Туринская Татьяна

Сюрприз в бантиках

Туринская Татьяна

Сюрприз в бантиках

Празднество вошло в самую замечательную фазу, когда все гости уже находились немножко навеселе, но никто еще не был изрядно пьян: настроение — существенно выше нормы, весь вечер еще впереди, а значит, веселье, зажигательные танцы, задорные, а то и откровенно смелые тосты, стройные крики "Горько!" под звон бокалов.

Татьяна Владимировна, новоявленная теща, довольно грузная женщина с улыбчивым мягким лицом, тяжело поднялась и постучала ребром ножа по выпуклой стенке бокала, пытаясь навести за столом хоть какой-то порядок.

— Минуточку внимания!

Несмотря на ее призывы, кое-где все еще продолжались разговоры, и теща беззлобно прикрикнула:

— Дорогие гости, внимание на меня, пожалуйста — потом договорите. Очень важный момент. Самый главный подарок.

Она выжидательно обернулась к мужу, и тот послушно протянул ей маленький пестрый сверток.

— Дорогая доченька! — начала было она.

— Мам, вы ведь уже подарили нам телевизор!

— Ай, детка, что телевизор? Пусть даже дорогой, пусть даже плазменный, и пусть даже у нас с отцом такого никогда не будет. Это все мелочи. А вот тебе наш самый главный подарок!

На этих словах Татьяна Владимировна развернула сверток и продемонстрировала гостям… чудовищно-пестрые семейные трусы, чуть более длинные и широкие, чем положено, в жутких аляповатых бантиках на малиновом фоне. Все это "великолепие" венчал огромный гипюровый бант, прицепленный к резинке, с завлекательными ленточками, вьющимися кольцами. Трусы были невероятно смешны и откровенно ужасны в своей нелепости.

За столом раздался безудержный хохот. Теща и сама хохотала так, что никак не могла произнести заготовленный заранее текст. Очаровательная невеста в пене белых кружев в припадке смеха закрыла лицо ладошками, рядом с нею содрогался от хохота жених.

Отсмеявшись, Татьяна Владимировна продолжила, не без труда произнося слова — мешала улыбка от уха до уха:

— Прошу учесть — это не трусы, как кое-кто мог подумать, а противоугонное устройство.

Едва было смолкший хохот разразился новыми раскатами. Теща смеялась вместе со всеми, в уголках ее глаз даже сверкнули слезы, и она, не стесняясь, вытерла их пухлыми пальцами с нежно-розовым маникюром.

— Шутки шутками, — сквозь приступ смеха сказала она, — но в таких трусах его никто никуда не уведет. В таких трусах, доча, он будет весь твой! Специально у портнихи заказывала, между прочим. В продаже таких днем с огнем не найдешь.

Гости отсмеялись, и о подарке забыли. Забыли о нем и молодожены. Однако выбрасывать подарок матери рука не поднялась, и молодая супруга, аккуратно свернув "противоугонное устройство", засунула его в шкаф, поближе к остальному белью.

Вадим поправил галстук, чтоб узел был ровно посередине и, довольный отражением, вышел из квартиры.

Еще недавно его все в жизни устраивало: работа не бей лежачего, зарплата, пусть не слишком высокая, но как за ничегонеделание — очень даже приличная. Не хватало одного — просыпаться по утрам с любимой женщиной. Исправив последний пункт, заметил, что остальные перестали удовлетворять. Вернее, работа по-прежнему устраивала его целиком и полностью, а вот с зарплатой дело обстояло куда хуже.

Раньше Вадим жил с родителями в просторной трехкомнатной квартире. Там у него имелась своя, отдельная, комната, в которую без особого приглашения никто не смел входить. Родители у него были вполне лояльными и современными людьми, никогда не позволяя себе вмешиваться в дела сына, а потому совместное с ними проживание Вадима нисколько не настораживало. Напротив, он чувствовал себя там на редкость уютно и вольготно: не нужно было заботиться о питании и чистом белье. Наверное, потому и зарплата вполне устраивала. Хватало и на приличную одежду, и на развлечения.

После свадьбы же все изменилось самым кардинальным образом. Во-первых, стыдно здоровому мужику вести жену в отчий дом, на родительскую шею. Пришлось снимать квартиру — очень недешевое нынче удовольствие. А для отдельной жизни, оказывается, нужна не только квартира. Родители с обеих сторон подарили самое-самое важное для современного человека: шикарный телевизор и супер-навороченный ноутбук. Остальное пришлось приобретать самостоятельно: подушки, постельное белье, холодильник. И, самое для Вадима неприятное, посуду. Оказалось, что одной кастрюльки, пары тарелок и чайника катастрофически мало для семьи. И двух кастрюль тоже оказалось мало. И одна сковородка не спасла положение. В общем, прорва.

Деньги, подаренные на свадьбу, закончились фантастически быстро. Не менее быстро исчезала зарплата, и Вадим удивился: как он раньше умудрялся вполне пристойно существовать на эти деньги. Нужно было срочно что-то решать.

С великим сожалением пришлось расстаться с любимой работой. Раньше Вадим Бахарев работал менеджером проектов в скромной российско-немецкой фирмочке. Именно менеджером проектов, а не продаж. Потому что поставляли они на российский рынок оборудование для пищевой промышленности, в основном для кондитерских фабрик. Было то оборудование немыслимо дорогим — хваленое немецкое качество априори не может быть дешевым. Потому-то и назывались Вадимовы обязанности проектами: потому что одну сделку можно было готовить года два-три, зато процент с этой сделки давал очень ощутимый навар как руководству фирмочки, так и Вадиму, единственному наемному работнику крошечной компании.

Одновременно Бахарев вел несколько проектов, держал под контролем все кондитерские фабрики не только своего региона, но и ближайших к нему. И все равно свободного времени оставался еще вагон и маленькая тележка. Сначала Вадим тратил его впустую — болтал по телефону, смотрел фильмы по Интернету, читал все, что под руку попадало. Позже задумался — сколько времени теряется напрасно. Занялся самообразованием. Прежде всего, серьезно взялся за английский. Пару-тройку часов в день разбирался самостоятельно, а дважды в неделю посещал индивидуальные занятия с преподавателем, "ставил произношение". Кроме того, проштудировал основы маркетинга и даже замахнулся на менеджмент — чем черт не шутит, глядишь, когда-нибудь пригодится. А нет, так все равно лишним не будет.

Теперь хвалил себя за осмотрительность — пригодились и языковые навыки, и маркетинговые познания. Менеджмент, правда, пока оставался невостребованным, но Бахарев верил — придет когда-нибудь и его час.

Уже второй день Вадим работал менеджером проектов международной компании "Макнот". Вроде та же должность, практически те же обязанности, но за весьма более ощутимое материальное вознаграждение. Занималась фирма "Макнот" продвижением на российский рынок стоматологического оборудования и сопутствующих ему товаров. В последнее время мировая стоматология шагнула далеко вперед, и теперь не только частные клиники, но и самые обычные районные уже не могли обходиться без технологических новинок. А кроме дорогостоящего оборудования прекрасно продавались разнообразные зубные пасты "Макнот" и щетки той же фирмы. В общем, благодаря настойчивой рекламе и моде на голливудскую улыбку компания процветала, чего нельзя было сказать о прошлой фирме Вадима.

Обещанная зарплата волновала воображение, в будущем перед Бахаревым открывались блестящие перспективы карьерного роста. Одно плохо — новый коллектив. И, похоже, порядки здесь царили не самые приятные. По крайней мере, за вчерашний день Вадиму не удалось познакомиться ни с кем, кроме непосредственной начальницы.

Наталья Петровна Чуликова произвела на него самое благоприятное впечатление. Высокая, худоватая, если не сказать жилистая, дама в возрасте "за тридцать", смотрела на него приветливо и даже сверх того: не скрывая больших ожиданий в профессиональном отношении. Темные блестящие глаза светились мягким, почти материнским взором:

— Добро пожаловать в "Макнот", Вадим Алексеевич!

Узковатые губы шоколадного цвета растянулись в приветливой улыбке. Подчеркнуто-деловой, застегнутый на все пуговицы коричневый жакет, белая блузка с кружевным жабо, строгая перламутровая брошка в пару к таким же клипсам. Кремовая узкая юбка длиной чуть выше колена открывала красивые ноги в элегантных "лодочках" на шпильке. Короткая стильная стрижка призвана была омолаживать холеное лицо, но вместо этого открывала чрезмерно широкие скулы Натальи Петровны. В целом же Чуликова выглядела вполне приятно и презентабельно, как и следовало выглядеть заместителю директора крупной международной компании.

Как позже узнал Вадим, директор российского филиала, Владимир Васильевич Шолик, крайне редко вырывался из многочисленных командировок к возглавляемому коллективу, а потому ответственной за работу филиала считалась именно Наталья Петровна. Бахареву она сразу понравилась — обаятельная, благожелательная и в то же время деловая, не какая-нибудь пустозвонша.

В отличие от начальницы, остальные сотрудники на него произвели несколько гнетущее впечатление: кто здоровался с ним весьма прохладно, а кто и вовсе проходил мимо, скользнув по новенькому в лучшем случае равнодушным взглядом.

В кабинете со стеклянными стенами стояло четыре стола. Два из них были заняты молодыми женщинами, один — парнем приблизительно того же возраста, что и Вадим. Ни один не проявил желания поделиться с новичком какими-то тонкостями работы. Одна из девиц, представившаяся Ириной Кондратьевной, махнула на компьютер:

— Все там, разбирайтесь.

На ознакомление с содержимым компьютера ушел весь первый день. Впрочем, самое основное, базу данных, Вадим обнаружил без труда. Теперь следовало поближе познакомиться с марками и техническими характеристиками оборудования и сопутствующих им товаров.

Ближе к обеду в кабинет заглянула дамочка неопределенного возраста с болезненно отечным лицом. Увидев за столом Вадима, неприятно усмехнулась. Не дойдя пары шагов до стола Ирины Кондратьевны, намеренно громко поинтересовалась:

— О, у нас свежее мясо?

Эта ее реплика с издевательской интонацией сопровождала Бахарева весь день. На вопрос Юли, как новая работа, как сотрудники, отделался дежурным "Нормально" — зачем волновать жену? Ей сейчас волноваться никак нельзя, от ее спокойствия и хорошего настроения зависело здоровье их первенца.

Однако фраза эта не отпускала Вадима до самого вечера, пока не уснул. Едва проснувшись, первым делом вспомнил именно издевательские слова неприятной отечной бабы. Размер ожидаемой зарплаты по-прежнему волновал воображение, но внутри поселилось крайне противное ощущение близких неприятностей.

Двухмесячный испытательный срок Бахарев выдержал с блеском, и во многом благодаря поддержке Чуликовой. Наталья Петровна была чрезвычайно внимательна к новому сотруднику, помогала не только советом, но и делом — порой подбрасывала особо "жирные" проекты. Продажи шли хорошо, благоприятно отражаясь на зарплате. Огорчало лишь предвзятое отношение к новенькому в коллективе.

Впрочем, о чем это он? О каком коллективе в их случае можно было говорить? В головной конторе "Макнот" каждый был сам по себе. Никто ни с кем не делился ни информацией, ни, тем более, заказами. Ладно, пусть бы так — все понятно и оправданно, ведь от этого непосредственно зависел размер зарплаты, а не ради ли нее здесь все выкладывались. Но никакая зарплата, на взгляд Вадима, не могла оправдать неблагожелательную атмосферу в компании. Успехи одного вызывали в остальных чувство острой зависти. "Увести" клиента из-под носа коллеги считалось не подлостью, а доблестью. В общем, порядки еще те.

И во всем этом царстве зависти и враждебности был один светлый человек — Наталья Петровна. По возрасту она была не намного старше Вадима, по крайней мере, так ему казалось. Однако называть ее следовало только по имени-отчеству. Раньше Бахарев был убежден, что в западных компаниях друг друга принято называть сугубо по именам, без учета возраста. "Макнот" в этом отношении сильно отличалась от других компаний: здесь даже самых молодых сотрудников величали строго по имени-отчеству, как в древней Руси. Поначалу это сильно коробило, но постепенно Вадим привык, перестал обращать внимание, хотя иной раз и спотыкался на особо неудобоваримых именах. Например, за несколько месяцев работы бок о бок он так и не научился без запинки выговаривать имя ближайшего соседа по офису, чей стол находился от него на расстоянии вытянутой руки. Звали того Владимир Константинович, и именно на отчестве Вадим непременно заикался. Возможно, не столько от сложности, сколько от злости, что к своему же ровеснику вынужден был обращаться, словно к великому начальнику.

Иной раз ему доводилось обедать в обществе Чуликовой. Не сказать, чтобы ему это слишком нравилось, но определенно не вызывало неприязни. Конечно, начальство — оно и в Африке начальство, в смысле, и за обеденным столом, и тем не менее общество Натальи Петровны не казалось ему обузой. Обаятельная, исключительно приветливая, благожелательно настроенная и готовая в любой момент помочь собеседнику словом и делом, она неизменно вызывала в нем чувство благодарности.

Но постепенно он стал замечать в ее глазах не только благожелательность начальницы к подчиненному, но и что-то, выходящее за рамки приличий. Наталья Петровна вроде не делала ровным счетом ничего такого, что могло бы насторожить Бахарева, однако иногда ему казалось, что порою в ее взгляде сквозит что-то хищное. Словно требовательность ее каким-то таинственным образом стала относиться не к его профессиональным данным, а лично к нему, к Вадиму. Хотя на самом деле она все так же приветливо улыбалась и давала дельные советы отеческим тоном.

Теперь при разговоре с нею он старался смотреть не на собеседницу, а чуть в сторону. Однако чувство некоторой опасности нисколько не уменьшалось — напротив, становилось только сильней. Вадим начал избегать совместных с нею обедов. Сам себя за это ненавидел — человек сделал для него столько хорошего, а вместо благодарности получает от ворот поворот. Убеждал, что ему это только кажется: ну в самом деле, чем Наталья Петровна Чуликова, заместитель — да что там, практически директор! — российского филиала крупной международной компании, могла угрожать благополучию рядового сотрудника фирмы "Макнот" Вадима Бахарева? "Подсидеть" его она не может — сама стоит не на одну ступеньку выше него. Подставить? Наверное, может, но зачем ей это? Претендовать на него в личных планах — это уж и вовсе наипервейшая глупость!

Ну в самом деле — кто такой Бахарев, и кто такая Чуликова? Он — обыкновенный менеджер проектов, ничуть ни более успешный, чем тот же Владимир Константинович, сосед по офису. Молодой, симпатичный — да. Подающий надежды? Возможно. По крайней мере, самому Вадиму хотелось бы так думать. Но и все, больше, как бы ни исхитрялся, ничего о себе придумать не мог. И Наталья Петровна. Во-первых, должность и зарплата несопоставимы с Бахаревскими. Во-вторых… Да зачем вообще может быть нужен такой женщине женатик с беременной супругой на руках? Абсурд! На нее посмотреть — картинка, а не женщина! Стройная, ножки — закачаешься! И она об этом наверняка знала, потому что буквально ни разу Вадим не видел ее в брюках, и тем более в джинсах. Только узкие, подчеркивающие стройность бедер, юбки. Правда, слишком оголять ноги она себе не позволяла: корпоративная этика, и все такое. Да и в ее возрасте мини-юбка выглядела бы крайне крикливо и вызывающе. А со вкусом у Натальи Петровны был полный порядок.

Вот разве что лицо чуть подкачало. Собственно, само-то лицо вполне ей подходило: и под фигуру, и еще больше под должность. Однако если оценивать ее сугубо как женщину, то скулы казались слишком широкими. Но в том-то и дело, что Вадиму не было ни малейшего дела ни до скул Натальи Петровны, ни до лица, ни до нее самой. У него была Юля.

Бахарев не считал себя крепким семьянином. Пока что он ощущал себя всего лишь начинающим. Однако это вовсе не говорило о том, что Вадим не намерен в ближайшее же время стать крепким.

Юльку он любил. Настоящее ли это чувство, или нет — он даже не пытался разобраться. В принципе, он бы, может, и до сих пор числился холостым и независимым, если бы не определенные обстоятельства. Не то, чтобы он так уж ценил свободу. Просто ему и в голову не приходило, что их с Юлькой отношения требуют перехода в иную плоскость. И так казалось все хорошо, даже замечательно — зачем что-то менять?

Однако менять пришлось. Когда Юлька объявила ему о беременности, Бахарев ни минуты не раздумывал — жениться или нет. И об аборте даже мысли не возникло — какой аборт, товарищи, это же его ребенок! Так, разве что грустно вздохнул о потерянной свободе, когда никто никому ничего не был должен. Но в загс отправился почти смело. По крайней мере, Юлька даже не догадалась о его волнении.

Вместе со статусом пришлось сменить адрес и работу. Нельзя сказать, что все эти перемены прошли для Вадима гладко и незаметно. Иной раз начинал вдруг психовать ни с того, ни с сего, но видя, как Юлькины губки наливаются обидой, тут же брал себя в руки: он теперь нес ответственность не только за себя, но и за жену. Больше того — еще и за нерожденного младенца.

Юлькина некогда точеная фигурка потихоньку расплывалась. Сначала радости Вадима не было предела — довольно скромная грудь новоявленной жены вдруг приобрела приятную округлость. Но вслед за грудью округлился и животик. Нельзя сказать, что для Бахарева это стало неожиданностью, тем не менее огорчило его не на шутку. Если в первые недели после свадьбы животик был хоть и кругленьким, но все же ладненьким, аккуратненьким, то уже скоро из милого своеобразного украшения превратился в нечто мешающее, вызывающее в нем глухое раздражение. Раздражение Вадим тщательно скрывал, успокаивая себя тем, что это ненадолго, стоит потерпеть еще совсем чуть-чуть, пару-тройку месяцев, и все пройдет, Юлька снова станет такой, как прежде. Если только не превратиться в подобие своей матери.

Еще его раздражала резко возросшая Юлькина обидчивость. Вадим старался не обращать на нее внимания, давил в себе недовольство, но нет-нет, да ловил себя на мысли, что характер жены изрядно испортился за несколько месяцев семейной жизни. Что же будет дальше?

И тем не менее Юльку он любил. Ей стало тяжело пылесосить и мыть полы. С тяжким вздохом Бахарев включал пылесос, но жену в лени не обвинял: понимал — работа у нее нынче такая, беременная. Тут же прощал повышенную обидчивость и слезливость. И уже не злость к ней испытывал, не раздражение, а искреннюю жалость: маленькая моя, бедная моя, тебе тяжело… Юлька радовалась этому, как малое дитятко. Ластилась, улыбалась, а в глазах плескалось такое безграничное счастье, что Вадим готов был разом простить ей все нынешние недостатки, а заодно и будущие.

Нельзя сказать, чтоб Наталья Петровна была недовольна жизнью. Карьера задалась — эта аксиома даже не требовала подтверждения. Некогда доставшуюся при размене с родителями гостинку удалось обменять на вполне приличную двухкомнатную квартиру. Пусть не сразу, пусть за это удовольствие пришлось выложить практически все, что удалось скопить за пять лет напряженного труда, но вот уже четыре года Чуликова проживала в нормальных условиях, куда не стыдно было привести мужа.

Беда в том, что приводить оказалось некого. Однажды она чуть было ни вышла замуж, да подруги отговорили: кто ты, и кто он. Ты, дескать, скоро в люди выбьешься, отдельная жилплощадь, пусть и гостинка, зато своя. Приличная зарплата опять же. А он кто? Ни на что не годный прихлебатель.

Прихлебатель со временем превратился в весьма преуспевающего бизнесмена, и Наталья Петровна уже не раз пожалела о скоропалительном разрыве отношений. И рада была бы их возобновить, да только тот быстро утешился, и даже нашел ей замену. Жена, правда, замухрышка — Наташа видела ее пару раз. Так, ничего особенного. Светленькая, полноватая. А главное — росточком чуть выше супермаркетовского турникета. Это она, конечно, сильно утрировала, но все равно — терпеть не могла коротких женщин. А мужчин тем более.

Зато та, короткая, родила прихлебателю двоих детей. Наталья Петровна как-то столкнулась с ним на очередной презентации. О, как тот хвалился своими отпрысками! Даже фотографии в лицо тыкал — и не лень было за ними в бумажник лезть? А главное, о своей короткой отзывался с такой гордостью, будто она у него как минимум Нефертити. Даже поблагодарил, гад, за то, что Наташа его бросила. Сволочь.

Как Наталье Петровне хотелось в отместку ему вытащить из сумочки целую пачку фото: смотри, милый, это мы с мужем на Фиджи, это — на Тенерифе, а это — на Берегу Слоновой Кости. А-ха, надоели ему слишком комфортные условия, решил изобразить из себя африканского аборигена в естественных условиях.

Берег Слоновой Кости — это, конечно, из области запредельных фантазий. А вот Фиджи с Тенерифе — запросто. И отдыхала, и фотографии имелись. Но — без мужа. А потому хвастать особо было нечем.

Подруги, подтолкнувшие к неверному решению, с диком скандалом отправились в отставку. Наташа была уверена — от зависти испортили ей жизнь, мерзавки. Чувствовали, какая сила скрыта за неброской, в общем-то, внешностью прихлебателя, а потому настропалили ее против него. Сами-то судьбы свои устроили, обе замуж вышли. Причем, ни за каких не бизнесменов, за таких же прихлебателей. И детей нарожали с удовольствием. В общем, всем хорошо, одна Наталья теперь страдает.

Одной оно и в тридцать несладко. А в тридцать восемь? Ого… Совсем, мягко говоря, паршиво. Ни квартира не радует, ни евроремонт, ни машина. Тоска. Придешь вечером домой — зачем, спрашивается? Кто тебя тут ждал, кто звал? Слова доброго никто не скажет. Да что там — хоть бы поругаться с кем! Никто не возмутится: сколько можно давиться полуфабрикатскими антрекотами? Разве что сама.

Можно подумать, она от хорошей жизни на коллег засматриваться стала. А где ей еще искать себе пару, как ни на работе, если в офисе она пропадает по десять-двенадцать часов? И где ей еще пропадать — не пойдет же она одна в ресторан. Разве что по улицам шататься до ночи, но тоже как-то… несолидно. Да и машина на стоянке заржавеет. Нет, улицы, как и рестораны, отпадали.

Оставалась или работа, или поиск жениха через средства массовой информации. Пару раз Наталья Петровна купила газетку, где печатались брачные объявления. Исплевалась, пока читала. Все сплошь придурки. Или требования предъявляют чересчур завышенные — два высших образования, одно из которых непременно филологическое, второе желательно поближе к коммерции, да чтоб природу любила и экстремальные виды отдыха — например, спуск по Ангаре на байдарке во время бурного таяния снегов, да чтоб пяток его несовершеннолетних наследников обожала, как собственных. А-ха, щ-щас! Или какие-то сирые-убогие выдвигали основным требованием к кандидатке непременное владение отдельной жилплощадью. Квартирка-то у нее имелась, но и от жениха тоже хотелось чего-нибудь получить — если уж она своего ненаглядного прихлебателя прогнала, так почему теперь должна принимать на постой чужого мужика без гроша в кармане? А то еще и вовсе кретины попадались, облекая свои объявления в идиотские стишки типа: "Если одиночество тянет грузом, Если хочется есть от пуза, Если хочешь иметь мужика — Отзовись, покажи бока!" Попадались и более романтические четверостишия, но Наташу и они не устраивали — по ее глубокому убеждению, нормальный мужик должен изъясняться сугубо прозой. А дешевой газетной романтики ей даром не надо.

Но что в наше время газеты? Неактуально, прошлый век. И она попробовала найти мужа через Интернет. Регистрировалась на форумах, знакомилась, вдохновлялась, чувствовала, как за спиной распускаются крылья… Однако первая же встреча в реале доказала: больше, чем на разовую постельную сцену, партнер явно не рассчитывал.

Дважды Наталья Петровна набиралась отваги и отправлялась в разрекламированные брачные агентства. Тратила немалые деньги на портфолио для потенциальных женихов, запасалась надеждой и… В принципе, нельзя сказать, что все ее старания оказались напрасными. Она получила вполне официальные приглашения посетить США, Канаду и Бразилию. Все бы хорошо, но все, как один, женихи перешагнули на седьмой десяток. Был еще финн, но тому и вовсе семьдесят шесть стукнуло.

Вот и выходило, что кроме как на работу, рассчитывать Наташе было не на что. Тут как раз и место освободилось — сотрудница вышла замуж, да в Питер укатила. Везет же некоторым. Как было не воспользоваться возможностью?

Собеседования Наталья Петровна проводила самолично. В первую очередь, конечно, цель преследовала матримониальную. Но при этом хотелось еще, чтобы польза для фирмы вышла. То есть соискатель обязан быть хорош собою и при этом ни в коем случае не дураком, чтоб не пришлось Наташе за избранника краснеть — хватит, накраснелась. Ну и, само собой, чтоб росточком ее величие не оскорблял. Еще хорошо б помоложе — зачем ей сверстники? У тех, того и гляди, со дня на день проблемы среднего возраста начнутся — оно ей надо? Нянчись с ним потом. Да и болячки пойдут… Нет, в конце концов, хозяин — барин. Что она, помоложе, поновее себе не выберет? А уж с квартирой ли, без… С семейными ли проблемами — дело двадцатое. В конце концов, живет она не на вокзале: единственное, чего не хватало уютной ее квартирке для полного комфорта — это мужика. А если вдруг кандидат обременен наличием жены-детей — тоже не беда. В конце концов, жена — не стенка, подвинется, как миленькая. Еще умолять будет, чтоб детей ей оставили. Что ж, Наташа — человек с понятиями, не распоследняя сволочь какая-нибудь. Да оставит она ей детей!

Эксперимент по отбору женихов длился четвертый год. И опять прокол. Нельзя сказать, что Наталья Петровна уж совсем никаких успехов на этом поприще не достигла. Результаты были. Некоторые. А вот мужем квартирка пока еще похвастать не могла — по-прежнему встречала хозяйку темная и неприветливая. Вот всегда так — когда до вершины успеха остается такая малость, непременно происходит сбой в программе.

А ведь Наташа так старалась, так карабкалась к этой вершине! Легко ли в наше время женщине пробиться самой, да еще и исключительно благодаря разуму? Она знала точный ответ на этот вопрос: нет, не легко. Больше того — невозможно! Если оперировать одним разумом. Но у нее-то, у Наташи Чуликовой, в свое время хватило ума, чтобы понять — одним разумом женщина добьется только увеличенной нагрузки на работе. А оно, это увеличение, обычно не сказывается ни на зарплате, ни тем более на должности.

Нравится, не нравится — кто ее спрашивал? Таковы правила игры. Не нравится — не играй. А уж коль вступила в борьбу — все средства хороши. Кого-то подставить, кого-то подсидеть, где нужно — вспомнить о принадлежности к женскому полу, где не нужно — напрочь об этом забыть. Вот так, не мытьем, так катаньем, Наталья Петровна и стала тем, кем была: заместителем генерального директора российского филиала международной компании "Макнот".

Последняя ступенька далась ей тяжелее всего. Шолик, генеральный директор, оказался в этом плане кремнем. То ли чересчур крепкий семьянин, то ли, напротив, полностью профнепригоден. Как ни старалась Наталья Петровна, а воспользоваться помощью Шолика для смещения с должности его заместителя не удалось. Пришлось действовать более тонко: выбивать командировку в Америку, и на месте подбираться к директору департамента по работе с восточно-европейским сектором. В общем, хлеб свой Наташа ела не даром — ей за него пришлось еще как потрудиться. И напрасно Шолик защищал старого зама — в конце концов вынужден был согласиться с решением вышестоящего начальства.

Так неужели теперь, после трудов праведных, она не заслужила себе хоть какой-то дополнительной льготы?! Неужели какая-нибудь сволочь, какой-то лузер, не умеющий преодолеть самой низенькой преградки, посмеет осуждать ее за то, что она пользуется служебным положением ради решения личных проблем? Если и найдется такой смельчак — очень быстро отправится на биржу труда. Ей, Наталье Петровне Чуликовой, не нужны подчиненные, ставящие под сомнение действия высшего руководства. Хочется посплетничать — пожалуйста. Наличие завистников только подтверждает, что есть чему завидовать. А вот открытых выступлений против себя Наталья Петровна ни от кого не потерпит.

Эх, чего там… Было время — она предпочитала кандидатов в мужья, не обремененных наличием супруги. Как показала практика, они весьма активно откликались на ее призывные взгляды. Один был — так вообще у-уух! Хорош, сволочь. До сих пор обидно, что с крючка сорвался. Во всех отношениях хорош. Но…

Его устраивала и высокая зарплата, и перспективы карьерного роста. Устраивала и сама Наташа — по крайней мере, ей так казалось. Однако как только она дала понять кандидату на руку и сердце, что, мил человек, пора бы уж и честь знать, то есть прямиком отправляться в загс, энтузиазм избранника как-то резко устремился к нулю.

Обжегшись несколько раз на холостых подчиненных, Наталья Петровна решила, что куда полезнее для достижения цели сосредоточить внимание на женатых соискателях. Коль уж человек один раз не испугался жениться — во второй раз сделать это ему будет куда проще: свобода все равно осталась в прошлом, чего по ней плакать-то? Вопрос будет стоять лишь о том, чтоб поменять существующую подругу жизни на новую. И тут у Наташи, по ее мнению, шансы были невероятно высоки.

Что такое жена? Это застиранный халат и непричесанная голова. По ее стойкому убеждению, любой нормальный мужчина должен испытывать к супруге как минимум некоторое раздражение. А стало быть, предложение о смене надоевшей партнерши на новую должно было вызвать у него только взрыв бешеного оптимизма.

Отбор кандидатов на освобожденную ее же волевым решением вакансию (сам виноват, у него была возможность не только остаться в фирме "Макнот", но и стать мужем ее без пяти минут директора) Чуликова проводила придирчиво. Оценивала одновременно деловые качества и те, что интересовали ее как женщину. Неженатым сразу давала от ворот поворот — это уже пройденный этап. Слишком молодые ее не интересовали, а если человек не расстался со свободой до тридцати, то и после вряд ли согласится ее потерять. Вот лет тридцать, тридцать пять для нее подошли бы как можно лучше. Разумные, перспективные, с превосходными внешними данными — ей ведь еще и родить хотелось успеть, стало быть, будущий муж должен передать наследнику отличные гены.

Представительниц женского пола она, естественно, отвергала сразу. Услышав по телефону женский голос, даже на собеседование не приглашала. Ее интересовали исключительно мужчины.

Из всего потока приглянулись трое. Один, невероятный красавчик, оказался недостаточно квалифицированным в области продвижения на рынок оборудования, к тому же английский знал на уровне шестого класса общеобразовательной школы. А жаль…

Второй, тоже вполне достойный соискатель, не имел на пальце обручального кольца. На всякий случай Наташа поинтересовалась как бы вскользь:

— А что у вас с семейным положением?

Тот недобро усмехнулся:

— Не дождутся!

Ах, раз так, то и ты, голубчик, не дождешься. Не про тебя эта вакансия — Наталье стольких трудов стоило оставить для себя этот резерв. Как ни обидно, но пришлось распрощаться — сразу видно, безнадежен. Еще пара-тройка лет — на него уже и посягать-то никто не будет, а он носится со своей свободой, как школьница с девственностью.

Третьим был Бахарев. Чуть-чуть не вписывался в возрастные рамки, очерченные Натальей Петровной. Ну да где тридцать, там и двадцать девять — невелика разница. Куда хуже было то, что семейный стаж у него ограничивался всего несколькими месяцами. Она не знала наверняка, когда мужики начинают испытывать раздражение замызганным халатом, но догадывалась, что не в первые же месяцы супружества. И это был существенный минус. Однако остальным пунктам Бахарев соответствовал на все сто: и опыт работы, и свободное владение языком (как английским, так и русским — с клиентами тоже нужно уметь разговаривать). И внешние данные тоже вполне. Не настолько хорош, конечно, как первый, но… ничего, очень даже ничего. По крайней мере, ей не пришлось бы краснеть перед прихлебателем, если бы они случайно где-нибудь столкнулись. Она решилась сделать ставку на него. А малый семейный срок мог даже сыграть ей на руку: возможно, в ближайшее время они решат завести потомство, и тогда… Тогда Наташины шансы резко возрастут: ну какой нормальный мужик сможет от нее отказаться, если дома беременная баба в засаленном халате и с присущими в этом положении капризами? А рядом — Наталья. Вся такая ухоженная, стройная, интеллигентная… В самом деле, с Бахаревым у нее имелись неплохие шансы!

Идти домой не было ни малейшего желания. Дома Юлька, там нужно улыбаться, изображать из себя счастливого человека, а сил на это у Вадима не оставалось совершенно. Все силы забирала работа. Вернее не столько работа, сколько…

Эх, если б не Юлькина беременность — все было бы проще. Конечно, главная проблема от этого не стала бы меньше, и все-таки бороться с ней было бы не так тяжело. В моральном плане появилась бы какая-то отдушина, возможность почувствовать себя живым человеком, а не роботом.

До дома осталось минуты три ходьбы, не больше. И опять придется натягивать на лицо улыбку счастливого идиота и не снимать ее до ночи. Нет, дома Вадим и в самом деле был счастлив. Или почти счастлив. Вот если бы не…

Все бы ничего, если бы только он хоть где-нибудь мог позволить себе расслабиться. Дома — нельзя, там Юлька. Ее беременность как раз вошла в фазу максимальной обидчивости — чуть только не так скажи, или не то, и слез не оберешься. Как дитя малое, честное слово. Иной раз хотелось прикрикнуть на нее, чтоб кончала придуриваться и становилась той Юлькой, которую он знал и любил. Но вместо той, веселой и взбалмошной, нынче была капризная избалованная кукла с огромным выпирающим животом, с вечно надутыми губками и глазками, готовыми в любой момент наполниться горючими слезами.

Эту Юльку, как ни раздражала его порою ее чрезмерная обидчивость, он тоже любил. Но не мог чувствовать себя с нею свободным и расслабленным. Приходилось постоянно пребывать в напряжении, контролировать каждое свое слово, каждый жест — как бы ненароком не обидеть. Хуже всего, что он никак не мог предвидеть, что именно может оскорбить чувства будущей мамочки. Как ни старался, а пару раз за вечер приходилось умолять Юльку о прощении неизвестно за что.

Не в силах идти дальше, Бахарев свернул к соседнему дому и присел на скамейку чуть поодаль подъезда. Хорошо, что сейчас не лето, иначе этот финт ему бы не удался из-за бабушек-старушек, вечно занимающих все лавочки в округе.

Он даже не стал стряхивать мягкий холмик свежевыпавшего снега, так и сел на него. Тот забавно хрустнул под тяжестью. В лицо летели мелкие колючие снежинки, Вадим морщился, уворачивался от них, но продолжал сидеть. Вот еще немножко, еще хоть чуть-чуть. Приятно было отбросить все эти "нельзя": здесь, на скамейке под чужим домом, все было можно. Почти все. Можно хмуриться, не опасаясь, как бы кого не возмутила твоя недовольная физиономия. Можно тихонько, в пол-голоса, выматериться себе под нос:

— Твою мать! — ни к кому конкретно не обращаясь, лишь выражая глубоко отрицательное отношение к окружающему непотребству.

На работе расслабляться тем более нельзя. Сожрут, и косточками не подавятся. Не коллектив — гадюшник. И главное — каждый прекрасно знает, что происходит, и всех это безумно забавляет.

— Твою мать!!!

Весело! Им всем весело! И хоть бы кто-нибудь задумался, что может оказаться в точно таком же положении.

По всему выходило, работу нужно срочно менять. И как он, идиот, сразу не догадался, чего она добивается? Надо же, еще радовался — какая замечательная начальница: чуткая, заботливая, благожелательная. Особенно учитывая окружающие новичка равнодушные, а то и откровенно злобные лица, Чуликова казалась ему едва ли не ангелом.

Подумать только — даже первые ее хищные намеки принял за проявление душевного благородства! Она его то по головке погладит, то, стоя на его спиной и склонившись к монитору, нежно на плечико облокотится. Или в кафешке за обедом невзначай прохладную свою ладошку поверх его руки положит. Вадиму же во всем этом виделась лишь дружеская поддержка: не робей, мол, я всегда рядом, в случае чего и помогу, и подстрахую…

Собственно, он и до сих пор еще не на все сто процентов был уверен в хищности натуры Чуликовой. Но процент этот неумолимо подбирался к сотне. Если и оставалась еще какая надежда на то, что он слишком превратно понял все ее намеки и ухищрения, то таяла она с каждым последующим днем.

Обиднее всего было то, что Наталья Петровна ему изначально очень даже приглянулась. Такая вся ухоженная, стройная, симпатичная. Скулы разве что резковаты, но это так, мелочи. А вообще, по большому счету, Вадиму бы очень хотелось, чтобы спустя годы Юлька выглядела так, как Наталья Петровна. Чтоб такая же была стройная, ухоженная, симпатичная. Говорят, беременность женщину красит. Как же! Ни тебе талии, ни тебе бедер, ни тебе груди — бесформенный бочонок. И даже лицо изменилось, опухло, что ли. Даже усики проявились. Пусть светленькие, но обозначились. Или не усики, а просто рыжина какая-то над губой проклюнулась? И на щеках та же рыжина, особенно под глазами.

И все-таки, несмотря на все метаморфозы, это была его Юлька. К счастью, беременность — временное состояние. Вот родит малышку, и все будет, как прежде.

Малышку… Вадим почему-то самоуверенно ожидал сына — как же, настоящий мужик первым делом должен вырастить сына, посадить дерево и построить дом для собственного дитяти. Сначала, дурак, расстроился, когда УЗИ показало, что будет девочка. Несколько дней ходил, как в воду опущенный — как будто девочка свидетельствовала о его недомужестве, что ли. Вроде плохо выполнил свою работу. Потом за субботним обедом в гостях у Юлькиных родителей тесть в прах развеял все его страхи:

— Дочь — это подарок небес, поверь мне!

Он улыбался зятю так искренне, так одобрительно, что Вадим немедленно ему поверил.

— Я тоже в свое время сына хотел. И что? Девка родилась! Только в то время никаких УЗИ не было — кого родит, того и принимай. Представляешь мое разочарование? После девяти-то месяцев ожидания! У тебя хоть время есть свыкнуться, смириться. А для меня это был удар.

Бахарев покивал согласно — уж он-то понимал тестя, как никто другой.

— А потом оказалось — лучше девки никого быть не может. Пацан что? Отрезанный ломоть. Он твой, только пока без тебя обходиться не научится. А дочка… Дочка — это навсегда.

— Так ведь наследник… — неуверенно возразил Вадим.

— Дурак ты, паря. Ты что, лорд английский? Или американский магнат? Или наш, русский, олигарх? Что ты можешь оставить в наследство, кроме своей фамилии? Ровным счетом ничего. А фамилия… Мне в свое время тоже обидно было. И сейчас обидно — получается, я последний Мамонов. Ну и что? Других Мамоновых на земле навалом. И ты не один Бахарев — наверняка другие имеются. Так что не пропадет фамилия, не бойся. Зато девка у тебя — ювелирная работа! И, между прочим, народом проверено: мужики всегда хотят сына, но в результате всегда больше любят дочь. Радуйся, дурачок. А сын, может, вторым номером пойдет — еще ж не вечер!

Теперь Вадим ждал появления дочки с неменьшей радостью, чем сына. Никакой он не бракодел, не недомужик, а ювелир — это тесть правильно сказал. Кто может лучше разбираться в этом вопросе, как ни отец, вырастивший дочь и выдавший ее замуж?

Если бы только не Чуликова, он был бы сейчас самым счастливым человеком в мире. Потому что Юлькины обиды, перемены в ее внешнем виде — это все такая ерунда по большому счету! А главное — абсолютно временное явление.

В отличие от Чуликовой. Эта не отстанет, пока своего не добьется. А своего она не добьется никогда. Значит, никогда и не отстанет. Выход один — уволится. Но на что они с Юлькой будут жить? Той рожать вот-вот, а это тоже расходы: говорят, когда-то давно женщины в Советском Союзе рожали совершенно бесплатно. Но нынче все эти россказни выглядели совершенно неправдоподобными байками. Хоть бесплатную медицину еще никто не отменил, а каждому известно, что придется расстаться с энной суммой, если хочешь, чтобы жена рожала в нормальных условиях, чтобы дите родилось живым-здоровым, а то как бы невзначай чего не случилось…

А уж после появления на свет малышки денег вообще понадобится прорва. Пеленки-распашонки, кроватки-коляски, питание, мази-притирки, ванночки-горшочки. И памперсы, памперсы, памперсы. Так о каком увольнении можно говорить? Где еще он найдет такую зарплату?!

А посему придется терпеть Чуликову. В конце концов, может, он все-таки ошибся на ее счет? Просто слишком много вокруг недоброжелателей и косых взглядов, никто не хочет понять, что ее поведение вызвано всего лишь моральной поддержкой перспективного новичка, и не более.

Взбодрившись, Бахарев встал и резвым шагом направился домой. В сугробе на скамейке осталась характерная округлая вмятина.

Бороться со слезами не получалось. Почему все так, почему? Ему — Новый Год, вечеринка в кругу сотрудников, веселье, приятное общение и вообще все прелести жизни. А Юльке только обиды, слезы, надоевший до оскомины телевизор в съемной квартире и толстый-толстый живот, не позволяющий даже спать нормально. К зеркалу и вовсе подходить не хотелось: жуткая громадина с пухлыми губами и щеками, с набрякшими мешками под глазами никак не могла быть Юлькой Мамоновой. А вот Бахаревой, выходит, могла… Даже ресницы, и те стали какие-то короткие, и тушь на них ложилась отвратительно. А ведь раньше были такие пышные. Пусть не по-настоящему длинные, но вполне нормальные. По крайней мере, раньше Юльке не приходилось из-за них злиться. Одно радовало: противные пигментные пятна стали понемножку светлеть. Подумать только — как мало, оказывается, нужно для счастья! И бедняжка опять разрыдалась.

— Ну Юль…

Просительный тон не помогал. Кто бы знал, как Вадиму хотелось рассказать, объяснить ей, что ему меньше всего на свете хочется идти на эту дурацкую вечеринку. Что куда с большим удовольствием он бы остался дома, в обществе своей обидчивой и слезливой, не слишком красивой — временно! — жены, а все эти вечеринки послал бы далеко-далеко, для уточнения адреса даже нецензурным лексиконом бы воспользовался. Да будь у него хотя бы малейшая возможность избежать этой обязаловки, он бы…

— Юль…

Его ладонь, мягко прикоснувшаяся к пухлому плечу жены, немедленно была сброшена. Словно не женщину погладил — кобылку необъезженную.

— Юль, ты хочешь, чтобы меня уволили?

Как он хотел, чтобы она сказала "Да!" Но даже в этом случае не смог бы написать заявление "По собственному желанию". Только став мужем, понял смысл слова "долг". А значит, даже получив индульгенцию от жены, все равно не посмел бы бросить работу. Ибо он теперь — кормилец. И никто не обещал ему, что это будет легко.

Юлька неуверенно помотала опущенной головой. Нет, ей не хотелось, чтобы Вадик остался без работы — на ее декретные они долго не протянут. Но при чем тут работа, если речь шла всего лишь о вечеринке?

— Вадюш… Ну Вадинька… Я не хочу, чтобы тебя уволили. Я хочу, чтобы ты остался дома. Неужели я прошу слишком много?

Попытки удержать обильное слезотечение помогали слабо. Она старалась, она очень старалась — злилась на себя, что стала такая "мокрая", готовая реветь по любому поводу и даже без него. Но ничего не помогало: нервы, что ли, совсем никуда не годными стали? Неужели она останется такой до конца жизни? Вадик же ее бросит — кому нужна такая жена? А слезы все равно текли по щекам вялым дождиком.

— Юль…

Кто бы знал, как ей были приятны его крепкие, уверенные объятия! Только в них она теперь чувствовала себя в безопасности. Но… Почему, ну почему нельзя сделать так, чтобы он каждую минуточку был рядом?

Она зарылась носом где-то у него под подбородком и притихла. Вадим ласково гладил ее по спине, и чуть покачивался из стороны в сторону, словно убаюкивая маленького ребенка.

— Больше всего на свете я хотел бы остаться дома. Да и "Крепкий орешек" сегодня, вторая часть, самая моя любимая. Я бы с куда большим удовольствием посидел перед телевизором. Но нужно идти — явка обязательна, никакие отмазки не катят. Я пытался объяснить, что у меня жена беременная, что я должен быть с тобой. Порядки драконовские!

Он едва сдержался, чтобы не стукнуть кулаком — стучать-то пришлось бы по Юлькиной спине. Нервы уже не выдерживали. Каждое утро шагал на работу, как на голгофу. Вечеринка же вообще выбила его из колеи — надо же до такого додуматься: устраивать сборище накануне Нового Года в офисе, да еще и с обязательной явкой сотрудников, и без сопровождения официальных половин. Причину Чуликова огласила при всех:

— Не все сотрудники женаты. Если кто-то приведет жену-мужа, другие будут чувствовать себя не в своей тарелке. Повторяю еще раз для тех, кто присоединился к нам в текущем году, старые с правилами знакомы: вечеринка корпоративная, проводится на средства компании, а потому компания считает себя вправе диктовать условия. Условия предельно просты: вечеринка для всех сотрудников, то есть явка строго обязательна. Чтоб потом не было требований о повышении зарплаты: я на вечеринки не хожу, так что компания на мне сильно экономит. Повторяю: явка строго обязательна! Исключения только для пребывающих в отпуске и на больничном. Посторонние не допускаются, даже если являются членами семьи сотрудника. Вопросы есть?

Сказано это было таким тоном, что любому мало-мальски здравомыслящему человеку стало понятно: ответом на вопрос будет злобный рык. И теперь независимо от того, хотелось ли Бахареву идти на вечеринку, или он предпочел бы целый вечер проваляться на диване, с небывалым интересом наблюдая, как Брюс Уиллис в очередной раз расправляется с бандидами-террористами, единолично спасая аэропорт и кучу народу в самолетах, Вадим был вынужден идти на дурацкую вечеринку, смотреть на надоевшие до колик в животе рожи и фальшиво улыбаться в ответ на их фальшивые улыбки.

Хорошо, что жена в этот момент не видела его лица, иначе ее непременно напугал бы его перекошенный от ярости рот.

— Юль, обещаю тебе: как только смогу улизнуть — тут же сбегу, ни минуты лишней не останусь. Ты мне веришь?

Не без принуждения оторвав ее от себя, заглянул в зареванную отекшую мордашку. Юлька смотрела на него так доверчиво, что Вадиму немедленно стало стыдно, словно он лгал ей, пытаясь безнаказанно выбраться из дома с какой-то постыдной целью. Губасто-щекастая, в рыжих отметинах мордашка неуверенно кивнула и едва слышно прошептала:

— Верю…

Умом понимала — он должен уйти, эта проклятая вечеринка — часть его работы. Но сердце понимать отказывалось, заранее оплакивая горючими слезами одинокий вечер накануне праздника, когда практически все телепередачи посвящены празднованию наступающего Нового Года. Всем вокруг будет весело, а ей, несчастной, забытой, позаброшенной, придется реветь в подушку.

— Верю, — ответила она едва слышно — в горле пересохло от волнения, говорить было трудно.

И в самом деле верила. Но независимо от веры что-то гаденькое точило изнутри: а ну как найдет себе на вечеринке зазнобу? Ничего удивительного — жена-то стала не слишком симпатичная, да и в близости уже отказывает, опасаясь за здоровье младенца. А там все веселые, красивые. А от выпитого станут еще веселей, еще красивей. И беззаботней. И смелее. Забудут о тех, кого бросили дома. Решат, что все можно…

Вадик, конечно, не такой, но… Кто знает, как он поведет себя, когда жены не будет рядом? А если какая-нибудь стройная смазливая, на все согласная кокотка начнет ему строить глазки — что тогда? Устоит ли, удержится ли Вадик на краю? Останется ли верным-благоверным? Или, как и большинство из них, не устоит перед соблазном? Недаром ведь говорят, что все мужчины одинаковые…

Что там мама говорила о противоугонном устройстве? Доверие — штука хорошая, но подстраховаться никогда не помешает. Вадику — не слишком хлопотно, если он ничего дурного не задумал, а ей, Юльке, такое облегченье. Ну подумаешь, полежит, посмотрит киношки, передачки праздничные. Не слишком приятно в одиночестве-то, зато она будет знать, что ее Вадик останется ее и только ее Вадиком, что никто на него не посягнет, никто его не уведет.

Деликатно выбравшись из объятий супруга, Юля прошла к бельевому шкафу, порылась там. Вытащила маленький сверток: через целлофан проглядывала пестрая до невозможности ткань.

Виновато улыбнувшись, протянула Вадиму:

— Я тебе верю. Но чтобы мне было совсем-совсем спокойно, надень это, и иди.

Тот вытряхнул из кулька жуткие в своей нелепости трусы с кружевным бантом, как у какой-нибудь дореволюционной институтки…

Бахарев с недоумением разглядывал уродливые малиновые трусы. Надо же, а он и забыл про них. За свадебным столом тещина шутка действительно выглядела забавно, но это же была всего лишь шутка! Не может же Юлька воспринимать ее всерьез?!

— Юль, — с мягким укором произнес он, стараясь не обидеть жену. — Мне не до шуток. Я действительно не хочу туда идти, но выбора мне никто не оставил. Хоть ты не издевайся.

Но та даже не улыбнулась. Смотрела на Вадима серьезно, даже требовательно.

— Вадюша, я не шучу. Я хочу, чтобы ты надел эти трусы.

— Но это же уродство! Ты что, издеваешься?!

— Вадь, ты ведь не собираешься ни перед кем раздеваться, правда? Тогда в чем проблема? Кроме меня, тебя никто в этом уродстве не увидит. А мне наплевать — я тебя любого люблю, хоть в трусах, хоть без трусов. Хоть в таких дурацких — я-то знаю, что это просто противоугонное устройство, а на самом деле ты такие не носишь. Какая тебе разница?

Покрутив в руках проклятые трусы, Бахарев посмотрел на Юльку, вложив во взгляд немую мольбу. Она прекрасно поняла его, но красноречиво покачала головой:

— Нет, Вадюша, не выйдет. Хочешь идти — иди. Но только в этих трусах.

— Да не хочу я идти, не хочу!

— Вот и отлично, сиди дома.

— Не могу! Мне надо. Это как работа, понимаешь? Никого не интересуют мои желания. Рабочий день специально сократили — но не просто так, нам не подарили эти полдня. А теперь вроде как отработать надо — их просто перенесли на вечер, вот и вся разница. Это просто работа…

— А что тебе мешает работать в дурацких трусах?

Юлька подбоченилась, и стала похожа на пузатую сахарницу: в огромном цветасто-розовом халате, до предела натянувшемся в районе живота, с руками-ручками, упертыми в бока. На лице ее не было и тени улыбки.

— Если у тебя в мыслях нет ничего дурного, ты их оденешь. И ничего с тобой не произойдет. Трусы как трусы, чуть ярче, чем обычные.

Бахарев с отвращением посмотрел на трусы, приставил их к себе, примеряя:

— Ну да. Смотри, какие длиннющие.

— Ничего, теплее будет — мороз вон на улице. Все, разговор окончен — одевай и шуруй на свою вечеринку.

Тяжело вздохнув, он подергал неуместное для мужских трусов кружевное украшение:

— Давай хоть бант отрежем — ну позорище ведь!

— Никто тебя с этим позорищем не увидит. Одевай и иди, ты уже опаздываешь.

— Да не буду я это надевать! — психанул Бахарев и отшвырнул трусы куда-то в угол. — Я тебе даю честное пионерское слово. И все, я пошел.

Не оглядываясь, чтобы в очередной раз не напороться на Юлькины слезы, резво прошагал в прихожую. Зашнуровал высокие ботинки, застегнул дубленку. Казалось бы, можно идти. Но как-то не по-человечески получилось. Обычно Юлька выходила его проводить, если не спала. Чмокала на дорожку, и даже крестила украдкой, словно бы передавая под опеку Всевышнему. А тут уже замок щелкнул, и никто не выходил помахать ему ручкой.

Вадим не выдержал, заглянул в комнату. Юлька сидела на краешке кресла, скукожившись, и тихонько плакала, зарывшись лицом в раскрытые ладони.

Ее слезливость переходила разумные границы. Хотелось прикрикнуть на нее, заставить бросить дурную привычку. Бахарев нахмурился, приготовившись провести воспитательную беседу с разбаловавшейся сверх меры супругой. Только было открыл рот, как понял: не может он на нее кричать. Даже не слишком громко — все равно не может. А тихонько укорять — бесполезно, пробовал.

В бешенстве сорвал с себя дубленку, едва не вырвав пуговицы "с мясом". Путаясь пальцами в длинных шнурках, снял ботинки. Вихрем ворвался в комнату. Не присаживаясь на диван, стащил брюки вместе с плавками. Вместо них, скривившись от отвращения, натянул "противоугонное устройство". Потом снова брюки. Пару минут потерял на пристраивании идиотского банта — то он вылезал поверх ремня, то грыжей оттопыривался под ним. Молча выскочил в прихожую, оделся-обулся и, даже не обратив внимания на стоящую в коридоре Юльку, ушел в ночь.

Зима, как всегда, нагрянула неожиданно для городских служб. В самом деле — откуда снег в декабре, с какой радости? В России ж живем, не на северном полюсе. Ан нет, каждый год выпадает и выпадает, проклятый! И всегда без официального предупреждения.

Изношенным до предела автобусам невмоготу было бороться со снежными заносами на нечищеных дорогах. Маршруточники тоже устроили забастовку, что ли, или цену себе набивали — на промозглом ветру, беспомощно уворачиваясь от колкого снега, пришлось проторчать на остановке двадцать пять минут, пока появилась первая. Одна радость — почти пустая. Не слишком-то народ рвался из дому накануне праздника, да еще в такую погоду.

Пока ждал маршрутку, Бахарев продрог до костей — под брюками-то ровным счетом ничего, если не считать "противоугонного устройства". Даже похихикал про себя, вспомнив Юлькины слова. Точно, хоть чуть-чуть, а все же теплее — вон, ноги почти до колена защищены от ветра. Оставалось пожалеть, что объемный бант был только один, и тот на поясе: если б портниха не сэкономила на гипюре, он бы сейчас так не замерз.

Прибыв к месту назначения, первым делом залил в себя пятьдесят граммов "для сугреву". Показалось мало, махнул еще рюмашку. Приятное тепло разлилось по желудку, постепенно распространяясь на все тело. Вадим облизал прилагающийся к рюмке ломтик лимона, скривился и расслабился. Что ж, возможно, новогодняя вечеринка — не такая уж плохая задумка. А вторую часть "Крепкого орешка" он смотрел уже сотню раз.

Огляделся вокруг. Надо же — покидал в обед обычный офис, а вечером словно ошибся адресом. Вроде все то же, а совсем другое. Когда только успели подготовиться? А главное — кто? В офисе никого не оставалось, даже Чуликова уехала. Впрочем, чтобы Наталья Петровна, да собственными ручками, собственной спинкой корячилась? Наверняка бригаду какую-нибудь пригласила. Кто бы так высоко подвесил гирлянды? Да и елка украшена профессионально, сразу видна рука дизайнера.

И народ вокруг такой нарядный. Вроде все те же лица, что каждый день с утра до вечера. Однако те же, да не те. Те — хмурые, неприветливые. Усталые и раздраженные. Эти — сияющие, улыбчивые. Некоторые так даже откровенно красивые.

Та же Чуликова, например. У-ух! Хороша, зараза! Разрумянившаяся то ли от мороза, то ли от выпивки. Глазки блестят. Не от мороза, конечно. И улыбка такая искренняя-искренняя: куда обычной Наталье Петровне с этой равняться. И платье… Бахарев не слишком хорошо разбирался в женских тряпках, но это наверняка было выдающимся: темно-серое, искрящееся, струящееся, все в каких-то подрезах-разрезах, со сногсшибательным декольте, открывающим потрясающе красивую спину. Эх, с такой начальницей и Снегурочку вызывать не нужно.

Опоздавшему, как водится, настойчиво предложили штрафной стаканчик. Кабы не две предыдущие рюмочки, Вадим начал бы отказывать, манерничая. А тут… можно сказать, душа уже разогретая, сама просит. С Юлькой-то в последнее время практически никуда не выходили, а если и случалось, так приходилось из солидарности обходиться без спиртного. Последние месяцы она едва переносила алкогольный дух.

Нельзя сказать, что Бахарев так уж трепетно относился к выпивке. Собственно, он вообще никогда раньше за собой такой тяги не наблюдал. А тут как-то все сошлось: и на Юльку разозлился, даже не поцеловал перед уходом, и продрог в дороге. Ну и, само собой, праздник. Кругом все сверкает огнями, переливается. Мишура, серпантины, колючие звездочки бенгальских свечей. Запах елки и мандаринов, фыркающее брызгами шампанское в высоких фужерах, ледяная водочка с непременным полукружьем сочного лимона на ободке тонкостенного стаканчика. Люди: нарядные, улыбчивые, все такие приветливые, какими Вадим ни разу не видел их за четыре месяца работы в компании. Тосты: примитивные и затейливые, принужденные и изящно-тонкие, пошловато-юморные и претенциозные. Зажигающе-ритмичная музыка, многократным эхом отдающаяся от стен, в прах разбивающая дурное настроение. Одним словом, праздник. Новый Год.

От дурного настроения не осталось и следа. Теперь уже Вадиму не казалось, что корпоративная вечеринка накануне Новогодья, да еще и с обязательным присутствием сотрудников, с непущанием жен-мужей и прочих родственников, как настоящих, так и будущих, а равно с ними на всякий случай и прошлых — дурная затея. Отчего же? Очень даже уместная. Потому что настоящий Новый Год Бахареву предстояло провести в компании беременной жены, слезливой, обидчивой и непьющей, а так же ее родителей. В принципе, Вадим против них ничего не имел: теща, Татьяна Владимировна, душа человек, тесть отличный мужик. Но Новый Год все-таки хотелось бы отпраздновать повеселее. Наверное, не зря народ придумал, что как встретишь Новый Год, так его и проведешь. Провести целый год с Юлькой — пожалуйста, очень даже здорово, и дай Бог не один, а как минимум пятьдесят. Но это что же, и теща с тестем будут постоянно толкаться рядом?

А раньше, до женитьбы, Новый Год был для Бахарева настоящим праздником. То собирались у кого-то из друзей на даче — застолье получалось не слишком подготовленным и сытным, зато водки всегда имелось в избытке, а про компанию и вовсе говорить нечего: все свои, все такие родные, такие дорогие. Выйдешь на крылечко перекурить — а там деревце все в мишуре: за неимением елки наряжали яблоньку. Игрушки из города не везли — слишком хрупкие, пустое хлопотное занятие. А мишуру свернул, утрамбовал — легкая, и места практически не занимает. Где нужно вытащил, встряхнул — как новенькая. И так почему-то на душе приятно было, что у них не банальная елка, а новогодняя яблонька — ни у кого такой нет.

Последние же два года праздновали в ресторане. Тоже хорошо. Совсем не так, как на даче, но все равно здорово. Шикарная обстановка, все вокруг сверкает, народ сплошь незнакомый: нарядные, румяные с морозца дамы, солидные джентльмены. Правда, уже к двенадцати часам от солидности обычно ничего не оставалось, но все равно было здорово: музыка, танцы, благородный коньяк в пузатом бокале. А рядом Юлька. Красивая. Даже нет, не столько красивая, сколько… Ну почему же — и красивая тоже. Но кроме красоты было в ней что-то магнетически-притягательное. Рядом с нею невозможно было смотреть на других женщин — они все настолько сильно проигрывали Юльке в привлекательности, что будто вообще переставали существовать.

Юлька, она… Она такая… С самого начала такая. Бахарев посмотрел — и пропал. Правда, понял это несколько позже. А сразу просто почувствовал себя мужиком. Не мужчиной — этаким рассудительным ответственным джентльменом, готовым в любой момент предупредительно открыть перед дамой дверь, подать ей руку для опоры, или отодвинуть стул. Рядом с Юлькой он почувствовал себя мужиком. В чем-то неотесанным, в чем-то вообще далеким от цивилизации. Неандертальцем, одним словом. Диким и грубым мужиком, у которого мозг прикрыт не черепной коробкой, а тканью брюк.

Правда, мужичью сущность приходилось тщательно скрывать, чтоб не спугнуть ненароком девчонку. Однако держать себя в рамках приличия оказалось очень нелегко. И вовсе не потому, что Бахарев от природы уродился таким, невоспитанным мужланом — во всем была виновата именно Юлька, это из-за нее он перестал чувствовать себя человеком.

Однако постепенно дикость не то чтобы стала исчезать, она просто растворилась в других чувствах и ощущениях. Бахарев стал испытывать уже не только первобытное влечение, но и определенную духовную привязанность. Желание защитить, помочь, уберечь от невзгод хрупкую рыжую белочку стало превалировать над животной страстью.

А Юлька действительно была похожа на маленького бельчонка. Не только цветом волос. Скорее, это сходство ей придавала излюбленная прическа: два высоких хвостика, как ушки, торчали в разные стороны. От этого Юлька казалась озорной и быстрой. Да что там казалась — она на самом деле была такой. Веселой, шустрой, грациозной белочкой.

Куда только все это подевалось? Ни веселья, ни стремительности движений, ни тем более грации. Вместо белочки теперь была… Кто? Если продолжать сравнение с фауной, то, пожалуй, нынешнюю Юльку можно было сравнить разве что с ленивцем. С обожравшимся ленивцем. Та же неспешность движений, та же "грациозность". И, пожалуй, та же забавность — несмотря на безудержную медлительность, этот зверек вызывал неизменную улыбку. Так же и на Юльку невозможно было смотреть без улыбки.

Вроде и раздражали кардинальные перемены, происшедшие в ней, и в то же время с каждым днем в Бахареве росло чувство родства, единения с нею. И — почему-то жалость. Вадим пытался давить в себе эту жалость, как чувство, унижающее любимую. А та никуда не уходила. Больше того — сильно спорила по поводу унижения. Разве можно обидеть любимого человека искренней жалостью? Глупость какая. Вадим смотрел на жену, и его заливала волна умиления: маленькая, бедная девочка! Ее, совсем недавно такую хрупкую, раздуло до неузнаваемости. Как она, должно быть, переживала из-за своей временной некрасивости. Бахареву вновь и вновь было жалко ее, такую смешную и неуклюжую, слезливую до неприличия. И, жалея, тянулся к ней: погладить, поцеловать, успокоить… Пожалеть.

Однако теперь, очутившись на вечеринке без нее, почему-то обрадовался. И из-за радости своей чувствовал стыд и неловкость. Разве Юлька виновата, что стала такой? Это природа, ничего не поделаешь — дети тяжело достаются. Вот родит, и снова превратится в бельчонка. Наверное.

Впрочем, какой из нее теперь бельчонок? Скорее, мама-белка. Погрузневшая, захлопотанная. Нет, прежней Юльке уже не стать…

Наверное, именно того и стеснялся. Ту, прежнюю Юльку, он демонстрировал друзьям с гордостью, как свое высшее достижение в жизни: смотрите, какая женщина посчитала меня достойным себя! Пусть не женщина — женщинка. Совсем еще молодая, в чем-то наивная, но — богиня. Он взял эту высоту, покорил.

А теперь привел бы ее в новый коллектив, где никто не знал ту богиньку, которой Юлька была еще так недавно. Разве они бы поняли, что на самом деле она совсем не такая? Разве разглядели бы под рыжими одутловатыми щеками нежную бархатистую кожу с легким румянцем? Увидели бы под выпирающим животом ее тонкую изящность? Нет, никто бы не оценил. Лишь скривили бы недовольные гримасы: фу, Бахарев, какой у тебя дурной вкус!

Хуже всего было то, что Вадиму было стыдно за свой стыд. Он ведь должен любить Юльку любую, и он в самом деле испытывал к ней такие нежные чувства, что порою был готов расплакаться вместе с любимой. Но при этом все же стеснялся. Это ощущение оказалось столь противным, что с ним немедленно нужно было что-то делать. А что является самым лучшим лекарством, приносящим мгновенное облегчение? Каждый знает — водка. Холодненькая, в стильном стаканчике с толстым дном, с ломтиком лимона на закуску…

Испытанное средство справлялось с задачей на "отлично". Стыд пропал, как пропали и мучительные мысли о том, как же Юлька одна, поздним вечером, у телевизора, вся в слезах и соплях. Сейчас Бахарев не думал ни о чем. Он просто пил, изредка закусывал чем-нибудь хитро свернутым, красиво уложенным, и даже не чувствовал вкуса. Отчего-то в этот вечер с легкостью находились интересные темы, никто не оставался в стороне и в одиночестве. Сослуживцы, еще утром казавшиеся напыщенными болванами, теперь воспринимались исключительно положительными и интересными людьми. Все такие веселые, благожелательные. А главное — понимающие. Как Вадиму не хватало этого ощущения!

Наталья Петровна выглядела в этот вечер фантастически великолепно. В ее глазах, обычно серьезных и требовательных, в этот вечер играла откровенная лукавинка. Она будто превратилась в маленькую девочку, подзуживающую подружек на мелкое хулиганство: а ну-ка, кто смелее? а вам слабо? Она то и дело цепляла кого-нибудь, но цепляла настолько беззлобно, что не обижалась даже мишень ее насмешек. Это выглядело не придирками и оскорблениями, а хоть и меткими, но определенно дружескими и беззлобными подколками.

В разгар веселья она взглянула на часы и запричитала на французский манер:

— О-ля-ля! Время-то, время! Вадим Алексеич, вам когда велено дома быть?

— Чего? — переспросил тот.

— Дома, говорю, когда надо быть? Жена до скольки гулять позволила?

Посторонних ушей вокруг хватало. Взгляды присутствующих оказались прикованы к жертве насмешки. Но одними взглядами, увы, не обошлось: к этому моменту все были уже изрядно навеселе, палец покажи — от смеха под стол закатятся. А тут такие провокационные вопросы. Народ откровенно подхихикивал и с нетерпением ждал ответа.

Ну разве Бахарев мог ответить: "Вот еще полчасика покантуюсь, и домой, к жене под крылышко"? Расхорохорился, плечи расправил:

— Я сам себе хозяин. Что хочу, то и делаю.

Чуликова не удержалась:

— А как же жена?

— А что жена? Жена должна сидеть дома.

Сказал, и даже гордость некоторую почувствовал. Эх, правильно этот вопрос у мусульман поставлен: женщина должна знать свое место. Мужик в доме хозяин, он всему голова. И нечего тут, понимаешь!

Что "понимаешь", что "нечего", он уже не соображал. Вместо него соображала водка. Он сам себе, он не подкаблучник. Юлька сидит дома со своим пузом, вот и пусть сидит, ждет кормильца. В конце концов, может он хотя бы раз позволить себе расслабиться? Что страшного произойдет, если он посидит в компании сослуживцев? Он же не каждый день себе это позволяет? Да и законный повод у него имеется — Новый Год, вот!

Попался, мальчик. Аки дитятко неразумное, аж смешно. На голый крючок, практически на "слабо". Наталья чувствовала, что выиграла битву. А может, и всю войну. Дело за малым.

Вокруг полно было подчиненных, но по большому счету их мнение Наталью Петровну тревожило мало. Кто что подумает, кому что не понравится — их проблемы. У нее была своя позиция, свой взгляд на мир. И свои установки. Вернее, цели.

Еще вернее — цель у нее была одна, самая важная. Ибо что может быть важнее для женщины, чем востребованность? Не в профессиональном — сугубо в личном плане. Сколько можно? Она полжизни строила карьеру, откладывая исконно женские устремления на потом. Все думала — успеется. А потом оглянулась…

На зеркало она не пеняла. Не из особой мудрости, просто пенять было не на что: Наташа себе нравилась. Даже в тридцать восемь — все равно нравилась. Не каждая тридцатилетняя выглядит так, как она практически на пороге сорокалетия. У замужних на себя вечно времени не хватает: уборки, готовки, стирки-глажки, пеленки-распашонки. С детьми погуляй, уроки проверь, сопли подотри. А потом еще мужика в постели ублажи — когда уж за собой поухаживать?

У Чуликовой же с этим проблем не было. Карьера выстроена. Пусть пока еще не до конца, но до определенных высот она добралась. На достигнутой ступеньке стоило передохнуть, расслабиться и бросить силы на второй фронт, личный. А потом, через пару-тройку лет, можно будет снова кидаться в бой — в конце концов, Шолик тоже не навечно пост генерального директора присвоил. Но это еще нескоро, пока об этом думать рано.

А вот о личной жизни позаботиться самое время. Особенно теперь, когда цель так близка. Конечно, принимая Бахарева на работу, Наталья Петровна не догадывалась об интересном положении его супруги. Если бы знала — возможно, подождала бы другую кандидатуру. А может, так даже лучше. Придется проверить на практике, как беременность супруги влияет на верность мужа. Если что, если вдруг — вдруг! — с Бахаревым не сложится, в следующий раз нужно будет между делом как бы вскользь задать вопрос о детях: планируете ли в ближайшее время, или уже настрогали необходимое количество? И пусть кандидат думает, что ее волнует лишь работоспособность нового сотрудника: не будут ли его отвлекать от работы семейные хлопоты.

Впрочем, все эти "вдруг" следовало немедленно отбросить в сторону. Никаких "вдруг", хватит. Сколько можно искать? В конце концов, она довольна выбором. Разница в девять лет — а, ерунда. Даже лучше. Зачем ей старый муж? Выглядит она превосходно — сама никак не нарадуется. Так что вместе с Бахаревым они будут смотреться отлично: оба высокие, молодые, энергичные. Нет, в самом деле — из них выйдет замечательная пара. Кстати, Наташа даже не станет капризничать, отказываясь принять фамилию мужа: Наталья Петровна Бахарева звучит куда громче и солиднее, чем Чуликова. Созвучие с фамилией известной актрисы ее всегда дико раздражало: каждый непременно считал своим долгом уточнить: "Как-как? Чурикова?" Как будто Наташа не выговаривала букву "р", ей-богу!

В самом деле: Наталья Бахарева — отлично звучит. Просто великолепно! "Наталья и Вадим Бахаревы". Надо будет поменять табличку на двери в кабинет. О, и не забыть заказать новые визитки. Хлопот, правда, не оберешься со сменой фамилии. Всем знакомым сообщить, деловым партнерам и просто полезным людям. А еще… У-уу, фигня-то какая! Это ж нужно будет загранпаспорт менять. И поди потом на новое имя визу получи. Штатовскую. Ага, измучают с отказами. Докажи им, посольским, что она осталась такая же надежная во всех отношениях, как и раньше, что это только фамилия новая… Нужно будет привлечь руководство из головной компании. Им там, в Америке, будет проще. Но вообще, конечно, со сменой фамилии геморрой предстоит конкретный. Как бы не пришлось переоформлять купчую на квартиру. А диплом? Как-то раньше она не интересовалась этим вопросом, главным казалось найти мужа. Теперь, когда он конкретно нарисовался на горизонте, вопрос о документах показался невероятно важным и сложным.

У Натальи Петровны даже настроение испортилось. Ну в самом деле, что за бюрократия? Столько возни из-за такой ерунды! Где взять время на все эти переоформления? Это же наверняка придется идти в Бюро Технической Инвентаризации — именно там сосредоточена вся информация о владельцах недвижимости. А в БТИ всегда такие огромные очереди. У-уу, хоть замуж не выходи! Ну да ничего не поделаешь. Придется отправить кого-нибудь из сотрудников, чтоб очередь заняли да полдня там отстояли, а Наталья подскочит, когда нужно будет.

Правильно, так и сделает. Зря она, что ли, начальница? И во все остальные инстанции подчиненных будет отправлять. К паспортистке, в институт — чтоб диплом поменять. А может, диплом и не нужно? Все равно. Как-нибудь справится. Остальные же справляются, и ничего. Чем она-то хуже? Ерунда все это, глупости. Сейчас главное — Вадима не упустить. Имя, кстати, тоже хорошее. Не подкачало, как и фамилия. А ведь мог оказаться каким-нибудь Павликом или Толей. Имя "Анатолий" вызывало в Чуликовой содрогание. Слышалась за ним какая-то "тля", обжорливая и безмозглая. А "Вадим" — вполне приличное имя. Взрослое, самостоятельное. Вообще-то "Влад" было бы еще лучше. Неважно даже, от "Владислав" или "Владимир" — одинаково претенциозно: "Влад" — значит "Владеющий". Обладатель, хозяин. Одним словом, большой человек.

Нужно будет уговорить Бахарева поменять имя. А что? Вместе веселее будет заниматься этой бюрократией. Кстати, отличная идея. Будет у нее муж — "Влад Бахарев", о как! Не было, не было никакого, а тут вдруг бах, и сразу такая удача: "Влад Бахарев". Класс! И то, что он значительно моложе самой Натальи — плюс. Даже нет: огромный плюсище! Не будет выпендриваться. Раз она во всех отношениях старше, будет беспрекословно ее слушаться. И правильно: она мудрее. Все расскажет, все подскажет. Всему научит. Да и куда легче перевоспитать человека в двадцать девять, чем в сорок. Нет, все-таки ей с ним определенно повезло. Как там Апина говорила? "Я его слепила из того, что было". Замечательно сказано. Было б из чего лепить, а добиться нужного результата — дело плевое. Если, конечно, представляешь перед собой конечную цель. А уж Наталья-то Петровна — человек креативный, знает, к чему стремится.

Вечеринка тем временем достигла того момента, когда каждый друг другу друг, товарищ, брат и где-то даже капельку любимый. У всех, как одного, румянец на щеках, задорный блеск в глазах. И каждый чуточку растрепан.

Музыка заглушала голоса, и потому собеседникам приходилось интимно шептать что-то друг другу на ушко. Вернее, конечно, кричать — шепот вообще невозможно было услышать, однако у стороннего наблюдателя складывалось стойкое ощущение некоторой близости одного присутствующего другому.

Наталье Петровне тоже пришлось практически прикоснуться губами к уху Бахарева.

— Ты действительно не торопишься?

Собственно, ее меньше всего на свете волновало, спешит ли Вадим куда-то или нет. Это теперь не ему решать. С этого дня только Наташа будет ему указывать, когда куда спешить, а когда можно расслабиться. Ей просто нужно было что-нибудь сказать ему именно ради вот этого несколько обманчивого чувства близости, интимности. Во-первых, самой уже давно хотелось острых ощущений. Во-вторых, продемонстрировать окружающим, что кавалер занят прочно, на века. Ну и в третьих — пусть привыкает. Она теперь всегда будет рядом.

Как нельзя кстати быстрый бухающий ритм сменился на плавную мелодию. Наталья и без того практически обнимала Вадима, якобы в ожидании ответа, а тут и вовсе прижалась и начала раскачиваться в медленном танце. Бахареву ничего не оставалось, как раскачиваться с нею вместе. Он что-то ответил, но Наталья Петровна не расслышала: в отличие от нее, Вадим не стал шептать ей в ухо, просто прокричал несколько слов в пространство. Но кого волновал его ответ? Она добивалась совершенно иного…

Атмосфера не позволяла остаться равнодушным. Все вокруг ревело, шумело, мигало, плясало. Запах елки смешался с множеством ароматов, и теперь уже из него нельзя было вычленить что-то одно. Да и так ли важно: елка, мандарины, духи, туалетная вода, легкий перегар, сыр, салями, и снова мандарины, или еще что-то? Пахло праздником.

Он не чувствовал, что перебрал. Все виделось сквозь какую-то дымку, очертания предметов и лица окружающих словно бы мерцали в мареве: то чуть ярче, то, напротив, словно покрывались полупрозрачной органзой несуществующих занавесей. Бахарев не воспринимал это, как серьезное опьянение. Ему просто было хорошо, спокойно и даже уютно здесь, в обществе еще утром враждебных сослуживцев. Объятия Чуликовой оказались не только приятны, но и в некоторой степени волнительны. Одна его рука лежала на спине начальницы, вторая — чуть ниже талии. Он чувствовал под ними хрупкое, но тем не менее сильное тело. Пальцы не утопали в мягкости, как он привык с некоторых пор. И прижиматься ему приходилось не к одному огромному животу, а ко всему телу: при желании Вадим мог чувствовать упругость груди Натальи Петровны, чувственный изгиб ее бедра.

А желание у него было… Возникло сразу, как только Чуликова задала ему какой-то дурацкий вопрос — Вадим даже не помнил уже, о чем она его спросила. Ее губы обожгли, заставили встрепенуться весь организм, и что-то резкое пронзило его от уха до самого… В общем, до самых брюк. И уже не ухо горело, опаленное губами чужой женщины, а что-то горячо и настойчиво пульсировало там, внутри, требовало выхода…

Мыслей не было. Ни хороших, ни плохих. Мозг умер. Нет, неверно. Он переместился. Точнее, временно передал полномочия другому органу, что сейчас пульсировал и рвался в бой, требовал своего. И думал сейчас не Бахарев, а тот, нижний мозг. Потому что…

Потому. Просто потому, и все. Юльку он теперь любил только душой, ведь иначе любить никак не мог — она довольно рано обеспокоилась здоровьем будущего малыша, а потому доступ к любимому телу, пусть и такому нынче грузному, был для Вадима перекрыт пару месяцев назад. И впереди ждало еще столько же. А что будет потом, после родов, он вообще не мог себе представить. Наверное, после родов тоже не сразу… А когда? И что делать, если…

Нет, ради любимых он бы, не задумываясь, пошел в огонь и в воду. И если для их благополучия требовалось некоторое воздержание… что ж, он готов. Вот только… кому это надо? Особенно когда так близко… Когда вот же, прямо под руками… И даже не нужно спрашивать разрешения — слишком явно его ладони ощущали жадную, голодную дрожь…

В то же время он чувствовал, как хищные пальцы Натальи Петровны пытаются преодолеть тонкую ткань рубашки, преграждающую путь к телу Вадима. Чуликова прижалась к нему настолько тесно, что он без труда ощущал не только ее выпирающую грудь, но и впалый животик, и ноги, казалось, опутавшие Бахарева оковами. В ее объятиях он чувствовал себя спеленатым младенцем. И в это же время — хозяином положения, властителем чужих тел и душ…

Да что там чужих? Зачем ему чужие, зачем другие? Когда вот она, та, которой хочется обладать немедленно, сию секунду. Начальница, не начальница — какая разница? Потому что хочется. Ее. Сейчас. Только ее. Сейчас. Ее одну. Наталью. Сейчас. Петровну. Немедленно!

Бахарев забыл, что они не одни. Его руки хаотично метались по ее обнаженной спине, то и дело норовя скользнуть внутрь, на запретную территорию. Ладони мяли струящуюся ткань платья, собирая ее в складки, стремясь снять его, содрать. Однако то ли ткань была слишком гладкая, то ли Наталья Петровна успевала резко одернуть платье, но раз за разом попытки Вадима проваливались. Не соображая, что творит, он яростно целовал ее практически оголенное плечо. Целовал, буквально вгрызаясь в ее кожу, почти кусал…

Внезапно все прекратилось — Чуликова резко вырвалась из его объятий. Стояла по-прежнему рядом, и смотрела на него, не отрывая взгляда. Она не произнесла ни звука, но ее глаза говорили куда красноречивее слов. Они кричали, звали, требовали продолжения. Еще никогда в жизни Вадиму не доводилось видеть таких глаз. Вернее, такого откровенного желания, жажды, страсти. Голода. Грудь ее, аппетитно обтянутая мерцающей в полусумраке тканью, вздымалась часто. Тщательно уложенная в начале вечера короткая стрижка растрепалась. Губы жадно хватали воздух, ровные белые зубки светились в полуулыбке.

Молчаливое созерцание длилось несколько бесконечно долгих мгновений. Чуликова взяла Вадима за руку, взгляд ее хищно сверкнул, и она повела его куда-то. Бахарев не сопротивлялся. В эту минуту он готов был идти за ней на край света. Потому что такой взгляд не может обманывать. Слишком много обещаний в нем было, откровенных, зазывных…

Едва втащив жертву в свой кабинет, Наталья тут же захлопнула дверь и для надежности провернула замок. Все видели, как она волокла к себе Бахарева — ну и пусть, так даже лучше. Чтоб у мальчика завтра иллюзий не осталось насчет мнимой свободы.

Толкнув Вадима на дверь, набросилась на него хищницей. Хотелось разодрать рубашку в клочья, хотелось продемонстрировать будущему мужу, как неудержима она в сексе. Однако в последнюю минуту все же решила соблюсти хотя бы некоторые приличия: в конце концов, время еще детское, почему бы им после всего не выйти к остальным и не сообщить радостное известие о том, что начальница в ближайшее время планирует поменять фамилию? Да и есть наверняка захочется — Наташа всегда после секса испытывала просто дикий, животный голод. А потому рубашку расстегнула почти аккуратно. Правда, одна пуговица все-таки отлетела, но это уже не Наташина вина — жена не позаботилась пришить покрепче.

Распахнув рубашку, она впилась зубками в его грудь. Не сильно, только подзадорить. Пожалуй, напрасно — мальчик и без того был уже разогрет до полной готовности: сгреб ее в охапку, дотащил к столу, повалил на него. Не без труда сорвал платье — ткань струилась, цеплялась за повлажневшее тело. Принялся нетерпеливо дергать бюстгальтер.

Наташа усмехнулась про себя: как он предсказуем! Предвидя его торопливость, она заранее все продумала. Специально надела бюстгальтер с застежкой впереди. Один щелчок, и лишний в данное мгновение предмет туалета полетел в произвольном направлении. Бахарев жадно, словно изголодавшийся младенец, припал к освободившейся груди.

Цель была практически достигнута — Наталья Петровна на планировании всевозможных акций собаку съела. Оставалось самое главное, но это уже мелочи — с такого крючка мальчику не сорваться. Но и одетым его оставлять негоже. Любовь так любовь — прочь одежду.

Пока Бахарев наслаждался ее восхитительной грудью — и не только грудью, Наталья с гордостью демонстрировала свое тело, недаром же по три раза в неделю надрывалась на тренажерах — она принялась за его брюки. Чуть замешкалась с крючком — тот все цеплялся за что-то, словно не желая сдаваться. Молния расстегнулась, как и положено, на раз. И тут ее пальцы нащупали нечто странное. Немножко не то, что ожидали. Вернее, то, что она ожидала обнаружить, было на месте, и даже в полной боевой готовности. А вот это что?

Брюки сползли вниз, и Наталья Петровна, не сдержавшись, истерически захохотала.

— Это что?

Она так безобразно тыкала пальцем во всем известном направлении, и хохотала так оскорбительно, что Бахарев мгновенно очнулся. Видеть себя не мог, но чувствовал, что в буквальном смысле сгорает от стыда. Как он только умудрился забыть об этом чертовом "противоугонном устройстве"?! Уже сообразив, над чем смеется Чуликова, зачем-то опустил взгляд, будто не знал, что увидит.

Поразительно, но в лунном свете, скудно освещавшем кабинет через незащищенное шторами окно, трусы казались еще чудовищнее, чем при дневном освещении. Даже сумрак не приглушал вульгарной яркости ткани, щедро улепленной разнообразной формы и расцветки бантиками.

Бахарев стоял дурак дураком — в потрясающе-идиотских трусах почти до самого колена, из широченных штанин выглядывали худые, мертвенно-белые в лунном свете ноги, ступни запутались в свалившихся штанах. На этом весьма живописном фоне шикарный кружевной бант с кончиками, завивающимися спиралью, смотрелся венцом творения.

Еще никогда в жизни Вадим не чувствовал себя таким посмешищем. И так ли важно, что опозорился он не перед кучей народу, а всего лишь перед одной Чуликовой. Конечно, он мог надеяться на то, что кроме нее о его позоре никто не узнает. Однако это было слабое утешение. Достаточно было того, что кто-то чужой, посторонний, кто-то кроме родной до умопомрачения Юльки, стал свидетелем его жуткого унижения. Расскажет Чуликова кому-то, не расскажет — в данную минуту было не так уж важно. В это мгновение им владела одна мысль, глобальная как вселенная, и простая как амеба: как, как он мог оказаться в столь дурацком положении? Черт с ними, с трусами, с этим чертовым "противоугонным устройством"! Важнее было не то, что кто-то, дико хохоча, тычет пальцем в его причиндалы, украшенные дурацкими бантиками, а то, как он вообще мог оказаться в этом кабинете наедине с ненавистной Чуликовой? Как позволил ей затащить себя туда с вполне определенной целью?! И не просто знал, для чего его туда ведут, как бычка на веревочке, но и сам хотел того же всеми фибрами души.

Да что там, какая душа, какие фибры? Не душой он хотел, не фибрами. Другим местом. Мозгом. Нижним. Тем, кому совершенно добровольно передал функции управления собственной личностью. Господи!.. Это ж надо быть таким идиотом?! Вроде не так много выпил. Или много? Какая разница, даже если очень много — это ни в коей мере его не оправдывало.

Или во всем виновато воздержание? А значит — Юлька? Ее беременность? Их будущая малышка?

Ну нет. Сваливать свою вину на еще не родившуюся дочь — это уж совсем никуда не годится. И Юлька тоже не виновата — в конце концов, это Бахарев сделал ее беременной. Нет, если уж кто и виноват в этой ситуации, так только сам Вадим, и никто другой. Даже Чуликова, как бы ни хотелось ему сейчас прибить ее за этот издевательский смех, за безжалостный указующий перст, нацеленный в хаотичное нагромождение разноцветных бантиков — виновата только в том, что спровоцировала его. Во всем остальном, как ни хотелось, а претензии предъявлять было не к кому. Сам, только сам во всем виноват. В конце концов, насильно его Чуликова сюда не тащила. И танцевать с ней не заставляла. Никто никого вообще не приглашал, все вышло совершенно спонтанно: вопрос, обжегший не только ухо, но и все нутро Бахарева (кстати, о чем она спрашивала?), музыка, как назло заигравшая именно в это мгновение проклятущий медленный танец, сближение тел, уставших от воздержания — Наталья-то Петровна, поди, тоже оголодала без мужа, как и Вадим…

Если бы только не ее хохот. Злой, насмешливый, такой унизительный… несмотря на позор, Бахарев все еще помнил, как несколько мгновений назад сгорал от нетерпения. С какой жадной ненасытностью целовал ее грудь. А грудь и впрямь была красивая — он только теперь ее разглядел. В меру полная, округлая, молочно-бледная в блеклом свете луны, с вздернутыми пуговками сосков. Припасть бы к ней еще раз, как тогда: бездумно, безоглядно. И сама она, паршивка, была на редкость хороша. И даже широковатые скулы, еще резче обозначившиеся из-за смеха, в эту минуту, казалось, нисколько ее не портили, а лишь подчеркивали шарм, индивидуальность. Как он раньше не понимал, что Наталья Петровна — не ширпотреб, штучный товар. Эксклюзив. А потому и не могли у нее быть узкие, безликие скулы. Скупое освещение играло на нее: сейчас она выглядела куда моложе, чем обычно. Тоненькая, голенькая, такая аппетитная в одних только кружевных трусиках, с маняще подпрыгивающими в такт смеха грудками…

О чем это он? Это кто аппетитный, кто заманчивый? Вот эта истеричка, тычущая в него пальцем? Эта голодная, озверевшая от одиночества стерва? Штучный товар, эксклюзив? Как бы не так. Заманчивые да аппетитные дома остались. Родная, с пухлыми рыжими щечками, с объемным животиком, в котором день и ночь толкается Машка, или Катька, а может, тоже Юлька, как и мама, сидит сейчас дома и сквозь слезы неотрывно смотрит на часы. А он, дурак, тут, с этой эксклюзивной стервой!..

Рывком натянув брюки, Вадим непослушными пальцами застегнул пуговицы рубашки. С недовольством отметил — одной не хватает, как бы Юлька чего не заподозрила — и, провернув замок, выскочил из начальничьего кабинета.

Он еще не успел закрыть за собою дверь, а Юлька уже висела у него на шее. Молча уткнулась мокрыми щеками в шарф, и сопела там тихонько, не позволяя Вадиму пройти в квартиру.

Сердце сжалось от любви и ужаса: он ведь только что чуть не разбил собственное счастье. Собственными же руками! То есть не совсем руками. Мозгом. Нижним. Вернее тем, что на время переняло на себя функции мозга. Как показала практика, на самом деле этот орган не имел ни малейшего основания называться мозгом, пусть даже и нижним. Ибо ни грамма разума не содержал в себе, одну сплошную животную похоть.

Наконец Юлька отстранилась от него. Повела носом, сморщилась недовольно:

— Фу…

— Что "фу"? — Бахарев снял дубленку, всю в мелких капельках растаявшего снега, рывком стряхнул ее и не слишком аккуратно повесил на плечики. — Что "фу"? Я, между прочим, не на работе был, не на совещании каком-нибудь, не на встрече с потенциальным клиентом. Вечеринка, даже корпоративная — это, Юль, такое мероприятие, где пьют и оттягиваются. А ты ждала, что я…

Та смотрела на него с подозрением:

— Оттягиваются? То есть…

— Не придирайся к словам!

Вадим начал раздражаться. Не окажись у него нос по самые уши испачкан в пуху, Юлькины домыслы только рассмешили бы его. Теперь же ему было совсем не весело.

Сунув ноги в тапочки, он направился в комнату. Жена стояла в проходе, поджидая его. От подозрений в ее взгляде не осталось и следа. Улыбнулась чуть смущенно, призналась:

— Я соскучилась. Без тебя так плохо…

И снова приникла к Бахареву. Тот, расчувствовавшись, обнял ее крепко. В очередной раз мозг пронзила мысль: это каким же нужно быть идиотом, чтобы променять Юльку на грымзу Чуликову? Пусть даже Юлька — рыжая и беременная, а Наталья Петровна — стройная, грудастая, скуластая, и вообще вся из себя роковая женщина. Наклонился, нежно чмокнул супругу в ушко.

Вместо того чтобы ответить на его ласку, Юлька насторожилась. Снова принюхалась:

— Ну-ка, ну-ка. Чем это от тебя пахнет?

— Водкой, — честно признался он.

— Это понятно, алкаш. А еще чем? Что-то я не пойму. Духи, что ли? Ну-ка признавайся?

В ее взгляде смешалось недоверие, подозрение и легкая насмешка, словно бы поясняющая, что про алкаша она сказала так просто, без обид, что это была всего лишь шутка. И там же пряталась такая тоскливая надежда, что Вадим чуть не умер от стыда.

— Не говори глупости, — нежно провел пальцами вдоль ее позвоночника. — Водка, шампанское, елка, мандарины-апельсины, еще что-то. Все надушенные, наодеколоненные — чего ты хочешь?

Он поднес локоть к носу, принюхался к рубашке:

— Ничего не чувствую. Запах как запах.

— Да ладно, уже и спросить нельзя. Это я так, на всякий случай. Куда б ты от меня делся в таких трусах? Мамочка была права — это самый главный свадебный подарок. Самый нужный, — и тут же, без перехода от лирики к прозе жизни, буднично поинтересовалась:

— Ужинать будешь? Или чаю?

— Какой ужин? Я только что из-за стола. Спать, завтра день тяжелый, долгий.

На самом деле он был ужасно голоден — на вечеринке почти не закусывал, разве что лимончиком зализывал. И от чайку очень бы не отказался — муторно было не только на душе, но и в желудке, казалось, сама душа требует чего-то горяченького. Но Бахарев точно знал — не выдержит он Юлькиного влюбленного взгляда, сорвется. И пусть виноват во всем только он, но зло придется срывать на ней — больше не на ком.

— Спать, Юль, спать. Ты не представляешь, как я устал.

Уже лежа в постели, вспомнил Юлькины слова. О да, теща действительно мудрая женщина. Шутки шутками, а как ее подарок пригодился. Прозорливая баба эта Татьяна Владимировна. Но какой стыд ему пришлось вынести из-за этого чертова "противоугонного устройства"! Зато сработало на "пять" — никто, никакая Наталья Петровна не уведет мужа из семьи. Эта простенькая на вид система не поддается взлому.

К неописуемому восторгу Бахарева, компания "Макнот", как и многие коммерческие фирмы, устроила сотрудникам рождественские каникулы аж до самого Старого Нового Года. И правильно — толку-то работать в эти дни? Русский человек гуляет широко. А главное — долго. Тем более эффективность работы компании зависела не только, и даже не столько от своих сотрудников, сколько от совершенно посторонних людей. А в праздничные дни всюду творилась такая кутерьма — не поймешь, кто отдыхает, кто работает, а кто только так, делает вид, а на самом деле… Ох, а на самом деле после массовых праздников так тяжело собрать мозги в кучку.

Целых полмесяца Вадим жил спокойно. Удалось убедить самого себя в том, что ничего такого и не было, просто он слегка перебрал на вечеринке, вот ему и примерещилась какая-то ерунда. Пятнадцатого же января, даже, пожалуй, с вечера четырнадцатого, начал колотить мандраж: как он столкнется с Чуликовой, что она ему скажет? Рассмеется в глаза, или сделает вид, что ничего не было? А вдруг после его ухода, а точнее побега с вечеринки она все разболтала остальным? С нее станется. Да и пьяна была, как и сам Бахарев, а чего можно ожидать от пьяной женщины?

Кто бы знал, как Вадиму хотелось уволиться. Но разве он мог себе это позволить? А как же Юлька, как малышка? Чем расплачиваться за квартиру? Вести Юльку к своим родителям? В принципе, не невозможно, но… Это было равнозначно тому, чтобы расписаться в собственной беспомощности. А после рождения малышки он так же повесит расходы на родителей? И какой он после этого мужик, какой глава семьи?

Нет, это исключено. Вот если бы поменять работу, тогда… Но это куда проще сказать, чем сделать. Идти на прежнюю зарплату он не мог себе позволить по все тем же причинам. А так быстро найти работу с нынешней зарплатой было попросту нереально. К тому же, даже подвернись ему что-то подходящее, работодатель непременно поинтересуется: "А почему ты, мил человек, так мало отработал на прежнем месте? То ли работник ты паршивый, то ли конфликтный человек, а мне такие даром не нужны".

Так что хочешь не хочешь, а иди, Бахарев, работай на старое место. В международную компанию "Макнот", вполне достойно оплачивающую твой продуктивный труд. Под начальство Натальи Петровны Чуликовой. И не ной, что тяжело, что нет сил взглянуть в ее глаза. В конце концов, а кому сейчас легко? Время такое, привыкай.

Входя в офис, Вадим подобрался, готовый в любое мгновение отразить атаку. Нападения можно было ждать с любой стороны, а потому на всякий случай он насупился — получить удар в ответ на добродушную улыбку казалось кощунственным.

Ничто не напоминало о вечеринке. Ни вычурно украшенной елки, ни гирлянд, свисающих с потолка, ни празднично накрытых столов вдоль стены, ни громкой музыки, многократно отражающейся от стеклянных перегородок и чуть дребезжащей из-за этого. Ничего. Офис был все тем же скучным офисом, в который четыре с половиной месяца назад Бахарев пришел впервые.

Сослуживцы, воспринимавшиеся на вечеринке ближайшими друзьями, смотрели пустыми взглядами мимо него. Неприятно, конечно, но пусть уж лучше, как всегда, игнорируют, лишь бы не насмешничали. Видимо, у Чуликовой все-таки хватило ума промолчать. Вот бы его хватило на то, чтобы молчать до последнего вздоха…

Пару раз в течение этого дня он столкнулся с Натальей Петровной. Оба раза та прошла мимо, словно бы не замечая Бахарева. Вернее, в первый раз сухо кивнула, поздоровавшись, и тут же вернулась к изучению каких-то бумаг, которые ей на бегу подсунула дотошная секретарша. При повторном столкновении она опять казалась чрезмерно занятой, а потому никого вокруг не замечающей. И Бахарев вздохнул спокойно.

Пожалуй, впервые за последние годы Наташа не знала, как поступить. Прокола она не ожидала, да, собственно, его и не было. То, что случилось, следовало назвать другим словом. Проблема в том, что она никак не могла найти подходящее. За две прошедшие недели так и не придумала, как быть дальше.

Естественно, она не ожидала, что их первая интимная встреча закончится столь необычно. Ну кто же знал, что Вадим, будущий Влад, носит такое дурацкое белье? Жаль, конечно, что она не сдержалась. Ну подумаешь, фишка такая у человека. Должен же он быть хоть в чем-то оригинален, тогда почему не в выборе белья? Трусы, правда, совсем-совсем идиотские, какие-то даже клоунские: длиннющие, широченные. Ладно, пусть. Пусть даже ему нравится эта жуткая расцветка: нестерпимо-малиновая в разноцветных бантиках. Пусть. Но кружевной бант?! Огромный гипюровый бант с длинными закрученными завязочками? Такой какая-нибудь старуха могла пришпандорить на ночнушку, полагая, что это очень красиво. Но обнаружить этот бант на мужских трусах… Мягко говоря, это было слишком неожиданно.

Именно это и оправдывало Натальину реакцию. Вернее, ей очень хотелось думать, что оправдывало. Оставалось надеяться, что Влад не особенно сильно обиделся на нее. Или Вадим? Не суть важно. Влад, Вадим — какая разница? Все равно станет Владом рано или поздно, если только она не передумает.

Главное — понять, нужен он ей теперь или нет. Такой, любитель дурацких трусов. Нужен или нет? С одной стороны — безусловно, было в его страсти к… скажем, необычному белью нечто странное. С другой — ну и что? Какая, в конце концов, разница, носит ли он трикотажные плавки, стринги, семейные трусы или… как их назвать-то? Ладно, пусть будут "нестандартные семейные". Ага. Или "малиновые с бантиком".

Тьфу ты, надо ж до такого додуматься! Наталья Петровна сроду не интересовалась мужским бельем, однако была абсолютно убеждена: такие трусы, "нестандартные малиновые с бантиком", в магазинах не продаются. Фабрика, специализирующаяся на изготовлении такого уродства, непременно вылетела бы в трубу. Выходит, Бахарев шьет трусы на заказ? У-уу, как там все запущено…

Раз так, то приучить его к нормальному белью будет непросто. Эти трусы для него не просто трусы. Это — фетиш. Видимо, без них он чувствует себя ущербным. Может, мамаша его к таким приучила, или еще какие скрытые причины привели его к этому идиотизму, но мужиком он себя ощущает только в таких уродливых трусах. Кто знает, возможно, это его единственная отдушина, и только в них он чувствует свое отличие от остального мира. Наверное, он позиционирует себя так: "Вот он я, сюрприз с бантиком. Принимайте меня таким, или не принимайте вообще".

Отучить его от этой фишки вряд ли удастся на раз-два. Придется потратить немало сил и времени на то, чтобы выбить из бестолковой башки всех тараканов. И денег, кстати — вряд ли тут обойдешься без помощи профессионального психоаналитика. Наталья не рассчитывала, что избранник обойдется ей во всех отношениях дорого.

С другой стороны — ничто хорошее не дается "за так". Наверное, недаром говорят: "Любишь кататься — люби и саночки возить". Для того чтобы получить желаемое, нужно потрудиться: чтобы красиво съехать с горы, для начала следовало бы на нее взобраться. Кстати, на этот счет еще одну поговорку придумали: "Без труда не вытащишь рыбку из пруда". Точно! Как будто вся народная мудрость собиралась специально для Натальиного случая. А собиралась она, между прочим, не один день! Веками складывалась словечко к словечку. Только для того, чтобы Наталья Петровна Чуликова нашла свое счастье. И не только нашла, а сумела отстоять, заслужить.

Вот и решение. Трусы, пусть даже с дурацким бантиком — это такая мелочь. Какая разница, в трусах ли будет ходить ее счастье, в стрингах или в плавках, или вообще без ничего. Лишь бы было, свое, родное. А что, в таких трусах — очень даже прикольно. Значит, чувство юмора у Влада на высоте, он только его тщательно скрывает до поры до времени. Зато потом, когда они станут по-настоящему близки, ей не придется с ним скучать.

Нет, она определенно сделала правильный выбор. Одно плохо — жена Бахарева с пузом ходит, а значит, Наталье придется долго ему объяснять, что нет ничего страшного, если он бросит беременную бабу. Ну подумаешь — будут они ей отстегивать ежемесячно некоторую сумму на ребенка. Только нужно будет заранее оговорить, сколько — нечего ее баловать. Жизнь суровая, пусть привыкает. А в остальном… подумаешь, не ей первой придется поднимать ребенка без отца.

Хм, да ее Влад — оригинал! Пожалуй, Наталье с ним даже повезло. Больше того — она и сама может привыкнуть к таким трусам. Это будет их маленькая изюминка. Жена-то ведь наверняка смеется над Бахаревым за чрезмерное пристрастие к бантикам. А Наташа, напротив, разделит его увлечение. Вот прямо сегодня после работы пойдет, и специально для Вадима купит что-нибудь с бантиками — чтобы он сразу понял, что она больше не намерена смеяться над его слабостью. Больше того — готова с нею мириться и даже разделяет его страсть. И тогда на фоне уродливо-толстой жены — беременность никого не красит — Наталья Петровна со своей точеной фигуркой и обалденной грудью, да еще и лояльная ко всем Бахаревским тараканам будет выглядеть на редкость выигрышно.

Она хищно прищурилась. Ай, как все удачно вышло! Если бы еще не ее истерический хохот в самое неподходящее время… Ну да это ерунда — она сумеет объяснить все в лучшем виде. Вадим быстро все забудет. И станет Владом.

Да, непременно станет! Она сумеет его в этом убедить. Хотя по большому счету теперь ей уже все равно — будет ли ее муж зваться Вадимом или Владом. Главное, что он у нее определенно будет. А еще главнее — какой он у нее будет!

По всему выходило: не зря она ждала столько лет. Страдала от одиночества, тынялась по квартире короткими зимними вечерами, щедро поливала слезами подушку. А теперь за все свои страдания получит счастье небывалое. Вымученное, бесценное…

Что трусы? Мелочь, да и только. Зато во всем остальном… Не дурак — определенно. Не то чтобы сногсшибательно красив, но хорош, паршивец: и рост, и лицо — все при нем. И волосы — густые, жесткие. Такой, наверное, нескоро начнет лысеть. Что может быть хуже лысеющего мужчины? Только маленький, плюгавенький лысеющий мужичонка. Но это все не про ее Бахарева.

А главное… Наталья Петровна мечтательно прищурилась. Главное в Бахареве тоже присутствовало. Страсть. Видимо, любовник более чем замечательный. Вон, с какой легкостью отозвался на ее призывные взгляды. Ну пусть не только взгляды. Пусть не просто призывные, а откровенно многообещающие, даже требовательные. Впрочем, Наташа не слишком хорошо помнила тонкости и уж тем более не могла знать, что отражалось в ее взгляде в ту ночь. Что увидел в них Влад? Или Вадим. Может, всего лишь кокетство? Или легкий намек? А может, что-то более откровенное? Она знала одно — когда прижалась к Бахареву, чтобы шепнуть на ухо какую-то глупость, почувствовала, что больше не выдержит. То ли слишком давно у нее никого не было — что, увы, правда: чаще всего кавалеры у Наташи появлялись тогда, когда она хотела добиться повышения по службе, в последнее же время ничего подобного не наблюдалось. То ли и в самом деле не кого попало хотела, и именно Влада? Факт то, что в его объятиях почувствовала, что теряет сознание. Ноги едва держали, вокруг все кружилось, мелькало… А от Вадима так невыносимо вкусно пахло мужчиной…

То есть… никакого определенного запаха Наталья не почувствовала. Вернее, не смогла бы разложить его на составляющие: пахло ли от Бахарева одеколоном, водкой или только что съеденной сырокопченой колбасой. Просто в его объятиях она растворилась в чем-то таком терпком, сладковато-горьком, жестком и мягком одновременно, черном с отчетливым оттенком красного и почему-то едва уловимого желтого. В корице, табаке — хоть Вадим и не курил — и в цитрусах. В сосновом бору, в праздничных огнях, в одуряющее-монотонном буханье музыки, в опьяняющих брызгах шампанского…

В кои веки она почувствовала себя женщиной. Не карьеристкой, преодолевающей очередной барьер в постели вышестоящего начальника, а настоящей женщиной, от дикого желания готовой отдаться предмету вожделения на глазах изумленной публики. Не то чтобы раньше ей не доводилось обжиматься с мужчинами, не имеющими отношения к ее карьере. В ту предновогоднюю ночь Наталья Петровна почувствовала нечто небывалое: она хотела! По-настоящему, по-звериному. Не для порядка: ах, что-то давненько я этим не занималась. Не для здоровья: говорят, женщина должна делать это не менее десяти раз в месяц — только тогда она будет оставаться в тонусе.

Нет, единственный — пока единственный! — раз в жизни она почувствовала себя настоящей женщиной. Желающей и, что не менее важно — желанной. Руки Бахарева сказали Наташе куда больше, чем она смогла увидеть в его глазах. Вадим прижимал ее к себе так тесно… Или это она сама к нему прижималась? Так рьяно, жадно тискал ее тело… Наталья Петровна не только впервые в жизни готова была отдаться на месте. Самое главное — она впервые в жизни почувствовала, что ее готовы взять на месте. Ее, не она! Она была желанна, нужна, необходима до потери сознания. И сама желала, жаждала, алкала. И тоже до полной потери сознания. Лишь в самый последний миг, чудом удержав себя на ногах и в уме, она отвела Влада в кабинет, где им никто не смог бы помешать.

И им в самом деле никто бы не помешал, если бы она сама не испортила все своим истерическим хохотом. Какая дура! Как она могла смеяться в ту минуту, когда они практически уже слились воедино? Когда до цели оставался не то что один шаг — один вздох, одно легкое движение рукой! Оставалось только сдернуть с него совершенно дебильные трусы, и в тот же миг он был бы весь ее, без остатка. Каждой жилкой своей, каждой клеточкой безраздельно принадлежал бы ей одной. Надолго, на века. Но она почему-то расхохоталась. Дура.

Ничего, еще не поздно все исправить. Она не станет ждать до вечера — зачем? В ее положении дорога каждая минута. Они должны сегодня же прояснить ситуацию. То есть… Ничего они не будут прояснять, они просто нагонят то, что упустили полмесяца назад. Кто бы знал, как нелегко было Наталье пережить эти две недели! Две недели мучений, страданий, неопределенности. Как она жалела о своей несдержанности! Каждую ночь ласкала свое тело, пытаясь обмануть себя, что не ее руки теребят грудь, а руки того единственного в мире мужчины, что заставил ее желать по-настоящему. Бесконечно злилась на него за эти идиотские трусы, потому что именно из-за них все сорвалось в последний момент. Пыталась заставить себя забыть то чувство, которое уже не чаяла испытать: когда тело, кажется, умирает от желания, изнывает, стонет, кричит, требует. Жажда. Настоящая жажда. Жестокая, беспощадная, жаркая. Непередаваемо страстная, мучительно-томительная, сладкая…

И в то же время до истерики боялась забыть. Забыть, каково это — чувствовать себя по-настоящему желанной тем, кого сама желаешь до потери пульса. Две недели бесконечных страданий, мучительных раздумий, колебаний: будет еще что-то, получится ли? Или лучше сконцентрировать внимание на новом объекте? В принципе, не было ничего сложного в том, чтобы место Бахарева занял следующий соискатель. Наталья Петровна с легкостью могла бы создать Вадиму совершенно невыносимые условия на работе, он бы сам в два счета уволился. А она со спокойно совестью объявила бы очередной конкурс на замещение вакантной должности своего будущего супруга. По совместительству исполняющего обязанности менеджера проектов.

Однако в конце концов пришла к выводу: не хочет она кого попало. Не хочет новых конкурсов, бесконечных поисков. Она уже нашла того, кого искала. Она нашла не Бахарева, нет. Наталья нашла мечту. Свою мечту. Того, кого она сумеет желать по-настоящему. С кем ей не придется играть страсть, изображая оргазм. Того, с которым при всем желании не сможет удержаться от сладострастного стона, даже если вокруг будет миллионная толпа. Любой соискатель — это тайна, покрытая мраком. Может, окажется фантастическим любовником и при этом образцово-показательным мужем, а может, за мужественной внешностью будет скрываться громкий пшик.

А вот Бахарев — однозначная удача. Стопроцентное попадание в десятку. С ним удовольствие гарантировано. И, что не менее важно — из него получится восхитительно-послушный муж. Возраст, служебное положение сами собою будут обязывать его к абсолютному послушанию. Наташа сумеет вылепить из него идеального мужчину, по образу и подобию своему. Ой, нет. По вкусу своему. Так, чтобы ни единого недостаточка, даже самого крошечного и безобидного, в нем не осталось.

Решено. В обеденный перерыв Наталья Петровна съездит в магазин эротического белья, подберет там что-нибудь с бантиками. И непременно кружевное — чтобы сочеталось с его любимым бантом на трусах. А вечером… Она не станет приставать к Владу в офисе — к чему смущать его неблагожелательными взглядами завистников? Наташа найдет возможность поговорить с ним вне офиса. То есть говорить-то им как раз и не придется. Она только скажет ему, как ей понравились его бантики. По ее глазам он непременно поймет, что она серьезна, как никогда. Поверит. Сядет в машину. И больше никогда не покинет ее.

Целых две недели Вадик был неотлучно при ней. Юля так привыкла, что он рядом, что он заботится о ней каждую минуту. И самой было приятно заботиться о нем. Правда, последнее время это давалось ей не без труда, но тем дороже, наверное, ее внимание было Вадиму. Кряхтя и смущенно улыбаясь, будто извиняясь за это свое кряхтение, за неуклюжесть, за то, какая большая она теперь стала, Юля поднималась из кресла и переваливаясь уточкой брела на кухню сооружать любимому чаек. На праздники было наготовлено много всего, вкусного и аппетитного, и она старалась почаще кормить мужа: хоть немножко побаловать бедолагу — извелся, поди, с такой-то ни на что не годной женой. А заодно чтоб продукты не пропали.

Новогодние каникулы оказались очень кстати не только Вадиму, но и Юльке. Если Вадим устал от работы и ежедневных ранних пробуждений, то Юля устала от одиночества и беременности. От последней, увы, отдохнуть пока еще было невозможно, зато от одиночества… эти две недели посреди зимы и впрямь стали для Юльки отпуском.

Каждый день они с Вадимом гуляли. Ему-то хорошо, он запросто помещался в своей прошлогодней дубленке. Юльке же приходилось вышагивать в материной шубе. Шуба была большая — мама, слава Богу, тоже не маленькая — однако даже она едва сходилась на вздувшемся, как пляжный мяч, Юлькином животе. Так хотелось уже поскорее родить, сбросить лишний вес, стать снова, как раньше, шустрой и быстрой. Хотелось скорее увидеть крошечку, так потешно толкающуюся в животе. Понянчить ее, нарядить в белый с рюшечками чепчик. Закутать в белоснежный стеганный конверт, чтоб кроха не замерзла, и прогуливаться по улицам с Вадиком и розовой в ярких цветочках коляской.

Ни коляски, ни белоснежного атласного конверта не было еще и в помине — все знакомые в один голос убеждали будущих родителей ни в коем случае ничего не покупать заранее, чтоб с малышкой, не дай Бог, не случилось чего-то нехорошего. Но Юля знала — все равно у малышки будет и белый конверт, и непременно розовая в цветочек коляска. Она уже все присмотрела в магазине, и Вадиму строго-настрого наказала купить именно такую коляску и такой конверт.

А пока они гуляли вдвоем с мужем. Нет, все равно втроем, только малышка не посапывала мирно в коляске, а буйно толкалась в мамином животе. И сосала пальчик — врач показала Юле на УЗИ, это было так трогательно и потешно. Кроха… Какая она, их с Вадиком кроха? Как они ее назовут? Опять же из суеверия они до сих пор не обговаривали этот вопрос, но про себя Юля уже решила, что назовет дочку Мартой, если вдруг паче чаяния дотянет до марта. Или же, если верны все-таки подсчеты самой будущей мамаши, а не доктора, и девочка родится в середине февраля, будет Региной или Кристиной — это они еще обсудят с Вадимом. Юля склонялась к Кристине, но их в последнее время стало так много, что эта многочисленность ее несколько коробила, хотя само имя очень нравилось. А может, назвать девочку Снежаной? Кстати, подойдет на любой случай: снег одинаково органично сочетается как с февралем, так и с мартом. Нужно будет подумать. По крайней мере, "Снежана" звучит лучше, чем "Регина". Хотя и "Регина" — тоже ничего.

Две недели сказки. Снег, минимум машин, практически тишина. Людей на улицах тоже попадалось не слишком много — кто-то отсыпался, кто-то тупо сидел перед телевизором, кто-то стремился в центр, к главной елке и Дедам Морозам, тут и там предлагающим сфотографироваться по сходной цене. А кое-кому посчастливилось уехать на праздники на юг, туда, где всегда жарко.

Юля им не завидовала. Поездить, мир посмотреть — это да, очень хотелось. Но только не на новогодние праздники. Она вообще любила зиму, снег, а Новый Год — так просто до слез обожала. Наверное, она все еще оставалась ребенком. Глупо, конечно, но в свои двадцать пять она все еще верила в чудо. Хотя — какие уж тут чудеса, когда рядом — любимый муж, а дочечка — и того ближе. Разве бывает что-то чудеснее этого? Если бы только не разъедал душу липкий страх. Сколько бы Юля ни успокаивала сама себя, что теперь уже не те времена, что нынче при родах практически не умирают — слава Богу, в двадцать первом веке живем — а от страха никак не могла избавиться. Вроде и хотела родить поскорее — сколько ж можно таскать на себе такую тяжесть, спина порой болела невыносимо — и в то же время панически боялась родов. Оно-то верно, двадцать первый век, и все-таки процент смертности все еще не был равен нулю. И пусть он был смехотворно мал по сравнению с процентом благополучных исходов, но вдруг именно она, Юлия Бахарева, войдет в тот маленький, но жуткий своей безысходностью процент летальных исходов. Как они тогда без нее, Вадик и маленькая Снежана? Или Регина. А может, Марта — в данном случае без разницы. Главное, что предстоит им жить без нее, без жены и без матери. Как они справятся, как выживут без нее? А вдруг очень даже легко справятся? Вдруг даже не заметят ее отсутствия? Вдруг Вадик быстро найдет ей замену?

Вадим ушел на работу, и Юльке стало ужасно грустно, как будто он ушел навсегда. Пожалуй, теперь ей придется снова привыкать к тому, что он все время на работе. Раньше, когда она сама работала, было намного легче. Теперь же дни тянулись до обидного медленно. Особенно этот день, пятнадцатое января. День, когда Юля впервые после новогодних каникул осталась одна.

К счастью, ближе к вечеру пришла мама, и Юльке стало веселее. А потом… О чудо! Нет, все-таки Юльке определенно повезло с матерью — ну кто бы еще ее так понял, как ни мама?

— Что ж ты мучаешься, глупая. Иди, встреть его. Вспомни — тебе было приятно, когда Вадим тебя встречал с работы? Вот и ему будет точно так же приятно.

Почувствовав слезы умиления на глазах — да что ж она стала такая слезливая? — Юлька пробормотала:

— Мамочка, ты прелесть!

На всякий случай, чтобы дочь не поскользнулась на дороге, мать довезла ее прямо до офиса "Макнот".

— Мне подождать с тобой?

Юлька просияла:

— Нет, мамочка, спасибо. Я не хочу, чтобы ты потом поздно возвращалась одна. Ты иди, а я подожду Вадика. Видишь, тут и скамейку специально для меня организовали.

Скамейка стояла там давным-давно, с тех времен, как было построено само здание. Но все равно Юльке казалось, что это кто-то намеренно позаботился об ее удобстве. Помахав на прощание матери, она в очередной раз взглянула на часы: без пятнадцати шесть. Отлично. Ждать осталось совсем недолго. А потом… Они не будут толкаться в переполненном транспорте. Они погуляют часок, пока схлынет волна спешащего домой народу, а потом спокойненько доедут с удобством. По дороге зайдут в магазинчик на остановке, купят чего-нибудь вкусненького — к счастью, нынешняя зарплата Вадима позволяла им час от часу побаловать себя чем-нибудь этаким. А ему ведь еще и премию неплохую выплатили. Но премию они не станут тратить — она пригодится им потом, когда Юлька уже родит, и нужно будет покупать столько мелочей для их ненаглядной малявочки. Все эти пеленки-распашонки, шапочки, пинеточки. И, конечно же, белый атласный конверт, такой нарядный и торжественный. И обязательно коляску. Розовую в цветочек.

Мечты о скором будущем скрасили ожидание. Однако удобную скамейку пришлось покинуть — она стояла на самом ветру. Даже теплая мамина шуба не спасала от холода. Часы показывали уже без двух шесть, а потому Юля без особого сожаления поменяла место дислокации на более удобное: за углом не так дуло, к тому же все выходящие из офисного центра были видны, как на ладони. А ждать, судя по всему, осталось совсем немножко.

Кажется, Бахарев еще никогда не ждал окончания рабочего дня с таким нетерпением. Он вообще старался успевать выполнить все намеченные дела до шести, чтобы не задерживаться лишний раз, а в этот вечер и вовсе спешил поскорее покинуть такой неуютный офис, где каждый друг другу волк, где в любой момент можно было столкнуться с Чуликовой, или просто нарваться на чей-то неласковый взгляд.

Выскочив на свежий воздух, вздохнул с облегчением: слава Богу, все прошло благополучно, как будто ничего не произошло. И то дело — за давностью можно было и забыть о мелких неприятностях. Видимо, Чуликова и сама тогда перебрала, а теперь точно так же жалеет о происшедшем. А может, вообще забыла — она ведь тоже здорово была навеселе. Вот и славненько, пусть ничего не помнит. И Вадим все забудет. Уже забыл.

Он почти подошел к дороге, когда его негромко окликнули:

— Вадим Алексеич!

От этого голоса его бросило в дрожь. Помяни черта, он тут как тут.

Наталья Петровна догнала его, взяла под руку:

— Доведите даму до машины, здесь так скользко.

Дорожка была расчищена от снега и на всякий случай даже посыпана песком. Однако Бахареву ничего не оставалось делать.

Машина, серо-голубой Фольксваген, стояла метрах в пяти от дорожки, заехав передними колесами за бровку. Чуликова остановилась, повернулась к провожатому:

— Ты домой? А может, ко мне?

Вадим обалдел от внезапного перехода на "ты", не успел ничего ответить.

— Влад, ты извини, что я тогда…

— Вообще-то я Вадим.

— Да, я знаю, извини. Я просто не ожидала — согласись, такую фишку нечасто встретишь.

Ласково погладив рукав его дубленки, добавила, мило улыбнувшись:

— Поехали ко мне, не пожалеешь. Сегодня все будет по-другому, обещаю. Ты будешь приятно удивлен — я специально для тебя купила новое белье. Правда, малинового не нашла, зато все в бантиках. Ты будешь в восторге!

Бахарев застыл от ужаса и ее откровенности: она ничего не забыла! Больше того, она требует продолжения банкета. Язык не повиновался, а потому он просто покачал головой. Не слишком уверенно, вернее, испуганно.

— Не волнуйся, это не надолго. А потом я в целости и невредимости верну тебя жене. Дома нам никто не помешает. Только ты, я, и твои трусы. И мои, тоже все в бантиках.

Внезапно что-то привлекло ее внимание. Наталья Петровна нахмурилась, вновь превратившись в строгую начальницу, которую кто-то посмел оторвать от важного разговора:

— Девушка, вам что-то нужно? До чего народ наглый пошел. Идите себе, нечего тут уши развешивать!

Инстинктивно оглянувшись, Вадим увидел расширенные от ужаса Юлькины глаза. В них плескалась такая боль, такое отчаяние… Столкнувшись с ним взглядом, она резко повернулась и бросилась прочь.

— Юль!

Бахарев бросился за нею, на ходу объясняя:

— Юль, ты все не так поняла. Юлька, да постой же ты!

Та послушно остановилась. Оглянулась, прошипела:

— А как еще это можно понять? Что еще у тебя есть малиновое в бантиках? Не трогай меня. И домой не спеши — нечего тебе там делать, пока я вещи буду собирать. Понял?

— Постой, не дури. Какие вещи? Юлька, давай без глупостей. Я все тебе объясню…

— Спасибо, мне твоя мымра уже объяснила! — она зыркнула куда-то за спину Бахарева.

Тот не успел оглянуться, как услышал насмешливый голос начальницы:

— Позвольте не согласиться, милая. Это не я мымра — вы на себя посмотрите, голубушка. Такой мужчина, как Вадим, заслуживает лучшей женщины. Идем, Влад. Оставь ты ее в покое. Все что ни делается, все к лучшему — я рада, что все разрешилось так скоро.

— Да вы…

Он резко оглянулся и чуть не оттолкнул Чуликову со всей силы. В последний момент сообразил, что та может не устоять на шпильках. Брезгливо оторвал от себя ее руку:

— Шли бы вы, Наталья Петровна! Юлька, ничего не было!

Чуликова задорно рассмеялась:

— Было, девушка, было. Вы идите домой, собирайте вещички. Впрочем, Влад, ты можешь остаться у меня. А вы, Юлия, не переживайте — мы не оставим вас без материальной поддержки. Скажем, сто долларов в месяц вас устроит?

Наткнувшись на возмущенный взгляд Бахарева, тут же поправилась:

— Ну ладно, ладно. Пусть будет сто пятьдесят.

Юлька снова развернулась и пошагала в сторону остановки. Вадим бросился за нею, обогнал, схватил за руку. Та со всего маху хлестанула его по щеке. Рука ее была в перчатке, к тому же в объемной маминой шубе у нее не получилось размахнуться как следует, а потому удар вышел совсем слабым. Однако и его хватило, чтобы охладить пыл Бахарева. Он застыл, схватившись рукой за щеку, и молча наблюдал, как Юлька садиться в подошедший автобус.

Понимая, что нужно немедленно ехать домой и спасать положение, Вадим тем не менее не мог себя перебороть. Часа два бродил по улицам, обдумывая, как теперь быть.

По всему выходило, что с работой придется распрощаться. И чего он, дурак, сразу не уволился, как только в голову закрались самые первые подозрения насчет Чуликовой? Зарплата высокая? Да гори она пропадом, такая зарплата! Такой ценой!..

Чуликову он ненавидел до смерти. Вместо того чтобы мчаться к Юльке и молить о прощении, он мрачно представлял, как выстрелит негодяйке прямо в лоб. Или нет — где он возьмет пистолет? Нож. Правильно, с ножом проблем не будет. У них есть отличный хозяйственный нож, большой и острый. Вот завтра он придет на работу, посмотрит прямо в глаза Чуликовой и скажет: "Получай, что заслужила!" Наталья Петровна театрально вскрикнет, схватится руками за нож, посмотрит растерянно на убийцу и медленно сползет по стенке на пол. А Вадим аккуратно, чтоб не запачкаться, вытащит нож, завернет его в газетку и пойдет домой. Там ножик тщательно отмоет и положит обратно в ящичек стола — жалко выбрасывать, там металл отличный, почти не тупится.

Или нет. Лучше он ее задушит. Как Отелло Дездемону. "Молилась ли ты на ночь…" Вернее, с утра пораньше. С каким удовольствием он сомкнет пальцы на ее хрупкой шейке! За все, что она с ним сотворила. За то, что солгала Юльке. За ее наглое "Было, было!" За ее белье в бантиках…

Стоп, бантики. Это что же, она и в самом деле рассчитывала на продолжение? Ее не настолько уж поразили его идиотские трусы? Больше того — она и себе прикупила чего-то там в бантиках?!

Господи, и как же его угораздило так упиться-то? Поистине: водка — страшная штука. Такого натворишь, что потом сам себя понять не сможешь. Как, ну как он мог столь бурно отреагировать на ее прикосновения? Ну подумаешь, танцевали. Ну шепнула что-то на ушко. Чего он завелся-то?! Она ж ему никогда не нравилась. Старая несчастная баба, немножко истеричная, как все старые девы. И скулы эти отвратительные… Зато грудь!

Ничего подобного, грудь как грудь. Просто у водки глаза велики. Нажрался как свинья, вот и привиделось то, чего желалось. А желалось знамо чего — нормального женского тела. Юльке нельзя, а что ему делать? Ох, дурак… Ну что он, потерпеть не мог? Ну не лопнул же он в конце концов, не получив желаемого. Так что не хотение его виновато, а башка нетрезвая. Сколько себя ни оправдывай, сколько ни обвиняй Чуликову, а виноват во всем только он один. Чуликова, возможно, дала толчок, но остальное-то — его рук дело. И водка — не оправдание. Кто ж его заставлял пить? Да еще и практически не закусывая. Так что если и нужно кого-то убивать, то только самого себя. Он мог ненавидеть Чуликову сколько угодно, однако прекрасно отдавал себе отчет — она его насильно в кабинет не тянула. Сам шел. Не соображая, правда, но это опять же его вина.

Выходит, сам, собственными руками разрушил счастье. Бедная Юлька, как же ей сейчас больно! Она ему доверяла, отпустила… Вообще-то не так уж сильно и доверяла, раз заставила надеть эти дурацкие трусы. Ну да, а если б не заставила? Тогда-то уж он точно ей изменил бы. С Чуликовой или без нее — какая разница? Получается, что не наделать глупостей ему помогло "противоугонное устройство". Вернее, глупостей он таки успел натворить, но той, самой главной, все-таки не случилось. И благодарить за это Вадим должен любимую тещу. Ай да теща, ай да Татьяна Владимировна! Памятник ей за это положен. Прижизненный. Жаль только, устройство это срабатывает только в самый последний момент, когда уже глупостей наделано немало. И как их теперь исправить?

К его возвращению домой Юльки уже и след простыл. Вещи, правда, остались — то ли не в состоянии была их собирать, то ли планировала вернуться. Бахареву очень хотелось надеяться на второе. Наверняка она решила его проучить: наказать как следует, чтобы наука была на всю оставшуюся жизнь. А потом вернется, куда денется.

Ужасно хотелось есть, но без Юльки кусок не лез в глотку. Вадим даже чаю не мог согреть — вроде и хотелось, но руки не поднимались. Казалось верхом кощунства заниматься обыденными делами, когда жизнь на крейсерской скорости летела под откос.

По всему выходило, что нужно ехать к Юлькиным родителям — куда еще она могла податься, к кому? — но сил, опять же, не было. Как, ну как он посмотрит в ее глаза? Что скажет ей в свою защиту? "Прости, дорогая, я нечаянно. Уверяю тебя — до самого-самого важного у нас с начальницей так и не дошло". Хорошенькое утешение. Он с ней просто потискался, помацался, а как дошло до главного — Чуликова увидела его сногсшибательные трусы с клоунским бантиком и срочно передумала ему отдаваться. И чем это его оправдывало, интересно?

По всему выходило, нет ему оправданья. И правильно. Чего заслужил — то и получай. Так-то оно так, все совершенно справедливо, и Вадим даже не стал бы роптать на судьбу, покорно принял бы любое наказание. Если бы не одно "но". Казалось бы, такое маленькое, скромное, незаметное.

А именно: за что наказана Юлька?! Вадим — за несдержанность, за дурость, за то, что не смог отказаться от лишней рюмки водки, за то, что думал не мозгом, а органом, меньше всего для этого приспособленным. За то, что удовлетворению внезапно возникшего желания дал такую высокую цену. Но за что наказана Юлька?!!

За то, что носит под сердцем их общее с Вадимом дитя? За то, что как проклятая просидела целый вечер накануне Нового Года одна, в ожидании неверного мужа? За то, что поверила ему и отпустила на эту проклятую вечеринку? Или за то, что заставила мужа надеть дурацкие трусы в надежде, что это убережет семью от развала?

Бахарев страдает сейчас и будет страдать, наверное, всю жизнь из-за своей дурости. И правильно: натворил делов — страдай, умей отвечать за свои поступки. Но ведь и Юлька страдает сейчас! И в будущем тоже наверняка будет страдать от его предательства. А разве это справедливо? Наказан ведь должен быть только он, Вадим. Юлька в этом вопросе — сторона пострадавшая. Так за что же ее-то мучить?

Как ни тяжело было, но Бахарев все-таки поехал к Юлькиным родителям.

Дверь открыла теща. Гнать с порога не стала, но и в комнату не пригласила, провела гостя на кухню. Без лишних расспросов поставила чайник на огонь, вытащила из холодильника сыр, колбасу, майонез. Нарезала хлеба.

Чайник шумел громко. В обычной ситуации Вадим бы расслабился, согрелся от одного этого звука. Теперь же он, напротив, мешал. Говорить во весь голос не было сил, а шепот из-за чайника невозможно было бы услышать. И Бахарев молчал.

Хозяйка, наконец, присела:

— Ну, зятек, рассказывай, что произошло. Юлька прибежала вся в слезах, ничего не объясняет. Твердит только, что вернулась навсегда. Может, ты расскажешь, что там у вас произошло?

Эх, теща-теща! Ведь мудрая же женщина, так здорово с "противоугонным устройством" придумала, а теперь не может понять, из-за чего весь сыр-бор. А из-за чего он обычно бывает?

Открыть рот и все рассказать, как на духу, оказалось невыносимо трудно. Однако сидеть молча было по крайней мере глупо, и Вадим начал:

— Это я виноват. Вы Юльку-то не вините, Татьяна Владимировна. Это я дурак, она все правильно…

— Так, дорогой. Еще раз и более внятно.

Под ее пристальным взглядом было неуютно. Очень неуютно. Бахарев скукожился:

— Вы… вы были правы. Ваш подарок… тот…

Татьяна Владимировна двинула бровью:

— Какой подарок? Ты о чем?

Вадим сильно пожалел, что пришел. Сказать правду не было сил. Но и молчать глупо — не для того пришел, чтобы в пол смотреть. Жену возвращать надо.

— Устройство… противоугонное…

От неожиданности хозяйка аж задержала дыхание. Выдохнула с шумом:

— Та-ааак…

Помолчали немного. Вадим и рад бы прекратить эту затянувшуюся паузу, да говорить было нечего: главное уже сказал, оставалось лишь ждать заслуженного покарания.

— Что ж ты наделал, паршивец? — теща привстала из-за стола, облокотившись на него мощными кулаками, и Бахарев совсем пригорюнился.

К счастью, в это мгновение засвистел чайник. Татьяна Владимировна, секунду подумав — бить ли зятя немедленно или дать ему маленькую отсрочку, чтоб подольше помучился — выбрала чайник. Сунув по пакетику заварки в чашки, залила их кипятком. Швырнула на стол ложки, вслед за ними сахарницу — та едва устояла. Чашки хозяйка поставила осторожно. То ли зятя жалела, чтоб не обжегся, сердешный, то ли себя, любимую.

Присев, подвинула к себе сахарницу. Бухнула в чай две ложки с горочкой и вернула на место. Неспешно размешала сахар, волком глянула на гостя:

— Чего сидишь? Пей давай, а то остынет.

Вадим послушно схватился за чашку. Если не убила сразу, появилась надежда, что уйдет живым.

— И что? Юлька-то как узнала? Что ж ты, кобель ненасытный? Гулять научился, а следы заметать Пушкин будет?

Отваги на то, чтобы взглянуть в глаза обличительницы, у Вадима не нашлось. Сидел, как мышонок. Только чашку обхватил руками — то ли грелся, то ли держался за нее, как утопающий за соломинку.

— Сволочь ты, зятек. Юльке рожать вот-вот, а ты что удумал? Ей же волноваться нельзя, ей только положительные эмоции…

— Татьяна Владимировна, я ж не хотел. Оно сработало, устройство ваше! Ничего не было. Вернее, чуть было не было…

Хозяйка уставилась на него, медленно соображая:

— Что значит "сработало"?

На всякий случай Бахарев не стал уточнять словами. Руками развел неопределенно: пусть понимает в меру своей распущенности.

— То есть ничего не было, что ли?

— Угу.

— Ты что, в тех трусах был, что ли?

Вадим робко кивнул, с неизбывной тоской глядя за плечо тещи, на веселенькие занавески в бело-голубую клетку. Они выглядели такими безобидными и даже уютными. Вот бы пропали все проблемы, вот бы просто сидеть на этой кухне и пить чай с тещей. И с Юлькой. Ну и тесть, черт с ним, тоже пусть бы почаевничал.

Его мечты были прерваны самым неожиданным образом. Теща, мгновение назад способная убить неверного зятя, вдруг расхохоталась задорно, сотрясаясь пышными телесами.

Хохотала она долго и так заразительно, что Бахарев сам едва удержался. Проснулась надежда: авось пронесет. Заулыбался стеснительно, довольный произведенным эффектом. А Татьяна Владимировна все хохотала, даже подхрюкивать стала. Только было угомонилась, глянула на зятя, и снова начала содрогаться от смеха. На глазах слезы, как тогда, на свадьбе, когда продемонстрировала гостям "главный подарок" во всей красе.

— Ой, уй… не могу, уй… а-ха-ха!

Пухлые пальцы, давно, возможно, с самой свадьбы дочери не видевшие маникюра, терли глаза. Их хозяйка все силилась успокоиться. Временами на секунду-другую ее смех стихал, но потом все повторялось сначала — молчаливое содрогание мощного тела и взрыв гомерического хохота.

— Уй… хих… уй, блин! Представляю…

Последние слова потонули в хохоте.

— Ты что, и правда?

Глаза ее смотрели на зятя так доверчиво и даже где-то радостно, что было несколько неожиданно для данной печальной ситуации. Бахарев снова кивнул. На сей раз Татьяна Владимировна удержалась, для надежности зажав нос рукой. Потом все-таки не выдержала и снова весело фыркнула:

— Хотела бы я поглядеть на это зрелище!

Вадим смотрел на нее грустно. Кому-то смешно. А некоторым так совсем не до смеха.

Все еще не в силах придать лицу подобающе-грозное выражение, хозяйка спросила:

— И как же ты умудрился в таких-то трусах, а?

— Так ведь не умудрился, Татьяна Владимировна! В том-то и дело: говорю ж — работает ваше устройство, отлично работает. Не было ничего!

— Не было? — еще мгновение назад тещины глаза напоминали щелочки от безудержного смеха, теперь в ней тоже просматривалась некоторая схожесть с восточными народностями, но от былого веселья уже ничего не осталось: смотрела на зятя зло, требовательно. — Если ничего не было, откуда ж Юлька узнала? Что ж ты, сволочь, беременную жену под удар подставляешь?

И как ей объяснить? Рассказывать с самого начала, как пришел в "Макнот", как все на него смотрели зверем, и только одна Наталья Петровна Чуликова казалась настоящим другом? О том, как в Бахареве постепенно начали расти подозрения насчет ее ласковых улыбок, "дружественных" поглаживаний руки, одобряющих фраз? Как не хотел идти на эту проклятую вечеринку? Как, поддавшись Юлькиным уговорам, надел "противоугонное устройство"? В подробностях поведать, как выпил пару рюмок исключительно "для сугреву", а потом уже остальное пошло, как по маслу? Как Чуликовой срочно понадобилось что-то выяснить, и его пронзило насквозь от прикосновения ее губ? Как в то же мгновение вспомнил, что уже два с лишним месяца их с Юлькой отношения смело можно было назвать целомудренными, и что его это категорически не устраивает? Что именно из-за этого столь бурно прореагировал на прикосновение ненавистной Чуликовой. Что под воздействием водки и длительного воздержания эта грымза показалась ему едва ли не Афродитой. Какой страшный облом испытал, когда вместо сеанса интима попал под ее фонтан безудержного веселья. И как рад теперь, что теща подарила им с Юлькой тот "главный подарок" — шикарные жутко-малиновые трусы необъятного размера в сумасшедших бантиках и с ошеломляюще-идиотским кружевным украшением на резинке.

— Татьяна Владимировна, давайте я вам все расскажу. С самого начала…

— Мне с самого начала нужно было гнать тебя в три шеи из дому, чтоб девочку мою не обижал. Жаль, сразу не догадалась, не разглядела твоей сущности кобелиной. Убирайся отсюда! Все вы одним миром мазаны. Одного кобеля пригрела на груди — "командировки" у него, понимаешь ли, "командировки"! Знаю я ваши командировки! Шагай отсюда, зятек, да чтоб я тебя больше не видела.

— Нет же, Татьяна Владимировна, вы не поняли. Ничего ведь не было! Говорю ж, устройство ваше помогло. Противоугонное.

— Я вот тебе сейчас изображу устройство. Давай отсюда, говорю.

Побитым псом Вадим встал из-за стола и направился в прихожую. На полдороги вспомнил самое важное:

— А как же… Как же малышка?

— Не переживай, папаша, без тебя воспитаем. В гробу я видала таких воспитателей.

А Юлька так и не вышла из своей комнаты.

Злиться на себя можно было сколько угодно, только легче от этого не становилось.

На работу Бахарев не пошел. Провалялся до обеда в постели, казня себя за промах. Потом вспомнил, что в кухонном шкафчике завалялась початая бутылка водки. Долго не раздумывал. Плеснув сразу полстакана, выпил махом. Скривился, утерся рукавом. Вместо того чтобы скорее закусить, вдруг… заплакал.

Прекрасно понимал, что виноват только сам, но отчего-то было ужасно жалко себя. И так не хватало Юльки. С неприятными рыжими пятнами, щедро усыпавшими лицо, располневшей, с сильно выпирающим животиком. Такой обидчивой и подозрительной, такой слезливой. Не хватало.

И в то же время зол был на нее едва ли не больше, чем на себя самого. Сам виноват? — да, однозначно. Бахарев и не утверждал, что стал жертвой несчастливого стечения обстоятельств. Конечно виноват! С удовольствием прижимался к Чуликовой, такой теплой, страстной, охочей до его ласк. И с неменьшим удовольствием потащился в ее кабинет. Правда, не соображал ни черта — нечем было, мозг отключился, передав инициативу нижнему собрату. Но тем не менее Вадим не был склонен снимать с себя вину — виноват, еще как виноват.

Но Юлька — разве она так уж ни в чем не виновата? Почему она не поверила мужу, что ничего не было? Ведь сама заставила его надеть дурацкие трусы-предохранители, должна же понимать, что в них мужик может поиметь только бесконечные насмешки, а никак не удовольствие. И все-таки не поверила, ушла…

О теще разговор особый. Вадим не слишком-то и надеялся на ее понятливость — сложно ожидать поддержки в таком вопросе от женщины, чей муж имеет стойкую тенденцию к регулярным загулам. Юлька рассказывала, как родители несколько раз были на грани развода из-за папочкиных выкрутасов. Тот вечно привозил сюрпризы из командировок: то оригинальный сувенир, то модную кофточку дочери, то симпатичный шарфик жене, то рубашки, насквозь пропахшие чужими духами. Так что реакция Татьяны Владимировны была более чем понятна: опасалась, как бы дочь не постигла судьба матери. Даже "противоугонное устройство" зятю подарила. Ан нет, не помогло…

Вернее, помогло, но не совсем так, как мечталось теще. Измены физической не случилось, но моральная-то, моральная — куда от нее денешься? Если дошло до противоугонного устройства, значит, моральная измена уже произошла — ведь Бахарев был готов изменить, и, вне всякого сомнения, сделал бы то, ради чего притащился в темный начальнический кабинет. И кого теперь по большому счету волновало, что на его сногсшибательных трусах волнительное происшествие закончилось, практически не начавшись.

Эх, если уж страдать, так страдать за дело. Вот если бы все произошло — было бы не так обидно. А за что его наказывали теперь? Да как же они не понимают, что для него это было всего лишь маленькое сексуальное приключение, и не больше? Что бы изменилось, если бы у них с Чуликовой действительно все случилось? Ровным счетом ничего! Бахарев бы спокойно оделся и вернулся к остальным. Выпил бы еще пару-другую рюмок, а потом вернулся домой, как ни в чем ни бывало. Почему женщины придают столь великое значение бессмысленному половому акту? Он-то ведь все равно собирался вернуться домой, к Юльке.

Но Чуликова! Какова Чуликова, а? Стерва. "Было, девушка, было!" С какой уверенностью она это сказала, дрянь! И с каким спокойствием. Если бы Вадим не знал наверняка, как все произошло, он бы и сам ей поверил. Но зачем ей это нужно? Он никак не мог уловить логики в ее поступке. Даже поступках.

Прежде всего, для чего ей понадобилось соблазнять собственного сотрудника? Вадим, конечно, виноват, что поддался на ее провокацию, но у него есть несколько оправданий: прежде всего, он был пьян, как сапожник — что, увы, ни в малейшей степени не снимало с него вину. Во-вторых, ему было очень тяжело остаться равнодушным к ее чарам, потому что… Потому что природа требует свое, а возможности удовлетворить ее требования у Бахарева давненько не было. И, наконец, в третьих. А что в третьих?

Очень хотелось себя оправдать, и Вадим принялся серьезно, насколько это было возможно в состоянии опьянения, анализировать собственные чувства и ощущения в момент… танца с Натальей Петровной, если "это" можно назвать таким безобидным словом. То, как они двигались под музыку, можно было, наверное, назвать как угодно, но не танцем: это было откровенное соблазнение, любовная прелюдия, но никак не танец. В тот момент Бахарев чувствовал себя первобытным мужиком, неандертальцем, не способным думать, умеющим лишь следовать своим инстинктам. А инстинкт был один: здесь и сейчас, и желательно по полной программе. Оправдывало ли это его хотя бы в малейшей степени? В его собственных глазах — да. Пусть не слишком убедительно, но все же оправдывало. Юлька же с Татьяной Владимировной почему-то смотрели на это несколько иначе.

Пусть так. Это не снимало главного вопроса: для чего все это было нужно Чуликовой?! Как ни неприятно было Вадиму ощущать себя бычком на веревочке, но ведь так и было: инициатива все-таки исходила не от него, а именно от Натальи Петровны. Так вот: зачем это было нужно ей? Что, то же самое чувство изголодавшейся троглодитки? Просто захотелось — вот и вся причина?

Не исключено. В конце концов, все мы люди, все мы человеки. Чем Чуликова хуже самого Бахарева? Если мог захотеть он, точно так же могла захотеть и она. Однако что было сначала: яйцо или курица? Превратилась ли она в троглодитку, случайно коснувшись Вадима, когда спрашивала его о чем-то, или же, напротив, вопрос был всего лишь предлогом к продолжению, к более тесному общению, к единению начальницы с подчиненным?

Как Бахарев ни силился, а вспомнить вопрос не мог. А ведь помнил все достаточно четко: прикосновение ее горячих губ к своему уху, ни с чем не сравнимое чувство, когда все тело пронзает внезапное неутолимое желание, бесконечный бег пальцев по ее податливому телу, щедрому на взаимность, ощущение звонкой пустоты в голове, потому что мозг уже конкретно отправился в спячку. Он все прекрасно помнил. Все, кроме одного: о чем его спрашивала Чуликова? Интересно, помнила ли она сама об этом?

Стоило ли из-за провала в памяти обвинять начальницу в том, чего, возможно, на самом деле и быть не могло? Если даже Вадим не помнил вопроса, это вовсе не означало, что вопрос тот был надуманным. Однако теперь, после всего произошедшего, в нем все больше и больше укоренялась уверенность: вопрос был для Чуликовой лишь предлогом.

По крайней мере, это железно вытекало из ее вчерашнего поведения. Она на полном серьезе предлагала ему "продолжение банкета", несла какую-то ахинею насчет того, что у нее и самой белье тоже с бантиками — как будто Бахареву было какое-то дело до ее белья. То есть она, видимо, отнюдь не считала произошедшее на вечеринке случайностью. Или же в крайнем случае ее эта случайность очень даже устраивала. Устраивала настолько, что ей непременно хотелось завершить начатое. До такой степени, что ее не напугало даже присутствие Юльки.

Юлька ее не просто не смутила, а, кажется, даже завела. Как будто ей интересно преодолевать неожиданные препятствия на пути к конечной цели.

К цели? Эта мысль пронзила Вадима ничуть не меньше, чем прикосновение губ Чуликовой и ее вполне откровенные прижимания к нему. К цели, она упорно двигалась к цели…

Теперь все становилось понятно. Целью Чуликовой был он, Вадим Бахарев. С самого первого дня работы в компании "Макнот". У него и раньше были на этот счет некоторые подозрения. Не сразу, первые появились приблизительно через пару месяцев после того, как приступил к выполнению обязанностей на новом месте. Но он не думал, что все настолько серьезно.

Выходит, Чуликова решила его прикарманить? Нагло присвоить, не спрашивая на то согласия самого "предмета чаяний". Не принимая во внимание, что у него есть жена. И не просто жена — беременная жена! Чуликова ведь прекрасно знала это. Больше того — периодически интересовалась Юлькиным самочувствием. Вот ведь стерва!

Именно поэтому ее нисколько не смутило появление Юльки при их вчерашнем разговоре. Больше того — обрадовало, потому что одним махом сильно приближало Наталью Петровну к цели. Но это ей только казалось. Потому что на самом деле!..

Бахарев плеснул еще полстаканчика. Не приготовив, чем бы закусить, опрокинул в себя водку. Первая пошла как по маслу, вторую же пришлось долго уговаривать: Вадим едва не вырвал, но сдержался. Метнулся к холодильнику, схватил попавший под руку сыр и откусил от целого куска, не без труда освободив его от прилипчивой пищевой пленки.

Это ей только казалось! Потому что на самом деле Чуликова получит хрен с редькой, дырку от бублика — все, что угодно, но не Бахарева! Потому что Бахарев — не скотина бессловесная, не баран на веревочке — куда поведут, туда и пойдет. Не-ееет, он сам будет решать свою судьбу. Сам и только сам! И никакая Чуликова ему не указ.

Водка на голодный желудок, вместо завтрака и обеда… Мягко говоря, не самое лучшее решение. Вадима развезло, как первоклассника от рюмки пива. Боль утраты Юльки не то чтобы ушла, но растворилась в дикой злобе на Чуликову. Во всем была виновата именно она, Наталья Петровна, стерва из стерв. А он, Бахарев, лишь несчастная жертва ее начальнических амбиций. Его насильно, невзирая на громкие протесты, утащили в кабинет, и там чуть было не изнасиловали. Сам же он при этом был чист и невинен, аки агнец Божий.

Невинен! Чист, как слеза младенца! Он не хотел, это все она, Чуликова! А он… да он же только… да всего-то навсего… ну подумаешь… ну чуть-чуть, совсем немножко… потихоньку, чтоб никто не увидел… один разочек, только один… только потрогать, какие они на ощупь… какая она сама, Наталья Петровна… тоненькая, не то что Юлька… с торчащими кнопками сосков. Он не хотел, разве что разочек…

Черт! Да как же не хотел, если… О Господи, что же это за напасть? Он ведь ее ненавидит, а вспоминает почему-то с таким волнением. Она же стерва, самая настоящая стерва! Она хочет поссорить их с Юлькой, уже поссорила. Ведь она же могла, могла сказать: "Ну что вы, деточка, ничего не было, вам всего лишь показалось". А вместо этого она только подтвердила Юлькины подозрения.

А Вадим, дурак, еще о чем-то жалеет? О том, что не произошло тогда, на пьяной вечеринке? Да он, да ее… в порошок сотрет, вот! Гадина, из-за нее Юлька…

Слезы залили небритые щеки. Так стало жалко и себя, и Юльку, и их маленькую пока еще неродившуюся девочку. Неужели ей не позволят расти с отцом? И только из-за того, что какая-то дрянь…

А мальчик-то спекся… Не выдержал такого, в сущности, ничтожного испытания. Не понял, дурачок, насколько Наташа облегчила его задачу. Ну-ну, пусть его. Никуда-то он от нее теперь не денется.

Вот только паршиво, что на работу не явился — это уже дурной признак. Хочет продемонстрировать самостоятельность? Глупыш. Ну да пусть подергается немножко — поводок все равно короткий, далеко не убежит. А если так, с ложным ощущением свободы, ему проще решиться на крутые перемены — тем более пусть потешится, пока возможность не отобрали.

Оставалась надежда, что он выйдет хотя бы с обеда — Наталья Петровна даже не стала бы ему прогулы выставлять. И без нотаций бы обошлась. Только глянула бы на него нежно, чтобы понял, глупыш, что она ему не враг, а очень даже напротив — надежда и опора, что с ней ему будет намного проще двигаться по жизни. Ан нет, он и после обеда не появился. А жаль.

Ну что ж, сам виноват. Не захотел по-хорошему, будет по ее, по Наташиному.

Не дожидаясь окончания рабочего дня, Наталья Петровна отправилась навестить пропавшего сотрудника. Может, утешить нужно мальчика — наверное, нелегко ломать семью, даже если стаж еще совсем крошечный. А может, и к ногтю прижать покрепче, если своевольничать надумает. Погоревать-то Наташа ему еще позволит, не слишком, впрочем, долго — что ж она, не человек, что ли? Нешто не понимает? А вот своевольничать…

Ей совсем не нужен своенравный муж. Не для того она его искала столько лет, чтобы потом под его дудку плясать. Нужно сразу дать ему понять, кто главный в доме. И объяснить: хочешь считать себя мужиком, хочешь, чтобы тебя другие им считали — будь послушным, и тогда Наталья Петровна с немыслимым удовольствием позволит тебе выглядеть хозяином положения. Но только выглядеть, и только при полном послушании — иначе… Иначе любой мало-мальски наблюдательный человек на счет "раз" поймет, что ты подкаблучник и полное ничтожество. Так что, милый, все зависит от тебя.

Да, именно так она все и объяснит Бахареву. А потом, когда он хоть чуть-чуть придет в себя, когда поймет, что сопротивление бессмысленно, Наташа заставит его изменить имя на более громогласное. Причем по доброте душевной даже позволит ему самому выбирать: "Владимир" или "Владислав". Вообще-то "Влад" вроде как больше к последнему относится, но имя "Владимир" Наталье нравилось куда сильнее. "Владеющий миром". Звучит! А что такое "Владислав"? Всего-то "Владеющий славой". Ну и какой, интересно, славой будет владеть ее Бахарев? Какая, к черту, слава? Что он, мальчик-поскакунчик, что ли? По сцене прыгает да рот разевает под фонограмму? Хорошему менеджеру проектов не слава нужна, а хороший опыт. Ну да ладно, так и быть, пусть сам выбирает. Наталья Петровна все равно будет звать его сокращенно, Владом.

Водка кончилась. А жаль. Вадим все еще был нетрезв, но действие алкоголя уже почти прошло, и тоска снова взяла сердце в тиски. Надо бы выйти купить еще пару бутылок, чтоб на вечер было чем затуманить мозги, и на утро хватило. Водка, конечно, гадость редкая, и ни к чему хорошему сроду не приводила. Но было у нее одно замечательное свойство: стоило выпить сто грамм, как уже не казались такими уж неразрешимыми проблемы, боль — смертельной. В общем, с нею вполне можно было жить. Или, по крайней мере, думать, что живешь.

Однако выходить на улицу не хотелось. И даже не из-за мороза — в дубленке Бахарев бы его даже не ощутил. А вот выходить на улицу небритым он еще не привык. Вот посидит дома недельку-другую, месяц. Попьет горькую с утра до вечера. Тогда уже будет, как говорится, по барабану: бритый, не бритый — лишь бы денег хватило.

От такой перспективы Вадима передернуло. Неужели он и в самом деле скатится до этого? И ужаснулся: а почему, собственно говоря, нет? Он уже ступил на эту дорожку: с утра если и было что-то во рту, так только водка да кусок сыра. Сам небритый, нечесаный — ужас. Увидела бы его сейчас Юлька, лишний раз убедилась бы в своей правоте — кому такой муж нужен?

Нет, так дело не пойдет. Положение у него в самом деле незавидное, однако это не повод превращаться в алкоголика. Для начала нужно побриться, освежиться под прохладным душем. Однако лень сегодня его одолела какая-то особенная. Ни за водкой сбегать, ни побриться. Тогда нужно попытаться решить проблему с другого боку. Можно начать не с гигиенических процедур, а с чашечки крепкого кофе. Или чаю. Да, правильно, крепкого-крепкого горячего чаю. Он выбьет из головы остатки хмеля, и Бахарев снова станет человеком. На душе будет паршиво, но он все-таки станет человеком. А потом уже будет искать выход из создавшейся ситуации. Но только на трезвую голову — водка плохой советчик.

Нельзя сказать, что чай слишком взбодрил, однако сил чуть-чуть прибавил. После недолгого раздумья Бахарев решил повторить эксперимент. Помогло — после второй чашки он и впрямь почувствовал себя человеком. Почти. Вот если бы не заросшая щетиной физиономия, мешающая себя уважать — было бы совсем хорошо. Только было отправился в ванную, как неожиданно раздался звонок в дверь.

Сердечко екнуло: Юлька! Не выдержала, вернулась! Но почему звонит, почему не открывает своим ключом? Все еще сердится? Глупая, неужели она не понимает, что ему никто-никто кроме нее не нужен!

Бахарев готов был кружить Юльку на руках, целовать ее отекшие ступни, пасть пред нею на колени, прислониться ухом к огромному животу и слушать, как бьется, стучится, торопясь наружу, их маленькая девочка. Однако вместо бледной, осунувшейся от обиды неповоротливой Юльки на пороге стояла вполне румяная Чуликова в стильной шубке из шелковистой норки.

Она, конечно, была готова к чему угодно, однако вид Бахарева ее неприятно поразил. Все понятно: сложности у человека, проблемы и всякое разное прочее, но нельзя же так опускаться! Щетина делала его обаятельное лицо с тонкими чертами похожим на лицо бомжа с пока еще малым стажем бродяжничества. Это впечатление усиливали топорщившиеся в разные стороны волосы. Заканчивал портрет стойкий запах перегара.

Так он еще и пьет?! Придется приложить немало усилий для его перевоспитания. Это еще хорошо, что в Наташины руки он попал так скоро. Пожил бы со своей толстопузой еще годок-другой — вполне можно было бы считать его пропащим для общества человеком. Надо же, как его жена-то распустила! Наталья Петровна сделает ему неоценимую услугу, забрав его к себе. А он, дурачок, даже не понимает своего счастья.

— Вадим Алексеич, почему вы не были на работе?

Не дожидаясь ответа, прошла в квартиру, словно бы не замечая нежелания хозяина впускать ее в дом. Ничего, пусть покапризничает. Придет время, он ей еще спасибо скажет.

Остановившись на пороге комнаты, огляделась. А квартирка-то, квартирка… Обвела взглядом простенькие полосатые обои — жуть, таких уже сто лет никто не носит. В смысле, не клеит. А на окне что? Это же прошлый век, а не жалюзи! Господи, с кем он связался? Не удивительно, что при первых же неприятностях начал в бутылку заглядывать. Крупно парню повезло, что на его пути так вовремя Наталья Петровна встретилась, иначе погряз бы в бытовухе при такой-то жене.

— Так что вы можете сказать в свое оправдание, Вадим Алексеич? Почему вы прогуляли? Или вы считаете, что наши особые отношения могут быть оправданием любому вашему поведению?

Смотрела на хозяина строго, но в любое мгновение готова была сменить гнев на милость. Вот сейчас он улыбнется растерянно, промямлит что-нибудь вроде "А как же, мы ведь с вами… того…" И она непременно простит ему это неопределенное, несколько унизительное "того". Простит, потому что прекрасно понимает, как сейчас нелегко мальчику. Он ведь и сам еще не понял, что уже сменил хозяйку. Для него же это самый настоящий стресс. Собака, и та к одному хозяину привыкает, от тоски по нему сдохнуть может, что уж говорить о человеке? Нешто бестолковее пса?

Конечно, несладко сейчас Вадику. То есть Владику. Ну да ничего, пусть только улыбнется, Наташа ему сразу все растолкует. Обнимет, поцелует, ну и дальше, что там положено. То, что они так и не успели тогда сделать из-за его дурацкой фишки. То, что не получилось догнать вчера из-за внезапного появления его несносной толстой жены. Наташа уже не будет смеяться над его, мягко говоря, странным бельем. И он не будет издеваться над ее бюстгальтером в дурацких розочках — специально ведь для него купила. Одна пара в бантиках, другая в розочках, на случай, если он еще и цветы уважает. Вот только для начала нужно бы его помыть, побрить, туалетной водичкой сбрызнуть для приобретения благородства. Пусть только улыбнется, или еще как-нибудь даст понять, что он, в принципе, ничего против не имеет, просто пока еще стесняется, считает Наталью Петровну начальницей, и это его немножечко, совсем-совсем чуть-чуть конфузит…

Однако ее чаяниям не суждено было сбыться. Мальчик выбрал более долгий и сложный путь. Ну да ничего. Возможно, так даже интереснее. Результат-то все равно будет один. На сей раз Наталья не была намерена отступать. В кои веки в ее руки попал материал, поддающийся лепке, не опасающийся потерять свободу. К тому же лицом не урод, и в работе не дурак. Никуда он от нее не денется, как бы ни старался. В конце концов, должна же и на ее улице перевернуться машина с пряниками, сколько можно ждать?!

— Так что вы можете сказать в свое оправдание, Вадим Алексеич? Почему вы прогуляли? Или вы считаете, что наши особые отношения могут быть оправданием любому вашему поведению?

Надо же, наглость какая! И, главное, смотрит на него так требовательно, словно это не Чуликова, а он сам натворил вчера нечто из ряда вон выходящее.

— Я не прогулял, я уволился, Наталья Петровна.

— То есть?

Ее глаза на мгновение сузились, в них промелькнуло что-то такое, чему Бахарев не мог дать определения: то ли слишком быстро это исчезло, то ли и вовсе лишь показалось и уже в следующий миг гостья снова смотрела на него требовательно. Однако Вадим мог поклясться — за эту долю секунды с Чуликовой что-то произошло, что-то изменилось в ней самой, а может, в ее отношении к миру. Оставалось надеяться, что эта перемена каким-то образом коснется его самого, причем не худшей стороной.

— Не понимаю, что вы хотите услышать. Я уволился — разве это можно трактовать двояко? Хорошо, попытаюсь: я больше не работаю на компанию "Макнот". Я больше не работаю на вас. Так понятно?

Чуликова усмехнулась. Губы ее, и без того узковатые, стали похожи на две темные полосочки, очерчивающие края бездонной впадины.

— Спасибо, Вадим Алексеич, я знаю значение слова "уволился". Меня интересует, как вы могли уволиться, не поставив меня в известность. Как-никак, я пока что ваша начальница.

— Уже нет.

Бахарев вдруг почувствовал себя спокойно-спокойно. Чуликова для него никто, а с Юлькой он позже разберется. Он ей все объяснит, он пообещает, что такого больше… Нет, не пообещает — поклянется кровью своей. Он докажет…

— Уже да. Вы числитесь в штатном расписании подведомственной мне компании, а значит, являетесь моим сотрудником. Моим, — выделила она, чтобы в Бахареве, видимо, не осталось никаких сомнений в собственной принадлежности кому-либо.

Тот лишь усмехнулся:

— Меня теперь меньше всего интересуют ваши штатные расписания. Я на вас больше не работаю, и никто не может заставить меня делать то, чего я не хочу. А я больше всего на свете не хочу вас видеть. И слышать. Я достаточно ясно выражаюсь?

— Да уж куда ясней. Только вы, Вадим Алексеич, упускаете одну немаловажную деталь: вы подписали контракт, а это вам не промокашка, простите. И в том контракте есть такой пункт: сотрудник не может уволиться до истечения срока контракта, нравится вам это или нет. Не может. И никакие обстоятельства во внимание не принимаются. Компания "Макнот" потому и стала мировым брендом, что плевать хотела на обстоятельства. Вас засудят так, что вы сами не будете рады, что ввязались в это дело. Вы всю жизнь будете работать на то, чтобы выплатить нам неустойку. Вы этого хотите, Вадим Алексеич? Так я вам это обеспечу.

Контракт? Черт, об этом он и не подумал. Это что же, раз он подписал какую-то бумажку, то теперь уже не волен распоряжаться собственной жизнью? Или Чуликова лжет? Непонятно, правда, зачем ей это надо, но может быть и лжет. И тогда контракт — не более чем филькина грамота. Но неужели и в самом деле человек, подписавший контракт, уже не может пойти на попятный? Мало ли какие обстоятельства могут случиться? Не сработался, не прижился в коллективе, или вообще переезжает в другой город? В конце концов, нашел другую работу, более высокооплачиваемую? Или… ну да, наверное именно из этих опасений сотрудников и вынуждают подписывать эти контракты. А он-то, дурак, еще радовался, что теперь в течение целого года его не смогут уволить! И даже не подумал о том, что сам не сможет уйти.

Или все-таки это утка? Чуликова просто берет его "на пушку", а на самом деле он свободен, как птица в полете? Эх, как бы проконсультироваться у специалиста по трудовому праву… Пункт такой Вадим в самом деле в контракте читал, но в тот момент не придал ему значения. Вроде как и не имелось в нем необходимости, подумалось даже: да какой же дурак с такой работы увольняться надумает. А с другой стороны уверен был: если человек не хочет работать, никто не сможет его заставить.

Видимо, уловив в его взгляде неуверенность, Наталья Петровна перешла в наступление:

— Так что не можете вы уволиться, Вадим Алексеич, не можете. И давайте-ка без этих фокусов. С сегодняшним днем, так и быть, я что-нибудь придумаю — напишете задним числом заявление на день без содержания. А завтра попрошу вас быть на работе, как штык. И давайте договоримся: наши с вами личные отношения никоим образом не должны касаться работы. На работе мы — начальница и подчиненный, а все, что вне работы… Вы меня понимаете?

Он очень хорошо понимал. Еще бы не понять: в глазах гостьи отразилась теплота и просто-таки материнская нежность. Бахарев вскипел:

— Вне работы нас с вами вообще ничего не может связывать! Я не знаю, что вы себе напридумали, Наталья Петровна, но я женатый человек, и в ближайшее время ничего в своей жизни менять не собираюсь!

— В самом деле? — в ее глазах отразилось фальшивое удивление. — Надо же! А я вот как-то не замечаю вашей жены. Где ваша жена, Вадим Алексеич? Жена-а, ау? Где ты? Нету. Странно, куда это она от вас подевалась? Только не говорите, что на работу ушла — с таким пузом не работают, дома сидят под присмотром любящего супруга. А вы, если мне не изменяет память, не такой уж и любящий. Или я ошибаюсь?

Вот же стерва! И как все вывернула, гадина. А главное… права ведь. Хоть и стерва, хоть и гадина — а Вадим и в самом деле не такой уж любящий муж. Если бы любил — смог бы так безоглядно поломать собственное счастье? Выходит, права Чуликова…

В ее душе боролись два чувства. С одной стороны, дико возмущало, что этот мальчишка, которого она осчастливила своим выбором, так отчаянно сопротивляется. У него даже хватило наглости заявить, что вне работы их ничего не связывает.

С другой… Отчего-то вдруг стало жалко дурачка. Не понимает своего счастья, глупый. Все еще цепляется за пузатую жену. Как будто ему в самом деле ужасно больно ее потерять. Может, Вадим и в самом деле ее любит? А раз так, то Наташа не имеет морального права ломать его жизнь?

Глупости! Что за глупости, ей Богу! Почему она должна заботиться о счастье какой-то пузатой девицы, и забыть о своем собственном? В конце концов, эта девица ровно ничем не заслужила Бахарева. Разве она искала его столько лет, сколько искала Наталья? Разве она выстрадала свое счастье, как выстрадала его Наталья? Ей всего-то лет… э, сколько ей может быть? Так, как она выглядела вчера, может выглядеть только сорокапятилетняя баба, да еще и при условии, что никогда в жизни не ухаживала за собой. Впрочем, может, Наташа к ней слишком строга? Может, именно так и должны выглядеть беременные женщины? А вот глаза у нее были молодые, и такие несчастные…

Не хватало только жалеть собственную соперницу! Так недолго скатиться и к благотворительности: так и быть, милая, забирай своего мужа, мне он не так уж и нужен. Еще чего! Нужен, в том-то и дело, что нужен! У Наташи все есть, она благополучная сложившаяся женщина, и единственное, чего ей не хватало в жизни, это Бахарев. Именно Бахарев! Если несколько месяцев назад она бы выразилась иначе: ей не хватает мужа, женского счастья, то теперь с чистой совестью могла конкретизировать: единственное, чего ей не хватало в жизни, это Влад Бахарев. И только он. Такой капризный, плохо поддающийся перевоспитанию. Склонный к выпивке. Заросший, лохматый. Злой, колючий, ершистый. Ей нужен был Бахарев. Как воздух. Как вода. Только он…

Раньше было легче. Когда вакансию Бахарева занимали другие кандидаты, Наталье Петровне было легче. Те ее тоже чем-то привлекали — одни больше, другие меньше. Один, помнится, был невероятно хорош собою. Другой — постельных дел мастер. И до ужаса обидно было терять каждого из них, однако она расставалась с ними безболезненно. На сей же раз чувствовала — пережить потерю Влада будет не так-то просто. Не поможет никакая надежда взять на его место более достойного кандидата. Ничего не поможет. На сей раз она застряла. Чувствовала — остаться без Бахарева окажется намного-намного болезненнее, чем в свое время без прихлебателя. А потому сражаться за него она будет до конца. До победного конца.

Разговор зашел совсем не в ту сторону, на которую надеялась Наталья. Она-то была уверена, что стоит только им остаться вдвоем, без любопытных глаз, и Влад сразу станет тем же, каким она успела его узнать на вечеринке. Вместо этого он почему-то смотрел на нее с такой ненавистью… С незаслуженной, надо сказать, ненавистью. И эту несправедливость следовало немедленно устранить.

Невзирая на явную враждебность хозяина, Наташа прошла в комнату. Расстегнув шубку, присела в кресло.

— Вадим, давай успокоимся. Иди сюда, садись.

Тот послушно прошел в комнату, присел на краешек дивана, вроде это он пришел в гости, а не Наталья Петровна.

— Так-то лучше. Зачем нам с тобой ссориться? Ты сам подумай. Работа у тебя хорошая, и ты не можешь с этим спорить. С работой ты справляешься — я даже всерьез подумываю о твоем повышении. Зарплата опять же — где ты еще такую найдешь? Хорошо платят только иностранные компании, а у нас их не так уж много. Кстати, слухи о ненадежных людях очень быстро распространяются: если ты уйдешь от нас со скандалом, никакой опыт работы не поможет — тебя никто не возьмет. Иностранные компании — это прежде всего дисциплина. Давай не будем горячиться — ни ты, ни я. Мы забудем, что произошло, и начнем все с чистого листа. Как будто между нами ничего не было.

— Между нами и так ничего не было.

А вот это уже хамство, дружочек. А как же вечеринка? А как же страсть? Этого тоже не было? Пусть это не завершилось чем-то знаменательным, но нельзя отрицать, что это было прекрасно! Тем более утверждать, что этого не было вообще. Ну да ладно. Наташа взрослее, мудрее. И только поэтому сделает вид, что не обиделась. Но когда-нибудь потом тебе придется извиняться за свои слова.

Вслух же сказала, мило улыбнувшись:

— Вот и правильно, умница. Ничего не было. Так что давай-ка не глупи. Завтра жду тебя на работе. А остальное… Поживем — увидим, да? Главное — ничего не было.

Она легко и, как ей казалось, грациозно покинула кресло. Застегнула шубу — медленно, давая ему лишнюю возможность полюбоваться собою. Открыто улыбнулась на прощание, чтобы мальчик понял, что она не сердится на него, что она все ему прощает — до поры до времени.

— Вот и договорились. До завтра. Только не забудь побриться — всех клиентов распугаешь. Пока! — и покинула квартиру, не дожидаясь, пока хозяин додумается ее проводить.

Дверь хлопнула, и Бахарев вздохнул с некоторым облегчением. Однако над словами непрошенной гостьи следовало хорошенько поразмыслить.

В самом ли деле он не имеет права уволиться по собственному желанию? Неужели какой-то контракт может заставить человека работать там, где ему категорически не хочется? Нужно будет проконсультироваться у юриста.

Однако даже если он сможет уволиться, стоило ли это делать? Было в словах Чуликовой рациональное зерно. Иностранных компаний в городе и в самом деле раз, два и обчелся. И наверняка хоть какую-то связь они между собою держат. В любом случае при приеме нового человека они непременно выясняют на предыдущем месте работы причины увольнения сотрудника. И в таком случае Вадиму мало что светит впереди.

Можно было бы попробовать устроиться не в иностранную фирму — благо, своих, отечественных развелось на любой вкус. Однако Чуликова права — в российских компаниях платят на порядок меньше. А Бахарев уже привык к хорошей зарплате. Да дело даже не в привычке, а в том, что он должен содержать семью. Платить за квартиру, кормить жену и дочку, которая вот-вот родится. Рождение ребенка вообще удовольствие не дешевое: питание, одежки, коляски, памперсы и прочие радости жизни. А если, не дай Бог, кроха заболеет — только лучшие врачи, лучшие лекарства. Как он потянет все это на крошечную зарплату?

То, что в данную минуту Юлька была уже не с ним — ровным счетом ничего не значило. Она его жена, и должна быть рядом. Любые обстоятельства, меняющие этот расклад — случайность, недоразумение, чужие козни или еще что-либо — рано или поздно должны оказаться в прошлом. Жена должна быть рядом с мужем. Можно наоборот — муж должен быть рядом с женой. Третьего не дано — или так, или этак. Не мытьем, так катаньем, но они непременно должны быть вместе, и ни какая Чуликова не сможет им помешать. Пусть даже она одержала маленькую победу — это еще ничего не значило.

Юльку Вадим вернет во что бы то ни стало, а значит, он по-прежнему обязан заботиться о материальном благополучии семьи. Раз так, то и рисковать зарплатой он не станет. Он что-нибудь придумает, обязательно придумает. Он найдет выход. В крайнем случае усмирит гордость и будет работать под началом Чуликовой, изображая, будто ничего не было и он ее знать не знает. Но это только в крайнем случае. Только если она сама согласится оставить его в покое. Это покажет завтрашний день. А дальше… дальше Бахарев посмотрит по обстоятельствам. Главное — вернуть Юльку.

Назавтра он столкнулся с Чуликовой лишь однажды, когда отдавал ей заявление на день отпуска без сохранения зарплаты. Та пробежалась взглядом по тексту, сухо кивнула и размашисто подписала бумагу, даже не взглянув на посетителя. Вот и ладненько — если и дальше так пойдет, Бахарев очень даже сможет работать под ее руководством.

Однако вечер все изменил, причем с той стороны, с которой Вадим никак не ожидал удара. Он только-только собрался покинуть офис, когда в кармане завибрировал мобильный. На дисплее высветился Юлькин номер. Дрожа от волнения, он нажал кнопку приема:

— Алло, Юлька! Юлечка!

Вместо ее звонкого голоса в трубке раздался откровенно враждебный голос тещи:

— Это Татьяна Владимировна. Юля в больнице. Я бы ни за что тебе не позвонила, но Юля тре…

— В какой? В какой больнице? Что случилось? Ей же еще месяц…

— Не месяц, а три с половиной недели. И она бы их спокойно доходила, если бы не твои выкрутасы, подлец. Я выполняю ее просьбу, но так и знай — Юльки тебе больше не видать. Один раз обидел, второго не будет, понял?

— Да где она? Какая больница? Куда ехать?

Вместо точного адреса теща говорила и говорила ему какие-то гадости, а он вынужден был их слушать, чтобы узнать, наконец, куда бежать, куда лететь. Спасать, спасать Юльку и малютку. Он обязан их спасти, он обязан…

Подъезжая на такси к больнице, Вадим был уверен — всю душу из него вынут, пока допустят к жене. Пожалел, что не заехал домой — денег-то с собой было шиш да маленько. Кто же думал с утра, что именно в этот день понадобится приличная сумма. По идее нужно было бы все-таки сделать крюк и заскочить домой, но в час пик, по забитым машинами дорогам это заняло бы у него не менее полутора часов. А он не мог себе этого позволить — он должен был спешить, он обязан был в эту минуту быть рядом с женой. За деньгами он съездит позже. Он все толком разузнает, посидит с Юлькой, поговорит с врачами, обо всем с ними договорится и тогда уже смотается домой. Заодно Юлькины вещички прихватит, что там может понадобиться — халат, ночнушка, тапочки. Она ведь практически ничего с собой не взяла, когда уходила от него. Юлька, бедная Юлька… Его бедная маленькая Юлька, его рыжий Бельчонок…

Наталья Петровна специально вышла с работы чуть пораньше. Чтобы Влад не проскочил мимо нее, не ускользнул. Пора было поговорить начистоту, а то ишь какой в офисе ходил надутый. Даже не поздоровался, когда заглянул в ее кабинет. Дурачок — думает, это его спасет. Глупыш, тебя уже ничего не спасет, процесс пошел, колеса закрутились. Ты можешь сопротивляться сколько угодно — это лишь чуть притормозит процесс, но никак не остановит его. Наташа еще никогда в жизни не была так близка к цели. Вернее, физически как раз бывала частенько, и даже куда ближе, а вот с духовной позиции… С духовной выходило, что никого ближе Бахарева у нее не было. Ближе и желанней.

Были самцы. О, с этими не возникало никаких проблем: только намекни, и он уже и твоих ног. То есть не совсем. Правильнее будет сказать — возле твоего тела. Не нужно было прилагать ни малейших усилий — пара-тройка заинтересованных взглядов, одна-единственная обещающая улыбка, и в тот же вечер он уже оказывался в ее постели.

Но никогда еще ни одного самца Наталья не желала так, как Бахарева. Возможно, окажись он такой же легкой добычей, как остальные, и не был бы таким желанным, таким необходимым для будущего счастья. Но он усиленно сопротивлялся. Другой не стал бы дожидаться ее откровенных призывов на вечеринке, сообразил бы давным-давно, чего от него ждут. Но Бахарев вел себя, как настоящий ребенок. Уж Наталья и так ему намекала, и этак. И глазками стрельнет, и по ладошке погладит, и улыбнется соблазнительно. И все мимо. На него подействовал только откровенный, грубый до пошлости съем.

Однако мальчик от этого не стал менее желанным. Наташа уже не представляла собственного будущего без него. Воображение давно и качественно нарисовало картинку, как они станут вместе ездить на работу, вечером возвращаться домой. На работе Владик будет ее подчиненным — станет слушаться ее беспрекословно, выполнять все ее поручения. Зато дома… Даже нет, уже в машине, едва покинув офис, все будет меняться самым кардинальным образом.

В машине грозная начальница Наталья Петровна будет немедленно превращаться в Наташу, скромную жену. Такую послушную и податливую, что за это перевоплощение Влад будет носить ее на руках. По дороге они будут заезжать в магазин за продуктами, дома она будет с немыслимым удовольствием готовить ему что-нибудь вкусненькое. Она всегда-всегда будет покладистой. Только изредка, если Влад начнет вдруг отбиваться от рук, ей придется напоминать ему, кто же у них в доме хозяин. Вернее, хозяйка. Но это будет очень-очень редко, возможно, только в первые дни совместной жизни. Потому что ее Влад — парень разумный, ему не придется объяснять положение вещей дважды или трижды. Он все поймет с первого раза. Главное — забрать его к себе. То, что она убрала с дороги препятствие в виде жены, еще ни о чем не говорило: пока Влад не с нею, Наташа не могла его контролировать. А значит, не могла добиться от него нужного результата. Надо забрать его в свой дом. Обещаниями ли, обманом — все равно. Пусть даже он, глупый, думает, что заглянул к ней всего лишь на часок — Наталья его уже не выпустит.

И дело даже не в том, что ей давным-давно пора замуж. И не в том, что Бахарев показался ей более-менее подходящей кандидатурой на роль мужа. А в том, что кроме него Наташе уже никто не нужен. Только он, капризный мальчишка, сопротивляющийся ее чарам. Только он, такой холодный и равнодушный. Но она-то знает, что все его равнодушие — не более, чем демонстрация независимости. Она знает, потому что чувствовала на своем теле его руки. И теперь никто и никогда не переубедит ее в обратном. Она хочет его, и она непременно его получит. Так было всегда, когда Наталья чего-либо хотела. Она всегда добивалась своего: будь то желаемая должность или новая квартира.

Правда, когда дело касалось поисков мужа, приобретенные навыки не срабатывали. Вернее, до определенного момента все шло просто замечательно, а потом… В общем, она и сама не понимала, почему раз за разом происходили проколы. Когда, казалось бы, добыча была уже в кармане, все непременно летело в тартарары. Но больше она такого не допустит. Вот сейчас Влад, то есть пока еще Вадим, выйдет из офиса, и прямиком попадет в ее лапки.

Наташа все предусмотрела: припарковала машину так, чтобы Бахарев не проскользнул мимо нее. Он пойдет на остановку, а вместо автобуса окажется в машине. И плевать, что свидетелями его похищения станут сотрудники. По большому счету, в их филиале не было ни единого человека, который бы не догадывался, зачем в фирме появился Бахарев. Так почему она должна их стесняться? Они все свои, никто из них пикнуть не посмеет о том, что начальница на работе занимается устройством личной жизни. Они все слишком сильно от нее зависят.

Бахарев выскочил из здания в пять минут седьмого. Наталья едва не расхохоталась: он думал, что она за ним гоняться будет, что ли? Однако через несколько секунд ей было уже не до смеха: вопреки ее расчетам, вместо остановки он направился прямиком к дороге, поймал первую попавшуюся машину и улизнул буквально из-под ее носа.

Ай да мальчик, ай да умник. Недооценила она его. Ну что ж, еще одна маленькая неудача на пути к большой победе. Наташа переживет. До завтра. А завтра она ему все объяснит на пальцах, раз сам не понимает.

Юлька плакала. Отворачивалась от Вадима, и тихонько плакала, изредка всхлипывая. Он не выпускал ее ладошку из своих рук, поглаживал ее, теребил, сжимал — это единственное, что у него осталось. Слов уже не было — все сказал не по одному разу. Все объяснил, во всем уверил, поклялся несчетное количество раз.

Ничего не помогало — Юлька плакала. В незнакомой, видимо, материной ночнушке, или это в роддоме такие выдавали? С разметавшимися по подушке блекло-рыжими волосами. Отечная от беременности, опухшая от слез, Юлька молча плакала. И это вырывало из Бахарева душу. Готов был убить себя за предательство, Чуликову за то, что толкнула его на это. Готов был на что угодно, только бы это помогло Юльке.

Иногда она переставала плакать. Вернее, не совсем переставала. Она поворачивалась к Вадиму, прижималась мокрой щекой к его руке, крепко вцепившейся в ее ладонь, и плакала еще тише, чем раньше. Даже плечики не вздрагивали, но Бахарев кожей ощущал ее слезы. Юлька все равно плакала.

— Юль… Юльчонок…

Больше он ничего не мог произнести. По опыту знал — любое напоминание о произошедшем, любые обещания лишь вызывали новый приступ безудержного отчаянного плача. Ему оставалось только гладить ее, и просительно повторять ее имя:

— Юль… Юльчонок…

Каким-то чудом докторам удалось прекратить схватки. Однако ни один из них не мог сказать, надолго ли удалось отсрочить роды. Уверяли, что даже в самом худшем случае, если удержать ребенка в утробе не удастся — ничего страшного не произойдет, малыш уже вполне жизнеспособен. Говорили, что сейчас удается выхаживать даже шестимесячных малышей, а бывали случаи еще более ранних успешных родов. Было приятно слышать про успехи современной медицины, однако тревога не покидала его сердце. Пусть даже ребенок уже жизнеспособен — он должен еще хотя бы три недели находиться в самом надежном в мире укрытии, у мамы за пазухой. Зачем-то ведь природа отвела срок именно в сорок недель, а не в тридцать шесть с половиной…

Малышка родилась под утро. Крошечная, неполных три килограмма. Темно-розовая, даже почти фиолетовая, с тонюсенькими ручками-ножками, больше похожими на жгутики, и с черными, закрученными крупными кольцами волосиками. Сморщенная, недовольная, она кричала резко и почему-то басовито. Медсестричка поднесла ее к маме с папой. Юлька, все еще лежа на жутком полу-столе, полу-кресле со специальными подставками для ног, радостно засмеялась, забыв о боли. А Вадим почему-то заплакал.

Он убьет Чуликову. Он непременно ее уничтожит. За то, что заставила плакать Юльку. За то, что поставила под угрозу жизнь малютки. За то, что Бахарев до сих пор не понял, прощен ли он, или все осталось по-прежнему. Он ее уничтожит.

В эту ночь ему так и не удалось сомкнуть глаз, однако в девять утра Бахарев уже был на работе.

Накануне вечером сотрудники, словно сговорившись, лихорадочно наводили порядки каждый на своем столе. Уборщицы усиленно отмывали обшитые деревянными панелями стены и даже кафель в туалете. Народ готовился к приезду главнокомандующего.

До сих пор Вадим видел Шолика дважды, но оба раза лишь мельком. На сей раз настроился на более тесное знакомство.

Однако Шолик должен был появиться не раньше обеда — по крайней мере, обычно все случалось именно так. Ну что ж, тем лучше. У Вадима будет достаточно времени, чтобы подготовится к его приезду.

Целый час он изображал из себя старательного работника: обзванивал потенциальных клиентов, в красках живописал им преимущества оборудования фирмы "Макнот" перед аналогичным других фирм. Без пяти десять, набросив дубленку, покинул офис, бросив в пространство:

— Скоро буду. Пирожков кому-то надо?

Его привычно проигнорировали — именно на это он и рассчитывал. Потому что посещение пирожковой в его ближайшие планы не входило. В данную минуту его интересовал только ассортимент ближайшего магазина электроники. Только бы там было то, без чего ему сегодня не обойтись.

Наталья Петровна прошлась взад-вперед по офису. Чисто, порядок, Шолику будет не к чему прицепиться. Однако она все равно осталась недовольна осмотром — один стол оказался незанятым. Именно тот стол, хозяин которого волновал ее больше всего на свете, даже больше визита Шолика. Тот как приедет, так и уедет — так было всегда. А вот куда делся Бахарев? На столе — творческий беспорядок, на спинке стула болтается его сумка. Ну что ж, уже легче. Значит, был, значит, непременно вернется. Зато у Наташи будет повод вызвать его на ковер для промывания мозгов. А то она никак не могла придумать причину.

Однако вызывать его не пришлось. Не успела она по-настоящему обеспокоиться, как в ее дверь постучали.

— Можно, Наталья Петровна?

Он даже не стал дожидаться разрешения, прошел в кабинет и почти по-хозяйски уселся в кресло:

— Вы не возражаете?

Конечно она не возражала! Но в ее планы не входила его независимость, а потому следовало бы для начала поставить мальчика на место. Это потом, дома, она будет полностью в его власти. А пока что она здесь начальница.

— Рада видеть вас, Вадим Алексеич. А то вы у нас тут как ясно солнышко стали — то вас нет, то заглянете ненадолго. Позвольте поинтересоваться: где вы пропадали?

— Я дико извиняюсь, но… Позавтракать не успел, пришлось выскочить хоть пару пирожков проглотить.

Наташа не сдержала улыбки: мальчик проголодался, а она-то так переволновалась.

— Проспали? — постаралась вложить в голос побольше тепла и материнской заботы, а то, поди, и так уж страху на него нагнала своей суровостью.

— Вообще не спал, если честно. Жена родила раньше срока, все так неожиданно…

— Родила?

Так вот куда он вчера так спешил! Выходит, это он не от нее убегал? Ну слава Богу, а она-то уж была уверена… Ну что ж, пожалуй, это тоже к лучшему. Беременную бросать вроде как неловко, а с ребенком… Ой, да наймут они ей няню какую-нибудь, чтоб никто не посмел их потом упрекать в бессердечности!

— Ну что же, поздравляю, Вадим Алексеич! От всей души поздравляю.

Не пройдет и года, как ты во второй раз станешь отцом, малыш. И вот тогда мы отпразднуем на славу! А пока что… пока хватит и дежурных поздравлений. Пора переходить к делу.

— Наверное, мне бы следовало отпустить вас домой пораньше, раз уж вы не спали. Но у меня другое предложение. Дома вам вряд ли удастся спокойно отдохнуть — будут звонить друзья, родственники, всем захочется вас поздравить. И никому дела нет, что вы элементарно нуждаетесь в отдыхе. А что, если вам, Вадим Алексеич, отдохнуть у меня? Там нам никто не помешает.

Смотрите, какие мы нежные! Высказалась чуть откровеннее, чем следовало, и у него тут же бровка вверх полезла. Господи, двадцать девять лет, а он все еще ребенок. Помнится, Наталья в его возрасте… О, она уже много чего повидала, проблемы щелкала, как орехи. Правильно говорят, что мужчины взрослеют гораздо позднее.

— Вадим Алексеич, не надо на меня так смотреть, вы все прекрасно поняли. Да, я зову вас к себе — сколько можно играть в догонялки? Сколько я могу вам намекать на свой интерес к вашей персоне? Неужели вы и в самом деле так глупы, что ничего не понимаете?

— Наталья Петровна, я в самом деле… О чем вы говорите? Я зашел к вам для того, чтобы отпроситься с обеда — мне нужно кое-что купить для жены и ребенка. С меня сегодня вообще работник никакой — говорю же, ночь не спал…

Ну что за человек! Хотела же по-хорошему, но он словно специально вынуждает ее применить жесткие санкции.

— Вадим Алексеич! — перебила она. — Хватит корчить из себя идиота! Я не верю, что вы ничего не понимаете. Ты все давно понял, только сам себе боишься в этом признаться. Хорошо, если тебе так будет удобнее, я объясню, разжую тебе ситуацию, чтобы больше ни у кого не возникало вопросов. Ты — мой. Нравится тебе это или нет. Меня это даже не волнует. Ты мой, и чем скорее ты с этим фактом смиришься, тем будет лучше нам обоим. Да и толстухе твоей, в конце концов, тоже. Чем скорее она поймет, что не должна рассчитывать на тебя, тем ей полезнее. Ты не переживай — я организую ей няньку, чтоб твоя душа была спокойна, чтоб ты не мотал мне нервы такими мелочами.

— Наталья Петровна, что вы несете? Я женатый человек, у меня дочка родилась.

— Молчи и слушай сюда, дурачок. Твоя участь была предрешена уже тогда, когда ты только переступил порог "Макнот". Уже одно то, что ты прошел собеседование, значило слишком много для тебя, но до поры до времени тебе не следовало об этом знать. Теперь же я раскрываю карты, чтобы окончательно расставить все точки. Эта вакансия — моя личная. Человек, попадающий сюда — моя собственность. Что хочу, то и ворочу, понял? Поэтому ты — мой. И отсюда выйдешь или моим мужем, или безработным с волчьим билетом. Если ты меня разозлишь, тебе уже не удастся найти более-менее приличную работу. Придется идти в таксисты или грузчики. А я себе другого мужа найду, ты не последняя кандидатура. Думаешь, до тебя мало было? И где они теперь? На свалке истории.

Ох, что это она разошлась? Нервы ни к черту. Мало того, что разоткровенничалась сверх меры, так еще и говорит таким тоном, что либо напугает его до смерти, либо оттолкнет. Откровенность не повредит — рано или поздно он и сам все узнает. Если не от нее, так от других сотрудников. А вот тон надо бы смягчить. Нужно дать ему понять, что он не такой как все, что он ей куда дороже, чем все предыдущие, вместе взятые.

— Я вижу, ты не удивлен? Ну да, конечно, тебе уже наверняка обо мне напели. Все всё знают, ни для кого не секрет, что на эту вакансию я беру только с глубоким расчетом. Да, Влад, ты здесь не первый. Но мне бы очень хотелось, чтобы ты стал последним. Ты — особенный. Во-первых, ты действительно отличный специалист, и я с чистой совестью порекомендую тебя Шолику для повышения, как только представится такая возможность. Но не это главное. Главное, что ты — именно то, что я всю жизнь искала.

Бахарев робко перебил:

— Вообще-то я не "то", я не "что", я "кто".

— Ай, я тебя умоляю! Ты все прекрасно понял. Ты все понял еще тогда, на вечеринке. Ведь понял же?

— Что я должен был понять?

— Не придуривайся, Владик.

— Я Вадим.

— Неважно, не перебивай. Неужели тогда, на вечеринке, ты не понял, чего я от тебя добиваюсь? Ты не понял, как я тебя хотела? И ты, между прочим, тоже хотел, я знаю.

— Наталья Петровна, я был пьян, как сапожник, я ничего не помню. Мы просто танцевали…

— Танцевали? Как бы не так! Дурачок — я же тебя откровенно соблазняла! И ни за что не поверю, что ты мог это забыть. Такое не забывается. Если бы не твои дурацкие трусы, ты уже давно был бы моим. Учти, я привыкла добиваться поставленных целей. Если бы ты только знал, через что мне пришлось пройти, чтобы сесть в это кресло. Но мне этого мало, я здесь временно. Еще годик посижу, и отправлюсь дальше — Шолик уже засиделся в своем кресле, он будет следующим, кого я отправлю в отставку. А ты займешь мое кресло. Именно ты — потому что ты единственный в этом долбаном филиале, достойный повышения, все остальные трусы и подлецы. Мы с тобой станем здесь полными хозяевами. А потом я что-нибудь придумаю, и пойду на очередное повышение. Но выше — это уже только Америка. Ты понял, что нас ждет в будущем, дурачок? А ты цепляешься за свою пузатую. Чем я тебе плоха? Ты только посмотри на меня — все при мне, не то что у твоей пузатой. Иди ко мне, дурачок. Иди же…

Наконец-то! Сейчас она его порвет на кусочки. Уже сил нет терпеть. Только бы удержаться, когда наткнется на его дурацкие трусы. И дверь, нужно закрыть дверь, а то как бы Шолик раньше времени не нагрянул ненароком.

Она в два прыжка оказалась у двери — не помешали и каблуки. Поворот ключа — и они в полной безопасности:

— Ну иди же, дурачок! Я уже устала ждать…

Бахарев соскочил с кресла и прижался к стене:

— Наталья Петровна, вы с ума сошли, я женатый человек, у меня дочь…

— Дурачок, я же сказала — не бойся, я найму ей няньку. Я оформлю ее сюда уборщицей, а работать она будет у твоей бывшей. И ей хорошо, и нам не накладно. Ну хватит же, иди ко мне…

Вместо того чтобы броситься в ее объятия, Влад оттолкнул ее и направился к двери. Провернув замок, оглянулся и, сверкнув взглядом, провозгласил:

— Я женат, Наталья Петровна. И в "Макнот" пришел работать, а не скакать по койкам.

Наташиному разочарованию не было предела:

— Ну и дурак. Я даю тебе последний шанс. Сегодня после работы едешь ко мне, или вылетишь отсюда со скоростью звука. Выбор за тобой.

— Наталья Петровна, будьте человеком. У меня жена в роддоме, ей плохо. Вы должны объяснить ей, что между нами ничего не было, что это вы хотели, а не я. Что я всего лишь жертва обстоятельств…

Такого идиотизма Наталья не ожидала даже от младенца Бахарева. Его наивная вера в добро рассмешила ее до истерики:

— То, что ты жертва, буду знать только я. Все остальные будут уверены в том, что именно ты соблазнил меня на Новый Год. И будь уверен — это подтвердят все. В отличие от тебя, они прекрасно знают, чем рискуют, а потому в любом споре поддержат меня. А ты отсюда вылетишь за разврат и домогательство к сотрудницам. Я еще и иск тебе впаяю, да еще и коллективный: якобы ты не только ко мне приставал. Остальным, скажу, тоже от тебя досталось, а вот меня ты грязно изнасиловал прямо в этом кабинете.

— Но вы ведь не такая, Наталья Петровна, зачем вы на себе наговариваете? Не было ничего подобного.

От жалости к дурачку ничего не осталось. И от любви тем более. Как она могла любить этого слюнтяя? Вернее, считать, что он ей максимально подходит в мужья. Зачем ей такой мямля? Ей мужик нужен, а не размазня.

— Было, Вадик. Почти было. Но "почти" — это такая малость. И никому не важно, что это я тебя сюда затащила. Главное, что это почти было. Иди, Вадим Алексеич. Подумай до конца дня — так и быть, подожду, не буду пороть горячку. Но если сегодня вечером ты не будешь со мной… В общем, последнее китайское предупреждение. Все, иди работай.

За Бахаревым закрылась дверь, и Наталья бессильно упала в кресло. Надо же было так ошибиться! Ей казалось, он будет таким послушным и исполнительным… А может, наоборот, хорошо, что он такой? Если он так сильно привязался к своей пузатой, то к Наташе привяжется еще сильнее? Он просто не знал, что все настолько серьезно, потому и сопротивлялся. Но теперь-то он понял. До конца рабочего дня прочувствует ситуацию, и сдастся на милость победительнице. В любом случае, еще не вечер. Рано расставаться с мечтой.

Остальное было делом техники. Снять информацию с цифрового диктофона и направить ее на личный электронный адрес Шолика оказалось не просто легко, а очень легко. Одно плохо — уж теперь-то ему здесь точно не работать. Жалко не столько работу, сколько зарплату. А работа… Хотя, честно говоря, работа Вадиму как раз нравилась. По сравнению с прошлой — небо и земля. Суть одна, но разница огромна — там от скуки сдохнуть можно было, пока один проект до ума доведешь. Соответственно и процент с продаж — хоть и большой куш сразу, но если раз в год, а то и два, выходило не так-то много премиальных. Здесь же мало того, что скучать было некогда — потенциальных клиентов практически неограниченное количество, а потому конечная сумма вознаграждения зависела только от собственной работоспособности и изобретательности. Однако человеку всегда что-нибудь мешает: если люди приятные во всех отношениях, то работа нудная и неинтересная; если же, напротив, работа нравится, то обязательно зарплата подведет. Или самый худший вариант: и работа, и зарплата устраивают, так непременно начальство подкачает, да еще и окружение никуда не годится.

По всему выходило, что здесь Бахареву больше не работать. Чуликова ясно дала понять: или — или. Он выбрал "или", а потому уйдет в никуда. Была у него семья, была отличная работа. Теперь не будет ни того, ни другого. Юлька…

Простит ли? Вчера так плакала, бедняжка. Но ведь не прогнала. Значит, простила? Значит, у них все будет хорошо? Или вчерашнее ее поведение можно списать на стресс? Как-то оно будет?..

А вот работы точно не будет. Вадим, конечно, попытается найти другую примерно в той же области — ничего другого он делать не умел, только продавать оборудование. Пусть даже немножко проиграет в зарплате — только бы подальше от Чуликовой. В самом крайнем случае воспользуется ее же советом и пойдет в таксисты. Правда, он пока еще не умеет водить машину, ну да не боги горшки обжигают, в конце-то концов. Научится. Говорят, неплохо зарабатывают. Правда, дома практически не бывают.

Все равно выбора у него не было. Нельзя же в самом деле считать выбором ультиматум Чуликовой. Пусть бы даже он жил с ней, как у Христа за пазухой — ему такое благополучие даром не надо. Уж лучше он будет нищенствовать с Юлькой. Гадина какая — надо же было так о Юльке сказать: пузатая! И никакая она не пузатая, она просто беременная. Была. Теперь уже…

Вадим вздохнул. Теперь уже не беременная. Однако вчера уже после того, как малышка появилась на свет, Юлькин живот почему-то никуда не делся. Бахарев был уверен: родит — и живот сразу втянется. Ан нет, факир был пьян. Это что же, она теперь навсегда так и останется толстушкой?

А если даже и так? Что в этом страшного? Ведь это все равно его Юлька: хоть худая, хоть полная. Это его Юлька, его Бельчонок. Пусть даже теперь она больше станет похожа на маму Белку, все равно Бельчонок. Его Бельчонок, и никакая Чуликова не сможет им помешать быть счастливыми!

Не раздумывая больше ни секунды, решительно написал заявление на увольнение: сообщение Шолику отправлено, обратного хода нет. А все угрозы Чуликовой об уплате неустойки — не более чем блеф чистой воды. Даже если и присутствует в контракте строчка о том, что сотрудник не имеет права уволиться без согласия руководства, законной силы она иметь не может, так как полностью противоречит Конституции. А значит, единственное, что Бахарев еще должен компании "Макнот", это положенные по КЗоТу две недели отработки. И до свидания! Но на всякий случай заявление он подаст не Чуликовой, а самому Шолику — так надежней будет.

Владимир Васильевич Шолик посмотрел на визитера пустым взглядом, но заявление принял. А больше Вадиму от него ничего и не было нужно. Едва дождавшись окончания рабочего дня, тут же рванул в больницу, проигнорировав красноречиво поглядывающую в его сторону Чуликову.

Однако не тут-то было: к Юльке его не пустили. Причем не кто-нибудь важный в белом халате, а… родная, почти любимая теща. Вернее, совсем любимая до последнего времени, теперь же ненавистная. Татьяна Владимировна грудью встала на защиту двери, чтобы зять не смог прорваться в палату к новоявленной мамочке.

— Не пущу! Нечего тебе там делать. Не нужен ты нам больше, с нас одного такого хватит. Пожалела я его в свое время, а надо было сразу выгнать. Всю жизнь мучаюсь. И Юльке своей такого "счастья" не пожелаю. Так что прощай, зятек. Рада была знакомству, спасибо за внучку и прощай.

Бахарев опешил, хотя где-то в подсознании ожидал чего-то подобного. Однако мириться с отставкой не желал:

— Татьяна Владимировна, ну хватит уже. Мы с Юлькой вчера все выяснили, она меня простила.

— Как бы не так, милый. Она тебе сказала, что простила?

Врать Вадим не мог.

— Нет, но…

— То-то же. И никакие "но" не проскочат.

— Но, Татьяна Владимировна, вчера же все было хорошо! Я был рядом, и вы, между прочим, тоже не возражали.

— Потому что вчера ты был ей нужен. Без тебя ей было бы трудно рожать. А теперь… Воспитать внучку мы и сами сумеем, без тебя обойдемся.

— Да дайте же мне с ней хотя бы поговорить! Пусть она сама мне все скажет!

Татьяна Владимировна, вся из себя такая интеллигентная женщина, свернула из толстых пальцев дулю и сунула Бахареву под нос:

— А вот это видел? Ей теперь нервничать нельзя — молоко пропадет. Шагай, зятек, шагай. На будущее наука будет. Когда в следующий раз надумаешь жене рога наставить, двадцать пять раз вспомнишь эту историю. Да только жена уже будет другая. Всё, я сказала. Иди.

Каждый вечер Вадим вышагивал под окнами Юлькиной палаты. Каждый вечер приносил яблоки да бананы — передачи возвращались ему без всяких записок. Она даже в окошко ни разу не выглянула, хоть он и кричал под окнами, и записки слал с мольбами о прощении. Толку не было.

На работе тоже было паршиво. При очень редких встречах Шолик сквозил по нему равнодушным взглядом, и Вадим не мог понять, получил ли шеф его послание или нет. Жалко, если такая информация пропадет: обидно было оказаться единственным пострадавшим. Хотелось, чтобы Чуликова получила по заслугам. Однако та глядела на него победительницей. И сослуживцы ехидно хихикали в сторону Бахарева, даже не думая прятать довольные усмешки. Как же: пережили еще одного незадачливого любовничка Чуликовой. Вадим вновь и вновь вспоминал, как кто-то в первый день работы назвал его "свежим мясом". Эх, дурак, вот тогда бы уже и сообразить, что бежать отсюда нужно, из этого гадюшника.

Вторая неделя отработки подходила к концу. Бахарев и раньше чувствовал себя здесь чужим, теперь же и вовсе стал изгоем. Однако это волновало его меньше всего: черт с ней, с работой, черт с ними, с такими сослуживцами. Не они терзали душу, совсем не они…

Ему даже не позволили присутствовать при Юлькиной выписке. Вернее, он-то все равно там был, но подойти к ней не удалось. Издалека заснял на видеокамеру, вот тебе и вся радость.

Ну что ж, раз с этого боку ничего не получается, он попробует зайти с другого. Он должен, он обязан встретиться с Юлькой, поговорить с нею, убедить, что это было лишь раз и больше никогда в жизни не повторится: если уж и была в чем-то права теща, так в том, что в следующий раз Вадим двадцать пять раз подумает, прежде чем позволит кому-то увидеть противоугонное устройство. Даже нет, не двадцать пять раз — пятьдесят, пятьсот, тысячу раз! Миллион! Единственный неудачный опыт — самая лучшая наука. В следующий раз, как у собаки Павлова, сработает инстинкт: измена — это слишком больно, это никакое не удовольствие, это самое настоящее наказание.

Он пропал на целую неделю. Не звонил, не маячил под тещиными окнами — будто умер. Готовился к очередной атаке. К последней. Если и это не поможет, тогда… Но об этом лучше не думать. Оплакивать горькую свою судьбинушку он будет потом. А может, посчастливится, и не придется ничего оплакивать? Может, еще праздновать будет?

Две недели отработки тянулись, кажется, бесконечно. Таково уж свойство времени: когда все хорошо, оно летит, стремительно мчится мимо, унося в прошлое счастливые мгновения жизни. Если же фортуна вдруг отвернулась, то и время начинает капризничать, превращаясь в тугую резину. Но как бы лениво оно ни стало, а совсем остановиться не могло. Вот и его две недели истекли, закончился его срок заключения. Почти закончился — остался один-единственный денек. Но он уже не в счет — завтра Бахарев спокойно соберет вещички, оформит в отделе кадров трудовую, получит в бухгалтерии расчет и почувствует себя, наконец, вольной птицей.

Наверное, нужно было подождать до завтра, и уже с чистой совестью идти на поклон к Юльке. Но Вадим не выдержал: не то что день — каждый час без Юльки был для него чудовищной по жестокости карой. Он ведь так хотел быть рядом с ней, рядом с малышкой: вставать к ней по ночам, пеленать ее — пусть он пока еще не знал толком, что это такое, но он быстро научится всем отцовским премудростям. А вместо этого он, как волк-одиночка, бродит по опустевшей квартире, воет потихоньку, чтоб соседей не напугать. Будь что будет: если все готово, зачем ждать еще один день?

Вадим совершенно не был уверен, что его план сработает. Еще меньше был уверен в том, что сразу, с первой же попытки удастся встретиться с Юлькой. Пусть не в первый вечер, и даже не во второй, и не в третий — но когда-нибудь она ведь выйдет из дому? Хотя бы для того, чтобы погулять с малышкой. Правда, в такую погоду с новорожденным ребенком вряд ли кто рискнет прогуляться — недаром в старину февраль лютым называли. Только начало месяца, а он уже полностью оправдал свое название. Но это малышке мороз страшен, а Бахареву никакая погода не указ.

Нагрузившись под завязку — кульки едва не лопнули по швам — Бахарев отправился на охоту. Прятаться не стал — устроился на скамейке как раз под самыми окнами. Сидеть было холодно, ветер свистел в ушах и под дубленкой. Как минимум легкая простуда ему после такой прогулки обеспечена, ну да Бог с ней, переживет — не впервой. Лишь бы все получилось, лишь бы вымолить прощение…

Ждать пришлось долго. У Вадима было такое ощущение, что его уже давно заметили не только жильцы интересующей его квартиры, но и все остальные. Заметить заметили, но продолжают испытывать его на прочность. Ну что ж, пусть. Если нужно — он тут целую ночь просидит. Может, им мало видеть его замерзшую фигуру в свете одинокого фонаря, им еще и при свете дня хотелось бы разглядеть в мельчайших подробностях, как он дрожит на промозглом ветру? Пусть потешатся. А он вытерпит, если такова цена его бездумного поведения. Он все вытерпит, пусть даже ему придется насмерть примерзнуть к этой скамейке…

Однако до утра ждать не довелось. Хотя к скамейке он, кажется, все-таки примерз. По крайней мере, когда Юлька, наконец, вышла из подъезда, Вадим не смог приподняться ей навстречу.

— И долго ты намерен тут сидеть?

Даже не поздоровалась. Спросила неласково, даже где-то грозно. Но Бахарев слишком хорошо знал ее, чтобы не расслышать в ее голосе тревожных ноток. Волнуется. Видимо, уже давно за ним наблюдала. И пожалеть хотела, и гордость свою блюла. Однако жалость все же победила. Оставалось надеяться, что жалость эта совсем и не жалостью была на самом деле, а любовью.

— Долго. Пока не простишь.

— Я никогда не прощу, так что можешь возвращаться.

Говорить было тяжело — от холода свело челюсти. Да и нечего было ответить Бахареву, а потому он только упрямо покачал головой.

Юлька усмехнулась:

— А, ты жить здесь собрался? То-то я смотрю, вещички прихватил. Или это мои? Вот спасибо, а то мне все недосуг за ними заехать.

Вадим снова упрямо покачал головой. Стянул перчатку с озябшей руки, влез во внутренний карман. Диктофон был совсем маленький, и он зажал его в руке: как бы не замерз да не отказал в самый ответственный момент:

— Я, конечно, виноват, и вины своей отрицать не собираюсь. Но ты все-таки послушай это. Многое станет понятно.

На ветру голос Чуликовой слышался не достаточно громко. Юлька решительно забрала у него диктофон и поднесла к самому уху. Слушала внимательно, гневно хмурясь. Иногда посматривала на мужа то вопросительно, то возмущенно, но в основном смотрела мимо него. Дослушав запись до конца, вернула диктофон:

— И что?

Не подействовало… Все верно — исповедь Чуликовой ни в малейшей степени не снимала ответственности с самого Вадима. И все-таки он так на нее надеялся. Ну что ж, у него был еще один аргумент, самый-самый последний. Если и он не поможет — тогда все. Финита, как говорят французы.

С неимоверным усилием он оторвал себя от скамейки. Ухватился за один из кульков и вытряхнул его содержимое прямо на снег. Пестрые лоскуты вывалились кучей, в которой невозможно было определить, что есть что. Как будто платье цыганское, что ли? Все разноцветное, яркое.

Юлька наклонилась и потянула за верхнюю тряпочку. Расправила в руках и фыркнула: трусы. Клоунские, одна штанина желтая, другая в красно-синий цветочек. Бросила обратно, выхватила из кучи другие. Те оказались еще потешней: голубенькие в клеточку, как шторы в тещиной кухне, с нашитыми на них разнокалиберными пуговицами. Третьи — в дурацких розочках, четвертые в дырках, будто модные джинсы. Пятые с бахромой, шестые в горошек… Короткие, длинные. Сатиновые, батистовые и теплые, байковые, ниже колена и на потешной манжетке.

— О, смотри, это зимний вариант. Вот завтра их и надену — как раз под такую погодку. А эти, смотри — на лето.

Бахарев вытянул из кучи кокетливые полупрозрачные шортики с аппликацией в виде забавного розового сердечка на причинном месте.

Юлька снова фыркнула и рассмеялась открыто, словно и не была обижена на мужа.

— А зачем столько много?

Бахарев бросил трусы в кучу. Взял ее за плечи, посмотрел в глаза серьезно:

— Я теперь только такие носить буду. И не на какие-нибудь мероприятия, а всегда — мало ли какая Чуликова на дороге встретится. А так я всегда буду во всеоружии. Потому что мне не нужны никакие чуликовы, и никакие другие не нужны. Мне нужна только одна. Моя, родная, Бахарева. Мой Бельчонок, моя мама Белка. А еще мне нужна маленькая девочка, у которой пока даже имени нет. Но я умру за нее, как за тебя. Мне нужны только вы двое: мама Белка и совсем еще крошечная Белочка…

— У нее уже есть имя. Я назвала ее Снежаной. Тебе нравится?

— Снежана?

Вадим прикрыл глаза, пытаясь спрятать от Юльки навернувшуюся слезу. Сглотнул неизвестно откуда возникший ком в горле и забыл о том, что мужчинам негоже плакать:

— Снежана? Снежная. Нежная. Снежная Белочка Снежана. Мне нравится, Юлька! Ты простишь меня?

Та ничего не ответила, но посмотрела на Бахарева с такой теплотой, что у того отпали последние сомненья: он прощен! Носком сапога ткнула в сторону второго пакета, припорошив его свежим снежком:

— А это что?

— Противоугонные устройства.

— Куда столько? На целую жизнь запасся, что ли?

Вадим кивнул, все еще не веря в свое счастье:

— На всю, Юлька. Только эти уже не для меня.

Та нахмурилась:

— Я, кажется, не давала тебе повода для ревности. И я на себя такое уродство не надену!

— Да не для тебя, глупая! — Бахарев рассмеялся, понимая, что все невзгоды остались позади — Юлька его уже простила, а работу он себе как-нибудь найдет. — Это для твоего папаши. Я смотрю, теща так из-за него настрадалась, что… В общем, сама понимаешь. А в таких трусах ей никакие его командировки не страшны. На меня портниха, между прочим, как на сумасшедшего смотрела, когда я ей свою просьбу озвучил. Думала, издеваюсь. Деньги наперед взяла, чтоб не сбежал, представляешь? Пришлось объяснять, для чего мне нужны самые дурацкие на свете трусы, да еще в таком количестве. Мир? Юль, если б ты только знала, как мне без тебя плохо! Поехали домой. Давай заберем нашу Снежную, и домой, а?

— Холодно же, дурачок! — она с откровенным удовольствием рухнула в объятия мужа. — Куда ж ее на ночь-то глядя?

— Я такси подгоню. Поехали домой.

Юлька уже почти согласилась, но тут… Да кто же придумал эти чертовы мобильные телефоны?! Нигде от них покою нет. И всегда звонят в самый неподходящий момент. Ну кому, скажите, мог понадобиться простой человек Вадим Бахарев, только что помирившийся с женой и практически уволившийся с работы?

На дисплее высветился незнакомый номер, и Вадим едва поборол искушение сбросить звонок. В последнее мгновение передумал:

— Алло.

— Вадим Алексеевич? Шолик беспокоит.

Внутри что-то дрогнуло. А Вадим так надеялся избежать неприятностей. Неужели его ждут санкции из-за проклятого контракта?

— Слушаю, Владимир Васильевич.

— У меня тут вопрос один в воздухе повис. Освободилась вакансия моего заместителя. Я две недели думал, кому бы ее предложить. По всему выходит, лучше вас кандидатуры нет.

Он что, издевается? Вадима на место Чуликовой? Это его в Америке таким изощренным пыткам научили?

— Простите, Владимир Васильевич, я не понял.

— Что тут понимать? Чуликова в компании "Макнот" больше не работает. Вместо вас она вылетела с должности с волчьим билетом — я ей такую запись в трудовой организовал, что ее разве что на рынок торговкой возьмут. А на ее место мне взять некого — все вокруг, как она совершенно справедливо заметила, трусы и подлецы. Никто не осмелился бороться с нею, только вы. Да и специалист вы в самом деле неплохой. Да что там — хороший специалист. И человек надежный. Так что, Вадим Алексеевич, пойдете ко мне в замы?

Вот это номер! Чуликову уволили! Да еще и не просто так, а с волчьим билетом, который она обещала организовать Вадиму. Быть может, Бахарев поступил не слишком порядочно, слив компромат Шолику. Но должен же был кто-то остановить эту хищницу! Сколько еще народу могло бы от нее пострадать, сколько семей она еще могла разрушить?

Но идти ли на ее место — вот в чем вопрос. Шолик постоянно разъезжает по свету, а Бахареву придется справляться с этим клубком гремучих змей? А, собственно, почему бы и нет? Если уж он справился с Чуликовой, то все остальные для него… Если выбирать между таксистом и заместителем Шолика, то, пожалуй, выбор очевиден.

— Владимир Васильевич, я могу подумать?

— Конечно. Только не слишком долго — насколько я понял, у вас завтра последний рабочий день. Завтра к вечеру, идет?

— Идет, Владимир Васильевич! Завтра к вечеру!

— Вот и добре.

— Спокойной ночи, Владимир Васильевич!

Упрятав мобильный поглубже в карман, чтоб не замерз, посмотрел на Юльку сияющим взглядом.

— Что? Кто это?

— Юлька! — он смотрел на нее, но из-за переполнявших эмоций не мог ничего толком сказать. — Юлька! Чуликовой больше нет, представляешь? А мне предлагают ее место. Как думаешь, идти?

В Юлькином взгляде сквозило подозрение. Бровки нахмурились недовольно.

— А ее точно больше не будет?

— Ее уволили с волчьи билетом! Помнишь, как она мне угрожала? Шолик говорит, теперь ее разве что на базаре ждут, с такой-то записью!

— А… другие? — нерешительно спросила она.

— Таких, как она, больше нет. Остальные — просто змеи в серпентарии. Шипят, а укусить не могут. Юлька, не будет больше никаких других. За одного битого двух небитых дают. А я теперь не двух — я теперь сотни стою. Думаешь, после такого мне еще когда-нибудь чего-нибудь захочется?

Юлька смотрела на него серьезно, словно пытаясь прочесть потайные мысли мужа. Потом фыркнула, как умела фыркать только она: смешливо и вместе с тем несколько презрительно, дескать, нам не страшен серый волк.

— Нет, Вадюш, вряд ли. Теперь ты весь мой. Но трусы будешь носить только эти!

— Так я ж для того их и шил. У портнихи выкройка моя осталась — на будущее, когда эти сношу. Ты меня простила, Юлька?

— Да простила уже, простила. Идем за нашей Снежной, горе ты мое.

— Ага. Только дай-ка я бельишко свое со снега приберу, а то не в чем завтра будет на работу идти.

Под веселый Юлькин хохот затолкал трусы в кулек, подхватил второй — презент то ли тестю, то ли теще, и отправился за дочкой. Домой, пора домой!

Content

Туринская Татьяна Сюрприз в бантиках

Туринская Татьяна Сюрприз в бантиках