Михаил Палев

Копье Дракулы

Посвящаю светлой памяти безвременно ушедшего от нас великого русского актера Владислава Галкина

Пролог

Сережку Шергина я не видел лет пять. Если быть точным, то около четырех: последний раз мы с ним виделись на юбилее выпуска нашего институтского курса. Мы обменялись телефонами и благополучно забыли друг о друге. И вдруг на прошлой неделе Шергин сам позвонил мне.

– Привет! Нормально добрался? – бодро поинтересовался он, как будто мы только вчера расстались. Я не узнал бы его по голосу, но тогда, четыре года назад, я внес его телефон в список контактов, обозначив его как «Шерг». Сейчас, взглянув на высветившееся на экране мобильника слово «Шерг», я сразу понял, кто это.

– Привет, Серег! – ответил я как можно бодрее. – Нормально добрался.

Хотя, честно говоря, я смутно помнил, как и куда я добрался после того юбилея: время стирает подробности. Впрочем, если я не помню, как добрался домой после юбилея четыре года назад, то это означает лишь то, что я добрался без приключений. К тому же совершенно очевидно, что Серега спустя четыре года звонит вовсе не для того, чтобы это узнать. Поэтому я не стал акцентироваться на данной теме и продолжил разговор банальным вопросом:

– Как сам?

– Лучше всех! – заверил Шергин. – Я на днях с женой развелся, так что сейчас мне лучше всех вас, жалких женатиков!

Хм! Спорный тезис. Но в голосе Шергина звучало столько неподдельного ликования, что я воздержался от возражений.

– То есть тебя можно поздравить? – поинтересовался я.

– Что значит «можно»?! Нужно! Хочу тебя пригласить в ресторан это дело отметить! – сообщил Шергин. – Правда, времена тяжелые, но выпивка вся за мой счет. А уж закусь – на твое усмотрение! Ну, как?

– Да вроде как-то странно, так вот публично отмечать развод, – несколько растерявшись от неожиданного предложения, заметил я.

– Почему странно? – возразил Шергин. – Как раз странно отмечать бракосочетание. Нормальный человек должен отмечать не арест, а освобождение из тюрьмы!

И он, довольный, заржал своей шутке. Хотя шутка была не его, а заимствованная из какого-то фильма. Точно из фильма, только не помню, из какого. Впрочем, неважно. Разумеется, я рад был разделить радость однокашника и охотно согласился. Тем более что выпивка на халяву не может не радовать сама по себе любого, кто употребляет напитки крепче кефира.

Знай я в тот момент, чем закончится наша встреча, я без колебаний отказался бы под любым предлогом.

* * *

Шергин назначил встречу в «Елках-палках» на Серпуховской. Мне было очень удобно: прямая линия от Алтуфьево, ресторан непосредственно возле выхода из метро. Из закусок можно сразу взять «телегу» и целый вечер неограниченно «закусывать» всего лишь за триста пятьдесят пять рублей. Замечательно!

* * *

Я приехал точно в назначенное время, поскольку прямая ветка метро сводит вероятность разного рода транспортных задержек к минимуму. Войдя в ресторан, я сразу увидел Серегу: он сидел за столиком на троих возле окна и прямо напротив туалета. Очень удобно! Серега тоже увидел меня, привстал и помахал мне рукой. Я сделал шаг в его сторону, и тут огромное оконное стекло рядом с Серегой с треском раскололось. Я вначале даже не понял, в чем дело. И только когда раздалась вторая автоматная очередь, а Сережка Шергин вместе со стулом повалился на пол, до меня дошла кошмарная суть происходящего.

Шергин еще не коснулся пола, как все кругом принялись орать и визжать. Кто-то упал, кто-то пытался бежать, многие лезли под столы. Большой зал был отделен от входа и закутка перед туалетом барной стойкой, и те, кто увидел, что произошло, кинулись туда. Человека три-четыре, которые были поближе к дверям, попытались прорваться сквозь двери наружу. В своей жажде безопасности они буквально снесли меня в сторону. Я упал на четвереньки метрах в пяти-шести от лежащего на полу Шергина. Он еще шевелился, изо рта текла кровь. В этот момент стрелявший вошел внутрь прямо через оконный проем. Одет он был в черные брюки, черную кожаную куртку, на голове черная вязаная маска с прорезями для рта и глаз. В руках стрелок держал автомат «АКМС» – то есть обычный автомат Калашникова, но со складным прикладом. Я боялся встретиться с ним глазами, но стрелок даже не посмотрел в мою сторону. Он выстрелил в голову Шергина короткой очередью. Пули разбили Шергину череп, взметнув осколки костей, брызги мозга и крови. Я впал в какое-то жуткое оцепенение: стоял на четвереньках, словно изваяние испуганной антилопы, и смотрел на все это.

Стрелок поднял с пола лежавший рядом с телом Шергина черный планшет из кожзаменителя и вышел обратно на улицу через оконный проем. Я успел заметить, что он направился не к входу в метро, а в сторону Зацепы. Он не бежал, а спокойно шел, в по-прежнему надвинутой на лицо черной балаклавке, с планшетом в одной руке и автоматом в другой.

Когда убийца исчез из вида, до меня вдруг дошло, что все закончилось, и я встал с четверенек. В ушах звенело, перед глазами расплывался странный желтый туман. Я понял, что сейчас грохнусь в обморок, но в этот момент увидел на барной стойке полупустую бутылку коньяка. Добравшись до цели в два прыжка, я схватил бутылку и влил в себя не меньше стакана. Хлынувший по пищеводу огненный водопад привел меня в чувство, обморок отступил. Я поставил на стойку бутылку и увидел безумные глаза забившегося в угол бармена.

– Ты уже позвонил в милицию? – спросил я у него. Тот молча таращился на меня. Я хотел взять телефон со стойки, но в этот момент услышал, как в большом зале кто-то истеричным фальцетом – даже не понять, мужчина или женщина – орет:

– Милиция! Алло, слышите?! Милиция! Нас тут убивают!!!

Похоже, уже звонят. Ну и ладненько! Я допил остатки коньяка из бутылки и швырнул ее в угол. Остается только ждать ментов. Блин, а ведь придется опознавать Шергина! Я вспомнил, что осталось от Серегиного лица, и мне снова стало нехорошо.

– Коньяка мне! «Лезгинку», – сказал я бармену.

– А он ушел? – спросил бармен, заикаясь.

– Если ты имеешь в виду стрелка, то давно уже.

Бармен приободрился, снял все еще дрожащей рукой бутылку «Лезгинки» с полки, плеснул в бокал и деловито сообщил:

– С учетом того, что вы выпили из предыдущей бутылки, с вас одна тысяча четыреста восемьдесят пять рублей.

Вот сволочь!

Глава 1

Когда ждешь важный телефонный звонок, то самым раздражающим является не душераздирающее молчание телефонного аппарата, а то, что тебе принимаются названивать люди, звонка от которых ты совсем не ждешь.

Я ждал важного звонка от менеджера страховой компании. Недавно я уволился из фирмы, оформившей на меня договор пенсионного страхования, и теперь жаждал получить набежавшую за этот период сумму. Кризис наложил неизгладимый отпечаток на всех нас: если раньше мы с надеждой смотрели в будущее, то теперь еще долго будем с опаской в него вглядываться. Особенно травмированным оказалось мое поколение: Хрущев обещал нам коммунизм к 1980 году – Брежнев заменил коммунизм на Олимпиаду. И это оказался не самый худший вариант! Щедрая душа, Михал Сергеич Горбачев, обещал каждой советской семье отдельную квартиру к 2000 году – в результате мы лишились сбережений, Отечества и веры в светлое будущее в принципе. Слава богу, хоть имевшуюся жилплощадь сохранили! Когда мою страховую компанию от банкротства спасли щедрые денежные вливания американского правительства, я решил больше не искушать судьбу: до пенсии мне еще далеко – и если правительство увеличит пенсионный возраст, то будет еще дальше, – а кризис явно не последний и в следующий раз американское правительство может оказаться уже не таким щедрым. Короче, воспользовавшись подходящим пунктом договора – раз в кои-то веки в договоре нашелся пункт в мою пользу! – я решил расторгнуть договор и получить далеко не лишние в наши тяжелые времена деньги.

И вот сегодня я ждал звонка от менеджера с сообщением о переводе денег, чтобы дальше трясти неспешную черепаху под названием Сбербанк. Когда телефон наконец зазвенел и я торопливо схватил трубку, то нетрудно представить мое глубокое разочарование, стремительно переходящее в острое раздражение. Звонил Тавров.

– Добрый день, Слава! – сказал он.

– Приветствую вас, Валерий Иванович! – отозвался я, испытывая непреодолимое желание послать старого сыщика к черту. Я уже собрался попросить его перезвонить позже, хотя бы после шести, когда в страховой компании закончится рабочий день, но Тавров перешел к делу. При первых его словах мое раздражение быстро начало превращаться в настороженность.

– У меня к тебе есть дело, – сказал Тавров. – Похоже, что придется вместе поработать.

Вроде бы ничего плохого: когда я последний раз принимал участие в расследовании одного дела вместе с Тавровым, то мне удалось провести пару дней на роскошной яхте типа «Абрамович отдыхает». Если бы не это дело, я бы никогда в жизни не смог бы подняться на борт этой яхты даже в качестве стюарда. С другой стороны, эту яхту собирались затопить вместе со мной посреди Средиземного моря и лишь по чистой случайности столь печального события не произошло. Так что овладевшая мной настороженность вполне понятна.

– Дела меньше чем на миллион не рассматриваю! – мрачно пошутил я. Однако Тавров обычно был чужд юмору и на этот раз себе не изменил.

– Хорошо, о гонораре договоримся при встрече с клиентом, – невозмутимо согласился Тавров.

– Вы готовы заплатить мне миллион? – не поверил я своим ушам. – Может, еще и в евро?

– Можно и в евро, – отозвался без тени юмора в голосе Тавров. – Как скажешь! И оплата расходов, само собой.

– Валерий Иванович, мне не до шуток! Я важный звонок жду! – рассердился я и собрался повесить трубку, но Тавров не менее раздраженно отозвался, повысив голос:

– Какие шутки, Слава?! Это условие клиента: он заключит со мной договор, только если ты будешь участвовать в деле.

– Я? – растерявшись, переспросил я.

– Ты, – подтвердил Тавров и, не удержавшись, едко добавил: – Разумеется, если ты до сих пор еще Булгарин Мечислав Мстиславович. Короче, подъезжай к семи вечера в ресторан «Луизиана», что на Пятницкой. И постарайся не опаздывать: клиент очень серьезный!

* * *

Клиент оказался белесым немцем по имени Фридрих Шмидт, отлично говорившим по-русски. Очень светлые, редкие и в то же время кудрявые волосы, бледно-голубые глаза и очень белая кожа создавали впечатление общей белесости. И говорил он как-то тихо для немца, хотя мое впечатление о шумных горластых немцах создалось в основном из расхожего образа немецкого туриста. К тому же, как сразу выяснилось, он вовсе не был клиентом, а всего лишь представлял интересы какого-то американца, пожелавшего остаться неизвестным. Впрочем, он имел все полномочия для заключения договора с частным детективом и оплату необходимых расходов. Прояснив ситуацию, белесый Шмидт тут же попросил меня предъявить документы.

– Какие документы? – удивился я. – Разве недостаточно того, что меня представил господин Тавров?

– Недостаточно, – лаконично отозвался Шмидт. – Я должен посмотреть ваш внутренний паспорт гражданина Российской Федерации для твердой уверенности, что именно вас имел в виду мой клиент.

Я недоуменно взглянул на Таврова, но тот лишь пожал плечами. Я достал из кармана паспорт и передал Шмидту. Честно говоря, фотографию на паспорте я считал неудачной и полагал, что не очень похож на свое изображение, но Шмидт даже не стал вглядываться в фотографию. Он сличил паспортные данные с тем, что было написано на бумаге, которую он извлек из папки. Видимо, все совпало: Шмидт удовлетворенно кивнул и вернул мне паспорт.

– А откуда у вас мои паспортные данные? – с подозрением поинтересовался я, пряча паспорт в карман.

– Они переданы мне клиентом, – ответил Шмидт.

– А откуда мои паспортные данные знает ваш клиент? – продолжал наседать я. Действительно: вдруг это какой-нибудь аферист? Может, на меня уже тайком оформлен кредит или, не дай бог, подставная фирма?

– Я не знаю, – кратко отозвался Шмидт. – Клиент передал мне ваши данные, чтобы я мог убедиться, что передо мной именно тот господин Булгарин, который должен – по мнению моего клиента – принять участие в расследовании. И почему вы должны участвовать в расследовании, знает только мой клиент. Но он не счел необходимым поделиться со мной своим знанием.

– Давайте, господа, вернемся к цели нашей встречи! – решительно вмешался Тавров, неодобрительно покосившись в мою сторону. – Я не сомневаюсь в ваших полномочиях, господин Шмидт. Я, безусловно, признаю право клиента на анонимность и законного посредника. Я знаю, что вы представляете весьма уважаемую берлинскую адвокатскую фирму и не имею оснований для каких-либо сомнений. Поэтому предлагаю перейти к предмету договора.

– Хорошо! – охотно согласился Шмидт. – Я уполномочен моим клиентом предложить вам провести частное расследование. Речь идет о гибели людей, занимавшихся исследованиями по заказу моего клиента. Буквально в течение месяца погибли или бесследно исчезли при странных обстоятельствах трое из четырех человек, непосредственно занимавшихся этими исследованиями. Мой клиент убежден, что это не случайность.

– Вы можете нам сказать, какого рода исследованиями занимались эти люди? – спросил Тавров.

– Поскольку мой клиент убежден, что именно эти исследования и послужили причиной загадочных смертей, я могу сообщить вам все интересующие вас подробности при условии полной конфиденциальности, – проинформировал Шмидт.

При известии о том, что сейчас я буду посвящен в тайну, из-за которой, по всей видимости, уже погибли три человека, мне стало нехорошо. Судя по всему, мои чувства столь явственно отразились на моем лице, что Шмидт счел необходимым пояснить:

– Разумеется, работа связана с определенным риском, и потому мой клиент готов щедро оплатить ваши услуги, господа!

– И о какой сумме идет речь? – спросил Тавров и, бросив взгляд в мою сторону, не удержался:

– Господин Булгарин хочет за свои услуги получить миллион.

– К сожалению, господа, эта сумма выделена моим клиентом в качестве вашего общего гонорара, – озабоченно заметил Шмидт. – Впрочем, вы можете привлекать разного рода экспертов, и их услуги будут оплачены отдельно, как накладные расходы. Но эти расходы должны быть подтверждены документально. Поймите меня правильно, господа: на этом настаивает мой клиент.

– Ваш клиент, как я понял, американец, – решил уточнить Тавров. – Он будет платить долларами?

– Поскольку платить буду я, то мне удобнее это делать в евро, – ответил Шмидт. – Конвертация такой значительной суммы в рубли может вызвать нежелательный интерес, поэтому сумма гонорара будет переведена на ваши счета в евро.

Хм… А сколько будет миллион рублей в евро? Какой у нас нынче курс? И я спросил:

– Сколько это будет в евро?

– Я же сказал, что миллион, – отозвался Шмидт.

У меня не отвалилась нижняя челюсть лишь потому, что я предусмотрительно оперся ею на руку. Полмиллиона евро! Даже с вычетом налогов – хвала плоской шкале налогообложения! – получается сумма, вполне достаточная для покупки уютного домика на берегу теплого моря, где я смогу полностью отрешиться от проблемы зарабатывания куска хлеба и целиком отдаться процессу творчества.

Мои сомнения и опасения улетучились, словно их и не было. Я почувствовал прилив энергии. Давай, немчура, продолжай!

– Мой клиент считает правильным ввести вас в курс дела до заключения договора, чтобы вы могли оценить издержки и допустимость риска, – занудно продолжал Шмидт. – В случае вашего отказа от заключения договора вы должны забыть все, о чем услышите.

– Если только речь не идет о сокрытии преступления, – предусмотрительно оговорил Тавров. Немец согласно кивнул и продолжил:

– Итак, вот предыстория дела. Два года назад мой клиент нанял известного специалиста в области истории профессора Эндрю Харриса для поисков одного артефакта. В свою очередь, профессор Харрис нанял трех человек, которые должны были непосредственно заниматься этим делом на местах, а профессор Харрис взял на себя роль координатора и аналитика. Непосредственными поисками артефакта занимались следующие люди: доцент факультета истории и культурного достояния церкви папского Григорианского университета доктор Винченцо Паоли; преподаватель истории Бухарестского университета доктор Ион Георгеску; специалист по исследованиям Средних веков Брауновского университета доктор философии Роберт Причард.

Шмидт сделал паузу, чтобы выпить минеральной воды из стакана. Настоящий немец должен пить пиво, но Шмидт пил только воду: он даже от кофе отказался, поэтому его национальную пивную обязанность мы с Тавровым взяли на себя. Впрочем, если быть точным, то мы пили не пиво, а превосходный английский эль «Ньюкасл». Воспользовавшись паузой, я поделился соображениями:

– Григориана говорит сама за себя; Брауновский университет, если я не ошибаюсь, входит в объединение престижнейших университетов Америки – Лигу Плюща; да и университет Бухареста вроде отметил стопятидесятилетний юбилей. Получается, что профессор Харрис выбрал лучших специалистов в своей области: во всяком случае, из известных учебных заведений. Кстати: раз речь идет о Григориане, то артефакт имеет отношение к христианским реликвиям?

Зануда-немец вначале поправил меня, сообщив, что сто пятьдесят лет университету Бухареста исполнится через четыре года, и лишь после этого ответил на мой вопрос:

– Нет, речь не идет о христианской реликвии. Клиент полагает, что профессор Харрис выбрал доктора Паоли потому, что тот имел доступ к архивам Ватикана.

– А что по этому поводу говорит профессор Харрис? – спросил Тавров. Правильно спросил: зачем строить догадки, если можно узнать у первоисточника?

– Профессор Харрис оказался второй жертвой этого загадочного дела, которое вам предстоит расследовать, – сообщил Шмидт.

Вот так! Оказывается, «припасть к первоисточнику» уже невозможно.

– А что думает по этому поводу сам Паоли? – решил зайти с другой стороны Тавров. – Надо полагать, он сам знает, почему и для чего его выбрал в качестве помощника профессор Харрис?

– Скорее всего, это так, – согласился Шмидт. – Должен был знать. Но и его спросить нельзя, поскольку доктор Паоли был первой жертвой.

– Как они погибли? – спросил я.

– Доктор Паоли был найден в сгоревшей машине на дне ущелья в Альто-Адидже, – ответил Шмидт. – Буквально в тот же день профессор Харрис отправился на своем катере из Майами половить рыбу и бесследно исчез. А спустя две недели доктор Георгеску был найден застреленным в своем доме в Бухаресте. Официальная версия – самоубийство. Но мой клиент не верит в официальную версию.

– А доктор Причард еще жив? – поинтересовался я.

– Сегодня утром он был жив, и пока еще с ним ничего плохого не случилось, – сообщил Шмидт.

– Тогда нам надо с ним поговорить! – решительно заявил Тавров. – Как это можно сделать?

– Нет проблем! – заверил Шмидт. – Он сейчас в Москве, и я могу организовать вам с ним встречу.

– Тогда сделайте это как можно скорее, – предложил Тавров.

– То есть вы готовы подписать договор? – уточнил немец. Тавров взглянул на меня. Я кивнул.

– Хоть сейчас, – ответил Тавров. Немец полез в свою папку, шурша бумагами.

– А вы можете сказать, что за артефакт они искали? – спросил я, сгорая от любопытства.

– Разумеется, – подтвердил Шмидт. – Речь идет о так называемом копье Дракулы.

* * *

Мы с Тавровым обменялись недоуменными взглядами.

– Это тот самый Дракула, который вампир? – уточнил Тавров. Однако Шмидт то ли оказался не готов к вопросу, то ли решил уклониться от прямого ответа на него.

– Этого я не знаю, – ответил Шмидт. – Данный вопрос не входит в область моей компетенции. Но я полагаю, что исчерпывающий ответ на ваш вопрос может дать доктор Причард.

– Надеюсь, – буркнул Тавров. – Очень надеюсь, что ко времени нашей встречи он еще будет жив.

Шмидту не понравилась реплика Таврова: он нахмурился и недовольно кашлянул.

– Когда мы сможем встретиться с доктором Причардом? – поспешил я разрядить ситуацию.

– Как только мы закончим формальности, я немедленно свяжусь с доктором Причардом и договорюсь с ним о встрече, – пообещал Шмидт.

– И как скоро это произойдет? – поинтересовался Тавров.

– В любом случае в течение трех дней, – уверенно отозвался Шмидт. – Через три дня я должен обязательно быть в Берлине.

* * *

Шмидт сдержал слово: уже через два дня мы встретились с доктором Причардом в его съемной квартире на Грузинском валу. Шмидт добросовестно проводил нас до квартиры Причарда, представил американскому историку и немедленно откланялся, сославшись на неотложные дела, которые ему обязательно надо решить до завтрашнего рейса на Берлин.

Перед встречей я представлял себе доктора Причарда как двойника его прославленного коллеги профессора Индианы Джонса. Поэтому я был несколько разочарован, увидев вместо подтянутого и сосредоточенного высокого парня в кожаной куртке жизнерадостного плешивого толстячка в гавайке. Толстяк радостно потряс нам руки энергичным американским рукопожатием и озарил нас неизменной широкой американской улыбкой – бесплатной рекламой дантиста. По-русски он говорил даже лучше Шмидта, хотя и с неистребимым американским акцентом. Усвоив русские обычаи, Причард не просто предложил нам выпить, но и выставил колбасу, сыр и оливки в качестве закуски. Предложив нам называть его просто Боб, Причард пошел навстречу нашим русским комплексам, и мы выпили водки на брудершафт. Опять же по русской традиции, тут же выпили по второй – чтобы пуля не успела пролететь. После чего можно было в непринужденной обстановке переходить к делу.

– Вы уже знаете о гибели ваших коллег профессора Харриса, доктора Паоли и доктора Георгеску? – задал Тавров показавшийся мне риторическим вопрос.

– Да, это ужасная трагедия, – скорбно вздохнул Причард. – Я до сих пор не могу прийти в себя. Господин Шмидт выразил опасения, что эти смерти не случайны, что существует угроза и моей жизни тоже и что будут приняты меры по обеспечению моей безопасности. Я так понимаю, что это вы будете обеспечивать мою безопасность?

Вообще-то, это было не совсем так: услуги телохранителя для Причарда в договоре прописаны не были. Зато предусматривалась установка средств аудио– и видеоконтроля в его квартире. Интересно, сам он об этом знает?

– Да, господин Шмидт нанял нас именно для этого, – ответил Тавров. – Телохранителя к вам решено не приставлять: если человека задумали убить, то никакие телохранители не помогут. Мы сосредоточимся на выявлении лиц, которые могут представлять для вас угрозу. А для этого нам надо знать, чем вы занимаетесь в Москве, установить круг вашего общения и все такое… Господин Шмидт сообщил нам, что вы, как и ваши погибшие коллеги, занимались поисками некоего артефакта. Господин Шмидт заверил нас, что вы сможете сообщить нам подробности.

– Да, Шмидт сказал мне, что я могу рассказать все, – кивнул Причард. – Мы занимались поисками одного очень любопытного предмета: копья, некогда принадлежавшего легендарному Владу Цепешу Дракуле.

– Копья? – удивился Тавров. – Насколько я помню, основным оружием Дракулы, как вампира, были его зубы.

– Да, разумеется! – рассмеялся Причард. – Что касается созданного Брэмом Стокером мифа, то, безусловно, зубы! Но нас интересовал не мифический Дракула, а реальный. Реально существовавший Дракула не имел ничего общего с мифическим вампиром графом Дракулой. Если вам интересно, то я расскажу немного…

Причард вопросительно взглянул на Таврова. Тот кивнул, отозвавшись:

– Само собой, раз мы занялись этим делом. Рассказывайте все, что вы считаете нужным рассказать.

– Тогда я сначала быстренько развею несколько самых вздорных мифов, – пояснил Причард и приступил к рассказу:

– Во-первых, прежде всего надо сказать, что никаким графом Дракула не был. Он был господарем Валахии, исторической области на территории нынешний Румынии. Валашский титул «господарь» соответствует титулу «князь» в восточноевропейской традиции или же титулу «герцог» в традиции западноевропейской.

– То есть Стокер, так сказать, понизил Дракулу в звании? – иронически заметил Тавров.

– Да, британские колонизаторы всегда отличались презрением к чуждым им традициям! – в тон Таврову отшутился Причард и продолжил реабилитацию валашского господаря.

– Во-вторых, прозвище «Дракул» – что по-румынски означает «дракон» – было дано его отцу, господарю Владу Второму из-за того, что он использовал в своем гербе изображение дракона и носил подвеску в виде дракона. Надо сказать, что ношение изображений дракона вовсе не было связано с колдовскими ритуалами или с тем, что у румын слово «дракула» означает и «дракон», и «дьявол». Влад Второй захватил валашский престол в 1436 году, свергнув своего двоюродного брата при поддержке императора Священной римской империи Сигизмунда Люксембургского. Сигизмунд основал в 1408 году рыцарский орден Дракона с традиционной для рыцарских орденов формулировкой «для охранения Креста Господня и борьбы с язычниками». Бороться Сигизмунд собирался главным образом с турками, неумолимо продвигавшимися через Балканы в центр Европы. Сигизмунд сделал членом ордена Влада из династии Басарабов, преследуя цель иметь верного человека на престоле валашских господарей: ведь Валахия была именно тем местом, где активно шла борьба турок-мусульман и христиан-европейцев. Соответственно Влад Второй имел прозвище «Дракул», а его сын Влад Третий стал известен под именем «Дракула», то есть «сын Дракулы». Так что легенда о том, что прозвище «Дракула» относилось не к валашскому господарю, а к его черному арабскому жеребцу, подаренному турецким султаном «валашскому принцу», абсолютно не соответствует действительности. Равно как и легенды о «колдовских практиках» Дракулы.

– А как насчет его легендарной кровожадности? – напомнил я. – Ведь его прозвище Цепеш, насколько я помню, означало «сажающий на кол».

– Как раз об этом я и собирался сказать, – ответил Причард. – Насчет прозвища: прозвище «Цепеш» вошло в титул Влада совсем не потому, что Влад Дракула широко использовал казнь через сажание на кол. На самом деле современные Дракуле хроники описывают произведший на свидетелей неизгладимое впечатление случай, когда молодой Влад ворвался в плотные ряды турок и метким сокрушительным ударом нанизал на свое копье одновременно трех янычар. Именно после этого события армия и народ дали Владу почетное и полное восхищения – а вовсе не ужасающее – прозвище Цепеш, «нанизывающий на кол». То есть речь шла о силе и легкости, с которой он это сделал. И лишь позже историки связали это с реальной казнью на колу.

– Да, но на колы он людей действительно сажал в больших количествах, и именно это приводило в ужас всю культурную Европу, – напомнил я.

– Ну, слухи о «чудовищной жестокости» Дракулы, мягко говоря, преувеличены, – возразил Причард. – Кроме того, Европа в те времена была не такой уж культурной и уж совсем не гуманной: для средневековой Европы жестокие и массовые казни были такой же нормой, как и для восточных деспотий. Уверяю вас, что четвертование, колесование и прочие обычные для «культурной Европы» казни ничуть не более человечны, чем принятое на Востоке сажание на кол.

– А что такое четвертование? – полюбопытствовал Тавров. – В смысле: на четыре части рубили?

– Нет, не рубили, а разрывали лошадьми, – поправил Причард. – Иногда попадались такие… как это по-русски… «жилистые» мужики, что палачу приходилось вначале надрезать жертве связки, чтобы казнь прошла без осложнений. Обычно перед казнью совершались пытки: четвертованию традиционно предшествовало вырывание кусков мяса из тела казнимого.

– Однако! – передернуло меня от отвращения. Вот тебе и «культурная Европа»! – А за какое преступление полагалась такая жуткая казнь? – спросил я.

– Обычно за покушение на жизнь короля, – ответил Причард. – Однако часто все зависело от вкусов судьи или самого короля. Скажем, во времена современника отца Цепеша, Влада Второго Дракулы, французский король Карл Шестой широко практиковал утопление: когда казнимого завязывали в мешок и бросали в реку. Обычно такая казнь полагалась за сквернословие простолюдинам, но при Карле Шестом так казнили и обычных воров, и виновных в массовых беспорядках. Однажды утоплению был подвергнут и аристократ Луи де Боа-Бурбон, который при встрече с королем всего лишь поклонился ему, а не встал на колено. Хотя возможно, что Карл Шестой приказал казнить его в одном из припадков безумия, коим был периодически подвержен после тяжелой болезни. Кстати, интересная подробность: чтобы кто-нибудь случайно не спас брошенную в реку жертву, приняв ее за утерянный мешок с товаром, на мешки для казни специально наносили надпись: «Дайте дорогу королевскому правосудию».

– А колесование? – продолжал удовлетворять свое профессиональное любопытство криминалиста Тавров. – Телегой переезжали, что ли?

– Нет, просто наносили многочисленные переломы, – охотно разъяснил Причард. За время долгого изучения средневековых обычаев он, похоже, стал воспринимать их как норму. Впрочем, в средневековой Европе это и было нормой – о «правах человека» тогда никто не задумывался.

– Осужденного на казнь клали с раздвинутыми ногами и вытянутыми руками на соединенные в виде креста Святого Андрея, то есть в виде буквы «Х», два бруса. Палач вначале железной палкой переламывал несчастному руки, предплечья, бедра, ноги и грудь. Затем осужденного прикрепляли к небольшому каретному колесу, поддерживаемому столбом. Переломленные руки и ноги привязывали за спиной, а лицо казненного обращали к небу, чтобы он принял смерть в этом положении. Казнь считалась жестокой даже по понятиям тех времен, поэтому судья или король мог проявить милосердие и приказать умертвить осужденного перед началом ломки костей.

– Гуманизм, однако! – саркастически заметил я.

– Да, в то время такое считалось милосердием, – развел руками Причард. – Скажем, во время проведения распространенной в отношении колдунов или еретиков казни сожжения на костре в виде особой милости могли использовать очень сухие дрова, чтобы сократить мучения осужденного или даже прервать его страдания ударом багра, которым ворошили костер. Из мучительных казней в Европе еще широко использовались зарывание живьем в землю и сдирание кожи заживо. Во Франции живьем зарывали воровок, в Германии – женщин-детоубийц. Сдирали кожу заживо с тех, кто прелюбодействовал с женщинами королевской крови, а также с переводчиков Библии – что, с точки зрения «добрых католиков», считалось страшным богохульством. Ну и широко использовалось во всех европейских странах в отношении фальшивомонетчиков варение заживо в кипятке или в масле.

– Понятно, что времена были жестокие, – решил я прервать малоаппетитные излияния Причарда. – А как насчет сажания на кол? Эта казнь в Европе действительно не применялась?

– Такая казнь считалась языческим пережитком, и церковь неодобрительно относилась к ней. Во всяком случае, эта казнь применялась к обвиненным в колдовстве наряду с колесованием и сожжением на костре при Меровингах, в частности, во времена франкской королевы Фридегунды. На Востоке же эту казнь использовали очень часто по той причине, что в зависимости от конкретной процедуры казни и особенностей конструкции кола смерть посаженного на кол наступала либо через несколько минут, либо через несколько суток – в зависимости от желания казнящего. Легенда о «кровожадном колосажателе» Владе Цепеше появилась как следствие двух фактов: сажание на кол было в глазах европейцев чисто восточной экзотикой, символом варварства – хотя любимые в современной Дракуле Европе колесование и четвертование, с нашей точки зрения, ничуть не менее чудовищны. Второй факт: случай массовой казни Цепешем турецкого войска вместе с военачальниками-пашами, которая носила демонстративный характер.

– Ах, так все-таки было массовое колосажание? – подметил я.

– Следует учесть, что правление Влада Цепеша Дракулы пришлось на чуть ли не самый трагический период для балканских государств, когда решалась их судьба, – заметил Причард. – И Валахия не была исключением.

Глава 2

После сокрушительного поражения в 1396 году под Никополем – что на севере нынешней Болгарии – европейского христианского войска под предводительством Сигизмунда Люксембургского лишь разгром османского государства великим Амиром Тимуром в 1402 году спас Европу от неумолимого турецкого вторжения. Европейцы, кстати, по своей традиционной неблагодарности, ненавидели своего спасителя и использовали в хрониках данное врагами Тимура враждебное прозвище Тамерлан. Европейцы никак не использовали подаренный им Тимуром шанс, и спустя полвека турки беспрепятственно восстановили былую мощь. После падения в 1453 году Константинополя – последнего оплота христианской культуры в Азии – вновь началась кровавая экспансия турок на Балканы. Не способные противостоять мощи Османской империи, слабые балканские государи были вынуждены признавать себя вассалами турецкого султана, выделяя в его войско вспомогательные отряды: например, в битве при Анкаре против Амира Тимура принимал участие и был почти полностью уничтожен сорокатысячный сербский вспомогательный отряд, присланный деспотом Сербии Стефаном Лазаревичем. Христиане были вынуждены платить туркам дань не только деньгами, но и людьми: именно из принявших ислам христианских мальчиков формировался отборный корпус янычар и набирались личные рабы султана.

– Вот гады! – прокомментировал я, обидевшись за славянских предков. Однако и тут Причард нашел место для ехидного комментария:

– Справедливости ради следует сказать, что значительная часть обратившегося в ислам христианского населения «отуречивалась» совершенно добровольно. В основе этого решения лежало желание избежать как специального денежного налога на христиан «джизье», так и пресловутого «деширме» – отдачи христианских детей для службы султану. Кроме того, бедные христианские семьи часто с радостью отдавали своих детей на «отуречивание», чтобы они смогли занять видное положение при султанском дворе – и некоторым это действительно удавалось. Среди таких «счастливчиков» следует отметить достигших звания «великий визирь» – то есть, используя нынешнюю терминологию, премьер-министра – сына православных серба и гречанки Махмуд-пашу и бывшего раба, серба по происхождению Мехмед Соколу-пашу.

– Так прям все они верно несли службу? – усомнился Тавров.

– Разумеется, на слово своим вассалам, только и мечтавшим освободиться при удобном случае от власти султана, турки не верили, – подтвердил Причард его сомнения. – А потому в качестве гаранта лояльности восточноевропейских правителей турки брали в заложники их детей. Пленом, разумеется, это назвать нельзя: знатные заложники пользовались полной свободой и жили в такой же роскоши, как и сыновья султана. Но если на их родине вдруг вспыхивало восстание, то для узников «золотой клетки» было только два пути: принять мученическую смерть или возглавить карательный отряд янычар, беспощадно вырезавших население непокорной страны.

– Невелик выбор, – оценил я.

– Вот именно! – согласился Причард. – А теперь представьте, что именно в качестве такого заложника в 1438 году семилетний мальчик Влад Дракула появился при дворе турецкого султана и провел там долгих девять лет. Уже там совсем еще юный Влад показал, что он достоин прозвища «Сын Дракона». Трижды под угрозой смерти Влада пытались заставить принять ислам, но «Сын Дракона» был непреклонен в своей вере: как и положено истинному христианину, в православии Влад видел не только непременную идеологическую структуру тогдашнего государственного аппарата, но прежде всего путь к спасению как души, так и личной чести.

– Чего-то тут не вяжется, – недоверчиво произнес Тавров. – Все эти повелители балканских государств воевали с турками или им служили?

– Тут не все так просто, – принялся объяснять Причард. – Представьте, что владетель определенной территории вместе со своими вассалами начинает войну с турками не на жизнь, а на смерть. Во-первых, кто-нибудь из вассалов в решающий момент битвы обязательно покинет поле сражения, чтобы из своего предательства извлечь максимум выгоды для себя: избавиться от сильных соседей, захватить их владения. Во-вторых, даже если этого и не произойдет, то в случае разгрома вся территория непокорных будет захвачена и превращена в провинцию турецкой империи – пашалык, со всеми вытекающими из этого последствиями: раздачей лучших земель туркам, массовым «отуречиванием» оставшегося населения, лишением местного дворянства всякой власти. После сражения под Никополем, показавшем полное бессилие христианской Европы в борьбе с турками, балканские государи были вынуждены идти на частичные уступки туркам, чтобы получить статус «привилегированной провинции», что примерно соответствовало привычному европейскому вассалитету. Вот в таких непростых условиях отец Влада стал господарем Валахии, то опираясь на поддержку императора Сигизмунда и венгерского регента Януша Хуньяди, то принимая вассалитет турецкому султану.

* * *

Честно говоря, я уже начал терять нить разговора. Мы всего-то хотели выяснить предысторию загадочного копья Дракулы, а тут Причард погрузил нас в такие исторические дебри, что немудрено и запутаться. Поэтому я воспользовался паузой, которую сделал разгоряченный Причард, чтобы выпить стакан минеральной воды, и попробовал направить разговор в нужное русло:

– Так что там с копьем Дракулы?

– Как же я расскажу вам историю копья Дракулы, если еще не рассказал вам историю самого Дракулы? – удивился Причард, и нам осталось только смириться.

– Итак, в 1447 году Влад Второй Дракул был убит по приказу венгерского регента трансильванского князя Яноша Хуньяди, который немедленно посадил на валашский престол своего ставленника: Владислава Второго Дана, происходившего так же, как и Влад, из династии Басарабов. Собственно, с этого момента и началась ожесточенная борьба двух ветвей валашского рода Басарабов: Данешти и Дракулешти. Турки предложили Владу стать генералом янычарского корпуса и вернуть себе при помощи янычар валашский престол. Нетрудно представить, что ожидало население Валахии, прими Влад предложение турок. Но Влад отказался.

В 1448 году, воспользовавшись разгромом армии Хуньяди турками – кстати, на счастливом для турок Косовом поле, – Влад на короткий срок захватил престол, однако уже спустя три месяца потерял его, а его брат Мирча был ослеплен врагами и похоронен заживо. Влад Дракула не желает вновь прибегать к покровительству турок, опасаясь опустошения страны янычарами, и бежит в Молдавию под защиту своего дяди Богдана, который в сентябре 1489 года сверг с молдавского престола своего племянника Александра и стал господарем Молдавского княжества. Однако в октябре 1451 года Богдана убивает очередной претендент на молдавский престол, его собственный брат Петр Арон, и Влад вынужден вместе со своим кузеном, сыном Богдана Стефаном, бежать в Трансильванию и просить покровительства могущественного князя Яноша Хуньяди. Самому Яношу было не до беглых принцев: он то ожесточенно воевал с турками, то по требованию венгерских дворян вел переговоры с императором Священной Римской империи Фридрихом Третьим об освобождении венгерского короля Ласло Шестого – при котором, собственно, Янош Хуньяди и исполнял функции регента.

Тут Причард буквально умоляюще посмотрел на нас. Мы с Тавровым переглянулись, и Тавров милостиво кивнул:

– Так что там с этим… как его… Ласло?

– Я быстро расскажу, это очень важный момент, без которого все остальное не будет понятно, – заторопился Причард. – Итак, венгерский король Ласло при крещении был наречен Ладислаус, в чешском произношении Ладислав. Он был сыном короля германского, чешского и венгерского, герцога австрийского Альбрехта Второго и дочери императора Сигизмунда Люксембургского Елизаветы. Король Альбрехт скоропостижно скончался за четыре месяца до рождения сына якобы от дизентерии, и потому Ладислав тут же получил невеселое прозвище «Постум», то есть «Посмертный». Он унаследовал австрийское герцогство, а его опекуном стал провозглашенный императором и королем Германии под именем Фридриха Третьего двоюродный дядя. Почти одновременно венгерские дворяне во главе со словенским графом Ульрихом Циллеи провозгласили младенца Ладислава королем Венгрии Ласло. Чешские дворяне провозгласили Ладислава своим королем. Однако, поскольку Фридрих держал малолетнего короля при себе, дворяне Венгрии избрали венгерским регентом Яноша Хуньяди, а чешские дворяне – регента Чехии Иржи из Подебрад.

Понятно, что ни опекун австрийского герцога Фридрих, ни оба регента особенно не пытались изменить ситуацию. Лишь в 1452 году после совместного выступления возмущенных беззаконием австрийских, чешских и венгерских дворян Фридрих вынужден был уступить, вернуть захваченные им венгерские королевские регалии и освободить Ладислава. Фактическим правителем Венгрии при тринадцатилетнем короле стал граф Ульрих Циллеи, ярый враг клана Хуньяди.

Сам Янош в это время воевал с турками, а его старшему сыну Ласло требовались союзники в борьбе с Циллеи, поэтому он оказывал покровительство потенциальным кандидатам на валашский и молдавский престолы Владу и Стефану. В 1454 году Янош Хуньяди вынудил турецкого султана Мехмеда Второго снять осаду крепости Смедерево, а в 1456 году разбил турецкое войско, осаждавшее Белград. Турецкое войско бежало вместе с раненым султаном. Однако Янош не успел насладиться победой, став жертвой внезапно вспыхнувшей в венгерском войске чумы. Он скончался 11 августа 1456 года в Белграде, а 9 ноября того же года Ласло Хуньяди убил приехавшего в Белград Ульриха Циллеи.

Обширные владения графа в Каринтии, Крайне и Славонии должны были перейти к Ладиславу, однако тот горел жаждой мести и, невзирая на данные им Ласло Хуньяди гарантии безопасности, в начале 1457 года арестовал и казнил вернувшегося в Венгрию убийцу Циллеи. Это было очень опрометчивым поступком: сторонники клана Хуньяди подняли восстание, и Ладислав бежал в Прагу, поскольку еще в 1453 году официально был коронован чешской короной.

24 января 1458 года младший сын Яноша Хуньяди Матиаш был провозглашен венгерским королем, но смог покинуть Прагу только в конце февраля, когда его мать Эржбета Силади заплатила Фридриху Третьему выкуп за сына. Между тем Ладислав в Праге стал готовиться к свадьбе с дочерью французского короля Карла Седьмого Магдаленой Валуа, однако в ноябре того же года внезапно скончался. Многие говорили о том, что короля отравил Иржи из Подебрад, однако эти слухи ему не повредили: тот принадлежал к влиятельной гуситской церкви ультраквистов, иначе говоря «чашников», и, опираясь на поддержку большинства чешских дворян и бюргеров, 2 марта 1458 года был коронован чешской короной. Кстати говоря, мнение об отравлении Ладислава оказалось ложным: исследования останков Ладислава, проведенные уже в ХХ веке чешскими учеными, доказали, что Ладислав умер от совершенно неизвестной средневековой Европе болезни – лейкемии.

Иржи Подебрад стал первым королем Западной Европы – некатоликом. Поддержкой религиозной свободы Иржи привлек на свою сторону даже проавстрийски настроенных католиков. Он оказал поддержку погрязшему в борьбе с собственным братом Альбрехтом Шестым Фридриху Третьему и даже спас его из осажденного войском Альбрехта Венского замка. Поэтому император решительно выступил в защиту Иржи от требований римского папы Пия Второго об упразднении гуситской церкви.

Крупные землевладельцы были недовольны властью Матиаша, решили возвести на престол его дядю, Михая Силади, и обратились за помощью к Фридриху Третьему. Тот с энтузиазмом самоубийцы встрял в венгерские разборки, поскольку после смерти Ладислава формально получил права на Венгерское королевство. Однако Матиаш отменил феодальное ополчение и создал регулярную наемную армию «Черное войско», успешно противостоявшую отрядам мятежных баронов и имперской армии. Он получил поддержку чешского короля Иржи Подебрада, женившись в 1461 году на его дочери Каталине. В 1463 году отчаянно нуждавшийся в деньгах император скрепя сердце продал увезенную Ладиславом корону Святого Иштвана Матиашу Хуньяди за 80 000 золотых форинтов, тем самым молчаливо отказавшись от претензий на венгерскую корону. 29 марта 1464 года Матиаш был официально коронован Святой короной.

В августе 1456 года, опираясь на поддержку клана Хуньяди, Влад Дракула наконец вернул себе валашский престол, свергнув Владислава Второго. В благодарность он оказал активную поддержку Матиашу Хуньяди в его борьбе с мятежными венгерскими баронами. В 1457 году двоюродный брат Влада Стефан, опираясь на помощь валашского войска, вторгся в Молдавию, дважды разгромил войско Петра Арона, вынудив того бежать в Польшу, и занял молдавский престол. Именно эти пять с половиной лет непрерывного пребывания Влада Третьего Цепеша Дракулы на валашском престоле стали его звездным часом!

Причард сделал паузу, чтобы сделать очередной глоток минералки. Ну, похоже, мы все-таки добрались до нашей темы!

– Полагая, что его тыл надежно укреплен союзниками – венгерским королем Матиашем Хуньяди и молдавским господарем Стефаном чел Маре, – Влад Дракула принялся лихорадочно готовиться к войне с турками: строить и укреплять крепости, набирать армию, запасать припасы. Кроме того, ему стало известно, что римский папа выделил значительную сумму денег Матиашу Хуньяди на подготовку нового всеевропейского Крестового похода против турок. Влад Дракула перестал платить дань султану, ссылаясь на трудности. Он периодически вступал в стычки с войсками беев приграничных территорий, но в письмах султану докладывал, что «он, как покорный раб султана, был в очередной раз вынужден наказать султанского подданного, который превысил свои полномочия и нарушил султанскую волю, позволив себе напасть на дружественную его султанскому величеству страну». И султан делал вид, что верит Дракуле: его самого беспокоил планируемый Крестовый поход, и он нуждался хоть в подобии спокойствия на границах. Но все знали: при малейшей возможности султан снова двинет войска в Европу. Логика Османской мусульманской империи была проста: за пределами избранной Аллахом Османской империи проживают варвары-язычники, которые самим фактом своего существования угрожают миру и безопасности, ибо мир и безопасность возможны только на территории исламской империи – и более нигде! Вот такая простая логика.

Развязка наступила в 1461 году: султан пригласил валашского господаря в крепость Джурджиу на переговоры якобы для «урегулирования пограничных вопросов». Ну и еще в счет уплаты просроченной дани следовало захватить пятьсот христианских мальчиков для янычарского корпуса и тысячу овец. Для ведения переговоров и взимания дани султан послал ренегата, бывшего византийского чиновника Катаволинуса, именовавшегося на турецкой службе Юнус-беем. А для придания веса на переговорах Юнус-бея сопровождал комендант Никопольской крепости и наместник южной Валахии Хамза-паша со своими четырьмя тысячами воинов. Некоторые источники увеличивают численность турецкого войска даже до десяти тысяч. Но главное то, что Юнус-бей и Хамза-паша бесследно исчезли вместе со своим войском, а Влад Дракул принялся захватывать турецкие крепости, уничтожать «потурченцев» – короче, освобождать оккупированную и «отуреченную» южную Валахию. По обычаям того времени, потери врага исчисляли подсчетом отрубленных голов. Цепеш отправил королю Матиашу подробнейший отчет, в котором точно перечислил число убитых турок, отдельными строками по населенным пунктам и крепостям с общим итогом двадцать три тысячи восемьсот девять убитых, не считая свыше восьмисот тех, что сгорели в своих домах, и их головы было невозможно отыскать для точного подсчета.

– Ни хрена себе! – пробормотал потрясенный Тавров. Да уж! О времена, о нравы!

– Надо сказать, что король Матиаш обрадовался донельзя посланию Цепеша: с Крестовым походом не ладилось, а за потраченные деньги надо было отчитываться перед римским папой. Так что Матиаш немедленно округлил полученные цифры до двадцати пяти тысяч, затем прибавил четыре с лишним тысячи турок войска Хамзы-паши из предыдущего отчета – откуда и появилась кочующая из хроники в хронику цифра тридцать тысяч посаженных на кол.

– Кстати, а что случилось с войском Хамзы-паши? – поинтересовался я. – Это войско так и осталось исчезнувшим для султана?

– Войско Хамзы-паши исчезло поздней осенью 1461 года, а весной следующего года султан лично повел свою армию в карательную экспедицию. Повсюду на пути султан встречал разгромленные крепости и обезумевших от ужаса чудом спасшихся немногочисленных турок и потурченцев. Влад Цепеш осуществлял тактику «выжженной земли», сковывая силы турок и лишая их маневра. Нехватка продовольствия и пресной воды заставила прибегнуть к подвозу припасов судами по Дунаю. Но в устье Дуная стояла захваченная Владом крепость Килия, которую он передал венграм, и лишь немногие суда сумели прорваться через блокаду. Наконец 17 июня 1462 года Влад Цепеш совершил легендарную ночную атаку на лагерь турок, двигавшихся на крепость Тырговиште. В этой атаке он потерял всего около тысячи человек и сам получил лишь легкое ранение, а турки – до тридцати пяти тысяч! Сам султан чудом избежал гибели. После этого разгрома султан уже и не помышлял о захвате сильно укрепленной крепости, а лишь мечтал, как ему достойно унести ноги. И такой случай представился!

Двигаясь в обход Тырговиште, турки увидели перед собой то, что вначале показалось им лесом. И лишь когда ветер подул в их сторону, донеся удушливый запах падали, а в небо поднялись тучи встревоженного воронья, потрясенные турки поняли, чтó это. Это была пропавшая еще зимой армия Хамзы-паши. Все четыре с лишним тысячи человек были посажены на расставленные аккуратными рядами колья. А впереди на позолоченных кольях – как и полагалось по их высокому чину – сидели сами Юнус-бей и Хамза-паша.

Тут Причард сделал паузу, чтобы оценить произведенный эффект. Оно, конечно, впечатлило. Я явственно представил себе развернувшийся посреди равнины на километры лес кольев с полусгнившими трупами еще недавно грозной армии и пробормотал:

– Инфернал!

– И султан тоже сделал заключение, что сотворить такое может только тот, кому помогает сам дьявол. Ну а поскольку воевать с дьяволом бессмысленно, под этим благовидным предлогом султан и дал приказ об отступлении. Разумеется, султан сообщил населению, что возвращается потому, что одержал победу. А дабы его потрепанное войско никто не видел, велел войти своим воинам в Адрианопольскую крепость ночью.

– Крутой мужик был этот Дракула! – одобрительно крякнул Тавров.

– А как насчет копья? – напомнил я. – А уж потом нам про Дракулу доскажете.

– С копьем связана следующая легенда, – перешел к делу Причард. – Якобы оно принадлежало еще его отцу Владу Второму Дракулу, а тому, как рыцарю Ордена дракона, призванному стать главным борцом с турками, копье вручил сам император Сигизмунд. После убийства отца верный оруженосец спрятал копье и вручил его наследнику. Именно этим копьем Влад Цепеш и пронзал врагов аж по трое одновременно! Думаю, что султану кто-то нашептал про магические свойства копья Дракулы, потому султан и побежал так спешно из Валахии.

– А куда делось копье после смерти Дракулы? – деловито спросил Тавров.

– Давайте сначала я вам расскажу, как умер Дракула и что за люди его окружали, тогда вы поймете логику поисков копья, – предложил Причард, и мы согласились с ним, хотя нам эти исторические хроники уже несколько поднадоели.

– Когда турки выдвинули еще одну сорокатысячную армию, то бояре, недовольные политикой Влада, который заботился о народе много больше, чем о них, воспользовались случаем и увели свои отряды, оставив Влада один на один с грозным врагом. Надо полагать, что обеспокоенные разорением своих владений войной бояре провели тайные переговоры с султаном, который пообещал не превращать Валахию в пашалык, а всего лишь сменить на престоле господаря Влада Цепеша на его младшего брата Раду чел Фрумоса. Влад Цепеш был вынужден снова искать себе могучего покровителя и, по злорадному выражению турецкого хрониста, Цепеш, «спасаясь от когтей льва, предпочел попасть в лапы птицы-падальщика». Под птицей-падальщиком турецкий летописец имел в виду родовой герб Хуньяди, изображавший ворона – потому в Европе этот род именуют и на латинский манер Корвины. Но, к несчастью Влада, венгерский король Матиаш решил тайком потратить полученные от римского папы деньги, собранные для Крестового похода против турок, на войну с императором Фридрихом Третьим. Когда Влад осенью 1462 года прибыл во владения венгерского короля, то Матиаш Хуньяди немедленно арестовал Влада и бросил его в темницу, обвинив… в сговоре с турками и срыве Крестового похода против Османской империи! Поводом для этого стало якобы написанное Владом Дракулой письмо турецкому султану, датируемое ноябрем 1462 года, в котором он обещает султану передать ему Трансильванию и Венгрию! Как мог оставшийся без армии беглец, находясь на земле Матиаша Хуньяди, отправлять столь рискованное послание турецкому султану?! Очевидно, что к этому времени Влад уже находился в плену у Матиаша и письмо является откровенной фальшивкой, призванной обелить Матиаша в глазах римского папы, попрекавшего венгерского короля за проволочки с походом против турок. Вот каким образом коварный венгерский король решил отчитаться перед римским папой за потраченные на личные нужды крестовые деньги! Отсюда ясно, откуда Матиаш взял огромную – для нищей в то время Европы – сумму в 80 000 золотых форинтов, чтобы заплатить за корону Святого Иштвана обнищавшему императору Священной Римской империи.

На валашский престол турки посадили брата Дракулы Раду чел Фрумоса – по свидетельству современников, любовника султана Мехмеда. Раду правил Валахией с 1462 года по 1475 год попеременно с другим представителем династии Басарабов – Лайотой, пока в январе 1475 года Раду не скончался – как говорили, от застарелого сифилиса. Оба господаря безоговорочно поддерживали турок, поэтому их чередование на валашском престоле было вызвано исключительно местными валашскими распрями.

В 1464 году под давлением римского папы Матиаш все-таки начал войну против Турции и даже захватил боснийскую крепость Яйце. Однако 14 августа 1464 года римский папа Пий Второй скончался. Говорят, что он умер, стоя у окна своей виллы в Анконе, в полной уверенности, что новый Крестовый поход уже начался, и с нетерпением ожидая появления союзнического флота, который он намеревался лично препроводить до Босфора и благословить на штурм Константинополя. Когда его известили о том, что ни один корабль не прибудет, папа умер от огорчения. Надо полагать, что не один Матиаш Хуньяди вытянул деньги из наивного Пия Второго на мифический «Крестовый поход». Получив известие о смерти Пия Второго, венгерский король немедленно вернул войска в Венгрию и после этого лишь отражал вторжения турок в его владения, сосредоточившись на борьбе с соседними христианскими правителями за гегемонию в Центральной Европе. Свою позицию Матиаш Хуньяди обосновывал тем, что лишь мощная Дунайская монархия, включающая в себя Венгрию, Чехию, Австрию и Польшу, способна противостоять туркам на равных. А потому он бросил все силы на борьбу с Габсбургами и Ягеллонами, оспаривавшими право Матиаша на создание новой центральноевропейской империи. Своего верного сподвижника и учителя, выходца из Хорватии, эстергомского архиепископа и канцлера Януша Витеза, выступившего за активное продолжение борьбы с турками, Матиаш бросил в темницу – чтобы не надоедал.

Занятый непрерывной войной за гегемонию над Австрией и Чехией, Матиаш решил обезопасить свой тыл от внезапного вторжения турок. В 1475 году Матиаш пообещал томившемуся в заточении Владу Цепешу Дракуле свободу и валашский престол якобы в обмен на принятие католичества и женитьбу на его родственнице. На самом деле Влад Цепеш еще до плена был женат на кузине Матиаша, которая родила ему двух сыновей. Да и пребывание Влада в Вышеградском замке отнюдь не напоминало заключение. Вышеградский замок, где обитал Влад, заслужил в то время название «второй Альгамбры» и «рая земного». Там было все: от роскошных залов до висячих садов, от фонтанов и прудов до библиотеки и площадок для проведения рыцарских турниров. Влад, словно почетный гость, жил с женой и детьми в пятиэтажной «башне Соломона», отводимой для содержания самых знатных пленников. За полвека до Цепеша именно здесь жил в заключении сам будущий германский император Сигизмунд Люксембургский. Получив свободу и одержав верх в политической схватке, он снова поселился в той же самой башне, которой добавили роскоши, приличествующей титулу императора. Теперь эти роскошные императорские покои достались Владу. В вопросе возвращения Влада Цепеша на валашский престол Матиаш заручился поддержкой молдавского господаря Стефана Третьего, обеспокоенного вторжениями в Молдавию войск протурецкого валашского господаря. Матиаш Хуньяди отчаянно нуждался в военном искусстве Влада Цепеша, однако, верный своей двуличной политике, не спешил возвращать ему валашский престол.

Сразу же после победы Стефана 10 января 1475 года при Васлуе Влад по настоянию молдавского господаря был освобожден и включился в антитурецкую борьбу. Матиаш, не пришедший на помощь Стефану во время Васлуйского сражения, решил предпринять какую-нибудь кампанию против турок, пока те не успели опомниться от удара, нанесенного Стефаном.

Предприятие оказалось успешным: была взята крепость Шабац в Сербии. Матиаш присутствовал в войсках, однако реальное командование осадой было поручено Дракуле. Затем, уже без Матиаша, но при участии Стефана Батория, Цепеш продолжил бои в Сербии. Одна из крепостей – Сребреница – была захвачена любимым способом Влада: с детства привычный к турецкой одежде и отлично владевший турецким языком, он переоделся вместе с полутора сотнями бойцов в турок и проник в крепость, поддержав в решающий момент штурмовавших изнутри.

Цепеш продолжал воевать на сербском фронте до весны 1476 года. Все больше голосов стало раздаваться в поддержку настояний Стефана поддержать Влада в борьбе за престол Валахии. Главным доводом было то, что Цепеш наводит ужас на турок и потому будет чрезвычайно полезен в борьбе с ними. В такой ситуации Матиаш Хуньяди ничего не мог поделать, и уже в ноябре 1476 года во главе предоставленного венгерским королем войска Цепеш вторгся в Валахию, свергнув с валашского престола Лайоту Басараба Данешти.

Распоясавшаяся за время двенадцатилетнего заключения Влада знать не желала возвращения прежних порядков. Бояре, большинство которых перешли в католицизм, тем не менее настраивали против Влада православное духовенство и народ как против католика, усердно распуская ложные слухи о принятии Цепешем католичества. Но и это не помогло. Дело решило открытое предательство. В декабре 1476 года Влад был убит пущенной ему в спину собственным шурином стрелой. Пятнадцатью годами раньше шурин был осужден на смерть за измену – сговор с турками – и помилован по личной просьбе жены господаря. По другим сведениям, Влад попал в засаду и успел зарубить пятерых нападавших, прежде чем был схвачен и обезглавлен. Его голову изменники-бояре положили для лучшей сохранности в мед и отправили в подарок турецкому султану.

– Судьба героя всегда трагична, – глубокомысленно заметил я, втайне же радуясь, что лекция по истории явно подошла к концу. – И куда же делось копье?

– Это очень интересный вопрос! – снова оживился Причард. – И тут имеется несколько версий. Первая: копье было передано Матиашу Хуньяди изменниками-боярами, придерживавшимися политики баланса сил – голову Цепеша отправили турецкому султану, а копье Дракулы отослали венгерскому королю. Вторая версия: верный оруженосец передал копье Дракулы его сыну. Сыновей у Влада Цепеша было двое или трое, и один из его сыновей, Михня чел Рэу, почти полтора года занимал господарский престол. Собственно, после смерти Дракулы члены семейства Дракулешти еще почти двести лет занимали господарский престол, изредка чередуясь на нем с представителями семейства Данешти и знатных боярских родов Крайовеску, Мовилешти и Мушатов, пока в 1659 году на престоле не утвердилась династия Гика. Но и после этого Дракулешти сохраняли влияние как местные владетели и представители аристократического семейства. Так что версия о том, что копье в качестве семейной реликвии до наших дней хранилось у членов клана Дракулешти, не была лишена правдоподобия: и сейчас в Румынии есть семьи, ведущие свою родословную от Басарабов-Дракулешти.

– Я так понимаю, что найти копье в Румынии или Венгрии вы отчаялись, раз теперь ведете поиски в Москве, – заметил Тавров. – Значит, кто-то из потомков Дракулы переселился в Россию?

– Нет, не совсем так, – улыбнулся Причард. – Есть еще и третья версия, в соответствии с которой Дракула завещал передать свое копье своему другу юности молдавскому господарю Стефану чел Маре – как последовательному борцу с турецкой экспансией. С 1475 года прежние союзники Стефана крымские татары стали данниками и союзниками турецкого султана, а его северные и восточные соседи – польский король и Великий князь литовский – сами точили зубы на владения Стефана. Поэтому в 1480 году Стефан заключил военно-политический союз против турок с Великим князем московским Иваном Третьим. Союз был подкреплен женитьбой сына и соправителя Ивана Третьего Ивана Ивановича Молодого на дочери Стефана Елене, прозванной в Московии «Волошанка» – поскольку жителей и Молдавии, и Валахии на Руси традиционно именовали валахами. И вот тут возникли еще две версии. Первая: Стефан, как защитник православия, всячески способствовал восстановлению православных монастырей, в частности главных православных монастырей на горе Афон, поэтому копье Дракулы спрятано в одном из восстановленных Стефаном монастырей. Именно Стефан восстановил основанный в конце девятого века болгарскими монахами монастырь Зограф, разоренный в 1276 году латинянами-униатами – православными, признавшими в 1274 году по Лионской унии власть римского папы. В частности, именно в Зографе хранилось вышитое дочерью Стефана Еленой знамя с изображением Георгия Победоносца. Кроме того, Стефан построил башню в монастыре Ватопед, восстановил монастырь Святого Павла и стал вторым ктитором – по нынешней терминологии, спонсором – монастыря Путна, где и был похоронен. Вторая же «молдавская» версия гласила, что Елена Волошанка увезла копье с собой в сундуках с приданым, ибо Стефан уповал на силу Великого Московского княжества как самого мощного в то время независимого православного государства и счел Москву самым лучшим местом для пребывания мистического копья Дракулы.

– И как насчет молдавской версии? – нетерпеливо спросил Тавров. – Вы ее отработали?

– Да, – подтвердил Причард. – Доктор Георгеску потратил почти пятнадцать лет на тщательное обследование и изучение монастырей, связанных с деятельностью Стефана чел Маре, и не нашел доказательств того, что копье Дракулы когда-либо находилось там.

– Так долго? – поразился я. – Что же за такие магические свойства у этого артефакта, что доктор Георгеску потратил столько времени на его безуспешные поиски?

– Если быть точным, то доктор Георгеску потратил почти всю свою жизнь на поиски копья Дракулы, – заметил Причард. – Он был им просто одержим. Это во-первых. А во-вторых, я не очень вдавался в подробности мистических свойств копья Дракулы: оно для меня важно всего лишь как исторический артефакт.

– И из-за неудачных поисков Георгеску вы решили искать копье в России? – спросил я.

– Не совсем так, – ответил Причард. – Я изначально разрабатывал молдавско-московскую версию пути артефакта. Но, кстати, у доктора Георгеску была и другая версия, в правильности которой он был просто убежден после безуспешного обследования доброго десятка монастырей.

– И что же это за версия? Что копье до сих пор хранят члены семьи Дракулешти? – поинтересовался я.

– Не совсем так, – не согласился Причард. – Доктор Георгеску по вполне понятным причинам этического характера не выдвигал ее во всеуслышание, но был твердо убежден в ее истинности. Он считал, что копье Дракулы было похоронено вместе с ним и оказалось похищено из могилы уже в наше время, в двадцатом веке.

– И на чем основывалась его уверенность? – вмешался Тавров. Детектив всегда любит факты.

– Дело в том, что могила Дракулы в монастыре Снагов была потеряна. По преданию, Цепеш был похоронен под полом церкви в алтарной части у царских врат. Якобы так распорядился патриарх, чтобы выносящий святые дары священник каждый раз попирал ногами закоренелого грешника. Объяснение откровенно глупое: на самом деле такое положение могилы было почетным и вполне подходило для захоронения ктитора монастыря, вложившего в монастырь значительные средства.

– Но разве на могильной плите не было надписи, говорящей о том, что под ней покоится господарь Валахии и ктитор монастыря? – удивился я.

– Разумеется, была такая надпись, – кивнул Причард. – Но дело в том, что очень долго покойному Владу Дракуле его враги создавали отвратительную репутацию, плодя вздорные легенды о его пирах под сенью посаженных на кол жертв, сожжении врагов в здании церкви, переходе в католичество и прочую чушь. В начале девятнадцатого века в регионе Снагова епархиями руководили фанатичные епископы, считавшие Дракулу исчадием ада. По их распоряжению были уничтожены несколько настенных изображений Влада в разных румынских монастырях и храмах. А в 1815 году могила Дракулы в Снагове была осквернена, а надпись сбита. В довершение несчастий монастырь несколько раз попадал в зону военных действий и сильно пострадал, так что могильные плиты могли быть перепутаны при попытках реставрации. Так что нельзя было уверенно утверждать, что под плитой, находящейся в алтарной части и носящей следы сбитой надгробной надписи, окажется именно могила Цепеша. Румынские историки Дину Росетти и Георге Флореску, в 1932 году производившие раскопки в церкви монастыря, начали именно отсюда. Раскопки показали, что могила пуста. Вроде бы подтверждалась версия, что могила Дракулы в Снаговском монастыре является так называемым кенотафом – буквально «пустой могилой», простым памятным знаком, а сам Дракула захоронен совсем в другом месте. Но Росетти решил проверить место в противоположной части церкви, у самого входа, и обнаружил там почти несохранившиеся останки человека в богатой одежде. Вполне возможно, что верные слуги Влада, предвидя осквернение могилы своего господина, тайно перенесли останки туда, где их не обнаружил бы непосвященный.

– Что же конкретно нашел Росетти, когда вскрыл могилу? – спросил Тавров.

– Вот тут сразу возникает много неясностей, которые и зародили подозрения в отношении истинности отчета Росетти, – ответил Причард. – Тело, разумеется, полностью истлело, причем Росетти утверждал, что даже кости рассыпались в прах и потому якобы невозможно было проверить, была ли голова Влада отделена на месте гибели и отправлена в Турцию. И уж полное недоверие вызвало поистине смехотворное утверждение Росетти о том, что превратились в прах не только кости, но даже драгоценные камни в оправах! Каково?! Зато сохранились золотые, серебряные и фаянсовые украшения, роскошное золотое шитье, а также детали одежды из шелка и бархата, рассыпающиеся при прикосновении. Поверх всего лежал толстый слой ржавой пыли: все, что осталось от оружия, положенного в гроб. Остатки перчаток указывали положение рук покойного.

– А почему вообще решили, что это останки Дракулы? – скептически осведомился Тавров.

– По ряду косвенных признаков, сочетание которых позволило Росетти утверждать, что это останки Влада Дракулы, – ответил Причард. – Например, по деталям костюма, согласующимся с эпохой и с его княжеским положением; по соответствию места погребения легендам; по не вызывающему никаких сомнений факту ктиторства Цепеша; по надетому на шею характерному украшению в виде веночка из фаянсовых и серебряных цветов, украшенных гранатами, и впоследствии уверенно опознанному как приз за победу на рыцарском турнире – а точно известно, что в молодости он активно участвовал в турнирах, проводимых Яношем Хуньяди в Вышеграде, и даже ездил на крупный турнир в Нюрнберг, откуда и мог привезти этот трофей. В общем, признаков набралось так много, что принадлежность могилы именно Владу Дракуле подтверждена с достаточной научной полнотой, процентов так на девяносто девять.

– То есть сомнения остались? – заметил Тавров.

– Сомнения остаются практически всегда, – с сожалением отозвался Причард. – Но я лично считаю, что Росетти действительно обнаружил могилу Дракулы. Кстати, благодаря его исследованиям рассыпались в прах легенды о том, что Дракула был изрублен изменниками-боярами на множество частей, а затем монахи собрали его останки на поле боя и похоронили как смогли в той одежде, в которой он сражался. Обряжен и одет покойник был очень тщательно – в парадные одежды, со множеством украшений. Похоже, что в организации похорон принимало участие близкое к Владу лицо, хорошо знавшее его лично и, возможно, знавшее также его пожелания по поводу погребения. Скорее всего, это была женщина. Любопытный факт: под полами одежды покойного был обнаружен шелковый мешочек, по всей видимости, висевший на шнурке на шее, в который был вложен женский перстень с несохранившимся камнем.

– Опять несохранившийся камень! – с сарказмом воскликнул Тавров. – Никогда не слышал о драгоценных камнях, рассыпавшихся от времени в прах. Чушь какая-то!

– Вполне согласен с вами, что Росетти так и не смог придумать убедительного объяснения исчезновению драгоценных камней из могилы, – улыбнулся Причард улыбкой человека, который знает больше, чем сказал. – Действительно, странно: золотые и серебряные оправы от камней остались, а сами камни исчезли. И уж тем более поразительно, что даже уложенный в нашейный мешочек золотой перстень остался на месте, а камень из него загадочным образом исчез!

Глава 3

– И как же вы объясняете этот удивительный факт? – спросил я.

– Объяснение может быть лишь одно, – уверенно заявил Причард. – Очевидно, что Дракула при многочисленных свидетелях был похоронен в могиле перед царскими вратами, и потому у местных жителей нет никаких сомнений, что Дракула был похоронен именно в этой могиле: до сих пор там почти ежедневно появляются живые цветы, горят свечи и стоят портреты Дракулы. Также очевидно, что сразу после смерти Дракулы могила вскрывалась как минимум дважды: в первый раз для того, чтобы уберечь останки от осквернения, а второй раз, чтобы забрать из могилы все драгоценные камни и, возможно, наконечник копья Дракулы. Разумеется, произвести все эти манипуляции можно было лишь тогда, когда тело еще не окончательно разложилось и золотое шитье не отделилось от основы.

– Похоже, что это сделала вдова Дракулы, – высказал предположение я. – А раз она была кузиной венгерского короля, то не было бы логично поискать копье в Венгрии?

– Нет, – не согласился Причард. – По некоторым сообщениям, после кузины Матиаша у Влада была еще одна жена: дочь одного из тех двух бояр, которые оставались ему верными. Возможно, именно она и давала указания, как обрядить Цепеша для погребения, а затем распорядилась тайно перенести останки мужа в другую, тайную могилу. В любом случае кузина венгерского короля не покидала Вышеграда, а в организации похорон видна заботливая рука любящей женщины.

– Но кто же все-таки забрал драгоценные камни, не поленившись выломать их из золотых и серебряных оправ? – спросил я. – Зачем это сделали? Не проще было взять перстни и прочее целиком?

– Возможно, что это был ритуал, – предположил Причард. – Честно говоря, меня больше интересовало копье Дракулы. Дело в том, что считать кучу ржавой пыли остатками оружия столь знатного правителя, как господарь Валахии, может только полный идиот, которого из себя почему-то изображал Росетти: и драгоценные камни у него «не сохранились», и от богато украшенного золотом, серебром и драгоценностями оружия осталась лишь «куча ржавой пыли». Золотые и серебряные накладки на оружии тоже «рассыпались в пыль»?!

– Видимо, их украли грабители могил, – поделился догадкой Тавров.

– Да, те же самые чудаки, которые тщательно выковыряли камни из золотых и серебряных оправ, – саркастически ухмыльнулся Причард. – Только на этот раз они тщательно удалили драгоценные камни с оружия вместе с золотыми и серебряными накладками, а само оружие бросили!

Причард допил минералку из стакана и решительно воскликнул:

– Нет, господа! Оружие Дракулы просто не положили в могилу, считая его очень важной родовой реликвией. И в этом нет ничего странного: ведь и легендарное копье досталось Дракуле от его отца господаря Влада Второго. На основании многолетних исследований я могу уверенно утверждать, что наконечник копья Дракулы никогда не клали в его могилу. Вместо копья, меча и кинжала в могилу положили другое оружие из арсенала Дракулы, не представлявшее такой значительной ценности. А наконечник копья, самый сакральный предмет из оружия Влада Дракулы, увезла в Московию жена наследника престола Великого московского князя Елена из династии Мушатов, известная в Московии под прозвищем «Волошанка».

– И куда же делось копье, если Волошанка привезла его в Москву? – задал вполне ожидаемый вопрос Тавров.

– Ее брак с князем Иваном Ивановичем Молодым был заключен в январе 1483 года. Надо сказать, что Иван Иванович был не просто наследником престола: с 1471 года он стал официальным соправителем отца. В браке Елена Стефановна родила сына Дмитрия. В возрасте тридцати двух лет Иван Молодой заболел «ломотой в ногах» и скоропостижно скончался. Многие усматривали в этой странной смерти руку второй жены Ивана Третьего Софьи Палеолог, рассчитывавшей, что после смерти Ивана Ивановича наследником станет ее сын Василий. Кстати, мать Ивана Ивановича великая княгиня Мария Борисовна умерла в возрасте двадцати пяти лет тоже от яда. Однако бессовестные лекари утверждали, что ее от рождения слабое здоровье якобы расшатал ранний брак: своего сына Ивана великая княгиня родила, когда ей самой было 16 лет. Чушь, разумеется: в шестнадцать лет женщины уже вполне созрели для материнства, и родить здорового ребенка даже в наше время у шестнадцатилетней женщины гораздо больше шансов, чем у тридцатилетней. Но это так, к слову…

– Так что же копье? – напомнил я.

– Мне удалось найти в архивах уникальный документ: перечень приданого, привезенного в Москву Еленой Стефановной, – гордо сообщил Причард. – Так вот: там фигурирует некое «копие» без всякого уточнения. На перечне есть позднейшая отметка о том, что все оружие передано великому князю. Похоже, что и копье Дракулы тоже попало в великокняжескую оружейную коллекцию. Но чтобы представить его дальнейшую судьбу, я вначале расскажу о судьбе Волошанки. В 1498 году Иван Третий раскрыл так называемый «заговор Гусева», целью которого было возведение на русский престол сына Софьи Палеолог Василия Третьего. После этого наследником был объявлен сын Елены Стефановны Дмитрий. Однако в итоге борьба партий двух княгинь закончилась победой сторонников Софьи. Иван Третий отменил решение о назначении Дмитрия наследником и весной 1502 года приказал заключить невестку и бывшего наследника, едва достигшего восемнадцати лет, в тюрьму. Едва Василий Третий в 1505 году вступил на престол, как велел немедленно «заковать в железо» столь неудобного для него племянника, а Елена Стефановна умерла в том же году в заключении. Спустя четыре года умер и Дмитрий Иванович. И вот именно в это время след копья теряется!

– Почему теряется? – возразил Тавров. – Надо полагать, оно так и осталось лежать в Оружейной палате или там, где в те времена великий князь хранил свою личную коллекцию оружия.

– А вот и нет! – торжествующе воскликнул Причард. – Я лично держал в руках приказ сына Василия Третьего, государя Всея Руси Ивана Васильевича Грозного, в котором он требует «розыск копья мутьяньского воеводы Дракулы немедля учинить». Там же царь Иван выражает сожаление, что дьяка Федора Курицина – который сопровождал Елену Стефановну из Молдавии в Москву, а затем стал ее ближайшим советником – казнили, не выяснив, куда же делось копье. А ведь он действительно должен был знать о нем, поскольку признан автором так называемого «Сказания о Дракуле, мутьяньском воеводе греческия веры, влажским языком Дракула, а русским языком дьявол по житию его зломудрому».

Причард процитировал столь мудреное название древнего документа без запинки.

– И что, даже по приказу Ивана Грозного местонахождение копья так и не выяснили? – удивился Тавров.

– Похоже, что не выяснили, – подтвердил Причард. – Во всяком случае, больше мне не удалось найти документов с упоминанием копья Дракулы.

Я был разочарован услышанным. Выслушать такую длинную историю о Дракуле и, в конце концов, узнать о том, что копья никто так и не обнаружил! За что же тогда Причард и его покойные коллеги так долго получали деньги?! Мне казалось это невероятным, и я хотел спросить об этом Причарда. Но пока я пытался в уме сформировать вопрос, спросил Тавров:

– Скажите, а у вас была какая-нибудь периодическая отчетность перед заказчиком? Все-таки вы достаточно долго искали копье.

– Да, разумеется! – подтвердил Причард. – Мы раз в месяц отправляли отчеты о ходе текущей работы почтой, и мистер Харрис всегда был в курсе результатов наших исследований.

– Электронной почтой? – задал я уточняющий вопрос, который мне казался почти риторическим, но ответ Причарда удивил меня.

– Нет, согласно указанию мистера Харриса, отчеты мы отправляли через сотрудника американского посольства, который отправлял их дальше дипломатической почтой.

Мы с Тавровым переглянулись и почти одновременно спросили:

– Мистер Харрис работал на американское государство?

– Нет, что вы! – воскликнул Причард. – Ему указал этот способ связи мистер Харрис как быстрый и надежный. По его словам, наш заказчик имел связи в Госдепартаменте и для обеспечения секретности решил пользоваться дипломатической почтой. Я упаковывал отчет в обычный большой конверт, писал на нем «Госдепартамент, офис 269» и передавал работнику посольства. А спустя два-три дня он попадал мистеру Харрису. Мистер Харрис сказал, что точно таким же способом пересылают свои отчеты мои коллеги.

– А вы были в курсе работ ваших коллег? – спросил я. – Вас знакомили хотя бы с отрывками их отчетов?

– Очень редко, – ответил Причард. – Аналитическим центром был Харрис. А мы собирали для него информацию. Лишь иногда Харрис давал указания, по каким направлениям провести дополнительные исследования. Например, он настойчиво рекомендовал мне сосредоточиться на поисках материалов, которые позволят составить представление о внешнем виде копья Дракулы.

– И вы нашли такие материалы? – поинтересовался Тавров.

Причард развел руками и рассмеялся:

– Честно говоря, я был несколько озадачен столь настойчивым требованием сосредоточиться на поисках того, что искренне полагал несуществующим. Очевидно, что вряд ли кто из видевших в реальности копье Дракулы удосужился его зарисовать или хотя бы оставить устное описание. Даже побывавший в Трансильвании думный посольский дьяк Ивана Третьего Федор Васильевич Курицин, возглавлявший в 1482–1484 годах русское посольство к венгерскому королю Матвею Корвину – то есть к Матиашу Хуньяди – и молдавскому господарю Стефану Великому, ограничился лишь написанием сугубо литературной повести о Дракуле. А ведь он приехал в те места спустя всего шесть лет после гибели Влада Цепеша и тем не менее положил в основу повести не исторические факты, а многочисленные анекдоты, которые охотно записывали в те годы и другие иностранцы, побывавшие в придунайских землях. Например: авторы анонимных немецких брошюр «О великом изверге Дракола Вайда», поэт-мейстерзингер Михаэль Бехайм и итальянский историк Антонио Бонфини, создавший «Венгерскую хронику» в качестве летописца при дворе венгерского короля Матиаша Хуньяди. Курицин явно относился к повести как к сборнику красочных историй – и не более того. Поэтому на основании повести Курицина некоторые читатели составляли впечатление о Дракуле как о бессердечном тиране и жестоком садисте, а другие на основании той же повести полагали Дракулу суровым, но мудрым и справедливым государем. При этом, я думаю, сам Курицин понимал, что большинство рассказанных им историй про Дракулу, в том числе описание его гибели, совершенно очевидно не соответствовало действительности. Но, увы, это были такие времена, когда историческая точность не полагалась необходимой даже хронистами.

– Ну, все-таки в каждой истории есть доля правды, – заметил я.

– Но не в этом случае! – возразил Причард. – Скажем, склонность Дракулы к переодеванию в турецкие одежды с целью обмана противника использована для описания его гибели: якобы собственные воины приняли его за турка и убили. При этом Дракула успел убить аж пять своих противников, прежде чем убили его самого! Они что, слепые были или глухие? А эпизод с нищими, которые пожелали навсегда избавиться от нищеты, а Дракула повелел накрыть им столы в гробах, после чего в этих же гробах нищих заколотили и сожгли. Или просто классический эпизод с купцом, у которого украли с воза сто шестьдесят дукатов: купец пожаловался господарю, а тот повелел слугам тайно положить купцу в воз сто шестьдесят один дукат, чтобы проверить честность купца – якобы вор устрашился наказания и вернул украденное. Купец честно отказался от лишнего дуката и тем самым спасся от смерти. Или история про стоявшую у фонтана золотую чашу, из которой каждый мог пить, но никто не посмел украсть – дескать, таков был страх перед Дракулой!

– Хм! Похоже, что он действительно был мудрый государь, – высказал свое мнение Тавров.

– Вот как? – усмехнулся Причард. – Но наряду с этим Курицин приводит и свидетельства бессмысленной жестокости Дракулы: что он сдирал кожу и сажал на кол неверных жен; что он повелел казнить жену, которая поленилась сшить мужу новую рубаху и тот ходил в рваной; что он спрятал все свое золото в бочках, утопил их в реке, а исполнителей велел казнить; что любил Дракула вкушать пищу в тени посаженных на кол, а невыдержавшего трупного зловония слугу велел посадить на самый высокий кол – дескать, там воздух чище; а сидя в темнице, Влад скучал по любимому делу сажания на кол и потому ловил мышей, покупал птиц и сажал на спицы несчастных животных – не вздор ли?! Самое интересное, что все эти эпизоды Курицин позаимствовал из откровенно заказной и клеветнической книги анонимного немецкого хрониста: за всем этим видна рука Матиаша Хуньяди, которому надо было как-то оправдать заточение Дракулы. Хотя есть там и любопытный эпизод, взятый, очевидно, из жизни: некий пристав, преследуя вора, ворвался в палаты плененного Дракулы и был немедленно убит. Венгерскому королю Дракула заявил, что убил его слугу не с целью защитить вора, а за самоуправство: даже пленный господарь остается хозяином в своем доме, и пристав был обязан обратиться к нему за помощью, а не самовольничать!

– Молодец мужик! – одобрил я.

Но Таврову уже надоела тема – или ему, как бывшему стражу закона, не понравилось убийство Дракулой его венгерского коллеги, – поэтому он сухо предложил:

– Ладно, с легендами все ясно. Давайте вернемся к копью.

– Давайте! – согласился Причард. – Я всего лишь объяснил, почему поиски рисунков и описаний копья я полагаю заведомо бессмысленным делом.

– А как же вы определите, что перед вами искомое копье Дракулы, даже если вы его и найдете? – задал я провокационный вопрос.

– Всегда существует набор признаков: место находки, обстановка, сопутствующие предметы, – принялся объяснять Причард. – Когда имеется достаточный набор подобных идентификаторов, то затем можно прибегнуть к объективным методам, например анализу материала находки. Тогда совокупность признаков и результаты объективных исследований позволят с высокой степенью вероятности идентифицировать артефакт.

– Девяносто девять процентов вероятности? – усмехнулся Тавров. – Как с идентификацией останков Дракулы?

– Я понимаю, что всегда остается какой-то малый процент сомнения, но тут уж ничего не поделаешь! – с сожалением вздохнул Причард. – Увы, однозначность чужда исторической науке!

– И вы полагаете это наукой?! – поразился Тавров.

– У криминалистики результаты не лучше, иначе не было бы невинно осужденных! – немедленно парировал Причард.

Тавров набычился и, судя по его виду, собрался рассказать о разнице между классными криминалистами и невежественными судьями, но я поспешил завершить разговор.

– Большое спасибо, господин Причард, за вашу помощь! – произнес я, решительно поднимаясь из кресла. – Мы выяснили все, что хотели, и не смеем больше занимать ваше время.

* * *

– И что же мы выяснили? – с досадой вопросил я, когда мы покинули квартиру Причарда.

– Что могли, то и выяснили, – пожал плечами Тавров.

– По-моему, главное, что мы выяснили: с нами не собираются откровенничать, – заметил я. – Лично для меня самые интересные вопросы остались без ответа. Во-первых: с какой стати меня пожелали подключить к делу? За какие такие заслуги? Во-вторых…

– Видимо, клиент наслышан о твоем раскрытии серии убийств в деле о поддельном полотне Жерома, – перебил меня Тавров. – Ты тогда прекрасно справился с делом, и с учетом того, что организатор аферы был твоим другом, ты продемонстрировал редкостную объективность.

– Если бы «главный фигурант» не стал бы одной из первых жертв этого дела, хрен бы я стал напрягаться! – сумрачно сообщил я.

– Неважно! – отмахнулся Тавров. – Это уже детали. Кстати, а что там «во-вторых»?

– Во-вторых, весьма настораживает некий офис Госдепартамента США, через который шла информация по делу, – вздохнул я. – Очень не хотелось бы оказаться втянутым в делишки «рыцарей плаща и кинжала» в качестве «мальчика для битья». А Причард ушел от обсуждения этой темы. И вообще, он не рассказал по существу ничего, кроме того, что при желании можно нарыть за полдня в Интернете.

– А нам-то что? – пожал плечами Тавров. – Я лично особенно и не рассчитывал на показания Причарда. Что он мог или хотел рассказать, он рассказал. Теперь обратимся к другим источникам. Насчет Госдепартамента ты прав: очень странный канал связи для ученых историков. Я попрошу Цветкова узнать все, что можно, об этом загадочном «офисе 269» Государственного департамента США: все-таки Цветков отставной офицер ГРУ, у него остались связи в военной разведке. Вообще-то, я не думаю, что здесь есть какая-то «политическая подстава»: к делу я был подключен по рекомендации моего хорошего знакомого, который обязательно почуял бы «второе дно» дела, если бы таковое имелось.

– А меня? – с подозрением поинтересовался я. – Кто меня подключил к делу?

– Это действительно пока не совсем ясно, – согласился Тавров. – Но возможно, что в скором времени прояснится. Я уже привел в действие свои связи от нашего МВД до Интерпола, и очень скоро начнет поступать информация.

* * *

Цветков знал меня по делу о пиратском ятагане, поэтому через два дня он позвонил мне напрямую и сказал:

– Слава, привет! Я не могу дозвониться до Валеры, он почему-то недоступен. Но он сказал, что ты в курсе дела. Короче, речь идет об офисе 269 Государственного департамента США. Структурно Госдепартамент действительно поделен на бюро и офисы, но никакого офиса 269 там нет и не было.

– Да, но куда в таком случае попадал адресованный офису 269 пакет? – удивился я.

– Скорее всего, это просто почтовый ящик, используемый для корреспонденции, – пояснил Цветков. – Просто почтовый ящик для пересылки в США корреспонденции из любой точки мира, где есть американское посольство или консульство. Скорее всего, сидит там человечек, который разбирает корреспонденцию и переправляет ее дальше по одному ему ведомым признакам, скажем, используя в качестве идентификаторов имена отправителей или получателей. Таким почтовым каналом для обеспечения конфиденциальности, быстроты и надежности доставки обычно пользуются частные организации, работающие на правительство США. Как правило, они не занимаются шпионажем как таковым. Удобство заключается в том, что, во-первых, отправитель и получатель обезличены, а во-вторых, используется дипломатический канал доставки информации, обеспечивающий высокую степень конфиденциальности.

– Это все понятно, – разочарованно отозвался я. – Штука в том, что и отправители, и получатель нам известны. Но вот на кого работал получатель – это хотелось бы узнать!

– К сожалению, здесь я ничем не могу помочь, – вздохнул Цветков. – Сами понимаете, давать распоряжения внешней разведке я не имею возможности.

Я позвонил Таврову, но он был недоступен, и я поехал в офис, поскольку знал, что в конце дня он там обязательно должен появиться.

* * *

Когда я приехал в офис, Тавров уже сидел в своем кабинете. Очень удивился, узнав о своей мобильной недоступности, полез в карман за трубой и недовольно крякнул, увидев, что телефон отключен.

– Сам отключаться начал! – пожаловался Тавров. – Бывает, раза по три в день! И чего с ним делать?

– Новый купить, – посоветовал я.

– Да привык я к нему, – с досадой отозвался Тавров, бросая трубу на стол. – А новый еще осваивать надо. Так что – ну его к лешему! Кому надо, тот дозвонится.

– А вот Цветков не дозвонился! – мстительно сообщил я.

– Ну, так он же тебе позвонил, а ты в этом деле равноправный партнер, – парировал Тавров. – Давай выкладывай, что там Цветков нарыл.

Я вкратце сообщил Таврову о том, что представляет собой так называемый «офис 269».

– Ожидаемо, – прокомментировал Тавров. Он проверил содержимое своего почтового ящика, пока я пил кофе, и с довольным видом сообщил:

– А вот мне прислали очень интересную информацию. Не знаю, насколько она важна, но вопрос к мистеру Причарду уже появился.

– Что за информация? – нетерпеливо спросил я.

Тавров выдержал паузу, не торопясь, отхлебнул кофе из кружки и только после этого сказал:

– Этот румынский коллега Причарда, некий Георгеску… помнишь?

– Разумеется!

– Так вот… Незадолго до смерти он приезжал в Москву и пробыл здесь шесть дней. Затем вернулся в Бухарест и через шесть дней был найден мертвым. Я уже организовал запрос румынской полиции по линии Интерпола о деталях смерти Георгеску, результатах вскрытия и все такое……

– Может быть, он прилетал в Москву на встречу с Причардом? – предположил я. – Но почему Причард скрыл от нас этот факт?

– Думаю, что нам следует задать ему этот вопрос, – решительно заявил Тавров, берясь за телефон. – Теперь мы можем обвинить его в сокрытии информации и пригрозить пожаловаться нашему клиенту. Похоже, что Причард получал и, судя по всему, продолжает получать неплохие деньги за свои исторические изыскания в Москве. Он явно не захочет терять свою кормушку и, я думаю, на этот раз будет полностью откровенным.

* * *

– Этого не может быть! – категорически заявил Причард. – Если бы Георгеску приехал в Москву, он обязательно поставил бы меня в известность. Ну, не любовница же у него здесь, в самом деле!

– Тем не менее это так, – твердо заявил Тавров. – Вот данные пограничного пункта аэропорта Шереметьево. Седьмого сентября господин Ион Георгеску прилетел в Шереметьево в полдень рейсом Аэрофлота и тринадцатого сентября также рейсом Аэрофлота из Шереметьево в восемь часов сорок минут вечера улетел обратно в Бухарест. А девятнадцатого сентября он был найден у себя дома с признаками насильственной смерти. Что скажете?

– Ничего, – пожал плечами Причард. – Для меня это неожиданность.

– Полагаю, для вас действительно будет неожиданностью, когда вам придется свернуть свои исследования и уехать из Москвы, – сумрачно сообщил Тавров. – Мы можем пожаловаться вашему работодателю на отсутствие с вашей стороны желания сотрудничать, и он после этого, скорее всего, прекратит сотрудничество с вами. Если же это не подействует, то вам просто аннулируют визу. Поверьте, я располагаю достаточными связями для этого, и вам придется покинуть Россию. А вашему работодателю вы нужны именно как специалист по России, так что…

Стрела попала в цель.

– Уверяю вас, господа, что мне абсолютно неизвестен факт приезда в Москву Георгеску! – растерянно воскликнул Причард. – Я понимаю, что это может оказаться крайне важно, но он мне никогда не говорил, что собирается приехать в Москву и уж тем более что он здесь был. Уверяю вас, что это правда!

– Предположим, что это так и господин Георгеску решил посетить Москву тайно, – холодно согласился Тавров. – Но что в таком случае могло заставить его пойти на это? Что могло случиться такого, что заставило Георгеску отправиться в Москву, в которой он никогда не бывал? И русского языка он практически не знал.

– Вы говорите, что он прилетал седьмого сентября? – задумчиво переспросил Причард. – А вы знаете, ведь действительно у меня был один разговор с ним где-то в конце августа. Да, точно!

Причард вскочил с дивана и бросился к компьютеру.

– Вот! Тут сохранилась наша переписка по этому вопросу.

– Вы уж расскажите, по какому вопросу, – предложил Тавров.

– Да-да, конечно! Дело в том, что в начале августа я получил письмо от некоего адресата, скрывшегося под ником Шерхан. Этот самый Шерхан сообщил мне, что является так называемым «диггером». Этим английским термином в России называют исследователей искусственных подземных сооружений. Шерхан якобы от нашего общего знакомого узнал о моих поисках артефактов, связанных с Еленой Волошанкой, и, в частности, привезенной Еленой в подарок своему мужу коллекцией оружия. Шерхан утверждал, что ему удалось вскрыть один из замурованных ходов в районе Кремля и там он якобы обнаружил сундук с оружием, относящимся к пятнадцатому веку. Он прислал мне фотографии этого оружия. Среди них была фотография весьма интересного наконечника копья. Поскольку меня интересовал именно наконечник копья, а Шерхана интересовали только деньги, я предложил ему купить все найденные образцы за пятьдесят тысяч евро. Но то ли Шерхан знал, что я ищу только наконечник копья, то ли действительно этот артефакт был отдельно помещен в деревянную шкатулку, но Шерхан предложил свои условия: сто тысяч евро за найденные кинжалы и отдельно триста тысяч евро за наконечник копья. Я пробовал торговаться, но он категорически отказался снижать цену, сославшись на то, что она и без того невысока.

– И что же вы предприняли? – спросил Тавров.

– Я сказал, что меня интересуют доказательства связи данного оружия с мужем Елены Волошанки великим князем Иванов Ивановичем Молодым или хотя бы доказательства того, что это оружие было привезено из Валахии или Молдавии. Шкатулка, в которой, по словам Шерхана, он обнаружил наконечник копья, судя по особенностям украшавшей ее резьбы, была несомненно русского происхождения. В общем, убедительных доказательств Шерхан представить не смог, и я отказался от сделки. Вот, я сохранил и письма Шерхана, присланные им по электронной почте, и присланные им файлы фотографий оружия и шкатулки.

– Это интересно, но не совсем понятно, какое отношение это имеет к поездке Георгеску в Москву, – заметил Тавров.

– Как непонятно? – удивился Причард и щелкнул мышкой. – Вот, смотрите. Желая отработать материал до конца, я переслал фотографии оружия Георгеску с просьбой дать заключение о возможной принадлежности этого оружия валашским или молдавским господарям. Георгеску буквально на следующий день прислал мне категорическое заключение о том, что оружие никакого отношения к молдавским или валашским господарям не имеет. Более того, по утверждению Георгеску, есть признаки, говорящие о том, что оружие изготовлено не ранее середины шестнадцатого века. А наконечник копья вообще является репликой знаменитого, хранящегося в венском дворце Хоффбург копья Судьбы и уже в силу этого не может являться боевым оружием. И вы знаете, в этом Георгеску прав! Вот фотография венского копья Судьбы, это фотография хранящегося в Кракове копья Судьбы, официально признанного копией венского. Видите? Сходство всех трех наконечников несомненно, но они различаются в деталях.

– Мы, разумеется, слышали о копье Судьбы, – подтвердил я. – Его еще называют копьем Лонгина или копьем святого Маврикия. Насколько я знаю, помимо венского артефакта и его краковской копии, существуют еще ватиканская и армянская версии копья Судьбы, совершенно не похожие на венскую и краковскую.

– Все верно, – согласился Причард. – Георгеску высказал предположение, что найденный Шерханом наконечник копья является копией венского копья Судьбы, изготовленного по приказу царя Ивана Грозного с целью укрепления авторитета московского царя как повелителя Третьего Рима. Иван Грозный строил свое государство как преемника Римской и Византийской империй. Поскольку Священная Римская империя рассматривалась католическим миром как наследник Римской империи, то Московское царство считалось ее православным конкурентом в претензиях на наследство Великого Рима. Видимо, для московской копии копья Судьбы планировалось создать соответствующую легенду об истинном копье Судьбы, но почему-то это не было сделано. Видимо, в Смутное время кто-то из православных патриотов припрятал копию копья в подземелье до лучших времен.

– Да, но в таком случае данный наконечник копья все равно представляет исторический интерес, – заметил я.

– Но не такой большой, чтобы заплатить за него триста тысяч евро, – возразил Причард. – Тем более что это всего лишь предположение, ничем не обоснованное. Если бы Шерхан представил оригинал артефакта и можно было бы провести его исследование, то, возможно, удалось бы найти заинтересованного покупателя. Но Шерхан категорически отказался это сделать. А нам платили за то, чтобы мы нашли копье Дракулы. Так что заключения Георгеску оказалось достаточно, чтобы закрыть вопрос с приобретением артефакта у Шерхана.

– А вы переслали Георгеску только фотографии или перенаправили ему письмо Шерхана? – спросил я.

– Разумеется, перенаправил письмо! – заверил Причард. – Чтобы Георгеску был в курсе предыстории вопроса. Вот, вы сами видите это в папке «отправленные».

– То есть Георгеску вполне мог умышленно дать ложное заключение, а затем связаться с Шерханом напрямую, в обход вас, – заключил Тавров.

– Да, мог. Но зачем ему это понадобилось? – недоуменно почесал затылок Причард.

– Видимо, он решил вести свою собственную игру, – высказал я предположение.

– Ну, этим можно объяснить, зачем он приезжал в Москву, – согласился Причард. – Хотя непонятно, зачем ему это понадобилось. Неужели он нашел другого заказчика? Но тут я даже не могу предположить, кого именно.

– А что, если спросить Шерхана об этом напрямую? – предложил я. – Насчет Георгеску?

– Попробуйте, – согласился Причард. – Вот его адрес: shergkhan@mail.ru. Но должен вас предупредить: я послал ему еще пару писем, в которых предложил оказать ему содействие в поисках надежного покупателя, который заплатит наличными и не будет задавать лишних вопросов. Понимаете, все-таки это артефакты определенной исторической ценности, и было бы лучше, если бы они попали в руки настоящих исследователей, а не случайных коллекционеров. Но он, к сожалению, не ответил на мои письма. То ли нашел другого покупателя, то ли просто решил прекратить со мной контакты.

– Или успел договориться с Георгеску, – проворчал Тавров. – Ведь не зря тот прилетал в Москву!

– Не могу отрицать такую возможность, – пожал плечами Причард. – Скажу честно: я считал Георгеску честным ученым и никак не ожидал от него двойной игры.

– Слава! – обратился ко мне Тавров. – Перепиши адрес этого Шерхана и попробуй с ним связаться по электронной почте. А вас, господин Причард, я убедительно прошу не удалять пока из компьютера вашу переписку с Георгеску и Шерханом.

– Я понимаю, – кивнул Причард. – Разумеется, я сохраню. А вы проинформируете нашего заказчика о том, что вам стало известно о действиях Георгеску? Я так понимаю, что с исчезновением господина Харриса вы стали главным координатором в этом деле.

– Вы правильно понимаете, – сухо заметил Тавров. – Поэтому настоятельно рекомендую вам ставить меня в известность обо всем, что хоть в малейшей степени может иметь отношение к делу или просто кажется вам подозрительным. Пример с Георгеску, я полагаю, достаточно показателен.

* * *

Я не стал откладывать в долгий ящик поручение Таврова и, придя домой, сразу уселся за компьютер. Войдя в почту, я задумался: а что написать этому диггеру Шерхану? Диггеры по жизни подозрительные люди, с замкнутым кругом общения. Как найти ключик, чтобы Шерхан отозвался? Поколебавшись, я решил предложить ему купить у него предметы, относящиеся к временам Ивана Грозного. Дабы усыпить все подозрения, я намеревался честно сослаться на Причарда. Позвонив Таврову и получив его одобрение на содержание письма, я с легким сердцем вошел в почту и принялся набирать адрес. И тут случилось такое, что повергло меня в замешательство. Уж этого я точно не ожидал!

Едва я набрал первые буквы адреса Шерхана, как умненький Яндекс услужливо высветил мне вариант. Всего один вариант адреса, который попадал в точку: shergkhan@mail.ru.

* * *

Я машинально щелкнул мышкой, подтверждая выбор, и некоторое время тупо смотрел на строку адреса, не веря своим глазам. Услужливость Яндекса означала лишь одно: я уже отправлял письмо по этому адресу! Но это невозможно! Нет у меня никакого знакомого Шерхана.

Глава 4

Поразмыслив, я решил изучить содержимое папки «отправленные». Я крайне редко очищаю папки в почтовом ящике, разве что только спам, и поэтому там должны были сохраниться все отправленные мной, как минимум в течение года, письма. И мои поиски увенчались успехом. Как выяснилось, я писал ответ на письмо этого самого Шерхана. Я торопливо открыл послание, прочитал текст, на который отвечал, и чуть не упал со стула. Текст был прислан тридцать первого декабря прошлого года и гласил: «Славка! Поздравляю тебя и твою семью с Новым годом! Желаю счастья и успехов во всем. Надеюсь, что в Новом году посидим конкретно в узкой компании. Твой однокурсник Сергей Шергин».

Вот так! Оказывается, загадочный диггер Шерхан есть не кто иной, как мой однокурсник Серега Шергин, которого убили прямо на моих глазах.

В моем сознании кое-что стало проясняться. Похоже, что меня подключили к делу только по одной причине: я был лично знаком с Шергиным, его убили у меня на глазах. А откуда наш с Тавровым заказчик мог это знать? Ну, так я же давал показания, как свидетель. Значит, у заказчика есть связи в наших правоохранительных органах. Теперь вопрос: зачем меня пристегнули к этому делу? Что, если этот наш заказчик и распорядился убрать Серегу Шергина, а теперь хочет знать: не успел ли Серега меня посвятить в свои тайны?

Блин, надо срочно посоветоваться с Тавровым!

* * *

– Однако! – крякнул Тавров, выслушав мое сообщение. – Теперь понятно, почему наш таинственный заказчик так настаивал на твоем участии в деле. Значит, так: у тебя есть выходы на знакомых Шергина?

– Да, во время следствия я познакомился с его гражданской женой Ириной, и она дала мне свой номер телефона… ну, на всякий случай, разумеется.

– Сожительница? – оживился Тавров. – Очень хорошо! Симпатичная, наверное? И ты ей позвонил?

– Нет, не представился удобный случай! – честно признался я. – Я вообще-то женатый человек и…

– Это плохо! – досадливо вздохнул Тавров. – Не зря я всегда предпочитаю холостых помощников: холостой помощник не стал бы тянуть резину и сейчас мы уже знали бы гораздо больше!

– Валерий Иванович! Я брал телефон жены Шергина не для того… что вы имеете в виду, – обиделся я. – Просто, чтобы помочь женщине, оказавшейся в сложном положении и…

– Короче, звони бывшей сожительнице Шергина и в кратчайший срок вытряхни из нее все, что сможешь, – велел Тавров. – В первую очередь координаты его друзей диггеров, знакомых торговцев артефактами и прочее. Короче, сам понимаешь!

– Валерий Иванович! Я женатый человек и мне достаточно сложно встречаться с женщинами даже по делу, – напомнил я.

– Слава, ни в чем себя не ограничивай! – призвал Тавров. – В случае чего я тебя отмажу не только перед женой, но и перед правоохранительными органами. Пойми: у нас нет ни одной нормальной зацепки!

* * *

Получив пинка от Таврова, я без труда нашел телефон Ирины и позвонил ей. Та обрадовалась – видно, личная жизнь складывалась не лучшим образом – и охотно приняла предложение встретиться на нейтральной территории. Впрочем, на последнем настоял я, желая избежать перерастания деловой встречи в нечто иное.

Мы встретились в ресторане фри-фло «Грабли», недалеко от Новокузнецкой: идеальное место для того, чтобы посидеть с дамой, если не желаешь за нее платить. Каждый загрузил свое на отдельный подносик и оплатил отдельный счет – практично и без претензий.

– Ирина! – начал я после обмена общими фразами. – Я попросил встречи с вами потому, что следствие по делу об убийстве Сергея зашло в тупик. Я подозреваю, что они просто не хотят искать, и поэтому решил прибегнуть к помощи моего друга – частного детектива. А потому мне очень нужна ваша помощь!

– Разумеется! – охотно согласилась Ирина. – Помогу чем смогу. Слушаю вас, Мечислав!

– Есть основания полагать, что незадолго до смерти Сергей нашел некие древние артефакты, которые и явились причиной его гибели, – начал я.

– Простите, какие факты? – удивилась Ирина, и я поспешил объяснить значение термина «артефакты» в доступной ей форме.

– Да, Сережа часто находил разные железки, – согласилась Ирина, – но ничего такого выдающегося ему не попадалось, иначе бы я обязательно знала.

– Хм… у вас не было друг от друга тайн? – неделикатно усомнился я.

– Но не такие! – рассмеялась Ирина. – Нет, Сережа не был по жизни хроническим неудачником, но и «удачником» его назвать было нельзя. Уверяю вас: он бы не удержался, чтобы не похвастаться. А если бы вещь была достаточно ценная, то уж я бы уговорила ее продать, чтобы купить мне шубку. Ведь только жить начали: бывшая Сережина жена только-только развод дала – и тут же его убили! Не судьба была Сереже шубку для меня купить, не судьба…

Тут Ирину одолели трагические воспоминания: она скривила губки и всхлипнула.

– Он всегда обещал мне: вот найду клад и куплю тебе норковую шубку, а потом махнем отдыхать в Амираты.

– Куда? – не понял я.

– Ну, в Амираты, – пояснила Ирина. – Это там, где Египет, но гораздо круче. Арабы там живут.

– А-а! Понял, – кивнул я, уразумев, что девушка имеет в виду Объединенные Арабские Эмираты. Разбираться с географией я не собирался: все равно Эмираты останутся на берегу Персидского залива, а не Красного моря, даже если Ирина будет твердо уверена в обратном.

– А я всегда говорила: Сережа, какой смысл сначала покупать шубу, а потом ехать в Амираты?! – затараторила Ирина. – Нормальные люди как раз и едут в Амираты, чтобы купить там шубы дешевле, чем в Москве. А он смеялся, не понимал… Ох, мужики такие тупые! Ой, извините!

– Ничего, все нормально, – пробормотал я, в глубине души осознавая, что в чем-то Ирина права. Не насчет шуб, тут я не разбираюсь. А вот насчет мужиков… Бывают моменты, когда и я так думаю о мужиках. Когда, к примеру, в разгар дружеского общения кончается водка, и мужика посылают за бутылкой, а он, дурак, одну и покупает.

– Скажите, Ирина! А кто-нибудь из друзей Сергея мог об этом знать? – решил я зайти с другой стороны.

– Какие у него друзья?! – отмахнулась Ирина. – Собутыльники одни.

И этот маневр не удался! Но я не терял надежды.

– Но под землей он не один же лазил? Были у него коллеги по этому делу? – вспомнил я про мифическое диггерское братство.

– Ах, эти! – пренебрежительно повела плечом Ирина. – Да, конечно, были. Но все телефоны остались в мобильнике Сергея, а мне его менты так и не вернули.

И тут Ирина с неожиданной злостью проехалась по представителям правоохранительных органов, причем самыми приличными словами в ее тираде были «их» и «легавые». Похоже, у девушки богатая биография.

– Как жаль! – разочарованно вздохнул я. Видимо, в моем голосе было столько неподдельной печали, что Ирина растрогалась.

– Ой! Есть еще вариант! – вдруг радостно воскликнула Ирина. – Пока Сергей мобильником не обзавелся, он все номера в общую телефонную книжку писал. Вот только где она? Нам городской телефон давно за неуплату отключили. Ха! Напугали ежа голой ж… На фига мне их телефон, когда у меня мобильник есть? А вот книжка должна была остаться… О! По-моему, я ее на антресоль засунула.

Ничего не оставалось делать: пришлось ехать к ней домой. Ирина, извинившись, быстро переоделась в домашний халатик, затем приступила к поискам. Поглядев на антресоль, она попросила:

– Помогите мне, пожалуйста!

Ирина указала на массивную банкетку. Я пододвинул банкетку к шкафу, Ирина забралась на нее и принялась копаться в антресоли, бормоча:

– Куда же она могла задеваться? Вы не знаете, куда пропадают вещи, которые кладешь с краю, чтобы они всегда были под рукой?

Я не знал. Да, собственно, и не размышлял сейчас об этом. Глядя снизу на Ирину, я отметил, что у нее не только классная попка, но и потрясающие ноги: благо, сейчас упомянутые места предстали передо мной в полной красе. Понятно, что в такой обстановке мыслительные процессы несколько замедляются и зачастую приобретают иное направление.

– Вот! – радостно вскрикнула Ирина, с усилием выдергивая из стопки старых журналов книжку в потертом кожаном переплете. От резкого движения она чуть не упала, и я был вынужден подставить свои крепкие мужские руки. С моей решительной поддержкой Ирина успешно удержала равновесие, и я помог ей спуститься на пол.

– Вот! – повторила Ирина, протягивая мне книжку. Я с нетерпением открыл вожделенный предмет и с разочарованием обнаружил, что указанная телефонная книжка ничем не отличается от любой другой семейной телефонной книжки. Кроме вполне понятных записей типа «неотложка», «участковый», «поликлиника регистратура», там присутствовали короткие и ничего не говорящие постороннему человеку записи вроде «Нефедовы», «тетя Лиза», «мастер Марина» и совсем загадочное «Кастркот».

– Ничего не понимаю! Мне тут сложно разобраться, – честно признался я, отдавая книжку обратно Ирине.

– Давайте я найду, – зашелестела страницами Ирина. – Да, тут одни его собутыльники, и то уж… этот спился, этот доширялся, этого посадили… Ага! Вот его старый приятель из этих, из подвальщиков. Этот, пожалуй, лучше всего знал Сережу!

Я посмотрел на место, указанное Ириной. Там был записан номер городского телефона с пометкой «Стилрэт».

– Так это диггерский псевдоним? – осенило меня.

– Нету у них никакого псевдонима, ничего у них нету, одно слово – голь перекатная, – презрительно пояснила Ирина. – А это они так друг друга называют, по кликухам. Серегу они Шир ханом звали. И почему Шир хан? Серега отродясь не ширялся!

Я не стал вдаваться в объяснения: что упустила школа, то утеряно безвозвратно. Да и проходят ли нынче в школах Киплинга? В мое время проходили. Уж про псевдонимы точно все знали.

– Так этот Стилрэт и есть его старый диггерский соратник? – уточнил я.

– Да уж больше Стилрэта никто про Серегу не знает, это точно! – подтвердила Ирина.

– А этот, Кастркот? – ткнул я пальцем в поразившую меня запись. – Может, он чего знает?

– Кто? – удивилась Ирина. Она глянула в указанное место и зашлась веселым смехом.

– Ой, ну ты даешь! Это я телефон ветклиники записала, когда кота собиралась кастрировать.

Отсмеявшись, Ирина выдернула листок из книжки и отдала мне.

– Возьмите. Мне ни к чему теперь. Тут все Сережины приятели да его родственники…

Тут Ирина вспомнила Сергея и на ее глаза навернулись слезы.

– Ну, не надо… не надо, Сережу уже не вернуть, – попробовал я утешить «вдову де-факто». Несчастная! Мне всегда жаль таких женщин. Нашла себе более-менее нормального мужика, выбрав между «плохим» и «категорически неприемлемым»; гордо называет себя «жена», для представителей власти вполголоса уточняет «гражданская»; на языке закона ее именуют «сожительница»; сам так называемый «муж» в разговоре обозначает свою подругу жизни неопределенным словом «моя». А они рады иллюзии семейной жизни, пока несчастный случай в лице очередной разлучницы не разрушит песочный замок счастья до основания. В данном случае в роли разлучницы выступила сама смерть.

Я обнял Ирину за плечи, и она прижалась ко мне всем телом, громко всхлипывая. От нее ничем не пахло, как от кошки. Это меня сразу расположило к ней. Лично я не верю ни в какие феромоны и меня раздражает даже запах собственного пота. Поэтому в моем понимании от женщины ничем не должно пахнуть. Как от кошки: только ощущение чистой шелковой шерстки. Сейчас у меня появилось именно такое ощущение. И я не смог устоять. Так мы машинально гладим ластящуюся кошку, берем ее на руки и нежно целуем в макушку. Также машинально я поглаживал, а потом поцеловал Ирину. Только макушкой дело не ограничилось. Я нашел ее губы, и она ответила на поцелуй. Я машинально скосил глаза в сторону и увидел между распахнувшимися полами халата потрясающе правильные полушария с набухшими от возбуждения сосками. Это меня окончательно добило.

Я пришел в себя, только когда Ирина отправилась в душ. Мне было стыдно. Я торопливо оделся, нашел драгоценную бумажку с телефоном Стилрэта и ринулся в прихожую. Перед тем как открыть дверь на лестницу, я постучал в дверь ванной и крикнул:

– Ира! Мне пора, срочное дело! Я позвоню!

Дожидаться ответа я не стал и быстро выскочил на лестничную площадку, с облегчением захлопнув за собой дверь.

* * *

Приехав домой, я немедленно отправился в душ и, только смыв следы своего греха и выпив грамм сто коньяка, пришел в душевное равновесие. Я взял трубку и, позвонив Таврову, отчитался о проведенной операции.

– Молодец! – похвалил меня Тавров. – Прямо Джеймс Бонд! Серьезно: на моих глазах ты стремительно эволюционируешь из доктора Ватсона в Шерлока Холмса. Значит, так: Интерпол все-таки зашевелился, пришли фотографии наших горе-ученых. Я переслал их тебе по электронной почте. Что касается этого Стилрэта, то добывай его хоть из-под земли и вытрясай информацию! Прежде всего пусть вспомнит всех, с кем встречался Шергин незадолго до смерти, все его необычные и подозрительные связи. Ну, и о кинжалах узнай все, что можно. Про копье ни слова: похоже, что за это копье Шергина и убили, поэтому привлекать к себе внимание в связи с копьем ни к чему. Действуй!

* * *

Н-да, по московским подземельям могут лазить только закоренелые романтики, категорически не желающие расставаться с детством. Один псевдоним «Шерхан» чего стоит, небось и Маугли с Балу у них тоже имеются… Но нужен мне «Стилрэт», «Стальная крыса». Наверное, в детстве парень был поклонником Гаррисона.

Телефонный номер оказался действующим и мне ответил мужской голос.

– Приветствую вас! – поздоровался я и поспешил объяснить ситуацию. – Меня зовут Мечислав Булгарин, я друг покойного Сергея Шергина, известного вам как Шерхан. Поскольку вы тоже его друг и коллега по… э-э… совместному увлечению, то я хотел бы с вами поговорить.

– О чем? – настороженно поинтересовался Стилрэт.

– Открылись кое-какие новые факты, к расследованию смерти подключился частный детектив, и я хотел бы получить от вас квалифицированную консультацию.

После короткой паузы Стилрэт дал согласие на встречу.

– Хорошо. Когда?

– Хотелось бы как можно скорее, – высказал я пожелание. – Так что хоть сейчас.

– Через час я буду в районе станции метро «Боровицкая», там на пересечении Волхонки и Ленивки есть кафе под названием «У Кремля».

– Да, я знаю это место! – обрадовался я. – Через час буду там.

– Тогда договорились, – лаконично отозвался Стилрэт и дал отбой.

* * *

В стиле одежды Стилрэт был тоже лаконичен: желто-коричневый камуфляж, такое же камуфлированное кепи, берцы и черный рюкзак. Кафе было небольшое, менее десятка столиков и всего три посетителя, поэтому, войдя в помещение, Стилрэт оглядел присутствующих и решительно направился ко мне. Что и неудивительно: двое немецких туристов с гидом-переводчиком и бизнесвумен бальзаковского возраста, по определению, не могли быть Мечиславом Булгариным.

– Саша, ака Стилрэт, – коротко представился Стилрэт, усаживаясь за мой столик и кидая рюкзак на широкий подоконник.

– Мечислав Булгарин, можно просто Слава, – ответил я, пожимая протянутую руку.

– У меня мало времени, спрашивай, – предложил лаконичный Стилрэт, заказав официантке кружку нефильтрованного пива.

– Я хотел бы знать, хорошо ли вы разбираетесь в антикварном холодном оружии, и в частности в кинжалах? – спросил я.

– Смотря что ты хочешь узнать, – пожал плечами Стилрэт, игнорируя мое обращение на «вы». – Холодное оружие – мое хобби.

– Тогда для начала небольшой курс ликвидации безграмотности для «чайника», – попросил я. – В чем заключаются особенности кинжала?

Я чувствовал, что Стилрэт фанат холодного оружия, и ему надо бросить пустую темку для затравки, чтобы он просто разговорился – а уж дальше он расскажет все, что мне нужно, без всяких наводящих вопросов.

– Особенности? Вообще кинжал – один из древнейших видов оружия в истории человечества. Скорее всего, первыми кинжалами были острия копий, сделанные преимущественно из камня или кости, они использовались для тех целей, для которых хищники используют когти и клыки. Сначала костяные и каменные, затем изготавливались из металла. Причем, что интересно: освоение меди и бронзы не изменило техники, при которой рукоять и клинок изготавливались из цельного куска материала.

– Да, обычное дело для технического прогресса, – согласился я, вспомнив свою основную инженерную специальность. – Принципиально новые изделия первоначально всегда изготавливаются в старых формах. Достаточно посмотреть на первые автомобили: поневоле впереди них начинаешь искать лошадь.

– Да, верно, – подтвердил Стилрэт. – Постепенно развитие технологий и отработка тактики боевого применения и определили облик кинжала, в котором он и дошел до наших дней. Длина клинка кинжалов обычно доходит до тридцати сантиметров, а иногда и до сорока. По сути, кинжал является укороченной версией меча и тем самым как бы его предшественником. Кинжалы бывают самых различных форм как рукояти, так и клинка. Но у всех у них хотя бы в зачаточном виде присутствует такой элемент, как крестовина, даже если она покрыта разными бесполезными прибамбасами вроде орнаментов и инкрустаций. Кроме того, с давних пор кинжал является классическим символом людей – как торговавших своим военным искусством, своеобразным отличительным знаком военного сословия, так и непременным атрибутом любой власти. Поэтому обладатели кинжалов обычно носили свои богато украшенные кинжалы в открытых чужим взглядам не менее богато украшенных ножнах. Часто кинжал говорил о своем владельце лучше всяких слов.

– Как современный мобильный телефон, – провел я ассоциацию. Она, очевидно, понравилась Стилрэту, который в ответ коротко хохотнул.

– Как и мобильный телефон, кинжал не только статусный, но и полезный, зачастую очень необходимый инструмент. Обладание острым лезвием, которое можно легко носить с собой, делает жизнь легче даже сейчас, во времена полиции и огнестрельного оружия. А уж в жестоком Средневековье нормальный человек никогда не выходил без кинжала из дома на улицу, где он мог подвергнуться нападению бандитов или недругов. Кинжал – повседневно необходимый предмет. Кто будет доставать меч только для того, чтобы отрезать кусок хлеба или мяса? Кинжал очень легко носить с собой благодаря его незначительному, по сравнению с другим оружием, весу. Наконец, кинжал не может помешать хоть в какой-либо деятельности своему хозяину, а вот меч или лук вполне могут это сделать. Кинжалом можно незаметно прирезать своего врага – воспользовавшись кинжалом, вы обратите на себя значительно меньше внимания, чем если воспользуетесь мечом. И, конечно же, с помощью кинжала любой может предательски нанести удар из-за угла или даже просто метнуть его из укрытия в ничего не подозревающего врага.

«На питерхедском берегу в засаде МакДугал, шесть дюймов стали в грудь врагу отмерит мой кинжал», – всплыла у меня в памяти строчка из книги Вальтера Скотта. Между тем Стилрэт вдохновенно продолжал:

– Конечно, из-за малого радиуса действия у кинжала имеются и огромные недостатки, но в умелых руках он может причинить существенный ущерб, а обладание им в схватке с безоружным противником дает почти непреодолимое преимущество.

– Да уж, куда там с голыми пятками против шашки, – заметил я, вспомнив анекдот про Василия Ивановича, на которого напали каратисты. Стилрэт недоуменно посмотрел на меня – пришлось рассказать ему этот старый анекдот. Стилрэт заржал и сказал:

– Кстати, обычная для средневековой Европы практика внезапных нападений с использованием спрятанных в одежде кинжалов и породила первоначально чисто европейский обычай рукопожатия.

– Да ну? – удивился я.

– Точно тебе говорю! Современный обычай рукопожатия происходит от привычной для личной охраны короля процедуры: каждого посетителя они брали за руку и трясли ее для того, чтобы спрятанный в рукаве кинжал вывалился из него.

– Офигеть! – прокомментировал я. Стилрэт явно «вошел в тему», и я решил перейти к делу. Достав распечатанную фотографию шергинских кинжалов, я передал ее Стилрэту.

– А что ты можешь сказать конкретно об этих кинжалах?

Стилрэт взял фотографию и некоторое время внимательно ее изучал. Затем он пробормотал:

– Хм… интересно. Тут представлены пять кинжалов, и все они разных типов. Очень интересно!

– И что ты можешь сказать о каждом из них? – нетерпеливо поинтересовался я.

– Вот кинжал, про который ты наверняка слышал не раз. Он использовался для так называемого «удара милосердия», которым рыцарь добивал тяжело раненного противника, чтобы избавить его от мучений. Его так и называли «мизерикордия», что на латинском языке означает «милосердие». У него острый четырехгранный узкий клинок, легко проникающий через сочленения доспеха и способный пробить кольчугу. Разумеется, и в схватке с еще здоровым рыцарем этот кинжал тоже был весьма полезен. Вообще такой тип кинжала назывался «шайбендольх» – вот из-за этих двух железных дисков, укрепленных по обоим концам рукояти. Шайбендольх – немецкое название, а французы называли его «рондель», опять-таки из-за шайбообразных пластин. Клинок у этой разновидности кинжала может быть разной формы: начиная с колющего четырехгранника и заканчивая асимметричным обоюдоострым ножом, но в любом случае он предназначался для точного и смертельного колющего удара. Когда обладатель такого оружия смыкал свою руку, защищенную латной перчаткой, на рукояти, пластинки перекрывали отверстия в кулаке, предотвращая выскальзывание кинжала. При этом нижняя пластина становилась удобной опорой для другой руки, благодаря чему предоставлялась возможность нанести более сильный удар и пронзить доспех противника.

– Да, удобная штука, – заметил я.

– Именно поэтому шайбендольх, появившись в начале четырнадцатого века, благополучно пережил все перипетии моды четырнадцатого и пятнадцатого веков и остался в своей практически неизменной форме вплоть до конца шестнадцатого века. Такой кинжал рыцарь носил в украшенных ножнах, и он был непременным элементом рыцарского облачения.

Стилрэт отпил пива из кружки и ткнул пальцем в фотографию.

– А это не менее популярный в позднем Средневековье кинжал «нирендольх». На рукояти этого обоюдоострого или четырехгранного кинжала располагались два клубневидных нароста, которые и дали ему такое название, по крайней мере, в немецкоговорящих странах. Не правда ли, похож на этакий военно-фаллический символ?

– Да, что-то есть, – согласился я, разглядывая длинную рукоятку кинжала с прикрепленными к ней в качестве гарды двумя клубеньками.

– Именно поэтому в англосаксонском пространстве он назывался «баллокдаггер», что переводится как кинжал с «яйцами», – пояснил Стилрэт. – Это более меткое название появилось еще из-за способа, каким его носили в четырнадцатом и пятнадцатом веках, а именно: вертикально, на животе, таким образом, что ножны располагались как раз между ног, а рукоять с обеими «картофелинами» как бы «вставала». В те времена суровой религиозной морали, когда заговорить на улице с незнакомой женщиной было верхом неприличия, такой фокус с кинжалом красноречиво говорил даме: я тебя хочу, давай встретимся!

– Любопытно! Кинжал как способ любовного общения! – усмехнулся я.

– Вот тоже интересный кинжал, пришедший в тринадцатом веке в Европу из мавританской части Испании, так называемый «орендольх», – перешел Стилрэт к следующему образцу. – В Англии его называли «иардаггер», во Франции – «орелльпуанар».

– Наверное, по аналогии с «кинжалом милосердия», его использовали специально для отрезания ушей? – предположил я.

– Ничего подобного! И за ухом его не носили, и в ухе им тоже не ковырялись! – расхохотался Стилрэт. – Хотя, разумеется, для всего перечисленного его можно было использовать. Нет, свое название он получил благодаря вот этим двум характерным пластинкам, прикрепленным к рукояти вместо навершия. Кстати, похожие рукояти с «ушами» ставились на ятаганы. Это восточная традиция: такие рукоятки удобны тем, что кинжал труднее выбить из руки. В Европу они пришли из мавританской части Испании в четырнадцатом веке, а с начала пятнадцатого столетия эти кинжалы вошли в моду в Италии и на территории севернее Альп.

Вот типичный европейский кинжал «баселард», – продолжал Стилрэт краткий ликбез. – У него большие крестообразные гарда и головка, узкий и обоюдоострый клинок. Был распространен по всей Европе в четырнадцатом и пятнадцатом веках. А это не менее распространенный с середины тринадцатого и до начала шестнадцатого века кинжал «квилон». Похож на баселард, но без крестообразной головки. В более позднее время, когда вместо мечей повсеместно распространилось колющее оружие типа шпаг и рапир и вплоть до восемнадцатого века квилон использовался как кинжал левой руки.

А вот очень примечательное оружие, так называемая «чинкведея». По сути, это меч с коротким клинком. Он широко использовался с четырнадцатого по шестнадцатый век горожанами как длинный нож для самообороны, удобный как для скрытого, так и открытого ношения и схватки на близкой дистанции. Появившись во Флоренции и Венеции, он быстро распространился по всей Италии, Франции и Бургундии, а затем полюбился жителям немецких городов, где его еще называли «воловий язык». Название было связано с формой клинка, который представлял собой вытянутый остроугольник. Итальянское наименование этого меча «чинкведея» связано со словами «пять пальцев», поскольку ширина клинка у рукояти соответствовала ширине ладони. Длина клинка достигала сорока сантиметров, а общая длина – до пятидесяти пяти сантиметров. Рукоять делалась из дерева или из кости с выемками для пальцев. Перекрестье было опущено вниз под острым углом, что позволяло быстро выхватывать кинжал из-под одежды без опасения зацепиться за складки ткани. Помимо простых горожан, этот меч носили и знатные дворяне, и в этом случае клинок украшался гравировкой и позолотой, а рукоять – инкрустацией. Широкое и толстое основание клинка позволяло эффективно парировать удары, наносимые обычным мечом. Основным местом производства чинкведеи был город Верона во Флоренции. Окончательно чинкведеи вышли из употребления во второй половине шестнадцатого века в связи с широким распространением среди дворян шпаг, а среди простонародья – обычных кинжалов.

– А вот такой очень важный вопрос: можно ли по этой фотографии точно датировать кинжалы, скажем, временем Ивана Грозного? – задал я волновавший меня вопрос.

– По этой, разумеется, нельзя! – категорически ответил Стилрэт. – Тем более что все эти типы кинжалов были широко распространены в Европе уже с четырнадцатого века. А Иван Четвертый, которого сейчас именуют Грозный, жил в шестнадцатом веке. Кстати, в летописях Грозным называли уже Ивана Третьего, просто за Иваном Четвертым это прозвище закрепилось в наше время. Ну а датировка… Если иметь оригиналы, то можно сделать более точную датировку, скажем, по клеймам оружейников. Но, во-первых, такие клейма не всегда присутствуют, да и дату производства в те времена на клинки оружейники, как правило, не ставили.

– То есть все эти кинжалы могли быть сделаны в пятнадцатом веке? – уточнил я.

– Безусловно, – подтвердил Стилрэт.

Так! Значит, Георгеску намеренно вводил в заблуждение Причарда, когда датировал кинжалы временем после Влада Дракулы. Или это Причард водит нас с Тавровым за нос?

– Это все, что ты хотел узнать о кинжалах? – спросил Стилрэт.

Я машинально кивнул в ответ, и Стилрэт тут же сказал:

– Теперь моя очередь спрашивать. Прежде всего хотелось бы знать: какое отношение эти кинжалы имеют к Шерхану?

– Он пытался продать их одному европейскому ученому-историку за сто тысяч евро, – сообщил я.

Стилрэт чуть не подавился пивом. Отставив бокал, он вытер губы тыльной стороной ладони и хрипло спросил:

– Сколько?

– Сто тысяч евро, – повторил я.

– С ума сойти! – пробормотал Стилрэт.

– Что? Много?

– Если это кинжалы с историей, которая хорошо известна покупателю и они нужны ему для пополнения коллекции, то тут уже вопрос заинтересованности, – пояснил Стилрэт. – Но в таком случае происхождение кинжалов должно быть максимально прозрачно или по меньшей мере не вызывать ни малейшего сомнения у покупателя. И еще нужно разрешение на вывоз. Глубоко сомневаюсь, что у Шерхана все это имелось. Откуда у него эти кинжалы? Не наследство же он получил?!

– Есть мнение, что он нашел их в заброшенном подземелье, – сказал я.

– Что?! – удивился Стилрэт и громко рассмеялся. – Ерунда! У кинжалов хорошая сохранность. Отсюда следует, что на земле они не валялись, иначе бы клинки превратились в насквозь ржавые железные огрызки. То есть они были хорошо упакованы, со знанием дела. Но кто будет прятать кинжалы, которые хоть и хороши для коллекции, но выдающейся ценности не представляют? И цена очень сильно завышена! А самое главное: Шерхан, найдя что-то подобное, неизбежно похвастался бы перед друзьями. Уж я бы, во всяком случае, непременно был в курсе. Нет, здесь что-то не так!

Стилрэт был абсолютно прав, но показывать фотографию наконечника копья я не собирался.

– Скажу честно: Шерхан в таких вещах не разбирался. Однажды он нашел в подвале снесенного особняка донельзя ржавую поделку в стиле «Виолле-ле-Дюк» и принял ее за редкую вещь. Носился с ней как с писаной торбой и не верил, что цена этой штуке не выше, чем цена современной ей кочерги.

– Извини, в каком стиле? – не понял я.

– Виолле-ле-Дюк, – четко повторил Стилрэт и, увидев, что мне это ничего не говорит, терпеливо принялся объяснять: – С середины девятнадцатого века в европейском искусстве под влиянием эклектики возникло отдельное направление, просуществовавшее до конца века и названное впоследствии стилем «Виолле-ле-Дюк» – по имени великого французского архитектора и историка середины девятнадцатого века Эжена Виолле-ле-Дюка, основателя неоготики и практики реставрации на грани с «новоделом». Но дело не столько в нем, сколько в подходе к старине. Дело в том, что к девятнадцатому веку оружие рыцарства в своем большинстве сохранилось очень плохо и выглядело довольно непрезентабельно. А мода на старину захватила всех: от скупивших старинные замки и поместья нуворишей до сохранивших богатство аристократов. Да и обычные дворяне стремились, подражая аристократии, подчеркнуть древность – реальную или вымышленную – своего рода. Поэтому старое оружие и доспехи стали пользоваться большим спросом. Их выставляли и в старинных замках, и в городских домах, и, поскольку они неизбежно становились частью домашней обстановки, особое внимание обращалось на их презентабельность. Как следствие, хорошо сохранившееся и богато украшенное оружие стало определенной редкостью, причем дорогостоящей; вот почему европейские мастера-оружейники второй половины девятнадцатого века, ориентируясь на вкусы знати, стали изготавливать оружие «под старину», которое имело гораздо лучший внешний вид и стоило намного дешевле по сравнению с реальным оружием прошедших эпох. Предметы декоративно-прикладного искусства, в том числе образцы оружия и воинского снаряжения, выполненные в данном стиле, являлись копиями, репликами или подражаниями образцам прошедших эпох и стилей, отличаясь прежде всего богатым декорированием с использованием различных техник: чеканки, гравировки, инкрустации. Соответственно образцы оружия и воинского снаряжения, выполненные в стиле «Виолле-ле-Дюк», являлись обычным «новоделом» – как и выполненные Виолле-ле-Дюком реставрации старинных зданий, – то есть были, по сути, сугубо интерьерными, предназначенными для украшений как особняков знати, где оборудовались целые оружейные залы и галереи, так и более скромных домов старых и новых дворян.

– Теперь понятно, – кивнул я. – То есть Серега наивно счел ржавый «новодел» девятнадцатого века реальным средневековым оружием. Так? – спросил я.

– Вот именно! – подтвердил Стилрэт. – Но когда его попытки продать эту штуку выше цены лома потерпели неудачу, он быстро притух. А тут… сто тысяч евро! Может, он нашел что-то более ценное, но вы об этом не знаете?

Я занервничал: похоже, Стилрэт не так прост и вплотную подошел к теме, которой я не хотел касаться. Поэтому вместо ответа я поторопился задать очередной вопрос:

– Вот поэтому я и хочу тебя спросить: незадолго до смерти ты не встречал Серегу с людьми, которые не входили в круг его общения?

– Типа барыги и антиквары? – понимающе уточнил Стилрэт. – Да вроде нет… Нет, Шерхан никогда не имел выхода на таких людей. Из оружия он ценнее ржавой полицейской селедки 1905 года и современного ей револьвера «Смит и Вессон» ничего не находил. Золото, бриллианты? Полная ерунда! Хотя…

Тут Стилрэт посмотрел в окно и, хлопнув себя по лбу, вдруг воскликнул:

– Точно! Дня за три до его гибели я видел его выходящим вот из этого заведения вместе с каким-то мужиком не нашего вида.

– В смысле, не нашего? – не понял я.

Вместо ответа Стилрэт кивнул на сидевших за соседним столиком немцев.

– Вот те тоже «не наши». Чтобы в этом убедиться, тебе не надо же у них паспорта проверять? Акцент, хотя бы!

– А ты разговаривал с этим «не нашим»? – удивился я.

– Ну, не то чтобы разговаривал… Шерхан вышел с этим типом, а я стоял на перекрестке. Шерхан пожал ему руку и пошел вниз по Ленивке, а этот направился к перекрестку. Он подошел ко мне и спросил, где ближайшая станция метро. Точно иностранец!

– А какой акцент у него был? – спросил я.

– Точно не немецкий и не английский, – ответил Стилрэт. – Такой, как бы сказать… Во! Как у молдавских строителей! Из тех, что по-русски вообще не рубят, типа их там в Карпатах отловили и сюда работать отправили.

И тут меня словно молнией ударило. Словно мимо меня пронеслась тень самого валашского господаря Влада Третьего Дракулы. Я полез в карман, достал распечатки присланных мне Тавровым фотографий ученых-историков и разложил их перед Стилрэтом.

– Посмотри, нет ли здесь этого молдаванина? – тихо спросил я, боясь спугнуть удачу.

Но удача оказалась не из пугливых и на этот раз оправдала мои надежды.

– Вот он! – без колебаний ткнул пальцем Стилрэт в фотографию Георгеску и одобрительно добавил: – А ты, я смотрю, сам не промах! Похоже, этот тип действительно замешан в смерти Шерхана, раз у тебя его фотка есть. Если бы ты сразу спросил, я бы, может, и не вспомнил. А так, постепенно, во время разговора все и припомнилось.

Глава 5

Расставшись со Стилрэтом, я помчался в офис Таврова: делиться полученной информацией. Выслушав меня, Тавров развел руками:

– Ну, Слава! Либо у тебя сегодня на редкость удачный день, либо ты стремительно растешь как детектив. Честно говоря, я начинаю воспринимать тебя как полноценного партнера.

«Ага, а до этого я был неприятной нагрузкой», – подумал я, но говорить по этому поводу ничего не стал. Вместо этого я сказал:

– Я вот чего не пойму: то ли Георгеску водил за нос Причарда, то ли Причард водит за нос нас.

– Да, однозначного вывода пока нет, – согласился Тавров. – Но не это главное. Главное: мы точно знаем, что Шергин действительно нашел то, что представляло интерес для наших ученых. Вопрос: куда это делось?

– Странный вопрос! – пожал я плечами. – Я так понял, что Шергин нашел тот самый наконечник копья Дракулы, который и искали наши ученые. Он решил его продать, а наемный убийца опередил покупателя и забрал планшет с товаром.

– Молодец! – улыбнулся Тавров. – Только сразу другой вопрос: а кто был покупателем? Когда Шергин сидел в ожидании тебя в «Елках-палках» на Серпуховской, Георгеску уже давно был в Бухаресте. Значит, он отпадает. Кто тогда заказал убийство Шергина и похищение его планшета?

– Люди, связанные с Георгеску, – предположил я.

– То есть Георгеску работал на третью сторону, навел людей другого заказчика на Шергина и отчалил? Возможно, что и так, – согласился Тавров. – Поэтому сейчас начнем пробивать контакты Георгеску и Шергина. Я через знакомого в Интерполе запросил румынскую полицию о контактах Георгеску в России, так что хоть распечатку его телефонных разговоров с Россией мы получим. Ну и распечатку звонков Шергина мы в ближайшем времени тоже будем иметь. Работы будет хоть отбавляй! В общем, отдыхай пока. Кстати, а не встретиться ли тебе с бывшей подругой Шергина? Вдруг она еще что-то интересное вспомнит?

– Нет! – решительно отказался я. – Я все-таки женатый человек.

– Сейчас ты частный детектив, отрабатывающий свои обязательства по договору, – напомнил Тавров. – А исполнение обязательств – долг чести для мужчины вне зависимости от вознаграждения. Так что ищи компромисс между долгом и порядочностью.

Да, сыщик всегда безжалостен и циничен. И при этом – ничего личного!

* * *

Тавров сглазил: едва я покинул офис, как зазвонил мой мобильник. Судя по мелодии, неизвестный абонент. Я достал трубку и настороженно ответил:

– Слушаю вас!

Моя настороженность не оказалась беспочвенной: звонила Ирина.

– Слава, привет! Ты где?

– Да тут, недалеко… – пробормотал я, осознавая нелепость ответа. Откуда недалеко?! Если от квартиры Ирины, то это почти другой конец Москвы. Но Ирина не обратила внимания на нелогичность ответа.

– Вот здорово! – жизнерадостно воскликнула она. – Тогда подъезжай, поужинаем вместе. Я в «Иль Патио» на Таганке. Знаешь, где это?

Я знал. Ехать совершенно не хотелось, но по голосу Ирины я понял: ей что-то от меня нужно и любые мои попытки уклониться от встречи лишь усугубят положение.

– Буду минут через сорок, – уныло пообещал я.

– Хорошо! А я пока заказ сделаю. Жду!

От слов «сделаю заказ» у меня по спине пробежал холодок. Любой нормальный мужчина на моем месте тут же наплевал бы на обещание и поехал домой в семью. Но я вспомнил о поручении Таврова побеседовать с «гражданской вдовой» Шергина и обреченно поехал на Таганку.

* * *

Ирина встретила меня с щенячьим восторгом.

– Я заказала рыбную кухню и белое вино! – радостно щебетала она, пока я располагался на диванчике за столиком. – Ведь под рыбную кухню всегда пьют белое вино, правда?

– Да, разумеется, – пробормотал я, покрываясь холодным потом при мысли о том, что у меня в бумажнике всего лишь пятьсот рублей. Какая, на фиг, рыбная кухня?! На пару кружек хорошего пива – и все!

Я попросил официанта принести мне пива. Что там самое дешевое? «Сибирская корона»? Маленькую! Впрочем, зачем маленькую? Это явно не спасет: на пятьсот рублей из рыбной кухни тут подадут разве что две порции шелухи от тигровых креветок.

– Что-то случилось? – спросил я Ирину.

– Ой, у меня жуткие неприятности! – поведала Ирина. – День просто жесть! Я ноготь сломала!

И продемонстрировала мне пресловутый ноготь.

Всего-то? Я чуть не рассмеялся от облегчения, но Ирина не дала мне расслабиться.

– А с утра заявилась вдруг квартирная хозяйка и потребовала уплатить за полгода: говорит, что и так уже просрочено. А где я деньги возьму? Мне Серега мешков с деньгами не оставил!

Так! Понятно, куда ветер дует. Тут не надо быть экстрасенсом.

– Ты можешь мне помочь с оплатой? – взяла быка за рога Ирина. Я не знал, что ответить. Тут официант принес пиво и рыбные блюда, и мое замешательство мгновенно переросло в панику. Так, за три тысячи мы уже выехали! Что дальше?! Впрочем, какая разница? Ведь у меня в кармане всего пятьсот рублей. Не все ли равно, сколько не хватает для оплаты счета: две с половиной тысячи или пять?

– Не дуйся! – надув губки, сказала Ирина и взяла меня за руку. – Сейчас поужинаем и поедем ко мне. Обещаю, эту ночь ты не забудешь!

Ну, для начала надо пережить этот вечер!

– Я специально для тебя одела чулки, – проникновенно сообщила Ирина, направляя мою руку в нужном направлении. Хм, действительно!

– Можно сначала прямо в сквере, – жарко задышала в ухо Ирина. – Ты любишь вечером на свежем воздухе? Я обожаю!

Ага! Морозным вечером, примерзая к скамейке…

– Рыбная кухня портится, – мрачно заметил я. Ирина наконец отпустила мою руку и принялась уплетать печеную форель. Я отхлебнул пиво. Хоть я сегодня толком не обедал, есть совсем не хотелось. Ладно, перейдем к делу. А расплата…… Будем решать проблемы по мере их поступления.

– Ира! У меня есть очень важный вопрос, – начал я. – Припомни, пожалуйста: не появились ли у Сереги незадолго до смерти подозрительные знакомые? Ну, в смысле, из тех людей, с которыми он никогда не общался?

– Откуда же я знаю? – удивилась Ирина. – Я только следила, чтобы ему из баб никто не звонил. А из людей… на фига мне это?

– Да, верно, – с досадой согласился я.

– А вот баба одна подозрительная звонила, – сообщила Ирина, пропустив мимо ушей мой комментарий. – Сереге обычно бабы не звонили: он знал, что я ему за «левак» зенки выцарапаю! А тут одна позвонила. Серега на кухне был, а мобила в комнате лежала. Я гляжу, а там высвечивается: «вызов Ника». Я ответила. Серегу баба спрашивает: не молодая явно.

– А ты что? – спросил я чисто из любопытства. Что нам женщина? В деле женщины не фигурируют.

– Да я и поговорить толком не сумела! – с досадой сообщила Ирина. – Появился Серега, трубку у меня вырвал и выгнал из комнаты. А потом еще орал: чего, типа, лезешь?! Это деловой разговор! Если с этой бабой все выгорит, говорит, то на все плюнем и в Крым уедем. Купим домик у моря, курортников будем пускать – и заживем!

Ого! Уже интересно!

– А он не сказал, что за клиент? – с замиранием сердца спросил я.

– Я же говорю: баба! – отозвалась Ирина. – Но Сереге я поверила: уж больно он радостный стал, за бутылкой сбегал. Если бы он ее трахать собирался, то уж я-то по его глазкам блудливым все поняла. Похоже, не врал он.

– А телефон этой женщины не запомнила? – спросил я без всякой надежды.

– Я что, автоответчик, телефоны запоминать? – фыркнула Ирина. – Но номер посмотреть успела. И к себе в телефон занесла. Хотела позвонить этой суке: а вдруг Серега врет?

Логики я не уловил, но сообщению обрадовался до чрезвычайности.

– Номер сохранился? – осторожно спросил я, боясь спугнуть удачу.

– Должен, куда он денется, – отозвалась Ирина, переходя к тигровым креветкам. Но ответ меня не устроил.

– Так давай! – несколько грубовато потребовал я, хватая Ирину за локоть. Она изумленно вскинула глаза, но, встретившись со мной взглядом, покорно достала мобильник, нашла нужный номер и продиктовала мне. Я вбил номер в записную книжку своей мобилы. Когда там еще Тавров заполучит содержимое Серегиной трубы, а тут уж сейчас можно эту загадочную клиентку пробить!

С заданием Таврова я справился и теперь предстояло решать следующую проблему.

Подошел официант и поставил на стол бутылку шампанского.

– Это еще что? – резко осведомился я. – Мы не заказывали!

– От того столика, – указал кивком официант.

Я посмотрел в означенном направлении. Константин! Вместе учились в Московском авиационном институте на одном курсе. Блин, тыщу лет не виделись! Костя улыбнулся и помахал рукой. При этом он смотрел не столько на меня, сколько на Ирину.

– Это кто? – деловито осведомилась Ирина, не поворачивая головы в сторону Кости.

– Мой друг, – радостно отозвался я, почуяв выход из положения.

– Пойду, попудрю носик, – сообщила Ирина, с грациозностью кошки выскальзывая из-за стола. Но в туалет она не спешила, а замерла в изящной позе, делая вид, что ищет в сумке косметичку. Костя уже встал и приблизился к нашему столику. Они с Ириной обменялись взглядами, как обычно принято у мужчин и женщин: Костя изучающе глянул на бюст и ноги Ирины, а она – на его руку. С ногами и бюстом у Ирины все обстояло отлично, впрочем, как и с рукой у Кости: обручального кольца там не наблюдалось. Я их взаимно представил, и Ирина удалилась в сторону туалета.

– Это что за котеночек? – плотоядно поинтересовался Костя.

– Просто знакомая, вдова, живет одна в отдельной квартире, в данный момент абсолютно свободна, – затараторил я, словно работорговец перед главным евнухом султанского сераля.

– С ума сойти! Ноги из-под мышек! – оценил Костя.

– Ага! Еще руки из задницы и мозги в том же месте, – не смог удержаться я от комментария.

– Ну и что? – отмахнулся Костя. – Мне с ней компьютеры не чинить!

От души отлегло. Едва Ирина появилась снова, как я поспешил откланяться. Спасибо тебе, Господи!

* * *

Созвонившись с Тавровым, я собрался ему доложить о крайне интересной особе, на которую мне удалось выйти благодаря Ирине. Но Тавров опередил меня:

– Хорошо, что ты позвонил. Дело несколько усложнилось. К сожалению, обнаружилось, что найденный в кармане у Шергина телефон оказался вовсе не его телефоном.

– Как это? – не понял я.

– А очень просто! В телефоне марки «Нокия» нет симкарты. Кстати, отпечатков пальцев тоже нет. Так что тут два варианта: либо сразу после убийства Шергина, пользуясь общей суматохой, кто-то изъял телефон убитого и положил на его место обезличенную трубку того же производителя; либо подмена произошла позже, скорее всего, через подкупленного сотрудника правоохранительных органов. Короче: чтобы узнать координаты тех, кто связывался с Шергиным незадолго до его смерти, придется получать распечатку входящих и исходящих звонков от сотовой компании. А это займет время. Так что пока отдыхай.

– Отдыхать я не буду, а приступлю к разработке объекта, – важно заявил я. – Нашел координаты некоей особы, которая звонила Шергину по деловым вопросам. Есть номер городского телефона.

– Ты уверен? – насторожился Тавров. – Давай выкладывай.

Я рассказал о том, что мне сообщила Ирина. Тавров помолчал, затем сказал:

– Давай номер телефона, я его пробью по базе. Если официальный владелец телефона и есть та самая женщина, звонившая Шергину по «деловым вопросам», то возьмешь ее в разработку. Хорошая работа, Слава! Только умоляю тебя: не расслабляйся и удвой бдительность!

* * *

Я не был склонен расслабляться, а последние слова Таврова просто придали мне уверенности. И что меня предупреждать? Я сам знаю, что самое страшное в любом деле – это «замастериться», то есть ощутить себя профессионалом: вот тут и начнутся неожиданности.

Нет, я все стану проверять тщательнее. И тогда Шерлок Холмс с Эркюлем Пуаро будут нервно курить в сторонке.

* * *

Через пару дней после нашей неожиданной встречи мне позвонил Константин.

– Ты почему не сказал мне, что Ирина жила с Серегой Шергиным? – недовольно поинтересовался он после процедуры взаимных приветствий.

– А это что-то меняет? – удивился я.

– Да не то чтобы меняет… Просто странно как-то. Ты знаешь, что до Сереги она жила с профессором МАИ?

– Нет, не знаю, но действительно забавно, – согласился я. – Прямо не женщина, а какой-то переходящий приз выпускников МАИ получается!

Действительно, забавно: сразу вспоминается старушка из анекдота, у которой на всю жизнь была одна-единственная любовь – моряки. Ну а у Ирины – авиационные инженеры и конструкторы космической техники.

– Приз? – кисло протянул Костян. – Скорее уж благотворительный фонд. Мне тут же пришлось оплатить ее долг квартирной хозяйке за полгода.

Ого! Однако Ирина оказалась ухватистой девицей!

– Ну не жить же женщине на улице! – попытался успокоить я Костяна. – Тем более что ваши отношения только начали развиваться.

– Это и настораживает! – вздохнул Костян. – Завтра мы летим в Дубай, и я обещал Ире подарить ей там шубу.

– Вот видишь! – воскликнул я. – Любая шуба в Эмиратах тебе обойдется в два раза дешевле, чем такая же в Москве! Да еще отдохнете! Ирина – очень практичная женщина. Поздравляю!

В ответ Костян пробормотал нечто невразумительное и отключился. А я был рад, что Ирине удалось обрести свое женское счастье. Возможно, даже на целый год, если повезет.

* * *

Тавров пробил номер и навел справки о владельце номера довольно быстро. Уже через час он перезвонил мне и сказал:

– Пробил я телефон и его владельца. Все правильно, это женщина: Соколова Вероника Павловна, 1971 года рождения, уроженка Москвы. Довольно обеспеченная женщина: помимо различной дорогостоящей недвижимости, ей принадлежит сеть косметических салонов «Вета Михай». Думаю, что атаку на Веронику Павловну нам следует провести вдвоем. Я договорюсь с ней о встрече, и мы подъедем. Расспросим ее о характере их отношений с Шергиным: вряд ли она с ним амуры крутила.

– А может, я сам с ней побеседую? – предложил я. – В принципе она ведь вообще может отказаться с нами разговаривать. Да и она, наверное, уже давала показания следователю, расследовавшему убийство Шергина. Неужели следователь не получил от сотовой компании распечатку звонков с телефона Шергина?

– Получил, – ответил Тавров. – Но Соколова сказала, что это было случайное знакомство, мимолетная связь. С ее слов, Шергин рассчитывал на большее, но ее не устраивало продолжение романа и незадолго до смерти Шергина они расстались.

– Так она все сказала! И зачем тогда нам с ней встречаться? – разочарованно спросил я.

– А затем, что следователя ее показания удовлетворили, а вот меня – нет, – сухо ответил Тавров. – Непохож твой однокашник Шергин на человека, который может заинтересовать состоятельную женщину. Какой-нибудь молодой красавец гастарбайтер – еще куда ни шло. А не первой молодости диггер – нет.

Я подумал об Ирине. А ведь она очень даже не дурна и значительно моложе Сереги! Притом, что Серега даже в молодости не напоминал Аполлона, – было над чем задуматься. Но я не стал делиться мыслями по этому поводу с Тавровым: все-таки у него большой детективный опыт. Чутье наконец.

– И потом, – продолжал Тавров, – нельзя исключать, что убийство Шергина организовала Соколова. Денег у нее достаточно, чтобы нанять не только одного профессионального киллера, но и целую организованную преступную группу. Поэтому тебе одному к ней идти ни в коем случае нельзя. Подстраховка никогда не бывает лишней.

Я не мог не согласиться со справедливостью слов Таврова. И в то же время мне вдруг очень захотелось увидеть эту загадочную и потенциально опасную женщину.

* * *

Тавров в тот же день дозвонился до Соколовой и уже назавтра она назначила нам встречу в своем московском доме. Дом оказался двухэтажным особнячком в центре Москвы. Это не был новодел, ставший правилом при «приведении в порядок исторического центра»: когда дом доводят до такого состояния, что он обрушивается, затем сокрушенно разводят руками и быстренько отстраивают здание такого же внешнего вида, но по современным технологиям. Здесь же был добротный, уютный, старинный дворянский особняк. Белокаменный фундамент остался белокаменным и даже окна не заменили на вакуумные стеклопакеты. Похоже, что Соколова была не просто состоятельная, а весьма состоятельная женщина.

Внутри особняка обстановка соответствовала старине. Холл с уходящей вверх мраморной лестницей, на стенах старинные гравюры – несомненно, подлинные. Встретил нас классический дворецкий, словно перенесшийся в наше время из викторианской Англии: бакенбарды, невозмутимость. Только костюм в современном стиле.

– Господа! Прошу вас проследовать в библиотеку. Вероника Павловна будет с минуты на минуту.

Библиотека вполне соответствовала дому, причем было видно, что все это не декорация: камин действительно топят дровами, обивка на креслах и диване из настоящей кожи и даже книги в шкафах действительно настоящие и, самое потрясающее, – их читают!

Больше всего поражал реально древний рыцарский доспех: со следами выправленных вмятин от ударов мечей и копий и даже с аккуратно залатанной дыркой от пули. Но когда я взглянул на деревянную панель с холодным оружием, то обомлел.

На резном щите мореного дуба висели те самые кинжалы, которые я видел на фотографии Сереги Шергина.

* * *

Если бы я их видел по отдельности, то, наверное, не сразу обратил бы внимание. Но они висели вместе, все шесть. В центре композиции очень выигрышно расположилась чинкведея, хищно свесив вниз свой стальной язык. В верхней части щита горизонтально вытянул хищное лезвие орендольх, а с боков висели нирендольх, баселард, квилон и шайбендольх.

Я вышел из состояния ступора и толкнул в плечо Таврова. Тавров с минуту смотрел на щит, потом повернулся ко мне и спросил:

– Неужели те самые?

Я достал из кармана уже успевшую измяться распечатку фотографии шергинских кинжалов и протянул Таврову. Тавров тщательно сравнил каждый кинжал с изображением и сказал, возвращая фотографию:

– Без сомнений. Второго случайного набора из шести таких кинжалов быть не может. Итак, еще один вопрос к Веронике Павловне.

Хозяйка появилась минут через пять. Среднего роста, красивая стройная брюнетка, на вид лет тридцати пяти, в строгом и явно баснословно дорогом деловом костюме. Вошла походкой уверенной в себе бизнесвумен. Чисто Юлия Тимошенко, если той когда-нибудь придет в голову снова стать брюнеткой. Надо полагать, что сходство не только внешнее.

– Здравствуйте, господа! – произнесла Вероника Павловна, обращаясь к нам. – Чай, кофе? Или что-нибудь покрепче?

– Нет, благодарю вас, – отказался Тавров. – Лучше сразу перейти к цели нашего визита. Позвольте представиться: я – частный детектив Валерий Иванович Тавров, мой помощник Мечислав Мстиславович Булгарин. Мы расследуем обстоятельства гибели Сергея Шергина. Скажите, вам был известен этот человек?

– Присаживайтесь, господа! – кивнула Вероника Павловна на кресла и сама элегантно расположилась в одном из них. Я уселся в кресло, стараясь не смотреть на ноги Вероники Павловны. А посмотреть было на что!

– Мне жаль вас разочаровывать, – с улыбкой проговорила хозяйка, – но я не припоминаю человека с таким именем.

– Этот человек занимался поисками исторических артефактов в подземельях Москвы и был известен в диггерском сообществе под прозвищем Шерхан, – пояснил Тавров.

– Ах, этот… – протянула Вероника Павловна. – Да, я была знакома с ним и даже в свое время приобрела у него вот эти кинжалы для украшения библиотеки. Так, случайное и чисто деловое знакомство.

И Вероника Павловна указала на щит с кинжалами. Мы быстро обменялись с Тавровым взглядами. Вероника Павловна не стала отпираться от знакомства с Шергиным. Интересно: ей действительно нечего скрывать или же это продуманная комбинация по сокрытию правды?

– В таком случае, почему же вы скрыли от официального следствия факт своего делового знакомства с Шергиным и придумали историю романтических отношений? – с легкой укоризной поинтересовался Тавров.

– А зачем мне афишировать факт незаконного приобретения нелегального антиквариата? – усмехнулась Соколова. – Это я вам говорю как частному лицу. А для официального следствия версия романтических отношений останется неизменной.

– Вот из-за такого стремления скрыть мелкие грешки часто не удается раскрыть крупные преступления! – укоризненно заметил Тавров.

– Защита закона – не мое дело, для этого есть многочисленная армия законников, – парировала Вероника Павловна. – Вы закончили на тему законности или еще прочтете лекцию о гражданском долге? Подобной ерунды я наслушалась еще в пионерской организации. Была такая в Советском Союзе, помните?

– Вероника Павловна! А как вы вышли на Шергина? – поспешил я задать вопрос, опасаясь, что Тавров захочет продолжить дискуссию.

– Это он вышел на меня через одного знакомого антиквара, – ответила Соколова. – Антиквар знал, что я для оформления старинного особняка подбираю соответствующие предметы. Шергин позвонил мне и предложил купить вот эти кинжалы. Мы встретились с ним, и я приобрела предметы за наличные деньги. Как оказалось, это было утром того дня, когда его убили. Похоже, что он торговал не только нелегальным антиквариатом.

– А сколько вы ему заплатили, если не секрет? – осторожно поинтересовался я.

– Теперь не секрет, – ответила Соколова. – За все шесть предметов десять тысяч евро наличными. Он попросил, чтобы деньги были купюрами по сто евро. Я передала ему пачку в банковской упаковке. Он разорвал упаковку и тщательно их пересчитал. Уже это говорит о многом, не правда ли?

– Что вы хотите этим сказать? – не понял я.

– Он не занимался торговлей антиквариатом, эти вещи попали к нему случайно, – пояснила Соколова. – Вначале он вообще заломил какую-то несусветную сумму, затем долго торговался. Но я сразу его раскусила: перехватила его утром, повертела перед носом живые деньги – он и сдался. И тщательно пересчитал деньги. Солидные люди так не делают. Думаю, что он нарвался на пулю, занявшись не своим делом. Ему бы ворованный медный провод в лом сдавать, а он в антикварные дела полез!

– Скажите, а сколько первоначально просил Шергин за кинжалы? – спросил я.

– Восемьдесят тысяч евро! – фыркнула Соколова. – За вещи сомнительного происхождения.

– Понятно, – кивнул Тавров и тут же задал вопрос: – А как Шергин вышел на антиквара, вашего знакомого? Ведь вы же сказали, что Шергин не был в этом деле профи. Как же он вышел на антиквара с нелегальным антиквариатом? Я знал двоих антикваров: это были очень осторожные люди, избегавшие сомнительных связей.

– Ну, это уж надо спросить его самого! – пожала плечами Соколова.

– Да, хотелось бы поговорить с этим антикваром, – согласился Тавров. – Вы можете дать его координаты?

– Легко! Подождите пару минут, я разыщу его визитку, – ответила Вероника Павловна и вышла из залы.

Отсутствовала она минут пять-шесть, а когда вернулась, передала Таврову визитку владельца антикварного салона Костецкого Игоря Львовича. На визитке был указан городской телефон.

– На телефоне сидит секретарь, – пояснила Вероника Павловна. – Вы представитесь, объясните причину звонка, и она соединит вас с Игорем Львовичем.

– Спасибо, Вероника Павловна! – поблагодарил Тавров, пряча визитку в бумажник. – Давайте снова вернемся к Шергину.

– Если тема не исчерпана, то давайте.

– Больше Шергин вам ничего не предлагал? – спросил Тавров, сверля Соколову испытующим взглядом.

– Больше ему нечего было предложить, – ответила Вероника Павловна, с легкой улыбкой встретив взгляд Таврова. – Правда, он пытался всучить мне под видом турецкой сабли полицейскую «селедку» времен Первой русской революции, но увидев, что я разбираюсь в предмете, больше не предпринимал попыток.

– А вы разбираетесь в старинном оружии? – насторожился Тавров. – Откуда такой интерес?

– Я разбираюсь во всем, что вызывает мой интерес, господин полковник в отставке! – с усмешкой сообщила Соколова. – Не терплю дилетантизма в других и не позволяю его себе. Кстати, Мечислав Мстиславович, а почему вы выступаете сейчас в качестве помощника частного детектива? Забросили литературу или собираете материал для новой книги?

Да, палец ей в рот не клади! Разумеется, прежде чем дать нам аудиенцию, Соколова навела о нас подробные справки.

– Э-э… – протянул я и улыбнулся, не зная, что ответить. Тавров пришел мне на помощь.

– Это я попросил Мечислава помочь мне в расследовании, поскольку он был другом убитого Шергина, – сообщил он.

– Вы вместе с ним лазили по подвалам? – удивленно подняла бровь Вероника Павловна.

– Нет, мы вместе учились в МАИ, – пояснил я.

– Один писатель, другой копатель… А кто же у нас строит самолеты? – с иронией поинтересовалась Соколова.

– Для меня это тоже загадка, – вздохнул я. Из всей нашей студенческой группы на сегодняшний день по специальности работал лишь один человек, и тот подрабатывал еще где-то на стороне.

– Ирония судьбы, – философски заметила Соколова и выжидающе взглянула на Таврова. Он понял знак, поднялся и сказал:

– Спасибо, Вероника Павловна, у нас больше нет к вам вопросов, – поблагодарил он. Я тоже было сделал попытку подняться из кресла, но так и замер, услышав вопрос Соколовой.

– Значит, вы больше не будете за мной следить? – поинтересовалась Вероника Павловна. Тавров с неподдельным изумлением взглянул сначала на Соколову, потом на меня. Я ответил таким же недоуменным взглядом.

– Однако… С чего вы решили, что мы за вами следим? – спросил Тавров, внимательно глядя на Соколову.

– У меня есть охрана и в ней работают профессионалы! – с апломбом ответила Вероника Павловна. – Они в таких вещах не ошибаются.

– Уверяю вас, что мое детективное агентство не имеет никакого отношения к организованной за вами слежке, – твердо заявил Тавров. – Слежка, как вы должны понимать сами, удовольствие не из дешевых. Если за вами действительно кто-то следит, то мы не имеем к этому ни малейшего отношения. Более того, слежка за вами вполне может быть связана с убийством Шергина.

– Это каким же образом? – вопросительно подняла бровь Вероника Павловна.

– Предположим, что кто-то хотел купить эти кинжалы у Шергина, но вы перехватили их, – объяснил Тавров. – Ведь вы встречались с Шергиным за каких-нибудь пять часов до его гибели. И киллер пошел на большой риск, войдя в зал ресторана, чтобы похитить планшет Шергина.

– Да бросьте! – усмехнулась Вероника Павловна. – Я консультировалась у экспертов: эти кинжалы не представляют особенной исторической ценности. Обычный антиквариат. И если бы на них были официально оформлены документы, все равно их цена не увеличилась бы даже в два раза по сравнению с той, что заплатила я.

– Не могу согласиться с вами, – заметил Тавров. – А что, если у этих кинжалов есть история, которую не знаете ни вы, ни ваш эксперт? Представьте, что эта коллекция кинжалов принадлежала Ивану Грозному или королю Фридриху Великому? Или даже самому Дракуле?

– Дракуле? – изумленно вскинула глаза на Таврова Вероника Павловна. – Но почему Дракуле?

Глава 6

– Или Брэду Питту. Просто для примера, – с улыбкой пояснил Тавров после едва заметной паузы. – Просто я хочу подчеркнуть, что в таком случае ценность этих кинжалов возрастет даже не в два раза, а сразу в десять! А уж сколько за них дадут на аукционе, тут и предположить невозможно. Разумеется, если будут существовать убедительные доказательства принадлежности этих артефактов той или иной известной личности.

– У меня таких доказательств нет, – развела руками Вероника Павловна. – Но если вдруг вы их обнаружите, то милости прошу! Я даже возмещу расходы и выплачу вам вознаграждение за поиски таких доказательств. Если вы их найдете, разумеется.

– Кстати, сегодня вечером я должен получить дополнительные материалы, касающиеся этих кинжалов, – сообщил Тавров. – Если вам интересно, то позвоните мне завтра, и мы договоримся о встрече. Или просто подъезжайте в офис в любое удобное для вас время. Я там буду с десяти утра и до десяти вечера.

Тавров достал из бумажника визитку и положил ее на столик. Я думал, что мы уходим, но Тавров вдруг спросил у Соколовой:

– Вероника Павловна! А я мог бы поговорить с теми вашими профессионалами, которые обнаружили слежку?

– А почему нет? – пожала плечами Соколова и позвонила в колокольчик. Почти мгновенно в дверях появился дворецкий, словно стоял за дверями наготове.

– Викентий! Пригласите Владимира Андреевича.

Дворецкий молча наклонил голову и скрылся. Спустя пару минут в залу уверенными шагами вошел плотный мужчина в дорогом костюме.

– Владимир Андреевич Лаврушин руководит моей службой безопасности, он ответит на все ваши вопросы, – пояснила Вероника Павловна. – Владимир Андреевич! Это частный детектив господин Тавров и его помощник господин Булгарин. Они расследуют убийство одного моего знакомого и заинтересовались загадочной слежкой, которую вы обнаружили пару недель назад. Пообщайтесь с коллегами! А я вас покину, господа, мне надо поработать с документами.

Вероника Павловна вышла, оставив нас наедине со своим главным охранником.

Лаврушин оглядел нас с Тавровым цепким взглядом и проговорил:

– Я к вашим услугам, господа.

– Вы давно возглавляете службу безопасности в компании Соколовой? – спросил Тавров.

– Служба безопасности – слишком громко сказано! – усмехнулся Лаврушин. – Как таковой службы безопасности в компании «Сеть косметических салонов Вета Михай» нет. Я был принят на работу Вероникой Павловной пятнадцать лет назад в качестве личного телохранителя. Выбор объяснялся тем, что я успел поработать в Девятом управлении КГБ, занимавшемся охраной руководителей партии и правительства. Затем я получил сертификат телохранителя, поработал в охране ВИП-персон… В общем, Вероника Павловна пригласила меня как одного из лучших. Сейчас в охране Павловны занято, кроме меня, еще двое: Саша Порхов и Леня Крутов. Порхов выполняет функции водителя-телохранителя, а Леня в основном занят техническими вопросами: вычисление прослушки, видеонаблюдение за объектами и так далее. Люди отобраны мною лично, не раз проверены и перепроверены. Когда я обнаружил, что за нами ведется слежка, то я попросил Веронику Павловну принять на работу еще одного охранника, но она отказала. К моему глубокому сожалению, она недооценивает риск.

– А как вы обнаружили слежку? – поинтересовался я.

– Это несложно, – сдержанно улыбнулся Лаврушин. – Примерно две недели нас водили. На двух машинах посменно. Я пробил номера машин и оказалось, что их владельцы давно проживают за границей. Так что машинами, скорее всего, управляют по доверенностям. Я не стал дальше выяснять, чтобы не привлечь внимание, тем более что моя забота – исключительно безопасность Вероники Павловны. Если это действительно подготовка покушения, то следившие за нами и киллер никак не связаны друг с другом и вряд ли даже знают заказчика. Пасли только в течение дня, отслеживали поездки Вероники Павловны. Прослушки не обнаружено. Но настораживает то, что уже четыре дня слежки нет. И это меня очень беспокоит.

– Раз они прекратили слежку, значит, выяснили, что хотели, – заметил Тавров.

– Вот именно! – воскликнул Лаврушин. – А если они составляли график для киллера? Эта мысль и не покидает меня с самого начала.

– А кто тогда заказчик? Кто-то хочет завладеть сетью косметических салонов? – спросил я.

– Дело в том, что Веронике Павловне принадлежит доля в нескольких компаниях, преимущественно занимающихся производством косметических средств, – пояснил Лаврушин. – Ну а партнеры по бизнесу всегда являются источником повышенного риска.

– Но, надо полагать, не единственным? – вмешался Тавров.

– Еще, разумеется, источником повышенного риска могут являться родственники, но у Вероники Павловны из родственников только один сын, который учится в Англии, – сообщил Лаврушин.

– Он несовершеннолетний? – тут же спросил Тавров.

– Ему шестнадцать лет.

– Тогда в случае внезапной смерти Вероники Павловны для мальчика должен быть назначен опекун, – тут же сделал вывод Тавров. – Вы знаете, кто это может быть?

– Вероника Павловна по жизни человек предусмотрительный и оставила распоряжения на такой случай, – ответил Лаврушин. – В завещании она определила двух опекунов: Марию Ивашкевич и Аркадия Вахрушина.

– А почему именно они? Что вы можете сказать о них? – спросил Тавров.

– Не очень много, поскольку они входят в ближний круг Вероники Павловны очень давно, – признался Лаврушин. – И если все остальные сотрудники, начиная от дворецкого Викентия и заканчивая уборщицей в бутовском салоне, проверены мною досконально, то о Марии и Аркадии я знаю только самую общую информацию. Я не буду о них говорить с Вероникой Павловной. Но вы сами при желании можете все узнать. Что касается наемного персонала, то здесь я вам могу предоставить исчерпывающую иноформацию.

– А кто из наемного персонала пользуется наибольшим доверием Вероники Павловны? – поинтересовался я.

– Я и дворецкий Викентий, – без колебаний отозвался Лаврушин. – Викентий когда-то работал в обслуге правительственных дач. Вероника Павловна любит работников старой школы. Как она говорит: «Таких нынче не делают». Вот, в общем, все. Что-нибудь еще?

– Скажите, а почему сеть косметических салонов называется «Вета Михай»? – спросил я, сам не знаю почему. Вопрос поставил в тупик Лаврушина. Он озадаченно потер затылок и развел руками:

– Честно говоря, я не в курсе! Извините, но я не приучен задавать лишних вопросов начальству. Если для вас это важно, я могу выяснить у Вероники Павловны.

– Не стоит, это просто из любопытства… Спасибо, Владимир Андреевич! – поблагодарил Тавров, бросив на меня косой взгляд. Они с Лаврушиным обменялись визитками, и на этом мы откланялись.

* * *

– Слава! – укоризненно сказал мне Тавров, когда мы вышли на улицу. – Зачем ты влез с «Ветой Михай»?! Это может насторожить Соколову, она подумает, что мы копаемся в деталях ее биографии.

– Неужели? – удивился я. – Вот уж не подумал, что это может иметь значение.

– Сейчас все может иметь значение! – назидательно заметил Тавров.

– Валерий Иванович! Что за дополнительные материалы, касающиеся кинжалов, вы должны получить? – спросил я.

– Ничего такого, чего бы ты не знал, – уклончиво ответил Тавров. – Есть одна задумка, но не хочу тебе сейчас рассказывать только по одной причине: не желаю выглядеть дураком, если она не сработает. Без обид, ладно?

– А как вы думаете, возможная слежка за Соколовой может иметь отношение к убийству Шергина? – сменил я тему. – Все-таки она занимается бизнесом, так что мало ли кто может за ней следить. И Лаврушин убежден, что слежка была прелюдией к покушению на Соколову.

– И это мы тоже попробуем выяснить завтра, – отозвался Тавров. – Надеюсь, что госпожа Соколова доживет до завтра.

Последняя его фраза показалась бы циничной, если бы ни неподдельная озабоченность, прозвучавшая в его голосе.

– Тогда до завтра? – спросил я.

– Давай-ка проедемся в этот антикварный салон, – предложил Тавров. – Звонить не будем, чтобы у господина Костецкого не возникло искушения уклониться от встречи.

* * *

Тавровский замысел внезапного набега увенчался полным успехом. Когда мы вошли в небольшой зал антикварного салона, там находился один-единственный мужчина, оказавшийся именно владельцем данного заведения Костецким Игорем Львовичем. Игорь Львович без всякого волнения отнесся к нашему появлению, провел нас в свой кабинет, любезно предложил кофе и лишь после этого осведомился о цели нашего визита.

– Скажите, Игорь Львович, а вы знали человека по имени Сергей Шергин? – спросил Тавров.

– Шергин? Шергин… Нет, не припоминаю, – ответил Костецкий.

– Разве он не предлагал вам чуть больше месяца назад шесть средневековых кинжалов? – задал более конкретный вопрос Тавров.

– Кинжалы? – воскликнул Костецкий и рассмеялся. – Ах, этот… Извините, просто я не знал его фамилии. Дело в том, что он сам позвонил по телефону и представился как диггер Шерхан. Сообщил, что нашел шесть настоящих средневековых кинжалов и хочет мне их предложить.

– И что же вы ему ответили? – поинтересовался Тавров.

– Зачем мне антиквариат сомнительного происхождения? – усмехнулся Костецкий. – Получить неприятности с законом из-за предмета, которому красная цена три-четыре тысячи евро? Нет уж, увольте! Так я ему и сказал.

– А вы рекомендовали ему обратиться к госпоже Соколовой? – спросил я.

– Да, рекомендовал, – подтвердил Костецкий. – Дело в том, что Вероника Павловна оформляет себе особняк и приобрела у меня много предметов старины. Она – мой самый лучший клиент, поэтому я и счел возможным порекомендовать…

– Предметы сомнительного происхождения? – ехидно напомнил Тавров.

– У госпожи Соколовой есть достаточные средства для оплаты услуг любого эксперта, – невозмутимо ответил Костецкий. – Я всего лишь оказал ей любезность и даже не взял комиссии за посредничество, хотя сделка состоялась.

– А Шергин звонил вам на мобильный телефон? – спросил Тавров.

– Нет, что вы! Разумеется, на городской, через моего секретаря.

Больше нам выяснять у Костецкого было нечего, и мы с Тавровым покинули салон.

– Не так я провел беседу! – с досадой сказал Тавров. – Надо было… ладно, чего уж говорить! Ничего, завтра я такой ошибки не допущу!

– Завтра? Вы о чем? – не понял я.

– О беседе с Соколовой, – пояснил Тавров.

– Думаете, что она завтра приедет к вам в офис? – усомнился я.

– Убежден! – уверенно заявил Тавров. – Причем еще до обеда!

* * *

Накануне я лег спать поздно: писал новый роман аж до пяти часов утра и потому проснулся уже во втором часу дня. Не успел я позавтракать, как мне позвонил Тавров.

– Она у меня уже побывала! – с нескрываемым торжеством сообщил он мне.

– Кто? – не понял я.

– Да Соколова же! – нетерпеливо воскликнул Тавров. – Есть кое-какая информация к размышлению. Приезжай ко мне в офис, помозгуем!

Мне не терпелось узнать, что же там нарыл Тавров, поэтому уже через десять минут я выскочил на лестничную площадку.

* * *

Мороз на улице ослаб, но зато густо повалил снег. Не то чтобы метель, но снег шел не переставая. Как всегда, когда Снежная королева объявляет нам очередную войну, первыми в плен сдаются те люди, которые должны чистить ступеньки в подземных переходах. Я двумя руками цеплялся за поручни, спускаясь по лестнице, и проклинал неизменно снежную русскую зиму. Все! Надоело! При малейшей возможности уеду доживать век туда, где снег видят только на картинках… хотя бы в Сочи.

Когда я вошел в кабинет Таврова, то увидел, что Тавров сидит за своим столом вместе с каким-то незнакомым мне человеком средних лет: лысоватым худощавым блондином в очках. Они напряженно смотрели в экран монитора. Увидев меня, Тавров предложил:

– Слава! Иди сюда! Хочу кое-что показать.

Сгорая от любопытства, я протиснулся между стенкой и спинками кресел Таврова и его посетителя и взглянул на экран. К моему удивлению, я увидел на экране кабинет Таврова. Самого Таврова в кадре не было: камера была направлена на большое кресло для посетителей, стоящее по другую сторону стола. В кресле сидела Вероника Павловна Соколова. Послышался голос Таврова из-за кадра:

– Тут ко мне по электронной почте поступила фотография любопытного предмета. Посмотрите, незнаком ли он вам?

В кадре появилась рука Таврова, держащая фотографию. Он передал ее Соколовой, та взяла ее и несколько мгновений всматривалась, затем вернула Таврову, прокомментировав равнодушным тоном:

– Нет, в первый раз вижу. Что это такое?

Ее равнодушие показалось мне нарочитым.

– Это наконечник копья, – пояснил голос Таврова. – Дело в том, что одному человеку Шергин предлагал те самые кинжалы, которые продал затем вам. Вместе с ними он предлагал и этот наконечник копья. Поэтому я конкретизирую вопрос: предлагал ли вам Шергин купить у него подобный наконечник?

– Нет, – решительно отказалась Вероника Павловна. – Я же сказала, что вижу этот предмет в первый раз. Видимо, он успел его продать кому-то другому.

– Ну что же… Спасибо, не смею вас больше задерживать.

Соколова встала из кресла и вышла. Запись закончилась.

– Так… Давайте-ка я вас представлю, – спохватился Тавров. – Слава, ты в кресло садись, напротив… Это мой помощник, известный писатель Мечислав Мстиславович Булгарин. Эксперт-психолог Варников Дмитрий Николаевич. Ну-с, что скажешь, эксперт?

– Однозначно скажу: она уже видела этот предмет раньше, – уверенно заключил Варников. – Было заметно, как она напряглась, когда взяла фотографию. И это напряжение не покидало ее до конца. А взгляд? Не буду вдаваться в подробности, но он выдает лгунью с головой! Тут даже полиграф не нужен.

– Спасибо, Дима! Ты мне очень помог, – с чувством произнес Тавров, тряся руку Варникову.

– Не за что! – отозвался тот. – Случай достаточно простой. Всех благ!

Он пожал мне руку на прощание и вышел из кабинета. Я слышал, как он попрощался с секретарем Таврова Катей, и почти сразу хлопнула входная дверь.

– Вот так! – посмотрел на меня Тавров. Я уже успел усесться в кресло, где недавно сидела Соколова. – Вероника Павловна, несомненно, видела этот наконечник копья, но почему-то это скрывает. Какие сделаем выводы?

– Неужели она замешана в убийстве Шергина? – недоверчиво спросил я.

– Вполне годится в качестве рабочей версии, – согласился Тавров. – Вполне возможно, что наконечник копья у нее. Но ведь лжет не она одна: в отношении копья мы имеем факт лжи со стороны покойного Георгеску. Вопрос: связаны ли эти две лжи друг с другом?

– Разумеется, связаны, – высказал я убеждение. – Георгеску стремился лично заполучить копье, убедив Причарда в том, что копье и кинжалы не относятся к эпохе Влада Дракулы. А, похоже, что копье вместе с кинжалами в итоге заполучила Вероника Павловна. Вот только почему кинжалы она выставила напоказ, а копье спрятала?

– Надо полагать, настоящую ценность представляет именно копье, – предположил Тавров. – Ведь, по словам Причарда, Шергин пытался сбыть кинжалы в комплекте с копьем.

– Тогда мы получаем вот что: и Георгеску, и Соколова считали копье ценным артефактом, – принялся рассуждать я. – Возможно, даже подлинным копьем Дракулы. Но откуда это следует? Совпадение эпох? Во времена Дракулы таких копий была не одна сотня тысяч! Может, на копье были надписи, позволяющие его идентифицировать?

– Нет, – отрицательно покачал головой Тавров. – Я обнаружил, что Шергин сделал две фотографии копья и по две фотографии каждого кинжала. И лишь при внимательном рассмотрении я выяснил, что вторые фотографии не являются копиями первых, а фиксируют обратные стороны артефактов. Фотографии сделаны в хорошем разрешении в режиме макросъемки, так что можно хорошо рассмотреть детали. Никаких надписей на наконечнике копья нет. Можешь сам убедиться, если хочешь!

– Но каким-то образом Георгеску и Соколова копье идентифицировали? – не сдавался я. – Сейчас этот секрет знает только Соколова: Георгеску унес его в могилу. А ну как Лаврушин прав, и в ближайшее время Соколову попытаются отправить вслед за Шергиным и Георгеску? Я верю, что Лаврушин мастер своего дела, но и мастерам часто не везет. Короче: не побеседовать ли нам по душам с Вероникой Павловной, пока она еще жива и здорова?

– Возможно, – согласился Тавров. – Но не сейчас. Тут я выяснил одну любопытную вещь… Возможно, что и будет результат. В общем, подождем пару-тройку дней.

* * *

Честно говоря, я пришел к выводу, что наше расследование зашло в тупик, поэтому вернулся к своим делам, которые порядочно запустил за время острой детективной лихорадки. Погрузившись в свои проблемы, я не сразу понял, о чем идет речь, когда Тавров спустя три дня после нашей встречи позвонил мне и торжествующе сообщил:

– Как и следовало ожидать, антиквар нам соврал!

– В смысле? – не понял я. Я уже успел подзабыть наш визит к антиквару Костецкому.

– Он сказал, что Шергин звонил ему, представившись диггером Шерханом, так?

– Вроде так, – начал припоминать я.

– Так вот: совершенно случайно за этим антикваром уже три месяца ведут наблюдение, как это принято выражаться, компетентные органы. Его подозревают в организации канала контрабанды антиквариата и похищенных культурных ценностей. В частности, в рамках этого дела уже три месяца прослушивается его телефон и ведется наблюдение за салоном. Мы попали в поле зрения следователя, позавчера он пригласил меня для беседы, и вот, что удалось выяснить… Але, ты слушаешь?

– Да-да, конечно!

– Так вот: в течение последних трех месяцев по телефону салона никто не звонил Костецкому по поводу продажи кинжалов. Зато в тот день и в то время, когда мы сидели в особняке Вероники Павловны Соколовой, на мобильный телефон Костецкого поступил звонок с другого мобильного телефона, зарегистрированного на имя Лаврушина Владимира Андреевича. Кстати, я позвонил по этому номеру, и трубку взяла сама Вероника Павловна. Что это означает?

– То, что она тогда вышла не только для того, чтобы найти визитку Костецкого, но и чтобы позвонить ему и попросить подтвердить ее версию, – догадался я. – Она познакомилась с Шергиным совсем не через Костецкого, но говорить правду не хочет!

– Ай, молодца! – похвалил Тавров. – Теперь хорошо бы понять: что именно скрывает Вероника Павловна?

– Может, пригласить еще раз психолога и прямо в лоб спросить ее об этом? – в запале предложил я.

– Ага! И заодно спросить Лаврушина, не он ли застрелил Шергина? – ухмыльнулся Тавров. – Так и мы рискуем не дожить до весны. Нет уж! Горячиться не будем. Тут материалы по Георгеску должны прийти со дня на день. Вот и подождем. Посмотрим: может, что там накопаем.

* * *

Ожидание материалов на Георгеску было разбавлено забавным эпизодом: мне вдруг позвонил Константин.

– Здорово, Слава! – радостно заорал он в трубку. – Как жизнь?

– Нормально, – осторожно отозвался я и тут же настороженно спросил: – А что это ты так рано вернулся из Дубая?

– Удачно сложились звезды! – хохотнул Константин.

– А как там Ирина? – спросил я больше из приличия.

– Понятия не имею! – жизнерадостно отозвался Константин.

Его нездоровая жизнерадостность заронила в мою душу подозрения.

– Как это не знаешь? – удивился я. – Разве вы не вместе приехали из Дубая?

– Слава богу, нет! – ликующе сообщил Константин. – Ирку я продал.

– Что?! Где?!

– Как – где? Там, в Дубае!

Простые подозрения в моей душе выросли до уровня ужасных подозрений.

– Надеюсь, что ты продал ее не в публичный дом, а в приличный гарем состоятельного эмира? – осторожно осведомился я.

– С ума сошел?! – негодующе воскликнул Константин. – Это я образно выразился!

– Ну, слава богу! – облегченно выдохнул я. – Тогда рассказывай.

Едва они прилетели в Дубай, как Ирина сразу потащила его выбирать шубу. Вполне возможно, что в Дубае шубы стоят в разы дешевле, чем в Москве. Но если у человека есть деньги только на «Ладу Приору», то он при всем желании не сможет купить Ламборгини даже за четверть цены!

Константину с трудом удалось отговорить Ирину от немедленной покупки шубы. Решающим аргументом оказалась возможность кражи шубы из гостиничного номера обслуживающим персоналом. Не знаю, имели ли место такие факты – скорее всего, нет. Но на Ирину этот аргумент произвел впечатление, и она скрепя сердце решилась отложить покупку вожделенной одежды из невинноубиенных норок на самый последний день отдыха. Таким образом, Константин получил желанную отсрочку. И использовал ее на все сто!

Во время ужина в ресторане Константин увидел, что они стали объектом пристального внимания одного русского туриста. Константин вначале не мог понять, где он его видел. Точно так же он не мог определить, кто является объектом пристального внимания этого русского: он сам или Ирина. Однако, как это свойственно компатриотам, они быстро оказались за одним столиком, и выяснилось, что оба фактора имели значение: русский оказался Владимиром Кульчицким, учившимся в альма-матер на курс старше и признавшим в Константине истинного маевца, и ему понравилась Ирина. Более того, Константин и Владимир жили в одной общаге и неоднократно встречались. Разумеется, последний факт потребовал немедленного «отмечания», что и было сделано. Ирина моментально отметила, что Владимир, несомненно, имеет более высокий жизненный статус, нежели Константин, и «сделала стойку». Ей предстояло решить проблему: избавиться от Константина и причалить к Владимиру. Но как это сделать, если Константин привез ее в Дубай за свой счет и обратные билеты находятся у него? Для решения проблемы Ирина удалилась в туалет «попудрить носик». Вряд ли это оживило ее скромные мыслительные способности, но инстинкт женщины подсказал ей, что мужчины, как обычно, сами возьмутся за решение ее проблем. Инстинкт ее не обманул.

После ухода Ирины за столиком воцарилось тягостное молчание: никто из мужчин не знал, как приступить к делу. Наконец Константин, как наиболее заинтересованная сторона, проявил инициативу.

– Восхитительная женщина! – с придыханием произнес он, проглатывая порцию виски.

– Да! – с готовностью откликнулся Владимир и тут же принялся прощупывать почву:

– Жена?

– Нет, что ты! – замахал руками Константин. – Познакомились перед отъездом. Даже не подруга, а попутчица.

– Ага, понятно, – кивнул Владимир, на глазах оживляясь, и заказал бутылку французского коньяка. Это был ясный сигнал, и Константин перешел к откровенному разъяснению положения вещей.

– Скажу честно, я в несколько затруднительном положении, – начал он, вдохновенно конструируя версию событий, которая окажется не унизительной для него и великодушной для Владимира. – Только приехал, как начала названивать супруга.

Никакой супруги у Константина отродясь не было, но это был совершенно необходимый элемент выхода из сложного положения.

– Да уж! Они всегда звонят не вовремя! – поддакнул профессиональный холостяк Владимир.

– Более того, она что-то заподозрила и, того и гляди, сюда припрется, – сокрушенно сообщил Константин. Владимир сочувственно кивнул в ответ и щедрой рукой наполнил коньяком бокалы. Глотнув янтарной жидкости и узрев на этикетке магические буквы ХО, Константин ощутил прилив вдохновения и перешел к заключительной части истории:

– Короче, мне срочно надо лететь в Москву, но не знаю, как об этом сказать Ирке. И бросить просто так ее не могу! Понимаешь?

– Понимаю! – сочувственно откликнулся Владимир, предлагая роскошную сигару Константину. Окутавшись ароматным дымом, Константин вопросительно взглянул на Владимира и задал вопрос в лоб:

– А ты не возьмешь на себя заботу об Ирине? Я вижу, что она тебе нравится. Мне так неудобно ее внезапно бросить: она достойная женщина!

– Раз уж так сложились обстоятельства, то ничего не поделаешь! – философски заметил Владимир. – Не разрушать же семью, в конце концов! А как же дети? Имущество наконец? Имущество, кстати, хрен так просто поделишь! Когда я разводился в последний раз…

Константин обеспокоился – рассказ о дележе совместно нажитого имущества мог занять не один час, а Ирка могла вернуться с минуты на минуту. Поэтому он пресек порыв Владимира вопросом в лоб:

– Так ты готов позаботиться об Ирине? Скажи прямо и твердо: она мне небезразлична и я должен быть уверен, что ей будет хорошо! И еще я обещал купить ей здесь шубу…

Константин сокрушенно вздохнул, но Владимир великодушно заверил:

– Не бери в голову! Я ей шубу хоть завтра куплю! Но… как все это реализовать? Как сделать так, чтобы она от тебя ушла ко мне?

Однако план действий у Константина уже сложился.

– Да очень просто! – заявил он. – Улечу первым же рейсом в Москву, а ее билет спущу в унитаз. И куда она, на хрен, денется? Знакомого шейха у нее здесь нет!

– Ага! – промычал Владимр, окутавшись дымом сигары. План ему явно понравился своей эффектной простотой. Они выпили за успешное решение вопроса.

– Тогда я пошел! – радостно сообщил Константин, полагая вопрос решенным.

– А ты уверен, что я тебе ничего не должен? – спросил Владимир. Эк его Ирка зацепила!

– Абсолютно ничего! – заверил Константин, вставая из-за стола. Но недопитую бутылку коньяка все-таки забрал. Не из жадности, разумеется: кто же добровольно расстанется с недопитой бутылкой французского коньяка «Хеннесси ХО»?!

– То есть ты передал Ирину в надежные руки маевца? – не удержался я.

– Взял пример с тебя! – не остался в долгу Константин.

– Главное, что наша совесть чиста, – примирительно заметил я. – Женщина не поставлена перед суровой необходимостью зарабатывать себе на жизнь. Кстати, при желании мы можем даже вычислить ее следующего избранника.

– В смысле? – не понял Константин.

– С каждым разом Ирина выбирает себе человека из выпускников МАИ со все более и более высоким жизненным статусом, – пояснил я. – Так что достаточно взять свежий «Форбс» и найти там среди богатейших людей планеты выпускника МАИ. Можно не сомневаться, что Ирина вскоре доберется до него!

* * *

Связи Таврова делали свое дело: очень скоро он пригласил меня к себе в офис на встречу со следователем, занимавшимся убийством Шергина.

Следователь оказался мужчиной лет тридцати пяти располагающей внешности. Если органы до сих пор практикуют старую как мир методику «доброго и злого следователей», то этот, безусловно, наилучшим образом подходил на роль доброго: белозубая добродушная улыбка, участливый взгляд широко раскрытых глаз – такой обычно бывает у близоруких людей, стесняющихся носить очки.

– Советник юстиции Бредников Александр Александрович, – представился он приятным баритоном. Я вспомнил, что советник юстиции соответствует по табели о рангах званию майора. Вполне нормальный уровень: сразу вспоминается легендарный майор Пронин.

– Александр Александрович привез любопытные материалы по делу Георгеску, присланные румынской полицией, – пояснил Тавров.

Бредников раскрыл свой ноутбук и принялся демонстрировать фотокопии различных документов.

– Тут оригиналы на румынском, но они в основных моментах уже переведены на русский, – пояснил Бредников. – Я расскажу в общих чертах. Если что-то обратит ваше внимание, то остановимся подробнее. Итак, доктор Ион Георгеску был обнаружен утром в своем доме женщиной, которая делала уборку в его холостяцкой квартире.

Бредников открыл фотографии с лежащим на полу телом. На фотографии с лицом покойного я сразу узнал Георгеску: тот снимок, что передал мне Тавров и который я показывал Стилрэту, оказался довольно свежим.

– Следствие пришло к выводу, что Георгеску выстрелил себе в висок из пистолета. Пуля калибра семь и шестьдесят две сотых миллиметра, вызвавшая смерть Георгеску, соответствует найденной гильзе; баллистическая экспертиза однозначно показала, что пуля выпущена из пистолета, найденного рядом с телом Георгеску. Но тут и начинаются странности. Во-первых, обратите внимание на пистолет: это очень странный пистолет китайского производства с несъемным глушителем и специальным устройством, позволяющим производить выстрел без отхода затвора.

– То есть не слышен не только звук выстрела, но и лязганье подвижных металлических частей пистолета, обычно неизбежное при выбрасывании гильзы? – уточнил я.

– Вот именно, – подтвердил Бредников. – Это так называемый «тип 67», использовавшийся китайцами при спецоперациях. Прямо скажем, не самое обычное оружие для самообороны или сведения счетов с жизнью.

– Наверное, Георгеску был необычайно деликатный человек и опасался побеспокоить соседей стрельбой среди ночи, – предположил я.

Бредников вежливо улыбнулся, оценив шутку. Вдохновленный его одобрением, я продолжил:

– Каким образом у ученого-историка оказалось оружие китайского спецназа? Очевидно, что он не мог его приобрести легально!

– Румынский следователь обратил на это внимание, но начальство почему-то не оценило его рвения. В принципе Георгеску вполне мог приобрести его по случаю у какого-нибудь бывшего сотрудника «секуритате» – румынской службы безопасности времен Чаушеску, так что это еще понятно. Непонятно вот что: никто не обследовал правую руку Георгеску на наличие следов продуктов сгорания пороха. Таким образом, вопрос: стрелял он сам или кто-то выстрелил ему в голову с близкого расстояния – остался открытым. Далее следователя насторожило, что в бумажнике Георгеску обнаружена достаточно крупная сумма наличными, но его недорогой мобильный телефон исчез. Следующий немаловажный момент: следователь обнаружил, что в ноутбуке Георгеску отсутствует жесткий диск, что само по себе необычно.

– То есть все материалы, с которыми работал Георгеску, бесследно исчезли? – спросил я, не скрывая досады.

– Не совсем так, – отозвался Бредников. – В кармане пиджака Георгеску была обнаружена провалившаяся за подкладку флешка. И на ней содержались довольно любопытные материалы. Недовольный формальным закрытием дела следователь счел себя уязвленным в профессиональным плане и охотно переслал мне содержимое флешки и все материалы по делу, едва я только намекнул, что убийство Георгеску в Бухаресте и убийство Шергина в Москве могут быть взаимосвязаны.

Да, уязвленное самолюбие профессионала может привести к должностным преступлениям – таких примеров немало.

– Среди материалов, содержавшихся на флешке, я обратил внимание на некое подобие генеалогического древа. Любопытно, что, судя по фамилиям, оно составлено не для какого-нибудь древнего дворянского румынского рода, а для цыганского семейства. Георгеску явно искал потомков этого рода. И, похоже, он нашел что искал. Последней в этом генеалогическом древе указана некая Анна Ла Зинкако, тысяча восемьсот девяносто третьего года рождения. Георгеску настолько заинтересовался этой цыганкой, что сумел найти ее следы аж в Москве! На флешке есть составленная на нее в вордовском формате справка. Вот ее перевод: «В 1919 году Анна Ла Зинкако и ее муж Рист Ла Зинкако оказались в Москве вместе с группой румынских цыган. Рист Ла Зинкако после переселения в Москву взял фамилию Михай, трудился в артели «Румынский иностранец» и скончался от двустороннего воспаления легких в 1930 году. Согласно справке архивов НКВД сын Риста и Анны Михай (Ла Зинкако) Тома Ристович Михай, 1909 года рождения, уроженец города Фокштань (Румыния); неграмотный, беспартийный, медник-лудильщик, работавший в артели «Югославец» и проживавший в городе Москве по адресу: Авиационный переулок, дом 3, квартира 4, приговорен Особым Совещанием Народного Комиссариата Внутренних Дел (НКВД) СССР 4 июня 1935 года к пяти годам заключения в исправительно-трудовом лагере за контрреволюционную агитацию. Отбывал заключение в Соловецкой тюрьме особого назначения (СЛОН). 25 ноября 1937 года Особым Трибуналом Управления НКВД по Ленинградской области приговорен к высшей мере наказания (расстрелу). Приговор приведен в исполнение 8 декабря 1937 года. Судьба Анны Михай (Ла Зинкако) с 1935 года неизвестна, согласно записи в домовой книге от 2 сентября 1935 года Анна Михай выписана из квартиры в Авиационном переулке без объяснения причин. Вместе с ней была выписана ее дочь Михай Елизавета Ристовна, 1925 года рождения, уроженка города Москвы. Судьба Елизаветы Михай также неизвестна».

– Нет сомнений, что Георгеску упорно разыскивал Анну Михай и ее потомков, – сказал Бредников. – Скорее всего, и в Москву он приезжал именно за этим. Но, к сожалению, на флешке нет информации о том, нашел он потомков Анны Михай или нет. Возможно, что он просто не успел перенести эту информацию на флешку, и она осталась на винчестере похищенного ноутбука.

Бредников говорил, но я слушал его невнимательно: в голове вертелась фамилия «Михай». Я совсем недавно где-то слышал эту фамилию.

– Валерий Иванович! – возбужденно воскликнул я, бесцеремонно перебив Бредникова. – Сеть косметических салонов, принадлежащая Соколовой, называется «Вета Михай»!

– Я знаю, – сухо ответил Тавров. – Но девичья фамилия Соколовой – Порфирьева. Так что я не усматриваю связи.

И он взглянул на Бредникова.

– Ой, извините! – спохватился я. – Продолжайте, пожалуйста!

– Так вот… – продолжил Бредников. – В выписке, сделанной Георгеску, говорится, что в качестве свидетеля по делу об исчезновении Анны Михай допрашивалась Полина Аркадьевна Демешкевич, жена инженера авиационного завода номер тридцать девять. Я поднял дело и обнаружил, что в качестве свидетелей допрашивались еще одиннадцать человек – в основном соседи семьи Михай. А Полина Демешкевич пользовалась услугами Анны Михай, подрабатывавшей пошивом одежды. Кстати, клиенток у нее было много, но допрашивали из них только Демешкевич. И из всех свидетелей, чьи показания отражены в деле, Георгеску упоминает только Демешкевич. Здесь есть какая-то связь, но я не имею ни времени, ни сил на столь детальное расследование, поэтому хотел бы, чтобы вы, Валерий Иванович, занялись этим. Я думаю, что Георгеску совсем не случайно из всех свидетелей отметил именно Полину Демешкевич.

– Займемся! – кивнул Тавров.

– Вот вкратце все, что мы нашли интересного на флешке Георгеску, – подытожил Бредников. – Там есть еще материалы по теме исторических исследований Георгеску, но у них достаточно большой объем, и переводчики еще не закончили работу с ними. Как только переводы будут сделаны, я тут же перешлю их вам.

– Большое спасибо, Александр Александрович! – поблагодарил я и взглянул на часы. Бредников, видимо, решил, что я куда-то тороплюсь и сказал:

– Минутку, Мечислав Мстиславович. Есть еще интересная информация. Дело в том, что Георгеску, прилетев в Москву, приобрел сим-карту МТС: видимо, собирался делать много звонков российским абонентам и решил сэкономить на роуминге. Эту сим-карту румынские коллеги не обнаружили: то ли ее забрал убийца вместе с мобильным телефоном, то ли Георгеску сам выбросил ее. Так или иначе, сим-карты нет, но удалось выяснить, что Георгеску приобретал ее на свое имя, и поэтому мы получили из МТС распечатку звонков, сделанных Георгеску за время пребывания в Москве. Вот, изучайте!

И Бредников положил на стол лист бумаги. Тавров взял лист и внимательно его проглядел. Затем достал из кармана клочок бумаги и положил на стол.

– Как и следовало ожидать! – удовлетворенно заметил он, черкая маркером по распечатке звонков. – Едва вставив симку в телефон, Георгеску тут же позвонил на московский городской телефон. И знаете, где установлен этот телефон?

– У Шергина? – предположил я.

– Как бы не так! – с довольным видом усмехнулся Тавров. – Ты же сам говорил, что в квартире, где проживал Шергин, городской телефон давно отключен за неуплату. Нет! Телефон этот установлен в особняке госпожи Соколовой!

Глава 7

Интересная информация!

– Вот так дела! – изумился я. – Так, значит, Соколова знала Георгеску?

– Скорее это Георгеску знал ее, – заметил Тавров. – Обычно люди при взаимном знакомстве обмениваются номерами мобильных телефонов. Скорее всего, он нашел Соколову через какую-нибудь базу данных, скажем, через базу МГТС, если телефон в особняке зарегистрирован на нее. А мобильный телефон Соколова сама не покупала, поэтому в базе данных МТС ее не оказалось.

– Думаете, что Георгеску вышел на Соколову в ходе своих поисков? – удивился я. – Но каким боком Соколова могла его заинтересовать? Елки зеленые! А что, если она заинтересовала его потому, что ее сеть косметических салонов называется «Вета Михай»? Ведь Георгеску искал потомков Анны Михай!

– Мы пока не знаем, почему так называется сеть салонов, а потому не можем утверждать, что это предположение верно, – отозвался Тавров. – Но мы можем попробовать навести справки, не беспокоя Веронику Павловну и ее окружение.

Тавров нажал на кнопку переговорного устройства и сказал:

– Катя! Зайди ко мне, пожалуйста!

Вошла секретарша Таврова Катя.

– Катюша! – обратился к ней Тавров. – Ты слышала о косметических салонах «Вета Михай»?

– А как же! – воскликнула Катя. – Хорошие салоны, но для меня дороговаты. А что?

– Я хочу знать, почему эта сеть салонов называется «Вета Михай», – сказал Тавров.

– Ваша золотая кредитка и приличная машина на завтра, – тут же сориентировалась Катя.

Тавров достал из бумажника кредитку, передал Кате.

– Насчет машины я позвоню тебе вечером. Есть пара человек, которые согласятся предоставить в мое распоряжение дорогую машину и, возможно, даже с шофером, – сказал Тавров и, критически глянув на Катю, добавил: – Лучше, конечно, с шофером.

Катя хмыкнула, но ничего не сказала и покинула наше общество.

– Возможно, что завтра мы узнаем: случайно ли происхождение названия салонов или нет, – сказал Тавров. – Но на заметочку возьмем: Георгеску, скорее всего, сам вышел на Соколову и она была ему очень нужна, раз первый звонок он сделал ей. Так… Видимо, они нашли общий язык, потому что в дальнейшем он звонил уже на знакомый нам номерочек МТС, зарегистрированный на имя Лаврушина Владимира Андреевича и купленный им, видимо, специально для Вероники Павловны.

– А Шергину он звонил? – нетерпеливо спросил я.

– А как же! Звонил, и не один раз. Вообще, он звонил практически только Соколовой и Шергину. Есть звонки от непонятных абонентов… Впрочем, судя по времени, это звонки от диспетчера и водителя таксомотора: все они приходятся на день отъезда Георгеску и идут после его звонка в известное транспортное агентство. И что интересно: ни одного звонка своему коллеге Причарду Георгеску не сделал. То есть слова Причарда о том, что он ничего не знал о визите Георгеску в Москву, полностью подтверждаются.

– А вы уже получили распечатку переговоров с телефона Шергина? – спросил я. – Хорошо бы сличить.

– Да, Александр Александрович уже передал ее мне, – ответил Тавров. – Я хотел бы попросить тебя сличить распечатки звонков с телефонов Соколовой, Георгеску и Шергина, чтобы составить хронологический график. Может, после анализа графика появятся новые мысли.

* * *

Весь следующий день я добросовестно занимался составлением временного графика взаимных звонков интересующих нас лиц. Аналитика не является моей сильной стороной, поэтому график я составил, но новых мыслей не появилось. График не только ничего не прояснил, но еще больше добавил загадок. Внезапно вклинившийся в логичный дуэт Соколова – Шергин румынский ученый, да еще игравший какую-то свою игру, путал все карты. С заданием Таврова насчет «появления мыслей» я не справился.

Зато, как выяснилось, Катя успешно справилась со своим заданием. Старый клиент Таврова – владелец бутика – любезно предоставил в распоряжение Кати прикид из своего бутика и новенькую «бэху» с шофером. В сочетании с золотой кредиткой Таврова – которую он держал специально для подобных случаев – Катя произвела на главного менеджера салона вполне благоприятное впечатление. Главный менеджер работал в салоне с момента основания и охотно просветил любопытную клиентку относительно происхождения названия салона. По утверждению менеджера, Вероника Павловна хотела назвать салон по фамилии своей бабушки «Ла Зинкако», но менеджер по рекламе счел название неблагозвучным. Тогда Вероника Павловна сказала, что у бабушки якобы была вторая фамилия – Михай. Как такое может быть, главный менеджер не знал. Но менеджер по рекламе название одобрил, поэтому салон так и назвали: «Вета Михай».

– Так вот почему Георгеску искал Соколову! – дошло до меня. – Бабушку Вероники Павловны звали Вета Михай! То есть Елизавета Михай. И так звали дочь Анны Михай, исчезнувшую вместе с матерью! До переселения в Москву семейство Михай носило фамилию Ла Зинкако. Все совпадает!

– Ничего не совпадает, – поспешил разочаровать меня Тавров. – На самом деле согласно архивным документам бабушку Соколовой звали Елизавета Алексеевна Демешкевич, и она была дочерью той самой Полины Демешкевич, которая проходила свидетелем по делу об исчезновении Анны Михай и ее дочери. Неужели ты думаешь, что работники НКВД проморгали факт удочерения дочери Анны Михай семьей Демешкевич? Просто так взять в семью сына или дочь расстрелянного «врага народа» было невозможно: девочку либо отдали бы родственникам, либо отправили в приют. И уж в любом случае такой факт повредил бы карьере видного авиационного инженера Демешкевича, а он, напротив, не только уцелел во время репрессий, но и сделал неплохую карьеру.

– Так что же получается, что Соколова ввела в заблуждение своих менеджеров? – недоумевал я.

– Почему же? Она тоже могла заблуждаться. Ведь есть люди, которые любят придумывать себе генеалогию. Одни придумывают дворянское происхождение, а бабушка Вероники Павловны придумала себе род румынских цыган, – выдвинул версию Тавров. – Видимо, она обладала ярко выраженной цыганской внешностью и придумала такое объяснение этому факту.

– Да и Вероника Павловна похожа на цыганку, – согласился я. – Действительно, ваша версия звучит убедительно. Но получается, что если Георгеску искал потомков Анны Михай, то он ошибался в отношении Соколовой?

– Трудно сказать, – ответил Тавров. – Мы даже не знаем, зачем ему понадобились потомки Анны Михай. У Шергина он хотел приобрести артефакты и в первую очередь наконечник копья, которое, видимо, он всерьез считал настоящим копьем Дракулы. Но вот почему он так был в этом уверен? Соколова может дать ответ на этот вопрос, но факты выстраиваются в такую линию, что вряд ли она захочет давать объяснения. Возможно, в оставшихся непереведенными материалах с флешки Георгеску найдется ответ на этот вопрос.

– Валерий Иванович! Сбросьте мне материалы по почте, – попросил я. – Поизучаю.

– Хорошо! Может, заодно и румынский выучишь! – рассмеялся Тавров.

Румынский я, конечно, учить не собирался, но вот посмотреть фотоматериалы лишний раз не мешает. Я посмотрел фотографии убитого Георгеску и осмотра места происшествия, даже сравнил фотографию китайского пистолета с изображением в справочнике Жука «Пистолеты и револьверы». Разумеется, не следовало ожидать, что румынские эксперты в этом ошибутся.

Затем я просмотрел материалы флешки Георгеску. Там были старые фотографии семейства Михай, взятые, видимо, из следственного дела. Вот отдельная фотография Томы Михай. Цыганский красавец, вылитый Будулай в молодости. Жаль парня, совсем молодой погиб. А вот и его мать с мужем и детьми. Дочка совсем кроха, года три, не больше. Я увеличил изображение и принялся разглядывать лицо Анны Михай. Чем больше я смотрел на нее, тем больше не мог поверить в то, что вижу.

Я запустил программку, скачанную у Таврова. Полезная штучка: можно добавлять или убирать детали портрета и смотреть, например, как лысый бритый мужик будет выглядеть с волосами, усами и бородой. И наоборот. Разумеется, я не собирался подрисовывать бороду. Я убрал платок с головы Анны Михай, подобрал современную прическу, подправил губы и сам был потрясен результатом. Я трясущимися руками сохранил получившееся изображение, отправил его по почте Таврову и тут же позвонил ему:

– Валерий Иванович! Я тут в материалах с флешки Георгеску нашел фотографию Анны Михай и немного подправил… Короче, гляньте сами! Я изображение на почте бросил.

– Хорошо, я перезвоню, – ответил Тавров.

Перезвонил он буквально через пять минут.

– Слава! А ты оказался прав! – возбужденно воскликнул Тавров. – Может, я и лучше знаю методы работы НКВД с членами семей «врагов народа», но ты оказался глазастее. Признаю твой успех. Ну, скажу тебе… Поневоле поверишь в переселение душ! Вылитая Вероника Павловна!

– Похоже, что Вероника Павловна знает тайну происхождения своей бабушки, – заметил я. – Интересно, что она еще знает? Мне думается, что у Анны Михай, сумевшей бесследно исчезнуть из-под носа НКВД, было немало тайн.

– Похоже на то, – согласился Тавров. – Да, кстати! Тут Бредников нарыл неприятный для следствия факт: экспертиза установила, что пули, которыми был убит Шергин, выпущены не из автомата, найденного в мусорном баке недалеко от места преступления.

– Как так? – удивился я. – Народ уже автоматы на помойку просто так выкидывает? Ерунда какая-то.

– Вот опера так и подумали, – проворчал Тавров. – Нашли автомат и успокоились. А он оказался не тот.

– Кстати, Валерий Иванович, – вспомнил я. – Автомат Калашникова, из которого стреляли в Шергина, достаточно старый.

– В смысле? – насторожился Тавров.

– Ствол был без дульного компенсатора, – пояснил я. – Ну это такая маленькая насадочка на конце ствола с характерным косым срезом, предназначена для предотвращения увода ствола при стрельбе. Так вот: на том автомате ее не было. Это я точно помню: мне этот автомат почему-то в память врезался. Наверное, потому, что я боялся: киллер заодно и меня прикончит. Так вот: дульные компенсаторы появились на автоматах «АКМ» в шестидесятых годах. А на «АК-47» и ранних образцах «АКМ» дульных компенсаторов не было! То есть автомат старый, выпущенный сорок с лишним лет назад. Еще лет пять – и этот автомат сам уже подпадет под понятие антикварного оружия. Вопрос: где киллер мог взять такую древность? Скажите об этом Бредникову: может, ему это поможет.

* * *

Я, честно говоря, не думал, что от моих наблюдений будет какой-нибудь толк. Но уже следующим утром мне позвонил Бредников и сказал:

– Валерий Иванович сообщил мне о вашем заключении о типе использованного при убийстве Шергина оружия. Почему вы сразу не сообщили об этом следствию?

– По-моему, это очевидно: меня не спросили и я не вспомнил, – с раздражением ответил я.

– То есть вы решительно утверждаете, что преступник использовал автомат «АК-47», а не «АКМ»? – уточнил Бредников.

– Вовсе не так! – запротестовал я. – Я лишь сказал, что на стволе автомата не было дульного компенсатора. А ранние серии «АКМ» тоже выпускались без него.

– Понял, – ответил Бредников и тут же пояснил: – Мои вопросы носят не праздный характер. Дело в том, что в конце восьмидесятых годов расследовалось дело о похищении учебных автоматов Калашникова из нескольких школ города Москвы. В те времена в каждой школе имелось боевое оружие для занятий по курсу «Начальная военная подготовка», сокращенно НВП. И вели этот предмет обычно отставные военные, так называемые «военные руководители», сокращенно – «военруки».

– Я это помню, – сдержанно ответил я. Он бы еще объяснил, что такое «комсомол» или «автомат с газировкой».

– Тогда вы должны помнить, что для сдачи норм по стрельбе в школах имелись и реально боевые автоматы, но они хранились в сейфах под сигнализацией. Зато в каждом кабинете имелась обычно пара учебных автоматов. Как правило, это были списанные и деактивированные «АК-47».

– У одного моего приятеля есть деактивированный «АКМ», купленный в магазине, – вспомнил я. – Но ребята хорошо потрудились, чтобы довести боевое оружие до состояния металлолома. При таком деактивированном автомате есть паспорт деактивации, в котором указаны использованные методы приведения в негодность боевого оружия. Там и ствол пропиливают, и канал ударника заклепывают, и газовый поршень обрезают – короче, полный металлолом в итоге.

– В советские времена к этому подходили проще, – заметил Бредников. – В тех автоматах, о которых идет речь, были спилены бойки и прорезаны стволы. Первая проблема решается простой заменой детали, которую в те времена можно было изготовить в школьной мастерской – разумеется, при должном навыке. А вот восстановить прорезанный ствол для боевого применения практически невозможно. Точнее, так было принято думать.

– Но тот, кто похитил учебные автоматы, думал иначе? – заметил я.

– Да, он все рассчитал. Процесс похищения протекал достаточно просто: учебные автоматы на занятиях лежали на столах, и ученики практиковались в их разборке-сборке. В конце занятий, когда военрук собирался убрать автоматы в сейф, выяснялось, что они исчезли. Похищали их местные отморозки, обычно ученики четвертого или пятого классов – по малолетству их нельзя было судить. Лишь изредка это малолетнее дерьмо отправляли в детские колонии, откуда они обычно выходили законченными преступниками.

– Кстати, учитывая тот факт, что самые жестокие преступления совершают несовершеннолетние, у меня к вам вопрос, как к профессионалу, – прервал я Бредникова. – Когда у нас для здоровья общества введут полную уголовную ответственность с двенадцати лет, а также смертную казнь для этих подонков? Если человек в двенадцать лет уже подонок, то с возрастом станет исчадием ада – это очевидно. Разве не так?

– Разумеется, – согласился Бредников. – И общество, не способное избавляться от отморозков при помощи смертной казни, не может называться цивилизованным обществом. Но этот вопрос следует адресовать странным и противоречивым существам, заседающим в иррациональном месте под названием «Государственная дума». А я – всего лишь слуга закона. И даже если закон – полное дерьмо, то я могу лишь постараться приглушить его омерзительный запах дезодорантом участия.

– Удобная позиция, – усмехнулся я. – И порядочным человеком хотите прослыть, и до пенсии дожить.

– Такова унылая судьба честного российского полицейского, – с грустью констатировал Бредников и предложил: – Давайте вернемся к теме. Так вот: следствию тогда так и не удалось выйти на приобретателя оружия, поэтому в деле он фигурировал под кодом «Оружейник». Малолетние похитители не были толком знакомы с ним: подошел парень, угостил пивом или портвейном, предложил купить учебный автомат. Самое смешное: максимальная сумма, уплаченная за украденный учебный автомат в советских дензнаках, была двадцать пять рублей! А минимальная – пять рублей. Но это так, к слову. Короче, покупателя так и не нашли. А в начале девяностых прошла серия дерзких ограблений с применением автоматов Калашникова. И один из экспертов-баллистиков обратил внимание на странные царапины пулевых оболочек в зоне нарезов. Когда нашли один из таких автоматов, брошенных преступниками, то оказалось, что прорезь в стволе закрыта специальной герметичной накладкой. Нарезы внутри ствола были повреждены при деактивации оружия, и эти повреждения оставили следы на пулях.

– И что, преступников нашли? – полюбопытствовал я.

– Да, нашли, – подтвердил Бредников. – Трое молодых парней без определенных занятий, потерянное постперестроечное поколение.

Однако следователь питает очевидное пристрастие к философским размышлениям!

– Один из них служил в армии, в десантных частях, – продолжал Бредников. – Некто Иван Астахов. Собирался стать офицером, но в «свободные и демократические» 90-е эта профессия стала откровенно непрестижной. Зато стала престижной профессия бандита. Астахов собрал банду, найдя двух здоровых придурков, готовых на все. Оставалось найти оружие. И тут так и оставшийся неизвестным Оружейник предложил восстановленный Калашников. В те годы, когда и бандиты, и их потенциальные жертвы вооружались всеми доступными способами, на черном рынке можно было встретить даже оружие времен Второй мировой войны, найденное на местах боев так называемыми «черными поисковиками» и восстановленное буквально из ржавого лома народными умельцами. В умельцах тоже недостатка не было: «гайдаризованная и чубайсированная» промышленность сотнями тысяч оставляла за гранью нищеты технарей-профессионалов высокого класса. В преступном ельцинско-гайдаровском государстве преступником перестало быть зазорным: молодежь толпами валила в ряды «братвы», а народные умельцы снабжали их самодельными бомбами и дешевым оружием, которое при случае было не жалко и бросить. Так что Астахов и его подельники вначале занимались рэкетом, грабежами мелких магазинчиков и лавок. Набравшись опыта и наглости, они однажды напали на машину бизнесмена, перевозившего крупную сумму денег в иностранной валюте. Однако нашла коса на камень: бизнесмен оказался не робкого десятка, успел выхватить из-под сиденья свой личный «АКМС» и, невзирая на пять пулевых ранений, сумел отстреляться. Один из подельников был убит, другой – тяжело ранен. Астахов, увидев, что его подельники валяются на тротуаре, не рискнул продолжать нападение и счел за благо скрыться. Оставшийся в живых подельник раскрыл его имя: бизнесмен умер в больнице, и незадачливому грабителю не хотелось увеличивать себе срок. Спустя три года Астахов все-таки был задержан, получил двенадцать лет и отбыл срок от звонка до звонка в якутской исправительной колонии строгого режима номер 6 поселка Мосхоголлох.

– То есть он совсем недавно вышел? – уточнил я.

– Да, в начале 2009 года, – подтвердил Бредников.

– То есть, решив, что организация банды – дело хлопотное и рискованное, он начал выполнять заказы на убийства, – сделал вывод я.

– Вот именно, что заказы, – заметил Бредников. – Если вы стоите, то присядьте и держитесь за что-нибудь, дабы не упасть. Наш румынский коллега – кстати, его зовут Василь Радулеску – проявил недюжинную энергию и пробивную способность. Он выяснил, что на пистолете, из которого был убит Георгеску, обнаружены только отпечатки пальцев покойного. Но вот на магазине наш дотошный румынский коллега обнаружил пригодный для идентификации отпечаток пальца. Однако никто не хотел заниматься этим отпечатком, поскольку смерть уже признали самоубийством. Тогда Радулеску нашел человека, который накануне приходил к квартире Георгеску. Дверь ему никто не открыл, поскольку Георгеску уже часа два был мертв. Но соседи его запомнили, и Радулеску установил личность припоздавшего визитера. Он оказался румынским дипломатом, хорошим знакомым Георгеску. Выяснилась и цель позднего визита дипломата: Георгеску обратился к нему с просьбой о помощи в обналичивании ста тысяч евро в Москве. Георгеску опасался снимать такую сумму частями с карточки в Москве: боялся ограбления жуликами, которые часто толкутся у банкоматов. Дипломат признался, что обещал предоставить Георгеску сто тысяч евро наличными в Москве – надо полагать, за неплохие комиссионные. Дипломат пришел за деньгами к Георгеску, но тот уже был мертв. То есть у Георгеску в квартире должны были находиться наличными более ста тысяч евро! Упирая на вновь открывшиеся обстоятельства, Радулеску добился открытия дела. Связав поездку Георгеску в Москву и его стремление нелегально переправить эту сумму в Россию, Радулеску решил, что это дело рук русской мафии, и переправил нам обнаруженный отпечаток пальца. Мы проверили его по нашей базе и нашли такого клиента: Иван Астахов. И если он убил Шергина, то вырисовывается четкая схема: заказчик убийства Георгеску и Шергина – один и тот же человек.

– А есть шанс, что Астахов выведет вас на заказчика убийств? – спросил я.

– Возможно, что и так. Но в любом случае Астахова надо искать: кто знает, сколько ему еще заказали убийств, – заметил Бредников.

– А что, если слежка за Соколовой организована Астаховым? – поделился я соображениями. Но Бредников не согласился:

– Вряд ли. В предыдущих случаях никакой слежки не было отмечено. Видимо, перехватывались разговоры Шергина и Георгеску, и убийца четко знал, где и в какое время они будут находиться, ожидая их заранее. Так что эти люди, которые следили за Соколовой, меня настораживают. Зачем они следили и почему прекратили наблюдение? Если, конечно, телохранитель Соколовой Лаврушин не вводит нас в заблуждение.

– А зачем ему это надо? – удивился я. – Он ведь себя под пули подставляет, ему не резон тень на плетень наводить, если планируется покушение на Соколову.

– А зачем Соколова непрерывно врет? – возразил Бредников. – Мне Валерий Иванович рассказал, сколько раз он поймал ее на лжи. Нет, тут все как-то запутано… Ладно, будем распутывать!

* * *

У меня появилась одна идея, которую я решил проверить. Поэтому весь вечер посвятил работе руками. Я сбегал в офис к приятелю – у него там стоял принтер формата А3 – и я распечатал каждое фото кинжала Шергина и наконечника копья в натуральную величину: благо, Шергин во время съемки для масштаба клал рядом с артефактами зажигалку «Крикет». Придя домой, я наклеил распечатки на куски гофрокартона и вырезал их: получились почти точные габаритные макеты, исключая разве что только толщину рукояток, но я имитировал и их подмоткой изоленты и обрезками картона.

Затем я полез на антресоли и долго рылся там в поисках старого планшета. Планшет был ободранный, со сломанным замком, но в точности та же модель, что была у Сереги Шергина. Я не успел потерять терпение, как планшет был обнаружен. Я вытряхнул из него разный хлам и приступил к эксперименту. В принципе результат был ожидаем, но мне не терпелось продемонстрировать мои достижения Таврову, и рано утром я помчался к нему в офис.

В метро был час пик, и сверток с макетами артефактов мне удалось спасти от толпы ценой неимоверных усилий.

– Вот, Валерий Иванович! – торжественно объявил я, торопливо поздоровавшись и гордо устанавливая видавший виды кожзамовый планшет на стол. Тавров взглянул на это безобразие и недовольно осведомился:

– У какого бомжа ты это отобрал?

– Это мое… Но не это главное, – принялся торопливо объяснять я. – Главное то, что этот планшет – точно той же модели, что и планшет Шергина. Который был с ним в день его гибели и который забрал убийца. Так вот: мы думали, что там лежали артефакты. Но я сделал достаточно точные габаритные макеты артефактов и выяснил: наконечник копья и чинкведея не лезут в планшет категорически; остальные кинжалы кое-как по диагонали запихнуть можно, но рукоятки неизбежно будут торчать сбоку, из-под клапана.

– То есть ты хочешь сказать, что в планшете артефактов не было? – задумчиво проговорил Тавров.

– Я в этом уверен! – убежденно заявил я. – И думаю, что убийца это тоже знал. В любом случае набитый железом планшет достаточно тяжел, а убийца подхватил его легко и непринужденно. Я думаю, что Соколова говорит правду: она с утра встретилась с Шергиным, купила у него кинжалы и отдала деньги, а уж после этого Шергин поехал на встречу со мной. Убийцу интересовали деньги! Он боялся, что Шергин хочет встретиться в кабаке с тем, кому должен эти деньги передать: скажем, старый долг. Поэтому убийца не стал вести Шергина до темного закоулка, а решился на дерзкий шаг, расстреляв его прямо в ресторане.

– Ох, Слава! – поморщился Тавров. – Как-то все притянуто за уши. Впрочем, в качестве одной из версий принять можно. Но все сходится на Соколовой. А где для нее место в твоей версии, если она якобы честно расплатилась с Шергиным?

– Ну почему же нет места! – не согласился я. – Скажем, Соколова передала Шергину ту сумасшедшую сумму, которую он просил, а затем поручила киллеру эти деньги вернуть. Кинжалы, как не представлявшие особенной ценности, вывесила напоказ, а наконечник копья Дракулы, представлявший огромную ценность, припрятала в укромном месте. Или кому-то перепродала.

– Откуда известно, что это наконечник копья Дракулы? – возразил Тавров.

– А оттуда, что Георгеску так упорно старался уверить Причарда в том, что артефакты относятся к более позднему времени, – убежденно заявил я. – Видимо, у него были неопровержимые доказательства, иначе он не стал бы сломя голову мчаться в Москву. Похоже, что дело было так: он приехал на встречу с Шергиным, убедился, что наконечник копья именно тот, который его интересует. Но ему элементарно не хватало денег, а Шергин наверняка требовал только наличные. Вот Георгеску и помчался в Бухарест за деньгами. Но ничего не успел сделать: его убили, и, возможно, что по поручению Соколовой. А Соколова перекупила артефакты у Шергина, предложив более высокую цену, а затем приказала киллеру убить Шергина и забрать деньги.

– Но если она получила артефакты, зачем городить огород и посылать киллера за границу, чтобы убить Георгеску? – спросил Тавров.

– Она прячет концы в воду! – убежденно заявил я. – Ведь о подлинности копья Дракулы знал только Георгеску! Вот его и убрали. И похитили ноутбук со всей информацией. А с флешкой нам просто повезло: не завались она за подкладку куртки убитого, мы многого не знали бы. Вы не находите, что госпожой Соколовой и ее окружением надо заняться плотнее?

– Как плотнее? Убедить Бредникова нагрянуть с ОМОНом в ее особняк? – вспылил Тавров. – Не стоит торопить события. Соколова явно обеспокоена нашим расследованием и вскоре сама захочет поговорить с нами, чтобы выяснить, насколько далеко мы продвинулись. Вопрос только, какой предлог она изобретет для этого.

Тавров оказался прав. Действительно, следующим утром ему позвонил Лаврушин и попросил приехать в особняк Соколовой. Мы договорились на шесть часов вечера. Я было подивился проницательности Таврова, однако вскоре выяснилось, что поводом для этого стало событие, которое даже Тавров при всей его многоопытности никак не ожидал.

* * *

Дворецкий невозмутимо встретил нас и проводил в знакомую залу. По дороге Тавров попробовал разговорить невозмутимого Викентия, но тот лишь ответил, что «Вероника Павловна с завтрака вас ожидает». И все!

Против моих ожиданий, в зале не было вездесущего Лаврушина. И Вероника Павловна выглядела неважно. Прямо скажем, хреново она выглядела: глаза словно провалились в глазницы, утонув в нездоровой синеве, и их лихорадочный блеск говорил о бессонной ночи и чудовищном нервном напряжении. Нервное напряжение Вероника Павловна огромным напряжением сил старалась не выдавать, но голос ее стал неестественно звонким, будто в горле до предела натянулась струна связок.

– Как я понимаю, приветствие «добрый день» не очень подходит к настоящему моменту, поэтому давайте сразу перейдем к делу, – предложил Тавров, увидев состояние Соколовой. – Итак, что случилось?

– Если бы я знала, что именно случилось! – с такой безнадежностью в голосе воскликнула Соколова. – Одно могу сказать: исчез мой ребенок! И вместе с ним еще три человека, которые должны были обеспечивать его безопасность. Понятно? Мой ребенок исчез, и я не знаю, что с ним!

Вероника Павловна вдруг бросилась на колени перед Тавровым:

– Умоляю вас! Заклинаю! Найдите его!

Она зарыдала. Словно из-под земли, появился дворецкий Викентий и помог нам усадить Соколову в кресло. Как ни странно, но невозмутимый вид дворецкого подействовал на Веронику Павловну лучше всякого успокаивающего: она тут же взяла себя в руки и лишь покрасневшие глаза выдавали ее недавнюю истерику.

– Если вам удалось собраться с силами, то расскажите нам все по порядку, – сказал Тавров. Я заметил, что он украдкой включил лежавший в нагрудном кармане диктофон.

– Мой сын учится в одном престижном английском колледже возле города Нортхемптон, – начала рассказывать Соколова. – Поскольку ему уже исполнилось шестнадцать, то он находится в старшей группе учащихся, которым позволены некоторые послабления режима. Однако покидать территорию школы без сопровождения супервайзора категорически запрещено. Даже из общежития в учебный корпус или столовую учеников всегда сопровождает супервайзор. Но недавно, пять дней назад, когда мой сын вместе с группой учеников был на экскурсии в Кембридже, после катания на гондолах по реке им выдали карты города для самостоятельной прогулки и назначили время сбора у автобуса. Когда сын гулял по городу, к нему подошел какой-то русский и сказал, что некие люди наняли его следить за моим ребенком. Но он подумал, что дело грязное и потому не хочет в этом участвовать и уедет из Англии. Но те люди могут нанять других. Во всяком случае, он знает, что в Нортхемптоне точно есть человек из местных, которому также поручено вести наблюдение. Сын тут же сообщил об этом супервайзору, который сразу по возвращении с экскурсии поставил в известность о происшествии директора колледжа. Тот пришел в смятение, ему стала кругом мерещиться русская мафия. Он позвонил мне и предложил немедленно забрать моего сына в Россию, пока полиция проведет расследование: кто и зачем начал слежку, а также проверит подозрительных иностранцев.

– То есть он поставил в известность полицию? – уточнил Тавров.

– Во всяком случае, он обещал это сделать, – ответила Соколова. – Но директор сказал, что не может обеспечить в таких условиях безопасность моего мальчика, и на семейном совете мы решили, что Володе лучше вернуться в Москву.

– Простите, а кто принимал участие в семейном совете? – спросил я.

– Понимаю ваш вопрос, – грустно улыбнулась Соколова. – К сожалению, мой муж погиб, когда Володя еще был маленьким. Поэтому совет включал моего близкого друга Аркадия Петровича Вахрушина и Владимира Андреевича Лаврушина, как специалиста по вопросам безопасности.

– А другие родственники? – спросил Тавров.

– Никого больше не осталось, – коротко отозвалась Соколова.

– Я так понимаю, что исполнять задуманное вы принялись еще вчера? – задал риторический вопрос Тавров.

– Да, Аркадий вчера рано утром вылетел в Англию, имея все необходимые документы для того, чтобы забрать Володю. Уже днем он был в Нортхемптоне, а ближе к вечеру они отправились в Лондон, чтобы вылететь в Москву утренним рейсом. Владимир Андреевич и Саша…

– То есть Лаврушин и шофер-телохранитель Порхов? – задал уточняющий вопрос Тавров.

– Да… Так вот Владимир Андреевич и Саша выехали в Домодедово на машине, чтобы встретить Аркадия и Володю. Владимир Андреевич доложил мне, что они в Домодедове на парковке, а спустя полчаса Аркадий позвонил мне и сказал, что они вышли из самолета. Багажа у них не было, только ручная кладь. Я обменялась буквально парой слов с Володей, и Аркадий сказал, что они направляются к парковке. И все!

Вероника Павловна запнулась и поднесла руку к горлу, словно хотела снять душащую ее незримую повязку.

– И что же дальше? – спросил Тавров, не мигая глядя на Соколову.

– Ничего, – слегка охрипшим голосом отозвалась Соколова. – Вот сижу и жду. И ни один телефон не отвечает!

Тут она опять чуть было не разрыдалась, но быстро овладела собой.

– То, что телефоны отключены, действительно очень странно, – озабоченно сообщил Тавров. – Даже если бы они застряли в пробке, то обязательно держали бы вас в курсе. С вашего позволения, я немедленно займусь розыском. Нельзя терять ни минуты! Вы уполномочиваете меня на это?

– Ради бога! Делайте все, что считаете нужным! – вскричала Соколова. У нее на глаза снова навернулись слезы, и она поспешно поднесла к лицу скомканный носовой платок.

* * *

Тавров немедленно связался с Бредниковым и вкратце изложил ему суть дела.

– Если это похищение, то преступники вскоре выйдут на связь, – оценил ситуацию Бредников. – Как только окажутся в безопасном месте и убедятся, что никто не повис у них на хвосте, вот тут и свяжутся. Вот только… если мальчишка и был целью похищения, то судьба трех взрослых мужчин может оказаться печальной. Впрочем, будем рассчитывать на лучшее.

Бредников записал приметы пропавших, номер и марку машины и обещал немедленно принять меры.

* * *

Меры Бредников принял, но план «Перехват» ничего не дал: «Мерседес» Соколовой с тремя мужчинами и подростком словно растворился в воздухе между аэропортом Домодедово и Москвой.

Глава 8

Шли вторые сутки с момента похищения. Поздно вечером мы с Тавровым сидели в кабинете Бредникова. Бредников пригласил Таврова посоветоваться, а меня Тавров прихватил, чтобы я был в курсе дела.

– Прямо мистика какая-то! – пожаловался Бредников. – Все обстояло именно так, как рассказала Соколова. Во вторник Аркадий Вахрушин в пять часов сорок минут вылетел из аэропорта рейсом 881 «Бритиш Эрвэйс». А на следующий день прилетел обратно в Домодедово вместе с Владимиром Соколовым рейсом 872 той же авиакомпании в пятнадцать часов сорок минут. А примерно в пятнадцать часов на парковку подъехал «Мерседес» Соколовой. И Лаврушин, и Вахрушин отзвонились Соколовой по своим мобильникам с интервалом в десять минут. А вот дальше, через примерно шестнадцать часов, начинается полная ерунда. Где-то в начале пятого вечера «Мерседес» Соколовой, судя по показаниям парковщика, покинул парковку: он уверенно опознал Лаврушина, вышедшего из машины, но затруднился сказать, садился тот в машину или нет. Он помнит, что в «Мерседес» садились мальчик и мужчина, но вот описать их не смог. «Мерседес» уехал в сторону Москвы и больше его никто не видел.

– Слушай, тут что-то не так! – заметил Тавров. – Очень даже возможно, что кто-то из этих троих причастен к похищению. Но, в таком случае, где же трупы остальных? Разобрался со своими жертвами где-то по дороге? Скорее всего, так оно и есть. Но кто он? Вахрушин? Хм… Соколова ему очень доверяла. Лаврушин? Или Порхов? А может, и Лаврушин, и Порхов? Ведь Порхова работать на Соколову привел Лаврушин. Ты уже занялся ими?

– Я занялся всеми, – устало отозвался Бредников, потирая глаза подушечками пальцев. – Только разорваться я не могу!

– Ты должен понимать, что наверняка кто-то из окружения Соколовой причастен к похищению, или, во всяком случае, из этого исходить, – назидательно сообщил Тавров. – Не может автомобиль с тремя взрослыми мужчинами – из которых двое вооружены и имеют опыт силовых контактов – бесследно исчезнуть на оживленной трассе. Вооруженное нападение исключено. Так что же тогда? Только, как говорится, «засланный казачок». Вот этого «казачка» и надо вычислить как можно быстрее! Тем более что похитители пока не выдвигали никаких требований. Что, кстати, довольно странно: прошло больше суток, а они себя еще не проявили.

– Проявят, куда они денутся! – вздохнул Бредников. – Иначе, зачем похищать сына Соколовой?

– А если это личная месть? – предположил я. – Кому-то Соколова перешла дорогу, в бизнесе это бывает часто… Или такая версия: похитители в данный момент предпринимают какие-то действия, в которых Соколова им может помешать. Понимаете? Они не хотят, чтобы она что-то сделала. Они хотят, чтобы она как раз ничего не делала!

– Тогда они должны были сразу связаться с ней и предупредить: дескать, не суетись, тогда вернем пацана, – возразил Тавров.

– Зачем? – не согласился, в свою очередь, я. – Чтобы оперативники или мы получили шанс выйти на их след? А так они не «светятся» и никак их не зацепить, даже по телефонным звонкам.

– Резонно, – кивнул Бредников. – Но Соколова, к сожалению, даже предположить не может, кому она настолько перешла дорогу. Мы проверяем всех, кто мог на нее затаить злобу, даже уволенных из ее салонов в течение последнего года работников. Посмотрим: возможно, что и всплывет. Еще двух суток не прошло, а мы уже большую работу проделали. Так что результаты будут обязательно!

– Боюсь, что Вероника Павловна ждет от вас не результатов вообще, а конкретно живого и невредимого сына, – брякнул я. Бредников насупился и, сверля меня яростным взглядом, жестко заявил:

– Мы должны найти и задержать преступников! Именно в этом и заключается в первую очередь наша работа. А о сохранении жизни заложника мне напоминать не надо! Наши опера себя под пули подставят, но пацана спасут. Ясно?

– Не горячись, никто тебя обидеть не хотел, – сказал Тавров, неодобрительно глянув на меня. – Но в одном Слава прав: Соколова на все смотрит через призму безопасности своего сына. Так что особенно на ее содействие рассчитывать не приходится. Думаю, она уже пожалела о том, что в минуту отчаяния обратилась ко мне за помощью, а я настоял на том, чтобы поставить в известность власти. Так что надо готовиться к тому, что она будет играть свою игру.

Бредников устало потирал подушечками пальцев глаза: видно, ему за последние сутки и поспать толком не удалось. Тавров некоторое время наблюдал за этой процедурой, затем спросил:

– А что показали данные видеонаблюдения? Ведь снаружи и внутри особняка стоят видеокамеры, выведенные на пункт охраны. Там даже есть человек, который всем этим занимается. Э-э… как его?

– Крутов Леонид Сергеевич, – подсказал Бредников. – Мы взяли в работу имевшиеся видеоматериалы. Крутов еще вчера передал нам все, что мы затребовали.

– А что он сам сказал? Может, заметил что-то странное накануне похищения? – спросил Тавров.

– Нет, ничего такого он не заметил, – ответил Бредников. – Но он сообщил весьма ценную информацию о тех людях, которые с месяц назад организовали, по утверждению Лаврушина, слежку за Соколовой. По словам Крутова, Лаврушин очень серьезно воспринял факт слежки и поручил Крутову установить дополнительные камеры для наблюдения за прилегающими к особняку дворами и переулками. На кассетах, переданных Крутовым, эти люди наверняка засветились.

Зазвонил телефон. Бредников взял трубку:

– Бредников слушает. Кого? Нет, мы его не задерживали… С какой стати нам его задерживать? А в чем дело?

Бредников замолчал, слушая собеседника, и на глазах его лицо становилось из просто озабоченного напряженно-озабоченным.

– Я понял. Если вдруг он появится или даст о себе знать, немедленно звоните мне, в любое время дня и ночи. Спасибо!

Бредников положил трубку, обвел нас с Тавровым воспаленным взглядом и сказал:

– Звонил Мурлов.

– Кто? – почти одновременно переспросили мы с Тавровым.

– Мурлов Викентий Аркадьевич, управляющий Соколовой, – пояснил Бредников. – Так вот что он сказал: Крутов сегодня на работе не появился и не позвонил по поводу причины своего отсутствия. Управляющий заверил, что это первый подобный случай за те пять лет, которые Крутов работает у Соколовой.

Бредников побарабанил пальцами по столу.

– Вот что, давай сделаем так, – предложил Тавров измученному следователю. – Заяви Крутова в розыск и отдыхай. А мы со Славой поедем в особняк Соколовой и поговорим с Викентием, выясним подробности. Ну и фотографии Крутова раздобудем.

* * *

Важный дворецкий Викентий все более и более утрачивал свою невозмутимость: сегодня у него даже бакенбарды топорщились, словно развеваемые шквальным ветром.

– Это непостижимо! – растерянно повторял он, тыча в записную книжку серебристым «паркером». – Каждый день в этой книжке я отмечаю приход тех, кто здесь должен находиться по долгу службы. Это наша кухарка, горничная, а также известные вам господин Лаврушин, господа Порхов и Крутов. Когда они покидают дом, то обязательно предупреждают меня: такой порядок завела с самого начала Вероника Павловна, и он никогда – вы слышите? – никогда не нарушался. Если человек заболел или еще какой-нибудь форс-мажор, то он обязательно отзванивается, и я делаю отметку. И вот, пожалуйста!

Викентий озадаченно почесал бакенбард «паркером», оставив на щеке чернильный след.

– Вы звонили ему домой или на мобильный телефон? – спросил Тавров.

– Разумеется, звонил по обоим номерам! – вскричал Викентий. – Мобильник Крутова выключен, к городскому никто не подходит. Поэтому я и решил, что его задержал следователь. И вот выясняется, что никаких оснований для неявки на работу у Крутова нет. Выходит, что…

Викентий запнулся, не решаясь продолжать, и в отчаянии посмотрел на Таврова.

– Не стоит паниковать раньше времени, – попробовал успокоить его Тавров. – Неявка Крутова на работу вовсе не означает, что и до него докатилась волна похищений или…

Тут Тавров спохватился, воздержавшись произносить слово «убийство», и закончил речь следующей фразой, которую, видимо, полагал успокаивающей и оптимистичной:

– Мало ли что могло случиться: дорожно-транспортное происшествие, инфаркт, инсульт, банальный уличный разбой, наконец! Уверен, что уже сегодня люди следователя Бредникова найдут Крутова в больнице или в морге.

Как ни странно, тезисы Таврова оказали успокаивающее действие на Викентия. Он на глазах обрел обычную невозмутимость и спросил:

– Не желаете ли кофе, господа?

Господа пожелали, и Викентий вышел, оставив нас одних.

– Что скажете, Валерий Иванович? – спросил я. – Не кажется ли вам, что этот внезапно исчезнувший Крутов и есть тот самый «засланный казачок»?

– Зачем ему скрываться? – пожал плечами Тавров. – У Бредникова вроде бы нет никаких оснований подозревать Крутова.

– А что, если после анализа переданных Крутовым видеоматериалов они бы появились? – возразил я. – Скажем, Крутов не сумел уничтожить или утаить от Бредникова то, что выдает его участие в похищении с головой. Вот он и скрылся. Логично?

– Логично, – согласился Тавров. – Но надо подождать полного просмотра видеоматериалов. Тогда и будет что анализировать.

Появился Викентий с подносом, на котором стояли кофейник и кофейные чашки. Кофе был превосходный.

– Скажите, Викентий Аркадьевич, а вы знаете, где стоят камеры видеонаблюдения, которые устанавливал Крутов? – поинтересовался я.

– Разумеется! Они стоят по периметру дома, в холле, в гостиной, в кабинете и подвале, – ответил Викентий.

– В подвале? – удивился я. – Но почему в подвале?

– Не знаю, – пожал плечами дворецкий. – Так велел Лаврушин. Хотя… возможно, что он выполнял указание Вероники Павловны.

– Действительно, нелогично, – заметил Тавров. – Контроль периметра – это понятно. Холл и гостиная – можно ненавязчиво наблюдать за гостями. В кабинете наверняка находится сейф, которому тоже не помешает наблюдение: ведь совершенных систем сигнализации не существует. Но подвал? Зачем? Там такие крохотные оконца, что в них может влезть только кошка. И то, если бы там не было решеток. А решетки есть. Так зачем?

– Не знаю. Было распоряжение, – лаконично отозвался Викентий.

– Ну что ж… – вздохнул Тавров. – Тогда пошли посмотрим.

* * *

В подвале не было ничего необычного: сводчатое помещение с разнокалиберным хламом вроде старой мебели и разнообразных ящиков. Здесь же хранились лопаты для уборки снега, дворницкие метлы и находился пожарный щит в полной комплектации. Мы бегло осмотрели стены и обнаружили низкую дверь, утопленную в каменную арку и запертую на засов. Хотя замка на двери не наблюдалось, открыть ее мы не смогли, невзирая на отодвинутый засов.

– Эту дверь привели в порядок, но никто ее никогда не открывал, – пояснил Викентий. – Видимо, проход за ней давно завалило.

– А где в подвале стоит камера? – спросил Тавров.

– Вон там, – указал Викентий. Судя по всему, камера располагалась так, чтобы видеть большой участок стены напротив. Хотя, на мой взгляд, логичнее было направить ее на одну из дверей. Мы тщательно осмотрели стену, но ничего не обнаружили. Стены были хорошо отремонтированы, кирпичная кладка лежала ровно и никаких скрытых дверей не наблюдалось. Но почему в таком случае камера смотрела в стену? Непонятно.

Я взглянул на Таврова: он тоже, нахмурившись, оглядывал стену. Затем, крякнув, снял лом с пожарного щита и принялся простукивать кирпичную кладку. Викентий с вежливым безразличием наблюдал за его действиями.

Простукивание ничего не дало: кладка во всех местах на удары лома откликалась одинаковым звуком. Разочарованный Тавров положил лом на место и сказал:

– Я думаю, что нам надо понаблюдать за этим помещением. Не просто так здесь Лаврушин велел поставить камеру! Викентий Аркадьевич, проводите нас на пост с видеомониторами.

* * *

Видеомониторный пост представлял собой комнатку без окон площадью метров двенадцать. Три стола с шестью мониторами, ряды шкафов с видеокассетами.

– Вы можете показать нам, что здесь к чему? – обратился Тавров к Викентию.

– Да, это входит в круг моих обязанностей: я в любой момент должен быть готов подменить дежурного, – ответил Викентий и перешел к объяснениям: – Все камеры выведены на мониторы. Обычно они просто включены на показ, а запись начинается по сигналам датчиков движения. Все камеры обычные, только в подвале инфракрасная. В ночное время дежурный может отдохнуть, но в таком случае сигналы датчиков движения озвучиваются. Впрочем, до тех пор пока господин Лаврушин не заметил слежку, ночные дежурства не практиковались. Да и Крутов не все время здесь сидел. Но записи велись исправно. Только вот посмотреть мы их не можем: записи за последний месяц изъяты следователем.

– Да, я знаю, – кивнул Тавров. – Скажите, камера подвала сейчас выведена на датчик движения?

– Да, вот индикация на экране, которая означает, что датчик движения включен, – указал Викентий. – А вот этот значок в виде колокольчика означает, что включена озвучка срабатывания датчика движения.

– Отлично! Тогда вот что, Викентий Аркадьевич: мы тут обоснуемся на некоторое время. Возьмете нас на довольствие?

– Я должен получить распоряжение Вероники Павловны, – ответил дворецкий.

– Так за чем же дело стало? Получайте! – поторопил его Тавров. Дворецкий удивился внезапной настойчивости Таврова, но немедленно удалился.

– Вы действительно собираетесь подежурить здесь? – недоверчиво поинтересовался я.

– Да, нам придется подежурить здесь, возможно, что и несколько суток, – отозвался Тавров, располагаясь в кресле возле стола.

– Как это «нам»? – изумился я. – Ночевать здесь?! Валерий Иванович, я женатый человек!

– Ты вспоминаешь об этом только тогда, когда собираешься увильнуть от неприятных обязанностей, – выдвинул обвинение Тавров. – Не забывай, что мы партнеры и должны делить не только гонорар, но и тяготы.

Я хотел возразить, но тут вспомнил свой визит к Ирине и примолк. Да, есть и приятные моменты в работе детектива.

– Эдак меня жена из дома выгонит, – тоскливо пробормотал я.

– Вот и хорошо: сможешь полностью сосредоточиться на работе детектива и литературном творчестве, – ехидно заметил Тавров.

– Ну, хватит вам! Тоже мне, тему нашли, – недовольно отозвался я и спросил: – А зачем нам здесь сидеть? Чего ждать?

– Понимаешь, мне покоя не дает эта камера, смотрящая в стену подвала. Камеру наблюдения наводят на проходы, двери, но не на пустую стену. Возможно, что там есть потайной проход, только найти его трудно. Вот я и хочу понаблюдать.

– Почему вы думаете, что им в ближайшие дни кто-нибудь воспользуется? – с сомнением спросил я.

– Очень странно обстоит дело с похищением. Похищали мальчика и вместе с ним исчезли три взрослых человека. Похитители никак о себе не заявили. А ведь было бы логично сразу позвонить Соколовой и потребовать от нее не ставить в известность никого, а сразу решить вопрос полюбовно. Возможно, что у нее есть телефон, про который Бредников не знает и поэтому не может контролировать. Но Соколова обратилась к нам сама, значит, ей никто не звонил. Почему?

– Идет игра, которую мы не понимаем, – вздохнул я и тут же высказал предположение: – А что, если похитители каким-то образом сумели связаться с Соколовой втайне от Бредникова и передать ей свои требования? И она согласилась их выполнить? Тогда логично использовать тайный ход в особняк для доставки похищенных, чтобы власти не могли помешать процессу обмена. Логично?

– Вот теперь ты понял, почему мы должны наблюдать за подвалом, – удовлетворенно констатировал Тавров. Честно говоря, мне давно пришла в голову мысль о подземном ходе, но я боялся, что Тавров поднимет меня на смех.

Появился Викентий в сопровождении горничной. Он сам нес раскладушку, а горничная тащила стопку постельного белья и чистые полотенца.

– Вероника Павловна разрешила вам находиться в доме столько, сколько вы сочтете необходимым, и распорядилась выполнять все ваши указания, – с еле скрываемым неудовольствием сообщил Викентий. – Вам обед подавать сюда?

– Да, лучше сюда, – согласился Тавров.

– Ванная комната и туалет находятся здесь, – сказал Викентий, распахивая дверцы того, что я сначала принял за стенной шкаф. – Вот чистые полотенца. Мыло, освежитель воздуха в наличии. Скажите, какую зубную пасту и какие зубные щетки вам приобрести, я дам распоряжение.

Мы с Тавровым заказали предметы гигиены, да я еще попросил привезти бритвы «Джиллет» и крем для бритья: мало ли, сколько мы здесь проторчим, а выглядеть прилично хочется.

На обед нам подали превосходную телячью отбивную под «бордо», на ужин обещали настоящий беф-бургиньон, и работа детектива снова предстала передо мной в приятном свете.

Беф-бургиньон оказался на высоте, а после ужина Викентий принес нам большое блюдо с фруктами. Выйдя прогуляться после ужина, я окончательно обнаглел и спер со столика в гостиной бутылку коньяка «Хеннесси ХО» и пару сигар. Тавров неодобрительно глянул на мой трофей, но отказаться не смог. Так мы и вошли в ночную вахту: под дым ароматных сигар и вкус превосходного французского коньяка.

Тавров набросал на листке бумаги график дежурств. Мне, разумеется, досталась «собачья вахта»: с четырех до восьми утра. Однако возмущаться я не стал и, как в дальнейшем выяснилось, поступил мудро: до «собачьей вахты» дело так и не дошло.

* * *

Бутылка коньяка еще не подошла к своей середине, а стрелка часов едва перевалила за полночь, как вдруг раздался мерзкий и неприятный гудок. Я аж вздрогнул, выронив из рук апельсин, и лишь потом сообразил, что это сработал датчик движения.

– Вот он! – воскликнул Тавров, придвигаясь к экрану. – Откуда он взялся?

Действительно, перед подвальной стеной стоял человек. Хотя света в подвале не было, но он был виден отчетливо: видимо, инфракрасная камера была с подсветкой.

– Черт! Откуда он взялся?

Тавров вдруг сорвался с места и выскочил из комнаты, бросив мне:

– Бегом, Слава! А то упустим!

Тавров на бегу сунул мне в руку травматический револьвер «Ратник», сам же взвел курок на своем любимом словацком «Т10» и сунул его себе за пояс. Мы быстро добежали до двери в подвал и остановились. Тавров осторожно тронул ручку: дверь была заперта. Тавров глазами показал мне на выключатель, зажигавший свет в подвале. Я понял и кивнул, положив руку на выключатель. Тавров достал из кармана ключ, почти беззвучно вставил его в замочную скважину, повернул и, стремительно распахнув дверь, бросился вперед. Я включил свет в подвале и побежал следом. Честно говоря, я промедлил с пару секунд, поскольку в голове вдруг мелькнула мысль: а не начнет ли незвестный палить почем зря? Но выстрелов не было, и я помчался вслед за Тавровым, устыдившись своей секундной слабости.

– Стоять! Руки вверх!

Это крикнул Тавров. Он укрылся за ближайшим шкафом, и человек не мог его видеть. Зато он увидел меня. А я увидел его. Среднего роста, плешивый, в черном кашемировом пальто, он стоял, держа в одной руке металлический чемоданчик, а в другой – электрический фонарь, и испуганно смотрел на меня. Затем, опомнившись, он рванулся с места.

У меня сработал древний инстинкт охотника: не дать уйти дичи. Я даже не понял, что делаю. Я вскинул руку с «Ратником» и, не обращая внимание на крик Таврова: «Слава! Не надо!», выстрелил в спину неизвестному. Видимо, я попал в чемоданчик, потому что человек выронил его, и чемоданчик загремел по каменному полу. Человек хотел было его подобрать, но я в запале еще пару раз выстрелил, целя в пол. Звук рикошетирующих резиновых пуль произвел нужное действие: человек схватился за голову и упал на пол рядом с чемоданчиком.

– Ты с ума сошел?! – заорал подбежавший Тавров, хватая меня за руку. – Неужели в голову попал? Так и все мозги выбить можно!

– Да я ни разу в него не попал! – заверил я. – Это он перепугался. Слышь, мужик! Ты живой? Вставай давай. Только без глупостей, а то я нервный, точно тебе мозги вышибу.

Тем временем Тавров быстро прошел в ту часть подвала, куда так упорно и безуспешно стремился незнакомец: к низенькой двери, которую мы полагали заваленной. Сейчас я увидел, что дверь распахнута и за ней зияет черный неосвещенный проход. Тавров подошел к двери, захлопнул ее и закрыл на засов. Тем временем человек поднялся и теперь стоял, подняв руки и с опаской поглядывая на револьвер в моей руке.

– Хм… – задумчиво произнес Тавров, вглядываясь в незнакомца. – Вот уж не ожидал увидеть вас здесь среди ночи. Здравствуйте, Аркадий! Слава, разреши представить тебе, как это говорится, «гражданского мужа» Вероники Павловны Соколовой, господина Вахрушина!

– Вы не понимаете, – глухо проговорил Вахрушин. – Отпустите меня. Речь идет о жизни и смерти Володи Соколова.

– Вы забыли упомянуть еще троих, – напомнил Тавров. – Еще трое пропали вместе с Володей Соколовым.

– Об остальных я ничего не знаю, – ответил Вахрушин. – Я так понимаю, что это Лаврушин и Порхов. Но что с ними, я не знаю. А кто третий?

– Вот как? – нахмурился Тавров. – Дело обстоит хуже, чем я предполагал. Ладно, разберемся позже. А сейчас, господин Вахрушин, я хотел бы узнать: что вас привело сюда среди ночи, да еще столь экзотическим маршрутом?

– Давайте не будем задерживать Аркадия, господа! – раздался вдруг голос за нашими спинами. Я оглянулся и увидел Соколову с «Сайгой» двадцатого калибра в руках.

– Господа, медленно положите пистолеты на пол и отойдите к двери, – предложила Соколова, целясь в меня. Это было очень неприятно лично для меня, но в то же время весьма логично: ведь Тавров находился дальше. Я взглянул на Таврова: тот медленно наклонил голову и так же медленно, присев, положил свой «Т10» на пол. Точно так же я поступил с «Ратником». Мы отошли к низкой двери, а Вахрушин подобрал оба наших ствола.

– Вот и разгадка, – пробормотал я.

– Какая еще разгадка? – вполголоса спросил Тавров.

– Когда мы уходили из подвала, эта дверь была заперта на засов изнутри, – пояснил я. – А ночью Вахрушин проник сюда именно через эту дверь. Но как же задвижка? А-а, понятно: пока мы шли из подвала в комнату видеонаблюдения, Вероника Павловна спустилась в подвал и отодвинула засов на двери. Так ведь, Вероника Павловна?

– Бросьте болтать! – велела Вероника Павловна. – Лучше подайте мне чемодан. Нет, не вы, а Тавров!

Тавров сделал пару шагов, присел возле чемоданчика и вдруг поднял его крышку.

– Эй! Что вы делаете?! – угрожающим голосом вскричал Вахрушин.

– Просто смотрю, из-за чего столько шума, – отозвался Тавров, изучая содержимое чемоданчика.

– То, что в чемодане, должно спасти жизнь моего сына, – холодно сообщила Соколова.

– Вот как? – усмехнулся Тавров. – В первый раз слышу, чтобы обрезком водопроводной трубы можно было кого-нибудь спасти!

– Что?! – дружно вскрикнули Соколова и Вахрушин. Вместо ответа Тавров перевернул чемоданчик вверх дном, и на пол со звоном действительно выпал обрезок водопроводной трубы.

– Похоже, кто-то уже похозяйничал в чемоданчике за вас, – заключил Тавров. Раздался металлический звук падения: это Соколова выронила из рук «Сайгу», и Вахрушин едва успел ее подхватить.

– Ваши штучки? Вы за это ответите! – злобно прошипел Вахрушин и пару раз хлестнул Соколову по щекам, приводя ее в себя. – Немедленно верните артефакт!

– Я бы и рад, да только не знаю, что вернуть! – развел руками Тавров. – Я ничего не брал и даже не смог вчера найти ваш тайник.

И Тавров кивнул в сторону небольшого отверстия в стене. Именно на него и смотрела установленная в подвале камера.

– Поздравляю вас: тайник был замаскирован на славу! Вот только, как выяснилось, слишком много народа знало о нем, – внес я свои пять копеек сарказма.

– Господи, что же делать! – простонала Соколова, повиснув на плече Вахрушина. Она зарыдала и сейчас совсем не была похожа на хладнокровную и уверенную в себе бизнесвумен. Вахрушин, обняв ее, гладил по голове и шептал какие-то ласковые слова.

– Значит, так! Предлагаю пройти в гостиную и там поговорить начистоту! – решительно предложил Тавров. – Чем скорее вы расскажете правду, тем быстрее мы наметим план совместных действий.

– Лучше пройти в комнату видеонаблюдения, – возразил я. – Там мы не потревожим прислугу и никто не подслушает разговор. Я так понимаю, что у Вероники Павловны и Аркадия Петровича есть немало тайн.

– Идем, Ника, и сделаем то, о чем они просят, – мягко предложил Вахрушин Соколовой. – Видишь, что наш план рухнул. Кто-то обвел нас вокруг пальца. Лаврушин и Порхов исчезли. Нам не обойтись без помощи профессионалов.

Он повернулся к нам и решительно сказал:

– Идемте, господа! Мы готовы рассказать вам все!

Дом был темен и пустынен. Мы прошли в комнату видеонаблюдения тихо и без шума, никого не потревожив. Там я налил по бокалу коньяка Вахрушину и Соколовой. Немного придя в себя, они вдвоем поведали странную, уходящую глубоко в прошлое историю. Пока я их слушал, она сложилась у меня в голове в некоторое подобие повести. Думаю, что лучше изложить рассказанное Соколовой и Вахрушиным именно в виде такой встроенной в роман маленькой повести – вроде как «Повесть о капитане Копейкине» в «Мертвых душах» Гоголя.

Глава 9

История Веты Михай и Ники Соколовой

Весной 1935 года, поздно вечером, в дверь квартиры инженера авиационного завода номер 39 товарища Демешкевича осторожно постучали. Стучали долго и настойчиво, пока домработница Маша не услышала и не открыла дверь. За дверью стояла старая цыганка в цветастом платье.

– Что же ты в дверь деребанишь? – сердито спросила Маша. – Звонка, чай, не видишь? На кнопку нажать надо и звонок электрический зазвонит. Да и зря заявилась: не подаем мы.

– Ты, милая, лучше хозяйку позови, – холодно предложила цыганка. Маша собралась было возмущенно фыркнуть, но встретилась взглядом с цыганкой и осеклась. Ох, не зря говорят, что нельзя цыганам в глаза смотреть: лукавство там одно и бесовщина, сразу теряется от их бесстыжих глаз православный человек.

– Кто там, Маша? – послышался из комнаты голос хозяйки.

– К вам тут пришли, Полина Аркадьевна! – крикнула Маша.

– Так проси! Что же ты гостью в дверях держишь?

– Заходите, – проворчала Маша, пропуская цыганку в прихожую.

Полина Аркадьевна изумленно взметнула брови, увидев гостью, но любезно пригласила ее располагаться и послала Машу за самоваром.

– Не серчай, хозяйка, за то, что незваной гостьей пришла на ночь глядя, – сказала негромко цыганка. – Уж если бы не дело срочное, то никогда бы тебя не потревожила.

– Полно вам, Анна! – укоризненно отозвалась Полина Аркадьевна. – Сейчас чаю выпьем, и вы все расскажете. Что стряслось-то?

Маша принесла самовар, накрыла на стол к чаю. Цыганка мрачно посмотрела в ее сторону.

– Спасибо, Маша! Ступайте, – сказала Полина Аркадьевна. Маша вышла из комнаты, прикрыв за собой дверь.

– Что стряслось? – повторила вопрос Полина Аркадьевна.

Вместо ответа цыганка вдруг громко произнесла:

– Сгинь, Машка, в свою нору и чтобы не слышала тебя боле! Не то прокляну!

Из коридора донеслись торопливые шаги испуганной Маши. Хлопнула дверь в ее каморку, и все стихло.

– Теперь можно, – облегченно вздохнула цыганка и испытующе взглянула на Полину. – Ты меня выслушай и подумай. Не за себя пришла я просить: что мне бояться? Я уж свое пожила, муж помер, сына посадили… Теперь вот об одном сердце болит: чтобы Ветку пристроить, а то ведь пропадет девка!

– Я знаю, Анна, о вашем горе, – сочувственно проговорила Полина Аркадьевна. – Будем надеяться, что власти разберутся и Тому отпустят.

Тома Ристович Михай был сыном цыганки Анны Михай, работал медником-лудильщиком в цыганской артели «Югославец». Этой весной практически всю артель арестовал НКВД как румынских шпионов. Тома отделался сравнительно легко: он был осужден не за «контрреволюционную деятельность», а всего лишь за «контрреволюционную агитацию», получив пять лет исправительно-трудовых лагерей. Все знакомые сходились на том, что Томе крупно повезло: ведь могли бы «пришить» и «контрреволюционную деятельность», а то и «контрреволюционную троцкистскую деятельность»: последнее означало верную смерть.

Сама Анна Михай, хоть и была цыганка, но не из российских цыган, традиционно промышлявших либо музыкой и танцами, либо торговлей лошадьми, попрошайничеством и гаданием. Анна, как и ее покойный муж Рист Ла Зинкако, происходили из румынских мастеровых цыган «кэлдэрари», столетиями занимавшихся ремеслом медников и кузнецов. Оставшись без мужа, Анна стала зарабатывать ремеслом модистки и снискала известную славу среди жен высокопоставленных советских служащих и ценных технических специалистов. Когда сына Анны арестовали, то почти вся клиентура разбежалась, страшась любых контактов с «членом семьи врага народа». Лишь немногие, в том числе и Полина Аркадьевна, осмеливались выражать сочувствие и поддерживать отношения с Анной Михай.

– Не отпустят его, Полина, – тихо проговорила Анна. – Я цыганка, я судьбу наперед знаю. Не выйдет он из тюрьмы, и мы с Веткой следом пойдем.

– Да что же ты говоришь такое?! – всплеснула руками Полина Аркадьевна. – Кто же ребенка в тюрьму отправит?! За что?!

– Я знаю, что говорю! – сверкнула глазами Анна. – Потому и пришла к тебе в ночь, чужих глаз сторонясь, да Машку напугала, чтобы она в свою дыру забилась и ухо к дверям не лепила. Муж твой, знаю, на аэродроме сегодня новый самолет к полету готовит, ночевать не придет… Так что никто наш разговор не подслушает. Не за себя прошу, за Ветку! Пропадет ведь девка в сиротском приюте. Как пить дать, пропадет!

– Да что же я сделать могу? – пробормотала в замешательстве Полина Аркадьевна. Цыганка порывисто схватила ее за руку и горячо зашептала, обдавая обомлевшую женщину черным пламенем глаз.

– Возьми Ветку к себе, Полина! Возьми! Пусть с тобой живет, под твоей фамилией! Так ты ее спасешь, и я за тебя и мужа твоего молиться буду! На том свете молиться буду! Православная я, никогда от веры не отступалась, так что дойдут мои молитвы до Господа, непременно дойдут!

Цыганка выхватила из-за ворота платья золотой крестик и истово его поцеловала.

– Да как же я ее в семью возьму? – изумилась Полина Аркадьевна. – Мужу что скажу?!

– А тут все просто, – перешла на шепот цыганка. – У тебя сестра на Полтавщине померла, дочка у нее осталась. Ты ведь ее к себе взять хотела, так?

– Да, так! – согласилась Полина Аркадьевна. – И муж уже согласие дал, раз Господь нам до сих пор своих детей не послал… Только вот Веточка тут при чем?

– А при том, что… ты поклянись мне, Полина: если приедешь ты на Украину, а племянница твоя померла, то оформи Ветку по ее документам, – предложила цыганка. – И Ветке хорошо, безопасно, и тебе с мужем радость и утешение… Ветка девка хорошая, не оставит тебя в старости.

– Подожди, Анна! – в смятении воскликнула Полина Аркадьевна. – Почему это племянница моя умереть должна? Откуда ты знаешь?

– Может, и не должна… Только всякое бывает, Полина! Ты мне поклянись, что Ветку спасешь, коли племянницу свою живой не застанешь, – жестко сказала цыганка. – А коли иначе обернется, так твоей вины нет. Клянись! Крест целуй!

И цыганка ткнула в лицо Полины Аркадьевны свой нательный крест. Та было растерялась, но тут же опомнилась. Действительно! Раз вся семья сестры вдруг померла в одночасье, значит, там эпидемия. Разумеется, советские газеты об этом не пишут, но просто так целыми семьями не помирают. А Алеша очень ребенка хочет, и если в скором времени ребенок у них не появится, то Алеша может и новую женщину себе с горя найти. Так что если она не привезет племянницу для удочерения с Украины, то тут совсем плохо станет: племянница, какая-никакая, а родная кровь жене. А совсем чужого ребенка из детдома брать Алексей отказался наотрез. Так что ничего она, Полина, не теряет, а даже обретает надежную гарантию: коли не удастся племянницу удочерить, так вполне можно Веточку за племянницу выдать. Никто из знакомых Веточку не видел, так что обман не раскроется. И Полина Аркадьевна решилась!

– Клянусь! – твердо сказала она и решительно прижалась губами к еще хранящему тепло тела цыганки нательному кресту.

* * *

Спустя две недели Полина Аркадьевна приехала в Полтаву, но в детском доме ее племянницы Елизаветы Пилипко, сироты, 1925 года рождения, не оказалось: три дня назад ее в тяжелом состоянии увезли в больницу. Полина Аркадьевна сломя голову помчалась в больницу и там узнала, что сегодня утром от двухстороннего воспаления легких девочка умерла. Полина Аркадьевна поговорила с врачом и следующим днем уехала обратно в Москву с метрикой покойной девочки на руках. На Киевском вокзале ее встретила Анна Михай с внучкой Елизаветой, Веточкой. И имена совпадали! Полина Аркадьевна усмотрела в этом перст судьбы, обняла девочку и повела ее с собой. На площади ее ждала служебная машина, присланная мужем. Полина Аркадьевна вместе с девочкой уселись на заднее сиденье, через противоположную дверцу в салон машины проворно протиснулась цыганка. Шофер удивленно оглянулся, но Полина Аркадьевна сказала ему:

– Это моя знакомая, довезем ее до дома. Она живет недалеко, в Авиационном переулке.

Шофер кивнул и плавно тронул машину с места.

– Ветка все знает, все будет делать как ты скажешь, – коротко сказала цыганка. – Предупреди мужа, что девочку нельзя расспрашивать о ее прошлом: у нее голова от переживаний повредилась, врачи еле выходили. Понятно?

Полина Аркадьевна покорно кивнула. Она была рада и согласна на все условия: наконец у них с Алексеем будет ребенок!

– Теперь самое главное, – перешла цыганка на шепот. – Смотри!

Она развернула лежавшую на ее коленях белую тряпицу, и Полина Аркадьевна с глубоким изумлением увидела лежавшее там ожерелье, словно сотканное из золотых цепочек, соединяющих полтора десятка разнокалиберных и разноцветных камней в золотых оправах. Самый большой голубой камень размером чуть меньше перепелиного яйца составлял центр композиции.

– Это ожерелье передается по наследству в нашем роду уже пятьсот лет, – сказала цыганка. – Это единственное из золотых украшений, которые мы вывезли из Румынии. Цыгане все, что наживают, обращают в золото. Но при обыске у нас отобрали все, кроме этого. Да и бог с ним, с золотом… Главное – не золото, а то, что делает это ожерелье. Оно хранит всех женщин нашего рода. Береги его и никогда ни при каких обстоятельствах с ним не расставайся – иначе сама погибнешь и Ветку погубишь. А когда Ветке исполнится девятнадцать лет, отдашь ей его. Понятно?

Испуганная Полина Аркадьевна торопливо кивнула.

– Тогда возьми! Храни ожерелье, и Господь сохранит вас с Веткой!

Цыганка вышла на пересечении Авиационного переулка с Ленинградским шоссе. Больше Полина Аркадьевна ее не видела. Она попробовала узнать о судьбе Анны и ее арестованного сына. Цыганка исчезла бесследно и никто не знал: где она и что с ней. Но судьбу ее сына Томы Полине Аркадьевне удалось узнать через знакомого высокопоставленного офицера НКВД. Несчастный отсидел два с лишним года в Соловецком лагере особого назначения (СЛОН), а затем против него возбудили новое дело, этапировали в Ленинград, где он и был 25 ноября 1937 года приговорен Особым Трибуналом Управления НКВД по Ленинградской области к расстрелу. Приговор привели в исполнение на следующий день.

Муж Полины Аркадьевны Алексей Демешкевич тепло принял девочку. Тихая и скромная черноглазая Вета с шапкой вьющихся черных волос обещала вырасти в настоящую украинскую красавицу. Они, как и большинство советских людей, которых не коснулись репрессии и голод тридцатых годов, жили счастливо до того рокового летнего дня 1941 года, который одним махом перевернул и искалечил судьбы миллионов.

Гитлеровцы приближались к Москве, Полину Аркадьевну и Вету отправили в эвакуацию. В эвакуации жили бедно и голодно. Но самое страшное случилось, когда Вета заболела и врач сказал, что девочке нужно диетическое питание. А его можно было достать только за большие деньги на черном рынке. И Полина Аркадьевна решилась. Достала из заветной шкатулки платок с ожерельем и отправилась на рынок. Она уже видела фанерную будку, в которой сидел часовщик, через которого за золото и драгоценности можно было достать любые продукты. И вдруг кто-то цепко ухватил ее за подол платья.

Это была худая неопределенного возраста цыганка в грязном платье и пыльном платке.

– Куда спешишь, красавица? – хрипло спросила цыганка. – Давай погадаю!

Полина Аркадьевна оцепенела, а цыганка проворно схватила ее ладонь и торопливо забормотала:

– Не ходи на рынок, погибель здесь твоя, не ходи! Домой беги, со всех ног беги, там спасение твое и твоих близких. Беги!

Полина Аркадьевна вздрогнула и метнулась обратно по улице. Сделала несколько шагов и, опомнившись, посмотрела назад. Цыганка стояла посреди улицы и мрачно смотрела ей вслед. Полина Аркадьевна что было сил припустила домой.

Дома, нетерпеливо меряя крохотную комнатку шагами, ее ожидал доктор.

– Где вы ходите?! – воскликнул он, хватая Полину Аркадьевну за руку. – Вашей дочери нужен тщательный уход и хорошее питание. Пришло указание отправить особо истощенных и ослабевших после болезни детей на лечение в санаторий работников ЦК партии. Туда не пробиться: много страдающих от дистрофии детей из блокадного Ленинграда. Но есть один шанс. В штат работников санатория ввели дополнительную единицу нянечки. Если вы согласны на эту работу, то я отправлю вас и вашу дочь туда немедленно! Это – уникальный шанс!

Полина Аркадьевна сжала платок с ожерельем и заплакала. Она поверила в силу цыганского ожерелья, и теперь никто на свете не мог заставить ее расстаться с ним.

Хорошее питание, здоровый горный воздух и тщательный уход буквально воскресили Вету. Из безжизненной восковой куклы она превратилась в жизнерадостного, энергичного и пышущего здоровьем ребенка. А вскоре им разрешили вернуться из эвакуации в Москву. Фронт был уже далеко, и в Москве мало-помалу налаживалась нормальная жизнь. Хотя сохранялась карточная система, но технический специалист Алексей Демешкевич, как и многие инженеры военной промышленности, носил форму инженера-полковника авиации и получал хороший паек.

Война закончилась, и жизнь стала совсем хорошей. Дочь высокопоставленного работника Министерства авиационной промышленности Елизавета Демешкевич была одной из самых видных невест Москвы не только из-за высокого положения отца: стройная красавица брюнетка с огромными жгучими черными глазами разбила сердца многих мужчин. Сама она, однако, замуж не торопилась, да и родители не настаивали – хотя женихов было хоть отбавляй. Но Вета закончила иняз, получила диплом и лишь после этого в 1950 году вышла замуж за карьерного дипломата: красавца мужчину старше ее лет на десять. Спустя год Вета родила дочку Викторию. Муж Веты, убежденный коммунист, хотел оградить дочку от «разлагающего влияния капиталистического окружения» и при первой возможности отправил дочь в Москву – чему дедушка Алексей и бабушка Полина только были рады.

Однако отсутствие постоянного родительского контроля, неумеренная любовь бабушки и дедушки, а также постоянное вращение в обществе молодых бездельников из «высшего общества» разложили Викторию почище «капиталистического окружения». Когда муж Веты получил назначение на высокий пост в Министерство иностранных дел и они вернулись в Москву, то Вета пришла в ужас, узнав о тайных сторонах жизни своей семнадцатилетней дочери. Семейный совет постановил как можно скорее покончить с этим.

Опираясь на обширные связи, через пень колоду окончившую школу Вику «впихнули» в престижный вуз. Однако и там Вика пустилась в загулы, категорически не желая даже изобразить хоть видимость участия в учебном процессе. И потому очередной семейный совет был вынужден позорно капитулировать: Вику решили выдать замуж, отправить в академический отпуск, а там уж видно будет. Был подобран подходящий жених из семьи работника аппарата ЦК КПСС, и в 1970 году торжественно сыграли достойную «высшего круга» свадьбу. Молодожены отправились в свадебное путешествие на Золотые пески в Болгарию. Хотя в те времена и говорили «курица не птица, а Болгария не заграница», но отправлять в «настоящую заграницу» молодоженов, учитывая склонность Вики к безудержным загулам, ни отец, ни свекр не решились. В 1971 году, строго в соответствии с приличиями, Вика родила дочь Веронику и, исполнив семейный долг, отправилась в очередной загул – но в компании с мужем, как и следует приличной женщине. Заботы о крошечной Веронике охотно взяла на себя бабушка Вета, давно уже не ожидавшая ничего хорошего от «жизнелюбивых» зятя и дочери. Свекр, в конце концов, через знакомого ректора «достал» диплом о высшем образовании для Вики и устроил ее на работу туда же, куда ранее пристроил и своего сына балбеса: в аппарат ЦК КПСС на Старой площади в Москве. Работа под крыльями высокопоставленных родителей не пыльная, жизнь номенклатурная, обеспеченная, ребенок на руках у бабушки – в общем, беззаботная жизнь Вики и ее мужа продолжалась, и они даже не задумывались о том, что когда-нибудь этому выстроенному на песке благополучию придет конец. Однако бабушка Вета это прекрасно понимала.

Летом 1990 года родители убыли на курорт, и Вероника, которую все знакомые и родственники называли просто Ника, предвкушала вечеринку с друзьями в опустевшей квартире родителей. Однако, войдя в квартиру, она обнаружила сидящую в гостиной на диване бабушку Вету. Бабушка курила длинную сигарету в мундштуке слоновой кости, стряхивая пепел в хрустальную чешскую пепельницу, и выстраивала на журнальном столике карточный домик.

– Бабушка? Что ты здесь делаешь? – изумилась Ника. Бабушка не появлялась в квартире родителей с момента празднования новоселья в 1976 году.

– Садись рядом, поговорить надо, – велела Вета. Ника знала: с бабушкой лучше не спорить. Поэтому она молча уселась на диван рядом с ней и вопросительно взглянула на нее.

– Пришло время, Ника, узнать тебе наш главный семейный секрет, – сказала Вета. – Слава богу, дожила я до твоего девятнадцатилетия. Пора тебе, девочка моя, обеспокоиться своим будущим. Уйду я скоро, одна ты останешься.

Ника хотела издать протестующий возглас, однако Вета властным движением остановила ее.

– Не перебивай! Да, уйду, чувствую я это. Родители твои – одно беспокойство от них, помощи никакой, а очень скоро серьезные неприятности от них к тебе прийти могут. Так что будь готова! Впрочем, что от них еще ожидать? Отец твой – дурак и бездельник, а мать – дура и шлюха. Скоро, очень скоро времена изменятся, и все их благополучие рухнет. Вот так!

Вета тронула мундштуком ближайшую карту, и домик рухнул, разметав карточные стены.

– Так что слушай, девочка моя, внимательно слушай!

Вета положила на столик платок, развернула его – и на ткани блеснуло золотое колье с многочисленными драгоценными камнями.

Ника была до глубины души потрясена рассказом бабушки Веты. Теперь она – хранительница древнего мистического артефакта? С ума можно было сойти! Ника с благодарностью приняла ожерелье, принеся клятву вечно хранить его в семье. Хотя, разумеется, дитя нашего рационального воспитания так до конца и не поверила в мистические свойства цыганского ожерелья с драгоценными камнями Влада Цепеша Дракулы. Вера пришла к ней много позже.

В августе 1991 года неожиданно рухнул подточенный врожденными пороками большевизма и стремительно добитый целенаправленным идиотизмом Горбачева и его камарильи Советский Союз – и родители Ники оказались за бортом жизни. Вместо роскошной пенсии партийных чиновников и цековских спецпайков они получили гроши и шиш. Партийных чиновников было слишком много – и мифического «золота партии» на всех хватить не могло. Даже если бы оно и существовало в реальности. Довольно долго родители Ники жили, распродавая накопленное имущество, и дело быстро дошло до квартиры. В начале 1995 года Нике позвонила мать.

– Никочка, ты же знаешь, что у нас с папой дела идут не очень хорошо, – затараторила Виктория. – Поэтому мы решили выгодно сдать нашу квартиру и переехать жить в бабушкину квартиру, к тебе. Ты не против?

Вот тут Ника и возрадовалась предусмотрительности бабушки Веты, заставившей внучку приватизировать квартиру на себя.

– Против, – сухо ответила Ника и повесила трубку. Она была беременна, интоксикация брала свое, и ее тошнило даже без голоса Вики. Год назад Ника по уши влюбилась в молодого лейтенанта Владимира Соколова, только что выпустившегося из училища. Прадед Володи, штабс-капитан гвардейского Семеновского полка погиб на Первой мировой войне. Дед, майор Рабоче-Крестьянской Красной Армии, сгинул в зловещем Мясном Бору. Отец, капитан Советской Армии, погиб в Афганистане.

– Ни один офицер Соколов не умер в своей постели, – серьезно сообщил Володя, когда они подавали заявление в ЗАГС. – Тебя это не пугает?

– Нет! – решительно ответила Ника. – Я люблю тебя!

Любое сказанное слово оставляет свой след. В рождественские праздники 1995 года лейтенант Соколов погиб в Грозном. Но Ника не жалела ни о чем. В сентябре 1994 года умерла бабушка Вета. Со смертью Володи ушел последний человек, которого она любила в этом мире. И сейчас только зародившаяся в ней жизнь, ее и Володи продолжение, держала ее в этом мире. Все остальное перестало для нее существовать.

До родителей настрой Ники не дошел. На следующий день они заявились на квартиру вдвоем, да еще и с вещами.

– А мы приехали, Никочка! – пророкотал папаша приятным баритоном, которому ни годы, ни чрезмерное увлечение алкоголем не сумели нанести заметного ущерба. – Вещей у нас немного, как видишь, всего несколько чемоданов. Мы расположимся в бабушкиной комнате, и ты нас даже не увидишь.

Нику затошнило, и она побежала в туалет. Когда ей полегчало, она вышла в коридор. Предки с довольным видом затаскивали чемоданы в прихожую. Ника молча прошла мимо них в бывший кабинет дедушки, достала из шкафа охотничье ружье и вернулась в прихожую.

– А ну пошли отсюда на хер! – велела она, взводя курки.

– Никочка, ты что?! – опешил папаша.

– Пошли на хер, и чтобы я вас больше не видела и не слышала! – закричала Ника и спустила курок. Патронов в стволах не было, это Ника знала точно. Но сухого металлического треска курка оказалась достаточно, чтобы Виктория упала в обморок.

– Ты с ума сошла?! – заорал папаша, суетясь вокруг лежащей на полу Виктории. – Виктоша! Боже мой! Ты ее убила! Вызови «Скорую»!

Ника молча прошла мимо, открыла дверь и вышвырнула ближайший чемодан на лестничную клетку. За ним последовали остальные. Папаша ошеломленно наблюдал за действиями Ники. Покончив с чемоданами, Ника коротко приказала:

– Теперь вытаскивай ее отсюда, и чтобы больше я вас не видела.

– За что ты так нас ненавидишь? – жалобно поинтересовался папаша.

– Ненавижу?! – брезгливо повела плечами Ника. – Вас просто нет! И не было. Ясно?

– Такая же сука, как теща, – пробормотал папаша, подхватывая на руки Викторию и с трудом выволакивая ее из квартиры.

Ника захлопнула дверь. Из-за двери донесся истерический выкрик пришедшей в себя Виктории:

– Когда-нибудь и тебя точно так же вышвырнут из квартиры твои дети! Если они у тебя будут, мерзавка!

Как ни странно, последняя фраза вызвала у Ники улыбку. Она подошла к зеркалу, потрогала рукой живот. «Будут, Вика, будут! Назло тебе будут. Бабушка Вета хранит меня с Того Света. И ожерелье поможет. Должно помочь».

Ника родила в положенный срок мальчика и назвала его Володей, в честь отца. Пусть будет еще один офицер Российской армии Владимир Соколов!

Ника жила тем, что пускала жильцов в свободные комнаты: благо, в четырехкомнатной квартире их было достаточно. Еще в 1992 году она начала было заниматься бизнесом на деньги из сбережений бабушки Веты, но бизнес в условиях либерально-бандитской экономики девяностых не задался. Ника попыталась исправить положение, заняв крупную сумму у своего бывшего одноклассника Сергея Мартынова, но и эти деньги словно растворились в экономическом пространстве «свободной» России – освобожденной «борцами за свободу, демократию и права человека» в первую очередь от морали, чести и совести. А затем наступило время платить по счетам.

Однажды вечером Мартынов с двумя мордоворотами заявился на квартиру Ники.

– Лапонька, пора платить! – ласково сообщил он, уютно располагаясь в кресле.

– У меня сейчас нет денег, – пробормотала Ника. Мартынов выразительно оглядел стены и комнаты и снисходительно сообщил:

– Не переживай! Эта хата вполне покроет долг. Но вот как быть с процентами?

– Какими процентами? – вскинулась Ника. – Ты одолжил мне деньги без всяких процентов!

– Да, но на год, – подчеркнул Мартынов. – Только на год. А через год пошел процент. Лапонька, ты уже два года сидишь на счетчике, и на сегодняшний день твой суммарный долг в два раза превзошел первоначальный. Улавливаешь?

– Что же ты беспредельничаешь, Сережа? – тихо спросила Ника.

– Ох, кто бы говорил! – с иронией откликнулся Мартынов. – Короче, такой вариант. Ты переписываешь квартиру на меня, а проценты отработаешь. Понятно?

– Как отработаю? – не поняла Ника. – Кем?

– По специальности! – заржал Мартынов. – Что вы, бабы, еще умеете? Только ноги раздвигать! И даже съезжать не придется. Короче, в этой квартирке я устрою уютный элитный бордельеро. Так что не бойся: зарплатой не обижу. А сосунка твоего пристроим в приличные круглосуточные ясли, будешь его видеть по выходным, если, конечно, заслужишь выходные ударным и самоотверженным трудом в койке. Договорились?

Ника замерла, собираясь мыслями для ответа. Но Мартынов не стал дожидаться ответа. Он встал с кресла и принялся деловито расстегивать брюки. Одновременно его громилы крепко ухватили Нику за руки и за ноги и повалили на диван. Похоже, что этот трюк у них был давно отработан: Ника даже пошевелиться не могла, на рот ей налепили кусок скотча, и она могла издать лишь яростное мычание. Мартынов достал нож и разрезал на Нике юбку, колготки, блузку и лифчик. Ника чуть не задохнулась под его грузным телом, но закончил он довольно быстро. Застегивая штаны, Мартынов подмигнул раздавленной и униженной Нике и удовлетворенно сказал:

– Ну вот, лапонька! Ты уже начала отрабатывать свой долг. Поздравляю! Формальностями с переоформлением квартиры и прочими деталями займемся завтра. А пока отдыхай! Да, если вдруг соберешься заявить в милицию, то не советую: с твоими жильцами уже проведена воспитательная беседа и все они как один покажут, что нас в этой квартире никогда не было. Понятно?

Мартынов со своими громилами удалился. Ника оторвала скотч от лица. Это должно было быть больно, но она не почувствовала боли. Она вообще ничего не чувствовала. Она умерла, задохнулась под грузной тушей Мартынова. Она встала с дивана, сорвала с себя изрезанные остатки одежды и направилась в ванную. Жильцов то ли не было дома, то ли они испуганно затихли за своими дверями.

Ника долго стояла под душем, ожесточенно терла тело мочалкой, но ничего не чувствовала, словно это было не ее тело. Но ей это было безразлично. Она умерла и обмывала тело перед похоронами.

Володенька спал в своей кроватке: как ни странно, происшедшие события его не разбудили. Ника оделась и достала из шкафа ружье. Когда Мартынов придет, она убьет его. И того из его людей, кто окажется рядом. А дальше…

Володенька проснулся и заплакал. Ника взяла его на руки. А что дальше? Либо ее сразу убьют громилы Мартынова, либо посадят за убийство очень надолго. Родители заполучат квартиру, сдадут Володеньку в приют и… Нет, этого допустить нельзя! Но что делать? Решение пришло мгновенно. Только Муся может ей помочь!

Муся, Мария Ивашкевич, была домработницей у родителей Ники, пока те не лишились своей доходной партийной работы из-за исчезновения партии. Муся глубоко презирала своих хозяев и на этой почве подружилась с приветливой и открытой Никой, чуждой сословных предрассудков «советской элиты». Когда хозяева оказались неплатежеспособны, Муся без сожаления покинула их, даже не потребовав полугодовое жалованье: все равно зажали бы, жлобы! Муся не унывала и принялась «челночить»: возила товары, как сотни тысяч других «челноков», кормивших, одевавших и обувавших людей, преданных и брошенных на произвол судьбы своей страной, ограбленных преступной, бандитской и бесчеловечной «гайдарономикой» и борющихся за выживание в меру сил и возможностей. У Муси была дочка лет семи, которая жила в маленьком белорусском городке у Мусиных родственников. Вот об этом и вспомнила Ника.

Вечером она вышла с Володенькой якобы на прогулку и, убедившись в отсутствии слежки, поймала «бомбилу» на пятидверной «Волге» и рванула на съемную квартиру Муси. «Только бы она была дома!» – мысленно молила Ника. И бог услышал ее молитвы: Муся только что вернулась из очередной экспедиции и половина комнаты в хрущевской двушке была завалена баулами. Вторую комнату снимала Мусина подруга, такая же «челночница».

– Мусенька! Телефон работает? – первым делом спросила Ника, вталкивая коляску с Володенькой в узкую прихожую. Муся кивнула, осторожно вынимая заплакавшего Володеньку из коляски и унося в комнату. Ника позвонила знакомому нотариусу, быстро обо всем договорилась и прошла в Мусину комнату.

– Что случилось, Ника? – участливо спросила Муся. – На тебе лица нет!

Ника быстро изложила Мусе происшедшие события, а также план, который возник у нее в связи с этим. Муся охнула, но Ника на корню пресекла все ее возражения.

– Это не подарок, Муся! – жестко заявила она. – Ты должна сберечь Володечку, если что-то со мной случится. Продашь квартиру, возьмешь деньги и уедешь туда, где они до тебя не доберутся. Понятно?

Муся кивнула и следующим утром они отправились в нотариальную контору, где Ника оформила дарственную на свою квартиру на имя Марии Рыгоровны Ивашкевич, а также завещание, в котором опекуном Володи Соколова в случае смерти матери, Вероники Павловны Соколовой, определила ту же Марию Ивашкевич. Закончив дела и еще раз проинструктировав готовую разрыдаться Мусю, Ника поцеловала спящего сына и поехала домой. Из жильцов дома оказался только студент Аркаша, снимавший у Ники по символической цене чуланчик без окна.

– Эти не приходили? – спросила Ника. Аркаша сразу понял, о ком идет речь, и отрицательно покачал головой, сочувственно глядя на Нику.

– Что-нибудь еще, Аркаша? – спросила Ника, видя, что тот хочет ей что-то сказать.

– Тут такое дело, Вероника… – забормотал он, теребя край рубашки, носимой навыпуск. – В общем, все ваши жильцы съехали, кроме меня. Боятся, надо полагать…

– Понятно, Аркаша, – вздохнула Ника, направляясь к своей комнате.

– А вы не боитесь, Вероника? – спросил ей вслед Аркаша.

– Нет, – коротко ответила Ника. Она действительно не боялась. Она уже умерла вчера, под вонючей грузной тушей Мартынова. А мертвым бояться нечего. Ника полезла в шкаф и достала из-под стопок постельного белья чехол с охотничьим ружьем деда и патронташ. Пристыковала ствол к прикладу, достала из патронташа два патрона с картечью. Картечь восемь с половиной миллиметров идеально подходит на кабана, так дед говорил. Ну а против двуногих козлов – тем более подойдет. Жаканом и промахнуться можно, картечь вроде как надежнее. Ника зарядила оба ствола патронами с картечью, спрятала ружье в шкаф среди платьев и пошла в туалет.

Пока она была в туалете, она услышала, как раздался звонок в дверь. Сердце сжалось: неужели они? Но вроде нет: Аркаша без колебаний открыл дверь, и Ника услышала женский голос. От сердца отлегло.

Голоса стихли. Ника вышла из туалета, отправилась в ванную. Когда она вошла к себе в комнату, то на мгновение остолбенела: в кресле возле окна сидела цыганка и смотрела на Нику.

– Кто вы? – пролепетала изумленная Ника.

– Где ожерелье? У тебя? – вместо ответа спросила цыганка.

Ника, словно завороженная, молча кивнула.

– Так одень его! – велела цыганка. Она встала, подошла к Нике и повторила: – Одень! И все будет хорошо, только глупостей не делай.

Ника послушно направилась к шкафу, достала из заветного тайничка ожерелье бабушки Веты и одела на шею. А когда повернулась, цыганки уж и след простыл. Ника кинулась по квартире, проверяя комнаты: никого, только в своем чуланчике на койке лежал Аркаша и читал книжку при свете ночника. Увидев Нику, он удивленно привстал:

– Что случилось, Вероника?

– Где цыганка? – спросила Ника.

– Так… Она сказала, что к вам, я и впустил. А что, не надо было? – забеспокоился Аркаша.

– Нет, все нормально, она уже ушла, – успокоила Ника. – Если эти придут, ты не выходи, не стоит. И вообще, тебе лучше уйти. Слышишь?

Аркаша встал, потоптался, потом одел куртку и ушел. У дверей он было остановился, но Ника сделала нетерпеливый жест: дескать, давай! И Аркадий вышел, захлопнув дверь.

Ника прошла к себе в комнату, достала ружье и легла в постель, накрывшись пледом. Быстро стемнело. Ника, видимо, задремала. Ее разбудил стук входной двери. Кто-то вошел в квартиру и быстрыми решительными шагами пошел по коридору. Ника затаила дыхание и взвела курки обоих стволов ружья.

Вошедший остановился возле двери в Никину комнату и распахнул створку. В проеме четко обозначилась фигура, и Ника решительно нажала на спусковой крючок. Отчетливо прозвучал щелчок, но выстрела не последовало. Осечка! Ника нажала еще раз, но опять раздался металлический щелчок. Снова осечка?!

В этот момент щелкнул выключатель. Ника зажмурилась от света, но тут же открыла глаза, всматриваясь в вошедшего. Это был Аркаша. Господи! Она чуть не убила Аркашу! Ника заплакала.

Аркадий подошел к ней и обнял.

– Не надо, Вероника! Все нормально, я здесь!

– Почему ты здесь? – прошептала Ника, прижимаясь к Аркаше. – Зачем?

– Я не мог уйти, – объяснил он. – Я сидел во дворе и думал: как они появятся, я тут же милицию вызову. А сейчас уже поздно, они, наверное, не приедут. Ой! Что это?

Рука Аркадия коснулась ружья. Он изумленно разглядывал оружие, затем поднял глаза на Нику.

– Вероника! Как же так? – растерянно спросил он.

– Так надо, Аркаша! – твердо сказала она.

– Нет! – также твердо ответил Аркаша. – У вас ребенок, Вероника, вам надо жить! Кстати, где он?

– С ним все в порядке, он в надежном месте, – ответила Ника.

– Ну и хорошо, – отозвался Аркаша. Он взял ружье и вышел из комнаты. Ника упала на постель и зарыдала. Когда она закончила всхлипывать, то услышала странные скрежещущие звуки. Ника вышла в коридор. Звуки доносились из каморки Аркаши. Ника вошла туда и увидела странную картину: Аркаша пристроил на письменный стол тиски, зажал в них ружье и сейчас отпиливал стволы. Приклад уже был отрезан.

– Что ты делаешь?! – изумленно воскликнула Ника.

– Обрез, – коротко пояснил Аркадий. Теперь это был не застенчивый студентик Аркаша, а решительный и немногословный Аркадий. Отрезанные стволы с громким стуком упали на пол. Аркадий вставил в обрез два патрона, затем положил его в пришитый к куртке глубокий карман. В мешковатой куртке обрез не был заметен.

– Теперь я буду вас охранять, Вероника! – твердо сказал Аркадий, снимая куртку и аккуратно вешая ее на спинку стула.

– Но почему?! – изумилась Вероника.

– Потому что я люблю вас, – просто ответил Аркадий. Он подошел к Веронике, обнял ее и поцеловал в губы. Она ответила, и Аркадий повлек ее к кровати.

* * *

Кровать была узкой, но Веронике было удивительно уютно лежать рядом с Аркадием.

– Где ты взял патроны? – спросила Вероника. – Те, которые были в стволах, дали осечку.

– В стволах вообще не было патронов, – ответил Аркадий. – А два патрона лежали на столике в твоей комнате, рядом с вазой для цветов.

Цыганка! Когда же она успела вынуть патроны из ружья и положить их на столик? И как она нашла ружье? Да кто она вообще такая?! И про ожерелье знает. Ника коснулась рукой ожерелья.

– Красивое и старинное, – заметил Аркадий, глядя на ожерелье. – Никогда его у тебя не видел.

– Это бабушкино, – ответила Ника, вспоминая рассказ бабушки и начиная наконец осознавать, что с ней произошло.

– Есть хочется, – призналась она.

– Да, и у меня в животе урчит, – согласился Аркадий и предложил: – А пойдем в шашлычную за углом? Она до двух ночи, а сейчас всего двенадцать. У меня там хозяин знакомый, он нам шашлык сделает. Пошли?

– Пошли! – согласилась Ника.

Они вышли из дома. Аркадий одной рукой обнимал Нику, другой придерживал обрез, болтающийся в слишком широком кармане. Надо будет пришить карман поуже.

Хозяин шашлычной приветливо поздоровался с Аркадием, принес вина и пообещал, что шашлык будет готов минут через двадцать. В зале почти не было народу: трое работяг за столиком пили водку и закусывали мантами, да в дальнем углу гоняли шары на бильярде двое парней.

Над барной стойкой монотонно бубнил новости телевизор. Ника взглянула мельком на экран и обомлела: оттуда на нее смотрело лицо Мартынова. Она вскочила с места и рванулась к стойке, нажала кнопку увеличения громкости.

– …авторитет Сергей Мартынов, известный в криминальной среде под кличкой Мартын. Как выяснило следствие, именно он и члены его преступной группировки были расстреляны сегодня днем в ресторане «Сказка» на Мантулинской улице. Мартын вместе со своими приближенными с размахом отмечал свой день рождения в снятом для этой цели ресторане. Как уже сообщалось, в разгар веселья в зал ворвались пятеро человек в камуфляже и масках и открыли огонь из автоматов по присутствующим. По оценке экспертов, работали профессионалы, огонь велся прицельно короткими очередями с последующими контрольными выстрелами. Погибли лишь Мартын и девять членов его группировки, остальные присутствующие и работники ресторана получили лишь легкие ранения, в основном от осколков стекла. И сейчас поступила еще одна новость: два часа назад в районе Южного порта был расстрелян автомобиль «Мицубиси Паджеро». Четверо пассажиров, включая водителя, умерли от полученных ранений еще до приезда «Скорой помощи». По данным следствия, погибшие также входили в преступную группировку Мартына. По данным следствия, двое членов группировки Мартынова накануне были арестованы по обвинению в хулиганстве. Таким образом, в течение менее чем двух суток преступная группировка Сергея Мартынова прекратила свое существование. По мнению следствия, кровавая бойня стала следствием передела зон влияния преступными группировками столицы.

Ника повернулась к Аркадию и возбужденно крикнула ему:

– Все! Все закончилось! Нет больше подонков!

– Что случилось? – примчался на крик хозяин.

– Все нормально! – ответил Аркадий. – А принеси-ка нам шампанского!

Однако, как позже выяснилось, не все закончилось.

Глава 10

Когда спустя месяц успокоившаяся Ника безмятежно гуляла с Володечкой во дворе дома, возле нее остановилась серая «девятка». Из окошка высунулась до тошноты знакомая рожа помощника Мартынова и оскалилась в щербатой улыбке.

– Про должок не забыла?

– Вас же всех убили! – вырвалось у Ники.

– Как видишь, не всех, – усмехнулся Щербатый. – В ментовке отсиделись. У нас свои менты есть, поняла? Так что в ментовку не обращайся, а собери денежки и сегодня вечером ровно в десять передай мне на этом месте. А не то сыночка твоего на куски порвем и шашлычок из него сделаем да тебя жрать заставим.

– Я не успею, – помертвевшими губами прошептала Ника.

– Неси что успеешь, а остальное на панели отработаешь! – заржал Щербатый и на прощание показал в окошко устрашающе блеснувшую финку.

Аркадий выслушал рыдающую Нику, молча достал из шкафа обрез и засунул его в карман куртки.

– Серый металлик, говоришь? – скупо осведомился он. – Ясно.

Он взял спортивную сумку, сунул туда с десяток потрепанных книжек-покетов.

– Вполне хватит, чтобы отвлечь внимание, – пояснил он.

Без пяти десять Аркадий вышел из квартиры с сумкой и обрезом во внутреннем кармане куртки. Ника ушла на кухню выпить чаю. Ее трясло, и она даже не могла налить кипятка в кружку. Она достала из шкафчика початую бутылку коньяка и отхлебнула прямо из горлышка. Ароматная огненная жидкость обожгла горло, но буквально через пару минут Нике полегчало, дрожь прошла. Не успела она поставить бутылку на стол, как зазвонил дверной звонок. Ника, вздрогнув, подошла к двери и осторожно посмотрела в глазок. Аркадий запретил ей подходить к двери, отвечать на звонки, но она не удержалась. За дверью стоял Аркадий. Ника распахнула дверь, и Аркадий буквально ввалился в прихожую. Ника заперла дверь и повернулась к Аркадию. Он сидел на полу, сжимая в руках обрез.

– Что? – прошептала Ника.

– Все, – шепотом ответил Аркадий. – Обоих.

Ника сходила на кухню и принесла коньяк. Аркадий жадно припал к горлышку губами. Когда ему полегчало, он сказал:

– Ничего не заподозрили. Я подошел, сказал, что от Вероники, принес деньги. Он открыл дверцу, а я обрез выхватил и… У них головы точно взорвались! Бах – один, бах – второй! Все лобовое стекло в кровище!

Он выпил еще коньяка.

– Хватит! – остановила его Ника. – Иди, мойся. А одежду надо выбросить, на ней наверняка следы крови.

– Подожди, потом! – прошептал Аркадий. Он обнял Нику, впился ей в губы жадным ртом и увлек на пол.

* * *

Все обошлось: милиция даже не приходила с опросом. Как позже выяснилось, какой-то случайный прохожий испугался выстрелов и кинулся бежать прочь от дома. Его видели целых три свидетеля и приняли за убийцу, а один даже уверял, что видел в руках у убегавшего ружье, но описать толком беглеца никто не смог. На убежавшего в подъезд Аркадия почему-то никто не обратил внимания.

Ника выбросила вещи Аркадия в мусорный бак, тщательно проверив карманы и даже подкладку: мало ли что. Обрез Аркадий тщательно протер и вместе с патронами спрятал на балконе: в случае чего сверток можно легко перебросить на соседский балкон, снизу даже никто и не заметит.

После этого случая Ника уверовала в свою звезду и, как по мановению волшебной палочки, вдруг как на дрожжах пошел заглохший было бизнес. Сначала она стала владелицей одного косметического салона, затем другого. Спустя два года Москву покрыла целая сеть салонов, а удачливой бизнесвумен наперебой предлагали долю в фирмах-производителях косметических средств, нуждавшихся в притоке капитала для расширения бизнеса в условиях процветания индустрии красоты.

Дела шли как по маслу, пока однажды вдруг Веронике не позвонил неизвестный.

– Госпожа Вероника Соколова? – спросил голос с явным иностранным акцентом.

– Да, слушаю вас, – осторожно ответила Вероника Павловна. – Но я вас не знаю. Чем обязана?

– Я понимаю, что все, что я вам скажу, может показаться вам странным. Но прошу вас меня выслушать!

– Я вас слушаю! – отозвалась Вероника Павловна, хотя первым ее желанием было нажать на кнопку отбоя.

– Я знаю, что вы владеете неким ожерельем с драгоценными камнями. Так вот: оно мне нужно!

Вероника Павловна не сразу поняла, о чем идет речь: собеседник говорил со странной интонацией, делая ударения невпопад – словно читал речь на незнакомом языке по шпаргалке. А как поняла, ее сердце вдруг учащенно забилось.

– Я не понимаю, о чем идет речь, – сухо ответила она.

– Я полагаю, что вы прекрасно понимаете, о чем идет речь, – после короткой паузы сообщил незнакомец, и вдруг Веронику Павловну осенило, что означают эти паузы: ее собеседник ведет синхронный перевод. Как ни странно, ее это успокоило: во всяком случае, это не происки конкурентов по бизнесу.

– Мне не нужно само ожерелье, мне нужно, чтобы вы пришли на встречу с ним. Пусть оно будет надето на вашей очаровательной шейке.

Вероника Павловна поняла: речь идет о том самом артефакте, про который она знала со слов бабушки Веты и про который и думать забыла. А сейчас вспомнила.

– Зачем вам это нужно? – спросила заинтригованная Вероника Павловна.

– Я должен заключить сделку по приобретению одного ценного предмета. Но его подлинность я могу установить только при помощи вашего ожерелья, – пояснил незнакомец.

– Каким же образом ожерелье поможет вам установить подлинность предмета? – с недоверием полюбопытствовала Вероника Павловна.

– Это уж вам не следует знать! – с коротким смешком отозвался незнакомец. – Условия следующие: я заплачу вам как за экспертные услуги десять процентов от стоимости предмета, что должно составить не менее пяти тысяч евро.

– Вы издеваетесь? – сухо осведомилась Вероника Павловна. – Мой телохранитель получает больше.

– Хорошо, пусть будет пятнадцать процентов, – тут же согласился незнакомец. – И всю вашу охрану можете взять с собой на встречу.

– А вы не боитесь, что после установления подлинности предмета я могу его просто перекупить у продавца? – с иронией поинтересовалась Вероника Павловна.

– Нет, не боюсь! – уверенно отозвался незнакомец. – Ни для вас, ни для кого-либо еще этот предмет не представляет особенной ценности. Обычный кусок железа, которому лет пятьсот, не в очень хорошем состоянии – такие можно найти в любом краеведческом музее или антикварной лавке по цене не более пяти-шести тысяч евро. Просто он очень нужен моему заказчику. Понимаете?

– Двадцать процентов, деньги сразу, и я прихожу на встречу с охраной, – не удержалась от искушения поторговаться Вероника Павловна. Однако незнакомец тоже оказался деловым человеком и после секундной паузы отозвался:

– Хорошо, но только в случае удачного исхода экспертизы. А в случае неудачного – пять процентов за беспокойство.

– А как же я узнаю, удачный исход или нет? – усмехнулась Вероника Павловна. – Все пройдет удачно, а вы скажете, что предмет фальшивый. Я же не знаю, как использовать ожерелье для индикации подлинности вашего предмета! Так что двадцать процентов в любом случае!

Видимо, с наличными деньгами у незнакомца дело обстояло не лучшим образом, потому что он после более длинной, чем предыдущая, паузы предложил:

– Половина суммы будет чеками «Америкэн экспресс».

– Без проблем, – согласилась Вероника Павловна.

* * *

Встреча произошла в люксе гостиницы «Арбат». Вероника Павловна приехала в сопровождении Лаврушина. В номере уже находились двое иностранцев, чем-то похожих друг на друга, только один был черноволосый, а другой практически лысый. Лысый выполнял функции переводчика: именно он разговаривал по телефону с Соколовой. Буквально через пару минут после Соколовой и Лаврушина в номер вошел русский со спортивной сумкой. Он с беспокойством оглядел четверку, оккупировавшую люкс, и лысый поспешил его успокоить:

– Не беспокойтесь, господин Шерхан! Это наши эксперты, о которых я вам говорил. Доставайте вашу вещь, и мы будем ее смотреть.

Шерхан открыл сумку и достал завернутый в бумагу большой наконечник копья. Черноволосый бережно принял наконечник в свои руки, внимательно осмотрел его, затем повернулся к Соколовой и что-то сказал ей, протягивая наконечник копья.

– Возьмите это и поднесите к своей груди, – предложил лысый. Соколова взяла наконечник обеими руками, с удивлением ощутив, что металл теплый. Она поднесла его к груди и, взглянув на черноволосого, отметила, что тот буквально впился взглядом в ее шею, обвитую ожерельем бабушки Веты. Лаврушин тоже посмотрел в том же направлении и не смог сдержать изумления, пробормотав:

– Елы-палы!

– Что? Что такое? – обеспокоенно поинтересовалась у него Вероника Павловна.

– Камень светится! – возбужденно сообщил ей Лаврушин. – Один из камней вашего ожерелья светится, словно под ним лампочку включили!

Вероника Павловна почувствовала легкое тепло на груди и поспешила отдать наконечник черноволосому. Он что-то сказал лысому, и тот обратился к Соколовой:

– Большое спасибо вам за помощь, господин Георгеску произведет расчет с вами немедленно.

Затем, повернувшись к Шерхану, он сказал:

– А с вами расчет будет произведен через неделю. Пока мы проедем в банк и произведем депонирование артефакта.

– Нет! – отказался Шерхан.

– Почему? – удивился лысый. – Это обычная практика в покупке ценных вещей.

– Нет! – упрямо повторил Шерхан. – Я эту штуку из рук не выпущу. Спать с ней буду в обнимку, а не выпущу. Неделя так неделя. Но копье я отдам только после того, как получу всю сумму наличными. Понятно?

Двое румын обменялись короткими репликами, и лысый сказал:

– Хорошо! Господин Георгеску согласен. Но он установит сам незаметную метку на наконечнике копья, чтобы нам не понадобилось больше привлекать экспертное ожерелье.

– Это сколько угодно! – с досадой повел плечом Шерхан. – Мы не жулики, но – пожалуйста!

Вероника Павловна, получив конверт с деньгами, не пересчитывая его содержимое, положила его в сумочку. Перехватив выжидающий взгляд обоих румын, поняла: делать ей здесь больше нечего. Она вышла из гостиницы и, усаживаясь в машину, коротко бросила Лаврушину:

– Проследи, когда эти двое румын уедут. И после этого устрой мне встречу с этим Шерханом.

– Будет сделано, Вероника Павловна! – наклонил голову Лаврушин.

* * *

На следующий день оба румына улетели из Москвы в Бухарест. Лаврушин выяснил, что это были румынский ученый Георгеску и румынский дипломат, сотрудник посольства в Москве Попеску. Он проводил их до аэропорта. Убедившись, что самолет с румынами взлетел, Лаврушин отправился на улицу Зорге, где перехватил вышедшего на улицу поразмяться Шерхана.

– Вероника Павловна хочет с вами встретиться, – сухо сообщил Лаврушин испуганному Шерхану. – И не беспокойтесь: с вами всего лишь хотят переговорить. Сейчас мы поедем в особняк Вероники Павловны, а затем я привезу вас обратно и высажу на этом самом месте.

* * *

Разумеется, Шерхан с радостью согласился продать Соколовой артефакт за сто тысяч евро наличными. Они договорились о месте встречи, и сделка была совершена утром того же дня, когда Шерхан должен был встретиться со мной, Мечиславом Булгариным, в ресторане «Елки-палки» на Серпуховской. Судя по всему – и как невероятно это ни звучит – на встречу он пришел с деньгами, переданными ему Соколовой. В таком случае деньги достались именно убийце: ведь у меня на глазах он забрал планшет Шерхана-Шергина.

А некоторое время спустя был убит в Бухаресте Георгеску, собравший деньги для расплаты с Шергиным и не подозревавший о том, что вожделенный артефакт уже продан Соколовой.

Соколова заполучила артефакт. И мы ждали, когда она расскажет, зачем он ей понадобился. Именно этот вопрос озвучил Тавров:

– Вероника Павловна, объясните нам: зачем вам понадобилось это копье, которое вы до того времени в глаза не видели?

– Как вам объяснить… – задумалась Соколова. – Я бы не сказала, что ничего не слышала об этом артефакте. Когда бабушка рассказывала мне о нашем древнем цыганском роде ремесленников, то постоянно подчеркивала важность ожерелья. Дескать, в ожерелье вмонтирован камень Удачи, который приносит счастье его обладателю. По преданию, его положила в могилу Влада Цепеша его безутешная возлюбленная, не пожелавшая себе счастья без любимого. Камень был вделан в какой-то из находившихся в могиле предметов. Туда же было положено копье Дракона, иначе говоря, копье Дракулы, дававшее победу в сражениях и удачу в управлении своему владельцу. Однако вскоре после похорон клан Дракулешти решил, что негоже оставлять столь важный артефакт покойнику, поскольку членам рода еще понадобятся удача и победа. Дескать, Владу Цепешу копье досталось от отца, и будет справедливо, если оно перейдет к сыну. Вскрывали могилу рабы-цыгане, служившие роду Дракулешти. Когда копье было изъято, цыганам велели заделать плиту в полу так, чтобы никто не догадался, что могила вскрывалась. Во избежание возможных надругательств над телом господаря Валахии от многочисленных врагов его перенесли из алтарной части к входу в храм. Поскольку работу цыган никто не контролировал, они не смогли избежать искушения завладеть камнем Удачи. Но поскольку они не знали, какой именно камень есть искомый, то аккуратно извлекли все камни из оправ предметов, находившихся в могиле: перстней, оружия.

– Не проще было забрать все сразу? – удивился Тавров. – Зачем такие сложности?

– Нельзя забирать предмет, являющийся личной собственностью покойного, – пояснила Вероника Павловна. – А вот часть предмета забрать можно. Не знаю деталей, но таково поверье. Я думаю, что мои цыганские предки в таких делах разбирались куда больше нас.

Хм! Резонно.

– А бабушка не рассказывала вам, куда делось копье? – поинтересовался я.

– Она сказала, что вскоре после изъятия копья из могилы клан Дракулешти передал его господарю Молдавии Стефану чел Маре, называемому у нас Стефаном Великим.

– Ага, а Стефан Великий передал копье в качестве приданого Елене Волошанке, – уяснил я. – Так копье попало в Москву. После своей опалы Елена сумела спрятать артефакт, и его нашли много позже. Теперь история копья более или менее ясна. Только не ясно, зачем оно понадобилось вам, Вероника Павловна! Для коллекции?

– Дело в том, что камень Удачи и копье Дракона, согласно легенде, взаимосвязаны, – ответила Соколова. – Два любящих и близких человека взаимно поддерживают друг друга. Речь идет, разумеется, необязательно о плотской любви, тут имеется в виду духовное единение. Это необязательно муж и жена, это могут быть сын и мать, отец и дочь – главное, чтобы они были дороги друг другу и готовы на самопожертвование ради дорогого человека. Поэтому, узнав в наконечнике копья, за которым так охотился Георгеску, то самое копье Дракона из бабушкиных рассказов, я не могла устоять.

– Вы хотели передать его Аркадию? – понимающе кивнул головой я.

– Нет, я хотела передать копье Дракона своему сыну Володе, – ответила Соколова. – В нем смысл моей жизни. Наше единение, единение камня Удачи и копья Дракона принесли бы ему успех и счастье в жизни.

– Хм… Однако жизнь Влада Цепеша я бы не назвал удачной и счастливой, – с сомнением заметил Тавров.

– Ну почему же?! – живо возразила Соколова. – До определенного момента его жизнь была вполне успешна и счастлива. Он вернул себе престол отца и даже в плену жил достойно вместе с любимой женой. В сражениях он был удачлив до определенного момента. Просто мы не знаем деталей этого момента: то ли у него случился разлад с любимым человеком, то ли копье было просто похищено.

– Примерно, как сейчас, – вполголоса заметил я, но Соколова услышала. Она опустила голову и еле слышно произнесла:

– Да, как сейчас.

– Значит, копье у вас действительно украли, – задумчиво произнес Тавров, потирая лоб пальцами.

– Наконец до вас дошел этот факт! – с раздражением заметил Аркадий. Он сидел рядом с Соколовой, крепко обняв ее, и поглаживал ее спину ладонью – словно ребенка успокаивал.

– Валерий Иванович, я предлагаю применить метод исключения, – решительно вмешался я. – Если вы поразмыслите, то придете к выводу, что в доме сейчас находится только один человек, который официально имел доступ во все помещения и имел возможность входить туда круглосуточно, включая подвал и комнату наблюдения.

– Да, – согласился Тавров, поняв мою мысль, и решительно поднялся со стула. – Что-то давно мы не видели нашего дорогого Викентия Аркадьевича!

* * *

Стараясь не шуметь, мы подошли к комнате дворецкого. Тавров осторожно взялся за ручку: дверь оказалась закрыта на замок. Тавров отошел назад, прикидывая, как бы половчее вскрыть дверь, но Аркадий опередил его, решительным ударом ноги выбив дверь.

В комнате никого не оказалось. Окно, невзирая на мороз, было открыто и оттуда тянуло ледяным воздухом. Аркадий высунулся в окно, осмотрелся и сказал:

– Так-так… Он ухитрился разбить камеру наблюдения, чтобы мы не заметили его ухода через окно на мониторе видеонаблюдения. Под окном большой сугроб, очень удачно для него. А машина его на месте, значит, пешком ушел.

– В окно он полез, опасаясь наткнуться на кого-нибудь из нас по дороге к выходу, – заметил Тавров. – А уж на улице он добрался до ворот, электронный ключ от калитки у него есть. Н-да… Выходит, упустили мы засланного казачка вместе с его добычей!

– Но как мы теперь расплатимся с похитителями? – застонал Аркадий, обхватив голову руками.

– Если это не спектакль с их стороны с целью извлечения дополнительной выгоды, то ситуация действительно тяжелая, – мрачно согласился Тавров. – Поэтому будем искать вашего засланного казачка Викентия и через него выходить на заказчика похищения копья Дракона. Однако популярная вещица оказалась!

* * *

Тавров немедленно связался с Бредниковым и вкратце рассказал ему о событиях сегодняшней ночи. Узнав новости, Бредников выругался смачно и так громко, что я услышал его голос, стоя рядом с Тавровым. Затем он велел нам дожидаться его приезда в особняке Соколовой.

В ожидании приезда следователя мы успели поспать и позавтракать, так что появившегося около часа дня Бредникова мы встретили достаточно бодрыми. Бредников допросил Аркадия и сказал:

– Дело осложнилось, конечно, но вашего дворецкого мы уже подали в розыск. Зато есть и светлое пятно. Вот, смотрите! Узнаете?

И Бредников протянул нам несколько фотографий. Там был изображен Лаврушин, но какой-то чудной.

– Господи! Где вы его нашли? – воскликнула Соколова.

– Нашли мы его в психиатрической лечебнице, – ответил Бредников.

– Как он туда попал?! – удивился Аркадий.

– В тот самый день, когда вас похитили, Лаврушина обнаружили в невменяемом состоянии, в трусах, майке и без документов в туалете аэропорта Домодедово. Поскольку о похищении никто ничего еще не знал, то его сочли чудом выжившей жертвой ограбления. В этом году уже был случай: нашли преступника, подпаивавшего попутчиков в электричках спиртным с нейролептиком. Многие от этого умирали, а те, кто умудрился выжить, потеряли память. Ну а как пришла ориентировка, один из охранников вспомнил, что похожего мужика выносили из туалета абсолютно невменяемым и отправили на «Скорой помощи». Вчера вечером Лаврушина удалось разыскать в Центральной областной психиатрической клинике на улице Восьмого марта. Жить он будет, но пока он даже не в состоянии вспомнить, как его зовут. Похоже, что ему в толпе в аэропорту вкололи сильный нейролептик, а когда он потерял сознание, похитители затащили его в туалет, сняли одежду с документами и мобильником и бросили в кабинке. Вот так!

– Слава богу, что живой! – с облегчением прокомментировала Соколова. – А что ничего пока не помнит… Так он все равно не может знать, где мой мальчик.

– Зато продвинулось дело с теми, кто следил одно время за особняком и вызвал подозрения Лаврушина, – с довольным видом сообщил Бредников. – Благодаря видеозаписям с дополнительных камер мы определили номера двух использовавшихся в слежке машин, нашли людей, на которых были оформлены доверенности на эти машины, и идентифицировали одного из этих таинственных наблюдателей. Это некий господин Бернудов Виссарион Прокофьевич, по профессии журналист. В узком кругу общин греко-католической церкви России он известен как Кавалер Рыцарского Креста Священной Стражи Голгофы. Это такой орден, созданный римским папой для католиков римского и византийского обрядов. Одна из машин, из которых велось наблюдение, принадлежит Бернудову. Мы взяли его в оборот, и он рассказал немало интересного. Честно говоря, многое из того, что он рассказал, звучит достаточно странно, поэтому я распорядился привезти господина Бернудова сюда. Вы сможете задать ему вопросы, которые, возможно, и прояснят дело. Во всяком случае, дело о похищении Владимира Соколова начало поворачиваться неожиданной стороной.

* * *

Спустя час милицейская машина доставила в особняк Соколовой невысокого, толстого и очень испуганного шатена: это и был господин Бернудов. Войдя в гостиную в сопровождении милицейского сержанта, он, запинаясь, поздоровался и замер в дверях, хотя наручников на нем не наблюдалось и сопровождающий сержант никак его не ограничивал.

– Сержант, свободны, – сказал Бредников и предложил Бернудову садиться.

– Итак, господин Бернудов! – громко и внушительно начал Бредников. – Вы находитесь в доме женщины, у которой похитили ребенка. Между тем видеокамеры наблюдения зафиксировали, как вы на протяжении длительного времени вместе со своими подельниками вели наблюдение за этим домом. Я уже объяснял всю щекотливость вашего положения, поэтому спасти вас может только полная искренность. Вы поняли?

– Да, да! – закивал Бернудов, нервно потирая руки. – Я понимаю!

– Тогда начните с главного: с чего вдруг вы принялись следить за домом госпожи Соколовой? – предложил Бредников.

– В середине прошлого года в Москву прибыл некий господин Фридрих Пихлер, иезуит из «Руссикума», – начал давать показания Бернудов.

– Откуда? – не понял я.

– Из «Руссикума», – пояснил Бернудов и, видя наше непонимание, решил объяснить подробнее. – В 1925 году по распоряжению Папы Пия ХI был создан Русский отдел в Конгрегации восточных церквей. Его возглавил французский иезуит Д’Эрбиньи. С 1929 года отдел стал называться колледжем «Руссикум». Он готовил католических священников для тайной работы в Советском Союзе. Они изучали русский язык и русскую литературу, православные обряды и старославянские песнопения, но самое главное – готовили себя к подвигу во имя Веры! Они точно знали, что если их схватят в СССР, то ничем, кроме молитв, Ватикан не сможет им помочь. И они мужественно шли на это! Первый и единственный десант иезуитов чекисты арестовали с потрясающей быстротой – скорее всего, благодаря внедренному в «Руссикум» или даже в Конгрегацию восточных церквей агенту. Двое иезуитов были расстреляны, двое умерли, а семь исчезли в архипелаге ГУЛАГ. Сумел выжить чудом лишь один из посланных, священник Пьетро Леони, вернувшийся в Рим после многих лет заключения в сталинских лагерях.

– Все это интересно, – недовольно поморщился Тавров. – Но какое отношение это имеет к вам?

– Самое прямое! – заверил Бернудов. – «Руссикум» существует и поныне. Это старинное здание в самом центре Рима. Стены колледжа украшают картины, изображающие церкви Пскова, Новгорода, Ростова Великого, Суздаля, Москвы. И даже столовая там расписана в традиционном русском стиле! В глубине здания расположена православная церковь с традиционным восточноправославным иконостасом, и службы там производятся строго по византийскому обряду.

– Короче, настоящая Русь-матушка под управлением иезуитов! – не удержался я от саркастического замечания.

– Зря вы так! – кротко заметил Бернудов. – Они стремятся воссоединить разъединенные христианские церкви в рамках экуменического движения…

– Но под неизменным руководством римского понтифика! – на этот раз съехидничал Аркадий.

– Но ведь римский папа занимает совершенно законным образом престол Святого Петра! – возразил Бернудов. – Христос поручил создать церковь именно апостолу Петру, сказав ему: «И я говорю тебе: ты – Петр, что означает «камень», и на сем камне Я создам Церковь Мою, и врата ада не одолеют ее; И дам тебе ключи Царства Небесного; и что свяжешь на земле, то будет связано на небесах; и что разрешишь на земле, то будет разрешено на небесах». Рим – это первые христиане, которых с таким аппетитом ели львы; это катакомбы, где тайно совершали первые богослужения и хоронили святых, и папа римский, преемник апостола Петра…

– Господа! – решительно прервал завязавшуюся было дискуссию Бредников. – Давайте оставим ваши религиозные споры до лучших времен. А лучшие времена настанут, когда мы вернем похищенного подростка. Ближе к делу, господин Бернудов! Так зачем прибыл к вам иезуит Фридрих Пихлер?

– Пихлер прибыл не просто так, а с письмом из секретариата высокопреосвященнейшего Петра, управляющего Бессарабской митрополией Румынской Православной Церкви, архипастыря нашего Ордена Братства Креста Господня – Священной Стражи Голгофы, – пояснил Бернудов. – В письме предписывалось Наместнику Братства, Капитулу Ордена и всем Орденским Кавалерам оказывать всяческое содействие брату Пихлеру в его трудах, ибо все, что он делает, делается ради торжества дела Христова.

– Это понятно… А что он хотел от вас конкретно? – задал вопрос Бредников.

– Он хотел, чтобы мы, Кавалеры Ордена, равно и как члены римско-католических и греко-католических общин оказали ему помощь в поиске одного весьма важного артефакта. Брат Пихлер называл его копье Дракона, или копье Дракулы, он говорил, что это одно и то же.

– И зачем Пихлеру и его ордену иезуитов было нужно это копье? – спросил Бредников.

– Я не знаю! – недоуменно пожал плечами Бернудов. – Правда! Я, разумеется, предупредил его, что мораль христианина не позволяет мне участвовать в противозаконных мероприятиях, но брат Пихлер заверил меня, что речь пойдет о простом содействии в возвращении некогда принадлежавшего Римско-католической церкви ее законного имущества.

– Копье Дракулы является законным имуществом Римско-католической церкви? – удивился Бредников. – Из чего это следует?

– Я не знаю! – развел руками Бернудов. – Как мне сказали, так я и передаю. Уверяю вас: хоть я и следил за этим домом и его обитателями по просьбе брата Пихлера, но в моих действиях не было ничего противозаконного, уверяю вас!

– Не горячитесь, господин Бернудов! – мягко одернул я не в меру разгорячившегося оратора. – У нас нет оснований вам не верить. Более того, и ваш следователь, господин Бредников, вам тоже верит – иначе бы вы сидели сейчас в наручниках, а разговор проходил бы в следственном изоляторе.

Не бог весть какой аргумент, но он подействовал: Бернудов успокоился и продолжил рассказ.

– Я и еще несколько человек следили за домом по поручению брата Пихлера. Мы должны были сопровождать его обитателей и снимать все на видео. А потом вдруг все закончилось: брат Пихлер поблагодарил нас за помощь и уехал. Больше я его не видел.

– Скажите, а вы видели, как брат Пихлер встречался с кем-нибудь из обитателей этого дома? – спросил Бредников, и я затаил дыхание: подошло время откровения, момента истины.

– Нет, не припомню, – поколебавшись, ответил Бернудов, но Бредникова это не смутило. Он тут же выложил на стол пачку фотографий и потребовал:

– Скажите, кого из этих людей вы хоть раз видели вместе с Пихлером?

– Вот… вот, пожалуй, этого, – сказал Бернудов, откладывая фотографию.

– А при каких обстоятельствах?

– Я сидел в машине вместе с Пихлером и вел наблюдение за домом Соколовой. И вдруг этот тип вышел из дома и прошел в переулок. А Пихлер вышел из машины и пошел следом за ним. Но он точно пошел именно за ним и был весьма озабочен. А вернулся очень радостный!

– Оно и понятно! – многозначительно улыбнулся Бредников и показал всем нам фотографию, отобранную Бернудовым. На ней был изображен дворецкий этого особняка Викентий Аркадьевич Мурлов.

– Сейчас в самый раз устроить вам, господин Бернудов, очную ставку с господином Пихлером, но есть одно «но»…

И Бредников сделал эффектную паузу.

– Я понимаю, что очень сложно будет устроить очную ставку с гражданином Ватикана, – согласился Бернудов. – Все-таки суверенное государство…

– Да, разумеется, мы не можем послать войска НАТО, чтобы пренебречь суверенитетом общепризнанного государства, – с издевкой заметил Бредников. – Но тем не менее мы можем привлечь к даче показаний любого иностранного гражданина, пребывающего на территории России, если, разумеется, у него нет дипломатического паспорта. И тут наблюдается счастливое стечение обстоятельств: господин Пихлер уже неделю пребывает в Москве, причем под своей настоящей фамилией и без всякого дипломатического паспорта. Проживает он в гостинице «Балчуг-Кемпински», и очную ставку с ним мы можем вам устроить в любой момент. Но мы немного подождем до тех пор, пока господин Пихлер не вознамерится покинуть пределы России. А пока мы ведем за ним плотное наблюдение. Не исключено, что наш дорогой Викентий Аркадьевич решится выйти с ним на связь: тогда может получиться прелюбопытнейшая ситуация!

– Пихлер в Москве? – потерянно пролепетал Бернудов.

– Да, это факт. А что вас смущает? – с подозрением посмотрел на него Бредников.

– Да нет, ничего! – испугался Бернудов.

– Ну и хорошо, – миролюбиво заметил Бредников. – Подождем.

Сержант увел Бернудова. Когда за ними закрылась дверь, я спросил Бредникова:

– А почему вы так уверены, что беглый дворецкий выйдет на контакт с Пихлером?

– Викентий Аркадьевич не матерый террорист, у него нет ни явочных квартир, ни каналов ухода, ни даже набора фальшивых паспортов, – ответил Бредников. – Раз после исчезновения копья он оставался в доме, значит, он получил еще не все деньги. Скорее всего, он даже не успел еще передать артефакт Пихлеру. Потому Пихлер и сидит в гостинице как привязанный! А Викентий Аркадьевич вынес копье из дома, спрятал его в надежном месте, а затем вернулся в дом – опасался длительным отсутствием навлечь на себя подозрения. Я думаю, что он должен объявиться в самое ближайшее время, поскольку на дно ложиться Викентию Аркадьевичу смысла нет: он не уголовник с кучей связей и способностью к уличным грабежам, если ему вдруг понадобятся деньги. Нет! Ему надо избавиться от артефакта, получить деньги, паспорт на новое имя и валить за границу. И в этом ему может помочь только Пихлер!

* * *

Бредников оказался прав: мы не успели закончить ужин, как зазвонил телефон Бредникова. Тот выслушал сообщение и коротко бросил:

– Как только он войдет в номер, берите не мешкая. А я уже еду!

Бредников торопливо поднялся из-за стола, пряча телефон в карман.

– Похожий на Викентия Аркадьевича человек вошел в отель «Балчуг-Кемпински», – возбужденно сообщил он нам. – Я приказал задержать его и Пихлера. Полагаю, что мы получим исчерпывающий набор доказательств преступной деятельности Пихлера и его сообщников!

– Нам бы копье получить, чтобы обменять его на Володю, – сухо заметил Вахрушин. Бредников не ответил и быстрым шагом вышел из помещения.

Глава 11

К отелю «Балчуг-Кемпински» мы подъехали большой компанией: я, Тавров, Бредников, Соколова и Вахрушин. В номере Пихлера оперативники в присутствии двух испуганных горничных, взятых в качестве понятых, производили обыск. Сам Пихлер – плешивый коротышка, поминутно вытиравший платком пот с красной апоплексической физиономии, – и смертельно бледный Викентий Аркадьевич сидели в соседней комнате на диване.

– Итак, господа, приступаем к беседе! – оживленно объявил Бредников, деловито потирая руки. – Господин Пихлер, вам нужен переводчик?

– Нет, я все понимаю и могу объясниться, – отказался Пихлер. Он говорил по-русски с сильным акцентом, но вполне вразумительно.

– Ну а господину Мурлову Викентию Аркадьевичу переводчик, я полагаю, не требуется, – саркастически заметил Бредников, глядя на беглого дворецкого и пролистывая документы, переданные ему одним из оперативников. – Или все-таки нужен? Ведь по документам вы, оказывается, гражданин Ватикана Павел Слипый! Как же так?! А вот в вашей комнате в доме госпожи Соколовой найден паспорт Российской Федерации с такой же фотографией, и в нем написано, что обладателя паспорта зовут Мурлов Викентий Аркадьевич. Разумеется, теперь он вам не нужен, но хотелось бы установить вашу личность. Итак, кто вы на самом деле?

Викентий Аркадьевич угрюмо молчал.

– А посмотрим, с чем вы пришли к господину Пихлеру, – продолжал монолог Бредников, берясь за спортивную сумку. – Вы пришли с этой сумкой, и это подтверждается записью камер видеонаблюдения на входе в гостиницу. Так что запираться бессмысленно!

– Я пришел с похожей сумкой, – угрюмо пробормотал Викентий Аркадьевич. – А эту вижу первый раз в жизни.

– То есть это не ваше? – спросил Бредников, вытряхивая из сумки упакованный в бумагу длинный предмет, тяжело упавший на полированный столик. – В таком случае, возможно, это принадлежит господину Пихлеру? Что скажете, господин Пихлер?

Пихлер двинул кадыком, сглатывая слюну, и хрипло ответил:

– Это принадлежит церкви! Принадлежит по праву!

– Вот как? – удивленно поднял брови Бредников. – Ну-ка, посмотрим!

Он развернул бумагу, и в его руках оказался предмет, который сразу показался мне знакомым. Это был наконечник копья длиной примерно полметра и довольно странной формы: верхняя часть листовидная, переходящая в нижнюю, расширяющуюся книзу. Через весь наконечник проходило довольно узкое ребро жесткости, снизу плавно переходящее в пустотелую трубку: именно в этой части наконечник насаживался на древко.

– Это оно! – в один голос воскликнули Соколова и Вахрушин. – Копье Дракулы!

Пихлер, неотрывно глядевший горящим взглядом на копье, хрипло рассмеялся и объявил:

– Вы ничего не знаете! Вы даже не знаете, что это!

– Вот как? – иронически осведомился Бредников. – Позвольте с вами не согласиться! Вот два свидетеля, которые утверждают, что данный предмет является собственностью госпожи Соколовой. И имеются неопровержимые доказательства того, что данный предмет был украден из дома госпожи Соколовой присутствующим здесь Мурловым Викентием Аркадьевичем.

– Нет, вы не знаете! – упрямо покачал головой Пихлер. Но больше он ничего не сказал. Бывший дворецкий говорить также отказался, и потому их обоих отправили в СИЗО.

– Вы вернете нам копье? – с волнением спросила Вероника Павловна. Бредников не выдержал ее умоляющего взгляда и отвел глаза.

– Видите ли, тут целый ряд обстоятельств препятствует. Во-первых, данный предмет представляет собой антиквариат, и на него должны быть оформлены соответствующие документы, которых у вас нет; во-вторых, это вещественное доказательство по делу об убийстве Шергина; в-третьих, это…

– А то, что судьба человека, мальчишки, зависит от этого куска железа, так это вам безразлично?! – возмутился я.

– Что же я могу сделать? – развел руками Бредников.

– А ты не пиши в протокол изъятие наконечника копья, – посоветовал Тавров. – Тем более если госпожа Соколова не заявит официально о его похищении, то Мурлову и предъявить нечего будет. А вот фальшивый паспорт Ватикана – это уже само по себе дело. Пихлер передал паспорт Мурлову – так ведь не сам же он его отпечатал?! Думаю, ребята папы римского захотят все это на тормозах спустить. Да и карта иностранного банка в бумажнике Мурлова не случайно там оказалась. Это, очевидно, его гонорар за украденное копье. Так что дело ясное.

– Ну, ладно! – решился Бредников. – Учитывая сложившиеся исключительные обстоятельства – не видел я никакого копья!

И тут Соколову оставила ее обычная выдержка: она упала на колени перед Бредниковым и разрыдалась.

– Спасибо вам, спасибо, – доносилось сквозь рыдания, а Вахрушин пытался поднять ее с колен, бормоча:

– Не надо, Ника, стыдно же.

Тавров вздохнул, решительно засунул копье в спортивную сумку Мурлова и сказал:

– Аркадий! Свяжитесь с похитителями и скажите, что артефакт у вас и что вы готовы к обмену. Только пусть предоставят доказательства, что с мальчиком все нормально. И выясните судьбу Порхова и Крутова.

Я думал, что теперь все решится: обменяем злополучный артефакт на живого ребенка – и делу конец. Однако это было только начало.

* * *

Мы не успели покинуть отель: едва мы собрались выходить, как в дверь постучали. Высокий мужчина плотного телосложения в строгом темном костюме вошел в номер и густым приятным баритоном осведомился:

– Господа! Кто здесь старший?

– Я! – сухо ответил Бредников. – Советник юстиции Бредников. А кто вы сами будете?

– Позвольте представиться: протопресвитер Николай, наместник военно-духовного ордена «Братство Креста Господня», – отрекомендовался мужчина.

– А документики ваши позвольте! – бесцеремонно потребовал Бредников. Мужчина пожал плечами, вынул паспорт из внутреннего кармана.

– Ага, Николай Юлиевич Стогов-Абашидзе, 1962 года рождения, уроженец… Угу! – пробормотал Бредников и, возвращая паспорт, спросил: – Я так понимаю, что вы из одной, так сказать, организации с господином Бернудовым?

– Да, господин Бернудов является Кавалером нашего Ордена и именно потому я здесь, – подтвердил Стогов-Абашидзе, усаживаясь на диван.

– Если вы желаете дать свидетельские показания… – начал было Бредников, но Стогов-Абашидзе довольно бесцеремонно перебил его:

– Я не просто хочу дать свидетельские показания, господин советник! Я хочу рассказать вам, как вы заблуждаетесь!

– В отношении чего мы заблуждаемся? – спросил несколько сбитый с толку Бредников.

– А всего! – категорически заявил Стогов-Абашидзе. – Начиная от мотивов действий господ Бернудова и Пихлера и кончая конфискованным вами копьем!

– Давайте по порядку! – призвал заинтригованный Бредников. – Что не так с копьем?

– Оно не просто кусок старого железа, – внушительно заметил Стогов-Абашидзе. – Это священный артефакт.

– Да, мы знаем, – перебил его я. – Копье Дракулы, оно же копье Дракона. Именно поэтому за ним и охотятся. Именно поэтому у госпожи Соколовой похитили сына. И именно поэтому мы собираемся отдать похитителям копье в обмен на освобождение мальчика.

– Да вы что?! – вскричал Стогов-Абашидзе, в возбуждении вскакивая с места. – Это нельзя делать! Ни в коем случае нельзя!

Он упал на диван, закрывая лицо руками.

– Пихлер тоже говорил, что копье – это не то, что мы думаем, – сказал Бредников. – Что он имел в виду?

– Да Пихлер не мог вам этого сказать, – глухо отозвался Стогов-Абашидзе. – Не имел права. Но мои люди вели наблюдение за его номером, вроде как охраняли. Когда появились оперативники, я понял, что события вышли из-под контроля. Мы бережем не свою тайну, поймите! Я был вынужден связаться с Ватиканом, там поняли всю угрозу и… Решение принял лично понтифик! Поэтому я могу рассказать, мне дали на это разрешение. Можно воды?

Я передал ему стоявшую на столе бутылку «Перье» и высокий стакан. Стогов-Абашидзе жадно выпил и продолжил:

– Вы наверняка слышали о копье Лонгина, не так ли?

Стогов-Абашидзе устало прикрыл глаза и монотонно прочитал:

– «Когда же Иисус вкусил уксуса, сказал: совершилось! И, преклонив главу, предал дух. Но так как тогда была пятница, то иудеи, дабы не оставить тел на кресте в субботу, – ибо та суббота была день великий, – просили Пилата, чтобы перебить у них голени и снять их. И так пришли воины, и у первого перебили голени, и у другого, распятого с Ним. Но, придя к Иисусу, как увидели Его уже умершим, не перебили у Него голеней, но один из воинов копьем пронзил Ему ребра, и тотчас истекла кровь и вода. И видевший засвидетельствовал, и истинно свидетельство его; он знает, что говорит истину, дабы вы поверили. Ибо сие произошло, да сбудется Писание: кость Его да не сокрушится. Также и в другом месте Писание говорит: воззрят на Того, Которого пронзили». Так апостол Иоанн описывает смерть Спасителя.

– Кстати, а зачем Христу перебивали голени и пробивали бок копьем? – спросил Тавров с неожиданным любопытством. – И, честно говоря, я не понимаю, как из мертвого человека может течь кровь, не говоря уже о воде!

Несколько удивленный Стогов-Абашидзе тем не менее охотно ответил на вопрос:

– Как правило, мучения распятых людей длились довольно долго, смерть наступала по прошествии многих часов, а иногда и суток. Однако при необходимости ускорить смерть осужденных палачи перебивали жертвам голени, из-за чего распятый человек утрачивал возможность опираться ногами о подножие на кресте и погибал от удушья вследствие давления собственного тела на дыхательные пути. Иудеи, разумеется, знали об этом и попросили Пилата ускорить смерть казнимых. Смерть от удушья считалась очень мучительной, и вполне возможно, что римский воин ударил копьем в бок Спасителя из милосердия, а не только для того, чтобы удостовериться в уже произошедшей смерти. Дело в том, что Спаситель умер неожиданно быстро, и потому все усомнились в его смерти. Ну а если вы хотите реалистического объяснения факта истечения из мертвого тела крови и напоминающей воду жидкости, то – извольте! С точки зрения медицины тут может быть два объяснения. Возможно, что наконечник копья вонзился прямо в сердце – профессиональному солдату нанести такой точный и смертельный удар несложно. В таком случае пробивается перикард и происходит истечение жидкости из околосердечной сумки, а также крови из сердца. Таким образом, говоря медицинским языком, Спаситель умер не от удушья, а от остановки сердца вследствие болевого шока и давления на сердце скопившейся в перикарде жидкости. Есть и второе, не менее убедительное медицинское объяснение. Дело в том, что благодаря Туринской плащанице мы знаем, что удар был нанесен в правый бок Христа. На изображении Спасителя ясно видна рана между пятым и шестым ребрами примерно в десяти сантиметрах справа от центра тела. При попадании наконечника в это место не могло возникнуть сиюминутной опасности для жизни, даже если бы копье проникло глубже: оно бы просто рассекло плевру. Во время болезни или вследствие мучений между легкими и грудной клеткой собирается водянистая жидкость. В таком случае «кровь и вода» – это жидкость из плевральной полости, количество которой значительно увеличилось из-за длительного бичевания Спасителя, а также в результате повреждения поверхности легких.

– Хм… Убедительно, – согласился Тавров. Его профессиональное любопытство криминалиста было удовлетворено. Стогов-Абашидзе, встретив неожиданное одобрение, воспрянул и с воодушевлением продолжил:

– Хочу подчеркнуть, что в связи с обстоятельствами смерти Спасителя исполнились два пророчества из книг Ветхого Завета, касающиеся прихода Мессии, которые и процитировал святой Иоанн.

– Давайте перейдем конкретно к копью! – нетерпеливо предложил Бредников.

– Что интересно: из четырех канонических евангелий лишь Иоанн упоминает об инциденте с копьем. Но имени уверовавшего сотника Иоанн не упоминает. Зато это имя известно из апокрифического «Евангелия от Никодима», где в десятой главе говорится следующее: «Один из воинов, Лонгин имя ему, взяв копье, пронзил Ему ребро, и истекла кровь и вода». Из «Жития сотника Лонгина» Исихия Иерусалимского, являвшегося учеником умершего около 450 года историка Церкви святого Григория Богослова, известно, что сразу после казни Иисуса в Иерусалиме случились землетрясение и солнечное затмение, которые заставили всех устрашиться и были восприняты сотником Лонгином как небесный знак, подтвердивший божественную природу казненного. Затем, по приказу Пилата, он со своими подчиненными охранял могилу Христа, где они стали свидетелями воскрешения Спасителя. Под влиянием этих событий центурион Лонгин и двое его воинов отказались лжесвидетельствовать о том, что тело Христа выкрали его ученики. Более того, они раскаялись и уверовали в Спасителя, а затем крестились от апостолов, оставили воинскую службу, стали проповедниками христианства и приняли мученическую смерть от рук язычников в Кесарии Каппадокийской в 58 году. Стоит добавить, что впоследствии Лонгин был канонизирован, и этому святому был посвящен один из приделов храма Гроба Господня в Иерусалиме. К сожалению, о судьбе самого Святого копья житие сотника Лонгина умалчивает. Многие даже сомневались в том, что Лонгин есть имя собственное, а не прозвище от греческого слова «копье». Однако известно, что имя Лонгин было со II века до Р.Х. широко распространено в древнеримском роде Кассиев. Например, в период со II века до Р.Х. по I век от Р.Х. известны три римских консула, один из главарей заговора против Гая Юлия Цезаря и прославленный юрист, одинаково называвшихся – Гай Кассий Лонгин. Еще больше известно Луциев Кассиев Лонгинов, среди которых также было немало консулов и государственных деятелей рангом пониже. Однако с исторической точки зрения биография сотника Лонгина и тем более дальнейшая судьба его копья совершенно неясны.

– Но как же так?! – удивился я. – Да вы в Интернет зайдите и посмотрите, сколько там публикаций о копье Судьбы, как иначе называют копье Лонгина!

– Увы! – грустно улыбнулся Стогов-Абашидзе. – В представлении христиан в образе копья Судьбы слились две совершенно разные раннехристианские реликвии: копье Лонгина и копье святого Маврикия. Согласно официальному житию святого Маврикия он был военачальником из Апамеи Сирийской и пострадал в 305 году при императоре Максимиане Галерии, правившем с 305 по 311 год. Вместе с Маврикием экзекуции подверглись его сын Фотин и подчиненные ему семьдесят воинов. В то время шли жестокие преследования христиан, и после чудовищных пыток и убийства сына на глазах у отца, отказавшихся принять язычество, христианских воинов отвели на болотистое место, где были целые тучи комаров, ос и оводов, и привязали к деревьям, обмазав их тела медом. Мученики приняли мучительную смерть от насекомых, жажды и голода. Копье воина-мученика святого Маврикия стало христианской святыней. Но дело в том, что первые пятьсот лет существования копья Лонгина, к сожалению, никак не отражены в сохранившихся исторических источниках, а потому неизвестны обстоятельства и точное время появления этой реликвии в храме Гроба Господня в Иерусалиме. То же самое касается и копья святого Маврикия. Однако известно, что сам храм был построен в 325–335 годах над местом погребения Иисуса Христа по повелению Константина Великого, первого христианского императора Римской империи. Этот храм изначально стал местом почитания реликвий Страстей Христовых, прежде всего Животворящего Креста, найденного матерью этого императора – Еленой – во время организованных ею раскопок на Голгофе в 325 году. Не позднее V века к Кресту были добавлены Губка – которую во время казни, пропитав уксусом, подавали римские воины Спасителю для утоления Его жажды – и Святое копье. Почитание копья Лонгина в Иерусалиме документально засвидетельствовано с VI века.

– То есть все реликвии были собраны в Святой Земле? – уточнил Тавров.

– Именно так. Эти реликвии хранились на Святой Земле, входившей в состав Восточной Римской – именуемой историками «Византийской» – империи, до седьмого века, когда непрерывная цепь политических и религиозных конфликтов, войн и походов завоевателей на Ближнем Востоке вынудила христиан подыскать для своих святынь более безопасное место. В начале мая 614 года Иерусалим был взят штурмом персами после двадцати дней осады, после чего в городе трое суток шли грабежи, убийства и уничтожение христианских ценностей, в которых особенно отличились союзники персов – иудеи. Не менее семнадцати тысяч христиан были убиты в городе после его падения, а тридцать пять тысяч взяты живьем и угнаны в Иран на принудительные работы. Иудеи разрушили все христианские святилища, в том числе храм Гроба Господня, они же уничтожили часть христианских реликвий. Так что стойкая неприязнь к иудеям в средневековой Европе имела, увы, достаточно оснований! Главная христианская святыня – Животворящее Древо Креста – была захвачена персами и вывезена в столицу их державы, где и пребывала в плену долгие годы. Однако Губка и Святое копье избежали этой участи. Согласно сообщению одной из византийских летописей – так называемой Пасхальной Хронике, – они были спасены и переправлены в Константинополь. В главном храме Империи, храме Святой Софии, Губку выставили на поклонение 14 сентября 614 года, а копье прибыло 26 октября. Оно было доставлено уже из плена одним из людей иранского полководца Шахрбараза, захватившего Иерусалим. В столице Византийской империи Святое копье поместили в реликварий храма Святой Софии.

После победоносного завершения войны с персами в 629 году византийский император Ираклий Первый торжественно вернул в Иерусалим реликвию Честного Креста, переданную ему побежденными персами по условиям мирного договора, а вскоре восстановил и храмовый комплекс Гроба Господня. Посчитав, что реликвиям Страстей Христовых больше ничего не может угрожать на Святой Земле, византийцы вслед за Крестом возвратили в Иерусалим и другие святыни. Вероятно, они были переданы Иерусалимской Церкви не позже 630 года, начиная с которого имеются исторические свидетельства поклонения этим святыням в тамошних храмах. Копье Лонгина вернулось ко Гробу Господню и последующие триста с лишним лет вместе с остальными реликвиями было выставлено для поклонения паломников, прибывавших в Палестину со всех концов христианского мира. Этому сохранились документальные подтверждения.

Во второй половине седьмого века Иерусалим посетил галльский епископ Аркульф, рассказы которого послужили ирландскому аббату Адамнану основой для написанной им позднее книги «О святых местах». В своем сочинении Адамнан посвятил Святому копью целую главу, в которой сказал следующее. Вот цитата по памяти: «Тот же Аркульф точно так же видел и то копье воина, которым он прободал ребра висевшего на кресте Господа. Это копье находится вделанным в деревянный крест в портике базилики Константина; древко этого копья расколото на две части, и его также город Иерусалим посещает, лобызает и чтит». К тому же к седьмому столетию, ко времени после освобождения Иерусалима от персов, относятся свидетельства о Святом копье иерусалимского патриарха Софрония, жившего с 634 по 638 год, и армянского паломника Мовсеса Каланкатуаци.

В первой половине девятого века было оставлено последнее упоминание о нахождении копья Лонгина в Иерусалиме, где его наряду с другими реликвиями Страстей видел византийский паломник Епифаний, описавший свое путешествие в книге «Повесть о Иерусалиме и сущих в нем местах».

После арабского завоевания в 638 г. Святая Земля превратилась в провинцию халифата Фаластын. Довольно долго – два столетия – мусульмане мирно соседствовали с христианами, но после обострения отношений Византийской империи с мусульманскими правителями во второй половине девятого века все реликвии Страстей, за исключением Древа Креста, вновь были перевезены в Константинополь. Как утверждается в русской хронике «Повесть временных лет», уже в правление императора Льва VI Мудрого, правившего с 870 по 912 год, эти святыни демонстрировались русским послам в Большом дворце византийской столицы.

В Константинополе Святое копье вскоре приобрело статус, пожалуй, самой почитаемой святыни. По крайней мере, в послеиконоборческую эпоху, то есть после 843 года, в византийской богослужебной практике вошло в традицию торжественное поклонение Святому копью с участием императора и патриарха в Великие четверг и пятницу – предпасхальные дни, которые в седьмом – девятом веках посвящались поклонению Древу Креста Господнего. В числе ряда авторов этот факт засвидетельствовал и византийский император-интеллектуал Константин VII Багрянородный, правивший с 911 по 959 год, в своей книге «О церемониях византийского двора». Устав храма Святой Софии – Типикон Великой церкви – описывает процедуру поклонения Святому копью.

За два последующих столетия византийским императорам удалось собрать в Константинополе все важнейшие реликвии Страстей Господних, ранее хранившиеся не только в Иерусалиме, но и в нескольких других городах Ближнего Востока. Поэтому к концу одиннадцатого века столица Византийской империи стала для христианского мира, в сущности, настоящей Святой Землей, не менее святой, чем Палестина. Слава об этой коллекции зазвучала по всей Европе после письма императора Алексея Первого Комнина, правившего с 1081 по 1118 год, отправленного где-то между 1091 и 1095 годами графу Фландрии с просьбой о помощи против турок. В этом послании император довольно подробно перечислил хранящиеся в его столице христианские реликвии, не забыв и о Святом копье.

Существует предположение, что в целях проверки подлинности византийского сообщения об имеющемся в Константинополе собрании священных предметов туда специально направлялись западные паломники. В числе таковых был, например, неизвестный по имени мирянин, житель Северной Франции или Фландрии, скорее всего, из числа будущих крестоносцев. Не позже 1098 года он записал рассказ о своем путешествии, известный сегодня под названием «О граде Константинополе». Эта уникальная рукопись сохранилась в единственной рукописной копии конца двенадцатого или начала тринадцатого века, созданной в монастыре Сантес-Креус, что в тридцати километрах от города Таррагоны в испанской Каталонии. Ныне эта рукопись хранится в Публичной библиотеке города Таррагоны. Упомянутый анонимный путешественник свидетельствует, что во дворце императора наряду с другими святынями Страстей Христовых находится «копие, которым был пронзен Его бок».

На основании сообщений десятков паломников можно уверенно утверждать, что в конце одиннадцатого века все константинопольские реликвии Страстей, в том числе и копье, были сосредоточены в дворцовом храме Богородицы Фаросской, в специально оборудованном реликварии. С большой долей вероятности предполагается, что размещалось это священное хранилище в приделе восточной части южного храмового нефа, а сам реликварий был уникальным сооружением со скатами из хрусталя и деревянных перекрытий, пропускающими солнечные лучи. Этот преломляющийся свет создавал мистически сияющую и переливающуюся среду, золотые солнечные блики перетекали по поверхности реликвий, которые в большинстве своем оставались доступными для созерцания.

Именно там, в 1200 году, Святое копье наряду с другими святынями Страстей Господних увидел и кратко описал новгородский паломник Добрыня Ядрейкович – будущий новгородский архиепископ Антоний. В его книге «Паломник» есть следующее сообщение: «Се же во царских Златых палатах: Крест Честный, Венец, Губа, Гвозди, Кровь лежащее иная, Багряница, Копие, Трость…»

31 июля 1201 года священные реликвии Фаросского храма едва не оказались разграблены толпой обезумевшей черни, ворвавшейся в императорский дворец в ходе аристократического мятежа и попытки узурпации власти одним из константинопольских вельмож. Южная часть храма была сожжена, а одна из стен реликвария полностью разрушена. И только выдающееся красноречие скевофилакса этого храма – хранителя ценностей – Николая Месорита, а более того, копья подчиненных ему стражников остановили и вразумили народ.

В связи со спасением святынь Фаросского храма Месорит оставил потомкам риторически украшенную речь, произнесенную в присутствии императора вскоре после описанных драматических событий. В речи он дал метафорическое описание важнейших реликвий Страстей, в том числе и копья Лонгина: «Копие, Господне ребро, прободившее, имеющее вид обоюдоострого меча, в форме крестного знамения. Тот, чей взгляд острый и проницательный, увидит, что все оно окровавлено, окрашенное кровью и сверхъестественно источившейся из ребра Спасителя водой».

Счастливо избегнув разграбления чернью, святыни спустя три года оказались во власти знатных грабителей – участников Четвертого крестового похода. Латиняне штурмом захватили Константинополь в 1204 году по наущению венецианцев, которым участники похода задолжали крупную сумму за провиант и перевозку. Перед этим крестоносцы захватили христианский город Задар на берегу Адриатического моря, но захваченных в нем ценностей и стоимости самого города, переданного во владение Венеции, не хватило на покрытие долга. И христианское войско оказалось под стенами Константинополя. Французский рыцарь Робер де Клари видел Святое копье и описал его в своих мемуарах, известных в переводе на русский язык под названием «Завоевание Константинополя». Он свидетельствует, что, осматривая захваченный восхитительный и богатейший дворцовый храм, крестоносцы в числе прочих реликвий обнаружили и «железный наконечник от копья, которым прободен был наш Господь в бок».

Тогда некоторые из византийских реликвий были просто украдены кем-то из крестоносцев, в том числе и знаменитая Туринская плащаница. О ней Робер де Клари скупо сообщает, что «никто – ни грек, ни француз – никогда не узнал, что сталось с этим саваном, когда город был взят». Но большинство святынь Страстей Господних, в том числе и Святое копье, попали во владение императоров созданного крестоносцами на захваченных ими территориях Византии государства – Латинской империи.

Первым латинским императором стал граф Балдуин Девятый Фландрский – под именем Балдуин Первый, а последним – его племянник Балдуин Второй, правивший с 1228 по 1261 год. Оккупационное государство все пятьдесят семь лет своего существования безуспешно пыталось подавить сопротивление православных греков силами военных наемников. Первоначально их нанимали на деньги от распродажи захваченных в Константинополе ценностей, но, в конце концов, все, что можно было продать, было продано, и Балдуину Второму уже приходилось одалживать деньги где только можно по всей Европе. Крайние финансовые затруднения довели императора Балдуина Второго до того, что он даже отдал своего единственного сына Филиппа венецианским торговцам в качестве залога для ссуды денег. Венецианцам же заложил он и двадцать две реликвии из Фаросского храма, в том числе и «железо святого копия, которым на кресте был пронзен бок Господа нашего Иисуса Христа». Поняв, что выплачивать долги он оказался не в силах, Балдуин в 1238 году передал французскому королю Людовику IX Святому, правившему с 1226 по 1270 год, право выкупить залог и владеть всеми реликвиями навечно. Французский король недаром именовался Святым: за огромные деньги он приобрел для своей страны главные священные предметы христианского мира. Только за Терновый Венец Спасителя была выплачена фантастическая по тем временам сумма, равная половине национального годового бюджета Франции. В 1239 году Венец Спасителя, а в 1241 году и прочие священные реликвии были перевезены из Константинополя во Францию морем; греки пытались перехватить ценный груз в пути, но потерпели неудачу. Юридически право на владение всем комплектом святынь было закреплено особой грамотой, подписанной Балдуином и скрепленной его золотой печатью в июне 1247 года.

Специально для хранения приобретенных святынь по повелению Людовика Девятого в Париже был построен королевский храм-реликварий в готическом стиле, освященный в 1248 году. Этот храм именовался Сен-Шапель – что означает Святая Капелла, – и он был призван превратить Париж в новый священный центр христианского мира: недаром даже само название «Sancta Capella», по-французски Sainte-Chapelle, является традиционным латинским наименованием Фаросского храма Константинополя.

Вскоре случилось то, что неизбежно должно было случиться: Латинская империя прекратила свое нелепое существование. В 1261 году Константинополь был захвачен греческим императором Михаилом Восьмым Палеологом, правившим с 1259 по 1282 год и восстановившим Византийскую державу, а Балдуин Второй в панике сбежал из города на венецианской галере, второпях не захватив даже императорские регалии.

А через некоторое время, на удивление католическому миру, в основательно разграбленном Константинополе вновь появляется некая византийская коллекция реликвий, которую греческие императоры охотно демонстрируют важным гостям своей столицы. В их числе оказалось и копье Лонгина!

В 1403 году посол кастильского короля Руи Гонсалес де Клавихо, проезжавший в Самарканд ко двору Тимур-Амира во время посольства 1403–1406 годов, видел «железо от копья, которым Лонгин поразил Господа нашего Иисуса Христа» в особой башне при храме Святого Иоанна Предтечи. По описанию де Клавихо из дошедшего до нас его «Дневника путешествия в Самарканд ко двору Тимура», копье хранилось в позолоченном серебряном ларце, закрывавшемся шестью парами опечатанных круглых застежек и особым замочком, открывавшимся серебряным ключом. Тусклый железный наконечник был вделан в покрытую золотом дощечку; он был тонким и острым как шип, имел в своей нижней части отверстие для крепления на древке. Длина наконечника составляла примерно одну пядь и два дюйма, ширина – около двух дюймов. На конце острия виднелись следы крови, причем кровь казалась свежей.

В конце 1437 года или в начале 1438 года «копье, которое вошло в бок нашего Господа», в храме Святой Софии осматривал испанский идальго и любознательный путешественник Перо Тафур, сообщивший нам об этом событии в своей книге, написанной им около 1454 года в форме автобиографии с элементами рыцарского романа. В ней испанец также сообщает о том, как позже судьба его забросила в Германию, где такую же реликвию – «железное копье длиной в локоть» – ему показывали в немецком городе Нюрнберге, а он несколько опрометчиво сообщил, что уже видел Святое копье в Константинополе. Реакцию нюрнбергских клириков на это свое замечание Тафур описал следующими словами: «Уверен, что если бы не было там сеньоров, было бы мне опасно оставаться с немцами из-за того, что я сказал».

Эти сообщения путешественников о константинопольском Святом копье вносили сумятицу в умы христиан того времени, поскольку в Европе реликвий, именуемых копьем сотника Лонгина, насчитывалось уже несколько. В их числе было и хранящееся в Париже острие копья, официально полученное из Константинополя, не говоря уже о других копьях-«дубликатах» вроде нюрнбергского.

В дальнейшем судьба константинопольского Святого копья вызывала множество недоумений, и по сей день она остается не до конца определенной. Но нам достоверно известно следующее.

После завоевания Константинополя турками в 1453 году некое священное копье досталось османскому султану Мехмету Второму, правившему с 1444 по 1481 год, а его сын – султан Баязид Второй, правивший с 1481 по 1512 год, желая получить поддержку своей политики от Ватикана, подарил это копье римскому папе Иннокентию Восьмому в 1492 году, незадолго до смерти последнего. Подаренное копье не имело кончика острия, что удивило и огорчило папу, посчитавшего, что турки повредили реликвию. Подарок Иннокентий Восьмой принял, но никаких мер в поддержку правящего османского султана предпринять не пожелал.

На самом деле турки в порче копья были невиновны, а отломленное острие, как оказалось, хранилось в парижской Святой капелле со времен короля Людовика Святого. Это было то самое, уже упомянутое «железо святого копия, которым на Кресте был пронзен бок Господа нашего Иисуса Христа». Именно так этот предмет был поименован в известной грамоте латинского императора Балдуина Второго, передавшего права на владение реликвиями Страстей Христовых французскому королю. Отчаянно нуждавшийся в деньгах самозваный император решил, что распродажа христианских реликвий по частям окажется выгоднее.

Все это удалось выяснить доктору теологии и католическому кардиналу Просперо Ламбертини, ставшему впоследствии папой Бенедиктом Четырнадцатым, понтификат которого длился с 1740 по 1758 год. Ламбертини приложил немало усилий в деле изучения ватиканского копья и его исторической судьбы, после чего сообщил о результатах своих исследований в послании «О почитании во святыне», в котором доказал, что хранящаяся в Париже реликвия – это обломок ватиканского копья. Сопоставление парижского и римского фрагментов наглядно показало, что они действительно принадлежат одному и тому же лезвию.

Ватиканское копье и поныне хранится в соборе Святого Петра в Риме, его показывают людям только по большим праздникам, да еще и не каждый год. При этом Ватикан официально «не настаивает» на его идентичности копью сотника Лонгина. На чем же основаны эти сомнения?

Дело в том, что тот же Ламбертини официально отверг подлинность так называемого антиохийского копья, известного в Европе с конца одиннадцатого века «дубликата» Святого копья. Можно предположить, что Просперо Ламбертини пришел к выводу об идентичности ватиканского и антиохийского копья. И это заключение позволяет объяснить многие загадки «размножения» константинопольской святыни.

Латинские хронисты Первого Крестового похода повествуют о том, как во время осады Антиохии войсками сельджукского атабека Кербоги по указанию апостола Андрея, данному провансальцу Петру Бартоломею, крестоносцы 14 июня 1098 года в антиохийском храме Святого Петра обнаружили копье Судьбы, которое и принесло им избавление от ужасов осады и обеспечило победу в битве с превосходящими силами неверных 28 июня 1098 года. Поскольку «святое копье» обрели провансальцы – выходцы из Южной Франции, участвовавшие в походе под началом графа Раймунда Тулузского, то Раймунд и стал первым владельцем антиохийского копья, а непосредственным носителем копья в битве с сельджуками был личный духовник графа и капеллан его отряда – Раймунд Ажильский, впоследствии написавший сочинение «История франков, которые взяли Иерусалим». Уже многие участники тех событий заподозрили в антиохийском копье подлог, и нашедший копье Петр Бартоломей для доказательства своей правоты прошел сквозь огромный костер невредимым. Впрочем, после этого он сам стал святыней и тут же был затоптан крестоносцами, пытавшимися заполучить кусочки его одежды в качестве святых реликвий. Так или иначе, свою роль боевого знамени крестоносцев, укрепляющего воинский дух и ведущего к победе, антиохийское копье все-таки сыграло. В хрониках Первого Крестового похода, за небольшими исключениями, чуть ли не на каждой странице встречаются упоминания о чудесах, явлениях крестоносцам Христа, Девы Марии, апостолов и святых, непосредственное участие которых в действиях крестоносцев описывается как факт, происходивший вполне реально. Небесные знамения в них, как правило, предопределяют ход исторических событий. На столь мощной волне религиозного воодушевления дальнейшие действия крестоносцев были в целом также успешными, и Первый Крестовый поход принес Святой Земле освобождение от мусульманского владычества. После завоевания крестоносцами Иерусалима в июле 1099 года и поклонения святым местам граф Раймунд Тулузский продолжал сражаться с турками и сарацинами на Ближнем Востоке. В том же году он участвовал в разгроме еще одной мусульманской армии, с опозданием подошедшей на выручку Иерусалимского гарнизона, а потом осаждал портовые города на средиземноморском побережье Сирии и Палестины, возглавлял неудачный поход одного из новых крестоносных войск по малоазийским землям. Осенью 1101 года он вместе со своим прославленным копьем и изрядно потрепанным в боях отрядом оказался в Константинополе. Целью визита в столицу империи было урегулирование с императором Алексеем Первым Комнином вопроса о Северной Сирии и выработка планов совместных действий против их общих врагов. В частности, Раймунд Тулузский задумал захватить укрепленный мусульманский портовый город Триполи в Ливане. Армянский хронист Матфей Эдесский в своей «Хронографии» сообщает, что «когда он достиг Константинополя, император Алексей щедро одарил его и переправил вместе с войском через Средиземное море». В благодарность за это Раймунд отдал копье Алексею Комнину. Столь дружественные отношения между Раймундом и Алексеем объясняются тем, что граф Тулузский был единственным верным союзником византийцев среди всех вождей Первого Крестового похода.

К несчастью для Раймунда Тулузского, корабли графа чуть не пошли ко дну, а сам он, прибитый к берегу неподалеку от Тарса, вместе с сокровищами оказался пленником правителя Антиохи норманна Танкреда, который обвинил Раймунда во вторжении в свои владения. Известно, что между провансальцами и норманнами на протяжении всего Крестового похода постоянно возникали разногласия, раздоры, а то и вооруженные стычки, и Танкред, воспользовавшись ситуацией, просто ограбил бывшего «брата по оружию», заключил его в оковы и бросил в тюрьму. Благодаря упомянутой выше хронике Матфея Эдесского мы знаем, что эти события произошли в «550 год армянской эры», что соответствует 1101–1102 годам летоисчисления от Рождества Христова. Подтверждает эту датировку и немецкий хронист середины двенадцатого века Альберт Аахенский, который в своей «Иерусалимской истории» сообщает, что Раймунд Тулузский отправился морским путем в Сирию в первых числах марта 1102 года. Таким образом, мы знаем, что с конца 1101 года в Константинополе хранилось два священных копья: Святое копье из Иерусалима и антиохийское копье, подаренное графом Раймундом Тулузским византийскому императору. К сожалению, ни один из хронистов похода не дал сколько-нибудь подробного описания антиохийского копья, хотя многие из них, несомненно, видели его своими глазами. Мы знаем только, что это копье не было похоже на обычное оружие средневекового европейского воина. По словам того же Рауля Каэнского: «по форме и размеру копье было непохоже на обычное», и он предполагал, что это копье имело арабское происхождение. Зато мы точно знаем, как выглядело собственно Святое копье благодаря зоркому глазу упомянутого выше кастильского посла Руи де Клавихо и его обстоятельному описанию этой святыни. Разумеется, византийцы четко понимали разницу между этими копьями, и если одно было выставлено в реликварии Фаросского храма для поклонения, то другое совершенно не афишировалось и, скорее всего, постоянно пребывало в какой-нибудь государственной сокровищнице как предмет, имеющий определенную историческую и идеологическую ценность, как знамя самого успешного Крестового похода против мусульман.

Однако для потомственного крестоносца, латинского императора Балдуина Второго, эта разница не была столь существенной, возможно даже, антиохийское копье было более «подлинным» в его глазах. Но в любом случае объявить себя обладателем сразу двух «копий Лонгина» он, естественно, не мог. Поэтому он заложил венецианским банкирам, несмотря на крайнюю нужду в деньгах, только одно «железо святого копия». А вернее сказать, то, что он заложил, было даже меньшим, чем одно копье. Сам ли он решился на расчленение священного копья первых крестоносцев или это сделал кто-то до него, например, в пылу разграбления константинопольских святынь «воинами креста» в 1204 году, можно только гадать. Но факт остается фактом, и в итоге в парижском собрании святынь короля Людовика Девятого оказался только наконечник антиохийского копья, а его остальная часть через двести с лишним лет осела в Ватикане после бурных событий крушения Византийской империи под натиском турок-османов.

К несчастью, большинство святынь из собрания Людовика Девятого бесследно исчезли в 1793 году, уничтоженные революционерами-богоборцами, разгромившими Сен-Шапель до основания. Однако несколько важнейших реликвий, переданных для научных целей в Национальную библиотеку, сохранились до наших дней. Это в первую очередь Терновый Венец, большой фрагмент Святого Древа и один из Гвоздей Распятия, хранящиеся сегодня в сокровищнице собора Нотр-Дам де Пари, а также Камень от Гроба Господня, находящийся в Лувре. Увы, но тот предмет, что в грамоте Балдуина Второго именовался «железом святого копия, которым на кресте был пронзен бок Господа нашего Иисуса Христа», пропал безвозвратно на парижской мусорной свалке.

Глава 12

– Так что же случилось с подлинным копьем Лонгина? – спросил Бредников.

– До конца греческого правления в Константинополе эта реликвия там и оставалась, а затем исчезла в ходе захвата и разграбления города воинами османского султана Мехмета Второго Завоевателя.

– Тогда подлинным является то копье, которое турки передали папе Иннокентию, – убежденно заявил Тавров. – Ведь проданный Балдуином кусочек железа был отломан от наконечника именно этого копья!

– Это всего лишь говорит о том, что антиохийское и ватиканское копья есть один и тот же предмет, – возразил Стогов-Абашидзе. – А ведь еще у участников Крестового похода возникло сомнение в подлинности копья, поскольку наконечник был типичен для турецких копий, но отнюдь не для римского копья «гаста лонга». Вот, посмотрите!

Он достал из кармана несколько фотографий, и мы согласились, что на рисунке с ватиканским копьем и фотографии турецкого копья из музея изображен один и тот же тип копья.

– Римское копье «гаста лонга» имело наконечник в форме шалфейного листа и крепилось к древку на трубке. Очень похоже на типичное франкское копье, не так ли?

Разглядывая фотографии, мы согласились с этим.

– Теперь посмотрите на фотографии хранящегося в Вене копья святого Маврикия и фотографию копья Судьбы из Кракова. Краковское копье официально признано копией венского копья, поэтому его можно исключить из рассмотрения.

– То есть краковское копье – очевидная фальшивка? – уточнил Бредников, но Стогов-Абашидзе с ним не согласился.

– Я же сказал: копия. Ее специально изготовили для польского князя Болеслава Первого Храброго по приказу императора священной Римской империи Оттона Третьего, который передал эту точную копию Священного копья, содержащую частицу драгоценной реликвии – Гвоздь с Креста Господня. Это копье и поныне хранится в Краковской соборной сокровищнице. Таким образом, само верховенство над церковью ставило Болеслава выше немецких герцогов и приближало его к рангу короля. Отныне он, освободившись от даннической зависимости от Германского королевства, подчинялся только императору, а Польша должна была стать составной частью Империи. Ну а с точки зрения того времени, копия, созданная с подлинника хотя бы приблизительно, но пребывавшая рядом с ним, обретала статус не меньшей священной реликвии. Тем более что, по уверению императора, туда были вкраплены частички Гвоздя с Креста Господня. Однако вы сами видите, что краковское копье – достаточно грубая имитация венского.

Изучив фотографии, мы согласились и с этим.

– Итак, ватиканское копье является антиохийским и не может быть ни копьем Лонгина, ни копьем святого Маврикия. Краковское копье есть копия венского, а венское копье, невзирая на то, что традиция перечисляет в числе владельцев копья от римского императора Константина Великого до короля франков Карла Великого, тем не менее с достаточной долей достоверности прослеживается от времени первого императора Священной Римской империи Оттона I, создавшего империю в 962 году, – подытожил Стогов-Абашидзе, но я перебил его.

– Но вроде бы самым древним признано копье, хранящееся в Армении, – припомнил я.

– Да, есть такая реликвия, – сдержанно улыбнулся Стогов-Абашидзе. – Ныне она хранится в сокровищнице Эчмиадзина, а до этого вплоть до тринадцатого века находилась в монастыре Гегардаванк, где она хранилась с третьего века. По армянскому преданию, в Армению его доставил апостол Фаддей Эдесский, ученик учеников Христа, который после различных мучений был усечен мечом 21 декабря 50 года в Артазской области к западу от озера Урмия, что на территории нынешнего Ирана. Однако по фотографии армянского копья достаточно хорошо видно, что оно никак не может быть боевым копьем, а скорее всего, просто навершие посоха. Вполне возможно, что эта реликвия принадлежала самому Фаддею и уже потому является священной христианской реликвией. Но быть копьем Судьбы оно не может никак!

– А ведь и венское копье никак не похоже на наконечник от римского копья, – заметил я. – И даже на наконечник от франкского. Вот тут, на трубке, сделаны два выступа. Видите? На римских и франкских копьях их нет.

– Совершенно верно! – охотно подтвердил Стогов-Абашидзе. – Зато такие выступы-крыльца являются непременной деталью копий, появившихся с девятого века и называемых по-немецки «кнебельшпис». Правильное наблюдение! А теперь возьмите копье Дракулы и посмотрите на него: чем оно отличается от венского копья? Вот фотография венского копья со снятыми накладками. Видите? Во-первых, на копье Дракулы нет ни вырезов, ни крылышек. По сути, это обычное боевое копье с листообразным наконечником. А что мы видим у наконечника венского копья? Его середина была вырезана, чтобы разместить там гвоздь с частичками подлинного Гвоздя с Креста Господня. И исследования материалов копья показали, что венское копье выковано никак не ранее седьмого века. Зато материал вкраплений на Гвозде гораздо древнее. Вследствие выреза ребра жесткости наконечник ослаб и сломался у перехода трубки в лезвие. Сварить части копья не решились, чтобы не повредить Гвоздь, а вместо этого сделали железные пластинки, присоединили их серебряной проволокой к трубке наконечника, а на них закрепили сначала серебряные, а позже золотые накладки, дабы уберечь охрупченное вырезом копье от разрушения.

– Так чем вы можете это объяснить как эксперт? – заинтересованно спросил Тавров.

– Очевидно, что только лежащее перед нами копье Дракулы – точнее, копье Дракона – из всех вышеперечисленных может быть с достаточной степенью вероятности идентифицировано как копье Лонгина или копье святого Маврикия, – убежденно заявил Стогов-Абашидзе. – Несомненно то, что как краковское копье – всего лишь достаточно грубая копия венского, так и венское – копия копья Дракона, изготовленная из подручного материала, то есть из современного для немецких ремесленников девятого – десятого веков копья «кнебельшпис».

– Но каким образом столь бесценная христианская реликвия могла оказаться в руках Дракулы? – скептически покачал головой Тавров. – Ее должны были беречь как зеницу ока.

Стогов-Абашидзе снова улыбнулся: он явно ожидал подобного вопроса и был готов дать на него исчерпывающий ответ.

– Дело в том, что отец Влада Цепеша Влад Дракул был рыцарем Ордена Дракона. Если вы не знаете истории этого одного из самых загадочных христианских рыцарских орденов, то я вам вкратце ее изложу. В конце четырнадцатого века сербский князь Милош Обилич, зять властителя Сербии Лазаря Хребеляновича, твердо намеренный остановить турецкую агрессию на Балканы, создал «Орден Дракона святого Георгия Победоносца». Целью Ордена было убийство султана Мурада Первого даже ценой собственной жизни. На щите князя было изображено солнце с двенадцатью лучами, которые символизировали двенадцать членов Ордена. Отличительным знаком Ордена служило изображение на шлемах рыцарей дракона, свернувшегося кольцом, – символ возрождения через смерть, восходящий к древнегреческому образу Уробороса, заимствованному, в свою очередь, из древнейших культур Востока. Убить султана удалось только в день битвы на Косовом поле, когда князь Милош проник в лагерь турок под видом дезертира и заколол султана прямо у него в шатре. Князь был казнен по приказу нового султана Баязида с другими пленными сербами. Из всех членов Ордена выжить удалось только Стефану Лазаревичу – сыну князя Лазаря Хребеляновича, павшего на Косовом поле. Молодой князь бежал в Венгрию, под покровительство короля Сигизмунда. Потерпевший 25 сентября 1396 года сокрушительное поражение от турок под Никополем, где погиб цвет французского, бургундского, немецкого и венгерского рыцарства, Сигизмунд горел желанием отомстить туркам, мобилизовав для этого весь христианский мир. Идеология самопожертвования во имя победы, проповедовавшаяся Обиличем и его рыцарями, оказалась как нельзя кстати, и 13 декабря 1408 года состоялось возрождение Ордена Дракона под латинским названием Societas Draconistrarum, называемом немцами Drachenorden. Теперь в нем состояло двадцать четыре рыцаря. В 1410 году Сигизмунд стал немецким королем и императором Священной Римской империи германцев, и Орден приобрел имперское значение. Отличительным знаком члена Ордена служил медальон, изображавший все того же свернувшегося кольцом дракона. В число рыцарей Ордена входили такие знаменитые люди, как Сигизмунд Люксембургский, король Венгрии и император Священной Римской империи германцев; Стефан Лазаревич Сербский; Король Арагона и Неаполя Альфонсо; Король Владислав Второй Польский; Великий князь Литовский Витовт; Герцог Эрнест Австрийский; Кристофер Третий, Герцог Баварии и Король Дании, и, разумеется, Влад Второй Дракул, отец Влада Цепеша, более известный как Влад Дракула.

По инициативе Сигизмунда был разработан пышный ритуал обряда приема в рыцари и заседаний. Папа Григорий Двенадцатый одобрил учреждение Ордена. Основополагающий документ – булла «Сигизмунд – король венгерский» – в том числе подтверждал, что члены Ордена могут носить знак дракона. В 1431 году Сигизмунд захотел увеличить количество степеней в Ордене. Для этого он пригласил в Орден большое количество политически влиятельных и в военном отношении полезных вассалов и знати. Появление новых людей привело к расширению Ордена, появлению новых классов. Каждый класс отличался в деталях, но основной символ его был неизменен – мотив дракона всегда был доминирующим. Изменились только латинские надписи «O quam misericors est Deus» – «О, как милосерден Господь» – или «Justus et paciens» – «Оправданно и мирно». Именно тогда, в 1431 году, и был принят в члены Ордена Влад Второй Дракул, отец Влада Цепеша, который служил в то время командующим пограничными войсками и охранял проходы через Трансильванию. Прозвище Дракул было дано именно из-за того, что он состоял в Ордене Дракона. И именно в год вступления Влада Дракулы в Орден Дракона родился его сын Влад Дракула, Сын Дракона. Орден оставался сильным до смерти Сигизмунда в 1437 году, однако без сильного спонсора Орден быстро потерял влияние и престиж. А Влад Дракул в 1436 году занял престол господаря Валахии. Так вот: Сигизмунд, расценивая его как лидера в борьбе с турками на Балканах и считая этот фронт первостепенным, и передал тогда Владу Дракулу священную христианскую реликвию, настоящее копье Судьбы.

– Так все-таки это было копье Лонгина или копье святого Маврикия? – спросил я.

– Скорее всего, это одно и то же копье, – ответил Стогов-Абашидзе. – Видимо, уже в первые десятилетия христианства общины христиан стремились сберегать реликвии, передавая их наиболее достойным. Вне всяких сомнений, командир Фиванского легиона Маврикий был достойным человеком и авторитетным командиром, раз солдаты его легиона без колебаний последовали за ним на смерть. Так что я склонен считать, что Маврикий получил копье Лонгина и после его смерти оно стало называться копьем святого Маврикия. Видимо, долгое время это было фактом, поскольку в итоге артефакт стал называться копье Судьбы.

– Одно непонятно: если это подлинное копье Судьбы, то почему же оно не принесло удачи своим владельцам? – усомнился Тавров. – Дракуле, например?

– Христианская реликвия – это не магический талисман, приносящий удачу любому его обладателю, – возразил Стогов-Абашидзе. – Она выполняет особое божественное предназначение, нам не ведомое. Кто знает, может быть, копье Судьбы ждет своего часа и ждет Своего владельца? Поэтому я твердо убежден: следует вернуть копье Судьбы его истинному владельцу – Церкви. Только Церковь может надежно сохранить реликвию до назначенного часа.

– И церковь, разумеется, Римско-католическая? – с сарказмом поинтересовался Бредников.

– Я являюсь сторонником христианского экуменизма, – твердо заявил Стогов-Абашидзе. – И потому для меня неважно, в Риме или в Москве будет храниться копье Судьбы. Главное, чтобы оно не попало в руки алчного властолюбца или нечистоплотного коллекционера.

– Как раз в ближайшее время мы собираемся передать копье в руки такого человека, – мрачно сообщил Вахрушин.

– Простите, не понял! – недоуменно взглянул на него Стогов-Абашидзе. – Это шутка?

– Какие тут шутки?! – отозвался Бредников. – Похищен мальчик, Владимир Соколов. Цена его жизни и свободы – это копье.

– Нет, это нельзя делать! – вскочил с места Стогов-Абашидзе. – Это не выход! Надо придумать что-нибудь другое.

– Не о чем тут думать! – выкрикнула Вероника Павловна, сидевшая до этого настолько тихо, что мы даже позабыли о ее существовании. – Речь идет о жизни моего сына! А вы беспокоитесь о дурацкой ржавой железке!

Стогов-Абашидзе хотел возразить, но Бредников решительно пресек дискуссию.

– Все уже решено! – сказал он, ударив ладонью по столу. – Меняем копье на мальчика, по возможности пытаясь задержать преступников и не дать им увезти артефакт. Но главное – безопасность мальчика. Все! Аркадий, выходите на связь с похитителями.

* * *

Аркадий позвонил по номеру телефона, оставленному ему похитителями. Бредников, разумеется, пробил телефон по базе: это был телефон, установленный в обычной московской квартире, сдававшейся внаем. Квартиру взяли под наблюдение, но она явно была пуста. Поступивший звонок от Аркадия был записан на автоответчик. Спустя полчаса после звонка Аркадия кто-то удаленно включил автоответчик и прослушал запись. А еще минут через десять зазвонил мобильник Аркадия. По просьбе Бредникова Аркадий включил запись разговора.

– Господин Вахрушин! Я рад, что вы выполнили свое обязательство, невзирая ни на что. Надеюсь, что ваша решимость не ослабеет и мы сумеем завершить дело к обоюдному удовольствию, – сообщил голос похитителя. – Теперь слушайте меня внимательно. Завтра ровно в три часа дня вы должны встать у южного выхода со станции метро «Тульская», между лестницей в метро и ближайшим входом в торговый центр «Ереван Плаза». При себе вы должны иметь копье Дракулы, уложенное без всякой другой упаковки в спортивную сумку на «молнии». Вы должны быть один. Вы меня поняли?

– Я понял, – ответил Аркадий. – Одно предварительное условие: освободите Порхова. И еще, как я понял, Крутов тоже у вас в руках. Его тоже необходимо освободить.

– Хорошо, – неожиданно легко согласился похититель. – Они ровно в три будут на «Тульской».

– Тогда у меня больше нет условий, – ответил Аркадий и тут же уточнил: – Вы привезете и Володю на «Тульскую»?

– Нет. На «Тульской» вы получите дальнейшие инструкции. Но можете не переживать: к четырем часам дня Володя уже будет у вас, живой и здоровый. Разумеется, при условии, что копье Дракулы окажется у нас. До завтра!

– Я должен поговорить с Володей! – потребовал Аркадий.

– Без проблем! – ответил похититель, и тут же в трубке раздался голос Володи:

– Дядя Аркаша! Это я! Со мной все в порядке.

– Ты помнишь, какого цвета моя любимая куртка? – спросил Аркадий.

– Да, конечно! Коричневая, оленьей кожи… А почему вы спрашиваете?

– Я завтра в ней приеду забирать тебя, – ответил Аркадий, с облегчением переводя дух: это не запись, это действительно он разговаривает сейчас с Володей, живым и здоровым.

* * *

Назавтра с половины третьего дня я, Тавров и Бредников сидели в одном из кабинетов верхнего этажа здания Арбитражного суда, выходящего окнами на «Ереван Плаза». Мы вооружились биноклями, и место действия было словно на ладони. Минут через пятнадцать из метро вышел Аркадий со спортивной сумкой через плечо. По настоянию Бредникова Аркадия снабдили микрофоном с передатчиком, смонтированными в его же мобильном телефоне вместо модуля камеры, так что теперь мы могли слышать все, что будут говорить Аркадий и его собеседники по телефону. Аркадий нервно расхаживал между выходом из метро и «Ереван Плаза», куря сигарету за сигаретой. Вот из дверей «Ереван Плаза» вышли двое парней и подошли к Аркадию. Тот бросился их обнимать.

– Ага, вот и Порхов с Крутовым, – заметил Бредников. – Значит, и похитители уже здесь. Сейчас смотрят, не притащил ли Вахрушин с собой хвост. Главное, не спугнуть их. Я операм запретил вести переговоры. Экстренный канал связи – только для меня. Пока я не начну говорить – полное радиомолчание.

– Думаешь, они здесь совершат обмен? – спросил Тавров.

– Нет, – отрицательно качнул головой Бредников. – Они поведут его туда, где будет трудно осуществить задержание. Но и мы не лыком шиты! Постараемся не лопухнуться.

Вдруг Аркадий вздрогнул и полез в карман: в его руке появился мобильный телефон. Я взглянул на часы: ровно три. Они! Бредников повернул ручку громкости на пульте стоявшей на столе рации, и я услышал через динамики уже знакомый голос:

– Рад вас видеть, господи Вахрушин! Добрый день!

– Надеюсь, что он будет добрым, – сухо ответил Аркадий. – И это в первую очередь зависит от вас.

– Мы выполним все свои обязательства. Но, разумеется, приняв меры предосторожности. Поэтому возле торгового центра мы с вами на контакт не пойдем. Нам нужно убедиться, что все чисто. Поэтому вам следует сделать вот что: идите к ближайшей лестнице Автозаводского моста – кстати, она прямо у вас за спиной. Вам следует подняться по лестнице на пешеходную дорожку моста. Там вы пройдете ровно до середины моста и остановитесь. Определить середину моста просто: с наружной стороны ограждения висит знак, обозначающий для судов фарватер, – вот прямо напротив этого знака вам и следует встать. Разумеется, с вами никого не должно быть. Никто не должен торчать на мосту.

– Я знаю, что никого не должно быть со мной, – раздраженно ответил Аркадий. – Могли бы это мне не повторять.

Похититель коротко хохотнул и отозвался с иронией:

– Так это я не для вас говорю, а для советника юстиции господина Бредникова. Он ведь сейчас наш разговор слушает, не так ли?

Бредников побагровел и выругался.

– Идите, идите, господин Вахрушин, – поторопил похититель Аркадия. – Я вам перезвоню, когда вы окажетесь в назначенном месте.

– Какая сволочь! – прошипел Бредников. – Они, скорее всего, по внутреннему кольцу проедут. Так, надо менять дислокацию!

Мы, прихватив бинокли, большую подзорную трубу на треноге и рацию, переместились в комнату, выходящую окнами на реку и Автозаводский мост. Работавшие в комнате женщины испуганно смотрели на нас.

– Извините за беспокойство, дамы! – поспешил их успокоить Бредников, доставая удостоверение. – Следователь прокуратуры, советник юстиции Бредников. На полчасика мы здесь организуем наблюдательный пункт. А вы можете пока сходить попить кофе. Девушка! Позвольте ваш телефон. Всего один звонок!

Бредников взял со стола мобильник, набрал номер.

– Это я, с чужого телефона звоню для конспирации. Короче, гляди в оба. Наш клиент на середину моста пошел, со стороны внутреннего кольца. Скорее всего, подъедут по внутреннему кольцу на машине и заберут предмет. Кольцо сейчас летит, так что если зевнем, то упустим. У меня мост как на ладони; если они на машине подъедут, я немедленно вам и марку, и номер передаю – вы сразу же на перехват. Все, до связи!

Из стоявшей на столе рации донесся сигнал: это снова звонил Аркадию похититель.

– Я на месте, – сказал Аркадий.

– Я вижу, – отозвался похититель. – Оставайтесь на связи и ждите указаний.

– Откуда он может вести наблюдение? – спросил я Бредникова.

– Откуда угодно! – с досадой ответил Бредников. – Хотя бы оттуда, откуда наблюдаем мы. Отсюда до места, где стоит Вахрушин, метров триста. Или из соседнего здания налоговой инспекции – оттуда метров четыреста. Около того до высокого административного здания ЗИЛа. А вот от того офисного здания вообще меньше двухсот метров. И еще несколько зданий в пределе полукилометра. Так что есть откуда наблюдать. Но самое плохое не то, что они все видят……

– Следующие мои слова адресуются в первую очередь господину Бредникову, – раздался голос похитителя. – Тут мельтешат опера в бронежилетах и ОМОН. Вы знаете, что такое «Корд»? Это автоматическая снайперская винтовка калибра двенадцать и семь десятых миллиметра. Даже в облегченном исполнении «Корд» своей пулей разнесет в клочья любой бронежилет. Так вот: у нас есть на позиции один человек с «Кордом» и еще двое со снайперскими винтовками Драгунова «СВД». Мост как на ладони, эти трое могут организовать на мосту и прилегающей к нему территории ад – и вы ничего не сможете сделать. Кроме того, на данной территории заложено несколько мин-сюрпризов. Так что имейте в виду: любая попытка сыграть не по моим правилам – и ад вам обеспечен! Минимум полсотни трупов я вам гарантирую.

– Вот это и есть самое плохое, – пробормотал Бредников. – Нам понадобится целый день, чтобы блокировать и прочесать высотные здания в радиусе километра. Они все рассчитали, сволочи!

– Я надеюсь, что все пройдет без глупостей, – снова раздался голос похитителя. – Господин Вахрушин, посмотрите направо: к вам со стороны Автозаводской по мосту приближается мальчик. Он идет к вам. Он подойдет к вам, и дальше вы будете следовать нашим указаниям. Мне не хочется об этом говорить, но вы с мальчиком на прицеле, поэтому постарайтесь быть точным. Как видите, мы выполнили ваше требование. Теперь ваша очередь. Оставайтесь на связи!

Действительно, со стороны Автозаводской улицы по мосту шел мальчик. Он приблизился к Вахрушину метров на двадцать и, не выдержав, побежал.

– Володя! – хрипло выкрикнул Вахрушин, обнимая мальчика одной рукой, а другой продолжая прижимать телефон к уху. И чего бы ему не обзавестись гарнитурой блютуз?

– Господин Вахрушин, теперь будьте предельно собраны, – раздался голос похитителя. – Возьмите спортивную сумку в руки и отделите от нее плечевой ремень. Можете его бросить, он нам не нужен. Так, хорошо. А теперь посмотрите вниз: под вами проплывает прогулочный теплоход. На верхней палубе стоит человек. Бросьте ему сумку с интересующим нас предметом. Если вы промахнетесь, то немедленно погибнете вместе с мальчиком. Ясно? Итак, бросайте!

Я увидел, как Вахрушин бросил с моста сумку и человек на верхней палубе прогулочного теплохода поймал эту сумку, раскрыл ее, увидел содержимое и помахал рукой.

– Все, господин Вахрушин! Благодарю вас за сотрудничество. Теперь вы можете с мальчиком отправляться домой. А господин Бредников может приступать к перехвату преступников.

Теплоход неторопливо поворачивал за излучину реки. Человек с верхней палубы ушел. Бредников торопливо принялся отдавать приказы по рации:

– Прогулочный теплоход, идет вверх по реке. Прикажите ему причалить к пристани на Павелецкой набережной. Всех шлите туда! Приметы разыскиваемого следующие…

Тем временем мы с Тавровым перешли в помещение, откуда был хорошо виден участок реки за излучиной. Я поднес к глазам бинокль и увидел, что за излучиной реки у берега стоит баржа. Прогулочный теплоход прошел совсем рядом с бортом баржи, не более полутора метров, и человек с теплохода легко преодолел это расстояние. Перепрыгнув на баржу, человек быстро прошел по палубе и перебрался на берег по спущенным с баржи сходням.

– Он уходит! – крикнул я Бредникову. – Человек со спортивной сумкой перебрался на берег, недалеко от завода «Динамо».

– А-а, черт! – простонал Бредников. – Новая вводная: срочно прочесать район между Автозаводским мостом, Третьим транспортным кольцом и улицей Ленинская Слобода. Приметы преступника те же. Проверять все машины, покидающие этот район!

– Без толку! – скептически оценил Тавров. – Похоже, у них в этом районе все схвачено, потому и назначили встречу здесь.

* * *

Тавров оказался прав: прочесывание района и обследование территории ничего не дало. Единственное, что удалось, так это найти место, где держали пленников: им оказалась та самая баржа. Накануне ее перегнали из Южного речного порта. Но это знание нам уже ничего не давало. Капитан прогулочного судна покаялся лишь в том, что он за деньги согласился подвезти человека до баржи, пришвартованной к берегу в районе завода «Динамо». И все!

Показания освобожденных пленников ничего не дали. Володя Соколов рассказал, что они с Вахрушиным удивились, что не встретили Лаврушина, но решили, что просто разминулись. Они прошли на стоянку, издалека увидев «Мерседес» Соколовой с тонированными стеклами, но в машине сидел не Порхов, а другой человек. Тут же к ним подскочили двое, их быстро и без шума затолкали в машину и обездвижили при помощи тряпки с пахучей жидкостью. Порхов рассказал, что к нему подошел человек, которого он принял за парковщика, – и больше ничего не помнил вплоть до того момента, когда очнулся в трюме баржи, переоборудованной под жилье гастарбайтеров. Похитители скрывали лица под масками и практически не разговаривали, кроме их предводителя.

Крутова взяли врасплох в том же самом дворе. Ему показалось странным, что предводитель похитителей тщательно расспрашивал его о тех, кто следил за особняком, и о поведении дворецкого Викентия – теперь-то ясно, что похитители почуяли конкурентов в лице людей Пихлера и опасались, что тот сумеет заполучить артефакт раньше. Так оно и получилось, но Пихлер не успел переправить копье – получается, что к счастью.

Встретившись со мной в кабинете Бредникова, Стогов-Абашидзе посетовал, что ценнейшая христианская реликвия снова исчезла, и самое ужасное – неизвестно, в чьих руках она окажется.

– А вам говорит что-нибудь имя Винценто Паоли? – спросил я.

– Да, я знал его лично, – подтвердил несколько удивленный Стогов-Абашидзе. – Познакомился, когда был в прошлом году в Григориане по делам Ордена. Доцент факультета истории и культурного достояния церкви папского Григорианского университета доктор Винченцо Паоли. К сожалению, недавно пришло известие, что он трагически погиб. А вы его откуда знаете?

– Как раз в связи с обстоятельствами его гибели, – ответил я. – Мы с господином Тавровым уполномочены неким клиентом, пожелавшим остаться инкогнито, провести расследование гибели доктора Паоли, а также еще нескольких людей, причастных к поискам копья Дракулы. Поэтому я хотел бы задать вам несколько вопросов.

Честно говоря, я начал разговор со Стоговым-Абашидзе без особой надежды на результат. Но именно он, сам того не ведая, дал мне в руки кончик той самой нити, которая вывела меня к разгадке тайны.

Глава 13

Последующие три дня я провел в Интернете, вылавливая по крохам интересующую меня информацию. Воистину в удивительное время мы живем: за несколько часов в Интернете можно найти информацию, которую Штирлиц собирал бы годами. Главное: знать, что искать. Теперь я знал.

Я позвонил Таврову сразу, как только кирпичики набранных мною фактов сложились в прочное здание убедительной версии.

– Валерий Иванович! Вы можете быстро связаться с вашим другом, который удружил нам клиента с копьем Дракулы?

– Разумеется! Но в чем дело? – удивился Тавров.

– Пусть устроит нам встречу с клиентом, – предложил я. – Я думаю, если мы встретимся с ним лично, то нам удастся получить с него хоть какие-то деньги. Формально говоря, мы так и не выяснили ничего из того, ради чего он нас нанимал, поэтому разговаривать с его посланцем-немчурой заведомо бесперспективно: этот ходячий параграф следует только букве инструкции. И еще важно, чтобы при этом разговоре присутствовал Причард. В случае чего, он может стать свидетелем наших показаний.

– Думаю, что сделать это можно, – отозвался Тавров. – Считай, что встреча уже организована. А теперь объясни, что ты задумал.

– Приезжайте ко мне домой, и я покажу вам все материалы, – предложил я.

Менее чем через час Тавров уже сидел перед моим компьютером, изучал собранные мной материалы, слушал мои объяснения и на глазах его вид становился все более и более озабоченным. Когда я закончил, то он мрачно прокомментировал:

– Если все действительно обстоит так, как ты рассказал, то действовать надо незамедлительно.

– Вот именно! – подтвердил я. – Поэтому вам следует немедленно связаться с вашим графом: он нас сосватал этому богатому клиенту, так теперь пусть поможет расхлебать всю эту кашу.

– В первую очередь я свяжусь с Бредниковым, – возразил Тавров. – Он все еще ведет дело, он может помочь нам по линии Интерпола. Кто знает, как все обернется?

– Тогда я жду вашего звонка.

* * *

Тавров позвонил уже на следующий день.

– Граф созвонился с клиентом, и тот согласился с нами встретиться. Встреча произойдет через три дня, в Которе.

– Где? – переспросил я.

– В Которе. Это в Черногории.

– Да, я знаю. Но почему там?

– Потому что этот наш клиент достаточно богатый человек, – пояснил Тавров. – Он недавно женился и проводит свадебное путешествие на роскошной яхте, плавая по Адриатике. Сейчас яхта стоит в порту Бари, в Италии, вечером уйдет в Боко-Которскую бухту и послезавтра она должна ошвартоваться в Которе. Так что не теряй времени и покупай билеты на рейс.

Поскольку был не сезон – середина марта, – то с приобретением билетов не было проблем: уже через пару часов я получил распечатку двух электронных билетов на регулярный рейс «Монтенегро Эрлайнс» из Домодедово до Тивата. Разница в цене между бизнес– и экономклассами оказалась более чем вдвое. Но поскольку формально наши расходы все еще должен был оплачивать клиент, то я решил напоследок шикануть. Думаю, что человек, проводящий свадебное путешествие на океанской яхте, не обеднеет из-за лишних восьми сотен евро!

Рейс отправлялся в очень удобное время – в половине третьего дня, поэтому мы с Тавровым успешно выспались и, дав поправку на возможные пробки, прибыли в аэропорт к полудню. Преимущество регулярного рейса по сравнению с чартером – высокая вероятность вылета точно по расписанию. Так оно и получилось: вылетев в половине третьего из Домодедова, в начале пятого по местному времени мы уже приземлились в Тивате. Поскольку при себе мы имели лишь по небольшой спортивной сумке, то получать багаж нам было не нужно, и мы сразу направились к стоянке такси. Еще не было пяти часов вечера, когда мы уже подкатили к главным городским воротам древнего города Котор.

Посреди живописного залива красовалась прелестная яхта «Си Лэйди» – цель нашего путешествия. Надо отметить, что она уступала в размерах и внешней роскоши той яхте, на которой мне довелось побывать в прошлом году в поисках ятагана братьев-пиратов Барбаросса. Впрочем, воспоминания о той роскоши я сохранил не самые светлые: кое-кто всерьез намеревался похоронить меня и еще полтора десятка человек в этом роскошном гробу на дне морском, и лишь случайность помешала этому осуществиться.

Надеюсь, что в этот раз короткое путешествие не будет столь опасным.

У пирса нас уже ожидал катер, который и доставил нас к яхте. Оказалось, что ждали только нас, и едва мы ступили на палубу, яхта двинулась к выходу из залива.

Хозяином на борту оказался наш клиент: полноватый плешивый мужчина лет шестидесяти пяти на вид. Он наконец раскрыл инкогнито: звали его Арчибальд Брэдли, но со свойственным американцам демократизмом, энергично пожимая нам руки, он сразу предложил звать его просто Арч. Из гостей на борту также находились друг Таврова сэр Роберт граф Данало и хорошо знакомый мне господин Причард, радостно приветствовавший нас. Больше знакомых лиц на яхте я увидеть не ожидал. И, как выяснилось, я ошибался.

– Позвольте, господа, представить вам мою жену, – сообщил Брэдли. Я взглянул на супругу миллионера, и слова приветствия застряли у меня в горле. Не то чтобы я ожидал увидеть Анджелину Джоли, Дженнифер Лопес или еще какую-нибудь голливудскую звезду – но в любом случае я не ожидал увидеть вдову Сереги Шергина. Ирина не подала вида, что мы знакомы, и с милой улыбкой поздоровалась с нами. Когда процедура взаимного представления закончилась, Брэдли обратился к нам:

– Через полчаса будет накрыт ужин. Пока прошу всех к аперитиву.

– Я могу показать вам яхту, господа! – предложила Ирина. Ее английский оказался не слишком хорош, но для женщины, которая еще пару месяцев назад вряд ли знала его в объеме школьной программы пятого класса, успех был невероятный. Мне ужасно захотелось узнать причины столь поразительной метаморфозы, и я с радостью откликнулся на предложение. Ирина подхватила меня под руку и повлекла по лестнице вниз. Мы очутились в просторной спальне, оформленной со сдержанной роскошью. Однако сама Ирина не была склонна демонстрировать сдержанность. Едва закрылась дверь, как она обхватила меня руками и впилась жадными губами так, что я чуть не задохнулся. С трудом освободившись, я пробормотал:

– Что ты, что ты… Кто-нибудь может увидеть, и нас тогда спустят за борт…

– Да брось ты! – прыснула Ирина. – Арч добрый! Но насчет «увидят» ты прав. Идем сюда!

Не дав мне опомниться, она втолкнула меня в ванную.

– Как вообще ты здесь оказалась? – успел спросить я.

– Потом расскажу! – отмахнулась Ирина, запирая дверь изнутри. – И ты расскажешь, как тебя сюда занесло. Как здорово, что ты здесь! Первый нормальный мужик за последний месяц. Как я до сих пор не умерла, не представляю!

Ирина уселась на край мраморного умывальника и притянула меня к себе.

– Э-э… Ира! Но я не готов, – попробовал уклониться я. В ответ Ирина хихикнула, положила мои руки себе на бедра. Хитро сделанный разрез платья позволил беспрепятственно скользнуть моим ладоням сквозь барьер тонкой ткани. Под платьем у нее оказались лишь пояс и чулки.

– Все еще не готов? – прошептала Ирина, принимаясь за мои брюки. Она проворно скользнула вниз, умело управившись с ремнем и «молнией». О-о! Я почувствовал, что готов. Эта женщина заведет и покойника!

– Вот и ладушки! – обрадовалась Ирина, снова впиваясь в мои губы жарким поцелуем и обхватывая меня стройными ножками в чулках, от ощущения прикосновения которых у меня по телу пошла горячая волна.

– Только бы умывальник выдержал! – пробормотал я.

– Выдержит! – заверила Ирина. – Это же каррарский мрамор!

– Ты знаешь, что это означает? – не удержался я от вопроса: внезапно расширившийся кругозор Ирины потрясал не менее, чем стремительно прорезавшееся у нее знание английского языка.

– Ну… это, типа, особо прочный мрамор, – выдохнула Ирина, и от ее жаркого дыхания мне окончательно снесло голову.

* * *

– Ого! – сказала Ирина, слезая с умывальника и взглянув на часы. – Давай-ка быстренько наверх, пока тебя не стали искать. Если благоверный про меня вспомнит – скажи, что я переодеваюсь.

Я вернулся к компании, сгруппировавшейся возле стола с напитками. Граф, видимо, рассказывал что-то смешное, поскольку время от времени Брэдли и Причард разражались хохотом. Тавров английского не понимал, но вежливо усмехался, поддерживая общее веселье. Увидев меня, он недовольно прошипел:

– Где ты был?! Я тут извелся весь. Думал, что тебя уже за борт спустили.

– Хозяйка показала мне интерьер яхты, – пояснил я, оглядывая штаны в поисках возможных следов своей моральной неустойчивости.

– Вот как? – удивленно взглянул на меня Тавров. – И как тебе?

– Неплохо, неплохо. Особенно понравилась раковина из каррарского мрамора, – не удержался я.

– Что? Такая красивая?

– Да. Но главное – прочная.

Тавров лишь покачал головой. Я сокрушенно пожал плечами.

Ужин был под стать яхте: не то чтобы вкусный или богатый, но такой же сдержанно роскошный. Впрочем, на меня все это не производило особенного впечатления: после прошлогоднего визита на воистину роскошную яхту русского олигарха господина Шарина арендованное скромным американским миллионером судно выглядело как санаторий работников пищевой промышленности СССР в сравнении с современным пятизвездным отелем. Перед десертом я, горя от нетерпения узнать историю метаморфозы Ирины, пригласил ее потанцевать. Под волшебную музыку Криса Айзека она поведала мне удивительную историю. Когда во время пребывания на берегу Персидского залива она поссорилась с новым русским ухажером, то не придумала ничего лучше, как улечься на матрас и отправиться поплавать в море. Как и следовало ожидать, разморенная жарой и убаюканная легкой волной Ирина уснула, и коварное течение быстро унесло ее от пляжа. Она проснулась от толчка: матрас ударился о борт яхты, и Ирина очутилась в воде. На ее дикий крик отреагировали: ей по голове немедленно ударил брошенный с борта яхты спасательный круг, от удара которым она почти потеряла сознание и неминуемо потонула бы, если бы экипаж не проявил завидной расторопности.

Когда мы вернулись к столу, Брэдли как раз рассказывал эту историю.

– Когда из воды в трех милях от безжизненного берега извлекли тело прекрасной незнакомки, я был сражен наповал ее красотой и беззащитностью. Я взмолился: Господи! Если ты послал мне эту женщину на склоне моих жизненных лет, то не дай ей умереть – и я женюсь на ней! Господь сжалился надо мной, и я, как видите, сдержал свое слово!

Меня начали терзать какие-то смутные подозрения, и я спросил у Брэдли:

– Скажите, Арч! А чем вы занимались, пока не разбогатели?

– Я окончил Массачусетский технологический институт и работал в НАСА инженером, – ответил Брэдли. – На мысе Канаверал. Готовил к старту «шаттлы». Вы представляете, что это за работенка?

– Представляю! – со знанием темы отозвался я. – Я окончил факультет космонавтики Московского авиационного института и два года готовил к запуску спутники на космодроме Плесецк.

– О! Да мы коллеги! – обрадовался Брэдли.

Кто бы сомневался! Да, Ирина осталась верна себе в своих предпочтениях.

Когда Ирина вышла к нашей компании, то меня поразило исходящее от нее в буквальном смысле сияние. В свете ярких ламп искрились многочисленные бриллианты роскошного колье, удлиненных серег, заколки и колец.

Похоже, Ирина наконец нашла свое счастье.

* * *

За кофе и сигарой Брэдли перешел к делу.

– Господин Тавров и господин Булгарин! Я весьма ценю ваши усилия и ваш профессионализм и ни в коем случае не сожалею, что обратился к вам по рекомендации сэра Роберта. Не ваша вина, что расследование не увенчалось успехом. В любом случае я компенсирую все понесенные вами расходы и затраченные вами время и усилия. О сумме вознаграждения договоритесь с господином Шмидтом.

– Позволю себе не согласиться с вами, Арч! – возразил я. – Совсем недавно открылись новые обстоятельства, которые мы не стали включать в отчет, поскольку решили изложить их вам при личной встрече.

– Вот как? – удивился Брэдли, пристально глядя на меня. – Неужели вам все-таки удалось найти убийц Харриса, Паоли и Георгеску?

– Нам удалось найти человека, организовавшего эти убийства, – ответил я.

– Как?! – воскликнул Причард. – Почему же я ничего не знаю?

– Сейчас узнаете, – пообещал я, отхлебывая эспрессо из изящной фарфоровой чашки.

– И кто же он? – спросил Брэдли, испытующе сверля меня взглядом.

– Это тот, кто убедил вас начать поиски копья Дракулы, – ответил я.

– Профессор Харрис?! – изумился Брэдли, роняя сигарный пепел на ослепительно-белые брюки.

– Нет, что вы! – рассмеялся я. – Ведь вы лично никогда не встречались с профессором Харрисом, не так ли?

– Ну, он связался со мной, поведал историю о копье Дракулы, и я согласился профинансировать его поиски, – ответил Брэдли. – Профессор Харрис предупредил, что копьем интересуются многие авантюристы, и потому для конспирации не стал вступать со мной в личный контакт, первоначально он связался со мной через своего представителя…

– И этим представителем был господин Причард, – закончил я. – Именно он подобрал людей для группы исследователей и предложил конспиративный канал связи по линии Госдепартамента. Верно?

– Да, это так! – с вызовом ответил Причард. – Что в этом странного? Профессор Харрис весьма занятой человек и…

– Видите ли, господин Причард! – перебил я его. – Интернет – великая вещь! Там можно найти многое, если знаешь, что ищешь. Когда я решил узнать, кто такой профессор Эндрю Харрис, то я нашел огромное количество ссылок. Как выяснилось, он действительно именитый и уважаемый ученый. Только я не могу понять, с какой стати специализирующийся в области истории музыкальных инструментов человек, признанный эксперт в данной области, вдруг заинтересовался копьем Дракулы. Ну, скрипками Гварнери или Страдивари – это было бы понятно! Но копье Дракулы?!

– Научный кругозор профессора Харриса… – начал было Причард, но я снова перебил его, продолжив:

– …был широк, но не настолько! Зато я нашел человека, который охотно занимался поисками всевозможных артефактов, причем в основном вылавливал их из мутной воды криминального мира и хаоса военных конфликтов. Но вначале я сделаю небольшой экскурс в историю событий, которые все еще продолжаются.

Я сделал эффектную паузу, оглядев присутствующих. Все меня внимательно слушали, и я продолжил:

– Во время проведения операции «Буря в пустыне» в начале 1991 года союзными войсками, находившимися фактически под руководством военных властей США, было похищено более четырех тысяч предметов, имеющих культурное и историческое значение, в том числе и артефакты из Ура – одного из древнейших шумерских городов, основанного в пятом тысячелетии до Рождества Христова. Уже в 2003 году в музее «Метрополитен» в Нью-Йорке хранилось 326 исторических реликвий, пропавших из Ирака в ходе конфликта 1991 года. Тогда же в одном из лондонских антикварных магазинов были обнаружены пропавшие в том же 1991 году фрагмент дворцовой стены ассирийского царя Сеннахериба, правившего в Ниневии более 2600 лет назад, и барельеф из античного города Хатра на севере Ирака. Но настоящее разграбление Ирака началось после вторжения в страну под вымышленным предлогом – ликвидацией так и не найденного оружия массового поражения Саддама Хусейна – США и их союзников в марте 2003 года, которое продолжается по сей день.

– Что за чушь? – обиделся за родину Брэдли.

– Это не чушь! – возразил я. – В опубликованном в 2009 году докладе Международного координационного комитета ЮНЕСКО по охране культурного наследия Ирака, который основан на оценках ведущих мировых экспертов в сфере истории и археологии – из Британского музея, Центра археологических исследований и раскопок в Турине и многих других организаций, – констатируется, что войска международных коалиционных сил в Ираке во главе с США нанесли серьезный ущерб всемирно известному археологическому комплексу древнего Вавилона. Почти два года – с апреля 2003-го по декабрь 2004-го – этот археологический памятник использовался коалиционными силами во главе с США в качестве военной базы. Как указывается в докладе, в результате бездумных действий военных из стран антииракской коалиции Вавилону был нанесен серьезный ущерб, вызванный «рытьем канав, выемкой, перемещением и выравниванием грунта» – проще говоря, незаконными археологическими изысканиями. Среди наиболее пострадавших основных сооружений оказались знаменитые Ворота Иштар и Путь Процессий. После вторжения США и их союзников в Ирак в ходе войны 2003 года археологический комплекс был разграблен, предметы древности на глазах командования коалиции расхищали мародеры – как местные жители, так и солдаты коалиции. Многие экспонаты музеев Навуходоносора и Хаммурапи, ценности Вавилонской библиотеки и архива были разграблены и уничтожены. Лишь в 2005 году комплекс в печальном состоянии был возвращен государственному совету по древностям и культурному наследию Ирака. Разумеется, власти стран коалиции, и в первую очередь США, попытались сделать вид, что принимают меры по пресечению варварского расхищения наследия человечества. В аэропортах принялись задерживать военнослужащих и журналистов, возвращающихся на родину из Ирака. Однако изъятое таможенниками по сравнению со списками похищенных ценностей выглядело издевательством: двенадцать картин, изображающих Саддама Хусейна и его сына, – надо полагать, отнюдь не кисти Рубенса или Рафаэля; разнообразное позолоченное оружие и сувениры, принадлежавшие как Саддаму, так и высшим иракским чиновникам, – неплохой товар для аукционов, продающих картины Гитлера и автографы Геббельса. Результат явно невпечатляющ, и поэтому властям США срочно потребовалось более убедительное мероприятие. В том же 2003 году в лионской штаб-квартире Интерпола открылась представительная международная конференция по розыску похищенных культурно-исторических ценностей Ирака. Помимо представителей 181 страны, входящих в международную полицейскую организацию, во встрече участвовали представители ЮНЕСКО, Всемирного совета музеев, сотрудники таможенных органов и крупнейшие международные эксперты. В коммюнике конференции было заявлено о «создании совместной структуры», которая будет обладать «ресурсами и экспертными возможностями» для «эффективной работы по поиску пропавших ценностей». Там же было сказано, что по неполным данным – почему неполным? Ведь музейные каталоги не засекречены! – из Археологического музея в Багдаде и других музейных и библиотечных хранилищ на территории Ирака пропало в общей сложности двести тысяч экспонатов, большинство из которых представляет общемировую ценность. Конференция проходила почему-то за закрытыми дверями и сопровождалась повышенными мерами безопасности. Через два дня после открытия конференции на ней выступил министр юстиции и генеральный прокурор США Джон Эшкрофт. Предполагалось, что в Лионе Эшкрофт расскажет о мерах, предпринимаемых присутствующими в Ираке американскими силами – то бишь оккупантами, – «для прекращения грабежей и розыска похищенных иракских культурно-исторических ценностей». Я выписал наиболее яркие перлы из выступления Эшкрофта. Минуту……

Я достал из кармана листок бумаги и продолжил, сверяясь со шпаргалкой:

– Примечательно: мировое наследие человечества в речи Эшкрофта вдруг стало «иракскими ценностями» – то есть их можно в любой момент объявить законными трофеями. Далее Эшкрофт выдал примечательные тезисы: «Разграбление иракских музеев и библиотек было организовано преступными группами» – кстати, кроме солдат «коалиции», других «групп» там не было и быть не могло, – «которые преднамеренно использовали создавшуюся в стране ситуацию». Таким образом, Эшкрофт недвусмысленно снял с оккупационных войск ответственность за грабежи и насилие. Далее тоже неплохо: «Наша задача состоит сейчас в том, чтобы выйти на след этих преступных групп, арестовать их членов и вернуть украденные произведения искусства». Это – без комментариев. В заключение Эшкрофт лицемерно призвал Интерпол «активно подключиться к поиску и возвращению в Ирак украденных ценностей, так как действовавшие в стране преступные группировки могут иметь глобальные связи». Несомненно, оккупационные войска, безусловно, имели глобальные связи! Ведь в коалицию оккупантов входили военнослужащие из сорока стран, в основном из тех, где местные власти за подачки из Вашингтона согласились отправить своих парней на чужую землю грабить, убивать и умирать по приказу чужого дяди. Впрочем, девять из них – включая верного подельника США Великобританию, – видимо, сочтя подачку недостаточной, вывели к сегодняшнему дню войска из Ирака. Но самым примечательным в речи Эшкрофта было следующее замечание: «Сейчас в Ираке находится группа американских специалистов, которая ведет поиск лиц, связанных с бандами, грабившими музеи и библиотеки». И сколько времени они там находятся? И каковы результаты их деятельности? А результаты таковы. Директор Иракского государственного департамента исторических памятников и наследия Дони Джордж сообщил прессе: в Иракском национальном музее в Багдаде полностью уничтожена научная работа, которая велась последние 100 лет. При осмотре разграбленного музея его сотрудники обнаружили профессиональные стеклорезы, оставленные грабителями. Из чего следует: грабила музей не толпа мародеров, а люди, отлично знавшие, что им нужно. Дони Джордж обратил внимание на примечательный факт: «Ни одна гипсовая копия, которая хранилась в музее, не тронута. Брали только то, что представляет историческую ценность. В результате мы потеряли то, что составляет достояние всего человечества – бесценные шедевры искусства, уходящие в глубину веков на 5 тысяч лет». И Дони Джордж бросил упрек оккупантам: «Не министерство нефти, а национальный музей должен быть взят под охрану американскими войсками в первую очередь, поскольку здесь представлена история и культура всего человечества». Наивный! Его и взяли – но совсем другие люди! Не так ли, господин Причард?

– А при чем тут я? – натянуто улыбнулся Причард.

– Это я объясню немного позже, – пообещал я. – Добавлю, что ту же самую картину мы наблюдаем и в Афганистане, оккупированном войсками НАТО. По утверждению члена комиссии по международным делам парламента Афганистана Мир Ахмаджоенда, «представители военных сил иностранных государств по ночам копают. В отдаленных районах страны действуют даже неправительственные организации, они также в этом замешаны. Однако, к сожалению, за последние восемь лет ни один контрабандист, вывозящий объекты культурного наследия Афганистана, не был привлечен к суду. Никто не был арестован, никого не посадили и не было даже ни одного следствия». Объяснения понятны: у афганского правительства просто нет ресурсов. Семь лет назад был создан специальный отдел полиции по борьбе с нелегальными раскопками. Однако 500 полицейских – это очень мало. Особенно если учесть, что многие подобные раскопки проводятся по ночам и в районах, подконтрольных силам НАТО. Что командование сил НАТО, естественно, отрицает. Таковы факты! А теперь о вас, господин Причард! Ведь я уже говорил, что в Интернете можно найти немало интересного?

– Давайте ближе к делу, – сухо предложил Причард. – В чем конкретно вы меня обвиняете?

– Я? Да что вы! – рассмеялся я. – Вы побывали за последние годы и в Ираке, и в Афганистане в качестве представителя некой неправительственной организации с загадочными функциями. Когда этой организацией заинтересовались местные иракские и афганские активисты, а также журналисты, то выяснилась несомненная связь между потоком контрабанды исторических артефактов и деятельностью загадочной организации. А координировал ее деятельность специалист по исследованиям Средних веков Брауновского университета доктор философии Роберт Причард. И когда деятельность господина Причарда привлекла внимание прессы, то случилась поразительная вещь: все как-то само собой загасло, а господин Причард исчез. Как выяснили дотошные журналисты, скандал загасил Госдепартамент США. Разве не так?

– Я подам на вас в суд, – сухо отозвался Причард.

– Это ваше право! – с иронией согласился я. – Но у меня почему-то есть уверенность, что Арч испытывает доверие к найденной мною информации. Так ведь, Арч?

– Продолжайте, господин Булгарин, – сухо предложил Брэдли.

– Продолжаю! Когда в 1991 году с развалом Советского Союза в образовавшихся на территории империи квазигосударствах начался процесс разворовывания всего, что только можно было разворовать, исторические раритеты не составили исключения. И вот интересный факт: в начале 1993 года в Москву приехал господин Причард и вплоть до 2003 года путешествовал по территории бывшего СССР, периодически выезжая в Афганистан. Именно тогда господин Причард завязал связи с преступными группировками на территории бывшего СССР. И когда по вышеупомянутым причинам деятельность господина Причарда с 2007 года в Ираке и Афганистане стала невозможной, то он вернулся в Россию и задействовал свои связи для операции с копьем Дракулы.

– Предупреждаю, что вы должны будете в суде доказать каждое свое слово, иначе сами окажетесь за решеткой за клевету, – процедил Причард. – Найдутся люди, которые об этом позаботятся!

– Вы имеете в виду ваших высоких покровителей из Госдепартамента США, для которых вы за хорошее вознаграждение воровали ценности мировой культуры? – уточнил я. – Боюсь, что узнав подробности дела о копье Дракуле, они от вас отвернутся. Ведь поиски копья Дракулы были вашей инициативой, не так ли? Дело ведь обстояло так: вы случайно узнали от своего знакомого, ватиканского историка Паоли, о том, что, скорее всего, истинное копье Судьбы было передано императором Сигизмундом отцу Влада Цепеша – Владу Дракулу, как рыцарю Ордена Дракона, для «божественной помощи» в борьбе с турками. А когда вы связались с румынским историком Георгеску, то узнали, что тому удалось напасть на след копья Дракулы – хотя тот и не предполагал, что это копье Судьбы. И вы решили использовать потенциал этих ученых в своих интересах. Оставалось найти того, кто оплатит исследования. И вы придумали гениальный ход: связались с собирателем раритетов господином Брэдли от имени ученого с мировым именем профессора Харриса. Расчет оказался верен: господин Брэдли вряд ли дал бы деньги под имя сомнительного авантюриста и вора Причарда, а вот под профессора с мировым именем и безупречной репутацией Харриса – без проблем! Убедив Брэдли в необходимости соблюдения конспирации, вы осуществляли практически все общение и обмен информацией через свой «почтовый ящик» в Госдепартаменте. И план сработал! Совместными усилиями вам удалось выйти на копье Дракулы и, используя материалы, собранные в архиве Ватикана доктором Паоли, вы убедили господина Брэдли, что это бесценная христианская реликвия – копье Судьбы, оно же копье Лонгина, оно же копье святого Маврикия. Ведь так, Арч?

– Да, именно так! – подтвердил Брэдли. – Я согласился приобрести копье за солидную сумму у Причарда. Мне и в голову не приходило, что оно добыто преступным путем!

– Когда вы, Арч, согласились приобрести копье Дракулы, вы тем самым подписали смертный приговор Харрису, Паоли, Георгеску и совсем вам не знакомому Сергею Шергину. Эти люди стали не только не нужны Причарду, но и просто опасны, ведь они слишком много знали. Используя свои связи в среде расползшейся на волне «свободы» по всему миру так называемой «русской мафии» – среди которой, кстати, этнических русских мало, – Причард организовал и «загадочное» исчезновение Харриса, и «несчастный случай» с Паоли, и крайне сомнительное «самоубийство» Георгеску и, наконец, откровенное убийство Шергина. Прибавьте к этому похищение трех человек, включая несовершеннолетнего, и причинение тяжкого ущерба здоровью несчастного господина Лаврушина – впечатляющая картина получается, не правда ли?

– Все это всего лишь ваши домыслы, – усмехнулся Причард. – Доказательств у вас нет.

– Что касается смерти Харриса и Паоли, то у меня доказательств нет, – согласился я. – Но их уже ищут и обязательно найдут и ФБР, и итальянская полиция. А вот в остальном… Как раз перед отъездом сюда господин Тавров получил известие от румынских властей, что ими были арестованы двое российских граждан, пытавшихся убить третьего российского гражданина, некоего Ивана Астахова, проживавшего в Румынии под чужим именем и по чужим документам. Поскольку настырный румынский следователь Василь Радулеску сумел доказать причастность Астахова к убийству Георгеску, то Астахов под давлением фактов начал сотрудничество со следствием и дал следующие показания. Его давний знакомый, господин Причард, предложил ему убить Шергина, при котором должны находиться некие артефакты. Артефактов не оказалось, но при Шергине имелась крупная сумма денег, из которой Причард и расплатился с Астаховым за «работу». И вскоре предложил другую работу: убрать в Бухаресте Георгеску. Астахов получил документы на чужое имя, прилетел в Бухарест, приобрел на черном рынке пистолет с глушителем и убил Георгеску в его собственной квартире. Поскольку при Георгеску оказалась гораздо более крупная сумма наличными, чем обещанная за его ликвидацию, Астахов решил не возвращаться в Россию – тем более что незадолго до этого он присвоил и перевел на зарубежный счет большую сумму денег, которую должен был поделить с подельниками. Это его и погубило: Причард вышел на банду Астахова и предложил ее членам за организацию похищения сына госпожи Соколовой не только денежное вознаграждение, но и в качестве бонуса выдать местонахождение их бывшего главаря-крысы. Как мы видим, Причард слово сдержал и сдал Астахова его бывшим подельникам в расчете на то, что «братаны» обязательно прикончат бывшего главаря за крысятничество. Однако не срослось! Так что румынский следователь Василь Радулеску просто жаждет общения с вами, господин Причард.

– Пусть помечтает, это не вредно! – самодовольно улыбнулся Причард. – Неужели вы не знаете, что у меня дипломатический паспорт? Так что вашему Радулеску придется ждать встречи со мной как минимум до пенсии!

– Боже мой, Боб! – воскликнул Брэдли. – Неужели это все правда?! Как ты мог!

– Я так понял, Арч, что ты так спросил: где это чертово копье?! – саркастически ухмыльнулся Причард. – А я спрошу: где деньги? Ведь ты не расторгнешь сделку, не так ли?

– Не провоцируйте Арча! – впервые вмешался в разговор граф. – Он честный человек. В противном случае ничто не мешает ему, повозмущавшись на публике вашими преступлениями, затем обменяться с вами втихомолку ключами от банковских ячеек. Ведь копье уже благополучно лежит в банковской ячейке одного из банков, не так ли?

– А вот здесь вы ошиблись, сэр Роберт! – осклабился Причард. Нервная гримаса практически не сходила с его лица. – Неужели я могу доверить бесценный раритет кому-нибудь еще? Все свое ношу с собой!

Причард запустил руку под куртку и движением фокусника извлек уже знакомый мне наконечник копья Дракулы.

– Вот! Деньги на бочку, Арч!

– Господа! Он просто маньяк! – объявил Брэдли и тут же деловито предложил: – Надо нам отобрать у него эту вещь!

– Попробуйте! – с угрозой отозвался Причард, мгновенно выхватывая из-под куртки пистолет. – Только двиньтесь – мозги повышибаю!

– Если я не двинусь, то как я заплачу тебе деньги? – спокойно поинтересовался Брэдли. – Не думаешь же ты, что я вожу на этом корыте мешки с наличными? Я дам указание господину Шмидту, и он переведет нужную сумму на твой счет.

– Спасибо, но я предпочитаю наличные, – ответил Причард. – Поэтому решим так: ты отдашь мне бриллианты этой сучки, а потом при случае обменяешь их на деньги. Мне не выгодно их продавать за полцены, а тебе невыгодно оставить их мне, поскольку они стоят дороже, чем оговоренная между нами сумма вознаграждения за копье Дракулы.

– Да, это разумно! – согласился Брэдли и повернулся к Ирине, при виде пистолета от ужаса впавшей в ступор. – Дорогая, придется снять колье и все остальное.

И тут Ирина моментально вышла из ступора.

– Ах так?! Сторговались за мой счет, козлы?! Да подавись!

Ирина рывком сняла усыпанное бриллиантами колье, оборвав застежку, и швырнула его в лицо Причарду. Не ожидавший такого поворота событий Причард не успел уклониться, и колье ударило ему по глазам. Вскрикнув, Причард машинально поднес руку с пистолетом к лицу. И тут Тавров показал, что за годы пенсии не утратил профессиональных навыков. Он мгновенно преодолел пару метров, отделявших его от Причарда, и вцепился в пистолет. Они оба упали на пол, а когда снова вскочили, то я увидел, что схватку выиграл Тавров: он держал в руке пистолет, направив его на Причарда. Тот стоял, растерянно глядя на нас и сжимая в руке копье Дракулы.

– Ты проиграл, Боб! – обратился к нему Брэдли. – Отдай копье мне и завтра в Бари я передам тебя итальянским властям. Извини, но это все, что я могу для тебя сделать. Ты проиграл!

Причард пришел в себя, от его растерянности не осталось и следа. Он саркастически ухмыльнулся и бросил с презрением:

– Нет! Это вы все проиграли!

С этими словами он подошел к открытому окну салона и с силой швырнул реликвию подальше в море. Я отчетливо видел в лунном свете, как копье Дракулы рыбкой нырнуло в темные воды Адриатики.

– Вот так! Принимайтесь за поиски заново! – ликующе сообщил Причард и расхохотался смехом Мефистофеля.

– Не-е-т! – прохрипел Брэдли. Его лицо побагровело, и он рухнул на пол салона, конвульсивно рванув и без того расстегнутый ворот рубашки. Ирина, всплеснув по-бабьи руками, кинулась к супругу. А Причард с довольным видом достал из кармана паспорт и помахал им:

– Дипломатическая неприкосновенность! Едва я сойду на берег, как за мной приедет машина консула Соединенных Штатов, и я первым же рейсом улечу на родину.

В его словах была горькая правда. Ну что же, и на этот раз злодей уйдет от заслуженного наказания. Ему не светит даже ночь в обезьяннике. Обидно!

Но тут Ирина поднялась с пола и с яростью прошипела по-русски:

– Вот уж хрен тебе!

И молниеносно выхватила паспорт из рук Причарда. Никто не ожидал этого от Ирины и, главное, этого не ожидал Причард. А Ирина кинулась к открытому окну салона и метнула паспорт по тому же маршруту, по которому Причард только что отправил копье. Паспорт, вращаясь в плоскости, словно диск летающей тарелки, вонзился в гладь моря и исчез. А Ирина повернулась к Причарду и с вызовом посмотрела на него: дескать, знай русских баб!

– Сука! – заорал Причард, сделал шаг к Ирине и занес руку для удара. Не знаю, как у них в Америке, но у нас в России принято заступаться за женщину. Я видел во французских фильмах, как положительные герои спокойно хлещут своих и чужих женщин по мордасам – у нас такие манеры присущи лишь быдлу, которое само надо лупить по мордасам. Что я при случае и делаю. И тут чисто автоматически я перехватил занесенную для удара руку Причарда, ударил его коленом в пах, затем приложил локтем по затылку, а когда он упал, от души врезал ему ногой в солнечное сплетение. Ах, как хорошо!

Ирина бросилась мне на шею и разрыдалась. Я мягко отстранил ее и сказал:

– Подбери колье, пока не сперли.

– Кто? – улыбнулась Ирина сквозь слезы.

– А хотя бы я! И не потому, что оно стоит дороже моей квартиры, а просто на память о тебе, – грустно усмехнулся я. Она была прекрасна, и мне страшно захотелось повторить те минуты на умывальнике каррарского мрамора. И я повторил бы, если бы бездыханное тело Ирининого законного супруга, распростертое на полу салона, молчаливо не взывало к сдержанности.

Эпилог

В порту Бари мы сдали Причарда итальянской полиции и немедленно повернули назад в Котор. Утром следующего дня, позавтракав в Которе, мы вернулись в Тиват и ночью уже были в Москве.

Причард переговорил с американским консулом, его дипломатический паспорт был подтвержден и, отсидев пару суток в итальянской тюрьме, он все-таки попал в Америку, где и скончался от сердечного приступа прямо в аэропорту имени Кеннеди. Видимо, у его высоких покровителей из Госдепартамента лопнуло терпение.

Граф Данало сумел по спутниковому навигатору примерно определить место, где Причард отправил на морское дно копье Дракулы, и ищет спонсоров для его поисков. Главная проблема в том, что в этом месте находится самая глубокая впадина Адриатического моря – где-то порядка километра.

Ирина на правах супруги попробовала претендовать на все состояние почившего господина Брэдли, но у того объявились многочисленные родственники, немедленно опротестовавшие завещание. Ирина нашла ушлого американского адвоката из русских эмигрантов, которого очаровала настолько, что он выстроил перед генетически склонными к сутяжничеству американцами такую устрашающе длинную цепь судебных разбирательств, что сумел свести дело к мировому соглашению и в итоге женился на Ирине. Узнав об этом, меня начали терзать смутные сомнения, и я, наведя справки об адвокате, с чувством глубокого удовлетворения узнал, что свое первое образование он получил в МАИ на факультете космонавтики.

Успехов тебе, земеля!

По мировому соглашению Ирине из всего многомиллионного состояния мужа достались пара ветхих особняков, на которых отчаялись найти покупателя, и драгоценности стоимостью в каких-нибудь полтора миллиона долларов. Зато на свадьбе она блеснула, одев на себя все полтора миллиона: как говорили гости, не каждая жена олигарха могла похвастаться великолепным набором драгоценностей, надетых одновременно.

Я использую выражение «как говорили гости», потому что не присутствовал на свадьбе. Разумеется, я был приглашен, но не пошел, потому что с щемящей грустью вдруг вспомнил про умывальник каррарского мрамора.

Content

Михаил Палев
Копье Дракулы

Пролог

Глава 1

Глава 2

Глава 3

Глава 4

Глава 5

Глава 6

Глава 7

Глава 8

Глава 9

Глава 10

Глава 11

Глава 12

Глава 13

Эпилог