало такие бурные восторги?

Лена перевела изучающий взгляд на второго мужчину — и тут праздник кончился!

Тот многозначительно представленный сын оказался при внимательном осмотре крупным широкоплечим мужиком, с руками-лопатами, излучавшим всем своим видом глубокое недовольство происходящим и, в частности, ее здесь появлением. Обжег Ленку недобрым взглядом и вернулся к прерванной трапезе.

И тут до нее дошло!

Куда она попала! Мать моя! Да это же плохо срежиссированное двумя сговорившимися подружками откровенное сводничество!

Ну, может, не так грубо — сводничество, мягче — знакомство. Что там еще? Сватовство? Черт бы их побрал!

Какое сватовство?! Какое знакомство?! Что за бред!

Мизансцена «девушка с растением и другие» затянулась.

В ситуацию такой нелепости и неуютности Елене Алексеевне еще не приходилось попадать! А подруги-заговорщицы, нисколько не смущаясь, продолжили разыгрывать бездарную постановку пьесы под названием «Как удачно вы зашли!».

Лене немедленно захотелось осчастливить эту компанию своим отсутствием.

— Васенька, забери скорее у Леночки растение! — распорядилась Анна Михайловна.

Василий Степанович спешно поднялся со своего места на помощь Лене.

— Поставь пока на подоконник! — поступила следующая команда, и вновь прибывшим: — Девочки, за стол!

— Благодарю, — резко отклонила предложение Лена, — я сыта.

— Что вы, что вы, Леночка, — уговаривала Анна Михайловна, ухватив Лену двумя руками за ладонь, — у нас сегодня особый обед, в честь приезда сына!

Сын, продолжавший вкушать «особый обед» во время всей этой суеты, посмотрел на мать, приподняв одну бровь, саркастически неодобрительно хмыкнул и вернулся к основному застольному занятию.

— Леночка, — красивым, насыщенным низким голосом поддержал жену Василий Степанович, — мы так просто вас не отпустим! Зоенька так много о вас рассказывала, вы ей как родная! Нам давно пора познакомиться!

— Леночка! — не преминула вступить в общий хор Зоя Львовна, сложив умоляющим жестом ручки в замок. — Это мои очень близкие друзья, я бы хотела, чтобы вы подружились!

«Да ладно, бог с вами! — раздраженно решила про себя Лена. — Давайте познакомимся, что там еще? Поговорим за жизнь?»

На сына Дениса, диссонировавшего отстраненностью с коллективом старших товарищей, Елена старалась не смотреть и особым своим вниманием не одаривать.

— Хорошо! — порадовала ожидаемой репликой Елена Алексеевна. — Только, если можно, я бы чаю выпила.

— Конечно, конечно! — отозвалась с готовностью Анна Михайловна.

И, перемигнувшись с Зоей Львовной, под видом заваривания чая они удалились в кухню, оставив жизнерадостного Василия Степановича в одиночку «вытягивать» постановку самодеятельного театра.

Ни Лена, ни любимый сын Денис помогать ему в столь хлопотном и безнадежном деле не собирались, но Василия Степановича, как выяснилось, это ничуть не смущало.

— Леночка, Зоенька обмолвилась как-то, что вы работаете журналисткой? — открыто улыбаясь, повел он застольную беседу.

— Работаю, — подтвердила Лена и позволила себе повредничатъ: — Но это неинтересно.

— Отчего же! — еще более оживился, не согласившись, Василий Степанович и, немного стушевавшись, уточнил: — Если, конечно, вы не из желтой прессы…

— Нет, не из желтой, — улыбнулась Лена.

— В таком случае это очень даже интересно! Это же творчество! — Усиленно он втягивал Лену в дискуссию.

— Крайне редко, — неохотно поддержала тему Лена. О чем-то говорить надо же, не молча сидеть, как товарищ рядом! — В основном это рутинная работа. Главное — уметь соединять слова, выстраивая фразы так, чтобы читалось, по возможности читалось с удовольствием. А творчеством в журналистике занимаются единицы.

— А как же разоблачительные статьи, громкие журналистские расследования? — спросил он.

— Василий Степанович, сколько газет у нас выходит? — вздохнула Лена.

— Ну, не знаю, сотни? — предположил он.

— Где-то так, если брать не только федеральные издания, но и региональные, городские. А сколько наименований этих газет и действительно серьезных изданий вы знаете?

— Ну… десятки? — предположил он.

— Грубо говоря, десять, с натяжкой двенадцать, — пояснила Лена. — Это уже по интересам читателей. Ну вот так же обстоят дела и с талантливыми журналистами — исчисляются они тысячами, а действительно известных и талантливых — единицы. Остальные занимаются рутинной работой и заказными статьями.

— И вы тоже — заказными статьями? — мягко поинтересовался Василий Степанович.

— А как же! — рассмеялась Лена. — Это наш хлеб. Право выбора темы — это для гениев, а мы простые ремесленники. Я же говорю, это неинтересная тема!

— Вы о чем тут беседуете? — энергично водворились в комнату подруги-«постановщицы», принеся чай, чашки и всякое сладенькое к чайку на двух подносах.

Слава богу, больше никаких разговоров на тему работы, обстоятельств личной жизни и «родословной» за столом не велось.

И на том спасибо!

Анна Михайловна, правда, попыталась было двинуть хвалебную речь, в рамках мероприятия знакомства:

— У нас с Василием Степановичем замечательный сын! Нам повезло! Заботливый, умный, очень много работает, к сожалению, но что поделаешь, у него свое дело…

— Мама! — с нажимом, предупреждающим тихим рыком остановил заботливый сын.

— Не буду, не буду! — пообещала Анна Михайловна.

И совсем не плавно переключилась на обсуждение политических реалий страны, в дискуссии о которых принял живое участие Василий Степанович, а Зоя Львовна все старалась их остановить и перевести разговор в русло культуры и искусства.

Лена испила две чашки чаю, от нервов-с, извините, заливая неудобство ситуации и собственное молчание. Прикинув, что вполне уже насиделась и назнакомилась и можно удаляться восвояси с чистой душой, миндальничать не стала, прямо сообщив о своих намерениях:

— Большое спасибо! — вставив заявление в паузу, возникшую в разговоре старших товарищей. — Очень рада знакомству, но мне пора. Зоя Львовна, вы со мной поедете?

— Нет-нет, Леночка, я еще останусь, меня ребята потом до метро проводят.

— Леночка, что вы так быстро засобирались? — расстроилась Анна Михайловна.

— Мне на самом деле пора, — мягко, но с нажимом утвердила Елена Алексеевна.

— Как жаль! — совсем запечалилась хозяйка.

— Я тоже поеду уже, — произнес первую фразу за весь вечер замечательный сын.

— Ну, езжай, раз надо! — обрадовалась чему-то мать заботливого сына.

Лена заспешила, первой вылетела из квартиры, торопливо попрощавшись, вызвала лифт, спиной чувствуя, как сзади подходит к ней под громкое прощание и напутствие этот самый Денис.

Неприятное ощущение!

Да и маета от неизбежной необходимости ехать вдвоем в лифте, выходить на улицу тоже не из разряда приятных.

Она его рассматривала, пока лифт опускал их на первый этаж, не открыто, с вызовом, а вроде невзначай, но с любопытством и, как ей казалось, незаметно.

Большой, высокий, на голову выше ее, крупный, волосы как у отца — шевелюра, но укрощенная хорошей стрижкой, с несколькими тонкими седыми прядками, большие ладони, как у работяги. Дорогая одежда простого стиля — джинсы, футболка, пиджак, куртка, мокасины, явно известных марок. Лена перевела взгляд на его лицо, незаметно, разумеется, — правильные, симметричные черты, но ничего выдающегося, яркого, хорошее такое мужское лицо, никакой писаной красоты, и не писаной, роковой тоже нет. Обычное лицо, темно-зеленые глаза, мимические морщины, придающие суровости, в данный момент подчеркивающие выражение сильного недовольства.

Выйдя из подъезда, они остановились. Попрощаться-то все равно придется, никуда не денешься!

— Меня подловили на транспортировке растения. А вас на чем? — без особого интереса спросила Лена.

— Ни на чем, — не балуя эмоциями собеседника, ровно ответствовал второй участник балагана, — мой обычный субботний визит к родителям.

Голос у него красивый, отметила Лена, насыщенный, низкий, бархатные тона. Слышалось легкое раздражение, близкое к безразличию. Произнеся фразу, помолчал несколько секунд. Лена, стоявшая впереди него, даже развернулась заинтересованно, чтобы видеть его лицо.

— Очевидно, мама с тетей Зоей запланировали наше знакомство.

— Очевидно, — согласилась она и двинула прямолинейное признание: — Вы мне не понравились!

— Вы мне тоже, — поделился он своим впечатлением, соблаговолив посмотреть на Лену, — не понравились.

Некоторое время они откровенно разглядывали друг друга, очевидно стараясь разглядеть, что тут вообще могло понравиться!

— У вас жесткий взгляд, вы все время хмыкали и улыбались саркастически, — пояснил свое «не понравились» неудавшийся объект тесного знакомства, он же образцовый сын, навещающий родителей по субботам.

— Знаете, Денис, — хмыкнула Ленка, лишний раз подтверждая вышесказанное им, — если вас уверяли, что ваш взгляд светится добротой и искрит открытостью душевной, не верьте! Врут. Льстят, скорее всего. Прощайте.

Она стала разворачиваться, чтобы уйти, но он взял ее за руку, останавливая. Ленка, надменно-вопросительно подняв одну бровь, выразительно посмотрела на удерживающую ее руку и перевела взгляд на его лицо, в ожидании пояснений.

А он пояснил:

— Они сейчас наблюдают в окно сцену нашего прощания. Не надо их расстраивать, уж доиграем до конца.

— Ах да! — согласилась «догадливая» барышня. — Вы же примерный сын!

— Я хороший сын, — весьма раздраженно утвердил Денис, — и это не повод для издевок! — Он перехватил ее за локоть и ощутимо дернул. — Идемте! Я провожу вас до машины, — распорядился образчик сыновней заботы.

До машины он Лену не проводил, а стремительно дотащил, остановился у водительской дверцы, отпустив ее локоть.

— Прощайте! — развернулся и ушел.

Ленка постояла, провожая его взглядом, — он едва заметно прихрамывал на правую ногу.

«Скорее всего, потянул в качалке, — отстраненно подумала она. — Мы же богатые, у нас свое дело, значит, спортзал, девочки, курорты, набор атрибутов!»

И пожала плечами — а ей-то какое дело?

— Да и бог с ним!

Быстренько забралась в свой автомобильчик. Холодно. «Марток, надевай сто порток!» — как любит приговаривать ее папа по весне.

Машинку свою Лена любила. Старенький фордик исправно возил ее уже восемь лет, а до нее года четыре иных хозяев. Заслуженный пенсионер, приобретенный в складчину с родителями, холимый ею и лелеемый и регулярно проходящий профилактику в автомастерской у знакомых.

Последнее время, правда, стал «взбрыкивать», ломаясь в самый неподходящий момент. А скажите на милость, какой автомобиль ломается в подходящий момент?

Давно пора купить новую машину, да денег таких у Лены не имелось. Нет, она зарабатывала очень прилично, но имелись совсем другие траты. Вот и ездила на старичке, не забывая его хвалить, поглаживать, уговаривать. Васька дал ему имя: мистер Гарри. Почему так, никто не знал, даже сам автор, но имя прижилось, и теперь свое транспортное средство они называли именно так.

Согревшись немного, Ленка похлопала по торпеде рукой.

— Ну что, мистер Гарри, домой? — предложила она маршрут и улыбнулась, медленно выруливая со двора.

А улыбалась потому, что представила, как приедет и расскажет Ваське, в какой нелепой ситуации оказалась, про несостоявшееся сватовство, про этого Дениса мрачного, и они посмеются вдвоем, попивая горячий чай с вареньем и любимыми Васькиными сушками.

Но Васька не разделил ее веселья и, более того, осудил даже.

— А чё, хорошая идея! — выслушав рассказ без улыбки, резюмировал он.

— Василий Федорович, ты о чем? — поразилась Лена.

— Да ты, Лена, за своей нескончаемой работой и заботой обо мне света белого не видишь! — принялся вразумлять ребенок. — Молодая, красивая, а с мужчинами не встречаешься, не свиданькаешься!

— Васька, ты меня своими народными выражениями в стиле этноса с ума сведешь! — сделала Лена попытку вернуться к легкому, шутливому тону.

— Не все на московском языке говорят, люди и подальше живут! — миллион первый раз заявил Васька. — И не пытайся сбить меня с толку!

Ну, сейчас начнется воспитательный процесс, когда Васька ее уму-разуму учит.

Не замедлил начаться!

— Ты с работы своей когда приходишь? — воспросил сурово и сам ответил: — Не раньше девяти вечера, а если дома работаешь, то тебя от компьютера за шиворот не оттащишь, есть-пить забываешь! Все пишешь, пишешь до ночи-полночи, а то и до утра! Все выходные и свободное время со мной проводишь. Ни в кафешку с друзьями, коллегами, ни куда-нибудь съездить с взрослым коллективом, всегда меня с собой берешь. А командировки твои! Я думал, может, там иностранца какого приметит для любви! Да где там! По музеям своим да выставкам и частным коллекциям, и носом в ноутбук, и писать, и домой скорее!

Лена по опыту знала: лучше не перебивать и не останавливать, самое правильное — дать выговориться, а то только попробуй вступи в дискуссию с Василием Федоровичем, до утра спорить будешь, так ничего и не докажешь.

— Не век же тебе только рядом со мной находиться. Я, конечно, от тебя никуда, но тебе надо замуж выйти, деток завести. Встречаться с мужчинами, хотя бы для любви!

— Это в смысле душевной любви? — не удержалась Ленка.

— И ее, и секса тоже! — утвердил Васька. Может, какому ребенку тринадцати лет рано и не пристало говорить с матерью о таких вещах, но не Василию Федоровичу, разбирающемуся в жизни побольше многих взрослых.

— И, возвращаясь к идее Зои Львовны и ее подруги… — продолжил назидание он. — Идея хорошая. Раз ты сама ни с кем не знакомишься, значит, тебя надо пристроить. Жаль, я сам не докумекал, давно бы присмотрел среди родителей подходящего мужчину. У нас знаешь сколько разведенных папаш детей в школу приводят? Хва-та-ет! Ладно, займусь, — поставил себе задачу и закончил на сем поучительное наставление Василий Федорович.

— Ну, займись! — разрешила, смеясь, Ленка.

Встала, подошла к нему и, погладив по голове, наклонилась, поцеловала в макушку.

— Я тебя люблю, Васька!

— Я тебя тоже люблю, — глухо из-под ее руки ответил он, не делая попыток вырваться из объятий.

Он совершенно необыкновенный мальчик, Лена это точно знала. Ну какой еще пацан его возраста разрешит себя обнимать, целовать и гладить?

Только он!

Денис не торопился, не спеша ехал по более или менее свободным субботним вечером московским улицам, возвращаясь домой. А точнее, в московскую квартиру. Жил он в Подмосковье, в доме, в Москве же оставался по необходимости. По этой же необходимости квартира, не самая шикарная и далеко не в элитном районе, пустовавшая большую часть времени, была отремонтирована без изысков и особых дизайнерских изощрений. Так, чтобы уютно и комфортно провести пару-тройку дней, не раздражаясь неустроенностью и запустением. По меркам большинства — современные двухкомнатные хоромы, по меркам меньшинства побогаче — отстой.

Вот что его не интересовало и не волновало ни в какой степени, так это выпендреж и мнение чужих людей.

Денис с удовольствием уехал бы домой, но имелись дела и завтра, и в понедельник. Завтра, в воскресенье, интересная встреча, а в понедельник дела чиновничьи, бумажные.

Денис Васильевич пребывал в легком раздражении, неодобрительно прокручивая в уме нынешнее событие.

Две субботы в месяц он старался по возможности приезжать к родителям часа в три дня, если не уезжал куда-нибудь по делам. Родительский день — так он называл эти визиты.

Он не считал, да и не чувствовал это ни обязанностью, ни тягостной необходимостью. Никогда не раздражался и не сетовал на свою сверхзанятость, будучи глубоко убежден, что, если у тебя на родных и близких нет времени, значит, ты хреново работаешь.

Зачем работать так, что становятся безразличны близкие люди? Для чего, для кого воровать у самого себя жизнь?

Да, несомненно, случается, что с головой и потрохами погружаешься в работу, забыв о времени и испытывая непередаваемый внутренний восторг от дела, которым занимаешься, но это творчество, и даже из него можно вынырнуть ради любимых людей.

Вот такой у него взгляд на жизнь.

Неспешный, несуетный Денис, казалось бы, не торопясь успевал делать во сто крат больше, чем иные деятели, разговаривающие одновременно по двум трубкам и пробегающие по десяти местам за день.

Он приезжал к родителям, обходил с инспекцией квартиру, выясняя, что требует починки или ремонта, записывал в блокнот, который всегда носил с собой, туда же заносил иные необходимости — таблетки, врачей, покупки, насущные мелочи. И никогда не забывал ни о чем — словом, решал все родительские житейские проблемы.

И все у них было мирно да гладко, пока мама не решила, что пора вмешаться и «устроить» его личную жизнь, и принялась с энтузиазмом знакомить его со всяческими барышнями. Разумеется, «замечательными девочками», дочками-племянницами знакомых и подруг, дальних и близких, коих было у Анны Михайловны бесчисленное множество.

А началось все это два года назад, когда он расстался с Викторией. Не сразу — вот, познакомься, прекрасная женщина! Не сразу. А с подготовительного этапа словесной обработки.

— Денечка, ты с кем-нибудь встречаешься?

— Встречаются, мам, школьники и студенты, а в моем возрасте с женщинами спят, — отвечал хороший сын.

— Денис! — призывала к интеллигентному общению мама.

— Ну, ты хотя бы с кем-нибудь спишь? — уточнял отец.

— Сплю, — успокаивал, посмеиваясь, сынок. — Иногда.

— Нет, это ужас какой-то! — искренне возмущалась Анна Михайловна. — Разве можно при матери так цинично! И я тебя совсем о другом спрашивала, не о пошлом сексе! Я спрашивала, есть ли у тебя серьезные отношения?

— Нет, серьезных нет. Не могу выбрать из обилия предложений, — покаянно разводил руками Денис.

— Ты все шутишь, а мы с отцом переживаем, тебе уж сорок скоро, а ни жены, ни детей! — сетовала мама.

— Почему шучу? Не шучу, — делая «серьезный» вид, уверял Денис. — Я у девушек теперь пользуюсь большим спросом и интересом. Когда молодой и бодрый был, девушек не интересовал особо, а теперь вдруг не стало от них отбоя. Они меня богатым и оттого интересным считают, — разъяснял он реалии жизни, посмеиваясь над самим собой.

— И правильно! — заводился отец. — А почему они должны хотеть замуж за голых, босых и дурных?

— Может, по любви? — предлагал версию женских матримониальных предпочтений Денис.

— Знаешь, с любви хлеба не поешь, детей не накормишь, не вырастишь! — заступалась за всех девушек России Анна Михайловна. — Это вообще глупость — жениться по любви, навязанная всем поголовно голодным строем после революции! На ком им еще было жениться, как не на таких же нищих и голых? И голодать теперь уже вместе, отстраивая светлое будущее. Гораздо правильнее делали раньше. Родители не дураки, жизнь прожили и прекрасно видели, кто кому подходит и насколько. И сватали, подбирая детям пару. И семья начиналась с уважения друг к другу, а уж любовь — дело третье. И правильно нынешние девушки делают, что выбирают, прикидывают, ставки делают на мужчин состоятельных. Вон вы с Викторией прожили почти три года по любви. И где сейчас эта любовь и та Виктория?

— Мы не по любви, — не понимая, отчего она так разошлась, успокаивал Денис, — мы по влюбленности и удобности.

— Пусть так, но и по влюбленности тоже не получилось! — воинствовала мама.

Не получилось у них по другим причинам, но Денис не жалел ни о чем — ни о прожитых вместе годах, ни, уж тем более, о расставании быстром и решительном.

Да, с женским полом у него всегда трудно получалось, это факт. Причины этих трудностей, как сама их понимала, Анна Михайловна частенько излагала, предлагая сыну измениться.

— Ты замечательный человек, Денечка, но слишком уж угрюмый, все молчком, тишком. Весь в себе, слова лишнего не скажешь. А женщинам нравятся мужчины веселые, бесшабашные, умеющие и себя преподнести, и развеселить, побалагурить, легкие в общении. Я сколько раз тебе говорила, ты бы вон у друга своего Вадима поучился. Как он легко с женщинами сходится — комплименты рассыпает, цветочки, ухаживания…

— И так же легко расходится, — напомнил Денис, — третий брак и двое детей.

М-да, тяжелый аргумент, на который у мамы не находилось оправданий.

Но знал бы он, к чему вся эта «артподготовка» родительская: мамины наезды-намеки, отцовские хитрые улыбки и понимающие взгляды!

Понял, когда они первый раз осуществили тайно задуманное. Приехал к ним в очередную «родительскую» субботу, а за семейным столом чинно восседали два неизвестных персонажа — барышенька лет двадцати пяти, с явной претензией на изысканность манер, и дама постарше, оказавшаяся ее маман.

— Денис, — торжественно представила мама. — Ты помнишь Марину Витальевну, мою бывшую коллегу?

— Нет, — признался, мрачнея, он.

— Мы очень давно не виделись, конечно, но ты должен помнить. Марина Витальевна не раз приходила ко мне на день рождения!

Денис не ответил, сдержанно кивнул, здороваясь, смутно подозревая, что последует дальше. Оно и последовало.

— А это ее доченька, Людочка. Мы с Мариночкой случайно встретились, так обрадовались, решили посидеть, поговорить! — на подъеме поясняла мама.

Денис терпеливо выдержал званый, как оказалось, обед, бесконечные хвалебные речи в адрес Людочки с неприкрытым намеком, ее скромненькое опускание очей и даже навязчивое предложение родителей и подруги Марины Витальевны: «Почему бы не прогуляться молодым по нашему дивному парку, что с нами, стариками, сидеть!»

Пошел прогуляться, чтобы остыть, а по ходу объяснить барышне, что тут ей, увы, не светит.

Растолковывать ничего и не понадобилось, у девочки имелось свое жизненное расписание, которое она и поспешила озвучить. Как только они отошли от подъезда, Людочка достала сигареты, затянулась с явным удовольствием, выпустила дым, пристально рассматривая Дениса, и поинтересовалась:

— Так, что у тебя за фирма?

— Какая разница? — не собираясь вступать в продолжительную беседу, неохотно ответил он.

— Большая. Чем занимаешься, какие у тебя обороты?

— Ты вроде музыкант, а не налоговый инспектор, — усмехнулся ее любопытству Денис.

Уже точно зная — вот сто пудов! — о чем сия музыка, потерял последние крохи интереса к девушке.

— Музыкант, — кивнула она, — и очень занятой человек. Мне некогда тратить время на непродуктивные встречи с мужчинами. У меня высокие запросы, и они стоят немалых денег.

— Нет, Люда, я для тебя непродуктивный мужчина. Точно!

Он довел ее обратно до подъезда, сел в машину и уехал. Конечно, мама позвонила через час, еле дождавшись, когда гости уйдут.

— Денис, так нельзя!

— Так, как ты придумала, мама, тоже нельзя! Больше не надо меня ни с кем знакомить! Мне это не нужно и неприятно.

Ему пришлось пережить еще три родительские попытки знакомства за этот год — маму в ее рвении устроить счастливую личную жизнь сына остановить не могло ничего, кроме, пожалуй, глобальной мировой катастрофы. Маетные неуютные обеды он переносил с трудом, еще более тяжело давались попытки уговорить маму прекратить вмешательство в его жизнь.

Сегодняшняя девушка была пятой по счету! Пятой!!!

С этим нелепым цветком ввалилась в комнату и еще удивленное лицо сделала! Денис аж зубы сцепил, чтоб тут же не наговорить и ей, и родителям жестких, неприятных слов.

Ну все! Хватит! Его трудно достать, но уж если умудрились!..

Пригрозит родителям, что перестанет к ним ездить, если еще хоть раз повторится такая глупость, не послушают — встанет и уйдет! Шантаж, а что делать?

Денис, само собой разумеется, к девуленьке-то присматривался незаметно, он, как любой нормальный мужчина, имеет устойчивый, здоровый, неослабевающий интерес к женщинам. Угрюмый там, не угрюмый, а от этого никуда не денешься!

Она при внимательном рассмотрении оказалась симпатичной даже. Худенькая, правда, а он предпочитал женщин высоких, статных, стройных, не субтильных, которых не страшно и обнять, при его-то силе в руках.

Но и эта, хоть и худенькая, не «доска», при груди приятной и попке, как называет его друг Вадим такую форму принадлежности женского тела: «Попка на отлет!» — то есть ладненькая такая.

Девушка больше отмалчивалась, сверкала светло-золотистыми, почти прозрачными, злыми глазами. Злилась, точно. Это Дениса с ней немного примирило, не так, чтобы до дружеского пожатия рук, но и не враждебное отторжение, возникшее поначалу. Он понял, что она и на самом деле не знала о готовящемся знакомстве. Ну, хоть не один он тут невинно участвующий!

«Здрасте!» — и ведь поздоровалась как подросток — антагонист ко всем взрослым делам и выступлениям. Сразу поняла, что происходит.

Он хмыкнул довольно, даже головой покрутил, вспоминая, как она с ним прощалась: «Вы мне не понравились!»

«Молодец! — похвалил мысленно. — Прямо и без выкрутасов словесных. А это ее: «Не верьте! Врут! Льстят, скорее всего!» Ишь какая ершистая!

Но и при одобрении ее прямолинейности она ему не понравилась. Воюет почему-то, и с кем — неизвестно, и все больше нападает, а не в обороне отсиживается. Да и ситуация, в которой они оказались не по своей воле, скажем прямо, к взаимному интересу не располагала, как раз наоборот.

Однако маму и Зою Львовну тоже можно понять, исходный порыв, как водится, благородный, но результат обычный для благих намерений.

И почему-то, когда припарковал машину у дома, вышел и включил сигнализацию, он снова вспомнил эти золотистые, почти прозрачные, злые глаза.

— Журналистка, — усмехнулся, качнув головой. И на том о девушке помнить и думать перестал.

— Василий Федорович, ну как? — крутилась перед Васькой Лена, демонстрируя свой наряд.

Наряд старательно продумывался, чтобы не слишком вызывающе и не строго-официально. Элегантно, немного прямых линий, смягченных шелковыми складками блузы, каблук не заоблачно модельный, средний, но Лена и таких не любила. Ну вот не любила она каблуки, хоть и помнила женскую заповедь; «Сошла с каблука — сошла с дистанции!»

С дистанции она сошла четыре с половиной года назад, расставшись с единственной любовью в своей жизни, и возвращаться в «забег» не торопилась, а попросту и не собиралась. Да при ее тяжеленьких сумочках и ноутбуке, которые приходится на себе таскать, порой весьма оперативно бегая по городу, на плоском ходу как-то и веселее, и удобнее.

Но сегодня совсем иная тема!

Сегодня с собой сумочка в тон туфлям и только блокнот, пара ручек, маленький диктофон и необходимость расположить к себе и разговору собеседника.

— Вот теперь самое то! — одобрил Василий Федорович третий вариант прикида. — В самый раз с поставленной задачей. И перестань так нервничать, Лена! Тем более ты говоришь, что это интервью запоздало, его бы раньше…

— Запоздало для других целей, а я на его основе сделаю классную статью! — крутилась она перед зеркалом, рассматривая себя со всех сторон.

— Вот и расслабься! А то что-нибудь там ляпнешь «не в малину»! — посоветовал Василий.

— Я расслаблюсь по дороге! — заверила Ленка. — Господи, да Забарин его полгода уговаривал на это интервью, а я Забарина доставала, а он ни в какую! И тут — здрасте! «Я книгу прочитал, готов пообщаться с этой журналисткой!»

— Прям вот так и сказал? — сильно засомневался Васька.

— Ну, не так прямо, более корректно, и что-то там про «приятно удивлен».

— Вот видишь! Хватит, Лен, перестань вертеться, а то опоздаешь! Все в полном поряде! Ты красотка! — руководил Васька, оттолкнув Лену от зеркала и выводя в прихожую.

Она надела плащик, покидала в сумку телефон, пудреницу, помаду, проверила, не забыла ли диктофон.

— Так. Все. Пошла! — подбодрила себя. — Да, Василий Федорович, думаю, часа два-три мне хватит, вернусь, и поедем куда-нибудь на природу, ты пока тут решай, в какой парк.

— Лена, не суетись! — требовательно остановил ее Васька. — Все, езжай уже!

— Ладно, — решительно вздохнула она, — поехала!

Поцеловав Ваську в щечку, Лена еще разок решительно вздохнула и выскочила за дверь. Она ужасно не любила оставлять Ваську одного. Все еще боялась за него, необоснованно и глупо, но поделать с этими страхами ничего не могла и использовала любую возможность, чтобы находиться рядом как можно больше. Даже к друзьям школьным в гости не отпускала, настаивая на том, чтобы они тусовались у них дома. Василий Федорович все ее страхи понимал, не спорил, и школьные компании в их квартире не переводились. Родители друзей со спокойной душой отпускали ребят к ним в гости, ибо тут имелся пригляд в лице Зои Львовны, если Лена отсутствовала, да и личность самого Василия вызывала у взрослых глубокое уважение.

Сегодня вот, к сожалению, пришлось оставить его одного дома: Зоя Львовна занята своими делами, а интервью этого Лена ждала неизвестно сколько — пришлось смириться с ситуацией.

Лена мысленно прикрикнула на себя и свои пустые страхи, поерзала на сиденье, поудобнее устраиваясь за рулем, волевым усилием переключаясь на предстоящую работу.

У встречи, на которую она спешила, имелась своя предыстория, впрочем, как и у любого события, случающегося в жизни.

Больше четырех лет назад она решительно и в один момент ушла из крупной еженедельной газеты, бросив блестящую карьеру журналистки, печатающейся на первых полосах со своими острыми социальными репортажами и расследованиями.

Ушла в никуда. Передумывать жизнь.

Маялась осмыслением ошибок, пыталась понять, что впереди и куда дальше двигаться. Ни черта не получалось, кроме понимания, что ничего она не хочет, и ощущения полной пустоты внутри. От самой себя, непутевой, от горьких мыслей Лена сбежала. Нормальный такой, проверенный способ, правда, никому пока еще не помогавший слинять от проблем. Сбежала в Архангельск, в гости к одногруппникам по журфаку Ивану и Катьке Березиным, близким друзьям, с которыми дружили всю учебу. Они поженились еще на первом курсе, и по окончании университета вернулись домой, и множество раз зазывали Ленку приехать.

Лена бродила, бродила по улицам города, залечивая душевные раны, и… влюбилась в Архангельск, в русскую архитектуру, зодчество великолепных мастеров. И очаровалась, открыв для себя нечто прекрасное. Жизнь вновь запахла весной, пробуждая, тревожа. И Ленка встрепенулась, переключилась, заболела небывалым интересом.

И понеслась, раскручиваясь, ее новая жизнь!

Залезла в давно откладываемые на машину сбережения — и на несколько месяцев изучать: Архангельская область, Кижи, Соловки — архитектура; Пермский край — древние деревянные идолы; Каргополь, Суздаль, Переславль-Залесский — иконы, зодчество! С восторженного восхищения русской древней архитектурой и зодчеством ее интерес сместился к старинной мебели. Посылом глубокой заинтересованности предметом послужило неожиданное открытие. Оказалось, что при всей многочисленной, серьезной и многогранной освещенности архитектуры России практически отсутствует информация о внутреннем убранстве зданий, о мебели тех времен. Скудно, даже банально — лавки, столы, позже сундуки, кое-что про хозяйственные предметы, прялки, ткацкие станки, предметы утвари.

«Да ладно! Да не может быть!» — решила Елена Алексеевна и погрузилась в предмет с азартом бывалого следователя, с головой, по самую макушку. И между прочим, открыла столько нового, небывалого!

Вернулась в Москву и буквально поселилась в Ленинке и в архивах, пользуясь неизъятым удостоверением журналиста, все еще находясь в непонятном статусе — и не уволенной официально из газеты, и не работающей в ней.

Не раздумывая, Лена вновь влезла в «закрома» и поехала по городам и весям с конкретной заинтересованностью предметами древней мебели.

Плохо или вполнакала Елена Невельская никогда ничего не делала, и сложился из всех этих изысканий уникальный материал, подкрепленный множеством фотографий. Когда-то в школе Лена увлекалась фотосъемкой и даже в студию ходила, но с окончанием школы забросила эти занятия. Пришлось вспомнить и еще поучиться кое-чему, чтобы снимать самой, правильно выставлять свет, улавливать нужный ракурс, — словом, много чего пришлось осваивать по ходу, таская с собой тяжеленную аппаратуру. Но когда снимки стали получаться действительно классные, ей каждый раз прыгать от радости хотелось!

В конце концов перед ней была увесистая папка и естественный вопрос: что с ней делать?

Что делать, Ленка решила за одну бессонную ночь. Утром обзвонила самые солидные журналы от интерьерных дизайнерских до «Вокруг света», ничуть не смущаясь, представлялась журналисткой газеты, в которой работала раньше. Надо сказать, что имя ее к тому времени уже было известным в кругах журналистов, чем сейчас она и воспользовалась, предлагая свой материал к рассмотрению.

Почти нигде не отказали!

Лена обошла всех главных редакторов, на меньшее — замов или ответственных редакторов — не соглашалась. Рассказывала вкратце содержание материала, показывала снимки и присматривалась к реакции, к людям. Как-то не хотелось отдавать свое детище в равнодушные руки.

Честно сказать, кое в какие «руки», предложившие напечатать материал, сильно урезав и изменив, и не отдала.

Может, и не сложилось бы ничего, Лена уж подумывать стала, что надо идти каким-нибудь иным путем, но…

Пришла она в известный и солидный, как Лондонский парламент, журнал, освещавший мировую культуру, историю стран и городов, воспользовавшись уже проверенным «заходом» под прикрытием неизъятого удостоверения. Пришла, по большому счету ничего не ожидая: вроде и не совсем в тему, и предположить не могла, что сможет сотрудничать с такими «путешественниками».

Вошла в кабинет главного редактора, увидела Николая Васильевича Забарина и поняла, что никуда не уйдет, пока не уговорит его взять материал!

Уговаривать не пришлось.

Она с энтузиазмом рассказывала о своих исследованиях, находках, показывала снимки, и только набрала наивысшие обороты красноречия, как он ее перебил:

— Оставляйте. Я просмотрю. Контактные телефоны оставьте у секретаря.

Ленка сбилась, а он, посмотрев на нее въедливо и пытливо поверх стильных очков, спросил неожиданно:

— В газете-то своей работаете?

— Нет, — вздохнув покаянно, призналась она.

— То-то, я смотрю, ваших статей давно не видно. Выгнали или сами ушли?

— Ушла.

— Что так? Обладаете прекрасным слогом и вроде в фаворе находились, первые полосы… Конфликт с начальством?

Он чем-то неуловимо напоминал Познера — возрастом, манерой держаться, лицом, морщинами и непростым, мудрым взглядом.

— Все вместе, — чистосердечила Ленка. — И с начальством, и с собой.

Он посмотрел долгим проницательным взглядом и вдруг улыбнулся открытой, щедрой улыбкой.

— Идите, Елена, я просмотрю материал, по возможности быстро.

А в два часа ночи он позвонил.

Ленка, спросонья не понимая, что звонит и, главное, где, долго искала тренькающую трубку, одновременно предпринимая попытки открыть глаза.

— Да! — наконец удалось ей ответить.

— Это Забарин! — по-деловому представился он.

— Какой Забарин? — только не возмутилась она.

Он рассмеялся легким, приятным смехом.

— Спите?

— О господи! — начала соображать Лена. — Николай Васильевич?

— Да уж, не Гоголь, трудно узнать! — пошутил он и резко перешел на серьезный тон: — Рукопись вашу я прочитал. Увлекательнейшее чтение, прям детектив!

И пойди разбери, пожурил или похвалил? Ленка с перепугу не поняла.

— Напечатаем всю, серией статей с продолжением. Завтра в девять утра у меня в кабинете обговорим детали. Все. Спите!

В девять утра стоило ей постучаться к нему в дверь и войти, как Николай Васильевич уже руководил:

— По российским просторам-то за свой счет моталась? — без предисловий и сразу на «ты».

— За свой, — робко села напротив него за стол Лена.

— Ладно, оформим задним числом твое нештатное сотрудничество, какую-то часть денег компенсируем. Все не получится, уж извини. Возьму тебя в штат. Оклад хороший дам.

Елена Алексеевна Невельская, в недавнем прошлом ушлая журналистка острых социальных и криминальных тем, рот открыла от удивления — чудеса!

— Давай, Лена, почивать на лаврах некогда и неуютно, скажу я тебе, двигай дальше! Пока твои изыскания несколько месяцев будут печататься, принимайся за дальнейшее, более позднее, развитие мебели в России, мастеров и так далее. Это интересно.

— Да… — проблеяла она, — я как раз об этом думала.

— Что думать! Иди работай! Ксения Андреевна, мой секретарь, тебе все объяснит, со всеми познакомит. Трудиться, Невельская, трудиться! Я начальник строгий!

Никакой он был не строгий, а самый что ни на есть замечательный начальник в мире. И человек, и журналист-писатель. Его обожали все подчиненные, хотя порой он мог жестко раздавать нагоняи, требовать, особо не церемонясь.

У них с Леной сразу сложились глубоко уважительные отношения и какая-то даже отцовски-дочерняя любовь. Просто повезло необыкновенно, считала Лена, а Николай Васильевич, который не Гоголь, отмахивался и сыпал афоризмами:

— Кто работает, тому и везет! А расслабляться, Елена, тебе не дам, будешь вкалывать, как крепостная!

А она и не расслаблялась, работала с таким восторженным удовольствием, что немного даже побаивалась иногда этого своего состояния «счастье в труде», в прямом смысле, без всяких переносов.

Вот так начался новый этап ее дальнейших изысканий, еще более интересных. И здравствуйте, командировки! Питер, Карелия, средняя полоса России по бывшим усадьбам и губернским городам, Урал — да везде!

Забарин поддерживал, учил многому. За год работы в журнале вышла серия ее ярких, красочных статей, а материала накопилось столько, что и половины не вошло в эти статьи. Он копился, копился, Ленка любовно его складывала, сортировала, до поры и не задумывалась, что с ним делать, но не мертвым же грузом ему лежать!

Однако случился в ее жизни еще один крутой вираж, столь сложный, что как выстояла, до сих пор не знает.

Выстояла.

На злости, упертости, понимая, что не сдастся ни при каких условиях, умудряясь совмещать работу и решение нелегкой проблемы.

Но это другая история. Совсем другая. Справилась, и Николай Васильевич помог.

А тогда, написав заключительную, четырнадцатую по счету статью, внезапно осознала, что все! Все!!!

И как очнулась!

Просмотрела, что сделала, и обнаружила, что посвятила изучению этой темы два года, если считать с того момента, как увлеклась мебелью. И вот она, заключительная большая статья, с анализом современного положения в стране искусства краснодеревщиков, интервью с ведущими специалистами — с выражением преклонения перед их делом, призывно и с осторожным оптимизмом.

Итог. Жирная точка.

Два года, как второе высшее образование получила. И что дальше?

Она ведь вроде журналист? Историю развития мебельного искусства страны изучила, и, как всегда все делала, весьма досконально и обстоятельно, но ведь мебель-то делать она не собирается?

Статью написала, отправила в редакцию, как с любимым человеком рассталась — до слез! Взяла несколько дней выходных, грустила, думала, пересматривая вновь и вновь накопленные за эти годы материалы.

И посетило Елену Алексеевну Невельскую глухой, бессонной ночью озарение!

Во множественном числе.

Первое: есть и другие страны — открытие само по себе! И история их мебельного искусства! Нонсенс, не правда ли?

Второе: а напишет-ка она книгу, куда войдет все собранное и наработанное ею за время исследований. А почему нет?

И третье: а какие из стран в рамках этого направления ей интересны?

Оказалось — многие!

Все взаимосвязано в мире, а уж люди-народы, страны-континенты, традиции-предания, легенды и подавно! Огромное количество сюжетов перекликаются, переплетаются в культуре разных народов. Но поскольку она в своем огороде — например, в русском зодчестве масса элементов похожих, заимствованных или просто идентичных элементам в зодчестве, скажем, северных народов, да и тюркских, иногда и древнеримские мотивы просматриваются, да полно всего!

Викинги!

Вот что интересно! Скандинавия. Уж этого добра в работе древних русских мастеров хватает! Если учесть, что, по последним научным исследованиям, предполагается, что викинги дошли до Днепра и чуть ли не основали Киев. Теория, разумеется, но чем Бог не шутит!

И начать надо с Дании и Норвегии.

Ура!

Еле дождавшись утра, она прибежала раньше всех в редакцию и топталась в приемной, с нетерпением ожидая Забарина. Ксения Андреевна посматривала на ее хождения, улыбаясь понимающе:

— Вы бы присели, Леночка.

— Не могу, Ксения Андреевна! — жаловалась Ленка.

— Невельская, пожар? — строго спросил вошедший в приемную, застав свою подчиненную в состоянии будоражном.

— Я придумала, что дальше! — поделилась радостью Ленка.

— Рабочий энтузиазм приветствуется, — поддержал он, — идем, поведаешь!

Выслушал. План одобрил. И Ленка понеслась осуществлять — архивы, библиотеки, Инет, командировки…

Нормально, поехали дальше!

А книгу она писала-стыковала втайне от начальства, сюрприз Забарину готовила. Но если до конца быть честной — боялась, что не справится, напортачит, да и замах уж больно амбициозный — книга! И кому вообще это будет интересно?

Книга формировалась медленно, отодвигаемая насущными статьями, новыми интересами, командировками, но она про нее не забывала, делала потихоньку, заново погружаясь в тему, подбирая фотографии. «Картинки», как их называл Василий Федорович, он же первый читатель и критик рукописи.

Подытоживая тему, обозначая современные реалии, Лена тогда брала множество интервью у самых известных краснодеревщиков страны. И у Валерия Сологуба, и у Михаила Корвасовского, и у Владимира Бондаренко, даже в Хабаровск летала к известному Павлу Ефремову, да много еще с кем беседовала. Все они, великолепные мастера с мировым именем, единицы, оставшиеся в настоящее время в России, с готовностью делились мыслями, знаниями, потому что болели за свое дело, увы, практически загубленное в советские времена и окончательно добитое в середине девяностых. Сейчас только-только что-то начало восстанавливаться, по крупицам, и мастера не просто реставрировали, а начали делать свои эксклюзивные произведения. Понемногу, но какие! Красотища потрясающая!

И своевременно, и замечательно, что об этом стали писать, говорить, ценить их, наконец, и сами они старались как можно больше рассказать о профессии.

Все, кроме одного.

Некоего Арбенина.

Совершенно уникальный мастер, виртуоз, гений! Лена видела несколько его работ, что называется, вживую и многие в каталоге, так у нее аж дух от восторга захватывало! Что-то потрясающее! Не работа — волшебство!

Но он категорически не давал никаких интервью. Ни в одном печатном издании, в Интернете даже фото его не было, и почти никакой информации — скупые слезы: «В девяносто пятом начал обучение у самого известного мастера России Михаила Захаровича Володарского. Окончил Строгановский университет. В две тысячи втором году перешел от чистой реставрации к производству авторской мебели. Работы Арбенина выставлялись в Архитектурной галерее в Москве и на международных выставках. На выставке в Милане были представлены его кровать и два стула-корытца, на международной выставке-бутике роскоши Elite Life в Нахабине комод и трюмо в классическом стиле…»

Перечисление иных выставок, всяческое бла-бла-бла о произведениях искусства в его исполнении! Ноль информации.

Контактные телефоны для заказа работ, каталог известных уже изделий, и все! Привет!

Ленка окучивала Забарина больше полугода, ныла, умоляла раскрутить этого Арбенина на интервью. Николай Васильевич старался, а в ответ глухая тишина!

— Да и бог с ним, Лена! Зачем он тебе сдался-то? — недоумевало начальство. — С русской темой ты закончила, у тебя сейчас актуальна Скандинавия, ею и занимайся!

— Я задумала переплести интервью их специалистов и наших, — вдохновенно врала Ленка.

— Идея неплохая, почему первый раз слышу? — журил Николай Васильевич.

— А я разве не говорила? — включала дурочку Елена Алексеевна.

— Ты мне голову не морочь, Невельская! — призывал к порядку распоясавшуюся барышню Забарин. — Ты мне плешь проела, подай тебе Арбенина, а тут на ходу причину придумала!

— Ну, Никола-ай Васили-ич, — ныла Ленка.

— «Переплести», — передразнил он, уже миролюбиво, — сейчас придумала?

— Но здорово же!

Не кололась она, сюрприз же все-таки!

— Ничего, — не выказал одобрения, но и не отговаривал Николай Васильевич. — Ну и сделай, у тебя же полно интервью с другими специалистами.

— Они все классные, лучшие! — сверкая глазами, принималась объяснять она. — Они такие вещи делают, глаз не оторвешь! Валерий Васильевич Сологуб с сыновьями такую красотищу творят! А Бондаренко в современном стиле! А Егоров! Звание «Лучший краснодеревщик России» в прошлом году присвоили, мебель без единого гвоздя! Все мастера божественные, уникальные! Но Арбенин особый! У него дерево поет! По нему пальцами проводишь, прямо музыка звучит!

— Это где ты по его мебели пальцами водила? — с подозрением поинтересовался Николай Васильевич.

— Да на одной выставке, — сбилась с восторженной волны девушка Невельская.

— Это, часом, не на той, с которой тебя турнули? — усмехнулся Забарин.

— И не турнули, а интеллигентно попросили, — засмущалась бойкая журналистка.

— Ну да, ну да, под ручки вывели! Помню, — посмеивался он. — Ладно, обойдешься без твоего «особого».

Забарин не знал, что Ленка втихаря книжку готовит и ей ужасно, до визга нетерпеливого хотелось заполучить для нее разговор с этим Арбениным! Вот трава не расти!

Трава расти не перестала, интервью он не дал.

Бирюк какой-то!

Четыре месяца назад Елена Алексеевна робко вошла в начальственный кабинет и вручила Забарину рукопись книги с фотоматериалами.

— Да ты что?! — поразился Николай Васильевич. — Ну деваха! Удивила! — Полистал, просмотрел, поднял на нее взгляд поверх очков. — Дела задвину, читать буду! Иди, не мешай!

Книжка получилась на славу!

И снимки прекрасно вышли, а текст читался как художественное произведение, это она себе как профессионал говорила, а как Лена Невельская сильно сомневалась в своей объективности.

Переживала ужасно!

На презентации стакан с водой опрокинула, облив новенькие туфли, микрофон уронила, оглушив всех присутствовавших, спотыкалась, толком сказать ничего не могла и все думала пугливо: «Да кому эта книга нужна? Специалистам разве?»

Оказалось, что нужна.

Приехало много народу, и Ленка давала автографы, подписывала книги, раскраснелась, не различала лиц, мелькающих перед ней, кивала как заведенная, не понимая, что ей говорят. Василий Федорович стоял у нее за спиной, собирал и «складировал» букеты, подарочки и периодически дергал ее за локоть, чтоб не нервничала слишком.

Единственное, о чем она умолила Николая Васильевича, — никакой съемки! Ни камер, ни фото, даже личных.

— Как это? — возмутился он.

— Ну пожалуйста-а-а! — чуть не плакала она. — Никакой, пардоньте-с, прессы! Не хочу!

— С ума сошла! — ругался Забарин. — А пиар любимого журнала?! Это же общественное мероприятие, мы же похвалиться обязаны!

— Ну, Никола-а-ай Василия… — канючила Лена.

— Дрейфишь? — понял он.

Не то слово! Лена пребывала в уверенности, что никто не придет, кроме коллег и родных-близких, и позориться не хотела.

— Ладно уж, — смилостивился Николай Васильевич, — пару фотографий для внутреннего пользования, а презентацию повторим по полной программе, когда книга пойдет в продажу по регионам. Тогда уж не отвертишься!

А через пять дней после презентации Забарин вызвал ее к себе.

— Не знаю, нужно ли это тебе сейчас, — с сомнением начал он, — но позвонил твой Арбенин недоступный. Сказал, что прочитал книгу, приятно поражен столь глубоким анализом, изложением фактов и уважением к их профессии. Именно так и сказал, ничего более. Выказал готовность побеседовать с тобой.

— Да вы что?! — обалдела Ленка.

— А что ты так возрадовалась? — остудил Забарин. — Серия статей давно закончена, книга вышла. За каким чертом тебе сейчас это интервью?

— Я что-нибудь придумаю! — бурлила на подъеме Елена Алексеевна.

— Ну-ну… — выказал сомнения Забарин. — Он предложил встретиться в кафе, сейчас…

Николай Васильевич порылся в своих записях на столе, нашел, назвал кафе.

— Знаю, — кивнула Лена, готовая стартануть на встречу.

— Пойдешь?

— Обязательно!

— Ну, как знаешь. Подойдешь к администратору, он тебе столик укажет. В двенадцать дня. В воскресенье.

Трепетно ожидаемое воскресенье настало, и она подъехала к нужному кафе в центре, высматривая место для парковки.

Легко и просто! Воскресенье, двенадцать, считай, утра — да пожалуйста, хоть упаркуйся!

Звеня от предвкушения, улыбаясь жизнерадостно, Елена Алексеевна сдала плащик в гардероб и подошла к метрдотелю:

— Я Невельская.

— Вас ожидают, — приветливо улыбнулся он, — я провожу. Прошу сюда.

Они прошли через большой зал, почти пустой в это время, лишь несколько человек за столиками. Метрдотель впереди, указывая дорогу, она сзади, по-девчоночьи волнуясь, понимая, что никак не может перестать улыбаться. Несколько колонн в римском стиле, с легкими шторками между ними, отделяли большой зал от более камерной части помещения, где возле окон располагались три столика.

— Прошу, — остановился провожающий у прохода в эту часть зала, пропуская ее вперед.

Лена кивнула, благодаря, прошла вперед… и улыбаться перестала.

Все перестала — звенеть, дребезжать нетерпением, радоваться. Остановилась.

«Встань передо мной, как лист перед травой!» Вот так она и встала!

Из-за среднего столика медленно поднялся ее давешний, не состоявшийся в дружеском знакомстве Денис, хороший, как помнится, сын друзей Зои Львовны.

— Черт! — невольно вырвалось у нее.

Метрдотель улыбнулся еще шире, кивнул довольно и удалился.

— Вот именно, — отозвался ее визави, разделяя оценку ситуации.

Так! Отступать некуда, сзади, как водится, Москва и горячее продолжительное желание Елены Алексеевны взять интервью у данного господина. На негнущихся ногах еще не побежденная Лена проследовала к столику. Мужчина помог ей сесть, галантно пододвинув стул, и вернулся на свое место напротив.

— Вы Денис Арбенин, — озвучила очевидное она.

— М-да, — невесело признался он и двинул свое утверждение: — А вы Елена Невельская.

— Думаю, утверждать, что нам обоюдно очень приятно познакомиться, мы не будем? — предположила Лена.

— Ну почему? — не согласился Денис Васильевич. — Мне приятно познакомиться с автором такой книги.

А Лена вдруг поняла, что ситуация скорее комичная, чем трагичная, и рассмеялась, вот на раз-два и непонятно почему! И задорно призналась:

— Я так долго мечтала взять у вас интервью, поговорить, посмотреть ваши работы! Но, увы, вы слишком недоступны!

— Я не даю интервью, Елена?..

— Алексеевна, — подсказала она и спросила: — А почему?

— По нескольким причинам…

К ним подошел официант. Проигнорировав меню, они заказали воду, кофе и вернулись к беседе.

— Странно, — призадумалась Лена, — как так получилось, что мы до сих пор не познакомились. Мы же посещали одни выставки, общались с одним, довольно узким кругом людей, и нас не представили. Ну, предположим, не сложилось, и вашего фото нигде нет, но моя фотография есть в Интернете, и не только на сайте журнала, вы могли бы меня узнать.

— Я не сильно интересуюсь людьми, — слегка пожав плечами, признался Денис. — Мне интересна ваша работа, а смотреть фото, извините, нет.

— Но я могла вчера хотя бы предположить, что вы Арбенин! Не так много в Москве Денисов Васильевичей!

— Я думаю, мы не будем обсуждать вчерашнюю нашу встречу! — с нажимом произнес он.

— Денис Васильевич, — улыбаясь, предложила Лена, — а давайте обсудим! Посмеемся, пожмем друг другу руку и забудем о неловком происшествии! Чтобы это не мешало нам с удовольствием и искренне говорить о деле!

— Да все это ерунда, Елена Алексеевна, и нечего тут обсуждать! — недовольно и явно с предупреждением возразил Арбенин.

Она уж собралась возразить, скорее из вредности, спровоцированная этой его отстраненностью холодной, но более чем вовремя подошел официант, принес их заказ. Лена откинулась на спинку стула, пока официант расставлял на столе бутылки с водой, стаканы и чашки с кофе, рассматривала Арбенина и думала: «Какой закрытый, мрачный мужик! Как при этом он умудряется делать такие произведения искусства? Парадокс!»

Отпивая воды из стакана, Денис Васильевич перехватил этот Ленин изучающий взгляд, усмехнулся.

— Не нравлюсь я вам, — не спросил, констатировал.

— И не надейтесь! — отвергла оценку Лена. — Нравитесь, и еще как! Ваши работы — это… — Она развела руками, демонстрируя невозможность подобрать слова, чтобы в полной мере описать восхищение. — Это не просто гениально! Это что-то невероятное!

— Лена, почему вы все время воюете? — сбил влет ее пафос, ошарашив вопросом, Арбенин.

Ленка аж задохнулась от неожиданности, как рыба, выброшенная на берег. Выпучила на него глаза, забыв прибрать куда-нибудь руки, так и повисшие в воздухе.

А он, сделав глоток кофе, поставил чашку на блюдце и посмотрел на нее невинно-ожидающим, даже скучающим немного взглядом, словно про погоду в Неаполе спросил.

Ей понадобилось несколько секунд, чтобы прийти в себя от растерянности, опустить руки, осмыслить это его простецкое «Лена» и сам вопрос.

Обнаружилось, что ответить ей нечего, — ничего подобного, никакой такой воинственности она за собой не замечала! Но он же обратил внимание! А он, между прочим, художник, да еще какой!

Сбитая со всех своих настроев, мыслей и толков толковых, она посмотрела за окно и неожиданно, без внутренних предупреждений и без всяких видимых причин, почувствовала такую огромную, как плита бетонная, усталость. Такую, что и обдумывать ее сил не было.

А он молчал, пристально рассматривал Елену Невельскую. Что он там думал? Пойди разберись!

— А знаете, — каким-то старческим голосом, без напора, без эмоций, сказала Лена. — К чертовой матери все это. Мне многие ваши коллеги говорили, что с вами нелегко беседовать. По большому счету интервью с вами мне уже и не нужно.

— Зачем же вы согласились на встречу? — чему-то нахмурился Арбенин.

— Всегда интересно поделиться с профессионалом своими находками, открытиями, узнать от него нечто новое, особенно если восторгаешься его работой. А разговора, Денис Васильевич, у нас с вами не получается. Думаю, если бы не вчерашняя встреча, то сегодня мы бы прекрасно пообщались к обоюдному удовлетворению. На работе я не воюю, я всех люблю и уважаю. И еще, как я сказала вчера вашему батюшке, я не желтая пресса и о личной жизни людей не пишу. Только если они сами считают нужным о ней рассказывать и эти факты имеют прямое отношение к теме. Вы зря так боялись со мной встречаться.

— Я читал ваши статьи. И в журнале, и те, которые вы писали ранее, работая в газете. Остро работали, бесстрашно, на грани фола, я бы сказал. Тогда вы и про личную, и про финансовую, и про криминальную жизнь писали.

— Денис Васильевич, — тем же состарившимся голосом спросила она, — а почему вы согласились со мной встретиться?

— Книгу вы написали хорошую. Мне захотелось познакомиться с неравнодушным автором. И — как вы там сказали?.. — поделиться своими находками и открытиями и узнать что-то новое. Тем более вы человек не из «цеха», и вам многое по-другому видится, может, лучше и яснее.

Лена пригляделась к нему. Он злился. Что-то там ворочалось у него в голове, очевидно малоприятное, судя по напряженной позе, сведенным бровям и прищуренным темно-зеленым глазам.

— Такое ощущение, что мы с вами на похоронах и произносим надгробные речи, — постно заметила она.

— Это разочарование, Елена Алексеевна, — пояснил Арбенин отстраненным тоном. — Это когда ожидания не сбываются.

Лене захотелось посмеяться над глупой нелепостью их обоюдных претензий и разочарования, «когда ожидания не сбываются». Усталость, неизвестно откуда свалившаяся, никуда не делась, улеглась в сознании осадком, а вот настроение, как говорит Гришковец, улучшилось! И она решила переиграть это, испорченное с самого начала, деловое свидание заново, совсем по-другому! Так, как хотелось, мечталось Лене долгое время!

— А мы можем это исправить! — поделилась улучшенным настроением Лена.

— Как? — не выказывая особой заинтересованности, поинтересовался Денис Васильевич.

— Для начала плюнуть! — решительно утвердила госпожа Невельская. — И, как говорят в Одессе, смачно! Вы завтракали, Денис Васильевич?

— Так, перекусил, — скорее от неожиданности вопроса признался он. — Вы предлагаете поесть?

— Нет, вернее, да, но не здесь. В свете моего первичного заявления «А к чертовой матери все это!» предлагаю туда же задвинуть наше недовольство от знакомства, а заодно и политес с протоколом иже с ними. Приглашаю вас в гости, прямо сейчас. Мы вчера вечером экспериментировали в кулинарии и приготовили вкуснейшую кулебяку, есть чем угостить! Но главное, мне очень хочется показать вам фотографии, которые не вошли в книгу. Среди них есть совершенно уникальные вещи, вы таких, может, и не видели! Я их мало кому показывала. Например, поморские кадушки для вещей, там такая резьба! Поехали, а?

Она снова загорелась, зажглась оптимизмом. Ну, усталость, и что теперь? Да и бог с ней, потом разберется, откуда что взялось и объявилось. А не разберется — задвинет куда поглубже и будет жить дальше.

— А это удобно? — сомневался Арбенин. — Вы живете не одна?

— Я живу не одна, и это удобно! — спешила осуществить задуманное Лена.

— Ну, поехали, — не стал сопротивляться Денис.

Он ехал за ее машиной и размышлял.

Странная ситуация. И женщина странная.

Он читал все ее статьи в журнале и ждал их выхода, удивляясь, насколько точно она видит, понимает и освещает предмет, с любовью, проникновенно рассказывая о мастерах и их произведениях. Когда о старине, допетровской и более ранней, — погружает читателя своим описанием в атмосферу суровой, сдержанной красоты; в постпетровском времени — в легкую моцартовскую ажурность, иногда вычурность.

Заинтересовавшись автором, он порылся в Интернете и прочитал все ее давние газетные статьи и подивился еще больше. Экий крутой вираж: от талантливого, смелого, острого репортера с разоблачениями, яркими портретами персонажей, с бескомпромиссным ковырянием в очень небезопасных, а порой и откровенно рискованных темах, и на тебе — история России! И так же ярко, сильно! На всю мощь душевную.

Намеренно не выясняя личных подробностей о ней, даже фото смотреть не стал, Денис представлял себе ее молодой, амбициозной, бесшабашной, опасно смелой, любящей рисковать, что в его понимании граничило с некой глупостью. Хохотушкой, влюбленной в жизнь, одаренной Всевышним талантом к писательству.

Почему-то ему так представлялось.

Книгу он прочитал дважды. И самым внимательным образом, с лупой, рассмотрел фотографии, выполненные на высоком уровне с большим разрешением и четкостью мелких деталей.

И переменил свое мнение об авторе, нет, скорее дополнил.

Было что-то в ее книге завораживающее. На общем фоне некой музыкальности построения фраз, описывающих предметы и работу мастеров, сквозила грусть и печаль по безвозвратно утраченным навыкам-умениям, элементам мастерства и истинное переживание о самой профессии, практически похороненной, забытой.

И ему захотелось встретиться, поговорить с ней, понять, что за барышня такая.

Он волновался отчего-то, когда ждал ее, — вот честное слово! Правда, он всегда волновался, встречаясь, знакомясь с женщиной. У него это не очень-то получалось, как-то коряво и девушкам не нравилось.

Такой вот уродился.

Но здесь другой случай, встреча подразумевалась профессиональная и деловая, а не личностная, и понятно, что он «музыку заказывает»…

Когда Денис ее увидел, в первое мгновение подумал, что это случайность и она совсем не та, кого он ожидает, ну, тоже пришла в это кафе, чего не бывает!

И разозлился, поняв, что это именно она, — ёшкин кот!

Ну что за невезуха!

Переступить через первое впечатление, сложившееся вчера от «девушки с цветком», непонятно какое впечатление, не осмысленное, но нервирующее, он никак не мог! Уговаривал себя мысленно остыть и все наблюдал за ней.

Ну вот странная она, что хотите с ним делайте!

Напустила на себя вчерашнюю, чуть надменную саркастичность, снисходительно предложив «обсудить, посмеяться и забыть», и настаивала недовольно, когда он отказался обсуждать. Брызнула преувеличенной хвалебной восторженностью и вдруг сникла после его вопроса, имевшего определенное намерение — сбить с дамы эдакий флер надменности.

Сбилась, о чем-то задумалась, и Денис, внимательно наблюдавший за ней, увидел, как наползла и накрыла ее волна какой-то темной усталости, словно сломалось что-то в ней. В глазах, вместо только что скакавших искорок задора, появилась непомерная тяжесть, ему казалось, что она даже постарела, осунулась в пару секунд, как будто сгорела вся.

Да что с ней такое?

Арбенин обругал себя старым идиотом! Что полез, зачем задевал? Он же про нее ничего не знает! Денису тошно стало и от себя самого, и от нее, и оттого, что не сложилось это их интервью. Она заговорила пустым, равнодушным тоном, он отвечал, стараясь держать ровность голоса, чтоб еще чем не обидеть.

Это она правильно сказала: «Как на похоронах».

Ему захотелось сбежать, распрощаться с ней как можно скорее и уйти от этих ее глаз усталых, голоса потухшего. И еще как-то загладить свою вину, извиниться, что ли.

Но эта непредсказуемая Невельская и тут его удивила.

Неожиданно, без всяких переходов, как переключилась с минуса на плюс! Нет, никуда не делась та грустная тяжесть в глубине глаз, но поверх нее вдруг запрыгали искорки интереса. И ошарашила приглашением.

А уж когда упоминала про резьбу древнюю и фотографии, так совсем чертята в глазах расплясались.

Если честно, он находился в недоумении, ехал за ней и спрашивал себя: «Ну и что это все значит? Что за кульбиты такие? Да еще домой пригласила?»

А вот этого он как раз и не умел! Разбираться, ковыряться в чувствах, эмоциях всяких, в сложных ощущениях и уж тем более в психологических рассуждениях о них. А еще он думал о лифте.

Дом, в котором проживала Елена Алексеевна «не одна», Денис хорошо знал, несколько раз побывав в гостях у маминой подруги Зои Львовны. Дом старый, малоэтажный, и лифт в нем такой же древности, большой скрипучий железный короб, почти всегда неработающий. Ему нетрудно подняться и по лестнице, но Денису совсем не хотелось, чтобы госпожа Невельская обратила внимание на его хромоту.

Можно, в свете этой проблемы, лишний раз призадуматься о собственных комплексах и неумении анализировать свои чувства, а не только удивляться поведению спутницы. Но Денис привычно послал куда подальше все эти анализы, тем более что они уже вошли в подъезд.

Он глянул поверх ее головы на двери лифта, — двери порадовали новизной агрегата.

В напряженном каком-то молчании они поднялись на этаж. Первой заговорила Лена, нарушая возникшую неловкость, позвонив в дверь квартиры два раза и открывая ее ключом.

— Условный сигнал, — пояснила она, — на всякий случай. — Распахнула перед Денисом дверь и радушно пригласила: — Проходите!

Разумеется, на тот самый условный сигнал Васька вышел встречать Лену в прихожую.

— Знакомьтесь, — взялась представлять Лена, проходя за Денисом в квартиру и закрывая дверь. — Василий Федорович, а это Денис Васильевич.

Васька степенно, по-мужски значительно протянул ладошку, утонувшую в широченной ручище Арбенина.

— Это с вами Лена интервью полгода добивалась? — выяснял Васька.

— Со мной, — признался Денис, не покаянно за длительность уговоров.

— И что, не получилось? — продолжил выяснения пацан. — Что-то быстро вы закончили.

— Мы решили продолжить дома за компьютером, а заодно и позавтракать, — спасая гостя от въедливых Васькиных вопросов, поспешила разъяснить Лена.

— Это правильно! — поддержал решение Васька и направился в кухню. — Нечего по всяким общепитам ерунду есть, желудок портить. Дома надо питаться. Ну, проходите, что вы там застряли! — поторопил их уже из кухни.

— А сколько ему лет? — наклонившись к Лене, тихо спросил Денис.

— Мне тринадцать, и я все слышу! — отозвался из кухни Васька.

Денис стушевался! С детьми он как-то не умел, впрочем, как и с дамами, и с выражением чувств-эмоций. А Лена рассмеялась:

— Ничего, привыкнете! Поначалу все пугаются большой умности и рассудительности Василия Федоровича.

— Не пугаются, Лена, а удивляются, я ж не чудище какое!

— Проходите, Денис Васильевич, а то он так и будет оттуда реплики подавать, — пригласила еще раз Лена и потянула его за локоть.

Денис двинулся за ней, но с большой долей сомнения — мальчик, которого почему-то зовут Василий Федорович! Он понятия не имел, как надо с таким мальчиком общаться.

А Васька уже налил и включил чайник и засовывал в микроволновку разогревать большую тарелку с кулебякой, упомянутой Леной.

— Садитесь, — отдал он распоряжение вошедшим.

Лена подключилась к накрыванию стола — салфеточки, чашечки-блюдца, ложечки, вазочки с вареньем, тарелки, вилки-ножи под кулебяку. Денис сел на указанный стул и осмотрелся. Кухня большая и уютная, современная, он бы назвал свое ощущение от обстановки: теплое. И Елена здесь расслабилась, улыбалась открыто, без какого-либо подтекста, — может, прошло то неприятное, тяжелое, что накатило на нее в кафе?

Пока Денис осматривался, приглядывался, Лена с сыном успели накрыть на стол, мальчик Василий Федорович достал из печки блюдо с угощением и по кухне распространился совершенно фантастический, дурманящий запах домашних пирогов.

— Есть хочется, — как бы соглашаясь с кем-то, призналась Елена Алексеевна, раскладывая по тарелкам кулебяку.

Василий расположился напротив Дениса, придвинувшись со стулом вплотную к столу, так что упирался в него грудью.

— Лена говорила, что вы великий художник, — начал застольную беседу Васька. — Преувеличивает или и вправду великий?

Денис растерянно уставился на пацана. Мамаша странная, а сынок и того хлеще!

— Не тушуйтесь, Денис Васильевич, Василий Федорович у нас всегда так изъясняется, без подтекста и прямолинейно, как танк в бою.

Денис отхлебнул чаю, стараясь осторожно брать небольшую фарфоровую чашечку, рассматривая мальчишку, с удовольствием уплетающего пирог и запивающего его, прихлебывая, чайком из большущей кружки.

— А можно мне подобную кружку? — спросил вдруг Денис. — Я маленькие не люблю.

— У меня есть еще одна, — кивнул Васька и начал вставать, громко отодвигаясь от стола вместе со стулом.

И Дениса отпустило напряжение в паре с недоумением, когда он отметил это мальчишеское движение, а еще веселый вихор у него на макушке.

— Так вы не ответили, — поставив перед гостем кружку и наливая чай, допытывался пацан, — великий или так себе?

— Я не художник, скорее столяр-плотник, — глядя на поднимающуюся жидкость в кружке, вступил в диалог Денис.

— Это господин Арбенин скромничает, Васька, — не удержалась, само собой, Ленка. — Он краснодеревщик, и художник, и такие прекрасные вещи делает! Я ж тебе показывала, ты сам видел!

— А где вы ему показывали? — подивился Денис.

— Она меня на выставку таскала, — ответил за Лену Васька, устраиваясь по новой за столом, задвигаясь вместе со стулом. — Там всякого добра полно было, и ваши два кресла. А еще у нее полный комп фоток, там тоже ваши вещи есть. Да, и еще каталог ваших работ.

— Тогда тебе судить, какой я мастер.

— Мне очень понравилось, — солидно оповестил Васька.

— Вообще-то Василий у нас товарищ продвинутый в мебельной теме. Пока я ею занимаюсь, он изучил материалы, прослушал мои индивидуальные лекции и прочитал статьи, — пояснила уровень Васькиных знаний по теме Лена.

— И книгу, — добавил к списку Васька, — в рукописи, а потом уж в книжке со всеми картинками.

— И как тебе книга, Василий Федорович? — спросил Денис заинтересованно.

— Классная, что ж тут скажешь, — пожал плечами Васька. — Лена у меня тоже талантливая, не вы один.

— Это точно, — сдержал улыбку Денис. Ему с каждой минутой становилось уютнее и спокойнее, и что-то теплое, приятное устраивалось, ворочаясь внутри. И почему-то казался нереальным, как стоп-кадр или застывший снимок из чужой жизни, настоящий момент.

Кухня эта, плывущая во времени, залитая мягким, приятным светом из абажурной люстры, дурманящий запах домашнего пирога, огромная красная кружка с нарисованными веселыми человечками на боках у него в руке, серьезный, не по годам рассудительный мальчик, его смеющаяся мама, глядящая на сына с нескрываемой любовью.

Как у жаркой печки длинным зимним вечером, когда за окном вьюга и мгла, а в доме тепло, безопасно в кругу близких, и кто-то читает малышам древние сказки.

Денис не умел про чувства, и раскладывать их на составляющие и побуждающие причины не умел, но рядом с теплом, обосновавшимся внутри, тек звонкой печальной струйкой ручеек грусти по этой картинке не из его жизни, по тому, чего у него нет.

Но он не умел про чувства ни говорить, ни размышлять.

Чувствовать умел, все остальное — нет!

— Давайте еще кусочек, Денис Васильевич? — предложила откуда-то издалека Лена.

А он и не заметил, как все съел, зачарованный моментом и размышлениями.

— С удовольствием, — согласился он, подставляя тарелку. — И знаете, Елена Алексеевна, давайте по именам, без отчеств, а то сплошной официоз.

— Согласна, Денис, давайте без отчеств, — поддержала она.

— Но я что-то так и не понял, — встрял Васька. — Вы интервью-то Лене дали или зажали?

— Зажал, — разулыбался Денис. — Я, Василий Федорович, разговоры разговаривать не очень люблю. Предпочитаю дело делать руками и головой.

— Я бы посмотрел, как вы это руками делаете, — признался Васька мечтательно. — Я все у Лены допытывался, как это у них получается? Берут дерево и такие из него кренделя выделывают, только держись! И заворачивают, изгибают, а резьба всякая! И, это, как его?.. Щас, слово такое… — Он наморщил лоб, постучал по нему пальцем.

Лена с Арбениным переглянулись, и Денис задержал на ней взгляд. Как она похорошела, надо же! Наверное, действительно сильно устала от чего-то, а дома отдыхает, успокаивается, даже помолодела, и глаза такие…

— Вспомнил! — отвлек его от мыслей и созерцания женщины Васька. — Маркетри! Вот как это называется, наборная мозаика из разных пород дерева! Так красиво!

— А я тебе покажу, Василий Федорович, — поразил заявлением Арбенин. — Цеха своих мастерских покажу, где, что и как происходит, весь процесс, если тебе интересно.

— Мне интересно! — завороженно кивнул Васька. — Правда покажете, что ль?

— Обещаю.

— А мне, мне покажете? — потребовала Ленка участия.

— Обязательно. Приезжайте с сыном, когда вам удобно. Созвонимся, договоримся, и приезжайте.

— Не может быть! — не менее завороженно, чем Васька, смотрела на Дениса Лена. — Вот так просто? Берите и приезжайте в мастерские Арбенина?

— А что тут сложного? — удивился он.

— Да, господи, Денис, я мечтала посмотреть ваши работы неизвестно сколько! — сумбурно попыталась растолковать она, махнула безнадежно рукой, подскочила с места. — Идемте! Я покажу, что у меня есть из вашего!

Он неторопливо, привычно рассчитывая и экономя движения, поднялся из-за стола. Степенно поблагодарил:

— Спасибо за угощение, очень вкусно.

— Пожалуйста! — шустренько поднялся и Васька, вновь проделав процедуру шумного отодвигания вместе со стулом. — С вами пойду. Тоже хочу вместе посмотреть.

Они проторчали у компьютера больше трех часов, голова к голове. Арбенин смотрел фотографии обстоятельно, дотошно, много спрашивал, что-то пояснял сам, а вскоре они совсем уж погрузились в профессиональную терминологию, да так увлеклись, что не замечали ничего вокруг.

Васька, просидев с ними первые полчаса, тихо свалил заниматься своими делами, несколько раз заглядывал, звал чай пить, перекусить, они отвечали нечто невнятное, типа «Сейчас, сейчас!», не отрываясь от экрана.

Василий Федорович вздыхал театрально-красноречиво, ворчал «Спелись» и уходил. Так бы и до ночи просидели, не явись Васька на сей раз с серьезными намерениями.

— Ну, вы как дети, ей-богу! — проорал он у них над головой.

— И что случилось? — нехотя отрываясь от созерцания «картинок», вопросила недовольно Лена.

— Ничего не случилось! Давным-давно обедать пора, — отчитывал Васька. — Зоя Львовна уже три раза звонила, хочет зайти, да тебя от работы отрывать стесняется.

— Зоя Львовна? — переспросил Денис.

— Зоя Львовна! — сообразила Лена.

И они с Денисом посмотрели друг на друга, осмысливая информацию.

— А в чем дело-то? — прочухав в момент дела непонятные, требовательно спросил Васька. — Ну, Зоя Львовна, и что такого?

— Видишь ли, Василий Федорович… — замялась необходимостью объяснять Ленка и в ожидании поддержки посмотрела на Дениса.

Сдерживая улыбку, он на просьбу о поддержке ответил непонятным движением головы, не то одобрил, не то «решай сама». Не удержавшись, Лена сделала ему «страшное» лицо и повернулась к Ваське:

— Э-э-э, Денис… Васильевич — это тот господин, с которым меня вчера пытались познакомить!

— Ах во-о-от оно в чем дело! — как чекист, добившийся чистосердечного признания врага, протянул Васька и «с чистой душой» продолжил допрос: — И что? Вы не хотите, чтобы она вас видела вместе и выводы делала?

— М-да, — изволил заговорить Арбенин, — ты все правильно понимаешь, Василий Федорович.

А Васька разулыбался ехиднейшим образом, скрестил руки на груди и посоветовал, как бывалый товарищ:

— Ну, тогда бегите. Потому что я ей сказал, что через полчаса сто пудов оттащу Лену от компа и она может приходить.

— Васька! — пожурила Лена.

— А что! Я ж не знал, что у вас тут такая лабуда замутилась!

— Ничего не замутилось! — воспитывала Лена. — У нас работа!

— Ну да! — не воспитался Васька. — Про то, что вы друг другу не понравились, я знаю. Так что насчет побега?

— Предпримем, — согласился с дельным предложением Арбенин, поднимаясь со стула.

— Я провожу! — подскочила вслед за ним Лена.

— Давай, давай! — веселился Васька. — Я прикрою! Скажу, что ты пошла провожать важного человека, выказывая подобающее уважение.

— Василий Федорович, не перегибай! — утихомиривала Лена разгулявшегося весельем сына.

Провожала она Дениса аж до машины, в которую и села вместе с ним, и Денис даже отъехал подальше от подъезда, окон и заинтересованных взглядов из них, продолжая так некстати прерванный разговор:

— Лена, вы собрали совершенно уникальную, обширную коллекцию снимков, грамотно ее выстроили в ретроспективе. Я искренне потрясен! Профессиональный взгляд — фасады, боковины, задние стенки, крепления, детали фурнитуры, на каждую вещь целый пакет детальных снимков! Почему вы в книге использовали только фасадный снимок, редко дополняя боковой съемкой?

— Это все-таки популярная литература, а не специальная.

— Вот, — подтвердил непонятно что Денис, — именно. Надо выпустить отдельным изданием все ваши снимки. В книге своей вы использовали хорошо если десятую часть.

— То есть еще одну книгу? — не поняла она.

— Нет. В смысле, да. Но не книгу, а альбом снимков. Большого формата, с хорошо пропечатанными кадрами на весь лист и кратким описанием изделия: кем, когда и где они созданы, с описанием использованных при изготовлении техник, приемов, материалов.

— Но я не специалист, Денис! Я не обладаю такими специальными и глубокими знаниями, — возразила, горячась, Лена.

— Обладаете, и побольше многих горе-мастеров, — не согласился Арбенин.

— Да это абсурд! — разнервничалась отчего-то Ленка. — Да, я многое узнала, изучила, может, и побольше историков-искусствоведов этой тематики, но я ни черта не знаю про техническую составляющую! Как это делается, методы, профессиональные приемы самой работы, в конце концов!

— Я вам помогу, если понадобится, — окончательно ошарашил Ленку Арбенин. — Вам не надо детально описывать всю работу, кратко, энциклопедично: используемые приемы, особенности. То есть нечто вроде наглядного материала с краткими пояснениями.

— И кому такой альбом понадобится? — совсем уж растерялась она его напору.

— Многим, — спокойно убеждал он. — Мне, например. И всем специалистам в нашей области. Разумеется, у нас есть учебная литература, историческая, профессиональная, каталоги именные, всякая. И те же фотонаработки свои. Но не было… как бы это сказать?…обобщенного, что ли? Нет. Полного. Вот. Полного, глубокого обзора развития мебели, стилей, течений. Сведения есть, но разрозненные и давно морально устаревшие, и тем более нет таких подробнейших и качественных снимков. И, поверьте мне, многое из того, что вы мне показали сегодня, ни я, ни мои коллеги не имели возможности видеть. Мы, естественно, даже ездим по городам, музеям, выставкам, но то, что смогли снять вы в частных коллекциях, в маленьких музейчиках, в глубинке, да просто в домах людей, которые сохраняют старинные вещи, — это уникально! И нам недоступно. Мы с руками оторвем такой альбом! Сколько бы ни стоил! А стоить он должен весьма дорого, чтобы не потерялось качество фотографий. Пусть небольшой тираж, но это нужно сделать, и просто варварство какое-то скрывать такие материалы!

— Да я не скрываю, — лепетала обескураженная его горячностью Ленка. — Вам ведь показала.

— Не все, — сухо заметил он, подивившись собственному неожиданному красноречию.

Прям декламатор. Чтец прозы, ёшкин кот!

Раньше Денису не доводилось толкать столь длинную горячую, эмоциональную речь.

Но его злость разобрала, аж до потрохов, до того, что хотелось встряхнуть хорошенько эту Невельскую! Сидит на сокровище и семечки от незнания щелкает, поплевывая.

— Давайте так, Лена, договоримся, — продолжил он деловым тоном, приказав себе остыть, — вы приедете ко мне, захватив все свои снимки, я покажу, что есть у меня, мы попробуем нескольким работам дать описание. Я — технические и специальные обозначения, а вы сложите их красиво во фразы. Тогда и решим, получится ли что-нибудь из этой идеи.

— Вы меня совершенно огорошили, Денис! — призналась Лена.

— Да я и сам… — помолчал и добавил: — Удивлен.

— Ладно, — выбиралась из темы и эмоций Лена, — у меня там ребенок обеда требовал.

Денис посмотрел на нее непонятным, нечитаемым взглядом несколько секунд и улыбнулся:

— У вас замечательный сын.

— Я тоже так считаю, — ответила она искренней улыбкой.

— Ну что, до свидания, Лена? Я позвоню вам завтра.

— Завтра? — переспросила недоверчиво.

— Завтра, завтра, — чуть ворчливо подтвердил он. — А то вы умотаете в командировку какую и идею задвинете. А я не дам.

Лена выбралась из высокого джипа, как-то неудобно, бочком и полусоскоком, захлопнула дверцу и сунулась в открытое окно:

— А вы настойчивый, господин Арбенин.

— Да, — кивнул он, — это я умею. До завтра.

— До завтра, — попрощалась она и отошла от машины.

И еще стояла некоторое время, смотрела вслед удаляющемуся большому джипу.

Чудеса-а-а-а!

А она на него наехала, с ходу, по закрепившейся привычке, все женское превосходство выказывала, а он вон какой оказался…

Настоящий, что ли?

Она улыбнулась задумчиво и вдруг переполошилась от неожиданно пришедшей мысли: «Он же не взял у меня ни одного номера телефона!»

Разочарование холодной водицей окатило от макушки до ступней ног, схлынуло, и журналистка Невельская смогла спокойно соображать, удивляясь, чего это она так реагирует-то!

«Этот Арбенин, если ему понадобится, любой телефон узнает, а хоть и президентский!»

И что удивительно, не чувствуется в нем ни напор настырный, ни нахрапистость, ни пронырливость — спокойная уверенность, несуетность, нечто такое в характере, что чувствуешь себя рядом защищенной, что ли, понимая: если он что обещал…

— Бе-бе-бе! — ворчнула на себя Ленка вслух. — Запуталась я! Такое в характере.

И, вспомнив про Ваську и Зою Львовну, ждавших ее, поплелась домой, крайне собой недовольная.

Завтра не наступало так долго!

Сначала Ленке пришлось выдержать кухонные посиделки с Васькой и любимой соседкой. Обедом называлось мероприятие, совмещенное с обсуждением субботнего события.

А начал Васька. Кто же еще?

— Что, Зоя Львовна, решили мою Лену сосватать? — в лоб шпарил он вопросами.

— Да, — покаянно вздохнула Зоя Львовна. — Анечка уверяла меня, что получится замечательно. А что, Леночка, вы поняли, что мы вас с Денисом познакомить хотим?

— Да, это даже «усу» не в меру целебному понятно было! — засмеялась Лена. — У вас с подругой напрочь отсутствует склонность к лицедейству.

— Ой! — перепугалась Зоя Львовна. — Вам неприятно? И Денис нас, наверное, тоже рассекретил.

— Да, сразу! — не успокоила развеселившаяся Ленка.

— Нехорошо вышло, — совсем опечалилась соседка, — он этого не одобряет!

— А что, имелись прецеденты? — заинтересовалась Лена.

— Имелись, — вздохнула, как в преступлении призналась, Зоя Львовна. — Понимаете, Леночка, Денис, как бы это сказать?..

— А прямо! — предложил Васька.

— Да, да, Василий Федорович, прямо лучше всего, — улыбнулась Зоя Львовна. — Денис замечательный, просто прекрасный человек, но у него такой характер с детства. То есть характер у него тоже замечательный, — поспешила она реабилитировать сына друзей, — но трудный для общения с другими людьми, особенно с девушками. Он в детстве никогда не плакал, вообще, и не жаловался родителям никогда. Придет с улицы побитый, в порванном пальтишке, Аня с Васей — что да как, а он отмалчивается, скажет «Ничего, сам разберусь».

— И что, разбирался? — увлеченно любопытствовал Васька.

— Да, вы знаете, разбирался! — гордо оповестила Зоя Львовна. — Эдакий мужичок. И в кого такой пошел?

— Ну и хороший характер! — вынес вердикт Василий Федорович.

— Хороший-то он хороший, но Денис очень закрытый человек, а людям необходимо общаться, делиться переживаниями, говорить о чувствах, выражать эмоции.

— Мне он не показался до такой уж степени закрытым, — поделилась мнением Лена.

— А вы с ним побеседовали? — оживилась Зоя Львовна.

— Так, совсем немного, — стрельнув на Ваську взглядом, ушла от прямого ответа Лена. — Мило попрощались.

Васька тихонько хмыкнул, но от комментариев воздержался.

— Вот видите! — по-своему поняла Ленин ответ Зоя Львовна. — Попрощался, и все! Ни поговорить, ни легкую беседу поддержать. Девушкам он кажется мрачным, угрюмым, слова лишнего не скажет, комплиментом не порадует, отмалчиваться предпочитает.

— А что с ними разговаривать, Зоя Львовна? — делился жизненными наблюдениями Василий Федорович. — Ты им только скажи что приятное, они себе такого нафантазируют, не расхлебаешь!

— Васенька, а ты откуда это знаешь? — искренне подивилась Зоя Львовна.

— Да читал, в популярной психологии, у Лены есть. И опыт имею.

— Ну-ка, ну-ка, что там за опыт такой? — живенько отозвалась на реплику Лена.

— Ты же знаешь, я у девочек пользуюсь популярностью.

— Ах да, Оленька Трубенцова в тебя влюблена.

— Глупости все это, «влюблена», — передразнил Васька. — Ей тринадцать лет, какая любовь?

— Тебе, смею напомнить, тоже не двадцать пять.

— Вот и я про это! Им скажешь: ты симпатичная, а через полчаса она уж уверена, что вы встречаетесь!

— С ужасом представляю, что меня ждет, когда тебе исполнится лет шестнадцать!

— Все будет хорошо, Лена, не переживай! — успокоил Васька и вернулся к начальной теме: — Так что прав ваш Денис, нечего с девушками лишние разговоры вести!

— В том-то и дело, Васенька, что он никаких не ведет! У него была девушка, они почти три года прожили вместе, но расстались. Так она иногда Анечке жаловалась, что с ним очень трудно. Он невероятно много работает, а когда они вместе, то ни поговорить, ни планами поделиться. Она что его ни спросит, он «да» или «нет», а она старалась Дениса разговорить, приучить к общению. Анечке тяжело было это слушать, тем более что девушка называла его бесчувственным.

«Дура! — возмутилась влет Ленка. — Дура, клиническая притом! Ты же с ним жила, ты что, не видела, какую он красоту делает?! «Бесчувственный»! Идиотка, вот точно!»

— А почему они расстались? — выпытывал Васька.

— Ну, я подробностей не знаю, да и никто не знает, Денис, разумеется, о таких вещах не говорит, но Анечка подозревает, что девушка встретила другого мужчину, — смущаясь, призналась Зоя Львовна.

— Разговорчивого, — кивнул понимающе Васька.

— Наверное. Ну вот Анечка и решила, что надо Дениса с кем-то познакомить, раз ему самому недосуг.

— И со сколькими претендентками его уже пытались познакомить? — напряглась отчего-то Ленка.

— Вы, Леночка, пятая. Не обижайтесь, — выдав очередной тяжкий, повинный вздох, призналась Зоя Львовна.

— О как! — неприятно подивилась Ленка. — И что, ни с одной из них любовь не состоялась?

— Да что вы! — махнула обреченно ручкой соседка. — Денису это ужасно не нравится, он требует Анечку прекратить, даже грозился, что приезжать перестанет. Я убеждала Анечку, что некорректно вмешиваться в жизнь взрослого сына, но она и слушать не хочет, говорит — потом простит. Вот даже меня уговорила на аферу. Я им про вас, Леночка, много рассказывала, вот она и ухватилась за вашу кандидатуру. Уж извините, я понимаю, вам неприятно было.

— Извиняю, — кивнула Лена, — ерунда все это, Зоя Львовна, не берите в голову.

Зое Львовне Лена могла простить все что угодно, хоть покушение на жизнь президента Зимбабве!

Когда они с Васькой переехали в этот дом три года назад, с Зоей Львовной познакомились сразу, еще когда осматривали квартиру.

Соседка стала для них ангелом-спасителем! Лена втайне подозревала, что послал ее им в помощь сам Бог, не иначе! Может, в награду за все те мучения и мытарства, которые они с Васькой прошли.

Сие останется тайной, известной только Творцу, но то, что Зоя Львовна святая, — это точно!

Основной головной болью и проблемой Лены стал вопрос, с кем оставлять Ваську при ее-то работе, загруженности и постоянных командировках. Родители в тот момент по ряду причин отпадали категорически, на них она не рассчитывала.

Она крутила и так и сяк, подумывая уже отказываться от командировок и даже поменять работу. И о няне или, скажем, домработнице задумывалась. Словом, перебирала все возможные варианты.

А тут, как-то поздно вечером, зашла к ним соседка. Зоя Львовна. Накануне в редакции Лена получила три билета на элитарную выставку мебели. Два для них с Васькой, а третий ей дали в расчете на мужа или бойфренда.

Уж чего в хозяйстве не имелось, так вот этого! Но Лена отказываться не стала, а предложила билет милой соседке, которая уже не раз им с Васькой помогала — то ремонтников запустить-выпустить, то слесарей дождаться или перевозку вещей.

Пойди найди таких соседей в наше время! Обыщешься!

Лена все старалась отблагодарить как-то за помощь и внимание, но Зоя Львовна от подарков отказывалась категорически, настаивая, что это нормальная соседская взаимопомощь.

Лена решила пойти другим путем: небольшие «комплименты» — билеты в кино на премьеру, в театр, вот на выставку.

— Леночка, я зашла спросить, как вы завтра планируете пойти на выставку?

— Заберу Василия Федоровича из школы, привезу домой, вернусь на работу, а часов в шесть заеду за вами обоими, — огласила она расписание дня.

— Леночка, вы меня простите, конечно. Но можно спросить: зачем вам мотаться туда-сюда? Давайте я Васеньку заберу из школы и приведу домой?

— А вам это не трудно? — осторожничала Лена.

— Да что вы! — оптимистично уверила соседка. — Школа в десяти минутах ходьбы. Я с удовольствием прогуляюсь с Васенькой. Он у вас совершенно необыкновенный мальчик!

— Вы меня очень выручите, Зоя Львовна! — от избытка чувств сцепив руки в замок, порадовалась Лена.

На следующий вечер, вернувшись после выставки, они сидели втроем в кухне, делились впечатлениями, гоняли чаи, и неожиданно Зоя Львовна сказала:

— Леночка, вы очень много работаете, и я хотела предложить вам одну идею.

— Работать меньше? — предположил Васька.

— Нет, — мягко улыбнулась Зоя Львовна и погладила его по голове. — Я могла бы забирать Василия Федоровича из школы, приводить домой, кормить обедом и быть с ним до вашего возвращения с работы.

— Зоя Львовна… — даже растерялась от такого фантастичного «подарка» Лена. — Но у вас свои дела, заботы.

— Да что вы, Леночка, какие заботы? — отмахнулась Зоя Львовна. — Я совершенно одинокий человек. У меня никого нет из родственников, только двоюродные племянники, но они живут не в Москве. Мы и с родителями их не были близки, а с ними практически и не общаемся, так, перезваниваемся раз в год, а то и реже. Мне еще далеко до семидесяти, пока не старуха и, слава богу, здорова и хорошо себя чувствую. У меня нет никакой загруженности и особых дел, только хобби, встречи с подругами, прогулки. И, знаете, очень хочется быть еще кому-то полезной, нужной. А вышивать крестиком и вязать я прекрасно смогу и перед вашим телевизором.

Ленка слушала ее зачарованно, открыв рот и никак не могла поверить в возможность такой удачи.

— Я вам зарплату буду платить! — бухнула она первое, что пришло в голову.

— Да господь с вами! — возмутилась Зоя Львовна. — У меня вполне приличная пенсия, я, знаете, отношусь к разряду элитных пенсионеров, да и мой покойный муж был академиком, и я кое-что получаю и за него, как вдова. На жизнь безбедную и даже прихоти мне вполне хватает. Не станем омрачать деньгами хорошие отношения.

— Я не знаю, что сказать! — призналась Ленка, сдерживая слезы. — Я поверить не могу!

— Лена, не плачь! — сурово распорядился Васька. — Зоя Львовна, вы бы нас с Леной, конечно, очень выручили, но просто так это не делается.

— Что значит «просто так»? — удивилась соседка. — А как делается, Васенька?

— Взаимно, — растолковывал он. — Если вы беретесь нам помогать, то и нам должны разрешить помогать вам.

— В чем же? — мудро улыбалась Зоя Львовна.

— А во всем! — постановил Васька. — В жизни! Просто во всем, как родные!

— Хорошо, — кивнула Зоя Львовна, подумав. — Я согласна!

— Мы тоже согласны! — решил за них обоих Васька. — И спасибо вам большое, а то Лена совсем извелась.

Дамы дали волю непрошеным слезам, и так в их жизнь вошла Зоя Львовна. Когда Лена уезжала в командировки, Зоя Львовна перебиралась в их квартиру, чтобы находиться с Василием постоянно. Она не спрашивала о причине Лениной чрезмерной опеки сына, ее страхов и категорического нежелания оставлять его одного хоть на пару часов, принимая все как есть. Зоя Львовна никогда не задавала Лене или Ваське вопросов про личную жизнь или, скажем, про Васькиного отца, не выспрашивала и не любопытствовала. Так же как и о непростом отношении Лены с ее родителями и их непонятной холодности к внуку. Она с Василием ездила летом к ним на дачу погостить, когда приглашали, и даже на несколько недель, но и с ними не вела никаких разговоров об их семейных взаимоотношениях. А родители так и подавно не рвались обсуждать эти темы.

Святая — никаких сомнений!

Поэтому Лена относилась к ней как к близкому члену семьи и могла простить Зое Львовне все что угодно, хотя причин для какого-либо прощения или непонимания не возникало ни разу.

Смотри утверждение первое — святая!

Но сегодняшним вечером Ленка поймала себя на том, что тяготится этим застольным разговором. А еще больше — обсуждением Дениса. Ей хотелось побыть одной, подумать, осмыслить небывалые открытия сегодняшнего дня.

Что она и проделывала с сомнительным успехом ночью, после того как Зоя Львовна ушла, а Васька улегся спать.

Она ждала с нетерпением, с внутренней суетливостью завтрашнего дня, но, возбужденная, никак не могла заснуть, выбралась из кровати и блуждала по темной квартире, то улыбаясь, то хмурясь своим мыслям.

Ну ладно! Честной она быть умеет!

Да, да! Она торопит это вяло ползущее «завтра» не только потому, что ей не терпится осуществить давнишнюю мечту увидеть близко, рассмотреть внимательно работы Арбенина! А уж посетить мастерские и поработать над чем-то вместе — это точно из разряда сказок сказочных про подарки с небес!

И все это распрекрасно, да только ей… ей хотелось снова его увидеть, услышать этот низкий, насыщенный голос, мягко рыкающий, когда он выражает недовольство. И глаза — темно-зеленые, нечитаемые глаза, в которых скрыты все мысли и чувства, только, когда он выговаривал ей в машине, в них что-то там полыхало.

— Ну что, Елена Алексеевна? — шепотом спросила она себя. — Не понравился он тебе, говоришь?

Да, не понравился с первого взгляда и общения казусного! На самом деле угрюмый, закрытый, мрачный! Да сколько угодно! И пожалуйста!

«Это ты перед остальными барышнями имидж бирюка нелюдимого поддерживай, Денис Васильевич! — думала, улыбаясь, Ленка. — А мне, извини, все про тебя твои работы сказали и ты сам!»

Он Арбенин, и этим все сказано!

Ближе к рассвету Ленка решила — нет, пожалуй, что бы там ни вызывали в ней его глаза и сам он, ни в какие более близкие, личностные отношения с ним соваться не стоит! Более того, не рекомендуется! Она может увлечься им всерьез, а расставаться придется неизбежно! Нет, нет! Только профессиональный интерес!

— Вот так! — закрепила голосом решение и пошла спать.

А завтра все тянулось, тянулось, как пережеванная, безвкусная жвачка! Лена уж миллион дел успела переделать на работе, а он все не звонил.

— Невельская, к телефону! — прокричала Маша, младший редактор.

Кстати, недовольно прокричала. Машка тайно недолюбливала Лену поди знай за что, ну вот недолюбливала, да к тому же это был уже пятый с утра звонок Лене, и все на служебный телефон.

Перехватывая у нее трубку, Лена дружелюбно улыбнулась, не добившись взаимности, Машка сунула раздраженно телефон ей в руку и демонстративно отвернулась.

Глупая девочка, что же поделать.

— Да! — додумывая мысль грустную, отозвалась на призыв абонента Лена.

— Вы очень ценный работник, — услышала она знакомый низкий голос, не утрудившийся «здравствованием».

«Эротичный! Вот какой у него тембр! — промелькнула предательская по отношению к ночному решению мысль. — Даже мурашки по спине!»

— Мне мягко, но категорично отказались дать номер вашего сотового телефона, — продолжил обладатель эротичного тембра.

— Любят! — подтвердила Лена его предположения. — Записывайте.

Продиктовала номер мобильного и домашнего телефонов.

— Я смог разгрузить среду, — сообщил господин Арбенин. — Среда вас устроит?

— Да, вполне.

— Вы сможете подъехать за город?

— Смогу. Во сколько?

— Давайте пораньше, скажем часов в двенадцать? Сможете?

— Конечно смогу, Денис Васильевич! — бравурила от душевного подъема Ленка.

— Договорились. Записывайте, я расскажу, как проехать.

Арбенин обстоятельно все объяснял, с деталями и дорожными ориентирами, с расстояниями между ними и даже не забыл упомянуть коварные колдобины на дороге, которые следует объезжать.

— Записали?

— Да.

— Тогда до встречи.

— До свидания, Денис Васильевич.

Ой-ой-ой, как официально!

Ленка показала язык трубке, из которой неслись короткие гудки отбоя, и тут же напомнила себе: «Никаких личностных отношений, Лена!»

Ах да, да, да, никаких!

Денис нервничал, когда ей звонил. Нервничал, и все — и поди пойми почему!

Он потратил полдня на бумажные дела и чиновничьи кабинеты, без этого тоже никуда, что ж поделаешь. Пересмотрел свое расписание, кое-какие дела нетворческие отложил на другое время, перенес недоговоренные окончательно встречи, освободив среду для Елены Алексеевны.

Она ему не понравилась при первой встрече. Ну, не совсем так, как женщина понравилась, и все такое, в том смысле, что «и неплохо бы», и с интересом — в мужском ключе. Не понравилась как личность — уж больно потешалась над ситуацией, язвила потихоньку, посмеивалась скептично. Согласитесь, раздражит любого нормального мужика. Но тогда он не знал, что она Невельская, теперь знал, и это сильно осложняло дело.

«Какое дело? — шумнул он на себя мысленно и сам себе ответил: — Любое!»

Вот так вот! Любое дело это осложняло, потому что он думал о ней. В субботу подумал немного, отвлеченно, оценив женские достоинства и прелести, и перестал. А вчера, в воскресенье, и до настоящего момента — думал, вспоминал, по-всякому и разное.

Ему понравился ее сын. Надо же — Василий Федорович! Но, странное дело, как-то естественно и правильно было обращаться к этому мальчишке по имени-отчеству.

И много еще чего понравилось Денису Арбенину: их дом, единение, взаимная любовь, которую ни мать, ни сын не пытались скрывать, тепло, которое они создавали вдвоем и распространяли вокруг.

Денис периодически тряс головой, стараясь прогнать непрошеные, навязчивые мысли. Зачем? Надумать он все равно ничего не надумает и понять не поймет, пока в голове только вопросы и недомолвки и нет никакой четкой, конкретной мысли.

А подвергать анализу — извините, это, как известно, не про него!

Про дело, которым они собираются совместно с Еленой Невельской заняться, он все решил и настоит на его реализации, убедит ее.

Впрочем, убеждать вряд ли придется, она молодец, профессионал и влюблена в работу, которой занимается. А значит, у них получится. Соберутся, наметят план действий необходимых и сделают.

А там…

— Тьфу ты! — сплюнул от досады Денис, сворачивая на поселковую улицу.

Арбенин соскучился по своему дому за эти дни. Он любил тишину, спокойствие несуетливое, основательность и постарался обустроить свою жизнь именно так. Загнав машину в гараж, закрыл ворота и прошел в дом, привычно погладил ладонью поверхность столика в прихожей — здоровался. Переоделся и отправился пешком в мастерские на окраину поселка, делом изгонять непонятные, суетно-глупые мысли из разума. И так, почитай, три дня бездельничал!

Во вторник вечером он позвонил Лене, на сей раз не забыв поздороваться:

— Добрый вечер.

— Здравствуйте, Денис, — вторила ему нейтральностью тона она.

— Звоню уточнить, не изменились ли ваши планы. Вы приедете завтра?

— Ничего не изменилось, обязательно приеду! — рапортовала по-пионерски Ленка.

— Хорошо. До завтра. Передавайте привет Василию Федоровичу.

— Всенепременно! — дурачилась ершистая барышня Невельская.

Он хмыкнул в ответ, ничего больше не сказал и положил трубку.

— Тебе привет от Дениса Васильевича! — сообщила она Ваське весело.

Васька кивнул и высказался с серьезным видом:

— Он хороший. Не зря ты его так долго ждала.

— Это в каком смысле ждала? — подивилась заявлению Лена.

— В смысле работы, интервью с ним. А ты, Лена, про что?

— Про то же! — поторопилась уверить она.

— Ой ли? — не поверил умный Василий Федорович. — Ты что, влюбилась в него?

А Ленка, отчего-то струхнув, быстренько перенаправила разговор в легкую шутку:

— Конечно! Ты же знаешь, как я влюблена в его работы!

— И при чем здесь это? — не дал сбить себя с панталыку Васька. — Ты в него, в мужчину, влюбилась!

А Ленка распрямилась на стуле, посерьезнела сразу, как страну добровольно мобилизовалась защищать, и решительно отвергла утверждение:

— Нет! — И еще раз, для себя: — Нет!

— Ну и зря! — пожурил Васька. — Мы с Зоей Львовной это обсуждали.

— О господи, что вы такое там обсуждали? — переполошилась она.

— Лен, ты что? — даже слегка обиделся Васька. — Разумеется, я не сказал, что вы еще раз встречались и работали тут за компом. Мы обсуждали, что вы друг другу подходите.

— Это по каким статьям? — немного отпустило ее.

— Ну, у вас общие интересы. Правда, Зоя Львовна про это не знает, это мой аргумент, и это раз! — делился рассуждениями Васька. — Возраст у вас подходящий. Зоя Львовна говорит, когда мужчина старше женщины на семь лет, это самая лучшая разница, и это два. Вы оба не женаты, и это совсем три!

— Все это ерунда, и это четыре! — предприняла попытку закрыть тему Лена.

— Нет, Лена, это не ерунда! — не дал сбить себя с темы Васька. — Поди найди сейчас мужика хорошего! Фиг, обыщешься! А у тебя еще и довесок, то есть я.

— Не смей так говорить! — потребовала Лена. — Ты мое счастье, радость и гордость, а не довесок! И я больше не хочу слушать эту чушь!

— Ну и чего ты расстроилась? — подошел к ней и обнял, успокаивая, Васька.

— Да не знаю! — вздохнула Ленка, прижимая его к себе. — Не знаю!

— Лен, ты, главное, не бойся ничего, и все будет хорошо! Ну, не нравится тебе этот Денис, и ладно! Чего ты?

— И ладно! — согласилась она.

Но почему-то ей захотелось заплакать. Она сдержалась, сильно зажмурилась и крутнула головой, пока Васька не видит, не разрешив себе раскисать.

«Привет!» — махнула ей недавно поселившаяся незваная и непонятная, но плотно обосновавшаяся усталость.

Откуда что взялось? Какая усталость непомерная?

Она ж не мешки ворочает, в конце концов, — работает в свое большое удовольствие!

«А и черт бы с ней! — подумала, отмахиваясь, Ленка. — Само пройдет!»

Трасса в сторону области утром рабочего дня радовала отсутствием пробок и редкими машинами. Получая удовольствие от такой спокойной, недерганой езды, Елена Алексеевна предалась философским размышлениям.

Как водится, мысль, оттолкнувшись от какого-нибудь воспоминания, странным замысловатым путем углубляется в такие дебри, что только удивляться приходится: «И как меня сюда занесло?»

Вот и ее занесло.

Ленка вспомнила про вчерашний разговор с Васькой, улыбаясь его мудрости недетской, скакнула на то, что ему надо кроссовки новые купить и куртку осеннюю, покружилась вокруг хозяйственных насущных проблем, напомнив, что их бы надо переделать до маячившей впереди командировки. От этой отправной точки — о работе, что «тот абзац придется все-таки полностью переделать, и хорошо бы туда фотки вставить…» — на кодовом слове «фотки» спланировала в предстоящую встречу.

Пугливо, на мягких лапках, обошла сторонкой свое личное, непонятное отношение к господину Арбенину: «Нет, нет, не про это!» — и двинулась дальше: «Вот странное дело, когда заканчивается какой-то этап в жизни, это всегда ужасно болезненно! Мы не хотим, мы привыкли, адаптировались, устроились и смирились с тем, что имеем, а оно начинает рушиться. А мы кричим: «Нет, нет!», хватаемся за распадающееся, стараясь восстановить, собрать как-то, а оно неотвратимо и стремительно рушится, как дом в землетрясение. И мы разочаровываемся до дна души, болеем потерей, чувствуя, что просто умираем от боли! А на руинах, погребая их под собой, вырастает нечто новое, незнакомое и очаровывает нас вновь жизнью. И вот мы уже увлеченно это новое выстраиваем, окучиваем, холим-лелеем, влюбляясь в свою новую жизнь. А иногда, очень редко, это новое очарование приходит, минуя разрушение и боль разочарований, само собой, как Божий подарок!»

— Ах черт! — спохватилась Ленка, в последний момент заметив один из ориентиров, указанный Арбениным. И, нарушая правила, успела перестроиться — спасибо, не было в этот момент едущих сзади! — и повернула на дорогу к нужному поселку. — А не надо бредить за рулем! — поругала себя она.

Инструкции она все выполнила, колдобины добросовестно объехала и теперь медленно катила по улице, выискивая взглядом нужный дом.

Искать и не пришлось, так как высоким «маяком», мимо которого точно не проедешь, у распахнутых ворот на участок стоял Денис Васильевич Арбенин, вышедший самолично ее встречать. Вот такую честь оказал!

Ленка, повинуясь его жесту, заехала в ворота и остановилась перед дверями в гараж. Денис закрыл ворота, подошел к машине, открыл дверцу и протянул ей руку, чтобы помочь выйти:

— Здравствуйте, Лена. Вы точны.

— Пробок не было, повезло! — бодро отозвалась она, оперлась на его руку и выбралась из машины. — Здравствуйте, Денис! — И взяла с заднего сиденья сумку, портфель и ноутбук.

— Я возьму, — распорядился он, забирая у Ленки багаж. — Вы всегда так экипируетесь?

— Да, но я уже привыкла!

И подумала, а не слишком ли она бурлит весельем чрезмерным?

«Да уж, перебор! — оценила она свое нервное поведение. — Сбавь обороты, Лена, ничего уж такого выдающегося не происходит, чтоб фонтанировать!»

Сбавить не удалось, несмотря на уговоры и мысленное поругивание себя, в данный момент не очень любимую за эту бодрость преувеличенную.

— Ну что, за работу! — в том же ключе звенела голосом неуспокоенная Елена Алексеевна.

— Да, — ровно, хладнокровно согласился с предложением господин Арбенин.

Вот! Вот у кого надо поучиться спокойствию!

«Бу-бу-бу-бу», — про себя всякое разное нелицеприятное долдонила Ленка. Ровно до того момента, когда они вошли в дом через большую двустворчатую дверь в прихожую. Ленка сразу же увидела рядом с дверью, у стены невысокий столик, выполненный в стиле позднего классицизма, — и пропала!

Забыв в момент, о чем говорила, и чем была недовольна, и что отвечал ей Арбенин, впрочем, он, кажется, молчал, но и этого она уже не видела, не слышала…

Осторожно, еле касаясь, провела кончиками пальцев по наборной столешнице, присела на корточки, рассматривая и трогая рисунок тонкой резьбы на небольшом бортике, опоясывающем окружность стола. Долго рассматривала затаив дыхание.

Немного передвинулась, проведя пальцами по всей длине причудливо изогнутых передних ножек. И, забывшись окончательно и бесповоротно, встала на колени и нырнула головой под столик, рассматривая его изнанку.

Вынырнула, насмотревшись, села на пятки, не удержалась, еще разок легко провела по бортику и подняла глаза на Арбенина, снизу вверх.

Он стоял все это время, терпеливо ожидая ее, скрестив руки на груди, опершись левым плечом о притолоку у двери.

— Это ваше! — как обвинила в чем, заявила она. — Этой работы ни в одном каталоге нет, и она нигде не выставлялась!

— Это одна из первых моих работ. Я не внес ее в каталог, для себя делал.

— Знаете, Денис, — продолжила обвинения Лена, — у меня есть подозрение, что вы волшебник!

— Не преувеличивайте. Этот столик, например, далеко не лучшая моя работа.

— А у вас нет лучших или худших! — спорила в том же обвинительном ключе Лена, продолжая так и сидеть на согнутых коленках. — Они все великолепны, как законченное музыкальное произведение!

— Идемте-ка кофейку попьем, — предложил он.

Оттолкнулся плечом от стены, сделал шаг к ней и протянул руку. Ленка, взявшись за предложенную ладонь, только сейчас сообразив, что сидит до сих пор далеко не в утонченной позе, торопливо поднялась, смутившись, что нисколько не остудило ее воинственного пыла.

— Столик совершенно уникальный!

— Чем же? — перехватив ее за локоть и мягко, но настойчиво направляя по коридору в сторону кухни, полюбопытствовал Денис.

На самом деле, при всей его внешней отстраненности и спокойствии, ему почему-то было невероятно важно ее мнение, именно ее! И показалось, что если она поймет, почувствует…

Этот столик любимый, знаковый и важный для него. Денис с самого начала, с эскизов и подбора дерева, знал, что делает его для себя, но не в этом дело! Он поставил перед собой некую сверхзадачу — если справится так, что предмет «зазвучит», получится, то станет заниматься производством, не получится «запеть» произведению — останется реставратором.

Справился! И понимал, что великолепно! Любил этот столик.

И — на тебе! Ждет, и с каким-то замиранием, рецензии этой Невельской и даже нервничает, честное слово!

Она замолчала, задумалась, пока Денис вел ее через коридор, оставив стоять посреди кухни, положил все ее сумки в кресло и пошел к столешнице, варить кофе, наблюдая за ней краем глаза.

Елена Алексеевна, увлеченная разбором своих впечатлений, и не заметила, где оказалась, не оборачивалась по сторонам, осматриваясь в незнакомой обстановке, как сделала бы любая женщина.

— Так чем же? — повторил вопрос Денис, усмехнувшись этой ее задумчивости.

— Он очень созвучен с вами, — старалась объяснить свои ощущения Лена, — всем, неяркой цветовой гаммой, линиями. Ну, не знаю! Такая внешняя строгость, классика форм, даже сдержанность и музыкальная ажурность резьбы, деталей — то, что не сразу бросается в глаза, словно он хранит множество тайн и тихо-тихо поет о них, а услышать может не каждый, как ваша визитная карточка, что ли. Я бы назвала его просто: «Арбенин».

У Дениса убежал кофе, так он поразился этому ее видению, словам, которые она подобрала.

А Ленка смутилась ужасно и пнула себя мысленно, очередной раз, все-то она сегодня нехорошая у себя!

«Ты какая-то притыркнутая, Лена! Полезла под стол, уселась посреди холла, теперь еще и речь толканула идиотскую! Поздравляю! Показала себя в лучшем свете, профессионалка хренова! Чего тебя понесло?! «Внешняя строгость»… «множество тайн»… «поет…» Нет, ну не ку-ку?»

Хорошо, он повернулся к ней спиной, вернувшись к плите, повторить процесс заваривания кофе, хоть не так неудобно, и можно перевести дыхание и пережить первые, самые трудные мгновения неловкости!

— Вы с чем кофе пьете? — не поворачиваясь к ней, спросил Арбенин.

— С молоком, без сахара.

— Есть хотите? — так же, спиной к ней.

— Нет, спасибо.

— Присаживайтесь к столу.

Ах ты ж господи, светскость крепчала! Ленка опасливо огляделась по сторонам, осматривая обстановку кухни и стол, предложенный к испитию кофия. Не дай бог, и здесь какие-то его вещи есть! А то она опять обо всем забудет и полезет изучать, окончательно оконфузившись!

Пронесло!

Стол — ну а как же! — тоже был антикварный, конец девятнадцатого века, круглый, на одной массивной ножке, но не арбенинский, и на том спасибо! Хотя… она б и его поизучала с удовольствием, и остальную мебель в кухне, не менее интересную.

Пока возможности не представилось. Перед ней, на столе, появилась чашка с кофе.

Надо о чем-нибудь говорить! И желательно легко и непринужденно. Ага! Ленка маялась, а господин Арбенин никаких комментариев ее пламенной речи не дал, проигнорировал скорее всего, молча пил кофе.

Вот тебе и поработали вместе!

— Скажите что-нибудь, а то мне неудобно! — не выдержала она.

— Я не знаю, что сказать, — поставив чашку на блюдце, отозвался Денис. — Мне понравилась ваша оценка.

— Спасибо, мне полегчало, — язвительно заметила Лена.

Он пожал плечами — что-то вроде «как угодно». Жест такой, зараза, непонятный, не то похвалил, не то безразличие выказал. А Денис предпринял попытку пояснить:

— Я не очень умею и не люблю облекать в слова категорию чувств.

— Да, — кивнула Лена, немного отпуская внутреннее напряжение, — это я уже поняла, Денис Васильевич. Делами у вас куда как лучше получается. Кстати, о деле! — окончательно взбодрилась она. — Мы с вами здесь расположимся?

— Нет. В кабинете. Идемте, — поднимаясь из-за стола, предложил он.

— Надеюсь, по дороге и в самом кабинете мы ваших работ не встретим, — поделилась опасениями Лена. — А то я снова полезу рассматривать.

— Нет, не встретим, — улыбнулся он. — У меня не так уж много в доме своих работ.

— Но они есть, и вы мне их покажете! — в момент загорелась Ленка и спохватилась: — Потом, разумеется. Если можно.

— Можно, — продолжал улыбаться он. — Потом. Разумеется.

— Вы душка! — совсем уж разошлась она.

— Да? В таком случае вы первая, кто это заметил! — рассмеялся искренне Арбенин, чем немало подивил Елену Алексеевну.

Кабинет располагался на первом этаже. Собственно, как Лена узнала позже, на первом этаже располагалась вся хозяйская часть дома — спальня, большая гостиная с камином, за ней малая гостиная с домашним кинотеатром, еще одна спальня, поменьше, библиотека, кабинет, большая кухня-столовая, две ванные комнаты и туалетные, небольшая тренажерная. На втором этаже располагалось гостевое пространство, несколько спален, бильярдная, кабинет с компьютером и всем необходимым, две ванные комнаты, а на третьем, мансардном, одна гостиная с телевизором, книжными шкафами и баром.

Кабинет состоял из великолепной антикварной мебели.

Нет, ну, интересно, а какая еще мебель может быть в доме у краснодеревщика такого уровня? Пластмассовые стулья, что ли?

А что? Может! Нечто вроде «фига работе!», как в том анекдоте: «Пришел домой с завода, а вокруг станки, станки…»

У Ленки чесались руки и мозги заодно, рассмотреть все подробно, потрогать, изучить, но она сдерживала себя, в том числе и размышлениями о «станках».

— Лен, — вернул ее в настоящее Денис, заметив, как она разглядывает интерьер, — посмотрите потом, я же обещал. Садитесь, я покажу, что есть у меня из снимков.

Ленка уселась на предложенный стул, но не смогла удержаться от высказывания — ну не смогла, и все!

— Хорошо, что у вас не чиппендейл. Мне эта кабинетная мебель меньше всех нравится.

— Почему? — полюбопытствовал Артем. — Хорошая мебель, интересная.

— Не знаю, так сложилось. — И, увидев фотографию на мониторе, переключилась: — Опаньки! Вот это да! Это чье?

Денис подсел рядом, принялся объяснять…

Пошла работа! И затянула!

Они попробовали сделать комментарий к одному из предметов, Денис давал определения работ, технические наименования, Лена набрала текст, разместив внизу под картинкой.

— Теперь как-нибудь красиво это сформулируйте, — предложил Денис.

— Да не надо тут ничего формулировать! — с жаром возразила Лена.

— А что, так и оставить? — сомневался он.

— Оставить! Вы же сами, Денис, говорили: нечто вроде энциклопедии, каталога! На фига тут расцвечивать словесными оборотами? Название, стиль, год или приблизительное время изготовления, если возможно, имя автора, размеры, технические параметры и примененные приемы. Лаконично и просто!

— Не знаю, — задумался он.

— Вот вы сами возьмете этот альбом в руки, откроете, — убеждала Ленка, — что бы вы хотели прочитать под снимком? Литературные изыски или четкую информацию?

— Да, вы правы, меня бы интересовала только информация.

— Продолжим? — искрила трудовым воодушевлением Елена Алексеевна.

— А давайте поедим, — тормознул рабочий порыв Денис Васильевич, — времени-то сколько?

— Три, — удивилась Лена, посмотрев на сотовый.

— Именно. И есть хочется. Я вчера что-то готовил.

— Вы еще и готовить умеете? — удивилась она.

— Умею, — не стал скромничать Денис. Оказалось, готовил он вчера плов. Вкусный.

Ленка взялась помогать накрывать стол, овощи свежие резать. Денис было отказался от помощи, но она, все еще не переключившись с дела на отдых, двинула идею, что диван раннего классицизма надо бы поставить перед софой. И Арбенин, напрочь забыв про свой запрет хозяйничать гостье, окунулся в разговор.

Они продолжили обсуждение за обедом, заспорили о чем-то, и Ленка, желая убедить в своей правоте, быстрой ланью смоталась в кабинет и обратно — он и возразить не успел, принесла и открыла свой ноутбук.

Так и не заметили, как пообедали, помыли посуду — Денис мыл, Лена вытирала полотенцем — и снова оказались в кабинете. И просидели бы — вот сто пудов! — до ночи, увлекшись, но вразумил звонок Василия Федоровича.

— Лен, ты там надолго застряла? — поинтересовался заботливый сын.

— А сколько времени? — спохватилась забывчивая мать.

— Да пять уже. Что, зависли? — понял диспозицию Васька.

— Ага, — призналась Лена. — У тебя как дела?

— Как они у меня могут быть? Хорошо, как обычно.

— Молодец! — порадовалась она.

— Я-то молодец, а ты когда дома будешь?

Лена вопросительно посмотрела на Дениса: когда она дома будет? Не зная предмета разговора, он спросил:

— Что?

— Василий Федорович интересуется, долго мы еще планируем работать.

Денис посмотрел время на экране компьютера, прикинул что-то в уме, уточнил:

— А вам пора?

Ей пора. По-хорошему больше часа ехать, если повезет и пробок не будет, пока они тут закруглятся, договорятся о следующей встрече, обсудят детали, в лучшем случае дома она часов в семь вечера окажется.

Конечно пора.

Денис прочитал в выражении ее лица эти размышления, кивнул понимающе, почувствовав легкое разочарование.

— Мы еще немного поработаем, Василий Федорович. Я скоро буду.

— Да ладно, не спеши уж так, раз надо. Зоя Львовна сегодня специально ходила, взяла для меня диск с научно-популярным фильмом о теории Дарвина.

— Да на кой фиг тебе это надо? — возмутилась антипедагогичная мать.

— Для общего развития, — хохотнул Васька.

— Да тебе ни для общего, ни для частного развития ни за каким чертом не нужна такая тягомотина! Ты и так слишком умный, не знаю, куда деваться!

— Лен, это же научная теория, и ее еще пока никто не отменял. Мы это в школе изучаем, правда, теперь говорят, что это один из возможных вариантов развития человечества. Но про животных там все грамотно.

— Не грузи меня, Васька, — скорчила рожицу Лена. — Что, станете смотреть?

— Нам с Зоей Львовной интересно, тем более что фильм снят на Би-би-си, и съемки там классные.

— Да на здоровье, раз нравится! — благословила Лена. — Я приеду часа через два-три. Постараюсь.

— Можешь не спешить, — напутствовал Васька. — Пока!

— Целую! Пока!

Она нажала отбой, откинулась на спинку стула, прикрыла глаза и потерла веки пальцами. Устала. Ничего, ничего — бывает. Ерунда.

— Вам надо ехать? — спросил откуда-то издалека, как ей показалось, Арбенин.

— Ехать надо, но можно не торопиться слишком, — открыла глаза и посмотрела на него, — я бы прервалась ненадолго.

— Давайте чаю попьем. И на сегодня, пожалуй, закончим, — решил Денис.

Они пили чай, обсуждая перспективы задуманного, дальнейшие действия.

— Я завтра с Забариным поговорю. Расскажу, что мы тут с вами надумали.

— Хорошо. Но если возникнут трудности с изданием альбома, мы придумаем что-нибудь. Можно через другие издательства действовать.

— Можно, — согласилась Лена, — но это запасной вариант.

И что-то еще, еще говорили, мелочи незначительные.

Ему не хотелось ее отпускать. И без всякого анализа чувств, эмоций было понятно почему.

А отпускать придется. И провожать.

А ей… Ну, тут мы имеем запутанные навороты чувств, эмоций, не поддающиеся вообще какому бы то ни было анализу, но уезжать от него Лене совсем не хотелось.

Но надо.

— Ладно! — подбодрила себя тоном и прихлопыванием ладошками по столу Лена. — Поеду! — И резко поднялась.

Денис кивнул, встал, вышел из кухни. Принес из кабинета ее вещи, поставил на столик, отчего Ленка мысленно сморщилась, достал из стенного шкафа ее плащ, поухаживал, придержав.

Лена решительными движениями вдела руки в рукава, запахнулась, затянула пояс.

— До встречи! — попрощалась, изобразив бодрость. — Проводите?

Денис не ответил, смотрел странным задумчивым, напряженным взглядом. Она развернулась к двери, взялась за ручку…

Он неуверенно кашлянул в кулак сзади нее, а Ленка почему-то застыла, напряглась вся, окаменев мышцами спины, как…

— Останься… — тихо попросил он.

Лена медленно разжала пальцы на дверной ручке. Оказалось, она вцепилась в нее до хруста в суставах и не заметила даже, так же медленно повернулась к Денису и всмотрелась ему в глаза.

— Мы же друг другу не понравились? — спросила совсем не о том.

— Тогда нам хотелось не понравиться, — ответил он. И попросил еще раз, тихо: — Останься…

И шагнул к ней, оказавшись совсем близко, а Лена улыбнулась, не отпуская его взгляда, позабыв напрочь все данные себе наистрожайшие запреты не вступать ни в какие личностные отношения с ним! Какие запреты?!

— Трудно было сказать, да?

— Я не умею словами, Лен…

Она положила ему ладони на грудь и сообщила доверительным тоном:

— Знаешь, Денис Васильевич, говорят, что никогда не поздно начать учиться!

У Дениса перехватило в горле, он положил большую ладонь ей на затылок, притянул к себе и, заглянув сверху вниз, совсем близко в ее золотистые глаза, предупредил:

— Я тебя сейчас поцелую…

Нагнулся и поцеловал.

В первую секунду Лена подумала: «Удивительно», а потом думать перестала, так это оказалось здорово! Денис прижал ее к себе еще сильнее, оторвав от пола, подержал так, поставил, не прерывая поцелуя, развязал пояс и скинул с Лены плащ и только тогда оторвался. Посмотрел близко-близко в глаза, улыбнулся, что-то в них разглядев важное для себя, и повторил поцелуй, умудрившись стянуть с нее свитерок вместе с лифчиком, отпустив ее губы на полсекунды. И Лена заторопилась стаскивать с него футболку, запуталась в ней, он помог, рванул нетерпеливо одним быстрым движением руки и вернулся к ней, прижал. У Лены мурашки побежали по телу, когда она грудью почувствовала его торс.

Но что-то было не так… Что-то не так!

Она поняла что! Как только Денис снял с нее свитер, он перестал держать ее ладонями. До этого и держал, и гладил по спине, она чувствовала их жар, приятный и распаляющий.

И вдруг перестал.

Лена остановилась, отстранилась от него, пытаясь понять, как он ее обнимает. Он прижимал ее к себе, но без участия ладоней.

— Что? — не понял он.

— Обними меня! — потребовала Ленка, уткнувшись в его ключицу лбом.

Он прижал сильнее, но кистей не расцепил и не гладил, как прежде.

— Ты… — попыталась спросить она, не зная как.

— Что? — не понимал Денис.

Лена запрокинула голову, заглянула ему в лицо.

— Ты не любишь прикасаться к телу? — получился корявый вопрос.

Но он понял. Расцепил руки и показал ей свои ладони.

— У меня грубая кожа на руках от работы, я могу сделать тебе больно или неприятно.

Ленка мысленно перекрестилась: «Слава тебе господи!»

Взяла его кисть двумя руками, наклонилась и поцеловала в середину ладони. Денис дернулся, как-то всем телом, пытаясь убрать руку, но она не дала, перевернула и, продолжая удерживать, провела его ладонью по своему плечу, от плеча передвинула на грудь. Он смотрел на их руки, она ему в глаза, медленно перемещая ладонь на вторую грудь.

— Не больно, — шепотом сказала Ленка. — Приятно. Очень.

— Лен… — Денис посмотрел ей в лицо непонятным взглядом.

— Не думай об этом, не держи в голове! Забудь! — потребовала она.

Он резко выдохнул, словно под водой полчаса находился, схватил ее за руку.

— Идем! — взмолился Денис.

И потащил за собой, через коридор, большую гостиную, в спальню. Они задыхались, добираясь, от бурлившей в предчувствии крови в венах, от желания…

Денис осторожно подтолкнул Лену на кровать, встал рядом на одно колено и начал снимать с ее ног ботинки.

— Я сама, — попробовала сопротивляться Лена.

— Нет! — распорядился Денис.

Снял, поднялся и с серьезным видом приступил к расстегиванию юбки. Ленка села и потянула его на себя, Денис не удержался, и они упали вдвоем на кровать. И принялись целоваться, словно что-то наверстывали, безумно, жарко, и Денис умудрился-таки стянуть с нее юбку вместе с колготками и трусами, а Ленка сунулась расстегивать его джинсы…

И в этот момент снова что-то стало не так!

Она не могла ни черта понять, только чувствовала, что переменилось все! Куда делось? Вот только что они держали это нечто искрящееся, дурманящее в руках — и…

Лена старалась вернуть то состояние, целовала Дениса куда дотянется — в ключицу, в ухо, в грудь, в шею — не помогало! Он отвечал, но отстраненно, мимоходом, между действиями. Осторожно отодвинув ее руки, сам снял джинсы, куда-то вдруг делся. Лена его потеряла. Снял носки, обувь, приподняв ее под спину одной рукой, второй откинул одеяло с покрывалом, нырнул в кровать и накрыл их.

И вроде вернулся к ней, и прижал, и поцеловал. Но волшебство исчезло…

Было, мутило разум, зашкаливало температурой, обещало, звало… и исчезло!

— Стоп! — громко потребовала Лена, остановившись сама. — Стоп!

Подкрепив свое требование резким движением рук ладонями вперед.

Денис не перестал ее обнимать, остановился, уткнулся в подушку лбом выше Лениной головы и подумал: «Все! Твою дивизию!»

Когда она попросила его забыть и не думать о руках, он забыл! Вообще все забыл на свете! Благодарно, радостно, и заспешил, уверенный, что сейчас взорвется от желания. Но стоило ей дотронуться до застежки на его джинсах, как он пришел в себя, и выскочил из жарящего ожидания, и вспомнил про ногу.

И как бы она его ни просила, надо все-таки контролировать свои руки, он может ненароком сделать ей больно, забывшись. А ногу надо немедленно прикрыть, нельзя ей показывать!

Меньше всего на свете он хотел бы напугать ее, или сделать больно, или неприятно.

А она звала, звала за собой и вдруг остановилась и приказала: «Стоп!»

Сейчас начнется такая хрень с разговорами, выяснениями, упреками! Он не понимал, что сделал неправильно, что сделал не так, знал наверняка — проходил миллион раз все это с Викторией. Та тоже любила остановиться в разгаре и долго объяснять, что он делает не так, с обязательным пояснением, почему он так делает — как же! — выводами и долгими наставлениями, как надо правильно, после чего ему вообще ничего уже не хотелось!

Денис приготовился выслушать, что Лена собирается донести до его сознания, и не знал, как дальше со всем этим жить!

— Денис, — позвала она его.

«Нажали на педали — поехали!» — тоскливо-безнадежно подумалось ему.

— Что случилось? — спросила Лена.

Он мотнул головой: «Ничего не случилось» — говорить не мог.

— Ты был со мной, весь! Искренне! И вдруг перестал! Ты снова вспомнил про руки? Не надо! Забудь напрочь, прошу тебя! Ты даже не представляешь, как это приятно, когда ты гладишь меня, трогаешь! Я передать тебе не могу!

Он поднял голову, посмотрел на нее сверху потрясенным взглядом — не веря в то, что услышал. Может, неправильно понял?

Как, неужели не будет никаких наставлений? Растолковываний, что он делает плохо и неуклюже?

— Вернись ко мне! — попросила Ленка, вглядываясь ему в глаза. — Совсем вернись, весь! Не хочу по-другому! Я не знаю, о чем ты там думаешь, что пытаешься контролировать, помнить! Я хочу, как первый наш поцелуй, честно, вместе, до дна!

— Ленка-а-а… — протянул обалдевший Денис. И ринулся целовать, обнимать, прижимать — до дна! Как она и просила! До самого дна, честно!

Забыв обо всем, о чем до этого помнил! Горел, рвался вперед, рычал, переживая чувства полной мерой, не перепадавшей ему раньше никогда!

И, Боже, прости нас, грешных, — как же это было прекрасно!

Когда, рванувшись, вошел в нее, его пронзило понимание, острое, как молния, что это их первый раз! Такое невероятно яркое, жалящее чувство этого первого соединения, что в глазах закипели слезы!

Но эта секундная вспышка прошла, запомнившись, запечатлевшись навсегда, а потом уж он ни о чем думать не способен был! Денис слышал Лену кожей, всем телом, улавливая любые изменения, и вел за собой, вел…

— Денис! — призналась Ленка, не отставая от него. — Денис! Черт, господи! Де-е-е…

Он успел вместе с ней прийти туда, куда они вдвоем взбирались! И так это получилось!.. Только словами он выразить не умел.

Сообразил еще, что ей тяжело выдерживать его вес, перекатился на спину, не выпуская Лену из рук, — и размяк всеми мышцами, костями, выпадая из времени.

…Ленка задвигалась первой, медленно погладила его ладошкой, перебирала пальчиками волосы на груди. Денису было и щекотно и приятно, и он терпел, хотел улыбнуться, но сил не наскреб и на это. А она потерлась своей ногой о его левую ногу, повторила движение еще раз, с большей амплитудой — коленом почти до паха и назад.

Силы у Дениса живенько обнаружились, и он, довольно улыбнувшись, погладил Ленку рукой, на которой она лежала, от шеи и до самых бедер.

— Не люблю кошек, а то бы помурлыкала, — не открывая глаз, призналась Лена.

Поощренный Денис повторил движение, — она аж спину прогнула от удовольствия. А говорит, кошек не любит!

— Легкая шершавость и загрубевшая кожа твоей ладони так возбуждает! М-м-м! Тебе не понять! — выдала она признание, от которого у Дениса встрепенулось все, казалось бы, благостно удовлетворенное мужское.

А Ленка подкрепила слова действием, прижалась к нему посильнее, и повторила трюк с ногой и опасной близостью колена к главному мужскому месту, и провела ладонью от горла до низа живота.

Денис улыбался, разомлев.

Но, поймав предательски подло мелькнувшую мысль, улыбаться перестал. Ему нелегко было спросить, попросить, но — как она там сказала?.. «Говорят, никогда не поздно начать учиться».

И он спросил:

— Ты останешься? — и напрягся, ожидая ответа.

— Не могу, — пожаловалась она легко. — Я не договорилась с Зоей Львовной о ночевке, а одного Ваську никогда не оставляю.

Дениса отпустило.

Она не останется, но не из-за каких-то женских расчетов, уловок, мыслей продуманных, а потому, что ее ждет Василий Федорович.

Он даже выдохнул облегченно, но осторожно, так чтобы Лена не заметила.

Денис поглаживал ее тихонько по спине, и это было так приятно. А он и забыл, как это приятно — гладить женщину по спине!

— Странно, — поделился пришедшей мыслью Денис, — что Зоя Львовна не рассказывала нам друг о друге. Она же знает, чем я занимаюсь и чем занимаешься ты.

— Не странно, — поглаживала его грудь Лена.

И это было офигенно приятно Денису, про такие ощущения он давно забыл.

— Мы, когда познакомились, Зоя Львовна, узнав, кем я работаю, сразу покаялась, что прессу не читает ни в каком виде, даже новости не смотрит. Говорит, так напереживалась в девяностых от валившейся на людей потоком разоблачительной информации, что сердце пошаливать начало. И она себе периодику читать запретила — хорошего пишут мало, а плохого на ее жизнь уже хватило. Извините, говорит, Леночка, но я вашей работой интересоваться не буду. Мы с Васькой и не рассказывали ей, так у нас получилось. Вот она и не знала, что у нас с тобой могут совпасть интересы.

— Пути Господни, как водится… — усмехнулся Денис. — Мои-то родители жаркие споры о политике устраивают. А Зоя Львовна, когда к ним приходит, все утихомиривает их: «Анечка, Васенька, зачем вам такие страсти?»

— Она классная! — отозвалась Ленка. — Мы с Васькой ее обожаем. Она нам родная.

Денис так бы лежал и лежал, впрочем, может, недолго, ибо оттого, что Ленка проделывала рукой и ногой, разгорался быстро и жарко. Но лежал бы и разговаривал ни о чем, вернее, слушал ее, сам говорить он не мастак.

Это ведь тоже из новых, неизвестных ему ощущений.

Но все, в чем он плавился, плыл, умиротворенный, кончилось в один момент!

Сразу!

Ленка повторила поглаживание Дениса от горла до паха, продолжила движение руки дальше, на бедро правой ноги — и замерла!

Замерла вся, всем телом, даже дышать перестала, а Денис окаменел, похолодев!

Все! Твою ж мать! Идиот!

Он никогда — никогда! — так не расслаблялся, растекаясь в неге!

Он даже забыл прикрыть ногу!

— О господи, что это? — ужаснулась Ленка, резко сев на кровати.

Он ее почти ненавидел в этот момент.

— Не смотри! — хлестнул приказом, как бичом.

Скинул резким движением ее руку и заторопился прикрыть ногу покрывалом. Она не дала. Выхватила из его рук покрывало, откинула, молниеносно переместилась, усевшись между его ног, и уставилась на то, что нащупала рукой.

Денис сделал еще одну попытку: сел, ухватил край одеяла, попробовал прикрыть.

— Нет! — останавливала она.

Отодвинула его руки, наклонилась к ноге, рассматривая.

— Прекрати! — потребовал Денис и попытался встать.

Ленка удержала, навалилась плечом ему на живот, мешая подняться.

— Нет! — не разрешила ему сбежать. У нее расширились зрачки от боли, сжавшей сердце, застучавшее как паровой молот.

Денис смирился — поздно! Ну, пусть посмотрит!

Он знал, совершенно точно — на все сто! — что произойдет дальше! Ленка посильнее других женщин, выказывать истинные чувства не станет! Посмотрит и, скрывая брезгливость и ужас, свалит побыстрее. Что-нибудь пропоет про «пора» и «в другой раз», старательно пряча от него глаза, начнет суетливо собираться, говорить без остановки, скрывая за словами омерзение.

«А на что ты надеялся?! Разомлел тут, разлегся, дурак дураком!» — ругал он себя.

У Лены сердце барабанило набатным молотом о грудную клетку, делая больно. Она наклонилась еще ниже к ноге.

От внутренней косточки лодыжки и до самого паха, через переднюю и всю внутреннюю часть правой ноги, через голень, колено, бедро тянулись многочисленные страшные шрамы. Набухшие, как веревки, и тонкие, еле заметные, неправильной, рваной формы, как клубок змей, искорежив, исковеркав форму ноги. Больше всего их скопилось на бедре.

Ленке стало плохо!

«Боже мой! Как он вообще это пережил?! И как же ему было больно!»

Денис, откинувшись на подушку, закрыл глаза, вытянул руки вдоль тела, сжав кулаки так, что побелели суставы на пальцах, и ждал, когда эта пытка кончится!

И вдруг почувствовал…

Осторожно, как совсем недавно трогала резьбу на столике, подушечками пальцев, она дотронулась до одного из шрамов. Он вздрогнул и напрягся всем телом.

— Хватит! — рявкнул хриплым голосом. — Перестань!

Ничего она не перестала, как будто не слышала его крика, прошлась пальцами по всем шрамам от паха до лодыжки, чувствуя, какой он холодный, каменный, а шрамы горячие.

Наклонилась и прижалась губами к первому шраму над самой косточкой, толстому, короткому, выпуклому, похожему на гусеницу. У нее слезы клокотали в горле, но она не позволяла им вырваться, целовала осторожно, словно боялась сделать больно, каждый шрам, поднимаясь вверх по ноге.

— Лена!

И требовал прекратить немедленно, и негодовал, и… недоумевал Денис.

— Ничего… — отозвалась Лена, успокаивая их обоих, — ничего.

— Что ты делаешь?!

— Обезболиваю, — сказала она, не удержав-таки одну предательскую слезу.

— Перестань! — уже не требовал, взмолился он. — Перестань сейчас же!

А она, расцеловав каждый шрам, прижалась к ним щекой.

Денис не выдержал! Он ни черта не понимал, терялся в мыслях и этих чертовых чувствах-эмоциях.

Где побег?!

По всем правилам женского поведения и в соответствии с его наработанными жизнью знаниями сейчас ей положено улепетывать куда подальше, придумывая на ходу оправдания, почему они больше не смогут встречаться. Или будут встречаться исключительно по работе.

Денис резко сел, подхватил Ленку под мышки и рванул к себе, увидел слезу на реснице, больное выражение ее глаз, расширенные зрачки и совсем уж потерялся в недоумении.

Что происходит-то?!

— Не плачь! — приказал жестко.

— Не плачу, — заверила она, не заметив вырвавшуюся на свободу вторую слезу. — Тебе очень больно?

— Нет, — сцепил он зубы так, что желваки на скулах заходили.

— Болит? — не поверила и допытывалась она.

Денис не отпускал ее, сидел и так и держал под мышки — лицо к лицу, и смотрел, смотрел, ничего не понимая, не представляя, как надо реагировать, но ответил все-таки — чего уж теперь, она все подробно рассмотрела:

— Иногда, когда долго хожу или к непогоде.

— Ты этого стесняешься, да? — ковыряла ржавым гвоздем в болячке.

— Это уродство, — ровным тоном пояснил он. — Неэстетичное, отталкивающее уродство.

Она подняла руки, положила ему на плечи ладони и почему-то улыбнулась.

— А, понимаю, — кивнула Ленка, не отрывая взгляда от его глаз. — Это тебе наверняка какая-нибудь идиотка объяснила!

— Это так и есть, Лен. — Он даже тряхнул ее слегка, для убедительности, и неожиданно для самого себя признался: — И она была кандидат филологических наук.

— Эстетка, значит! — кивнула еще раз Ленка, развеселясь.

И Денис увидел, как в ее золотистых глазах запрыгали чертики веселья. Постичь такие метаморфозы поведения для «эмоционально ограниченного», как называла его иногда Виктория, господина Арбенина было совсем уж не по силам.

Но его немного отпустило, совсем немного оттаяло заледеневшее сердце, в которое робко стукнула надежда: «Может, не сбежит?»

— Знаю я таких! — обдавая Дениса искорками веселья из глаз, поясняла Ленка. — Эдакие с виду пуританки чопорные: пучочек на голове, очочки, правила поведения, а внутри тайные эротоманки с явной тягой к сексуальным извращениям! Это она тебя «вразумила»?

— Не только. Лен, мое увечье неприятное, противное зрелище. Это так — и все!

— То есть у тебя комплекс неполноценности по этому поводу, и ты сам не можешь смотреть на свою ногу? — допытывалась она, не понимая, отчего так веселится.

— Я могу. Но не хочу больше это обсуждать! — тряхнув ее еще разок для убедительности, жестко сказал Денис.

— Да ладно тебе, Арбенин! Если так уж тебе неприятно, можно цветную татуировочку поверх шрамов пустить! Что-нибудь психоделическое в красно-фиолетовых тонах. Или, если не нравится абстракционизм прикладной, нечто брутальное! Скажем, широкой строкой от паха до лодыжки: «Проснись, Ильич, посмотри на нашу счастливую жизнь!» Или там батальное: «Дембель такой-то, ВДВ не сдается» — и панорамку битвы с танками, пушечками и знаменем полка. А что? Неплохая идея, будешь смотреть и гордиться Родиной!

— Лен, что ты несешь? — сдерживая улыбку и придав голосу суровости, останавливал ее Денис.

— А то! — мгновенно перестала она веселиться. — То, что, как я сильно подозреваю, какие-то фифочки недоделанные «растолковали» тебе доходчиво про «эстетическое уродство»! И ты живешь в уверенности, что калека и все это мерзко, неприятно, фу, бяка! Про руки, думаю, тоже они постарались! Ты поэтому тогда от меня, от нас отключился, поэтому? Вспомнил про руки, а как я полезла портки с тебя стаскивать, то и про ногу, да?

Он кивнул. Голосом сейчас не сумел бы. Случилось с ним что-то такое, непонятное, перелопатившее все внутри, и щемило исцеляющей болью, вскрытой от гноя раны, — то, что он не умел ни анализировать, ни выражать словами.

Ленка взяла его за голову двумя руками, посмотрела несколько секунд и совсем другим голосом, не веселым, не злым — проникновенным, сказала:

— Я понимаю, Денис, честно, понимаю! Это неприятно, и каждый старается скрыть какие-то свои физические недостатки, чтобы от него не отвернулись и не обидели неприязнью, жалостью или отвращением. У всех есть комплексы и физические, и остальные разные, и все мы с ними как с писаной торбой носимся. Но ведь ты не сам себе ногу гвоздиком наковырял, удовлетворяя мазохистские желания. С тобой случилась жизнь! Она со всеми случается, кому-то везет больше, кому-то меньше. Ты же не стал другим человеком! Ты остался все тем же замечательным, сильным, красивым Денисом Арбениным.

Он закрыл глаза. Не мог больше выносить лучистости ее взгляда без тени слезливой женской унижающей жалости — злые, правдивые золотистые глаза!

Она ошибалась! Он стал другим человеком, но сейчас это не имело никакого значения.

— И кстати, начинай привыкать и не дергаться! — вновь повеселевшим голосом приказала Ленка. — Если ты собираешься со мной спать, то я непременно стану ногу твою и трогать, и целовать, и всячески баловать! Да, и, между прочим, у меня тоже есть физический недостаток! — заявила она и попробовала выбраться из его рук. — Отпусти меня!

Денис отпустил, открыл глаза, смотрел на нее, не понимая, каким образом случилась такая странность. Ленка проворно уселась, ухватила двумя руками левую ногу, подтянула вверх и ткнула пальцем в лодыжку:

— Смотри, у меня вторая косточка на лодыжке! Это меня в детстве стукнуло качелями, перелом не случился, но вылез шишак да так и остался. Когда хожу на низком каблуке, почти незаметно, но если надеваю высокий, то она торчит, как дуля! Представляешь? — по-девчоночьи болтала она. — Дама, а на ноге две шишки! Я ее всегда под стол или стул прячу, когда сажусь. Ну что ты смеешься?

Денис смеялся. Закрыв глаза, прижав веки пальцами, смеялся, сотрясаясь всем телом, сильнее и сильнее… изо всех сил стараясь не заплакать!

— Ни-че-го! — категорически по слогам заявила Ленка. — Вот ничего в этом смешного нет!

Не глядя и продолжая смеяться, он за плечо притянул Лену к себе и обнял легко, но через мгновение сильно прижал, погладил по голове, поцеловал в пробор в волосах. Расставил пальцы, закопался в ее волосы на затылке, поглаживая маленькое ушко, отодвинул от себя ее голову, заглянул в лицо и, немного притушив смех, спросил:

— Ты ненормальная. Знаешь об этом?

— Ну вот теперь знаю, ты мне только что сообщил! Это в том смысле, что ку-ку?

— Нет, — счастливо улыбался Денис. — Это в том смысле, что, слава богу, ты не такая, как все!

— Оно, конечно, слава, но хочу тебе заметить, это сильно осложняет жизнь!

— Ничего, мы справимся, — что-то далекое, заоблачное, почти невозможное и самому непонятное пообещал Денис.

Наклонился и медленно, нежно-неторопливо поцеловал Лену.

И сообразить не успел, как полыхнуло изнутри, выстрелив от прикосновения к ее губам, переплавив нежность, благодарность в жар! Он оторвался на секунду, только чтобы сообщить:

— Я тебя хочу! Прямо сейчас!

— Ну да, да, да! — требовала она в ответ.

Денис опрокинул ее на спину и сразу вошел, без всяких там прелюдий и предварительного «компота» — это в следующий раз! Обязательно! И долго, и нежно, и не торопясь — потом!

Денису, как дышать, сейчас требовалось обладать ею! Утвердить Ленку принадлежащей ему, в этот момент — всю, со всем, что она сказала, сделала, как от вековой горечи отмыла! Быть в ней, с ней, раствориться в обладании!

И взорвалось разрывной гранатой из глубины! И было это фантастично!

Денис проснулся, как и заснул — в секунду, словно рубильник выключили-включили. Такого с ним еще не бывало — заснуть, буквально отрубиться, сразу после секса! Нет, не секса — горячечной любви!

Он помнил только, что смог перевернуться на бок, обнять покрепче Ленку — и как обморок! Нет его!

Проснувшись, еще не открыв глаза, Денис вспомнил происшедшее, в деталях и подробностях, все еще теплея внутри, улыбаясь, открыл глаза…

И испугался! Ленки рядом не было.

Включенная лампа на прикроватном столике немного рассеивала темноту. Денис резко сел, осмотрелся, в комнате ее тоже не было. Его пот прошиб, и сердце пропустило удар.

— Лена! — позвал он, откидывая одеяло, которым был заботливо прикрыт во сне, и громче: — Лена!!!

— Я здесь, — отозвалась она откуда-то снизу.

Денис выдохнул, его, как холодной водой, окатило облегчение, пробежавшее мурашками по позвоночнику.

— Где? — не понял он.

— Здесь, — донеслось глухо снизу.

Денис перекатился на другую сторону и наклонился над краем кровати, из-под которой торчали Ленкины симпатичные ножки и край кружевных трусиков. Остальная часть тела барышни Невельской находилась под кроватью.

— Что ты там делаешь?

— Изучаю, — пояснила смысл такого расположения Лена.

Денис хмыкнул и разулыбался глупой улыбкой. Сам знал, что глупой, но никто же не видит.

— Вылезай! Там темно и пыльно!

— У меня есть фонарик, и здесь не так уж пыльно, у тебя хорошая домработница!

— Ленка, вылезай! — распорядился Арбенин.

— Сейчас!

Мадам Невельская начала выдвигаться из-под кровати. Дождавшись, когда она окончательно выползет и сядет, Денис подхватил ее под мышки и втянул к себе на кровать.

— Где фонарик надыбала?

— Я всегда с собой в сумке два ношу, мало ли что рассматривать понадобится.

— Я долго спал? — чуть извиняющимся тоном спросил он.

— К сожалению, нет, — попечалилась она, — всего двадцать минут.

— Извини.

— За что? — засмеялась Ленка. — За то, что заснул, или за то, что мало спал?

— Видимо, за все. И чего тебя туда понесло?

— Как «чего»? — неподдельно поразилась она вопросу. — Это же «Россиниада»! Твоя кровать!

— Я в курсе, и в чем дело?

— Да ты что! — возмутилась Ленка. — Ты заснул, а я только тогда сообразила, на чем мы лежим! Я знаешь сколько гонялась за этой кроватью, чтобы посмотреть?! Посвящение Росси, в его ампирном стиле, с полосками черного дерева, бронзовые маски, розетки и вместо мифологических тем, что он вводил, рельефы его самых известных зданий! Да я на выставке вокруг нее скакала, только не плакала!

— Постой, постой, — притормозил ее восторженное выступление Денис. — А ты, часом, не та журналистка, которую выгнали с выставки за то, что она залезла под экспонат?

— Не выгнали, — напустив надменности, пояснила Лена, — а интеллигентно вывели и отобрали пропуск.

Денис откинулся на подушку и расхохотался. Он так смеялся, что слезы брызнули. Он никогда так не смеялся — вот вам крест!

Никогда!

— Да я всего-то на коленки встала и заглянула под нее! — оправдывалась она, пытаясь перекричать его хохот.

— Ленка! — не мог остановиться Денис.

Притянул ее к себе, прижал и смеялся.

— Я всего лишь хотела посмотреть задник, — глухо, в его шею объясняла она и, что-то вспомнив, выбралась из его объятий. — Слушай! А почему ты делаешь на изнанке, по углам резьбу иногда? Так никто не делает и не делал, только один мастер, крепостной Мещерского.

— Прочитал как-то в старом учебнике по мастерству, еще дореволюционном, что некоторые краснодеревщики оставляли не только свой знак, личное клеймо, но и вырезали небольшие обереги, животных, растения, которые охраняют изделие. Мне понравилось, поэтому иногда делаю.

— А «Россиниада» — это же ансамбль спальный, еще столики прикроватные, трюмо, два стула. Где они?

— Я ж на заказ ее делал. А у заказчика какие-то заморочки с деньгами случились. Он выкупил только малые формы, а за кровать расплатиться не смог. Правда, деньги, потраченные на материалы, требовать обратно не стал. Вот я ее и оставил себе.

Где-то в отдалении, наверное в большой гостиной, начали бить напольные часы. Ленка сделала страшные глаза, проворно соскочила с кровати и заметалась бестолково по комнате.

— Лен, ты чего? — приподнялся на локте Денис.

— Сколько времени? — запричитала она.

— А, черт! — сообразил Арбенин и одним движением выскочил из кровати. Совершенно и напрочь позабыв про ногу и необходимость ее прикрывать.

С их неплавным перемещением в кроватку под названием «Россиниада», телефоны остались неизвестно где, а часов в комнате не наблюдалось. Денис натянул джинсы и босиком пошлепал из комнаты.

— Половина девятого! — прокричал откуда-то он.

— Блин! — ругнулась Ленка, торопливо одеваясь.

Прощаться он тоже не умел.

Теоретически догадывался, что положено поцеловать, сказать какие-нибудь нежные и приятные слова, хоть как-то выразить благодарность великую мужскую за то тепло, приятие, понимание, которое она ему подарила.

Но не знал и не умел.

И маялся, чувствуя себя неуклюже большим, неуютным и неправильным совсем. Конечно — и обнять, и поцеловать, и сказать, да после того, что и как у них было!

И ничего!

Денис распахнул для нее ворота, Ленка выехала, остановила машину в паре метров… И спасла его от всех «драконов» — выскочила, подлетела, обняла с разбегу. Денис подхватил, оторвав от земли. Ленка поцеловала его коротко в губы, присмотрелась и еще раз поцеловала:

— Пока!

— Пока, — глухо отозвался Денис. — В субботу с Василием Федоровичем сможешь приехать?

Вот и все, что смог сказать! Хотел многое, и расцеловать по-настоящему, и поблагодарить, и удержать, если получится.

— Смогу! — сверкнула глазами Ленка. — Все!

Пока!

Еще разок чмокнула и бегом вернулась в машину, быстренько уселась, взялась за ручку дверцы, выглянула, обернувшись к нему, и прокричала:

— А насчет татуировочки подумай!

Денис усмехнулся. Легко и свободно, первый раз не ощутив неловкости от обсуждения запретной для всех и навсегда темы.

Лена захлопнула дверцу, уехала, махнув напоследок из открытого окна рукой.

Он долго стоял, засунув руки в карманы джинсов, и смотрел вслед даже тогда, когда, мигнув задними тормозными фарами, машина завернула за угол и скрылась из вида.

Он все стоял, смотрел в темноту.

Выехав с проселочной дороги на шоссе, Лена свернула на обочину, остановила машину и выключила двигатель. Со всей силы сжала пальцы на руле.

«Растреклятая жизнь! — У нее дрожало все внутри противной мелкой дрожью от переполняющих эмоций. — Растреклятая, гребаная жизнь! Что же ты вытворяешь с самыми лучшими, с самыми замечательными людьми?!»

У Ленки клокотало в горле, защипало глаза рвущимися слезами. Она резко отстегнула ремень и выскочила из машины, захлопнув с силой дверцу, и привалилась к ней спиной, запрокинув голову.

И все моргала, моргала, чтобы не пустить злые, жалящие слезы обиды. И не справилась — злясь на весь мир, на себя, вытирала вырвавшиеся, не послушав приказа, слезы.

За бодреньким тоном, смешочками, дурашливостью Ленка отчаянно старалась скрыть боль, рвавшую на куски ее нутро.

Господи, как хорошо она это знала! Когда за внешней суровостью, отстраненностью и враждебностью скрывается непереносимая боль и одиночество отвергнутых!

Отвергнутых всеми — родными, социумом, государством, людьми, которые вступают с тобой в близкие отношения и откидывают презрительно! Это занозой, болью несправедливости сидело в ней и не отпускало!

И не отпустит!

В тот момент, когда Денис закричал, как стегнул, «Не смотри!», он напомнил ей Ваську. Но Арбенин здоровый, сильный, взрослый мужик, а не маленький мальчик, и Лена не знала и не представляла, как помочь, как залечить раны, как исправить то, что сделала с ним жестокая тупость ограниченных людей!

Ей было больно, но Денис отверг бы ее боль, приняв за жалость, Лена это понимала, даже не понимала, чувствовала, скорее, в то мгновение, настроенная на него, его боль, его одиночество, отвергнутость людьми и, сцепив зубы, чтобы не разнюниться, помолилась о помощи.

И получила ее. Как Бог по ниточке вел, вкладывая в Ленкину речь именно те, правильные слова, действия, эмоции — и потеплело!

И Денис оттаял и поверил! Может, совсем чуть-чуть, но оттаял!

Удушила бы собственными руками, попадись ей одна из тех дур, что посмела вылить на Арбенина свои эгоистичные помои!

Убила бы! Прости, Господи, заранее!

Что с ним случилось? Что за раны такие, где и как он их получил?

Сегодня спрашивать нельзя было.

Никак нельзя — это уж чересчур, болевой шок и для Ленки, и для Дениса. Она не такая сильная, она бы не вытянула его оттуда. И себя бы не вытянула.

Лена вернулась в машину, пережив волну негодования, опустошившего ее. И слезы высохли, сгорев в жаре возмущения.

Она не знала, что у них сложится дальше и сложится ли вообще. Дело, за которое они взялись, интересное, увлекательное, на какое-то время сведет вместе, это понятно, и что теперь не только за компьютером — тоже понятно.

А дальше?

Она сказала: «Если ты собираешься со мной спать» — он не ответил. Провожая ее, даже банального «Когда встретимся?» не произнес, или «Все было потрясающе», или на худой конец «Я позвоню» убийственное. Спросил про субботу.

Какое тут «дальше сложится»! Вот что значит не слушаться своих собственных, далеко не глупых зароков не вступать с ним в близкие отношения! Он совсем другой, ни один мужик рядом не стоял с Денисом Арбениным! Сильный, целостный, настоящий! В него влюбиться что дышать, а потом вот переживай и мучайся! Чего не сказал, что подумал?!

И тут Лена улыбнулась и напомнила себе вслух:

— Ах да! Он же не умеет словами!

Завела мотор и поехала к другому «мужчине», ожидавшему ее дома.

Денис закрыл ворота, запер замки на входной двери, передернул плечами — замерз, в одной футболке и джинсах. Март, днем теплеет, иногда балует припекающим солнышком, а ночами еще подмораживает.

Он прошел в кухню, включил чайник, побродил бесцельно, ожидая, пока чайник закипит, заварил себе большую кружку чаю.

Что-то ворошилось внутри, беспокоя, стучась в разум.

Денис подошел к окну, прихлебывал осторожно обжигающий чаек, засунув вторую руку в карман, и вглядывался в темень за окном, словно ответов искал.

Он не хотел отпускать Лену! Он по-мальчишески тайно и жарко мечтал провести с ней всю ночь. Спать, обнявшись, просыпаться, целоваться с «перспективой», разгораться вдвоем, заниматься сводящей с ума любовью и снова засыпать, отдав ей все силы.

Она уехала, и Денису стало пусто. Еще пять дней назад он не знал о существовании Елены Алексеевны Невельской — не абстрактной журналистки, а реальной женщины. Не знал, и ему казалось все наполненным и достаточным. Но она уехала сегодня, и ему стало пусто.

Захотелось курить.

Денис давно, много лет назад бросил, и ни разу не потянуло, не подумалось о сигарете, даже в самые трудные моменты жизни, а сейчас он даже вкус дыма ощутил.

Сигареты в доме имелись. На втором этаже, в баре для гостей он держал несколько пачек разных сортов. Поставив кружку на подоконник, Денис пошел на второй этаж.

Поднявшись на две ступеньки лестницы, подумал, что лучше всего курить на балконе мансарды. Небольшой балкон с ажурными коваными перилами он приспособил под «место неспешки». Оттуда открывался дивный вид на поселок и дальше, аж до леса на холме. Для этой же «неспешки» там стояли два удобных глубоких кресла и столик плетеные, сделанные, увы, не им.

Денис порылся в шкафу, достал длинную дубленку — морозит все-таки. Подумал, что не обойдется одной сигаретой, и достал унты.

Унты в профилактически-лечебных целях он приобрел давно, несколько пар. Если ступня и голень замерзали на холоде, то тут же появлялась тягучая, выматывающая боль по всей ноге, аж до ягодицы. Ныло и болело несколько дней, не давая продыху, да так, что и сидеть становилось невмоготу, и ногу никуда не пристроить, как ни поворачивай.

Унты спасали и на работе. В цехах тепло, но двери хлопают непрерывно за ходящими туда-сюда, и тянет по полу сквозняком, да и по участку ходить в холода удобно.

Денис обул унты и прикинул: если уж утеплился и полезет на третий этаж, то не на пять минут, надо бы прихватить чего-нибудь горячего и вернулся в кухню.

Он хорошо устроился — термос крепкого черного чая и плед, взятый на всякий случай. Никакой, понятное дело, панорамы не видно, просто темень до подсвеченного очень далеко на горизонте московской трассой более светлого края неба.

Тишина. Шумит только еле слышно где-то летящий поезд.

Тишина.

Денис прикурил, закашлялся с отвычки, сделал пару глотков чаю, вдохнув поднимающегося на морозце ароматного пара, затянулся второй раз, уже получая удовольствие. Посмотрел на огонек сигареты, зажатой между пальцами, спрятанными в перчатку. Перчатки он тоже предусмотрительно надел, и шапочку вязаную.

Нельзя мерзнуть.

Сигарета белела на черном фоне невидимых пальцев, уютно-приветливо подмигивая огоньком.

Денис начал курить в училище…

Он покачал головой — не надо о былом! Еще раз отхлебнул чаю, затянулся.

Тряси тут головой, не тряси, отгоняй прошлое, не отгоняй, а точно знал, что и заснуть не сможет, и остановить давно задвинутое, намеренно не вспоминаемое, загнанное жестким приказом в другую жизнь, которая осталась в прошлом и умерла там.

Получается, не умерла. И не отболела.

Это из-за Лены. Она перевернула сегодня в нем сознание жизни, в котором жил долгие годы, как грядку давно заброшенную перелопатила, готовя под новую рассаду. Ничего не делая, не навязывая, она запустила в его нутро свою маленькую сильную ручку и открыла проржавевший люк, из которого хлынуло все вперемешку — и грязное, зловонное, застоявшееся, и хорошее доброе, и то, что он и от себя-то прятал, и то, чего не боялся.

Он затянулся, огонек вспыхнул, подмигнув.

Денис начал курить уже в училище.

В школе он не курил и пить не пробовал. Ему незачем было самоутверждаться среди сверстников, подобным образом завоевывая авторитет. «Слабо» — это не про него, в ту пору Денису Арбенину все было «не слабо». И испытывать его на этот предмет желающих добровольцев не находилось.

В школьные годы спортсмен-разрядник, крупнее и выше всех ровесников, невозмутимый и спокойный до «отморожения», как говаривала их классная, Денис не нуждался ни в каких дополнительных самостях. За обманчивой несуетностью, неторопливостью скрывались невероятной быстроты реакция и умение в секунды ориентироваться в ситуации.

Что в сумме и обернулось выбором профессии, о котором он степенно и уверенно сообщил родителям. Рязанское военное училище ВДВ. Его приняли с распростертыми объятиями, разве что не целуя. Вот там он и закурил, и пить научился с друзьями курсантами, что не мешало ему показывать лучшие результаты в роте.

Да и друзей истинных на всю жизнь приобрести — Вадим, Сашка и Ванька.

Развеселое времечко, невзирая на тяжеленные нагрузки.

Правда, с девушками у него трудно складывалось. И казалось бы, москвич коренной, симпатяга, здоровый, добрый, надежный, как Кремль, лучший курсант училища — выставочный экземпляр, мечта любой барышни, а уж барышни провинциальной — и говорить нечего!

Да только как до знакомства доходило — ни тебе слова, полуслова. «Да», «нет» — мычал что-то невразумительное, смущался и злился на себя. У мужиков уж по две-три подруги сменилось, а он все «бе-ме» да руки за спину.

Но на этот случай имелись лучшие друзья, которые и помогли расстаться с «девственностью» во всех отношениях, подсунув ему разбитную деваху, с которой Денис прокувыркался три увольнительных дня вместо поездки домой к родителям.

Оно вроде бы и замечательно и познавательно, и «поздравляем со вступлением», да только барышня многоопытная, когда он уходил, посмеиваясь, сказала:

— Теля ты, Денис, теля! Ни черта не умеешь, за что девушку надо хватать — не знаешь. Хорошо хоть, у тебя «агрегат» всем мужикам на зависть и всегда, салютуя, «честь отдает», с этим тебе повезло. Ладно, научу всему, так и быть.

Учиться у нее Денис не стал и больше с гейшей образованной не встречался. Месяца через три познакомился с Галей.

Долго ухаживал, руководствуясь наставлениями друзей, и остался у нее первый раз, когда Галины родители уехали на несколько дней.

Старался — а как же! — но вот же засада, все у него в голове про «теля» крутилось. Галя посмеялась необидно и за год их отношений сама всему обучила, вызывая легкую настороженность своими умениями.

Надо было жениться.

Это как устав — священно! Во-первых, все курсанты перед выпуском торопятся жениться, мало кому улыбается в хрен знает где расположенном гарнизоне без женщины сидеть. А вовторых, у них с Галей все к этому и шло прямым паровозом.

Но перед самой свадьбой и выпуском из училища Галя призналась Денису, что встретила другого, иностранца какого-то. Где встретила, черт знает, в Рязани этого добра не водилось, но она нашла.

Повинилась, поплакала, просила простить и сгинула из его жизни. Денис простил, чего уж, да и понял, что любить-то не любил — боли сердечной и обиды не переживал. К тому же выпустился из училища, и тут такое началось!

Абхазия — отметился, горячие точки — побывал, а потом уж и Чечня…

Денис почти год там отвоевал, такого видел-перевидел, сам много чего делал, о чем в страшных снах вспоминалось, народу потерял! А самого не зацепило ни разу, только шрамы на сердце оставило от потерь, Ванька там сгинул, один из них четверых настоящих и единственных друзей. Части оставалось дней десять до вывода на переформирование, когда на одной из зачисток его солдат на противопехотную мину-ловушку наступил.

Пацан, «чиж», первогодок — скрежетнуло под ногой, и он замер!

Это все, кранты! Амбец!

Мальчишка плачет, трясется, обмочился с перепугу. Им по рации командуют «Вперед, что застыли!», а они встали вокруг бойца, кумекают, что делать. А ни хрена тут не сделаешь!

Мина заложена грамотно, по «чистой» тропе, проверенному, значит, саперами проходу. Видимо, успели после саперов. И проход этот шел мимо угла дома. От дома самого осталось только кирпичное крошево, уцелел лишь огрызок угла из двух остатков стены, не выше полутора метров.

Пацана бы привязать к транспорту и дернуть — испробованное в Чечне средство, и спасало иногда, если повезет.

Да куда?

Дергать надо назад или в сторону, а сзади, за спиной у мальчишки, угол, слева куча битого кирпича, справа есть просвет, да подъезда никакого для машины. Только вперед, а вперед верная смерть — брюхом над эпицентром взрыва.

Арбенин присмотрелся, отдал приказы, решил: деваться некуда, надо рисковать.

Натянули на пацана и закрепили второй бронник между ног, и вся защита — бронник сверху, бронник снизу, каска на шапку — зажмурься и молись!

Обвязали веревкой, отошли. Трое бойцов приготовились дергать, и тут Денис сообразил, что ни хрена не выйдет! Солдатик на мине стоял правой ногой, и ему, чтобы отлететь грамотно, надо с рывком веревки оттолкнуться от земли левой как можно сильнее. А она у него от страха смертельного и долгого стояния задеревенела, дрожит!

Тогда старлей Арбенин пристроил с помощью бойцов на себя второй бронник на то самое причинное место, ушанку, сверху каску. Ноги прикрывать ничем нельзя, они двигаться должны, пружинить. Поставил правую ногу между ногами пацана, обвязал их обоих веревкой, ухватил «чижа» за ремень.

— Давай! — скомандовал бойцам.

И помоги нам, Господи!

Раз, два, три — и оттолкнулся со всей возможной силы…

Бронник, прикрывавший пах, был побит мелкими осколками, Денису разворотило правую ногу, и пацан живой, но голень всю до колена и ступню, как мясорубкой, прошло.

Им повезло: медики недалеко находились. Пока бойцы накладывали жгут из ремня, кололи и уговаривали, больше от запоздалой реакции: «Потерпи, командир, мы мигом!», медики уж и подоспели.

Когда, с Дениса разрезав, сняли остатки камуфляжных штанов, он посмотрел на месиво из мышц развороченных, крови, кожи и кусков торчащих перебитых костей, подумал: все, не будет у него ноги.

Ничего! Собрали, сложили, как веселые детские картинки пазлы. И мальчишку собрали, не ампутировали ступню, хромать будет всю жизнь, бегать-прыгать не будет, зато к мамке живой вернется! Медики тогда в Чечне чудеса творили — факт!

В госпитале уже в Москве Денис пролежал три месяца, перенеся такое количество операций, что после пятой и считать перестал. Вышел, и началась у него другая жизнь!

Списали его из армии, само собой, пенсию из «восьми копеек», как назвала ее мама, дали — иди живи как-нибудь! Физиотерапия, необходимые лечебные мероприятия, правда, бесплатно, расщедрилась Родина — лечись на здоровье и живи, если сможешь.

Денис жил, но не жил. На работу его никуда не брали — кому калека нужен, когда здоровых и сильных безработных полно, выбирай любого! От болей в ноге он не спал ночами и метался, как зверь в клетке, по квартире днем.

Он не видел ничего впереди, не понимал, что дальше! Он никому не был нужен! Ну, армии, это понятно, но ни государству, ни медикам — у них и потяжелее раненые есть, ни самому себе! Была середина девяностых!

Вообще никто никому ни за каким чертом и ладаном не нужен был! Получалось, что очень зря он в той Чечне не сдох, был бы героем! Родителям медаль бы вручили, а может, и денег каких дали.

Да, родители!

Еще один повод пойти застрелиться!

Они оба работали на нескольких работах, жили, тянули, чтобы прокормить семью и его, Дениса, иждивенца убогого. И мама плакала каждый день, смотрела на него больными, жалостливыми глазами, а отец втихую на кухне в кулак слезы пускал и прикладывался к водочке!

От безысходности глухой!

Денис не выдержал, удалил их от горя своего подальше. Ко всем жизненным засадам добавилась бабушкина болезнь, вот он и уговорил их к ней переехать.

— Да куда же мы?! — сопротивлялась мама. — Ты же вон еле ходишь!

— Переезжайте, мам, бабушке уход нужен, а мне нет!

— А как ты жить будешь? А магазины, продукты, приготовить, постирать! Тебе помощь нужна!

— Справлюсь! — И первый раз за всю жизнь попросил отца: — Увези ее, батя.

Отец понял, и они перебрались к бабушке. Поначалу мама приезжала каждый день, но Денис ее быстро отвадил и от приездов, и от звонков бесконечных одним вопросом:

— Мам, ты меня добить хочешь?

Без мамы нашлись добровольцы добивать!

Денис обивал все возможные пороги, пытаясь хоть где-нибудь устроиться на работу.

Кем? Весьма актуальный вопрос.

Ничего физического, даже в охранники и сторожа путь закрыт, нога подводила, болела, он плохо двигался, опираясь на палочку, на самом деле еле шкандыбал, права мама.

Так кем? Денис пытался везде!

Как-то пошел на собеседование в известную иностранную фирму, устраиваться на склады счетчиком — заносить в компьютер данные прихода товара и отгрузки.

И накрашенная деваха в «намеке» на юбку, которая уже и не мини, довольная сама собой, посмотрев его документы и смерив взглядом с головы до ног, презрительно вернула ему бумаги:

— Нам калеки не нужны!

По дороге домой Денис купил бутылку водки. Выпил. Всю.

На следующий день снова купил, выпил, сходил в магазин за второй. Через неделю, продравшись через суровое похмелье, позвонил отцу и попросил денег. Отец приехал. Привез и деньги, и продукты, посмотрел, что творится, сел в кухне за стол и заплакал. Вытер слезы и начал ругаться, требовать, уговаривать, призывать к разуму и силе воли…

Денис его выгнал и штопором ушел в глухой запой.

А еще через три недели мертвецкого убийственного запоя произошло нечто…

Денис проснулся и не мог двинуться, с перепитых мозгов никак не мог понять, где он и что происходит с ним, мычал, пытался шевелиться — все бесполезно! И вдруг увидел себя со стороны, как будто отделился от тела и стоял рядом — видел прямо! Или это пьяный мираж был, но видел он совершенно точно реальность!

Он лежал в туалете, между унитазом и стеной, грязный, вонючий, облеванный, не человек уже, ошметок человека.

Он тогда порадовался, что пил всегда один, не нуждаясь в компании, и никто, кроме его самого и Господа Бога, не видел его, Дениса Арбенина, в этом нечеловеческом, опустившемся виде животного.

Он пролежал там долго, несколько часов, не смог выбраться, застряв за унитазом, куда свалился в пьяном беспамятстве. Лежал, замерзал, трезвел понемногу и думал такое, что только рядом со смертью ходит, — истину, чистую, незамутненную и незаплеванную.

К вечеру выполз потихоньку.

Снял с себя всю одежду и выбросил. Отдраил грязную ванную, дважды потеряв сознание и стукнувшись головой о бортик. Отдраил, набрал горячущей воды, вымылся, вылез, спустил и набрал еще раз, второй раз вымылся.

Выбрался кое-как, трясясь всем телом, на дрожащих ногах, смог одеться во что-то чистое, заварил себе кружку крепкого чая, выпил залпом, обжигаясь, поставил кружку на стол и дал себе зарок на всю жизнь — никогда не пить!

Все!

С этой минуты Денис Арбенин никогда ничего спиртного не пил, даже пива, и не курил, хотя про курение зарока не давал.

Два дня отлеживался, пил воду, чай, много, выгонял грязь накопившуюся. На третий день кое-как встал, сварил себе супец какой-то из пакета и начал методично, метр за метром, отдраивать квартиру.

Деньги он все пропил. Провел инспекцию продуктов, нашел гречку, макароны, банку тушенки, раскрошившиеся остатки печенья, чай. На этом и жил неделю до следующей пенсии.

Сел, взял ученическую тетрадку и скрупулезно рассчитал, на что и как ему хватит пенсионных копеек. По-честному — ни на что! Ничего, не помрет!

Сходил к врачам, долго выспрашивал, выяснял, какие упражнения, терапия нужны, чтобы восстановить ногу, записывал подробно в ту же тетрадку, в ней же расписал себе каждодневные занятия, нагрузки.

И, чтобы занять себя чем-то продуктивным, решил улучшать свой быт.

Смешно!

На ремонт, даже косметический, просто обои новые поклеить, у Дениса денег не было и взять неоткуда! Но существовали иные варианты, было бы желание! Всегда что-то можно придумать. Электрику в квартире он починил, профилактику сантехническую сделал и решил отреставрировать старый семейный комод: Комод достался маме от бабушки, а бабушке от ее мамы, дореволюционный, массивный красавец, но, увы, битый всеми войнами и временами.

Рядом с ними, на одной лестничной площадке жил сосед Михаил Захарович. Сколько Денис себя помнил, они дружили. К сожалению, лет пять назад умерла жена у Михаила Захаровича, тетя Катя, Денис ее хорошо помнил, очень добрая, с мягкой, понимающей улыбкой.

Сосед видел, что происходило с Денисом, пытался разговаривать, ругал по-отечески, но в тот месяц Денис никого не видел и не слышал, да ему и безразлично все было.

Так вот, Михаил Захарович всю жизнь проработал реставратором-краснодеревщиком. Раньше сей факт Дениса особо не интересовал, а сейчас, занявшись комодом, он к нему обратился. Зашел как-то вечером.

— Михаил Захарович, совет нужен.

— Ну как ты, Денис? Справился с лихоманкой? — озабоченно спросил сосед.

— Справился, дядь Миш.

— Совсем или на время? — искренне переживал Михаил Захарович.

— Совсем.

— Молодец! — просветлел лицом сосед. — Я в тебе не сомневался, не той ты закваски, Дениска, чтобы вгорькую пропадать! А то, что покорежило тебя водкой, так и не винись — всякое бывает, да пройти это самому надо, чтобы понять: не спасет она! Это тоже пережить приходится, когда жизнь прикрутит. — И совсем повеселел, радовался за Дениса: — Ну, ну, что за совет?

Пока Денис разбирал, «лечил», восстанавливал и снова собирал комод, руководствуясь наставлениями Михаила Захаровича, тот заходил каждый день, подсказывал, но больше молчал, наблюдал, как Арбенин работает.

Закончив, Денис позвал соседа:

— Дядь Миш, иди посмотри.

Михаил Захарович смотрел внимательно, долго, надев очки, со всех сторон заходил, пальцами щупал. Окончив осмотр, снял очки и вынес вердикт:

— Вот что, Денис Васильевич, я тебе скажу, — серьезно, почти патетически, заявил он, — у тебя талант, дар Божий. Ты дерево слышишь, чувствуешь, и оно тебя любит. Это большая редкость, таких людей единицы.

— Да ладно, дядь Миш, мне просто интересно было, и руки с головой занять хотелось, — не поверил Денис.

— Это ты от незнания говоришь. Пойдешь ко мне в ученики? Без ненужной скромности скажу, я мастер известный, научу всему, что знаю и умею. Сейчас времена лихие, и музей, история никому стали не нужны, но это временно. И не такое страна наша переживала, лет через десяток ой как краснодеревщики понадобятся. Да и сейчас дела найдутся. Мастерская у меня есть, а антикваров никакие революции не перебьют. И заказы кой-какие имеются. Денег больших не обещаю, не взыщи, пока по малости, но и не копейка стылая. Ну что, Денис Васильевич, пойдешь?

— Конечно, дядь Миш! Я ж истыкался, куда только можно, работу ища!

— Я тебе не работу за зарплату предлагаю, — остудил Михаил Захарович, — а дело всей жизни! Учебу непомерную и каторгу сватаю. Работа у нас вредная, трудная, но, если полюбишь это дело, во сто крат воздастся!

Вот так Денис и стал учеником.

Это потом он узнал, что Михаил Захарович Володарский известнейший мастер с мировым именем, бриллиант! И Богу не раз мысленно благодарность вознес, что попал в его руки.

Через два года обучения Михаил Захарович отправил Дениса диплом «получать».

— Одно дело ремесло, мастерство, секреты и умения. Другое, и обязательное: история, знание искусства зодчества, архитектуры, без них в нашем деле никуда, да и иные, специальные знания. И диплом тебе, Дениска, ой как пригодится, когда дело свое откроешь, а ты откроешь, уж я-то точно знаю!

Одного слова Володарского хватило, чтобы Арбенина зачислили в Строгановку.

Денис учился вечерами в университете, а остальное время у Михаила Захаровича, увлеченно, с внутренним восторгом постижения, почти не спал, часа по три-четыре в сутки. Спать ему было обидно — время драгоценное тратить. Приспособил дома в гостиной большой стол под рабочий верстак, свет правильный установил, приходил уж к ночи, перекусывал по-быстрому — и работать, учиться!

С интересом, радостью, постоянно сопутствовавшей теперь, до счастливого тепла, разливающегося в груди.

Всему, что знал и умел, научил его Михаил Захарович, и не только профессии, но такой мудрости житейской глубинной, которая мало кому дана.

И первым уроком жизни, как ни странно, стала кулинария.

Володарский постоянно засиживался с Денисом до глубокой ночи.

— А что, — говорил он Денису, — мне, старику одинокому, делать? Телевизор смотреть? Время золотое тратить? Мне тебя обучить успеть надо, передать все, да и видеть, как набирает силу твой дар, это ж счастье!

И приметил Михаил Захарович, как Денис питается, и отчитал строго:

— Это негоже, Денис! Ешь всякую дрянь, лишь бы голод утолить. Для дела нашего такое недозволительно! У нас производство и так вредное и трудоемкое, требует силы в руках, плечах, спине, пальцах и железного здоровья. Что ты сможешь сделать, если нутро больное? Станешь резьбу ладить и не душу в нее вкладывать, а боль, которой тебе кишки свело. Чтобы сила появилась в руках и закрепилась, требуется хорошо и правильно питаться и о здоровье помнить.

Направленный наставлением учителя, Денис взял у мамы книги по кулинарии, прикупил и сам некоторые и начал учиться готовить. И пристрастился к этому делу, а скоро и за дело не считал — легко, и с удовольствием, и в радость. Зазывал Михаила Захаровича каждый вечер на ужин поговорить за едой неторопливой, дела обсудить.

И работал, работал, работал, впитывал в себя знания-умения.

А чем ему еще заниматься? Во-первых, Денису бесконечно нравилось новое дело, а во-вторых, отвлекающих факторов в его жизни не имелось.

Случался несколько раз редкий одноразовый секс, но женщины в его жизни не задерживались.

Он, конечно, мужик пригожий, но калека, без денег, весь в работе совершенно непрестижной по нынешним временам, сам и квартира его пропахли морилками, лаками, клеем, да к тому же угрюмый, замкнутый.

Кому такой в интерес?

Нынче женщин иные представители интересовали, в основном под девизом: «Мужчина должен…» — и далее список. Из данного списка Денис мог предложить лишь один пункт — добротный секс, и то в темноте и с прикрытой ногой.

Но он не печалился и не грузился вовсе отсутствием интереса у женщин, другим был занят.

Весь, до атомов каждой клетки!

А вскоре ему и повеселей стало. Его мужики, теперь только двое, без Ваньки погибшего, Вадим и Сашка поступили в Военную академию учиться. Вадим родом из Томска, а Сашок так и вовсе родился на Украине, нынче самостийной. И жить мужикам в столице-то разумелось где придется. Имелось, не без этого, при академии общежитие, да Денис слушать не захотел, когда они вдвоем поздним вечером ввалились к нему сюрпризом. Просидели в кухне за столом, проболтали всю ночь, мужики пили, он нет.

— Никакой общаги. У меня жить будете. Я один, баб не вожу, — постановил Денис.

— Так мы будем! — рассмеялся Вадим. — И много!

— И Бог в помощь! — благословил Денис. — Утром перестановку сделаем.

Зажили втроем, холостым хороводом.

Не виделись почти. В связи с переменами. Денис убрал из гостиной рабочий стол, теперь засиживался ночами в мастерской. А мужики учились, да неугомонный активный Вадим все крутился в каких-то делах, бизнесах и Сашку вовлекал время от времени, параллельно учебе.

А вот женщины теперь в их доме не переводились. Вадимовы. Сашка, он другой, не активничал леваком по женщинам. Они оба женаты, у Вадима дочь росла, но жены по родительским домам остались, дожидаться окончания учебы мужей.

Первый раз, столкнувшись с незнакомой женщиной в квартире, Денис, у которого мысли постоянно были заняты учебой-работой, сильно удивился, растерялся даже, но тут выскочил Вадим из комнаты и прояснил ситуацию:

— Знакомься, Денис, это Наденька, продавщица из нашего магазина, замечательная девушка, красавица!

Красавица зарделась легким румянцем. Так и повелось — Наденьки, Танечки, Ирочки и так далее до бесконечности.

— Я кобель неугомонный, — пояснял под водочку в ночные откровения Вадим Денису, — у меня этот ген в крови. Людку свою люблю, в дочке души не чаю, а мимо бабы незнакомой пройти не могу! Как черт в яйца кусает!

— Он, представляешь, Ден, — смеялся Сашка, — умудрился медсестричку жарить, когда через их головы шла артподготовка!

— Планида у меня такая! — каялся Вадим.

Денис не рассказывал им, что и как в его жизни повернулось, лишь то, как ранение получил. Да и не требовалось пояснять что-то своим мужикам, они и сами в то время в такой заднице постсоветских разборок находились! У Сашки вон два ранения, у Вадима ранение и контузия.

А жизнь после списания из армии и нога раненая по умолчанию раз и навсегда закрытые темы. Только эти двое да Михаил Захарович и могли спросить, болит ли, если замечали, что потирает, даже матери с отцом отрезал любые разговоры на эти темы.

Мужики пили, иногда сурово, по-фронтовому. Арбенин не осуждал, не испытывал отрицания или неприятия — да фигня это, какое отрицание, с ума сошли, что ли?! Нормально. Конечно, сидел с ними в застольях, но пил воду, один раз, в первую же ночь их приезда и посиделок, ответив:

— Не пью.

Хватило. Так сказал, что и без разъяснений братаны поняли.

А что спрашивать? Если ты на свалке, какие у тебя варианты? Два.

Сломаться, спиться и сдохнуть, позволив себя утилизировать, или взять себя за глотку и тащить из дерьма!

Они сто раз перекрестились и молитву вознесли, что не схлопотали по тяжелому ранению и не слили их к чертовой матери из жизни.

Вот и не спрашивали ни о чем, надобности не было. Скрежетали зубами, что рядом не оказались с Денисом в тот момент, плечо не подставили!

Да что о прошлом жалеть, только Бога гневить!

Михаила Захаровича Вадим с Сашкой глубоко уважали, любили и побаивались немного. Огромного ума, знаний и высочайшего культурного уровня человек, он любил разбавлять разговор народными речевыми оборотами. Мужики с удовольствием заслушивались его рассказами, зазывали каждый день посидеть, остаться подольше, но Володарский старался не задерживаться:

— У вас тут своя, холостяцкая вольница, не про старика.

И вроде не осуждал, но и не приветствовал, что женатые мужики по девкам скачут, прямо не говорил, не пенял, но и тишком не отсиживался:

— Дениске-то, ясное дело, надо, а вы что ж, не наскакались еще?

Но со смешком и мимоходом, не обижая наставлениями лишними.

Надо отдать должное, стараниями Вадима сексуальная жизнь Арбенина сильно разнообразилась подружками его девушек.

— Это Лида, знакомься, а это, — многозначительно подталкивал к Денису вторую барышню Вадим, — Верочка.

Сашка тоже грешил, не без этого, а куда деваться в таком огороде! Вадимовского обаяния и таланта «съемщика» с лихвой хватало на троих мужиков. Не обошлось и без инцидентов разных мелких и покрупнее.

Вышел как-то ночью Вадим из комнаты, пардон, отлить и услышал разговор двух подружек в кухне, перекуривающих и обменивающихся впечатлениями.

— Твой как?

— Веселый и в постели заводной! А твой?

— Трахается хорошо, но он больной какой-то. Представляешь, у него мерзкая такая нога, я не видела, темно, но потрогала случайно — бе-е-е! Мне теперь до него дотрагиваться противно.

Вадим зашел в кухню, взял обеих мармулеточек под локотки, вывел в прихожую, открыл и распахнул дверь под их недоуменные возгласы и вытолкал на лестницу, сделал стремительный рейд по комнатам, собрав вещички дамочек, и выкинул им на площадку.

Денис тоже слышал этот их разговор, вариации на тему своего увечья убогого уже слышал от женщин не раз. Стоял опершись плечом о дверной косяк, спокойно наблюдал процесс выдворения, а когда Вадим закрыл на ключ входную дверь, только и сказал:

— Не парься, — и пошел досыпать.

Трахнулся, и на том большое спасибо.

Он где-то прочитал у эзотериков, расплодившихся в лихие времена в количестве неисчислимом, что сексуальная энергия сублимируется в творческую и денежную.

Слово красивое, а смысл простой — переходит из одного состояния в другое.

Ну, денежную — это не про него пока, а вот творческую — сколько угодно и с большим душевным удовольствием. Так что дурь в мозги снизу не била — сублимировалась, етить ее!

Чай кончился, и без горячего Денис начал подмерзать.

Придется спуститься, да и посетить туалет от такого количества выпитой жидкости не мешало бы. Он поднялся, прислушался к ощущениям в ноге — нормально, не примерзла, тепло, уютно.

По пути в кухню решил, что неплохо бы перекусить. Спать не придется, он по опыту знал. Его организм всегда предупреждал о предстоящих бессонных ночах, что-то вроде выброса адреналина в кровь, пресс напрягался, в кончиках пальцев покалывало, и мозг очищался — верный признак, к важному делу готовится, значит, не спать.

Как правило, работать. Ну, это в радость!

А вот таких сидений-размышлений, воспоминаний Арбенин себе ни разу не позволял! Незачем ворошить нелегкое!

Денис основательно, не торопясь приготовил легкую еду, намеренно затягивая процесс — и отвлечься, и оттянуть продолжение воспоминаний трудных. Поел, помыл посуду, подумал и вместо чая заварил кофе, добавил горячего молока, налил полный термос. Постоял, прикидывая, сможет ли остановить этот душевный стриптиз.

Пожал плечами — зачем?

Столько лет в себе держал, запрещая вылезать, сейчас прихлопни, так оно все равно попрет, как опара из кастрюли, заставит очиститься, никуда не деться. И пошел в мансарду, прихватив еще один плед, к утру совсем похолодает.

Сигарета пыхнула, подмигнув огоньком, подбадривая — ничего, не журись, Арбенин, и не из такого вылезал и сейчас справишься!

Вылезет. Переживет еще раз всю муть и вылезет!

Ему теперь есть для чего.

К кофе хорошему его тоже пристрастил Михаил Захарович. Научил разбираться в сортах, марках, странах-производителях, помоле и правильной заварке.

Как-то незаметно быстро пролетело время, и закончилось их проживание втроем. Парни выпустились из академии и разъехались. Сашок — карьеру офицерскую строить, а Вадим уволился в запас, осел в Москве, плотно занявшись бизнесом, и у него это здорово получалось.

А Денис все учился и работал в том же режиме, то есть весь, всей жизнью.

В девяносто восьмом, после дефолта, они с Михаилом Захаровичем сделали рисковый поворот в жизни, сами того не ожидая.

В июле, за месяц до дефолта, Денис с Володарским закончили и сдали несколько больших работ и кое-что свое, найденное на барахолке и отреставрированное. Очень удачно. С ними расплатились в долларах и весьма по тем временам приличной суммой.

Володарский учил житейской и профессиональной мудрости.

— Вот что, Дениска, надо тебе отдохнуть.

— Да не устал я, дядь Миш, мне все в радость!

— Это, конечно, хорошо, что в радость, да только мастеру настоящему обязательно надо отдыхать. Иначе он остроту глаза теряет. Переключиться и ни о чем, относящемся к профессии, не думать. Недельки две-три. Когда возвращаешься в работу, все по-свежему видишь, яснее, четче. Мыслям, идеям, задумкам тоже требуется отлежаться, силу набрать, тогда они красками заиграют. Ты запоминай, это важно.

— Запомню, — пообещал Денис.

— Я, когда молодой был, тоже, как ты, все рвался работать, учиться, мастерства набирался. И пришлось мне как-то одно трюмо реставрировать. Я его тыть-мыть, а разобрать не могу, так чтобы не навредить. Такие там мастер закавыки напридумывал! Я и так и этак, ночи не сплю, все думаю. А мне учитель мой, великий мастерище, Сафрон Лазаревич, и говорит: «Я тебя отстраняю». Как? Меня пробрало аж до слез! А он: «Трюмо сам сделаешь, другим не отдам, но после отдыха, и чтоб духу твоего в Москве не было!» Я и уехал, ослушаться не мог. Родственников навестил, и в Ленинград, в Петергоф, Константиновский дворец — не вылезал из музеев, любовался. А перед самым выходом на работу мне во сне приснилось, в чем тайна трюмо моего. Вернулся и враз сделал. Реставрация, Денис, поинтереснее любого детектива! Узнать, как мастер думал, делая вещь, шаг за шагом его тайны открывать! А для этого голова должна быть светлой, спокойной, не забитой другими работами. Отдых обязателен! Ты уж вон со мной больше трех лет, а ни часочка не отдыхал, не переключался. Деньги заработали немалые, езжай отдыхай. Лучше к морю и воздуху хорошему, легкие наши необходимо прочищать от древесной пыли и морилок с лаком.

— Я для моря непригодный, — напомнил Денис.

— Так не загорай, не плавай, ходи дыши!

— Я бы лучше куда в Подмосковье, — рассуждал о личных пристрастиях Денис.

— Тоже дело хорошее! — поддержал Михаил Захарович. — Надо тебе дачку, Денис, по выходным чтобы продышаться.

— На домик пока не заработал, — усмехался Арбенин.

— Не за горами! — уверенно пообещал Михаил Захарович.

Как в воду глядел, ей-богу.

Пока судили-рядили, когда и где отдыхать, да работу кой-какую доделывали, разразился дефолт.

Ну, кому война, а кому мать родна!

Володарскому позвонил один постоянный клиент и предложил приобрести у его знакомого небольшие производственные помещения в ближайшем Подмосковье. Дескать, человеку срочно деньги нужны, а помещения эти идеально под мастерские столярные подходят. И сумму назвал.

Михаил Захарович с Денисом переглянулись — цена смешная, бросовая, что ж там за цеха такие?

Поехали смотреть. Подивились!

Одноэтажное длинное кирпичное строение, полностью выгнанное под капитальной крышей, без внутренней отделки, как по их заказу: ровно на три цеха и мастерскую для краснодеревных работ. И рядом складское помещение, и земли много, не огрызок в несколько соток, и подъездные пути имеются, недоделанные, но намеченные.

Что ж за подарки такие?

Оказалось, «конфетка» с сюрпризом.

Строения-то принадлежали продавцу, а вот земельный участок поселку и был сдан ему в аренду на десять лет. Пошли они в поселковый совет, разузнавать, что и почем. А им там такой мордатый глава управы и пояснил: приобрести землю можно. Но для этого вы должны быть жителем поселка, постановление такое-то, тысячи такой-то, от непонятного федерального и районного закона, за таким-то параграфом.

Михаил Захарович клиенту звонить, а тот, хитрован крученый, — знаем, мол, знаем, но и десять лет срок хороший, а если на дольше желаете, то запросто можете стать жителями поселка, у знакомого этого там домик недостроенный завис на двадцати сотках земли. Может, и его приобретете?

Поехали еще раз — «домик» смотреть.

Ну, не дворец белокаменный, и без претензий-размахов, два этажа кирпичных, и все. А Денису понравилось. Очень.

И место, поселок старинный, деревья вокруг, где и вековые, зелень, и задумка проектная самого дома, и тишина вокруг, место не из освоенных пока москвичами с претензией, для них далековато, и «гонору» мало в этом месте.

— Может, переберемся сюда, Михаил Захарович? — предложил он. — Цеха рядом, жить в доме, транспорт понадобится. На первое время «газель» старенькую приобретем, а?

— Не так будем делать, — подумав, покачал головой Володарский. — Вложений потребуется множество! А мы неспешно, Дениска, неспешно и с умом!

И преподнес Денису старый учитель уроки новые житейские и деловые.

Первым делом цену сбил на все!

И грамотно, хитро — учись, Арбенин! Позвонил клиенту посредничающему, пожурил с нажимом и намеком на осерчание гневливое.

— Ты, Лев Борисович, сколько лет меня знаешь? Я тебя хоть на полкопейки когда обманул, деньги из тебя лишние выманивал за работу или халтуру сляпанную сдавал?

— Господь с тобой, Михаил Захарович! — не на шутку перепугался Лев Борисович. — Всем известно, что честнее тебя мастера нет!

— Так что ж ты меня раскрутить, как нынче принято говорить, пытаешься? Я понимаю, ты другу хочешь помочь, и это похвально, всем сейчас ой как нелегко. Да только что ж: меня обмануть, а ему помочь?

Антиквар перепугался! Он прекрасно понимал, что стоило Володарскому не то что слово, намек дать, и его бизнесу настанут полные и окончательные кранты! Причем не только в этой стране. Володарский столп, признанный авторитет и мастер, и в их среде его слово дороже любого алмаза.

— И в мыслях не держал, Михал Захарыч! Вот те крест! — запричитал антиквар, тоже весьма известный.

Договорились встретиться с продавцом все вместе. Михаил Захарович речь держал чинную, убедительную. Арбенин только на ус мотал, усмехаясь, да глазами хлопал, узнавая учителя своего с другой стороны.

— Цеха неплохие, не спорю, да только землю выкупать, дорогу подъездную делать, а это подороже самих цехов будет на порядок.

— Да, знаю, — печально соглашался пострадавший от дефолта бизнесмен.

— А дом? — обрабатывал Володарский далее. — Да вы и про это знаете. Сколько он недостроем стоит? Год?

Мужик кивнул обреченно. Досталось ему, видно, — усталый, замученный.

— Год, — кивнул Михаил Захарович. — Там уж кирпич сыпаться начал, вода в фундаменте, сносить только и наново перестраивать. Председатель поселковый предложил нам другой участок земли купить — неосвоенный, правда, зато ничего и переделывать не требуется.

Это Володарский домашнюю заготовку двинул, на самом деле никто им ничего не предлагал. Но мог бы! Вот то-то же.

Сговорились, особо не торгуясь. Цену сбили аж в два раза! Михаил Захарович позвонил знакомому юристу, частному коллекционеру, который благодарить принялся за возможность что-то сделать для него. Михаил Захарович поручил юристу проследить за сделкой, проверить-перепроверить все документы. Денису даже как-то неудобно стало, что бизнесмена они так подвинули в цене. Хотя и понимал, что даже при таком раскладе денег у них не хватит.

А Володарский доходчиво ему разъяснил напрасность его переживаний:

— Ты вот, Дениска, родине честно служил, увечье на фронте получил, ее защищая, работаешь уж четвертый годок, себя забывая, на ту же родину, на ее историческое наследие, музеи. А ты такие деньги заимел, чтоб и бизнес личный, и дом, и машины, квартиры с него иметь? Ну а они откуда заимели? До девяносто первого ни у кого ни шиша не было, а тут гляди: появилось! Родину и друг дружку обворовывая, крутясь, как сейчас это называют? Каждому своей мерой честности. И дефолты всякие, революции не зря случаются, а чтобы перетряхнуть, думать заставить, работать по-другому, кого и наказать, а кому и помочь. И продавец наш не гол-бос остался, при бизнесе своем, я узнавал.

Денис с доводами согласился, но радоваться не спешил.

— Михал Захарыч, ты процесс-то запустил, а ведь денег нам не хватит, — поделился сомнениями.

— У меня про такое дело есть, — хитро прищурившись, улыбнулся Володарский, — много лет откладывал. Мне, после смерти Катеньки, одному мало надо, сыновья мои давно крутыми заделались, им помощь не требуется. Да и я им малоинтересен, лишь когда связи мои надобятся или отцом известным похвастать при случае.

И закрутилось у них дело. Со стройками, необходимостью нанимать людей на работу, бухгалтерскими и документальными проблемами. Но при обширнейшей «базе» знакомых да просто обязанных чем-то Володарскому, с «выходами» на высокие уровни все двигалось без простоев и лишней нервотрепки.

Когда дело дошло до оформления документов, Михаил Захарович и тут поразил Дениса, до потрясения и недоумения, как же так!

— Вот что, Дениска, мы все оформим на тебя. Единолично.

— Да как же так, Михаил Захарович? — возмущался, отказываясь, Денис. — Это неправильно! Деньги-то ваши, и работа, и связи! Да все ваше, я ж пока никто, ученик!

— Учеников у меня много было, — строгим тоном и резким жестом остановил его Володарский, — разной степени дарования и талантов. Ты единственный настоящий мой ученик, который не просто талантлив, Богом одарен. О таком ученике каждый мастер истинный мечтает, да мало кому дается награда сия. Ты мне как сын, Денис, и человек чистый, глубокий, и знаю, мастером ты станешь великим и, в свое время, дело передашь в надежные руки, не растренькаешь и никогда не предашь искусство наше. И вот еще что важно — сыновья у меня любимые, но сволочи еще те! Так говорю, потому что люблю их и знаю как облупленных! После моей смерти они тебя до нитки разденут и по судам затаскают, если мое имя промелькнет хоть в одном документе. Я перед ними под дурачка кошу, мол, бессребреник, что заработаю, то на себя и трачу. Есть в доме ценные экспонаты, так все ваше будет! Что сейчас-то, мол, заработаешь моей профессией. Они оба к нашему делу с детства без интереса, да и безрукие к тому же! Зато хитрые, изворотливые, куда там! И в кого Бог одарил? — повздыхал горестно. — Я им байку плету про житье свое стариковское, они и рады, что на отца тратиться не надо. Сам себя обеспечивает. А когда помру, перегрызутся и за квартиру, и за вещи, увидишь. Дом тебе, Дениска, необходим, ты непростой человек, глубокий, творческий, тебе надо свое пространство обустроить по характеру, чтоб и на работе, и дома в радость. Да семью создавать, детей нарожать, и чтоб не ютиться по углам. Все впереди! А я своим охламонам наплету, что, мол, тебе наследство перепало, вот ты его и вложил в дело-жилье, и меня на старости не бросаешь, с собой работать берешь. Они и перекрестятся, что заботиться обо мне не надо.

— Михал Захарыч, живи сто лет! — попросил Денис. — Ты как прощаешься!

— Поживу еще, — пообещал Володарский, — мне тебя выучить надо да дождаться, когда ты учителя своего превзойдешь.

Денис, усмехнувшись, крутнул головой. Великий человек Михаил Захарович Володарский! И непрост, мудрен! Глыбища!

Он выпил кофе до дна, чтобы не остыл, затянулся позабытой в пальцах почти дотлевшей сигаретой, глянул на горизонт. Темно, ночь глубокая.

Тихая, умиротворяющая, звуки мягкие, легкие — где-то собака чуть забрехала, снова ветерок принес шум далекого поезда. И Денис с удивлением обнаружил, что очищается душа, отшелушивая с сердца боль воспоминаниями, пережитыми наново, неслышно растворяющимися в хрустальной тишине черной ночи.

«Благослови тебя Бог, Ленка! Как ты умудрилась проделать это со мной, не знаю, только чистится что-то внутри наболевшее», — подумал Арбенин.

С чистого сердца и щедрой руки Михаила Захаровича Денис и стал хозяином дома и частным предпринимателем. Это официально, а на самом деле ничего особо и не изменилось. Они все так же вдвоем с Михаилом Захаровичем продолжали работать, а Денис еще и учиться беспрестанно. Дом три года строился, без спешки и торопливости ненужной. Основательно, по мере зарабатываемых денег, когда и стоял, ожидая вложений. И цеха поднимали тем же темпом. Не богачи они были, совсем не богачи. Денис предложил Михаилу Захаровичу продать свою квартиру, деньги в дело вложить, чтоб побыстрей. Но Володарский отговорил, запретил даже.

— И что, эту продашь, потом другую покупать будешь? Дела-то не все в поселке делаться будут, и в Москве много чего решать придется, а жилье дорожает. Есть пока мастерская, справляемся, места маловато, ну что ж, потерпим. Не спеши, Дениска, наскоком только блохи прыгают.

Ну и не спешили.

А Володарский Дениса дальше двигал и двигал — пора не только реставрацией заниматься, надо бы тебе и производство попробовать. И первым был столик для прихожей, «Арбенин», как назвала его Лена. Обследовав его тщательно, дотошно, Михаил Захарович сказал:

— Все! Пошло теперь новое дело у тебя, Дениска! Это твое!

Володарский нашел для Дениса первые заказы, пусть небольшие, но значимые, безусловно. И покатило, покатило, вроде понемногу, но быстро и споро раскручиваясь и набирая обороты.

И первая его вещь на выставке, и нежданное признание, и Министерство культуры вывезло его работу на показ в Италию, и первый успех, и первые непростые заказчики.

Он перебрался в дом, обживался. Михаил Захарович переехать отказался — неуютно ему нигде, кроме своей квартиры. Конечно, когда дедали большую работу, приезжал к Денису и жил подолгу, И первая машина, ремонт квартиры, с полной переменой интерьера. Денис начал дорого одеваться, без идиотства денежно-понтового. Хорошая, стильная одежда известных фирм и марок, которая оказалась удобней, комфортней, приятней в носке. Всего пара костюмов для официальных выходов, остальное без выкрутасов, но дорого.

И неожиданно Арбенин сделал для себя небывалое открытие — им усиленно стали интересоваться женщины. Поделился с Михаилом Захаровичем, тот только посмеивался:

— А как ты думал? Состоятельный мужик при деле может позволить себе быть мерзким, уродливым, эгоистичным, главное, чтоб не жадным, — и все женщины его! А ты у нас красавец, богатырь, да к тому же молодой и неженатый!

Но недолго для Арбенина бравурно музыка женского интереса играла!

Он оставался все тем же малоразговорчивым, замкнутым, порой угрюмым мужиком, который девяносто девять и девять десятых процента своей жизни, мыслей, порывов любви отдавал своему делу.

Поучаствовать в его тратах нашлось вдруг превеликое множество барышень, и, странное дело, немногословность и замкнутость Дениса они принимали за легкую форму дебилизма и недалекость ума. И брались активно учить жизни, уму-разуму, тайно радуясь про себя, что такого лоха легко можно окрутить и вертеть им, как душа нежная пожелает, к собственному удовольствию.

Люди тупы, эгоистичны, самовлюбленны и недальновидны. А расчетливые барышеньки обогащают этот список еще и стервозностью.

Знакомиться с Арбениным дамы начали везде, выказывая личную, порой навязчивую инициативу — в кафе, ресторанах, на выставках, которые он посещал по профессиональной и деловой необходимости, на бензозаправках, оценив стоимость его машины и прикида, — словом, везде, куда ступала в общественных местах нога Дениса Васильевича.

Поначалу он пугался такой женской активности настойчивой, потом привык и даже начал пользоваться, но, как и прежде, дальше одной, максимум трех постельных встреч дело не шло. Да и ладно, Денис привык уже.

Одна балерина, которой его представили на выставке как автора понравившегося ей мебельного шедевра, домогалась Арбенина долго, планомерно и упорно. Он всячески уклонялся от такого «тарана», и не без причины. Балеринка была, на его взгляд, слишком уж худой, одни кости, мелкой и субтильной, ему и дотрагиваться до нее страшно было, не то что спать с ней!

Но дама столь настойчиво его окучивала, что они оказались-таки у нее дома.

Вечер обещал многое накрытым изысканным столом, музычкой, соответствующей моменту, свечами-шампанским…

Она скакнула на Дениса, не ожидавшего такой прыти, впилась поцелуем и потащила в кровать. Молниеносно разделась, как солдат-второгодок на время на зачет, легла в вычурно изысканной позе, демонстрируя балетное тело, и выдвинула требование:

— Ты меня трахай сразу и сильно! Только ни в коем случае не трогай руками, они у тебя вульгарно грубые, пролетарские какие-то, еще поцарапаешь.

Денис ни раздеваться, ни трогать руками не стал.

— М-да, — сказал, задумчиво ее разглядывая, — извини, но не по тычинке пестик.

И ушел. Но урок усвоил.

Следующей случилась упомянутая им Лене кандидат филологических наук. На юбилее у одного из коллег, известного мастера мировой величины. Как в каждом серьезном деле, есть свой «цех» и его законы. Например, поздравлять коллег с удачной работой, выставкой и юбилеем.

Происходило мероприятие в одном из самых престижных ресторанов Москвы, в числе гостей была и эта филологичка. Не пьющий Арбенин терпеливо выслушивал ее пьяненькие рассуждения, не самые глупые, надо заметить, и принял приглашение дамы в постель.

Опьяневшая в меру, возбужденная, она не обратила внимания на его ногу, покрикивала, стонала, торопила. Словом, получилось все неплохо. И дважды. В третий заход дама решила возбудить Дениса иным, известным всем способом, уселась между его ног, стянула с него одеяло…

И уставилась на шрамы, вмиг протрезвев от такого зрелища.

— Какое отвратительное, неэстетичное уродство! — заявила она, брезгливо скривившись. — Почему ты меня не предупредил, я бы не стала с тобой спать! Мне теперь всю ночь будет «это» сниться!

Понятное дело, он ушел. Да и фиг бы с ней, дура, хоть и кандидат наук. Но запомнил.

Была еще история с девулькой молодой, достававшей его своей «великой любовью» с первого на него, то бишь Арбенина, взгляда. Она так вообще потащилась за ним в Милан на выставку, поселилась в одной гостинице и пробралась к нему в кровать. Устав объяснять ей, почему он ее не хочет, Денис просто откинул одеяло и демонстративно выбрался из кровати, ничего не скрывая.

Ее в момент сдуло в туалет, где она и вывернула унитазу всю свою великую любовь, и с первого и со второго взгляда. Всю. И торопливо, нервно одеваясь, поделилась своим мнением:

— Такая мерзость! Арбенин, тебе вообще нельзя спать с женщинами!

Скатертью дорога, по крайней мере, отстала! Он не обижался, «складировал» шрамы скальпельные на душе, убеждаясь лишний раз в своем уродстве. Нет, не все так печально! Были и другие женщины, которые делали вид, что не замечают увечья, и не сбегали и не высказывались на этот предмет.

А потом он встретил Викторию. На выставке.

Она искусствовед, и именно по теме мебельного искусства девятнадцатого—двадцатого веков, довольно известный специалист в этой области и знала всех известных краснодеревщиков Москвы. Имя Арбенина к тому времени уж легендами обросло в профессиональных кругах, и Виктория искала с ним знакомства, руководствуясь деловыми интересами, как она акцентировала при встрече. От общения Арбенин не уклонился, когда ее представил ему коллега. Они стали встречаться, делая упор исключительно на рабочих интересах.

Виктория, конечно, не Невельская, и при всем ее специальном и серьезном образовании до Ленки ей далеко — не так глубоко в теме, не до деталей ремесленных и мастерства, да к тому же она специализировалась на европейской мебели, к которой относилась и русская мебель того конкретного периода.

Но Невельскую Денис тогда не знал, а общаться с человеком, знающим предмет твоих интересов и не из числа коллег, ему было интересно и приятно, тем более она не пугала его кокетством или напором определенной направленности. Мило, приятно, без намеков на более близкое знакомство.

Денис расслабился и отзывался на любое предложение о следующем дружеском свидании, даже один раз привез ее к себе в дом, удовлетворив просьбу Виктории показать мебель своей частной коллекции. Осмотр прошел на высшем уровне — тщательный. От прихожей до мансарды третьего этажа, дружески, профессионально, экскурсионно, не более.

Но почти сразу после этого ее посещения, буквально через пару дней, они оказались в постели. Без переломов, без особых моментов, как правило сопутствующих таким переменам. Обыденно как-то.

После одной из кафешно-разговорных встреч Виктория сказала без жеманства и игрищ в страсти:

— Денис, мне думается, что нам пора двигаться дальше. Мы друг другу нравимся, нас объединяет общность интересов, это хорошая основа для дальнейших отношений.

Разговор происходил у него в машине, когда он подвозил ее домой. Выслушав, Арбенин молча поменял маршрут и привез ее к себе за город.

Руки его Викторию не раздражали, она только попросила: «Вот здесь и здесь не трогать, мне щекотно», а увечье ноги в ту ночь она не заметила. И еще долго не замечала.

Через неделю перебралась с вещами к Денису в дом, активно взялась было за переустройство жилья. Он попросил ничего не менять.

— Я ж искусствовед, Денечка, мне виднее, как должно быть. У тебя композиции в комнатах плохо продуманы, да и общая обстановка не выдержана в единой концепции.

— Мне так удобно, — окончательно и бесповоротно утвердил Арбенин.

Виктория отступила, нашла иное применение талантам.

Гости.

Разные «нужные» люди, целая армия неисчислимая ее друзей бесконечных, второй и третий этажи гудели месяцами, как потревоженный улей. Это Виктория придумала домашний кинотеатр, и фильмотеку собрала богатую, и уговорила Дениса построить баню.

За баню, кстати, отдельное ей большое арбенинское спасибо.

Странно, но, прожив с ним несколько месяцев, она так ни разу и не обратила внимания на его хромоту и не заметила увечья, притом что сексом они занимались много и часто.

Это потом, гораздо позже Денис понял, что по большому счету был ей безразличен и неинтересен. Виктории интересна была только она сама, ее желания, и она примеряла новую жизнь на себя, обустраивалась в ней, вполне довольная своим материальным и социальным статусом, значительно, на порядки поднявшимся именно благодаря тому, что Виктория теперь считалась подругой, женой Арбенина.

Денис разобрался бы в ней, в ее расчетах, интересах, расщелкал бы все ее заходы, да не до этих дел ему стало.

Виктория понравилась его родителям и теперь в его «субботы» всегда ездила с ним, мило щебетала с мамой, выказывала «уважуху» отцу.

А вот Михаилу Захаровичу не нравилась совсем.

— Я знавал ее батеньку. Хитрый такой хорек, расчетливый. И эта такая же, только лучше умеет скрывать.

И первый раз Арбенин не послушал своего наставника. Послушал, но значения его словам не придал.

Володарский стал побаливать, кашлять недобро, почти отошел от дел. Денис старался почаще забирать его к себе, присмотреть, подлечить, и воздух тут замечательный «продышаться», да и дело под боком, а без дела Михаил Захарович не мог.

Ворчал старый мастер, что дома ему сподручней, но от заботы не отказывался, принимал благодарно. Но самым весомым аргументом пожить вместе стало то, что Денис делал «Россиниаду», такое старик пропустить не мог.

Виктория недовольно морщилась постоянному присутствию Михаила Захаровича в доме, но недовольство свое не озвучивала, держала при себе. А Денис ничего не замечал, с головой уйдя в дело, все музыку дерева слушал. Они с Володарским и дома-то почти не появлялись, лишь поспать, а что там делала Виктория в это время, он не интересовался.

Хотя и раздражался постоянно, не находя спокойствия необходимого в доме, вечно кто-то шастал наверху и во дворе.

— Кто у нас? — спрашивал недовольно.

— Это… — И шло перечисление «близких и замечательных» друзей.

Родители Дениса, не большие любители загородного отдыха, и раньше приезжали к нему в основном летом да на Новый год и дни рождения, а тогда и вовсе перестали стараниями Виктории. «Ой, к нам приехали те-то, и свободных комнат нет».

Денис заводился недовольством, требовал никого не приглашать, хотя бы до тех пор, пока он не закончит работу, Виктория обещала, но наутро он обязательно сталкивался с гостями в кухне.

Отмалчивался. Работал.

И настал великий и значимый день, когда Арбенин закончил свою «Россиниаду». Михаил Захарович посмотрел, всплакнул, испугав Дениса.

— Ну вот, Денис Васильевич, ты и превзошел своего учителя! — торжественно, со слезами, поблескивающими в глазах, объявил Володарский. — Теперь мне настал черед у тебя учиться!

И в тот же вечер потребовал отвезти его домой, а перед дверью своей квартиры попросил Дениса остаться в Москве на пару дней, не уезжать — у него дела задуманы важные.

«Задуманными делами» оказалось завещание. Он позвал рано поутру Дениса к себе и распорядился:

— Так, Денис Васильевич, забери-ка ты себе этот шкафчик и софу.

— Да зачем, Михал Захарыч? — сопротивлялся Денис.

— Я решил! — ответил Володарский. — Через два часа юрист придет, нам еще многое надо успеть!

Он трепетно передал Денису в руки три толстые тетрадки с подробным описанием за многие годы, для кого, когда и какие работы делал, имена и фамилии, координаты постоянных клиентов и «нужных» людей.

— Это передаю тебе для работы. Тебе — настоящие, а для сыновей я другие сварганил, где записал, что ты на меня работал и что многое, по незнанию своему ученическому, мне отдавал, мол, ничего тебе от нашей совместной работы не перепало, только зарплата, да и та не вся. Мои войну начнут, ты не при делах будешь, решат, что лошок Арбенин. Я кое-где по дому денежку попрячу небольшую, чтоб нашли, порадовались, а вот это тебе. — И он протянул Денису в руки большую, тяжелую матерчатую сумку.

Денис расстегнул «молнию», извлек содержимое и обалдел! Старинный инструмент для работы краснодеревщика, цены которому не было и быть не могло, и большая, тяжеленная катушка золотой проволоки.

— Раньше тебе не говорил и не показывал, — торжественно произнес Михаил Захарович. — Для этого дня берег, когда ты превзойдешь меня в мастерстве! Знал, что ты поталантливее старого Володарского, вот и ждал!

— Нет, Михал Захарыч, нет, — отказывался от всего сразу Денис, пораженный до глубины души. — Мне вас и не догнать, и не постичь никогда! И это же богатство невероятное, у вас же сыновья!

— Сыновей своих люблю, но им не сосчитать и не понять истинной ценности этого. Продадут за деньги, да и все! А это другое. Не деньги. Мне инструмент от учителя моего достался, а ему от деда, и точнее и ладнее инструмента нет, при всех современных технологиях! Он тебе как раз по руке будет, у Сафрона Лазаревича и деда его рука большая была, сильная, как у тебя. И проволока эта знатная, в ней золото особой пробы, сейчас тоже не сыщешь такую. Будешь вещь какую великую, любимую делать, пустишь, в память о Володарском, мне, старику, приятно будет. И еще скажу тебе, Денис Васильевич, напутственное слово. Ты о себе перестань как о калеке ущербном думать, Виктории этой особо не доверяйся. Гнать не гони, что ж одному бирюковать, но женщину свою жди и ищи. Придет к тебе, как Катерина моя ко мне, негаданно! Ну, это я так, по-стариковски, — улыбнулся мудрой, грустной улыбкой Володарский и неожиданно хитро подмигнул: — Ну, иди, сейчас юрист придет, опись моего имущества делать и завещание составлять.

— Михал Захарыч, ты меня не пугай! — взмолился Денис. — Ты что, помирать собрался?

— Нет, — успокаивающе похлопал Дениса по плечу Володарский. — От дел хочу отойти, так, поделывать помаленьку для души. Из московской мастерской меня никто не гонит, ценят. Ее уж иным передали, да я у них как мамонт почетный. Попросили парнишку одного в ученики взять. Хороший парнишка, да Бог таланту не дал, но к ремеслу охоч. Поучу еще. Ты приезжай, навещай старика, к тебе уж не поеду, тяжело мне.

С тем и отправил из квартиры, заспешив, чтоб, значит, с юристом Денис не столкнулся, «а то этот прохиндей все моим доложит!».

Через неделю Михаил Захарович Володарский умер, на семьдесят девятом году жизни, за своим рабочим столом в мастерской. Остановилось сердце.

Денис проживал такое тяжкое горе, невосполнимую потерю, сердце плакало, плакало и болело…

— Как жаль! — вздохнула Виктория. — Эпоха ушла! Великий Володарский! — Похлопала сочувствующе Арбенина по плечу и по-деловому поинтересовалась: — Когда похороны? Где? Надо своих обзвонить.

Он не сказал ей ничего, не мог, боялся, наговорит всякого или выгонит к черту!

Уехал в Москву. Заперся в квартире. Мама звонила, вздыхала:

— Денечка, мы с отцом так тебе сочувствуем! Ну что ж тут поделаешь, возраст.

Он ответил еще на несколько звонков, односложно, стараясь отделаться побыстрей от звонивших. А потом и вовсе отключил все телефоны.

Пролежал полночи, проживая боль утраты, как сиротство, провалился в сон, в котором улыбался ему Михаил Захарович да подбадривал:

— Да ну, Дениска, не беда! Присмотрю за тобой, не думай, не брошу!

Денис подскочил на кровати, разбуженный звонком в дверь с колотящимся сердцем, посмотрел на будильник — шесть ноль пять утра.

Кого там?

Распахнул дверь с единственной целью — погнать взашей!

Вадим. Уставший, умотанный, с щетиной суточной на щеках и ввалившимися глазами, отодвинув замершего на пороге Дениса, ввалился в квартиру.

— Из Красноярска летел. Хрен знает что, рейс прямой только утром, пришлось тащиться через чертовы кулички с пересадкой!

Стягивая с себя дубленку, разуваясь, доставая тапочки из тумбочки, не останавливаясь, говорил он. Повернулся к Денису, у которого ком в горле застрял от благодарности, и совсем другим тоном, откинув треп:

— Привет, братан!

Они, хлопнув ладонями в рукопожатии, обнялись, постояли.

Суетно бесполезные вопросы «Как ты?», или совет типа «Держись», или сочувствие, выражаемое словами пустыми, были для этих мужчин так же нелепы и невозможны, как верблюд на вершине Эвереста.

— Знаю, помянуть у тебя нечем, с собой привез, — проходя в кухню, известил Вадим.

Он ни о чем не расспрашивал, не произносил печальных слов утешения, рассказывал о делах, бизнесе, занесшем его в Красноярск, пока они в четыре руки накрывали на стол.

Сели. Денис поминать «батю» водой не стал, сердцем поминал, Вадим поднял рюмку:

— Светлая память! — и хлопнул.

Принялся есть с аппетитом, не переставая что-то рассказывать, про жену новую — на свадьбе Арбенин присутствовал, женщина ему понравилась. Может, в этом браке Вадим остепенится? Про дочь, большую уже, с претензиями, так бы и продолжил болтать, но его прервал звонок в дверь.

— Это Санек, теперь все в сборе! — другим, не балабольным тоном сообщил Вадим.

Сашка прилетел из Питера, где находился по делам службы, — уж как смог вырваться, неизвестно.

Только они двое знали и понимали, кого потерял Денис и что сейчас переживает.

Только они.

Похороны прошли помпезно, с размахом, с присутствием известных людей, представителя Министерства культуры, медийных личностей, с пафосными речами над гробом, с «горестными» лицами сыновей, принимавших соболезнования известных людей.

Виктория, в продуманном темном наряде, черном ажурном платке, все тащила Дениса в первые ряды и настаивала, отчитывала шепотом и сердилась, когда он отказался.

Арбенин стоял сзади всех, с двумя пурпурными розами и букетиком фиалок в руке. Михаил Захарович очень любил фиалки, Денис это знал и, обзвонив накануне множество цветочных салонов, нашел.

Арбенину мешали все эти люди, пришедшие в большинстве своем на «мероприятие» почти светское, себя продемонстрировать, они мешали ему проститься с родным человеком, и Виктория мешала, вызывая досаду. Она таки протиснулась вперед, оставив его одиноко стоять сзади.

Но просчиталась. Все коллеги, профессионалы и сведущие люди, подходили к Денису выразить свое искреннее сочувствие и сожаление по поводу ухода из жизни великого мастера. Они знали, кому именно надо его выражать и кто потерял больше, чем страна, и больше, чем их дело.

Виктория, заметив, что основное действие переместилось к Арбенину, вернулась, встала рядом, взяла его под локоть, когда уже большая часть значимых людей поговорили с Денисом и отошли, и представителя Министерства культуры пропустила и сильно досадовала.

Он отослал ее, когда все потянулись от свежей могилы, заваленной венками и цветами.

— Иди, подожди меня в машине.

Постоял, дождавшись, пока последние удаляющиеся по аллее спины не скрылись за поворотом, присел на корточки у могилы, разгреб немного местечка.

— Я тебе тут фиалочек твоих любимых, Михал Захарыч. — Помолчал, похлопал рукой по холодной земле могильного холмика. — Я не прощаюсь, ты присматривать обещал.

И показалось Денису, что с фотографии на временном кресте подмигнул ему лукаво его учитель.

На поминках он отметился, выдержал полчаса, понимая, что ему сейчас, как ученику, дадут слово, а он не может и не собирается говорить этим людям ничего. Это их с Михаилом Захаровичем личные дела и разговоры.

И ушел, проигнорировав очередное недовольное поучение Виктории, и не позвал ее с собой — хочешь, оставайся.

Через полгода сунулся было к Арбенину юрист от братьев Володарских, сами не удосужили визитом. Молодой хамоватый адвокатишка приехал к Денису домой, хищно осмотрел обстановку, шаря по сторонам глазами, и изложил требования:

— Мои клиенты просят вас, господин Арбенин, подписать документ о том, что вы не будете претендовать ни на какую часть работ, сделанных совместно с их отцом, и добровольно отдадите процент от тех работ, которые остались в вашем личном распоряжении и были вами вдвоем с Михаилом Захаровичем сделаны.

Денис усмехнулся, вспомнив пророчество Володарского о дележе сыновьями его имущества.

— Вам надо обратиться к юристам Министерства культуры, — посоветовал он, — они вам подробно объяснят, за что и как мы получали с Володарским деньги и где именно находятся в данный момент те работы, которые мы реставрировали, и список музеев предоставят, и частных коллекционеров. Может, вы у них попросите процент?

Адвокатишка слегка стушевался, но бойцовых намерений не оставил:

— Да, но, судя по обстановке вашего дома, кое-что вы оставили себе? И к тому же ваши индивидуальные работы помогал делать Володарский, а записи о том, что вы с ним рассчитались за это, не найдены.

— Михаил Захарович был реставратором, никогда не занимался производством изделий и не принимал участие в моих работах. Если вам что-то непонятно — в Министерстве культуры, заодно вам все объяснят и об авторских правах. Если у господ Володарских есть вопросы, пожалуйста, мы можем их решить судебным порядком, там и подсчитаем все заработанные нами деньги и кто сколько и кому должен.

Адвокатишка труханул и в данном настроении был выдворен Денисом из дома. Более его никто не тревожил просьбами поделиться заработанным.

Он трудно переживал эту боль. Все ему хотелось позвонить, приехать, поговорить с учителем. Работал с трудом, Викторию рядом и не замечал почти, она ему даже мешала. И, надо же, именно в это время она обнаружила увечье его ноги.

— Как ужасно, Денис! — стараясь не смотреть, сказала она. — Ужасно, что ты так пострадал, я имею в виду! — поторопилась разъяснить. — Как это случилось?

— Взрыв, — коротко и безразлично ответил Денис.

— Господи, что может взорваться у краснодеревщика?

Он чуть не расхохотался, посмотрел на нее, искренне пораженную, вспомнил, что про него и его жизнь она ничего не знает, вообще ничего, и не расспрашивает никогда. Ей вполне хватает знаний, кто он сейчас, что у него диплом Строгановки и известность уже мирового уровня.

О чем еще спрашивать? Действительно, о чем?

— Бутыль с лаком взорвалась, — «поведал» он.

После этого ночного разговора Виктория сама стала выключать свет перед тем, как лечь в постель, и началась другая сексуальная история, и растянулась до момента их расставания.

— Подожди, Денис! — останавливала недовольным голосом, когда он уже «в атаку» собирался. — Тебе надо уделять мне больше внимания!

— Какого? — не понял он в привязке к данному моменту.

А Виктория пояснила:

— Больше прелюдии. Понимаешь? Ты знаешь, что у тебя, как бы это сказать… несколько грубоватые руки. Значит, надо отдать предпочтение поцелуям…

И минут на десять пояснение и руководство по обрабатыванию ее тела. Первое время он вставал и уходил, спустя какое-то время убегать перестал, давал ей время выговориться, быстро брал и засыпал. Потом и брать перехотелось, будил среди ночи, пока она не проснулась до конца и не начала трындеть, делал свое дело, а нотации выслушивал после него.

Испытание разговорами набирало обороты, Виктория перенесла в кровать и поучения о том, как ему надо правильно жить, подразумевалось, что до сих пор он жил совсем неправильно.

Денис старался чаще оставаться на работе, а Виктория, судя по всему этому обстоятельству, была весьма рада.

Один неприятный случай помог Денису раз и навсегда избавиться от ее гостей и вытекающих из их присутствия бесконечных застолий.

Летом он погрузился в новый заказ, чувствуя за плечом Михаила Захаровича и улыбаясь тихонько. Засиделся, как обычно, возвращался в дом уже после двенадцати и услышал на заднем дворе развеселье.

Пошел посмотреть. Шашлык на мангале, баня под парами, на летней террасе за столом человек двенадцать, большую половину из которых он не знал, видел, когда их представляла Виктория, но по именам не запомнил. В простынях, полотенцах, после пара банного, значит. Стол ломится, спиртного немерено, музыка орет, Виктория пьяненькая хохочет от шутки какой-то. Один из гостей, заметив Дениса, обрадованно пригласил:

— О, хозяин! Давай к нам! — И, поднявшись, не совсем твердой походкой направился к Денису с бокалом. — У Люси сегодня день рождения, выпей за ее здоровье! — пытался сунуть ему выпивку.

Денис руку его осторожненько отодвинул от себя:

— Я не знаю Люсю.

— Да это моя жена! — рассмеялся мужик.

— А вы кто? — уточнил Денис.

— Мы ж знакомы! Я Викулин двоюродный брат!

— Денис, это ж Толик! — громко смеясь, напомнила Виктория и потребовала: — Давай садись! Сейчас шашлык будет!

Денис, отказываясь, помотал головой:

— Устал. Пойду отдыхать.

А развеселого Толика, имеющего конкретные в данный момент и единственно осмысленные намерения, понесло в пьяный базар:

— Не обижай, хозяин! Мы тебя ждали, а ты уходишь, так не делается! — И, ухватив Арбенина за локоть, потянул его к столу: — Давай за стол! Поздравим Люсю!

Денис локоть выдернул, но мужика за плечо придержал, чтоб тот не упал ненароком.

— У вас хорошо получается и без меня, — отказался еще раз.

К Толику присоединилась, подтянувшись из-за стола, еще парочка мужиков:

— Ну что ты, Денис, мы ж от всей души! Вика с Люсей столько наготовили! Давай, давай, не обижай женщин!

И теперь уж с двух сторон подхватили его под локотки — к столу, к столу!

Денис довести себя до стола дал, мужиков от рук своих ненавязчиво отцепил, дождался, пока троица, удовлетворенная результатами уговоров, усядется на свои места, и позвал Вику:

— Можно тебя на минуту?

Она без разговоров и выяснений поднялась, подошла к нему, Денис ее приобнял за плечи и отвел подальше от компании и громкой музыки.

— Это что?

— Ну что? — недовольно вырвалась она из объятий. — Тебе же сказали, день рождения!

— Вик, закругляйтесь со всем этим и музыку выключите, соседей перебудите.

— Потерпят! Сегодня суббота! И что значит «закругляйтесь»? Мы отмечаем, не хочешь — иди спать!

— Значит, так! — таким тоном прогрохотал Денис, что Виктория с перепугу дернулась всем телом и икнула. — Сейчас ты выключишь музыку и загонишь всех спать! А утром чтобы я никого не видел!

И, оставив ее выполнять приказ, пошагал к дому. Музыка оборвалась, за столом заговорили, загомонили, Виктория что-то объясняла, мужики громко возмущались, женщины возмущение поддерживали и разделяли полностью.

Денис порадовался — вот только повод дайте! Ему очень хотелось, чтобы кто-то нарвался, начав выступать, он бы душу отвел! Так его достали эти гостевые бесконечные проживания в доме.

И что вы думаете? Нашлись-таки желающие!

Пятеро мужиков, судя по всему самоделегированные, догнали его в паре шагов от задней двери дома, да он и не спешил особо.

— Денис, подожди!

Он подождал, чего ж не подождать-то.

— Денис… — Толик начал, — так не делается! Ты нас пригласил…

— Я не приглашал, — прервал тот начало парламентской речи.

— Вика пригласила, значит, и ты! Ты знаешь, что день рождения… — Это другой вступил.

— Я не знал.

— Какая разница! — выступил третий, попьяней двух первых. — У тебя гости в доме, а ты тут раскомандовался!

Отвечать Денис перестал, спокойно ожидал продолжения неизбежного развития событий.

— Ну, плохо ты себя чувствуешь, не в настроении, так иди отдыхай, чего другим веселье обламываешь! Мы же гости! — Это четвертый сбоку голос подал.

Подошла Виктория и с ней еще три женщины — ну а как же! — пьяные разборки и без дам! Не положено!

— Ребята, не надо! — увещевала наезжающую сторону Виктория.

— Ты подожди, Вика! Некрасиво получается, пришел, испортил день рождения, испортил веселье!

— Так! — отчеканил Арбенин. — Сейчас вы все собираетесь и едете туда, где вам никто не испортит веселья! Даю двадцать минут! — И, отстранив одного из «переговорщиков», направился к дому.

— Да ты что, совсем, что ль, Денис?! — громко возмутилась Виктория.

А вот этого ей делать не надо было по той причине, что высказывание в подобном тоне послужило красным отмахивающим флажком для пьяных мужиков.

— Нет, ты погоди! — взревел один из них. И ухватил Арбенина за руку выше локтя.

Не нежный тюльпан — боевой офицер, убойная единица, мужик с такой силищей, накачанной в руках и пальцах годами работы с деревом, — со-о-овсем не стоило его злить и уж тем более качать права в его доме и хватать за руки.

Арбенин молниеносно развернулся, ухватил глупого мужика за грудки одной рукой, поднял над землей, так чтобы их лица оказались на одном уровне. Слева на помощь товарищу сунулся другой, ранее выступавший в прениях. Не отводя взгляда от висевшего в руке, стремительным, незаметным практически глазу, особливо пьяному, движением Арбенин саданул второго на подлете в переносицу локтем. Мужик с воем отлетел, схватившись за лицо, бабы кинулись к страдальцу. В разбавленной нытьем упавшего тишине Денис четко, ясно, по слогам повторил:

— Я сказал, двадцать минут! Время пошло! — и разжал пальцы, отпуская мужика, мешком рухнувшего на землю.

Весьма довольный проведенным «мероприятием», прошел в кухню, заварил себе чайку и сел за стол. Он слышал, как шастали туда-сюда гости, им не званные, но тихонько, шепотком да на цыпочках, как отъезжали от ворот машины, и ждал обязательного появления на сцене главной героини с монологом.

Не замедлила!

— Денис! Я даже не знаю, как это назвать! — атаковала Виктория, влетая в кухню. — Игорь сказал, что снимет побои и подаст на тебя в суд! И Андрей тоже!

Протрезвела, понял Денис.

— Они все мои друзья и родственники, успешные люди и известные! Это скотство какое-то, то, что ты вытворил! Я теперь не знаю, как им в глаза смотреть и как извиняться!

— У тебя два варианта, — поставив кружку на стол, невозмутимо перебил ее Денис, — сейчас ты едешь за ними или остаешься. Кстати, если ты выбираешь первый вариант, то получается, что чужая мне гражданка привела в мое отсутствие в мой дом посторонних людей, пользуясь нашим с ней знакомством, и устроила с компанией пьяный дебош и нападение на хозяина дома. И соседи подтвердят с большим душевным удовольствием.

Виктория молчала, кипела, негодовала, побелела лицом от невысказанных претензий и презрения в его адрес.

Она осталась.

Неделю не допускала его к нежному девичьему телу, спала в другой спальне, выказывая обиду.

Да по фигу! Главное, гости ее на сим закончились.

Через полгода Виктория заговорила о свадьбе, дескать, пора, а то даже неудобно, третий год живут вместе, а на всех официальных мероприятиях она числится как «Арбенин + 1».

Жениться Денис на Виктории не хотел, но не мешал ей рассуждать на эту тему.

Почему он с ней жил? Удобно?

Наверное, да. И она единственная женщина, не выказывавшая неприязни, по крайней мере открыто, из-за его увечья и вот уж третий год делившая с ним постель. Арбенин искренне был ей благодарен за это. Ну и, несомненно, за то, с чего начались их отношения, — некие общие интересы.

Неизвестно, чем бы закончились эти отношения, да случай решил все за него.

Денису так редко выпадало встречаться со своими мужиками, так, чтобы втроем. Вадим с женой, реже Сашка с семьей приезжали, но собраться вместе не так-то просто. А тут сложилось: весной Сашка проездом, на пару дней, через Москву, отбывал к месту нового назначения, а Вадим, заматеревший, серьезный бизнесмен, как раз накануне развелся со второй женой.

Повод не повод — встретились.

Посидели душевно, в удовольствие, в баньке попарились, проговорили до ночи глубокой. Сашка про службу, Вадим про развод и работу, Денис отмалчивался привычно. Виктория примерной хозяйкой и украшением мужской компании порхала, накрывала-угощала, пила легкое винцо за компанию. Собрались спать, она махнула Денису:

— Ты иди, я уберу, чтобы завтра с утра не возиться, в другой спальне лягу.

Ему не спалось никак. Промаявшись немного, Денис встал, решил воды попить, туалет посетить — что там делают обычно, когда не заснуть никак, как ни крутись. Не стал нигде свет включать, вышел в коридор и услышал негромкие голоса наверху, на втором этаже.

Подумал, мужикам тоже не спится, и двинул туда, поднялся на середину лестницы и услышал разговор. Вадима и Виктории.

— Ты же все это время делал намеки, смотрел многозначительно. Думаешь, я не замечала?

— Вик, я на всех женщин смотрю многозначительно и намеки делаю, это же не значит, что я их всех в койку приглашаю! — недовольно ответил Вадим.

— Неправда, я за тобой наблюдала, ты меня хотел!

— Да хоть сто раз! Я не сплю с женщинами друзей! Сплю с женщинами приятелей, знакомых с преспокойной душой! Но друзей у меня только двое, и никакие бабы здесь не изгадят!

— Какой пафос! — усмехнулась Виктория. — Все ты врешь, ты меня хотел. И сейчас хочешь! И ты все понимаешь про Дениса! Он хороший, не спорю, но нелюдимый, скучный и порой отталкивающий в постели. У него комплекс неполноценности из-за травмы, и это делает его еще более неумелым в сексе! И ты понимаешь это, жалеешь его, а на меня давно глаз положил!

— Слушай, что я тебе скажу! — жестким, неприязненным голосом прервал ее Вадим. — Я прекрасно понимаю, почему ты пришла ко мне сейчас! Не из-за секса, а потому, что узнала сегодня о моем разводе. Ты уверена, что я богаче и перспективнее Дениса, по твоим меркам и прикидкам, вот и решила попробовать! Я не Ден, я таких сучек расчетливых, как ты, за версту расщелкиваю и все про тебя прекрасно понимаю! Я ему своих мыслей о тебе не высказывал, но теперь скажу и предупрежу, чтобы не торопился жениться!

— Только попробуй! — пригрозила Виктория. — Я скажу ему, что ты со мной переспал! И он мне поверит, слишком хорошо тебя знает!

— Ты что, меня шантажировать решила? — рассмеялся Вадим. — А мне казалось, что ты умная. Ошибался, значит. Только хитрая. Или ты думаешь, что Ден идиот? Ты очень сильно заблуждаешься, девочка!

— Я сумею рассказать так, что он мне поверит, — усмехнулась Виктория.

— Не поверю, — вмешался в дискуссию Арбенин, поднимаясь по лестнице. И спокойно, без эмоций, как о прошлогоднем снеге на улице, который плохо тает: — Ты иди, Вик, собирай вещи и уезжай. Вадь, пошли, что ли, чайку попьем, или хочешь чего покрепче? Не спится что-то.

— Покрепче, — отозвался Вадим.

Сашку будить не стали. Вадим прихватил из гостевого бара бутылку хорошего коньяка, расположились в кухне, закуску грамотную организовали — Вадиму под коньячок, а Денису есть захотелось.

Виктория собиралась громко, шумно, демонстративно, хлопала дверями межкомнатными и дверцами шкафов, бегала к машине, небольшой «хонде», которую Денис подарил ей в прошлом году, еще громче хлопала дверцами машины.

Арбенину надоело.

— Я сейчас, — сказал он Вадиму.

Вошел в гардеробную в холле, где Виктория укладывала в две большие сумки вещи, повыхватывал с вешалок то, что она еще собрать не успела, затолкал как попало в одну из сумок.

— Что ты делаешь?! — истерически заверещала она.

Денис сгреб с полок ее обувь, какое-то оставшееся шмотье, затолкал в другую сумку, поднял одной рукой обе сумки, другой ухватил Викторию за локоть и потащил через прихожую на выход.

— Отпусти меня, урод! — орала она.

В прихожей, прислонившись плечом к стене, стоял Вадим и наблюдал «прощание славянки». Денис ногой распахнул входную дверь, протащил вырывающуюся и голосящую Викторию к машине. Багажник уже был полон, и он заметил торчащие из одной сумки канделябры, которые месяц назад купил у знакомого антиквара для большой гостиной.

— Воровать грех! — усмехнулся он.

— Да пошел ты, козел! — огрызнулась Виктория.

Он не стал доставать канделябры и другие сумки проверять не стал. Да хоть что пусть увозит! Захлопнул багажник, бросил сумки на заднее сиденье.

— Чего ждешь? — спросил у стоявшей рядом Виктории.

— Ты… — начала что-то обвинительное она.

— Мне неинтересно, — перебил Денис.

Затолкал ее в машину, захлопнул дверцы переднюю и заднюю и пошел открывать ворота. Она сидела, но мотор не заводила. Он вздохнул. Вернулся, вытащил ее из-за руля, забрал ключи из руки, сам выехал за ворота, оставил машину заведенной с распахнутой водительской дверцей.

Виктория плакала. Денис взял ее повыше локтя, вывел за ворота, оставил возле машины, запер ворота и вернулся в дом.

— Теперь можно спокойно поесть! — сказал Вадиму, из окна наблюдавшему отбытие бывшей возлюбленной.

— Что за шум в засаде? — спускаясь со второго этажа и затягивая пояс халата, командирским тоном спросил Сашка. — Демаскируетесь?

— Вот теперь точно можно поесть и выпить! — подвел итог Вадим.

Уже под утро рассветное, когда Сашка заснул — «Всего на пять сек!» — опустив голову на скрещенные на столе руки, захмелевший Вадим, подводя итог ночных разговоров, поделился выстраданным жизненным опытом:

— Я тебе вот что скажу, Ден! Искать надо не любовь безумную, а свою женщину! Ту, что уважает тебя и дело, которое ты делаешь! И ты чтобы ее уважал, и ее работу, и жизнь! А любовь — это потом. Вон я пол-Союза перетрахал и дважды женат был, и оба раза по большой любви, без дураков! И что? Людка любила меня до не знаю чего и скандалила, ругалась, недовольна всегда была. А вторая, Лерка, та тихая. Тихо любила и все что-то требовала, тихо — «бу-бу-бу-бу, я ж тебя люблю, а ты меня не очень», и на работе я сутками, и ей мало внимания уделяю! Любовь, значит, такая! И на хрена она! Свою надо искать! Чтоб прощать умела, принимала, какой есть, уважала, а любовь, она из уважения вырастет и настоящая, без требований и условий. Мы ведь с тобой, Ден, не сильно отличаемся. То, что я стрекозлом по бабам прыгаю, меня счастливым не сделало. И, знаешь, я и третий раз женюсь, да только вряд ли свою встречу. Таким, как я, с этим не везет, мы, видать, удачу свою по койкам разменяли. А вот такие мужики, как ты, Ден, своих-то и находя-я-ят! Уж поверь мне. А Вику не жалей, была и сгинула, все через это проходят, на каждого мужика по восемь стерв расчетливых найдется!

— Все! — решил Денис. — Отбой!

Он помог мужикам подняться наверх, по комнатам, навел на кухне порядок, забрался в постель и обнаружил, что, кроме облегчения, ничего не чувствует, без всякого анализа и ковыряний душевных.

И аминь!

Рассвет выбеливал небо, розовел горизонт, загомонили робкие замерзшие птицы. Денис посмотрел в даль, уже ясно обозначенную начинающимся утром.

Хорошо. Чисто в душе.

Он переменился за эту ночь.

Нет, понял Денис, он переменился, когда поцеловал Лену первый раз, и менялся с той минуты и до сего момента, узнавая себя иного.

Денис понимал, принимал и прочувствовал то, что Елена Невельская подарила ему, сама не понимая своего дара, — сво-бо-ду!

От смирения перед своей ущербностью, свободу от жизни в половину сдерживаемого дыхания, от ущемленности душевной, от горя накопившегося.

По его работам, по тем произведениям, что он сделал, она поняла, услышала и увидела его настоящего, такого, какой есть! И спровоцировала поток воспоминаний, подтолкнула непонятным образом, и помогла выпустить, пережить наново, очищая прошлое и отпуская его, наконец, со спокойной душой.

Арбенин стал иным. Собой, настоящим, не только в работе, где он воплощался искренне в каждом миллиметре изделия, но и в жизни.

— Спасибо тебе, девочка, — тихо произнес он, посылая благодарность в чистое небо, расцветающее яркими всполохами встающего солнца.

Лена изводилась с самого утра непонятным, маетным каким-то ожиданием.

Вчера, вернувшись домой, опустошенная после вспышки негодования, сказала Ваське: «Устала очень». Приняла душ и отправилась спать, уверенная, что не заснет, переживая и все еще там находясь, в сегодняшних неожиданных событиях, но стоило головой дотронуться подушки, и она отключилась мгновенно.

Утром выяснилось, что сломалась машина.

Здрасте!

Делать нечего — Ваську бегом в школу проводила и бегом в метро. Первым делом на работе сунулась в кабинет Николая Васильевича,

— Нету. В министерстве, — разочаровала ее Ксения Андреевна.

Ладно. Подождем.

Села доделывать статью, с которой в принципе можно было бы и полениться, пописывая в удовольствие, — в сроки Ленка укладывалась преспокойненько. Но в свете задуманной с Арбениным идеи лучше хвосты подчистить.

Стоп, стоп! Сие имя всуе со-о-овсем не следует поминать!

Но выроненное слово зацепило и потащило в нелегкие размышления, отвлекая от работы.

«Что, вот прямо до субботы не увидимся и не услышимся? — возмущенно вопрошала она. — А продолжения тебе, Леночка, никто не обещал! У него своих дел до горлышка, у тебя своих! А любовь жаркая на «Россиниаде» вспыхнула да прошла! Какие ожидания, сбрендила, что ли?!»

И в таком ключе любимые людские обмусоливания — а будет ли дальше? Что-то из серии «Я ль не хороша?», с подленьким подтекстиком: «А чем?»

Ленка чертыхнулась сквозь зубы, откинув мышку.

— Невельская, не порть матчасть! — подал голос из-за своего стола Венечка, известный путешественник по диким местам земного шара.

Ленка не ответила на реплику, пошла к Забарину.

— Не приехал еще. Лен, у тебя что-то срочное? — предложила помощь Ксения Андреевна.

— А-а! — отмахнулась расстроенно Ленка и вернулась к статье.

Не шла статейка-то! Вот не шла, и все! Как не шел из головушки забубённой любовью пылкой и горячей Денис Васильевич Арбенин, чтоб ему!

«Ну уж нет! — сопротивлялась Ленка. — Не такие города брали!»

Наподдавав мысленных пинков и затрещин, заставила себя заняться работой насущной. После третьей попытки прочитать одну и ту же фразу в тексте и парочки жестких эпитетов в свой адрес, сквозь зубы, дело пошло — втянулась, включилась в тему.

Поставив последнюю точку, откинулась на спинку кресла, сама собой довольная и законченной работой заодно. Позвонила Забарину в приемную, начальство витало еще в высших сферах.

«А не слинять ли мне на фиг? Машинку в ремонт эвакуировать?» — пришла удачная идея в голову госпожи Невельской.

И, не откладывая в долгий ящик хорошую инициативу, Ленка засобиралась — ноутбук на одно плечо, портфель на другое, на него же не самую маленькую дамскую сумку.

— Закончила? — спросил Венечка, изобразив зависть лицом.

— Да, можно сдавать! — похвасталась Лена.

— Везет же! А я тут закопался, как в джунглях, все какая-то лабуда пионерская получается! — пожаловался собрат-журналист.

— А ты, Венечка, ударь по безвдохновенью развратом! В том смысле, что любовь-морковь и всяческие излишества, — глядишь, поможет! — предложила Ленка.

— Думаешь, поможет? — с сомнением посмотрел он на экран компа.

— Ну а не поможет — с толком время проведешь!

Лена Венечку глубоко уважала и по-свойски любила. Мужик он был правильный, имел авторскую рубрику в журнале, ни черта не боялся и в своих путешествиях порой залезал в такие места… ой-ой-ой! — пару раз еле ноги унес, чуть не сгинув во цвете лет, что нисколько не остудило его рвения таскаться по неведомым местам.

Лена помахала Венечке рукой, пожелав удачи в творчестве, и собралась линять из родного заведения. Но была перехвачена Николаем Васильевичем, услышавшим ее голос в коридоре и выглянувшим из дверей приемной:

— Невельская, зайди! Выкладывай, чего искала! — снимая куртку и вешая ее в шкаф, приказал любимый начальник.

— Значит, такие дела! — приступила с жаром вдохновенным Ленка к изложению идеи.

Николай Васильевич слушал со всем вниманием, задавал по ходу повествования вопросы и подвел начальственный итог в конце ее изложения:

— Идея интересная. Выходит, не зря на интервью сходила?

Знало бы начальство, насколько не зря, со всеми вытекающими…

— Так, а что, Арбенин у тебя в соавторстве пойдет?

— Мы это еще не обсуждали. Сделали первые прикидки, поняли, что хорошо получается, а детали пока не оговорили.

— Ты ж сама все можешь, и снимки и тексты, что ты от Арбенина хочешь?

Елена Алексеевна Невельская весьма точно знала, чего хочет от господина Арбенина, в каком виде и «разнообразии», но оглашать данные желания вслух, пожалуй, не следовало. Тем более начальству, подивилось бы начальство-то красочному воображению сотрудницы!

— Он предоставляет свои снимки, и они хороши по качеству и по уровню, а еще техническое описание на нем.

— Ну, лады! — прихлопнул решение ладонью по столу Забарин. — Добро даю. Неплохо должно получиться, опыт крупных книжных форматов у нас большой наработан. Ты статью сдала? — без перехода придирчиво воспросил Забарин.

— Сдала! — отрапортовала Ленка.

— Хорошо. Как я понимаю, Арбенин человек занятой, и тебе придется подстраиваться под его график?

— Придется, — печальной Аленушкой повздыхала Лена.

— В конторе можешь не появляться, займись вплотную книгой. И не забудь от восторгу-то, что у тебя Норвегия через две недели. Книга книгой, а работу текущую никто не отменял!

— Есть! — щелкнула каблуками Ленка.

— Иди уж! — отмахнулся от ее дурашливости Николай Васильевич.

Ленка поспешила воспользоваться посылом, пока, чего доброго, начальство не передумало.

Она пересекала приемную, когда у нее в сумке зазвонил телефон. Рыться на ходу в «сумочках» такого объема и тяжести дело, скажем прямо, больше похожее на цирковой трюк. Чертыхнувшись, Ленка сбросила на пол багажик, присела на корточки под понимающей улыбкой Ксении Андреевны, откопала в недрах трезвонящую трубку, второпях не взглянув на определитель.

— Да! — не самым радушным тоном отозвалась на призыв Елена Алексеевна.

— Я не вовремя? — поинтересовался знакомый голос, вызывавший в ней всяческие женские охи-вздохи и жар в крови.

— Нет! — ответила, называется.

— Что «нет»? — переспросил обладатель эротического голоса.

— Вовремя. Нормально! — смешалась бойкая журналистка.

— Я в Москве, по делам. Ты обедала? — спросил он, Ленке показалось, равнодушно.

— Нет, — выдержала в ответ голосовую нейтральность.

Вы равнодушно — мы нейтрально! Прям палестино-израильские переговоры!

А сердце убежало куда-то, как подорванное.

«Вот беда с ним, — подумала Ленка, — с сердцем-то! С мыслями, с желаниями, ожиданиями и с тобой беда, Елена Алексеевна!»

— Составишь компанию? — спросил Денис.

— Составлю, — буркнула она, недовольная собой и своими непредсказуемыми реакциями на господина Арбенина.

Навешала на себя обратно «такелаж», кивнула Ксении Андреевне и вышла из приемной.

— Только, если можно, где-нибудь рядом с метро, — попросила Лена, — у меня машина сломалась, я своим ходом сегодня.

— Я тебя заберу, — не предложил, поставил перед фактом Денис Васильевич. — Минут через пятнадцать подъеду к твоей редакции.

Денису все-таки удалось поспать часа три. Ему хватило, чтобы отдохнуть. А на пути к мастерским его застал звонок Игоря.

— Денис Васильевич, доброе утро! Поступил очень интересный заказ. Ответ просят дать как можно скорей. — И просительно: — Подъедете сегодня?

Просительно по той причине, что Денис в Москву ездить не любил, отрываясь от дела, и частенько оттягивал всячески поездки, если полностью погружался в работу. Игорь это хорошо знал, старался по пустякам и мелочам не дергать, а уж если припекло, звонить, напоминать лишний раз.

Но сегодня Денис порадовался поводу для поездки, может, удастся с Леной встретиться, поэтому и осчастливил подчиненного обещанием скорого приезда.

Игоря ему «сосватал» Вадим.

— Ден, у меня есть один паренек, сын моего знакомого и делового партнера. Закончил Строгановку и экономический, художник, говорит, из меня не получился, только ценитель прекрасного. Его отец к себе взял, а парень поработал немного и ушел, говорит, большие масштабы и многослойные предприятия — это не его. Ему интересно что-нибудь связанное с искусством, целевое и негромоздкое. Посмотришь парнишку, потолкуешь? Я ему про тебя рассказал, так он загорелся!

Денис Игоря взял сразу, после первого же разговора, не единожды впоследствии поблагодарив судьбу за такой подарок! Игорь стал его коммерческим и финансовым замом. Проще говоря, курировал все бумажно-деловые вопросы, первичные разговоры с клиентами, работал с сайтом, сортируя заказы. Пришлось, разумеется, подучиться специфике, но Игорь — умница, быстро осваивал новое, освободив Арбенина от тягомотины рутинной, далекой от творчества. Разумеется, подписывать договоры и документы приходилось самому Денису, как единоличному хозяину и частному предпринимателю, но это уже на конечном этапе. Игорю нравилось их дело, из него идеи толковые сыпались постоянным потоком. Арбенин улыбался про себя его молодому задору, не мешал воплощать новшества — пусть, раз нравится, Денису только на пользу, а мальчишке азартно.

Мама тоже внесла свою лепту неоценимую, попросив его взять на работу хорошую знакомую. Клавдии Николаевне исполнилось шестьдесят лет, большую часть из которых она работала главным бухгалтером, и была в своем деле не просто докой, талантищем! Но фирма, в которой она работала, отправила ее на пенсию, заменив чьей-то протеже, длинноногой и молодой.

Там весь отдел рыдал, когда Клавдия Николаевна уходила, понимая, что вместо работы теперь они заимеют сплошное мучение.

— А она такая умница! — говорила мама по телефону. — Она ж молодая еще! Клавочка здоровая. Ничем не болеет, дети повырастали давно, самостоятельно живут. У нее знания, опыт, умение, ей работать хочется! Что теперь дома сидеть и смерти дожидаться!

Так на предприятии Дениса появился второй подарок судьбы. К тому же они сразу же сдружились с Игорем, которого Клавдия Николаевна взяла под свое материнское крыло, и они работали душа в душу в небольшом офисе, арендованном Денисом в центре города. К сожалению, недавно от офиса пришлось отказаться — кризис, знаете ли, по миру шастает, да и Клавдия Николаевна настояла сократить лишние траты, предложив перенести их с Игорем место трудовой деятельности к себе домой.

— А встречи деловые, Денис Васильевич, вы можете проводить в кафе и ресторанах, сейчас все так делают.

Такой вот у него боевой отряд сотрудников образовался, да еще мастера-столяры в цехах, найденные им самим по крупицам, редкие умельцы. Арбенин с делами управился быстро, на заказ согласился — действительно весьма и весьма интересно! Подписал необходимые бухгалтерские документы, попил чайку с Клавдией Николаевной и Игорем, обсудив дела насущные и важные, и уехал.

И все это время думал не переставая о Лене!

Он не умел и не знал правил, сценариев, по которым проходят отношения вначале, мучился сомнениями: «А как надо?», но откладывать не стал!

Позвонит, а там как получится!

Он ее хотел! И скучал, оказывается, но вроде она не говорила: «Позвоню завтра» или «Завтра встретимся»… Или это не женщина, а мужчина должен говорить?

Да и к черту!

Позвонил и напрягся — тон у нее по телефону явно не самый приветливый. Может, на работе что? Ладно, разберемся.

Денис подъезжал к зданию издательства и издалека увидел Лену, стоящую на лестнице, обвешанную со всех сторон объемными сумками.

Как она их таскает?

На Дениса без предупреждения, нежданно-негаданно накатило воспоминание об их первом разе, о том, что он почувствовал, войдя в нее, и жаркой волной прокатило от сердца в пах. Он и удивился и смутился, раньше с ним такого никогда не случалось — возбуждаться, загораясь от воспоминаний и одного взгляда на женщину!

Он хотел выйти из машины, забрать у нее сумки, но Ленка быстренько сбежала с лестницы и не очень ловко забралась в высокий джип.

— Привет! — поздоровалась.

Вроде весело, не напрягаясь лицом.

— Привет, — отозвался Денис, забрал у нее багаж и перекинул на заднее сиденье.

— У меня хорошие новости! — сообщила она пребодро.

Денис посмотрел на нее таким взглядом… таким!

— Новости подождут, Лен… — И замолчал.

Ленка внимательно порассматривала выражение его лица и посоветовала:

— Арбенин, лучше прямым текстом!

Денис заглянул ее в глаза — ну, прямым так прямым!

— Я тебя хочу. — Помолчал. — Сильно. Поехали ко мне?

Ленка задумалась. Денис напрягся, следил, как меняется выражение ее лица.

— Нет, — подумав, сказала она.

У Дениса свело пресс, как судорогой, и похолодело где-то в солнечном сплетении.

— Не получится, — принялась пояснять причину отказа она, и Денису послышалось сожаление в ее голосе. — Сейчас пробки везде. Туда часа полтора-два, обратно столько же, а мне Зою Львовну сегодня в шесть вечера отпустить надо, у нее поход с подругами в театр.

Арбенин выдохнул — оказалось, что дышать он забыл. Ему даже жарко стало.

— У меня квартира в Москве, отсюда не очень далеко.

Это был вопрос.

Ему-то полегчало, но не до полной свободы, она ведь не отказала, а вескую причину привела, но и не согласилась пока.

— А «компот»? — рассмеялась Ленка.

Это был ответ.

Арбенин, чтобы удержаться и не полезть к ней целоваться прямо здесь, завел мотор и начал разворачиваться.

— Там, недалеко от дома, есть кафе моего хорошего знакомого. Возьмем еду с собой.

— А теперь Шахерезаде можно вести дозволенные речи? — скромно поинтересовалась она.

— Нужно! — улыбнулся Денис.

Лена принялась рассказывать о разговоре с Забариным, Денис слушал, старался сосредоточиться на ее словах, не позволяя себе сползать в жаркое ожидание. Ленка поняла, прочувствовала и спланировала в обсуждение очередности снимков для альбома, сама усиленно отгоняя будоражащие мысли.

Им повезло: по пути не встретилось ни одной глухой пробки, и минут через двадцать они остановились у кафе. Денис провел Ленку сразу в кухню, и к ним навстречу уже спешил хозяин, излучая приветливую улыбку.

Денис представил их друг другу, но Ленка ничего не замечала, даже не запомнила, как зовут хозяина. Смотрела на Арбенина чуть сбоку, пока он разговаривал с ресторатором, и не могла глаз отвести, так он ей нравился, не слышала, о чем они беседуют, — засмотрелась, позабыв о манерах и не манерах, обо всем!

Минут через пятнадцать им вынесли заказ, упакованный в разнообразные бумажные пакеты с ручками, Денис посмотрел на Ленин завороженный взгляд и заторопился, быстро попрощавшись с провожавшим их до дверей хозяином.

Когда за ними закрылась дверь лифта, Арбенин не удержался, перебросил в одну руку все пакеты и положил ладонь Лене на затылок, под волосы.

Ему нравилась ее прическа — прямые волосы, чуть ниже ушек, сзади до середины шеи, с такими «рваными» прядками впереди, обрамляющими лицо, они струились шелковым потоком, она их то заправляла, то выпускала из-за ушка неосознанным движением пальцев, когда увлекалась разговором. И цвет ее волос Денис определил про себя как мореный орех. Благородный орех с переливами от темного до более светлых тонов.

— Не надо! — потребовала Ленка, когда он погладил ее по шее и закопался пальцами в волосах.

Арбенин замер, у него мышцы на руке свело судорогой.

— Когда ты так до меня дотрагиваешься, я сразу возбуждаюсь! Лифт и лестничная площадка тоже, конечно, ничего, но предлагаю осваивать их в другой раз как-нибудь! — не заметив его состояния, пожаловалась Ленка.

Денис подумал, что у него вполне может случиться сердечный приступ!

То в лед, то в огонь за несколько секунд!

По своей доведенной до рефлекса привычке он сразу же подумал единственное, что мог подумать, — про грубые руки, про свои «неумения». Перестраиваться трудно, и Денис еще не доверял полностью своим новым знаниям о себе, о ней и о дарованной свободе.

Он сунул ключи от квартиры Лене, воспользовавшись предлогом занятости рук пакетами и ее сумками — сейчас он бы дверь открыть не смог!

Ленка, отперев, распахнула дверь, вошла торопливо, повернулась к Денису и шепотом распорядилась:

— Осторожно поставь пакеты на пол.

Он поставил, недоуменно глядя на нее.

— Закрой дверь.

Закрыл, и что дальше?

Они стояли, смотрели друг на друга, молчали, несколько длинных, падающих в прошлое секунд, переговаривались глазами.

И одновременно шагнули навстречу, встретившись в движении губами. Он ее поднял. Она обхватила его ногами за талию, не прерывая поцелуя. Денис поддержал, усадил ее на свою большую руку и двинулся по направлению к спальне.

Главное — помнить направление, а дорога найдется, пусть не прямая, со второй попытки вписаться в дверной проем, но ведь верная!

Они заторопились, заспешили раздеваться, совмещая процесс и поцелуи, перемешивая клубком одежду, путаясь в ней, нетерпеливо дергая, стаскивая. Ничего толкового не получалось, только запутывалось больше!

Денис уложил Лену на кровать и куда-то делся.

— Вернись! — потребовала она.

— Я здесь! Я хочу нас раздеть! — объяснял он, спешно снимая с нее ботинки.

— Да на фиг! — звала она. — Сними только главное! Потом все!

Он смеялся, стаскивая с нее «главное», Ленка схватила его за руку и рванула на себя, не удержав равновесия, он упал на нее сверху, успев облокотиться о кровать.

И смех сбежал, уступив место иному…

Они замерли, не шевелились, боясь потревожить то, что говорили глазами, почти не дыша. Не отрывая взгляда от Лениных глаз, Денис медленно вошел в нее. И так же медленно, вместе с его движением, собрались у нее в уголках глаз слезы и пролились по вискам, он видел: от восхищения!

Наклонился и поцеловал, благодаря.

Но медленно у них не получилось — полыхнуло от наполненности нежностью, загорелось и понесло…

Ленка лежала на Денисе, прижавшись щекой к его щеке, растрепавшиеся волосы прикрывали вторую половину его лица. Денису нравилось ужасно! Он вдыхал запах ее волос и благоговел от ощущения шелковистости ее кожи на своей щеке.

— Ты самый сексуальный мужчина в мире, — лениво произнося слова, заявила Лена.

— До тебя никто не замечал, — в ответ ленясь словами, довольно улыбнулся он.

— Забей! — посоветовала Ленка. — Идиоток нынче развелось, как грибов в лесу перед войной!

— У тебя от голода урчит в животе, — не в силах справиться с улыбкой, прочно поселившейся на лице и в душе, заметил Денис.

— Это у тебя урчит, а у меня отзывается, я на тебе лежу.

— Пошли кормиться, — предложил он, не двигаясь.

— Действия типа «встали и пошли» мне пока не осилить, — призналась она.

— Кому-то придется.

— Варианты? — поинтересовалась барышня.

— Одни, — ответил Денис, поднимаясь вместе с ней, — вставать и идти я, а ты лежать и переноситься.

Он встал с кровати, держа Ленку в объятиях, и пошел в кухню.

— Хорошо, раздеться не успели, — заметила она, когда Денис усадил ее на кухонный диван у стола. — Одеваться не пришлось!

Денис наклонился, поцеловал ее в пробор в волосах и ушел в прихожую за «осторожно поставленными на пол» пакетами. Постоял там, призывая себя поуспокоиться, не млеть так уж телом и сердцем и перестать блаженно улыбаться. Ничего особо у него не получилось с уговорами, но поулеглось немного.

Разогревать ничего не пришлось, блюда были еще теплыми, не горячими, но вполне. Занявшись накрыванием стола, Денису удалось немного притушить звон радостный до доброго уюта внутри.

— Вкусненько! — похвалила Лена, с аппетитом принявшись за еду.

— Да, у Антона хорошо готовят.

— Ты его давно знаешь?

— Давно. Он сын старинного знакомого Михаила Захаровича, — пояснил Денис.

Ленка перестала есть, испарилась, как и не бывало, вся ее легкая дурашливость, кошачья удовлетворенная расслабленность, смотрела на Арбенина настороженным взглядом.

— Я не знала. Извини.

Денис даже не понял в первый момент, о чем она, поразившись резкой перемене ее настроения. А поняв, удивился еще больше и переспросил, засомневавшись, что правильно понял:

— Лен, ты чего?

— Я знаю, что Володарский не просто твой учитель, а очень близкий тебе человек, наверное, ближе всех. Я не хотела напоминать.

— Ничего, — смутился Денис, не зная, как реагировать на такое сочувствие. — Четыре года прошло.

— Потеря всегда безвременна, — так Васька говорит.

Ухватившись за повод, Денис поспешил сменить тему. Он еще терялся рядом с ней, привыкший общаться с иными женщинами, мало искренними, много эгоистичными, не той «огранки», никогда не совпадавшими, не понимающими, не разделяющими ни грамма его жизни.

— Василий Федорович уникальная личность, — уводил, уводил от иного, к чему пока не созрел, Арбенин.

— Да уж! — разулыбалась Ленка, с легкостью принимая его «подачу». — Мужчина всей моей жизни!

— А иные мужчины твоей жизни где? — не успев себя тормознуть, больше от внутреннего переполоха, бабахнул Денис и тут же пожалел.

— В былом! — усмехнулась Ленка.

Какой-то теннисный турнир вопросный у них начался, каждый осторожничал отчего-то и переводил пас.

— А вот у вас, Денис Васильевич, говорят, большая любовь была, и жили вы себе, поживали, но отчего-то расстались?

— Кто говорит? — ощутимо для всех ее рецепторов ощетинился он.

— Зоя Львовна. — И заспешила успокоить: — Но она ничего такого не рассказывала, ты не подумай! Извинилась за ситуацию, в которой мы с тобой оказались, и оправдывала твою маму. Рассказывала, что она сильно переживает за тебя, особенно после того, как ты расстался со своей девушкой, с которой долго жил вместе!

И, отбарабанив «отповедную», разозлилась не по-детски на себя, на него, на это отпрыгивание в сторону от неуютных тем и, подняв руки вверх, ладонями вперед, присущим ей останавливающим жестом, заявила:

— Все! Терпеть не могу этого!

— А конкретнее? — посуровел Денис.

— Да вот этого! Мы с тобой как по минному полю! Тут не скажи, там не спрашивайте, ой, вопросец неуютный! Да с каких кренделей?! Я вот так этого наелась! — Она провела ладонью по горлу, пояснив как. — И с тобой не собираюсь осторожно ступать по неудобству! Я с тобой так не хочу! Честно, до конца в постели и осторожненько в жизни! Ай, ай, неудобные темы!

— Лен, ты чего разошлась-то? — улыбнулся он, тихо радуясь про себя. — Все нормально. Да, была у меня девушка, Викторией звали, мы почти три года прожили вместе, а потом выяснилось, что я ей особо и не нужен, и не интересен. Как-нибудь тебе расскажу, но в принципе это скучно. А у тебя любовь с проживанием случалась?

— С проживанием нет, — буркнула, усмиряя нежданное бушевание, Ленка.

— А отец Василия?

— Кто? — искренне удивилась она.

— Отец Василия Федоровича? — Дениса насторожила ее странная реакция.

— А! — легко отмахнулась Лена. — Он погиб.

Денису стало почему-то неуютно, холодом дохнуло от ее равнодушного тона. Не может же она так? Или может? Разозлился даже, отчего и заявил:

— Понятно, летчик.

— Почему летчик? — обескураженно спросила Ленка.

— Ну, матери-одиночки часто рассказывают детям про погибших героически папаш — летчиков, полярников, военных.

— А-а, — поняла Лена, — нет. Ничего героического. Его сбила машина.

— Извини, — расстроился Денис за все сразу, за быстрое порицание, мысли недобрые и за вопрос.

— Не за что! Я тоже тебе потом расскажу, ладно?

Он кивнул. Ну правильно, они пока оба всего побаиваются. Ничего, пройдет!

— Значит, любовь без проживания случилась не с ним?

— Нет, с другим.

Лена очень внимательно присмотрелась к Арбенину и почему-то решилась и рассказала ему, стараясь не вдаваться в детали, но прошлое не слушалось ее приказов, затягивало в себя красочным фильмом.

Закончив журфак, молодая, гонористая, ершистая и амбициозная новоявленная журналистка Леночка Невельская ринулась покорять медийный мир и его потребителей.

Промотавшись пару лет из одной газеты в другую, была протежирована хорошими друзьями родителей в один из самых известных и значимых еженедельников.

И сразу, с ходу, с первого мгновения, как увидела, влюбилась в главного редактора — Максима Маркина. Стоило ему войти в приемную, где она ждала его аудиенции, стремительной, летящей походкой, и Леночка Невельская пропала для остальных мужчин!

— Ко мне? — спросил он. — Заходи!

Он был одним из самых известных журналюг в стране, обласканный и любимый верхами и ими же не раз битый и отстраняемый от должности. Его знали все, даже дети в детских садиках. Его обожали, ненавидели, боялись, пресмыкались перед ним и боролись против него. Герой своего времени. Талантище!

Леночка ужасно страдала от этой любви! Плакала в подушку от его незамечания в упор новой сотрудницы, старалась изо всех своих мозговых ресурсов выделиться, написать что-то эдакое!

Но ей поручали незначительные задания, так, заметочки на последних страницах газеты. Один раз заслали в какой-то бывший колхоз, подыхающий в государственной принадлежности из-за чиновничьего беспредела.

Уж Леночка так расстаралась! Пять раз статью переписывала, все расцвечивала фразами, оттачивая остроту пера. Статью напечатали всю, целиком! Ленка ходила победительницей!

Но ее триумф обернулся унижением и новой порцией «подушечных» слез.

Проходя по редакционному коридору, она увидела — увидела! — любовь своей жизни, двигающегося навстречу и о чем-то горячо спорящего с первым замом.

Задрожав, пардоньте-с, ланитами, до слезы восторженной, на ватных ногах, Леночка, поравнявшись с «любовью», пролепетала:

— Здрасте!

Маркин кивнул. Не прерывая разговора, прошел мимо, но притормозил через пару шагов, развернулся к ней.

— Э-э-э… — поднял, вспоминая, указательный палец.

Ленка шустренько подбежала.

— Э-э… Невельская?

Она радостно закивала, не в силах слово молвить.

— Про коровник хорошо написала! — И пошел дальше.

Через пару месяцев ей повезло. Неожиданно заболел журналист из «первых» рядов, а свалилась горячая тема, все остальные «первенцы» именно в этот момент оказались при иных «горящих» делах, и в вечной редакционной неразберихе и кутерьме Ленке сунули это задание.

Леночка Невельская не упустила своего шанса!

Ох, она так старалась, так старалась, что мозги плавились и пальцы на клавиатуре судорогой сводило!

И, знаете, у нее классно получилось!

— Невельская! — сунулась в их отдел Людка-секретарша. — К Маркину! Живо!

Какое там живо?! Ласточкой полетела!

— Невельская! — сделал приглашающий жест рукой Маркин, когда она робко просунула голову в дверь его кабинета. — Проходи! — И продолжил прерванный ее появлением разговор с кем-то: — Ладно, Костя, я, как Мюллер, не люблю сладкого, ты же знаешь!

И Ленка, с волнением душевным, поняла, прислушавшись, что он разговаривает с Константином Эрнстом. Ленка знала, что они давно знакомы и приятельствуют.

Она про Маркина знала все, как ей тогда казалось, вот все, все, все! И все его статьи читала, вот все, все, все!

Он кумир, он почти бог, он гений журналистики! Леночка Невельская была в этом уверена до сердечного трепета!

— Ну, пока! — попрощался «почти бог», положил трубку и осчастливил Леночку взглядом: — Невельская! Ну что, молодец! Садись! — И указал на стул возле стола, напротив своего кресла.

Она села, ну а как вы думали? Разумеется, трепеща!

— Переведу тебя в другой эшелон, — легко вершил ее судьбу Маркин, — подучиться придется, но задатки есть. Злость, сарказм здоровый, попадание в десятку! Поднатореешь, наберешься еще зубастости. Потянешь?

— Ко-конечно! — пролепетала Ленка.

— Милая, я тебя не на прогулку в парк приглашаю, — снисходительно-раздосадованно поучал Маркин, — а в работу, по уши в дерьме копаться и описывать его красноречиво для читателей! Поняла?

— Да! — твердо ответила Леночка и кивнула.

— Мамины леденцы кончились, Невельская! Скажу — в нужник, нырнешь в нужник, скажу в прорубь — в прорубь! Расклад ясен?

Ясен ей был расклад, о чем она и сообщила, подтвердив утверждение очередным кивком.

— Ну, иди ваяй. В редакционном отделе получишь задание, а Людмила тебе объяснит остальное.

И понеслось!

Ленка выкладывалась так, что с ее энтузиазмом можно было Днепрогэс в одиночку построить за пятилетку! Не спала почти, похудела за несколько месяцев на пять килограммов. Глаза блестят, пар из ноздрей, копыта бьют — Невельская в атаке!

И неслась, в атаку-то!

Ее в митингующую драку — она в самую кучу! Ее достать увертливого чиновника под подозрением — она его хоть из-под земли, хоть на толчке административном достанет! Ее в бандюковские разборки — она между пулями в полете!

Заработала определенный авторитет, похвалы начальства, растущую зарплату, изжогу у рулящих страной, зависть, ненависть и интриги коллег.

А ей глубоко по фигу было! Кроме, само собой, похвалы начальства, любимого отчаянно и без меры.

Случилось в те далекие боевые дни становления журналистки Невельской корпоративное отмечание Нового года. Размах не такой масштабности, как в иных фирмах, но тоже не детский утренник! Где-то в середине бушующего веселья Максим Маркин махнул ей призывно рукой со своего места и указал на свободный стул рядом. Леночка лебедью белой прилетела с другого конца зала и уселась, зардевшись.

— Ну что, Ленка, талант у тебя есть, в тему ты вгрызаешься как надо, — делился своими выводами немного пьяненький Маркин. — Тебя б поднатаскать немного, сопель в текстах поубавить, жесткости добавить, и выйдет из тебя, Невельская, первоклассная журналюга!

Она смотрела на него не отрываясь. И все кивала, искря глазами от счастья.

— А что, Невельская, как твоя личная жизнь?

— Никак! — радовалась глупая барышня не пойми чему.

— Это хорошо! — похвалил Маркин.

— Чтобы делу не мешало? — спросила невинная до тупости в своем рвении Ленка.

— Чтобы делу не мешало, надо спать с правильными людьми, — растолковывал он.

— С какими правильными? — тупила девонька.

— Со мной, например, — без нажима, мимоходом заметил он, кинув маслинку в рот.

— А с вами можно? — замерла Царевной-лягушкой Ленка.

— Можно, чего ж нельзя! Вот сегодня и попробуем. Хочешь? — тем же равнодушным тоном, без настойчивости, спросил Маркин.

— Хочу! — И привычно кивнула.

Через час они оказались в какой-то квартире, с шампанским и всем разным, сопутствующим свиданию, и, не теряя времени, — в постели.

Ну что? Ленке казалось, все так прекрасно, великолепно и лучше быть не может!

Любовь, любовь, любовь!

Состоялась, состоялась, состоялась!

Бурные жизненные овации, маршевая музыка, ура!

Коллектив посмеивался в открытую — у Маркина новая пассия! Ленка плевала с высоты своего счастья и летала на крыльях. На работе отношение к ней Маркина никак не изменилось, была Невельская и осталась, а после работы — в горячую постель!

Никаких поблажек Маркин ей не делал, а очень сильно наоборот — требования к ее профессиональной работе возросли стократно! Он не щадил и не жалел ее, и посылал в такие командировки, куда и бывалых мужиков-журналистов отправляли с опаской.

С группой телевизионщиков ведущего канала в Афганистан — Пакистан — Таджикистан, писать о наркоте, наркотрафиках и пограничниках. На Север, в колонию строгого режима — освещать восстание заключенных и беспорядки в работе внутренних войск по их усмирению. В клубок милицейских «оборотней» под подозрением, где Ленка и ее группа попали под такую раздачу, чудом не взлетев на воздух в редакционной машине. Их всех спасло то, что Ленка задержалась на несколько минут!

Куда только не посылал ее с заданиями Маркин!

А она выкладывалась на всю катушку, ни черта не боялась, перла в самое пекло, от безголовой смелости, так старалась заслужить признание Максима!

В редакции уж шепоток пошел: он что, ее угробить хочет? Может, Невельская чего с главного требует? Жениться?

Ах да, жениться!

Жениться Маркин не мог: находился в этом гражданском состоянии давно и прочно. Лена не первая и не последняя его любовница, это он разъяснил ей в первую же их памятную ночь, но смягчил:

— Зато самая любимая!

«Из какого количества?» — подумала Ленка тогда, раненная уколом ревности.

Позже выяснилось, что из обширного и разнообразного! Но…

Он ничего ей не обещал, расставив изначально возможные вопросы и ожидания по своим местам и указав Ленкино «конкретное» место. А она и не ждала, принимала как есть в своей любви слепой! И очень, очень, изо всех сил старалась работать, работать — только для него старалась, так ей хотелось, чтобы он признал ее равной себе в журналистском таланте!

Маркин хвалил, не без того, и указывал недостатки. И очень многому научил.

Чему бы не научил никто!

Не принято это среди их братии — учить! Я лучший, я здесь гений, мне все лавры. А вы все так, ни о чем, вам со мной не тягаться. Попробуйте дотянитесь, а я вам по рукам, по рукам! Конкуренция жесткая и злая!

А Маркин ее учил! И всерьез!

И цинизму в деле, и жесткости. Видеть истину там, где ее и не раскопаешь, и людей выщелкивать на счет «раз» — «два» не разрешается, нет у тебя второго шанса! И добывать факты, работать с источниками, и наработать себе эти источники и личные связи.

Всему.

Он Гений и вне досягаемости, ему было не жалко, с барского-то плеча.

Все сломалось в один момент! Не сломалось — изменилось!

Ленка вернулась из командировки другая. Совсем другая.

Они еле выбрались! Ситуация — вот все, просто все, конец! Столкнулись с боевиками там, где их по всем раскладам и разведданным — вот сто пудов! — быть не могло! Это в мирной жизни, не могло, а там!..

Как они выбрались?! Втроем — водитель, фотограф и она.

То ли молитва чья спасла, то ли чудо какое! Долго не могли поверить, что пронесло, лишь крепко задев! Всю дорогу до самой Москвы не разговаривали, не могли. Только Митька Фомин, фотограф, сказал ей тогда на дороге:

— Ленка, это тебе звонок от Бога, заканчивай жопу по-мужски подставлять и лезть в самое дерьмо! Не бабское это дело. И с Маркиным завязывай, угробит он тебя и не оценит никогда, пропадешь.

Маркин встречал ее в аэропорту, сграбастал с трапа самолета, увез на квартиру ту самую, снимаемую им из сексуального интереса. Два дня не отходил от Лены, был нежен, заботлив, мягок. А в ней что-то перевернулось, кончилось и возврату не подлежало. Закалилась она, как самая крепкая сталь!

И его забота только усугубляла эти перемены, выматывая необходимостью принимать! Ей не нужна была сейчас забота и нежность!

Лена взяла отпуск. Маркин сам настоял и купил ей дорогой тур в Италию. Она отсыпалась, как хорек в зимнюю спячку, гуляла, ездила на экскурсии по разным городам, плавала в море и ни о чем — вот ни о чем! — не думала. За три дня до окончания ее поездки прилетел Маркин.

Они провели эти три дня вместе, ни разу не заговорив о работе и не касаясь их отношений. Гуляли, обменивались впечатлениями, объедались великолепными блюдами, пили вино, подолгу плавали в море и почти не занимались любовью.

В Лене что-то безвозвратно изменилось, она пока не знала, да и не хотела знать что, а Максим понял, почувствовал и часто задерживал на ней задумчивый, печальный взгляд. Лена отворачивалась, встречаясь с этим его взглядом.

Вернувшись в Москву и в работу, обнаружила, что ее перестали посылать в опасные командировки, перекинули на острые социальные темы. Да и ладно, решила она.

И с жаром и интересом принялась за это направление. Социальные так социальные, тут тоже конь не валялся! Правда, «с жаром» — это громко сказано — заставляя и подпинывая себя к жизни.

Перегорело что-то, перегорело в золу!

И совсем по-другому Лена увидела Максима Маркина, неожиданно осознав, что бултыхается в этих отношениях вот уж три года, без намека на будущее, принимая и потакая его эгоистичному владению ею.

Именно владению! Как вещью, принадлежащей только хозяину.

Он ревновал, но старался не выказывать этого открыто и зорко следил, чтобы Ленка ни на кого не запала, особенно на его именитых друзей, с которыми знакомил ее в открытую и часто хвалясь заслугами Лены, под его руководством достигнутыми.

В постели он всегда ведущий, довольно жесткий, и эго, эго впереди планеты всей даже там.

Лена вдруг подумала: хорошо ли ей с ним было в сексе? Ну, так, без вранья?

И оказалось, что не очень.

Она в своей непомерной девичьей влюбленности не замечала его недостатков: самолюбования — вечной и неотъемлемой части его сущности, его привычки брать, что понравилось, по праву избранности.

Маркин был великолепный профи и жил этим. Он был хорош как образчик мужской сексуальной привлекательности, знал это и этим пользовался. Он мало чего боялся и нравился себе в своей смелости, он был известен, востребован и любил себя в собственной самости.

Больше он до такой степени не любил никого. Это нормально.

Ненормально, что она, здоровая, симпатичная, далеко не глупая и талантливая женщина, на три года затерялась в этом своем состоянии «раба любви»!

Лена спросила Маркина:

— Зачем ты посылал меня в самое взрывное пекло?

— Чтобы сделать из тебя классного профи, — спокойно ответил Маркин, — ты же хотела стать лучшей журналисткой. Ты ею стала. В тебе это внутри, дар, талант репортера, это твоя сущность. Тебя просто надо было натаскать, вот я и натаскивал.

— А ты не боялся за меня? Могли же запросто убить?

— Лен, ты сама это выбрала и, насколько я помню, рвалась! — посмотрев на нее непроницаемым жестким взглядом, разъяснил он. — Варилась бы в «глянце», у тебя и там получилось бы, и никаких тревог. Но тебе жгуче хотелось другого, и ты перла изо всех лопаток. Чем ты недовольна?

— Ничем, — безразлично ответила она.

— Лен, ты теперь в обойме и почешешь вперед. Пора перебираться на телевидение. С таким заделом, как у тебя, ты карьеру ведущего репортера за полгода сделаешь, и помогать не придется, подтолкну только немного для старта, — поделился он дальнейшими планами на ее счет.

— Я подумаю.

— Ты не будешь думать, — жестко отрезал Маркин. — Ты будешь делать так, как я скажу!

Лена промолчала. Он мало теперь что про нее понимал, а объяснять она не хотела.

Та Леночка Невельская, что любила его до визгу щенячьего, училась, шла за ним, ломилась в профессионализм, принимая любое его слово, решение, как «Отче наш», — та Леночка умерла.

Осталась там, на темной, холодной высокогорной дороге, где взял ее за горло пятерней, одетой в обрезанную перчатку, боевик, вонявший бараниной, луком, оружейной смазкой, табачным дымом, оторвал от земли, поднес к своему заросшему бородой до глазниц лицу и безразличным тоном объяснил:

— Тебя уже нет. Ты не просто «никто». Тебя уже нет. И я не о смерти.

Он не о смерти. Он о другом.

Лене уже не было страшно. Испугались они до ужаса, до ступора, когда поняли, что влряпались по полной! И потом, когда чудом вышедшие на них спецназовцы начали стрелять, а они лежали втроем на мокрой дороге, ожидая попадания пули, в длящейся и длящейся перестрелке с двух обочин. Тогда было страшно, животно, ужасно страшно, потому что в этом была надежда на жизнь!

Но когда ее держал за горло боевик — нет! Лена абсолютно четко знала, что он говорит правду, ее «уже нет», безысходно. И уже находилась в этом «нет»!

И никакая двухдневная забота и нежность, проявленная Маркиным первый раз за три года, и никакая Италия и трехдневный побег от реальности, и оберегание ее в социальных, пусть и не безопасных темах, но не до смертельного риска, и никакие планы ее продвижения уже ничего не могли изменить и не имели никакого значения.

Так сложилось, что Елена Невельская стала мудрее Максима Маркина на жизнь, теперь ясно понимая, что не любила по-настоящему, очаровывалась мужественностью, известностью, кумирила по-девчоночьи, преклонялась, желая достичь таких же вершин в глупом стремлении к известности и значимости.

Не любила и никогда не была с ним открытой, зажималась под гнетом пьедестала его авторитета. Не любила, не была любима, не испытывала счастья в постели.

Максим Маркин сам, в своем самолюбовании учителя, убил в ней девочку Лену, боготворившую его. Эту женщину, Елену Невельскую, которой она стала без его помощи, Маркину не потянуть.

Пороху не хватит!

Она сильнее, интереснее его как личность, как человек, как журналист, потому что многое сохранила в сердце, не затопленном холодным цинизмом.

Точка.

Лена сделала огромный материал на два выпуска газеты о беспризорниках, детских домах, интернатах, системе опеки и социальной защиты детей, разворошив улей пчелиный. Шороху на полстраны навела!

Но по опыту знала — до фонаря!

Пошумят месяцок, максимум два, пару-тройку и без того ненужных чиновников снимут, громко оповестив о «принятых мерах», отрапортуют и останутся при своих!

И все это ей осто-хре-не-ло!

Она перегорела, осознавая бесполезность своих рвений и укольную ненужность разоблачений. По большому счету, без серьезной поддержки государства в той области, про которую ты пишешь, все, что там про гражданскую позицию и долг журналиста, сплошное балабольство, по сути направленное лишь на личную известность и имидж смелого журналиста. Единицы настоящих журналистов, истинных, чье слово слышат и боятся. Она такой быть не хотела. Уже не хотела.

Пришла и положила Маркину на стол заявление об увольнении.

— Сбрендила? — очень живо поинтересовался он.

— Нет, в разуме, — утвердила Лена.

— Лен, я понимаю, ты устала, три года внадрыв. Так бывает. Дам отпуск внеочередной, уезжай, отключись.

— Не хочу.

— Ладно, вечером поговорим, — отмахнулся он.

— Нет. Все решила закончить — и работу, и тебя.

— О как! — чему-то порадовался он. — А как насчет телевидения? Я предварительные переговоры провел, тебя берут с лобзанием.

— Нет. Этого тоже не хочу.

— И куда намылилась?

— В никуда и ни к кому, — снимая невысказанный вопрос заранее, оповестила она.

— Ладно. Черт с тобой! Вали! — разозлился Маркин. — Я тебя, оказывается, переоценил. Жаль.

— Не ошибись сейчас в своей оценке, — устало посоветовала Лена, — тоже будет жаль.

Маркин не подписал ее заявления, и Лена так и болталась полгода, и не работающая, и не уволенная. Он ее отпустил, как выбросил, она ему стала неинтересна и без надобности.

А он ей стал безразличен и неинтересен. Пустой бамбук!

— Сильно переживала? — тихо спросил Денис.

Он слушал Ленин рассказ не перебивая, немного ревновал, защитить очень хотелось, ну, навалять этому Маркину, это святое желание.

— Жалела себя, — призналась Лена. — Передумывала заново прожитое, пережитое, стыдно было за свою глупость. И сбежала от мыслей в Архангельск к друзьям, а там заболела русским зодчеством, открыла его для себя, очаровалась и влюбилась, а потом уж и мебельным направлением. Плохое и болезненное часто оборачивается лучшим.

— Это точно, — весомо согласился Денис и позвал тихо, протянув ей руку через стол: — Иди ко мне.

— Жалеть будешь? — недоверчиво спросила Ленка.

— Обезболивать, — вспомнил ее вчерашние слова.

Сдержал слово, обезболив медленной, осторожной нежностью, заставив все позабыть и кричать на взлете…

Где-то в прихожей запел призывным будильником Ленин сотовый.

— Черт! — расстроилась Ленка, не предпринимая попыток пошевелиться. — Я его на пятнадцать минут шестого выставила, думала, закопаюсь в статье и про время забуду.

Они лежали поперек кровати, опустошенные пережитым, и никаких сил у обоих на данный момент не находилось в расслабленных телах.

— Надо ехать, — напомнил Денис, не шевелясь.

— Надо, — согласилась она.

Денис сел, подтянул Ленку к себе и усадил рядом на кровати.

— Зоя Львовна, — напомнил он.

— Да, — вздохнула она, — ну что, выбираемся с одра разврата?

— Разврат мы с тобой еще не осваивали, — не согласился с определением Арбенин.

— Ну тогда с ложа любви.

— Это мне больше нравится.

В машине Лена, положив голову на подголовник, прикрыв глаза, добирала телесных и моральных горячих волн.

— Лен, — промолчав продолжительное время, обратился к ней Денис, — ты про субботу не передумала?

— Нет, и Василия Федоровича известила, он ждет.

Арбенин помялся, не зная, как задать вопрос. Как она сказала? «Лучше всего прямым текстом».

— Останетесь ночевать?

— Не получится, — открыла глаза, повернула голову и посмотрела на него Лена. — В свете изучения теории Дарвина у нас с утра в воскресенье запланировано посещение зоопарка. Что-то там из жизни животных.

— Ясно, — только и сказал он.

Денис надеялся. Он хотел ее всю. Не торопиться никуда, обнять и не отпускать всю ночь.

Они подъезжали к Лениному дому.

— Поднимешься?

— Зоя Львовна… — начал было он и замолчал.

— Понятно. Встреча не желательна.

И как-то так она это сказала, что Денис помрачнел, — вот она точно знает, что он не то сейчас сказал и что надо говорить в таких случаях, он и близко не понимает!

— Да, вернее, нет… — Попытка номер два тоже не удалась.

— Словами ты не умеешь, я в курсе, — усмехнулась Ленка, — ты не хочешь, чтобы до твоей мамы дошла информация о нашем совместном приезде.

— Она полезет вмешиваться, — порадовался пониманию Денис.

— Вопросы задавать, — подсказала Лена.

— Да.

— А ты сам пока на них ответов не знаешь, — договорила за него Лена.

— Я знаю! — разволновался Арбенин. — На свои вопросы — знаю! Я не знаю ответов на вопросы о тебе!

— Какие, например? — завелась в ответ Ленка. — Которые не задаешь?

— Задаю, только почему-то себе, — злился Денис.

— Ну и не расстраивайся! — миротворила Ленка, вмиг остыв. — У всех так! Все боятся разочаровываться. Помнишь, ты в кафе мне сказал: «Это когда ожидания не сбываются». Я тоже боюсь. Давай бояться вместе?

— Давай лучше вместе перестанем бояться, — предложил свой вариант Денис, усмехнувшись.

— Мы попробуем, — пообещала Лена. — Останови здесь, не надо к подъезду. — И, перегнувшись, полезла на заднее сиденье за своим сумочным барахлом.

— Я заеду за вами в субботу, часов в десять, — сказал он.

— Может, до субботы мне машину починят, — с большой долей сомнения предположила она.

— Лучше я вас заберу, — настаивал Арбенин.

— Ладно, — легко согласилась Лена. Денису казалось, что после того, что они тут наговорили, наступило какое-то отстранение пугливое и Ленка попрощается вежливо и уйдет. Ему ждалось и хотелось иного, но он смирился: им пока нелегко открыто, без мыслей лишних, что уж теперь.

Но Лена снова сделала все не так как он предполагал, в который уже раз удивив и поразив Арбенина. Перетащив сумки к себе на колени, стукнув углом ноутбука Дениса по плечу, она наклонилась к нему и поцеловала, по-настоящему, сильно, нежно и долго не отпускала.

А он принимал, задвинув тревоги и сомнения куда подальше, отвечал и расплавлялся в благодарной нежности.

— Все! Пошла! — оторвалась от него Лена, сияя глазами. — А то прямо в машине до греха дойдем!

— Иди, — отпустил он, — а то дойдем.

Пятница прошла у Елены Невельской под девизом: «Ударим по бесхозяйственности!» Пользуясь негаданно выпавшим свободным днем, она принялась мыть, стирать, устроив генеральную уборку и чистку. Приготовила обед, которым накормила Ваську с друзьями. Делом рук своих осталась довольна — собой нет!

А потому что дела рутинные монотонностью своей поощряли думы-размышления, которые отказывались слушаться Ленкиных приказов шикнуть и не высовываться!

И высовывались, и лезли, и шебуршились в голове, беспокоя, будоража, рассылая горячие волны воспоминаний по всему телу.

Даже Васька заметил.

Оставив друзей у компа в комнате, зашел в кухню, где Лена что-то доделывала, закрыл дверь и спросил:

— Лен, ты чего сегодня такая?

— Какая?

— Задумчивая, улыбаешься, — расшифровал вопрос Васька, — это из-за Дениса твоего, да?

— Почему моего?

— Не мути мне мозг! — возмутился Васька Лениным уверткам. — Я ж вижу! Вы что, с ним уже друг другу нравитесь?

— Уже нравимся, — призналась она.

— Насколько? — подозрительно допытывался Василий Федорович.

— Намного.

— До секса? — чинил допрос Василий Федорович.

— До него.

— Хорошо, — кивнул Василий, — я рад. Он классный мужик. — И вернулся в комнату к друзьям нормального для тринадцатилетнего возраста детского умственного и житейского развития.

— Мм-да! — посмотрела на закрывшуюся за Васькой дверь Лена. — У Василия Федоровича не забалуешь. Вальсом не обойдешь. Арбенина кондратий хватит!

То, что Васька и его подвергнет допросу, Лена не сомневалась, а вот как перенесет это Денис Васильевич — большой вопрос!

Впрочем, ничего не изменишь, Васька есть Васька, и обманывать его или «взрослую» ерундень пытаться втюхать бесполезно, так же как повернуть рассветное солнце вспять. А если кому не нравится или неприятно — свободны!

Лена давным-давно не напрягалась, не нервничала и не чувствовала себя неудобно за сына, да, собственно, и не начинала. Зачем? Она уважала Ваську, любила его бесконечно и гордилась.

Правда, надо признать, что в объяснения с мужчиной, который ей нравился, Василий Федорович еще не вступал.

Ладно. Посмотрим.

Арбенин позвонил в полдесятого утра.

— Разбудил?

Ну вот ведь! Всегда-то у него голос ровный, спокойный, никаких тебе эмоций, поди догадайся, что он там думает, чувствует! Нет бы нежненько, ласково: «Разбудил?», немного сю-сю, и женщине приятно!

— Нет, не разбудил, мы собираемся, — удержалась от недовольства в голосе Ленка.

— Через полчаса буду.

Он полночи крутился, вертелся в кровати. Думал.

С раннего утра и до глубокой ночи работал, отстранившись от любых других мыслей, кроме дела, а домой вернулся — только о Лене и думал.

Задумал баню завтра развести, шашлык или барбекю, но, прикинув, от банной идеи отказался, шашлык оставил. Пусть еще холодно, но солнышко уже весеннее, понемногу припекает, днем хорошо будет на летней террасе посидеть.

После отбытия Виктории из его жизни Денис террасу полностью переделал с помощью своих столяров. Такую красоту навели! Арбенину нравилось — уютно, капитально, под крышей резной. Мастера расстарались, да и стереть хотелось воспоминание о Вике и ее компаниях, все казалось, что они после себя след нехороший оставили. И баню улучшил, пристроил к предбаннику большую комнату, оборудовал всем необходимым, и туда великолепно вписался памятный комод, с которого начался его путь в профессию.

Денису виделось, как они с Леной и Васькой чаевничают в этой комнате, распаренные душистым банным жаром, но пока было рано для таких совместных релаксаций. Еще все зыбко, непонятно, и, как она говорит, «все боятся».

Рано.

Перевернулся на другой бок и подумал: странный у нее сын. Похож на нее сильно, как детская фотка. Сильно похож. Но мальчонка такой непросто-о-ой! Как старик умудренный, и разговаривает скорее как старик, уж точно не как мальчик. Нелегко, наверное, Ленке с таким пацаном управляться одной, да без отца. А может, наоборот, легко, именно потому что он такой?

Денис разберется. Завтра присмотрится к ним обоим и разберется.

Арбенин ждал этого завтра, понимал, что уединиться и заняться любовью у них с Леной не получится, ясное дело, она же с Васькой!

Не сложится, да и ладно! Не только в этом интерес, хотя, естественное дело, и хочется, и горячо, и только вспомни, все встает!

Да ему интересно и иное. И как ни подгонял время, сам же и оттягивал это завтра, невозможностью заснуть и мыслями будоражащими.

Заснул к середине ночи. И Лена ему снилась, рассказывала что-то, смеялась, и вроде не ему одному, хотя они вдвоем были. Денис глядел по сторонам: кто тут еще? И к кому она обращается? А потом увидел у Лены за плечом лицо Михаила Захаровича, тот подмигивал Денису, улыбался доброй хитрой улыбкой и посмеивался ее рассказу.

Денис проснулся, как от ушата холодной воды, опрокинутой на него, сел сразу на кровати.

Так хороший вроде сон, чего переполошился?

Ленка снова умудрилась поразить и удивить Дениса необычайно!

— Привет! — звонко поздоровалась она, забираясь на переднее сиденье.

Наклонилась и поцеловала в щеку, приветственным легким поцелуем, присмотрелась к удивленному его выражению лица и поцеловала еще разок.

Арбенин обалдел слегка, подрастерялся как-то, быстренько глянул в зеркало заднего обзора на Ваську, устраивающегося на заднем сиденье.

— Не пугайся так! — улыбалась Лена, перехватив этот его взгляд.

Это она специально сунулась поприветствовать поцелуйчиком, подготовить Арбенина немного, ведь дорога дальняя, а мужик — за рулем. Ну, чтоб сильно не пугался в пути, когда Васька приступит к своим расспросам.

Приступил, не задержался.

— Лена сказала, что вы уже друг другу нравитесь? — спросил въедливый пацан.

Спасибо, что издалека начал, а не «хуком в лоб», тоже небось подумал о нервах господина Арбенина. Заботливый!

А Ленке даже интересно стало, как Денис справится. Он посмотрел на Василия в зеркало.

— Нравимся, — подтвердил степенно.

— Так нравитесь, что уже спали вместе?

Опля! Арбенин офонарел! Что за дела такие?

Посмотрел на Лену, она безмятежно расточала улыбки, а в золотистых глазах плясали чертики.

Что? Надо отвечать?

Денис молчал: что отвечать и как реагировать, он не знал! Злиться на эту мамашу ненормальную, обсуждающую с ребенком такие темы, или на пацана неугомонного?

Совсем не знал. Растерялся как-то.

— Вам неприятно, что Лена мне сказала, да?

— Неприятно, — признался Арбенин строгим тоном.

— Ну, это нормально, — «успокоил» Василий Федорович. — Вы же не знаете, что у нас с ней железное правило — никогда не врать и не скрывать правду. А я не хочу, чтобы вы тайком с Леной встречались, прятались по углам и шугались меня. Лене такое не нужно.

— Я тоже не хочу тайком, — не смягчив тона, ответил Денис. — Мне тоже такое не нужно.

— Это хорошо, — резюмировал Васька и двинул предложение: — А Зое Львовне пока говорить не будем. Вдруг у вас ничего не сложится, а она вашей маме проговорится, да и сама расстраиваться станет.

«Что это за мальчик такой?! Что здесь вообще происходит? — недоумевал Арбенин. — Охренеть!»

Лена положила ладонь на его кисть, лежавшую на ручке скоростей.

— Спокойно, Денис, Василий Федорович не вмешивается, он таким образом дает тебе понять, что знает про наши отношения. И все! Васька не переносит никаких секретов, недомолвок и неправды.

— Это хорошо, — повторил Денис Васькино высказывание, — я тоже не переношу секретов и неправды.

От руки, на которой лежала ее ладошка, через плечо, в голову и по всему телу покатилась теплая волна, и Денис расслабился.

Мальчик Василий Федорович прав — это хорошо. Без секретов-то.

Ну, такой вот он, этот мальчик, и это тоже хорошо, а то, что прятаться по углам и шугаться не придется, еще лучше!

Денис сразу повез их к цехам, поинтересовавшись предварительно, не голодны ли они. Получив дружный отрицательный ответ, поехал на дальний конец поселка.

— Ого! — подивился Василий Федорович, подходя к высокому кирпичному забору. — А зачем такая охрана серьезная? — Васька указал пальцем на камеру слежения на заборе и кодовый замок, который карточкой открывал Денис.

— Нам привозят на реставрацию ценные музейные экспонаты, и то, что мы делаем сами, — весьма дорогостоящие предметы. А в производстве используем древесину разных пород, иногда в тысячи долларов за квадратный метр, и серебро, золотое напыление, ткани очень дорогие, ручной работы, из разных стран, литье. Да и инструменты, оборудование тоже очень ценные. Наше производство вообще весьма и весьма дорогостоящее.

Пропустил в ворота Лену с Васькой, вошел следом за ними и позвал:

— Илья!

К ним подошел охранник, поздоровался:

— Доброе утро!

— Здравствуй, Илья, познакомься, Елена Алексеевна, а это ее сын, Василий.

Васька протянул охраннику руку для рукопожатия мужского. Если Илья и удивился, то виду не подал, пожал.

— Дима на мониторах, — сказал он Арбенину.

— Дима — это второй охранник, — вел экскурсионные пояснения Денис. — Есть еще две собаки. Волкодавы. Но они в загоне закрыты, можете не бояться, я ребят предупредил, что гости приедут.

— Злые? — спросил Васька.

— Злые, — подтвердил Денис.

В первом цеху, в который они вошли, их встретил полный, крупный мужчина лет шестидесяти.

— Это наш чудо-мастер, — представил Денис, — Тарас Петрович. Сегодня выходной, остальные мастера отдыхают, а Тарас Петрович решил поработать.

— В тишине. Мне так лучше отдыхается, — улыбался мужчина.

— Познакомьтесь, это Василий и Елена Алексеевна.

Денис пригласил мастера присоединиться к ним. Арбенин присматривался к Василию Федоровичу, заинтересовался, нравится ли ему? И к Лене — ну, это как дышать! — присматривался. Пользовался тем, что Тарас Петрович взял на себя проведение подробной экскурсии, и наблюдал.

Васька, сдвинув брови, серьезно, вдумчиво слушал, задавал много вопросов, внимательно смотрел, даже пробовал что-то делать, они с мастером про остальных забыли, так увлеклись. И по всему было видно, что Тарасу Петровичу парнишка нравился, он с удовольствием объяснял, демонстрировал.

— Напугал тебя Васька? — шепотом спросила Лена, когда они чуть поотстали от парочки.

— Застал врасплох, — внимательно на нее посмотрев, признался Денис. — Но парень прав, лучше без уверток.

— Лучше! — согласилась она.

А Денис смотрел, смотрел на нее, пока Васька не прервал эти гляделки:

— Лен, иди сюда! Что ты там застряла, тут такое интересное!

Ленка подмигнула Денису и поспешила на зов.

Они больше часа знакомились с цехами, производством, пока не добрались до последнего помещения.

— Это у нас цех краснодеревщиков, — представил Денис, пропуская их в двери. — Здесь мое царство.

Вошли, и, обозрев, что именно находится в комнате, Васька предупредил Дениса:

— Ну все! Сейчас она зависнет!

А Ленка уже ничего не слышала вокруг и не обращала внимания на происходящее.

Ломберный столик, середина девятнадцатого века! Отреставрированный.

И шкаф в стиле позднего классицизма с трехчетвертными колоннами, на ножках, с пальметками по углам!

Лена проводила пальцами осторожненько, рассматривала, изучала — никаких иных вариантов! — полезла под столик. Переключившись на шкаф, засунула внутрь голову, потом чуть не улеглась на пол, рассматривая ножки.

— Лен, — наклонившись над ней, язвительно спросил Васька, — а ты, часом, фонарик не прихватила?

— Нет, — серьезно ответила она, не отвлекаясь от занятия.

— Может, ляжешь уже, что ж враскорячку стоять? — язвил, резвясь, Василий Федорович.

— А я враскорячку? — замерла Ленка, осознав, в какой позе находится.

— Хуже! — не успокоил Василий Федорович. — Но Тарас Петрович ушел, а Денис тебя простит.

Ленка подскочила, отряхнула джинсы на коленках и пожурила Ваську тихо:

— Мог бы и раньше сказать!

— Зачем? Чтобы ты потом ворчала всю дорогу, что я тебе «веточку» какую-нибудь не дал рассмотреть?

Арбенин слушал их пикировку, еле справляясь с душившим его смехом. Тарас Петрович сильно подивился, когда Ленка, «зависнув», полезла под столик, аж брови кустистые приподнял, посмотрев недоуменно на Дениса.

— Это Невельская, — тихо пояснил Денис.

— А-а-а! — понимающе кивнул и растянул губы в довольной улыбке мастер.

Невельскую на предприятии Арбенина знали все — от охранников до Игоря и Клавдии Николаевны. Читали ее статьи, обсуждали, а книжку так каждый себе купил. Вернее, купил Игорь, оптом, по просьбе коллектива.

Тарас Петрович скромно крякнул, увидев Ленкины акробатические этюды, и удалился со словами:

— Ну, ты здесь сам покажешь, Денис Василич. Пойду поработаю.

— Давай, Тарас Петрович, — отпустил Денис.

Не сводя взгляда с Ленки, он прикидывал в уме, как она под шкаф полезет. То, что полезет, не сомневался! Мадам Невельская ответила на сей вопрос господина Арбенина телесной демонстрацией — встала на колени, оперлась локтями об пол и чуть не улеглась щекой на доски.

Денис просто балдел, наблюдая, посмеиваясь немного, а диалог сына с мамашей вызвал в нем сотрясение всего тела от сдерживаемого хохота.

— Я, кажется, увлеклась, — не то извинилась, не то укорила Дениса Ленка.

— Совсем чуть-чуть, — успокоил Арбенин.

— Если это чуть-чуть, то представляю, что тогда будет не чуть-чуть! — заметил Васька, обращаясь к Денису.

Арбенин пожал плечами и, как мужчина мужчине, признался:

— Лично я застал ее под кроватью.

— Да ладно! — выказал сомнение Василий.

— Это была «Россиниада»! — воинственно оправдывалась Лена.

— А-а-а, — протянул Васька и доверительно сообщил Арбенину: — Тогда понятно. Ее из-за этой вашей кровати с выставки выгнали.

— Не выгнали, а попросили удалиться! — проворчала Ленка.

— Лен, — как дитю неразумному взялся разъяснять Васька, — когда говорят: «Покиньте помещение», берут с двух сторон под локти два охранника и выводят за ворота, это называется: выгнали!

Ленка скривилась, Денис дальше выдержать не мог, расхохотался, запрокинув голову, Васька хмыкнул раз-другой и присоединился к нему, громко рассмеявшись.

— Она… представляете… — хохотал он, согнувшись пополам, хлопал себя по коленкам и рассказывал, — один раз… в каком-то За-зад-рипинске… ночью… через окно… в музейный запасник… залезла! Ей… ей, ди-директор… какую-то со-софу… отказался показывать!

— Да этот козел ее стырить хотел, — возмутилась Ленка. — Конец восемнадцатого века!

У Дениса потекли от хохота слезы, утирая их кулаком, он подошел, обнял и прижал к себе Лену, не переставая смеяться.

— До-до-домушница! — хохотал Васька.

И Ленка не удержалась, заражаясь их весельем, рассмеялась, уткнувшись в пиджак на груди Дениса.

— Ой, не могу! — пожаловался Васька, распрямляясь, смахнул слезу с глаза и двинул предложение: — Поехали, что ли, домой? Есть хочется.

А у Дениса в груди зазвенело тонким колокольчиком что-то очень похожее на счастье. Правда, он не знал, что такое счастье вне его дела и творчества, простое, житейское, человеческое, поэтому и не мог распознать, что там звенит.

Под навесом, на жаровне доходил шашлык, призывно шипя салом. Втроем, Денис и его гости, накрывали стол на летней террасе, снуя между кухней в доме и двором.

Арбенин все прислушивался к себе — звенит ведь! Тихо, топленым печным духом уюта — звенит!

Васька рассказывал что-то веселое про школьную жизнь, Лена слушала, посмеиваясь, а Денис посматривал на них, не зная, что надо делать, чтобы сохранить и оставить такое состояние тепла и радости.

Да и ладно. Что уж теперь, будет как будет!

Не умеет он.

Денис принес шампура с шашлыком, разложил по тарелкам. Сели, принялись за горячие, исходящие паром и дурманящие запахом куски мяса.

И тут Арбенин, как радушный, гостеприимный хозяин, предложил Лене:

— Лен, может, ты вино будешь? У меня есть легкое, вполне достойное.

И не понял, что случилось.

Над столом повисла напряженная тишина, а гости, забыв про шашлык, настороженно переглядывались.

— Мы не пьем! — жестким тоном заявил Василий Федорович.

— Я тоже не пью, — ровно произнес Арбенин, — держу бар для гостей.

— А ваши гости пьющие? — смягчился Васька.

— Нет. Выпивающие, по праздникам или когда встречаются и давно не виделись — тоже праздник, от горя пьют или тяжелых моментов и от радости.

— Обычные, — кивнул Васька понимающе, — это нормально.

Кажется, Арбенин понял: что-то там у Васьки с Леной в прошлом непростое, трудное. Видимо, с папашей, безвременно погибшим под машиной, связано. Наверняка пил. А сколько ей лет было-то? Выглядит Ленка никак не старше тридцати, что, она Ваську лет в семнадцать родила? И почему он раньше об этом не задумывался?

— Шашлык стынет, — только и сказал, не возвращаясь к теме.

Переключились. Проехали. Легкий, смешливый разговор возобновился.

По идее визит выходного дня близился к завершению, экскурсию провели, отобедали…

Денис не хотел их отпускать и увозить в Москву, но и повод остаться не находил, только один: показать Василию Федоровичу мебель в доме. Ну, это полчаса, максимум час, и пора, пора — программу выполнили!

Ну, хоть час!

Но Васька Денису помог. Осмотрел с интересом и пиететом предметы мебели, начав с «Россиниады» и комментария.

— Лен, я тебя теперь понимаю! — с уважением протянул Васька.

И, обойдя остальные комнаты, затормозил, завороженный, у домашнего кинотеатра.

— Ух ты! — совсем по-мальчишески восхитился Васька. — Я такое только в Инете видел! Что, действительно как в кино?

Он засыпал Дениса вопросами про звук, разрешение экрана.

— А ты сам проверь, Василий Федорович, — предложил Денис обрадованно. — Выбери фильм, вон в шкафу видеотека.

— Ни фига себе! — совсем одурел Васька, распахнув дверцы вместительного, разумеется, старинного шкафа, оборудованного внутри под собрание фильмотеки.

— На этом классно было бы «Гарри Поттера» посмотреть и «Властелина колец», вообще фэнтези, компьютерные фильмецы!

— Там все есть, и «Поттер», и «Властелин», — усмехнулся его восторженности Денис.

— А можно? — копаясь в дисках, поражался Васька.

— Да сколько угодно!

— Что, Василий Федорович, — мягко улыбалась Лена, — теряешься перед масштабностью выбора?

— «Властелин колец», — решил окончательно Васька.

— Одну часть! Нам еще домой ехать! — утихомиривала Лена.

— Тогда последнюю, там съемки классные! — определился с выбором он. — Давайте посмотрим!

— Нет, — отказалась Лена, — ты наслаждайся, а мы с Денисом, раз такое дело, поработаем.

Арбенин показал Василию, как что включать, управлять, Лена заботливо порасспрашивала, может, чего принести для трехчасового просмотра: бутерброды, чай, воду?

— Ничего не надо, — отказался он, — идите работайте.

Денис нежно, неторопливо целовал Лену, держа обеими руками за голову, как только захлопнул дверь в кабинет.

Соскучился.

Прервав с сожалением поцелуй, Лена уткнулась головой Арбенину в грудь, а он легонько поглаживал ее по волосам большой, теплой ладонью.

Помолчали, переводя дыхание.

— Нам лучше остановиться, — пробормотала она.

— Да.

— И поработать.

— Да.

— И дверь оставить распахнутой, чтобы самим не поддаться искушению и Ваську не конфузить, когда сунется.

— Да, — третий раз повторил Денис.

В прошлое свое пребывание здесь Лена скопировала на диски и оставила у Дениса все свои снимки, чтобы не таскать лишний раз ноутбук. Так что фронт работ у них имелся. Хорошо, что им не меньше, чем целоваться, нравилось работать. Они с неохотой и приступили, каждый по-своему думая о других интересных занятиях, но сразу же увлеклись, погрузились полностью в дело и не заметили, как пролетело время.

— Понятно! — услышали за спинами Васькин веселый голос. — У вас, ребята, заболевание одно на двоих. Трудоголизм называется! Фильм кончился.

— Ну и как? — поинтересовался впечатлениями Денис.

— Классно! Офигенно! — И без перехода:

— Может, поедим чего?

Они и поели, и чаю выпили, выслушивая Васькины расширенные и дополненные подробностями впечатления от просмотра фильма.

Все хорошо, но ехать надо!

Доехали быстро и весело, под анекдоты, в основном рассказанные Василием Федоровичем, и музычку из радиоприемника, которой сын с мамой громко и немного фальшиво подпевали.

Денис отказался от предложения зайти, Лена не настаивала, он придержал ее за руку, когда Васька, попрощавшись, выбрался из машины.

— В понедельник?

— У меня машина в ремонте, если сделают, приеду.

— Я тебя заберу, — пообещал Арбенин.

— Тогда в понедельник, — сверкнув глазами, согласилась Ленка и, быстро чмокнув его в губы, выбралась из машины.

Утро озадачило Елену Алексеевну сюрпризцем. Оказалось, что за компанию с Василием Федоровичем собрались идти в зоопарк еще четверо его одноклассников. Лена прибалдела от такой перспективки — это же банда! Они разбегутся, как исследуемые ими животные, а она их лови! И спешно принялась обзванивать родителей беспечных.

— Да что вы, Елена Алексеевна! — уверяли ее родители Васькиных друзей. — Да они вашего Василия как генерала слушаются, беспрекословно! Нас бы так слушались! Вы не беспокойтесь!

«Не беспокойтесь!» Хорошенькое дело — пятеро тринадцатилетних пацанят в зоопарке! Попахивает анекдотом! Вот бы и шли сами, сопровождающими!

Но, как говорится, «поздно пить боржоми», и Лена подстраховалась единственным возможным способом, пригласив присоединиться к их походу Зою Львовну, на что та выказала живой интерес и готовность.

Солнышко по-весеннему припекало, территория зоопарка радовала чистотой и свеженькими «улучшениями» после зимы, перед новым сезоном. Народу куча, но ребята и на самом деле держались возле Васьки, которому Лена дала наистрожайшие инструкции перед выходом из дома.

Они с Зоей Львовной под ручку медленно прохаживались от вольера к вольеру, наслаждались солнышком и обогащались новыми знаниями о братьях меньших.

Вернувшись домой, Лена усадила всех обедать. Шумно, крикливо, куча эмоций и обсуждений! Обычное в их доме дело, Васькины одноклассники в их квартире не переводились, и мальчики и девочки, каждый день кто-то да приходил.

Василий Федорович был в авторитете и полной «уважухе».

Отобедав, Зоя Львовна ушла к себе отдыхать, Лена занялась работой за ноутбуком, которая не переводилась — отпуск или не отпуск, книга не книга. Прервалась, вынырнув из Инета, потянулась и направилась в кухню, чайку попить.

— Мальчишки, вы тут как? — заглянула к Ваське в комнату.

— Нормально! — ответили дружным хором.

— Есть-пить хотите?

— Не-е-е!

Заварила неспешно чай настоящий, в чайнике, достала варенье…

В передней, у нее в сумке зазвонил сотовый. Лена специально себе такую трубку подбирала, чтоб звонил очень громко, бросая вечно сумки где ни попадя и зная, что тихий звонок ни за что не услышит.

Посмотрела определитель — неизвестный номер. Вообще не московский.

— Да!

— Елена Алексеевна Невельская?

— Да.

По мере того как она слушала сообщение, начиная с мозга, вниз, до самых ступней, Лену выхолаживало морозной волной, так что кончики пальцев на руках и ногах стало покалывать.

— Да, — твердо сказала она, — я приеду. Завтра. — Послушана говорящего и командирским тоном уверила: — Я возьму организационные и денежные вопросы на себя! Спасибо, что позвонили.

Она вернулась в кухню, позабыв про чай, встала у окна, глядя в начинающиеся сумерки за стеклом, до боли сильно сжав телефон в руке.

Так тошно, мерзко и больно.

Лена услышала развеселый взрыв мачьчишеского смеха, долетевший из Васькиной комнаты, как очнулась.

— Так! — приказала себе. — А ну, взяла себя в руки! Давай думай, что сейчас надо делать!

Ваське пока говорить не надо, врать ему она не может, а правда ему сейчас не нужна! Значит, надо срочно уйти из дома, чтобы не объясняться с ним!

Лена тихо выскользнула за дверь, на лестничную площадку и позвонила в квартиру Зои Львовны.

— Леночка, — открыла ей дверь, приветливо улыбаясь, соседка, но, рассмотрев выражение Ленкиного лица, испуганно спросила: — Что-то случилось?

— Никаких ужасов! — поспешила уверить Лена. — Рабочие моменты. Зоя Львовна, мне надо сейчас уехать, побудете с Васей?

— Ну конечно, Леночка! — заторопилась собираться Зоя Львовна. — У вас большие неприятности?

— Нет, нет, — прибавив убедительности в тоне, уверяла Лена. — Их просто надо решить. Зоя Львовна, я не знаю, когда вернусь, вы на всякий случай останьтесь ночевать.

— Работайте спокойно, Лена, — сказала Зоя Львовна, подошла, положила ей руку на плечо. — Ни о чем не беспокойтесь, тыл у вас прикрыт. Раз все живы и здоровы, все остальные проблемы уладятся как-то.

Ленке захотелось завыть! Она зубы сцепила, сжала кулаки, кивнула только — спасибо, мол.

— Я минут через десять приду, — пообещала Зоя Львовна.

Лена вышла из ее квартиры, остановилась перед своей дверью. Так, теперь следующий шаг.

— Вот так, Лена, — сказала себе тихо. — Шаг за шагом, главное — убраться от Васьки подальше. — И набрала сотовый номер отца. — Па, привет.

— О, доча!

— Пап, я твою машину возьму? Моя в ремонте, а мне срочно в одно место надо смотаться, — контролируя голос и интонации, сказала Лена.

— Давно пора твою развалюху поменять! — толкнул любимое выступление папа. — На ней ездить опасно!

— Поменяю! — прикладывала силы к легкому общению она.

— Тебе когда надо?

— Сейчас.

— Бери!

Теперь самое тяжелое! Василий Федорович! Уйти, ничего не объяснив, она не сможет, это без вариантов! Объяснить что-то тоже не сможет, она и себе сейчас объяснить ничего не способна!

— Держись, соберись! — приказала себе и вошла в квартиру.

Васька ее короткого отсутствия не заметил. Лена, стараясь не шуметь, проскользнула в свою комнату и, как могла, быстро переоделась — колготы, джинсы, лифчик, свитер, первый попавшийся под руку, легкий, ничего, пальто наденет!

В прихожую — сумка, кошелек, телефон, ключи. Документы и остальное барахло в сумке так и болтаются.

Звонок в дверь. Зоя Львовна.

Васька выскочил из комнаты на звонок, когда Лена открывала дверь.

— О! — удивился и порадовался он. — Зоя Львовна! — И повернулся к Лене. С лица сошло веселье, уступив место настороженности. — Лена, что происходит?

Она указала ему жестом на кухню, вошла первой. Он вошел за ней и дверь прикрыл.

— У нас беда? — спросил совсем не мальчишеским голосом.

— Нет! — твердо ответила она.

— Неприятности?

— Ни беды, ни сложностей ни у нас с тобой, ни у близких нет!

— Лена! — потребовал правды он.

— Вась, не пугайся! Пугаться нечего, клянусь! Ни пугаться, ни опасаться, ни ждать беды, даю тебе честное слово!

Он успокоился, Лена увидела и помолилась про себя.

— Я не могу сейчас всего объяснить. Разберусь в ситуации и скажу.

— Ладно, — посмотрев на нее совсем не детским, мудрым взглядом, согласился он. — Но ты понимаешь, что это против нашего уговора?

— Нет, не против! Я не обманываю, не говорю неправды!

— Но что-то скрываешь!

— Скрываю. Но потому, что мне надо подумать. Понимаешь?

— Не очень, — проворчал Васька. — И когда ты мне скажешь?

— Завтра! — железно пообещала она.

— Ты по этим делам собралась?

Лена уже не могла разговаривать, так нелегко ей дались объяснения с ним, кивнула только.

— Ладно, — разрешил Васька. — Раз не горе, не беда, не неприятности, езжай. Но чтобы это было первый и последний раз! Напридумывала тут секретничать!

Она обняла его и крепко-крепко прижала к себе, поцеловала в макушку.

— Я тебя люблю, Васька.

— Я тебя тоже люблю, езжай уж, раз надумала!

У папы была четырехлетняя белая «Нива», большую часть времени стоявшая в гараже по причине несильной занятости — ездил он в основном только в летний дачный сезон, — но всегда в идеальном состоянии. Папа машинку берег и посвящал ей большую часть своего времени.

«Это надо сыграть!» — сказала себе Лена перед дверью родительской квартиры.

— Леночка! — открыла мама дверь и обняла дочь. — Уж ночь скоро, куда ты собралась?

— Да, — отмахнулась Лена, — как всегда, дела. — Проходи! Чаю попьем. Как там Василий?

— Лучший ученик! На олимпиаду по математике в следующем месяце пойдет!

— И молодец, — порадовалась мама. — Проходи, раздевайся. Что ты в это пальто нарядилась? Мне оно никогда не нравилось, какое-то похоронное!

Пальто длинное, до щиколоток, строгое, Лена надела его в спешке сборов, от промелькнувшей мысли, что свитер тонкий, — автоматически забыв, что увидится с мамой, всегда комментирующей ее наряды, по большей части критически.

— Мам, некогда. — И прокричала в комнату:

— Па!

— Футбол смотрит, — пояснила мама.

— Па! Ты мне ключи и документы дай, и я поеду! — крикнула еще раз Лена.

Папа вышел в прихожую.

— Чуть гол нашим не забили! Привет, дочь, — обнял, поцеловал, сунул ключи и документы в руки. — Мать права, куда ты на ночь-то глядя!

— Да дела! Я на пару дней машину возьму! Все, пока, пока!

Выскочила за дверь и, не дожидаясь лифта, побежала по лестнице.

— Лена! — вдогонку ей кричала с площадки мама. — Пальто это больше не носи! И приезжайте в выходные следующие с Василием!

Лена не ответила, силы на лицедейство кончились.

Почему-то ей хотелось как можно скорее уехать от родительского дома и из этого района, где прошло ее детство, и она гнала, не думая куда! Оказавшись в центре, сбросила скорость, а вскоре и совсем остановилась, заняв место отъезжающей перед ней от «Елисеевского» машины. Выключила мотор, откинулась на сиденье.

Что дальше?

Она не могла никому рассказать, что болело, выло в ней сейчас, никому передать чувство вины, выворачивающее ей все внутренности! Вины и боли, скопившейся в душе!

Никто не знал! Вся мера ей одной досталась, и она ее несет не делясь!

Она прикрыла глаза и потерла лицо ладонью. Она сможет загнать это поглубже и будет жить дальше, как жила до сих пор! Ведь жила же, справлялась?

Нет, подумала безысходно, теперь потрудней придется — вины прибавилось.

Лена открыла глаза и посмотрела на светящуюся вывеску магазина. Подумав, выбралась из машины и пошла купить сигарет.

Она не курила вообще.

Но случались в Лениной жизни моменты, когда сигарета спасала от шока. Иным помогает водка или спирт — ей нет!

Как тогда, в Афганистане, они стояли час на одном месте, боясь пошевелиться, когда проводник и сопровождавший их группу представитель одного из кланов договаривались с талибами, контролирующими этот участок дороги. Они громко переговаривались на своем гортанном языке, а талибы, человек двадцать, сидели на корточках вокруг Ленки и мужиков, держа «Калашниковы» между ног, и смотрели на нее, презрительно улыбаясь.

— И что нам светит? — шепотом спросила она у Мишки, корреспондента НТВ, к группе которого присоединилась в этой командировке.

— Это смотря какое настроение у их командира. Могут пропустить или развернуть, могут в плен взять, а самое простое — постреляют спокойно.

И до последней минуты, когда уже шли к импровизированному шлагбауму из бревна и двух ящиков, они не знали, что их ожидает. А когда отъехали, не веря до конца, что их пропустили, Мишка сунул Лене сигарету в руку:

— Покури, полегчает.

Или, когда Ленка так и не отпустила ментовского начальника, в коридоре догнала и задала свои неприятные вопросы и, довольная, сбегала по лестнице, у нее на глазах взорвалась их машина! Лена не дошла до нее метров десять, и это спасло их всех. Потому что водитель с фотографом ждали ее, прячась от жары в хилом тенечке одинокого клена, недалеко от машины.

И кто-то из них сунул Лене, сидевшей на тротуарном бордюре, зажженную сигарету:

— Покури, Ленка, отпустит!

И тогда, на темной чеченской дороге, когда спецназовцы подняли их с влажного, холодного, растрескавшегося асфальта, обложив трехэтажным матом, и один из них, прикурив, сунул ей в пальцы сигарету.

— Покури, сестричка, — посоветовал. — Пройдет!

Сейчас ей тоже надо было, чтобы отпустило и прошло.

Ленка вернулась в машину, забыв покурить, сидела и, ничего не видя, смотрела в пространство.

Потом завела мотор и поехала. К тому единственному человеку, которому могла и должна была все рассказать, она задолжала ему правду.

К тому, кого, скорее всего, после этой правды потеряет.

Денис задержался в мастерской намеренно, чтоб не маяться непривычными думами-размышлениями про Лену и про них вдвоем, сопровождавшими теперь его постоянно, а от работы он всегда испытывал удовольствие и радость.

Повернув за угол, на свою улицу, ругнулся про себя — фонарь, освещавший часть улицы, недалеко от его дома, так и не горел. Лампочка сдохла неделю назад. Он и соседи звонили электрикам, оставляли заявки, да те не спешили их исполнять.

Надо будет завтра позвонить еще раз.

Денис издалека заприметил белую машину, стоявшую возле его дома, и темную фигуру, опирающуюся о ее капот. Арбенин привычно напрягся, собрался. Быстро глянул по сторонам, вроде никого больше нет, хотя в темноте этой хрен кого заметишь, особенно если не хотят, чтоб заметили.

Не замедляя шага, он оценил ситуацию, возможные пути отхода и прикинул варианты быстро и четко — рефлекс. Он уже разглядел, что это «Нива» и что человек одет в длинное черное пальто, заметив, что «не для рукопашной нарядец-то». И почему-то неожиданно заколотилось сердце! Никогда в экстремальных или требующих немедленного действия ситуациях он не нервничал, не напрягался: видеть всю картину, решать, мгновенно оценивать обстановку! И через два шага понял: Лена! Сердце ухнуло испуганным филином и заколотилось от предчувствия беды!

Она смотрела, как он приближается, не делая движения навстречу. Черное пальто с поднятым воротником делало ее похожей на кавказскую вдову, и Денис увидел огонек сигареты, когда Лена затянулась.

Он ускорил шаг, почти побежал подошел вплотную и спросил первое, чего испугался:

— Васька?

— С ним все в порядке, — ответила чужим, незнакомым голосом, низким тоном, затянулась до фильтра, бросила в темноту бычок. — Мне надо с тобой поговорить.

Он не мог разглядеть ее лица, но вспомнил, как изменилась она тогда в кафе, потухла и постарела на глазах и как накрыла ее лицо, словно вуалью, темная отчаянная усталость.

Денис обнял Лену, прижал к себе и почувствовал, как сотрясает ее тело мелкая дрожь. Он заторопился, придерживая за талию, усадил в машину на пассажирское сиденье, подогнал автомобиль к гаражу, бегом закрыл ворота, помог ей выйти из машины и повел в дом.

Попытался снять с нее пальто в прихожей.

— Нет, холодно, — отказалась она незнакомым, пугающим голосом.

— Давай к камину, я разожгу!

— Нет. В кухню, там теплее. Попить можно? — однотонно, без эмоций.

Денис испугался за нее: этот замерший взгляд в себя, бледное лицо и голос, лишенный всяких красок. Поддерживая рукой за спину, он привел ее в кухню, усадил, включил весь свет и поспешил делать чай.

— Мне завтра надо уехать, — сказала она, оставаясь в той же позе, в которой он ее усадил: чуть боком к столу, руки на коленях. — В Казань. По делам. — И замолчала.

Он умел вывести человека из ступора паники и страха, он умел оказывать первую медицинскую помощь, он умел так отдавать приказы, что за ним шли хоть в ад!

Не зная, что с ней происходит, какая беда случилась, Денис не понимал, что делать сейчас. И как помочь! Чем?

Он принес ей чай, пододвинул второй стул, сел совсем близко и поднес кружку к ее губам:

— Выпей!

Она глотнула раз, другой, третий, смотрела мимо него, куда-то в себя, наверное.

— Еще, — сказал он настойчиво, подталкивая кружку к ее губам.

Она посмотрела на чашку, перевела взгляд на его лицо, снова на чашку, забрала ее из рук Дениса, сделала несколько небольших глотков и поставила на стол.

Встала, подошла к окну и, глядя в черноту, сказала:

— Вася не мой родной сын. Он мой. Родной. Сын. Но родила его не я.

— Он очень на тебя похож, — тихо отозвался Денис.

— Да, так сложилось, — кивнула Лена, не поворачиваясь.

Замолчала. Денис ждал, не торопил и не направлял вопросами, не представлял вообще, что говорить и как помогать ей. Лена развернулась к нему лицом, прислонилась к краю подоконника, сцепила руки в замок.

— Я брала интервью у одного историка русского зодчества…

Мужик был интересный, увлеченный своим делом, но занятой сверх меры, к тому же не москвич. Поэтому интервью у него Лена смогла взять только на вокзале, перед отходом его поезда.

Ну, хоть так! Довольная сделанным делом, прикидывая в уме, как подаст в статье их разговор, Лена заспешила к своей машине, торопясь успеть до начинающегося дождичка.

Машину она припарковала черт-те где, не найдя среди парковок ни одного просвета, у вечно забитого машинами Казанского вокзала, да и некогда ей было место получше и поближе выискивать.

Оставалось метров пятьдесят до машины, а дождик таки припустил, Ленка побежала, но тут увидела чуть в стороне, в неубедительном маленьком скверике, мимо которого бежала, как четверо пацанов избивают ногами кого-то, лежащего на земле. Люди безразлично проходили мимо, только ускоряя шаг, стараясь поскорей прошмыгнуть мимо драки и любопытно поглядывая.

Всем наплевать!

— Эй, вы что делаете? — заорала та единственная, которой оказалось не наплевать.

И пошла к ним. Ее обматерили в четыре голоса и послали куда подальше.

— Прекратите немедленно! — приказала Лена. — Вон милиция стоит, сейчас позову!

— Давай, сука, еще и тебе перепадет! — заржали пацаны, не отвлекаясь от своего занятия.

Ленка, не останавливаясь, подходила к ним, она уже разглядела, что это пацаны лет по четырнадцать, и мальчишку, совсем маленького, лежавшего на земле, свернувшись клубком, которого они колотили.

Вот здесь она завелась!

Сдернула сумку с плеча, пристроила под деревом, вести беседы больше не стала — начала бить! И бить грамотно!

В пятом классе, обидевшись на шуточки пацанов «А что, Ленка, тебя в самый раз в карате!» после совместного просмотра какого-то боевика и ее замечания, что если поучиться, то она бы тоже так смогла, Леночка Невельская пошла вместе с мальчишками записываться в секцию айкидо! Мелкая, худая, только косички тонюсенькие в разные стороны торчат!

А тренер мальчишкам объяснил:

— Айкидо — это не карате, и девочкам эта борьба больше всего подходит, ведь суть этого искусства не в нападении, а в умении не препятствовать, как бы продолжить движение нападающего врага, используя преимущество силы инерции.

— А нападать что, совсем нельзя? — спросил кто-то.

— Можно, но только если нет иного выхода.

Ленка занималась айкидо до конца школы и в университете. Гораздо меньше, когда начала работать, и совсем уж редко, от случая к случаю, когда влезла в работу с головой, а сейчас и вовсе забросила почти, так, иногда в удовольствие раза два-три в месяц заходила в зал, если находила время.

Ленино преимущество состояло в том, что она не производила впечатление спортсменки, скорее обычной беззащитной девушки. При этом имела черный пояс и первый дан по айкидо.

Она наваляла этим поганцам от души, особо не запыхавшись, но без «зверства». Трое лежали на земле и постанывали, четвертый шустренько слинял.

Лена подняла свою сумку, перекинула ремень через голову, на бок, чтоб не мешала, подняла избитого мальчишку на руки, поразившись, что он совсем легкий, и понесла к своей машине.

— Сейчас, потерпи, — уговаривала она его, укладывая на заднее сиденье. — Сейчас, в больницу поедем.

— Не надо в больницу, — слабым голосом попросил он. — Пожалуйста, не надо!

— Беспризорник? — поняла она.

— Беглый, — признался пацан и затих.

Лена села за руль, но заводить мотор не спешила, задумалась.

Про беспризорников, приемники-распределители, детские дома и социальную защиту детей она знала, как никто другой! Копалась в этом не один месяц, когда материал готовила. А в работе журналистка Невельская дама упорная, злая и скрупулезная и залезала в такие места и правды, куда путь всем заказан.

Поэтому про всю эту систему она была столь глубоко и хорошо осведомлена, что везти избитого пацана прямиком в больницу призадумалась. У нее имелся один хороший знакомый, хирург-травматолог, бывший муж ее студенческой подруги, к его помощи Ленка прибегала уже не раз, но не из-за своих травм.

Она включила свет и полезла в сумку откапывать старую записную книжку, которую всегда носила с собой, не сильно доверяясь сотовым телефонам. Нашла, посмотрела на мальчишку.

Он лежал не шевелясь, и ей показалось, что не дышал.

— Ты как там? — спросила, перепугавшись.

— Живой, — отозвался он еле слышно.

«Уже хорошо!» — порадовалась Ленка и набрала нужный номер.

— Олег, привет, Невельская!

— О, сколько лет и тех же зим! — обрадовался Олег Загоруйко. — По делу, как я понимаю?

— По нему! — покаянно вздохнула Ленка. — Ты на работе?

— На ней, увы, рыба моя! Проблемы?

— Да. Ты все там же?

— Там же, там же, куда я отсюда денусь! Срочное что?

— Да. Сейчас приеду!

Олег ждал ее у дверей отделения, сам взял с сиденья и отнес мальчика в кабинет.

— Что с ним?

— Били сильно ногами. Больше ничего не знаю.

Олег внимательно ощупывал пацана с ног до головы. Работал.

— Тебя как зовут, боец?

— Василий Федорович, — ответил мальчишка, не открывая глаз.

— Лет сколько?

— Десять почти.

— Перелом ребер, — сделал предварительный диагноз Олег, — остальное смотреть надо. Вот что, Лена, давай ты моей медсестре поможешь его раздеть и помыть.

— Я сам! — сурово сказал пацан.

— Нет, — командовал Олег, — сам — это потом!

А мальчишка потерял сознание.

Они его раздели, вымыли, и Ленка ужаснулась — весь в синяках свежих, наливающихся и других, более ранних, в старых шрамах, худой, как стиральная доска, маленький замученный ребенок! Господи, ему нет и десяти лет, а у него ужежизнь кончилась, и не в физическом смысле, хотя и в нем тоже!

«Нет, с этим мальчиком так не будет!» — твердо и окончательно решила Лена.

Она ждала в коридоре, на подранном больничном стуле, и нервничала ужасно. Что там может такое быть с ним? И Олег долго не выходил.

— Идем, — устало позвал, выйдя наконец. — Ко мне в кабинет пошли. — И повел куда-то.

— А мальчик? — оглянулась она на дверь.

— Я ему обезболивающее и снотворное вколол, спит у меня там в просмотровом на кушетке. Никуда не денется, не дребезжи!

Войдя в кабинет, устало плюхнулся в кресло за письменным столом, махнул ей рукой на стул.

— Скажи мне, Невельская, во что ты вдряпалась на этот раз?

— Ни во что. Вот мальчика избитого подобрала.

— Подобрала, значит. Ты понимаешь, что я обязан в ментовку сейчас позвонить, уведомить об избитом беспризорном ребенке?

— Потому к тебе и привезла, чтоб не уведомил, — пояснила она.

— Да? И что дальше? Ты его заберешь и на то же место, где взяла, положишь?

— Домой к себе отвезу. Подлечится — там решу.

— Невельская, насколько я тебя знаю, ты вроде не дура, а иногда такое отчебучишь! — поразился Олег. — Ты вообще в курсе про таких детей?

— Более чем! — разозлилась Ленка.

— А-а, — припомнил он, — ну да, ты ж тогда такой статьей бабахнула. Помню. Тем более все про это знаешь.

— Что с ним, Олег?

— Ну что… Ноги-руки целы, только старые переломы, два ребра сломано, множественные рваные раны зашили, на голове тоже парочку швов наложили, но сотрясения нет. Педикулез, то бишь вши, Валя его уже побрила и обработала. Общее истощение и обезвоживание организма, заболеваний наверняка полный букет, надо анализы делать, а так — обычная картина для таких детей. Насилию и сексуальным действиям не подвергался, я осмотрел. Этот еще чистенький, трусишки, маечка чистые, может, кто присматривал за ним, или сам такой чистоплотный. Судя по степени истощения, в бегах больше полугода. Вот, собственно, и все. Что делать собираешься?

— Отлежится пусть, а там посмотрим.

— Ну да, ты его в дом, а он тебя обчистит да еще на хату наведет дружков.

— Кроме меня в доме брать нечего, а для этого он маловат, — пошутила от облегчения Ленка.

— Ну, смотри, неугомонная ты моя. Но забрать тебе его придется прямо сейчас.

— Я заберу, — поспешила уверить она.

— Если не дернет от тебя поутру, приводи на днях, возьмем у него весь спектр анализов, на все и много. Но лаборанткам придется заплатить, у нас теперь не больничные платно.

— Приведу, скажи когда.

— Позвоню. Одежду его мы выбросили в утилизацию, так что придется тебе парня прибарахлить. Я его в старый халат завернул. Дарю!

— Спасибо, Олег! За мной долг будет!

— Как всегда, Невельская, как всегда, — устало отмахнулся он, потер лицо ладонями. — Сколько работаю, циник до анализа мочи, а к таким делам привыкнуть не могу никак! Истерзанные насилием женщины и вот такие дети! Те, кто на улицах больше года, все как один больные, битые-перебитые, абсолютно асоциальные, с искореженными мозгами. Как думаешь, долго это еще будет?

— Долго, — уверила Лена.

— Ладно, — посмотрев на нее внимательным взглядом, пожаловался Олег, — развезло что-то, сутки мои заканчиваются, устал. Я тебе напишу, что ему сейчас из лекарств надо и какой уход.

Олег помог ей перенести спящего мальчика, завернутого в халат, и уложить на заднем сиденье машины, пожелал удачи, посмотрел на нее внимательным долгим взглядом, но, так ничего и не сказав, ушел.

Ленка посидела немного, не заводя мотора, прикидывала, что необходимо сделать в свете возникшей проблемы.

Время не позднее, еще и шести вечера нет, успеет!

Заехала в магазин за продуктами, набрав целый ворох, в «Детский мир» — вещей для мальчика купила — и в аптеку.

Что еще? Да все! Домой!

Она слышала, как он проснулся на следующий день около одиннадцати утра, одевался. Лена ему на стул возле кровати вещи положила и сверху новую зубную щетку. Оделся и двинулся к ней в кухню, услышав, что она гремит там посудой.

Вошел. Не поздоровался. Смотрел волчонком настороженным исподлобья. Стоял.

У Ленки сердце сжалось болью! Худющий, бритая голова в шрамах и двух свежих швах, лицо заплыло уже синяками. Злой.

Но нюнить нельзя ни в коем случае и бабскую жалость выказывать — категорически!

— Садись, — приказала, махнув на стул.

Он сел не сразу. Постоял, поразглядывал ее какое-то время. Сел.

— Ешь! — сказала тем же приказным тоном.

Поставила перед ним тарелку с овсяной кашей на молоке да с маслом, другую тарелку с куском хлеба, тоже с маслом, и чашку горячего сладкого чая с лимоном.

На еду он не набросился, как ожидалось при взгляде на его истощенное тело. Посмотрел на Лену. Что он там думал, разглядывая ее?

Но надумал что-то свое, выводы сделал, взял ложку и степенно, без суеты, принялся за еду. Лена села за стол, напротив него, прихватив чашку чаю, для удобства разговора, смотрела, как он ест. Ждала.

Доев кашу, он отодвинул тарелку, взял в руку хлеб, в другую чашку и спросил:

— В ментовку сдашь?

— А ты не хочешь, — подсказала она.

Он посмотрел на нее снисходительно, как на дурочку какую, откусил кусок хлеба, запил чаем и спокойно ответил:

— Так хотел бы, не сидел сейчас с тобой.

А Лена поняла, что никакого разговора в русле «я взрослый и умный, ты ребенок и многого не понимаешь, а я знаю, как для тебя лучше!» не то что не получится, и это так же неуместно, как объяснять дедушке Ленину задачи партии.

— Давай знакомиться, — рулила беседой твердым голосом она. — Я Лена, а ты?

— Василий Федорович, представлялся уже. — И, затолкав последний кусок в рот, допив чай, прожевав, поблагодарил: — За жратву спасибо.

— Пожалуйста.

— Ну, Лена, и что тебе от меня надо? — перехватил инициативу разговора он.

Ну нет, мил-друг, это с Невельской не канает!

— За что били? — пропустив его вопрос, протокольным тоном спросила она.

— За дело, — невозмутимо ответил мальчишка.

— Я спросила: за что?

— Бабки не все в общак сдал. А я спросил: что тебе надо?

— Вот что, Василий Федорович, так разговор у нас с тобой не получится, — начала было она, но пацан перебил:

— А я с тобой базарить и не собираюсь! Помогла, шмотки купила, накормила, спасибо. Пошел я, у меня дел полно, — и начал вставать со стула.

— Сядь! — приказала Лена, да так, что он тут же подчинился. — Уйдешь тогда, когда я решу!

— Э нет, — глядя ей прямо в глаза злым, непокорным взглядом, разъяснил он расстановку сил. — Этаж третий, балкон есть, даже если запрешь, вылезу, а не вылезу, так в окно сигану. Если разобьюсь, тебя посадят. Тебе что от меня надо? Продать хочешь?

— Кому продать? — сбилась с твердости тона Ленка.

— А то ты не знаешь! Уроду какому-нибудь, который по мальчикам тащится! Что уставилась?

— Значит, так! — распорядилась Ленка, вмиг отойдя от потрясения. — В ментовку ты не хочешь и в объятия к педофилам не рвешься, как я понимаю. Хочешь, чтобы мы с тобой мирно разошлись, пожав друг другу руку, — будешь отвечать на мои вопросы, и не свою беспризорную шнягу пожалостливей! Усеку хоть намек на вранье, а я усеку, не сомневайся, скручу и вызову ментов и социальную службу! Думаю, сомнения насчет того, что я с тобой справлюсь, отпадают сами собой. Я доходчиво объясняю?

— Вполне, — усмехнулся саркастически ни на грамм не испуганный ее пламенной речью пацан. — Ты особо не заводись, мне по фигу, что в ментовку, что в приемник, я все равно оттуда слиняю, и пугать меня этим не надо, бесполезно.

— Ясно, — выслушав его, сказала Ленка. — Тогда свободен. Можешь идти, никто не держит, тебе на помойке подыхать, как я понимаю, интереснее.

Он поднялся, осторожно, но не скривился от боли, не позволил себе показать перед ней слабость, выбрался из-за стола, прошкандыбал на выход, но у двери остановился, повернулся, посмотрел на нее задумчиво:

— Странная ты тетка. Притащила в дом беспризорника, барахло ему купила да еще пугать взялась. — Он покрутил по-стариковски головой. — В добренькую поиграть хотела и научить ребенка, как правильно надо жить. Знаем такое дело. И чего от меня хотела? — И развернулся уходить.

— Я-то знаю, чего хочу, а вот чего хочешь ты, Василий Федорович? — спросила Лена.

Он остановился, снова, медленно, повернулся к ней.

— Как все, — поколебавшись, все-таки ответил он.

— Желания у людей разные, — не приняла такого ответа Ленка. — Вот чего конкретно ты хочешь, не в данный момент, а по жизни?

— Я ж говорю, как все. Бабки, семью, работу, дом свой.

— И как ты собираешься это получить? Или у вас на помойке и такие богатства водятся? — спокойно поинтересовалась Лена.

А он разозлился! Сильно, аж глаза прищурил, выстрелив злым, недетским взглядом.

— Тебе какое дело? Что пристала?

— Может, помочь хочу, — выдвинула предположение Лена.

— Да пошла ты! Помочь она хочет! Конфетку дать, копейки сунуть, по голове погладить, а потом руки вымыть! Добренькая нашлась! Знаем мы вас добреньких. Одно зло от вас и неприятности! Ой-ой, бедный ребенок, и к ментам: государство обязано о вас позаботиться! Позаботилось уже, спасибо!

— Ну а если я, а не государство хочу о тебе позаботиться? — не меняя тона, спросила Лена.

— Да не смеши меня! Сытая, молодая москвичка — заботиться! — И, скривив презрительную мину, детским голоском: — Мамочкой моей стать?

— Ну, мамочкой не мамочкой, а твоим шансом выбраться из дерьма я вполне могу стать. Но это зависит от того, насколько ты сам хочешь из него выбраться.

— Еще от чего? — хмыкнул он.

— В первую очередь от того, получится у нас разговор на моих условиях или нет.

Он очень долго внимательно, придирчиво всматривался в выражение ее лица. Несколько минут. И, решив что-то, вернулся, прихрамывая, и сел за стол, напротив Лены.

— Спрашивай.

— Чаю еще хочешь?

Он снова посмотрел на нее тем же взглядом:

— Давай.

Лена встала, поставила чайник, принялась делать бутерброды.

— Сколько тебе лет, Василий Федорович?

— Девять, через два месяца десять будет.

— Тебе с колбасой, сыром или просто с маслом? — указав на хлеб, который держала в руке, спросила Лена.

— С колбасой, сыром и маслом.

Она кивнула и принялась намазывать хлеб, продолжая опрос:

— Ты откуда будешь?

— Из Казани.

— О, красивый город.

— Наверное, я не видел.

— Давно в бегах? — спросила, поставив перед ним тарелку с бутербродами и чашку горячего чая с лимоном.

— Восемь месяцев, — принимаясь за угощение, ответил он.

— Доктор сказал, что ты относительно чистый. Присматривал кто?

— Сам. Что, у меня рук нет? Мы ж на теплотрассе под заводом живем, там и краны есть с горячей и холодной водой.

— А чего в бега-то подался, от любви к приключениям и свободе?

— От жизни.

— Родители есть?

— Отца нет, мать бухает. Лишили родительских прав.

— Значит, из детского дома дернул. Как до Москвы-то добрался?

— По железке, как еще, на электричках. Тогда уж грамотный был, знал, как делать надо. А в первый раз облажался, поймали меня.

— Так, — предложила программу Лена, — обед у нас есть, времени сколько угодно. Посидим? Тебе, Василий Федорович, придется рассказать свою историю подробно и, как договорились, без вранья, чтобы я была полностью в курсе и мы с тобой могли решить, как действовать дальше и что необходимо предпринять. Договорились?

— Ладно, — подумав, степенно согласился он.

Тогда он рассказал все, что помнил. Это позже Лена узнала и выяснила все подробности из других источников.

Молодая, глупая девочка Вера бестошная, как говорят про таких в российской глубинке, что означает «бестолковый, ни к чему не пригодный человек», залетела в пятнадцать лет от соседского парня.

Жили они в большой богатой деревне, не помершей с распадом колхоза, а перешедшей в федеральную собственность пополам с чьей-то частной, что-то вроде развивающегося сельского предприятия. Одним словом, на плаву.

Верка согрешила с Федькой соседским, когда он приезжал из города к матери. Парень он был видный, умный и по тем меркам успешный. Армию отслужил и в Казань подался, к отцу, второй раз женившемуся на городской да там и осевшему. Федька устроился работать охранником и изредка наезжал к матери. В один из таких приездов и загулял с девчонкой-малолеткой. А она возьми и забеременей.

Чтоб под статью парень не попал, посовещались родители да поженили их. Мать Федькина всю свадьбу проплакала, Верку она терпеть не могла, считала, что она от другого нагуляла, а Федьку на себе женила. Да лучше уж так, чем сыну в тюрьму идти.

Уехали молодые сразу после свадьбы в Казань.

Ничего жили, если не считать, что отец Федькин с женой не сильно обрадовались — в трехкомнатной квартире, да двумя семьями, да еще ребенок на подходе.

Родила Верка Ваську, полгодика покормила грудью да отвезла родителям в деревню. Для них с Федькой работа нашлась, она продавцом, а он охранником на вещевом рынке.

Работали они много и весело, такая у них там компания подобралась продавцов и охранников свойская и разбитная.

В деревню, к родителям и сыну наведывались раз в месяц, себя показать, покрасоваться в новых вещах перед соседями, заработком похвастать, подарков привезти.

И все бы хорошо, да только стали они с друзьями новыми рыночными частенько загуливать с водочкой в ущерб работе. Жена отца быстро смекнула, куда что катится, заметив, что выпивания эти приобретают устойчивую каждодневную тенденцию, и потребовала, чтобы молодые немедленно съехали из дома.

Да куда?

Верка с Федькой хоть и неплохо зарабатывали, но денег таких, чтоб квартиру снимать да не впроголодь жить, не имели.

Жене отцовой от тетки по наследству досталась квартирушка малюсенькая в бывшем заводском доме на окраине, который уж лет пять под снос числился да еще раза три по пять числиться будет, а присматривать за жильем надо, вот она туда молодых и определила.

Тут они на свободе-то и оторвались по полной! В деревню ездить перестали — некогда, работа и выпивон дома каждый день. А вскоре их с рынка турнули взашей — Верку за то, что пьяная денег за проданный товар недосчиталась, а Федьку за то, что напился на работе.

А они уж за год трудовой базарной деятельности привыкли к постоянному «градусу», а тут невезуха такая, уволили, да еще деньги требуют возвращать, надо ж запить горе!

Полгода! Всего полгода хватило, чтобы опустились совсем. Барахтались как-то, на бухло ж надо! Верка где уборщицей, не задерживаясь больше двух месяцев, Федька грузчиком да на подхватах разных. Началась жизнь алкашная!

Где-то через год пьяный вдрызг Федька попер к магазину через дорогу, вывалившись прямо под колеса летевшего автомобиля.

На похоронах мать Федькина голосила на Верку:

— Знать тебя не желаю и ублюдка твоего видеть не хочу! Ты Федьку убила, не женился б на тебе, живой бы остался!

А отец Федькин с женой Верку жить в квартире оставили, все равно с жильем этим ничего не сделаешь, пока не снесут дом. Но знаться и общаться с ней отказались: «Ты нам чужая, и сын твой чужой, может, мать и права, нагулянный, и к нам соваться не смей!»

А Верка как начала поминать мужа безвременно погибшего, так с новыми кавалерами, посыпавшимися на ее хату, где всегда можно бухнуть, и поминала.

Родители приезжали, пытались увезти дочь непутевую в деревню подальше от пьянки, да какое там! Послала матерно, да ее тогдашний хахаль деньги у отца отобрал, а самого с лестницы спустил.

Когда Васеньке исполнилось семь лет и бабушка отдала его в деревенскую школу, Верка про него «вспомнила».

Надоумил кто-то из собутыльников в пьяном поиске бабла на продолжение «банкета»:

— Верк, ты ж вдова!

— Вдова, — затягиваясь сигаретой, закивала пьяной головой.

— Так у тебя ж и пацан есть?

— Какой пацан? — удивилась.

— Так сын, ты ж говорила!

— А, сын есть.

— Так тебе ж деньги положены, как вдове и матери-одиночке!

— Да? Надо пойти забрать!

— Не-е, — копошилась какая-то мысль в пропитых мозгах, — тебе так не отдадут, надо пацана предъявить!

Сопровождаемая другом очередным, протрезвевшая слегка по такому случаю Верка явилась в родительский дом с предъявой на свои материнские права. Мать отказывалась отдать Ваську, отец, полгода назад слегший в постель с тяжелой болезнью, ничем жене помочь не мог. Васька рыдал навзрыд, перепуганный до смерти. Тетку не знал, видеть не видел, а что она приезжала, когда ему и двух лет не было, разумеется, не помнил и дядьку страшного, с ней пришедшего, перепугался.

Ваську они забрали, а что с ним делать дальше, не знали. Нет, ума хватило и «предъявить» ребенка, где требуется, и денежное пособие оформить, но его ж, оказывается, кормить надо и в школу какую определить, да еще одевать!

Это надо было запить, с барышей-то новых, дармовых!

Васька прятался в квартире и на лестнице подъездной, сердобольные соседи подкармливали, иногда брали к себе ночевать.

Первый раз Ваську избил Веркин хахаль, когда тот зашел на кухню и попросил попить водички. От удара ногой он отлетел в коридор, стукнулся головой о стену и затих. Урод не поленился, подошел, саданул пару раз ногой лежавшего мальчишку

— Да брось ты его, на что он тебе сдался? — позвала Верка из кухни. — Налито же!

Василий, когда очухался, отполз в ванную комнату, там и пролежал до утра. Утром хотел убежать к бабушке, но Верка его не выпустила, вспомнила с бодунища, что на него деньги получает.

Маленький, перепуганный насмерть, он не понимал, что в его жизни сделалось и почему, и как он оказался у этих чужих, грязных, воняющих, страшных людей, и куда теперь от них прятаться.

Но он был очень умным мальчиком. Никто и не догадывался, какой он умный, даже бабушка.

Васька сбежал. Пришел к соседям, спросил, как ему добраться до бабушкиной деревни, толково объяснил, что жил с бабушкой всегда и в школу ходил и бабушка с дедушкой никогда не пьют, попросил денег.

Денег ему дали и даже до электрички довезли и посадили, а на станции Васька сел в автобус, соврав кондуктору, что разминулся с мамой и видел, как она его искала в отъехавшем раньше автобусе.

Добрался.

Бабушка, когда его увидела, как начала плакать, так сутки и плакала. Три месяца у Васьки снова была хорошая жизнь! Он ходил в школу, дома за бабушкой хвостиком, не отлепляясь, боялся, что опять ее потеряет. А еще ему снились кошмары, каждую ночь.

Через три месяца умер дедушка.

И приехала та страшная женщина, которая почему-то называла себя его мамой, и забрала его. А бабушка ничего не могла сделать, у нее болели ноги, она тяжело ходила и не смогла отбить внука у Верки и ее нового дружка.

Васька на долгих четыре месяца попал в ад! Он научился прятаться и не попадаться на глаза, воровать остатки еды, попрошайничать, сначала усоседей, потом и на улице, вовремя распознавал, когда надо убегать. Но он был маленьким и не всегда успевал заметить, как в пропитых мозгах что-то переклинивало. Его били и Верка, и ее гости.

Скорее всего, убили бы.

Но однажды, когда пьяный урод, поймав, стал его колотить, Васька первый раз начал орать. Да так, что вызванный соседями наряд милиции приехал через семь минут.

Милицию к Верке вызывали регулярно. Но милиционеры особо не усердствовали: не наездишься через день пьянь угомонять, и Ваську, вечно прятавшегося, никогда не видели, а соцзащита так и вовсе здесь не появлялась.

А тут соседи позвонили в 02, перепуганные:

— Там ребенка убивают! Он так кричит!

Милиционеры ворвались в дверь, в которой давным-давно не было замка, в разгар «воспитательного» процесса. Васька весь в крови, у скота пьяного что-то замкнуло в голове, он его колотит, как грушу, а Верка поддает сбоку сыну ладонью и требует заткнуться. Такую вот картину застали представители власти. А с ними и соседи, ставшие тут же понятыми.

Ваську отправили сначала в больницу, а из нее в детский приемник-распределитель. Верку посадили на полгода в тюрьму и лишили родительских прав.

Васька умудрился сбежать и добраться к бабушке, куда через неделю явились представители социальной службы и вернули его в приемник.

Бабушке в опекунстве над внуком отказали из-за возраста и болезни, как она ни упрашивала. Никаким иным родственникам Васька нужен не был, и попал он в детский дом.

Детский дом неплохой, но там свои порядки и законы. Ваське эти законы и порядки не подходили. Он не понимал, почему ему нельзя жить с бабушкой, ходить в свою школу, кормить кур, пропалывать грядки, плавать в речке, бегать по деревне с другими пацанами и ничего не бояться.

И он сбежал. Без особого труда и приключений умный ребенок добрался до единственного родного человека. А бабушка проплакала всю ночь, а на следующее утро сама отвезла его обратно в детский дом.

— Я, Васенька, не смогу тебя поднять, — объясняла она ему. — Заболела, видишь, ноги не ходят. А здесь ты присмотрен, накормлен, одет-обут и учиться будешь. А меня Люда к себе заберет.

Людой была старшая сестра Верки и Васькина родная тетка, которая жила в Волгограде, и он ее никогда не видел.

— Я буду тебе письма писать, посылки посылать, Васечка, — плакала бабушка.

Он ее отпустил и попрощался. Но про себя решил, что его предали.

Он не приживался в новой жизни, у Васьки оказался совершенно неколлективный характер, он не понимал и не принимал жесткого ограничения свободы и не менее жесткого распорядка дня, новых требований. К тому же обнаружитесь, что он умнее всех этих детей и у него дарование к учебе, за что и был постоянно бит старшими мальчишками и презираем ровесниками.

Васька рванул из заведения первый раз, но вскорости был пойман и попал под карантин, то есть строгий режим под замком, как склонный к побегу.

Тогда не по годам умный пацан составил план, решив двигать в Москву, узнавал у пацанов детдомовских, как добираться, какие басни скармливать взрослым, как можно заработать в дороге.

Зачем в Москву?

А говорят, что там можно сыто устроиться, что это такое, он не знал, но звучало многообещающе, и главное — полная свобода!

И сбежал. Карантин там не карантин — сбежал. За три месяца добрался до столицы, и, разумеется, сразу в «теплые» руки беспризорной шпаны.

За восемь месяцев он стал другим человеком.

Старым. Слишком многое видевшим, слишком многое познавшим и слишком многому научившимся. Ум, проницательность, находчивость помогли Ваське не пропасть, не сгинуть в пьянке, наркоте и педофильных притонах.

И еще ему немного повезло.

— Мы подселились к Матвеичу в заводской теплый подвал. Матвеич старый бомж в авторитете, бывший кандидат наук по литературе. Суровый мужик, пьянь, конечно, но справедливый и с мозгами. Как зальет пойла, начинает всякие книжки наизусть шпарить. Пацаны наши поначалу ржали, а потом перестали внимание обращать, а я всегда слушаю, по ночам сижу, и слушаю, и запоминаю, — рассказывал Васька, уж отобедав дважды под свое повествование. — Так, прикинь, я «Евгения Онегина» выучил, он мне его раз двадцать читал. Это Матвеич меня и читать быстро, не по слогам научил, и писать. Он мне еще «Войну и мир» читал, но мне не очень, а вот стихи всякие знаешь сколько я выучил у него!

— Куришь, пьешь? — потрясенная его рассказом, переданным без эмоций, как про чужую жизнь, спросила Лена.

— Пробовал. Специально. И курил и пил все, от пива до одеколона, клеем дышал, «колеса» глотал, иглу не пробовал, знал, что тут уж не соскочишь. Я решение принял, что никогда не стану алкашом, но для этого хотел понять, что это такое и почему люди в этом живут. Понял. И что такое бодун и отключка. Мне хватило, не курю и не пью.

Господи, в девять лет он не курит и не пьет — бросил! Сюрреализм какой-то, по сути обыденный! Но Лена справилась с эмоциями, отодвинув их.

— Чем еще занимался?

— Воровал, попрошайничал, а как же, подрабатывал у барыг всяких: поди принеси. Наркотой не занимался, пацаны без меня обходились. Ты про что хочешь спросить, что я видел?

— И это тоже, — кивнула она.

Хотя, видит бог, ей уже хватило! Но надо прояснить все до конца!

— Лен, вот я с тобой базарю и вижу — ты вроде не дура, что, ты не знаешь, что такое бомжовская жизнь? Да все я видел, чего тебе видеть и не приходилось! И как девчонок и теток взрослых трахают, как бомжей убивают, как пацаны дохнут от наркоты, и ментовский беспредел, как проститутки работают, как наших пацанов забирают куда-то и увозят чистые, сытые дядьки, и один раз нас на вокзале чуть бомжи не поубивали. Я про эту жизнь все знаю, я про нормальную жизнь не знаю. Я вот красиво разговариваю, литературно, потому что меня Матвеич специально этому учит, говорит: «Ты, Василий Федорович, сможешь из отстойника человеческого выбраться, у тебя характер и мотивация есть, да и натура в тебе не беспризорная, не бандитская, только тебе учиться надо». Вот он и стал меня учить и как бы взял под свою защиту.

— Матвеичу отдельное великое спасибо за это. Но мы вернулись к главному вопросу, — перешла к делу Лена. — Что хочешь ты, сейчас и в будущем?

— Учиться, — без раздумий признался Васька. — Жить нормальной жизнью, в семье. В институт поступить. Но у меня ни родных, ни семьи нет.

— Ты можешь закончить школу и в детском доме. Тебе по закону положено жилье при выходе из детского дома, и льготы при поступлении в высшее заведение, и пособие денежное. Ты такой вариант не рассматривал?

— Не подходит. Я не могу под замком и надзором. Там как в тюрьме: кто в авторитете, кто у параши. Дедовщина своя. Я там не учиться, а выживать буду.

— Ладно, Василий Федорович, предлагаю тебе пожить пока у меня, подлечиться, отъесться немного. Олег сказал, надо все анализы сдать. Сдадим, проверим здоровье твое. А там посмотрим, что нам делать. Как, принимаешь приглашение?

— А не боишься, что обворую и свалю?

— А что, есть искушение?

— Не решил пока.

— Ну, ты решай, а чтобы сильно не парился, предупрежу: квартира эта мне от бабушки досталась, я в ней и года не живу. Как видишь, брать здесь нечего, золота-брильянтов у меня нет, обычные, как у всех, не хочется, а на дорогие не заработала пока. Денег в доме не держу, пользуюсь карточкой. Ну что, телик можешь взять, он старый, ноутбук я всегда с собой ношу. Иных ценностей не имею.

— Да я уж понял, — махнул он рукой и вдруг улыбнулся задорно: — Бедно живешь, Лена, я глазом зыркнул.

— Вась, я тебя не держу, если хочешь уйти, путь свободен, но, если останешься, придется дома посидеть. Соседи тут ушлые, вмиг настучат куда надо, что у меня в доме чужой мальчик.

— Это понятно, — кивнул он и степенно сообщил: — Останусь пока. Когда что решишь — скажешь.

А она уже решила, окончательно! В тот самый момент, когда увидела его, голого, худого, измотанного, всего в синяках и шрамах.

А вот как это реализовать — совсем другой вопрос!

Про усыновление и опекунство Елена Алексеевна Невельская знала много и весьма подробно, в свете той своей давней статьи, но все же пошла для консультации в службу опеки, где ей весьма доходчиво разъяснили, какой пакет документов необходимо собрать и что потребуется пройти, чтобы Васька смог жить с ней.

И не менее доходчиво серьезная дама средних лет объяснила реалии:

— По закону-то усыновить вы мальчика можете, если у него нет близких родственников. И если у вас нет судимостей, тяжелых хронических заболеваний, инвалидности, вы не состоите на учете в психодиспансере, имеете постоянный, оговоренный в таких случаях материальный доход. Но ни один суд не даст своего разрешения в вашу пользу, и для этого есть масса причин.

— Какие?

— Девушка, послушайте меня, — доверительно, как «своей», сообщила ей тетка, — вы представляете, что хотите на себя взять? Во-первых, вам придется у себя его прописать, раз он из другого города. И ваша жилплощадь перестанет быть только вашей; во-вторых, вы выйдете замуж, зачем вам чужой ребенок? В-третьих: подростковый возраст, и вы не знаете, какой у него характер, а дети-сироты все психически неуравновешенны, вы с ума сойдете! Да к тому же наследственность — наверняка родители пьяницы. Кормить, поить, образование давать! Зачем вам это надо! Оставьте как есть, у нас хорошие детские дома!

У Ленки мозг закипал! И это говорит ответственный работник службы опеки! От осознания этого рехнуться можно, запросто!

Ленка начала выяснять у знакомых, приятелей, через старые связи, как лучше действовать, пока только выяснять, не поднимая волну.

Оказалось, что никак!

Все опрошенные в один голос посоветовали горячо, как та бабища из опеки: «Забыть и даже не думать!» Никто ей, одинокой, незамужней барышне, не даст усыновить мальчика, опекунство возможно, но и про это «забудь, и не сходи с ума!».

— Сейчас! — ответила всем доброжелателям и советчикам Ленка.

Но для начала разговор с Василием Федоровичем. Пришла вечером с работы, посадила его в кухне за стол напротив себя.

— Василий Федорович, как ты смотришь на то, чтобы жить со мной?

— Насовсем?

— Насовсем!

— Лен, ты что, меня усыновить решила?

— Усыновить у нас может не получиться, не разрешат, потому что я не замужем, не олигарх и не известная всей стране личность. А вот за опекунство мы можем побороться.

— И что оно нам даст?

— Официальную возможность жить вместе семьей, как мать и сын.

Васька задумался, отвернулся от нее, в окно смотрел долго, о чем-то размышляя, и спросил:

— Ты уверена, что тебе это надо? Это ведь не танцы в клубе, это сложно, ребенка растить, и это на всю жизнь.

— Я уверена! — решительно утвердила она. — Но у меня есть условие!

— Ну конечно, — усмехнулся он с сарказмом, — началось в колхозе утро! Ну, давай свои условия, послушаю.

Разумеется, он никому не верил, еще никто из людей не предоставил ему такую возможность — доверять им! С какого перепугу этот маленький взрослый мальчик должен доверять ей через неделю знакомства! Ленка понимала, но твердо перечислила.

— Первое: полное взаимное доверие, абсолютное. И уважение, мое уважение у тебя уже есть, даже если ты не захочешь жить со мной. Второе: мы становимся настоящей семьей, мать и сын. Не в том смысле, что тебе надо меня мамой называть, и усю-сю, а в том, что я мать и беру на себя всю меру ответственности и заботы за нашу семью, а ты сын, принимающий и уважающий мое главенство и мои решения, и постараешься относиться ко мне, как сын.

— Тогда и у меня есть условия, — выслушав ее, сообщил Васька. — Первое: мы договариваемся железно и навсегда никогда не врать друг другу, не скрывать ничего, не говорить неправды, даже чтобы не обидеть. Второе: все проблемы мы решаем вместе. И третье: ты не станешь относиться ко мне как к глупому маленькому ребенку, которого надо учить жизни, а я обещаю не относиться к тебе как к глупому взрослому.

— Я согласна на твои условия, — торжественно заверила Лена.

— А я на твои, — не менее торжественно пообещал Васька.

— Это значит, что ты хочешь жить со мной?

— Хочу. Очень, — признался в этот раз совсем по-детски Васька.

Ленка еле удержалась от слез! Нельзя!

— Я рада. Но нам предстоит нелегкая борьба за это.

— Мы справимся! Мы же вдвоем теперь! — улыбнулся Васька.

— Предупреждаю, прежде чем ты окончательно решишься, — разъясняла Лена. — Это будет очень нелегко. Нам придется отвезти тебя в приемник, оттуда тебя отправят в Казань, в твой детский дом.

— Я потерплю.

— Вась, подумай. Я начну заваруху, но сколько времени это займет, неизвестно.

— Я понимаю. Но ведь мы хотим, чтобы все было по закону и нас больше не трогали.

— Именно так.

— Я потерплю, — повторил он, — и еще, Лен, я не смогу с тобой жить, если ты пьешь или просто выпиваешь.

Лена посмотрела на него долгим задумчивым взглядом, а Васька напрягся.

— Я не люблю спиртного, плохо его переношу и очень редко пью. Теперь не буду совсем, даже пиво и шампанское. Обещаю.

— Хорошо, — кивнул Васька, расслабляясь.

Лена оттолкнулась от подоконника, подошла к столу, взяла кружку, большими глотками допила остывший чай и спросила:

— У тебя здесь курить можно?

Денис кивнул, пошел к кухонным шкафчикам за пепельницей, посмотрел на нее оттуда и включил чайник. Ленка вернулась к окну, оперлась в той же позе о подоконник, достала из кармана так и не снятого пальто сигареты с зажигалкой, прикурила и бросила не глядя на подоконник. Денис вернулся к ней, поставил пепельницу, хотел отдать ей в руки чашку с чаем, но, посмотрев на Ленино отрешенное лицо, поставил рядом с пепельницей на подоконник.

А она ничего не видела, находилась внутри тех переживаний.

— Я на войну попала. На простую такую, банальную чиновничью войну, — продолжала Лена, затянувшись сигаретой. — Никому Васька не нужен и не интересен был, никого не волновало, какой он, что хочет, что нужно ему, именно ему! Да наплевать всем, что он хочет или чего не хочет, кого интересует мнение десятилетнего мальчика, его как бы и нет совсем! Зато есть какая-то сумасшедшая баба, которая решила его усыновить, и вся чиновничья машина взялась Ваську от меня защищать!

Она затянулась сильно еще раз, ткнула сигарету в пепельницу.

— Чего я только не выслушала. Одна чиновница меня спросила: «Вы что, хотите, чтобы он подрос немного и стал вашим любовником?» Восемь месяцев подыхал на улицах, никому на хрен не нужен был, даже родным, а тут их стал — государственный! Никому не отдадим! Я один раз сорвалась, объяснять что-то принялась бабе одной из службы опеки, дура наивная! Он талантливый, говорю, очень одаренный, ему учиться надо, а в детском доме ему трудно, он домашний мальчик, он семь лет с бабушкой и дедушкой в семье жил, я ему шанс хочу дать, помочь. А она знаешь что мне отвечает? Ничего, говорит, ему государство шанс даст, закончит школу, пойдет работать, а если такой уж умный, отслужит в армии и поступит на заочное отделение учиться!

Я думала, у меня мозг лопнет! Мы с Васькой как два бойца среди врагов оказались! Я потеряла всех друзей на этой войне, родители от меня отказались.

Ленка приехала к родителям с серьезным разговором, ни на минуту не сомневаясь, что поймут и поддержат.

— Да ты с ума сошла, Лена! — возмутилась мама. — Какое опекунство, какой беспризорник?!

— Мам, он очень хороший, умный, замечательный человечек! — убеждала воодушевленно она. — Вот увидишь и сама поймешь, когда я вас познакомлю!

— Не надо нас с ним знакомить, и в дом к нам не смей его приводить! Он нас обворует! Они все хитрые, это он сейчас хорошим прикидывается, чтобы тебя, дуру, обмануть, уж они-то знают, как надо разжалобить! Ты его пропишешь, а он у тебя квартиру отберет, да еще обдерет тебя, идиотку! Мы с отцом запрещаем тебе брать себе этого беспризорника!

— Мам, ты уже очень давно не можешь мне что-то запрещать, — посуровела Ленка.

— Леночка, — сделала мама заход с другой стороны, — я понимаю, ты сильно пережила разрыв с Маркиным и уход из газеты. Но нельзя же из-за этого совершать глупости! У тебя новая работа, пусть не такая карьерная, престижная и интересная, как прежняя, но денежная. Работай, встречайся с мужчинами, строй новую жизнь. Никому, и прежде всего тебе, не нужны эти метания и попытки сделать всем назло.

— Ма, ты ничего не поняла, — сделала еще одну попытку убедить Лена. — Этот мальчик, он мой, родной, он даже похож на меня очень сильно! И он будет моим сыном.

— Лена, — вступил раздосадованно отец, — хватит глупить! Нам не нужен чужой мальчик, замуж выйдешь, своих нарожаешь! И перестань что-то кому-то доказывать и характер свой демонстрировать!

— Поговорим в другой раз, — собираясь ухолить, сказала Лена.

— Нет! — решительно заявила мама. — Никакого другого раза! Если ты не остановишься с этим идиотским опекунством, мы с тобой общаться перестанем, так и знай!

— Хорошо, мама, — приняла Лена ультиматум.

Они сдержали слово, год с ней не общались, не звонили, не встречались. А потом у отца случился сердечный приступ, и Лена приехала к нему в больницу, там и восстановили отношения, но ужебез близости душевной.

С Васькой они вынужденно познакомились, внуком своим не признали, хотя поражались каждый раз его внешней похожести с дочерью, принимали, летом даже на дачу забирали, но теплых родственных отношений между ними не сложилось.

Василий Федорович все понимал, прощал их и старался не становиться раздражителем, и настаивал, чтобы Лена с ними чаще виделась, эдакий мудрый миротворец.

И друзей Лена растеряла тогда всех, начиная с близкой подруги, тоже Лены Ивановой, с которой дружила со школы. Иванова покрутила пальцем у виска, показывая степень Ленкиной разумности, когда она сообщила ей про Ваську, и прямо заявила.

— Я к тебе в дом стану бояться приходить, вдруг он или его дружки меня ограбят или заразят чем-нибудь.

— Лен, ты что? — поразилась Невельская. — Он маленький и замечательный мальчик, очень умный и здоровый, мы все анализы сдали и проверяли его.

— Это не я что, это ты что! — глядя на нее как на полную дебилку, возмутилась Иванова. — Ты ж про них такую статью отбабахала, даже две! Ты ж про них все знаешь! Они поголовно больные, циничные, асоциальные, грязные и злые! Убить могут, как плюнуть, для них жизнь другого человека пустое место! Ты ненормальная, что влезла во все это! И мой тебе совет — брось немедленно!

Больше они не общались. Никогда.

Но подобного рода монологи, а часто и еще более красочные Лена выслушивала в таком количестве, что и не сосчитать. Знакомые, друзья, посвященные в ее «боевые» действия, стали относиться к ней как к не совсем адекватной, сторонились и избегали, словно Ленка сама стала беспризорницей с улицы.

А она боролась!

Моталась в Казань, как в ближайшее Подмосковье на дачу за урожаем, при этом работу никто не отменял! Командировки выпадали одна за одной, и материал требовалось сдавать вовремя. В редакции она никого не посвящала в свои проблемы, старалась улыбаться, шутить, но у нее не очень хорошо получалось. Похудевшая, измученная, синяки под глазами, смотрит зло, как кошка дикая.

Но Ленка не могла взять отпуск, ей нужны были деньги. Она потратила половину из тех сбережений, что откладывала все эти годы на новую машину, мебель и ремонт в квартире. Ухнули, как в трясину бездонную, на адвокатов, поездки, взятки, а впереди ожидались еще большие расходы.

Она разрывалась между поездками, командировками, работой, чиновничьими кабинетами и в Казани, и в Москве, Васькиным детским домом, куда ходила каждый день, когда прилетала.

— Прилетела как-то вечерним рейсом, — говорила она монотонным, хриплым голосом, так и не притронувшись к чаю, принесенному Денисом — проспала весь полет, проснулась, когда все выходили, спустилась с трапа и стою. Не понимаю, куда прилетела, в какой город и сколько времени. Подняла голову, «Москва» на здании прочитала, думаю, а мне сюда надо? Я откуда и куда лечу? И какой сегодня день? Меня из автобуса позвали: девушка, все вас ждут. Вошла, спросила у кого-то, какой сегодня день, мне говорят: среда. А я пытаюсь понять: среда какой недели — этой или уже следующей? А времени сколько, утро или уже ночь? Встала посреди зала, смотрю на табло, тупо так, долго стояла, потом прочитала число и время. Домой добралась и только утром врубилась, что прилетела из Питера и надо материал сдавать.

Шла по коридору редакции, думала, как писать, ни черта не понимая. И тут ее поймал Забарин.

— Невельская, быстро ко мне в кабинет! — гаркнул так, что она подскочила от неожиданности.

И дверью хлопнул, когда Ленка зашла за ним в кабинет, рукой на стул указал раздраженным жестом, сам сел и потребовал строгим начальственным тоном:

— Ну-ка, быстро выкладывай, что у тебя случилось!

— Да ничего, Николай Васильевич, вчера из Питера прилетела, собираюсь над статьей работать, — удивилась Лена его грозности.

— Ты себя давно видела? Как смерть ходишь, почернела вся! Я сказал, быстро выкладывай! — И по столу ладонью хлопнул.

Она выложила. Согнувшись на стуле, облокотившись о колени, сцепив руки в замок, подробно все выложила. Забарин слушал, вопросы задавал по ходу, уточнял детали.

— Ты когда в Казань летишь?

— Послезавтра. Сегодня и завтра надо над статьей поработать.

— С тобой полечу, — сказал, как отрезал. — Иди домой, выспись, дома над статьей поработаешь.

— Зачем со мной? — обалдела Ленка.

— На мальчика хочу посмотреть. Все. Иди, Лена.

В детском доме Лена примелькалась, как сотрудница штатная. Директриса давно махнула рукой, проиграв с Ленкой во всех спорах, но незнакомого мужчину притормозила, решив не пускать.

Ага, тот случай!

Николай Васильевич книжечку красную лауреата сунул перед ее лицом, да так отчитал, что и двери распахнули, и сопроводили в комнату для встреч.

Привели Ваську, они с Леной обнялись с ходу, как с фронта встретились, постояли молча, Лена его чуть отстранила:

— Василий Федорович, тут мой начальник хотел с тобой познакомиться.

Васька Забарина осмотрел придирчивым взглядом с ног до головы, подошел, протянул ладошку, представился:

— Василий Федорович.

— Николай Васильевич, — пожал ему руку Забарин.

— Я знаю, не Гоголь, мне Лена говорила.

— Лен, — распорядился начальник, — ты иди погуляй пока, мы с Василием Федоровичем поговорим.

Она переживала страшно, расхаживала по коридору туда-сюда. О чем они там могут говорить, что обсуждать и зачем это Забарину?

Вышли. У Васьки скоро обед, и он пошел их провожать к выходу, попрощался с Забариным пожатием рук и по имени-отчеству. Николай Васильевич отошел чуть в сторонку, но уходить не стал, наблюдал их с Леной прощание. Лена присела на корточки, взяла Васькины ладошки в руки.

— Вась, потерпи еще, наш адвокат подал оспаривающее заявление.

— Я потерплю. Ты лучше, Лен, побереги себя, вон, черная стала, похудела совсем. Так и заболеть недолго. Что мы тогда будем делать?

— Ничего, Василий Федорович, на войне всегда так. Ты же помнишь наши задачи — я отвечаю за свой фронт, бумажный, ты за свой — учебный.

— Я учусь, ты же знаешь. За второй класс все посдавал, на следующей неделе сдам за третий, еще месяц учебы до лета остался, я и за четвертый сдам.

— Ты у меня молодец!

— И ты у меня молодец. Ну, иди, мне на обед надо, я ж тут примерный.

Лена поцеловала мальчика, и они ушли с Забариным. Вечерним рейсом, в тот же день Николай Васильевич улетел, а ей сказал:

— Оставайся. Три недели тебе дам, доделаешь тут дела. Статью напишешь и перешлешь в редакцию.

О чем они говорили с Васькой, она так и не узнала и не спрашивала. Что предпринял Забарин, на какие рычаги давил и кому звонил, Лена тоже не узнала. Но через три дня, когда, как на работу, пришла к председателю опекунского совета, ей тут же, с поклоном вручили все разрешающие и оформленные документы. И постановление суда, вчера без ее участия подписанное, в котором она, Елена Алексеевна Невельская, назначалась опекуном Василия Федоровича Дроздова, с постоянной пропиской последнего в городе Москве.

Ленка вышла из здания, стояла, смотрела на документы и не могла поверить!

Что? Все? Она может забрать Ваську?

Не совсем, у нее здесь было еще одно дело…

Ваську Лена забрала через месяц, когда он на одни пятерки окончил четвертый класс. Они прилетели в Москву, оформили здесь окончательно все документы и бумаги. И Лена решила, что им надо переехать из этого дома, от соседей и знакомых, из этого района, подальше от тех, кто знал Васькину историю.

Квартира бабушкина, что ей досталась в наследство, хоть и двухкомнатная, но в центре, в старом кирпичном доме с высоченными потолками и впечатляющим метражом.

Лена поменяла ее на квартиру в более отдаленном районе, трехкомнатную и метражом поменьше, за что получила приличную доплату, которую пустила на ремонт и обустройство на новом месте. У Васьки в школе, кроме директора, никто не знал, что он приемный, директор слово держала и эту информацию не афишировала, а у остальных и вопросов не возникало, так Ленка с Васей были похожи. И стала у них семья.

А тогда, в Казани, получив документы…

Еще до вмешательства Забарина Лене адвокат посоветовал:

— Знаете что, Елена Алексеевна, а получили бы вы справку-освидетельствование у нарколога, что мамаша Васина в последней стадии алкоголизма и претендовать на восстановление родительских прав не может.

— Да зачем? У нас есть отказ его бабушки, из Волгограда пришел отказ от тетки, мать под следствием была и давно прав лишена, что еще надо?

— Да черт его знает! Лишний документ не помешает. Судья может затребовать такое освидетельствование, а если через суд, то формулировка может быть расплывчатой, нам же надо железно: больна без возможности исцелиться!

И Лена пошла разыскивать Верку. Нашла, а то!

Дверь нараспашку, на сломанной кровати, на голом, подранном, грязнущем матраце спала в пьяном беспамятстве мать Васьки.

И из глаза у нее текла слеза.

Квартира — филиал городской свалки, совмещенный со стеклопунктом, взрывом житейского отстоя выбиты почти все стекла, вонь соответствующая. Какое-то быдло проспиртованное сунулось было к Ленке, но она его влет «успокоила», вложив всю злость накопившуюся в удар.

Стояла, смотрела на эту бабу, и так ей вдруг ее жалко стало!

Вызвала от соседей скорую наркологическую помощь, пообещав заплатить, и эвакуировала так и не проснувшуюся Верку в наркодиспансер.

— Что надо сделать, чтобы она полностью протрезвела? — спросила у врача.

— Смотря что вы имеете в виду под «полностью».

— Совсем протрезвела, и как можно скорей, и чтобы вылечить.

— Полная интенсивная детоксикация, — пояснял он, — проще говоря, очищение. А насчет вылечить» сомневаюсь.

— Надо попробовать! — настаивала Лена.

— Ну, давайте попробуем. Приходите дня через три.

— Нет, я с ней останусь.

— Очень вам не советую, — скривился врач, — вы хоть отдаленно представляете, что это такое?

— Нет, — призналась Лена.

— Ее сейчас привяжут к кровати, поставят капельницы в обе руки и будут периодически насильственно, через рот, вливать очищающий раствор. У организма начнется сброс, то есть самопроизвольное испражнение и, возможно, рвота, и так довольно продолжительное время. Вы хотите это видеть?

— Видеть не хочу, но, наверное, придется. Ее будут мыть?

— Ее помоют сейчас, обработают от паразитов, завтра тоже помоют.

— Когда она сможет нормально соображать?

— Думаю, нормально — никогда, — пожал плечами доктор.

— Это риторика, а я спрашиваю о другом: когда с ней можно поговорить?

— Завтра она в сознании будет, но тоже не советую.

— Значит, завтра! — утвердила Лена.

Перед приходом Лены Верку помыли, что хоть немного спасло Лену от потрясения, близкого к шоковому состоянию, когда она увидела реалии наркологических будней.

Верка, голая, привязанная широкими ремнями к кровати, лежала на матраце, прикрытом сверху больничной клеенкой, капельницы в обеих руках, орала дурным голосом, вырывалась, материлась.

Она была страшная! Ужасно страшная! Отекшее серое лицо с фингалом под глазом, покрасневшими белками глаз, без двух передних зубов на верхней и нижней челюсти, со всклокоченными, спутанными тусклым клубком волосами, синюшно-фиолетовым оттенком кожи тела в синяках разной степени интенсивности.

Лена смотрела, понимая, что никакого разговора с ней быть не может, и думала, что сюда следует водить на экскурсии тех, кто только начинает пить, но уже втягивается, чтобы увидели ту страшную реальность, которая их ждет, — ужас, боль, вонь и полная отверженность!

— Это алкогольные ломки, как у наркоманов, — пояснил тихо подошедший сзади врач, — я предупреждал.

— Она успокоится?

— Думаю, завтра к вечеру.

Лена пришла назавтра. Верка не буйствовала, спокойно лежала, уже одетая в больничную сорочку, прикрытая одеялом, еще привязанная, но теперь только за руки и ноги, с одной капельницей на правой руке.

— Вера, — позвала Лена.

— Это ты меня сюда упекла? — разлепив глаза, спросила Верка. — Сука!

На большее сил у нее не нашлось.

— Понятно, — вздохнула Лена, — я приду завтра.

Лена стала приходить регулярно, в каждый свой приезд в Казань. Через неделю Верка орать и ругаться перестала, через десять дней, когда ее перевели в общую палату, уже начала с Леной разговаривать, а через двадцать дней, проведенных ею в больнице, Лена вдруг обратила внимание, что она симпатичная женщина.

— Вер, ты ведь молодая, симпатичная, тебе надо перестать пить, совсем. И жизнь твоя наладится обязательно.

— Да, — соглашалась Верка, — работать пойду, может, и замуж выйду. А ты чего ко мне ходишь? Зачем меня сюда определила?

— Помочь хочу.

— И зачем я тебе сдалась?

— Жалко стало. Подумала: молодая женщина, надо помочь.

Про Ваську Лена не говорила, она и сама не знала, что конкретно хочет, взявшись лечить Верку. Помочь? И что дальше? Не знала она, что дальше, но и бросить просто так эту бабу беспутную не могла.

— Так дала бы денег, вот и помогла, — двинула вариант простейшей «помощи» Верка, — что мне здесь лежать, я уж выздоровела.

— Врач говорит, еще надо полечиться. Ты, Вер, лечись, и подумай, сможешь ли новую жизнь начать.

Врач совсем другое говорил Лене у себя в кабинете, начав приблизительно с того же вопроса, что и пациентка:

— Елена Алексеевна, голубушка, скажите мне правду, почему вы принимаете такое участие в жизни Веры?

— Ее родственники попросили помочь. Я сейчас часто в Казань по делам приезжаю, вот они и попросили сделать для нее, что смогу, — уклонилась от правды Лена. — Скажите, ее можно полностью вылечить, так чтобы она навсегда бросила пить?

— Нет, — категорично уверил он, — эта не излечится. Вы, голубушка, конечно, деньги платите, и мне по идее надо убеждать вас в обратном, чтобы денежек на вас побольше заработать. Но я хоть и циник, но не до такой уж степени. И разъясню вам ситуацию. Я двадцать пять лет работаю наркологом и, поверьте мне, знаю, что говорю: алкоголизм не лечится вообще, даже если человек полностью перестает пить! Исключительно сила воли личности и ни грамма спиртного на всю жизнь! Так вот, таких единицы. Лечатся у нас или еще где, кодирования всякие, и бросают пить на какое-то время десятки из тысяч и тысяч, бросают на всю оставшуюся жизнь — единицы! И при одном единственно возможном условии — собственном сильном желании. Только если человек сам захотел бросить! И для такого поступка нужна очень сильная мотивация: испугался за свою жизнь, или боязнь остаться в одиночестве, отвергнутым всеми, или жизнь родственников, ребенка, разные побудительные причины. Но непременно должна появиться некая цель, к которой возникает необходимость стремиться, и сила воли в характере.

И еще открою вам один профессиональный секрет, Елена Алексеевна: пить гораздо легче, чем не пить. Когда у человека есть одна-единственная проблема, где достать алкоголь и срочно выпить, это все-таки одна проблема, а не ворох житейских каждодневных необходимостей. И потом, они точно знают, что, как только решат эту проблему любыми способами, им сразу станет хорошо и радостно. А мы с вами похвастаться этим не можем, решение наших бесконечных проблем радости нам, как правило, не приносит, чаше всего чувство освобождения от некоего груза. Ваша Вера совершенно бесхарактерна, у нее нет никаких интересов, привязанностей, ей незачем и неинтересно не пить. Она пьет уже восьмой год, и, как видно из истории болезни, не запоями, как обычно начинается эта болезнь, а сразу непрерывным употреблением. У нее тяжелая стадия алкоголизма, в мозгу и печени необратимые процессы. Я могу продержать ее здесь хоть полгода, но она выйдет и первым делом выпьет — и все по новой. Ее уже нельзя закодировать, поздно, она просто умрет, если это сделать. Она будет пить, поверьте мне.

— А есть ли какие-нибудь новые методики лечения, лекарственные препараты? — не сдавалась Лена.

— Есть, голубушка, как не быть. Хотите, мы можем попробовать, — вздохнул доктор.

— Давайте попробуем, — предложила Лена без особой уверенности. — А что я могу сделать?

— Видимо, многое, — устало улыбнулся ей доктор, — но не в этом случае.

А Лена попробовала.

Она заказала мусорный контейнер, наняла рабочих, и они выгребли из Веркиной квартиры все и обои содрали. Сделали ремонт чуть более косметического, Лена купила кой-какую мебелишку, вещички недорогие, маленький холодильник, посуду, хозяйственные мелочи — особых средств у нее не было, а еще не решилась главная задача.

Она обошла возможные рабочие места для Верки, договорилась, что ее возьмут уборщицей недалеко от дома в училище, завезла ей запасов продуктовых: макароны, крупы, тушенку, соль, сахар, чай. Оставила соседям свой номер телефона, совсем на крайний случай. Они друг друга поняли без лишних уточнений.

Василию Федоровичу сказала, что маме его помогает вылечиться. Он спросил: зачем?

— Может, у нее получится бросить пить, начать новую жизнь.

— Может, и получится, — только и сказал Васька.

А Верка вдруг начала говорить об этой новой жизни, делиться планами:

— А действительно, Ленка, вот не буду пить, и все! Говоришь, работу мне нашла? Хорошо! Как выйду отсюда, сразу работать пойду и какого-нибудь мужика встречу, а и замуж выйду. Знаешь, у

меня же сын есть, он с мамой моей живет, — улыбалась щербатым ртом Верка.

Лена смотрела на нее, вдруг осознав, что, собственно, она делает и к чему это может привести, смотрела, как Верка воодушевилась, радовалась идеям новой жизни, и это ее «с мамой живет»!

— Я вот жизнь налажу, — продолжала планирование будущего Верка, — и заберу его к себе!

А Ленке плохо становилось от рассуждений этих, от упоминания Васьки, от Верки и от самой себя.

— Как его зовут? — спросила Лена холодным тоном.

— Его? — переспросила Верка и задумалась ненадолго. — Васей! Точно, Васей! Уже большой, восемь лет!

«Восемь лет!» — повторила про себя Лена. Встала и ушла. Больше она ее не навещала.

С врачом побеседовала еще раз, но вела совсем другие разговоры на этот раз:

— Вы делаете ей то, о чем мы говорили? Новые лекарства, методики?

— Нет, голубушка, пока не делаем.

— И не надо. Не делайте. Когда ее можно выписывать?

— Да хоть сегодня. Елена Алексеевна, я повторюсь: Вера пить не бросит, но и не отказываюсь, лечить мы ее продолжим.

— Лечите, — твердо сказала Ленка.

На следующий день, когда с помощью вмешательства Забарина она получила документы и стала официальным опекуном Васьки, Лена забрала Верку из диспансера, где та пролежала сорок пять дней.

Привезла в чистую отремонтированную квартиру, показала, где что лежит и находится. Верка все ходила, завороженно оглядывая свои хоромы, ахала.

— Да я теперь невеста при квартире, и какой! Ой, спасибо тебе!

Лена ее за руку отвела в училище, представила директору — с завтрашнего дня у Верки начиналась трудовая деятельность. Лена одна, без Верки, сходила в магазин, купила продуктов из расчета на две недели до первого аванса, загрузила холодильник.

— Ну что, Вера, начинается твоя новая жизнь, — строго сказала Лена.

— Да, хорошая будет жизнь! — улыбалась Верка.

— Хорошая, — тем же строгим тоном. — Ты ложись сейчас спать, я тебе будильник маленький купила, поставила на нужное время, тебе завтра на работу. А мне пора уезжать.

— Насовсем? — как Васька тогда спросила его мать.

— Насовсем, — твердо ответила Лена.

— А сегодня мне позвонили и сказали, что она умерла, — сказала Лена тем же пугающим монотонным, хриплым, чужим голосом, глядя на Дениса, — выпила паленой водки, смогла только дверь входную открыть и из квартиры выползти, и умерла.

И тут Ленку прорвало!

Она не плакала, громко, обвиняюще признавалась, постукивая себя ребром ладони в грудь, утверждая и усиливая этим жестом свою вину:

— Я тоже виновата в ее смерти! Я тогда испугалась! Испугалась, что она может вылечиться, перестанет пить и начнет делить со мной Ваську! Или совсем отберет его у меня! Когда мне врач говорил, что она никогда не бросит пить, я облегчение испытала! Я бросила ее там! Подобрала, как щенка больного, подлечила и выбросила! Себе совесть очищала, ремонт сделала, работу нашла, чтобы перед собой стыдно не было! Я ее там бросила и ни разу не поинтересовалась, как она живет после этого! Она же, как Васька, никому не нужна была! Вообще! Она ж молодая девка, ей же всего двадцать девять лет! Я могла бы забрать ее в Москву, присматривала бы за ней и не дала бы пить! Она бы с Васькой рядом была, он же ее сын и любит ее, наверное! Я виновата в ее смерти! Понимаешь?

Денис в один стремительный рывок оказался рядом, обнял, сильно прижал ее голову к плечу и гладил, гладил.

— Тс, тс! Тихо, тихо! — уговаривал он, поглаживая и поглаживая Лену по голове, поцеловал в пробор в волосах, успокаивая, и снова поглаживал. — Ты ничего не могла бы сделать!

— Могла! — глухо в его плечо возразила она, дернулась высвободиться, что-то доказывать, обличать себя.

— Тихо, тихо! — не пустил ее Денис. — Нет, Леночка, не могла. Испоганила бы свою и Васькину жизнь, забрав ее в Москву.

— Я бы не дала ей пить!

— Ты бы не смогла, никто бы не смог, а она не хотела. Она бы пила и шантажировала тебя сыном, и втянула бы вас в свою грязь. Ты дала ей шанс, дальше был ее выбор. Нет никакой твоей вины, ни в чем!

— Откуда ты знаешь? — чуть тише спросила Лена.

— Знаю! — твердо, убежденно ответил Денис.

Ленка откинула голову от его плеча, посмотрела внимательно и поверила этой его твердой убежденности.

— А говоришь, что словами не умеешь. — Она попыталась улыбнуться.

У нее не получилось улыбаться, закружилась голова, ноги ослабли.

— Что-то мне нехорошо…

Денис быстренько усадил Ленку на стул, тревожно всматриваясь в выражение ее лица.

— Это ничего, — успокаивал он. — Ты перенервничала да еще покурила. Горячий сладкий чай поможет.

— Давай, — согласилась она, но рук его не отпускала, держалась, как за спасение.

— Я быстро, Леночка, — осторожно высвобождая руки, пообещал Денис.

— Да. — Она отпустила его.

Облокотилась о столешницу, положив голову на ладонь.

Она была пустая внутри, как высохший орех-обманщик, — скорлупа твердая, а внутри почерневшее высохшее ядро, и никаких сил у нее не было — усохли, как то ядро. А надо уезжать, попрощаться и уезжать.

Все.

Денис подтянул второй стул, сел совсем близко, не обнял, положил руку на спинку ее стула, протянул чашку с чаем:

— Попей, тебе легче станет.

Лена взяла чашку двумя руками и, стараясь не смотреть на Дениса, начала пить маленькими глоточками. Долго пила. В обоюдном молчании, почти все выпила, зажав чашку между ладонями, смотрела в нее.

— Я должна была рассказать тебе раньше. Сразу, как почувствовала, что увлекаюсь тобой. Ну во-о-от, рассказала, — поставила чашку на стол и решительно посмотрела Арбенину в глаза. — Нам трудно будет теперь работать, но уж, раз взялись, надо доделать. Ограничимся деловыми встречами, и я постараюсь закончить все, как можно быстрей.

— Почему? — спросил Арбенин своим коронным непонятным тоном.

— Потому что серьезные отношения со мной, как ты теперь знаешь, невозможны.

— Почему? — повторил он вопрос.

— Потому что у меня сын бывший беспризорник, а я расчетливая стерва, которая знала прекрасно, что оставляет его мать спиваться и подыхать! — Повысила голос от необходимости еще что-то объяснять, к чему он ее понуждал: — Все, Денис, хватит с меня на сегодня душевной хирургии! Не надо заставлять меня объяснять очевидное! Все! Мне надо ехать!

— Нет! — сказал он, как приказ отдал. — Поедем завтра утром!

— Денис! — потребовала прекращения всего Ленка.

С нее вообще-то хватит! На самом деле — хватит! Она не способна вынести еще ковыряния, разбирания! Она рассказала правду, объяснила реальность! Что еще?

— Лен, — спокойно пояснил он, — у тебя замечательный мальчишка, большая умница и человек, а ты прекрасная женщина и мать. Оставь Веркину жизнь Вере, она имела право сама выбирать себе жизнь и смерть. От тебя тут ничего не зависело. И еще, я не отпущу тебя от себя, чтобы ты ни навыдумывала!

Ленка смотрела на Дениса расширенными от потрясения глазами, не понимая, что здесь происходит и что он ей сейчас говорит.

— Есть хочешь? — буднично спросил Арбенин, окончательно сбивая Лену со всех толков и резонов.

— Ты что, не понял, что я говорила? — возмутилась вопросом она.

— Я понял, — невозмутимо ответил он. — Глупости ты говорила: ты плохая, алкоголичку не вылечила, а сын у тебя из «бывших». Так есть хочешь?

— Хочу, — кивнула растерянная вконец Ленка.

— Вот и молодец! — похвалил Денис.

Встал одним красивым движением и, направляясь в кухонную зону, спросил бодреньким, почти веселым голосом:

— Что-нибудь еще хочешь?

— Ванну и спать, — не выходя из ступора, призналась Лена.

— Будет и ванна, и спать. Может, пальто все-таки снимешь?

Денис заснуть не мог.

Лена не сказала больше ни одного слова. Пока она ела, он сделал ей ванну, помог раздеться и забраться и вытащил вскоре, потому что она засыпала прямо в воде. Облачил в свою пижамную куртку, которую сам никогда не надевал, предпочитая спать голым, но в гардеробе имел, приобретенную еще Викторией, в рамках программы его «окультуривания».

Он прижимал спящую Лену к себе, тихонько поглаживал, чтобы не разбудить, а успокоить и во сне, и думал.

Это обвинение, которое она себе вынесла, совершенно нелогичное, иррациональное, закрепилось в ней рефлексом. Рефлексы, как всем известно, закрепляются не только поощрением, но и наказанием, как приятными эмоциями, так и болезненными.

Ленка, находясь в глубоком продолжительном стрессе, переживаниях и усталости от опекунских проблем, вымотанная до предела, услышала пояснения врача-нарколога по-своему, решив, что забирает у Верки ту самую мотивацию, цель начать новую жизнь в лице Василия. И обвинила себя навсегда. Странно и поразительно для такой сильной, умной, глубокой женщины, так много прошедшей в жизни и понимавшей!

У каждого свои заскоки, даже у самых мудрых, грамотных и знающих — у каждого!

Он, вон, со своим увечьем, все себя калекой числил, жил с уверенностью в своей ущербности, смирился с тем, что ни одной женщине он такой не нужен и не приятен.

Пока не появилась Елена Невельская и не прочистила мозги! Несколькими фразами, нежностью и полной отдачей, растворением в соединении любовном — искренне, честно, сильно, как никто и никогда!

Денис почувствовал, что Ленка проснулась, она не двигалась, не шевелилась, он просто понял — проснулась.

— Денис? — позвала шепотом.

— Да.

— Который час?

— Почти три, — дотянувшись до сотового на столике, посмотрел и ответил он.

— Мне надо ехать.

— Васька один?

— Нет, с Зоей Львовной.

— Утром поедем.

— А ты-то куда поедешь?

— Сначала в Москву, а оттуда полетим в Казань. Спи, тебе отдохнуть надо.

— Я не поняла, ты что, хочешь с нами лететь:

— Да, — односложно утвердил Денис, — спи.

— Не могу я спать! — села на кровати Ленка. — Зачем тебе это?

— Лен, не шуми. Просто с вами, и все.

— Да зачем…

Она не договорила, Денис дернул ее на себя, обнял, закопался рукой в волосы, чуть запрокинув ей голову.

— Я знаю только один способ, чтобы ты перестала задавать вопросы.

Этот способ был известен и Лене, главное — весьма действен и невероятно приятен: просто помолчать, целуясь.

Поцелуем не ограничилось, в секунду загоревшись спичкой, брошенной в бак с бензином, и красиво полыхнуло, да как!

Ленке хотелось раствориться в нем полностью, мыслями, телом, болями, очиститься, забыть, разделив с Денисом только радость и восторг, и она спешила, рвалась! А он не отставал, ему требовалось утвердить телом обладание этой необыкновенной женщиной. И то, что он ей сказал: «Я не отпущу тебя от себя!» И он доказывал это нежно и сильно, брал, утверждаясь ее мужчиной!

Она сразу заснула. Денис отдышался, поцеловал ее в волосы, улыбаясь этому ее «замученному» сну, да так и заснул, с улыбкой на губах.

На кладбище, продуваемом промозглым ветром, от которого не спасало припекающее солнышко последних мартовских дней, на самом его краю, похоронили Веру Дроздову.

Ленка передала Ваське большой букет красных роз и подтолкнула легонько в спину:

— Положи.

Васька, помедлив немного, взял у Лены цветы и положил на свеженасыпанный могильный холмик.

Васька отказывался лететь, когда Лена приехала в школу забрать его с занятий и предупредить директора, что его не будет неделю. Разборки Василий Федорович устроил сразу, во дворе школы, не дойдя до машины, в которой их ждал Денис.

— Говори немедленно, что случилось! — потребовал он у Лены.

— Вчера умерла твоя мама, — сообщила Лена.

— И ты из-за этого вчера такая была?

— Да.

— Лен, вообще-то у меня одна мама, и это ты, зачем ты так переживаешь? — степенно, рассудительно сказал Васька.

— Васька, она твоя мама, она тебя родила и любила, но, к сожалению, она была больным человеком, и я не смогла ей помочь.

— А почему ты должна была ей помогать?

И Лена увидела, как он злился, прищурив глаза, смотрел на нее своим не детским взглядом все понимающего старика.

— Сейчас уже не имеет значения, у нас самолет через три часа.

— Я не полечу, не хочу! Это чужая мне тетка! Я ее не помню совсем, помню только, что боялся очень ее и мужиков тех страшных, я даже не помню сейчас, как они меня били, а то, что боялся сильно, помню!

Лена уговорила, настояла. Может, и не уговорила бы, но, когда Васька узнал, что с ними летит Денис, почему-то согласился без дальнейших препирательств.

Денис не разрешил Лене заниматься организацией похорон, взял это на себя.

— Хватит с тебя здешних чиновничьих кабинетов. Пойдите с Василием город посмотрите, а то он города и не видел.

Через два дня они хоронили Верку.

Лена наклонилась к Ваське, взяла в руки его ладошки и, заглядывая ему в глаза, нежно объяснила:

— Васенька, тебе надо с ней попрощаться и простить ее. Совсем простить.

— Зачем? — пожал плечами Васька, отворачиваясь от Лены. — Она мне никто, и я ей никто.

— Нет, Василий Федорович, она твоя мать. Глупая, непутевая, слабая, больная, но твоя мать. Ты себе потом в жизни не простишь, если не попрощаешься с ней и что так и остался обижаться на нее, не отпустив с миром. Это нужно и тебе и ей. Прости ее.

— Ладно, — подумав, согласился Васька, — только вы отойдите, я один с ней поговорю.

Они отошли, чтоб не мешать. Денис обнял Ленку, а она все высматривала из-за его плеча, как там Васька. Он что-то тихо говорил, засунув руки в карманы куртки, обращаясь к Веркиной фотографии, с которой она улыбалась, молодая и веселая. Поговорил и неторопливо двинулся к ним.

— Все, идем, — мрачно позвал, подойдя.

— Вы идите к машине, — попросила Лена, — я тоже попрощаюсь.

Мужчины — большой и маленький — пошли по дорожке между могилами, по очереди оборачиваясь и тревожно поглядывая на одинокую Ленину фигуру у могилы.

— Спи спокойно, — сказала Лена.

Она многое хотела ей сказать, и пожурить, и прощения попросить, и простить самой, и успокоить, что сын ее, Васенька, в полном порядке…

Не могла.

Когда они отъехали от кладбища в машине, взятой Денисом напрокат сразу по прилете, Лена расплакалась. Она крепилась, как могла, но все, не сказанное там, у могилы, наболевшее, билось в голову, в висок, сжав горло жестким захватом.

Глупая! Глупая, маленькая дурочка! Так исковеркать жизнь себе, ребенку! Одинокая, никому не нужная, слабая дурочка! Могла быть счастливой, с таким-то сыном, детей нарожать, семью иметь — все отдала и выкинула, утопив в пойле!

Ленка отвернулась к окну, чтобы не заметили вырывавшихся слез, зажав рот ладонью, а они лились, лились, и что-то рвалось изнутри. Она прижала и вторую ладонь, сверху.

Арбенин, конечно, заметил, свернул на обочину, остановил машину. Лена выскочила, торопливо отошла от машины на несколько шагов и, прижимая ладони к губам, рыдала, раскачиваясь. Сильные руки развернули ее и прижали к себе, она уткнулась ему в грудь, заливая куртку слезами.

— Лена, ты чего? — Перепуганный Васька дернул ее за пальто.

— Она просто устала, — ответил за Лену Денис, — пусть поплачет, чтобы усталость и горечь ушли.

Васька прижался к ней, обхватив руками и ее и Дениса вместе.

— Лен, не о чем тебе так плакать! Я ж не сирота, ты ж у меня мама, мы вместе, и у нас все хорошо!

Отчего крутая журналистка, прошедшая не одну заварушку, Елена Алексеевна Невельская разрыдалась еще горше, положив руку на Васькину голову.

— Ну и почему тебе нельзя на пляж? — выпытывал Васька у Дениса.

— Ты же видел, какая у меня нога, — усмехаясь его напору, объяснил Денис.

— И что?

— А то, что людям неприятно на такое смотреть, а мне будет неприятно видеть их реакцию, — растолковывал Денис.

— Да ладно! — отмахнулся Васька. — А как на пляж жирные ходят, или тощие, или старые, или инвалиды? Что ж, по-твоему получается, что на пляж можно ходить только молодым и красивым, а остальным запрещено?

— Между прочим, аргумент! — рассмеялась Лена.

Разговор происходил на летней террасе, где они завтракали, прячась от уже жарящего с утра пораньше солнышка.

После возвращения из Казани, каким-то совершенно естественным образом, без обсуждений и договоренностей, без ненужных разговоров, оказалось так, что они теперь втроем. Сразу же, с самолета приехали к Денису домой и провели там оставшиеся выходные. Так и повелось: с пятницы вечером уезжали, а в воскресенье вечером Лена с Васькой возвращались в Москву. Если Денис в будни приезжал в Москву, оставался у них. Альбом они с Леной сделали и сдали, Забарин аж головой качал, просматривая, — от восхищения, между прочим!

В первый же день Васькиных летних каникул, опять-таки не обсуждая и не договариваясь, перебрались к Денису. Он просто приехал с утра и распорядился с порога:

— Собирайтесь, поехали.

— Куда? — не поняла еще не проснувшаяся до конца Лена.

— Домой. Учеба у Василия закончилась, что в Москве сидеть-то.

И без ненужных разговоров и выяснений, за неделю попривозив то одни понадобившиеся вещи, то другие, со всем летним барахлом, Лена с Васькой осели у Дениса в доме, как будто с самого начала там и жили. Им было очень уютно втроем и почему-то всегда весело. Денис перестал называть Ваську по имени-отчеству, а Ваське так даже больше нравилось, а Лена не стала спрашивать почему.

За это лето у них перебывала куча гостей, родители Лены приезжали, правда, один раз. И задушевного общения у них не получилось. Денис был с ними дружелюбен, но отстранен и старался Ваську во время их пребывания держать возле себя. Лена понимала и не вмешивалась.

Но зато Зоя Львовна, уступив их просьбам, прожила с ними весь июль, сбежав от жары. Даже Васькиных московских друзей родители отпускали к ним сюда в гости на несколько дней, а то и на недели, и к ним присоединялись новые друзья Василия, местные, и второй этаж редко пустовал.

А Денису нравились и шум и гам мальчишеский, и их громкие просмотры в домашнем кинотеатре, беготня по дому и участку, и присутствие Зои Львовны, и вечерние неторопливые ужины на террасе, затягивающиеся разговорами, даже приезды родителей.

Денис напрягся в первый их приезд, когда мама принялась форсировать события, но ему помог Васька.

— Как замечательно, что мы вас познакомили! — воскликнула Анна Михайловна, не успев войти в дом. — Я в восторге от вашего мальчика, Леночка! Нам Зоенька про него так много рассказывала, какой он необыкновенно умный! Мы за вас так рады! Надо скорее подумать, когда лучше свадьбу сыграть!

— Э, стоп! — остановил ее «необыкновенно умный мальчик» и серьезно отчитал: — Вы зачем вмешиваетесь? Вот не понравится Лене, что вы за них решать беретесь, и расстанется она с Денисом, подумает, что вы всегда вмешиваться станете. А он на вас обижаться будет. Вы его и на другой девушке женить хотели, а видите, как все вышло! Нельзя вмешиваться, пусть сами все решают!

Лена с Денисом, еле сдерживая рвущийся смех, быстренько свалили, чтоб не рассмеяться в голос, а Анна Михайловна, пережив десятиминутный коллапс от общения с оказавшимся настолько «необыкновенным» мальчиком, более не делала попыток «рулить» и старалась не активничать советами. А с Васькой они подружились, как родная бабушка с внуком, она ему порой из Москвы звонила и совета спрашивала. Представляете?

Лена за это время смоталась в две командировки. Денису тоже пришлось слетать в Италию по делам, и они как-то не подумали, что Васька-то никуда не ездил вообще никогда.

А он им напомнил. Сегодня.

Середина августа ударила негаданно жарой, вечером ждали Вадима с Сашей, без семей. Семьи в отпусках, на морях, вот мужики и собрались к Денису. Да и давно рвались познакомиться с Леной. Они перезванивались частенько, с Вадимом Денис встречался в Москве, а вот с Еленой и Василием лично познакомиться как-то не складывалось.

Собственно их приезд и послужил поводом Васькиного выступления, начавшегося с вопроса:

— А почему ты меня, Лена, ни на море, ни за какие заграницы не возишь?

— За границу, Василий Федорович, нам могут не разрешить тебя вывезти, да и загранпаспорта у тебя нет. А вот к морю можно съездить, в Сочи например. Только у меня отпуск, скорее всего, зимой будет.

— Вот тебе, Василий, четырнадцать скоро стукнет, — подключился к разговору Денис, — мы сразу сделаем тебе загранпаспорт, и я вас с Леной на море, в Италию отправлю.

— Почему отправишь? А сам с нами что, не поедешь? — подивился Васька.

— Мне на море и пляж нельзя.

Денис, когда они втроем первый раз парились в бане, старался Ваське ногу особо не показывать, но глазастый пацан углядел что надо, рассмотрел и спросил откуда.

Денис рассказал и ему и Лене, когда они, передыхая от пара, сидели в комнате новой, предбанной гостиной. Выслушав его рассказ, Васька вынес вердикт:

— Главное, нога цела, и тот солдат живой остался, а то, что некрасиво, да по фигу!

Лена поделилась с Васькой, посмеиваясь:

— Я Денису предложила татуировочку сделать. А что? Пустить розочки, например, и сердечки, сердечки! Розочки розовенькие, а сердечки красненькие!

— Обойдемся, пожалуй, — улыбаясь, отказался Денис.

— Вадим, — представился и галантно поцеловал ручку Лене друг Дениса.

Лена улыбнулась в момент, про него все поняв и расщелкав, и представилась в ответ:

— Елена.

— Наслышаны, — перехватил инициативу второй друг, пододвинув Вадима плечом и забирая Ленину руку, обошелся без лобзаний, — Александр. Я читал вашу книгу, мне очень понравилось!

— Спасибо.

— Все! — распорядился Денис, притянув Лену к себе, приобнял за плечи собственническим жестом. — Знакомьтесь, Василий.

Васька руки мужчинам пожал значительно и степенно, по-взрослому, как положено.

— Денис сказал, вы его лучшие и единственные друзья.

— Ну, теперь, как я вижу, не единственные, — подмигнул ему Вадим.

— Это точно! — солидно подтвердил Васька.

Ушлый, целеустремленный Васька про утренний разговор не забыл и возобновил его вечером, когда расселись за столом на террасе, накрыв богатый стол, а Денис следил за шашлыком у печки под навесом.

— А вот скажите, — допытывался он у друзей Дениса, — вы со своими семьями на море ездите?

— Ездим, — подтвердили оба.

— А что ж сейчас не поехали?

— Работа, — рапортовал Вадим.

— Служба, — в тон ему доложил Александр.

— А так бы поехали?

— Да что поехали! Бегом побежали бы! — уверил Вадим. — Сейчас самый сезон! В море бы, да с разбегу!

— Вот видишь, Денис, все ездят! — удовлетворенный ответами, закрепляя вывод жестом руки, сказал Васька.

А мужики слегка насторожились. Тема болезненная, почему Денис на моря не ездит — известно, а тут мальчик затронул непростое. Лена считала опасение на их лицах как с листа и с упоением ринулась объяснять, предполагая их реакцию.

— Это Василий Федорович продолжает утреннюю дискуссию о поездке на море, — пояснила она мило и тут же бабахнула тяжелой артиллерией, добив мужиков: — Денис Васильевич объясняет ему, что стесняется своей ноги, а Василий Федорович настаивает, что глубоко по фигу на всех, что ж теперь себе в удовольствии отказывать! А я предлагаю длинные красные труселя.

— Ка-какие труселя? — ошарашенно переспросил Александр.

— Это такие плавки, они же шорты, — как малограмотному, поясняла Лена. — В которых, знаете, ныряют, плавают и загорают. В простонародье, с легкой трепотни «Нашей Раши», эти предметы стали называть труселями. Не знали?

Мужики совсем уж окаменели лицами, смотрели на нее недовольно, холодно, а Ленка уж вовсю веселилась:

— Я предложила Денису Васильевичу, раз он у нас такой стеснительный оказался, татуировочку по всей ноге пустить, что-нибудь живенькое, розочки там, сердца. Но от розочек он почему-то категорически отказался. Может, вы какой сюжетец предложите?

Вадим с Александром переглянулись тревожно, посмотрели на Ленку недобро, предупреждающе и так же дружно повернулись и посмотрели на Дениса.

А он стоял, скрестив руки на груди, опираясь плечом о деревянную колонну, поддерживающую крышу над печкой, и, довольно улыбаясь, слушал Ленку.

— Что происходит, Сашок? — выдавил Вадим.

— Да ничего не происходит! — весело успокаивала Лена. — Обсуждаем летний отдых на морях!

— Но… — не зная, что и сказать, начал было Саша и посмотрел еще раз на Дениса.

— А-а-а, — изобразила трудно пришедшее понимание Лена. — Вы, наверное, о том, что ранение Дениса Васильевича запрещенная тема? Среди нас незапрещенная. И как сказал Василий Федорович: «А как жирные ходят на море, или тощие, или инвалиды?»

Вадим с Александром вновь переглянулись, потрясенные происходящим. Вадим подскочил со своего места, обежал край стола, схватил Ленкину ручку и поцеловал.

— Лена, вы…

— Ой, нет, нет! — резвилась дальше Ленка. — Не надо мне больше ручки целовать! Вы, Вадим, держитесь от меня на расстоянии! Я знаю, что вы замечательный друг Дениса, но должна вам сообщить, что у вас на лбу красной бегущей строкой написано: «Бабник до смерти!» Вы станете делать мне комплименты, а я начну смущаться, еще что не так пойму, могу и стукнуть случайно!

Вадим, окончательно офонаревший от новой порции потрясения, замялся, посмотрел на Дениса, не поменявшего позы и продолжающего весело улыбаться и даже посмеиваться, перевел взгляд на Сашу и на Ваську, который ему подмигнул и сообщил доверительным тоном:

— Пугает!

Вадим хмыкнул, покрутил головой, удивляясь, вернулся на свое место, тогда уж Васька добавил:

— Но вообще она у нас такая, может! У нее черный пояс и первый дан по айкидо, врежет, мало не покажется!

— Сашок! — открыв рот и изобразив полный шок, стал шарить по столу рукой в поисках рюмки Вадим. — Куда мы попали?

— Надо выпить! — поддержал его друг.

Но это они уже дурачились!

От радости за Дениса, от облегчения, оттого, что эта женщина и мальчик такие настоящие!

— Привыкнете, — пообещал Денис друзьям, подходя к столу с подоспевшим шашлыком, — поначалу все пугаются!

И подумал, что почти дословно повторил Ленины слова, когда первый раз оказался у них дома и познакомился с Васькой.

Денис остался с Вадимом и Сашей посидеть мужской компанией, поговорить, когда Лена с Васькой ушли спать. Лена уже подремывала, когда он, стараясь не шуметь, забрался в кровать, лег рядом с ней на бок, обнял за талию, притянув к себе.

— Лена, — тихо позвал.

— Я еще не сплю, — отозвалась она.

— Я давно уже хотел тебе сказать…

— Это плохое начало, — улыбаясь, не открывая глаз, ответила она. — Лучше без предисловий, они тебе пока не очень удаются.

— Мм-да… — согласился он. — Я хочу, чтобы Васька носил мою фамилию. По-моему, Василий Денисович Арбенин ему очень подходит.

Лена глаза открыла, улыбалась, но к Денису не поворачивалась, так и лежала на боку.

— Если я не ошибаюсь, для этого, как минимум, надо жениться на его матери.

— Ну! — согласился с предположением Денис.

— Арбенин! — чуть не хохотала уже она. — Тебе кажется, что восклицания типа «Ну!» — это аналог предложения выйти замуж? Ты уверен, что это так делается?

— Я не знаю, как делается, — признался Денис и насторожился.

Ленка включила лампу на столике, повернулась к нему, посмотрела на его мучения, села на кровати и весело предложила:

— Давай для начала попробуем словами!

Денис тоже сел, взял ее ладонь двумя руками и спросил напряженно:

— Замуж за меня выйдешь?

— Выйду, а то как же! — рассмеялась Ленка.

— Фу! — выдохнул Денис, притянул ее к себе и обнял. — Я перетрухнул!

— Ну, не так все было страшно, правда? — посмеивалась Лена. — Как зуб вырвать, раз — и все!

— Ленка, ты ненормальная! — рассмеялся Денис.

— Ты мне уже говорил, что-то там про то, что я лучше любой нормы.

— Гораздо лучше! — заверил Денис. — Лен, я еще хотел об одном…

Он посмотрел на нее, отстранившись немного.

— Тяжело тебе? — посочувствовала Лена.

— Да, уж! — признался он и, чуть понизив голос, тихо признался: — Я бы хотел сделать один предмет, который не делал никогда еще. Детскую колыбель. — Помолчал, вглядываясь в ее лицо, и добавил: — Для нас.

Он так нервничал, напрягся весь, что Лена решила помочь, положила ладони Денису на грудь, наклонилась ближе и доверительно сообщила:

— Мы в нее не поместимся!

Денис усмехнулся, уткнулся лбом в ее лоб, отпуская напряжение.

— А ребенок? Может, когда-нибудь?..

Ленка поцеловала его в лоб, перебралась вперед, устроившись у него на коленях, оперлась спиной Денису на грудь, взяла его руки и обняла себя ими.

— Я знаю, что колыбель, которую ты сделаешь, будет самой прекрасной в мире! — И оживилась, спросив: — Слушай, а сколько времени понадобится, чтобы ее сделать?

— Ну… — прикинул Денис, — мне придется ее делать параллельно с другой работой, заказ сейчас большой, интересный и объемный. Может, полгода, может, больше.

Денис, совершенно успокоившись после нелегкого испытания, целовал Лену тихонько в макушку и покачивал.

— Мне так нравится все, что ты придумал. Правда, я не разбираюсь в чертежах, но и на эскизах видно, что красота получится необыкновенная! Просто фантастическая! — восторгалась Лена.

Денис, очаровываясь этим моментом, женщиной в его объятиях, ее пылкой восторженностью его работой, теплом, которое поселилось в его жизни и в его доме, смаковал эти ощущения.

— Но знаешь, — вмешалась в его очарование моментом Лена, — с колыбелькой я бы посоветовала тебе тоже не затягивать.

— Почему? — прикрыв глаза от полноты чувств, улыбался расслабленно Денис, не особо вникая в слова.

— Можешь не успеть, — ответила Лена.

— Почему? — не выпадая из состояния благости, прижался к ее голове щекой, продолжат тихо покачиваться вместе с ней.

И тут осознал, что она сказала. Покачиваться он перестал, выпрямился и как-то быстро, так что Ленка и ойкнуть не успела, развернул к себе лицом, перекинув ее ноги на свои бедра.

— Что? — строго спросил.

— Да ничего, ничего! Что ты так переполошился! Все нормально в нашем эфире! — успокаивала Лена и разъяснила: — Просто, если тебе понадобится больше полугода, ты можешь не успеть.

Денису снилась колыбель, как он будет ее делать, в деталях, какое дерево подберет, какую резьбу вырежет и маленькие пальметки в углах, в виде животных и растений — оберегов ребенка от дурных снов и злых духов. Он видел, какая она получится, эта колыбелька, с небольшими вставками из золотой проволоки в тех местах, где чаще всего будут хвататься детские ручки.

А великий мастер Михаил Захарович Володарский будет смотреть сверху на маленького Арбенина и улыбаться, благословляя.

Content

Алюшина Татьяна Я подарю тебе любовь

Татьяна Алюшина Я подарю тебе любовь