Олег Оранжевый

«Маленький Мук»

Так эту картинку назвал я.

Мне не прищло в голову спросить у Оли, правильно ли это название. Когда она была еще жива.

Казалось, впереди еще есть время для обсуждения ее картинок, критики стихов. Знаю, она не стала бы спорить – Мук так Мук. То, что нарисовано, уже не имело значения. Значение имело только то. что осталось ненаписанным, ненарисованным, неспетым.

Маленьким Муком шутливо называла себя ее бабушка, из-за своей походки искалеченными неудачно слеланной в молодости операцией ногами, в плоских, с загнутыми носками туфлями. Должно быть, из-за этих туфель и появилось это прозвище. На обложке старого издания сказок Гауфа Мук был изображен в таких туфлях. А может быть, бабушка думала о своей нелегкой жизни.

Но правду открыл мне внук. Как-то у магазина он вдруг поздоровался с полукарлицей бомжеватого вида, назвав ее по имени – Верка. Оказалось, Оля часто разговаривала с нею в прежние времена, подкармливала ее, влекомая любопытством и жалостью, борясь с отвращением и ненавидя себя за него.

На миниатюре ее узнаваемый портрет. С опухшим от бесконечного пьянства лицом, постоянно ругающаяся сиплым голосом, живет она сбором бутылок, и ее знают все.

На миниатюре изображено все это сразу – и беспамятность, и одиночество в каменном безжалостном городе, и пьянство, и сбор бутылок. Вся ее скудная трудная жизнь. И ужас Оли перед этой жизнью, в которой возможно такое.

Картинку эту можно назвать «Муки Веры». Или «жизнь в муках».

Или, чтобы не было так выспренне и фальшиво, «Маленький Мук».

Детство

Должно быть, это одна из лучщих Олиных миниатюр. А может быть, мне нравится она потому, что я горжусь ее счастливым детством. Горжусь тем, что несмотря на постоянные наши денежные трудности, детство Оли было счастливым.

На этой картинке я узнаю мотивы иллюстраций Пивоварова к сборникам детских стихов Дриза и Сапгира. Я иногда читал ей их перед сном, и она затихала, вслушиваясь в добрые волшебные строки.

Были несколько лет в конце детства, которые затерялись во времени – со всеми их материальными свидетельсвами, с картинками и стихами, годы странствий и безумств, годы свободы, которой она всегда хотела, страстно жаждала и добивалась.

Я читал ее эаявление в отделении милиции центрального района Ленинграда, где она снимала у дворника кухню в отселенном доме. Она написала его по просьбе остальных жильцов огромной, в прошлом аристократической, потом коммунальной квартиры, а потом пристанища бомжей – о том, что жалующиеся на них законные жильцы соседней квартиры скандалят и мешают ей творчески работать… Заявление это было написано в таком возвышенном стиле, не вяжущемся с ее исхудалым лицом, бедной одеждой, что блюстители порядка немедленно вызвали психиатрическую бригаду. В психушке заведующая отобрала у нее украшения (среди них было колечко с серебряной имитацией жемчужинки), посадила на галоперидол, продержала несколько месяцев, а потом, доведя почти до растительного состояния, удосужилась сообщить по месту жительства.

Все ее вещи, стихи и рисунки, оставшиеся на кухне, безвозвратно пропали. Она вспоминала об этом с большим сожалением. Это были внешние проявления ее кипящей внутренней жизни, то, что составляло ее сущность и страсть.

Это случилось в конце детства. Но детство ее не закончилось. И не закончится никогда.

Воспоминание

Ольга Беляк, Киев, 1998

Меня захлёстывают воспоминания. Я просыпаюсь среди ночи, в холодном поту, и неожиданно ощущаю кожей морской воздух, запах мокрой гальки, мокрый песок и податливую глину, потом – без перехода – ночную трассу из Питера, небо усеяно крупными холодными звёздами. Они блестят и подмигивают запоздалым путникам, бредущим по колено в снегу мимо указателей, названий. Холод пронизывает до костей, сумрак и холод, и насмешливые звёзды, и ещё – необыкновенная жажда приключений, и перед ней не устоять. И снова неуловимый переход, и сырой воздух северного города окружает меня. Причудливые башни, памятники и колоны, вечерняя мгла, влажный свет фонарей, мокрые витрины и арки…

Мимо, мимо…

А где-то в глубине притаились самые яркие, самые неожиданные ощущения детства – яркое солнце, бьющее в глаза с чисто вымытых стекал, вкус воскресенья и яблочного пирога, настоящая радость смотрит – рот до ушей! – из зеркала в прихожей, маленькие девочки важничают, как большие, а потом переглядываются и громко хохочут! А еще орехи фисташки в вазочке, шоколадки и мандаринки, кожура от которых до сих пор лежит в карманах старой куртки.

И всё это нельзя объяснить словами, оно всем ударяет в голову, пьянящее вино молодости, и если нарисовать всё это, получится дерево с необыкновенными ветками и плодами, где тикают ходики на разморенной от солнца крыше и плавится от жары огромный спелый арбуз, а на другой ветке уже зима, и я не торопясь поднимаюсь на лыжах к самой верхушке большой горки с трамплином. Холодно, но азарт гонит вперёд, теперь-то уж я не упаду! И, в который раз потеряв равновесие, с отчаянным упорством я снова лезу наверх.

А вот осень, начало сентября, и маленькие школьницы осыпают друг друга желтыми и красными листьями, кидаются портфелями и сумками, и солнце уже по-осеннему неярко, но по-прежнему греет и щекочет за ухом старого облезлого кота во дворе. Его усы топорщатся от удовольствия, и глаза чуть прижмурены – отличная погодка сегодня, не правда ли?

И опять новый виток, школьники стали старше, а глаза остались прежние – зелёные, с крупинками, как крыжовник, девочки прихорашиваются, все, как одна, бегают с зеркальцами, и сплетничают друг на друга, шумно обижаются и громко сорятся…

Город – гнилое яблоко

(Поток сознания)

Румяное яблоко, лежащее в вазочке, хочется откусить, и, поднося ко рту, ожидаешь, что раздастся свежий хруст, и на язык потечет восхитительный душистый сок. Но в последний миг иногда замечаешь, что румяная поверхность слегка сморщена, а пальцы ощущают легкую податливость плода.

Если разломить такое яблоко, внутри обнаруживается полость, наполненная мертвой черной плотью и плесенью.

Такое открытие я сделал однажды в Москве, в памятный год Чернобыля. В самом центре, справа от кинотеатра «Россия», позади знаменитого Елисеевского гастронома, были какие-то склады, заброшенные полупромышленного вида здания, каменные колодцы дворов за наглухо заваренными железными воротами.

Из окна палаты института ревматизма, бывшего здания гимназии, где когда-то учился Брюсов, был виден странный пейзаж – заброшенные монастырские постройки, облезлые и разрушающиеся, странно напоминающие саврасовских «Грачей»; вороны так же, как грачи Саврасова, сидели на голых ветках и плавно кружили в непогожем небе. Все видимое из окна пространство выглядело неживым и давным-давно заброшенным, весь участок между Петровкой и Пушкинской.

Такую же мертвую лакуну я обнаружил спустя несколько лет в Ленинграде. В двух шагах от Невского, в поисках дома, где жила моя дочь, снимая кухню в огромной, бывшей коммунальной квартире, я увидел ряды мертвых, с заколоченными подъездами и окнами домов.

Жители этих домов после долгих изнурительных лет ожидания получили жилье на Гражданском проспекте или в районе Комендантского аэродрома. А их брошенные обиталища стояли, годами ожидая новых русских или иностранцев, которые купили бы их и привели в порядок, восстановили бы дворянские огромные камины, превращенные в кладовки, отреставрировали бы купечески пышную лепнину потолков, перерезанную грубо оштукатуренными, наспех, но на долгие восемьдесят лет возведенными перегородками.

В окно одного из таких домов я увидел косо висящий многослойный пласт обоев, на обороте которого был выгоревший газетный Ленин в траурной рамке, и помнится, в который раз пожалел об отсутствии фотоаппарата.

Ленинград вообще поражал меня своей противоречивостью и странностью совпадений, с первого моего посещения. В 65-ом, во время белых ночей, отец, участник какой-то научной конференции, взял меня с собой. В гостинице место было только для него, не помогли ни уговоры, ни радужная бумажка, как бы случайно забытая в паспорте. После обхода отелей, названия которых будто списаны были из «Мистера Твистера», отец обратился к пролетариату – швейцару в засаленной на рукавах ливрее, от которого остро пахло «чесноковой» колбасой.

Поблуждав по непривычно прямоугольным перекресткам, мы пришли в темноватый дворницкий полуподвал. Неторопливый хозяин, лицо которого напрочь стерлось из памяти, тщательно оговорил условия проживания, особо подчеркнув, что чай будет всегда свежий, а «не спитой». Отец, как старший, был уложен в отдельную каморку со сводчатым потолком и без окон, запиравшуюся изнутри на шпингалет, приколоченный к щелястой дощатой двери. Мне было отведено место в общей, единственной жилой комнате на железной кровати с никелированными шарами.

К утру внук хозяина вытащил все до последней копейки деньги из висящих на спинке стула моих брюк.

Обнаружив это, мы, вместо запланированного посещения Кунсткамеры (а тогда билет в нее просто свободно продавался в неприметном окошке, а школьникам и студентам вход был почти бесплатным), пошли на поиски моей бывшей одноклассницы Веры, дочери коменданта общежития института советской торговли.

Адрес общежитие был – площадь Труда, 1, посредине между мостом лейтенанта Шмидта и Исаакием. Хозяйки дома не оказалось, с чемоданами в руках мы пошли на экскурсию по собору, вернулись… Ее все не было. Вахтерша пожалела нас и дала свой адрес. Усталые, мы притащились в указанные ею дом позади Сада отдыха, слева от Мариинского театра, позвонили. Надтреснутый старческий голос долго через закрытую дверь выяснял, кто мы, потом, лязгая цепочкой, дверь приотворилась, и плохо пахнущий небритый старик в бушлате и бескозырке с неразборчивой надписью на ленте, отказал нам в просьбе хотя бы оставить чемоданы до прихода хозяйки.

«Я только из Ленинграда – сказал он. – А там знаете как, оставит человек вещи, и нет его. А потом вдруг придут и спрашивают – чьи вещи, куда девал человека… Нет.»

Дверь захлопнулась.

Никогда не забуду ужас в глазах отца, когда он объяснял мне смысл происшедшего. Этот человек двадцать лет назад эвакуировался из блокадного Ленинграда, города, где людоедство стало одним из способов выживания.

Об этом я никогда раньше не читал и не слышал.

Совершенно измочаленные, мы вышли на Невский и… напротив знаменитого своими пирожными кафе «Север» встретили Веру!

Спустя много лет я работал несколько месяцев в ленинградском институте, проектировавшем атомный энергоблок и безуспешно разыскивал Веру, тогда уже работавшую художником у знаменитого Хуциева. Незадолго до отъезда я шел из сада отдыха, где любил в выходной поиграть в шахматы, взяв под трехрублевый залог потертую доску и почти на том же месте, напротив «Севера», догнал Веру, озабоченно несущуюся куда-то.

Удивительная встреча была у меня в маленьком букинистическом магазине на Литейном. Продавец дал мне из витрины потертый томик «Русской правды» Пестеля, и я стоял, подсчитывая выгребенные из всех карманов и заначек деньги. Сумма была по тем временам немалая, сорок рублей, и я с сожалением вернул книгу, а вернее, уступил дышавшему мне в спину другому покупателю. Подмышкой у меня были только что купленные два экземпляра книги Р.Файнберг о Викторе Конецком. «Что, нравится Конецкий?» – спросил он. «Да, у нас его любят.» «Где это – у вас?»… Мы обменялись еще несколькими фразами, и я поехал в свое общежитие.

В трамвае, открыв книгу, на первой странице я увидел портрет своего недавнего собеседника.

Ленинград поражал меня многим.

Удивительными были дешевые столовки, где выдавали такие полноценные порции мяса с гречкой, что однажды у меня вырвалось: «А что же они воруют?»

Совершенно непонятно было, почему не убирают снег на улицах. Кое-как убирался только Невский и еще несколько центральных улиц. По остальным улицам и переулкам мы ходили, протаптывая тропки. Ночами свежевыпавший снег покрывал брошенные бутылки, пакеты и газеты, окурки и желтые следы мочи на сугробах. Все это утаптывалось и укатывалось, а время уборки приходило только весной.

Странным было и огромное количество пьяных. С утра на Невском можно было встретить самые разнообразные пошатывающиеся фигуры – от вырвавшихся из под власти сухого закона финнов, полубредущих-полуползущих под стеной, до «отдыхающих» от экспедиций геологов, от рефлексирующих интеллигентов до бомжей. Милиционеры «деликатно» не замечали пьяных.

Странным казалось и соседство великих музеев, богатых букинистических магазинов, образованнейших специалистов и неприкрытых жлобов и хамов, откровенных антисемитов. Однажды я потратил довольно много времени, изучая депутатский список и нашел там исключительно русские фамилии. Доводилось мне слышать и такое объяснение всем Ленинградским бедам – понаехали, дескать, после блокады всякие с Украины, коренных не осталось. Это сказал крепко пьющий инженер Андрей М., убежденный юдофоб. Он пытался объяснить мне и причину своей нелюбви к евреям, снизойдя до меня только потому, что схемы управления я делал намного лучше его. Не смог, запутался, захлебнувшись патологической злобой. «Не обращай внимания, – сказал его начальник. – Больной человек». Я и не обращал. Привык.

Вечерами город накрывала долгая сырая тьма с радужными ореолами вокруг фонарей, скрывала наслоения мусора и придавала ему нереальный, романтический облик. Во мраке потусторонне светились покрытые радиоактивной краской указатели улиц и домов. Осенью волглый ветер тащил газеты по переулкам Василеострова острова и Петроградской стороны, они прилипали к мокрым мостовым каменного города.

И именно в этом городе потом жила моя дочь.

В центре Киева долго тоже были две таких раковых полости.

Это был дом на Большой Житомирской, десять лет стоявший на реконструкции, с изумительным видом на Киевицу из окон, выходящих во двор. Дом был облюбован богемой и бомжами, там встречались «лица сомнительного происхождения» и трезвости. Там любила гулять моя дочь, ездила туда с ребенком. Место это у нее назвалось когда-то «БЖ», потом, для ребенка, «прикольная горка».

Вторым был большой квартал у Бессарабки, бывшая гостиница «Метрополь», вокруг которой лет пятнадцать велась тайная война за обладание, в которой, кажется были и жертвы.

***

Удивительная, странная штука эта наследственность. Когда мне было столько же лет, как потом дочери, – лет двадцать, – меня преследовало ощущение ценности и неповторимости каждого мига, и я тоже писал импрессионистические воспоминания, в которых записывал, в общем-то малозначительные события и впечатления, от полноты жизнеощущений казавшиеся страшно важными. Так же, как и она четверть века спустя, я придавал огромное значение неповторимости момента. Так же размышлял о будущей смерти. Все повторялось и повторялось.

Затем я женился, закончил институт, отслужил в армии, бросил писать стихи и дневники – у меня была работа, в которой я постоянно искал и находил что-то новое, получая почти сексуальное удовлетворение от красивых схемных решений…

Мне некогда было «самокопаться». Нужно было содержать семью и расти.

Но читал я по-прежнему очень много. Как и дочь. Книга за ночь была нормой.

Это сейчас я могу неделю мусолить книжку, избегая сложной и серьезной литературы. Стихи в толстых журналах просматриваю бегло, «на лету» – так принято формулировать способ копирования или преобразования цифровых документов – отмечая их достоинства и недостатки. Начал писать снова, только в моменты, когда боль утраты преодолевает все остальные жизненные интересы. Это, сегодняшнее, я пишу только как бы в диалоге с несчастной, любимой, покинутой мною в беде дочерью, пишу только для самооправдания и покаяния.

Сегодня она не диктует мне свои легкие, ажурные статьи, которые меня приводили в полное изумление и растерянность прозрачностью и стройностью логики, того, что, казалось, было так несвойственно ей в жизни.

Content

Олег Оранжевый
«Маленький Мук»

Детство

Воспоминание

Город – гнилое яблоко