Артём Явас

Sweet dream

И снова утро — такое же, как сотни других, абсолютно одинаковых и сливающиеся, точно спицы раскрученного велосипедного колеса. Депрессия, похмелье, головная боль и тоска. Стараясь выглядеть беззаботным, Виталий вошел в офис, прошагал через холл и взялся за дверную ручку.

— Привет, как дела? — спросила Женя из-за своего компьютера.

— Привет, — выдавил он, быстро обернувшись, — всё классно.

— Как выходные? — Не отрывая взгляда от монитора, она промокнула лоб платочком и несколько раз щелкнула мышью, потом встала и включила напольный вентилятор. — Уф, такая жара сегодня… — Сев на край стола, секретарь потянулась и одарила его ослепительной улыбкой. — И настроение странное. Чего-то хочу, не знаю кого.

Вентилятор с шорохом размыл лопасти, снова напомнив Виталию о велосипедных спицах. Секундой позже загудел принтер, и Женя подхватила вылезший из пластиковой щели лист.

— Не знаю, у меня настроение самое обычное. А выходные так себе. — Он смущенно побряцал ключами. — На даче картошку копал, мать уже достала окончательно, как будто на базаре всё это купить нельзя…

Вентилятор повернул к нему свою башню, приятно обдул лицо. Пошевелил бумаги на Женином столе. Улыбаясь, она повертела отпечатанный лист в руках, словно собиралась что-то сказать, но ее прервала трель телефона.

— Ну вот, начинается… — Женя потянулась к трубке, и он воспользовался этим, чтобы проскользнуть в свой кабинет.

Пиджак полетел на спинку свободного стула, сумка — на подоконник. Пока загружался компьютер, Виталий отлепил рубашку от вспотевшей спины, сел за стол и утопил голову в скрещенных локтях. Кровь стучала молоточками в висках, голова ощущалась чугунным казаном, в груди начало зарождаться неприятное ощущение сосущей пустоты. Или, скорей, пустоты, сосущей самое себя. Раньше сплин доставал его только по вечерам, когда становилось ясно, что вот еще 24 часа жизни отправились коту под хвост, теперь же от депрессии совершенно стало некуда скрыться — разве что если только крепко вмазать или покурить травы. Тяжесть в груди душила, от нее хотелось стонать и рвать на себе одежду, но виновата тут была, он знал, вовсе не августовская жара.

Компьютер тихо затарахтел, прерывисто помигал светодиодом. Заставка «Виндоуз» сменилась изображением «рабочего стола», и колонки исторгли отвратительный переливчатый звук. Дернувшись, Виталий закрыл глаза.

* * *

День не обещал быть трудным, как и вся предыдущая неделя. Офисное здание, не так давно отобранное губернатором за долги у опального олигарха и перепроданное через подставных лиц самому себе, было заселено еще довольно слабо. К тому же стоял август, сотрудники фирм-съемщиков нежились на крымских пляжах, и на рабочих местах куковали только тягловые лошади вроде Виталия.

Неделю назад вечно бодрый и борзый шеф, носивший фамилию Богданов, а заглазно являвшийся для всех Викторычем или просто Боней, вдруг резко обеспокоился делами на украинском рынке и умотал куда-то в район Одессы, где, судя по всему, ушел в запой. Водитель, курьер, начальница отдела кадров и примкнувшие к ним еще четверо бездельников тут же сообразили, что торчать на работе в такую жару — дело бессмысленное и малоперспективное, ввиду чего теперь «работали дома», изредка позванивая и лениво интересуясь, куда дует ветер. В довесок к этому системщики устроили себе дни игры в баскетбол, оставив на хозяйстве одного безучастного ко всему творческого дизайнера. Пользуясь внезапной вольницей, Виталий не преминул перетащить в свой кабинет четыре ящика вина и поставил цель убить их в сжатые сроки.

Вообще, работа ему была в кайф. Не синекура, конечно, но и на том спасибо: в конце концов, пока он тут лениво клепает плакаты и винные этикетки, кто-то другой метет улицу или, стоя по колено в дерьме, чистит канализационные стоки, — а в Африке еще и дети голодают. И, в общем-то, не сказать, чтобы контора работала как часы, но шеф был всеми доволен и зарплатой никого не обижал. О кадровых изменениях разговоров не шло уже с год, коллектив был хорошо сработан, так что менять шило на мыло не имело никакого смысла…

И все бы было ничего, но в апреле секретарша Викторыча Светка по запарке умудрилась перепутать местами два электронных письма: генеральному директору конкурирующего объединения «Кассандра» с рабочего е-мейла отправила любовную записку с описаниями сцен орального секса. В свою очередь, составленное Боней «предложение к официальному сотрудничеству» улетело на ящик с недвусмысленным адресом sex_machine@yahoo.com.

Возможно, всё бы обошлось, но о проколе пронюхали столичные учредители, и Светку в два счета вышибли. Не помог даже тот весомый факт, что она умела совмещать виртуальную жизнь с реальной и по долгу службы часто засиживалась у Бони в кабинете.

Офис встряхнулся. По совпадению, в этот день у Виталия был день рождения, так что все успели принять на грудь и пребывали в хорошем настроении. Вид заплаканной Светки резко спустил коллектив с небес на землю. Каждый задумался о вечном, праздник скомкался, и сотрудники, перепившись с космической быстротой, расползлись по домам.

Это было в пятницу, а в понедельник на Светкином месте уже сидела Женя, робко тыкая перламутровыми ноготками в клавиатуру. Виталий, которого после выходных расстреливало головными болями жуткое похмелье, обратил внимание на новенькую только к четвергу. Посмотрел и пожал плечами: девушка как девушка. На вид лет 20, длинные каштановые волосы. Подбородок с ямочкой. Серые глаза. Веснушки. Бюст вроде ничего так, приличный, но под закрытой одеждой толком не разберешь. В общем, ничего революционного. Вот разве что губы…

Да, это, пожалуй, было что-то. Женины губы притягивали взгляд — широкие, пухлые, с четким контуром, не то, что Светкино нарисованное «сердечко». В таких губах, подумал он, пожалуй, даже импотенту захотелось бы стать соломинкой от коктейля. Впрочем, Викторыч в свои сорок импотентом не был, иначе престарелая уборщица не материла бы его, периодически выгребая из подстольной урны слипшиеся презервативы. При мысли о похотливом начальнике Виталий снова застрадал похмельем, и, выкинув секретаршу из головы, ушел в работу. Поговорку «хороша Маша, да не наша» он, в отличие от своих более удачливых приятелей, знал очень хорошо.

Светкина смена, однако, оказалась не робкого десятка. Никто никогда не видел Женю в шефском кабинете дольше положенного, а однажды Викторыч явился на работу с глубокими царапинами на лице. Официальное объяснение происшедшего — напоролся на куст, идя из ресторана — изрядно всех повеселило. Однако, против ожиданий сотрудников, Женю не уволили. Более того, как-то так вышло, что с этого дня слово «секретарша» в коллективе стало моветоном. Только «секретарь».

Для Виталия эти дни стали временем редкого творческого подъема. Пока шеф залечивал свою вывеску в «срочной командировке», он нахватал левых заказов, в том числе и от конкурентов, и провел молниеносную операцию по накоплению капитала, завершившуюся долгожданной покупкой брелока для ключей со встроенным mp3-плеером и диктофоном. Однако радость вскоре улеглась, желание работать испарилось еще быстрее, и вообще началась какая-то труднообъяснимая фигня, характеризуемая крайней рассеянностью и душевным беспокойством. Потеряв интерес к интернет-болтовне, он стал часто выходить на перекур в туалет и почти совсем бросил пить на рабочем месте. Ел мало, спал плохо. Дома по утрам заняться было нечем, потому на работу он притаскивался с каждым днем все раньше и раньше. В этом был некоторый плюс, потому что сослуживцы наконец-то перестали шутить насчет его вечных опозданий. Но эта маленькая победа его не радовала, потому что работа окончательно выродилась в рутину, и он стал напоминать себе робота, которого шутки ради кто-то заставил шагать против движения эскалатора.

* * *

По кабинету кружила муха, с раздражающим гудением билась в оконное стекло. Виталий встал и распахнул окно, но тварь не вылетела — вместо этого она опустилась на стол и поползла по листу бумаги. Схватив с подоконника пустую коробку от компакт-диска с песнями Лу Бега, он с размаху хлопнул ею об стол. Прозрачный пластик раскололся. Раздавленная муха прилипла к бумаге.

Он постоял несколько секунд, задумчиво жуя губу. Осмотрел треснувшую коробку, не прилипли ли к ней мушиные кишки, и бросил в урну под столом. Взял из выдвижного ящика цифровой фотоаппарат «Олимпус», сделал несколько крупных снимков. Нашарив среди нагромождения бумаг и компактов шнур компьютерного переходника, подсоединил его к «Олимпусу» и перегнал получившиеся кадры на компьютер.

Пока кипятился электрочайник, Виталий бросил в замурзанную чашку двойную дозу «Нескафе», взял из почти пустого картонного блока пачку «Винстона» и разодрал на ней целлофан. Полистал снимки, выбрал наиболее мерзкий и раскрыл его в «Фотошопе». Пыхая сигаретой и глотая горький кофе, добавил изображению резкости и контрастности, подправил цвета. Дополнил жирной красной надписью: «Так тебе, сука!» и отправил на распечатку.

Раздавил сигарету в блюдце, допил кофе. Глаза слипались, мысли путались. Он понял, что, видимо, переборщил с кофеином — теперь вместо бодряка будет еще сильней хотеться спать. Ну и ладно, подумаешь… Всё равно работать неохота. Лениво поразмышлял, не перейти ли на диван, потом махнул рукой — ему и здесь неплохо. Отставив чашку, Виталий высвободил себе спальное место, засунул в дисковод компакт с электронными экспериментами Игоря Вдовина, зевнул, уложил голову на локти и на время перестал воспринимать окружающее.

* * *

Однажды в мае шеф, вернувшись из поездки во Францию, вызвал его и спросил, не хочет ли он ограничить себя в употреблении спиртного. Виталий пожал плечами и честно признался, что за последнюю неделю только пару раз выпил пива.

— Тогда как это понимать? — Шеф вынул из папки листок, отпечатанный на цветном принтере. — Это же не плакат, а черт те что! Ты чем думал, когда его малевал?

Виталий посмотрел. На картинке был изображен одетый во все черное денди образца 20-х годов, держащий в пальцах выпуклый бокал. Над ним извивались две вычурные, словно бы пьяные надписи, образующие нечто вроде овала.

— И что тут такого? «Изысканное вино» — «Refined vino»… — Виталий наморщил лоб, перевел взгляд на мрачного Викторыча. — «Рифайнд вайно» можно перевести как «изысканный выпивоха». Просто игра слов…

— Игра слов, ёп! Ты мне зубы не заговаривай. — Шеф сунул ему листок под самый нос. — Английский я и без тебя знаю. А почему надпись на пизду похожа?

Виталий проглотил ком. Боня редко злился, но когда он бывал не в духе, ему лучше было не перечить.

— Ну не знаю… — Промямлил он, разглядывая поруганного пьянчугу. — Захотелось сделать вот так. Но я же не настаиваю…

— Захотелось ему! — Шеф продолжал бушевать, но голос его уже упал на полтона, что являлось хорошим знаком. — Что, не ебался давно? Так вперед — вон, агентство с блядьми, десять метров дальше по проспекту.

Виталий молчал, отстраненно размышляя об оговорках, описках и обрисовках по Фрейду, а также о том, сколько раз посетил блядей обремененный женой и двухлетней дочкой шеф после того, как Женя разодрала ему морду.

— Ладно, так вроде всё нормально… — Викторыч отдал ему лист. — А пизду убери. Пусть надписи ровные будут, без выебонов вот этих…

Словно побитая собака, Виталий вернулся в кабинет. Там закурил и посмотрел на листок. Нет, на пизду это было не похоже. Скорее на усмехающиеся губы. Ну и хрен с ним, с извращенцем, подумал Виталий, выравнивая надписи в графическом редакторе. Ровные, не ровные — какая, к черту, разница…

Потом он, смаля сигарету на лестнице, пересказал эту историю братьям-сисадминам Ваське и Антону, и те чуть не захлебнулись от смеха, согласившись, что без Светки шеф совсем стал сдавать, и вообще, ему пора в очередной отпуск. Закурив по второй, стали обсуждать планы на выходные. Поскольку Виталий молчал, Антон поинтересовался:

— Веталь, а ты в «преф» хорошо играешь?

— Ну, так… Нормально.

— А с той своей журналисткой, как, еще гуляешь? Или уже всё?

— Уже всё. — Виталий прикурил сигарету от бычка. — Она в феврале к родичам в Канаду уехала, насовсем. Я разве не рассказывал?

— Да вроде нет. А жалко, красивая девочка была. — Антон о чем-то задумался. — Слушай, если охота погудеть, поехали с нами на природу! Есть такое место — «Чертополохи», может, знаешь? — мы там постоянно киряем и в «преф» дуемся. Домики, шашлык, бабы-студентки, короче, полный улёт.

— И от города всего 20 минут, — подтвердил с энтузиазмом очкастый Васька. — Уже три года туда ездим, а всё равно прёт не по-детски. Классное место, всем нравится.

Подумав с полминуты, Виталий согласился, но в итоге всё равно никуда не поехал. Почему — и сам не понял.

Настал июль. Однажды, куря и глядя на улицу сквозь приоткрытое туалетное окошко, он поймал себя на том, что выводит пальцем на пыльном стекле контур губ. Очень узнаваемый контур. Посмотрел на рисунок и воровато стер его.

Словно в тумане, вернулся в кабинет, бросил взгляд на Женю и плотно закрыл за собой дверь. Стал вспоминать, сколько раз за этот месяц останавливался возле секретарского стола, словно бы случайно заводя разговор. Сколько раз одновременно с Женей уходил с работы, хотя перед тем весь день сидел и маялся бездельем. И сколько раз за последний месяц отказывался от попоек с друзьями и сетевыми знакомыми, которые уже, похоже, забыли, как он выглядит.

Около часа Виталий лежал на диване, обдирая этикетки с винных бутылок и что-то обдумывая. Потом вышел из кабинета и, пошатавшись по служившему приемной холлу в ожидании, пока Женя закончит телефонный разговор, предложил ей сходить в кино. Секретарь загадочно взмахнула ресницами, но в это время чертов телефон зазвонил снова, а потом ее вызвал к себе Викторыч. За две минуты ожидания Виталий успел покурить на лестнице и вернуться в холл. Женя вышла от шефа, над чем-то хихикая, и они непринужденно проболтали еще минут сорок, но в кино, как выяснилось, она пойти не могла — планы… Впрочем, сказала Женя, почему бы этого не сделать в другой раз?

Он посмотрел, как ее губы раздвинулись в улыбке, молча кивнул и улыбнулся в ответ.

* * *

От вентиляторного сквозняка плохо прикрытая дверь отворилась. Надо бы закрыть, но лень. Виталий открыл глаза. Монитор компьютера был черен. Не поднимая головы, он тронул локтем мышь. Экран посветлел и покрылся иконками. Он посмотрел на цифры в правом нижнем углу и ужаснулся. Уже час дня? Локти и спина затекли, отсиженная задница протестующее ныла о том, что спать надо было всё-таки на диване. Вставать не хотелось. Высунувшись из-за монитора, он посмотрел на дверь. Сквозь открывшуюся щель было видно Женю, болтающую по телефону. Поток ветра от вентилятора шевелил ее волосы. Интересно, с кем она разговаривает?

Решив хоть чем-нибудь заняться, Виталий протер глаза, раскрыл мышью окно браузера и залез на www.voffka.com. Пролистал несколько фотографий девушек с огромной грудью, пару анекдотов, потом в глаза бросился абзац:

«Она сказала: у тебя некрасивое тело. Он пошел заниматься плаваньем и получил мастера спорта. Она сказала: тебе не хватает мужественности. Он ушел в армию и вернулся в шрамах и с медалью за отвагу. Она сказала: ты глуповат. Он закончил университет и аспирантуру, защитил диссертацию и написал книгу. Она сказала: ты не сможешь меня обеспечить. Он бросил науку, заложил квартиру и открыл свой бизнес, который через два года стал приносить хороший доход. Она сказала: ты офисная крыса. Он увлекся дайвингом, сноубордом и стритрейсингом. Она сказала: ты жадный. Он купил ей дом на Рублевке и Феррари. Она сказала: бизнес сделал из тебя черствого, бездушного человека. Он продал всё, что у него было, закрыл контору и на все деньги построил приюты для нищих. Он пришел к ней — заросший, в старых джинсах, похудевший и голодный, с букетиком незабудок в руке. Она сказала: да что ты маешься? Ну не люблю я тебя, не-люб-лю».

Херня, подумал он, не смешно. Долистал страницу до конца, закрыл окно и нашарил мышью на экране значок с изображением конвертика. Программа «Аутлук Экспресс» погрузилась пару секунд и издала характерный звук, напоминающий короткое соло на трубе. Открывая пришедшее письмо, озаглавленное «Приглашаем Вас» (наверняка какая-нибудь бесполезная реклама), Виталий в очередной раз задумался, знают ли разработчики «Виндоуз», что на многих вокзалах этот звук эксплуатируется как перебивка между объявлениями громкой связи. Наверное, не знают.

«Международная Консалтинговая Компания приглашает принять участие в полезных семинарах:

«Риски и пути преодоления международных перевозок товаров»

«Особенности таможенного контроля и оформления товаров»

«Актуальные вопросы ВЭД: контракты, минимизация рисков, международный арбитраж»

«Правовая защита руководителей предприятий всех форм собственности»

Скидки: за 2 участников — 10 %, за 3 участников — 15 %, Постоянным клиентам — клубная скидка. В стоимость входят: лекции, консультации, эксклюзивный сборник нормативных материалов и практических рекомендаций; обед, чай, кофе…»

Забурчало в животе. Почувствовав, что голоден, Виталий встал, взял из пиджака портмоне и вынул из него несколько купюр. Пряча бумажник, обратил внимание на торчащий из принтера листок с изображением мертвой мухи.

— Ага…

На стенах уже не было места, потому он, вооружившись скотчем, налепил картинку прямо на дверь. Положил кольцо скотча на стоявший поблизости стул и вышел из кабинета. Избегая встречаться с Женей глазами, прошел через холл, толкнул входную дверь, спустился по лестнице на первый этаж и вошел в душную столовую. Пока буфетчица зачехляла ручку и откладывала в сторону журнал с кроссвордами, он окинул взглядом пустующий зал. Словно по закону подлости, столик у раскрытого окна был занят — какой-то белобрысый чувак в футболке с огромным желтым смайлом думал думу над полупустым пивным бокалом, лениво передвигая его туда-сюда. Глянул мрачно и отвернулся к окну. «Еще одному не работается» — подумал Виталий. Заказал суп, картофельное пюре и пиво, сел за угловой столик и взял ложку.

* * *

По утрам он просыпался с эрекцией. Член упрямо распирал трусы, не желал падать, а часы на стене тикали и тикали, словно кто-то осуждающе цокал языком — мол, что это еще за оптимизм в такую рань? А ну-ка, отставить.

Чтобы не шокировать немолодую мать, которая всегда в это время приходила в его комнату посмотреть телевизор (собственно, телеящик его и будил), Виталий долго отлеживался, между делом пытаясь вспомнить свои сны, но в голову лезли только бедра, высокая круглая грудь, и губы, губы, губы… Он видел и узнавал их теперь везде — в сплетении потолочных трещинок, в тканом ковровом узоре на стене, в игре солнечных зайчиков, дрожащих на полированной кроватной спинке.

Не успев позавтракать, бежал на работу. Казалось, ни в каких утренних развлечениях больше не было смысла. Да и зачем они, если можно войти в тихий пустой офис, утонуть в кресле, улыбнуться Жене и попросить кофе. А потом положить локти на стол напротив нее, закурить и проболтать часа полтора. Правда, поскольку работы у секретаря в начале дня хватало, совсем скоро он уже сам готовил кофе для нее, делая это при любой удобной возможности. При этом они шутили, что сегодня она — шеф, а он — секретарь, разыгрывали мини-сценки в ролях, а потом хохотали так, что в двери начинала заглядывать охрана с первого этажа.

После того, как шеф порекомендовал реже курить на лестнице (мол, с утра уже на лестнице запашок стоит, люди внимание обращают), заспанные сотрудники не раз заставали их обоих у раскрытого окна холла, понимающе ухмылялись и расползались по кабинетам. Виталию эти ухмылки не нравились, потому что реальных поводов для них не было, и это чуть-чуть, но все же его уязвляло.

Однажды, подбрасывая его до дома после работы, водитель Слава небрежно воткнул в губы сигарету, почесал изрытую оспинами щеку и поинтересовался, не правда ли, у Женьки буфера получше будут, чем Светкины? Чтобы хоть что-то сказать, Виталий промямлил, что у него как-то не было возможности исследовать Светкины буфера. Слава понял это по-своему, похихикал и намекнул, что если бы он, Виталий, имел тачку и часто подвозил Светку до дома, то такую возможность имел бы. Ядовито похвалив водителя за расторопность, Виталий с невинным видом спросил, чьи буфера он щупает теперь, когда Светку уволили. Слава сверкнул на него мутно-зеленым глазом и пожал плечами, пробурчав, «мало ли баб на свете, главное, чтоб их было на чем катать». Обратив внимание на видеокассету с голыми задницами, розовеющую в глубине бардачка, Виталий утвердился в мысли, что водитель уже давно сидит на сухом пайке, чередуя правую ладонь с выхлопной трубой своей добитой «Вольво», и дальше его уже не слушал.

Заскучав, Слава пощелкал кнопками радио, попал на Укупника: «Я не насильник, ей-богу, Сима, но жить так дальше невыносимо…» — и тут Виталий наконец не выдержал, заржал.

— Да, попса — это херня, — согласился Слава, переключаясь на радио-шансон. Остаток пути Виталий слушал «гоп-стоп, мы подошли из-за угла, гоп-стоп, ты много на себя взяла» и тактично молчал, улыбаясь в боковое стекло.

Тем не менее, решив, что лишняя реклама ему ни к чему, он предложил Жене перенести перекуры к нему в кабинет. Со временем они там же стали и выпивать, и однажды он, набравшись храбрости, признался ей, что раньше постоянно бухал на работе. И даже траву курил временами. А теперь, сказал он, ему не хочется. Правда, сказано это было уже после второй бутылки. Но, черт, ему и правда не хотелось больше пить в одиночку.

Когда Боня заявил, что алкаши на плакатах ему поднадоели, Виталий взял цифровик и уговорил Женю попозировать ему с бутылкой «Красного золота», стоймя прижатой к груди. Потом обработал изображение в «Фотошопе», разогнал на плакат и показал шефу, пояснив:

— Подпись у нее на майке будет такая: «Держись золотой середины!» Я чуть позже пририсую.

Викторыч повел бровью, побурчал, что он «со своими фрейдистскими штучками когда-нибудь доиграется», но плакат утвердил.

Лето катилось по своим раскаленным рельсам. Офис дремал под музыку Олега Кострова, даже Боня стал заметно добрей и, разговаривая с женой по телефону, почти не орал. Виталий развлекал себя тем, что фотографировал сношающихся на горизонтальных поверхностях мух, а потом пририсовывал им реплики по типу «Ja, ja!», распечатывал на принтере и вешал на стену кабинета. Со временем получилась целая галерея, над которой потешались вся контора.

* * *

Попробовал суп — слишком горячий, обжигает губы. Виталий отставил тарелку, придвинул к себе пюре. Зачерпнул ложкой, перевернул, проследил за тем, как вязкая белая масса стекает обратно в тарелку. Аппетит куда-то ушел, когда — он и сам не заметил. Теперь вид еды вызывал какие-то неприятные ассоциации.

Он посмотрел на буфетчицу — та снова занималась своим кроссвордом. Вот женщина, подумал он. Живет, не тоскует. Ни о чем не думает, депрессий не испытывает. Таких пышек никакая депрессия не берет. И живут они дольше, и к жизни относятся дружелюбно, потому что взгляды уже давно сложились, и никакая реклама им мозги засрать не в состоянии. Другое дело молодежь — они смотрят на гламурных девушек с обложек, истекая слюной. Они начинают жить по нереальным стандартам. Они стремятся к тому, чего не существует, они напропалую фантазируют, они годами делят шкуру неубитого медведя, и они всегда в двух шагах от линии горизонта. Но что в итоге — разочарование, боль, депрессии, суицид…

«Может быть, поэтому я сам решил делать рекламу? — спросил он себя, разглядывая тонкие белые линии на запястьях. — Наверное. Чтобы не быть обманутым, я сам сделался обманщиком. Но решило ли это мои проблемы? Ни на йоту. На самом деле, меня по-прежнему легко обмануть. Но этот не тот обман, не тот сладкий сон, которого я желал бы. Взять вот хотя бы этого чувака, который занял мой любимый столик. Он, наверное, думает, в какой клуб ему податься сегодня вечером. Какую бабу снять. Он даже заранее представляет, как он ее трахает, — но когда он реально будет ее трахать, то представит на ее месте Уму Турман или Ксению Собчак, потому что иначе не сможет кончить. А кончить он захочет непременно на ее лицо, чтобы всё было как в немецкой порнухе — недостижимом идеале его пубертатных фантазий. Этот блондин, как и многие, ему подобные, обманывает сам себя, и поэтому никогда не получит то, чего хочет. Невозможно трахнуть рекламный плакат и невозможно нырнуть в нарисованный океан. Но пока он верит в реальность этого океана, его вселенная устойчива. И он живет полной жизнью. И проживет так еще долго. А я, рисующий эти океаны, я, презирающий его за легковерность и придуманное счастье, ненавижу сам себя, потому что хотел бы оказаться на его месте… Но уже не могу.»

Он обернулся к парню со смайликом на футболке. Тот сидел вполоборота, прямой как палка, и с тоской смотрел в окно. Потерев растерянно подбородок, Виталий пожал плечами. Неожиданно захотелось подсесть к этому чуваку и пожаловаться на жизнь. Просто выговориться, и неважно, что тот ответит. Эффект попутчика, елки-палки…

Сам удивившись этому желанию, он отвернулся.

* * *

Женя заходила к нему всё чаще. Послушав музыку, которую Виталий ставил за работой, она как-то поинтересовалась, нет ли у него Лу Бега. Назавтра он по дороге на работу купил диск Лу Бега «A little bit of mambo», соврав ей, что взял его дома. Теперь издевательство над мушиными свадьбами проходило под зажигательные латинские ритмы. Еще через неделю из интернета была скачана песня «Волчица», и каждый их перекур стали сопровождать взволнованные вопли Александра Добронравова, которому, судя по всему, отказывалась давать какая-то баба, и бедняга очень от этого страдал.

— Глупая песня, — сказал как-то Виталий. — Не пойму, почему она тебе так нравится. Ты считаешь себя волчицей?

— Почему сразу глупая? — Женя стряхнула пепел в блюдце. — Нет, не считаю. Но укусить могу.

Она показала зубы. Виталий вскинул руки, сделал преувеличенно испуганное лицо, и оба рассмеялись.

Со временем он стал находить кайф в ее музыкальных вкусах, понемногу начиная считать их своими. Хотя скажи ему о таком кто-то пару месяцев назад, он бы не поверил. Когда однажды Женя сказала, что ей нравится эта электроника непонятного происхождения, которую он слушает у себя за дверью, Виталий внутренне возликовал — ему всегда казалось, что от его музыки всех передергивает. И дверь в свой кабинет с тех пор всегда оставлял приоткрытой, хотя, вообще говоря, открытые двери бесили его с глубокого детства — с тех пор, как у него дома жили хомяки. Пушистые комки часто выбирались из своей коробки и разбегались по квартире, а отец, приходя пьяным, постоянно наступал на них, множа маленькие могилки в кустах за домом и заставляя Виталика плакать от бессилия…

Всё было хорошо, всё было прекрасно. Огорчало только то, что для друзей и знакомых он был Виталиком, но Женя упрямо продолжала называть его полным именем, как, впрочем, и всех обитателей офиса. Вместе с тем она никогда не отказывалась остаться после работы и выпить с ним пива (от халявного вина к лету всех уже тошнило). Поразмыслив, он решил, что девушке, возможно, и самой хотелось бы общаться более доверительно, но рабочая обстановка к этому не вполне располагает, и абстрагироваться от нее возможно только когда рядом нет посторонних. А поскольку гора не шла к Магомету, и все его попытки вытащить Женю куда-нибудь заканчивались неудачей, Магомет решил довольствоваться теми условиями, которые имелись.

Объявив войну официозу на работе, он устраивал по утрам просмотры фильмов в переводе «от Гоблина», по три раза в день таскал секретаря на обед, бегал для нее в киоск за мороженым, а количество перекуров довел до просто неприличной цифры (у него даже возникла идея сделать плакат для Минздрава, изображающий могильный холмик из окурков с надгробием в виде сигаретной пачки). Производительность труда, конечно, полетела к черту, но оно того стоило: мало-помалу общение пошло свободней, и так постепенно выяснилось, что с родителями Женя не живет с 15-ти лет. По ее словам, оба предка сильно пили, а отец плохо обращался с ней и часто бил. Потом она поступала в местный универ, но год назад учебу пришлось бросить (из-за чего, он так и не понял). Живя одна, она успела хлебнуть лиха, поэтому теперь не очень-то доверяет окружающим и предпочитает держать их на расстоянии. Мир полон подлецов и сволочей, и рассмотреть их не всегда просто, подытожила Женя, допивая третью бутылку и прося у него огоньку. Виталий возразил, что независимость — это, конечно, классно, но доверять людям необходимо, иначе не будешь знать, к кому обратиться, если вдруг попадешь в беду, — но она в ответ только нахмурилась и обронила, что всегда предпочитает сама решать свои вопросы. Так и сказала — «вопросы». Слова «проблема» Женя, похоже, просто не знала. И не хотела знать.

Найдя в этом что-то высокомерное, Виталий какое-то время дулся на нее, потому что получалось, что с такими взглядами на жизнь Жене неплохо живется и самой, и в чьем-либо участии она, похоже, не особо нуждается, но происшедшее спустя несколько дней заставило его забыть об этих мыслях.

Утром леди-секретарь явилась на работу с опозданием, расстроенная, повесила сумочку мимо стула, клиентам по телефону отвечала невпопад, несколько раз уходила курить на лестницу сама, без него, а когда водитель Слава попытался отпустить какую-то свою обычную шутку, ответила что-то очень резкое. Виталий вышел в коридор поглядеть, что стряслось, и Женя быстро убежала в туалет, а Слава в ответ на его взгляд только покрутил руками, тихо буркнул себе под нос «дура» и вышел из офиса, хлопнув дверью.

Дождавшись, когда после пяти все слиняют домой, Виталий подошел к Жене. Она сидела на своем рабочем месте, катая в руках синий зонтик.

— Чего домой не идешь?

— Да так… — раздув ноздри, Женя принялась изучать иконки на мониторе. — Сделать надо еще кое-что.

— Понятно. А почему не зашла за весь день ни разу? Я, вот, фильм новый достал, посмотреть не с кем.

— Неохота что-то, — сказала она, думая о чем-то своем.

— Неохота фильм смотреть или неохота заходить?

Женя промолчала. Выждав, чтобы пауза стала предельно выразительной, он подошел к ее столу и навис сверху, сложив локти на монитор:

— Ну что случилось-то?

— Да так. Думаю о своем.

— Пива хочешь?

— Не знаю.

— Значит, хочешь. Клади зонтик, пошли, — Виталий распахнул дверь кабинета

На своей территории он почувствовал себя уверенней. Включил Лу Бега, открыл пиво, и, спустя полтора часа и четыре бутылки, наконец, расколол Женю на откровение. Захмелев, она рассказала об одном парне по имени Николай, с которым пыталась встречаться в начале весны, но он оказался не тем человеком, не смог понять слово «нет» («козел», подумал Виталий) и с тех пор везде преследует ее, поэтому она, собственно и согласилась сменить работу. И потому засиживается в офисе, что боится однажды встретить его на улице. Она уже почти забыла о нем, но сегодня утром Николай встретился ей на улице, и она опасается, что это не случайность…

Виталий понимающе покивал, после чего решительно провел ее до дома, и с тех пор это стало какой-то нечаянной традицией. Она брала его под руку, он надевал на лицо шутливо-зверское выражение, и так они шли несколько кварталов, болтая, хихикая и иногда заворачивая в парк, чтобы покурить на скамье. В квартиру его никогда не приглашали, но он каждый раз представлял этого омерзительного, оставшегося ни с чем Николая, «двухметрового, с огромными кулаками», и всё равно чувствовал себя на коне. Возвращаясь потом домой, он часто заходил в тот же парк, бродил, покуривая, по освещенным фонарями аллеям и заочно радовался своему счастью, ожидая момента, когда вес наконец-то будет взят.

Но время шло, недели сменялись неделями, темы для разговоров постепенно иссякали, а долгожданного чуда не происходило. Как будто пластинку с удивительно красивой песней вдруг мучительно заело на предпоследней строке, круг за кругом не давая взмокшему солисту добраться до верхней октавы…

В неосознанном стремлении замазать прорехи, стремительно проступающие в полотне реальности, Виталий сам не заметил, как снова начал пить — сначала в парке, по дороге домой, потом уже и дома… А после того, как на город пыльными протекторами наехал знойный август, и Женя стала подолгу зависать на телефоне, часами улыбаясь кому-то неизвестному, пил уже без остановки.

* * *

Очнулся. Ложка вся в картофельном пюре, котлета раздолбана в прах, нетронутый суп остыл и покрылся пленкой жира. В пиве плавает муха. Ну и хрен с ним, не очень-то и хотелось.

Встал, с сожалением поглядел на освободившееся место у окна, плюнул в оскверненный бокал, покурил на лестнице и на негнущихся ногах вернулся в кабинет. Подошел к шкафу, опасливо глянул в зеркало, утопленное в нишу. Щеки воспаленные, лоб в бисеринках пота, нос в черных точках, под глазами залегли круги, белки покрасневшие, будто он накурился травы. Сколько он уже не брился? Дня четыре, не меньше. Человеческий облик почти потерян, недолго осталось. Нюхнул рубашку в районе плеча — вся пропахла сигаретами, не менялась уже неделю. На джинсах брызги вина, какие-то жирные пятна. Носовой платок измялся и превратился в тряпку.

Виталий подошел к окну, откинул штору. В солнечных лучах заплясали пылинки — давно пора тут всё пропылесосить и выдраить. Но уборщице ключ от кабинета он не доверяет, чтоб не рылась где не надо, а у самого всё как-то руки не доходят.

В нише возле батареи желтели два раскуроченных ящика «Красного золота», в одном не хватало половины бутылок. Нашарив на столе ушастый штопор, он сел в кресло. Сжал бутылку, будто чье-то горло. Булькнула вынимаемая пробка, и он отхлебнул из горлышка.

Дверь раскрылась. Виталий инстинктивно опустил бутылку так, чтобы ее скрывал стол.

— Виталий, — в проеме показалось Женино лицо, — а вы не могли бы поставить музыку?

Он давно заметил: когда она преследует какой-то свой личный интерес, то всегда называет его на «вы» и хлопает глазами, как будто боится показаться наглой или надоедливой. Поначалу его эта ее манера забавляла, теперь же не вызывала ничего, кроме глухого раздражения.

«Она что, не понимает, что мне хуево? — подумал Виталий, ощущая себя пробитой субмариной, стремительно погружающейся в котлован с дерьмом. — Или она совсем бесчувственная? Щебечет, будто миллион баксов на улице нашла. И еще вдобавок электронику громко ставить не дает, надоело ей, понимаете ли, слушать одно и то же. А то, что у меня от ее идиотской попсы скоро зубы начнут сыпаться — это, значит, ничего…»

— Какую тебе музыку? — спросил он, глядя куда-то мимо ее головы.

— Какую? — Женя лукаво улыбнулась, накрутила на палец выбившуюся из-за уха прядь. — А то ты сам не знаешь! Ясно какую. Со словами.

Виталий вздохнул. «Со словами», это значит не электронику. Так что, Олег Костров и «Нож для фрау Мюллер» — отвалите временно с дороги, а дуэт «Ким и Буран» пусть вообще катится в жопу — зачастили тут, понимаешь ли…

— Хорошо, счас поставлю, — он сделал огромный глоток «Красного золота» и вытер губы тыльной стороной ладони.

— Ты снова пьешь… — Она нахмурилась. — Не нравится мне это совсем.

«Да кто ты такая, чтобы я перед тобой отчитывался? — подумал он, морщась. — Нравится, не нравится. Мне тоже много чего не нравится, ну и что теперь?»

Виталий пожал плечами и отхлебнул еще раз, издав громкое протяжное сёрбанье, от которого она отучивала его целый месяц. На выдвижную клавиатуру упало несколько рубиновых капель.

— Ладно, ты пока ставь, а я факс отправлю, хорошо? — Женя отошла от двери, оставив ее приоткрытой.

— Ага, хорошо.

«Ни хуя хорошего».

Поставив бутылку на пол, он взялся липкой ладонью за мышь, разыскал в «рабочем столе» папку с Жениными песнями и запустил Александра Добронравова.

Проверил почту — пусто. На этот раз даже спама не пришло. «Аська» не запускается — видимо, снова какие-то проблемы на сервере. Набрал адрес городского чата, полез в комнату «развлечения», но быстро сорвался на ругань и был выброшен.

Абсолютно тупой день. Пустой. Работать неохота. Виталий уныло окинул взглядом тесный кабинет, отхлебнул вина, подумал, что будет, если его стошнит прямо здесь, на затоптанный ковер. А ничего не будет. Шеф в Одессе, вернется не раньше пятницы. Как раз хватит времени, чтобы добить остаток неучтенного вина. Викторычу-то что, у него сейчас пьянки с одесскими вакханками и Черное море по колено. На эти жалкие четыре ящика, что без него оприходованы, ему вообще, по идее, насрать — он, когда в запое, в одиночку больше выпивает.

На всякий случай снова проверил в почту. Ага, наконец-то, есть письмо. Хоть кому-то он нужен еще.

«Привет, чувак!!

Я твое письмо еще неделю назад получил, да всё ответить было некогда. Тебе там хорошо, винище ящиками жрешь, пока шефа нет, а нас тут начальство имеет во все дыры. У всех животных период гона на март приходится, а наш главред, мудак, только в августе проснулся — гоняет всех, недовольствует, орет. Ну и хуй с ним. Захочу — в другой журнал перейду, меня тут уже полгода соблазняют. Правда, там зарплата поменьше, зато никто мозги не ебёт.

По поводу же этой твоей секретарши… Не хочу задеть ничьих чувств, но тут, по-моему, всё предельно ясно. Если ты уже звал ее и в кино, и в театр, и в оперу, и в цирк, и на КВН (я правильно повторяю последовательность? Гыгы!), а она соглашалась, чтобы потом отказаться, это значит лишь одно — у нее есть варианты получше. Я так понимаю, они всегда у нее есть, ты лишь «запасной патрон» на самый крайний случай. А то, что ей мужики на рабочий номер не звонят, еще ничего не значит — ты как будто сам не знаешь, что такие дела обычно решаются по мобиле, дабы не злить окружающих самцов вроде тебя. Не обижайся, но это так.

А вообще, знаешь, чувак, я таких избалованных девок видел уже предостаточно — к ним все липнут, и от этого они становятся стервами, которые никогда не отказываются от подарков, но в ответ ты хуй чего от них получишь, потому что они привыкли только брать, и цены себе не сложат. А если кого и осчастливят, то только на время, потому что у них в голове принцы на белых конях.

Потом, когда им уже за тридцатник, с подругами перецапались, и мужики следом уже не бегают, они перестают ломаться и начинают плакать-рыдать, потому что вместо принца получили обрюзгшую жопу с целлюлитными затяжками, только уже поздно, батенька, метаться — лучшие годы прошли…»

Женя снова заглянула в кабинет.

— Пошли покурим?

Первой мыслью было отказаться, но потом он решил, что, в сущности, ему безразлично. Лишь бы не у него в кабинете. Кивнул и встал, на ходу дочитывая абзац:

«…В общем, мой тебе совет: пошли ее в жопу. Забей хуй. Свет клином не сошелся.

Лучше приезжай в Киев, водки выпьем. Тут такие бабы гуляют, что всё нахуй забудешь. Я когда по Майдану с пивом иду, мне иногда даже о своей Надьке забыть хочется…

Гы! =)

С коммунистическим приветом,

Миша

P.S. Забей!»

Согнувшись над клавиатурой, Виталий посопел, щелкнул мышью по значку «ответить» и быстро отстучал: «Уже забил». Отправил ответ и посмотрел на Женю, изучавшую картинку с раздавленной мухой.

— Ты вроде бы любил мух раньше, — девушка выглядела озадаченной.

— Никогда я их не любил. Идем.

Они вышли на лестницу и встали возле урны. Женя сунула в губы «Вог», дождалась, пока он поднесет огонь — ритуал, который всё больше действовал ему на нервы. Как будто сама прикурить не может…

— Виталий, что с тобой?

— Всё в порядке, — ответил он, сглатывая, и понял, что с ним уже давно не всё в порядке. Настолько давно, что пора что-то делать, иначе он просто развалится на части.

— Я так не считаю, — она заглянула ему в глаза. — Тебе нужно перестать пить. Ты похудел, ты всё время какой-то злой, дерганый, перестал понимать шутки…

— Правда? — он недобро усмехнулся.

— Правда. И не улыбайся, я серьезно говорю. Всё время сидишь на работе, это ненормально. Никуда не ходишь, ничем не интересуешься.

Закусив губу, Виталий без интереса следил за кончиком ее тонкой сигареты, на котором разгорался и тух огонек.

— А мне ничего не нужно.

— Так не бывает. Неужели тебе ничего не хочется?

— В данный момент мне хочется спать.

— Это не ответ. — На ее лбу пролегла упрямая складка. — Ты и так всё время спишь на работе, с тобой даже пообщаться невозможно стало. Я же знаю, что ты таким не был.

— А каким я был?

— Ну… не знаю… Просто другим.

— Зато ты в последнее время веселая очень стала.

— А что, разве это плохо? — Женя выпустила клуб дыма. — Я вот и тебя пытаюсь расшевелить, а ты артачишься.

— Что ты предлагаешь?

— Заведи себе девушку, что ли…

— Спасибо. Я непременно подумаю над этим.

Он затушил сигарету о перила, рассыпав сноп искр, вошел в офис и закрыл за собой дверь.

«Пиздец. Просто пиздец».

* * *

Хлопнуть дверью кабинета не получилось — мягкая обивка, мать ее… Виталий теперь часто срывал раздражение на предметах. В его руки вселился какой-то бес, они рвали бумагу, ломали сигареты, раскручивали авторучки… А правая ладонь вот уже две недели как требовала от него захлопывать все двери, какие только попадались на пути. Скоро, наверное, он уже будет делать это ногами.

Случилось всё как-то нечаянно. Женя попросила его полить цветы, стоявшие в горшках на этажерке с бумагами, и он, тяжко вздохнув (в последние дни Виталий чувствовал себя настолько заброшенным, что от любых действий ощущал почти физическую боль), полез на стул с чашкой в руке. При этом нечаянно пролил немного воды Жене на спину, и поспешно попытался смахнуть капли, пока те не впитались. Когда его ладонь задела обтянутые юбкой ягодицы, Женя отскочила, будто ее ужалили. Длинные ногти на вскинутой руке клацнули, словно хватая насекомое, а в серых глазах вспыхнула такая жгучая злость, что он отшатнулся и чуть не свалился со стула.

— Не делай так больше! — выпалила Женя, как ему показалось, с омерзением. Вода уже впиталась, но ее рука с ожесточением терла ткань, словно пытаясь отскрести едва заметные влажные пятна.

Он стоял, окаменев, не зная, что сказать. Потом слез со стула, выдавил «ну как хочешь» и ушел в кабинет на ватных ногах. Впервые за долгое время отгораживаясь от нее дверью, успел заметить, как злость на Женином лице сменилась растерянностью. В горле у Виталия запершило, и он отчетливо почувствовал, как незаслуженная обида перерастает в нем в острую черную ненависть.

Через полчаса Женя пришла, чтобы извиниться перед ним, и он даже нашел в себе силы вяло соврать, что всё нормально, но сам в это время думал о покинутом ею Николае. Тот больше не казался ему козлом. Виталий даже склонялся к мысли, что, пожалуй, выпил бы с ним рюмку-другую под душевный разговор. Ему уже очень давно хотелось выпить с кем-то понимающим. Потому что он находился в тупике. В полном тупике. И совершенно не представлял, что делать дальше.

* * *

Проснулся, отодвинул от себя почти пустую бутылку. Компьютерный плеер в сотый раз долбил по заданной программе:

— Кто хотел взаимности доби-иться,

Перебрали тысячу причии-ин,

Про-осто одино-окая волчица

Ищет своего среди мужчи-ин…

Виталия чуть по-настоящему не стошнило, он закрыл глаза и со стоном вцепился пальцами в прическу. Что за говнище! Как он мог так долго терпеть этот бред? Нахуй, пошло всё нахуй! Он устал быть марионеткой в чужих руках.

Вырубил плеер, и, щурясь, посмотрел на часы. Половина шестого. Пиздец. Выглянул в коридор — пусто, никого нет. На всякий случай осмотрел спинки стульев — белая сумочка отсутствует. Ушла, даже не попрощалась. Наверное, отправилась склеиваться со своим одиноким волком, или кто там ее донимает по телефону. Охотница, блядь…

Сшибая предметы, Виталий вернулся в кабинет. Лег ничком на диван, задумался. Он не проводил ее впервые за… три недели? Четыре? Пять? Сколько вообще продолжалось это позорное вождение за поводок (причем теперь-то понятно, кто кого водил), которое так легко превратило его в покорного цепного пса? Он понял, что не помнит этого и, в общем-то, не хочет вспоминать.

В светлом еще холле — на улице пока только начало сереть — разорвался треском телефон. Виталий пошел на его звук, словно сомнамбула. Поколебавшись, снял трубку, осторожно поднес к уху. Некто таился в проводах и тоже молчал.

— Ну и пошел на хуй! — гаркнул он с неожиданной злостью, бросая трубку на рычажки. — Заебали, суки!

От выплеска эмоций стало немного легче. Мрачно добил остатки вина, полазил по музыкальным архивам, в итоге остановился на релаксирующем треке со звуками моря — любая другая музыка в последнее время только усиливала депрессию. Домой решил на идти — а, насрать… Уже как-то на всё насрать. Хуже будет вряд ли.

«Я одинок, но не один в кругу своих кручин» — вспомнил он школьные строки из Гёте, усмехнулся. Вылез из-за стола, достал из внутреннего кармана пиджака бумажный пакетик, развернул. Помял пальцем порошкообразную зеленую кашицу. Вытряхнул из пачки сигарету, медленно и задумчиво высыпал из нее часть табака, смешал его с остатками травы и затолкал обратно. Закрутил кончик сигареты, как конфетную обертку. Щелкнул зажигалкой. Закашлялся. Некоторое время сидел, откинувшись на спину, о чем-то думая.

Потом взялся за мышь, покопался в «рабочем столе», раскрыл папку с фотографиями, посмотрел Жене в лицо, растянул плакатное фото на все 19 дюймов монитора. Подумал: скорей бы ее уже уволили, боже… Скорей бы уволили…. эту…… суку…

* * *

Виталий плыл по волнам океана. Всюду, насколько хватало глаза, была только вода — яркая и синяя, того восхитительного бирюзового оттенка, который бывает только во снах и на рекламных плакатах. Вода была очень теплой и совсем не соленой, словно он барахтался в джакузи. Как лошадки из детского аттракциона, на горизонте расшивали водную гладь одинаковые фиолетовые дельфины.

Не хватает только неба с нарисованными в «Фотошопе» облаками, подумал он и задрал голову. Небо и впрямь было нарисованным, но не на компьютере, скорее напоминало грубый набросок цветными карандашами. В некоторых местах клубящаяся белизна резкими мазками выходила за твердо очерченную границу облаков, словно затушевкой занимался маленький ребенок. Виталия эклектичность пейзажа почему-то не удивила, он даже нашел в этом что-то милое, словно бы и впрямь пришедшее из далекого, чистого, как неразбавленный кокаин детства.

На волнах показался плот. При ближайшем рассмотрении — просто несколько бревен, связанных между собой веревкой. На бревнах, свесив босые ноги, сидел человек в почти полностью сгоревшей одежде, лицом чем-то похожий на Михаила Лермонтова. Он помог Виталию вскарабкаться на плот и указал на место рядом с собой. Обратив внимание, что одет в короткие купальные панталоны в синюю полоску, какие были в моде лет сто назад, Виталий послушно опустил ноги в воду.

— Ты кто? — спросил он, с любопытством вглядываясь в усатого незнакомца.

— Александр Гликберг, — представился тот.

— Кто??

— Александр Гликберг.

— То есть Саша?

— Да, можно и так, — миролюбиво согласился тот. — Саша Черный.

— Почему черный? Хотя… — Виталий посмотрел на обугленную, распадающуюся на куски одежду незнакомца, его закопченную щеку и умолк. — Понятно…

— Что понятно?

— Да ничего. — Он глупо улыбнулся. — Ты на поэта одного похож. Только у того усы были тоньше.

— А я и есть поэт, — Саша отколол от бревна щепочку и бросил ее в воду.

— Да ну?

— Ага.

— Только тот поэт умер давно. Еще в девятнадцатом веке. Пиф-паф.

— Ну и что? Я тоже умер, только позже. Мы все умрем.

— И кто же ты теперь?

— Никто. Просто Саша.

Виталий вздохнул:

— Ну вот, ты хотя бы Саша. А я вот всю жизнь Виталий. И хоть ты тресни, не могу стать Виталиком.

— А ты этого точно хочешь?

— Ну, для одной девушки — точно. Хотя уже не знаю…

— Кто ищет, тот найдет. Просить не пробовал?

— Насчет имени-то? — Виталий поболтал ногами в воде. — Пробовал.

— А она?

— Не хочет. Она вообще хочет только того, чего хочет сама.

Поэт покосился на него, ущипнул себя за ус.

— Сам-то понял, что сказал?

— Более чем. Ощущение такое, будто я всё лето на цепи просидел. Только вот… не кормили ничем. И гулять не выводили.

— Тогда пошли ее в жопу, — сказал Саша бесцветным голосом. — Забей хуй. Свет клином не сошелся.

— Уже забил, — Виталий виновато опустил взгляд на руки. Им овладело странное чувство déjà vu, словно этот разговор он уже где-то слышал. Или не слышал?

— Понимаешь, — сказал он после паузы. — Я, конечно, не знаю, как там было у вас в…

— Я умер в 1932 году, — подсказал Саша, провожая взглядом летящего альбатроса, — на пожаре.

— Ага. Так вот, я не знаю, может быть, в то время и принято было высказывать всё в лицо, но я не такой. Да и вообще, разве можно словами описать любовь? — Вздохнув, Виталий сплел пальцы в замок, вывернул его наизнанку, расцепил пальцы, снова сплел. — Жизнь без нее потеряла смысл, но мне не хотелось быть посланным так же, как она послала всех остальных. Примеров перед глазами было достаточно — взять хотя бы нашего шефа…

— В мое время перед красивым букетом не могла устоять ни одна девица, — туманно заметил Саша.

— Эта устояла без труда.

— Странно. И что, даже не поцеловала тебя в знак благодарности?

— Неа. За четыре месяца — ни разу, даже в шутку. Просто улыбнется, и всё. А по глазам не поймешь — то ли не доверяет мне, то ли не понимает ни фига, то ли ей просто доставляет удовольствие мною помыкать. — Виталий насупился, покачал головой, сплюнул. — Я уже себя пустым местом начал ощущать! Вот скажи — я урод?

— Нет, не урод. — Саша серьезно посмотрел на него. — А знаешь, я вспомнил, еще девицы в мое время любили бывать в синематографе…

Виталий с натужным смешком хлопнул его по колену:

— Хорошая шутка! Нет, Саша. Я думаю, для синематографа уже поздновато.

— Почему?

— Потому что общение с ней уже приносит мне только злость и боль! Теперь я могу ее только ненавидеть и презирать за то, что она никак не остановит распад моей личности. Кто она — дура, стерва или ей просто плевать на чужие страдания, я не знаю, и уже не хочу знать! Мне теперь хочется одного — чтобы она исчезла из моей жизни!

— А ты не пробовал искать причину в себе?

— Пробовал, сто раз пробовал. Саша! — Виталий схватил его за руку. — Пусть я сам виноват, что влюбился, но слышать от нее каждые полчаса шуточку «чего-то хочу, не знаю кого» — это уже слишком! Если я ей безразличен — могла хотя бы не втаптывать меня в грязь!

— А что другие мужчины?

— Не знаю. Если бы кто-то был явный, я бы давно уже бросил эту затею. Но ведь нет никого! Хотя, может, я ошибаюсь… — Виталий пожал плечами. — Она такая улыбчивая стала в последнее время, загадочная. — Он сокрушенно потер лоб. — А, хрен с ней и ее загадками. Я очень устал.

Саша помолчал:

— Ты не любишь ее более?

— Не знаю. Честно, я разочарован. И не только ею, но и своим бессилием тоже. Я понимаю, что всё зашло слишком далеко, чтобы что-то можно было исправить. Когда умирает надежда на отдачу, все начинаешь видеть по-другому. Я больше не хочу делать ничего хорошего для нее, потому что живу с ощущением, что мной постоянно вытирают жопу. Тебя, Саша, использовали когда-то, не давая ничего взамен?

— Гм, ну это во все времена было… — поэт неожиданно пропел голосом Энни Леннокс. — Somebody wants to use you, somebody wants be used by you…

— Угу, — кивнул Виталий. — Это «Sweet dreams». Я даже когда-то рекламный слоган подобный сочинял для одного порносайта, только вместо «sweet» написал «sweat», и в итоге получились не «сладкие сны», а «потные мечты». Ну, в общем, неважно… А так, вообще, хорошая песня, хотя в исполнении Мэрилина Мэнсона, по-моему, круче звучит.

Саша улыбнулся с понимающим видом и стал отламывать очередную щепку.

— А может быть, она просто считает тебя своим другом? — спросил он, бросая деревянный обломок в воду. Щепка осталась плавать на поверхности. — По-моему, неплохая альтернатива для стервы, дуры или мизантропки.

Виталий помолчал.

— Не знаю. А ты что, веришь в дружбу между мужчиной и женщиной?

— Пожалуй, верю.

— Э, ладно. Хорошо тебе, ты умер уже…

— Что ж хорошего в смерти?

— Не знаю. — Виталий неожиданно затосковал. — Слушай, а мы точно все умрем?

— Да… Мы все умрем когда-нибудь.

Этот ответ неожиданно взбесил его. Виталий вскочил и забегал по маленькому плоту, с трудом сохраняя равновесие.

— А почему я должен тебе верить? — ткнул он пальцем в Сашу. — Может, ты и не поэт никакой вовсе… Не знаю я таких поэтов, с черными фамилиями!

— Обижаешь… — Саша выпростал ноги из воды, поднялся. — У меня даже про тебя стихи есть.

— Про меня?

— Ну, не только про тебя, но и про тебя тоже.

Он подбоченился, топнул пяткой, — при этом, как по волшебству, Сашина челка укоротилась и уехала вверх, на носу блеснули круглые очки, а усы побелели и растеклись по щекам, образовав окладистую фрейдовскую бороду, — и с улыбкой продекламировал:

— Кто не глух, тот сам расслышит,

Сам расслышит вновь и вновь,

Что под ненавистью дышит

Оскорбленная любовь.

Виталий пораженно застыл. Ему захотелось спросить о чем-то очень важном, о чем-то таком, что преследовало его всё это время, отказываясь формулироваться в вопрос, но Саша/Фрейд вдруг опустился на четвереньки, зарычал и стал по-собачьи отряхиваться. Остатки одежды на нем разлетелась клочьями, очки ударились о бревно и плюхнулись в воду. Не переставая трястись, мертвый поэт превратился в большого черного пуделя со стеклянными глазами-пуговицами, кинулся на Виталия и быстрыми, судорожными толчками принялся трахать его голую ногу.

* * *

Темно. Душно, как в гробу. Плеск океанических волн в ушах. Виталий вскрикнул от страха — по ноге что-то ползло. Что-то чужеродное. Опомнившись, сообразил, что это вибрирует мобильник в кармане джинсов. Поднес его к носу: номер незнакомый, код городской. Мембрана выхлестнула наружу панический женский плач:

— Алё! Алё!

— Да, Женя…

— Виталий, это ты?

— Я.

Он попытался встать, но затекшие ноги уронили тело обратно на стул.

— Ты где?

Щелкнул самостоятельно включившийся экран, осветил комнату призрачным голубоватым светом.

— На работе.

— На работе? — ошарашенная пауза. — Сейчас 2 часа ночи.

— Ну и что?

Виталий мельком взглянул на ее губы, заполнившие монитор, и свернул окно.

— Нет, ничего… — Всхлип. — Ты мог бы приехать?

Он закатил глаза и скрипнул зубами.

— Знаешь, я тут так неплохо спал…

— Виталий! — Всхлип с подвыванием. — У меня… проблема.

— Что-то новое. — Он не смог скрыть удивления. — Куда ехать?

Щелчком мыши Виталий выключил назойливый плеск волн, льющийся из колонок, и наконец встал. По телу забегали мурашки.

— Ко… мне… Я дома.

— Скажи, что случилось? — он потер лоб, взъерошив челку.

— Я… не могу сказать… — В Женином голосе отчетливо прорезалась истерика. — Просто приходи…

Виталий закусил губу.

— Что, всё так плохо?

— Хуже не бывает… Помоги мне, помоги, пожалуйста…

— ЧТО СЛУЧИЛОСЬ???

— Я… я, кажется, убила человека.

Остатки сна слетели, словно отброшенная веником паутина.

— Хорошо. Я сейчас буду.

Он сел и прислушался к своим ощущениям. Хмель уже прошел. Глаза еще наверняка были красные, но голова мыслила вполне ясно. Страшно хотелось есть. Он достал из ящика стола распечатанную пачку крекеров, затолкал в сухой рот пару горстей желтоватых черепашек, лошадок и дельфинчиков. Открыл бутылку минералки, запил размолотых зубами зверюшек, сморщился и отрыгнулся газом. Взял со стола ключи, выключил компьютер, закрыл офис, кивнул охраннику на первом этаже и вышел в ночь.

* * *

На перекрестке Пушкина и Клары Цеткин, возле парка, его неожиданно стошнило. Воздухом. Он согнулся, чувствуя, как из глаз выдавились две слезы. Сплюнул.

— Молодой человек, что с вами?

Виталий обернулся. За спиной стоял милиционер. Еще трое в форме удалялись от них по улице, оживленно о чем-то переговариваясь.

— С тобой всё нормально? — спросил мент, внимательно глядя ему в лицо. Было видно, что он подвыпил, и к Виталию подошел просто ради порядка.

— Да так, — выдавил Виталий. — Язва…

— До дома сам доберешься?

— Угу, тут недалеко…

— Ладно, — мент повернулся и побежал догонять своих. Переходя дорогу, уже спиной Виталий слышал, как тот им на ходу что-то объясняет, пару раз мелькнуло слово «язва», потом кто-то засмеялся, разговор удалился и стих. Лохи…

Он свернул в сектор старой застройки, и спустя пять минут постучал в Женину дверь. От толчка дверь раскрылась, показав язычок замка, как будто до этого ее собирались захлопнуть, но не успели.

За дверью стояла Женя в домашнем халате с розами. Ему показалось, что от нее остались только глаза: огромные, серые и пустые, с безобразно растекшейся косметикой.

— Он… там, — она бессильно показала рукой, хотела что-то добавить, и вдруг, покачнувшись, бросилась вглубь квартиры. До Виталия донеслись приглушенные звуки рвоты.

Он вошел в тесную полутемную прихожую, совмещенную с кухней. Захлопнул дверь. Увидел белеющую на полу сумочку, одну туфлю и чьи-то раскинутые ноги в ботинках «Todd». Осторожно переступил через длинное мускулистое тело в футболке с изображением желтой улыбающейся рожицы, из левого нарисованного глаза которой торчал самодельный кухонный нож с костяной рукояткой. Нога поехала в черной луже, и он едва не упал, с чертыханием успев схватиться за угол холодильника. Постоял несколько секунд над трупом, для проформы пощупал сонную артерию. С новым интересом глянул в красивое запоминающееся лицо, расчерченное глубокими свежими царапинами.

«Вот ты какой, северный олень… Жаль, не выпил с тобой сегодня, а ведь мог. Жизнь, знаешь, такая штука…»

Кровь, выступившая на губах блондина, напоминала яркую губную помаду.

Виталия тронули за плечо.

— Что тут произошло? — спросил он, встретившись с Женей глазами. Она умылась, но выглядела всё равно неважно. Лицо бледное, как у утопленницы, губы дрожат.

— Это Коля.

— Угу.

— Он пришел сам, я его не звала, — девушка глотала слова, вытирая рот рукавом халата. — Понимаешь? Завалился пьяный, ударил меня, схватился за нож…

— Это который нож? — Он тронул кончиком туфли костяную рукоять. — Этот, да?

— Так получилось…

— А на хрена ты его впустила?

— Я… я не думала, что это он.

— А кто?

— Подруга. Она у меня часто ночует.

— Так и позвонила бы ей. Я при чем?

— Что ты! Она бы испугалась…

— Ясненько…

Женя мельком глянула на Николая, закрыла ладонью лицо, и он обратил внимание, что кончики ее длинных ногтей изгрызены.

— Он… умер?

— Боюсь, что да.

— Какой ужас… — прошептала она сквозь ладонь.

Виталий вспомнил Сашу с плота и неожиданно сказал.

— Ну и что? Мы все умрем.

— Не говори так!

— Да? Чего мне еще нельзя говорить? — мягко поинтересовался он.

— П-прости… — Она вонзила дрожащую руку в прическу. — Ты же знаешь, я не могу никого убить!

— Да, я вижу.

— Нет, — Женя издала сдавленный горловой звук, — ты не понимаешь…

— А что я должен понимать? Что?

— Я… я не могла спать с ним! Не могла, понимаешь?! — Слова полились из нее неудержимо, как рвота. — Меня отец изнасиловал, когда мне было 15 лет! Это было так больно! Эта боль до сих пор сидит у меня вот здесь! Здесь! — Она прижала руку к животу. — Я забеременела, пришлось делать аборт — снова боль, унижение, соседи смотрели, как на шлюху, я ушла из дома… Лечилась, пыталась избавиться от этого… но…

Виталий молчал. Она взяла его за руку.

— Я честно пыталась встречаться с Колей, как и с другими до него… И он мне действительно нравился, пойми, Виталий, но меня просто тошнило от одной мысли… что снова будет больно! — Женя с мольбой смотрела ему в глаза. — А ему был нужен только секс, он постоянно намекал на это! А я, понимаешь, я ненавижу, когда меня используют! Он только хотел делать мне больно! Как и мой отец!.. Как и эта сволочь из универа!.. А когда я отказала, обещал меня убить! Он псих!

— Хватит болтать, — перебил он с отвращением, вырывая руку из ее влажной ладони. — Тебя послушать, все вокруг ненормальные и хотят сделать тебе больно. А на самом деле хуево в итоге всем, кроме тебя. Я уже не верю, что он, — кивок в сторону трупа, — был маньяком или психом. Дело, думаю, в тебе.

— Я же говорю, он меня убить хотел!

— За просто так убить не обещают, — Виталий покачал головой. — Признавайся, ты его как-то унизила?

— Нет… — Женя сглотнула. — Я…

— Что?

— Понимаешь…

— Ну?!

— Я его покалечила.

— Добрая ты девочка. — Он потрясенно хмыкнул. — Это как, когтями, что ли?

— Нет, по-другому.

— Ладно, обойдемся без подробностей. Я так понимаю — покалечила и смылась, да?..

— А ты бы что, не смылся?

— Видишь ли… — Виталий отвел взгляд. Он ощущал себя гаже, чем когда-либо в жизни. — В отличие от тебя, я привык отвечать за свои поступки. А ты… Женя, ты никогда через себя не переступаешь, правда? Вместо того, чтобы лечить свою подростковую психотравму, ты предпочитаешь издеваться над всеми, кто к тебе тянется. Ты не думаешь о том, что у других тоже могут быть чувства. Сначала опускаешь мужиков, заставляешь их чувствовать себя мудаками и неудачниками, а потом еще удивляешься, что тебе мстят!

— Я…

— Не перебивай меня! Тебе всюду мерещится только гадость! У тебя никто не имеет права ничего попросить — ведь ты по жизни никому ничего не должна! А если кто тронет — готова глаза выцарапать. Потому что ты всегда пострадавшая сторона, а мужики всегда подонки и насильники, и их желания тебя не беспокоят. Конечно! Чего жалеть всяких козлов?.. — Он почувствовал, как в горле растет ком. — Ведь правильно?

Она опустила голову. Виталий почувствовал, что его начинает трясти.

— Тебе нанесли боль, я понимаю… Но почему, елки-палки, это не научило тебя сострадать другим? Потому что если ты думаешь, что ужасней физической боли ничего нет, то зря! Очень зря!

— Виталий, перестань…

— Ладно, — пересиливая себя, он снова окинул взглядом лежащее тело. — С этим вопросом мы разобрались. А как ты у него нож смогла вырвать?

— Я его поцарапала… — Женя прикусила кулак. — И он за ножом кинулся…

— Так.

— А я… Я успела раньше…

— Ебаный в рот… — выдохнул Виталий. — Тогда твое дело труба.

— Это была самозащита.

— Ментам расскажешь.

Повисла пауза, в течение которой оба пристально изучали ноги друг друга. Пустые взгляды не задерживались на обуви, уходили сквозь истертые плитки ПХВ, как вода в песок. Виниловый маэстро наконец-то допел свою песню, и теперь звукосниматель слал в эфир только сухой царапающий треск.

— Сама не знаю, как это получилось… — прошептала Женя, продолжая смотреть в пол. — И, в общем… — Ее голос задрожал. — Я… не хочу к ментам… Не хочу в тюрьму, понимаешь?

Он вздохнул, беря себя в руки. Пожевал губу.

— Что же ты хочешь?

— Давай… похороним его… — Ее голос прыгал. — Ты же… Ведь ты же всё лето копал, ты умеешь…

Виталий поднял ее голову за подбородок и внимательно, очень внимательно посмотрел Жене в глаза.

— Ты не в себе, девочка моя. Тебе нужно успокоиться. Тс-с-с… — Он погладил ее по волосам. Приложил указательный палец сперва к своим, потом к ее губам. Это неожиданно помогло, Женя умолкла. Нос ее покраснел и опух, а широко распахнутые глаза, как две нестерпимо яркие лампочки, то безжизненно тускнели, то вновь загорались надеждой.

Виталий сбросил с плеч пиджак, потянул поясок Жениного забрызганного кровью халата. Она не сопротивлялась, продолжая неотрывно смотреть ему в глаза.

— Скажи: я хочу тебя.

— Я хочу тебя, — прошептала она, отворачиваясь.

— Громче! И на меня смотри!

— Я хочу тебя!

Халат упал. Он толкнул ее на диван, влажные каштановые волосы веером рассыпались по подушке. Всхлипнув, Женя раздвинула ноги. Он провел рукой по ее промежности, потом расстегнул джинсы, сдернул их до колен и лег сверху, целуя грудь с отвердевшими сосками. В этот момент Женина рука быстрой змеей скользнула по животу и сдавила его член — сильно, жестко, до боли. «Сейчас сломает» — понял он. — «Она не соображает, что делает. Это рефлекс». Сердце упало в предчувствии тошнотворного хруста. Ужас встопорщил волосы на затылке, спина захлебнулась холодным потом.

— Не бойся! — прохрипел он, сжав Женины плечи, неловко целуя ее в сжатые губы. — Не бойся, это не больно!

На секунду ногти, казалось, впились в плоть еще сильней. Виталий зажмурился, с обреченным воем откинул голову, чтобы с размаху ударить ее лбом в лицо, и уже понимая, что опоздал, вдруг ощутил свободу и горячее скольжение по тесному податливому тоннелю. Вопль утонул в волне нечеловеческого облегчения, от мокрой спины по ногам пронеслась колючая электрическая дрожь, и он отчетливо понял: она знала. Всё просекла насчет него с самого начала, но предпочитала играть, как кошка с мышью. Так же, как со всеми. Правду ведь тогда сказала — не волчица она. Нет. Сука. Просто сука.

Сначала Женя кривилась и дергалась, будто он всаживал в нее раскаленный прут — наверное, так ведут себя на приеме у нечуткого гинеколога. Но уже после двух-трех толчков ее тело обмякло, и вскоре он ощутил ответное движение. Спустя еще несколько секунд девушка, всхлипнув, обхватила его ногами. Словно со стороны, он видел, как из ее глаз-лампочек постепенно уходит шок, потом они захлопнулись и зажмурились. Губы Жени разошлись, рот стал раскрываться, черты лица потекли, как пластилин под паяльной лампой, голова неловко уперлась в диванную спинку. Не раскрывая глаз, она вонзила ногти в пыльный плюш, и Виталий с рычанием впихнул под нее ладони, притягивая к себе. Глаза защипало (слезы? пот?), ресницы слиплись. От частых резких ударов воздух выходил из влагалища с неприятным хлопаньем. Осипшим баяном рыдали диванные пружины.

Прошла минута (полчаса? час?), и Женя стала метаться, мыча и хватая зубами воздух. Он почувствовал, как мышцы внутри нее сладко сжались. Партнерша нагнула голову и больно укусила Виталия за плечо, продавив сквозь зубы какое-то слово. Виталий понял, что это женское имя.

Шок и отвращение смешалось с оргазмом в один коктейль — откатившись резко вбок и изливаясь в скомканное покрывало, он напоследок еще успел пожалеть, что не сообразил сделать это на ее лицо. Ее нежные губы. Ведь об этом он всегда мечтал? Всё так. Sweet dreams are made of this…

Потом встал. Нетвердыми руками взял с тумбочки пачку «Вог», закурил. Не оглядываясь больше на Женю, набросил пиджак, достал из кармана ключи с брелоком-диктофоном, нажал на «стоп», вышел в коридор, снял трубку настенного телефона и набрал две цифры.

— Алло, милиция? Я хочу сообщить об убийстве…

6-14, 23–24 декабря 2004 г.

Content

Артём Явас
Sweet dream