Кормер Владимир Федорович

Наследство

Владимир Кормер

Наследство

Москва

2009

ББК 84Р7-4 К66

Оформление, макет — Валерий Калныньш

Кормер В.

Наследство. — М.: Время, 2009. — 736 с. — (Собрание сочинений)

ISBN 978-5-9691-0425-9 (общий) ISBN 978-5-9691-0426-6 (т. 1)

ББК84Р7-4

ISBN 978-5-9691-0426-6

© Владимир Кормер, наследники, 2009 © составление, 2009

9 7859 69 10426 6

© «Время», 2009

Владимир Кантор

Герой «случайного семейства» (о жизни и прозе Владимира Кормера)

В романе «Подросток» Достоевский назвал себя художником «случайного семейства», в котором отсутствуют «родовое предание и красивые законченные формы». Зато, полагал писатель, они есть в устоявшемся культурном слое «средневысшего» дворянства, — именно о нем и думал Пушкин, замысливая свои «преданья русского семейства». Первый роман Владимира Кормера (29.01.1939 — 23.11.1986) называется «Предания случайного семейства» (1970). Итак, в первом же своем он романе смело сопрягает две темы, два символа русской культуры, давая две скрытые цитаты — пушкинские «предания» (это как о чем-то устоявшемся) и достоевское «случайное семейство». Сразу — этим заглавием — он вводит свое творчество в контекст русской классики. И тем самым показывает, на каком поле собирается играть.

Достоевский задавал тревожный вопрос: «не будет ли справедливее вывод, что уже множество таких, несомненно родовых, семейств русских с неудержимою силою переходят массами в семейства случайные и сливаются с ними в общем беспорядке и хаосе?». После революции случайным семейством стала вся Россия. Кормер берет на себя смелость назвать себя писателем, изображающим броуновское движение России, превратившейся в «случайное семейство». Ибо предания — это о прошлом, но которое длится и сегодня. Его герои, как и герои Достоевского, — люди из интеллигентного слоя. Из них самые близкие автору еще помнят о необходимости чести, достоинства, порядочности. Но в принципе произошла великая смесь, «смазь», о которой писал Достоевский. Подлинная интеллигенция была изгнана, расстреляна, посажена в лагеря, выжившая — люмпенизирована. В «Преданиях» герой рассуждает: «Николаю Владимировичу вдруг стало особенно жаль, что все здесь перед ним утратило свою чистую определенность: и крестьяне пред ним — были не крестьяне, и сказки, что они рассказывали, были не сказки, и сам он, — в конце-то концов! — в каком качестве сидел между ними?! <…> Он лишь усмехнулся тому, насколько прежде все-таки было все четче: барин был барином, мужик — мужиком, и интеллигент — интеллигентом, не то, что нынче, когда он и сам не понимал, кто он таков, и никто за столом не понимал этого. „Скорее всего, я здесь просто чужак, сказал он себе, — несмотря на, что рос, как и они, среди полотняных ширмочек и ситцевых занавесочек, и жена моя, как и они, кухарка. В этот демократический век не осталось больше ни черной, ни белой кости, остались только чужие и свои“». И еще одну фразу Николая Владимировича, деда героя-подростка, о котором роман, я должен привести: «Стремления моей юности были соблазном. Я был глуп, суетен, я не знал, как следует, что такое сострадание, — сама жизнь научила меня всему. А если дел моих и не увидало человечество, то ведь и не для себя я живу. Вероятно, бывают эпохи, когда люди должны лишь молча страдать, а всякое творчество есть лишь ложь и самообольщение…»

Но все же остались герои, которые взяли на себя ношу русской культуры, пытаясь удержать уровень русской духовности. Несмотря ни на что!

У поэта Наума Коржавина есть замечательные строчки, написанные в 1952 году и полностью относящиеся к таким людям ноши, в том числе и к Володе:

Ни к чему,

ни к чему,

ни к чему полуночные бденья

И мечты, что проснешься

в каком-нибудь веке другом.

Время?

Время дано.

Это не подлежит обсужденью.

Подлежишь обсуждению ты,

разместившийся в нем.

Ты не верь,

что грядущее вскрикнет,

всплеснувши руками:

«Вон какой тогда жил,

да, бедняга, от века зачах».

Нету легких времен.

И в людскую врезается память

Только тот,

кто пронес эту тяжесть

на смертных плечах.

Вот эту тяжесть Володя Кормер и пытался нести. И нес. Как-то в разговоре со мной Игорь Виноградов сказал, что ему как тогдашнему завотделом прозы «Нового мира» понравились сразу кормеровские «Предания». Но что они были «из другого ящика». Из какого — не пояснил. Смысл был тот, что непроходные. Но почему? И хотя «антисоветчины» в тогдашнем даже понимании в этом тексте не было, «Предания» так и не были напечатаны. Это был роман о становлении подростка в послевоенное время, о взрослении не физическом, а метафизическом, отнюдь не политическом. Уже после смерти Володи его главный роман «Наследство» опубликовал журнал «Октябрь» (1990) и тут же перепечатал «Советский писатель» (1991). А в предисловии к отдельному изданию романа Виноградов написал, что, получив в свой отдел прозы «Предания случайного семейства», он понял: «повесть уже тогда обещала в В. Кормере возможность будущей крупной писательской судьбы»[1]. Мне многое непонятно в этом пассаже — а главное тон вершителя «писательских судеб». Очевидно пьеса «Горе от ума» тоже кое-что обещала в судьбе ее автора. Вероятно, возможность стать крупным писателем. Повторяю: первая же вещь Кормера — уже явление настоящей прозы, написал бы он что-нибудь потом или нет. А любой подлинности надо радоваться как подарку. Но трудно было поверить, трудно было осознать, что среди очень талантливых советских писателей (пишу слово «талантливых» серьезно) появился реальный продолжатель наследия русской классической литературы. Продолжатель, показавший, что наследство это — не музейный экспонат, оно вполне живет и работает. Сразу хочу сказать, что бытовизма как такового в этом тексте не было. Писатель сразу ставит проблему теодицеи — а можно ли оправдать Бога за происшедшее с Россией. Спор дочери, матери героя, с отцом — дедом героя: «Нет. — В ее голосе прозвучали решительность и еще что-то, чего Николай Владимирович сначала не понял и лишь мгновение спустя разобрал: презрение. — Нет, я не верю! — продолжала она. — Потому, что если б Он был, то должен был бы осуществлять одну функцию — справедливость. А что делает Он? За что Он наказывает тебя или меня? Конечно, ни ты, ни я — не совершенства. Пусть. Но ведь есть же и большие, чем мы, грешники, мы не пользуемся властью, не воруем, не угнетаем своих ближних, не убиваем, и ты и я, мы знаем массу людей, о которых заведомо безо всякой ложной скромности, можно сказать, что они хуже нас». Получалось, что Россия как случайное семейство была в Высших замыслах. Это было трудно переварить. Нужно обладать для этого мужеством зрения и мысли.

Что же Кормер представлял из себя, как сегодня говорят, «по жизни»? Он и сам происходил из «случайного семейства». Родился в семье ссыльнопоселенца в Красноярском крае — в селе Решеты Нижне-Ингашского района. Рано осиротел. После смерти отца мать с сыном вернулись в разоренную войной Москву. Детали его собственной жизни так и сквозят в этом тексте. Все мы знали, что в детстве Володя попал в железнодорожное крушение, от которого остался шрам на губе, придававший ему немного сардоническое выражение. А это отзвучало и в «Преданиях». Возвращаясь из ссылки, мать и сын ехали, разумеется, поездом: «В прошлом году они попали в железнодорожное крушение. <…> У самой Анны была ушиблена нога, у Николая довольно глубоко рассечена скула, но все же исход был, конечно же, именно счастливым». Потом были чудовищные московские переполненные квартиры. Поэтому он так хорошо знал и описывал московский коммунальный быт. Всю свою жизнь Володя опирался только на себя. «Предания» — ключевой роман, где, как водится у начинающего большого писателя, намечена главная тема его творчества. И ее смысл — отсутствие устоявшихся норм человеческого общежития. Замечу, что ни в одном его следующем романе нет темы живого, реального отцовства. Героем преданий был дед Николай Владимирович, который оказался для подростка связью с прошлой Россией и ее ценностями. Кормер делал себя сам без помощи сильной отцовской руки, в которой так нуждаются все дети. Но такой безотцовщиной было пол-России в те годы (да и почти всегда), все семьи в этом смысле были случайными. Многие ломались, он стал сильным. Сильным духовно. Его творчество по-прежнему было из другого ящика. Впрочем, давно сказано о камне, отброшенном строителями…

Он взрослел трудно. Трудно, потому что чувствовал себя чужаком в случайном семействе России. В «Преданиях» он скажет: «Окрестные дворы и дома были наполнены этими бесконечными Витюлями, Вовулями, Лесиками, Колюнями и Шура-ями, еще некоторое время назад сопливыми, замурзанными, подающими надежды способными детьми, которые, внезапно и прежде срока развившись в городе, заматерели, и плебейство их, такое забавное раньше, вдруг повылезло изо всех щелей в каждом их слове и жесте и сделалось непереносимым. В силу ли более глубокой уже, внутренней несовместимости, природы которой он не понимал, но он чувствовал себя чужим им всем, хотя поспешно кивал, что знает, что знаком с ними, хотя здоровался и разговаривал с ними, а они, в свою очередь, смотрели на него с удивлением, ощущая тоже это неродство и тоже не вполне постигая его причины».

Тогда было выражение: «Он пишет». Это означало, что пишет свое, неподцензурное, тайное. Я познакомился с Володей и подружился, когда он писал «Наследство». Он боялся за рукопись. Сделанные под копирку экземпляры раздавал друзьям — на хранение. Одним из этих друзей — не без гордости могу сказать — был я. А Володя гордился, что его роман печатала та же машинистка, что печатала тексты Солженицына. Это был как бы шаг к художественной власти над миром. Он был уверен в своей грядущей известности. Помню, как в коридоре Института философии, где существовала тогда редакция «Вопросов философии», он топнул ногой и как бы шутливо сказал: «Мемориальную доску здесь!». Опасаться-то он опасался, но тем не менее давал читать рукопись людям, которым доверял, чьим мнением дорожил. Помню, когда в редакции он отмечал рождение сына, вдруг Мераб Мамардашвили, поздравляя Володю, бросил фразу: «Теперь пора позаботиться о наследстве».

Через полтора года после его смерти 10 мая 1988 года в Центральном доме медицинских работников на улице Герцена «состоялся вечер памяти писателя и философа Владимира Кормера», как написано было спустя две недели в «Русской мысли», где был опубликован краткий стенографический отчет об этом вечере. Думаю, тусовка эта состоялась не случайно. Уже был десять лет назад опубликован на Западе роман Кормера «Крот истории», появилась надежда на публикацию его текстов на Родине. Вечер вел Виктор Ерофеев. Выступили литераторы, приятельствовавшие с Кормером. Первым, разумеется, выступил ведущий, следующим поэт Юрий Кублановский (издавший в «Посеве» сокращенный вариант «Наследства»), затем Александр Величанский (очень много сделавший для публикации в России полного текста главного романа Володи), Дмитрий Пригов, мой отец — философ Карл Кантор, Анатолий Найман, Игорь Виноградов, Владимир Кейдан. Стенограмма хранит аромат подлинности тех лет. Несколько строчек из этого отчета, где говорится о пушкинско-моцартовском начале в жизнеповедении и творчестве Володе Кормера, мне хотелось бы привести. Об этом уместно сказать на первых страницах вступительной статьи:

«Об особом „феномене В. Кормера“ говорил его близкий друг, философ и прозаик В. Кантор. В последние годы жизни Кормер часто вспоминал „Моцарта и Сальери“, особенно „праздного гуляку“ Моцарта. Ведь в каком-то смысле самого Кормера можно было назвать „гулякой праздным“. Как же удивлялось начальство, когда вышел „Крот истории“! Когда же он успел это написать? Вроде пил, пил, был вполне советский человек, вроде совсем свой был.

Но это была не маска. Это было странное чувство свободы, поразительное, редкое, с внутренним мужеством. И эта свобода проявлялась во всем.

Последний роман В. Кормера — „Почва“. Работая над ним, он перечитал „всех наших деревенщиков“. И понял, что „это этнография“ и что „они не видят дальше того, что происходит“.

Ежедневный и достаточно кропотливый труд „гуляки праздного“ был не виден даже иногда и его приятелям. А он писал в год по роману, ходил на службу в редакцию, на полный рабочий день, где приходилось заниматься не только редактурой, но и утомительной писаниной. В. Кантор рассказал, что последние годы Кормера, после публикации на Западе „Крота“ и ухода из редакции (чтобы не „подставить друзей“) были особенно тяжелыми, потому что ему порой приходилось писать под чужим именем и не совсем то, что хотел, стать „литературным негром“ — надо было зарабатывать на жизнь для семьи.

„Чувство свободы — основное, что есть у художника, и Кормер из этой породы“, — закончил свое слово о покойном друге В. Кантор»[2].

Вечер показал, что о Кормере помнит хотя бы узкий круг. Казалось, начнутся российские публикации — и придет слава. Но опубликован в России был только один роман. В 1990 году в журнале «Нева» вышел мой роман «Крокодил», посвященный памяти В. Ф. Кормера. В том же году поэт Саша Величанский пробил в «Октябре» роман «Наследство». Мы встретились на четвертых поминках по Кормеру и пили весь вечер за то, что, кажется, лед тронулся, и Володино имя становится литературным фактом. Но Кормера все равно не хотели больше замечать наши журналы. Словно наступавший по всему миру и в стране постмодерн заколдовал попытки продолжения русской классики.

* * *

В нем была видна порода, не в ницшевском смысле, а скорее в чеховском: чувствовалась незаурядность личности, ум в глазах, слегка саркастическая усмешка, безупречная точность суждений, слегка провокативный поворот мысли, чтобы разъяснить себе собеседника… К тому же высок, статен, мужественно красив, красив так, что женщины оборачивались на него. Он окончил МИФИ, работал в социологическом центре Ю. Левады, потом в 1968 году И. Т. Фролов взял его, беспартийного, на работу в журнал «Вопросы философии», где Володя вел до 1979 года отдел «зарубежной философии». А значит, как читатель может понять, знал языки и тексты. Как шутил наш сотрудник (А. Я. Шаров): «Кормеру повезло. Он занимается хоть зарубежной, но философией. Зато остальные разделы нашего журнала вполне можно озаглавить „за рубежом философии“». Биография Кормера непредставима без журнала, а история нашей редакции — без ее «неформального лидера». Именно его отдел был напрямую связан с живым движением «закордонной» мысли и мог информировать отечественного читателя о процессах, там протекавших, а также публиковать наиболее острые статьи отечественных ученых, зачастую решавших российские проблемы сквозь критику западноевропейских концепций. С 1979-го, получив парижскую премию имени Владимира Даля за свой роман «Крот истории, или Революция в республике S=F», он уволился (об этом рассказ впереди), однако продолжал, почти подпольно, посещать редакцию, справедливо считая оставшихся в журнале коллег своими друзьями. Он серьезно относился к людям.

Дело было еще в его старомодном делении людей на неприличных и приличных, «из хорошего дома». Он отнюдь не был снобом, но очень хорошо знал цену подлинности. Опять же, стоит привести слова героя «Преданий»: «Видит Бог, что если я и жалел когда-то, что не родился дворянином или вообще в какой-нибудь хорошей старой семье, то это не потому, что я кичлив и хотел бы еще кичиться своими предками, но потому лишь только, что хотел бы иметь возле себя человека с традициями, с достоинством. Такого, который бы незаметно, с детства, научил бы меня правильному взгляду на мир, сказал бы: это должно, этому следуй, а это презирай, не пристало тебе радоваться такому вздору… Вот примерно и все, ведь тут и не надо многого».

Володя и журнал-то ценил за то, что там был своего рода оазис свободомыслия, создаваемый работавшими там людьми. Как я уже писал, он был бесспорным лидером редакции, а со своим невероятно красивым лицом и статной фигурой (все же несколько кровей в нем намешано) был всегдашним любимцем женщин самых разных слоев: от советских-светских аристократок, иностранных красавиц-миллионерш до золушек и простушек. Но лидером особого рода. Он никуда не призывал, не создавал партий и кружков, он создавал вокруг атмосферу свободы и раскрепощенности. О своем автобиографическом герое в «Преданиях» он сказал точно: «он не хочет вовсе быть первым, „но и признать за кем-то еще это первенство над собой я не хочу“, — говорил он. Это была сущая правда, подтвердившаяся потом всею его судьбой, и даже роковая в ней: что-то всегда мешало ему быть первым, первенство требовало каких-то издержек, на которые он не был согласен, но и принять над собой чью-то власть не мог».

Вообще, десятилетие, которое считается пропущенным, не состоявшимся духовно (вторая половина семидесятых и начало восьмидесятых), вовсе не было таковым. Просто оно было скрытым, не явленным публично, не обнародованным. Но пел великий бард Владимир Высоцкий, его голос в самодельных записях — без преувеличения — звучал по всей стране. По рукам ходили машинописные копии потаенных рукописей, тамиздатовские и самизда-товские книги. Уже гремели на весь мир «Иван Денисович» и «Гулаг». Писались в стол романы. Далеко не последним среди творцов, хранивших традицию свободного духа, был Владимир Федорович Кормер. Этот период для многих из нас стал одним из самых значительных и значимых. Добавлю к этому, что мы переживали время окончательного расставания с вызывавшим уже брезгливость и очевидное неприятие оголтелым фанатизмом любого толка — будь то фанатизм партийно-государственный или диссидентский. У меня в архиве остались посвященные мне стихи, по мысли, да и по подписи они похожи на выражаемый Володей саркастический взгляд на мешанину «случайного семейства» России.

О, гений, парадоксов друг! Парадоксально все вокруг.

Сколь гениально наше время! И ставший нормою обман, И западники из славян, И почвенники из евреев.

Поскольку точной атрибуции стихотворения дать не могу, назовем его, как делают искусствоведы: «из круга Кормера».

* * *

Тоталитарные режимы играют в вечность. Тысячелетний нацистский Райх, или бесклассовое общество осуществленной коммунистической мечты человечества, или просто великая держава, сравнимая с Древним Египтом… Вечность смотрит на нас с этих тоталитарных пирамид. Жизнь вне времени, жизнь режима навсегда. И самое грустное, что жители этих государств-левиафанов, необъявленные рабы режимов, были тоже убеждены в несокрушимости строя, убеждены, что проглочены крокодилом навсегда. По словам одного из русских мыслителей эпохи Николая I, он был уверен, что император переживет и их поколение, и детей их, и даже внуков. Примерно такое же чувство испытывали в конце семидесятых и мы. Многие эмигрировали в поисках цивилизованного пространства, где существуют утро, день и вечер, а не длится бесконечно минута «глубокого удовлетворения» существующим порядком вещей.

И как нельзя кстати звучали постоянно слова Володи Кормера в ответ на вопрос, почему он, писатель и инакомысл, не уезжает на Запад: «Хочу посмотреть, чем все это закончится». Я думаю, многие воспринимали это как некую ерническую фразу. А он по внутреннему своему пафосу, по профессии и образованию был наблюдатель и естествоиспытатель. Не случайно закончил МИФИ, работал математиком, социологом, что без сомнения помогало ему преодолевать всякого рода идеологические наваждения. Как человек строгого знания он считал, что всякое явление имеет начало и конец, что оно не может длиться всегда. Конфигурации истории изменятся. Герой «Крота истории» пытается обосновать претензии СССР на мировое господство идеей «Третьего Рима». Но автор издевается над его умозаключениями, показывая их ущербность и ограниченность. Крот истории слеп, никаких надежд, как то делали марксисты, возлагать на него нельзя, и задача мыслящего человека — следить за его работой, а не строить априорных концепций, тем более не впадать в панику по поводу якобы вечного режима Совдепии. Этот режим когда-то возник, имел свои периоды, значит, наступит и завершение. Конечно, перенести на китайскую почву это было бы весьма трудно. Помню, как он махнул рукой и сказал: «Отдам Димке Борисову. Пускай так идет. И будь что будет». В предисловии Виноградова к «Наследству» сказано, что «Крота истории» передал на Запад А. Зиновьев, как тот сам рассказывал. Но, не говоря уж о том, что роман попал в круги, далекие от контактов опального философа, надо просто восстановить историческую справедливость. Поэтому констатирую: Вадим Борисов переправил текст во Францию, где тот попал в нужное место в нужный час. В 1979 году книга вышла в Париже в издательстве YMKA-PRESS, была переведена на французский и итальянский. Пошли обыски, КГБ арестовало его пишущую машинку, требовало объяснить, что он хотел сказать своим романом. Володя отделывался ссылками на слова Наполеона, что необходимо изображать «трагедию политики». Вот он и изобразил. В органах были шутники: как-то Володю вызвали в его военкомат, расположенный так, что из окон его просматривался двор Лубянки. Вспомнив «Круг первый», он решил, что домой не вернется. Но на фоне окна, из которого виднелся двор для прогулки заключенных, полковник поздравил Кормера с присвоением очередного воинского звания. Это была творившаяся обществом фантасмагория, которую он очень чувствовал, изображая ее в «Кроте истории».

В отличие от Зиновьева, думавшего, что «зияющие высоты» — это состояние, к которому в конечном счете придет все человечество, что советский коммунизм — не только навсегда, но постепенно и везде, в отличие от многих эмигрантов, веривших в возможность возврата к дореволюционной России, Кормер был человек, не испытывавший иллюзий и обольщений. Возможно, даже наверняка, он тоже прошел через череду самообманов и надежд, но мы его узнали спокойным, ироничным, слегка циничным, но не циником. К проблемам жизни и бытия, даже к житейским проблемам он относился вполне серьезно, понимая, что жизнь человеческая, несмотря на бездарных правителей, политико-идеологические принуждения, идет по своим жизненным законам, и все равно бывает плохая или хорошая погода, люди любят, ревнуют, разлюбляют, им надо кормить семьи, что родители заслуживают почтения, а дети внимания, и т. п. Его любимый рассказ, как однажды прекрасным зимним днем он шел с друзьями кататься на лыжах и встретил записного диссидента, позднее в романе «Наследство» выведенного как Хазин. В роман этот эпизод не включен, поэтому позволю себе привести его. Увидев лыжников, которых он считал своими людьми, диссидент этот, облив своих друзей презрением, саркастически воскликнул: «Хорошо кататься на лыжах. Особенно в хорошую погоду. Особенно при Советской власти!» Подобный фанатизм вызывал у Володи только ироническую усмешку. Вообще он никогда не растворялся в ситуации, умел посмотреть на нее со стороны.

Один мой близкий приятель, которому я как-то дал почитать кормеровскую прозу, спросил меня: «Как он может писать такое, работая в идеологическом журнале? Нет ли тут двоемыслия?» Но я уже говорил, что редакция воспринимала публикацию официозных статей как вынужденную обязанность, как своего рода маску, позволявшую скрывать истинную работу мысли. Впрочем, так жила почти вся советская интеллигенция, отнюдь не худшие ее представители. И это не было двоемыслием. Кесарю отдавалось кесарево, но Богу старались отдать Бого-во. Двоемыслие интеллигенции заключалось (об этом Кормер написал под псевдонимом О. Алтаев в «Вестнике РСХД» за 1970 год) во внутреннем комплексе неполноценности, недоверии к реальной жизни духа, в псевдо-культуре, требующей ложных идолов, фантомов, могущих оправдать ее неподлинную жизнь, в непонимании сложности исторического процесса, а потому и в желании найти универсальную отмычку, которая сразу откроет дверь в «светлое будущее». Опыт большевизма показал Кормеру, что вопрос не решается прямым противостоянием режиму, ибо приводит к возрождению худших черт прежнего состояния дел: возвращается «кружковщина», а с ней и «бесовство». Двоемыслие возникает, когда «ищут легкого решения, <…> хотят уйти от сложности»[3], когда человек считает себя обязанным противостоять режиму, но не может, комплексует и рождает очередных духовных монстров — как антитезу власти. И он беспокоился, спрашивал себя: «Что же изобретет русская интеллигенция? Чем еще захочет потешить Дьявола? <… > Будет ли это новый русский мессианизм, по типу национал-социалистического германского, восторжествует ли технократия, или дано нам будет увидеть новую вспышку ортодоксального сталинского коммунизма?»[4]. Вопрос, правда, в том, не было ли это подменой слов, когда в роли интеллигенции выступила та часть общества, которую Солженицын назвал «образованщиной»?

* * *

У Володи было много самых разных друзей — диссидентских, литературных, философских и пр. Круг приятелей-литераторов у него был велик. Как Высоцкий рвался в литературно-поэтический цех, так и Володя Кормер хотел попасть в этот же круг, чтоб его признали «настоящие» писатели, пусть и писатели андеграунда. Это не получалось, трудности вставали постоянно, хотя с ним охотно выпивали. Трудно признать в современнике и собутыльнике писателя большой русской классики. Еще одна сторона — это художники. Но о них особое слово. Перечислю просто несколько имен: Вадим Борисов, Евгений Барабанов, о. Александр

Мень, Лев Турчинский, Мераб Мамардашвили, Александр Вели-чанский, Юрий Кублановский, много священников, среди них — о. Николай Ведерников, отпевавший Володю в Ивановской церкви. Но жизнь была сумасбродной, как и полагается в «случайном семействе». Болтали на кухнях, выпивали, попадали в странные истории. Порой чувствовали себя чужаками, инопланетянами, как дон Румата Эсторский (из романа Стругацких «Трудно быть богом», попавший в мир, где боятся и уничтожают книжников). Как уже было сказано, в «Преданиях» это было сформулировано вполне резко.

Об этом замечательно написал Мандельштам, словно про нас, про Кормера, как выходцев из иного мира: «Трагично бытие людей, желающих понимать». Реальность, утвердившаяся на почве бесчеловечного мифа, отрицавшего разум, была безусловно и категорически отвергнута Мандельштамом, искавшим опору именно в разуме, в рацио. В статье «Девятнадцатый век» (1922) он сформулировал это: «Европеизировать и гуманизировать двадцатое столетие, согреть его телеологическим теплом, — вот задача потерпевших крушение выходцев девятнадцатого века, волею судеб заброшенных на новый исторический материк. <… > Теперь не время бояться рационализма. Иррациональный корень надвигающейся эпохи, гигантский, неизвлекаемый корень из двух, подобно каменному храму чужого бога, отбрасывает на нас свою тень. В такие дни разум — ratio энциклопедистов — священный огонь Прометея»[5]. Поэт оказался прозорливее многих своих ученых современников, винивших во всех бедах нашей жизни рационализм западной теории. Ее достоинств и недостатков обсуждать здесь не имеет смысла, ибо речь о другом. О том, что наша жизнь очень долго была построена на пафосе непонимания — запрете мысли, чтения и попыток самостоятельного размышления о судьбах мира. А Кормер именно это и умел делать — читать, думать и размышлять. Он и был выходец из другого мира.

Не могу обойтись без анекдота из жизни. Как-то вечером он зашел ко мне, а на холодильнике лежала данная мне «на почитать» книжка Евг. Замятина, на обложке которой (крупными буквами) стояло: «Издательство политэмигрантов из СССР». Ничего страшного в этой книге не было (никакого романа «Мы»), просто сборник рассказов, вот разве обложка… Володя попросил почитать. Я возразил, зная его систему обхождения пяти домов друзей, расположенных поблизости, выпивания везде до последней минуты перед метро. «Ты напьешься, и тебя в метро заметут», — сказал я. «Ты же меня знаешь», — возразил Кормер. «Вот именно», — ответил я. Но книгу все же дал. Рано утром зазвонил телефон, я снял трубку и услышал слова Кормера: «Володька, все же Бог есть». Ошалело я спросил: «В каком смысле?». Рассказ был жутковато-комичный, но с хорошим концом. «Ты был прав, я поднапился и меня, конечно, замели, завели в ментовскую комнату в метро. А книга у меня в кармане, думал в вагоне почитать. И тут лейтенант книгу-то из кармана вытаскивает, смотрит на обложку, потом на меня. Я трезвею, а он бледнеет. Соображаю, как бы половчее соврать, что на помойке ее нашел. А лейтенант вдруг говорит: „Как же вы такие книги читаете и так пьете?“. И добавляет: „Я провожу вас по эскалатору до вагона, а вы уж постарайтесь доехать“. Вот и скажи мне, ты же тоже знаток человеческих душ, почему отпустил? К бабе ехал и не хотел дело затевать, из-за которого пришлось бы свиданку пропустить? Или эта так называемая вражда ментов и гебешников? Или — чего не бывает! — просто хороший человек?». Мы сошлись на том, что это был просто хороший человек, — так думая, жить легче.

Он дружил не только с литераторами, много дружил с художниками и искусствоведами. Жена его, Елена Мунц, скульптор, среди друзей, мне известных, — Андрей Красулин, Дмитрий Шаховской, Дмитрий Жилинский. Володя и сам неплохо рисовал, его рисунки украсили российское издание его книги «Крот истории», всегда выставлялись на вечерах его памяти. Он умел многое, но главное — было писание романов. Кормер очень твердо стоял на своих ногах. Не только стоял, но смеялся над теми, которые хотели вместо своих ног стоять на революционно-диссидентских или партийных котурнах. Злобного узколобого фанатизма Володя не терпел, смеялся над ним, издевался, сказать точнее. Иронией пронизаны все его тексты, а саркастическая усмешка совсем не напоминает обычно описываемое благодушие его фотографией. Если по стилю и охвату письма я бы сравнил его с Чеховым и Буниным, то по ироничности, конечно, не со Свифтом или Салтыковым-Щедриным, а с Вольтером.

Конечно, его последние вещи — «Крот истории», «Человек плюс машина» и пьеса «Лифт» — не сатира, как их уже определяли, а иронические фантасмагории. Стоит хотя бы взглянуть на пьесу. Она была опубликована, напомню, в журнале «Вопросы философии» в 2007 году в № 7. Всегда и обидно, и радостно, когда ты участвуешь в извлечении «из-под спуда, из-под глыб» замечательного текста и, наконец, в его публикации — давно требовавшего своего обнародования, требовавшего самим своим существованием. Ибо текст «Лифта» из тех произведений, что и за двадцать пять лет лежания в архиве остаются не просто актуальными, а будто вчера написанными. Разумеется, появление такого текста требовало бы достаточной торжественности, да и журнал должен бы был быть если и не театральным, то хотя бы литературно-художественным. Обидно, что этого не произошло, но радостно, что у друзей и поклонников покойного писателя есть возможность сохранить текст не только в письменном столе, но и на страницах печатного издания, а стало быть, и в сознании нескольких тысяч читателей нашего журнала. В том большом времени, о котором писал когда-то Михаил Бахтин (ив котором он остался сам), честное и талантливое слово останется — независимо от того ранга, который присвоят ему потомки.

Часто повторяемы строки Ахматовой:

Мне ни к чему одические рати

И прелесть элегических затей.

По мне, в стихах все быть должно некстати,

Не так, как у людей.

Когда б вы знали, из какого сора

Растут стихи, не ведая стыда,

Как желтый одуванчик у забора,

Как лопухи и лебеда.

Сердитый окрик, дегтя запах свежий,

Таинственная плесень на стене…

И стих уже звучит, задорен, нежен,

На радость вам и мне.

21 января 1940

Я бы попробовал немного применить их к творчеству Кормера, а еще точнее — к его пьесе. В этой пьесе все некстати, так не бывает, нелепость наваливается на нелепость, не так, как у людей, и вместе с тем абсолютно так же, но как-то иначе: застрявшие в лифте люди вдруг оказываются в совершенно «пограничной ситуации», «обнажаются и заголяются», как в рассказе Достоевского «Бобок», а при этом самые бытовые персонажи становятся демонами, старушка — феей и т. п. Речь идет о том, как банальный бытовой случай, в котором находился художник (пережил его вместе с другими, или услышал о нем), в процессе творчества вдруг преображается в художественное событие, в символ человеческой судьбы, можно даже сказать, в символ культуры. Возникшая среди застрявших в лифте ссора была и стыдной, и грязноватой, испуг несимпатичным.

Что из этого могло получиться? Бытовой случай, ставший сюжетом, и в самом деле был вполне банален. Сотрудники нашей редакции в 1979 году ехали на день рождения к своему другу, уже ушедшему из журнала и работавшему в издательстве — каком, это отчасти важно: том самом, где через семнадцать лет выйдет последняя на данный момент Володина книга. Именинник ждал своих друзей из журнала, а пока пировал с другими гостями — по школе, университету, другим работам. Себя Кормер в этой пьесе не вывел, хотя в лифте и он сидел — шестым, а не пятым. Но это ведь не бытовая зарисовка, а символически-социальная структура общества (работа у Левады сказалась?). Поразительно одно, что хочу здесь заметить: журнал оказался чем-то вроде такой социальной единицы, пройдя которую, люди сохранили дружбу на десятилетия, чувствуя себя (может, я романтически немного преувеличиваю) чем-то вроде ремарковских «трех товарищей» или героев мушкетерского братства. Но внутри этой социальной единички были и свои проблемы. И они вполне обозначены в этой символической пьесе.

Вечный замах на правдоискательство, который иронически выведен (в образе Турусова), хотя не было уже веры, что оно возможно внутри этой системы, поиск стукача в своих рядах, поскольку ячейки советского общества были устроены так, что без этого персонажа трудно было вообразить нашу жизнь. А главное — это зависание кабины с людьми над пропастью лифтовой шахты. Кормер очень любил тему научно-технической революции в России, об этом его роман «Человек плюс машина». Все, как будто, как и на Западе, но регулярно зависаем над пропастью. И тут выясняется, что никто совладать с этим зависанием не в состоянии: ни техническая обслуга, ни идеологи, ни сами герои пьесы, неожиданно оказавшиеся в пограничной ситуации — не благодаря личному выбору, а потому что так случилось. Разница, скажем, с Камю принципиальная. Там герой сам выбирает свою подвешенность над пропастью (чума — это пропасть, над которой висит любой человек). Более того, в борьбе с чумой он реализует свою возможность остаться человеком. У Камю все действие еще происходит под бесконечным небом, откуда на страсти персонажей взирают «небожители». Как у Тютчева: «Пускай олимпийцы завистливым оком / Глядят на борьбу непокорных сердец». В пьесе Кормера борьбы нет. Герои ссорятся, совокупляются, выясняют, кто стукач, а сверху спускаются не небожители, а Именинник и его гости. Все слои общества дефилируют перед застрявшими в лифте персонажами пьесы, но никто не желает войти в трагическую суть ситуации, высказываясь в связи с событием о своих проблемах, но оставаясь предельно равнодушным к судьбе героев.

Когда-то в шестидесятые годы вся советская интеллигенция зачитывалась романом Дж. Сэлинджера «Над пропастью во ржи» в переводе Риты Райт-Ковалевой. Там милый мальчик Холден Кол-филд мечтал ловить заблудившихся детей «над пропастью во ржи», чтобы спасти их от страшного падения. Это было очень созвучно миропониманию приличной советской интеллигенции. А тема бездны, пропасти со времен Пушкина и Тютчева всегда влекла русское сознание, наполняя нас всех ужасом и желанием противостояния. Но ни ужаса (испуг героев Кормера совсем не тянет на Angst Хайдеггера), ни тем более противостояния в «Лифте» мы не видим. И это, быть может, самая страшная правда о том времени и нашей культуре, в которой мы продолжаем пребывать. Единственный шанс писатель увидел в Доброй Фее, которая со времен «Золушки» великого фильма самых крутых сталинских времен с Гариным, Раневской и Жеймо сохраняла нам веру в возможность чуда, потому что другого выхода не находилось.

Интересно, что когда в 1997 году вышла его книга[6] (включившая две статьи Володи и его «Крота истории») в издательстве у нашего друга Бориса Васильевича Орешина, ее презентация должна была состояться в Институте философии РАН. И вот уже собрались приглашенные гости в торжественную залу, в соседнем секторе уже был накрыт стол, институтское начальство поглядывало на часы: опоздание директора издательства и коробок с книгами явно превышало все нормы приличия. Нервничала Лена Мунц, ожидая книгу мужа. И вдруг прибежали служители («униформисты», как в пьесе) с криками: «Сидят! Сидят! Уже давно сидят! Пятнадцать минут как лифт застрял! Аварийку вызвали, скоро приедет!». Прошло еще минут двадцать, и явились помятые, слегка подвыпившие директор издательства Б. В. Орешин, главный редактор издательства Е. Д. Горжевская, редактор книги Э. Я. Логвинская и художник книги Таня Кормер, дочь писателя. Орешин всплеснул руками, входя в залу, со смехом говоря: «Без мистики не обошлось. Почти все по кормеровскому „Лифту“. И пять человек набилось, и с собой было! Мудрагей, вы там так же выпивали?». Начался смех, словно вернулся карнавальный настрой старого журнала, и еще один из бывших журнальных друзей А. Е. Разумов хмыкнул: «Кажется, у вас сейчас поболе было, чем у нас тогда». И вечер начался, как он и должен был начаться в честь этого автора — свободно, раскованно, иронически.

В общем-то Ахматова была права: поэзия растет из сора, но только в том случае, когда к этому сору прикасается художник.

* * *

Ортодоксы разных мастей считали, что у Кормера нет ничего святого. Если правоверные диссиденты негодующе недоумевали, как смеет он работать в философском, почти идеологическом издании, то фанаты журнала подозрительно замечали, что этот редактор не отдает себя журналу, не служит ему, что наверняка у него есть что-то свое. А иметь свое, личное казалось почти предательством. Для Кормера многое было важным в жизни, даже святым (например, желание абсолютной независимости мысли, умение слушать Другого), но для него действительно ни одно понятие не имело сакрально-торжественного наполнения. Са-кральность мест, понятий, явлений, традиционную российскую идею служения он высмеивал и презирал. Будучи едва ли не лучшим и высокопрофессиональным работником журнала, он не считал редакторскую деятельность смыслом своей жизни. Хотя он был человек дела и умел любое дело делать хорошо.

Его ироническое отношение и к советской действительности, и к борцам с нею объяснялось, я думаю, его глубоким пониманием, а может, просто ощущением явного распада режима и системы. Этот распад, названный перестройкой, он уже не застал, но партийные идеологи, ставшие главными обличителями идей марксизма и коммунизма, а также пропагандистами православия, невольно вызывают в памяти кормеровскую «мефистофельскую усмешку». Он действительно был дьявольски умен и прозвище «местный Воланд» носил не зря. Относиться к режиму всерьез мы уже не могли и не хотели. Более того, нормальная (то есть трудная, тяжелая, всякая) человеческая жизнь казалась более важным предметом для размышления и изображения, нежели власть имущие и их приспешники (разве что на факультативных правах). В равнодушии нашего круга к режиму, мне кажется, решающую роль сыграл Кормер, его проза. Он был исследователь жизни, а потому по сути своей — вне всяких партий.

Для него, несмотря на иронию его текстов, литература была дело серьезное, концептуализм и постмодернизм он называл «нелетающим самолетом», «самолетом, нарисованным на картинке». Серьезным и важным были отношения дружеские. Он не превращал свою жизнь в шоу, чтобы добиться славы и успеха здесь и там, а там еще и денег. Хотя мог бы. Особенно после премии Даля и выхода «Крота истории» сразу на трех языках — русском, французском и итальянском. Все мы помним, с каким шумом (когда после высылки Бродского и Солженицына стало ясно, что власть уже не сажает, а отправляет на Запад) творили себе паблисити иные писатели-диссиденты, собирая вокруг себя инко-ров, устраивая идеологические скандалы, чтобы вызвать критический обвал в советской печати, тем самым создавая себе имена борцов с режимом и наворачивая горы вранья о своем геройстве. А самое главное — подставляя под удар карательных органов своих коллег (которых не могла защитить западная гласность), вынуждая их либо лишаться работы, либо совершать поступок, постыдный, хотя и известный со времен апостола Петра, именуемый отречение, что было уже несовместимо с их человеческим, личностным пониманием себя. Ригорист и фанатик в таких случаях мог бы сказать (да и говорили!), что тут де и происходит подлинная проверка на человеческую порядочность. Если ты честный человек — жертвуй собой! Проверка и впрямь происходила. Но другого рода. Выяснялось, кто же мог отвечать сам за себя, не жертвуя ради своего престижа друзьями. Кто мог сам нести свою ношу. Кормер мог.

Владимир Кормер не любил политиканства, не принимал его. У него были другие ценности, которые можно было бы определить такими словами: достоинство, самоуважение и порядочность. Он сам выбрал свой путь и не хотел, чтобы другие оказались вынуждены разделять взятую им на себя ответственность. Он просто подал заявление об уходе, когда узнал о присуждении роману премии Даля. Не объясняя, куда он уходит. Журнал «Вопросы философии», надо сказать, мог послужить трамплином для другой престижной работы. И тут были юмористические казусы. Что-то интуитивно чувствовавший и потому заушавший Кормера главный редактор (В. С. Семенов) вдруг потерял бдительность, почему-то решил, что Володя идет на повышение, а потому, и молчит о месте будущей работы, стал даже шутить: мол, наши сотрудники вливаются в высшие инстанции, важно добавляя по-английски: «Penetration, так сказать». А Кормер уходил в никуда. Лишь тогдашний ответственный секретарь (Л. И. Греков) сохранял недоверие и продолжал даже напоследок придираться к Володе по мелочам, нарвавшись в результате на месть писателя, попав как сатирический персонаж (Сорокасидис) в роман «Человек плюс машина».

Перед его смертью, склонившись у его постели, одна из наших приятельниц спросила умирающего: «Володька, а скажи, чего бы ты хотел сейчас больше всего на свете?». Он даже глаза закрыл. Но ответил: «А ты как думаешь? Любой писатель мечтает, чтобы его тексты были опубликованы — и неискаженно». В эти дни прошел слух о выходе в «Посеве» урезанного на треть «Наследства». И это мучило автора.

В 1997 году журнал «Вопросы философии» в № 8 с моим предисловием опубликовал треть романа «Человек плюс машина». Надо сказать, с этим номером я обошел все московские журналы. Но получил везде вежливые отказы. Тогда с согласия главного редактора нашего журнала В. А. Лекторского, полного (извините за некую высокопарность, но правдивую) благородной решимости, роман в № 12 1998 года был опубликован до конца с пояснением.

«От редакции. Публикуя в прошлом году („Вопросы философии“, № 8, с. 77—111) треть романа Владимира Кормера, мы писали: „К сожалению, объем нашего журнала не позволяет опубликовать роман „Человек плюс машина“ целиком. И вместе с тем мы идем на публикацию части романа по нескольким причинам. Во-первых, действительно философская проза (при том высокохудожественная) никогда не была противопоказана философскому журналу. Во-вторых, темы, поднятые в романе: технократических иллюзий интеллигенции, жизнь российско-советского научного сообщества, проблемы НТР, — всегда живо обсуждались на наших страницах. В-третьих, и было бы лицемерием это скрывать, Владимир Федорович Кормер как наш друг, многолетний сотрудник и автор журнала имеет право на исключение из общего правила — на публикацию своей прозы на страницах научно-философского издания. И в-четвертых, мы рассчитываем этой публикацией привлечь внимание к его творчеству не заан-гажированных литературных журналов“ (Там же. С. 76).

Прошло больше года. Мы предлагали рукопись (еще раз! спустя десять лет после смерти В. Ф. Кормера) в разные „толстые“ литературно-художественные журналы, надеясь, что время прояснит ценность подлинных текстов. Естественно, мы начали с „Октября“, все же на волне энтузиазма опубликовавшего „Наследство“. К сожалению, там ответ был такой же, как и в других журналах: мол, вроде бы и все интересно, но необходим литературно-информационный повод для публикации романа, написанного в 1977 году. С жестким и безапелляционным резюме: печатать Кормера сейчас абсолютно бессмысленно. Но грех философам быть заложниками сиюминутности. Значительность содержания ведь меряется отнюдь не критериями моды или злободневности, важнее всего понимать относительность сегодняшней актуальности.

На наш взгляд, поводом для публикации хорошего текста может быть только сам этот текст. Как когда-то говорил Герцен: пока рукописи не пропали, их нужно предать печатному станку. Надо ли считать, сколько выдающихся памятников русской культуры он спас от забвения, сделав достоянием пусть узкого, но читающего круга российской публики. Надежда на тиранов, прозвучавшая в известной фразе о том, что „рукописи не горят“, может обольщать журналистское сознание, но отнюдь не философское, работающее с понятием вечности. Даже в метафизическом плане эта фраза говорит только о том, что все мы читаемы Богом. Не более того. Это вовсе не значит, что в земной жизни рукопись не может пропасть. Еще как может! В реальной действительности, не будь у „Мастера“ его „Маргариты“ и поклонников его таланта, пробивавших рукопись в печать, мы никогда не познакомились бы с романом о Воланде.

Мы вынуждены довершить начатое нами дело, понимая, что время (которое в высшем плане, разумеется, соприкасается с вечностью) проходит и рукопись может пропасть. Поэтому мы публикуем последние две трети романа Владимира Кормера, напоминая нашему читателю, что начало этого текста он может найти в годовой подшивке журнала за прошлый год. В заключение хотим сообщить, что в январе следующего, 1999 года Владимиру Федоровичу Кормеру исполнилось бы 60 лет».

* * *

Теперь необходимо все же сказать о главном романе писателя, на этом и завершив вводную статью к его двухтомнику. Законченный в 1975 году крамольный роман был напечатан, как я уже писал, лишь в 1990 году. Публиковались, казалось бы, более острые произведения: мемуары, романы, исследования рассказы о страшных сталинских лагерях, о преступлениях, с которых началась «новая эра», о хрущевских «островах коммунизма»… Роман Кормера оставался «непроходимым» ни здесь, ни там. На Западе друзьям писателя удалось опубликовать роман, но — сокращенным более чем на треть. Писателя хотели определить, на чьей он стороне, и, не определив, — отвергали. А он был сам по себе. Роман вроде бы о диссидентах, но не диссидентский, и не антидиссидентский… Между тем, всякое новое слово вторгается в литературу как бы со стороны, влияя по-своему на культуру, усложняя ее умственный и духовный строй. Думаю, что роман «Наследство» из таких, из «влияющих».

Владимир Кормер не дожил трех месяцев до своего сорокавосьмилетия и четырех лет до публикации полного текста романа. Открыть его творчество читателю еще предстоит. Но могу уже сейчас сказать, что такого объективного, бестенденциозного, аналитического подхода к действительности мы не видели, мне кажется, со времен Чехова, самого беспартийного из русских писателей. Я сознательно упомянул тот тип письма, с которым имеет смысл сопоставлять прозу В. Кормера. Художественный пафос его романа напоминает пафос естествоиспытателя: «я наблюдаю, потому что хочу понять…» Задача его творчества, как я ее понимаю, весьма серьезна и ответственна: перед нами попытка художественного анализа метафизики отечественной культуры.

Само заглавие романа символично. Позволю себе параллель. В 1897 году была опубликована работа «От какого наследства мы отказываемся?». Ее автор полагал, что можно отказаться от одной части культуры и взять «на вооружение» другую. Но презрительно отринутый путь революционного народничества (в пределе — нечаевский) оказался в дальнейшем доминирующим. Как показала история, наследуемый тип культуры нерасчленим — и в плохом, и в хорошем. Да и вообще нельзя ничего отвергнуть: в превращенном виде все явления истории и культуры продолжают жить, перетекая из прошлого в настоящее. От культуры нельзя отказаться, ее можно гуманизировать. Но для этого ее необходимо понимать, прежде чем предлагать «рецепты спасения».

Кормер хотел разобраться во взаимосвязи, взаимозависимости «грехов» и «правд» нашего прошлого и настоящего. Один из персонажей «Наследства», писатель Николай Вирхов, сочиняющий роман о русской эмиграции конца двадцатых годов и одновременно пытающийся записывать все, что видит вокруг себя (образ в значительной степени автобиографический), вдруг обнаруживает: «Он не присочинял, не строил никаких концепций, он просто дорисовывал то, что было уже известно, и лишь старался узнать этих людей поосновательнее, чтобы дорисовывать вернее. Более того, он желал бы совсем уйти от этой темы (т. е. современной. — В. К.), для того и занялся „исторической“ линией. <…> Как это так получилось, что его история вдруг ожила, из плоской, записанной на клочках бумаги, претворилась в плоть и кровь, обернулась зверем?! Мертвые стали хватать живых. Самый малый шаг в глубь времен мгновенным ударом отдавался в чьей-то сегодняшней судьбе. Каждый отвечал не только за свои, но и за чужие грехи, и все судьбы и все грехи переплелись так тесно, что их нельзя было оторвать друг от друга. Каждому в дар доставалось от кого-то за что-то наследство. Никто не существовал сам по себе, вне другого».

Писатель осознает, что архетип культуры сильнее любого человека, что, думая, что поступают свободно, его герои ведут себя, как марионетки на ниточках, и направляет их движение нечто, что определяло и жизнь их предков, неизжитые проблемы которых оказались актуальными и сегодня: «мертвые стали хватать живых». И два романа, которые пишет Вирхов, сливаются в один, обретающий единство проблематики и сюжета. Героиня «современного романа» Татьяна Манн оказывается незаконной дочерью героя «эмигрантских глав» Дмитрия Николаевича Муравьева, профессора, ученого, богатого и независимого человека, за которым «не стоят никакие круги». Деньги Муравьева, за которыми охотилось ЧК, всплывают в советской уже современности начала семидесятых как некий фантом: «наследство в твердой валюте». И вот уже бес, искушавший когда-то паразитарную сталинскую структуру, начинает смущать Ва лерия Александровича Мелика, одного из «сегодняшних» героев, «верующего христианина», пытающегося добиться рукоположения, но одновременно воспринимающего свое христианство как политическое дело, желающего выглядеть лидером христианской антисоветской партии. И уже непонятно, в самом ли деле герой сызнова воспылал страстью к своей бывшей возлюбленной Тане Манн или новую силу его чувствам придает вроде бы ожидающее ее наследство. Все зыбко, все двоится в этом не желающем осознавать себя и свое прошлое мире. Каверза романа в том, что денег-то, может, и нет вовсе, а наследство — есть. Оно — реальность, рок, проклятие. Герои наследуют не только нерешенные проблемы, но сам тип мышления и отношения к жизни.

Чрезвычайно важны для понимания замысла романа те духовные коллизии первой русской эмиграции, в которых пытается разобраться Вирхов, — с их сведением старых счетов, взаимными упреками, желанием не понять смысл произошедшего на Родине, а придумать «рецепт спасения». Партийные склоки противостоящих друг другу эмигрантских группировок, растущий немецкий национализм, подогреваемый сталинскими эмиссарами, разговоры о «Великой Германии» и «Великой России», провокации агентов ЧК, играющих на евразийских идеях патриотизма, раздувающих вражду между группками, — все это в ином вроде бы обличье неожиданно узнается нами во взаимоотношениях героев «современного романа». Ибо современные герои тоже имеют «благие намерения», но ведут они их, как и их предшественников, как пятьдесят, как сто лет назад, прямиком в ад. Но кто же эти современные герои?

В поисках свободы, живой жизни, противостоящей официозу, все мы в той или иной степени симпатизировали диссидентству, среди которого были подлинные герои и святые, — напомню хотя бы Андрея Дмитриевича Сахарова. Впрочем, как в XIX веке сочувствовали революционерам-народникам весьма широкие слои русской интеллигенции, сами не ввязываясь в борьбу. Именно сюда, в диссидентские круги, следом за писателем Николаем Вирховым попадает читатель. Но для писателя Владимира Кормера изображение диссидентского движения — не цель романа. Просто через этот материал как через увеличительное стекло писатель пытался понять судьбу России. Будут, наверно, спрашивать, верно или неверно он «списал портреты». Но писатель не «списывал портреты», он при помощи своих героев говорит о сущности времени, культуры и т. д. А диссидентство было той самой болевой точкой, к которой сходились все нервные нити культурного организма России. И выяснилось, что у борцов те же беды и проблемы, что и у законопослушных граждан нашего государства: единое наследие — несвободы и неприятия независимой личности.

В доме Ольги Веселовой собиралась компания. Это были бывшие лагерники, прошедшие сталинские тюрьмы и ссылки, и молодые женщины и мужчины, считавшие бывших лагерников героями, людьми, «понимающими, как надо жить». Возникает замкнутая система, отгораживающаяся от остального, «неправедного» мира. Образуется своеобразная община. А у замкнутой группы, общины, роя, стаи — свои законы. Законы, отвергающие самобытность, индивидуальность, непохожесть. Как сформулировал в 1870 году в издании «Народная расправа» Сергей Нечаев: «Одним словом, непримкнувшая без уважительных причин к артели личность остается без средств к существованию»[7]. Но тоталитарное государство основано на том же принципе. И оппозиция отзеркаливает его структуру. Так что оказывается, что можно не служить, не делать карьеру, не вступать и не участвовать, более того, протестовать и подписывать, но… чураться, отталкивать тех, кто пытается думать своим умом, а не умом, компании, умом кружка. Если вспомнить, то об опасности и ужасе кружковщины, перерастающей в бесовщину, предупреждали два наиболее чутких к общественным движениям писателя — Достоевский и Тургенев («Бесы» и «Новь»). Наше наследие — кружковщина, но наше же наследие — и противостояние ей. Кормер — наследник этой линии противостояния.

Неужели опять кружковщина, опять новая партийность?.. Да, первое и самое острое впечатление читателя именно такое, и оно не обманывает. Познакомившись в самых первых главах с Таней Манн, убедившись в ее неординарности, читатель с удивлением видит, что отвергающая систему, из семьи «сидевших», верующая искренне и истово, она, принимая всем своим существом вчерашних страдальцев, оказалась отторгнутой. «К ней вообще относились здесь отчужденно, и сблизиться с ними по-настоящему она не смогла. Она не знала причины, потому что делала вроде бы то же, что и они, — так же пила, также читала стихи и писала экзистенциальные романы-монологи, которые Ольга одобряла, отводя ей роль „нашей Саган“. Но все они, однако, в чем-то не доверяли ей, и, хоть и думали о себе как об элите, ей самой, опростившись и зная жизнь, не упускали случая сказать „белая кость“ и тому подобное».

Она, как замечает писатель, причины такого отношения к себе не понимала, но догадывается читатель: в ней слишком ощущалось свое, ни от кого не зависящее понимание жизни. При этом люди эти не злы, намерения их благородны. Кормер не шаржирует своих героев, просто сама жизнь, сам тип поведения — кружковщина — структурирует их поведение. Они сами оказались в плену законов, которые им диктовала наша жизнь.

Отсюда и моральный диктат, ригоризм, наплевательство на личность, что мало отличалось от привычного законопослушным гражданам диктата партийной или комсомольской организации: «Меня хотят заставить делать то, чего я не хочу!.. Почему если кто-то думает иначе, чем они, то это уже подлость, это приспособленчество?! Это трусость? Я хочу быть человеком со своим мнением и жить, как я хочу, а не как они хотят… А то, как они го ворили?.. Нас, видите ли, не интересует, почему ты подписываешь и о чем ты при этом думаешь! Подписывая, ты становишься просто социальной единицей и в качестве таковой только и имеешь значение… Сволочи!» Таким образом, мы получаем зеркальное отражение государства, хоть и с обратным знаком, тот же тоталитарный синдром. И к читателю приходит понимание, что мы традиционно не можем осознать самоценности другого, личности. Ибо (вспомним слова поэта) «какие мы сны получили в наследство»? Да такие, по которым до сих пор живем. Нам не частное, нам «общее дело» подавай. Не случайно всплывает тень Достоевского, и мы слышим восклицание: «Бесовщина!» А кто из нас не переживал в той или иной степени диктата или остракизма того или иного кружка!

А где кружковщина, там непременно и претендент на роль лидера, фюрера, пахана, вождя. Здесь такой «обрученный со свободой» Хазин, который орет, обращаясь к человеку, пристроившему его на работу: «Ты понимаешь, б…, что я идеолог русского демократического движения, или нет?! Ты понимаешь, что я за вас всех кладу голову?!» В свое время против подобного революци-онерства предупреждали «Вехи», говоря о том, что истинная революция — научиться жить и работать культурно, по-европейски, не лозунги выкрикивать, а уметь трудиться. Характерна, кстати, фамилия — Хазин: здесь и «хаза», бандитский притон, и «Разин», символ разгула, вольницы. Замечателен ответ Хазину экономиста Целлариуса, такого «стихийного» веховца: «Двести миллионов хочет осчастливить, говно. А одному человеку можно за это на голову…»

Этот же экономист Целлариус говорит о том, что у каждого человека должна быть своя «средняя цена», и что вот «он не знает, как у других, но у него она останется прежней при любом режиме». Речь идет, разумеется, о наличии реальных знаний, профессиональных навыков, умении работать: это и есть средняя цена. И справедливость его слов герои очень даже чувствуют. Мелик изливается Вирхову: «Все как в вату… Все глохнет, любое усилие… Я не могу, так нельзя жить. Надо уезжать отсюда… А что дальше?! Там-то мы тоже никому не нужны! Слыхал, как Целла-риус сказал вчера? — спросил Мелик. — „Средняя цена, средняя цена!“ Это точно, между прочим. У него есть она, а у нас ее нету». Отсутствие этой средней цены приводит Хазина к слому и покаянию в КГБ, а Мелика — к трактату об оправдании Иуды. В пьяном бреду Мелику кажется, что он подписывает «сатанинский договор». Ему нечего противопоставить миру сему. Даже христианство. И стоит посмотреть, каково оно — «в исполнении» героев романа.

Ибо именно в их время готовилось общественное сознание к сегодняшнему «всеобщему интересу» к христианству, принявшему почти что характер государственной службы. Но вот беда: в этом интересе, который виден во всех телепередачах и газетах, можно углядеть желание морального воспитания, соображения просветительские, государственные, которые влекут за собой карьерные, даже полицейские и военные (институт полковых священников). Не видно одного: религиозности. И здесь «левые» не очень-то отличаются от «правых». Как в диалоге героев Достоевского: «Я верую в Россию, я верую в ее православие…» «А в Бога? В Бога?» «Я… я буду веровать в Бога». Героиня романа «Наследство» робко произносит: «Сейчас, кого ни спроси, обязательно будет богослов или специалист по делам Русской Церкви. Этого всегда так ждали, на это так надеялись, и вот сейчас, когда это происходит, видно, как это ужасно! Это так быстро стало модой, стало так доступно… как бы уже и неприлично: интеллигентный человек и не… Конечно, грех так говорить, но ведь это так?» Писатель угадал тенденцию, которая в наши дни из моды стала уже поветрием: вчерашние марксисты и истовые члены партии наперегонки бросились креститься, гордиться православным прошлым и цитировать религиозных русских мыслителей. Ну а в романе? Мечется Мелик, пытаясь через рукоположение устроиться в жизни, составив себе из религиозности политический капитал. Набивает свою утробу апеллирующий к «почве» отец Алексей. Занимается культуртрегерством отец Владимир, видящий в христианстве терапевтическое средство лечения человечества. Один отец Иван Кузнецов, герой «эмигрантских глав», — пробравшийся с Запада в сталинскую Россию, служитель катакомбной церкви, безусловно верит в Бога. Но он и не по моде, он герой противостояния, крест несет, он одинок.

Про Кормера уже говорят, что он религиозный писатель, автор религиозного романа. Думаю, это не так. Если и религиозный, то скептик, наподобие Вольтера, о котором Белинский замечал, что нормы христианства у него в крови. Как писал Чаадаев: «Последствия христианства можно не признавать только в России. На Западе — все-христиане, не подозревая этого, и никто не ощущает отсутствия христианской идеи»[8]. Обезвоженный мир, где даже носители веры тщеславны и суетны, больше думают о своем преуспеянии в разных областях жизни, нежели о духовном, нуждается в дьяволе, и он не замедлит явиться — в том или ином обличье. Кормер написал роман с точки зрения человека, воспитанного тысячелетней христианской культурой, которому поэтому не надо истово креститься на красный угол, где чехарда: то портрет Ленина, то икона. Особенно его правота стала ясна, когда церкви стали заполнять гебешники и бандиты в пуленепробиваемых крестах.

В ранних редакциях романа был эпиграф: «Се, оставляется вам дом ваш пуст. Ибо сказываю вам: не увидите Меня отныне, доколе не воскликнете: „благословен Грядый во имя Господне!“» (Матф 23, 38–39). Воскликнуть этого никто из героев не сумел. Дом наш остается пуст. И вечная справедливость пасхального воскресенья, которым заканчивается роман, воскресенья, вознесшего Христа на небеса, нисколько не исключает шутовского хоровода и шабаша на Земле. И под прикрытием Пасхи Хазин говорит о необходимости контакта с КГБ («Они не так глупы»); в алтаре героям чудится Мелик, недавно подписавший «договор с дьяволом»; заезжий иностранец собирается оформить брак с Таней, чтоб она могла выехать за наследством, и т. п. Вот такое жестокое знание о мире предлагает нам писатель.

И хотя оно тяжело, болезненно, трагично, оно необходимо. Все «лжи» и «правды» нашего прошлого мы несем в себе. Духовно независимый человек должен их видеть и понимать, чтобы противостоять роевому, антиличностному сознанию. Русская классическая литература помимо жестокого и неприкрашенного изображения действительности оставила нам в наследство идею свободы. Но принять это наследство может только человек, преодолевший в себе раба. Кормер, на мой взгляд, следует в своем творчестве лучшим традициям, ибо глядит на мир глазами свободного человека. Что же в романе противостоит нашей чудовищной, запутавшейся в идеологических догмах реальности? Да сам роман, его свободное, не замутненное никаким идолопоклонством слово. Продолжая игру с понятием, вынесенным в заглавие романа, хочу сказать, что писатель Владимир Кормер оставил нам наследство, от которого мы станем богаче, если сумеем его освоить.

Владимир Федорович Кормер скончался от рака 23 ноября 1986 года. Болел он долго, больше года. Но держался поразительно мужественно и просто. Приходившим к нему друзьям о своей болезни не рассказывал, зато с искренним интересом расспрашивал об их делах. Затем он перенес тяжелейшую операцию (ему удалили почку). Я был у него в реанимационной палате, и между нами состоялся странный разговор. Сейчас, по прошествии более чем двадцати лет, осмеливаюсь записать его.

«Никому не рассказывал. Тебе скажу. Ты же тоже человек пишущий. Должен понять. Я на том свете побывал», — и лицо его было чрезвычайно серьезным.

Я неловко спросил:

«В каком смысле — на том свете?»

«В прямом», — ответил он.

«И что?»

«Меня там упрекнули. Мало работал. Если б мог, теперь жил бы по-другому».

Ему было сорок семь лет, когда он умер. Написал он и в самом деле не очень много. И все же не объемом написанного измеряется значимость писателя. Сама позиция его, художественная, философская, человеческая, была столь значительна, что и поныне остается актуальной и нуждается в осмыслении и закреплении. И вот, наконец, перед нами самое полное собрание написанного им.

Безвременья не бывает. Бывают люди сдавшиеся и люди выстоявшие, сохранившие верность себе и своему творчеству. Владимир Кормер был таким выстоявшим. Россия, даже превращенная в «случайное семейство», все же имела своих героев. Одним из таких Героев, бесспорно, был великий русский писатель Владимир Федорович Кормер.

Евгений Ермолин

Владимир Кормер, его время и его герои

Владимир Кормер оставил не так много. Но это вещи высокого качества. Его лучший роман называется «Наследство». Наследство самого Кормера — проза и драматургия острого смысла, сильных идей и ярких образов.

Его роман «Наследство» я перечитывал с острым, непреходящим интересом. И хотелось бы дать отчет в первую очередь самому себе: в чем тут дело. Почему. Люблю такие литературные вещи, секрет которых нетривиален, которые нравятся «просто так», не из-за тенденции и не по сумме рассудочно выверенных причин. Чужие слова, далекая жизнь… Но роман засасывает в себя и при всей видимой своей дисгармоничности обладает гипнотическим эффектом: ты попадаешь в его мир и ты в нем остаешься надолго даже и после того, как перевернута последняя страница. Может быть, навсегда. Нет, удивительно, что такая, на первый взгляд, разболтанная, путаная, не очень уже понятная и внятная история — скорее свободная панорама с реминисценциями — может так увлечь.

Когда-то, в момент создания, эта книга в основной своей части была предельно актуальной. Была обжигающе современной, с подтекстом и живыми прототипами. Так сказать, летопись современности, живая история неофициальной, малотрезвой, расхристанной, богемно-андеграундной, прицерковно-диссидентской Москвы начала 70-х (где-то так) годов. Есть легендарные свидетельства о том, как ее в рукописи читали тогда в Москве и какие страсти порой закипали. До меня тогда такие рукописи не доходили, а если б я ее и прочитал, то едва ль бы много понял по молодости и глупости. Хотя чуть позднее краешком своей жизни и коснулся той среды, которая была описана Кормером.

Книгой, в легальном режиме, «Наследство» вышло много позже, уже в другое время. А теперь уже впечатление новости так давно прошло, и времена столько раз повернулись вокруг оси, что роман имеет характер отчасти любопытного исторического свидетельства. Как будто бы так. Но рискну внести уточнение: в нем есть — и перечитывание показало мне это — нечто неустаревающее, есть очевидные зерна вневременности. Есть даже что-то такое, что особенно значимо уже в наше время, в момент глубокого духовного обморока и декадентских завихрений, в момент, когда личная мобилизация на великое и святое особенно трудна (как, впрочем, трудна она и для многих, если не всех героев Кормера).

Кормеровское «Наследство» — не просто точная проза художественно трансформированного документа, социального свидетельства с детективной жилкой. Это и почти невероятный и совершенно исключительный, удивительный и удивляющий по сию пору роман гротескно-барочного стиля, полный странных героев и неожиданных положений, открывающий реальность по вертикали: от эмигрантских задворок, от канувших в небытие коммуналок и проходных дворов советской Москвы до храмового неба и нетленной вечности. Может быть, именно так: позднесоветское барокко, история жгучей тайны, история отщепенства и затерянности, бессмыслицы сущего и веры в чудо и в вечность (или жажды такой веры). Роман, начинающийся историей внезапного острого помешательства и попытки самоубийства одной из героинь — и кончающийся пасхальной храмовой службой.

От самоубийства — к воскресению, магистральный сюжет.

Впрочем, сюжет это ненатужный и реализуемый без насилия над жизнью. Все так и не так. Вот и помешательство оказывается не совсем банальным, скорее героиню настигает, как вражеская погоня, сознание бессмысленности и бесперспективности ее бытия… И главная служба года в храме предстает не в слащавом облаке сусального хэппиэнда, а — отчасти — некоей очной ставкой героев с Богом, на которой многие из них обнаруживают, что вес их слишком мал или и вовсе под вопросом… И все в этом мире двоится, растраивается. Нет, или почти нет, ничего надежного на плоскости здешнего (тогдашнего) бытия.

Это роман, где мистерия соседствует с фельетоном, с шаржем. Это вечная проза религиозных исканий и экзистенциального выбора. Но это и едкий фарс о московском богемном авангарде по-стоттепельных времен.

Ближе к финалу в романе пару раз возникает характерное словцо «амальгама». Так еще в эпоху Французской революции называли, оказывается, судебные процессы, на которых объединяли политических противников режима с уголовниками. Но что-то в этом роде происходит в душе и в жизни чуть не каждого из главных героев кормеровского романа. Мир человека здесь — тоже своего рода амальгама, где противоестественно соединяются противоположности, несочетаемые вещи, мысли, слова и поступки.

По сути, роман держится предельным натяжением одной важнейшей мысли или интуиции о полярном устройстве бытия. Она имеет акцентированио религиозный характер и заключается в том, что мир насквозь и непоправимо поражен злом, человек изъеден и изъязвлен грехом, нет в них живого места, нет Дома (взамен коммуналки и психушки), и разве что храм еще хранит, нет сада, все сдано и заколочено, затоптано в прах, в упадке и развале — но (НО!) и в этом вот мире есть не улавливаемое рассудком веяние Бога, и в человеке — дрянном, смешном, убогом — отпечатан Божий лик, есть у него тяга к иному, к высшему, к вечному. Это роман о плаче и молитве (а отчасти просто роман-плач и роман-молитва) — из бездны, de profundis.

Человек — средоточие полярных начал, в его душе воистину дьявол с Богом борются. И он, человек, обрел в той среде и в тот момент, о которых идет у Кормера речь, беспредельную свободу, эмансипировался от любой азбучной морали, расковал свои мысль и плоть, он вольно болтается в мире, не связывая себя роковыми обязательствами, он часто безответственен и непредсказуем, нервен и истеричен, много пьет и странно любит, поступки его нередко сомнительны, поведение его заслуживает осуждения или вызывает смех. Но он знает минуты полета, минуты служения и самоотречения, минуты бескорыстной жертвы. И как-то так все завязано в нем, в его жизни, в его голове и в его сердце, что одно без другого немыслимо. Так говорит Кормер. И ему веришь. Поскольку, кстати, знаешь это по себе.

Кормеру удалось нащупать в мире и в человеке ту глубину, которая не снилась многим его писателям-современникам; мне приходилось об этом спорить в своем блоге, сравнивая Кормера с Юрием Трифоновым. Герои его — Таня Манн, Мелик, Хазин, Вирхов — часто нелепы, странны и смешны. Однако были ли в тот момент люди лучше?

Они интересны. Не просто с ними что-то происходит, но они сами живут, на свой страх и риск, наотмашь, ошибаясь, разбиваясь, умирая и… воскресая. Какими бы они ни были, их социальная значимость и духовная значительность выше, чем у персонажей легальных прозаиков тогдашнего литературного мейнстри-ма. Прозаиков, правдоподобно, но скучно писавших о позднесо-ветском «среднем классе» как о классе никому теперь не интересных обывателей и гедонистов.

Они, эти значимость и значительность кормеровского персонажа, даже без сомнений существенно выше, чем у нынешнего среднемосковского человека из нашей богемы и тусовки бездарных, пошло и глупо прожитых нулевых годов. Время катится под уклон, и человек мельчает.

Конечно, эта книга, в отличие от прозы того ж Трифонова, старательного и умелого бытописателя интеллигентской жизни, не имела ни одного шанса на публикацию в СССР. Но она пошла по рукам и имела, как уже сказано, резонанс. Многие, говорят, обиделись. Некоторые нашли в романе памфлет на интеллигенцию. В ход пошло характерное определение — современные «Бесы»[9]. У прозаика Евгения Попова я нашел мысль: Кормер написал тогда провидческий роман про новых «бесов», взыскующих социализма с пьяным человеческим лицом.

Это так и не так. Да, издержки конспирации, тотальность подозрений в сексотстве и слабость грани, отделяющей здесь вроде б допустимое от невозможного, топос психушки и душевное нездоровье иных героев — это все есть. Но бесовщина у Кормера — это не особое качество отдельных людей, не болезнь, сконцентрировавшаяся в отдельно взятых «идеологах», в каком-то специфическом кружке или группе. Это, я бы сказал, характерная примета едва ли не каждого современного человека, и вот уж много лет как.

Внимательными читателями замечено, что важнейший источник вдохновения для Кормера в «Наследстве» — Достоевский[10]. Может быть, и он сам, и его герои совпадают со многими героями-интеллигентами Достоевского — по социальной формации. С подачи Солженицына принято стало интеллигенцию позднесоветских времен обзывать «образованщиной». И сам наш автор, Кормер, написал суровую статью о двойном сознании интеллигенции. Однако я б поостерегся ставить знак равенства между умозрительными концептами и живыми людьми, героями реального литературного произведения. Все-таки пафос причастности, тоска по миссии — это то, что роднит героев кормеровского «Наследства» именно с интеллигенцией досоветской поры. Я б сказал, что роман — сам по себе свидетельство о социокультурном факте: в поколении 60—70-х годов, на его вершинах, воскресла интеллигенция как миссионистская духовная элита. Кормер смотрит на нее умным, от-страненно-остраняющим взглядом (как, впрочем, и на тогдашний клир, и на простонародье) и в то же время неудержимо ей сочувствует.

С другой стороны, кормеровские персонажи и коллизии — это не копии, не эпигонские воспроизведения. И роман Кормера — не фантазия на тему Достоевского и о Достоевском, типа «Осени в Петербурге» Дж. Кутзее.

Не только автор «начитался» Достоевского, но и его герои тоже его «начитались». И еще много всякого, нужного и ненужного, прочитано ими наудачу. Да и живут они в той отчаянной горячке, которая близка атмосфере романов Достоевского. Есть тут совпадение в ментальном стиле жизни.

Однако когда начинаешь думать всерьез, то понимаешь, что в своем романе Кормер гораздо, наверное, ближе к Толстому: по способу свидетельства о мире героя и по той логике, в какую вписана история каждого персонажа. Как правило, персонажи Кормера отнюдь не люди фанатически реализуемого проекта, не люди одной, но пламенной страсти, идеи, которая организует все их существование. Это скорее люди пути, люди поиска, мятущиеся души, люди динамично и противоречиво развивающейся душевной жизни. У них есть характер, но существование их состоит из поисков, метаний, полетов и срывов.

Пожалуй, что, в их брошенном на плоскость будней бытии немало мелкой неврастении, случайных падений — и меньше, чем могло б быть, серьезности, сосредоточенности и ответственности. Иными словами, Кормер с любовью и с зоркостью пишет о современных людях. Людях, мало способных к четкой фиксации. Иногда совсем слабых, конформистах с нечистой совестью.

Когда он возвращается в романе к истории первой эмиграции, у него появляются и другие персонажи, те, кому в основном удается удержать себя, явить себя вовне относительно цельно и строго. Русская аристократия XX века, сочетавшая в личном опыте свободу и достоинство со служением и жертвой: Кондаков, Муравьев. Они тоже не монолитные памятники. Но все-таки это несколько иная порода, с гораздо более развитой памятью о чести, долге, призвании… Она, очевидно, дорога Кормеру; в «Преданиях случайного семейства» один из героев в дни второй мировой войны рассуждает сам с собой так: «Видит Бог, что если я и жалел когда-то, что не родился дворянином или вообще в какой-нибудь хорошей старой семье, то это не потому, что я кичлив и хотел бы еще кичиться своими предками, но потому лишь только, что хотел бы иметь возле себя человека с традициями, с достоинством. Такого, который бы незаметно, с детства, научил бы меня правильному взгляду на мир, сказал бы: это должно, этому следуй, а это презирай, не пристало тебе радоваться такому вздору… Вот примерно и все, ведь тут и не надо многого. И пусть бы меня не учили ни языкам, ни истории, ничему другому, пусть бы даже ничего не говорили, но только, чтобы я видел, что эти люди, мои близкие, что-то имеют внутри себя, какой-то стержень, что они в чем-то непреклонны, не сбиты с толку всеми этими событиями, не боятся ответить на недоумение ребенка…»

Треть века спустя об этих, о таких людях не остается даже внятных воспоминаний. А понятия чести и долга, нормы личной порядочности человеку приходится вырабатывать самостоятельно, не столько из живой традиции (которой, по Кормеру, уже практически нет за пределами храма), сколько по книжкам, читая писателей или философов и богословов иных времен, или как следствие обретенной веры и личной рефлексии Евангелия. Таков у писателя даже лучший из духовного сословия, отец Владимир… Плохо, что не всегда им удается остаться на приличном уровне или набрать нужную меру достоинства. Хорошо, что они лезут в эту гору и, даже срываясь, чаще всего понимают, где верх, а где низ. И если даже в этом иногда ошибаются, поддаваясь соблазнам[11], то — не потеряли саднящего чувства духовной неполноценности и способности к покаянию. Они могут быть слабы и смешны, лишены аристократизма, они в основном «полузнайки», но они — идеалисты и искатели, люди риска и беды, пытающиеся бороться не только с внешним врагом, но и — сначала — с собой, нащупать принципы конкретной, предметной этики (хотя бы так: «Это ведь очень важно, как вы себя ведете в очереди, отталкиваете ли вы старушек. Сколькие из наших знакомых, считающих себя твердыми христианами, отталкивают!»). И это для меня главное.

Вообще, Кормер в своей прозе искал подходы к жизни и интонацию, ориентируясь на русских классиков XIX века. Как художник-неоклассик он шел примерно тем же путем, каким шли его персонажи в поисках смысла собственного бытия. То есть — срезал дистанцию, пытаясь напрямик выйти к главным вершинам русской прозы. Не подражал, не эпигонствовал, а брал основные принципы повествования для того, чтобы дать форму новому содержанию, не меньше доверяя великой традиции, чем личному вкусу и произволу. Наиболее убедительно это получилось в «Наследстве». Очень неплохо — в «Кроте истории», где сплавлены Гоголь с Достоевским, и в «Преданиях случайного семейства» (матрица семейной хроники, слитая с душеведением по Толстому)… Но и в относительно скромной по задаче «Человеке плюс машине» есть любопытная проба такого рода: здесь Кормер, как мне кажется, остраняя и слегка пародируя научно-интеллигентскую прозу (типа гранинской книги «Иду на грозу»), привлекает логику и интонации гоголевского «Миргорода», гоголевский живой, легкий, безунывный сказ.

Итак, мы уже начали говорить о традиции. Возвращаясь к проблематике «Наследства», уместно спросить: что за «наследство» получают и делят в романе? Если оставить в стороне интригу, связанную с деньгами Муравьева, то выходит, что это наследство русской интеллигенции, противоречивой, непостоянной, и все же всегда горящей и алчущей, стремящейся и не обретающей? Скорее всего.

Идейность задач и беспочвенность идей, по Георгию Федотову. Но что можно взять у тех, кому не принадлежит ничего?

Оказывается, можно. Не сами старые идеи, а скорее алгоритм поиска. В итоге у Кормера мы видим, что в двух поколениях развивается этот упорный, отчаянный поиск почвы. В поколении первой эмиграции он часто заводил в «евразийский» тупик, в воспаленные мечты о возвращении на родину, оборачивающиеся советской ангажированностью и попаданием в чекистские сети. История агента ГПУ Проровнера и всей его компании в романе представлена блестяще. А в поколении шестидесятников этот поиск обусловил немалые разброд и шатания (если следовать кормеровской классификации соблазнов, то в оттепельно-нетрезвом, технократическом, а то и патриотическом духе).

Но здесь, в это время и в этом месте, в Москве рубежа 60—70-х годов, у Кормера (да и в принципе) особенно характерен и интересен вектор богоискательства, опора в небесной родине, которую ищут и находят лучшие его герои.

Некогда Кормер задавался вопросом, который не на шутку его тревожил и на который он имел право, как мало кто: «Что изобретет русская интеллигенция? Будет ли это новый русский мессианизм по типу национал-социалистического германского, восторжествует ли технократия, или дано нам будет увидеть новую вспышку ортодоксального сталинского коммунизма? Но, чем бы это ни было, крушение его будет страшно. Ибо сказано уже давно: „Невозможно не придти соблазнам, но горе тому, чрез кого они приходят…“»[12] Прошедшие с тех пор годы и сроки показали, что тревожный пафос писателя был вполне уместен. В 90-е годы интеллигенция как социальный и культурный авангард общества не выдержала, увы, исторического экзамена, а в итоге даже испугалась свободы и в значительном большинстве просто рассеялась без остатка, как пропали некогда все колена Израиля. Нельзя не говорить об этом без горечи. Но нельзя не говорить об этом. Да и ныне люди, претендующие на статус интеллектуалов, блуждают в каких угодно потемках, но зачастую далеки от элементарных понятий о человеческом предназначении и удобоваримом общественном устроении. Да, должны придти соблазны, но горе тому…

Однако нет смысла впадать здесь в дидактический тон. Замечу лишь еще, что атмосфера религиозных исканий, воссоздаваемая в «Наследстве», несет в себе освежающие заряды бескорыстия, свободы, любви. Из ничтожества и пошлости прорастают цветы новой общинной жизни. Они увядают, люди не могут нести бремя и ищут себе оправданий. Но в этом-то зыбком ничтожестве, в этой суете и даже лжи зарождается что-то, что случалось, случается и может случиться в России; то, что связано с личностным ростом, иногда мучительным, всегда ненапрасным, — и что соотносится нами с трудно утверждающим себя в умах и душах соотечественников социальным идеалом христианской демократии.

Неясно, впрочем, что нас ждет и на что мы окажемся способны в XXI веке. Ясно, что Кормер — сегодня писатель «для немногих счастливцев», как сказал бы Стендаль. Но если есть у России будущее, то оно за ними. И за ним.

Наследство

роман

I

AB OVO

Наталья Михайловна Вельде была урожденной *овской — последней из некогда славного княжеского рода, потом повсеместно обедневшего и иссякшего в побочных детях. Существовали, правда, еще одни *овские, не то в Америке, не то во Франции, но эти происходили из вовсе сомнительной ветви. Возможно также, что еще доживали свой век где-нибудь в Перми полузабытые троюродные сестры. Все это, конечно, не имело теперь никакого значения, тем более что в 1932 году, при введении советской властью паспортной системы, отец Натальи Михайловны, Михаил Владимирович, благоразумно отбросил компрометирующее боярское окончание и стал скромно писаться *ов. Так писала про родителей в анкетах и Наталья Михайловна.

Отцу, впрочем, эта хитрость не помогла нимало: по пустячному поводу — при раздаче на службе так называемых «заборных книжек» — его разоблачили, и, сперва ограни-чась репрессиями местного порядка, скоро привлекли за участие в контрреволюционном монархическом заговоре сотрудников Академии наук. Во время следствия он умер.

Еще прежде был арестован бывший муж Натальи Михайловны, Андрей Генрихович, какие-то отношения с которым продолжали у нее сохраняться. Ему дали по позднейшим меркам немного — три года — и через указанный срок действительно освободили. Он получил «минус двенадцать», то есть запрещение проживать в двенадцати крупнейших городах Союза, и предпочел, как ни хотелось ему быть ближе к ней (так он писал в письмах), не пробиваться сюда, к Центру, а остаться там, где и был, в Зауралье, на рудниках. По косвенно дошедшим сведениям Наталья Михайловна знала, однако, что там, на рудниках, он женился на тоже ссыльной. Через год примерно он признался ей, что женат, с чем Наталья Михайловна и поздравляла его от души, радуясь, что он наконец устроен. Ибо сама она к этому времени уже несколько лет как была замужем за прелестнейшим и добрейшим человеком, давно и верно влюбленным в нее, Александром Матвеевичем Леторослевым.

Этот брак был для нее удачней первого, они жили ровно, дружно; у них родился сын. Наталья Михайловна даже подумывала, не завести ли ей на старости лет еще ребенка, как тут началась история с отцом, а потом, когда все было кончено, нежданно-негаданно пришло письмо от одной знакомой, от такой знакомой, о которой Наталья Михайловна и не предполагала когда-нибудь еще услышать. Несчастная женщина тоже была в ссылке и, умирая от туберкулеза и боясь больше всего на свете не за себя, но за шестилетнюю свою девочку, которая теперь должна была сгинуть без отца и без матери, просила Наталью Михайловну взять малышку к себе.

Наталья Михайловна отправилась туда немедля вместе с Александром Матвеевичем, и из рук в руки они приняли от рыдавшей, обреченной женщины девочку, оказавшуюся милой, умненькой и с разными хорошими задатками.

Хотя жили они и не слишком обеспеченно и несколько опасались неприятностей из-за отца или бывшего мужа, но в общем благополучно, и благополучный этот период оборвался только в сорок первом году, с войной. Александр Матвеевич ушел на фронт в первые же дни, и сразу же прислана была на него похоронная. Он погиб при бомбежке под Полоцком. В блокаду умерла и тетка Натальи Михайловны с материнской стороны.

Окончив в 1912 году Бестужевские женские курсы, Наталья Михайловна работала юрисконсультом в одном торговом тресте, работала с тех самых пор, как ушла из Университета в начале тридцатых годов, и, не гнушаясь однообразием и мелочностью торговых склок, которыми она занималась, полагала даже, что удачно устроилась.

На службе ее уважали; в судах и арбитражах нравились ее манеры. У нее не было обычной адвокатской развязности и самоуверенности, она никогда не носила ни мужеподобных пиджаков, ни галстуков, никогда не ступала крупно, широко, хотя росту была выше среднего, не возглашала, как некоторые дамы-юристы, трубным голосом, и речь ее была мягкой, словно чуть смущенной. Притом она обладала великолепной памятью, умом живым и насмешливым отчасти, была деловита, дотошна, и, будучи человеком, вне сомнения, честным, но понимая относительность нашего бытия, не раздражала людей вздорным идеализмом, или, более узко, непреклонностью в применении статей и санкций. С людьми ей не было трудно. Профессионально она умела выслушивать самые длинные и бестолковые рассказы, находя даже удовольствие в такой преувеличенной подробности и разветвленности (только, быть может, с годами она становилась от этого чересчур немногословной); умела спокойно выдерживать первые, часто хамские, наскоки обманутого ее скромной внешностью коллеги, могла в нужную минуту резко, вдруг повернуть дело в свою сторону, не теряла терпения и в спорах, разве что, уставая, делалась холодней и презрительней.

Еще больше, чем на работе, ценили ее знакомые, ибо такой ясный нрав, каков был у нее, казался поистине редок среди господствующего раздражения. Но Наталья Михайловна не слишком сближалась с ними и, оставаясь неизменно благожелательной, любила всегда соблюсти некоторую дистанцию, немножко побаиваясь пылкой привязанности и настороженно принимая ее знаки. Поэтому при обилии знакомств подлинных друзей у нее было мало, с летами их становилось все меньше и меньше, а новые как-то не приобретались.

Но если она говорила себе, что, сохранив близких друзей, не имеет права жаловаться на жизнь, то с детьми ей повезло меньше. Они — и ее собственный сын, и приемная дочь — были, безо всякого сомнения, и умны, и талантливы, и добры, но тем не менее далеки от нее; не эгоисты, они были при этом достаточно трудны и — Наталья Михайловна не могла в этом не признаться — к сожалению, не вполне нормальны. В чем-то они были удивительно похожи друг на друга: в том именно, что их обоих жизнь всегда выносила куда-то в сторону, они никак не могли устроиться, осесть, постоянно терпели поношения от людей недавно им близких и, пожалуй, не оправдывали надежд, которые на них возлагались. Наталье Михайловне было с ними все тяжелее. Некоторое время она еще пыталась найти с ними общий язык, найти и свою вину, свою ошибку — ведь она видела, как развивались эти трудные характеры, — но в конце концов махнула рукой. Может быть, все это так получилось из-за Тани, может быть, все заключалось в том, что Таня была ей неродной дочерью, и Наталья Михайловна, боясь позволить ей это почувствовать, невольно не нашла верного тона с девочкой, которую — будь та ей родной дочерью — она бы не страшилась постоянно задеть: быть с ней бестактной, обидеть или даже оскорбить ее каким-то вопросом, где-то ограничить ее свободу, дать ей хоть в чем-то ощутить, что она не то, что все.

Но все это было давно. К тому же в 46-м году Танина мать, которую все считали погибшей, сначала дала о себе знать откуда-то из-под Чимкента, а в октябре 1948 года вернулась в Москву, и Таня с тех пор жила уже с ней.

Убедившись, что с детьми ничего нельзя поделать (да и не такие уж они были теперь дети), Наталья Михайловна научилась крепче держаться за службу и твердо отказывалась уйти на пенсию, хотя в их системе не раз проводили политику «омоложения кадров» — почти подряд всех, достигших пенсионного возраста, подталкивали к двери, и хотя недруги ее из отдела кадров иногда намекали: «Пора б и вам, Наталья Михайловна, отдохнуть, поработали, надо и честь знать. Заслужили от государства пенсию, теперь пользуйтесь…» На это Наталья Михайловна высокомерно отвечала им: «Вы же без гроша останетесь, ежели я уйду.

Проторгуетесь дочиста!» Она знала, как разговаривать с ними, и точно, сраженные таким доводом, они умолкали.

Кроме службы она нашла тогда себе еще развлечение. В начале 60-х годов бестужевки, которых осталось по всей России, наверное, не меньше двухсот, создали свой специальный комитет «окончивших Бестужевские женские курсы», получили помещение во Дворце просвещения (в Ленинграде) в бывшем Юсуповском особняке; постановили быть ежегодным генеральным встречам всех окончивших и выпускать периодическое издание с мемуарами бестужевок, желательно приурочивая его к съездам. Наталью Михайловну включили и в организационную комиссию, и в редакцию сборника. Дел было очень много, особенно различных административно-хозяйственных, связанных с добычей бумаги, договорами с издательством, типографией, рассылкой сигнальных экземпляров, приглашений на съезды и тому подобной волокитой, к которой большинство участниц оргкомитета, проучительствовав всю жизнь в школе или проработав в тихих академических библиотеках и институтах, абсолютно не были приспособлены и которую потому брала на себя Наталья Михайловна. Это требовало частых поездок из Москвы в Ленинград, но ей сперва даже нравилось это, и путешествия ее не утомляли.

Съезды были удачны. Бросались в объятия, не видав друг друга лет пятьдесят, с трудом признавали прежних сокурсниц, ахали, втайне ужасались и спрашивали себя: «Неужели и я изменилась так страшно?» Затем выступали, ездили по городу в арендованных автобусах, устраивали общие чаепития, а Наталье Михайловне на одном из первых съездов, помимо всего прочего, досталось ублажать двух своенравных старух из Медыни, отъявленных графоманок, романы которых из предреволюционной жизни русского атеистического студенчества она должна была прочитать и дать на них рецензию.

Она читала вечерами, лежа в постели, эти романы; засыпая над ними, смеялась; утром бежала в Юсуповский особняк, отвечала на телефонные звонки, заказывала номера в гостиницах для опоздавших, принимала каких-то других женщин, окончивших, например, не Бестужевские курсы, а курсы Герье, но желавших тоже примкнуть к «Движению», как они говорили, вспомнив старину; снова и снова заседала в редакционной комиссии, корректируя резолюции, протоколы… и за всем этим острее и острее с каждым днем чувствовала нелепость своих занятий. Интриги, разгоревшиеся среди старух, среди этих «монстров», как их называла Наталья Михайловна, выводили ее из себя. Известная часть этих деятельниц состояла в партии. Выяснилось, что уже неоднократно они жаловались в ЦК, что в «возникающем Движении всем заправляют бывшие баронессы и графини, забравшие себе много власти и дающие неверный акцент всему делу». Теперь они требовали издать сборник «Бестужевки на службе социализма» и яростно боролись за место в руководстве. В довершение всего Марья Васильевна Соколова, ближайшая приятельница Натальи Михайловны с детских лет, не выдержав, назвала одну из этих активисток «обыкновенной интриганкой». В свою очередь, те восстали и с садистическим удовольствием требовали «товарищеского суда». Суд, к счастью, не состоялся по причине гриппа, разразившегося в эту пору, свалившего половину участниц разбирательства и распугавшего другую, но на Наталью Михайловну это произвело отвратительное впечатление.

Все эти заседания, все восторженные или злобные крики, рукопожатия, вся эта активность были для нее не что иное, как выпадение из образа. «Лучше сказать, — сейчас же поправилась она, — отпадение от самой себя. Да, да, именно так. Незачем было жить такой жизнью, незачем было терпеть мучения», — подумала она, еще неясно понимая, что означает «такой» и какие имеются в виду мучения. Несколько дней сряду она размышляла между делами все о том же, варьируя на разные лады «такую жизнь» и «незачем» и постепенно вводя в эту сферу все новые фигуры: то лица, то ситуации.

Она еще занималась какими-то комитетскими делами, еще вела длинную переписку со старухами графоманками, встречалась с подругами-комитетчицами, ездила в Питер, но параллельно всему и почти независимо от нее самой в ней зрело какое-то решение, которое спустя два дня, в наступившей после всех забот благодатной разряженности, явилось, поразив ее саму своей неотвратимой жестокостью.

С ним она и вернулась в Москву из очередной поездки. Еще не вполне ему веря, она вышла на другой день с работы что-то около четырех, сославшись на головную боль, и долго кружила по городу, чувствуя свою и его болезнь. Некий надрыв или надлом чудился ей в этих холодных каменных переулках, знакомых ей с детства и прежде любимых ею. Сейчас они лишились для нее всякой прелести, она видела кругом только бездушный камень и если натыкалась взглядом на дерево в палисадничке или деревянный особнячок с осыпавшейся штукатуркой, то думала: «Это обречено на снос». Ей мнилось, что город, как она сама, потерял волю к жизни, в нем что-то сломалось, дух отлетел от него. Или то был просто новый дух, которого она не понимала, с которым не могла согласиться, но и противиться ему не могла, иначе как уйдя отсюда. Уже темнело. Шел мокрый крупный снег. Перед тем две недели стояли двадцатиградусные морозы, но сейчас было хуже, чем тогда. Дул западный ветер, сырость пронизывала до костей, пальто, намокнув, отяжелело. Наталья Михайловна шла быстрей, чтобы согреться, тут же ей становилось жарко под надетыми сдуру двумя кофтами, и, разгоряченная, мокрая и внутри и снаружи, она делалась противна себе.

К шести, торопясь, чтоб успеть, пока не возвратились соседи, она вошла домой. На нее пахнуло теплом. Ей представились вдруг Канарские острова, где она была в молодости, с их теплым, ровным океанским бризом. Она будто бы была внутри четырехугольного испанского двора, у колодца, облицованного белым камнем, прорубленного сквозь толщу скалы прямо в океан; здесь стирали, а выстиранное раскладывали на крыше, где ветер и солнце отбеливали белье лучше всякой прачки. Она прохаживалась у колодца, напевая, и брат местного священника, пятидесятилетний бонвиван, толстый и сентиментальный, картинно перегибаясь через перила лоджии, говорил ей: «О, Натали, вы пели, а я подумал: Боже, неужели у всех русских женщин такой ангельский голос?.. Спойте еще, Натали, прошу вас…» Послушавшись его, она решилась запеть в полный голос, но изо рта ее вылетал лишь нечленораздельный звук, похожий на крик морской птицы. Она пыталась разомкнуть губы, но снова получался лишь жуткий горловой звук, и невесть откуда взявшийся здесь человек, предполагаемый Танин отец, встревоженно склонялся над нею: «Успокойтесь, Наталья Михайловна, успокойтесь, прошу вас…» От этих слов она наконец очнулась, увидев, что так и стоит в коридоре на пороге своих комнат.

Она занимала две последние комнаты по коридору. В квартире, как она и рассчитывала, еще никого не было, соседи возвращались обычно не раньше семи. Таня жила у своей матери, а теперь ее и вообще не было в городе. Она только что развелась с мужем (хотя они разошлись давно уже), сразу же после этого уехала к друзьям в Литву и должна была вернуться не раньше чем через две недели. Сын тоже жил отдельно, бывал набегами.

Присев у стола, Наталья Михайловна взяла лист бумаги, крупно написала, что будет дома не раньше 10 вечера, зажгла в коридоре свет и приколола записку над телефоном. В ней проснулась особая педантичность, и Наталья Михайловна даже обрадовалась ей, потому что предполагала, что это должно проявиться. Снова присев у стола, покрытого скатертью, оставшейся еще с отцовских времен, обветшавшей и заштопанной во многих местах, она принялась размышлять о том, что, сколько бы она ни любила эту скатерть, ее все равно придется выкинуть или пустить на тряпки. Тотчас же она спохватилась, что главное намеренье ее исключает всякое иное, и, засмеявшись, встала и подошла к своей кушетке в углу за буфетом. Задняя стенка буфета занавешена была старинным армянским покрывалом с цветной вышивкой по черному полю, справа, в головах, стоял узенький ореховый шкафчик, прежде назначавшийся для архива. На верхних полках его сейчас было белье, но на нижней и впрямь некоторое подобие архива: коробка с фотографиями и даже с древними неотпечатанными фотопластинками, связки писем и никому не нужных старых документов. На миг у нее возникла идея разобрать все это и навести порядок, но, уже растворив дверцы, она решила этому не поддаваться и оставить все как есть. Затем она поймала себя на том, что трогает разные вещи: то пыльные флаконы на туалетном столике, то ободранные сафьяновые корешки нескольких уцелевших книг от разворованной в войну библиотеки. В какой-то момент она почувствовала, что если сию минуту не сделает этого, то и никогда не сделает, и весь остаток своих дней будет испытывать к себе отвращение, и все равно не будет жить, а только умирать, гнить медленно, опускаясь и ненавидя себя. Она проверила, заперта ли дверь; нембутал оставался еще с февраля, когда во время Таниного развода Наталья Михайловна нервничала и плохо спала.

Наталья Михайловна совсем забыла, что последнее время как раз около десяти вечера к ней обычно заходила соседка. В том году евреев уже начали отпускать из Союза, и соседка Натальи Михайловны, возымевши идею уехать, бегала теперь целыми днями по городу, выясняя возможности отъезда, а вечером заходила к Наталье Михайловне обсудить с ней разные юридические тонкости, могущие возникнуть в связи с этим делом.

Этим вечером соседка также собралась зайти, увидела записку, немного подождала и потом, думая, что Наталья Михайловна, не замеченная ею, вернулась уже, подошла к двери в дальнем конце коридора и постучала. Из-за рассохшейся филенки она услыхала хрип, стоны, взволновалась, крикнула еще соседей, все вместе они попробовали взломать дверь, не успели в том, действуя нерешительно, и предпочли вызвать милицию и «скорую помощь».

Наталья Михайловна была еще жива, ее доставили в больницу, где сравнительно скоро откачали, а оттуда, через два дня — в сумасшедший дом.

Сначала она даже не поняла этого как следует, потом, окончательно придя в себя, была возмущена, шокирована, пересилила себя и закричала на врача, спокойную, деликатную, как она сама, пожилую женщину. Ее хотели поместить, даже ввели уже туда — в отделение психозов «обратного развития», на второй этаж флигелька, и провели через

II

ДУРДОМ

комнату, где сухонькие старушки с желтыми лицами и остекленевшими глазами за общим длинным столом работали какую-то работу: что-то шили или вырезали бумажные салфетки, которыми и так тщательно были застелены буфет и ненужные полочки в этой смешной, аккуратной, мещански обставленной комнате.

— Да, на старческие психозы это не очень походит. — Молодой, но дородный уже, по-видимому многообещающий, врач кивнул пожилой докторше, младше его по должности. — Действительно, вы правы. Это скорее…

— Да что «это»? Что «это»?! — закричала Наталья Михайловна, отчаиваясь. — Что вы все заладили: «это» и «это»?!

— Видите ли… — Он выдержал паузу, взглядом давая ей понять, чтобы она не очень-то забывалась и вела себя пристойно. — Мы делаем это в ваших же интересах.

— Вот как?!

— Именно так. Человек, решивший поступить так, как поступили вы, не может быть в нормальном состоянии. Он в чем-то нездоров. Ему надо пройти курс лечения, отдохнуть, поправиться. Такой человек не может быть здоров.

— Но почему, почему?! — Наталья Михайловна не знала, смеяться ей от важного его тона или сердиться.

— Потому что у здорового человека, в нашей стране, нет базиса для такого поступка, — с ударением сказала сидевшая за конторским столом у окна юная докторша-подхалимка в кожаных сапогах с высокими голенищами на худых кривоватых ножках. — В капиталистических странах другое дело, там это желание понятно.

Наталью Михайловну это почему-то убедило. Она подумала, что если бы Таня была в городе, то все вообще кончилось бы в два дня: Таня бы пришла и под расписку забрала ее отсюда. А так, поскольку Тани нет, то пока дозвонятся, пока точно узнают, где она, дадут телеграмму, — пройдет не два дня, а четыре, пять. Она подумала, что неприлично, в конце концов, устраивать из-за этого истерики, скандалы и биться головой о прутья решеток. Что касалось сына, то Наталья Михайловна была почти уверена, что он не придет сразу. Его недаром чуть не в глаза называли шизофреником, он недаром мучился, что это, быть может, действительно так, и недаром больше всего на свете боялся попасть в сумасшедший дом. Поэтому просто, с обычным визитом он прийти сюда никак не мог. Скорее всего. Он должен был ждать более разумной Тани, изобретая для себя самого разные предлоги, ищи невероятные обходные пути, строя не обычайные проекты, как извлечь мать из этого страшного места. Но и помимо этого еще одно соображение руководило Натальей Михайловной: она никак не могла без стыда представить свое возвращение домой, лица и расспросы соседей, их недоумение, свою смущенную улыбку, с которой — она знала — будет идти мимо них и отвечать им. Удавшись, ее деяние было б грозным и непонятно страшным для всех — предостережением, мимо которого никто не посмел бы пройти легкомысленно, не ужаснувшись тому, как сумела она, неизменно любезная, улыбаясь, делая обычное вместе со всеми, выносить свою ужасную идею. Не удавшись, оно становилось оскорбительно поверхностным, смешным, вздорным, прихотью выжившей из ума маразматички. И хотя значение чьего-то мнения явно было несоизмеримо со значением того, что она чуть было не исполнила, и сомневалась, не повторит ли опять, она не могла не думать об этом. С этой точки зрения, поразмыслив, она догадалась, что лучше ей и в самом деле утвердить всех знакомых в том, что она внезапно помешалась, затем пробыть какое-то время в сумасшедшем доме, месяц или даже два, и выйти лишь тогда, когда все уже успокоится. По ее разумению, приличнее было спятить, нежели неудачно пытаться покончить с собой.

Поэтому, когда Таня, сама чуть не сошедши с ума от такого известия, примчалась к ней, Наталья Михайловна не стала рваться ей навстречу, умоляя забрать ее отсюда: она положила себе посмотреть, как будет реагировать та; пожелала удостовериться, что та заплачет, запричитает, что искренне захочет возвратить ее домой, вообще пожелала увидеть, каково будет это первое свидание, и тогда уже вывести, возвращаться ей сразу или потом. Она и сама не понимала, что это с ней сделалось, или подобные проверки чувств были не в ее вкусе, и после того как Таня, сбитая с толку необъяснимым таким поведением, растерянно удалилась, Наталья Михайловна долго бранила себе и говорила себе, что и вправду, наверное, выжила из ума. Дело было сделано, однако; она осталась. Ее все ж перевели в другое отделение, к депрессантам. Ей повезло с палатой. Все отделение размещалось на третьем этаже типового школьного корпуса; в классах стояли кровати, в небольших комнатушках — по проекту учительских или что-нибудь в этом роде — за дверьми со снятыми ручками обитали врачи. В классах лежало человек по десять-двенадцать, там было шумно, много смеялись, обязательно выискивая себе жертву, и Наталья Михайловна, еще едва взойдя на этаж, услышала, как молодая, на вид здоровая девка говорила при общем веселье другой: «Ну, милая, ты сегодня ночью так пердела, так пердела, что у меня чуть было кровать не уехала из палаты!» Но саму Наталью Михайловну счастливо определили не в такую палату, а в маленькую, оставшуюся от разгороженной большой: лаборатория электроэнцефалографии, рассказали Наталье Михайловне всеведущие больные, отвоевала у клиницистов вторую половину под импортные свои приборы.

Наталья Михайловна очутилась в палате третьей. Две другие были: одна — молодая мама, лет тридцати — тридцати двух, по профессии детская писательница, тут находившаяся по случаю белой горячки; другая — пожилая еврейка, из простых. Эта была более сумасшедшей, в часы просветлений она вязала, но время от времени ей начинали мерещиться на полу возле туфель какие-то жучки, которых детская писательница должна была брать бумажкой, выносить в коридор и там давить, демонстративно топая ногами.

Наталья Михайловна пришлась им обеим впору: они обе наперебой заговаривали ее, особенно, вопреки ожиданиям, не еврейка, а детская писательница. Наталья Михайловна привычно, со вниманием, выслушивала, вникала, и, однажды услыхав, не путалась в частностях генеалогических древ и биографий. В незапахнутом халате, держа плоскую пишущую машинку на коленях, растрепанная, с выбившимися из-под дорогого гребня русыми прядями, детская писательница говорила без умолку, все одушевляясь, и часам к трем дня начинала сипнуть и трястись явственней и явственней. Она была из хорошей семьи, хорошей теперешней, родители ее были: отец — литературный критик, а главным образом литфондовский деятель, мать — переводчица, тоже достаточно известная. Сам детская писательница была прежде замужем, недавно вознамерилась выйти снова, но помешали некие препятствия, то именно, что она была замешана в одном политическом деле, ее вызывали, и избранник ее, часто ездивший за границу или, по крайней мере, хотевший часто ездить, решил не портить лучше себе анкетных данных и от брака воздержаться. По этому поводу у нее и случился этот запой, но виновата была не она сама, а примешивалась тут еще подруга, которая не удерживала ее, а, наоборот, спаивала, хотя знала, что после того запоя ей категорически нельзя было пить. Они начали в августе, возвратясь из Крыма, и пили всю осень, тут с наступлением холодов обнаружилось, что подруга, пропившись дочиста, заложила в ломбард шубу писательницы, оставленную у нее. Это послужило причиной еще одного разрыва.

— Вы понимаете меня? — зябко кутаясь в шаль, наброшенную поверх свалявшегося байкового больничного халата, хрипловатым своим голосом спрашивала она Наталью Михайловну. — Вы понимаете меня, что мне все равно, какая эта шуба, десять тысяч она стоит или пятнадцать, и кто мне ее подарил, отец или любовник? Мне все равно, но я хочу быть тепло одета! Я не люблю мерзнуть! — Она отшвырнула машинку, в клавиши которой попасть уже не могла, и задрожала всем телом, грозно и пьяновато, хотя Наталья Михайловна наверняка знала, что она не пила. — Я не хочу! Я прихожу к ней, у нее, конечно, сидят эти ее мужики, и она перед ними начинает выкобениваться: «Ха-ха-ха! Она хочет быть одета! Она хочет быть зимой одета! А я не хочу быть одета?! Вот я, на мне ничего нет! Я голая! Я голая!..» Вы по нимаете меня? Начинается это представление. Она рвет на себе ночную рубашку, она всегда ходит в ночной рубашке, обнажает перед ними свои телеса (между нами говоря, она могла бы этого уже и не делать, не пятнадцать ей уже лет), а я что же?! Я должна, как дура, принимать это?! Ты любишь ходить голой? Ну и ходи! Ходи… твою мать! А я не люблю ходить голой, я люблю быть одетой! Б… такая!

Пожилая докторша из старческого отделения жалела Наталью Михайловну и, приходя иногда навестить ее, пеняла ей:

— Что вы, душа моя, все время о чем-то думаете, что вы все время что-то сравниваете да взвешиваете? Не надо так, ей-богу, в этом нет пользы. Не мучайте себя понапрасну.

Наталья Михайловна уверяла ее, что единственно почему она может казаться расстроенной или не в себе, так это из-за бесконечных рассказов, которые она принуждена каждодневно чуть не с утра выслушивать. Но та, очевидно, не верила ей, сомневаясь, не больна ли она по-настоящему и не нравится ли ей просто лежать в больнице и ждать лекарств. В конце недели, бродя вокруг загончиков с железобетонным решетчатым высоким забором — для буйных и дальше, у оврага, по больничному парку, Наталья Михайловна увидела, что та подает ей знак из окошка своего флигелька подождать ее; через минуту та выбежала к ней:

— Вы знаете, дорогая моя, что если вы будете ходить здесь такой расстроенной, то рискуете совсем не выбраться отсюда? На профессорском обходе Геннадий Иванович сказал, что вы действительно ненормальны и что он не хочет выпускать вас! Для вашей черной меланхолии — вы же слышали? — нет базиса! Что, вы хотите навсегда здесь остаться?! Прошу вас, отнеситесь к моим словам серьезно. Я очень прошу вас, — повторила она, всячески обинуясь и краснея.

— Я вас не совсем понимаю, — сказала Наталья Михайловна.

— Ах, боже мой, — ее полные щечки покраснели еще сильнее, — не понимаете, ну так поймите! Все люди, и мы тоже люди. У каждого врача, сколь бы хорош и профессионален он ни был, есть еще личное отношение к больному. Чего ж здесь непонятного?! Я, предположим, отношусь к вам хорошо, но… — она понизила голос, — ведь вы же не можете надеяться, что и все остальные к вам так же хорошо относятся?..

— Ах, вот оно что! — сообразила наконец Наталья Михайловна.

— Ну так вот вам мой совет. Пересильте себя… покажи тесь веселой, что ли, смейтесь, рассказывайте анекдоты, шу тите! Покажите, что депрессия ваша — позади. Иначе вы потом пожалеете, но будет поздно…

Неизвестно, насколько реальна была опасность и не хитрила ли докторша, но она достигла своей цели: Наталья Михайловна струхнула. Ей припомнились рассказы опытных больных о том, какой вред способны причинить организму сильнодействующие нейролептики, исцеляя от одной опасности, но приводя взамен какие-то другие, и в ужасе, но тем не менее стараясь теперь уже скрыть как можно лучше свой ужас, она сказала себе, что и вправду, пожалуй, хватит, пора выбираться отсюда.

«Возвращаться домой… Но зачем?» — как и две недели тому назад спросила она себя, сама содрогаясь снова от этого безжалостного вопроса. Воистину: зачем ей было возвращаться, раз она решила уйти из жизни? Зачем все эти хитрости, приготовления? Разве она будет жить? Значит, верно, что это было легкомысленной прихотью, вздором, чем-то таким, чего могло бы и не быть?! Чем-то содеянным не трезво, не с холодным сердцем, но в истерике, в запале? И снова: хотя в сравнении со смертью, в сравнении с трагедией самоубийства, ее трагедией, ничто были любые чужие переживания, любые чужие неприятные ощущения, они снова мешали ей. Вернуться спустя полтора месяца после того, как было причинено столько беспокойства, столько огорчений всем, от Тани и соседей до пожилой докторши; увидеть Таню, кого-то из бестужевок, которые рвались уже навещать ее в больнице и, конечно, прибегут сразу же, едва прознают, что она дома, — всех их увидеть… и поступить по-прежнему? Второй раз?! Нет, в этом присутствовала какая-то наоочитость. какое-то злобное упрямство, аффектация, которой она так не выносила в других и всегда стремилась избегнуть в себе самой.

— Но если возвращаться и… жить дальше — глупо, — пыталась урезонить она саму себя, — то не лучше ль тогда остаться здесь? Перевестись обратно в отделение к милой докторше, успокоиться, сидеть вместе со старушками в большой комнате на диване… и угасать… медленно, медленно, ни о чем не тревожась больше. Говорят, что в это отделение большая очередь даже, — пошутила она сама с собою. — Надо ценить то, что досталось мне просто так, без труда… Только надо будет отказаться тогда от свиданий. Раз и навсегда потребовать, чтобы никого не допускали, — это, мол, плохо влияет на больную. Ведь и в самом деле на меня это будет плохо влиять?..

Наталья Михайловна воображала себя в ситцевом с цветочками халате и тихонько плакала от жалости к самой себе, а ее второе «Я» — она не умела различить, которое же из них подлинное, внутреннее, — уже заставляло ее быть веселой, легкой, старомодной светской дамой, сделать все, чтобы только вырваться отсюда на свободу, не интересуясь, зачем, не спрашивая, как она ею воспользуется.

Детская писательница — алкоголичка продолжала занимать ее своими рассказами, уровень за уровнем вводя Наталью Михайловну в свой быт, общая буржуазность которого перманентно нарушалась фантасмагорическими случайными связями, предательством подруг и соавторов и более или менее основательной клеветой знакомых и соседей по дому. Чтобы развлечься и потому также, что молчать при установившихся отношениях с соседками начинало быть неприличным, Наталья Михайловна решила понемногу рассказывать им о самой себе, главным образом о днях своей молодости.

В 1913 году она вышла замуж. В 1914 году, почти в годов щину их свадьбы, разразилась война. В шестнадцатом году Андрей Генрихович ушел в армию, и несколько лет она не имела о нем никаких известий, мыкаясь между Москвой и Кавказом, где жили они перед войной. В Петрограде был голод, она сперва уговорила отца ехать к ним во Владикавказ, но ехать было опасно и трудно. Осенью восемнадцатого года Михаил Владимирович добрался до Воронежа, заболел, долго валялся у каких-то дальних родственников и осел в Центральной России, где уже разгорелся террор. Наталья Михайловна осталась на Кавказе, что вышло к лучшему, потому что именно оттуда весной девятнадцатого года, разысканной наконец объявившимся Андреем Генриховичем, ей было легче бежать через тифозные тылы и фронты на румынскую границу, где он ждал ее.

— А вот по мне, так нет ничего лучше этой кочевой жизни! — заметила вдруг в этом месте еврейка, отложив свое вязание. — Я так люблю смену мест, так люблю путешествовать, только ездила бы да ездила! Когда была эта последняя война и много пришлось ездить, то в эвакуацию, то из эвакуации, я очень была довольна. Все переживали, а я была довольна, хоть и мне тоже приходилось трудно…Вы знаете, отчего это? Все это оттого, что на самом деле — я цыганка!.. Да, да, да, представьте себе. Все думают, что я еврейка, и неприятности всякие у меня из-за этого, — проговорила она задушевным голосом, склонив голову набок, — а мне хуже всего, что я цыганка. В моей матери, это правда, есть еврейская кровь, но она только наполовину еврейка и в молодости бежала с табором! Да, да, потом-то она опомнилась и вернулась в город, и ото всех скрывала, и даже мне призналась, что я дочь цыгана, только перед самой смертью… Вы знаете, он бил ее! Он даже совсем хотел ее зарезать… Бедная мамочка!.. Вы не верите мне?! — вскрикнула она, мучительно вглядываясь в их лица, страшная, изможденная, с жесткими черными, разбросанными по плечам волосами, зримо впадая все глубже и глубже в безумие.

— Нет, мы верим вам, разумеется, мы вам верим, — заговорила преувеличенно рассудительно детская писательница, храбрясь, — мы вам очень, очень верим. Сколько же лет было вашей маме? В котором году это было?

— А зачем вам знать, в котором году? — встревожилась несчастная сумасшедшая. — Зачем вам это? Это было… Это было, — со внезапным хитрым выражением сказала она. — Это было в том самом году, о котором вы рассказываете! Ха-ха-ха! Ха-ха-ха!..

Радуясь, что так ловко обманула их, она вскочила с постели и, приплясывая, верно, становясь похожей на цыганку, выбежала в коридор, разволновав там всех легко возбудимых, из которых одна, толстая неопрятная баба, приоткрыв дверь в палату к Наталье Михайловне и страдальчески шаря глазами, сказала: «Люди добрые, детей, детей тут у вас нету? Говорят, цыгане пришли. Цыганку видали, бегала…»

Следующие несколько лет были раем для Натальи Михайловны, после всех ужасов, пережитых в гражданскую, да и в любом случае были б раем, потому что Андрей Генри-хович, оказалось, получил за это время место представителя британской компании на Канарских островах, и немедленно из Румынии, задержавшись лишь чуть-чуть в Европе, уже наполнявшейся беженцами, они поспешили туда, на родину канареек и цинерарий, прочь от погрязших в междоусобицах.

После первых, еще весьма несовершенных описаний райской жизни на Канарских островах, где перепад температур зимних и летних месяцев всего четыре градуса и всегда дуют с океана ровные теплые ветры, детская писательница спросила Наталью Михайловну:

— Простите меня великодушно, — она сконфузилась, — но я в таких случаях никогда не понимаю, зачем же люди уезжают оттуда? Неужели ностальгия? Или скучно?..

Уже после реабилитации, в 56-м году, приехав по делам в Москву, Андрей Генрихович уверял Наталью Михайловну, что вернулся в Советскую Россию добровольно, по своей охоте, считая невозможным для себя оставаться вне своего народа, за пределом своей страждущей страны, на периферии того могучего движения, которым его страна и его народ были захвачены. Справедливо: его предки явились в Россию еще при Павле, и он мог считаться, несмотря на отчество и фамилию, русским; но Наталья Михайловна помнила, что решению их вернуться благоприятствовало еще и то, что в 1927 году истекал срок контракта его с компанией, надобность в работах, исполняемых им, по какой-то причине отпадала, и компания как будто не слишком охотно соглашалась перевести его на другие работы; в ее двери и так стучалось много соотечественников, которым ей хотелось отдать предпочтение. Поэтому им пришлось бросить прекрасные острова и продвигаться в Европу.

Они высадились в Марселе, проехали в Париж, оттуда попали в Мюнхен, намереваясь провести там лишь день или два, чтобы посмотреть город и выбрать маршрут на Прагу, где — как утверждали — чешский президент Массарик создал для русских изгнанников исключительно благоприятные условия. Деньги у них еще были. Здесь, в Мюнхене, шатаясь по улицам и глазея на достопримечательности, прямо на каком-то углу они встретили старую Натальи Михайловны подругу, Анну Новикову, тоже в прошлом бестужевку, вышедшую годом прежде Натальи Михайловны замуж за немца, драматурга-декадента, и уехавшую с ним в Германию. Подруги долго целовались, поражаясь невероятной встрече, и в промежутках между поцелуями Анна успела убедить их не ехать тотчас же в Прагу, а свернуть немного в сторону, погостить, пусть недолго, у них в… — благо это всего лишь в трех часах езды, благо там много русских и много знакомых.

В этом месте рассказа Наталья Михайловна внезапно почувствовала, что напрочь забыла и не может вспомнить, куда же они поехали с Анной, как назывался тот городок. Она потеряла темп, стала рассказывать про мужа Анны, сбилась и очень напугала детскую писательницу, которая решила, что ей стало плохо.

«Как же я могла забыть, — терзалась между тем Наталья Михайловна. — Как это могло выскочить у меня из головы? Пфаффенхофен? Нет, не так… Соден?.. Нет, Соден это не там. Боже мой, ну что же это?! Неужто я выжила из ума, ведь я же всегда помнила, как он назывался!..» Наконец она поняла, в чем дело: ей со вчера начали колоть какую то гадость и, несомненно, провалы в памяти обусловлены были именно этим. Ее предупреждали даже, что, возможно, она будет плохо себя чувствовать, возможны головные боли и некоторая сердечная недостаточность. «Ну что ж, быть может, это даже и лучше, — решила она. — Это мне знак, чтобы я остерегалась… Итак, мы поехали к Анне…»

III

ПЕРВОЕ ЗНАКОМСТВО

Больница, где лежала Наталья Михайловна, была на краю Москвы, в новом районе, возле самой кольцевой магистрали и редкого лесочка по ту и эту сторону дороги. Больничная территория захватила лишь его опушку: осинки, кустарник, несколько елок; только в одном углу, около одноэтажного краснокирпичного дома, в котором когда-то, когда вокруг был только лес, размещалась ветеринарная эпи-демстанция, росло с десяток больших деревьев неизвестной породы, да еще к дому вела старая липовая аллея. Аллея была заасфальтирована, по ней гуляли родственники, пришедшие навестить своих, нагруженные сетками и сумками с провизией. Поодаль, среди кустарника, были загоны для тяжелых больных, там в сопровождении сестры они вяло бродили; больничные байковые шаровары, синие и коричневые, виднелись из-под пальто. Другие, тихие, из санаторного отделения, пользовались привилегией и гуляли с родственниками свободно, хоть правилами это и не разрешалось. Еще заасфальтирована была площадь перед новым главным корпусом с большими низкими окнами и бетонным козырьком над подъездом. От асфальтовых дорог в стороны расхо дились тропинки, сейчас, в марте, узкие, со следами оступившихся ног по краям, раскисшие, с лужицами во впадинах и канавах.

— Куда, сюда сворачивать? — спросила Таня, не обращаясь ни к кому в особенности и испытывая от этого неловкость.

Они шли впятером, сойдя с асфальта, гуськом, след в след ступая по талой тропинке, — Таня, Наталья Михайловна, отец детской писательницы, она сама и пришедший ее навестить молодой человек. Он был высок и худ, с асимметричным лицом. Ему было лет двадцать восемь — тридцать. Он снял шапку, подставляя голову свежему воздуху, волосы его были уже редковаты, лицо блекло, и на висках заметны были вены, вздувшиеся после вчерашней попойки, на которую он жаловался своей знакомой.

Идти друг за другом и разговаривать было трудно, они молчали, посматривая, чтоб не промочить ноги, и изредка вверх, вперед, где сквозь редкие деревья, вдалеке, через огромное, изрытое траншеями и оттого желтое поле за оградой, виднелся город с белыми домами-башнями, отсюда красивыми.

По тропинке, наискось, они прошли к красному корпусу и снова выбрались на асфальт.

— А значит, вы собирались во дворце Юсупова… — продолжал прерванный с Натальей Михайловной разговор о старых бестужевках отец детской писательницы.

Он был здесь уже несколько раз и всегда помногу разговаривал с Натальей Михайловной. Они были знакомы заочно: он дружил с Таниной матерью. Наталье Михайловне он сначала показался чуть ли не шпаной: что-то было хулиганское в том, как он осклабливался порою, или однажды, сидя рядом с Натальей Михайловной и брызнув на нее яблоком, твердой рукой, не смутившись, стряхнул у нее с плеча капли сока. Но уже со второго раза она поняла, что первое впечатление ее неверно, что он не так прост, умеет держаться, а вскоре нашла в нем даже нечто аристократическое. В лице его проскваживало что-то татарское, как у князей, ведущих свой род от мурз, и даже выговор был с едва уловимой неправильностью: Наталья Михайловна прислушалась: он, правда, не грассировал, но зато мягко произносил «л» перед гласными, а сами гласные ясно, как иностранец. Происходил он, однако, из купцов, и фамилия его была Осмолов; он произносил Осмольов, так что получалось очень нежно и необычно.

— Да, дворец Юсупова, — говорил он, закидывая голову и взглядывая поверх деревьев, — подвальы его меня волнуют. Ведь там было это убийство, польожившее начальо всему остальному… Между прочим, я не согльасен, интерьер там пльох. Девятнадцатый век, экльектично, не очень хороший вкус…

Молодой человек пришел сюда раньше и теперь явно хо тел уйти, но ему казалось неудобным уйти так сразу; он чувствовал себя неловко и, в своем расслабленном состоянии не имея сил скрыть намеренья, глядел рассеянно по сторонам и лишь виновато улыбался, когда на него смотрели.

Они отстали от тех троих и шли вместе с Таней. Молодой человек, который до этого с Осмоловым не был знаком, спросил:

— А вы-то сами давно его знаете?

— Давно, — кивнула она.

Что-то в ее интонации заставило его посмотреть недоверчиво, и она принуждена была пояснить:

— Он дружит с моими родителями, с мамой и ее мужем.

— М-м, — протянул он.

— Вы хотите сказать, что он тем не менее от нашей встречи не в восторге?

— Да, это заметно, — сказал он без насмешки, видя, что она готова взвиться.

Но она сдержала себя, хотя и потемнела:

— Я могла бы вам это объяснить… но это все сложно… Хотя, впрочем, ничего особо сложного и нет…

— Ну что вы, что вы, — поспешил он. Но она уже не могла остановиться:

— Он хорошо знаком с моей мамой, а те, кто хорошо знаком с моей мамой, как правило, не в восторге от меня. У моей мамы очень определенное мнение обо мне, и ее знакомые обычно его с ней разделяют… Вам это, наверное, очень странно?..

Он улыбнулся:

— Да нет, тут ничего странного нет. Я как раз все это себе хорошо представляю… Даже лучше себе представляю, чем вы предполагаете… У меня самого трудные отношения с матерью, и я все эти рассказы и жалобы знакомым очень хорошо знаю.

— Правда?

— Правда, — усмехнулся он. — Все это, конечно, ужасно, но, к сожалению, ничего нельзя поделать… Она живет в Сибири… Я не был у нее уже три года.

— У меня по-другому, — сказала она. — Я-то не могу ее оставить. Я люблю ее и готова делать для нее все что угодно, буквально ноги мыть и воду пить… и делаю примерно это, и… ужасно, но все это ни к чему. Ужасно, ужасно, — повторила она.

Лицо ее потемнело еще больше, и на глаза навернулись слезы. Он, еще только придя сюда, заметил, что она чем-то расстроена, и слышал, как она жаловалась Наталье Михайловне, а та ее утешала.

Они обогнули красный корпус, пройдя под окном, где работала пожилая врачица, покровительница Натальи Михайловны, прошли мимо морга, заглубленного в землю, крытого дерном блиндажа с вентиляционной трубой и двустворчатыми дверьми, — прошли, стараясь не смотреть в ту сторону, и передние трое остановились, раздумывая, не присесть ли им отдохнуть в маленьком палисадничке перед изолятором: две врытые в землю лавки у стола с отодранной фанерой уже высохли там под ветром.

Наталья Михайловна, пощупав рукой, присела на скамью, и вдруг торопливо сказала:

— Нет, нет, пойдемте дальше, здесь холодно, — и не дожидаясь, пошла вперед.

— Что сльучильось, Наталья Михайльовна, что сльучиль-ось?! — воскликнул Осмолов, спеша за нею.

Почти тотчас же они все увидели причину этого: через дорогу, за высокой железобетонной решеткой, вцепив шись в нее руками и просунув бритую наголо, испещренную пятнами пигментации, странной формы голову между проломанными прутьями, стоял и с живейшим любопытством смотрел на них человек. Они увидели желтую безволосую грудь под расстегнутым пальто и больничной курткой, кепка лежала по эту сторону решетки на земле. Глаза незнакомца искрились; еще миг — и можно было бы подумать, что это просто веселый, обаятельный шутник, смеха ради забравшийся за решетку. Но вот, поняв, что на него обратили внимание, он рванулся. Сразу искро метная его веселость достигла нездешних степеней. Он хлопнул в ладоши, присел и заговорщицким шепотом закричал им:

— Сюда!!! Сюда!!! — и видя, что они уходят, заметался, как мечутся большие кошки в зоопарке, от стенки к стенке.

Не оборачиваясь, они быстро прошли кусок дороги до поворота.

— Господи, как страшно, — сказала Таня, когда кусты наконец скрыли клетку.

— Представьте себе, даже мне стальо страшно, — галантно обернулся Осмолов. Он собрался было сказать еще, что в общем-то здесь нет ничего удивительного, раз уж они в сумасшедшем доме, но, поглядев на свою дочь и Наталью Ми хайловну, спохватился и только пошевелил беззвучно губами.

Прошла сестра в халате и ватнике поверх халата и позвала:

— К обеду, к обеду!

Стали прощаться. Осмолов сообразил, что так ничего и не передал своей дочери — ему были даны поручения насчет рукописей ее, разнесенных по издательствам и журналам, и сказал, что еще задержится. Наталья Михайловна поцеловала Таню, сказав вполголоса:

— Не ссорься, прошу тебя, будь умницей… Лучше смол чи, не объясняйся. Ты же знаешь, что это бесполезно.

— Разве я ссорюсь? — откликнулась Таня.

Наталья Михайловна махнула рукой и, отвернувшись, быстро кивнув остальным, взбежала по ступенькам. Плохо пригнанная дверь хлопнула и надолго задребезжала. Прочие раскланялись. Осмолов, взявши дочь под руку, отвел ее от крыльца за угол, где было меньше ветра. Таня с молодым человеком пошли к воротам.

Оба были несколько подавлены и своим разговором, и внезапной встречей с тем безумным.

— Как все-таки страшно, — прошептала она, оглядываясь на то место.

Он, однако, уже успокоился, посмотрел равнодушно, и, едва они вышли за ворота, воспоминание оставило его. До автобуса идти было довольно долго; она думала все о том же, и он, пользуясь случаем, мог лучше рассмотреть ее.

Она показалась ему моложе, чем вначале. Ветер разгонял низко висевшие впереди облака, выглянуло солнце, и он вдруг увидел, что у нее светлые с прозеленью, а не темные глаза, — и лишь то, что они так глубоко посажены, и синие обводы вокруг них, а главное, необычное их выражение, которое нельзя было объяснить одним испугом перед виденным, создают этот эффект глубины и темноты.

Солнце снова скрылось, глаза ее снова стали темней — непропорционально освещению. Он подумал о том, что люди боятся у себя такого взгляда, и потому он встречается так редко. Ему захотелось сказать ей что-нибудь, чтоб снять это напряжение с нее или, может быть, заодно и с себя: она навела уже и на него самого какую-то беспокойную жуть.

— А ведь я вам так еще и не представлен, — с облегчением вспомнил он.

Выражение ее и впрямь мгновенно изменилось:

— Да, конечно, — спохватилась она, радостно улыбаясь, обращая лучившийся теперь золотом взор на него и как бы понимая свою вину. — Извините меня ради бога, — и она даже грациозно шагнула и повела от груди рукой в подобии не то старинного реверанса, не то монашеского поклона. — Но я все равно и так знаю, как вас зовут, я слышала, как вас называла Аиза…

— Николай Вирхов, — склонился он.

— Татьяна Манн, — назвала она себя. Он приостановился.

— А! — вырвалось у него. — Так вы и есть Таня Манн? Я о вас много слышал.

Он смутился, сомневаясь, тактично ли поступил: прият но ли ей будет узнать, что он слышал о ней более всего от бывшего ее мужа, Льва Владимировича Нарежного. Но она приняла спокойно:

— Я ведь о вас тоже много слышала, но, правда, совсем не таким вас себе представляла…

— Каким же? — тщеславно спросил он.

— Ну… наверно, по какой-нибудь ассоциации… это что-то такое немецкое, сухое… резкое…

— А на самом деле разве не то?

Минуту или две была пауза. Они заметили, что прошли уже свою автобусную остановку, но назад не повернули и двинулись к следующей.

— Давайте вообще пройдем немного, если вы не устали, — предложил он. — Смотрите, разгуливается… А я вон в каком состоянии.

— Это я нагадала погоду, — серьезно сказала она. — У меня есть эти способности.

Он ласково улыбнулся. Он действительно немало слышал о ней; можно сказать, ему давно уже хотелось с ней познакомиться.

Она слыла женщиной феноменальной учености и таланта, но ужасного характера. По образованию она была филолог, романист. Карьера ее была бурной и короткой. Она начинала вундеркиндом, покоряя всех знаниями, умением работать, удивительным в этой хорошенькой девочке, но более всего общим своим нетривиальным выражением которое так поражало теперь Вирхова и которое тогдашние подруги ее вызнавшие про Наталью Михайловну, называли не иначе как благородным. Профессора, еще почти настоящие, старых школ, чудом уцелевшие в романистике, сочинявшие в юности стихи и бегавшие на религиозно-философские собрания, целовали ей руки, умоляя заниматься у них. Еще студенткой она написала хорошую работу, но за тот же год непонятным образом переменилась сама, и переменилось отношение к ней. Как раз тогда арестовали двух ее факультетских друзей, и на нее, хотя лично ей, по-видимому, ничто не грозило, напал беспричинный страх, она сделалась пуглива, сумела раздражить и оттолкнуть от себя всех искренне хотевших помочь ей, перестала работать и скоро затем, предупреждая неизбежное решение бывших своих поклонников, бросила университет.

Спустя год она успокоилась, возобновила занятия. Ее простили и предлагали ей место при кафедре, но она отказалась, поступила куда-то служить, потом оставила это дело и последние десять лет жила уже только переводами и редактурами переводов, порою сносно обеспечивая себя и сына, а какое-то время и мужа, которому все не удавалось разбогатеть.

— А вы часто видитесь теперь с Львом Владимировичем? — снова с некоторым напряжением спросила она. Он сделал над собою усилие, чтоб ответить легко:

— Да, до недавнего времени виделись часто…

— У вас с ним были какие-нибудь общие дела?

— Вроде бы сперва намечались какие-то общие дела, но потом отпали… Мы хотели писать с ним вместе книгу, потом переводили кое-что вместе… Но сейчас-то все как-то прекратилось. Мы с ним видимся у общих знакомых… У Мелика, у Ольги Веселовой, — пояснил он.

— Да? — сказала она, и что-то мелькнуло в ее лице. — А вы с ним тоже близки? — хмуро, как ему показалось, спросила она.

— С кем, с Медиком? Вы как-то странно спросили об этом…

— А он не опасный человек, вы уверены в этом? — продолжала она, по-мужски собирая вертикальные складки на лбу с низкой косою челкой. — Хоть все мы грешны, конечно, — поспешно прибавила она, поднеся правую руку к груди, почти к самому горлу, и Вирхов лишь спустя мгновение понял, что она перекрестилась, быстро и мелко. — Я очень беспокоюсь за Льва Владимировича. — Голос ее дрогнул.

— А что, собственно, за него беспокоиться? — легкомысленно удивился он.

Она посмотрела почти гневно:

— То, что он, в сущности, слабый человек! — воскликну ла она. — Он любит изображать себя сильным, эдаким скептиком и… даже циником, и многие на это покупаются. Но ведь это — легенда! Легенда, которую я сама создала и распространению которой среди наших знакомых немало способствовала! — Она снова, как в разговоре о матери, замерла на секунду, колеблясь, стоит ли продолжать, но снова, как и тогда, отступление показалось ей недостойным. — Я ведь все это время была для него некой искусственной почкой, — сказала она. — Для всех он был хозяин дома, острый ум, прогрессист, честный человек… но я-то знаю, чего все это стоило! Каких сил мне стоило порой удержать его от каких-то поступков, привить ему хотя бы элементы порядочности!.. Не интеллигентской порядочности, — это он и без меня, пройдя лагеря, знал прекрасно, — а обычной человеческой порядочности: не рвать у других из-под носа работу, не заваливать чужие заявки, если этот человек тебе неприятен, не отшвыривать старушек…

Вирхов попытался нарисовать себе, какова могла быть ее жизнь со Львом Владимировичем.

Сам он познакомился со Львом Владимировичем лет двенадцать назад, в гостях у дальних своих родственников. Тогда Лев Владимирович только недавно вышел из лагеря, и Вирхов смотрел на него во все глаза, но был еще восемнадцатилетним мальчишкой и, конечно, не представлял никакого интереса для взрослого. Второй раз, года три назад, они встретились случайно, в автобусе. Лев Владимирович, узнав его, неожиданно обрадовался и стал расспрашивать, обращаясь уже на вы, как он живет, что произошло с тех пор, на кого он выучился, доволен или нет, и так далее. Рассказал и о себе — о жене, с которой разошелся, не прожив и трех лет; был откровенен, жаловался, что любит ее, но не может жить вместе. В самоуничижении он дошел даже до того, что спрашивал у Вирхова совета, как ему поступить, и наконец предложил зайти куда-нибудь и выпить. С этого времени они подружились.

Но это продолжалось недолго. Лев Владимирович скоро ввел его к упомянутым Медику и Ольге, и отношения их изменились, потому что у Мелика и Ольги на Льва Владимировича никто уже не смотрел почтительно, он, хоть и был старше всех, был им ровня, и они могли свободно подтравливать его, не спускали ему шуток и сами думали, что знают не меньше его о жизни. Вирхов, сойдясь с ними, незаметно вынужден был перейти на их уровень, а Лев Владимирович легко принял эту перемену и согласился с нею, не попытавшись обидеться или сопротивляться, чем Вирхов был даже задет.

Впрочем, смысл такой легкости был ясен.

Лев Владимирович в это время, вдруг, внезапно, не обнаруживая к этому прежде, казалось, чрезмерных пристрастий, словно сбесился, помешался на женщинах, стал чудовищным, неприличным бабником. Вирхов и раньше, гуляя со Львом Владимировичем, замечал, что тот посматривает на девочек и оборачивается им вслед, но не придавал этому значения, приписывая это скорее даже стариковской манере. У Мелика и Ольги, однако, Льва Владимировича знали лучше, и в первый же вечер Вирхов услышал, правда, еще лишь намеки (при постороннем были сдержанны), но приблизительно понял, в чем соль, и только не хотел верить, что дело обстоит так просто. Еще через некоторое время из этих полунамеков и полусплетен у него составилось более или менее цельное представление о нескольких связанных с Львом Владимировичем историях и о том, что существует, видимо, немало других подобных историй.

Отношения, таким образом, не могли не измениться. Да и сам Лев Владимирович в это время все больше менялся, даже внешне. Прежде спокойный, всегда будто немного усталый, он становился день ото дня все сильней возбужден, быстр, нервен в движениях; приходя к друзьям, не сидел, как обычно, привалясь к спинке дивана с своей грацией немного больного пожилого человека, но метался из угла в угол, начинал пить, и все ему было мало, а напившись, часто среди какого-нибудь серьезного спора норовил убежать, выказывая тем полное презрение ко всему обществу, и если начинал говорить сам, то, совсем перестав стесняться, подчеркнуто только о девках. Это казалось странным и удивляло, а потом все поняли и поверили, что это действительно так, что Лев Владимирович сделался по-настоящему маньяк, что это жило в нем всегда (он сам объяснял это так), но было задавлено какими-то идеями, следовать которым он считал необходимым, теперь же он уяснил себе, что это вздор, что есть лишь одно, что вправду интересует и волнует его, и он отбросил все придуманное, все условности, все ограничения интеллигентского круга и стал жить этим. Этот взрыв, эта смелость произвели на всех у Мелика и Ольги большое впечатление, хотя кое-кто и пытался подчас говорить о своем неуважении, когда Лев Владимирович с хохотом уклонялся от их мужских разговоров о политике и, убегая, уже из дверей дразнил: «Девки, девки, девки!» (То есть девки — вот что на самом деле им всем нужно.) Таня проговорила прежним шепотом, как в воротах:

— Я очень, очень беспокоюсь за него… Меня не покидает ощущенье, что он очень встревожен последнее время… Я его редко теперь вижу, реже, чем первое время, когда мы разошлись… Тогда он очень переживал и метался… Все думали, что он радуется, что освободился от меня, от тяжелой, истеричной натуры… но я-то видела, как он переживает! Но даже тогда он был тверже. Сейчас его что-то очень гнетет… Никакой возврат к прежней жизни у нас невозможен, — сказала она, сдвинув брови, — но я жалею, что он так слаб и не может решиться прийти и рассказать мне, что его так гнетет. Не может решиться из слабости, из самолюбия. А я бы могла ему помочь… как всегда помогала… я бы знала, что сказать ему.

Вирхов опять не нашелся, что ей ответить, и только пожал плечами. Беспокойство, исходящее от нее, его утомляло, но одновременно он восхищался этой страстью, так свободно изливавшейся на него, первого встречного, и желал проникнуть в мир этой женщины еще глубже.

— По-моему, все же, — робко возразил он, чтобы поддержать и не обрывать на этом разговор, — по-моему, у Льва Владимировича более или менее все в порядке… Книга его пошла в набор, как вы знаете. Он вроде бы, мне показалось последний раз, доволен жизнью… Вы извините меня, что я так говорю, но…

— Ради бога! — поспешила она. — Я действительно искренне рада, если он доволен жизнью. Эти его мелкие интрижки меня совершенно не трогают с тех самых пор, как я перестала быть его женой. Я знала о них и раньше, и, поверьте, не ревность была причиной, что я не могла их терпеть. Я просто не создана для полигамии. Несколько лет мы сохраняли видимость семьи из-за сына, но потом я убедилась что и этого не нужно. Я очень рада, если он доволен жизнью! Мне просто показалось, что это не совсем так… Как вы думаете, — упорно продолжала она, и в лице ее, в сжатых губах, сразу ставших тонкими, тотчас отразилось это упорство. — Как вы думаете, это не может быть результатом его общения с Меликом? Что Мелик стал за человек?

— Ну-у, — протянул он, подыскивая слова, чтоб убедить ее, — так ведь сразу и не скажешь… Он сейчас, конечно, незаурядная фигура… впрочем, он и всегда, разумеется, был незауряден… Сейчас вокруг него много народу, молодежь его очень слушает. Сам он, — вспомнил Вирхов самое важное, — как бы это сказать… близок к Церкви. Хочет стать священником… Многих, во всяком случае, оттуда знает. Бывает у них.

— Да… — неопределенно сказала она. — Это хорошо. Я бы хотела на него посмотреть теперь, — решила она внезапно. — Я думаю, что многое поняла бы. Поняла, опасен он Льву Владимировичу или нет. У меня есть чутье…

— Конечно, безусловно, — кивал он. — Он будет на днях у Ольги Веселовой. Если хотите, можно пойти туда вместе.

— Хорошо, — сказала она, помедлив. — Значит, у Ольги… Хорошо! Я приду с вами… Если вы в самом деле ничего не имеете против! Мы ведь видимся со Львом Владимировичем… Но мне хочется посмотреть его там…

Он был в восторге, что ему так легко представился случай еще увидеть ее. Это была огромная удача, причем удача писательская: он давно уже писал, не опубликовав ни строчки, писал для себя, в стол, и когда его приятельница Лиза Осмолова рассказала ему историю Натальи Михайловны, сразу заволновался, увлеченный образом несчастной княжны, решившей покончить жизнь самоубийством и угодившей в сумасшедший дом. Тогда же он решил пунктуально записывать с Лизиных слов рассказы Натальи Михайловны, еще не вполне понимая, что он с ними будет делать далее. Фабула, жанр, самый смысл того, о чем он собирался писать, были ему еще не ясны, но тем не менее он уже писал — помногу, каждый день, с легкостью, которая дотоле ему была неведома. Сегодня он пришел в клинику познакомиться с Натальей Михайловной. То, что кроме нее он встретил здесь еще Таню Манн, о которой он столько слышал, то, что обнаружилось наличие глубокой связи между Таней и Натальей Михайловной, то, наконец, что Таня вдобавок оказалась хороша собой, было великолепно, замечательно!

Проводив Таню до дома в Большом Сергиевском переулке, он отправился к себе, ощущая необычайный прилив сил, а по дороге думал о том, соответствует ли та Наталья Михайловна, которую он увидел сегодня, той Наталье Михайловне, которую он пытался изобразить в своих набросках, а также о том, какова эта женщина была в молодости, в эмиграции, — сцену из первых дней, проведенных Натальей Михайловной в N, он только что написал, опять же с Лизиных слов.

IV

У АННЫ

— Душа моя, если б ты только знала, что тут у нас делается! _ сказала Анна. — Мы сейчас только тем и занимаемся, что возрождаем русскую идею да русскую государственность. Ха-ха-ха, мы-то, конечно, главным образом разгова риваем, но кто его разберет! Черт знает до чего дожили!

Появившись на другой день в доме у Анны, где собиралось тамошнее общество, Наталья Михайловна после первых восклицаний и расспросов, как только возобновился прерванный ее приходом разговор, услышала именно о возрождении русской государственности, о нежелании Москвы терпеть своевольство масс, вчера еще бывших опорой власти, и еще о необходимости возвращения.

Говорил невысокий худенький человек, в котором Наталья Михайловна сначала не признала постаревшего и поблекшего, подававшего когда-то надежды цивилиста Про-ровнера, избравшего потом литературную линию и писавшего под псевдонимом в «Речи». Когда-то кто-то божился Наталье Михайловне, что Проровнер на самом деле обрусевший грек и лишь выдает себя за еврея — то ли из голого авантюризма (предки его были, конечно, все до одного контрабандисты и перекупщики краденого), то ли преследуя свои тайные никому не ведомые цели; настоящей его фамилии Наталья Михайловна не помнила.

— Ну так вы что хотите сказать? — спрашивал Проровнера рыжий бородач, священник — отец Иван Кузнецов.

— Я хочу сказать, что если бы Робеспьер удержал за собой власть, то он изменил бы свой образ действий! Он восстановил бы царство закона! Вот что я хочу сказать! — отвечал Проровнер.

Присутствовавшие были все свои и свободно расположились в хозяйском кабинете. Анна, привычно утомленная ежедневными гостями, беспорядком и частыми поездками в Берлин, Мюнхен и другие центры искусств, где она пристраивала мужнины пьесы и прочую литературную поденщину, разносила чай. Ее муж, растолстевший, отпустивший длинные усы и огрубевший, не противился вторжению иноплеменников и на диване, за спинами гостей, лишь лукаво улыбался спросонок, вполуха внимая звукам чересчур быстрых для него невнятных русских речей.

— Как же нам поступить? — спросил стоящий в проходе у косяка манерный юноша. — Предположим, что мы вернемся? Но мы должны вернуться с какими-то идеями?..

Это был сын какого-то бывшего сенатора.

— Я знаю, вы просто боитесь, — сказал Проровнер отцу Ивану и юноше.

— Простите, — вмешался Андрей Генрихович, истосковавшись за десять с лишним лет по родному разговору о политике, — вы утверждаете, что революция переродилась. Что крайности ее исчезли, появилось чувство меры, властью руководит желание разума, эволюционного развития, реформ… Вы называете это Русским Термидором, но ведь за французским Термидором пришел Бонапарт. Что вы скаже те об этом? Как обстоит дело с бонапартизмом в России?!

— А что вы имеете против него?! — обрадованно вскричал Проровнер.

Сидевший в полутьме у книжного шкафа человек, который прежде, когда Наталья Михайловна вошла, здоровался с нею как давний знакомый, но которого она не узнала, пошевелился, и Проровнер, решив, что тот не одобряет его, встрепенулся, потревожив немца:

— Ах, простите, простите, Дмитрий Николаевич. Я, конечно, понимаю лучше, чем кто-либо другой, разницу наших положений. Я, конечно, человек без роду без племени, и вас связывало с Россией значительно больше связей, чем меня, чтобы я мог так запросто рассуждать о судьбах скорее вашег о, чем моего Отечества… — Он побагровел от унижения, на которое обрек сам себя. — Да, ваш род — это как бы непосредственная компонента движения российской истории, тогда как все мы… уподобляемся словно мелким частицам… Я имею в виду, кроме того, и… м-м… те материальные, что ли, связи, соединявшие вас…

Тот, которого назвали Дмитрием Николаевичем, подвинулся вперед, и тотчас же Наталья Михайловна сообразила, кто он таков.

Это был Дмитрий Николаевич Муравьев, лицо до войны весьма известное, историк-медиевист, довольно талантливый, но отошедший в предреволюционные годы от истории ради политической деятельности, сын и внук видных сановников всех последних царствований, женатый на дочери сибирского золотопромышленника, принесшей ему, по слухам, семь миллионов, и сам миллионер. Дед Натальи Михайловны был когда-то в приятельских отношениях с его дедом.

— Вы должны признать, — повторял между тем Проровнер, тоже наклоняясь вперед и облокачиваясь на колени Ан-ниного немца, — вы должны признать, что происходящее сейчас в России — важней, чем разрыв ваших связей.

— Я это признаю…

Проровнер тоскливо улыбнулся, но упрямо продолжал:

— Нет, я неточно выразился. Нет, не так… Вы должны сказать себе: да, я потерял все. У меня нет ни отца, ни деда, ни всех моих пращуров до седьмого колена. Да, именно так. У меня нет дома. У меня нет своего угла. Нет людей моего круга… Я один… Именно так. Я стал как все… Все это справедливо… Но после этого вы должны сказать: и все-таки взамен, как и все русские, я получил больше, чем я имел!..Вы не можете не признать, что вся Россия получила больше, чем имела!..

— Вы потеряли меньше, чем я… Россия получила больше, чем имела, — усмехнулся Муравьев. — Как у вас все здорово сходится.

Видно было, однако, что он чувствует себя неловко. Молодая дама с маленькой головкой на худой шее, подойдя к растворенным дверям кабинета с чашкой в руках, соболезнуя, посмотрела на Муравьева. Ощутив ее взгляд, он снова выпрямился, заложил ногу за ногу и выпятил в жилете грудь, похожий на англичанина (все их семейство издавна отличалось англоманством), высоко держа голову породистого пса.

Аннин немец, поглаживая усы, важно заметил:

— Фам натопно нофый Петер. Фот биль шелофек, который имел флияние на Рюси.

— А?! Вот немчура! — захохотала Анна, показывая пальцем своего немца, опять самодовольно выключившегося из разговора.

— Да, ведь после Петра все из содеянного им, по-видимо-сти, разрушилось, не правда ль? — спросил Андрей Генрихович, разгоряченный Проровнером. — Флот сгнил, столица перенесена обратно в Москву, мануфактуры находились в состоянии худшем, нежели в начале царствования… Ведь верно? И тем не менее Россия уже шла по новому пути! — То есть я хочу сказать, что где-то внутри, в духе, она имела уже что-то, что создало и самого Петра с его реформой…

Молодая дама с худой шеей все так же, от дверей, не входя, повернула к нему голову, сказала:

— Мы много видели таких, которые воображали себя спасителями Отечества, да только что-то мало от них было толку, да и святости особой не замечалось…

— Не пойти ль нам, не покурить ли на воздухе? — предложил Проровнер, решивший, что разговор принял слишком крутой оборот.

В комнате остались Муравьев и сонный хозяин. Наталья Михайловна подошла к Муравьеву:

— А я сначала не узнала вас.

— Ничего, — не слишком любезно сказал он. — А это ваш муж? — начал он (она поняла, что Андрей Генрихович успел внушить ему неприязнь), но тут же спохватился: — А что же ваш батюшка, Михаил Владимирович, остался там… по убеждению… или как?

— Случайно, — пожала она плечами. — Если б знать заранее, как оно получится, разве так бы все было?

Желая смягчить собеседника, она стала рассказывать ему о своей жизни последних российских лет, об одиночестве на Канарских островах, и он вправду оттаял, подобрел, через три минуты уже сочувственно хмыкал на каждое ее слово.

— Верно, верно, — соглашался он. — Все наши мучения — ничто в сравненье с тем, что испытали женщины. Это ужаснее всего. Когда я вспоминаю самое страшное из всего, что я за эти годы видел, то это всегда связано с женщинами. Почему-то им веришь беспрекословно. Даже не зная, в чем дело, что с ней, веришь сразу, безоговорочно.

В коридоре мелькнул недовольный Андрей Генрихович. Опасаясь, наверное, что Наталью Михайловну сейчас уведут, а также — что был холоден с ней, Муравьев стал рассказывать про свои лекции в Университете, но ему показалось, что это ей неинтересно, и он замолчал.

— Вот я еще хотел спросить у вас, — осенило его. — Я хотел спросить у вас: вы верите в сны?

— Не знаю, — удивилась она.

Он же, должно быть, сперва надеялся только изобрести какую-то тему и лишь второпях завел речь об этом, но затем, из гордости, не захотел остановиться.

— Я вообще-то намеревался спросить даже не о снах, а о гаданиях. Меня предыдущий разговор навел на эти мыс ли. Я недавно вспомнил один случай…

Его последнее время измучили тяжелые, кровавые сны, которые он не в состоянии был вспомнить наутро, но всякий раз знал, что прежде это ему уже снилось. Постепенно, хотя он по-прежнему забывал их, в рассудке его отлагалась некоторая общая всем этим снам подоплека. Не доверяя сначала рассудку, опасаясь самовнушений, он потом выделил-таки, что снится ему по большей части одно и то же женское лицо в разных обрамлениях, при этом появление его означает нечто нехорошее, дальше обычно начинался кошмар.

— И вот представьте себе, — сказал он, — сегодня я вдруг сообразил окончательно, с чем это связано… Еще в девятнадцатом году, недалеко от вас, если вы тогда были на Кавказе, близ Новороссийска пристала к нам одна женщина, цыганка… Я вообще-то не суеверен, но здесь… это было самое несчастное существо, какое когда-либо видел. Совершенно она была спившаяся, какими цыгане, по-моему, редко бывают, ободранная, так что и женского-то в ней ничего не осталось… Она даже и просить-то у нас ничего не просила… Мы ехали в повозке, она стояла в стороне от дороги, молча. Тогда впрочем, и редко что у кого-нибудь было, а деньги стоили немного. Тут же был муж ее, человек с таким лицом, что сразу становилось понятно, что фантазии у него хватит лишь на то, чтобы украсть или зарезать… А она… Вот что значит женщина!..Внезапно она почуяла в нас что-то, вся встрепенулась, подбежала, словно семнадцатилетняя девушка, к одному, к другому, мне за руку уцепилась. Мы посмеялись, попросили погадать нам…

Он поднял глаза на Наталью Михайловну, чтоб проверить, слушает ли она его:

— …Короче, троим из нас она нагадала близкую смерть… В том числе и мне… Один был член тогдашнего кубанского автономного правительства. Поскольку генерал Деникин повесил потом все правительство этой доморощенной Рады, то, вероятней всего, в том пункте пророчество исполнилось. Вторым был близкий мой приятель… Ходят слухи, что он в Америке, но от него у меня нет вестей уж несколько лет… Сам я тогда все допытывался у нее: какова же будет моя смерть? Расстреляют ли меня, скончаюсь ли я в тифу, вообще: насильственным будет мой конец или, более ли, менее ли, естественным? Но она не сумела ответить…

* * *

Размышляя о том, что сказал ей Муравьев, Наталья Михайловна отчасти соглашалась с ревнивым утверждением Андрея Генриховича, что, возможно, Дмитрий Николаевич хотел всего лишь снять с себя подозрение в благополучии — пусть относительном — среди всеобщего несчастья и разо рения, но полагала, что и это неплохо.

— О, смотрите, как Наталья Михайловна у нас легковерны-с! — кричал азартно Андрей Генрихович Проровнеру, который на следующий день явился к Анне (они ночевали у нее) чуть не с утра. — Как же! Мне, видите ли, безразличны мои потери, я думаю лишь о несчастье женщин! Скажите, Григорий Борисович, вы верите в это? Если несчастье женщин так трогает вас, то при чем же здесь эта цыганка с ее гаданиями?!

— Я вижу в этом голос рода… — рассуждал Проровнер. — Так оно и должно быть. Муравьев и Наталья Михайловна — люди одного сословия, одной касты… Это существует и имеет влияние на психику. Наталья Михайловна и должна его защищать…

— Вот как?! Голос крови?! Ах, рода!.. — Андрей Генрихович смотрел ошарашенно и опять взрывался: — Нет, вы мне скажите, а кто несчастнее?!

— Андрей Генрихович, я прошу тебя перестать, — вступала Наталья Михайловна. — Решай лучше, едем мы или не едем…

— А что тут решать-то?! — настаивала Анна, вбежавшая при этих словах в комнату. — Ты выйди на улицу, пойдем погуляем, посмотри, какая тут прелесть! Я тебе покажу места… А народ какой замечательный. Один Дмитрий Николаевич чего стоит!

Она подмигнула, но Наталья Михайловна не успела ничего сказать и только ощутила раздражение, когда Андрей Генрихович, услыхав про Муравьева, возопил:

— Да, в самом деле! Мы как раз только что с Григорием Борисовичем беседовали о нем… Вы говорите — остаться, — перебил он себя, потому что Анна глядела на него изумленно, еще несколько утрируя выражение. — Хорошо, мы подумаем, остаться нам или нет. Может быть, мы и останемся. Но разрешите лучше наши сомнения насчет упомянутой персоны. Вы давно его знаете?

— Да, хотя коротко сошлись мы только здесь, — ответила Анна. — А если он вам так интересен, то вы спросите о нем лучше вашу супругу — ведь они, кажется, знакомы ближе?..

Андрея Генриховича это не смутило:

— Да нет, — он досадливо отмахнулся, показывая, что никакие намеки его затронуть не могут. — Зачем мне расспрашивать Наталью Михайловну? Она не видела его пятнадцать лет. Я спрашиваю, что представляет он собою сейчас… Что, он действительно талантлив? Он кто — партийный деятель или ученый?

— Вы знаете, Андрей Генрихович, — Проровнер наморщил лоб, — здесь сложное дело… Потому что он если и партийный деятель, то из тех, которые любят оставаться в тени. Все хочет быть серым кардиналом. Никогда не известно в точности, чем он занимается, что он намерен делать, неизвестно, о чем он думает, кого он любит, сколько у него, наконец, денег, — ничего об этом не известно. Все ровно, спокойно, ниоткуда ничего не видно… Только хмыканья, покачивания головой, скорбные взоры… Но кое о чем мы, разумеется, догадываемся…

— А он правда потерял все, что имел? — живо перебил его Андрей Генрихович. — Вы уверяли вчера, что это так. Вы это знаете наверное?

— В том-то и дело, дорогой мой, что ничего не известно.

— Помилуйте! — Анна всплеснула руками. — Что вы такое говорите?! Человек лишился в России именья, дома, нескольких домов, и вы спрашиваете, много ли он потерял!

— Да, это так, — поспешно кивнул Андрей Генрихович, — но ведь это не обязательно значит все.

— Простите, — осторожно сказал Проровнер. — Справедливости ради я все же должен заметить, что вчера, говоря о потерях, я имел в виду не один… э-э… так сказать, материальный элемент… вернее, даже не столько материальный, сколько мистический, правильнее будет сказать, духовный элемент. Точнее, весь комплекс. Весь комплекс потерь, причиненных нам, — он судорожно глотнул от волнения, не в силах распутать фразу, его подвижное удлиненное лицо с большим, чуть не от уха до уха, сардоническим ртом, искривилось, — причиненных нам нашим разрывом с Россией…

— Я согласен… Но согласитесь и вы, что все это немало важно.

— Разумеется, — поспешил Проровнер.

— Немаловажно, — Андрей Генрихович повысил голос, — потерял человек все и просил подаяния или там, скажем, скитается в поисках работы по всему свету, как, извините, принужден скитаться сейчас ваш покорный слуга… Или он все же обеспечен, имеет кусок хлеба, в отличие от тысяч своих соотечественников. И, вероятно, извините меня, опять же, неплохой кусок хлеба, раз он может отдать своих детей в Оксфорд, содержать любовницу и так далее…

— Нет, конечно, вы правы, — примирительно сказала Анна. — Все это имеет значение. Но вы знаете, я за эти годы повидала столько людей и скажу вам, что, по моим наблюдениям, все остаются сами собой. Все эти разговоры, что война и революция разорили семейства, кого-то чего-то лишили, — все это именно разговоры. — Она противоречила себе, но не замечала этого. — Каждый остался самим собой: богатые остались богатыми, бедные — бедными. Поверьте мне, что в людях есть что-то такое, что устойчивее их подданства! Что-то меняется, а что-то и остается, такое, что его уж ничем и не вытравишь!..

Андрей Генрихович притих. Анна торжествовала победу:

— А что до Муравьева, то он, конечно, не все потерял. Что-то он вывез, это я хорошо знаю. Еще когда покойница была жива, я помню, говорили о каких-то ее диадемах, хоть она их, ясное дело, никуда уж не надевала. А эта, конечно, тоже о них помнит. Я по ней вижу. Правда, сейчас она нас тут удивила… Но это ладно, потом…

— Это та молодая дама, что разносила чай?.. — спросила Наталья Михайловна.

V

ВЕСЕЛАЯ НАУКА

Утром шел дождь со снегом. Озябнув в сумасшедшем доме, Наталья Михайловна решила не идти на прогулку. Закрыв ноги одеялом поверх халата, она сидела на смявшейся, несвежей постели и то брала книгу, то откладывала ее, прочитав две строчки и думая о том, что еще немного — и она и вправду останется здесь навсегда: потребность в чистом — чистом теле, чистом белье — уже пропадала.

В первом часу, после обхода, санитарка, поднявшись на их этаж, сказала ей, что к ней пришли, и Лиза Осмолова, детская писательница, спросила, идет ли Наталья Михайловна на улицу и можно ли пойти с нею.

— Не знаю, очень холодно, я что-то мерзну, — пожаловалась Наталья Михайловна. — Пойдемте вниз, просто посидим там. Это, наверное, Таня.

Они спустились в комнату для свиданий, где было уже несколько больных с родственниками и где в углу, сжавшись, сидела Таня с обычным таинственным своим выражением, стараясь не показать, что то, что на нее смотрят, волнует ее. На нее смотрели почти все, ее вид был более странен, чем у находившихся здесь сумасшедших, и санитарка неодобрительно крутила головою.

Они сели рядом в углу. Таня стала расспрашивать Наталью Михайловну о здоровье.

В это время не сразу, неуверенно отворилась дверь из отделения. Придерживая ее, санитарка пропустила в комнату слабого старика в слишком большой для его исхудалого тела синей свалявшейся пижаме. Обритая наголо до блеска, обтянутая желтой кожей в красно-кирпичного цвета пятнах, неправильной формы — колуном — голова его низко свесилась на впалую грудь, он шел на подгибающихся коленках, волоча по полу ноги в разношенных пыльных шлепанцах, и поводил, как слепец, растопыренными руками.

Три женщины в углу с трудом узнали в нем давешнего сумасшедшего, так испугавшего их на прогулке. Он тоже как будто признал их, лицо его на миг озарилось прежней безудержной неземною веселостью, но тут же он сгорбился и поспешно отвел глаза.

Навстречу ему от стены поднялся коренастый человек с розовым, хорошо выбритым лицом и густой, когда-то черной, теперь поседевшей, зачесанной ровной волной назад шевелюрой. Белая крахмальная рубаха облегала его широкую грудь.

Встав, он неторопливо застегнул и одернул сверкнувший дорогим химическим блеском пиджак, какие недавно стали носить, и бросил с колен на стул рядом пальто на меховой подстежке. Движения его были тяжело пластичны — женщины в углу невольно любовались им, — и только манжеты, выехавшие далеко из-под обшлагов, придавали фигуре чуть-чуть деревенский вид. Но несомненно: если этот чело век и вышел из деревни, то с тех пор уже изрядно пообтерся в городе и сейчас принадлежал, скорей всего, к какому-нибудь министерскому начальству.

Старик едва полз, валясь всем телом на санитарку, но Наталье Михайловне почему-то показалось, что он лишь прикидывается, что не замечает гостя.

Тот сделал два твердых шага вперед, протянул толстые руки, отчего манжеты выехали еще дальше, и крепко обнял старика, беззвучно троекратно приложившись к его седой щетине. Не смущаясь, он затем несколько раз хлопнул его по сутулой спине, подмигивая санитарке, обнял старика за талию и повел, чтобы усадить на стул.

Старик изображал, что совсем не узнает его.

— Ну, как живешь? — спрашивал между тем у него громко, на всю комнату, не обращая внимания на остальных посетителей, навещавший. — Молодец, молодец! — похвалил он, хотя старик всего-навсего досадливо отдернулся. — Как кормежка? Ты смотри, ежели что, то мы сейчас все сделаем.

Старик хотел что-то сказать, но лишь зло выдохнул, видимо, все еще не понимая, какую линию поведения ему избрать.

— Ну а как отдых? — приставал гость, щуря глаз и не сбавляя нажима. — Развлечения как? Тут ведь, поди, не выпьешь? А?! — Он заржал и подтолкнул старика плечом. — Или пьют? Вот собаки, всюду пьют! У Ивана Анисимова брат в онкологический институт попал, так и там, говорит, пьют. Полжелудка ему вырежут, он пьет. С другой стороны, там, конечно, и делать ничего не остается, только пить. Или у вас все-таки не пьют?.. Ну а как домино, шашки, дают? Телевизор, кино показывают? Ты-то как времечко проводишь? Или книжки читаешь?

Он снова собрался было шутливо подтолкнуть его и захохотать, но старик наконец стряхнул с себя оцепенение, и в глазах его зажегся огонек:

— Я изучаю систему философии, — медленно, жуя тонкие губы, выговаривал он, поводя головой куда-то в сторону, мимо гостя.

Тот чуть удивился и хмыкнул:

— Вот как?! Ну что же… очень хорошо… Сами изучали. Законы знаем. Борьба материализма с идеализмом. Диалектика! Как же. Очень интересно. Молодец!..

Сумасшедший бросил на него взгляд, исполненный презрения.

— Правильное написание слов загадано, — с силой, скрипуче произнес он. — Сущность каждой философии засекречена… Перед мыслителями Вселенной мне приходится пользоваться намеками, поскольку русский язык, как и все другие, еще не совершенный для изобретения общей философии с учетом лучших свойств и разумных желаний всех субстанций — атомов…

— Ну-ну-ну, — гость попробовал перебить эту величественную речь, весело оглядываясь на остальных посетителей, растянув при этом в гримасе свое широкое лицо и даже облизнув от удовольствия полные губы. — Так в чем же дело? — внезапно холодно обратился он к старику, не желая, видимо, давать ему спуску.

— А в том, — сощурился и тот, — что всякое свойство зависит от своего опыта, то есть эволюционирует к лучшему своему пределу! Ты понял меня?! — резко закричал он.

Того все это занимало, и он с готовностью кивнул.

— А от этого, — продолжал сумасшедший, — высшее требование всей философии — познание разума — позволяет достигать могущества преобладания как над мужской, так и над женской субстанциями, так и над всеми атомами.

— Вот как? — хмыкнул гость.

— При отсутствии познания или препятствий для исполнения желаний, которые рождают все существующее, — поправился сумасшедший.

Сказав это, он внимательно посмотрел по сторонам, не выдал ли он себя, а гость совсвем развеселился и почти в открытую дерзко подмигнул женщинам в противоположном углу.

Больной зафиксировал это и в упор уставился на приятеля, силясь остановить боковые подергивания зрачка.

— Погоди, — хрипло сказал он, разжав скривившиеся губы и кося. — Ты что думаешь? Ты думаешь, я ошибся один раз, и я теперь ошибся другой раз. Да, в моей жизни были причины! — с вызовом крикнул он, метнув гневный взгляд в сторону. — Поскольку каждый атом живой свою скрытую жизнь имеет, возможно, различные субстанции рискнули из-за желания узнать!!! Но им этого не удалось в полной и высшей мере, ха-ха-ха!!! А почему?!

Вперив в гостя грозный горящий взор и приподнявшись, он завопил так, что задремавшая, стоя у стола, санитарка прянула и знаками, стараясь не привлечь внимания больного, стала показывать посетителю, чтобы он не волновал того.

— Потому что инстинкт! — задыхаясь от скрипучего своего крика, объяснял сумасшедший. — Для меня инстинкт человеческого разума есть предчувствие возможности данному человеку или близкому ему по крови сродственнику или знакомому! Для меня инстинкт этот касается и рассмотрения природы, то есть рассмотрения законов материи, которая логическим путем существует через нас и которой мы должны опасаться. Потому что всякая причина всегда привлекает за собой последствие, против которого и нужно применить разум. А все боятся, хотя и видят формирование мышления от самой среды естественной природы. Все боятся… — повторил он, наверное вновь почувствовав, что овладевает ситуацией, и положил руку на толстое колено гостя. — Мне нравятся отзывчивые люди, но их очень и очень мало, — сказал он с выражением искренней печали. — Большинство старается отмолчаться. Сколько тюрем, а сколько сумасшедших домов! Сотни тружеников состоят на учете в психоневрологических диспансерах. Долго, еще очень долго должен свистеть бич Божий, бич беспощадной критики культа личности Сталина… У меня одна цель, — вдруг сказал он, подняв голову, глядя просветленно куда-то в верхний угол помещения и (Наталья Михайловна готова была поклясться), словно опытный демагог, играя на публику. — Одна цель: изменить мир мирным путем без единой человеческой жертвы. Через десять лет мы с тобою, — сказал он, не отпуская колена собеседника, — изменим мир, и тогда покончим с революциями, диктатом и войнами навсегда. Ликвидируем органы насилия…

Наталья Михайловна даже удивилась такому диапазону. Гость тоже был теперь по-настоящему изумлен. Мысль безумца между тем бежала по новому кругу:

— Наказание отбывается в тюрьмах и других живых формах! — воскликнул он. — Это вызывает случайность в неживой и живой природе, то есть обществе, то есть ненаучный взгляд идеализма, который мешает правильной работе разума…

Сумасшедший пригнулся к самому уху приятеля и перешел на громкий свистящий шепот. Наталье Михайловне приходилось теперь напрягать слух, чтобы слышать.

— …В этом все затруднение… — Гость, не отводя лица, незаметно утирал брызги слюны и, кажется, чуть побаивался, не заразна ли она. — Что же такое разум? Разум представляет собой Духовный мир живой антиприроды и включает в себя недуховный мир живой природы — растительный мир. В каждом изобретении расчет и далекие перспективы, однако чтобы был выполнен план могущества, нужно еще иметь общие критерии скрытых позволяемых других свойств атомов!

Он многозначительно засмеялся и от смеха закашлялся.

— Ты имей дело со мной, не бойся! — крикнул он сквозь кашель. — Не промахнешься. Мы их всех накажем!

— Ты кого имеешь в виду? — сумрачно поинтересовался гость; его, возможно, все это начинало злить. Старик сделал вид, что не слышит.

— Кто они? — повторил гость.

— И тогда преследование окончится, — быстро и таинственно заговорил сумасшедший, — потому что это желание в отношении последнего и не вызывает никакого сомнения и противодействия, лишь мягкое возражение можно услышать такой категории. Поэтому нужно знать внутреннюю эволюцию каждой субстанции и ограничить поведение воспитанием и самовоспитанием атомов… Что же такое от этого «преступление»? Всякое неуважение невзаимности — преступление!

— Не понял, — раздраженно перебил его уставший гость, — с чьей стороны преступление? Если бы ты сказал: неуважение взаимности, то тогда бы я догадался, что ты совершил проступок, жалеешь об этом и принимаешь за это вину. Но если ты говоришь так, как ты сказал, то это значит, что ты винишь не себя, а их. Верно я говорю?!

— Нет! — побледнев, отрезал сумасшедший, угрожающе пригибаясь, как перед прыжком, и протягивая к собеседнику дрожащие, сведенные судорогой худые безволосые руки.

— Ты меня не пугай! — Гость помахал перед ним толстым и коротким пальцем красивой широкой белой кисти. — Невзаимность-то была чья? А? Твоя. А неуважение чье? Ихнее. Вот то-то. Сам знаешь, а говоришь… Нельзя так, — упрекнул он спокойнее. — Нехорошо. Все мы грешные. Никто от ошибки заручиться не может, но это ничего, ошибемся, нас поправят. А обижаться нечего. Понял?

— В справедливости — уважение ко всем субстанциям, абсолютным и относительным, для которых должны быть общие законы поведения, исключающие противоречивые поступки хотя бы для одной из них, — ответил сумасшедший.

В словах его Наталье Михайловне послышалась горечь, ей стало жалко его. Гостю же пришла на ум какая-то мысль, и, прослушав этот пассаж, он фальшиво и громко восхитился, будто оценивая работу мастера:

— Хорошо-о!.. Ты вот что… знаешь что, запиши все это! У вас тут как, карандаш, бумагу дают?

Старик подозрительно посмотрел на него, но тот не дал ему ничего возразить и снова повторил, потрепав по худой коленке:

— Пиши, пиши обязательно! Потом мне передашь, а я сохраню. Велю машинисткам перепечатать.

Последнее было неосторожно. Старик бросил на него пронзительный взгляд, оскалив зубы и отстраняясь всем затрепетавшим телом.

Гость спохватился и тут же, сообразив что-то или приго-товя это заранее и теперь играя, стукнул себя по лбу:

— Обожди, — благодушно улыбнулся он приятелю. — Самое главное.

Гримасничая, он полез за пазуху, в нагрудный карман и, вытащив оттуда маленькую красную коробочку, встал. Следом за ним завороженно поднялся и старик.

— Вот, — произнес гость, меняя тон и прикидываясь уже совершенным простаком. — Наше управление награждено юбилейным знаком отличия. Ряд товарищей награжден персонально… — Он выждал паузу. — В числе награжденных имеешься ты… Так что вот, коллектив тебя помнит, значит. Товарищи решили — заслуживаешь. Сказали, заслуживает. Да… Вот, значит, тебе Знак отличия, за твой труд. Труженик, говорят, труженик. Скажи ему, говорят, пусть скорее возвращается в строй. Да. Коллектив тебя помнит, значит. Может, еще вернешься…

Старик заплакал, точно залаял. Гость, войдя в роль, тоже сделал вид, что плачет, дважды коснувшись сухих глаз тыльной стороной кисти и манжетом. Раскрыв коробочку, он стал неловко крепить значок старику на больничную пижаму.

Молоденькая девка-санитарка подбежала к ним, суетливо двигаясь и приговаривая:

— Нельзя, нельзя. Давайте сюда. Что же вы не предупредили раньше.

Боязливо оглянувшись, она сунула в карман халата красную коробочку и рубль, что он дал ей.

— Что же вы не предупредили, — упрекнула она его уже по-свойски. — Разволновали его. Ему вредно.

Взявши сумасшедшего под руку, она стала уводить его.

— Ничего, ничего, — ободрил гость, стараясь показать: он лучше знает, что полезно тому, а что вредно; он был все-таки чуть растерян.

Старик, слабо пытаясь вырваться, взлаивая, подчинился и, снова согнувшись, потащился за нею.

В другом углу, у окна, уже начала тоненьким голоском подвывать и подвизгивать сидевшая с пришедшей к ней теткой веснушчатая девочка-кликуша.

* * *

— Как все-таки ужасно! — заметила Наталья Михайловна, входя месте с детской писательницей в палату. — И эти награды в сумасшедшем доме…

— Да, какой страшный старик, — подтвердила Лиза. — И тогда он нас напугал. Я как-то еще раз мельком его видела, но он, к счастью, меня не заметил.

Третья их соседка, та, которая рассказывала, что она дочь цыганки (Наталья Михайловна с Лизой звали ее с тех пор между собой Цыганкой), прислушиваясь к их разговору, вдруг воскликнула:

— Ой, это про какого же старичка вы так нехорошо говорите?

Женщины недоуменно посмотрели на нее. Лечение не приносило ей пользы. Правда, жучки на полу ей теперь почти не мерещились, зато она очень поглупела и все больше впадала в детство. Сейчас тоже она говорила нараспев, сюсюкая, но считала, конечно, маленькими дурочками их, а не себя.

— Ой, как нехорошо. Я ведь знаю, знаю, про кого вы так говорите, — сказала она, раскачиваясь и сжимая ладошки. — Вы про дедушку так говорите. Как нехорошо. Дедушка такой милый.

— Это какой дедушка, с треугольной головой? — спросила детская писательница.

— Ай-я-яй, ай-я-яй, — укоризненно сказала Цыганка. — Дедушка такой хороший, такой добрый…

— Подождите, — прервала ее Наталья Михайловна. — Вы что, его знали? Знали прежде?

— Нет, нет, мы только здесь познакомились, — жеманничая, сказала Цыганка.

Наталья Михайловна с Лизой переглянулись, ожидая, что это начало какого-нибудь эротического бреда, какого много они уже наслушались от здешних. Но у этой сейчас, видно, была другая стадия, и верх взяло детское, потому что, поколебавшись несколько секунд, она, еще сильнее по-детски картавя, продолжала:

— Да, он очень доблый и холосый дедушка. Он всем помогает. Он и вам хотел помочь, а вы так нехолосо о нем говолите.

— Подождите, — с некоторым раздражением вновь остановила ее Наталья Михайловна, — а мы-то при чем? Вы что, с ним разговаривали?

— Да, да, — округлив для убедительности глаза, закивала Цыганка. — Он меня подозвал, все подробно спросил. Какая, говорит, с тобой зенщина! Я ему все-все рассказала!..

— Что же это за «все-все», что вы ему рассказали?

— Все-все! — убежденно повторила та. — Всю твою жизнь рассказала. И про загланицу рассказала, все-все. Какие богачи там, белые эмигранты. Подчерица и сынок какие у тебя трудные.

— Ну ладно… а он что?

— А он говорит: «Я ей помогу». — Она еще больше вытаращила глаза и таинственно понизила голос. — Да, да. Они, говорит, держат меня здесь незаконно, но я скоро выйду и их всех накажу. И ей, говорит, помогу. Они у меня все вот где…

И, вывернув, наружу маленькую, сморщенную, словно и в самом деле детскую, ладошку, она подражая тому, валено постучала в нее указательным пальцем другой руки.

VI

(…)!

Через два дня, как и было договорено, они встретились вечером в центре. Она была одета так себе, в то же, во что и тогда, — вязаный белый платок, хорошее, настоящей кожи, не наше, но и не новое пальто на теплой подстежке, которое полнило. Ее. Платок она надвинула на лоб, вид ее был скромен, лицо снова живо и таинственно. Она ходила взад и вперед, держа руки как бы молитвенно перед грудью, и прохожие оборачивались на нее.

— А я боялся, что вы раздумаете, — сказал он и замялся.

— Что-нибудь случилось? — встревожилась она.

Он медлил, подбирая слова, чтобы не сказать лишнего.

— И что же? — нетерпеливо догадалась она. — Вы говорили с Ольгой Веселовой, и она сказала: зачем вам понадобилась эта истеричка?

Примерно так оно и было, но он энергично запротестовал?

— Нет, нет. Она, напротив, очень обрадовалась и сказала, чтобы мы с вами приходили… к ней… у нее сегодня один наш приятель празднует свои именины, и там наверняка будут все, и Мелик, и Лев Владимирович.

— Хорошо, — недоверчиво сказала она. — Но я не знаю, будет ли это и правда приятно Ольге. Я-то давно простила ее да никогда особенно и не сердилась на нее… Но вот она-то, по-моему…

— Ну что вы, — по-прежнему легкомысленно стал убеждать ее Вирхов. — Она очень хорошо о вас отзывалась. Она всегда говорила, что вы талантливый, интересный человек.

Она покачала головой:

— Ну не знаю… Ведь мы с ней встречаемся время от времени. И она ко мне приходит. Говорила ли она вам об этом? И я у нее бывала этой осенью, когда она была больна. Мы ведь с ней дружны были с четырнадцати лет… Я даже не знаю, что и делать…

Стало накрапывать. На широком Театральном проезде было видно снизу вверх к Лубянке низко нависшее серое небо. Подымался холодный порывистый ветер, рассеивая в воздухе мелкую изморось.

— Это надолго, — сказал Вирхов. — Что ж вы не позаботились сегодня насчет погоды?

Они шли рядом, иногда в толпе касаясь друг друга, иногда далеко расходясь и с трудом соразмеряя шаг.

— Сегодня как-то не до того было, — серьезно и печально ответила она.

— Что, дома опять что-нибудь?

— Нет, на этот раз дома тихо… С утра работала, потом гуляла, много думала обо всем этом… О Льве Владимировиче, об Ольге, вообще о своей жизни… Что-то плохо стало с деньгами, — упростила она.

— А почему бы вам не устроиться куда-нибудь в тихий академический институт, писать статьи? — спросил Вирхов. — Сейчас ведь стало получше. Я и сам года два работал в таком институте… У человека по фамилии Целлариус. Вы не знаете его? Сегодня увидите…

— Да ведь я пробовала, — усмехнулась она. — Я когда-нибудь, если захотите, расскажу вам об этом. Но у меня ничего не выходит. То есть сначала как будто успех, все в восторге, а потом у меня начинается эйфория, в какой-то момент я делаю не то, что нужно… Или вообще все кончается открытой ненавистью, особенно у женщин. У меня всегда так, всегда одинаково.

— Да…[13] трудно, — признал он, — даже в интеллигентских институтах.

— В интеллигентских еще хуже, — убежденно сказала она.

— А писать статьи? Вот у меня самого сейчас как раз такой период, я хочу попробовать жить такого рода заработком. Хотя пока что еще состою в должности. Не знаю, что из этого получится. У меня ведь техническое образование… Буду писать статьи о технике, наверное. О смысле техники. Как Хайдеггер.

— Какие же можно писать статьи? Вам еще, может быть, и можно… а уж мне? Не знаю…

— Под псевдонимом.

— Нет, мне теперь уже только один псевдоним остался: soeur de…[14]. А вы, стало быть, занимаетесь сочинительством?

Вирхов был смущен, совершенно не представляя себе, как отвечать. В занятиях сочинительством он пока что не признавался никому, кроме Лизы Осмоловой, — хотя знал, что Ольга, Мелик, да и остальные догадываются, кажется, об этом. Время от времени они даже пошучивали над ним, но он все равно не признавался, все собираясь написать какую-то большую вещь, роман, «долженствующий обнять Россию со всех точек зрения» — гражданской, политической, религиозной и философской (наподобие гоголевского Тентетникова), — так острил он сам с собою, — и лишь тогда открыться.

— Да, ведь вы верующая? — спросил он, уходя от ответа. — Извините, что я так прямо… Рассказывают, что вы даже ездили в Литву, чтобы перейти в католичество?

Она испытующе посмотрела на него:

— С католичеством — это, конечно, ерунда. Хотя я дружу там со многими патерами… А с какой целью вы спросили об этом? — И, не дождавшись ответа, быстро продолжала: — Сейчас ведь это потеряло какой-то важный оттенок. Точнее, сам вопрос потерял какой-то оттенок. Сейчас, кого ни спроси, обязательно будет богослов или специалист по делам русской Церкви. Этого всегда так ждали, на это так надеялись, и вот сейчас, когда это происходит, видно, как это ужасно! Это так быстро стало модой, стало так доступно… Сейчас как бы уже и неприлично: интеллигентный человек и вдруг не… Конечно, грех так говорить, но ведь это так?!

Он засмеялся. Улыбка шла ему, его длинное лицо казалось круглее и не так бледно, хотя сегодня он выглядел вообще лучше.

— Это преувеличено, — сказал он, — но что-то есть.

— А вы сами, — спросила она, — как вы?

Он нерешительно кивнул. Ей, однако, хотелось узнать больше.

— А как вы пришли к этому? — стала выспрашивать она. — У вас было что-нибудь с детства? У меня-то самой была бабушка… Не совсем моя бабушка, моего названого брата, сына Натальи Михайловны, Сергея, мать ее второго мужа. Бабушка была настоящая францисканка. И пока я была с нею, все было хорошо… Потом уже был провал и темные годы… — Голос ее дрогнул, и последние слова она произнесла совсем тихо и с прежним трепетом. Вирхов неловко сказал:

— Да, это хорошо, что у вас так вышло, с детства… У меня ничего похожего не было. У нас в семье, наоборот, гордились тем, что бабка (с материнской стороны), еще когда они жили в Медыни, выгнала из дому пьяного попа на Пасху. Знаете, прежде они ходили по домам?.. Да, матушкин характер, это от нее. Так что у меня все началось только недавно. Я ведь провинциал. Приехал в Москву учиться, когда кончал, женился, потом развелся. Но в Москве, как видите, остался. Я ведь только теперь, только недавно сошелся… со всем… этим кругом…

— У меня иначе, — подтвердила она, и ему на секунду стало неприятно, что она сказала это так уверенно, как будто иначе и не могло быть. — У меня потом было как бы возвращение к тому, что я уже знала… Как после какого-то затмения или болезни.

Голос ее осел, и в глазах словно бы блеснули слезы, но он не совсем понял, так ли это, и несколько шагов всматривался. Потом осторожно спросил, отчего случилось это затмение.

Она вздохнула:

— Не знаю, юность — это ведь обычно темные годы. У меня еще усугубилось тем, что вернулась мама, которую я почти совсем не знала. А что за человек моя мама, мы ведь с вами уже говорили… А бабушка скоро умерла. Это было уже после войны, в очень тяжелое время. Мама была в ужасном состоянии… страшно боялась, что ее опять возьмут. Ее муж тоже очень боялся… Когда они вернулись в Москву, он снова стал заметен и боялся… Нет, нет, он честный человек и ни в чьем несчастье не повинен. Просто тех, кого убрали, надо было заменять кем-то, а он подвернулся под руку. Я некоторое время еще держалась: я была очень поглощена тогда своей медиевистикой и надеялась, что мне удастся заняться так, чтобы ничего не видеть и обо всем забыть. Но потом сорвалась…

— Как же им удалось вернуться в такое время, — спросил он, — они ведь были в ссылке?

— Трудно сказать… С кем-то они были знакомы, кто начал вдруг быстро выдвигаться в это время. Чем-то помог, я знаю, Осмолов, который тогда тоже был на каких-то партийных ролях. В тогдашней сумятице бывало, видно, и такое. Но я не знаю, мне подробно об этом никогда не говорили.

— А ваш отец? — спросил Вирхов.

— Отца своего я никогда не знала. Его нет в живых.

* * *

Ольга жила на четвертом этаже старого, прежде хорошего, дома в Армянском переулке. Дед и отец ее преподавали здесь же, неподалеку от дома, в Лазаревском институте (потом институте Востока), и когда-то семейство занимало всю квартиру. Затем начались уплотнения, дед умер, отец не играл уже той роли, хотя и числился профессором, и мало-помалу Веселовы должны были сдать все, так что у них осталась только комната да еще большая кладовка.

В пятьдесят четвертом году стали возвращаться из лагерей реабилитированные, и один Ольгин соученик по школе, севший, когда ему не исполнилось и семнадцати лет, юноша, влюбленный в нее, но наивный, прислал к ним, сам дожидаясь еще пересмотра дела, своего приятеля, вышедшего раньше. Приятелю надо было перебиться жильем, хотя бы на первое время. Его поселили в кладовке, где он жил странной своей жизнью, не пытаясь ни устроиться на работу, ни получить прописку и почти не вылезая из дому.

В один из таких дней — он жил у них уже второй месяц, — когда мать была на работе, а он валялся, выйдя лишь за сигаретами у себя на кровати одетый, Ольга и стала его женой. Он относился к ней неплохо, но образа жизни своего не менял и злился только, когда она пыталась что-то говорить ему. Друзья их скоро вернулись все. Он стал много пить, она пила тоже, объясняя это тем, что так они, по крайней мере, вместе, но не сразу поняла по своей неопытности, что он принимает и наркотики. Кто-то из друзей сказал ей об этом. Она была напугана, стала кричать, биться, муж сам вроде бы даже испугался, плакал, клялся, что бросит и будет лечиться. Несколько дней он держался, кто-то нашел ему гипнотизера, который приходил к ним и в кладовке, за закрытой дверью, сидя против пациента на табуретке, неразличимо бубнил что-то в продолжение нескольких сеансов, так ничего и не давших. Больной снова бежал к врачихе, выписывавшей ему рецепт, и снова, мучаясь, валялся на кровати, глядя жалкими глазами на жену, которая уже начинала его ненавидеть.

Потом он умер от разрыва сердца. Последнее время перед этим он нервничал, устраивал истерики, грозился покончить жизнь самоубийством, пытаясь как-то удержать Ольгу, потому что уже она теперь уходила все чаще по друзьям, и третьего февраля — этот день потом всегда отмечали, — переночевав у матери, которая к тому времени построила себе кооператив и отселилась от них, Ольга нашла его холодным, с отросшей за сутки щетиной, с лежавшей на груди тетрадкой, где он пытался, должно быть, записать предсмертные свои стихи. Ольга хранила их, но, будучи женщиной без предрассудков, любила повторять, что «художественной ценности они не представляют».

Год спустя она вышла замуж за того своего соученика, которому и была обязана первым браком, родила дочку, но пробыла с ним недолго, скоро разойдясь, и последние семь лет жила по большей части одна, отправляя девочку к ушедшей на пенсию и скучавшей матери. Дом Ольгин, расположенный так близко в центре, лежал на скрещенье всех путей и редкий вечер не был полон людьми.

— Ах, подождите, — сказала вдруг Таня, когда Вирхов уже брался за витой медный поручень двери парадного, — подождите, давайте посидим немного во дворе, прежде чем войдем. Вот тут, смотрите, как мило. Заодно я расскажу вам, что связано у меня с этим домом, чтобы для вас не было никаких неожиданностей.

Вирхов послушно присел рядом с ней на лавочку возле подъезда. Таня торопливо начала рассказывать о том, о чем он приблизительно имел представление, но он внимательно слушал, вылавливая подробности.

Она знала Ольгу с четырнадцати лет, то есть ей самой было четырнадцать, а Ольге десять. Бывало так, что они не виделись годами, но с пятьдесят четвертого года в течение нескольких лет она проводила в этом доме целые дни подряд, к ужасу матери своей, полагавшей — и знавшей по опыту, — что прошедшие лагеря люди — не то общество, где лучше всего быть молодой девушке. Сама Наталья Михайловна, видя этих новых друзей время от времени, тоже находила такую дружбу неестественной и предостерегала, что увлечение перенесенными страданиями, интеллигентским опрощением и страстью людей, освободившихся из неволи, довольно опасно.

Но Таня не хотела слушать ни ту ни другую. Она была вся под обаянием этой новой для нее жизни, радуясь, как несколькими годами позже и Вирхов, что наконец найдено то (…), к чему она подошла уже и сама, но не решалась еще переступить какой-то последней преграды.

Дело было, однако, не в том, стала объяснять она теперь Вирхову, что, вернувшись из лагерей, ее новые знакомые уже просто не хотели знать (…). Это примерно — пусть и не в такой степени — было ей известно. Наталья Михайловна, хотя и воздерживалась от того, чтобы говорить при детях на опасные темы, не старалась обмануть их и воспитать в них чувства, которых не имела сама. К тому же в середине сороковых годов, после войны, в Университете было уже много молодежи, которая достаточно разобралась (…).

Поэтому и вся суть того, что ей открылось благодаря встрече в этом доме, то истинное, что ей открылось, заключались даже не в смелости или резкости (…), не в том, что новые друзья почти не скрывали своих мыслей о (…). Суть была именно в самой жизни (…) и их собственной жизни, какую они хотели отныне для себя строить. Они не просто знали что-то, не просто отыскивали книги и находили там подтверждение своим чувствам, но они решались распространить это свое понимание на жизнь в целом, свою и чужую, и говорили, что (…) не сделают и шага вверх, что предпочитают бедность — карьеризму и благополучию людей, тоже все знающих и ни во что не верящих, но тем не менее из корыстных побуждений стремящихся (…). Потому что каждый шаг вверх в любой области, в любой самой абстрактной сфере деятельности казался им (…).

Вернувшись из лагерей, они все-таки решили доучиваться, но дальше ни в коем случае не служить на службе или, по крайней мере, занимать совсем маленькую должность, а еще лучше — жить только простым трудом, например, огородничеством, зарабатывая лишь самое необходимое и посвящая основное время творчеству. Они все писали. Собираясь, они читали друг другу написанное: эссе, робкие, неумелые переводы из не изданных на русском экзистенциалистов или наброски к каким-то большим будущим вещам.

Уже пьяные — пили много — хвалили друг друга, радуясь такому удачному сочетанию стольких талантов сразу в одной точке, заранее мысленно как бы распределили роли, подумывая и о том, как лучше всего переправить эти вещи за границу, и не выждать ли еще время, чтобы вновь слишком быстро не угодить туда же, откуда они только что вернулись; ибо все это была, конечно, подпольщина, и никто из них не помышлял серьезно выступить в легальной печати. Писал стихи Ольгин покойный муж, писала прозу и сама Ольга; тот, кому обязана была она первым браком, сублимируя, вероятно, свою неудачу, пока был еще один, написал роман, и довольно большой; Ольга, да и остальные, вскоре стали считать этот роман гениальным, а Таня, которой он не нравился, подверглась осуждению.

К ней вообще относились здесь отчужденно, и сблизиться с ними по-настоящему она не смогла. Она не знала причины, потому что делала вроде бы все то же, что и они, — так же пила, так же читала стихи и писала экзистенциальные романы-монологи, которые Ольга одобряла, отводя ей роль «нашей Саган». Но все они, однако, в чем-то не доверяли ей и — хоть и думали о себе как об элите — ей самой, опростившись и зная жизнь, не упускали случая сказать «белая кость» и тому подобное. Она защищалась, пытаясь обратить это в шутку; не выдержав, жаловалась кому-нибудь из них, кого считала себе ближе остальных, но через несколько дней вдруг узнавала, что это вскользь брошенное словцо почему-то не забылось, а, наоборот, сделалось чем-то вроде постоянного эпитета, если не клички. Этим она бывала задета больше всего — не столько, может быть, даже шутками, относящимися непосредственно к ней, сколько именно тем, что, приходя к ним, она почти всякий раз должна была удивляться тому, что у всех них на языке какое-то новое словечко или оборот, рожденные буквально вчера-позавчера на чьем-нибудь дне рождения или во время простой попойки, куда ее не позвали. Она вынуждена была тогда спрашивать: а что это значит? — иногда по нескольку раз. Она чувствовала себя совсем уничтоженной; стараясь преодолеть это, приходила снова и снова убеждалась, что все равно не может освоить этих словечек, ужимок, не умеет метко пошутить, как умели они, не владеет разными приемами: что сказать тогда-то и тогда-то, как ответить на такой-то вопрос и т. д., и уже почти не понимает этих людей, не знает, почему ее слова вызывают у них раздражение, почему они стали смеяться над нею, хотя сами еще вчера или даже только что говорили буквально то же самое. Она думала тогда и продолжала думать так и сейчас, что это было из-за того, что ей не нравилась их литература и она, считая — «раз уж честно, так честно», не умела скрыть этого от них.

Но правда ли это, она так и не поняла, тем более что как раз когда расхождение между ею и остальными стало совсем заметно, появился Лев Владимирович. Он сам смеялся над ними всеми и не боялся их, а кроме него появилось еще несколько человек молодежи, совсем юнцов, которых притащили с собой сын Льва Владимировича от первого его брака и быстро сошедшийся с ним двоюродный Ольгин племянник. Скоро затем молодежь стала тоже бывать здесь каждый вечер, и на год, а то и больше, все определилось этим. Молодые люди слушали, открыв рот, лагерные истории, научались пить водку, следовали старшим в литературных занятиях и тихо страдали от оскорблений. Но, видно, они также были достаточно незаурядны, и честолюбие их не удовлетворялось литературными подражаниями, а хотело более полного признания, и вот, окончив свои институты и переженившись, они задумали уехать учительствовать в деревню, как Толстой, чтобы не на словах доказать, чего стоят их убеждения, и перекрыть опыт случайно севших старших.

Они уехали, правда, недалеко, под Москву, в село Покровское, а старшие с их отъездом вдруг потеряли себя и заметались. Они и сами оканчивали свое учение, и им тоже надо было реально выбирать что-то и куда-то устраиваться. К этому времени Таня уже вышла замуж за Льва Владимировича и рассорилась с Ольгой, которая при известии об их намечающемся браке повела себя подло, из какого-то недоброжелательства или просто ради того, чтобы покуражиться по-бабьи, заявив, что, «если уж на то пошло», и она имеет права на Льва Владимировича.

С тех пор Таня была здесь лишь несколько раз, этой осенью, а в деревне, у этих, не бывала вовсе и знала только из вторых рук (Лев Владимирович не любил говорить о сыне), что затея с деревней провалилась и что один за другим они все возвратились оттуда.

* * *

Лифт не работал. По темной лестнице с истертыми ступенями и разбитыми витражами, отделявшими черный ход от парадного, они поднялись к знакомой двери, оба привычно прислушиваясь к тому, что делается там за нею, и невольно перебирая в памяти тысячи вечеров, проведенных здесь, и рухнувшие, связанные с этими вечерами иллюзии.

На площадке было слышно, как Ольга резким своим голосом разговаривает по телефону. Прижав трубку плечом, она дотянулась до замка и открыла им, продолжая кричать в телефон и свободной рукой показывая, чтоб они раздевались и проходили.

Таня увидела в этом преднамеренность и застыла, готовясь уйти, но Вирхов прошел дальше. Они повесили пальто за шкаф у двери, вешалка была уже полна. Гости галдели, однако, еще не громко. Они вошли. В большой высокой комнате было темно. На длинном, составленном из трех столе горело несколько свечей. Гостей было человек под двадцать, обе кушетки были придвинуты от стен к столу, пламя, колеблемое дыханием, освещало притиснутые друг к другу бледные лица с блестевшими глазами. Сизый табачный дым клубился в воздухе. Тусклые отсветы едва пробивавшихся сквозь него лучей играли на лаке холстов, плотно висевших без рам по стенам (на холстах изображены были какие-то гладкие монстры), и еще тусклей и загадочней вспыхивали в большом, тоже без рамы, зеркале, приставленном к стене в углу у окна. За окном с наполовину оторванной и висевшей на двух кольцах занавесью, в нескольких всего метрах, светилась чья-то коммунальная кухня. В другом углу на большом гардеробе с плохо притворенными дверцами видны были силуэты старинных прялок, папок с рисунками и рулонов бумаги: Ольга была искусствовед, но также и сама рисовала, и с некоторых пор ей даже удавалось подрабатывать своими художественными поделками, росписью тканей. На подоконнике и около двери сложены были в кучу книги, не уместившиеся на стеллаже; на тех, что возле двери, сверху навалены были не то пальто, не то эти самые расписные ткани. На стеллаже среди книг и на маленьком шкафчике стояли иконы без окладов. Дверь в кладовку была растворена, там стоял приемник, возле которого кто-то возился: из-за спин виднелся нестриженый затылок, и то рев, то быстрая невнятица далеких станций вдруг перекрывали разговоры.

Еды было мало — Ольга никогда хорошо не кормила, — стояли две большие миски какого-то винегрета, грубо нарезанная селедка и картошка в мундире: ее чистили руками, складывая очистки с краю тарелки или на скатерть, на подстеленный обрывок газеты. Тарелок не хватало, в изобилии имелась только питьевая посуда и водка. Несколько бутылок уже были пусты, и курчавый юноша (Вирхов не помнил, как его зовут, но знал, что это его картины висят в числе прочих на стенах), пытаясь освободить вошедшим побольше места, беспомощно завалился на кушетку.

Вновь прибывшие сели на лавку в торце стола. Компания была наполовину незнакомой: Ольга имела обыкновение звать всех подряд, без разбора, а те приводили, не спросясь, с собою еще других.

Лев Владимирович был уже тут. Сидя на противоположном конце стола, он беседовал с какой-то юной девочкой. Увидев бывшую жену и ее спутника, он только подмигнул им и опять наклонил голову к собеседнице: та рассказывала ему что-то важное. Сидевшие рядом с ними прислушивались и переспрашивали ее. Увлекшись, она начинала говорить громче. Она рассказывала о поездке в лагерь к своему жениху, киевлянину, севшему полгода назад за украинский национализм и организацию подпольного журнала.

Дело это с журналом и севшего киевлянина здесь хорошо знали, но не знали ничего о жениховстве: как-то осенью эта девочка однажды была у Ольги, но тогда тот как будто, наоборот, и не собирался жениться, почему и были слезы.

— А что, много их там было? — спросила Таня. Вирхов помотал головой: срок получили трое, остальных выгнали из Университета.

Сосед, по правую руку от Вирхова, крепко сложенный, светлоголовый, с широким потным лицом, сказал негромко:

— Как глупо они сели, а?

— Как он растолстел, — шепнула Таня Вирхову.

(Это был Ольгин Захар, который несколько лет после развода сюда не являлся, а теперь начал приходить снова.)

Напившийся художник, которому удалось-таки сесть прямо, услышал слова Захара и крикнул ему, держась за деку стола и приподымаясь:

— Лучше сесть, чем всю жизнь ходить с кукишем в кармане!

Вошедшая при этих словах Ольга стала позади, и Таня обернулась к ней.

— Видала? — спросила Ольга. — Какова молодежь? Ты помнишь, как их травили? А теперь? Это мы с тобой, дуры, считали нужным спать с этими идиотами, потому что они вернулись из лагеря и мы держали их за героев! А этим уже все равно. Они их в грош не ставят!

Таня покраснела. Наверное, чтобы скрыть это, она плеснула себе в чашку водки и выпила залпом, задохнувшись, не проглотив ее целиком. Остатки влаги бежали у нее по подбородку.

Вирхов сделал вид, что не нашел в этом ничего особенного, поднял голову, чтобы отыскать, где Мелик. Встретясь теперь с ним глазами, он понял, что тот давно уже с кушетки, из своего угла следит за ними и, должно быть, слушает, о чем они говорят. Взгляд Медика был острым, смуглое лицо отражало какую-то тайную внутреннюю борьбу. Вирхов даже не смог как надо бы улыбнуться ему и только недоуменно поднял брови. Мелик тряхнул лохматой головой и быстро заговорил о чем-то с именинником.

Именинник был старый приятель Захара по лагерю, бывший адвокат, способный, но ленивый, а заодно и не без понятия о чести, помаленьку спивавшийся, чему немало помог его переезд из Ленинграда в Москву, чтоб быть ближе к друзьям. Этой осенью, при переезде, устраиваясь на новое место, он еще держался, но сейчас у него был вид уже настоящего люмпена, и его жирная голова павловского вельможи театрально торчала из жеваного воротничка застиранной и ветхой белой рубашки.

Рядом с Меликом сидела чужая здесь пара дальних, благополучных родственников Ольги — ее двоюродная сестра Мура с мужем, напросившиеся специально, чтобы узреть наконец все то, о чем они столько слышали. С плохо скрытым изумлением, восхищенно, они смотрели на именинника, как он уверенно, не путая, называет относящиеся к делу статьи Уголовного кодекса, неизвестные им факты русской истории или цитирует поэтов прошлого века, стихов которых они не помнили.

— Скажите, а что вы чувствовали, когда вас взяли? — спрашивали они у него.

У него хватало еще ума не отнестись к этому чересчур серьезно, чего нельзя было сказать о другом их приятеле — мужчине с вольтеровской головой на маленьком щуплом тельце, подпольном эссеисте, сочинения которого — хоть и не слишком смелые — получили последнее время известность. Сегодня он держался настороже, опасаясь — ввиду растущей популярности — подвохов, шуток или прямой брани в свой адрес, но сейчас не утерпел и, перегнувшись через стол, произнес по возможности медленно и со значением:

— Я отвечу вам на ваш вопрос…

Сидевший плечом к плечу с пьяным художником, похожий на него, но с более резкими и нервными чертами, крупным носом и жгучими глазами еврей сказал, понизив голос и указывая кивком на именинника и Захара:

— Правда, как они третировали нас раньше! Сколько было насмешек, прямых издевательств! Теперь-то мы видим этому цену! А раньше — как мы смотрели на них…

Тане показалось, что он говорит это только потому, что единственный изо всех присутствующих обратил внимание на Ольгины слова и пожалел ее, Таню. Она благодарно взглянула в ответ.

— Верно, верно, — подтвердил довольный всею сценой молодой художник. — Вы не знакомы? — сказал он, не сомневаясь, что она хорошо знает, конечно, его самого. — Познакомьтесь, это мой брат Митя Каган…

— Ах, вы и есть Митя Каган! — воскликнула Таня. — Я много слышала о вас!

(Митя был талантливый математик, который под влиянием новых идей, воспринятых здесь, сбился с пути, забросил свою математику и уехал в деревню.)

Но Митя если и начал из сочувствия, то был уже увлечен своими соображениями и хотел выговориться:

— Ведь каждый из нас, — он снова показал на старших, — каждый из них мнил себя учителем жизни, гуру. Теперь-то мы видим, чего все это стоило!.. Тот же Хазин ведь как говорил? «Ничего общего (…), не служить, не работать (…)…Жить только простым трудом…»

— Он и сейчас так говорит, — вставил Вирхов, которому не нравился этот разговор.

— Сейчас он рассказывает очередной раз о своем побеге! — язвительно закричал Митя.

Хазин, среднего роста, худой, с ввалившимися щеками, горбатым носом, усатый, с загорелой не по сезону лысиной, встав со стула, похоже, действительно рассказывал, как его ловили. Рубаха его была расстегнута до пупа, виднелась мохнатая, лоснящаяся от пота грудь с амулетом на грязной веревочке.

Увидев Хазина однажды, лет десять назад, когда он зашел к Тане вместе с Ольгой, мать и устроила — разумеется, все же после их ухода — одну из самых чудовищных истерик, сразу, еще только с порога, учуяв в нем присутствие страшного всесжигающего духа, так живо напомнившего ей жуткие ее лагерные встречи с отчаявшимися, изошедшими злобой, готовыми на все людьми.

Это чуяла, впрочем, не только она: от него тянуло тюрьмой и лагерями. Выйдя из лагеря с твердыми понятиями о том, что (…) он и в этой нормальной для других жизни находил себя как бы в лагере (…) ожиданием. Говорили, что он даже спит не раздеваясь. Сблизившись с ним и иногда ночуя у него, Вирхов, пожалуй, мог подтвердить это. Даже само хазинское жилище напоминало чем-то лагерный барак, но он не делал ничего, чтобы устроить себе что-то получше, и не старался снять с себя страшную печать, распаляя в себе психологию преступника и (…).

Посмеиваться здесь над ним начали уже давно. Его любовь к историям о лагерных побегах, об отношениях уголовников и политических, о заключенных-женщинах, о сокамерниках, следователях и конвоирах, об этапах, пересыльных тюрьмах и т. д. для многих была утомительна. (О собственном хазинском побеге покойный Ольгин муж не упускал случая сказать ему, дослушав, как того ловили и вели и били ногами: «Вот видишь, сволочь, ты пытался бежать, а мы несли свой крест. Бог, видно, не попустил тебе отмотаться».) Как и все здесь, Хазин одно время пробовал и описать это в небольших рассказцах. Рассказцы, бытовые, лагерные по жанру, получались у него притчами, с довольно наивной проповедью и моралью, и по прочтении и автор, и слушатели обычно оставались не удовлетворены, взаимно обличая друг друга. Постоянно готовясь создать также и большую вещь, как он говорил, «осмысляющую и суммирующую его опыт», он, однако, все больше убеждался, что рожден не для литературы, а (…). Будучи при этом энергичен, он мог работать, но долго не находил настоящего применения своим силам. Соблазны одолевали его. Несколько лет подряд он являлся сюда, тщетно пытаясь подвигнуть здешних на исполнение своих безумных планов: заработать 20 тысяч огородом, высаживая ранней весной рассаду и продавая потом окрепшие саженцы на рынке, или наладить связь через посольство с эмигрантским издательством на предмет регулярной поставки и последующей перепродажи дефицитных книг. Года два он работал шофером такси, затем — жена его, добрая и толстая еврейка, ждала уже второго ребенка — устремился в науку, окончил экономический факультет, с первого курса которого его когда-то забрали, и в полгода собрал огромные кипы таблиц для диссертации, надеясь ни больше ни меньше как доказать с цифрами в руках (…), потом бросил и это.

Но в чем-то он был постоянен и недавно наконец нашел себе людей, которых уже с большим правом мог назвать единомышленниками. С ними вместе он приобретал теперь имя в Москве, и «Голос» и «Би-би-си» часто говорили о нем.

Сейчас он чувствовал, что обрел себя, лицо его озарялось светом свечи, которую он поставил нарочно прямо перед собой, усы его топорщились, он размахивал руками, но рассказывал в эту минуту не про побег, как думал Митя Каган, а про Одессу, куда только что ездил договариваться о поддержке с тамошними своими друзьями.

— Все равно, — Ольга села теперь возле Вирхова, спиной к столу и вполоборота к Тане. — Смотри, совсем как Петенька Верховенский. Я про это не могу уже слышать. Сколько раз мы уже слышали об этом за два дня? Сто, тысячу? По-моему, он поглупел за последнее время… Удивительно! Так он горел, так ждал, пока у него будут единомышленники, так презирал нас за бездействие… а теперь, когда эти единомышленники наконец появились, то что же оказалось? Вздор! Я их видеть не могу!..

— Нет, а самое главное, — снова перебил ее Митя, — что все, в сущности, обман\ Ведь что он обещал? А что сам сделал?

— Целлариус выгоняет его, — заметил Вирхов.

— Кто это, кто? — переспросила Таня.

Ей указали на толстого, дергающегося в тике, смешливого еврея, который тоже явно был зван сюда впервые и весело озирался, вертясь на скамье.

— А за что он его выгоняет?

— За деятельность!. — ответила Ольга, как и требовалось, кратко, одним словом, и Таня тотчас почувствовала, что опять страдает, потому что это опять было не простое словцо, а то, что раньше называлось mot.

— Зачем же вы позвали его сюда? — спросила она, имея в виду Целлариуса, выгонявшего Хазина. Ей пришлось повторить, Ольгу кто-то отвлек. — Зачем же вы позвали его сюда?

— А что ему было делать?! — вскипела вдруг Ольга. — Хазин сам виноват. Целлариус держал его ни за что, из милости. Тот два года ходил только получал деньги и делал ему разные пакости. Таскался пьяный по институту, поджег какие-то плакаты… Конечно, у Целлариуса были через это неприятности. Надо иметь хоть каплю порядочности. У Вирхова вот хватило же совести самому подать заявление…

Вирхов смолчал.

— Ну так вот, — продолжала Ольга, отвернувшись и уже тише. — А потом Целлариуса вызвали в первый отдел, сказали, что Хазиным интересуется КГБ, и предложили ему его уволить. Что ему еще остается делать?

— Я думаю, что все же пока что Целлариуса никуда не вызывали, — тихо сказал Вирхов.

Митя возразил таким тоном, что всем было ясно, что он хочет быть справедлив и стать выше обид и счетов:

— Нет, нет, это напрасно. У них, конечно, есть сейчас основания…

В комнату вошли две молодые, плохо одетые женщины, одна из них беременная. Это и были жены тех, за кем Митя Каган уехал в деревню. Развязывая платки и бросая пальто в общую кучу, они стали рассказывать, как свозили всех детей в одно место, потом укладывали их спать и ждали бабку. Мужья их отправились сегодня в прежнюю свою деревню, в Покровское, и завтра ждут к себе всех желающих. Вспомнив прерванный разговор, Таня спросила, что за деятельность у Хазина.

— Бесовщина, — снова кратко сказала Ольга, и Захар со гласно кивнул. — Мы все (…), — продолжала Ольга, — все хотим (…), но почему в России, как только дело идет (…), так сразу начинается гадость?!

— А в чем ты видишь эту гадость? — спросил Вирхов.

— А ты не видишь ее?

— Я не вижу.

— А я вижу. Вижу в том, что меня хотят заставить делать то, чего я не хочу! В том, что это (…) наоборот! Почему если кто-то думает иначе, чем они, то это уже подлость, это приспособленчество?! Это трусость? Я хочу быть человеком со своим мнением и жить, как я хочу, а не как они хотят… А то как они говорили, когда бегали с этим письмом в защиту Иркиного хахаля? Нас, видите ли, не интересует, почему ты подписываешь и о чем ты при этом думаешь! Подписывая, ты становишься просто социальной единицей и в качестве таковой только и имеешь значение… Сволочи!

— Это не он, это Васенька из Питера говорил, — поправил Захар.

— Това'гищ из Пите'га! — нарочно картавя, закричал именинник.

— Правда, что он сын какого-то ленинградского туза? — спросила Таня, пытаясь попасть им в тон.

— Ныне покойного, — отвечал Захар, — только не сын, а внук.

— Но меня удивляет не то, — продолжал Захар, — меня удивляет то, что между ними такая дружба. Странная для меня дружба! Мы же Васеньку знаем очень хорошо. Мы ведь знали его, еще когда он был просто модный и дешевый мальчик и основное время проводил на бегах… Мы же все это видели. Все его развитие было на наших глазах… Теперь он занялся политикой! Сколько здесь обыкновенного тщеславия, сколько комплексов!..

Митя заметил:

— Вообще того, что называется «человеческое, слишком человеческое».

Молчавшая до сих пор, белая, с свободно ниспадавшими длинными волосами холодного, отдававшего в зелень цвета, с простым, истовым и стервозным выражением лица девушка в старом вязаном платье, висевшем на ее угловатых плечах, подала голос, высокий, с какою-то волнующей полублатною хрипотцой; чуть играя своей приблатненностью:

— Веселые мальчики они, не то что вы…

— Мы тоже веселые, — сказал Захар, не стесняясь тотчас начать заигрывать с нею.

На красивом Митином лице снова отразилось отвращение.

Таня сказала, чтоб помочь ему, как он помог ей:

— А что это было за письмо?

— Было! — воскликнула Ольга. — Оно вон и сейчас есть. Он с ним и пришел сюда.

— Это все-таки само по себе уже свинство, — сказал, удерживаясь, чтобы сидеть прямо, Митин брат, художник. — Он должен был спросить у вас, по крайней мере, не возражаете ли вы против того, чтобы это делалось в вашем доме.

Ольга махнула рукой:

— Ну, это-то как раз ерунда. Я не из трусливых.

— Все-таки могут быть и неприятности, если это начнет раскручиваться.

— Может быть, нам тоже надо подписать письмо? — несмело спросила Таня.

— Сиди уж, тоже! — рявкнула Ольга, — Не юродствуй хоть здесь ради Господа Бога, прошу тебя!

— Я не юродствую, — с усилием выговорила Таня, сглатывая в горле.

Ольга потрепала ее по плечу:

— Прошу тебя, только без сцен.

— Может быть, мне лучше уйти?

Захар, пьяно вытаращив глаза и опираясь о Вирхова рукой, закричал:

— Хватит вам… вашу мать! Что вы, как сойдетесь, так всегда б…ство! Как петухи!..

Ежась от мата, женщины затихли.

— Что я им сделала? — прошептала Таня Вирхову. Он понял, что и она захмелела тоже, губы не слушались ее, и в глазах стояли наконец настоящие слезы.

— Хватит, хватит, — сказал он. — Что вы, правда. Она же хотела как лучше. Зачем вам связываться с этим письмом, зачем вам неприятности? Ведь верно, Оля?

Та тоже пришла немного в себя и наклонила голову.

— Ну конечно. Я думаю, это понятно, — сказала она, не глядя.

VII

(…)!!! (продолжение)

На том краю стола затянули песню. Хазин, пьяно покачиваясь, дирижировал одной рукой, держа в другой стакан с водкой, и голос его заглушил все споры. Пели:

…приди, приди ко мне, желанная свобода, и обними своею ласковой рукой…

Но до конца песню не знали, не особенно верили, что хотят петь, допев куплет, засмеялись. Только один из них — лобастый, с круглой плешивой головой — не мужчина и не мальчик, небритое пьяное лицо которого сохраняло наивное трогательное детское выражение, — был возбужден песней и, вскочив с места, заорал неожиданно сильно и низко:

— (…)!!!

Благополучные Ольгины родственники вздрогнули и тревожно переглянулись, пытаясь улыбаться и не зная, как peaгировать. Но остальные лишь снова засмеялись. Ольга крикнула через стол: — Уйми его!..

Обхватив кричавшего сзади за талию, кто-то усадил его, и тот с виноватой улыбкой сел, но продолжал время от времени что-то вскрикивать, и всплески его странного вопля вдруг возникали как бы из ниоткуда среди ровного шума голосов, стука тарелок и чашек. Теперь он читал стихи, свои и чужие, его никто не слушал, и только именинник, довольный, декламировал за ним все подряд.

Эти крики раздавались здесь с самого первого дня, когда Григорий — так звали кричавшего — вернулся вместе с Захаром из лагеря. Единственный изо всех здесь присутствующих он попал туда, как это ни странно, за дело, потому что шестнадцати лет от роду действительно создал подпольную организацию, в которую кроме него входило еще шесть молодых людей чуть постарше — добровольных провокаторов и лейтенантов из районного отдела КГБ.

Благополучные родственники слушали сейчас эту историю, которую рассказывал им их сосед — юноша с редкой бородкой, из Меликова окружения, — и, слушая, как это было видно по их лицам, поражались прихотливости жизни. Таня шепнула Вирхову, что в свое время, когда она еще писала, ей хотелось сделать роман, который начинался бы несколькими такими историями-новеллами, а действие, не обязательно даже связанное с героями этих новелл, развертывалось бы уже после.

Как и многие здесь, Григорий тоже рос вундеркиндом, в семь лет уже писал стихи, размышлял, почему «он — не то что другие», и воспитывался дядей, несчастным нищим евреем, литератором-неудачником, который (…) не мог заработать литературным трудом ни копейки, жил впроголодь, работая сверщиком цитат в каком-то ученом журнале, и на старости лет тратил весь свой поэтический пыл и замечательные таланты только на племянника, желая ему всего того, на что оказался неспособен сам.

Неизвестно, что дядя в точности понимал под этим, но если он хотел для племянника пусть относительного благополучия, то учить его нужно было, конечно, совсем иному. Влюбленный со всей страстью инородца в русскую поэзию и философию, дядя старался передать те же чувства своему воспитаннику, будто совсем не понимая, что необыкновенное учение о «красоте, которая спасет мир», сделает для мальчика жизнь вовсе непереносимой. Григорию и без того уже было плохо в школе, как только может быть плохо нелепому еврейскому подростку-вундеркинду в пригородной школе, среди безжалостных в их первобытном антисемитизме детей окраинного пролетариата. Он и так уже был затравлен и, после всегда неудачных попыток сблизиться с кем-то, несчастен и замкнут в высокомерии изгоя и лучшего ученика сразу. Теперь, после дядиных уроков, к этому прибавилось еще сознание, что разница между ним и другими мальчиками не только та, что они из таких семей, где родители сделали их грубыми и не могут помочь решить задачу или написать сочинение, и они станут тоже рабочими или пойдут воровать, а он поступит в Университет и будет ученым и уйдет отсюда, из жалкого пригорода. Теперь он ходил по школьному коридору, кишащему неопрятными взбудораженными подростками, и скорбно думал о том, что «они слепы», что они не знают и никогда не узнают того, что открылось ему.

К тому же, помимо «любви к вещам невидимым» дядя объяснил ему (…). Ум его разрывался от жалости и презрения к ним, к страшному полуживотному существованию, на которое они были обречены. История становилась необычной — на него смотрели уже недоуменно, даже с некоторым, может быть, суеверным страхом. Школьные учителя сами тогда перестали оберегать его и почувствовали неудовольствие, потому что поняли, что он жалеет (и презирает) их сам. В тот день, когда ему показалось, что жизнь его сделалась одним сплошным ужасом, и он готов был бросить школу (накануне он, не выдержав, нагрубил учителю, и вечером его поведение долго и унизительно, все больше озлобляясь оттого, что он держал себя не так, как, по их мнению, ему следовало держать себя, разбирали на общем классном собрании), — как раз на другой после собрания день к нему в коридоре подошел юноша из параллельного класса и, сказав, что обо всем слышал и полностью сочувствует ему, предложил дружить. Одинокий и затравленный мальчик тут же бросился к нему на шею, выложив и свои собственные горести, и обиды своего несчастного дяди, а затем, когда они быстро сдружились, и убеждения свои насчет того (…). Вскоре тот познакомил его еще с несколькими молодыми людьми, из которых одни учились уже в институтах, а другие работали, но не знали того, что знал Григорий, и, собираясь — собирались в каких-нибудь подъездах, — жадно слушали его, младшего, рассказы о Софии Премудрой, Богочеловечестве, Метафизике Свободы и тому подобном. Еще через две недели они сказали ему, что пора «перейти от слов к делу».

Потом, у Ольги, здешние всегда издевались над ним за то, что это было только «районное отделение», и, смущаясь, он признавался, что сам верил тогда всему, внимание старших ему льстило, и первое подозрение возникло у него, лишь когда те пообещали свести его с резидентом американской разведки «полковником Томсоном» и свели на первых порах с помощником того, заказавшим Григорию статью в «Нью-Йорк Тайме» о положении в России. Написав статью, он отнес ее в назначенное место и тут усомнился.

Но было поздно. Решив, что материала хватит, его взяли той ночью, передали теперь уже в Главное управление, на Лубянку, где чуть позже он начал встречать людей, которых проводили по его делу, потому что за несколько месяцев вокруг него построили целый процесс, вовлекши туда не один десяток молодых людей. Это как будто и было знаменитое в конце сороковых годов дело о молодежной организации. Пункты ее набросанной Григорием программы точно, без остатка, покрывали перечень преступлений, предусматриваемых тогдашней 58-й статьей.

Здешние очень любили спрашивать у него, почему же он не сошелся близко ни с кем из своих нередко довольно похожих на него самого содельников или сосидельцев-лагерников, с которыми они потом познакомились через него же или еще как-то.

— Что ж ты не подружился с Гариком Пинскеровичем или Мишей Рыжим? — спрашивали они у него, заранее наслаждаясь ответом.

У Григория никогда не хватало духу солгать.

— Они сразу со мной начинали спорить, а те во всем были согласны, — подтверждал он при общем веселье.

Выйдя из лагеря, он окончил физический факультет еще одним из первых, но отдать себя безразличной к нравствен ности, к страданию науке уже не мог; женился и поехал со всеми в деревню, родив троих детей. Ими он и был большей частью занят теперь, не пиша стихов и не читая книг, хотя книги свои и покойного дяди еще берег, неизвестно на что надеясь и рассчитывая продать, если будет совсем плохо. Кормился он из милости у того же Целлариуса, давал уроки и если не слушал радио — «Би-би-си» или «Свободу», то был поглощен мыслями о хоть каких-нибудь дополнительных источниках заработка. Одно время они пробовали вместе с Хазиным развести огород, но это начинание быстро провалилось. Хазин, правда, говорил, что высадит рассаду и на этот год, но Григорий самый последний месяц был увлечен уже новой идеей. Он обходил утильщиков, скупая разную старую утварь: какие-то вазочки, сахарницы, медные самовары, — чистил, реставрировал их вместе со своим шурином и перепродавал в комиссионные магазины. Занятие это пока что принесло ему убытков рублей на сорок (он, страшась, не подсчитывал точно), — утильщики безбожно его обдирали, а шурина надо было поить за работу, но Григорий не терял надежды и только отчаянно трусил, что его заберут за спекуляцию. Это было не так уж вероятно, но все же могло случиться — не по размаху операций, а потому, что сама расширяющаяся книзу, к бедрам, фигура Григория, его походка (про которую однажды Целлариус, увидя ее издали, сказал Вирхову: «Вот, смотри, сразу видно, что бежит еврей») и прононс привлекали к себе ненужное внимание.

На лицах Муры и ее мужа читалось теперь, что они благословляют свою судьбу, на которую прежде сетовали, что она обделила их ранними талантами и заботливым наставником, объяснившим бы им в детстве все то, до чего им пришлось потом доходить самостоятельно, теряя время.

Вирхов все не мог забыть Ольгиных слов и думал: есть во всем этом бесовщина или нет? — и, повторив это вслух, добавил:

— …То есть, безусловно, что-то есть. Но ведь, с другой стороны, вся ситуация уже иная. Они ведь (…).

— А разве там (…), — спросила Таня.

— Так-то оно так, но (…).

— Да, пожалуй (…).

— Есть, конечно, и очень простая: при всех (…).

— Это хазинщина! — закричал Митя.

Эссеист, который исчерпал себя в беседе с Мурой и к тому же, общаясь только с ними, ощущал себя на периферии и минуту назад, будто бы за нуждой, выбрался из-за стола, теперь тотчас вернулся и почти от порога еще, поспешно присаживаясь на книги возле них, заметил:

— Да, это, безусловно, хазинщина. Во всем этом я всегда замечал присутствие некоторой антикультурной тенденции, присутствие отвратительного мне нигилизма. Я Хази-на ценю как мужественного человека, но я не принимаю этого разрушения жизни. Я отрицаю это! Неправомерность этого доказана исторически. Если мы не будем признавать (…) — при всех, разумеется, необходимых оговорках, то как мы сможем работать, создавать ценности? Оберегать и пополнять русскую культуру?

Вирхов увидел, что Мелик, сев на кушетке с ногами, глубоко позади всех, насторожился, волнуется и хочет что-то сказать. Наконец Мелик подал голос, негромко, но так, однако, что его все-таки было слышно.

— Это не (…). Еще вопрос, осталось ли что-нибудь (…) имеет ли она отношение (…).

— А-а! Я знаю, я уже слышал об этом! — с перекошенным лицом вскричал Митя. — Я не могу об этом слышать! Это ужасно, это самое ужасное, что только можно придумать! Это вырождение! Вам должно быть стыдно. Как же так?! Ведь есть же и такое понятие как русская святость?! Вы же верите в Бога! Неужели вы думаете, что она могла исчезнуть в русской земле? Неужели вы полагаете, что пророчества великих русских были ложны? Когда Достоевский говорил о народе-богоносце, мог ли он ошибаться? Нет, нет, я уверен, что нет! Это замутнено, и вы не видите за этой мутью ее лика. Но вы просто не понимаете ее. А я вижу, я чувствую, что Россия избранница, избранница между остальными народами. Вы посмотрите сейчас на Запад. Он, конечно, решает свои проблемы успешно, но разве вы не понимаете, что и он чувствует, что внутри себя он не решит проблемы устройства мира. История, он чувствует это, зависит сейчас от него в очень малой степени. Он ждет, что произойдет с Россией, тут что-то зреет, тут совершаются какие-то процессы… И он дождется!.. Потому что Россия взяла на себя грехи мира, да, потому что никому как ей не дано такого дара понимать другие народы! Может быть, Германия еще так неравнодушна к ним, но там скорее стремление к первенству между всеми, а России это не свойственно, она скорее жалостлива к ним!..

Беременная жена, устроившаяся на краешке лавки неподалеку от них, вкрадчиво сказала:

— Как ты разговорился, Митя.

Тот на мгновение осекся, и эссеист сказал:

— Я, может статься, теоретически и согласен с вами, но, согласитесь, это все-таки довольно странные речи для такого стопроцентного еврея, как вы, Митя.

— Странные?! — звонко воскликнул тот. — Нет, не странные. Еще Владимир Соловьев говорил, что Россия — это вторая настоящая родина для евреев! Что в мире нет для евреев другой такой страны, как Россия! Она вторая обретенная родина для них!

Вокруг заахали.

— Неужели вы правда верите в это? — спросил Мелик из своего угла.

— Верю ли я? — побледнел Митя. — Я не только верю, я строю на этом свою жизнь, я знаю это!

— Что вы знаете?

— Знаю, что Россия (…) Да, да, — перебил он самого себя, — я вижу, что вы думаете! Вы думаете, что (…). Вы правы! Но поймите и то, что больше сейчас некому. — Он взял себя в руки, нахмурился и стал говорить строже. — Франция занята собой, Англия — равнодушна и холодна. Америка? Америка взяла на себя миссию солдата, но не оттуда придет очищение! Вы правы, правы (…), погрязает в пьянстве, в разврате… Никто ни во что не верит (…). Все как в лесу. За каждым деревом кто-то сидит. Из-за любого куста могут дать по голове. (…) — воскликнул он с мукой, — (…) приносит за всех добровольную жертву!..

Эссеист исподтишка завязал узелок на платке, чтобы не забыть этой мысли наутро.

— Но, может быть, (…) так и будет жертвовать собой без конца? — спросил он деловым тоном. — Есть же такие люди, которые всегда жертвуют собой без конца? Чаще всего они не получают за это награды.

— Как не получают награды? — страшным шепотом, потому что теперь их слушали уже почти все, закричал Митя. — Это ложь! Разве мученики не получают награды?! Христианские мученики?! Разве страдания не имеют смысла? В Писании сказано, что придет час и униженные возвысятся! Они страдают, они умалены, они в грязи, над ними смеются, издеваются, их бьют, но придет время, и наступит их царствие!

— По-моему, — снова ровно, но подавляя какую-то судорогу в лице, заметил Мелик, — (…).

За тем концом раздался рев. Хазин со стаканом в руке, раскачиваясь, изображал, что он очень пьян, и, как бы раздвигая локтями пытавшихся усадить его, оскалясь, рычал. В какой-то момент ему удалось увернуться, последнего он оттолкнул юношу с редкой бородкой и, ударив стаканом со всей силой о стол, заорал:

— Ты не жалеешь русский народ! Ты хочешь поставить нас на колени!

Его снова начали усаживать. Он отбивался, крича:

— Вам мало наших страданий!

Рубаха его треснула, именинник, протянув руку, обрадованно разодрал ее дальше. Хазин снова зарычал, увернулся еще раз, смахивая на пол вокруг себя со стола тарелки и чашки. С хохотом его повалили на кушетку возле Медика, который тотчас же встал по другую сторону, у стены, не желая участвовать в этой возне.

Захар, сокрушенно качая головой, сказал ему:

— Ты хочешь судить, ты хочешь судить людей. Вот в чем дело.

Ольга сказала почти про себя, так, чтобы Мелик не слышал:

— Это уж, наверно, свойство человека — суметь испортить и довести до абсурда все что угодно.

Захар важно заметил:

— Вся суть здесь в том, какие принципы взяты за основу деятельности. Вся суть в том, чтобы избрать такие принципы, из которых никаким манером нельзя было бы, доведя их до логического конца, извлечь кровавых последствий. Коммунисты, как мы знаем, вообще не боятся этого, так что это очень легко. Христианские принципы тоже допускают такую интерпретацию. Недаром коммунизм — это и есть перевернутое христианство. Из исламских, из еврейских можно извлечь эти следствия безусловно! Все эти движения ведь и оканчивались резней.

— Так это все можно перевернуть наизнанку, — сказала Таня, осмелев.

— Нет, не все.

— А что же нет?

— Учение принца Гаутамы, — торжествуя и отчасти паясничая, чтобы его все же нельзя было втянуть в серьезный разговор, объявил он, — Гаутамы, Сакья-Муни, царевича Сидхарты! Вот, может быть, единственное на земле учение, которое такому искажению не поддается…

— Да, вы правы, правы, — крикнул ему со своего места Митя, который не хотел показать, что произошло что-то особенное. — А вы напрасно спорите, — сказал он Тане. — Это действительно так. Но мы плохо представляем себе богатство этого учения.

Эссеист поморщился:

— Вот это уже вздор. Мы достаточно его чувствуем. Я утверждаю, что основную интуицию любой религиозной доктрины мог почувствовать верно.

— Нет, я все же считаю необходимым изучать санскрит, — возразил Митя.

— Я понимаю вас. Мы оба с вами ищем всечеловечности, — сказал эссеист. — Хотя и идем к ней разными путями.

* * *

За тем концом стола, однако, начали уже подниматься, толкая друг друга и перелезая через еще сидевших. Лев Владимирович пропустил свою соседку; она протянула ему руку, и он тоже поднялся, опираясь ей на руку, а потом на плечо. Мелик поймал устремленный на них Танин взгляд, показав зубы, улыбнулся и сделал знак Вирхову, что хочет что-то сказать ему.

Вирхов выбрался вслед за Таней и, извинившись, отошел с Медиком в сторону.

— Ну что? — саркастически сказал Мелик. — Поговорили об умном? Прекрасно! Но я хотел поговорить с тобой о вещах несколько более близких, о более конкретных… Ты помнишь, о чем мы на днях говорили?

— Да, разумеется.

На днях, когда он был у Медика, туда же пришел Хазин и, зная, что имеет дело с мужчинами, с людьми надежными и благожелательными, открыто жаловался, что «демократическое движение, едва возникнув, переживает кризис: единицы способны по-настоящему делать что-то, изобретенные формы однообразны и неэффективны, наконец, нет идей, нужны новые идеи, иначе все тонет в разговорах и разногласиях, которые, безусловно, уже начались».

Мелик в такт его словам кивал головою:

— Да, да, я говорил тебе об этом давно. Ты помнишь? Я же предупреждал тебя, что вы торопитесь. Вы хотите взвинтить ситуацию, а этого не нужно.

Хазин с неудовольствием, но терпеливо выслушивал эти поучения, как политик, пришедший на переговоры с равным ему партнером, которого надо обязательно залучить на свою сторону.

— Да, но что же делать? — воскликнул он. — Ведь вы же не хотите нам помочь, — подчеркнул он, возводя Мелика в ранг представителя какого-то неведомого обширного сообщества. — А между тем мне кажется, вы могли бы нам помочь. Как и мы вам, разумеется.

— Слияние наших движений фактически уже происходит, — заметил Мелик, принимая как должное предложенную ему роль.

— Происходит?! — возмутился Хазин. — Сколько же, по-твоему, христиан подписало, например, наши письма в защиту?

— Ну, это не единственные, как ты сам понимаешь, методы, — уклонился Мелик.

Но он был очевидно задет, и Хазин отчасти добился своего, ибо Мелик, поддавшись раздражению, сначала дал себя вовлечь в путаный и несправедливый спор о гражданской позиции христианина, разозлился еще больше, так как обнаружил перед ними, что не помнит, как нужно было бы, цитат из Писания на этот счет, и под конец сказал:

— Хорошо, хорошо. Наверное, ты прав. В чем-то прав. Надо будет обговорить это подробнее. У меня есть кое-какие идеи.

Это было, собственно, все. Сейчас, стоя перед Вирхо-вым, сегодня какой-то осунувшийся, небритый, блестя воспаленными карими глазами, он, спросив про вчерашнее, помолчал, потом, быстро оглянувшись, спросил:

— Тогда… Ты не знаешь… — Он еще раз оглянулся. — Зачем ходит сюда Лев Владимирович?

— А что здесь такого? Он всегда сюда ходил.

— Н-нет, не всегда.

— По-моему, всегда, одумайся, — Вирхов улыбнулся. — Это он меня и привел сюда.

Мелик задумался, засунув руки за пояс и опустив на грудь свою лохматую голову.

— Видишь ли, меня смущает вот что, — проговорил он, третий раз незаметно оглядываясь. Но в это время почти все были уже на ногах и стояли небольшими группами, споря или снова пытаясь петь.

Их приятель-эссеист с лицом Вольтера, Захар, Митя Каган и еще кто-то беседовали поодаль о политике де Голля в вопросе объединения Европы и о перспективах отъезда.

Сбоку от них именинник, обняв Ольгу, топтался с нею, натыкаясь на всех, под исчезающие звуки далекой музыки, прорывавшиеся сквозь треск помех или глушилок. Еще не сколько человек наблюдало, как молодой художник с юной соседкой Льва Владимировича, рассказывавшей про лагерь, танцуют твист. Поводя в ритм плечами, худенькая, маленькая, прямо держа стройный корпус — она, и, изогнувшись всем телом назад на сильных ногах, — он — они приседали все глубже, пока не опустились друг перед другом на колени, и так, стоя на коленях, взявшись за руки, долго разговаривали о чем-то, не обращая внимания на бродивших вокруг.

— Меня смущает вот что, — повторил Мелик. — Смотри, как только речь пошла о чем-то серьезном, так начинаются какие-то странные явления, какие-то странные посещения, странные звонки, визиты без предупреждения… Меня все это очень и очень беспокоит.

— Он часто к тебе приходит?

— Ты сам знаешь. Вчера, например, пришел… У меня была молодежь, мы говорили о серьезных вещах, водки не пили… Сидел, сидел. Что сидел?..

— Так ты считаешь, что он?.. — Вирхов не договорил.

— Я ничего не утверждаю, — сказал Мелик. — Конечно, о ком из нас не говорили того же самого… Но единственно к чему я призываю здесь, — это к осторожности.

— Вот видишь, — упрекнул Вирхов. — А сам начал сегодня.

— Нет, нет, это ничего, — сказал Мелик. — Надо было бросить кость… Да нет, ты прав, конечно. Но меня иногда берет на них такое раздражение, ты сам знаешь…

Вирхов помолчал, потом вспомнил:

— Должен тебе сказать, что я тут познакомился с Таней Манн. Ты, наверное, уже понял… Так вот она тоже беспокоится о нем и тоже говорит, что он сильно изменился за последнее время. Это может быть, разумеется, вызвано какими-нибудь внутренними причинами, которых мы не знаем. Какие-нибудь неприятности, мало ли что… Мало ли отчего хочется иногда бывать на людях. Но, может, ты и прав.

— Да, если она говорит, то ей можно верить, — заметил Мелик. — Она очень умный и чуткий человек…

Он резко оборвал, потому что Лев Владимирович, вдруг чем-то расстроенный, мрачный, остановился в двух шагах от них, тяжело и тупо глядя на танцующих.

— Ты что? — окликнул его Мелик. Тот, не удерживая досады, обернулся.

— Да вот, упустил девку, — сказал он, подходя, и сокрушенно покрутил головой. — Старый болван!

— Как же ты так? — спросил Вирхов.

— Природная бесцеремонность подвела! — с готовностью воскликнул Лев Владимирович. — Всю жизнь мучаюсь. Сколько раз горел на этом в самых разных ситуациях. Сколько раз уже зарекался. И вот не могу. Держусь, стараюсь, а нет-нет и сорвусь. Выпил чуть-чуть и готов. Это у меня от мамаши, — словоохотливо пояснил он. — Мамаша была куда как бесцеремонна, и вот всю жизнь не могу от этого отделаться!

— Так ты что, попер слишком быстро? — грубо спросил Мелик.

— Ну да, — не обиделся Лев Владимирович. — Умные разговоры, сочувствие, она вроде бы в восторге… А потом, видно, ударило в голову, и я как дурак сразу: давай, мол, пойдем в кладовку! Ну и все, кончено. Сорвалось! Хоть бы прибавил, что, мол, хочу помочь, есть, мол, возможности. Болван!

Мелик сказал:

— Это потому, что привык с б…ми, тебя уж к порядочным женщинам и подпускать нельзя.

— Ладно, ты помалкивай, — огрызнулся Лев Владимирович. — А ты чего уставился? Тоже осуждаешь? — вскинулся он на Вирхова.

— Какая гадость, секс, девки, — забрюзжал именинник. — Человек превращается в павиана. Ведь это все преувеличено, это вовсе не так нужно. Я сидел в лагере пять лет, это вовсе не так нужно…

— Молчи, алкаш, — пробормотал Лев Владимирович.

Отскочив от Вирхова с Меликом, он стал отыскивать в ворохе одежд свою шубу и шапку, собираясь удрать, и им было ясно, что, раздосадованный тем, что у него сорвалось с этой, он бежит, чтобы найти себе другую. Приплясывая и злясь от нетерпения, он старался и никак не мог попасть в рукав пальто с оторванной подкладкой; и Вирхов подумал тоскливо, что Лев Владимирович прав: и ему самому тоже не нужно, в сущности, ничего больше, и он тоже не знает, что удерживает его здесь, зачем он здесь, а не где-то еще, где ему следовало быть по всему, что заложено в него с самого детства.

— Ты что, задремал, опьянел? — подтолкнул его Мелик. Поодаль полуголый Хазин говорил с Целлариусом, схватив его за рубаху и крича ему в лицо:

— Пойми, ты должен выбирать. Сейчас подошло такое время, когда надо выбирать. По ту ты сторону или по эту!

Целлариус, морщась от летевших брызг, мотал, хохоча, головой и пытался разжать влажные пьяные руки. Именинник поспешил к ним и несколько раз повторил, валяя дурака и называя Хазина «папочкой»:

— Папочка, папочка, видишь, проклятый еврей хочет и рыбку съесть и на х… сесть!

— Ты должен выбирать, — отмахиваясь от именинника, но немного все-таки принимая эту буффонаду, продолжал твердить Хазин. — Нельзя быть сразу по обе стороны. Ты же потом придешь к нам! Просить будешь, а мы тебя не возьмем уже.

Прочие теперь тоже слушали этот диалог.

Передергивая плечами, Целлариус сказал в ответ что-то смешное — что, дескать, у всех людей, у каждого, есть своя «средняя цена», и он не знает, как у других, но у него она останется прежней при любом режиме (он был экономистом), он всем будет нужен, кто бы ни пришел, даже Гитлер.

Все уставились на него, пораженные этим цинизмом и мысленно спрашивая себя, а есть ли у них самих хоть какая-нибудь «цена». Именинник в восторге хлопнул Хазина по спине:

— Вот это я понимаю, папочка, а?! Это да, — осклабясь, придав лицу глубокомысленно идиотское выражение, повторял он. — Это да. Он нас всех перехитрил, проклятый еврей… «Проклятый жид, почтенный Соломон»… Или наоборот? «Почтенный жид, проклятый Соломон»? Не помню.

Хазин старался смотреть на Целлариуса как бы угрожающе, но выпустил его и был растерян:

— Я вижу, ты знаешь свое место… Я вижу… Но я думал иначе. — Он обернулся за помощью к Мелику и Вирхо-ву. — Я думал так: ты лезешь наверх, продираешься, лижешь кому-то задницу. Но у тебя есть совесть и ты знаешь, что ты сука… и хочешь искупить это. То есть я думал, что он так думает о себе. Поэтому он и держал нас у себя на работе. А что же теперь? — Он снова обернулся к Целлариусу. — Ты понимаешь, б…, что я идеолог русского демократического движения, или нет?! — вдруг взревел он, снова хватая его за грудки. — Ты понимаешь, что я за вас всех кладу голову?!

— Иди ты на х… — сказал тот без особой злобы, лишь с некоторым раздражением, брезгливо разжал один за другим его пальцы и, оправляя рубашку, отошел, бурча: — Двести миллионов хочет осчастливить, г…о. А одному человеку можно за это на голову…

Хазин, тяжело понурясь, ссутулясь, побрел прочь, устало опустился на кушетку, лег и тут же уснул.

Двое юношей, неодобрительно посматривая на разметавшегося по кушетке Хазина, подошли к Мелику. Первый был изящный, в потертом, правда, костюме, но с жилетом (несмотря на духоту, он не разделся). Вирхов еще за столом обратил внимание, как тот старался ни в коем случае не уронить себя среди превратностей всеобщего разгула. Другой, с реденькой бороденкой, сидел прежде около Муры.

— Валерий Александрович, — тщательно, с оттенком почтительности произнося слова, сказал первый, — я сейчас ухожу, мне пора. Все остается так, как мы договорились?

Очень хорошо. Тогда, значит, завтра мы ждем вас ровно в четверть второго, где обычно.

— Не рано ли? — усомнился Мелик.

— Нет, я разговаривал с ним сегодня. Он просил приехать пораньше.

— Тогда так и сделаем, — сказал Мелик. — Ну, до свиданья. Храни вас Бог.

Он притянул к себе молодого человека и поцеловал его; потом подставил щеку второму. Они поцеловались, но тот сказал, что еще остается. Посмеялись.

Молодые люди удалились. Вирхов поинтересовался:

— Что это они тебя так, по имени-отчеству?

— Все-таки возраст, — улыбнулся Мелик, — дистанция. Они же молодые еще, года по двадцать три. Но замечательные ребята. С ними можно делать дела. Особенно тот. И меня уважают. Видишь, хоть я своего имени не люблю, а приходится терпеть.

Они постояли, раздумывая, что им делать дальше, затем Мелик спросил, не хочет ли Вирхов завтра поехать с ними.

— К отцу Владимиру? — догадался Вирхов. Мелик кивнул:

— Я знаю, что ты вчера договаривался с Ольгой ехать в Покровское, но я думаю, тебе стоит вначале съездить сюда. Пора тебя с ним познакомить. Здешние-то не ездят, он для них, видишь ли, слишком буржуазен. Но ты их не слушай. Он большое дело делает. Огромное. Таких людей, может, один-два на всю Церковь. Вообще один. Вы понравитесь друг другу, я уверен. Кроме того, завтра будет, вероятно, и еще кое-что интересное. Уйдешь пораньше, доберешься оттуда, дойдешь до станции. Это ведь по той же дороге. Может, вместе поедем. В Покровском, конечно, сейчас хорошо, весна начинается…

— Дело в том, — менее решительно, чем ему хотелось бы, начал Вирхов, — что я хотел взять с собой Таню.

Мелик внимательно взглянул на него:

— Туда, в Покровское? И она согласилась?

— А почему ты об этом спрашиваешь?

— Бери, конечно, — твердо после паузы сказал он. — Они ведь с отцом хорошо знакомы. А оттуда поедете в Покровское. Может, вместе поедем. Бери. Она не помешает. В крайнем случае, если о чем нужно будет договориться, выйдем во двор.

VIII

ОРГАНИЗАЦИЯ

Вечером у Анны снова были гости. Анна была очень возбуждена и держала себя напряженно, но и сборище на этот раз было, видно, необычное.

Среди сидевших за столом выделялся неприятным жестким лицом, с нечистым порочным лбом, некий бывший капитан в поношенном френче. Капитана держали тут за главного, а Анна даже заискивала перед ним, этим плебеем, позволявшим себе говорить: «Ничего, ничего, мадам нам сей час принесет. Мадам, принесите-ка нам чайку. А как насчет винца, у вас нет, что ли?» Анна, заливисто смеясь, бежала на кухню готовить чай и по пути, положив сзади капитану руку на плечо, склонялась к его уху и шептала, вероятно, что, дескать, на всех не хватит. Он же, ежась от щекотки, отвечал: «А всем и не нужно».

Наталья Михайловна взглянула на Анниного немца, но он как всегда был самодовольно-непроницаем, лишь крошечные глаза его поблескивали из-под очков.

Еще одно — женское — лицо привлекло ее внимание. Несмотря на то, что типаж был мордовский и голова чуть великовата по отношению к телу, когда-то эта женщина могла быть хорошенькой; сейчас только светло-зеленые нагловатые глаза были молодыми. Она была актриса, точнее, стала таковою в эмиграции. Наталья Михайловна днем успела побывать с Анной на репетиции выступавшей здесь дрянной интернациональной модернистской труппы. В их репертуаре была пьеса Анниного немца, и Наталья Михайловна принуждена была смотреть эту напыщенную, с претензией на мистику галиматью. Эльза — так звали даму — играла в пьесе роль русской графини-эмигрантки, с омерзением произнося по-немецки немногие причитавшиеся ей дурацкие слова о пропавших драгоценностях. Анна сказала, что это «прелюбопытнейшая особа», но рассказать подробнее не успела.

— А вы хорошо ее знаете? — спросила Наталья Михайловна у Муравьева, потому что ей показалось, что Эльза смотрит на него как-то особенно.

— Ну, вы уж конечно думаете, что я знаком со всеми женщинами в мире, — ответил он. — Это преувеличено… Но эту как раз случайно хорошо знаю.

— Вот видите. Муравьев криво улыбнулся:

— Знаю не по чему-либо другому, а потому, что она подруга… — он не договорил и только гримасой показал, чьей подругой была Эльза.

Наталья Михайловна промолчала, вслушиваясь, о чем беседуют за столом.

— У нее странные бывают подруги, — говорил между тем Муравьев. — Мне некоторое время это нравилось. Знаете, мир такой мелкой богемы… актеров, танцовщиц. Мне он был совершенно незнаком, и мне было интересно… Теперь-то уже наскучило. — Помолчав, он просительно наклонился и попытался поймать ее взгляд.

Кроме Муравьева, Эльзы и капитана были Проровнер, сенаторский сын, сидевший рядом с мужем Анны другой немец, большеносый и большеротый, ни слова не знавший по-русски (Аннин немец относился к нему почтительно и тихо переводил то, что понимал сам), и двое юнцов. Эти сидели не у стола, где им не досталось места, а во втором ряду, за спинами Проровнера и капитана, и напряженно слушали. Время от времени Эльза оборачивалась к ним и ободряюще подмигивала (молодежь, кажется, была под ее опекой), а они, мгновенно возгораясь, отвечали быстрой мимикой подвижных лиц. Наталья Михайловна заключила, что они, как и Эльза, актеры. Еще одного, в углу, Наталья Михайловна сначала совсем было не заметила и лишь потом поняла, что он здесь тоже фигура значительная. Он был лет сорока, но почти седой, смуглый и, судя по возрасту и широкому неровному шраму через всю скулу к уху — от пули или осколка, — тоже военный или прошел войну. Скоро капитан обернулся к нему за папироской и назвал, коверкая слова, «герр лейтенант»:

— Герр лейтенант, дай-ка папиросу.

Тот нарочито заморгал раскосыми, черными, как ягода, глазами и захлопал себя по карманам, ища пачку. Видно было, однако, что он с капитаном лишь играл в подчиненного и в действительности иерархия была, быть может, обратной, — лейтенант любил оставаться в тени.

— Что же это такое тут происходит? — спросила Наталья Михайловна у Муравьева, но сама уже смекнула, и Муравьев лишь подтвердил ей, что это не просто салон, а собрание организации. Андрей Генрихович, притаившийся подле, сам как будто догадался и исподтишка толкал Наталью Михайловну, давая знак сидеть тихо и, бога ради, ни во что не вмешиваться.

— А вы тоже в организации? — спросила она Муравьева.

— Нет, что вы, избави бог, — прошептал он. — Они просто не теряют надежды меня втянуть. Это все штучки Про-ровнера. Я не знал, что сегодня будет этот шабаш. Я надеялся поболтать с вами…

Наталья Михайловна скоро поняла, однако, что это была правда лишь наполовину, если не меньше: Муравьев в самом деле не принадлежал к этой организации, зато он принадлежал к какой-то другой; здешние называли ее «лондонской» и считали Муравьева ее эмиссаром. Между двумя организациями имелись идейные и тактические расхождения, причем Муравьев ранее, по всей вероятности, питал честолюбивую иллюзию приобщить здешних к своей вере, к своей партии. С целью урегулирования отношений Проровнер на прошлой неделе ездил в Лондон; здешние, кажется, считали, что он разговаривал там не лучшим образом, и подозревали его в измене. Теперь они собирались заслушать официальный отчет Проровнера о поездке.

Муравьев вел себя сегодня так, что совсем не понравился Наталье Михайловне. Она находила, что он выглядит слишком нервозным, суетливым, вообще — жалким. По ее мнению, занимаясь столько лет политикой, он мог бы научиться более стойко переносить поражения.

— …Я утверждаю, — дребезжаще крикнул в этот момент Проровнер, перекрывая остальные голоса и чуть испуганно потирая рукой свое слабое горло. — Утверждаю, что я дал понять им предельно ясно, какова вся разница между нами и ими! И, заверяю вас, они уяснили это себе превосходно!

Муравьев, пытаясь сохранить достоинство, приложил руку к груди:

— Не надо еще раз перебирать все теоретические расхождения. Разговор ведь был, насколько я понимаю, чисто технический. Издавать ли новый журнал, когда один уже имеется. Допустимо ли сейчас распылять и без того небольшие силы…

— Вы, конечно, хотели бы, чтобы мы сотрудничали в вашем журнале? Я повторяю и думаю, что выражу общее мнение, — Проровнер обвел рукою присутствующих, — что хотя в принципе мы не отказываемся от такого сотрудничества, но абсолютно нечего и незачем обеднять, подчеркиваю, обеднять Движение, приводя к искусственному единству многообразие его форм.

Капитан недовольно собрал на лбу морщины в мелкую женскую складку и пощелкал языком.

— Что?! — насторожился Проровнер.

— Ничего, ничего, — успокоила Анна, укоризненно качая головой капитану.

— Нет, вы скажите, — упрямился Проровнер. — Если вы полагаете, что я был недостаточно тверд, то вы ошибаетесь. Потому что я именно был с ними очень тверд, хотя и облекал наши решительные положения в дипломатическую форму. Я сказал им предельно откровенно, чем нас не устраивает их программа, каковы наши возражения…

— А вы повторите подробнее, — предложил сзади седой лейтенант, чиркая спичкой.

— Вы полагаете? Нужно ли это?

— А что ж такого. И мы послушаем, — спокойно кивнул тот.

— Хорошо, — согласился Проровнер. — Хорошо… М-да… С чего начать? — Он немного сбился, игриво-уверенный тон седого, как и Наталье Михайловне, показался ему зловещим. — Хорошо, хорошо, — несколько раз повторил он, теребя нитку на скатерти.

Муравьев сидел, уставясь в пол. Прошло не меньше минуты.

— Да… в самом деле, — решился Проровнер, щелкая замком и раскрывая принесенную с собой папку. — Вот передо мной листки с программой друзей Дмитрия Николаевича. Продолжим наш старый спор, — поклонился он. — Не стесняйтесь, возражайте. — Муравьев сжался еще больше, веки его подергивались и взгляд был печален. — Не стесняйтесь, — повторил Проровнер уже совсем хамски. — И извините меня, если сейчас, за неимением времени, я не буду вдаваться в излишние подробности. Достаточно и самых общих мест, чтобы увидеть всю разделяющую нас пропасть. Причем это тем опасней, что на первый взгляд кажется, что вы говорите то же самое, что и мы… Вот я читаю. Прошу вас, Дмитрий Николаевич, обратите внимание…

Муравьев что-то пробурчал, но Проровнер не стал задерживаться.

— Вот я читаю, — Проровнер поднял голос повыше. — И этот проект ваши друзья предлагали нам!.. Читаю… «Наше движение целиком определено задачами и проблемами новой России, а также осознанием современного кризиса европейской культуры. Ставя перед собой историософскую проблему России и Европы, мы видим в России особый культурный мир, мир раскрывающейся новой культуры, равно отличной от европейской и азиатской, центральное и руководящее значение которой мы видим в будущей, уже начавшейся исторической эпохе…»

Капитан пренебрежительно хмыкнул, и юноши позади него тоже поспешно переглянулись с улыбкой.

— Надо ли объяснять, что здесь нас не устраивает? Почему мы не можем присоединиться к этому проекту? — спросил Проровнер.

— Мне не совсем ясно, — пытаясь быть вежливым, сказал Муравьев.

— Замечания можно сделать буквально по каждой фразе, — обрадовался Проровнер. — Что это, например, за новая Россия? Уж не коммунистическая ли?.. В самом деле, хотя дальше вы говорите, что в ваши задачи входит борьба с коммунизмом, но достаточно полистать ваш журнал, прочесть статьи некоторых ваших товарищей, чтобы увидеть, что вы, в действительности, то и дело пишете, например, такое… — он торопливо перелистнул страницы толстой клеенчатой тетради, в которую было что-то записано неправдоподобно мелким почерком. — Да, вот сейчас, сейчас. Вот, прошу…

— «Исходя из факта, из той России, — читал Проровнер, — которая выходит из революции, мы выделяем и раскрываем те стороны русской современности… — Ведь этот текст написан одним из ваших друзей, если не вами, не правда ли?! — Те стороны русской современности, которые обращены в будущее, — вы слышите? — и развитию их хотим всемерно способствовать…» Вот так. Вы слышите?! Обращены в будущее!

— Это не так уж лишено смысла, — возразил Муравьев. Капитан вопросительно поднял бровь; седой лейтенант за ним был спокоен и сейчас прикуривал новую сигарету от окурка, втягивая смуглые щеки так, что татарские его скулы рельефно выступали под гладкой кожей; Анна с Эльзой смотрели на него с восхищением.

— Я не побоюсь сказать: я считаю, что это не так уж лишено смысла, — повторил в отчаянном упоении Муравьев. — Вот приведу вам пример. Революция, как известно, отменила законодательное право Российской империи. В какое же отношение она стала к так называемому «народному праву»? То есть тому праву, которое ощущает по-настоящему своим русский народ. Здесь действительно можно высказать мысль, которая многим покажется совершенно возмутительной и даже еретической. А именно: революция и вправду осуществила многие начала народного права. Да, да. И это приходится констатировать, несмотря на то, что официальная идеология революции — марксизм — не имела никаких сознательных — подчеркиваю, сознательных — намерений проводить в жизнь основы русского права.

Разводя руками, он оглянулся на мрачно молчавших противников.

— Ведь даже то, что теперь в Советской России, — счел нужным он пояснить свою мысль, — называется «тройкой» и «ревтрибуналом», более соответствует правовым представлениям русского народа, нежели дореволюционный суд присяжных, заимствованный у чуждого нам Запада.

— Ну а что? — тихо сказала Наталья Михайловна. — Пожалуй, это так и есть.

Муравьев не успел ответить, потому что Проровнер вскочил и закричал басом:

— Боже мой, боже мой! Как изменились ваши взгляды! Я уж не говорю о том, что прежде вы были западником. Но неужели вы не видите, насколько ваша сегодняшняя позиция сомнительна? Помилуйте, отсюда один шаг и до признания большевизма! То есть, зная вас, я, безусловно, понимаю, что вы хотите сказать, но… но разве можно выходить с этой платформой?! Ведь эта мысль, что революция и большевистская партия, помимо своей воли, силою иррациональных, стихийно действующих моментов решили многие проблемы, стоявшие перед старой Россией, — эта мысль очень опасна. Умоляю вас, будьте осторожны! Учтите, что тем самым вы фактически смыкаетесь с… я даже не знаю с кем… Во всяком случае, не с нами!

— В-виноват, — заикаясь, вставил сенаторский сын, — в этом они доходят ч-черт з-знает до чего! Н-например, у-утверждается, что теперешняя борьба це-це-е… — он надолго запнулся, потом справился с собой и говорил дальше уже гладко: — Центрального Комитета с оппозицией косвенным путем осуществляет интересы русского народа!

Он хотел сказать что-то еще, но от нового приступа заиканья не смог и только бессильно раскрывал рот.

— Верно, верно, — ласково пришел ему на помощь Проровнер. — Я помню этот разговор очень хорошо. Вы рассчитываете, Дмитрий Николаевич, что во взаимной борьбе все эти группировки в их неумеренно марксистской форме отомрут сами собой и власть сама свалится к вам в руки! Но ведь это утопия. Это утопия, дорогой мой, это утопия! На что вы рассчитываете, мне непонятно?

— Мы рассчитываем прежде всего на внутреннее движение. После того как идея гражданской войны и иностранной интервенции провалилась, а она, несомненно, провалилась, по-моему, всем ясно, что рассчитывать можно только на это, — сказал Муравьев. — Вмешательство со стороны одновременно нецелесообразно и неприемлемо…

— Каково, а? — крикнул Проровнер. — Вмешательство со стороны является неприемлемым! А что же тогда должны делать мы?! Сидеть сложа руки и пописывать журнальные статейки? Изобретать идеологию? Нет, так идеология не делается!

— Мы рассчитываем на рост сознания внутри России, — старался быть суровым Муравьев. Ему, однако, было неудобно отвечать (Проровнер все еще стоял, может быть, намеренно не садясь), и он откинулся на подушку дивана. Так говорить было тоже неудобно, и он снова сел, утомленно повторив: — Мы рассчитываем на рост гражданского народного сознания. Дав народу образование, а большевики это сделали, вы не можете этого отрицать, они тем самым подготовили почву для более глубокого осознания широчайшими народными массами стоящих перед нацией задач государственного и культурного строительства, в процессе которого неизбежно будет осуществлен и выход к иным, лучше отвечающим духу народа, духу становящейся новой культуры, формам, когда старые, марксистские формы будут как бы сами собой уничтожены. Мы рассчитываем поэтому на выдвиженцев, на личный состав армии, на молодых деятелей советского и профессионального аппарата, вышедших из широких рабоче-крестьянских народных масс и воспринявших, с одной стороны, все лучшее, что дала им земля, а с другой стороны… — Он не нашелся, что сказать еще. — Одним словом, это к ним мы обращаемся с призывом завершить начатое и частично осуществленное их руками дело построения новой России… Это завершение требует, при сохранении основ существующего строя, устранения черт антирелигиозности, антихозяйственности, антисоциальности как черт, чуждых широким массам подымающейся России.

— Не знаю, как по-вашему, а по-моему это бред! — снова закричал Проровнер. — Бред! Утопия! Кто, прежде всего, позвольте, будет распространять этот ваш призыв среди этих самых широчайших трудящихся масс?! А? Что вы скажете по этому поводу?!

— Совершенно верно, — не своим голосом подтвердил сзади один из актеров.

— Разумеется, верно, — надменно согласился Проровнер. — Все это, как вы видите сами, слишком теоретично, слишком абстрактно. Я бы сказал, слишком академично… Но мало того. Это прежде всего слишком замкнуто. Вашим теориям грозит узкий изоляционизм. Вы ошибаетесь, он не в духе народном… Наш русский удел, как сказал Федор Михайлович Достоевский, «всечеловечность»…

— С этим я согласен… Проровнер грозно продолжал:

— Вот мы… — он взмахнул руками, — вот мы и ставим своей целью самый широкий выход, в том числе и к деловому сотрудничеству с лучшей частью Европы, с лучшими представителями европейских культурных слоев!

Проровнер остановился и обвел всех просветлевшим взором. Наталья Михайловна была даже не просто шокирована, но оскорблена разыгравшейся перед нею комедией и, потеряв от негодования быстроту реакции, не поняла в первый момент, почему так изменилось выражение Проровнера. Тот набрал в грудь воздуху и все так же стоя объявил:

— Друзья, вот тут у нас в гостях, я рад познакомить вас, достойный представитель славного немецкого народа, представитель молодого движения, подымающегося здесь, в стране, давшей нам пристанище, герр… — (Наталья Михайловна не разобрала его фамилии.) — Да, очень приятно представить вас моим друзьям, герр доктор…

Услышав свою фамилию и видя, что взоры всех обращены на него, худой немец закивал и осклабился, обнажив зубы и десны.

— К сожалению, — сказал Проровнер, — в желтой прессе чаще всего абсолютно превратно толкуется сущность платформы молодой национал-социалистической партии, так же как и аналогичного в некоторых отношениях движения итальянских фашистов. Я уже не говорю о марксистских попытках опровержения. Нам эти идейные европейские течения близки своей национально-патриотической направленностью, заложенным в них действенным энергетическим началом. Может быть, вы, герр… скажете несколько слов собравшимся? Я, господа, как вы, возможно, знаете, имею честь работать у герра… и должен сказать, что, общаясь с ним почти ежедневно, получаю колоссальное удовольствие от ума и разносторонней эрудиции господина доктора. Герр доктор, прошу вас.

Немец поднялся, положил руку за борт пиджака и ровным глуховатым голосом, словно читая, заговорил.

Наталья Михайловна с трудом понимала его неожиданно ученую метафизическую речь и просила Андрея Генрихо-вича переводить ей темные места.

— …движение масс, — начал бубнить ей на ухо Андрей Генрихович (Наталья Михайловна пропустила начало фразы), — …идея, воодушевляющая массы, и потому способная увлечь многих. Эта идея становится страстью, потому что она не есть только идея, вмещенная в логическую форму, но полное энергии самосознание… Она сама, эта идея, отождествляет себя с личностью, в своей универсальной значимости ставшей центром духовной иррадиации. Так страсть прорывается в деятельность, которая есть жизнь, обнаружение личности, сверхличного «Я»… и облекается реальностью…

«Какой личности? — стала соображать Наталья Михайловна, упустившая мысль. — Это что-то я не поняла».

— …Поэтому наша партия и признает вождя, как ни одна другая партия, вождя, который является живым учением, душою свыше одаренною и отмеченною, преобразующей формулу в действие! Он всегда формула, идея, универсальная мысль, объединяющая и дисциплинирующая множество людей, и потому образует мощную социальную и политическую силу. При таком понимании жизни, глубоком и единственно правильном, истинное понимание индивида… истинное понимание индивида не содержит противоположения целому. Все, что в индивидууме ценно и должно быть охраняемо и развиваемо, обладает универсальным значением и выражает как раз волю и интерес, высшие, чем интерес и воля отдельного человека. Таким образом, социальной, этической сущностью отдельного человека является некоторая общая личность. Такова личность нации, моральной реальности, которою становится и которую создает народ, поскольку он ощущает свою историю и осваивает ее как свою собственную. Нация — это нечто вечно становящееся, не просто исторический или географический факт, но программа и миссия, а также и жертва! Форма же нации — государство. Поэтому не существует противоречия между индивидуумом и государством. Государство здоровой на ции должно быть сильным и властным! Государство требует от индивидуума жертвы собою, и индивидуум существует лишь в меру этой жертвы. Ибо государство и индивидуум — одно и то же, причем максимальная свобода совпадает с максимальной силой государства. Мы не признаем иного свободного индивидуума, кроме индивидуума, который ощущает в своем сердце высший интерес целого и верховную волю государства!

Герр доктор поклонился и сел. Проровнер, который было присел во время речи патрона, теперь снова поднялся и собрался что-то сказать, но капитан опередил его, подняв рюмку водки, что принесла ему одному на подносе Анна:

— За фатерланд!

Немец приложил руку к груди, потом поднял ее в приветствии.

— Кто еще хочет?! — крикнул, вдруг возбудясь, Аннин немец.

Все, кроме Эльзы, стали отказываться, демонстрируя, что они понимают важность сегодняшнего собрания и не должны сбиваться на иное.

— Итак, к нашим расхождениям, помимо только что указанных, — возобновил свою речь Проровнер, — относится также наше неприятие вашей, так сказать, пассивности… Я не имею в виду, конечно, вашу пассивность персонально… Нашим же девизом должно быть именно действие. Действие, еще раз действие. В этой пассивности есть что-то, говоря вашими же словами, невыносимо буржуазное, бюргерское. Люди, к сожалению, часто боятся живого действия, борьбы. Они надеются, что новая Россия упадет к ним с неба сама, без активного вмешательства, без настоящей работы, работы с массами и в массах. В сущности, они мечтают лишь о хлебе и покое, как римский плебс… А статейки в журналах — это немногого стоит! Это, как мы знаем, всего лишь замена каких-то иных удовольствий. Громкие слова и гнилой либерализм на практике. Боязнь, что я говорю — боязнь, страх, самый настоящий страх перед единственно правильными и единственно возможными формами деятельности!

— Ну зачем так! — воскликнул Муравьев.

— Григорий Борисович! — предостерегающе поднял руку сенаторский сын. — Может быть, все-таки не стоит так уж… Мы все-таки здесь не одни…

Светлые глаза Проровнера блеснули:

— А вы ошибаетесь, если полагаете, — с торжеством начал он, — что я не помню об этом! Я очень даже хорошо помню об этом и должен вам сказать, что даже говорю так подробно о вещах, о которых многие здесь уже слышали, именно потому, что имею в виду присутствие здесь посторонних новых лиц. Но я говорю это именно потому, что нам некого бояться! Верно, господа? — обернулся он к капитану и седому. — Ведь вы именно поэтому и просили меня? Да, мы говорим об этом открыто. Мы намерены создать массовую — слышите? — массовую организацию! Организацию, куда будут привлечены широчайшие слои молодежи, трудящихся, ученых, военных. Сначала здесь, в странах Рассеяния, а потом и в России! Нам нечего скрывать, мы собираемся объявить об этом во всеуслышание: «К нам, готовые на борьбу, на бой, воины, не боящиеся опасности, презирающие слабость! Под наши знамена, вперед!..» Разумеется, — остановился он, дыхания у него не хватило, — в нашей работе будут аспекты… э-э… не подлежащие широкому оглашению. Это относится, конечно, к работе в России, например. Я думаю, вы можете быть здесь совершенно спокойны: о чем никто не должен узнать, не узнает никто! Того же, кто посмеет разгласить вверенную ему тайну, мы, поверьте, сумеем покарать…

— Спрячем концы так, что никто не узнает! — рявкнул капитан, сжимая в кулаке рюмку.

— Что же касается тех, кто не хочет быть с нами, — вкрадчиво продолжал Проровнер, — не хочет быть потому, что, скажем, пока еще не верит в наши идеи или не понимает их, то и здесь, я думаю, мы не должны ставить крест на таком человеке. Мы должны, я думаю, искать какие-то возможные формы сотрудничества, памятуя, что, в сущности, все мы делаем одно общее дело и всем сердцем хотим одного и того же — Возрождения Новой Великой России во имя спасения всего мира…

Наталью Михайловну в этой истории более всего поразило то, что Андрей Генрихович, человек обычно довольно болтливый, сегодня за весь вечер не произнес ни слова. Когда они вышли, он едва держался на ногах и поминутно отирал испарину.

— Я, наверно, заболел, — сказал он. (Вид у него и в самом деле был больной.) — Я думаю, что нам лучше ехать дальше. Не будем здесь особенно задерживаться. Три дня, не больше.

Наталья Михайловна знала, что муж ее трусоват, но во всем виденном и слышанном не находила слишком серьезных оснований для испуга.

IX

«АРМАГЕДДОН»

— Скажите, пожалуйста, отец Владимир, что такое Армагеддон? — Маленькая, остренькая, веснушчатая дама с пышными каштановыми волосами понизила голос почти до шепота.

— Да, и я тоже хотел узнать, — страшно теряясь, подался вперед молодой человек сбоку от нее. — Я слышал, что Григорий Нисский и Григорий Богослов были братья, это правда?

Они сидели в узкой угловой комнате; отец Владимир занимал половину дома, в другой половине жили, кажется, родители жены. Письменный стол справа от двери загородил большую часть помещения. На столе стояла пишущая машинка, накрытая вышитой салфеткой, полка с книгами (были видны несколько роскошно переплетенных красных томов «Добротолюбия»), проигрыватель, маленький приемник, какие-то бронзовые вещицы, подсвечник, череп, в середине на полке выделялась голова Данте из черного металла или тонированного гипса. На этой же стене, над столом и вокруг, висели большое резное распятие, фотографии и картины в рамочках: два или три портрета Владимира Соловьева, репродукция с картины Нестерова «Философы», изображающая Сергия Булгакова еще в пиджаке и плаще и Флоренского в рясе, а также бесчисленные портреты каких-то неизвестных седобородых монахов, старух монахинь и священников. По левую руку от стола в торцовой стене пристройки было окно, задернутое легкими шторками с современным веселеньким абстрактным геометрическим рисунком, и дальше в углу — киот и складной аналой с большою Библией, заложенной широкими лентами. Иконы, в основном старые, без окладов, развешены были также и над окном, и на другой стене, слева, возле стеллажа с книгами. Уставленные ровно, корешок к корешку, книги выдавали библиофильские наклонности хозяина. Сразу же бросались в глаза толстые многотомные немецкие и английские церковные словари и энциклопедии, но вообще книги размещены были по чину. Внизу стоял «Брокгауз», рядом с ним «Еврейская энциклопедия», на полке повыше шли книги по естествознанию и географии, еще выше помещалась этнография и антропология, после начиналась история, за нею философия, и на самом верху религиоведение и святоотеческая литература. Книги были все в хорошей сохранности, заграничные в суперобложках, многие переплетены в красивые узорчатые ткани. Пыли нигде не замечалось.

Народу в комнате было не очень много, но сидели тесно друг подле друга, около растворенной в проходную комнату двери с отдернутой занавесью; не уместившиеся здесь, придвинув стулья, расположились позади в проходной комнате, через которую время от времени пробегали поповские дети, мальчики лет восьми и десяти; слышно было, как потом они толкались в тесных сенях, хлопала дверь на улицу, взлаивала собака; несколько раз проходила жена.

Сам хозяин, большеголовый дородный мужчина лет сорока или даже моложе, похожий на ассирийского царя Ашшурбанипала, но только с светлой, красиво вьющейся бородкой, в узорчатом покупном свитере, облегавшем его полное тело и заметное брюшко, в брюках и домашних туфлях, сидел лицом к посетителям, боком к столу, заняв все пространство между столом и книжными полками.

Он был весел, держался уверенно, говорил привычно ровно, хорошо ориентируясь иногда одновременно в нескольких разговорах.

— Армагеддон, — отвечал он. — Имеется в виду поражение ханаанских царей при Мегиддо. Мегиддон находится в Галилее, недалеко от Назарета. Сказано: «Сразились Цари хаанские у вод Мегиддонских, но не получили нимало серебра». В Откровении Иоанна Богослова говорится, что готовящееся последнее сражение с Антихристом окончится для него тем же, чем был для царей ханаанских Армагеддон, то есть решительным поражением! А как ваша матушка? Я так давно вас не видел и питаюсь одними слухами, — без перехода обратился он к Тане, но тут же вспомнил и о Григориях. — Ах, да, сначала с вами…

Вирхову досталось место возле самой двери, он сидел на белой, принесенной из кухни табуретке. Пока отец Владимир отвечал на вопрос об Армагеддоне, Вирхов, склонив голову набок, с интересом рассматривал книги, обстановку, пластик и коврик на полу, дорогой блестящий торшер в передней комнате и присутствующих.

Кроме Мелика, двух его молодых людей и Татьяны, здесь была еще группка, пришедшая раньше, — эта дама, спросившая об Армагеддоне, и трое молодых людей, в числе которых и юноша, интересовавшийся Григориями. Между этими четверыми существовала какая-то связь, что было заметно с первого взгляда по тому, как они смотрели один на другого, ища поддержки и помощи, причем дама осуществляла как бы интеллектуальное руководство, но настоящим центром была угрюмо и упорно молчавшая, но, вероятно, имевшая что-то сказать личность в выцветшей ковбойке и драном вязаном жилете, из которого торчали крепкие узловатые плечи. Аицо этого человека было длинно и в складках, глаза серы, борода не стрижена, голова обрита почти наголо.

Все чувствовали себя неловко. Даже, как показалось Вирхову, Таня — хоть она и была знакома со священником давно и он явно обрадовался ей — вела себя неестественно, как-то пугливо, в тон той пышноволосой даме, понижая голос. Вирхов и сам не знал, как ему вести себя, и испытывал известное смущение. То же двое других незнакомых молодых людей (из которых один осмелился спросить про Григориев), сидевших с застылым выражением лиц.

Разговаривали в основном священник и дама, да изредка вставлял какие-нибудь реплики Мелик и совсем редко — Таня. Из Меликовых молодых людей первый — вчерашний изящный светский юноша — совсем оцепенел от презрения к профанам и, поджавши и без того тонкие губы, недвижимо сидел в кресле глубоко в первой комнате. Скрестив руки на груди и положив ногу на ногу, он только нервно подрагивал ногой, и пышноволосая дама, затылком чувствуя его неприязнь, каждый раз испуганно озиралась на это почти не приметное другим подрагивание. Второй держался свободнее и отчасти развязно, то и дело громко хохоча и хихикая высоким, еще не оформившимся юношеским фальцетом там, где отец Владимир и Мелик улыбались.

Те четверо, как нетрудно было понять, тоже были здесь первый раз, визит их не был запланирован на сегодня, и Мелик обнаруживал недовольство, что они здесь. Несколько раз он позволил себе поморщиться, на что отец Владимир тоже незаметно, как бы оправдываясь, разводил руками, но одновременно делал успокоительную гримасу и однажды даже сказал вполголоса среди совершенно иной речи: «Ничего, ничего, все нормально».

— А в чем дело? — наклонившись, спросил Вирхов у Мелика.

— Да понимаешь, тут еще один человек должен прийти, которого этим идиотам видеть не нужно было бы.

— А кто они?

— Да какие-то идиоты, — повторил досадливо Мелик. — Это жена вон того, бритого. А сам он? Не знаю, инженер какой-то, но, по-моему, шизофреник. Видишь ли, хочет креститься, но обязательно только в старообрядческой церкви. Чистоты хочет. Эта церковь, видишь ли, продалась Антихристу, а та нет. Ходит к ним. Они его сначала гнали, а теперь вроде бы ничего, притерпелись… Там ведь знаешь какие порядки; на пять минут к службе опоздал — иди домой. Хуже, чем на партсобрании… Подожди, он сейчас заговорит, сам увидишь.

— Отец Володимер, — и в самом деле, неправдоподобно окая, басом заговорил наконец новоиспеченный старообрядец. — Объясните, вы признаете значение науки? Нужна она, как нас пытаются убедить, или нет?

Священник мотнул головой не без юмора и с готовностью сказал:

— Ну разумеется. Бог дал человеку мир во владение для того, чтобы человек осваивал этот мир, преображал бы его. Наука играет в этом не последнюю роль. Почитайте книгу «Философия хозяйства» отца Сергия Булгакова. Не читали? Очень рекомендую. Хотя, конечно, нужно предостеречь и от излишнего преувеличения ее роли. Человек ведь обладает удивительной способностью извратить вообще все, чего ни коснется. Вот вам пример — Индия. Я только что прочел одну книжку. — Он действительно взял со стола издание Географгиза в бумажной обертке. — Какая страна! Пятьсот миллионов. Сотни людей лежат вдоль дороги в канавах. Полицейский идет вдоль дороги с плеткой или крючком, за ним арба. Он ударит, кто жив — тот встанет, мертвого — крючком и на арбу. Вот вам пожалуйста. Только наука может их спасти.

— Скажите, пожалуйста, отец Владимир, — снова вмешалась идиотка с пышными волосами, — а Кришнамурти жив?

— Я, к сожалению, последнее время ничего о нем не слышал, — по-прежнему спокойно отвечал священник. — Последний раз я читал о нем в одном английском журнале.

— Одну минуту, отец Владимир, — перебил его старообрядец, приняв тяжелый «мужицкий» недоверчивый вид, будто он подозревал, что, уцепившись за другую тему, тот хочет уйти от ответа на его вопрос. — Одну минуту. Давайте продолжим об этом, — грозно сказал он.

— Да, об этом, — живо отозвался отец Владимир, снова смеясь и перебирая в пальцах бороду. — Разумеется. Сейчас покончим и с этим, — воскликнул он. — Вот вам другой пример. Эротика, секс. — (Жена старообрядца покраснела.) — Все мы знаем людей, только этим и живущих. Это, конечно, очень нехорошо. Однако кто из нас скажет, что этого не существует вообще? Задача, следовательно, заключается в том, чтобы суметь сочетать и то и другое… Что я имею в виду?.. Суметь остаться человеком и не забыть Бога.

— А разве наука может существовать в сравнении с вечностью? — вновь грозно спросил старообрядец.

— Гм… — поперхнулся отец Владимир, но скорее играя на других гостей. — Как говорит русский философ Георгий Федотов, нужно жить так, как будто завтра конец мира, а работать, творить так, как будто впереди вечность…

Какая-то еще мысль, видно, все же сбивала его, и он снова, уже по-настоящему запнулся.

— Значит, вопрос ставится так, — продолжал он после запинки. — Правомерна ли культура, если завтра конец мира? Иными словами, зачем все это? — Его доброе лицо погрустнело. — Я, собственно, привел только что слова, которые дают в какой-то мере ответ на этот вопрос. Можно привести и другой пример. Однажды к Людовико Гонзаго, девятилетнему мальчику, игравшему в мяч, подошли взрослые и спросили: «А что бы ты делал, Людовико, если б узнал, что завтра конец света? — Что бы я делал? — сказал он. — Я продолжал бы играть в мяч…» Вот как он ответил. Конечно, он был святой, он и так был в Боге… ему, разумеется, можно было играть в мяч…

— А что вы делали бы, если бы узнали, что завтра конец света?

— Что я делал бы? — задумался священник.

— Я надеюсь, ты позвонил бы нам, отец Владимир, — вставил Мелик.

Все, кроме инженера-старообрядца и его жены, не понявшей шутки и озиравшейся, засмеялись.

— В самом деле, что делал бы я? — повторил отец Владимир. — Нет, не знаю… Хорошо было бы написать такую книгу — «История ожиданий конца света». Ведь этого всегда ждали. Всегда людям та эпоха, в которую жили они, представлялась самой страшной, самой апокалиптичной. А следующие поколения только усмехались… Но что буду делать я?.. Апостол Павел говорит, что надо продолжать выполнять свое дело… Но я, пожалуй, не смог бы… Я должен был бы проститься со многими, у многих просить прощения…

— Вы не сказали еще, что Церковь всегда очень строго осуждала ереси, связанные с гипертрофией апокалиптических ожиданий, — быстро и тихо, испуганно заметила Таня.

— Простите, — воспользовавшись мгновением, прежний молодой человек решился опять задать заготовленный еще дома вопрос (как стало ясно теперь — норовя выйти из-под контроля старообрядческой четы), — простите, я хотел узнать, а верно ли, что евреи прощены Папой? И может ли земная власть отменить наказание, назначенное Богом?

— Верно. Может, — отвечал отец Владимир сразу им обоим, не особенно вникая в смысл и не желая отвлекаться от темы, которая чем-то задевала его; или он знал, что старообрядец все равно не даст ему оставить ее, а профессиональная гордость требовала при этом, чтобы он дал исчерпывающий ответ. — Это очень серьезный вопрос, — вздохнул он. — Правомерны ли все наши занятия, если завтра конец мира. Ну пусть не завтра, пусть через пять, через десять лет…

Он посмотрел странно, тоскливо: ему явно хотелось окинуть взглядом свое уютное жилище, портреты на стенах, бюст Данте, книги. Он поднял на секунду глаза и тотчас опустил их.

— Не знаю, не знаю, — сказал он. — Наверно, все-таки надо продолжать делать свое дело, — сказал он суше, чем ему хотелось. — Но одновременно, разумеется, необходимо внутренне готовить себя, как нам и положено, к иному, — засмеялся он, показывая ровные белые зубы и окончательно стряхивая с себя печаль. — Так ведь говорят наши трапписты, встречая друг друга? — обратился он к Тане. — У нас тут такие специалисты, — как бы представил он ее тем. — Вот кто должен был бы отвечать на наши вопросы. Мы устроим как-нибудь диспут, обсудим все эти вопросы, различные точки зрения. Хотя, безусловно, точка зрения у нас одна — церковная, — хорошо поставленным голосом воскликнул он.

Наступило молчание. Вирхов глядел в окно, где виднелись еще голые верхушки яблонь, несколько подрезанных тополей поодаль, крыши соседних домов и из них подымающиеся, подступившие вплотную серо-голубые новые дома, еще не заселенные и не крашенные. Было три часа пополудни.

— Ну что ж! — по-прежнему бодро произнес отец Владимир, посмотрев на часы.

Старообрядец, не успев еще заматереть по-настоящему, тотчас же понял, что это относится к нему, и, поспешно и даже смущенно, к удивлению Вирхова, поднявшись, дал знак своим. Те стали прощаться, перейдя совсем на шепот и шепотом же прося отца Владимира дать им что-нибудь почитать.

Тот задумался или, вернее, изобразил, что думает, потом решительно повернулся к полке, извлек какую-то толстую брошюру и вручил ее просившему.

— И мне тоже, — благоговея, попросила жена старообрядца.

— Вот и вам. — Столь же определенно, словно заготовив заранее, он вынул книгу с полки пониже.

Кланяясь другим гостям, эти двое подошли под благословение, держа руки уставно перед грудью лодочкой. Он перекрестил его и ее, сказав каждому что-то на ухо. Двое других, ошеломленные всем этим, растерянно кивали и то протягивали, то отдергивали руки для пожатья.

Дверь долго скрипела. Отец Владимир, провожая их, вышел на улицу и, свежий, поводя с холода плечами, вернулся.

— Здорово ты их, — сказал Мелик. Тот улыбнулся:

— Иначе нельзя.

— А что ты им дал?

— Этому Николая Александровича Бердяева «Философию свободного духа», а ей первую книгу Фрезера «Золотая ветвь», о магии и религии, — захохотал отец Владимир. — Пусть изучают, развиваются.

— Не было б наоборот, — сказал Мелик.

— Ничего, ничего, — снова успокоил тот.

Он опять уселся за стол и, обернувшись к Вирхову и Тане, благожелательно сказал:

— Ну вот, теперь мы можем поговорить и по-настоящему. Значит, Николай Владимирович. Очень хорошо. Вы чем занимаетесь?

Вирхову польстило его благожелательное внимание, но последним вопросом он был опять, как и в памятном разговоре с Таней, все-таки немного шокирован: сейчас тоже признаваться вдруг, ни с того ни с сего, было бы глупо, хотя вся обстановка: и тихий с пришептываниями Танин голос, и огонек лампадки перед иконами, несмотря ни на что, пробуждали невольно мысль об исповеди. «Нет, все-таки какая дурацкая русская привычка задавать такие вопросы! Чем вы занимаетесь!» — подумал он, наружно начиная стесняться еще больше и, пожалуй, даже краснея.

— Вы знаете, последнее время, кажется, вообще ничем, — с усилием выговорил он. — Вот дорабатываю последние дни у Целлариуса и перехожу на вольные хлеба.

— Да, я слышал об этом, Медик мне говорил, — покачал головою священник. — Это все же очень нехорошо. Такое иллегальное, неустроенное положение портит человека. Оно толкает его на разные необдуманные поступки.

— Что ж делать, — пожал плечами Вирхов. — Так уж получается. В конце концов, не по своему желанию, не по своей воле я ухожу.

— Это вы напрасно, — успокаивающе пробасил отец Владимир. — Ваш Целлариус очень неплохой человек. Я встречался с ним, у нас есть общие знакомые. Он произвел на меня впечатление очень умного, очень знающего и порядочного человека.

Светский юноша, успокоясь после ухода старообрядцев, сказал тоном своего человека:

— А помните, отче, мы с вами давно уже хотели обсудить проблему службы, работы в учреждении. Мы ведь говорили с вами, что, например, некоторые ставят эту проблему так: допустимо ли служить (…), занимаясь, так сказать, интеллигентным ремеслом, или же нравственнее для людей нашего круга выйти как бы за черту нормальной жизни, жить только простым трудом?

— В Писании сказано: «Кесарю кесарево, а Богу богово», — заметил отец Владимир. — Мы должны, как и во всем остальном, руководствоваться Писанием. Вообще я уже говорил как-то, что эта тенденция очень опасна. Надо работать, делать хорошо свое дело, — сказал он внезапно даже с некоторым раздражением, — и стараться быть порядочными людьми, христианами, по мере своих слабых сил, кому сколько их отпущено Господом. А этот антикультурный нигилизм, он чрезвычайно вреден. Что в этой форме, так сказать, хазинской, что в этой, — он показал на пустовавшие стулья, на которых прежде сидели старообрядцы.

Что-то вновь стало сбивать его, потому что плавный поток его речи прервался, он оставил перебирать в пальцах бороду и рассеянно потер лоб, собираясь с мыслями.

— Да, конечно, это трудный вопрос, — промолвил он, — апостол Павел сказал в Послании к Римлянам: «Всякая душа да будет покорна высшим властям, ибо нет власти, аще не от Бога… Посему противящийся власти противится Бо-жию установлению». Как нам понимать эти слова?..

Он повернулся к Мелику, будто ждал ответа от него, признавая свое бессилие. Но Мелик, как уже заметил Вирхов, держался сегодня скромно, хотя и острил немного, но вообще старался показать, что относится к отцу Владимиру почтительно. Теперь он тоже только развел руками, показывая, что не имеет права начинать первым.

Отец Владимир крякнул и опять, но уже быстро-быстро, нервно, перебирая бороду полными пальцами, сказал:

— Итак, вопрос ставится следующим образом: можно ли считать, что власть атеистическая, власть, которая (…), что эта власть «установлена Богом», «от Бога»? — Он опять посмотрел, не вступит ли Мелик, потом, совсем отчаянно, на Таню. — Да, — продолжал он, — это сложный вопрос. Пути Господни неисповедимы. Что сказать? Это тайна, — вдруг снова бодро заключил он. — Она, несомненно, откроется нам в Судный день. Пока что мы должны со смирением принимать ее как Тайну Божественного Промысла. Вот так.

По губам Мелика скользнула едва заметная усмешка, но он промолчал.

— А разве мы не должны пытаться понять эти тайны? — вкрадчиво спросил светский юноша, показывая, что он тоже не удовлетворен таким оборотом дела.

— А тут понимай — не понимай, все равно ничего не поймешь! — уверенно засмеялся священник. На лице его отобразилась веселая печаль; в ней не было метафизического страха перед тайнами бытия, а лишь легкая грусть о несовершенстве человека.

— Ну, вы так ничего и не рассказали мне о себе, — обратился он к Тане, умело давая этим понять, что тот разговор окончен, и сбрасывая с себя эту печаль.

Танино лицо тотчас же потемнело (Вирхов так еще и не привык к этому), и она поспешно сказала:

— Плохо, очень плохо.

— А что такое?! — еще так же громко воскликнул отец Владимир.

— Дома очень плохо, с мамой.

— Вы сейчас живете с ней?

— Да, и мама чуть не каждый день кричит, устраивает истерики. Я не знаю, что мне делать, посоветуйте мне, — прошептала она. — Я даже думаю, не уехать ли мне из Москвы совсем.

Она обернулась к Вирхову с выражением страха в глазах.

— Ну, это преждевременно, — заверил ее отец Владимир, — Наталья Михайловна скоро, несомненно, выйдет, вам будет легче… Вот с ней, конечно, нехорошо получилось. Это наша общая вина. Я, главное, все собирался к вам заехать, да как-то закрутился тут, столько было работы, должен был как раз в этот месяц закончить две главы. А у нас тут в храме еще настоятель заболел, я, значит, работал, можно сказать, за двоих, — энергично взмахнул он руками. — И вот, как всегда, когда торопишься, — упущение! На все не хватает рук. Хотя, разумеется, быть может, и не в силах наших было предотвратить это… У меня, по правде сказать, настоящего контакта с ней не было. Я как-то интересовался некоторыми обстоятельствами жизни одного лица, которое она, как вы мне говорили, должна была бы знать, и что-то она стала со мной не очень ласкова. Так все, безусловно, вежливо, чинно, но и весьма холодно.

— Да? Я даже не знала, — удивилась Таня.

— Ну ничего, — сказал он. — Жалко ее, конечно. Недоглядели. Это бывает с такими женщинами: держатся, держатся, а потом — раз… и готово. Но это только показывает, что мы своих ближних плохо знаем.

— Я уезжала в это время, — быстро возразила Таня.

— Нет, нет, я вас нисколько не виню. На дворе звонким лаем залилась собака.

— Дети? — спросил Мелик насторожившись.

— Нет, не похоже, — прислушался отец Владимир. — Какой-то гость.

Действительно, собака на дворе уже хрипела и рвала привязь, доносились крики детей, усмирявших ее; гость долго путался, не зная, куда идти. Заныла входная дверь на пружине. Шаркая, гость вытирал ноги.

Отец Владимир поднялся и пошел навстречу.

X

«ИЗ ОРДЕНА»

Несмотря на полноту, он успел выйти наружу; в тишине тесного деревянного дома было слышно, как они, целуясь, приветствуют друг друга на пороге; потом, оступаясь, они перешли в прихожую. Гость снял пальто.

— Давайте, давайте я вам помогу. Поухаживаю за вами, как за архиереем, — приговаривал отец Владимир.

Дверь в проходную комнату отворилась. На пороге стоял невысокий худенький человечек лет пятидесяти и медлил войти, оглядывая присутствующих большими, навыкате, светлыми, детскими, немного сумасшедшими глазами.

Уже с порога, еще до того, как он успел сказать что-нибудь, по костюму, довольно простому и, может быть, даже недорогому, но какого-то неуловимо непривычного вида, стало понятно, что перед ними иностранец. Они посмотрели на его ноги; башмаки тоже были простые и заляпаны грязью, но также чем-то отличались от башмаков, какие они видели на улицах Москвы и в каких были сами. Еще через секунду он поздоровался — по-русски, чисто и почти без акцента; опять, как и в одежде, было всего лишь несколько ничтожных отклонений, чуть навраны интонации, чуть больше, чем надо, повышен конец фразы.

— Вот прошу, — пригласил гостя отец Владимир, — это вот все наша братия. А это… гм-гм… Григорий… месье, — он замялся и засмеялся, хмыкая, показывая, что ему неудобно было называть взрослого человека просто по имени, прибавлять «месье» они не умеют, а отчества иностранцу не положено, и надо что-то придумать.

— Григорий Григорьевич, — отчетливо подсказал тот, поняв затруднение, и сам громко засмеялся тоже. — Ничего, я уже второй раз в России, приезжаю в Россию, — поправился он, — и привык. Прошедший раз я жил в общежитии Университет и студенты называли меня так. Я привык. Это не менье удобно.

Мелик оглянулся, и по тому, какое торжество блеснуло в его взгляде, Вирхов понял, что ему (Вирхову) оказано большое доверие.

Священник тем временем представлял гостю свою братию, и Вирхову показалось, что Григорий Григорьевич, хотя и улыбался всем и каждому, улыбнулся Мелику так, как будто они уже не один раз виделись прежде, а Мелик не удержался и тут же подчеркнул это, преувеличенно свободно и фамильярно пододвинув ему кресло, где только что сидел изящный светский юноша; гость отказывался, норовя усесться на стул.

— Это ничего, ничего, — бодро воскликнул отец Владимир, — мы сейчас все равно организуем чай и пойдем на кухню, здесь это несколько затруднено.

— Из самовар? — живо поинтересовался гость.

— Нет, самовар сейчас ставить сложно, попьем из чайника на сей раз, — сказал отец Владимир.

Мелик, решив теперь, что тот допускает слишком большое нарушение конспирации, посмотрел на него предостерегающе.

— Конечно, конечно, очень хорошо, — закивал Григорий Григорьевич. — Шайник тоже очень корошо.

Отец Владимир и второй из молодых людей — с реденькой бороденкой — куда-то исчезли; где-то за перегородкой они совещались с попадьей, что дать к столу.

Остальные уселись, посматривая на гостя. Он немного стеснялся, что было странно в этом седом человеке, и голубые навыкате глаза его казались беспомощны.

— Так вы сейчас тоже в Университете? — спросила Таня, воодушевляясь желанием ему помочь.

— О нет, я прошедший раз был в Университете. Я был здесь летом прошлого года. Тогда я жил в Университете. Теперь я живу в гостиница «Украина». Вы знаете?

— Да, разумеется, — как нельзя более светски кивнул изящный юноша, почувствовавший себя наконец-то в своей стихии. — Но ведь вы приехали не как турист?

— О нет, нет, — замотал головой тот. — Я приехал не как турист. Я приехал… Как это называется?

— В командировку, — подсказал Мелик.

Тот прислушался, совпадает ли это с тем, что запомнилось ему, потом неуверенно согласился:

— Да, командировка.

— Простите, — извинился светский юноша, — отец Владимир рассказывал нам, что вы занимаетесь литературоведением.

— Меня занимает русская литература, — твердо выговорил гость.

— Какого периода? — живо переспросила Таня.

— После революция. И до, и после. — Он был рад, что выразился так чисто по-русски. — Но больше после, — совсем смело сказал он.

— Это очень характерное время, — веско, но и деликатно заметил светский юноша. — Время, безусловно, заслуживающее самого пристального изучения, но не в узколитературном, а в широком общекультурном плане.

— Да, да, — подтвердил гость. — Скажите, что особенно вы считайте важный?

Тот, как и получасом раньше, солидно откинулся в кресле, которое снова не без удовольствия занял (потому что гость так и не согласился сесть туда), и произнес довольно непринужденным тоном:

— Мне представляется наиболее интересной проблема взаимоотношений государства и Церкви. Разумеется, это надо понимать шире, учитывая ряд привходящих моментов: например, Церковь и интеллигенция. Заодно необходимо было бы проанализировать смежную проблему взаимоотношений интеллигенции и государства.

— Особая тема здесь — это тема обновленческой церкви, — вставил Мелик.

— О, да. Обновленческая церковь очень интересно! — воскликнул гость. — Это очень интересный theme. Я читал об этом книга, — от волнения он начал говорить хуже, — книги.

— Краснов-Левитин, — подсказал Мелик.

— О да, да. Краснофф-Левитин. Это ошень важная проблем для нас. У нас тоже есть люди, которые говорят: священник не должен иметь целибат. Он может жениться, раз, два, три… — отгибая пальцы, он засмеялся. — О, это большая проблем.

— Ну, у вас это было по-другому, — заверил изящный юноша. — У нас обновленческую церковь курировало непосредственно ГПУ. Хотя, безусловно, обновленческие тенденции существовали до революции.

«Мой ученичок!» — успел шепнуть Мелик Вирхову.

— Но ведь в католической церкви совсем другое! — с возмущением и ужасом сказала Таня.

— О да, да, я шутил, — объяснил Григорий Григорьевич. — Конечно, у нас нет ГПУ.

— И совершенно иные задачи стоят перед Церковью, — настаивала Таня.

— Ода.

— Но в чем-то наше обновленчество, в его чистой форме, ставило те же задачи, — заметил Мелик.

— В чем-то да, но все-таки это ужасно — сравнивать наших обновленцев с католиками, — сказала Таня, трогательно сжимая на груди руки.

— Почему? — нарочито спокойно удивился Мелик. — В конце концов, суть одна и здесь и там. Церковь пытается найти какие-то формы существования, которые соответствовали бы современному, изменившемуся с тех пор, как впервые было проповедано Евангелие, миру. В этих попытках возможны известные злоупотребления. Но они возможны не только здесь, в Православии, они были и на Западе. История знает их немало.

Гость засмеялся, вовсе не возмущаясь, а радуясь, наоборот, этой внезапной живости русской беседы.

Отец Владимир, распорядившись на кухне, вошел сюда, но сел не на свое место, а на ручку кресла изящного юноши.

Григорий Григорьевич восторженно обернулся к нему:

— О, вы видите?!

— Да, тут серьезные спорщики, — захохотал священник.

Таня, которой передалось сейчас же это радостное, восторженное состояние, проникаясь любовью к этому милому, немного наивному человеку и не желая больше сдерживать себя, сказала:

— А ведь мы даже не знаем, откуда вы. Я, по крайней ме ре, не знаю.

— О, Григорий Григорьевич побывал, наверно, всюду! — снова развеселился отец Владимир.

— Да, я много бывал всюду, — подтвердил Григорий Григорьевич, но скорее печально, чем весело. — Я жил в Германии, Франции, Англия. Я воевал в Африка. Потом я жил в Америка и Америка Латин. Потом Испань. Сейчас я живу в Испань.

— Замечательно, черт возьми, — воскликнул Вирхов, тоже поддаваясь тому же блаженному настроению, что и Таня, хотя сам Григорий Григорьевич был теперь несколько мрачен.

При слове «черт» отец Владимир незаметно перекрестился. Юноша с редкой бородкой показался в это время из-за портьеры, улыбаясь и блестя глазами, и дал знак, что все готово. Легко поднявшись, отец Владимир пригласил их:

— Ну что ж, пойдемте откушаем чаю.

Пропуская остальных, Вирхов и Мелик на мгновение задержались в проходе, и Вирхов тихо спросил:

— Так что? Кто это? Что все это значит?

— Только тихо, — предупредил Мелик. — Это какой-то большой человек. — Он покрутил неопределенно пальцами. — Только тихо, — повторил он, — я тебе скажу, но ты сам понимаешь: никому ни намека.

— Ну разумеется.

— И даже этим не показывай, что знаешь. — Да.

— Гм… Ну, словом, он, скорей всего, из ордена…

— Из ордена? Из какого?

Вирхову показалось, что Мелик немного смутился.

— Не знаю, — с неудовольствием сказал тот. — Не знаю, точно ли он в ордене. Этого никто, кроме его начальства, я думаю, не знает. Но, во всяком случае, какие-то связи у него есть.

— Здорово, — восхитился Вирхов.

— Но ты молчи. Ни слова. Понятно?

— Да, конечно.

Перешли в маленькую кухню, помещавшуюся тут же, за стеной; большая, должно быть, была внизу. Здесь стояли газовая плита на две конфорки, немецкий кухонный гарнитур, беленькие шкафчики, маленькие разноцветные табуретки и столик на жиденьких ножках. В углу висели две иконки и на стене распятие.

— Ну что ж, прочитаем молитву, — энергично сказал отец Владимир, немедленно принимаясь читать.

Все повернулись к иконам. «Очи всех на Тя, Господи, уповают, и Ты даеши им пищу во благовремении…» — читал священник. Григорий Григорьевич из уважения к собравшимся крестился как православный.

Уселись. Закуска не была обильной: бутерброды с сыром, печенье. Вина не дали по случаю поста.

— Ну так о чем же вы тут успели завести диспут? — спросил отец Владимир.

— Трудно определить сразу, — сказала Таня, все еще не остывшая от своего восторга. — Пожалуй, что о Церкви в современном мире.

— Вот как? Значит, быка за рога! — громогласно захохотал отец Владимир. — Ну что же. У Церкви и в современном мире, как и раньше, одна задача — свидетельствовать вечное и нетленное Слово Божие… Его, безусловно, можно свидетельствовать по-разному, но суть всегда одна.

— Да, — согласился Мелик, видно, тоже увлекшись и забыв о том, что хотел быть сегодня сдержан и почтителен, — но Церковь двадцатого века должна говорить с человеком двадцатого века, а не третьего и не тринадцатого. С тех пор изменились слова, изменились значения слов. Мы, например, не можем быть абсолютно уверены, что знаем, что понимал Никейский собор под словом homoousious.

— Я предпочел бы говорить, — перебил его отец Владимир, — не «Церковь двадцатого века», а «Церковь в двадцатом веке». Есть христиане двадцатого века, но, строго говоря, нет Церкви двадцатого века, так же как нет и не может быть Евангелия двадцатого века. Церковь, подобно Евангелию, одна и едина, идет через все века. Хотя, безусловно, язык, культовые формы и формы церковной жизни могут изменяться и изменяются очень сильно. Как сказал Папа Иоанн XXIII, «субстанция, сущность христианского учения, содержащаяся в Символе Веры, — это одно, а ее формулировка — это совершенно другое».

— Так вот, речь и идет о том, чтобы соотнести с данной нам в Откровении истиной, — сказал Мелик чуть нервно, — о которой мы как христиане знаем, что она вечна, абсолютна и окончательна, соотнести с этой истиной существенно неполные, относительные и изменчивые представления мира, где мы живем. Это чрезвычайно трудная задача. И я полагаю, что она гораздо трудней на самом деле, чем думают даже многие из тех, кто, казалось бы, серьезно глядит на вещи, — прибавил он, не удержавшись.

Вирхов понял, что это, по всей вероятности, был их старый спор.

— О, это очень интересно, — сказал Григорий Григорьевич. — Я ошень внимательно вас слушай. Мне хочется слушать, что говорят об этом у вас… Я сам много думал, как проповедовать Gospel… Евангелие теперь, молодым людьям, которые не верят в Бога. Не только молодым людьям. Мне интерьесно, что об этом думайте вы, — тщательно, по слогам произнес он.

Мелик, однако, уже дал волю раздражению (Вирхов подумал, что последние дни он был вообще несдержан, что-то постоянно выводило его из равновесия) и опять слишком резко сказал, к неудовольствию отца Владимира:

— Прежде всего нужно полностью дать себе отчет, что современный мир стал по преимуществу атеистичным. Нужно понять это, понять, почему это так.

Священник и Таня с некоторым сожалением смотрели на него.

— Да, мы должны это понять, — угрюмо повторил Мелик.

— Мир сей во зле лежит! — бойко вставил юноша с редкой бороденкой.

Все засмеялись. Прихлебывая чай из стакана в большом серебряном подстаканнике (у остальных были чашки), отец Владимир возразил:

— Нет, мы, христиане, не можем так запросто отдать этот мир врагу человеческому. Этот мир, он также и Божий мир. «И увидел Бог, что это хорошо».

— И кроме того, мы не можем не думать об участии Промысла в наших земных делах, — тихо, потупясь, прошептала Таня. — Это порою трудно себе представить, особенно человеку неверующему… Но если веришь…

— Бог хотел, чтобы человечьек увидьел все, — сказал Григорий Григорьевич наставительно. — Это есть Провиданс, Промысл Божий. Все увидьел и… approbation… Как это по-русски?

— Испытал бы себя, вы, наверно, хотите сказать? — с выражением крайнего испуга спросила Таня.

— О да. Испытал бы себья. То the task of developing his human potential. Я буду говорить английский, если не знай русский слов.

— Чтобы он полностью развил бы свои человеческие возможности. Чтобы он выявил себя. Это очень верно, — одобрил отец Владимир.

— О да, да.

— Но если так, если Богу, как вы говорите, желательно, — начал Мелик, — лишь выявление само по себе, безотносительно к понятию добра и зла, то, следовательно, мы должны будем считать теологически оправданными, должны будем с богословской точки зрения признать очень многие вещи, случившиеся в истории. Что вы думаете, например, о социализме?

— О, социализм это не плохо! Мы в Европе думаем о социализм! — воскликнул Григорий Григорьевич. Весь сияя, он повернулся к отцу Владимиру. — О, я знай, я много спорил в Университет со студенты. Я говорил: у нас тоже есть плохие…

— Стороны, — подсказал тот.

— Да, стороны. Вы не увидели того, что увидели мы. Это есть абсолютизация.

— Ну хорошо, это отдельный вопрос, мы еще поговорим об этом, — спохватился Мелик, боясь, что спор уйдет на эту бесплодную почву. — Здесь ведь можно спросить и иначе… — Он убедился, что Григорий Григорьевич слушает его, и продолжал: — Ведь, выявляя себя, как вы говорите, свои возможности, до конца, современный человек становится в наши дни уже не только социалистом, но и атеистом. Вы считаете, что социализм совместим с христианством… Не будем сейчас об этом спорить. Возможно. Наш опыт в этом отношении, к сожалению, слишком своеобразен. Меня лично очень интересует эта тема, и я хотел бы как-нибудь пого ворить с вами об этом. Но сейчас вернемся к тому, что, выявляя себя, современный человек часто, увы, проходит через атеизм. Этого отрицать нельзя.

— Да, нельзя. — Григорий Григорьевич весь подобрался, загораясь волнением честолюбца и от волнения начиная говорить все хуже: — Человьек не вьерит больше, что Бог сушчествует. Человьек потерьял осчущений Его живой присутствий. Я думай, что это есть ошенъ карашо. Человьек боялся Бога. Но был прьикован к Ньему. Он жил в страхе перьед Тайна, раскрыть который не мог! Он жил в страхе перед трансценденций, перьед nihil, о да, перед ничшто. Теперь, на протяжений веков, человьек убедился, что Бог ушел из этого мир, оставил его.

— Что в некотором смысле Бога нет? — заметил Мелик.

— О да. И человьек может возрадоваться, что избавлен от… необходимость иметь трансцендентный оснований. Избавлен от… from any kind of awesome mystery. (— От любого рода устрашающей мистерии, — вся трепеща, однако буквально, перевела Таня.) — О да. От любви… ultimate norme. Да, оконшательный норма поведьений. Вообсше от что-то запределный. Человьек находит себья теперь свободный от Бога для полнота жизни и энергии во времени и пространстве, в мире! Мы можем радоваться и творить в этот мир, в этот плоть! Трансцендентный бытие угнетает человьека. Только без него мы обретаем свобода. Всевышний Бог видьел это и в акте своей неизречьенный любовь к грешный человьек, чтобы достигайт оконшательный примирьений, Он избрал этот дорога и уничштожил себя сам.

Все невольно затаили дыхание, поражаясь этой прыткости западноевропейского ума, так легко обнажающего самые корни вещей.

— Бог умер, — продолжал между тем Григорий Григорьевич. — Вот последний и оконшательный истина нашего днья. Он умер, убил себя во Иезус Кристос. Иезус Кристос был воплотьившийся Бог. В нем Бог, трансцендентный и всемогусший Господь, истошник и основаньий бытия, приньял образ раб, стал человъек, и распьят, и умер…Здьесь… весь моешь, заключенный прьеждье в бытии за пределы наш мир…is released into the world, — сказал он, не найдя, как это будет по-русски.

Таня сидела, прижав руки к груди, вздрагивала, когда Григорий Григорьевич делал слишком резкие ударения, и не сразу нашла нужное слово.

— Неважно, — сказал отец Владимир. — Переводите: внесена в этот мир.

— О да, — кивнул Григорий Григорьевич. — В этот мир. Куда Бог вошел через Иезус Кристос. Трансцендентный царство теперь пуст. Это сдвигает наш интерес с запред'елный Бог к человьек. Избавляй нас от тяжелый страх. Это есть искупительный событий.

— И в этом заключается провиденциальность. Промысел Божий. — Таня попыталась принять тот же вид, что был у отца Владимира.

— Ода.

— А как же Армагеддон?

— О, вы имеете в виду сражений перед Страшный суд? — уточнил тот. — Я думаю, человьек сам себье есть этот посльедний сражений!

— Но ведь это ужасно — так думать! — вскрикнула Таня, порывисто оборачиваясь за помощью к отцу Владимиру. — Мы же не можем так думать, мы же молимся, чувствуем живое присутствие Бога.

— Ну, ведь это же в символическом смысле, — успокоительно и со смешком возразил отец Владимир. — Я думаю, что в символическом смысле это верно.

— Ах, в символическом, — смутилась Таня. (Вирхов глядел на нее со все большим удивлением.) — Тогда, конечно, это верно. Если так, то это давно известно, — сказала она, еще немного ежась. — И Беллармин, и другие в XVI веке уже писали об этом.

Отец Владимир уже совсем весело взмахнул рукой:

— Вот видите, какие у нас тут знатоки.

— Конечно, — сказала Таня, рдея от похвалы и воодушевляясь. — В XVI веке, когда начался хаос Возрождения, после того как в Средние века был уже достигнут, казалось, идеал христианской жизни, они должны были объяснить себе, почему то, что представлялось им таким прочным и совершенным, вдруг оказалось ненужным Богу и рухнуло. Они действительно объясняли себе это похоже. Они считали, что Бог хочет дальнейшего развития человека, и опыт Средних веков недостаточен, чтобы раскрыть человека в его полноте.

— О да, да, — закивал Григорий Григорьевич. — Вы читайте это? Это удивительно. У нас совсем никто это не чи-тайт. Скажитье, как ваше имя. Я не услышал в первый раз.

— Таня, Татьяна Манн.

— О-о, — протянул он с несколько непонятным выражением, будто что-то припоминая. На его лице отразилось было удивление, брови кустиками полезли наверх, но он взял себя в руки и спросил, будто бы восхищаясь уже только ее интересом к Беллармину:

— Я сам недавно читал о Беллармин… и о другие, о Молине… вы знайте? — (Она кивнула.) — Я читал о них книга рёге Michel… о, я забыл фамилий. Проклятый памьять. Я бы хотьел говорил с вами об этом еще… Не сейчас, сейчас мне надо скоро уходить. Я хотел бы еще увидьеть вас однажды.

— Да, конечно, конечно, — вспыхнула Таня. — Мы сейчас поедем вместе домой, и я дам вам свой телефон.

— Мы же собирались в Покровское с вами, — вполголоса сказал Вирхов.

— Нет, нет, я не еду в Покровское, я не могу, — быстро ответила она, уклоняясь от взгляда и снова обращаясь к Григорию Григорьевичу. — К сожалению, в Москве нет ни одной книги Беллармина, нигде в библиотеках, по-моему, нет.

— Я вам буду присылать, — обрадовался Григорий Григорьевич. — Я напишу сейчас, когда я еще в Москве, чтобы мне прислали.

— Спасибо, спасибо, — растроганно благодарила Таня.

Григорий Григорьевич между тем вынул хорошенькую черненькую записную книжку с золотым карандашиком и, полистав ее (она была с дневником), сообщил, что позвонит в пятницу с утра.

* * *

Они посидели еще немного; разговор пошел о чем-то незначительном: отец Владимир и светский юноша рассказывали о книгах, которые им удалось найти за последние недели, но Вирхов внимательно и с удовольствием слушал, стараясь запомнить новые для него имена и названия ученых трудов по религиозной философии и истории. По Таниным замечаниям тоже то и дело обнаруживалось, что и она прекрасно знает и даже читала многое из того, о чем сам отец Владимир иногда только слышал, но не мог достать. Вирхов торжествовал, покоряясь очарованию филологической мудрости, перед которой вообще всегда благоговел, совсем не владея ею.

В глубине души ему только было неудобно, что он совсем не беспокоится, умер на самом деле Бог или нет, — ему просто было приятно сейчас вдруг так запросто присутствовать здесь, быть в том кругу, куда он, в сущности, всегда мечтал войти, оказаться достойным наконец приобщиться той культуре, которой ему всегда так недоставало. Он представил себе, как сблизится с этими людьми, с этой средой, узнает то, что знают они, и был горд собой, повторяя себе, что заслужил, выстрадал это всегдашней своей готовностью признать собственное несовершенство, всегдашним недовольством собой, стремлением, насколько в его силах, это несовершенство избыть. Особенно понравился ему светский юноша: молодой человек, несомненно, не был заурядным снобом, он именно хотел, как и сам Вирхов, быть европейцем, хотел вырваться с обычного уровня поведения, держать себя так, как должен был держать себя воспитанный русский человек прежде; так, как если бы (…).

Между тем гости стали собираться. Уже в прихожей Вирхов снова спросил, поедет ли Таня в Покровское, как было договорено.

— Нет, нет, — сказала она. — К сожалению, уже поздно. Уже смеркается. Мне надо домой. Меня ждет мой ребенок. Мама сейчас там. Нет, нет, очень поздно.

— Так, может быть, мне проводить вас? — предложил он, боковым зрением улавливая гримасу, перекосившую лицо Медика.

Она взглянула в ту сторону тоже.

— Нет, нет, — тихо ответила она. — Смотрите, сколько народу. Я прекрасно доеду. В следующий раз. Позвоните мне завтра.

Мелик стал прощаться с отцом Владимиром и своими молодыми людьми. Григорий Григорьевич, чувствуя какое-то напряжение в воздухе, но не относя его к себе (возможно, он предполагал, что из-за недостаточного знания языка упустил что-то сказанное слишком быстро), только оглядывал всех своими голубыми глазами и вскидывал брови.

Окончательно распростились уже на улице. Молодые люди, Григорий Григорьевич и Таня свернули за угол, к остановке автобуса. Вирхов видел, как Таня последний раз быстро оглянулась и помахала им рукой. Он был раздражен, но махнул рукой тоже.

XI

ЗАТЯНУВШИЙСЯ РОМАН

Когда Муравьев впервые увидел Катерину, она показалась ему не слишком хороша, но она была из тех женщин, к которым он испытывал тайное влечение, и стоило ему сказать с ней два слова, как он сразу почувствовал знакомое любопытство к ее миру, ее жизни и уже не мог отойти от нее. Во всех повадках этой молодой дамы — вроде бы и вполне приличной, разве что парвеню, — ему, Муравьеву, чудился манящий привкус беспутства и авантюризма, шарм барышни, которая получила кое-какое воспитание и, однако же, находила удовольствие в том, чтобы якшаться с подонками и со шпаной; Муравьева будоражила мысль, что Катерина узнала за свою недлинную жизнь довольно много и довольно много, наверное, покуролесила: он благоговел перед такими женщинами, перед тем, что они «прошли огонь и воду», что они не боялись случайных связей, вообще — перед их прошлым, воспоминания о котором, несмотря ни на что, так явно были им милы и которое всегда как бы стояло за ними.

Потом Катерина пересела к нему, и он подумал, как ему приятна эта откровенность и эта привычка таких девушек, демонстрируя свою симпатию, подсаживаться рядом. Ночью она рассказала ему о себе.

Перед самой войной, шестнадцати лет, она сбежала из дома с актером едва появившегося тогда кино в Одессу. Родители были, по ее словам, люди весьма благонамеренные и добродетельные, честные провинциалы. «Наша мама, — говорила Катерина, — знала это только два раза во всей своей жизни, в результате чего и получились мы с сестрою…» Девочки воспитывались в таком же духе, но Катерина сказала, что они не верили родителям ни одной минуты, с самого детства.

Актер бросил ее; она сменила несколько театров и несколько любовников. С одним из них она очутилась в Варшаве, была там некоторое время замужем за поляком (не за тем, с которым туда приехала), оставила и его, перебралась в Берлин, оттуда в Париж, где, по ее уверениям, танцевала в кабаре; моталась по всей Европе, пока с помощью той же Анны не нашла себе места в здешнем М-ском театре. В ее рассказах и тут и там постоянно замечались противоречивость и спутанность, и можно было лишь приблизительно установить хронологию ее замужеств и переездов. Предполагая, что она о чем-то умалчивает и чего-то недоговаривает, Муравьев тем не менее оправдывал это смущением, убеждал себя, что она ему вполне понятна, и чем дольше слушал Катеринины рассказы, то сбивчивые и туманные, то, наоборот, прозрачные, душераздирающе простые, тем сильнее ощущал себя влюбленным.

В те дни он верил, что достаточно отнестись к ней немного по-человечески, помочь участием, деньгами, как унижения и обиды, выпавшие ей на долю, забудутся. Ее житейские промахи были случайностью, а если не случайностью, то следствием необузданного воображения — нужно было приложить небольшие усилия, растолковать, чтобы разобраться в себе и людях, и всего этого нагнетания ужасов нетрудно будет избежать. Он удивлялся той наивности, которая уцелела в ней при всех передрягах. «Да, но какая подвижность ума, какая восприимчивость! И до чего все легко и живо!» — восхищался он, глядя, как она, обрадованная, что получила наконец возможность поведать кому-то любящему и понимающему ее все-все, что с ней было, арти стично и весело изображает своих мужей, их родственников, случайных дорожных попутчиков или описывает, чем понравились ей виденные ею города.

Она производила тогда на него впечатление очень и очень неглупой. Ему льстила роль наставника, было приятно объяснять ей, словно понятливому и способному ученику, то, как сам он понимает жизнь, а также и то, как надо держать себя Катерине в тех или иных случаях, как реагировать на те или иные поступки других. Давно известная фантазия «вытащить ее из грязи», то есть «образовать» ее, сделать из нее «даму», всерьез занимала его. Катерина с восторгом принимала эту затею, рисуясь сама себе художником, жадно вбирающим все, что может стать полезным для его искусства. Она не во всем бывала согласна с ним, иногда обижалась, отстаивая правильность своих суждений и свою независимость, и Муравьева долго развлекали эти маленькие споры, часто в постели, когда можно было предотвратить нарастающую отчужденность лаской или поцелуем. Сочетание богемной свободы и мещанской узости ее мнений представлялось ему забавным.

Так прошла зима. Непродолжительные разлуки (Катерина должна была выезжать с театром на короткие гастроли, а сам Муравьев еженедельно — в Университет, читать лекции) нарушали однообразие их встреч и отношений.

Катерину распирало от тщеславия: союз с такой персоной, как Муравьев, — об этом она могла только мечтать. Она не скрывала своей гордости, не скрывала, что всегда стремилась «наверх», но на людях вела себя достаточно тонко и деликатно, чтобы выглядеть рядом с ним не заурядной кокоткой на содержании, не буржуазкой, нежданно-негаданно попавшей в «общество», а скромной и жертвенной подругой большого человека. Муравьев охотно участвовал в этой игре. Увы, вскоре на горизонте появилось маленькое облачко, которое, как водится, стало затем подыматься, расти и так далее.

Однажды вечером они пошли к Эльзе, роман с которой развернулся у Катерины примерно в то же время, что и с Муравьевым.

Эльзе было уже крепко за сорок. Она была одинока, детей у нее не было; рассказывали, что муж ее еще до революции спился и умер. Она давно опустилась, ходила неопрятно одетой, нечесаной, много пила и, изображая добрую ленивую русскую бабу, говорила, что у нее никаких обольщений и она может себе позволить жить как хочет, не заботясь, что о ней подумают другие. Притом ей нельзя было отказать в обаянии и характере. В городке среди русских она слыла гадалкой, утверждали, что она занимается также столоверчением и вызывает духов. Около нее образовался небольшой кружок, почитавший ее чуть ли не царицей за доброту и мудрость, она ссорила их и мирила, вертела ими по своему усмотрению и жила за их счет. Остальные — те, кто не входил в число ближайших друзей, — побаивались ее, хотя за глаза говорили о ней по-разному. С некоторых пор она приобретала все большую известность уже в качестве не гадалки, но специалиста в области оккультных наук, мистики и друидессы. Слава о ней распространилась за пределы городка, и кто-то из университетских немцев даже спрашивал Муравьева: правда ли в N живет ясновидица и существует кружок розенкрейцеров?

Муравьев ее едва терпел. Тем вечером он не сумел этого скрыть и вызвал ответную неприязнь. Когда он с Катериной уже собрался уходить, Эльза вцепилась в него, требуя показать руку. Он протянул левую, она схватила обе и, возбужденно прыгая вокруг него, приседая, чтоб получше рассмотреть еще какую-то, ведомую только ей линию, и трясясь всем коротким телом, стала злорадно внушать ему, что он болен, болен, что печень у него уже разделилась на две половинки, что он может умереть в любую минуту, что он мелочно обидчив и скуп. «Ты болел и в детстве! — кричала она. — Болел, да еще как серьезно! Ведь я правильно говорю?»

Муравьев передернул плечами, руки его все еще были в ее потных руках.

— Нет, неправильно. Все не так, — надменно произнес он, тем не менее чуть-чуть суеверно тревожась и припоминая: можно ли назвать ту легкую форму туберкулеза, которую он перенес в детстве, опасной.

— Подожди, я еще как-нибудь посмотрю твой почерк, — разочарованно пообещала она, забывши роль добродушной и простосердечной бабы.

Муравьев почувствовал к ней еще большее отвращение, но тут же испугался в глубине души возможной вражды с нею, подумав, что Эльза в отместку наверняка будет стараться свести Катерину с кем-нибудь другим, будет стараться уложить ее к кому-нибудь в постель или изобретет что-нибудь еще похуже.

Он не осмелился сказать про это Катерине и на ее вопрос об Эльзе лишь буркнул сердито:

— Нет ни мистического дара, ни интеллекта! Катерина стала горячо уверять его, что он ошибся. Эльза подлинная ясновидица и ей, Катерине, сказала много такого, о чем Катерина не говорила никому никогда и чего не мог знать никто.

— Она нагадала, что у меня административные способности и что меня ждет большое будущее в театре! — похвасталась Катерина. — Мое положение сейчас временное! И потом… знаете, что она мне сказала еще? — Катерина потупилась. — Она сказала… она сказала, что… нам с вами… суждено быть вместе! Всю жизнь… Мы с вами рождены друг для друга… под одной звездой… Мы будем жить долго-долго и умрем в один день…

Он обращался к ней на ты, она к нему — на вы:

— Вот видишь, — сказал он, — а мне она толковала, что я болен и могу умереть в любую минуту.

— Ну и что же! Ну и что же! — запротестовала она. — Это вовсе не противоречит одно другому! Вы в самом деле можете умереть… Вы и умрете, если не будете со мной!!!

Это вывело его из себя, и он в ярости сказал Катерине все, о чем думал, все, чего, по его мнению, от Эльзы можно ждать и чего она стоит. Катерина упрямилась, плакала, но в конце концов покорилась и к утру поражалась уже, как могла быть такой идиоткой, не догадываясь прежде, что Эльза обыкновенная интриганка.

Днем она выложила усвоенный урок Эльзе, которая вовсе не была обескуражена и не стала ни в чем оправдываться, но, напротив того, — стала жалеть и утешать Катерину, наливала ей портвейну, повезла обедать в пригородный ресторан, потом в гости; они всюду пили, остались ночевать у знакомых, и лишь наутро в похмельном раскаянии Катерина сообразила, что против этого и предостерегал ее Муравьев накануне, и, рыдая, бросилась к нему.

Он опять пересказал ей все по порядку, все объяснив и постаравшись найти новые, еще более убедительные слова, но — к его изумлению — на следующий день все повторилось абсолютно точно — плач, пьянство, гости, похмельное раскаяние.

Затем эти происшествия (ссоры, обиды, объяснения) начали случаться чуть ли не каждый день, становясь все значительней и напряженней.

Недели через две она устроила ему первый настоящий скандал, падала в обморок, грозила выброситься из окна или разрезать себе вены; кричала при этом так, что у дома на улице собрался народ. Весь лоск будто разом соскочил с нее. Муравьев было стал убеждать себя, что она лишь, как говорится, «позволила себе», в своей беспомощности взяв напрокат чужие приемы, но быстро понял, что нет, это не так. Скандалы стали учащаться. Муравьев ощутил, что та стихия подозрений, обмана и интриг, в которую все глубже погружается Катерина, засасывает и его: в злобе и тихом, бессильном бешенстве — состояниях, ставших в эти дни для него обычными, — он чаще всего уже сам провоцировал очередную вспышку. Заметив это, он даже растерялся, но поделать с собой ничего не мог. Он не представлял себе, как это он считал раньше ее способным и понятливым учеником, и роль наставника, Пигмалиона, смешила его.

Катерина в довершение всего пила не переставая. Никакие уговоры не действовали. Он пробовал стращать ее, что порвет с нею. Это привело к новому взрыву чудовищных пьяных истерик. Он обратился за содействием к Анне, и без того взволнованной, вместе они твердили Катерине, что вынуждены будут прибегнуть к врачам, что власти уже намерены поднять вопрос о высылке за пределы города. Катерина становилась все грубее, вульгарней, тупей. Муравьев переполошился. Катерина исхудала, сделалась страшной, на улицах простонародье задирало ее, как вокзальную проститутку. Он уже не сомневался, что это безумие. Чувство без надежности охватило его. Он теперь мечтал только о том, чтобы развязаться с ней, хотя боялся или совестился рассуждать об этом цинично.

Вдруг пьянство само собою утихло. Катерина объявила, что собирается вернуться в Россию, и стала сторониться Муравьева.

Непрестанные толки об «организации», о «Великой России» или о «Великой Германии», патриотический пыл горожан — русских и немцев — мало кого могли оставить спокойным. Муравьев давно уже слышал от Катерины, что Проровнер очень умен и уважают его недаром, знал, что тот подолгу беседовал с ней, в ее рассуждениях обнаруживал результаты этих бесед, и хотя ненатуральность ее ярко вспыхнувшей любви к Родине раздражала его, про себя он даже немного радовался этому, то есть радовался, что она чем-то занята, что особое внимание, которое в лице Проровнера уделяет ей «организация», так нравится ей, и возможность быть среди людей, участвовать в каком-то деле так воодушевляет ее. Что она поедет в Россию, он не допу скал абсолютно, его только позабавило, когда ему сообщили, что эта взбалмошная баба внесла смятение в ряды Движения и соперничает теперь во влиянии с его вождями. Как будто это было именно так: у Анны Новиковой по вечерам все чаще говорили, что Катерина завоевала много «сторонников», и наметилось уже целое особое «течение», то есть, попросту сказать, собралась какая-то группка решивших возвратиться, причем даже Проровнер их не осуждает и признает, что «такая идея тоже может иметь место».

Муравьев был уверен, что Катерина, со всеми ее планами возвращения, как обычно, одурачена Эльзой, но зачем это понадобилось Эльзе, не знал, подозревая, что здесь могут быть спрятаны весьма опасные вещи.

* * *

В этот день он пришел к ней, чтобы в последний раз выяснить отношения и поставить точки над i.

Увидев у него в руках книгу, по которой он готовился к лекции в Университете, Катерина сказала, небрежно перевернув несколько страниц:

— Следует быть очень внимательным, чтоб разобраться во всех этих течениях, которые образуют истинный сок исторического дерева Белой расы.

Муравьев выпучил на нее глаза, но она лишь надменно тряхнула кудрями и продолжала, по-прежнему слегка поигрывая пальцами по страницам:

— Я боюсь, что вы как материалист не вполне понимаете, что научный позитивизм убивает вдохновение. Вы навер няка не знаете, например, что Клод Бернар говорил, что материализм не имеет никакого значения в физиологии и ничего не разъясняет. Достоевский был не прав, когда так пренебрежительно ругал Клода Бернара.

— Но я… не занимаюсь физиологией, — не сразу нашелся Муравьев.

— То же самое относится и к истории, — спокойно парировала она. — Вы не понимаете, что для нас, западников и кельтов, настоящим историческим преданием является предание кабалистическое… возрожденное христианством, — уточнила она, запнувшись, — которое посвященные и разные пророки старались разъяснить и сделать нам понятным. Не знать этого — доказывает невежество или фанатизм.

— Позволь, но почему вдруг вы теперь — западники и кельты? — спросил Муравьев.

Катерина немного смутилась; видно было, что ей объясняли это, но она не запомнила толком и не могла теперь пересказать.

— Ну да, — наконец вспомнила она и обрела уверенность, — Белая раса появилась вначале у Северного полюса, потому и кельты. Она была в состоянии диком, кочующем и постепенно переселялась на юг, через бесконечные леса Конской земли, то есть нашей России, а оттуда в Польшу и Европу до земель, ограниченных с Севера Пределом душ…

— Господи, что ты городишь?! — воскликнул Муравьев, пытаясь обнять ее и усадить.

— Нет, это меня просто удивляет! — возмущенно и пронзительно закричала она, увертываясь. — Как вы могли этого не знать?! Это же смешно, смешно, ха-ха-ха! — искусственно захохотала она, падая на диван и болтая ногами. — И вы ничего не знаете о войне Белой и Черной рас?! О Волюспе?! Только прошу вас, не приставайте ко мне, — попросила она, так как Муравьев опять попытался обнять ее за плечи. — Мне сейчас не до этого.

Муравьев сел напротив нее, у стола, и закурил папиросу, чтобы чем-то заняться (он курил редко).

— Что ж, продолжай, пожалуйста, — не зная, как себя вести, попросил он. — Что же ты знаешь о Волюспе?

— Только не напускайте на себя профессорского вида. Ведь вы же не знаете этого!.. Волюспа! — произнесла она благоговейно. — Вот вы не уважаете женщин, а между тем именно женщине, ее пророческому дару обязаны белые своим спасением. Именно она была избрана невидимым миром, чтобы провиденциально влиять на белых.

— На белых? — переспросил Муравьев.

— О, только не надо этих шуток, этих намеков. Я отлично понимаю, кого и что вы имеете в виду. О том человеке, о котором вы сейчас думаете, я вам не раз уже говорила, как я высоко его ценю, чем я обязана этому человеку! — Она даже запрокинула голову и возвела глаза к потолку. — Боже мой, Боже мой, можно ли так не понимать душевного величия людей, жить с ними рядом и не замечать глубины их духа. Смеяться над ними, высокомерно считать их плебеями. — Она горько скривила тонкие губы. — Видно, правду говорят: «Нет пророка в своем отечестве»!.. Нет, нет, — покачала она головой, — вы испорчены, испорчены. В ваше духовное тело проникли астральные микробы, вампиры, они впустили в вас яд чародейственной порчи… — (Муравьев уже не прерывал ее.) — Вам, конечно, неизвестно, что существуют астральные микробы двух видов — вампиры и витализанты? Центральный орган нашего целого — наше духовное тело — Руах, Камк, или Кхи, способно всасывать в себя всякое эфирное образование, колебание или сгущение. Оно есть орган восприятия, или выделения земного астрала, и благодаря ему в нас проникают различные частицы — питательные или вредные. Впрочем, вы мо жете прочесть обо всем этом у Фабра д'Оливе. Вам знакомо это имя? О, это великий ум, светило Пифагорейского ордена. Их было двое, он и Сент-Ив д'Альвейдер, тот изложил вторую половину учения… И еще был Папюс, гений медицины…

— Мне кажется, что тебе не надо принимать слишком всерьез фантазии твоих приятельниц… если уж ты не имеешь силы вообще с ними расстаться.

Она долго глядела на него, не отвечая. Он знал, что говорить ей сейчас что-либо бесполезно.

Вдруг она сама, обратив к нему маленькое, ставшее жал ким лицо, сказала дрожащим голосом:

— Как вы не понимаете, что значит для меня этот человек. Она любит меня. Вы меня не любите, а она любит… Вот когда я вынуждена расстаться с нею, вы осмеливаетесь поносить ее, отравлять мне последние минуты прощания с нею. Я ведь расстаюсь с нею, да и с вами тоже. Как вы этого не можете понять!

— Ну что же, — сказал он, решив быть жестоким. — По крайней мере, у нас с тобой к этому шло. Рано или поздно это надо было сделать. А почему же ты решила расстаться с ней?

— Рано или поздно, рано или поздно… — повторила она задумчиво, оставив без внимания его последний вопрос. —

Рано или поздно… — Она закинула ногу за ногу и закурила. — А вы никогда не задумывались над тем, что от этого бывают дети? — шепотом осведомилась она. — Вы слышите, что я говорю?..

Он не был готов к этому сегодня.

— Ну что ж, что же… Очень хорошо, если так… — проговорил он торопливо. Он понимал, что должен что-то сказать еще, но не нашел в себе сил. Им внезапно овладела усталость. Он подумал, как утомлен всем этим. Болезненная сонливость навалилась на него, веки набрякли, хотелось все время тереть воспаленные глаза, и он не удержался и потер их горячими руками со вздувшимися, словно грозившими разорваться венами.

— Вы, конечно, думали и все еще думаете, наверное, что я вас ловлю, как обычно одинокие девицы ловят себе мужей? Вы ошибаетесь. Уверяю вас. Я не хочу удержать вас при себе. Мне это не нужно. Мне по-прежнему кажется — это я нужна была вам.

У Муравьева не хватило духу возразить.

— Мне вас жалко. — Она встала, сбросила пальто и несколько раз прошлась взад и вперед крупными прямыми шагами по комнате от двери к гардеробу. — Мне вас жалко, — повторила она, остановившись напротив него и судорожным движением стягивая на худой груди концы платка. — Вы понимаете?

— Этого не нужно, — неохотно выдавил он.

— Я не могу вас не жалеть! — воскликнула она. — Это у вас нет сердца! А мне, люблю я вас или нет, вы не можете быть мне безразличны… И я вижу, что вы сейчас в ужасном, критическом положении. Я это вижу, чувствую сердцем, — раздельно произнесла она.

Муравьев опять хотел сказать что-нибудь и не смог найти ничего подходящего.

— И кроме того, я не верю, — продолжала она уже тише, наклоняясь к нему, — что кто-нибудь способен вам помочь. Помочь по-настоящему, а не словами. Ни отец Иван Кузнецов, ни эта ваша новая пассия вам не помогут.

— Моя пассия?

— Ну так вы собираетесь ее завести. Какая разница? Мне кажется, Вельде, например, была бы не прочь иметь с вами роман.

— Ты так думаешь?

— Да бросьте вы, — прошипела она.

Она обошла стол, уронив какую-то тряпку, и стала у окна, спиной к комнате, охватив руками плечи и ссутулясь. Потом отняла одну руку, провела ею по стеклу, оперлась на подоконник. Плечи ее вздрогнули. Муравьев услышал неясное всхлипывание, не сразу догадавшись, что это именно всхлипывание. Когда в следующее мгновение она обернулась, все лицо ее уже было мокро от слез. Он не успел ничего сказать, потому что она бросилась к нему и, став на колени на диване рядом с ним и прижимая к груди, горлу и губам сцепленные руки, лихорадочно принялась убеждать его, что он находится в страшной опасности. Неужели он сам этого не видит? Вокруг него эти люди. Они ненавидят его, они способны на все. Они могут его убить…

— Боже мой, как все это ужасно! — заплакала она. — Я иногда с ума схожу от страха. Я не спала всю эту ночь. Вчера Ашмарин снова появился здесь. Я так боюсь его. Как он посмотрит на меня своими черными глазками. Ведь он убил кого-то, поэтому он и остался лейтенантом… Он был в штабе, связь не работала. Он спустился к телеграфистам и увидел, что связной положил голову на стол и спит. Тогда он выхватил револьвер и застрелил его на месте. Он был разжалован… Что вы смеетесь? Вы не знаете, а я знаю его очень хорошо. У него бывают приступы бешенства. Он сумасшедший, настоящий. Вы не знаете, а я как-то осталась ночевать с Эльзой у одних наших знакомых в Зонненбурге, и он был там. И вот ночью я просыпаюсь и вижу: он в одном белье танцует по комнате, кружится, сам с собой смеется… Я так испугалась, вы себе не можете представить. И он все время неравнодушен ко мне и пытался несколько раз подстроить, чтоб мы остались вдвоем. Я боюсь, что он убьет меня за то, что я решила вернуться в Россию.

Муравьев некстати и сам не зная почему, к ужасу своему, усмехнулся, прикрыв рукой губы.

Она заметила, отстраняясь, посмотрела уже сухими глазами и, словно оттолкнувшись от него, прижалась в другой угол дивана.

— А почему вы, собственно, смеетесь? — прошептала она, неумело морща лоб. — Что здесь смешного? Я не понимаю, не понимаю… Ах, как вы уверены в себе… А напрасно, напрасно, — протянула она чуть нараспев. Потом, тонко улыбнувшись, добавила: — Помимо всего прочего, вы не допускаете мысли, что он тоже может нравиться мне? Ведь он красив, и он умен… Вам, кстати, он был бы интересен, — сказала она, меняя голос. — Он много видел, много знает. Он мог бы рассказать вам много интересного. Вы книжный человек, все знаете только из книг, а он знает жизнь. Но мне кажется, вы могли бы подружиться… когда меня здесь уже не будет.

«Она спятила», — подумал Муравьев.

— Что же, то ты уверяешь, — спросил он, — что это страшный человек и способен меня или тебя убить, а то хочешь, чтоб мы подружились?

Она вдруг приложила руки к животу, еще не приметному, прошептала:

— Ах, он уже шевелится, сет personnage, — и некоторое время, склонив голову набок, прислушивалась. Затем распрямилась гордо:

— Я, собственно, не для того вас позвала сюда сегодня, Дмитрий Николаевич. Я хотела о многом поговорить с вами, об очень важном для меня. Но я вижу, вы не в настроении. И вряд ли когда-нибудь будете в настроении. Мне вас жаль. Разговор наш не состоится. Нет, нет.

— Я все-таки не понимаю, — сказал Муравьев, — зачем тебе все это? Я тебе помогу. Ты не будешь нуждаться ни в чем. О куске хлеба ни тебе, ни твоему ребенку заботиться не придется, обещаю тебе. Но если ты уедешь, то мне гораз до труднее будет сделать для тебя что-нибудь. По совести сказать, я не представляю себе, как это организовать. Советую тебе подумать.

— К сожалению, уже поздно, — прошептала она застывшими обескровленными губами. — Документы уже оформлены.

Услыхав про документы, Муравьев удивился; он не предполагал, что дело зашло так далеко. Он знал, что Катерина еще с кем-то несколько раз ездила в Берлин, в советское консульство, где будто бы их принимали любезно, подолгу беседовали с ними и очень обнадежили, но все равно не верил, что это что-нибудь значит, и спорил по этому поводу с Анной Новиковой, утверждая, что даже если те, советские, согласятся, то испугаются эти и откажутся в самую последнюю минуту.

Теперь он повторил то же самое Катерине. Он повторил ей, что ничего у нее не выйдет, а если выйдет, то ему будет трудно ей помогать.

Она слушала его нетерпеливо, притоптывая ногой. При последних словах на лице ее отразилось непомерное, аффектированное изумление:

— Боже мой! — пронзительно закричала она. — Боже мой, это вы, это вы говорите мне о помощи?! Несчастный, несчастный, — сказала она уже тише, жалостливо и ласково глядя на него. (Он был разозлен.) — Разве вы можете мне помочь? Разве это вы должны мне помогать? Это я могу помочь вам, я! Понимаете?! Но не думайте, что я буду уговаривать вас вернуться ко мне, не пугайтесь, — она заметила какое-то его движение. — Вам нужно вернуться не ко мне… Вам нужно вернуться в Россию!..

Она выждала паузу. Муравьев рассмеялся. Тогда, схватив его за руку, вся в невероятном волнении, она поспешно и таинственно зашептала ему, что он должен уехать, должен вернуться, смирить себя и что она поможет ему, если он хочет, — к ней хорошо относятся в консульстве. «Вас простят, вас простят», — вдруг стала повторять она. Это взбесило его окончательно.

— Ну хватит. Все это вздор, — резко сказал он. — Я бы на твоем месте все-таки подумал о том, как получше устроиться здесь. Не обманывайся, тебя не пустят.

— Меня? — воскликнула она. — Меня не пустят? А это что, смотрите!

Она распахнула сумочку и замахала перед его носом гербовыми бумагами.

XII

ДОМ В ПОКРОВСКОМ

В электричке было много народу. Вирхов и Мелик стояли в тамбуре, тесно прижатые друг к другу, но разговаривать было неудобно, и они молчали.

Приехали, когда на улице совсем стемнело. Они вышли на заасфальтированную, слабо освещенную площадь, заставленную пустыми автобусами. Пройдя дворами, — это была городская часть поселка, с многоквартирными кирпичными домами и недавно выстроенными стеклянными магазинами, — они долго шли по шоссе вдоль линии, затем пересекли ее; по узенькой тропинке, не сразу отыскав, выбрались на дорогу к первому ряду дач и свернули в темный проулок.

Вирхов возлагал на сегодняшний вечер какие-то надежды. Теперь, когда это не состоялось, он не ждал от поездки ничего хорошего, хотя обычно ездил сюда с удовольствием — за наблюдениями, внимательно слушая, стараясь запомнить логику споров и выражения и мысленно возводя всех присутствующих в герои того самого, давно задуманного, но все никак не получавшегося романа.

Мелик тоже был чем-то раздосадован. Вирхов подозревал: тем, что снова не сдержался. В присутствии этого священника, явно желавшего найти для себя и для других во всем идеальную линию равновесия, не следовало столь резко говорить об атеизме; в конце концов это могло повредить Мелику в глазах того круга, куда он так стремился попасть.

Наконец Мелик устал молчать.

— Почему этот интеллектуализм так привлекателен для людей? — спросил он, как бы продолжая разговор с самим собой.

— Ты о чем?

— Да вот о том, что этот тип, Гри-Гри, — почему-то презрительно обозвал его Мелик, — сразу растаял. Беллармин, Беллармин… Черт знает что такое! Ну скажи честно, разве то, о чем спрашивали мы, не заслуживало большего внимания?

— Вообще-то он отвечал достаточно серьезно, — возразил Вирхов, пытаясь наружно сохранить объективность, тогда как на самом деле ему понравилось, что Мелик так ловко наименовал того. Он вспомнил, что Таня поехала домой с этим непонятным человеком, и внезапно вспыхнувший в том интерес к ней и ее знаниям стал казаться ему достаточно странен. — Но это, конечно, привлекает в хорошенькой женщине, — сказал он.

— Ну нет, — Мелик покачал головой. — Этого мне не хотелось бы думать. Иначе в данном случае все рушится. Хо тя и так-то все довольно глупо… В сущности, должно было быть по-другому. А получилась одна болтовня, и ни слова о деле. Что за безобразие! «Социализм, у нас тоже есть теневые стороны»!

— Да, они все социалисты… Это ведь не в первый раз такие споры с иностранцами… Скажи, а он точно?..

Мелик резко остановился и взглянул на него:

— А почему ты спросил?

— Как-то не похоже. Все эти речи, социализм, смерть Бога, Таня… Это что-то странное. Я, по совести сказать, представлял их себе не такими.

— Нет, это точно. Это он, думаю, специально. Они, знаешь ведь, ловят, присматриваются. У них своя политика, своя стратегия… А тебе показалось, что он говорил о смерти Бога не в символическом смысле?

— Мне? Я даже не знаю. Я так и не понял.

— Да… — протянул Мелик. — Кто знает, конечно…

— А откуда он вообще там взялся?

— Понимаешь, его привела к отцу одна знакомая… из наших. Я ее хорошо знаю тоже. — Он помялся, говорить или не говорить, как ее зовут, потом все же решил, что не сказать неудобно, Вирхов может обидеться. — Да… такая Мария Александровна. Не встречал никогда? Она двоюродная сестра одного покойного теперь уже епископа. Дама вполне достойная. Вообще близка к Патриархии. Там, конечно, дело не вполне чисто, — он не сдержал усмешки. — Может, она ему и не сестра была… Ну да это неважно. Важно, что в Патриархии ее знают и она пользуется влиянием. Насколько это возможно у нас. Разумеется, церковной политики она не делает. Но она получила кое-что от брата. Квартира, дача. Кормит хорошо. Надо будет тебя как-нибудь к ней свозить. Обстановка любопытная… какие-то племянники, пожилые девушки. Ну и вообще масса народу. М-да… Так вот, она и привела его. Нет, нет, она, конечно, вне подозрений, — замотал он головой, видя, что Вирхов сделал какой-то жест. — Тут, скорее, дело в другом, может быть, — сказал он, смущенно потерев лоб рукой. — Дело в том, что она, если уж говорить совсем честно, дура набитая, каких мало. Идиотка стопроцентная, хоть и добрый человек, — поспешно прибавил он. — Так что могла и не разобрать, кто он. Вот как… Но ведь, с другой-то стороны, мы этого проверить никак не можем!

Начался квартал летних дач, наглухо заколоченных, с окнами, закрытыми на зиму ставнями. Лишь впереди, где-то там, где проулок пересекала дорога, виднелся слабый фонарь да редко-редко из глубины участка пробивался тусклый огонек. Они миновали фонарь, отовсюду подступила чернота, и пасмурное небо без звезд гляделось светлее меж расступившихся наверху ветвей. Дорогу освещал не стаявший еще снег у заборов и ледяная корка в колеях. Мрак подступал волнами, все мерцало и двоилось, дорога уходила куда-то в сторону, и Вирхов с Меликом вдруг оказывались по щиколотку в осевшем снегу. Дачи слева кончились, там чуть бледнел осинничек.

— Черт возьми! — закричал вдруг ни с того ни с сего Мелик. — Весь ужас нашего положения в том, что мы ничего ровным счетом не можем проверить!

Провалившись еще раз, тяжело дыша, он схватился за сырые доски пошатнувшегося забора.

— Да, конечно, проверить трудно. — Вирхов понял, что мысль об иностранце не оставляла его.

— Трудно, — повторил Мелик, но не успокоился. — Невозможно! Вот ведь в чем штука. Причем, посмотри, невозможно уже не в трансцендентном каком-нибудь мире, где действительно все концы в воду и вроде бы все — остается одна вера… А невозможно именно здесь, у нас, «во времени и пространстве», — передразнил он Григория Григорьевича. — Здесь, на земле, по которой мы ходим и которую можем пощупать, мы ничего не знаем и ничего не можем узнать! Вот что хуже всего.

— Это и есть, наверное, то, что называется взаимопроникновением трансцендентного и нашего миров, — неуверенно сказал Вирхов.

— Ты думаешь? — вздохнул Мелик, отпуская забор и вычищая пальцем снег из ботинок. — Может быть, — сказал он, разгибаясь. — Я-то имел в виду более простые вещи. Но, может быть, ты и прав.

— Какие вещи?

— А такие, что это проклятая страна! — громким шепотом сказал Мелик, оглядываясь и пристально всматриваясь в темноту. — Да. Именно поэтому. Потому что это здесь ни в чем нельзя быть уверенным. Это здесь ничего нельзя узнать и ни в чем нельзя быть уверенным. Только потом что-то обрушивается на тебя, и ты даже не знаешь, откуда. Ничего не происходит, ничего не случается, а потом… Я не верю, чтобы в Англии, например, было так же.

— Ну а все-таки, как быть с этим, с Гри-Гри? — спросил Вирхов.

— А что все-таки? — ответил Мелик, подумав. — Он, безусловно, может быть кем угодно. Кто может поручиться, что мы не встретимся с ним очередной раз уже на следствии?.. Посуди сам, откуда я могу знать. Эта дура Марья Александровна… Хорошо еще, что не говорили лишнего. Это уж прямо Бог упас.

— Что именно?

— Да вот, что вышел такой оборот разговора.

— Вот как?

— Ну да. Я ведь думал поговорить с ним о наших делах.

— Да, вряд ли это стоило. Да им, наверно, этого и не нужно. Мало ли у них было за всю историю неприятностей, чтобы связываться с нами.

— Бог упас, — повторил Мелик немного по-бабьи. Дачи кончились и с другой стороны. Теперь нужно было пройти ельником, подняться к запруде; дальше мимо леса дорога вела к деревне.

— Все как в вату, — сказал Мелик, прислушиваясь к заглушённому сыростью звуку падавшей через запруду воды. Он прислушался еще, и в неясном свете тумана, стлавшегося над незамерзшей водой, Вирхову померещилось, что на губах его бродит усмешка. — Ха-ха-ха, — рассмеялся Мелик. — А ведь я жил здесь в детстве! Вот как странно бывает. — Ему, вероятно, хотелось сказать еще что-то, но он поспешно отогнал от себя эти воспоминания и угрюмо произнес опять: — Как в вату. Как в пропасть или как в вату. Все глохнет, любое усилие… Я не могу, так нельзя жить. Надо уезжать отсюда. А как отсюда уедешь? Угнать самолет? Жениться на еврейке, уехать на «историческую родину жены»? Не в этом дело. Уехать теперь как-то еще можно. Можно перейти границу. Можно жениться на еврейке. Можно угнать самолет. А что дальше?! Там-то мы ведь тоже никому не нужны! Слыхал, как Целлариус сказал вчера? — спросил Мелик. — «Средняя цена, средняя цена»! Это точно, между прочим. У него она есть, а у нас ее нету. На тебя это не произвело впечатления? А я запомнил. Проклятый жид. Это верно, у нас ее нету. Нужен капитал… Какой угодно. Чтоб был задел. Чтоб приехать туда не с пустыми руками, ты понимаешь? — сказал он страстно. — Денег нет, значит нужно паблисити… Но у нас, в нашем положении паблисити — это только сесть в тюрьму! Вот как! Замкнутый круг.

Он расхохотался, но тут же стих. Осторожно ступая, чтобы не поскользнуться, они перешли шаткие, полуразваливающиеся, с обломанными перилами мостки через протоку.

— Это все так, но надо бы все же выяснить, кто он, — сам не зная зачем, упрямо повторил Вирхов. — А то какое-то сгущение, вчера Лев Владимирович, сегодня этот.

— А как проверить? В гостиницу к нему не пойдешь в нашей стране, не проверишь. И в Университет тоже, — зло отозвался Мелик, цепляясь за куст, потому что на скользкой дороге вверх по склону их снова начало заносить вбок. — Ну хорошо, — заключил он вдруг, снова становясь строгим и как будто сожалея, что наговорил лишнего.

Впереди меж редких деревьев на опушке показались огоньки Покровского — большое светлое пятно, обозначавшее площадь перед магазином рядом с разрушенной, ободранной церковью.

* * *

— Надо чего-нибудь взять, — предложил Мелик.

Они свернули к Покровскому, к магазину, и постояли в длинной безалаберной очереди местных, сошедшихся сюда из окрестных деревень, где не было своих магазинов.

Некоторые лица казались знакомыми. Какая-то старуха все приглядывалась к ним, но они сделали вид, что не замечают ее.

— Одну или две? — спросил Вирхов перед самым прилавком. — Ты как, постишься?

— Пощусь, но сегодня выпью, — почти беззвучно прошептал Мелик, так что Вирхов скорее догадался по движению губ, чем услышал.

— Давай, давай! — закричала продавщица с пьяным красным лицом. — Сейчас закрываем.

Очередь взволновалась и стала теснить их.

— На деньги, — протянул Мелик. — Бери, бери. У меня сегодня есть. Ты, наверно, и так протратился, а тебе теперь надо экономить.

Они взяли две бутылки, сунули их в карманы пальто. Мелик озирался по сторонам, печально посматривая на церковь, мимо которой они проходили, и отыскивая в темноте какие-то другие, известные ему одному приметы.

— Да, нелегко тебе будет с непривычки, — сказал он. — Надо тебя, может быть, где-то возле церкви устроить. Знаешь, сторожем каким-нибудь или в этом роде, келарником. Не хочешь попробовать?

Вирхов пожал плечами:

— Не знаю, надо подумать.

— Подумай, подумай, — сказал Мелик. — К этому не надо, конечно, относиться как к чему-то такому, что в корне изменит твою жизнь. Если ты захочешь, ведь всегда можно выйти.

— А как у тебя самого дела в этом плане? — осторожно поинтересовался Вирхов. — Что-нибудь получается?

— Пока что не очень, — сухо ответил Мелик. — Как-нибудь расскажу. Там много сложностей. Сейчас не хочется…

* * *

Дом их друзей стоял на отшибе. Большой, обшитый досками, он был построен на высоком фундаменте на склоне широкой ложбины, фасад его был заметно выше тыльной стороны; от этого дом казался почти двухэтажным. Впрочем, чердак его тоже был обжитой, летом и до самых холо дов в мансарде всегда жили.

Старый хозяин, построивший дом в конце двадцатых годов, куда-то делся во время войны; деревенские не могли сказать точно, — в самой деревне не осталось почти никого из прежних. Жену его помнили лучше, потому что лет пятнадцать назад она вдруг заявилась сюда умирать, заболев на Крайнем Севере чахоткой. По причине болезни ее чурались и не смогли выяснить всех обстоятельств жизни ее и мужа. Поговаривали только, что у них прятался в начале войны не то дезертир, не то беглый — их родственник. Говорили тоже, что старый хозяин был не то старовер, не то сектант.

Со смертью бывшей хозяйки в доме осталась только ее сестра, учительница местной школы, вышедшая теперь на пенсию. Она приехала сюда еще перед войной, и тогда же зять выделил ей две комнаты и построил особый вход. Там старуха и доживала свой век. Она боялась быть одна, а кроме того, хотя дом значился ее собственностью, но находился в ведении поселкового Совета, и Совет этот постоянно был недоволен, что одинокая старуха владеет целым домом. Поэтому она, в общем, охотно пустила к себе молодых людей. Мелик состоял с нею в дальнем родстве; он-то и указал им на Покровское и привел к старухе, которую называл тетей. Он обмолвился как-то раз, что с этим домом у него связано очень и очень много, но подробнее, что именно и как связано, никогда никому не рассказывал.

Из молодежи здесь в свое время поселились двое — сын Льва Владимировича Сергей и его троюродный брат по матери Борис. Ольгин племянник, Алексей Веселов, жил в самой деревне. Там прежде жил Григорий. Митя Каган сразу же поселился отдельно, в трех километрах отсюда, и преподавал в тамошней школе. Еще кончая свои институты, они все, кроме сына Льва Владимировича, одного за другим начали рожать детей; сейчас у них всех было уже по трое, а жена Бориса Ирина носила четвертого.

Старуха хозяйка относилась к ним безразлично. Хотя к ним почти каждый день кто-нибудь приезжал и часто пьяные гости орали, стучали кулаками по столу, плясали и пели песни, ей, вероятно, все же было не так одиноко и страшно. Но она вообще была человек странный. Даже к Мелику она относилась равнодушно; бывая здесь, он иногда заходил к ней или окликал ее, бродившую по двору в мужской шляпе и пиджаке или в шапке-ушанке и ватнике, всегда в длинной деревенской ситцевой юбке, из-под которой видны были сношенные грубые ботинки или кирзовые сапоги, она без улыбки отвечала, они перебрасывались несколькими не значащими словами, и он возвращался с кривою усмешкою, не объясняя, о чем они говорили, вздыхая только, что старуха совсем выжила из ума.

Жильцы не могли ее понять и к ней привыкнуть и немного заискивали перед нею, боясь, что она знает их нелепую, запутавшуюся жизнь, презирает и осуждает их за нее, но не смеет отказать им, чтобы не остаться одной.

Проверить, так ли это, было, однако, трудно. Старуха только окидывала их неподвижным пронзительным взором и уходила, и они не могли взять в толк, знает она или нет. Но это и вряд ли можно было понять. Они и сами толком не понимали, что тут можно знать, а что нет.

Сначала все шло отлично: они уехали — толстовство-ватъ, и немало удивили этим старших. Они сразу стали со старшими как бы на равных, и те тотчас признали это и ездили к ним в деревню как к друзьям, почти забыв о разнице в возрасте, и Хазин связывал теперь свои надежды и проекты уже с ними и тщеславно думал, что нравственность и воля были разбужены в этих мальчиках благодаря его непосредственному влиянию, его воле, его беспокойству. Летом, когда они переехали туда, все было хорошо. Лето стояло теплое, сухое, и хотя в двух семействах уже были дети, тяжести деревенского быта, страшного для непривычных городских — даже выросших в простых семьях и коммунальных квартирах, — еще не чувствовалось. Дети ползали по саду на одеялах, стирать можно было прямо у запруды, а готовили чаще всего на дворе, разводя огонь в вырытой и обложенной кирпичами ямке.

Осень тоже выдалась удачной, грибной. Вокруг было очень красиво, с крыльца вниз через овраг далеко и нежно светился золотом облетавший лес, и эта красота, которую они, горожане, впервые видели так долго, так близко, словно ободряла их и подтверждала им, что все правильно, все будет хорошо.

Ужас начался позже, с наступлением холодов. Старый дом не держал тепла; отсырев осенью, стены обрастали инеем, изо всех щелей и из подпола дуло. Они так и не могли протопить дом, несмотря на то, что пытались теперь поддерживать огонь в печке круглый день. Это все равно было нужно, потому что нужно было все время греть воду для стирок, для одной бесконечной стирки, и готовка, конечно, тоже теперь шла здесь же. Печка то и дело прогорала и выстывала; к тому же примерно с середины зимы они стали бояться, что у них не хватит дров на всю зиму, а срубить дерево в лесу, они знали, что не осмелятся, хотя план этот и обсуждался многократно, особенно подвыпившими гостями. От холода, сырости и сквозняков начались детские болезни, одна за другой, с небольшими перерывами, лишь только ветер менялся и задувал через поле, со стороны деревни. Надрывный плач ребенка и жуткие ночные страхи бессильных помочь ему, неопытных родителей, лишивших себя даже обычной помощи бабки, которая помнила бы хоть что-нибудь, что полагается делать в таких случаях, быстро изматывали их. Истощенные бессонницей, раздраженные, они являлись наутро в школу, туда, где от них требовалась осторожность и систематичность — в отношениях с коллегами не меньше, чем с детьми, — и, усталые, раз за разом срывались, допуская малоприметные, но важные ошибки, больше и больше сами все портя. Любопытство, которое они сперва возбуждали здесь, мало-помалу притуплялось. Сбитые с толку местные, и впрямь на какое-то время усомнившиеся: а может, в самом деле из этого что-нибудь получится? — теперь приходили в себя, видя бледные, тонкие, потерявшие выражение уверенности лица толстовцев, или, зайдя к ним домой, — их жен, зачумленных и угоревших от кухонного чада и рано закрытой печки. Стоя у порога, местные качали головами и уходили с чувством успокоенности, убедившись уже точно, что у этих ничего не выйдет, а у них самих останется все как было, жизнь будет течь как текла, как ей нужно, и эти, неведомо откуда и зачем тут взявшиеся, уйдут, исчезнут, словно и не появлялись никогда, и память о них забудется, как забылась память о прежнем хозяине этого дома. Сознание этой не то чтобы неизменности, но, скорее, непрерывности жизни, которая шла вокруг них по своим законам и не могла быть нарушена, рождало у местных гордость за себя, и это передавалось их детям, тоже быстро научившимся смотреть презрительно на приезжих. Они тоже, может быть, еще тверже, чем родители, вдруг поняли, что ничего не будет, из затеи этих ничего не выйдет, а в их собственной жизни ничего не изменится.

Но сами приехавшие еще долго спустя после того, как местным было все ясно, не осмеливались произнести даже не вслух, а про себя, одними губами эту простую истину об отъезде. Правда, и уезжать было особенно некуда: в Москве у них не было жилья, только крохотные, отрезанные от родителей углы да комнатушки, и надо было заново устраиваться и искать работу. Кроме того, летом все беды стали забываться, природа снова улыбнулась им, и они подумали, что смогут не только продержаться ради спасения чести кое-как еще зиму, но проживут ее гораздо лучше, совсем не так, как эту, набравшись опыта и приготовив все заранее. Их, однако, ждало еще новое, неизведанное и непредвиденное дело.

Лето было дождливое, и летом, где-то на переломе, начались женские измены — как дожди, однообразные и безостановочные, отнимавшие надежду на что-нибудь иное. Измученные, обозленные жены, чуть окрепнув в первые месяцы лета, мстили как могли за интеллектуальный обман, которым завлекли их сюда, и, словно предчувствуя новых детей, новые бессонные ночи, новые стирки и грязь, спешили взять хоть немного быстрого летнего счастья на теплой прелой лесной траве, совращая примером одна другую, наскоро меняясь мужчинами, подставляя мужьям своих подруг, и поспешно, на ходу придумывая ложь, которая была тем сложнее и несуразней.

Во вторую зиму женщины ходили беременные, но, кажется, не прекращали своих авантюр, и одному Богу было известно, от кого какие должны были быть дети. Тогда-то, оскорбленный, презирая до глубины души тех, кого он полтора года назад считал единственно близкими ему людьми, первым уехал Митя Каган, за ним летом — Григорий, а остальные прожили лето, осенью попытались отправить детей с женами в город, но там тоже надо было устраивать быт; начались скандалы с родителями, и вышло так, что еще одну зиму они все, главным образом женщины с детьми, мотались в город и обратно, вперед и назад, после скандалов и ругани, если не драк, и тут и там.

Переехав в Москву, они готовы были ненавидеть деревню, им было страшно вспомнить о ней, но, видно, что-то безудержно тянуло их туда, и следующим летом они сняли этот дом уже как дачу, на другое лето приехали снова; приезжали и зимой. Хозяйка по старой памяти пускала их за небольшую плату. Теперь, научившись зарабатывать деньги, они разохотились и даже поговаривали о том, чтобы купить этот дом (половину) себе в собственность. Старуха была согласна и уступала задешево, чуть ли не как дрова. Они уже договорились с сельсоветом и должны были вот-вот оформлять покупку, как вдруг дело по неизвестной причине застопорилось; зампредседателя, обещавший все сделать, стал бегать от них, и они не могли понять, где ошиблись.

С покосившегося крыльца без перил Мелик и Вирхов взошли в дом, в холодные сени с устоявшимся запахом керосинок. Не нащупав в темноте скобы, они потянули за отставший дерматин дверной обивки и перешли в другие, теплые сенцы, откуда слева вела крутая лестница на чердак, в мансарду, а дверь справа — в жилые комнаты. За нею были слышны детский плач и смех мужчины, подтрунивавшего над ребенком. Мелик, шедший впереди, наклонил ухо к двери:

— Это что же, Левка снова здесь?

— Кажется, да, — Вирхов в темноте наткнулся на него. Мелик трижды стукнул кулаком по косяку и дернул дверь.

— Это что, заперто?! — закричал он, встревожась, так как дверь не поддалась.

Он рванул еще раз, дверь отворилась. Они вошли в крошечную кухоньку, где беременная Ирина в замызганном переднике возилась у печки.

— Что, так постишься, что сил не стало? — спросила она, распрямляясь.

— А ты что в таких опорках ходишь? — огрызнулся Мелик, взглянув на ее ноги в разодранных и разрезанных валенках: у нее было варикозное расширение сосудов. — Смотри, как старуха скоро будешь.

— Ладно, иди, иди, — сказала она. — А ты, Вирхов, тоже хорош, подобрал себе приятеля.

Вся кухня была шириной в два шага. Дальше, через проем со снятой дверью и отброшенной сейчас, тоже замызганной занавеской, была комната, оттуда выглядывали сидевшие за столом гости: Ольга, Лев Владимирович и вчерашняя беленькая приблатненная девушка. Там был и еще кто-то.

Мелик уже вошел туда и, сняв пальто, бросил его на кушетку в углу; кроме стола, кушетки да тумбочки с радиоприемником, в комнате ничего больше и не было. Вирхов вошел следом. Под потолком горела лампочка без абажура. За непокрытым столом, где стояла лишь кастрюля с остатками супа, несколько граненых стопок и чашек да лежал прямо на столе искромсанный хлеб, сидели еще Григорий и сын Льва Владимировича, Сергей, с горлом, обмотанным шарфом. Дверь в другие комнаты была закрыта. Теперь она отворилась, и маленькая девочка с грязными босыми ножками появилась на пороге, щурясь на яркий свет.

Ольга, перегнувшись к ней, спросила:

— Тебе чего, Сашенька?

За дверью послышался стук еще одних детских ног, уже обутых; зареванный мальчик лет пяти — Леня, старший сын Ирины, высунулся оттуда и, схватив за руку, увел сестренку. Потом он вышел снова и, все так же хмуро оглядывая присутствующих глубокими, темными глазами с синими обводами вокруг, лег на кушетку, подперев голову рукой.

— А где прочие? — поинтересовался Вирхов.

Выяснилось, что Борис с Ольгиным племянником отправились в сельсовет узнавать насчет дома. С ними увязался и вчерашний именинник, утверждавший, что — по святцам — именины у него и сегодня тоже. Мелик удивился, что тот еще на ногах.

— Едва-едва, — сказал Сергей простуженно. — Я боюсь, что они его потеряют по дороге. Вы их не встретили? Их что-то долго уже нет.

— А именинника-то зачем пустили? — упрекнул Мелик. Ирина крикнула из кухни:

— Он, конечно, надеется, что ему удастся перехватить еще в магазине! У него рубль-то уж припасен!

Сын Льва Владимировича, Сергей, потупясь, сделал гримасу, изображавшую, что он улыбается. Здешние очень чтили его и то же самое — старшие. Он был способный лингвист, но его губило странное, несколько как бы заторможенное отношение к жизни, с немного печальным любопытством к элементарным, первичным, земным ее формам (Захар, конечно, уверял, что это буддийское). Сейчас Сергей был болен, это состояние было органично ему при его всегдашнем интересе к жизни тела, но одновременно как-то особенно унижен, обостренно ощущая здоровье каждого из присутствующих здесь и особенное здоровье своего неувядающего отца. Он сидел сгорбясь, глубоко запрятав подбородок в шарф, а зябнувшие руки — в карманы, ни на кого не глядя, и если начинал говорить, то лишь о том, как локализуется в нем его простуда, кочуя по зеву, гландам и бронхам из одного места в другое.

Мелик достал из своего и вирховского пальто, бесцеремонно стряхнув лежавшего на них мальчика, обе бутылки.

— Смот'рите, смот'рите! — закричал Григорий.

— Да, теперь напьемся, — заметил Лев Владимирович, посматривая на беленькую девочку.

— Если еще и те принесут, тогда — да. — Она курила и пускала дым кольцами.

За вчерашний вечер она поняла, что прежняя ее роль и повадка здесь не вполне подходят, ей хотелось быть уже другой и войти в эту компанию не приведенной для экзотики б…, а на равных с остальными, светскими и интеллигентными женщинами, но она еще не совсем представляла себе, что именно она должна делать, и держалась немного принужденно, присматриваясь и жадно запоминая, как ведет себя Ольга и что говорит Ирина, о которой она слышала, что та очень умна.

— Да, — неизвестно чему радуясь, подмигнул Лев Владимирович. — Деловые люди стали. У всех дела!

— Перестаньте! — воскликнула Ольга. — Они, быть может, зашли к Алешкиной хозяйке. Там девочка больна, — прибавила она боязливо, с тем выражением, с каким могла бы сказать это Таня.

Возможно, это было у нее подсознательное: ей все время хотелось спросить, почему они пришли одни, раз она знала, что они должны приехать с Таней. Наконец она не выдержала:

— Ну а как ваша поездка? Как святой человек?

— Ты о ком? — холодно спросил Мелик.

— Да о вашем, как его? отец Владимир Шапиро, так, что ли?

— Отец Владимир Алексеев, — надменно поправил Мелик.

— Все одно, — дерзко сказала Ольга. — Как его паства, все разбредается?

— Нет, не разбредается.

— Ну а тебе как? — не унимаясь, обратилась она к Вирхову.

Тот повертел в руке стакан с водкой.

— Я как-то не составил себе ясного мнения, — промямлил он. — Ничего, милый человек, — постарался он произнести насколько можно непринужденней.

Они выпили. Вирхов заглянул в кастрюлю; там на дне были остатки как будто уже прокисшего супа. Он не стал есть и отломил хлеба.

— А я, — начал Григорий с необыкновенно глубоким и сильным выражением, какое у него иногда бывало, — я не ве'рю, что священник русской П'равославной Це'ркви (…) вполне чист. Когда я стою в це'ркви, я пытаюсь заставить себя не думать, но последнее время не могу. Я знаю, что сошествие Духа Святого может быть независимо от земных дел, что орудием Святого Духа может стать последний каторжник… но для себя, когда я вижу эти довольные сытые лица, я не могу не сомневаться. Как могут эти люди общаться в своей Пат'риа'рхии с явными агентами КГБ, а потом совершать таинства?! Не теряют ли от этого таинства силу?! Ну вот скажи, — обернулся он к Мелику, — с канонической точки зрения таинства не теряют силу от того, кто их совершает?

— Это сложный вопрос, — ответил Мелик, — но если священник рукоположен по чину, то есть если рукоположение совершено прежде всего лицом, которое само обладает на это правом в силу апостольской преемственности, а вновь рукоположенный не нарушил ничем…

Григорий, не дослушав, махнул рукой:

— Не нарушил ничем! — он передернулся от отвращения и с ненавистью посмотрел на Мелика, собираясь еще что-то сказать; потом передумал и отвернулся, прикрыв глаза большими веками.

— Но тут дело, по-видимому, в том, — попыталась помирить их Ольга, — что мы все равно должны поддерживать эту Церковь, потому что, помимо нее, у нас нет ничего другого. Если мы хотим, конечно, чтобы все это (…).

Григорий секунду или две смотрел на нее неподвижным безумным взглядом, потом вскочил так, что она отшатнулась.

— Вот это и есть ложь, ло-о-жь! — завопил он истошным голосом. — Это самое страшное, что может быть, потому что мы этим обманываем себя! Мы договорились между собою что это так, мы приняли это условно, из внешних соображений, которые не имеют к религии никакого отношения! Это как сейчас в Из'раиле. Они тоже приняли это. Во имя интересов государства они согласились считать, что ве'рят в Бога!

— Ты-то откуда знаешь, согласились или нет? — спросил Лев Владимирович.

— Я знаю! — гневно крикнул Григорий. — Вон Алексей получил письмо от Фельштейна.

— Это какой Фельштейн? Тот самый?

— Из Таллина. Который играл с Алешкой на скрипке, — объяснила Ольга, — математик. Помнишь?

— Он уехал? — поразился Лев Владимирович. — Я не знал. Где же он сейчас?

— В Иерусалиме.

Григорий вымолвил это с трудом, как бы стыдясь заранее, что сам он все еще не там, и зная, что Лев Владимирович не упустит случая пройтись на его счет.

— Замечательно! — и в самом деле восхитился Лев Владимирович. — Вот видишь, и тебе надо ехать туда, а не валять дурака. Давно бы уже все там были, а вы все только языком мелете. Да, — вспомнил он. — Письмо. Так о чем же он пишет?

Григорий не ответил. — Ну все же.

Григорий с тоскою поднял круглые глаза, в которых постепенно, по мере того как он их подымал, разгоралось негодование:

— Он пишет, что был у Стены Плача… — У Стены Плача? Великолепно!

— …И стоял там на коленях, и молился.

— Так что ж в этом плохого? — удивился Лев Владимирович, окончательно с барскими или, вернее, актерскими интонациями.

— Плохого? — опять возвысил голос Григорий. — А плохого то, что ведь он не верит в Бога. Да, не верит! Ведь когда он был здесь, он смеялся над нами! Он гово'рил: «Неужели вы это серьезно?» Он говорил: «Неужели вы думаете, что это кому-нибудь сейчас нужно?» Так почему же он сейчас пишет «Х'рани вас Бог»? Какое он имеет на это право?

— Так, может, он обратился, — сказал Мелик.

— Да, это не доказательство, — согласился Лев Владимирович. — Подумаешь, вчера не верил, сегодня раскаялся и поверил.

— Нет, я знаю, что нет! — отрезал Григорий. — Я знаю его хорошо! П'росто, поехав туда, он согласился, как и все остальные, считать, что нужно думать так, а не иначе, нужно принять этот образ мыслей. Во имя победы, во имя единства государства… Но это не имеет ничего общего с Богом!

Остальные пожали плечами, и Мелик налил еще по одной. Снаружи хлопнула дверь, из сеней раздались по дому топот и шарканье неверных шагов.

— Это именинник, давайте выпьем скорее, — предложил Мелик.

В кухоньке послышался плеск воды и возня: именинник приставал к Ирине.

— Пойди, оттащи его, — сказал Лев Владимирович Вирхову.

Но Ирина уже сама выпроваживала того, толкая в спину, пока он не очутился на пороге комнаты. Мотая головой на слабой жирной шее, он попытался удержаться, схватившись за косяк, но она протолкнула его дальше на середину.

— Она очень строга, — сказал он, пуская пузыри толстыми ярко-красными на бледном опухшем лице губами. — Интересно, ко всем или только ко мне? Мне почему-то показалось… — Он, однако, не кончил, заметив Мелика и Вирхова.

— А, и вы здесь? П'рек'расно, п'рек'расно. — (Он передразнивал Григория.)

Он начал стаскивать пальто, его занесло в сторону, к кушетке, и он тяжело рухнул на нее, по счастью, мимо мальчика.

Увидя его, он еще раз пьяно удивился и закричал капризно:

— Эй, мальчик… как тебя там? Г'риша, Миша, ну-ка сними с меня ботинки!

Сергей передернулся. Мальчик по-прежнему мрачно, не обращая внимания на именинника, сполз с кушетки и сел, скрестив ноги, на полу, на куче затрепанных детских книжек, сваленных тут же.

— А где Алексей с Борисом? — спросил Лев Владимирович.

— Алексей пошел к своим бывшим хозяевам. Очень он им нужен! Он скоро придет. — Именинник попытался лечь ровно, но чуть не упал. — Я не мог там находиться. Там, по-моему, еще грязнее. Безобразие. Хозяин смотрел на него волком. Все местные, по-моему, нас ненавидят. В магазине нас чуть не убили. Да, да, вступилась продавщица. Я уже думал, конец. П'остая русская женщина.

— А где Борис, в правлении, в сельсовете? — поинтересовался Лев Владимирович.

— Ну их всех к че'рту, — сказал Григорий, придвигаясь к Вирхову. — Нет, ты послушай, я не прав?

— Наверное, прав, — сказал Вирхов.

— Все это имеет как бы два плана, — продолжал Григорий, одержимый навязчивой идеей, — план человеческий и план, который условно можно было бы назвать Божеским. В человеческом плане все правильно. Есть государство, которому мы сочувствуем, идет война, его нужно защищать всеми силами. Безусловно, все наши симпатии на стороне сражающегося Из'раиля. Здесь все верно. Но с другой, высшей точки зрения, они ведь защищают то государство, которое было разрушено Божьим П'ромыслом. Они строят как раз то, за что уже были наказаны. Ст'роят земной Ие'русалим, вместо того, чтобы строить Ие'русалим небесный… Может быть, Бог хочет этого теперь? Ведь их победа в войне — это чудо. Ее не могло бы быть, если б не вмешательство высших сил… Не знаю. Хорошо тому, кому все яс но. Когда я говорю это евреям, они меня хотят убить… Но я все равно не могу отрешиться от мысли, что здесь все очень похоже на то, что было две тысячи лет назад. Тоже война, причем такая же жуткая война. Ясно, что когда Он появился там тогда, они считали Его пораженцем. Если бы сейчас Он пришел снова, то разве было бы не то же самое?

— Давайте выпьем еще, — предложил Мелик. — Может, ты и прав. Нам это неизвестно. Неизвестно, и в этом ужас нашего положения.

— Давайте лучше споем, — откликнулся Лев Владимирович, кладя руку на спинку стула беленькой девушки и сзади кончиками пальцев касаясь ее плеч. — Споем, Валя. Эх, Хазина нет. Где Хазин?

— Да, где папочка? — спросонок закричал с кушетки именинник.

Беленькая Валя повела плечами, уклоняясь от прикосновений Льва Владимировича.

— Послушай, откуда она? — тихо спросил он у Григория.

— Это Меликова девка, — сказал тот.

Вирхов недоверчиво посмотрел, удивляясь скрытности Мелика: он никогда не слышал о ней от него и до вчерашнего вечера ее ни разу не видел.

— Правда, правда, — подтвердил Григорий. — Ну, разумеется, бывшая… поскольку он теперь думает о другом. Он на ней хотел жениться, потому что его иначе не рукоположат, но потом раздумал, решил, что она будет его комп'ро-мети'ровать. И сейчас ищет другую, а эту просто воспитывает.

Вирхову стало не по себе еще больше, он стал пьяно думать о том, насколько он бывает простоват. Об этом говорила ему когда-то мать и недавно еще одна его приятельница. Решив доказать себе, что он все-таки писатель и может анализировать людскую психологию, Вирхов шепнул Медику на ухо:

— Слушай, а мне кажется, что ребята нарочно ушли из дому, из-за нас! Они не придут, пока мы не уйдем. То есть пока все не уйдут.

— ?!

— Конечно, мы напоминаем им об их здешнем провале, они не могут нас здесь видеть.

— Чушь собачья! Они нас сами вчера приглашали. Да и Сергей здесь.

— Приглашали не они, во-первых, а бабы, они, известное дело, здесь с тоски дохнут. А Сергей сидит из-за отца, не может же он его обхамить совсем. Но, видишь, он даже глаз не подымает. Ему трудно на него смотреть.

— Вот насчет Льва Владимировича это ты верно говоришь. Это все из-за него. Но причина в другом.

— В чем?

— У меня есть кое-какие предложения. Я тебе скажу позже… Вытащив пальто из-под забормотавшего именинника, Вирхов вышел на кухню. Ирины здесь не было, он не заме тил, как она прошла в комнаты. На подоконнике возле элек троплитки он увидел сигареты, взял одну, отыскал спички и, закурив, вышел в сени; похлопал по перилам чердачной лестницы и отворил дверь на улицу.

Небо было все так же темно, лишь откуда-то с запада набегали светлые тучи и тянуло сырым теплым ветром. Шумели деревья. Вирхову чудилось, что поверх ровного сильного шума леса он различает мелкое трепетание ближних осин на краю оврага, но он не мог заставить, себя слушать внимательней, чтобы понять, правда ли это. Голова его кружилась. Сигарета быстро догорала на ветру. Он курил мало сейчас, неглубоко вдыхая дым, несколько раз потянул и бросил окурок в снег.

Вдруг сзади в сенях раздались шаги. Он подумал было, что это кто-то из женщин, может быть, та же беленькая, но в следующее мгновение понял, что, конечно, идет мужчина. Дверь распахнулась. На крыльцо вышел Дев Владимирович в своей драной шубе, которую он, как и вчера, не мог надеть сразу из-за оторванной подкладки. Вид у него был, однако, не вчерашний, а совсем другой — собранный и энергичный.

— Что, снова сорвалась? — все-таки спросил Вирхов.

— Небось эта не сорвется! — ответил Дев Владимирович. — Пойди займись ею, а то эти богословы ей уже остое…нили.

— А ты куда же?

— А у меня дела.

— Какие дела? Ты что, с ума сошел?

— Нет, нет, — Дев Владимирович как мальчик прыгнул с крыльца и юркнул в калитку. — Я скоро! — крикнул он издали, уже от угла участка.

Вирхов постоял, недоуменно всматриваясь во мрак: ему показалось, что Дев Владимирович взял правее и пошел не в деревню, а вдоль оврага к поселку.

Позади опять раздался поспешный топот. Взъерошенный Мелик в рубахе высунулся из сеней наружу.

— Ты что тут делаешь? — сказал он Вирхову.

— Да вот, Дев Владимирович у нас спятил.

— А что такое?

— Побежал куда-то. Дела, говорит. Я думал, он опять в магазин побежал, но вроде бы взял правее, в поселок. Может, дорогу забыл.

Лицо Мелика сделалось тревожным.

— Вот как? — сказал он, выходя на крыльцо и тоже всматриваясь в темноту, туда, где от развилки тропинка забирала в поселок. — Это интересно. Видишь, тут все неспроста. Что-то происходит. Я же тебе говорил. Это он в лесничество пошел, больше там ему идти некуда. А зачем?

Вирхов засмеялся:

— Слушай, что мы все гадаем: что происходит? зачем? Все разговариваем, разговариваем. Пошел бы за ним да и посмотрел, куда он идет, к кому и зачем. И все было бы просто.

— Ты так думаешь? — спросил Мелик нерешительно, затем внезапно сорвался с места, тоже прыгнул через все ступени вниз, рванул калитку и понесся как был, в рубахе, туда, куда указал ему Вирхов.

Вирхов на крыльце зашелся от смеха, потом опомнился: ему стало стыдно, что он так по-свински спровоцировал Мелика начать слежку за человеком, который считал их своими друзьями, вообще начать слежку. «Но ведь это же для романа, — успокоил он себя. — Для романа это было бы важно. А то ничего не происходит. Одни разговоры, и никакого дела». Он опять засмеялся, но уже тихо и коротко: тотчас же ощутив страх, что пьяная шутка может повлечь за собой какие-нибудь неожиданные последствия, когда уже ничего нельзя будет исправить. «И потом… как же ничего не происходит? А этот тип из ордена? Ведь если это так, то это черт его знает чем может кончиться!» Вирхов почувствовал теперь самый настоящий страх и бросился догонять Мелика.

Он столкнулся с ним почти у самого поселка. Не обращая внимания на холод, еще не остыв от бега, тяжело дыша, Мелик брел обратно.

— Не нашел, — сказал он. — Не знаю, куда он делся. В лесничестве никого нет, заперто. Как в воду канул. Может, он все-таки в деревню пошел?

— Может быть, и так. Я, наверно, ошибся. Несколько пришибленные, они вернулись в дом. Льва Владимировича не было. Он пришел только через час.

— Где это ты был? — накинулся на него Мелик.

— Да так, гулял, надо же воздухом подышать, — отвечал Лев Владимирович, усмехаясь как-то, пожалуй, нехорошо. — С теткой твоей беседовал…

У Вирхова даже мелькнуло подозрение, что Лев Владимирович мог видеть за собой их слежку. «Видел или нет?» — стал думать он, пытаясь определить это по лицу Льва Владимировича. Но заниматься наблюдениями уже не было сил.

XIII

ПЕРВАЯ ЛЮБОВЬ

Утром у себя на диване Вирхов долго валялся, как был, одетый, — он лег, не раздеваясь, — и оглядывал свою крошечную комнатку, то погружаясь в грезы, то снова просыпаясь и пытаясь вспомнить вчерашнее. Комнатка на Арбате, в переулке, была оставлена ему одной знакомой, жившей обычно круглый год на даче, и он никак не мог привыкнуть к чужой коммунальной квартире, откуда сквозь жидкие переборки и тонкие двери сюда доносились малейшие шорохи и голоса, отчего комнатка казалась еще меньше, еще незащищенней, и милый ее уют, наведенный хозяйкой-художницей, раскрашенные темперой стены, три старых портрета, высохшие цветы, несколько уцелевших старинных вещиц не помогали ему почувствовать здесь себя вполне спокойно, не помогали работать. Он повернулся на скрипучем матрасе, окинул беглым взглядом стол, разбросанные по не му листы черновых набросков, успел заметить, что почерк у него последнее время от систематических неудач сделался нервным, едва ли не разваливается, как у больного афазией, и поспешно встал, надеясь, что в чашке на подоконнике найдется вода, — в горле от вчерашних возлияний была страшная сухость.

Воды не оказалось. На столе лежала растрескавшаяся половинка черного хлеба. Вирхов с трудом, нажав на ребро стола, отломил кусок, погрыз его, соображая, что делать. Руки и все тело немного дрожали, и голова, хоть и не болела, была неясной. Сначала у него возникла мысль пойти позавтракать к своей московской бабушке, жившей недалеко, у Киевского вокзала, потом он представил себе, что придется вести какой-то разговор, что-то отвечать на ее беспокойные вопросы о службе (о том, что он собирается увольнять ся, она, конечно, не знала), за которыми легко угадывались постоянно терзавшие ее опасения, что из внука ее ничего не вышло, что он — неудачник. К этому с недавних пор, после того как он дважды приходил к ней навеселе, прибавилась еще уверенность, что он спивается. Прикинув все это в уме, Вирхов решил, что, как он ни голоден, к бабушке с утра в таком виде он не пойдет.

Стараясь не греметь замками и не встретиться с соседями, он, не умываясь, выскользнул из квартиры (его комната была первой от входа) и дворами, торопливо, избегая даже полупустых в этот утренний час переулков, пошел к Смоленской: ему почему-то казалось, что редкие прохожие оглядываются на него и усмехаются его похмельному виду, и он хотел немного прийти в себя и разогреться, прежде чем выйдет на людное место. На часах у Смоленской была половина десятого. Тогда, не раздумывая, механически, словно давно уже решил это, он подошел к телефону-автомату и набрал номер.

Таня была простужена, он сразу понял по голосу; она почувствовала это еще накануне, а вчера, когда они возвращались от отца Владимира, пошел дождь со снегом, внезапно похолодало, она основательно продрогла, и сегодня у нее уже температура. Вирхов спросил, может ли он зайти навестить ее. Она согласилась (он не ожидал этого), тем более что ей нужно было передать книжку ее напарнице-переводчице; может быть, он возьмет на себя труд сделать это.

Через полчаса, умеряя дыхание, — подыматься надо было по бывшей черной лестнице, — он уже звонил у двери в Большом Сергиевском переулке. Открыла пожилая высокая, державшаяся очень прямо, исхудалая, седая, но как будто немного подкрашенная дама. Он вошел в прихожую, где стояли комодец с овальным зеркалом и шкафчик красного дерева с хрустальной и какой-то еще иной посудой за стеклом.

За полуотворенной двустворчатой дверью мелькнула мужская полная фигура; кажется, в домашнем халате и шлепанцах. Лысая голова задержалась на несколько мгновений в проеме и смущенно скрылась, рассмотрев постороннего.

— Вы к Тане? — осведомилась исхудалая дама. — Прошу вас, раздевайтесь, проходите, она вас ждет.

Заглянув предварительно за дверь, она пропустила его затем в маленький коридорчик и оттуда указала комнату налево, а прямо были еще одни двустворчатые двери и за ними большая комната с зеркалом в рост, столом и ампирными или в этом роде диваном и креслами, в одном из которых сидел с ногами хорошенький светленький мальчик с кошачьей мордочкой и рисовал, одним глазом поглядывая на пришедшего.

— Таня, к тебе пришли, к тебе можно? — крикнула дама.

— Да, пожалуйста, проводи, мама, — отвечала Таня, голосом простуженным, но похожим, как теперь понял Вирхов, на голос матери.

Вирхов вошел в узкую, заставленную комнатку, где на кушетке, под пледом, в зеленом стеганом, но, пожалуй, давно не новом халате лежала, полуопершись на руку, Таня.

— Не подходите, не подходите близко ко мне, чтобы не заразиться, — попросила она, когда Вирхов хотел было подойти. — Садитесь вон там, — она указала подобие другой кушетки, стоявшей напротив, чуть наискось к этой. — Вы уже познакомились? — перебивая себя, обратилась она к матери. — Катерина Михайловна, Николай… Владимирович, — представила она их друг другу.

Вирхов был польщен и тем, что она вдруг вспомнила его отчество (сам он помнил твердо, что не говорил его ей, — значит, она специально спрашивала у кого-то еще), и тем, как любезно, светски-благожелательно кивнула ему мать.

Еще раз улыбнувшись, мать вышла, прибавив:

— Если тебе будет нужно, Татя, позови меня или попроси Николая Владимировича.

— Мама сегодня прямо верх любезности, — понизив голос, заметила Таня, услышав, как мать тщательно закрыла от сквозняков створки дальней двери в прихожую. — Расточает улыбки, поклоны. Вообще, когда захочет, она это умеет. Все ее подруги так обычно и считают, что она — эталон настоящей светской дамы. И все мои знакомые тоже обычно от мамы в восторге и почти обязательно кончают тем, что начинают кооперироваться с нею против меня. Кроме некоторых, которых она активно ненавидит. Лев Владимирович, например, даже позволял себе шутить, что женился, собственно говоря, на теще. Они с мамой были так дружны, так во всем согласны. Мама и сейчас уверена, что в том, что мы разошлись, виновата только я.

Вирхов представил себе мальчика с кошачьей мордочкой, рисующего в соседней комнате, и попытался отыскать в нем черты Льва Владимировича.

— А почему вы здесь, а не у Натальи Михайловны? — спросил он. — Там же теперь пусто. Вам там было бы спокойнее.

— Маме удобнее здесь, — отвечала она. — Иначе она стала бы бегать каждый день туда. И кроме того, ведь сын здесь, мне хотелось быть к нему ближе. Он и так от меня отвыкает. Они очень влияют на него. Они развлекают его, закармливают. Лев Владимирович и Михаил Михайлович, мамин муж, водят его в кафе, на просмотры в закрытые клубы, к литераторам. Они как сговорились. Они все по-прежнему в пре красных отношениях друг с другом. Михаил Михайлович знает, что мне это неприятно. Я много раз просила маму как-то изменить это, и все равно все впустую.

Вирхов не совсем понял, что к чему, и больше того, — что-то здесь должно было бы смущать его, но снова, как и вчера, и третьего дня, напряженность ее тона, откровенность, с которой она рассказывала о вещах сомнительных, показались ему свидетельством большой душевной свободы, на какую сам он был не способен. Несмотря на то что это открывающееся ему многообразие уже захватило его, он все же сделал еще попытку сопротивляться.

— Все-таки вам наверняка было бы там лучше, — сказал он. Ничего, что маме пришлось бы труднее, может, это пошло б в конечном счете на пользу и ей, и вашему сыну. Ну немножко уставала бы она больше, зато такого давления на вас и на него не было бы.

— Что делать, мы должны поступаться собой, — возразила она.

— Зачем это здесь?

— Так надо. Если вы не понимаете этого, тем хуже для вас. Это надо чувствовать. Это крест. Это самое простое — уйти, сбежать от этого, уйти в монастырь, например. Что может быть проще. А вы попробуйте здесь, в этой жизни. Возьмите на себя ее бремена, тяготы. Вот где настоящее испытание, послушание, которое тяжелее монастырского.

Размышляя в минуты просветлений о своих страстях, Вирхов не раз воображал себе никогда не виданный им монастырь и себя там, забытого всеми, сгорбленного, раздавленного тяжестью обетов и искушений, преодолеть которые он был не в силах. Внутренне содрогнувшись при мысли об этом и сейчас, он сказал, что все же в монастыре, наверное, труднее.

— Не в теперешнем, конечно, а в настоящем, — прибавил он, вспомнив рассказы Мелика о теперешних православных монастырях, которые Мелик объехал прошлым летом почти все, благо их осталось меньше десятка.

— Ну нет! — горячо запротестовала она. — Вы просто не понимаете этого! В монастыре — счастье. Это подлинное успокоение, умиротворение.

Он опять с сомнением посмотрел на ее халатик, полуобнаженные округлые руки; плед, которым она была укрыта, мебель — все рождало впечатление изящества, хотя порою и ветхого, и на ум, если сравнивать, приходила мысль никак не о монастыре. Но все-таки и это могло быть. «А почему бы и нет? — подумал он. — Что, в сущности, я знаю о монастырях и монахах?» И этот контраст лежащей изящной хорошенькой женщины и ее тяжелых стремлений снова показался подтверждением мысли о возможностях, о свободе. «Не должно быть узости», — решил он.

— Неужели вы в самом деле способны пойти сейчас в монастырь и пошли бы, если б они были настоящими (…)? Вот прямо сейчас. — Он имел в виду сейчас, когда она все еще хороша собой и выглядит моложе своих лет.

Она опустила глаза, собираясь ответить, но в это время в коридорчике раздались легкие шаги, нечто вроде шуршания крыльев, и в дверях возникла мать, исхудалая, воздушная, будто бесплотная, будто она только сейчас материализовалась и ей стоило труда удерживать это необычное состояние.

— Вы завтракали? — мелодично спросила она. Вирхову очень хотелось сказать «нет», но он постеснялся.

— Но от чашки чаю вы, я думаю, не откажетесь? Или лучше, может быть, кофе?

Он попросил кофе. Она исчезла с тем же еле слышимым шуршанием, с удивительной для ее лет (ей было никак не меньше шестидесяти) легкостью и, чуть позвенев чем-то на кухне и в коридорчике, почти сразу же появилась снова с подносом, на котором были две налитые чашки кофе, рюмки и бутылочка коньяку, полная на одну треть.

— Против этого вы тоже, конечно, не будете возражать, — проницательно улыбнулась она.

Вирхов не знал, как ему благодарить, и только опасался быть в свою очередь слишком любезным, чтобы Таня не решила, что та «кооперация» с матерью, о которой она говорила, уже началась.

— Я не могу оставить сына, — между тем продолжала Таня, когда шуршание затихло. — Он и так слишком много взял от своего отца. Его здесь портят. Я уже вам сказала об этом.

Когда он родился, мама целые дни орала на меня. Кончилось тем, что я с температурой, у меня была грудница, выскочила на снег и побежала… Это сейчас с вами она тихая и щебечет. Она так трогательно заботится обо мне. Лев Владимирович так до сих пор и уверен, что у меня Mutter-Komplex, а у нее характер если и не прекрасный, то, во всяком случае, она всю себя отдала в услужение мне и моему сыну. Он всегда только смеялся, когда я пробовала говорить ему, как мне тяжело с мамой. Он говорил: «Она ведь, в сущности, немало делает, естественно, что она устает». Ляс радостью делала бы все это и вдвое больше, только бы меня оставили в покое! Но они так хорошо спелись друг с другом, так хорошо понимали друг друга, буквально с полуслова. Как это они умеют! Вот уж поистине «мудрость века сего». Он мне казался сначала таким тонким, так все понимал, столько видел в жизни, и вот теперь я знаю, что этого мало, что все это мудрость, которую «ищут эллины», а не мы. Конечно, нехорошо так говорить, но вот сейчас он, видимо, попал в какую-то передрягу, и это очень кстати. Я, конечно же, буду ему помогать, я сделаю все, что в моих силах, но, как говорят, объективно это очень ему на пользу. Ах, как сразу он пугается, как становится слаб, скромен. Вот что значит без них, без их помощи.

Она коснулась рукою груди и подняла большие темные глаза к небу. Вирхов догадался, о ком она говорит они, их помощь.

— Я пойду к нему, обязательно, вот только простуда меня отпустит, и пойду. Знаю, что из этого ничего не получится, ничего хорошего не будет, но пойду все равно.

— Вы, быть может, только очень близко принимаете к сердцу такие вещи, — несмело заметил он.

— Какие?! — свела она брови.

— Ну обычные человеческие реакции, всякие мелкие страсти, часто уловки…

— А что же, лучше топтать людей ногами?! Опираясь на руку, она села на постели. Он был смущен и постарался говорить как можно рассудительней.

— Зачем же ногами, но незачем и себя ставить в такое положение.

— Вы все очень заботитесь о силе, — неожиданно ответила она.

Он и на этот раз, как и все время с ней, не мог предугадать ответа и был обижен, что она так безоговорочно причислила его ко всем, тогда как он рассчитывал быть исключением. Поэтому он промолчал и нахмурился, надеясь своим видом показать ей, что обижен, но она не обратила на это никакого внимания.

— Да, да, вы все очень много стараетесь о силе, — увлеченно продолжала она. — Я понимаю, что движет вами. Вы видели всю гадость этой душевно-плотской каши, недостойность всего этого, понятно, что хочется быть «неукоризненными и чистого, неразвратного рода». Я шла иначе, и хотя метроном всегда был силен, знаете, как стучит: тик-так, тик-так, — (Вирхов ничего не понимал), — но спасибо им, хоть я и доходила до прямого сумасшест вия… (Я бывала на черте сумасшествия от ужаса, «перепродаж и перекупок» и всей простоты и грязи.) Но, спасибо им, я никогда не была в Ефесской церкви и не забыла первой любви.

Ее высокий голос резко вибрировал, распрямясь, она набрала воздуху в грудь, казавшуюся сейчас широкой и крепкой. Она говорила все сильнее, точно разгоняя ударом каждую следующую фразу, в этом был какой-то ритм. Он должен был ему подчиняться и, с некоторым страхом глядя на нее, подумал, что она словно летит.

— Я никогда не была в Ефесской церкви! — повторила она. Он попытался представить себе, откуда это и что это значит, но только ощутил свою ущербность, она же продолжала: — Николаитов, вернее, их дух, — ненавидела, а первой любви не забыла. Неужели вы все не знали ее? Чем же был для вас Христос? Не Павел, не Лествичник, не Флоренский, а беззащитный изгой… Стоит на горе и говорит свои несусветные слова, о «рака», о щеке, о плаще и о воре, о кротких, о плачущих — вот это первое! Первая любовь, и вся постройка Ефесской церкви без нее не устоит!..

Она немного опомнилась и, улыбнувшись, сказала:

— Вот видите, какой я мракобес. Не Диккенса, не Андерсена подсовываю вам, а хочу от вас сразу всего и даже большей ненависти к николаитам. Кстати, и она заключена в той проповеди. Но наша сила стоит на этом, и никто не дал нам права начинать с другого конца. Нельзя, чтобы забывали или старались забыть это. Что ригоризм, что «хранить себя неоскверненным от мира» — это и Ветхий Завет знал. А этого безумия — не знал, мы же знаем, — торжественно сказала она, — и без этого нас нет. А вот вы, хотя бы чутьчуть, но презирали слабость. Очень мало, но все же. «Мы» и «не-мы», то есть Христовы и нехристовы, узнаются как овцы, как сор для мира, и на этом стоят…

«Какая она хорошенькая», — некстати подумал он, стараясь отогнать мысль, что хорошо было бы сейчас лечь к ней; он тряхнул головой и потянулся за рюмкой. Тем не менее она словно уже почувствовала что-то и смущенно остановилась, опуская глаза и, может быть, краснея, но довольная собой.

* * *

Он вышел на улицу, голова у него кружилась ото всего, что он увидел и услышал. «Поразительно, какая женщина», — повторял он про себя. То, что она была так умна и одновременно так хороша собой, восхищало его. После всех разочарований с такими же, как он сам, разночинками или вовсе плебейками, эта, казалось, возвращала к чудесным временам, к восемнадцатому веку, когда воспитаннейшие прелестные женщины собирали в своих салонах элиту, лучших людей общества и сами по полному праву (а не благодаря только…) принадлежали этой элите. Вчерашние мысли о европейской культуре, от которой он до сих пор ощущал себя оторванным, о том, что ему необходимо, если он хочет быть не теперешним дерьмом, а настоящим писателем, приобщиться к этому как можно полнее, овладели им еще сильнее. Он чувствовал, что теперь этот процесс приобщения, который, конечно, шел и прежде (что-то узнавалось), вдруг получил добавочный темп, словно это она своей стремительной речью разгоняла его больше и больше. «Мелик?» — подумал Вирхов. Но Мелик сам был из таких же, как он, полузнайка и сам рвался к тому же, принадлежа к этому пока еще лишь внешне, он сам не знал ничего толком; здесь же ее словам, ее знанию нельзя было не поверить, — это было органическое, нелитературное. Он вспомнил ее рассуждения о монастыре и опять на минуту усомнился: правда ли и это. Это действительно было мало похоже на правду, в это он все-таки не поверил. Однако ему не хотелось задерживаться на этом; он сообразил, что были и еще какие-то неприятные моменты, но не стал припоминать, какие именно, и даже улыбнулся про себя, постаравшись увидеть тут просто милое чудачество. Вместо того он стал размышлять о том, что, в сущности, она, конечно, несчастная женщина: Лев Владимирович, вся эта компания, да и вся остальная жизнь должны быть чудовищно жестоки для нее. «А мать?» — подумал он, представляя себе ее легкое шуршание и мелодическую светскость, в которой он вслед за Таней склонен был подозревать что-то страшное. «Хотя, с другой стороны, — остановил он себя, — во всем этом есть и сила. Так говорить, так все схватывать может только сильная личность». «Вы все заботитесь о силе», — снова услышал он ее голосок, как бы высокий резкий писк какой-то полевой птицы. Он попытался еще раз сравнить эти похожие два голоса — ее и ее матери — чтобы понять, какой же из этих двух людей на самом деле должен быть сильнее, но ему уже не хватало энергии. Он внезапно ощутил, что ослаб, давно не ел как следует и, наверное, сейчас бледен и изможден.

Мысль его тотчас же приняла мрачное направление, и он подумал, что, разумеется, это глупо — приобщаться к Европе таким странным способом — через женщину, тогда как проще, если уж это так ему нужно, взять то же из книжек или общаться непосредственно с европейцами, или, на худой конец, вообще бежать туда, поскольку здесь он и так видел немало; а женщин заводить себе других и для другого. Но все равно сочетание ума и женского обаяния влекло его. Ему неясно, словно весеннее марево не давало возможности увидеть яснее эти исчезающие образы, вспоминались какие-то еще его женщины, которые могли считаться умными, но большого удовольствия эти видения ему не доставили: он был тогда еще молод, а он не любил своей молодости, слишком ощущая тогда свою неистинность.

* * *

На часах у Трубной было самое начало второго. Бульварами, подсохшими под весенним солнцем, в этот день первый раз по-настоящему теплым, неясно думая то о чем-то тревожном, своем, связанном с заработком, оставленной опрометчиво службой, то вновь вспоминая про николаитов, Ефесскую церковь, зеленый халатик мальчика с кошачьей мордочкой, так похожего на Льва Владимировича, Вирхов пошел к Киевскому вокзалу, к бабушке, у которой часто подкармливался. Сегодня, как и всегда, бабка ухаживала за ним, а он немного смущенно принимал ее хлопоты, долго и со вкусом обедал по-человечески, за сервированным столом, со своей салфеткой (потому что бабка любила порядок и была так воспитана), и рассеянно отвечал на ее вопросы, листая журналы, которые бабка, привыкшая жить широко, а теперь, со смертью второго мужа обедневшая, все равно покупала безо всякого разбора. Затем он собрался было вернуться домой и начать работать или, по крайней мере, покурить и подумать, но почувствовал, что его разморило. Идти домой, чтобы лечь спать, казалось странным, вместо того он отправился к себе на работу, теперь уже почти бывшую: приказ об увольнении должен был появиться вот-вот.

В слабо освещенном грязном коридоре, как обычно, уже стояло несколько сослуживцев, в их числе Григорий, Миша Гольдштейн, по протекции которого они все и устроились сюда, и трое других, уже не входившие в их круг. Разговор шел, тоже как и обычно, о политике. Григорий что-то доказывал. Остальные, белоголовые русаки, — один высокий, уже пьяноватый инженер и два практиканта, — отчасти удивленно, отчасти усмехаясь, — слушали этого мудреца. Гольдштейн, почти не слушая, ходил взад и вперед по коридору, эта болтовня его раздражала.

Вирхов остановился и тоже немного послушал, машинально кивая и глядя вслед шмыгавшим из двери в дверь лаборанткам, которые еще вчера были девушки, а ныне уже почти все обзавелись детьми или вышли замуж и, обабившись, полнели. У одной из них трехлетний мальчик, которого не с кем было оставить дома, играл здесь же в институтском дворе под окнами. Она то и дело бегала к нему и обратно, но почему-то ни у кого не вызывала сочувствия; молодые люди лишь скептически оглядывали ее, замечая: «Опять поскакала? Так много не наработаешь. Мужа посади с ребенком сидеть», — и так далее.

Все вместе они отправились в давно облюбованное соседнее стеклянное кафе, по-местному «стекляшку», где в тесноте и толкотне, среди местных забулдыг и офицеров какого-то военного учреждения, размещавшегося неподалеку, выпили несколько купленных по дороге и принесенных с собою бутылок сладкого розового портвейна; сбегали в магазин еще раз, перейдя уже на водку. Потом подошел Сеня Савельев, которому кто-то на работе сказал, что они здесь.

Остаток дня прошел в безделье, от этого на душе была легкая тревога, но рядом с ней и некоторое удовольствие. Всегдашним оправданием такого времяпрепровождения была для Вирхова, во-первых, мысль, что, слушая эти бредовые разговоры, какие-то невероятные, сбивчивые истории, он что-то запоминает, «узнает жизнь»: у него, как и у Тани, тоже была несколько лет назад идея написать роман, который начинался бы такими отдельными историями-новеллами из прошлого, лагерными или из времен революции, услышанными от тех же, с кем он сейчас пил, или от бабки. Затем, во-вторых, оправданием была радость общения, хотя никто не поверил бы, что общение с этими людьми может доставлять ему радость. Но в молодости, которую он не любил, ему было трудно общаться с людьми, он испытывал странное стеснение в разговоре со сверстниками. Года два назад это вдруг прошло почти совсем, он не мог понять отчего, и теперь наслаждался этим ощущением свободы и только недоуменно прикидывал, каким же он был прежде.

Правда, он тут же признавался себе, что эта радость общения теперь ему уже порядком наскучила, тем более что в последнее время он вдруг взял манеру напиваться (в сущности, так тоже обнаруживала себя его новая свобода, раскрепощение), по крайней мере настолько, чтобы назавтра ничего не помнить из услышанного, и, стало быть, оба его оправдания взаимно теряли силу.

Перебивая кого-то, он стал говорить Григорию о женщинах на работе, о том именно, что тип женщины-служащей, обабившейся, озлевшей, столь же характерен и целостен, как и устоявшийся литературный тип так называемого «гоголевского чиновника», только первый не получил еще настоящего отражения в литературе и потому не осознается как тип, — а про себя подумал, что жалеет, что не переспал в свое время с ними со всеми, найдя их для себя чересчур простыми, и не узнал их сокровенную женскую жизнь поглубже. Григорий, вероятнее всего, догадался об этом и ухмыльнулся. Вирхов немного обиделся, опять почувствовав себя несовершенным, как в молодости.

* * *

Он встал около девяти с твердым намереньем начать работать. Он вышел на кухню, удивляясь тому, как не мог вчера решиться на это, — соседи ни разу еще не приставали к нему, — согрел себе чаю и позавтракал тем, что дала ему вчера с собой бабушка, которая всегда давала ему что-нибудь с собой, даже в те годы, что он был женат и жил своим домом.

Потом он пересел за письменный стол у окна. Здесь было тепло, еще топили, высокий подоконник приходился на уровень его плеча, так что Вирхов видел только лес голых ветвей, уличная суета его не отвлекала, и было уютно.

Он выдвинул ящик стола и достал оттуда папку с полученной вчера от машинистки перепечатанной набело главой. Это не была глава из романа, «имевшего целью обнять всю Россию», это была глава того самого нового, начатого им лишь недели две назад сочинения, которое он стал писать под впечатлением рассказов Лизы, детской писательницы, о Наталье Михайловне и ее эмигрантской жизни. Что он хочет написать в итоге — рассказ, повесть или роман, — он так и не знал, фабула была ему по-прежнему еще не ясна; лишь приблизительно он представлял себе, что действие должно закручиваться вокруг любовной связи Натальи Михайловны и Муравьева, однако его сбивало с толку незнание, была ли на самом деле такая связь. В первый же день, когда Лиза принялась пересказывать ему историю Натальи Михайловны, он поинтересовался: было ли, по мнению Лизы, у Натальи Михайловны что-нибудь с Муравьевым, но Лиза не взяла на себя смелость ответить утвердительно. Тогда же, еще в глаза не видав Натальи Михайловны, Вирхов начал наугад писать сценку разрыва Муравьева и Катерины, руководствуясь здравым соображением, что если его героям суждено-таки завязать новую связь, сперва они должны распутаться со старыми. Это как будто соответствовало реальному ходу событий, но относительно дальнейшего он продолжал быть в недоумении. Хотя теперь он наконец познакомился с Натальей Михайловной, по виду ее он не по нял, было там что-нибудь или нет, а Лиза, снабдив его некоторыми дополнительными подробностями, насчет основного также оставалась в неведении.

Чертыхаясь, Вирхов попробовал вчитаться в перебеленный текст и не сумел: все это было написано слишком недавно, и острота восприятия у него еще не восстановилась. Раздраженный, он сунул папку обратно в стол, думая о том, что ему не следовало браться за тему, не завершив прежнего — о Хазине и его приятелях, обо всем том круге (ибо роман о России и был, конечно, прежде всего романом о Хазине и его круге). Но он потому и взялся за новое, что несколько времени тому назад вдруг с ужасом обнаружил, что и эти люди, и истории их прозрений внезапно отдалились от него, он охладел к ним ко всем, потерял способность, которой еще накануне считал, что владеет в совершенстве, — уметь отождествлять себя с другим человеком, входить в его роль, за письменным столом начинать жить его жизнью.

«Да, надо писать о Хазине, надо доделать то», — подбодрил он сейчас себя, пытаясь сосредоточиться, понять, чего же он хочет от них (своих героев), чем они перестали устраивать его, и все более ощущая, что меж ним и ими вырастает стена, преграда, которую он не в силах преодолеть: он не мог заставить себя быть двойником ни одного из них, наоборот, на месте каждого оказывался он сам, разрушая их жизненные связи, противясь тем действиям, которые предприняли бы они, и чувствуя к ним презрение за то, что они поступают так, без конца обманывают себя во всем и настолько не знают себя.

«Как удачно, что я познакомился с Таней! — в который раз сказал он себе. С неожиданным для себя умилением он вспомнил о Таниных округлых руках, услышал ее высокий пищащий голос, отдаваясь тому упоению, с которым она го ворила ему о неведомых николаитах и Ефесской церкви. — Поразительно, какая женщина», — повторил он опять, словно видя ее пред собой на кушетке и свой следующий визит к ней. Воображение, которое пять минут назад так предательски отказывало ему, вдруг распустилось, он уже видел себя рядом с ней, пытался прикоснуться к ней, ощутить, каковы должны быть на ощупь эти плечи и руки, и огорченно хотел понять, не слишком ли она стара для него. Невольно, морщась от досады, что срывается, он сравнил ее с девочками, что были у него раньше. «Нет, так нельзя, — остановил он себя, спохватываясь, что сидит, уже ничего не замечая, уставясь в чистый лист бумаги. — Надо писать о Хазине», — сказал он, беря карандаш и тут же оглядываясь на часы и утомленно размышляя: писать ли сейчас, по памяти, или лучше на сегодня отложить и поехать к тому же Хазину, посмотреть еще раз.

XIV

ОТЕЦ ИВАН

Отец Иван отпер, неуверенно всматриваясь в лицо гостя. Кажется, он решил, что Муравьев пьяноват, и убедившись, что это не так, как будто потускнел и чем-то обеспокоился.

— Что-нибудь случилось? — спросил он.

— Ничего особенного, — сказал Муравьев, удивленный такой встречей. — У меня к вам небольшое дело. Извините, что так поздно. Вы один?

Отец Иван кивнул. От Муравьева не ускользнуло, что он потускнел еще больше. Муравьев не понимал, чем это вызвано.

Муравьев знал его еще с довоенных времен. Отец Иван тогда только появился в столице, был живой, умный, любознательный и наивный провинциал. Муравьев, случайно познакомившись с ним, покровительствовал ему, считая его многообещающим молодым человеком. Тот был моложе его лет на десять. С началом войны отец Иван ушел в армию, был полковым священником, попал с русским экспедиционным корпусом во Францию, и они встретились с Муравьевым уже в двадцать втором году в Париже, где сдружились по-настоящему. Потом они опять не виделись года три и лишь изредка писали друг другу, а спустя время Муравьев, по письмам зная, что отец Иван тяготится парижской жизнью, завлек его в N.

При новой встрече Муравьева поразило, насколько переменился отец Иван: прежние легкость и живость куда-то исчезли, отец Иван стал замкнут, как бы сосредоточен на чем-то одном, сторонился людей, заметно было, что ему нужно делать над собою усилие, общаясь с ними. С самим Муравьевым — то же; они виделись почти ежедневно и раз говаривали помногу, но былой близости и открытости уже не ощущалось. Муравьев приписывал эту перемену в отце Иване семейной истории: у отца Ивана осталась в России жена с двумя мальчиками; еще в самом начале революции она оформила развод с якобы пропавшим без вести мужем и вышла замуж за другого; отец Иван в браке нею страдал, но, видно, был глубоко привязан и к ней и к детям, и теперь случившееся постоянно угнетало его.

Муравьев, хоть и говорил себе, что сочувствует отцу Ивану, отчужденностью того бывал нередко задет. Сегодняшнее же поведение отца Ивана переходило всякие границы. Сидя в эту минуту перед ним и видя, как тот избегает смотреть на него, Муравьев заколебался, правильно ли будет доверить ему свое особенное дело. Мелькнула мысль: может быть, отцу Ивану уже известно все про Катерину и может быть, эти дела давно ни от кого не секрет, и смущение отца Ивана вызвано именно этим.

Отец Иван действительно был немало наслышан о делах Муравьева, но сегодняшнее его поведение объяснялось иным.

Причиною (а также причиной всей произошедшей с ним перемены: было одно решение отца Ивана, решение для него самое дикое и страшное. Суть заключалась в том, что за этот год отец Иван, как и Катерина, окончательно укрепился в идее, которую вынашивал давно, но долго считал фантастичной: он решил, что должен во что бы то ни стало вернуться в Россию. Разные картины рисовались ему при этом, и, безусловно, ни одна из них не выдерживала испытания разумом, — какие-то странные планы семейной жизни, то есть соединения с семьей, хотя бы с родителями, от которых он не получал известий уже около десяти лет и не знал, живы ли они; не менее странные представления о том, как он устроится там, в России; ему слышались смутные голоса о долге, служении, жертве, — все это, он понимал и сам, было бредом; но так же твердо он понимал и то, что здесь, вне России, он жить не может и не хочет, здесь он пропадет еще скорее, чем там, пропадет наверняка, сгинет, а там, — говорил он себе, — у него еще есть шанс выдержать, там он будет на месте. Придя к этому сумасшедшему решению, он стал обдумывать практические возможности возвращения. Никакими легальными способами вернуться при том положении, в каком была Церковь в России, он не мог; это было ему более или менее ясно. Перебрав все варианты, он обратился к Проровнеру, к его организации. Не разделяя их идеологии, он сговорился с ними, что они пошлют его для нелегальной работы в Россию, помогут туда пробраться. Он не сомневался, что по приезде, зацепившись, сумеет послать их к черту, скрыться от них, и целиком работать на них категорически отказался, согласился лишь выполнить некоторые их поручения; они и сами, не имея опыта, на большем особенно не настаивали.

Увидев Муравьева, да еще такого взвинченного и в такой необычный для него час на пороге своего дома, отец Иван тут же заключил, что его сугубо тайное соглашение с Проровнером каким-то образом всплыло наружу, и ужасно огорчился. Он не сомневался, что Муравьев, напуганный такими действиями его, прибежал отговаривать; еще хуже, конечно, было то, что если слух о его решении просочился, то фактически это означало провал всей затеи.

Поэтому отец Иван сидел теперь униженный, проклиная в душе и Муравьева, и Проровнера со всей его компанией болтунов и мерзавцев, и ждал, что скажет ему Муравьев.

Муравьев не осмеливался начать говорить прямо о деле и, задавая бессмысленные вопросы: как вы живете, что читаете? — напряженно всматривался в угрюмое лицо отца Ивана, выглядевшего при его природном здоровье на сей раз измученным. Пегая борода, росшая у отца Ивана чуть ли не от самых глаз, и почти закрывшие лоб еще густые, с едва начавшей пробиваться проседью локоны не могли скрыть его сегодняшней болезненной желтизны.

Неожиданно для себя Муравьев стал жаловаться, как скверно развиваются у него отношения с Университетом.

Два года назад знаменитый Университет пригласил его к себе по рекомендации одного выходившего в отставку немца-слависта. Получив приглашение, Муравьев с удовольствием вообразил себе средневековое, бюргерское существование, которое ждет его там, но в самый последний момент отказался поселиться при Университете, испугавшись университетской замкнутости, и выбрал N, где жило много русских и много знакомых; отсюда до Университета было меньше часа езды. Конечно, это было ошибкой — продемонстрировать свою независимость от Университета. В Университете этого не любили, и хотя желание держаться поближе к соотечественникам (в N) было извинительным, заподозрили тем не менее, что тут примешаны еще гордыня, своенравие, опасная склонность к индивидуализму и так далее. То, что материально он не нуждался в Уни верситете, усиливало недоверчивость. Вероятно, натяну тость новых отношений со временем прошла бы, прояви Муравьев чуть больше внимания и интереса к университетской жизни. Он, однако, и в России последние годы не чувствовал вкуса к университетским делам, хотя там и дела, и люди были будто поживее, — здесь же едва ли не с самого первого дня его коллеги, с их учеными разговорами, университетскими интригами по поводу назначений и перемещений, стали ему совершенно несносны. Среди университетской профессуры, возможно, были и достойные люди, и немало талантливых, но все они, без исключения, для Myравьева несли на себе печать мещанства, плоской благопристойной ограниченности, поразительной поверхностности. Не говоря уже про домашний их быт — про одинаковые, обставленные вошедшей в моду грубогеометрической мебелью квартиры, одинаковые ковры, занавески, библиотеки, про одинаковых хозяйственных жен, вдохновенно судачивших о карьерах мужей, Муравьева раздражал также их быт факультетский — ритуалы заседаний кафедр и семинаров, церемониалы утверждения диссертаций, серьезность, с которою велись дискуссии. Сама научная добросовестность университетских была, по его твердому убеждению, липовой, за ней ему мерещились какие-то низменные мотивы; в каждом слове университетских ему чудились страх или самодовольство и уж никак не бескорыстие и не отрешенность. Университетские не были чужды и политики: Университет был разделен на несколько враждующих партий, по квартиркам у преподавателей, в аудиториях, окрестных пивных и скверах проходили бурные собрания и тайные совещания, но Муравьеву и гражданские их страсти — националистические или либерально-гуманистические — равно казались неестественны, вымученны и карикатурны.

Поэтому он избегал встречаться с университетскими вне Университета, никого не приглашал к себе и за два года не завел в Университете никаких знакомств, предпочитая проводить вечера в N, у Анны, среди «своих», хотя порою такое предпочтение удивляло и его самого.

Первое время роль университетского чудака забавляла Муравьева; ему нравилось эпатировать пресных немцев; видя, что среди них все равно находится немало таких, которые ищут его дружбы, он полагал, что и остальные рано или поздно с ним примирятся. Холодность по отношению к нему меж тем продолжала возрастать и сделалась почти всеобщей. Студенты, как по команде, перестали посещать его лекции. К нему и раньше ходили немногие, теперь остались лишь самые дисциплинированные тупицы. Ему стало трудно появляться в Университете. Под разными предлогами он начал пропускать занятия, а вчера — в который раз — взял внеочередной отпуск среди семестра. Разговаривая с фа культетским деканом, он знал, что тот еле терпит его, но не может допустить, чтобы человек уволился совсем, не найдя ничего замечательного в Университете, и опасается, что если это случится, то произведет невыгодное впечатление на «общественность».

— Я долго убеждал себя, — сказал Муравьев отцу Ивану, — что эта затянувшаяся и глупая история с Университетом оттого, что на самом деле я — не ученый… Что я не верю, будто мои занятия, моя наука или их занятия, их наука имеют касательство к установлению истины. Что мне все равно, будет она установлена или нет… Теперь я вижу, однако, что корень проблемы не здесь. Да, я не ученый! Но ведь и они тоже не ученые! То, что творится в Университете, — олицетворение распада прежнего духа европейской учености! А почему?! А потому, что в наше время нельзя быть ученым, вот почему! Нельзя заниматься «чистой нау кой», такое занятие — безнравственно! Можно не сознавать этого, но реальность все равно не дает им возможности вести старый образ жизни! Европейская культура распадается, гибнет. Появились люди, поставившие себе целью увлечь в пропасть весь мир. Вы их отлично знаете. Ими владеет страсть к разрушению, какими бы лозунгами и широковещательными программами они ни прикрывались… Ими движет чудовищный антихристианский, античеловеческий порыв!

— К чему такое вступление? — Отец Иван заерзал на шатком венском стуле.

Он безнадежно подумал: если Муравьев, человек, к религии в общем-то равнодушный, заговорил на такой высокой ноте о нравственности, о христианстве и о людях, которые поставили себе целью разрушить весь мир и которых отец Иван отлично знает, — то, значит, по всему городу сейчас идут пересуды об его, ивановской, затее и Муравьев только что с кем-то изрядно поспорил на этот счет. «Через кого же это стало известно? — терзался отец Иван. — Скорей всего, через самого же Проровнера. Значит, несерьезные это всё люди. Бог мой, кругом только несерьезные люди! Хорошо еще, что это открылось именно сейчас, пока я еще здесь. Хуже, если б я был уже на дороге туда. Или вообще там!»

Ему стало грустно, что мечта его оказалась несбыточной (теперь она представлялась совсем простой и легко осуществимой). Отец Иван вообразил, как уедет к свиньям обратно в Париж и там, в суматохе и толчее большого города, быстро сопьется. Дед по отцу был у него алкоголиком — таким образом, возможна была наследственная предрасположенность.

Увлеченный этим видением, отец Иван пропустил большую часть из того, что говорил Муравьев, и опомнился только тогда, когда тот сказал:

— Мне кажется, что в этой ситуации мы не можем сидеть сложа руки. На нас лежит ответственность. — («О чем это он? — силился сообразить отец Иван. — Ах да, о европейской культуре…») — Ведь они-то не ждут, они действуют, Посмотрите, что делается в Италии. Через некоторое время то же самое будет здесь у нас, потом во Франции, везде! Необходимо бороться с этой заразой, иначе все рухнет еще страшнее, чем рухнуло в России… Я полагаю, что думаю так не один, — сказал Муравьев после паузы. — Я хочу сейчас поехать в Лондон, навещу детей, но заодно и кое-кого из своих. Там их сейчас много. Они меня поддержат. Я хотел было бросить совсем партийную деятельность. Но вижу теперь, что это невозможно. Невозможно потому, что теперь нечестно не заниматься политикой. Это безнравственно, если хотите. Я повторяюсь… И… я, конечно, далек от… Словом, я так и не знаю, как у вас принято думать на сей счет, но полагаю, что христианин, да и сама Церковь не могут стоять в стороне от политики, когда политика решает не тот или иной частный вопрос, а затрагивает саму судьбу европейской культуры, того же христианства, если угодно…

Муравьев прервал свою речь и застыл, ошеломленный тем, что только что нагородил, ибо буквально минуту назад у него и в мыслях не было, что он едет в Лондон договариваться со своими партийными товарищами вместе бороться с растущим национализмом. Он виновато поднял глаза на отца Ивана, не сомневаясь, что тот догадывается об истинной причине поездки и презирает его за такую высокопарную ложь.

Но отец Иван, захваченный целиком своей версией, видел во всем этом только уловку, изобретенную для того, чтобы загнать его в угол и заставить отвечать. Непроизвольно отец Иван даже вскочил, как будто так поймать его было труднее, и начал ходить по комнате. «Хитрец, какой хитрец! — думал он. — Вот что значит политик и светский человек. Разумеется, если я признаю, что тоже отвечаю за судьбу европейской культуры, будь она проклята, то как я могу сотрудничать с этой сволочью типа Проровнера?! Впрочем, поскольку дело провалилось, все это не имеет никакого значения». Он подумал также, что не знает, правда ли эти идеи, с которыми выступают, в частности, Проровнер и компания, так ужасны. Совсем уже ни к чему появился вдруг соблазн сказать сейчас Муравьеву, что он (Иван) считает также, что социализм — это более справедливое общественное устройство, что Муравьев сам раньше говорил, что страсти, которые сопровождают рождение социализма в России, в Италии, которые предстоят теперь, наверное, Германии, — явление только временное, переходное. «И гонения на Церковь в России утихнут, — хотел приба вить отец Иван, — кажется, уже утихают». В его размышлениях насчет будущей своей жизни в России последнее соображение занимало важное место… Он, однако, сдержал ся: дразнить Муравьева ему все же не пристало. Он сел за стол опять, выжидая.

— Так вот. Я уезжаю, отец Иван. Я хотел бы просить вас об одной услуге. Дело в том, что… как вы, вероятно, знаете… я заинтересован…

Он собрался в Лондон проконсультироваться со своим поверенным по вопросам, связанным с отъездом Катерины, и, опасаясь, как бы Катерина не выкинула здесь какого-нибудь очередного фортеля, хотел попросить отца Ивана по наблюдать за событиями, а в случае чего экстренно, телеграфом сообщить о происходящем.

— Ах, вот как? — воскликнул отец Иван. — Вы за этим и пришли?!

Он покраснел от стыда и вместе с тем от восторга при мысли, что, стало быть, о нем самом ничего никому не известно и планы его еще могут осуществиться. Муравьев, этот бедный, запутавшийся человек, как он тут же про себя назвал его, вновь сделался ему близок и дорог. С умилением, склоня голову набок, впервые за много последних встреч он посмотрел Муравьеву в глаза.

— Конечно, конечно, Дмитрий Николаевич, я все сделаю, — растроганно вымолвил он.

Муравьев изумленно поднял брови, усмотрев в этой внезапной ласковости лишь типичный поповский профессионализм.

Отец Иван остановился не столько потому, что заметил муравьевскую гримасу, сколько потому, что ему сделалось еще более стыдно, что он обманывает Муравьева, скрывая от него свои истинные планы, тогда как это был, может статься, единственный человек, с которым стоило посоветоваться, и не сейчас, а гораздо раньше. Отец Иван подумал, что перед разговором с Проровнером он даже намеревался пойти к Муравьеву, но не сделал этого, боясь, что Муравьев будет против. А представив себе Проровнера и тот разговор, отец Иван почувствовал себя совсем плохо, потому что припомнил вдруг, как Проровнер и седой лейтенант Ашма-рин, присутствовавший при разговоре, расспрашивали у него про Муравьева. Отец Иван вполне искренне убеждал их тогда, что ему доподлинно известно, что Муравьев ездит в Англию главным образом ради своих детей. Его даже удивило тогда, что они так сосредоточены на Муравьеве, но он не придал особого значения их интересу. Услыхав теперь от Муравьева, что тот едет в Лондон все-таки затем, чтобы вместе со своими «партийными» предпринять какие-то неведомые меры именно против Проровнера и его кружка, он смутился. «У этих-то, — реалистично сказал себе он, пони мая под этими Проровнера и лейтенанта, — у этих тоже ведь Муравьев с приятелями будет враг „номер один“. Страшнее-то кошки зверя ведь нет… Но эти-то, пожалуй, слов даром терять не будут, они в демократию играть не лю бят», — добавил он, прикидывая, каковы же могут быть взаимные действия обеих сторон. Он, однако, по-прежнему сознавал, что ничего не скажет Муравьеву, так как это повлечет за собой выяснение прочих подробностей, потребуется рассказать все, а на откровенный разговор о своих пла нах он не способен.

Отец Иван опять встал, задев головой низко висящий матерчатый абажур, и в волнении заходил по комнате, кругом, натыкаясь на стулья.

— Простите, Дмитрий Николаевич, — обратился он с надеждой, — вы уезжаете насовсем?

Муравьев, которого злила эта беготня по захламленной комнате, возмущенно распрямился:

— Почему вы так решили?! Конечно, нет! — Он выкрикнул это чуть-чуть горячей, чем надо: все это время он боял ся признаться самому себе, что ему именно следует уехать отсюда насовсем.

— А почему бы вам не уехать совсем? — овладев собою, спросил отец Иван, остановившись и облокачиваясь на комодец. — Вы же англоман, вот и живите себе в Англии. Я давно собирался поинтересоваться, зачем вы живете здесь.

— Я и не знал, что так вас здесь раздражаю.

— Ну что вы, что вы, это ведь шутка, — поспешил отец Иван.

Муравьев потупился:

— Я связан Университетом…

— Ах да, Университет, — неопределенно промямлил отец Иван. — А наладить отношения с каким-нибудь английским университетом вы не можете? — спросил он, одновременно прислушиваясь к чему-то на стороне: в дом кто-то вошел и поднялся по лестнице. — Это тут поселился теперь один вечный студент, из наших, — неловко пояснил он вполголоса: неловко потому, что «из наших» прозвучало для него самого двусмысленно: студент был из компании Проровнера; но Муравьев ничего не заметил.

— Договориться с английским университетом трудно, сейчас сложные времена, но, честно говоря, я как раз хочу попробовать, — солгал Муравьев; впрочем, какая-то мысль в этом роде у него иногда появлялась.

— Ну а в Америке? — продолжал настаивать отец Иван чуть ли не шепотом.

— Не люблю Америки.

— Вы же там не были…

— Что это вы так хотите заслать меня подальше?!

— Потому что я думаю, что вам все же нужно заниматься наукой, а не политикой, — неудачно возразил отец Иван.

— Я же только что сказал вам, что занятия наукой безнравственны…

Отец Иван махнул рукой и рассмеялся:

— Мало ли когда и что мы говорим!

— Ну, это уж слишком! — вскипел Муравьев.

— А, вы шутите, я вижу, — хохотнул отец Иван, не сдаваясь. — Вы же ученый, у вас и вид настоящего ученого. Я лично никогда не верил, что вы политик. Мне всегда казалось, еще даже до войны, в Петербурге, что вы только придумали себе все это: партию, политику, парламент, — а на самом деле вам нужно одно — добраться до своего письменного стола и сесть за книги. Ведь верно?

Муравьев совсем помрачнел, подавленный и всем оборотом разговора, и идиотским гаерским полушепотком отца Ивана. Он ясно видел, что отец Иван думает сейчас: «Ах, зачем тебе вообще нужно все это — университет и политика?!» — то есть думает опять-таки о том, что раз уж у него (Муравьева) есть деньги, раз уж ему не надо заботиться о заработке, о хлебе насущном, так почему бы ему не жить попросту, богатым барином, и если уж очень скучно, работать для себя потихоньку и не лезть никуда, не морочить голову себе и людям. Не исключено, что у отца Ивана и впрямь вертелось на языке что-нибудь в этом роде; пытаясь как-то смягчить форму, он даже придвинулся, чтобы сесть не напротив, как раньше, а для интимности поближе к Муравьеву, но, так и не найдя необходимой интонации дружеского участия, которая могла бы убедить Муравьева, заставить поверить, что товарищ его говорит правду, утомленно откинулся на спинку стула. Он был сейчас грешен вдвойне: ему пришло в голову, что он поступает нехорошо, уговаривая Муравьева бежать от женщины, которая ждет от него ребенка. Это было некрасиво и неблагородно, как священник и просто как человек он не должен был бы этого делать. «Но ведь она хочет его поймать, — решил он называть вещи своими именами, — а ему это вряд ли нужно…» Отец Иван был растерян и видел, что бессилен выбраться из этого положения. Он еще не знал, а Муравьев так и не сказал ему, что Катерина уже получила выездные документы.

Муравьев вытащил из жилетного кармана часы (было половина двенадцатого).

— Извините, отец Иван, — перебил он его, когда тот снова наклонился к нему. — Мне, наверное, пора.

Отец Иван, отшатнувшись, вскочил и торопливо сказал:

— Разумеется, разумеется. И не беспокойтесь, пожалуйста. Я все сделаю. Я буду обо всем извещать вас регулярно… Только вот что, — он замялся, потом, нагнувшись, в самое ухо Муравьева быстро зашептал: — Я буду посылать для вас телеграммы на адрес своего приятеля в Лондоне, а он уже будет пересылать их вам. Вот его адрес…

Муравьев встал, выпятив грудь, показывая, что все это ему изрядно надоело. Отец Иван страдальчески скривился, затем лицо его приняло строгое выражение.

— Осторожность не помешает, Дмитрий Николаевич, — наставительно сказал он.

Муравьев натянул плащ и направился к двери. Отец Иван спустился по лестнице за ним. Уже в самом низу, отпирая дверь, он закончил:

— Если вы действительно будете заниматься политикой и воевать против здешних, а я буду регулярно вам телеграфировать, то меня сочтут за вашего агента. А я этого не хочу, мне здесь жить… Разве вы не видите, что это настоящая шайка…

Муравьев сделал вид, что пропустил это мимо ушей:

— Я вряд ли буду отсутствовать больше недели… В Университете против моей отлучки…

Наверху, было слышно, отворялась дверь одной из комнат; кто-то, должно быть, выглянул в коридор и осторожно притворил ее снова. Отец Иван обернулся и, изогнувшись, некоторое время вглядывался: есть там наверху, на площадке, кто-нибудь или нет? Распрямясь, он посмотрел на Муравьева, пошевелил губами, но ничего не сказал.

— Я говорю, — повторил Муравьев, — что в Университе те против моей отлучки среди семестра. Мне не хотелось бы с ними слишком ссориться… Я прошу вас телеграфировать мне лишь в крайнем случае, потому что беспокоюсь… как бы Катерина с ее характером… не натворила здесь чудес…

Отец Иван глубоко вздохнул:

— К сожалению, мы оба с вами, видимо, многого недоговариваем. Да всего и не скажешь… Чего бы вам не уехать и не жить с детьми… Все-таки лучше этого ничего нет. Я теперь думаю, что это лучшие часы в нашей жизни, что мы провели с ними, — сказал он печально.

XV

ПОЧВА

Мелик вошел в храм Рождества Богородицы к своему приятелю, отцу Алексею, когда служба уже кончилась и народ разошелся. В опустелом дворе на паперти сидело только несколько постоянных здесь нищих. Он кивнул им, бросил копеечку безногому дряхлому деду и, перекрестившись, вошел внутрь. Церковные старушки со швабрами и тряпками, убиравшие полутемный храм, отперли ему застекленную входную дверь.

— Давненько, давненько тебя не было, — сказала одна из них, благоволившая ему. — Иди, он уж спрашивал, я говорю, нигде не видела что-то.

Поцеловав икону Богородицы, только что нацелованную до него сотнями губ и, чудилось, еще сохранившую тепло, и снова крестясь, он вошел через боковую дверь в иконостасе в алтарь. Алексей, с другой стороны от алтаря, в глубине ниши, переодевался, стоял в брюках, голубой рубахе и подтяжках. За последние два-три года Алексей как-то сразу нездорово растолстел (Мелик помнил его еще совсем юным худосочным студентом Духовной академии; они познакомились как раз тогда, когда Мелик вышел из лагеря), и, подходя к нему, Мелик не выдержал и засмеялся.

— Ты что возрадовался, сын мой? — спросил Алексей, натягивая жилетку и поправляя съехавшие подтяжки.

Он называл Мелика «сын мой», хотя был лет на пять моложе, но благодаря своей толщине и появившейся хриплой частой одышке и, может быть, положению (Мелик предпочитал не думать об этом) чувствовал себя старше.

— Не жалеешь ты себя, — сказал Мелик и похлопал его по мягкому животу, одергивая жилетку.

— Что делать, что делать, сам не знаю, — вздохнул Алексей. — Ты видишь, как живу. Не жизнь, а каторга. Всего не успеваю, приходится ездить то на машине, то на такси. Воздуха не вижу, вот и толстею. Загружен, очень загружен. Вот так…

Хрипя и задыхаясь, он провел ребром ладони по тройному, жирному, гладко выбритому подбородку с крошечной аккуратной бороденкой, размером не больше спичечного коробка. Он говорил тенорком с простонародными интонациями, немного еще иногда утрируя их, — он был из семьи самой простой, Мелик знал его отца-алкоголика и двух братьев, работавших на стройке малярами. Правда, он дав но уже не видел их: Алексей в последнее время сделал в некотором роде карьеру и к себе их по настоянию жены не приглашал, но сам бывал у них часто. Помимо протоиерейского чина здесь в храме, он преподавал еще в Академии, и хотя, безусловно, не знал ничего, в том числе и языка, год назад стал доцентом, считаясь специалистом в протестантской теологии, и много ездил теперь за границу для участия в богословских диспутах и светских конференциях по развитию дружественных связей. Так что то, что сказал он насчет своей загруженности, было верно.

— Ну что, пойдем? — Алексей наконец оделся, влез в пальто, расчесал потные кудри, взял маленькую кожаную шляпу с узкими полями.

В левой руке он нес большой набитый чем-то портфель и зонт, правой благословлял на ходу старушек-уборщиц и нищих. Идти, впрочем, было недалеко: если разрыв между службами был невелик или скоро предстояло еще какое-то дело, Алексей радовался случаю не ехать домой, на другой конец города, а оставался отдыхать поблизости, в соседнем переулке, где знакомая богомольная семья, муж и жена, предоставляли ему для этого комнатку и кормили.

Мелик не раз бывал там у него. Он шел за ним чуть сзади, наблюдая, как Алексей смешно-солидно семенит по переулку, как все смотрят на него и дети прекращают на несколько мгновений свои игры, зная, что идет поп. Он вдруг увидел и себя самого со стороны, глазами детей, — маленького, взлохмаченного, поспешающего за толстым пыхтящим попом, — и решил, что дети наверняка думают про него: а вот бежит служка, прихлебатель. Иногда он гордился тем, что сохранил юношескую фигуру, подвижность, легкость, — сейчас это казалось ему постыдным.

Алексей, видно, истолковал его молчание по-своему и скороговоркой, отдуваясь, пробубнил:

— Не забыл, не забыл, не бойся. Был, разговаривал, надо еще обождать маленько.

Он остановился перед подъездом, опираясь обеими руками на зонт, тяжело дыша и глядя вверх на ранние сумерки.

— Ты не спеши, дай дохнуть воздуху. Вот, только так и дышу. А ты все торопишься. Куда, спрашивается, сын мой?

Мелик почувствовал неудовольствие в его тоне, но и сам был раздосадован даже, ибо когда шел сюда, то надеялся все же, что вдруг его дело сдвинулось.

— Ну хватит, — резко сказал он, толкнув ногой дверь парадного. — Вот на тебя смотрят. Пойдем.

Тихие хозяева в тесной прихожей ласково кланялись им. Мелик повесил пальто, прошел в комнатку, сел в углу под иконками, боком к столу, повернув на подоконнике тяжелый цветок алоэ, чтобы листья не лезли ему в лицо, и отодвинув, натужась, к дивану ножную швейную машину. Он сам не предполагал, что будет так подавлен отрицательным ответом: ему казалось, что он почти не верил ни во что, заранее и давно уже примирился, что все так и будет.

Алексей за дверью быстрым и любезным, но властным тенорком говорил хозяйке, что обедать не будет, сыт, и Мелик разозлился еще больше, что тот забыл про него. Алексей вошел, плюхнулся на диван, расстегнул, положив на колени, портфель, вынул оттуда несколько яблок, пачку печенья, порылся еще и, кряхтя, достал со дна бутылку коньяку.

— Сдерни-ка салфетку со стола, там что-то есть еще, — показал он.

На столе в тарелке, прикрытые салфеткой, лежали пече ные пирожки, рядом стояли два граненых стаканчика.

— Так ты что, принял уже сегодня? — поинтересовался Мелик.

— Да ты что? Как можно, сын мой, как можно. Я перед службой не пью. Это вчера мы тут с одним святым отцом беседовали… Вот, смотри, книгу я у него купил. Давно хотел купить, он все не соглашался. А тут я ему из Берна кое-что привез, он и продал, отмяк. А у меня как раз этого тома не было, видишь, в каком состоянии. Как только вчера из типографии.

Мелик нехотя полистал тисненый томик, усмехаясь тому, что, наверное, он первый и последний человек, который листает эту книгу, если только Алексей, собравший себе для престижа большую библиотеку, но не прочитавший оттуда ни единой книги, не обменяет эту на что-нибудь еще.

— О тебе мы вчера говорили между прочим, сын мой, — заметил Алексей, пересаживаясь к столу на табуретку верхом и откупоривая тугую пластмассовую пробку зубами. — Ты ешь пироги. Я от обеда отказался, ты не обижайся. Начнут хлопотать, туда-сюда, ну их. Устал. Хочется посидеть спокойно.

— О чем же говорили? — не утерпел Мелик, досадуя на себя за это. — Он кто, твой святой отец-то? Белодедов, что ли?

— Белодедов, — подтвердил Алексей. — Ты напрасно, сын мой, к нему плохо относишься. Он весьма достойный муж и тебя возлюбил.

— Ну ладно, — буркнул Мелик, которому отец Белодедов казался всегда хитрой старой лисой. — И что же он сказал?

— А вот сказал как раз, что очень уж ты нетерпелив, сын мой. Смирения в тебе настоящего нет, тишины. Давай выпьем. Ну, Господи помилуй. — Он крякнул и вытер заструившуюся по подбородку влагу. — Не чувствую, говорит, в нем умиротворения. Люблю его, говорит, очень, но неспокойный он. Хе-хе… Ну, я, конечно, ему цену знаю, — прибавил Алексей, внезапно что-то вспомнив. Мелик кивнул, выпивая.

— Я ему говорю, — продолжал Алексей, — у него, мол, жизнь трудная. А он отвечает, что, мол, все равно, нужно, чтобы смирение было. Смиренно нести бремена свои, сын мой. Чего, говорит, он не женится, а? Жена, говорит, и покормит, и напоит, и спать уложит, подштанники постирает… Хе-хе! — опять засмеялся он. — Тебе бы, думаю, мою жену!

— Так что, она тебе теперь уже и не стирает, что ли? — угрюмо спросил Мелик.

— Эхе-хе-хе-хе-хе, — протяжно завздыхал Алексей. — Ты что, сам не знаешь? И кормит, и стирает, да ведь лучше бы ее и не было, а? Ведь сука, прости Господи мою душу грешную, прости Господи. — Он обернулся на икону над головой Мелика и перекрестился. — И не хочешь, а согрешишь. Сколько крику, сколько ругани, сил моих нет. Ведь нельзя людей в дом позвать. Третьего дня пришли люди, сидим у меня в кабинете, беседуем. Вдруг она, как с цепи сорвалась, влетает: «Где моя зажигалка?!» Зажигалку я ей привез золотую, не золотую, конечно, так, ерунда какая-то. «Ты ее, — говорит, — дьякону продал!» Дьякон Васильев у меня перед этим был. Я говорю: «Помолчи, милая, найдется. Нельзя же так. Тут люди». «Нет, — орет, — давай сейчас, ищи, без нее не уйду!»

— А куда она собралась?

— Да никуда, на работу к себе. Зажигалку эту, между прочим, я ему действительно продал. Так надо было. Но ведь не в этом дело, верно? Эх, сын мой, как я жалею, что в монастырь не ушел. Ведь можно было. Хотел даже. Какая бы жизнь была. Налей еще. Ешь, не стесняйся. Яблочком закусывай… Не женись, сын мой, так, как я, не женись. Почему б тебе в монастырь не пойти?

Мелик почувствовал себя еще больше мальчишкой, взглянул мельком в круглое зеркальце, висевшее на ленточке над диваном напротив, — оно отразило смуглое худое нервное лицо — и отвернулся.

— Тяжело, — объяснил он коротко.

— А чего тяжелого-то, сын мой? — удивился Алексей. — Ничего тяжелого нет. Ну-у, тяжело, конечно… Зато как хорошо, а? Ни забот, ни хлопот. А какие возможности… Я, например, очень жалею, что по этой линии не пошел. Возможностей больше. Я бы, конечно, кого-нибудь имел. Это уж так… — Он неопределенно покрутил пальцами. — Денег бы тоже имел не меньше. Помогать родителям мог бы даже лучше — на эту-то козлицу трат никаких. Ну и возможностей больше, — еще раз повторил он. — Соглашайся, сын мой, а?

«Боже мой, — подумал Мелик, — когда я пятнадцать лет назад выходил из лагеря и сказал себе, что буду служить Богу, посвящу теперь всю свою жизнь Ему, предполагал ли я, что все обернется вот так, гадко, пошло, что все потонет в этих пьяных переговорах с попами, в этих советах, просьбах поговорить еще с тем-то и тем-то. Пятнадцать лет прошло, пятнадцать лет. — Он вдруг точно увидел их перед собой, эти пятнадцать лет, на вышитой простенькой скатерти. — Ну хорошо, первые пять лет я чувствовал, что еще недостоин, что ничего не знаю, читал, учился, лишь только подходил к Церкви. Искал себе в ней людей, мне близких, у которых бы я мог учиться. Нет, не пять, даже лет, пожалуй, семь. А потом, когда я решился?… Началось вот это… Разговоры, унижения. Я ли уж не смиренен? Да я смиреннее всех вас раз в десять!»

— Да что, соглашайся — не соглашайся, — саркастически засмеялся он. — Опять ведь будет то же самое!

Алексей поглядел на него подозрительно:

— Что то же самое, сын мой?

— Да то же самое! Вот ты скажи, скажи мне хоть раз по-честному, в чем дело? Ведь они ко мне неплохо относятся, я знаю. Я вон и к владыке Михаилу прихожу, я же вижу: он рад мне, и в Ленинграде, те, как они меня принимали! В чем же дело? Почему нельзя сделать такую простую штуку? Скольких рукополагают, что они, достойнее меня все? Ты мне ответь по-честному, чего они боятся. Почему не хотят, чтобы я мог посвятить себя Тому… тому делу, единственно которому хочу я себя посвятить?…Хорошо, я сидел. Так ведь все сидели. Я был тогда еще мальчишкой. Я реабилитирован полностью. Кто-то пустил слух, что я стукач, я знаю. Ну хорошо, говорю я, пусть даже будет так, я даже не хочу спорить. Но ведь у вас в Церкви их не меньше половины, не так ли? Пускай проверят. — (Он немного осекся, потому что сообразил вдруг, что про Алексея самого говорили то же, и Алексей однажды по пьянке туманно каялся ему, что в чем-то грешен.) — Ну ответь мне, скажи правду, — добавил он менее уверенно.

/Алексей и правда оторопел от его слов. Ему было жарко, он несколько раз вытер рукою пот со лба, скинул пиджак на стул, расстегнул жилет и верхние пуговицы брюк:

— Видишь, сын мой, какое тут дело… Налей еще, давай выпьем за тебя. — (Мелик налил по полной, они чокнулись, Мелик поблагодарил кивком Алексея, выпил и разочарованно покривился на то, что Алексей не стал пить до дна, а, отпив немножко, поставил рюмку.) — М-да, сын мой, — продолжал Алексей. — Беспокойство в тебе большое заметно. М-да. Вот в чем дело. Они это видят. Вот и боятся. Почвы в тебе нет. Почвы.

— Почвы?!

— Да, сын мой. Ее самой, — подтвердил Алексей, неуклюже задом сползая с табуретки на диван. — Они и боятся… неприятностей.

— Тоже почвенники нашлись! — вырвалось у Мелика. — Знаю я цену этой почве! — Он вдруг услышал (второй раз сегодня будто со стороны), что сам дышит, как Алексей, шумно, со свистом и сипеньем. Злоба душила его. Ему внезапно захотелось крикнуть и кричать, не останавливаясь, дальше, пока не выложит все, что на самом деле думает об этих людях, об их почве, об их Церкви! Нет, этого нельзя было делать. Он стиснул руки, прихватив и скомкав край скатерти под столом. «Разнести бы сейчас все. Ах, как они бы все забегали». — Со злорадством он представил себе встревоженные добрые лица хозяев и, внутренне дрожа, разжал руки.

— Эх, тяжело тебе, понимаю, — посочувствовал Алексей. — И деньги, они, конечно, тоже играют роль. У меня тут есть несколько книжек… продай, часть себе возьмешь, пополам.

Мелик, закрыв глаза, чтобы не видеть его, кивнул в знак благодарности. Потом, чтобы показать, что вспышка была вовсе случайной и он не придает всему этому никакого значения, спросил:

— А помнишь, ты обещал меня свозить к Никифору. — (Это был новый, быстро выдвинувшийся епископ, от которого теперь многое зависело.)

— Как же, как же, сын мой, — откликнулся Алексей, тоже тотчас же попадая в обычный тон. — Обязательно исполним. Сейчас не время только еще. Я с ним говорил уже о тебе. Сделаем, сделаем. Он сейчас в Крым уехал на неделю.

Мелик вдруг ясно увидел почему-то, что он врет — не про Крым, а про то, что говорил с епископом и будет говорить еще.

— Ну, что ж делать, — услышал он опять будто издали свой вялый голос. — Потом поговори обязательно… Тебе и самому надо отдохнуть. Поспи, а я пойду, пожалуй.

Он хотел уйти сразу, но вдруг ощутил голод, и хотя Алексей обрадованно начал уже устраивать себе изголовье из вышитых подушечек, не ушел, а начал жадно есть, хватая вперемежку холодные пирожки с капустой, яблоки, печенье и наливая себе одному рюмку за рюмкой, пока не опорожнил всю бутылку. Торопливо жуя, он отрывисто рассказывал Алексею еще что-то, якобы сокровенное, и, вероятно, с тайной целью доказать свою почвенность, — о своих планах женитьбы, о тетке под Москвой и других, возможно, еще живых родственниках, которых он собирался обязательно разыскать.

Алексей уже не пил, он мучился, задыхаясь, пот лил с него градом.

* * *

Когда Мелик вышел на опустевшую теперь улочку, было еще не поздно, еще не стемнело совсем, но дети уже разошлись по домам. Отяжелев от питья и еды, он казался самому себе большим, грузным и даже пожалел, что дети не видят его. «А что это я ему рассказывал такое? — постарался он вспомнить, немного отрезвев на свежем весеннем вечернем воздухе. — Ах, да, про женитьбу! Получилось почему-то, что я хочу жениться на Таньке Манн. Вот чудеса! Нет уж, благодарим покорно. Это в юности она мне представлялась богиней, а теперь…» Он вышел к метро, на освещенную замусоренную, вытоптанную площадку скверика, в толчею случайных, спешивших домой прохожих, местных забулдыг, патлатых молодых людей с деревенскими простецкими лицами и девок с горевшими щеками. Он порылся в кармане, отыскивая мелочь и собираясь уже спуститься в метро, но тут же раздумал, ехать домой не захотелось; он почувствовал, что эта вечерняя лихорадочная толпа не отпускает его. К тому же вдруг он ощутил снова приступ голода. Некоторое время он постоял нерешительно у самого входа, послонялся вокруг, рассеянно оглядывая девушек и рассуждая, к кому бы ему пойти. «Ба, к Девке, — наконец сообразил он, — ведь это недалеко, можно дойти пешком».

Он пошел быстро, набирая скорость, становясь снова подвижным и легким, но теперь это почему-то не огорчало его. Он даже заметил с удивлением, что настроение у него, вопреки тому, что было, хорошее, и обычного после таких разговоров неприятного осадка нет. Что-то случилось, и он ощущал себя сейчас свободным не только ото всего, что связывало его с Алексеем, но даже от чего-то еще большего. Он попытался определить, что именно это такое, в чем тут дело, но запутался. Быстрая ходьба мешала сосредоточиться, а сбавить шаг он не хотел, боясь, что дойдет слишком поздно.

Дев Владимирович открыл ему дверь, не выразив особой радости на обрюзгшем бледном лице с усталыми припухшими глазами, но сказал между тем, проходя вперед, что очень, очень рад, что Мелик зашел, а то он сидел один, все думал, с кем бы выпить.

— А где ж твой сосед? — спросил Мелик. (У Льва Владимировича был единственный сосед по квартире, такой же разведенец, шофер.)

— Он в рейсе, он теперь на грузовике. Вот такой огромный грузовик, в любой конец страны. Тебе ничего не надо привезти?

— Нет, благодарю.

— А ты уже успел где-то приложиться? Мелик смущенно махнул рукой:

— Я у Алексея был. Знаешь? Я рассказывал, наверно.

— А ты, значит, этим все еще занимаешься? Я уж думал, ты давно отстал от этого, — сказал Лев Владимирович, хотя был, конечно, в курсе всех его дел, а со встречи у Ольги и в Покровском прошло меньше недели. Но он все равно повторил: — Я думал, что ты этим больше не занимаешься. Мне кто-то сказал даже, что ты с этим завязал. Подожди, кто же это мне сказал? Я спрашиваю: «Как Мелик? Все еще того?» …А он мне говорит: «Нет, давно уже нет».

Лев Владимирович захохотал, довольный своею шуткой.

— Иди ты в ж… — нехотя огрызнулся Мелик. — Ты говоришь, есть выпить? Давай, если есть. Мне твоя болтовня… — Он выругался сложно и бессмысленно.

— Ого, — поднял разросшиеся брови Лев Владимирович. — Нервишки? Мы чем-то расстроены? Ну ладно, пойдем на кухню, садись.

Они прошли на кухню, где, Медик знал, Лев Владимирович всегда и питался, с тех пор как от соседа ушла жена, а то и проводил целые дни, раскладывая по кухонным столам и подоконнику свои книги, — здесь было, наверное, теплее.

— Ты будешь у меня кухаркин гость. — Лев Владимирович теперь развеселился уже по-настоящему, хлопотал, доставая из фанерного шоферского шкафчика рюмочки и тарелки. — Но сегодня я, так и быть, тебя угощаю по-царски, с барского, так сказать, стола, хе-хе-хе, — воскликнул он, полезая за окно и доставая оттуда кастрюли. — Холодильник проклятая баба увезла-таки. Живем без холодильника. Что будем делать летом, не знаю. Я деньги должен получить за книжку, но ведь обидно тратить деньги на холодильник, а? Лучше пропить, верно?

— А что в кастрюльках, суп? Я супа не хочу, — предупредил Мелик.

В кастрюльках, завернутая в промасленную бумагу, оказалась красная и белая рыба, копченая колбаса.

— Так, так, — сказал Мелик. — Хорошо живешь.

— А ты думал, — оглянулся Лев Владимирович, доставая еще какие-то баночки.

Мелик разглядел: грибы.

— А это уже домашнего приготовления? Любовницу завел?

— Тебе не все равно?

Лев Владимирович ушел в комнату и вернулся с бутылкой коньяку.

— Второй раз сегодня коньяк буду пить! — искренне восхитился Мелик. — Вот это да! Новая жизнь. Вита нуова.

— Вот и пей, милый, — посоветовал Лев Владимирович, расставляя всю эту снедь. — А то сразу: откуда, кто принес? Что вы за народ такой. Нехорошо. Нехорошо.

— Ты тоже не суетись особенно, — заметил Мелик.

Лев Владимирович сразу неожиданно успокоился, охладев к своим хозяйственным приготовлениям, сел, равнодушно оглядывая стол.

— Ну, расскажи о себе, — предложил он.

— А что рассказывать-то?

— Значит, у тебя все это дело опять срывается? Ох хо-хо. Значит, так и не увидим мы тебя в митре, с епитрахилью через плечо, с чем там у вас еще полагается, сын мой?

От этого «сын мой» Мелик вздрогнул и замер. Мелькнула мысль: неужели они знают друг друга, связаны, а сам он все время на таком приколе? Нет, этого не могло быть.

— Тебе надо это бросить, — сказал Лев Владимирович сочувственно. — Бросил бы ты это. Твое здоровье.

Мелик выпил. Коньяк горячо и сильно заново обжег грудь изнутри.

— Хороший коньяк, поповский был хуже, — с трудом выговорил он.

— Вот то-то и оно, что хуже.

— Это когда как, — возразил Мелик, смеясь, и неожиданно для самого себя беспомощно (или с какой-то тайной мыслью — он и сам не знал толком) обратился ко Льву Владимировичу: — Ну хорошо, а что же мне делать?

— То есть?! — с готовностью откликнулся Лев Владимирович.

— Ты говоришь, бросить. А сколько мне лет-то, ты знаешь? Мне уж поздно что-нибудь менять. Мне уж за сорок. У меня ведь ничего, кроме этого…

— Что за ерунда! — запротестовал Лев Владимирович, жуя. — Я, когда вышел из лагеря, мне тоже было сорок. И ничего!

— У тебя уже была специальность.

— Какая? Литературоведение. Это разве специальность? Ты что, не можешь писать? Ты же пишешь какие-то там заметки? Или ты, как Вирхов, взялся за роман, что ли? Обнять всю Россию с точки зрения экономической, географической и так далее. Что это все вы дурью мучаетесь?

— Нет, я не могу писать этих идиотских твоих статей! — брезгливо потряс головою Мелик. — Что, я их не читал, что ли? Это, по-моему, насильственно кастрировать самого себя! Что такое — тыр-пыр, «нельзя не заметить», «вместе с тем», — это же гадость! Лучше уж помирать с голоду.

— Да вы ведь и с голоду не помираете. В том-то и дело! — оскорбленно закричал Лев Владимирович. — А живете химерами! Нереальной жизнью живете!..

— Почему нереальной? — упрямо возразил Мелик. — Наоборот. Я как раз, мне кажется, исхожу из реальной своей жизни. Я так живу. Я не могу жить иначе. Я поставил на это. Мне поздно заниматься чем-нибудь иным. Я уже не могу делать ничего другого. Я могу играть только в эту игру. Переучиваться поздно… И если они передо мной эту дверку закроют… тогда я пропал. У меня ничего нет, я нищий, понимаешь? — ожесточаясь, прошептал он. — У тебя тут икорка, рыбка, ты как-то устроился. Книжки пишешь, врешь там с три короба…

— А ты не врешь? — успел вставить Лев Владимирович.

— Может, и я вру тоже, — согласился Мелик, лицо его исказилось. — Но видишь, мне никак не удается соврать как следует. Чтобы мне за мое вранье заплатили побольше. Я и хочу, понимаешь? А меня обратно выталкивают! Не дают мне пролезть! — Паясничая, он вскочил и заметался по узкой кухоньке.

— Нет, я не могу больше выдержать этого, — сказал он, наклоняясь над Львом Владимировичем. — Не могу. Я их ненавижу, понимаешь?…Слушай, — сказал он вдруг. — Я хочу уехать. Отвалить отсюда совсем, из Союза. А? Как ты на это посмотришь? Мне кажется, они не должны мне препятствовать, ты как считаешь? — спросил он с внезапной безумной надеждой на то, что если Лев Владимирович действительно служит у них и приставлен к нему, то он сейчас подтвердит это принятое ими решение: не препятствовать (это и была, как он теперь понял, та именно тайная мысль, с которой он затеял весь этот разговор о том, что ему делать).

Но Лев Владимирович лишь скептически хмыкнул и слушал безразлично, посчитав это, вероятно, лишь за обычную болтовню.

— Я, мне кажется, им здесь не нужен, — решил настаивать Мелик, пытаясь все же вытянуть из него что-то. — Зачем я им? Без образования, без специальности. Личность сомнительная. На службе я, как ты знаешь, только числюсь — курьером. Начальник у меня верующий, вот он меня и почитает за апостола… Я бы на их месте мне не мешал, а? Ха-ха-ха. Ты как считаешь?

— Я не понимаю, как ты хочешь поехать? В туристическую поездку? Тебя не пустят. Или ты надеешься просто подать заявление? «Выпустите меня»? Или хочешь жениться на еврейке? Хватит вздор молоть! — досадливо поморщился Лев Владимирович.

— У меня сейчас как раз приоткрылась одна возможность, — осторожно заметил Мелик, следя за его лицом.

— Какая?! — раздраженно воскликнул Лев Владимирович. — Что за х…! Какая у тебя может быть возможность? Что, тебя через границу, что ли, кто-нибудь будет переправлять? На черта ты им нужен. У них других дел нет, кроме как кретинов принимать из России?! Что вы все как с ума посходили! Кому вы там нужны, за границей? Эти теперь тоже рехнулись со своим еврейством — Турчинский, Митенька Каган. Турчинский сидел у черта на куличках, спятил, теперь приехал, как бык, — ух, ух! Но эти-то похитрей тебя. Они хоть сразу из-за границы какого-то сиониста нашли. Они-то свое дело сделают, если только их не посадят. А ты-то так на мели и останешься. Все будешь рассуждать: препятствуют, не препятствуют…

— Какого сиониста? — заинтересовался Мелик, отмахнувшись от последних слов.

— Да вот к Таньке сейчас бегает. Теща звонила, говорит: каждый день сидит, не знаю, что делать. А у нее свои бзики, тоже не приведи Господи. Тьфу.

Мелик засмеялся:

— Ладно тебе, хватит. Расскажи лучше, что за сионист.

— Я почем знаю. Худенький, скромненький, теща говорила, и на еврея-то не похож, глазки светлые, так только что-то проскальзывает — в ушках. Он ей, видишь, все кого-то напоминает. Так она третью ночь не спит, извелась, бедная. Ее тоже пора уже кой-куда отправить. Вот только сына она моего пасет, за то и терплю. А Танька, зараза…

— Скажи, как интересно, — перебил его Мелик, полуприкрыв глаза, чтобы не выдать своего волнения. — А откуда же они заключили, что он сионист? Он сам им признался? Это мне кажется странным. Судя по всему, они ведь с ним только что познакомились?

— Почем я знаю, — повторил Лев Владимирович, слишком увлеченный своими мыслями о семье и химерах друзей. — Это мне умный мальчик Митенька Каган сказал. Да мне наплевать, кто он. Меня бесит только, что Танька, зараза, так ведет себя. Дешевка. Обязательно, б…, чтоб вокруг были несчастненькие, обязательно кого-то учить, наставлять, кому-то проповедовать. Только чтоб вокруг нее сидели и смотрели ей в рот, а она будет им мозги пудрить. И она кому хочешь что угодно заплетет. Святая Тереза Авильская. Сука. Талант, ничего не скажешь. Вон и ты тоже с раскрытым ртом до сих пор ходишь, вместо того чтобы переспать с ней в свое время… Да ладно! — замахнулся он на Мелика через стол, потому что ему померещилось, будто Мелик хотел сделать какой-то протестующий жест. — Мне наплевать, если и переспал. Только ты не переспал. Меня не обманешь. Теперь уже не переспишь! Если смолоду не переспал, то потом никогда ничего не выходит. У меня сколько раз так бывало. Встречаешься через десять лет, и она вроде еще ничего, и хочет, а обязательно что-нибудь да и помешает. Вот интересно, почему так?

— Ты несколько увлекся, — рассерженно прервал его Мелик. Лев Владимирович вскинул на него живые глаза, на миг сверкнувшие. Мелику стало не по себе.

— А тебе чего нужно-то? — спросил Лев Владимирович, придавая взору снова прежнее дурашливое выражение. —

Ах, да, ты все об этом, об загранице… Так я и говорю, — в том же темпе переключился он, — я и говорю, что вы все идиоты. Что вы, какая вам заграница, кретины! Кому вы там нужны! Сидели бы уж лучше здесь и не рыпались. Ведь вы же там не сможете жить, дурачки. Вы должны Бога благодарить, что здесь живете. Вы же ни х… тут не делаете, кантуетесь, языками мелете туда-сюда и еще жалуетесь. Свободу вам подавай, свобода вам нужна! А зачем вам свобода? Да и потом, разве у вас ее нет? — сказал он уже спокойнее. — Ну вот ты сам, посмотри на себя, как ты живешь. Ты же свободный человек! То туда пойдешь, то сюда, то там поднесут, то здесь, то у того перехватишь, то у другого. Попы твои тебя к себе не подпускают? Так радуйся. Такое на себя взвалить. Пожрать, выпить дают — и хорошо. А там?! Там уже за так не выпьешь. Там сразу: вифиль копеек? Битте-дритте! Там сразу за горло! Эх, милый, и там тоже люди.

— Я и не собираюсь там бездельничать, — возразил Мелик. — И ни о какой такой свободе я не мечтаю. Единственное преимущество, которое я там вижу, состоит в том, что, как мне кажется, там можно заниматься тем, чем ты хочешь, и получать за это деньги. В этом смысле там действительно существует свобода. Это несомненно. Вот ты сам, например, неужели ты не веришь, что там мог бы делать то, что ты делаешь, гораздо свободнее, лучше и получал бы за это больше?..

Он недоуменно замолчал: реакция Льва Владимировича на эти слова показалась ему в первый момент странной: тот неожиданно как-то ссутулился, по-обезьяньи скорчился, согласившись что-то уж слишком быстро, печально усмехнулся.

«Значит, то, что я предполагал о нем, — правда, — догадался Мелик. — Да, похоже, что там он действительно этим заниматься не сможет лучше, чем здесь».

Лев Владимирович сидел с немного отсутствующим, рассеянным видом, глядя куда-то в сторону, живые картины его настоящей деятельности, вероятно, представали сейчас ему там, на желтой кафельной стене над газовой плитой.

— А, все это х…я! — выругался он, встряхиваясь. — Все это пустословие. И в свободе вы ничего не понимаете. Вы все хотите от самих себя убежать, потому и придумываете себе игрушки. То Церковь, то Америка. Сионизм теперь тоже еще. Сионисты х…вы. От самого, себя не убежишь, мой милый. Ни в Церковь, ни в Америку. Вы все врете, себе, самих себя стараетесь одурачить. Ничего, это вам удается, надо признать. Удается. Я, впрочем, и сам отдал этому немало, пока понял, что это все х…ня! По мне сейчас, будь ты хоть кто, понимаешь? — но только помни все время, кто ты есть, познай самого себя! Вот это великий лозунг! Мне Сократ теперь нравится очень. Познай самого себя, — торжественно повторил он, подымая палец. — Не забывай о себе ничего такого! Вот. А вы все стараетесь о себе забыть как можно больше, вытесняете. Делаете вид, будто ничего не произошло. И ты знаешь, — задумался он, удовлетворенно поглаживая длинной своею рукой плешивую седую голову, — у кого я научился этому? Не поверишь. У Таньки! Ха-ха-ха. Не веришь, да? Потому что она первая все забывает, хоть память у нее знаешь какая. Но научился у нее. Потому что она как буйвол! — вдруг зарычал он, ударяя ладонью по столу. — Как танк! Напролом! Напролом ходит. Это все штучки — тоненький голосочек, кресты, поклоны, а на деле — танк! Мотор. Как машина идет. Не в ярости, а так, напролом, через тебя. Потому что ты для нее не существуешь. Тебя нет, ты меня понимаешь?! И вот тут я вдруг постиг для себя…

Мелик не понял последнего, но был уязвлен внезапно другой мыслью. «А ведь он меня поймал, — поразился он. — Сократ. Как же. Подлец! Он же специально втравил меня в этот разговор: что нашли сиониста. Нет, я сам его затеял. Все равно он знал, что я на это попадусь. Тонкая работа! А это уже теперь идет камуфляж. А я, дурак, поддался. Значит, он знал, что я встречаюсь с Гри-Гри, знал и нарочно сказал, что он сионист, чтобы меня проверить, посмотреть, как я прореагирую. И я прореагировал. Купился! А он ведь сам, наверняка сам пустил эту утку о сионизме. Сократ. Осторожненько подпустил той же теще, а уж от той пошло дальше. Ну хорошо, а сам Гри-Гри? Если он с этими поддерживает ту же версию, то, следовательно… Что следовательно? Нет, этого не может быть. Наверно, Танька просто спросила его, а он не стал возражать, она и решила, что это правда. Хитрая скотина. Тогда это еще ничего. Они ведь привыкли хитрить, умалчивать. Когда шли к Хазину, согласился же он со мной — не открывать себя, сказать только, что он просто интересуется общественным движением в России. Да, но это ничего не доказывает. Если они связаны со Львом, а тот ведет двойную игру, ему ничего не стоило согласиться. Обма нуть и меня, и Хазина… Провал, полный провал, — панически рассуждал он. — Что же мне делать? Теперь уже по-настоящему: что же мне делать? Неужели они так обложили меня? Ведь я же, в сущности, ничего не делаю. Одни же разговоры, больше ничего нет. Сейчас же за разговоры не сажают. Боятся, значит. Превентивные меры. Да, религии они боятся. Надо что-то предпринять, иначе слопают. Надо выяснить. Нет, спокойно, спокойно. Надо еще выяснить. Они подозревают, что я играю какую-то роль. Потому и эти не берут. Одна система. Но у кого узнать? Этих дураков тоже облапошили. У Ольги. Она, конечно, в курсе всех сплетен, но может знать только внешнюю сторону. Хотя этого тоже нельзя упускать, там могут быть важные факты… У Таньки! Она не соврет. Она, конечно, тоже не знает ничего, но она умная баба, она может догадываться и в таком деле не соврет. Она чувствует, интуиция есть. Будет плести ахинею, конечно, но из этого можно выудить что-нибудь. Я за словами пойму. Да, надо пойти к Таньке…»

Громко затрещал телефон, принесенный на длинном шнуре сюда же в кухню и поставленный в углу возле плиты на табурет. Звонил приятель Льва Владимировича, Мелику неизвестный. Разговор был явно деловой: о каких-то деньгах, даче и неудовольствии кого-то третьего. Лев Владимирович как будто немного оправдывался, был смущен тем, что Мелик присутствует при этом, и несколько раз даже машинально понижал голос, прикрывая трубку рукою, хотя Мелик сидел в двух шагах и слышал, конечно, все, что говорил тот.

Мелик жалел только, что не мог разобрать второй стороны: приятель звонил, вероятно, откуда-то издалека, и смысл разговора оставался неясен. Утомясь вслушиваться в резкое щебетанье аппарата, Мелик стал пристально разглядывать Льва Владимировича, пытаясь, пока тот говорит, отыскать в его лице черты, наложенные печатью предательства.

— Ну ладно. Привет Понсову. Жму руку… Что ты на меня смотришь?! — возмутился Лев Владимирович, кладя трубку и, видно, по-своему оценивши взгляд Мелика. — Да! Вот представь себе — я такой, — закричал он полным голосом. — Я всем жму руку! Кто мне протягивает, я тому и жму. Ты мне протянешь, я и тебе пожму. Это и есть свобода. А вы все хотите в скорлупку залезть, чистенькими остаться. Остальных презираете!

— Послушай, а о чем это ты все же беседовал в Покровском с моей теткой? — спросил Мелик.

— А тебе что?! Испугался?! Не бойся, это тебя не касается. О твоем прошлом не спрашивал, не бойся…

— Чистая работа, чистая, — прошептал Мелик.

XVI

«Я — МАТЕМАТИК»

Зайдя к Наталье Михайловне в палату, милая пожилая врачица сказала:

— А я только что познакомилась с вашим сыном, Наталья Михайловна. Какой очаровательный малый. Он сейчас придет сюда.

— Да уж малому-то сорок, — сказала Наталья Михайловна, ничем не обнаружив своего волнения, и лишь потом поинтересовалась: — Он что же, заходил к вам?

— Нет, не совсем. Представьте себе, Споковскому (это был директор клиники) давно был нужен математик для исследований, для консультаций, и вот кто-то указал ему на вашего Сергея. Какие бывают совпадения, правда?

Наталья Михайловна только и подумала про себя: верно ли пожилая докторша не знает, как было на самом деле, или, разумеется, обо всем догадалась, но хитрит, чтоб не расстраивать ее? И тотчас же в душе ее стала разрастаться тревога: здешние врачи, конечно, были достаточно опытны и прекрасно поняли ситуацию с ее сыном и лишь приняли на время его игру.

Сама она не сомневалась, что значат эти слова: «Кто-то указал ему на вашего Сергея», — и картина происходящего нарисовалась ей точно. Все это значило, что те две, почти уже три, недели, пока она была здесь, ее сын, боясь как огня сумасшедшего дома, боясь просто так прийти сюда и навлечь одним видом на себя подозрения в сумасшествии, вынашивал фантастические идеи проникновения и после долгих трудов разработал план, который был, наверное, не лишен теоретической смелости, изящества, был построен на тонком понимании чужой психологии, но который тем не менее практически должен был обязательно разрушиться из-за того, что главный исполнитель не мог выдержать до конца свою роль — быть по-настоящему расчетливым, — брал близко к сердцу чужие отношения вокруг, ввязывался в них, кого-то защищал, кого-то ненавидел и кончал тем, что пробуждал всеобщее беспокойство, страхи и желание отделаться от него любой ценой.

Он был физик, теоретик, вероятно, очень способный, хотя Наталья Михайловна в этом ничего и не понимала. Но об этом говорили еще в школе, и уже на втором курсе института его заметили и взяли работать в одну огромную сверхсекретную Лабораторию, в которой он, судя по всему, также выделялся и был личностью весьма популярной, несмотря на то, что там для разработки секретной их проблемы собрали немало талантов. Наталье Михайловне не очень нравилось, что это секретная Лаборатория, что сын ее работает за колючей проволокой, но не нравилось не потому даже, что она догадывалась, что работают они над оружием. Об этом всерьез почему-то не думалось, да она и не знала точно, в чем там дело. Беглые размышления лишь оставляли в душе неприятный осадок, оттого что все равно нельзя было решить, хорошо это или нет, и она не считала себя вправе сказать сыну: «Это безнравственно. Как ты можешь заниматься этим? Ведь то, чем ты так увлечен, предназначено для убийства людей».

Иногда ей даже хотелось сказать ему нечто в таком роде, когда он слишком радовался какой-нибудь лабораторской удаче и, захлебываясь, толковал о ней с зашедшими к ним друзьями-сослуживцами. Наталья Михайловна с смутным испугом слушала их речи, в которых был исключен и тщательно обходился (из соображений секретности) главный объект, конечная цель, а мелькали только становившиеся постепенно знакомыми фамилии, имена, шифры тем и объектов или варианты решений, но тут же ловила себя на том, что с удовольствием наблюдает, как ровно и быстро пишут они строчки формул, как аккуратно делают численные выкладки: школа, привычка к тяжелому черному труду уже чувствовалась в них. Так, то пугаясь, то любуясь ими, сыном, который — она не сомневалась — говорил ярче их всех и работал лучше их всех, она не могла решиться вдруг заговорить об оружии, о бомбе, о гибели, — слова эти начинали казаться ей пошлыми, высокопарными, и оттого, что, осаживая себя, ей приходилось повторять себе другую пошлость — что, дескать, «так уж устроен мир», — она злилась и на себя, и на своего сына и спешила уйти под предлогом, что не хочет мешать им.

Таким образом, гораздо более все это — с секретностью и колючей проволокой — было ей неприятно потому, что она видела, как нравится это ее сыну, какого очарования исполнен для него режимный распорядок, эти шифры, «особый» отдел, военные мундиры, которые временами нашивали глубоко штатские евреи-академики, с каким рвением сын предается этой игре в солдатики и торжествует, воображая и себя солдатом. Он и был похож на солдата. Наталья Михайловна хорошо представляла себе, как, среднего роста, крепкий, квадратный, породой в отца, с горящими глазами (в Александре Матвеевиче была цыганская кровь), он не ходит, а стремительно носится по лабораторским коридорам, топоча, будто боевой слон, в башмаках сорок пятого размера, останавливается с кем-нибудь, развивая свои идеи, и в разговоре все время прыгает, не в силах сдержать кипящую в нем энергию. «Что ты все прыгаешь?» — укоряла его Наталья Михайловна, замечая, что собеседники его на улице, например, часто смущаются. «Чтоб быть в постоянной боевой готовности! — отвечал он. — Николай Николаич учит нас: „Вы — солдаты! Вы как должны?! Ружья наперевес! Где тот интеграл, который надо взять?!“» — и прыгал на месте, имитируя удар штыком, раз-два.

Наталья Михайловна не находила в нем ни честолюбия, ни тщеславия. Она полагала одно время, что ему, может быть, льстит ощущение исключительности, которое неизбежно должно было возникнуть у этих мальчиков, поставленных в такие условия (да и не только у мальчиков), но у ее сына не было и этого, или если и было, то несколько особое: по-настоящему он был поглощен лишь своей принадлежностью к этой Лаборатории, к этой организации, он был человеком оттуда, гордился только этой принадлежностью, но не собой, и ничего вокруг для него не существовало. Были только свои лабораторские кумиры, боги, идолы: начальники, профессора и академики, учившие его считать и ровно выписывать столбцы и строчки формул, и он был всецело их человеком, душою и телом. Наталья Михайловна заочно недолюбливала его учителей и наставников, зная насквозь по его отрывочным рассказам, по шуткам, которые он с восторгом передавал ей, их истинный облик, мелкие человеческие привычки, слабости, жалкие пристрастия, и не могла уразуметь, почему ее сына так опьяняет этот стиль — смесь солдафонства и дешевого академизма. И страшась, что это калечит его, она не могла простить им, что они, его кумиры, по существу равнодушны к нему, что они видят в нем лишь молодого сильного зверя, который прыгает по их команде, и чем выше он прыгнет, тем лучше, и важны красота прыжка, искусство прыжка, а остальное не важно. Он же не раболепствовал перед ними, не старался сделать карьеру, пролезть, наметить себе иные выгоды, он хотел от них одного: чтобы они научили его прыгать еще выше, еще ловчее. Он даже не подражал им, словно знал, что это для него невозможно, — он мечтал лишь принадлежать им, раствориться в них, отказавшись от своей воли.

«Как монастырский послушник, — говорила о нем Таня. — Не иметь своей воли. Странное послушничество».

Дети уже много лет — едва вышли из отрочества — стали совсем равнодушны друг к другу, хотя в отрочестве (Наталья Михайловна знала это) Сергей был тайно влюб лен в Таню. Он нелепо скакал тогда вокруг нее, тщился объяснять ей математику, интегралы и уравнения, она понимала, способности к этому были и у нее, но не упускала случая показать ему, насколько это неинтересно. Она пыталась, в свою очередь, проповедовать ему, пылко обращала его в веру, но, убедившись, что это не удается, охладела, смотрела с тех пор на него и слушала его рассказы с вежливым сожалением.

«Послушничество. Послушание. Нет, что солдатчина. Бедный мальчик, дитя военного времени», — думала иногда Наталья Михайловна, надеясь все же, что, может быть, наваждение пройдет и сыну предстанет и еще что-то, кроме высоких неприступных стен, местных богов и службы.

К тому времени он уже окончил институт; почти сразу ему предоставили комнату рядом с Лабораторией и обещали квартиру, как только он женится. Действительно, он вдруг собрался жениться на девушке оттуда же, из Лаборатории. Наталью Михайловну это ободрило: женитьба была все же чем-то иным, подлинной жизнью, хоть он и нашел, как ей показалось, из всего многотысячного коллектива жену наименее привлекательную. Молодая жена была расчетлива, практична, плохо воспитана и скоро стала груба и стервозна, но Наталья Михайловна сперва находила в этом даже хорошую сторону: такая жена могла совершить то, на что оказалась не способна мать, — вернуть сына к реальности, здраво разобъяснить ему настоящую цену его учителей и богов, настоящее значение их к нему отношения.

Она не ошиблась. Выйдя замуж конечно же не без обольщения перспективами, простиравшимися перед супругом, молодая жена приложила все усилия, чтобы направить его дикую волю в нужное русло, и начала и впрямь с того, что безжалостно ввела его в курс всей лабораторской закулисной механики, поведала ему истории всех возвышений и падений, взаимных счетов, тайных деловых связей и всем известных адюльтеров. «Они тебя используют. Неужели ты не видишь этого?! — кричала она мужу, в гневе оттого, что он так инфантильно смотрит им в рот и ждет, пока они его похвалят. — Они используют тебя, твой талант, твои способности. Они сами уже ничего не хотят делать, хотят, чтобы за них работали другие, такие дурачки, как ты!» Примерно то же говорила она ему о его сверстниках, из которых многие нередко пользовались-таки его помощью, и немалой, обгоняя его, делая на его плечах карьеру, добиваясь чинов, благ и тому подобного.

Однако эффект в целом был не тот, какого обе женщины ожидали. Реальность приоткрылась молодому человеку, он узнал, что кроме учителей и интегралов есть еще доброжелатели, недруги, личные склонности, давняя вражда, тайные цели, дипломатия; он обнаружил, что имеется еще и внешний мир, который тоже по-своему относится к их Лаборатории, и с этим надо считаться. Он вдруг ощутил себя гражданином. Наталье Михайловне показалось, что он впервые за всю свою жизнь заметил наличие того, что называется социальными отношениями. Но было уже поздно, что-то было упущено безвозвратно: он не перестал чувствовать себя солдатом.

Только прежде он был солдат чистого разума, чистой науки (учителя его были жрецами этой чистой науки, и все вместе они воевали против абстрактного мирового хаоса), теперь же вся Лаборатория разбилась для него на ряды враждующих групп, взаимно простреливаемых огневых точек, опорных пунктов. Он был обязан воевать уже не с хаосом самим по себе, а с людьми, его олицетворявшими, и поддерживать других людей, олицетворявших порядок, разум. Со всем своим пылом, говоря короче, он ввязался в институтскую Интригу. Остальной мир начал существовать, но и он тоже участвовал в Интриге, то выступая на стороне «Николая Николаевича» и «Александра Петровича», то изменяя тому и другому и выдвигая новые фигуры, внося новый элемент хаоса в едва начавшую налаживаться структуру.

Наталья Михайловна с ужасом смотрела, как добрый ее сын, горя возбуждением, но как всегда ровно и аккуратно, чертит план-схемы военных действий, строит временные диаграммы введения свежих сил, возможных измен и контрударов со стороны других Лабораторий (она уже знала, что это называется «применением кибернетических методов») или, безумно волнуясь, запинаясь от старания по-военному рубить ясно и твердо, тоненько кричит в телефон:

— 3-з-дравствуйте. Я Л-леторослев, я сотрудник с-с-ек-тора Лаборатории… Николай Николаевич п-поручил мне…

Слова «проникновение», «группа прорыва», «психическая атака» не сходили у него с языка.

Наталья Михайловна не сомневалась, чем это кончится: и кумир Николай Николаевич, и все его присные должны были возненавидеть своего добровольного помощника, которым еще недавно гордились. Молодая жена уже не могла спокойно смотреть на него. Беременная (она упустила время сделать аборт или все-таки не решилась), с выступившей вкруг глазниц пигментацией, страшная, она к концу срока, боясь выкидыша, вообще переехала к своим родителям да там и осталась. Счастливый отец прибежал туда раз, второй, на третий его не пустили. Пытаясь хихикать и дурачиться, он попрыгал на газоне под окнами (они жили на первом этаже), крича: «Ната, ку-ку-ку-ку, выгляни в окошко», — до тех пор, пока Ната, приоткрыв створку и высунув наружу голову с накрученным после ванны полотенцем, не заорала ему яростным шепотом (соседи уже выглядывали из других окон, и старухи, с детьми у подъезда, уставясь на него, поджимали губы): «Пошел отсюда на х…, м…ка!» — и в истерике что-то еще уже за закрытым окном, когда родители оттаскивали ее и задергивали штору. Он приехал к матери потрясенный, в лихорадке, то стараясь острить и тоненько смеяться, то начиная непослушными руками рисовать свои схемы и, к удивлению Натальи Михайловны, ухитряясь все так же ровно и толсто вырисовывать стрелки и кружочки. Из этого отрывочного бреда Наталья Михайловна и восстановила всю картину происшедшего, с отчаянием размышляя, что с годами эта процедура реставрации по кусочкам сыновьего бреда — того, «что было на самом деле», — становится все более обязательной и привычной.

Между тем в Лаборатории, точно, его кумиры, раздраженно кидая ему вослед «услужливого дурака», один за другим выставляли его. В это время умирал, изъеденный раком, многажды раз облученный, главный руководитель Лаборатории. Он еще приходил и сидел иногда у себя в кабинете, но дни его были сочтены, и Лаборатория готовилась к новой жизни и коренным перестройкам, неизбежным с явлением нового начальства. Улучив минуту, когда в коридорах никого не было, Леторослев скользнул в кабинет больного с пачкой вычислений и диаграмм в руках.

— Судьба проблемы в руках посредственности! — воскликнул он, подбегая к столу и становясь навытяжку.

Умудренный сложной жизнью и близкой смертью больной посоветовал ему на это уходить из Лаборатории немедленно, и сам звонил своим высоким министерским знакомым, рекомендуя им замечательного, подающего большие надежды математика, который наверняка поможет им решить задачи, возникающие в связи с внедрением кибернетики и вычислительной техники в народное хозяйство…

…Лаборатории больше не существовало. Изредка заходил один прежний сослуживец, правдоискатель и романтик, погрустневший и сделавшийся скептиком, да сосед-слесарь приносил невероятные рассказы о том, как пьянствуют разработчики и работяги на новых, неудачных, многомиллионных установках; остальные, встречая во дворе, в окрестном парке, где они прогуливали своих детей или бегали в тренировочных костюмах, шарахались. Наталья Михайловна видела, что сын забыл все и простил их скорее, чем они его, но не знала — радоваться или нет. Лаборатории не существовало — существовали Комитет, главк, министерство, и сын ее тем же срывающимся от волнения голосом кричал в трубку: «3-з-дравствуйте. Я Лето-рослев. Я — с-сотрудник… Иван Александрович п-поручил мне!..» — и на другом конце провода снова поражались, зачем Иван Александрович связался с таким, а Иван Александрович, еще вчера очарованный блеском молодого ученого, его умением быстро, логически четко разбираться в том, что и самому ему, сорок лет проработавшему здесь и прошедшему всю служебную лестницу, оставалось неясным, потихоньку злился. Сын же пока еще не замечал этого — он опять был в бою на стороне чистого разума против хаоса, против посредственности, служившей этому хаосу агентом и забравшей в свои руки судьбу важнейшей государственной проблемы.

Друзьями сына теперь стали какие-то вовсе странные, малопонятные типы: полуэкономисты, полуинженеры, как ее сын, деквалифицированные, если не деклассированные, не знавшие, по-видимому, ничего толком, излагавшие свои мысли сбивчиво, поспешно, но одержимые одной идеей, — она одна и звучала рефреном во всех их горячих речах, ее на все лады они повторяли и писали во всех бумагах, которые в изобилии отправляли «наверх», — как можно скорее внедрить кибернетику и вычислительную технику в народное хозяйство, и в частности в работу того Комитета, куда их так опрометчиво взяли в качестве группы «перспективных исследований», прикрепив организационно к главку этого самого Ивана Александровича.

Правда, в эти годы вся страна, казалось, только и говорила о «внедрении кибернетики», но Наталья Михайловна, слушая такие разговоры, всегда думала, что это чистая авантюра — пытаться внедрить электронные машины там, где еще считали на деревянных средневековых счетах, и, наблюдая новых приятелей сына, утверждалась в мысли, что, пожалуй, права. Впрочем, они были не совсем уже молодые люди (в том числе и ее сын) — им было около тридцати, а то и побольше, и в возбуждении их чудилась некоторая нервозность. Они подогревали себя, бодрились и смеялись коротким смешком, словно собирались «на дело». Наталья Михайловна профессионально прикидывала, есть тут состав преступления или нет: обойти начальство, распропагандировать его, заставить дать деньги на покупку машины, на ставки для сотрудников вычислительного центра, самим возглавить центр и, не ведая, что делать дальше, жить обещаниями, векселями, уверениями, что все будет «о'кей», «эффект колоссальный».

— Давайте мы и вам в тресте кибернетику внедрим, — шутя предлагали они Наталье Михайловне.

— Нет уж, — тоже в шутку отвечала она им. — У нас, между прочим, своих аферистов хватает.

— Кому-у киберне-е-е-тику-у внедря-ять?! — начинал петь ее сын, подражая точильщикам. — Кому-у киберне-е-е-тику внедрять!

Наталья Михайловна смеялась вместе со всеми, но тревожилась все больше. Слова «группа прорыва», «круговая оборона», «необходимый оперативный простор» раздавались чаще и чаще. У Натальи Михайловны иногда возникало ощущение, будто она окончила по крайней мере школу Генерального штаба, настолько легко из обрывков этих условных военно-технических текстов она восстанавливала истину о состоянии все ухудшавшихся дел.

Еще один ход долго оставался для нее нерасшифрованным, хотя возникал часто, — «Понсов». Наталья Михайловна предполагала вначале, что это сокращенное наименование организации (последняя часть явно расшифровывалась как «научный совет»), потом решила, что это чья-то резиденция, сельцо, где расположился этот институт (вроде Панкова), и лишь затем поняла, что это субъект из плоти и крови. В один прекрасный день Понсов появился у нее, расшаркиваясь, кланяясь и улыбаясь. Он принес Наталье Михайловне торт и коробку конфет, и Наталья Михайловна, приняв незаслуженные дары и глядя на него в продолжение вечера, сообразила, кто он и в чем тут дело. Он был вылитый гоголевский Чичиков, но только Чичиков современный, который еще успел прихватить конец войны в парашютно-десантных войсках под Кенигсбергом, окончил после демобилизации какие-то юридические курсы, поработал следователем районной прокуратуры и лишь затем уже, то ли согрешив, то ли заскучав от однообразных и тяжких обязанностей, отправился искать счастья в столицу, где его и вынесло неизвестно как на «внедрение кибернетики». Тронутая слегка сединой голова его была коротко острижена «под бокс», затылок был прям и составлял одну линию со спиной, впереди торчала гангстерская или фельдфебельская нижняя челюсть. Он ходил в костюме спортивного покроя, водил автомобиль, но по душевному складу был Чичиков.

С ним два мотива — один, правда, не новый — перекрыли все остальные. Во-первых, появился некий отставной генерал-покровитель, у которого Понсов с ее сыном теперь часто по вечерам пили на кухне чай и намечали планы многоцелевых операций. Хуже, однако, было другое — то именно, что с некоторого момента в их беседах Наталья Михайловна слышала без конца повторяемое: «первый отдел, первый отдел». Наталья Михайловна долго не понимала, при чем тут «первый отдел», то есть секретная часть; не удержавшись, спросила однажды у Чичикова: «Егор Петрович, а что же секретного в вашей работе?» и только из тарабарщины, которую он посыпал в ответ, смекнула. Они намеревались объявить свои разработки секретными, чтобы их не други не имели доступа к материалам, не имели возможности сказать, что все это — ерунда и никакого смысла не имеет. Сама Наталья Михайловна была убеждена, что последнее справедливо, и не ошиблась.

Скандал не замедлил разразиться. Специально составленная комитетская комиссия, и в ее составе приглашенный со стороны кандидат наук, математик, затребовав секретные материалы «группы Леторослева и Понсова», увидела только испещренные формулами и стрелочками с кружками листки, и чем дольше толковал Леторослев стороннему математику про «информацию, пропускную способность канала, избыточные коды», и чем громче вопил Понсов: «Генерал Аксельбантов поручил мне!..» — тем подозрительней комиссия внимала претензиям старого генерала, а математик, краснея, что подставляет ножку коллегам, но исполненный сознания ответственности и долга, бубнил: «Непосредственно практического применения не имеет и секретного ничего нет».

Уволясь из этого Комитета всей группой, они некоторое время сидели без работы, продолжая, как утверждал сын, начатую тему и ожидая, кажется, что вот-вот комитетское начальство одумается и позовет их обратно. Потом кто-то из друзей-инженеров, устроясь первым в другой Комитет, убедил новое начальство, что такой человек, как Леторослев, им необходим до зарезу. Началась новая история, как две капли воды похожая на предыдущую, и снова была «группа прорыва», «первый отдел», и проблема снова оказалась «в руках посредственности». Только если прошлая операция заняла два года, то на сей раз хватило нескольких месяцев, и снова было сидение дома, работы продолжались, и Понсов-Чичиков, взявши руководство на себя, твердыми шагами отставного служаки обивал пороги комитетов и министерств, убеждая на своем военно-птичьем языке «внедрять кибернетику» и обещая представить «единственного в своем роде математика, который один лишь и способен решить все специфичные для данного ведомства проблемы».

Однако слава о них уже прокатилась, их уже знали, и хотя, как объяснил Наталье Михайловне тот же прежний сослуживец сына но Лаборатории, грустный скептик, хотя то, что предлагал Леторослев, было не вполне все-таки бессмысленно, никто уже не хотел связываться с ними и рисковать. Генерал Аксельбантов тоже лишил их своего покровительства. К тому же и вид у сына был теперь далеко не самый свежий: сидя периодически без денег, он обносился, да и вообще постарел. Но главное, он потерял уверенность в себе, хорохорился, но разговаривать с людьми, предлагая им свои услуги, вовсе не мог, особенно с начальством; начинал не к месту хихикать — не угодливо, а раешничая, — читал стихи, запинался, заикался (опыт, неудачи ничему не научили его), на короткое время загорался, но, обещая прийти назавтра продлить беседу, уходил уже обреченно. Энергия у него еще была, носился он еще довольно быстро, но быстрей, чем прежде, и бросал начатое. Понсов тоже постарел, поседел, обтрепался, и машина его едва ходила, бренча всеми составными частями, а чаще стояла, как он выражался, «на консервации». Остальные из компании, облагоразумясь, постепенно осели по разным учреждениям. Этим двоим пришлось спуститься на уровень ниже, предлагать свои таланты второразрядным институтам, трестам чуть побольше того, в котором служила Наталья Михайловна. Года на полтора они осели в ветеринарном эпидемиологическом центре, там опять был взрыв энтузиазма, сын много работал, и к концу срока у них было достаточно материала, чтобы Понсов мог защитить диссертацию, в которой, естественно, сам он не написал ни буквы. Но они решили, что защититься должен именно он (Леторослев, конечно, не мог представить себе — себя, защищающим в сорок лет халтуру по внедрению кибернетики в ветеринарное дело), что так им будет легче пробиваться. Получив аттестат, Понсов, безусловно, сразу сделал все, чтобы заставить своего приятеля уйти из этого центра, ибо резонно полагал, что с ним все рано или поздно закончится как обычно, а бывший десантник испытывал уже усталость от похождений и хотел дожить свой век в этой тихой заводи мирно. Он нашел ему другое место, Леторослев не согласился и, взбешенный таким вероломством, отплатил тем же, рассказав всем о диссертации. В центре, конечно, и без того догадывались обо всем. Наталья Михайловна была возмущена, хотя отчасти предвидела все это, но сына уже ничто не могло остановить. Опять началась заварушка с «первым отделом», теперь уже они обвиняли друг друга в нарушении секретного режима и использовании секретных документов; опять появилась комиссия: было назначено общее собрание, на котором общественность требовала отдать мошенников под суд, а кто-то кричал о психиатрической экспертизе. Оба приятеля оказались на улице и разошлись, не попрощавшись.

Наталья Михайловна и сама терзалась, не сумасшедший ли он и как могла она так упустить сына, просмотреть момент, когда затрудненность общения, стеснительность вылились в чудовищные гримасы, прыжки и хихиканье; как не уберегла от военщины и всего прочего. Но он и сам терзался. Наталья Михайловна даже поражалась иногда, до чего он умен: начиная в чем-то убеждать его (например — еще до ссоры — в том, кто такой Понсов), она вдруг обнаруживала, что он и сам все превосходно видит. «Зачем же тогда? — удивлялась она. — Какой во всем этом смысл?» Вот на это он не мог ей ничего ответить. Он давно подозревал самого себя, не сумасшедший ли он, это мучило его, но, разумеется, ни о каких консультациях или лекарствах речи быть не могло: это было бы для него крушением, и Наталья Михайловна не заводила об этом разговора, да и сама не понимала, могут ли помочь здесь врачи и лекарства, а вновь услышав от сына какое-нибудь весьма трезвое и ясное суждение о том, чем он так казался только что увлечен, или видя, как быстро и четко разбирается он в незнакомом материале, помогая кому-то (когда он не работал, это иногда становилось чуть не основ ным его занятием, и он проводил целые дни, бесплатно трудясь ради каких-то бездарных проходимцев, которым тоже хотелось защитить диссертацию), вовсе не знала, что сие означает, и думала: «Кто его знает? Может быть, это он прав, а сумасшедшие все остальные? Может случиться и так».

Услышав от милой врачицы, как сын появился в клинике, Наталья Михайловна догадалась, что он решил сыграть ва-банк, рискнуть, но удостовериться окончательно, кто он. Еели он сумасшедший, врачи быстро определят это, но он сдастся с честью — он пришел сам. Если же, работая с ним бок о бок, они не найдут ничего ненормального, то тогда… тогда все прежние его хулители, узнав, где он работает и как к нему относятся, должны будут заткнуться и отдать себе отчет, кто же прав и кто шизофреник, а кто нет. Притом, как всегда, он, конечно, старался уверить себя, будто предпринял все это не для чего иного, но лишь для того, чтобы выручить мать.

— И как он вам понравился? — продолжала спрашивать Наталья Михайловна у милой врачицы, стараясь прочесть в ее лице тайную мысль о диагнозе.

— Ну-ну, очаровательный малый, — лучезарно улыбнулась та, быть может даже искренне. — Он всех нас просто очаровал. И какая умница. Так сразу все понял. Они со Споковским сразу же придумали что-то. Споковский ведь тоже, знаете, большой фантазер. Даже Геннадий Иваныч заинтересовался. Автоматическая модель лечения шизофрении — это любопытно. Я, правда, к сожалению, ничего в этом не смыслю. Уж я ушла, они еще остались.

— Математическая модель, — поправила Наталья Михайловна. — Понятно…

— Странно, как долго его нет. Неужели они все разговаривают? — удивилась милая врачица.

* * *

Споковский, высокий сутуловатый старик, с лицом, изборожденным расходившимися в самых неожиданных направлениях резкими морщинами, с большим орлиным, съехавшим отчасти набок носом, в заключение прокаркал, со своей тоже совершенно неожиданной артикуляцией, так, что звуки произносились одни, а рот шел вроде бы прямо в противоположную сторону:

— Прекрасно! Продолжайте работу над своей моделью. Но одновременно мы с вами начнем одно исследование, провести которое мне хочется уже давно. Мы с вами будем разрабатывать теорию «ядерной шизофрении», — торжественно объявил он хорошо поставленным лекторским голосом.

— Ядерной? — удивился Леторослев. — Почему ядерной? Ах, понимаю, потому что разлетается, как взрыв! Ба-бах! — он подпрыгнул несколько раз на обеих толстых ногах и показал руками. — Здорово! Ха-ха-ха! — тоненько засмеялся он. — А цепная реакция, это потому что «как с цепи сорвалась», да? Ведь говорят: «Вот бешеный, верно, с цепи сорвался». Это и есть «цепная реакция». Да?

Споковский недоверчиво криво ухмыльнулся. Присутствовавший при разговоре Геннадий Иванович недовольно фыркнул, не одобряя фантазий начальства.

— Нам бы использовать его для внедрения вычислительной техники, Всеволод Константинович. Ведь сколько лет говорим. Вычислительная машина нам необходима. Сейчас у меня как раз находится на излечении один инженер из Ростова, с завода сельхозмашин, он обещал, как выйдет, сконструировать именно такую, какая нужна нам.

Леторослев посмотрел на него с изумлением и стал раскланиваться.

— А насчет матушки не беспокойтесь, — продолжал Споковский, обращаясь к задним рядам сверху амфитеатра, — ваша матушка практически здорова, через неделю-две она будет дома.

Щелкнув в поклоне стоптанными каблуками, Леторослев выскочил в коридор.

— Из Ростова, что ж такого? — прошептал он про себя въевшиеся в память детские стишки, аккуратно притворяя дверь.

Он нервно хохотнул, повторив эту строчку двум стоявшим у окна молоденьким сестрам, и помчался по коридору в наброшенном на широкие плечи развевающемся маленьком, не по размеру, халате, опустив голову вниз, не глядя по сторонам (Споковский объяснил ему, что на больных, чтобы их не тревожить, смотреть не нужно, но Леторослев забыл совсем, что здесь не было больных — это была половина администрации), похожий на боевого слона в атаке, круто в последнее мгновение разворачиваясь, чтобы не наткнуться на кого-нибудь, или вдруг пружинисто отскакивая и переходя на галоп. В гардеробе он не стал надевать свою синюю лыжную курточку, в которой ходил с начала марта, а схватил ее под мышку, на ходу кинул гардеробщице халат и, прыгая в старинном вестибюле только на большие редкие красные кафелины, выбежал на улицу, прикидывая, где может ждать его мать, которой, конечно, уже сказали, что он здесь.

Пошевелив губами и поглядывая на небо, — он ориентировался по солнцу, — Леторослев рассчитал возможные варианты и решительно двинулся к намеченному перекрестку парка. Матери там не оказалось. Он постоял, постепенно поворачиваясь вокруг своей оси.

В эту секунду сзади он услышал шорох кустов и скрип гравия, по хриплому дыханию понял, что это не мать, замер на мгновение и затем резко обернулся.

Он увидел перед собой худого человека в кепке, обвисшей на его треугольной голове, длинном пальто, больших байковых бесформенных штанах и галошах, надетых прямо на шерстяные носки. Глаза знакомца искрились.

— Сергей Александрович Леторослев, вы должны помочь вашей матери, которая вас родила, — проговорил незнакомец, останавливаясь шагах примерно в пяти от Леторосле-ва и запахивая пальто без пуговиц, как тогу.

— П-простите, мы, мы с вами, кажется, не знакомы, — вежливо, но твердо возразил Леторослев, поклонившись.

— Да. Но я вас хорошо знаю. Пойдемте, я хочу поговорить с вами о смысле техники.

— А, вы тот изобретатель из Ростова! — обрадовался Леторослев. — Из Ростова, что ж такого? Верно? Геннадий-то уже про вас говорил.

По словам Геннадия Ивановича он представил себе инженера молодым и теперь всматривался в желтое лицо незнакомца, пытаясь определить, сколько же ему лет.

— Да, да, — подтвердил инженер. — Пойдемте. Здесь есть один такой уголок, там хоть стреляй, никто не услышит.

Они пришли в глубь парка, к забору, отделявшему парк от леса, инженер сзади, Леторослев, озираясь, впереди, и сели за трансформаторной будкой на доску — местные алкоголики (больные и обслуга) давно облюбовали себе это местечко. Леторослев брезгливо отгреб ногою в сторону осколки бутылочного стекла и бумажки, расчищая на утоптанной сырой земле перед собою некоторое пространство.

— Вот смотрите, — едва они сели, приступил он. Он подобрал щепочку и нарисовал в центре пространства кружочек, а от него расходящиеся веером линии. — Это информационная машина. А это система передающих каналов. Здесь картотека, в которую занесены данные о всех без исключения больных района. Я понятно говорю? — переспросил он, быстро взглядывая на сумасшедшего и тотчас опуская глаза, потому что сумасшедший оторопело и сердито молчал, уста-вясь в схему. — Данные — это что значит? Это значит пол, возраст, а также история болезни, анамнез, ну, словом, все. Если больной обращается к врачу, то немедленно по каналу связи идет запрос к машине, и машина выдает все сведения, а также заносит в картотеку новые. Это понятно? Такая система картотек должна быть создана по всей стране. Я сейчас объясню почему. — Он медленно, раздельно произнес: — Только такая система может нам помочь покончить с бесправием и произволом…

Он ободряюще улыбнулся собеседнику, как бы призывая того не бояться, но тот не внял призыву и смотрел молча, в оцепенении.

— Но ведь машина разговаривает цифрами, верно? — спросил Леторослев у него тоном, каким говорят с детьми. — Значит, нужно научиться с ней разговаривать на ее языке. А мы-то говорим словами, да? Значит, нужно ей наши слова переводить. Понятно, да? Это называется программа-транслятор. У машины должен быть толковый словарь. Понятно, да? Только ей не нужен словарь для всех слов, которые мы используем. Пускай она знает только необходимые слова! — Он вдруг заторопился и пошел в ускоренном темпе, запинаясь, забирая все выше и выше. — Должна быть осуществлена специализированная языковая программа! А этого никто не понимает. Каждый разговаривает на своем языке, и машину нужно учить ему! Понятно, да?! Но сначала надо уяснить самим себе, что это за язык, его правила. А потом уже только покупать машину. А ваш Геннадий хочет, наоборот, истратить деньги, а потом разбираться, да? Какой он Геннадий, он Генка, мальчишка, да? Нажить капиталец, надавать векселей, без расчета, без предварительного исследования, да?! Создать шум в канале! Объем памяти ограничен, да?!

Сумасшедший наконец опомнился, глаза его засверкали, и Леторослев теперь разглядел, что они были с красноватой подоплекой, словно кровь, в бешенстве приливавшая к ним, запеклась и выцвела на солнце.

— Это справедливо, — заговорил он и остановил собеседника, положа ему желтую голую руку на рукав куртки, — если прежде всего, что познание слова будет вестись не по правилам грамматики, а на основании и через посредство категорий, потому что каждое слово образуется различно, по-разному, но в то же время имеет единство в образовании.

— Пожалуй, верно, — поколебавшись, согласился Леторослев, надеясь еще перехватить инициативу. — Только я хотел заметить…

Но сумасшедший не дал ему ничего заметить.

— Корнем в слове, — повел он, слегка раскачиваясь всем телом, отчего оно поскрипывало где-то в глубине, нутром, все быстрее и тоньше, как вагон, набирающий ход, — в обычном смысле понимается как основное в слове, как ядро в слове, от которых путем изменения окончаний, приставок можно получить еще целый ряд слов. От корня сел, например, путем изменения окончания можно получить следующие слова: села, селась, селся, сели, селись, селися; путем изменения приставок — присел, надсел, засел, приусел, приподза-сел, приподзаусел, приподнасел, приподнаусел и другие; смежно: надселся, надселась, подселись, приуселся, приусе-лась, приуселись, приуселися, приподзаселись, призаселся, приподзауселись, приподнаселся, приподнаселися…

Он посмотрел, переводя дыхание, как Леторослев, в свою очередь, немного опешивший от такого оборота, чертит что-то на земле своей щепочкой.

— Здесь следует заметить, — сумасшедший нервно затряс ногой, — что изменение, то есть синтаксикация в слове уходит в бесконечность, так как причин есть множество. В слове «сел», например, не происходит резкого изменения, то есть синонимум в основном сохраняется. Кроме того, многие корни синтаксируются с другими корнями, словами и тоже различно, по-разному, в соответствии с происхождением и действительностью слова. Вся наша речь состоит из звуков, причем каждый звук имеет свою интонацию, букву. Возьмем, например, слово белка. Это слово, в основном, состоит из двух основных корней бел и ка. Корень бел — он взят нашими предкам из понятия или синонимума бело (белое), а корень ка из синонимума или понятия как (две первые буквы). Корнем как предки по существу отобразили синонимум удивления, то есть как она беленъка, и в то же время, как она красива, мила, быстра и так далее. То есть корнем как предки отобразили не только одно качество, как она беленька, но и как она миленька, как она кра-сивенька, как она легка, быстра, как справляется с орехами, шишками. И действительно, все эти качества присущи белке, из них исходило слово. Корень бел здесь является как основным корнем, так как под ним подразумевается белка, а корень ка — он перечисляет свойства.

Он попытался умильно сложить потрескавшиеся губы, собираясь еще что-то сказать о том, как миленька белка, но Леторослев поглядел на него исподлобья, без улыбки. Вскинувшись, затрясшись, стуча одной коленкой о другую, возбужденный тем, что ему, по-видимому, оказывали сопротивление, сумасшедший закричал:

— Возьмем, например, слово змея — то это слово в основном состоит из трех основных корней: з-ме-я. Мне долго не удавалось обнаружить, из чего предки могли взять корень з. Я изучил все особенности, свойства змеи, но корня не обнаруживалось! И только через посредство категории единичное, общее, всеобщее мне удалось найти этот корень, который заключается в свойстве шипенья, ш-ш-ш…

Он зашипел, разбрызгивая слюну. Леторослев, смотревший на него теперь неотрывно и все мрачнее, отодвинулся, но не отвел глаз, словно был уже заворожен этой самой змеею.

— Однако, — развивал свою идею собеседник, — этот корень предки опять же взяли не из самого свойства шипенья, так как в таком случае слово змея выглядело бы в слове шмея. А они его взяли из свойства жужжания осы, шмеля, овода и пчелы (з-з-з-з-з), и чем достигли отображения той необходимости, которая внутренне присуща змее, потому что в шипенье и жужжанье существует общее — звук, притом у них подобна и защита — ядом!

Леторослев хотел что-то спросить, но удержался и только сам начал слегка дрожать от холода в своей легкой курточке, которую он теперь натянул через голову.

— Продолжайте, п-п-пожалуйста, — попросил он, съеживаясь в комочек.

— Возьмем слово концлагерь, — сказал сумасшедший.

— Вот-вот, — подхватил Леторослев, как будто заранее знал, что сейчас они займутся именно этим. — Из Ростова, что ж такого…

Собеседник посмотрел на него с подозрением. Он выпрямился теперь и говорил довольно твердо, хотя по-прежнему сучил ногами, топча полы своего длинного расстегнувшегося пальто.

— Это слово состоит из двух основных корней — конц и лагерь, то есть методика образования слова одна и та же. Корень конц, он исходит из слова конец, упущена только буква е, и заключает в себе жизнь человека как самого человека. Корень лагерь, он в основном в себе заключает материальную часть, его персонал. И слово концлагерь, оно образовано не случайно или из ничего, а оно образовано из обстоятельств, из фактов действительности, из условий жизни и смерти. Слово конец, оно в любом случае отображает понятие конечности, а в слове концлагерь — конец жизни, образуемой насильственно эгоизмом. В этом слове в основном заключаются два основных понятия: условия, приводимые к смерти, и конец жизни.

— Угу, угу, — откликнулся Леторослев, затем, резко повернувшись к нему, звонко отчеканил: — Позвольте, а кто вы такой?! Ведь вы никакой не инженер и не из Ростова. Не так ли?!

Сумасшедший сгорбился, поник и, только сейчас заметив, что испачкал пальто, подобрал полы и стал очищать их одна об другую.

— Я несчастный, одинокий человек, — с усилием прохрипел он после долгого молчания. — Обижен от людей… На железной дороге…

— Вы железнодорожник?

Сумасшедший, пошамкав, не ответил, потом неожиданно вскочил, побежал за будку и долго мочился, приплясывая там, отхаркиваясь и сморкаясь. Леторослева передернуло от отвращения.

— Но у меня есть знакомые во всех семьях нашего общества, — прошептал сумасшедший, появляясь из-за будки, довольный, пошатываясь и поблескивая красноватыми глазами. — Я и языки знаю. Их воль мейне шмерцен ергоссен… Но об этом ни слова… Молчок. Молчок. Унд заген мит ей-нигем ворт. Вам нужно знать языки.

Леторослев гневно уставился на него:

— Для чего мне знать языки? Чтоб защитить диссертацию?! Сумасшедший снова уселся на доску рядом с ним, взял под руку и доверительно в самое ухо прошептал:

— Вы без меня не сможете этого сделать.

— Защитить диссертацию?! — закричал Леторослев возмущенно.

— Да. Потому что против вас и вашей матери и вашей сестры сговорились некоторые люди. И только я знаю, как подействовать на них, потому что они у меня вот где. — Он раскрыл испещренную странными линиями желтую ладонь и постучал в нее указательным пальцем другой руки. — Вот где. Один оперативный час, и их нету! Но они меня боятся и держат здесь обманом. Я скоро выйду, уже написал о них несколько заключений. Мы должны действовать вместе, иначе мы никогда не покончим с бесправием. Но не говорите никому. Ни-ни-ни. Это очень опасно. Вы в опасности, а в опасности спасение. Корень в этом слове будет пас и происходит из значения пасть у зверя. Р-р-р-р!!! — Он вдруг оскалился и зарычал так, что Леторослев вздрогнул.

— Понял, — перебил его Леторослев, наконец сорвавшись с места и несколько раз прыгнув на земле, затем остановил себя и слегка наклонился, щелкнув каблуками. — Я-я вам ч-чрезвычайно благодарен.

— Ты куда?! — Его собеседник не ждал этого.

— Я должен идти. Я еще не навестил маму.

— А-а, хорошо, — успокоился сумасшедший. — Я скоро выйду, и мы им покажем, — пообещал он, подымаясь. — Я знаю все.

— Я вам очень благодарен, — повторил Леторослев. — Я должен сейчас идти.

— Иди, иди, — напутствовал сумасшедший.

* * *

Увидя сына, взъерошенного, бледного, задыхающегося от возбуждения, Наталья Михайловна была подавлена и чувствовала, что стыдится перед Лизой, детской писательницей.

— Ну, как твоя модель? — постаралась спросить она как могла весело.

Схватив с Лизиной тумбочки обрывок бумаги, в которую завернуты были цветы, принесенные ей поклонником, он лихорадочно начал чертить какую-то схему.

— Вот смотри, это информационная машина, это канал связи… Понятно, да? — (Присутствие Лизы смущало его.) — А вот ось времени. Скажи, а кто это у вас ходит тут такой старик?

— Какой старик? — изумилась Наталья Михайловна.

— С треугольной головой?! — захохотала Лиза и захлопала в ладоши.

Леторослев тревожно посмотрел на нее.

— Да. А что, вы его знаете?

— Ну разумеется, мы часто его видим, — спокойно сказала Наталья Михайловна, жестом останавливая Лизу. — А тебе он чем понравился?

— Понятно, понятно, — не ответил сын. — Он с тобой разговаривал?

— Нет.

— И не проявлял к тебе никакого интереса?

— Нет. — Наталья Михайловна знала, что не стоит говорить ему о давешних Цыганкиных намеках.

— Значит, это была разведка боем, — прошептал сын.

— Что ты городишь? Опять эта военная истерия. Ты что, с ним разговаривал? О чем?

— О происхождении и действительности слова. Прежде всего, что познание слова будет вестись не по правилам грамматики, а на основании или при посредстве философских категорий, — выпалил он одним духом, и Наталья Михайловна против воли даже улыбнулась тому, что у него такая память и он с одного раза мог запомнить весь этот бред. — Корнем в слове в обычном случае понимается как основное в слове, как ядром в слове, от которых путем изменения окончаний, приставок и так далее… — Он засмеялся, но принужденно. — Возьмем, к примеру, слово белка, то оно образовано из двух корней… Бел-ка, бел-ка, — несколько раз повторил он задумчиво. — А возьмем, к примеру, слово сексот, сек-сот. — Он поднял голову и посмотрел матери в глаза. — То оно образовано из двух слов — сек ретный и сот рудник. Верно, да? Сек-сот. Секретный сотрудник. Он секрет-ный сотрудник, сексот, да?

— Что за ерунда! — с досадой воскликнула Наталья Михайловна, морщась от внезапной неприязни к сыну.

— Это ерунда, конечно, — поспешно кивнул Леторослев. — Конечно, конечно. Но только он слишком много знает. Откуда он, например, знает меня по имени-отчеству? Он как-нибудь связан с Генкой, да?

— С каким Генкой?!

— С Геннадием Ивановичем. Он же ведь Генка, мальчишка, да?

— Я ничего не понимаю, — вздохнула Наталья Михайловна. — Знаешь, я очень устала. Иди домой. Как там Танечка? Ты давно был у нее?

— Я был недавно.

— Пустили?

— Пустили. Мы ходили с ней в зоопарк. Я ей решал задачки и сочинил стихотворение про тигра… и про белочку… как она миленька… Только ты напрасно к этому так относишься. Ведь я недаром столько лет работал в Лаборатории. Я их столько насмотрелся там. Они у нас ходили тогда зимой в таких ботиках «прощай молодость», помнишь, носили такие?

— Даже если он и сексот, как ты говоришь, то сейчас он прежде всего больной.

— Но он может завтра выйти. Он, по-видимому, написал доносы на всех здешних врачей, они испугаются, и его выпустят. Генка ему поможет. Он заинтересован в том, чтобы прорваться наверх, и готов на все. Ты же видела его и сама знаешь, что это так. А этот — бывший разведчик, он был в Германии. Подрывал железные дороги. Он мне сам сказал.

— Таких все равно не выпускают, — сказала Наталья Михайловна безнадежно. — Ну а если даже и выпустят, то что?

Или ты полагаешь, что он притворяется? Так все равно, что из того?

Он посмотрел на нее с некоторым упреком, как будто это не он, а она ломала теперь комедию, но Наталья Михайловна не стала выяснять, что он имеет в виду, и, прикрыв глаза, легла на койку, повторив:

— Иди домой, иди. Ты ведь будешь теперь приходить сюда часто, у тебя же работа со Споковским…

— Да-да, да, — тоненько откликнулся он уже в дверях. — Т-только в эту н-неделю я, к-к сожалению, н-не смогу н-на-чать.

Наталья Михайловна заключила из этого, что он испуган и больше, наверное, не придет сюда ни разу.

XVII

ОБРУЧЕН СО СВОБОДОЙ

Хазин лежал на раскладной кровати в своей пристройке, сооруженной когда-то, чтобы полностью отделиться от родителей жены, сумасшедших дряхлых евреев, для которых брак их дочери с ним был трагедией и которые соглашались еще терпеть у себя иногда его детей, но не его самого. После нескольких лет скандалов они выделили дочери одну комнату, а Хазин наглухо заколотил к ним дверь, прорубил себе отдельный вход и построил клетушку-кабинет, соединявшийся с комнатой через тамбур, где помещался еще умывальник, кухонный стол и полки с кухонной посудой. Дом был двухэтажный, деревянный, черный от времени. Сзади находился общий двор с личными сараями и уборными, как и сараи, запиравшимися владельцами на ключ. Спереди перед домом были палисадники, поделенные в личное пользование неизвестно когда и по какому принципу. Хазину через жену тоже принадлежал такой палисадник. Он расчистил его в прошлом году под свою рассаду, и его пристройка на высоких столбах без засыпки (он так и не мог собраться довести ее до конца) диковинно возвышалась посреди заброшенного огорода, как избушка на курьих ножках.

Лежа на спине, со скрещенными на груди руками, наполовину укрытый старым пальто, Хазин был сегодня худ, желт, небрит и выглядел больным. У него было что-то с печенью; напряженная жизнь, которою он жил последнее время, в бегах по знакомым, с долгими спорами, куреньем и питьем, вредила ему. Тихий, печальный, он казался Вирхову совсем не похож на себя третьегодняшнего, когда он куражился над Целлариусом у Ольги и, сверкая глазами, рассказывал о своей поездке.

Напротив него на разваливающемся венском стуле, крепко опершись кулаком о колено, крупный, тяжелый, с выражением ума и силы, сидел его еще школьный приятель Турчинский; он тоже побывал в лагерях, потом так и застрял на Севере и только теперь, когда жене его стало там невмоготу, решил возвращаться сюда, в столицу. Человек осторожный, спокойный (о качествах его говорило, например, то, что при всем своем еврействе и молодости он был в лагере бригадиром), он сознавал себя сейчас провинциалом и, желая осмотреться и понять, что же здесь происходит, внимательно слушал быструю речь своего друга, словно отмечая про себя что-то в памяти, и только слегка покачивал головой, удивляясь после периферийной устойчивости такому неожиданному развороту событий.

Вирхов знал его немного по прошлым его приездам, поздоровался и присел к Хазину на койку. Ему было приятно видеть этого уравновешенного, рассудительного человека и нравилось, что Хазин при нем будто успокоился и говорит ясно, ровно, слегка иронично, не как функционер и деятель, а как умный и усталый от чужой суеты, в которую почти против своей воли, из снисхождения, втянулся посторонний.

— Они принимают меня не за того, кто я есть, — продолжал Хазин, подбирая ноги, чтобы Вирхов мог усесться или, вернее, полулечь на продавленной койке. — Я хочу остановиться и подумать, а меня все время толкают, чтобы я крутился еще быстрее. Я понимаю, конечно, им трудно. Они тянут на себе большой воз. Но меня все время е…ть нельзя тоже. Я делал и делаю немало, но полагаю, и здесь нет нескромности никакой, что я способен не только к этому. Я хочу подумать, кое-что записать. Почему я должен считать, что это второстепенно, если Иван (Иван был другой лидер того движения, идеологом которого позавчера называл себя Хазин) не может сам жить иначе? Я ему так и сказал вчера: «На той неделе я уеду. Уеду месяца на два, на три». Конечно, с ним истерика: я уезжаю в самый горячий момент, это безответственно, это чуть ли не трусость и не предательство. Ну хорошо, а если меня сцапают и я снова отправлюсь на Колыму? Это что, будет большая польза? Это будет ответственно?!

Вирхов еще вчера в кафе, в «стекляшке», слышал от Григория об этой ссоре, весть о которой уже распространилась повсюду. Но там был еще один момент: говорили, что Хазин собирается уехать не один, а с женщиной. Вирхов видел ее на людях один или два раза — это была молодая высокая девка, довольно симпатичная, хотя немного косоватая. Еще раньше Ольга говорила: «Ну конечно, у него ведь теперь секретарша! Он будет диктовать свои мемуары секретарше!» Он с интересом посмотрел на Хазина: обойдет или нет тот эту проблему. Хазин запнулся, быть может, почувствовав, чего они ждут от него, — потому что и Турчинский, разумеется, уже слышал об этом, — затем продолжал:

— За мной ходят уже по пятам. Там на чердаке, — он показал в направлении дома, стоявшего наискось через улицу, — кто-то сидит все время. От них просматривается все.

— Да, за мной вчера шли, когда я вышел от тебя, — подтвердил Турчинский. — В метро я потерял их из виду. Действительно, тебе хорошо было бы сейчас уехать куда-нибудь. Сейчас уже можно в Крым. Через неделю уже можно.

— Я там был в пятьдесят восьмом году с Жоркой, — подхватил Хазин, мгновенно выпадая из разумного и сдержанного стиля и входя в другой свой образ — хитрого рассказчика, из тех, которые «знают народ, чем он живет и что ему нужно». На лице его появилось выражение веселого назидания, и он поднял палец, как бы призывая поразмыслить над тем, что он сейчас расскажет. — …У Жорки был тогда мотоцикл. Мы закупили в Крыму килограмм сто помидор и решили везти их к нему в Донбасс, чтобы оправдать дорогу…

Он начал историю, которую оба гостя его слушали уже не раз, но они не перебили его, терпеливо выслушав снова.

Когда он кончил, Турчинский повторил:

— Да, тебе хорошо было бы уехать. Здоровье уже дает себя знать. Я сам это чувствую, а я живу более размеренно. Уезжай, временно отложи все.

— Понимаешь, — тотчас же возразил с живостью Хазин, — как раз вот в данную минуту это невозможно. Недели две я еще должен подождать.

— Деньги? — спросил Турчинский.

— Нет, деньгами помогут. Это теперь не проблема. Помидорную рассаду высаживать не придется. Это был ложный путь. Видишь, главное найти самого себя. Остальное, когда нужно, приходит. Деньги берутся. Помогают. То один, то другой… Люди чувствуют себя обязанными. Совесть… Так что дело не в этом… Тут наклевывается одно дело… Я расскажу потом… — Хазин взглянул вверх: на потолок, знаками показывая им, что, по его предположению, комнатушка может прослушиваться. — Тут на днях какой-то тип приходил, проверять, дескать, коллективную антенну, — прошептал он.

Турчинский кивнул и, прекращая разговор, дотянувшись до стола, взял наугад несколько книг и журналов из наваленной и неразобранной горки.

— Это вот как раз вчера принесли, — сказал Хазин, сделав неопределенный жест, из которого им, однако, стало ясно, что между тем, что «наклевывается», и этими книжками существует связь.

Вирхов поискал глазами вокруг: нет ли еще каких-либо приобретений или вообще изменений, указывающих на тот же источник. Всех вещей в комнатке было, кроме койки, — загроможденный вперемешку всяким барахлом стол, среди всего прочего и каким-то детским, маленький стеллаж с журналами, книгами и папками, огромный старый приемник и магнитофон в железной коробке, на который в былые времена, когда ему еще не привозили со всех сторон разные издания, Хазин записывал с приемника наиболее интересные передачи «Би-би-си» или «Голоса Америки». Все было захламлено, навалено одно на другое и покрыто толстым слоем пыли. Из угла торчали еще фотоувеличитель, пишущая машинка, водопроводные разводные ключи, обрезки труб от прошлогоднего огорода и просто железки. На оставшемся незанятым пространстве стояла самодельная электрическая печка — керамическая труба на железных ножках, обернутая толстой спиралью, называемая в народе «козел». Второй провод от нее, как и ото всего освещения, был воровски заземлен: Хазин платил за электричество не больше двух рублей в месяц и всегда с гордостью, раскрыв подпол, показывал гостям, светя фонарем, толстый железный штырь заземления.

Печка, отгороженная от деревянной стены куском асбеста, была раскалена докрасна, но не прогревала худо сколоченной пристройки, и, замолчав, они вдруг все почувствовали, что озябли.

— Мы пойдем купим… — предложил Турчинский.

— Я сейчас скажу Таньке, чтобы приготовила нам что-нибудь, — сказал Хазин, спуская ноги в драных шерстяных носках на пол.

Вирхов с Турчинским вышли, невольно оглядываясь по сторонам и ища признаки слежки.

— Ему надо уехать, — сказал Турчинский.

— Конечно, — подтвердил Вирхов. — Нельзя жить такой жизнью. Он уже год, по-моему, как ничего не читает. Это ведь все так, без пользы. Он сам чувствует это. Сплошные салоны, разговоры, бахвальство, — сказал он, немного стесняясь этих обвинений, ставших уже привычными.

— Да, тут что-то не так, — согласился Турчинский. Они вернулись. Хазин соорудил стол, положив на табурет лист фанеры. Его жена казалась сегодня печальней, чем обычно, — слух вчера дошел и до нее. Полное детское лицо ее от удерживаемой обиды обрюзгло. Она прислуживала покорно, только каждый раз, перед тем как что-то сделать, особо взглядывала на мужа и внутренне была готова к бунту, но от характера и преданности открытый бунт никак не удавался ей, и она лишь удивленно топорщила брови и округляла глаза, раздражая этим мужа еще сильнее.

Когда она принесла наполовину обглоданную детьми селедку с картошкой и остатки кислой капусты, он сорвался и закричал:

— А что, больше подать нечего?

— А у нас больше нет денег, ты все проездил на такси, — возразила она.

Хазин пояснил для друзей:

— Да, приходится много ездить. Иначе невозможно. Я устаю как собака. Иногда в день бываешь в четырех-пяти местах.

— У нас теперь гораздо больше денег, чем когда он работал, — улыбнулась она. — Нам помогают. Но из этих денег ничего все равно не остается. Все время эти такси, пьянство. Один Иван чего стоит, когда они соберутся вместе.

— Ну хватит, довольно, — оборвал Хазин. — Ты все это расскажешь своим подругам, Ире и Оле, нам это не интересно.

Присев на краешек стула к Турчинскому, она замолчала.

— Сейчас, понимаете, самый такой интересный момент, — начал Хазин, едва они выпили по полстакана, чтобы согреться. — Сейчас возникла качественно новая ситуация.

Турчинский знаком напомнил ему насчет подслушивающих аппаратов, Хазин кивнул, но сейчас все равно не мог не рассказать об этом «новом качестве», чтобы доказать и им, и жене, что все это не напрасно — и суета, и безденежье, и голодные дети.

— Видите ли, — он приглушил голос, но говорил так, словно должен был убедить не только их троих, а и еще кого-то. — Я начну немного издалека. Чтобы вам была ясна объективная закономерность… Мы уже давно изменили отношение к загранице… Прежде нам представлялось, что там только сидят и ждут, пока (…), что они так же, как и мы

(…). Но теперь мы вдруг увидели, что это далеко не так. На это можно реагировать по-разному, но в целом мы должны признать, — он говорил теперь так, будто уже диктовал секретарше, — что русские мыслители, знавшие Запад и утверждавшие, что он гниет, были в чем-то правы. Митя Каган довольно верно это ощущает, утверждая, что Запад эгоистичен. У них свои домашние проблемы, и они вовсе не столь охотно, вернее, не столь безоговорочно готовы заниматься нашими делами. Интерес у них, правда, некоторый имеется. Но у них есть определенные традиции, подходы, — мы в этом убедились…

Турчинский снова показал ему на потолок, но теперь Хазин только небрежно и презрительно отмахнулся и продолжал громко, почти в полную силу:

— Так вот. Одним из наиболее важных недостатков нашего дела было то, что до сих пор им с той стороны занимались главным образом случайные люди. Какие-то Васенькины знакомые студенточки, приятели этих студенточек, ну несколько, может быть, людей посолидней, но опять же все это на уровне дилетантства. Как вы знаете, мы сошлись также с иностранными корреспондентами. Там есть неплохие ребята, Бобби, Гарри, — он усмехнулся в усы, подчеркивая, что отлично сознает условный и несерьезный характер этой дружбы. — Нет, нет, они неплохие ребята, — возразил он, скорее сам себе или опять кому-то еще, потому что присутствующие с ним не спорили. — Но все это так или иначе дилетантство. Они, естественно, нашими делами интересуются, но у них есть и свои задачи, в том числе — не вылететь отсюда раньше времени, и с этим нужно считаться. Потом, большинство просто не понимает ситуации, не знает толком языка, общается не с тем, с кем нужно, с какими-нибудь филистерами, и набирается понимания нашей жизни у них. Эти контакты ведь не запретишь, — в тоне его послышалось как бы некоторое сожаление. — Словом, теперь мы не так наивны и знаем, что такое иностранец, — помолчав, заключил он.

— Так в чем же новое качество, в этом? — спросил Вирхов, видя, что тот погрузился в раздумье.

Хазин вскинул голову:

— Нет, конечно. Как раз вчера тут впервые, как раз на том самом месте, где сидит господин Турчинский, — сострил он, — появилась фигура принципиально нового типа, так что ты некоторым образом должен еще чувствовать его тепло своей ж…, — сказал он, захмелев, но тут же спохватился и зашептал так, что они едва разбирали по губам: —…Новая фигура. Человек, который специально поставил своей целью заняться нашими делами, посчитал наши интересы своими и, главное, располагает для этого возможностями. Тут дело не в деньгах — в идеях. Общение на идейном уровне! То есть, я хочу сказать, это не обычное доброхотство, а нечто иное. Понятно? То есть это, видимо, какой-то Комитет. Понятно?

Он схватил клочок бумаги и написал: «Комитет».

— А ты в этом уверен? — поинтересовался Турчинский — без особого недоверия, но как человек опытный и не склонный к поспешным решениям.

Хазин поморщился:

— Соображения конспирации диктуют такие вещи лучше не говорить, но вам можно. Дело в том, что его привел вчера… — Он написал: «Мелик», — К Мелику у нас отношение у всех, наверное, одинаковое. — Он вопросительно посмотрел на Вирхова. — Я этого христианского ханжества терпеть не могу. Да и ты, я знаю, тоже, — сказал он Вирхову. — Ты интересуешься этим, это другое дело. Мне это тоже небезразлично, ты, я думаю, в этом не сомневаешься… Но Мелик, как мне кажется, только в этой косности остаться не может. Я это хорошо вижу. Он тянется к нам, он при всем том, что мы с ним часто не сходимся, шире этого клерикального (…) фарисейства. Оно ему самому претит. Ведь интеллигентный советский верующий — это совершенно особая формация. Мелик не таков. Не-ет.

— Дело же ведь не в том, — угрюмо охладил его увлечение Турчинский.

— Я понимаю, о чем ты говоришь, — встрепенулся Хазин. — Видишь ли…

Но Вирхов, который был поражен сообщением, что того человека привел сюда Мелик, не дал ему докончить.

— Подожди, а что это за человек, — волнуясь, спросил он шепотом. — Маленький, худенький?

— Ну, не такой уж маленький, среднего роста, худощавый. Верно, производит впечатление субтильное. Светлые глазки. Хорошо говорит по-русски. Сам из Испании, что ли. Ты что, его видел?

— Да.

— У Мелика? Почему ты так забеспокоился?

— У отца Владимира…

— Да, он говорил, что знаком с ним по прошлым приездам. — «Университет, культурный обмен», — написал Хазин.

— Да, это так, — согласился Вирхов. — А что, он сам сказал тебе, что он оттуда? — он показал на слово «Комитет».

— Нет, он не говорил прямо, но они дали так понять. А у тебя другие сведения?

— И Мелик тоже не сказал этого прямо? — продолжал настаивать Вирхов.

— А в чем дело? Что мы тут задаем друг другу загадки?! — Хазин рассердился и нервно стал есть, вслепую тыча вилкой в кастрюлю, роняя куски и брезгливо стряхивая с усов застрявшие крошки.

— Извини меня, — Вирхов постарался смягчить его. — Дело в том, что я позавчера понял так, что он как раз вовсе не оттуда.

Он смутился и не знал, хорошо ли сейчас сделает, если скажет, откуда иностранец, и выдаст Мелика. «Ведь я знаю, что Хазин фантазер и мог все это вообразить себе, — подумал он. — С другой стороны, Мелик ведь тоже не сказал ничего определенного. Может быть, мне самому это померещилось? Сказал Мелик, что тот из ордена, или не сказал? Нет, он сам говорил, что сомневается, что это за человек. Его привела к нему Марья Александровна». «Мы ничего не можем проверить, и в этом наше несчастье!» — вспомнил он. Наконец ему пришло в голову также еще и то, что Мелик мог просто не доверять ему самому, мог не захотеть посвящать его во все подробности и для того сбить с толку, назвав первое попавшееся слово. «Они относятся ко мне, в сущности, как к человеку, который проявляет ко всему этом лишь некоторое любопытство, — обиженно подумал он, сознавая в то же время, что они в чем-то правы. — Значит, Мелик темнит… Но здесь есть и еще одна возможность».

Совсем погрустнев, жена Хазина встала, одергивая старенькое платье на раздавшемся теле, и вышла. Хазин, однако, забыл, что Вирхов мог сообщить ему нечто важное, и начал возбужденно и подробно рассказывать дальше: о чем они говорили с иностранцем, как толково и хитро он объяснил ему обстановку, настроение различных групп общества и прочее.

Вирхов ждал, почти не слушая его или слушая с досадой и не веря ни единому слову, пока тот с воодушевлением описывал (снова забыв про подслушивающие устройства или считая, что это даже будет полезно, если там узнают), как быстро согласился с ним «комитетчик», как сразу понял, что им нужно, как горячо он выразил признательность за науку, как рад был знакомству. «Насколько все просто. Насколько наивно. Если это действительно подсадная утка, шептал про себя Вирхов, — то это замечательно, как все просто. Какое бахвальство. Воображаю, как тот должен был в душе смеяться, выслушивая эти объяснения… если только это все так…» Он с трудом дождался, пока Хазин кончит.

Почувствовав, что увлекся и рассказывает только о своих делах, совсем не интересуясь планами Турчинского, Хазин наконец остановился. (Или, быть может, настоящей целью его была «агитация» и он рассказывал все это лишь для того, чтобы воодушевить приятеля, перетянуть его на свою сторону.)

— Да… Ну что ж я все о своем да о своем. Позволь поинтересоваться также, какие такие твои намерения? — спросил он немного напряженно, ироничным тоном, словно уже заранее ожидал неблагоприятного ответа и приготовился снова долго и упорно переубеждать того.

Вирхов, заметив это, испугался, что сейчас начнется новый спор, ибо Хазин, вероятно, как ни странно, совсем забыл, что в истории с иностранцем имеются неясности.

Турчинский, грузно опершись на колени локтями, сидел, не поднимая головы, и явно не собирался отвечать сразу. Судя по выражению лица, он все еще обдумывал то, что рассказал Хазин.

— Подожди, — медленно произнес он. — Так что сказал про него Мелик тебе?

Он повернул к Вирхову свое крупное лицо с густыми, в палец шириной, бровями.

Вирхов смутился, все еще не зная, хорошо ли поступает, но сказал:

— Мне он сказал, что это человек клерикальный, что ли… — Он запнулся. — Словом, из одной религиозной организации…

— Это может не противоречить одно другому, — тут же возразил Хазин.

Турчинский тяжело вздохнул:

— Мелик у меня всегда вызывает сомнения, мне самому неясные. Я не хочу сказать о нем ничего плохого. Но каждый раз, когда поговорю с ним, обязательно остается что-то. Осадок. В нем всегда есть какая-то лишняя озабоченность.

— Может быть, сексуальная? — пошутил Хазин.

— Вряд ли, — пробасил Турчинский. — Это ерунда, значения не имеет.

Хазин умно сощурился:

— А тебе не кажется, что мы, к сожалению, часто становимся жертвами некоторых привычных для наших интеллигентов мнений, — он с отвращением покривился. — Интеллигенция привыкла судить людей так, а не иначе, и мы послушно это принимаем! Вот я сейчас расскажу одну историю… Как раз в те дни, когда мы написали письмо Верховному Совету, к Ивану в квартиру звонок. Открываем дверь, стоит беленький парнишка. Говорит, услышал о нас по зарубежному радио, разыскал, пришел. С завода. Зовут Толя. Да ты его прошлый раз у меня видел… Так что ж ты думаешь? Ну мы поговорили с ним, пригласили бывать еще, но как только он вышел, Иван сразу — «стукач»! И до сих пор, вот уж сколько времени прошло, парня знаем вдоль и поперек, и все равно стукач — и все. Разве так можно, это же, прошу заметить, трусость! Кроме того, мы хотя и осудили недавно клерикалов, но Иисуса Христа не отвергаем. Церковь, христианство, религиозность — разные вещи.

— Ты это к чему? — исподлобья посмотрел на него Турчинский.

— А к тому, что с Медиком у нас, к нашему стыду, происходит… произошло то же самое, — раздраженно и резко стал отчеканивать Хазин. — Кто-то когда-то что-то про него сказал. Правда это или нет, никто не знает. Даже если это и правда, это еще ни о чем не говорит. Но с тех пор мы с подозрением относимся к незаурядному, одаренному, ищущему человеку. Это все интеллигентские штуки: сидеть в г… и обязательно стараться посадить туда другого. Извалять его, понимаешь ли, получше. Эти Оленьки, Ирочки, суки, е… их мать! Он, конечно, человек трудный, что и говорить, и его носит и туда и сюда. Я сам с ним ругался немало… Ну а кто не трудный?

— А откуда, собственно, возникла эта версия, что он кого-то продал? — тихо спросил Вирхов.

— Это, по-моему, ребята, которые сидели с Григорием, рассказывали, — Турчинский, хмурясь, опять вздохнул. — Они были переведены из другого лагеря, где сидел он, а там об этом было известно.

— В лагерях все известно, — пояснил Хазин. — Кого и за что, там не скроешь…

— Одно время и там считали, что он подослан, потом не подтвердилось, и его оставили в покое.

— Ну, это не совсем так, — уточнил Хазин, снова оживляясь и сияя. — Мы об этом услышали впервые не от них, а из другого источника. Я это хорошо помню. Хотя по времени и те и другие сведения почти совпали.

Он выждал паузу. Они с любопытством смотрели на него.

— Нам сказала об этом впервые Ольга, а ей… твоя, если ошибаюсь, новая… — склонив голову набок, испытующе поглядел Хазин. — Они ведь, кажется, были в юности знакомы.

— Таня? — переспросил Вирхов, страдая, что нарвался на это, вспоминая высокий Танин писк и Меликову сбивчивую речь, надеясь только, что со стороны эти, может быть, решат, что он почти не удивился и ожидал чего-то в этом роде.

— Понятно, понятно, — повторил он несколько раз, наполовину про себя. — Понятно.

Турчинский не без сожаления взглянул на него, чуть улыбнувшись.

— А Лев Владимирович здесь совсем ни при чем? Как ты думаешь? — обратился он к Хазину. — Он ведь был муж. Некоторая ревность к прошлому. Это не значит, что он все и придумал, но, сам знаешь, он мог поддерживать легенду, огонек немножко подраздуть. Шуточки, хиханьки, хаханьки. Это тоже важно… Интересно, конечно, выяснить, что тут к чему. Но я думаю, что мы этого никогда не узнаем.

— Да, — задумался и Хазин. — Лев Владимирович тоже почтил тут меня, и тоже не далее как вчера. Только эти за дверь, слышу, опять кто-то барабанит. Я даже думал, что эти чего-нибудь забыли, вернулись. Открываю, смотрю — скажите пожалуйста! — Левка. Больше года не был, все: некогда, некогда, извини. А тут вдруг печален, тих, ласков…

— Один? — машинально спросил Вирхов.

— Один. Ты имеешь в виду его дружка? Ты его видел? — Нет.

— М-м, — промычал Хазин. — Я тоже не видел, но слышать — слышал.

— М-да, интересные тут у вас дела, — заключил Турчинский, крутя головой и снова надевая маску скромного провинциала, тогда как что-то неуловимо появившееся в нем говорило им, что внутренне он все взвесил для себя за это время и готов к действию.

В пристройку опять заглянула жена. Глаза ее покраснели еще больше, видно было, что она только сейчас плакала.

— Я давно уже, — заметил Хазин, когда она прикрыла дверь, — давно уже, еще в период жениховства, сказал ей, чтобы она на многое не рассчитывала. Я обручен со Свободой. Это — главное. Это единственная и вечная моя любовь…

XVIII

ПУСТЫЕ ХЛОПОТЫ

Анна, увязавшись идти провожать Муравьева, всю дорогу участливо заглядывала ему в глаза и, держа его под руку, дружески похлопывала по руке:

— Возвращайтесь скорее и ни о чем не тревожьтесь.

— Какая странная все-таки штука с этим Катерининым отъездом, — неловко проговорил он.

— Да, да, — поспешно отозвалась Анна. — Очень странная. Зачем это ей все понадобилось?

— Непонятно, что она будет делать в России… Кроме того, она же не могла предположить, что я ее с ребенком оставлю без средств. А как я смогу помочь ей там, я не очень себе представляю. Как все это устроить, ума не приложу… Ну да ничего, в Лондоне мне подскажут…

Они немного помолчали еще; вернее, молчал Муравьев, а Анна время от времени приговаривала: «Непонятно, непонятно», — но ничего более осмысленного придумать не могла.

Муравьев спросил:

— А ее не могло что-нибудь здесь испугать? Мне кажется, она чем-то напугана… Может быть, ее вовлекли в какое-то дело, обманули?

— Скорее уж тогда она обманула их, — живо возразила Анна, начиная быстро тараторить. — Эльза ведь, по-моему, не ожидала, что она уедет. Нет, нет, здесь ее собственное упрямство. Упрямство, одно упрямство. Вы-то знаете, как она была упряма. Увлекающаяся натура. Вы, конечно, правы, — они разожгли ее. А уж дальше она полетела сама. Она вся ведь в этом.

Муравьев не успокоился:

— Анна, а что, как вы думаете, Катерина едет просто так, ей не давали никаких поручений? Странно, если б они этим не захотели воспользоваться. Беременная женщина — это удобная «легенда», — так это, кажется, называется?

Анна взглянула на него с интересом:

— Вы уж хотите на нее всех собак навесить.

— А чем эти лучше собак?

Анна засмеялась, закидывая голову:

— Что же они, дураки, по-вашему, что ли? Не видели, с кем имеют дело? А у вас тоже нервишки разыгрались. Плохо, плохо, Дмитрий Николаевич. Вам надо бы отдохнуть.

— Подождите, — досадливо прервал он. — А почему тогда Катерина последнее время избегала меня?

Анна фыркнула, но Муравьев не разобрал, что это значит.

— А чем вы удивлены? — насмешливо спросила она. — Вы разве не знаете?

— Что я должен знать?

— Вы что, не знаете, что это вас здесь считают за шпиона?

— Меня? Час от часу не легче! — возмутился Муравьев.

— Кого же еще? Они здесь все, впрочем, на этой почве перебесились. Говорят, что вы английский шпион.

— Английский?

— Ну да.

— А почему английский?

— Я откуда знаю, почему. Говорят, что знают точно, что очень будто бы похоже. Говорят, что Англия не хочет все это дело выпускать из своих рук, из-под контроля. Эх, сболтнула я, дура! — захохотала она. — Вы меня не выдавайте. Смотрите, а то и меня вместе с вами. Я на вас надеюсь.

— Эх, вот до чего меня мое англоманство довело! — с трудом пошутил Муравьев, так и не понимая, разыгрывает она его или нет.

— А вы думали как?! Сами на себя со стороны посмотрите. Бродите здесь один, как волк, только людей смущаете. Деньги у вас есть, так почему не уезжаете?! Вы же богач, а они нищие. Что вам здесь делать? Не можете сказать? Вот то-то и оно… Эх, Дмитрий Николаевич, — она снова поглядела на него, уже сочувственно, неожиданно остановилась, обняла его одной рукой и поцеловала в щеку. — Милый Дмитрий Николаевич. Это шутка, шутка. Не более чем шутка. Простите дуру — вы только не сердитесь, — стала тормошить она его, видя, что он все-таки огорчен. — Впрочем, я действительно такую версию слышала. Но вы не придавайте этому значения. Надо же людям чем-то заниматься. Им нужна пища для умов. С этим ничего не поделаешь. Ах, если б вы знали, как они мне все надоели! Когда стали сюда приезжать соотечественники, я так радовалась, я так скучала без них. Я думала, какая теперь начнется веселая жизнь. Свои, землячки!.. А что вышло? Я теперь только и думаю: черт бы их всех унес! Ведь шагу нельзя ступить! Жить невозможно!

Она долго еще ругалась, понося их всех сообща и каждого порознь, сделав исключение только для Муравьева и Наташи Вельде — Муравьев не перебивал ее, потом упрямо спросил:

— Ну хорошо. А все-таки что за история с Катериной? Чего они могли хотеть от нее?

— По-моему, единственно, чего они могли добиваться, так это обчистить вас! — категорично сказала Анна. — Ну а Катька все-таки порядочный в некотором отношении человек, ее это возмутило. Она решила пойти им наперекор, и им, и вам… Тем более что… — Анна спохватилась, страдальчески вздернула брови и замолчала; Муравьев только по виду ее догадался: вероятно, она хотела сказать, что просто-напросто ребенок не его.

* * *

Следующую неделю Муравьев провел в Англии. Дети его жили теперь порознь. Дочь, бросив университет, где она занималась на филологическом отделении, жила в Лондоне; сын доучивался в Оксфорде. Муравьев ехал с тайной мыслью подготовить свой переезд в Лондон, однако план этот был нереален.

Дочь его давно слыла «красной». Муравьев никогда не верил этому, но, войдя в ее лондонскую квартиру, еще до того как пришли приятели дочери, понял, что люди говорили правду.

В квартире все стояло вверх дном. Все вещи были выдвинуты на середину комнат, диван, на котором спала дочь, со скомканными одеялами и простынями стоял неубранный, повсюду валялись какие-то женские тряпки, кофты, головные платки вперемешку с книгами и пластинками. Обои были засалены и частично оборваны; возле покосившегося стеллажа с книгами на уровне человеческого роста видны были отпечатки мужских, судя по размеру, сапог. («Это мои друзья занимались здесь каратэ», — позже пояснила ему дочь.) Занавеси на окнах были давно не стираны, в кухне их не было вовсе. Кухонная раковина заполнена была немытой посудой, в углу громоздились заросшие пылью пустые бутылки, и вообще всюду, куда бы ни посмотреть, — в комнатах, в ванной, в уборной — по углам от грязного пола подымались горки какой-то дряни, обломки кресел, рваные журналы, битые пластинки, снова тряпки, книги, искореженная настольная лампа, пишущая машинка и тому подобное. Дочь с подругой лежали среди этого развала на диване, слушали граммофонные пластинки и читали книгу некоего Нейберга под названием «Вооружейное восстание», изданную в Швейцарии. Потом явились приятели (или соратники?) дочери — трое лохматых молодых людей, англичанин, еврей и русский. Последний тут же удалился в другую комнату, прихватив с собой пишущую машинку, как оказалось, действующую, и там лихорадочно печатал, выходя только для того, чтобы выпить водки. Остальные долго, детально обсуждали этого самого Нейберга, снисходительно пояснив Муравьеву, что Нейберг — псевдоним, а на самом деле книга написана военным отделом Коминтерна (Тухачевский, Пятницкий, Хо-Ши-Мин, Волленберг и др.) как учебное пособие к грядущим боям. К вечеру пришло еще человек десять. Муравьев от табачного дыма, выпитой водки, а более — от всей обстановки, не оставлявшей ему никакой надежды, чувствовал себя нехорошо и удалился, сославшись на усталость после дороги.

На другой день приехал сын, но свидание с ним тоже не принесло особой радости. Внешне все выглядело гораздо благопристойней, за исключением того, что у сына в это время разворачивался бурный роман с юной леди, сын приехал не один и, будучи вынужден пробыть два дня с отцом или и с отцом и с нею, постоянно обнаруживал нетерпение, желая как можно скорее спровадить отца и остаться с ней наедине. Муравьеву-старшему юная леди показалась чересчур жеманной, крохотного росточка и не слишком хороша собой. Он не одобрил сыновьего выбора; нетерпение, которого сын не умел скрыть, раздражало его, и, находясь под впечатлением увиденного у дочери, он опасался, что и здесь, у сына, за этим на первый взгляд невинным нетерпением может таиться какая-нибудь каверза.

Проводив сына и юную леди обратно в Оксфорд, Муравьев навестил там университетское начальство и некоторых полузнакомых ему ученых лиц, которым писал еще раньше из… о своем желании поработать в каком-нибудь английском университете. К его удивлению, предложения его были встречены почти всеми благожелательно, ему обещали место или обещали поговорить и разузнать, но подчеркнули, что раньше лета найти вакансию будет чрезвычайно трудно. Он не знал, что так отвечают просителям всегда, но неприятное чувство у него тем не менее возникло, и он даже спросил себя: зачем, собственно, ему так уж нужно читать кому-то лекции? После одного из таких визитов он даже сказал об этом дочери, но она безусловно полагала его большим ученым и была удивлена.

* * *

Всю эту неделю Муравьев со дня на день откладывал посещение старых партийных друзей и вообще людей, которых знал по России, хотя слух о его приезде уже распространился и многие звонили ему в отель или к дочери, чтобы увидеться. Лишь в предпоследний день, когда откладывать далее эти свидания стало нельзя, Муравьев отправился в редакцию своего партийного ежемесячника, — редакция эта представляла собой нечто вроде проходного двора или клуба, там вечно толклась масса народа, зашедшего безо всякого дела, только чтобы узнать новости, и там легче всего было встретить сразу почти всех, кто был ему нужен, не отдавая никому предпочтения и не тратя времени на долгие персональные рандеву.

В журнале этом многие годы тому назад Муравьев принимал самое деятельное участие, считался даже или, по крайней мере, считал себя сам одним из основателей журнала и долго был членом редакционного совета. Журнал начинался когда-то как единственный в России общественно-политический орган подлинно демократического направления, выступавший против безответственности охранителей-консерваторов, с одной стороны, и мечтающих о захвате власти заговорщиков-революционеров — с другой; против правого и левого экстремизма; за политику постепенных, но глубоких освободительных преобразований в экономике, в области просвещения, в организации государственного управления, за политику социальных реформ, основанную на добровольном содружестве всех общественных классов, на разумном и нравственном подходе к решению возникающих перед страной проблем. В былые годы эта программа пользовалась известной популярностью, и журналу удавалось достичь некоторого влияния. Еще и теперь находились почитатели, которые говорили, что журнал «всегда был оплотом», и что теперь это — «последний оплот», и что «кроме журнала, нет никого, кто отстаивал бы…», и тому подобное. Журнал традиционно гордился этой своею маркой, то есть тем, что — «оплот» и что он — «отстаивает», но, к сожалению, это все больше и больше переставало быть похожим на правду. Правда же заключалась в том, что журнал теперь едва тлел, все последние годы он был перед угрозой банкротства, различные фонды и частные лица все чаще отказывали ему в субсидиях, прежние его подписчики частью были уничтожены войной и революцией, а частью остались в России, ряды нынешних подписчиков, задавленных эмигрантской нуждой, год от году редели, теоретический и профессионально-журналистский уровень публикуемых материалов все время снижался, несмотря на то, что, выпуская номер или организовывая статью, теперь затрачивали вдвое или втрое больше энергии и изобретательности, чем прежде. Редакцию лихорадило, сотрудники нервничали, и главный редактор, бессменно остававшийся на этом посту со дня основания журнала, измученный каторжно тяжелым своим трудом, много болел. Но хуже всего было то, что ни в редакционном совете, ни в аппарате редакции никто давно не верил, что журнал действительно «оплот» и «отстаивает» что-то там такое; правильнее сказать, не верил, будто это «что-то» действительно нужно «отстаивать» и быть ему «оплотом». На знамени, как и раньше, были написаны слова о разумном и нравственном подходе, о политике глубоких освободительных преобразований, журнал, как и раньше, выступал против безответственного экстремизма справа и слева, печатал статьи с научным анализом случившегося в России и с анализом нынешней мировой ситуации, но все это было — что знали и сами выпускавшие журнал — смешно и на редкость нежизненно. Потому что давно уже не к чему было прикладывать политику освободительных преобразований и не к кому было обратить призывы о добровольном терпеливом содружестве общественных классов, и давно уже добивался успеха лишь один экстремизм, справа или слева, но вовсе уж никак не мудрый государственный или высокоморальный гражданственный подход. Чтобы спасти журнал, поддержать тираж и получить возможность маневра, следовало пойти на союз с более или менее приемлемыми умеренными элементами из тех самых, кого журнал называл экстремистами, выработать с ними какую-то общую платформу; такие предложения неоднократно делались и справа и слева. На какие-то контакты в журнале, за последние годы особенно, и впрямь согласились, но от слишком далеко идущих шагов упрямо отказывались, отрицая авантюры и предпочитая погибнуть, не предав своей смешной и нежизненной принципиальной линии. Быть может, эта героическая позиция и привлекала еще к журналу людей, по крайней мере — его прокуренную прихожую, где все разговоры начинались обычно с выражения сочувствия и вопросов о тираже.

Войдя в эту полутемную, без окон, прихожую, Муравьев увидел, что за полтора года, пока он здесь не был, таких любителей посмотреть на агонию больного организма значительно поубавилось — верно, зрелище стало приедаться. На старом кожаном истертом диване с нелепой высоченной спинкой, на другом диванчике поменьше и в двух креслах, с виду удобных, но продавленных настолько, что, севши в них, человек падал чуть не до пола, располагались в приглушенной беседе лишь четверо. Трое из них были в пальто и, следовательно, не принадлежали к числу работников журнала, четвертый, явно здешний, был запросто в жилете и рубахе с закатанными рукавами. Как раз когда Муравьев вошел, один из них, худой, с аскетическим лицом, изрезанным глубокими морщинами, человек, колени которого торчали из продавленного кресла вровень с иссушенной головою, спрашивал у остальных: «Ну что, господа, плохо дело?» — и в голосе его звучала странная надежда. Муравьев не знал из них никого, но они, скорей всего, узнали его и, приподнявшись с мест, неопределенно кланяясь ему, проводили его изумленными загоревшимися взглядами; однако не успел еще Муравьев пройти, как выражение это сменилось выражением глубокого понимания. Поворачивая направо к секретариату редакции, Муравьев краем глаза увидел, как они в полутьме многозначительно и согласно кивают друг другу.

В секретариате, обложенная, как обычно, выше головы листами верстки, машинописи, бухгалтерскими ведомостями, поспешно строчила что-то, согнувшись боком у сдвинутой куда-то в сторону пишущей машинки, заведующая редакцией, маленькая седенькая старушка с аккуратно завитою головкою. Она работала в редакции, как и главный редактор, с самого первого дня существования журнала, в революцию вместе с журналом перебралась в Крым, затем в эмиграцию, и, сколько помнил Муравьев, и в Петербурге, и в Крыму, и в Лондоне она была все такой же, маленькой и седенькой, аккуратно завитою и всюду, в любое время, с раннего утра до позднего вечера, пребывала в состоянии крайней, лихорадочной спешки, боком у пишущей машинки, печатая, правя, подсчитывая знаки в строке или накладные расходы. На ней держался весь журнал, вся техническая сторона дела, она безропотно делала и свою, и чужую работу, работала и за корректора, и за технического редактора, расплачивалась с сотрудниками, авторами, с типографией, руководила наймом и ремонтом помещений, и все знали, что если даже журнал не развалится от иных причин, он все равно не сможет выходить, когда старушка уйдет на покой. Возможно, чувствуя это и сознавая свою миссию, она тянула изо всех сил, хотя ей было уже за семьдесят (Муравьев помнил, что в прошлый или позапрошлый его приезд в редакции праздновали ее семидесятилетие), — у нее была психология старого слуги из крепостных. Сейчас она сидела в комнате одна, время было обеденное, остальные, сидевшие тут, ушли обедать, но она вообще никогда не ходила обедать и питалась бутербродами, взятыми с собою из дому, или пирожными, которые приносили ей сердобольные редакционные дамы, курьер и литературный редактор.

Она встретила Муравьева по старой памяти тепло, но была чуть-чуть встревожена его появлением. Пока она расспрашивала Муравьева о его житье-бытье, о детях, о Германии, в комнату стали как бы невзначай заходить сотрудники. Муравьеву ближе всех были здесь двое: маленький лысый толстячок Матвеев, добрый и неглупый, с которым они даже писали однажды, лет десять тому назад, статью о природе революции, и второй — бывший муравьевский ученик по историческому факультету, подававший когда-то большие надежды, Енютин — теперь старый и обрюзгший, замороченный двумя или, если не врали, тремя семьями, которые тянулись за ним еще от самой России. Оба поспешили увести Муравьева в укромное место, чтобы рассказать новости.

— А наш-то, вы знаете, опять болен, — успела сказать старушка, имея в виду главного редактора. — Опять был сердечный приступ. Да какой сильный. Ну да они вам все расскажут, — безнадежно сказала она (безнадежно оттого, что была уверена, что эти двое сейчас выдадут постороннему, в сущности, человеку все редакционные тайны) и, подергивая головой, погрузилась опять в свои бумаги.

Уведя Муравьева в укромный, обитый по стенам и потолку материей загончик редакционной машинистки и усадив на пустовавший ее стул с плоской подушечкой (машинистка сегодня была выходная), они сели против него, один на стол, другой в продавленное кресло (целых кресел в редакции, кажется, отроду не бывало) и придали лицам печальное и строгое выражение, приличествующее разговору о погибающем, затравленном издании. Впрочем, у бывшего ученика в выражении проскальзывало еще и что-то такое, отчего Муравьев вдруг хорошо вспомнил, как тот выглядел в своей студенческой тужурочке в университетские годы.

Посидев немного с постной миной, толстяк Матвеев в силу природного жизнелюбия сказал, что надо надеяться на лучшее, хотя все очень трудно, а сам он только что похоронил мать, и брат его находится в психиатрической лечебнице. «Я страшно измотался за последнее время», — поведал он, благодушно улыбаясь и сияя румянцем гладких щек. Муравьев знал, что это один из самых добросовестных людей в журнале, а то и вообще на свете, и ему можно верить. Но бывшему ученику показалось, что толстяк самим видом своим все равно дает слишком упрощенное представление о разыгрывающейся здесь трагедии.

— Я все-таки не понимаю, каковы основания для такого оптимистического взгляда, — проскрежетал он. — Главный редактор лежит в клинике и вряд ли оттуда выйдет.

— Почему, почему?! — в отчаянии заломил руки добрый толстяк.

— Ты сам это знаешь не хуже меня. Редакция в руках негодяя.

Толстяк опять попытался протестовать.

— Ты знаешь это не хуже меня, — отрезал другой, взглянув на него с той ненавистью, какая бывает вызвана только различием идеологий. — Ну хорошо, скажем, не негодяя, а человека… сомнительного… Слушайте, господа, — вдруг тихо сказал он, и взгляд его сделался мечтательным, — а может, мы сейчас пройдем «на уголок»? И поговорим там обо всем? — (Муравьев помнил, что на уголке помещалась пивная, где часто коротали время работники журнала.) — Нет? А жаль, — вздохнул он, и его лицо стало безвольным.

Негодяем и сомнительным человеком называл он руководившего журналом в отсутствие главного редактора его заместителя. Муравьев немного знал того. Тот был, так сказать, интеллигентом в первом поколении, из деревни, чудом выучившимся и окончившим незадолго перед войной университет в Саратове. Он был не без способностей, трудолюбив, упорно образовывал себя и обладал, как не раз убеждался Муравьев, еще каким-то врожденным пониманием проблем, доступных лишь изощренным, отягощенным культурой умам. Это был тип русского американца, то есть человек с неизвестно откуда взявшейся деловитостью, любовью к хорошо сработанной вещи, будь то железнодорожный мост, стол, журнальная статья или политическая интрига, и отвращением к тому, что называется русской халтурой и разгильдяйством. Еще перед войной он начал делать быструю карьеру в Министерстве просвещения, занимаясь вместе с тем и общественной деятельностью, и уже тогда злые языки поговаривали, что его участие в прогрессивном демократическом движении вызвано единственно желанием нажить себе политический капитал, а не настоящей приверженностью идеалам свободы. Уверяли, что он якшается с отпетыми реакционерами и черносотенцами, и чуть ли не с тайной полицией и что если бы только ему это было выгодно, он сам немедленно стал бы реакционером. После войны, в эмиграции, это мнение о нем продолжало держаться.

Разговор на минуту был прерван: в комнатку вошел тот самый аскет из коридора, так и не снявший пальто. Обведя всех не соответствовавшим его суровому виду жалостливым собачьим взглядом, почтительно поздоровался с Муравьевым и снова спросил со своей странной надеждой:

— Ну что, братцы, плохо дело?

— Вот он сейчас подтвердит! — тотчас же встрепенулся обличитель. — Скажи, ведь правда же это человек сомнительный?

Но аскет, севши чуть не с ногами на стол, только прикрыл глаза, по-детски обнял худые свои колени и ханжески простонал:

— Не знаю, я ничего не знаю. Кто бы мне все объяснил. Вы, Муравьев, не можете, а?

Раздосадованный этим разнобоем в своем же кругу, от возбуждения покраснев и плюясь, бывший ученик продолжал настаивать, что тот, о ком они сейчас говорили, — все-таки не просто сомнительный человек, а настоящая сволочь, что ему нужна только власть, пусть даже самая маленькая, что, придя к власти в журнале, он немедленно заключит союз с самыми оголтелыми врагами журнала, потому что журнал сам по себе и то, за что журнал всю жизнь борется, — нисколько не интересуют его, журнал для него — только трамплин, только ступенька, он использует журнал и забудет о нем.

— Он вые…т нас всех вместе и каждого в отдельности! — (Муравьев только сейчас заметил, что бывший ученик его с утра уже немного принял.) — Он нас всех вые…т, помяните мое слово. Но тогда уже будет поздно. Мы должны сплотиться… Должны сказать свое слово. С нашим главным мы привыкли, что играем в одну игру, теперь мы должны понять, что с новым руководством у нас разные линии. Это надо показать ему сразу же! Это страшный человек, поймите!

Внезапно он остановился: чудовищное подозрение охватило его, расширенными, совсем уже пьяными глазами он впился в лицо Муравьева.

— Позвольте, — задохнулся он. — А вы, вы зачем приехали? Это он вас вызвал! Нет? Скажите правду, почему вы не хотите сказать нам правду?

Добрый толстяк, совершенно сконфуженный таким поведением, бросился его успокаивать. Аскет сидел, обняв колени, покачиваясь, с задумчивым просветленным лицом. К счастью, в это время, приоткрыв дверь, седенькая старушка (с тревогой) сообщила, что «он пришел» и ждет Муравьева. Сокрушенный своим прогрессистским горем, бывший ученик почти лежал, уронив голову на подлокотник продавленного кресла.

«Страшный человек», фамилия ему была Попов, встретил Муравьева еще в коридоре. У него был вид расторопного маленького деревенского печника, пышные вьющиеся кудри, теперь уже с проседью, зачесанные на косой пробор, и сердечная тихая повадка в обращении, какая бывает только у старых царедворцев или у людей, долго проработавших в партийном аппарате. Муравьев не испытывал к нему особого недоверия: ему казалось, что — карьерист этот человек или нет — он все равно слишком любит хорошо сработанную вещь и слишком много понимает, так что эта любовь и это понимание в конечном счете всегда пересиливают у него любые другие чувства, зачастую вовсе не принося ему никакой выгоды. Муравьеву казалось также, что тот должен как-то ощущать это муравьевское к нему отношение, должен видеть, что Муравьев может оказать ему поддержку. Действительно, Попов был как будто рад гостю. Мягко улыбаясь, он внимательно слушал о Германии, об университетских немцах, рассказать о которых Муравьев счел необходимым, прежде чем перейти к разговору о своих, русских. Скоро Муравьев, однако, заметил, что слушатель чем-то обеспокоен, что, более того, его беспокойство все возрастает. В какой-то момент Муравьев даже подумал, что Попов его не слышит, но нет, тот не упускал, по-видимому, ничего, переспрашивал, кстати смеялся. И в то же время что-то не переставало волновать его, хотя он внешне старался не обнаружить этого, от напряжения лицо его деревенело, и — телепатически — за стеной в проходной комнате перед кабинетом все увеличивалось, вероятно, волнение седенькой старушки, которая уже дважды заглядывала к ним в немом испуге.

— Националистические партии, русские эмигрантские или германские, — говорил Муравьев, — по моему глубокому убеждению, имеют и могут иметь только одну-единственную цель: постепенно подавляя оппозиционные демократические силы, бесчестя их, играя на их противоречиях, подготовить Европу, и прежде всего Германию, к предстоящей войне. Их деятельность, их пропаганда не может иметь никакой другой цели, никакого другого смысла и оправдания. Они без колебаний взяли на себя право принести в жертву идеалы свободы, справедливости, они готовы даже на преступления, и все это во имя одной цели — во имя необходимости воспитать народ, молодое поколение для войны. Как только отпала бы идея войны, так сразу же вся их философия оказалась бы совершенно бессмысленной и никому не нужной. Но эта война невозможна…

Говоря это, Муравьев вдруг понял, что примерно происходит с Поповым: у него на самом деле — как и уверяли журнальные прогрессисты — должно быть, были далеко идущие планы заключения союзов с самыми различными движениями и группами, в том числе и с теми, на которых нападал сейчас Муравьев, и он не мог сообразить, каким образом отразится приезд Муравьева на его политике, хорошо это или плохо, как это будет воспринято теми или другими, и сейчас лихорадочно просчитывал все возможные варианты.

— Так вот, — сказал Муравьев. — Я хочу написать об этом для вас статью. Может быть, даже серию статей. — Как и в памятном разговоре с отцом Иваном, до этой мину ты Муравьев вовсе не помышлял ни о чем подобном, слова о статье или даже о серии статей вырвались у него почти непроизвольно, сами собой, но тотчас же ему стало казаться, что это и правда неплохая мысль и что он давно подспудно вынашивал ее.

— Отлично, отлично, — прошептал Попов. Лицо его было уже не деревянным, а точно перехвачено кататоническим спазмом.

Седенькая старушка тотчас же снова заглянула в кабинет с таким выражением, как будто спрашивала: не пора ли уже позвать полицию?

— Вы собираетесь писать только о русских группировках или дадите обзор по всем странам? — едва слышно поинтересовался Попов. — У вас уже есть материал?

Муравьев с неудовольствием признался, что материала у него еще нет.

— Ах нет? — Попов наморщил лоб, еще присматриваясь к Муравьеву: говорит тот правду или шутит. Затем облегченно откинулся в кресле и, кажется, готов был рассмеяться. У него был вид человека, избегшего ловушки.

Он и впрямь всю неделю, с тех пор как его известили о приезде Муравьева, мучился кошмарной загадкой, — зачем и с чем тот явился, в какой мере появление этой некогда значительной персоны может повлиять на развитие событий в журнале и вокруг журнала, а теперь, убедившись, что Муравьев приехал ни с чем, что за ним, по-видимому, не стоят никакие круги, от всего сердца потешался над самим собой, над своими страхами и презирал Муравьева, как только может презирать труженик-профессионал прекраснодушного дилетанта-любителя. Неразрешенным у него оставалось еще лишь одно подозрение: он побаивался, что тяжело заболевший главный редактор мог тайно вызвать Муравьева с тем, чтобы попытаться помешать ему, Попову, занять редакторское место. Ему следовало, таким образом, ни в коем случае не допустить Муравьева до свидания с главным наедине. Ему передавали, что свидания этого еще не было, и это не успокаивало, а, наоборот, настораживало его.

— Конечно, пишите, пишите, такая статья нам очень нужна, — ободрил он, в первое мгновение почти не заботясь о том, чтобы скрыть свои чувства. — То, что вы рассказали, — в следующую минуту, взяв себя в руки, ласково обратился он к Муравьеву, — очень интересно. Пойдемте завтра навестим нашего главного, расскажем ему тоже. Старик будет рад, что вы приехали не с пустыми руками, а с… идеями, — сказал он, и в глазах его мелькнула такая усмешка, что Муравьев даже удивился и подумал, что, конечно, совсем не знает, как много чертей в этом человеке.

XIX

ИЩИ И ОБРЯЩЕШЬ!

Вирхов был раздосадован и обеспокоен неясностью, возникшей вокруг ставшего теперь таинственным иностранца Григория Григорьевича. Хотя ему самому (Вирхову), по-видимому, ничто не грозило, мысль о том, что Мелик может быть нечист, что за приятельской сердечностью, за жизнью, вызывавшей сочувствие и предполагавшей родственную душу, на самом деле скрывается трезвый служебный расчет, — эта мысль выводила его из себя, но не потому, как он признавался себе, что он начинал так уж презирать и не уважать Мелика. Но если Мелик был в действительности не тот, за кого себя выдавал, то его игра, которую он вел, столь глубоко и верно постигая чуждый ему мир, означала такую силу характера, такую искушенность, что рядом с ним никак уж нельзя было чувствовать себя ровней, а в качестве писателя, «знатока человеческих душ» Вирхов никуда не годился. Мелик грезился ему чуть ли не в форме, сам на себя непохожий, почему-то высокий, с седыми висками. Он разговаривал со своим начальником, умно и скептически улыбаясь. С трудом Вирхов отгонял это видение.

Еще хуже было, что во все это оказывалась замешана и Таня. Воображение, не угомонясь, уже рисовало ему роковой, мрачный роман, который был между Медиком и Таней; вернее, рисунка как раз и не было, контуры никак не прояснялись, оставалось лишь ощущение чего-то тягостного и опасного. Он видел лишь их статичные образы, они казались ему величественными, не то на старинный, не то на западный католический манер. Последнее было, несомненно, под влиянием Таниных разговоров, и, осознавши это, Вирхов даже улыбнулся, сказав себе, что и вообще-то, наверное, все гораздо проще, обыкновеннее, он зря себе все придумывает, и, скорее всего, здесь недоразумение, клубок сплетен. Скепсис его проснулся. Ему припомнились какие-то Ольгины рассказы о Таниной матери, Катерине Михайловне, которая, по словам Ольги, не любила Мелика, зато любила саму Ольгу, — но к чему все это приложить, Вирхов не знал. Ему мерещилось, что Ольга мимоходом говорила и еще, уже непосредственно о Тане и Медике (всегдашнее Ольгино злоязычье), что-то насчет того, что «прежде Татьяна была далеко не так добропорядочна и даже хотела совратить Мелика, но у нее ничего не вышло».

— Мелик-то будет поумней Льва Владимировича, — добавила, как он помнил, Ольга. — И тогда уже был поумней. Понял, во что ему это обойдется.

Позвонить Тане снова с утра казалось ему неудобным; в волнении он не мог выдумать предлога и, чтобы умерить нелепое свое волнение, сказал себе, что сегодня звонить вообще не будет и не будет больше заниматься этой ерундой. Он отправился в Армянский переулок к Ольге.

Ольга торопилась куда-то по делам. Вокруг были разбросаны ее вещи; переворошив груду белья, кинутую на диване, она раскрыла створки большого шкафа и, спрятавшись меж ними, стала переодеваться.

Вирхов, не снимая пальто, присел на диван. В тусклом зеркале в углу ему была видна Ольга, полуодетая, озабоченно поправлявшая чулки.

— Ты все болтаешься? — спросила Ольга. — Нехорошо. Зачем ты это затеял? Ты же не сможешь зарабатывать деньги. Зачем ты уходишь с работы? С этими бездельниками связался и им подражаешь?.. Что-нибудь делаешь?.. — вскользь, помедлив, поинтересовалась она; Вирхов понял, что она имеет в виду его сочинительство.

Он неохотно поморщился:

— Нет, ничего особенного. — Потом, имитируя рассеянность, спросил: — Слушай-ка, а вот эта история, что Мелик кого-то продал, откуда она идет?

— Да это ребята говорили, когда вернулись в пятьдесят шестом, — с готовностью, будто и не удивясь вопросу, заговорила она, натягивая узкую юбку, затем снова снимая ее и примеряя другую. — Там был такой Танькин ухажер, он теперь в Ленинграде, большой профессор, филолог… У них якобы с Медиком вышел спор, ну, ясно, насчет чего.

— А, я читал его статьи, — вспомнил Вирхов.

— Вот-вот. А тогда через неделю его забрали. Правда, и Мелика самого забрали через две недели. Я вообще во все это совершенно не верю. Тот-то изображал дело так, что, мол, ревность, Мелик от ревности выдал его, а потом то ли раскаялся и сам на себя донес, то ли просто им не угодил. Я в это не верю и этих сплетен не люблю. Да и никто не верит. Так, языками потрепать любят, поэтому и вспоминают иногда. И Танька сама не верит. Мы с ней говорили об этом.

— Да, я все вспомнил. Конечно, зачем Мелику было ревновать, — согласился Вирхов, — ты же сама говорила, что он боялся Тани и норовил удрать. Это было бы нелогично.

Ольга, надев юбку, но еще без кофты, с голыми плечами, остановилась и посмотрела на него в зеркале:

— Ха, нелогично! Ты, верно, всегда делаешь все логично. Это только одна сторона, мой милый. А с другой стороны, ему нужно было остаться в Москве, нужна была прописка. Он жил без прописки. Милиция могла поймать в любую минуту, на постоянную работу не брали. Ему было выгодно на ней жениться. А тут соперник. Соученик, интеллектуал.

— Отчего же ему было не жениться на тебе? — скорее пробормотал, чем сказал вслух, Вирхов. Ольга догадалась.

— А я, между прочим, была еще девица, — объявила она его отражению в зеркале и затем взглянула из-за створки, проверить, какое у него выражение. — Не как-нибудь! Мне сколько было лет-то, ты знаешь? Шестнадцать. Да. Я не могла так уж сразу…

Она вышла из своего укрытия, поскучнев. Кажется, она жалела, что тогда все получилось так нелепо и она постыдно испугалась, причинив немало несчастья человеку, которого, пожалуй, любила, и, в конечном счете, — себе.

— Он всегда был слишком нетерпелив. — Она почти бесцельно бродила по комнате, собирая какие-то из своих вещей, а другие так и оставляя валяться. — Увидел, что здесь не выходит, заминка. Бросился туда. — Ольга ожила снова, бросила все барахло, не разбирая, охапкой, на дно гардероба и, подбежав к зеркалу, стала намазывать ресницы. — Бросился туда. Не уверена, обломилось бы ему там все так быстро, как ему хотелось. Танька хоть и старше меня, но, по-моему, тогда тоже была еще… Она-то молчит, разумеется. Болтает много, но, когда нужно, не скажет никогда. Мне, по крайней мере. Но это все неважно. А самое главное то, что тогда вдруг объявилась ее мамаша. Ты с ней как будто уже успел познакомиться? Вот-вот. Она как узнала про Мелика!.. Что это было, описать невозможно. Катастрофа полная! Поверишь ли, я даже жалела его. Если бы он вернулся, я бы все для него сделала…

Уже на лестнице она спросила Вирхова:

— А сам-то он разве не рассказывал тебе, как сел? Ты почему вдруг заинтересовался? Из-за Таньки?

— Нет, он рассказывал, — успокоительно сказал Вирхов. — Все эти-то подробности он, естественно, опускал. Говорил, что никак не мог устроиться на работу, а потом наконец устроился и еще радовался, что устроился. А там, видно, отдел кадров, постепенно стали выяснять: кто да что, юноша необычный… Он ведь и тогда, я думаю, был уже незауряден, да?

— Да, да, безусловно, — не без гордости подтвердила Ольга. — Может, все так и было… А теперь пропал малый совсем. Все как-то устроились, прижились, а он все так вот… Жалко мне его.

— Так выйди за него замуж, — предложил Вирхов, отворяя тяжелую дверь с грязными стеклами.

— Да нет, теперь уж поздно. Много времени прошло. Зачем? Я теперь мудрая стала, как змея… Ты вот смотри только не попадись.

Вирхов заверил, что не попадется. Ольга печально сказала:

— Нет, это Танькина рука, я вижу. Дурак ты. Ну, пока. Не пропадай.

На улице было зябко. Чтобы согреться, Вирхов зашел по пути к Кировским воротам в букинистический магазин, бездумно, мельком взглянув, что выложено на прилавках, — книг он последнее время не покупал, экономил деньги. От нечего делать он зашел и на Главный почтамт, посмотреть, как суетятся там люди, и, выходя оттуда, сообразил, что если сейчас пройти бульваром к Сретенке, то рядом будет Сергиевский переулок.

* * *

Он был опять в ее комнатке, на той же кушетке, только на этот раз она открыла ему сама.

— Мама с сыном ушли к знакомым, — пояснила она. — Вы знаете, ведь он сидит целыми днями дома, мама не пускает его гулять во двор. Она говорит, это такой ужасный двор, помойка, подвалы. Она думает, что там только и делают, что заманивают детей и учат их самому нехорошему. Мальчик гуляет только с нею или с Михаилом Михайловичем.

— Да, это тяжело, — согласился Вирхов.

— Я не могу ее винить, в ее жизни действительно было так много страшного. С тех пор как она вернулась в двадцать седьмом году в Россию, она столько перенесла. И все не может привыкнуть, хотя видела, кажется, немало. Она умеет, конечно, держаться и в магазине, и в очередях, не то что я… Это ведь очень важно, как вы себя ведете в очереди, отталкиваете ли вы старушек. Сколькие из наших знакомых, считающих себя твердыми христианами, отталкивают! А мама отталкивает… — Она хотела сказать что-то еще, как понял Вирхов по ее сведенным бровям — опять про знакомых твердых христиан и старушек, но другая, приятная мысль, также тотчас отразившаяся в ее лице и глазах, мгновенно изменивших цвет с темного на светлый, отвлекла ее. — А вот тетя была совсем иная, чем мама. Она никуда не уезжала (мама-то уехала совсем еще девочкой), оставалась здесь, в России, и водила дружбу, по ее собственным словам, иногда с таким сбродом, что сама удивлялась. Тетя сама говорила, что никому никогда не отказывала.

Она посмотрела с юмором, совсем не смутясь от того, что выдавала такие семейные тайны, и Вирхов увидел здесь, кроме уже ставшего для него в ней обычным выражения свободы, очаровательной и смелой светскости, еще и знак некоторого расположения и доверия.

— Я ее очень любила, — продолжала Таня. — И она меня. Она умерла, бедняжка, несколько лет назад. Мне стало гораздо тяжелее без нее. — Она мелко перекрестилась. — Они с мамой были совершенные антиподы. Тетя была единственный человек, который поддерживал меня, когда мне было трудно, — шепотом сказала она. (Вирхов собрался спро сить про Наталью Михайловну и про бабушку-франци-сканку, но не успел.) — Хотя мы, конечно, тоже были очень разные: во мне никогда не было тетиной веселости, легкости, я долгие годы прожила как в тяжелом сне. Я плакала иногда целыми днями. Тетя всегда сочувствовала мне. Это теперь я уже стою твердо, — сказала она, хотя Вирхову по казалось, что в глазах ее блеснули слезы.

За дверью раздалось шарканье туфель, и голос пожилого мужчины позвал:

— Таня, можно тебя на минуту.

Она почему-то поднесла руку к сердцу, потемневшее лицо ее отобразило смятение. Вирхову показалось, что, подымаясь с кушетки, она сказала одними губами: «Боже мой, Боже мой». Вирхов был встревожен этой реакцией, потому что голос принадлежал, очевидно, мужу Катерины Михайловны, а о нем и о его отношениях с Таней как будто не сообщалось ничего чересчур плохого.

Из прихожей сначала доносился тихий голос этого человека (Вирхов не мог расслышать, что тот говорит), потом Таня с напряжением, высоко, чуть не плача, вскрикнула:

— Простите, простите, простите! Я никогда больше… Вирхов не разобрал конца фразы, но тут они подошли ближе (Таня, вероятно, повернулась, чтобы идти в свою комнату), и он услышал, как отчим у самых уже дверей растерянно и раздраженно спрашивает:

— Что случилось, Таня? Я не понимаю… Зачем это?

— Простите, простите меня! — с силой повторила Таня дрожащим голосом. — Я виновата перед вами.

— Зачем это? К чему?..

— Простите! — воскликнула она настойчиво, но тот, кажется, уже удалялся.

Таня остановилась на пороге, как бы не зная, на что решиться. Вирхов вопросительно поднял голову.

— Это Михаил Михайлович, мамин муж, — пояснила она, прерывисто дыша. — Я так и знала.

— Что-нибудь случилось? — еще более обеспокоился Вирхов.

— Мне звонили тут по телефону, и я довольно долго говорила. А Михаилу Михайловичу тоже был нужен телефон, он ждал чьего-то звонка и думает, что звонили как раз в те полчаса, когда говорила я… Я не знаю, что мне делать? Посоветуйте.

Она бессильно опустилась на кушетку, подперев голову руками.

— Я так беспомощна перед этими людьми, перед их уверенным себялюбием…

— Он тяжелый человек? — осведомился Вирхов, будоража свои рыцарские чувства, но одновременно представляя себе круглую плешивую голову отчима.

— Нет, он просто безнадежно слабый человек. Мытарь, гедонист, человек, который заботится лишь о своих удовольствиях. Раньше это были девочки, теперь он стар для этого, хотя они все равно появляются. Он запутался, безнадежно запутался. Он весь в долгах. Недавно приходили судебные исполнители описывать имущество. Только здесь нечего описывать. Одно издательство подало на него в суд. Он заключает с ними договоры и не исполняет их, а деньги — тратит. Мама так переживала, была просто в отчаянии, он обещал ей, что этого больше не случится. Но это бесполезно, он слишком слабый, привыкший к своему образу жизни, да и старый уже человек… Я боюсь, что нашего с вами друга, — внезапно она сделала быструю озорную гримаску, — ожидает в недалеком будущем то же самое. — (Вирхов понял, что она имеет в виду Льва Владимировича.) — Они оба так беспринципны, так хорошо ладили друг с другом, что я не убеждена, не было ли у них среди этих девушек и общих. — (Вирхов опять поразился ее прямоте.) — Конечно, Лев Владимирович, как я теперь понимаю, был заинтересован в Михаиле Михайловиче. Это была для него ступенька, он попадал тем самым в определенный литературный круг. И женитьба на мне была ступенькой, не говоря уже о том, что я учила его работать, учила, как школьника, буква за буквой, выправляла ему все его переводы, статьи. Но с Михаилом Михайловичем, я убеждена у них были общими не только литературные интересы! Я столько раз видела, как они договариваются о чем-то за моей спиной. У них были какие-то общие шуточки, словечки, какие-то общие дела, они куда-то отправлялись вместе. Этот комплот слабых людей всегда ужасен!

Она замерла на секунду, тревожно и напряженно держа шею.

Воспользовавшись этой паузой и видя, что на самом деле, пожалуй, отчим ее не вовсе дракон, Вирхов попробовал успокоить ее, сказав, как и прошлый раз, что она, наверное, принимает это слишком близко к сердцу.

— Они действительно просто слабые люди, нужно сочувствовать, жалеть их, а что ж так расстраиваться, — сказал он, ощутив фальшивость своего тона.

— Это значит становиться на одну доску с ними, отвечать им тем же!

— Но, мне кажется, он сам был испуган не меньше вашего, — не утерпел и возразил Вирхов, показывая, однако, всем своим видом, что шутит.

— Михаил Михайлович был испуган?! — возмутилась она. — Но это значит только, что он пожалуется маме и мама устроит мне новый скандал. Прежде он не позволял себе хотя бы этого, теперь для него не существует уже ничего… Боже мой, — сказала она, прижимая руки к вискам, — я помню, как у меня была температура сорок, я лежала на диване в большой комнате, а он сидел на моей постели и звонил по телефону, занимал деньги. А потом, когда я получила деньги за перевод, большие деньги, он брал их у меня, так что я в конце концов просто написала на него доверенность в сберкассу, чтобы он сам, помимо меня, мог брать сколько хочет. Вот тогда у нас были с ним замечательные отношения. У этих людей привычка рассматривать других только как средство, как ступеньку или помеху к чему-то. Мне везет на таких с самого детства. Мои друзья и знакомые почти всегда смотрели на меня только так: я или помогала им, или начинала мешать, тогда они меня бросали. Лев Владимирович и Михаил Михайлович — это последние. Только теперь, слава богу, это кончилось. — Она замолчала, вспоминая остальных.

Услыша про детство, Вирхов обрадовался, что она сама заговорила об этом, потому что до этого не знал, как лучше спросить.

— Таня… — начал он, запинаясь, — вот вы сказали, что это у вас с детства. А почему это так? Что-нибудь было еще в детстве? — спросил он насколько мог сочувственно.

Вспыхнув, но не от гнева (сказав, он испугался было, что она рассердится), а словно бы от какого-то тайного торжества, она твердо ответила: да. Ласково глядя на нее, он ожидал дальнейшего.

Она вдруг разволновалась, ей почти стало плохо с сердцем, лицо ее помертвело. Не стесняясь Вирхова, она чуть приоткрыла на груди халат, сунув туда руку, чтобы прижать сердце. С легким стоном она наконец задышала ровнее.

— Да, в детстве, в отрочестве, правильнее сказать, — сразу же заговорила она, давая понять, что приступ — случайность, на которую не нужно обращать внимания, — были разные события. Они выбили меня из колеи. До этого я, по-моему, была доверчивей и радостней. Я вам как-нибудь потом расскажу об этом. Но тогда я еще мало понимала. По-настоящему я поняла и оценила все позже, уже в юности, когда люди, которым я верила, оказались недостойны. Вам кто-нибудь не рассказывал об этом? — неожиданно спросила она так, точно заранее была в этом уверена и заранее презирала тех, кто наболтал ему, сам ничего толком не зная.

Вирхов чистосердечно сказал, что нет, попытавшись прямо посмотреть ей в глаза.

— Это связано с одним человеком… — с грустью произнесла она, затем пристально посмотрела на него. — Он жил здесь… ну, словом… жил… Нет, я не знаю, можно ли уже говорить об этом. Главных действующих лиц давно нет, они погибли или умерли, но еще живы другие люди, которые тоже знали… Это не моя тайна. Я никогда об этом никому не говорила. Хотя сейчас это как будто становится известным. Вот и отец Владимир интересовался этим и даже спрашивал у Наташи, у Натальи Михайловны. Я вам, быть может, расскажу потом. Вы правда ни от кого не слыхали об этом? — спросила она вновь с подозрением и выделив при этом «ни от кого».

Вирхов опять заверил ее, что не слышал ничего и ни от кого. Он все еще старался сообразить, не говорила ли чего-нибудь в этом роде Ольга, когда Таня, согласно кивнув, решила:

— Да, он не мог вам рассказать об этом.

— Кто он? — удивился Вирхов. — Лев Владимирович?

Таня пренебрежительно скривила угол изящного тонкого рта. «Остается только Мелик, — Вирхов почувствовал, что и у него самого теперь забилось нерегулярно сердце. — Вот, значит, откуда это все тянется…»

— Так это Мелик, — подумал он вслух. Она подтвердила, полуприкрыв глаза.

— Это он причинил вам столько неприятностей еще в детстве? — изумленный, спросил Вирхов.

Она снова едва кивнула, начиная немного дрожать и сжимать перед грудью руки.

— Что же он сделал?

Она не столько произнесла, сколько вздохнула, опять близкая к обмороку или сердечному приступу:

— Ужасно, ужасно. Он ужасный и несчастный человек. Как мне жаль его!

— Так что произошло? Он выдал кого-то? Это когда было? — торопливо вставил Вирхов.

Закусив нижнюю подрагивающую губу, она остановилась, помотала головой:

— Я не могу вам сказать этого сейчас. Я и не поняла ничего тогда. Хотя… Нет, нет… Для меня все это началось гораздо позже, когда он вернулся. Мне было так плохо.

— Вернулся, откуда?

— Он ведь жил… со своими родственниками. Когда их арестовали, то его тоже отправили в ссылку или в детскую колонию. Ему было тринадцать лет. Я не знаю, где он был, от него ведь нельзя узнать правды, он всегда все выдумывал, он был маленький фантазер, маленький лжец. Я понимаю его. Что ему еще оставалось? Отца своего он, по-моему, совсем не знал, мать его была, кажется, попросту говоря, обыкновенная… Так что отец был, может быть, совсем случайный человек, которого она и сама-то больше не видела. Мелик о ней говорил самые разные вещи. Но тут, возможно, и мать сама ему рассказывала небылицы, чтобы не огорчать мальчика… Она умерла, когда ему было лет девять, от туберкулеза. Они жили там… — она судорожно глотнула, — в Покровском.

— Так Мелик жил в этом доме?

— Нет, нет! Боже избави! — почему-то испуганно сказала она, даже как бы отстраняясь от него рукой. — Он жил там, в деревне… А это его двоюродная тетя… Но я ничего не знаю наверное, — уже утихомирясь, сказала она прежним, очистившимся от простуды и сильного чувства серебряным голоском. — Он был такой выдумщик. Он, когда вернулся в Москву в сорок восьмом, тоже без конца изобретал все новые истории, что с ним было. Он даже говорил, что был на фронте, но потом отказался, сказал, что не говорил. Не понимаю, зачем ему нужно было тогда так обманывать меня? Неужели он не видел, что со мной нужно по-другому? Мне было очень плохо тогда. Я так хорошо помню тот год, лето, и я одна в квартире у Наташи. Это был необыкновенный год. В тот год я могла сказать себе: я сейчас пойду туда-то и туда-то и по дороге мне встретится такой-то человек. И действительно — я шла, и тот встречался мне там, где я загадала. У меня были видения в том году, и я все видела очень отчетливо. С тех пор такая отчетливость была только еще раз… Я расскажу вам потом. Я помню тот год день за днем. Я вообще помню все годы, все дни более или менее точно. Но эти, мистические годы помню особенно. Вот, например, в этот же день, что сегодня, этого же числа тогда я с утра была дома, и Наташа была дома, мы долго с ней пили утром кофе, разговаривали, потом пришел ее сын, Сергей, Наташа пошла ставить еще кофе, а мне нужно было бежать в Университет, меня там ждали… Я помню, как шла и думала о том человеке, с которым мне предстояло увидеться.

Нет, я не любила его, — улыбнулась она, — я вам опишу его потом, если захотите… Вы, может быть, его знаете.

Улыбаясь, она затихла, склонив голову набок и прислушиваясь к самой себе. Вирхов ожидал, что дальше, после этого тихого начала, должна следовать драматическая развязка, но собеседница его все сидела в своей милой задумчивости, и лишь неясные быстрые тени пробегали по ее лицу. Вирхов почтительно молчал.

— Таня, — осмелился он. Она вскинула голову:

— Ах, простите, простите! — она покраснела и стала поправлять волосы. — Я вспомнила свое тогдашнее платьице и принялась соображать, где же оно может быть теперь. Последний раз я его надевала, когда мы ездили с мамой осенью пятьдесят первого года в Ленинград. Мама, конечно, очень сердилась на меня за это платье. А такое прелестное было платьице. Неужели она его выбросила?

Совсем смутившись, что ему приходится так грубо перебивать это приятное ее воспоминание, стыдясь своей невоспитанности, Вирхов тем не менее сказал:

— Таня, простите и меня тоже, вы не дорассказали о Медике.

— Мелик? — Она нахмурилась, будто даже досадливо, но, быть может, это только так показалось ее мнительному гостю, потому что тут же серьезно, померкнувшим тоном она произнесла:

— Что ж Мелик… Он вернулся уж не знаю откуда, из лагеря, или из ссылки, или из армии. Не знаю. Скорее всего, из ссылки. Ему, кажется, не было запрещения проживать в Москве, но прописки у него тоже не было. Он вернулся летом, 12 июня, и хотел поступить в Университет.

— Это какой был год? — уточнил Вирхов.

— Сорок восьмой. В этом же году вернулась и мама, но позже, осенью. А тогда, летом, — на лицо ее опять набежала тень, углы рта вздрогнули, и Вирхов ощутил мгновенный ток жалости к ней, а также ревности, ясно представляя себе, что могло быть летом, когда вернулся Мелик.

Видно, почувствовав это его сострадание, словно в благодарность уже не опуская глаз, она продолжала:

— Я помню, как он вернулся. Я стирала в ванной, это было там, в Трубниковском, у Наташи. У меня был еще экзамен, я должна была 14-го сдавать классическую латынь. Я стирала и вспоминала глагол perire (находить), может быть потому, что перед этим долго искала поясочек от своего халатика и не могла найти. У меня был тогда очень милый халатик. Этот-то, что сейчас на мне, старый, мамин, она отдала мне, сама в таком ходить она уже не может, а тот был мой, собственный…

Не решаясь снова ее перебить, Вирхов долго слушал, как она описывала свой халатик, спрягала глагол perire и объясняла, какому святому надо молиться об утерянных вещах. Наконец она сама сказала:

— Ну вот. А потом в дверь постучали. У нас тогда вечно срывали звонок, и приходилось стучать. Я открыла, а он стоит, такой худой, черный, привалился так к притолоке и не входит. Я его сразу узнала. Я ему тут же и рассказала про то, как спрягала только что «находить». Ведь я его нашла, правда?

— Ну, скорее уж это он нашел вас, — решился пошутить Вирхов.

— Это не имеет значения, — строго возразила она. — Я говорю о мистической стороне дела.

— Да, безусловно, — поспешил Вирхов. — Ну, а потом?

— Потом он готовился в Университет, — сказала она суховато, несколько все же обиженная нетонкостью своего собеседника. — Я с ним занималась. Помогала ему. Он жил по знакомым, то у одних, то у других, чаще всего даже не в Москве, а где-то поблизости. Но не в Покровском. Потом его не приняли, то ли он сам провалился на экзамене, то ли его провалили намеренно, понять было трудно, хотя я провожала его до самых дверей и все время ждала его, никуда не уходила. В чем дело, узнать было трудно. Он поступал на психологический факультет, я там никого не знала, а те люди, которых я просила узнать, этого для меня не сделали. Может быть, нарочно, — жестко сказала она. — Я попросила об этом одного человека, который клялся, что любит меня. Но он этого не сделал. Вернее, сказал, что ходил, но ему якобы ничего не ответили. Если бы я тогда была не так на ивна, я бы догадалась, что он обманывает меня, и это уберегло бы меня и от других вещей, достаточно неприятных, — она не выдержала и посмотрела в сторону. — Но он уверял меня, что сделал все и что это еще вдобавок было для него чрезвычайно опасно, так как навлекло подозрение. Он был старше нас, воевал, был в окружении, он говорил — в окружении, и на него действительно иногда косились, но как будто он мог доказать алиби, так что был и в партии, и вообще продвигался быстро. Он и сейчас существует, пишет без конца статьи, книги. Встретил как-то меня у знакомых: «Таня, дорогая, почему не заходишь? Мы с Эрной будем так рады». Какое радушие! — с презрением повела она плечами.

— А Мелик? — напомнил Вирхов.

— Мелик очень переживал. Очень переживал, я даже не совсем понимаю отчего. Почему ему обязательно нужно было поступить? Наверное, как всегда, напридумывал себе что-нибудь. Для него эта неудача оказалась вдруг непомерно большим ударом. Он сразу как-то выбился из колеи, занервничал, сразу изменился в отношении ко мне. Стал злым, все время обижался, так мелко ругал моих друзей, говорил: «Твои интеллигентные друзья, ну конечно, они ведь образованные, а я, видишь ли, чернорабочий». Он долго не мог никуда устроиться, без прописки не брали, потом все-таки взяли куда-то на стройку. Это было уже в начале сентября, вот-вот должна была вернуться мама. Мы договорились с ней, что если это будет получаться, она в письме нарисует цветочек. Может быть, известие подстегнуло его, он почувствовал, что мама будет против, я рассказывала ему о ней. Он попросил, чтобы я вышла за него замуж… — Она растерянно оглянулась по сторонам, точно Мелик и сейчас был перед нею. — …Но я не могла… — едва слышно вымолвила она. — Я скажу вам, что я даже хотела выйти за него. Я, быть может, далее любила его, любила по-настоящему. Я тогда решилась. Я считала, что спасу его, но я не могла забыть того, что он сделал… тогда… Нет, нет, я простила его. Могу ли я не простить?! Я даже написала маме…

Она на мгновение поникла. Вирхов заметил, что во всех этих словах есть некоторое противоречие, но, как и все время с нею, решил, что, вероятно, в конце концов так и надо, и это он сам чего-то не понимает.

— Да, я решилась, хотя мама и запретила мне делать это до ее приезда. Но в это время я и сама вдруг узнала, что он бывает у Ольги, я ведь познакомила их тогда, что он с ней… Ну, словом, все обыкновенно, очень обыкновенно. Мне было тогда плохо, очень плохо…

Она остановилась, ее лицо снова совсем помертвело, как будто ожили, наоборот, та обида, та жестокость, с которой люди обманывали ее. Но она не прятала слез, сидела рас-прямясь, гордо, глядя перед собой, поверх его головы.

— Ну что вы, что вы, Таня, — растерянно пробубнил Вирхов, не зная, правильно ли будет сейчас подсесть к ней, взять ее за руку, погладить. «Если бы плач был по другому поводу, тогда бы еще ничего», — подумал он.

Вдруг она счастливо улыбнулась сквозь слезы:

— Ничего, ничего, это «дар слезный». Этого не надо бояться. Это первый шаг. Ведь Тереза, Тереза Авильская иногда плакала целыми днями. Прямо заливалась слезами. Даже слепла от слез. Это ведь наши идеальные христиане только так считают: святая, ходила, увещевала, к королю являлась, организовывала. А она плакала, и еще как. Нашим, тому же Мелику теперь, это кажется унизительным, душевностью. А мы-то сами — люди, верно? Жалобные люди, и в нас есть все — аффектация, чувства, все, что осудит член Ефесской церкви. «Мы» и «не-мы», то есть Христовы и не-Христовы, узнаются как овцы, как сор для мира, и на этом стоят. Я очень хочу и прошу, — воодушевясь, с высохшими от жаркой речи глазами, сказала она. — Их прошу, это не в нашей власти, чтобы вы стали любить и тех, кто вам совсем не нравится. И любить не вообще, так тепло-хладно, а мучительно, чтоб и по-дурацки отдать себя на растерзание за них!

Последнего Вирхов опять не понял, что отнес опять на счет своего несовершенства, но тем сильнее ему хотелось сидеть вот так, напротив нее, и слушать, вбирая в себя ее жизнь и учась ее богословию. Незадолго перед тем он прочитал взятую у Мелика книгу о великом немецком мистике Мейстере Экхарте; в частности о том, что к мистическому служению, к окончательному выбору подвигла того женщина, сестра Катрей, которая и дальше почти всю жизнь как бы вела его, будучи в чем-то сильнее и мужественнее этого гениального человека. Теперь эта пара внезапно предстала ему как образец, аналогия его возможных отношений с Таней. «Да, да, это именно такой человек. Сестра Катрей», — сказал он себе. Он заколебался, сопоставляя себя с Мейсте-ром Экхартом и не находя в себе ни грана мистического дара. Собственная его жизнь, от которой мистик наверняка отшатнулся бы в ужасе, также не соответствовала аналогу. Вирхов подавил нехорошую усмешку.

— Ну ладно, Таня, — сказал он, предпочитая больше не думать об этом. — Не сердитесь, что я так влезаю во все это. Что было дальше с Меликом?

— Я не сержусь, — прошептала она, тоже о чем-то задумавшись. — Я вас понимаю, вы дружите с Меликом… Вы даже, может быть, мне не верите сейчас. Он рассказывал вам много плохого обо мне. — (Вирхов поспешно замотал головой: «Нет, нет, что вы, никогда, он скорее избегал этой темы».) — Ну, все равно, — решила она. — …Тогда, в тот год, он словно сбесился. Он, по-видимому, не ожидал, что я откажусь. Он стал требовать. Говорил, что я должна, что я обещала. Он говорил, что я однажды взяла его руку и приложила к своей груди. — Она приостановилась, склонив голову набок, словно проверяя, прислушиваясь к еще сохранившемуся ощущению. — Он плакал, устраивал мне истерики, клеветал на меня же моим друзьям. Господи, как он орал, как топал ногами. Убегал, говорил, что уезжает совсем. Стоило так любить, чтобы потом так ненавидеть. Он даже пытался шантажировать меня, говорил, что если так, то он на самом деле выдаст меня, моих друзей, маму. — Она опять всхлипнула. — Друзья отговаривали меня. Тот человек, который говорил, что влюблен в меня, и который обманул меня тоже… Не тогда, потом, через несколько месяцев, уже зимой… — Губы ее задрожали; доставая из кармашка халата скомканный платок и сморкаясь, она с трудом сказала: — Я не могу сейчас, простите, простите. Я обещаю рассказать вам, но не сейчас… Очень трудно…

В эту минуту у входной двери позвонили.

* * *

Слышно было, как Михаил Михайлович отпер замок. Снова раздалось торопливое шарканье. Круглая лысая голова отчима, просунувшись в комнату, и вся его показавшаяся затем на пороге фигура в длиннопятом древнем халате изображали крайнее изумление.

— Таня, это к тебе, — сообщил он. — Ты кого-нибудь ждешь?

— Ах, простите, простите! Я не знаю, может быть, это кто-нибудь из девочек? Спасибо, спасибо, что вы открыли. Простите!

Она вскочила немного тяжеловато и бросилась к двери.

— Нет, это не девочки, — прошептал он, пятясь.

Из прихожей донесся и впрямь совсем не девичий, гнусаво-хриплый голос, повторивший несколько раз: «Благодарю за внимание, благодарю за внимание». Таня возбужденно, с чрезмерной, как показалось Вирхову, приветливостью предлагала гостю раздеться и пройти в комнату. Тот почему-то не хотел снять пальто.

— Благодарю за внимание, — последний раз произнес гость, поддавшись на уговоры, после чего раздались неверные шаги, и в комнату на цыпочках вошел, пританцовывая, худой человек с голым черепом неправильной формы и лукавым сияющим взором. Костлявые руки торчали из рукавов обтрепанного и залатанного на локтях пиджака. Под пиджаком был старый, тоже весь дырявый свитер с вытянувшимся воротом, обнажавшим чуть ли не до ключиц жилистую шею. Брюки с отвисшими коленями кое-как заправлены были в грязные сапоги.

Приподнявшись, чтобы поздороваться, Вирхов почти онемел и лишь пробормотал что-то, узнав в нем того сумасшедшего, которого видел всего несколько дней назад за решеткой в клинике, когда навещал Лизу и познакомился с Таней.

Таня тоже, без сомнения, узнала его. Но, утвердительно кивнув Вирхову на его немой вопрос, она была в непонятном радостном возбуждении и срывающимся, звонким голоском упрашивала посетителя садиться и познакомиться с Вирховым.

Сумасшедший не двигался с места, тоже, кажется, узнав теперь Вирхова. Таня, умильно сложив руки на коленях, уселась на кушетку, с улыбкой оглядывая старика.

Гость засуетился, стал мяться с одной ноги на другую, затем, наклонясь вперед, таинственно и сипло выдавил:

— Я пришел к вам принести привет от вашего отца. Таня побледнела и, перекрестясь, сжала на груди руки.

— Боже мой, он жив?! — вскричала она.

— Нет, он давно умер, — отвечал сумасшедший.

— Но тогда как же?!

Тот, видно смекнув, что выбрал малость не ту линию, затоптался, потирая руки. Пауза затянулась.

— Садитесь, прошу вас, — снова предложила Таня дрогнувшим голосом.

Сумасшедший тряхнул треугольной головой и старательно, глядя себе под ноги, изображая смущение, вкривь и вкось переступая своими сапожищами, обошел кушетку и плюхнулся на нее рядом с Вирховым, почти ему на колени.

Не обратив на него никакого внимания, сумасшедший сказал:

— Я пришел к вам принести привет от друзей вашего отца.

— А-а, — кивнула Таня, еще больше бледнея, — от друзей, тогда понятно. От кого же?

— Вы его не знаете, — быстро ответил сумасшедший. — Он умер у меня на руках, — и он, должно быть в доказательство, повертел у себя перед глазами костлявыми желтыми руками.

— Да, но как же это может быть? — спохватилась Таня. — Ведь вы же, простите… простите меня, были… там… Мы вас видели там. Мы с вами виделись там, — поправилась она, придав своему обращению некоторую светскость. — Вас выпустили? Вы выздоровели?

Она смутилась, испугавшись, что совершила бестактность.

— Злые люди чинят мне препятствия, — сказал тот. — Я старая жертва подлой банды Берия, культа личности и его последствий. Много лет тюрьмы и лагерей. Неоднократно преследовался за свои и чужие убеждения по ложному доносу, но в результате справедливость торжествовала свою победу и я был восстанавливаем в своих лишенных правах. Прав был Маркс, писавший: «Славяне и русские — враги демократии». Карл Маркс ненавидел подлую банду Герцена. — (Вирхов даже хотел сначала поправить его, полагая, что он оговорился, но тот продолжал.) — Славяно-московские философы Герцена прокляты Марксом самым энергичным образом. Вот они: «Банда мошенников, клика Герцена и Ко, подлая банда негодяев, лицемеры, хуже ордена иезуитов, все жулики, царисты коварные, пустозвоны, бычьи головы, реакционные народы, враги демократии, русский кнут, варвары, диверсанты, шарлатаны, воображалки-ил-люзионисты, монголо-финны, татары…»

Он задыхался, у горла его слышались некоторое время только клекот и бульканье.

— Я, я могу их всех назвать поименно. Я уже докладывал об этом в соответствующие инстанции, что Маркс прочел всю печать о славянах и московитах и нашел их неспособными к демократии и социализму, как татар и финнов Азии. Русские — те же татары Чингисхана! В случае угроз — необходимо отбросить московитов в Азию. Границы русских претензий не Одер — Нейсе, а Днепр — Неман.

— Господи помилуй, — воскликнула Таня, пугаясь. — Простите, разве вы…

Она не осмелилась докончить, но Вирхов понял, какой вопрос она хотела задать, и, с трудом выползая из-под придавившего его сумасшедшего и пересевши на ветхий пуфик у окна, спросил насколько мог хладнокровней, потому что все же и сам побаивался, не выкинет ли сумасшедший какой-нибудь фортель:

— Так вы не русский? Сумасшедший переменился в лице.

— Я?! — застонал он страдальчески. — О-о-о, о-о-о. Их бин дейч! О-о-о. — Шатаясь из стороны в сторону, он закрыл лицо руками. — Какой несшастий, я здесь совсем один. Я не знай языка! Ы-ы, ы-ы, — замычал он, в подтверждение вертя руками, как глухонемой, и показывая пальцем себе в рот. — Ы-ы. Их ферштее нихт. О-о-о-о, — почти зарыдал он, охватывая голову руками и раскачиваясь всем телом.

Потом, устремляя на Таню по-настоящему мокрые глаза и с мольбой протягивая к ней руку, попросил:

— Вы должны мне помочь. Только вы можете мне помочь. А я помогу вам, — быстро прибавил он.

— Конечно, конечно! — сразу же горячо воскликнула Таня. — Я с удовольствием вам помогу всем чем нужно. Скажите только. Как же можно не помочь?

— Одна женщина цыганского племени предсказала судьбу, что я должен прийти к вам, — торжественно распрямился сумасшедший.

— Цыганка? — изумилась Таня. — Это та, что лежит с Наташей в клинике? Что же она вам обо мне говорила?

— Она предсказала вам судьбу жениться.

Таня опять, опершись одной рукой на кушетку, другою перекрестилась; она порывалась что-то сказать, но голос ее срывался. Затем она собралась с силами:

— Вы хотите сказать, выйти замуж? Но ведь я замужем. Мой муж, Лев Владимирович Нарежный, сейчас придет сюда и будет очень недоволен.

Сумасшедший, бесспорно, не был подготовлен к такому заявлению — информация цыганки была другой — и не без опаски поглядел на дверь.

Вирхов и сам, удивись вначале, но сообразив затем, что это Танина хитрость, нашел ее все же не слишком удачной, и, чтобы сгладить неловкость, сострил, что гадание было неправильно, по его мнению, оттого, что эта цыганка в клинике на самом деле все-таки не цыганка, а еврейка.

Сумасшедший погрузился в размышление.

— Значит, вы не хотите мне помочь? — спросил он, поворачивая к Вирхову свою треугольную голову, вдоль хребта которой, ровно посередине, лег от окна солнечный блик.

— А чем я могу вам помочь? — вопросом на вопрос отвечал Вирхов.

— Напрасно, — сказал сумасшедший. — А ведь мы могли бы дружить в Москве.

Вирхов пожал плечами.

— Спасибо, мне как-то это… — он хотел сказать «ни к чему», но не решился.

— Вы недобрый человек, — заметил сумасшедший.

— Наверное.

— Вы опасный человек. Вам будет очень плохо в жизни.

— Ничего, мне уже плохо.

— Вы очень пожалеете, что так говорите.

— Пожалею.

— Перестаньте, Николай, перестаньте, — вскричала Таня, едва ли не заламывая руки. — Прошу вас. Как вам не стыдно. Это не по-христиански.

— Да, вы не христианин, — сказал сумасшедший.

— Да, я не христианин, — подтвердил Вирхов.

— И вы не русский, — настаивал сумасшедший.

— Да, я не русский… Их бин дейч! — сострил Вирхов, хотя сердце его малость екнуло.

— Ах, Боже мой, не надо, не надо! — снова воскликнула Таня. — Не ссорьтесь, — попросила она, как будто они были старые друзья или соперники, который раз сошедшиеся здесь у нее. — Хотите чаю? — предложила она.

— Я не пью чаю, — веско ответил сумасшедший.

Она немного растерялась, посмотрела, ища помощи, на Вирхова, но тот был рассержен всей этой сценой и отвернулся. Это как будто немного отрезвило ее, и, вспомнив о первых словах сумасшедшего, она спросила:

— Да, простите, пожалуйста. Вы ведь сказали, что знаете друзей моего отца и пришли за помощью?

Тот кивнул:

— Да. Друзья вашего отца сказали мне, что ваш муж, Лев Владимирович Нарежный, мне поможет.

— Боже мой, — прошептала Таня, в который раз сегодня едва шевеля побледневшими губами, отчего Вирхов почувствовал себя близким к припадку — так захотелось ему вскочить и затопать ногами. — Разве Лев Владимирович знает их?

— Да, они сказали мне.

— Ах да, ведь они могли быть вместе в лагере. Странно, что он не рассказывал мне ничего об этом. Впрочем, это так похоже на него. Он даже не подумал, что меня это может волновать.

— Он забыл.

— Нет, он просто не счел нужным сказать мне об этом. Мое волнение при этом известии только раздражило бы его. Он прикинул в уме и решил, что спокойнее будет промолчать. Это мусульманское презрение к женщине… — (При этих словах Вирхов устыдился.)

— Двоеженство — это мусульманская пародия на многоженство, — вставил сумасшедший.

— Да, да, мусульманская опасность существует, — воодушевилась она его согласием. — Лев Владимирович, чтобы далеко не ходить за примером, к этому очень предрасположен. Еще Честертон говорил в «Перелетном кабаке»…

— Честертон, в кабаке? — насторожился сумасшедший.

— Ах нет, — засмеялась Таня. — Честертон — это писатель. Он был почти святой, хотя и писал юмористические рассказы.

— Эти святые обычно не те, за кого себя выдают, — угрюмо заметил ее собеседник. — Мы этих писателей знаем.

Он мрачно покосился в сторону Вирхова или тому так показалось, и Вирхов про себя обматерил Лизу, детскую писательницу, решив, что это наверняка проболталась она, а Цыганка услышала и передала старику. Он только подивился цепкости, с какой эти сумасшедшие (старик и Цыганка) удерживали в памяти вещи, которые, казалось бы, вовсе не должны были их трогать и запоминаться.

— Нет, нет, — между тем продолжала Таня. — То был английский писатель. Когда он умер, то на похоронах все говорили: «Быть может, мы хороним святого».

Старик лишь что-то прорычал в ответ, впрочем, довольно неопределенно.

— Вы правы, — еще убедительней и ласковей сказала Таня, заключившая, что ей уже удалось повлиять на него. — Я понимаю, вы много страдали и не верите. А есть люди и были тогда. Я знала одного человека и до сих пор верю, что он…

— Как фамилия?! — не дал ей кончить сумасшедший.

— О, нет, нет, — поспешила она. — Его давно уже нет в живых. Он уже не может вам… нам… ничем помочь… Но вы напрасно думаете, — встрепенулась она, — что вам может помочь Лев Владимирович. Поверьте, он не из тех людей, кто пошевельнет хотя бы пальцем для ближнего. Тем более для незнакомого человека. На него надежда плохая… Нет, вам нужен не он.

Она задумалась, затем, посмотрев на своего протеже ясными глубокими глазами, сказала:

— Я знаю, кто вам нужен. Я дам сейчас вам адрес одного человека, он сделает для вас все.

Сумасшедший вознамерился было, кажется, опуститься перед ней на колени, неловко переставляя ноги в своих грубых кирзовых сапогах, но она порывисто вскочила, подбежала к шаткому ломберному столику и, схватив листок бумаги, села писать адрес, спиною к Вирхову и чуть ли не прикрывая локтем то, что писала.

— Скажите, Таня, если конечно это не секрет, к кому же вы его посылаете? — («Неужели к какому-нибудь священнику?» — подумал он про себя.)

Она вспыхнула и опустила глаза.

— К Мелику, — попыталась сказать она ничего не значащим голосом.

— К Мелику?! — переспросил Вирхов вне себя от возмущения, потому что после всех ее рассказов это казалось ему верхом нелепости. — Зачем?! Почему именно к Мелику? Вы что, с ума сошли тоже?!

— Прошу вас не разговаривать со мной таким тоном, — дрожа от обиды, потребовала она.

Прижав листок к груди, сумасшедший долго кланялся, шаркая сапогами по паркету, видно, так и не зная, достиг он чего-то своим визитом или нет.

Проводив его, Таня вернулась в комнату, раскрасневшаяся, не глядя на Вирхова.

Теперь Вирхов вдруг понял, что ее манеры все-таки раздражают его, но сказал себе, что надо терпеть, хотя и не знал толком, во имя чего это ему надо. Вслух он так и не успел сказать ничего…

* * *

В дальней комнате вновь зазвонил телефон, и вновь раздались по коридору шаги отчима Михаила Михайловича, и он третий раз совсем робко позвал Таню, все еще не при-шедши в себя от предыдущего.

Таня вышла и, не проговорив и двух минут, возвратилась вся сияя, преображенная, снова торжествуя какую-то победу.

— Вот видите, вот видите, — повторяла она, простив Вирхову его тон. — Вы даже не поверите, кто мне сейчас позвонил! Не отгадаете!.. Это Мелик, представляете себе?! Поразительно! Это провиденциально, понимаете? Не успела я сказать старику про Мелика, как он звонит уже сам. Ведь он не звонил десять лет. Какое там десять, больше. Сейчас позвонил справиться о здоровье Наташи. Но какое совпадение с этим несчастным стариком! Как я угадала, кто ему нужен! Значит, они хотят этого, значит, им это важно. Когда они чего-нибудь хотят, то всегда выстраивается такая сетка совпадений. Все чаще, чаще. Это знак того, что они ведут сами. Что дело в их руках. Когда есть грех, зло, то этого никогда не бывает. Наоборот, начинается разброд, никак ничего не удается, вы не можете встретить кого вам нужно. А ту все сходится в линию, как по сетке.

Вирхов, однако, и сам устыдился уже своих выкриков и волнений.

— Не сердитесь, — извинился он. — Я просто ревную.

— Вы тоже не сердитесь, — трогательно улыбнулась она. — Он совсем неплохой человек. Нельзя забывать об «образе и подобии». Вот видите, он и про Наташу вспомнил, пожалел ее. Он успокоился, много передумал, я это вижу. Он стал другой. С ними и без них — ведь это совсем разные вещи… И видите, этот старик, он тоже пришел за помощью ко мне, он почувствовал…

XX

БОЛЬШАЯ ПОЛИТИКА

Они договорились идти в больницу, где лежал главный, на другой день после обеда, и если Муравьев, проснувшись наутро, решил отправиться туда тотчас же, один, обманув Попова, то не потому, что так подсказывал ему его растревоженный политический инстинкт, но скорее потому, что исходивший от Попова американо-крестьянский дух, дух неуемного функционерства показался ему наутро особенно тяжел; Муравьеву захотелось просто посидеть и поболтать со старым товарищем, не делать дела и, может быть, даже не заикаться ни о какой статье, а вспомнить старое, старых знакомых с человеком примерно одного с ним возраста и круга, способным с полуслова понять столько, сколько Попову при всем его уме все-таки ни за что не понять. Правда, Муравьев никогда не был особенно близок с Кондаковым — такова была фамилия главного редактора, — с ним было довольно трудно быть близким, но сейчас Муравьеву верилось, что тот всегда вызывал в нем искреннюю симпатию, и оттого, что Кондаков был теперь в трудном положении, эти теплые чувства к нему у Муравьева еще возрастали.

Кондаков лежал в отдельной палате маленькой чистой больницы, которую курировала какая-то религиозная организация. Это был большой, крупноголовый и крупнотелый шестидесятилетний мужчина, абсолютно седой, прежде с довольно молодым, живым, располагающим к себе лицом. Он поседел и растолстел еще в сорок лет, сразу же, от неправильного обмена веществ или от сердца, и все давно привыкли видеть его седым и толстым, но сейчас Муравьеву показалось, что за последние полтора года этот человек успел сначала осунуться, обрюзгнуть, а теперь заново не растолстел, а совсем уже нездорово распух, и серые глаза его, окруженные синевой, источали невыразимую тоску, забивавшую их природную живость. Несколько дней назад он оправился от приступа стенокардии, но сердце его было испорчено уже безвозвратно, и очевидный для Муравьева недосмотр врачей грозил нынче опять поставить его на грань катастрофы.

Недосмотр заключался в том, что, уступая настойчивым просьбам больного, не зная его как следует, не вняв его единственной родственнице, двоюродной сестре, которая обязательно должна была уговаривать их не делать этого, врачи разрешили ему читать газеты и слушать радио. После долгого перерыва, с непривычки, думал Муравьев, это занятие может вышибить из колеи и здорового, Кондаков же не был, так сказать, вообще чувствителен к состоянию мирового целого, которое нелепо открывается сегодня в бездушных газетных сообщениях, — это был политик до мозга костей, настоящий политический гений, человек, живший только политикой и ради политики, ощущавший напряжение мирового политического пульса всем своим существом. Во всем мире не могло произойти такого события (кроме, разумеется, наводнений и землетрясений), о котором Кондакову не было бы заранее известно, не совершалось такого государственного переворота, подноготной которого он бы не знал, не было такого политического деятеля, биография которого со всеми ее темными и тайными изгибами не была бы ему знакома. У него была необыкновенная языковая одаренность, он читал газеты чуть не на всех языках мира, включая китайский, который освоил уже в зрелом возрасте, и, обладая великолепной памятью, помнил всё за все годы, с тех самых пор, как впервые одиннадцати лет от роду открыл газету. Не менее хорошо ориентировался он и в истории любого государства, имел понятие об экономике, о залежах полезных ископаемых, о живших на окраинах этих государств забытых племенах. Он мог бы с полным на то правом быть внушительной фигурой во всякой из этих держав, занимая самые верхние ступеньки в правительственной иерархии, будь это республика, конституционная монархия или тоталитарная диктатура, и не было такой политической программы, изъянов которой он бы не видел, такой комбинации, которую он не разыгрывал бы в уме, такого преступления, на которое он внутренне не был готов, такого обмана, которого он не совершил бы в своей душе. В былые времена отечественные и некоторые европейские общественные деятели, имевшие удовольствие и счастье познакомиться с Кондаковым, его политические сторонники и противники в один голос твердили, что он гениален или по крайней мере дьявольски умен; он был обаятельный светский человек, блестящий оратор и искусный собеседник, и Муравьев думал, что тот же Попов, например, прилепился к журналу не столько оттого, что ему дороги были какие-то там демократические идеалы, сколько оттого, что, встретив на своем пути Кондакова, не смог уже отойти от него, был покорён его всемогущим умом, его всезнанием, его сверхъестественным профессионализмом. Будучи скрытен, в свою личную жизнь Кондаков не допускал никого, и никто не представлял себе ее. Он почти не пил, не курил, никто не знал, есть ли у него женщины, хотя известно было, что он был дважды женат, но, кажется, оба раза неудачно; сын от первого брака не поддерживал с отцом никаких связей; только двоюродная сестра, старая дева, оставалась ему верна; он жил, по-видимому, лишь политикой и для политики.

И если тем не менее такой человек пребывал сегодня в совершенном ничтожестве, оставаясь всего-навсего главой безвестного эмигрантского журнала, то винить все же в этом было некого, помимо него самого, и он знал об этом, и все окружающие об этом знали тоже, а тот же Попов за это ненавидел его. Кондакову изрядно не повезло со страной, в которой началась его политическая карьера, но еще более ему не повезло с самим собой, со своим проклятым характером. Ибо при всех кондаковских феноменальных талантах, при всей его теоретической готовности идти на любой обман, на любую хитрость, при всем его головном цинизме этот человек вместе с тем был помешан на идее чести, причем помешан до такой степени, чтобы всерьез надеяться, что эту идею можно распространить и на политику. То есть он считал: да, политика все еще грязна, лжива, бесчестна — но она не должна больше быть такой! Это варварство. Она должна быть благородна, разумна, исходить из подлинных интересов людей, а не интересов правящей клики или оппозиционной партии, современная политика должна быть гуманна, или, если угодно, христианизована. Он, безусловно, понимал, что все это — чистейший идеализм, но, к своему же собственному сожалению, был напрочь лишен идеализма другого сорта — заурядного идеализма политика, который свято убежден, что та ничтожная прагматическая борьба, которую он ведет ради осуществления им самим намеченного курса, необходима, что он один со своей партией действительно понимает, что нужно человечеству, которое само, конечно, ничего не смыслит в этом и потому его нужно вести, направлять, перестраивать и перекраивать, и именно это понимание и эта великая цель исторически оправдывают использование некоторых методов, могущих шокировать обывателя. Такого идеализма у Кондакова не было, и отсюда — вообще почти не было веры в то, что политическое действие на самом деле что-нибудь меняет в мире.

Когда-то в молодости он начинал как марксист, его первая работа была посвящена проблеме формирования промышленного пролетариата на юге России. Позже он порвал с марксизмом, остался в «центре», сделался либеральным демократом западного толка, формистом, критиковал в своих статьях марксистский вульгарный политэкономический материализм в теории и раскольническую тактику подрыва государственных основ на практике, писал о задачах просвещенного слоя, о праве, о принципах парламентаризма. Однако классическое противоречие марксистской диалектики — противоречие между утверждением существования объективных законов истории и субъективностью, произволом политического действия — не давало ему покоя и разъедало душу. Он отлично знал, что это противоречие в марксизме как раз очень легко снимается: надо лишь действовать в соответствии с требованиями исторической необходимости, для познания коих марксизм и предоставляет адекватные средства, но ему самому не хватало какой-то пружинки, чтобы не усомниться в реальности этой спасительной формулы. И вот, будучи гениальным аналитиком у себя за письменным столом, сплетая бессонными ночами честолюбивые коварные интриги или бестрепетно обсуждая сам с собой подробности тайного злодеяния, которое нужно было б совершить, дабы достичь такой-то или такой-то цели, всегда зная точно, каков должен был бы быть следующий конкретный шаг, — к кому нужно обратиться в решающий день, кого привлечь, кого подкупить, кого обмануть, — этот человек с наступлением решающего дня не совершал, не подкупал, не обманывал, чаще всего даже не обращался — не делал ничего из того, что считал нужным, или не делал вообще ничего. И чем безудержней его истерзанное сознание бывшего социального реформатора, революционера ночами соблазняло его, внушая, что в этом мире только политическое насилие открывает дорогу к успеху, тем упорней днем, в журнале, в каком-нибудь комитете, на публичной дискуссии он стоял за свободу печати и слова, за равноправную выборную систему, за представительное и ответственное министерство, за честь, за совесть, за благородство общественного деятеля. Более того, как и отец Иван Кузнецов, он полагал себя человеком глубоко греховным, порочным, гораздо хуже других, считал низменной саму свою страсть к политике, отталкивающим само направление или устройство своего ума.

Он принял Муравьева в постели, вставать или даже сидеть ему все еще не разрешали, хотя, наверное, ему лучше было б встать, чем лежать так, как лежал он, — беспорядочно заваленный со всех сторон кипами газет, разбросанных по одеялу, по полу возле кровати, под кроватью рядом с больничным судном и на столике поверх лекарств и нетронутых фруктов, газет русских, английских, испанских и каких-то еще, за все последние числа, а то и недели, что он был лишен возможности читать; между газетами видны были и книги, раскрытые где-нибудь посредине на нужной странице или заложенные бумажными, наспех нарванными из газетных полос закладками. Едва увидев его, Муравьев понял, что никакого задушевного разговора, конечно, не получится. Этой ночью переменилось давление, барометр падал все ниже; Кондаков плохо спал и с самого утра чувствовал знакомую сердечную слабость; больничный цирюльник плохо выбрил его, клочки седой щетины торчали у него под носом и на скулах, раздражая его, он поминутно ощупывал их руками, и вообще ему было неприятно предстать сейчас перед Муравьевым таким жалким, больным, в ночной рубахе, обнажавшей его белое дряблое тело. С утра он уже начитался по горло и теперь никак не мог выключиться из этого; жуткое видение — аграрная реформа, провести которую посулил латиноамериканский диктатор Карлос Ибаньес, — не оставляло его. Воспаленный взор его блуждал где-то по осыпям и отрогам Кордильер. Наконец, с трудом, задыхаясь, он заговорил.

Рассказ, его был невеселый. Он считал, что до приступа его довели специально. Последние несколько месяцев, пересиливая свое отвращение, он потратил на то, чтобы договориться о материальной поддержке журнала с одним крупным международным евреем-негоциантом, родители которого происходили из Могилева, убежденным демократом, но стоявшим обычно вне политики. Речь шла о довольно значительной сумме единовременно и о постоянных дальнейших субсидиях. Дело было уже на мази, обольщенный Кондаковым и преисполнившийся сочувствия к несчастной русской демократии торговец готов был выдать требуемое, когда кто-то, скорей всего — из самих же журнальных доброхотов, сказал ему, что дни главного редактора все равно сочтены, он болен неизлечимо, а после его смерти к власти придет его заместитель, человек сомнительный, связанный в прошлом с царской охранкой, который тут же заключит (тайно уже заключил) союз с самыми реакционными элементами среди русской эмиграции, и, стало быть, деньги, предназначенные ко благу, обратятся во зло. Демократ, испугавшись такой перспективы, напрочь прервал переговоры, уплыл в Америку, в свою главную штаб-квартиру, и перестал отвечать на письма. Это была уже не первая сорвавшаяся таким образом сделка, и Кондаков слег в постель. По его мнению, не исключено было, что всю историю мог спровоцировать сам Попов.

— Но ведь он тоже заинтересован в получении денег? — выразил сомнение Муравьев.

— Он заинтересован прежде всего в том, чтобы отделаться от меня, — сказал Кондаков. — А деньги он достанет еще в тысяче мест. За предательство хорошо платят. — Он нахмурился и стал смотреть мимо Муравьева: ему было стыдно, что он так безоговорочно зачислил в предатели человека, с которым столько лет бок о бок работал, еще хуже было то, что он не удержался и в раздражении начал разговор со своих собственных горестей. — Ну да ладно, — сказал он с перекошенным лицом, пытаясь взглянуть на гостя. — Это в конце концов, должно быть, скучно. Расскажите о себе. Пожаловали сюда с каким-нибудь делом? Что там творится у вас в Германии? — стал быстро и нервно спрашивать он. — Вы, кстати, не знакомы с Ахметели? Вы должны его помнить, он был в Добровольческой армии, молодой грузин, помоложе нас с вами. До последнего времени он был в Брес-лау. Я потом скажу вам, почему он меня интересует. Ну рассказывайте, рассказывайте…

Муравьев, стараясь угодить этому человеку, который разваливался прямо на глазах физически и морально, начал рассказывать, уже не уклоняясь в сторону, про то, что Кондакову должно было быть интересней всего, — про группу Ашма-рина — Проровнера. Кондаков слушал нетерпеливо, оценив как будто только рассказ об Эльзе и пророчице Волюспе.

— Это неплохо, это неплохо, — коротко рассмеялся он. — В основном я все это примерно знаю. Ваш Проровнер ведь приезжал сюда. Мы с ним встречались. Есть и другие источники. Но мне кажется, что вы сами не очень четко пред ставляете себе, что это за группа, каковы ее связи с русскими, с немцами. Таких групп много, это не занимает, конечно, центрального положения, но выяснить, какое именно, было бы важно.

На минуту он попытался стать прежним Кондаковым: опухшее лицо его подтянулось, сделалось живее, рельефнее, глаза очистились от застилавшей их до этого тяжелой мути. Уверенней и строже он начал задавать привычные свои вопросы: с кем именно из евразийцев эта группа поддерживает контакты? Каковы у них связи с Поремским, с Казем-Бе-ком? Вообще с Национально-трудовым союзом? С Ост-Институтом, которым руководит Ахметели (вот, оказывается, кто он был, такой)? Связаны ли они с национал-социалистической партией в самой Германии? Муравьев упомянул о немце, националисте-метафизике, возглавляющем патентное бюро, — так что это за немец, и что это за патентное бюро? Не имеет ли оно отношения к авиастроению? Или, может быть, оно только «крыша» для какой-то тайной организации? Кстати, что производит завод в N? Патентное бюро имеет к нему какое-либо отношение или нет? Где, собственно говоря, работают Ашмарин и Проровнер? Аш-марин в театре? Это очень странно! Не может ли быть театр также лишь «крышей»? Видел ли Муравьев хоть один спектакль? А может быть, им помогает кто-нибудь из круп ных промышленников типа Форда или Базиля Захарова? Установлено, что последний поддерживает такие группы. Если завод в N и правда занимается вооружениями, то прямо или скорей всего косвенно он может контролироваться Базилем Захаровым. Тогда картина приобрела бы законченность. Но все же это маловероятно. Что это за дама по имени Катерина, вернувшаяся в СССР? Что Муравьев может сказать о других, пожелавших вернуться? В какие районы страны они направились? И так далее.

Муравьев не мог вразумительно ответить ни на один из вопросов, даже о том, какова фамилия немца-метафизика из патентного бюро и что это за дама по имени Катерина. Кондаков был разочарован, принялся покусывать тонкие губы и трогать чесавшиеся под щетиной скулы и шею.

— Да, вы, конечно, ничего не знаете, — зло сказал он. — Для того чтобы написать статью… ведь вы хотите выступить со статьей, я вас правильно понял? — это все надо выяснить. В статье это может остаться «за кадром», но выяснить это надо.

Обиженный тем, что Кондаков, как и его заместитель вчера, погряз в своем профессионализме и смотрит на него как на прекраснодушного дилетанта, Муравьев (его смутило и то, что Кондаков заговорил о статье, хотя сам он не произнес о ней ни слова) тоже зло сказал:

— Я ведь в конце концов не шпион. Знаю я что-нибудь об этом патентном бюро или нет, не имеет значения! Я представляю себе их идеологию и идеологию подобных же групп, и это, а не что-нибудь иное, играет решающую роль! Об этом, и только об этом, нужно говорить! И эта идеология ясна — это идеология войны! Она одна у всех националистических партий, по крайней мере в Германии! Идеология подготовки к будущей войне. Есть у них сейчас контакты с Базилем Захаровым или нет — не важно. Он будет поставлять пушки, когда война начнется, и этим сказано все! Кстати, почему вы решили, что я хочу выступить со статьей? Вам что, успели уже передать?

Кондаков выслушал его на сей раз с любопытством. Легкая усмешка тронула его губы при последних вопросах. Откинувшись на подушках, скрестя руки на груди, он устремил взгляд куда-то вдаль, вероятно, еще далее Кордильер — на идеальные просторы исторического мирового целого. Сейчас он был даже красив, как в старые времена.

— Хорошо, — медленно промолвил он, так и не ответив на вопрос и не отведя взора от того, что открывалось ему в его необъятной дали, — вот вы говорите — война. Но война с кем? Кого и с кем?

— Вы полагаете, что поскольку это будет война с коммунизмом, с Советской Россией, то неважно, кем она будет развязана и кто будет в ней участвовать? — переспросил Муравьев. — Вы что, подозреваете меня в тайных симпатиях коммунизму? Вы не можете подозревать меня в этом. Я воевал в Белой армии! Но ведь я говорю не о том. Неважно, будет ли в новой войне разбит коммунизм или нет, важно, что эта новая война, в которую так или иначе будут втянуты все народы, — невозможна!

Разволновавшись, Муравьев еще некоторое время продолжал говорить об уровне современной военной техники, о европейской культуре и гуманизме. Кондаков, очевидно, был заранее несогласен и чуть-чуть морщился, но молчал, дожидаясь, пока Муравьев не начнет повторяться.

— Во-первых, — вступил он, дождавшись, — война вполне возможна. Сотни и тысячи людей хотят воевать, им нравится воевать, они любят это дело, видят в нем смысл, и им наплевать на вашу европейскую культуру, на уровень военной техники… на саму смерть в конце-то концов!.. Во-вторых… Почему, собственно, вы решили, что это будет война с коммунизмом, точнее, война Германии с Россией? Или всего Запада с Россией? Есть ведь и другие варианты! И прежде всего — такая война, в которой Россия и Германия будут выступать как союзники против Запада!

Кондаков воодушевился, привстал с подушек, отшвырнул с живота в ноги скомканные газеты, глаза его заблестели.

Муравьев не знал, что именно эта идея более всего и занимала Кондакова последние месяца три, и, быть может, именно из-за нее он был все эти месяцы постоянно возбужден и взвинчен настолько, что измученное сердце его так сразу сдало при неудаче с торговцем. Этой осенью один знакомый из Британской разведывательной службы конфиденциально сообщил ему, что, по имеющимся у них сведениям, Советская Россия в обход Версальского договора тайно способствует развитию германского рейхсвера. На авиационном заводе в Филях, под Москвой, строятся военные самолеты конструктора Юнкерса, на аэродромах близ Воронежа и Гомеля проходят совместное обучение русские и немецкие летчики, имеются такого же рода танковые училища около Казани. Генерал-майор Вернер фон Бломберг недавно ездил в Россию с целью проинспектировать эти училища. Имеются данные, что Россия поставляет в Германию также военную амуницию, пехотное снаряжение, артиллерию. Германия уже сейчас имеет секретный запас в 400 ООО винтовок сверх дозволенного ей Версальским договором.

Едва Кондаков услышал эту новость, так тотчас же связал ее в уме с некоторыми гипотезами, которые еще до войны предложил известный Меллер ван ден Брук, проводив ший границу между Западной и Восточной Европой по Рейну, относя, следовательно, Германию почти полностъю к «Востоку». Три-четыре года назад сходные идеи высказали знаменитый немецкий географ Фридрих Ратцель, отставной генерал Карл Хаусхофер и шведский профессор Рудольф Челлен. Эти трое называли себя «геополитиками», их теории о молодых и старых нациях, о жизненном пространстве и о приобретали все большую известность, и Кондаков был поражен, что Муравьев, живя в Германии, ухитрился так мало знать о них. Для самого Кондакова рат-целевская «Политическая география» и эта самая «Der Staat als Lebensform» Челлена сделались настольными книгами. Его приводил в восхищение и сам термин «геополитика», емкий и точный, само звучание этого слова; он не был согласен с содержанием этих теорий, но, возмущаясь их ограниченной претенциозностью, отмечая их логические и фактические ошибки, выявляя их передержки, бездоказательные утверждения, в то же время мучительно завидовал этой самоуверенной немецкой непреложности построений, на которую у него самого никогда не хватило бы духу; он жалел, что не он сам нашел это слово, и ему даже казалось, что сам про себя он всегда так и обозначал открывавшуюся ему систему мировых соотношений. Услыхав о тайном сотрудничестве России и Германии, Кондаков ни минуты не колебался: оно, несомненно, не было лишь случайным, конъюнктурным вывихом — оно было частью грандиозного, тщательно разработанного геополитического плана, нацеленного на уничтожение прогнившей западной цивилизации, на завоевание мирового господства. Индустриализация Советской России помощью германского технического гения, вооружение Германии помощью русской рабочей силы, выработка совместной, приемлемой для обеих стран идейно-политической программы типа «прусского социализма», предложенного философом Шпенглером как антипод западному постыдно индивидуалистическому демолиберализму, — таковы были, насколько мог умозаключить Кондаков, основные элементы этого обширного плана.

— Вы ведь должны понимать, — сказал Кондаков, наугад тыча пальцем в какую-то книгу, торчавшую из-под подушки, — что старопрусский дух и социалистическое мировоззрение на самом деле ненавидят друг друга братской ненавистью и являются в действительности единым целым. Разве вы не видите, что социализм в теперешнем советском понимании — это прежде всего твердый государственный порядок, дисциплина, иерархия. Кстати, подобные же мысли высказывает и Ахметели.

Кондаков был убежден, что геополитики самым теснейшим образом сотрудничают с германским — а может статься, и с русским — правительством, он допускал, что могло иметь место даже их прямое участие в выработке всех этих секретных договоров и соглашений. Как всегда, его интересовало только, кто из них конкретно и когда этим занимался (кто, в частности, занимался этим в России); он негодовал на самого себя, что проворонил начало этих операций.

— Нет, как хотите, а Германия — это страна, принадлежащая также к Западу, — сказал Муравьев.

— Не имеет никакого значения, — возразил Кондаков. — В крайнем случае она будет просто вновь расколота, разделена на несколько частей, минимум на две — Восточную и Западную. К Востоку, к славянам органически тяготеют Пруссия, Мекленбург, Бранденбург, Силезия, отчасти Тюрингия. Остальные земли действительно могут отойти к Западу. Разумеется, это не произойдет так просто. Может быть, этому как раз и будет предшествовать война, большая война.

— Но ведь сейчас в Германии, в той же Пруссии, например, у власти социал-демократы, — сделал слабую попытку сопротивляться Муравьев. — Они не могут желать уничтожения традиционных для Запада свобод.

— И тем не менее они заключили тайные соглашения с большевиками! Есть понятие исторической необходимости, оно заставляет вас играть в ту игру, в которую, может быть, вы играть не хотите. И немцы хорошо чувствуют это. А мы, — я имею прежде всего в виду самого себя, — как все русские марксисты, хотя и бывшие, недооцениваем германскую социал-демократию, всех этих Вельсов, Мюллеров, старика Каутского, презираем их, для нас они, видите ли, слишком буржуазны! Наша ошибка была в том, что мы не сотрудничали с германской социал-демократией, тогда бы мы могли как-то влиять на процесс!..

Кондаков увидел, что его опять вынесло к фундаментальному противоречию между исторической необходимостью и волей политика, и с неудовольствием остановился. Тотчас ему сделалось совсем худо. В изнеможении он откинулся на подушки, неуклюже пытаясь переменить позу, повернуться на бок. Муравьев вскочил со стула, желая ему помочь, беспокоясь, не нужно ли позвать сиделку, но Кондаков раздраженно отстранил его рукой. Наконец ему удалось повернуться. Минуту или две он лежал, прикрыв глаза и трудно дыша, затем приподнялся на локте и, с гримасой омерзения взглянув на Муравьева, спросил:

— Послушайте, а за каким чертом вы вообще влезаете во все это?! Ведь это же отвратительно! Зачем вам это? Ведь люди придумали себе занятие политикой, чтобы не думать о нравственности. Вернее, вся нравственность теперь сместилась в область политического. Считается, что нравственно принадлежать к одной партии и не принадлежать к другой. Человек может быть жаден, может быть пропойцей, может быть подл по отношению к своим близким, к жене, но никто не интересуется этим. Интересуются только, за правое или за неправое дело он выступает! Что может быть глупее этого! Глупее и бессовестней! Жалкие, слабые, порочные люди становятся правдолюбцами, объявляют, что борются, видите ли, за свободу! И самое удивительное, что все начинают тупо верить им, считать их смелыми, мужественными людьми, хотя в большинстве случаев они только достаточно оборотистые люди. Мне противно подавать руку большинству из них! И… и вот теперь вы туда же! — Последние фразы он выкрикивал уже сорвавшимся голосом. Кашляя, он схватился рукою за горло. — Зачем вам это, зачем?! Подумаешь, какаяф[15] из собак сожрет другую! Не вмешивайтесь, бросьте! В конце концов вас просто убьют! Начавши заниматься политикой, надо самому быть готовым на убийство!.. Иначе вы станете всеобщим посмешищем!..

Муравьев сидел сам, как ему казалось, будучи близок к сердечному припадку.

— Надо быть готовым на убийство, иначе вы никогда не сможете стать хорошим политиком, — продолжал хрипеть Кондаков. — Надо любить убийство. Посмотрите, как любят играть в войну дети. Как они любят убивать и как они любят быть убитыми! Потом, к сожалению, это проходит. Появляется какой-нибудь старый пердун и начинает вещать: мир, мир, мы хотим мира! Остановите руку убийц!.. Хотя вы-то, кажется, не из таких. — Он вдруг снова рывком сел и с диким подозрением уставился на Муравьева (совсем как бывший его ученик в редакции накануне). — Позвольте, — сказал Кондаков. — А что это за слухи, что вы связались с Троцким? Это еще за каким чертом вам понадобилось? Вы что, даете им деньги? По-моему, вы ставите не на ту лошадку! Вы рассчитываете на его победу? Напрасно! Я, впрочем, не верю, что вы так циничны. Я понимаю, дочь ваша еще слишком молода, но вы должны ей объяснить что-то. А вместо того вы сами!..

Лепеча что-то несуразное, Муравьев побежал в коридор за сиделкой.

XXI

«СИЛЬНЕЕ, ЧЕМ „ФАУСТ“ ГЁТЕ»

Мелик был у себя дома один. Оба его юных почитателя только что ушли от него. Они просидели долго, и юноша с редкой бороденкой все время спрашивал у него: «Валерий Александрович, расскажите нам, пожалуйста, о вашей системе, помните, вы обещали?» Мелик покорно и тяжело плел им в ответ околесицу о «философских и мировоззренческих основах», даже не имея сил хотя бы закруглять свои разорванные, не связывающиеся меж собой периоды. Ему хотелось остановиться и крикнуть им: «Да нет же у меня никакой системы, отстаньте!» — но он не мог решиться на это из трусости, боясь потерять их. Что ему было в них, он тоже не знал и только смотрел все мрачнее и мрачнее и порою уже откровенно грубил. Из обоих неофитов — один, как всегда, восторженно слушал, тем не менее беспрерывно и утомительно для глаз вертясь, теребя бороденку и задавая все новые никчемные вопросы, чтобы уточнить слова, которые Мелик не помнил, произнес или нет; другой (юноша, желавший иметь светские манеры, сам честолюбивый и хитрый) заподозрил неладное и сидел молча, поджав губы. Оба они казались Мелику несносны, и он с некоторым удивлением прислушивался к тому, что сам говорил, поминутно спрашивая себя: «Зачем, зачем мне все это?» Наконец они ушли.

Он все не мог успокоиться и ходил взад-вперед по своей длинной узкой комнате, от окна к двери, еще доказывая что-то молодым людям. (Теперь, когда они ушли, ему обязательно нужно было что-то им доказать, и он ругал себя, что в каких-то пунктах своей речи выразился неудачно.) Привычки ходить, размышляя, по комнате у него не было; ударившись дважды подряд коленом, одним и тем же местом, о железный выступ кровати, морщась от боли и захромав, он отошел к окну и стал там лицом к комнате.

Комната с высоким потолком и оттого казавшаяся еще уже, была унылой и грязной. Ремонта он, конечно, здесь не делал с пятьдесят шестого года, с тех самых пор, как его троюродный брат, движимый то ли внезапным добрым побуждением, то ли неясным и сложным расчетом, женившись, прописал его сюда. Будто бы брат потом жалел об этом, но, будучи совестливым человеком, не решался тревожить Мелика. Теперь они не виделись уже лет десять.

Из вещей в комнате находилась эта черная железная сиротская кровать, стол, где остатки еды, книги и папки с машинописными материалами были свалены друг на друга, фанерный ободранный шкаф, в котором ничего не висело, кроме еще одних брюк, да несколько разрозненных носков лежало на дне, и небольшой стеллаж с книгами. Одна полка на стеллаже была закрыта фанерой, надевавшейся на гвоздики. Там помещалось нечто вроде киота, лежали старые просфорки, огарки пасхальных свечей и стояла просто так, а не висела незажженная лампадка. Мелик придумал это укрытие, когда вышел закон о тунеядстве и к нему несколько раз приходили из домоуправления и милиции, справляться, где он работает и чем живет, а он как раз нигде не работал. Впоследствии ему устроили липовую должность лаборанта, за семьдесят рублей в месяц, и надобность в конспирации отпала, но фанерка почему-то так и осталась, и случалось, он по многу дней не снимал ее из странной развившейся в нем за последнее время стыдливости или даже специально навешивал перед приходом нецерковных знакомых, или женщин, или в дни большого упадка сил, обычно после крупных пьянок, где ему случалось напиться и на следующее утро он забывал помолиться, не говоря уже о том, чтобы идти в церковь, а днем или вечером приходилось пить снова, и он оказывался выбит из колеи на целую неделю, а то и больше. Кому-то он объяснил однажды: «Я делаю это (то есть держу фанерку) не для себя, а для них», то есть для святых, изображенных там, на иконах. Но и это была ерунда, потому что часть не уместившихся на полке икон все равно развешана была по стенам, до самого высокого потолка, вперемежку с репродукциями и картинами на религиозные сюжеты. Картины, писанные подпольными левыми художниками, которых сам же он чаще всего и агитировал креститься и был нередко их крестным отцом, исполнены были в дурной символистской манере и не нравились Мелику. Часто ему хотелось убрать их, но они были дареные, художники эти иногда его навещали и ревниво шарили глазами по стенам, отыскивая свою работу. Мелик чувствовал, что не может поссориться и с ними.

Оглядев сумрачно свою комнату, с слишком резкими сейчас тенями, освещенную яркой лампочкой в бумажном абажуре, прогоревшем и осыпавшемся, задержавшись мельком на прикрепленной фанерке и на картинах, Мелик, зажмуриваясь от безжалостного света, подумал о том, как безобразно он устроил свою жизнь, хотя бы эту, внешнюю ее сторону, как все это некрасиво, грязно и, в сущности, жестоко по отношению к самому себе. Несколько лет назад, когда он еще надеялся, что сможет жить аскетической жизнью, быть «аскетом в миру», ему даже нравилось, что у него нет в жилище ничего приобретенного нарочно, одни только случайно доставшиеся или подаренные вещи. «Да, верно, — поспешно сказал он себе теперь то, что говорил уже не раз, — это так и должно быть, потому что я стремлюсь жить духовной жизнью, только Духом, а это, это земное, телесное должно быть прахом. Это все не имеет никакого значения. Я сознательно не придаю этому никакого значения». Однако он не только уже знал в эту минуту, что говорит вздор о прахе и тому подобном, но даже внезапно испугался, что вообще кощунствует, называя свою дикую, непонятную ему самому жизнь стремлением к Духу. С испугом он посмотрел туда, где на полках как бы и томился у него в пыли этот самый Дух. Ему почудилось, что он почти видит сквозь тонкое дерево устремленный на него суровый взор Спасителя со стоявшей справа в углу полки деревенской поздней иконы, где Спаситель имел монгольский лик и наспех написанную навыворот, по неправильно приложенному трафарету, благословляющую руку.

Торопясь, стыдливо он начал читать молитву. Он собирался прочесть трижды, но уже с первого раза, дойдя до «и остави нам долги наши», заметил, что читает машинально и думает о другом. Спохватившись, он не мог, однако, вспомнить и того, что ему только что пригрезилось; мгновенье-другое неясный образ еще стоял перед ним, растворившись, едва его попытались довести до разума. Ощущение возникшей пустоты было неприятно. Мелик начал второй раз, тщательно выговаривая теперь слова, и дочитал до конца, не сбившись.

Он отвернулся к окну и стал глядеть на улицу. Из-за света в комнате снаружи ничего не было видно, хотя пустырь напротив через переулок, на месте снесенных недавно домишек, и был освещен сильным прожектором с крыши выходившего сюда глухой кирпичной стеной высокого шестиэтажного старого дома. Мелик прошел к двери, выключил свет и вернулся к окну. «Интересно, следят они за мной или нет?» — вдруг мелькнула у него мысль.

Прижавшись к холодному оконному стеклу щекой, он скосил глаза вдоль узкого переулка вниз, сначала вправо, потом, приложив другую щеку, влево. Шел одиннадцатый час вечера, забор, которым отгорожена была еще не начавшаяся стройка, затемнял переулок. Переулок казался безлюден. Сквозь заклеенные на зиму окна не слышалось шагов, и лишь однажды неясная тень, — Мелик даже не различил, мужчина это или женщина, — пересекла улицу далеко у перекрестка. «Да! Ведь они наблюдают из машин», — вспомнил он. Еще больше напрягая зрение, Мелик скосил глаза в переулок, почти выдавливая стекло. Машин, по крайней мере у того края тротуара, как будто не было. Ближний тротуар под самым домом все равно был не виден. Мелик подумал о том, чтобы отворить окно и перегнуться наружу; но он чувствовал себя эти дни простуженным и, представив себе, как холодный воздух пронижет ему больное горло, отпустил шпингалет, за который уже было взялся.

Зато теперь он увидел, что началось движение напротив, на пустыре, и удивился, как он не заметил этого раньше, потому что оно, скорей всего, возникло там не только что. Две фигуры, мужчина и женщина, стояли поодаль, возле расщепленного бульдозером и сваленного ствола старого тополя.

Это были собачники. Их псы, рыжая шотландская овчарка и второй, черный, породы которого Мелик не знал, похожий на нестриженого пуделя, только слишком большой и на высоких ногах, широкими кругами носились друг за другом, иногда сцепляясь в клубок посредине. Хозяева наблюдали за ними, поворачиваясь им вслед и размахивая ремешками, если начиналась грызня. Колли устала и легла. Черный пес продолжал свою скачку один мощными длинными прыжками по самому краю пустыря вдоль стены и забора, и черная тень его, то исчезая совсем, когда он мчался под домом, под самым прожектором, то непомерно удлиняясь у забора, летела за ним по кочкам плохо утрамбованной катком земли.

«Хорошо бы такого кобелька завести», — подумал Мелик, вообразив себе, как черный ласковый пес прыгает тут у него по всей комнате и по кровати и спит на полу у стола. Он даже непроизвольно оглянулся, чтобы увидеть, как собака смотрит на него оттуда преданными глазами и виляет хвостом на грязном половичке. Собаки не было очевидно, быть не могло. Скрипнув зубами, Мелик опять стал смотреть в окно.

От дыхания стекло запотело. Он нарисовал по нему пальцем собачью голову; подышав еще — бездумно, — какие-то инициалы и знаки. «Да, купить собаку, — произнес он почти вслух. — Здесь не знаешь и сам-то, что будешь жрать завтра! Какая уж собака». Он снова оглянулся — зло и раздраженно, точно пес и вправду скулил сзади, выклянчивая кусок.

Там опять ничего не было, только засохшая грязь на полу, натекшая с башмаков его неофитов, и, вспоминая о них, он язвительно передразнил:

— «Расскажите нам о вашей системе!» Они думают, что есть какие-то системы. Теперь систем нет. Не бывает, и все тут! Есть Рок, Судьба. И есть богини Судьбы. Богини мести! — злорадно прорычал он в окно, будто вослед молодым людям, желая испугать их.

Стекло от звука его голоса задребезжало, и, слегка отшатнувшись от неожиданности, он тотчас сказал:

— Или нет никакой Судьбы, и никакого Рока, и никаких богинь! И никакого Бога, — тут же добавилось как бы помимо него.

С какой-то необычайной для себя ясностью и холодностью Мелик снова стал смотреть на улицу, высокомерно вглядываясь в ее детали. Собачники уже ушли. Он окинул взором далекий неровный темный силуэт города, проступавший по сторонам, там, где не мешали прожектор и высокие дома напротив. Небо и низкие тучи были в красноватых отсветах, и Мелик следил некоторое время за их движением, сам будто отдаваясь порывам носящего их ветра и чувствуя его упругие удары за стеклом.

Старая детская игра увлекла его: одно облако показалось ему похожим на носорога, другое на ведьму с распущенными волосами. Оно шло прямо на него.

«Да, если бы это была настоящая ведьма, — сказал он себе, провожая его глазами, — то мне было бы легче. Все-таки весточка оттуда. А так…» — он не докончил и махнул рукой. Ему сделалось холодно от окна, он ощутил вдруг, что оттуда дует и что руки его, опиравшиеся на каменный подоконник, застыли. Он отошел от окна, нащупал в темноте стул, не зажигая света, сел. «Надо уйти, уехать, — внезапно пришло ему на ум. — Ведь это можно. Не на Запад, а куда-нибудь на восток, здесь, в России. Поселиться в деревне на худой конец, — стал мечтать он. — Разве нельзя? Что, получится такая же ерунда, как у этих? Но я не женат. Там главное было то, что нельзя было тащить за собой женщин. А я же один. Уж если очень захочется, завести себе простую бабу, девку. — Он представил себе эту бабу, какую-то из тех, которых видел, наверное, в детстве, в Покровском, дом, палисадник, сарай. — Да, а чем жить? — он натянуто рассмеялся, но был еще в запале. — Работать в колхозе? Кем, сторожем? Сторожить сад, яблоки?.. Но ведь это, в сущности, падение. Без людей, без книг. Стать идиотом, шизофреником, шутом. Кривляться всю жизнь. Изображать, что ты живешь природой, как Руссо. Какой вздор… А монастырь не вздор?» — спросил он себя, чуть помедлив.

Он вспомнил, что Алексей предлагал ему поступить в монастырь. «Черт побери! — плюнул он. — Сейчас ведь и в монастырь просто так не попадешь. Что, я не видел, кто там и как туда попадают? Меня ведь небось через десять фильтров, через десять комиссий пропускать будут… Это какому-нибудь спятившему провинциальному мещанину еще можно прорваться, а я уже на крючке».

Он попытался сообразить, легче ли ему будет стать монахом и сможет ли Алексей ему здесь реально помочь устроиться. Мысли его разбегались, он взял наугад листок бумаги, собираясь написать нечто вроде списка тех, кто пригодился бы ему в этом, но не мог сосредоточиться и только кривился на белеющий во мраке лист, сознавая, что это бессмысленная затея.

Наконец он понял, что во входную дверь уже давно и безнадежно звонят: звонок никуда не годился и тренькал редко и еле слышно.

* * *

Мелик задернул занавеску, включил в комнате свет и вышел в коридор. Соседи, легши спать, и не думали подыматься, уверенные, что в такое время могут прийти только к нему. Лишь в соседкиной двери осторожно поворачивался ключ: любопытная баба хотела взглянуть, кто явился к нему так поздно.

Мелик отодвинул засовы входной двери. На площадке стоял, засунув руки в карманы длиннополого пальто, ссуту-лясь, мужчина в обвисшей на странной клинообразной голове кепке, оставлявшей все лицо в тени. Мелик перевел взгляд на ноги — пришелец был в сапогах. «Так, — сказал про себя Мелик, — значит, уже пришли. Вот как оно бывает».

— Мелик, Валерий Александрович? — спросил человек.

Мелик беззвучно кивнул, посторонился, пропуская того, и застыл в уголке, чтобы прошли и другие. Никто не входил. Мелик выглянул на площадку: там никого не было.

Между тем незнакомец, все так же держа руки в карманах, прошел на свет в его комнату и, не раздеваясь, не снявши кепки, сел там на тот стул, на котором только что сидел сам Мелик, и лишь подвинул стул от окна вплотную к стене.

Мелик аккуратно притворил дверь и сел поодаль, на кровать. Неззнакомец не посмотрел на него, он был поражен Меликовыми картинами и переводил трепетный взор с одной на другую. Он стянул кепку; острый хребет его лысой головы, могущей, казалось, служить лучшим подтверждением теории Гете о развитии черепа из позвоночной кости, ярко заблестел под лампой.

— Во имя Господа, и Отца, и Сына, и Иисуса Христа, — хрипло произнес незнакомец.

— Аминь, — сказал Мелик.

Незнакомец стал креститься; вернее, обрисовал на своем теле неправильный многоугольник, приложив руку поочередно к разным местам живота и плеч.

— Если я сегодня верую в религию, — начал посетитель, — то я верую в ту религию, которая была религия рабов, а не ту религию, которая стала в руках эксплуататорского строя. И я являюсь служитель культа того Иисуса Христа, Человека, Сына Человеческого, Утренней Звезды, который впервые сказал слово, направленное против эксплуататорского строя, и основал партию нового типа, партию Утренней Звезды, которая должна пасти все народы жезлом железным, как о том сказано в религиозной книге апокалипс… Что же от этого есть железный жезл еврейского пророка Арона? — Лицо его заиграло вдохновеньем. — Этот процветающий жезл Арона, согласно теории марксизма, есть единство производительных сил во всех социально-экономических формациях, как базис, на котором воз вышаются надстройки и историческое развитие, которое наращивает свой экономический капитал общественной собственности вширь до такого Железного дерева, которое своими корнями охватывает весь мир и всю землю (а в будущем все планеты), а по высоте дорастает до Жены, облеченной в солнце, младенец которой призван пасти этим железным деревом все народы мира.

— Так, так, — одобрил Мелик, не выдержал и улыбнулся. — Интересно, очень интересно.

Гость снисходительно рассмеялся:

— Это потому, что по углам пятиугольной звезды, то есть пентаграммы, размещены начальные буквы греческого имени Иисуса Христа. А пятиугольная звезда на знамени и в гербе СССР? — сощурился он, задавая каверзный вопрос; и сам ответил: — Потому-то в эпоху культа личности Сталин, отрицая историческую достоверность Иисуса Христа, не отрицал образа Иисуса Христа, призывая 7 ноября 1941 года на Красной площади Красную Армию вдохновляться образом наших великих предков, Александра Невского, святого христианина, который носил образ Иисуса Христа на знамени, груди и сердце. Сталину была хорошо знакома «эта штука» — «Фауст» Гете, а стало быть, было известно, что пятиугольная звезда, которая в «Фаусте» называется пентаграммою, — волшебный знак Фауста, с помощью которого Мефистофель проникает в его жилище, несмотря на то, что по углам пентаграммы размещены начальные буквы греческого имени Иисуса Христа.

— М-да, — сказал Мелик. — Что-то не очень ясно. По-моему, тут какая-то путаница. Ну ладно, оставим это. —

Внезапно ему явилось подозрение, что человек этот на самом деле не сумасшедший, а прикидывается и сплел всю эту чушь нарочно. — Ну ладно, — сухо повторил он. — Оставим теории. Хватит, пожалуй. Чем же я могу быть вам полезен? Как вас зовут? Откуда вы?!

Гость помолчал, пошевеливая губами и исподлобья оглядывая его.

— Мне нужна помощь, — произнес он таким тоном, словно хорошо знал Мелика и не очень на это рассчитывал.

Мелик почувствовал себя задетым, хотя до того собирался хитрить:

— А, вам надо помочь, вы хотите, чтобы я вам помог?.. Разумеется, разумеется. Я разве отказываюсь… Только чем же, собственно говоря, я могу помочь? Вас нужно, наверно, куда-то на работу устроить, да? Каким-нибудь сторожем, а?.. Ну что ж, мы сейчас подумаем, сейчас мы придумаем что-нибудь.

Проситель молчал.

— Вы ведь верующий? — попробовал разговорить его Мелик. — Я правильно понял?.. Ну извините, извините, я вовсе не собираюсь влезать в такие подробности. Просто я подумал, что, может быть, стоит попытаться устроить вас где-нибудь возле Церкви? Это можно бы. Хотите? Жалко, что сегодня вы поздно пришли, пришли бы днем, мы бы с вами успели сходить кое к кому… Как вас зовут?

Гость не отвечал, и Мелик, услыша вдруг свой собственный голос, который показался ему дурацким, искательным, обиженно замолчал тоже. Гость сидел прямо, стиснув челюсти, и, похоже, был чем-то оскорблен в речи Мелика.

— Ты презираешь, что я нищий, — пояснил он причину своего неудовольствия.

— Я?! Никогда! Я и не думал, — запротестовал Мелик. — С чего вы взяли? Я и сам нищий. Вы же видите, — он обвел рукой свою утлую обстановку.

— Вчера нищий, сегодня богатый, — сказал гость.

— Ну, в каком-то смысле это, может быть, и верно. Только не очень получается пока что. Хорошо, конечно, если б ваши слова сбылись.

— Они сбылись, — сообщил тот.

— Сбылись? — усмехнулся Мелик. — Что ж, спасибо. А вы, значит, добрый вестник? Вот уж не знал, какие они, — не утерпел и съязвил он, одновременно пугаясь, что если тот на самом деле сумасшедший, то последствия могут быть катастрофическими.

Но гость не заметил иронии.

— Да, они такие, — подтвердил он.

— Вот как? — Мелик поднял брови. — И с каким же известием вы явились? Кто вас послал?

— Ты очень торопишься, — сказал тот.

Мелик отчасти устыдился, что так, в общем-то по-хамски, разговаривает с человеком, который много старше него. «Кроме того, возможно, и вправду принес какие-нибудь известия, — сказал он себе. — Ведь откуда-то и зачем-то он все же пришел?» Он подумал, нужно, наверное, пой ти согреть чайник, оказать старику любезность, но побоялся оставить незнакомца одного в комнате и не тронулся с места.

— Извините, как же вас все-таки прикажете величать? — спросил он, так и не сумев избавиться от своего иронического тона.

— Я происхожу по прямой линии… от одного лица, — не сразу, внушительно отозвался гость. Он собирался, видимо, сказать, от какого, но затем раздумал.

— Ага, — обрадовался Мелик. «Значит, это кто-то из представителей так называемого вырождающегося русского дворянства. Это уже лучше», — сказал он про себя, повторяя вслух: — Это уже лучше. Так вы говорите, что я должен вам помочь?

— Да, мы теперь долго будем с тобою, — кивнул тот.

— Долго? — переспросил Мелик. — Это любопытно. Значит, моя помощь нужна вам на долгое время? Чем же я могу быть вам полезен?

Тот вздохнул, очевидно, так и не зная, разумно ли поступает, доверяясь малознакомому человеку.

— Ты можешь быть полезен, чтобы жениться на одной хорошо известной женщине, — полувопросительно взглянул он.

— Что, что? — удивился Мелик. — Жениться? Я должен помочь вам жениться?! Новое дело! На ком же? Вот чудеса! — воскликнул он, ударяя себя по коленям. — Позвольте, а что же, вас послали ко мне с такой просьбой?

— Нет, это еще никто не знает. Я держу это в тайне.

— Позвольте, что значит «еще никто не знает»? — спросил Мелик, стараясь своей рассудительностью заставить этого человека быть логичным. — А тот, кто вас послал, знает?

Собеседник согнулся как от боли.

— Я не могу жениться, — стыдливо и тихо признался он. — Меня будут преследовать. Меня уже преследуют. И потом… я уже старик. Я раньше любую мог вые…ть! — на секунду воодушевился он. — Они это чувствуют и меня боятся! Меня все медицинские сестры боялись! Мне поэтому давали такое лекарство, чтобы я не мог… Они еще ответят за это! Я уже написал об их злоупотреблениях, что они хотят истратить деньги на кибернетические машины, хотя у них медицинское обслуживание не на высоте и больные страдают. Они испугались и выпустили меня… Теперь мне самое главное, чтобы не получилось как прошлый раз… Они сожгли мои бумаги!..Мне придется теперь жить у тебя, — уведомил он. — Иначе это может повториться.

У Мелика снова возникла мысль, что его разыгрывают, только очень умело и профессионально, так что, вопреки его воле и всем стараниям, временами логика этого показного идиотизма подчиняет его себе. Услыша, что этот человек собирается теперь остаться у него, он даже не удержался в первый момент от возмущенного возгласа и лишь затем спохватился. «Нет, прием все-таки чересчур грубый, — заключил он. — Они, скорей всего, попросту хотят получить возможность беспрепятственно бывать у меня в комнате. Да, в коммунальной квартире иначе это трудно. Если они просто придут, то соседи, конечно, скажут. Может быть, они в квартире к кому-то уже обращались. Да, видно, ничего не вышло. Надо будет осторожненько порасспросить. Что ж, интересно, действительно он сумасшедший или только играет? — волнуясь, подумал он снова. — Не похо же, чтоб можно было так работать. Неужели они пользуют ся услугами подобных типов? А почему бы и нет? Или это валяет дурака кто-то из своих?» Внезапно ему показалось, что он уже видел этого человека — то был шофер, который иногда возил Алексея или служил у него на побегушках, но точно ли это он, Мелик припомнить не мог. «Вот черт. Проклятая память, — обругал он себя. — Это потому, что я у Алешки всегда пьяный. Вроде бы у него в коридоре маячил этот тип. Его гоняли еще за водкой. Или это не он? Все равно странно, очень странно. Нет, не похоже, чтобы Алешка мог все это придумать. Да и тот, шофер его, был как будто седой, я теперь вспомнил. Что же это, как странно… Ну хорошо, поиграем и мы. Больше ничего не остается, только выгнать. Но тогда вообще ничего не узнаешь».

— Ну хорошо, — сказал он веселым голосом, скрывая свое беспокойство и решив быть внимательным и хитрым, чтобы повести партию самому и окольными, неожиданными вопросами запутать этого человека, заставить его выдать себя. — Хорошо, — повторил он, немного сбиваясь на зловещий тон. — Так вы говорите, что будете жить у меня. Но у меня нечего есть, вы же видите? — Он показал рукой на стол, в непонятном ожесточении срываясь с места и расшвыривая на столе разрозненные бумаги, книги и зачерствелые куски хлеба. Одна книга съехала в блюдечко с растаявшим, прогоркшим сливочным маслом. Не глядя, он обтер ее об бумаги и бросил назад в общую кучу. — Вот, вы видите? — театрально прошептал он. — У меня нечего есть. Вам ясно?

— Я много не съем, — отвечал гость. Мелик почувствовал, что краснеет.

— Меня давно уже разделили на двух людей: физического и умственного, — пояснил гость причину своей неприхотливости. — Объявили одного ипохондриком, а другого шизофреником. Сколько еще злобы в людях!

— Да, — сказал Мелик, взяв себя в руки. — Человек человеку волк. Вот видите, а вы хотите жениться. Жениться вам уж никак не приходится… Так все же я-то вам зачем нужен? Может, и не нужен вовсе? Или, может, мне вместо вас жениться?

Он вдруг представил себе, как можно будет рассказать об этих шутках Ольге, но его гость посмотрел на него долгим и упорным, гипнотическим взглядом, потом утвердительно склонил треугольную голову.

— Эге! — воскликнул Мелик, сознавая, что выходит очень фальшиво. — Так это, оказывается, сватовство? Прекрасно, прекрасно. Какая мысль. И что же, в-вас… в-вас, — от возбуждения он начал заикаться, — вас об этом просили или вы сами догадались?! Это, пардон, прямо какое-то сводничество! Ха-ха-ха! И какую же невесту вы мне подыскали? Богата ли она, красива ли? Кто ее родители? Я надеюсь, все из хорошей семьи?

— Я подыскал тебе невесту по имени Татьяна Манн, — сказал сводник, нахохлившись в своем пальто, все еще не очень уверенный как будто в успехе предприятия.

— Ах вот оно что, — прошептал Мелик, осекшись. — Так это как же… как же? Она вас сама попросила, или вы… так сказать, проявляете инициативу? Как я это должен понимать?

Он неожиданно вспомнил, как два дня назад, пьяный, рассказывал Алексею, что собирается жениться, врал ему что-то насчет своих невест и почему-то начал перечисление именно с Тани. «Понятно, почему я назвал ее, — попытался успокоить он себя теперь. — Потому что она действительно была в моей жизни первой, на ком я намеревался жениться. Я и начал рассказывать с нее. Спьяну, конечно. Стрезва никогда бы, конечно, не сказал… Да, но этот-то тип откуда все взял? То, что Алексей сам подослал его, разумеется, исключено. Значит, правда, это просто через него тянется ниточка. Он, значит, стучит; теперь не только на Лютера с Кальвином, но и на меня. Крепко же я влип».

— Так, хорошо, — протянул он, чтобы хоть что-то сказать и тем временем успеть составить в уме какой-то дальнейший план. — Следовательно, это не я должен помочь вам жениться, а вы пришли помочь мне жениться, причем именно на Тане Манн. Кто же вас послал ко мне?

— Она сказала мне: «Иди к нему, он тебе поможет».

— Сказала сама? И когда же это она так сказала?

— Вчера.

— Вчера? Извините, но вы должны понимать, что это ведь очень легко проверить, — заговорил Мелик. — Видите ли, я же ей звонил вчера. Почему же она меня не предупредила, что собирается послать вас сюда? Вы не помните, в котором часу вы были у нее? Может быть, я звонил до ва шего прихода?

— Да, это так, — подтвердил тот. — Когда я пришел, она сказала: «А, вот как хорошо, только что звонил Мелик».

— Вон оно что, понятно, понятно, — промычал Мелик. Его вдруг осенила мысль, что Татьяна могла послать этого человека сюда с совсем другой целью: ему, может быть, верно, нужно было чем-то помочь, куда-то его устроить и так далее, а старик в безумном своем знании жизни догадался, что если уж женщина в таких случаях посылает к кому-то за помощью, то чаще всего хочет напомнить о себе. «Значит, это кто-то из ее подопечных, — стал размышлять он. — Из несчастненьких. Левка тут как раз о них говорил… Только какое странное дело. Интересно, что она ему обо мне нагородила?» — Вы что же, давно ее знаете? — спросил он.

— Давно. Очень давно. С детства. — Старик устремил глаза вдаль, словно вспоминая, сколько же точно лет он ее знает.

Мелик насторожился.

— А откуда вы ее знаете? — решив, что в таком разговоре нужно отбросить все приличия, спросил он.

— Я сидел в лагере особого режима вместе с друзьями ее отца, — твердо ответил гость.

Мелик затаил дыхание, от волнения боясь сглотнуть и выдать себя.

— С друзьями ее отца? — сдавленным и прерывающимся голосом сказал он. — Они живы?

— Они все умерли.

— Умерли? Где, в лагере?

Старик подозрительно поглядел на него:

— В лагере. Мне известно точно. Я узнавал.

Мелик, схватившись за спинку кровати, с усилием встал, слабо метнулся сперва к окну, потом туда, где было темнее, к двери, чтобы нежданный гость не смог заметить его дрожи.

— Вот как, вот как, — несколько раз повторил он, терзаясь про себя, что неужели может быть такое и правду этот человек, кто бы он ни был, пришел напомнить ему о чем-то. «Стало быть, он действительно вестник оттуда, — подумал он. — Танька его за этим и послала. Жестоко. Ну да, она ведь жалости не знает. Недаром я вспомнил сегодня о богинях мести… Да, но ведь те тоже знают обо всем об этом, — сказал он, разумея под теми отнюдь не „богинь мести“, а КГБ. — То есть это, может быть, и не ее рук дело. Но старик сказал, что пришел от нее…» — Хорошо, хорошо. А кто же эти его друзья?! — сорвался он, хотя только что намеревался для отвода глаз спросить о чем-нибудь еще. — Кто они?.. Я спрашиваю об этом потому, — торопливо стал вы кручиваться он, — что мой собственный отец тоже, кажется, погиб в лагере. Я его совсем не знал. Поэтому судьба Та-ниного отца меня тоже всегда волновала. Вот я и спрашиваю, кто они, его друзья?!!

Старик дико посмотрел на него, затем выражение его вдруг сменилось:

— Хе-хе-хе, хе-хе-хе, — неожиданно умилился он, щерясь в улыбе так, что длинный обвислый нос достал ему до нижней губы. — Молодо-зелено. Не торопись, сынок. Все узнаешь! Ничего не утаю. Все открою тебе, сынок. Чего знаю, всему научу.

Это обращение «сынок» почему-то окончательно вывело Мелика из себя, и он взбесился, почувствовав, что с каждой минутой все больше устает от этой бесплодной борьбы, от этой неуменьшающейся неизвестности и церемониться ему дальше нельзя.

— Хватит дурака валять! — гневно и еще сильнее распаляя себя криком, заорал он. — Хватит! Надоело! Какой я тебе сынок?! Перестань мне тут кретина из себя строить, отвечай на вопросы точно или иди отсюда!

Закричав, он снова испугался, что человек этот все же сумасшедший (ему показалось, что глаза у того как-то нехорошо заблестели) и от крика может сам сорваться и броситься на него, сильный, как все буйно помешанные во время припадка. Но гость его вдруг всхлипнул, а потом заплакал настоящими слезами, размазывая их по лицу большими своими руками с плоскими расплющенными пальцами.

— Сынок, сынок, — повторял он, гундося. — Сынок мой возлюбленный. Ты родителя-то своего знаешь? Нет? Ну так вот. Сынок. Я тебя, может, всю жизнь искал.

Он привстал, коротко зарыдав, точно залаяв, и протянул к Мелику руки, готовясь обнять его, Мелик вскочил и кинулся в сторону.

— Пошел ты к черту! — взвизгнул он. — Что ты тут меня разыгрываешь, сволочь! Издеваешься надо мной, падло! То же мне нашелся «папаша», «отец родной»!

Самозваный отец не отвечал, он сел на место, понурясь, запахнув пальто, только качал головой и укорял:

— Эх, сынок, сынок. Эх, сынок.

— Какой я тебе сынок, зараза? — по слогам, раздельно, спросил Мелик снова. — Говори, что тебе от меня нужно?

— Эх, сынок, нехорошо, сынок, — возобновил тот. — Я в тебе сразу ведь своего почувствовал. Сколько лет тебя ждал. Присмотрел тебе невесту. Ты не пожалеешь… Только ты должен наперед узнать, почему она опять живет со своим бывшим мужем, — быстро потребовал он.

Мелик на минуту забыл весь свой гнев и усталость.

— Танька живет снова со Львом Владимировичем? — нервничая, удивился он. — Первый раз слышу. Быть того не может. Я только позавчера был у Льва Владимировича, об этом и речи не заходило. Да нет же, это совершенно исключено!

— Ты с ним встречаешься, — не то спрашивая, не то утверждая, сказал удивительный человек.

— Встречаюсь, а что?

«Слава богу, они, кажется не знают друг о друге, — подумал он. — Следовательно, здесь связи нет. Очень странно. Разные отделы работают, что ли? Или вообще разные ведомства?» Мысль эта, как ни смешно, отчасти успокоила его.

— Он не сумасшедший? — осторожно осведомился старик. Мелику это опять показалось занятным.

— Лев Владимирович вполне нормален, — заверил он, подавляя смешок. — Нормальнее не бывает. Немного неравнодушен к слабому полу, но… но с кем этого не бывает, а?

Старик, как и прежде, не обратил на его иронию никакого внимания.

— Они все сумасшедшие, больные, — убежденно сказал он. — И она, и ее брат, и женщина, которая ее воспитала.

Ее мать тоже сумасшедшая. Мне сказали. Ее брат сумасшедший. У него мания преследования. Он хочет преследовать меня. Он очень опасный человек. У него на карточках все записано. Он готовит формулу человека. — Внезапная судорога пробежала по его телу, он переступил ногами.

— Почему вы решили, что Таня сумасшедшая? — воспользовавшись паузой, задал вопрос Мелик, с неудовольствием замечая одновременно, что опять стал обращаться к собеседнику на вы.

— Мне сказал об этом молодой человек, который был у нее.

— Он прямо так и сказал?

— Да. Она сказала: «Я знаю, кто вам нужен. Это Мелик». А он сказал ей: «Ты сошла с ума». Он опасный человек.

— А, это Вирхов, — догадался Мелик. Странное чувство на миг овладело им. «Быть может, это ревность?» — подумал он, пытаясь задним числом определить, что это такое. — Так, так, — сказал он. — Значит, они все сумасшедшие, по-вашему… Ну и что?

Собеседник пожал плечами:

— Это противоречит смыслу здравого рассудка. Ты должен пойти это и выяснить. С этого надо начать. Живет или нет она со своим бывшим мужем? Зачем он с нею разошелся? Ты должен пойти и сказать ему это.

Мелик расхохотался, тем не менее вытирая со лба пот и морща лоб.

— А наше какое дело? — Он заметил, что сказал «наше», и, уже кончив смеяться, улыбнулся сам себе снова.

Его непрошеный компаньон посмотрел на него с сожалением. Затем внезапная судорожная гримаса опять обезобразила еще сильнее его лицо с шальными красноватыми глазами. Отдельные пятна пигментации были разбросаны по желтой коже голого черепа. (Мелик только теперь решился наконец попристальней рассмотреть его.)

— Мы должны все, все узнать! — вдруг вскрикнул тот, ударяя кулаком по столу. — Мы должны понять все без ошибки и действовать только наверняка! Понял? Ди эрсте колонне марширт! — Он сел прямо, снова выпятил грудь, одернул себя за лацканы пальто. Глаза его сверкали. — Ди цвайте колонне марширт!.. Для осуществления плана могущества! Все для победы! Ты в Вооруженных Силах не служил?.. В Великой Отечественной войне не участвова-а-ал? В немецком плену или на оккупированной территории не находи-и-и-ился-я-я?! — разгоняясь, все истошнее и протяжнее заголосил он.

Соседка застучала в тонкую перегородку у кровати, где прежде была дверь в смежную комнату. Сумасшедший понял, притих.

— Ну хватит, хорошо, — сказал Мелик безнадежно. — Так кто ты такой?

— Я тебе уже сказал! — амбициозно и припадочно заорал тот. — Я твой отец, единокровный и единородный! Я путник! Согрей меня, приюти меня! Блудный сын, — погрозил он вдруг пальцем. — Ты являешься блудный сын, который явился к своему отцу!

Он вскочил, и Мелик отшатнулся, думая, что тот опять вознамерился обнять его. Но самозванец-отец только затоптался на месте, кружась вокруг своей оси; Мелик не сразу понял, что тот и в самом деле выискивает, где бы поудобнее устроиться лечь.

— Эй, у меня негде, ты же видишь, — окликнул его Мелик, чувствуя, что опять стал побаиваться.

— Ничего, ничего, сынок, — забормотал сумасшедший, проворно садясь на пол между столом и кроватью и стаскивая сапоги. Вот так, вот так, по-простому, по-солдатски. Молодец, сынок, — приговаривал он. — Молодец, не забыл старика. Большая польза тебе от меня будет. Ложись, ложись, утро вечера мудренее…

Мелик ощутил уже по-настоящему безотчетный, отчаянный страх.

* * *

Он, однако, еще долго пререкался со стариком, несколько раз пробовал выставить его совсем, начиная кричать и даже топать ногами, но в глубине души сознавая свою беспомощность перед властью этого человека. Уже смирившись, он зачем-то пытался уговорить его все-таки лечь на кровати, а не на полу, и наконец, сдавшись совершенно, видя, что тот не отвечает и, отвернувшись от него, спит, подложив под голову кепку и натянув на уши пальто, Мелик выключил свет, перешагнув через спящего, присел на кровать, помедлив, снял брюки и, оставшись в трусах и рубахе, лег сам.

Заснуть он не мог, несмотря на усталость, и долго лежал, отупело прислушиваясь к тяжкому сопению и храпу своего ночлежника. Сначала он решил вообще не спать, карауля, чтобы застигнуть того, когда он станет шарить в его бумагах. С полчаса или больше он усмирял свое дыхание, стараясь различить — и оттого путаясь в них еще больше — неясные ночные звуки: неслышимый днем стук оторвавшейся жести где-то под его окном, шорох осыпающейся за обоями штукатурки, вой лифта и какие-то другие скрипы и стоны, природы которых он понять был не в силах. Потом ему стало стыдно. Он сказал себе, что все это ни с чем не сообразно, искать в его бумагах нечего и целью прихода этого человека не могла быть такая простая штука. Он повернулся на другой бок, собираясь заснуть, но полной успокоенности все же не наступило, и, должно быть, от этого заново ощутил жесткость и неудобство своей кровати.

Несколько лет назад, когда он вообразил себе, что сможет быть аскетом, не пить, не курить, не знать женщин и, став вегетарианцем, питаться только растительной, овощной пищей, он сделал себе из досок эту кровать, выкинув стоявший здесь прежде пружинный матрац, доставшийся ему в наследство от троюродного брата. Первое время он и спал прямо на досках, едва прикрыв их старым одеялом. Но аскетическая жизнь прервалась сама собою, хотя бы уже потому, что никакое общение с приятелями помимо водки было невозможно; а потом, после того как у него переночевала здесь женщина, сначала одна, затем еще несколько, и он каждый раз нелепо и смущенно извинялся, что так жестко, и среди ночи они перестеливали сбившееся одеяло, свертывая его вдвое, и подкладывали свои пальто и какую-то другую одежду, он, в конце концов разозлившись, выпросил у соседки старый ватный тюфяк (заставить себя пойти в магазин и тащить затем тюфяк по улице он не мог). Теперь он почувствовал, что и этого, слежавшегося и, кажется, даже попахивающего какой-то дрянью тюфяка ему стало мало. Кости его заныли, как будто это он, а не пришелец спал сейчас на голом полу.

Затем он испугался, что не сумеет заснуть, тогда как наутро ему необходимо придется снова вступить в борьбу с этим человеком. Он поспешно прикрыл воспаленные веки. Тотчас же перед глазами поплыли радужные, оранжевого спектра круги и начались шорохи и стуки. Тело тоже проплыло прочь. Мелику показалось, что голова его раздалась, стала пухнуть, расти все больше и больше, до чудовищных размеров. Черепная коробка не могла выдержать этого. Ужас инсульта вдруг обуял его.

Затем все стало, наоборот, уменьшаться, он словно издали, сверху видел свои крошечные руки и ноги, себя, как скрюченного зародыша, прижавшегося с краю кровати. Воспоминания о детстве — об одном ощущении, всегда возникавшем в состоянии полубреда или при температуре, — мелькнули и исчезли так быстро, что он не смог его осмыслить и только исполнился нежностью и жалостью к себе, когда на него повеяло своим, родным и детским. Смешная мысль: а вдруг старик сказал правду насчет своего отцовства, — неожиданно пришла к нему. «М-да, папаша, отец родной, — подумал Мелик, изучая темный контур спящего и пытаясь отыскать в нем свои черты. — Ну, если итак, то волосом-то я не в тебя», — сказал он. Он представил себе мать, которую почти не помнил, какой она была на фотографии, в кудряшках, смеющаяся. «И связалась же с таким мурлом, — подумал он, стараясь сообразить, каков же был этот человек в молодости. — Да нет же, все это бред», — решил он.

Прошло, наверное, часа два. У дальних соседей в конце коридора, возле кухни, били время от времени один удар стенные часы с испорченным боем. Мелик то зажмуривал, в надежде уснуть, до боли в висках глаза, то вскакивал и садился на постели, когда ему мерещилось, что гость все-таки поднялся и бродил по комнате. Обессиленный, убедившись, что тот так и лежит в прежней позе, как камень или труп, он откидывался на подушку снова, шепча себе панически: «Уснуть, уснуть», — задыхаясь от духоты и страдая от усталости и собственного безволия.

Короткие, прерывистые, беззвучные рыдания (или истерический смех — Мелик и сам не понял, что это было) прошли через него. Ему сделалось холодно. Затем глубокий, грудной, причинявший боль кашель вдруг пробрал его. За кашлем началась дрожь и стала бить его все сильней. Он встал, снял с гвоздя у двери пальто и накрылся им поверх одеяла. «А, я совсем простудился, — подумал он. — Давно не болел, вот и сглазил. Я кому-то хвастался недавно, что не болею. Видели бы меня сейчас». Приподымаясь на локте, он вперил глаза в темноту: ему почудилось, что спящий шевельнулся. Рыдания или дурацкий смех повторились снова, еще и еще раз; время между приступами все сокращалось, пока Мелика всего не затрясло в лихорадке так жестоко, что ему казалось, он слышит, что железные прутья кровати позвякивают от тряски в своих гнездах.

В страхе перед болезнью он наконец забылся.

* * *

Он проспал часа два или три и проснулся перед самым рассветом, когда на улице было еще темно, но неизвестно как чувствовалось, что рассвет вот-вот наступит, и долетавшие звуки были уже совсем другие — утренние.

Рубашка его была совершенно мокра от пота. Мелик стянул ее и начал тереть себе грудь, плечи и спину концом свалявшейся простыни. К его удивлению, ощущения болезни не было. Голова тоже не болела, лишь немного кружилась, но это показалось ему даже приятным.

— Вот, Бог, значит, все-таки любит меня еще, — сказал он, радостно озираясь вокруг и тут же со страхом замечая, что сумасшедшего в комнате нет. Он подождал еще немного, полагая, что тот вышел в уборную и сейчас вернется. По коридору расхаживали туда и сюда соседи, слышны были обычные разговоры, все было спокойно…

XXII

МАЛЕНЬКИЙ ЛЖЕЦ

«Когда же, интересно, он ушел? — подумал Мелик. — …И что это такое я должен был ему узнать? Почему Лев Владимирович развелся с Татьяной? Или опять женится на ней? И почему я вроде бы должен жениться на ней? Вот дьявольщина!»

Он обвел глазами стол, ища чего-нибудь съестного, но, кроме прогорклого масла, там ничего не было. По карманам, он помнил, у него оставалось еще копеек сорок мелочи. «Хорошо бы сейчас выпить пивка, — подумал он, ощущая себя все-таки немного разбитым. — На пиво с сушечками как раз хватит. Только, пожалуй, рано еще… вообще-то нехорошо, — была следующая мысль. — Великий пост, а я начинаю день с пива. Надо пойти в церковь».

Он подошел к окну и раздернул занавески. Как следует еще не распогодилось, нежные утренние облака еще не разошлись, но кое-где проглядывало голубое небо, дома напротив внезапно ярко освещало солнце, и день обещал быть прекрасным, по-настоящему весенним. Соседские часы, которые так мучили Мелика ночью, пробили на этот раз правильно, восемь. Ванная была занята. Наскоро умываясь на кухне, он понял, что бриться у него сегодня все равно сил нет, и, поспешно одевшись, выскочил на улицу.

Тотчас же его охватило удивительно радостное, светлое настроение, какое бывало разве что в детстве, самое позднее в ранней юности или когда он вышел из лагеря. Он почувствовал облегчение оттого, что рутина, в которую он был втянут последние годы, вдруг прервалась. Он не должен был никого просить, ни у кого не надо было ничего клянчить, не надо было ждать ничьего решения — он мог действовать сам! На мгновение он остановился, спросив себя: почему он не мог действовать сам прежде, в других ситуациях, но тут же отбросил эти мысли: отчего-то он был точно уверен, что именно теперь пришло настоящее, и если прежние возможности он считал настоящим, то это была, без сомнения, натяжка. Может быть, это было оттого, что раньше перед ним всегда стояла безличная сила — Церковь или КГБ, а теперь ему предстояло бороться с конкретными людьми? «Я уже решил, что должен с ними бороться? Вот как. Интересное дело!» — усмехнулся он, стараясь успокоить себя. «Но все же единственный способ что-то изменить — это не сидеть на месте! — тут же сказал он себе. — Надо действовать!»

Так он шел некоторое время, разговаривая сам с собой; то останавливаясь и спрашивая себя возмущенно, какое перо ему вставили в задницу, то прикидывая, какой маршрут ему избрать и к чему сегодня в самом деле ему надлежит себя готовить. Для начала он решил зайти к Вирхову, узнать, что же в действительности происходило у Татьяны, откуда она знает сумасшедшего, зачем он появился у нее и т. д., но еще раньше следовало зайти в церковь.

Троллейбусом, в толчее спешащих на службу людей он доехал до центра и пешком поднялся вверх к Брюсовскому переулку: в здешней церкви его не знали, а ему не хотелось стоять слишком долго, тем более что к началу он все равно уже опоздал. Народу было много; крестясь, Мелик протиснулся вперед. Кроме старух из простонародья и типично церковных крепких пожилых мужиков тут было несколько интеллигентных дам тоже в возрасте и еще несколько человек молодежи. Мелик остановился чуть сбоку и сзади одной такой парочки, наверное, из окрестных домов для начальства — высокого красивого молодого человека в пальто с нерпичьим воротником и такою же шапочкой в руке и девушки, тоже хорошо одетой, в тускло блестевшей, как позолоченный оклад, шубке, от которой сквозь церковную духоту и ладан тонко пахло мехом и духами. «Ныне время дела-тельное при дверях суд, восстанем убо, постящиеся, принесем слезы умиления», — читал священник. Мелик пытался сосредоточиться. Девушка была, насколько он мог видеть, довольно миленькая и выхоленная. Он стеснялся, однако, рассматривать ее слишком внимательно; к тому же она все время поворачивала голову к своему спутнику, удивленно и, кажется, с тайным восхищением глядя, как тот — чувствуя, конечно, эти ее взгляды — важно и красиво молится, склонив немного голову и поднявши ко лбу руку с длинными гибкими пальцами. «Неофит, из музыкантов. А теперь вот девочку привел, обращает», — подумал Мелик, вспоминая одновременно, сколько у него самого интрижек начиналось вот так же, с обращения. Но все его «обращенные» были полуинтеллигентные суфражистки, если не вовсе потаскушки, которые не хотели себе в этом признаваться, или уставшие и искавшие спасения от мужей и от семейной жизни замужние бабы, разочарованные и истеричные; впрочем, истеричными были и те и другие. Такой холеной и чистенькой девочки из высокопоставленной семьи у него никогда не было. Мелик ощутил, как раздражение его все возрастает. Он еще раз попробовал сосредоточиться. Лишь на мгновение что-то кольнуло, но потом опять все уплыло. Он еще какое-то время рассматривал незнакомые ему иконы, затем стал проталкиваться к выходу, провожаемый недовольным шипением прихожан.

На Никитской в магазине он выпил из горлышка бутылку пива. Денег у него оставалось теперь копеек десять. От пива чуть полегчало; ловя эти блаженные минуты, Мелик медленно побрел бульваром к Арбату, присевши даже раз от слабости на скамеечку. Вирхова дома не было, соседка, молодая баба, сама, как видно, со здорового хмелья, с синяком под глазом и почти без голоса, сказала, что не заметила, ночевал ли сегодня Вирхов. Мелику это не понравилось. Он подумал, что, как это ни противно, ему следует теперь зайти к себе на работу, сделать оттуда несколько звонков (и, в частности, попробовать разыскать Вирхова), а заодно сшибить у кого-нибудь денег.

Работа его находилась совсем недалеко отсюда (он учитывал это, когда предполагал навестить с утра Вирхова), на Зубовском бульваре. Это была маленькая лаборатория при Комитете стандартов, занимавшаяся перспективным планированием или чем-то в этом роде, в чем Мелик участия не принимал; его начальник Петр Николаевич Петровский был человек на службе довольно ловкий, но вместе с тем в душе интеллигент, романтик, собирался вот-вот креститься, а своего лаборанта почитал чуть ли не за святого. Лаборатория их размещалась в глубине хорошенького дворика, в полуподвале жилого дома. Здесь они занимали две комнатки, одну побольше, другую совсем маленькую, метров пяти, бывшую кухню; в квартире напротив, также предназначавшейся для их лаборатории, еще жили жильцы, которые никак не хотели выезжать в отдаленный район.

Мелик вошел. В большой комнате сидели лишь две девицы: машинистка и одна из лабораторских инженерш, обе некрасивые и сейчас неимоверно злобные оттого, что начальник сегодня тоже был здесь и они должны были изображать, будто работают. Мелика они откровенно не любили; презрительно и настороженно они кивнули ему, но он, рассчитывая, что, может быть, придется взять у них взаймы, улыбнулся им поласковее и даже потянулся шутливо погладить инженершу по головке. Инженерша была из какой-то богатой семьи. Она возмущенно отдернулась и принялась долбить вульгарно накрашенными руками в перстнях и кольцах электрическую счетную машину.

— А, это вы, Валерий Александрович! — обрадовался Петровский, высовываясь из своего закуточка. — Заходите, заходите, дорогой, очень рад вас видеть. — Он поплотнее притворил дверь, они троекратно поцеловались, причем Мелик старался отворачиваться, чтобы не дохнуть на него пивом. — Что-то вы неважно выглядите сегодня, — сказал он, всматриваясь в Мелика. — Поститесь? — произнес он одними губами. — Смотрите, нужно все же поаккуратнее. Режим какой-то нужно соблюдать, нельзя себя доводить до крайности. Вы нам еще нужны, — пошутил он. — Я хоть и сам, конечно… все правила соблюдаю, но стараюсь держать себя в форме. Я ведь когда-то и спортом занимался. Я ведь теперь как? С утра зарядочку, кашки. Бегаю два раза в неделю. А как же иначе? Иначе получится, что не мы (…). Нет, мы должны не только сохранить себя, но и дело сделать, — подчеркнул он, уже не понижая голоса, потому что электрический арифмометр за стеной в эту минуту начал хрипеть и надсадно кашлять, как старый курильщик поутру.

Мелик кивнул, оглядывая благочестивое и вместе с тем волевое лицо Петровского. Пивной кайф его улетучился. Чувствуя вялость в голове и во всем теле, Мелик, не скинув пальто, поудобнее сел и облокотился на стол, опять же незаметно прикрыв рукою рот.

— Мы, православные, — продолжал рассуждать Петровский, — должны в некоторых отношениях брать пример с католиков. Татьяна Дмитриевна Манн недавно рассказывала, что у католиков существуют градации поста: когда человек находится в исключительно трудных условиях, он может и вовсе не соблюдать поста; в других случаях он может поститься по сокращенной, так сказать, программе. В некоторых странах, например, где и без того нечего есть, было бы, разумеется, бесчеловечно заставлять христианина совсем уж морить себя голодом. Скажем, где-нибудь в бывших колониальных странах, в Тропической Африке, в Боливии. А поскольку мы вполне можем быть приравнены к… — он не договорил, — то, стало быть, и в отношении поста нужно соблюдать известную умеренность. Черт знает что делается. Цены ведь просто страшные. Ничего купить невозможно. А ко мне приехал племянник из Новосибирска, так там мяса они не видят уже третий год.

— Пожалуй, вы правы, — отозвался Мелик, непроизвольно сглатывая слюну.

— Татьяна Дмитриевна замечательный человек! — возобновил Петровский, сияя. — Вы ведь встречаетесь с ней? Какой ум, сколько знаний. Я со своим инженерством чувствую себя всегда с нею безнадежно отставшим. Такие знания нужно набирать с детства. Кстати, вот смотрите, я достал любопытную вещь. Вы, конечно, знаете. — Он вынул из портфеля ветхую книгу в кожаном переплете. Это были писания преподобного отца Иоанна Кассиана Римлянина, вещь аскетическая и совершенно неудобочитаемая.

Мелик опять тихо покивал. Петровский, обеспокоенно приглядываясь к нему, почтительно спросил, давно ли он видел отца Владимира.

— Исключительный человек! — добавил он.

— Я видел его дня два или три назад, — спокойно и солидно ответил Мелик.

— Скажите, а что слышно о Хазине? — поинтересовался тот. — Говорят, что за ним следят. Он как, дома? Или… — он пробежал по столу пальцами. — Мне тут удалось послушать «вражеский голосок», Анатолий Максимыч[16] сказал, что они сделали какое-то новое заявление. Но вообще-то Движение распалось, конечно. На сей раз не вышло. Хазин, говорят, пишет мемуары. Вы читали?

— Он читал мне отрывки, — соврал Мелик; пересиливая вялость, он старался держаться по-прежнему солидно, так, как держался с этим человеком всегда.

— Удивительно сильная личность! — воскликнул Петровский. — Я отношусь к нему с большим уважением, хотя видел его у вас только два или три раза. Герой нашего времени. Совесть России. Та позиция, которую он избрал, достойна всяческого одобрения… Но рекомендовать всем стать (…), конечно, нельзя. Мы должны каждый оставаться на своем месте. В доме Господа Бога нашего келий много. А что слышно про отца Алексея? — улыбнулся он. — В Москве он теперь или снова в Цюрихе?

Мелик про себя пожалел, что в свое время, желая произвести на начальника впечатление, рассказал ему слишком много.

— Видел я и его, — криво усмехнувшись, сказал он.

— Сложный человек, — понимающе прикрыл глаза Петровский. — Но ведь и он большое дело делает! Вы не согласны? Ведь жизнь тоже не простая штука. Я сам, например, сейчас в довольно трудном положении. Но если человек не предпринимает ничего без веления сердца и совета своего духовного руководителя… — Он запнулся.

— Конечно, конечно, — подтвердил Мелик, прислушиваясь с несколько возросшим вниманием. Впрочем, речь наверняка шла о докторской диссертации. Мелик знал, что вся лаборатория давно уже исподволь готовила Петровскому материалы для диссертации; об этом не раз с возмущением говорили местные девицы. — Конечно, вам надо защищаться, — сказал Мелик равнодушно. — Почему бы нет. А что, есть препятствия?

Выяснилось, что препятствия имеются: Петровскому предлагали вступить в партию.

— Докторскую-то можно было бы защитить и без этого, — поджал губы Петровский. — Но тут возникло еще одно… Меня прочат на пост замдиректора института. И вот здесь, безусловно, этот вопрос неизбежно возникнет. Я хотел посоветоваться и с… вами, и с отцом Владимиром. Я предвижу, что некоторые будут обвинять меня в карьеризме. Но ведь вы-то меня знаете! Это, конечно, очень рискованное дело. Могут ведь еще настучать и эти, — он махнул головой в сторону двери. В большой комнате слышно было, как девицы решительно поднялись и ушли пить кофе; они всегда уходили пить кофе в это время. — Они, безусловно, не в курсе всего, — повел руками Петровский, — но что-то могут подозревать.

— Плюньте, — посоветовал Мелик. — Они достаточно бестолковы и не представляют себе настоящего положения вещей.

— Вы так считаете? — обрадовался тот. — Ведь кроме всего остального я смогу приносить больше пользы… всем нашим. Правда? А так тылы будут обеспечены лучше. Это ведь важно. Потом, не скрою, мне нравится работать, я люблю, чтоб было к чему приложить руки, а здесь разве это возможно. Там у меня будет больше возможностей… Есть и еще одно соображение. — Он пригнулся к столу. — Сейчас ведь похоже, что будут пытаться завернуть гайку. Что скрывать, есть люди, которые только и ждут сигнала. Повторение тридцать седьмого года вполне реально. Вы, кстати, не читали Конквиста «Великий террор»? — (Мелик, чувствуя, что уже предельно устал, опять кивнул, хотя только видел эту книгу однажды и, полистав, бросил; помимо всего прочего, он не знал английского, но никому не признавался в этом.) — Если будет возможность, достаньте мне обязательно, — попросил Петровский.

— Хорошо, — пообещал Мелик.

— Так вы считаете, что я вправе пойти на это?

— Да, — твердо сказал Медик. — Я считаю, что да. Не надо бояться.

— Спасибо, спасибо, — растроганно поблагодарил Петровский. — Ваше мнение для меня особенно ценно, потому что вы как раз видите меня в работе. Я еще окончательно не решил, но теперь, учитывая ваше мнение… Ах, если б вы знали, как мне этого не хочется!.. А как ваши дела? Вы не торопитесь? Я хотел еще о стольком порасспросить вас.

— К сожалению, я должен идти, — с трудом поднялся Мелик. — Я приду как-нибудь специально, чтобы поговорить с вами.

— Разумеется, разумеется, — привскочил и Петровский, дружески теребя его за плечи. — Вы не в церковь?

— Нет, я уже был.

— В нашей? — весь озаряясь, спросил Петровский.

— Нет, на Брюсовском.

— Что так? Дела? — уважительно полюбопытствовал Петровский. — Понимаю.

— Вот-вот, дела, — не стал объяснять Мелик. — Простите, Петр Николаевич, — помедлил он, — не могли бы вы… — он еще помедлил. — Не могли бы вы дать мне небольшую сумму взаймы. Рублей пять.

— Что за вопрос! Что за вопрос! — воскликнул Петровский. — Поиздержались? — посочувствовал он, доставая бумажник.

— Да тут… объявился у меня один старик, Божий человек, — неожиданно для самого себя сказал Мелик. — Пришлось помочь ему немного. Хочет добраться до Козельска[17].

— Странствующий монах?!

— Что-то в этом духе.

— Понятно, понятно, — замирающим от волнения голосом проговорил Петровский. — Конечно, если мы друг другу не будем помогать, то что же с нами станет… Я могу дать и больше.

«Все-таки неплохой он малый», — подумал Мелик, пряча десятку.

* * *

Из большой комнаты, телефон был там, Мелик позвонил в несколько мест, в том числе Вирхову и Ольге, но никого не застал. Некоторое время он колебался, не позвонить ли ему еще и Тане, а также Льву Владимировичу, но, подумав, заключил, что этого делать не нужно: толку по телефону все равно не добьешься. Их следовало увидеть и лучше всего было застичь внезапно.

Вылезши из подвала, уже начавшего отсыревать по весне, Мелик вновь ощутил утреннюю свою удивительную легкость. С деньгами в кармане он почувствовал себя свободным и чуть ли не всесильным. Он снова выпил пива в ларьке на Садовом кольце и двинулся к Крымскому мосту, имея в виду добраться что-нибудь к часу дня до Льва Владимировича. Он не торопился, двигался спокойно и уверенно, почему-то не сомневаясь, что обязательно застанет Льва Владимировича дома и деться из ловушки тому все равно некуда.

Был как раз полдень. Солнце припекало уже по-настоящему. Из подворотен поперек тротуаров текли ручьи. Мелику стало жарко. Он распахнул пальто, подставляя грудь набегавшему от Москвы-реки ветерку. С высокого моста на все четыре стороны перед ним лежал в голубой дымке город, бесконечно разросшийся, неровный; отсюда он казался все еще низким, но видно было, как тайная хаотическая сила тянет его вверх. Мелик остановился, оперся на перила и стал вглядываться в детали, в какие-то терявшиеся вдали кусочки улиц, полузнакомые ему дома, вздымавшиеся голые железобетонные каркасы новостроек, пытаясь различить в их чертах отпечаток парадности, искусственности, ретуши, наведенной для иностранцев, и за всем этим увидеть черные дыры нищеты, распада, знаки катастрофы, нависшей над этим городом. Но ничего определенного он заметить не смог, его все время отвлекало что-то еще; город жил сам по себе и, пожалуй, несмотря ни на что, даже нравился ему.

— Столица мира! — громко сказал он, потому что рев транспорта на мосту все равно заглушал все слова. — Ничего не скажешь, хорош Вавилон! Или это и правда Третий Рим, а Четвертому не бывать? Все вздор.

Недовольный собою, он пошел прочь, уже не обращая внимания на город и лишь раздраженно посматривая на несшиеся непрерывным потоком мимо, извергающие зловонный сизый газ машины.

XXIII

В ПОДПОЛЬЕ

Муравьев был убит почти сразу же по возвращении из Лондона двумя выстрелами в голову, на улице, недалеко от дома, где он квартировал. Следствие велось скверно, и полиции не удалось установить ничего определенного.

Для русских жителей городка эта смерть была сигналом к бегству, один за другим они начали разъезжаться из N. Довольно быстро получили разрешение и уехали в Россию Вельде, исчез в неизвестном направлении Проровнер, хотя говорили, что полиция взяла с него подписку о невыезде, подевались куда-то Эльза и седой лейтенант Ашмарин. Прочие, даже из совсем не знавших Муравьева, тоже уезжали или собирались уехать при первой возможности. Театр, в котором ставили пьесу Анниного немца, перестал функционировать еще раньше. Не тронулись с места только семейство Анны Новиковой да капитан, который совсем спился и попрошайничал теперь около пивнушек; Анна из милости подкармливала его.

Отец Иван Кузнецов тоже подался прочь из городка, тем более что паства его сократилась до ничтожного числа и ему нужно было все равно изыскивать себе какие-то источники существования. На скудные свои сбережения он двинулся в Париж, отчасти надеясь найти место, а отчасти — завязать новые связи с тем, чтобы все-таки исполнить свой план. Ему, однако, не могли помочь ничем. Мест не было, волна экономической депрессии уже поднималась, епархиальное начальство и прочие организации, куда он обращался, осаждали безработные. Все знакомые, которых он просил о помощи, сами едва сводили концы с концами. Выйти на нужных людей с целью исполнения плана ему также не удалось: или эти люди боялись его, подозревая в нем провокатора, связанного с «делом Муравьева», или он боялся их, боялся, что, попавши к ним в руки, не сумеет выкрутиться. Ему советовали ехать куда-нибудь на Балканы или на Север: считалось, что окраинные страны меньше затронуты кризисом и там легче устроиться.

После долгих колебаний отец Иван выбрал Литву, где знал настоятеля Вильненского православного монастыря. Да, здесь было как будто потише. Отца Ивана приняли хорошо, настоятель был милый человек, обитель крохотная, и отец Иван прижился в ней, хотя положение его в течение всего времени оставалось немного двойственным. Так как он не был официально разведен и жена его, по-видимому, была жива, высокое начальство сомневалось, можно ли ему разрешить принять монашеский постриг. Последние пять лет он исполнял обязанности монастырского эконома.

14 июня 1940 года отец Иван был по делам в Каунасе. Весть о вторжении не была для него неожиданной, — все давно предполагали, что это рано или поздно случится, — но ясного представления о том, что надлежит делать в такой ситуации, у него не было. Знакомый католический патер дал ему мирный костюм, самолично подрезал бороду и ниспадавшие прежде до плеч власы. Железная дорога, утверждали, была уже блокирована. Запрятав остатки волос поглубже под шляпу, отец Иван двое суток добирался домой на попутных грузовиках или пешком, далеко обходя маячившие там и сям на дорогах патрули. Не зная, объявлен или нет в Вильно комендантский час, он рассудил, что разумнее войти в город утром, и провел ночь в поле, километрах в трех от города, в копне свежего сена. Несмотря на усталость, он не мог сразу заснуть и, потеряв счет времени, лежал, глядя в бездонное, усыпанное звездами небо. На душе у него было до удивления хорошо: прячась и скрываясь весь день, он совсем не испытывал страха, действуя скорее инстинктивно, и теперь вдруг ощутил, что, вопреки всему здравому смыслу, даже рад: мечта его так или иначе сбывалась! Ему было только стыдно, что он так эгоистичен в обстоятельствах, которые всем вокруг, наверное, обещали немало хлопот и горя.

Наутро он вошел в город, пытаясь на лицах встречных прочесть отпечаток случившегося, но, кроме некоторой суеты горожан и присутствия патрулей, не нашел ничего особенного, — быть может, потому, что сам был слишком возбужден. Только у базара волновался народ; из разговоров в толпе отец Иван опять не понял, закрыли сегодняшнюю торговлю или собирались закрыть. Выйдя на улицу, где был его монастырь, отец Иван еще издали увидел возле ограды вереницу крытых военных машин и движение солдат во дворе подле церкви и жилых построек. На противоположной монастырю улице стояли люди, очевидно, отогнанные подальше от ограды. Отец Иван сам остановился, но не по дошел ближе, опасаясь привлечь к себе внимание или быть узнанным. Прохожие говорили, что в монастыре, оказывается, обыск. Тогда отец Иван повернул в боковой переулок, решив зайти сперва к знакомому русскому прихожанину. Тот подтвердил ему, что в монастыре еще ночью начался обыск, что троих уже увели, в том числе и настоятеля, и что будто бы искали и отца Ивана. Старик хозяин полагал, что возвращаться туда не следует. Отец Иван и сам думал так же. Он сбрил уже наголо усы и бороду, замечая в зеркале, как удлиняется его нос и скашивается назад подбородок; старик коротко постриг его, дал ему кепку вместо шляпы и записку к литовцу-рыбаку, жившему на побережье. Там, помогая литовцу смолить лодку и чинить сети, отец Иван провел три тихих недели, пока в ближайшей деревне не появилась постоянная застава и пограничники не стали обшаривать берег метр за метром. Вернувшись в город, отец Иван обнаружил, что тот знакомый его арестован. Другие, к кому он заходил, были напуганы и ждали ареста тоже. Монастырь еще существовал, но был взят под стражу, к нему подпускали только старушек, приносивших монахам кое-какую еду. Ходили слухи, что каждый день оттуда забирают одного-двух человек. Отцу Ивану советовали немедленно скрыться из города: о нем якобы спрашивали у вызывавшихся на допрос в НКВД. Считалось, что лучше всего попробовать просочиться в Центральную Россию, разумеется, в обход контрольно-пропускных пунктов; кому-то уже удалось так сделать. Здесь оставаться было опасно: каждый человек слишком был на виду, а положение еще долго могло быть напряженным. Поговаривали, что в некоторых местах красным оказывают вооруженное сопротивление и они, в свою очередь, усиливают репрессии.

Отцу Ивану собрали на дорогу немного советских денег, еды, снабдили его сменой белья, портфелем и плащом, с которыми он стал похож на заурядного советского хозяйственника, какие уже появились в городе. Ни документа, ни хотя бы справки, однако, достать ему не смогли. Проводником должен был служить родственник одного из прихожан — заядлый охотник.

Ночью отец Иван перешел бывшую границу Союза, едва не нарвавшись на еще не снятый сторожевой пост. Он шел всю ночь, не останавливаясь, параллельно железной дороге, лесом, напролом, огибая спящие хутора и селенья, и надеялся, что отмахал к восходу солнца километров тридцать. Он продолжал идти все утро и лишь около одиннадцати сделал маленький привал, выйдя к реке. Мост охранялся. Отец Иван прошел по берегу, разделся, связал вещи в узелок, переплыл на другую сторону и снова поспешно углубился в лес. Никакой погони не было слышно, и навстречу не попадалось ни единой души. Только время от времени за перелеском проносились поезда, однажды он услышал детские голоса, доносившиеся из домика смотрителя, а еще однажды с опушки леса увидел пароконную упряжку. После полудня пришлось сделать еще крюк и пересечь железнодорожную линию, чтобы обойти мелькнувшую в конце просеки деревню. С утра было солнечно, теперь сделалось свежо и пасмурно, но отец Иван все равно шел совершенно мокрый от пота, задыхаясь и ловя лесной воздух, который совсем не остужал легких и сердца, Несколько раз он присаживался немного просохнуть, затем вскакивал и снова бежал вперед. Ему хотелось прилечь, осмотреться, вдохнуть запах родной земли, приласкать какую-нибудь травинку, сказать: «Ну вот я и дома». Он спрашивал себя также: не лучше ли ему сейчас вы спаться где-нибудь в густом кустарнике, с тем чтобы идти свободней ночью, но тут же решил двигаться дальше, помня наказы уходить, не мешкая, от запретной зоны и боясь, что если он приляжет, то не сможет уже подняться и на него, спящего, наткнутся люди. Он не мог заставить себя остановиться. Он по-прежнему не чувствовал особого страха, а скоро и вообще утратил способность ощущать что-либо, шагая в дымчатом туманном лесу, как лунатик, машинально уклоняясь от веток и сучьев, обходя болотца, перепрыгивая через поваленные стволы деревьев или канавы. Опять проглянуло солнце, стоявшее теперь совсем низко над лесом. Отец Иван изнемог, не выдержал, прошел проселочной дорогой вдоль полотна, и почти сразу же его догнала полуторка, шума которой он не расслышал, потому что задремал на ходу, и очнулся лишь когда шофер, молодой парень, притормозив, крикнул ему: «Эй, отец, в Молодечно, что ли, плетешься? Садись, подвезу!» Усилием воли отец Иван убедил себя, что шофер, назвавший его «отцом», не имел в виду священнического сана. Сообразив, что отказ удивил бы шофера более всего, отец Иван прошептал про себя: «Господи, помилуй», — и забрался в душную теплую кабину. Шофер оказался доброжелательно словоохотлив и с ходу начал рассказывать о себе, братьях, о своих и братьевых возлюбленных, которых они возили в этот лес якобы за грибами, показывал ему разные памятные полянки, опушки, приметные столбики, где он… На все вопросы к отцу Ивану, опережая его, отвечал сам и поинтересовался насчет чего-то такого, про что ответить заведомо было бы трудно, тогда когда отец Иван, укачавшись, уже засыпал. Бормотнув в полусне что-то неразборчивое, отец Иван уснул по-настоящему и проснулся темным вечером перед вокзалом на станции Молодечно.

Вокзал был до отказа забит людьми, которые кричали, бранились, метались в разных направлениях, толкали друг друга чемоданами и узлами, спали тяжелым сном, обняв детей, или тревожно бодрствовали, сидя на вещах, усталые, с воспаленными глазами. Войдя сюда и в первые мгновения задохнувшись от гвалта и густого вокзального запаха, отец Иван затем отчего-то успокоился. Несмотря на крики, ругань и толчею, эти люди, каких он давно не видел, внушали ему доверие и нравились. Пробившись к расписанию, отец Иван долго изучал его, с благоговейным трепетом произнося забытые названия городов и вдруг, ощущая — впервые в жизни — всю полноту свободы выбора. Потом ощущение свободы пропало: он понял, что лучше всего ему ехать в Ленинград, там должен же был остаться хоть кто-нибудь из знакомых, а может быть, и бывшая его попадья с сыновьями.

* * *

Отец Иван попал в Ленинград на вторые сутки, ранним утром, и ехал через весь город на Васильевский остров, туда, где жил прежде, в переполненном трамвае, прижатый к двум молодцам, судя по разговору — сотрудникам какого-то физического института. Сотрудники беседовали о своих экспериментах, об интригах в их заведении и о танцах. Их институт был охвачен эпидемией танцев, и они ехали так рано и везли с собой патефон, чтобы успеть немного потанцевать с сослуживцами у себя в лаборатории до начала работы.

На 7-й Василеостровской линии всё, как ни странно, было по-старому, и дом оказался на месте, и даже, к величайшему изумлению отца Ивана, дверь ему открыла сама попадья, жившая все в той же квартире, правда, давно уже, конечно, «уплотненной» — с соседями. Соседей отец Иван увидел сразу, они все высунулись в прихожую посмотреть кто заявился к ним в такую рань, и перед ними попадья ни чем не выдала себя. Только на пороге она ахнула, узнав воскресшего из небытия своего мужа, сказала: «Господи, спаси и помилуй», но тут же взяла себя в руки, спросила нарочно громко, чтобы слышали соседи: «Сколько же лет мы с тобой не виделись? Лет семь, я думаю?» — и повела его в комнату, тесно уставленную вещами, из которых многие отец Иван с умилением сейчас же припомнил.

Жена служила корректором в медицинском издательстве. Она позвонила домой своей начальнице и сказала, что неожиданно к ней приехал родственник из Ростова-на-Дону, поэтому она немного задержится. Отец Иван стал описывать обстоятельства своего возвращения. Жена как будто не очень испугалась, отнеслась ко всему даже с некоторым юмором. Она вообще сильно изменилась по сравнению с той, какою отец Иван ее помнил, стала сдержанной, ровной, было видно, что у нее выработался характер. И о себе, и о всех их близких она рассказывала так же ровно и просто. Родители отца Ивана жили последние годы как раз в Ростове-на-Дону. Мать умерла пять лет назад, отец был еще жив, но очень плох. Этот год он уже не мог писать сам, и отвечала на письма женщина, которая ухаживала за ним. Старший из сыновей недавно развелся, женился второй раз, и они с женой уехали в город Горький, на стройку, зарабатывать деньги, а также потому, что здесь, в Ленинграде, он оставил комнату первой жене и жить ему с новой женой было негде. Младший жил тут же, с матерью. Три года назад он тоже собрался жениться на дочери одного старого большевика, но не успел. Большевика забрали и, вероятно, уже расстреляли. Семейство было сослано в Казахстан. Сына, по счастью, не тронули, теперь он поехал их навесить, а может быть даже, если удастся, жениться на ссыльной своей невесте, хотя делать этого наверняка не следовало. Бабушка Катя, мать жены, умерла в 33-м году. Сама бывшая попадья была уж много лет как замужем за восточным человеком, профессором-историком. У профессора была другая квартира — точнее, две комнаты в коммунальной, тоже уплотненной квартире, принадлежавшей еще его родителям, но там жила, кроме него, еще незамужняя его сестра, а оставшееся место занимали книги. Переехать туда и оставить сыну эту комнату возможности не было. О знакомых, судьбу которых попытался выяснить отец Иван, жена почти ничего сообщить не могла. Круг знакомств у нее переменился, и прежних, особенно из клира, она никого не встречала, слышала только о некоторых, что они умерли или арестованы.

Жене надо было идти на работу. Нынче начались большие строгости с опозданиями, за опоздания отдавали под суд и сажали. Она простилась с отцом Иваном до вечера, оставила ему еду и ключи, инструкцию, как обращаться с замками, наказала поменьше общаться с соседями и ни с кем не заговаривать, если он выйдет на улицу; соседей же предупредила, что у нее дня на два остановится родственник из Ростова.

Отец Иван вновь принялся рассматривать комнату, которая прежде считалась у них столовой, громоздкий резной буфет из жениного наследства, такой же обеденный стол, многочисленные развешанные повсюду фотографические портреты родителей жены, маленькие фотографии детей, каких-то еще незнакомых ему лиц, несколько старых лито графий. В уголке, на стенке книжного шкафа, он удивленно заметил фотографию себя самого, снятого еще до пострижения, а поодаль фотографию, изображавшую Сталина, разжигающего трубку. Отец Иван подошел к туалетному столику с трюмо — жена купила его в год их свадьбы — разглядеть безделушки, флакончики и коробочки, которые так любила жена, и увидел вдруг среди них какие-то подаренные им самим. В комнате было много книг — кроме шкафа еще стеллажи и полки. Книги были все новые, советские, из старой библиотеки, кажется, ничего не осталось. Отец Иван вытащил наугад одну — роман «Бруски» — и прилег на узкую кушетку, на узорные подушечки, вышитые, наверное, еще бабушкой Катей, но не смог вчитаться. Он подумал, что теперь хорошо бы уснуть и проспать до самого вечера, до прихода жены. На минуту-другую ему и в самом деле почудилось, что он засыпает, но едва он сказал себе об этом, как сон тут же отлетел. Отец Иван вскочил, накинул плащ и, провозившись изрядно с квартирными замками — соседи уже разошлись и не могли ему помочь, — вышел на улицу.

Долгое время он шел бесцельно, узнавая город, старые улицы, площади, дома, вспоминая то, что было у него когда-то связано с ними, пытаясь понять, в чем они изменились, читал пестревшие плакаты, афиши, подходил к витринам, но лишь украдкой смотрел на людей, боясь своим разглядыванием привлечь к себе их внимание. День был ветреный, моросило. Отец Иван зашагал быстрее. У него возникла мысль зайти в какую-нибудь из знакомых церквей. Он пошел к той, в которой начинал когда-то служить, к Литейному. Она стояла обшарпанная и явно уже давно была закрыта. Отец Иван обошел еще несколько окрестных, но все они были закрыты и заколочены тоже. С некоторых сорваны кресты. В двух помещались учреждения. Отец Иван, разволновавшись, пустился вперед наугад. По сторонам он смотрел теперь только для того, чтобы увидеть какой-то еще храм, о существовании которого он, быть может, забыл. Наконец, уже на Охте, он увидал церковь, возле которой толпился народ. Она была открыта, отец Иван стал протискиваться к двери, соображая, какой сегодня день и какой должен быть праздник, — все числа и дни у него перепутались. Он не пробился вперед и застрял недалеко от входа, у загончика, где продавали свечи. Отсюда ему почти не было видно священников и диакона, он слышал только их голоса. По голосам ему не удавалось определить, знает он их или нет. Он дождался «отпуста» и стал в очередь приложиться к кресту, надеясь, что, подойдя ближе, увидит знакомые лица, и вместе с тем боясь, что сам будет преждевременно узнан. Но священники были незнакомые.

Он вышел из храма с таким чувством, как будто пережил некое необычайное потрясение. Сердце его колотилось, он вынужден был присесть на каменную ограду. Смысл того, что он чувствовал, был неясен. Отец Иван сидел так, прихо дя в себя, до тех пор, пока переодевшись, из боковой двери храма не вышел старший священник. Отец Иван подумал было подойти к нему и спросить о ком-нибудь из тех, кто был прежде, но у священника было замкнутое лицо, и отец Иван испугался. Зато он вдруг вспомнил, что здесь же на Охте раньше жил его приятель, в собственном домике. Там было еще такое крыльцо под навесом, с прихотливой резьбою. Поплутав по улицам, отец Иван нашел-таки этот дом, осевший и черный, с осыпавшейся резьбою. На стук открыла баба, по лицу — подозрительная и хитрая. Отец Иван спросил бывшего владельца. Баба, оторопев, воззрилась на него, такого оборота не ожидала даже она. Отец Иван стоял, покорно опустив руки, понимая, что получилась крупная промашка. «Уж двадцать лет, как не живет!» — сказала баба и с силой захлопнула дверь.

Вечером они обсуждали положение с женой и восточным профессором. Профессор выказал при появлении отца Ивана истинно буддийское спокойствие и полагал, что разумнее всего отцу Ивану в создавшейся ситуации немедля написать заявление в соответствующие органы и честно все рассказать о себе. Вины на нем нет, в сущности, никакой, и он вполне может рассчитывать на снисхождение. Отец Иван сказал, что не исключает такой возможности, но сначала все же хотел бы найти кого-нибудь из своих, церковных. Они стали обдумывать и это. Обращаться в адресный стол было, безусловно, опасно. Там могли насторожиться, что кто-то разыскивает священников. Поход к местному епископу также грозил неприятностями; кроме всего прочего, можно было подвести и его, дом его наверняка находился под наблюдением. О канцелярии же и говорить было нечего.

Жене наконец пришло в голову, что в Москве у нее есть подруга, Варвара Николаевна Зайцева. Ее муж стал видным советским строителем, и люди они были очень обеспеченные, однако Варвара Николаевна, несмотря на положение, которое занял ее муж, несмотря на то, что сама сделалась «госпожой министершей», сохранила — с детства — религиозность и, особенно не скрывая, поддерживала отношения с духовенством. Не тратя времени даром, бывшая попадья села писать рекомендательное письмо.

Отец Иван переночевал у восточного профессора, в его комнате, похожей даже не на библиотеку, а на разоренное книгохранилище, — книг было столько, что они никак не умещались уже на полках и в шкафах, а стопками, кипами и грудами выше человеческого роста подымались от пола, образуя перед каждым шкафом как бы еще один шкаф, так что к самому шкафу и подступиться было нельзя. Между грудами оставлены были только узкие извилистые лазы и выкроено место для кушетки, а письменный стол давно был уже завален рухнувшей на него горою. Привести все это в порядок сил у профессора не хватало. Отцу Ивану постелили на полу в одном из лазов, но хотя спать поначалу было неудобно, запах книжной пыли действовал умиротворяюще, и отец Иван впервые за эти дни спал спокойно. Утром он выехал в Москву.

Варвара Николаевна была женщина светская, умная и не из трусливых. Отец Иван поведал ей о себе все без утайки. Она приняла его поступки и его обращение к ней как должное, как будто иначе и быть не могло. Она не смутилась ни на минуту, пристыдила его, когда он попросил прощения, что подвергает ее риску, затем подошла к нему под благословение, сама крепко поцеловала его, сказав:

— Вы мужественный человек. Не сомневайтесь, все правильно. Вы здесь очень, очень нужны. Люди нуждаются в вашей помощи, ждут ее. Время, конечно, страшно тяжелое. Наших почти никого не осталось. Сотни и тысячи в лагерях. Многих уж нет в живых. Мы, оставшиеся, должны сберечь свет Христовой Церкви в этих новых ужасных гонениях. Тьма подступает со всех сторон, но Свет светит во тьме. Несите этот Свет. Мы сделаем для вас все. Найдем вам убежище. Ничего не бойтесь, предателей среди нас нет. Поддерживайте людей, укрепляйте их веру, наставляйте их во взаимной любви, будьте им духовным руководителем. Исполняйте то, к чему вы призваны Господом.

По этим ее словам, а потом — проживши у нее неделю — по разнообразным являвшимся к ней посетителям, иногда таинственным, быстро исчезавшим, по невольно услышанным намекам и обрывкам разговоров отец Иван догадался, что имеет дело скорей всего с целой общиной. Через не сколько дней Варвара Николаевна, с которой отец Иван много беседовал и которая проникалась к нему, по-видимому, все большим доверием, рассказала ему обо всем сама.

Это действительно была христианская община, вернее, уже остатки общины, возникшей еще до революции вокруг одного священника, о котором отец Иван слышал, но познакомиться с ним не успел, — человека выдающегося, глубоко духовного и одновременно с наклонностью к философии, человека широких, открытых взглядов и огромного личного обаяния. Его теперь давно не было в живых. Он был аресто ван первый раз еще в двадцать третьем году, ненадолго выпущен и арестован снова. В двадцать восьмом году он умер в ссылке, в Зырянском крае. Его духовные дети, общинники, свято хранили его память и выстояли среди всех невзгод, поддерживая друг друга и стараясь жить по тем правилам, которые он им когда-то преподал. У основателя было несколько преемников из его друзей, из близких общине духовных лиц. Двое из общинников сами приняли сан, уже после революции. Все это также были люди незаурядные. К несчастью, их тоже почти никого уже не осталось. О смерти некоторых было известно достоверно, другие просто сгинули без следа. Но кое-кто из духовного звания все же еще ходил на свободе, а кое-кто жил — как понял отец Иван — на нелегальном положении; так предстояло жить и ему самому. Из общинников-мирян тоже недосчитывались уже многих — арестованных, умерших своею смертью или отпавших-таки от общины в силу разных причин. Зато прибавились и новые — главным образом из подросших детей общинников, но также и из посторонних, из обращенных каким-нибудь общинником знакомых или даже из людей, вдруг встретившихся ко му-то совсем случайно, но обнаруживших тяготение к Церкви и учению Христа, постепенно прилепившихся к общине и ставших ее полноправными членами. Некоторые из «первых» общинников стали ныне людьми известными и заслуженными. Один был астроном, избранный недавно в Академию наук, хотя прежде его критиковали в печати за «идеалистические тенденции». Другой был народный артист, орденоносец и даже депутат. Власти были осведомлены, что он верующий, но смотрели на это сквозь пальцы. Он, разумеется, не афишировал своих связей с общиной, и многие обращенные не догадывались о его прошлом, он был теперь просто «старым приятелем Варвары Николаевны», но кое в чем он им помогал и даже выручал кого мог из беды, пользуясь своей популярностью. Он приходил при отце Иване к Варваре Николаевне, и она познакомила их, не говоря, впрочем, артисту всего. Выражение сановника, озабоченного тысячью неотложных и важных дел, вдруг исчезло в лице этого человека, сменившись выражением малость суеверной богобоязненности — как у кающегося купца или кулака-мироеда (их он обычно и играл у себя в театре или в кино), — но в течение вечера поминутно возникало опять. Кроме артиста и астронома были и еще люди с положением, правда, менее известные, кто-то из научных работников, несколько художников. Но душой — в той мере, в какой общинная жизнь еще теплилась, — были, конечно, не эти люди сами по себе, а их жены.

Отец Иван провел у Варвары Николаевны неделю с лишним, отдыхая после пережитого в ее большой богатой квартире. Муж ее по счастливой случайности на второй день отбыл в командировку. Отец Иван продолжал быть для большинства гостей Варвары Николаевны «родственником ленинградской Кузнецовой». Но долго оставаться здесь было неудобно. Отца Ивана поместили к одинокой набожной старушке, жившей на окраине в собственном доме. Соседям старушка объяснила, что сдала жильцу угол. Стараясь жить как обычный жилец — их полно было во всех соседних домах, — отец Иван уходил из дому рано утром, будто бы на службу, трясся в битком набитом трамвае, приходил к Варваре Николаевне, а вечером, попозже, возвращался к старушке.

В один из таких дней Варвара Николаевна предупредила его, чтобы он ждал гостя. Уже затемно молодой человек, доверенный Варвары Николаевны, привел гостя. То был епископ Ермоген. Аскетический дух, усугубленный подпольным положением, в котором епископ жил уже многие годы, сиял в его чертах страшным испепеляющим светом. Он долго разговаривал с отцом Иваном, рассказывая скупо о себе и больше выспрашивая, отчего у отца Ивана создалось убеждение, что епископ о нем все достаточно хорошо уже знает, что, вероятней всего, по каким-то тайным каналам о нем уже были наведены справки и эта встреча нужна епископу, чтобы самому увидеть: годится ли отец Иван для дела.

Епископ привез с собой облачение для себя и для отца Ивана и богослужебные книги. Позвав старушку и молодого человека, они вместе отслужили вечерню. Отец Иван не помнил, как они допели «Ныне отпущаеши раба твоего», не помнил, как они снова уединились. Черный, нестерпимый свет сжигал его.

— Надо сохранить силы, — говорил епископ. — Высто ять. Мы — катакомбная Церковь. Сберечь ростки. Настают, может быть, последние времена. «И освобождены были четыре Ангела, приготовленные на час и день, и месяц и год, для того чтобы умертвить третью часть людей». Война полыхает на Западе. Она уже близко. Государство должно будет опереться на Церковь. Без нее народ ему не поднять. Мы должны быть готовы…

С этих пор отец Иван начал свершать у старушки ночные богослужения, на которые приезжал кто-нибудь из общин ников.

Вскоре, однако, соседи донесли, что у старушки живет без прописки жилец. Отцу Ивану пришлось сменить убежище и затем в течение месяца менять еще не однажды. Он ночевал теперь иногда у совсем незнакомых ему людей, утром за ним приходили и переводили на новую квартиру. Он чувствовал, что производит на хозяев такое же впечатление, какое епископ Ермоген произвел на него самого. Два или три раза он ночевал в мастерских у художников, среди нагромождения холстов, укрытых мокрыми тряпками скульптур на вертящихся станках, реалистических заказных портретов стахановцев и робких композиций, выполненных «для себя» или оставшихся времен «мира искусств» и кубизма. Выправить ему какие-нибудь документы Варваре Николаевне никак не удавалось.

В конце месяца ему нашли подходящую квартиру за городом, Варвара Николаевна сама отвезла его туда. Дом, большой, крепкий, на высоком фундаменте, обшитый досками, стоял не в самой деревне, а на отшибе, перед неглубокой широкой ложбиной, за которой начинался лес. Дом был одноэтажный, но с утепленной мансардой, где и предстояло жить отцу Ивану. Хозяева не принадлежали к общине, но были люди верующие и верные. Детей у них не было. Помимо них в доме жила еще сестра хозяйки, переехавшая сюда с Украины, где незадолго перед тем ее муж и все его родственники были раскулачены и посажены, а маленький сын среди всех треволнений и мытарств умер. От этого она была немного не в себе, но вообще была женщина не злая и, как и сами хозяева, надежная.

Отца Ивана поселили в мансарде. Он полностью перешел на ночной образ жизни: ночью выходил во двор посидеть на завалинке, подышать свежим воздухом, днем спал или читал наверху. Там же по ночам он служил литургию, на которую из города приезжали его прихожане.

* * *

Среди новых прихожан отца Ивана была одна старушка, существо милое и трогательное. Сразу же полюбив отца Ивана, она нежно заботилась о нем, всегда привозила ему из города чего-нибудь, как она говорила, «вкусненького» и обязательно новую книгу, «чтобы он не скучал». Она и са ма на удивление много читала. «У меня и запрещенные кни ги есть, — как-то сказала она отцу Ивану. — Страшные, запрещенные книги. Ну тебе, так и быть, привезу. Чтоб ты знал, какие вещи на свете бывают». В следующий визит она привезла ему незнамо как попавший ей томик Ницше, прибавив: «Ох, издрожалась вся, пока везла. Насилу доехала»[18]. Ее муж и десятилетний внучек развлекались тем, что подкладывали ей в тумбочку атеистические брошюры, а также различные полунаучные издания с иллюстрациями, особенно по биологии. И то и другое приводило ее в ужас, но любопытство брало верх. Она их прочитывала или проема тривала, и прочитанное или увиденное (например, фотография дождевого червя под микроскопом) преображалось у нее в удивительные фантастические картины. «Вот, пишут, — как-то сказала она, — что теперь доктора человеку голову отрежут, а голова-то отдельно в сосуде у них и живет… Я вот что думаю: когда я помру, пусть и мне так сделают. Отрежут голову, голова-то, глядишь, еще и поживет. Я и посмотрю еще маленько, как оно и что…» Однажды она сказала отцу Ивану:

— Вот говорят, что дворяне плохие люди. Что они и в паровозах людей сжигали, и красные звезды на спинах вырезывали. Может, и так. А только я тебе по секрету скажу, что не все. Вот моя Натальюшка, невестка, самого что ни на есть дворянского рода, из князей, а какой душевный человек. Добрая какая, ласковая. Хотя в церковь и не ходит, а понимает. Девочку чужую воспитывает с малых лет как свою родную. Лучше, чем о сыне, заботится. И девочка-то какая милая выросла, умница. Только вот нервная очень. Из князей *овских моя Натальюшка. Может, слыхал?

Отец Иван не сразу решился нарушить конспирацию, потом все-таки не выдержал, и ликующая старушка повезла от него привет своей невестке. Какое-то время они обменивались поклонами и короткими записками; к зиме отец Иван стал изредка выбираться в город, и они условились, что он зайдет к Наталье Михайловне домой.

Они встретились так, словно были знакомы не три дня двенадцать лет назад, а всю жизнь, чуть не с детства. Быть может, сообщено это чувство было с самого начала присутствием девочки. Наталья Михайловна улучила момент сказать отцу Ивану, чья это дочь, и, сделав ему знак не вести при ней разговоров о прошлом, отец Иван, ошарашенный, долго приглядывался к девочке, милой, серьезной, воспитанной, но, видно, почуявшей что-то и никак не желавшей уходить. Бабушка, сопровождавшая сюда отца Ивана, почти что силой тянула ее вон из дома, к себе на Спиридоновку. Девочка упрямилась и выдумывала разные предлоги, чтоб задержаться еще. В конце концов они ушли.

— Так вон оно что, вон оно что, — все приговаривал после их ухода отец Иван. — Вот, значит, как оно бывает. Значит, вот чья это дочь. Понятно, понятно. Но позвольте, значит, ведь это также дочь…?

— Этого я не могу вам сказать. Мне самой на этот счет ничего сказано не было, — отвечала ему Наталья Михайловна.

— Понятно, понятно, — опять начал приговаривать отец Иван, жалея, что все же не разглядел девочку как следует.

Они вспоминали свою первую встречу в Германии, всех знакомых, рассказывали друг другу о себе. Тут отцу Ивану пришла мысль, что он и сам должен был принять какое-то участие в девочке, и он сказал об этом Наталье Михайловне.

Наталья Михайловна твердо сказала: нет, не надо.

— Не надо. Она и так немного неуравновешенна. Я боюсь, как бы это не выбило ее из колеи еще больше.

— Вы боитесь, что я на нелегальном положении? — спросил отец Иван, хотя и предполагал, что дело не только в этом.

— Да, и этого боюсь тоже. Но больше всего боюсь, что не впрок ей будет ваше духовное спасение. Такое ведь быва ет, отец Иван, вы сами знаете, что так бывает.

— Она похожа на мать?

— Нет, что вы! — запротестовала Наталья Михайловна. — Хотя ту я в молодости ведь совсем не знала… Но насколько я ее себе тогдашней представляю. Иногда, конечно, напоминает, жестом каким-нибудь, голосом, интонацией. Это ведь передается… А так нет, вовсе не то… Вы знаете, — сказала она, вдруг устыдившись, — я вот что подумала… Если хотите, поговорите с ней. Может быть, это и будет ей полезно.

— Нет, нет, вы были правы, — сказал отец Иван. — Лучше не надо.

— Ее теперь ведь вряд ли удержишь. Я вижу, что она почуяла в вас что-то. Или бабушка не утерпела и шепнула ей. Я, правда, просила этого не делать. Но наша бабушка уж совсем без ума от вас. Святой, говорит, вы человек. Может, вы и в самом деле святой? Хотя посмотреть-то на святого, посидеть раз в жизни со святым.

Отец Иван укоризненно глянул на нее. Наталья Михайловна вспыхнула:

— Ох, извините меня, ради бога. Я со своим сыном и сама стала такой воинствующей материалисткой, что дальше прямо ехать некуда… А может, вы и вправду святой? Как странно, Господи, — задумчиво сказала она. — Ведь вас эти люди действительно почитают святым, да? Вы там и чудеса какие-то уже совершаете. Бабушка рассказывала тут одну историю. Я только не запомнила всего, потому что никак не связывала с вами сначала. Рыбу какую-то вы ее послали купить, не помните? Она сказала, что никакой рыбы теперь и в помине нет, кроме селедки, а вы сказали, что обязательно будет. И точно, в магазинах не было ничего, а на базаре один-единственный мужик продавал рыбу. У бабушки и еще продолжение было, только ей внучек с дедом не дали дорассказать, засмеяли бедняжку… Скажите, что ж… остальные там тоже так к вам относятся?

— К счастью, не все, наверное. Нехорошо это. Соблазн. Большой соблазн от этого может произойти, — огорчился отец Иван.

— Соблазн для иудеев, для еллинов безумие, — вспомнила Наталья Михайловна. — Забыла только, к чему это относится. У меня теперь и Библии-то нет. Я тут как-то хотела почитать, так бабушка свою не дает даже мне. Куда наша делась, ума не приложу. За всеми этими переездами да передрягами…

— Вам трудно приходилось?

— Да, нелегко. С двумя детьми все-таки… Быт тут тяжелый. Сейчас как-то полегче стало, дети выросли, да и вообще жизнь успокоилась… вроде бы. А первые годы, особенно когда с отцом это случилось, было скверно. Одни очереди чего стоят. Часами ведь, бывало, стоишь, с ночи, чуть ли не сутками. В мороз, в дождь, все равно стоишь… А тут еще скотина такая наглая из магазина выйдет, кричит: «Не стойте, хлеба сегодня не будет!» Ну и идешь домой, плачешь… Но я все равно не жалела, что я здесь. Даже о Канарских островах не вспоминала, не говоря уж о Германии. А отца, отца все равно не могли не тронуть — он тут как белая ворона был, так что лучше, что я оказалась с ним рядом. А сейчас вообще привыкла, втянулась. Даже нравится.

— А-а, вот видите, вот видите, — очень тихо, покраснев, сказал отец Иван. — И мне тоже. Мне тоже здесь нравится! Люди нравятся, молодежь. Их энтузиазм нравится. Все веселые, здоровые. Я ведь их вижу — в электричках, на улицах… А быт что ж? Быт — дело поправимое, наживное. Я ведь всегда хотел вернуться сюда… — Он помрачнел. — Знаете, я ведь по своей сути самый заурядный человек. Правильней сказать — простой мужик. Я хотел бы жить самой обыкновенной жизнью… вместе с ними, со всеми.

— Это сложно, — заметила Наталья Михайловна.

— А я хотел бы. Я бы смог. Ходить на службу, быть каким-нибудь инженером или слесарем, выпивать после работы, спорить о футболе, даже перекинуться в карты, как они в пригородной электричке. Я думаю: неужели все это обречено? Неужели и вправду эта война, которая, утверждают, близко, означает конец? Я не думаю, что это так, что наступают последние дни. Я знаю, здесь много накопилось греха, много несправедливого, ужасного. Знаю, что нет ни одной семьи, где не пострадал бы кто-нибудь, отец или сын. Но это пройдет, я верю. Сейчас ведь везде так. Мир проходит такую полосу. В Германии, в Италии, всюду одинаково. Но это пройдет. Начнется нормальная жизнь… Как я хотел бы жить нормальной обыкновенной жизнью, со всеми… И вместо того я — как призрак. Появляюсь, исчезаю. Монах не монах, поп не поп. Бороды нет, затылок стриженый, нос длинный, все никак не могу привыкнуть. Не женат, не разведен. Есть дети, нет детей. Призрак, чистый призрак. — Он перевел дыхание, но успокоиться не мог и возобновил: — И для этих моих я тоже призрак. Они славные, добрые люди. Заботятся обо мне, рискуют ради меня. Я их люблю. Но я для них призрак. Они живут обычной жизнью, радуются ей — я за это на них не в обиде, наоборот, я одобряю их в этом. Только у них есть в этой жизни тайна… И эта тайна — я. А я не создан для того, чтоб быть тайной, олицетворять собой тайну. Может быть, это оттого, что я не чувствую себя ей сопричастным? Может быть, мне просто не дано веры? Господи, помоги моему неверию!.. Но я хотел бы жить другой, обычной жизнью.

— Наверное, в вас совсем нет честолюбия, — сказала Наталья Михайловна.

— Не знаю. Я, пожалуй, тот самый еллин, которого вы помянули. Мне тяжело, что я так обманываю людей. И моих, и вообще всех вокруг. Моих особенно. Они ждут от меня чудес. У них у самих все время какие-то вещие сны, знамения. И у меня, глядя на них, тоже, знаете ли, начались какие-то видения, во всем мне стали чудиться тайные знаки… Вот сегодня, например, я вам сразу не сказал, когда вспоминали про знакомых. А мне померещилось, что по дороге к вам я встретил знаете кого? Проровнера! Помните такого? Стоял в заграничном пальто, клетчатом, возле гостиницы «Националь». Маленький такой, еще, кажется, подсох. Он-то меня, скорей всего, не узнал. Я без бороды, все-таки узнать трудно. Он только окинул меня таким высокомерным взглядом, потому что я очень уж на него уставился, и он, видно, старался вспомнить, кто я. Если, конечно, это и в самом деле он. Но это для меня даже сейчас неважно: он или всего лишь похож на него…

— Еще бы не помнить, — остановила его Наталья Михайловна. — Андрей Генрихович тогда, еще в N. почему-то был уверен, что Проровнер — советский разведчик. Испугался страшно. Все требовал, чтобы мы немедленно уехали. Не знаю, на чем основывалась его уверенность. Никаких доказательств у него, разумеется, не было. Хотя они с первых дней было понравились друг другу. Возможно, Проровнер намекнул ему как-то или проболтался. Не думаю, впрочем. Вернее, пожалуй, что в Андрее Генриховиче взыграло его юдофобство. Но он, особенно после того как убили Дмитрия Николаевича, клялся, что сомнений у него нет.

Отец Иван обрадовался:

— Вот видите! Это и впрямь что-то объясняет. Что? А то, что едва этот человек глянул на меня, так я сразу почему-то подумал, что этот взгляд может означать только одно: пойди и немедленно все расскажи о себе!

— Куда пойди? — не поняла Наталья Михайловна.

— Как куда? Туда… В органы, как это у вас называется. Ну, чтоб я пошел в органы и, не усугубляя дальше свою вину, признался, кто я и что я.

— Господи! — воскликнула Наталья Михайловна. — Если б вы жили другой жизнью, я сказала бы, что вам надо просто-напросто отдохнуть. Поехать в дом отдыха куда-нибудь… Видите, я еще не потеряла способность шутить. А ведь правда, вас надо куда-нибудь пристроить, чтоб вы могли сменить обстановку. Не в дом отдыха, разумеется, а к кому-то на дачу, что ли. Не под Москвой, а где-нибудь на юге, скажем. Хотите в Крым? У меня у знакомых есть там домик. Они добрые люди и вас примут.

— Нет, это невозможно, — вздохнул отец Иван. — Говорят, прятаться лучше всего в Москве. Я же совсем без документов. А в маленьком городе человек весь как на ладони. Мне обещают достать документы, но теперь с этим, говорят, стало очень трудно.

— Что же делать, что же делать? — заметалась Наталья Михайловна.

— Да вы не беспокойтесь, — стал утешать он ее. — Это ведь так все, химеры. Я никуда, конечно, не пойду. Хотя я часто об этом думаю. На мне люди. Я не могу их подвести. Нет, я бы их и не подвел. Я бы никого не назвал, даже под пытками. Я не боюсь лагерей, выдержу и пытки. Если б просто мучили и ни о чем не спрашивали. Плохо, что душу выматывать будут. Я ведь для них тоже буду призрак. Мученик, герой, борец за веру. Будут доискиваться тайны. Им ведь не нужны по-настоящему те люди, которых они будут заставлять меня выдать. Им нужна тайна, неведомое. И опять будет комедия, обман. Они-то мне не поверят, что я этой тайной не обладаю…

XXIV

ПОПУТЧИК СЕКСУАЛЬНОЙ РЕВОЛЮЦИИ

Лев Владимирович был дома. Более того, он в этот сравнительно ранний час — как с порога заметил Мелик — уже успел выпить. Он был, конечно, не один, на вешалке висели мужское и женское пальто, и он ждал еще кого-то. Увидя Мелика вместо этого еще кого-то, он от неожиданности вздрогнул и несколько мгновений стоял, сомневаясь, пустить его или нет. Затем какое-то соображение пришло в его нетрезвую голову, он расцвел и даже заторопил входить. Дверь в его комнату была открыта (ив комнату соседа-шофера тоже), слышалась негромкая музыка.

— Что это у тебя, прием? — спросил Мелик.

Лев Владимирович не ответил и только слегка подтолкнул его сзади коленом. В комнате на диване сидела девица лет двадцати двух, с пышно взбитой прической или в парике (Мелик сразу не разобрал), в платье, явно сшитом на заказ и по моде, но очень скверно, в каком-нибудь второразрядном ателье. Она могла бы сойти за хорошенькую, если б не надутое, глупо-спесивое, неприступное и нелюбезное выражение, которое она придавала своему лицу. На руках ее были кольца, но дряннее, чем у инженерши в лаборатории. Тут же на диване, однако на некотором расстоянии от нее, обретался незнакомый Мелику джентльмен лет сорока, светлый блондин, почти альбинос, с гладко зачесанными назад волосами и стальными глазами, молодцеватый, подтянутый, в хорошем сером костюме, белой крахмальной рубахе и при галстуке; разве что узелочек галстука был по нынешним временам немного маловат, не более ногтя.

Лев Владимирович представил им Мелика, еще раз исподтишка подтолкнул его.

— Вот, прошу любить и жаловать. Это наш богослов, великий церковник! — объявил он.

— Ну, какой уж я богослов, — вдруг смутился Мелик, что его так аттестовали перед незнакомым человеком. — Какие уж теперь богословы. Ведь Бог же умер…

Лев Владимирович сбоку вытаращился на него. Белоголовый благожелательно протянул руку, весело и смело глядя Мелику прямо в глаза. Рукопожатие было коротким и сильным, но фамилию свою он не назвал.

— Это вы хорошо сказали: «Бог умер». — Садясь, белоголовый мягко и приветливо улыбнулся. — За границей сейчас много об этом говорят. Одни говорят: «Бог умер», другие: «Его убил человек». Я не специалист в данном вопросе, но слежу за дискуссией с интересом. А вы, Лев Владимирович, — живо повернулся он, — вы были не правы, говоря, что наша молодежь нынче тянется к религии, — в доказательство он показал рукою на Мелика. — Вот, религиозные ценности не имеют хождения в ее среде. То, что наблюдается у некоторой небольшой ее части, — это лишь временное влияние моды. Давайте стакан Валерию Александровичу и льда захватите.

Они пили виски. Пузатая бутылка стояла на журнальном столике, на письменном столе крутился магнитофон.

Лев Владимирович, недовольный, вышел на кухню. Мелику, хотя белоголовый и причислил его к молодежи, будучи сам вряд ли старше него, было приятно, что тот так зацепил Льва Владимировича.

Они выпили, причем белоголовый налил Мелику почти полный стакан. Лев Владимирович остался стоять, так как место его занял Мелик, и немного пританцовывал под музыку, но как-то нервно.

— Нет, все-таки это вы не правы, — попытавшись быть непринужденным, воскликнул Лев Владимирович. — Это разные стороны одной и той же эдиповой ситуации. Люди убили своего отца. И вот один хочет поскорее забыть об этом. Другой, помоложе, наоборот, интересуется, спрашивает: а кто был мой отец? Третий говорит: у меня не было никакого отца, я родился от обезьяны. Правда, Галочка? — заискивающе обратился он к девице.

Та сидела, однако, как истукан и отказывалась пить, говоря грубо и низко: «Желудок болит». Белоголовый снисходительно усмехнулся:

— Но ведь его действительно не было!

Теперь девица криво улыбнулась. Мелик понял, что они здесь уже давно изгиляются один перед другим, чтоб заслужить ее одобрение, и, кажется, она отдает предпочтение белоголовому.

Лев Владимирович горячился:

— Быть может, Его и в самом деле не было. Не это сейчас важно. Важно, что Он присутствовал в культуре, которой мы сформированы. А в нас всегда присутствовало чувство вины, чувство стыда.

— Какого стыда, Лев Владимирович? — удивился белоголовый.

— Например, в сексуальной форме! — торжествовал Лев Владимирович. — Он преодолевается только теперь в результате сексуальной революции, которая разворачивается сейчас во всем мире и рождает новый строй чувственного восприятия, ведущий к радикальному преодолению эдиповой ситуации!

— Да, это поразительная вещь, — согласился белоголовый. — За границей видишь все эти журналы, которые продаются в киосках, эти фильмы. Есть специальные магазины секса. Прямо в открытую показывают, ничего не стесняются! Наш сослуживец долго прожил в Бельгии, рассказывает: еду в электричке, было мало народу, молодые люди, лет пятнадцати, прямо при мне начинают… Я, говорит, на станции вышел, а что делать?..

Девица ханжески закивала головой.

— Нет, вы не правы! — закричал Лев Владимирович. — Сексуальная революция это не только западное явление! У нас она уже произошла, а ее начало совпало по времени с началом революции социальной! Ведь сексуальная революция означает прежде всего распад патриархальной семейной ячейки, уничтожение замкнутых кланов, различных барьеров между слоями общества, освобождение женщины! Радикализм нравственный и радикализм политический неотделимы друг от друга! Помните, как у Карла Маркса в «Коммунистическом Манифесте»: «А ваши жены и так проститутки!» Вы нас обвиняете, что мы хотим обобществить жен, а ваши жены и так проститутки! Отрицание оппозицией морали существующего общества позитивно, поскольку оно предвозвещает новую культуру, которая воплотит в себе гуманистические идеалы, преданные старой культурой! Предвозвещает возникновение морали, способной подготовить человека к свободе! Новый строй чувственного восприятия, который рождается на наших глазах, выражает очищение жизненных инстинктов от агрессивности и чувства вины. Его утверждение на Западе в масштабе всего общества способствовало бы воз никновению насущной потребности в уничтожении несправедливости и нищеты.

— У нас это уже осуществилось, — уточнил белоголовый.

— Конечно, конечно, — заспешил Лев Владимирович, дрожащей рукой наливая стаканы. — Но процесс продолжается! — Он вдохновенно поднял стакан. (Мелик его таким еще ни разу не видел.) — Процесс, при котором жизненные инстинкты найдут повсюду свое окончательное рациональное выражение в планировании общественно необходимого внутри различных отраслей производства, в установлении первоочередности целей и в выборе не только того, что производить, но и в какой форме. Раскрепощенное сознание будет содействовать такому прогрессу науки и техники, который позволит, используя возможности формы и содержания, вскрывать и реализовывать способности людей и вещей, облегчать и украшать жизнь. В дальнейшем техника обнаружит тенденцию к превращению в искусство, а искусство — к тому, чтобы формировать действительность. Тогда наконец станет несущественной противоположность между воображением и разумом, большей и меньшей одаренностью, поэтическим и научным мышлением. Утвердится новый принцип реальности, согласно которому новое чувственное восприятие и освобожденный научный интеллект объединятся в создании эстетической морали! Это будет восприятие мужчин и женщин, которым не приходится более стыдиться себя, поскольку они преодолели чувство вины; они научились не отождествлять себя с лжеотцами, создававшими Освенцим и Вьетнам, Камеры пыток всех мирских и церковных охранок, гетто и монументальные храмы корпораций, а потом смирявшимися со всем этим и забывавшими обо всем этом, веря, по Гегелю, что все действительное разумно!.. Если когда-нибудь мужчины и женщины в своих поступках и в своих мыслях освободятся от такого отождествления, они разорвут цепь, связывающую отцов и детей из поколения в поколение. Им не нужно будет искупать преступления против человечности, но они должны будут освободиться, чтобы остановить эти преступления и предотвратить их в дальнейшем!

В невероятном волнении, весь дрожа и приплясывая на своих худых, уже старческих ногах, он с трудом, расплескивая недопитое виски, поставил стакан на книжную полку и обеими руками попытался расстегнуть тугой ворот рубахи. Наконец ему это удалось, пуговица отлетела, он подраспустил галстук, злобно посмотрел на девку, которая, пожалуй что, переместилась теперь ближе к белоголовому, чем минутой раньше, и, напрягшись, продолжал:

— Новый строй чувственного восприятия становится, следовательно, вопросом практики, складываясь в борьбе против насилия и эксплуатации, за принципиально новые пути и формы жизни, когда полностью отвергается установившаяся система с ее моралью и культурой и утверждается право строить общество, где ликвидация бедности и тяжкого труда ведет к созданию мира, в котором чувственное и веселое, спокойное и прекрасное сделаются формами существования, а значит, и Формой — Формой с большой буквы — самого общества!

— Да-а, — вздохнул белоголовый, обращая свой открытый и дружелюбный взгляд то на Мелика, то на девку, — когда бываешь за границей, видишь всю бесчеловечность угнетения, присущего капиталистическому строю. Богатство соседствует с нищетой. В городах невозможно дышать…

— Сейчас, сейчас, — перебил его Лев Владимирович. — Вы не дали мне кончить, я сейчас кончу. Мне важна эта мысль. Я хотел сказать, что идея прекрасного выражает сущность эстетической морали, подводя общий знаменатель под эстетическое и политическое! — (Теперь он обращался уже к Мелику.) — Прекрасное, как объект желаний, принадлежит к сфере первичных инстинктов — Эроса и Тана-тоса. Мифы связывают воедино два враждебных начала — наслаждение и ужас. Красота обладает властью пресекать агрессию, красота сковывает и расслабляет агрессора… Красота спасет мир.

Те двое вели свою бессловесную игру: девка была тайно возбуждена и, пытаясь удержать свое ханжеское выражение, дико косила глазами в сторону белоголового, который не пускал еще в ход руки, но незаметно терся об нее плечом, локтем и коленом. Тем не менее собранность его была такова, что едва Лев Владимирович сделал паузу, как он сказал:

— Красота — это не только красота женщины или художественного произведения. Это также красота революции, массового революционного действия. Поскольку рабочий класс по-прежнему занимает ключевые позиции в процессе производства, является массовой силой и несет в капиталистических странах бремя эксплуатации, он остается историческим агентом революции. — Сказав это и бросив на них открытый и смелый взор, он вновь грациозно повернул свой ладный корпус к девке.

— Интересно, — сказал Мелик, борясь с чувством симпатии к белоголовому.

Лев Владимирович махнул на Мелика рукой и встал в позу, декламируя:

— Прекрасная Медуза превращает в камень всякого, кто взглянет на нее. Посейдон, лазурноволосый бог, возлежал с нею на мягком лугу, в постели из весенних цветов. И вот она убита Персеем, и из ее обезглавленного тела появляется на свет крылатый конь Пегас — символ поэтического воображения! Это ли не родство ужасного, священного и поэтического, но также и красоты и чувственной радости? Что ты понимаешь в этом, ублюдок?

Спохватившись, он вдруг быстро выскочил из комнаты, все еще шутовски приплясывая, как мальчик. Через мгновение он появился снова и из коридора поманил Мелика пальцем. Белоголовый и Мелик, взглянув друг на друга, рассмеялись.

— Что за человек? — спросил Мелик, выходя ко Льву Владимировичу. — Литературовед какой-нибудь, партийный, да?

Тот нетерпеливо и заговорщицки поманил его еще дальше, на кухню.

— Есть хочешь? Возьми там, за окошком, есть колбаса. Поищи чего-нибудь. Слушай, только знаешь что, позвони ка сначала девкам.

— Каким девкам?!

— Каким-нибудь, какая разница! — Он раздраженно закипел. — Ты что, не видишь, что нужны девки? У тебя же есть девки. Звони! Я своим не могу дозвониться, никого не застану, черт побери! Звони, не валяй дурака. Сейчас еще люди придут, Валечка твоя. Но этого мало, надо сегодня по гулять как следует. В ресторанчик сходим, столик закажем…

— Значит, Валю ты уже успел, сука, — с натугой сообразил Медик, совершенно ошеломленный всем поведением Льва Владимировича сегодня. — Но у меня все равно нет денег.

— Твою мать! — закричал тот театральным шепотом. — Успел, не успел! Причем здесь деньги! Будешь жрать на мои!

— А как же приглашать, если мы уйдем? — глупо спросил Мелик.

— Бог мой, какой ты все-таки болван! Пригласи туда, или здесь посидят, подождут. Я могу посидеть, их встретить, а вы вперед пойдете. Звони, звони, меньше разговаривай.

— Да я уже звонил сегодня, — уперся Мелик. — Никого нет дома. Рано еще.

— Кому ты звонил? Тогда было рано, а теперь уже почти два.

Мелик вдруг сообразил, что Лев Владимирович, конечно, только лишь ради этого и впустил его: хотел обеспечить девками себя и каких-то еще своих приятелей, которые должны будут скоро прийти: пообещал им, что будут девки, а у самого сорвалось.

— А что это за человек? — уже холодным тоном повторил Мелик.

— О, это человек что надо, — хвастливо сказал Лев Вла димирович, но хитро прищурился. — А девку видал? Между прочим, целка. Только врет все. Говорит: документы потеряла. Из дому ушла. Врет.

— Что-то странное у тебя сегодня настроение, — сказал Мелик. — Революция, Посейдон, целки… Ты и правда так думаешь?..

— А что тебе сделал плохого Посейдон? Посейдон, лазурноволосый бог, лежал с нею…

— Это повторение, — сказал Мелик.

— А ты — мудак. Тоже хорош. Бог у него, видите ли, умер. Сука! Зачем тогда лезешь?! Ну звони же, — Лев Вла димирович искательно приложил руку к груди. — Звони, сегодня нужно выпить, есть повод.

Мелик разом вспомнил, зачем его посылал сюда сумасшедший.

— А что за повод? — торопливо спросил он. Лев Владимирович погрозил пальцем:

— Тебе этого знать не дано. Видишь, выискался?

— С Танькой, что ли, опять сошелся? Решил на радостях гулять напоследок?

Лев Владимирович сделал какую-то рожу, но не успел ответить: в дверь начали трезвонить, балуясь, без передышки. Он бросился открывать.

* * *

Вошли сразу четверо, шумно и пьяно приветствуя его и белоголового, тоже высунувшегося из комнаты. Как и обещал Лев Владимирович, среди них была Валя, на которой Мелик два года назад подумывал жениться, чтобы принять сан. Увидев Мелика, она изобразила крайнее удивление, пьяный восторг и, подбежав к нему, широко обняла и стала целовать его мокрыми толстыми губами. От нее сразу пахло водкой, духами, потом, но также и еще чем-то весенним, загородным. За нею была еще какая-то незнакомая девка, за нею два мужика: один — пожилой, возраста Льва Владимировича, коренастый и лысый, другой несколько моложе, в спортивном пиджачке, с лицом отставного боксера, гангстерской, выдвинутой вперед челюстью, коротко остриженным прямым, посеребренным сединой затылком. Этот был, похоже, трезвей остальных, и фамилию его Мелик разобрал сразу, потому что мельком слышал ее однажды, прошлый раз находясь у Льва Владимировича, — Понсов.

Лев Владимирович суетливо носился туда-сюда, принося им стаканы, стулья и доставая теперь откуда-то коньячок, консервы и другую закусочку. Все были страшно возбуждены и веселы, будто после какого-то удачно закончившегося дня, хотя при внимательном рассмотрении — немного утомлены, особенно вторая девица: вид у нее был опухший, по мятый, лицо — брезгливое и неприязненное. Не лучше выглядел и лысый. Он, правда, пытался смеяться (обнаружилось, что все зубы у него во рту золотые) и рассказывать дальше про то, про что начал, вероятней всего, уже давно, про своего сына Васюху и про своих внуков — это был неж ный отец и дед, но у него только что случился шейный прострел, он не мог повернуть голову вправо, резкое движение причиняло ему боль. Они все четверо были где-то за городом — как понял Мелик из их отрывочных восклицаний, — лысого с золотыми зубами продуло; Понсов вел машину. Он и сейчас стал было отказываться пить, ссылаясь, что он за рулем, но лысый почти скомандовал, охая, хватаясь за шею и пытаясь скрипеть своими золотыми зубами:

— Пей! Как-нибудь доедем. Сам шоферил, знаю. Здесь два шага.

Тот осклабился на эту начальственную ласку; налил себе коньяку по-простому, сразу полный стакан, и выпил его затем в несколько глотков, как водку или воду, запрокинув голову и двигая мужественным кадыком.

Белоголовый дружески улыбался им всем.

— Ой, намучилась я сегодня! — шепнула Валя, по-хозяйски управляясь с магнитофоном, а затем подсаживаясь к Мелику и касаясь мокрыми губами его уха.

Мелик услыхал, как начальник с золотыми зубами спрашивает Льва Владимировича: кто это? — и как Лев Владимирович поспешно объясняет: это мой приятель, свой парень, он сейчас еще девочек приведет, только-только звонили. Тому, впрочем, было уже все равно: он держался за шею и крякал, пропуская рюмку за рюмкой в надежде унять боль. Лишь мысль о Васюхе поддерживала его: Васюха был военный переводчик и пока что гнил где-то в Тропической Африке, но денег у него было уже на две «Волги», и папаша предрекал ему будущность консула.

— А где вы были-то? — спросил Мелик, отодвигаясь из опасения раздражить понапрасну чужих.

Валя бегло взглянула на него:

— Да так… Но история, я тебе скажу, первый раз я в такую попадаю… Я с этой дурой так намучилась, так намучилась, — она показала на свою товарку, которая сидела на диване, опустив глаза, пунцовая и свирепая, рядом с той, первой девицей, Галочкой.

Эта, хотя они как две капли воды были похожи друг на друга, одинаково причесаны и в платьях одного покроя, была шокирована таким соседством или вообще всей компанией и впала в свое прежнее истуканское состояние, презрительно корчась на заляпанные грязью лакированные сапоги соседки.

— Это Тамарка, мы в техникуме вместе учились, — не унималась бывшая Меликова невеста, — в общежитии вместе жили, койки рядом. Ну, мы-то давали шороху, и пили, и… все такое, а Тамарка ни-ни, невинность блюла, в институт поступила. Всё в Москве хотела остаться. Как будто в Москве иначе остаться нельзя. Я вон шесть лет без прописки живу, и ничего! Замуж она все хотела выйти. Вот, познакомилась с парнем, ей уже кончается срок, кончает она институт. Она все тянула, не давала ему. Теперь срок кончается. Она вроде подпустила его, только, говорит, осторожно, я девушка. А он говорит: ах, ты девушка? так иди ты отсюда на… ты мне не нужна такая! Что за парень, не пойму, мудак такой? Испугался, что ли, чего? Может, импотент, испугался, что не справится? Ты не знаешь? Теперь — что характерно. Эта пришла ко мне сегодня в слезах: давай, говорит, помоги, у нас с ним сегодня последнее свидание, упросила его, говорит. Сказала, что, мол, пошутила. Давай, говорит, надо мужика найти, до семи часов время. В семь он с работы приходит. Я звонить сразу туда-сюда, ей ведь тоже просто с улицы не возьмешь, забоится, еще крик подымет, подцепит еще чего-нибудь. Никого нет! Утро, что сделаешь, все служат. Хорошо, догадалась Левке позвонить, а у него как раз эти сидят, за город по делам на машине собираются. Ну, мы сюда, ну и поехали, познакомились. Он ее в лесочке и трахнул, — она кив нула на Понсова. — Теперь она того в два счета охомутает.

— Хм, а вдруг, наоборот, нет?

— Я тебе точно говорю. Я его видала. Тухлый мудак. Он сам ни разу не нюхал.

— А кто этот Понсов, шофер? — уклонился от спора Мелик.

— Нет, что ты, он научный работник, — с уважением сказала она. — С шофером она бы не стала.

— А по какому поводу такое веселье-то? — снова спросил Мелик теперь уже у нее.

Она явно была в курсе чего-то, но промолчала, лишь посмотрела, как показалось Мелику, немного странно и даже сделала движение, чтобы уйти. Мелик удержал ее за руку, сдавив, усадил опять. Посмотрел, но все по-прежнему почтительно слушали лысого, который сквозь стиснутые золо тые зубы, не останавливаясь, продолжал бубнить про Ва-сюху, а заодно и про себя и про свою жену, Настеньку, плечом к плечу прошедшую с ним всю войну. Только Лев Владимирович как будто был слегка обеспокоен таким долгим Меликовым разговором и последней пантомимой.

— Я где только не был, — продолжал рассказывать лысый, побагровевший от водки (теперь пили экспортную «Столичную») и от боли. Глазки его совершенно уже заплыли. — Я перед войной уже консулом был в Болгарии… И Васюха через три года будет консул и советник! Васюха не подкачает! Я и на Севере был, с документами «Красной звезды», уполномоченным был, особоуполномоченным. В торошение попадал. Знаете, что такое торошение? Лед вот такой вот, как гора! Расскажу потом. Я много чего повидал. Васюхе легче. Я в тридцать седьмом году был кто? Я был завгар, заведующий гаражом, в Кременчуге. Но я не только завгар был, я был в бюро горкома партии уже. Получал большие по тем временам деньги. — Он самодовольно ухмыльнулся. — Копейки, конечно! Но тогда из моих дружков столько никто не получал! И вот меня вызывают, езжай, говорят, в Москву, в школу… О-о-о!.. — забывшись, он неудачно дернул шеей и, стеная, повалился на диван.

— Ай-я-яй! Ай-я-яй! — бросился к нему Лев Владимирович. — Давайте потрите себе шею змеиной мазью! Випро-салом, у меня есть, все сразу пройдет. Послушайте моего совета, голубчик. Вон Валечка вам натрет. Сразу полегчает. Валечка, голубчик, натри ему шею, поработай, поработай, душенька! Идите в ту комнату, там будет удобней!

Двусмысленно подмигивая остальным, он почти насиль но выпроводил ее из комнаты вслед за проковылявшим лысым и, удовлетворенный, сел на ее место рядом с Медиком.

Мелик, однако, был не слишком сердит на Льва Владимировича и скорее только для порядка сказал:

— Ну и сволочь же ты!

От выпитого и съеденного он размягчел и почему-то принял все происшедшее как должное. Все эти люди нравились ему, ему нравилась и открытость белоголового, и грубая мужественность Понсова, и даже чадолюбие лысого с золотыми зубами, вначале показавшееся ему отвратительным, теперь оказалось приятным тоже. Они ели, пили, е… девок, зарабатывали деньги, служили. У них не было проблем — они делали все, чего он должен был бы не принимать на дух (и всегда говорил себе, что не принимает), но сейчас он ничего не мог с собой поделать. Он обязан был бы возмутиться, назвать их дерьмом, мещанами, возразить, в конце концов, на их пошлые разглагольствования о сексуальной революции, о нищем Западе, о не зря прожитой жизни, их бездуховность могла бы внушить ему омерзение. Он знал, что ему следовало чувствовать все это, и не чувствовал ничего. Зависть к ним, к их здоровой, сытой, практичной жизни одолела его. Ему вдруг захотелось жить так же. Ему тотчас же сделалось стыдно, что он такой драный, небритый перед этими людьми, что он так жадно пьет эти дорогие валютные напитки, давая повод подозревать, что вот, дескать, он никогда такого не пил и дорвался на дармовщинку. Он подумал также, что вообще не должен пить сейчас слишком много: после пива — водку, его всегда от этого развозит, и здесь он может осрамиться. Сразу же он заметил, что и в самом деле уже почти пьян, и сейчас, когда он сидит спокойно, в глазах у него двоится.

Белоголовый меж тем налил ему снова своею крепкой рукой полный стакан, правда сильно перелив через край. Мелик обрадовался, что и этот, значит, наконец закосел тоже.

— Спасибо, я пропущу, — отказался Медик.

— Это уже никуда не годится, — сказал белоголовый и, доверительно наклонясь в Меликову сторону, ободрил: — Пейте, никого не бойтесь, здесь все свои.

— Пей, ты же отличный малый! — похвалил и Понсов. Мелик пригубил, потом, под взглядом белоголового, поднатужась и подавляя судорогу, глотнул сразу много: до конца допить пороху у него не хватило, и остатки пролились ему на рубаху.

— Вот это по-нашему! — рявкнул Понсов.

— Пойду позвоню, — сказал Мелик.

— Вот-вот; иди звони, — захихикал Лев Владимирович.

Стараясь идти тверже и сохранить координацию движений, зная, что все на него смотрят, Мелик прошел в коридор и, притворив за собой дверь, стоял какое-то время, прислонясь к стене, чтобы прийти в себя.

— Все-таки я налился. Больше нельзя, — попытался убедить он себя.

Осторожно он подергал дверь в шоферскую комнату — там было заперто.

Он долго мочился, веря, что это поможет ему отрезветь, и ощущая, как растет в нем довольство собой: что он так хорошо и по-умному сегодня ведет себя. Затем вышел на кухню к телефону, поискал по карманам записную книжку и с неприятным удивлением обнаружил, что ее нет, но не мог вспомнить, забыл он ее дома у Петровского, не помнил, доставал ли ее, когда звонил из лаборатории. Это было дурно, хотя и не слишком: ничего особенного в книжке не было, там было все вперемешку и перепутано, и все секретные телефоны он записывал особым, известным только ему мнемоническим способом по одной цифре на разных листках среди других номеров. Он не стал никому звонить и вернулся в комнату.

Там теперь пели. Вернее, пел Понсов, широко раскрывая пасть и далеко книзу свешивая свою гангстерскую челюсть:

Здравствуй, русское по-о-оле, Я твой то-о-о-о-онкий каласок!

Белоголовый улыбался, не раскрывая рта. Лев Владимирович, играя роль горохового шута, нарочито фальшивя, тоненько подтягивал; Мелик с сомнением посмотрел на мощный прямой затылок главного певца: уж очень не похоже было это на колосок.

— Давай с нами! — крикнул Понсов, раздувая грудь. — И скажу не тая, ты атчизна мая-я-я…

— Когда бываешь за границей, — обратился белоголовый к своей даме, — очень чувствуешь, что нет ничего лучше Отчизны, Родины.

(«Разведчик, наверняка разведчик», — подумал Мелик.)

— А вот англичане или немцы этого совсем не чувствуют, — подтвердил Понсов, прерывая пение. — У них по-другому… Спаемте-е-е, друзья, ведь завтра в пах-о-од… Пой, что ты не поешь, пой! Пей и пой! — захохотал он, радуясь своей шутке.

Мелику налили еще. Забыв о своем решении, Мелик выпил и набросился на закуску, хватая прямо руками шпроты и грибы и роняя их себе на колени. С набитым ртом он попытался даже петь, но тоже никак не мог подстроиться и отчаянно врал. Сперва он стеснялся и пел тихо, затем, чтобы переорать Понсова, взял в полный голос.

С этого момента в сознании у него начались некоторые выпадения, то, что в медицине называется «состояние отсутствия», absence. Какие-то отрезки времени сократились буквально до точки. Петь, вероятно, быстро кончили (во всяком случае, Мелику так казалось, что быстро), потому что ни в одной песне больше одного куплета не знали. Сам же он очутился (он не помнил как) около второй девицы, а впоследствии около Понсова. Быть может, на какое-то время в комнате появлялись Валя и лысый с золотыми зубами, но затем они исчезли опять. Девицу Мелик расспрашивал о ее взглядах на жизнь, и она ему отвечала что-то вроде того, что «девушка должна быть самостоятельной» (эту фразу он запомнил), и он давал ей свой телефон; а к Понсо-ву он пересел, чтобы поинтересоваться, кто же они такие, но разговор непонятно как перескочил на него самого (Мелика), и Мелик взахлеб врал Понсову, что работает старшим инженером, ведущим группы в Комитете стандартиза ции и готовит диссертацию. Он вошел даже в какие-то стандартизаторские тонкости; копируя Петровского, ругал постановку дела в Комитете и, кажется, мешал Понсову тоже рассказать что-то интересное про автомобиль. Откуда взялся автомобиль, Мелик совершенно не представлял и не знал вообще, в этот момент был разговор про автомобиль или в другой. Засели в памяти только две или три фразы. Понсов почему-то стал рассказывать, как на комитетской машине водитель с места на ста метрах развил скорость до ста шестидесяти километров в час!

— Наверное, на сплошной пробуксовке шел, — предположил белоголовый.

— Каучук, — сказал Понсов.

Видимо, за этими разговорами Мелик не пил и немного опомнился — дальше пошел более или менее связный отрывок. Мелик пересел ко Льву Владимировичу и благодушно спросил:

— Так по какому случаю пьянка-то? Что за люди, расскажи. Но Лев Владимирович не понял его настроения:

— Тебе-то что? Ты пьешь и пей. Закусывай лучше.

— Так, может, ты действительно женишься? Я бы тебя поздравил.

— Да кто тебе сказал, что я женюсь? Ты что, рехнулся?!

— Кто да кто. Люди сказали.

— Вот б… рехнулся!

Понсов со своей мужественной хрипотцой деловито и строго спросил:

— Что это ты беспокоишь хозяина?

— Нет, это мы так, о своем, — постарался успокоить его Мелик, чувствуя одновременно, как энтузиазм его по отношению к этим людям вдруг испаряется; ему захотелось теперь как-то все же возразить им, хотя бы Льву Владимировичу. — Ну хорошо, — обратился он к нему. — А вот что, что вы тут говорили…

— А что я говорил?

— О революции, о Форме… Ты что, сам, что ли, рехнулся? Я от тебя таких речей никогда не слышал. Ты что, в самом деле так думаешь? Движения народных масс и так далее?..

Лев Владимирович высокомерно, орлом глянул на него, вздернув голову и раздувши ноздри:

— Да, я в самом деле так думаю. Я в этом абсолютно уверен!

Мелик внутренне заметался, ища доводы.

— Послушай, — прошептал он, — но какая же, на х…, революция? Какие народные массы? Ведь революция — это надо выходить на площадь? Теперь танки. Дави — и все тут. Армия. Теперь армия делает революцию. Танки. Давят танками. Вот недавние примеры, пожалуйста, сколько угодно.

— Какие танки, при чем здесь танки, — зашипел Лев Владимирович. — Что ты ко мне сегодня пристал как банный лист к ж… Ты мне надоел, понимаешь. Не хочешь сидеть спокойно, уйди. Я тебя ведь не трогаю, и ты меня не трогай. Умей вести себя.

— Нет, погоди, — сказал Мелик, выбирая способ пнуть его посильнее, но в последующий момент вместо того шагнул к белоголовому.

— Извините, — дотронулся он до его плеча. — Вот вы сказали давеча насчет капитализма, народных масс… Вы что, в самом деле так думаете?

Это было не очень удачно: белоголовый как раз в это время возобновил свои маневры с девицей и бросил на Мелика взгляд, пожалуй, менее дружелюбный, чем раньше: тем более что значительного продвижения вперед не добился. Он, однако, нашел в себе силы сдержанно улыбнуться углом тонкого рта: да, он убежден в этом.

— Но ведь теперь же танки, танки решают дело! — закричал Мелик. — Какие могут быть революции?!

Белоголовый пронзил его молниеносным стальным взглядом, сдвинул светлые брови:

— Танки необходимы для защиты демократии от угрозы фашизма!

— Вы что там о танках? — расслышал Понсов, также успевший уже изрядно поднабраться и сам пересевший на диван обласкать девицу, которой он оказал сегодня такую услугу. Теперь она возмущенно отвергала его приставания.

— О танках! — обернулся к нему за спасением Мелик.

— А что танки? В танке хорошо, — заметил Понсов, придав своему непослушному лицу значительное фельдфебельское выражение. — Смотришь в триплекс, все видно. Хорошо… У нас как было. Эшелоном до Кенигсберга. По прибытии выстроили. Две тысячи! И после выстроили. Восемьдесят человек! Это считая штаб, обоз, лазарет. Вот так. Фильтр. Алгебра Буля. Сетью потом в канале рыбу ловили. Половина рыбы, половина покойников.

Рассказ в целом был непонятен. Непонятно было, что особенно хорошего можно увидеть через танковый триплекс и к чему надо отнести исчисление убитых при штурме города Кенигсберга и алгебру Буля. Поэтому белоголовый спросил:

— Ты разве в танковых частях был?

— Нет, мы на броне, — искренне удивился их недогадливости ветеран. — Я же говорю, что в танке хорошо, сидишь, в триплекс смотришь. А вот ты на броне попробуй попрыгай, вот это да! Обратная связь — фюить! Фид бэк. Всю задницу отобьешь, извините за выражение. Котин[19] свое дело знал точно… Между прочим, — он поднял заскорузлый, со следами въевшегося машинного масла палец, — очень старик поддерживал кибернетику. Генерал Аксельбантов к нему в свое время пришел, говорит: «Либо ты нас, говорит, поддерживаешь, либо!..» — Он брякнул тяжелым кула ком по хлипкому журнальному столику. — Они тогда и написали в ЦК бумагу — «Кибернетику на службу коммунизму». До этого один еврей написал «Кибернетика — наука мракобесов», а они, значит, написали «на службу коммунизму». Вот так, — отечески заключил он, собирая кожу в фельдфебельские складки. — Порождающая модель второго рода. Наум Хомский. Мы с Леторослевым тогда тоже готовили кой-какой материал.

Услышав о Леторослеве, Мелик непроизвольно сделал стойку:

— А вы знаете Леторослева?

— Еще бы! Пятнадцать лет потратил. Вон виски седые. Как за ребенком. Конченый человек. Неуправляемая система. Обратная связь — фюить! Циклофрения. Период регрессии. Начинает генерить, идет вразнос. До чего дошло. Секретную тетрадь из Первого отдела унес. Мне девчонка из Первого отдела звонит, плачет: ушел, говорит, тетрадь унес. Я говорю: я с ним больше не работаю. Ну, девка неплохая, решил помочь. Я знаю, где его ловить. В машину и на шоссе! Он всегда по шоссе ходит. Выйдет на прямую и прет. Как танк! А потом домой ночью, на поливочной, на грузовиках возвращается, часам к двум, к трем. Интегратор!

— По какому же шоссе он ходит? — неизвестно зачем поинтересовался белоголовый.

— А это уж по какому придется, когда по Можайскому, когда по Рязанке, когда еще по какому. Два раза подряд по одному не ходит. Я и взял сперва по Щелковскому, потом вижу — не то! Разворачиваюсь, гоню по Дмитровскому. Думаю, далеко он еще не ушел. Вижу: точно, вот он, голубчик! Догнал, говорю: садись. Побледнел, но сел. Пощупал, тетрадь при нем. В полдесятого девочку уже отпустили. Я же ее домой и отвез.

Рассказ опять был отчасти диковатым. Белоголовый заерзал, потом осведомился:

— Ну и как?

Понсов негромко заржал:

— О'кей! Нет, от таких, как Сергей Александрович Леторослев, надо держаться подальше! На хрен, извините за выражение, он мне нужен! Диссер я защитил. Что, я так и буду всю жизнь этого психа спасать да выручать? А он еще на меня телеги писать будет! Нет уж, дудки!

— Они все психованные, — подал хмельной голос Лев Владимирович. — И Танька, моя бывшая жена, психованная, и теща психованная…

— Они родственники? — Белоголовый, окончательно утративший свое веселое и ровное расположение духа и тоже боровшийся с хмелем, попытался бесстрастно поднять бровь.

— Танька воспитывалась с ним одно время. У его матери. Его мать бывшая графиня. Три карты, три карты, три кар ты! — запел Лев Владимирович. — Сумасшедшая старуха!

— Наталья Михайловна не сумасшедшая, — вступился Мелик.

— Как же не сумасшедшая, когда сидит в сумасшедшем доме?

— Она же не виновата, она хотела покончить с собой, а ее откачали и отвезли в сумасшедший дом. Не по своей же воле она там сидит.

Понсов опять мрачно заржал:

— По своей воле никто не сидит!

— Да, такие люди чувствуют, что не нужны здесь, и сами уходят из жизни, — обретши на миг ясное свое выражение, изрек белоголовый. Кажется, он готов был прибавить: и это замечательно! — но, будучи все же человеком осмотрительным, сдержался.

— Это уж точно так, — нахально поддакнул Лев Владимирович.

Мелик вспыхнул, ощутив наконец, как в нем подымается то негодование, которое должно было быть с самого начала.

— Вот как? Вот как вы рассуждаете? — закричал он, выбегая на середину комнаты. — Уходят из жизни, потому что не нужны тут? Хорошенькое дело! А как же им еще быть, если они не хотят здесь жить? Ведь вы же их не отпускаете! — еще более дерзко закричал он. — Они бы и рады выбраться отсюда иным путем, да ведь ничего не сделаешь!

— Евреев отпускают, — коротко бросил белоголовый.

— Прямой канал, — Понсов перевел сказанное на свой птичий язык. — Хочешь ехать — езжай. Не задерживаем. Ты же еврей?

— Я не еврей, — торопливо отрекся Мелик. — Зачем же я буду уезжать? Мне и здесь хорошо. — Его опять затрясло, как ночью. — У меня здесь друзья, я здесь родился, вырос… Но… Но это очень разумная мера. Очень разумная… Только как же на это решились? Это же невозможно. Это же разрушит систему!

— Как же, разрушишь ее! — загоготал Понсов. — Ее многие вроде тебя хотели разрушить, да ничего не выходит!

— Разрушит, обязательно разрушит! — решился подзуживать Мелик.

Возможно, он добавил еще что-то и как-то еще ему ответил Понсов, или даже была целая перебранка, но он не был уверен в этом точно. Он только почувствовал вдруг, как что-то такое неуловимо изменилось в окружающем пространстве, что-то треснуло и сдвинулось, и не знал, действительно ли это вовне или внутри его самого. Воздух как будто уплотнился настолько, что стало трудно дышать, и вместе с тем си ла тяжести словно бы перестала действовать на предметы, они поднялись с своих мест и поплыли. Он помнил, что так было с ним однажды в детстве, и только не мог восстановить точной картины. В памяти были уже сплошные провалы; как и тогда, в детстве, остались только какие-то не связанные меж собою фрагменты.

Он еще более или менее помнил начало того, что произошло дальше у Льва Владимировича: после каких-то его слов белоголовый будто сперва испугался, а затем взял себя в руки и, совсем побелев от ненависти, вскочил и двинулся к нему, по пути беззвучно приказывая что-то Льву Владимировичу.

Но Понсов опередил его. Подскочив к Мелику, он рванул его за руку, разворачивая лицом к себе и левой снизу несильно — видно, только чтоб напугать, — саданул его в пах. Мелик не успел отшатнуться.

— Не нравится тебе здесь?! — спросил, страшно выпячивая челюсть, Понсов. — Пошел на х… отсюда!

— В чем дело? — крикнул и Мелик, стараясь не поддаваться страху, отталкивая его и с ужасом краем глаза замечая приближение белоголового. Несколько мгновений они топтались, вцепившись друг в друга, причем Понсов спьяну безуспешно пытался поймать его руку и выкрутить ее, пока белоголовый не ударил ребром ладони им по рукам и не втиснул между ними свое плечо.

— Уходите вон, и немедленно, — разъяренно рявкнул он Мелику в самое лицо.

— Нет, вы подождите, вы меня не поняли! — попробовал сопротивляться Мелик, совсем теряя голову.

— Уходите отсюда вон!

— Вы меня не так поняли! Хорошо, я уйду, уйду, но я хотел бы вам сказать…

— Пошел на х… отсюда! — захрипел Понсов, стараясь отодвинуть товарища.

Сзади в это время как будто появился лысый с золотыми зубами, и Мелик бросился к нему, сбивчиво объясняя ему что-то, но сознание его уже помутилось, он не мог вразумительно сказать ни слова, его колотила дрожь, он, кажется, плакал, общая картина в памяти совсем распалась на мелкие куски. Он воспринимал лишь какие-то несвязные отрывки: багровое, перекошенное от боли и злости лицо лысого, который тоже требовал, чтобы он убирался вон, испуганную Валю, выскочившую из ванной комнаты и пытавшуюся утихомирить их, Льва Владимировича, делавшего вид, что он бессмысленно пьян, и бродившего вокруг них по комнате, напевая, с широкой блаженной улыбкой. Ему представлялось, что сам он упирался и растолковывал свою позицию белоголовому и Понсову довольно долгое время, и что они тоже были в конце концов совершенно пьяны и все качались и как бы плавали по комнате, и что они будто бы даже помирились и Мелик с Понсовым пожали друг другу руки.

Потом его, вероятно, все-таки вывели в коридор, одели и захлопнули дверь в комнату. Рядом с ним оказался Лев Владимирович, который взял на себя миссию довыпрово-дить его из квартиры, но Мелик снова заартачился, вырвался от него и, как был в пальто, обтирая стены, пробежал на кухню.

— Сейчас я уйду, позвоню только и уйду, — опускаясь на пол рядом с телефоном, говорил он Льву Владимировичу, который, по-прежнему бессмысленно смеясь, делал вид, что шалит, и не давал ему набрать номер, тотчас же нажимая на рычаг. Лев Владимирович наконец плюнул и оставил его в покое, и Мелик стал звонить всем подряд. Никто нигде не брал трубку, или он попадал не туда, но даже, возможно, он говорил с кем-то, во всяком случае, звук собственного нерас-члененного бормотания остался у него в памяти, как и ощущение унизительной беспомощности. Потом он, должно быть, уснул, сидя на полу. Сквозь сон ему стало мерещиться, что девки уходят, а все высыпали в коридор и уговаривают их остаться. Он поднялся и, едва не падая, ввалился в прихожую. Так оно и было: возмущенные девицы истерично отбивались там от наседавших на них мужиков.

— А, ты все еще здесь?! — завопил Понсов, бросаясь к нему и снова норовя снизу ударить его,

— Я не хочу тебя бить! — закричал и Мелик. — Мне противно тебя бить!

— Исусик! — заорал Понсов, но его уже оттаскивали обратно.

— Слушай, иди, Бога ради, — умоляюще попросил Лев Владимирович, прикрывая глаза рукой. — Надоело. Я устал, понимаешь? Я устал. — Лицо его было совершенно мертвым.

* * *

Мелик проснулся на лавочке в каком-то дворике наискось от дома Льва Владимировича. Было уже темно, зажгли фонари. В голове его гудело. Некоторое время он тупо сидел, приходя в себя. Постепенно разрозненные видения стали возникать в его раскалывающейся памяти и вместе с ними — безысходная ярость. Он пошарил глазами по земле, отыскивая обломок какой-нибудь водопроводной трубы или камень и воображая, как он сейчас ворвется наверх ко Льву Владимировичу и начнет бить их там всех насмерть, одного за другим. Ничего подходящего, однако, вокруг не находилось, Мелик в изнеможении откинулся опять на спинку лавочки, борясь с искушением улечься совсем. Наверное, он опять задремал. Вдруг раздались возбужденные нетрезвые голоса: прошли три неясные тени, поддерживая одна другую, оступаясь и раскачиваясь от одного тротуара к другому. Мелик узнал их, замер, но не тронулся с места. Затем он выбежал на мостовую и долго вглядывался им вслед. Их нигде не было видно. Он бросился наверх ко Льву Владимировичу. На лестнице было наблевано. Сам с трудом удерживая приступ рвоты, задыхаясь, он одолел подъем. Долго никто не открывал, и он уже решил, что из квартиры ушли все, повернулся, чтобы идти, когда за дверью раздалось шарканье. Открыла Валентина: сонная и слабая, она еле двигалась.

— Это опять ты, — вяло сказала она. — Чего тебе? Все уже ушли.

Он сделал вид, что не знает этого, и, отстранив ее, рывком распахнул дверь в комнату. Там на диване навзничь с мертвенно бледным закинутым лицом спал только Лев Владимирович. В шоферской комнате, видно, спала сама Валентина.

— Чего тебе? — повторила она. — Все ушли. И выпить нечего.

— Мне надо позвонить, — сказал Мелик,

Она равнодушно прошла в шоферскую комнату и повалилась на кровать. Мелик снова пробежал на кухню и сел, как прежде, на пол у телефона. Он должен был позвонить Тане Манн. Память вдруг отказала, и он несколько раз сбился, набирая номер. Наконец он попал точно, и она была дома.

— Таня, Танечка! — крикнул он ей. — Ты знаешь, у меня удивительное событие в жизни! Я, кажется, нашел своего отца!! Таня, как я жалею, что на тебе не женился! Все было бы по-другому!

Она что-то щебетала ему в ответ и не была рассержена.

— Таня, но я звоню тебе по делу, — сказал он. — Мне нужно разыскать Леторослева.

XXV

НАПАДЕНИЕ БЕСОВ

Вирхов провел у нее два дня почти целиком, и на следующий день они встретились опять, часов около двенадцати.

Таня уже поднялась с одра болезни, но выглядела еще бледной и слабой. С утра она была в церкви; как они и условились, Вирхов ждал ее на улице возле метро. День был снова теплый, солнечный, лишь немного по сравнению со вчерашним задувал ветер.

— Вот я и причастилась, наконец, — сказала она, подходя. — Как хорошо! Церковь Всех Святых, и все они были передо мной на большой иконе — и Владимир, и Серафим, и Сергий, и так радостно было увидеть в их толпе и Михаила Тверского, и Филиппа Московского, и Бориса и Глеба. Славные люди! Я вспомнила, как в их день, семь лет назад, я была здесь же и как было хорошо, только не причастилась. — Она приложила руки к груди, побледнев на мгновение еще больше. — Я не могла тогда… Это был темный для меня год… Нет, нет, я не буду сейчас вспоминать об этом! Сегодня говорить об этом было бы кощунственно. — Она сделала над собою усилие и улыбнулась. — Сегодня хорошо! Вы замечали, что тут можно говорить только «хорошо» и «хорошо весьма». Тут подходят их — извне пустые! — слова, наши не подходят.

Они медленно шли вдоль немноголюдной Ордынки в сторону канала. Она взяла его под руку, как ему показалось, слегка прижавшись к нему, опустив голову вниз. Вирхов сверху нежно взирал на нее.

— Скажите, Таня, — спросил он, — вы очень несчастны?

— Я?! — воскликнула она. — Я?! — Возмущенно она обернулась лицом к нему. Оно у нее, как всегда, на какую-то минуту помертвело, затем вспыхнуло снова. — Это совсем не те, мирские слова, — сказала она. — А у меня, у меня удивительное свойство. Я — как для опытов — нарочно сделанная тварь. Я действительно ничего не могу без них. Как тряпка, как чучело валится на землю тряпками… Счастливыми и сильными на земле называют странных людей, которые могут и сами. Могут мнимой силой, составленной из обмана, наглости, то есть praesumptio и прочего, что там у них полагается. A praesumptio — это, да будет вам известно, грех per excessum против надежды. Так у Фомы. Мне же остается надежда… Да, в моей жизни были и ад, и ощущение настоящего, полного конца… Но, смотрите, вот это — разве не тот самый преображенный мир?

(Вирхов уже знал про Фому: весь вчерашний день она рассказывала без устали ему о «Summae», «saligia» и прочем тому подобном.)

Они проходили в это время переулком мимо небольшого дворика, замкнутого сзади и с двух сторон глухими брандмауэрами кирпичных старых домов и открытого на улицу. Треснувший и подпертый балками двухэтажный особнячок стоял в углу двора. Здесь, верно, были какие-нибудь са рай или еще один деревянный особнячок; их обгоревшие остатки дотлевали в большом прогоревшем костре; землю для газона уже привезли, но не успели еще раскидать по пепелищу, и она лежала черной разъезженной машинами кучей. Здесь же у стены, увитой сухой и грязной по весне лозой дикого винограда, сохранилась скамеечка, узкая доска на двух врытых столбушках.

— А меня город раздражает, — сказал Вирхов. Они прошли по битым кирпичам к скамеечке и сели. Здесь было тихо, ветра совсем не чувствовалось.

— Нет, — твердо сказала она. — Здесь тоже преображенный мир. Смотрите, какой садик в переулке, — ведь это рай, видите, совсем рай! А как он может быть не раем! Кирпичи, стена, город, пыль, скамейка… Ну что бывает страшнее для тех, бедных, кто видит все это… как в зеркале. Вы ведь знаете эту мистику зеркала? — (Вирхов кивнул, хотя не имел понятия, в чем там дело.) — И для меня бывало, — продолжала она с силой, — что это не мир, а чучело мира. Для меня — несколько лет назад. Не дай Бог, чтобы вам досталось это хоть на час! Не дай Бог и не попусти Бог, — она перекрестилась, — ведь мы сами всегда можем, если нас оставят, этого добиться. Да и добиваться не нужно — сказать «хочу так», а не «воля Твоя», и пожалуйста, дальше все недолго, оно само скользит тяжестью вниз… Но вы ведь знаете, вы конечно же знаете, и я так хочу, чтобы вы всегда знали тот мир, который видели они. Но ведь вы понимаете, какой ценой все это берется? Смотрите не забудьте, пожалуйста. Ведь что за Царствие внутри нас, если мы не видим его во всем? Где Бог — там рай, где нету, там неизвестно что. Потому так и страшен (обманом) бывает теперешний город. Но ведь и лес, и луг, и что хочешь будет страшнее без Бога…

Она с выражением ужаса перекрестилась снова и вдруг окинула его подозрительным взглядом:

— Вы улыбаетесь?! Вам это кажется смешным, сентиментальным, вы боитесь аффектации? А вот я, — она тряхнула головой, — я сама не боюсь аффектации, такой! Это долго объяснять, но коротко понять, если хотите понять, конечно. Но при всей моей многолетней брани против именно душевности, хаоса, нелепых прыжков, я этого, такого, в общем не боюсь!

Увлекшись, она забирала все выше и последние слова выкрикнула уже совсем громко, звенящим, дрожащим голосом. Дети, которые появились в эту минуту во дворе, таща откуда-то от магазина поломанные деревянные ящики, чтобы разжечь костер, остановились, глядя на нее. Вирхов мягко попросил одними губами: тише, тише. Внезапно у нее на глазах выступили слезы.

— Ах, вы как мама! — прошептала она. — Маму тоже всегда шокирует, когда я говорю. Дома она может кричать на меня не переставая, но на улице следует говорить тихо. Неужели вы как они?! Как мама, как Ольга? Они всегда мне говорили, что надо полечить нервы. Как я хорошо все это знаю! Не будьте таким! Очень прошу вас…

— Что вы, Таня, что вы, — растерянно уговаривал он ее. — Я вовсе не имел в виду… помешать вам говорить. Просто чтоб не смущать детей…

— Если б вы только знали, — сказала она, смахивая слезы. — Было время, когда я плакала целые годы напролет… Это началось тогда, я вам рассказывала. До этого все было светлым, было детство, была тетя, Наташа была тогда еще совсем другая — радостная, была бабушка, не моя бабушка, а Сергея, Наташиного сына, много хорошего было, я вам рассказывала… А потом все провалилось… Этот человек, он был женат… Он и сейчас женат. Недавно они даже приглашали меня в гости. Вот это было бы мило! Как по-светски — так это у них называется! — сидеть и болтать с женой человека, который пытался тебя — простите — соблазнить и от которого у тебя могли бы быть дети!

Вирхов посмотрел с любопытством: как это — пытался соблазнить и могли бы быть дети? Значит, все-таки соблазнил? Или нет? Она, кажется, догадалась.

— У него ничего не получилось… простите. — (Вирхова, как и прежде, лишь восхитила непринужденность, с которою она это сказала.) — Он хотел уйти ко мне от жены. Он был так влюблен. Он был уже взрослый человек, после фронта. Я думала: вот талантливый человек, я могу ему помочь. Мы встречались у тети, в ее комнатке. Тете казалось, что так будет правильно. Она с утра уходила на работу, у меня были ключи. Но он потом вдруг испугался. Я не должна была говорить о его жене! А что я могла о ней говорить? Я только сказала ему, что у каждого человека должна быть одна жена: one man — one wife. Она, конечно, удерживала его, наверное, Бог знает что ему обо мне говорила. Она звонила маме, беспокоилась о моем здоровье. Говорила, что может найти врача для меня. И мама, разумеется, с ней мило беседовала и даже восхищалась ею. Они вместе ходили к этому врачу советоваться насчет меня. А маме самой нужно было лечиться.

Истерия — ведь это болезнь. Она и сейчас больна, по-настоящему больна, она только этого не понимает. К счастью, тогда все это быстро кончилось. У маминого мужа, Михаила Михайловича, начались новые неприятности, его снова могли посадить, и все от нас отвернулись. Это был пятидесятый год. И этот человек тоже испугался. Он старался не подать виду, приходил еще некоторое время, мы с ним были еще несколько раз у тети, но я видела, что он боится… Я тогда уехала куда глаза глядят. Жила совсем одна в Ленинграде. Вы любите этот город? В нем есть мистическая сила, но темная, больная. У меня там были удивительные ночи, какие-то звуки, голоса, видения… Боже, как там бывало страшно… Нет, нет, я не могу вам этого сказать! Я не стану вам рассказывать!.. Я пыталась, конечно, и там жить как все… За мной ухаживал один военный. Я даже подумывала, не выйти ли мне за него замуж. Это был уже взрослый человек, вдовец, почти седой, немножко старомодный даже. Приносил цветы, целовал руку… Я заставляла себя… Я тогда упала на колени и сказала: «А ведь я в Бога верую…» Он был очень возмущен. Но я больше не могла.

Она съежилась в своем стареньком кожаном пальто, сунув руки в рукава, как в муфту, и придвигалась как будто ближе к Вирхову, который опять боролся с желанием обнять ее за плечи.

— Я возвратилась в Москву, — вздохнув, продолжала она, — и здесь все закрутилось снова. Мама, Ольга… Ах, как они вцепились в меня, как они радовались! Мама кричала, что меня надо посадить в сумасшедший дом и что меня надо лечить принудительно, если я не хочу сама… Она всегда хотела выдать меня замуж. Сталин как раз умер, мама с Михаилом Михайловичем зажили хорошо, появились деньги, Михаил Михайлович на время пошел в гору. Дома стало бывать много народу. Мама все надеялась, что я «подыщу» себе кого-то, — так это, кажется, у них называется. Всё были какие-то сговоры, какие-то прямо заговоры, тайные телефонные звонки, какие-то подстроенные встречи, с кем-то меня все хотели оставить одну… Боже мой, как Ольга в этот раз снова напомнила мне все это! Всё, всё тогда полностью, совсем было враждебно мне! То есть не я была враждебна, а хотела и могла — даже лучше, по совести сказать, чем теперь, — в каждом из них видеть «образ и подобие», а они не могли меня принять. И очень точно, очень верно («по-мир-ски», но ведь верно, у них все верно — «разум разумных») видели меня насквозь. Знаете, они как будто видели пустое, неоживленное и не объясненное Богом, нечто такое дрожащее и жалкое… Я и в этот раз с Ольгой всплакнула… Отчего? — сама не знаю. Отчасти — о «мире», отчасти — она просто какое-то наводит поле (как ведьма, упаси Господь), и все как-то мешается и дрожит, как бы узор дрожит и хочет не-быть. С нею я всегда разрывалась между попыткой не сказать «рака» и, кстати, не обидеть ее: ты, мол, «от мира сего» и водишься со всякой швалью, а я вот «неоскверненный от мира» — и каким-то мистическим ощущением, как от запаха, — не могу вместить!

— Вы, наверное, все-таки принимаете все это слишком близко к сердцу, — повторил свое Вирхов, ощущая в то же время, насколько ему понятен ужас, который должна была пережить тогда эта хорошенькая, утонченная, неопытная девушка, брошенная в мир, где каждый встречный думал, наверное, лишь про то, как быстрее изнасиловать ее. Страх, которого она не умела скрывать, должен был провоцировать с их стороны жестокость. Вспомнил он и себя в юно сти: долго не покидавшее его ощущение собственной слабости, постоянного стыда, глупости своих поступков и болезненности видений. Несомненно, она чувствовала в себе то же самое. — Вы совсем замерзли, — нежно сказал он ей, осмеливаясь наконец чуть-чуть приобнять ее. — Пойдемте погреемся. Вам нужно быть осторожнее после гриппа. Сейчас ведь, говорят, после него всякие осложнения.

Ребятишкам тем временем удалось распалить костер, и самый маленький и прыткий из них то и дело бегал на улицу за угол, приволакивая очередной ящик. Другие двое, найдя где-то здесь же несколько старых гнилых картофелин, пекли их, насадивши на проволоку и сунув в самое жаркое пламя. Вирхов и Таня стали поодаль.

— Нет, вы не правы, — возразила она, подставляя руки огню. — Я же не сказала в опрометчивости моей: всякий человек ложь. Нет, всякий человек — человек под этой ложью, и эта правда реальней всего. Тут важно видеть Иова (не потенциального, а реального) под всеми Man, видеть ребенка, скажем, или больного, в ту минуту, когда он цепляется, цепляется… и… — вот он, вот ужас, а больше ничего нет…

— Так поэтому, наверно, и нужно быть к ним снисходительней, — вставил Вирхов.

— О Господи, — перебила она, — как из мирских черт я ненавижу эту! Ведь сказано: «Выговори ему»! То есть прямо скажи (а не «отчитай», конечно), хоть с мирской точки зрения это смешно, конечно, и ты же будешь дурак. Если покается — прости, вот именно! А нет — пусть будет как взрослый, другого закона, мирской, непонимающий, то есть как язычник и мытарь. Почему эти слова понимают как «отвернись от него»? Будь, наоборот, вежлив и кроток, и терпи, и тут именно — давай ему, не отворачивайся, и прочее, только знай наперед, что он — из этих, и не лезь. Овцы среди волков, а не другой породы волки, вот кто мы такие! И как хорошо, что эта глава, десятая, — вся об одном, о том, что миру не вместить овец, — кончается словами про меч! И как плохо, что эти слова про меч читают и помнят отдельно. И получается, что меч у овцы, а не против овцы, или, точнее, не разделение овец и не овец. Отнюдь не по вине и не по желанию самих овец!

Перемазавшиеся сажей дети, обжигаясь, давясь и отплевываясь, ели обугленную картошку и сумрачно смотрели на них. От костра пекло ноги ниже колен. Вирхов и Таня отошли подальше.

— Вы не простудитесь? — заботливо спросил Вирхов, опять колеблясь, не обнять ли ее.

— Бог даст, ничего, — сказала она, нетерпеливо продолжая о своем. — У святого старца Епифания есть слова: «Или беги, удаляйся от людей, или иди с людьми, делая из себя юродивого». Хорошие слова! Riga! — как сказал бы мой любимый Фома… Я чувствую, что вы это еще не вполне понимаете. Вы еще этого не получили.

— Почему? — обиделся Вирхов, хотя и в самом деле не был точно уверен, «получил» или нет.

— О вас еще слишком хорошо говорят, — пояснила она. — Дамы, наши милые снобы и прочие. Дурак ли вы для них? И не боитесь ли вы, что нет? А ведь рано или поздно придется! — Она подняла голову и просветленным взором окинула все вокруг. — Я же, — сказала она, — радуюсь и веселюсь не столько по поводу награды, прижизненной и незаслуженной — (Вирхов не понял, о какой награде речь), — сколько оттого, что наконец все встало на место — «берегитесь людей», «берегитесь злых псов». Нет, псы, как и обрезание, тут не важно. Или там не «псы», а «делатели»? Ладно, не важно. Но вот беречься людей, не говоря им «рака», — этому я научилась, это я получила. Научиться нельзя — это получают. Не «бояться» — душ погубить они не могут — и не «презирать», конечно, — еще чего! — именно беречься, как в моей любимой главе от Матфея. Бойтесь, когда люди будут говорить о вас хорошо! А о вас уж очень хорошо говорили. И Ольга вам дифирамбы пела, и даже Лев Владимирович восхищался вами и говорил, какой вы милый молодой человек… Это все очень нехорошо…

Вирхову, однако, вопреки тому, что она проповедовала, было ужасно приятно услышать, что кто-то о нем хорошо отозвался и даже восхищался им. Но еще приятней ему было от сознания того, что он с нею, по-видимому, он в какой-то мере нравится ей. То, что он заслужил внимание такой женщины, о которой он столько слышал, красивой, взрослой и умной, подымало его в собственных глазах; о нем, несомненно, должны были говорить еще больше. Он предста вил себе, как встречает, идя с Таней по улице, Ольгу, Льва Владимировича или кого-нибудь еще из их общих знакомых. Правда, его отчасти смущало, что она немного в возрасте, но, с другой стороны, в этом заключался определенный шарм, и, конечно, ее достоинства, ее талантливость, ее знания, ее ум, ее смелость, понимание жизни, которому ему необходимо было у нее научиться для своего сочинительства, перевешивали все остальное. Она была самой женственной, самой изысканной из женщин, которых он встречал, в этом смысле рядом с нею просто нельзя было никого даже поставить близко, — он не уставал перечислять себе ее качества, чтобы совсем подавить внутренние свои же возражения: морщинки, полноватость и тому подобное, что могло явиться его развращенному воображению. Нет, он должен был — выражаясь ее языком — благодарить Бога за то, что ему послали такой подарок, должен был изо всех сил держаться за нее, дабы избавиться от всех своих комплексов неполноценности разом.

Они отошли от костра и вернулись на свою лавочку. Опасаясь в эти минуты утратить ее расположение (из-за того, что бывший ее муж хорошо говорил о нем), Вирхов поспешил перевести разговор на другую тему.

— А как вы относитесь к проблеме отъезда? — спросил он. — По-моему, без евреев здесь будет скучно.

— Я уже несколько дней думаю об этом, — сказала она. — Мы с Митей Каганом много говорили об этом. Он у меня тоже часто бывает. — (Вирхова больно кольнуло это «тоже».) — Он и Турчинский. Это приятель Хазина, вы его знаете, да? Очень светлые ребята, просто прелесть. Они собираются уехать.

— Митя?! Он же говорил, что Россия — вторая родина для евреев.

— Ну а теперь он хочет вернуться на свою первую родину. Это резонно, — возразила она, но не без улыбки. — Они пришли ко мне вчера после вашего ухода посоветоваться.

— А вы… не хотели бы уехать?

— Как я могу? Мама умрет, если я даже в шутку заикнусь об этом. Да и зачем мне? Мне остался один путь — монастырь. Ах, если бы вы знали, как я жду этого. Как избавления!

— Да, кстати, — вспомнил Вирхов. — А этот иностранец, который был у отца Владимира. Мне показалось, что он тогда заинтересовался вами как-то особенно. Он что, правда монах, из ордена? Чуть ли не иезуит? Или об этом нельзя говорить?

— Нет, что вы! — воскликнула она. — Кто вам сказал? Нет, мои дорогие иезуиты не такие. Я вам потом расскажу, какие они. А это несчастный, одинокий человек. Он приехал туристом. Он наполовину русский, вернее еврей. Его отец был когда-то знаком с моей мамой. Григорий Григорьевич в детстве, по-видимому, слышал нашу с мамой фамилию и теперь сразу обрадовался. Бедняга, он не имел понятия, что такое моя мама. Ужасно неловко получилось. Я раза два приглашала его к нам, так мама устроила такой скандал! Ушла из дому на целый день, хотела даже остаться ночевать у знакомых! Ужасно было, ужасно!

— У вас, стало быть, матушкина фамилия?

— Да, правильней сказать, одного из ее мужей, который был у нее в ранней молодости, но, кажется, не моего отца. Мама так не любит говорить о том времени! По некоторым признакам я, правда, склонна думать, что мама тогда придерживалась несколько более свободных взглядов… Она чуть ли не танцевала в кабаре! И, конечно, не одного мужа имела. Она долго жила за границей… Странно, что и Наташа тоже не любит говорить о том времени. Вернее, как раз очень понятно: эти темные годы остались для них непреодоленными. Мнимость тех лет еще сидит у них внутри. Разве Наташа поступила бы так, если б сумела преодолеть в себе все то? У меня иначе. Все нелепое, смешное, шестовское[20] в моей жизни стало теперь единственно реальным. Не единственно «запомнившимся», а настоящим, чем-то, что есть «на самом деле». Прочее и было мнимостью… Значит, было одно, более реальное, — просьба, то есть надежда, и вверх! Иначе не за что было бы им меня вытащить. Но что мне делать с милым моим Григорием Григорьевичем, сама не знаю. К Наташе в больницу его ведь не поведешь. Ну да ничего, теперь должен вот-вот приехать Андрей Генрихович, первый муж Наташи. Он любит поговорить, хотя при мне Наташа никогда не давала ему развернуться… А откуда же вы решили, что Григорий Григорьевич иезуит?

— Мне сказал Мелик. Он, правда, не сказал определенно, я так понял. Может быть, я ошибся…

— Да, а вы знаете, что у Мелика нашелся отец! Я так рада за него! Он позвонил мне вчера совершенно пьяный и сказал. Трудно было разобрать, что он там лопочет, но я поняла.

— Странно, — поморщился Вирхов. — Он мне звонил сегодня утром, но ничего не сказал…

— Не так уж странно, — спокойно возразила она. — Ведь я ему как сестра почти.

— М-да, — сказал Вирхов. — Лучше бы он у него теперь нашелся где-нибудь в Израиле. А кто же его отец?

— Я не поняла, он был такой пьяный. Но от такого известия простительно и напиться… Господи, помоги ему!.. Я часто молюсь за него. Как знать, может быть, это мои молитвы были услышаны. Я даже думаю — да простится мне! — что все это время я и держала его, не давала ему упасть своей молитвой. Мы не виделись иногда годами, но я всегда знала, каким-то нюхом чувствовала, что с ним в эту минуту. Он бывал очень слаб. И я всегда думала о нем и молилась за него… Ах, чувствуете ли вы — как нас держат, как будто чудом держат в воздухе, или — ведут за руку? Или еще — как будто висит на дереве гнездо. В общем, два ощущения: не дают упасть и держат — не дают толкаться в темноте, сбиваться с дороги. Но ведь это в долг!

Высокое эхо ее звенящего голоса замерло где-то в отдалении, отразившись от каменных стен. Детям наскучило играть с костром, и они убежали, пошвыряв в него на прощание камнями. Слабое пламя взметнулось и быстро потухло под ветром, закрутившим по пустырю тоненькую струйку дыма. Сразу сделалось холоднее, хотя сюда, до скамейки, жар, конечно, все равно не доходил и прежде.

— Безотцовщина — тяжелая вещь, — сказал Вирхов, ощущая потребность исповедоваться. — Смотрите, у наших ведь почти ни у кого нет отцов. Ни у вас, ни у меня. Я ведь тоже отца почти не помню. Моего отца посадили в тридцатом году, когда ему было двадцать два года. Не знаю, за что посадили, семейные легенды на этот счет расходятся. Скорей всего, за какую-нибудь ерунду. Ему и дали-то немного — всего три года, но по пятьдесят восьмой. Бабушка говорила, что его подзаложил приятель. Не знаю, так ли это… Отца потом выпустили, определили ему «минус шесть»[21], мать за него вышла замуж в самом тридцать седьмом году. Не думаю, чтобы они понимали этот шаг как героический, как у жен декабристов. Просто не представляли себе еще разворота событий. Считали, что вот-вот отцу разрешат вернуться в Москву, все будет в порядке. Остались отцовские письма, я их недавно у бабки читал, по письмам хорошо это видно. Ну вот, вместо того стало раскручиваться все это. У бабки сохранилась отцова трудовая книжка, еще не такая, как теперь, а на оберточной такой скверной бумаге со щепками. Там хорошо видно: «Уволен по сокращению штатов», «Уволен по сокращению штатов». Здесь, в Центральной России, устроиться явно уже было невозможно, их так и отодвигало постепенно на Восток, все дальше в Сибирь. Я родился уже под Красноярском, в таком местечке, где и сейчас, говорят, нет ничего, кроме лагерей. Отец умер в сорок третьем году, здоровье, видно, было уже подорвано окончательно… А мать так и осталась в Сибири…

Они сидели некоторое время молча. Она начала вдруг читать стихи, Марину Цветаеву, читала внезапно осевшим, прерывающимся голосом, со слезами на глазах:

Мне все равно, каких среди Лиц ощетиниваться пленным Львом…

— Господи, — сказала она, прочтя еще несколько стихотворений и совсем расстроившись, — как это отвратительно, что люди, которые прежде не пускали ее на порог, смеялись над нею, теперь пишут о ней статьи, воспоминания, анализируют, восхищаются!..

От холода и горя она совсем побледнела. Вирхов обнял ее за плечи, прижал к себе, другою рукою стиснув ее заледеневшие пальцы.

— Да, да, это так, — шептал он, не зная, как лучше ее утешить и доказать ей, что действительно понимает ее и сам думает так же.

Еще несколько минут они провели неподвижно, он все прижимал ее к себе, стараясь делать это нежнее и необиднее. Вдруг он заметил, что она не сопротивляется этому, вернее, сопротивляется, но не так, как могла бы. Тогда, уже не таясь, он обхватил ее обеими руками, придвигаясь вплотную к ней, приближая свое лицо к ее волосам, вдыхая ее запах и стараясь обратить ее лицом к себе. Она по-прежнему немного упиралась, но не так, как могла бы. Он услышал, как дыхание ее изменилось, она задышала чаще. Платок ее давно уже съехал назад. Вирхов поцеловал ее волосы, она отворачивала и прятала лицо. Он все-таки повернул ее к себе, но поцеловал не в губы, а неловко в лоб, в холодные щеки. Глаза ее были закрыты, лицо теперь поднято вверх. Он поцеловал еще. Прижался щекой к ее щеке. Отстранился, посмотрел на нее. У нее был такой вид, как будто ей было плохо с сердцем.

— Вам не плохо? — участливо и робко спросил он.

Не открывая глаз, она взяла его руку и положила к себе на грудь под пальто. Стараясь не оскорбить ее, он стал тихо гладить ее грудь, нащупывая через платье и понемногу сжимая все сильнее и откровеннее. Она трепетала и подавалась к нему всем телом, часто-часто дыша.

Наконец она очнулась и отстранила его руку. Открыв глаза и отодвинувшись от него, она застегнула пальто, поправила платок. Слабо улыбнулась Вирхову.

— Вот и я подверглась нападению бесов, — сказала она.

XXVI

ВОЗВРАЩЕНИЕ

Проровнер действительно много лет работал на советскую разведку. Первое поручение он выполнил еще в 1922 году в Париже. Старый, еще петербургский знакомый, о котором Проровнер примерно знал, что он давно большевик и играет какую-то заметную роль в новой России, а здесь, в Париже, находится в служебной командировке, попросил его оказать дружескую услугу, оставить в нужном месте, на бульваре, на лавочке газетный сверток. Через пару месяцев тот знакомый, снова вернувшийся в командировку, попросил его о том же самом, но был готов уже оплатить работу. Проровнер отказывался, но, находясь в трудном положении, напоследок согласился. Ко всему прочему, у него на руках был тогда двухлетний сын, оставленный ему беспутной матерью-немкой. Чтобы обеспечить себя и ребенка, Проровнер выполнил еще несколько подобных же несложных поручений, получая за это небольшие суммы, а затем и сам проявил инициативу, рассказав своему знакомому про одну бе логвардейскую организацию, о делах которой был хорошо осведомлен, имея там друзей. Его работодатель просил уточнить некоторые сведения. Они долго беседовали в тот раз о том, каких убеждений придерживается Проровнер, и Проровнер говорил ему, что всегда, в сущности, был близок к марксизму, особенно же теперь, столкнувшись с западным буржуазным миром. Знакомый хвалил его, сказал, что в Москве уже знают о нем, что грехи его прощены и если он захочет, то всегда сможет вернуться в Россию, чтобы зажить спокойной и счастливой жизнью. Проровнер выяснил все, что мог, об этой организации, для чего ему понадобилось еще ближе сойтись с ее членами и фактически примкнуть к ней, так что он выполнял уже и их поручения и тоже полу чал за это кое-какие, хотя и меньше, суммы: организация все-таки была ничтожной. Затем он установил связи еще с некоторыми такими же организациями и кружками, регулярно поставляя данные о них сначала этому своему знакомому, а потом, когда того отозвали, другому человеку. С этим он работал уже более или менее четко — по заданиям, как настоящий резидент. Дружеских отношений не было, человек этот рассматривал себя, казалось, лишь как связного между резидентурой и Москвой. С третьим, сменившим его, уже точно было так. Его прислали, чтобы передать в ведение Проровнера еще какие-то явки, сообщить ему условные коды. Всякая доморощенность кончилась, но это было и кстати, потому что в это время Проровнер почувствовал себя впервые под подозрением: он допустил осечку, обнаружив вдруг в разговоре с главой своей организации, что знает то, о чем знать ему не полагалось. Тут же стало известно, что его домашние встречи с знакомым-большевиком были кем-то замечены. Проровнеру удалось выкрутиться, но с организацией пришлось порвать. С согласия Центра он перебрался в Берлин, затем в N. Задачей, поставленной ему, было изучение внутреннего состояния НСДАП, а позже, когда представилась возможность работать в патентном бюро, изучение промышленной структуры района. Организация лейтенанта Ашма-рина явилась для него просто счастливой находкой: с точки зрения основных задач участие в такой организации обеспечивало хорошую «крышу». Одобряя этот шаг, Москва недоучла природной активности своего резидента, а также общего низкого уровня членов организации. Проровнера буквально вынесло наверх — в теоретики Движения, остаться рядовым участником, скромным исполнителем он не мог.

Расследуя убийство Муравьева, полиция вплотную заинтересовалась и личностью ведущего теоретика. Проровнеру ничего не оставалось, как бежать. С этого времени он жил под чужой фамилией, вернее, под разными фамилиями, часто меняя страны, города и профессии, но не теряя связей с Центром. Несколько раз он обращался с просьбой разрешить ему вернуться в Россию, нервы его порою уже не выдерживали, но Москва все откладывала его возвращение, оправдывая свой отказ усложнением международной обстановки и необходимостью присутствия столь опытного и знающего человека, каким был Проровнер, на месте событий. В Москве соглашались только поспособствовать переброске сына, жившего большей частью отдельно от отца, нередко в другой стране, у получужих людей или в каких-нибудь пансионатах. Мальчик между тем подрастал; не видя отца, он совсем утратил к нему нежные чувства и не понимал, зачем ему нужно ни с того ни с сего ехать в Россию. Отец, естественно, не имел права сказать ему всего. Потом мальчик достиг совершеннолетия, и этот вопрос отпал совершенно. Отцу приходилось все глубже уходить в подполье, и скоро связь между ними прервалась.

В 1940 году на след Проровнера напала германская контрразведка. Оставаться в Европе долее было абсолютно невозможно, оккупированные и неоккупированные страны кишели немецкими агентами, Проровнера везде слишком хорошо уже знали, и Центр наконец-то дал команду возвращаться, обеспечив необходимый канал. В составе швейцарской профсоюзной делегации, под именем Рувима Алвеза, Проровнер благополучно проехал границу Советского Союза и через сутки очутился в Москве. Ехали молча, почти никто из членов делегации не знал друг друга, делегация была, кажется, более чем наполовину составлена из людей типа Проровнера, эмигрантов из разных стран. В Москву они прибыли ночью, их встречали как делегацию и с вокзала отвезли в гостиницу «Националь».

* * *

Утром он долго сидел у себя в номере, не выходя, и ждал звонка. Он вообще чувствовал себя немного обиженным: ему представлялось, что они могли бы встретить его и иначе. Телефон молчал. Проровнер спустился в кафе, позавтракал, вернулся в номер, тщетно подождал еще, оделся потеплее и вышел на улицу, вдыхая давно забытый морозный воздух и изумленно уставясь на подновленный Кремль и парадную гостиницу наискосок.

Здесь-то, пока он стоял и раздумывал, что ему делать и куда обращаться, на него и наткнулся отец Иван Кузнецов. Проровнер не узнал его, но был только встревожен, что какой-то прохожий на улице так приглядывается к нему. Лицо отца Ивана чуть-чуть напомнило ему что-то, но он не остыл еще от своего побега и с ужасом прежде всего подумал о вездесущей немецкой агентуре. Он впился глазами в прохожего, стараясь заставить этого человека открыться и мучительно соображая, не следует ли тотчас идти за ним, чтобы немедленно разоблачить его, если он и впрямь агент.

Страх получить пулю в лоб, когда все, по сути дела, для него уже кончилось, а еще больше страх с самого начала сделать что-нибудь не так в стране, нравы которой он плохо себе представлял, удержали его на месте. Человек уходил не оборачиваясь. Проровнер еще глядел ему вслед, когда кто-то окликнул по-русски:

— Господин Алвез!

Рядом были двое молодых людей в штатском, но чем-то одинаковых, розовощеких с мороза, шапки-ушанки были лихо сдвинуты у них набекрень. Проровнер облегченно засмеялся, проникаясь мгновенной братской нежностью к этим молодым людям и пытаясь пожать им руки.

— Вас ждут, — коротко сказали они ему, держа руки в карманах и кивком указывая, где его ждут. — Подъезд восьмой, там вас встретят.

Проровнер предполагал, что они будут его сопровождать, но они отошли прочь и тут же исчезли, зайдя за какой-то автобус, стоявший у тротуара. Проровнер увидел в этом разумную предосторожность и был даже рад, что здесь работают так аккуратно и чисто.

Окрыленный, он скорым шагом двинулся в указанном направлении, вверх по заснеженному Театральному проезду, радостно улыбаясь встречным москвичам, щурясь на зимнее солнце, забытые столбушки дыма из труб и рисуя себе предстоящую встречу. Возле полуподвального ресторанчика на Лубянской площади ему показалось, что те молодые люди мелькнули где-то сзади, но он сейчас же обратил внимание, что и другие прохожие были чем-то похожи на тех молодых людей: в таких же длинных черных пальто и шапках-ушанках чуть набекрень, — и не стал задерживаться, чтобы определить, идут за ним те или нет.

Он увидел, что это точно были те, уже у самого подъезда. Молодые люди перестали скрываться и вошли в подъезд за ним следом. Проровнер достал свой заграничный паспорт, но молодые люди, вероятно, шепнули часовому, что этот человек — с ними, и провели Проровнера через обширный вестибюль опять на улицу. Проровнер успел заметить глухой двор, часового с внутренней стороны под аркой, еще одного у невзрачной дверцы, куда они вошли. Внутри неожиданно оказалось всего лишь небольшое помещение без окон. Здесь находились двое в форме, с револьверами в кобурах (Проровнер не разбирался в знаках отличия), и сейчас же через другую дверь вошел третий, который был старше остальных по возрасту и, наверное, по званию. Он спросил Проровнера:

— Оружие есть?

Проровнер, ласково улыбнувшись ему, ответил, что, конечно, нет, но военный все равно велел ему поднять руки, похлопал по бедрам, ощупал полы пальто. Затем жестом, без улыбки, показал, что можно идти. Вместе со своими сопровождающими Проровнер вышел в ту дверь, откуда входил строгий военный. Гуськом они стали подниматься по узкой лестнице с железными перилами, которая прежде явно была черной лестницей какого-то жилого дома. На каждой площадке две двери вели в бывшие квартиры, и Проровнеру вдруг стало не по себе, когда он вспомнил, как боялся ребенком, живя в таком же доме, выходить на черную лестницу. «Нет, нет, все правильно, — успокоил он себя. — Это разумная предосторожность. Это для безопасности. Не надо, чтоб меня кто-нибудь видел покамест».

Запыхавшись, он добрался с провожатыми до пятого этажа. Дверь в квартиру налево щелкнула как будто сама собой и растворилась. За нею сидел на стуле солдат, но как он догадался, что они идут именно сюда, Проровнер не понял. Дальше, однако, была не квартира, а длинный, уходивший куда-то в бесконечность, плохо освещенный коридор с бесчисленными обитыми дерматином дверями по обе стороны. Тут не было ни души. Все так же гуськом они прошли вперед и приостановились подле одной из дверей. Первый провожатый скрылся за нею и, как видно, доложил о прибытии.

— Входите, — коротко пригласил он.

В комнате спиной к окну за пустым столом сидел человек в гимнастерке, похожий по лицу на прибалта — какой-нибудь латыш или в этом роде. Проровнер шагнул к нему, готовясь протянуть руку.

— Снимайте пальто, вешайте сюда, — правильно, разве что немного тщательно, выговорил тот, не вставая и не здороваясь. Один из провожатых принял у Проровнера пальто, одновременно помешав ему подойти к столу. Меж ними возникла как бы некоторая неловкость. Проровнер не понял, случайно это или нарочно.

— Садитесь сюда, — показал провожатый на стул посреди комнаты.

Проровнер сел. Провожатые вышли. Латыш ковырялся, вставляя папиросу в мундштук. Проровнер, за эти годы научась терпению, ждал, с мягкой, растроганной улыбкой глядя на него.

В комнате стояли железный сейф с вешалкой, где кроме проровнеровского пальто висела еще шинель хозяина, грубый канцелярский шкаф, маленький столик у стены справа, там же два стула. Рядом со шкафом имелась еще одна дверь. Сейчас она с тихим шелестом (дерматиновая обивка елозила по паркету) раскрылась, в комнату, осторожно ступая, вошел новый молодой человек с папкой под мышкой и уселся за маленьким столиком, чуть позади Проровнера. Проровнер лишь краем глаза мог видеть его склоненную над чистыми листами бумаги преждевременную плешь, окаймленную шапкой еще буйных, наверное, жестких на ощупь кудрей.

* * *

— Итак, — начал латыш, глубоко затянувшись и весь окутываясь сизым дымом по мере того, как говорил, — господин Рувим Алвез, какова цель вашего приезда в Советский Союз? Я полагаю, мы можем общаться без переводчика, не так ли?

Проровнер от удовольствия хохотнул. Ему показалось, что человек за столом, произнося эту тираду, слегка ухмыльнулся. Проровнер привскочил, чтобы подойти к столу, пожать этому человеку руку, может быть обняться с ним по-братски, так как предполагал, что это и есть тот самый «Дед», с которым они, не видя никогда друг друга в глаза, столько лет работали, можно сказать, душа в душу.

Но человек за столом предостерегающе поднял руку:

— Сидите спокойно. Я повторяю свой вопрос. Вы меня хорошо понимаете без переводчика?

Проровнер растерянно кивнул.

— Так какова же цель вашего приезда в СССР?

— Разве вам это не известно? — обиженно спросил Проровнер.

— Вопросы задаем здесь мы, — отрезал латыш.

— Извините меня, — заволновался Проровнер. — Тут какое-то недоразумение. Ах, нет, впрочем, я понимаю. Так нужно… Тогда начнем с того, что моя настоящая фамилия Проровнер…

Он подумал, что не стоит им говорить, что на самом деле он грек, а Проровнером стал тогда, когда, выполняя одно деликатное поручение, должен был проникнуть в ряды еврейского «Бунда».

— Вы что же, жили и под другими фамилиями?

— Конечно, — не без гордости сказал Проровнер.

— Перечислите, под какими фамилиями вы жили. Проровнер начал перечислять.

— Ну что ж, — сказал латыш, когда он кончил. — Господин Алвез, он же — Проровнер, он же — Борисов, он же — Шмитт, и так далее, будет хорошо, если и на другие вопросы вы ответите столь же откровенно.

— Конечно, как же иначе, — чистосердечно сказал Проровнер.

— Род ваших занятий.

Проровнер опять был немного сбит с толку.

— Право, я даже не знаю, что ответить. Вам ведь, наверное, лучше знать… А так, я менял столько профессий, что все и не упомнишь. По образованию я юрист и работал чаще всего в каких-то смежных сферах.

— Перечислите.

Проровнер покорно принялся перечислять. Молодой человек поспешно записывал, перо его скрипело, луч зимнего солн па трепетал на длинной и узкой — ко лбу от темени — плеши.

— Хорошо-о, — протянул латыш. — А почему вы так часто меняли занятия?

— Потому что я должен был часто перебираться с места на место.

— Назовите эти места.

Проровнер терпеливо стал называть города и страны, где он побывал, стараясь ничего не пропустить, так как при педантизме латыша это могло бы привести к дополнительным недоразумениям. Молодой человек сиплым голосом попросил его говорить помедленнее. Когда Проровнер кончил, латыш спросил:

— Чем были вызваны эти перемещения?

Проровнер против воли начал слегка сердиться, процедура утомляла его, хотя он повторял себе, что это, конечно, необходимо.

— Вы прекрасно знаете, чем эти перемещения были вызваны!

— Чем? — поднял брови латыш.

— Тем, что я выполнял ваши же, простите, поручения!

— Мои? Я не давал вам никаких поручений.

— Ну, я, конечно, не знаю: ваши или чьи-то еще, но факт остается фактом! Разумеется, я здесь не был и лично с тем, кто ставил мне задачи, не знаком, но дела-то это не меняет!

— Интересно, — усмехнулся латыш, жуя мундштук. Молодой человек позади оторвался от своей писанины и стал смотреть на допрашиваемого.

— Послушайте, — загорячился Проровнер. — Так все-таки нельзя! Я понимаю, что нужны проверки, это так. Но ведь я столько пережил, я так устал. Я устал, понимаете? Я уж не говорю, что я не ждал такой встречи. Я не считаю себя героем, но, положа руку на сердце, я немало сделал. Проверяйте, спрашивайте, но зачем этот тон? Можно бы ведь как-то и по-человечески! Если в отношении меня есть какие-то подозрения, то не надо было звать меня сюда, в Союз. Бросили бы там. Через два дня меня бы уже сцапало гестапо. Там свои методы.

Проровнер вдруг подумал, что поэтому-то скорей всего ему и приказали вернуться. Он понял, что зарапортовался, и умолк.

— Выпейте воды, успокойтесь, — сказал латыш, наливая ему воды из стоявшего на подоконнике мутного желтого графина. Проровнер поборол брезгливость и выпил.

— Итак, вы утверждаете, что кто-то отсюда давал вам какие-то задания? — спросил латыш. — Кто именно?

— Вы сами понимаете, что я не могу этого знать!

— Но у вас должны были быть какие-то шифры, коды, должны были быть связные, пароли.

— Конечно, так оно и было.

— Расскажите об этой стороне вашей деятельности. Проровнер замялся.

— Видите ли, — сказал он, — я не вполне уверен, что имею право рассказывать об этом… Есть же определенные правила… Я ведь, по сути дела, даже не знаю, кто вы такой…

— Старший следователь Иванов, — не моргнув глазом соврал латыш.

Проровнер снисходительно рассмеялся:

— Ну вот, видите! Нет, при такой постановке я чувствую, что не могу, не вправе ничего рассказывать вам.

— Вы что, отказываетесь отвечать?

— Да, решительно отказываюсь!.. Разумеется, до тех пор, мне не будут даны гарантии, что я говорю с полномочным лицом.

— Какие же вам нужны гарантии?

Проровнер стал размышлять: действительно, какие могут быть гарантии, раз он не знает ни одного реального человека — одни лишь клички, шифры, адреса и пароли. Единственным реальным человеком был петербургский знакомый, с которого началась его разведчицкая карьера. Но Проровнер тут же решил не называть его сразу: если уж эти люди вознамерились вначале проверить его, то лучше было бы продемонстрировать пред ними твердость, чтобы они не заподозрили, что и там, за границей, он поддавался столь же легко. Поэтому он вновь наотрез отказался отвечать, пока не будут даны гарантии: в конце концов они и сами должны были догадаться, кого к нему привести.

— Советую вам подумать, — сказал латыш, собираясь, по-видимому, прекратить допрос.

— Хорошо, — тотчас же сказал Проровнер. — Я прошу вас пригласить сюда товарища Раткевича.

— Да, мы его пригласим, — без выражения откликнулся латыш…

* * *

Двое солдат в гимнастерках повели Проровнера назад по коридору на черную лестницу. С площадки повернули не вниз, как ожидал Проровнер, а наверх, и сердце его радостно забилось; он сказал себе: унизительная процедура кончилась, его ведут к начальству, где он и встретится с своим покровителем. Они поднялись на самый верх. Здесь была глухая площадка с единственной дверью, обитой не дерматином, а железом. Щелчком (Проровнер опять не уловил отчего) дверь открылась. За нею снова был бесконечный коридор с бесчисленными дверьми, и эти двери также были обиты не дерматином. По коридору в противоположных направлениях мерным шагом шли двое солдат, останавливаясь у каждой двери. Это была тюрьма.

Проровнера провели сперва в каморку у входа, там заставили раздеться и обыскали уже основательно, а потом — в одиночную камеру.

Камера была крошечной, три метра на два, довольно высокой, но темной. Окошко под потолком, кроме решетки, было забрано снаружи еще наклонным щитком, опиравшимся на нижний карниз. Проровнер не верил случившемуся. Стоя внизу под окошком и машинально рассматривая, что это там такое за ним устроено, — он не знал, что изобретение называлось «ежовский козырек», или «намордник», — Проровнер подумал, что тот факт, что его отвели сюда, а не в подвал, конечно же свидетельствует о хорошем к нему отношении. Нужно было просто потерпеть еще немного, если уж у этого государства, пребывающего в постоянном напряжении всех своих сил, в постоянной борьбе, такие суровые обычаи.

Вечером, когда ему выдали пальто и шапку и повели на прогулку — на крышу! — Проровнер окончательно удостоверился в правильности своих рассуждений. Сквозь частую сетку и щели меж щитами ограждения он глядел на переливающуюся огнями Москву, и душа его замирала от нежности, от любви к этому городу, к тем людям, огоньки в домах которых он сейчас видел, к часовым, чьи простые и твердые русские лица вдруг озарял внезапный городской всполох. Уснул он почти счастливым.

Наутро его вызвали к латышу. Тот повторил те же самые вопросы, неторопливо, без раздражения. Проровнер так же наружно спокойно отвечал, внутренне весь дрожа от нетерпения, когда же откроется боковая дверь и войдет его знакомый.

Наконец латыш сделал паузу, подойдя к вопросу о полномочиях. Как и накануне в начале допроса, он долго возился с мундштуком, не сводя глаз с Проровнера. Тот почувствовал: сейчас!

— Расскажите подробнее о ваших связях с врагом народа Раткевичем, — предложил латыш.

Проровнер ощутил резкую, непреодолимую слабость. Рассказы, слухи и газетные сообщения о московских процессах над оппозицией, над бывшими большевиками, которые оказались врагами народа, об их страшных признаниях мигом вспомнились ему. Он вдруг понял, что сейчас упадет на колени, будет плакать, будет умолять латыша поверить ему, что он не знает ничего, что двадцать почти лет работал с одной мыслью — послужить Родине, работал в страшных условиях, и то, что происходит сейчас, — чудовищное недоразумение, так нельзя поступать; даже если этот человек оказался врагом народа, то он, Проровнер, здесь ни при чем, он давно уже работал не с ним, а с другими.

Быть может, он даже говорил латышу все это, быть может, даже ползал на коленях и целовал ему руки — он не помнил. Сознание его помутилось, он очутился на полу, лежа, латыш лил на него из мутного графина воду.

Латыш с молодым человеком помогли ему сесть. Некоторое время он сидел, то и дело теряя равновесие, они стояли сзади, а он цеплялся за их руки, чтоб не упасть. Потом истерика началась снова, он уже ничего не говорил, только рыдал, ощущая, как тело его словно разрывается на части, и не мог остановиться. Латышу пришлось свернуть допрос.

Вечером, во время прогулки, над городом была пурга. У Проровнера болело все тело и раскалывалась голова. Ночью он почти не спал, только забывался коротким кошмарным сном, и утром у латыша снова едва держался на стуле.

Тем не менее он попытался внутренне собраться, извинился за свой вид и сказал:

— Я прошу вас поверить мне, что уже свыше пятнадцати лет я не имею никаких контактов с врагом народа Раткевичем. Последний раз мы виделись с ним в октябре 1925 года. С тех пор всю мою работу из Центра координировал человек под условной кличкой Дед.

— Вы сами знаете, что такого человека не существует, — возразил латыш.

— Возможно, возможно, — с отчаянием воскликнул Проровнер. — Это мог быть, так сказать, собирательный персонаж. Но ведь кто-то существовал! Должны же где-то храниться мои сюда шифровки, копии ваших шифровок ко мне! Должны же быть материалы, связанные с моей работой! Или их нет? — с ужасом закричал он, спохватываясь вдруг, что совсем не представляет себе, как работает разведывательное управление и не уничтожаются ли ради секретности все материалы, едва только непосредственная нужда в них отпадает.

Латыш задумчиво молчал. Потом, вздохнув, предложил:

— Расскажите подробней о своих связях с преступной бандой Раткевича — Деда.

Проровнеру было уже так плохо физически, что он даже не удивился, он почти был готов к этому. Он тихо сидел, свеся голову и уронив на худые колени руки. Никаких определенных мыслей у него не было, слов тоже. В голове была горячая пустота, как с похмелья.

Следователь хладнокровно ждал. Молодой человек по-ерзывал в своем углу. Проровнер все молчал. Время от времени ему начинало казаться, что долее молчать неудобно, но он никак не мог подобрать слов, язык не ворочался у него во рту. Проровнер вскидывал голову, открывал рот, пытаясь заговорить, и, не в силах вымолвить ни звука, опять погружался в странное свое, почти дремотное оцепенение.

Скоро латышу это надоело, и он сказал не без иронии:

— Ну так, и…

Проровнер вяло встрепенулся, зачем-то оглядываясь вокруг и непроизвольно ощупывая себя.

— Хорошо, — медленно, с трудом произнес он, пытаясь разжечь в себе надежду, — я вам расскажу всю свою жизнь с самого начала.

— Валяйте, — непроницаемо сказал латыш.

* * *

Проровнер начал рассказывать с самого детства, с отрочества, не для того, чтобы как-то разжалобить слушателей (в его детстве не было ничего особенно страшного), а для того, чтобы заставить их себе поверить, чтобы перевести разговор на человеческий язык, чтобы закрепить тот непрочный психологический контакт между собой и ими, который — он чувствовал — уже возник. Его прерывали лишь для уточнения каких-нибудь дат, но не просили излагать покороче. Латыш слушал с удовольствием, внимательно, и Проровнер, увлекшись, рассказывал уже совсем ненужные истории, семейные сценки, описывал гимназических учителей, университетских профессоров и тому подобное.

Допросы продолжались теперь весь день с небольшим перерывом на обед. Иногда, чтобы не останавливать повествования, Проровнер отказывался от прогулок.

От воинской службы он был освобожден по состоянию здоровья, в белой армии он не был, он даже не собирался удирать за границу, он был для этого слишком беден, и уехал, сбитый с истинного пути одной дамой, из рыцарских побуждений. Дама была по происхождению немкой, точнее австриячкой, и скоро бросила его, оставив ему двухлетнего сына. («Сколько раз мне предлагали отсюда забрать мальчика, переправить его в Союз, — сказал он в этом месте. — Как я жалею, что в свое время не настоял на этом. Ведь если б он был здесь, половина ваших подозрений отпала бы, правда?»)

Так он дошел до момента вербовки в 22-м году. Тут уже приходилось быть серьезней, он должен был вспомнить малейшие подробности свиданий с Раткевичем, размер полученных сумм, как вручались деньги, даже то, в какую газе ту были завернуты те «посылки», которые он оставлял в том или ином месте, и Проровнер не раз покрывался холодным потом от ужаса, что не сможет правильно отчитаться в какой-то детали, забудет день или час, когда они очередной раз встречались, забудет имя какого-нибудь участника организации, выданной им Раткевичу. Он начинал тянуть, незаметно петлять, выбирая способ, как обойти эту роковую деталь, припоминая или придумывая все новые обстоятельст ва, но — к его собственному величайшему изумлению — лишь только он подходил вплотную к пределу, за которым надо было уже стыдливо сказать: «Этого я не помню», как тут же мгновенно память, подстегнутая чувством опасности или просто натренированная за долгие годы, срабатывала, и, облегченно смеясь, Проровнер говорил: это произошло там-то, тогда-то, этого человека звали так-то. Он вообще вел себя с каждым днем все свободней, все уверенней: не торопился, не нервничал, курил папиросы латыша, позволяя себе порою запротестовать: «А может быть, на сегодня хватит? Давайте отдохнем». Порою он говорил также:

— Ну, я полагаю, вы проверили все это по вашим картотекам или вашим архивам и убедились, что я говорю вам абсолютную правду?

На это латыш невозмутимо отвечал:

— Продолжайте, продолжайте.

И Проровнер вновь терзался сомнениями: существуют ли реально эти картотеки и архивы, должны ли они существовать вообще и если должны, то не уничтожила ли их преступная банда Раткевича — Деда, отчего и проистекают теперь все его, проровнеровские, несчастья?

За две недели допросов, становившихся все утомительней, они доползли до 27-го года, до деятельности Проровнера в Германии, в N, до группы Ашмарина, пророчицы Эльзы, метафизика-немца и патентного бюро. Повествование заняло три дня. Далее шел, как пошутил Проровнер, «бельгийский период», когда он работал в тесной связи с руководством бельгийской Компартии.

— Кстати, по моим данным, — заметил Проровнер, — кое-кто из этихх людей эмигрировал и находится здесь, в Союзе. Вы можете их пригласить к себе, и они подтвердят каждое мое слово. Я прошу вас вызвать товарищей… — Он перечислил фамилии.

— О ваших связях, — сказал латыш, не дрогнув лицом, — с затесавшимися в руководство бельгийской Компартии матерыми шпионами и диверсантами… — он повторил фамилии, названные Проровнером, — вы расскажете нам попозже. Сейчас давайте уточним некоторые подробности, относящиеся к предыдущему периоду…

Проровнер стоически принял еще один удар, уготован ный ему судьбой. Латыш продолжал:

— Вы закончили вчерашние показания словами… — Он зачитал по протоколу: — «После убийства Муравьева я уе хал в Бельгию…» Так?

— Так, — пожал плечами Проровнер.

— Расскажите, как вы распорядились деньгами и другими ценностями убитого?

Проровнер недоуменно нахмурился:

— Какими деньгами и ценностями? Я что-то вас не понимаю…

— Вы же сами сказали: «После убийства я уехал…»

— Ах, все понятно! — развеселился Проровнер. — Прошу прощенья, это моя неточность. Я все-таки слишком поспеш но рассказывал об этом периоде, как о сравнительно незначительном в моей биографии, и из-за моей торопливости вы меня не так поняли. Дело в том, что я, во-первых, не имел никакого отношения к этому убийству. Самого убийцу, кетати, установить не удалось. Полиция вела расследование, но ничего не установила. Во-вторых, насколько я могу судить, это было, так сказать, немотивированное убийство…

— Немотивированное? Если убийца не установлен, то откуда вы можете знать, мотивированное или немотивированное?

— Муравьев вызывал в людях известное раздражение. Он был «белой вороной», но особенных врагов у него не было. Политикой в то время он уже не занимался, хотя и ходили слухи, что он связан с английской разведкой. Но я искренне полагаю, что это были досужие вымыслы. Мне он скорее даже нравился, и я всегда старался в беседах с другими членами организации, — Проровнер тонко усмехнулся, выделив слово «организация», — всегда старался унять страсти вокруг его имени.

— Значит, страсти все же были?

— Я же говорю: было недовольство, были необоснованные подозрения… Люди там были, конечно, горячие, бывшие офицеры, молодежь. Они, сами понимаете, рассуждать не привыкли… А он был богатый, независимый человек, посмеивался надо всеми. Они же, по сути дела, нищенствовали…

Латыш спросил:

— Исходя из характеристики, данной вами членам организации, и из ваших слов о том, что вы старались унять страсти, можно сделать вывод, что у вас возникали опасения, что кто-то из членов организации способен пойти на крайнюю меру и прибегнуть к оружию?

Проровнер не нашел в себе смелости отрицать этого.

— К кому конкретно более всего относились ваши опасения?

Проровнер назвал лейтенанта Ашмарина.

— Видите ли, — пояснил он, — этот человек в прошлом уже совершил одно убийство. В армии он застрелил подчиненного, за что и был разжалован в лейтенанты.

— А на кого пали подозрения полиции?

— На него же.

— Он был арестован?

— Нет, он скрылся.

Латыш опять надолго задумался, окутавшись синим папиросным дымом.

— Интересно у вас получается, — сказал он, твердыми пальцами давя в пепельнице окурок. — Сначала вы говорите, что убийство немотивированное, что убитый политической деятельностью не занимался, что врагов у него не было, что сами вы к убийству никакого отношения не имели. Потом вы говорите, что существовало недовольство, были страсти, — он поднял палец, — и вы эти страсти унимали. Далее вы говорите, что у вас имелись конкретные опасения…

— Да, но неопределенные, в расплывчатой форме…

— И вот совершено убийство. На человека, возбуждавше го ваши опасения, падает подозрение органов следствия. Он скрывается. И вместе с ним — обратите внимание! — скрываетесь и вы!

— Но я был связан и другой работой! — возмутился Проровнер. — Я опасался, что полиция, начав расследование, может обнаружить что-нибудь компрометирующее меня в этом плане. Заинтересуется мной, начнет копаться в моем прошлом…

— Предположим… А Муравьев знал что-нибудь об этом?

— Безусловно, нет!

— Знал ли он что-нибудь о деятельности вашей организации?

— Н-нет, не очень много во всяком случае.

— Интересно, интересно, — покачал головой латыш. Увлеченный своей идеей, он второй раз за все эти дни (после того как подымал упавшего в обморок Проровнера) встал с места и принялся ходить по комнате.

— Значит, политический мотив отпадает? — уточнил он. — Отпадает. А что остается? — Латыш остановился у окна. — Вы как юрист должны были бы знать, что наш суд всегда руководствуется принципом quod pvodact. Кому выгодно? Вот что мы должны выяснить в первую очередь! Посмотрим на дело с этой точки зрения…

Он снова уселся, крепкий, прямой, в упор глядя на подследственного.

— Вы говорите, что убийство было немотивированным. Но ведь убили-то кого? Убили-то миллионера! Мил-ли-о-не-ра! Сколько у него было миллионов, а? Характеризуя его во вчерашних показаниях, вы говорили… — Он прочел: — «Миллионер и бывший кадет, историк Муравьев». Заметьте, «бывший кадет», но не «бывший миллионер»! Я понимаю, в революцию он, конечно, много потерял, но ведь не все? Кое-что у него, конечно, осталось. Этот вопрос вы с вашими в N, что же, так ни разу и не обсуждали? Обсуждали. Так что же вы тут мне голову морочите? Здесь имело место убийство с целью ограбления, и ничего больше! Убил член организации, которую вы возглавляли. Это ясно. А как вы устроили это технически, вы нам сейчас расскажете.

Сверх всякой меры огорченный этой новой бессмысленной затяжкой дела, Проровнер сумрачно заявил, что ничего нового прибавить к сказанному он не может: убийство было ненужным, глупым, кто бы ни был, Ашмарин или неизвестный маньяк со стороны, рационального мотива тут не было, но, к сожалению, так оно зачастую и бывает в жизни.

— Так оно и бывает в жизни?! — закричал латыш. — Бросьте эти мелкобуржуазные штучки! Это вам не поможет!

* * *

Допросы по «делу Муравьева» продолжались еще неделю, а то и больше; Проровнер потерял счет дням. Он упорно стоял на своем, латыш мало-помалу начинал злиться. На одном из допросов Проровнер признался, что его немного мучит совесть, что некоторыми своими неосторожными замечаниями насчет Муравьева он возбуждал, а не утихомиривал страсти, бушевавшие в организации. Латыш принял это с удовольствием. В другой раз Проровнер выдвинул версию, что мотивом убийства могла явиться ревность Аш-марина к Муравьеву из-за Катерины. Латыш презрительно отверг эту версию, сказав, что из ревности убивали в состоянии аффекта, из ревности можно было убить, пока Катерина была на месте и была с Муравьевым; поскольку же к моменту убийства она бросила Муравьева и вообще уехала, предположение об аффекте весьма сомнительно. В третий раз Проровнер сказал, что по приезде сюда, в Союз, он, едва вышел из гостиницы, встретил одного человека, которого сразу не признал, и только теперь понял, что это был отец Иван Кузнецов.

— Вот это уже лучше, — сказал латыш. — Давно бы так! Что же вы ему передали? Инструкции? Или, может быть, деньги? Ценности?!

К концу недели латыш впервые устроил ночной допрос, за ним еще один. Проровнер держался. Вдруг допросы прекратились. Его не вызывали день, второй, третий… О нем, казалось, забыли. Прошел месяц.

Затем его вызвали снова. За столом, на месте латыша, в его позе, сидел прежний молодой человек с кудрями, окаймлявшими раннюю лысину. Больше в комнате никого не было. Проровнер только теперь смог как следует разгля деть молодого человека: у того был череп неправильной треугольной формы, острым углом вверх, но кудри по бокам сейчас еще прикрывали эту неправильность, которая должна была сильно проявиться в будущем.

Молодой человек из-за стола взглянул ему в глаза, и Проровнер понял, что это все. Молодой человек поднялся, обошел стол, приблизился вплотную к Проровнеру и, схватив его за лицо рукой, закричал почему-то не в ухо, а в вытаращенный проровнеровский глаз:

— Куда ты девал деньги, говори, сука!

Проровнер медленно начал сползать на пол, чтобы стать пред ним на колени.

Допросы продолжались еще месяц. Теперь их постоянно вел молодой человек с треугольной головой. Протоколы он вел сам. После трехдневного перерыва в допросах за Про-ровнером пришли опять, но повели его не на пятый этаж, а ниже. Здесь, в комнате, как две капли воды похожей на ту, где его допрашивали, Проровнер предстал перед «тройкой». В обвинительном заключении ему вменялось пособничество британской и германской разведке. «Дело Муравьева» не упоминалось. Ни латыш, ни молодой человек на заседании не присутствовали.

Суд приговорил гражданина Проровнера к расстрелу. Приговор был окончательный и обжалованию не подлежал.

XXVII

ВИРХОВ

На другое утро Вирхов позвонил ей по телефону и робко спросил, хочет ли она его видеть.

— Я так реально хочу видеть вас, что даже смешно! — воскликнула она. — Сильно я к вам привязалась, и очень для меня по-новому. Рядом, совсем близко, я вижу тьму внешнюю, — продолжала она, хотя Вирхов и попытался ее остановить, считая, что по телефону все же неудобно говорить такие вещи, — …вижу ее совсем близко, как за стеклом, но тут, с вами, и твердо, и как-то просто, не-душевно, так с детства не бывало…С тех пор, с детства, был провал, трясина… Не во всем и в разном, по-разному, конечно… И я иначе все чувствовала, так — не умела.

— Как жаль, что мы с вами не познакомились раньше, — сказал Вирхов. — А что вы сейчас делаете?

— Приходите, приходите, — позвала она. — Я все равно бездельничаю, все валится из рук.

Она была одна, домашние с утра пораньше ушли куда-то в гости.

— Идемте на кухню, — сказала она. — Я еще не завтракала. Я покормлю и вас. У Михаила Михайловича есть к тому же какая-то бутылочка, ему вчера привез один провинциал из его учеников. Это самогон. Михаил Михайлович этого все равно не пьет.

Они уселись в маленькой, опрятной и уютной кухоньке.

— Вы говорите, почему мы с вами не познакомились раньше, — сказала она, накрывая на стол. — А незачем было! Я могла, я и тогда уже много могла дать, тому же Мелику, например, но они не хотели меня принять…Как странно все было… Те, кого любила я, не любили меня, а тех, кто любил меня, не любила я… Это потому, что любовь (или что-то, называемое ею в «миру» и очень на нее непохожее) ко мне тех, кто был чужой, была мне страшна. И потому, что любовь не чужих я принимала как чудо, как незаслуженный дар… А была ли она?

Она села против него, откинулась к стене, сложив на коленях руки, забыв про свои хозяйственные приготовления.

— Вы не чувствовали права на любовь? Не чувствовали, что заслуживаете ее? — удивленно спросил он, потому что ему представлялась совсем другой ее психология в юности.

— Ах, у меня настолько все было иначе! — с досадой вскочила она. — (Вирхов, как всегда, не понял, отчего досада: оттого ли, что он сказал что-нибудь не так, или же оттого, что она забыла подать еще что-то к столу.) — Все иначе, — повторила она, доставая из шкафчика еще какие-то ложечки и розеточки. — И дело даже не в этом. Сейчас, мало-мальски зрячей, я знаю, что любовь (amor, не caritas, конечно) совсем не положена нам тут. Как не было ее у них самих. Не было, не знали по себе. Ну и что? А вы, как молодой, или «как от мира», думаете об этом «праве»!

— Но ведь вы… — Вирхов чуть было не сказал «были», — …вы так красивы… — Чтобы скрыть свое смущение, он потянулся за бутылкой. Пробка была загнана туго, ему пришлось тащить ее зубами. — За вас, — нежно сказал он, подымая рюмку. — За то, чтоб у вас все было хорошо.

Совсем зардевшись, она кивнула, но сказала:

— Вы забыли, наверное, что чем вы «красивее», тем больше от «мира». Не подумайте, что я ругаю вас… Но у меня, у меня было ощущение уродства. Как раз когда мне клялись в любви, это бывало вдруг особенно сильно и ясно. — Вспомнив что-то, видно, связанное с этим, она изменилась в лице, как обычно, — мгновенно, будто и в самом деле падая в пропасть сейчас, а не тогда.

Вирхов через стол погладил ее по руке. Она не отдернула руку, лишь медленно убрала ее.

— Я очень хорошо помню это ощущение, — заговорила она. — За мной ухаживал тогда один человек. Мама все хотела, чтоб я вышла за него замуж. Но он мне не нравился совсем, что-то в нем было всегда оскорбленное, такое жалкое… И вот… я была у него, и он меня все уговаривал выйти за него замуж, и пытался… ну, словом, все что полагается в таких случаях у этих людей, когда они наедине с женщиной… Я ушла. Было уже очень поздно, часов двенадцать, и никого не было дома, мои уехали под воскресенье на дачу. И вот, оказалось, что я забыла ключи. Я долго ходила по улицам. Потом вернулась к дому этого человека и сидела в подъезде, на лестнице. Потом постучалась к нему. У него был какой-то его приятель. Они стали уговаривать меня остаться ночевать. Приятель сразу же ушел… И вот я помню ощущение уродства. Я была в ужасном, ужасном состоянии. Эго было весной пятьдесят пятого года. В мае. И на другой день вернулся после реабилитации из лагеря Мелик. Он всегда появлялся в самые тяжелые, самые черные для меня минуты. Но не для того, чтоб помочь, а так, где-то рядом. Он и в этот раз снова пришел ко мне, но мама его не пустила. А я?.. Я была тогда на краю гибели… Он еще несколько раз пытался прийти, но мама его все не пускала. Я была совсем плоха. Он обиделся и больше не приходил… С тех пор мы виделись с ним только случайно — у Ольги, у отца Владимира. Но Мелик даже не подходил ко мне, здоровался только издали. Я советовалась, как мне быть, — уже позже, не тогда, — с моим духовным отцом… Нет, это не отец Владимир, отец Владимир сам еще слишком молод. Тот уже старик. Но он тоже знал Мелика, и он мне запретил… Я не могла ослушаться…

Вирхов терялся, что ему сказать на все это.

— А вы слышали, — наконец нашелся он, — что у Мелика теперь объявился странствующий монах?

— Нет, а кто вам сказал? — быстро спросила она. Вирхов смутился, потому что сказала ему об этом Ольга.

— Ольга, — все-таки признался он. — Но ей сказал не сам Мелик, а кто-то еще. Чертовщина какая-то, — добавил Вир хов. — То отец объявился, то странствующий монах… Главное, я никак эти дни не могу поймать Мелика. Он где-то бегает непрерывно. Вот только вчера позвонил по телефону, сказал про наших евреев, но я не успел его ни о чем спросить.

— Подождите, подождите, — прервала она. — А может быть, это и есть его отец?!..Господи, конечно же это так! Господи, какое счастье! Конечно, как же могло быть иначе! Откуда же иначе в Медике была эта тяга вверх. Это же должно быть заложено. Да, это было в нем заложено с самого детства. Всегда было непонятно, откуда это… И вот теперь… Как я нехорошо о нем говорила! Какая удивительная судьба! Нет, я не то говорю…

Она сложила руки на груди, шепча молитвы, глядя в пространство окрыленным, светлым взором.

— А может быть, это… Нет, невозможно… Я подумала, что, может быть, это другой человек, но это невозможно. Его нет в живых. И потом, если б он появился, то не пришел бы к Мелику раньше, чем ко мне. Нет, нет, невозможно.

— Вы все упоминаете его, — сказал Вирхов. — Кто это?

— Я вам потом расскажу. Обязательно. Это был святой человек… Человек, который в полном смысле этого слова мог творить чудеса. Был наделен провидческим даром. Я как-нибудь расскажу вам о нем. Я не рассказывала об этом никогда, никому. В том числе и своему бывшему мужу. Я пробовала ему рассказать, но для него это был лишний повод поупражняться в остроумии. Я расскажу вам первому. Я чувствую, что вам важно.

Вирхов благодарно погладил ей руку опять. Затем потянул к себе, Таня поднялась и неловко села к нему на колени. Некоторое время они сидели так. Он обнимал ее за талию и целовал обнаженную руку возле локтя. Она нежно прижала его голову к груди, попыталась встать, но он не отпустил ее. Дрожащей рукой он налил им еще, бутылка была уже наполовину пуста. Он выпил — «как Рембрандт с Саскией на коленях», — пошутил он. Она отвела глаза.

— Скажите, Таня, — спросил он, чтоб снять напряжение и не слишком пугать ее. — А тот субъект, помните, сумасшедший, к вам больше не наведывался?

Она отмахнулась:

— Несчастный старик, что вы к нему пристали. Он просто влюбился в Наташу там, в больнице, вот и пришел. Я просила Мелика устроить его где-нибудь, но ему сейчас, конечно, не до этого. Когда он мне звонил, я спрашивала его, но он был так пьян, что ничего не мог разобрать. Он почему-то понял, что нужно устроить на работу Наташиного сына, Сергея Деторослева, и требовал у меня его телефон. Он, кажется, подыскал ему что-то. Бедный Сергей опять сидит без работы. В том, что с Наташей это случилось, он очень виноват.

Вирхов опять начал целовать ей руки, стараясь теперь от влечь от мрачных мыслей. Сидеть на маленькой кухонной табуретке было, однако, неудобно.

— Пойдемте в комнату, — сказала Таня, кладя Вирхову руку на плечо. — Я уберу здесь потом. А это можно взять с собой.

Они снова очутились в ее комнатке, заставленной ветхой мебелью в чистых холщовых чехлах. Но Вирхов сел уже не на ту свою кушеточку, где сидел предыдущие разы, а рядом с Таней. Совсем осмелев, он обнимал ее и целовал, добираясь до губ. Она уклонялась, закрывая ему рот рукой. Он сполз на пол и стал целовать ей колени. Она тоже села рядом с ним на пол, не давая распахнуть халат совсем и цепляясь за холщовое покрывало, когда он начал опрокидывать ее.

— Господи, помоги мне! — закричала она.

* * *

Этот крик заставил Вирхова отступить. Ничего не получилось, но некая невидимая грань была все равно пройдена, и Вирхов торжествовал.

Они снова сидели на кухоньке и допивали самогон.

— Не обижайтесь, — никчемно попросил Вирхов.

— Господи, уж не на вы хотя бы! — воскликнула она.

— Не обижайся, — сказал он.

— Как я могу на тебя обидеться! Самое большее — могу погоревать вместе с тобой. Нет, нет, я не то говорю… Ты — как всё, что потом у Иова! Потому что истое и по-детски реальное чудо — это «сторицей» мне после настоящего полного конца!

— Иова? — переспросил он, как обычно не улавливая хода ее мыслей.

— Тебе кажется, что это не относится никак? Нет, относится! Ты не язычник и мытарь, и у тебя может быть что угодно, любая усталость, срыв — только не это, внешнее, как у них. И предать ты меня не предашь… Хочешь помочь мне? Я подумаю, в чем и как. Как нам помочь друг другу? — Только «быть», истинно быть, а значит, не в грехе.

— Это вы, то есть это ты можешь помочь мне, — нежно сказал он. — И уже помогаешь. С тобой я все понимаю гораздо глубже и вижу яснее.

— Да, — сказала она. — Я знаю, как тебе помочь. Я знаю, что тебе нужно!

— Одного ты не знаешь все-таки… Или знаешь? — решил уточнить Вирхов. — Я ведь пишу, — вымолвил он, застеснявшись.

Она выказала при этом сообщении совершенное равнодушие, и он был сильно разочарован.

— Вы считаете, что это ерунда? — обиженно спросил он. — Ты так считаешь?

— Ах, творчество, ах, экстаз! — иронически взмахнула она руками. — Это душевность, мой друг, это душевность. Это — «для тебя», это надо отдать, избавиться от этого.

И вот ты отдал, и радуешься, и вот тогда, как по странной просьбе, они сами дадут тебе, чтоб было что отдать. Мы ведь не можем сидеть тихо, не распинаясь, не со-распина-ясь, и не хотим. Вот они и дают, и смотрят — ждут ответа. Они сами разберутся, только нужно им не мешать.

Он продолжал настаивать, что это не такое простое дело — сочинительство и что он жертвует ради этого многим и готов на бедность и даже на преследования.

— Не «бедность», — наставительно сказала она, — а быть «сором для мира», не получить никогда благополучия. И всегда быть в этом положении, всегда, ты слышишь? — каждую минуту, а не конкретно пострадать! Помни, первый дар — этот, а второй на лестнице девяти даров — дар силы, соответствующий блаженству алчущего правды!

— Нет, от этого я все же не отступлюсь, — заупрямился он. — Напишу и издам за границей.

— Ох, какой же ты еще молодой! — ласково улыбнулась она. — Как тебя еще нужно долго учить. Напишу, издам, — передразнила она. — Хочешь испортить жизнь… и себе… и мне? Дело ведь не в том, что посадят, посидеть в лагере даже бывает полезно. Плохо то, что это страдание тоже может остаться лишь внешним, обернется душевностью.

— А я и сидеть не буду, — легкомысленно засмеялся он. — Я успею смотаться.

— Господи, что ты говоришь!

— Конечно! Теперь же евреев отпускают. Женюсь на еврейке и уеду. «На историческую родину» жены. Мне тут вчера как раз одна старая приятельница предлагала…

Он не успел рассказать, что предлагала ему его старая приятельница, и оторопело замолчал, увидев, как смертельно побледнело Танино лицо.

— Что?! Что?! — дико закричала она, вскакивая и отбегая к двери. Слезы хлынули у нее из глаз.

Вирхов ничего не мог понять и ошалело разводил руками.

— Уходите! — закричала она.

— Таня, я не понимаю, что произошло…

— Уходите немедленно!

Он попытался приблизиться, надеясь обнять ее и успокоить, но она отбежала дальше в коридорчик, к дверям своей комнаты.

— Таня, это недоразумение, — внушал он.

Она не ответила, лишь зарыдала в голос, сжимая себе лицо руками.

Это внушило ему некоторую надежду унять ее, и он направился было к ней, но в эту минуту на лестничной площадке раздались голоса, во входной двери щелкнул замок, и на пороге появилась свежая после прогулки, модно одетая, сразу же любезно улыбнувшаяся Танина мама, за нею отчим и хорошенький мальчик с кошачьей мордочкой.

Любезная улыбка сбежала с лица Таниной матушки, не без надменности она спросила:

— Таня, что здесь происходит?

— Ничего, ничего, Николай Владимирович сейчас уйдет, — сказала Таня, не пряча слез.

Боком, мимо растерянно (или сочувственно?) кивнувшего ему Михаила Михайловича, Вирхов выскочил из квартиры.

XXVIII

СВЕРШИЛОСЬ!

Мелик не видел названого Таниного брата, Сергея Лето-рослева, с сорок восьмого года и теперь, глядя на него, с болью думал о том, как потрепала того жизнь: виски у него были уже совсем седые, половины зубов недоставало и шалые цыганские глаза окружены были сеткой морщин. Правда, он еще сохранил привычку прыгать при разговоре вокруг собеседника, ужасно топоча своими огромными ножищами, но тяжело пыхтел, и на столе, заваленном ненужными, никуда не пошедшими рукописями, Мелик заметил у него валидол.

— Я случайно узнал от Тани, — сказал ему Мелик, — что вы сидите без работы. А у нас, в Комитете стандартов, сейчас как раз есть потребность в знающем, толковом математике. Если вы хотите, я мог бы попытаться вас устроить туда. Речь идет о внедрении кибернетики, вычислительной техники. Начальник нашей лаборатории, Петровский, отличный малый. Я уверен, что вы с ним сработаетесь.

— Не думаю, — отчеканил Леторослев. — Ваш Петровский — мальчишка, если не вообще шарлатан! Купить вычислительную машину и не знать, что с ней делать, так?! Истратить деньги, надавать векселей, так?!

— Что вы, он вовсе не таков, — начал урезонивать его Мелик. — Он очень рассудительный и трезвый человек. Я его хорошо знаю. Я говорил ему о вас. Он обещал предоставить вам полную свободу действий. Вы сколотите себе какую-нибудь небольшую группку, — стал подбираться Мелик к нужному вопросу, — у Петровского есть штатные единицы… Пригласите кого захотите из ваших прежних сотрудников. Помнится, Таня рассказывала про вашего одного приятеля… забыл фамилию… бывший десантник, кажется…

Леторослев подскочил не меньше чем на метр, бросился в одну сторону, в другую, и наконец, выбрав позицию у двери (верно, чтоб обеспечить себе тыл), закричал оттуда:

— Ах, вот оно что! Вот оно что! Вас подослал Понсов! Так-так. Ну да, вы ведь дружите со Львом Владимировичем! Так вот. Передайте вашим друзьям, что я в их махинациях участия не принимаю! Я не специалист по девочкам! Я математик!

— Зачем вы так, — примирительно сказал Мелик. — Они ничего ребята… Лев Владимирович, по крайней мере, — поправился он.

— Да, да. Конечно, ничего, — вдруг откликнулся Леторослев. — Очень ничего. Хотите, я вам прочту стишок?

Жили-были два соседа, — не дожидаясь согласия, увлеченно задекламировал он, —

Два соседа-людоеда… Людоеда людоед Приглашает на обед…

— Понятно, — сказал Мелик. — Неплохо.

— Неплохо, да? — захохотал Леторослев, опять начиная прыгать. — Но это еще не конец. Значит, приглашает на обед:

Приходи, соседи ведь мы, Ничего, что жены ведьмы! У меня жратва богата, Помнишь жениного брата?

Презанятный толстячок, Славный выйдет шашлычок!

Неплохо, а?!

— Прямо-таки здорово, — признал Мелик.

— А вот еще стишок, — не унимался Леторослев. —

Говорит сексот сексоту: Все я знаю про того-то…

Ну, здесь еще немного не завершено… А вы, значит, связались теперь с ними? Что же, у них возникли затруднения? Столько клиентуры, что они уже не справляются без вычислительной техники? Говорите прямо, что им от меня надо? Имейте в виду: мои материалы надежно засекречены. Они тут уже подсылали ко мне одного! Тоже мне ловкачи! Инженер из Ростова! Нашли дурака. Им до меня не добраться!.. Хотели мою секретную тетрадь отнять, по всей Москве ловили! Но секретные тетрадочки есть не только у меня, у Льва Владимировича они тоже есть! Только что он туда записывает, вот вопрос?! Поинтересуйтесь на досуге! И пусть заодно поищет, может, он одной такой тетрадочки и недосчитается! Но у меня ее нет, говорю вам сразу!..Вы вот что вообще передайте Понсову. Мне известны все их темные делишки. И про спекуляции дачами, и про публичные дома, я знаю все! У меня достаточно развито дедуктивное мышление. Меня этому учили! И если только они попробуют мне мешать, их не спасут никакие дружки, откуда бы они ни были. Наоборот, эти же дружки и постараются их поскорей утопить!..

Мелик злился на себя, что не продумал предварительно, как нужно обращаться с Леторослевым. Он решил, что для первого раза они поговорили достаточно, лучше дать ему успокоиться и прийти снова через пару дней, выяснить все обстоятельней. Поэтому он и сам поспешно вскочил, сказал, что назначил свидание и не может опаздывать, и убежал, хотя Леторослев уже сбавил тон, кажется, готов был идти на попятный и предлагал дружески попить чаю.

* * *

На час дня у него в самом деле было назначено возле Красных ворот свидание с иностранцем Григорием Григорьевичем. Мелик пришел на условное место задолго до срока и, присевши на лавочку в скверике, постарался теперь как можно тщательней составить программу предстоящего разговора.

Однако свидание вышло скомканным. Григорий Григорьевич, подъехав в такси, даже не отпустил машину. Ему неожиданно представилась возможность совершить трехдневную экскурсию в Ленинград, где он ни разу еще не был, и он не хотел упускать такой случай. Он убедительно просил его извинить. Он всегда мечтал посетить этот город, а сейчас это просто ему необходимо.

— Ви знайте, — сказал он Мелику, — мой отьец родьился в Санкт-Петьербург. Я расскажу послье…

В утешение он подарил Мелику книгу богослова Жана Даньелю на французском, которым Мелик не владел, и укатил, обещав позвонить сразу как только вернется.

Чертыхаясь, Мелик поплелся домой: вечером он обещал зайти к Ольге, идти сейчас, днем, к кому-то еще настроения не было.

Он вошел в свой подъезд и уже открывал дверцу лифта, когда сбоку, с лестницы, ведшей в подвал, к нему метнулась темная фигура. От неожиданности Мелик вздрогнул.

— Ах, это вы?! — узнал он сумасшедшего. — А я уж удивлялся, куда это вы пропали…

Сумасшедший был воскового цвета, едва стоял на ногах. Ему было плохо, это Мелик разглядел даже в полутьме парадного. Сумасшедший хотел что-то сказать, но не смог и лишь захрипел, пена пузырилась у него на губах.

Мелик подхватил его под руку.

— Пойдемте, подымемся ко мне, — сказал он, прислоняя того к стенке лифта.

Они поднялись, Мелик ввел старца в комнату, усадил на кровать, сам снял с него пальто и кепку.

— Вы прилягте, прилягте, — уговаривал он. — Что с вами, сердце?

Сумасшедший покорно лег. Мелик заколебался, не стянуть ли с него кирзовые грязные сапоги, но не стал. Сумасшедший опять попытался что-то сказать, язык опять не послушался его.

— Может быть, вам какого-нибудь лекарства? — не на шутку обеспокоился Мелик. — У меня ничего нет. Подождите, я спрошу у соседей…

Сумасшедший слабо ворохнулся. Мелик выбежал в коридор, постучался к соседу-слесарю, единственному, кто был в этот час дома. У соседа, конечно, тоже не было ничего, он готов был только, если нужно, пожертвовать полстакана водки. Мелик отказался от водки, налил на кухне воды, принес сумасшедшему. Тот не мог удержать стакана, с трудом подымая правую руку. Мелик стал сам поить его, стакан стучал о желтые зубы, вода расплескивалась, текла по небри тому подбородку и затекала под растянувшийся ворот старого драного свитера на грудь. Левой рукой, которая вроде бы повиновалась ему лучше, сумасшедший с раздражением оттолкнул стакан. Он разжал губы, чтобы заговорить, и еще раз не смог. Лицо его перекосилось, коричневые пятна пиг ментации на лице и голом треугольном черепе выступили еще резче.

— Может, неотложку? — наклонился к нему Мелик, тревожась все больше.

Сумасшедший сделал движение, выражавшее, очевидно, протест. Мелик все же выскочил в коридор, к телефону, дозвонился и вызвал.

— Фамилия, имя, отчество больного? — потребовала девица-диспетчер.

Мелик на секунду растерялся, сообразив, что так и не знает, кто же этот человек, хотел бежать в комнату, спросить у того, но тут же опомнился, взял себя в руки и сказал: «Мелик Валерий Александрович», — решив, что если они потом будут ругаться, что у больного вовсе не та фамилия и не то имя-отчество, он скажет, что оговорился нечаянно от волнения.

Пока он звонил, старика как будто чуточку отпустило, взгляд его был теперь меньше искажен страданием. Мелик сел рядом с ним на кровать.

— Ну как, полегче? — спросил он. — Сейчас они приедут. Сделают какой-нибудь укол или возьмут вас, отлежитесь денька два, все будет в порядке.

Сумасшедший взглянул на него с каким-то ужасом. Холодными не подчинявшимися ему пальцами он нащупал Меликову руку, стараясь сжать ее.

— Кто с тобой был? — углом перекошенного рта выдохнул он. — Этого не может быть… Его нет в живых!..

— Это… так, один мой знакомый… А вы что, следили за мной?! — спохватился Мелик.

— Его нет в живых, — повторил сумасшедший. — Органы не ошибаются.

— Что, что? — переспросил Мелик.

— Я узнавал, — сказал сумасшедший. — Они обманули меня. И ты, сынок… Сынок…

В тоне сумасшедшего была неподдельная горечь. Невольно тронутый этим, Мелик намочил полотенце и обтер старику лицо и губы с запекшейся пеной.

— Вы успокойтесь, успокойтесь, — как можно мягче заговорил он. — Вы ошиблись, тут какое-то недоразумение. Зачем вы за мной следили? Вы что, следили все эти дни? Что вам вообще от меня было нужно? Я не сержусь на вас, только вы принимаете меня, наверное, за кого-то другого.

— Я хотел тебе все рассказать, сынок, — прошамкал несчастный. — Сказать тайну… Вы все сговорились против меня. Незаконно репрессировали…

Мелик встал и отошел к окну.

— Вы успокойтесь, — попросил он. — Я понимаю, вы прожили тяжелую жизнь. Страдали. Мы вам поможем. Конечно, что за вопрос. Отлежитесь, поправитесь, сделаем для вас все, что в наших силах… Долго сидели? Я ведь и сам сидел. С четырнадцати лет, сперва в детколонии, потом в лагере…

— Я сам служил в органах! — с усилием выкрикнул вдруг старик.

От этого выкрика он вновь лишился дара речи. Левый глаз его совсем закрылся, левый угол рта сполз куда-то вниз, но правой половиной лица старик еще владел, и правый глаз его, обращенный на Мелика, горел, маня нагнуться, как к смотровому окошечку, и поглядеть, что за дьявольский огонь бушует внутри этой хрупкой скудельной оболочки.

— Понятно, — сказал Мелик. — Сначала вы сажали, потом посадили вас. История известная… Но от меня-то вы чего хотите? Зачем вы меня выслеживали эти дни? И этот мой знакомый, чем он вас напугал?

— Я… допрашивал его лично, — неразборчиво выдавил из себя сумасшедший.

— Ну, вот видите, — усмехнулся Мелик. — Лично… Хм… Вы ошибаетесь, уверяю вас. Он не был в то время у нас в Союзе…

— Он был, — прохрипел старик.

Мелику стало противновато при мысли, что и в самом деле он не может знать точно: был в те времена Григорий Григорьевич в Союзе или не был. Прежние сомнения насчет Григория Григорьевича тут же всколыхнулись и полезли в голову.

— А в каком году это было? — спросил он.

«В сороковом, до войны»… — прочел он по губам старика.

— В сороковом? Сколько же тогда могло ему быть? — прикинул он вслух. — Лет двадцать, разве чуть побольше.

Старик расслышал:

— Ему было шестьдесят… пятьдесят… шесть.

— Вот видите, — почувствовал себя несколько тверже Мелик. — А этому как раз теперь под шестьдесят, даже меньше.

— Он обманывает, — нашел в себе силы старик.

— Нет, уверяю вас, нет. Тому, вашему знакомцу, теперь было бы все девяносто. Девяностолетнего за шестидесятилетнего принять невозможно, в горах только если где.

— Правда? — по-детски обрадовался старик.

— Уверяю вас. Вы ошиблись. Они, скорей всего, просто похожи.

— И ты не с ним? — спросил старик, пробуя даже приподняться.

— Нет, клянусь честью, что нет! — засмеялся Мелик, с удивлением замечая, что это приносит страдальцу реальное облегчение.

Сумасшедший лег покойнее, вытянулся, задышал ровнее, грудь его перестала содрогаться, на правой стороне лица обозначилось даже некое подобие улыбки. «Да, вот так ломает нас жизнь», — подумал Мелик, вспоминая почему-то Леторослева, а затем представляя себе — себя, больного, лежащего вот на этой же постели. Это жалостливое чувство тотчас же передалось старику. Гримаса, означавшая улыбку, сошла с его лица, он прикрыл глаза, из-под синих с желтизною век у него вдруг выступили слезы, негнущейся рукой он снова стал искать руку Медика.

— Я умру, умру, сынок, — мученически вымолвил он. — Умру… Я всю жизнь искал… Не было следов… Теперь нашел, а ты… бойся этого человека… Не пытайся с ним сговориться. Не обманывай меня. Мой начальник пытался с ним сговориться, но я разоблачил.

— Что? Я вас не понимаю, — склонился над ним Мелик. Сумасшедший некоторое время опять не мог произнести ни слова, обращая к Мелику взор, в котором были мольба постараться понять его и гнев — что молодой наперсник его столь глуп и понять ничего не может.

— Я его допрашивал лично, — возобновил он, набираясь терпенья. — Я узнал от него все! Он мне признался во всем. Сказал мне всю правду. Мне все говорили только правду! Мой начальник пытался с ним сговориться, но я разоблачил его. Я не успел. Они разоблачили меня. Меня преследовали всю жизнь, но я никогда не открывал никому… Ничего. Они пытались мне помешать. Слушай! — повелительно прохрипел он, так как Мелик помотал головой, показывая, что все еще ничего не понимает. — Слушай, не бойся, их никого нет в живых. Они все расстреляны, все… Кроме… этого человека. Нет, он расстрелян тоже…

— Да, мы уже выяснили этот вопрос, — вставил Мелик, с напряжением вникая во весь этот бред тяжелого больного.

Сумасшедший дернулся половиной лица, вцепившись левой рукой, рвать на шее душивший его ворот свитера…

— Слушай, сынок, — застонал он. — Ты сейчас все узнаешь. Тайну узнаешь… Они убили… миллионщика. У него деньги были поделены между детьми. Шесть миллионов, по два миллиона на каждого… Банк в Лондоне, на Флит-стрит, запомни…

Обычно испорченный квартирный звонок теперь прогремел как набат. Мелик рванулся к двери, потом опять к старику, неверной рукой пытавшемуся его удержать. Сосед уже промчался по коридору. Пришедшая врачица из неотложки сиплым голосом бранилась, что долго не открывали. Мелик едва успел удивиться, что не услышал первых звонков. Сумасшедший последний раз сжал ему руку:

— Запомни… Наследство… Дочь миллионщика… Вошла пожилая худая врачица, в грубой черной шинели и наброшенном сверху халате. Сосед-слесарь маячил в дверях.

— Полчаса звоню, — сказала врачица, проходя к постели больного привычным шагом, навидавшись, должно быть, уже и за сегодня немало всякого. — Не умер? — спросила она, неожиданно смягчаясь. — Что с ним?

— Что-то с сердцем, — сказал Мелик.

— Инсульт, — определила она через мгновение и постучала пальцем Мелику по лбу.

Она обвела взглядом Меликово убогое жилище и заключила:

— Будем увозить.

Мелик с признательностью посмотрел на нее.

— Папаша? — спросила она.

— Мой?.. Он… Он здесь не прописан… — залопотал Мелик.

— Мне какая разница: прописан, не прописан, — оборвала она. — Это ты с милицией объясняйся. Если б мы одних прописанных брали, знаешь, что было бы… Иди вниз, к шоферу, бери носилки…

Старик оказался невероятно тяжел, лестница крута, на поворотах носилки застревали, нужно было по-хитрому подымать их и заносить через перила. Старик хрипел и стонал, врачица покрикивала, чтоб несли осторожней. У Мелика, шедшего в головах, уже через два марша начали подгибаться ноги. Он бесился, слыша покряхтывание и бормотание соседа-слесаря, предназначенное врачице, спускавшейся следом:

— Папаша это его, папаша… Вишь, разыскали друг друга. По радио искали, в телевизоре писатель объявление делал. Насилу сыскали. Только стретились, и какая неприят ность! Ай-я-яй! Похожи-то как, одно лицо!

Машина, негромко урча сиреной, напоминавшей голос самой врачицы, запетляла по переулкам. Сосед остался на тротуаре. Мелик скорчился на откидном сиденье рядом с больным. Они, видно, все-таки растрясли его, пока несли, он казался без сознания, только правая, полупараличная рука его беспокойно искала что-то.

«Это ведь он мою руку ищет, — догадался сидевший по другую сторону Мелик. — Господи, а как же они будут его записывать? Ведь без паспорта могут и не принять! Отправят назад!»

Поспешно, оглядываясь на маленькое круглое окошечко в переборке, отделявшей их от шофера и врачицы, он стал шарить по карманам стариковского пальто, которое в последний момент сообразил набросить поверх носилок. Ни в пальто, ни в брюках ничего не было.

В приемном покое начать объясняться и говорить, что он не знает, кого привез, было неудобно: врачица из неотложки все еще торчала рядом. Мелик стал клясться, что максимум через час принесет им стариковские документы, и на вопрос дежурной, как записать папашу, совсем смешавшись, продиктовал:

— Пишите… Фамилия Мелик… Зовут… Александр… Гаврилович… — (Это было отчество его покойного отчима.)

* * *

Мелик вернулся домой, совершенно измотанный, одуревший от острого больничного запаха. Сосед-слесарь, успевший за это время уже поднабраться, радостно встретил его в коридоре и потащил к себе — выпить. Мелик не смог отказаться. Соседка, с которой у Мелика никогда особо теплых отношений не было, изобразила скрепя сердце хлебосольную улыбку и выставила еще бутылку.

— Давай, давай, — поощрял муж. — Доставай из загашника… Я врачице-то не стал объяснять. Папаша, мол, и папаша. Ей-то что, дуре. Эскадронная кляча. А я понимать могу, верно, Клавдия? Религиозник! Духовное лицо! На меня глянул одним глазом, так мороз по коже! Не меньше — архидиакон! Ты пей. — (Мелик выпил, зажмурясь, поднесенный, полный на три четверти стакан.) — Ты не боись. Я тебя завсегда выручу. Клавка у меня сама религиозная. Милиция там али что, всегда ко мне обращайся. Я тебе первый друг-помощник… Что это, никак обратно звонят? Ты сиди. Клавдия, пойди открой.

В дверь звонили, лихорадочно, нервно. Соседка побежала открывать и вернулась, недобро ухмыляясь.

— Обратно к тебе, — сообщила она Мелику.

В темной передней, трепещущая, прижав руки к груди, с глазами, полными слез, стояла Таня.

* * *

— Таня, Таня, что с тобой?! — закричал он.

Бережно обняв за плечи, он провел ее в комнату и усадил все на ту же кровать, поспешно стряхнув с одеяла комья засохшей грязи, нападавшие с кирзовых сапог старика сумасшедшего.

— Ах, это ужасно, я не могу, я не могу-у, — зарыдала она, утыкаясь лицом в подушку, в углубление, оставленное треугольным черепом. — Я не могу, не могу… Помоги мне, спаси меня…

— Таня, Таня, — молил он.

Она оторвалась от подушки и села, глядя на него совсем круглыми, безумными глазами.

— Разве Ольга тебе еще не звонила? — спросила она.

— Нет, нет, — постарался он посмотреть ей в глаза как можно честней, чувствуя, что она ему не верит.

— Разве она тебе еще не сообщила? Не сказала: «Наша-то подружка опять не растерялась!» Она не сказала тебе еще про «б… для избранных»? Она тебе скажет, обязательно скажет!..

Она будто увидела что-то перед собой и уставилась в эту точку неподвижным, остекленевшим взглядом.

— Подожди, подожди! — Мелик схватил ее за руки в предплечьях и затряс, чтобы привести в чувство. — Объ ясни мне толком, что случилось? Перестань, прошу тебя. Не надо. Мало ли что скажет Ольга. Она что, сказала про тебя что-то кому-нибудь? Кому, Вирхову?

Таня прянула, озираясь так, словно хотела забиться куда-нибудь в угол.

— Не произноси при мне этого имени! — прошептала она. — Никогда! Я опозорена, опозорена навеки… Мама сказала, что я опозорена навеки…

Мелик вдруг все понял. Он представил себе красавца Вирхова. Сердце его оборвалось. Который раз уже, с тех самых пор как он впервые увидел ее, ему приходилось, униженному, обойденному, вот так же глупо сидеть и узнавать от нее самой или от других про это! Он ощутил приступ гневного отчаяния. Кровь бросилась ему в голову.

Таня продолжала между тем как в бреду:

— Мама говорит, что я опозорена… Это скучающий, богемный человек… Он меня изнасиловал… Ах, моя комнатка плыла у меня перед глазами… Что мне делать? У ребенка должен быть отец…

— Замолчи! — заорал Мелик.

Она вздрогнула, обида отобразилась на ее лице, она стала неуклюже слезать с кровати, чтобы уйти.

— Подожди, — закричал Мелик, приникая к ее ногам. Злоба и гнев его мгновенно отступили. Он почувствовал прежде незнакомую и теперь непереносимую жалость к ней, нелепому, слабому существу, не умеющему приспособиться в этой страшной жизни, обреченному, беспомощному среди людей жестоких и хитрых.

— Бедная девочка, бедная девочка! — горько воскликнул он, сам заливаясь слезами. — Милая моя! Я люблю тебя! Как я тебя люблю. Бедная моя!

— Я как для опытов, нарочно сделанная тварь…

— Я люблю тебя, — повторял он. — Я всегда любил тебя одну. Всегда!

С изумлением, благодарно, она взглянула в ответ.

— Я тоже любила тебя, и, наверное, все еще люблю, — тихо, неуверенно, точно прислушиваясь к себе, вымолвила она.

Он стал целовать ее, жадно, захлебываясь от счастья, точно разом хотел наверстать все упущенное, видя ее перед собой такой, какой она была прежде, — юной, нежной, цветущей — девочкой, девушкой, молодой прекрасной женщиной. Как случилось, что тогда с нею был не он?! Ярость снова начала подступать ему к горлу.

— Зачем ты тогда! — крикнул он. — Все было бы иначе. И в твоей жизни, и в моей! Почему? Почему?! Бедная моя!

Ужас, что теперь уже поздно, что время упущено безвозвратно, охватил его. Жизнь была проиграна, ничто уже ничего не могло изменить. Бессвязно он стал убеждать ее и, главное, себя, что у них все еще впереди.

— Мы теперь будем вместе, будем вместе, — твердил он. — Уедем. Поживем несколько лет и уйдем в монастырь, хочешь? Как будет хорошо!

— Да, да, — отвечала она. — Нет, не надо, не надо, только не сейчас…

Новый страх — что если этого не будет сейчас, та тоненькая ниточка, вновь связавшая их, порвется, как рвалась столько раз прежде, — овладел им. Он впился в ее губы, подминая ее под себя, не давая ей сказать ни слова больше. Она вырывалась из его рук, то слабея, то неожиданной силой отталкивая его. «Нет, так ничего не выйдет, — подумал он. — Надо купить водки».

— Давай выпьем на радостях! — предложил он, отступаясь.

— Давай, — легко согласилась она.

Наскоро смыв под краном в ванной следы слез с лица, Мелик выскочил на улицу, протолкался без очереди в магазине, купил сразу две бутылки водки, благо десятка, взятая у Петровского, почти вся еще была цела, и вернулся — все на едином дыхании, словно и впрямь ему было девятнадцать лет и он после первого лагеря бежал к ней, Бог знает на что надеясь.

Сидя на постели, тесно прижавшись друг к другу, не выпуская друг друга из объятий, они пили раз за разом, целуясь, вспоминая какие-то глупости про те, прежние свои встречи; он рассказывал ей что-то смешное об отце Алексее, о Хазине, об иностранце Григории Григорьевиче. С тайным восторгом он наблюдал за тем, как пьет она, не пропуская, не стараясь обмануть его, доверяя ему, как язык у нее тяжелеет и заплетается все больше. Почти мгновенно исчезла первая бутылка, за ней вторая вдруг уменьшилась наполовину. За окном было уже темно. Они не зажигали света, в темноте любуясь сияющими глазами друг друга.

Внезапно Мелик очутился возле соседской двери. Слесарь спал, Мелик уговаривал соседку продать ему из ее «загашника» бутылку водки, потому что ближайшие магазины уже перестали торговать. Он запомнил разгоревшееся от любопытства и удовольствия лицо соседки. Веселясь, он вернулся к Тане, но Таня не дала ему больше пить и куда-то убрала бутылку, и он некоторое время бродил по комнате, делая вид, что ищет, и, валяя дурака, спотыкался и падал на пол.

Потом они уже не сидели, а лежали, целуясь взахлеб, и Мелик чувствовал, как его швыряет от одного края кровати к другому.

Когда он проснулся, его все так же швыряло из стороны в сторону, он должен был ухватиться за одеяло, чтоб не свалиться по-настоящему. Прошло несколько мгновений, прежде чем он сообразил, где он, что с ним и кто лежит с ним рядом. Он был немного подавлен и растерян: он наверняка знал, что это случилось, но не помнил, что он ощущал при этом, не помнил ни торжества, ни сладострастия — как будто ничего и не было.

Она проснулась тоже. Ее лицо чуть припухло, вид был простодушный и нежный. Она потянулась, потерлась щекой о его щеку.

— Мне надо идти. Мама будет беспокоиться.

— Не уходи, оставайся, — стал просить он. — Оставайся совсем. Что нам мама?

— Нет, нет, мама сойдет с ума. Уже час ночи, у твоих соседей только что пробило. Я все слышала. Я не спала.

— Ну тогда подожди, посидим еще, потом пойдем. Еще же рано. У них часы врут, честное слово.

Она показала ему, куда убрала водку. Он глотнул прямо из горлышка, но немного, чтоб только прийти в себя. Они зажгли свет, задернули шторы.

— О чем это я тебе болтал? — спросил он, глядя, как она стыдливо охорашивается перед маленьким кусочком зеркала, прикрепленным у него на стенке шкафа.

— Тебе почему-то все не давал покоя бедный Григорий Григорьевич.

— Да-а? Любопытно… Он меня обманул сегодня.

— Да, ты рассказывал. Ты что, не помнишь?! Боже мой, ты что, ничего не помнишь?!

— Нет, я все помню, — смутно начал оправдываться Мелик, — Но вот про Гри-Гри почему-то забыл… Он укатил в Ленинград. Он сказал мне, что его отец родился в Питере, это правда? Ты ведь с ним встречалась эти дни. Кстати, почему он так заинтересовался тобой тогда, у отца Владимира?

— Ой, ничего не помнит! — всплеснула она руками. — Ты же меня уже спрашивал об этом. Я тебе рассказывала…

— Ну извини, расскажи еще раз. А то я подзабыл. Я ревную.

— Его отец был русский, ну не русский, а наш российский еврей, конечно. Он был знаком с Наташей еще до революции, и с моей мамой — в Германии. Его фамилия, фамилия отца, а не Григория Григорьевича, — Проровнер, или Проворнер, я не поняла, кажется, так. Отец его пропал где-то около сорокового года. У Григория Григорьевича есть какие-то основания предполагать, что отец, может быть, уехал сюда, в Союз. Он, правда, наводил справки, ему ответили, что такой неизвестен. Он потому так и ухватился за меня, он запомнил с детства мамину фамилию. Удивительно, да? Но чем я могу ему помочь? Я ничего не знаю. Наташа не любила рассказывать об этом времени… Мне, по крайней мере.

— А мама?

— С мамой вообще нельзя об этом разговаривать. Маме очень плохо. Она всегда была истеричкой, ее давно уже надо лечить. А теперь она совсем сломалась. Истерия — ведь это болезнь. Михаил Михайлович ужасный человек, он этого не понимает. Он столько за должал Литературному фонду, что они подали на него в суд, и на днях приходили судебные исполнители описывать мебель.

— А что, у вас совершенно нет денег?

— Совершенно! — Глаза ее стали испуганными. — А Михаилу Михайловичу еще взбрело в голову подать заявление на путевки, чтобы поехать в круиз вокруг всей Европы. К счастью, ни его, ни маму не пустят, конечно. Они, разумеется, невыездные, это ведь так называется, да?

— Они пытались когда-нибудь?

— Несколько раз. Но им всегда отказывали, сразу же — в низших еще инстанциях. Им откажут и теперь. Уже, по-моему, отказали… Ах, не надо об этом. Давай подумаем лучше, как нам помочь несчастному Гри-Гри… Он не теряет надежды отыскать какие-то следы отца. Он просил меня отвести его в больницу к Наташе, но я не решаюсь на это. Наташу это может взволновать. Она и в самом деле, бедняжка, сильно сдала. Я даже боюсь, что ее заключили туда все-таки не случайно. Правда, вот-вот должен приехать Андрей Генрихович…

— Кто это?

— Первый муж Наташи.

— Про такого как будто ничего слышно не было?

— Ах, как ты невнимателен к людям! — строго сказала она. — Неужели ты настолько ничего не помнишь?!

— Разве я о нем спрашивал уже у тебя сегодня? — тупо посмотрел Мелик.

— Не сегодня, а давно еще, когда тебе было еще девятнадцать лет, милый! — Она смягчила упрек, поцеловав Мели-ка в щеку. — Но вообще-то так нельзя. Мы слишком часто не интересуемся людьми, которые проходят мимо нас. Не знаем, как зовут швейцаров, сиделок, сторожей. Не замечаем их… Проходим как сквозь стену… Кстати! Как тот старик, которого я к тебе посылала?

Мелик вздрогнул:

— Какой… старик?!

— Вот видишь, вот видишь, ты опять не помнишь! А ведь это была моя просьба! Неужели ты ее не услышал? Я к тебе его посылала, чтобы ты ему помог…

— Ах, этот старик! — Мелик снова хлебнул прямо из горла. — Как же, помню! Значит, это все-таки ты его послала! Я так и думал… Как же, я помог ему! Я ему дал денег. Потом, может, удастся пристроить его где-нибудь возле церкви… сторожем… Я поговорил кое с кем, мне обещали…

— Правда? — восхитилась она, целуя его. — Вот молодец! Умница. Вот за это я тебя люблю!

— А откуда он взялся у тебя? — спросил Мелик, слегка уклоняясь от очередного поцелуя.

— Бедный старичок, он лежал с Наташей в больнице. Наташа рассказывала им немного о себе. Они все там так сочувствовали ей, старик, видно, прямо влюбился. Вот и пришел ко мне. Запомнил меня, когда я навещала ее, разузнал адрес и пришел. Трогательно, правда?..

— Очень… А скажи, Лев Владимирович не сможет нам помешать? Он не собирается к тебе вернуться?

— Да, он просил меня об этом. Он звонил вчера. Просил о встрече. Чем-то он очень обеспокоен…

XXIX

КРЕСТНЫЙ ПУТЬ

Они никак не могли расстаться. Уже в подъезде ее дома, на узкой лестнице они, обтирая стены, долго целовались. Таня взбегала на несколько ступенек, но, чуть отпустив ее, он тут же ловил ее снова, они заключали друг друга в объятия, он умолял ее забыть о родителях и пойти назад — к нему. Так они поднялись до ее этажа. Еще обнимая его, она зазвенела ключами, и тотчас же навстречу ей изнутри квартиры стали открывать засовы, и Мелик должен был стыдливо укрыться на нижней площадке за поворотом и уже оттуда наблюдать, как, послав ему прощальный воздушный поцелуй, Таня проскользнула в дверь.

Он возвращался к себе пьяный по ночной опустелой Москве, смеялся, разговаривал сам с собой, вдыхая сквозь рассеивающийся городской чад летучие весенние запахи.

— Значит, врал Лев Владимирович! — торжествуя, вслух повторял он себе. — Говорил, что если смолоду с женщиной не переспишь, то и никогда уж с ней ничего не выйдет! Нет, врешь, Лев Владимирович! Плохо ты знаешь жизнь, плохо!.. Так, — сказал он немного погодя, намереваясь разом покончить с ними со всеми. — …А что такое врал сумасшедший?.. Миллионщик, убили миллионщика… дочь… деньги в банке… Ну и что? Собачатина какая-то! Бред!.. А что ему нужно было от меня?.. Я, Таня, Лев Владимирович… Сынок, искал меня всю жизнь… Он не может жениться, я должен за него жениться!.. Стоп… стоп… А уж не думает ли он, что Таня — дочь миллионщика?!!! Ха-ха-ха! Вот это да! Танька — дочь миллионщика!.. Ба-а, — сообразил он, — да ведь это же в символическом смысле!..

Ему на мгновение показалось удивительным: мог ли этот обормот возвыситься до символики? — затем он вспомнил рассуждения старика насчет Утренней Звезды и всего прочего и решил, что в этом больном сознании и Таня могла преобразиться черт знает во что. «Ну да! — обрадовался он. — Символика! Стихи о Прекрасной Даме. Прекрасная Дама — дочь миллионщика! Ура! А этот, значит, был следователем, и Гри-Гри напомнил ему кого-то, кого он в свое время шлепнул. Явился к нему как призрак. Ну да, ведь Гри-Гри прибыл сюда якобы разыскивать следы отца?! А может, мстить за своего отца? Как Гамлет! Гри-Гри — Гамлет! Ха-ха-ха!!! А Лев Владимирович тогда кто же?» — Мелик остановился, не в силах сейчас сообразить, почему опять всплыл Лев Владимирович. Все мысли его перепутались совершенно, знакомые лица кружились пред ним и говорили ему что-то многозначительно, а он не мог сосредоточиться ни на одном из них, они тотчас же дробились и уплывали прочь, но он и не пытался удержать их, зная, что все равно они, по сути, в его власти и что далеко они не уйдут, и лишь время от времени, чтобы попугать их, рывком ускорял шаг, делая вид, что гонится за ними, и тут же останавливался и хохотал сам над собой и над ними.

Так он добрался домой, к неописуемой радости своей обнаружив, что бутылка водки еще почти совсем цела, сел за стол и отхлебнул немного, понимая это так, что вот теперь он наедине с самим собой празднует свою победу. Затем оглядел постель, улыбнувшись тому, сколько народу перебывало на ней сегодня (вернее, уже вчера), подумал, что не будет сегодня ложиться спать вообще, — спать не хотелось — и отпил еще. Ни с того ни с сего у него внезапно началась икота. Чтоб умерить ее, он прилег и тут же уснул.

Наутро он был опять весело и дико пьян, и все вертелось по-прежнему: Гри-Гри, Лев Владимирович, Таня, Вирхов, кто-то еще. Голова трещала. Он выпил водки, собираясь рассудить, что же ему надлежит делать. Почему-то снова казалось необходимо обзвонить всех и что-то выяснить. «Да, надо пойти ко Льву Владимировичу, — понял он через минуту. — Он единственный разумный человек во всей этой компании. Не напиваться ни в коем случае. В тот раз все получилось очень глупо. Надо поговорить с ним по-человечески. Все станет на место. Потом, может, он и впрямь в тяжелом положении? Надо помочь старику. Да, конечно, тот раз он был очень плох. Что-то с ним происходит».

Он вышел в коридор, набрал номер. Трубку взял сосед Льва Владимировича, шофер, злой спросонок (видно, было еще очень рано).

— Нету его, — сказал шофер.

— Как нету?!

— Так нету. Я вернулся из рейса, а его нету. Уехал.

— Куда уехал?!

— Я почем знаю куда. Нету, и все.

— Врешь ты все! Я же знаю, он там около тебя стоит, зови его, зови!

— Говорю тебе, нету! Поди проверь, если хочешь. Уехал.

— Куда?!

— Куда, куда, не велел сказывать куда, — сорвался шофер. — Уехал, книгу писать будет, чтоб всякая пьянь вроде тебя ему не мешала. Тоже приятель выискался! Он ученый человек, а ты пристаешь к нему попусту. За город поехал. В уединение. Особенно, говорит, ему не говори. Понял?! Вот так.

— Ах, за город, — ошеломленный всем этим, спросил Медик. — И чтоб мне не говорить! Вот оно что! Ты как, сам его отвозил?

— А хоть бы и сам, тебе-то что!

— Уж не в Покровское ли?! — отчаянно закричал Мелик. По тому, как шофер принялся материться, ожесточенно, но с долей некоторой неуверенности, Мелик смекнул, что, пожалуй, попал в точку. Он послушал еще, выуживая из сумбурных шоферских восклицаний дополнительную информацию, и повесил трубку.

* * *

Через два часа он был в Покровском. От мостков через ручей он взял вправо, через лес, чтобы выйти на место распадком, вынырнуть перед самым домом, как можно долее оставаясь незамеченным. Голова была ясной, прозрачной. За всю дорогу он не сделал ни одного лишнего движения, не подумал ни о чем постороннем. Он вообще ни о чем не думал, не старался вообразить себе, как войдет и что скажет Льву Владимировичу, не старался предвидеть, как тот поведет себя, не старался понять, какую цель он преследует во всем этом, но чувствовал, что впервые в жизни так внутренне собран.

Лишь на самом краю ложбины что-то заставило его замедлить шаги. Он вскарабкался вверх по откосу и лег в весеннюю прель за кустом — рассмотреть, что творится в доме. Позиция, однако, была неудачной, густые ветви мешали наблюдению, а выползти подальше Мелик опасался, боясь быть обнаруженным и попасть в дурацкое положение. Колени его быстро промокли, но он уже не мог заставить себя подняться, начал зачем-то вспоминать, как хорошо бывало тут летом, повернулся на локте, вглядываясь в лес по ту сторону овражка, потом все-таки поборол свой страх, распрямился во весь рост и вышел из кустов на открытое место.

Дом стоял пуст, это было ясно с первого взгляда. Над трубой не вился утренний дымок, в той половине, в которой прежде жили ребята, ближайшие окна были забраны ставнями, на двери висел замок. Мелик бросился к калитке, ведшей на теткину половину, и, уже огибая клетушку, где когда-то держали кур, увидел, что выходившее сюда окно теткиной кухоньки заколочено досками. На двери и здесь красовался замок. Мелик все равно подергал старую кованую ручку, но убедился, что дверь зашита еще здоровенными гвоздями. Он обошел вокруг дома, окна с тыльной стороны были забиты тоже. Он приподнялся на цыпочки к щели между горбылинами, закрывающими окно в большой теткиной комнате, но толком ничего не разглядел; как будто все было по-прежнему, хотя у тетки и прежде-то было скудновато. Он несколько раз обошел вокруг дома, заглянул еще в другие окна, постоял на крыльце, присел на ступеньки; не просидев трех минут, опять встал и пошел к калитке — еще раз посмотреть на дом со стороны. Тут он увидел отпечатки протекторов; был ли то грузовик соседа Льва Владимировича, он определить не сумел, и в конце концов усомнился, свежие это следы или прошлогодние.

Дом был пуст. Мелик подумал, что теперь, хочется — не хочется, а следует зайти в деревню к кому-нибудь из знакомых, разузнать, в чем дело. Тетка в деревне почти ни с кем не общалась, но двух ее подружек он знал.

Он застал их обеих сразу: одна из них только что пришла ко второй в гости. Они кинулись на него чуть не с кулаками.

— Б…н сын! — заорала хозяйка. — Сволочь! Родную тетку выселил! Сперва жидов навел, житья не было, а теперь совсем дома лишить задумал?! Помереть спокойно не дашь! Мало она горя хлебнула?! У-у, сатана проклятая, вот уж истинно б…е отродье, оно и есть!

Мелик оторопело стоял, согнувшись, в проеме. Вторая, видя Меликову растерянность, смягчилась:

— Ладно, Шурка, — он-то сам ни при чем остался. Уехала твоя тетка, уехала. К своим на Украину поехала. Поеду, говорит, навещу. Может, там и останусь. Здесь, говорит, все одно нет спокою.

— А что случилось-то? — недоумевал Мелик. — Почему так, вдруг?

— А это уж тебе лучше знать, — сызнова подхватилась хозяйка. — Твои дружки ее выжили, твои. Ты привел, ты подстроил. Сперва полдома, ну ладно, говорит, продам, деньги сгодятся. А теперь — что же это такое делается, люди добрые?! Весь дом, говорят, продавай, а то совсем выселим! Соглашайся, говорит, старая ведьма, пока квартиру даем, а то совсем ни хрена не получишь, в дом престарелых отправим! Беззащитную-то старуху! Ах, ты б…! Твою мать! Твоя рука, вижу!

— Да вы погодите, кто говорит-то?

— Кто да кто! Твой дружок. Ты привозил. Б…а плешивого, старого козла вонючего! Ему уж на погост пора, а не по девкам шустрить! Ни стыда, ни совести. Да я-то вижу, вы все заодно!

— Так это все-таки Лев Владимирович? — прошептал Мелик.

— Нехорошо, милай, нехорошо, — сказала более разумная вторая. — Хоть и не родная она тебе тетка, а нехорошо. Померла бы, все тебе отошло бы, какой ни на есть, а все же дом. Его подлемонтировать, подлатать, глядишь, и хорошие бы деньги за него взял, а то сам бы стал жить. А теперь что получишь, шиш с маслом. Надо уметь себе пантнера выбирать, чтоб в дураках не оставили. Люди-то нынче вон какие лихие. В един миг оберут.

Мелик еще долго пытался добиться от них толку: что же реально произошло, кто конкретно вел переговоры с теткой, уже продала она дом или сбежала-таки, обманув шантажистов, — но достиг немногого: Лев Владимирович (если это действительно был он) будто бы плясал там, в доме, с девками нагишом, а коровье стадо, которое об эту пору перегоняли через деревню, собралось вокруг дома, привлеченное шумом и грохотом, и смотрело.

* * *

Он вновь вернулся к дому, походил по участку; неизвестно на что надеясь, заглянул в сараи, потом, едва волоча ноги, поплелся к станции. Состояние было такое, что ему казалось — он упадет, если хоть на секунду потеряет контроль над собою. В лесу у ручья он остановился, нашел пенек посуше и сел, подперев голову руками.

Ему вдруг отчетливо представилось, что все началось именно отсюда, с этого самого места, у ручья.

Ему тогда только что исполнилось двенадцать лет. Шел второй год войны. Мать умерла еще перед войною. Мелик жил вдвоем с отчимом. Отчим был человек неплохой, добрый, но одинокая их с Меликом жизнь не задалась. В финскую кампанию отчим на фронте отморозил ногу, отморозил несильно, так что через неделю забыл об этом и думать, но полтора года спустя, случайно где-то зацепивши ногой за пенек или порожек, обнаружил затем, что ушиб не проходит, нога болит все сильнее. Врачи определили спонтанную гангрену, в отличие от газовой болезнь будто бы не такую уж страшную, помочь от которой должно было лечение целебными грязями да какими-то нехитрыми уколами. До войны отчим однажды съездил на эти самые грязи, но помогли они ему мало, он собирался поехать и на другой год; как началась война, конечно, всякую надежду на грязи пришлось оставить. В армию отчима не взяли, он работал на станции десятником, работать ему было все труднее, он уже еле таскал свою забинтованную ногу с примотанным снизу тапочком. Чтоб вовремя поспеть на работу, ему надо было даже летом вставать затемно, дорога отнимала у него два часа. Последнее время он уже почти не приходил домой, оставался ночевать в каптерке на станции.

Стояла ранняя осень. Мелик отнес отчиму на станцию узелок — пайку хлеба и немного картошки с их участка — и здесь, на обратном пути, пониже мостков остановился посмотреть, как ловят рыбу маленькие ребятишки. Похоже, ловили они ее не для себя — на том берегу сидел и ждал добычи соседский Витек, малый года на два постарше Мелика. Витек был известен в округе всем; незадолго до войны он сделался шпаной, его взяли вместе с бандой, орудовавшей на железной дороге. Никто не знал доподлинно, какие там у них были дела, рассказывали самое разное и страшное; точно было известно лишь, что старших расстреляли, а Витек по малолетству угодил в колонию. Этой зимою то ли с войной распустили колонию, то ли еще что-то, но Витек появился в деревне снова. В колонии он будто бы исправился, «перековался», возвратясь, поступил в «ремеслуху» при местных железнодорожных мастерских, которые в этом году стали именоваться уже «ремонтным заводом». На днях в очереди Мелик слышал, как мать Витька говорила бабам, что Витька ее на ремонтном «ценют» и что он получил «повышение» — стал учетчиком в токарном цеху.

Мелик перешел на тот берег, нерешительно поздоровался с Витьком, почтительно спросил, правда ли, что того сделали начальником.

— А как же, — сказал польщенный Витек. — Оказали доверие. Кругом одни пацаны, девки, бабы да калеки. Ты, говорят, парень смекалистый. Учитывай, говорят, кто как работает, кто не так делает, кто чего сказал. Поработаешь, рекомендацию дадим.

— Куда, в комсомол?!

— Я и в партию вступлю! Пойду в школу кремлевских курсантов.

— Здорово! Военным будешь?

— Нет, я по этой линии после войны не пойду. Я буду секретарь райкома.

— Военным лучше.

— У нас партия главнее. У нас все партии подчиняются, понял? Секретарь райкома может кого хочешь в тюрьму посадить!

Они умолкли, увидя, как по дороге со станции к Покровскому через мостки торопятся-идут одетые по-городскому старушка и девочка. Девочка была примерно ровесница Мелику, красивая, полная, с толстой косой, и вела старушку под руку.

Когда они скрылись в лесу на этом берегу, Витек сказал:

— А ведь это они к твоим пошли, на хутор.

Дом на отшибе близ оврага назывался тогда у деревенских хутором. Там жили тетка Мелика с материнской стороны, ее муж и недавно приехавшая к ним свояченица.

— Откуда ты знаешь, что к моим? — поразился. Мелик.

— А это все знают. Лечится старуха, а девчонка ее водит. У ваших колдун живет эвакуированный, столовер. По ночам на луну молится. От любой болезни вылечить может. А захочет, нашлет на тебя болезнь, враз сыпью покроешься! В деревне потому и не говорят никому, боятся его. Эх, и влипнут они! За недоносительство знаешь что бывает! Твой-то отчим тоже ходит к нему. Тоже лечится. Потому и ногу не дает отрезать. Доктора-то враз оттяпают! А старик ему пошепчет над ногой, ему и легче.

— Врешь!

— Я тебе, падло, дам врешь! Мне мать сказала, мать врать не будет!

Вечером, будто почуяв что-то, приковылял с работы отчим, и Мелик передал ему этот разговор. Отчим, перематывая грязные бинты на ноге, выругался:

— Брешут они все, ты их не слушай. Бабья брехня.

— Правда там никто не живет?

— Я тебе точно говорю, — сказал отчим, подвязывая свою тапочку и со стоном подымаясь.

— А вы куда в такую темь собрались?

— Да так, надо, по делу тут… заглянуть… — не нашелся отчим. — Ты вот что, — остановился он уже в дверях, опершись на свою клюку. — Вот что. Если кто будет еще так говорить или спрашивать, отвечай, что, мол, приезжает иногда из Москвы родственник, а так, мол, постоянно никто не живет. Понял? Все, мол, враки темные, мол, бабки брешут.

— Понял.

— Теперь вот что, — задумался отчим. — …Меня в госпиталь кладут. Не знаю, сколько проваляюсь, не знаю, выйду ли. Ты один остаешься. Я тетке сказал, чтоб за тобой присматривала. Слушайся ее во всем. Слышишь?.. Как ты жить будешь, не знаю… Зарплату мою по бюллетеню она будет получать, паек, все такое прочее. Тебе будет часть отдавать на пропитание, кормить тебя будет. На станции я поговорил с кем надо, они тебя возьмут учеником, если захочешь. Но ты учись, это главное. Говорят, школа попозже опять откроется. От неграмотности все зло в жизни, все безбожие…

Охая и постанывая, он потащился во тьму по рытвинам и колдобинам.

* * *

Через месяц отчима не стало. На кладбище было много народу, деревенских и со станции. Тетка устроила немудреные поминки — в Покровском, а под вечер повела Мелика к себе.

Тут Мелик снова увидел тех самых старушку и девочку и еще нескольких незнакомых городских. Все стояли посреди комнаты и чего-то ждали. Затем наверху раздались шаги, заскрипела лестница, и вошел человек в расшитой золотом до полу одежде. «Колдун!» — догадался Мелик.

Колдун стал быстро-быстро говорить что-то, чего Мелик разобрать совершенно не мог, хотя некоторые слова казались знакомы, потом запел, остальные тихонько подтягивали ему. В комнате было почти совсем темно, лишь в углу горела слабая керосиновая лампа, да в другом две свечечки, приторно чем-то пахло, откуда-то — Мелик не видел откуда — подымался дымок. Вновь вступил хор, как будто все разом вздохнули. Мелику сделалось страшно. Он подумал о том, что, значит, Витек был прав: здесь творились нехорошие, запрещенные дела, и его, Меликова, родня причастна к этому, и отчим, наверное, был причастен тоже. Мелик подумал: а что будет, если сейчас сюда войдут и заберут их всех, и его вместе с ними? Только присутствие девочки немного помогало ему: при ней он должен был держаться и не выдавать своего испуга. Но как он ни заставлял себя, все же не мог стоять спокойно, поминутно прислушивался, стараясь различить за голосами певших то, что происходило снаружи, под окнами, и оборачивался к двери, ожидая, что она вот-вот откроется и кто-нибудь войдет. Городская старушка, стоявшая с ним рядом, тихонько обернулась к нему и шепнула, чтоб он стоял смирно и слушал.

— Стань поближе, — приказала шепотом старушка. — Слушай, что я тебе буду говорить. «Житейское море» сейчас будет, слушай меня.

Мелик был возмущен тем, что старуха распоряжается им и велит ему слушать их тайные песни, вообще тем, что тетка притащила его сюда. Со злорадством он сказал себе, что при отчиме-то она на это не решалась, а сам отчим, конечно, не бывал на этих сборищах, разве что лечил у колдуна ногу. Он вспомнил, что мать с теткой тоже скорей всего не очень-то ладили, вспомнил, как тетка однажды ругала его мать и как говорила, когда мать уже лежала в гробу, установленном на двух табуретках, что это она, тетка, сама во всем виновата. Он ощутил уже не страх и не возмущение, а негодование. И опять мысль о девочке останавливала его; он видел лишь ее затылок, когда стоявшие меж ними кланялись колдуну, но чувствовал ее присутствие каждое мгновение, ему казалось, что она чувствует его присутствие тоже и украдкой смотрит на него.

Меж тем старуха, крепко взявши его за руку, запела ему в самое ухо:

— На кресте пригвождаем, мученические лики к Тебе собрал еси, подражающие страсть Твою блаже. Темже Тя молим: к тебе преставлыыагося ныне упокой. Неизреченнюю славою Твоею, егда придеши страшно судити миру всему, на облацех, благоволи избавительно светло стрести Тебе, его же от земли приял еси, верного раба твоего…

Теперь, по прошествии многих лет, ему мерещилось порою, что именно тогда, слушая старушку Леторослеву, он постиг смысл этих слов и с лету запомнил их. Но вряд ли это было так: он помнил и то, как упрямо и злобно освобождался он от цепкой старухиной руки, так что в конце концов привлек к себе общее внимание, и тетка бесшумно про шла меж поющих и стала около него с другого боку.

— Еще молимся о упокоении души усопшего раба божия Василия, — пропел колдун, — и о еже проститися ему всякому прегрешению вольному же и невольному-у-у…

Мелик еще раз попытался вырваться.

— Или стой спокойно, или совсем уходи, — сказала тетка.

— Боже духов и всякия плоти, — зашептала старушка, — смерть поправый и диавола упразднивый, и живот миру твоему даровавый, сам, Господи, упокой душу усопшего раба твоего Василия в месте светле, в месте злачне, в месте по-койне, отнюдуже отбеже болезнь, печаль и воздыхание, всякое согрешение, содеянное им, словом, или делом, или по мышлением…

Вдруг он с ужасом увидел, что все опускаются на колени, и старуха, и тетка, и девочка. Старуха тянула его к себе, вниз. Он уже не смел противиться. Стоять на коленях было неудобно, жестко, больно и, главное, унизительно. Старуха почти легла на пол и должна была отпустить его руку. Воспользовавшись этим, он поскорее встал, глядя на стройную девочкину спину. Он был недоволен, когда и остальные поднялись и опять загородили от него девочку.

Наконец колдун перестал бормотать и петь и заговорил по-человечески, снова не совсем понятно, но все же по-русски. Он говорил о том, какой хороший человек был отчим, это Мелик понял.

— …Это была одна из тех встреч, когда в таинственных недрах беспредельности встретились около Него два дотоле незнакомых друг другу человека и стали родными. Иногда люди сами ищут встреч, добиваются их, повинуясь велению зародившегося чувства, или с какою-либо определенной целью, но здесь все было, по-видимому, как говорится, случайно. Но эта случайность была необходима для обоих, чтобы друг через друга, и не где-то даже около, а в себе самих увидеть этот дивный Лик, который уже никогда не забудется. Бывают такие минуты, когда чьи-то всевидящие очи с бесконечной лаской любви заглянут тебе в душу, и всё заулыбается им навстречу, засветятся самые темные бездны неразгаданного и смутного, смолкнут вихри земного и преисподнего, и все твое существо как-то разом войдет в область сверхвременного и неизмеримого, где все просто и ясно, где такой светлый и блаженный покой…

Слушая колдуна, Мелик вначале истолковал это так, что тот говорит о встрече отчима с его (Мелика) матерью, об их любви друг к другу. Ему было приятно, что тот так красиво говорит о них; он удивился: он и не знал, что у них была такая любовь. Лик, который никогда не забудется, — он догадался! — это могло быть сказано про него самого, хотя тут не все было ясно. На всякий случай он даже улыбнулся, ища взгляда говорившего, но говоривший смотрел почему-то не на него, а на отчимова сослуживца, наладчика из мастерских, квартировавшего тут же в Покровском, и все остальные тоже поглядывали в ту сторону. Мелик знал о нем только то, что они с отчимом иногда пили водку и что у мастера была «бронь». Он заподозрил, что все-таки ошибся, речь шла не о нем, Мелике. Уязвленный, он стал вслушиваться, все меньше соображая, однако, о чем же рассказывает колдун.

— …Дни, проведенные с ним, — говорил тот, — принесли нам всем столько светлой радости, что тесное и скорбное, более удручающее тело, чем душу, только ярче оттенило и углубило ее живительную силу, укрепляющую веру и дающую уразуметь и ощутить радость Креста. Слава и благодарение Господу. Вы правы, когда говорите, что смысл жизни в несении всего посланного нам… Когда близко придвигаются устрашающие душу испытания, мы должны молиться так, как молился Он в Гефсимании, склоняясь под Его высокую и всегда милостивую волю…

Потом опять были поминки, но Мелик почти ничего не ел, кусок не лез ему в горло, он смотрел лишь на колдуна, который был теперь в обыкновенной косоворотке, и на девочку. Тетка сказала: «Ну, дети, пойдите поиграйте во дворе, погуляйте». Девочка, скромно потупясь, тут же послушно встала, Мелик, сам не свой от смущения, вышел за нею.

Во дворе они сели на крылечко. Мелик не знал, что сказать ей. Она молчала, загадочно улыбаясь.

— А тебе сколько лет? — решился Мелик.

— Четырнадцать. А тебе?

— Мне тоже, в аккурат, — соврал он. — А ты что же, значит, с ними?

— С кем, с ними?

— Ну с этими, — показал он. — С колдуном!..

— С каким колдуном?!

— Ну с этим… в золоте.

— Боже мой, Боже мой! — запищала она, делая вид, будто давится от смеха. — Какой же он колдун? Что ты говоришь? Он же священник, священник!

Он был растерян:

— Какой же священник? Поп, что ли? Их ведь давно нет, в религию одни старухи верят. Поп — это в церкви, а у нас и церкви нигде нет. Вон в Покровском одни стены остались. До войны все взорвать хотели, магазин строить, да не успели.

Она посерьезнела, нахмурила брови.

— Ты ничего, ничего не понимаешь! Так нельзя. И запомни прежде всего, что Церковь не вне нас, а внутри нас. И вообще, сейчас монашеский подвиг как бы слился с миром, то есть мирской подвиг все более приобретает черты аскетизма и строгости.

Он захлопал глазами:

— Ты что же, и в Бога веруешь?

— Конечно! — горячо сказала она. — А про колдунов глупостей не смей повторять! Он святой человек!

— Как это святой?

— Так. Он с Богом говорит. На нем греха нет.

— Чего?

— Не понимаешь? Греха нет — это значит, что он живет по заветам Христовым, праведно.

— Как же это правильно?! — внезапно нашел он в себе силы к бунту. — Сейчас война! Отечество в опасности! А он на чердаке сидит! Все работают, воюют… Значит, он дезертир, а не святой!

— А ты работаешь?!

— Я?! Я вон всю зиму за больным ухаживал. Весь дом на мне был. За дровами, за водой. Сготовить, перевязку сделать, все я! За хлебом с ночи постой-ка! А вы тут песни поете! Что, помогли отчиму ваши песни? Эх, вот взять бы да сказать про вас кому следует! Тогда узнаете!

— Ты предатель! — крикнула она, вскакивая.

— Это не предательство, а долг каждого гражданина! А за недоносительство знаешь что бывает!

Со слезами она кинулась в дом. Он не ожидал, что все так получится, как дурак потоптался на крыльце, плюнул и пошел туда же.

По лицам сидевших за столом он догадался, что она, безусловно, все им рассказала, но никто из них не попрекал его. Неприкаянно он слонялся по дому. Они старались не смотреть на него. Тихо выйдя в сени, он услыхал, как на лестнице священник говорит тетке:

— Ничего, ничего, не надо торопиться. Нехорошо, конечно, что упустили мальчонку, оставили его одного, ему трудно одному. У Василия Гавриловича сил-то уж не доставало на это…

Тетка подхватила:

— Вот-вот, у него-то уж сил не было, а сестра-то моя, покойница, ведь не подпускала меня к нему. «Дурман все это!» — кричала, все иконы в печке сожгла, окрестить не дала. Тоже ведь больная была. Как уж я ее увещевала…

— Обидно, обидно, — согласился священник. — Будем молиться за него…

* * *

Той осенью и зимой он проводил у тетки чуть ли не все дни и всякий раз виделся с отцом Иваном, который взялся наверстывать с ним упущенное по школьной программе, — школы в ближайшей округе все еще были закрыты. Они занимались арифметикой, русским языком, писали диктанты; отец Иван рассказывал то, что сам помнил, из русской истории, подходящей книги все никак не могли достать, учили они и немецкий, но не слишком прилежно, не хватало времени, много было забыто первоочередного. Зато, чтобы сделать отцу Ивану приятное, Мелик учил наизусть молитвы, пробовал читать Евангелие, расспрашивал про Иисуса Христа, Богоматерь, про жизнь святых. С Таней он тоже виделся теперь часто, она приезжала с бабушкой теперь почти каждую неделю и иногда даже вела какой-нибудь урок вместо отца Ивана.

В марте месяце он был крещен. Дело было утром, а к обеду понаехало из города много народу, и настроение у Мелика испортилось. Прежние страхи ожили в нем, он с / с подумал: вот, он теперь влез в это дело, а вдруг все, что говорят про религию, — правда?! Что это «отжившая форма», а нынче «эпоха разума»! Ведь Бог действительно не помогает. Разве помог он отчиму? Или самому отцу Ивану? Или кому-нибудь еще?..

После обеда они отправились с Таней гулять. Он был мрачен, хотя ему и хотелось побыть с ней вдвоем. Они медленно брели вдоль опушки леса. Слева за заснеженным бугром виднелись крыши Покровского, остов колокольни. Мелик сказал:

— А как же говорят: «Если будете иметь веру с горчичное зерно и скажете горе сей: Прейди! — он показал на бугор, — то гора прейдет». Чего же она не преходит? Есть ли такие люди, от веры которых она прейдет? Мы что-то не больно много видим вокруг таких, которые двигают горами!

— Нет, нет, ты не прав! — горячо воскликнула она. — Я знаю, есть люди, которые двигают горами!

— Да?!

— Да. Вот, например, отец Иван. Это человек, который может двигать горами. Его жизнь — чудо, настоящее чудо! И таких много, очень много!

— Вот как? Где же он движет горами? Я не понимаю. Он живет как в норе. Прячется от людей, и все, кто вместе с ним… прячутся и боятся. Он как крот, скоро ослепнет.

— Он отшельник! — закричала она. — Отшельники всегда жили в пещерах!

— Никакой он не отшельник! Он сам говорил, что ему это не нужно. Я слышал. Что это только так случилось, а он не хотел этого. Такая жизнь не по нем, она мучит его.

— Нет, ты не понимаешь, потому что ты заражен этим миром, погружен в этот мир. Ты — этого мира!

— А ты понимаешь?!

— Я — да!

— А-а, ты, значит, «не от мира сего»?! — язвительно запел он. — Тогда почему же все эти платьица?! И… и потом… — он не знал, как уколоть ее посильнее, — ты клала мою руку себе на грудь!

— Я не помню этого!

— Не помнишь?! Ты врешь!.. И ты живешь обеспеченно, у тебя все есть!

— У меня все есть?! — Глаза ее наполнились слезами. Ему стало жалко ее, он испугался, что она сейчас убежит.

Он схватил ее за руку, остановил, погладил ватное плечо ее шубейки.

— Не люблю тебя такого, — сказала она. — Ты должен быть скромным, не поддаваться соблазнам этого мира.

Он все не отпускал ее плеча.

— Смотри, как красиво кругом, — сказала она, наконец высвобождаясь. — А ты чуть было всего не испортил.

— Вот видишь, — обрадовался он, — а ты говорила: «Мир сей во зле лежит».

— Ах, ты опять ничего не понял! — рассердилась она. — Это Божий мир, его надо любить. Но он может стать для тебя миром дьявольским, если ты не будешь видеть красоту его как Божьего мира.

— Так вот я и хотел сказать, что, может быть, Бог и наказывает отца Ивана за то, что он лишил себя этой красоты. Он же не видит всего этого!

— Нет, он видит!

— Как же он видит, когда выходит только по ночам?

— Ты совсем-совсем ничего не понял! Можно даже не видеть эту красоту глазами, но нужно всегда видеть ее внутренним взором. Нужно носить это прекрасное в себе, жить им.

— Да разве отец Иван живет прекрасным?

— Да, да!

— Нет, неправда, он мучается и страдает. Он сам говорил. Я слушал.

— Он мучается и страдает, но во имя Христа. И он радуется этому. Христиане всегда страдали, всегда были мучениками, но добровольно шли на это. И радостно принимали мучения. Об этом написано. Ты мог бы прочесть это и сам.

— Да разве отец Иван радуется, разве он хочет этого? — упорствовал Мелик. — Давай, если не веришь, пойдем и спросим. Я спрашивал. Он сказал, что нет. Ему кажется иногда, что он сходит с ума.

— Ну и что же! Неужели ты не знаешь, что это священное безумие? Это безумие перед Господом. Нас всегда считали безумцами, сумасшедшими, во все времена.

— Разве ты сумасшедшая?

— Да, я близка к безумию. Ты не знаешь, а у меня иногда бывают видения. Мне чудится вдруг, что я сказочно богата. И я вижу своего отца, которого я никогда не видела даже на фотографии. И я рядом с ним в белом платье. А потом я просыпаюсь и понимаю, что это дьявол приходит искушать меня.

В лесу хрустнул сучок, осыпался снег с ветвей ели, порхнула птица. Мелик вздрогнул: ему показалось, что в лесу кто-то есть, кто-то смотрит на них из кустов. Последнее время ему вообще часто мерещилось, что кто-то смотрит на него из кустов или неслышно пробирается параллельно ему лесом. Но у него ни разу не хватило духу пойти и проверить: округа была полна слухами о вновь появившихся бандах дезертиров и уголовников. Сейчас он испугался, конечно, больше всего не за себя, а за Таню. Она, видно, тоже что-то почувствовала, его страх передался ей. Не произнесши ни слова, они согласно повернули назад, пошли быстрее, потом побежали, сколько было сил, в отчаянии не соображая, есть на самом деле за ними погоня или нет.

* * *

К вечеру он пошел провожать гостей на станцию. Идти со всеми было весело и покойно, но когда, посадив их в поезд, он остался один, давешние страхи поднялись в нем снова. Он опять почти побежал. Стук сапог по промерзлой дороге, свое же хриплое дыхание, грохот леса, метавшегося под ветром, — все смешалось в его голове; черная тень по-волчьи заскользила следом, шагах в двадцати от тропы, сначала будто бы справа, затем слева. Мелик уже боялся оглядываться, смотрел только под ноги, чтоб не упасть, и вперед, надеясь нагнать или встретить кого-нибудь из Покровского. В сгустившейся мгле он скоро увидел, что впереди и точно маячит чья-то фигура, он не мог только различить, к нему или от него она движется. У самой развилки, за мостками, он нагнал этого человека, который, впрочем, просто стоял и никуда не двигался: верно, ждал кого-то или просто остановился посмотреть, кто это так торопится за ним следом. Собравши все свое мужество, потому что это мог быть кто-нибудь вовсе не из Покровского, Мелик сделал несколько робких шагов. Тот равнодушно обернулся к нему. Это был Витек.

— А, это ты, — сказал Витек. — Ну а эту-то ты е…шь? — спросил он так, словно они лишь на минуту прервали начатый разговор.

Мелик затрепетал, хотел как-нибудь резко оборвать его, но не осмелился.

— А отчим-то твой помер, — так же ровно продолжал Витек.

— Он в госпитале помер, — сказал Мелик, радуясь, что тема сменилась. — Врачам что, давай режь! Врачи сейчас знаешь какие. Да и работать им трудно, больные, раненые.

— Что ж он к врачам-то пошел, — усмехнулся Витек. — Не помог колдун, значит.

— Он не колдун, — не утерпел Мелик. — Колдунов нет. Бабьи сплетни все это.

— А кто же он?

— Кто он?

— Да ты не виляй, падло! Что ты как б…!

— Иди-и, иди, — решился Мелик, подражая старшим. — Нашелся тоже. Падлом обзываешься. Сам падло!

— Чь-то-о?! — затянул тот, приседая. — Я тебя зарежу, б…, падло, сука рваная!

Мелик попятился, чтоб бежать, но не успел. Ноги его разъехались на обледенелой тропке, и в тот же миг от резкого удара искры посыпались у него из глаз, он упал навзничь, хлопнувшись затылком о лед, шапка отлетела куда-то в сторону. Витек ударил еще дважды или трижды ногой — один раз попал в лицо, потом сам потерял равновесие, зашатался и соскочил в снег пониже тропы.

Рыдая, Мелик поднялся. Кровь лила у него из носу ручьем, так сильно, как не лила никогда. Витек, став к ветру спиной, раскурил сигарету:

— Пускай тебе твой колдун тоже поможет. Сквозь слезы и кровь Мелик крикнул:

— Он милосердию учит! Тебе этого никогда не понять!

— Ах ты с-у-ука! — заорал тот. — Иисусик!

Зажимая нос рукой, Мелик бросился бежать. Тот затопал за ним, но больше для вида.

* * *

Утром тетка послала его на станцию за керосином. Мелик не смел отказаться, потому что не смел рассказать правды насчет вчерашнего. Его колотила дрожь, он сам теперь крался по лесу, боясь выйти на дорогу, и ревел от стыда и обиды. Несколько раз он останавливался и, чтобы смыть следы слез, тер себе лицо зернистым весенним снегом. Слезы тут же текли снова. Он хотел перейти ручей по льду, минуя мостки, но ручей уже взбух, лед не держал, Мелик мгновенно провалился по колено в воду и, цепляясь за кусты, на карачках стал поспешно выбираться обратно.

Уже на тропе, распрямляясь, он поднял глаза: к нему шел незнакомый человек в армейской шапке-ушанке со снятой звездой, в офицерских хромовых сапогах и штатском пальто. Мелик посторонился, чтобы они могли разойтись на узкой тропинке. Незнакомец сделал еще шаг, и сразу же Мелик увидел, что за спиной того торчит Витек. Мелик рванулся назад. Там появился еще один, и Мелик издали узнал его. На «ремонтном» новый цех строили этой зимой заключенные. Строительство было обнесено колючей проволокой, по углам стояли вышки, упираясь ногами в чьи-то огороды, у въезда был самодельный шлагбаум с привязанными кирпичами и будка. Мелик, как и многие здешние ребята, иногда сиживал возле этой будки, беседуя со скучавшими охранни ками, любуясь оружием, наблюдая несложный распорядок маленькой вахты. Начальник в чине капитана как-то увидел Мелика с ребятами на бревнах у шлагбаума и, передавая свой револьвер часовому (они всегда так делали, чтобы в зоне на них не напали и не отняли оружия), мимоходом сказал: «Гоняйте ребят. Нечего!» На том посиделки прекратились.

Сейчас этот капитан, тоже в штатском, шел вдоль ручья со стороны хутора. Мелик бросился к нему:

— Товарищ капитан!!!

Кажется, он прибавил: «Помогите!»

— Тихо, тихо, мальчик, — сказал капитан, беря его за руку повыше кисти.

Мелик видел: так однажды на станции милиционер вел вора. Незнакомец подошел сзади, ощупал полы Меликова пальто, заглянул в бидон, постучал по донышку, понюхал и выбросил бидон в снег.

В Москву они ехали поездом. Мелик уже не плакал, только дрожал, скорчившись между капитаном и незнакомцем. Витек сидел напротив, бдительно и гордо щурясь.

XXX

ВЕЧНОЕ ВОЗВРАЩЕНИЕ

Сжавшись, совсем как тогда, в комочек, дрожа, он возвращался в Москву. Сердце было сдавлено невыносимой тоской и тревогой, до боли. Ему казалось, он вот-вот закричит, упадет, забьется в припадке, распугивая соседей по вагону, и тогда его снимут с поезда на промежуточной станции, и он будет валяться в местной поселковой больнице, когда он должен быть там, в Москве, чтобы действовать, чтобы бороться! Нет, он умрет, он умрет в этой сырой и холодной больнице, сердце его разорвется, он умрет один, без друзей, без… причастия, как умер отчим. Он закрывал глаза, делая вид, что спит, — соседи уже приглядывались к нему — и думал: отчего, отчего такая тоска, что случилось, что случилось такого страшного?

«Это из-за ахинеи с домом, которую затеял мерзавец Лев Владимирович, — думал он. — Когда я привел ребят в этот дом, я хотел, чтобы дом жил по-прежнему, духом, чтобы не прерывалась та ниточка, та традиция. Я надеялся на них. Ладно, у них ничего не вышло. Сорвалось. Они оказались слабы. Не выдержали. Но когда они там (когда мы все вместе там, — поправился он) устраивали пьянки, я смотрел на это сквозь пальцы. Это было нехорошо, но все-таки это было общение, за этим был порыв к духовному, поиск, метания. Несмотря ни на что, мы стремились к высокому. Несмотря на все тяготы жизни. Да, да, мы чувствовали, что монашеский подвиг сливается теперь с миром… Мы были слабы, но мы жили надеждой и верой… Но сейчас то, что выкинул Левка, — нет, это невозможно! Выселять несчастную старуху, покупать дом, чтобы устраивать там бардаки?! Нет, нет!..»

«А что, собственно, произошло? — попытался усмирить он себя, рассеянно глядя на мелькавшие за окном подмосковные склады, вагонные депо, покосившиеся заборы, хибарки железнодорожных служб и огороды в полосе отчуждения. — Что, осквернили храм? Но не такой уж это был храм. Сколько настоящих храмов осквернено. А здесь жили тетка с дядькой, эта тетка — свояченица. Какой уж тут храм… Да, случилось вот что. Я вспомнил о другом — о том, о капитане, о Витьке, вот в чем дело. Но ведь этого я никогда не забывал. И это… и все, что началось позже… как я вел себя… как рассказывал им, — это всегда со мною. Да, я сказал им все, не сказал только про Таню и бабушку. Наглухо, ничего. Я, впрочем, тогда и не знал о них ничего, даже их фамилий. Но это меня не оправдывает, конечно. Я знаю, что грешен. Я всею жизнью моей отмаливаю этот грех… Так что же случилось? Ничего. Так, минутное настроение. Пустые хлопоты…»

Но жуткая тоска не отпускала его. Лишь на перроне, когда он проталкивался, хлюпая по грязи, в вокзальной толпе, блеснул луч надежды.

— Таня! — с нежностью прошептал он. «В ней одной спасение… Женюсь. Дом, новый дом. Дети. Не быть одному, это главное. Дети учат нас смирению и любви. Все несчастья мои оттого, что у меня нет детей. У всех есть, а у меня нет. От этого всегдашнего унижения. Почему ни у одной бабы от меня не было детей? Я сам не хотел, вот почему. А теперь хочу. Пусть родит. Буду отцом семейства. Буду воспитывать их. А потом уйду в монастырь. Я им буду уже не нужен. Уеду по еврейской линии в Израиль, оттуда во Францию, и там в монастырь, католический. Тот же Гри-Гри поможет…»

Он стал прикидывать, через сколько же лет это будет, через пятнадцать, через двадцать, сбился с мысли, сказал себе: что загадывать, что будет тогда, еще рано, и тут вспомнил, что и с самим Гри-Гри еще далеко не все ясно.

— Странная история! — воскликнул он. — И этот псих еще на мою голову! Таня — дочь миллионщика! Надо же сплести такое! Откуда вообще все это могло взяться? Он лежал в клинике с Натальей Михайловной, да. Там, видимо, пошли какие-то слухи. Бывшая графиня, ее история… Три карты, три карты, три карты! Где это я слышал недавно? Ага, у Левки!..Господи, Боже мой, а вдруг, а если… это правда?!!

Он был уже у себя дома и, сидя в пальто у стола, уронив голову на свои бумаги, все повторял: «А если это правда?

А если это правда?» Перед ним всплыло вдруг Танино: «Мне чудится, что я сказочно богата. И я вижу своего отца, которого я никогда не видела даже на фотографии. И я рядом с ним в белом платье…»

«Если бы это было правдой, то как все стало бы просто! — еще не вполне уверенно произнес он, но тут же ободрил себя: — Да, стало бы просто. Мы настолько нищи, что и впрямь готовы тешить себя иллюзией, что деньги не имеют для нас никакого значения. И они действительно не имеют для нас никакого значения, потому что у нас их нет! Ах, даже не понимаем, что есть такая форма жизни. Это не значит, что мы бессребреники, нет, но мы ставим на что угодно, но только не на деньги. А все так просто. И те, кто понимают это, те, разумеется, денег из рук не выпускают!»

«А ведь это может быть правдой! — сказал он еще через минуту. — Может! Тогда все странности их семейства легко объяснились бы. Они все сумасшедшие — это Лев Владимирович сказал правильно. Но почему? Вот вопрос! Та же Наталья Михайловна, например, такая ровная, благовоспитанная дама, столько повидала на своем веку. С чего бы, спрашивается, ей на старости лет спятить и, как заурядной истеричке, пытаться покончить с собой? Если это правда, то тогда все понятно. Она знает о деньгах тоже, она юрист, более того, нитки у нее в руках! Это ясно. Оттого и сошла с ума. Когда стали выпускать, дверца открылась, она и заволновалась. Наконец-то можно выехать! И сразу — бац! С катушек! Всю жизнь крепилась, а теперь не выдержала. Сдали нервы. Крушение в момент успеха. У Фрейда есть об этом статейка. Как леди Макбет. В последний момент все ломается. Кажется, что теперь-то уж все в порядке, ан психика-то и отказывает. Провал! Я уж не говорю о матушке, о Катерине Михайловне. Ей давно место в психушке. А сама Татьяна, прости Господи! А Сергей Леторослев? Здоров как бык, на нем пахать можно, и папаша, судя по фотографиям, был такой же, а что в результате? Людоеда людоед помнил с юношеских лет, так, что ли? Великий талант, нигде проработать больше трех месяцев не может. Как же мне раньше не приходило в голову, что за всем этим что-то есть?!!»

Он оторвал голову от стола, кинул пальто на кровать и стал думать дальше.

«Лев Владимирович, — раскладывал он дальше, словно пасьянс. — Этот, конечно, все время что-то чувствовал, а сейчас явно ситуация сгустилась. Потому и занервничал. Но как точно сумасшедший меня вывел на него. Почему же я не мог сопоставить все факты прежде?! И Таня, Таня какова! Всю жизнь носить это в себе, таить, ни разу никому не обмолвиться ни полсловом. Нет, Льву Владимировичу-то она, безусловно, намекала, но, умница, не сказала всего! Кстати, откуда у него деньги?!..»

«Погоди, — прервал он себя. — Так нельзя. Я говорю об этом уже как о чем-то решенном. А на самом деле? Вдруг ничего нет?! Надо спросить у нее. Теперь-то… — и он мысленно подчеркнул это теперь-то, — теперь-то я вправе. Сказать, что хочу жениться, и спросить. Слушай-ка, а что там такое? — изобразил он. — Нет, так нельзя. Может испугаться. Это слишком глубоко было запрятано. Еще вообразит, что собираюсь жениться из-за денег. Все сорвется. Да, можно себе представить ее реакцию. Нет, с ней надо осторожней, максимально осторожно…»

Он заволновался, чувствуя, что приближается к решающей точке, и вскочил, ощутив при этом неслыханную слабость в ногах и едва ли не во всем теле.

«Надо проверить. — От внезапной слабости он не мог даже выпрямиться в полный рост и ковылял по комнате. — А как проверишь? Спросить нельзя, она уйдет. Она-то ведь бессребреница. — Он язвительно усмехнулся. — Надо подловить ее на чем-нибудь. Надо исподволь. А на чем подловишь? Проще всего, конечно, было бы на… милосердии. Вот-вот! Это уж как пить дать. На благотворительности! Это без осечки. Сказать, что кому-то очень нужны деньги, и немалые. Кому-то бедненькому, несчастненькому. Да, да, кого-то нужно пожалеть. Да, но кому бедненькому и несчастненькому могут понадобиться такие деньги? Ну, положим, не два миллиона, а хотя бы несколько десятков тысяч. Не на кооператив же и не на дачу они ему должны понадобиться. Ерунда какая-то. Нет ли у тебя тысячи долларов несчастному? Ерунда… Нет, не ерунда… — Он замер, пригнувшись как перед прыжком. — Предположим… да, предположим, что кто-то попал в нехорошую историю… скажем, сидит в тюрьме… или ждет суда… Да, да, именно так, ждет суда… И нужны деньги — дать кому-то на лапу, дать взятку, нет, купить с потрохами весь суд. Это, очевидно, должен быть кто-то невинно пострадавший, не уголовник, нет, а какой-нибудь, допустим, диссидент или кто-нибудь из наших, церковных. Да, но кто? Сидит полно и тех и других, на кого-то, я помню, скидывались, давала и она, но не больше, чем все, так — копейки. Основной капитал не трогала! Так как же тогда? — Он надолго задумался. Неясная идея брезжила в его уме. — …А что, если, — задал он вопрос самому себе, — что, если сказать ей, что это я влип в нехорошую историю, что это мне грозит суд, что мне нужны деньги? Это уже лучше, лучше! Но, с другой стороны, она легко может проверить, начнет бегать по знакомым, куковать, что мне нужно помочь, что я в страшной опасности, а все будут лишь таращить глаза и говорить, что первый раз об этом слышат и что, скорей всего, я сам все это выдумал. Не дай бог, еще скажет, что мне требуются деньги. Вот уж тогда начнется! Уж тогда косточки мне перемоют!»

«Нет, выдумывать нельзя, нужно сесть по-настоящему, — понял он. — Я должен сесть по-настоящему и, перед тем как меня возьмут, успеть сказать ей, что мне нужна помощь… Так? Так. Но как сесть? Вот в чем вопрос. Хотя сесть еще как-то можно, можно выкинуть что-нибудь эдакое… В этом случае, однако, меня могут взять прежде, чем я успею договориться с ней. Стало быть, операцию нужно готовить тщательней, и вообще… лучше, если это буду не я, а кто-то другой, — быстро сказал он, — чтобы мне не выпускать события из-под контроля. Да! Пусть это будет кто-то из близких, тот же Леторослев, например. Вот! Это хорошая кандидатура! А подловить его на нарушении режима секретности, верно? С его секретными тетрадочками да секретными разработочками. У него наверняка дома этого барахла довольно. С прежних своих работ, я думаю, он натащил немало. Какие-нибудь инструкции, копии докладных записок, „для служебного пользования“ что-нибудь. Это правильно. Его возьмут, потом, конечно, выпустят, но пока разберутся, пока назначат экспертизу, пока то да се, Татьяна перепугается так, что не открыться уже не сможет. Скажу, что знаю человека, которому следует дать некоторую сумму, и все будет в порядке. Это у меня будет „киднеппинг“. Плохо только, что блеф может обнаружиться чересчур скоро, я еще не успею ничего добиться. У них ведь там тоже свое начальство, могут не поверить. Надо припутать сюда еще кого-нибудь. Чтоб было реальней. Хорошо бы ввести политический аспект. Чтобы была „амальгама“[22]. Верно, верно! Того же Вирхова сюда с его романом, Хазина, еще парочку близких…»

— Боже мой, Боже мой! — закричал он, валясь на колени и хватаясь за голову. — Что я говорю?!! Что я говорю?!! Я сошел с ума! Я сошел с ума! Что мне делать?! Изыди, сатана! Господи! Спаси и помилуй по великой милости Твоей. — Он трижды перекрестился и припал лбом к полу, шепча благоговейно слова псалма: —…и по множеству щедрот Твоих очисти беззаконие мое. Наипаче омый мя от беззакония моего, и от греха моего очисти мя, яко беззаконие мое аз знаю, и грех мой предо мною есть выну. Тебе единому согреших, и лукавое пред Тобою сотворих… Се бо в беззаконии зачат есть, и во гресех роди мя мати моя…

Он дочитал почти до конца, сбившись лишь несколько раз, но почувствовал, что бешеное волнение внутри не улеглось, на коленях дополз до стола, под грудой бумаг нащупал старый требник и открыл на «Молебном последовании о избавлении от духов нечистых».

«Божественное же, и святое, и великое, и страшное, и нестерпимое наименование и призывание, — начал читать он молитву, которая всегда изумляла его, — творим на твое прогнание отступниче, такожде и на твое погубление диаволе. Бог Святый, безначальный, страшный, невидимый существом, неприкладный силою, и непостижимый божеством, Царь славы, и Вседержитель Владыка, запрещает тебе, диаволе, от несущих, во еже быти вся благолепно словом составимый, ходяй на крилу ветренню. Запрещает тебе Господь, диаволе, призываяй воду морскую и изливаяй сию на лице земли, Господь сил имя ему. Запрещает тебе Господь, диаволе, от бесчисленных небесных чинов огненных…»

Вдруг он кожей ощутил, что за спиной кто-то есть. «Не ушел, не помогла молитва!» — он в ужасе обернулся. Но это был всего лишь сосед-слесарь, вдребезину пьяный, который незнамо как успел пропереться уже до середины комнаты и теперь качался рядом, взирая в тупом удивлении на коленопреклоненного хозяина.

— Вчера я тебя угостил, сегодня ты меня угостить должен! — едва выговорил слесарь. — Отблагодарить должон! Как я тебе есть кореш, др-р-руг! Весь день сегодня, весь день! Я рабочий человек, я отдыхать должон! А я весь день, весь день!..

Мелик, обмякнув, обессилев, не поднялся, а только сел на полу, прислонясь к кровати, и покорно показал на стол, где стояла початая бутылка водки.

— Что весь день? — глухо спросил он.

— Что?! — поразился сосед, дрожащими руками наливая себе в чашку. — Телефон оборвали! Трык, к е…й матери! Я грю: нету его, нету! Е… вашу мать! Давай в дверь долбить! Сюда его! Врешь! Я грю: нету! Нет, обратно давай! Прибежал, прыг, прыг, чисто бегемот! Я грю: нету! Нету яво, твою мать! Он грит: канал с шумами! Я грю: завтра! Завтра! Сегодня занят! Завтра приходи, а щас не прыгай! Приходи, ставь бутыль, все сделаем, прокладку поставим, засорил — прочистим. Понял? А сегодня нету яво, и я не пойду! Вот так. Хужей всех — это крышка от консервов, проволокой тычь — не тычь, не достанешь. А я руку засуну, мне г… — не г…, р-раз, и готов!

«Это был Леторослев», — сообразил Мелик.

— А еще кто-нибудь приходил? — с замиранием в голосе спросил он.

— А я про что?! — оскорбился слесарь. — Грю тебе: телефон оборвали, замок спортили… Ну, эту-то я сам пустил… — Он расплылся в похабной улыбке. — Тю-тю-тю, тю-тю-тю. Звоночек — динь-динь-динь. Она! Это я, значит, думаю. Х-х-хе! Точно! Глазки опустила, Валерия Лек-сандрыча, грит, нельзя ли видеть. От, ети иху мать, бабы! — в восторге он хлопнул себя по ляжкам. — Слышь, а эту-то ты е…шь? А?! Точно, вижу, вижу!!!

— Так что она? — по-прежнему с пола, в ознобной слабости, откинувшись головою на койку, еле разжав губы, поинтересовался Мелик.

— Нет, грю, нету. Резервуар, парле-франце! — Подражая Тане, он попробовал поклониться и рухнул на закачавшийся и загремевший шкаф. — Я, грю, заместо яво сегодня! — продолжал он, подымаясь. — Хе-хе-хе. Не, не захотела. Ну правильно, чего ей… Ушла. Проводил, все, клянусь честью! Замок поправил… Х-х-х…як. Кто-о-о?! Нету яво!..А, Лева, дорогой, заходи! Сколько лет, сколько зим. Извиняюсь, Лев Владимыч, етит твою мать! Давай, у мня портвей, огнетушитель. Взяли, Васька не допил… Е… твою мать, куда?! Ку-да-а-а?! — горестно завыл он, показывая, в какое положение поставил его уход Льва Владимировича.

— Дальше, — глухо потребовал Мелик.

— Ой-ой-ой, — схватился за голову сосед. — О-о-о-о-о… Сижу, портвей добрал, Клавдия грит: дверь, грит, натсеж, а там, грит, иностранец, немец, грит, истинный немец. Ше-пион! И с ним второй, етот твой, красавец!

— Вирхов!

— Он, он! И так и чешет, так и чешет! Нет, грю, выпить нечего. Уходи! Затоптались, ушли… По лесенке шлеп-шлеп в ботиночках, а лифт вж-ж-ж-ик! Ну, это уж я знаю, — расцвел он. — Оленька, заходи, заходи, сичас рюмочку, для тебя завсегда есть. Давай, милая, ты не смотри, что я маленький, я сам тут у одной в ванне ремонт делал… Мал да удал! Верно?! А она села так на край ванны в халате, распахнула, что, грит, не ндравлюсь я тебе? а я грю: отчего же, мол, давай… Ну, она ето… бутылку поставила, закусочку, селедочку там… все такое… А сама баба видная, жирная. Я, конечно, все сделал, она грит: ну, спасибо тебе, пощекотал, и на том спасибо… Вот так…

В этот момент Мелик заметил, что они обретаются уже в комнате соседа. Мелик твердо знал, что не пил, но не понимал, как очутился здесь. Он и здесь лежал на полу, только теперь на ковре, потому что в комнате всюду были ковры; со стен смотрели на него покупные выжженные по дереву березки, грузинская чеканка, приколотые веером портреты киноактеров и большие свадебные фотографии хозяев. Слесарь тоже лежал, но развалясь на кровати, поперек белого пикейного одеяла, разорив горку подушек.

— …Опосля эти два. — Кривляясь, вихляя плечами, он стал передразнивать светского юношу и с ним молодого человека с бороденкой. — …Опосля, бля… Папочка, папочка… Нет?! Для тебя нету, бля! Почему? А потому что ты рубль у меня брал?! Брал. Нет, брал! Мне рубля не жалко, а со-весь, совесь есть у человека? Нету, грю, сичас нету. Ни полстакана. Не-ту-у. Ты человек или ты прокурор, етит твою мать? Было бы — дал, а так нет. Когда самому нечего, что я тебе налью? Ты видал таких? Вишь, грит, папочка, нас здесь не уважают. А папочка только зенки щурит. Что ты на меня, грю, зенки щуришь? Понл?! У нас тут собрание было в ЖЭКе, лектор лекцию делал. Я грю: до каких, грю, пор будем терпеть дециденцев?! Хе-хе-хе. Твою мать! Это я так грю, я-то знаю, но мне надо, расчет у меня есть… — Он, хоть и пьяный, вероятно, все же смекнул, что о расчете распространяться не стоит, и после запинки продолжал: — А он грит: а у нас их нету. У нас их только трое. Одного мы, грит, уже «выдворили». А?! Сука, ети его мать! Врешь, сволочь! Мозги е…шь! Вы все заодно! Народ обманываешь! Ты нас не трожь, пнл?! Не трожь! Хе-хе-хе, хе-хе-хе, ети твою мать… А третий с ними грит: вы'годился гусский на'год. Я грю: чьт-о-о?! Я тебе дам вы'годился! А папочка: ну его на х… Я грю: и ты за явреев?! Хе-хе-хе, хе-хе-хе!!! — Схватившись от смеха за живот, он начал кататься по кровати.

Мелик, как в летаргическом сне, — слышал все, но не мог шевельнуть ни рукой, ни ногой, ни приподнять голову.

— Что-нибудь еще было? — запекшимися губами прошелестел он.

Сосед разобрал вопрос, и тотчас же в нем что-то будто подломилось; он замычал, замотал головой, шатаясь, добежал до серванта — бутыль стояла теперь там, среди хрусталя, выпил почти до дна, пролив на себя половину, и затем раскорякой навис над Меликом, норовя оторвать его от пола. Мелик толкал его прочь ватными руками, сосед слюнявым ртом старался достать до его лица. Наконец сосед сам обессилел и упал рядом, ударившись головой о батарею.

— Из ваших приходили-и-и, — завыл сосед. — Из ва-а-а-ших… Эх, эх, пропадай моя головушка, ети ее мать! Страх-то какой!..

— Из каких наших?

— Точно, точно, из ваших, врать не буду… Я ему сразу грю: нету, нету яво, товарищ капитан, клянусь честью, нету. Уехал, грю, в село Покровское, ети его мать…

Мелик рванулся, чтоб схватить его за шиворот и спросить, откуда слесарь знает, куда он поехал, но не дотянулся и лишь застонал:

— Не томи душу, кто был… белоголовый, что ли? Или с золотыми зубами?

— Он, о-он! — заголосил слесарь. — Голова белая, зубищи золотые! А с ним страшный, как зве-р-рь! Бокс, чемпион! С левой! С правой! А ты меня не пугай, я не из пужливых! Я б… этим кулаком! На мне не заржавеет! Ты меня не тронь, я с вашей системой имел дело, знаю! И мокрым полотенцем били, и суставы вынимали! А он грит: мы тебя не трогаем, ты, грит, ему только передай, что если он, грит, еще раз туда нос сунет, мы, грит, ему, ети его мать…. оторвем! Понл?! А я грю: а ты его не тронь, ты своей красной книжкой не грози, у него самого, может, такая книжка есть!!!

Откуда-то в комнате появилась слесарева жена, Клавдия, сверху вниз она смотрела на Мелика, физиономия ее была искажена негодованием.

— Встань с полу! — завизжала она. — Встань! Ковер выпачкали! Полировку поцарапали! Опять напились, собаки, пи…рванцы х…вы! Вставай, б…!

— Ты его не тронь! Не тронь! — надсадно орал в ответ слесарь. — Ты ему не пара! Сучье вымя! Е… твою мать! Это он здесь такой, а там он — орел!!! У него, может, красная книжка есть! Я знаю, я видел, меня не проведешь! Он тебя враз засодит! Пять лет баланду хлебать будешь! У него, может, работа такая! У него, может, на улице Горького кварти-ра-два-сортира, три комнаты! Жена в стеганом халате! Деточки. Тю-тю-тю. Шапка пыжиковая! Он, может, три дня дома сидит, на четвертый в худой костюмчик оделся и сюда, с нами пить-выпивать! Штаб-квартира, не х… собачий! Он, может, две академии кончил — школу КГБ и духовную семинарию! Ничего не сделаешь — договорчик! Договорчик подписал, хана тебе, хочешь — не хочешь, служи! Во как! Договорчик, верно я грю?! Он, может, министр с теневого кабинету, верно?! Сичас его в ссылку, в емиграцию на пятнадцать лет, а через пятнадцать лет вернулся — первый человек для народу, для партии, для государства! Все при ем! «Чайка», дача, и лет еще не так много! Шеесят лет — орел! И бабу еще, и кого хошь! А ты б… — дура, б… — дурой останешься! В грязи валяться будешь! У ног его, верно я грю, товарищ капитан?! Верно?! На колени, сучья морда! На колени!!!

Мелик в это время почему-то уже сидел за столом с хозяйкой в обнимку, запустив руку ей в вырез платья. Теперь она стала выскальзывать из его объятий и по приказу мужа брякнулась-таки возле на колени.

— Ты что? Встань сейчас же! — закричал Мелик. Муж и жена, на коленях, лишь воздевали к небу руки.

— Хватит!! — что было мочи завопил он и трахнул кулаком по столу, угодив в хрустальный фужер.

Кровь брызнула из рассеченной артерии, на скатерть, на слесаря и на его жену.

Мелик увидел Покровское, мостки через ручей. И в ту же секунду ему было дано узреть, что такое Ад, в чем суть адских мучений. Ему нарисовалась жизнь вечная — бесконечная череда рождений, и в каждом из них человеку предлагают прожить ту жизнь, которую он уже прожил однажды. Он помнит все свои грехи, все свои ошибки, все неудачи. Всякий раз он свободен, он волен избежать их, жить другой жизнью. Он знает: в такие-то часы он должен будет действовать иначе, не то все завертится, все повторится снова. И вот этот день, этот час, ближе, ближе, ближе. Человек думает: нет! не хочу! Уж на сей-то раз этого не случится! Я не сделаю этого!.. Но час подходит, настает то неуловимое роковое мгновение… Не хочу-у-у! Не буду-у-у! И… все-таки поступает по-прежнему… И жизнь его вновь проваливается в ту же колею, вновь начинается старое, знакомое наизусть… И так без конца… Сперва человек еще надеется: ладно, в этот раз сорвался опять, в следующий уж ни за что. Но подходит следующий раз, человек родился, растет, воспитывает себя… и вновь провал за провалом! И постепенно надежда испаряется. До человека доходит, что он обречен. Он изведал свои возможности до крайнего предела, он убедился, что у него нет сил перебороть свою натуру, что в последний миг его благие намерения будут преданы. Он уже согласен быть хуже, чем был, если у него не получается быть лучше, но и этого ему не дано. Никогда, никогда ему не вырваться из кольца. Он наконец исполнил завет: познал самого себя, и это знание оборачивается жуткой, безысходной тоской. С нею он кружится в вечности.

Кровь хлестала не переставая. Хозяева с колен глядели и, кажется, находили удовольствие в этом зрелище.

— Хватит, — жалобно попросил он. — Довольно, хватит. Я уже и так отрекаюсь. Отрекаюсь от Бога! — заорал он, подымая окровавленный кулак. — Подписываю ваш договорчик!!! Кровью подписываю! Черную мессу служить буду! Отрекаюсь! Давай бумагу!!!

Они в самом деле сорвались с места и забегали по комнате, ища бумагу. Бумаги не было, пера тоже.

— Крест ставь, крест! — вертелась хозяйка, подсовывая то бумажную салфетку, то обрывок газеты.

— Нельзя, нельзя, — твердил Мелик.

Тут слесарь, который был теперь уже вовсе не слесарь, а белоголовый приятель Льва Владимировича, и даже не белоголовый, а самый настоящий черт, с рогами и хвостом (видно, заслуженный — со шкурой дорогого серебряного химического отлива и с золотыми зубами), подал ему что-то как будто более подходящее.

— Это что, бланк?! — вскричал Мелик, поднося листок к глазам.

— А ты как думал?! — галдел подавший. — Я наряд закрыть должон, етит твою мать, или нет?!! Никакой самодеятельности! Пил?! Чтоб меня рублем за ето наказывали, да?!

У бабы его тоже вдруг обнаружились чудовищно волосатые ноги; вообще похоже, что она вся, от самого подбородка, была покрыта коричневатой шерстью.

Мелик потряс рукою, чтобы кровь стекла с ладони к пальцам, пальцем в несколько приемов коряво поставил подпись и… грохнулся без сознания.

XXXI

АГОНИЯ

Он опомнился далеко от своего дома, на лестничной площадке перед дверью Таниной квартиры. Открыв ему, Танина мать остолбенела: как смел он появиться на пороге их дома?!

— Ах, это по делу! — запищала Таня, выбегая из кухоньки. — Прости, мама, это по важному делу! Прости!

Та медленно, с шуршанием исчезла — как змея, кольцо за кольцом.

В комнате Таня бросилась к нему на шею. Мелик долго стоял, поначалу вяло обнимая ее, затем собрался с духом и легонько подтолкнул ее к кушетке.

— Что ты делаешь, нельзя! — увернулась она. — Нельзя, ты сошел с ума! Здесь же мама!

— К черту маму! Слушай, мы уже не маленькие! Скажи маме, что мы женимся! Скажи сейчас же! Пойди и скажи, и пусть убирается к… Слышишь, иди, — неуверенно попро сил он.

Зажимая ему рот ладонью, она счастливо смеялась.

— Что ты смеешься? Ты что, не хочешь, чтоб мы поженились?! У тебя что, другие планы?! — Он чувствовал, что имитация выходит слабой.

— Нет, нет, — ничего не замечая, влюбленно ворковала она. — У меня один план — быть с тобою, всегда! Но так нельзя, мы должны вое обдумать. Надо подготовить маму… А ты сам, твое решение твердо?

— Да, да, да! Я шел к тебе всю мою жизнь! Ты же знаешь, — упрекнул он.

— Ах нет, не всегда, — опечалилась она. — Иногда ты ускользал как раз тогда, когда я думала, что мы с тобой уже нераздельны, когда я ждала тебя… Вот и вчера, где ты был вчера? Ты был мне так нужен! Я искала тебя, я заходила к тебе! Неужели ты… после того, что… ты мог быть настолько нечуток… я не говорю — бессердечен, нет, извини меня, — невежлив! Чтобы хотя бы не позвонить мне?..

— Прости меня, прости, прости!.. — Речь давалась ему с трудом. — Вчера с утра я не решался звонить, чтоб не разбудить тебя прежде времени… — («Я не сомкнула глаз», — откликнулась она), — а потом… возникло одно непредвиденное дело… пришел один человек… а потом… я сидел в библиотеке!., прости, надо было экстренно… закончить одну вещь… Посмотреть кое-какие книги, материалы. Так, одна давнишняя моя идейка. Ничего особенного, доморощенное богословие, но все же мне дорого. — Он сам удивился тому, что сказал, но тут же ему стало ясно, что действительно он в один из этих дней что-то такое писал; он даже нащупал какие-то листочки в кармане. — Называется… — продолжал он, — впрочем, не важно, как называется… Все откладывал, а теперь приспичило доделать. Есть канал, по которому можно переправить… туда. Он завтра уже закроется, а я хочу, чтобы экземпляр был там, на всякий пожарный случай, мало ли что здесь может произойти…

— Я ничего не понимаю, но я чувствую, что-то случилось, да? Не обманывай меня. Ты чего-то опасаешься?! Тебе что-нибудь угрожает?!

Он растерянно молчал.

— Да-а… пожалуй… Знаешь, кажется, начинают бить по нашему квадрату…

— Что-что?

— Я говорю: по нашему квадрату!

— Ты шутишь?

— Какие там шутки! — наконец-то встряхнулся он. — Никаких шуток!.. Мне тут… сказали… Только ты ни слова… Слышишь? Это страшный секрет!.. Я не могу тебе сказать кто… Короче говоря, оттуда, — он показал пальцем наверх. — Только ты не беспокойся, пожалуйста. Выслушай все до конца. И никому ни полслова! Ни одного намека, в том числе и заинтересованным лицам, разумеется. Иначе все сгорят, и мы, и они! Понимаешь?! Только ты не волнуйся, видишь, я сам волнуюсь… Короче… меня просили предупредить, что вашего Сергея, Леторослева, ждут крупные неприятности!!! Понимаешь, он, оказывается, с тех, прежних своих служб натащил огромное количество секретных бумаг… Всяких там документов, инструкций… На трех предприятиях, где он работал, знаешь ведь какой порядок? — идешь, извини, пописать, клади бумаги в специальный чемодан, чемодан бери с собой, в сортире над умывальником вешай на гвоздик!.. Вот. А он не только не клал и не вешал, но половину этих бумаг упер с собой! Я уж не знаю как — с тех-то предприятий, наверное, в копиях, а с последних, где не такой строгий режим, наверное, и в натуральном виде. А сейчас это вскрылось. Я так понял, что у него дома тайком уже шерстили в его отсутствие, был шмон то есть, и кое-что уже нашли. Если он сейчас даже спрячет остатки, его это все равно не спасет… Она слушала его, ломая руки.

— Боже мой, Боже мой, — воскликнула она. — Я так и знала! Я так и знала! Я предупреждала его. Ты думаешь, я этого не делала?! Сколько раз я говорила ему, что нужно бросить эту дурацкую игру в секретность, что это губит его!.. И вот теперь… Боже мой! Бедная Наташа, это убьет ее!

— Это еще не все, — задрожал Мелик. — Он связался и с Хазиным и с остальной компанией… У них там целый подпольный центр! Теневой кабинет! В прошлый вторник уже было «Пещерное совещание»[23]… Распределяли портфели! Составляли списки!.. Хазина премьером! Вирхова — министром по печати!

Таня закусила губу, чтоб не закричать от горя.

— …Ивана, — теперь уже неумолимо гнул он свое, — военным министром!.. Решили привлечь и из других течений. Чтоб была коалиция. Из славянофилов кого-то. Там у одного прабабка была деревенская, читать-писать не умела, а в Бога не верила, с Емельяном Ярославским дружила… Так вот, правнука министром сельского хозяйства! Пусть подымает! Колхозы, конечно, распустить. Продолжить столыпинскую реформу!.. Министром финансов Целлариуса… Представляешь себе!!! А твой Леторослев разрабатывает для них математическую модель захвата власти. Система «ПЕРТ»! Фид-бэк фюить! Три «К», как в учебнике — коммуникации, контроль, командование! Я забыл тебе сказать: я говорил с Хазиным, тот утверждает, что Сергей уже собрал много данных. Один научно-исследовательский институт, с которым он раньше был связан, выразил согласие помочь. Хоздоговорчик! Предоставят программисточек, просчитают на электронных машинах, и…

Таня была потрясена. Мелик даже не ожидал, что сказанное произведет на нее такое впечатление. Она тяжело дышала, удушье терзало ее, лицо ее посинело.

— А ты?! А тебя?! — не проговорила, а прохрипела она.

— Меня — обер-прокурором Синода!..Каково, а?! Вот сволочи! А?! — Он внезапно по-настоящему вошел в раж. — Я сказал Хазину, что я в гробу видал их списки! Хороши, голубчики, нечего сказать! И это люди, на которых я надеялся!.. Ведь в конце концов это я их сделал людьми, они все вышли из меня! Ведь верно?! Они — мое порождение, в духовном плане, конечно! Все их идеи — это мои идеи! А они хотят кинуть мне кость, чтоб заткнуть мне глотку?! Не выйдет! Не выйдет!!! Мне не нужна демократическая республика, где вы будете у власти!.. Я говорю о том, — пояснил он, видя, что она сидит с выпученными глазами, — что единственная форма правления, которую я признаю, — это свободная теократия… Понимаешь?! Чтоб митру на голову и на осле вокруг Кремля!!!

— Да, да, я понимаю, — прошептала она.

— Да слушай ты! Не плачь, не плачь! Я говорю не о том! — с досадой закричал он. — Не о том, понимаешь! Все вздор! Все это игрушки! Мальчики играют в войну! Но из этого могут выйти серьезные неприятности, вот в чем дело! Вот о чем надо думать! Их могут сцапать, вот это сейчас страшно, а не то, что у кого-то из них мания величия!.. И… слушай меня внимательно… Я знаю, что нужно, чтобы их выручить… Дело могут прикрыть в один момент! Я знаю человека! Понимаешь?! Он готов, он согласен. Но, конечно… не за просто так, не за спасибо, не за здорово живешь!.. Короче, нужны деньги. Я знаю, он возьмет, он намекал, но ясно, что немалые! Надо будет собрать. Только в абсолютной тайне… Никому ни слова!

— Ах, что же мне делать?! — вдруг привскочила она. — У меня как раз были деньги, но пришел Митя Каган, ему нужно было для отъезда, выкупить визу, билеты на самолет до Вены, и я все, что было у меня, полторы тысячи, отдала ему…

Она виновато заглянула ему в глаза.

В Меликовой логике ее известие нарушило какую-то связь, и он некоторое время беспомощно соображал: значит это что-нибудь для него реально или нет, есть ли за этим еще некий сокровенный смысл?

— Митенька Каган? — рассеянно спрашивал он между тем. — Разве он уже уезжает? Разве это возможно так скоро?

— Нет, нет, — отвечала она. — Конечно, это не так скоро. Пройдет еще несколько месяцев, прежде чем ему разрешат.

Но он упомянул о деньгах, сказал, что у него будет много расходов, и я решила, если уж они у меня есть, а он в таком тяжелом положении, то почему бы мне их ему не дать?!

— Да, безусловно, ты права, — машинально приговаривал он. — …В народе говорят, еврей еще не родился, а ему уже пианино покупают… А что же ты отдала ему все деньги? Не оставила себе ничего на жизнь?

— Остальные деньги я отдала маме, как всегда. Моими деньгами всегда распоряжается мама. А мне, мне не так уж много нужно. Зачем мне деньги? Ты же живешь почти без денег и не страдаешь от этого…

— Да-да, ты права, — тихонько повторял он.

Смутная мысль мелькнула пред ним и исчезла, затем появилась снова, он ощущал, что она присутствует, мечется где-то в сознании, но не мог еще выразить ее словами. Он вспомнил, что вчера (или не вчера, а сегодня? — окна были зашторены, на улице темно, — сколько времени прошло, как он вернулся из Покровского? — пусть будет вчера — стало быть, прошли сутки), итак, вчера было похоже; ему тоже брезжила некая смутная мысль, но тогда она кристаллизовалась скорее. О чем размышлял он тогда? О деньгах? О том, как их быстрее вымозжить у нее? Да. А что его донимало сейчас? Он не ведал. Пока что лишь странное безразличие к тому, о чем он только что говорил, чего только что добивался, охватило его и было ему удивительным. «Неужели и правда я хочу этого? — подумал он. — Неужели и правда я прожил такую жизнь, чтобы провести остаток дней с нею?! Пусть при деньгах, в сытости, в довольстве, с детьми, своими и чужими, в своем доме, здесь или в Европе, зачем мне это? Разве я стремился к этому?! Так в чем же моя мысль? — переспросил он себя. — Что мне вдруг сию минуту пригрезилось? Что я не хочу жить с нею? Нет, не то…»

— Видишь ли… — с остановками медленно начал он, чтобы в потоке произнесенных слов, может быть, нащупать то, что быстрой тенью сквозило в уме, но помимо воли свернул на что-то другое… хотя это было уже, он знал, поближе. — Видишь ли, деньги, конечно, прах… Это так. Но бывает, что они нужны! Дело не в деньгах, а в том, что… Хазин… может… расколоться… Вот что страшно, понимаешь?…Я это чувствую… Он созрел для этого… — Слова теперь вылетали быстрее. — Он все последнее время играет с ними в игру. Он без конца встречается с ними, они, у себя на Лубянке, поят его кофе. Он хвастался. Он торгуется с ними. Он говорит им: если вы сделаете то-то и то-то, тогда и мы готовы не делать того-то и того-то! Он думает, что он с ними на равной ноге. А с ними нельзя быть на равной ноге, с ними нельзя играть в такие игры, они наверняка тебя переиграют! Их много, у них аппарат, деньги! Слушай, я чувствую, он запутался, он потерял чувство реальности. Он предаст тут же!!!

«Да-да, все именно так и будет, — сказал он самому себе. — Здесь я неожиданно наткнулся на правду. Любопытно. А ведь их, и верно, есть за что взять, а им, несомненно, есть что рассказать!»

Ему стало жарко, на лбу выступил обильный пот, голова загудела, раздалась, внутри вдруг со звоном лопнули какие-то скрепы. Он уже не медлил, не искал слов.

— Я прав, я прав! — победно рвался он вперед. — Стоит им надавить на него, и он треснет! И Иван тоже, и с ними многие другие! Сгорят все, но начнется с этих! Я знаю: они уже готовят заявления! Я знаю, что они там скажут!.. После реабилитации я (то есть — он!) жил в духовной самоизоляции от советского общества! Интересовался прежде всего передачами зарубежных радиостанций, носившими зачастую антисоветский характер, чтением нелегальной ввозимой из-за рубежа антисоветской литературы!.. (Ведь верно? Так они и скажут!) Невозможно подробно осветить всю нашу антисоветскую деятельность, продолжавшуюся в течение нескольких лет и охватывающую сотни эпизодов… О ее объеме говорят сто пятьдесят томов нашего дела! Я уверен, что самый предубежденный западный юрист, ознакомившись с этими материалами, не поставит под сомнение выводы суда!.. Я несу моральную ответственность за судьбу тех наших товарищей, которых своими действиями и своим примером вовлек в деятельность, враждебную государству!..

— Да, ты прав, ты прав, — помертвевшими губами шептала Таня. — Это очень опасно. Хазин всегда был мне чужим. Я чувствовала: не могу принять! Я чувствовала, что он близок к состоянию, которое богословы называют «духовной прелестью». Дьявол прельщает таких, как он…

— Этот дрейф в сторону враждебности, — не унимался Мелик, — виден как из наших документов, так и из наших действий. Если вначале мы выражали в них критическое или отрицательное отношение к отдельным арестам и судам, то впоследствии наша деятельность стала враждебной по отношению как к различным аспектам государственной политики СССР, так и к государству в целом!..

— Господи, Господи! Как страшно! — почти заголосила Таня. — Не надо, давай молиться за них. Помолимся вместе!

Ему показалось, что она прямо сейчас повалится на колени, как вчера валился он сам, как валились те (или то было все-таки не вчера, а сегодня?). Он сделал движение к ней, потом от нее, потом в сторону, к двери, а горло и легкие его в эти мгновения уже разрывались от утробного издевательского крика:

— Молиться?! Вместе?! Давай!!! Дава-а-а-ай!!! Дерзай, дщерь, вера твоя спасет тебя! Ха-ха-ха-ха-ха!!! — И с новой силой: — Дерзай! Молись! Что же ты не молишься?! После реабилитации я жил в духовной изоляции! Людоеда людоед знал отлично с детских лет! Давай, молись! Ха-ха-ха-ха-ха!!!

— Что ты говоришь, что ты говоришь? Что с тобой?! — запричитала она, обливаясь слезами. — Ты не имеешь права! Молитва нужнее им, чем деньги! Неужели ты сомневаешься в этом?

За дверями послышалось матушкино шуршанье.

— Ничего, ничего, — подхватился он. — Мне надо бежать! Мне надо торопиться!.. — Мысли его прояснились, теперь он уже знал, чего хочет. — Идеи носятся в воздухе, понимаешь? Рынок идей! Если идея пришла в голову одному, значит, она пришла еще десятерым! Кто скорее? Видишь, я еще только подумал о деньгах, а умный мальчик Митенька Каган их у тебя уже занял! Вот именно! Что «именно»? Нет, нет, ничего. Я не сержусь на тебя. Да и что за деньги — полторы тыщи, сколько там ты ему дала? Деньги — прах! Главное в идеях, которые бродят по свету! После реабилитации я был в самоизоляции. Людоеда людоед… Прости! Я страшно взвинчен. Не сердись. Нет, прости, я все соврал — и тебе, и себе. Все не так. Дело в том, что мне кажется, что они запугали меня нарочно, хотели подловить меня. Вокруг меня последнее время крутятся какие-то странные люди… Как ты считаешь, твой Гри-Гри не связан ни с кем? А то мне кажется, он не случайно возник около меня. Он и… еще один человек… — (Он был намерен прямо сказать: Лев Владимирович, но не решился.) — Ты считаешь — ерунда? Может быть. Но все равно, мне надо сейчас бежать… Я скоро вернусь. Я совсем забыл. У меня было назначено рандеву… С лицом мужского пола, не с барышней. Человек ждет меня на улице. Я тебе говорил — канал. Он завтра уезжает. Прости!

— Береги себя! Береги! — кричала она ему уже вниз, перегибаясь через перила. — Я буду молиться за тебя! Господь спаси тебя и помилуй!..

— Аминь!!! — неистовым эхом грохнула над ним лестница.

* * *

Широкий больничный коридор загромождали койки для тех, кому не хватило места в палатах. Воздух был спертый, лежали, по крайней мере тут, в коридоре, все вперемежку, мужчины и женщины, легкие и тяжелые больные. Какая-то высохшая старуха стонала, ее нога в гипсе была подвязана к спинке кровати. Стыдливо прыгала на костылях молодая девушка. Рядом два пожилых мужика с ханжескими лицами играли на постели в шашки. Сестра несла наполненный шприц, зажав кончик иглы ваткой. Возле некоторых коек сидели навещавшие в белых, не очень чистых накидках без рукавов.

Мелик шел в такой же накидке, заглядывал в раскрытые двери неопрятных многолюдных палат, всматривался в запрокинутые лица, которые боль сделала похожими одно на другое, подолгу стоял над ними, не умея в этих ракурсах сразу понять, тот ли это, кто ему нужен. Наконец сиделка сказала ему, что здесь лежат с ушибами и переломами, вчерашний и ночной завоз, а с инсультами на другом этаже.

Там было потише, коек стояло меньше, и, обойдя коридор, в дальнем краю Мелик нашел своего сумасшедшего.

Тот лежал на спине с закрытыми глазами и вытянутыми вдоль тела под одеялом руками, являя собой образ самой смерти — лица не было, торчал лишь желтый череп, испещренный кирпичного цвета пятнами, с приделанным к нему злым шутником длинным носом из папье-маше, — но, может быть, просто был без сознания или даже спал, потому что подле него на стуле сидел, весьма покойно положив ногу на ногу и скрестив на груди руки, внушительных размеров джентльмен, крепкогрудый, с зачесанной назад сивой гривой, в дорогом ворсистом шерстяном костюме, отливавшем серебром, в американской полосатой рубахе и при галстуке, подобранном со вкусом. Разве что выехавшие немного слишком далеко манжеты рубахи портили картину гармонии и солидности.

— Спит, — полушепотом, приветливо сказал Мелику джентльмен, — пусть поспит, намаялся, бедняга. Берите стул, садитесь, он скоро проснется.

Мелик заметил, что тот едва-едва мог умерить мощь своего командирского рыка.

— Почему вы думаете, что проснется? — спросил Мелик, все еще стоя. Ему почудилось, что он встречался уже где-то с этим джентльменом и рык того ему знаком.

— Я его знаю много лет, — ответствовал тот.

— А с вами, с вами мы знакомы? — голос у Мелика сделался отчего-то совсем тоненьким. — Мы с вами где-то, как говорится, встречались?

— Очень может быть, — внушительно сказал тот. — Садитесь. Сейчас выясним.

Мелик повиновался; в ногах появилась вчерашняя слабость, тело покрылось испариной.

— Ну-с, — предложил тот. — Вы как будто должны были узнать что-то о деньгах…

У Мелика екнуло сердце:

— Как, как вы сказали?

Джентльмен нахмурился и погрозил ему коротким крепким пальцем,

— Это ты оставь! — приглушенно рявкнул он, перейдя на ты.

— Я все-таки не понимаю, — попробовал артачиться Мелик; мурашки ползли у него по скулам, он надеялся только, что в тусклом коридорном свете джентльмен этого не углядит. — О чем вы говорите?

— О деньгах!

— Деньги — прах! — из последних сил хитрил Мелик. — Счастье не в деньгах…

— А в чем?! — неприязненно приподнял тот густую бровь.

— Счастье в том, чтоб… исполнить… предначертанное…

— Что-о-о-о?! — набычился тот, сжимая пальцы в кулак. — Эт-то ты оставь! Оставь! Мне кажется, если уж был договор, то какого черта, а?

Он полез за пазуху, и тут же что-то взорвалось — Мелик узнал его и бросился к нему, удерживая его руку, чтобы он не трудился понапрасну.

— Ах, извините меня, извините! — вспыхнул он. — Я… я сразу не признал вас, я сразу не понял! Я последнее время в каком-то страшном волнении… даже видеть стал хуже!.. — (Тот вынул из кармана очки в золотой оправе, потер стекла о серебристый ворс толстого колена, водрузил их на прочный нос и уставился на Мелика.) — Извините, — засуетился Мелик, — я ужасно волнуюсь. Вот и давеча, видите, хлопнулся в обморок. Стыдно, я понимаю, в такую минуту… Сробел… сомлел… Я понимаю: церемония подписания — и вдруг… такое. Виноват. Вы, впрочем, наверное, к этому привыкли… Но не подумайте, что я подписал сгоряча. Нет, нет, это было вполне сознательным, глубоко обдуманным шагом. Я давно стремился к этому… Я знаю, мой отец, — он кивнул в сторону спящего, — работал у вас, теперь он временно… э-э… выбыл из строя… Я хотел бы по мере сил… не то чтобы занять его место, нет, это, конечно, невозможно, но в принципе… тоже послужить!.. Я верю, что буду полезен. Кое-что я уже сделал. И сейчас я пришел не с пустыми руками… Я все эти дни работал, и вчера и сегодня… Если позволите, я изложу…

— Хорошо, — одобрил тот. — Только тезисно, тезисно…

— Да, да, самую суть. Это давняя моя работа. Нет, нет, завершенного текста еще нет, в ближайшие дни доделаю и отпечатаю набело. Но основное уже найдено. Называется… «Оправдание Иуды»… Мне кажется, это представляет интерес?.. — («Вне всякого сомнения», — прогудел собеседник.) — Интересно, правда? Тем более что у меня этих оправданий не одно, а целых пять! Если позволите, я начну…

Он достал из кармана смятые листочки, которые нащупал еще сидя у Тани.

— …Так вот, — он близоруко сощурился, потому что и в самом деле видел все как сквозь сито. — Я начинаю с юридического оправдания. Оно элементарно, я даже удивляюсь, как это раньше такое никому не приходило в голову!.. Я опускаю обстоятельства дела, они достаточно известны. Перейдем прямо к проблеме. В Евангелии от Луки сказано: «…вошел же сатана в Иуду…» (Лк. 22, 3). То же самое у Иоанна: «И во время вечери, когда диавол уже вложил в сердце Иуде…» (Ин. 13,2); и далее опять: «…и после того куска вошел в него сатана…» (Ин. 13,27). Что все это значит? Это значит, говоря по-нашему, что Иуда был «одержим бесом», верно?! А раз был «одержим бесом», то, стало быть, в согласии с общераспространенным толкованием этого идиоматического оборота, — невменяем! А раз невменяем, то и вины на нем нет! Ему нельзя вменить в вину совершенные им действия, его нельзя за них судить! По любому из ныне имеющих обращение в мире кодексов уголовного права, он не подлежит преследованию в судебном порядке, а по прохождении медицинской экспертизы должен быть направлен в психиатрическую клинику с целью принудительного лечения. Итак, он действовал в состоянии умопомрачения, и, разумеется, возникшее у него впоследствии чувство вины, послужившее причиной самоубийства, также было обусловлено тяжелой нервной депрессией, то есть было в значительной мере иллюзорным, галлюцинаторным…

— Неплохо, — похвалил собеседник. — Хотя и не совсем точно. Лучше было, например, сказать: к нему неприменимы санкции, предусмотренные… Ну, да это неважно.

— Я учту… Второе оправдание носит характер морального, этического. Мы сказали: был невменяем. То есть действовал как бы помимо себя, помимо своей воли. Был бессилен действовать иначе. Пробовал, конечно, страдал, рвался, но удостоверился в своем бессилии, в ограниченности своего разума, в немощи своей воли. Но ведь в этическом плане это — высшее, чего может достичь человек! Не иметь своего, отдаться целиком во власть обстоятельств, исполнять предначертанное! Благородный стоицизм! Римское воспитание! Amor fati, как говорили древние. Любовь к року, уважение к року. На, Пет, не больно! Идущие на смерть приветствуют тебя! Безумие с этой точки зрения — крайняя, высшая форма нравственного поведения. Этическое, доведенное до своего логического предела! Величайшая мудрость, дар богов! С идиотской ухмылкой наблюдать, как сталкиваются миры, рушатся человеческие жизни, искореняется красота. Священное безумие. Сколько усилий тратим мы, люди изнеженного века, на то, чтобы выработать в себе такое отношение к бытию! Мы бунтуем, мы не можем вписаться, мы своевольничаем. А здесь, в едином порыве — самоотречение, отказ ото всего, и от самого себя прежде всего! О, это подлинно Великий Отказ! В смелом опыте над самим собой постичь, что для тебя нет безграничного многообразия возможностей, что ты — конечен, замкнут, что ты достиг своего порога!.. Это я перешел уже к третьему, философскому оправданию… Так вот… добраться до порога, увидеть, каков он, твой порог, и тем самым познать самого себя! Сказать: разговоры о бесконечных человеческих потенциях — болтовня! Сказать: есть судьба, рок, или есть незыблемые законы естества, — как ни назови — а выше ж… не прыгнешь! Надежды нет! Все твои ужимки, прыжки, увиливания, творческие потуги ведут тебя лишь к твоему порогу. Тебе не суждено иного. Какое сладостное знание! И ясно из этого рассуждения: предать Бога, чтобы разом, одним махом дойти до предела, — это наиболее полный изо всех мыслимых акт действительного самопознания! Все остальное — исповеди, философские автобиографии — пустая эквилибристика, которую изобретают для того, чтобы спрятать поглубже истину! Нет, только предать Бога, воплотившегося, вочеловечившегося, то есть предать не фигурально, а ощутив Его живую плоть в своих руках, — только это открывает человеку адекватный способ постижения собственной сущности…

Сумасшедший заворочался и выпростал из-под одеяла иссушенную пятнистую руку с обвислой кожей.

— Далее, богословское оправдание… — Мелик не мог отвести глаз от этой руки. Рука конвульсивно сжималась, словно подстегивая его. — …Богословское. Оно давно разработано. Предать Бога, чтобы освободить людей от веры в Него, от веры в чудо, в Божественную мистерию. Чтобы человек мог «здесь» и «теперь» развиваться, творить, созидать без страха перед запредельным, без страха перед «ничто». Бог для того и умер, убил себя во Иисусе Христе. Честь и хвала тому, кто способствовал этому! То был незаурядный человек, он первый понял то, до чего дошли лишь двадцать веков спустя! Оправдание, как видите, совсем несложное. Об этом написаны уже сотни книг… Впрочем, вы всё знаете, конечно. Но мне кажется, до меня еще никто так не систематизировал этого. Вы согласны? Ах да, осталось еще последнее, социологическое оправдание. Его законность однозначно проистекает из той же руководящей идеи. Мы сказали: познать самого себя, познать свою ограниченность, добраться до порога. О, это гениальная идея! Она одна дает уже не человеку, а человечеству в целом надежду осуществить самые смелые проекты социального переустройства, воплотить самые грандиозные планы преобразования мира! В самом деле, почему проваливались до сих пор все великие начинания, почему переставали работать прекрасные теории, почему развеивались в пыль дерзновенные мечты блестящих мыслителей?! Потому что люди не были доведены до своего порога, вот почему! Потому что частица свободной воли все еще оставалась в них! И она остается до тех пор, пока человек не хочет признать, что он конечен, не хочет исполнить предначертанного! Его можно давить, перемалывать, подкупать, можно жать на его совесть, а он все будет увиливать, лениться, халтурить, корчить ретроградные физиономии: «Господа, а не послать ли нам все это разом к чертовой матери?!» Я утверждаю, поднебесные империи, тотальные системы распадались из-за халтуры, лени, расхлябанности сограждан! Трагедия в том, что эти расхлябанность и лень несут на себе для многих отсвет Божественной благодати! Отлынивая от работы, человек полагает себя сопричастным Богу, находит в себе образ и подобие Божие. В свете вышесказанного очевидно, что такая позиция безусловно и абсолютно безнравственна! Рассматривая же в этом аспекте стратегию Иуды, мы должны признать его величайшим социальным реформатором всех эпох и народов! Ссылки на историческую неудачу его замысла ничего не доказывают! Замысел был великолепен! О, как жаль, что мы лишены этой возможности и вынуждены размениваться по мелочам! Здесь глубочайшая антиномия, порожденная его действием: лишив нас живого присутствия Бога, Иуда лишил нас возможности повторить его подвиг!..

Сумасшедший к этому времени уже давно раскрыл глаза и слушал.

— Молодец, молодец, сынок, — просипел он, пытаясь костлявой рукой дотянуться до Мелика. — На ком, значит, ты решил остановиться?

— Леторослев, Хазин, Целлариус, — догадливо с ходу стал перечислять Мелик, он не запнулся, не дрогнул, только внутри все горело, и жар этот, вырываясь из нутра, обжигал губы, — Пещерное совещание… Распределяли портфели… У меня все записано… У них есть связь и с заграницей. Вы его видели, он еще напомнил вам кого-то…

— Отлично, отлично, — сказал и джентльмен. — Давайте сюда листочек. Это что тут у вас такое? — попробовал он вчитаться, — «…поддерживал контакты с различными зарубежными так называемыми „комитетами прав человека“»…

— Это?.. Я не знаю… А, понял, это, должно быть, наброски к предполагаемому заявлению Хазина! Я даже забыл, когда я это написал. Или нет, это, пожалуй, его почерк… не знаю… Но это не имеет значения, я помню и без текста… Этот дрейф в сторону враждебности виден как из наших документов, так и из наших действий. Если вначале мы выражали в них критическое или отрицательное отношение к отдельным арестам и судам, то впоследствии наша деятельность стала враждебной по отношению как к различным аспектам государственной политики СССР, так и к государству в целом… Эта тенденция отчетливо видна и в тех документах, которые мы нелегально распространяли внутри страны и передавали для публикации за границу… Я поддерживал контакты с различными зарубежными так называемыми «комитетами прав человека»… Возникает вопрос, кого же мы представляли, от чьего имени выступали? На этот счет не должно быть никаких сомнений: мы представляли только самих себя — маленькую группку, оторванную от советской общественности, выступающую против ее интересов…

— Ну что ж. Как видно из вышеизложенного, — отозвался джентльмен, приятель сумасшедшего, — они должны быть привлечены к уголовной ответственности и осуждены вовсе не за то, как считают некоторые недоброжелатели Советского государства, что являлись инакомыслящими, вовсе нет. Они должны быть привлечены к уголовной ответственности в полном соответствии со статьей 70 часть 1 Уголовного кодекса РСФСР, то есть за агитацию и пропаганду, проводимую в целях подрыва и ослабления Советской власти, за распространение в этих же целях клеветнических измышлений, порочащих советский государственный и общественный строй, а также за распространение, изготовление и хранение литературы антисоветского содержания…

— Ну… а ты? А тебя?! — замер сумасшедший; Мелику показалось, что, рассудку вопреки, тот был бы огорчен, если бы мятежники обделили сыночка должностью.

— Меня… обер-прокурором Синода… Серым кардиналом… — решил он потрафить отцовскому тщеславию.

Но он ошибся: сумасшедший был встревожен и расстроен.

— Вот это ты зря, — разволновался он. — Это ты зря, сынок. Нехорошо! Как же ты так?!

— А что здесь такого? — легкомысленно рассмеялся Мелик. — Я-то при чем?!

— Как это при чем? — хмурясь, вступил джентльмен. — Пойдешь под суд, вот и будет тебе при чем! Ну, суд, конечно, учтет чисто-сердечное раскаяние…

— Чье?!

— Ты что дурака валяешь! — грубо оборвал тот. — Твое! Чье же еще?!

— Мое?! Мое?! — Мелик был сбит с толку этим хамским тоном, совершенно неожиданным после того, как столько уже было сказано и можно было предположить, что доверие обоюдно. — Мое?! — повторил он, все еще надеясь, что недоразумение сейчас снимется.

— А ты что думал?! — Джентльмен стал еще наглее. — Что мы тебя по головке будем гладить?! А начнешь дурака валять, так и на полную катушку отмотаем!

— Погодите, — напрочь растерявшись, молил Мелик. — Я ничего не пойму… Разве… разве это имеет для вас значение?..

— Ты что, прикидываешься?! Шутки шутишь?!

— Нехорошо, сынок, нехорошо…

— Погодите!

— Нечего годить!

— Я вас прошу! Я хочу вас спросить…

— Суд учтет твое чистосердечное раскаяние…

— Ах, вот вы как?! — Ненависть к этим тупым и жестоким болванам захлестнула его; секунду-другую он еще судорожно метался, ища убедительные слова, которые должны были рассеять нелепицу, но не найдя их, вызверился, преследуемый сладким, мстительным ужасом: — Вот вы как?! Нет уж, не выйдет! Я вам не дурак, я все обмозговал до тонкостей! Не выйдет! Вы все у меня вот где!

— Что ты сказал?! — с угрозой переспросили джентльмен и сумасшедший.

— Вот то и сказал! Вот где! Мне кое-что известно такое, что гарантирует меня от неожиданностей!

— Что же, например? — включились те снова хором.

— А то, например, что кое-кто кое для кого содержит тайный публичный дом, например! Поставляет кое-кому девочек! Например, кому? Вам, вам! — Он ткнул пальцем в джентльмена. — Вам! Вы что, думаете, парик надели, лысину прикрыли, так я вас не узнал?! Зубы надо было сменить! Зубы сменить позабыли! Особые приметы! Как еще вас только там держат! — (Здоровый глаз сумасшедшего медленно вылезал из орбиты.) — Вы что думаете, я не знаю, на чьи деньги Лев Владимирович покупает дачу?! Для чего он ее покупает?! Но ведь вы не самое главное начальство! Над вами есть и повыше! Если меня возьмут, вашему начальству тут же станет известно! И не только вашему начальству, есть и другие инстанции! В надежных местах я уже оставил письма! Есть и тетрадочка, где все записано: Валя, Маня, Галя… Сработает автоматически! Возмездие с того света! Вы у меня…

Он отпрянул, потому что с сумасшедшим стряслось что-то страшное. Лицо того исказилось несусветной злобой, он даже подпрыгнул на постели, выбросив вперед руку, чтобы впиться Мелику в горло мертвой хваткой.

— Вр-р-решь!!! — харкая кровавой слюной, прохрипел он. — Вр-р-решь!!! Клевещешь! Клевещешь на наши органы?! Распространяешь заведомо ложные измышления, порочащие советский общественный строй?!! Вон отсюда! Во-о-о-н!!!

Мелик попятился, еще лепеча какие-то увещания, а потом откровенно ударился дробной рысью по коридору; повсюду в кроватях уже корчились больные, и женщины в белых халатах бежали ему навстречу.

Позади, широко разинув сияющую золотую пасть, хохотал джентльмен.

У самого выхода на лестницу, за столиком, принявши облик дежурной сестры, сидел белоголовый. Мелик шарахнулся в сторону, но тот свободно пропустил его, не подняв сонной головы от амбарной книги.

— Ну вот и хорошо, — шептал Мелик уже в вестибюле. — Вот и хорошо. А то комедия затянулась. Что это я вообразил себе?! Это была ведь всего лишь комедия, шутка, верно? Теперь камень с души… Не то натворил бы я дел… Кажется, и джентльмен отнесся к этому лишь как к шутке. И не похож он вовсе на того, который был у Льва Владимировича… И этот не похож на белоголового, это была сестра. Что это я вообразил себе?.. Жаль только бедного моего психа, он от волнения теперь совсем загнется… Надо лее, прорвало!.. Ну да ничего, дружок объяснит ему, что это была шутка. — Мелик прислушался: ему помстилось, что смех джентльмена все еще доносится сюда с третьего этажа. — Нет, все вздор!.. Теперь отоспаться и… в церковь!..

* * *

Дома он, однако, работал напролет всю ночь и все утро, до полудня, переписывая и отделывая свой опус об Иуде, и лишь затем прилег.

Он думал, что ложится на час-полтора, не более того, но, оклемавшись, понял, что провалялся почти сутки: он помнил, что ночью просыпался, что кто-то ломился в дверь, которую он предусмотрительно запер, и что каждый раз он хотел встать, но не мог оторвать голову от подушки.

Он поднялся, оделся, спрятал рукопись под рубахой на теле и вышел на улицу.

* * *

Ольга была бледна, глаза ее опухли. Открыв дверь, она кинулась Мелику на шею.

— Ты что?! Куда ты девался?! Разве можно так?! Я была у тебя три дня назад, во вторник. Тебе не передавали? Я зашла еще просто так, мимо шла, дай, думаю, зайду. Что-то на сердце было неспокойно… Боже мой, я как чувствовала, как чувствовала!.. — Она истерически зарыдала. — Ты что? Ты прятался, скрывался? Ты предполагал, что это произойдет? Ты тоже с ними связан?! Я вижу, я вижу! Я так надеялась, что нет! Неужели у тебя не хватило ума?! Эх, дурак ты, дурак, не выдержал! Тебе-то это зачем?! Ты в Боге. Я так надеялась, так надеялась!.. Слушай, — заговорила она, чуть успокоясь, — тебе надо действительно что-то предпринять. Только что был Хазин, он считает, что этот обыск у него был, так сказать, предварительным. Что завтра вслед за Львом Владимировичем возьмут и его. Он говорит, что Льва забрали по делу о каком-то публичном доме. Трофим, шофер, рассказал, он там присутствовал. Они хотят устроить «амальгаму», понимаешь? Подумать только: Левка вчера днем звонил, пьяненький, давай, говорит, ко мне, я гуляю! А через пять минут за ним уже пришли. Хороша бы я была! А я не пошла, что-то устала, надоело пить, и так каждый день то гости, то я в гостях. Представляешь: в один день арест и обыск! Они бьют по нашему квадрату! Ты из дому, надеюсь, все вынес? Надо немедленно все подчистить. Я уже вызвала мать, все, что у меня было, переправила ей… Что ты смотришь? Я думаю, вряд ли у меня прослушивается. Вряд ли. Все-таки это, мне говорили, очень дорого. Слушай, мне кажется, тебе на время надо совсем уехать из города. У меня есть деньги, хочешь? Бери, не отказывайся. Исчезни на месяц-другой. Езжай в Крым, сейчас там уже хорошо. О деньгах не думай, я вышлю еще. Может, сама к тебе приеду, хочешь? Не беспокойся, это никакая не жертва. Слушай, а то… езжай в Покровское! Вот это идея! Отсидишься там, пока все не выяснится. Только не вылезай, по ночам выходить будешь, воздухом подышать. Как там, должно быть, хорошо! Одиночество. Только Бог и ты. Я бы тебе еду привозила. Да и тетка твоя, хоть и сумасшедшая, не настолько уж, чтобы тебя не подкормить. Кто тебя там догадается искать. Езжай, не медли!

— А как… Таня? — пошевелил он губами, голоса не было. Ольга немного сникла.

— Ах, вон ты о чем беспокоишься? — сказала она, становясь прежней. — Как же! Звонила ее мамаша. Говорит, Танька в ужасном состоянии. Была затяжная истерика этой ночью. Три раза вызывали неотложку. Те приехали третий раз, говорят: ей надо не неотложку, а психозку, в следующий раз так и сделаем!.. Ты меня извини, не могу я ее сейчас жалеть. Не могу я ей простить, что она сделала с Левкой! Это, конечно, все из-за нее, все! Это она его довела, из-за нее он все эти годы так бесился!..

— А Леторослев?

— Что Леторослев?.. Не возьму в толк, этот дурачок здесь при чем? Или, ты считаешь… он был связан с ними тоже?! Господи, помилуй! Неужели у них была-таки организация?] Ужасно!!! А ты, а ты?! Неужели они впутали и тебя?! Зачем тебе это, зачем?! Погоди, ты что, уходишь?! Куда ты уходишь?! Что с тобой?! Куда?!

На пороге он обернулся:

— Слушай, — он достал из-под рубахи смявшуюся рукопись. — Эти листочки мне очень дороги. Сохрани их, ладно? Если со мной что-нибудь случится, положи их мне в гроб!..

XXXII

эпилог

ВСЕЕДИНСТВО

В страшной спешке Вирхов собирал свои рукописи, чтоб вынести их из дома и переправить в укромное место, к московской бабушке. После ареста Льва Владимировича и обыска у Хазина он еще успокаивал себя, что его самого дело вряд ли коснется, — теперь надо было торопиться: Мелик тоже пропал, исчез, никто не знал, что с ним, последней его видела Ольга почти неделю назад, он был в ужасном состоянии; считали, что он арестован. Рассказывая Вирхову о Ме-ликовом визите, Ольга плакала не переставая: по ее мнению, арест был лучшее из того, что с ним могло приключиться, но все же она надеялась, что он, быть может, скрывается, прячется в Покровском; кажется, он намекал ей на это. Сегодня в два Вирхов встречался с ней на вокзале, чтобы ехать в Покровское.

Ящик с рукописями и черновыми набросками лежал на кушетке. Вирхов вынимал очередную пачку и вместо того, чтобы сразу швырнуть ее в большую хозяйственную сумку, не в силах удержаться, перебирал листки, вчитываясь в отдельные заметки. Некоторые, выглядевшие особо опасными, он тут же рвал на клочки и жег в пепельнице. Его записи, достанься они в чужие руки, были бы, без сомнения, использованы как обвинительные документы — или против его друзей, если следствие захотело бы отождествить его литературных героев с их реальными прототипами, или против него самого, если следствие захотело бы посмотреть на этих персонажей как на выразителей авторской точки зрения, как на двойников самого автора.

Кем они были на самом деле, его герои, и в записях, и в жизни? — спросил он себя, как спрашивал уже неоднократно. Например, правда ли, что Лев Владимирович — содержатель тайного притона? Сосед Льва Владимировича, шофер, которого уже вызывали, вернувшись с допроса, сказал, что ему только сейчас открылась вся низость Л. В., что прежде он был слеп, одурачен и так далее. Но это, конечно, ни о чем не говорило, ему могли внушить все что угодно… А кто таков, например, Хазин? Правда ли, что он — «герой нашего времени» и «совесть России», как утверждал Мели-ков начальник Петровский, когда они зашли к нему узнать, не появлялся ли Мелик эти дни на работе? Или же, помня о том, сколь глуп, сколь самонадеян стал Хазин с недавних пор, вообразив себя идеологом и вождем революционного движения, можно было предположить, что он обязательно сорвется, сгорит, как не раз уже срывались и горели в огне предательств и измен деятели подобных движений. А Таня? Кто она? Монашка, принужденная жить в миру, жертвуя собой ради близких, или истеричка, психопатка, которая бегает всюду, вопя, что он, Вирхов, обесчестил ее?! Зачем ей возводить напраслину на него и, главное, на себя? Или он был тогда так пьян, что вырубился и ничего не соображал? Странно. А откуда слухи, что у нее с Меликом опять вспыхнул роман? Когда он успел вспыхнуть, этот роман? Неужели они это время обманывали его?.. И, наконец, сам Мелик…

Вирхов достал из кармана замусолившиеся странички, которые три дня назад отдала ему Ольга и которые он так и носил с собой, постоянно думая о том, что Мелик сказал Ольге: «Положи их мне в гроб!».

— Он сказал: положи их мне в гроб! — кричала Ольга. — Паяц, шут гороховый, мерзавец!.. Прочти, скажи, как ты думаешь, это художественную ценность представляет или нет?

Вирхов снова пробежал написанное. Оно почти дословно совпадало с тем, как он понимал сейчас Мелика, пытаясь обрисовать его в романе. Именно эти слова он мысленно вкладывал в уста Мелику, именно к этому Мелик будто бы и шел. Судьба покорного ведет, а непокорного тащит… Вирхов, хоть и жалел его, в глубине души был горд, что оказался так проницателен. Чтобы окончательно укрепиться в своей проницательности, ему нужно было проверить еще, как будут развиваться события у Хазина. Вирхов чуть ли не с нетерпением ожидал известий на сей счет. Что скажет Хазин на следствии, если его и впрямь возьмут? Будет ли это заявление, которое он сделает там или на пресс-конференции после вынесения приговора, соответствовать заявлению, которое набросал для него Вирхов? «После реабилитации я жил в духовной самоизоляции»…

Вирхов был горд собой, но вместе с тем чувствовал себя виноватым. Это было жестоко — сидеть и ждать, сбудутся ли твои домыслы. Что, если в этой игре с домысливанием заключался элемент магии, и эти люди поступали так, а не иначе, именно потому, что он, Вирхов, так, а не иначе, думал о них?! Да, то, что он домыслил, было в некоторых отношениях правдой. А если бы он мыслил по-другому? Быть может, и они действовали бы тогда по-другому? Но ведь он не присочинял, не строил никаких концепций, он просто дорисовывал то, что было уже известно, и лишь старался узнать этих людей поосновательнее, чтобы дорисовывать вернее. Более того, он желал бы совсем уйти от этой темы, для того он и занялся «исторической линией». Намеревался вылепить невиннейшую пьеску, шутку. Любовь к родной истории… Из тьмы веков пришедшие князья и графини… Как это так получилось, что его история вдруг ожила, из плоской, записанной на клочках бумаги, претворилась в плоть и в кровь, вскинулась зверем?! Мертвые стали хватать живых. Самый малый шаг в глубь времен мгновенным ударом отдавался в чьей-то сегодняшней судьбе. Каждый отвечал не только за свои, но и за чужие грехи, и все судьбы и все грехи переплелись так тесно, что их нельзя было оторвать друг от друга. Каждому в дар доставалось от кого-то и за что-то наследство. Никто не существовал сам по себе, вне другого. Частности характера и биографий были частями единого целого… Как при гадании по великой книге «Ицзин», — стоило потянуть соломинку, подбросить монетку, и весь космос, все силы света и тьмы приходили в движение, начиная ряд чудесных превращений, определяющих путь «совершенно-мудрого человека». Всё было связано со всем…

Вирхову мерещилось, что он сам запутался в этих связях, что они угрожают уже ему самому, что надо спасаться, высвобождаться из них, попытавшись сохранить возможность остранения, иронии. При мысли об «Ицзине» ему пришло в голову, что хорошо бы вообще перенести действие в Китай, дать героям китайские имена, назвать, скажем, Наталью Ми хайловну — Цю Мин, а Хазина — Сюнь Цзы… переделать священников в буддийских монахов или католических миссионеров… Москву заменить Пекином, а Литву, где жил отец Иван, — Непалом… Явление такой книги было бы забавно… Необходимые для правдоподобия фабульные перестановки вряд ли были бы так уж непреодолимо сложны… Зато тогда осталась бы чистая идея, и одним махом были бы решены многие его, вирховские, личные проблемы, в том числе и проблема безопасности, КГБ не так-то легко было бы установить его авторство, а за границей читателю, в сущности говоря, плевать, о русских или о китайцах пишет чужеземец…

В следующую минуту он нашел эту мысль отвратительной. Нет, он не имел права сбиваться на фарс. Те, о ком он писал, и как литературные герои, и как живые люди, были дороги ему, он любил их, согласны они были с этим или нет, он не хотел их лишаться. Они, все вместе, жили друг в друге, их страдания были его страданиями. И это здесь, а не где-то еще, была его земля, его стихия. Здесь он родился, здесь рос, здесь учился чувствовать, здесь, а не где-то еще, мучительно постигал сокровенный смысл, заложенный в человеческих сердцах. Здесь взвалил на себя тяжкий крест художника, еще не ведая, что это такое. Теперь нужно было полной мерой отвечать за все. Нельзя было уходить в сторону, увиливать, нельзя было отказываться ни от чего…

Решившись, Вирхов вытряс в сумку остатки рукописей из ящика, не разбирая.

* * *

Дом стоял пуст. Они долго не верили этому, бродили вокруг, заглядывали в щели заколоченных окон, стучали, даже звали негромко: «Мелик, Мелик!» — надеясь, что, быть может, есть какой-нибудь еще секретный лаз в дом и Мелик все-таки тут, в доме, притаился, наблюдая, не привели ли они с собой «хвоста», или разыгрывает их, или уснул и не слышит. Все было напрасно.

В деревне, у хозяев, где прежде жили «толстовцы», дома были только дети, мальчик лет десяти и девочка чуть постарше, родители поехали в гости, к отцовой сестре, хотели постоять пасхальную службу.

— Господи! Ведь сегодня Страстная суббота! — воскликнула Ольга. — Надо же, все забыла! — Перчаткою она промокнула глаза.

— Да, я тоже забыл, — тихо признался Вирхов.

— А вам что нужно-то? — спросили дети.

— Да мы хотели узнать насчет дома… Знаете, того, на отшибе…

— Насчет «хутора», — подсказал Вирхов.

— А чего? Вроде как она его продала? — удивилась девочка постарше.

— Не, не продала, — возразил мальчик.

— Нет, мы не покупать приехали, — перебила их Ольга. — Ты что, меня не помнишь? Я же бывала у вас. Мы хотели узнать про… — Она не помнила, как звали Меликову тетку, и так и сказала: —…Про тетю… про… Мелика…

— А мы такого не знаем, — покачали головами дети. — А Глафира Степановна уехала…

— У ней племянник не то заболел, не то помер. Вот она туда и уехала, — сказала девочка.

— К-куда уехала? — едва могла произнести Ольга.

— И не заболел, а под электричку попал! — вновь опроверг сестру младший братец. — Не знаешь, а говоришь! Пьяный шел через переезд, его и сшибло!

— Где?! — закричала Ольга.

— Здесь у нас и сшибло, у станции.

— И все ты врешь! — возмутилась сестра. — Это городского мужика сшибло, дачника. И не сшибло его, а хулиганы толкнули. Дядя Леша сам видел! Это в его смену было!

— Он сам пьяный был, твой дядя Леша! — заспорил мальчик. — Он этого видеть не мог, у него будка с того края стоит, а сшибло на этом!..

Оставив детей, готовых вцепиться друг в друга, Вирхов и Ольга бросились на станцию.

Они бежали не останавливаясь, ничего не видя вокруг себя; лишь на мостках Ольга взмолилась немного подождать. Тяжело дыша, она схватилась за перила, склонилась над водой.

— А ведь мы с ним здесь гуляли, — сказала она через некоторое время. — По-моему, он любил это место…

В кустарнике над ручьем оглушительно верещали невидимые птицы, их было там, наверное, не меньше тысячи; Вирхов подумал о том, как хорошо было бы сейчас никуда не идти, а посидеть здесь на берегу, посмотреть на лес, послушать, увидеть хоть одну лесную птицу.

— Нет, надо идти, — тут же сказал он. — Сейчас начнет смеркаться, мы вообще ничего не найдем.

Сторож у автоматического шлагбаума был хоть и опять пьяноват, но опаслив; место, где сшибло «дачника», показал, однако на расспросы об обстоятельствах отвечал невразумительно и неохотно; похоже было, что милиция или начальство уже трепали его из-за этого дела.

— Куда нам обратиться, чтобы узнать, дядя Леша? — заискивающе теребила его Ольга.

— В милицию, куда же еще?! Туда и обращайтесь. Сейчас пойдете прямо, до «ремонтного», потом свернете влево к магазину, пройдете магазин, автобусный парк, еще возьмете чуток правее, и будет милиция… Только они с вами заниматься не станут. Потому что они — районная милиция, они, значит, район контролировывают. А с этими делами, значит, занимается железнодорожная милиция, потому что случилось как бы происшествие при железной дороге… Вам эта милиция нужна!..

Железнодорожная милиция была через пять остановок отсюда, на «узловой». Дать им позвонить туда по телефону дядя Леша отказался, дежурная, к которой он их все же отвел, тоже была настроена недружелюбно.

— Как это так мы можем позволить?! Телефон служебный! — расхрабрясь, шумел дядя Леша. — А вдруг авария?! Срочная депеша по линии?!

— Идите в поселок, там есть автомат, оттуда звоните, — вторила ему дежурная. — Или поезжайте прямо туда. Только они вам ничего не скажут.

Спустя час они были в нужном отделении милиции при железной дороге, и там действительно им ничего не сказали.

Пожилой лейтенант за конторкой глядел на них с ленивым сожалением, без энтузиазма порылся в толстой конторской книге и объявил, что «такого не значится».

— Когда, вы говорите, это было?

— Может быть, неделю… может быть, два-три дня назад…

— Нет, не значится.

— Может быть, он не опознан. Мы не знаем, были ли у него с собой документы…

— А ежели не опознан, то что я вам скажу?!

— Он был одет в такое старенькое пальтишко, — упрашивала Оль-га. — Среднего роста, лохматый…

— Во! Старенькое пальтишко, среднего роста! Ну, вы даете, девушка! Да у нас по пять вызовов в день бывает! Они все среднего роста и в стареньком пальтишке! Как напьют ся, так и лезут под поезд! А сейчас под праздник как начали пить, так останову нет!

— Сейчас еще пост, — буркнул Вирхов.

— Мы посты на каждом километре устанавливать не можем, у нас для этого людей нет.

— Мы могли бы в морге опознать его, — прошептала Ольга.

— Что-о? Да вы что, в своем уме?! Что, я вас в морг поведу, что ли? Не положено этого! Вот люди! В морг их поведи! Да что вы там и увидите, в морге-то? Человек под электричку попал, его, допустим, сто метров протащило. Что вы там увидите-то?! Где голова, где ноги, не разберешь! Да и нет у нас никакого морга, морг при центральной больнице… Не хватало нам еще покойников в отделении!.. Вы кто ему будете? — спросил он помягче, должно быть, сказав себе, что люди лишь в крайнем волнении способны на столь бессмысленные речи. — Кто вы ему будете? — обратился он к Ольге. — Жена?

— Знакомая, — нетвердо назвалась Ольга.

— Знакомая… — отцедил он. — И вы знакомый?.. Ну вот что… Ничего сделать для вас не могу… Он где был прописан? В Москве?.. Вот по месту жительства и пишите заявление. Они объявят розыск, получите официальное уведомление… в надлежащий срок… Если придет к нам такое распоряжение, мы проверим… А так — что такое?! Пришли какие-то люди, почему? Откуда? Попал под поезд, не попал под поезд, ничего не понять!.. Знакомые!..

Обратная электричка в Москву была набита битком. Заставив потесниться каких-то бабок, Вирхов все же усадил Ольгу, которая едва держалась на ногах от нервного потрясения и усталости, сам стоял, покачиваясь, над нею. Она долго сидела, уткнувшись в полу его пальто, потом тоже поднялась.

— Послушай, — сказала она. — Как же мы будем подавать заявление о розыске? А вдруг Мелик скрывается?! Вдруг он уехал в Крым?! А мы потребуем, чтоб его искали!

— Если он скрывается, они его и так ищут.

— Почему? Вовсе не обязательно! Вдруг они его не ищут! Что если они только собираются его искать, раздумывают? А мы и подтолкнем своим заявлением, у них будет предлог! Мы можем его подвести!

— Да, ты права, — согласился он.

— Ну а как быть?!

— Подождать немного…

— Подождать?! — вспылила она. — Вам бы всем, ети вашу мать, только бы подождать! Только бы сидеть и водку жрать! Больше вы ни на что не годны! Не кричи?! А я и не кричу!.. А только… что, если это все инсценировка, а?! Что, если его убили?! Понимаешь?! Кто убил?! Они! Они сами взяли и убили! А теперь ломают комедию!.. Боже мой, ведь тогда мы вообще никогда ничего не узнаем!.. И он… так и будет лежать… там… — Ее прорвало, она заревела у него на груди, подвывая и пугая пассажиров.

Вирхов потянул ее в тамбур и оттуда в другой вагон. В узком, шатком переходе меж вагонами она остановилась, с силой захлопнув за собой дверь от любопытных. Слезы ее испарились от ярости.

— Нет! Мы должны! Мы должны узнать, выяснить все! — закричала она сквозь грохот состава. — Мы должны привлечь мировую общественность! Выступить с заявлением! Поставить ее в известность!..

— Но все-таки не надо пороть горячку, — осторожно сказал он. — Что мы там напишем в этом заявлении?.. К тому же… я не думаю, чтоб его убили. Зачем им это, посуди сама? Неужели он был им очень опасен? Не так уж много он знал… Скорей им было б выгодней его выкрасть, тайно арестовать, чтобы втихую выудить у него какие-то сведения…

— Выкрасть? Киднеппинг? Нет, это вздор! Что он, дочь миллионера, что ли?!

Она усмехнулась, но и сама понимала, что была сейчас лишь подобием себя прежней.

* * *

Они безнадежно опаздывали, приехали в Москву уже темным вечером и только к половине двенадцатого добрались до храма, который Мелик называл своим; здесь был настоятелем Меликов приятель отец Алексей, и здесь Мелик рассчитывал начать служить, если б его рукоположили.

Сквер перед храмом и прилегающая улица были заполнены народом. В боковом переулке стояли машины, среди них с посольскими номерами, поодаль — желтая милицейская. Жители окрестных домов прильнули к стеклам своих окон. Ртутный свет фонарей дробился на медленно таявших вверху клубах пара и папиросного дыма. Толпа, очертания которой терялись в ночной мгле, была окутана будто туманом. От неверного света и сырости людей прохватывал озноб, усугублявший смутное беспокойство, владевшее ими. В толпе казалось теплее, но попавшие в гущу быстро кидались прочь, разочарованные соприкосновением.

Стаями бродили длинноволосые бухие парни, страшными воплями разгоняя встречных. Алкаши вымогали у проходивших копейки. Слышался возбужденный девичий смех. С замкнутыми, осуждающими лицами двигались под руку пожилые пары. Отрешенно, гордо шли бородатые неофиты. Азартом горели глаза интеллигентов. Деловито спешили куда-то подтянутые филеры в тирольских шляпках и куртках, не без презрения посматривая на собравшихся. Недоуменно переминалась компания «золотой молодежи» — подающие надежды нувориши из кинематографических жучков или дети нуворишей, при мехах и дубленках; впрочем, женщины были оживлены более, чем мужчины, определенно скучавшие и ждавшие, когда отсюда можно будет уйти и повеселиться с подругами. Школьники-акселераты, явившиеся сюда, наверное, всем классом, дурачились, загоняя своего товарища в «пятый угол». Их одноклассницы щебетали и дергали расшалившихся ребят за рукава, предупреждая, что идет милиционер. Но патрульный орудовец, весь в коже с головы до пят, не обращал на них внимания; он был растерян, не имея твердых инструкций, что делать, чтобы освободить проезжую часть. Позади него плелся седовласый нищий — актер. Размахивая мятой шляпой, он голосил: «Товарищи, не скажете ли, сколько времени? Товарищи, пора начинать, пора!» Шныряли и вовсе непонятные личности, каких уж много лет давно нигде не попадалось. Тетка рядом даже шарахнулась от одного такого — одичавшего или больного подростка, аккурат послевоенного беспризорного, в старой офицерской фуражке, надвинутой на уши и подхваченной под подбородком ремешком, без пальто, в запахнутом чужом пиджаке, рукава которого болтались у самых колен. Тут же из толпы, словно из омута времени, из глубин памяти, вынырнул еще один — по облику урка, из тех, что наводняли Москву после амнистии 1953 года, фиксатый, кепка с разрезом, модная у них тогда, белое кашне, воротник поднят. Втянув голову в плечи, он мгновенно по-воровски пропал. Затем возникли двое несусветных калек, ободранных и перекошенных, Бог весть где обретавшихся в другие дни года; безногий, с шутками и прибаутками прытко скакавший на деревяшке, вел за собой слепого.

При этом то и дело кто-то кого-то окликал, останавливал, хлопая по плечу; слышались довольные восклицания, регот — друзья веселились, застигнув приятеля в таком «неподходящем» месте. Похоже было, что все здесь знают друг друга или, по крайней мере, у каждого с каждым есть хотя бы один общий знакомый. Так, малый, которого Вирхов принял сперва за опера, потому как тот конфиденциально совещался с милицейским старшиной, через минуту мило беседовал с девушкой, принадлежавшей к компании «золотой молодежи», а потом с длинноволосым, завитым под Людовика XIV парнем из полублатной ватаги; в это время упомянутая девушка уже делала книксен солидному господину с тростью и представляла ему своего «жениха» (оперу она его не представила); жених же, раскланявшись с господином и оставив свою невесту и свою компанию, торопился на зов трех забулдыг, безусловно известных всей округе; у них был с собой стакан, они налили и жениху, тот выпил, не побрезговав; тотчас после этого один из собутыльников направился к возившимся школьникам, преподать им отеческое наставление, как надо себя вести; те почтительно внимали: «Да, дядя Яша, мы больше не будем, дядя Яша». Можно было бы предположить, что все они — местные, но едва Ольга и Вирхов подумали так, как увидели шурующего в толпе Меликова соседа, слесаря; всякий второй приветствовал его, а ведь он жил неблизко.

Чугунная решетка отгораживала церковь от сквера и улицы. Калитка была уже заперта, счастливцы еще толпились на ступенях крыльца, впихиваясь в перепруженные двери. Наконец двери за ними закрылись, в церковном дворике осталась лишь маленькая группка дружинников; с ними бранились старухи верующие, так и не сумевшие проникнуть внутрь. Еще человек десять, больше чтоб покуражиться, под бадривали старух криком и свистом. Многие взобрались на каменный фундамент решетки, приникли к прутьям.

Зверский крик раздался от самой калитки:

— П'ропустите ве'рующих в х'рам!!! Я т'ребую, слышите, вы, п'ропустите!!!

Толпа качнулась туда.

— Это же наш Григорий, — узнала Ольга. — Пойди забери его оттуда. Не хватало только, чтоб сейчас его сцапали.

Вирхов ринулся вперед и, схватив Григория за руку, потащил его прочь.

— Нет, какие ме'рзавцы! Какие ме'рзавцы! — возмущался Григорий, тем не менее охотно подчиняясь.

— Ладно, перестань, — сказала Ольга. — А наших ты не видел?

— Все наши там. И твой Заха'р, и Лешка, и Бо'рис, и Се-ня… Они успели пройти. Даже Ту'рчинский и Митя Каган здесь, хоть они тепе'рь и сионисты. Даже Целла'риус здесь… Слушайте, я видел Льва Владимировича! Как вы считаете, может это быть или нет?! Я, п'равда, видел только издалека. Но, по-моему, это был он! И с ним еще двое, вылитые кагебешники! Они вылезли из машины! Как вы думаете, могли они пойти на это? Позволить ему, так сказать поп'рисутст-вовать! Исполнить его последнюю п'росьбу! Или это провокация? Чтобы установить, с кем он будет здо'роваться, установить его связи, с'разу нак'рыть всех!

— Не думаю, — сказала Ольга. — Вряд ли. Да и что в такой толчее разберешь. Ты обознался… Скажи, а… Мелик…

— Нет, его я не заметил… А вы были там? Его там нет?

Ольга хотела спросить, откуда он знает про поездку (поездка была секретной), но лишь кивнула, на глаза у нее опять навернулись слезы.

— А Хазин? — поинтересовался Вирхов.

— Мы должны были встретиться с ним у мет'ро. Я, п'равда, немного опоздал… Ты считаешь, что он не п'ришел потому, что… Но ведь они не могли а'рестовать его в такой день! Неужели могли?! Но ведь это же бесчеловечно! Какое иезуитство! Негодяи! Нет, я не могу! Я не могу-у!!! — заорал он в полный голос.

И в ту же секунду наверху негромко ударил колокол. Толпа взметнулась. Одни повалили к решетке, другие назад, чтоб не быть задавленными. Какой-то мальчишка стал карабкаться на дерево, за ним полезли взрослые. Беспризорник в фуражке и клифте закукарекал. Еще двое-трое подхватили, некоторые просто кричали: угу-гу-у, ого-го-о!!! Слепец, которого вел безногий, вложив пальцы в рот, оглушительно засвистел, громче всех, свистевших вокруг. Треснула и упала здоровая садовая скамья, на спинку которой взобрались разбитные веселые девицы. С визгом они посыпались в разные стороны. Одну из них стукнуло больнее, двое мужиков, помигивая и ухмыляясь, под общий хохот помогали ей встать.

Воскресение Твое, Христе Спасе, Ангелы поют на небесех: и нас сподоби-и чистым сердцем Тебе славити-и!!! — набрав в грудь воздуху, запел во всю мочь Григорий.

Боковая дверь храма приотворилась. В освещенной полосе по одному на крыльце появлялись те, кто составлял маленький крестный ход. Они спускались с крыльца редкой цепочкой, чуть ли не пригнувшись, загораживая пламя свечек ладонями, тихонько шли вдоль стены, показываясь в просветах меж висевшими на решетке, и, поднявшись на главное крыльцо, протискивались обратно в храм.

Толпа по-прежнему кукарекала и свистела, но и пел уже не один Григорий. Ему подтягивала Ольга, старческая чета около них; кто-то беззвучно открывал рот. Сбоку заливался от души румяный, лишенный слуха и голоса студент с портфелем. Худосочный дружок, смущенный таким его поведением и подозревая, что тот сильно пьян, пытался увести его.

— Ты пойми, ты пойми, — шлепая толстыми губами и дыша метра на полтора дешевым портвейном, говорил румяный парень и обнимал дружка, чтоб похристосоваться с ним, — меня же мамка приучала! Понимаешь? Родная мать! Христос воскре-е-есе из ме-е-ерт-вых, сме-е-ертию-ю-ю… Родная мать, вот! У меня это вот где сидит!

Следуя его примеру, мужик, который помог подняться ушибленной девице, предлагал ей теперь похристосоваться и лапал за плечи.

— Не туда смотришь! — обернулась к Вирхову Ольга. — Вон, туда смотри! Видишь, кто это?! Вон, вон, на паперти!..

Вирхов вгляделся: сомнений быть не могло: как обычно, провоцирующе пугливо озираясь на людей за оградой, молитвенно сцепив руки со свечечкой пред грудью, по широкому церковному крыльцу проходила Таня.

— Да, это она! Она! — неизвестно почему торжествовал Григорий — Я вижу ее, вижу! Вот молодец, а?! Гово'рили же, что у нее было подряд т'ри се'рдечных п'рипадка?!

— Три припадка, да только не сердечных! — отрезала Ольга.

Последний из крестного хода скрылся в дверях. Колокольный звон оборвался. Толпа стала рассеиваться. Мимо важно прошествовал к машинам в переулке тот самый солидный господин с тростью, а под локоток его вел не кто иной, как Осмолов, отец Лизы, детской писательницы. Вирхов догнал их, осведомился о Лизе.

— Льиза уже выздоровельа, — заученно осклабился Осмолов. — Она вспоминальа вас. Она сейчас там, в церкви. Она сдельальась нынче рельигиозна. Польагаю, под вльиянием этой мильой старушки графини. Она тоже, сльава Богу, вы-звольена из кльиники. Они сейчас обе там…

— Ольга, ты знаешь, что Наталья Михайловна выписалась?! — спросил Вирхов, возвратясь к своим. — Она сейчас тоже здесь!

— Да… Я знаю… — наморщила лоб Ольга. — А разве вы знакомы?…Ах да, я совсем забыла! Ты ведь… тоже…

— Давайте подождем немного, — предложил Григорий. — Ско'ро все 'разойдутся, и можно будет войти!

Площадь быстро пустела. Из церкви также выходили теперь люди, не вынесшие духоты или рассудившие, что с них достаточно. Калитку отперли. Дружинники покинули ограду.

Ольга, Григорий и Вирхов осторожно, все еще боясь, что их задержат, приблизились к храму, вошли и затоптались в притворе у порога, остановленные не столько людскою стеною, сколько силою нестерпимого встречного золотого сияния. В воздухе, трансмутировавшем до некоего неведомого, излучающего жар, острого на вкус кристалла, звучали, будто высвечиваясь на его внутренних гранях, слова:

Ныне вся исполнишася света, Небо же, и земля, и преисподняя: да празднует убо вся тварь восстание Христово, в нем же утверждается-я…

На солее в парчовых облачениях служили трое священников. Первый — благостный, покруглее, Меликов приятель отец Алексей; второй — худой, черный, обросший не бородой, а щетиной, — напоминал чем-то самого Мелика: у того был бы такой же вид, если б он недели две не побрился. Третий был отец Владимир, переведенный сюда лишь недавно.

Заглядевшись на его вдохновенное, сейчас подлинно царское лицо, Вирхов вздрогнул, когда вдруг в согласном дыхании всего храма раздалось:

Воистину воскресе!!! — и вслед за другими, угадывая почти незнакомые ему слова, стараясь не нарушить общего строя и лада, запел, чувствуя, как от этого в сердце растет прежде так и не давшаяся, настоящая, глубокая радость.

Народ чуть расступился, освобождая дорогу молодому человеку, относившему на место в боковой придел хоругвь. Григорий вторгся в образовавшуюся разреженность, Ольга и Вирхов за ним. Сзади поднапер тот самый здоровяк студент, которого «приучала мамка»; худосочному дружку не удалось остудить его пыла. Все вместе они продвинулись в левый неф, тут их оторвало друг от друга. Григория увлекло дальше, Ольгу притерло к четырехгранной колонне, и Вирхов, вступив по пути к ней в скрытое противоборство с прилично одетым и хорошо постриженным, крепко стоявшим на ногах гражданином, сообразил спустя время, что это Медиков начальник Петровский.

— Ах, это вы?! — зашептал, устыдясь, Петровский. — Извините меня. Христос воскрес! Воистину воскрес, да, да! Ах, вы говорите, и Оля здесь?! Как приятно, что все мы здесь! В такой день! Как приятно, что тревоги наши благополучно разрешились!

— ?!!

— Тревоги были напрасны! Как приятно! Как замечательно! — повторил тот ему в самое ухо. — Медик-то тут!!!

— Да?!!

— Да! Да! Ошибки быть не могло! Я все-таки работаю с ним три года!.. Вы меня обижаете! Он там, на клиросе, слева!

— Точно?!

— Абсолютно точно! Абсолютно!

— Не вижу… А что он сказал, где он был все эти дни?

— Я с ним не говорил, я увидел его уже в спину, когда он проходил туда. Тогда было меньше народу. Я хотел подойти, но уже не смог. Я подумал, что он в алтаре, и… не осмелился…

— А где же он, я не вижу!..

Вирхов завертелся на месте — колонна заслоняла от него весь северный придел. Петровский любезно поужался, Вир-хову открылась часть клироса — на первом плане внушительные старики и старухи из церковной «двадцатки», знакомые священников или знакомые знакомых; прочие, кто стоял там, были за перегородкой, небольшим иконостасом.

— Нет, не вижу, — огорчился Вирхов. — Но вы точно уверены? Я попытаюсь пробраться к Ольге, скажу ей, а то она в отчаянии. Для нее это будет…

Он не договорил, чем это будет, и уже вклинился между находившимися пред ним; Петровский придержал его:

— Конечно, конечно, она переживает. Он должен был бы поставить вас и ее в известность. И все же вы обязаны быть великодушны. Бывают же обстоятельства, когда… Скажи те, а что вы намерены делать потом? Я хотел бы пригласить вас ко мне… так сказать, разговеемся, выпьем, у меня есть запас. Виски, джин, водка, что вы предпочитаете? Отлично, да?.. И вот еще что… Тут… вон там, вон там… Хазин… Да, да. Почему вы так удивлены? Разве он не…! Ах, ничего, все в порядке? Я хотел только сказать, что знаю, что он ваш друг… Я бы хотел, чтобы вы пригласили его тоже! Мне было бы очень приятно познакомиться с ним! Нет, нет, никаких репрессий я не боюсь!.. Что, отыскали его? Да-да, он должен быть там!..

Приподнявшись на цыпочки, человек через пять от себя Вирхов действительно нашел Хазина, который тоже неспокойно крутил лысой головой, высматривая кого-то. Достичь его не было, однако, никакой возможности.

Приидите все вернии,

поклонимся святому Христову воскресению: се бо прийде крестом радость всему миру-у.

Всегда благословяще Господа,

поем воскресение Его: распятие бо претерпев,

смертию смерть разруши-и…—

неслось над головами. В паузах слышен был голосок регента, то ли ссорившегося с хористами, то ли задававшего тон.

Завеса грязи и мути, которая обволакивала все последние вирховские дни, надорвалась и стала оседать, но медленно-медленно, мешая безраздельно отдаться тому, что совершалось сейчас. От жары, напряжения и густого запаха благовоний и человеческих тел Вирхов взмок. Он попробовал внутренне расслабиться, стать свободным, легким — ничего не получилось; он лишь задохнулся, задергался, тщетно ловя ртом хотя бы малое дуновение. Мутная пелена, которая вот-вот готова была пасть, подползла снова. Уже сквозь нее он смотрел, как молятся священники в раскрытых царских вратах. Он думал в этот момент о том, что Меликов начальник Петровский — болтун, что он мог ошибиться, что ему нельзя верить, это говорил еще сам Мелик. Вирхов вспомнил деревню, остов храма, пустой, заколоченный дом, черную пристанционную платформу, луч прожектора на рельсах, длинные бегущие тени… Мелика, беспомощного, оглушенного, волокли по сырому асфальту, чтоб кинуть под поезд…

Спрятавшись за спину Петровского, почти уткнувшись лбом ему в плечо, Вирхов стал поспешно креститься, чтоб избавиться от наваждения. Внезапно кошмар лопнул сам собой: справа началась некоторая суматоха: потеряла сознание щупленькая болезненная женщина, — на нее, должно быть, чересчур уж сильно налег, дыша перегаром, толстогубый здоровяк-студент. Она не упала, упасть в такой тесноте было нельзя, лишь голова ее безжизненно свесилась на грудь смущенному парню. По рядам прошел шорох: опытные церковные старушки передавали из рук в руки пузырек с нашатырным спиртом. Женщине поднесли понюхать смоченный нашатырем платок, она открыла глаза, удивленное лицо ее было смертельно бледно, все советовали ей уйти. Виноватый студент стал выводить ее. Воспользовавшись общим замешательством, Вирхов пробился вперед и очутился возле Хазина. Григорий тоже был уже здесь.

— Ну слава Богу, — сказал Вирхов. — А то мы решили, что тебя… что ты… там…

— Не так уж вы были не правы, — усмехнулся в усы Хазин. — Там я и был!

— Они отпустили тебя, чтоб ты мог встретить Пасху?!

— Ты-то не будь ослом!

— Но они выпустили тебя?! — Да.

— Почему?

— Да потому, что я уже вышел на другой уровень! — отрубил Хазин. — Потому, что с человеком моего ранга уже нельзя обращаться так запросто! Если даже у них есть oneративный материал, если даже предатель многое рассказал им, они все равно не могут осмелиться взять меня!!!

— П-предатель?! А что, кто-то предал тебя?!

— Не одного меня, всех нас!

— Кто?!

— Ты знаешь его не хуже меня!

— Мелик?!

Хазин придвинулся поближе, так что его пропахший куревом ус кольнул Вирхова в щеку:

— Он, по всей вероятности, давно работал на них. Они выложили мне кое-какие сведения, которые были известны только ему. Например, про свидание с этим «комитетчиком», Григорием Григорьевичем… Они намекнули мне, что это он, Мелик!.. Они даже грозили устроить мне с ним очную ставку!..

— С кем, с Меликом?!

— Да, он там, у них!

— Ты видел его?!

— Нет. После разговора со мной они раздумали. У нас был длинный разговор, я им изложил систему моих взглядов. Они слушали и, полагаю, многое поняли. Я нашел правильную линию. А они не так глупы.

— Что же ты сказал им?

— Я сказал им так… В результате ошибок Сталина и культа его личности накопились отрицательные элементы, возникли неблагоприятные и даже вредные условия в разных секторах жизни советского общества, в разных областях деятельности партии и советского государства. Я согласен, что не так-то просто свести все эти отрицательные моменты к одной общей концепции, поскольку в этом случае есть риск чрезмерного, произвольного и фальшивого обобщения, иначе говоря, риск счесть всю экономическую, культурную и социальную действительность советского общества плохой, заслуживающей осуждения и критики… Возможно, наименее произвольным обобщением нужно считать такое, при котором к ошибкам Сталина относится постепенное распространение личной власти на коллективные органы, имевшие по своему происхождению и сущности демократический характер, и, как следствие этого, возникновение и накапливание явлений бюрократизма, нарушений социалистической законности, застоя и даже некоторого вырождения отдельных частей социального организма…

На него зашикали. Дьякон возглашал ектенью: «Паки и паки миром Господу помо-о-о-олимся-я-я!..» Хазин пожевал ус, нахмурясь, как будто хотел сделать дьякону замечание, и продолжал, потише, но с тем же упорством, словно диктуя:

— Наша общественность провела немалую работу по преодолению культа личности и его последствий, но вместе с тем создается впечатление медлительности и противодействия в деле возвращения к ленинским нормам, которые обеспечивали бы как внутри партии, так и вне ее большую свободу высказываний и дискуссий по вопросам культуры, искусства, а также и политики… Нам трудно объяснить себе эту медлительность и это противодействие, в особенности учитывая современную обстановку, когда больше не существует капиталистического окружения, а экономическое строительство достигло грандиозных успехов… В этой ситуации цели и задачи Движения, которые я представляю, обусловлены необходимостью дальнейшего развертывания и углубления процесса демократизации всех сторон общественной жизни, привлечения широчайших трудящихся к активному участию в различных звеньях государственного механизма, устранения факторов, еще препятствующих в известной степени развитию и совершенствованию той критической функции, носителем которой является передовая творческая интеллигенция… У меня не вызывает сомнения тот факт, что сформулированные таким образом задачи и цели Движения не расходятся — в главном и основном — с задачами и целями, стоящими сегодня перед всем нашим обществом, и в частности перед теми институтами и органами, которые призваны, по сути своей, осуществлять защиту и охрану демократических завоева ний народа и прав отдельной человеческой личности… Серьезные трудности на пути к достижению намеченных нами перспектив пока что представляют определенная обоюдная отчужденность, духовная изоляция, когда фактически обособленно и независимо функционируют Движение, с одной стороны, и органы защиты демократических завоеваний народа — с другой. Причины этой обособленности — отчасти объективного, отчасти субъективного порядка… Однако несомненно одно: в интересах дела, с точки зрения государственного, гражданского, высокоморального подхода мы можем и должны выйти из состояния изоляции и обособленности, мы можем и должны работать рука об руку, сотрудничать. Другой вопрос, что конкретные методы и способы такого сотрудничества оформятся лишь постепенно…

— Смот'ри, смот'ри, — перебил его Григорий. — Вон тот мужик, кото'рый шел со Львом Владими'ровичем! Вон тот, с боксе'рской челюстью! А где же сам Лев?!

Вирхов так и не уловил, на кого он показывал, зато заметил среди певчих на правом клиросе обоих Меликовых учеников — светского юношу с реденькой бороденкой, а чуть ниже, у киота с иконой Рождества Богородицы, — иностранца Григория Григорьевича: тот трогательно заботился о каком-то изможденном старике, голый лысый треугольный череп которого, блестевший в огнях светильников, был испещрен темно-кирпичными пятнами. Вирхов мог бы поклясться, что это тот самый сумасшедший из клиники, пригретый Таней, — но все же расстояние было слишком велико, и он спросил, не знает ли того Григорий.

— А, это, по-моему, их бывший це'рковный ста'роста, — отвечал Григорий. — А 'рядом с ним, смот'ри, какой гусь! Наве'рное, большой начальник! Костюм как из се'реб'ра! И не к'рестится, а только откидывает со лба волосы. Да, и бесы ве'руют и т'репещут…[24]

— Ты меня слушаешь или нет?! — нетерпеливо зашевелился Хазин.

— Там Григорий Григорьевич! — объяснил Вирхов.

— Я знаю. Это я назначил ему свидание здесь. Я попрошу тебя потом подойти к нему и все ему передать. Не исключено, что за мной следят… Так вот… Я сказал им, что важнейшее на сегодняшний день — это добрая воля к сотрудничеству различных общественных слоев, изживание тех предрассудков, которые исторически сложились в период культа личности Сталина… И они поняли меня! Они согласились со мной! Они немного поспорили, конечно, по тезису о «вырождении отдельных частей социального организма» и о «критической функции, которая присуща интеллигенции»… разговор был длинный, мы решили перенести его на другой раз…

— Погоди, — разволновался Вирхов. — А ты не думаешь, что они…

— Ну, ну, что?!

— Ты не думаешь, что они обманывают тебя?! Что они запутывают, завлекают тебя?!.. Играют с тобой в кошки-мышки?!..

— Меня?! Со мной?! — рванулся Хазин. — …Да, если хочешь знать, думаю! Я даже уверен в этом! У них есть такая мысль! Но мы… мы еще поглядим, кто тут кошка, а кто мышка! Понял?! Со мной где сядешь, там и слезешь! Им не выиграть у меня эту партию!.. И знаешь, почему? Потому, что на моей стороне историческая правда, вот почему! Потому, что я не боюсь их! Я говорил с ними, как «власть имеющий»! Пусть сажают, пусть ставят к стенке! Пусть ведут на Голгофу! Я ни на кресте, ни на костре не отрекусь от своих убеждений! Физические страданья — ничто в сравнении с теми душевными муками, которые я испытываю, болея за свой народ!.. Слышишь, это ведь обо мне они поют… вот, вот про узников! А еще раньше пели: да расточатся враги его! Мне понравилось. Я и пришел сюда, чтоб утвердиться сердцем, почувствовать, как молится народ… Теперь мне ничего не страшно… Я все вобрал вот сюда!..

Радуйся, Дево, радуйся: радуйся, благословенная: радуйся, препрославленная: твой бо Сын воскресе тридневен от гроба! — гремел хор.

Утратив от воодушевления разум, Хазин шагнул вперед, точно и впрямь хотел занять место на кресте или, по меньшей мере, со священниками в алтаре, и — удивительное дело! — народ, стоявший так, что, казалось, яблоку негде упасть, теперь легко подался, повиновался, расчищая идущему путь, никто не возражал, а бедная крохотная старушка прошамкала любовно: «Иди, иди, молись, милый!..»

Вирхов, обалделый ото всего этого, попятился назад, передать Ольге свой разговор и с Хазиным и с Петровским.

Выражение Ольгиного лица было ему непонятно: в экстатическом взоре ее, устремленном к царским вратам, запечатлелось столько откровенного счастья, что Вирхов даже позавидовал ей. Лишать ее этих минут блаженства было совестно; поколебавшись, он тем не менее сказал:

— Ольга… здесь Хазин!.. Он был сегодня… там… На допросе или на собеседовании, что ли… Он говорит, что Мелик там, у них! Им хотели устроить очную ставку! Но почему-то отменили… Слушай-ка, но до этого я наткнулся на Меликова начальника Петровского…

Тревога мелькнула в Ольгиных глазах, но не долее чем на короткий миг.

— Ты что, ослеп?! — воскликнула Ольга; если б не храм, она бы расхохоталась.

— ?!

— Нет, ты просто ослеп! Да вон же он, вон!!!

— Мелик?! Где?!

— Да в алтаре же, в алтаре! Сейчас он выйдет! Он служит вместе с ними, с Владимиром и Алексеем! Третий священник — это он! Ты что, не узнал его?! Ты плохо видишь?!

Она указывала на того священника, про которого и Вирхов подумал было, что тот похож на Мелика; но от перевозбуждения Вирхов стал-таки видеть хуже, и сейчас лишь понапрасну пялил глаза, не в силах под тяжелой златотканой фелонью различить движения знакомой фигурки.

— Это он, это он! — убеждала Ольга. — Он дал мне знак! Я поднялась на приступочку, меня потом спихнули оттуда, и он успел увидеть меня! Он улыбнулся! Понимаешь, его рукоположили! Как я рада за него! Теперь ясно, почему он скрывался от нас! Перед таким событием ему надо было смыть с себя всю нашу грязь, отрешиться от нашей суеты, страстишек! Господи, сколько лет он ждал этого часа! Видишь, сбылось! Жертвенная чаша его не опрокинулась! Так ему было нагадано, мы гадали с ним еще давным-давно, в юности. Ты слышишь, они поют об этом?! «Молния! Образ потрясения. Все в страхе и трепете. Совершенномуд-рый человек идет своей дорогой. Познавая себя. Жертвенная чаша его не опрокинется»… Ты слушай, слушай!..

…Адама воздвиг от тли…

— Ты что, не понимаешь, что это он?! Твой Хазин подлец и мерзавец! Ты пойди, пойди, продерись поближе! Иди!

Вирхов покорно пошел, не разбирая перед собой, однако, уж почти ничего: как при ударе молнии, изукрашенные своды храма, люди, лики святых и мучеников слились воедино, засверкали, материя исчезла.

Пасха священная нам днесь показася,

Пасха нова святая,

Пасха таинственная,

Пасха всечестная,

Пасха Христос Избавитель…

Кто-то мягко взял Вирхова за руку. Это была Наталья Михайловна.

— Что ж вы своих не узнаете, — в шутку упрекнула она. — Христос воскрес. С праздником. Смотрите, там Лиза… А это мой сын, вы ведь не знакомы? Рада вас видеть…

— Я… я тоже очень рад… С праздником! Я, правда, очень, очень рад, что вы наконец… на воле! Я знал, что вы тут!

— Вот как мы встречаемся — то в сумасшедшем доме, то в церкви! Вы знаете, что Таня тоже здесь?

— Да, мы видели ее во время крестного хода. Если это была она…

— Наверное, она. Мы с ней потеряли друг друга… Вы, кажется, обижены ею? Вы не должны на нее обижаться… Бедняжка, ей так трудно сейчас… По-моему, она вами увлечена… Я немного посвящена… Она сказала, что между вами пробежала черная кошка. Позвоните ей на этих днях. Она не будет рассержена. Она вас ждет. Ей важна ваша поддержка. Может быть, вы и посоветуете ей что-нибудь…

— Посоветую?!

— Ну да. Она сейчас в сложном положении… Они не могут ни на что решиться…

— А кто они?

— Все их семейство… Им ведь прислали открытку из Инюрколлегии… Вы в курсе дела? Нет? Не догадываетесь, о чем может идти речь? Впрочем, никто еще ничего толком не знает… Мы только предполагаем, что речь идет о… Таня сама, впрочем, расскажет вам… М-да… Короче, они в смятении, а вы прослыли человеком рассудительным…

— Я?!

— Не я же, — улыбнулась она. — Катерина, Танина мама… вы ей были представлены, она, кстати, тоже где-то здесь, пригласила, конечно, и меня ради такого случая на совет… Но что я могла сказать ей? Я такими делами сроду не занималась. Я поспрашивала у своих приятелей, кого сумела за эти дни разыскать, но они мне сказали только, что при операциях через Инюрколлегию взимаются огромные налоги, так что от капитала (если он там есть, разумеется) вряд ли что останется… Григорий Григорьевич, с которым вы тоже знакомы… Ну да, тот самый… предлагает оформить брак с Таней, фиктивный, фиктивный… чтобы она могла уехать с ним за границу и там получить эти деньги… Но я в сомнении, Таня тоже… Как отважиться на такое?! Неизвестно, что он за человек, хоть он и производит неплохое впечатление… Ну а кроме того… сейчас, бесспорно, момент вообще малоподходящий… Все эти события… И Лев Владимирович… и Мелик… Так все сразу, внезапно! Как жаль их обоих!.. Левушка-то, я почему-то надеюсь, еще выкрутится, а уж Мелик… Увы!.. Я его не видела, правда, лет пятнадцать, а то и двадцать… Какая судьба! Вы не поверите, но Таня всегда говорила, что ей чудится, как его прямо влечет к смерти! Она говорила, что вся его жизнь была тайной борьбой со смертью… И никто этого не понимал!.. Не знаю, так ли это… да и не каждая ли жизнь это борьба со смертью?.. А когда похороны? Таня сказала, что вы ездили в По-кровское сегодня, чтобы договориться похоронить его там?.. Что, сельсовет дал разрешение? Разумеется, нет, он ведь был прописан не там, а в Москве. А похоронить его там, в усадьбе, возле дома нельзя? Нет, я задаю глупые вопросы, я сама понимаю, что нельзя… Нельзя…

…обретоша Ангела, на камени сидяща: и той, провещав им, сице глаголаше: что ищете живаго с мертвыми…

— Вот, вы слышите? — вскинула она голову. — Нельзя… Но вот он, ответ! Вот те самые слова! Смерти нет! Ее нет, нет!

О Пасха, избавление скорби:

ибо из гроба днесь, яко от чертога,

воссияв Христос…

— Не смотрите на меня так… Всю жизнь я не хотела верить в Бога. Думала: и без того тошно! А теперь не могу вообразить себе, как могла жить без этого!.. И кругом… столько знакомых лиц! Я жила и не знала, что эти люди тоже… нуждаются… Мне кажется, что сегодня здесь все! Даже те, кто вроде бы заведомо здесь быть не может, о ком я даже не знаю, живы они или умерли давно… Вот, смотрите, та старуха… нет, правее… да, она… так похожа на одну мою подругу по Бестужевским курсам, что я, право, диву даюсь! Но та, если жива, должна быть далеко отсюда… Хотя, впрочем… кто знает!.. А вон тот старик… да, высокий, да-да, как вы сказали, «небеспородный»… он тоже напомнил мне одного человека… Но это долгая история. Я как-нибудь расскажу вам о них, если соберетесь послушать…

Пусть никто не рыдает о своем убожестве, Ибо явилось общее царство. Пусть никто не оплакивает грехов, Ибо воссияло прощение из гроба. Пусть никто не боится смерти, Ибо освободила нас Спасова смерть!

— Что вы так смотрите на меня? Удивлены? Старуха рехнулась? Или, наоборот, образумелась?.. Дай вам Бог жить иначе!.. Ей, Господи Царю, услыши мя, начинающу призывать Тебя… и даруй мне оставление грехов моих… молим убо Тебе… усердною верою… забыла все слова… Осанна-а… Благословен Грядый во имя Господне!..

ОТ СОСТАВИТЕЛЕЙ

Все рукописи В. Ф. Кормера ввиду возможного обыска хранились у друзей, поэтому, когда в квартире писателя были действительно произведены обыски, не пропала ни одна страница его сочинений.

Наследство

Замысел романа появился у Кормера осенью 1967 года. Работа над ним длилась почти десять лет.

К 1975 году отновится окончательная редакция романа. В 1985–1986 годах В. Ф. возобновил работу над текстом.

Первая публикация «Наследства» была осуществлена издательством «Посев» (под ред. Ю. Кублановского) со значительными сокращениями.

В 1990 году роман был напечатан полностью журналом «Октябрь»; тогда же В. Ф. Кормеру редакцией «Октября» был присужден диплом за лучшую публикацию года.

В том же 1990 году роман вышел отдельной книгой в издательстве «Советский писатель» с предисловием И. Виноградова и послесловием А. Величанского.

Литературно художественное издание

Владимир Кормер

НАСЛЕДСТВО роман редактор Татьяна Тимакова художественный редактор Валерий Калныньш

Подписано в печать 12.01.2009. Формат 70х108'/з2- Бумага писчая. Усл. печ. л. 32,2. Тираж 1500 экз. Заказ № 11.

«Время»

115326 Москва, ул. Пятницкая, 25 Телефон (495)951-55-68 http://books.vremya.ru e-mail: letter@books.vremya.ru

Отпечатано в соответствии с качеством предоставленного оригинал-макета в ОАО ИПП «Уральский рабочий»

620041, ГСП 148, г. Екатеринбург, ул. Тургенева, http://www.uralprint.ru e-mail: book@uralprint.ru

Примечания

1

Виноградов И. О В. Ф. Кормере и его романе «Наследство» // Кормер В. Наследство. М.: Советский писатель, 1991. С. 3.

2

«Русская мысль». 27 мая 1988. № 3726. С. 7.

3

Кормер В. Двойное сознание интеллигенции и псевдо-культура. М.: Традиция, 1997. С. 241.

4

Там же. С. 243.

5

Мандельштам О. Собр. соч. в 4 т. Т. 2. М.: Арт-бизнес-центр, 1993. С. 271.

6

Кормер В. Двойное сознание интеллигенции и псевдо-культура. М.: Традиция, 1997. В книгу вошли две статьи писателя и его роман «Крот истории, или революция в республике S = F».

7

Нечаев С. Г. Главные основы будущего строя // Революционный радикализм в России. Век девятнадцатый. М.: Археографический центр, 1997. С. 264. (Документальная публикация под ред. Е. А. Рудницкой.)

8

Чаадаев П. Я. Сочинения. М.: Правда, 1989. С. 280.

9

«…толстенный роман „Наследство“ на тот момент был настоящим бестселлером московского самиздата. Мне он достался в виде неудобочитаемых, переплетенных, как сейчас помню, в черный дерматин двух толстенных томов фотокопий с машинописи. И тем не менее я прочел роман одним духом, не отрываясь. Это и были советские „Бесы“ — диккенсовской архитектоники классический разветвленный роман о жизни московских диссидентов, христианских компаний, стукачей, батюшек, иностранных авантюристов и гетер московского андерграунда, — с почти детективной интригой, многочисленными отступлениями в дореволюционные и довоенные годы, с клубком судеб персонажей» — Климонтович Н. «Метрополь» и подметрополье. Литературные игры нашего поколения // http://saturday.ng.ru/deeds/2000_09_23/l_metropol.html

10

Напр.: «…немалый для отечественного прозаика соблазн существовал еще в недавние годы, когда ни писатели, ни читатели не боялись больших литературных объемов, — написать роман „о главном“, скалькировав у Достоевского и горячечные исповеди, и сбивчивые многостраничные диалоги и монологи, и лихорадочно убыстряющуюся пружину сюжета. Лет тридцать назад такие романы наводняли самиздатскую Москву: огромные кипы бледной машинописи — казалось, зрение потеряешь, читая. Ан нет — шли они нарасхват, передавались из рук в руки и имели своих горячих адептов» — Кублановский Ю. Чижик-пыжик и повертон // «Новый мир», 2003, № 8. Цит. по: http://magazines.russ.ru/novyi_mi/2003/8/kublanov.html.

11

Из суждения Кормера, получившего одобрение А.Солженицына в его «Образованщине» («блестяще отграненные у Алтаева шесть соблазнов русской интеллигенции — революционный, сменовеховский, социалистический, патриотический, оттепельный и технократический, в их последовательном появлении и затем сосуществовании во всякий момент современности» — цит. по: http://lib.ru/PROZA/SOLZHENICYN/obrazovan.txt) уже пытались, как из пробирки, вывести смысл «Наследства». Очень возможно, что на каком-то этапе замысла автор романа имел эту типологию в виду.

12

Кормер В. Двойное сознание интеллигенции и псевдокультура // Вопросы философии. 1989. № 9. С. 79.

13

Изъято «внутренней цензурой». — Здесь и далее примеч. автора.

14

То есть как у католической монахини.

15

Так в книге. прим. сканировщика.

16

Гольдберг, комментатор «Би-би-си».

17

То есть до Оптиной пустыни.

18

Эта книга действительно до сих пор не выдается в общедоспных библиотеках, но старушка, конечно, имела в виду не только это.

19

Конструктор танков.

20

То есть увиденное с точки зрения философа Льва Шестова.

21

То есть запретили проживать в шести крупнейших городах.

22

Во времена французской революции «амальгамой» называлcя сфабрикованный судебный процесс, в котором к политическому делу обвинение припутывало спекулянтов, бандитов и проч.

23

На «Пещерном совещании» (пещера в районе Минвод) летом 1923 года антисталинское крыло ЦК распределяло портфели.

24

Послание ап. Иакова 2, 19.

Content

Кормер Владимир Федорович Наследство

Владимир Кантор Герой «случайного семейства» (о жизни и прозе Владимира Кормера)

Евгений Ермолин Владимир Кормер, его время и его герои

Наследство роман

I AB OVO

II ДУРДОМ

III ПЕРВОЕ ЗНАКОМСТВО

IV У АННЫ

V ВЕСЕЛАЯ НАУКА

VI (…)!

VII (…)!!! (продолжение)

VIII ОРГАНИЗАЦИЯ

IX «АРМАГЕДДОН»

X «ИЗ ОРДЕНА»

XI ЗАТЯНУВШИЙСЯ РОМАН

XII ДОМ В ПОКРОВСКОМ

XIII ПЕРВАЯ ЛЮБОВЬ

XIV ОТЕЦ ИВАН

XV ПОЧВА

XVI «Я — МАТЕМАТИК»

XVII ОБРУЧЕН СО СВОБОДОЙ

XVIII ПУСТЫЕ ХЛОПОТЫ

XIX ИЩИ И ОБРЯЩЕШЬ!

XX БОЛЬШАЯ ПОЛИТИКА

XXI «СИЛЬНЕЕ, ЧЕМ „ФАУСТ“ ГЁТЕ»

XXII МАЛЕНЬКИЙ ЛЖЕЦ

XXIII В ПОДПОЛЬЕ

XXIV ПОПУТЧИК СЕКСУАЛЬНОЙ РЕВОЛЮЦИИ

XXV НАПАДЕНИЕ БЕСОВ

XXVI ВОЗВРАЩЕНИЕ

XXVII ВИРХОВ

XXVIII СВЕРШИЛОСЬ!

XXIX КРЕСТНЫЙ ПУТЬ

XXX ВЕЧНОЕ ВОЗВРАЩЕНИЕ

XXXI АГОНИЯ

XXXII эпилог ВСЕЕДИНСТВО

ОТ СОСТАВИТЕЛЕЙ

Примечания