Алексей Юрьевич Колышевский

Взятка. Роман о квадратных метрах

Посвящается больному обществу больной страны.

2010 год

Часть первая

Ветер и курица

1

Однажды, прямо на моих глазах, один несчастный убился из строительного пистолета. Я это видел собственными глазами, клянусь! Я видел, как в лоб ему вонзился жирный строительный гвоздь и этот парень стал похож на индийскую женщину с нарисованной точкой на лбу. Точкой была шляпка гвоздя. На лице у парня застыло удивленное выражение, так его и схоронили, удивленного.

Вы воскликнете: «Вот так начало!», но именно это воспоминание вытянуло из меня все остальное, о чем вам предстоит узнать. Воспоминанием о строительном гвозде, словно ключом, я открою вам мир, о существовании которого вы наверняка подозревали, но не знали подробностей. И я сильно подозреваю, что, дочитав до конца и захлопнув книгу, вы в сердцах воскликнете: «Ну и жучки эти строители! Да как же так можно?!»

Но даже если все это и случится, то я тут ни при чем. Я лишь хотел рассказать о своей жизни, воспользоваться тем безусловным правом, которое дает человеку опыт прожитых лет. Я не хочу давать советы, рассказывать всякие рецепты и капать на мозги. Я просто расскажу о том, как это было, и в конце своего рассказа обязательно выкурю самую огромную сигару «Гран Корона», какая только существует на свете. Я буду курить ее долго, в своем кабинете, там, где висит на стене картина кисти потомка большого русского художника Верещагина «Столетняя война, в которой погиб один человек, попав под лошадь». Представьте себе, на картине нарисованы два огромных деревянных коня, набитых людьми, которые осыпают друг друга копьями и стрелами. Я купил эта картину потому, что очень хотел увидеть того, кто попал под лошадь. Я так до сих пор и не увидел, где же нарисован этот несчастный, помятый лошадиной подковой человек.

Я стану курить и смотреть на Москву, чуть прищурясь. И вовсе не оттого, что светит над городом яркое солнце, морщинки соберутся вокруг моих глаз. Мое лицо – застывшая маска сарказма. Я знаю цену этому городу, особенно его новостройкам. Я знаю всех, кто стоит за тем или иным зданием, всех, кто утверждал, согласовывал, накладывал резолюции, участвовал в прениях, словно невзначай открывал ящик письменного стола в ожидании, что туда сам собой влетит плотно набитый купюрами конверт… Хотя, чаще всего, конвертами дело не ограничивается. Не тот, знаете ли, размер. В строительстве взятка порой с трудом помещается в большой пластиковый пакет. Я знаю, о чем я говорю, я таких пакетов передал целую уйму. Немного погодя я стану рассказывать вам об этом, используя все богатство родной речи, начиная от лексики клошаров и заканчивая вполне приличными деепричастными оборотами и сложноподчиненными предложениями. А вы думали, раз строитель, значит, тупой? Нет, друзья мои. Везде и во всем бывают свои исключения.

Я буду курить свою сигару до тех пор, пока не надоест, а потом я выброшу окурок в открытое окно. С учетом того, что мое окно расположено на тридцать первом этаже башни «Миллениум», можно предположить, что окурок полетит к земле по сложной траектории, влекомый ветром. Быть может, он угодит за шиворот какому-нибудь работяге из тех, от которых ошеломляюще пахнет лыжной мазью. Кому-то из тех, что копошатся там, внизу. И тогда он примется забавно орать и дрыгаться так, словно танцует ча-ча-ча. А быть может, он влетит в открытый люк легкового автомобиля ценой в сто пятьдесят тысяч евро, которым управляет какая-нибудь пани Содержаньска, и у той появится повод удивить рассказом о случившемся всех своих тупых, испорченных подруг, большинство из которых мне знакомо не понаслышке. Судьба окурка зависит от воли ветра. Ветра, с которого все началось.

2

Ветер сидел где-то высоко, на облаке, поджав одну ногу под себя. Ветер смотрел на звезды, и никто, кроме Ветра, пилотов воздушных судов и астронавтов, кувыркавшихся в невесомости, в тот вечер не видел звезд. Ветер, словно небесный ткач, заткал небесный купол от горизонта до горизонта низкими, стальными, насупленными облаками. Он отгородился от всего подлунного мира плотным серым занавесом и теперь отдыхал там, в вышине, у подножья белой, сахарной, небесной горы, исполином вытянувшись вдоль ее склона. Голова Ветра достигала вершины. Его длинное прозрачное и густое тело струилось вниз, а вторая нога свешивалась, и Ветер, любуясь звездным космосом, ею иногда слегка покачивал. Ему все равно уже было, что происходит там, внизу. Его утомила эта скучная работа в нижних слоях атмосферы. Ветер стремился к высокому, подумывал, не полететь ли ему к звездам и уж там, среди них, устроить кавардак. Вмешаться в их строгий порядок, неизменный тот последний миллион лет, сколько Ветер себя помнил. Разметать, рассыпать звезды, словно серебряный горох по черному полю, создавая новые созвездия, раздавая им другие имена. Всякий раз, отдыхая после тяжелой работы, когда перед этим долго приходилось гнать стада тяжелых, наполненных дождем туч от Атлантики через добрую половину Земли, Ветер думал об одном и том же, ведь он был известным поэтом-анархистом и обожал глазеть на звезды и мечтать. Ему, кажется, принадлежат строки:

– Лечу один во тьме небес

Лишь лес внизу, какой-то лес…

(Гениально!)

От плавных движений его ноги, которая покачивалась словно гигантский ленивый маятник там, внизу, на одном из бесчисленных подмосковных полей вспыхивали и умирали маленькие бури. Поднимая с земли пригоршни редких еще, неприкаянных снежинок, бури – дети Ветра, мешали снег с пылью и швыряли то, что могли, в безучастные лица людей, занятых монотонным трудом. Люди рыли длинную траншею. В спину им светил прожектор. По глазам, вместе с пылью и снегом, бил дальний свет фар убогого автомобиля, родом из тех, что производят вопреки всему, а прежде всего вопреки здравому смыслу.

Как вам картинка? Нравится? Во всяком случае, я старался, как мог, рисуя ее в своей памяти. На деле-то все было куда как прозаичней. Просто был вечер начала ноября, первый снег и первый мороз. Я сидел в своей скрипучей, как ржавая дверная петля, «девятке», запивал кефиром куски какого-то пирога с подозрительной начинкой. Работал двигатель: я слышал, как время от времени с шумом реактивной турбины самолета запускается вентилятор системы охлаждения, и тогда машину начинало слегка потряхивать, а лампочки на приборной панели бессильно тускнели.

Те, над кем меня утвердили надзирателем, покорно трудились: копали траншею. У одного из них не было шапки (Бог знает почему), и он обернул голову каким-то тряпьем. Казалось, что на голове у него индийская чалма. Что общего между «неприкасаемым» индусом-ассенизатором, сиречь уборщиком дерьма, и узбеком, который копает траншею, обернув голову тряпьем? Правильный ответ – их принадлежность к одной и той же касте. Оба они «неприкасаемые». Индийские уборщики дерьма живут в сараях, крытых ржавым железом, узбеки в чалмах живут здесь, в чистом поле, в маленьком деревянном «вагончике». Этот вагончик не имеет колес, он приехал сюда в кузове самосвала и с помощью подъемного крана был водружен посреди этого, разделенного на части поля, как символ будущего. Не узбекского будущего, не моего будущего. Будущего тех, кто заплатил за перемещение этого вагончика, за эту траншею, за то, чтобы я сидел в этой «девятке» и пил кефир. Они называют меня «Славик». Все называют меня так, и даже те, кому я сейчас подсвечиваю фарами. На большее мне претендовать не приходится. «Вероятнее всего, – думал я, – я так и останусь Славиком до самого своего конца, который приключится (если питаться сухомяткой из придорожного магазинчика) не так чтобы очень нескоро». По своему положению я нахожусь чуть выше тех, кто живет в вагончике и копает траншею, хотя, если разобраться, то и это навряд ли. У этих узбеков есть дома, семьи. Они там, в Узбекистане, где никто не является свидетелем их унижений, их жалкого существования здесь, в России. А у меня ничего этого нет. Есть только вот эта машина, которая иногда подкладывает свинью тем, что ломается, когда захочет, и моя комната в родительской квартире. В другой комнате живет моя мама, и у нее болят ноги. И голова у нее тоже болит. А папа живет где-то в другом месте, я и не знаю в каком. Я его не видел с шести лет. Почему-то мне кажется, что он помер. Не знаю почему, просто я это чувствую и все тут.

Все, на что хватило маминых скромных возможностей, – это отправить меня в строительный техникум, который я закончил перед самой армией. В армии я два года прослужил в стройбате и строил всякую хрень: в основном генеральские дачи и овощные хранилища. Вернувшись из армии, рекрутировался в контору, которая строит загородные дома. Вот поэтому я здесь, на этом стылом поле, и должность моя называется заковыристым словом «супервайзер». Это официально. А сам себя я называю «надсмотрщик за рабами». Мне двадцать три года, и я всего хочу, но почти ничего не могу, ибо я нищ и гол. Положено говорить «гол, как сокол», но я всегда недоумеваю, при чем тут сокол и как он может быть голым, ведь у него есть перья, он же не щипаная курица глубокой заморозки, которую мама ранним утром извлекла из холодильника. Значит, на ужин будет куриный суп и еще что-нибудь куриное. Горячий ужин… Поскорей бы!

– Эй, вы! Кончай работу! – Я вылез из машины, сделал несколько шагов, и в рот мне тут же попала чертова пыль вперемешку со снегом. Я закашлялся, машинально выматерился. Мат является основным компонентом лексикона строителей. Он для нас что-то вроде цемента, который связывает между собой кирпичи всех прочих слов.

Траншея была готова наполовину. Узбеки, не ожидая повторной команды, побросали лопаты и молча побрели к своему вагончику. Завтра они начнут в семь утра, на рассвете. Я приеду сюда в восемь. И так каждый день.

Я собрался было уезжать, но меня окликнул чей-то грубый, осипший голос:

– Шеф! (Так они называли меня) Эй, шеф!

– Ну чего тебе? – ответил я, оборачиваясь.

Один из рабочих: маленького роста, коренастый, с мощной шеей борца и сросшимися густыми бровями на плоском, смуглом лице, стоял неподалеку, не решаясь подойти ближе.

– Мы ужинать будем.

– Ну и на здоровье, – буркнул я, и буркнул мой живот, утомленный сухомяткой из придорожного магазинчика. – Ужинайте. Кто вам мешает-то? Сделал дело, так жри смело.

– Мы это… Я… – Рабочий замялся. – У моего сына сегодня день рожденья. Вот хотели тебя пригласить по-братски.

Я растерялся. До сего момента я не вступал с ними в неформальные отношения. Они привыкли, что чаще всего я либо чеканю слова, указывая, что именно делать, а иногда и ору, причем матом, но не переходя на личные оскорбления и не употребляя оборота «еб твою мать» (могут убить, бывали случаи, и мне о них известно). Это приглашение меня озадачило. Идти в этот ужасный вагончик?! В этот курятник?! В этот хлев, разделенный хлипкой перегородкой пополам, где в одной половине нары, заваленные грязными матрасами, а в другой подобие кухни?! Я был там лишь однажды, когда проверял электрический щиток, и помню длинный, сколоченный из неструганых досок стол, застеленный черт знает чем, кажется какими-то газетами, и длинные лавки, обитые полиэтиленовой пленкой. Что они там жрут? Уж точно не мамину курицу! Но с другой стороны, дорога домой займет у меня часа три… Пойти, что ли? Ведь люди! Да они еще, чего доброго, обидятся на меня…

…Это мои воспоминания. Это сейчас, сидя за столом красного дерева, в уютном кресле с массажными причудами ценой в несколько тысяч долларов, я могу облечь картины из своей памяти в столь изящный багет. А тогда, там, все сказанное было сказано вовсе не так, не в той тональности, не теми словами. Но не междометиями же мне, в самом деле, изъясняться? Да и мат, когда его чересчур много, тоже смотрится неказисто и не вызывает тех восхитительных острых ощущений, которые испытываешь всякий раз, вдруг натыкаясь на то или иное словцо в произведении какого-нибудь именитого писаки. Итак, я согласился…

…Вагончик благоухал неописуемыми ароматами, которые лишь человек в состоянии производить на свет. А кто-то считает человека созданием Божиим! Да разве Бог сотворил бы столь вонючее существо?! Верно, что Бог сотворил обезьяну, а уж человек произошел от обезьяны и в чем-то превзошел ее, как в высоком, так и в низменном.

Я осмотрелся. Стол был покрыт совершенно новой клеенчатой скатертью. Рисунок: коричневая клетка и цветы. И еще, помимо цветов, попугаи. Чертово дерьмо! Попугаи! Здоровенные! Таких больших, наверное, точно можно научить выговаривать всякие смешные вещицы. Например, что-нибудь про начальника или про заказчика. При воспоминании о заказчике я нервно сглотнул и на миг ощутил, как душа провалилась в пятки. Впрочем, все быстро прошло. А на столе между тем появлялись разные, вне всякого сомнения, вкусные вещи. Большая, закопченная снаружи сковорода жареной картошки, крупными кусками порезанный свиной окорок (вот тебе и мусульмане), дюжая банка соленых огурцов, черный хлеб (видно, что очень свежий, душистый), маринованные помидоры, отварная белая фасоль, жареные куриные ноги имени президента Пендостана и, разумеется, водка. Вообще-то это запрещено. Категорически. На стройке сухой закон, и до сих пор я был уверен, что мои узбеки не пьют, но вот ошибся. «Не знаешь ты, Славик, ничегошеньки, – мысленно укорил я себя. – Вот, оказывается, чем они тут по вечерам занимаются».

Виду я не подал. Праздник есть праздник. Да и выпендриваться я права не имел, так как находился на их территории, в другом измерении, в чужом монастыре: можно назвать это как угодно, но когда восемь усталых, измотанных работой людей чинно расселись по лавкам и хотят единственного развлечения – выпить водки, я обязан закрыть глаза и смолчать. Что я и сделал.

Сел с ними. Мне налили в алюминиевую кружку. Я отодвинул подлую влагу от себя подальше и покачал головой:

– Мужики, мне еще домой ехать. Нельзя. Да и не люблю я. Молодой еще, чтоб к ней привыкнуть.

Уговаривать меня они не стали, и алюминиевая кружка так и стояла передо мной с видом потаскухи, которую отказались пользовать по соображениям, ей непонятным: моральные принципы, супружеская верность, прочие убеждения и, наконец, элементарная брезгливость. Водка и есть сродни потаскухе – грязной, продажной и самоуверенной. Она ведет себя как единственная баба на острове, полном уцелевших после кораблекрушения матросов. Крива бабенка и неказиста, но куда вы, на хрен, денетесь. Рано или поздно…

Узбеки пили, ели, хмелели, что-то с хохотом обсуждали. Я отведал их угощения и нашел его отменным. От горячей еды меня разморило, тело обмякло, и я сильно навалился на стол.

– Славик, нам когда будешь зарплату давать? – вдруг бросил в меня вопросом один из них, сидящий в углу, с покрасневшим от водки простым и широким, как лопата, лицом.

– Как всегда, – рассеянно ответил я, удивляясь, что в голове вообще нет никаких мыслей, будто они кончились. – Заказчик вот-вот рассчитается. Вроде на днях обещал.

Ветер снаружи совсем стих. Вместо ветра послышался тяжелый гул подъезжающих автомобилей. Похоже, что его услышал только я, так как все остальные были пьяны, шумны и невнимательны. Не считая нужным что-то объяснять, я вылез из-за стола и вышел из пропахшего тяжелым пролетарским духом вагончика. Снаружи меня встретил свежий морозный воздух, темный и безмолвный силуэт строящегося особняка и несколько здоровенных амбалов: хозяйская охрана. Сам он стоял чуть поодаль, свет фар облегал его силуэт, и я видел, как он смотрел на свой будущий дом, задрав голову и скрестив руки на том месте, что обычно защищают хоккейные вратари и футболисты, выстроившись в «стенку».

– Здрасьте, Константин Андреевич, – принялся я ломать шапку перед барином – обладателем недостроенного дворца площадью в полторы тысячи квадратных метров, – эт самое, добрый вечер!

– Чего делаете-то? – вместо приветствия спросил Константин Андреевич, как мне показалось, даже не соизволив повернуть головы в мою сторону.

– Траншею копаем, – продолжал угодничать я, – почти уже всю и выкопали.

– На хрена?

– Ну как же! Коммуникации, трубы надо подводить. Свет, вода, газ… Все в трубах, все, эт самое, через них, Константин Андреевич, – зачастил я, слыша в своем голосе звенящие на морозе нервные струны.

– «Подводить надо», твою мать! – выругался тот, кто прибыл на двух слоноподобных «Субурбанах», передразнивая меня. – Куда на хрен «подводить»?! К чему, бля?! Вы мне когда хоть что-то готовое покажете?! Когда дом достроите?! Я в вашу контору только бабло отслюнявливаю, а вы здесь херней маетесь, канаву какую-то роете! Я сюда месяц не приезжал и думал, что уже и крыша есть и все чин-чинарем, а вижу, что вы еще и второй этаж ни черта не перекрыли! Как там тебя?

– Славик, – напомнил я, дернув шеей оттого, что нервный ком на сей раз оказался очень большим и проглотить его было непросто.

– Где крыша-то, Славик? Я ж вам за нее заплатил вроде! Так какого этого самого вы ее до сих пор не сделали, ась?! – принялся издевательски допрашивать меня Константин Андреевич, а его амбалы стояли с видом участников похоронной команды, ожидающих, когда последний родственник кинет положенную по обычаю горсть земли, чтобы уж и закопать виновника торжества, как подобает.

– Константин Андреевич, нам ее делать не из чего. И плит у нас нету, чтобы этаж перекрыть. Вот, чтобы у людей работа была, я решил: пусть, пока материалы не подвезут, эт самое, пусть они копают. Все равно рано или поздно это нужно будет сделать, – как на духу признался я.

И чего он на меня взъелся? Я кто? Лось в пальто? Пожалуй, нет. У меня и пальто-то нету. Значит, просто лось. У него там, в Москве, дела с моей конторой, он туда платит деньги, а мне сюда просто привозят материалы, и я из них строю. Есть материалы – строю, нет материалов – не строю. Материалов не было уже неделю, и с чем это было связано, я понятия не имел, и уже открыл было рот, чтобы все это сказать уважаемому и охраняемому Константину Андреевичу, но тот меня опередил:

– А чего там за веселуха? – грозно спросил он, прислушиваясь к звукам, доносящимся из вагончика. – Вы там бухаете, что ли?

– Нет, то есть не совсем так, просто, вы понимаете… – зачастил я, не зная, что именно говорить, а разъяренный хозяин напирал на меня вместе со своими амбалами. Они прошли мимо меня так, как волна проходит через прибрежный риф. Кто-то толкнул плечом, кто-то несильно задел локтем. В темноте внезапно появился прямоугольник света – это Константин Андреевич наотмашь распахнул дверь вагончика:

– Это чего здесь такое?! Пир горой?! Бухаете за мой счет, уроды?! Вместо того чтобы работать, устроили себе санаторий? – услышал я его разъяренный голос. – Водку жрете?! Совсем очертенели, чурбаны!

– Э, так зачем говоришь? У меня у сына сегодня день рожденья. Вот немножко отмечаем после работы. Все нормально, – вежливо ответили ему.

«Откуда черт принес этого Константина Андреевича? Мимо он, что ли, проезжал и решил сюда завернуть?» По его команде амбалы принялись выгонять моих узбеков из вагончика и колошматить их ногами и кулаками. Били профессионально и с удовольствием. Кто-то, войдя в раж, вытащил пистолет. Один из работяг попытался ответить и получил пистолетной рукояткой в лицо, залился кровью. Константин Андреевич наблюдал за этим с очевидным удовольствием, а я, сообразив, что сейчас и до меня дойдет, начал пятиться в сторону своей «девятки». Впрочем, закончилось все довольно быстро. Попинав рабочих и таким образом получив некоторую разрядку, нервную компенсацию, амбалы, вместе с этим чертовым психопатом, уехали. Напоследок Константин Андреевич пообещал с утра пораньше заехать в наш офис и «всех там построить».

Узбеки сквернословили и возвращались обратно к своему образу жизни, я садился в машину, на улице был ноябрь и минус 2, шел девяносто третий год, а мне недавно исполнилось двадцать три. Я, как видите, был молод, курил сигареты «LM», ездил на «девятке» и, благодаря техникуму, службе в стройбате и некоторой практике, начинал кое-что понимать в тонкостях строительного дела. Будущего своего я тогда не представлял, как-то не заморачивался на эту тему, жил только сегодняшним днем и всегда опасался приезда константинов андреевичей. Сейчас мне бесконечно смешно и одновременно немного грустно вспоминать об этом. Смешно от того, какой я был трогательный дурачок, грустно от того, каким я был молодым. Я расскажу вам свою историю. Всю, как она есть. Постараюсь нигде не приврать и ничего не отпилить. Постараюсь не быть занудой. Думаю, вам будет интересно. Ведь всегда интересно знать, как именно вас обманут и разведут на деньги. Вам интересно будет узнать о себе нечто новое, что заключается в том, что для меня и для таких, как я, вы – обыкновенные лохи. Не обижайтесь потому, что так оно и есть. Быть может, закрыв эту книгу, вы будете мне признательны за ту правду, которая в ней содержится. Быть может, тогда ваша лоховатость хоть немного уменьшится. Поехали!

3

После всего, что произошло накануне, я решил следующим утром ехать в офис и рассказать о том, что всем нам угрожает. Этот Константин Андреевич крутой, сразу видно. У него понтов и охраны столько, что в «Субурбан» все это едва помещается. Такой может здорово испортить жизнь.

В офисе я бывал не часто, для меня это было сродни курортному блаженству: тепло, светло, чисто, женщины из бухгалтерии колошматят каблуками коридорный пол и делают это с такой силой и так убедительно, словно выступают в суде на стороне обвинения. Я люблю смотреть на женщин из бухгалтерии, среди них попадаются хорошенькие, а две примерно моего возраста: Леночка и Катечка. В мою сторону они даже и не смотрят потому, что я лишь супервайзер, что в их понимании означает почти полный ноль, а значит, нечего со мной и время терять. У Леночки, простите за простоту речи, клевые сиськи, у Катечки – красивая попа. У Леночки пушистые длинные волосы, у Катечки длинные, стройные ноги. В каждой из них есть то, чего нет у другой. Они словно сделаны из половинок красивого и посредственного, и таковы, по моему глубокому убеждению, почти все женщины, кроме тех, которые либо принадлежат к партии полных уродин (сокращенно ППУ), либо улучшают свои посредственные половинки с помощью косметики и пластической хирургии. Нет, я отнюдь не женоненавистник, но я страстно желал тогда переспать и с Леночкой, и с Катечкой. А лучше с ними обеими сразу, потому что они виделись мне как творения шутницы-природы, поменявшей местами их элементы. Ну, вы понимаете? Катечка одолжила у Леночки задницу, а та, в свою очередь, заняла у Катечки сиськи под ноль процентов годовых. Как-то так…

Еще в офисе было сколько угодно горячего чая, и ровно в час дня открывались двери столовой, где мне несколько раз довелось отведать супу и еще чего-то, неважно чего именно, но всяко это было лучше, чем кефир и пирог с подозрительной начинкой.

Начальником моим был Илья Гаврилыч Крыжный – знатный строитель с богатой биографией, в которой было, кажется, три года «химии»[1] за какие-то мелкие проступки, связанные опять же со стройкой еще в советское время. Был он пузат, убедителен, голосисто-раскатист, имел широченные ладони рабочего муравья, и когда, бывало, потирал лоб, то не только лица, но и всей головы его за ладонью видно не было. Лицо у товарища Крыжного было кирпичного оттенка, крупные поры носа напоминали лунные кратеры, подбородок был массивным, выдающимся, и когда Илья Гаврилыч двигался, то казалось, что подбородок его режет пространство, словно корабельный форштевень. Крыжный имел должность начальника участка, руководил несколькими объектами одновременно, из офиса отлучаться не любил, поэтому постоянно обзванивал нас, супервайзеров, всегда задавая в начале разговора один и тот же вопрос с одной и той же интонацией.

– Ну, шо там? – спрашивал Илья Гаврилыч, и, после того, как выслушивал часть моего доклада, произнесенную на едином дыхании, он ловил момент, когда я набирал воздух, и вставлял увесистое «так». Этих «так» он произносил десятка два раз и заканчивал беседу предикативным «угу», делая ударения на последнюю «у».

Увидев меня в натуральном виде, Крыжный удивился, взял со стола пачку сигарет и замахал на меня:

– Пойдем-ка покурим!

Вышли, задымили…

– Ну, шо там? – начал он.

– Пиздец, – уверенно и лаконично ответил я. – Вчера заказчик приезжал со своими кабанами. Рабочих избили, меня чуть в землю сырую не втоптали.

– Так.

– Сказал, что сегодня сюда собирается приехать. Будет разбираться, почему до сих пор дом крышей не накрыт. Угрожал, что всех порвет на фашистские знаки.

– Так.

– Ну и все. Когда материалы-то будут, Гаврилыч? А то я ссу уже на объекте появляться, и работяги разбежаться могут, если уже не разбежались. Приеду, а там их и нету никого.

Крыжный был спокоен. Он курил, щурился от дыма и время от времени поглаживал свой арбузный живот. Видимо, обдумывал что-то. Наконец высказался:

– Плохо дело. Деньги его усвистели. Снабженца нового взяли на работу, и кранты.

– ??!

– Да закупал все на тридцать процентов дороже, поэтому не у тебя одного такая ситуация.

– Кто ж его такого до работы допустил? – изумленно вопросил я, а Крыжный в ответ только рукой махнул. Вот оно что, значит. Лихо. Моя контора строит девять или десять домов одновременно, и каждый из них примерно такого же пошиба, что и дом Константина Ан… (я устал выписывать его название, пусть будет просто «Ка», почти как удав в сказке). Материала туда надо невероятно много, и если покупать его на тридцать процентов дороже, чем заложено в смете, то это реальное попадалово.

Прежнего нашего снабженца однажды не нашли. Случилось это после того, как он уехал куда-то в Ростов за гигантской партией стройматериалов и не вернулся. Вместе с ним не вернулся и чемодан наличности. Поиск чемодана ни к чему не привел, а он, конечно же, интересовал собственников моей конторы куда как больше, чем местонахождение предыдущего снабженца. Вариантов было два: или его банально угрохали какие-нибудь бандеры, или снабженец решил попросту зажилить чемодан, и второй вариант выглядит, конечно, более привлекательно и дает пищу для размышлений на тему «кто успел, тот и съел». Из рассказа Крыжного получалось, что новый снабженец очаровал начальство своей ухваткой и умело подвешенным языком, которым он орудовал, словно змий. Поначалу, когда его еще контролировали, он действительно находил кирпич, фанеру, доски, бетон и всю эту хренотень по действительно сладкой цене, существенно снизив тем самым издержки и повысив конторе прибыль. Хозяев это несказанно обрадовало, и они, позабыв о принципе граблей и дурака, до них охочего, доверились змию, который начал мутить так, что никому и не снилось, и намутил в результате столь основательно, что продолжать строительство оказалось не на что.

– А что с ним сделали-то? – поинтересовался я, ожидая леденящего душу рассказа о посаженном в подвал и прикованном к батарее парового отопления снабженце. Но вместо этого узнал, что окаянный змий устроился на работу по чужому паспорту, подлинный обладатель которого по фамилии Жабер оказался артистом областной филармонии, человеком чрезвычайно рассеянным и знать не знающим, где и когда именно он свой паспорт обронил. Мнимый Жабер просто вклеил в паспорт свою фотографию и нагрел нас на круглую сумму. В девяносто третьем в ходу были паспорта СССР, от подделок они были защищены плохо, и с ними такая операция, как переклейка фотографии, проходила довольно легко.

Есть такая поговорка: «Нет ума – строй дома». На мой взгляд, она справедлива, хотя, конечно, не все так уж однозначно, и кому-то от стройки достаются сплошь одни блага, но к работягам вроде меня блага отношение имеют самое отдаленное. А ежели честно, то и вовсе никакого. В строительстве все начинается со смет, их всегда две: смета заказчика и наша внутренняя смета, которую заказчику показывать ни в коем случае нельзя, иначе он или будет требовать скидок, или вообще «соскочит». В той смете, которую получает заказчик, все выглядит довольно убедительно, и стоимость работ там прописана отдельной строкой. Заказчик думает, что платит только за работу, а на самом деле он платит за все. Его нагревают на стройматериалах, как минимум процентов на двадцать, он вынужден оплачивать каждый чих, каждый забитый гвоздь, каждый снятый краном поддон кирпича, транспортную доставку, словом, все! – и притом с коэффициентом «два». Тот, кто доверяет строительство собственного дома «профессионалам» вроде нас, не знает, что не свяжись он с нами, прояви хоть немного любознательности, он сэкономил бы, как минимум, в два раза от цены той сметы, которую ему вручили в офисе вместе с лучезарной улыбкой, чашкой растворимого кофе с порционными сливками и пожеланиями всякой фигни, вроде «надежды на успешное сотрудничество» и уверений в «исключительном качестве наших работ».

…В той смете, которая остается у нас, все выглядит несколько иначе. Сумма в ней та же, что и в первой смете, а вот расписана она совершенно по-другому. Стоимость строительных материалов в ней волшебным образом уменьшается, и все, что вбито в первую смету дурака-заказчика, переносится в параграф «прибыль». Эту прибыль сразу забирает себе руководство, и частью она тратится на функционирование офиса, на зарплату леночек, катечек и, разумеется, славиков вроде меня, а то, что остается, оседает в карманах самих учредителей. Иными словами, чем больше организация, которой вы доверяете строить свой дом, тем дороже он вам обойдется. Строительные фирмы дают на свою работу «гарантию», но на самом деле особой разницы между теми, кто строит вам дом, нет, потому, что вся разница здесь лишь между узбеками, таджиками, хохлами, белорусами, литовцами. Иными словами, между национальным составом бригады рабочих, которым моя фирма платит треть от того, что предусмотрено в смете дурака-простофили-снисходительного-идиота-заказчика…

Однако насчет зарплаты это я к месту вспомнил:

– Гаврилыч, а мне бы это…

– Чего?

– Ну, как чего? Узбекам пора за работу заплатить, так?

Крыжный вздохнул, вытащил еще одну сигарету, поглядел на нее, поморщился:

– Не с чего им платить-то. Пусть там подождут как-нибудь. Что им? Привыкать разве?

Да нет, краснорожий ты мой приятель, им-то не привыкать. А то, что я сам с тех денег хотел откусить малость? Вот что меня волнует больше всего, если честно…

Да-да. Вот такой я гнус. Обкрадываю рабочих. А кто их не обкрадывает? Натурально, все и обкрадывают.

Я просек это дело как-то почти сразу. «А что, если немножко откусывать от их жалованья? Ну, скажем, оштрафовать за что-нибудь, удержать, то да се? В конторе все равно ничего никто не узнает», – осенило меня, и я попробовал. И получилось. С тех пор я регулярно при выдаче зарплаты своим работягам удерживал с каждого по десять-пятнадцать процентов и при этом совершенно не страдал никакими угрызениями совести. Кто такой рабочий? Да никто. Ноль. И прав у него никаких нет, тем более права «вякать». Все, что он умеет, – это ворочать руками и ногами, а я работаю головой. Головой завсегда больше наваришь, а из рук почти все утечет водой сквозь пальцы. Вот такой я. А вы думали, я «юности честно зерцало»? Ну, конечно. Ага. Еще чего. Мне тоже хочется, чтобы карман оттягивало, я уже почувствовал вкус шальных денег – это как наркотик, от него невозможно отказаться. Опять же, что я там зарабатываю-то? Как ели мы с мамой замороженную курятину, так и продолжаем, ничего не изменилось. Ну да ничего, я только начал…

В общем и целом, как говорил еврейский комиссар Швондер, картина вырисовывалась неприглядная: дом Ка достраивать не на что, денег на зарплату работягам тоже нет, мой «бонус» пролетел, как фанера над Парижем. Я уже хотел было спросить Крыжного, к чему, по его мнению, стоит готовиться, но вопрос застрял у меня в горле: во двор вкатились давешние «Субурбаны», и оттуда собственной персоной выпростался Ка.

– Вон хозяин-то, – шепотом сообщил я Крыжному, – все, как и обещал. Приехал. Что же теперь будет?

– Да нам-то что? – с явным безразличием ответил Гаврилыч. – Мы люди маленькие. Что будет, то и будет.

Константин Андреевич между тем проследовал мимо нас и даже носом в нашу сторону не повел. Я хотел было поздороваться, но не решился. Ну его к черту, в самом деле! В офис мы с Крыжным решили не заходить, а переждать визит этого нувориша на улице. И правильно сделали, потому что спустя некоторое время изнутри стали доноситься чьи-то истеричные вопли, шум и стук, производимый падающей мебелью. Уж такое это было время: заказчик был бандером, повсюду ходил со своими кабанами и бычьем, делал все что хотел и считал себя полным хозяином на этом празднике жизни. Контора наша, как ни странно, оказалась «не прикручена», то есть «крыши» не имела, и прямо на наших с Крыжным глазах эта ситуация резко исправилась. Ка напустил на наших учредителей страху, наехал на них по полной форме, и те (как потом рассказала не то Леночка, не то Катечка, которой случилось быть неподалеку) так перетрухнули, что цветом лица напоминали бумагу писчую формата А4. На Ка их уверения в том, что случился форс-мажор и все вот-вот исправится, как только удастся получить финансирование, подействовали как нельзя более положительно. Он немедленно заявил, что единственным способом исправить положение является взять кредит в подконтрольном ему банке. Вопрос решился очень быстро, и строительная фирма, где трудился ваш покорный слуга, попала к Константину Андреевичу в кабалу. Разумеется, мои бывшие хозяева так никогда и не смогли расплатиться по этому кредиту. В результате один из них полностью обнищал и впоследствии спился, а другой наложил на себя руки: повесился. Но я сильно забежал вперед, за что приношу свои извинения, да и занесло меня немного не туда. Просто хотел напомнить, что было тогда такое вот время. Время откровенно бандитское, «крышное» время.

В моей судьбе ничего не изменилось, если не считать того, что, вернувшись на объект, я нашел вагончик опустевшим. Напуганные вчерашним террором узбеки разбежались, расползлись, словно муравьи из муравейника, оставшегося без матки. Работать было некому, я сидел возле огромного недостроенного дома, как полный кретин, и не знал, что же мне делать дальше. Именно тогда меня и посетила мысль о том, что неплохо было бы мне стать самостоятельным, свободным и богатым. Вот так, ни больше, ни меньше. И я стоял на этом стылом поле и мечтал, и ветер время от времени легонько пинал меня в спину своей ногой. Ветер и дождь – вот главные враги строителя. И еще мороз. Хотя, чем больше ты понимаешь, что ветер и дождь – это твои спутники на всю жизнь, тем безразличней для тебя становится их присутствие. Ветер и дождь – сами строители. Древние зодчие Земли. Они появились здесь первыми, они уйдут отсюда последними. Уйдут тогда, когда смоют и сметут следы всего, что мы построили, а мороз все заморозит. То-то будет невесело здесь.

Итак, я потерял работу. Я окончательно понял это не в тот самый момент, стоя возле брошенного муравьиного приюта, а спустя день или два, когда в офисе стали происходить разные события вроде изнасилования Катечки и Леночки пехотинцами Ка. Эти самые пехотинцы, пацаны, кабаны, бычье, братва, черт бы их всех забрал (а так впоследствии и случилось), вскоре после того памятного визита Ка-всемогущего заняли в офисе лучшую комнату: светлую и большую. Раньше там работали архитекторы, а теперь развлекались пацаны: играли в компьютерный пасьянс, пили, курили план, нюхали белый волшебный порошок. Сотрудники все еще ходили на работу, все еще на что-то надеялись, и Леночка с Катечкой тоже надеялись. На что? Наверное, на то, что все как-нибудь авось да и образуется. Но ничего, конечно, не образовалось.

Я тогда сидел за столом Крыжного, который немедленно после визита Ка сказался больным. Услышав душераздирающие вопли, я выбежал в коридор. Сотрудники, застигнутые этими воплями, рыданиями, мольбами, вжав голову в плечи, с опаской пробегали мимо двери бывшего архитекторского помещения, в котором развлекались пацаны. Вы думаете, я стал героем? Ворвался к ним и всех вырубил? Спас Леночку и Катечку, и они потом, в знак благодарности, устроили мне ну… что-нибудь такое устроили… – нет! Так же как все, втянув голову в плечи, я ринулся в отдел кадров, забрал трудовую книжку и навсегда покинул свое первое место работы. И таких, как я, был целый офис. И никто из нас ничего не сделал тогда, даже в милицию никто не позвонил, все мы старательно отводили друг от друга глаза. Я никогда в жизни больше не встречался с этими людьми. Леночку и Катечку я никогда больше не видел. С бывшими пехотинцами и бычьем я нечасто, но вижусь. Встречаемся по бизнесу, сугубо с деловыми целями. Ведь у денег нет ни совести, ни памяти. А вот запах у них есть. Они пахнут потом и носками, порохом и лубрикантами, кокаином и свежим газетным листком. Они пахнут, и запах твоих первых денег навсегда остается в памяти.

Алла

1

Три дня я сидел дома. На четвертый день я стал прорабом. Вернее, не вот так вот сразу, а просто звезды где-то там, наверху, выше того места, где отдыхает на облаках ветер, сложились столь оригинальным образом. Просто утром четвертого дня одна женщина по имени Алла за завтраком решила устроить своему мужу сцену ревности. Почему именно за завтраком? Не знаю. Но полагаю, что для такого дела, как ревность, не существует суточных ограничений. Итак, Алла проснулась в шесть часов сорок пять минут и увидела, что Илья, ее супруг, спит на своей половине широкого ложа, свернувшись будто улитка. Супругов разделяла белая и холодная равнина простыни. Последний секс между ними случился много месяцев назад. Этой ночью он вернулся домой очень поздно, когда она уже спала, и пробрался на кровать, соблюдая максимальную тишину. В этом он преуспел: Алла не проснулась. Сейчас она чувствовала, что пахнет от него вином, духами «Герлен» и, в этом не могло быть никакого сомнения, от него пахло чужой женщиной: ее кожей, ее волосами и так далее. Алла, чье обоняние в связи с длительным воздержанием достигло чрезвычайной остроты, уловила этот запах, и он пронзил ее мозг, отразившись болью во всем теле. Воображение опытной женщины нарисовало перед ней картину падения супруга в объятьях искушенной ветреницы-сердцеедки, которая пользуется этими ужасными духами. «Герлен» – духи для тех, кому за сорок. Они тяжелые, пронзительные, их аромат царапает ноздри и заставляет глаза часто моргать. Значит, та, чей запах он даже не удосужился смыть с себя, примерно Аллиного возраста. Значит, это какая-нибудь очередная пациентка!

Алла была врачом-косметологом. Ее муж – пластическим хирургом. Оба занимались примерно одним и тем же, но разными способами. Жена накачивала пациенток коллагеном и ботоксом, муж исправлял неточности природы с помощью скальпеля. Часто к нему обращались женщины, которым хотелось другой нос, рот, другие сиськи, ноги, губы, другое лицо, и он делал для них все это. Некоторые пациентки в порыве признательности бывали благодарны доктору не только материально. Муж и жена работали в разных местах: у нее был кабинет в здании поликлиники на Бронной, он принимал в одной из платных клиник для богатеньких на Юго-Западе. Места разные, пациентки одни и те же: состоятельные женщины трахательного возраста…

Алла встала, постаравшись сделать это как можно громче, но муж даже не шелохнулся. «Вымотался, кобель», – мрачно подумала женщина и, покинув спальню, проследовала на кухню, где задала работу кофейному агрегату и открыла окно. Поеживаясь от холода, она прихлебывала кофе и больше всего на свете хотела сейчас, чтобы муж подошел к ней сзади, обнял и поцеловал в шею, в то особенное место под волосами, где есть такая впадинка. Но его все не было, а воздух, проникающий с улицы, был таким холодным, что даже кофе не мог согреть остывающее сердце женщины, оживить ее надежду. Захлопнув окно, она назвала себя дурой, вот тогда-то он появился. Более неподходящего момента и представить было невозможно. Он вошел, как-то растерянно поглядел на нее, вымученно улыбнулся, говоря «доброе утро», и Алла смотрела на него так, словно видела в первый раз. Стройный, без брюха, умное лицо, глаза эти необыкновенные… Конечно, на все это постоянно будет спрос у чужих женщин! Он старался не встречаться с ней глазами, а она с первыми нотками истерики спросила, как он себя чувствует.

– Не очень. Вчера пришлось задержаться… – Он ухмыльнулся, и если бы не эта ухмылка, в которой не было ни тени раскаяния, а одна вопиющая и нахальная насмешка над ней, законной супругой, которой он столь откровенно пренебрегал, в которой давно перестал видеть женщину, то все, возможно, сошло бы на нет. Но ухмылка заставила Аллу перейти к действиям. Она принялась задавать ему вопросы: сперва насмешливо, пытаясь вызвать его искреннюю реакцию, затем, видя, что у нее ничего не получается, Алла сорвалась на крик, принялась обвинять его в измене, а он молча выслушал ее и ответил, что все это «полнейший и бездоказательный бред». Да-да! И он сказал это так, словно читал лекцию студентам, и даже поправил очки так же, как обычно их поправляют те, кто читает лекции.

– Ах, бред?! Да от тебя за версту разит чужим влагалищем! – окончательно вышла из себя Алла и понесла совершенно бесконтрольную околесицу, порой изрыгая словечки из лексикона уличных клошаров.

Но ничего особенного не произошло. Муж ее, спокойно выслушав претензии в свой адрес, осведомился, будет ли ему позволено сказать несколько слов в свою защиту, и, не дожидаясь согласия, рассказал историю своих ночных похождений. Якобы он ехал домой, когда шедшая впереди машина внезапно улетела с дороги и врезалась в столб, и тогда он остановился и побежал посмотреть, в чем там дело. Оказалось, что за рулем была беременная женщина, у которой вдруг, раньше времени, начались схватки. «Семимесячные дела, понимаешь, – пояснил он, – пришлось прямо на месте принимать у нее роды».

– Принял? – насмешливо спросила Алла, готовая поверить во все, что будет дальше, и отчасти даже благодарная своему мужу за его способность вот так невозмутимо лгать, глядя в глаза.

– Разумеется, – с тихим достоинством героя сообщил он, – а затем пришлось везти ее в больницу, а уж потом туда прилетел ее муж и буквально заставил меня выпить, да мне и самому хотелось. Ведь это такой стресс. И как-то я после всего этого совершенно обессилел. Настолько, что даже в душ не полез. Да и вас с Ритой (так звали их дочь) будить не хотелось.

Вот, собственно, и все. Алла не стала продолжать ссору дальше и сделала вид, что поверила. А как тут не сделать вида, когда есть дом в Бельгии, квартира на «Соколе», бизнес и все это пополам. Что же, делить все это, что ли? И к тому же есть Рита, которой нужен отец. «Пусть уж лучше «роды принимает», – вздохнула про себя Алла и решила завести любовника.

По всей видимости, ее желание было настолько сильным, что любовник у нее появился в тот же день, а точнее, спустя несколько часов. Не бином Ньютона – догадаться, что любовником этим стал я. Мне было 23, ей 43, и, впервые увидев ее, я подумал, что у этой женщины, наверное, самая большая задница из всех, на которые я прежде обращал внимание.

В школе у меня была девочка, с которой я не трахался, мы лишь занимались тем, что принято называть «глубоким петтингом». После школы и до армии была еще одна девочка, с которой мы трахались. В армии была еще одна девочка, на которой я обещал жениться, но потом передумал потому, что стал подозревать ее в желании использовать меня в качестве мостика из ее Мухосранска в Москву, а равно и в желании разменять нашу с мамой квартирку. Волею судеб уже тогда я был человеком неглупым и практичным, а иначе совершил бы глупость и женился прямо там, в армии. Неглупость моя и практицизм сводились тогда к постоянному использованию презерватива, чтобы проворная девушка как-нибудь от меня не залетела. После армии были еще какие-то связи, но недолговечные, так как пассии хотели замуж, происхождения были рабоче-крестьянского, а моя мама называла всех моих подружек «сбродом».

– На что они тебе, сынуль? – вопрошала меня мать. – Что они могут тебе дать?

И тут же сама отвечала на свой вопрос:

– Да ничего. Они ничего не умеют и могут только сосать из тебя, а ты будешь на них горбатиться и состаришься раньше времени. Как женщины они тоже мало что умеют, значит, ты останешься неудовлетворен и будешь искать утехи на стороне. Нет, не торопись жениться. Не надо.

И я не торопился. Не было такого желания. Да и с какой радости так рано жениться?! Жить-то на что? Втроем лопать курицу? Наблюдать, как мама ссорится с невесткой? К черту такие перспективы! Поэтому когда я думал о женщинах в своей жизни, то представлял себя в роли альфонса и не испытывал ни малейших угрызений совести. Член – это единственный актив такого простого парня, как я. Ведь и большинство женщин именно так относятся к своему детородному органу, пытаясь пристроить его с максимальной выгодой. Цинично звучит? Куда ж деваться? Правда всегда цинична потому, что в ней нет сентиментального вымысла, которым человек исстари норовит прикрыть то, что есть на самом деле. А на самом деле было вот что.

Около девяти часов утра я ехал по дублеру Ленинградского проспекта и увидел, что на обочине, возле синего «Гольфа», стоит женщина, годящаяся мне в матери, и «голосует». Я выехал так рано потому, что вот уже четвертый день занимался извозом и с утра успел отвезти в аэропорт «Ш-2» какого-то подгулявшего и радостного человека. Он всю дорогу намурлыкивал какие-то шансонные темы, а потом поведал, что летит в Париж, чем вызвал во мне легкий прилив классовой ненависти. Увидев мой поджатый подбородок, человек, летящий «до Парижу», хохотнул и, расплачиваясь, посоветовал:

– За баранкой ни хера не заработаешь. Иди воруй.

И вот, возвращаясь обратно и переваривая его совет, я сканировал взглядом обочину в поисках нового клиента и наткнулся на эту женщину.

– Куда вам? – поинтересовался я, когда она открыла дверцу, и я увидел, что у нее симпатичное лицо. Даже не то чтобы симпатичное, а было в нем какое-то мимолетное «украшение»: то, что притягивало внимание и отвлекало на себя мысли. Как может описать женское лицо тот, кто не является художником? Пожалуй, так: белое, гладкое и… Эх, да что там?! У строителя описывай хоть лицо, хоть еще что, а все равно по описанию получится раковина или унитаз.

– На Бронную, – выпалила она и, не дождавшись моего согласия, уселась по соседству. – Представляете, машина сломалась и вообще…

– А у нас фирма обанкротилась, – бухнул я ни с того ни с сего. – Приходится вот подрабатывать таким образом, но это временно.

– А чем занимались? – поинтересовалась женщина с симпатичным лицом.

– Строительством, – не чувствуя еще бриллиантового дыма, сказал я, – дома людям строили. Красивые дома.

– Так вы строитель? – внезапно просияла она. – Настоящий?

– Ну да, – приосанился я, – прораб с профильным образованием и солидным опытом.

– Гм… – И она о чем-то задумалась ненадолго.

Вам хочется подробностей? Увольте меня от них. Во-первых, они не так интересны, во-вторых, прошло много лет и я всего не помню. Скажу лишь, что вслед за этим «гм» последовал осторожный вопрос, по какой причине обанкротилась наша контора, затем уже более смелое: есть ли у меня рабочие (я, естественно, ответил, что в моем распоряжении несколько лучших бригад), а затем просьба показать что-нибудь при моем участии построенное (выполнить это оказалось совсем несложно). Никаких рабочих у меня не было, но я не унывал. «Что-то да придумаю», – бодрился я, везя эту тетку на Бронную и соображая, как бы побольше да половчей раскрутить ее на деньги. В моем прямолинейном и незамысловатом мышлении сразу выстроилась вся цепочка событий, и я как-то сразу представил себе, что ее заказ у меня в кармане.

Как я уже и говорил, в строительстве я владел больше чем азами, кое-чем довольно посредственно, но не было уже в строительном процессе чего-то такого, чего я себе вообще не представлял. Словоохотливая Алла рассказала мне о характере своей деятельности, я нашелся что сказать, благо язык всегда был подвешен неплохо: поборов искушение поострить в быдло-стиле насчет силиконовых бюстов, я произнес небольшой спич о чрезвычайной важности ее дела. Ведь надутые губы, контурный макияж и тому подобное – все это чрезвычайно важно для всякой женщины, – разглагольствовал я и сыскал себе репутацию любезного и воспитанного молодого человека. Вслед за этим последовало предложение встретиться в субботу и посмотреть на то место, где Аллино семейство предполагало построить дом.

– Знаете, – проникновенно сказал я, – сейчас очень трудно не нарваться на проходимцев и жуликов. Все вдруг стали называть себя строителями. Спрашивается, какие же они строители, когда даже простенький чертеж прочитать и просчитать не в состоянии? Или, скажем, строительные фирмы, вроде моей? Ведь рвачи! Хапуги!..

…И тут я весьма кстати вспомнил этот случай, а когда вы кого-то в чем-то хотите убедить, то всегда нужно больше фактов и значимых имен. Это действует, как автомат Калашникова. Безотказно…

– А вот, буквально! Народный артист Олег Павлович Табаков затеял постройку дома в товариществе «Кино-2» – это между Новорижским и Волоколамкой примерно. Нанял каких-то «строителей», мать их за ногу! А они ему вместо фундамента обычные старые бетонные блоки поставили и даже их не связали. Представляете себе?! Огромный деревянный дом, пятьсот квадратов, повело, представляете! – скособочило через год к чертовой матери, я прошу прощения за резкость. Но вот ведь как бывает! Свяжетесь с такими – и обязательно переплатите им кучу денег за то же самое, что сделаю я за совершенно другие деньги. У вас проект есть?

– Нет, – простодушно ответила она. – У нас есть дом в Бельгии, и я хотела бы построить здесь такой же. У меня есть фотография. Вот, – она достала фотографию красивого белого коттеджа из сумочки и протянула ее мне, – этого достаточно?

Я поспешно заявил, что вполне достаточно:

– Вы мне оставьте фотографию, а уже по ней архитектор сделает проект. Все равно без него не обойтись. Надо же от чего-то танцевать. И вообще, чтонамстоитдомпостроитьнарисуембудемжить. Ха-ха!

– Я вижу, у вас основательный подход, Вячеслав, – заявила она и выпятила губки бантиком, видимо, находя это сексуальным. Я и забыл сказать, что представился ей именно как Вячеслав, навсегда похерив «Славика». Больше никто и никогда не станет так называть меня, решил я тогда.

Все совпало в тот день: и эта ее размолвка с мужем, и укоренившаяся обида на него за то, что он предпочитает ее каким-то сучкам. И, конечно, во всем этом было неизведанное ощущение новизны, той, которую только и может дать молодой и еще здоровый мужской организм увядающему женскому организму. Вы не поверите, но я, при всем своем невеликом опыте, почувствовал ее интерес ко мне. Интерес, стесненный тысячью условностей, табу, запретами и комплексами, сквозь которые он пробился словно росток сквозь асфальт: такая сила была в этом ее желании – попробовать меня.

Разумеется, все заняло какое-то время, впрочем, не слишком долгое. Не случись в ее жизни той утренней сцены, не было бы никаких наших стремительных соитий вечером того же дня, не было бы ничего такого. Алла была умной, расчетливой и хитрой, и хотя страсть притупила в ней остроту всех этих качеств, она, тем не менее, убеждала себя, что не собирается бросаться в омут с головой. Да, я понравился ей, но я был незнакомцем, первым встречным, я был гораздо моложе, и наши биологические волны и все такое еще не настроились друг на друга. Да ведь и мне она совершенно не понравилась как женщина. Сияя, словно надраенный медный грош, я смотрел на нее лишь как на клиентку, на источник своего первого настоящего барыша. Мне и в голову не пришло тогда, что, совмещая строительство дома и сооружение быстро менявшихся постельных фигур, можно достичь всего того, чего в конечном итоге достиг я. Самого дорогого. Ее доверия. Получив доверие, а значит, и любовь женщины, (а женщины слепо доверяют лишь тем, кого они любят), вы можете использовать его в собственных целях в полную силу и достичь многого.

2

Я не стал ждать три дня до субботы. Я отвез ее на Бронную и запомнил тот подъезд, куда она зашла. Я еще в машине, когда мы продирались сквозь Тверскую, узнал, когда она заканчивает работу.

– Мог бы заняться вашим «Фольксвагеном», – выступил я с предложением, – а потом съездил бы, поглядел на ваш участок земли. Если вы мне оставите фото вашего бельгийского дома, то я заехал бы сегодня к архитектору, ведь надо договориться с ним насчет проекта. Знаете, эти архитекторы – они люди творческие, непосредственные. Этого, небось, еще и убеждать придется, чтобы все бросил и занялся именно вашим делом, вашим проектом. Но он того стоит: очень хорош, невероятно талантлив.

– Господи, Боже мой, Вячеслав! – Она была покорена. – Вы такой молодой (ах, с каким упоением она произнесла это слово), а уже такой деловой, хозяйственный и расторопный. Я сегодня заканчиваю ровно в семь.

– До семи все будет готово, – пообещал я, – вот увидите! Буду встречать вас с хорошими новостями. Да! Вы, может, желаете взять к себе мой паспорт?!

– Зачем?! – искренне удивилась она.

– Но как же… Ведь машина… А вдруг я жулик, аферист? Разве теперь можно кому-нибудь доверять?

– Хм… – Она как-то по-новому посмотрела на меня, и я пожалел о своей инициативности. Вот сейчас пелена упадет с ее глаз, она напряжется и решит, что чересчур резво гонит своих коней мне навстречу. Черт! Язык мой – враг мой. Зачем было вылезать с этим чертовым паспортом?!

– Ну, давайте ваш паспорт, – в голосе ее я почувствовал легкую насмешку, – раз вы считаете, что я не умею разбираться в людях.

Ах, вон оно что. Тетка считает себя ясновидящей и психологом-криминалистом в одном флаконе. Я тут же настроился на нужную волну и с виноватым видом протянул ей паспорт:

– Простите, Алла. Я из лучших побуждений. Как-то не подумал, что раз вы врач, то, конечно же, видите людей насквозь. Простите, бога ради, еще раз. Мне, дурню, наука: век живи – век учись.

Она рассеянно проглядела документ и вернула его мне.

– Все в порядке. Контроль пройден. Знаете, Вячеслав, у вас такие глаза и руки, что вы просто не можете быть аферистом с такими глазами и с такими руками. Во-первых, вы не отводите взгляд, во-вторых, у вас не дрожат пальцы. И в глазах ваших я не вижу никакого лукавства. Так что вот вам, – она достала из сумочки ключи от машины, – реанимируйте ее и подгоните к моему дому, я напишу вам адрес. – Говоря, она копалась в сумочке, искала бумагу, нашла какой-то клочок и записала улицу и номер дома.

– Хорошо. – Я принял у нее адрес и ухитрился слегка коснуться ее пальцев. Она чуть заметно вздрогнула.

– А можно я вас в семь часов встречу? – спросил я, напустив на себя простоватый вид и заранее зная ответ. Я мог бы сказать, что верну ей ключи от машины, как только все закончу, подвезу к ее работе, но я же только делаю вид, что простофиля, а на самом деле черта с два меня раскусит любая дура, мнящая себя хоть ясновидящей, хоть психологом, хоть самим Дельфийским оракулом. Мы те, кем хотим казаться, запомните это. Умение играть присуще людям умным, и, соответственно, все те, кто играть не умеет, все они просто мудаки. Но ведь это не о нас с вами, не так ли? Да? Ну вот, хе-хе… Не лгите мне и себе, что вам никогда в жизни не приходилось обманывать, потому что даже если это так, то этого все равно не может быть, а если это все же так, то ваше место на темной масляной доске среди свечей и псалмов.

– Ну, хорошо, – игриво ответила она, и я понял, что скоро все будет весьма неплохо и я, похоже, становлюсь чувачком при делах. Я проводил ее взглядом, насладился тем, как она помахала мне у порога, еще раз ужаснулся катастрофическому, безнадежно-огромному размеру ее задницы и подумал, что, если вдруг случится, что у меня с ней дойдет до того места, в котором случился бы наш первый секс, то мне нужно будет очень постараться убедить того парня, который болтается у меня между ног, чтобы он уделил внимание этой бальзаковской даме.

3

С детства я ковырялся в железках и щупал механизмы. Почти любой автомобиль был для меня понятен, и «Фольксваген» также не причинил хлопот. Я вывернул и прочистил свечи – этого оказалось достаточно для того, чтобы неприхотливая машинка вновь ожила. Вот на таких мелочах, неведомых для большинства автоюзеров, в фирменных сервисах народ поднимает серьезные деньги. Вы приезжаете на «плановое ТО», где вас встречает злодей и разбойник по кличке «приемщик». Вас приглашают в комнатку с телевизором и кофеваркой. Спустя полчаса (надо же выждать немного для приличия и придания явной афере натурального вида) вам приносят стертую тормозную колодку, красную от нагара, или «убитую» свечу. Проныра-приемщик, состроив скорбную мину, сообщает, что «вот это ваша свеча, а вот это ваша колодка» и все это надо менять, притом немедленно, иначе попадете в аварию. Вы раскошеливаетесь на двести-триста долларов и… уезжаете из фирменного автосервиса с теми же свечами и колодками, с которыми сюда и приехали. Приемщик вас надул потому, что он разбойник и жулик, каких поискать. Вообще на фирменных автосервисах все выжиги и жулики, и у меня давно сформировалось четкое мнение, что среди персонала автосервиса вообще нет хоть сколько-нибудь честных людей, быть может, кроме уборщицы. Хотя и она наверняка приехала из Трускавца, или из Ташкента, или из Туапсе и при первом удобном случае стащит мобильник, бумажник и все, что плохо лежит, и смоется в неизвестном направлении: поминай как звали.

Я немного отвлекусь, хотя то, о чем я хочу теперь рассказать, все равно имеет к теме моего повествования самое непосредственное отношение. Среди отраслей, в которых правит жульничество, выдающуюся роль занимает не только строительство. Это еще и все, что имеет отношение к продаже автомобилей. Жульничество здесь начинается с государства, которое придумало идиотские таможенные пошлины. Именно благодаря государству подлеченный мной «Фольксваген» стоит уже не как «народный автомобиль» и за него приходится переплачивать при покупке в салоне, притом весьма существенно. Еще до попадания в салон машина становится дороже процентов на пятьдесят своей европейской цены, а уж в салоне на нее наценивают еще четверть от той же европейской стоимости. Вот и выходит, что покупатель платит за средненький автомобильчик те же деньги, за которые «там» он купил бы машину гораздо более высокого класса. Всем это известно, и любой вправе плюнуть мне под ноги (выше я вам не позволю) со словами «тоже мне Америку открыл». Да не открыл я ничего. Просто хотел напомнить, что самое элементарное – перемещать свою задницу посредством вращения под ней четырех колес в нашей стране – удовольствие несправедливо дорогое. Здесь вообще дорого все, что касается и не удовольствий даже, а просто элементарного желания жить по-человечески.

В девяносто третьем никакой обязательной страховки и в помине не было, про автокредиты никто и слыхом не слыхивал. Все только и говорили о кредитах, приводя в пример Америку, которая «вся живет в кредит». Люди жаждали попробовать – что же это такое за диво: покупка в кредит. Прошло несколько лет. Попробовали…

Теперь тот же «Фольксваген», купленный в салоне в кредит, становится дороже еще на четверть и стоит уже две своих европейских цены. Плюс к этому надо прибавить обязательные страховые выплаты и вероломство приемщиков фирменных автосервисов – получается совсем грустно. Почему здесь все так дорого? Только ли потому, что страна, словно пьяная куртизанка, проиграла в рулетку собственную промышленность, всю до винтика? Разумеется. Но еще и потому, что среди тех, кто продает вам машины, чинит их, строит вам дома, продает вам предметы первой (и не очень первой) необходимости, в абсолютном большинстве присутствуют такие, как я. А уж что касается строительства, то в этой «отрасли» жулики абсолютно все. Говоришь «строитель», подразумеваешь «жулик». В детстве я видел в маминых руках книгу, название которой запомнил: она называлась «Тайфуны с ласковыми именами». По аналогии с этим названием мы – «Жулики с милыми манерами». Мы обжулим вас, не сомневайтесь! Вы переплатите за нашу работу, в которой вы ни черта не понимаете, втрое, и это еще не самый плохой для вас коэффициент. Это еще по-божески. Моя милая пластико-врачебная Алла, затевая после своей Бельгии постройку дома в Подмосковье, не знала и не могла знать, на какие траты она себя обрекает. Не встреть она меня, появился бы в ее жизни кто-то другой. Еще какой-нибудь «строитель». А кто у нас строитель, дети? Дети (хором): Жулик! Правильно, все на лету хватаете, молодцы.

И этот кто-то, подобно мне, тоже поехал бы к «архитектору», такому же жулику, но только более интеллигентного покроя. Строитель и архитектор – два сапога пара и живут по принципу: «ворон ворону глаз не выклюет». Между собой они, бывало, ругаются в сентенции: «Ты чего мне тут нарисовал, твою мать? Все же рухнет к трам-парарам такой-то матери!» Но такое общение происходит в кулуарах, и заказчик об этом ничего не знает. Заказчик должен видеть только парадную сторону процесса. Собственно, за это он и платит.

Мой знакомый архитектор был, как и я, сотрудником нашей изнасилованной удавом Ка конторы. Сейчас он сидел дома и подумывал, заняться ли ему частной практикой или вновь предложить свои услуги какому-нибудь строительному кооперативу. Когда я позвонил в дверь его квартиры, то Рубен (так звали этого повелителя ватмана и готовальни) долго не открывал. Так долго, что я начал сомневаться, что в квартире вообще присутствует хоть одна живая душа. Наконец, пока я держал фотографию Аллы в руках и соображал, как бы мне половчее выкрутиться и где найти замену невесть куда пропавшему Рубену, тот мгновенно и широко распахнул дверь, представ передо мной в домашнем халате, шлепанцах и в белой сорочке, ворот которой украшал галстук-бабочка (я не шучу).

– А, Славик… – совершенно без эмоций и с армянским акцентом произнес армянин Рубен. – Чай будешь или кофе тебе сделать?

Спрашивать, чего ради он ходит по квартире в бабочке, я не стал, подумав, что для архитектора, так же как и для адвоката, наличие бабочки – это такая же необходимая часть имиджа, как для собаки породы «доберман-пинчер» купированный хвост.

– Все равно, – ответил я, входя в архитекторскую квартиру. Рубен был внуком академика и жил в хоромах из пяти комнат совершенно один, так как его родители где-то постоянно отсутствовали, а дед, академик архитектуры и лауреат премии товарища Джугашвили, давным-давно лежал под мраморным надгробием на Ваганьковском кладбище, причем надгробие это он, смеха ради, однажды спроектировал для себя сам. Несмотря на все признаки аристократического происхождения, Рубен был человеком незаносчивым и имел тягу к меланхоличным, философическим размышлениям. В покойной нашей конторе было много клиентов армян, и все они жили в домах, построенных по проектам своего соплеменника. Собственно, Рубена в кооперативе и держали потому, что он, имея обширные связи в армянской диаспоре, поставлял конторе клиентов – богатых армян. Вообще армяне, по моим наблюдениям, довольно забавные люди, и главный принцип их жизни – это «чтобы было недорого, но дорого». То есть чтобы выглядело дорого. Кстати, шильдик от «Бентли», наклеенный на «трехсотый» «Крайслер», – это чисто армянское изобретение, равно как и кроссовки «Adibas» и прочие канувшие ныне в лету «Камасоники». Народ армяне – весьма специфический, и никогда нельзя доверять им полностью, а значит, нельзя доверять вовсе. В сводном строительном симфоническом оркестре жуликов армяне по праву играют одну из ведущих партий.

– С чем пожаловал? – позевывая, поинтересовался Рубен, наливая чай в фарфоровую чашку императорского фасону (на чашке красовались корона и николаевская монограмма).

– Да вот, Рубен, – засуетился я, выкладывая перед ним фотографии, – у меня заказчица есть, хочет вот такой же в точности дом, а проекта у нее нету. Я и подумал, может, ты возьмешься? Ну, там, нарисуешь что-нибудь такое…

– Сколько? – Рубен перестал наливать чай и неожиданно цыкнул зубом, да так звонко, что я от неожиданности даже подпрыгнул.

– Да мы с ней пока вроде не обсуждали, – уклончиво промычал я. – Ты скажи, что да как, а я постараюсь ее уломать.

Рубен зевнул.

– Лохушку поймал на крючок? Ладно-ладно! – успокоительно поднял он руки, видя, что я разволновался и готов зашипеть, перекреститься и плюнуть за левое плечо. – Я не глазлив, Славик, это твое дело. Рыбаки, как и прорабы, уловом не делятся. Такое дело… – взяв на полтона ниже, задумчиво закончил Рубен. – Однако надо тебе помочь чисто по-братски! – воспрял он духом спустя минуту напряженного обдумывания.

За время этой минуты на лице архитектора обозначились все наметившиеся ранее морщины. Сразу стало видно, что в старости Рубен будет выглядеть именно так, как и должно выглядеть старому и мудрому армянину: старым и мудрым армянином, который много молчит, любит поучать, воздев к небу палец, и курит сигариллы с ароматом вишневой эссенции, каковой, говорят, пахнет какой-то военный страшный газ, кажется иприт. Впрочем, я могу ошибаться, так как сам я иприту не нюхал. Отвлекусь на миг, ладно? Встречаются на том свете два скелета, узнают друг друга и начинают друг на друга наезжать с распальцовкой. Один говорит: «Да ты пороху не нюхал!», а другой ему: «Да ты иприта не нюхал!» Да…

Рубен ушел куда-то в глубь своей бескрайней квартиры, где произвел шуршание бумагами, чертыхание, восклицание прописных истин, подскальзывание, шарканье, «так-так-так», опрокидывание и имитацию плевка. Наконец, он вернулся и положил передо мной груду переплетенных чертежей:

– Вот возьми, можешь не возвращать, у меня есть еще экземпляр.

– Что это? – Я заинтересованно рассматривал чертежи. – Проект? Готовый проект? Но разве он похож? Есть хотя бы фотография дома, который был по этому проекту построен?

– Нет никакой фотографии потому, что дома нет. Нечего фотографировать. Это, понимаешь, моя курсовая работа, – доливая себе и мне чаю, признался Рубен. – Я все время мечтал, чтобы ее воплотили, так сказать, в натуре, но… Знаешь, я тебе честно скажу, я по этому проекту курсовик не защитил. Там ошибок много, и я потом все переделывал. Но тебе-то какая разница? Главное, взять предоплату и начать работы, а потом что-нибудь да выйдет. Бери, дорогой! Бесплатно отдаю! Если что непонятно будет, ты звони. Постараюсь помочь, и не забудь, как все будет готово, позвать меня на новоселье.

4

Место, в котором Алла планировала строиться, поначалу мне очень не понравилось. Это был дачный поселок МВД, и когда я подкатил к воротам и попытался проникнуть на обнесенную бетонным забором территорию, то у меня ничего не получилось. На вахте дежурила бабка с замашками тюремного надзирателя, и она долго расспрашивала меня насчет того, кто я да что я. В конце концов машину пришлось оставить снаружи, а самому, в сопровождении этой самой бабки, проследовать к нужному мне участку земли.

– Вот здесь, – проворчала бабка, – отхватили себе кусище, нечего сказать. Они не наши, не из министерства. Небось, чьи-то знакомые… Вот время пришло, все продается, все! – патетически причитала она, покуда я зарисовывал контуры участка и прикидывал, где лучше поставить дом, откуда брать воду для строительства и как сподручней будет организовать здесь подвоз материалов.

Поселок был старым, давным-давно застроенным, дорожки между домами были узкими, а к участку Аллы вел извилистый проулок шириной чуть больше грузовика «КамАЗ». Все это нравилось мне сильнее и сильнее потому, что сулило солидный навар уже на этапе разгрузки. Кирпич, арматуру и прочие габаритные материалы возят на грузовиках с прицепами, так называемых «длинномерах», а не один из них в этот проулок не втиснется. «Значит, – весело прикидывал я, – придется разгружать длинномер за воротами, перегружать из него в небольшой грузовик, а для этого нужен кран. Еще один кран должен стоять здесь, на участке, чтобы разгружать теперь уже небольшой грузовик, а это хорошие деньги, черт бы меня побрал!»

Все дело в том, что крановщик берет плату «за смену» – обычно это восемь часов, а прораб берет с заказчика совсем другие деньги, утверждая, что «падла-крановщик дерет за каждый подъем стрелы своего гребаного крана». Поэтому «смена» обходится заказчику раза в три дороже того, что платит прораб ничего не подозревающему крановщику. Но это у глупого прораба крановщик ничего не подозревает, а я умен и заранее предпочитаю договариваться с крановщиком, чтобы он меня «прикрыл» на тот случай, если вдруг во время работы нагрянет хозяин и начнет приставать к крановщику с расспросами типа «что почем». Нельзя исключать такой вариант и быть небрежным в мелочах, когда ведешь большую игру с заказчиком. Из нее ты должен выйти победителем. Иначе ты лох, и мудак, и баклан, и муфлон, и додик, и защекан, и шендерович, и гнутик, и чмошник, и тебе не место в профессии.

Крановщики по большей части – это довольно унылые, угрюмые, помятые жизненными обстоятельствами люди с тяжелым характером. Найти среди них союзника нелегко, и обычно «артистизм» крановщика в разговоре с заказчиком стоит дополнительных денег. Строительные фирмы «заряжают» в смету стоимость смены одного крана, умноженную на пять, поэтому я решил содрать с Аллы по-божески. Сама смета уже начала формироваться в моей голове в виде столбика соблазнительных цифр, и лишь голос бабки-тюремщицы вывел меня из блаженного состояния подсчета будущей прибыли.

– А вот там, – она гвоздила воздух своим скрюченным пальцем, – за тем забором живет заместитель генерального прокурора…

– Да-да, – рассеянно ответил я, – конечно…

Я совсем не слушал, что она говорила прежде. Бабка поняла это и надулась.

– Короче, чтобы никакого мусора и чтобы никто не шлялся по дачам. А не то я быстро всем автозак организую. Понятно?! – полоснула она меня по горлу своим вопросом, и сразу привиделись мне камера, стол с ярчайшей лампой, а за столом бабка эта, только, конечно, помоложе, перетянутая хромовой портупеей и с наганом на ремне. Ее «понятно» – это оттуда, из допросной ее биографии, когда стреляла бабка несчастных по темницам, будучи молодой бабой с садистскими наклонностями. Что за женщины идут работать в милицию? По-моему, это не женщины, а некий средний род. Все они в душе трансвеститы и втайне мечтают о яйцах и бицепсах, мечтают оказаться в мужском теле. Их при рождении наколола природа, вставив мужские души в женские тела. Бабо-менты куда как страшнее менто-сапиенсов, то есть мужиков. У всякого человека, словно у планеты, есть своя, персональная атмосфера. Она состоит из запахов, звуков и теплового излучения. Так вот, более страшные своей противоестественностью, жестокостью, цинизмом и какой-то особенной, ощущаемой в своей персональной атмосфере ущербностью, женщины-менты схожи с вампиршами, от которых надо улепетывать без оглядки.

– Понятно, – вежливо ответил я бабке, развернулся и, не оборачиваясь, пошел к выходу. Она шагала за мной. По пути я с трудом поборол искушение заложить руки за спину, как принято у заключенных под конвоем…

…За остаток дня я успел накидать для Аллы список первоначальных затрат, рассчитывая срубить на нем процентов пятьдесят. Плюс к тому на сиденье «девятки» лежал курсовик Рубена, который я хотел выдать за готовый проект и впарить ей, как «авторскую работу молодого дарования», за десять тысяч долларов и не меньше. Тот факт, что проект – дело долгое и требующее, как минимум, месяца работы, меня не смущал. Я выдрал из курсовика пару чертежей, обрезал их от переплетной бахромы, не поленился сделать с них копии в какой-то нотариальной конторе, случившейся по дороге, и в вагоне метро, куда я попал после перегона «Фольксвагена», я отрепетировал свое убедительное вранье. Когда где-то пробило (я ничего такого не слышал, но ведь пробило же где-то) семь часов вечера, я стоял возле клиники и волновался, словно девственник на первом свидании. Алла не заставила себя долго ждать, явив с самого начала готовность отдаться мне, что выражалось у нее в попытках неуклюжего заигрывания и в том, что она совершенно не собиралась ничего слушать «про дела».

– Ах, да ну их, эти дела! – кокетливо заявила эта молодящаяся дура и задымила сигареткой. – Весь день только о делах и слышу! Как прошел ваш день, Вячеслав?

«Мой день, овца, прошел в ожидании открытия пещеры Али-Бабы, то есть твоего кошелька, – подумал я, – а сейчас все обламывается! Ну, ничего. Я так легко не сдамся. Главное – все время держать глаза закрытыми и представлять себе, что целуешь, допустим, Катечку». Я еще не знал тогда, что у Аллы отвратительные, какие-то дряблые, расползающиеся губы. Ее поцелуй напоминал погружение в водянистое тесто. Но я смог, я выдержал и это, и все, что последовало потом.

В девяносто третьем еще не было построено гостиниц с почасовой оплатой, где стены и простыни покрыты подозрительными пятнами, поэтому мы оказались в номере какого-то третьеразрядного приюта, название которого теперь стерлось из моей памяти. Здесь, на казенной узкой кровати, я стал (как ни ужасно теперь вспоминать об этом) возлюбленным этой женщины, чей дряблый живот колыхался в такт моим фрикциям, чьи стоны так не трогали и не заводили. Я стал возлюбленным той, что годилась мне в матери, и все это ради лишь одного – ради чертовых денег. Лишь надежда на их получение сохраняла мою эрекцию в норме, и я, ненавидя себя, отрабатывал возможность обмана этой, по сути несчастной женщины, которая, продлевая молодость и возвращая красоту своим клиенткам, по каким-то причинам не делала этого для себя. Вот уж воистину, сапожник без сапог. Даже несмотря на всю ее полноту сдобной булки, у нее были очень выдающиеся, острые скулы. Я подумал, что, когда она умрет и ее на хрен закопают, черви пожрут ее рыхлую плоть и череп обнажится, то это будет самый скуластый череп на всем кладбище! И, твою мать, твою мать, твою мать, твою мать, твою мать, твою мать, твою мать, твою мать, твою мать, твою мать, твою мать, твою, в самом деле, мать! – какая же огромная у нее была пизда!

Алла стонала как-то жалко, глаза ее были закрыты. Наверное, ей было стыдно. «Наверное, она никогда раньше не изменяла своему мужу», – подумал я, молча делая свое дело. И еще я отчего-то решил, что эта сентиментальная дура должна была проливать слезы над похождениями «Унесенной ветром» Аллы Хариной[2], инстинктивно примеряя на себя ее шляпку с розовыми шелковыми завязками…

Прораб, как он есть

1

«Их роман был скоротечным, подобно капле дождя, скользящей по ветровому стеклу авто». Такие или примерно такие фразы сплошь и рядом встречались в книжонках, которые читала эта влюбленная в меня, источающая последний сок любви, старая смоковница. Она была сентиментальна до умопомрачения и от этого казалась глупой и неуместной во всем, за исключением практичности. Деньги она любила, умела считать и поначалу была откровенно прижимиста, воистину отделяя мух от котлет. Наш роман, зародившийся в номере совковой гостиницы, чуть было не прервался в самом начале, когда, удовлетворив мною себя, Алла стала, наконец, выражать интерес к предмету куда как более важному для меня, нежели секс с ней. Я обстоятельно рассказал ей обо всем, что касалось предварительного этапа работ, и, покуда из уст моих не зазвучали цифры, она внимательно и даже благосклонно слушала меня, выражая свой интерес покачиванием головы и мимикой нижней части лица. Такова была ее интересная особенность: лицо словно разделяла пополам невидимая черта. Эта женщина никогда не щурилась и не морщила лоб. Сомневаюсь, что она когда-либо могла сделать это, но, быть может, это было результатом действия какого-нибудь препарата, который она решила попробовать на себе после того, как он чудесно помог одной из ее клиенток. Нижняя же половина ее физиономии, или «мордочки» (это было одно из ее любимых, доводивших меня до бешенства словечек), наоборот, была весьма активна. Алла выпячивала подбородок, складывала губки бантиком или вытягивала их в хоботок, и кончик ее носа подрагивал, словно клюв не крупной, но хищной птицы. Подрагивание носа означало у нее высшую степень накала страстей, к которым относилось, безусловно, и раздражение. Что это такое – ее раздражение, я впервые испытал после того, как извлек на свет составленную мною смету и начал озвучивать ее значения. Она постоянно прерывала меня раздраженными заявлениями «ах, как это дорого», а в ходе оглашения «приговора», то есть итоговой стоимости, ее вскрики переросли в настоящие вопли:

– Но почему же все так дорого, Слава! – спросил у меня ее подрагивающий нос, и подбородок едва не пригвоздил меня к стене.

– Вовсе нет, Аллочка, – вложив в голос всю свою мнимую милую непосредственность, стараясь звучать без фальши, словно пианист Кисин, не имея права на ошибку, искренне ответил я. – Это самые низкие цены, какие только существуют на рынке, и притом они конечные, никаких подвохов тебя не ожидает. Это будет стоить для тебя столько, сколько я тебе сейчас сказал и ни копейкой больше. Я здесь ничего не зарабатываю. Говорю это сразу, чтобы ты не думала, что я хочу как-то тебя использовать. Нет-нет! Я давно в деле, у меня свои принципы, и я никогда не надуваю своих клиентов. Я просто надеюсь, что буду получать от тебя ежемесячную зарплату, вот и все, на что я рассчитываю.

– Зарплату? Вот как?!

– Но что здесь такого? Это общепринято! Если заказчик не хочет, чтобы его обманывал прораб, то он платит ему зарплату. Я бы и так не обманывал, но ведь я должен что-то получать за свой труд, не так ли? Речь-то идет всего о тысяче долларов в месяц и не более того. Сама видишь, у меня запросы вовсе не космические. Я адекватен и скромен, как моральный кодекс!

Прораб должен быть актером и не только. Прежде всего он должен быть психологом высочайшей квалификации, определяющим потенциал и характер своей предполагаемой жертвы с первого взгляда. Он как именитый стрелок, выступающий на Олимпиаде и ни в коем случае не имеющий права допустить промах. Каждый выстрел в «десятку»! Так и у прораба: каждое слово должно вонзиться точно в сердце заказчика, там должен распуститься пышный розовый куст, и прораб должен внушить заказчику, что розы не имеют шипов и уколоться, а вернее сказать, «наколоться» здесь невозможно, так как все возможные риски берет на себя он, прораб. Помимо всего прочего он еще и великолепный психолог, который, мгновенно оценив, что за человек перед ним стоит, тут же начинает мимикрировать под него. Прораб-актер все играет с первого дубля, так как права на ошибку у него нет. Смотрите правило для стрелков выше: «каждый выстрел в «десятку».

– Гляди, что получается… – И я, не давая ей перевести дух, заставил ее погрузиться в постижение моей системы подсчетов, в которой она, конечно же, ни черта не понимала, но делала вид, что «рубит фишку», чем чрезвычайно меня позабавила. В мыслях я хохотал над ней, над ее глупой дурью, которую она старательно маскировала под маской ироничного недоверия. И маска эта держалась на ней очень плохо. Тоже мне «мадам Домино», мать ее! Я шестым чувством понял, что она уже никуда не сорвется, не соскочит, что я насадил ее на свой член словно безжалостный натуралист, пронзивший бабочку булавкой, и деньги у нее есть, и она с ними, пусть неохотно, но все же расстанется, несмотря на всю свою бюргерскую, присущую толстожопым людям прижимистость. Чем больше у человека его жопа, тем сильнее он притянут к Земле, «приземлен». Женщин с короткими ногами и широкими, мощными задницами называют «низкосрущими». Быть может, это и так, но все коротконогонизкосрущие экземпляры весьма самостоятельны, практичны и подозрительны. «Развести» такого заказчика – верх прорабского искусства.

…Простите меня за небольшое отступление, вернее за мой поганый язык, за мой мерзкий нрав и подлую натуру. Но как иначе, нежели чем на примере отношения к венцу создания – женщине – мне доказать вам собственное злодейство, коварство и злобу, которую я отчего-то питаю почти ко всем людям. Моя злоба не распространяется лишь на мою мать, а всех остальных я тихо ненавижу и с удовольствием занял бы место Полпота или Гитлера, объявив войну всем вам. Причина? Нет никакой причины, и в то же время она есть, но она чрезвычайно проста и банальна, будто снег зимой: я Никто, и самое ужасное в том, что я Никто Завистливое. Осознание собственного ничтожества невероятно бесило меня. Я понимал, что достичь чего-то мне придется, идя по трупам, ведь примеров именно такого достижения успеха хватало вокруг. Успешность, которая тогда уже прочно вошла в моду, подразумевала отсутствие нежных симпатий к ближнему. Каждый человек воспринимался как потенциальный конкурент в борьбе за лучшую долю, и во мне тяга к успешности, требовательность к совершенству своего отсутствующего пока окружения была доведена до невероятного уровня. Я никогда не мог представить рядом с собой женщину с данными Аллы, для меня это было постыдно и унизительно. Я грезил о загорелых, стройных и ненасытных стервах, но вынужден был терпеть, стиснув зубы, понимая, что дорога в страну длинноногих стерв лежит через постели посредственностей, готовых за право казаться счастливыми самим себе платить таким, как я…

Уже находясь в конце своей прорабской проповеди, в качестве неубиваемого козыря, я показал ей два чертежа:

– Архитектор уже начал работать. Вот первые результаты. Только представь себе: оказывается, ему знаком твой дом, он заявил, что когда-то уже делал нечто похожее, и для него не составит особого труда повторить проект, ведь он остался у него в голове! Поэтому архитектор, добрая душа, сделает проект за половину обычной стоимости, всего за десять тысяч долларов (это и сейчас для многих астрономическая сумма, а тогда прекрасной зарплатой считалось пятьсот баксов в месяц).

– Господи! – Алла даже отпрянула от меня. Подбородок ее задрожал так сильно, что, казалось, она сейчас заплачет. – Десять тысяч! Десять тысяч за какие-то бумажки!

– Это вовсе не «какие-то там бумажки», – напустив на себя вид оскорбленного в лучших чувствах, мягко парировал я. – Это, Аллочка, основное. Без проекта я тебе дом не построю. Я же не могу «на глаз»… Спроси у кого хочешь, что значит проект. Спроси у своих клиенток. Они все барыни и живут в палатах белокаменных да в резных теремах, а чтобы терем выглядел казисто, его сперва надо полностью нарисовать. Строитель, он кто? Он… – я задумался, – …строитель и есть. Он чурбан, камень бесчувственный. Ему как нарисовали, он так и построит. А архитектор – это вдохновенный художник. У него каждый проект – это тот же живописный шедевр, только без рамы, а шедевры повсеместно не дешевы. У тебя же не щитовой садовый домик на шести сотках. У тебя там и ландшафт и окружение солидное, я же все подметил, все уловил, так сказать. Мы с архитектором советовались четыре часа, прежде чем он сделал два первых чертежа. Теперь ему надо аванс заплатить, а то он работать дальше не станет. Вдохновение всегда надо подкармливать, – со вздохом закончил я, весьма довольный переменами, произошедшими в ее лице. Конечно же, она еще немного покуражилась, инстинктивно обороняя свой карман, но я-то видел, что для себя она все давно решила…

– Ну так и что? Когда тебе нужны деньги? – немного надменно спросила она, тщательно скрывая под этой надменностью желание обнаружить мою алчность и то, что я, быть может, отвечу «чем скорей, тем лучше». И вот уж тогда (если бы я оказался таким дураком и сказал бы именно это), даже несмотря на наше недавнее сближение, Алла прониклась бы ко мне недоверием, и все бы тогда завершилось полным поражением. «Каждый выстрел в «десятку», – иначе чемпион проиграет. Я не проиграл.

– Это зависит от твоего желания. Погода позволяет, да и с хорошими рабочими сейчас проще, а то ведь в сезон их днем с огнем не сыскать. Всех разметут! Если сейчас начнем, то к осени сможешь отпраздновать новоселье! На этих чертежах первый уровень твоего дома – достаточно для того, чтобы начать рыть котлован, заказывать материалы и так далее. В общем я-то готов тебе помочь с этим делом. Ты только, пожалуйста, почаще…

– Что? – заинтересованно спросила она.

– Почаще вспоминай обо мне. – Я погладил ее по щеке, и она головой прижала мою ладонь к своему плечу, не выпускала. – Мне больше ничего не надо. Знаешь, я когда тебя увидел… Как ты голосовала утром там, на обочине, я очень испугался, что кто-то перехватит тебя раньше, чем я. Знаешь же, бомбилы народ бесцеремонный. Как хорошо, что твой «Фольксваген» забарахлил, а я проезжал мимо. Ведь правда? Хорошо?

После этого откровенно лживого выступления мне пришлось вновь заняться с ней делом, постылым для меня и сладким для нее. Именно в такие моменты понимаешь, что значит «сука-любовь»…

2

И вот на следующий день началось. Ранним утром я уже был возле ее подъезда. Ждать мне пришлось часа полтора, и я все это время дергался, переживал и успокаивал себя лишь тем только, что это не она опаздывает, а это я приехал так рано. Наконец они появились: Алла и ее муж, при взгляде на которого мне захотелось заблеять козлом, намекая на его нынешнюю рогатость. Сдается мне, что при всей его любвеобильности по отношению к своим пациенткам и при всем его равнодушии по отношению к собственной супруге, это светило медицины все же испытал бы сильные чувства, узнай он, что вот этот самый молодой человек с широкой акульей улыбкой, выпрыгнувший из задрипанного автомобиля ему навстречу, вчера пошалил с его благоверной. Ну, да черт с ними, с предположениями, ведь впереди у меня были только заманчивые пачки денежных купюр американского производства, и пачки эти вскоре появились в руках мужа Аллы. По ее бесстрастному лицу я понял, что должен сам «доубедить» этого заносчивого очкарика в собственной нужности, и я моментально избрал верную тактику: напустил на себя серьезный вид, внятно и разборчиво ответил на все его вопросы. Он чувствовал себя виноватым перед Аллой, поэтому был рад согласиться с ее выбором: чтобы хоть в чем-то потрафить ей, заглаживая свою вину. Да, все это тонкости, но их не стоит учитывать лишь после провала, когда уже ничто не важно и все приходится начинать заново, а вот на формирование успешного финала тонкости порой оказывают решающее воздействие. Не зря бродяга-ветер думал поиграть со звездами. Сдается мне, что он свое желание как-нибудь да исполнил. Например, ему стало меня жаль и он нашептал тому созвездию, под которым я родился, что, дескать, неплохо было бы обратить на паренька внимание, нашаманить там чего-нибудь этакого, чтобы он, то есть я, «поднялся».

А может, дело в другом. Может, этот успешный человек, передавая мне им самим заработанные деньги, вместе с ними передал мне часть своего везения? Фарт свой отдал? Может быть… В конце концов тогда меня эти мысли не беспокоили. Тогда я был рад той пачке банкнот, которая спустя мгновение после того, как я почувствовал ее блаженную тяжесть в правой руке, перекочевала в мой карман и приятно замерла совсем неподалеку от сердца. Деньги… Мои первые, настоящие. Деньги, большей части из которых предстоит стать моими, если я проявлю: бессовестность, бесстыдство, бессердечие, беспринципность, безапелляционность, бесславие и безбожие. И я проявлю все это, можете во мне не сомневаться. Вес денег перевесит любой вес в мире. Лишь деньги эквивалент всего, эквивалент самой жизни.

Они долго обсуждали со мной всякие детали, давали советы, спрашивали о чем-то важном для них и скучном для меня. Я знал, что впереди у меня поиск бригады орангутангов, беседы с угрюмыми крановщиками, сухомятка из придорожного магазинчика. Да, все то же самое, только ответственности прибавилось. Черт, и почему нельзя поднимать деньги с пола? Вернее, нет, не так (ведь для того, чтобы их поднимать, приходится наклоняться). А вот почему их нельзя просто брать со стола? И скидывать небрежным жестом в приоткрытый по такому случаю ящик…

Мгновенное видение, искра наития мелькнули передо мной и погасли. Я попрощался с надутыми мною в первый, но не в последний раз заказчиками и поехал по делам. Перво-наперво я прикатил на «черную биржу», как называлась и называется по сей день «точка» возле Ярославского шоссе. Здесь я быстро познакомился с узбеком по имени Дима-бригадир, и мы достигли полного взаимопонимания за распитием чайника зеленого чая в кунге списанного военного грузовика, который служил для Димы жилищем. Откуда взялся этот грузовик, я не стал расспрашивать, да и было все это не так уж интересно. Гораздо интересней было то, что Дима оказался опытным шаромыжником, знал, где добыть рабочих, и был готов выполнить свою миссию вербовщика моментально.

«Черная биржа» располагалась прямо на обочине шоссе, справа, если ехать из Москвы. Это была полоса земли шириной метров в пятьдесят и длиной в триста, вся сплошь уставленная какими-то сарайчиками, ларьками, постройками, автомобилями, и между всего этого сновали юркие вербовщики. Сами «кроты», или «рабы», как между собой вербовщики частенько называют рабочих, жались поодаль, сбившись в стайки, образовав приличную толпу. Некоторые грелись у разведенных костров, кто-то порой вставал и шел к сарайчику или к ларьку, чтобы купить хлеб или сигареты.

– Значит, говоришь, все с нуля надо начинать? – расспрашивал Дима. – Котлован копать? Фундамент заливать?

– Ну да. Только жить там негде. – Я вспомнил, что в моей смете есть графа «вагончик», и слегка поперхнулся чаем. – Хозяева люди экономные, не хотят бытовку покупать.

– Да херня. – Дима махнул рукой. – Доски купишь, они себе сколотят жилье.

– Ну да, – облегченно вздохнул я, поздравив себя с первой «оптимизированной» статьей расходов. Доски стоят ерунду, нужно их совсем немного. В любом случае на «вагончике» я уже круто наварился. Его стоимость в смете я указал такой, какова она есть на самом деле. Всякий хитрый прораб знает, что в смете некоторые позиции должны стоить столько, сколько они стоят на самом деле, и даже немного меньше, чтобы всегда можно было показать хозяину, какой честный прораб ему достался. Вон как бережет хозяйскую копеечку! На всем экономит, все нашел дешевле, нигде лишнего не срубил. Святой человек!

Дима загрузил в кунг бригаду из шестерых узбеков. Публика эта была мне отличным образом известна: все зверского вида, настоящие головорезы, поджарые, скуластые: одним словом, потомки Чингисхана и все такое. Так мы и прибыли к воротам поселка МВД: бывший военный грузовик, набитый узбеками, а перед ним я на своей «девятке», что, между прочим, для девяносто третьего года считалось если и не супер-крутым, то уж, во всяком случае, не самым лоховским вариантом. Все пацаны тогда рассекали на «девятинах» и «зубилах» черного и «мокрого асфальта» цветов, носили клубные куртки из Турции и кепки. Пацаны, которые приподнялись чуть повыше, то есть им уже повезло стрясти с кого-то бабла единоразово, обзаводились длиннополыми пальто и поношенными «БМВ» – остроносыми «акулами». Я, разумеется, часто встречал таких повсюду. Их было очень много тогда, этих случайных ловцов счастья, романтиков большой дороги, раздолбаев и отморозков с пистолетами. Я всегда смотрел на них, как на живых покойников, так как мне уже в двадцать лет было понятно, что всем им рано или поздно наступит конец. От пули, от гранаты, от наркоты, от водки, да просто от паскудной их, бандитской жизни. Во всяком случае, я был далек от пацанов, но идея «хапнуть» сразу и много, которая в начале девяностых годов двадцатого века носилась в воздухе и будоражила умы всех возрастных категорий, увлекала меня также и казалась соблазнительной границей, за которой воображение меркло и лишь понятно было, что тогда начинается совсем иная жизнь: настоящая, сверхновая, густая.

Стоял мороз, бабка-надзиратель долго не хотела открывать, и пришлось просить ее звонить Алле на работу, чего бабка делать тоже не больно торопилась, так как ей было охота поскандалить, и пришлось добрых полчаса выдерживать ее истеричные атаки. Я просто молчал, и узбек Дима, вышедший из кунга, встал со мной плечом к плечу и тоже молчал, порой с выражением среднеазиатской меланхолии поглядывая на бесноватую старуху. В конце концов ее буйство ослабло, и она уползла куда-то, а мы проникли за ворота.

Покуда я рыскал по окрестностям в поисках телефона, мечтая о мобильнике, обладание которым было тогда символом нереальной крутизны, так как стоил мобильник несколько тысяч долларов, покуда звонил откуда-то с поселковой почты по базам стройматериалов, на которых я за несколько лет своей начальной строительной карьеры успел приобрести кое-какие знакомства, узбеки сидели в кунге и терпеливо ждали. Вся их жизнь состояла из ожидания и работы, третьего было им не дано.

В течение двух суток я полностью обеспечил Аллину стройку материалами, которых должно было хватить на первый, «нулевой» этап. Тогда, в далеком девяносто третьем, строительных рынков было так мало, что их почти вообще не было. Все приходилось искать по базам, с кем-то договариваться, иметь полезные знакомства и так далее. От моей бывшей конторы у меня остались контакты различных мест, где торговали всякой строительной нужностью. Меня там почти не знали, но вот название моего, перешедшего в бандитские руки кооператива помнили хорошо. Поэтому мне не составило особенного труда попросить всех этих неулыбчивых, поджатогубых, прокуренных людей выписать мне чеки на ту сумму, которую я им назвал, и поставить печати в накладных. После того, как все материалы были на месте и мне оставалось лишь заплатить за пару десятков бетономешалок, которые должны были прийти еще не скоро, я уселся на каком-то ящике, вооружился калькулятором и стал подсчитывать свои барыши.

Здесь я вновь, уже в который раз сделаю маленькое отступление от своего бесхитростного рассказа, от полузастенчивой исповеди начинающего жулика и поясню все то, о чем я только что рассказал. Вот, значится, как все будет устроено, когда вы надумаете построить свой дом и наймете кого-нибудь вроде меня (хотя, разумеется, не такого интеллигентного и с виду порядочного парнишу: я никогда не был вполне «в формате» для прораба, иначе, уверен, Алла не клюнула бы на меня).

Итак, вам предоставят смету, в которую включат расценки на стройматериалы и стоимость работ. Все расценки на стройматериалы будут завышенными. Если же в вас опознают «прошаренного» в строительных вопросах чела, то в смете могут быть указаны реальные цены на материалы, но вы никогда не узнаете, каков размер скидки, которую ваш прораб получает в той фирме, где он собирается все это закупать. То есть когда вы доверяете покупку стройматериалов (а они совсем не дешевы, как и все, что имеет отношение к стройке) прорабу, то будьте уверены, что он заработает на этом в любом случае, или, как принято говорить, «по-любому». Кстати, «по-любому» – это, кажется, преферансный жаргон. А может, и нет. Да и черт с ним.

Примитивный прораб, тупой и приземленный тип, который встречается чаще всего среди украинцев, умеет только закупать все на рынке, где просит у торговцев вписать ему в товарный чек такую-то и такую-то завышенную им самим в алчном раже выдуманную сумму. Как правило, если его берут за мягкое, отборным салом накачанное место – этот парень начинает мямлить что-то вроде «ну там все так стоило», «я не знаю, шо там так все стоило», «шо-то там все вот так стоило» и нести прочую, недобросовестно сфабрикованную пургу. В начале девяностых из прорабов-«невозвращенцев», то есть тех, кто, покинув родные края, поехал жулить в Россию в надежде найти пару-тройку сладких лохов, самый высокий процент был как раз среди украинцев. Их убивали не потому, что они жульничали, их убивали потому, что невероятно бесила их тупая, непрошибаемая упертость. Жулик должен быть обаятельным интеллектуалом с легкой глазурью мизантропии и склонностью к анализу. Тогда он проживет долго и умрет своей смертью от стенокардии в возрасте семидесяти шести лет, и кишечник его расслабится, и те, кто будут обмывать его после смерти, вознесут свои молитвы наравне с хулой. «О, наш господин! И после смерти своей ты умудрился всем поднасрать, да упокоит тебя Господь на злачных своих пажитях, и ныне, и присно, и во веки веков, аминь».

Да, воистину все, кто строится, наколбасив для этого незнамо где изрядное количество денег, при посредничестве прораба части этих денег навсегда и в безвозмездном порядке лишаются. Наварившись на стройматериалах посредством завышения цен в смете, прораб элементарно покупает их меньше, чем нужно, и потом, когда раздосадованный непомерными тратами заказчик вопрошает, почему же «не хватает», то прораб лишь разводит руками и говорит что-то вроде «Чего же вы хотели? Это стройка. Здесь никогда нельзя учесть всего». Или же есть еще один способ, когда в смете заведомо указывается завышенное количество материалов, а излишек элементарно тырится. В Аллином случае я не мог поступить таким образом, ведь я все еще не знал, что именно я буду строить. Кстати, я сполна получил деньги за курсовик Рубена, доставшийся мне бесплатно, и, по мере того, как я с азартом игрока в игровые автоматы, нажимал на калькуляторе кнопку «плюс», глаза мои увлажнялись от умиления, а мошонка волнительно сжималась, ведь никогда еще я не держал в руках такой внушительной суммы. В смете, в графе «работы», мною, как и положено, был учтен каждый чих, каждый пук, каждый ик и каждый чес. На самом деле ни за какие мелкости я рабочим не платил. Вот, например, смета на фундамент, многие пункты в которой – плод моего собственного творчества:

– «земляные работы комплексные»,

– «земляные работы специальные»,

– «гидродренаж котлована»,

– «трамбовка дна котлована»,

– «укрепление стенок котлована»,

– «подготовка материала опалубочного»,

– «подготовка арматуры»,

– «бетонирование арматуры»,

– «вязка арматуры»,

– «сборка опалубки комплексная»,

– «заливка бетона товарного»,

– «разборка опалубки»,

– «гидроизоляция по бетону»…

И еще какая-то хрень. На деле же я плачу рабочим лишь за кубический метр залитого ими бетона. Они заливают вручную, корячатся, надрываются, а я пишу в смете, что при заливке фундамента используется бетононасос, и кладу себе в карман стоимость услуг этого самого насоса, якобы работавшего. А это, между прочим, немало: пятьсот долларов. Кубический метр бетона вместе с работой обошелся Алле в сто пятьдесят долларов, рабочим я уплатил пятьдесят, остальное зажулил. На бетоне я ее тоже нагрел. Самого бетона при этом фактически пошло на фундамент двести тридцать кубометров, а в смете я указал триста двадцать! Вот так, худо-бедно, за какие-то считаные дни я из забитого жизнью нищего, уволенного супервайзера стал обладателем немалого для того времени состояния в размере шестидесяти тысяч долларов, и это при том, что строительство дома еще даже не начиналось! Расслабленный и оглушенный, не верящий своему счастью, я сидел на ящике, смотрел на цифру в калькуляторе и блаженно покуривал. В моей голове роились мысли одна смелее другой. На что истратить такую кучу денег? Купить новую машину? Купить квартиру? Купить… Но я решил ничего не покупать. Я решил подождать, а чего, я тогда и сам толком не знал. Просто сработала интуиция и вера в приметы: никогда не распускай по ветру свои первые серьезные деньги. Потому, что деньги всегда к деньгам. Используй свой первый капитал, пуская его в рост, делай на него дело. Так делают все евреи, надо брать с них пример. Иначе, если ты банально профукаешь деньги на разные сомнительные удовольствия, то сто к одному, что второго случая прихода больших денег может и не быть. Они обидчивы, они имеют свой характер, они любят липнуть друг к другу, эти чертовы, милые, любимые деньжата, денежки, деньжульки.

3

Работяги сколотили себе жилье из неструганых досок. Узбек Дима, получив из моей неохотной руки то, что причиталось ему как вербовщику, сел в свой милитаризованный грузовик и уехал. Я купил работягам жратвы и рассчитался с электриком, который провел в вагончик лампочку Ильича и установил пару розеток.

– Не сгорите. Я все на совесть сделал, – добродушно пфукал электрик в пышные усы, оказавшиеся у него случайно, так как известно, что электрики в своем подавляющем большинстве вовсе не носят ни усов, ни бороды. С чем это связано, я не знаю, по всей видимости, отсутствие растительности на их лицах – это своего рода внешняя примета их цеха, как, скажем, у панка его ирокез, а у обиженного на весь свет эмо – челка, ниспадающая на ключицу.

Мне, после всех этих манипуляций, оставалось самое важное. Я должен был разметить участок, нанести на него контуры будущего дома. Сделать это с помощью веревочки, именуемой на строительном жаргоне шнуркой. Я сомневался недолго. Никакой альтернативы курсовику с ошибками у меня не было, да теперь уж и быть не могло, ибо настоящая цена такой работы, как рассчитать проект с фотографии, да еще в исполнении известного архитектора, потянула бы на астрономическую сумму. И это еще при условии, что нашелся бы кто-то такой, кто взялся бы за нее. Я высоко поднял руку и, произнеся зачем-то фразу: «Все равно в жопе одна дырка», резко ее опустил, что должно было бы означать молитвенный ритуал перед нерукотворным Русским Авосем – покровителем всех раздолбаев, троечников и еще великого множества самых разных людей, привыкших в своей жизни делать если и не все, то, по крайней мере, некоторые вещи с мыслью «Авось пронесет». Авось (а я верю в то, что это один из несмытых волной истории дохристианских славянских идолов, превратившийся, после крещения Руси, в демона) в состоянии устроить вам такой «пронос», заставить вас так обпоноситься, что запах результатов вашего увлечения поклонением Авосю будут мерещиться вам всю вашу жизнь. Уж по крайней мере в те ее моменты, когда вы решите что-то вновь сделать с надеждой, что «вдруг проканает». Я был очень молод тогда и не мог еще вообразить себе, что все в жизни, даже появление в ней Авося – явление предопределенное, но тогда, повторяю, деваться мне было некуда. И я начал. Выбрал из работяг одного более или менее смышленого с виду себе в помощники, и с ним мы, как чеховские землемеры, довольно споро наметили колышками с привязанной к ним шнуркой линии основания коттеджа, о конечном виде которого никто не имел ни малейшего представления. Закончили мы свою работу при глубоких сумерках.

– Завтра копать начинайте, – наказал я смышленому с виду узбекскому пролетарию.

– Копать, – повторил он. – Много копать нужно.

– Вот и давайте. Чем быстрей, тем лучше, – с нетерпением проговорил я, готовый уже сесть в машину вместе со своим «стартовым капиталом», но хитрый пролетарий стал говорить что-то насчет экскаватора, и я слегка приуныл…

Когда рабочий начинает рассуждать о том, что неплохо было бы сделать то или это, и при этом он, рабочий, будет стоять в сторонке и смотреть, как работает (за мои деньги) железный монстр с ковшом, это никуда не годится. Такого рабочего охота ударить лопатой много-много раз. Но отказать рабочему – значит лишить его мечты. Украсть надежду на то, что у него получится немного схалявить. Никто не заслужил того, чтобы у него крали его мечту. Даже российская футбольная сборная вправе мечтать о том, что когда-нибудь она попадет в финал чемпионата мира! Она, черт бы меня побрал, даже вправе мечтать о выигрыше, пусть и с минимальным преимуществом! Поэтому лучше в таком случае применить врачебную практику общения с безнадежным больным и пообещать, что все будет хорошо.

– Вы начинайте, а потом будет экскаватор, – с широкой улыбкой наврал я пролетарию, и тот поверил (можно подумать, что ему оставалось что-то еще в этой жизни, кроме как верить обещаниям таких пронырливых мерзавцев, как я) и дружелюбно махнул мне на прощанье. На фоне полутемного неба его пятерня показалась мне искалеченной куриной лапкой, все еще, впрочем, способной к тому, чтобы держать лопату. Каждый в жизни идет той дорогой, которая выбрала его, начиная с рождения, и если ты должен копать, то ты будешь копать.

4

Вновь та же гостиница, в которой на нас смотрели с бесцеремонным пониманием, и та же кровать, и та же блеклая чайная роза – женщина на этой кровати. Стонет и воет надсадно, получая от меня резкие укусы любви. Во второй раз я вполне уже свыкся со своей ролью полуавтоматического удовлетворителя и работал, как станок с программным управлением. Некислая такая попытка описания любовных утех производственным языком, не так ли? Чем-то напоминает песенку Тристана из фильма «Собака на сене»:

Приглянулась мяснику блондинка,

«Ах, – сказал, – отличная грудинка!»

А потом сказал смелей:

«Замечательный филей»…

…Так и повелось: немногие светлые осенние часы я проводил на стройке, а вечерами мне приходилось удовлетворять мою стареющую благодетельницу. И если в ней с каждым нашим часом, с каждой совместно проведенной секундой разгоралась страсть, крепло омерзительное, самочье вожделение, то легко понять, что внутри меня все происходило с точностью наоборот. Я ненавидел в ней все: ее пальчики, ее короткие, полные пальчики с длинными, квадратными ногтями. Ее уже дряблые выше локтя руки, всё ее, долго и неаккуратно ношенное ею тело. Она брила лобок, и это было смешно и похоже на щипаную курицу. Ее груди венчали маленькие, совершенно мужские соски: почти без ореола, крохотные, словно обрезанные верхушки пипеток. Именно они вызывали у меня особенную неприязнь, я избегал смотреть на ее соски, я никогда не прикасался к ним пальцами, а уж тем паче языком. Им мне приходилось орудовать внутри щипаной курицы, так как Алла особенно ценила «куний лиз» (так однажды кто-то при мне забавно переврал слово «куннилингус»). Куний лиз…

Она любила уменьшительно-ласкательные названия, и из всех любимых ею уменьшительно-ласкательных названий самым любимым ее было слово «штучка». Она, должно быть, находила очаровательно милым называть мой член «штучкой», она называла «штучками» презервативы, и часто, в момент своего исступления, она вдруг на какое-то мгновение совершенно менялась, прекращала плаксиво стонать и просила:

– Одень, пожалуйста, штучку, милый. – Она называла меня «милый», а я в ответ хотел назвать ее каким-нибудь грязным, оскорбительным, уничтожающим словом, и каждому ее «милому», произнесенному ею в порыве страсти, соответствовало мое, мысленно произнесенное в ее адрес проклятье.

Однажды она заявила, что не намерена больше встречаться со мной «в этих отвратительных номерах», и, вытащив из сумочки ключ, серебристый ключ на длинной цепочке с брелоком в виде Эйфелевой башни, она покачала им перед моим носом. Я вел ее «Фольксваген» и, не отвлекаясь от дороги, спросил, что это за ключ.

– У тебя нет никаких предположений на этот счет? – «загадочно» спросила она, благодарная мне за мой вопрос, за то, что я подарил ей возможность преподнести мне сюрприз не молниеносно, а именно так, как любят это делать те, кто потратил на сюрприз кругленькую сумму. Поэтому не верьте, что кто-то совсем уж искренне любит делать подарки. Таким людям непременно надо видеть вашу искреннюю радость, ваш восторг, только тогда они насытятся и подарят вам еще что-нибудь.

– Теряюсь в догадках, Аллочка. Что же можно открыть этим ключиком? Каморку папы Карло? Но он вроде не золотой. («Да и ты все же не совсем похожа на Тортиллу», – добавил я про себя.)

– Да, да! Каморку! – восторженно рассмеялась она. – Именно каморку! И, заметь, довольно комфортную! Поезжай на бульвары, сверни за «Современником» направо, и ты ее увидишь!

– Неужели ты… Сняла нам квартиру?!

Я, разумеется, давно понял, для чего предназначен чертов ключ, но виду не подал, сыграл безупречно. Квартира и впрямь оказалась неплохой и даже понравилась мне. На мгновение у меня мелькнула шальная мысль, «а что, если поселиться здесь», но Алла тут же, словно услышав мои мысли, сказала, что она сняла эту квартиру специально для наших свиданий и более ни для чего другого. На «ни для чего» она сделала особенное ударение, весело глядя мне в глаза:

– Это наше тайное убежище, наш грот, наша пещерка, о которой никто не знает и никто никогда не узнает. Я не хочу, чтобы здесь бывал кто-то еще, – не сводя с меня глаз, медленно проговорила она.

– С чего ты взяла, что здесь может бывать кто-то еще? – немного смущенно спросил я. – Ведь ты не считаешь, что я мог бы…

– Что, милый? Что я не должна считать? Что ты хотел бы поселиться здесь и водить сюда в мое отсутствие своих маленьких шлюшек? – Она рассмеялась и, видя, что я собираюсь ответить, жестом показала мне, чтобы я помалкивал.

– Скажи-ка мне, милый, умный, проворный мой мальчик, ты считаешь меня старой влюбленной дурой?

– Алла, как ты? Как у тебя язык поворачивается? Как ты можешь мне такое говорить?! – вскричал я и почувствовал, как предательски покраснела моя физиономия. Впрочем, эту реакцию всегда можно толковать двояко, и я попытался избежать правильного толкования.

– Я и в мыслях не имел ничего подобного! – выпалил я и напустил на себя обиженный вид. Она тотчас стала ластиться, что-то замурлыкала в извинительной тональности, прижалась ко мне. Мы стояли в коридоре, и она повлекла меня в спальню (квартира была двухкомнатной). Здесь она быстро разделась до кружевного французского исподнего и прыгнула в разобранную постель.

– Иди ко мне, Славочка. Смотри, совсем свежее, новое постельное белье. Я еще сегодня днем привезла из дому. На нем никто никогда не спал, – быстро проговорила она, предупреждая мое недовольство оттого, что, быть может, об эту простынь терся своими яйцами ее муж. – Ложись. Давай просто полежим обнявшись.

Она лежала на животе. У нее была на удивление крепкая спина: очень сильная, с выступающими «столбами», проходящими параллельно позвоночнику. Спина крестьянки, колхозницы, таскающей снопы соломы или молотящей зерно тяжелым железным цепом. Она болтала ногами, и «столбы», словно поршни механизма терминатора, ходили в такт ее движениям: вверх-вниз, вверх-вниз. Хотите верьте, хотите нет, но это зрелище подействовало на меня завораживающе, и я положил руку ей на спину, провел от поясницы до шеи, погладил. Так гладят кошку, собаку. Так можно гладить и двуногого зверя – человека, ему тоже будет приятно. Я ожидал, что она перевернется, но вместо этого она неожиданно спросила:

– А ведь ты совсем ничего обо мне не знаешь. Я никогда ничего тебе не рассказывала. Хочешь, расскажу, как я потеряла девственность?

– Хм… – неоднозначно промычал я.

– О! Да ты ревнивец! Обожаю тебя! – Она перевернулась, глаза ее блестели так, словно у нее поднялась температура. – Послушай же, это интересно!

– Черт… – уже более конкретно выразился я и кивком сообщил ей, что приготовился слушать.

– Я тогда торопилась на поезд. Нет, не так. Зачем я начала с поезда? Я приехала в Горький к своему отцу. Он там жил достаточно долго, с тех самых пор, как они развелись с мамой. Я же из семьи наполовину творческой, наполовину докторской, а так не бывает, и союз моих родителей был обречен с самого начала. Я всегда говорю, что у меня два отца, потому что они оба меня воспитывали. Мой родной папа после развода уехал к себе на родину. Он сам из Нижнего, вот и вернулся, работал там в больнице главврачом. И однажды очень сильно заболел, позвонил мне и сказал только одно слово «приезжай». А мне тогда было семнадцать лет уже, я первый курс почти закончила. И вот я к нему приехала, а он при смерти лежит. Блядь! Я не могу…

Мне наплевать было на все ее откровения, но не настолько, чтобы просить ее заткнуться, чего я при всем желании сделать, конечно же, не смог бы. Так что выхода у меня не было, и я с сочувствием провел рукой по ее животу, почувствовал, как в нем забурчало, и тут же прекратил.

– Если не хочешь, то не рассказывай.

– Нет-нет, все хорошо, что ты! Уже столько времени прошло…

– Слушай, ты говоришь, тебе уже было семнадцать. Что же получается, что у тебя никого до тех пор и не было, что ли? Ты ни с кем в семнадцать лет не трахалась еще?

У Аллы было удивительное свойство – ее лицо мгновенно изменяло выражение и было лицом тысячи гримас. Казалось, что оно могло выразить любой оттенок состояния вплоть до крошечного эмоционального нюанса. Губы ее вытянулись в хоботок, похожий на школьный макет цветочного пестика, все лицо приобрело выражение гротескной робости, глазки забегали.

– Ну, как тебе сказать. Есть же всякие другие способы, мгм…

Это «мгм» она добавляла повсюду. Оно служило ей эквивалентом вопросительного «не так ли?» и еще в тысяче других случаев.

– Так вот, – продолжала она, – мы с ним, значит, поговорили, он меня все за руку держал, а я долго задерживаться не могла, у меня там сессия, экзамены какие-то оставались. Я у него два дня прожила и уехала. Представляешь, а он на следующее утро умер. Представляешь?! Я уехала, а он умер! У меня был вечерний поезд, я вышла от папы, глянула на часы и вижу, что скоро поезд, опаздываю, надо тачку ловить. И вот я стою, у меня слезы на глазах, руку вытянула и голосую. Останавливается машина, я в нее сажусь, а дальше я вообще плохо что-то помню. Я вообще не понимаю, зачем я к нему села.

– К кому села? – несколько потеряв нить рассказа, спросил я.

– Ах, да к этому водителю! – дернулась Алла, выражая свое негодование от того, что я не понимаю. – У него все пальцы были синими, представляешь?! Вот бы мне, дуре, сразу-то и выйти, а я затянула, понадеялась на что-то. Там мост есть по дороге, а было уже очень темно, и я увидела, что он меня везет туда, вниз, под мост…

– Завез?

– Да. И он меня под него завез. Я пробовала говорить, что у меня сифилис, но ему было все равно. Он мне, конечно, не поверил. Не похожа я была на такую… с сифилисом-то. Тогда я ему предложила, что могу пососать, но он мне вот так (она аккуратно взяла себя за кадык тремя пальцами, оттянула кожу) сдавил горло, и я поняла, что ну его на хрен и лучше раздеться.

– И как все было? – сдерживая зевоту, спросил я. Мне было противно, я устал, и мне хотелось есть, и я злился, что приходится слушать эту ахинею, эту никчемную исповедь старой тетки, годящейся мне в матери.

– Ну… Было как-то… Потом он меня довез до поезда и попросил телефон.

– А ты?

– Знаешь, я всегда в таких случаях даю… – 45–38. Мне тогда было все равно, лишь бы живой оттуда убраться.

– Э-э-э…

– Что такое?

– Да так…

– Но тем не менее? Что-то случилось? Я же вижу. По глазам твоим вижу. Ты ревнуешь? Прекрати сейчас же, гадкий мальчик. Иди ко мне.

И мне вновь пришлось делать это на голодный желудок. Сейчас, вспоминая то время, я думаю, что все, чего бы мне хотелось попросить у времени обратно, так это мою безграничную, никак не связанную с эмоциональным состоянием потенцию. После очередного соития она заявила, что ей очень хочется принять душ, а я могу попастись в холодильнике.

– Я целых два дня приводила эту квартиру в порядок. Заказала уборку, привезла белье и забила холодильник продуктами, – удаляясь в ванную, сообщила она. – Я знаю, что ты любишь мясо. Там есть котлеты, колбаса, окорок, все что хочешь.

Зашумела вода. Я вышел в коридор, осмотрелся. Квартира в старом доме, планировка обыкновенная: в длинный коридор выходят двери комнат, туалета и ванной. Заканчивается коридор кухней. На тумбе в раздевалке, рядом с телефоном, лежала сумка Аллы, она была открыта. Я еще немного послушал, как шумит вода, и сделал шаг, другой, третий, протянул руку и аккуратно проник в чрево сумки. Пальцы встретили связку ключей, какие-то тюбики и пузырьки, наткнулись на синтетическую щетину расчески, на миг задержались на шлифованных аллигаторовых пятнах кошелька и встретили целую кипу каких-то бумажек. Ничего интересного. Я вытащил руку и, соблазненный идеей удовлетворения желудка, собирался было пойти на кухню, но вода все еще шумела, и я вновь занялся сумкой, теперь уже основательно: двумя руками раскрыл ее и заглянул внутрь.

К кошельку я не притронулся, усмехнулся, заметив новую пачку «штучек», вытащил перехваченную резинкой пачку бумаг и, не забывая слушать шум воды, стал просматривать их. Все это сплошь были приходные банковские ордера Сбербанка на крупные суммы и все были выписаны на Аллу или на ее мужа. Их было так много, что у меня зарябило в глазах. Хотя больше даже не от их количества, а от сумм, которые в них фигурировали. Не осознавая еще, как это сможет мне пригодиться, я присвоил один из ордеров, затолкал остальные в сумку и встретил Аллу, сидя за кухонным столом в обществе тарелки с разогретыми полуфабрикатами и чайника. К счастью для меня, она ничего не заметила и не услышала.

Воистину, те, кому суждено умереть неожиданно, не знают об этом. Звучит выспренно и даже канонически, но, тем не менее, так оно и есть. Те, кому суждено умереть до срока, любят только то, что в состоянии их разрушить. И относится это как к вещам неодушевленным, так и к таким коварным говнюкам, как я.

Сколько стоит милосердие

1

Моя мама, моя старенькая любимая мама всегда понимала меня. Когда она увидела, что я сижу за столом на кухне, а передо мной стоит бутылка водки, то она не стала устраивать всей этой тревожной суеты и скандала, что обычно предпочитают делать неумные женщины, вместо того, чтобы разобраться, отчего эта самая бутылка вдруг появилась. Она лишь спросила: «Что-то случилось?», и я кивнул в ответ, а так как был уже немного пьян, то не постеснялся выпить еще и в присутствии матери, чего раньше себе никогда не позволял. Я вообще-то не большой любитель этого дела, но после всего, что произошло…

– Да, мам, случилось.

– Хочешь мне рассказать? – Она мягко присела рядом и так же мягко, почти неуловимым движением, убрала початую бутылку со стола.

– Даже и не знаю, как это будет для твоего сердца, мамочка, – неуверенно начал я, – просто я столкнулся с такой подлостью, с таким цинизмом! Я раньше и подумать не мог, что такое вообще существует.

– Много чего существует, – вздохнула мама. – Ты ведь только жить начинаешь, познаешь мир. Деревья тебе уже перестали казаться большими…

– Давно… – пьяненько кивнул я в ответ.

– А то, что делают некоторые люди, иногда кажется выше самых высоких и неприступных вершин. Как в плохом, так и в добром.

– Это точно, мам, неприступных. Другим такие нипочем не покорить.

– Так ты расскажешь мне?

Я покачал головой:

– Знаешь, мам, давай не теперь, давай утром. А то я, видишь, вот, выпил и наговорю еще, чего на самом деле не было. Знаешь, просто жизнь мне моя, такая вот, надоела. Стройка эта чертова, грязь, работяги эти… Они ведь как звери, мам. В них инстинкты животные: пожрать, почесаться, порыгать, поржать над тупой шуткой и, главное, страх! Они ведь всего, абсолютно всего боятся! Они меня боятся. А я кто такой? Я же вообще никто, мам. Мною одна старая кошелка удовлетворяет свою разбушевавшуюся в старости дыру! Вот все, чего я достиг! Где бутылка, дай я еще выпью!

На мамином лице появился ужас, но она замаскировала его, как могла. Уговорами, поддерживая меня, пьяненького, под руки, проводила в комнату, где на стенках висели вырезанные из журналов фотографии перекачанных анаболиками евнухов и длинноногих фей в узких купальниках. Уложила меня на кушетку, служившую мне верой и правдой с незапамятных времен, стащила с меня брюки и рубашку и аккуратно повесила все это на спинку стула, укрыла меня одеялом, села рядом и погладила по голове:

– Спи, мой маленький зайчик. Завтра утром все забудется…

«Мама, мамочка, ничего утром не забудется. Не может такое забыться, не забывается». Проваливаясь в забвение пьяного сна, я пролетел слой воспоминаний о случившемся после того, как я покопался в Аллиной сумке…

…Та бумажка, что я стащил у Аллы, покоилась на дне кармана моей куртки. Алла хлопотала на кухне, по ее словам, «обживала гнездышко».

– Я обожаю хозяйничать, – заявила она. – Ты себе не представляешь, насколько приятно женщине готовить для любимого человека.

– Если бы умел готовить, то представлял бы, – неудачно сострил я, чем вызвал ее смех.

– Нет, нет! Вы, мужики, созданы для другого. Вы совсем по-другому чувствуете. Ну, как сказать? Более грубо, наверное. Вот ты еще такой молодой, а душа у тебя уже роговеет. Разве не так?

– В каком смысле? Что значит «роговеет»? – не понял я.

– Покрывается коркой, не пропускающей романтические лучи, – пояснила Алла. – Вот я и сейчас по глазам твоим вижу, ты считаешь, что я только что высказала какой-то идиотизм. И пожалуйста, не отнекивайся! Ведь так? Ведь я права?

– Нет, не права, – насупленно ответил я ей, хотя, конечно же, считал именно так.

– Знаешь, а ты неплохо умеешь лгать, – вдруг совершенно иным, задумчивым голосом произнесла она, приложив пальчик к нижней своей, узкой губе (впрочем, и верхняя губа у нее была узкой). – Совсем неплохо. Я не знаю, сейчас я это поняла, или мне уже давно так казалось.

И, не обращая внимания на мое протестующее мычание, она сказала:

– Знаешь, ты мог бы достичь гораздо большего, начни ты работать на меня.

Я с недоумением уставился на нее:

– А я разве уже на тебя не работаю?

Она передернула плечами, фыркнула:

– Разумеется, но разве это работа? Это же все временно. Ну, построишь ты этот дом и что? Что дальше-то? А помимо того ведь можно совмещать одно с другим, не так ли? Не торчишь же ты, в самом деле, на моей стройке с утра до ночи?!

– У меня может появиться еще несколько объектов, – неуверенно ответил я. – Тогда свободного времени вообще не останется даже на наши встречи…

Она ударила кулачком по столу, да так сильно, что подскочили тарелки, она была в ярости:

– То есть ты только и думаешь, как бы тебе от меня избавиться, да? – Она перегнулась через стол и смотрела на меня вплотную, и глаза у нее были словно у змеи: желтые, с вертикальными зрачками. Знаю, что таких глаз не может быть у человека, но в тот момент мне именно так показалось.

– Кто я для тебя?! Старая кляча?! – Она отпрянула, мешком опустилась на стул, уронила голову на скрещенные на столе руки, бесслезно взвизгнула: – Развратная старая кляча! – и затихла, лишь спина ее немного подрагивала, из чего можно было понять, что Алла все же умеет плакать.

Я подошел, принялся ее успокаивать… Лишь позже, после того как мне довелось отнести ее в кровать и вновь выполнить насилие над самим собой, у меня как будто получилось окончательно ее успокоить. В какой-то момент, когда там, в пределах кухни, бушевал ураган ее истерики, я по-настоящему испугался, что она может прогнать меня, и тогда прощай надежды и мечты на светлое, независимое будущее. Но после ебли все уже было спокойно и я гладил ее живот (ах этот дряблый живот!) и прикасался к мокрому лобку, от чего по всему ее телу проходили судороги. Алла медленно «отходила» после соитий, и, кстати, мне это нравилось.

…Помните, я некоторое время назад разглагольствовал насчет ожиданий людей, сделавших подарок? Человек, подаривший что-то, хочет получить обратно сдачу в виде бурных проявлений благодарности. Мой нынешний посыл специально для женщин, которые имитируют оргазм. Дорогие! Если вы делаете это, то будьте же абсолютны в своем желании обвести вокруг пальца самца, который не удовлетворяет вас физически, но вполне в состоянии удовлетворить вас материально. Не только симулируйте оргазм, но и как можно дольше тряситесь после того, как все уже закончено и его сабля покинула ваши ножны. Говорите нечленораздельное «ах», вздыхайте, вообще дышите, словно загнанная лошадь, дайте простофиле понять, что это он едва не загнал вас и довел до полуобморочного состояния. Потом, отдышавшись, скажите, что страшно проголодались, так как он всю вас выпил, и спросите, с чем именно он предпочитает бутерброд, который вы собираетесь для него сделать. Вас будут носить на руках. А оргазм не главное в жизни. Можно и пальцами там пошуровать, на худой конец, после того, как приготовите бутерброд и запретесь в туалете…

– Прости меня, я тебя не понял. Знаешь, я постоянно думаю об ответственности, которая на мне лежит. Ведь я строю дом не просто заказчику, я строю дом любимому человеку и не могу, не имею права сделать ошибку.

Она приподнялась на локте:

– Правду говоришь?!

– Я не имею привычки шутить такими вещами, Алла. У меня никого нет кроме тебя. Почему ты так не уверена в себе, в своей красоте? Ты прекрасная женщина, и этой своей «клячей» ты оскорбляешь не только себя, но и меня тоже. Я в тебе вижу ангела, дивного эльфа, богиню, а ты… Ведешь себя, как закомплексованная дура.

– Да, да, конечно, ты прав. – Она торопливо вытирала со щек мелкие, словно бисер, слезы и шмыгала носом. – Забудем об этом сейчас же. Я действительно расклеилась. Ведь я тоже люблю тебя, Славочка. Ох, как люблю! Солнышко мое!

И она произнесла все эти словечки, исторгла все эти вздохи, извергла всю эту пошлейшую чепуху, которая кажется таковой в ситуации, когда тот, на кого вся эта чепуха направлена, не любит и воспринимает чепуху именно как чепуху, а вовсе не как любовное, ласкающее слух воркование.

– Что же ты хотела мне предложить? – подлив елея в голос, спросил я. – Учти, что я, со своим строительным образованием, не больно-то гож для чего-нибудь еще, кроме как командовать оравой тупых болванов и указывать, каким узором им лепить плитку и как именно укладывать черепицу. Я надсмотрщик над рабочими муравьями! Вот такая аллегория… И потом – я молод и…

– Славочка. – Она лукаво посмотрела на меня, и мне даже на миг, только на миг показалось, что она внезапно сделалась моложе, так много было в ее взгляде того отчаянного задора, который появляется только в молодости. – У тебя такие способности, что ты вполне мог бы стать прекрасным специалистом в индустрии милосердия. Моя женская интуиция подсказывает, что здесь бы у тебя хорошо пошло. Грех зарывать талант в предрассудки, – загадочно закончила она и бросила на меня еще один, теперь уже лишенный лукавства, наполненный трезвым, практичным вниманием взгляд.

– Алла, я перестал понимать тебя еще на прошлой остановке, – постарался отшутиться я. – При чем тут «милосердие»? Ты хочешь предложить мне вступить в армию спасения, или возглавить профсоюз бомжей, или…

– Да нет же! – Она соскочила с кровати и ринулась на кухню, откуда все сильнее начинал доноситься запах пригорелых котлет. – Вот черт возьми! Чуть было не сгорели! – услышал я ее отдаленный голос. – Еда готова! Ты идешь?

– Иду, иду, – тихо ответил я, заворачиваясь в полотенце и с отвращением чувствуя, как мой немытый член, высыхая, все больше становится похож на глазированную конфету.

Я ел с аппетитом, глотая большие куски котлет и загребая пюре. Ножом я не пользовался, так как никто никогда не учил меня этому. Алла же, напротив, ела очень аккуратно: она отрезала по маленькому кусочку и нереально долго пережевывала.

– Ты все время так торопишься, когда ешь! Это вредно, – заметила она.

– Комплекс строителя, – промычал я с набитым ртом. – Ешь от случая к случаю и стараешься набарабаниться сразу и впрок. Так что там насчет милосердия? Ты знаешь, Алла, мне кажется, что сейчас, когда на носу гражданская война, людям как-то не до милосердия вовсе…

…Совсем недавно отгремели выстрелы возле Белого дома в центре Москвы, схоронили мертвых в общих могилах, а в стране окончательно воцарились: маразматик Ельцин, феодальный беспредел и симулякр демократии. Люди мало-помалу начали возвращаться к нормальной жизни, но милосердием что-то особенно не пахло. Повсюду были очереди, инфляция в сотни процентов, шмонающие всех омоновцы и, вдоль оживленных улиц, «обжорные ряды»: торговля с рук всем чем ни попадя. Нет, положительно, милосердие в этой стране было понятием чуждым и раздражало. И вообще, как говорил Глеб Жеглов: «Милосердие – поповское слово»…

– Понимаешь, все дело в том, что сейчас время лохов и ловцов. Лохи потому и лохи, что они всю жизнь будут отдавать свои деньги ловцам. Просто это такая порода людей. Они подают нищим, думая, что так угодно какому-то там Богу. Они подают нищим, сами по сути являясь нищими, а нищие, которым они подают на улице, – это, как правило, профессиональные ловцы с хорошим финансовым состоянием. Какая разница, чем ты зарабатываешь? Главное, что ты зарабатываешь, я так считаю. Нас всех высрала мать-природа для того, чтобы мы здесь выживали. Милосердие свойственно человеку так же, как потребность в сексе. Без секса можно прожить? Нельзя. Хоть рукой, но ты все равно станешь удовлетворять себя, даже сидя в одиночной камере. Ну, этого-то никогда не произойдет, – заметив мой испуганный вид, сказала Алла, – все законно. Знаешь, ведь есть маленькие, страшно больные дети. Им требуются множественные операции, каждая из которых стоит огромных денег. Родителям ребенка, как правило, невозможно собрать даже часть этой суммы, и тогда начинается сбор пожертвований. Фотографии несчастного бэбика помещаются везде, где только можно, надо только, чтобы мордочка у него была самая страдальческая, а под мордочкой волнительные слова: «Я умру, если вы не поможете. Я не хочу умирать. У мамы нет денег на мою операцию. Подарите мне право жить», ну и так далее. И лох, видя мордочку и читая волнительные слова, не выдерживает и раскошеливается. Тем более что все данные, куда и как ему поскорей перевести деньги, есть внизу, под волнительными словами, и довольно крупно напечатаны. Каждая цифра видна. Все через банк, все официально. Нужен ловец для лохов, понимаешь, Слава? Работа не пыльная, в вечернее время, в чистом офисе… Понимаешь, я сама уже не в состоянии этим заниматься. Я всех своих клиенток давно окучила, а у меня все-таки клиника, а не приемный пункт для сердобольных лохов. Пора снимать отдельный офис, нанимать сотрудников… Как тебе моя идея? По душе? И ведь заметь, ничего в ней нету аморального! Ведь тем самым в человеке пробуждается его человечность, желание помочь ближнему своему!

– А дети? – Я почесал в затылке. – Дети-то на самом деле есть?

– Ну, как тебе сказать… – Алла отрезала себе еще один маленький, аккуратный кусочек котлеты и принялась разжевывать его с таким усердием, словно это была техасская воловья жила. – Дети-то есть, конечно, иначе чьи же тогда мордочки изображены на фотографиях. Но они уже действительно очень больны, им ничего на свете не поможет, ну а некоторых вообще и в живых-то давно нет. Таких девяносто девять процентов. Есть один процент, я его называю «легальным процентом», который действительно проходит курс лечения здесь или за границей и выживает. Они двигают этот бизнес вперед потому, что являются наглядным доказательством, которое можно предъявить сердобольным лохам, мол, вот, смотрите! Ваша помощь сотворила чудо! А еще есть просто детские фотографии…

– То есть? – не понял я.

– Ну, что «то есть»? У тебя есть детская фотография? Приноси ее. Мы сделаем из нее объявление с твоей мордочкой, напишем, что у тебя рак крови, что ты не хочешь умирать и для того, чтобы отправить тебя в Израиль, нужно собрать пятьдесят тысяч долларов. Может, всю сумму не соберем, но что-то да накапает. Милосердие и благотворительность – это хороший бизнес, поверь мне, милый мой. Мы было начали заниматься этим в Бельгии, но там много рисков. Проверки разные, комитеты… А сейчас хотим попробовать серьезно развернуться здесь. Если ты вздумаешь сказать, что это подло и недостойно, то считай, что разговора не было, и ты можешь и дальше продолжать, как ты там выразился? – ах да: командовать оравой тупых болванов. Я просто предлагаю тебе серьезную возможность заработать серьезные деньги. С каждой спасенной малютки тебе будет причитаться, – она помешкала немного, – пятнадцать процентов.

– Двадцать, – выпалил я, – пятнадцать мало. Двадцать в самый раз. Пять процентов на покупку свечек, чтобы можно было ставить за спасение души.

– Милый, умный мальчик, – проворковала Алла и отрезала себе еще кусочек котлеты.

2

Описывать этот «бизнес» в мельчайших подробностях я не стану, так как вам, мои читатели, и так уже многое стало понятно. «Ложная благотворительность», то, чем предлагала мне заняться Алла, лишь один из элементов колоссальной индустрии попрошайничества, в которую включены и страшные нищие оборванцы и оборванки, и безногие инвалиды в военной форме, и дети с табличками «умерла мама» или, скажем, «сгорел дом» – это низ пирамиды индустрии попрошайничества, ее подошва. А вот афера с больными детьми – это более высокие сферы пирамиды, но все же и не они еще самые высшие. Выше стоят международные благотворительные организации, оказывающие «гуманитарную» помощь: через них отмываются такие средства, что при одной мысли об этом у меня, теперешнего, респектабельного, чьи ноги обуты в шкуры нильского крокодила, во рту появляется приятный вкус плодов мангостина. Само собой, все верхние уровни пирамиды занимает церковь: она и только она вне конкуренции. Столько, сколько собирает церковь, не соберет никто и никогда. У церкви слишком веские аргументы. У Аллы все проще: косметология – это так, больше для отвода глаз, официальная ширма, а на деле: несуществующие больные дети, существующие больные дети, одним словом, детское несчастье – вот основной инструмент в бизнесе Аллы. Деньги, сделанные на доверии и горе. И она предложила мне, если так можно выразиться, «прыгнуть в долю». Ей был нужен «презентатор» – молодой человек, умеющий убеждать. С моим талантом прораба я подходил как нельзя лучше, да и был к ней, если так можно выразиться, «как нельзя ближе». Таким образом Алла решила сделать меня своим «партнером».

Маме я ничего говорить не стал. Сказал только, что вчера перебрал лишнего, что много нервной работы, что скоро мы с ней заживем как люди и переедем из этого медвежьего угла куда-нибудь поближе к свету.

– У меня большой заказ, мам. Вот я и нервничаю, как бы чего не напортачить. И ты, кстати, убрала бы вот это, – я достал сверток с деньгами и, взвесив его в руке, передал ей, – ты умеешь прятать лучше, чем я.

– Хорошо, сынок, хорошо, – даже не разворачивая свертка, залопотала мама, – езжай, работай, с кем не бывает. Переживать так не стоит, все сложится. Ты у меня умница. А это я спрячу, ты не волнуйся. Не в банк же нести? Главное, теперь запомни: если стал денежки получать, так ты не рисуйся. Район у нас криминальный, люди, сам знаешь, какие злые да завидущие. А ты небось машину захочешь теперь купить красивую, девушек катать, да?

Я обнял ее, мою славную, добрую, ах! – седую уже (слезу вышибает, когда это видишь) мамочку. Она мой единственный, мой главный, мой самый важный в мире, в жизни, во всей Вселенной со всеми ее звездами и кометами человек. Никакая красавица, умница, никакая дочь Венеры, богиня во плоти, никакая Лаура ебанутого на всю голову Петрарки, который, вместо того чтобы изнурять ее во все дыры, писал сонеты и свирепо онанировал на мнимый образ, никакая теплогубая, в ватнике, на стылой зоне, в натуре обретенная шалава, не милее мне моей мамочки, и ныне, и присно, во веки веков, аминь.

…Я вспомнил свой давешний пьяный сон. Я стоял на горе, окруженной вздыбленной, шумящей водой. Волны медленно поднимались и еще медленнее, с протяжным, бесконечным шумом опадали. Я протягивал руки и орал, пытаясь перекричать морской шум, но не слышал даже самого себя. Лишь в мозгу моем, извилины которого орошались кровью, разбавленной водкой, звучали непристойные, богохульные слова:

«И да воскреснет Бог, и да расточатся на хер врази его! И да бегут от лица его все ненавидящие его, если им есть на то охота, а нет, так пусть топчутся на месте, или сидят на корточках, отклячив жопу, словно мои рабочие-канатоходцы-узбеки. Мама, дай мне маузер, я всех порешу в одну ночь и стану Павкой»… «Павкой Корчагиным, выкорчевавшим все коряги, стану я. Дай мне маузер, мамочка! Напитай его магазин мощными, летящими далеко вперед пулями, и я пошлю точно в цель каждую из них! Я буду меток, словно лесной шахид, который навсегда отморозил свои яйца и теперь мечтает о том, как бы эффектней предстать пред господом миров, облагодетельствовавшим его джихадом на его пути, потому, что больше он не был рожден ни для чего путного, кроме, как взорваться вместе с несколькими бедолагами в нашивках вооруженных сил российской федерации…»

Я не хочу писать название своей страны с большой буквы. Даже не потому, что в ней живут и здравствуют такие, как я, нет! Потому, что в ней живут такие, как эта старая гадкая Алла. Алла, чей путь я прервал. Алла, которой я не дал превратить меня в законченную, лживую, циничную особь мужеска пола, вспомогающую этой похотливой, ненавидимой мною стерве богатеть и раздуваться на людской наивности и чистых помыслах. Да, я убил ее. Но не сразу, далеко не сразу…

…Уже много позже я стал обожать Рассела Кроу в фильме «Гладиатор». Много позже я запомнил черного пророка-гладиатора, которому его ролью были отведены белозубая, как и у всех черных, улыбка и фраза: We’ll meet u, buddy. But not yet, not yet…

Да, я встречусь с Аллой на нижних тропинках райского сада, но не сейчас, не сразу, а лишь тогда, когда настанет время мне предстать перед кем-то усталым, в черном плаще с капюшоном. Перед тем, кто сидит за монитором суперкомпьютера «HELL 3000» и сортирует нас, вновь прибывших, распределяя в верхнюю или нижнюю плоскость небытия, где мы ненадолго обретем заслуженный отдых, после которого нас вновь вставят в очередное тело, которое будет творить все, что ему заблагорассудится, невзирая на строгие заветы религии, на которую все мы срать хотели, и работать на полный износ, генитальным коридором сообщаясь с десятками, а если повезет, то и с сотнями подобных нам сгустков плоти до тех пор, пока это будет физически возможно. И так повторится из раза в раз, из века в век. И все это полное дерьмо.

3

В девяносто третьем Интернета почти не было, но «почти» не означает «вовсе». Кое-кто имел возможность ползать по набирающей плотность паутине и время от времени натыкаться на симпатичные детские мордашки. Текст под мордашками был пронзительным: «Володечка Черушников, 8 годиков, саркома кости, требуется срочная операция в Германии, необходимо собрать 32 тысячи долларов США». Деньги по тем временам просто гигантские. И ведь работало! Плюс к тому Алла и ее муж распространяли листовочки с призывами «собрать на операцию» в местах своей работы, нанимали расклейщиков и почтальонов, которые раскладывали листовки в почтовые ящики престижных домов, жильцы которых были в состоянии пожертвовать на благое дело немалую сумму. У станций метро также работали специально обученные люди, они раздавали всем желающим красочные, отпечатанные в типографии буклеты, и можно было увидеть, как у человека, прочитавшего написанное в буклете, мгновенно изменялось лицо, и очень немногие выбрасывали полученную от уличного распространителя частицу детского горя. Горя, которое не могло не вызвать сочувствия даже в самом черством сердце. Горя, которое воспринималось подлинным, существующим: вон какие глазенки у этой пятилетней девчонки! – ведь чудо, что за ребенок, а у нее, бедненькой, нефробластома… И ведь можно помочь! Вот же, написано! И куда деньги переслать, написано. Так что все по-настоящему. Все… кроме ребенка, который давным-давно скончался. И звали эту девочку Мариночкой, а не Анечкой, как написано в уличном буклете, который с первого до последнего слова есть подлейший обман!

Деньги от этого обмана, от подлости этой поступали на счет в каком-то мелком банке, и там Алла с мужем их сперва конвертировали, под определенный процент обналичивали, а затем уже легализовывали с помощью нескольких известных схем, для описания которых здесь нет места, так как это, едрит-Мадрид, высокохудожественное произведение, а не говно какое-то под названием «громкое и скандальное журналистское расследование». Похищенный мною из сумки Аллы приходно-кассовый ордер был свидетельством получения ею денег после их «отмывки» и помещения суммы, полученной под пятилетние глазенки, под сострадание к детскому горю на депозит в Сбербанке. Дом, который я для них строил, вырастал на преступные деньги. Вот уж воистину правильное утверждение, что «с трудов праведных не построишь палат каменных». Правда, кто-то с полным правом может начать утверждать, что эту поговорку придумал какой-нибудь задроченный жизнью лузер, и тут я спорить не берусь. Может, и лузер. Может, и задроченный. Всяк видит до линии горизонта, и у каждого она своя. Предприниматель видит горизонт во время восхода солнца в районе острова Маврикий, лузер видит свою линию сквозь замызганное окошко однокомнатной квартиры, стоя посреди объедков и угнетаемый кухонными миазмами. Может, и впрямь можно заработать честно. Я лично не проверял, но верю в это утверждение, как в пресвятую троицу. А вот что касается лузеров, то мне, например, их жаль. Вишь ты, какие они занятные, придумывают поговорки. Интеллигенты-сказочники, что с них взять…

…Работы на «нулевом» цикле строительства подходили к концу. Осталось бетону высохнуть, и нужно было начинать завозить строительный кирпич для цоколя, плиты перекрытий и так, кое-что еще, по мелочи. Плиты – дешевка, на них много не наваришь. Куда как более выгодно вместо плит залить «монолит»: выставить снизу доверху стойки опалубки, настелить по уровню толстенную фанеру, сделать арматурный каркас и все это залить бетоном. Получается нерушимо, бесшовно и очень дорого. Я без труда убедил Аллу в том, что ей подойдет вариант именно с монолитом, и содрал с нее втридорога.

Опалубка: стойки и фанерные балки-ригеля, берется в аренду. Стоит аренда двадцать долларов за квадратный метр в месяц. Умножьте двадцать на площадь триста метров. По-хорошему, надо было бы выбросить из этих трехсот метров площадь кирпичных перегородок, но… зачем? Само собой хитрый прораб Славик (это я, если память у вас слабовата) нашел опалубку по пятнадцать долларов, а со своей толстопопой благотворительницы содрал сорок. Фанеру я также нашел «юзаную», то есть бывшую в употреблении. С фанерой вообще вышло весело: в аэропорту «Внуково» проходила презентация нового авиалайнера, внутри которого должна была летать по свету задница Ельцина Бориса Николаича. Для этой цели управление делами этого самого Николаича закупило в одной знакомой мне фирме полторы тысячи квадратных метров фанеры, уплатив полную стоимость плюс сорок процентов, которые пошли на откат какому-то хорьку из управления делами президента. Я таких хорьков, алчных чинуш, набивающих свои карманы откатами, называю «пал палычами» в честь самого главного хорька, хорька над хорьками, верховного хорька Пал Палыча Бородина, который и впрямь на хорька сильно смахивает. Не обижайся, Палыч. Ты ж помнишь, как… Впрочем, ладно, сейчас не об этом. Бородина я встретил на пути к сияющей вершине своего успеха, а тогда я только копошился где-то в отрожьих складках и вверх особенно не заглядывался.

Фанеру я купил по бросовой цене. С Аллы, натурально, содрал полную рыночную стоимость. Эх, хорошо! «Знай и делай» – вот девиз всякого прораба-живоглота. В такие моменты охота пуститься в радостный пляс, ведь повод имеется: мой стартовый капитал растет, мне приятно будет придумать ему применение. Впереди меня ждут приятные хлопоты молодого предпринимателя. Скоро я сам начну заказывать музыку, скоро я перестану петь партию Фигаро, который то здесь, то там; не по собственной воле, а по воле двух мерзких проходимцев, монстров в белых халатах: Аллы и рогатого супруга ее. Но для того, чтобы Фигаро перестал быть слугой, ему надо… Ему надо… Надо…

От простоты идеи, пришедшей мне в голову, я почти остолбенел. Лишь мое правое веко дергалось, словно мерцал ртутный порошок в испорченной лампе дневного света. Знаете, так: трынь, трынь… Надо убить своих хозяев и завладеть их деньгами. Как в старой итальянской пантомиме: сюжетец незамысловат. Вот только как все провернуть? Я же не убийца, не бандит, у меня нет автомата, и я, честно говоря, сильно сомневаюсь, что будь он у меня, я смог бы хладнокровно нажать на собачку. «Мы пойдем другим путем», – сказал Ульянов-Ленин своей маме, задумчиво поглядывая на ботинки своего брата, покачивающиеся на уровне глаз. Лысый перец был прав. Он вообще многое делал правильно с точки зрения мирового сионизма. Ладно. А то вы еще скажете, что чем ниже человек стоит на карьерной лестнице (подумаешь, какой-то прораб), или, скажем, чем он моложе, тем больше он талдычит о том, что везде засели одни евреи и уж вот они-то, верно, мутят воду. Но ведь Алла-то со своим мужем к евреям никакого отношения не имеют. При чем тут тогда сионизм? Подлость, низость, коварство не имеют национальности. Алчность безлика. Деньги нравятся всем: обрезанным, краснокожим, блондинистым… И мне они тоже нравятся. К тому же в деле их добычи нет никаких моральных преград. Просто надо идти и грабить награбленное.

…Вечером следующего дня, во время нашего очередного свидания я дал свое согласие стать «презентатором». По сию пору, вспоминая тот вечер, я считаю его своим единственным, настоящим падением. Но без падений никогда не бывает взлетов.

4

– Умный мальчик, – проворковала Алла, подкладывая мне на тарелку очередную порцию своей невкусной еды. Она неважно готовила: все время чего-то не хватало в ее стряпне. Остроты? Соли? Не знаю. Но вкус был посредственный. Однажды мне пришла в голову мысль, что вся ее стряпня по вкусу напоминает «куний лиз», и с тех пор эта мысль настолько прочно засела в голове, что отныне есть то, что она готовила, я мог только с закрытыми глазами…

– Умный, толковый мальчик. Ты далеко пойдешь, вот увидишь. Сейчас такое время наступило, что с нестандартным мышлением можно многого достичь. А почему ты когда ешь, то закрываешь глаза?

– От наслаждения, любимая, – соврал я и принялся громко чавкать, чем привел ее в неописуемый восторг. Она любила все, что связано с «физиологичностью». В сексе все чаще намекала, что не прочь была бы попробовать некоторые «интересные» штучки: золотой дождь и эксперименты с копрой, но я, понимая, что прямой отказ скорее всего ее страшно оскорбит, заявил, что мы все еще успеем и вообще «из фонтана утех надо пить медленно, не то жажда быстро перестанет быть жаждой и обратится в сытость». Эту мудреную фразу я машинально заучил, когда, копаясь в книжных развалах на Кузнецком, пролистывал не то «Камасутру», не то сборник изречений Лао-Цзы. А быть может, это было еще что-то, в массовом порядке хлынувшее на прилавки книжных магазинов. Вообще в том, что касается книг, то время было сказочным: можно было купить все что угодно из действительно хорошей, прежде страшно дефицитной литературы. А всякое говно тогда еще не научились издавать…

– С чего мне начинать, Алла? – деловито спросил я, покончив с ужином. – На стройке временное затишье потому, что монолитная плита должна сохнуть несколько дней. Я же все стараюсь сделать по правилам, на совесть, так сказать, чтобы ты потом только жила и радовалась, моя хорошая. Только вот… – Я сделал мрачное лицо и нервно дернул шеей.

– Что? Что с тобой? – не на шутку всполошилась она.

– Да ну к черту! Как представлю себе, что ты в этом доме будешь жить со своим мужем… Вообще, когда я думаю, как ты спишь с ним в одной постели, как ты с ним трахаешься…

– Мы не трахаемся! – попыталась было возразить Алла, но меня было не остановить.

– Трахаетесь! Ни к чему тут рассказывать, что вас объединяют только деловые интересы и вы вместе ради ребенка. Это плохая песня, и мотивчик у нее пошленький да фальшивый. Вот у меня нет никого кроме тебя. Мне никто и не нужен! Ведь я люблю только тебя, тебя одну!

Алла выглядела растерянной. Ей было одновременно и приятно, как бывает всякой женщине лишний раз удостовериться, что в нее страстно влюблены, и досадно оттого, что я задал ей вопрос, на который теперь она не могла предложить никакого ответа.

– Славочка, успокойся, пожалуйста, успокойся, – только и приговаривала она, робко поглаживая мою руку. Она уже считала себя виноватой! Она была готова загладить свою вину, я видел это. Ничего, что я еще молод, я вполне уже созрел для манипулирования человеками. Главное сейчас довести игру до конца, не игнорируя те особенные, важные тонкости, нарушив которые можно поломать и уничтожить весь замысел.

Я верю в чью-то теорию, что все великие замыслы появляются молниеносно, подобно взрыву. Мысль и впрямь «осеняет». А может, и нет такой теории, конечно. Может, это все лажа полнейшая. Но я в нее верю потому, что с моими великими мыслями всегда случалось именно так. Сначала вспышка и короткий вопрос самому себе: «А что, если сделать так-то и так-то?», а потом непрерывный, иллюстрированный поток из событий будущего. Задумав что-то, я уже предвижу нюансы, которые еще только встретятся на пути к цели. Конечно, так бывает не всегда, но в тот вечер я вдруг понял, как именно мне действовать. Сперва нужно отделаться от ее мужа, избавиться от него! А затем…

– Аллонька…

– Как ты меня назвал?! Повтори-ка, повтори!

– Ничего, это я так, оговорился.

– Нет, нет! Мне очень понравилось! Знаешь, это мама придумала «Аллу». Она была очень волевой, и спорить с ней было бесполезно. А отец как раз мечтал назвать меня Аленой. Он даже втайне от мамы так меня называл и потом, когда они разошлись, тоже. Так что ты можешь называть меня этим именем. Это будет только твоим. Хочешь?

– Конечно, хочу! Хоть что-то мне положено иметь свое? Ведь всем остальным совершенно несправедливо владеет твой муж, который тебя давно не любит.

– С чего ты взял? – несчастным голосом спросила она.

– Любил бы, так ебал, – отрезал я. – От любимых не гуляют. И чего ты так разволновалась, что он не любит тебя? Да, не любит. Это видно со стороны отличнейшим образом!

– Да нет же, нет! – Она всхлипнула и вот-вот готова была зареветь. Глаза ее покраснели, губы задрожали. Только не это! Плачущая, она была особенно невыносимой.

– А что тогда?

– Славочка, я все понимаю, я не дура наивная, я в возрасте уже, жизненный опыт… Господи! Ты, конечно же, прав! У него уже давно я нахожусь даже не на последнем месте! Я вообще для него пустое место! Ты думаешь, я распутная? Думаешь, я изменила бы ему с тобой, если бы у меня с ним все было хорошо? Конечно же нет! Это он, он во всем виноват!

Я чуть помедлил, размышляя, наступил ли уже момент для финального удара, и решил, что наступил. К чему дальше тянуть? Ее общество становится невыносимым, а пароль в пещеру Али-Бабы мне почти известен, и я без труда выпытаю его.

– Раз он во всем виноват, то избавься от него! – жестко сказал я, немигающим взглядом смотря ей прямо в глаза. – Что?! – воскликнул я, видя, что она находится в замешательстве. – Жалко тебе его? Значит, ты все еще его любишь?!

– Н-нет… – Она выпила воды. Я видел, как дрожала ее рука, держащая стакан.

– Так на кой он тебе? Представь, как без него будет славно: мы поженимся, уедем в кругосветное путешествие, поплывем на каком-нибудь «Титанике» далеко-далеко, будем трахаться прямо на теплой палубе и смотреть на летучих рыб и дельфинов!

– А Рита? – жалобно спросила «Аллонька». – Что будет с ней?

– Возьмем ее с собой!

– Куда? На теплую палубу?

Я разозлился по-настоящему:

– Слушай, если ты так относишься к нашему счастью, если тебе ничего этого не нужно, то я сейчас уйду. Навсегда. Мне будет нелегко, но я найду в себе силы. Найдешь себе кого-то, кто достроит тебе дом, может, и этот херов зодчий тебе тоже понравится. А что?! Вот уж и квартирка для утех снята! Долго ли умеючи?!

– Славик!!!

– Да пошла ты! Какой я тебе «Славик»?! Щенка себе заведи, Славика! Или мужа своего так называй!

Перегнул ли я палку? Нисколько. Уже через минуту я говорил с ней спокойным, убедительным голосом, и она, утирая глаза салфеткой, кивала, послушно соглашаясь со мной. Да, действительно, так не может больше продолжаться. Денег она зарабатывает больше, аферу «милосердие» придумала также она, и хоть благотворительный фонд у них с мужем напополам, не будет сложным внести изменения в учредительные документы.

Потом, когда все случится. О том, что речь может идти лишь об устранении этого ненужного нам обоим человека, мы даже не говорили. То, что она просто подаст на развод, не обсуждалось. Какой может быть развод, если ее муж потребует дележки имущества? Куда как лучше остаться состоятельной вдовой и, слегка погоревав, выйти замуж за нового молодого избранника, то есть за меня.

Перспектива хоть на короткий срок стать ее мужем угнетала меня. Я гнал от себя эти мысли, надеясь, что обстряпать все до конца у меня получится раньше, чем я услышу марш Мендельсона. Ведь уголовные органы особенно внимательно рассматривают случаи гибели состоятельных женушек при наличии молодых мужей. «Как-нибудь выкручусь», – решил я и поцеловал Аллу в лоб, как целуют обычно только покойников.

5

Благотворительный фонд с оригинальным названием «Здоровое детство» поселился в двух меблированных комнатах на пятом этаже старинного здания на Петровке. Одна из комнат была разделена перегородкой на две неравномерных части. В меньшей и без окон сидела тетя Цива – доверенное лицо Аллы, выполнявшая обязанности секретарши и соглядатая. В большей части находился мой кабинет, где имелось все, что положено: стол, несколько стульев, диван, телевизор, несгораемый шкаф и вешалка. На стене висела копия картины Васнецова «Аленушка». Пол был застелен скучным желтым линолеумом в черных подпалинах, что придавало ему отдаленное сходство с вытоптанной тигриной шкурой. Окно было огромным, выходило на продуктовый магазин, в котором продавались свежепожаренные на роликовом гриле куриные американские сосиски с картонным привкусом. Я любил курить, глазея в окно и слушая, как за перегородкой сопит, шуршит и скребется ушной раковиной тетя Цива. Я со страхом думал, что жизнь моя все еще находится в том же положении, что и прежде, что я все так же должен отвечать за постройку чертового дома, что скоро надо будет гнать вверх стены, дом начнет стремительно подниматься, и тогда сразу будет видно, что он не имеет ничего общего с бельгийской фотографией. Разразится скандал, меня отовсюду прогонят, Алла, чего доброго, решит мне мстить, и что со мной тогда может случиться – одному Богу известно. Связи Аллы были серьезны. Она вполне могла «заказать» меня через одну из своих клиенток, чей муж занимался известным промыслом: делал деньги, нажимая на курок. Присутствие тети Цивы угнетало меня все больше с каждым днем, а мысли о том, что времени до разоблачения моей аферы с курсовиком Рубена остается все меньше, делали мою жизнь совершенно невыносимой. Я не занимался ничем, к чему имел бы хоть какую-то охоту. Все было мне в тягость, все шло против воли, и лишь страх за собственную шкуру не давал мне шанса «сдуться», все бросить и удариться в бега.

Работа «презентатора» угнетала сверх всякой меры. Я появлялся в «Здоровом детстве» каждый будний день после трех, и все начиналось с того, что тетя Цива подавала мне списки: список переданных ею с утра факсовых сообщений, список телефонных номеров организаций, в которых эти факсы были установлены, список собранных ею данных о лицах, которые в этих организациях могли принимать решения о выделении средств на лечение несчастных детей. Дальше начиналась моя работа. Я «садился» на телефон, прорывался сквозь баррикады секретарш, выходил на нужного человека и пытался наладить с ним душевный диалог. Вот как это происходило примерно:

– Добрый вечер, это директор фонда «Здоровое детство». От меня сегодня звонили Такойто Такойтовичу (называлось имя-отчество очередного значительного лица), соедините-ка меня с ним, он ждет моего звонка…

Не всегда получалось прорваться с первого раза, но в большинстве случаев, когда упертая секретарша не желала переключить меня на своего босса, я спрашивал: «Скажите, у вас есть дети?» и быстро-быстро «нагружал» ее:

– Вы же мать! – в том случае, если она говорила, что дети у нее есть. – Как же вы можете равнодушно относиться к тому, что умирает ребенок? Пусть он не ваш, но он маленький, беззащитный и очень несчастный. Ему не повезло, он заболел. Так давайте поможем ему!

Если же у секретарши детей не было, я говорил с ней, как «с будущей матерью», «с носительницей великой идеи пополнения человеческого рода», желал ее будущим детям здоровья таким голосом, что она пугалась, верно воспринимая меня за колдуна, шамана и экстрасенса, чудесными и страшными деяниями которых были тогда засраны мозги у многих. В результате я добивался нужного разговора с нужным мне человеком, обрабатывал его, чувствуя себя ювелиром, гранящим булыжник, превращавшим его в бриллиант. Я приглашал его «к себе в офис», и тот не мог мне отказать и приезжал. В определенный день, к определенному часу съезжались несколько потенциальных жертвователей-лохов, как правило бизнесменов, и в соседней комнате, обставленной, как обыкновенная переговорная, я устраивал перед ними «презентацию»: раскладывал фотографии несчастных детей, рассказывал о каждом заученную мною наизусть «липу», отвечал на вопросы, говорил, что фонд создан с одной лишь единственной целью помочь детям выжить («Сами видите, что живем мы скромно, штат минимален, я не получаю зарплату и работаю лишь из милосердия к больным ребятам. Только желание помочь им, облегчить их страдания заставляет меня после работы заниматься этим»).

– Где работаете? – интересовались бизнесмены.

– Лаборантом на кафедре в мединституте, – со скромным достоинством отвечал я. – Этот фонд учредили два врача, и моя мечта когда-нибудь на собранные деньги построить лучшую в мире лечебницу для детей…

Бизнесмены кивали, соглашались, я выискивал удобное местечко в разговоре и просил делать взносы. Бизнесмены, стесняясь друг друга, делали, после чего быстро расходились, сетуя на отсутствие закона о снижении налога при занятиях благотворительностью. Впрочем, в девяносто третьем году налоги никто особенно и не платил. Во время «презентаций» я собирал как наличные, так и просил подписывать обязательства о перечислении безнала. И никто, никогда не отказался потом, на следующий день, от своей подписи.

Были и другие, не столь успешные презентации, когда кто-нибудь один вставал и мрачно цедил сквозь зубы:

– Лохотрон, бля.

Уходил, саданув за собой дверью, и за ним тянулись остальные. Я в таких случаях никого и никогда не задерживал, не дергал за фалды, не восклицал: «Куда же вы, господа!» Вел себя тихо: садился на угол стола и задумчиво, словно бы про себя бормотал:

– Ну, конечно, ведь это всего лишь дети. Какой с них навар? Какая прибыль? Пусть помирают, подумаешь! Бабы еще наделают…

Однажды я за такое получил от кого-то по морде со словами: «Разжалобить хотел, сука?! Лошару нашел?!» К счастью, таких было меньшинство. Тетя Цива мазала мне фингал мазью арники и негромко сквернословила. Пару раз фонд «Здоровое детство» в лице тети Цивы и в моем, естественно, лице хотели «прикрутить» «бизнесмены силового плана», то есть галимые бандосы, но в оконцовке у меня получалось растолковать им, что наезд на полумертвых детей – это, в натуре, не по понятиям.

– Вся помощь адресная, – рискованно врал я, – хотите, так проверяйте. Нам ничего не надо, поэтому и есть у нас всего-навсего две комнатки с чужой мебелью и один полудохлый компьютер (на котором я частенько играл в «Spear of Destiny», «Wolfenstein» и, конечно, «Prince of Persia» – хитовые стрелялки девяностых). Тогда все повсюду играли в стрелялки: и в компьютерные, и во всамделишные…

Братва раскрывала кошельки, хлопала меня по плечу лапами в золотых гайках перстней, ощеривалась улыбками. Рисковал я страшно, поэтому все чаще курил, глядя в большое окно своего кабинета на пятом этаже. Совесть подступала к горлу, и я чуть-чуть не блевал ею, своей совестью. Мне было ужасно, бесконечно стыдно. Кровавые девочки и мальчики, которых давным-давно уже не было в живых, стояли у меня в глазах. Однажды тетя Цива, глядя на меня, сказала:

– Слава, что ты ешь себя? Таки это довольно приличный способ немного заработать. Ведь мы никого не грабим, а просто делаем свой маленький гешефт.

Мне тогда захотелось убить тетю Циву, и лишь предчувствие скорой развязки в семье Аллы удержало меня от необдуманных резких действий в тети-Цивином отношении.

6

В канун нового, 1994 года, когда до ночи тазов оливье и всеобщего пьянства оставалось дней пятнадцать, а может, чуть больше, Илья, муж Аллы, скоропостижно скончался прямо в лифте подъезда собственного дома по дороге на работу. Некоторый комизм всей ситуации придал тот факт, что вместе с ним в кабине лифта спускался некий сосед со своею собачкой. И его имя, и клички этой самой собачки канули в омуте истории. В ушах соседа имелись наушники-«затычки», музыка в которых все равно звучала столь громко, что, уже теряя сознание, Илья услышал слова: «Когда ты думала, я сплю, но я-то видел, дружок, как ты мне сыпала в суп какой-то белый порошок».

– Отравила, – прошептал Аллин супруг, царапая ногтями одежду, – умираю…

Но никто его не услышал, и лишь собачка испуганно шарахнулась в сторону и прижалась к ногам своего хозяина-меломана, когда стоявший рядом человек грузно осел и стукнулся лбом о стенку кабины лифта. Сосед-меломан подумал, что Илья пьян, а собачка сделала на полу маленькую лужицу. Она была небольшой собачкой, и лужица у нее тоже вышла небольшой, словно разлили столовую ложку.

Мать, дочь и стеклянная тумбочка

1

Очень даже возможно, даже наверняка, что никакого соседа с собачкой в то утро в лифте не было. Что не слушал он, этот подвопросный сосед, песню, которой, кажется, и не было еще в том году написано. Может быть, и так. Но разве это главное? Разве не стоит хоть немного приукрасить эту ужасную, отвратительную историю о подлостях и низостях человеческих, которая разворачивается перед тобой, о мой читатель? Я надеюсь, что то количество сигарет, что ты выкуриваешь обычно в течение дня, не увеличилось в связи с чтением моих записок, самое ценное в которых то, что они сплошь подлинные и ничего, кроме соседа с маленькой, описавшейся от страха собачкой, я не выдумал.

Алла давала мужу какую-то дрянь в течение нескольких дней. Я так никогда и не узнал, чем именно она отравила его, кажется, это был обычный препарат, из тех, которые свободно продаются в аптеках и могут вызвать подобную реакцию в случае индивидуальной несовместимости или передозировки. Этот препарат, скопившись в организме, просто выключил сердце, а потом, на вскрытии, не нашли ничего криминального. Алла знала, что делать. Воистину врач – лучший идеальный убийца из всех.

Илью хоронили широко, с размахом, с настоящей похоронной процессией и духовым оркестром. Странно, почему нигде в литературе никто и никогда не написал о музыканте похоронного духового оркестра? Верно, потому, что это самая жалкая, самая ничтожная профессия. Музыкантишка, играющий на похоронах, сливающий слюну из мундштука своего тромбона после того, как вырос свежий могильный холмик, а потом тискающий потный граненый стакан, по-заячьи труся вокруг барабана, на котором расстелена газета, а поверх нее закусь: колбаса, хлеб и огурцы. Картина, при которой бытие Акакия Акакиевича воспринимается словно день первого лорда Адмиралтейства. Гадкие, гадкие похоронные музыкантишки с синими, сливовыми носами! Кто помянет вас с благозвучием, тому и глаз вон.

За гробом шла безутешная вдова в черном кружевном платке. Время от времени она аккуратно промакивала глаза белым бумажным платочком. Рядом с ней шагала пятнадцатилетняя девушка, которую я тогда увидел впервые. Это была Рита. Я двигался много правее, стараясь затеряться в похоронной процессии, но время от времени получалось так, что я оказывался неподалеку от Аллы и ее дочери. С каждым разом мне все больше хотелось смотреть на Риту, так как все не получалось разглядеть ее толком, а те мазки, которыми я пытался запечатлеть ее образ в своей памяти, рисовали передо мной весьма замечательный портрет. У посредственной, некрасивой матери выросло очень милое, очаровательное дитя, и дитя это представляло собой почти полностью сформировавшуюся молодую женщину, готовую вот-вот распуститься, подобно самому яркому, самому прекрасному цветку. Горе этого ребенка было неподдельным, веки припухли от долгих рыданий, уголки рта были скорбно опущены. Она время от времени морщила лоб и прикрывала лицо рукой в черной вязаной перчатке. Стужа стояла приличная. Как и положено этому времени года, над процессией поднимался пар, меховая оторочка Ритиного капюшона была покрыта инеем, получившимся от ее дыхания. Когда все окружили могилу и зазвучали быстрые прощальные речи (многие произнесли по несколько слов, иногда в точности повторяя слова предыдущего выступавшего), я оказался прямо напротив Риты: нас разделял только зияющий прямоугольник в земле, и я, стараясь так, чтобы не заметила Алла, стал рассматривать ее, подмечая тонкие черты ее лица, ее особенную, как мне тогда показалось, немного восточную красоту. Лицо ее было чуть вытянутым, нос довольно длинным, но все это было пропорционально и прекрасно сочеталось с большими, именно восточными глазами: черными, в обрамлении пушистых ресниц. Едва намеченные скулы очень нежно и совсем немного выдавались, подбородок был ровным, округлым и очень женственным. Я залюбовался Ритой, но не терял бдительности и рассматривал ее лишь краем глаза, почти все время безотступно глядя на ее мать. Это было излишним потому, что Алла почти не смотрела по сторонам, а все больше глядела в землю, о чем-то сосредоточенно размышляя. Вид у нее был подобающим обстановке, так как довольно просто спутать раздумье со скорбью и наоборот, тем более, что многие раздумья носят, как правило, не больно-то веселый характер.

Потом случились поминки в каком-то периферийном ресторане (я не помню адреса, да, верно, и нету там давно того ресторана). Подавали все из курицы, было много водки и почему-то портвейна. Народу на поминки набилось, так, чтобы не соврать, человек двести, и все упились до волшебно-свинячьего состояния. Кто-то пытался произносить панегирики, но его затирали, закрикивали, пытались что-то сказать самостоятельно, но выходил какой-то бред. Мне все происходящее казалось нереальным, я сидел напротив Аллы. Риту она отправила домой под предлогом, что ей на подобном мероприятии делать нечего, и здесь я был с Аллой полностью солидарен:

Толпа галдящих разнополых пьяниц,

Что повод скорбный позабыв, так нажралась,

Что морд налитых помидорный глянец

Напоминает рыночную грязь.

Алла гладила мою ногу под столом своей, обутой в высокий сапог на шпильке (она была невысокого роста, и вся обувь у нее была на шпильках), а я с досадой думал, что ее сапог теперь запачкает мои брюки и придется отмываться в сортире этого ресторана под краном, в котором наверняка нет горячей воды. Я смотрел на эту пройдоху и убийцу с плотоядной нежностью червя, смотрящего на попавшийся ему в земле картофельный клубень. «Что же будет теперь?» – безмолвно спрашивал я, и в ответ она покручивала на пальце не снятое еще обручальное кольцо. Неужели придется на ней жениться?! Жениться на этом ужасном существе с огромной задницей и черной душой?! Мне жениться на ней? Мне, еще недавно честному молодому человеку, который всегда считал, что черное – это черное, а белое – это белое и по-другому не бывает! Я терзался толстовскими сомнениями, я (честное слово) в какой-то момент был даже готов бежать из-за стола прочь, в нашу с мамой квартирку, и там забиться в щель между кушеткой и стеной, облепленной фотографиями качков и моделей, но… Тут я вспомнил Риту. Вернее, она сама о себе напомнила, явившись в моем пропитанном портвейном воображении в таком соблазнительном виде, что я решил наплевать на все предрассудки и добиваться Аллиной руки, запорошив ей мозг, как только можно. И тогда я продемонстрировал Алле своей безымянный палец, мол, вот видишь, пустой палец-то, не худо было бы тебе его окольцевать. И она сразу сделалась пунцовой от счастья, прикрыла глаза, кивнула и на радостях так сильно пнула меня под столом своей шпилькой, что я чуть не крикнул. Здесь весьма кстати где-то на южном полюсе огромного стола вспыхнула драка между двумя перегруженными спиртным кандидатами медицинских наук, людьми интеллигентными, но невесть за что друг на друга обиженными. Может, кто-то из них подсидел коллегу, может, произошло у них в жизни что-то еще, но, так или иначе, один дал другому в морду, а тот ответил, а там и соседи подключились, и в результате на поминках подралась примерно половина гостей с примерно другой половиной. Тем все и закончилось. Подробностей я не знаю, так как в самом начале драки мы с Аллой посчитали правильным смыться от греха, да так и сделали. В такси на заднем сиденье она, обдавая меня тонким ароматом свежего перегара, прижалась ко мне и стала нашептывать на ухо признания в любви. Мне было все равно. Я почему-то знал, что ждать мне осталось недолго.

2

Новый год мы встречали вчетвером: Алла, моя мама, Рита и я. Алла предлагала поехать в Бельгию втроем, но я сказал, что без мамы никуда не поеду, тем более, что ни у нее, ни у меня отродясь не было заграничных паспортов, так что затею пришлось отложить.

Это был домашний праздник, на котором все стеснялись друг друга. Алла стеснялась перед моей мамой, я все еще немного стеснялся перед Ритой, хотя уже два раза оставался ночевать в их квартире, мама стеснялась и перед Аллой, и перед Ритой и скромно куталась в смешной пуховый платок, купленный в Пятигорске в середине восьмидесятых годов. Я также стеснялся перед мамой, и меня страшило то, как она отреагирует на новость, о которой мы с Аллой решили сообщить именно сегодня, после того, как отобьют свое куранты и в телевизоре начнется праздничная колбасня.

Было скучно, разговор, вдруг с надеждой вспыхивая, тут же затухал. Было около десяти часов вечера, когда (как я ненавижу всю эту банальщину) Алла предложила мне открыть шампанское. После этой, любимой всеми женщинами полусладкой микстуры производства завода «Корнет» за столом начали появляться первые признаки потепления: моя тактичная, моя дипломатичная, моя толерантная мама спросила Аллу, как именно та готовит салат «Мимоза». Немного послушав их кулинарный разговор, я, обрадовавшись, что мосты начали наводиться, отпросился на кухню покурить. Вылезая из-за стола, я заметил, каким внимательным взглядом проводила меня Рита.

Мы почти не общались с ней. Те два раза, что я у них ночевал, Рита не выходила из своей комнаты, мы лишь однажды столкнулись с ней у двери ванной, и тогда все ограничилось словами «привет» и «извини». Я чувствовал, что, как минимум, безразличен ей. Еще бы, она переживает смерть отца, а тут объявляется какой-то Член двадцати трех лет, ночует в родительской спальне… Конечно же, все это ужасно, грязно, гадко! Я закурил, прижался лбом к холодному черному стеклу. Заснеженная и пустая арена двора была окружена трибунами светящихся окон, там тоже готовились встречать: жарили, резали, открывали, чокались, а чей-то нос уже наверняка торчал по уши в салате (это я каламбурю). Вдруг в кухне кто-то зажег свет, и я повернулся. Это была Рита, она стояла в дверном проеме, не решаясь войти. Я несмело улыбнулся ей и сказал «привет».

Она была очень хороша, чудо как хороша! Теперь-то я рассмотрел ее всю. Она по-новому предстала передо мной, и, к моему удивлению, вся ее тогдашняя восточность, что привиделась мне на похоронах, совершенно исчезла. Словно тогда глаза ее были в трауре, а оттого показались мне черными. Нет! Оказалось, что глаза у нее зеленые, а волосы русые. Стройная фигура, высокая грудь, нежный овал лица, высокий лоб. Рита принадлежала к той породе женщин, у которых все длинное: шея, пальцы, ноги. Все ее прелести создавали катастрофический контраст с увядающей внешностью матери, и уже носилось в воздухе предчувствие конфликта – следствия частой неприязни, рожденной на стыке интересов матери и дочери. Конфликта, который чаще всего вспыхивает в семье, где мать вдова и отчим девочки по возрасту своему явно не годится ей в отцы. Скорей в старшие братья.

– Зачем вы пришли к нам? Ты и твоя мать. Зачем? У нас горе, у нас папа умер, а вы тут едите, пьете, а ты вообще чувствуешь себя, как дома. Ты что, мамин любовник? Вернее, что я такое спрашиваю. Конечно же, ты ее любовник. У вас с ней давно?

– Нет, Рита, я не ее любовник, – прищурившись от дыма, ответил я, – я ее жених. Я ее люблю.

Она держалась с удивительным спокойствием, просто задавала вопросы, не повышая голоса, хотя было бы гораздо более естественным, случись с ней истерика.

– Вот как? Ты ее любишь? На самом деле?

– Да, – я кивнул, – на самом деле.

– Это из-за тебя папа умер? Из-за того, что ты появился? – Она спросила это так… Было в ее словах что-то такое, отчего я свободной, не держащей сигарету рукой вцепился в подоконник, у меня закружилась голова. На мгновение мне показалось, что фигура Риты излучает грозную магию. Она была моим обличителем, от нее веяло неприятием моей заведомой лжи, и я (как и всякий подлец, очень чувствительный к таким вещам, когда становится ясно, что перед тобою тот, кого не получится провести с ходу) отвел глаза и ответил «не знаю»:

– Я не знаю, отчего умер твой папа. Я видел его лишь однажды, когда он нанимал меня строить ваш дом.

– Вот как? Так ты строитель? Ловко у тебя выходит это… ну… строить. Особенно козни. Я думала, такое может происходить только в идиотских телесериалах. А это происходит в моей жизни.

Но я уже справился с неуверенностью. Мне немного было нужно, чтобы встать после нокаута, да и сам нокаут был легким, на три счета. «Раз, два, три», и вот уж я вновь на ногах:

– Знаешь, Рита, ты ведь можешь сейчас сделать очень многое. Ты можешь прыгнуть в окно, перерезать себе вены, уйти из дома, стать наркоманкой или начать пить, завести приятелей-панков, начать прогуливать школу. Ты можешь прямо сейчас устроить истерику с битьем посуды и оскорбительными воплями в адрес меня и моей мамы. Ты все это можешь сделать, если захочешь. Но вот что я тебе обещаю совершенно определенно, так это то, что таким своим поведением ты ничего не добьешься. Тебе сейчас сколько? Почти шестнадцать? Мне не так давно исполнилось двадцать три. Мы гораздо ближе друг к другу и всегда сможем друг друга понять. Я просто хочу, чтобы ты поверила: я не причастен к смерти твоего отца никаким боком. У нас с твоей матерью все произошло уже после его смерти, то есть вот буквально на днях. Я думаю, ей сейчас просто нужен кто-то, кто смог бы заменить мужа.

– Папу нельзя заменить. Никем. – Она, наконец, сделала несколько шагов вперед и оказалась на середине кухни. – Ты мне папой никогда не станешь. Ты мне вообще никем никогда не будешь.

– Да я и не стремлюсь. – Я затянулся и с усмешкой выпустил дым сквозь ноздри. – Какой из меня папа? А насчет того, что я тебе никем не стану, – это ты напрасно. Это в тебе говорит юношеский максимализм, я по себе помню, что это такое. Мы с тобой можем подружиться. Все равно я уже никуда не денусь, а тебе из-за меня портить свою жизнь дурацкими выходками, которые я недавно перечислял, ни к чему.

Я потушил сигарету, отлип от подоконника и подошел вплотную к девушке, рискнул взять ее за руку. Она мягко вывернулась:

– Не надо. Я к тебе не привыкла. Пойдем за стол.

– Рита! Слава! Где вы там?! – крикнула Алла из гостиной, и в голосе ее мне почудилась нехорошая напряженность.

– Я докуриваю и иду! – громко ответил я, сознательно не объединяя нас с Ритой в одну компанию, и девушка это сразу поняла.

– Ты хитрый. Умный, наверное? А почему мама так странно кричит, когда ты у нас ночуешь? Как будто ей хочется орать, а ты закрываешь ей рот.

– Оттого, что ей хорошо. Когда женщине хорошо с мужчиной, она кричит от удовольствия, – хрипло промямлил я, понимая, что начинается что-то очень интересное. – Разве ты этого не знаешь?

– Пока что нет, – сказала Рита. – Но скоро, наверное, узнаю.

3

В гостиную за накрытый стол мы вернулись порознь. Рита-умница задержалась на кухне, а я прошел на свое место, как ни в чем не бывало поцеловал маму и споткнулся о взгляд Аллы. Она смотрела на меня так же, как в тот раз, когда она предложила мне стать презентатором: чуть насмешливо, недоверчиво, с неким двойным смыслом.

– Ты там Риту не видел? – медленно, растягивая окончания слов, спросила она.

– Если ты хочешь меня спросить, курит ли она, курила ли она вместе со мной, то можешь заставить ее дыхнуть тебе в любопытный нос, – попытался отшутиться я. – Мне кажется, она в ванной, и знаешь, мне кажется, ей очень грустно и одиноко. Почему ты не отпустила ее встречать Новый год к друзьям? У нее что, нет друзей?

Алла быстро метнула взгляд в сторону моей мамы и в ответ только рукой махнула, мол, какие там друзья.

Потом вернулась Рита. Алла не стала ее ни о чем расспрашивать, пролетели последние минуты девяносто третьего, и канул в небытие окаянный год: год стрельбы, войны, страшных перемен, тревог. Год начала моего восхождения. С последним ударом курантов в воздухе что-то неуловимо изменилось, и это поняли все сидящие за столом. Мне вдруг стало невероятно легко и радостно на душе, Алла о чем-то глубоко задумалась, и на лице ее отразилась печаль, мама вздохнула, и непонятно было, что этот вздох должен был означать, а Рита сидела с рассеянным видом, и, глядя на нее, становилось понятно, что ее мысли унеслись куда-то очень далеко, в сторону сказочной страны под названием Любовь. Благословенны тинейджеры, которые еще способны быстро заменять горечь утраты на сладость нежных чувств, которые способны влюбляться так, как это и положено, то есть безо всякого корыстного смысла. Каждый из нас в те несколько мгновений новогодней ночи словно заглянул в свое будущее, почувствовал его. Я могу отвечать только за собственные ощущения и память. Так вот, я увидел себя стоящим на вершине золотой пирамиды и загадал тайное желание. Хотите узнать какое? Как же я могу вам рассказать, коли оно тайное. Я могу лишь продолжить свой рассказ, и вы увидите, что это было за желание. Могу сказать лишь одно: мое желание сбылось. Девяносто четвертый год стал для меня точкой отрыва от прежнего мира. Какой ценой? Я расскажу об этом без утайки. Иначе на кой черт я вообще засел за все эти мемуары!

4

Есть такой пиит по фамилии Евтушенко. Однажды он выдавил фразу: «Идут белые снеги» с ударением на первый слог в слове «снеги», а не на второй, как, может быть, кто-то, по неграмотности своей, или еще по какой-нибудь причине подумал. Я, конечно, не поэт, я строитель. У меня с детства к рифме идиосинкразия. Я лишь скажу, что пролетели зимние месяцы, белые зимние месяцы, когда от морозов, оттепелей и вновь морозов, так славно трещал кирпич в стенах Аллиного дома. Когда двое рабочих отморозили щеки и носы. Когда я смог убедить Аллу в том, что она видит собственными глазами именно то, что заказывала и стоит лишь подвести стены под крышу, оштукатурить их – неприглядные, кирпичные, – как дом будет «ровно тот, что на твоей фотографии». Она верила мне, продолжая давать деньги, а я все так же продолжал обманывать ее, все чаще задумываясь, перепишет ли она на меня половину всего имущества после свадьбы, которая теперь уже была неминуема. Мы подали заявление в начале января, и торжественное действо было назначено на первые числа марта. За деньги, украденные мною, получается, чуть ли не у самого себя, я продолжал расплачиваться чудовищной ложью в своем постыдном сане «презентатора», а также в спальне, ублажая тело, к которому уже начал привыкать, которое не казалось мне уже столь неприглядным и ветхим. Не согласен с тем утверждением, что ко всему на свете можно привыкнуть. Не обязательно привыкать, можно просто относиться с внутренним безразличием, грея душу присутствием альтернативы постылой тетке, особенно если альтернативой является ее собственная дочь!

Вот странно, мать уже давно не воспринимала меня как мальчишку. Я был для нее мужчиной, ее мужчиной. Дочь же видела во мне равного, с кем можно было поболтать, посекретничать, посоветоваться и… Да-да, конечно же, это случилось. Я стал для Риты ее первым мужчиной через две недели после свадьбы с ее мамашей. Случилось это обыденно в отношении тех обстоятельств, при которых это обычно случается. Я жил теперь в их квартире и заскочил домой намного раньше обычного, когда жена моя была на работе, а Рита только вернулась из школы. Мы по-дружески поздоровались, а потом разошлись, каждый в свой угол: она что-то делала у себя в комнате, я пил на кухне чай и поглядывал на часы, так как у меня было еще несколько послеобеденных дел. Проходя мимо приоткрытой двери в комнату Риты, я услыхал как будто, что она зовет меня. Решив удостовериться, что не ослышался, я задержал шаг и окрикнул ее. Да, так и есть, она звала меня, она попросила меня зайти. Не думая ни о чем таком, я зашел и…

Увольте меня от подробностей того, что произошло после. Я с садистским вожделением согласен описывать развратность ее матери потому, что воспоминания о ней и по сей день мне отвратительны. Но здесь было все совсем иначе. Рита пыталась казаться взрослой, смелой, она поджидала меня, словно охотник зверя у западни, но очень скоро сама оказалась в западне, и ей было так, как бывает всем девушкам, когда это случается с ними впервые. В конце она заплакала, а я влюбился. Слышите?! Я влюбился! У меня голову сорвало! Я помню, что почему-то исступленно целовал ее коленки и постанывал от нежности. Через тернии к звездам, не иначе. Стоило связаться с ее мамашей, чтобы встретить это чудо. Я поэтому, именно поэтому не хочу описывать наш с ней секс, наши поцелуи, наши объятья – все это священно и не подлежит описанию, ибо словами можно лишь опошлить все на свете, можно приукрасить. Можно (доступно исключительно мастерам уровня Набокова) с помощью слов выразить истинную картину бытия, но не надо слов, когда в спальне полумрак и двое. Не надо заходить в эту спальню потому, что эти двое любят, а значит, они предназначены только сами для себя, и не нужно пытаться поднять над их ложем зажженную свечу…

– Ты теперь у меня с мамой пополам, – приговаривала Рита уже позже, когда мы вошли во вкус и мои «домашние обеды» стали чуть ли не ежедневным явлением. Иногда она оставалась дома, прогуливая школу под предлогом плохого самочувствия, а я отвозил Аллу на Бронную и возвращался к своей милой, обожаемой мною девочке. И не надо думать, что мы только и делали с ней, что… Мы очень много разговаривали. Мы были интересны друг другу.

– Ты какая моя половинка: левая или правая? Я хочу, чтоб была левая потому, что там твое сердце. Скажи, а ты любишь маму?

Я, конечно, ждал этого вопроса, ждал и боялся. Я так и не придумал, как я стану отвечать на него, поэтому оказался застигнут врасплох.

– Ритуль, ну давай не надо, а? Ты же понимаешь, что я на этот вопрос до конца честно ответить не могу.

– Почему?

– Да потому! Вот я, допустим, скажу, что люблю ее, и что ты сделаешь тогда? Набросишься на меня с кулаками? А скажу, что нет? Тебе будет обидно, ты подумаешь про меня Бог весть что. Ну? Разве не так?

– Нет, не так. Лучше скажи правду, скажи, что ты ее не любишь.

– С чего ты взяла, что это правда?

Она посмотрела на меня с «фирменными», по всему видать, доставшимися ей от матери высокомерием и недоверчивостью:

– Я женщина, мне видней, кого ты любишь.

Даже нотки в голосе один в один «Аллонькины»! Я тряхнул головой и издал губами звук, с которым обычно тормозят лошадь:

– Тпру! Девочка моя…

– Что, мальчик мой? – быстро парировала Рита и рассмеялась. – Девочкой меня Господь Бог сотворил, а ты меня сделал женщиной. Ты не любишь маму, не пытайся меня надуть. Ты любишь меня. Разве не правда?

Я почувствовал себя до того неуютно, что мне вдруг, впервые в жизни, больше всего на свете захотелось сбежать из этого дома, из этой чужой жизни, частью которой я стал. Я понял, что это моя последняя возможность что-то в этой чужой жизни изменить, отвратить ее ужасный финал, но я вспомнил о прежнем своем убогом бытии, о том, что мой уход будет означать возвращение к исходной точке. «И совсем не факт, – подумал я, – что повезет еще раз. Шанс выпадает только раз, и сейчас упустить его из-за «женского вопроса» будет непростительной глупостью». И вместо того чтобы уйти, я обнял Риту и принялся целовать ее в шею, в глаза, в плечи и все приговаривал: «Только тебя, тебя одну, конечно же, только тебя».

– Скажи, а ты женился бы на мне? – отстраняясь, спросила Рита. – Если бы мамы вдруг не стало, то женился бы? Знаешь, у нас вышла бы замечательная семья. Мать очень богата, и мы ни в чем бы с тобой не нуждались.

Тут меня осенило: «А что, если это провокация? Если дочь во всем призналась матери, а та ее и надоумила, мол, как я отреагирую? Может, где-нибудь сейчас здесь, в этой комнате, включен хитрый диктофон, который пишет мои ответы этой зеленоглазой пройдохе?! А быть может, Рита ей призналась и не во всем, а просто заронила в сердце матери сомнения? Кто их там знает, этих женщин, что они удумали против меня? Нет, не поддамся. Действительно, все это очень похоже на провокацию!»

– Рита, о чем ты говоришь? Ты хоть понимаешь?! Что это значит «вдруг не стало бы»? Ты на что намекаешь? Как ты вообще можешь так относиться к собственной матери?! Твой отец умер! Скоропостижно, несчастно (у нее задрожали губы), а ты желаешь смерти собственной маме! И все это ради собственного благополучия?

– Ради счастья, – она готова была разреветься, – счастье не бывает легким, оно просто так не дается. Я мать свою ненавижу, как ты этого не понимаешь?! Это она свела папу в могилу! Я не могу это доказать, я просто это знаю…

У нее была поразительная способность быстро брать себя в руки. Несмотря на нежный возраст, эта девочка так владела собой, что могла бы дать фору иной взрослой, умудренной опытом женщине:

– … Я знаю, что между ними давно не было любви, и тут у мамы появился ты. А мама старая, она некрасивая, она никому не нужна, а ей тоже любви хочется. Наверное, она все рассказала отцу, а у того не выдержало сердце! – закончила Рита, и словно весь воздух вышел из нее с последними словами, такая она вдруг стала маленькая и вся как-то съежилась.

– В таком случае ты должна меня ненавидеть. Ведь получается, что это я повлиял на смерть твоего отца, – признался я. – А ты меня зовешь на тебе жениться. Я ничего не понимаю, и более того, я тебе не верю, потому что получается какой-то абсурд.

– Не веришь?! – вспыхнула Рита. – Ты мне не веришь?! Тогда пойдем со мной, я все тебе покажу!

Она схватила меня за руку и потащила за собой в гостиную. Войдя в комнату, она указала на большой диван:

– Вот там, за этим диваном.

– Что за диваном? – окончательно сбитый с толку, промямлил я. – Мышь белая или тараканы? Может, тебе воды выпить?

– Дурак, – обиделась Рита. – Отодвинь диван, он тяжелый, я одна не смогу. Давай же, ну!

Я стал двигать диван, она командовала мною: «Еще, еще!»

Наконец, между стеной и диваном образовалась щель шириной метра в полтора, и я теперь уже и сам увидел, что прямо в стену вмонтирован сейф, чья вороненая стальная дверца, снабженная круглой блямбой цифрового замка, бесстыдно открыла тайну своего местонахождения.

– Дай-ка я пролезу. – Она без долгих церемоний оттолкнула меня и присела возле дверцы. – Так, главное, чтобы мамаша не сменила код. А ну-ка: шесть, три восьмерки, единица…

Я смотрел, как она колдовала над сейфом. Нет, похоже, что никакая это не провокация. Я убедился в этом спустя несколько секунд, когда дверца сейфа поддалась и Рита пригласила меня присесть рядом с ней. Я опустился на корточки, заглянул и… Я никогда в жизни не видел такого количества денег. Это были десятитысячные долларовые пачки, много-много десятков пачек, а помимо них еще какие-то, похожие на деньги бумажки, также в пачках, перетянутые резинками. Я не знал тогда, и не мог знать, что так выглядят ценные банковские бумаги, акции, облигации. Рита быстро разъяснила мне, что это за бумажки, на каждой из которых красовались их номиналы: десять, двадцать, сто тысяч долларов! Это было невероятно! Сейф, обычный домашний сейф хранил в себе миллионы! Я живо представил себе, что все это мое. Я – хозяин богатств, которыми я распоряжусь должным образом. Я вложу их в дело. Я! Я…

Но это не мое. Алла ничего не говорила мне об этом сюрпризе за диваном. Она держала меня при себе лишь для того, чтобы никогда не увидеть на моем лобке седых волос, вот в чем вся соль.

– Знаешь, – задумчиво протянула Рита, не в силах оторвать взгляд от сейфа, – ведь это еще не все. Еще есть какой-то банк не то в Бельгии, не то в Швейцарии, я точно не знаю. Этот сейф у нее словно перевалочная база. Здесь накапливается какое-то количество денег, а потом она их как-то переводит за границу.

– В смысле? Ты хочешь сказать, что этот сейф может очень скоро опустеть? – окончательно выпал из своих грез я. – Она заберет отсюда все эти деньги?

Рита пожала плечами:

– Я точно не знаю. Она не посвящает меня в свои финансовые дела. А те карманные, которые она мне выдает на месяц, просто смешны. Это копейки! Представляешь, как бы мы с тобой зажили, если бы с ней что-то случилось?

– Послушай, Рита, а зачем я-то тебе нужен? – с ужасом слушая сам себя со стороны, спросил я. – Ты страшный человек, понимаешь? Ты подговариваешь меня убить твою мать! За кого ты меня принимаешь?

– Ты клевый, Славик, и я тебя люблю, – просто ответила она. – Я просто знаю, что нам с тобой будет так хорошо вдвоем, что мне на всех остальных вообще наплевать. Ты даже можешь на мне сначала не жениться, ты просто станешь моим опекуном до восемнадцати лет, а потом мы поженимся. Ты женишься раньше, только если у нас ребеночек будет.

– Ребеночек… – повторил я, совершенно опустошенный и плохо что-либо соображающий, – да-да, разумеется.

– Так ты согласен?! Ура! – Она кинулась мне на шею, я не удержался, и мы с веселым шумом провалились в щель между стеной и диваном. Из-за падения, да и вообще всего происходящего, я плохо соображал, но у меня хватило сил не потерять сознание при виде нависшей над нами, багровой от гнева Аллиной физиономии. Она сразу что-то заверещала и начала с такой высокой ноты, что я не сразу понял, о чем это она. Зато давешняя мысль о провокации сразу же наполнила меня горечью сожаления: «Дурак. Поверил малолетке. Идиот. Теперь собирай манатки и дуй на мамину кушетку». Выражения лица Риты я не разглядел, я быстро-быстро вылез из-под нее и вскочил на ноги даже раньше, чем поднялась она. Сцена была достойна театра «Сатирикон», не ниже, и ввиду того, что декорацией являлся диван, все произошедшее представляется мне сейчас в этаких «мебельных» величинах: разъяренная жена-табуретка – дама бальзаковского возраста с красным сиденьем, ее дочь – журнальный изящный столик на легких длинных ножках, ее молодой супруг – дешевый складной стул с ножками, выпачканными в чем-то сером вроде цемента или засохшего куриного говна.

– Вы что там забыли, а?! Вам что там нужно?! – вонзился мне в мозг ее голос, который с успехом можно было бы назвать визгом свиньи, которую режут. – Что здесь происходит!!!

Я посмотрел на Риту. Она совсем не выглядела как торжествующая провокаторша, а наоборот, казалась напуганной и растерянной. Значит, я все же ошибся и это не заговор? Хотя какая теперь, к черту, разница? Все равно манатки собирать. Разве что попробовать как-то отбояриться?

– Аллонька, понимаешь, – начал было я, но из моей затеи ничего не вышло.

– Заткнись, подлец! Ты тут, оказывается, мою дочь охмуряешь?! Она тебе уже и дорожку к денежкам показала, так-то ты ее обработал?! Я смотрю, ты свой хер вонючий используешь со знанием дела. Пошел вон!

– Мама! – Рита попыталась что-то сказать, но мать ей и пикнуть больше не дала.

– Так, а ты заткнись! С тобой разговор отдельный будет. – Алла заорала так, что задрожали, казалось, даже стены. – Вон отсюда, скот неблагодарный! Дрянь! Гад ползучий! Да я тебя под статью о совращении подведу! Да я!

– Все, достаточно. Я не намерен больше ничего выслушивать. Я хочу собрать свои вещи. – Я говорил спокойно, мне враз стало легче на душе, и я подумал: «Черт с ними, с деньгами, пропади они пропадом. Мне и того, что есть, хватит, чтобы какое-нибудь дельце начать. Да и за дом этот отвечать не придется. Разведется без моего присутствия, детей-то нет общих, и барахла тоже нет совместного».

– Я тебе твои вещи, гадина, с балкона спущу! – не унималась Алла, а я только рукой махнул и махом очутился в прихожей: куртка, ботинки, шапка, сигареты с тумбочки и «пошли вы все в жопу» на прощанье. Так и ушел.

5

Мама была несказанно рада моему возвращению: она вся просто сияла от удовольствия, я давно не видел ее такой. Что ж, ее можно понять: я не очень-то часто навещал ее после свадьбы, отделывался нечастыми телефонными звонками и откупался какими-то денежными подачками, которые она всякий раз принимала с такой унизительной благодарностью, что мне становилось невыносимо тошно, и я готов был разрыдаться. Я и сам был рад своему возвращению. В комнате моей все осталось по-прежнему, кушетка манила, улыбались красотки со стен. Плотно поужинав, я завалился было спать, и уже из полудремы меня выдернул, всполошил дверной звонок. Я почувствовал, как встрепенулось сердце, как оно бешено застучало, и я чуть не задохнулся в первый момент: настолько резким было возвращение в явь, и мгновенная тревога, впрыснутая в кровь вместе с адской порцией адреналина, сделала мое тело ватным. Я не в силах был пошевелиться, словно паралитик. Я услышал мамины шаги в коридоре, ее ворчание «кого это там принесло», а звонок все надрывался, и меня начало знобить. Зато каким облегчением завершился мой ужас, когда я услышал чуть усиленный подъездным эхом голос… Риты! Как она меня разыскала?! Я «Пробченским» вылетел в коридор, увидел мамину спину и где-то там, на лестничной площадке, ее, не решавшуюся войти, хотя мама ее приглашала и даже, кажется, собиралась втянуть в квартиру силком.

– Нет, нет, я не могу войти! Позовите, пожалуйста, Славу! – Ее голос, прежде показавшийся мне обычным, звучал нервно. Она явно была чем-то напугана. Я аккуратно отстранил маму, вышел на площадку, прикрыл дверь… Боже мой! Я почти не узнал ее! Бледная, заплаканная, несчастная! На щеке три свежих царапины – сто к одному, что от маминых когтей.

– Рита? Что случилось?

– Я убила маму.

– Что?!!

– Я… убила… маму! – Она ринулась ко мне, она так хотела, чтобы я защитил ее, сотворил чудо, обратил время вспять. Ее всю трясло, она обнимала меня, стараясь согреться, надеясь, а я… Ну что я? Что я мог?

…Мотор «девятки» не хотел заводиться, и я от души выматерил его. Тогда он зачихал, заскрежетал и, наконец, ожил. Рита сидела рядом со мной с закрытыми глазами и сквозь слезы рассказывала мне, как все случилось.

Алла, стоило мне убраться, начала поносить ее последними словами, избила. Рита вырвалась и закрылась в своей комнате, но мать не унималась, она попыталась даже выломать дверь, так сильны были ее ярость и отчаяние. Постепенно она овладела собой, приняла успокоительное и стала упрашивать дочь, чтобы та открыла, просила прощения, буквально молила, чтобы Рита не держала на нее зла, что во всем виноват лишь я один, и я отвечу за то, что натворил. Алла долго упрашивала, и Рита сдалась, открыла дверь с уверенностью, что продолжения безумства не случится. Однако она жестоко ошибалась. Оказалось, что Алла устроила самую настоящую засаду, проявив коварство и притворившись овечкой. Стоило ей одолеть препятствие, как она накинулась на дочь с новой силой. Схватив с письменного стола тяжелую книгу, она несколько раз ударила Риту по голове, потом отбросила свой снаряд и принялась таскать дочь за волосы. Вот тогда-то и появились эти три царапины.

– А потом я не выдержала. Не могла больше терпеть. Я просто очень сильно ее оттолкнула, даже не ожидала, что получится так сильно. И она упала. Помнишь, рядом с моей кроватью стоит эта уродская стеклянная тумбочка? Она ударилась виском прямо об угол. Крови было столько… Целая лужа… Я ее трясла, пыталась до нее докричаться, чтобы она мне ответила, но она только хрипела, а потом совсем замолчала.

Я вел небрежно, плохо следил за дорогой. Был вечер конца февраля, и с неба поливало снеговым дождем, под колесами каша, да и видимость была отвратительной. Поверьте, что я не оправдываюсь. Я действительно не видел, что на том перекрестке, на чертовом пустом перекрестке мой светофор переключился сразу с зеленого на красный. Сейчас такое почти невозможно встретить, но тогда, в 94-м, такое вполне могло произойти. И я вылетел на середину перекрестка и, Боже мой! – справа мелькнули оранжевые огни черного «Субурбана». Как потом оказалось, это Ка (помните?), тот самый Ка, Константин Андреевич, с которого все началось, спешил куда-то по своим бизнесменско-гангстерским делам, и его шофер, видя, что светофор переключился на зеленый, даже не сбросил скорость перед тем перекрестком. Москва – образчик «тесного мира». Рука Бога рисует на карте судьбы линии человеческих жизней. Иногда они пересекаются. Ведь для этого и нужны перекрестки…

«Субурбан» ударил мою машину в правый бок. Точно в переднюю, пассажирскую дверь. Ударил с такой силой, что его отбросило в сторону и перевернуло. В «Субурбане» выжили все, кроме Ка. Он умер потому, что сместились его шейные позвонки и в мозг выстрелило разом столько крови, что тот взорвался, как бомба.

Рита жила несколько минут. Она сразу потеряла сознание, и я верю, что ей не было больно эти последние минуты жизни.

Я не мог самостоятельно выбраться из бесформенной кучи железа и смерть Риты видел воочию. Ее губы дрогнули, и с последним маленьким выдохом улетела прочь ее маленькая душа. Клянусь, что я ощутил тогда, как мою щеку словно оцарапала чья-то невидимая рука…

…Следователь, протоколы, дознания. Мое алиби, подтвержденное тремя свидетелями. Нотариальная контора. Вступление в права наследства. Сейф, набитый до отказа. В двадцать три года я стал Вячеславом Михайловичем Юрьевым, молодым богачом и хозяином бизнеса. За плечами моими шумел кровавый водопад. Со временем я научился его не слышать.

Часть вторая

Чокнутый еврей и зеленый капитан

1

Я смотрел на то, как двигается ее голова. Вверх-вниз, вверх-вниз, вверх-вниз: так однообразно, что оказывает усыпляющий эффект. Она плохо делает то, что она делает сейчас. Ей это занятие явно не нравится, и мне, кстати, тоже. Зачем я взял ее с собой? Теперь придется терпеть ее неумение до конца отпуска, а это еще десять дней. И поговорить с ней особенно не о чем, да и не хочется. Меня охватила чрезвычайная лень, прежде со мной никогда не случалось подобного. Верно, это первый по-настоящему праздный отдых в моей жизни. Странно, что в Москве эта девушка всегда казалась мне интересной собеседницей, да и вообще интересной во всех отношениях. В Москве мы как-то ужинали, и она сказала, болтая ногой и прихлебывая вино, что хочет поцелуев, страсти и всего-всего. Все-таки многое зависит от декораций! Серая, ненавидимая мной Москва оттеняет любую посредственность, которая здесь, посреди древних жемчужин культуры и океанических пастбищ с белыми барашками волн, становится сама собой. Да, она посредственность, посредственность во всем. Ее исполнение одного из основных упражнений любви стало началом моего в ней разочарования, и очень быстро я понял, что мне с ней не по пути. Отпуск превратился в рутину, наполненную не самым приятным обществом женщины, которая пытается (это же понятно) женить меня на себе. И наблюдать за ее потугами становится все скучней.

– Катя?

– Да? – Она отвлеклась от своего занятия. Пытается смотреть в глаза, ловит мой взгляд, не понимает, о чем я думаю. Ей крайне важно знать, о чем я думаю. Она спрашивает меня об этом по нескольку раз в день. Последние два раза я тупо промолчал, но это ее нисколько не смутило. Уверен, скоро она опять задаст этот вопрос: «Скажи, о чем ты думаешь, Вячеслав?» Она всегда называет меня полным именем, даже с тех пор, как мы с ней перешли на «ты» и слились в единую плоть на столе в моем кабинете. В этом ее оригинальность, так как никто еще не называл меня именно так: «Вячеслав» без отчества. Наверное, она считает, что это ее золотая привилегия.

– Скажи, а что ты чувствуешь, когда держишь во рту член, который стоит миллиард?

Она обескуражена, но быстро приходит в себя, заливисто хохочет, запрокидывая голову так, чтобы я не увидел ее колючие глаза. А я знаю, что сейчас они у нее колючие, она злится, она думает, как правильно ответить. Перед ней постоянно встает тысяча сложностей, связанных со мной, и все потому, что она не умна и не может просчитать меня, как профессиональный взломщик сейфов просчитывает количество комбинаций замка. У нее нет способностей просчитывать варианты, она не умеет играть в карты потому, что не в состоянии запомнить, что вышло при игре даже в элементарного «дурака». Единственное, что в ней сильно, так это природный самочий инстинкт: свить гнездо и помягче застелить его. Все очень просто. Слишком просто.

– Я чувствую… чувствую… Я чувствую, что мне нет никакого дела до того, сколько стоит твой член.

– О, значит, ты меня обманываешь, – рассмеялся я. – Знаешь почему? Потому, что ты только что сказала, что тебе нет никакого дела до стоимости моего члена. Значит, ты думала об этом и думала именно потому, что тебе есть до этого дело. Знаешь, я уверен, что у тебя должно звенеть в ушах. Ну, или там, я не знаю, еще что-то должно с тобой происходить. Ты не можешь просто относиться к столь важному и дорогостоящему предмету без всякой реакции, так как ты очень хочешь высосать из него как можно больше выгоды для себя. Знаешь, почему я в этом уверен? Потому, что если бы ты просто любила меня, то делала бы минет гораздо лучше, а ты меня не любишь, и минет твой оставляет желать лучшего. Вообще, скажи: зачем ты все время порываешься сделать это? Ведь я тебя никогда об этом не просил. Кто-то вдолбил тебе, что всем мужчинам нравится, когда им сосут?

Она молча встала, принялась одеваться. Катя немного носатая платиновая блондинка. Ее лицо ничего не выражало, и это было поразительно. С него словно разом стерли все эмоции, все переживания. У манекена и то больше осмысленности в его пластмассой морде, чем сейчас у Кати. Я наблюдал за ее действиями с некоторым любопытством. Мне и впрямь было интересно, что она намерена делать. Я ожидал чего угодно: истерики, слез, гнева, хитрых оправданий, но только не этого пустого лица, которое даже каменным не назовешь, ибо лица каменеют от горя и обиды, а здесь ни-че-го. Меня удивило то, что я увидел потому, что я никогда прежде не встречал ничего подобного. Катя молча вышла из спальни, я услышал ее шаги, затем хлопнула дверь, и в большом номере отеля воцарилась тишина, слегка отраженная легким шумом климатической системы, (снаружи стояла страшная жара, и система подавала в номера охлажденный и влажный воздух – это было настоящим райским ветром). Ушла? Куда? Зачем? Решила продемонстрировать мне свой характер?

Я перевернулся на правый бок и закрыл глаза: «Куда она денется? Сидит небось в баре, внизу и пьет какой-нибудь дайкири, прикрыв глаза от удовольствия и по-прежнему хочет поцелуев, любви и замуж. В разгаре сиеста, на улице ни души, в тени 48 по Цельсию. Сейчас немного поваляюсь и тоже спущусь в бар, найду ее там, сяду рядом, проведу пальцем по ее чуть влажной спине, скажу какую-нибудь фигню, и мир между циничным богатым мужчиной и женщиной с ярко выраженным самочьим инстинктом будет восстановлен. Иначе не может быть потому, что только такой сценарий приемлем в наших с ней отношениях. Ей 25, мне 30. Она закончила строительный институт, отработала в проектном бюро, и ее взяли на работу в мою компанию. Я не принимал в этом участия, у нее не ключевая должность, поэтому решение по ее кандидатуре выносили люди, которые работают на меня и получают за это зарплату. Однажды я увидел ее в коридоре и так далее. Обычно все служебные романы начинаются одинаково. Ей завидовали, шептались за спиной, и она, наверное, гордилась всем этим. Она доносила мне обо всех сплетнях, которые выдавали на-гора офисные трепачи. Это было удобно. Я не любил ее, но меня это никогда особенно не напрягало, ведь и с ее стороны (я был в этом уверен) не было бескорыстного и светлого чувства. Зря я обидел ее. Пожалуй, стоит извиниться и что-нибудь купить ей в подарок. Там, в холле отеля, есть гребаный ювелирный магазин гребаных мировых брендов, в котором продают гребаные бриллианты, – самое местечко для таких, как я. Заскочу туда по дороге в бар, куплю ей капельку на ниточке. Карата в два-три. Все-таки еще десять дней торчать здесь, и ни к чему, чтобы она дулась на меня. Если оценивать минет по пятибалльной шкале, то ее минет тянет на «удовлетворительно», а «тройка» – проходная оценка.

В ювелирном магазине я, как и положено, поторговался, положил коробочку с украшением в карман летних бесформенных льняных штанов и ленивой походкой направился в бар. Лениво в льне направился, заметьте. Однако в том баре ее не было, и мне пришлось заглядывать в те несколько заведений, что находились под крышей отеля и по вечерам заполнялись любителями пропустить по стаканчику и поговорить, а сейчас пустовали. Однако ее нигде не было, и я почувствовал досаду оттого, что сразу не догадался справиться о ней у портье. Высокий худой испанец за стойкой был сама любезность: он спросил, олл райт ли эврсынг, хау из май отдых, слегка поменяв интонацию в сторону сочувствия, сообщил, что моя сеньора вент ту зе эйрпорт хаф эн ауа эгоу, и перешел на русский. Да, да, именно полчаса назад, именно в аэропорт. Ошибки быть не может, ведь он сам вызвал ей такси.

– Ну так вызови и мне, – раздраженно бросил я.

– Сеньор покидает нас? – Брови портье вопросительно изогнулись и стали похожи на острые двускатные крыши.

– Нет. Сеньор хочет вернуть сеньору. – Я выразительно посмотрел на часы и прищелкнул языком. – Только пусть это будет быстрое такси.

– О, разумеется! Водитель – настоящий чемпион «формулы», – осклабился портье, – я ручаюсь, что домчит вас в два счета.

Регистрация и посадка на рейс до Мадрида закончились. В маленьком здании аэровокзала Кати не было, ее телефон по-прежнему не отвечал, она отключила его, как только покинула наш номер. Странно… Похоже на заранее продуманный план бегства с расчетом на то, что мне нипочем будет ее не догнать. Я растерянно прошелся вдоль стеклянной стены, за которой виднелось летное поле, соображая, что делать в такой ситуации. Мне вдруг стало очень неприятно, захотелось во что бы то ни стало вернуть Катю, отдать ей коробочку, попросить прощения и больше не повторять подобных безобразий. Я почувствовал, как сжалось сердце, сжалось так, как было только однажды, когда я хоронил Риту в памятном девяносто четвертом. А сейчас что? Что, собственно, произошло? Была со мной женщина, а теперь ее нет, она ушла, улетела. Не собирала демонстративно чемоданы, истерик не закатывала, просто покинула меня, тихо и без претензий. Я-то думал, что она обыкновенная охотница, дешевка, а она оказалась человеком с жестким характером, очень воспитанным и спокойным. Удивительно!

Я приглядел себе местечко в одном из баров аэровокзала и хотел было заказать немного тапсов[3] и легкого белого вина, но аппетит куда-то улетучился, высвободив место для невеселых мыслей. Что же получается? Пока я сижу в этом северном баскском городишке, Катя возвращается в Москву через Мадрид. В компании все знают, что она улетела отдыхать вместе со мной. Вернись она одна, и поползут слухи, сплетни вспыхнут с новой силой. Да и как теперь, после всего, что случилось, она сможет у меня работать? Значит, уйдет? Значит, я больше ее не увижу? Нет, нет, нет. Нельзя этого допустить. Нельзя ее потерять! Пусть я не люблю ее, но после ее поступка я стал относиться к ней с глубоким уважением и признанием, а это хорошие предвестники любви. Мне всегда нравились люди с крепкой волей и негнущейся спиной, и мне чрезвычайно грело душу, что я столь сильно ошибся в Катюше.

Вечером все в том же магазине я купил великолепные обручальные кольца. На следующий день я вернулся в Москву, отыскал адрес Кати, залез на ее балкон по водосточной трубе с розой в зубах и сделал ей предложение.

Кольцо пришлось ей впору. Через месяц мы поженились и начался самый спокойный и самый продуктивный период в моей жизни. О нем я расскажу чуть позже, а сейчас вернусь на семь лет назад, ведь я так и не закончил историю о том, как Славик превратился в Вячеслава Михайловича.

2

Со дня смерти Аллы, Риты и мерзавца Ка прошло полгода. Я законно вступил в право на наследство. У меня на выбор было два пути: легкий и тревожный. Легкий вел за границу и возвращения на Родину не предполагал. Я отверг его еще и потому, что мама категорически отказалась следовать со мной черт знает куда, заявив, что «русская бабка должна умереть на русской земле и никак иначе». Тревожный путь хотел от меня напряжения, быстроты, умения уворачиваться от стрел и чрезвычайной наглости. Я не представлял себе ничего кроме стройки, только теперь это были сотни многоэтажных домов: целые города рисовало мое воображение. и строителем этих городов был я, однако для воплощения замыслов такого масштаба у меня не хватало стартового капитала, а проще говоря, кишка была тонка. И не только деньги играли в этой моей несостоятельности серьезную роль: я ни черта не понимал в экономике, не представлял, с чего нужно начинать, и откровенно опасался единовременно рисковать всем, что мне досталось. Поэтому я пошел по проторенной дорожке: организовал строительный кооператив, а для того, чтобы не попасть в плачевную, известную мне ситуацию и не отдать дело всей жизни какому-нибудь очередному проворному бандосу, я как следует позаботился о «крыше». Если быть честным до конца, то именно с «крыши» я и начал. Это основное правило русского бизнеса: дом строй с фундамента, а бизнес с «крыши». Я никого не знал, среди бандитов у меня не было знакомых, да я и не рассчитывал связываться с этим сословием. Да, лихие люди водились во все времена, и порой, когда все вокруг становится мутным, число их стремительно умножается, подобно саранче, но уповать на то, что так будет всегда, я не собирался. Однажды какой-то неглупый бородач сказал мне, что история всегда повторяется, и я хорошо запомнил его слова: после войны также во множестве развелась всякая уголовная сволочь, но ее быстро уничтожили, значит, и сейчас получится примерно то же самое. В любом случае с массовым криминалом в его неприкрытой форме будет покончено, и будущее не за уголовниками, для которых в стране всегда найдется крепкая решетка, а у их коллег по цеху – острый ножик или пуля. Встанешь под гангстерскую крышу и останешься без всего. Бандиты эпохи моей юности не жили завтрашним днем, и таких было большинство. Теперь все они гниют под своими мраморными и гранитными надгробьями на престижных кладбищах, а те из них, кто всегда держал нос по ветру, теперь заседают в партийных комитетах и не любят вспоминать о прежних временах. Окончательно решив не связываться с бандитами, я свел дружбу с чекистом по фамилии А-в. Не хочу приводить его фамилию целиком потому, что мне теперь неприятно всякое упоминание об этом человеке. Я еще расскажу о той роли, которую он сыграл в моей судьбе, но тогда, в самом начале моего большого дела, генерал А-в с удовольствием взялся за мое «крышевание».

– У меня пенсия не за горами, – объяснил он, – Вот и пойду к тебе работать начальником службы безопасности. Развивайся спокойно, а наедет кто, закрою любого, только скажи. Мне от тебя копейки не надо, ты мой будущий работодатель, Слава.

Для того чтобы «развиваться», я воспользовался своими связями, теми, что появились за время моей работы «презентатором». Иного выхода у меня не было, и, просмотрев списки «жертвователей», я остановился на двух, примечательных, с моей точки зрения, людях. Один из них был президентом какого-то культурного фонда и имел вид предводителя семейства Ротшильдов, да и сам явно принадлежал к древней расе обаятельных ростовщиков, а другой назывался «капитаном» и никакого другого обращения не желал слышать. И с «Ротшильдом», и с «капитаном» у меня завязались вполне человеческие, добропорядочные отношения, что я и решил использовать с выгодой для себя. Договорившись с ними о встрече, я сперва направился в «культурный фонд», который помещался в старинном особняке на Пречистенке, где меня и принял его глава, обаятельнейший Борис Ефимович Жигора. На вид было ему за пятьдесят, он носил бороду, а усов не носил и от этого несколько походил на какого-нибудь американского сектанта вроде мормона или квакера. Голову его не украшала еврейская шапчонка, но в кабинете на столе стоял маленький флажок с гербом Израиля. В углу же кабинета я, к своему чрезвычайному удивлению, заметил икону св. Николая-угодника и перед ней зажженную лампадку, которая и распространяла легкий запах лампадного масла и, как мне показалось, ладана. Борис Ефимович проследил линию моего взгляда и несколько удрученно покивал головой:

– Да, да, юноша. Это именно то, что вы видите, а не какая-нибудь карикатура или, не ровен час, издевательство еврея над христианскими святынями. Ведь фонд, которым я руковожу, называется «Сокровищница русской мысли», и эта икона здесь так же необходима по протоколу, как и вот этот портрет, – с этими словами он кивнул на портрет сильно отретушированного криво улыбавшегося Ельцина в голубоватом пиджаке. – Так что вас привело ко мне? По телефону вы как-то невнятно упомянули, что вам необходима консультация. Неужели на вашу благотворительную контору наехали?

– Понимаете, Борис Ефимович… – начал было я, но он прервал меня.

– Понимаю, – и прикрыв глаза, вздохнул. – У вас смелый бизнес, но довольно опасный. Не удивительно, что вами заинтересовались рэкетиры.

– Нет, нет, – в ужасе замахал я руками на Бориса Ефимовича. – Какой там рэкет? Бог миловал!

– А кто же тогда? – Он вытянул шею и стал похож на грифа, такая у него была длинная и морщинистая шея. – Неужели органам понадобилось провести расследование вашего жульничества в сердобольной обертке? У них сейчас других дел хватает, не тот масштабчик, как говорится, хе-хе-хе.

– Да никто на нас не наезжал, – миролюбиво сообщил я руководителю «Сокровищницы». – Я теперь далек от благотворительности. Позвольте вам все рассказать буквально в двух словах!

И я рассказал историю, которая уже всем известна. Борис Ефимович выслушал очень внимательно, не перебивая, и лишь несколько раз сочувственно прошептал «да-да-да». После того, как я покончил с рассказом, он позвонил и распорядился насчет кофе, закинул руки за голову и высказался:

– Вам, юноша, надо стартовать громко. Таких затей, как ваша, сейчас вагон и прицепная тележка. Будете строить частникам, так либо быстро загнетесь, либо утонете, что одно и то же, либо будете влачить довольно жалкое существование, безуспешно пытаясь раздвинуть локтями конкурентов. Все это несерьезная ерунда. Прорыв нужен!

– Брусиловский? – саркастически ухмыльнулся я.

– А вы напрасно меня держите за поца, что так перебиваете, – обиделся Жигора, – при чем тут Брусилов? Хотя, гм… Допустим, ресторан «Брусилов»? Каково? Нет. Не звучит. Вот ресторан «Вертинский» звучит, а «Брусилов» не звучит. «Брусиловым» хорошо водку назвать, или там, коньяк какой-нибудь. Так я вот к чему! – оживился он. – Вам нужен хороший подряд, подряд с громким именем!

Борис Ефимович энергично вскочил из-за стола и принялся расхаживать по кабинету, порой бросая взгляды на икону:

– Вот вам, Слава, истинный крест, – он перекрестился, затрещал огонек лампадки, и мне показалось, что по нарисованному лику св. Николая прошла судорога, – что я знаю, как вам помочь. Вам нужен смокинг, приличные часы, словом, всякая дорогая фурнитура. И мы с вами отправимся в московскую мэрию на закрытый ужин по случаю одного небольшого торжества. Там случайных людей не бывает, запомните.

– А зачем? – с глуповатым видом спросил я, поглядывая на флажок Израиля.

– А затем, что вы меня возьмете в долю, молодой человек, – плотоядно облизнувшись, ответил Жигора. – Я представлю вас как сына президента югославского строительного холдинга Хашима Салчиновича. Есть такой человек, я с ним недавно встречался по одному своему дельцу, так что за качество легенды можете не волноваться. Станете кивать головой и говорить слова «пичка» и «курыц»[4]. Вообразим дело так, что я ваше доверенное лицо в России, генеральный директор представительства. Познакомлю вас с Кисиным. Слыхали такую фамилию?

– Кто ж не знает старика Кисина, – усмехнулся я. – Царь Горы! Главный московский строитель!

– Да, да, все так и есть. Натурально, царь! – Борис Ефимович не на шутку увлекся. Видно было, что замысел ему все больше по душе. – И вот представьте себе! Он дает нам подряд! Представляете?!

– Да представить-то можно все, что угодно. Хоть голую Еву Браун, – не вполне к месту вставил я, – да что от этого толку? Ну даст он возможность, ну согласуем. Бумажки-то сделать-подписать недолго. Но вот вопрос! Кто строить будет, ась?

– Как кто? Салчинович и будет строить! Мы его наймем в качестве субподрядчика! – Жигора внимательно посмотрел на меня и с сочувствием переспросил: – Что? Ничего не понятно?

– Более-менее понятно, но когда все вскроется, то что мы тогда будем делать? Вернее, что тогда буду делать я?

– Ах, да ничего не вскроется, молодой человек! – раздраженно бросил Жигора. – Что вы, ей-богу, словно с Луны свалились! Вы разве живете на свете первый день и не знаете, что любая стройка – это прежде всего колоссальная афера? Я вам предлагаю вполне цивилизованную и весьма доходную схему. Итак, я вас знакомлю с Кисиным и представляю отпрыском этого югослава – раз. Все знают, что югославы прекрасные строители, которые за работу берут очень дорого, но при этом и строят очень хорошо, то есть на европейском уровне – два. Заключается договор между мэрией и вашим кооперативом, который мы представим как дочернюю югославскую фирму – три. Пока все понятно?

– Ага, – закивал я, – вполне понятно.

– Ваш кооператив заключает договор с фирмой Салчиновича – четыре, так что в этом смысле все выглядит совершенно правдоподобно. А затем…

Тут меня осенило, и я бесцеремонно прервал своего собеседника:

– Брр! Постойте-ка! А сами эти югославы, они где?

Жигора, как мне показалось, с некоторым изумлением уставился на меня:

– Что значит «где»? В Югославии, конечно! Да вы на этот счет не переживайте! Все это быстро решается. Это моменты организационные, пустяки, ерунда! Заплатите юридической конторе, и они там вам все в два счета быстро оформят. Все эти визы для рабочих, разрешения на пребывание… Главное в другом! Главное быстро подписать контракт и попилить авансы!

– Как это «попилить»? – искренне не понял я. – Между кем и кем?

Жигора схватился за голову, и с ним сделался припадок нервного, гомерического смеха. С трудом успокоившись, он поглядел на меня с таким унынием, словно я был в его глазах совершенно конченым человеком, с которым уже и разговаривать-то было не о чем. Однако он все же снизошел до моего наивного примитивизма и пояснил:

– Все расчеты ведутся через вас, Слава. На вас, под мою гарантию, загоняются деньги согласно белой, то есть завышенной смете. Потом вы их распределяете между субподрядными организациями, обналичиваете, возвращаете Кисину, себе и мне. И так все время до конца строительства. Оставшихся пятидесяти процентов должно хватить на стройку, но это уже железно. Иначе когда вы в конце строительства заявите, что все выделенные средства вами освоены, то вам могут вчинить проверку, которая крайне нежелательна.

«То же, что работать прорабом, только масштаб другой. Геморроя много, но и выхлоп в разы больше, – подумал я. – Занятная комбинация. Вот только спрашивается, зачем мне нужен этот Жигора? Хитрый черт-посредник, который явно всего недоговаривает. Облапошит меня, как последнего дурака. Да. С таким загремишь под фанфары. Нельзя с ним иметь дела, очень уж скользок».

– Вы знаете, Борис Ефимович, предложение ваше замечательное. Но мне надо подумать, – сказал я, нервно побарабанив по столу подушечками пальцев.

– Подумать?! – изумился он. – А чего тут думать?! Делать надо! Такими предложениями, молодой человек, к вашему сведению, с кем попало не делятся. Получается, что я вам за здорово живешь целую схему отдал. А что взамен получил?

– Да не кипятитесь вы, Борис Ефимович, – задушевно начал я, пятясь к выходу. – По крайней мере дайте мне время до завтрашнего обеда, я же должен хотя бы на бумаге прикинуть что к чему, какой расклад вообще получается. Вы, кстати, свою долю не обозначили. Цифру назовете?

Этот вопрос слегка успокоил Жигору. Он оттянул ворот рубашки крючком указательного пальца и одновременно оттопырил нижнюю губу: получилось очень комично.

– В любом деле главное – что? Главное – соблюсти паритетность! – загадочно начал Борис Ефимович. – А паритетность – это что такое? Это, прежде всего, значит не обидеть самого себя, правильно оценив свою роль в бизнес-проекте. Так вот я и говорю, что идея – это всегда самое главное, потому, что это – креатив. Без креатива вообще ничего никогда не будет работать, – продолжал Жигора развешивать лапшу, – а значит, креатив, то есть моя идея и моя роль во всем этом, самые важные. Вы с этим согласны?

– Э-э-э, вполне, – закивал я, берясь за дверную ручку, – все очень логично. Получается, что вроде бы как на троих надо делить, да? В равных, разумеется, долях…

– Равенство придумали большевики! – вытянув руку в попытке удержать меня, прорычал Жигора. – Чья идея, тот и король! Я творческий организм, я генератор мысли, я отец идеи!

Глядя на него, я испугался. У меня на глазах человек все сильней проявлял свое истинное лицо, и на лице этом было написано безумие! Он же ненормальный! Такие, как он, рыдают над высохшим трупиком стрекозы и спокойно отказываются от собственных детей, мотивируя это «врожденной боязнью пеленок», а потом подписывают распоряжения о создании концлагерей, поблескивая стеклышками пенсне. Инфантильные имбецилы! От него исходили волны той силы, которую маленький зеленый гоблин из фильма про звездную войну и драки на световых мечах называл «темной стороной»! Наплевав на приличия, я стремительно покинул юдоль Бориса Ефимовича, и долго еще в ушах моих стояли его последние, рычащие слова: «Порву! Бездарность! Воры!»

3

После авантюрного Жигоры я отправился к человеку, который, как я уже и говорил, просил, чтобы все называли его просто «капитан». Это был человек родом с Кавказа, вислоусый, пожилой, курил трубку, и на лацкане его пиджака был приколот значок в виде парусника. В молодости он и впрямь имел отношение к морскому делу и даже закончил плавательное училище в Мурманске, после чего пошел по партийной линии и стал директором рыбного предприятия. В лапы ОБХСС он угодил уже под конец СССР, когда хватка этих лап значительно ослабла и лапы полюбили, когда на них «давали». Дав на лапу ОБХСС, «капитан» выпутался из пренеприятной истории, грозившей ему в лучшем случае пятнадцатью годами строгого режима, и перебрался в Москву, где мгновенно стал директором большого рыбного магазина «Океан», а также директором сперва одного хладокомбинта, потом второго, а потом подмял их все под себя, так же, как и вообще всю торговлю рыбой в Москве, и превратился в настоящего капитана, только сухопутного и окруженного тремя поясами обороны в виде свирепой чеченской гвардии. Офис капитана был расположен в бывшем детском саду, обнесенном высокой решетчатой оградой, а из всего прежнего антуража во дворе вызывающе торчал под мухомор разрисованный «грибок». В летнее время под ним стоял стул и сидел суровый чеченец, присматривал за входом. Зимой место пустовало, и лишь иногда белую девственность сугроба, наметенного под грибком, нарушала желтая струйка пробегавшего мимо кабыздоха.

В кабинет капитана вела настоящая судовая дверь с круглым, окантованным медью иллюминатором. Такие двери обычно встречаются на яхтах океанского класса: красное дерево, золоченые петли, ручка в виде львиной морды, словом, нэпманский шик. Сам капитан восседал за массивным столом мореного дуба с витыми ножками, и если дверь встречала львиным оскалом, то стол в какой-то степени продолжал этого льва: ножки стола заканчивались когтистыми, вызолоченными лапами. Полукресла были обиты зеленой кожей, стены крашены зеленой краской очень густого, точно мокрая трава, оттенка. На капитане был истинно капитанский зеленый пиджак. Истинно капитанским его делали якоря на золотых пуговицах и герб некоего яхт-клуба, нашитый поверх нагрудного кармана. Дубовый паркет покрывал зеленый ковер, сливавшийся с зелеными портьерами и зелеными побегами некоего крупного, фаллического растения, торчащего из мраморной кадки. В углу кабинета стояло зеленое знамя ислама с золотыми кистями. В огромном шкафу, за стеклом, виднелись модели парусников: крошечные, крупные, в бутылках. На шкафу стояла огромная модель каравеллы с белыми парусами, и тем изумрудная муть комнаты несколько разгонялась, словно добавили сгущенного молока в стакан с разведенной зеленой акварелью.

– А, дорогой! Вот и ты! – обрадовался мне капитан, словно старинному знакомому. – Как детишки? Поправляются? Хорошее дело делаете, молодцы! Я все время вспоминаю, что вам деньги пожертвовал. Думаю, наградит меня Аллах за мою доброту и великодушие! Аллах все видит и всем раздает по заслугам. Он и тебя вознаградит, вот увидишь!

– Да что-то пока не балует меня Всевышний, – осторожно пошутил я, улыбнулся с аккуратной, приниженной грустью, чтобы не перегнуть палку, как это часто случается, когда говоришь на подобные темы с мусульманином. За богохульство может быть принят любой поворот головы, любой неправильно дрогнувший мускул лица, и тогда все угрожает обернуться неприятностями вплоть до короткой очереди в живот. Я ничего не имею против Аллаха, Иеговы, Озириса, Зевса и прочих имен, так как все они суть имена одного и того же непостижимого человеческому разуму явления под названием Бог, и у меня, как у строителя, к Богу, как к великому строителю, особенное уважение и почитание. Ясно? Это я говорю специально для тех, кто сейчас уже начал насупленно сквернословить и вспоминать, где зарыт топор войны. Нет причины откапывать его. Бог один, и все тут. Давно пора успокоиться по этому поводу и заняться делами насущными. Я поведал капитану о грустных событиях последнего времени и заявил, что пришел к нему за наставлением, как к человеку, умудренному опытом, аж до самых седых его мудей. Гм… Ну, последнее я, конечно, опустил. Насчет седых, я имею в виду.

Многие люди падки на лесть, и это лучший способ овладеть их душой на столько времени, сколько понадобится вам для того, чтобы поиметь их. В этом говенном мире все только и делают, что пытаются поиметь друг друга, и многим это удается. По моим скромным наблюдениям, многие кавказцы очень часто покупаются на лесть, особенно это касается чеченцев. Это сильная и хитрая нация, но лесть для них сущий сок анчара. И в этом есть преемственность легенды про пятку железнокожего Ахилла. У всех есть незащищенная пятка, через которую можно воздействовать на внутреннюю сущность, добираясь до мозга по извилистым сосудам тела. Суперстроитель Бог не просто видит у человека эту пятку, это слабое место, он знает о нем. А вот прораб-прощелыга, вроде меня, он, конечно, не супер, он тоже человек, но имеет некоторое преимущество: прораб быстро находит незащищенное место и жалит прямо в его центр, впрыскивая под кожу яд из бутылочки с нужным номером. Я для себя маркирую бутылочку с ядом лести номером «4». Вводить его надо медленно, но все же не так медленно, как, допустим, номер «9» – «Пробуждение ненависти по отношению к кому-либо».

Наговорив капитану комплиментов, похвалив его каравеллу и выслушав рассказ о том, при каких обстоятельствах она попала в зеленый кабинет (подарок принявшего ислам аквалангиста Кусто), я увидел (хотя вернее было бы сказать «мне показалось»), что капитан мой друг, и выдернул шприц с номером «4» из его слабого места. Шприц был пуст, яд подействовал мгновенно. Это вам не Жигора-безумец. Безумцев ничто не берет, и даже лесть оказывает на них самое короткое действие, да и то лишь в редких случаях. Они недоверчивы, эти безумцы, и недоверие в них доведено до абсолюта. Может, в этом и есть сущность безумства: в недоверии всему и вся? Капитан не был безумцем, капитан был неплохим, в сущности, человеком, потому что знавал море и любил его. Может быть, это и не критерий, но тот, кто, сидя в тысяче километрах от моря, бредит им, безусловно романтик, а значит, как минимум, не плохой человек. Я не стал ходить вокруг да около, а напрямик спросил, знаком ли он с Кисиным.

– Ха! – только и воскликнул капитан и достал из ящика своего стола на львиных ножках зеленый альбом для размещения фотографических снимков размером 10 на 15. – Вот мы с ним на яхте в Турции, – ткнул он пальцем в один из снимков, на котором фигурки людей были такими маленькими, что лиц не разберешь. – А вот это он у меня на дне рождения. Еще есть парочка фотографий, где мы у него в бане паримся и шашлык жарим. «Знаком ли я с Кисиным»? Да он мой лучший друг! – Тут он спохватился, что много болтает, и, прищурившись, спросил, с какой целью я интересуюсь.

– Понимаете, я хочу строительный бизнес начать, но не так, чтобы с полного нуля, не с подножного корма, так сказать, а с чего-то крупного. А все крупное решается на уровне московского правительства. Вот бы вы меня познакомили с вашим другом, а?

И тут капитан начал смеяться. Он смеялся так мощно, так раскатисто и так откровенно, что я мысленно пожелал ему подавиться, после чего он и впрямь закашлялся и замахал на меня руками:

– Да о чем это ты?! Кто он и кто ты, соображаешь? Ему палец поднять – и дом стоит в двадцать этажей, готовый к заселению, бровью пошевелить – и дорога готова, мост, да что угодно! У него таких желающих, как ты, хоть пруд пруди!

– Понятно, – скорбно кивнул я и встал с зеленого полукресла. – Извините, что побеспокоил вас, капитан. Просто каждый когда-то с чего-то начинал, вот и я думал, что у меня получится вас убедить помочь мне. Еще раз прошу прощения, что отнял у вас время. Всего вам доброго…

– Да куда ты собрался? Садись, слушай! Это я так тебе сказал, чтобы ты понимал вообще, о чем просишь. А просишь ты немало. – Капитан захлопнул фотоальбом и придвинул к себе телефонный аппарат. – Я позвоню, ты не переживай. От меня еще никто не уходил с тяжелым сердцем.

Он набрал какой-то номер, представился, попросил, чтобы его соединили, и я, ощутив дрожь в коленках, понял, что он разговаривает с самим Кисиным обо мне!

– Володя, – задушевно убеждал капитан телефонную трубку, – у меня есть хороший друг, он молодой парень, толковый, хочет работать. Что? Да! Работать, говорю, хочет. Пользу людям приносить, дома строить красивые. У него своя фирма. Как называется? Сейчас, секундочку…

– Как твоя фирма называется? – прикрыв трубку, спросил у меня капитан.

– Э-э-э… – Я потер лоб и беспомощно поглядел по сторонам. Ничего, кроме зеленого цвета. Гринписовец херов… И тут меня осенило. – Гринстрой! – выпалил я, моля Бога, чтобы это название было никем не занято. – Строительная корпорация «Гринстрой».

Капитан кивнул и продолжил разговор:

– «Гринстрой» называется. Что? Да, мне тоже нравится. Хорошее название. В честь доллара, наверное, назвал. Ха-ха! Так что, может, пусть подъедет к тебе? Поговорите? А, я понял. Понял, говорю! Значит, отправлю его к Илье Кирилловичу, как ты сказал. Ты там давай насчет охоты, как надумаешь. Всех благ!

Закончив говорить, капитан весело посмотрел на меня и сделал умиротворенное лицо, мол «все, что могу»: прикрыл глаза, развел ладони, ни дать ни взять иллюзионист, только что сорвавший ловким фокусом невероятные аплодисменты.

– Поедешь к его заместителю, он его предупредит насчет тебя. Это вот здесь. – Капитан написал адрес на блокнотном листочке (догадайтесь, какого цвета были листочки в его блокноте).

Это было гораздо более реалистично, чем бредовая идея Жигоры насчет закрытого обеда, югославов и всего такого. Я с жаром потряс капитанскую длань. Я не знал, что впереди ожидает срань. Полная срань, чистое дерьмо. Я не знал, мои братья, что такое оно. Да… Я хреновый рэппер – это же очевидно. Но я оказался еще и тупицей, лохом, глупцом, наивняком, простофилей и доверчивым, как заяц-девственник, впервые в жизни встретивший матерого волка. Ведь волк – любимый чеченский зверь, а капитан был волком. Волком, который любил зеленый цвет. Жаль, я ничего этого тогда не знал, а просто взял листок с адресом и спросил капитана, чем я могу его отблагодарить.

– Пустое! – с благородным негодованием отмел капитан мое предложение. – Всем надо помогать, когда есть возможность. И больным детям, и будущим строительным магнатам.

– Ну, вы скажете тоже, – смутился я, в душе искренне благодарный капитану за его доброту и пораженный его истинным и великодушным бескорыстием.

– Вот увидишь, все у тебя будет хорошо, – напутствовал он меня на прощанье, и я, совершенно окрыленный, помчался на встречу с заместителем Кисина. Проходя мимо грибка, я поскользнулся и упал, ударив колено. Клянусь, мне показалось, что кто-то усмехнулся за моей спиной. Я обернулся, но никого не заметил, и лишь за окном на втором этаже слегка колыхнулась зеленая портьера.

Аферисты и честь семьи Прицци

1

Илья Кириллович долго не принимал. Его секретарь, молодой человек с гибкой спиной и мягкими манерами, сообщил, что его начальника «срочно вызвали, но он просил обождать», вот я и «обождал» в течение четырех часов. За это время я погрузился в нирвану, придумал план спасения принцессы, вычерпал наперстком озеро Иссык-Куль и проник в гарем султана, покуда тот был на войне. Все это приснилось мне, пока я, прикорнув на диване в приемной, незаметно для себя провалился в глубочайший колодец грез и совершенно утратил контроль над внешним миром. Молодой человек с гибкой спиной осторожно разбудил меня за несколько минут до приема. Он деликатно потормошил меня за плечи, интеллигентно бормоча: «Не хуй тут спать еще!»

Илья Кириллович принимал быстро, суетился, постоянно выскакивал из-за стола и перебирал какие-то чертежи, горой наваленные на другом столе, приговаривал «вот видите», делая это безо всякой интонации: вопросительной или восклицательной.

– Сейчас привлекаем много новых застройщиков в основном для точечной застройки, так как крупным застройщикам есть чего застраивать, вот видите. – Илья Кириллович показывал мне планы московских кварталов с отмеченными на них пустыми местами. Мне стало как-то скучно. Он долго и монотонно бубнил насчет «точечной застройки», «введения», «тендерной документации», «величины согласований», и из всего этого я понял, что дело хотя и муторное, но не безнадежное и нужно в него входить сейчас, иначе потом будет дороже.

– Вот хороший участок, – ткнул пальцем Илья Кириллович в белое пятно где-то в районе «Текстильщиков». – Здесь аккурат башню можно поставить, грунты дозволяют, регламенты по нему есть кой-какие, так что хоть на это время не терять. Вот еще местечко, но оно, конечно, и к центру поближе, ну и, само собой, подороже будет. Вот самый центр, есть два ветхих дома неподалеку от Сретенки. Сноси и строй. Вот, вот, вот видите. – Он стремительно перебирал чертежи, не давая мне толком сосредоточиться на чем-то, и все это мне порядком надоело, так как стало напоминать откровенный фарс. Прием у большого чиновника я воображал себе совершенно иначе, а здесь, помимо долгого маринования в приемной, все остальное выглядело как-то до неприличного несолидно. Опять же секретарь этот… Я привык к каменнозадости Крыжного, к его глухому южному «г», к традиционной строительской неспешности, а здесь какая-то рыночная суета, горлопанство, желание впарить залежалый товар. Земельные участки под строительство в Москве – это, конечно, звучит. Но что именно за участки, вблизи чего они расположены, сколько все это будет стоить?! Ведь этот Илья Кириллович и слова мне вставить не дает: он, словно крупье, который мечет перевернутые вверх рубашками карты игрокам, а там уж кому что достанется.

– Ну как, молодой человек, приглядели что-нибудь? Учтите – это все предложения из первых рук, никаких перекупщиков, только чистые аукционные лоты.

– Какие еще «лоты»? – невольно вырвалось у меня. – Разве вы продаете эти участки с молотка?

– Ну, разумеется! – изумился Илья Кириллович. – Вы думаете, мало желающих? Да очередь стоит, чтобы ко мне попасть. Известные люди за честь почитают, а вы, похоже, чем-то недовольны.

Я испугался, что сейчас он меня, чего доброго, прогонит, и стал его убеждать, что я-то как раз всем доволен и обязательно подам заявку на участие в аукционе, вот только…

– Мне бы какой-нибудь список, чтобы по адресам проехаться, увидеть все собственными глазами, – попросил я. – А то сами понимаете…

– Да вы что?! – еще больше изумился он. – Какой еще список?! Это же секретная информация! И того, что я вам показал, вполне достаточно. Могу вам назвать дату проведения аукциона и не более того. И пожалуйста, не считайте, что я не даю вам привилегий. Мне звонил сам Семен Ильич Кисин, просил вас принять, помочь вам просил, вот я и помогаю. Итак, вы намерены участвовать, прекрасно. Секретарь сообщит вам подробности и технические детали. А я, простите, уже опаздываю. Столько дел! Верчусь, как белка в колесе, ничего не успеваю. Прошу вас, выйдем вместе.

Мы буквально впрыснулись в его приемную. Подозрительной ориентации секретарь профессионально набросил на шефа пальто, подал ему меховую шапку и портфель.

– Я, Мишенька, буду к вечеру, – отеческим, ласковым голосом сообщил Илья Кириллович своему секретарю, – а ты покуда сообщи вот товарищу информацию по следующему аукциону. И постарайся, вот именно, ничего не пропустить. Поподробней, – загадочно закончил Илья Кириллович и, воскликнув: «Все, меня здесь нет», немедленно удалился, а я остался наедине с Мишенькой, который деликатнейшим манером предложил мне выпить кофейку. Так прямо и сказал, пидор: «Кофейку пожалуйте». Как приказчик при старом режиме, ей-богу. Я кивнул, мол «буду». Мишенька расстарался: включил чайник, проворно присел, достал «Нескафе», сахарницу, вазочку с конфетами и пачку зефира в шоколаде. Чашки были коричневые снаружи, с абстрактным рисунком, гнутыми вензельными ручками и белые внутри. Метеоритный секретарь куда-то на секунду отлучился и вернулся с крохотным молочником. Накрыл на журнальном столике: быстро, ловко, с музой в движеньях. Его халдейство явно доставляло ему нежно щекочущее потроха удовольствие. Пригласил меня присесть, отведать, отпить, послушать…

– Знаете, всегда такая суета вокруг этих аукционов, что прямо ужас, – пожаловался Мишенька, с подсвистом прихлебывая растворимую жижицу. – Сливок хотите? Вы добавляйте-добавляйте, они не очень холодные. А с аукционами оно, конечно, всегда все в напряжении, все заранее хотят знать список объектов, чтобы подготовиться. А тут ведь все дело в чем? В том, что помимо хороших участков нужно еще и менее хорошие пристраивать. Если заранее знать весь список, то можно иметь перед другими участниками существенное преимущество.

– Это я как раз очень хорошо понимаю, – добавив сливок и освобождая конфету от обертки, согласился я с секретарем. – А каковы вообще условия участия?

Со слов Мишеньки выходило, что условия участия в аукционе были не ахти какие выгодные: приходилось вносить куда-то там депозит, который в случае покупки какого-нибудь лота входил в его стоимость, а в случае если участник ничего не покупал, то депозит ему не возвращался. Из общего количества депозитов разделенного на количество лотов потом формировалась стартовая цена лота, то есть получалось, что каждый участник, перечислив эти деньги, уже как бы покупал один из лотов безо всякой гарантии того, что его покупка в конечном итоге к нему попадет. Сумма депозита была очень существенной, и, конечно, тот, кто знал список лотов-участков, мог бы не опасаться, что с его деньгами случится такое, что он их, не ровен час, больше никогда не увидит. Такое уж время наступило, что все вокруг стали накалывать ближнего своего, стараясь сами не угодить впросак.

– Что же делать? Послушайте, Миша, как бы мне все-таки получить этот список? Понимаете, я начинающий предприниматель, мне рисковать не на что.

– Понимаю, – со вздохом ответил секретарь. – Есть, конечно, возможность…

– Правда? Все-таки есть?! Так помогите же мне! Клянусь, что никто ничего не узнает! – принялся я упрашивать этого юркого аспида, и тот, сперва немного поотнекивавшись и пожаловавшись на то, что его, если что, «по стенке размажут за такие дела», сказал, что он вполне может предоставить мне список лотов для аукциона, который пройдет через сорок один день.

– Как вы сами понимаете, это кое-чего стоит, – скромно потупившись, изрек Мишенька. – Ведь не мне одному. Я-то здесь лицо незначительное.

Он назвал сумму, услышав которую я подумал, что ослышался, и даже переспросил, все ли правильно я понял и это действительно стоит столько-то. Секретарь в ответ удрученно кивнул, словно ему жаль было меня и потраченных мною денег.

– Вы, если можно, пожалуйста, сегодня привезите, – озабоченно попросил он, – Илья Кириллович к вечеру вернется, часам к шести. А вам бы на часок пораньше здесь быть желательно. Я вас тогда бы и в заявочный лист вписал.

– Куда вписали бы? – не понял я.

– В лист. Ну, в смысле, в перечень участников. Впрочем, если у вас при себе есть деньги, то можно было бы и прямо теперь все сделать. Вы как на это смотрите?

Я было хотел ответить, что должен еще раз все взвесить, подумать, посоветоваться… Но советоваться мне было не с кем, Мишенька торопил, я чувствовал себя, словно перекати-поле, которое никак не может зацепиться хоть за что-нибудь и на всех парах движется туда, куда ему двигаться вовсе не нужно. Деньги у меня с собой были, и я, покраснев, попросил у секретаря лист бумаги, который тот немедленно и вручил мне, не спрашивая, зачем он мне понадобился. Отвернувшись, я вытащил пачку сотенных долларов из внутреннего кармана пиджака, завернул ее в бумагу, взвесил в руке. Было невероятно жаль расставаться с приятностью этого веса. Я слышал, как за моей спиной посапывает Мишенька. В силу его ориентации, в которой я уже совершенно не сомневался, его сопение было отвратительным полунамеком. Я резко обернулся и протянул ему сверток:

– Вот, возьмите.

– Спасибо, – поблагодарил секретарь. – А вот и ваш документик.

И он подал мне список на двух листах. Покуда я просматривал номерной перечень с адресами участков. Мишенька переметнулся за свой стол и защелкал клавишами.

– Вас под каким именем вписать?

– В каком смысле?

– Я имею в виду: как организацию или как частное лицо? Если как частное, то пожалуйте паспорт, а потом надо будет предоставить устав организации, где будет ваша фамилия фигурировать.

– Как частное, – засуетился я, вытаскивая паспорт. – У меня организация в процессе оформления.

– Нет проблем. – Мишенька открыл мой паспорт и занес его данные в свой компьютер. – Ну что ж, – улыбнулся, – как будто все в порядке. Вот копия вашей заявки на участие с банковскими реквизитами. По ним перечислите депозит не позднее, чем за двадцать один день до дня аукциона. О! Простите! Я сумму не вписал. Позвольте-ка…

…Сумма показалась мне гигантской. Из здания неподалеку от Павелецкого вокзала, где размещался городской земельный комитет, я вышел в том самом подавленном состоянии, которое знакомо всякому, кто хоть раз долгое время лелеял мечту, а потом, узнав о ее стоимости, имел бледный вид. Закурив и подняв воротник, я двинулся в направлении метро, про себя ругая хитрых на выдумки чиновников и всякую петушню, невесть как пристраивающую свои вертлявые задницы в теплые кресла. Хотя как именно Мишенька это сделал, было до омерзения очевидно. Впрочем, мне-то какая разница? Не этот, так кто-то другой продал бы мне заветный список. Меня посетила шальная мысль посетить какую-нибудь газетенку, поведать ей о том, чему я только что стал свидетелем, но я тут же отмахнулся от мысли этой, словно от надоедливой мухи. Придет же такое в голову, в самом деле!

Машину я себе так и не купил, решив некоторое время не привлекать ничьего внимания. После вскрытия известного сейфа я всего боялся: боялся, что возникнут невесть откуда какие-нибудь Аллины кредиторы и потребуют с меня должок, боялся грабежа, боялся, что меня убьют. Я как следует не простился с тетей Цивой, и порой мне казалось, что она может кой-кого навести на мой след. Я все еще был одиночкой с большим наследством, и не более того. Вместе с мамой мы тряслись от страха, и кто-то из нас двоих обязательно находился в квартире, чтобы она не пустовала, ведь все деньги и прочие ценности из сейфа за диваном я, от нечего делать, перевез к себе домой и спрятал под половицей, для чего даже пришлось вскрыть несколько половых досок. Сделавшись, пусть косвенно, убийцей целой семьи, я получил в качестве кровавой мзды около N миллионов долларов, что было суммой поистине немыслимой, и у меня были причины для опасения. Я всегда ходил с оглядкой, я во всякий момент ожидал, что кто-то положит мне сзади руку на плечо и рука эта будет тяжела, словно она вытесана из камня. Все чаще меня посещала мысль о том, что необходимо как можно быстрее избавиться от этих денег, вложив их в дело, не держа их под скрипучей половицей, не подвергая риску жизнь. И было одновременно жутковато расставаться с ними, начиная то, что я сам для себя называл «большой игрой». Особенно жутко стало после посещения этого Ильи Кирилловича, которого я про себя прозвал «голубятником».

Позвонив маме, я сказал, что вернусь не скоро, выслушал ее наставления относительно позднего возвращения, пообещал не нарываться и, в случае чего, переходить на другую сторону улицы. Весь остаток дня я ездил по тем адресам из списка. Всего их было шестнадцать, и я придирчиво осмотрел каждый участок, предложенный для будущего аукциона. Мысль, что тот или другой кусок московской земли может стать моим собственным, что я смогу построить на этой земле все, что захочу, а построив, продать и повторить этот процесс снова и снова, таким образом влившись в ряды настоящих капиталистов, очень меня бодрила. Половину позиций из списка я без сожаления вычеркнул. На то были разные причины, в основном дело касалось наличия каких-нибудь построек, которые пришлось бы сносить: от гаражей до ветхого жилья, где, тем не менее, судя по белью, развешанному на балконах и запаху крысиной норы из подъездов, продолжали обитать граждане. Все эти сносы, переносы, расселения – дело муторное, долгое и, главное, очень дорогое. Пусть с этим связываются те, у кого это поставлено на поток, а я решил подыскать кое-что получше, и поиск мой увенчался, наконец, успехом.

Это был прекрасный участок земли в большом дворе по улице Космонавтов. Сюда так и просился жилой дом этажей в восемь-девять, на три подъезда с пристройками, с детской площадкой, с подземным гаражом… Мне пригрезилось, как Рубен стоит у чертежной доски и рисует, рисует, рисует проект моего первого дома. Конечно же, я поручу это только ему: надо везде и повсюду тащить своих, давать им работу, создавать вокруг себя команду, семью… Я размечтался не на шутку. Меня поразил знакомый всякому истинному строителю синдром муравья, против симптомов которого, коли уж началось, бороться почти бесполезно. Синдром муравья подобен тому, когда вас трясет током какая-нибудь железяка и отлипнуть от нее самостоятельно вы не в силах. Так что, ежели не найдется рядом кого-то, кто отобьет вас, ударив прямо по рукам тяжеленной доской, то дело ваше дохлое и ничто уже не поможет: выгорите до уголька…

…Существует, между прочим, история, своего рода корпоративный анекдот, который давно прижился в строительской среде и передается из уст в уста на манер древних сказаний, когда не было еще письменности, а стройка уже существовала. Значит, так, один мужик работал, кажется, на лесопилке. Вот это начало меня всегда смущает потому, что коли он работал на лесопилке, то получается, что это анекдот про долбаных лесорубов, а вовсе не про нас. Поэтому пусть лучше будет так: «Один мужик работал на стройке. Однажды он решил подшутить над своим приятелем с помощью электрического щитка, будто бы он полез что-то там такое переключать, а его начало бить током. И вот случилось так, что действительно надо было отключить питание, а приятель находился неподалеку. Тот мужик и говорит: «Пойду отключу. Хотя, конечно, опасное это дело, щиток этот хренов. Что-то с ним не в порядке, мне кажется. Надо бы, конечно, электрика подождать, но сколько его ждать и где этот электрик шляется, только черт знает. Так что хрен с ней, с техникой безопасности. Пойду и отключу!» Ну, тут его приятель давай его отговаривать, мол, да не стоит, да лучше и впрямь электрика дождаться и так далее, но наш шутник знай гнет свое: «Пойду и все тут». На том и порешили. Вот подошел он, значит, к щитку, а это такой здоровенный железный шкаф, в котором черт знает сколько проводов понапихано, и всяких разных переключателей, и еще много всякого непонятного дерьма. Подошел он к этому шкафу и открыл его. И начал там руками чего-то такое шуровать (а приятель стоит рядом). Поковырялся шутник недолго и вдруг ка-ак заорет: «А-а-а!», да ка-ак затрясет его! А приятель видит, что дело-то паленым пахнет, причем в самом полном смысле этого слова, и если сейчас чего-то такое не сделать, то мужик у него на глазах буквально сгорит. Тогда этот находчивый приятель пошарил взглядом и глянь! – валяется доска. Здровая такая! Прямо бревно! Это ж стройка, на ней чего только не валяется. Ну, он хвать эту доску и подбегает к шутнику, который весь такой с понтом под напряжение попал, а сам вот-вот готов уже от души посмеяться. Этот, который с доской, подбегает да ка-ак даст шутнику доской по рукам со всей силы! Это чтобы отбить его, значит, от электричества. Так-то оттащить невозможно, самого тряхнет, а дерево, как известно, ток не проводит. И вот вдарил он по тому доской и обе руки ему, натурально, сломал! И вот картина: стоит бывший шутник, орет от боли, вокруг его приятель болтается и думает, что у шутника нечто вроде шока, и хочет его на землю повалить, чтобы «заземлить». А тем временем мимо идет электрик, смотрит на такое дело и спрашивает: «А чего это вы возле старого щитка-то делаете? Я его еще неделю назад вырубил раз и навсегда». И только тогда тот шутник голос подает, что вот, мол, «полюбуйся, я над этим мудаком подшутить хотел, как будто меня током бьет, а тот купился и по рукам мне доской врезал!»…

Обычно на этом месте у настоящих строителей случается такой приступ смеха, что дрожат стены и вылетают стекла, они начинают громогласно ржать еще на середине анекдота, и если эта история не вызвала у вас даже самой маленькой улыбки, то вы явно трудитесь где-то далеко от стройплощадки и вообще вы маникюрша или юрист.

2

Пораженный синдромом муравья, позабыв обо всем на свете и не думая более о затратах, я ринулся регистрировать «Гринстрой». Всякий, кто хоть раз занимался созданием компании, знает, что путь может быть длинным, коротким и очень коротким. Очень короткий – означает «очень дорогой», но и сроки поджимали: до аукциона оставалось ровно сорок дней, а перечислить депозит нужно было не позднее, чем за три недели до дня торгов, значит, на все про все у меня оставалось совсем мало времени. Я, конечно же, успел, и хлопоты, которые некоторым кажутся невообразимо скучными, для меня были самыми приятными хлопотами на свете, ведь я начинал, если можно так выразиться, свой собственный дом, свою мечту. «Наконец-то что-то свое, наконец-то не буду ни от кого зависеть», – думал я тогда, и Боже мой, как же я заблуждался.

Благодаря проворным жуликам-взяточникам из различных государственных забегаловок, созданных государством ради того, чтобы как можно крепче и смачней поднасрать своим гражданам, все необходимые документы по «Гринстрою» были у меня на руках уже через неделю. Я нанял бухгалтершу, произвел в генеральные директора соседа-алкоголика, которому было все равно, лишь бы дали чуть-чуть на опохмел, завел счет в банке, выписал себе доверенность на единоличное пользование этим счетом, а сосед-алкоголик подмахнул ее, орошая свой закаленный желудок очередным стаканом белой заразы. Это был конченый человек, опустившийся почти до чрезвычайности. Когда-то он был токарем высшей квалификации, совершенно не пил, имел «жигуль», семью, путевку в заводской санаторий и производил впечатление очень счастливого человека. В его счастье, словно в носовой платок, высморкался Борис Николаич Ельцин с присными своими, и токарь высшей квалификации очень быстро из человека превратился в дерьмо. Его завод закрыли, он не смог устроиться по специальности, потыкался то тут, то там, дал слабину, начал пить и спился молниеносно за каких-то полгода. Жена тихо ушла от него, дети его не навещали, к нему зачастили аккуратные риэлторы с предложением поменять его московскую квартиру на такую же, но где-то в Кукуево, а он храбрился и посылал их на хрен. Дело попахивало скорым визитом деловитых пацанов на «бехах», которые проворачивали такие операции, как выселение одиноких пьяниц, на раз-два. Пьяниц потом находили по весне на лесных опушках под Москвой, а в квартире обживались новые жильцы, которым наплевать было на то, что тут было до их появления. «Ужасный век, ужасные сердца», ближнему насрать на ближнего, но я смог слегка затормозить падение бывшего токаря, заявил, что буду платить ему маленькую зарплату, обеспечивать водкой и жратвой. В ответ он должен был никуда не отлучаться из квартиры и никого кроме меня не впускать. Он согласился. Ему установили самую крепкую железную дверь, какую я только смог найти, на окнах наварили глухие решетки, ключи от двери я забрал себе и попросил маму приглядывать за соседской квартирой и подслушивать. Чуть какой шухер, пусть сразу звонит в милицию и говорит, что соседа убивают: генеральный директор был нужен мне живым хотя бы временно, а то мало ли что. Так я посадил своего соседа под домашний арест, чему тот был несказанно рад. У него уже начиналась первая стадия шизофрении – естественного для многих алкоголиков финала, и я без труда убедил его в том, что его хотят похитить инопланетяне, разрезать вдоль и поперек, вытащить его железы и на их основе сделать в пробирке нового Гитлера.

– Не позволю! – рычал отставной токарь. – Я им, блядь, покажу Гитлера! У меня батя в сорок первом!

– Поэтому лучше дома сидеть, – увещевал я его. – Отсюда они тебя забрать не смогут.

Сосед кивал, чесал яйца сквозь расползавшуюся ткань древних «тренировочных», настороженно водил налитым зрачком по темным углам:

– Славка, ты меня точно спасешь? Точно не позволишь из меня Гитлера нарóстить?

Почему именно «нарóстить», я так никогда и не узнал. Вместо этого я вскрывал для него консервные банки шпрот и тушенки, наливал в стакан портвейн «три топора», подвигал угощение поближе:

– Христом Богом клянусь, дядь Дим.

– Ишь ты! – крякал сосед, вливая в глотку портвейновидную бормотуху. – Забирает, сука. Гитлера им, мать их переети…

У меня не было никаких советчиков, и, конечно же, я кое-что знал, кое о чем догадывался, а чаще действовал вообще по наитию: просто мне казалось, что именно так будет лучше, и, как правило, я оказывался прав, ведь моими действиями управляли здравый смысл, логика и осознание того, что я делаю это для себя, а значит, все должно быть выполнено на высшем уровне. Меня перло от осознания того, что я не работаю больше на дядю, на тетю, на кого угодно, я работаю только ради себя. Клянусь, что порой мне казалось, что я един в двух лицах: я начинал разговаривать сам с собой и сам себе отвечал. Нет, я не приобрел привычку приговаривать «горлум, горлум», но «я», на которого я работал, «я», которому я поклонялся, был даже и не моей тенью – этот «я» постоянно находился рядом, одновременно с этим находясь внутри моей души. Пожалуй, он и был этой самой душой, присутствие которой я, наконец, ощутил, начав работать на себя. Она проснулась, дала знать о себе, а так как «душа» женского рода, то я, ощутив ее присутствие в себе, понял, что… влюблен. Да-да! Влюблен в самого себя без каких бы то ни было упреков в эгоизме. Ведь «я» – мужчина люблю «я» – женщину. Какой же тут может быть эгоизм? Налицо гармония и полноразмерное счастье. Да и что в нем плохого, в эгоизме? Поверьте, что я не крэйзи и в кукушкином гнезде мне делать нечего. Я лишь достиг уровня, знакомого всякому, кто хоть немного жил в мире с самим собой, занимаясь тем, что приносит истинное наслаждение. Это и есть «заниматься любимым делом», когда не встаешь каждое утро стиснув зубы в предвкушении очередного дня, который предстоит провести на каторге чужого самолюбия. Да снизойдут, да низвергнутся в глубокую задницу все прочие интересы! Главное – «я» и только «я». Тот, кто не понимает этого, суть послушный скот, который пасется на чужих лугах, платя за это чересчур высокую цену. Скот понимает это (если вообще понимает), когда его гонят на бойню. Тогда уже поздно что-либо менять. Тогда остается лишь скулить, ненавидя мир, который обошелся с вами «несправедливо». Ни хрена подобного, козлы! Просто вы в свое время не услышали голос внутри себя, не почувствовали, что вас двое, не научились выживать друг для друга и друг друга хранить. Вам не дано было услышать голоса своей души, вы не захотели помочь ей, вы испугались пройти по этому пути, устрашившись страданий, которые неизбежны, когда становишься самостоятельным. Вы настолько трусливы, что и вовсе не рождались бы на свет, будь на то ваша воля.

Ощущение, мною описанное, знакомо каждому, кто однажды решил начать работать на себя. Тот, кто ничего из мною сказанного не понял, тот прозябает в одиночестве, не понимая, что за исключительная прелесть таится внутри него, еще не понятая, еще не разбуженная.

3

Каждое новое утро было для меня лишь утром очередного дня, оставшегося до аукциона. Я сосредоточился на нем, как на конечной цели, и даже перестал заглядывать дальше этого рубежа. «Что будет потом – неважно, – думал я. – Главное, получить именно этот участок».

Чем меньше времени оставалось до заветного дня, до дня «Икс», до времени «Ч», или как там его еще принято именовать во всяких триллерах, тем большее беспокойство меня охватывало. Пытаясь разобраться в его составляющих, я четко понимал, что в основе лежит элементарное волнение, затем боязнь потерять уже перечисленные мною деньги на депозите и что-то еще, о чем я никак не мог догадаться. Наконец, когда до аукциона оставалась неделя, а то и того меньше, в одну из ночей я подскочил на своей кушетке так, что ее хилые ножки чуть не разъехались в разные стороны. Ну, конечно! А ну как они выставят этот участок самым первым? А ну как начнется за него драка и цену взвинтят до такого предела, что у меня тупо не хватит денег? Э, нет! Нельзя так рисковать. Нужно действовать!

Утром я рванул в департамент и столкнулся с Ильей Кирилловичем в коридоре, что называется, нос к носу. В ответ на мою несколько заполошную радость он сделал вид, что знать не знает, кто я такой, индифферентно прошел мимо и даже не соизволил со мной поздороваться до тех пор, покуда я не окликнул его, притом весьма громко гаркнув: «ИЛЬЯ КИРИЛЛЫЧ!» И еще я сделал вид, что вежливо покашлял: «КХМ, КХМ», а на деле это больше напоминало звук метаемых соседом-токарем харчей, что случалось с ним с исправной периодичностью, и звук проходил сквозь стены его квартиры. Порой окружающие только и догадывались по этим звукам, что дядя Дима все еще жив там, за железным занавесом, за который я спрятал его от проклятых инопланетян, жаждущих реставрации национального социализма на нашей голубой планете.

– А-а-а! Если я не ошибаюсь, э-э-э… – промямлил Илья Кириллович, вернее проблеял, как баран, родства не ведающий. Впрочем, кажется это не бараны, а Иваны не ведают родства? Впрочем, плевать.

– Вячеслав, – с всемилостивейшей улыбкой соизволил напомнить я о своей королевской особе этому недостойному сосать пальцы моих ног смерду в ранге заместителя министра московского правительства. Ах, как это было бы прекрасно, когда было бы правдой. На самом же деле я бросился к нему, вначале напоминая молодуху с картины «Сватовство гусара», а по мере приближения верхняя часть моего тела принимала все более униженное, скрюченное положение, и, преодолев разделявшие нас несколько метров, я со стороны напоминал знак вопроса, горбуна Квазимодо, ничтожного червя, пресмыкающегося перед величественным идолом.

– Что вам угодно? – надменно спросил Илья Кириллович, слегка выпятив нижнюю губу.

– Угодно сказать вам несколько слов, – выпалил я, дико глазея по сторонам. – Но я вижу, место не подходящее, проходное. Не лучше ль будет в вашем кабинете, так сказать, «тет-а-тет»?

– Вот видите, невозможно, – пророкотал Илья Кириллович, также стремительно обшаривая глазами пространство. – Я сейчас должен срочно уезжать. Все вопросы к Мишеньке, он вполне компетентен. Да-с, вполне, – внушительно повторил заместитель министра и сделал попытку величественно удалиться, но я перекрыл ему дорогу.

– Мне бы, понимаете, решить вопрос с одним участком. Так, чтобы он был выставлен в самом конце, понимаете?!

– Послушайте, вы, – процедил Илья Николаевич сквозь зубы. – Я же вам все сказал. Ступайте к моему секретарю, черт вас возьми!

И я отступил перед его царственным бешенством. И потрусил в его приемную мелким бесом, с тоской думая о том, что я только что лишь навредил самому себе, заставив разволноваться начальственное лицо.

Мишенька был на месте, и вновь мне пришлось с ним, с педерастом, пить растворимый кофий с засахаренными сладостями и поддерживать беседу. Кажется, у женщин это называется «поболтать». Вот мы и поболтали. Я объяснил суть своего пожелания. Я хочу, чтобы участок по улице Космонавтов был выставлен на торги в последнюю очередь, когда все уже изрядно поистратятся:

– Конечно, было бы лучше, если бы он вообще в торгах не принимал участия. Я бы просто купил его так, по-тихому. Само собой, в долгу бы не остался.

Мишенька поводил пальцем по столу, издав несколько пердячий звук: у него была холеная кожа на руках, бьюсь об заклад, он смазывал руки на ночь каким-нибудь кремом:

– Слава, все это вопросы очень непростые. Они требуют кардинальной проработки, деликатных решений. Ну, вы меня понимаете?

– Конечно, понимаю, – насколько мог, настолько искренне улыбнулся я в ответ. – Сколько?

– Да тут не в этом дело, – как-то страдальчески поморщился Мишенька. – Вы когда-нибудь в аукционах участвовали?

– Да куда там, – с простодушной честностью признался я. – Я, может, только жить начинаю, так что какие там аукционы.

– Понимаете, то, о чем вы говорите, не всегда срабатывает. Это я вам по опыту своему говорю. Иной участник, который поопытней остальных, прибережет средства для броска в конце. А там все люди опытные, не говоря уже о том, что многие обладают очень серьезными финансовыми ресурсами и могут вообще весь аукцион скупить, если захотят. Есть такие, – задумчиво проговорил Мишенька и помешал остывающую растворимую бурду. – Впрочем, давайте сто тысяч долларов, и я вам это дело, так и быть, организую.

– Сто тысяч?! – так и охнул я. – Так много?!

Мишенька поглядел на меня, словно видел в первый раз и притом не в интерьерах приемной, а где-нибудь у станции метро «Чертановская» с бутыльком пива и чинариком, прилепившимся в углу рта. Он, пидорасинка, даже рот от изумления приоткрыл, мол, «торг здесь неуместен»:

– Слава, мне странно слышать все это от вас. Вы вообще понимаете, куда вы пришли? Да за одно то, что я тут с вами вот так, почти что по-дружески кофеек гоняю, остальные участники мать бы родную в ломбард заложили! А вы пытаетесь на пуговицах сэкономить… Странно как-то. – И он совершенно по-женски повел плечами, надулся. Ни дать ни взять царевна Несмеяна.

– Насчет матери-то это вы, конечно, Мишенька, круто заложили, – усмехнулся я. – Извините, просто мне ваше предложение показалось несколько затратным. Я ведь не привык деньгами сорить, и к тому же вы сами вселили в меня некоторые сомнения, так что я…

– Я вам очень не советую отказываться, – холодно прервал меня секретарь. – После того, как разговор перешел в деловую плоскость и мною были обозначены некоторые конкретные цифры, отступать с вашей стороны было бы неправильно. Хотя решайте сами. Я лишь предлагаю помощь по важному для вас вопросу, иду вам навстречу, стараюсь предупредить о возможных рисках. Как вы не понимаете, Слава, что аукцион и прочие азартные занятия всегда сопряжены как с большим риском, так и с большим выигрышем?!

Синдром муравья вновь накрыл меня. С пустыми глазами я встал, сказал, что вернусь через пару часов, и поехал за деньгами. Я все еще рассчитывал построить дом своей мечты.

4

В день аукциона я надел свой единственный приличный костюм. Он был единственным потому, что действительно был единственным, и был приличным потому, что был новым, купленным в кооперативном магазине готового платья на Кузнецком Мосту. Тогда всю площадь перед ЦУМом занимали стеклянные торговые ряды, где всякой одежды было видимо-невидимо. Я мог бы купить чертов костюм и в Петровском пассаже, и в ГУМе, но все эти места казались мне дорогими и наполненными пафосом первых нуворишей того времени. Я все никак не мог понять, как это костюм может стоить тысячу долларов, а то и дороже. В одном из стеклянных павильонов я приобрел текстильное сооружение за 200 долларов и остался вполне доволен своим внешним видом: костюм был черным, к нему была куплена белая рубашка с рукавами «под запонку» и цветастый шелковый галстук, при воспоминании о котором у меня сейчас начинаются приступы стыдливого удушья, до того он был безвкусным и совершенно идиотическим. Но что поделать, такова была мода в то время.

В небольшом зале около половины мест пустовало. Участники аукциона по продаже московской земли под индивидуальную застройку расселись таким образом, чтобы ни в коем случае не соприкасаться друг с другом, и между каждым из нас существовал разрыв, как минимум, в два стула. Все выглядели очень сосредоточенно и не обменивались ни жестами, ни взглядами: каждый упорно смотрел перед собой, не замечая окружающих. В этом зале все мы были игроками, и ставка была высока, а что до меня, так она вообще была больше, чем жизнь. У меня за спиной ничего не было, кроме вонючего «вагончика» и гаденьких махинаций с деньгами очередного заказчика. Я всеми силами не хотел возвращаться в этот мирок, падать на дно, откуда поднялся однажды, ухватившись за одну-единственную, выпавшую на мою долю соломинку. Одним словом, я ненавидел всех, кто сидел сейчас рядом со мной в этом зальчике, потому что все эти люди были моими проклятыми конкурентами, а нет у предпринимателя врага больше, чем конкурент, который забирает себе то, что могло бы стать твоим. Это битва, бойня, ристалище. Кто кого выбьет из седла? Поживу – увижу.

Здание департамента было выстроено при усатом отце всех архитекторов – товарище Сталине в благословенные времена СССР, о которых моя мама всегда вспоминала с ностальгией, а я считал их неинтересными, не вдаваясь в большее. Во времена социалистические этот дом занимал институт пропаганды и залу отводилась роль лектория, в котором закалялись сердца будущих партийных инструкторов. На небольшом возвышении был установлен стол президиума, а слева возвышалась трибуна, на которой еще угадывались очертания старого советского герба, его выцветший ореол, оставшийся после того, как рукой проворного завхоза сам герб был сорван и водворен в мусорный бак. За столом появилась комиссия в количестве пяти человек. Ни с кем из них ранее я не был знаком, и это меня слегка озадачило, ведь я рассчитывал увидеть в составе этой комиссии как минимум Мишеньку. Поразмыслив немного, я решил, что все идет так, как и должно идти, ведь не станет же, в конце концов, сам Илья Кириллович проводить аукцион. Это ему как-то не к лицу. А секретарь – это в какой-то степени тоже лицо руководителя, следовательно, и Мишеньке здесь делать нечего. Не того полета эти птицы, вот и поручили проведение тщательно подготовленного мероприятия каким-то статистам.

Началось… Встал за трибуну, превращенную в конторку, какой-то пузатый тип с деревянным молотком. Другой, длинный, скользкий, поразительно похожий на Мишеньку своими повадками типус водрузил на трибуне маленький черный гонг-тарелку, вернулся в президиум, сел, раскрыл какой-то гроссбух и принялся быстро в нем писать. Трое других членов комиссии шушукались, прикрывая ладонями рты. В зале возникло мгновенное напряжение, запахло подмышками и чем-то кожаным. Пузатый тип откашлялся и постучал по трибуне своим молотком, попросил внимания и тишины.

– Начинаем третий земельный аукцион. Первый лот – участок кадастровый номер такой-то, расположенный по адресу: Москва, улица Космонавтов, владение 17. Стартовая цена…

«Как номер такой-то?! Как улица Космонавтов, владение 17?! Как же так?! Ведь мне же обещал этот… Ведь я… Я заплатил! А-а-а!»

Еще чуть-чуть, и я вскочил бы, устроил дебош. Как я смог сдержаться, непонятно даже мне самому. Сволочь Мишенька! Ошкурил меня на такие деньги, а что взамен?!

– Стартовая цена участка четыреста пятьдесят миллионов рублей, – объявил пузатый тип, и не успел я прийти в себя, как какой-то дядя, сидящий справа от меня, быстро назвал цифру в полтора раза больше. Его рекорд тут же побил кто-то еще, затем в дальнем углу зала прозвучала новая цена. И вот уже отовсюду посыпались ставки, живущие несколько секунд, так как немедленно побивались более высокими. Я сидел окаменевший, пришибленный, обманутый и не способен был сообразить, что происходит. Доллар тогда стоил около полутора тысяч рублей, стартовая цена, таким образом, начиналась примерно с трехсот тысяч и уже спустя несколько минут поднялась до семисот. Это были неслыханные, чудовищные деньги! На семиста семидесяти энтузиазм участников начал быстро угасать, и пузатый тип дважды ударил по трибуне молотком, приготовившись в третий раз ударить в гонг, но тут я, словно помимо своей воли, выкрикнул:

– Один миллиард триста пятьдесят миллионов!

Это соответствовало девятистам тысячам долларов. Аукционист вновь занес свой молоток в третий раз и… Желающих «поднимать» больше не нашлось.

– Продано! – заявил пузатый и, помедлив долю секунды, словно решая что-то сам для себя, осторожно ударил в черный гонг.

– Бам-ба-бам, – раздался звук, от которого все мои внутренности словно поменялись местами. Это что же, я?! Это теперь мое?!

– Согласно правилам аукциона участник, предложивший за лот максимальную цену, должен уплатить ее в течение суток! – сурово объявил пузатый. – Вы желаете продолжать участвовать в торгах?

– Нет! – вскричал я. – Достаточно!

В зале раздались злобные смешки. Кто-то прошипел: «Ишь, видать, подставной чей-то. Повезло». Я встал и, не глядя по сторонам, проследовал к выходу. Все лицо мое пылало, сердце колошматило, хотелось орать от счастья. В коридоре меня поджидал очередной холуй, он передал мне счет на оплату, пожелал чего-то дежурно-приятного и пропал. У меня, конечно, было желание увидеть пронырливого Мишеньку, но я, что называется, рукой махнул: фиг с ним! Надо бежать, договариваться с оптовым обменником, конвертировать деньги… Только вот перекурю это дело. Надо будет отблагодарить капитана, коньяк ему купить в «Айриш-Хаусе»[5] какой подороже, да бутылка чтоб была побогаче. «Кентавра»[6] куплю. Он золотой, небось понравится. Закурив, я заглянул в счет, скорее машинально, чем любопытства ради. Не замеченное мною ранее, в коридоре, обстоятельство теперь вызывающе бросилось в глаза: в счете значилась полная сумма, а депозит в нее не входил. Пораженный такой простотой, я выбросил сигарету и вернулся обратно, пытаясь вновь проникнуть в зал торгов, однако туда меня не пропустили, а вместо этого вынырнул прежний холуй, что давеча в коридоре вручил этот самый счет. Я спросил его насчет депозита, он сделал круглые глаза:

– Не возьму в толк, о чем это вы?

– Как это о чем? Я же переводил деньги. Безотзывный депозит, взнос за участие в аукционе…

– Впервые слышу. – Холуй с интересом посмотрел на меня. – Вы как себя чувствуете?

– Я в порядке. Скажите, а Илья Кириллович сегодня на месте, вы не знаете?

Холуй еще больше удивился и часто заморгал:

– Простите, вы о ком? Я таких не знаю, впервые слышу.

Я разозлился не на шутку:

– Вы здесь работаете, а не знаете, как зовут замминистра?

Холуй приосанился, смерил меня презрительным взглядом, ничего не сказал и удалился восвояси. Обидчивый какой-то! А чего на правду-то обижаться? «Начальство надо знать в лицо, а уж тем более по имени, – рассуждал я, поднимаясь по лестнице в кабинет Ильи Кирилловича. – Сейчас все разъяснится», – успокаивал я себя.

Однако дверь в приемную была закрыта. Я стучал, пытался заглянуть в замочную скважину: все напрасно. Тем временем возле двери скопилось небольшая группа из нескольких человек: все они также оказались участниками торгов и все пришли к этой двери в надежде решить те же самые вопросы, что и я.

– Может, обеденный перерыв? – предположил кто-то. – Мало ли?

– Какой же обед в одиннадцатом часу, – возразил другой. – Просто Андрей Павлович, скорее всего, как всегда, на совещании, а Аристарх задерживается и скоро будет.

– А кто это такие? – поинтересовался я, и мне поддакнуло сразу несколько голосов: «В самом деле, кто это?»

– Вы имели в виду Сергея Ивановича? – переспросил кто-то. – Сергея Ивановича и его секретаря Филиппа?

– Илью Кирилловича и Мишень… Михаила? – начиная догадываться, все же спросил я. – Сдается мне, что мы их больше не дождемся.

Натурально, все бросились выяснять и очень быстро выяснили, что две комнаты, в которые мы ломились, около месяца назад были сданы под офис некоей организации под названием «Технология-1». Каким образом удалось парочке негодяев снять офис там, где его по определению снять было невозможно? Да очень просто! Здание громадное, кабинетов пустует много, так отчего же не сдать кое-что, особенно это не афишируя? Иметь офис в таком месте – это невероятно выгодно: никаких случайных проверок, никаких наездов, ведь здание-то «режимное», милицией охраняется. На это и рассчитывали «Илья Кириллович» и «Мишенька». Чем эти «технологи» занимались, теперь было абсолютно ясно: разводом лохов. «Замминистра» и «секретарь» оказались ловкими жуликами: выдавали себя за ответственных кандибоберов, а на самом деле откровенно пользовались лоховским доверием. Хотя назвать их жуликами в абсолютном смысле язык как-то не поворачивается, ведь они, скорее, оказались посредниками, и был у них кто-то третий, непроясненный, ясно, что работник этого самого департамента, а то и кто повыше, из самой мэрии. Так думало большинство из тех, кто шумно возмущался и сыпал запальчивыми клятвами, обещая проныр найти и покарать. Что до меня, то как вы думаете: я пошел к капитану качать права? Конечно же, нет. Потому, что капитан, эта подставная парочка и даже министр Кисин (это только простакам не понятно) суть звенья одной цепи, и пытаться что-то вернуть бесполезно. Заместо денег можно получить ногой по роже или, того хуже, кирпичом по затылку в собственном подъезде. На самом деле, а что особенного произошло? Участок-то мой. Аукцион всамделишный, и пусть оно вышло подороже, но получилось же! А без капитана и «технологов» меня бы к аукциону никто и близко не подпустил. Выяснять же у товарищей по несчастью, знают ли они некоего «капитана», я не стал. С какой стати? У каждого свой кусок, каждый из обманутых самостоятельно пришел сюда ради конечной цели: купить, построить, продать, нажиться. С нас, словно с наваристого киселя, сняли пенку. Кому обидно, тот пускай гоношится, пытается вернуть безвозвратно утраченное, а я лучше отойду в сторонку и продолжу свое дело. Так-то оно верней. Я, к сожалению, тогда еще не посмотрел фильм «Честь семьи Прицци», где муж говорит своей жене: «Никогда не имей дела с сицилийцами». Я перефразирую его слова и дам совет каждому, кого это может касаться: «Никогда не имей дела с чеченцами».

Блудов

1

Оплатив все до последней копейки и вступив в законное владение участком, я подсчитал все, что у меня осталось, и ужаснулся: если продолжать тратить деньги такими темпами, то вскоре я сделаюсь даже беднее, чем был. А траты, между тем, предстояли грандиозные. Во-первых, надо было нанять народ, много народа. И всему этому народу нужно было платить зарплату. А из каких, позвольте, средств? Все из тех же? Тратить, прежде ничего не заработав?! На что же тогда строить дом?

Ощущение тяжкого похмелья охватило меня, и я чуть не задохнулся. Прежде, опьяненный «синдромом муравья», я откладывал все подсчеты на потом, не думал о деталях, не вникал в тонкости. Теперь же оказалось, что со всеми этими взятками, украденными депозитами (милиция вроде бы ищет, но что она там найдет?) я только что не вылетал в трубу, и непременно вылетел бы, продолжай я идти по стандартной схеме найма персонала, согласования проекта в инстанциях, где поджидали очередные взяточники, начиная от всякой чиновничьей шушеры и заканчивая пожарной инспекцией. И главное – время! Времени на все эти подписи, печати, стояние в очередях уходит невероятно много, а если нужно быстрей, то, будь любезен, плати «за ускорение» процесса. Одним словом, положение, в котором я оказался, называлось одним емким словечком «попадос». Я был молод, необразован, шел на ощупь, знать не знал и слыхом не слыхивал ни о каких «бизнес-планах» и «технических обоснованиях», и даже спросить совета мне было не у кого, так как я всего боялся, а прежде всего, что меня элементарно подставят, ограбят и убьют. Легко доставшиеся мне деньги утекали сквозь пальцы, и я ничего не мог с этим поделать, так как всякий сверчок должен знать свой шесток, а я скакнул не туда и в результате оказался почти в пролете. Само собой, что вначале я рассчитывал стать обладателем этого гребаного участка за одни деньги, а получилось, что он достался мне в два раза дороже. Тому виной был и я сам, и те обстоятельства, жертвой которых я оказался. Выход уже манил своей доступностью: перепродать участок за приемлемую для покупателя цену, потерять на этой сделке кучу денег и, перестав мечтать о высоком, вернуться на прорабскую стезю, окончательно похерив затею сделаться хозяином жизни, гедонистом, нэпманом, трахателем длинноногих дев – юных и прекрасных, словом, тем, кем втайне хочет стать всякий, начиная от самого полного ничтожества (которым, кстати, себя отчего-то не считает вообще никто, хотя это и неправильно).

…Я пришел домой сильно не в духе, по пути в собственную квартиру я от души пнул железную дверь, и в ответ из квартиры токаря донеслось пьяное:

– Инопланетяне, идите на …!

– Сам иди, – буркнул я, – давно бы пластинку сменил, идиот.

На кухне мама пила чай и смотрела телевизор. Шел фильм «Офицеры»: Алексей Трофимов бежал с поленом в библиотеку, воевал с басмачами, стрелял из пулемета. Иван Варавва спрыгивал с поезда, бежал обратно с охапкой цветов, сорванных им для Любаши. Сын Трофимовых галантно и просто ухаживал за Машей Белкиной. Мама смотрела, не отрываясь. Я знал, что это ее любимая картина, и не стал ей мешать: молча налил себе чаю, размочил в своей огромной, что твоя бульонница, чашке пару баранок-«челночков», но отвлекся на кино, передержал, увидел, что испортил чай и в нем теперь плавают размокшие хлебные ошметки. Стоя спиной к телевизору и сливая в раковину испорченный чай, я услышал, что фильм в очередной раз оборвала реклама: нашу маленькую кухню наполнила болтовня мудаковатого Лени Голубкова, восхвалявшего финансовую пирамиду «МММ». Мама вздохнула:

– До чего же много дураков в стране. Во что верят люди? Неужто не ясно, что это форменное жульничество?

– Волки и овцы, мам. Овцы позволяют делать с собой все что угодно и даже любят волков, которые их режут. Помнишь, как ты ходила на демонстрации, где скандировали «Ельцин, Ельцин»?! Вот он, твой Ельцин, – я кивнул на экран, – полюбуйся. Чего тут странного? Когда во главе страны стоит чванливый алкоголик, вся жизнь которого состоит из попоек, вытрезвлений и работы с документами в ЦКБ, где его подкачивают стволовыми клетками, то волки чувствуют себя настолько комфортно, настолько… что…

Я застыл с пустой чашкой в руке, словно парализованный, и этим напугал маму. Я чувствовал себя так, словно все тело мое превратилось в ноющую десну, а голова оказалась на этой десне остро ноющим зубом. Такова расплата за счастливые озарения, посещающие нас по воле звезд, ада, провидения и так далее.

– Господи, Слава, что с тобой такое? Тебе что, плохо?

Озарение, длившееся несколько секунд, перешло в следующую стадию, когда на смену ослепляющему хлопку приходит ощущение счастья, неимоверной легкости внезапно разрешившейся проблемы. Это как посрать после долгого запора (мои аналогии великолепны, не так ли?).

– Все прекрасно, мам, – я нежно обнял ее и поцеловал в теплый висок, – просто я понял кое-что важное, благодаря тебе. Спасибо.

Мама была тронута. Наши отношения всегда были именно такими: теплыми и трогательными. И она всегда волновалась, когда я неожиданно отлучался куда-нибудь по вечерам. Всегда, но только не сегодня, ведь сегодня показывали ее любимый фильм. Так и вышло: мама осталась досматривать «Офицеров», а я двинул взглянуть на свой участок. Сидя на подоконнике в подъезде соседнего дома, я глядел во двор на свой кусок земли, отделяя его незримой границей. Я придумал, я все придумал, тра-ля-ля. Говорят, что к предпринимательству имеет способности пять процентов населения, значит, остальные девяносто пять процентов – это те самые овцы. Секрет в том, что среди пяти процентов волков не все являются таковыми. Волк и сам по себе животное довольно противоречивое, но с ним все понятно (Маугли и все такое). А вот как быть с шакалами? С теми шакалами, которые также входят в пять процентов? С подлыми, жуликоватыми, презренными. Все дело в том, что граница между волком и шакалом очень призрачна, и в итоге всякий предприниматель в той или иной степени шакал. Без совести, без чести, без принципов, только бы больше сожрать. Тогда вечером, в чужом подъезде, я еще не чувствовал себя шакалом. Я и волком себя не чувствовал. Я размышлял совсем о другом. Я думал о том, как бы заставить овец принести мне свои деньги и тем самым доказать, что во всей мнимой природе вещей, из которых состоит наш мнимый мир, существует то единственное настоящее, что всегда стоит выше мнимых ценностей: человеческая жадность и стремление к халяве. И я придумал.

2

Через пару недель участок был обнесен бетонным забором. На территорию завезли бытовки, соорудив из них настоящий «городок строителей», кое-какие материалы вроде железобетонных плит и экскаватор. На заборе красовался плакат: «Строительная компания «Гринстрой» ведет строительство жилого дома» и т. д. Также был там нарисован и сам дом: на мой взгляд, у художника получилось очень удачно: розовый с белым, зеленая мансарда, стрельчатые арки подъездов… Ни дать ни взять пряничный замок! Расцветка не попадала в так называемую «московскую палитру» утвержденных Кисиным цветов, но меня это совершенно не смущало, ведь я хотел продать людям мечту, воздушный замок, а мечта не может быть мрачной, как тот убогий набор цветовых решений, благодаря которым Москва остается одной из самых мрачных мировых столиц. Вновь мне придется слегка отвлечься, но лишь слегка, – ведь все в тему, все в тему! – и рассказать о том, что такое «московская палитра», раз уж речь здесь зашла об этом.

Старые мышастые пердуны, которые привыкли мыслить скупо и жить по принципу «не надо нам тут пестроты», те самые пердуны, которые руководят этим городом и из всех прочих цветов предпочитают цвет своих членовозов – черный, именно они придумали «московскую палитру». Им наплевать, что Москва далеко не южный город, что здесь скверная погода и очень мало солнечных дней в году. Разрешенная пердунами расцветка московских зданий лишь подчеркивает эту мрачность, делая Москву унылым, осенним городом, настоящей отрадой для некрофилов и поклонников Ницше. Помните Незнайку? Он жил в Цветочном городе, а был там еще город Солнечный и еще, кажется, какой-то в этом роде. Москву никак нельзя назвать городом солнечным. Именно поэтому осень в Москве бывает так прекрасна, ведь Москва своей расцветкой как нельзя лучше совпадает именно с этим временем года: умирающим, скупым, тонкогубым. Москва – злой город, она дает это понять всем своим обликом. Здесь даже красивые, авторские особняки теряются на фоне пепельных, темно-коричневых, песочных громадин. Серый тоннель Тверской упирается в терракотовый Исторический музей, и лишь желтизна дворцового ансамбля за кремлевской стеной дает обманчивое впечатление о палатах доброго царя, ведь только добрый царь может жить в желтом доме. Или дурак… Но желтого в Москве мало, почти совсем нет розового, салатового, изумрудного, кремового: серость господствует в моем городе, и на фоне этой серости наивной попыткой обмана кажутся яркие рекламные щиты, лучше всего доказывающие своей недолговечностью, что в сером городе нельзя верить яркому. Все яркое здесь – обман и попытка развести на деньги скромных мирян, подсознательно клюющих на все что угодно, лишь бы это было поярче намалевано.

Существует куча постановлений насчет того, в каком цвете и что именно можно строить. Перечислять их в этом высокохудожественном произведении было бы опрометчиво. Но, в принципе, проект розового с белым дома, стоящего во дворе и не видного с проезжей улицы Космонавтов, вполне можно было бы попытаться протащить через всевозможные комиссии и городской комитет по архитектуре и градостроительству. Я решил покамест не забивать свою голову всеми этими житейскими проблемами: всему свое время. Вместо согласований и связанных с этим трат личных средств, которых стало мучительно жаль, я решил вначале собрать средства на строительство дома как такового, а уж потом без всякой головной боли начать сражаться с бюрократами путем подмазывания им некоторых мест самой надежной, самой высокоэффективной денежной мазью. Конечно же, я кое-что расскажу и об этом, но чуть позже, а пока что, благодаря своей явной принадлежности к волчьей стае, я решил как следует попасти овец и в том преуспел.

Я нанял ловкого, оборотистого и беспринципного негодяя по имени Коля Блудов. Этот парень стал первым, официально принятым на работу сотрудником «Гринстроя», не считая, разумеется, меня, соседа-токаря, одной бабули и деда: почившей в бозе семейной пары, чьи паспорта мне продал за бутылку водки их сын-пропойца. В таком уж районе я проживал, так он и назывался «Пьяные дворы». Приличные московские барышни с юго-запада, обучающиеся в престижных учебных заведениях, называли таких, как я, «быдло с окраины», о чем я узнал чуть погодя, когда они одна за другой стали мелькать в моей жизни, чаще всего в совершенно натуральном виде, и всех их отличало чрезвычайно аккуратное соблюдение канонов лобковой прически.

Таков был закон: не менее трех учредителей должно было быть у всякого предприятия. Теперь я думаю, что, сделав учредителями одну деклассированную и две мертвых души, я заранее обрек «Гринстрой» на дурную судьбу. Некоторые могут посчитать, что я уже тогда, в самом начале, задумывал коварную аферу, готовил пути отступления, прятал концы в воду и прочее подобное, но я отвечу «нет». Я элементарно опасался пули в голову, опасался того, что, сделав себя учредителем строительной компании, я буду вынужден радикально изменить свой образ жизни и изменить своему главному жизненному принципу: «не выделяйся». Того, кто стремится к публичности, ко всей этой дешевой славе, ожидает ад кромешный: публичная слава – это концентрированное вещество, оно быстро растрачивается, и тогда наступает обратный процесс. Кажущееся счастье сменяется горем, множимым с быстротой размножения микробов в унитазе. «Был на коне, а нонче в дерьме» – жестокая и верная на все сто поговорка. Поэтому я решил сперва присмотреться, не неся при этом никакой ответственности. Заместителя генерального директора сажают в редких случаях.

Мысли о том, где именно снять офис, разнообразием не отличались, точнее, здесь не могло быть совсем никаких вариантов, и вместе с Блудовым мы обосновались в тех самых комнатах, что прежде до нас снимали… Да-да, Илья Кириллович и Мишенька. Я сделал это из чистого суеверия: фактор «намоленности» сыграл свою роль. Есть такие места, где из года в год совершается одно и то же действие: где-то молятся, где-то парятся, где-то обстряпывают темные делишки – это такой своего рода фэн-шуй. Я тогда ни о каком фэн-шуе и слыхом не слыхивал, да и сейчас, как и всякий прочно стоящий на земле мужчина, не чувствующий скачков кровяного давления, отношусь ко всем этим модным течениям эфира с крупной долей скепсиса. Я всегда доверяю лишь собственной интуиции, ни разу меня не подводившей.

Блудову было под тридцать. Он отличался солидной комплекцией, уже был обременен брюшком и претолстыми ляжками. Росту выше среднего, волос густой с рыжинкой, лицо «правительственное»: чувствовалась в нем суконная чиновничья непоколебимость, которой добавляли правдивости высокий лоб и большие «профессорские» очки. Блудов носил двубортные пиджаки, брюки с напуском и длиннополое черное пальто. На свои годы он не выглядел; ему запросто можно было дать лет сорок, и лишь блеск его глаз, едва различимый за толстыми дымчатыми линзами, выдавал в нем человека еще весьма нестарого. Он приехал из Ростова-на-Дону, о котором вспоминать не любил, и тщательно боролся со своим южнорусским акцентом, для чего говорил очень медленно, и это шло на пользу его образу человека солидного, положительного, серьезного, основательного, респектабельного, уверенного, проницательного, вдумчивого, рассудительного, любомудрого, волевого, семейного, небрыкливого, каменножопого, мелкопенисного и целлюлитного. Блудову в его родных пенатах было тесно: его тщательно скрываемая под обманчивой маской суетливая жуликоватость требовала столичного масштаба. В Ростове он занимался темными делами: сперва подвизался помощником нотариуса, проворачивающего сомнительные делишки совместно с местечковой преступной группировкой, а после того, как группировка в полном составе, включая нотариуса, сгорела в одной из саун на левом берегу Дона, Блудов некоторое время поработал в качестве риэлтора-одиночки. О своей деятельности в то время он рассказывал с явной неохотой, и очевидно было, что от его услуг многие клиенты остались, мягко говоря, не в восторге. Причем до такой степени они хотели возблагодарить обманчивого Блудова, что тот едва ноги унес, смывшись из Ростова на попутной машине с чемоданчиком, в котором лежали наличные и пара белья. Его настигли в дороге, наличные отобрали, наваляли по полной, но оставили жизнь. Коля отлежался в захолустной больнице, откуда вышел слегка постройневшим и непримиримо бедным. Спасла его от голодной смерти одна сердобольная женщина – завмаг, на которой Блудов обещал жениться, но обещания своего не сдержал, так как все еще страстно мечтал о столице. Вместо женитьбы он вскрыл у своей мадам Грицацуевой одну из ее многочисленных заначек и, будучи человеком малокультурным, а следовательно, не начитанным, не оставив никаких успокоительных записок с подписью «твой суслик», канул в Лету, всплыв в Москве. Что до вероломно брошенной им женщины-завмага, то после короткого и страстного знакомства с Блудовым она озлобилась, вступила в легион свидетелей Иеговы и сделалась бисексуальной лярвой. Что с ней случилось потом, никто не знает, она умерла для истории, так как история – дама с претензиями и запоминает лишь тех, кто хоть чем-то себя проявил. Зато Блудов, с шиком въехавший в столицу на попутной фуре, по прибытии своем купил газетенку из тех, что публикуют объявления о найме, и звезды легли так, что в числе прочих им было отмечено и мое объявление. «Крупная строительная корпорация объявляет конкурс на замещение вакантных должностей…» Далее шел перечень всех тех, кто требовался «Гринстрою» перво-наперво, и Блудов, увидев в этом рабском перечне должность «риэлтор», немедленно втиснулся в телефонную будку (в 94-м они еще кое-где оставались) и, что называется, «позвонил по объявлению». Не трудно догадаться, что трубку снял я, к тому времени вот уже два дня как сидевший в кресле, еще помнившем задницу Ильи Кирилловича.

– Алло, – официальным тоном сказал Блудов, – беспокоит Блудов Николай по поводу объявления. Вам еще нужен риэлтор?

Услышав его фамилию, я пришел в дикий восторг и, ни о чем более не расспрашивая, попросил его подъехать на собеседование. Выяснив, что офис находится в здании департамента, Блудов решил, что он почти уже держит бога за бороду, и ринулся в моем направлении. Спустя ровно один час и пятьдесят восемь минут он стал сотрудником «Гринстроя».

– Вам все понятно, Николай? – строго спросил я и почесал кадык.

– Долевое строительство, – мечтательно протянул Блудов, – знакомое дело. Тут ведь главное это, чтобы не того. Есть кому в случае чего это самое-то?

Мы понимали друг друга без слов.

– Есть, – кивнул я, – можете не волноваться.

– Это правильно, – назидательно вымолвил Блудов и поднял сосисочный палец. – Без терпил в нашем деле никак не обойтись.

– Ну, будем надеяться, что это не понадобится и в тюрьму никому садиться не придется, – вновь почесал кадык я. – У нас честная компания. Молодая, но честная. Мы даем людям возможность купить жилье значительно дешевле его рыночной цены, а они взамен соглашаются слегка подождать, покуда мы построим дом.

– Ага, – равнодушно произнес Блудов, – пускай подождут.

– Гм… – ответил я, и больше мне нечего было ответить этому парню. Я только попросил его ничего не воровать: – Видишь ли, в чем дело, Николай, деньги тут все мои, а я их не в карты выиграл, а заработал достаточно драматическим образом…

– По-другому сейчас не бывает, – поддакнул Блудов.

– Не перебивай. Так вот, я это к тому, что если ты надумаешь меня кинуть, то лучше сразу сейчас встань и выйди на кислород, чтобы я тебя больше никогда не видел.

– Неприемлемый вариант, – спокойно возразил тертый Блудов. – Я соглашаюсь на ваше предложение потому, что вижу в нем перспективу. А мелко крысятничают обычно тогда, когда перспективы для себя не находят.

На том мы и порешили. Спустя пару дней Блудов разыскал где-то девушку, оказавшуюся нищей студенткой-художницей. Почему она доверилась толстому Блудову, не стоит и объяснять: Соня Мармеладова и Свидригайлов нашли друг друга в огромном городе и полюбили с первого взгляда. Девушку звали Саранханда, и она была родом из далекой и загадочной Бурятии, училась на последнем курсе Суриковского училища, жила в общежитии и мечтала о половой распущенности в разумных пределах, но природная скромность и буддистская мораль не позволяли ей реализовать свои стремления до той поры, пока не появился в ее жизни толстый Блудов. За него она спряталась и робко выглядывала из-под его локтя, когда он упрашивал меня нанять «Сару», как он уменьшительно-ласкательно нарек ее, в качестве маркетолога.

– Сара, как вы считаете, почему я должен принять вас на работу? – с иезуитской ухмылочкой, невзирая на флюиды Блудова, спросил я у бурятской художницы и в ответ услышал:

– Потому, что я самая талантливая на курсе. Я рисую картины, перед которыми люди рыдают и смеются. А еще я умею писать такие же проникновенные статьи. Коля рассказал, в чем суть вашего бизнеса. Так вот, чтобы продать то, что еще не существует, его, как минимум, надо нарисовать и о нем надо хорошенько написать.

– Чтобы поверили, – уточнил я.

– Чтобы поверили, – согласилась она, – не вам же самому этим заниматься.

Мне, конечно, не понравилось, что Блудов лезет со своими бурятскими креатурами, но слишком уж оригинально выглядела эта «Сара», что меня, как мужчину не могло не волновать. Она была похожа на китайскую принцессу: маленькая, аккуратная, очень опрятная и, наверное, красивая. Я говорю «наверное» потому, что совсем не воспринимаю азиатскую красоту. Для меня годится только европейский тип женщины со светлой кожей, а всех остальных я просто не замечаю. И в этом нет никакого подтекста, никакого шовинизма и прочей обидной крамолы, просто я не любитель межрасового секса, а уж тем более браков. Зачем-то господь бог сотворил нас разными, так зачем же нарушать его промысел и смешиваться? Хоть в этом не стоит его гневить. И все-таки было в этой Саре что-то милое настолько, что я согласился, и в «Гринстрое» появился маркетолог. Пришлось купить ей стол и все, что к нему полагается.

Убоявшись старшинства, напористости и очевидной прожженности Блудова, более я от него никаких кадровых предложений не принимал, здраво рассудив, что мне незачем иметь под боком ораву блудовских «птенцов». Поэтому юриста я нашел сам, мама присоветовала в качестве главного бухгалтера дочку своей приятельницы – старую деву со скверным характером, помешанную на работе, на стройке для отвода глаз копошилось несколько рабочих, создающих видимость деятельности, а больше мне никто и не требовался. Сара написала замечательную рекламную статейку, которая очень скоро появилась в самых различных изданиях в полном или в усеченном варианте. Над статейкой был запечатлен будущий дом-красавец, прозванный «элитным жильем для тех, кто ценит жизнь», и в этом слогане было скрыто множество приманок для покупателей, начиная от безопасности жилища (вас не застрелят в подъезде собственного дома, так как повсюду куча охраны и огороженная территория) и заканчивая всеми этими привычными словечками о комфорте и всякое прочее бла-бла-бла.

Проекта у меня не было, как не было и планов будущих квартир. Задачу легко решил Рубен, к тому времени пролезший в «Центрпроект». Он принес с работы кучу материалов и заявил, что я могу выбирать то, что понравится.

– Возьми что-нибудь, вот это симпатичный домик, жаль, он только на бумаге существует, – выступал в своем амплуа Рубен, – и выглядит достойно, и цвет нестандартный. И хочешь, совет дам? Ты метраж квартир считай не внутри, а снаружи. Так больше получится.

– Как это? – не понял я. – Ты что имеешь в виду?

– Я имею в виду в проектных осях надо считать, по внешним стенам, – невозмутимо объяснил Рубен со своим чарующим армянским акцентом, – так квартира, допустим, восемьдесят метров площадью, а если по внешним стенам считать, то она, допустим, восемьдесят шесть. Есть разница?

– Да куда там! – восхитился я. – Только уж больно того…

– Чего «того»?

– На жульничество смахивает, – усомнился я, но Рубен только рукой махнул:

– А, ладно, брось! Договор грамотный надо сделать и все!

– Ну да, – согласился я, – можно попробовать. А можно я стану говорить, что твое бюро в «Центрпроекте» как раз нам проект-то и делает, а? Так все же солидней. Да и на самом деле, почему бы впоследствии именно так и не сделать? Ты как к этому относишься?

– Нормально, – усмехнулся Рубен, – считай, что я в деле, брат.

3

…Первый звонок раздался на следующий день после выхода объявления. Блудов показал высший пилотаж. Он столь умело принялся «разводить» клиента по телефону, что я невольно заслушался.

– Какие же вам нужны гарантии? Наша компания аккредитована при правительстве Москвы. Вы сможете легко в этом убедиться, посетив наш центральный офис, расположенный в здании Департамента земельных ресурсов и природопользования. «Гринстрой» уполномочен лично мэром возводить в Москве жилье нового, экологического класса, так называемый «Эко-люкс». Такие дома даже в Европе редкость, а в Штатах с их отсталым менталитетом их вообще еще нет, так что это дополнительный плюс в пользу вашей покупки. Только представьте себе! Вы станете жить в доме, который построен исключительно из экологичных материалов, и, помимо ордера, получите еще и экологический сертификат квартиры! – самозабвенно врал Блудов. Все мы сгрудились вокруг его стола, раскрыв рты, и даже я, считавший себя «мастером разводки лохов», вынужден был с восхищением констатировать, что этот парень знает свое дело…

– …Прибавьте к этому совершенно роскошную планировку! Нет ни одной проходной комнаты! Два санузла! Две ванных комнаты! Вы встаете с утра и не сталкиваетесь у сортира с женой нос к носу, и, как следствие, никаких утренних скандалов, которые так вышибают из седла на весь грядущий день. А лоджия в эркере с панорамным остеклением? А зимний сад? Уверяю вас, что на этапе строительства это очень выгодно. Вот увидите, что станет с ценой квадратного метра, когда дом начнет строиться. Она подскочит, как минимум, вдвое! А уж когда все будет построено, то смело умножайте на пять, но открою вам один весьма простой секрет…

«Во дает!» – подумал я.

– …когда вы соберетесь покупать квартиру в нашем готовом доме, мы вам ее не продадим. Почему? Да потому, что нам продавать будет нечего, квартир не останется. У нас уже сейчас нет отбоя от агентств недвижимости, которые просто хотят скупить все оптом. Но у нас такая политика – работать с каждым клиентом индивидуально, потому что нам не безразлично, кто именно купит квартиру в нашем доме. Да, да, вы совершенно правильно меня поняли! Что-то вроде фейс-контроля. Только обеспеченные, солидные жильцы, так сказать, «аппер миддл клэсс». Что? Я говорю «просвещенное мещанство», да. Долевое строительство для многих скоро станет единственно реальной возможностью купить жилье в Москве за приемлемую цену, а когда реально заработает ипотека, то цены просто-напросто улетят в космос – это уж поверьте мне, как человеку осведомленному на примере развитых стран. Что? Приедете? Нет, давайте я вас запишу, чтобы вы не ожидали в очереди на улице. У нас здание правительственное, режимное, по нескольку человек сразу нам принимать неудобно, а устраивать в коридоре столпотворение – это, согласитесь, дурной тон. По записи, по записи, непременно по записи. Так, что у нас со временем, сейчас посмотрю. Ну вот, скажем, завтра на 17.15 вас устроит? Нет, раньше невозможно, слишком много желающих. Что? Хотите сегодня?! Даже не знаю, что и сделать для вас. Очень хочется вам помочь, поверьте… Да и квартиры, они тоже, понимаете, на месте не застаиваются. Уходят квартиры, откровенно говоря. Да я понимаю, что вы хотите успеть, пока все не разобрали. Так… Нет-нет, что вы?! Лично мне ничего не надо, никаких презентов, я вас умоляю. Это не наши методы. Я просто думаю, куда бы вас втиснуть, а то, извините, график очень жесткий. О, вы знаете?! Как же это я забыл?! Есть одно окно: прямо перед вами звонила клиентка, что-то там у нее с мамой, и она предупредила, что сегодня не сможет оплатить. Только завтра. Да-да, стройплощадка находится по улице Космонавтов, вы там можете побывать, посмотреть на начало работ. Там увидите такой огромный плакат с надписью «Гринстрой». Это мы и есть. Что? Так ждать вас? Ну хорошо. Давайте тогда сегодня, в 15.25.

И с победным видом повесил трубку, жулик!

– Ну как? – явно ожидая похвалы, развязно спросил у меня Блудов, и я, готовый до этого рассыпаться в комплиментах, осекся на полуслове. Его отношение ко мне, как к молодому да раннему, мною давно уже ощущалось. Этот толстый мальчик, по всей видимости, всякий день свой начинал с вопроса «за что ты, жизнь, ко мне так равнодушна, а к этому младенцу столь щедра?». Поэтому я посуровел и хотел было отчитать его за излишнюю самодеятельность, но, подумав немного, решил не распаляться. В конце концов, мне нужны деньги, я здесь хозяин, и срываться на каком-то жалком Блудове – это не есть столичный бизнесменский шик. Такое поведеньице скорее подошло бы какому-нибудь завистливому карьеристу в ранге начальника отдела продаж компании «Жопа и Говно», чей офис расположен по адресу: Промзона-8, строение 2. Начальника, приревновавшего успех своего подчиненного – менеджера отдела продаж компании «Жопа и Говно», офис которой действительно расположен по адресу: Промзона-8, строение 2, в присутствии коллег менеджера по продажам, также менеджеров по продажам компании «Жопа и Говно» – реально существуюшей, чей адрес никогда не менялся, как и название.

– Говорил ты неплохо, – с ленцой протянул я. – Правда, кое-где перегнул палку, где-то почти нахамил, но в целом звучал твой тромбон убедительно. Поглядим теперь, каков будет результат. Слова только тогда чего-то стоят, когда они превращаются в цифры финансовой отчетности. В противном случае – это то же самое, что случается с собачьим лаем. Жучка гавкнула, ветер унес. – Я зевнул и уже на пороге своего кабинета закончил: – Меньше слов, больше дела, так нам партия велела.

И хлоп дверью!

Дверь – тонкая преграда из прессованных опилок, обитая кожей покойной свиньи. Черная дверь, сквозь которую неплохо проходит звук. Я припал к ней ухом, ожидая услышать едкий комментарий Блудова, сочувствие Сары, хмыканье юриста, замечание бухгалтерши, но я не услышал ни-че-го, и это меня успокоило. Их молчание означало – уважают и боятся. Уважают как собственника, как работодателя, боятся потерять место. Хорошая тенденция, иначе клянусь: услышал бы хоть мышиный писк от кого-нибудь из них, тут же уволил бы к чертовой матери. Я не люблю вспоминать армию – этот многоуровневый дурдом, где всякий нормальный человек с независимым нравом рискует потерять свою индивидуальность навсегда (сломают), но вот меня не сломали. Я никогда никого не бил, не обижал, ни перед кем не пресмыкался, я учился ставить себя среди людей без кулаков, без манерного подыгрывания – дешевого и паскудного, силой одного лишь красноречия. О, это великая сила! Тот, кто умеет убедительно говорить, добивается в этой жизни многого, даже если больше он не умеет вообще ничего. У него всегда есть эта существенная пауза между первым очарованием работодателя от красоты и правильности его слов и разочарованием, перерастающим в жгучее желание работодателя избавиться от «балабола». Красноречивый жулик – это жулик в квадрате, или архижулик. Такой использует паузу с толком для себя: отожмет по максимуму, отжулит все, что в его силах, и будет на полных чемоданах, позевывая, ждать увольнения. А может, и не будет. Красноречие порождает в неопытных сердцах доверие, чем жулик всегда непременно пользуется, и нет ни одного капиталиста, которого не взгрел бы по крайней мере один жулик. Именно в таком пустом красноречии я не без основания подозревал Блудова и дал ему понять, что он для меня вовсе не является тайной за семью печатями. Единственное доказательство твоей нужности в бизнесе – это бабло в кассе родного предприятия, которое ты приволок и сдал под роспись, ничего не отжулив по дороге. В этом случае в конце месяца ты получишь взамен сданной добычи ее маленький кусочек, тогда как львиная доля достанется мне, твоему нанимателю. И это правильно, это справедливо, это категорично, и на этом стоит мир, а вовсе не на твоих, пока что ничего не стоящих словах. Если честно, то я думал, что у Блудова ничего не выйдет, что никто не придет. Я думал так еще и потому, что впервые встретился с этой беспримерной торгашеской витиеватостью, которой зарабатывает на жизнь всякий, кто избрал для себя стезю что-либо впаривающего автомата. Но-но, не обижайтесь на меня, многочисленные менеджеры по продажам винаколбасымочалоксапогчасов и бритвенных принадлежностей для женщин. Я уважаю ваш труд, так как без вас у меня ничего не было бы, ведь это вы зарабатываете деньги для таких, как я. Просто тогда, подслушивая под дверью, я стыдился признаться самому себе в том, что я позавидовал блудовскому красноречию. Я не умел так! Я никогда бы не придумал те несколько гениальных зигзагов диалога, что так легко и вместе с тем виртуозно, давались ему. «Главное, чтобы вся эта ложь не была лишь во имя лжи», – закуривая и держа зажигалку в подрагивающих от волнения пальцах, пробормотал я и принялся ждать 15 часов и 25 минут, развлекая себя игрой в компьютерного персидского принца.

…Ровно в оное время к нам заявился первый посетитель. Им оказался молодой клерк, торгующий водкой Smirnoff, уже обремененный женою, но не обремененный детьми, хотя и обремененный планами на жизнь. Фамилия его была Рейтузов. Аркадий Рейтузов. Это имя врезалось в мою память, словно плуг в чернозем, и пропахало там глубочайшую борозду: хрен забудешь. Первый посетитель оказался еще и первым покупателем. Рейтузов внес аванс! Я лично принял деньги из его влажных ладоней. Рейтузову была предложена чашка чаю, от которой он отказался, сославшись не помню на что, схватил свой экземпляр договора и был препровожден сияющим Блудовым к выходу, так же, как часом ранее был им встречен у проходной. Водка Smirnoff: «почувствуйте разницу», баба в кафешантане, пузырь на подносе, трепетная рука официанта, кошка, увеличенная через бутылку до состояния пантеры – я люблю тебя! Ай лав ю, водка Смирнофф, етить твою растудыть: как же я нажрался-а-а. В тот же вечер. В офисе. Вместе с Блудовым, который, вне всякого сомнения, был героем мизансцены, с юристом, со старой девой, с Сарой, организовавшей массовку-толчею перед крыльцом департамента, в которой принимали участие студенты-художники, ее сокурсники, надевшие свое лучшее платье и деловито судачащие о прелести нашего предложения. Гениальный трюк, о котором они мне ничего не сказали, готовили сюрприз. В тот вечер я понял, что люди, которые работают на меня, – это хорошие люди. Они верили в то же, во что верил и я: в наш успех. Я нашел в себе силы после какой-то, еще не фатальной рюмки выгнать всех из офиса, и они пошли праздновать в одно место, а я в другое, дабы не ронять перед ними себя, но я был выше всех высот земных в тот вечер. Потому, что заработало! Потому, что вот они – первые деньги: лежат в моем кармане, и на эти деньги я начну свое дело. Я застрою всю Москву, я подарю людям радость новоселья, я, я…

Я заблевал такси, и возница в зеленом, набитом вьетнамским пухом армяке отхлестал меня по щекам перчаткою. Я выполз на тротуар, лег на спину и отбивался от него ногами. Помогло. Потом была долгая дорога и дама бубен приглашала меня в свою опочивальню, и прыгали из темноты фонари, похожие на глаза собак из сказки про огниво. Но я дошел, я нашел свой дом по приметам: заросшая бурьяном церковь без креста, лапти Хомы Брута и дурно пахнущие последствия его испуга. Я отчего-то бредил этими образами, когда мама приводила меня в чувство несколькими столь же старыми, как пьянство, способами. Но мне было наплевать.

Заработало!

4

В течение следующего месяца половина виртуальных квартир нашла своих хозяев: взамен все эти люди получили договор, в котором черном по белому им было обещано ровно столько квадратных метров, сколько они оплатили. Среди наших покупателей попадались большие оригиналы: кто-то даже потребовал показать ему нашу исходно-разрешительную документацию, или ИРД, но невозмутимый и дико поднаторевший в различных способах накалывания граждан Блудов, и глазом не моргнув, заявил, что проект дома находится в предпроектной стадии согласования и в данный момент проходит последнюю инстанцию.

– Ну вы же знаете этих теток из «Центркомприроды», – по-свойски сказал Блудов любопытному клиенту, – они долго рассматривают. У них таких, как мы, тьма кромешная, и все требуют поскорей, всем срочность подавай, а так не бывает. Да вы не волнуйтесь, можете туда позвонить, вам там ответят, что все реально, и я вам говорю абсолютно серьезные вещи. Если вы имеете отношение к строительству, то поймете меня с полуслова.

– Нет, – ответил клиент сдавленным голосом, – по счастью, я к строительству отношения не имею. Я симфонический музыкант.

Сдулся музыкантишка, блядь! Это он перед визитом к нам с кем-то там проконсультировался, мол, «как бы не надули, проверить бы их надо», и, получив на свой конкретный вопрос откровенное фуфло, сказанное уверенным блудовским голосом, он сразу же перестал что-либо понимать, его напугала перспектива куда-то там звонить, ему стало скучно так, как становится скучно всякому творческому человеку, когда при нем заходит речь о вещах насущных и практических. А Блудов продолжал осыпать его терминами, гвоздил аббревиатурами, тиранил громкими в строительном мире фамилиями, и музыкант, окончательно присмирев, подмахнул договор, отмусолил денежки и был таков. К счастью, таких заебистых «музыкантов» было немного. Попадались еще энергичные, до боли в сердце напоминавшие мне Аллу женщины от сорока и старше, но вот уж с ними-то разговаривал я. Это был мой любимый «нежный возраст», я знал, как надо себя вести с этим, лишь на первый взгляд проблемным контингентом. Под слоем косметики, нагулянного стрессами жирка и суровой мины скрывается обыкновенное бабье сердце: трепетное, ранимое, жаждущее ласки и внимания. Энергичные женщины уходили от меня похожими на яблони в цвету, и я даже в шутку называл себя непризнанным светилом психоанализа.

– Кабинет открою для отвода глаз, – шутил я, косо посматривая в сторону корпящей над своими цифрами старой девы, – куплю белый халат, отпущу бороду и стану курить трубку. Табличку повешу «Прием ведет профессор климактерических наук В.М. Юрьев». Каково? Звучит?

Старая дева едва заметно вздохнула, я увидел, как опустились ее плечи, мне стало неловко, и я, дабы загладить свою вину, вечером тайно вручил ей премию и поблагодарил за отличную работу.

– Откупаетесь? – вдруг смело спросила она и тут же очень испугалась.

– Простите. Пусть это останется между нами. – Я взял ее за руку. – Какая у вас рука-то холодная, нельзя же так в самом деле.

– Да кто ж согреет, – пискнула она в ответ и разрыдалась. Пришлось успокаивать ее и наговорить много неправды.

…Кавказцам, а особенно чеченцам, мы ничего не продавали. Я строжайше запретил Блудову подпускать горцев к офису на пушечный выстрел:

– Пропустишь хоть одного – уволю. Честное слово. Сам знаешь, они какие. Появился один, а потом сразу весь аул сюда заявится. Все нервы истреплют, стрелять станут, если объект задерживать начнем. Нам нужны люди лояльные и желательно, как ты говоришь, «аппер миддл».

– Чеченцы на лавэ, – корректно ботнул по фене Блудов.

– И на понятиях, – резко парировал я и шлепнул ладонью по столу, давая понять, что вопрос исчерпан.

…Были у нас и неприятности в лице местных жителей, громко выражавшихся по поводу будущего, как они говорили, «лишения их детей будущего», «а мы тут хотели автостоянку», «ну вот, теперь все деревья вырубят», «сволочи», «бандюги, делают, что хотят», «в Кремль надо писать», «весь свет нам закроют», «ишь, жируют» и тому подобное. До коллективных демонстраций не дошло в том числе еще и потому, что я, предвосхищая нечто подобное со стороны жильцов-соседей и со стороны разного рода мелких пиявок – залетных ментов, местной санэпидемстанции и пожарно-террористической инспекции, – нанес визит начальнику местного отделения милиции и купил его дружбу. Дружба стоила недорого, оплачивалась ежемесячно, а также включала в себя предоставление поста охраны с сотрудниками в форме и при оружии. У ментов это называлось «фазенда», когда после основной работы они подрабатывали, охраняя магазины, обменники, да что угодно. Я заносил начальнику в первых числах каждого месяца, он распределял кое-что между своими подчиненными, а те, в свою очередь, являлись для паразитов, шастающих неподалеку, сигнальным флажком: сюда ходить не стоит, раз менты охраняют, значит, тут все серьезно, лучше не митинговать, с проверками не лезть. Да и проще, гораздо проще все было тогда, в год 94-й, когда повсюду было много наличмана, когда сколачивались состояния, а народ был глупым и наивным до прозрачности. Волки и шакалы имели ежедневную, ежечасную поживу, а лохи постепенно учились на своих ошибках. Разгоралось пламя будущей кавказской войны, и многие ожидали ее, как большой повод для наживы. В Москве чеченцы вели себя предельно дерзко, пытались «прикрутить» все, что плохо лежало, забивали стрелки со всеми подряд, стреляли и гоношились невероятно. На одной из таких стрелок какой-то боец с другой стороны ухлопал «капитана» из снайперской винтовки, а начальник отделения милиции прозрачно намекнул мне, что это менты начали среди братвы «санитарный отстрел», и я в очередной раз возблагодарил Бога, который отвадил меня от бандитской стези. «Пусть мудаки воюют друг с другом, а я буду тихо наживаться», – говаривал я в то время и вызывал старую деву, требуя выписку о состоянии нашего банковского счета, чтобы поскорей обналичить с него все, что там находится, и проконвертировать «деревянные» в «зеленые».

Итак, когда половина квартир была продана и дальнейший процесс их продаж не собирался останавливаться, я решил, что настало самое время, чтобы начать теперь уже серьезную и настоящую стройку. Все вокруг было нестабильно, доллар пер и пер вверх. И если в начале 94-го за него давали 1347 рублей старыми деньгами, то к концу года курс подрос примерно в три раза, а вместе с этим подросли и цены совершенно на все, включая, конечно, и строительные материалы. Оставаясь «в долларе», мне на рост цен было наплевать, а Блудову я отдал распоряжение больше в рублях оплату не брать:

– Возни получается много, мать их! На счет загони, перечисли, процент на обналичке потеряй… Хватит. Отныне только черная касса и никаких налогов в пользу государства, которое вот-вот развалится. Слыхали, что в Чечне творится? Да и про реформу денежную не первый месяц толкуют. Нельзя с рублями сидеть. С рублями окажемся в заднице.

…Деньги я теперь хранил на вокзалах в нескольких чемоданах: по одному чемодану долларовой наличности в каждой привокзальной камере хранения. Я по-прежнему был один и ходил пешком. Я никому не отстегивал и рассчитывал, что у меня как-нибудь да получится прожить эту жизнь долго и счастливо, не нажив серьезных проблем, а в случае чего генерал А-в поможет. Продав половину квадратных метров будущего дома, я объявил Рубену, что настало его время, и мы договорились встретиться и все как следует обсудить. К тому времени Рубен в своем «Центрпроекте» забурел окончательно, ездил на новом «Мерседесе» и курил сигары с золотым ободком. Возле него я смотрелся денщиком генерала, и официантка в ресторане, куда мы пришли обсудить первые шаги, выказывала всю свою халдейскую чайную привязанность исключительно Рубену, даже не глядя в мою сторону. Чуть забегая вперед, скажу, что такая тактика принесла ей невероятные чаевые, так как в конце нашего ужина, когда ею был подан счет (догадайтесь кому), я попросил ее задержаться, взял у Рубена портфолио с чеком, извлек из кармана свой пухлый кошелек и осчастливил официантку пятьюдесятью долларами, назидательно попросив ее запомнить, что далеко не все то золото, что на армянах (у Рубена на правой руке красовался большой перстень с бриллиантами) и блестит. Официантка выпала в осадок, Рубен смеялся, а я чуть не проклял себя за подобное, совсем не свойственное мне понтометание. Не мечите ничего, ни перед кем и никогда – это принесет вам не только уважение в глазах окружающих, но и подарит долгие годы спокойной жизни.

Строительная мафия

1

– Ну ты даешь, – не без зависти выпало из меня, когда я увидел, из какой машины вылезает Рубен. За те несколько недель, что мы не виделись, с ним произошли явные финансовые перемены в сугубо положительную сторону: его пальто было умопомрачительным, кашне белым, ботинки лакированными, а тулья его шляпы вместо ленты была опоясана витым кожаным ремешком. Костюм Рубена был черным в тонкую белую полоску. Все это вместе взятое делало его похожим на поднявшегося гангстера, но такова была тогда мода, а гангстеры во все времена были самыми модными людьми, и многие пытались подражать им в одежде. Но ни один отечественный гангстер никогда не надел бы галстук-бабочку, а Рубена она сразу делала тем, кем он являлся на самом деле, то есть архитектором.

– Наследство, что ли, получил? – с сарказмом спросил я.

– Да будет тебе, Слава-брат, ерничать. Какое там наследство? Просто работать наконец-то начал там, где надо, и за свою работу стал нормально получать. Я ж тебе сказал, что я в теме?

– Да я как-то не до конца понял, видать, – прищуриваясь от цен в меню, указанных в долларах, пробормотал я. Отложил меню. – Ладно. Давай про дела. У меня половина квартир продана. Пора начинать. Что думаешь? Поможешь?

– Раз пора начинать, так давай начнем, – невозмутимо ответил Рубен и заказал себе салат и немного коньяку «продуть сосуды». Угадайте, какой коньяк он заказал? Нет, не «Арарат». Рубен не страдал патриотическим идиотизмом и предпочитал «Энесси».

– Я тебе рекомендую во все инстанции, по возможности, ездить самому. Сам понимаешь: такие знакомства дорогого стоят – это во-первых, а во-вторых, сильно деньги сэкономишь. Ведь если ты пошлешь решать вопросы какого-нибудь сотрудника и доверишь ему раздачу взяток, то сотрудник обязательно что-то да отщипнет себе – это как минимум.

– Серьезный аргумент, – согласился я, – только я не знаю толком, с чего начать.

– Да уж ты начал, – усмехнулся Рубен. – Я и есть твое начало. Перво-наперво дуй в институт генплана и заказывай у них геологию, экологию и так далее. По времени, если идти простым путем, то получишь на руки всю предпроектную тряхомудию месяца за два – два с половиной. Это долго. Очень долго. Поэтому приготовь сразу штук двадцать – двадцать пять, чтобы раздать нужным людям. Я напишу кому и сколько. Да ты глаза-то не закатывай, там просто все. Из кабинета в кабинет: начнешь с Самуил Самуилыча, закончишь Арон Моисеевичем, а потом опять к Самуил Самуилычу, чтобы тот печати проставил. Чуешь? Не секретарша какая печать грохает, а большой начальник. Он эту печать под тремя замками держит, она у него выполняет роль ручного печатного станка для денег: хуяк! – и пять тысяч долларов, еще раз хуяк! – и уже десять тысяч.

– Лихо, – мрачно заметил я, – мне бы такую печать, чтоб забот не знать.

– Тебя зовут Зиновий Мендель? – иронически осведомился Рубен. – Нет? Так вот и сиди себе ровно. На такие должности только Менделей берут.

– Да это понятно. Кисин-то сам еврей чистокровный.

– А чему удивляться? – развел руками Рубен. – На рынке азербайджанцы, они же асфальтируют дороги, в ЖЭКе татары, обувь чистят персы, а евреи решают вопросы и ставят печати…

– А русские мудаки спиваются, – подытожил я, но Рубен только рукой махнул, мол «не путай темы».

– Ну, так вот, как будут у тебя на руках все предпроектные отчеты, дуй в кадастровый комитет и получай там справку. Это стоит недорого: там на кого нарвешься. На мужика если, то дашь ему долларов сто пятьдесят и хватит с него, а если телка молодая, то просто за пизду ее можешь подержать, она тебе и так все напишет.

– Ага. Это как подержишь. А то всю жизнь потом не расплатишься, – ответил я, и мы расхохотались над этой пошлейшей, бескультурной, недостойной интеллигентного человека мерзостью, над похабщиной, символизирующей окончательное падение нравов в современном обществе в период постмодернистского духовного нигилизма. А что вы хотите? Так говорят между собой мужчины, а если они говорят иначе, то это какие-то педики-медведики.

– Рубен, а что потом?

– А потом милости прошу ко мне. Засядем с Ник Ником за круглый стол все вместе и станем разговоры разговаривать.

– О чем? И кто такой этот твой… Как ты его назвал?

– О насущном, Слава, говорить станем. А Ник Ник – это начальник нашего проектного бюро, Праворуков Николай Николаич, архитектор высшей категории.

Я никогда прежде не слышал, что архитекторов делят на какие-то категории, поэтому задал вопрос, что это значит. Рубен некоторое время молчал, был занят бараньей отбивной. Прожевал, промокнул губы салфеткой, чокнулся со мной и вылил в рот остатки коньяка.

– Сто коньяка в день, и доживешь до ста лет, – безапелляционным тоном произнес архитектор, подняв пустую рюмку-тюльпан на уровень глаз и разглядывая ее на свет. – Хорошо тут рюмки моют и вообще вкусно. Так вот, архитекторы делятся на три категории. Это все, как ты понимаешь, условно и на бумаге нигде не существует. То есть нет таких степеней, как, допустим, у врачей там или еще где. Высшая – это влиятельные мужики в годах уже, где-то за пятьдесят. Они все друг дружку знают, они как бы из одного клуба, что ли. Многие и учились вместе. И вот чисто за счет опыта своего, за счет связей – это самые пробивные люди, но они и самые дорогие, разумеется. Надо же, чтобы Кузькин проект одобрил, чтобы позвонил там кому следует и указание дал, мол «не зажимайте такой-то проект, а то я вашу маму это самое буду». Архитектор высшей категории на Триумфальной, там, где «Центркомархитектура» расположена, свой человек: вообще все про всех знает. Он там почти как Штирлиц в рейхсканцелярии. Всякое большое ведомство живет интригами – это для него так же естественно, как посрать. Не будет интриг, так все остановится и захиреет. Есть одна группировка, допустим, первого заместителя Кузькина, а есть другая – другого заместителя. И вот они между собой враждуют, подставы всякие лепят друг дружке, чтобы свои проекты протащить, что, как ты сам понимаешь, для них означает «нажиться» – это равнозначные понятия в таком деле. Лоббируют интересы своих знакомых строительных организаций, которые им откатывают. Короче, тот еще гадюшник. А Ник Ник там как рыба в воде. Он к Кузькину дверь мог бы ногой открывать, они учились вместе, но он человек вежливый и просто без стука входит. Уяснил? Следующая категория – это такие, как я, – Рубен важно дотронулся пальцем до своей груди, – молодые, но уже в теме, и готовимся к постепенному переходу в высшую категорию. А еще есть просто работяги, которые реально зависают перед чертежной доской, горбатятся за зарплату в проектных институтах, короче говоря, работают, и не в теме. Они тебе ни к чему. Это наш головняк – найти простого работягу и дать ему задание, с которым потом Ник Ник пойдет к Кузькину. После того, как тот позвонит куда следует, начнем регламенты проходить. Комиссию регламентную подкормишь, сходишь на районное собрание, согласуешь все, что получил до этого в генплане на уровне районного архитектурного управления, и потом опять в генплан к Самуил Самуилычу уже на официальном уровне.

– На фига? – со стоном вырвалось у меня. – И что значит «на официальном»? Разве до этого на каком-то другом все происходит?

– За самой главной печатью! – важно поднял палец Рубен. – А потом сам посуди: институт генплана исследованиями по геологии и прочему не занимается, но вокруг него ошиваются несколько фирмочек, которые этим кормятся. Так вот одна из таких фирмочек Самуилычу и принадлежит. Понял? Бизнес в бизнесе. Он же тебе все исследовал, он же и печать поставил: ему выгодно, да и тебе напрягов меньше. Удобно! Ну, а потом начнется самая жопа, в том смысле, что это самая затратная для тебя часть, которая называется получение исходно-разрешительной документации. Если до этого все прошло гладко, то есть Кузькин позвонил куда надо, у тебя все на руках, ты в сроки укладываешься, то быстренько решаешь все у своих друзей в префектуре…

– Да уж, «друзья», нечего сказать. Я еще когда покупку участка оформлял, им прилично занес. С учетом того, что меня еще и накололи некие аферисты, о которых я тебе рассказывал, вышел мне этот участок золотым. – Я с ненавистью скрипнул зубами. – На уровне районных взяточников я быстро обернусь, я там теперь все ходы и выходы знаю.

– Ну, тем лучше. Значит, потом к Самуилычу. Первый раз он тебе отчеты по геологии и исследования по экологии подтверждал, так? Это, в принципе, недорого стоит. А теперь он тебе регламент утвердит. Да ты не бойся, тебе к нему еще на стадии получения исходно-разрешительной придется на поклон тащиться, и когда второй регламент будем проходить. Самуилыч, кстати, нормальный мужик. Юморной такой…

– Они все юморные на свой карман, – сердито отрезал я. – Ты мне лучше скажи, сколько денег на первые два этапа готовить? Не официалку, конечно, а в конвертах всем этим самуилычам и кузькиным.

– Ну, Кузькину-то Ник Ник понесет. Тот его только и знает, а от тебя он вообще ничего никогда не возьмет. Это братство, понимаешь? Архитекторское братство. Своим больше доверия. Рассчитывай где-то штук на пятьдесят долларов за предпроектник и первый регламент и штук на сто за исходно-разрешительную документацию, плюс моя зарплата и зарплата Ник Нику. Это все первые шаги, они относительно недорогие. Вот потом у тебя начнется настоящие пылесосные для кармана деньки, когда начнешь техусловия оформлять, сети проходить. И, само собой, разработка проекта. Тут ты можешь, конечно, кого подешевле нанять, а с нашим бюро больше не связываться – это я тебе как друг говорю, но я же, как твой друг, тебе советую этого не делать. Тебе потом предстоит этот проект много где согласовывать, в том числе экспертизу у старых пердунов проходить, а здесь ты точно сам не потянешь, Ник Ник понадобится. Потом рабочую документацию надо будет делать по всем разделам проекта, и это, конечно, должен делать тот, кто делал сам проект. Ну и в конце – согласования. Там немного: санэпидемстанция и пожарные. И все, – закончил Рубен и заказал себе какое-то очередное блюдо. Он вообще любил закусить – это было видно по его скоропостижно выросшему со дня нашей предыдущей встречи животу.

– Слушай, брат, – осторожно начал я и на всякий случай вцепился в стул обеими руками. – Ты мне по собственному опыту, навскидку, можешь сказать, во сколько примерно мне все это обойдется, а?

Рубен спокойно положил на стол маленький калькулятор и принялся нажимать на его крохотные клавиши зубочисткой. Я смотрел на него, словно кобра на факира, не в силах пошевелиться.

– Думаю, что в миллион двести – двести пятьдесят сможешь уложиться, брат, – огласил приговор мой застольный компаньон, и окружающий мир вокруг меня приобрел черно-белые тона, а помимо этого исчезли высь и глубина.

И четких линий больше нет,

Вот безразличия портрет!

Пиздец, пиздец, пиздец, пиздец, пиздец!

И это звуки кастаньет

На лазурном побережье,

Где со мной встречал рассвет

Ты, мой пупсик самый нежный,

Время музыки и грез

И любви неодолимой,

Время бабок, что дарил

Ты мне много и обильно.

Сомненья прочь уходит в ночь отдельный… Нет, нет, это святое, над этим не потешаются. Лучше:

Маленький, маленький,

Ну, не будь таким опавшим,

Затвердеть твои попытки

все равны нулю.

Маленький, маленький,

Всё равно тебя обуют,

И разденут, и разуют,

Я тебя люблю.

– Эй, ты в порядке? – Рубен тряс меня за плечо и с тревогой заглядывал в глаза, – Ты чего несешь? Может, тебя доктору показать? У меня в Сербского один армянин есть хороший, профессор. Живо тебя молоточком простукает всего! А?! Ты как, брат?!

– Нормально я, брат, хотя я не брат тебе…

– Чмо черножопое, – закончили мы хором и громогласно заржали. А дальше вы знаете: я расплатился, и мы расстались до поры до времени. Рубен вжикнул в ночь на своем «Мерседесе», а я поплелся к метро и в вагоне снова пел какие-то ебанутые песни, покуда один дядя брутального вида, сидящий рядом, не пообещал начистить мне табло. Прямо так и выразиться изволил. Хам.

2

Институт Генплана Москвы бурлил. При входе сновали юркие фраерки: подмигивали, обещали посреднические услуги. Охраннику я назвал координаты своей цели: «Самуил Самуилович» и проследовал без задержек и красных светофоров прямо на нужный этаж.

То был старый еврей, похожий на еврея, и выглядел он в точности так, как должен выглядеть еврей, то есть был совершеннейшим евреем. Я даже хотел спросить, не сводным ли братом ему доводится Жигора Борис Ефимович, но постеснялся своего вопроса. Вместо этого я изложил свои чаяния, сделав это в стиле меланхолического регги, но перед этим произнес несколько слов, которым меня научил Рубен. Во-первых, я сказал, что я от Ник Ника, во-вторых, больше ничего говорить не понадобилось, так как этого оказалось достаточно, чтобы Самуил Самуилыч расплылся в скупой улыбке и принял от меня конверт, в котором лежала трешка грина.

– Сейчас иди в восемнадцатый кабинет к Арону Моисеевичу. Заполнишь там формы, которые надо будет потом сдать Эстер Мордыхаевне в двадцать шестой кабинет.

– А дальше что? – робко спросил я.

– Дальше-то? А дальше пришлем к тебе пару молодых с приборами. Они там у тебя все обмерят, возьмут пробы. Короче, ты не переживай, мы свое дело знаем. А через недельку заходи ко мне за отчетами, будем утверждать, – многозначительно сказал Самуилыч и скосил глаза вправо, туда, куда он пятью минутами ранее смахнул конверт с трешкой. – Вопросы есть?

– Никак нет, – бодро ответил я. – До встречи, Самуил Самуилыч.

– Никуда не денешься, – загадочно ответил он и подмигнул сперва левым, а уж потом и другим глазом.

Арон Моисеевич был тощ, как грифель кохиноровского карандаша-автомата, то есть почти невидим. Словно сами по себе появились передо мной разложенные на столе многочисленные бумажки, которые я заполнял четыре часа, а после долго беседовал с Ароном Моисеевичем, оказавшимся любителем болезненно посудачить о женщинах. Я бы мог (с меня станется) привести здесь, в своих мемуарах, пару его самых скромных фраз, но я не в силах так насиловать бумагу и твои мозговые извилины, о мой читатель. Ведь ты, я верю, высокоморален, высоконравственен, высокопотенциален и высокооплачиваем. То есть настоящий «аппер миддл», и ты веришь в долевое строительство и в честность людскую, и ныне и присно и все такое.

– Ну ладно, вроде все правильно. – Арон Моисеевич разглядывал мои бумаги, держа их при этом кверху ногами (я не шучу). Лети теперь в двадцать шестой. Да, я тебя забыл спросить, ты не обрезанный случайно?

– Обрезанный, – соврал я. – У меня маму Сарой зовут.

– Чего ж ты сразу не сказал? – удивился Арон Моисеевич. – Так-то ты вроде на еврея не похож, внешне чистый гой, а повадки у тебя наши. Отец-то русский?

– Отец-то да, – ненавидя себя за подлую ложь о своей маме, выдавил я.

– Бывает, – зевнул Арон Моисеевич, и я попрощался с ним. В двадцать шестом вместо бабы-яги сидела очень милая молоденькая девчонка, оказавшаяся помощницей яги.

– Нету ее, – улыбнулась милая девчонка, – вышла куда-то. Покурить, наверное.

– А где у вас курят? – поинтересовался я.

– На лестнице, – ответила она и почему-то обиделась. Да не обижайся ты, девчонка, только не нужна ты мне вовсе. Ухаживать за тобой я не стану – время терять. На кой черт ты мне нужна, бесприданница? Вас таких на каждом лестничном марше моей жизни поместится никак не меньше, чем два десятка, если попросить вас плотно прижаться друг к дружке. Сиди тут и жди своего суженого-ряженого. Выйдешь за него замуж, родишь пару детей, купите стиралку, холодильник, иномарку, ты растолстеешь «от сладенького к чаю», перестанешь делать мужу минет… Все это написано на твоем симпатичном, глупом лице, а у меня другая судьба. Когда-нибудь я встречу женщину своей мечты – актрису, Венеру в мехах. Тебе не понять.

…Не стоит думать, что я превратился в какого-то циничного женоненавистника. Это не так. После ухода Аллы и Риты я тосковал. Память услужливо стерла все плохое и оставила самые яркие, самые трогательные моменты моей короткой семейной жизни, а они все же были, эти моменты. Я вдруг понял, что мне невообразимо жаль всех, кто пострадал в этой истории, и какое-то время я жил фикцией обета вдовца: не имел дел с женщинами, и всякая возможная перспектива такого контакта мною с ужасом отвергалась. Я вдруг понял, что женщины – существа, которыми вовсе не кажутся нам в юности. Что они не только слабы и беззащитны, но и точно так же, как и мы, любят, чтобы было потеплей, повкусней, посытней и побогаче, а взамен порой не предлагают почти ничего. Возможность вновь стать чьим-то любовником, мужем вызывала во мне короткие приступы отвращения, которым я и сам был не рад и которые объяснял сам для себя довольно циничным образом. Я не хотел связываться с ними, я просто хотел отдохнуть от их общества, так как понял, что от меня нужно женщинам, а в беззаветную любовь я не верил. Однажды я, шутки ради, даже набросал небольшую «памятку критериев отбора вашего сисястого партнера» и порой развлекал своих немногочисленных знакомых ее чтением. Вот она, и да простят меня женщины:

«Не стоит связываться с девушкой, если:

1. Девушка, судя по всем признакам, явно из нищей семьи и проживает в квартире, где 30 лет не было ремонта. Старший (или младший) брат – инвалид, мама – пенсионерка, папа (если он вообще есть) алкоголик или неудачник с зарплатой в две копейки, сестра уволена с работы, бабушка тяжело больна. Вытащив такую девушку из ее болота, знайте, что она вылезет оттуда не одна, а со всеми своими паразитами-родственниками, которые присосутся к вам и вас же будут люто ненавидеть.

2. Девушка – тунеядка, содержанка, паразитка и не представляет, как и где оплатить квитанцию за коммунальные платежи. Впервые слышит аббревиатуру НДФЛ в 30 лет и при этом говорит, что не видит разницы между терминами «доход и прибыль». По профессии культуролог, закончившая Мухосранский институт культуры заочно. Имеет поддельную трудовую книжку и в книжке к 25 годам семнадцать записей. Впоследствии, за ежегодный взнос числится на несуществующей работе уже 5–8 лет.

3. Назначает свидание у своего дома или в первый же вечер настаивает на том, чтобы ее доставили к подъезду в Южное Бутово после часового пустотрепа в кафешке.

4. Если девушка за одно свидание больше одного раза посмотрела в зеркало.

5. Если она курит, спорит о том, что кальян «полезнее» сигарет, кичливо заявляет, что ей не нужно заниматься спортом, пьет кофе в 10 часов вечера и сознается, что она «патологическая сова до 4 утра».

6. Говорит, что доктор запретил ей поднимать больше 2 кг. Панически боится заразиться или заболеть всем списком большой медицинской энциклопедии, ищет у себя всевозможные заболевания, имеет три дисконтных карточки от лабораторий: по исследованию крови, исследованию на онкомаркеры и лаборатории им. Гамалеи. В текущем году уже 3 раза сдавала расширенные анализы на все, включая синдром Жильбера и варикоцеле, несмотря на то, что это мужское заболевание. Просто ей нравится само название.

7. Говорит, что у нее дома две кошки, кролик, шиншилла, попугайчики и сука йоркширского терьера на сносях, и еще она хотела бы завести, например, змею и пару морских свинок.

8. Если она без обиняков заявляет, что пришло ее время: она встала на путь выбора отца своего ребенка и разглядывает вас намеренно и сразу исключительно с этой точки зрения.

9. Живо интересуется, какой у вас доход, что есть движимого и недвижимого, когда и почем куплено, на кого оформлено, а также старается разузнать размер выручки, суммы долговых обязательств, кредитов и прочую информацию об активах, пассивах, счетах и кредитных карточках.

10. Является бывшей, настоящей, пробовавшейся, стремящейся и не попавшей моделькой.

11. Была женой или любовницей миллионера, миллиардера, крутого гангстера, но он ее «подонок, бросил и ушел к молодой, на 10 лет моложе, и ничего мне не оставил, только успела забрать семь чемоданов шмоток, сраную «БМВ» и пару горных лыж».

12. Матрона, увешанная безвкусной мишурой от шеи до попы в стиле «золота много не бывает». С тяжелейшим запахом духов от «Герлэн», в сапогах за 3 тысячи долларов. Варианты занятий: директор овощной базы, директор склада морепродуктов, директор автосервиса с доходом в 30 тысяч долларов в неделю.

13. Сексуальная флегма, догматичка, с пеной у рта кричащая «я ушла от бывшего потому, что он все время хотел анального (орального и любого другого) секса». Или, как вариант, чаще, чем она, хотел секса, или, что секс ей «не очень интересен и не является для меня чем-то главным и важным для гармоничных отношений».

14. Имеет ребенка, но тщательно это скрывает или выдает собственного ребенка за младшего брата (сестру).

15. Не сексуальна. Или, наоборот, губы, как у карпа, от ботокса, а также: следы мезотерапии, не своя грудь, следы систематического пилинга на лице, а лет девушке еще нету и тридцати.

16. Если она: государственный чиновник выше среднего уровня, скинхед, судья, прокурор, наци, депутат, гот, член партии власти, трэш-металистка, сотрудник органов.

17. Лет в 25–30 сознается, что не умеет готовить, стирать вручную, шить, вязать и вообще что-либо делать своими руками. Никогда не держала в руках отвертку. Права, ноутбук и фотоаппарат купил предыдущий бойфренд, а дома все делает мама. Гладить не обязательно (отвисится само). Мужчина обязан все делать в доме, зарабатывать, ремонтировать, заботиться, холить и лелеять женщину, а ее удел быть ему наградой, украшением и призом.

18. Если девушка заказывает еду и питье в любом месте, не глядя в правую колонку.

19. Садясь в машину, распахивает дверь так, что дверь бьется о бордюр, ограждение, столб.

…Тетка Эстер оказалась сухопарой крашеной коротковолосой блондинкой с прокуренным голосом «под Высоцкого», но в женской тональности. Чем-то она напоминала стерву Маргарет Тэтчер в ее лучшие годы. Мы с ней покурили и поболтали. У нее был опасный для меня возраст (за сорок), и я сразу заметил, как она на меня поглядывает. Решив, что так надо для дела, я пригласил ее поужинать. Думаете, она отказалась? Да, к счастью, она отказалась: у нее уже были какие-то планы, но мой ход ей пришелся по душе, и мои бумаги она приняла с воодушевлением. Какое счастье, что иногда нужно так мало: всего лишь проявить немного внимания и дать взятку.

3

Блудов выглядел озабоченным. Выражалось это в том, что он грыз ноготь большого пальца и пристукивал ботинком о ножку стола. Изучивший некоторые его повадки, я решил ни о чем не спрашивать: сам расскажет. Так и произошло.

– На стройке проблема возникла, – неуверенно начал Блудов.

– О! Что же там случилось?! Позвонили наши умнейшие рабочие и сообщили, что они не знают, на какое место им перенести плиты для имитации деятельности? Или что? – нервно спросил я.

Звонки рабочих – это всегда стресс. В силу своей исключительной тупости и боязни предпринимать что-либо самостоятельно рабочие достают своими вопросами, решение которых либо вообще не представляется возможным, либо не стоит и выеденного яйца. Их любимым вопросом является: «А когда у нас будет свет?» Подразумевается, что свет выключили: когда – неизвестно, кто это сделал – также неизвестно, но, по мнению рабочих хозяин должен все знать, все уметь и все предвидеть. Это, натурально, похоже на отношение собаки к своему хозяину: хозяин для собаки – это ее Бог. Я давно привык к такому положению вещей, поэтому и сейчас приготовился услышать нечто похожее, но я ошибся:

– Приезжал какой-то хмырь в погонах, сказал, что из ГАИ. Интересовался, имеется ли согласование с ГАИ по нашему участку. Ему, само собой, никто ничего не смог ответить. Тогда он оставил свой телефон. Вот. – Блудов протянул мне бумажку. – Чего он сейчас-то лезет, когда еще и регламента нет первого?

Я с облегчением перевел дух:

– На ловца и зверь бежит. Хотя я подозреваю, что он не просто сам по себе к нам пожаловал, а кой по чьей наводке. Видишь, какой у них телеграф получается? Я только исследования в «генплане» заказал, а оттуда уже корешам в ГАИ позвонили, мол, «есть для вас пожива». Рано или поздно все равно пришлось бы гаишника вызывать, а потом самому к ним ехать…

– Могу я съездить! – выпятил грудь Блудов и тут же сдулся, увидев мою скривившуюся физиономию. – Не доверяете? – тихо и проникновенно спросил он.

– Не в этом дело. Каждый должен заниматься тем, что он умеет. Ты умеешь квартиры впаривать, вот и занимайся.

– Я не знаю, сколько их еще впаривать, – неожиданно заявил он, – у нас сто двадцать заключенных договоров, значит, столько же проданных квартир, а сколько в точности квартир будет в доме, я не знаю.

– Двести десять, – устало ответил я. – Это уже точная, последняя цифра.

Блудов несколько, как мне показалось, странно поглядел на меня и вышел. А я выпил остывший чай, съел подсохший бутерброд с сыром и поехал в управление ГАИ на Садовом. При себе я имел пять тысяч долларов наличными: именно такую цифру назвал мне Рубен.

Участок, мною купленный, имел площадь в десять тысяч квадратных метров, и на нем росло шестьдесят два дерева. О деревьях я упомянул не случайно, я к ним еще вернусь, а вот площадь самого участка сильно била мне по нервам в связи с будущей встречей в ГАИ. Дело в том, что по нормам этого ведомства положено на каждую квартиру по автомобилю, а на каждый автомобиль по тридцать метров, значит, двести десять машин должны занимать больше половины территории участка, а где строить дом, оборудовать детскую площадку и поставить лавочки для старух, оставалось совершенно непрозрачным. Товарищ полковник Коломийцев, плотный, сросшийся со своим мышиным мундиром усач, похожий на перекормленного таракана и одновременно на маршала Семена Михалыча Буденного, принимал быстро. Во всяком случае, меня он принял молниеносно, и вот, прямо в его кабинете, на стене которого висел портрет друга всех воров – Ельцина Бориса Николаича, мы произвели нашу сделку: 5 тысяч долларов в обмен на «предварительное согласование» – листок формата А4.

– Когда исходно-разрешительную станете оформлять, милости прошу, – любезно сообщил полковник. – Вам с этой бумажкой теперь проще будет предпроектную подготовку и регламенты пройти, – пояснил «прошаренный» в теме Коломийцев и крепко, с офицерской прямотой пожал мне руку на прощанье.

В моей голове начала вырисовываться схема: мошенники, через которых идет отбор участников аукциона; районная управа; помощник архитектора высшей категории Рубен; Самуил Самуилыч в двух лицах, как геолог и как чиновник; полковник ГАИ… И все друг друга знают, все в деле, у всех четкие расценки. Каждый выступает перед последующим звеном гарантом, передавая лоха, в данном случае меня, «с рук на руки». И это только начало. Что же мне еще предстоит узнать? Сколько предстоит дать на лапу? На кой черт я вообще со всем этим связался? У меня дом в Бельгии – Аллино наследство. Забрал бы маму… Нет, не раскисать. Нельзя. Приятно брать самому, но неприятно давать, потому что берешь чужие, а отдаешь свои. Тяжело, когда ты знаешь, что ты один и никто не обязан выплачивать тебе жалованье до десятого числа каждого следующего месяца, и тяжело самому выплачивать жалованье своим сотрудникам, когда ты еще ничего не заработал и твое дело функционирует пока только в затратно-расходном режиме. Как вам мои стенания капиталиста? Я изо всех сил хочу казаться лучше, чем я есть на самом деле? Может быть. Кто ж сам себя добровольно станет поливать?

4

В комитет по охране природы на Арбате я поехал по совету все того же Рубена и, не дожидаясь, когда из этого комитета кто-нибудь заявится на мою будущую стройку вот так же, как из ГАИ. Зачем заставлять гору идти к Магомету? В комитете я должен был поочередно разыскать четырех дам, каждой из которых я, после общения с ними, присвоил соответствующую масть, как в картах.

Дамой «треф» была Эмма Геннадьевна: пухленькая, чуть напоминающая жабу холерина с немного экстравагантной манерой общаться, порывистая, нетерпеливая. Я начал рассказывать ей о будущем доме, хотел показать картинки, любовно выполненные Сарой, но она слушать и рассматривать ничего не захотела. Вместо этого она взяла у меня несколько нужных для нее бумажек, внимательно обошла меня со всех сторон и, ничего не сказав, вернулась за стол и принялась быстро что-то писать в толстой коленкоровой тетрадке, порой сверяясь с бумажками, что я ей передал. Так продолжалось несколько минут, и я вынужден был все это время стоять молча, переминаясь с ноги на ногу. Наконец, она отвлеклась от своей писанины и, еще раз внимательно поглядев на меня, задала неожиданный вопрос:

– Вы что, в туалет хотите? Хотите, так идите, мне еще долго писать.

– Нет, не хочу. Просто я, глядя на вас, неловко себя чувствую, – соврал я и отвесил ей пару очень грубых, пошлых комплиментов. Дама «треф» проглотила их, не разжевывая, и, улыбнувшись, предложила мне «присесть». Закончив писать в свой кондуит что-то, по всей видимости, представляющее государственную важность, она вновь улыбнулась мне и сказала, что теперь я могу пройти к Элле Сергеевне.

– И что, больше ничего не требуется? – обескураженно спросил я.

– Ой, да все вы, которые сюда ходят, одним миром мазаны, – отмахнулась трефовая дама, – Я ж не девочка, чтобы перед вами уши развешивать. Бумажки ваши я просмотрела, это все пока, как говорится, ни о чем. Когда ИРД станете проходить, там видно будет. Пока то, что я видела, мне не очень понравилось, скажу честно. Я свое заключение сделала. Дальше вам Элла Сергеевна нужна. Зайдите к ней. Не знаю, что она вам скажет.

– Но, как же… А вот…

– До свидания. – И она почти вытолкала меня за дверь, точно учительница из класса выставила докучавшего ей школяра.

Оказавшись в коридоре со своими бумажками, я принялся тупо глазеть в них и не сразу увидел, что в верхнем правом углу одного из листков стоит крохотный карандашный крестик. Что это за крестик такой? Откуда он взялся? Может, это знак «плюс»?

Я не знал тогда и не мог знать, что таким образом дамы общаются между собой. Эмма Геннадьевна была первой линией обороны, она оценивала визитера и выносила свою короткую резолюцию, руководство к действию для своих товарок, которых лучше было бы назвать «подельницами», так как по всем им давно уже плачет Владимирский централ, где ветер северный и что-то еще, такое же малоприятное. Крестик действительно был «плюсом», и это означало, что со мной вполне можно иметь дело, и я не какой-нибудь гнилой стукач или, еще того хуже, засланный казачок.

Элла Сергеевна – дама «бубен»: очень широкая в бедрах и узкая снизу и наверху, увидев «крестик», вяло улыбнулась и вяло спросила, сколько у меня деревьев.

– Шестьдесят два, – признался я.

– Вот как? Это много, – вяло ответила дама «бубен» и вернула мне бумаги, где под первым крестиком я увидел второй. И честное, благородное слово, что я не видел, когда она его поставила! Вялая, а фокусница еще та. «Меланхоличная флегма дает уроки факирского мастерства. Только ловкость рук и никакого обмана. Оплата сдельная». Надо сказать, что я еще ничего никому не платил и действовал в точности так, как науськивал меня Рубен: «Дашь только в самом конце».

Третью даму, червовую, звали Элина Алексеевна: рот у нее был «сердечком». Милашка под шестьдесят. Сложный аромат косметики: духов «Герлэн», что делаются специально для теток в возрасте, и всего прочего, начиная от пудры и заканчивая подмышечным дезодорантом. Брючный костюм «а-ля губернатор Матвиенко». На голове, кажется, парик. «Сколько, значит, у вас там деревьев?» – «Шестьдесят два». – «Вот как? Это много. Сколько будете вырубать?» – «Тридцать четыре». – «Вот как? Это много. Компенсационную посадку надо будет произвести. Посадите шестьдесят восемь деревьев, и за каждое вырубленное штраф». – «Без ножа режете, это ж какие деньги!» – «Ничего не могу поделать». – «А если бы вот как-нибудь так?» – «Зайдите к Эвридике Гарпиевне в семнадцатый». – «А вы можете сказать…» – «Я и говорю: зайдите в семнадцатый к Эвридике…» Черт!

…«Тройка, семерка, пиковая дама», – бубнил Герман, слоняясь по территории дома скорби нумер восемь, будучи завернутым в смирительную рубашку. Пиковая дама довела этого мистически настроенного молодого человека до цугундера. Дама «пик» по имени Эвридика Гарпиевна была копией Эстер Мордыхаевны из Генплана, а значит, и копией Маргарет Тэтчер в прежние годы. Это сходство меня совершенно успокоило, и я, не дожидаясь приглашения, сел, заложил ногу за ногу и похрустел пальцами рук, сцепив их в замок и обняв колено.

– Не хрустите пальцами, – строго сказала пиковая дама, – терпеть этого не могу.

– Простите. Жизнь довела, – откровенно признался я. – Столько всего навалилось разом, порой забываешь о принципах поведения в дамском обществе, начинаешь скрипеть частями тела и так далее.

Она с удивлением посмотрела на меня, улыбнулась, и я улыбнулся ей в ответ. Тогда она снова улыбнулась, и я улыбнулся еще шире и даже немного высунул язык, что ей невероятно понравилось: она хихикнула:

– Вы смешной и остроумный молодой человек. Здесь таких почти не бывает. Сплошь отставные военные пенсионеры от сорока пяти и старше. Юмор у них, сами понимаете: ать-два, левой-правой… Так вы, значит, строитель? Собственник бизнеса? Очень любопытно.

– Вы знаете, так получилось. Супруга оставила наследство, и вот решил его в дело пустить.

Этой Эвридике Гарпиевне стало совсем интересно, и она навалилась на стол всей своей грудью, а грудь у нее была, между прочим, большая:

– Скажите пожалуйста?! Он уже и женат был! А что же случилось с супругой?

– Погибла от рук собственной дочери, – честно признался я, – жена была меня старше на двадцать лет, а ее дочке было шестнадцать. Они подрались из-за меня.

– Господи Иисусе! – Пиковая дама всплеснула руками. – Да что вы говорите?! Из-за вас подрались мать и дочь, и что же, они, выходит, поубивали друг друга?!

– Не совсем так. Сначала дочь нечаянно убила мать, а потом погибла в автокатастрофе вечером того же дня. Это ужасная история. Простите, что рассказал вам все это. Я не должен был…

– Ах, ну что вы! Такого даже в сериалах не увидишь! Да что там в сериалах?! Такого и в книжках не пишут, которые для женщин. Знаете, такие? Я их не читаю, – она брезгливо поджала губы, – все там одно по одному. Небылицы какие-то. Да-да, просто удивительно все это! Все же жизнь интереснее книг.

– Это факт, – кивнул я. – А я к вам по дельцу, Эвридика…

– Можно просто Ида.

Волосы были у ее собраны в пучок, и вдруг она быстрым движением вскинула руки, вытащила пару шпилек, бросила их на стол и стала приглаживаться, словно мы были в спальне. Я обалдело смотрел на ее действия и прикидывал, смогу ли я довести ее до оргазма, но пиковая дама на то и пиковая, чтобы поражать своим нестандартным поведением и коварством.

– Вы не думайте, что я подаю вам интимные сигналы, – отмочила она. – Просто меня взволновала ваша история, молодой человек. Как вас?

– Вячеслав Михайлович, – твердо сказал я, и она несколько раз хлопнула в ладоши.

– Молодец, я ценю людей с чувством собственного достоинства, а прическа требовала, чтобы ее поправили: шпилька чуть шею не проткнула. Так что там у вас с деревьями?

– Шестьдесят два, – в который уже раз за этот день повторил я, – половину вырубить придется. Жалко, конечно, но делать нечего. Я знаю, что попадаю на компенсационное озеленение, и готов все это сделать, купить взрослые саженцы, чтобы поскорей выросли, штраф заплатить. Вы мне, главное, бумажку дайте, чтобы я регламент нормально прошел, а я в долгу не останусь.

– Так и не оставайтесь. Должником быть грешно, – мило улыбнулась она. – Тысяча долларов за каждое срубленное дерево, и считайте, что и регламент и согласование проекта у вас в кармане.

«Тысяча долларов? Что-то больно дорого. Ты так не считаешь, чертова сука?!» – хотел сказать я, но вместо этого жалко улыбнулся и полез в карман за конвертом. Рубен четко знал все расценки, и сумма была мной заготовлена заранее. Тройка, семерка, пиковая дама. Чтоб ты подавилась, защитница природы Эвридика Гарпиевна.

5

Пока я суетился и бегал по инстанциям, а Блудов впаривал людям то, чего еще и в природе не было, то есть квадратные метры, нарисованные Сарой на бумаге, в «Центрпроекте» началась работа над моим проектом. Во время совещания, на котором присутствовали Рубен, я и почтенный Ник Ник, было решено не медлить и заниматься проектом еще до получения всякого рода отчетов, регламентов и прочей, простите за выражение, херни.

– Сейчас такое время, что каждый божий день система ЧМО, которая расшифровывается как «чудить, мудить, объебывать» и благодаря которой функционирует это государство, придумывает все новые и новые заморочки, чтобы все запутать, сделать жизнь строителя несносной, а свой карман набить как можно туже, – взял слово Ник Ник, – так что пока идут согласования на стадии предпроектной подготовки и начинается первый регламент, то самое время засесть за проект, чтобы к моменту выхода исходно-разрешительной документации из ведомства моего дружбана Кузькина, он был бы уже готов. Это поможет здорово сэкономить время.

– Я готов, – с энтузиазмом ответил я, – в том, что вы говорите, есть явный резон.

– Четыреста… – Ник Ник поманил пальцем Рубена, – ты сколько там насчитал?

– Четыреста пятьдесят по сметной стоимости, – с готовностью откликнулся Рубен и подал мне бумаги, – оплата поэтапная в течение двух-трех месяцев.

– Да, не больше, – подхватил Ник Ник, – проект достаточно несложный, поэтому так недорого.

– Недорого! – застонал я. – Это вы называете «недорого»?! Вокруг меня сплошь какие-то денежные вампиры! Я скоро буду как выжатый лимон, как использованный гондон, как… как, я не знаю кто, я скоро буду!

– Слава, вы инвестор, заказчик и хозяин, – дружески похлопал меня по руке Ник Ник. – Не забывайте о своем статусе. Вам перед такими, как мы, эмоции демонстрировать не солидно. Я старый, послушайте то, что я вам сейчас скажу. Достичь в этой жизни чего-то может практически каждый, у кого есть хоть немного мозгов, руки, ноги и так далее. А вот достичь очень многого, то есть того, чего хотите вы, можно, только крепко стиснув зубы, и идти надо до конца, чего бы это ни стоило. Вы должны быть волевым человеком и понимать, что вы ответственны не только за себя, но и за всех тех, кто вам верит, кто верит в вас. Вы влезли в очень затратный бизнес, где надо уметь сдерживаться в самом начале, и потом, когда золотой песок прибыли будет засыпать вам глаза, то постарайтесь не ослепнуть от счастья. Держитесь, Слава. И возьмите к себе смету на проект. Поверьте, мы не хапуги, мы простые архитекторы. Это система такая, не нами придуманная. Это мафия, Слава. Строительная мафия. И никогда ничего не изменится.

Что почем и блудни Блудова

1

Все кругом бурлило: пришла весна 95-го, а с ее приходом и в моей затее стало проявляться все больше ясности. Рубен, как мог, подогнал проект под те квартиры, что были уже проданы, а таковых, если верить сухим цифрам, оставалось непроданными ноль целых, ноль десятых процента. Блудову нечем стало заниматься, и я, готовый бесконечно благодарить его за то, что он сделал столь быстро и так профессионально, поставил его исполнять ту часть проектной суеты, где сам уже не успевал. Вопреки моим опасениям, Блудов выделываться не стал, а с видимым удовольствием колесил между инстанциями и, по его словам, «обрастал контактами», а в офисе он теперь появлялся мало. Количество чемоданов с деньгами (а я все еще предпочитал именно такой, нецивилизованный, но надежный способ хранения средств) не увеличивалось, но и не уменьшалось: потраченное на взятки компенсировалось проданными метрами. Мы прошли почти все этапы: согласование регламентов, исходно разрешительной документации, технических условий, то есть согласовали проект, получив резолюцию самого Кузькина, что являлось тогда неслыханным, да и по сей день является делом неслыханным. Обычно этот парень просто кивает головой, мол, «ну делайте, чего уж», а тут Ник Ник показал высший пилотаж и получил подпись такого уровня, перед которой все подчиненные чинуши, находящиеся на более низких уровнях, из всяких там районных управ, падали ниц, но взятки, тем не менее, при этом брать не переставали. Просто делали они это теперь более душевно, приподнимая передо мной полог, за которым находился их богатый внутренний мир, – один на всех, и мне часами приходилось выслушивать их стенания «за жизнь» и тому подобную ерунду. И сидел, и выслушивал, и делал вид, что сочувствую всеми фибрами, и вообще, я стал чуть ли не лучшим другом всех жуликов, составляющих строительную мафию, начиная от самого мелкого засранца из кадастрового комитета и заканчивая тем, чьей резолюции добился однажды Ник Ник. Это все еще был не самый высокий в мафиозной табели о рангах уровень, и не за горами был тот день, когда я должен был принять участие в градостроительной комиссии во главе с самим Кисиным и там с ним познакомиться.

Проходя все взяточные инстанции, я в полной мере познал всю глубину человеческой алчности, подлости и страха. Ощутил все величие и глубину системы, которую можно сравнить разве что с Марианской впадиной: сколько ни пытайся, дна ты так и не увидишь. Все это лишь красивые образы, которые ни о чем не говорят. А я – человек, который, может, и кажется туповатым в силу своей строительной профессии и маленького, словно муравьиная пиписька, образования, но мое природное свойство – это любовь к конкретике, и я готов конкретно поведать о конкретных организациях и людях, входящих в строительную мафию. Причем только о тех, кого я знаю сам и не раз давал такому индивиду на лапу, чтобы он дал мне возможность двигаться дальше, поставив свою печать или закорючку.

Настало время подводить итоги, так как все затраты на подготовку к стройке были мною выполнены в полном объеме. В один из теплых уже апрельских вечеров я закрылся в своем кабинете, обложился документацией, в которой за всякой бумажкой стояла какая-нибудь сумма, выданная мною из собственного кармана, и принялся вспоминать и подсчитывать. Цифры я приводить не стану. Что в них толку, если они от времени только растут. То, что тогда казалось мне огромными деньгами, нынче кажется пустяком и позволяет думать о середине девяностых годов как о времени подлинной дешевизны. А вот люди везде остались прежними, и в точности так, как сказал Ник Ник: «ничего не изменилось и никогда не изменится».

Итак, проектный институт генплана Москвы и милейший Самуил Самуилыч. Вместо одного раза мне пришлось навестить его целых четыре, и не стоит думать, что всякий раз этот парень не заставлял меня раскошелиться.

К полковнику, похожему на маршала Буденного, я ходил трижды и всякий раз облегчался в его кабинете на кругленькую сумму в пару десятков тысяч американских денег, а то и больше.

Архитектурно-проектное управление округа. Здесь я вообще изучил все ходы и выходы, начиная с оформления участка, я побывал в этом оплоте жулья раз восемь, не считая визит-эффектов с подношением подарков к праздниками: часы, золотые авторучки, путевки и еще всякая мелочь стоимостью от тысячи долларов.

Районная управа… Маленький чиновничий раек с превосходной столовой, в которую надо зайти чуть раньше официального начала обеда и получить порцию геркулесовой каши с изюмом – это единственное, что было там в дефиците. У райуправцев от обильной и разнообразной пищи и возлияний желудки порой требовали отдыха, и каша, считавшаяся легким продуктом, разлеталась со скоростью неимоверной. Здесь же, «за кашей», решал я вопросы с главой этой управы, а вернее, «самоуправы» – надменным Гургеном Карапетовичем, тихо бесившим меня оттого, что он любил, напустив на себя вид озабоченный и занятой, «повникать» в документы, которые должен был подписывать, предварительно получив от меня бабло. Тактика у этого парня была такая: утромбабловечеромподпись. Это – фигурально, а на самом деле он выжидал сутки, а то и двое после «заноса», и только убедившись в том, что никто не приходит его арестовывать, он этак вот, совершенно публично, «за кашей», любил громко покритиковать какие-нибудь мелочи:

– Вот тут мне лично не очень нравится, Вячеслав Михайлович! У вас так, а надо бы чуть повыше (пониже, пошире, поглубже), но вы, я думаю, мои замечания учтете. Я свою визу поставлю, но вы, пожалуйста, учтите то, что я вам сейчас сказал…

Вот такой, мать его, «парень с армянского радио». Мог бы передачу вести – «Диалоги с кашей».

В ставшем мне надежной «крышей» департаменте землепользования все было под рукой, все рядом. Тот самый человек, которому я лично в карман платил за незаконную аренду пары комнат, ставил свои подписи и на моей документации. И я был ему признателен и благодарен и не раз распивал с ним спиртные напитки и оплачивал проституток в сауне, которая находилась неподалеку от здания департамента, примерно в трех минутах. Этот человек был и остается очень пьющим человеком, обладателем лошадиного здоровья и ценителем профурсеток. Никакая зараза его не берет, вот ведь!

Полковник, похожий на маршала и таракана, познакомил меня с жуликом из транспортного управления «Центркомархитектуры», который также без особенных проволочек завизировал все, что от него требовалось, и взял за это какую-то фигню: всего пятьсот долларов. Какой честный и порядочный гражданин, сразу видно, что не хапуга и придерживается во всем умеренности.

От пожарных и санэпидемстанции я откупался пять раз, так как они постоянно забывали, что перед этим уже ошкуривали меня, и всякий раз на трешку грина. Итого московские санэпидемщики и брандмейстеры поимели меня на тридцать тысяч долларов, которые я им желаю употребить на лечение памяти, хотя что-то подсказывает мне, что она навсегда останется у них девичьей.

От Министерства Геморройных Ситуаций, сокращенно МГС, я откупался дважды и каждый раз понемногу. В проекте должно было быть предусмотрено сооружение бомбоубежища, и мне, так и быть, разрешили не сооружать его за двадцать пять тысяч долларов.

Столица-энерго, Тепловые сети, Столица-горсвет, Столица-водоканал и Столица-водосток только на этапе получения технических условий совокупно обошлись в двести тысяч баксов, из которых Столица-энерго отъела половину. А попробовал бы я не донести в любую из этих организаций, и меня подключили бы к сетям, ввод которых предусматривается лет через десять. Люди оттуда четко держат расценки и демпинговать не собираются и не делают никаких исключений ни для кого. Вы бы видели, что за домик у одного не самого последнего человечка из Водостока, – это песня! Полторы тыщи квадратов, стиль – ампир, медная крыша, сияющая на солнце, как солнце. Красота! И все это он построил буквально из «стоков», то есть, иначе говоря, из говенных денег. Вот уж действительно, когда понимаешь весь смысл поговорки «деньги не пахнут»…

…Кстати, по поводу медной крыши! Медь со временем покрывается налетом, «патиной», и вот, чтобы крыша продолжала сиять, ее время от времени (раз в год) нужно чистить. Почистить крышу на доме площадью в полторы тысячи квадратов стоит пятнадцать тысяч баксов. Вот так и живет парень из Столица-водостока. Скромно. Но почистить крышу – это он себе может позволить…

Ровно на столько эти же организации охреначили меня при согласовании проекта наружных сетей. Их либе майн шмайссер, и будь он у меня, я не задумываясь пустил бы его в ход против всех этих побирушек, потрошащих меня, словно курицу для супа. Как вам это нравится? Бывший жулик-прораб стонет и вопиет о справедливости! Вопить я могу хоть до Страшного суда, но не делаю этого, так как в сердце моем выжжены слова великого Ник Ника: «Ничего никогда не изменится». Строительство стоит на жульничестве – это его мать, отец и повивальная бабка: три зверя в одном. На уровне строительной мафии поговорка «Нет ума – строй дома» оборачивается фарсом в стиле венецианского карнавала, когда все ходят в костюмах со стразами, прикрывают лица и делают вид, что никто не знаком друг с другом, хотя все знают всех, так как в этот круг не допускают посторонних, и, если вы опрометчиво считаете, что люди этого круга ума не имеют, то почему же костюмы на них расшиты настоящим золотым шитьем и почему они такие богатые, а вы только и можете, что завистливо надрачивать на их веселье, пуская слюни и мечтая попасть в их общество? Не попадете. Хрен вам. Вот вам книжка – читайте. Большего никому знать не дано, на то она и мафия.

Я вовсе не хочу обидеть своего читателя или, не дай Бог, унизить его. Я лишь хочу сорвать карнавальные маски, показать то подлинное, что скрывается под дизайнерскими костюмами. Это подлые, мелочные души алчных тварей Божьих, которые именуют себя успешными людьми. Знаете, очень тяжело говорить об этом именно так, сидя в кабинете на тридцать первом этаже и глядя на Москву с высоты орлиного полета. Именно «глядя», а не «любуясь». Какого черта им любоваться, этим городом-проституткой, городом-сутенером, городом-барыгой, городом-спекулянтом и городом-бандитом? Городом принцев и нищих, городом, который не верит слезам, а верит только в бабло, без которого в Москве ничего не решается, а уж в Москве-строительной и подавно.

В мае, с готовым проектом на руках, мы в составе: Ник Ника Лучезарного и Мудрого, Рубена-Великого и меня, грешного, приступили к последнему решающему этапу: согласованию проекта в «Центркомархитектуре» у мсье Кузькина, имеющего на Рублевском шоссе дом на территории в полтора гектара. На той же территории, что и дом, выстроена у Кузькина добротная каменная, трехэтажная постройка, которая многими неопытными принимается за основное здание. На самом деле это прачечная.

Тогда я впервые был Кузькину представлен, допущен к руке, приглашен на банкет по случаю какого-то события (Ник Ник был честным человеком и честно доносил все конверты, которые я ему передавал для мсье Кузькина, ничего оттуда не вытаскивая) и даже напутствован чем-то вроде: «Продолжайте в том же духе. Город нуждается в честных строителях и интересных проектах». После этой встречи я впал в состояние эйфории и порывался облобызать Ник Ника, чему тот интеллигентно препятствовал, в шутку послав меня к хуям, тем самым явив образ настоящего строителя до мозга костей.

После Кузькина, обежав в последний раз гаишников, четверых дам, Самуилыча и пройдя второй регламент, мы в том же составе заявились на экспертную комиссию, состоящую из пятерых старцев, плохо слышащих и видящих, чьи органы чувств начали нормально функционировать лишь после того, как каждый из них получил по десять тысяч долларов. Немного повыпендривавшись, они пришли к выводу, что «в целом все нормально, но надо добавить побольше лавочек и расширить детскую площадку», после чего каждый из них неразборчиво подписался на проекте, и на этом многомесячная морока, которая стоила мне чертовой уймы денег, была окончена. Осталось потратить еще полмиллиона долларов на рабочую документацию по всем разделам проекта, но всем этим занимались уже Ник Ник с Рубеном. Дело стремительно шло к началу стройки как таковой, и я радовался, как ребенок, не подозревая о том, какую свинью приготовила для меня судьба и уже вот-вот собиралась подложить мне ее: грязную и вонючую. Кстати, что значит подложить свинью? Куда ее подкладывают? Быть может, в чистую постель? Уж лучше бы это было так, чем то, что случилось на самом деле.

2

Увы, нельзя раздвоиться и сделаться хитрым и двужопым Янусом, который видит и контролирует все, что есть на свете. А жаль. Я увлекся процессом, который казался мне созидательным, а на самом деле был не чем иным, как попыткой нереально нажиться и ощутить свою исключительность, вернее ту ее иллюзию, которую дарят деньги. Вообще деньги – это хорошо со всех сторон, и нет в деньгах ничего, что можно было бы критиковать, если вы, конечно, не полный идиот, считающий себя пророком Иезекилем, который, сдается мне, пророчествовал не на пустой желудок и вообще был порядочным ростовщиком. Когда везде хочешь поспеть сам, рассчитываешь только на себя и преуспеваешь в главном, когда начинаешь чувствовать себя победителем, то и в голову не приходит, что беда ходит где-то неподалеку и готовится дать тебе хорошего пинка по заднице кованым носком своего ботинка сорок седьмого размера (именно такой размер носил Блудов). И тогда так становится больно, так печально оттого, что ты прохлопал приближение беды, что позволил ей подойти к тебе так близко, что сил на исправление ситуации может и не хватить. Это как раз тот случай, о котором говорят: «И руки опустились и повисли вдоль согбенного туловища бессильными плетьми» – и всякое прочее блядословие в том же духе.

Я не случайно упомянул о Блудове. Он недолго прикидывался приличным менеджером среднего звена, вздумавшим начать новую жизнь в Москве. Его наклонности рецидивиста, сама того не желая, стимулировала Сара, бурятская художница, вздумавшая забеременеть. И началось:

– Коленька, у нас ребеночек будет, – обрадовала она Блудова, как только почувствовала первые признаки тошноты и тяги к солоноватой пище.

– Ты что? С ума сошла, что ли?! – всполошился Блудов. – Какой, на хрен, ребеночек? Где он будет-то? В съемной однушке? Ты как себе это представляешь? У нас денег и так кот наплакал, а тут еще спиногрыз на мою голову. Нет-нет, и слушать ничего не желаю. С зарплаты аборт сделаешь и все тут.

– Господи, – заплакала Сара, – да как же это? Как же аборт-то? Я думала, у нас с тобой семья будет, что заживем, как люди живут, счастливо, втроем. А ты?

– А чего сразу я-то? Мы еще не расписались даже, ребенка тем более не планировали, а ты вон как извернулась. Как это у вас так получается-то, в самый неподходящий момент беременеть? Вот же чертовы бабы! Да как ты не можешь понять, что нет у нас возможности ребенка иметь, нету! Мы с тобой в этом городе чужие, и мы здесь никто. Работаем на какого-то молодого козла, а с ним еще неизвестно что будет. А вдруг его хлопнут? Мутный он какой-то. Вот ты, например, уверена, что зарплату в конце месяца получишь? Что не вышибет он тебя? Уверена? И я не уверен.

– Найди тогда новую работу, – неуверенно предложила Сара.

– С моим веселым прошлым?! – взвизгнул Блудов. – Да если даже я ее найду, эту новую работу, то что изменится? Мне что, сразу станут платить в сто раз больше и мы сможем купить квартиру? Сара, дети должны расти в собственном доме, а не скитаться по углам вместе с родителями-неудачниками. Чтобы нормально себя чувствовать в Москве, надо иметь деньги, значит, надо их пиздить! Здесь все так живут, кто хочет жить нормально. А я от старых дел отошел и хочу только одного: спать спокойно. Чтобы не сидеть и не думать, с какой стороны придут мне голову рубить чеченцы какие-нибудь или даги[7]. На хуй! Сказал, аборт, значит, аборт. Не нужен нам пока этот ребенок. Потом, попозже, когда что-то изменится в лучшую сторону.

– Ну, тебе не нужен, так мне нужен, – с презрением бросила Сара, вышла из комнаты и спустя мгновение вернулась, держа в руках свою большую спортивную сумку, куда принялась кидать немногочисленные вещи: одежду, косметику, альбом с рисунками.

– Ну ладно, ладно, – миролюбиво попытался загладить ситуацию Блудов, любивший Сару. – Куда это ты собралась?

– Тебе-то что? Ты мне не муж, а ребенку не отец. Меня мама тоже без мужа родила, так что это наследственное: стану матерью-одиночкой, а ребенка своего не убью. Лучше никакого отца, чем такое дерьмо, как ты. Чему бы ты его научил? Как сидеть в мышиной норе и раз в месяц выбегать за куском бесплатного сыра? – Она собралась, надела туфли, подняла с пола не слишком тяжелую сумку. – Прощай.

– Так. Все. Стой. Не надо никуда уходить. – В глазах Блудова загорелся прежде незнакомый Саре желтый огонь. Блудов был унижен и оскорблен. Блудов решил доказать, что он Блудов, а не все то, чем его назвала девушка, которую Блудов любил так сильно, что даже сам этому порой удивлялся. – Останься, я знаю, как поступить.

– А поконкретней? – с издевкой спросила Сара, чувствуя себя женщиной вамп, Царицей Савской и Далилой Хитрицей одновременно.

– Я знаю, как заработать очень много, только ты должна будешь мне помочь, – хрипло ответил Блудов. – Поможешь? Ради нашего ребенка, ради нашей любви? Я расскажу, что надо делать…

Разумеется, она согласилась. Спустя всего пару дней в Москве открылось очередное агентство недвижимости, занимавшееся реализацией квартир улучшенной планировки в строящемся доме по улице Космонавтов. Цены умеренные, а значит, весьма привлекательные, договор заключался от имени компании «Гринстрой», на договоре присутствовала фальшивая печать, изготовленная с оттиска подлинной, и подпись, очень похожая на подпись моего соседа-токаря-алкоголика: Сара была хорошей художницей. А Блудов был профессиональным риэлтором, а значит, жуликом на все сто, ибо риэлтор и жулик суть одно и то же. Для убеждения клиентов он пользовался реальными документами «Гринстроя», показывал копии проектной документации и действовал с такой свободой и размахом, что все двести десять квартир были им проданы по второму разу буквально за каких-то полтора месяца! Долевое строительство тогда уже вошло в моду, не пуганные еще обманами люди радостно отдавали Блудову деньги, а в ответ на опасения некоторых клиентов он, добродушно колыхнув животом, отвечал:

– Ну что вы? Это же не МММ, не пирамида какая. Все реально: вот адрес, вот стройка, которая уже началась. Через пару месяцев сможете наблюдать, как возводится ваш этаж. Да у меня у самого в этом доме квартира, – лгал Блудов и даже глазом не моргнул ни разу, падла.

Суть затеянной им аферы была проста и гениальна: покуда дом не был построен, договор о покупке квартиры существовал только между «Гринстроем» и покупателем и ни в каких государственных органах не регистрировался. Такой тогда был порядок в стране, точнее, полный беспорядок, в котором жулики вроде Блудова и всякой ему подобной шлаебени чувствовали себя вполне безнаказанно. Я, конечно, тоже того, виноват, затеял не вполне честную затею с продажей квартир, но я-то собирался их построить, а со стороны Блудова – это было чистое мошенничество.

Да, я доверял ему и даже в мыслях не имел чего-то такого. Да и некогда было мне приглядываться к блудовской роже: начиналось строительство, и я целыми днями выбирал генподрядчика, просиживая на тендерной комиссии в «Центрпроекте». С Рубеном и Ник Ником я очень сдружился, и порой мне казалось, что я вообще стал другим человеком: чуть лучше, чуть честней, чуть умней. Я все собирался спросить об этом маму, но стеснялся, а больше мне с этим вопросом обратиться было не к кому. У меня так и не появилось девушки со времени гибели Риты, было не до этого, и порой, когда организм напоминал о своей потребности в сексе, я молниеносно, по-кроличьи, дрочил в уборных, представляя себе некий абстрактный женский образ из длинных ног, больших сисек и растрепанных каштановых волос. Почему именно каштановых, я не могу вам объяснить. Может, потому, что блондинки тогда были не вполне в моде? Хотя блондинки всегда в моде, а с каштановыми волосами я никогда раньше не имел дела. Теперь-то я знаю, что это было видение из будущего, того самого, что стало моим настоящим, но не стану забегать вперед, вернувшись к рассказу о блудовских проделках.

Итак, этот черт, этот потный комбинатор, этот рецидивист, этот бурятский подкаблучник положил к себе в карман огромное количество денег, и тогда, наконец, его охватил великий страх разоблачения, ведь когда открыты все краны, задвижки, шлюзы и кингстоны, когда бабло нисходит на тебя лавиной и ты бежишь ей навстречу и орешь во всю глотку: «Давай, сука, я хочу еще!», то последнее, о чем думается, так это о том, что же будет потом. И в этом сокрыта суть свинячьей жадности: жрать до тех пор, пока не лопнет чрево. Но Блудов, который по своим природным показателям недалеко ушел от свиньи, не стал дожидаться, покуда его брюхо лопнет в результате вполне предсказуемого насилия, как справедливого возмездия за свои проделки. Посоветовавшись с Сарой, он решил избавиться от меня, как от единственного свидетеля. Для этого Блудов позвонил парочке знакомых упырей в свой фатерляндский Ростов-на-Дону и воззвал к ним, дабы упыри, прибыв в стольный град Москву, выпили бы из меня всю кровушку, а тело мое бренное, порубив на сто кусков, раскидали бы на территории Московской области, равной по площади Нидерландам, для того, чтобы отрубленные члены мои пожрали бродячие псы, воющие на луну. С экс-нищей экс-художницей при появлении денег произошла метаморфоза, какая, впрочем, не происходит разве что с апостолом Петром, имеющим ключи от райских ворот. Ведь тот принимает всякого: от банкира до нищего Якова, и деньги ему вообще без надобности. Он на небе, существо легче воздуха и людской мысли, а на земле нет никого, кто бы не изменился под влиянием денег, вот и Сара не стала исключением. Ни разу она не попыталась остановить Блудова, многое нашептала ему под душным ночным покровом, и даже идея извести меня на корню, а также прикончить мою милую старую маму и даже пьянчугу-токаря-соседа принадлежала именно Саре.

– Это возможность, которой нельзя не воспользоваться, – попивая на огромной кухне новой сталинской квартиры чаек, соглашался с ней Блудов. – Он молодой и глупый, но…

– …но не настолько, чтобы не попытаться посадить нас в тюрьму, – подхватывала Сара, – или того хуже, прикончить.

– А может, просто удрать отсюда? – с некоторой надеждой рассуждал Блудов. – А то мало ли…

– Коленька, успокойся, – колдовала Саранханда-искусительница, – успеем еще уехать. Как же ты не поймешь, ведь он станет искать нас, он обязательно захочет отомстить, а люди его породы – они настырные и привыкли добиваться своего.

– Права ты, – соглашался Блудов, – это я чего-то слабину дал. Угандошим его, малолетку епт, я пацанов на Ростове знаю, они по таким делам крупные специалисты. Позвоню им…

3

Уже в относительно юном возрасте мне повезло узнать, что ничто в нашей жизни не случается просто так. Это не всем дано понять, и порой, услышав это утверждение из чьих-то уст или слизав его со страниц книг, мы пробуем на вкус чужую мудрость и незаметно для самих себя выплевываем ее под ноги, словно невкусный уже комочек жевательного теста. Моя встреча с безумным, как мне тогда показалось, хранителем русской культуры евреем Жигорой и его не менее безумное предложение насчет югославских строителей оказалось совершенно чудесным образом воплощено в виде заявки на участие в тендере от югославской фирмы «Враница», той самой, о которой говорил тогда этот кататонический субъект. Будучи уже, если так можно сказать, заочно знаком с югославами, я щегольнул знанием некоторых вульгарных словечек, употребив уже известные «пичка» и «курыц» в процессе переговоров, и снискал со стороны строителей из «Враницы» громадный пиетет. Мне они тоже пришлись по душе, да и опыт у них был изрядный: чего стоило одно только возведение двух известнейших пансионатов в Сочи. Цены у «южков» также не отличались заоблачной высотой, и мы скоро ударили по рукам с Салчиновичем – большеухим стариком и директором «Враницы». По случаю заключения договора с генеральным подрядчиком был дан прием в одном из залов «Националя», куда я заявился в купленном ради такого случая смокинге. Сидел он на мне немного мешковато, но расстраиваться по этому поводу долго не пришлось: все югославы были не дураки выпить и закусить, и вечер прошел весело, но без эксцессов, вроде мордобития и пикирования носом в салат. Ник Ник беспрерывно трещал о чем-то с Салчиновичем, и ничего удивительного в этом не крылось, ведь оба были самыми возрастными на этом небольшом деловом празднике, устроенном мной с легким сердцем (совместно с верной старой девой мы просчитали окончательную стоимость всего проекта и вышли на прибыль, которая возбуждала меня до состояния изжоги). Мы с Рубеном пили водку вместе с Нермином, Мушаном, Хусо, Рамизом, Бошко и его женой-инженером Надой. Затеяли «полицейский» конкурс: провели на полу черту с помощью губной помады (Нада со смехом пожертвовала футлярчик «Шанель» ради такого дела), и после очередного тоста каждый проходил по этой линии, приставляя пятку к носку и раскинув руки. Кто первый потеряет равновесие, тот и спекся. В результате эта Нада, крепчайшая баба с плечами пловчихи-синхронистки, перепила нас всех, разрушив миф о женской печени. Вот так, откровенно, по-тупому отжигают на протокольных банкетах, когда неприлично показать свое истинное лицо: нажравшись до зеленого блева, устроить мордобой, заарканить офисную нимфоманку в туалетной кабинке ресторана, высказать в лицо начальнику, какой он тупой мудак и что только мудаки и делаются начальниками, а потом врезать ему пяткой в лоб, проявив чудеса владения кунг-фу. Вылезти на сцену, отодвинуть ведущего вечер полународного артиста от микрофона на длинной серебристой ноге и самому неустоявшимся дискантом исполнить песню про зайцев. Танцевать верхний и нижний брейк-данс во время исполнения фонограммы титанической песни носатой дурнушки Селин Дион, повинуясь ритмам своего внутреннего плеера и бесу, который давно уже с упоением взнуздал тебя и словно опытный жокей обязательно доведет до финишной черты, за которой ухмылки коллег, похмельная тревога и, в качестве нашедшей героя награды, позорное увольнение на следующий же день после адского отжига. Все это теперь порой случается в моей компании с тем или иным перебравшим и таившимся до этого вечера алкоголиком второй степени, который раньше сидел себе тише воды, ниже травы, а выпил – и взыграло в нем ретивое. Я таких не увольняю, если только совсем уж не разойдется человек и не натворит такого, после чего его накажет собственная совесть. С пьяного какой спрос? Протрезвеет, продышится, покается и ладно.

Вечер подошел к концу, и, сердечно распрощавшись со своими новыми сербо-хорватскими знакомыми, я доверился такси, на полпути изменив свое решение по поводу конечной точки маршрута.

– Вези меня, извозчик, по гулкой мостовой, а если я усну, шмонать меня не надо. Завези меня на улицу Космонавтов, – попросил я таксиста, – мне там надо насытиться зрелищем.

– А там чего, на Космонавтов? – профессионально жаргонировал таксист. – Кабак?

– Нет, хватит кабаков на сегодня. По дороге останови у магазина, куплю пузырек на месте догнаться.

– Нормально, – согласился таксист, – оно когда изнутри жжет, то сопротивление бесполезно. Вся тема начнется завтра поутру.

– Так праздник у меня. Чего ж не выпить-то? – простодушно признался я. – Дом будем строить, чтобы люди жили да радовались. Красиво чтоб было.

– На красиво бабки нужны, – не без протестного пафоса бросил таксист и прочистил горло, прокашлялся.

– Да бабки есть, – я сделался беспечным, и несколько глубоких сигаретных затяжек превратили эту беспечность в веселый сюр: какой-то таксист, какой-то пейзаж на окном, огни, летучие отряды проституток, вывески… И я не заметил, как таксист, мстительно оскалившись, прошептал:

– Хорошо, что есть. Ништяк…

…Возле въезда на стройплощадку стояли какие-то люди. Когда я выпростался из такси как был, то есть в смокинге и с бутылкой «вдовы» с оранжевым ярлычком, то увидел, что это две молодые семейные пары. Романтически настроенные, ревниво охраняющие свой, никому не нужный союз от разнообразных внешних посягательств, а посему отстоящие друг от друга не менее чем на 5 метров 47 сантиметров, мужчины о чем-то мечтательно шептались со своими женами.

– Смотри, – услышал я голос одного из защитников очага, – наверное, еще один будущий сосед. С дня рождения, небось. Видишь, и шампусик у него. Отдыхает человек.

Я встал между ними и поневоле слушал все, о чем они переговаривались, тем более, что с моим появлением оба мужа стали говорить громче, повинуясь инстинкту отпугивания чужака и сигнализируя лишними децибелами: «Не подходи лучше, не цепляйся». Я был настроен вполне дружелюбно, и симпатию мою к этим людям усиливало понимание того, что они, верно, будущие жильцы, решившие от нечего делать прогуляться и посмотреть будущее место своего гнездования, в котором они произведут на свет детей, станут отмечать праздники, варить супы и конфликтовать из-за разности взглядов на воспитание потомства. Я сделал пару глотков «слез вдовы», и в мое ухо вплыл сухой обломок разговора тех, что стояли справа:

– У них тут пока еще и котлована нет. Когда еще наш шестнадцатый этаж построят? Интересно, куда наша двести девятая будет выходить окнами?

И почти одновременно с этим в левое мое ухо вплыл другой обломок:

– Нет, все-таки надо было у астрологини спросить, что это за номер такой – двести девять и насколько он подходит к нашему с тобой семейному гороскопу.

Столкнувшись в моей голове, эти обломки произвели сотрясение, вызвавшее удивление, озадаченность и желание тут же, на месте, внести ясность в вопрос о возможности обладания одной и той же квартирой двух совершенно разных семейных пар. Я откашлялся и невозмутимо спросил, адресуя свой вопрос сразу всем, смотря прямо перед собой и постепенно наращивая громкость:

– Простите, что вмешиваюсь и перебиваю. Дело в том, что я руководитель компании, которая строит этот дом, и возвращаюсь как раз с небольшого торжества, случившегося по этому случаю. Дом станет строить проверенная югославская компания, все будет на высоком уровне, как мы вам и обещали. Это не наши гаврики, которые шаляй-валяй. Но скажите мне вы, – я вытянул правую руку, – и вы, – на уровне плеча замерла левая рука, – каким образом вы намерены жить все вместе в одной квартире? У вас что, шведская семья? Вы свингеры? Извините, что пошловато острю, но я, как вам уже наверняка понятно, выпимши, прошу сделать на это поправку, и я не в силах постичь вашу затею.

Я и впрямь подумал, что это то самое: свингерские парочки ломают тут спектакль. Пьяный мозг охотней верит в разные странности, нежели трезвый. Однако никакими сексуальными извращениями тут и не пахло: на меня вылупилось по две пары глаз с каждой стороны, и некоторое время никто из нас не произнес ни звука. Наконец, одна из женщин, та, что справа, оказавшись посмелей, предположила:

– Вероятно, это какая-нибудь шутка?

– Да какая же шутка, – возразил я. – Я похож на клоуна? На клоуна в смокинге, распивающего «Вдову Клико» подле своего собственного бизнеса? Ошибаетесь, гражданка, я именно тот, за кого себя выдаю.

– А нам себя и выдавать ни за кого не надо, – вмешался в разговор мужик с противоположной стороны, – мы действительно владельцы квартиры номер 209!

– Херню-то не городи! – подал голос мужик слева, по всей видимости не отличавшийся хорошими манерами. – Мы за эту квартиру две недели назад деньги внесли.

Здесь все они разом накинулись на меня с гневными расспросами, которые сводились в основном к одному: «Что все это, черт побери, означает?!» Я, даром что пьяный, проявил талант дипломата, как мог, успокоил их и предложил всем приехать в офис прямо завтра, с утра пораньше, захватив свои договора:

– Скорее всего, что произошла какая-то дурацкая накладка и мой риэлтор по ошибке выписал два договора на один и тот же номер квартиры. Значит, что договора на какую-то из квартир, скажем на 210-ю, вообще не существует. Но вы, пожалуйста, не волнуйтесь. Квартир ровно двести десять, значит, поправим в договоре и все. Каждый имеет право на ошибку, – небезуспешно оправдывался я, видя, как лица их становятся все менее напряженными. – Завтра я лично берусь все исправить, и повторяю, это может быть только технической ошибкой. Все договора лежат в моем кабинете, в сейфе, и уверяю вас, что их там ровно двести десять, не больше и не меньше. Адрес прежний, он не менялся, все в том же здании департамента землепользования…

И тут произошло то, чего я никак не мог предвидеть: тот мужик, который был порезче и похамоватей, сказал, что они этого адреса не знают, и попросил объяснить, как туда попасть.

– Мы-то в другом вашем офисе были, который возле метро «Курская», – пояснил он, – там еще этот, как же его зовут, толстый такой, и фамилия такая чудная немного… Блудов Николай Николаич! – вспомнил он. – Наверное, вся неразбериха из-за того, что мы в филиале оформляли, а вы, – он указал на вторых претендентов, – вы в центральном офисе.

Я хотел было сказать, что никаких «филиалов» у нас нет, но хмель стремительно покидал меня, сознание, словно небо, прояснялось, и, поняв, что произошло нечто ужасное, я решил не сеять панику, а разобраться во всем на завтрашнюю, трезвую голову. Да и не та обстановка была вокруг, чтобы начинать выяснение. Объяснив еще раз, как этим безвинным жертвам обмана (я уже не сомневался в этом) завтра добраться в нужное место, я откланялся и поспешил залезть в поджидавший меня автомобиль такси. Здесь меня, что называется, «вставило»…

Блудов… Последнюю неделю его и Сары не было в офисе: взяли отпуск «по семейным обстоятельствам». Интересно, что за, мать их, «обстоятельства» такие? Господи, этого не может быть! Это не со мной! Меня развел толстый чмошник, которого я и за человека-то, если честно, не считал. Так, сидит себе, разводит клиентов, воняет от него потной жопой к концу рабочего дня, воняет носками, воняет козявками из носа, воняет из забитых никотином легких, воняет ушной серой, воняет подмышками, воняет гнилым дуплом в зубе, воняет из глубокого пупка, в котором накапливается всякая трикотажно-пыльная дрянь, словом, воняет абсолютно! Ишь, тоже мне парочка:

гусь да гагарочка,

жулик и художница,

бурятская наложница,

ебутся сладко,

стонут гадко,

ограбили меня среди белого дня,

сняли сливки,

а мне стакан гнойной наливки,

мол, «мы нажили, а тебе с этим жить»,

мать вашу, бляди,

чего ради,

я вам верил,

участок доверил,

а вы его завалили,

меня по миру пустили,

всего, как есть, опустили,

и теперь моя страховка —

пуля да веревка

и лучше самому,

чем сесть в тюрьму,

где зэки сидят,

в стену глядят,

заточки точат,

меня припесочат,

присыплют пылью,

стану былью,

скажут «жил мудаком да умер простаком»,

на зоне стылой

моя могила,

ноют ветра,

такая мура.

Паф Дэдди курит, не так ли?

Я сидел рядом с таксистом, совершенно погруженный в свои мысли. Я не думал о мести, я думал о том, что мне теперь делать, и ничего не выходило из этих размышлений хорошего. Молва о «Гринстрое» как о жульнической конторе, о лохотроне, в котором куча людей потеряла свои деньги, обойдет, как мне казалось, весь земной шар, словно волна после взрыва водородной бомбы, и все станут тыкать в меня пальцами и говорить: «Вот этот мерзавец!»

– Кошмар, – тихо вымолвил я и прикрыл глаза.

– О! Гляди-ка! Кореш мой, – услышал я радостный голос таксиста. Тот говорил с легким южнорусским акцентом: «экая», немного затягивая гласные и с глухой, размытой буквой «г». – Извини, пожалуйста. Не против, если я его подберу? Тебе ехать осталось всего ничего, а мы потом по своим делам. Нет, ну надо же, а! Лепшего кореша встретил вот так запросто! Вот Москва – деревня!

– Делай, что хочешь, – не открывая глаз, пробормотал я, – Москва – не деревня. В деревне люди честнее, а Москва жульем набита.

Таксист остановился, и сзади в машину влез какой-то мужик. Мы ехали через Сокольники: по сторонам повсюду деревья и редкие фонари. Чудесная ночь, не душная, пахнет лесом, и хочется выйти и надышаться запахом зелени, изгнать из себя засевшие в легких миазмы города… Похоже, что таксист мое желание угадал, так как свернул в какой-то тупичок, потом еще раз, и мы оказались в совсем уж безлюдном месте. Таксист нажал на тормоз, и его «праворукая» машина замерла: стало очень тихо, я слышал лишь монотонный шум двигателя. Тишина эта продолжалась недолго: я уже хотел спросить, что, собственно, происходит, как ощутил приставленный к горлу тесак – сюрприз от «лепшего кореша», пристроившегося позади меня.

– Цыц, сука, – сказал блатной в доску кореш, – рыпнешься, уработаю без кидалова.

– Привет тебе от Коли, – сказал таксист, навинчивая глушитель.

– От… какого… Коли? – стараясь не порезаться, медленно выговорил я. – Вы чего, мужики, делаете?

– От Коли Блудова, – пояснил таксист и скомандовал тому, кто сидел сзади: – Выводи его. Только смотри, чтобы не дернулся, а то будет, как тогда с тем банкиром. У меня патронов с собой не очень много, а то опять шмалять в темноте придется на удачу.

– Да. Хорошо, что ты в него тогда все-таки попал, – услышал я меланхоличный голос «лепшего».

– Мужики, не надо меня, а? – стараясь сохранять хоть какое-то спокойствие, попросил я. – Он по-любому неправ, он крыса, он меня кинул, людей кинул многих, серьезных в том числе. У меня мать одна останется, она не переживет.

– Да мы знаем, – успокоил меня таксист, – ты зла-то не таи. У тебя работа, и у нас работа. А кто там кого кинул – это вы на том свете будете разбираться, когда свидитесь.

– Мужики, только одно предложение еще, последняя просьба, пожалуйста!

– Ну давай, только быстрей, а то здесь менты могут шариться.

– Скажите, сколько вам Блудов за меня заплатил?

– Червонец, – таксист покосился на свой пистолет, – стандартная цена.

– Я вам заплачу пятьдесят тысяч долларов. Сегодня же. Как вы не поймете, что я бизнесмен, а он просто фраер дешевый. Зря вы ему верите, а мне нет, да и полтинник по-любому больше червонца.

– Кхех. – Я почувствовал, что тесак уже не так упирается в горло, таксист переглядывался с тем, сзади.

– А не кинешь?

– Не кину, если вы Блудова прикончите. А то он еще кого-нибудь наймет, не успокоится, сволочь. Вы знаете, где он живет?

– Знаем, – кивнул таксист, – мы все знаем. Мы с ним после тебя встретиться должны, вторую половину получить.

– Ну, так и получите. Итого шестьдесят тонн поднимете за раз. Ну?

Я уже был уверен, что спасся. Так и случилось. В офисе, в моем кабинете были спрятаны как раз ровно пятьдесят тысяч на текущие расходы. Собственно, поэтому я и назвал именно эту сумму. Я знал, что эти двое не откажутся. Вместе с таксистом, державшим меня «на мушке» под перекинутым через руку пиджаком, мы ухитрились убедить охранника впустить нас в такой поздний час.

– Человек близкий в непонятку попал, – отдавая дань компании, в которой очутился явно против своей воли, сообщил я ночному стражу департамента, – надо в кабинете взять кой-чего.

– А этот? – Охранник с неприязнью разглядывал таксиста.

– Это моя охрана, – быстро сказал я, и мы прошли в здание департамента.

Я открыл сейф и сказал таксисту, чтоб забирал все. Я видел ошалевшие от фарта глаза своего несостоявшегося убийцы, и вот что удивительно! – я не испытывал к нему ненависти. И стокгольмским синдромом я бы свои ощущения тоже не называл. Просто я был благодарен за то, что эти двое согласились оставить мне мое самое дорогое: мою жизнь в обмен на ничего не значащие в таком случае бумажки.

4

Блудов, ожидая вестей, психовал, давился сигаретным дымом. Он ждал на улице, возле своего дома, укрывшись в подворотне. У бандосов был мобильный телефон (как я уже говорил – дорогая диковина для того времени), они вызвонили Блудова с дороги, сказали, чтобы он встречал их. Праворукая «японка» была угнана в Ростове, липовые документы ее были хороши, в Москве на нее поставили номера от заброшенного самосвала: постовые менты на автомобиль реагировать особенно не желали. Когда мы прибыли на место, я прятался сзади, за спинками сидений. Наконец остановились, и я выпрямился, осмотрелся. Это был длинный сталинский дом на севере Москвы, где-то в районе «Сокола». Блудов шел к машине на свинцовых ногах, издалека видно было, как он боится. Таксист вышел к нему навстречу, и Блудов замер; он рассчитывал, что будет иначе, что он просто протянет деньги в опущенное оконце, услышит еще раз благую весть о моей кончине и только. Но ничего похожего в тот вечер Коля не услышал. Вместо этого он получил тычок стволом в ребра и приказ «вести в хату». Он было пытался взбрыкнуть («пацаны, да вы че, это ж не по понятиям»), но увидел меня и сник. Я ни слова не сказал ему, я вообще старался не смотреть ему в лицо, лишь попав в его квартиру, уже кичливо обставленную самой дорогой мебелью, я спросил, где бабло и договора.

– Людям надо деньги вернуть, Коля. Скажи, где это все, и живи дальше.

– Договора я выбросил, – со слезой в голосе признался Блудов, – а деньги все здесь…

Лепший кореш притащил из спальни Сару. Она не сопротивлялась, молчала, была в шоке. Села на стул и оцепенело уставилась на меня.

Таксист сделал ошибку. Он решил облегчиться, попросил своего напарника покараулить и двинул прямиком в туалет, устроился там, а дверь за собой не закрыл. Я был на вольном положении, сказал тому, что остался в кухне: «Пойду хоть в ванной отолью, а то сил нет». В квартире шел какой-то мелкий ремонт: еще с порога я заметил в коридоре ящик с инструментом: стамеска, отвертки, молоток… Правила приличия учат нас, что дверь в туалете надобно запирать, а делать иначе – есть моветон. С кряхтением облегчавшийся таксист получил молотком по голове, а так как держала этот молоток моя крепкая прорабская рука, то будьте покойны, что молоток пробил его череп с первого удара. Мне скучно описывать все эти события, так как они напоминают гаденький, дешевенький боевичок, и поэтому нет сейчас в моих словах лютой экспрессии, кровавого пафоса, мстительного смакования. Я забрал у таксиста его пистолет с навинченным глушителем. Пистолет был иностранный, большой и легкий, а глушитель маленький. Слегка оттянув ствол, я убедился, что в нем ожидает своей поживы желтый патрон. Прошел на кухню и сразу, без всяких разговоров, убил всех. Потом нашел деньги, вытер все, к чему я прикасался, носовым платком. Вложил пистолет в остывавшую руку Блудова и ушел. Вот и все, что произошло тогда. Меня не трясло, не мутило, я был сосредоточен, и шаги мои были легки. Я спас свое дело, я спас свою жизнь и репутацию в глазах окружающих. Я сделался убийцей, впрочем, я давно уже стал им косвенно, а сейчас лишь окончательно подтвердил это позорное звание. А что мне было делать? Из квартиры Блудова я бы не вышел. Оттуда вышли бы таксист со своим корешем, очень довольные, набитые деньгами, и укатили бы в свой Ростов-на-Дону, где, вероятно, занялись бы бизнесом, построив водочный цех, колбасный завод, бетонный узел или став региональными дистрибьюторами шоколадных батончиков. Кто знает? Вышло так, как вышло. Я вернул обманутым людям их деньги, я откупился от ментов, я построил этот дом, и все у меня получилось. Шел 95-й год, я был молод, богат и имел большие планы на жизнь. И никогда я не думал о том, что почтальон звонит дважды. Просто я никогда не видел этого фильма и не знал, что его название столь удачно сформулировано. А почтальон действительно всегда звонит дважды…

Часть третья

Москва – город-урод

1

Шли годы, менялась Москва, менялся ее центр, превращая город-герой в город-урод. На месте архитектурных шедевров – памятников московского зодчества – возводились по новой монолитной технологии стеклянные коробки с вентилируемыми фасадами, «авторские проекты» с лепными карнизами, от которых за версту разило откровенным фальшаком и дешевкой. Точечная застройка, курируемая комиссией Кисина, кое-где придавала Москве нелепый, трагикомический вид: погибла Трубная плошадь, тут и там над Москвой торчали зеленые фаллосы башенок странных зданий пароходного вида, недоношенные небоскребы кучковались группками то тут, то там, и даже несведущему в строительных делах человеку становилось понятно, что никакой мало-мальски приемлемой концепции застройки, никакого чувства стиля у московских управителей нет. Единственное, чем руководствовались и продолжают руководствоваться эти говнюки при принятии решений, – это заносимое им инвестором количество бабла. «Дай и строй» – вот что нужно было бы огромными буквами увековечить на крыше «Центркомархитектуры», Генплана, Главстолицстроя, чтобы все знали, кому именно обязана Москва своим уродством, своим изнасилованным многократно лоном: поруганным центром, где все давно уже попилено, поделено на квадратные сантиметры и продано, невзирая на историю домов, безжалостно сносимых застройщиками во имя постройки на этом месте очередного офисного гадюшника, торгового центра с плохими магазинами или доходного дома.

– После нас хоть потоп! – сказал я, отложив в сторону эскизы, подготовленные для меня архитекторами, и уставился на Рубена. Тот пожал плечами:

– Зато современно и себестоимость смешная. Рентабельный проект, старик…

…В девяносто шестом «Гринстрой» сдал свой первый дом, тот самый, на Космонавтов. Шуму было много, я пригласил все начальство, и даже сам Кисин приехал, перерезал красную ленточку, а префекту подали кошку с розовым бантиком, и он запустил ее в подъезд. Кошка сразу рванула куда-то вверх по лестнице черного хода, и больше ее никто никогда не видел. Как я сумел заполучить Кисина на новоселье – это отдельная история, и не такая уж она интересная. Знакомство с югославами, строившими в Сочи, как оказалось, не только пансионаты, но и чего поменьше, а именно дачу всесильного «дедушки» (так называют Кисина в нашем строительном московском туснячке), послужило для меня пропуском в его кабинет, где я был представлен как «молодой, социально ответственный бизнесмен, талантливый организатор и строитель», и тому подобная хрень. Не скрою, что для всякого строителя такое знакомство представляет пропуск в высший эшелон, где можно выцепить отличный участок под застройку, получить бюджетный заказ, при котором уже не надо отстегивать во все те, перечисленные мною выше блядские места вроде квартета четырех дам и так далее. При бюджетном заказе, где тебя назначают генподрядчиком, ты просто откатываешь назад 25 процентов со всего перечисленного тебе бабла и все. Это сильно упрощает задачу: просто строй и все. Деньги, конечно, не те, но геморроя меньше. После продажи квартир в первом доме и знакомства с Кисиным, которому я пожимал руку перед журналистами, мне стали позванивать банкиры и предлагать денег на следующие проекты. «Знает деда, значит, в теме, значит, серьезный человек и не соскочит, кредит отдаст». Так я получил финансирование под следующий дом, затем еще и еще – этот процесс довольно быстро превратился в большой бизнес, который потребовал расширений, укрупнений, слияний и прочей нудной херни, от которой тошнит всякого человека, если только он не обозреватель на телеканале РБК или не трепло-аналитик из какого-нибудь «Анус Инвест Менеджмент», чья функция в этой жизни – работать говорящей головой и строить прогнозы относительно «плавности трендов», строя из себя пророка Илию, который таких предсказателей видал (придумайте рифму сами).

Строительство – это вам не анальная аналитика. Это реальный сектор, в котором крутятся реальные бабки. Когда под занавес 99-го слился первый алко-президент Российской Федерации и на его место пришел сами-знаете-кто, то в воздухе немедленно запахло словом «ипотека» и цены на квартиры стали расти. Эх, да что там говорить! – время наступило интересное, с какой стороны на него ни глянь. Бандосы преобразились, стали политиками и бизнесменами силового плана, появились любимая у дорогих блядей дефиниция «олигарх» и сигареты «Парламент», я женился и вскоре стал отцом двух мальчишек-близнецов: Максима и Степки. Тот самый дом, с которого все началось, Аллин дом, я, представьте себе, достроил и поселился там вместе со всей своей семьей, забрав, конечно, маму к себе. Она часто повторяла, что с рождением внуков на нее снизошло, наконец, счастье, которое до этого все раздумывало, снисходить или нет. Каждое лето я отправлял всех своих в Бельгию – тихий оазис благополучия, и сам порой присоединялся к ним на неделю или на две. Мы садились в дом на колесах и путешествовали по Европе: я подмечал в тамошних городах какие-то новые формы, интересные решения, звонил Рубену, который давно уже руководил у меня всей архитектурно-проектировочной частью, и рассказывал ему, как можно сделать что-то похожее и в нашем очередном проекте, чтобы он стал хоть немного походить на гениальные творения московских художников прошлого: Нирнзее, Бланка, черт возьми, самого Бове и просто старого, доброго Щусева, не имевшего представления о панельных, монолитных, стеклянных домах-ублюдках, наводнивших Москву. А дом – это не враг, которого можно прогнать. Дом-ублюдок обречен десятилетиями стоять и угнетать своим внешним видом психику тех, кому еще интересно смотреть по сторонам, тех, кто еще надеется застать моменты старой, прекрасной Москвы. Москвы, в которой не было Кисина, Кузькина и всей этой продажной камарильи, готовой за бабки утвердить любой проект. Париж построен в одном стиле, Берлин в другом, даже Стамбул имеет свой колорит, который, тем не менее увязывается в единую форму, а у нас на проспекте Мира втыкают уродливую коробку торгового центра «Вавилон», из-за которого становится невозможно куда-либо проехать. А в Питере, наплевав на всех и вся, строят гигантскую стеклянную башню-хуй, словно этим государство хочет признаться своему народу: «Да клало я на вас на всех вот этот самый хуй. Дайте нажиться и спокойно уйти на пенсию». Впрочем, на пенсию никто из камарильи уходить как будто не собирается. Кисин, у которого не за горами юбилей-80, имеет твердое намерение окочуриться на работе. Я прямо так и представляю себе дедушку, мертвенького уже, сидящего Рамзесом в своем кресле. Руки его покоятся на поручнях карельской березы, а на левой руке все еще живут, все еще идут часы ценой в 390 тысяч долларов – мой подарок дедушке на его юбилей-75. Однако справедливости ради стоит признать, что преемник дедушки не известен, и как бы так не оказалось, что после ухода о времени его будут вспоминать как об эпохе благоденствия и процветания. Бывает и такое, и еще как бывает!

Ник Ник скоропостижно умер от инфаркта в 2003 году: пошел собирать грибы и пропал. Нашли его на вторые сутки, в лесу под Шатурой. Вот кого оплакивали искренне, вот чья утрата была страшной и невосполнимой потерей. Ник Ник Великий строил красивые здания. Ими долго будут любоваться жители Солнцева, Мневников, Речного вокзала и многих других районов, в которых стоят построенные по его проектам дома для людей. После смерти Ник Ника мы с Рубеном словно осиротели: не у кого было спросить совета, не к кому было прийти просто поговорить по душам. «Ушел от нас наш отец», – сказал тогда Рубен и заплакал. Армянин – эмоциональность, кажущаяся излишней, но и я не удержался. После смерти Праворукого мы постепенно скатились в ширпотреб. Наши дома хоть и не были ублюдочными созданиями современной Москвы, но в них не было твердой руки Ник Ника, и это чувствовалось нами. И все скоропалительные прилеты Рубена в Европу, наши с ним обсуждения, попытки скопировать мысль чужого архитектора всегда упускали то зерно мысли, из которого затем появилась идея. Видеть так глубоко мог только Ник Ник, мир его праху. Аминь.

«Гринстрой» купил три роскошных участка в центре Москвы. Совместно с Рубеном мы решили, что расшибемся в лепешку, но построим такие три дома, о которых будет говорить весь мир. Это стало нашей мечтой, нашей путеводной звездой, мы могли бесконечно долго обсуждать будущие здания, но пока ни на чем так и не остановились.

Со стороны я, должно быть, стал производить впечатление человека, единственной проблемой которого было решить, что делать с кучей денег, огромность которой всякий раз возобновляется безо всякой потери для глаза. Возможно, так оно и было, и я, черт побери, считал, что имею на это право после долгого и драматического подъема. Осуждал ли я себя? Грызла ли меня совесть? У меня есть сложный ответ на этот вопрос, и сложность его в том, что он предельно короткий и кого-то может повергнуть в ужас своей конкретикой. Нет. Вот мой ответ. Нет, нет и нет. И я совершенно не хочу копаться в причинах и следствиях такого ответа, ведь для самих себя мы всегда останемся только адвокатами, но никогда не станем выступать на стороне обвинения.

2

– Да вижу, что рентабельно, дешево и филантропично. – Я говорил спокойно, и на лице Рубена появилось выражение благодарности и облегчения. Наверное, он подумал, что, слава богу, он, то есть я, ни до чего не докопался, и на этот раз не нужно будет ничего переделывать. А перед этим я отправлял его эскизы «на переплавку» уже раз десять. В «Гринстрое» работало уже без малого три тысячи человек, Рубен командовал всей архитектурой, но последнее слово в утверждении нового проекта до момента выхода его во внешний мир всегда оставалось за мной. Я знал, что в архитекторской среде меня костерили последними словами, называли «недоучкой», «самозванцем», «дураком» и прочими словечками, и все это происходило тогда, когда я возвращал им проект со своими замечаниями и указаниями, где и что следует переделать, но я относился к этому с безразличием. Архитектура – профессия творческая, ее носитель зачастую параноидальный дундук, считающий себя величиной мирового значения и готовый в любой момент «спроектировать лучше, чем Гауди». С гениями не нужно спорить, их нужно просто ставить перед фактом: «не подходит». А почему именно – этого я никогда и никому не объяснял. В то же время объяснение всему этому было очень простое: я слишком хорошо изучил вкус жуликов, для которых основным (помимо денег) при принятии решения являлся внешний вид здания. Все новое и необычное им не нравилось, каждое из этих ничтожеств настаивало на своем «авторитетном видении», и, зная все это, я ездил к Кисину только с тем, что заведомо должно было понравиться ему.

– Ну хорошо, – я повертел эскизы так и эдак, зевнул и посмотрел на часы, – пора стартовать, заседание начнется через час, дай бог добраться через все пробки. Дед не терпит опозданий.

– Желаю удачи. – Рубен поклонился и вышел.

На заседании у дедушки должен был состояться спектакль под названием «подведение итогов тендера по строительству объекта по адресу…». Помимо моего «Гринстроя» в тендере принимали участие гадкие конкурентишки, но я точно знал, что этот тендер «Гринстрой» уже выиграл, и сейчас находился в предвкушении кайфа от выражения рож конкурентов, которые также рассчитывали отхватить этот контракт. Я был для деда своим человеком, пользовался доверием, имея репутацию человека тихого, скрытного и надежного. Меня знали в лицо, уважали, дед ни разу не повысил на меня голос, что при его скверном и даже отвратительном нраве было невероятным исключением. Обычно он многое себе позволял и не держал язык за зубами, причем особенно не разбирая, кто перед ним. Для деда существовали только те, кто под ним и кто над ним, а над ним было не так чтобы много народу, а на московском уровне так и вообще никого, ибо дружище мэр был не в счет. Поэтому дед клал на всех с прибором и костерил всех без разбору, а меня нет. Была у него небольшая группа присных, в которую входил и я: дед обеспечивал нас, включая зеленый свет, а мы обеспечивали его, откатывая столько, сколько нужно деду, хотя его аппетит вечно был бездонным, словно он знал способ, как унести все нажитое с собой на тот свет. Впрочем, кто их там разберет, этих евреев: они пребывают наравне с вечностью и наверняка знают что-нибудь такое, чего кроме них не знает никто, за исключением Господа Бога, имеющего до евреев свой личный интерес.

По пути на заседание я смотрел сквозь тонированное окно машины, и попадались мне все сплошь какие-то заборы, с наклеенными на них афишами. Машина остановилась на светофоре, и я прочитал на одной из афиш странное объявление. «Розенкранц и Гильденстерн мертвы», – гласили аршинные красные буквы, а дальше я разобрать не смог: автомобиль тронулся, а я все размышлял, кто такие эти Розен… и …Стерн.

– Вадик! – обратился я к шоферу. – Ты знаешь, кто такие Розеншманц и Шпицберген, то есть там как-то по-другому было написано, я не запомнил.

– Вячеслав Михайлович, вы, наверное, имели в виду персонажей бессмертной трагедии Уильяма Шекспира «Тhe Tragicall Historie of Hamlet, Prince of Denmarke», созданной мастером на рубеже одна тысяча шестьсот первого года, – Розенкранца и Гильденстерна?

– Наверное… – ошалело ответил я.

– Это пьеса, также известная во всем мире как просто «Гамлет». Первая ее постановка датируется тем же, одна тысяча шестьсот первым годом, и сам Шекспир сыграл в ней роль тени отца Гамлета. У нас она известна в переводах Лозинского и Пастернака. Лично мне, Вячеслав Михайлович, больше нравится перевод Пастернака, хотя считается, что перевод Лозинского более соответствует оригиналу.

– Вадик, ты это… Ты откуда всего этого понабрался? – не сдержавшись, спросил я, пораженный до глубины души. – Ты чего, русский самородок, что ли? Левша?

– Да нет, – смутился шофер, – просто мне читать нравится: и сами книжки, и про книжки тоже.

– Везет тебе. У тебя время есть, – усмехнулся я, а про себя подумал, что надо бы как можно скорей уволить этого грамотея к чертовой матери, а то ишь ты, обычная прислуга, а форсу, как у академика. Выпендривается тут еще! Казя-базя передо мной ломает, сука! Я так разозлился, что аж в глазах потемнело. Вспомнил о том, что не открывал никакую книжку уже лет десять, о том, что необразован, что за плечами у меня восемь классов средней школы и строительный техникум. Стало противно и гадко на душе. Точно, надо его уволить. Шофер не должен быть умнее того, кого он возит.

3

Она играла в том спектакле. Это был спектакль, поставленный в Москве модным театральным режиссером. У нее была роль Офелии. Она думала, что это ее звездный час и после даже такой, ненастоящей, выдуманной англичанином и переведенной скитальцем, Офелии[8] на следующее после премьеры утро она проснется знаменитой на весь мир. Но этого, конечно, не случилось: спектакль провалился. Ее вины в том не было, но режиссер, любовницей которого она стала сразу после первой же репетиции, орал на нее, топал ногами и кричал, что она бездарность, что только из-за нее он потерпел это столь сокрушительное фиаско и теперь вынужден как-то оправдываться перед большими дядями, вложившими в спектакль деньги. Потом он успокоился, очень много выпил, клялся ей в чем-то, но она не слушала его, а думала о чем-то своем, несмело улыбаясь своей мечте.

При рождении она получила два подарка, одним из которых ей пришлось впоследствии пожертвовать. Первый подарок – имя, данное мамой-филологом и театральной либреттисткой в честь Онегина. Второй – папина эстонская фамилия. Отец ее был в некоторой степени человеком известным и даже широко. Он служил вместе с Довлатовым в конвойной части, и фамилия его была Пахапиль. Евгения Пахапиль – вот что получилось у филолога Людмилы Гриневой и Густава Пахапиля, специальностью которого было учительское ремесло: после «Зоны» он закончил аспирантуру и остался при Таллинском университете, где вырос до профессора и доктора точных наук. Словом, Женя произошла из интеллигентной и творческой семьи, но русско-эстонский брак ее родителей просуществовал только до кануна ее десятилетия, и спустя шесть лет паспорт получала уже не гражданка Эстонской ССР Пахапиль, а жительница Смоленска – Евгения Густавовна Гринева. Мать хотела и отчество ей поменять и даже написала заявление на имя какого-то начальника, но Женя отказалась категорически и наотрез: «Это предательство, мама». И мать – беспрекословная и волевая, впервые в жизни не пошла против воли дочери. У Жени была сестра, младше ее на три года – Эльза, после переезда в Смоленск превратившаяся в Елизавету, Лизавету, Лизу. Их отчимом стал артист местной филармонии, оказавшийся человеком пьющим и романтическим. Он любил гастроли, после которых домой иногда названивали какие-то женщины с требованием жениться на них, но мать не хотела второго развода и терпеливо объясняла звонившим женщинам, что жениться на них ее супруг никак не может, ибо он не саудовский шейх и вообще гаремы запрещены конституцией. Она любила его. Он, пьяный, всегда бывал необычайно добр и словоохотлив, всегда выдавал все свои заначки и бывал безмерно счастлив, что никто не пилит его за рюмку-другую, лишь оттого и не спился окончательно. Ведь известно, что запрещать мужикам выпить все равно что запрещать собаке лаять: та попросту отвяжется и сбежит. Вот и мужик также. Опять же, если запрещать, то он, мужик то есть, назло станет пить много, а так, если относиться к этому спокойно, то ему и интереса нету много выпивать, да и организм у отчима, Женя хорошо это помнила, был нежным: чуть лишку хватил, так уж и выворачивает его, как носок при снятии с запотевшей ступни. Отчим воспитывал их с сестрой, «обучал сцене», как сам он называл это свое занятие, и все шло исключительно превосходно до тех пор, когда однажды в него не вселился дьявол и филармонический артист изнасиловал старшую падчерицу, лишив ее невинности и дав взамен сто рублей (87-й год, большие деньги) и взяв с нее клятву никому ничего не рассказывать. Едва окончив школу, она уехала в Ярославль, где поступила в театральный и влюбилась одновременно в соседку по комнате общежития – Свету и в преподавателя сценического движения Льва Анатольевича. Она называла их «моя семья», и этот причудливый треугольник просуществовал все пять лет ее обучения, причем между Светой и преподавателем Львом Анатольевичем никогда ничего так и не произошло: они терпели друг друга, а у Льва к тому же был «близкий друг», но это уже неважно. Она была лучшей студенткой на курсе и переспала со всеми парнями, которые ей нравились. Ее судьба, ее биография того периода отлично подошла бы перу де Сада. Маркиз-порнограф завил бы локоны этой истории горячими щипцами, тут и к гадалке не ходи, и явил бы миру очередной повод для хулы, стыда и рукоблудия. Она сыграла в выпускном спектакле, получила овации, букеты и подалась в Москву. Ей было нелегко, и бывало так, что она ночевала в зале ожидания Белорусского вокзала, о чем потом не без гордости рассказывала своим любовникам – этот рассказ был одним из элементов ее роли, той, которую она играла с детства, и роль эта называлась «жизнь». Трагедия всякой подлинной актрисы (а Женя была именно такой: настоящей и великой) состоит в том, что сыграть можно все, кроме любви. Любовь можно изобразить и даже самой ненадолго поверить в ее подлинность, и всякий раз, ложась в постель с очередным «М» или с «Ж», она продлевала в себе эту веру, пока, наконец, не поняла, что все это иллюзия и обман, спрятанный под толстым слоем грима, и она вовсе никого не любит. Не нужно быть Фрейдом, чтобы связать насилие отчима и все, что происходило с ней после, одной капроновой ниткой, такой прочной, что не порвать.

Она была развратна и умна настолько, чтобы признавать себя развратной, но при этом быть набожной и верить в Бога потому, что он, в случае чего, простит ее. Душа ее была доброй и умела сострадать, но не глубоко, а так, как это положено ролью, в исполнение которой верила она сама. Она любила играть эту роль, но всегда с разными партнерами и, обманываясь, сама принимала свое наигранное сострадание за искреннюю любовь. Так, ей казалось, должна выглядеть любовь. Когда ей так казалось, она выходила замуж, но потом начинала сомневаться, затем окончательно понимала, что это снова только роль, и переставала быть замужем, чтоб затем вновь забыться на время, и так без конца.

С карьерой ей крупно повезло: она попала в «Сатирикон» к Райкиным. На прослушивании Старший сказал Младшему: «Мы берем эту девочку», и она стала играть в «Сатириконе». Главных ролей у нее не было, но спектаклей было много, а заработок артиста напрямую зависит от количества спектаклей в месяц. Иногда она играла «на стороне» – ей, единственной из всей труппы, это дозволялось. Шло время, от четвертого мужа она родила мальчика, но затем в последний раз поняла, что это все-таки не любовь, и перестала искать ее и обманываться. Старший Райкин скончался, оставив театр сыну, а тот решил построить рядом новую сцену и влип в мафиозное болото, состояние которого я столь подробно описал выше. Тогда народный артист загрустил, но, будучи человеком напористым, сдаваться и не думал. Сейчас я окончательно опущусь до стилистики пошлых театральных мемуаров и напишу что-нибудь вроде: «Зная о деловитости Гриневой и ее способности влюблять в себя мужчин от колясочного до инвалидно-колясочного возраста, Райкин послал ее к Кисину, тогдашнему вице-мэру, чтобы тот дал добро на постройку театра без излишних трат и проволочек». Так и представляю себя этаким картавым театроведом без галстуха (именно «ха», а не «ка», так галстук называл Булгаков – «галстух»). Сидит театровед, нога за ногу, завораживает лоха «миром театра», сказкой и драмой актерской личности, а на самом деле ничего этого нету, а есть только кривляние, бытовые проблемы, трепотня, грязная бисексуальная ебля и нищая старость. Спросите, откуда знаю? А зачем, как вы думаете, я начал рассказывать вам про Гриневу? Ну, конечно же, мы с ней встретились, столкнулись нос к носу в приемной у Кисина.

– Ой, – сказала она, – здравствуйте, – произнеся это с немым «ну вы-то меня, разумеется, узнали, я артистка такая-то», а я и не узнал ее вовсе, потому, как театра не понимал, не ведал его содержимого и задавался порой вопросом «быть или не быть».

– Здравствуйте, гражданочка, – немедленно ответил я, утконосо вытянув губы и шутливо гримасничая. Было в ее лице что-то такое, от чего хотелось выглядеть веселым придурком и тем развести ее на улыбку.

– Ой, как вы смешно сказали: «гражданочка»! Чем-то таким милым повеяло, из маминых рассказов.

– Да? А по-моему, это милицейский жаргончик, – улыбнулся я. – Каждый видит в меру своей профессии, не так ли?

– А вы кто по профессии? Вы милиционер? – Она мило и часто захлопала ресницами, сделалась похожа на бабочку.

– Увы, погоны мне не к лицу, и я не умею ловить жуликов. Скорее, я их спонсирую, – прибавил я почти интимным шепотом, чтобы никто, кроме нее, не услышал, и признался: – Я строитель.

– О! Как это чудесно! Вы себе не представляете, насколько мне нравится ваша профессия! – воскликнула она, но в ладоши, слава богу, не захлопала, а то я решил бы, что она взбалмошная дура, и тогда потерял бы к ней всякий интерес.

– Вот как? Почему же она вам так нравится?

– А я думала, вы спросите, чем занимаюсь я, – простодушно ответила она. – Я Гринева из самодеятельности.

– Юрьев из конторы «Шараш-монтаж». – И я со смехом протянул ей руку. – Будем знакомы, гражданочка Гринева?

– Будем. – Она быстро ответила на рукопожатие и спрятала руки за спиной, мгновенно перевоплотившись в юную кокетку. Это так восхитило меня, что я зааплодировал, и она, грациозно отступив на два шага, сделала истинно балетный реверанс.

– Вячеслав Михайлович, проходите, пожалуйста, Семен Ильич вас ожидает, – ревниво вклинилась в наш разговор кисинская секретарша, и я, не отрывая взгляда от этой Гриневой из самодеятельности, чувствуя в каждой своей клеточке прилив какого-то радостного сумасшествия, рассеянно кивнул в ответ.

– Вы туда, а я оттуда, – сказала она, – как в море корабли.

– Да. Обидно будет, коли погудим друг другу и разойдемся бортами, – с чувством молвил я, – может, визитку оставите?

Она сперва опешила от моего тупого «оставьте визитку», но быстро воротилась к своему игривому состоянию, и лицо ее озарила идея. Все эти эмоции столь быстро и явно сменялись на ее лице, что я залюбовался им, отдельно им, как любуются восходом солнца над океаном, безотрывно наслаждаясь диском, чей свет из багрового переходит в золотой. Она достала из сумочки театральный билет и написала на нем свой номер:

– Вот, возьмите и приходите на спектакль. Придете?

– Приду, – поспешно отозвался я и со стороны секретарской стойки услышал звук, схожий с шипением продырявленного колеса, – а вы там кого играете?

– Красную курицу, – ответила она и исчезла за дверью.

А я понял, что, наконец, влюбился.

4

– …Также обращаю ваше внимание, что начало реализации приоритетного национального проекта «Доступное и комфортное жилье – гражданам России» в 2005 году совпало по времени с реорганизацией системы государственного управления строительным комплексом, то есть упразднением Госстроя России и принятием жилищного пакета законов, который существенно изменил принципы реализации инвестиционно-строительных проектов… – монотонно бубнил Кисин, не поднимая глаз от написанной для него спичрайтером речи.

Этот его отвратительный, казенно-чиновничий лексикончик был мной и всеми присутствующими давно и в совершенстве освоен. Я видел второе дно в этих шаблонных, непонятных многим словах, и, когда дедушка начал зачитывать что-то насчет «национального проекта «Доступное и комфортное жилье – гражданам России», я внутренне содрогнулся от того, какой все это было пронизано чудовищной ложью и цинизмом. Какое, на хрен, «доступное и комфортное жилье»? Каким, на хрен, гражданам? Хер вам, граждане, а не жилье: доступное и комфортное. Хер на блюде в собственном соку с приправкой и зеленью. Все эти так называемые «национальные проекты» учреждаются на самом верху самыми большими и всенародно избранными жуликами с одной-единственной целью – спиздить деньги. Не стащить, не спереть, не культурно украсть, а именно спиздить – решительно, смело и находчиво. Любой национальный проект реализуется (если вообще выходит за рамки своего бумажного существования) максимум на десять процентов. Был при царице Фике[9] князь Потемкин-Таврический, также любитель национальных проектов, один из которых – самый известный – так и называется «Потемкинскими деревнями». С тех пор прошло триста лет, а не изменилось в сути этих проектов ничего. Как списывались под муляжи деревень гигантские суммы, отпущенные из казны, так и продолжают списываться, только способы их распила стали более сложными, более изощренными. Но – представьте себе! – я знаю один успешнейший национальный проект, который работает в полную силу так, что действие этого проекта ощущают на себе все граждане, в этой стране проживающие. Это проект по ввозу в страну отработанного ядерного топлива из стран, в которых такие национальные проекты находятся под уголовным запретом. Проекту этому я бы дал бесхитростное название «Тотальный пиздец»: отравляются реки, леса, почва, мрет народишко от рака, зато некий вечно молодой пронырливый очкарик по кличке «Киндер-сюрприз» наживается с этого проекта так, что только счетчики Гейгера зашкаливают. Ну, и, само собой, делится со старшими барышом, полученным от массового геноцида населения. Столь же геноцидным проектом является проект «водка», которой повсюду такое количество, что непонятно, зачем ее столько нужно! Вот такие национальные, а вернее сказать, антинациональные проекты в этой стране работают отменно, а что касается ереси, произнесенной дедом, то это ересь и есть, и всякий, кто сейчас слушал Кисина, прекрасно знал это, да и сам Кисин прекрасно это знал. Но для нас его сообщение о старте нового «национального» были как нельзя кстати, ведь мы должны будем принимать в этом проекте участие, а значит, построим миллион-другой квадратных метров, списав на их возведение сумму, превышающую реальную себестоимость раз в пять, и поделимся с дедушкой. Хотя куда ему одному столько денег – непонятно. Может, семья большая?

Убедившись лишний раз в том, что эту страну сгубила коррупция, я перестал слушать кисинскую казенщину, вспомнил, что в кармане у меня лежит театральный билет на завтрашний спектакль, и вмиг вообразил себе «артистку Гриневу», испытав повсеместные ощущения теплых приливов в различных местах организма. Интересно, как ее зовут? Какая она… вообще? Характер, привычки, нагота… Кажется, она гибкая, словно осока, хотя сравнение, конечно, то еще, ведь об осоку можно порезаться до крови. А об актрису можно? Мне так не показалось. Я был богатый и самоуверенный парниша, ездил в автомобиле ценой с небольшой космический корабль, принимал участие в «национальных проектах» и мог бы считать, что имею этот мир, как хочу, но я никогда не задумывался над этим, помня о своем начале.

…Однажды, когда на мой «Майбах» насрала стая ворон, то я, шутки ради, приказал охране ворон тех сурово покарать. Не знаю, те это были вороны или нет, а только настреляли их два десятка, сложили в кучу и кучу ту мне пытались продемонстрировать, после чего я понял, что велик и всемогущ, ибо никто не может безнаказанно насрать на мою собственность…

Я всегда считал, что получаю по заслугам, и знакомство с актрисой воспринял как очередной подарок судьбы. Я уже говорил, что жену свою никогда не любил, но относился к ней с большой теплотой, ведь она родила моих детей. «Моих», именно «моих». Я всегда был полнокровным эгоистом, и только чувство к маме слегка разбавляло во мне его концентрацию, оставляя надежду душе, ютившейся на маленьком островке посреди огненного моря моего эгоизма. Проходя сквозь тесные, шершавые коридоры жизни, я сильно запачкался и исцарапал в кровь руки, поэтому руки мои были в крови, и это тяготило меня, но не сильно, а лишь маячило легким облачком на периферии сознания. Я никогда не считал себя убийцей, всегда шантажируя плененную на островке совесть тем, что я в любой момент могу утопить ее, и совесть боязливо помалкивала. А потом, какой же я убийца? Так… Просто жертва обстоятельств.

– Удовлетворительным следует признать, что цена квадратного метра жилья продолжает неуклонно расти, что связано с рядом внешних и внутренних факторов, – продолжал бубнить Кисин.

Ага, особенно «внутренних». Эти внутренние факторы: бесконечные согласования и ассортимент различных учреждений, каждое из которых требует «дай», – элементы строительной мафии. Растут аппетиты мафии, а вслед за ними и цены на металл, цемент, да вообще на все стройматериалы. Когда свиньи жрут, у них в голове отключается нейрон по имени «хватит», они не могут остановиться. Старая дева, ставшая в империи «Гринстроя» финансовым директором, по моей просьбе просчитала однажды, сколько процентов в стоимости метра квартиры составляет интерес строительной мафии. Оказалось, 42 %. После такого я вернулся к похеренной когда-то идее Рубена продавать дольщикам квартиры, чья площадь рассчитывалась не по внутренним, а по внешним стенам, окупая таким образом затраты на никем не выкупленные площади лестничных маршей, коридоров, подвалов и чердаков. Когда возмущенные таким обманом квартиранты попробовали качать права, мои риэлторы, как последний аргумент в споре, демонстрировали недовольным их же собственные подписи на договоре и квартирном плане, а в утешение говорили следующее:

– Вас никто не обманывал. А представляете, каково тем, кто остался на улице, отнеся свои деньги мошенникам и не получив вообще никакой квартиры? Уверяем вас, что на вашем месте любой из этих несчастных согласился бы даже на выкуп дворовой территории, лишь бы иметь за это крышу над головой. Счастливого вам новоселья…

…Когда заседание завершилось, дед попросил меня остаться. Это была моя всегдашняя привилегия: оставаться с ним один на один и притом так, чтобы все об этом знали. Вот и в этот раз я посмотрел на завистливые спины уходивших, дождался, пока за последним из них закроется дверь, и подсел поближе к Кисину, ожидая услышать похвалу, совет, отеческое наставление. Обычно для этого случались такие «междусобойчики», а еще для того, чтобы я отчитался о переведенных мною в оффшор суммах. Я знал, что у Кисина есть на меня компромат – это схема моей обналички: пять-шесть банков здесь, три-четыре за границей. Кисин же, в свою очередь, догадывался, что и у меня есть против него кое-что. Таким образом, этот паритет компроматов являлся гарантией нашей вечной дружбы и приятельских, теплых отношений, пактом о ненападении. Сейчас Семен Ильич сидел нахохлившись, руки держал перед собой, пальцы сцепил в замок, и они у него дрожали, чего ранее за ним никогда не водилось.

– Садись, садись, Слава, – рассеянно пробормотал он, хотя я уже сидел и внимательно наблюдал за ним.

– Что с вами, Семен Ильич? – заботливо спросил я. – Вы как-то нездорово выглядите. Случилось чего?

– Случилось, Слава. Кое-что неприятное случилось. Тебя напрямую касается. – Дед покырхал, прочистил глотку, молодецки крякнув: – Баба на твои объекты виды имеет, представь себе. Все ей мало, заразе. Хочет к тебе в долю прыгнуть, генподряд навязать.

…Да простят меня все, кто читает эту книгу и не имеют понятия о некоторых терминах и специальных названиях. Я и так стараюсь обходиться без употребления нашего, строительного жаргона, но порой не знаю, как переиначить то или иное слово. Ну вот как одним словом назвать генподрядчика? Хрен его как-то еще назовешь. Генеральный подрядчик, как вы, наверное, уже поняли, – это тот, кто строит. Есть инвестор, который все согласовывает и везде башляет, а есть генподрядчик, который строит и получает за свою работу от инвестора. Есть еще субподрядчики, но я о них постараюсь ничего не писать, дабы не засорять ваш мозг мусором ненужных знаний…

– Какая баба? – сперва не понял я, но тут же спохватился. – Ах, баба! Ну конечно, как же я сразу-то… Бабурина.

– Она. – Дед вновь крякнул и попросил: – Налей мне водички, вон там на столе бутылка стоит. Простой водички. Спасибо. – Он отхлебнул, посмотрел на меня исподлобья. – Надо решать что-то, – веско молвил он.

– А что тут решать, Семен Ильич? Участки за мной, все согласовано, бабла я туда вкачал немерено. И что вы мне теперь предлагаете? Я понимаю, конечно, чья она жена, но это просто за гранью добра и зла. Я знаю, как Бабурина в долю прыгает вместе с мужем своим, стариком Бабуриным. Так, что вся прибыль им достанется, а мне дырка от жопы! Чего ей все мало-то?! И так вся Москва у нее словно пятихатка потная в лифчике заныкана! Я ж ей не конкурент, куда мне против нее?! Ведь что получается, Семен Ильич, дорогой вы мой! У меня строительная компания полного цикла: я и жнец, и швец, и на дуде игрец, и инвестор, и генподрядчик, и завод у меня свой кирпичный в Белых Столбах, три месяца назад как купленный, и бетонных узлов у меня два своих, и я даже с Мордашовым добазарился насчет дилерства от его «Северстали», чтобы блядям-посредникам за металл не переплачивать! И чего?! Зачем я все это делаю, если приходит сладкая парочка и говорит: «Давай мы те построим!» А?! Я знаю, как они «построят»-то, Семен Ильич! Я знаю! Мне еще придется в долги перед банкирами залезать, чтобы этим блядям за их охуенно недешевые услуги заплатить! Они смету выкатят мне такую, где все будет на три умноженное от того, за что я сам свой объект построю! Они скажут: «Давай квартир нам тридцать процентов по себестоимости, которая в твоем первоначальном инвест-контракте стоит»! Они так скажут, Семен Ильич! Они скажут так, Бабурины эти ебаные! Да я их в гробу видел обоих, Шерочку и Машерочку! У меня бизнес, а не давательная организация! Да чего там, Семен Ильич, я вам втираю-то?! Мне вам-то, вам нечего будет заслать! Не с чего просто! Пиздец какой-то, Семен Ильич!

Кисин страдальчески вздохнул, протянул руку и похлопал меня по плечу:

– Я ее просил, но ты слишком сытный кусок хочешь в одиночку съесть. Пречистенка, Китай-Город, Остоженка! Не нужно было тебе в центр лезть, Слава, – посетовал Кисин. – Строил бы себе по окраинам дома стандартных серий, и тогда никакая Бабурина бы про тебя даже не знала.

– Вы же знаете, Семен Ильич, наш конек. Мы строим штучные вещи, Москву украшаем. Так больше никто не умеет, – не без гордости заявил я, – остальные только копированием убогим занимаются. Чего эта Бабурина сама построила? Карандашей на Ходынке натыкала?

– Милена Николаевна строит дома экономического класса и сейчас хочет перейти также и в более высокий сегмент жилья классов бизнес и премиум. А таких «карандашей», между прочим весьма пристойных с виду, она, как ты изволил выразиться, «натыкала» по всей Москве. Вон последний объект сегодня, кстати, сдают, на Твардовского. Ты, Слава, не заговаривайся, а то у тебя особенность есть такая, заносит тебя иногда на поворотах. А насчет меня ты не переживай, всех денег не заработаешь, – смиренно подняв глаза к потолку, закончил дед.

Впервые я видел, чтобы Кисин с такой легкостью рассуждал о деньгах, которые он может вот-вот потерять. «Э, Семен Ильич, а не в доле ли ты с Бабуриной-то? Не она ли попросила тебя решить со мною «миром», а взамен предложила тебе поболе того, что обычно ты получаешь от меня? Да, точно, так оно и есть, у тебя это на роже нарисовано. Картина называется «Портрет вице-губернатора Москвы Кисина в момент сложного гешефта». Холст, масло, семь цветов радуги. Сволочь».

Кисин для Бабуриной и ее супруга – начальника своего – не просто член семьи, он член их алчного, многорукого, словно у Шивы, тела. Он пара рук, похожих на щупальца, и руками этими он хочет сейчас вытащить из меня душу, а душа безнесмена – это его деньги, Бог бизнесмена – деньги, цель бизнесмена – деньги, жизнь его – деньги, и все, что он ест и пьет, все, чем он гадит и мочится – это тоже, в какой-то степени, деньги. Получается, что Кисин меня кидает.

Я и раньше слышал о беспринципности, коварстве и вероломстве этого человека. О его дурном характере. Он считает себя держащим Бога за бороду царем иудейским (навеяло «Идиотом» мсье Досто), он решает судьбы людей одним словом. Однажды на моих глазах, во время одного из заседаний своей комиссии, Кисин спросил о чем-то одного из своих тогдашних заместителей. А тот перед этим сидел на больничном и просто не знал, что ему ответить, и честно признался в этом. Тогда Кисин весь побагровел и пророкотал: «Покиньте немедленно заседание. В приемной напишете заявление об увольнении по собственному и оставите секретарю». Несчастный, пошатываясь, вышел, а Кисин, не дожидаясь, пока за бывшим заместителем закроется дверь, громко сказал, обращаясь к одному из своих холуев: «И сделайте так, чтобы этот человек больше в строительстве никогда не работал». И человек пропал. Где он? Неизвестно. И вот сейчас я видел его вероломство сызнова (какое старое, заплесневелое словцо. Оставлю его здесь, чтобы слегка проветрилось). Кисин кидает меня, подставляет под бочкоподобную, ненасытную царь-бабу. И что мне делать? Сдаться без боя? А больше ничего не остается! Не ссориться же мне с Кисиным и, не дай Бог, с Бабуриной. Не я в Москве хозяин, она. Можно, конечно, податься в Кремль, есть там кое-кто: примет жалобу, отнесет в кабинет, скажет пару нужных слов. Но не обойдется ли мне все это дороже в конечном счете? Да что я совсем раскис-то? Переживаю, что потеряю деньги? А я их не потеряю, есть те, кто компенсирует мне бабуринскую прожорливость и всеядность.

– Семен Ильич, я так понял, что мне деваться особенно некуда, поэтому я готов хоть сегодня с Миленой Николаевной встречаться, просто тут дело такое, я вам сразу говорю, что я стоимость квадратного метра увеличу, чтобы нам с вами ничего не терять. Мы-то с вами, дорогой Семен Ильич, с какого этого самого страдать должны? Мы же с вами партнеры, друзья.

– Вот так и растет стоимость жилья, Слава, – сдвинув брови, проговорил дедушка. – Ничего не поделаешь, за все платит конечный покупатель. В конце концов, если может себе человек позволить купить квартиру элитную в Москве, значит, он ее все равно купит. Увеличивай, Слава, стоимость. Я совершенно не против. Я знал, что ты найдешь выход из этой непростой ситуации.

– Я, Семен Ильич, в девяностые на ноги встал, – сказал я, пожимая ему руку на прощанье, – и знаю, что рэкет – это такое явление, с которым бороться ни к чему, все равно достанут. Лучше немного отстегнуть, чтобы потом все не забрали.

– И то верно, – поддакнул Кисин.

– Еще один, последний вопрос. А что у вас артистка делала? Эта, как ее? Гринева! – вспомнил я о приятном.

– Кто? Ах это… Да эти артисты, мля, – ругнулся дед, – все хотят на халяву получить. Ну и что, что ты сын Райкина? И что? Я тебе должен забесплатно театрик твой надстраивать? Он хитрый, этот Райкин. Начал строительство новой сцены вообще без документов, потом все хотел задним числом оформить, на звание свое понадеялся. Комик, мля. Подослал, вишь, бабу мне. А я что, бабы никогда не видел, что ли?

– Понятно, Семен Ильич. Ну, бывайте.

– Ага, Слава. До встречи. Береги себя, ты нам нужен. Сейчас людей с пониманием текущего момента мало уже осталось, а ты молодец, все на лету хватаешь.

– Воспитание у меня правильное, Семен Ильич, – улыбнулся я деду на прощанье и двинулся к выходу. Я чувствовал неулыбчивый взгляд этого могущественного полутрупа на своей спине, и на миг мне показалось, что позади меня не человек, а жадный до кровушки Вампир. Впрочем, фигня это все. Кто их видел-то? Просто все старики вампиры: они цепляются за жизнь, зная, что скоро им придется уйти. У Бабурина с Бабуриной денег столько, что они ими могут топить камины во всех своих домах в течение года. Зачем этой свино-женщине мои объекты? И ничего нельзя сделать, придется согласиться на ее «соавторство». Придется сделать вид, что готов стать ее другом, компаньоном и даже поклонником. А может… Ну уж нет! Я вспомнил повсеместно растиражированные портреты женщины-свиньи, и мороз сковал мои чресла. Воистину жить с женщиной-свиньей достойно лишь мужу-свинье, особенно если на голове его плоская, как блин, кепка.

Антреприза и кошачий глаз госпожи Бабуриной

1

Она рассчитывала на то, что я приду. Билет, который она передала мне, был один из той пары, что предназначались для Кисина и его супруги, но дед принимать ничего не захотел, сослался на занятость и даже сказал ей, что не любит и не понимает театра.

– У меня тут у самого каждый день театр, – раздраженно бросил он Жене, – передайте своему художественному руководителю, пусть он самостоятельно ищет спонсоров на свое строительство. Я закрыл глаза на его самострой, дал добро, чтобы все документы были в порядке, хотя это и противозаконно, между прочим. Так что возьмите свои билетики и пожертвуйте их кому-нибудь еще. Вон, секретарше моей отдайте, к примеру.

– Спасибо, Семен Ильич. – Она поклонилась ему, словно стояла на сцене. – Спасибо, что приняли и были так трогательно любезны.

– Ммм… – промычал дед, не зная, что ей ответить.

Вот так, благодаря Кисину, я получил билет, и не просто на спектакль, а в новую жизнь, в новую любовь. Отойти от стресса после разговора тет-а-тет в дедушкином кабинете у меня получилось только на утро следующего дня. Вообще-то, у меня есть свое, собственное лекарство от нервотрепки. Я всегда рассуждаю так: «Ведь убивать никто не собирается? А это самое основное. Да, есть проблемы, но они не длиннее жизни». И помогает. Поэтому я успокоился, целый день уговаривал себя не давать волю отрицательным эмоциям и в том преуспел, а вечером поехал в театр.

Возле меня пустовало одно место, и это было удобно. Билет был в середину первого ряда, поэтому я совсем не видел пестрой толпы, заполняющей зал, а передо мной была лишь безлюдная сцена с декорациями, и больше ничего. Дали третий звонок, стемнело, началось. Не стану описывать то, что происходило на сцене, так как я своим недалеким умишком не сразу въехал в суть, но ее я увидел сразу: в ослепительно-красном наряде, с плюмажем на голове, она танцевала, прыгала, как настоящая акробатка, визжала, произносила какие-то рифмованные слова, которые не задерживались у меня в памяти. Я зачарованно смотрел на нее и бессознательно поглаживал велюровую спинку соседнего, пустого кресла.

Эх, не критик я, друзья, нечего сказать, но до антракта я высидел вполне себе прилично: не зевал, не ерзал, по телефону не разговаривал, бурно реагировал на свою знакомую и подавал ей знаки, шевеля пальцами и вращая глазами. В антракте спустился в буфет, выпил коньяку, закусил бутербродом, позвонил в трижды тридцать три места: повсюду было тихо, нужные люди оказывались на далеких пляжах, в экзотических кабаках, на дачах, у любовниц и на поздних совещаниях. Рубен «рисовал». Когда он работал, то добиться от него подробных ответов по телефону было невозможно: ничего, кроме «не надо, я занят»; чего «не надо» – всегда оставалось для меня загадкой. Подогретый коньяком и рассматривая Бабурину в подзорную трубу своего хорошего настроения, я не видел на горизонте ничего крупней совсем маленького облачка. Вообще, очутиться в одиночестве в таком странном и непривычном для меня месте, как театр, было настолько странно, что я буквально не знал, куда себя деть. Пересмотрел все актерские портреты, два раза поссал, выкурил сигарету и, с облегчением услышав звонок, поспешил на свое место. О! Какой замечательный сюрприз: она сидела на том самом, прежде свободном месте.

– А как же ты? А играть? Ты же там должна? – почти бессвязно спросил я, опускаясь рядом и левой рукой уже приобнимая ее за шею. Она мягко отвела мою руку:

– Я занята только в первом действии. Ты не возражаешь против моей компании?

– Да ты с ума сошла! – воскликнул пьяненький я и сделал попытку вновь поймать ее за шею, притянуть к себе, но безрезультатно. – Хочу тебя поцеловать, – развязно заявил я и по ее улыбке понял, что с ней в отношении легкости укладывания в постель вообще не возникнет никаких проблем, но она напустила на себя сердитый вид и заявила, что уйдет, коли я не прекращу:

– После премьеры у нас застолье, едем все кататься по Москве-реке. Ты поедешь с нами?

– Купчик и актеры, – усмехнулся я. – Пожалуй, поеду. А мохнатый шмель на душистый хмель прилетит?

– Прилетит, – она сверкнула белозубой улыбкой, – и цыганская дочь за любимым в ночь по родству бродяжьей души прибежит.

«Шлюха», – подумал я в преддверии эрекции и хотел что-то ответить, но тут началось действо, и я взял ее за руку.

– Потом, после, – ее шепот прямо в ухо, губы бархатом по раковине, духи. Видать, приняла душ, как следует после первого действия, юбка длинная: черный газ в несколько слоев, Версаче,

расписной дизайнерский жакетик,

вытравленная

до корней в блондинку,

высокий лоб, лицо

утонченных пропорций,

полька,

левая бровь чуть выше,

глаза зеленые,

не очень большие,

вообще

у нее больше лица,

чем глаз,

нет скул почти

и нос тонкий, чуть длинный, точеный,

полные губы

(возможно, не свои), и нижняя часть просто восхитительная: подбородок «в меру»,

в меру такой подбородок,

понимаете? —

то есть не скошен,

не втоплен,

не сбит набекрень,

а такой «в меру»:

холодный,

литой,

не большой и не маленький,

в меру, все в меру, а лоб – да, я уже говорил, что высокий, но и выпуклый немного, и сколько в лице чувства! И проглядывают в лице стигматы жизненного опыта, но не настолько, чтобы до отвращения и скукоты: «эту нечем удивить, она уже мертва для новых впечатлений, так оставим же ее, пусть вспоминает, зараза, о былом». Как я мог ее так назвать?! Шлюха?! Она богиня Диана, оживший античный мрамор, теплый и кожа смуглая – любит загорать и сто к одному, что у нее нет сзади этого ужасного, во все ягодицы треугольника. Она не носит такие купальники, она носит бикини. Нет, все-таки шлюха. Нет, не шлюха. Женщина.

…Кто это придумал, называть шлюхой женщину, которая слаба на передок? Нет таких. Не бывает, кроме профессионалок, само собой. Просто женщина, которая дает всем направо и налево, – она ищет. А что именно, она не знает. Ее ебливость – это способ заявить о себе миру, это такой способ самопрезентации, она этим доказывает сама себе, что может быть любимой и желанной и не только этим мальчиком,

но еще и этим чуваком,

и этим профессором,

и этим водителем автобуса,

и этим промискуитетчиком,

и этим пикапером,

и этим энтомологом, который давно бросил ловить бабочек, а занимается теперь модным бизнесом – толкает дурь через интернет-магазин и подвизался в черном пиаре, носит эспаньолку и умопомрачительные ботинки от Крокетта и Джонса по тысяче долларов за пару. Такая женщина трудным путем идет к традиционным семейным ценностям, а о тех, кто имеет эти ценности без столь основательной саморастраты, она отзывается не иначе, как «эти сучки».

Я чувствовал рядом с ней странную неловкость, словно кто-то осветил меня прожектором и все актеры смотрели на нас со сцены: на нее с привычным пониманием, на меня с дежурным любопытством. Я таращился на сценическое действо, смысл которого стал, наконец, доходить до моего зашоренного обыденностями разума:

один петух и все вокруг,

такая в сказке соль,

а коли не поймешь ее,

то ты, приятель, ноль.

Уцепившись за какую-то фразу, брошенную в меня со сцены петухом, я мусолил ее мозгом долго и уже, было понял, что тут и к чему, как все и закончилось: аплодисменты, браво, выход на первый поклон, браво, выход на второй поклон, они не понимают – уходить или нет, мы не понимаем – уходить или нет, напряжение непонимания нарастает. Доходит до логической точки, когда все понимают, что уже все, и тогда им – неизведанное для нас, а нам – наши спины, нечаянный толчок, «мне очень понравилось, а тебе?», небольшая толкотня у выхода и вдруг – все. Улица, фонарь, аптека, и нету больше сказки. Так было бы и на этот раз, но я сидел рядом с волшебницей, и она увлекла меня за собой сквозь быль тяжелых портьер, в усладу гибких коридоров, туда, где стонет дромадер… я понимаю, что подзаебал своими рифмами, и больше не буду, а дромадер, если кто не знает, это верблюд.

2

Я никогда не попадал раньше в так называемую творческую среду, и мне, конечно, было интересно, хоть поначалу я и ощущал себя немного ущербным, но, вспомнив, что вокруг меня лишь комедианты, а я человек из реального сектора, успокоился и вывесил парадные флаги: улыбался, отшучивался, ломал ваньку, слыл запанибрата. Подошел какой-то кадыкастый, клешней цапнул Женю за ладный ее зад, подмигнул мне и спросил:

– Вы супруг этой стяжательницы мужского внимания?

Я открыл было рот, чтобы ответить что-то не больно для него приятное, но она меня опередила:

– Тиша, прекрати ревновать меня к мужикам, ты их лучше знаешь, нежели я.

– Ты так считаешь? – Тиша закатывал глаза, фальцетил, кривлялся.

– Ну, разумеется! – Она отодвинулась от него и прильнула ко мне, словно ища поддержки. – Конечно же, ты лучше разбираешься в мужиках, ведь не только ты бываешь в них, но и они в тебе.

– Да, моя милая, тут я с тобой согласен, – рассмеялся Тиша. – Представь же меня, наконец!

– Юрьев, гетеросексуал, – быстро проговорил я, игнорируя протянутую мне руку. – В свободное время кладу кирпичи один на другой и нахожу сие занятие интересным.

– Гетеросексуальность, как и вообще любая моносексуальность, – это болезни, которые нужно лечить в ебабельном возрасте, – отозвалась какая-то актриса, впрочем, очень известная, просто я забыл ее фамилию: рыжая, некрасивая, с длинным носом и бледной кожей, похожая на птицу печали из готического романа.

– Нет, благодарю вас, – решил не тушеваться я. – Не представляю себе, как прямая кишка, служащая нам для очищения от нечистот, может исполнять одновременно и роль органа любви. С этим противоречием я живу всю жизнь, и на нем, как на камне, давно построил я храм во имя вагины в душе своей.

Я удостоился заинтересованных взглядов рядом сидящих, кто-то воскликнул «браво», Женя посмотрела на меня с благодарностью, и я ей гротескно подмигнул, мол, не так еще могу. Все эти, сидящие за сдвинутыми столами творческие гиганты не знали, на что способен обычный прораб, из которого я вышел, как Мистер Афродит из пены. Любого прораба можно смело записывать в труппу и смело впечатывать его имя в программку, он не подведет, он так сыграет, что все изумятся: «вот самородок!»

Вся «сатириконовая» труппа оккупировала один из залов расположенного неподалеку от театра игорного шалмана с броским именем «Гавана». За стеной шла игра, играла музыка, кто-то музицировал на рояле, роились посетители и завсегдатаи, закидывали фишками суконце игровых столов. Райкин, похожий на сатира гений, поблескивающий очками где-то слева от меня, вдруг превратился в обезьяну и, вскочив на стол, потребовал тишины. Я говорю, именно превратился: так явно, так великолепно было его перевоплощение. Согбенная поза, руки, гребущие по скатерти, бессмысленно оттопыренная челюсть, блуждающий взгляд. В руке его возникла рюмка, и от стола к столу вмиг прокатилась и возникла тишина. «Сейчас он что-то да скажет», – прошептала мне на ухо Женя, и я под скатертью, украдкой, словно вор, пожал ее колено, а она, так же незаметно для остальных, провела по внутренней стороне моего бедра и остановилась там, где почти уже начиналось царство конца. «Тост! Тост!» – пронеслось в воздухе то, что раньше гасило все свечи и романтически распахивало в бальной зале огромное окно. Все смотрели на маэстро – и тот, еще более сделавшись схожим с приматом, своим всяким голосом начал:

– Линч, это ты, бродяга? Ну так швартуйся ко мне! Я здесь, я следую в Дензилл-лейн с пересадкой на Веселые дома. Она сказала, мы вдвоем бардак хорошенький найдем, там есть оторва Мэри.

И тут же, совершенно выйдя из образа обезьяны и обернувшись уличным гулякой нездешних времен, ответил:

– Я что, я с милою душой, да возрадуемся на ложах своих. Ну, где ты там? Шепни-ка мне, кто он, черт побери, этот чудик весь в черном, который ходит за мной по пятам, а теперь еще и крутится меж нами, стремясь, как видно, напаскудить. Видать, согрешил против света и близок сейчас уже день, когда он явится судить мир огнем. Да сбудутся писания!

Гуляке отвечала обезьяна:

– Не смей шутить с чертом, ведь он святой, так как у него самые благие намерения насчет нас. Выдай-ка лучше тот стишок. Помнишь? «И сказал тут медик Дик своему коллеге Дэви…» В Бога яйца! А это что еще за экскремент, этот англичанишка-проповедник на Меррион-холл?! Что все орет: «Илия грядет!» Черт, ошибочно омытый в крови агнца, влез на амвон и голосит внимающей ему пастве: «Приидите все твари винососущие, пивоналитые, джиножаждущие! Приидите псиноухающие, быковыйные, жуколобые, мухомозглые, свинорылые, лисьеглазые, шулера, балаболки и людской сор! Приидите подлецы отборные из отборных! Это я взываю к вам, тот, кто приволок ко спасению колоссальную часть нашей планеты от Сан-Франциско до Владивостока. Бог – это вам не балаган, где насулят с три короба и покажут шиш. Я вам заявляю, что Бог – это самый потрясающий бизнес, и все по-честному. Он есть – самая сверхвеличайшая хреновина, вбейте это себе покрепче. И как один прокричим: «Спасение во Царе Иисусе!»

Райкин обвел зал безумным взглядом. Это была магия, гипноз: я не мог пошевелиться, горло мое перехватило от восторга: гений, избравший стол сценой, потрясал силой своей игры.

– Рано тебе надо подняться, грешник, ох как рано, если думаешь обмишулить Всемогущего! Уж куда там! Для тебя, дружище, припасена у него в заднем кармане штанов такая микстурка от кашля, которая живо подействует. Бери скорей да попробуй, – закончил Райкин, вооружившись наполненной рюмкой и предлагая выпить. Все выпили, сквозь аплодисменты, быстро опрокидывая рюмки и бокалы, ставя их на столы и аплодируя, аплодируя, аплодируя.

– Я всем сказала, что ты мой жених и у тебя какой-то бизнес, – услышал я Женин голос. – Мне так удобней, а то наши любопытны, вот увидишь, что скоро все напьются и станут лезть к тебе с эпатажными расспросами.

– Ну, меня смутить сложно, вот разве что женихом. Я-то отнюдь не холост.

– Но ведь ты жену свою не любишь, – быстро сказала Женя. – У тебя глаза мужика, который ищет любовь.

Мне на миг захотелось встать и уйти, предварительно ударив эту ясновидящую по лицу наотмашь. Она, все это время внимательно наблюдавшая за мной, восхитилась:

– Слушай, какой ты, однако, эмоциональный человек! Скажи, а ты мог бы меня ударить?

– Ты что, с ума сошла? Я никогда в жизни не бил женщин. – Мой порыв бесследно растаял, и вместо него накатило приятное, сладковатое безволие. – Может, уйдем отсюда? – предложил я.

– Неудобно. Побудем еще немного, а то Костя будет недоволен, и я хочу со всеми тебя перезнакомить.

– Странно, – сказал я, – мы с тобой даже не трахались ни разу, а ты себя ведешь так, словно мы друг друга знаем лет несколько.

– Да потрахаемся еще. В чем проблема-то? – удивилась Женя. – Просто с тобой все понятно, вот я и веду себя так, будто давно тебя знаю.

– Сколько тебе лет, актриса?

– Тридцать восемь. А тебе?

– Тридцать два…

– Кира, Кира! – раздалось сразу несколько голосов. – Почитай что-нибудь!

– Кто это? – спросил я Женю, глядя на маленького актера с большими усами, приподнявшегося над столом и кивающего в ответ на приветственные вопли своих коллег.

– Это Кирилл. Он пишет классные пародии и постоянно нас веселит. Вот увидишь, что он сейчас тоже выдаст что-нибудь этакое.

– Друзья! – начал Кира с усами. – Недавно мне попалось стихотворение некоего поэта Кутилова, на которое я написал пародию. Вот, собственно, оригинал, я вам его сейчас прочитаю, но сразу предупреждаю, что он уныл до самоистязания:

Заря, заря, вершина декабря…

В лесах забыт, один у стога стыну.

Встает в тиши холодная заря,

Мороз, как бык, вылизывает спину.

Качнулась чутко веточка-стрела,

И на поляну вымахнул сохатый…

И, падая на землю из ствола,

Запела гильза маленьким набатом…

Заря не зря, и я не зря, и зверь!..

Не зря стволы пустеют в два оконца…

И, как прозренье в маленькую дверь,

Через глаза в меня входило солнце!

– Хуйня, – громко сказал кто-то. На него зашипели. Кира с усами улыбнулся: «я же вам говорил».

– Итак, вот моя пародия. – Он откашлялся и начал читать с подвыванием:

Моря, поля, кусочек янтаря

Леса стоят, и бык сжимает губы,

И стог стоит и холод и заря,

И я стою косматый и негрубый.

Оборотившись антилопой гну

Я линию свою упорно гну

И жду, когда сохатый или бык

Лизнут мне спину, плечи иль кадык.

Все засмеялись, и я тоже. Злой мир, в котором злы все и на всех. Тот поэт, этот актер. Они друг друга никогда не знали, но поди ж ты: один пишет глупые стихи, другой сочиняет на них смешные пародии. Так из глупости одного произрастает успех другого. Это ли не повторение природной модели перехода говна в зеленый росток, в новую жизнь? Я живо вообразил себе самый частый театральный символ: две маски, плач и смех. Депрессия запойного поэта, его глубинные страдания, выуженные зачем-то наружу посредством плохого языка, неумелой мысли, в руках шута превратились в смешные и вполне употребительные в пищу конфетки: крик-крак, и шут сожрал поэта, и все над этим посмеялись.

– Понравилось? – Женя смотрела выжидательно.

– Вообще-то жестоко, – признался я, – как-то он его без жалости, да за глаза. Но так все понятно и даже смешно. «Мороз, как бык, вылизывает спину». Образчик редкостного говна. Хотя для меня, конечно же, все это чересчур заумно. Меня больше высаживает на смех что-то вроде песенки поросенка Фунтика. Помнишь, там есть такие слова: «Хорошо бродить по свету с карамелькой за щекою и еще одну для друга взять с собою про запас»? Я всегда ржу как лошадь, когда дети смотрят. Знаешь, после таких, как ваш Тиша, слова про карамельку за щекою воспринимаются совершенно не по-детски.

– У нас в глаза никто ничего плохого не скажет. Никому и никогда. Мы же интеллигенция, – отозвалась Женя.

– А у нас и так, и так, но чаще в глаза, – признался я. – Мы же плебеи, народ простой. Попробовал бы этот ваш Кира спародировать меня.

– Ты бы ему в морду дал? – восхищенно спросила она.

– Непременно дал бы. Ногой, – не задумываясь ответил я. – Никому нельзя давать унижать себя. Борзеешь – получи.

– Ты великолепен! Я тебя обожаю. – Она прижалась ко мне так сильно, что я чуть было не эякулировал в брюки. – Хочешь, мы поедем сейчас ко мне? Да? Ну и прекрасно…

3

У нее была квартирка в старом доме недалеко от ипподрома: три комнаты, второй этаж, для кого-то предел мечтаний, а для меня вот именно что «квартирка», ведь мне-то было с чем сравнить эту убогую коммунальную планировку с длинным коридором и отходившими от него небольшими помещениями спальни, детской, кухни и, напротив нее, гостиной, по потолку которой шла сплошная балка перекрытия – недопустимый в современном строительстве фортель, старинная ошибка дурака-проектировщика, быть может, живого еще пенсионера, лопающего колбасу три раза в день и страдающего подагрой.

В спальне стояла зеленоватая темнота, как в болоте, и матрас был жестким и упругим, наши тела пружинили, порой выходило забавно: чрезмерные колебания приводили к конфузам, и то, что должно было находиться внутри, вдруг вылетало, тут же возвращаясь на место с помощью ее ловких пальцев. Женя обладала несколько тяжеловесным низом – это беда почти всех женщин, рожденных под знаком Стрельца: сочетание увесистого, с размытыми очертаниями зада и крепких, полных ног, как непотребный максимум. Или варианты более щадящие: все не столь широкое и полноватое, но все равно тяжелое, как надежная опора, как пьедестал, удерживающий на земле. По спине, вдоль позвоночника, шли у нее две крепчайшие, выпуклые мышцы – последствия балетного станка, совсем как у Аллы когда-то… Не спина, а бетонированная плита с желобом посередине. Плечи широкие, сильные, и шея не вполне длинная, но все же не лишенная грации, красивая грудь хирургически правильной формы, но своя. Женя упиралась мне в плечи ладонями, впивалась ногтями, оставляя на моей коже красноречивые, грешные следы. Я был в ней так, словно в детстве, после аспирина, под двумя ватными одеялами и откуда-то сверху мамино строгое и страдальческое «нужно пропотеть, не смей раскрываться». Она была на мне, как на велотренажере, когда нужно много и бессмысленно крутить педали, зная, что все равно останешься в том же месте, с которого все началось. Но ее нервная система была столь чувствительно настроена Создателем, что сладостные спазмы и судороги, и соки, и все, с чем встречается женщина на пике своего исступления, находились в ней в таком неистребимом запасе, что вызвать Женин оргазм мог бы и полностью одетый партнер, лишь прикоснувшись к ее сокровенным узлам и зонам, которые на карту человеческого тела наносит похотливый Эрос.

В ту ночь мы совокупились шесть раз, а у меня ни с кем никогда столько не получалось, и я понял, что влюблен окончательно, что меня будет тянуть сюда, в эту спальню, к этой растрепанной женщине, и стоило мне утром кое-как разнять веки, ощутив забавное онемение хуя и вспомнив, что мне, кажется, приснилось, как выпадают зубы один за одним, как я уж увидел ее голову, подпертую локтем и обращенную в мою сторону, и голова сказала мне:

– Знаешь, я поняла, что ты единственный мужчина, с которым мне хочется остаться после первой ночи страстной ебли, после которой обычно не происходит ничего путного.

– Ну, почему? Путин-то родился, – неудачно сострил я.

– Ах, не перебивай меня! – рассердилась голова. – Я так долго готовила этот монолог, ждала, пока ты проснешься, чтобы сказать тебе все это, а ты лезешь со своими глупостями. И потом, нельзя так о нем, он же вождь.

Я не выдержал и рассмеялся, Женя шлепнула меня по руке:

– Да ну тебя, дурак! Весь торжественный момент мне обломал. Знаешь, я хотела тебя попросить не портить наше первое утро.

– В каком смысле?

– Ну ты, наверное, сейчас захочешь в душ, попросишь выдать тебе зубную щетку и чистое полотенце, а потом завтракать, молоть ерунду на кухне и заваривать ее вместе с кофе, потом станешь нелепо надевать носки, толочься возле двери и мучительно подбирать слова, которые вроде бы положено говорить на прощанье, да?

– Нет, – облегченно ответил я, – дай-ка я тебя поцелую. В щеку. А зубы и яйца я приведу в порядок у себя дома. Я тоже не хочу задерживаться у тебя сейчас. Для начинающих любовников особенно хороша ночь, в крайнем случае вечер. Утро не для нас. Во всяком случае пока.

– Просто понимаешь… Эта бытовуха, этот завтрак, эти разговоры… – пробормотала она.

– Согласен. Потом. Все это будет потом. Сейчас мне стоит просто уйти и унести с собой в сердце все, что я видел, слышал, чувствовал этой ночью. А потом знаешь что?..

– Знаю, – улыбнулась она. – Ты хочешь сказать, что должен проверить, потянет ли тебя ко мне. Разреши, я внесу маленькое уточнение, которое никого не обидит? Мы оба хотим проверить это. Хорошо, что я слегка постарше, мы с тобой друг друга лучше понимаем. Это плохо, когда мужчина старше женщины, а когда наоборот, это хорошо. Вы же умнее нас.

– Это спорное утверждение.

– Ты насчет разницы в возрасте?

– Нет, конечно, нет. Тут я с тобой согласен. У меня есть опыт по этой части, правда, он не очень положительный.

– Расскажешь потом. Все потом. Давай не станем растрачивать себя. Прощай.

– «Прощай» – плохое слово, Женя.

– Извини, – улыбнулась она, – это из какой-то роли. Я хотела сказать «до встречи».

4

Полулежа на заднем диване машины, я сквозь опущенную перегородку смотрел на несвежие затылки шофера и охранника. Спали кое-как, чутко, по очереди, мне стало их немного жаль и захотелось попросить у них прощения. Потом мне сделалось смешно, я назвал себя сентиментальным дураком, вспомнил о предстоящей бойне с Бабуриной и совсем уже было переключился на другое, но короткое, незавершенное желание. Оно зацепило меня проволочным крюком и потащило обратно к шоферскому затылку. Что же это я собирался сделать? Ах да, ну конечно, я же хотел его уволить! Пожалуй, сделаю это, как только окажусь в офисе.

Я заехал домой, рассчитывая очутиться в пустой квартире (все мои были в Бельгии), но оказалось, что дома Катя – она прилетела только что, и в коридоре стоял ее крошечный, смешной чемоданчик. Такой даже не надо сдавать в багаж, она всегда с ним путешествовала. Покуда я соображал, что бы такое ляпнуть, как отмазаться, Катя появилась из ванной с чалмой из полотенца, скрывавшей ее каштановые волосы, и в халате. Увидев меня, она сделала страдальческое лицо и сказала «привет», ушла куда-то. Квартира была огромной, почти четыреста метров, поэтому «куда-то» в данном случае звучит к месту. У нас с женой всегда были нормальные, очень человечные отношения, но сейчас я почувствовал себя застигнутым на месте преступления. Этот ее быстрый уход говорил сам за себя, и где-то под потолком уже собирались тучи, чтобы вскоре разразиться скандальным ливнем, я предчувствовал это. До сих пор моя семейная жизнь оставалась за рамками моего рассказа потому, что рассказывать о ней было особенно и нечего. Все скучно, обыденно, несобытийно. Катя оставалась верной женой, я был уверен в этом и, что называется, «не парился» по этому поводу. У меня случались какие-то интрижки, если можно назвать интрижкой одноразовый перепихон с проституткой. Что? Нельзя назвать одноразовый перепихон с проституткой интрижкой? Но как же так! Ведь «интрижка» звучит так красиво, так заманчиво, так вписывается в точные рамки стиля. Нет, нет и нет! Дайте мне возможность считать одноразовый перепихон с проституткой именно интрижкой, а не тем банальным, чем он является на самом деле, то есть обыкновенным одноразовым перепихоном с проституткой. Так вот, интрижек с моей стороны хватало. Я вообще был грязным интриганом: посещал клубы, набитые феями, так любят называть себя проститутки. И вот что интересно в гнилой человеческой породе: никто из нас не хочет назвать себя тем, кем он является на самом деле. Что ж, жизнь – это театр, а бляди в нем – это феи. А я? А кто такой я? Обыкновенный магнат на глиняных ногах, который считал себя неуязвимым до тех пор, пока на горизонте на замаячила страшная рожа Бабуриной. Впрочем, я немного забежал вперед, а тогда, увидев, что жена от меня ускользнула, я торопливо вымылся и пошел искать ее, дабы вручить своей верной половине, матери моих детей и любимой маминой «дочке», порцию отменного вранья.

– Где ты был ночью?

– Лазил по стройке.

– Ты врешь мне. Ах, зачем ты мне врешь?

– Да какое там «врешь», Катя? Я весь в мыле, я не спал, я инспектировал стройки ночью потому, что днем у меня нет на это времени. Днем я занят.

– А это? – Она коснулась пальцем сначала левого моего плеча, а потом правого. – Это тебе на стройке так досталось?

– Что именно? Что ты имеешь в виду? – Я подошел к зеркалу и увидел отражение следов от Жениных ногтей. – Это я расчесал, – спокойно соврал я, глядя Кате в глаза. – Вот так стоял, скрестив руки и расчесал.

– Без рубашки стоял-то? – равнодушно спросила она. – Да ладно тебе, Слава. Я знаю, что ты меня никогда не любил и всегда думал, что я вышла за тебя из-за денег. Я не стану устраивать сцен, считай, что я ни о чем тебя не спрашивала.

– Но ты уже устроила сцену, Катя, – бросил я, все более раздражаясь. – И меня оскорбляет твое недоверие и то, что я должен перед тобой оправдываться. Я не пацан, я деловой человек, и если я говорю, что я всю ночь лазил по стройке и расчесал себя ногтями на нервной почве, то значит, так оно и есть.

– Хорошо, только я теперь буду тебя бояться. У тебя, оказывается, по ночам отрастают ногти. Может, ты оборотень? Вервольф?

– Дура! – взбесился я. – Тебе жить в достатке надоело? Решила характер показать? Чего ты вообще приперлась без звонка?!

Катя заплакала. Я никогда прежде не видел, как она плачет, и настолько растерялся, что в первый момент не сообразил, что нужно делать. Потом, конечно, опомнился, принес ей стакан воды, сел рядом, растерянно погладил ее по спине:

– Да ладно тебе. Перестань, ну? Я действительно не ночевал дома потому, что ездил по…

– Славочка, – жалобно, сквозь слезы сказала Катя, – мама твоя заболела.

– Что? – не сразу понял я. – В каком смысле заболела? Что с ней такое?

– У нее рак, – ответила Катя и зарыдала пуще прежнего, а я почувствовал, как внутри меня все сжалось и мне трудно стало дышать. Я схватил ее за плечи, с силой развернул к себе, она закрывала лицо руками, и я принялся тянуть ее за руки, потом понял, что все это ни к чему, сгреб ее в охапку, сжал, обнял, повторяя что-то бессвязное, что-то ненужное. Мне стало безумно жаль себя, жаль так, как жаль было только раз, в далеком детстве, сбитую машиной умирающую собаку. Мы с мамой шли тогда откуда-то, кажется из детского сада, она забирала меня каждый день после работы самого последнего из всей группы, я слонялся по двору, когда было тепло, или играл в знакомые на ощупь до последней закавыки игрушки, прислушиваясь, когда мама начнет подниматься по лестнице, а воспиталка с облегчением вздохнет: «Все, твоя мама пришла, беги скорее к ней», а потом мы шли домой каждый раз одной и той же дорогой вдоль шоссе, и вот однажды кто-то сбил собаку, и она выла там, прямо на обочине, и бок ее был весь в крови, и она поднимала голову, тянула голову, она… я… я хотел ее пожалеть, я кинулся было к ней, не думая, что это шоссе, что меня могут сбить, а мама удержала меня, и мы пошли домой, а я все плакал, и она вытирала нам обоим глаза своим носовым платком.

5

Суета, звонки, врачи, заказ чартерного рейса Москва – Брюссель. В самолете я, Катя и профессор из центра Блохина на Каширском шоссе. Ему нет равных, он знает всех в Европе, и все в Европе знают его. Он согласился лететь с нами, он уже с кем-то созвонился где-то в Германии, и оттуда тоже едет врач с таким расчетом, чтобы оказаться в нужном месте всем вместе. Мама храбрится, я бегаю вокруг нее, она кашляет, и каждый ее кашель бьет мне в сердце, причиняя невиданную боль: у нее вода в легких – асцит. Так все, ни слова больше о болезни, иначе я вскроюсь. Из Москвы звонит Рубен и оретореторетореторетореторет, что я всем нужен, что на послезавтра назначено совещание у Кисина: будет Бабурина, и я обязан присутствовать.

– Слава, я думаю, там сыръезнае рубылаво будэт. Кисин хочэт, чтобы он пэрэд всеми красыва выглядэл. – Когда Рубен волнуется, его армянский акцент становится особенно выразителен, и порой перестаешь понимать слова.

– Нет, Рубен. Бздит он. Бздит и выслуживается перед этой… Ладно. Я приеду. Мне вот только мать в больницу положить.

Я спрашиваю у профессора с Каширки, когда он курит на крыльце, о чем-то переговариваясь с коллегой из Дрездена. Профессор с Каширки очень умный, очень образованный, очень интеллигентный. У него на носу очки в оправе «Картье», а на руке часы «Адемар Пиге», он бегло говорит по-немецки, и его коллега из Дрездена не противоречит: молча слушает и кивает головой, в которую вставлена курительная трубка.

– Что с мамой?

– Анализы точные, диагноз тоже, степень определена, здесь ошибки быть не может, сегодня сразу ее положим в клинику к Клаусу (немец кивает), в Москву везти не имеет смысла, понадобится операция и долгое лечение.

– А какова вероятность, что… Ну, вы понимаете меня.

Немец начинает что-то быстро говорить, и оказывается, что голос у него очень мощный и низкий. Такой, наверное, был у Зигфрида из песни о Нибелунгах, а, впрочем, черт его знает.

– Знаете, – говорю я профессору, – я не доверяю немцам и не люблю их. Не только евреев убивали во время войны, так что память о том, что они вытворяли с «русскими свиньями», в нас живет на генном уровне. У свиней тоже есть память.

– Вы не в себе. – Профессор внимательно смотрит на меня. – Вам надо пройти седативный курс, пожить недельку в санатории.

– Вы психолог, что ли, по совместительству? – мрачно шучу я.

– Я врач. И видел людей, вывернутых наизнанку, больше, чем вы кирпичей. Вы ведь строитель, кажется? У вас нервы на пределе, это – первое, что бросается в глаза. С вашей матерью будут работать хорошие специалисты, я вам за них ручаюсь.

– А за жизнь ее вы мне тоже… ручаетесь?

Профессор снимает очки, дышит на стекла, протирает их особой тряпочкой и ничего не говорит долгое время. Я молчу, немец молчит, только где-то вдалеке тарахтит мотоциклетка. Наконец, профессор отвечает:

– У больных раком свой ангел-хранитель и свой демон. Знаете, я его видел. С ним тяжело справиться, а ангел очень халтурно работает.

– Хранит плохо?

– Да кто его знает? – пожимает плечами профессор. – В общем-то, надежда есть, хотя степень у вашей мамы четвертая и возраст уже, конечно… Я не понимаю, почему она до сих пор не спохватилась и не пошла к доктору. Хотя, знаете, человек всегда надеется, что это может случиться с кем угодно, но только не с ним. А все-таки подумайте насчет санатория. Вот так сорветесь, не дай Бог.

– Не сорвусь, – отвечаю я, – у меня свой ангел-хранитель. Он вроде неплохо работает.

– Тут ведь что главное? Главное – не перепутать ангела с чертом, – еще более мрачно, чем я недавно, шутит доктор, – черту прикинуться ангелом куда проще, чем ангелу чертом. Дернет вас куда-нибудь не в ту сторону.

Я ничего не отвечаю и возвращаюсь в дом. А почтальон, который всегда звонит дважды, уже стоит у дверей.

6

Оставив Катю с детьми в Бельгии (от греха, так спокойнее), я утром следующего дня вернулся в Москву. Охранник распахнул передо мной дверцу автомобиля, я сел, увидел, что рядом на сиденье лежат какие-то исписанные шариковой ручкой листки обычного формата, взял их в руки, пригляделся, оказалось, что это какой-то рассказ. Я начал читать:

«Ранним утром буднего дня босс Вячеслав Михайлович Кторов вышел из подъезда дома номер 16 в Кривоколенном переулке, почесал яйца, смачно плюнул, залез на заднее сиденье своей бронированной двенадцатицилиндровой машины и велел водителю доставить его на хуй. Удивившись такой необычной просьбе, водитель решил, что ослышался, и переспросил. Вячеслав Михайлович, как ни в чем не бывало, повторил: вези, дескать, на хуй, да поскорей, а то времени в обрез и там ждать не любят. Бедняга-водитель, чей ай-кью не превышал положенной водителю нормы в 73 с половиной пункта, а нежелание лишиться места было не в пример выше, не знал, что ему делать, но, тем не менее, тронулся с места и поехал наугад. В это время босс Вячеслав Михайлович Кторов сидел на своем заднем сиденье и занимался чем-то тихим, прикрыв глаза, а его водитель в зеркало заднего вида мог наблюдать лишь его подрагивающие плечи. Проезжая мимо гей-клуба «Три обезьяны», шофер услышал недовольный возглас Вячеслава Михайловича:

– Эй, ты куда? Приехали!

– Так вам сюда? – удивленно спросил шофер.

– А ты как думал? По-твоему, «на хуй» это где-то еще?

…Читать всю эту ахинею дальше у меня не было никакого настроения, я был взбешен тем, что обнаружил в собственном автомобиле подобную «рукопись».

– Вадик, останови-ка, – попросил я. – А мы куда едем-то?

– Как же, Вячеслав Михалыч? Вы же сами сказали, что сперва домой заскочим, а потом…

– А я разве не говорил тебе меня на хуй доставить?

Он вздрогнул, медленно повернулся, и я увидел его ошалевшие, испуганные глазенки.

– Ой, Вячеслав Михалыч, извините ради Бога, я это…

– Чего ты «это»? – усмехнулся я. – Ты, оказывается, помимо баранки еще и, как там говорится, на перо востер? Твое ведь творчество? – Я протянул ему листки. – Значит, ты, мой шофер, то есть человек, от которого зависит моя жизнь, пишешь про меня дурацкие рассказы?

– Да там не про вас, это другой совсем человек! – Вадик был бледнее бумаги. – Я к вам с огромным уважением отношусь, просто так получилось, я случайно персонажа вашим именем и отчеством назвал, а фамилия-то другая! Знаете, жил артист с такой фамилией! Простите!

– Да ничего, валяй, – неожиданно смягчился я. – Ты самый яркий пример несоответствия, который я видел когда-либо в жизни, а я человек деловой и практический и биография у меня довольно интересная. Так что я намерен предложить тебе сделку. Либо ты пишешь мои гребаные мемуары, либо я выгоню тебя сию секунду и сделаю все, чтобы тебя никто, нигде, никогда не взял на работу даже убийцей людей в маршрутном такси. У меня хватит возможностей превратить тебя в бомжа, и ты умрешь оттого, что тебе нечего будет жрать. Итак, что ты выбираешь: написать мемуары или сдохнуть от голода? Написать или сдохнуть, сдохнуть или написать?

– Я напишу, конечно! Все, что угодно! – заторопился Вадик. – Я обещаю!

– Договорились. – Я протянул ему руку и бросил охраннику: – Разбей.

Тот рубанул по замку из наших рук, узаконив сделку.

– А когда мне приступать? – спросил Вадик. – Когда вы мне рассказывать начнете? Мне же материал нужен, я из головы всего не выдумаю.

– Подожди немного. Всему свое время. Вон, упражняйся пока. – Я поднял один из листков, подал его шоферу и прибавил: – Писатель, мля.

После того, что случилось с мамой (а я не поверил в обнадеживающие прогнозы доктора), я окончательно понял, что все в этом мире ничего не стоит, а сама жизнь – это самый рискованный актив с непредсказуемым поведением. Несколько десятков лет просыпаться, открывать глаза, видеть свет, сумерки, белый потолок, что угодно, и в конце всегда один и тот же тоннель. Как можно привязываться к этому миру хоть чем-то, когда ясно, что все равно придется его покинуть рано или поздно? На земле нельзя дорожить чем-то, что можно трогать и не получать взамен никакого тепла, так как вещи, деньги, стены своего тепла не имеют. Все, что здесь в настоящей цене, так это отношения между самыми близкими, и больше нет ничего существенного, все остальное дым из трубы, которого уже нет. У человека на земле есть одно великое право – это право развлекать самого себя так, как он считает нужным.

Ты можешь сплавляться по горной реке,

ты можешь увидеть янтарь на песке,

ты можешь с цветами залезть на балкон,

ты можешь надуть и раскрасить гандон,

ты можешь бухать и курить анашу,

ты можешь заняться китайским ушу,

главное, чтобы это было всякий раз новым и не входило бы в привычку. Люди, которые привыкли к одному и тому же развлечению, становятся рабами своей привычки, будь то работа, или то, что они считают развлечениями в общем понимании, или какие-нибудь вредные привычки. Но право развлекать себя – это убогое, нищенское право, куда более мелкое и незначительное по сравнению с правом любить. Любить и иметь привязанность к кому-то в этой жизни – это невероятное счастье. И я понял, что когда меня почти уже лишили счастья любить свою маму, которая все равно скоро уйдет, то я могу перейти от стадии любви к стадии развлечения. Я могу себе это позволить. Я могу себе позволить развлечение называть вещи своими именами, теми именами, которые придумал им я.

7

Совещание у Кисина происходило, как это принято называть, «за плотно закрытыми дверями». Я никогда прежде не встречался с Бабуриной, что называется, нос к носу, никогда не разговаривал с ней лично и теперь с любопытством разглядывал ее, сопоставляя рассказы моих знакомых с личными впечатлениями. Личные впечатления выходили даже более худшими, чем рассказы. Как говорится, «лучше один раз увидеть, чем сто раз услышать». Скверно, очень скверно говорить о женщинах плохо. Есть огромное количество высказываний различных благородных людей, суть которых сводится к одному: «Говоришь плохо о женщине, значит, говоришь плохо о собственной матери». Или, скажем, такое: «Тот, кто ругает жэнщину, нэ достоен называться мушшычиной, вах!» И поспорить с этим трудно, причем трудно настолько, что и начинать не стоит. Так, как для меня всегда очевидным было одно: как полковник Кольт, изобретя револьвер, сделал всех людей одинаковыми, так главный архитектор и Бог бизнеса – деньги – уравняли всех, кто занимается бизнесом, и мужчин, и женщин. В их праве говорить друг о друге все что угодно и действовать друг против друга любыми методами, так как бизнес в своих методах границ не имеет и дозволяет все. Бизнес – это Великий Анархист, а те, кто не имеют к нему отношения и считают себя моралистами и тому подобное, те могут идти по тому адресу, по которому босс Вячеслав Михалыч Кторов велел себя доставить.

Так вот, я зрил перед собой женщину, которая для кого-то была матерью, для кого-то дочерью, для кого-то (и все знают для кого именно) она была женой, а для меня она была, есть и навсегда останется свиньей, которая хочет сожрать все, что видит. Представьте себе увесистую, килограммов в девяносто тушу с претолстыми руками борца, с сосисочными пальцами рук, один из которых окольцован обручальным ободком толщиной со спичечную коробку. Представили? К этому образу добавьте массивную голову, лицо с неистребимыми скулами и тремя подбородками, острый нос-хоботок, высокий лоб практичного циника, несколько бородавок, раскиданных по физиономии шаловливой рукой природы, и презлые глаза, чей разрез мог бы считаться почти монгольским. Одета Бабурина была в костюм крестного отца, почти мужского покроя пиджак и брюки из темно-синей, в белую полоску ткани. На запястье, толщиной в ляжку упитанного пятиклассника, красовались часы «Кошачий глаз» от Жерара Перего в платиновом корпусе, усыпанные отборными чилийскими бриллиантами общим весом в шестьдесят карат. Такие «глаза» предпочитают арабские принцессы, китайские мафиози, одна турецкая художница, рисующая петухов, и наши миллионерши. Мясистые мочки ее ушей оттягивали серьги стоимостью в шесть с половиной миллионов долларов. Сама же Бабурина стоила два или три миллиарда и производила неизгладимое впечатление, как своей внешностью, так и своей манерой общаться.

– Здравствуйте, Милена Николаевна, – начал я, протягивая ей руку, – очень рад с вами познакомиться.

– А чего вы так рады-то? – вдруг спросила Бабурина, поглядывая на Кисина, словно ища у него поддержки. Тот сразу заулыбался, превратившись в доброго дедушку Мазая, херачащего заек веслом промеж ушей, закивал одобрительно, одновременно с этим совершая какие-то извинительные движения в мою сторону, мол «ну вы же понимаете, что я, как говорится, всей душой с вами, но ситуация такова, ибо, так как, ввиду того что».

– В смысле? – опешил я. – Что вы имеете в виду, Милена Николаевна, дорогая?

– Я имею в виду, что вам радоваться-то особенно нечему, господин Юрьев, – жестко произнесла она. – Я бы на вашем месте не радовалась, а горевала. Вы на каком основании приобрели участки в центре Москвы?

– То есть как это на каком основании? На таком же, на каком и все это делают, – чувствуя, что во мне зарождается буря негодования, и с трудом сохраняя остатки спокойствия, ответил я.

– Лукавите, господин Юрьев. Участки вы получили незаконно, и вам об этом прекрасно известно.

Я почувствовал непривычное жжение в груди. Пекло так, словно налепили горчичник. Оформлением этих участков занимались юрист и еще несколько человек моих сотрудников, получавших зарплату. Я доверял им всецело, они никогда прежде не давали поводов усомниться в их порядочности. Неужели… Нет, конечно, не может быть. Женщина-свинья блефует.

– Милена Николаевна, если мне не изменяет память, то мы с вами здесь собрались несколько по другому поводу. Вы хотели мне предложить генподряд? Я не возражаю. Давайте в общих чертах обсудим стоимость работ, я вам расскажу о проектах, покажу эскизы, и так далее. Я не понимаю, с чего вы решили, что со мной вам стоит избрать столь грубую тактику. Вы меня решили протаранить насквозь? – шутливо предположил я, чем вызвал покашливание Кисина, а Бабурина закатила свои почти монгольские глаза так, что зрачки полностью ушли под верхние веки, что сделало ее похожей на уродливую статую, выполненную скульптором-насмешником.

– Послушайте, – деланно-усталым голосом сказала Бабурина, – вы себя странно ведете. Мы с вами не на маскараде, вы прекрасно видите, кто перед вами, и если я говорю, что участки вами получены незаконно, значит, так оно и есть. Ни о каком генподряде речь уже не идет, понимаете ли. Речь идет о том, как бы вам подипломатичней упросить меня у вас эти участки без лишнего шума выкупить. Заметьте, что я вам предлагаю сделку, а не заявляюсь сюда с представителями закона и правопорядка, дабы насладиться видом наручников на ваших запястьях.

– А вот я любуюсь наручником на вашем запястье, дорогая госпожа Бабурина. Еще раз повторяю, что все бумаги оформлены правильно, все печати стоят там, где положено, все подписи всех ответственных жуликов также на месте и пройдут любую экспертизу подлинности. Но я, как человек деловой, стремлюсь узнать о величине вашего предложения в стойкой валюте. Я заплатил за три участка сорок шесть миллионов долларов. Деньги, конечно, не мои, а банка, так что придется возвращать с процентами и набежит еще порядочно. Я понимаю, что если женщина просит, то надо уступить, поэтому с превеликим удовольствием уступлю вам землю за семьдесят миллионов, хоть Семен Ильич такие сделки и не приветствует. Правда, Семен Ильич? – обратился я к Кисину.

…Земельные спекуляции московским правительством никогда не поощрялись, и после однократной перепродажи земли в третьи руки фирма-спекулянт к участию в последующих аукционах тупо не допускалась…

– Слава, ты успокойся. Милена Николаевна тебе предлагает, как избежать крупных неприятностей, а ты ей условия ставишь. Нехорошо, – покачал головой дед. – У меня тоже есть информация, что ты участки купил с нарушениями, что бумаги у тебя оформлены неправильно.

– Да откуда у вас такие сведения-то? – вскипел я. – Даже если предположить, что у меня что-то не так оформлено, хотя мне в это не верится, то я самолично берусь все это исправить в кратчайший срок.

– Не получится, Слава, – тяжело проговорил Кисин, встал из-за стола, сделал несколько шагов и опустился в кресло рядом с Бабуриной. Теперь они сидели напротив меня: потерявшая человеческий облик тетка, которая была всего на десять лет меня старше, а выглядела она словно смятая пачка творожной массы, и алчный старик – ее послушный клеврет. Два хозяина строительной мафии, два ее высших представителя.

– Слава, тебе в центре делать нечего. Я уже как-то намекал. Помнишь? Милена Николаевна с банком сама договорится, переоформите права на участки, и живи себе спокойно, строй вон где-нибудь в Королеве или в Мытищах. Да где угодно! К тому же, и я тебе всегда помогу, – увещевал Кисин.

– И я перед губернатором словечко замолвлю, – улыбнулась Бабурина и стала вместо свиньи похожа на жабу.

Тут меня разобрал смех, это была настоящая истерика, прорыв дамбы, извержение долбаного вулкана. Я хохотал до желудочных колик, до слез, и сквозь слезы лица жуликов, искаженные словно в потешной комнате с кривыми зеркалами, казались еще уродливей, еще гаже. Они вызвали меня, чтобы забрать мой бизнес! Вот так, просто и бесхитростно! Да это же просто сенсационный беспредел! Что же мне теперь, вот так вот просто взять и отступиться? Дать себя поиметь этой царь-бабе? А что еще остается…

Переутомление последних дней, трагедия мамы, ил, давно скопившийся в душе, – все это сыграло со мной злую шутку. Я встал, на глазах у этих изумленных крокодилов расстегнул ширинку, вытащил член и, потрясши им, произнес таковы слова:

– Ай ты ж гой еси Бабурина Бабуриновна! Коли соснешь ты хуйца-молодца молодецкого, то отдам я тебе те земли спорныя, те участки вздорныя, дабы ты на них хоромы понастроила да понатыкала. Ан не соснешь, так и не видать тебе ничего, кроме ушей твоих, гожих токмо для студня!

– Он тронулся, – спокойно произнесла Бабурина. – Видите, Семен Ильич? У него, наверное, белая горячка.

– Хуячка! А не хочешь так, и как хочешь, – проговорил я, заправляясь и застегиваясь. – Ничего я никому передавать не стану. Мы в государстве живем, а не в банде. Я общественность растревожу и во все газеты напишу, как вы меня на пару тут обрабатывали. Шолом Алейхем! – попрощался я на еврейский манер и, трахнув дверью, вышел вон. Увидев изумленную моим поведением секретаршу, я растопырил пальцы, приставил большие к вискам так, что получилось на манер рогов, и закричал дурным голосом:

– Так вот он какой, северный олень!

После чего издал губами пердячий звук и, весьма довольный собой, покинул негостеприимный дом сей на веки вечные. В машине мне стало худо, в глазах маячили какие-то зеленые круги, я слышал голоса, среди которых мне отчетливо померещился голос Аллы, а потом мне показалось, что Блудов затянул лихой куплетец:

– Там в семье прокурора, безотрадно и тихо,

Там жила дочь-красотка с золотою косо-о-й,

С голубыми глазами и по имени Нина,

Как отец горделива и роскошна собо-о-й.

…Доктор диагностировал у меня нервное расстройство и рекомендовал длительный отдых на курортах. Я прогнал его и назвал шарлатаном, а он меня шизофреником. Голоса покинули меня и больше не возвращались. Я завел себе диктофон, благодаря которому, а также несомненному таланту Вадика вы теперь читаете все это.

Арест

1

– А девочки пишут стихи? – Я сидел на ковре в ее спальне в позе лотоса и смотрел, как Женя медленно стягивает чулки. Это я заставил ее надеть чулки. Красные. У нее в спальне было много всего такого.

– Конечно, пишут. Я тоже что-то такое, помню, написала.

Шипит стаканчик с газировкой,

асфальт расплавленный плывет,

а я иду к тебе Петровкой,

и сердце радостно поет,

– она рассмеялась, – полное дерьмо! Детство наивное, мотыльковое. Все, затыкаюсь, а то меня сейчас на банальные образа (она так и сказала – не «образы», а «образа) потянет: свечки, мотыльки – белые хуйки.

– Хулиганка. – Я резко встал, не обращая внимания на легкую боль в суставах, лег рядом с Женей. – А я тоже стишок сочинил. Только что. Хочешь? «Какие у тебя ножки, какие у тебя сиси, какая у тебя попка, какая у тебя пися». Нравится?

– Ужасно.

– Я так и знал.

Помолчали немного, обнялись.

– Знаешь, я вчера на поклоне кричала «все», – сказала Женя, дыша мне в плечо.

– Что это значит?

– «Все» – это значит все. Конец. Я ушла из театра, – спокойно ответила она. – Есть такой старый театральный обычай, когда актер уходит, то после своего последнего спектакля, на поклоне, кричит «все».

– Почему же ты ничего мне раньше не говорила?

– А зачем? У нас с тобой не те отношения, Слава, чтобы обсуждать нашу трудовую деятельность.

– Странно, – пробормотал я, – я считал, что мы близки больше, чем просто в постели. Я мог бы посоветовать что-то. Ты так не считаешь?

Она приподнялась на локте, заглянула мне в глаза, улыбнулась.

– Чему ты улыбаешься? – спросил я.

– Я думала, ты врешь, а ты не врешь. Поэтому можешь считать, что я улыбаюсь от счастья, что не безразлична тебе.

– Это так и есть. Если бы ты была мне безразлична, то я больше не пришел бы к тебе.

– Прекрати говорить ерунду: «не пришел бы». Я хорошо делаю некоторые вещи, поэтому пришел бы в любом случае. Я даже кончаю от анального секса. Все только делают вид, хотя на самом деле им это не нравится и они дают в задницу корысти ради, а я кончаю.

– Черт, Женя, не заводи меня, дай передохнуть. Расскажи лучше про театр. Что там случилось?

– Костя…

– Какой Костя? Ах, ну да. Райкин…

– Костя набирает молодых студентов и делает из них актеров. Молодым все это еще интересно: репетиции по два раза в день, а вечером спектакль, когда уже вымотан до предела, а играть нужно не просто в полную силу, а еще сильней. Он же дрочит всех со страшной силой и орет, он очень требовательный. За это все его и любят. Я просто уже устала от всего этого. И ролей у меня никогда не было больших. Мне 38, и я больше не могу быть красной курицей. Я пробовалась у другого режиссера, но он сам неудачник, и я в него никогда не верила. Да и трахается он смешно. Представляешь, – оживилась она, – он когда делает это, то вот так делает рот. – Она скорчила уморительнейшую плаксивую гримасу: актриса, ничего не скажешь. – И становится похожим на моего ребенка, каким он был давным-давно, когда капризничал, и я с ним не могу… Ну ты понимаешь? Эти ассоциации с собственным ребенком. Да такого даже я… Да черт с ним!

Я отпихнул ее от себя, повернулся на бок и закрыл глаза. Можно было бы уйти сейчас от нее и не возвращаться, но я потом не смогу самому себе ничего объяснить. Нельзя ревновать к прошлому.

– Эй, ну ты чего там? – окликнула меня Женя. – Надулся, что ли?

Она постоянно рассказывала мне о своих постельных занятиях с кем-нибудь, и складывалось впечатление, что секс был тем стержнем, вокруг которого вращалась вся ее жизнь. Я не мог этого понять потому, что никогда не придавал сексу столь важного значения, но мне были неприятны ее рассказы обо всех этих людях… Я даже узнал, что, оказывается, лесбиянки трутся бедрами и все такое.

– Женя, давай лучше о театре, а то ты все вечно сводишь к своим связям. Мне не очень приятно. Если ты считаешь, что это как-то служит прочности наших отношений, то тут ты ошибаешься. Может, ты считаешь, рассказывая мне все это, что я должен убедиться в твоей полноценности?

– Хорошо, я больше ничего не стану тебе рассказывать, – зло ответила она и замолчала. Я повернулся, желая обратить все в шутку ущипнул ее.

– Ай! Дурак!

– Рассказывай. Не обращай внимания. У меня когда-то была первая жена, она любила, вернее, пыталась рассказать мне о своем ебучем прошлом. Тогда мне это не нравилось, а сейчас я понимаю, что, оказывается, это забавно слушать такие истории, тем более я ничем подобным ответить не смогу: опыта маловато, и он не столь яркий.

– Не смей сравнивать меня с твоими бабами! – Женя вцепилась мне в волосы. – Не смей, не смей! Мне можно, я актриса, я в образе. Я, может, вообще все выдумала, чтобы получилась красивая сцена, а ты дурак, все принимаешь всерьез и пытаешься мне ответить. Не смей! – Она оставила в покое мою голову и расхохоталась. – Представляешь, я теперь буду сниматься в кино. Вот умора!

– Почему же умора-то? – изумился я. – Да это же вообще высший пилотаж! Ну, как же? Представляешь: все эти афиши, ты с каким-нибудь пистолетом, или так, ну, я не знаю, мечтательно смотришь вверх вот так в полупрофиль – это твоя очень выигрышная позиция. Извини, что я сумбурно, но это же слава!

– Дурачок ты. – Она сказала это очень ласково, чем-то напомнив мамины интонации. У меня даже горло перехватило. – Какая там слава? Я буду играть в сериалах, а там славы не дождешься. Слава приходит вместе с главными ролями в кассовых картинах, а у меня главных ролей отродясь не было.

– Почему? – изумился я.

– Да потому, что режиссеры видят во мне стерву и больше ничего. Ну или шлюху, на худой конец. Стервошлюху, – пошутила она. – У меня типаж такой, холодный и отрицательный. И потом, есть великие актрисы, вернее, были, но их время прошло. Потому, что в этой стране прошло время великого кино. Какая страна, такое в ней и кино, в конце концов. Ты же видишь, что за ерунду сейчас снимают.

– Ничего я не вижу. Я и в кино-то не хожу, не смотрю телевизор, мне тупо некогда. У меня проблема на проблеме. – Я было хотел рассказать Жене о том, что произошло у Кисина, но не стал этого делать. – А ты себя кем видишь в кино? Ты смогла бы сыграть какую-нибудь там Анну Каренину?

Мне показалось, что она перестала дышать, так тихо вдруг стало в спальне. Женя выглядела так, словно на ее глазах произошло нечто невероятное, она даже палец поднесла к губам.

– Ты чего? – не понял я.

– Слушай, да ты просто гений! А ведь ты прав! Смогла бы и Каренину в том числе. Почему нет?! Просто за всю мою лицедейскую жизнь никто и никогда мне этого не предлагал. Ну, если не считать роли Офелии в том дурацком спектакле у этого неудачника. Я все время играла черт знает что, но это в театре, а ведь в кино можно было бы начать с белого листа, но… – она враз сникла, – это все из области неосуществимого. Сейчас надеяться на то, что тебе что-то предложат просто так, бессмысленно. Деньги нужны. Впрочем, они нужны всем и всегда, – усмехнулась Женя.

– А сколько стоит снять кино? – поинтересовался я.

– Не знаю… по-разному бывает. У нас же не Голливуд. Ну, миллион, может, два.

– Цифра, – уважительно сказал я. – Но и не такая, что ложись и помирай. Давай я, как это называется-то, выступлю спонсором? Хочешь?

Женя покрутила пальцем у виска:

– Тебе деньги девать некуда? У тебя семья, дети, мама болеет. Не надо, уж лучше я как-нибудь сама.

– Да прекрати ты! – Ее альтруизм задел меня за живое. – Я что, не могу доброе дело сделать, что ли? А потом, ведь это может принести прибыль от проката, не так ли?

– Может принести, а может и нет. Представляешь, какой тебе убыток тогда? – аккуратно ответила Женя, но я уже завелся:

– Давай, давай! Нечего и думать. Хоть одно доброе дело сделаю, любимому человеку помогу.

– Как ты сказал? – Ее голос прозвучал немного хрипло. – Какому человеку?

– Любимому, – повторил я. – Ты чего?

– Это следует расценивать как признание в любви? – Все тот же немного хриплый голос, очень волнуется, губы дрожат, какое у нее прекрасное лицо в этот момент.

– Конечно. Я давно хотел тебе сказать, но все как-то не было особенного повода.

– Тогда это другой разговор. Если ты меня любишь, то я соглашусь на твое предложение потому, что я тоже тебя… – Она помолчала немного, словно взвешивая слово перед тем, как завернуть и бросить его на прилавок, и наконец сказала: – Люблю. Я никогда бы не приняла ничего от человека, с которым я просто ебусь, а когда любишь, то надо принимать, потому что ты делаешь это из-за любви ко мне, а это такое высокое чувство, такая особенная редкость, что нельзя пренебрегать ничем, что делается во имя любви.

Я был уже очень заведен этим ее «просто ебусь» и даже не слушал, что она там еще говорила. Проникая в нее, я ощущал что-то волшебное, словно теплое море обволакивало меня, выталкивало на поверхность, не давало утонуть…

2

Кисин позвонил мне сам спустя неделю после той моей кошмарной выходки. Думаете, я не сожалел? Не грыз локоть? Не стучал пяткой? Не мандражировал нервно «что же теперь будет?» Я разжился справкой о своем нервном расстройстве, снял с нее копии и, приложив к письмам с извинениями, отправил их курьерской почтой Бабуриной и деду.

«Дорогая Милена Николаевна, – написал я, – приношу Вам свои глубочайшие извинения за непристойный акт, который я совершил в Вашем присутствии, допустив обнажение половых признаков и вербальное оскорбление Вашей особы. Я совершил этот отвратительный поступок под влиянием исключительного нервного потрясения, вызванного Вашим предложением. Прошу Вас понять меня и простить. С уважением, председатель совета директоров строительного холдинга «Гринстрой» Юрьев В.М.»

Были в том письме еще какие-то слова, но я, конечно, всего уже не помню. Кисин позвонил, как только адресованное ему письмо, с другим, естественно, текстом, оказалось у него.

– Слушай, ну ты тогда мощно выступил, Слава.

– Да помутнение какое-то нашло, Семен Ильич, – попытался оправдываться я, но он по-строительному жестко прервал меня:

– Это уже никого не ебет, что там на тебя нашло. Ты себе даже не проблему создал, ты себе яму вырыл, Слава. Я не знал, что ты наркоман.

– Семен Ильич, да какой я наркоман? Мать заболела тяжело, шарики за ролики заскочили, а тут еще и бизнес хотят забрать. Скажите честно, можно хоть что-то сделать?

– Слава, я не знаю. – Кисин помедлил. – Как ты сам себе представляешь, чтобы замять такое дело? Это неописуемая выходка! Ничего подобного я и представить себе не мог!

– Я ей тоже письмо написал. Может, ответит? Может, вы с ней поговорите, Семен Ильич? Помогите ради нашей дружбы, а? Вы же там вхожи в семью и так далее…

– Слава, ты готов выполнить то, о чем она тебя просила?

– Да она не просила. Она требовала…

– Те же яйца, только в профиль. Так ты готов или нет?

– Семен Ильич, я подумаю. Хорошо?

– Долго будешь думать-то?

– Не знаю.

– Не тяни. У тебя все равно нет шансов ее уговорить. Никаких. Если завтра ты мне не позвонишь и не откажешься от участков, то тебе, Слава, конец. Это самое последнее предупреждение. – И Кисин положил трубку.

«Гринстрой» стал настолько большим, что я даже не сразу выяснил, кто именно занимался оформлением тех злополучных участков. Оказалось, что некий юрисконсульт из, понятное дело, юридического отдела и двое человек из отдела документации. Я вызвал их к себе, но никто не явился, оказалось, что их уже неделю нет на работе. Стали разыскивать, оборвали все телефоны, послали гонцов по домашним, указанным в личных делах адресам, но в адресах этих, как любят говорить менты, «никого обнаружено не было». Юрист снимал квартиру, двое из отдела документации вообще никогда не жили по адресам, которые имелись в отделе кадров, и более того, все трое устроились в «Гринстрой» примерно месяц назад и чуть ли не в один день. Тут закипело настоящее расследование: во-первых, срочно были подняты все документы на землю и специально обученные люди начали дотошно проверять их подлинность, во-вторых, стали искать кадровичку, которая принимала этих троих на работу, и вот ее-то как раз нашли довольно быстро. Оказалось, что она уволилась по собственному неделю назад и теперь мирно сидела на своей даче под Лобней. Ее хотели расспросить кое о чем, но она повела себя подозрительно и хотела закрыться в доме. Тогда мои эсбешники, недолго думая, взяли да и похитили ее прямо в чем она была, а была она в резиновых сапогах, в легком сарафане, в соломенной шляпке и почему-то без нижнего белья. Ее привезли в один из подвалов нашего, не заселенного еще дома-новостройки и там подробно допросили.

Получение результатов допроса совпало с окончанием экспертизы документов. Таким образом, спустя непродолжительное время передо мной открылась следующая картина маслом: кадровичка приняла тех троих за большую взятку. Настолько большую, что она просто не смогла устоять. На вакантные места в юридический отдел и отдел документации проходил набор. Кадровичка отсеяла всех, кроме этих троих, а они действительно казались опытными специалистами и соответствовали всем требованиям. Перед приемом на работу их проверяла служба безопасности и ничего такого на них не накопала: обыкновенный наемный планктон с положительными отзывами с предыдущих мест. Как я уже и говорил, кадровичка отсеяла всех прочих, сильных претендентов, и тем, кто проводил собеседования после нее, естественно, приглянулась эта, канувшая теперь не пойми куда, троица, крайне выгодно смотревшаяся на общем, сером фоне. Кадровичка сказала, что ее «попросили серьезные люди», подкрепив свою просьбу суммой, за которую ей пришлось бы работать пять лет, и она согласилась.

Становилось понятно, что при таких раскладах с документами просто не может быть все в порядке. Так и оказалось: из пяти стоявших на бумагах печатей четыре оказались поддельными, а в реестре участки продолжали значиться за прежним собственником. Единственное, что не под силу было диверсантам, так это сделать недействительным факт самой покупки. Получалось, что стройка началась на неоформленной земле, и в этом была чудовищная проблема, так как квартиры во всех трех домах были уже раскуплены заранее, а начинать строительство на неоформленной земле я не имел никакого права, следовательно, не имел я и права продавать квартиры. Все это называлось «мошенничеством в особо крупных», о чем и сообщил мне прошаренный в таких вопросах начальник моей СБ – отставной генерал ГБ с секретной фамилией А-в.

– Продрочили?! – грозно спросил я у отставного генерала.

– И у старухи бывает прореха, – сокрушенно ответил генерал. – Да вы не волнуйтесь, Вячеслав Михалыч, оформим все задним числом, мои ребята все проконтролируют. Чего с этой бабой делать будем? Она ведь и заявление может написать.

– Не знаю, – буркнул я. – Какие у вас предложения?

– Может быть, автокатастрофа? – предположил генерал. – Предателей надо наказывать.

– Делайте то, что сочтете нужным. Меня эта баба уже не волнует, ее для меня уже нет, – ответил я, не подозревая, что в кармане генеральского пиджака работало маленькое скверное устройство цифровой записи. Генерал продался Бабуриной раньше всех, и кадровичка была лишь частью того плана, который он разработал против меня, и с ним пришел к царь-бабе на поклон. Изначально Бабурина действительно хотела насесть на меня со своим генподрядом, но, увидев, что за козыри в руках у генерала, немедленно решила раздавить меня всей своей тушей.

Я еще успел несколько раз встретиться с Женей и с теми, кого она представила как продюсера и режиссера. Я рассеянно слушал их творческую болтовню, позволив убедить себя раскошелиться на фильмец с развеселым сценарием, который я не читал потому, что мне вдруг стало все равно. Женя рассказала мне об истинной жизни множества известнейших актеров, и эта подлинность не шла ни в какое сравнение с мифами, которые так полюбили в последнее время скармливать народу газеты и телевидение. Когда вы читаете, что у актера Б. роман с актрисой М., – это чистейшая ложь, так как Б. – педераст, а М. имеет любовника-студента. «Это часть профессии», – так объяснила мне однажды Женя, когда я прочел в Интернете интервью некоего молодого актера, который утверждал, что они с Женей чуть ли не помолвлены. Я закатил было скандал, но она очень быстро все объяснила:

– Актер играет не только на сцене, он играет везде. Его судьба – играть, чтобы верили. У актера, как и у всякого публичного человека, должен быть миф, легенда, делающая его не таким, как все. Несуществующие любовные связи очень нравятся зрителю, который в них верит. Любая публичная личность жива, покуда о ней говорят, видишь ли. А что говорят – это ли важно? Обо мне можно сказать, что я собираюсь замуж за молодого актера. Значит, я еще не такая уж старая и никому не нужная, раз у меня шуры-муры с молоденьким. На самом-то деле он пидор, но играет в сериале про цыганскую любовь ебливого цыгана и, значит, пидором не может быть по определению, вот и сделали из него моего любовника. А вот, допустим, З., которому уже много-много лет и который «наше все». У него положительнейший имидж, и, конечно, никто никогда не узнает, что перед каждым выходом на сцену ему в гримерной дрочит его костюмерша, а сам он гомик…

Благодаря Жене я превратился в ходячий справочник пикантной информации, в котором можно было найти сведения о постельной жизни множества народных, заслуженных, известных и не очень артистов, почерпнуть информацию относительно их сексуальной ориентации и многое другое. Однажды, совершенно случайно, хотя ничего случайного не бывает, мне на глаза попалась цитата режиссера Тарковского, который назвал артистов «зверушками». Что ж, я не могу с ним не согласиться. Я был свидетелем подлинной жизни этих зверушек и теперь понимаю, почему раньше актеров хоронили за кладбищенской оградой.

Поначалу мне все это было интересно, я любил Женю, но вот какая интересная особенность! – чем больше она рассказывала, тем тоньше становилась моя любовь к ней. Поэтому сейчас, когда я излагаю эту историю, то нарисовать красочную картину нашей любви, на которой яркими красками проступало бы мое искреннее чувство, у меня никак не получается. К тому дню, когда я вынужден был выполнить данное мною обещание и профинансировал фильм с Жениным участием, я уже почти не любил ее, но все же это было еще не настолько сильным отторжением, чтобы отказаться от собственных слов. На следующий день после встречи с продюсером и режиссером я привез Жене деньги – миллион долларов.

– Возьми, – попросил я, – трать сама, а то эти двое хлыщей обдерут тебя. Пусть это принесет тебе известность и все, что ты хочешь.

Она посмотрела на меня, на деньги, опять на меня и сказала:

– Это все?

– В каком смысле все? – спросил я. – Разве мало?

– Нет. Ты не понял. Мне показалось, что ты хочешь уйти.

– Хочу.

– Ты больше не любишь меня?

– Это сложно, Женя.

– Что сложно? Сказать «на тебе деньги и прощай»?

– Да.

– Тогда оставайся. Я вижу, как тебя что-то ест изнутри, и я тут ни при чем. Оставайся, расскажи мне обо всех своих проблемах, я помогу, я вылечу тебя, я…

– Не надо, – я протянул руку и погладил ее по голове, как гладят кошку, – лучше я приду потом. Считай, что у меня приступ жадности и мне надо его пережить в одиночестве.

– Но…

– Да ладно. – Я хлопнул дверью и сразу почувствовал себя невероятно легко. Настолько, что захотелось пропеть что-нибудь, заорать, разбить окно, словом, выкинуть какую-нибудь штуку, коленце, номер, отмочить, сбацать, провернуть. Вместо этого я велел Вадику отвезти меня в офис, но по дороге заехал в какой-то кабак, где страшно напился, пел песни в караоке, требовал ставить музыку без очереди и вдруг снова услышал голоса, страшно испугался, полез под стол, и весь кабак потешался надо мной. А на следующий день меня арестовали.

3

Генерал с секретной фамилией сдал меня Бабуриной. Он долго готовился, этот старый служака, этот ебаный в жопу корифей аппаратных интриг. Он выволок на свет и приволок подколотый, подшитый материал, он провел раскопки в деле убийства Блудова со товарищи и позволил себе намек, что убийцей мог быть только я, он приложил запись нашего с ним разговора, в котором он предлагал мне разбить в автокатастрофе тетку из отдела кадров. Он обвинил меня в неуплате налогов…

Да, я не платил налоги. Это правда. А кто их платит? А если их платить наряду со всеми взятками, которые даешь каждому начиная с Кисина, который делится со стариком Бабуриным в кепке и дальше пошло-поехало по нисходящей и остановилось на Самуиле Самуилыче и на Эвридике Гарпиевне, то себе ничего не остается! Прибыли-то, натурально, шиш! Ну, может, конечно, и не шиш, но тем не менее. Всем охота нажить побольше, и я не исключение. В сущности, я как был, так и остался прежним, вороватым и хитрым прорабом – эталоном строительного жульничества. Все мы тут, в строительстве, прорабы. Блядь.

Да, я ругаюсь, я аутентичен, я йогурт с натуральным вкусом! А как мне прикажете вести себя, коли этот генерал так меня выхорил? Меня арестовывали красиво: я романтично курил сигару, раздумывая над участью окурка, когда в кабинет вошли пять человек в черных масках, вооруженные огнестрельным дизайнерским оружием, и некто православный, заявивший, что он главный.

– Гражданин Юрьев? – осведомился человек без маски. Был он широк в груди и по-кавалерийски клещеног, над желтоватыми глазами его с непомерно большими, как смолой налитыми, зрачками срослись разлатые черные брови. Он был бы красив той неброской, но запоминающейся мужественной красотой, если бы не слишком хищный вырез ноздрей небольшого ястребиного носа, не мутная наволочь в глазах. Он снял фуражку, обнажив могучий угловатый череп, прикрытый редким белесым волосом. Из-за крутого, волчьего склада, лысеющего лба, он бегло оглядел кабинет и, улыбчиво сощурив глаза, тяжко блестевшие из глубоких подвалов глазниц, склонился в шутовском, издевательском поклоне, верно наслаждаясь наличием в кармане своего кителя вспотевшего ордера на мой арест. Он рассматривал меня с наивной беззастенчивостью, часто мигая своими мрачными, как питерское осеннее небо, глазами. На смуглом лице его явно сквозило нетерпеливое ожидание.

– Нет, – ответил я и отвернулся к окну.

– Вот как? Издеваетесь над органами? Не советую, – посоветовал он. – Повторяю свой вопрос. Вы будете гражданин Юрьев?

– Нет. Заявляю это, находясь в твердолобом уме и прогрессирующей памяти. Я Розенкранц Гильденстернович Гамлет, еврей, беспартийный, сочувствующий, из разночинцев. Прошу не торпедировать меня вашими инсинуациями, господин Держиморда.

– Так. Понятно. Закос под додика, – молвил этот парень и, нахлобучив фуражку, скомандовал: – Взять его.

И меня «взяли». Надели наручники. Я шел огромными шагами, делая два вперед, один назад. В конце концов одному из бойцов это не понравилось, и он любовно охуячил меня ребром ладони (а вы небось думали, что прикладом) по шее. Я взвыл. В коридорах жались к стенам испуганные мои сотрудники, которых таранили люди в масках.

– Бабурина! – заорал я. – Будь ты проклята, говенная проблядуха!

– Да заткните же его, наконец! – страдальчески воскликнул главный, и меня заткнули. В себя я пришел только в кабинете следователя.

Это было изысканно отделанное резными дубовыми панно помещение, являвшее собою образчик казенно-ментовского стиля с извечным графином, наполненным ссаками некрещеных младенцев, с длинным полированным столом для заседаний, который нерадивая уборщица протерла половой тряпкою, отчего стол был весь покрыт видимыми в электрическом преломлении дактилоскопическими отпечатками, с портретом Феликса Эдмундовича в строгой черной раме и низеньким, плотного сложения лысовиком в костюме, похожим на внука товарища Берия.

– Садитесь, – предложил он и отодвинул от стола для заседаний один из стульев. – Курите?

– По праздникам, – ответил я, мучимый голосами. Алла донимала меня почти круглые сутки, несколько раз я слышал голос Риты, а Блудов то и дело принимался петь про дочь прокурора, но, доходя до конца первого куплета, ругался по матери и зачинал сызнова.

– Как считаете, сегодня праздник? – не удивляясь, спросил похожий на Берия внук Берия.

– Спрашивайте меня не все сразу, – взмолился я, – я не в состоянии корректно отвечать товарищу полковнику! Ведь вы полковник? – обратился я к лысовику.

– Некоторым образом, – ответил он и заботливо заглянул мне в глаза. То, что он увидел, заставило его отшатнуться. Он подскочил к телефонному аппарату огромного размера, снабженному многочисленными кнопками, нажал одну, сдернул трубку и закричал, прикрывая рот ладонью: – Кукрыниксов? Ты? Так точно, еб твою мать! Ты кого мне приволок?! Да он же ебанутый! А?! Я говорю, он сумасшедший! Ты глаза его видел?!

«Ну, вот, – с облегчением подумал я, – наконец-то нашелся один, кто понял, что со мной такое. Как, однако же, неприятно звучит его диагноз. Выходит дело, что я действительно того, скосорылился. Кабы не эти голоса, то все было бы совершенно хорошо. Надо проситься на излечение, а там уж посмотрим».

– Мне бы к доктору, – попросил я, – а то чего вам с овощем возиться? А вы знаете, что дочка актрисы Зызиной живет с негром, причем он пользует ее исключительно в анальный проход? Нет? Странно. Вы же следователь! А знаете, что Любку Титомирову никто не снимает потому, что в Интернете выложено, как она делает кому-то минет? Тоже нет? А я знаю и прошу все это занести в протокол, а также и тот факт, что моя фамилия (Алла торжествующе завопила, и голова моя чуть не лопнула), фамилия моя Троцкий, а звать Лейба Бронштейнович, и все мы придем к победе коммунистического труда, а вас я собственноручно расстреляю потому, как вы сатрап и враг народа.

– Пиздец, – устало сказал предполагаемый внук Берия, – в психиатрическую. На экспертизу. Там своих встретите.

– Премного благодарен, – поблагодарил я и стрельнул у него сигарету.

Побег из кукушкиного гнезда

Пьеска

Тюремная псиxиатрическая больница специализированного типа с интенсивным наблюдением N 000ХХ-32, Московская область, деревня Авдотьино, бывший мужской монастырь, в котором чалятся заключенные со сдвигом по фазе. Периметр монастыря охраняется пулеметчиками и овчарками. Здание, в котором когда-то была монастырская гостиница, а теперь главный корпус. Третий этаж. Церковной атрибутики, как-то: остатков стенной росписи, лепных ангелочков и прочего – не сохранилось. До Бога далеко. Запах специфический. Коридор длинный. По обе стороны идут палаты, в которых сидят психи, выдающие себя за известных личностей. У всех, помимо основных статей, еще и 97-я, части «б» и «в» – «Принудительные меры медицинского характера». Персонал больницы между собой называет третий этаж «Кремль», что, по всей видимости и на первый взгляд, свидетельствует о неадекватности самого персонала, но по ходу пьесы становится все понятно.

Действующие лица и их характеристики

Ленин – вождь, он же зэк Макрушкин (ст. 111 – «Умышленное причинение тяжкого вреда здоровью»). Лысый перец с бородкой, обидчив, любит всем давать советы, для чего закладывает большие пальцы в подмышки и перекатывается с пятки на носок. Любит выступать по любому поводу, для чего взбирается на стул или стол, принимая их за броневик. Картавит.

Надежда Крупская – жена Ленина, она же зэк Какахов. Гомосексуалист. Бывший телеведущий.

Инесса Арманд – любовница Ленина, она же зэк Краснопольский. Гомосексуалист. Бывший журналист.

Свердлов – председатель ВЦИК, он же зэк Ашкенази (ст. 151 – «Вовлечение несовершеннолетнего в совершение антиобщественных действий»). Интеллигентного вида еврей в очках, любит при разговоре держать собеседника за пуговицу.

Троцкий – зэк Юрьев (ст. 199 – «неуплата налогов», ст. 119 – «угроза убийством»).

Сталин – зэк Бурджанадзе, вор в законе, статей столько, что и перечислить нельзя. Неприятный тип, норовит всеми командовать, люто ненавидит зэка Юрьева, считающего себя Троцким.

Дзержинский – председатель ВЧК, он же зэк Сморчевский (ст. 105, ч. 2, п.п. а, б, в, г, д, и т. д. – убийства всех форм и размеров), худощавый, мрачный, халат никогда не запахивает, склонен к эксгибиционизму.

Урицкий – помощник Дзержинского, он же зэк Карпенко, статьи те же, что и у Сморчевского, перед которым Карпенко всячески шестерит.

Колонтай – феминистка, комиссарша, мессалина, она же зэк Домонтович: мужчина, считающий себя женщиной, но без гомосексуальных наклонностей. Статьи разнообразные, связанные с нарушениями половых свобод и неприкосновенности личности. Говорит «я сказала, я пошутила» и т. д., но при этом придерживается общих правил для мужского отделения и даже казенное носит с подчеркнутой элегантностью. Говорит, что все это потому, что на воле очень любил женщин и теперь ему страшно их не хватает. В целом безобиден, нормален, косит, чтобы не очутиться на реальной зоне, где его судьба была бы незавидной.

Горький – писатель, он же зэк Горький (ст. 265 – «оставление места дорожно-транспортного происшествия») – постоянно что-то пишет, разговаривает сам с собой, любит стоять вниз головой, прислонясь к стене в коридоре, за что его часто поругивают-побивают санитары.

Блок – поэт, он же зэк Ферапонтов (ст. 130 – «оскорбление») – меланхолик, бледен, в минуты особенного душевного волнения ищет какую-то незнакомку и требует подать ему белый венчик из роз. Буен, часто парится в смирительной рубашке по просьбе других осужденных, у которых это называется «заблокировать Блока».

Бабурин – мэр, он же зэк Кац (ст. 201 – «злоупотребления полномочиями») – жизнерадостный дядька, бывший начальник большой лесопилки, любит футбол и лепить фигурки из хлебного мякиша, которые у него ворует и жрет зэк Карпенко, он же Урицкий.

Горбачев – бывший главный бугор, он же зэк Тюрин. Статья та же, что и у Бабурина, с которым демонстративно не общается, зато как следует «поливает» того за спиной разными паскудными словами.

Царь, он же Наполеон – царь, он же император Франции, он же зэк Мухин (ст. 212 – «массовые беспорядки») – какой-то мужик маленького роста, относится ко всем подозрительно, постоянно стучит на всех администрации, никто его не любит, часто получает разнообразные заподлянки от заключенных.

Санитары – почти менты, но не менты, но тоже в форме.

Менты – менты.

1-й пулеметчик.

2-й пулеметчик.

Медсестра.

Медбрат.

Овчарки – кобели и сучки, поровну.

Действие первое

Коридор, санитарный пост, возле поста отирается поэт Блок. Санитар делает вид, что не замечает поэта.

Блок (срывающимся голосом): Товарищ санитар! А товарищ санитар!

Санитар: Че те, нах?

Блок: Бандитская пуля оборвала жизнь нашего товарища по палате товарища Горького. Везде мир, винтовки в землю, а товарищ Горький всего этого уже не увидит!

Санитар (зевая): Опять у тя заело, нах. Иди нах!

Блок (не обращая внимания на грубость): Прошу вас, товарищ санитар, нарвать за околицей белых роз и принести их мне. Я должен украсить цветами могильный холмик товарища Горького.

Санитар (тоскливо и в сторону): Как же меня этот Блок вот уже (проводит ладонью по горлу). (Обращаясь к Блоку): Хорошо, заключенный Блок, нах. Так и быть, нах. Я вам розы, нах, а вы мне смирительную рубашечку оденьте суток на трое, нах.

Блок: Все-все, ухожу.

Санитар (хищно улыбаясь): Не-ет уж, гнида. На трое су-уток!

По коридору бегут санитары со смирительной рубашкой. Каждый держит в руках по одному длинному рукаву. Блок пытается умолять, заламывает руки.

Блок: О, санитар, гроза всех скорбных мозгом! О, сжалься над безумцем ты!

На Блока натягивают смирительную рубашку, фиксируют, кладут его на пол. Санитары поднимают его за голову и за ноги, несут в палату.

Санитары (несут и приговаривают): Блокирован Блок, Блок блокирован, бокирован клоб, болк киробован, бованокир никлоб, нах.

Заносят Блока в палату, кидают его в угол, уходят.

В палате двойные нары, на которых лежат и сидят заключенные. У зарешеченного окошка стоит небольшой столик. Вот и вся обстановка. При вносе Блока все немного оживляются.

Ленин: Что, товарищ Блок, вновь вы пытались наладить связи с сатрапами? Вновь пытались что-то просить у них? А надобно не просить, а воровать! Когда народ возвращает награбленное у него веками, меня не смущает этот грабеж награбленного!

Бабурин: Страшные вещи говорите, товарищ Ленин. Ежели начнут грабить, то это ведь что тогда начнется-то? Опять станут храм сносить, бассейн копать. Хотя, конечно, если вспомнить, сколько на тот храм всего пошло…

Ленин: Если граждане пойдут сносить ваш храм, то я их прекрасно понимаю! Потому, что там сидит поп, который икает, берет взятки и торгует водкой и заграничными папиросами!

Бабурин (упрямо): Они и дома начнут жечь…

Ленин: И прекрасно! Пусть жгут любезные вашему сердцу помещичьи усадьбы. Там пороли и трахали крестьянских девок из Малороссии и Молдовы! А вы думали, товарищ, что революция – это идиллия?

Бабурин: Предлагаете уничтожить самодержавие подлецов и мошенников и заменить его самодержавием дикарей, товарищ Ленин? А мы вам этого не дадим! Мы вам вот что! (Вскакивает со шконки, поворачивается в ленинскую сторону, скидывает штаны и демонстрирует свой увесистый зад).

Арманд: Браво, мэр! Это поступок!

Крупская (с негодованием): Вечно ты, Инка, норовишь задеть Владимира Ильича. Шлюха! За что только мой Володенька так тебя любит?!

Джержинский (сурово): Напоминаю, что для пидоров в палате действует комендантский час. Нарушители будут строго привлекаться.

Арманд (кривляясь и передразнивая): Строго ебаться.

Дзержинский: Чего-чего ты там вякнула?!

Арманд: Ничего, ничего. Это вам послышалось, Феликс Эдмундович.

Дзержинский: Смотри у меня.

Заключенный Троцкий развинтил пластмассовую авторучку и сквозь получившуюся трубочку плюется в Сталина жеваной бумагой. Сталин долго терпит, но затем не выдерживает и грозит Троцкому пальцем.

Сталин: Давно лэдорубом по башке нэ палучали, таварищ Троцкий?

Троцкий: Это у тебя руки коротки, ледорубом-то!

Сталин (сквозь зубы): Пажывем – увыдым.

В палату на инвалидной коляске ввозят Горького. Он улыбается, пушит усы, в зубах его, кривых и черных, зажата папироска.

Горбачев: На промывание ездили, товарищ Горький? Как самочувствие?

Горький: Со шпионами и врагами народа не разговариваю. Я буревестник революции, а не оппортунист.

Горбачев (возмущенно): Отчего меня все считают шпионом? Никакой я не шпион! Просто мы с Раисой Максимовной хотели мир посмотреть, себя показать. А знаете, как приятно получать медаль из рук президента Америки? (Сокрушенно.) Пророка нет в отечестве своем, вот меня на родине никто и не ценит.

Царь: Кхе-кхе.

Горбачев (оживляясь): Уважаемый товарищ царь, вы сегодня царь или Наполеон?

Царь: Аз есмь царь.

Горбачев: Ну тогда вот вы и вы (показывает на Бабурина), как люди новой формации, отчего не поддержите меня? Отчего не скажете ни слова в мою защиту? Ведь это я привел вас к власти! Ведь это благодаря мне (тычет пальцем в Царя-Наполеона) вы в конце концов пришли к власти в качестве левой головы двухголового орла!

Царь: Я попросил бы насчет левой головы тут не выражаться. Это еще посмотрим, у кого левая. Может, я и не левая никакая, может, я правая!

Сталин: Лэвая вы. Правую ныкто в дурку нэ посадыт.

Царь (надменно): Это почему же?

Сталин: Патаму, что правая галова сам кого хочэшь пасадыт. Он настаящий сталинский сокол, тэбэ до нэво ныкогда не подняться, гэнацвале.

Царь (еще более надменно, но в сторону): Индюк свинье не товарищ. (Обращаясь к Горбачеву.) А я вас защищать не стану потому, что вы и вправду шпион, об этом все знают, у кого голова на плечах есть.

Горбачев (показывает царю факу и обращается к Бабурину): Товарищ Бабурин, с царем-то с этим потешным все понятно. Но вы-то почему молчите? Ведь это только благодаря мне (убедительности ради тычет в Бабурина пальцем) ваша жена, когда заполняет налоговую декларацию, то в графе «Недвижимость» пишет «Москва».

Троцкий: Ой, Михал Сергеич, дорогой, не надо о грустном. Думаете, кто меня свободы лишил? Она, Бабурина, черт бы ее прибрал! Я ей шутки ради хер показал, а она меня сюда. Ну ничего, придет время, оковы тяжкие падут, и установится на всей земле четвертый интернационал, а таких, как Бабурины, я собственноручно расстреляю.

Сталин (из угла): Стрэлять тэбя будым и тваих трацкистав, сволач.

Троцкий (не обращая внимания на Сталина, обращаясь к Горбачеву): А вы, Михал Сергеич, натурально, шпион.

Бабурин: И враг народа.

Горбачев (заламывая руки, выходит из палаты в коридор): И я подарил этим людям перестройку и гласность! Жалкие рабы, которые дорожат лишь собственными оковами, вероломные друзья, которых я привел на самый верх политической власти. Что все они смыслят в подлинной демократии? Ну подохло там сколько-то народу, но ведь на то бабы есть, чтобы еще нарожали!

Коллонтай: Опять у Миши муки совести.

Свердлов: Как убежденно он врет. Похоже, что он сам верит в собственное вранье. Мне знакомо это состояние. Веришь и обижаешься на окружающих, что они называют тебя палачом казачества.

Арманд: Сколько экспрессии! Какой темперамент! Я бы с ним поиграла в кошки-мышки. Загнала бы свою мышку в его теплую нору!

Ленин (ревниво): Инночка, а как же наши обеты? Все-таки ты на удивление ветреная особа. Только твоя приверженность делу революции оправдывает тебя.

Дзержинский: Расстрелять гомосека…

Урицкий: …и дело…

Дзержинский и Урицкий (вместе): С концом! (Довольные, грубо, по-мужлански, ржут, Крупская трогательно вздыхает.)

Смена декорации. Больничный двор. Психи из разных палат чинно гуляют: кто-то парами, кто-то поодиночке. Со своих вышек за ними внимательно наблюдают два пулеметчика.

1-й Пулеметчик: Я вахту свою очень зорко несу.

2-й Пулеметчик: Я с вышки нагажу и с вышки нассу.

Ленин напряженно обдумывает что-то, меряя двор по диагонали. Навстречу ему в противоположном направлении и также что-то напряженно обдумывая, идет Свердлов. Точно такое же действие совершают Дзержинский и Троцкий, и, таким образом, все они ходят крест-накрест, словно слоны в шахматах до тех пор, пока, в конце концов, все четверо не сталкиваются точно в середине двора.

Ленин (конспиративным шепотом): Товарищи, мы решительно не можем вести работу с массами, находясь в изоляции.

Свердлов (беря Ленина за пуговицу): Совершенно с вами согласен, Владимир Ильич.

Троцкий: Скажу вам откровенно, что я давно уже хочу бежать из этого сумасшедшего дома, но все никак не было подходящего случая.

Дзержинский: Действовать и действовать. В Москву!

Ленин: Работать, работать и работать!

1-й Пулеметчик: Эй вы там, четыре додика! Кончай базарить! Больше двух не собираться!

2-й Пулеметчик: Слышь? А ну расходись! В карцер захотели, дебилы?!

Ленин: Товарищи, мы вынуждены подчиниться грубому давлению несознательных элементов. Продолжим наше обсуждение в палате.

Дзержинский (с легким польским акцентом): Как бы не настучал кто. Надо обеспечить изоляцию некоторых, которые не вызывают доверия, так.

1-й Пулеметчик: Стрелять буду!

Все быстро расходятся, возвращаясь к прежнему образу движения.

Конец первого действия.

Действие второе

Вечер. После вечернего обхода заключенным раздают лекарства. В палату, где кучкуются действующие лица, заходит медсестра в сопровождении медбрата. Медсестра – огромная баба с мощными руками. Рейтузы обтягивают гигантские икроножные мышцы, белый халат вот-вот треснет на ее мощной фигуре. Рядом с ней тщедушный медбрат с выступающим кадыком: жертва альтернативной службы, пацифист. Состоит с медсестрой в интимных отношениях.

Медсестра: Так, мальчики, здрасьте.

Хор нестройных голосов: Здра-а-сьте, Настасья Филипповна.

Медсестра: Сделайте доброе дело, мы сегодня хочем в кино сходить, так вы уж сами свои лекарства разберите. Помните, кому какое?

Ленин: Пролетарии должны ложиться в постель только один раз в год и только для зачатия ребенка. Шучу, шучу! Люблю пошутить с молодыми, кровь разгоняет. Кино является важнейшим из искусств! Идите себе смело, я сам всех обнесу, так как я есть вождь мировой революции.

Троцкий: Вообще-то я вождь мировой революции, а не вы.

Медсестра: Ну вот и хорошо, мальчики. До завтра. Пойдем, Вадик.

Услышав имя «Вадик», Троцкий вздрагивает, машинально гладит себя по чуть оттопыренному боковому карману больничной пижамы. В кармане лежит диктофон. Тем временем Ленин подходит к столику, на котором множество всяких лекарств. Начинает читать названия, беззвучно шевеля губами. Воровато оглядывается, пересыпает что-то из пузырьков в стаканчики, перекладывает таблетки. Наконец, вполне довольный содеянным, громко объявляет:

Ленин: Прошу подходить по одному. Начнем с царя.

Царь: Я – Наполеон Буонапарте.

Урицкий (сурово): Что, говно в треуголке, к тебе по-французски теперь обращаться, что ли?

Царь: А хоть бы и так!

Ленин: Мсье, же пердю ля покер. Силь ву пле. Кес кю се. Же ву при.

Царь: Ну то-то же.

Подходит, берет из рук Ленина стаканчик с лекарством, опрокидывает, запивает, отходит. Далее по очереди следуют: Горбачев, Бабурин, Арманд, Крупская и т. д. Троцкий, Свердлов, Ленин и Дзержинский делают вид, что принимают лекарства, а на самом деле их стаканчики пусты. Вскоре все в палате спят крепким сном, за исключением этих четверых и хитрого Сталина, который только притворяется, что уснул, а на самом деле тот еще жук: лежит себе тихо на верхней шконке и подслушивает.

Ленин (влезши на стул): Ну вот, товарищи. Теперь можем составить план побега. Я предлагаю выбраться через парашу. Это старый излюбленный способ всех революционеров. Через говно в светлое коммунистическое будущее.

Свердлов (интеллигентно): Однако.

Дзержинский: Что-то не катит, Владимир Ильич. Уж больно стремный способ, да и западло это, через парашу уходить, потому что в нее гомосеки срали.

Ленин (ехидно): Послушать вас, товарищ Дзержинский, так и воду пить западло, так как туда рыба ссала. Что же вы предлагаете?

Троцкий: У меня есть предложение. Что, если нам…

Начинает говорить очень тихо, только Сталин, затаив дыхание, вслушивается в каждое слово. На лице его блуждает коварная ухмылка.

Дзержинский (выслушав Троцкого): Всем не уйти. А всем и не надо. Заявляю, как председатель ЧК и авторитетный вор, что я с пидорами, стукачами и с ломом подпоясанными на заборе не распишусь, век свободы не видать. Я только своего кореша товарища Урицкого предлагаю взять и шабаш.

Ленин: Жаль, жаль. Есть, конечно, в словах твоих правда, Феликс. Хотя я бы Инессу взял с собой. Наденька пусть остается, а вот Инесса…

Дзержинский: Владимир Ильич, да найдете вы себе на воле голубятню.

Ленин: Кто еще разделяет мнение товарища Дзержинского? Все «за»? Принято единогласно.

Сталин (с верхней шконки): Нэт, не едынагласна.

Ленин: Ой!

Дзержинский: Бля!

Свердлов: Ах!

Троцкий: Так я и знал.

Сталин: Я вас всэх прэдупрэждаю, что бэз таварища Сталина отсюда нэ адна сявка нэ рыпнэтся. У нас в Грузые гаварят: «Если в доме нэт сабаки, нада заставить лаять кошку».

Троцкий: Вы вот это к чему сейчас сказали, товарищ Сталин?

Сталин: А что? Пагаворка. Красыво!

Троцкий (нетерпеливо). Ну, а если и кошки нет дома?

Сталин: Мэээ.

Троцкий: Прекрасно! Я всегда подозревал, что товарищ Коба – большой любитель рогатого скота.

Сталин: Паслюшай, ты, сволач! Я ж тэбэ…

Ленин: Тихо, товарищи, не ровен час шмон! Итак, решено. Товарищ Сталин идет с нами в побег. Не возражайте, товарищ Троцкий. Предлагаю не откладывать, так как промедление смерти подобно. Товарищ Дзержинский, будите товарища Урицкого, товарищ Свердлов, и вы, товарищ Сталин, разматывайте поэта Блока из смирительной рубашки. Вы, товарищ Троцкий, открывайте нычку, доставайте сажалы, финяки и приглядывайте за коридором.

Сталин: А вы шьто намэрэны дэлать, Владимир Ильич?

Ленин (скромно потупившись и развязывая тесемки на брюках): А я прилягу с Инессой. В последний раз. Я дал ей очень сильное снотворное, она и не проснется, пожалуй. У нас есть еще время, мы уйдем на рассвете, когда всех вертухаев обуяет сон.

Спустя три часа. Коридор. На санитарном посту, в железной будке, кемарит санитар, на поясе его ключи, с головы скатилась шапка-ушанка. Замок в будке фуфловый, Сталин открывает его желтым ногтем большого пальца правой руки. В будку врывается Урицкий, хватает свободную табуретку и со всей дури бьет ею санитара по голове. Санитар оседает на пол.

Ленин: Быстрей, товарищ Троцкий, переодевайте товарища в смирительную рубаху, а сами надевайте его вицмундир, станете конвоировать нашу процессию к выходу.

Троцкий: Да, да (стаскивает с санитара брюки, снимает ключи, переодевается в одежду санитара, нащупывает в кармане гимнастерки кошелек).

По коридору движется процессия в следующем составе: впереди Троцкий с ключами, затем Ленин, Сталин, Урицкий и Дзержинский, несущие мертвого санитара, замотанного в смирительную рубашку. Спускаются по лестнице на первый этаж, проходят мимо вахты. На вахте никого нет: поддатые санитары сопят рядом, в каптерке, на мешках с бельем. Троцкий открывает ключами первую дверь, быстро озирается по сторонам, делает процессии знак следовать за собой, и все выходят во двор. Ночь. Звезды. Луны нету. Первый Пулеметчик дрочит на Марс, второй на Венеру, овчарки по-собачьи занимаются собачьим сексом: Ленин все предусмотрел заранее. В тени монастырской стены они пробираются к КПП, за которым догожданная свобода. КПП охраняют двое ментов.

1-й мент: Э, вы куда, нах?

Сталин: Гэнацвале, шьто, не выдыш? Таварищ Блок сканчалса. Праважаим в паслэдний путь.

2-й мент: Не положено. Заворачивай оглобли, психи долбаные! (Подходит поближе.) Э! Да это ж не Блок, нах! Это Ерошенко, санитар «Кремля», нах! Вы чего, суки, наделали, нах?! Вы ж его убили, нах! Тревога! Тревога!

Дзержинский: А ну, братва, мочи красноперых!

Все зэки, за исключением Троцкого, орудуют ножами, расправляются с ментами. Троцкий, в общей сваре незаметный, пробирается к двери, достает ключи, открывает дверь, выскакивает наружу и закрывает дверь снаружи на ключ.

Сталин: Троцкий, сволач! Куда? А мы как жэ?!

Ленин: Товарищ Троцкий, немедленно вернитесь! Вы ведете себя, как политическая проститутка!

Дзержинский: Ты что ж это делаешь, пидор?! Ты чего меня кидаешь? Дзержинского еще никто не кидал! Я тебя урою, гниду!

Свердлов: Троцкий, вы нарушили клятву, которую дали нашему общему делу!

Троцкий (превратившийся в Юрьева): Бывайте, психи, большевички. Вам в дурдоме самое место. Эй, Сталин, слышь чего скажу? Засунь себе свой ледоруб по самые гланды!

Сталин (заложив правую руку за полу больничной пижамы и гордо выпрямившись): Тэбэ Каминтэрн дастанет, гдэ б ты нэ был, гдэ б ты нэ спрятался. Клянус Хуанчкарой!

Пока на сцену опускается занавес, еще можно увидеть, как Юрьев спокойно ловит тачку и уезжает, а в Ленина стреляет из маленького браунинга неизвестно откуда взявшаяся левая эсерка Фанни Каплан.

Напоследок

1

Я оказался на нелегальном положении: беглый, без документов, с двумя тысячами рублей в кармане. С момента моего ареста прошло чуть больше года. Вроде бы так немного, вроде бы всего ничего, но как же сильно все изменилось в моей жизни!

У меня больше не было бизнеса: почти весь его прибрала к рукам Бабурина, а остатки, которые ее мало волновали, сгреб в пригорошню генерал с секретной фамилией. Если вы занимаетесь бизнесом и нанимаете на работу бывших ментов и гэбистов, то знайте, что не все из них собираются служить вам верой и правдой. Есть среди них люди хитрожопые и себе на уме, а учитывая их спецподготовочку, такой вот «бывший» в состоянии довести вас примерно до моего состояния. Я преднамеренно опускаю всякие подробности, связанные с генералом, больно ему, гаду, много чести.

Мой счет в российском банке был арестован, кредитки заблокированы, да я уже и не помнил, где все это. Психбольницу от нормальной жизни отделяла монастырская стена. Это много? Это мало? Это много. Этого достаточно для того, чтобы многое забыть, чтобы почувствовать себя на воле чужаком и даже захотеть вернуться обратно в палату на третьем этаже.

Моя больная мать, моя жена и дети остались в Бельгии, и я больше всего на свете хотел бы приехать к ним. Вот уже год, как я не получал от них никаких известий, и сейчас, обретя условную, зависимую от ментовской прыти свободу, я побоялся кому-либо звонить, справедливо полагая, что это позволит сыскарям легко взять мой след, хотя мне очень хотелось узнать, что с мамой, услышать детей и позвонить Жене. Почему-то я был уверен, что она поможет мне. Стоял апрель, первые его дни, и по ночам сильно прихватывало. Я не поехал в Москву, решил найти чью-нибудь пустующую дачу и там перекантоваться, прийти в себя, осмотреться и пообвыкнуть в этой новой для меня, вольной среде и в новом качестве. Я превратился в бомжика, проиллюстрировав своей судьбой поговорку «из грязи в князи» наоборот. У больницы меня подобрал мужик на свежей «Нексии». Пальцы рук у него были все в тюремных, наколотых синей тушью перстнях. Кожа его была небрежно, одним махом натянута на костяк. Он глянул на меня, усмехнулся и спросил:

– Ну что, фартовый, соскочил?

– В натуре, – ответил я ему, как своему.

– Не менжуй, не сдам, – успокоил меня «коллега», – в Москву не рви, заметут легавые сразу. На тебя уже сейчас лярва штабная ориентировку малюет. Отлежаться тебе надо и тряпье мусорское сменить.

– У меня с лавандосом труба. – Я достал кошелек санитара и показал мужику. – На это сменку не купишь и в гостиницу не поселят. Может, на дачку какую заберусь, там до тепла побуду.

Мужик задумался, полез в карман за сигаретами, предложил мне, я с жадностью закурил.

– А ты кем раньше был? – спросил мой спаситель.

– Строителем. Дома строил, прорабил. Больше никогда ничем не занимался, – быстро ответил я.

– Ух ты! – как будто удивился он. – Так чего тут думать тогда? Иди ко мне в бригаду. Меня Дмитрием звать.

– А меня Славиком.

– У меня тут объект есть, – деловито начал Дмитрий. – Одному барыге дом поставили каменный, а сейчас отделка пошла. Ребят пять человек, все бывшие урки, все завязали, все живут по понятиям, в углу свое никто не хавает, все с общака идет. Ну чего, пойдешь?

– Конечно, пойду! – сразу согласился я. – Спасибо тебе, Дима, от всей души!

– Да ладно, чего там, – отмахнулся он. – Ты дурковать-то не станешь? А то вроде с больнички, – улыбнулся Дмитрий, сверкнув золоченой фиксой.

– Да я от тюрьмы косил, – соврал я.

– Понятно, – кивнул Дима.

2

Так я оказался среди смурных работяг, которые и впрямь не понаслышке знали про тюрьму и жили по понятиям. Они кормили меня с общего стола, приставили к работе. Я ничего не умел делать руками, только видел, как это делают другие, поэтому стал обыкновенным подавалой – разнорабочим. Самая тупая и низкооплачиваемая должность при всяком строительстве. С первой зарплаты я купил в местном магазинчике торт, колбасу и помидоры и все это поставил на общак: в бригаде был сухой закон, и нарушителю грозило «понятийное» наказание: могли опустить. Понятия есть понятия, а тюрьма остается жить в человеке на всю его оставшуюся жизнь.

Все шло своим чередом: хозяина дома я не видел, с ним общался Дима, он же привозил нам зарплату. Один раз маленький аванс «на хавчик» и в конце месяца получку. Все это были небольшие деньги, их хватало на еду, сигареты, а мне с общака купили одежду. Окончательный расчет был не за горами, а потом Дима обещал «подогнать» еще один объект, и это вселяло во всех нас, не побоюсь громко сказать, уверенность в завтрашнем дне.

Это и в меня «вселяло» до тех пор, пока я несколько не пообтесался в свободной жизни, почти отвыкнув от мысли, что меня ищут. Я не знал и не мог знать, что розыск мой продолжался, что были полностью установлены все мои связи, что появись я в нашей с мамой старой квартире, в квартире на Соколе, в загородном доме – повсюду меня окружали бы соседи, ожидающие выполнения возложенной на них органами правосудия миссии стукачей. Я не знал этого, но догадывался, хотя осторожность моя стала далека от прежней. Вопреки всему, что ожидало меня при попытке навестить старые, родные моему сердцу места, я все же мечтал об истинной, полной свободе, то есть с нормальными документами, в нормальной одежде, в кругу семьи и не в этой стране. Мысль о Бельгии, где ожидала меня моя семья, все больше не давала мне покоя. Но нужны были деньги, много денег, для того, чтобы выправить себе документы, пробраться на Украину, а оттуда в Польшу и дальше. В свободное от работы время я гулял в ближайшем леске, наслаждался весной, новой жизнью, которая мощно перла из земли, из каждого пенька, впервые в жизни увидел подснежники, долго смотрел на них сквозь застилающие глаза слезы. Взлететь на тридцать первый этаж, ездить в лимузине, иметь все, что вожделеешь, и так стремительно, так больно удариться оземь!

Мои голоса давно уже не беспокоили меня, и порой мне бывало жаль, что совершенно не с кем поговорить. Тогда я вспомнил про свой диктофон и доверил свои воспоминания этой маленькой штуковине. Когда я слышал свой голос, то успокаивался, а порой начинал спорить сам с собой и, бывало, даже начинал сам на себя орать, раздваиваясь, а то и растраиваясь, что доступно, конечно же (о, я не питал на этот счет никаких иллюзий), только закоренелому шизофренику. Говорят, что признать себя сумасшедшим – это серьезный шаг на пути к излечению, но мне не хотелось излечиваться полностью, так как я понимал, что тогда полностью погружусь в реальность, меня начнет рвать на части депрессия, появится склонность к суициду и я, чего доброго, повисну на суку, не доставая ногами до земли. Умру с пониманием того, насколько мощной силе я пытался противостоять. И разве не показательно, не знаково то, что в одном со мною дурдоме, более того, в одной палате, сидел придурочный говнюк, выдававший себя за Бабурина!

И все же болезнь отпускала. И все тяжелей было сдерживать черную, подступающую к горлу тоску. Это было похоже на пробуждение после запоя чудовищной силы и продолжительности. Я стал проявлять прежние, чрезвычайно дурные черты своего характера: на смену безразличию спящего ума пришел хитрый рассудок, совесть, словно ящерка, побежала, побежала и спряталась под камень – не достать. Меня протрезвило одиночество, суровость в быту и разговоры с самим собой. Вот как, оказывается, то, что считается признаком безумия, играет роль клина, которым другой клин вышибают. Блядь! Как же мне надоел весь этот высокопарный стиль, вся эта отвратительная словесная чепуха декаданса. Я становился прежним: циничным и подлым. Меня ничуть не исправило все, что было ниспослано милосердным Мистером Богом, дабы я понял всю глубину собственной низости. Вы ведь внимательно читали, не так ли? Я надеюсь, что внимательно. Тогда вы могли заметить, что я никогда, ни разу не заходил в церковь, хотя упоминаю Бога достаточно часто. Этому есть объяснение. Я из тех, кто верит сквозь силу, я из гордецов. Гордыня, текущая в моих жилах, довела меня до последней, красной черты, до флажков, расставленных словно на затравленного волчару. Я мог бы сказать вам, что я несчастный бизнесмен, затравленный системой, почти убитый своей страной, доведенный до отчаяния негодяями, облеченными властью. Именно так я и должен выглядеть в глазах общества, которому неведомо, с чего я начал свой путь, но вы-то, мои читатели, вы знаете, с чего я начал. И почтальон позвонил в мою дверь. Этот звонок взорвался в моей голове голосами – отзвуками потустороннего мира, оглушил и ослепил меня, превратил в шизофреника, но все проходит, и это прошло. И все внутри меня осталось по-прежнему. Я все так же верил в свою звезду (кажется, я раньше этого не говорил, но это звучит очень красиво, не так ли), я надеялся не только выжить, влача неимоверно низкое, мельчайшее существование смердящего лыжной мазью работяги. Но планировал вновь подняться, пусть не в Москве, не в России, но зажить как человек с правами и гражданскими свободами. Я очень быстро внушил себе, что цель моя заранее оправдывает все средства, которыми она должна, должна, должна! – быть достигнута. Не называйте это подлостью. Назовите это «жаждой жизни», прошу вас. Сделайте это прямо сейчас, потому, что уже совсем скоро вы дадите моему поступку совсем иное определение, заклеймите меня словами площадного лексикона, захлопнете книгу с негодованием и воскликнете: «Бывают же негодяи! Как хорошо, что мы не такие?!» Не торопитесь судить. Кто знает, как поведете себя вы, оказавшись в моем положении? Думаете, что никогда не окажетесь? Не стоит зарекаться. Никто из вас не знает и своей следующей секунды.

3

Небольшой поселковый магазин был, как водится, центром светской жизни. На площади перед ним собирались всевозможные группы по интересам, хотя, в сущности, интерес их объединял один – бухло. Так и бухали, разбившись на кучки, начиная от совсем уже синих, соображавших на троих, заканчивая вполне еще приличными, употреблявшими пиво, молодыми. Синие были из местных, молодые или из местных, а большей частью из приезжих: такие же работяги, как и я, расслаблявшиеся после трудового дня. Все вели себя чинно, дурака никто не валял и не включал, свой свояка узнавал, и все друг с другом здоровались. А в нашей банде, как я уже и говорил, царил абсолютный сухой закон. Четверо из пятерых моих новых приятелей вшились раз и насовсем, а пятый был классным специалистом и был запойным, поэтому его за территорию стройки не выпускали, да тот и не стремился. Мне порой хотелось выпить, но я никогда не был особенным поклонником этого дела и снискал некоторое уважение среди околомагазинного общества, как деловой, тверезый и не балабол.

Хозяин вот-вот должен был рассчитаться с нами, и, наконец, этот день почти настал. Дима позвонил утром старшому и предупредил:

– Слышь, Владимирыч, скажи пацанам, что завтра я бабки привезу, они у меня на руках, хозяин дал расчет.

– Ништяк, Дима, – культурно ответил Владимирыч, отсидевший когда-то за грабеж, а теперь выполнявший малярные работы и штукатурку.

– Братва, завтра взгрев, – предупредил он нас. – Все на общак зафордыбачим и раздербаним по-чесноку, чтоб без блядства.

– Базара нет, – хором ответили все (и я тоже).

По моим приблизительным подсчетам выходило, что завтрашний общак потянет не меньше чем на двадцать тысяч долларов, из которых мне причиталось максимум две. Добраться с такими деньгами до Бельгии нечего было и думать. В мозгу копошились разные мыслишки, но я не подобрал ни одной, все они казались мне опасной авантюрой. Так ни на чем и не остановившись, вечером я отправился в магазин за чаем, хлебом и консервами, словом, за всем тем, что составляет рацион работяги. В магазине, стоя в небольшой очереди перед кассой, я, впервые за все это время, обратил внимание на небольшую полку с журналами и газетами: что-то неуловимое заставило глаз остановиться, а руку вытянуться и взять с полки один из журналов. Я не смог сдержаться и глухо застонал: с обложки на меня смотрела очаровательная женщина во всем блеске своей красоты. Я перечел набранный крупными красными буквами заголовок: «Евгения Гринева в главной премьере года. Фильм «Любовница вампира» – абсоютный лидер отечественного проката». Перед глазами прыгали буквы, и Женино лицо двигалось, словно живое. Я взял журнал себе, прижал его к груди и очнулся, только когда услышал голос кассирши:

– Мужчина, за журнальчик не забудьте заплатить.

– Да, да, – засуетился я, отсчитывая деньги, – Скажите, а где тут у вас можно в Москву позвонить?

– А вон таксофон, сейчас выйдете и направо. Так по карточкам, карточки вот продаются. Вам надо?

– Надо, – сглотнул я, – мне очень надо.

У таксофона никого не было, я поставил сумку с продуктами прямо на землю, вставил в аппарат карточку, набрал Женин номер. Она отозвалась почти сразу, я даже гудка не услышал:

– Алло, я слушаю.

– Женя…

– Алло! Кто? Кто это? О Господи, Слава! Ты?! Не может быть!

– И тем не менее это я.

– Ой, как я рада! Как я счастлива, что ты позвонил! Где ты?

– Это пока маленький секрет.

Она осеклась, сказала глухо:

– Ну да, конечно. Я понимаю. Тебя же ищут. Ко мне последний раз звонили всего пару недель назад.

– Чего хотели? Хотя да, я понимаю. Спрашивали, не объявлялся ли я?

– Да. Но как ты? Что с тобой?!

– Не сказать, что все ровно, Женя. А тебя можно поздравить с успехом?

– Что ты имеешь в виду? Ах это! – рассмеялась она довольным смехом счастливой женщины. – Да! Представляешь! Картина получилась замечательная! Народ валом валит и в Москве, и в регионах, сборы нереальные!

– Вот как? – Я потер переносицу. – Слушай, так выходит, я удачно проинвестировал?

Ее голос сразу же изменился. Стал холодным и деловым:

– Что ты имеешь в виду?

– Ну, я думал, если фильм собрал так много, а я вложил деньги в его создание, то я мог бы хотя бы получить обратно тот миллион баксов, который я тебе принес тогда, почти перед самым моим арестом. Это как-то можно решить?

– Не знаю. Я спрошу у ребят, что они думают по этому поводу. Вообще-то у нас с тобой никакого договора не было, мы ничего не подписывали, никаких обязательств. Ты разве не помнишь?

– Помню. Но…

– Я поговорю, о’кей, – очень сухо сказала она, с явным желанием поскорей завершить разговор.

– Когда тебе позвонить?

– Не знаю. Где-нибудь через месяц. Мы сейчас все очень заняты. Да. Не раньше чем через месяц.

– Ну что ж… В таком случае до свидания, Женя. Я позвоню тебе через…

Короткие гудки: она не дослушала. Я в оцепенении повесил трубку, пошел обратно к магазину. Кто-то меня окликнул, я обернулся. Поддатые хохлы, работали неподалеку, но их прогнали, то ли за пьянство, то ли на нерадивость: бедовый народ. Живут в каком-то сарае, домой не собираются, видать, нету денег. Один из них поманил меня:

– Слава, здоровеньки булы! Как сам?

– Привет, мужики, – ответил я. – Отдыхаете?

– Ага, отдыхаем, – злобно ответил еще кто-то из их компании. – Подзаебались уже отдыхать-то, вот. Ни денег, ни работы. Даже домой уехать не на что, все пропили. Слушай, ты вроде мужик нормальный, не пьешь, дай шестьсот долларов взаймы нам на билеты. Мы тебе с дому вышлем все тютя в тютю. Дай, а?

– Да вы че, ребят? Какие доллары? Откуда у меня?

– Да ладно, будет, пошутили мы, – тот, кто подозвал, похлопал меня по плечу, – не грузись.

Я помолчал немного потому, что решиться всегда труднее, чем придумать, но все-таки смог:

– Мужики, тут такое дело. Я сам копейки получаю, я ж разнорабочий. А тут нам должны завтра расчет привезти. Смекаете, о чем я?

– Це дило, – кивнул хохол, – а скильки будэ грошей?

– Много. Штук двадцать баксов. Вы там всех сделаете, а мне за наводку половину.

– Нас шестеро, а твоих сколько?

– Пятеро, – сглотнул я нервный ком. – Да они ханурики все, урки бывшие, там здоровья-то никакого.

– Здоровья нет, зато пером попишут запросто, – справедливо заметил кто-то.

– Ну, как хотите, – с облегчением сказал я. – Если чего, то я вам ничего не говорил.

– Да ты погодь. – Тот, что был у хохлов за старшего, взял меня за рукав. – Такие дела так не делаются, покубатурить надо. Ты не торопись. Ты скажи, а кто привезет бабки?

– Прораб. На машине.

– Так, может, его лучше?

– Не выйдет. У него пушка, – соврал я потому, что мне не хотелось подставлять Диму. Все же он спас меня. Должно же и у меня быть что-то святое. Те для меня просто работяги и уркаганы, их мне никогда не было жаль.

Хохлы стали советоваться, зашептались, видно было, что они ухватились за мое предложение, как за соломинку, и уже не хотят ее выпускать.

– Ладно. Тогда мы ночью завтра аккуратно вломимся. Ты только дверь открой, – услышал я, наконец.

– Открою, мужики, открою, – пообещал я, – только вы постарайтесь без мокрухи.

– Как выйдет, – ответил тот, что был за старшего, – в таком деле наперед никогда не знаешь.

4

На следующий день Дима приехал поздним вечером. Быстро отсчитал деньги, сказал, что завтра заберет половину из нас на новый объект, и уехал. У него свои дела, прорабьи. Я не без зависти проводил его взглядом, подумав, что сейчас все отдал бы за свою «девятку» и ту маленькую должность в кооперативе. Как давно это было, черт бы все побрал! Мужики тем временем стали делить деньги «по справедливости». Мне досталось чуть больше двух штук, как я и предполагал. Я заныкал их в ботинки, прямо под стельки.

– Ты чего так ныкаешь? – спросил кто-то из вчерашних урок.

– А чтоб, если отбирать станут, так пусть сперва ботинки снимают, – отшутился я. Все засмеялись.

…Ночью, когда все разбойники легли спать и захрапели так, что затряслись стены, мальчик-с-пальчик прокрался к воротам и открыл дверь другим разбойникам. Те прокрались в дом, но один из разбойников задел ногой пустое ведро, оно загремело, и спящие разбойники разом проснулись, увидели, что их пришли грабить другие разбойники, и стали с ними биться не на жизнь, а на смерть. И так они бились, что поубивали друг друга совсем. А потом мальчик-с-пальчик вернулся в дом, обобрал всех мертвых разбойников и был таков…

Я не хочу описывать то, как это было на самом деле. Вот примерно так, как в сказке братьев Гримм, которую они хотели написать, да не стали. Сиквелы тогда были не в чести. Я двинул по направлению к шоссе, дошел до него и зашагал по обочине к Москве. И я, конечно, не знал, что вчера мой бывший шофер Вадик наконец-то нашел время, чтобы поменять на своей машине зимнюю резину на летнюю.

Он давно уже не работал шофером. Собственно, я был его последним пассажиром, шефом, которого он возил. После моего ареста этот парень решил круто изменить свою профессию и стал работать на себя, занялся ландшафтным дизайном и притом весьма успешно. Сейчас он возвращался в Москву и, конечно, не знал, что халтурщики из шиномонтажа в третьем таксопарке на улице Маломосковской не притянули как следует гайки на левом переднем колесе. Ездил Вадик очень быстро, так, словно он везде опаздывал, дома ждала его молодая супруга, он задержался у клиента и теперь летел на всех парах.

Идя вдоль шоссе, я включил диктофон. Меня всегда успокаивало это действо, было в нем что-то невероятно интимное, доверительное, беседа с самим собой завораживала. Я услышал за спиной нарастающий звук мотора и прервал свой монолог. А потом что-то с невероятной силой обрушилось на меня, сбило, потащило, подмяло под себя, и перед моими глазами стало темно-темно, а вокруг тихо-тихо. Я уснул и сквозь сон слышал, будто кто-то называл меня по имени, и я увидел маму. Она шла мне навстречу и улыбалась.

Примечания

1

«Химия» – наказание в виде принудительных работ с проживанием в колонии-поселении.

2

Здесь авторская игра с переводом имени Скарлет О’Хара, где scarlet, в переводе с английского означает «алый», а фамилия героини романа «Унесенные ветром» созвучна с русской фамилией «Харина».

3

Тапсы – искаженное tapas (исп.) – закуски.

4

Сербские непристойные обозначения соотв. женского и мужского детородных органов.

5

«Айриш-Хаус» – в 90-е годы валютный магазин на Новом Арбате.

6

«Кентавр» – высокой выдержки коньяк Remy Martin в фигуре золотого кентавра.

7

Даги – здесь дагестанцы.

8

Пьеса, написанная в 1966 году и принесшая известность ее автору, Тому Стоппарду. На русский язык пьеса была переведена в 1990 году И. Бродским.

9

Императрица Екатерина II прежде звалась принцессою Фике.

Content

Алексей Юрьевич Колышевский
Взятка. Роман о квадратных метрах

Часть первая

Ветер и курица

1

2

3

Алла

1

2

3

4

Прораб, как он есть

1

2

3

4

Сколько стоит милосердие

1

2

3

4

5

6

Мать, дочь и стеклянная тумбочка

1

2

3

4

5

Часть вторая

Чокнутый еврей и зеленый капитан

1

2

3

Аферисты и честь семьи Прицци

1

2

3

4

Блудов

1

2

3

4

Строительная мафия

1

2

3

4

5

Что почем и блудни Блудова

1

2

3

4

Часть третья

Москва – город-урод

1

2

3

4

Антреприза и кошачий глаз госпожи Бабуриной

1

2

3

4

5

6

7

Арест

1

2

3

Побег из кукушкиного гнезда Пьеска

Действующие лица и их характеристики

Действие первое

Действие второе

Напоследок

1

2

3

4

Примечания