Глен Хиршберг

Дети Снеговика

Моим родителям,

брату Киму и Сиду со снегом.

А также М. С, Дж. Р. и Т. К.,

которых я не знал и никогда не забывал.

1994

В темноте, сквозь завесу колючего мокрого снега кажется, что неосвещенные дома в центре Детройта склоняются друг к другу, словно затонувшие корабли на дне океана. Пузыри уличных фонарей уже разгорелись, и все колышется в шипящем сумраке. Даже транспортные огни плывут, будто пущенные по течению буйки, вливаясь в призрачный поток пятничного вечера. Несмотря на холод, окно у меня в кабине приоткрыто. Снаружи доносится лишь вкрадчивое похлюпывание шин и приглушенный индустриальный свист. На первый взгляд город выглядит точно таким же, каким я покинул его семнадцать лет назад. А может, это просто обычный эффект свежего снега.

Из ряда явно заброшенных машин, надсадно кашляя, выползает длинный синий «бьюик»; в раструбе света, исходящего от иллюминационных огней на куполе одного из зданий, виден сгорбленный профиль сидящей за рулем девушки. Она даже не взглянула в мою сторону, плавно проскользая мимо. На углу косо торчит обезглавленный фонарный столб, вмурованный в цемент у входа в крошечную бакалейную лавку с вывеской на арабском языке; автоматическая раздвижная дверь приоткрыта. В проходах между рядами шастают какие-то люди с коробками в руках. То ли грабят, то ли восполняют запасы, а может, переезжают или выносят мусор. Я медленно сворачиваю в Вудвордский проезд.

Снег уже посерел, и в окно плеснуло запахом земли. Искалеченные колымаги тянутся по мостовой, и я осторожно лавирую между ними, словно следуя за невидимой головной машиной, идущей из центра города по направлению к Трое. У меня тоже есть свой «троянский конь» – взятый напрокат «олдс» 1986 года с пробегом 78 000 миль на счетчике и без дефростера. Вообще-то я спрашивал у парня в «Развалюхах напрокат», нет ли у него «гремлинов» АМК.[1] Синих.

Но он ограничился вопросительным междометием и вручил мне полотенце для ветрового стекла.

Включаю радио и попадаю на волну WJR, где гоняют краткую сводку новостей: «В восточной части Детройта обнаружена женщина, страдающая болезнью Альцгеймера, запертая в доме с четырнадцатью собаками; в настоящий момент полиция разыскивает ее сына… Перестрелка на Грасьо… «Крылья» одерживают победу в Сан-Хосе…»

Затем вклинивается очередной выездной корреспондент. «Вот – слышите?» – вопрошает он, протягивая микрофон в ночь. И ты действительно начинаешь слышать: дороги ломаются, как лед на озере.

«Это оттепель, – сообщает корреспондент. – Вчерашняя резкая перемена погоды, очумевшей от двухмесячника минусовых температур, подействовала на дорожное покрытие, и, хотя сегодня вечером снова стало подмораживать, асфальт уже растрескался, и машины заносит на выбоинах».

До девятой мили – ни одного знакомого указателя, да и после не густо. В темноте над Ферндейлом материализуется смутный силуэт водонапорной башни детройтского зоопарка. Если бы я повернул налево, направо и проехал еще пять кварталов, то оказался бы у дома Спенсера, где мы ночевали втроем в ту ночь, когда из зоопарка сбежали львы. Это было в начале зимы 1976 года – еще до всего.

Я проехал поворот, где когда-то был «Мини-Майкс» – торговый центр по продаже автоматических игрушек, прежде чем у меня появилась мысль на него взглянуть, но я уже знал, что его там не будет. В единственное письмо, которое мать Спенсера прислала нам года, наверное, через два после нашего отъезда (приветствие, пять туманных строк об окончании ее бракоразводного процесса и о том, что в морозную погоду у нее в машине барахлит печка, но ни слова о сыне, кроме того, что он «какой-то чужой, по-прежнему очень злой и обидчивый, но бывает и нормальным – иногда»), она вложила статью о сердечном приступе хозяина «Мини-Майкса» и закрытии торгового центра. А сверху накарябала: «Просто я подумала, что вам это будет интересно». Еще она присовокупила журнальную фотографию доктора Дорети, запечатленного на подиуме перед реденькой толпой на площади Фила Харта в момент вручения ему премии Почетного гражданина города. Показав мне фотографию, моя мать забрала ее и, глядя на нее, тихо, словно молитву или проклятие, прошептала: «Сукин сын!» Потом она ее сожгла.

Регистраторше в мотеле на трассе Бирмингем-Троя нет еще и двадцати. Хорошенькая, с хвостиком. Трескает магазинное печенье и слушает музыку, от которой пузырятся подушечки ее наушников. Она даже не вздрогнула, когда я после минутного колебания поставил в журнале свое имя. Свое настоящее имя. А с чего это я взял, что она должна вздрогнуть? Ведь ей тогда и было-то, наверное, года два, не больше. К тому же я вроде никого не убил.

Хотя как сказать.

1976

Все началось на той неделе, когда я участвовал в пятой «Битве умов». У Джона Гоблина прорвался аппендикс – он чуть не умер и почти всю зиму провалялся в больнице, так что на дне рождения Терезы Дорети я был единственным мальчишкой. В тот день ей исполнилось десять лет.

Снегу тогда навалило выше колен, как будто не в меру разогнавшиеся облака столкнулись с землей и рассыпались в клочья. Ледяная корка на сугробах царапала икры. Пригнув голову, чтобы защитить глаза от ветра, я ковылял вдоль берез, с которых местная детвора ободрала всю кору.

С автобусной остановки в конце нашего квартала сквозь ветви клена просматривалось иллюминаторное окно Терезиной комнаты. За стеклом двигались тени – не лица, и даже не фигуры, а именно тени, и в тишине, в снегу я чувствовал себя рыбой, подплывающей к кораблю, чтобы потыкаться носом в его корпус. Может, какой-нибудь прилипалой (я много читал о них в книге «Занимательные рассказы о рыбах»), по ошибке принявшей эту махину за кита.

Дверь открыла Тереза. Со стены за ее спиной грозно скалилась маска из коллекции ее отца – черная и рогатая. Доктор Дорети называл эти маски целебными. Он говорил, что принимал их – а нередко и выпрашивал – как подношения в знак благодарности, когда, будучи, по собственному определению, «молодым врачом с романтическими устремлениями», исполнял свой профессиональный долг, разъезжая по многочисленным резервациям коренных американцев, а также когда путешествовал по Перу и Кении. Маски предназначались для отпугивания бактерий. Они висели на всех стенах и под особым наклоном, потому что, по мнению доктора Дорети, «болезнь подбирается крадучись, тайком; ни один вирус в мире не нападает в открытую».

Когда знаешь, что это за маски, то, по идее, они должны бы действовать успокоительно. Но всякий раз, входя в дом, я чувствовал себя беспомощным и парализованным. Я леденел от одного вида всех этих безглазых деревянных чудищ с искаженными ртами, а потом меня начинала бить дрожь. Не столько из-за самих масок, наверное, сколько из-за того, что их наличие предполагало присутствие в воздухе жутких тварей, которые так и норовят тайком прокрасться в твой организм.

Стряхнув оцепенение, я оторвал взгляд от стены и посмотрел на Терезу. Она была в чем-то белом – не помню, в чем именно, – с черной лентой в коротких белокурых волосах. О лице ее мне сказать особенно нечего. Но глаза ее уже тогда, до всего этого – смерть ее матери не в счет: она умерла намного раньше, – обладали странным свойством: они могли словно притаиться за веками, а потом вдруг сверкнуть из-под них, заглядывая куда-то вглубь тебя. В то время я не особенно рассматривал лица людей, но знал, что глаза у Терезы были карие и льдисто-матовые, цвета омоченной дождем земли. Еще у нее были толстоватые щеки и рот в форме лука: верхняя губа изогнута дугой, а нижняя – натянута, как тетива.

Другие девочки, в основном из нашего класса, привычными стайками расселись по всей комнате – кто на белых кожаных диванах, кто на ворсистом зеленом ковре, который манил к себе, как поросшая буйной травой лужайка. В тот раз я впервые был там без Джона Гоблина. Они дружили семьями – Гоблины и Дорети, и вместе отмечали все праздники. Осознав, что Джон не придет, я замандражировал, и на время это отвлекло меня от свирепых масок.

– С днем рождения, – произнес я неожиданно для себя и улыбнулся.

Пожалуй, это были первые слова, которые я сказал Терезе за месяц. Год назад мы с одноклассниками по негласному соглашению начали меняться местами по половому признаку, чтобы с удобного расстояния пестовать пробуждавшееся в нас чувство неловкости.

Возможно, я бы не ограничился поздравлением и сказал что-нибудь еще, в кои-то веки почувствовав уверенность в том, что Тереза была рада меня видеть, но, когда я протянул ей подарок, между нами неслышно вырос доктор Дорети.

– Мэтти! Добро пожаловать. Давненько мы тебя не видели. Тер-Тер, детка, смотри-ка – подарок от твоего архисоперника.

Доктор взял у меня подарок, потряс его и сунул в карман своего кардигана. Когда он вытащил руку, в ней белел шарик попкорна.

– Доппитание для подзарядки мозгов, – возвестил он и, потрепав меня за вихры, удалился.

Мне так сильно врезалось в память его лицо, что как-то вечером, уже в средней школе, я вдруг взял и нарисовал его портрет – через многие годы и за многие мили отсюда. Благодаря этому рисунку я и попал в Парсонс.[2]

Лысый череп доктора Дорети сиял, как капот автомобиля. Сухие и абсолютно непрозрачные глаза – таких я больше ни у кого не видел – отливали серым металлом и, казалось, были ввинчены в глазницы. Чего только он ни перепробовал, чтобы хоть как-то смягчить их взгляд, но ни то, что называлось у него «усы добродушного пугала», ни роджеровские свитера, ни перманентная улыбка не дали желаемого результата.

– Это переводнушка, – просипел я. Вдали от масок доктора Дорети в моей черепашьей шее прорезался голос.

– Для «Пожирателя людей»? – тихо, но с улыбкой спросила Тереза, мельком взглянув на меня через плечо.

– Там полустертыми буквами написано: «Берегись!» Я сам придумал. Сгодится хоть на бампер, хоть на решетку.

«Пожирателя людей» – изготовленный на заказ детский автомобиль – отец Терезы подарил ей на Рождество, что было для всех большим сюрпризом, так как он упорно не разрешал ей участвовать в гонках, которые устраивали мы с Джо Уитни и Джоном Гоблином. Она выбрала для автомобиля это имя по названию линии фронта миннесотских викингов и бутербродов с соленьями в «Эврис-Дели» на Долгом озере. Скорость у него была гораздо выше, чем у любой из тех машинок, что мы брали напрокат в «Мини-

Майксе». Но мисс Дорети оказалась никудышным водителем.

– А я сделала попкорновые шарики, – сказала она.

Я попробовал свой. Он лопнул, как мороженое яблоко. Во рту растекся красный сироп с арбузным вкусом.

– Если выплюнуть, он прилипнет, – объявил я.

Прежде чем Тереза успела скорчить презрительную мину, как – во втором классе, когда мы играли в «Брейн-ринг», в дверях гостиной снова материализовался доктор Дорети.

– Не угодно ли уважаемым софаворитам занять свои места? – От его улыбки у меня аж мороз по коже пошел.

За плечом доктора, в гостиной, у окна с зеркальными стеклами, вытянутого во всю длину стены, виднелся стол, приготовленный для «Битвы умов»; вокруг него – двенадцать стульев: по пять с каждой стороны для гостей и по одному с торцов – для нас с Терезой, чтобы при ответе на вопросы мы могли смущать друг друга взглядом. У каждого места было разложено по стопке бумаги, а также по калькулятору, карманному словарю и по два тикондерогских[3] карандаша – это у которых отламываются кончики, если нажмешь чуть сильнее. На моих бумагах покоилось Почетное перо, так как в прошлом году победителем стал я, впервые с моих шести лет.

– Не спускай с него глаз, – предупреждала меня мама за завтраком. Она имела в виду Терезиного отца. – Он на все готов, лишь бы помочь ей выиграть. Не доверяю я ему. Никогда не доверяла.

Все теми же стайками Терезины гостьи соскользнули с диванов и, словно смытый в канаву мусор, поплыли к столу. Некоторые поглядывали то на меня, то на Терезу. Улыбались только две девочки. Было видно, что они чувствуют то же, что и я: смутную угрозу, исходящую непонятно от чего.

У Терезы уже в десять лет было хищное выражение лица: губы натянуты, как тетива, глазки сужены. Мать Джона Гоблина называла это «оптический прищур». Даже локоны у нее были похожи на сжатые кулачки. Она делала такое лицо на факультативах по математике в пятом классе, на которые нас ежедневно отпускали с уроков в десять тридцать утра. Она делала такое лицо всю неделю, когда мы участвовали в Конкурсе юных поэтов Америки. Она делала такое лицо даже во время месячника художественной лепки, когда у нее точно не было шансов меня победить.

– Джентль-Мэтти? Леди Тер? Готовы? – вопросил доктор Дорети.

У нее появился «прищур», но взгляд еще не окаменел, и тут я вдруг неожиданно для себя прошептал:

– Скажи – нет! Слабо?

Сам не знаю, почему я это сказал. Мне нравилась «Битва умов», но идея сорвать ее с помощью Терезы понравилась еще больше. Конечно, доктор Дорети мог бы пресечь мой робкий бунт легким движением руки. Но он и бровью не повел. Стоял себе, прислонившись к стене рядом с одной из своих масок, и, скрестив на груди руки, выжидательно смотрел на дочь.

На мгновение что-то сверкнуло в «прищуре» – что-то голое и бесцветное. Я потом сказал об этом маме. Она поежилась и покачала головой.

– Не бойся, Мэтти, – изрекла наконец Тереза с улыбкой, еще более холодной, чем у отца. – Тому, кто займет второе место, достанется весь попкорн, так что он сможет наесться до отвала.

Отец предостерегающе тронул ее за руку, я пожал плечами и кивнул. В то время я еще с законным основанием считал, что представляю собой угрозу тому, что доктор как-то назвал при мне «превосходством Дорети». Я знал, что я ей больше не ровня, но что грозный соперник – это точно.

Заняв свое место за столом, я отпихнул Почетное перо, и одна из моих соседок ткнула в него карандашом, затем посмотрела на свою подружку напротив и захихикала. Если бы она посмотрела на меня, я бы, наверное, тоже захихикал. Мне нравилась игра, а не это пышно-розовое перо, которое, по сути, делало меня мишенью для насмешек. Но никто на меня не смотрел, кроме доктора Дорети и его дочери.

И зубастой маски.

Впрочем, я мог и ошибаться. Сейчас-то, наверное, нет. Но тогда мог. Еще во втором классе, когда мы с Терезой почти каждое утро играли в одном из наших двориков, я как-то поскользнулся на мокрых листьях и упал на грабли во дворике соседей Дорети, а в результате чуть не целый час пролежал с зажмуренными глазами, пока доктор обрабатывал глубокую рану у меня на лбу. Насколько я помню, он выпроводил Терезу из комнаты, чтобы избавить ее от этого зрелища. Потом погладил меня по голове и наговорил уйму всяких подобающих случаю утешительных слов. Кровь долго хлестала из продырявленной кожи и натекала на брови, но доктор ее не вытирал.

– Пусть рана очистится, – объяснил он.

Я не плакал. И наверное, не вымолвил ни слова, пока не открыл глаза.

Зубастая маска была вся белая, кроме самих зубов, черных и длинных, больше похожих на иглы, воткнутые в кроваво-красные десны безгубого рта. В белых глазницах не было глаз, и казалось, маска смотрела куда-то внутрь, закатив глаза, чтобы как можно дальше отвернуться от боли и пожить еще хотя бы несколько мгновений. В течение следующих трех лет всякий раз, выключая свет, я видел, как вспыхивает зубастая маска в последний миг не-тьмы.

Может, доктор лечил меня, уложив на стол, а может, на ковер под ним, я просто плохо помню. Но кажется, все-таки на диване в гостиной. И наверное, над этим диваном висела маска. И наверное, на Терезин день рождения он умышленно перевесил ее туда, откуда, по его мнению, мне точно было бы ее видно. Что бы ни думала, а порой и ни говорила моя мать, доктор Дорети ни за что и никогда не намекнул бы Терезе, какие темы будут затронуты в предстоящей «Битве умов». Доктор счел бы это оскорбительным для дочери. Но воспользоваться преимуществами игры на своем поле он бы не погнушался.

– Ну-с, мальчик и девочки? Все готовы? – вопросил он.

Я сидел и тупо пялился на маску, слушая, как снег бьется в окно, а все остальные схватились за карандаши, чтоб хотя бы их опробовать. Мне очень хотелось отвернуться – я даже приказывал себе это сделать. Но никак не мог оторвать от нее глаз. Пустые глазницы притягивали мой взгляд, как черные дыры, в которые засасывается свет. Откуда-то издалека до меня донесся голос доктора:

– Одна двенадцатая на минус одну восемнадцатую.

– Минус одна двести шестнадцатая, – выпалила Тереза, прежде чем чей-нибудь карандаш коснулся бумаги. За своим она даже не потянулась.

Доктор занес очко в счетную таблицу и продолжал. Весь смысл раунда на скорость состоял в том, чтобы отсеялись слабейшие. Я все еще находился под впечатлением от той клыкастой злобной рожи и не был готов отвечать.

– Репортеры «Вашингтон пост», которые…

– Бернстайн, Вудворд,[4] – ответила Тереза. Еще очко.

– «Инаугурация». Дать определение. Произнести по буквам.

Это было особенно жестоко, потому что девять месяцев спустя, в разгар предвыборной кампании любой из присутствующих ответил бы не задумываясь. Зато теперь-то уж все запомнят, что Тереза Дорети самая первая узнала и значение этого слова, и как оно пишется.

К тому времени, как я вышел из ступора и побил Терезу в ответе на вопрос по географии Мичигана – об острове Макинак, было уже слишком поздно. Я схватил карандаш, пренебрегая калькулятором – если тебе без него не обойтись, значит, ты обречен, – и начал топить остальных одноклассниц во время раунда лексических задач. Я и близко не подошел к тому, чтобы нагнать Терезу. Но все-таки посмотрел на нее один раз на подходе к финишу и неожиданно для себя улыбнулся. Она моментально улыбнулась в ответ. Тут пролетел следующий вопрос, и мы бросились за ним вдогонку.

На исходе дня доктор Дорети повел нас всех на Сидровое озеро кататься на коньках. Тереза укатила далеко вперед, а я тащился в хвосте. Я был рад, что оторвался от стайки девчонок, и ковылял в одиночестве, пока не упал и не понял, что лежу ничком на льду, крепко зажмурив глаза. Упал – это еще куда ни шло, но мне вовсе не хотелось заглядывать в глубь озера. Когда же я все-таки открыл глаза, мой взгляд уперся в лед, серый и тусклый, как сталь.

Отец как-то сказал мне, что это озеро – плод человеческих рук, и я воспринял это буквально, то есть что какие-то люди почему-то оставили там свои конечности и из них выросло озеро. Правда, я не столько боялся входить в него летом, сколько зимой скользить по нему на коньках. Я не хотел, чтобы из-подо льда что-нибудь вылезло и утащило меня в глубину. Но еще больше я не хотел увидеть там ничего такого, что могло бы это сделать. Загребая варежками, я с трудом поднялся на ноги и заскользил вслед за удаляющейся компанией.

И вот появился Снеговик, хотя его еще никто так не называл. Никто не посылал оперативные группы на его поиски и не устраивал в школе экстренных собраний по его поводу. Психологи не составляли его психологических портретов. И никто не высказывал гипотез о том, что он проделывал со своими жертвами в те дни, а порой и недели, что протекали с момента похищения до того, как их бездыханные, но не отмеченные следами насилия тела в опрятных одеждах обнаруживали мирно покоящимися на снегу.

1994

В Луисвилле будет ждать Лора – в заляпанном краской коротком комбинезоне, в который она влезает по вечерам после ужина, с заколотыми на затылке темными волосами под красно-черной банданой. В постели, с банджо на коленях – на банджо она упражняется исключительно в постели – и со стаканом пива «Роллинг-Рок» на ночном столике. Я знаю, что она ждет моего звонка. Что ж, сам виноват. Против всяких ожиданий я оказался на редкость хорошим специалистом в технике супружеской жизни: ужины при свечах, объятия со спины за готовкой еды, запасной «Роллинг-Рок», который я оставлял ей на столике, когда спускался рисовать.

Родители тоже будут ждать – в Лексингтоне, они-то не будут делать вид, что не ждут. Мать вообще не хотела, чтобы я сюда ехал. Она уверяла, что я снова стану таким. Таким – то есть зацикленным на иллюзиях, что в ее системе координат означает «заблуждение, что Детройт имеет какое-то отношение» к той кутерьме, в которую я, по ее опасениям, превращаю свою жизнь.

Набираю свой домашний номер и жду. Три гудка. Четыре. Я уж было понадеялся, что Лора еще не пришла, что у «пырейного» бэнда,[5] в котором она шесть вечеров в неделю играет в клубе «Секретариат», сегодня убойный концерт и как раз сейчас она лабает на бис и сценично флиртует с толпой, посылая в нее сквозь дым тот медлительно-томный смех, который исходит оттуда, куда мне не добраться, а придя домой, нажмет кнопку автоответчика, услышит мой голос и поймет, что я тут же перезвоню. Я всегда перезванивал. И я перезваниваю.

На автоответчике у нас вместо текста перед сигналом только Лорино банджо.

– Это я…

Но не успел я наговорить: «Я соскучился, прости, мне холодно, дороги разбиты, земля смерзлась и почернела», – как в эфир прорвался голос Лоры:

– Ты забыл заплатить за телефон.

– Прости.

– Прости, прости… Что еще от тебя услышишь, Мэтти.

Дальше – знакомое долгое молчание. Я слышу ее дыхание. Вижу, как она поправляет свалившуюся с плеча лямку комбинезона, ощущаю, как мне в руки сыплется имбирное печенье. Чувствую запах пива и наканифоленных струн.

За тысячу миль от меня, в своей постели, в своей комнате, в своей жизни Лора начинает напевать себе под нос. «Голубую луну Кентукки». Верхнюю партию, которую она исполняет на эстраде. По телефону, в отрыве от всего, мелодия звучит жутковато, как ультразвуковой свист приближающейся летучей мыши. Я задаю какие-то вопросы о концерте и умолкаю. А потом снова принимаюсь объяснять, почему мне надо было сюда приехать, почему этот уикенд в этом городе, вдали от всех – лучший подарок, который я мог сделать себе на день рождения. Но мои объяснения звучат малоубедительно – даже для меня самого, и ни одно из них не заполняет ни пяди пустоты, стену которой мы планомерно возводили между собой в течение неполных семи лет.

– Я никогда не рассказывал тебе историю цикла «Разыскиваются»? – спрашиваю я ни с того ни с сего, но пение не прекращается, хотя я знаю, что Лора слушает. А может, она ушла и уже слишком поздно. Но я в любом случае должен ей рассказать. – Лора?

Лора все поет – о парне, бросившем девушку, – но без всякого подтекста. Такова уж природа «пырея»: в репертуаре Лоры нет ни одной песни, которая сегодня вечером не могла бы отрикошетить в меня.

Я закрываю глаза и вижу, с какой легкостью все эти бесплотные руки вылезают из тех мест, где я их похоронил, и сквозь два последних десятилетия тянутся ко мне с мольбой.

1985

К предпоследнему курсу художественной школы Парсонса я прочно обосновался в хвосте нашей группы, заслужив репутацию средненького иллюстратора с редкими проблесками фантазии и полным отсутствием таланта. В октябре по предложению одного сердобольного препода я сделал свой первый плановый проект: семь обычных жилых блоксекций с бассейнами и высокими глухими заборами; правда, во всех этих глухих заборах были предусмотрены потайные дверцы, приводимые в действие трамплинами, которые либо взлетали вверх, либо отъезжали в сторону, либо отскакивали в кусты. Владельцам предоставлялось украшать и маскировать эти ворота по своему вкусу. Идея, как я написал в представлении проекта, состояла в реорганизации жизненного пространства путем разблокировки его артерий, чтобы дети – младая кровь каждого квартала – могли свободно по ним циркулировать.

За эту работу я получил свое первое «хорошо». Эта оценка была для меня настоящим подарком, потому что в целом проект выглядел весьма банальным, даже заборы без затей. Но члены оценочной комиссии и вся наша профессура вздохнули с облегчением. Они наконец нашли для меня занятие, которое могли порекомендовать мне с чистой академической совестью, полагая, вероятно, что мой переход к такому утилитарному – в противовес пламенно творческому – направлению ослабит мою дружбу с Пусьмусем Ли.

Как-то раз, и надо сказать единственный, мы с Пусьмусем ездили к его матери в Мартинсвилл, штат Нью-Джерси. В ее доме на каждом углу двускатной планчатой крыши висело по огромной стеклянной кормушке для птиц, так что карнизы всегда были сплошь усеяны воробьями. Родители Пусьмуся – отец географ, мать художница – в начале семидесятых приехали сюда из Китая в рамках программы культурного обмена в Ратгерсе.[6] Мать осталась в Америке с маленьким Пусьмусем на руках. Я так и не понял, нелегалка она или эмигрантка, а когда спросил об этом Пусьмуся, выяснилось, что он даже не знает, в чем разница. И еще я не понял, откуда у нее деньги, но их явно было много. Она ходила в цветастых жакетиках, черных юбках и черных колготках. Меня она в упор не замечала и что-то беспрестанно лопотала сыну по-китайски, следуя за ним из комнаты в комнату, вверх и вниз по лестнице. Пусьмусь же отвечал ей редко и из-за ее плеча вел со мной беседу по-английски. Время от времени, когда мы занимались каким-нибудь делом, он бросал на нее строгий взгляд, и она на пару секунд умолкала. Пусьмусь хоть изредка смеялся, она же – никогда.

Несмотря на его манеру одеваться – черные кожаные пиджаки урожая, или, как сейчас говорят, «винтажа» семидесятых, с гигантскими пуговицами и болтающимися сзади ремнями, штаны в облипку, лакированные башмаки с огромными каблуками, на которых он ковылял, наклонившись вперед, словно был насажен на вилку, – прозвище «Пусьмусь» не имело никакого отношения к его внешнему виду. А возникло оно из-за вербального тика. О чем бы его ни спрашивали, он практически на каждый вопрос вместо «потому что» отвечал неизменным «посемусси». То ли по детской привычке, то ли просто у него был такой прикол, не знаю. Но мне всегда казалось, что это вполне соответствует тому, в чем мы оба видели особый шик, отличающий студентов художественной школы.

По ночам, «закилевав» от кофе, экстази[7] и выбросов мозговой энергии, он вдруг пулей срывался с постели и, сунув холст под мышку, проносился мимо растянувшихся на полу обитателей холла с торчащими изо рта гвоздичными сигаретами[8] и разложенными на коленях папками с чистыми листами рисовальной бумаги, стрелой пролетал между диванами с теснившимися на них телеманами и исчезал в прачечной, заперев за собой дверь.

Через несколько часов он выныривал оттуда с пачкой шедевров абстрактного искусства, от которых определенно исходили цветовые вибрации: прожилки непристойного оранжевого змеились по красному и рыжевато-коричневому, что занимало две трети пути по холсту. На моей любимой картине под названием «Крах» было изображено что-то вроде расколовшегося айсберга: бирюзовые тона меркли в синеве, погружались в черноту и наконец отскакивали от нижней планки рамы. Раньше этот шедевр висел у меня над кроватью в Луисвилле, но Лора не могла спать при таком буйстве красок. Теперь он висит у нас в прихожей, надежно упрятанный в вечную тень.

Мы с Пусьмусем подружились еще на первом курсе, в первый же день занятий. Я уступил ему верхнюю койку, чтобы он не стукался головой, когда просыпался среди ночи с зажатыми в кулаке кистями. Думаю, мы с ним оставались друзьями, потому что его убежденность в своем неминуемом крахе как художника причиняла ему боль – физическую – и доводила чуть ли не до паралича, тогда как постоянное подтверждение все более очевидного отсутствия у меня творческой фантазии приносило глубокое облегчение и, вполне возможно, стало причиной, побудившей меня всерьез заняться искусством. Я умудрился так отдалиться от «Битв умов» и «Брейн-рингов», что дальше было просто некуда.

Так мы и продолжали вместе жить, вместе питаться и вместе переживать неудачи – каждый свои. Пусьмусь рисовал, баловался наркотиками, аккумулировал акколады[9] факультетской профессуры. Я же удобно пристроился в его кильватере, оставаясь незамеченным. А когда Пусьмусь не рисовал, мы с ним ездили на бега.

В ту зиму погода на Манхэттене весь январь стояла фантастически теплая, притом что вся страна отчаянно боролась со снегом. Мы с друзьями-телеманами, «подсевшими» на погодный канал, часами торчали в телесалоне и, уткнувшись в экран, с гипнотической завороженностью следили за изменениями рисунка метеокарты. Границы штата расплывались и исчезали. Горы по самые плечи утопали в рельефном ландшафте. Казалось, все населенные пункты, кроме Манхэттена, были стерты с лица земли.

Как-то утром, когда я в полном одиночестве сидел в телесалоне, из прачечной вынырнул Пусьмусь. Пальцы скрючены, волосы цвета хорошего фингала, как будто он только что выкупался в одной из своих картин.

– Мэть-тьи, – пропел он с более четкими восточными модуляциями, чем обычно. – «Акведук»![10]

Я скосил заспанные глаза на его волосы и снова уставился на экран.

– Не получится. Его пожрал снег, – изрек я, кивнув на метеокарту.

– Сегодня ты тоже ставишь, – твердо сказал он и зашагал по коридору, прихрамывая то на одну ногу, то на другую: слишком уж быстро каблуки несли его в будущее.

На выезде из Манхэттена вагон как-то сразу опустел. Единственными нашими попутчиками были студенты, закутанные в протравленные городом лыжные куртки и шарфы, какой-то пожилой мужик в помятой шляпе, который пел восточноевропейские народные песни, и чернокожая матрона с детьми, кидавшимися к окну, всякий раз как поезд выныривал из туннеля. Снег то вздымался над одинокими зданиями и заваленными булыжником пустырями, то снова опускался – как мебельные чехлы от сквозняка в покинутом доме. Я смотрел на детей и уносился лет на десять назад, к дренажной канаве в глубине нашего двора, где мы лежали в сугробе голова-с-головой-к-голове: я, Спенсер Франклин и Тереза Дорети, – изображая восстающих из могилы мертвецов. Как раз тогда в канавах обнаружили несколько жертв Снеговика, их тела были еще достаточно теплыми, чтобы спасатели-парамедики попытались вернуть их к жизни.

К тому моменту, как мы доехали до «Акведука», я уже вспоминал о руках и начал рассказывать о них Пусьмусю, выйдя из поезда, который так быстро исчез с платформы, словно его всосало в безвоздушное пространство.

– В Детройте, – сказал я в спину Пусьмусю, чувствуя в животе неприятную тяжесть, – по дороге из школы я…

Он вдруг замер и привалился к бортику лестницы, уперев ладони в колени.

– Что с тобой, Пусьмусь? – спросил я.

– Мутит. – Я понял, что он говорит о своем творчестве и на данный момент израсходовал почти весь яд, который мог впрыснуть в это слово.

– Меня еще больше.

– Сегодня ты тоже ставишь.

Он повторил это уже дважды. Сегодня ему было просто необходимо вместе с кем-нибудь выиграть – или проиграть. В любом случае он не оставил мне выбора. Если бы я отказался, он не стал бы переводить мне разговоры своих соплеменниц.

– Они сегодня придут? – спросил я.

Пусьмусь пожал плечами, поморщился и зашагал дальше. Мы заплатили свои пять баксов, прошли через турникет и оказались в помещении клуба, где, как и во всех общественных зданиях, примыкающих к подземке, стоял характерный запах наэлектризованной мочи. Я шел за ним, встряхивая зудящие руки и высматривая китаянок.

Сейчас я уже не помню, собирались ли они на «Акведуке» регулярно или только по особым дням. Помню только, что всякий раз, когда в ту зиму Пусьмусь брал меня с собой на ипподром, мы прямо с лестницы окунались в крикливую толпу черноволосых азиаток с бюллетенями в руках; все они хрумкали каштаны, переглядывались, переругивались и, по виду, обменивались угрозами на своем мандаринском наречии, птичьим гомоном оглашавшем стены клуба.

В тот день китаянок было не так много, может, десять из двадцати пяти посетителей, склонившихся над газетами и пивом в ожидании открытия ставочных кабинок. Одна из десяти, в тренче нараспашку поверх домашнего халатика, кивнула Пусьмусю.

– О боже, Пусьмусь, – сказал я ему, – посмотри, что на улице.

– Что? – Он повернулся к окну и выпучил глаза, как в тот раз, когда ходил кругами у Ротко в Музее современного искусства.[11] – Ого!

Не было видно ни трека, ни передвижного барьера на старте, ни вышки. Ипподром заволокли миазмы – не снег, не туман, а серовато-белые испарения. Местами проступали отдельные очертания и прожилки цвета: лошадиный круп, лиловая рубашка, неидентифицируемый синий пузырик. Словно смотришь на землю сквозь луну. Спокойно и неумолимо в сознание вползали бесплотные руки. Я видел окна, соседские дома на окраине Детройта, Терезу Дорети, сидящую в снегу, испуская стоны оживающей мумии.

– Руки, – сказал я, и Пусьмусь наконец повернулся ко мне.

Я всматривался в белизну, накрывающую мир. – Стали пропадать дети. Много детей. Родителей протестировали, и те, кто прошел тест, должны были наклеить на свои окна изображение руки. На школьных собраниях нас предупреждали, что если кто-нибудь подойдет к нам по дороге домой, мы должны бежать к ближайшему дому с такой рукой на окне.

Я никогда не видел, чтобы он смотрел на меня так внимательно.

– И что?

– Мы называли его Снеговиком, – пробормотал я, понимая, что несу околесицу. Но почувствовал, как это имя обожгло мне язык.

– Пора делать ставки, – сказал Пусьмусь. Он явно злился, хотя и непонятно на что, но я все равно не мог полностью переключиться на него. – Ты тоже ставишь. Потом едем домой.

Я не пошелохнулся; перед глазами у меня стояли руки, зависшие в стекле, словно отпечатки ладоней, оставленные детьми-призраками.

Спустя девяносто минут Пусьмусь потащил меня к ставочной кабинке получить выигрыш. Я предоставил ему вести дела, а сам стоял рядом, погруженный в свои мысли. Он вручил мне одиннадцать долларов. Я разглядывал женщину в домашнем халатике, которая стояла за нами, протягивая свой бюллетень. На полях у него, да и не только на полях, мельтешили иероглифы. Похожие на муравьев, они словно семенили на своих кривых ножках, растаскивая буковки английского шрифта.

– Твой друг что – дьявол? – спросила эта женщина, когда Пусьмусь обернулся.

Ее вопрос меня испугал. Я не мог взять в толк, что она имеет в виду. Тем более что обращалась она вроде бы не к Пусьмусю и даже не ко мне, хотя я смотрел на нее в упор.

– Я отвезу тебя домой, – сказал Пусьмусь. Он еще на лестнице понял, что со мной происходит. И похоже, раньше, чем я сам.

В метро я пытался заговорить с ним о бегах, о его новых картинах, о чем угодно, лишь бы отвлечься, но он только закрыл глаза и сложил руки на своей кожаной груди, полностью меня игнорируя. В конце концов я сдался и остаток пути проехал, вглядываясь в снег, марлей налипший на окна, и вздрагивая от скрежета колес.

Пусьмусь оставил меня в нашей комнате. Спустя три часа я закончил все три рисунка.

Это были чистые листы обычной машинописной бумаги, белые, как снег в окне «Акведука». Наверху я разбрызгал чернильные кляксы в виде слов. Внизу проставил даты. Не текущие числа и совсем не связанные со Снеговиком. Даже не знаю, откуда они взялись: 12.10.57, 23.7.68, 31.12.91. На первом листе, на зияющем между кляксами и датами белом пространстве я нарисовал брови над миндалевидным глазом; на втором – шею с галстуком, но без туловища; на третьем, в стороне от центра – «плавающую» детскую ладошку, а точнее – ее очертания. Потом разжился у Пусьмуся куском холста и прикрепил к нему рисунки в ряд, а сверху самой густой черной краской, какую мне удалось найти, написал слово «РАЗЫСКИВАЮТСЯ».

Через полтора месяца, когда мне присудили Весеннюю премию, Пусьмусь переехал. Он сказал, что не хочет меня стеснять. Питаться со мной он тоже перестал, хотя продолжал заходить по крайней мере раз в неделю и вытаскивать меня на трек поглазеть на лошадей и послушать трескотню китаянок.

Однажды, когда Пусьмусь загнал себя наркотиками в такой глубокий ступор, что его не могли вернуть к жизни ни свет, ни цвет, он показал мне письмо, в котором выступил с предложением выдвинуть мои рисунки «Разыскиваются» на премию. Он сказал, что они вырывают слова из языка. Он сказал, что от них обугливаются части тела.

Он сказал, что они внушают ужас.

1976

Может, это началось на дне рождения у Терезы, когда я попросил ее отказаться от «Битвы умов», а может, позднее, в ту весну, когда я стал одновременно записываться и на горячие завтраки, и на домашние, успешно саботируя расчеты с кафетерием за питание. Но к школьному спортивному празднику – Дню красно-серых – 11 июня 1976 года мое полуосознанное превращение в этакого маленького возмутителя спокойствия началось всерьез – за три месяца до моего знакомства со Спенсером Франклином.

До этого я не совершил ничего сенсационного. Конечно, я подкладывал Гаррету Серпайену кусочки картона в его бутерброды с кугелем[12] и бананами, но тогда все подкладывали картон в бутерброды Гаррета. Один раз я подгадил Джейми Керфлэку, склеив листы в его тетради по математике, правда, обнаружил он это лишь месяца полтора спустя. А обнаружив, только прыснул со смеху и пихнул кулаком в плечо ближайшего из своих прихвостней.

Это не меня, а Терезу Дорети на две недели отстранили от участия в «Брейн-ринге» за разговоры. Тогда я еще набирал положенные очки в тестах и викторинах, опережая ее в доброй трети случаев. Как-то раз, на последних соревнованиях в учебном году, я обставил Джейми Керфлэка в «квадраты»,[13] и мистер Ланг, который прозвал меня Матильдой за то, что я не умел подтягиваться, даже похлопал меня по спине. В моем годовом табеле, отправленном на дом за неделю до Дня красно-серых, миссис Ван-Эллис написала, что этот год был для меня «годом значительного роста» и теперь я «могу все». Кроме того, она написала кое-что еще, и моя мать зачитала это за ужином в присутствии отца и Брента. А написала она, что у меня «наконец появилось чувство защищенности».

Последнее замечание послужило документальным подтверждением того, о чем я уже начинал подозревать: ощущение собственной ничтожности и чувство одиночества не обязательно проходят с возрастом – просто ты учишься их скрывать.

За завтраком в День красно-серых я сообщил родителям, что для одного из школьных состязаний мне нужна тачка. Они даже не оторвали глаз от тарелок. В гараже я загрузил в тачку наручники из детского полицейского комплекта моего младшего брата, белую блузу художника, которую родители подарили мне на день рождения вместе с этюдником, дощечки с надписями, над которыми я прокорпел чуть не всю ночь, и выкатил ее в мичиганское лето.

Свет в тот день имел окрас цемента, жара и влажность были до того невыносимы, что цикады и те стали заикаться, а потом и вовсе умолкли. Тишину нарушал только один звук – жужжание вентиляторов. Кошки пластами лежали на асфальте в тени машин; время от времени они лениво перетекали с места на место, спасаясь от тепла собственных тел. Когда я переехал через дренажную канаву в конце нашей подъездной аллеи, в руку мне впился комар, первый за утро. Я защипнул кожу вокруг него и стал давить до тех пор, пока он не раздулся и не лопнул как крошечный мыльный пузырь.

Не помню, чтобы по пути я обдумывал свой план – к тому времени все сложилось как-то само собой, – но, вероятно, я был слишком на нем сосредоточен, потому что бодро прошествовал мимо Барбары Фокс, стоявшей на своем газоне. Когда до меня дошло, что это она, я круто развернулся. Барбара улыбалась, раскинув руки. И я бросился в объятия этих рук, покрытых изумительным бронзовым загаром.

– Мэтти, осторожно… – заговорила она, но я уже ткнулся в нее, и она вдруг вся смялась, как бумажный пакет. – Ничего, ничего, – выдохнула она, морщась от боли, и бухнулась на землю. – Все хорошо, радость моя. – Она держалась за левое колено. Ее черные волосы – таких длинных я у нее еще не видел – веером раскинулись по лицу.

– Приземляйся, – пригласила она.

Я опустился на колени; она обняла меня, и я ощутил шуршащее прикосновение ее рубашки цвета хаки.

– Потрогай, – сказала она и приложила мой палец к своей коленной чашечке, которая каталась под пальцем, как шайба от настольного хоккея. – Сместилась.

– Как это?

– Я упала со стремянки – она была прислонена к хижине.

Мне не верилось, что Барбара вернулась. Восемнадцать месяцев – срок для меня невероятно долгий. Я был почти уверен, что никогда больше ее не увижу.

Она смотрела на меня таким долгим взглядом, что я ощутил его как прикосновение и в страхе отшатнулся. На лице ее лежали свето-лиственные узоры, словно фантомная тень какого-нибудь африканского дерева.

– Ты правда меня еще помнишь? – спросила она.

– Кончай стебаться, – бросил я небрежно, как будто это не ее образ я выбрал себе в качестве альтернативного варианта считания овец в бессонные ночи. Лежа в постели, я представлял, как мы с двадцатидвухлетней Барбарой Фокс качаемся в колыбели гигантского кокона, укрывшись там вместе навеки.

Все это время она жила в Западной Африке, главным образом в Мали, где в составе Корпуса мира помогала строить дома и работала в школах, хотя моя мать говорила отцу, что это был всего лишь предлог подальше спрятаться от родителей.

Барбара легла на траву, опершись на локти, и положила свои ноги на мои. В течение нескольких минут я сидел и разглядывал бугорок на ее лодыжке. Потом снова положил указательный палец на ее коленную чашечку и почувствовал, как под ним пульсирует кровь. Я опаздывал на праздник, рискуя сорвать свой грандиозный план, но мне было уже не до него.

– Ты не представляешь, какая в Африке трава, – сказала она вместо: «Мэтти, убери руку».

Закрыв глаза, я сосредоточил всю свою энергию на кончике пальца. Мне даже показалось, что я чувствую, как травинки щекочут кожу на ноге Барбары.

– После сезона дождей, Мэтти. Господи! Ты даже не представляешь, что это за дожди. Убери палец, маленький развратник.

Залившись краской, я отдернул руку.

– Твои родители никуда не собираются в ближайшее время?

В голове у меня что-то застрекотало, но я вдруг понял, что она имеет в виду работу няньки, и тогда, покраснев еще больше, отрицательно покачал головой:

– Мне больше не нужна нянька. Я уже лет сто как без нее обхожусь.

– Даже я?

– Просто мы хотели занять тебя чем-нибудь по субботним вечерам.

Барбара ткнула меня пальцем в щекотное место между ребер, и я повалился на траву. Хотел было откатиться на безопасное расстояние, но она так крепко прижала меня к земле здоровой ногой, что мне было не только не подняться, но и не вздохнуть. Она вроде бы уже собралась меня отпустить, но тут я почувствовал, что она резко напряглась, потом, оттолкнувшись, перешла в вертикальное положение и стала растирать поврежденное колено.

У сетчатой двери появился ее отец. Казалось, волосы у него на теле стали еще гуще – наверное, потому что совсем поседели. Белый пух выбивался из-под майки, нависал над покрасневшими веками, делая его похожим на цыпленка.

– Так, так, так, – протянул мистер Фокс, и я вспомнил, каким он вернулся из Вьетнама. Он был репортером, а не солдатом. Но моему отцу все равно не нравилось, что я у них бывал.

«Если честно, сынок, Фил Фокс внушает нам беспокойство, – сказал он как-то, усадив меня рядом с собой на диван. – Он стал совсем другим человеком. Ему нужна серьезная помощь». Миссис Фокс тогда еще жила с ними, а Барбара училась в колледже и чуть не все выходные проводила с родителями и со мной.

– Доброе утро, мистер Фокс, – поздоровался я, поднявшись на ноги.

– Беги в школу, Мэтти, – сказала Барбара, глядя на отца, и побрела к дому, даже не помахав мне на прощанье.

Свернув на дорогу к Сидровому озеру, я увидел Терезу. Она шла на полквартала впереди. Чтобы привлечь ее внимание, я столкнул тачку с тротуара на гравиевую обочину и загромыхал по камням. Наконец Тереза обернулась. Она стояла и ждала, морща губы. Вокруг ее лодыжек вилась цветастая юбка. Странная все-таки девочка. Непостижимо странная.

– Эй, – окликнул я. – Это ты?

– Как видишь, – сказала Тереза, пристраиваясь рядом. О тачке она ничего не спросила. Но посмотреть на нее посмотрела.

– Значит, ты все-таки идешь?

– Значит, он меня все-таки отпустил.

Это уже что-то новенькое. Я-то думал, Тереза решила прикинуться больной, потому что в День красно-серых первое место ей точно не светило.

– Видишь? – спросила она, указав на окно гостиной серого дома впереди. В нижнем правом углу красовалась маленькая ладошка, обведенная красным контуром.

– Что это?

– Если на нас нападут, мы должны бежать к ближайшей руке.

– Нападут? Кто?

Тереза ответила не сразу. Мы шли молча, пока наконец она не сказала:

– Кто угодно.

– Вирусы бешенства? – спросил я, и она хмыкнула.

– Радиоактивная пыль.

– Джейми Керфлэк.

– Бесси Романе – И мы дуэтом затрубили в воображаемые кларнеты.

Пару месяцев назад Бесси решила, что ей не пристало быть пятым кларнетом в оркестре, и, чтобы занять место в первом ряду, она поочередно перетащила все четыре передних стула за флейты, в расположение ударных, загнав туда и своих коллег-кларнетистов.

– Как ты считаешь, у тебя в школе есть друзья? – спросил я.

Она шла, глядя вперед. Тропинка, ведущая к школе, петляла среди деревьев, как будто стволы по очереди перепрыгивали через скакалку, но, когда мы до нее дошли, Тереза свернула на дорогу к озеру.

Я, ни слова не говоря, последовал за ней. Нам бы больше повезло, если бы нас никто не увидел. Тогда мы провели бы это утро в грязи у побитого штормами пирса, совершив парный прогул, что было бы настолько невероятно, что, пожалуй, развеселило бы даже доктора Дорети. Иногда я и правда думаю, что если бы нас никто не увидел, мы бы точно весь день пробарахтались в этом «человечьем» озере, а потом вернулись домой, и тогда наступило бы самое обычное лето, которое сменилось бы самой обычной осенью, и ничего бы не произошло.

Я оставил башмаки и тачку на вершине холма, и мы с Терезой потопали по заросшей травой надводной террасе, продираясь сквозь тучи стрекоз, с тиканьем взмывающих ввысь. У кромки воды Тереза сбросила сандалии и приподняла юбку. Кожа у нее была белая, как бумага для заметок, словно до этого она никогда не выходила на улицу. Ни разу не поежившись, она вошла в серебристо-алюминиевую воду, которая сомкнулась у ее лодыжек и приковала ее к месту.

– Здравствуй, бабушка, – сказала она, как только мои ноги погрузились в тину рядом с ней.

В первое мгновение я подумал, что бабушка в воде, и похолодел от ужаса. Я не боялся Сидрового озера, как зимой, когда смотрел в него сквозь лед. Но мне никогда не нравилось топтаться на дне – такое ощущение, как будто тебя засасывает.

Тереза приложила руку к пирсу, в котором, похоже, осталось меньше металла, чем в озере. Это был уже не пирс, а скелет пирса, дочиста обглоданный дождевыми каплями. На том берегу поблескивали два дома сотрудников «Дженерал Моторс», колыхаясь в раскаленном воздухе, словно танцуя щека к щеке.

– Бабушка? – переспросил я.

– Мамина мама.

Вот это да! Впервые за все те годы, что я знал Терезу, она упомянула о своей матери.

Ее мать умерла, когда мы учились во втором классе. О том, что она умерла в машине, заперев ворота гаража и включив двигатель, я узнал только пятнадцать лет спустя от своей матери; тогда же она сказала мне, что труп обнаружила Тереза.

Там, на озере, я хотел расспросить Терезу о ее матери. Я ее почти не помнил. Даже не знаю, почему вдруг меня разобрало любопытство. Но то утро вообще было волшебным: кокетство Барбары, Терезины ноги в воде, да еще эти стрекозы кругом.

Но спросил я совсем не о том.

– Это из-за твоей бабушки папа отпустил тебя на День красно-серых?

Тереза по обыкновению ответила не сразу.

– Вчера ночью бабушка сказала, что стареть – это все равно что превращаться в озеро.

– В озеро? – переспросил я и поежился, вспомнив о собственных кошмарных снах.

– Да. Все начинают смотреть на тебя и не видеть, а если ты становишься неподвижным, плоским и только и делаешь, что отражаешь – как зеркало, – значит, ты умер.

Она вытащила ногу из воды и вытянула ее перед собой, глядя, как с пальцев стекает тина. Я тоже посмотрел на нее и сразу вспомнил ногу Барбары Фокс. Да, везет мне сегодня на нижние конечности, отметил я про себя.

– Похоже на червей.

– На кровь, – сказала Тереза.

– Твою ногу тошнит.

Мы хором засмеялись. Ее нога снова скользнула под воду. Ил поминутно похлюпывал под ее ступнями, как будто там что-то самоэксгумировалось. Я не решался сдвинуться с места.

– Иногда мне кажется, что ты мой друг, – сказала Тереза, поправляя ленточку в волосах, при этом тетива ее луком изогнутых губ на секунду ослабилась и провисла. В тот момент я подумал, что, может, это и правда.

– Когда, например?

Она улыбнулась.

– Например, когда ты побеждаешь меня во всякой ерунде. – Улыбка у нее была не открытая, не широкая, а как бы втянутая в глубь рта. Она сказала что-то еще, но я не расслышал, потому что позади раздался голос Джона Гоблина.

– Ух-ух-ух! – проухал он фальцетом, как обычно делали его друзья, когда хотели позубоскалить, правда, у Джона это никогда не звучало с издевкой. В его «ухах» было слишком много радости.

Оборачиваясь, я мельком взглянул на Терезу. Ее взгляд улетел за озеро, но улыбка была на месте, и я понял – слишком поздно, – что мы могли бы остаться. Я мог бы не оборачиваться, мог бы проигнорировать Джона Гоблина, и мы могли бы остаться.

– Мэтти и Тереза в озере стоят, тили-тили-тесто замесить хотят! – проскандировал Джон Гоблин, расплываясь в своей гоблинской ухмылке. – Ух-ух-ух!

– Обрати внимание на его кроссовки, – сказала мне Тереза.

Сколько бы Джон Гоблин ни шастал по мокрой траве, по озерной тине, по прелой гнили в сосновом бору, его «пумы» всегда оставались ослепительно белыми. Прямые льняные волосы всегда были гладко причесаны и только в одном месте у правого уха вздувались «бабблгамовским» пузырем.

– Чем вы тут занимаетесь? – спросил он.

– Превращаемся в озеро, – ответил я.

Но Тереза меня не слышала. Она уже вышла из воды и вытирала ноги о траву. Ее улыбка снова скрылась за линией рта.

И вот, несмотря ни на что, я все-таки добрался до школы и приволок туда свою тачку. Два с половиной часа я ждал подходящего момента, записывая очки в соревнованиях по тедерболу,[14] по бегу, в котором выиграл Джон Гоблин; считая, кто сколько раз набьет ногой по мячу. Потом, перед самым обедом, я углядел миссис Ван-Эллис, которая стояла спиной ко мне, по обыкновению заложив руки за спину. Она увидела меня, только когда на ее запястьях защелкнулись наручники, но было уже слишком поздно. Я, в развевающейся на ветру белой блузе, мчался прямо на нее, толкая перед собой тачку. В последний момент миссис Ван-Эллис, должно быть, все-таки о чем-то догадалась, потому что успела подогнуть ноги, чтобы, плюхнувшись в тачку, смягчить удар, когда я ее «подрежу» – слегка. Я вовсе не хотел ее угробить. С криком «Ой, Мэтти!» она повалилась в тачку.

– Дорогу сумасшедшей! – заорал я и выкатил тачку с миссис Ван-Эллис на футбольное поле. Заготовленная мной табличка с надписью «Дурдом "Луговой родник"» и с идиотскими рожицами съехала на бок при первом же крене. К тому же миссис Ван-Эллис оказалась гораздо тяжелее, чем я ожидал, и толкать тачку было трудно. И все же мне удалось протаранить ее добрых три шага, прежде чем мы дружно повалились на землю, зацепившись за штангу. Когда я выглянул из-за тачки, миссис Ван-Эллис уже каким-то чудом удалось подняться на ноги. Она трясла головой, сгибала и разгибала ноги и чуть не смеялась.

– Сними с меня эти штуки, – сказала она, подбородком указав на наручники.

Откуда-то из толпы донеслось негромкое «Ух-ух-ух». Я поискал глазами Джона, но его видно не было. Тереза тоже исчезла. Чувство вины – более того, замешательство – навалилось на меня и связало по рукам и ногам. Думаю, это чувство было защитной реакцией мира, имеющей целью заморозить меня, чтобы я больше ничего не мог ему сделать. Такого я еще никогда не испытывал.

Наша директриса миссис Джапп практически махнула на все рукой, хотя и заявила, что «данный поступок свидетельствует о нетипичном отклонении от здравого смысла». В разгар этой короткой нотации в дверях кабинета показалась миссис Ван-Эллис, прижимая к бедру грелку со льдом.

– Простите, мне очень жаль, – перебил я миссис Джапп. Мне действительно было очень жаль, и все же меня не покидало то щекочущее чувство, которое и толкало меня на озорство.

– А также о его адской изобретательности! – присовокупила миссис Ван-Эллис.

– Нэнси! – каркнула миссис Джапп и зацокала языком.

Мама забрала меня через сорок пять минут. По обыкновению она плохо смыла краску для волос, и неровная струйка засохла у нее на виске, как кровь из стреляной раны. Она мне даже не улыбнулась.

Я сидел в душной машине и чувствовал, что задыхаюсь. Мне хотелось задохнуться до смерти, прямо здесь, на пассажирском кресле. Мать ничего не замечала, пока я не превратился в то, на что люди смотрят и не видят, как говорила Терезина бабушка. Но когда мы въехали на нашу подъездную аллею, мать схватила меня за руку и посмотрела на меня долгим изучающим взглядом. У нее было такое серьезное, незнакомое лицо, что я перестал задыхаться и заплакал.

– Горе луковое, – заулыбалась она, поправляя мне волосы и одновременно поддерживая голову, словно боялась, что я упаду. – Где ж твое хваленое чувство защищенности?

1976

Лето 1976 года было, наверное, тем самым чудом, о котором мечтал весь город. В центре над набережной маяками высились шпили-близнецы совсем нового, еще не согретого дыханием жизни комплекса «Ренессанс», величаво вознесшегося над пакгаузами и окрестными пустырями; они так зазывно сверкали стеклом и хромом, что вполне могли соблазнить новые семьи переселиться в эти пользующиеся дурной славой кварталы.

В один из не самых приятных июньских вечеров, когда душная мгла окутывала опоры прожекторов и ложилась на верхние трибуны, мы с отцом и моим восьмилетним братом Брентом отправились на стадион «Тигр»; два из наших мест оказались за столбами, и нам пришлось по очереди садиться на единственное нормальное, с которого хорошо просматривалось все поле, и тогда я впервые увидел Марка Птицу Фидрича.[15] Его пышные кудри клубились под кепкой, как взбухший от влаги попкорн. Форменные штаны были заляпаны грязью, потому что перед каждой подачей он резко падал на колени, чтобы разгладить неровности на площадке и пошептаться с мешочком канифоли. Во рту он вместо табака жевал слова, когда радовался своим подачам. Всякий раз как он выбивал кого-нибудь с поля (что бывало не часто даже тогда), допотопная звуковая система стадиона разражалась гитарно-ударным треском и вся толпа – а в то краденое лето трибуны буквально ломились от зрителей – вскакивала на свои коллективные ноги и начинала притопывать и раскачиваться под песню «Птица серфинга».[16]

В первый уикенд после окончания учебного года я установил на зарешеченной сеткой веранде свой «стратоматиковский»[17] настольный бейсбол, вскрыл пачку свежеотпечатанных фотографий игроков предыдущего сезона и разыграл первую игру «Мэттибольного» сезона 1976 года – «Детройт-Кливленд», проходившую на похожем на пещеру муниципальном стадионе. Бен Ольиви заслал Джима Керна в край восьмерки и принес победу «Тиграм». Я без лишних эмоций упаковал эти две команды в коробку, проверил график, вытянул Балтимор и Милуоки и продолжил игру. В тот же вечер после ужина я вышел на улицу, захватив перчатку, рукавицу и мяч, и трижды разыграл маневр Ольиви. В нужный момент я снова и снова вставал на залысину на газоне, которая служила мне основной базой, и мысленно посылал мяч че рез наш красный штакетник во двор Кевина Дента. В последний раз я заметил Кевина и его приятеля Грэнджа: они пробирались к кустам, чтобы за мной подшпионить. Скорчив мину, я застопорил речевой поток спортивного комментатора, встал на залысину, подбросил мяч в воздух и еще раз изобразил пробежку Бена Ольиви по базам, благополучно вернувшись на основную.

Моя мать в свободное от домашних забот время ходила в спецшколу проводить тесты с детьми, страдающими аутизмом. Брент смотрел по телику программы «Трепачи» и «Верная цена», а после полудня забегал за Деном, нашим веснушчатым соседом, и они отправлялись на Сидровое озеро. Отец трудился в научно-исследовательской лаборатории компании «Дженерал Моторс» и, приходя с работы, играл с нами и с гостями Брента в «стикбол»,[18] а потом удалялся в гостиную чинить-паять свои динамики. Сколько я его помню, он все пытался выдавить из этого стерео хоть какой-нибудь звук. И вот в конце июня, собрав всю семью у себя в мастерской, он взмахнул рукой над черным ящиком, который у него назывался усилителем, и, пошевелив губами, как Марк Птица, на счет три нажал кнопку «вкл». Система разок рыгнула, пару секунд погудела и, взвизгнув, заглохла. Отец так просиял, будто ребенка родил.

Иногда я ходил на озеро, и там Брент и его дружки – все они были выше меня, хотя за ту весну я подрос почти на целый дюйм, – на какое-то время переставали обзывать меня хитрожопиком, чтобы я поучил их плавать баттерфляем и на спине. Вечерами по четвергам мы с Джо Уитни и Джоном Гоблином ходили в «Мини-Майкс», где изредка появлялась и Тереза – если ей не надо было идти на занятия по информатике. Байкеры тоже туда зачастили, и, хотя они с нами не разговаривали, иногда кто-нибудь из них убирал оранжевые стулья, расставленные вокруг трека, чтобы нам было лучше видно. Терезин «Пожиратель людей» был в «Мини-Майксе» самой быстрой машиной, но она так и не научилась нормально им управлять. Отец помог мне собрать собственный автомобиль – «Мустанг» цвета пушечной бронзы, который стрелой пролетал мимо крошечных пальмочек, придорожных магазинчиков «Харли» и динозавровых ям, тянувшихся вдоль треков «Мини-Майкса».

Помню четвертое июля на берегах Детройт-ривер – день, когда стране перевалило за вторую сотню лет. Я лежал на одеяле среди белотелых жителей окраин, толпы которых устремились в центр города посмотреть, на месте ли он еще. Такого скопления народу набережные не видели со времен бунтов. Перед самым фейерверком я перевернулся параллельно береговой линии и покатился по склону холма к воде, умудрившись никого не зашибить в этом круговороте лиц, небоскребов и облаков. Как только я выкатился на ровную землю, над головой засияла эмблема двухсотлетия, взметнулись огни и в воду с неба дождем посыпались красные, белые и синие угольки, которые еще долго и бешено вращались в воде под слоем нефти, нечистот и промышленных отходов.

Двадцать восьмого июля доктор Дорети повел нас с Терезой в новый комплекс «Понтиак-Сильвердом» поболеть за футбольную команду Джона Гоблина, которая заняла тогда первое место среди юниоров. Джон забил три гола. В перерыве мы жевали хот-доги и, глазея на кондиционеры, пытались понять, что напоминает нам этот фильтрованный воздух и потусторонний голубой свет. Насколько я помню, ответ был – ничего. «Сильвердом» – это единственное место из всех, где я бывал, которое ничего мне не напоминало. Возвращаясь на трибуны, мы заметили в нескольких рядах от нас Барбару Фокс с компанией друзей (потом я узнал, что у одного из них играл младший брат). Мы все замахали ей руками. До того момента я и не догадывался, что она знакома с Дорети.

После игры мы отправились в Оклендский парк на Сидровую мельницу, которая в тот год открылась раньше обычного. На вкус сидр был слишком сладкий. Доктор Дорети сказал, что в нем еще много лета, а кислым он будет не раньше, чем через месяц. Мы с Терезой забрели в колесный отсек рядом с главным зданием мельницы и, стоя на пешеходном мостике, протянувшемся через все помещение, вместе с другими детьми смотрели, как гигантское колесо крушит и давит яблоки внизу. Мы стояли там до тех пор, пока не показалась лопасть с вырезанным на ней сердцем, на котором Ричард и Грейс, единственные подростки, покусившиеся на эту достопримечательность, выгравировали свои имена. Никто из нас не мог понять, как им это удалось.

И все эти месяцы, при всей этой жаре среди нас ходил Снеговик. Он ездил на своем синем «гремлине» АМК по игровым площадкам и тупикам, кишащим детьми, и ничего не предпринимал. Просто ездил.

В последний уикенд перед началом учебного года, к исходу дня, когда солнце разбросало по крышам оранжево-красные блики, родители вдруг приоделись, запихали нас с Брентом в машину и покатили в Греческий город в центре Детройта. Запарковались мы в пяти кварталах от места, под одним из немногих работающих натриевых фонарей и пошли пешком по середине пустынной улицы мимо заброшенных отелей без окон и разбитых машин, на задних сиденьях которых мельтешили тени, словно обжимавшиеся подростки.

Вот почему Греческий город, когда мы до него добрались, произвел на нас впечатление грандиозного фейерверка. Откуда ни возьмись в ослепительном свете появились тысячи людей, повеяло вкусными запахами. Там были чернокожие и белые, родители и дети, управленцы и работяги, Особо Одаренные Малолетки (как называли нас в школе) и обычные малолетки, и все толкались, суетились, словно пытаясь пробиться друг к другу сквозь клубы дыма и крики «Опа!». И вдруг все байки о центре Детройта, которые я слышал с младых ногтей, стали всего лишь байками – частью тщательно разработанной тактики запугивания, чтобы робкие и слабые держались подальше, предоставляя последним из оставшихся в живых искателей приключений вечно веселиться на обломках Автомобильной Столицы.

1994

– Хорошо, – вступает Лора, молчавшая почти два часа, пока я нес в трубку всю эту лабуду о Пусьмусе, о Марке Фидриче и о том долгом засушливом лете.

Сомневаюсь, что меня мог бы остановить сам ее голос, но в нем звучали обертона, которых я раньше не слышал, – это они заставили меня поморщиться, закрыть глаза и умолкнуть.

– Хорошо, Мэтти. Значит ли это, что ты нашел, что хотел? На свой день рождения, я имею в виду. Раз уж ты решил не вовлекать меня в торжества, то хотя бы удовлетвори мое любопытство. Поздравляю, кстати.

Я бросаю взгляд на электронные часы возле кровати – 11:58. Значит, у Лоры в Луисвилле на циферблате сейчас 12:28. Я это знаю, потому что она всегда ставит их на полчаса вперед, чтобы, проснувшись утром и увидев, который час, схватиться за голову. Это был единственный способ ее растормошить – плод наших совместных изысканий.

– Заглотила свой «Роллинг-Рок»? – спрашиваю я.

– Я задала вопрос.

В ее голосе звучит обида, злость и что-то еще, что-то настолько дремучее, что я даже не сразу это узнаю, а узнав, в ошеломлении умолкаю.

– Так как? – свирепеет она.

Помнится, в нашу первую брачную ночь, как только за нами захлопнулась дверь гостиничного номера и мы остались вдвоем, Лора ударилась в слезы и прорыдала до самого утра. В тот раз ее гнев был направлен не на меня. Она истерила из-за своего брата, умершего в семнадцать лет от фиброза мочевого пузыря, и из-за того, как его смерть повлияла на ее отношения с родителями.

«Им некого стало пилить, некого спасать в пятом часу утра. И вот в первую же ночь после похорон они подошли к моей двери, постояли, прислушались и, не услышав привычного храпа, вломились с перепугу в комнату и разбудили меня. До смерти брата они редко вспоминали о моем существовании. То пошлют меня учиться на банджо, то отправят в детский лагерь, да мало ли куда еще – лишь бы спровадить с глаз долой. Я и брата-то почти не знала. Он любил вяленую говядину. Вот что я знала. Семнадцать ебучих лет – и это все, что я о нем узнала».

Несколько раз, пока она сотрясала воздух своими тирадами, я пытался ее обнять, утешить, но ей было не до того. Иногда, правда, она смягчалась, но в основном сидела на полу и колотила кулаком по ковру. На коленях у нее лежала фата, которую она периодически использовала в качестве носового платка. Никогда еще Лора не была мне так близка.

Казалось, стены моего номера перекорежило, как бока смятой обувной коробки. Еще чуть-чуть поднажать – и вся эта диорама в натуральную величину даст трещину, и толпы людей, населяющих мое и Лорино прошлое, беспорядочной гурьбой вломятся в настоящее.

Я начинаю повторять имя жены, хотя понятия не имею, что скажу дальше, и слышу в ответ ее свистящий шепот:

– Мэтти, блядин ты сын, приезжай домой.

Свободная от телефонной трубки рука заползает под футболку и сгребает кожу. За спокойствием, которое я уловил в голосе Лоры, всегда скрывается усталость, это я знаю. Она не в состоянии выдержать столько часов. Но лишь теперь до меня дошло, что эта усталость была частью ее стратегии, рассчитанной на сохранение брака, чтобы оставаться моей женой, существуя на то, что я был способен ей дать, – я ведь даже не пытался подкопаться к тем тайникам, где прячется ее одиночество. Я дал ей любовь – но, так или иначе, не свою.

После молчания, кажущегося слишком долгим даже для нас, Лора пробормотала:

– По крайней мере, теперь мне ясно, что этот придурок делал на нашей свадьбе.

– Не такой уж он был придурок, – сказал я, поморщившись при воспоминании о том, как Пусьмусь вместо шаферовского тоста разразился неблагозвучной галиматьей из китайской оперы. По последним сведениям, он пытался открыть при ипподроме в Саратоге[19] что-то вроде ночного клуба, завлекая посетителей бурлескным шоу с участием полуобнаженных девиц, изображающих помощниц конюхов, и бесплатным пирсингом для мелюзги.

– Он влез ногой в наш свадебный торт, – напомнила Лора.

– Но он же в шутку, – тихо сказал я. – Да хоть бы и не в шутку.

– Мэтти, почему ты перестал рисовать?

Не знаю, то ли сам вопрос, то ли боль в ее голосе, то ли что-то еще, совершенно безотносительное, прозвучало как обвинение.

– Я не художник и не хочу им быть, – отрезал я. – Просто так получилось. Однажды.

– Жаль, что я тебя тогда не знала.

– Я был таким же… – от усталости мне было лень подбирать слова, – такой же бестолочью.

– Мэтти, скажи, может, у тебя неприятности? Ты ничего не собираешься с собой сделать?

От неожиданности я катапультируюсь из постели. Еще несколько секунд этот вопрос звенит у меня в ушах.

– Да как только тебе… – начинаю я, но она снова перебивает.

– Ну, господи, Мэтти, просто у тебя день рождения, а ты сидишь в каком-то мотеле за тысячу миль от дома и мусолишь события десяти-двадцатилетней давности! Ты кажешься таким маленьким, Мэтти. Совсем маленьким.

В разъеме штор серебрится полоска окна, и света в комнате ровно столько, что мне видно отраженные в стекле мои пол-лица.

– Лора, на самом деле все не так трагично, как кажется. Правда.

– Ты хочешь сказать: все кажется не таким трагичным, как на самом деле?

Я смеюсь, она тоже. Смеемся мы недолго: все вроде хорошо, да не очень.

– И последний вопрос, Мэтти. – Она таки не смягчилась. – Ты рассказываешь все это мне! Мне лично? Или тебе сгодились бы любые уши?

– Не знаю, – отвечаю я честно, не желая кривить душой. Она этого не заслуживает. – Наверное, тебе. Во всяком случае, мне бы хотелось, чтобы это было так.

– Хорошо бы тебе с этим разобраться. – Лора заворочалась в постели, и я понял, что сейчас она нажмет на рычаг.

– Не бросай трубку! – лепечу я второпях. – Хочешь сюда приехать? Самолично поучаствуешь в моих Поисках Душевного Покоя.

– Ты вполне ясно дал мне понять, что это сольная экспедиция.

– Когда это? Что-то не припоминаю.

– Хм-м-м, – тянет Лора. Мое приглашение явно удивило ее меньше, чем меня самого, и вроде даже немного успокоило. Она снова берется за банджо. Теперь мне его хорошо слышно. – Я бы не хотела сбивать тебе фокус или что там еще. Черт с тобой, ты уже дал мне исчерпывающее объяснение насчет мертвой руки, висевшей у нас на стене все эти годы.

– Это не мертвая рука.

– Ты же сам тогда сказал: «Это образы людей, которые стали призраками». Помнишь? Я – да.

По крайней мере, теперь ее враждебность перекинулась с меня на мои работы.

– Я и не подозревал, что тебе не нравятся эти рисунки.

– Что значит «нравиться», Мэтти?

Ее голос зазвучал нежнее. В нем появилась любовь ко мне или, по крайней мере, то ласковое пренебрежение, которое мы совместными усилиями довели до совершенства и которое где-то до последнего года делало большинство наших ночей непроницаемыми для боли, которую мы спокойно причиняем друг другу.

Она все бренчит. Я снова заваливаюсь в постель и слышу, как затихают звуки банджо. И опять воцаряется наше любимое, приятно давящее молчание.

– Спокойной ночи, Лора, – говорю я. Она не отключается, и я повторяю еще раз, гораздо нежнее. Она вешает трубку.

Пару минут спустя ветер начинает швырять в окно комья снега. Я лежу под одеялом, зарываясь в воспоминания, достаточно мощные, чтобы ненадолго перенести меня куда-нибудь еще.

Луисвилль, Кентукки, суббота, 6 мая, 1989 год. Год моей первой и единственной выставки перед тем, как я начал проектировать жилые кварталы за деньги. Незадолго до этого двадцатитрехлетняя Лора – она всего на восемь месяцев младше меня – оставила свой дом вместе с родительскими воспоминаниями о брате и сняла себе мастерскую. В ознаменование этого события она пригласила меня на дерби в «Черчилл-Дауне».[20]

Лора была простужена, так что я впервые за четыре месяца нашего знакомства услышал ее голос в новой вариации, и его уютная хрипотца привнесла в наши отношения некую интимность. К тому времени Лора уже пробудила во мне физическое желание, гораздо более глубокое, чем я когда-либо испытывал. Это был мой первый длительный эмоциональный контакт. Меня привлекала в ней ее артистическая натура, ее манера играть на банджо, особенно когда она склонялась над ним, как сварщик, и, припаивая ноту к ноте, выстраивала удивительно сложные музыкальные конструкции по партитурам, которые она откапывала в фольклорных библиотеках или заимствовала у друзей. Ее увлеченность искусством и успокаивала меня, и будоражила.

В тот день, правда, было еще и фантастическое освещение. За конюшнями волнами вздымались грозовые тучи, и стрелы молний сверкали среди них, словно мелькающие тут и там косяки рыб. Вытоптанная беговая дорожка серела на фоне ядовито-бирюзового поля. Лора стояла рядом со мной в широкополой шляпе и длинном газовом платье.

Это произошло, когда она вскочила с места в начале первого забега, а потом еще раз, когда садилась. На полпути между стоянием и сидением свет и цвет пронзили ее, словно зависшую в воздухе бабочку. Волосы выбились из-под шляпы, развеваясь на ветру, подол платья взлетел, обнажив икры, а кожа на спине покрылась немыслимыми узорами, словно закамуфлированная под быстро меняющиеся тени.

Я к ней тогда не прикоснулся. Мы не сбежали на стоянку, чтобы тайком заняться любовью в машине. Насколько я помню, мы сразу двинули в клуб «Секретариат», битком набитый любителями скачек, потому что у Лоры в тот вечер был концерт и она решила пропить свой нехитрый выигрыш, прежде чем снова взяться за банджо. Тогда же, впервые после истории с «Разыскиваются», я подумал о том, чтобы возобновить занятия живописью. Если в тоске есть какая-то логика, то иногда мне кажется, что я ее там разглядел.

Вечером того же дня я представил Лору гостившим у меня родителям, – а это напоминает мне сейчас, что им тоже надо позвонить. Изо всех сил стараясь продлить сладкую истому, которую нагнали на меня воспоминания, я снял трубку и набрал номер. Мать ответила после второго гудка. Она еще не спала.

– Ты где?

Она и так-то была грубовата, а после того, как перестала красить волосы, совсем распустилась.

– В Луисвилле, – говорю. – В ночном боулинге.

Она должна понять, что я шучу. Даже мне ее больше не удивить. Но против моих ожиданий, в ее голосе затеплился лучик надежды, которого я не слышал с незапамятных времен. В последний раз он, помнится, блеснул в день нашего отъезда из Детройта.

– Ой, Мэтти! Правда?

– Я в Трое, мам.

– Поехал-таки.

– Ты же знаешь, что я собирался.

– Я знаю, что ты дурак. Дай позову отца, ему тоже захочется это услышать. Он почти такой же дурачина, как ты. Подожди, сейчас узнаешь, чем он занимается.

В трубке на несколько секунд воцаряется тишина. И вот они снова здесь, оба.

– Даю, – уведомляет мать.

– Привет, пап.

– Мэтти?

– Что поделываешь?

– Да вот, собираю твой старый автотрек «Тайко» – нашел в коробке в гараже. Наверное, это в честь твоего путешествия. Думаю, он у меня заработает.

– О господи, – бормочу я, представив, как отец в рабочем комбинезоне сидит у верстака и слушает «Ромео и Джульетту» Прокофьева. Он всегда ставит «Ромео и Джульетту», когда что-нибудь мастерит. Якобы это помогает ему думать и не думать в нужной комбинации. И стало быть, сегодня вечером он думает и не думает о моей поездке в Трою, а мать, наверное, так и не успокоилась с тех пор, как я на прошлой неделе сообщил ей о своем намерении отправиться в Детройт.

Дом моих родителей в Лексингтоне и внешне, и по ощущению очень похож на наш старый дом в Детройте – настолько, что, пока я не начал ходить в школу осенью после нашей «экспатриации», мне казалось, что мы вообще никуда не переезжали. По углам и чуланам все так же громоздились горы деталей из выпотрошенной стереоаппаратуры. По стенам тянулись ряды как попало расставленных книг, главным образом научных и психологических. Родители по сей день сидят на тех же стульях с той же протертой обивкой, за тем же обеденным столом. На моей памяти они приобрели всего один крупный предмет мебели – качели для веранды. На этих качелях они покачиваются вдвоем мирными вечерами, а таких вечеров, судя по всему, у них теперь большинство.

– Так ты в Детройте? – вопрошает отец. – Ну и дела. А я тут решил посмотреть, нельзя ли починить твои машинки. Не знаешь, где они?

Я понятия не имею, где эти машинки, зато прекрасно понимаю, как подействовало на отца то, что я здесь. Будь он уверен, что жена не задушит его телефонным проводом, он бы, наверное, тут же помчался ко мне. Не все мои чудачества зародились во мне самом. Часть из них я все-таки унаследовал.

– Напомни синьору Морелли, чтобы он сделал уборку, – продолжает отец.

Я аж сел в постели и невольно заулыбался. В иные, хотя и очень редкие моменты меня просто поражает, насколько крепкая связь сохранилась у меня с родителями, несмотря ни на что.

По субботам отец обычно водил меня в Детройтский институт искусств. После занятий в рисовальном кружке мы бродили по залам, ели гамбургеры в кафе, а под конец неизменно возвращались к гигантскому полотну Каналетто,[21] занимающему всю стену. Это сцена воскресного утра в старом итальянском городке, с сотнями людей, совершенно разных по характеру: одни спешат по своим делам, другие толкутся на центральной площади под небом, затянутым дождевыми тучами, сквозь которые только что пробилось долгожданное солнце. Каждую неделю мы выбирали из этой вечно снующей толпы несколько новых персонажей и принимались изучать их лица, пытаясь представить, кто куда идет, чем зарабатывает на жизнь, кто бы гонял на игрушечных автомобилях, а кто бы мастерил с нуля стереоаппаратуру, живи он в Детройте.

Человек, которого мы называли синьор Морелли, изображен в правом углу площади. Собака тянет его в одну сторону, ребенок в другую. У него изможденно-счастливый вид. Мы с отцом всегда считали, что дома у синьора Морелли царит полнейший кавардак. Даже не знаю, почему он полюбился нам больше других.

– Ну и как Детройт? – спрашивает мать.

В ее голосе не слышно ни осуждения, ни даже беспокойства обо мне – только грусть, а грустить она может как о себе самой, так и о чем угодно другом. При всех ее опасениях, она отнюдь не застрахована от ностальгии.

– Детройт как Детройт, – говорю я тихо, ощутив внезапный прилив любви к родителям. – Мрачный, заснеженный, загазованный, весь в руинах.

– Бирмингем тоже в руинах?

– Не знаю, не видел. Когда я приехал, было уже темно.

– Обедать будешь «У Ольги»? – спрашивает отец.

– О! – восклицает мать.

– Непременно, – отвечаю я обоим.

– А в «Мини-Майкс» не заглянешь?

– Идиот, его давно снесли, – гавкает мать.

– А, ну да, – вздыхает отец.

Сегодняшний вечер, мне думается, не обещает быть у них мирным.

– Будь добр, позвони брату, – просит мать.

– Для чего, мам?

– Ты ведь и его оттуда вырвал.

Я поморщился. Мать почти никогда не говорит подобных вещей. И почти никогда меня не обвиняет – по крайней мере, в глаза.

– Он не захочет со мной разговаривать.

– А ведь он так тебя любил! Да и сейчас любит.

Это единственная фантазия моей матери, с которой ей никак не расстаться. Она понимает меня не хуже других, но этого понять не может – или не хочет. Ей просто неймется помирить нас с братом.

– Не буду обещать. Посмотрим.

– Позвони.

– Пора спать, – говорю я и со вздохом откидываюсь на спину. – Устал. Я вас люблю. Помашу от вас ручкой «Эврису».

– Береги себя, Мэтти, – напутствует отец.

– И будь умницей, – присовокупляет мать. – Позвони жене.

– Ах, да, спасибо, что напомнила.

Она чувствует мой вымученный сарказм и смеется.

– Спокойной ночи, Мэтти.

Родители не будут звонить Лоре. За те без малого пять лет, что они ее знают, им так и не удалось наладить с ней теплые отношения, в чем, вероятно, есть и моя вина. Я кладу трубку, выключаю свет и закрываю глаза. Мне неуютно. Мне неспокойно. Зато я начинаю чувствовать, что смогу заснуть.

Убитых детей Снеговик обычно одевал в их прежние одежды. Он проделывал это с аккуратностью взломщика, старательно заметающего следы: заботливо заправлял им рубашечки, вытирал личики. Ему не удалось скрыть легкую анальную дисторсию[22] у двух-трех жертв, но, как полагают в полиции, он их не насиловал. А бывало, даже обрабатывал неглубокие раны бактином и накладывал пластырь.

Интересно, можно ли вот так, убивая, освободиться от того, что тебя мучает? Если да и если потому он и остановился, значит, он еще где-то здесь и ездит на новой машине. Интересно, что он сделал со своим «гремлином»?

Воспользовавшись лампой, я разом выстроил призраков по стойке «смирно», вытащил телефонную книгу округа и плюхнул на колени. Перелистнул букву «Д» и, помедлив, раскрыл на «Ф». Я не готов еще звонить Терезе, не готов даже узнать, что не смогу ее найти.

В Окленде – ни одного Спенсера Франклина.

Хватаю справочник большого Детройта и обнаруживаю полторы страницы Франклинов: Сол, Спэнки, Стэн. Спенсера нет, правда, есть некий С. Франклин на улице Древа Радости в восточном Детройте. Сейчас без четверти два ночи. Набираю номер.

– Пасторская справочная служба, – отвечает бодрый женский голос.

Пару секунд я молчу. У меня больше ни одной зацепки, звонить больше некому.

– Сэр, если вам нужна помощь, то Господь…

– Простите, я не туда попал. Надеюсь, я вас не разбудил.

Кладу трубку и продолжаю сидеть как истукан. Наконец, погасив свет, ныряю в постель и уплываю в сон, отметая на эту ночь воспоминания о том мгновении в том злополучном году, когда все заградсооружения, защищавшие мою жизнь, рассыпались в прах и мое детство, подобно мифической Атлантиде, кануло в небытие; вздыбились волны, подхватили меня и понесли к дому. По томительному кругу протяженностью не в одно десятилетие.

1994

С утра я планировал начать обзванивать всех Франклинов по очереди, выискивая родственников, но, осознав, что на одно это у меня ушел бы целый день, я хватаю справочник и с ходу открываю на Джоне Гоблине. Не знаю почему, но я был уверен, что он там будет. В книге указан его адрес на Уэнди-лейн, которая, если мне не изменяет память, начинается сразу за речушкой, напротив дома его родителей. Помимо адреса указано также имя его жены – Коринна.

Я даже не раздумываю – звоню и все. Отвечает Коринна. Я прошу Джона. «Сейчас», – говорит она. В паузе слышатся детские голоса вперемешку с мультиками, затем трубку берет мужчина. На мгновение я ощущаю себя хулиганом, который не успел убежать, позвонив в дверь. Говорить я не могу.

– Алло! – повторяет мужской голос.

«Ух-ух-ух!» – чуть было не заухал я по-совиному, но вовремя опомнился. Я же не входил в пернатую команду Джона.

– Джон, это Мэтти Родс.

В трубке молчание, вздох, затем:

– Мэтти Рой? Тот мальчишка с машинками,?

– Он самый.

– Бог ты мой! Коринна, знаешь, кто это?

И тут до меня дошло. Должно быть, это Коринна Келли-Дейд, девочка с хвостиками, которая каждое утро вставала в полшестого и шла на Сидровое озеро заниматься фигурным катанием. Как-то в рождественские каникулы, когда мне было, наверное, лет восемь, я вышел из дому забрать припорошенные снегом газеты и прошкандыбал весь путь до озера в домашних шлепках, пижамных штанах и пальто. С вершины холма я увидел Коринну с тренером. Укатив далеко за пирс, они осваивали разные виды вращения. Помню, я стоял и смотрел, как она кружилась и скользила по льду, такому прозрачному, что ей, наверное, было видно просвечивающих сквозь него рыбок. В силу ряда причин я держался от нее на расстоянии.

– Она еще катается на коньках?

– Коринна? Не то слово! Это ее работа. Она преподает в Леддоме.

Когда мы были маленькими, слово «Леддом» воспринималось нами как имя собственное, вроде Балтимора или Крюгера. И только теперь до меня дошло, что на самом деле это сокращенное название Ледового дома с крытым катком.

– А ты?

– Господи, Мэтти, откуда ты звонишь?

– Из мотеля на углу Вудворда и Кленовой. Я…

– Роджер, угомонись! – рычит Джон, и тот, кого назвали Роджером, растворяется в домашнем мире Джона, а меня начинает трясти. Я чувствую себя вуайеристом, заглянувшим в чужую жизнь: как будто меня застукали в книжном магазине для взрослых и надо срочно давать деру. Это не моя жизнь. Это не мои друзья и по сути никогда ими не были. Но Джон может знать, где Тереза или хотя бы где ее искать. Они еще долго дружили семьями после того, как мы уехали. Мне надо только спросить. Но вместо этого я приглашаю его позавтракать.

– Подожди, – говорит Джон. Вернувшись к телефону, он предлагает ланч.

– Ланч так ланч.

– Боже мой, Мэтти, мне так не терпится увидеть, каким ты стал. Не хочешь зайти к нам?

– Мне нужно в кафе «У Ольги».

Смех Джона менее заразителен, чем раньше, но не намного. Он чуть не захлебывается от восторга.

– Их ведь здесь теперь где-то около двадцати.

– А то, первое, сохранилось? Которое в Бирмингеме?

– Помнишь рынок «Континенталь»? Так вот, его больше нет. Вся его территория сейчас «Ольгина».

Мы договариваемся встретиться там в час. Я забываю спросить, будет ли он с семьей. С парковки доносится недовольное покряхтывание разбуженных автомобилей. В номере этажом выше хлопает дверь, и ватага ребят с гиканьем высыпает на холод. Я вытаскиваю из чемодана джинсы, теплые носки и одеваюсь.

Открываю дверь, и в ту же секунду под пальто заползает ветер. Я крепче прижимаю руки к телу и пытаюсь раздышаться. Я помню этот ветер, этот солнечный свет, такой яркий, что, наверное, может пробить тебя насквозь, – настоящая зима. К тому времени, как я, пробуксовывая, перебегаю через дорогу, мне становится откровенно весело. Ветер волнами разбивается об обледенелые автомобили, осыпая их подхваченными с тротуара обрывками газет, крышками стаканчиков и сухими ветками. Пригнув голову, я рою к центру Бирмингема, до которого идти шесть кварталов. Мне не попадается ни одного знакомого магазинчика, но все равно я чувствую себя дома. Свет цепляется за карнизы и темнеет под ними среди сосулек. Этот день имеет цвет большинства моих воспоминаний.

В Шейн-парке я ищу гигантскую детскую горку, отходящую от металлической летающей тарелки; ищу поезд с красными железными вагонетками и черным паровозом, но почти все сооружения детской площадки, где я играл, исчезли. В северовосточной части, под березой с расколотым стволом, правая часть которого торчит почти горизонтально, я обнаруживаю наполовину занесенную снегом каменную черепаху. Она кажется совсем маленькой, но достаточно крепкой, чтобы меня выдержать. Я взбираюсь на нее, стягиваю перчатки и пробую на ощупь гладко обкатанный бок ее когда-то шершавого панциря. «Здесь я жил», – проносится в голове.

Здесь я жил.

Я хочу позвонить Лоре прямо из парка. Хочу сказать ей, что я правда хочу, чтобы она приехала, что я сижу на каменной черепахе и думаю о ней и о «не-таком-уж-сером» зимнем небе над Кентукки. Вполне возможно, что я упустил момент и мне уже никогда не выкарабкаться из этого места, но это отнюдь не означает, что я не смогу дотянуться до нее оттуда, где сейчас нахожусь.

Я вспоминаю, как мой брат Брент, продираясь сквозь долгие летние сумерки, топает на Бирмингемскую ярмарку, проходившую в этом парке. Скорее всего, дело было не позднее 1973 или 1974 года, потому что тот Брент, которого я вспоминаю, меньше меня ростом, на нем голубые шортики и кроссовки и он то и дело беспокойно оглядывается, чтобы убедиться, что я рядом. На самом деле он потерял ко мне интерес задолго до того, как, по деликатному выражению моей матери, я вырвал его из его жизни. Он терпеть не мог воображаемый бейсбол, не мог представить, что я делал со всем своим временем, проведенным в одиночестве, и считал мою замкнутость либо выпендрежем, либо некой карой, но в любом случае она ему претила.

Помню, как на той ярмарке отцу стало плохо. Брент, успешно прибегнув к угрозам, уломал его покататься с нами на каруселях с вращающимися кабинками. Когда мы слезли, отец шатался, как пьяный бомж, он был весь зеленый, и его так мутило, что, когда он стоял, склонившись над кустами за скамейкой, какая-то женщина, проходя мимо, заверещала: «О боже! Почему бы вам и детишек не попотчевать пивом, каким-нибудь «Пабстом», например? Вы ведь все равно прививаете им эту привычку».

Критические замечания – а отец часто получал их, несмотря на его сдержанность на людях, а возможно, и благодаря ей, – похоже, всегда его взбадривали. Не успела женщина удалиться, как он выпрямился и, помахав ей на прощанье, изрек: «Благодарю вас, мадам, отличная идея!» – и повалился на скамейку.

«Эх, ребята, – вздохнул он, – вот он, Средний Запад. Другого такого места не сыщешь».

Затем он сделал то, чего мы ждали от него с тех самых пор, как пришли на ярмарку: выдал нам по книжке билетов, потом, схватившись за живот, ласково потрепал каждого по плечу и сказал: «Идите!»

В ту же секунду Шейн-парк разросся в целый мир – дикий мерцающий мир с массой интересных уголков, где можно потолкаться среди выделывающих курбеты подростков, мир, полный новых ощущений, сладостей, страшных призраков. Возле палатки с аттракционом «Зажги звезду» я увидел семейство Дорети и потащил Брента туда. Тереза в красном летнем платьице с белыми лилиями лакомилась сладкой ватой. «Привет, ребята!» – сказал доктор. Тереза хмыкнула и вместо приветствия запела: «Все на ярмарку, на ярмарку скорей! Там увидите вы всех своих друзей». Я подхватил, и мы с ней задергались в шимми,[23] совсем как наша учительница пения миссис Жон, когда она заставляла нас петь эту белиберду. Я спросил Терезу, не хочет ли она пойти с нами на скоростные аттракционы, но она продолжала петь, глядя куда-то мимо меня. Ей никогда не разрешали ходить на эти аттракционы. «Ловушки смерти, – сказал доктор Дорети. – Вы там поосторожнее, ребята». Потом взял Терезу за руку и увел.

В итоге я уломал Брента пойти на башню с треком для роликовых санок, обвивающим ее, как анаконда, и с зарешеченными кабинками, которые страшно скрипят, когда несутся вниз. Мои родители не очень охотно отпускали нас туда. По слухам, дети гибнут там каждый год.

Пока не подошла наша очередь, Брент стоял рядом и молчал. Но, увидев маленького деревянного клоуна с вытянутой рукой, показывающей, до какого роста нужно дорасти, чтобы тебя пропустили, он сказал: «Нет, Мэтти. Папа запретил». Тогда он был, наверное, на четверть дюйма, выше простертой конечности.

«Но ведь не сегодня», – напомнил я.

«Просто ты думаешь, что можешь меня напугать», – сказал он, и был прав. Мной владело тогда то же щекочущее чувство, которое несколько лет спустя заставит меня украдкой защелкивать наручники на запястьях учителей. И делать много чего другого.

Самоутверждаясь, я еще и посмеялся над братом. «С чего ты взял, что я хочу тебя напугать?» «С того, что ты хитрый, – ответил Брент вполне в духе своего возраста – пяти или, может, шести лет. – С того, что тебе на этой штуке не так страшно, как мне». Затем он взял меня за руку и не выпускал ее до конца аттракциона.

Я впиваюсь ногтями в спину каменной черепахи, до боли в легких заглатывая морозный воздух. Возле культурного центра на той стороне парка вижу телефон-автомат. Надо позвонить Лоре. Но сначала – Бренту. В кои-то веки я совершенно уверен, что мне есть что ему сказать. Я делаю еще один вдох и задерживаю его, пока не спадает напряжение в легких. Затем съезжаю с черепашьей спины и бегу к телефону.

И только набрав код Лексингтона, я вспоминаю, что надо позвонить в справочное. Месяца полтора назад Брент переехал. Я ни разу не был в его последней квартире. Я даже не уверен, что когда-нибудь звонил туда. Можно, конечно, спросить его номер у родителей, но мать наверняка разразится слезами благодарности, а этого мне уже не вынести. Все-таки я хочу сделать это для нас с ним, а не для нее.

У Брента никто не отвечает, даже автоответчик, если таковой у него имеется. Гудки неприятно буравят ухо. Я быстро вешаю трубку.

И так всю жизнь. В те редкие моменты, когда один из нас ощущает родственную связь и идет на контакт, другой либо не хочет, либо не может ответить. Мои отношения с Брентом – из числа тех немногих моих отношений, когда вину можно разделить поровну. В конце концов, он начал зубоскалить надо мной, над моими «Битвами умов» и над моими домашними затеями еще задолго до нашего отъезда из Детройта. Если я был не в меру странным старшим братом, то он – не в меру жестоким младшим.

Но сегодня я ощущаю в своей руке его призрачную ладошку, я вижу, как он бежит рядом со мной по парку, и очень хочу, чтобы он оказался дома. Я очень хочу, чтобы в это утро нам как минимум не удалось пообщаться не заочно.

1976

Был первый осенний учебный день; прошло почти сорок пять минут после звонка, но урок еще не начинался, и все «филхартовцы» резвилось на улице. Дети висели на деревьях, бросались свертками тщательно упакованных завтраков, сдирали до мякоти кору с берез и смотрели, как те «плачут». Ко мне подошел Джейми Керфлэк и, протянув руку для приветствия, попросил о матче-реванше в «квадраты». Мы сыграли до двух очков, а потом он залепил мне мячом в лицо.

Прошлой ночью в школе, по всей видимости, орудовали вандалы. Учителя соскабливали со стен граффити, отдирали лезвиями «Игзэкто» и пилочками для ногтей бамперные наклейки со шкафов. Надпись на них, черными буквами на белом фоне, гласила: «Арнольд Гросс – истязатель детей». Потом, на линейке тем же утром я спросил у новой учительницы, старшей нашего ряда, кто такой Арнольд Гросс. Учительница пожала плечами и сказала, что понятия не имеет: она только что приехала сюда из Сандаски[24] и уже успела об этом пожалеть. – Покойный судья, – ответила за нее Тереза, стоявшая передо мной в первом ряду.

Я вытянул руки по швам, недовольный тем, что она знает. Как всегда, я не совсем понял, что она имела в виду, а она не объясняла.

– Из Сандаски? – переспросил Джон Гоблин. – А вы не были на Кедровом пике?

Весь наш ряд грохнул со смеху, и Джон с Джейми Керфлэком принялись рассказывать, как во время выездной экскурсии в лагере «И-Кэмп»[25] два года назад одного нашего одноклассника, Гаррета Серпайена, вырвало на аттракционе «Рудник» на Кедровом пике. Им пришлось на полчаса закрыть трек, чтобы шлангом смыть с него блевотину.

Я наклонился вперед, нашел глазами Гаррета в конце моего ряда и стал ждать, когда он на меня посмотрит. Из всей школы я один был с ним на той экскурсии. Мы присочинили эпизоды о закрытии трека и о смывании шлангом блевотины уже в автобусе на обратном пути. Гаррет поймал мой взгляд и улыбнулся – легко и просто. Вся эта история, очевидно, доставляла ему такое же удовольствие, как и всем. Может, потом он вернулся и покорил «Рудник», подумал я. А может, ему было все равно. Вспоминая, как он годами питался бутербродами с кугелем и картоном, как весело шагал домой без провожатых, размахивая мягкой пластиковой коробкой для завтраков, я вдруг понял, что испытываю перед ним восхищение, и это меня ошеломило.

Двадцать минут спустя миссис Джапп принесла извинения за задержку и сообщила, что разошлет нашим родителям письменные уведомления об экстренном родительско-учительском собрании, которое состоится завтра вечером. Затем мы разделились по классам, и я проследовал со своим в конец левого крыла, в кабинет мисс Эйр.

Над входом нависало гигантское дерево из поделочной бумаги. Птичьи гнезда из папье-маше украшали многочисленные таблички «Выход». Каждый дюйм каждой стены был использован под плакаты с правилами противопожарной безопасности и под разноцветные листы, оповещающие, что «Образцовый ученик всегда…». На задней стене рядом с часами висела увеличенная фотография орла с красноречивой надписью: «Я зорко слежу за тобой». Две канарейки порхали и щебетали в устланной листьями клетке, подвешенной у окна, выходящего на асфальтированную площадку.

– Ух-ух-ух! – заухал Джон Гоблин, когда мы вошли.

– Карр-карр-карр! – прокаркал вслед за ним Джейми Керфлэк, и вся их пернатая команда дружно захохотала.

Тереза выбрала первую парту и села, низко опустив голову, ни с кем не обмолвившись ни словом. Когда новичок Спенсер Франклин сел рядом с ней, она подняла на него глаза, и я увидел, как она произнесла: «О!» Спенсер улыбнулся, и она тоже – чуть смущенно. Два дружка Джейми Керфлэка разместились за ними. Один посмотрел на Спенсера, потом в пол и сказал: «Привет!»

– И тебе привет! – ответил новенький. Он был в ярко-красных кроссовках.

– А этот-то что здесь делает? – пробурчал позади меня Джейми.

Я решил не оборачиваться, только пропустил его вперед и сел рядом со Спенсером. Я видел, как он снова что-то сказал Терезе, но не расслышал, что именно.

До нас дошли слухи, что мисс Эйр попала в аварию. Об этом писали все газеты; она чуть не все лето грозилась подать в суд на школьный совет за клевету, потому что от нее постоянно требовали все новых и новых документов, подтверждающих, что она не была пьяна. Но никто из наших родителей особенно об этом не распространялся, так что мы все умолкли, когда она вошла в класс.

– Уделаться можно! – еле слышно прошептал Джейми Керфлэк.

– Перебьетесь, – ответила мисс Эйр и бухнула книги на стол.

На шее у нее был жесткий гипсовый корсет. Главный удар, как потом сказала мне мама, пришелся по челюсти. Ее пришлось ломать заново и, скорее всего, придется ломать еще раз. Носовой хрящ был так раздроблен, что докторам пришлось собирать его по кусочкам и склеивать скотчем. Но особенно жуткое впечатление произвели на нас ее глаза. В окаймленных черными кругами глазницах радужные оболочки были похожи на шляпки гвоздей, глубоко вбитых в гнилое дерево.

– Кто на горячие завтраки? – спросила мисс Эйр и принялась считать.

Я поднял руку и увидел, что новенький тоже поднял.

– На домашние? – продолжала она.

Я снова поднял руку, сдержав улыбку, чтобы мисс Эйр не заметила моего мелкопакостничества. Новенький, по моим наблюдениям, сделал то же самое.

– Кто такой Арнольд Гросс? – спросил Гаррет Серпайен.

Я мельком взглянул на Терезу, но она никак не прореагировала. Мисс Эйр состроила гримасу и вскинула голову. Не часто нам доводилось видеть у кого-либо из учителей такое выражение лица, как тогда у мисс Эйр, – разве что после Рождественских каникул, когда до них доходило, что впереди еще целых шесть месяцев работы.

– Я отвечу на ваш вопрос, – сказала она, пристально посмотрев на каждого по очереди. – Арнольд Гросс был судьей штата Мичиган; он счел не вполне справедливым, что основная масса денег уходит в пригородные школы, тогда как центральным районам Детройта достаются жалкие крохи. – Мисс Эйр повторила смертельный трюк со вскидыванием головы на переломанной шее, на сей раз потерев глаза, словно пыталась соскрести с них немного черноты. – Пару лет назад он вынес решение, чтобы несколько бедных детей, – она так и сказала: «бедных», а не «чернокожих», – перевели в пригороды, а несколько более состоятельных – в центр. Потом он умер. И наши жалостливые и прогрессивно мыслящие законотворцы и юристы из пригородов с тех самых пор пытаются это решение опротестовать.

– В центр – это куда, в Детройт? – спросил Гаррет.

Мисс Эйр тяжело опустилась на стул, но я был почти уверен, что на лице ее мелькнула улыбка. Из-за поврежденной челюсти она получилась на удивление дружелюбной.

– Но ведь этого так и не произошло? – поинтересовалась Тереза. – Из нашей-то школы ведь никого никуда не переводили?

– Еще бы! – сказал новенький; он крутился, заглядывая каждому в лицо. – Переводили только из города, а не в город.

– Но кого? – спросила Тереза, повернувшись к нему. Я почувствовал укол ревности.

– Особенных детей, – ответил он с такой же ухмылочкой, какую послал мне во время подсчета голосов по завтракам. – Операция «Спасение».

Мисс Эйр в изумлении уставилась на него и чуть не легла грудью на стол.

– Операция «Спасение»? И тебе сказали, что это так называется?

Новенький кивнул.

– Вот ее… – Она чуть не сказала «сукины дети», но вовремя спохватилась.

– Мисс Эйр! – раздался окрик из-за дверей, и в класс прошествовала миссис Джапп.

За лето ее волосы окончательно поседели, а пучок, который она соорудила на голове, больше смахивал на шишку от удара, чем на прическу. На губах у нее лежал избыточный слой все той же персиковой помады, на щеках – все те же чересчур красные румяна, но кожа под ними как будто натянулась и стала совсем тонкой. Одна улыбка, подумал я, – и она лопнет.

– Всех с возвращением! – изрекла миссис Джапп и улыбнулась – но не лопнула.

Я наблюдал за ней, за мисс Эйр, которая вся сжалась на стуле, и за новеньким с энтузиазмом Джейми Керфлэка.

– Мне не терпится начать, – продолжала миссис Джапп. – У нас впереди волнующий год. Я не сомневаюсь, что вы уже познакомились с нашими новыми учениками, и тем не менее позвольте мне вам их представить.

Она начала с конца, с некоей Мэрибет, которая приехала из Торонто; потом представила Томаса, который перевелся из частной школы, потому что его семья слышала столько удивительного о нашей муниципальной; и наконец, улыбнувшись еще шире, она жестом указала на мальчика, сидевшего с Терезой, и возвестила:

– Последний, но никоим образом не худший, – Спенсер. Он из Ферндейла, и, кстати говоря, весьма талантлив.

– Мы знаем, что вы примете его более дружелюбно, чем можно было бы ожидать от ваших родителей, – присовокупила мисс Эйр.

Весь класс так и замер. Она вся кипела от ярости, и ее гнев был явно нацелен на миссис Джапп. Мы никогда еще не встречали человека, который не скрывал своей неприязни к миссис Джапп.

– Мисс Эйр, – проговорила директриса деловым тоном, – не могли бы вы на минутку выйти со мной в коридор?

– Карандаши! – велела нам мисс Эйр, проследовав за миссис Джапп к двери. – Бумагу! Когда я вернусь, мы проведем отборочный тест по математике.

За карандашами никто из нас не полез – никто даже не пошелохнулся. Мы хотели услышать, о чем говорят в коридоре, что было проще простого. Миссис Джапп не потрудилась понизить голос, а мисс Эйр чуть не срывалась на крик.

– Мне хотелось думать, мисс Эйр, что такая программа, как операция «Спасение», должна вызывать у вас одобрение и поддержку.

– Еще бы вам этого не хотелось! – огрызнулась мисс Эйр.

– Ваш тон, мисс Эйр.

– «Спасение», говорите? Мы спасем вас от вашего дома и ваших родителей, отправив вас туда, где живут белые – ах, извините, – порядочные и благородные люди, и…

– Ваш тон, мисс Эйр. С кем, по-вашему, вы разговариваете?

У Гаррета Серпайена, сидевшего в первом ряду, отвисла челюсть. Остальные украдкой поглядывали друг на друга и быстро отводили глаза. Только один Спенсер Франклин открыто смотрел в сторону коридора.

– И часто здесь такое бывает? – спросил он у Терезы.

Она что-то ответила, но я не расслышал, что именно, потому как ее слова заглушил крик мисс Эйр:

– Я скажу вам, с кем я разговариваю! С дисциплинарным советом, который все зудит и зудит: «Мы-то-знаем-что-вы-были-пьяны-хотя-и-про-ба-на-алкоголь-и-полиция-это-отрицают»!

Вздохи миссис Джапп стали такими же громкими и энергичными, как и ее голос. Один такой вздох ворвался в классную комнату, всколыхнул листву на бумажном дереве и всех нас усмирил.

– Я знала, что вы не были пьяны, Молли.

– Что-то я не помню, чтобы вы присутствовали на тех двух слушаниях, когда меня допрашивали.

– А я не помню, чтобы вы меня приглашали.

– Получить записку было бы очень мило. Или как насчет телефонного звонка?

– Я же посылала вам записку, когда вы лежали в больнице, помните? А что касается всего остального, то я не сомневалась, что вы и сами справитесь. – Ненадолго воцарилось молчание. Затем миссис Джапп сказала: – И не вымещайте, пожалуйста, свое раздражение на детях. Радуйтесь, что вернулись. Вы ведь за это боролись, не так ли? И кроме того, представьте, как вы повеселитесь в этом году на учительско-родительских собраниях.

Мисс Эйр застонала. Еще через несколько секунд мы услышали, как миссис Джапп зашагала по коридору, оставив мисс Эйр стоять, прислонившись к дверному косяку спиной к нам. В класс она вошла, не улыбаясь.

От отборочного теста по математике Терезу, Спенсера и меня мисс Эйр освободила, так как мы уже получили право заниматься по сверхповышенной программе, и теперь мы втроем стояли у задней стены, катая между пальцами первые в этом учебном году шарики резинового клея. Тучи, собиравшиеся все утро, просыпались на асфальт осадками. Это был не снег – пока, – а легкий серебряный дождь, затуманивший петлявшие между деревьев тропинки и еще не опавшие листья, которые так дрожали, будто в них кто-то шевелился.

– Из моего дома ночью слышно львов, – прошептал Спенсер. – Я живу рядом с зоопарком.

Он был чуть ниже Терезы, почти одного роста со мной. Из-за красной фуфайки регбиста, красных холщовых кроссовок, да и просто новизны его присутствия казалось, что он только что сошел с одного из наших настенных коллажей, посвященных путешествиям, которые висели в классе миссис Ван-Эллис. Спенсер был не единственный чернокожий ребенок в школе – в моем классе каждый год учился хотя бы один, – но он был единственный, кого сюда перевели, и единственный, кто ходил в красных кроссовках и получил право не участвовать в тестировании по математике.

– А они спят? Львы? – спросила Тереза.

Спенсер пожал плечами.

– Рычат они не очень, если ты это имеешь в виду. Но слышно, как они ходят. Прямо за стеной нашего заднего двора. Они издают легкие шаркающие звуки, вот такие… – И он тихонько пошаркал кроссовками.

– Мой непревзойденный рекорд в спринтерском забеге до столовой – сорок шесть секунд, – вступил я. – Туда и обратно.

– А в парном забеге не пробовал? – спросил он.

Мы переглянулись и, не сговариваясь, с ходу принялись мастерить упряжку из шнура. Тереза даже сподобилась придумать название для этого вида спорта, хотя никогда в жизни не участвовала в забеге до столовой, а пока мы сооружали упряжку, почти все время пялилась на водосточную трубу. Она назвала наш забег «сприцепингом».

После теста мисс Эйр жестом пригласила нас вернуться на свои места за первыми партами. И за этими партами мы просидели до конца года.

Мисс Эйр попросила всех встать.

– А теперь прошу внимания, – начала она. – Посмотрите мне прямо в глаза. – Это приглашение было слишком соблазнительным, чтобы перед ним устоять, так что все мы подчинились. – Я незнакомец, – сказала мисс Эйр. – Я подруливаю к вам на машине.

– На том, что от нее осталось, – проговорил я дрожащим голосом, что вызвало взрыв смеха, а я стоял, опустив голову, и краснел. Подняв глаза, я поймал на себе изучающий взгляд Терезы, и ее маленький, похожий на лук ротик скривился в удивлении. Мисс Эйр выпучилась на меня и, выдержав паузу, изрекла:

– Меня о тебе предупреждали.

Никого еще, по моим сведениям, никогда обо мне не предупреждали. От одной мысли об этом мои ногти впились в ладони, подбородок вжался в грудь. Дрожь в горле возникла, должно быть, от смущения или от страха, а может, и от гордости. Когда я снова выпрямился, у меня хватило мужества посмотреть на мисс Эйр, не отводя глаз.

– Я подруливаю к вам, – повторила она, когда мы угомонились. Глаза ее светились в черных глазницах, как глазки летучей мыши в пещере. Мы совсем притихли. – Девочка, а, девочка, – сказала она ласково, – хочешь конфетку?

Ответом был дробный стук дождя по крыше, выискивающего дырку, в которую можно просочиться. Затем Тереза указала на окно рядом со столом мисс Эйр, в левом нижнем углу которого был выведен красный контур руки, и сказала:

– Бегите к дому, помеченному таким значком.

– Орлиный глаз Дорети и тут не подвел! – изрекла мисс Эйр и махнула рукой, отпуская нас. – Разделитесь на группы по вариантам. Не более пяти человек в одной. Пока по собственному выбору, а потом я вас рассортирую. Спенсер, Тереза, Мэтти! Я хочу, чтобы вы были в одной группе, если не возражаете.

За две минуты до завтрака мисс Эйр по селектору вызвали к начальству, так что нам со Спенсером хватило времени нацепить импровизированную упряжку. Наши одноклассники оторвались от своих рабочих тетрадей и захихикали. Прозвенел звонок. Плечо к плечу, мы со Спенсером Франклином вылетели из класса, напутствуемые толчком Джона Гоблина, и понеслись по коридору мимо щебечущих учеников и учителей, требующих, чтобы мы остановились, потом – через библиотеку к столовой. Упряжка дважды запутывалась, и нам приходилось тормозить. Один раз Спенсер оказался на полшага впереди меня, и я чуть не врезался в витрину с призами, где была и моя фотография – я там стою возле своей картины, на которой изображен мой отец, возящийся с колонками, и которая получила первую премию на прошлогодней Выставке детского творчества. Но когда мы добежали до кабинета мисс Джапп, наши движения синхронизировались, и мы полетели.

1976

В народе говорили, что это холод загнал «желтые жилеты» в траву. На той неделе, на которую выпал День труда,[26] мороз прошелся по деревьям, отщипывая от ветвей еще зеленые листья, и волнами погнал на юг стаи ошалевших дроздов и голубых соек. К середине месяца, когда пришло бабье лето, все клены и дубы стояли голые, а Марк Птица Фидрич валился с ног, задавшись целью выиграть двадцать геймов в свой грачиный сезон. (Ему это не удалось.) Мисс Эйр «соркестровала» экскурсию в бюро погоды седьмого телеканала, так что мы смогли объяснить родителям, что случилось с нашей достославной мичиганской осенью.

Невзирая на свой калибр, Спенсер записался на «футбол с флажком» и уговорил меня последовать его примеру, хотя я вообще никогда не играл. Он даже уговорил Терезу прийти поболеть на первую игру. Некоторые девчонки – и немало – регулярно ходили на такие матчи, одна-две даже играли, но Тереза была не из их числа.

Лигой руководил мистер Ланг, и он, конечно же, поставил Спенсера, Гаррета Серпайена и меня в одну команду. Он назвал нас «Миньоны Матильды» и выпустил в день открытия против «Эскадры» Гоблина. Игра проходила в безоблачный вторник на запасном футбольном поле под голыми деревьями.

Джон Гоблин произвел вбрасывание с центра, послав мяч над нашими головами, и потрусил по полю с товарищами по команде. Когда Спенсер дунул с мячом мимо двух своих ребят, они завизжали в один голос с болельщиками, но Джон вдруг напрягся, как парус на ветру, рванул через поле и, выдернув флажок из кармана Спенсера, бросил его на траву.

– Быстро бегаешь, мужик, – сказал он Спенсеру, притормозив, и похлопал его по спине.

– Ты еще быстрее, – с улыбкой ответил Спенсер, как будто ему было по барабану, и поэтому меня удивило, когда он тоже похлопал Джона по спине и выдал: – Но это тебе не поможет.

Во время этого обмена любезностями мы с Гарретом стояли на поле и проводили совещание игроков. Я следил за Спенсером и Джоном, но в то же время мельком поглядывал на Терезу, которая изучала небо, накручивая на палец черную ленточку. Она посмотрела на Спенсера с Джоном и тоже улыбнулась – как бы. Во всяком случае, я принял это за улыбку.

– Зачем ты это сказал? Хочешь его разозлить? – накинулся я на Спенсера, когда он к нам присоединился.

– Что это с тобой?

Я подумал, пожал плечами и ответил:

– Ничего.

Но на самом деле я уже понял – что, и от этого мне даже стало как-то приятно. Ведь у меня еще никогда не было сразу столько друзей, чтобы можно было кого-то из них ревновать.

– Бомбардируй Спенсеру, – раздавал указания Гаррет. – Мэтти, будешь отвлекать.

– В этом мне нет равных, – похвастался я.

Гаррет кивнул Спенсеру и подтвердил:

– Можешь ему поверить.

– Видишь, как он бежит? – сказал кому-то мистер Ланг за боковой линией. – Ноги как прибитые, правда?

Я понял, что он имеет в виду не Джона, хотя не был точно уверен, кого именно. Только я почему-то занервничал.

– На четвереньки! – скомандовал мне Гаррет. И когда раздался удар по мячу, я схватился за ногу. Парень передо мной застыл на месте. «А-а-а!» – заорал я, и Джон Гоблин тоже замер на долю секунды. Тогда я стрелой промчался мимо своего противника и, отбежав ярдов на пять от схватки вокруг мяча, гаркнул: «Сюда! Сюда!» – а защитник погнался за мной, обозвав меня «мудилой».

Спенсер тем временем на пять шагов обошел Джона и устремился к зоне защиты.

Гаррет Серпайен вообще-то отлично бросал мяч. Главное – чтобы он как можно дольше продержался в вертикальном положении. Когда счет доходил до трех «Миссисипи» и к Гаррету приближался нападающий, он обычно спотыкался и падал. Он начал спотыкаться, посылая мяч, и только по этой причине Джон Гоблин его перехватил.

Иногда мне кажется, что Джон перехватил бы его в любом случае. Он был самым быстрым бегуном, которого я видел (или по крайней мере, знал), к тому же самым ловким, и когда он подпрыгнул, чтобы перехватить пас, я понял, что недавняя бравада Спенсера – всего лишь пустой звук. Джон умел не только бегать и прыгать – он всё подчинял своей воле. В тот день мяч зависал в воздухе как будто специально для него, словно последнее яблоко на призрачном дереве. Он взял его одной левой, сделал два шага в сторону, и тут его атаковали «желтые жилеты».

Они налетели не тучей. Во всяком случае, я мог различить каждую осу в отдельности, когда они дюжинами взмывали в воздух, облепляя руки, икры и горло Джона. Он скорчился и повалился на землю. Но, оставаясь верным себе, мяча из рук не выпустил.

Через несколько парализующих секунд мистер Ланг рванул к нему, крича и размахивая руками. Осы его словно не замечали. И я вспомнил, что на Джона вечно валились несчастья. Во втором классе он получил открытый перелом при попытке залезть на проволочную сетку. В прошлом году у него был аппендицит. Теперь его покусали осы.

Спасатели унесли его с поля на носилках. В тот вечер сторож мистер Ариес притащил тонкую проволочную сетку и прикрыл ту ямку на поле, где гнездились «желтые жилеты». Потом залил сетку бензином и бросил на нее зажженную спичку. Пламя заполыхало с мягким гулом, похожим на эхо громового раската. Пока горел огонь, лужайка вся шуршала и шипела. Правда, тогда я ничего этого не видел, не слышал этих звуков, а о том, как уничтожают осиные гнезда, узнал, только когда наши соседи тоже обнаружили их на своих участках и подпалили.

Когда с футбольного поля убрели последние зрители, я вышел из своего месмерического ступора и увидел, что Тереза все так же сидит на трибуне, накручивая на палец ленточку. Я двинулся к ней и только тогда заметил Спенсера, который пробирался на соседнюю скамейку. Они одновременно обернулись и стали смотреть в мою сторону. Какая-то часть меня захотела тут же убежать, но не потому, что я разозлился, заревновал или что там еще, а потому, что тот день воскресил все мои социофобии, и видеть, как Спенсер и Тереза сидят там вдвоем, дерзкие, смышленые, взбудораженные, и ждут, когда я подойду, оказалось для меня гораздо мучительнее, чем видеть, как Джейми Керфлэйк и его сраные лакеи тычут в меня пальцами и покатываются со смеху. Мне было непривычно, что есть люди, которые могут смотреть в мою сторону и ждать, когда я подойду. Я не знал, как на это реагировать. В итоге я просто подошел и сел на нижнюю скамейку прямо под ними.

– Ого! – хмыкнул Спенсер.

Как только я уселся, Тереза встала и пошла прочь. Мы со Спенсером тупо смотрели ей вслед. Когда до нас дошло, что она не вернется, мы тоже тронулись с места и прошагали два квартала до мороженицы «Строе», ни слова не сказав друг другу, пока не пересекли парковку мини-мола.[27]

– Похоже, она малость не в себе, – сказал Спенсер.

– Да уж.

По правде говоря, меня всегда поражало в ней то, что она была гораздо больше «не в себе», чем я, а это кое-что да значит.

Когда мы доели мороженое, Спенсер позвонил матери, чтобы она за ним заехала, а мне велел идти домой. Я сказал, что могу подождать, но он настаивал. Дескать, его мать не из тех женщин, с которыми можно знакомиться при случайных обстоятельствах. И я ушел.

На следующий день Джон в школе не появился, однако Спенсер с Терезой сели на свои обычные места, и мы продолжали обмениваться шутками, пикироваться и цеплять друг друга все более по-свойски.

В выходные моя мать собралась постричь траву, но вскоре, бросив газонокосилку, в панике влетела в дом, принеся на ногах несколько «желтых жилетов». Она чертыхалась и хохотала, корчась на диване, пока мы с Брентом отпаивали ее ар-си-колой, а отец извлекал жала, смазывал ранки бальзамом и увещевал ее точно таким тоном, которым он обычно разговаривал с проводками, когда мастерил стерео. Остаток утра я просидел на крыльце, слушая свирепое шипение «желтых жилетов», роившихся над ямкой на нашем газоне.

Я все еще сидел на крыльце, когда у нашей подъездной аллеи появились Фоксы: сам мистер Фокс и Барбара. Мистер Фокс был в джинсах и белой парадной рубашке, очень тесной в талии. Барбара плелась за ним в шортах. Загар у нее уже сошел, но не совсем, и воспоминание о том, как ее нога лежала на моей, отвлекло мои мысли от ее отца и от того, что мне в нем может нравиться.

– Доброе утро, Мэтти, – сказал мистер Фокс. В нем что-то изменилось. Не знаю, что именно.

Барбара выглянула из-за его плеча. Потом вяло улыбнулась.

– Вот, караулю осиное гнездо, – сообщил я, махнув рукой.

Отец открыл сетчатую дверь. Я увидел, как мать за его спиной приподнялась на локтях посмотреть, кто пришел.

Мистер Фокс явно поработал расческой. Даже на его теле волосы казались приглаженными. Глаза у него были не такие красные, как обычно, скорее даже розовые, цвета новой кожи вокруг болячки. Через несколько месяцев, подумал я, у мисс Эйр глаза, наверное, будут такими же.

– Я тут был на собрании алкоголиков, – сказал он отцу. – У меня есть поручитель, ну и все такое.

– Браво, Фил! – похвалил отец; в его голосе прозвучало радушие и облегчение.

Вздохнув, мистер Фокс потрепал меня по голове и направился в дом.

– Идешь, Барбара? – спросил он не оборачиваясь.

– Нет, – ответила она и села рядом со мной. Она пробормотала что-то еще, но я не расслышал. Что-то вроде: «Иди ты в баню!»

Когда они вошли, мистер Фокс спросил отца, нельзя ли оставить сетчатую дверь открытой. Барбара застонала и уронила голову мне на плечо. Ее черные волосы рассыпались по моей груди.

– Что, тяжело дома? – спросил я, млея от прикосновения ее щеки и волос. Она быстро выпрямилась.

– Теперь я вспомнила, почему ты мне понравился, – сказала она и погладила меня по спине. Потом пробормотала: – Тяжело у него дома. Даже не знаю, почему я еще здесь. Я ведь потому и уехала. Мне приходится выманивать его из постели, говорить, что все хорошо и что все будет хорошо, стоять у двери в ванную и сюсюкать с ним, чтобы он смог…

Она осеклась на полуслове. Я затаил дыхание, словно подслушивая взрослые разговоры о том, чего мне, может, вовсе не хотелось знать.

Из дома доносился голос мистера Фокса. Говорил, главным образом, он – путанно, бессвязно, как школьник, пересказывающий содержание книги, и ко мне вдруг незаметно подкралась грусть. Я смотрел на ос, на залитые полуденным солнцем деревья и крыши и представлял, как люди катаются по всему миру – Вьетнам, Африка, Ферндейл, – а потом снова закатываются в свой дом, как шарики в «Лабиринте»,[28] а иногда мир переворачивается, и кто-то проскальзывает из старой канавки в новую, которая может привести либо опять к началу, либо к концу, но только не к выходу. Выхода вообще нет.

– Спой мне, – попросил я.

И Барбара, которая, я вдруг это понял, даже не заметила, что я прижался коленом к ее ноге – впрочем, я и так это знал, но до того момента был слишком мал, чтобы предаваться мечтам, – сказала:

– Давай. Только ты должен мне подпевать. По типу «зов – отклик». Вот так. – И для примера она пропела: – Йе-е, йя-ха-ха-ха-ха-а-а!

Барбара слегка прочистила горло и покрутила головой.

– Это о возвращении в деревню после удачной охоты, – пояснила она и улыбнулась, но улыбка получилась вымученная, как будто Барбаре было больно.

Первые несколько раз ей приходилось меня подталкивать, когда я пропускал свою партию, но вскоре я наловчился подхватывать. Мало-помалу мы вошли в ритм. Барбара нанизывала куплет за куплетом, и они трепались на ветру, как простыни на веревках, а я шел следом и пришпиливал их припевом. Куплеты оставались неизменными, но они меня очаровали, да и ее тоже. Мы все еще сидели на ступеньках, раскачиваясь в такт мелодии, когда на нашу подъездную аллею вполз джип доктора Дорети.

Обычно доктор Дорети не заглушал мотор, высаживая Терезу. Но сегодня он его выключил и вместе с Терезой и Спенсером спрыгнул на лужайку. Я и забыл, что они должны были приехать. Мы собирались навестить в больнице Джона, а потом отправиться в «Мини-Майкс», чтобы я мог всех обойти на своем «Мустанге».

– Я хочу познакомить тебя с моим другом Спенсером, – сказал я Барбаре, кивнув на джип. Меня распирало от гордости – ведь она увидит, что у меня есть чернокожий друг, – и в то же время я стыдился этого чувства.

– Не его ли отец пишет для «Крима»?[29] – спросила она.

– А ты откуда знаешь? – удивился я, но Барбара не ответила.

Доктор размашисто зашагал прямо к нам, но на полпути Тереза оторвалась от Спенсера, ступила на газон и, согнув в коленях свои невероятно белые ноги, стала разглядывать «желтожилетников».

– Эй! – окликнул ее отец. По его лицу пробежала странная гримаса – то ли удивления, то ли страха, то ли чего-то еще – и тут же исчезла, быстро как тень.

Сидя на корточках и не обращая на него внимания, Тереза подняла глаза и самодовольно мне улыбнулась. Это самодовольство, как мне показалось, относилось к ее отцу. Я начинал пересматривать сложившееся у меня за многие годы впечатление об Объединенном фронте Дорети.

Барбара моментально умолкла и что-то пробормотала. Но на сей раз я все услышал. Она прошептала: «Вот стервоза!» И снова запела. Без моего припева ее мелодия закувыркалась в воздухе, цепляясь за сосны, а потом просто исчезла. Мистер Фокс, не переставая болтать, продвигался к выходу. Мама слезла с дивана и захромала вслед за ним, приговаривая:

– Очень приятно было увидеть вас таким, Фил. Приходите во вторник. Не забудьте захватить салат.

– Спасибо, Джо, спасибо, – повторил мистер Фокс отцу и вышел на улицу, покачивая головой; кадык у него дергался над волосами на шее, как будто он никак не мог что-то проглотить.

– Ну, привет, Фил, – сказал ему доктор Дорети, поднявшись на крыльцо. Мне он сказал: «Мэт!» – а Барбаре ничего не сказал. Барбаре он улыбнулся.

Она продолжала петь.

Мистер Фокс потрепал меня по голове. Руки у него дрожали. Я заметил, как он расправил плечи, и посмотрел на доктора, и мне вдруг показалось, что он сейчас ему врежет. Но он лишь сказал: «Дорети!», задержав на нем взгляд слезящихся глаз.

– Она что, колдует? – спросил Спенсер, плюхнувшись на ступеньку по другую сторону от меня и скрестив свои краснолапчатые ноги.

– Нет, это гриот,[30] – ответил я.

Барбара замолчала. Не насовсем – только прервалась. Я поинтересовался, есть ли у этих песен конец.

– «Гри-о», Мэтти. «Т» не произносится, помнишь? А грио – это такой человек. Сказитель.

– Значит, ты грио? – спросил у нее Спенсер.

Она снова улыбнулась, и снова улыбка получилась вымученной. Ее взгляд запорхал по верхушкам деревьев. «А вдруг ей все-таки откроется выход», – подумал я.

Барбара поднялась и взяла отца за руку.

– До встречи, – сказала она, обращаясь главным образом ко мне, и они не спеша зашагали к дороге.

Доктор Дорети кивком попрощался с Фоксами и обернулся как раз в тот момент, когда Тереза медленно протягивала палец к осиному гнезду на газоне.

– Тер-Тер, девочка! Ну-ка марш оттуда! – приказал он.

Тереза отдернула палец, но не поднялась и даже не посмотрела в нашу сторону.

Очень часто, вспоминая Терезу, я вижу ее именно такой: как она, сидя на корточках спиной к нам, рассматривает что-то давно мне знакомое, но видит в этом что-то совершенно другое.

К моему удивлению, доктор Дорети принял приглашение моих родителей зайти выпить лимонаду. Не помню, чтобы он когда-нибудь бывал у нас дома. Приглашать-то его приглашали, но он никогда не заходил. В окно я увидел, как отец похваляется перед ним своими кургузыми динамиками на таких же кургузых подставках. Доктор лишь рассеянно кивал. Вряд ли из этих штуковин когда-нибудь польются дивные звуки. В отличие от масок доктора Дорети, они не служили никаким мифическим целям.

Через несколько минут родители вернулись к двери. Тереза все еще разглядывала осиное гнездо, а Спенсер побрел к дренажной канаве. В воздухе повисла какая-то тяжесть, затеняя все мрачным покровом. Никто из нас не горел особым желанием продолжать беседу. А Тереза вообще не отличалась разговорчивостью.

– Папаша меня как-то беспокоит, – заговорил доктор Дорети. – Диковат немного. Чем он занимается? Пишет для «Крима»? Но, по ее словам, он практически нигде не бывает, это правда? – Он бросил взгляд на меня, потом во двор, и мне вдруг показалось, что они говорят об отце Спенсера. Это меня покоробило и даже разозлило.

– Фил так всего боится, – сказала мама и хотела почесать ногу, но отец остановил ее, тронув за руку.

– Барбара тоже напугана, – вступил он.

То, что он заговорил о Барбаре, да еще и с доктором, мне тоже не понравилось. Было в этом что-то непорядочное, вроде предательства.

– Боюсь, в семьях алкоголиков это обычное дело, – констатировал доктор Дорети.

– По-моему, он крепко сел ей на шею, – сказал мой отец.

Доктор Дорети кивнул, но промолчал, а мама вздохнула и взяла отца за руку. Странно было видеть его участвующим в подобного рода дискуссии. Он никогда никому не перемывал косточки и не ходил в боулинг, редко звонил друзьям, да и вообще вряд ли признавал кого-то вне дома. Но иногда он говорил удивительные вещи. Так было и на этот раз.

– Она его распустила. Ей противно, но она все равно сидит при нем, а он никогда не прекратит…

– Она сама должна это прекратить, – тихо сказал доктор. – Ради самой себя. И как можно скорее.

Что примечательно, во время разговора взрослые точно так же обменивались взглядами со мной, как и друг с другом. Я чувствовал себя сильным – привилегированным. Мне еще не хватало восприимчивости, чтобы познать или постичь то преступное горько-сладкое удовольствие, которое мы зачастую испытываем при обсуждении близких друзей в их отсутствие. Но я его ощущал.

В ту осень мне иногда снилось – а может, грезилось, – как мед заливают бензином, поджигают, и он чернеет в огне. Мне снилось что среди нас витает что-то гигантское и невидимое. Прошлой зимой Снеговик похитил двух детей, мальчика и девочку. У него еще не было имени, но он существовал и словно оса носился в тревожном, голодном воздухе.

1994

Звуков банджо на нашем автоответчике уже не было, и сообщение предназначалось исключительно мне. «Северо-западные авиалинии, рейс двести пятьдесят два, Мэтти, девять двадцать пять завтра утром. Либо прилечу, либо нет».

Пожалуй, надо срочно это обмозговать, думаю я, потому что мне чертовски необходимо разобраться в себе до того, как она сюда доберется. Но я опаздываю на ланч, я мерзну, и мне еще надо найти «У Ольги». Когда я был в этом кафе последний раз, оно представляло собой ларек со скамейками, из которых мы со Спенсером соорудили барьеры как часть нашего первого «сприцепингового» десятиборья. Преодоление их со связанными ногами – моя правая с его левой – подразумевало запрыгивание на сиденье скамейки, затем на спинку и соскок, что нам никогда до конца не удавалось. Спенсер все валил на меня: дескать я не могу нормально поднять ногу, и, пожалуй, он был прав.

Впереди показался флажок с торговой маркой «У Ольги», бьющийся на ветру. По вкусу это будет обычный сувлаки,[31] пронеслось в голове, такой можно купить и в моле. Я уже пожалел, что не предложил встретиться где-нибудь в другом месте. У моих ног искорки солнечного света посверкивают во льду, словно личинки асцидий.[32] Над деревьями плывут звуки каллиопы,[33] идущие от новой карусели с табуном белоснежных лошадок. Я пытаюсь представить рядом свою жену, пытаюсь ощутить в своей руке ее ладонь – как она потеплеет, когда я буду показывать ей каменную черепаху, мой старый дом, цитадель Дорети. Но в этот момент Лора кажется мне такой же нереальной, как и те люди, на поиски которых я сюда приехал. Со свежевыкрашенной зеленой скамейки на автобусной остановке перед кафе «У Ольги» поднимается Джон Гоблин и приветствует меня тростью. Я издаю хнычущие звуки, но не останавливаюсь и даже умудряюсь избежать заметного снижения скорости, поднимая руку в знак приветствия. Волосы у него потемнели и приобрели бронзоватый отлив, но чуб падает на лоб все той же взъерошенной волной. Джон все такой же стройный, но не так чтобы мускулистый, скорее точеный – этакая стальная пружина в рабочей жилетке. На жилетке поверх нагрудного кармана значится «Джон», из кармана торчат отвертки.

– Господи, Мэтти, да ты совсем не изменился, – говорит он, протягивая свободную от трости руку, затем издает это свое гоблиновское «Ух-ух-ух!».

Я смеюсь, несмотря на сжатие в груди, с облегчением обнаружив, что насмешливое добродушие Джона еще способно сломить всякое сопротивление.

– Прости, я опоздал.

– Ты не опоздал. Это я пришел слишком рано. Разволновался, знаешь ли. – Он вводит меня в ресторан.

– За любой! – выкрикивает упитанный грек со своего официантского поста; голос у него зычный и уверенный, как у выкликалы в кадрили. Присмотрев свободный столик у камина в глубине зала, Джон тростью задал нам направление. Он не столько хромал, сколько горбился, и, я подозреваю, трость у него не первый год, потому что при ходьбе она не стучит, а плавно перемещается в воздухе, словно дополнительная конечность. Мы были на полпути через зал, как вдруг двери в кухню распахнулись и в ноздри мне шибануло запахом барашка, огурцов и свежевыпеченной питы[34] – вот когда я понял, чего мне так не хватало все эти «безольговские» годы. Здесь действительно все по-другому. Здесь даже хлеб по-особому сладок.

Толстяк подходит к нашему столику – весь потный, черные волосы всклокочены, как будто, приняв заказ, он собственноручно снимал барана с гигантского вертела.

– Меню подать? – спрашивает он таким тоном, словно у него и в мыслях не было, что нам оно понадобится, и тут же снова кричит: «За любой!» – очередному семейству, появившемуся в дверях.

– Сувлаки, лимонад, – заказываю я. – Правильно?

– Это вы меня спрашиваете? – вскидывает бровь официант и, не услышав от нас выражения протеста, исчезает на кухне. Через мгновение на столе появляется лимонад.

– Мэтти Родс… – вздыхает Джон.

Я улыбаюсь, отхлебываю лимонад и показываю на трость.

– С дуба упал, – объясняет он, пожав плечами.

– Брешешь? – спрашиваю я, но тут же вспоминаю об осах, о прорвавшемся аппендиксе и о том, как он срывался с места и бежал со всех ног – ракетой, сбрасывающей отработанные ступени. Я смотрю на его ухмылку, и незнакомая печаль накатывает на меня ледяным потоком. И этот поток может вынести меня из Детройта, если я ей поддамся. – Да, везло тебе на увечья.

– Пожалуй. Это было в Мичиганском универе за день до первого тура региональных игр. Я гонялся за Линди Эймс, соседкой Коринны по комнате, – помнишь ее? – она сцапала у меня наколенники и давай носиться по всему кампусу, а в итоге закинула их на дуб на плацу. Когда я падал, нога сломалась в четырех местах.

Но он не считает это критическим переломом в своей жизни.

– Очень похоже на проделки Гаррета Серпайена, – говорю я.

Джон расплывается в улыбке.

– Гаррет у нас теперь ведущий редактор «Кар-энд-драйвер».[35]

– Ни фига себе! – присвистнул я, хотя на самом деле меня это не удивило. Я всегда знал, что Гаррет далеко пойдет.

Джон все улыбается.

– Надо же, Мэтти Родс, этот Криминальный Авторитет, – и вдруг здесь, передо мной, собственной персоной!

Я поморщился. Мне совсем не хочется сейчас об этом говорить, Джон не был частью этого. Но я понимаю, что мне, наверное, следовало заранее придумать какое-то объяснение и своему приезду в город, и этому телефонному звонку.

Кушанье подают на белых плоских тарелках. Подцепив сувлаки, я вижу маленькие белые лилии соуса цацики[36] в зубчатых краях питы, кружочки репчатого лука, притулившиеся между кусочками баранины, а сверху – скрученное восьмеркой колесико помидора. Вгрызаюсь в мясо – и передо мной материализуется мой отец: губы в соусе, глаза сияют.

– Думаю, если бы я жил здесь, я бы ел это каждый день, – говорю я с набитым ртом.

– Это потому что ты здесь не живешь, – отвечает Джон.

Не переставая жевать, Джон рассказывает, как через год после падения с дерева он бросил учебу и устроился электриком. Мистер Свет – представляется он, дергая себя за жилетку. Человек с Волшебными Руками. Зря, говорит, не окончил колледж, но жаловаться не на что. Он любит свою работу.

Я рассказываю о проектировании торговых центров и жилых секций. Мистер Атриум – называю я себя в тон ему. В какой-то момент мы одновременно поднимаем глаза и, поймав выражения лиц друг друга, прыскаем со смеху. А увидели мы, я полагаю, прежде всего недоумение. Ведь мы с давних пор привыкли думать друг о друге, что добьемся гораздо большего, чем оказалось на самом деле.

Между тем я начинаю замечать, что у нас много общего в поведении: мы одинаково шутим, одинаково вскидываем голову и вытягиваем губы в ниточку, сдерживая смех, оба смотрим не столько друг на друга, сколько на посетителей, прохаживаясь по их поводу в этакой чуть высокомерной окраинно-мичиганской манере. Прошло семнадцать лет, и все же в некотором отношении у меня гораздо больше общего с этим человеком, который даже не был моим близким другом, чем с кем-либо из тех, кого я узнал позднее, включая мою жену. Быть может, когда тебе переваливает за первый десяток, способность сближаться с людьми начинает угасать. Быть может, именно поэтому все мои знакомые, покинувшие город детства, рано или поздно впадают в тоску.

Я подчищаю тарелку корочкой сладкой питы и с наслаждением отправляю ее в рот, чувствуя, как она щекочет нёбо – словно чуть хрустящий воздух. Джон рассказывает о своей жене, о только что купленном доме, о своем шестилетнем сынишке Роджере.

– Надо же, у тебя шестилетний сын! – восклицаю я, и Джон заливается краской.

– Смотрю я на тебя – и все кажется таким нереальным, – говорит он, помолчав.

– Все тогда или все сейчас?

– Ну, я не «ухал» с восьмого класса, но с тобой готов «ухать» сколько угодно. Вот и пойми тут, тогда это или сейчас.

Мы одновременно пожимаем плечами.

– Но Роджера-то ведь ты «ухать» не учишь?

Все, думаю я, надо срочно закругляться с ланчем, надо оставить этого человека в его собственном мире со всеми его ценностями и попытаться каким-то другим способом найти то, что всегда казалось мне утерянным. Я понимаю, что должен это сделать. Но не могу. Слишком далеко зашел.

К тому же у Джона наверняка есть ответы на некоторые интересующие меня вопросы.

– А как там Джо Уитни? – спрашиваю я, хотя с трудом представляю себе его лицо и почти ничего о нем не помню. Но стартовать с него проще всего.

Джон радостно закивал, как будто с самого начала ждал, когда разговор зайдет об общих знакомых.

– Ты не поверишь – закончил юрфак в Гарварде. Сейчас до него не вдруг и дозвонишься. Деловой мужик.

– А Мэрибет Ройал? – перебиваю я. Мы с ней даже не успели толком познакомиться. Она пришла в наш класс незадолго до моего отъезда.

– Бог ты мой, Мэтти, видел бы ты ее в колледже! Ее три года подряд выбирали королевой на встречах выпускников. Беспрецедентный случай. У меня ведь с ней был первый поцелуй. Да ты сам при этом присутствовал.

У меня вытягивается лицо.

– Когда это?

– Помнишь последнюю «Битву умов»? Мы еще потом ходили на озеро кататься на коньках. Помнишь остров посередине, где любила прятаться Тереза? Идеальное место, старик.

Это первое упоминание о Терезе ударило мне в голову, как фейерверк. Но я все равно не готов пока спрашивать о ней.

– Теперь Мэрибет школьный психолог, работает с младшими классами у Садового озера, – продолжает Джон, как будто ничего не произошло. А собственно, ничего и не произошло, разве что у меня начались перебои с дыханием. – Я видел ее один раз – то ли в цирке, то ли на Сосновой горке, то ли еще где. Ее сынишка примерно одного возраста с Роджером. Она замужем за Уолли Беком.

– Не знаю, кто это.

– Ах да, забыл. Он появился позднее. Ершистый парень, тебе бы он понравился.

К своему удивлению, я обнаруживаю, что мне страшно комфортно с Джоном. Я уже не испытываю к нему прежней зависти, хотя теперь он мне более симпатичен. В нем гораздо меньше злобства, чем у большинства моих знакомых.

– Мэтти, а что тебя сюда привело? – спрашивает он, хищнически запуская взгляд в мои глаза.

Я не знал, что сказать, и в итоге выдал:

– Мне захотелось домой.

– Домой? Столько лет спустя? – И он еще некоторое время смотрит на меня выжидательно.

Не получив ответа, Джон покивал головой и пошел гулять по списку людей, которых, по его мнению, я знал. Я помню большинство имен, помню даже некоторые лица. Он рассказал о двух наших одноклассниках, которых посадили за налоговые махинации, потом о Джейми Керфлэке – как тот напился, когда в десятом классе его временно отстранили от занятий, и въехал на родительском «камаро» в парадное окно школы.

– Его кокнули в Сайтфилде в прошлом году, какой-то угонщик. Я присутствовал на похоронах. Там не было почти никого из наших знакомых.

Жена у него совсем маленькая, метр с кепкой, что называется. Она сидела там и все время плакала в ладошки. Я так и не увидел ее лица.

Трудно представить, чтобы кого-то из тогдашних моих знакомых – не считая жертв Снеговика – не было в живых, тем более Джейми Керфлэка, этого упертого маленького паскудника.

Дверь ресторана за моей спиной отворилась, и я почувствовал, как в шею дунуло ледяным холодом. Дыхание Снеговика.

– Расскажи о своей жене, – просит Джон.

Я рассказываю, но какими-то чужими словами. Похоже, я не думаю, что говорю.

– Не знаю, насколько мы счастливы, – срывается у меня с языка.

Глядя в свою тарелку, так же чисто вылизанную, как и моя, Джон качает головой, явно не зная, что сказать. Да и почему он должен знать? Я и сам не знаю. Я даже не знаю, что я чувствую. Может, любовь, а может, утрату. Я уже не вижу разницы.

– А как Спенсер Франклин? – спрашиваю я решительно.

– Странный субъект, – с ходу отвечает Джон. Подозреваю, он то же самое сказал бы и обо мне, если бы его спросили. – Он живет где-то в восточном Детройте. Не так давно я видел его по телику. Он вроде стал проповедником.

Я перестал слушать в тот момент, когда Джон обмолвился о восточном Детройте, потому что именно туда я и звонил прошлой ночью.

– Кем, говоришь, проповедником?

– Он участвовал в программе «Пульс Детройта» и распинался там о Боге. В стиле рэп. Ларри Лорено задумал устроить поединок: Спенсер против Хайпера Хорста, этого парня с музыкального канала, – и посмотреть, кто кого «перерэпует». Спенсер рассмеялся, когда Ларри сделал ему это предложение. Пообещал выдать ему десять фунтов спасения, если не сможет побить самый крутой треп Хайпера Хорста. Ларри это показалось занятным.

– Ларри Лорено, – повторил я.

Ларри был ведущим программы «В объективе Детройт», шоу, выходившего после вечерних мультяшек на 50-м канале. Он появлялся на экране в коричневых куртках с меховыми воротниками и в солнечных очках – зимой. Я помню его примерно двадцатилетним, как он стоит, обдуваемый снежными ветрами, на каком-нибудь унылом, пустынном перекрестке в центре города и распространяется о новом ночном клубе или о «невероятно витальной ревитализации этого невероятного города».

– А он вообще не продвинулся, не сел на новости?

– Ха! Еще бы! – отвечает Джон. – Но два года назад у него от лейкемии умер сын. Он взял бессрочный отпуск, а когда вернулся, был уже не тот.

Перед тем как расплатиться, Джон сбрасывает улыбку, и я вижу незнакомого взрослого человека, до этой минуты прятавшегося за его лицом. Мне даже подумать страшно, что он скажет дальше.

– Ты чего, Мэтти?

У меня отлегло от сердца.

– Тебе это не кажется странным? Что я вот так вот взял и объявился? – спрашиваю я.

Джон пожимает плечами.

– Не знаю. Наверное. А с чего ты вдруг мне позвонил?

– Есть, может, человек пять, которых я хорошо помню из тех времен, когда я здесь жил. Ты один из них.

Он кивает, и по его лицу снова пробегает улыбка.

– Похоже, мы оба несколько повзрослели, а? Ладно, проехали. – Он в нерешительности протягивает руку и касается моего плеча.

До меня вдруг доходит, что даже сегодня я недооценил Джона Гоблина. Он понимает до странного безличную природу симпатии, которую, очевидно, мы оба испытываем друг к другу. В итоге неизбежный вопрос с такой легкостью слетел у меня с языка, что я даже не заметил, как его задал.

– А как Дорети?

– Доктор ведь умер.

У меня каменеет язык. Затаив дыхание, я в изумлении смотрю на Джона.

– Выходит, ты не знаешь, – говорит Джон сочувственно, хотя ему явно невдомек, почему я так реагирую. – Не справился с управлением и въехал в Сидровое озеро. То ли потерял сознание от удара, то ли что, и утонул на глубине в полтора метра.

– Когда?

– В девяносто втором, что ли? Нет, вру – в девяносто первом. Совсем недавно. Их и до этого никто не видел.

– То есть?

– Да знаешь, после всех тех событий… они стали какие-то странные, Мэтти.

– Они всегда были странные.

– Это совсем другое. Тереза ненадолго уезжала. Давно. Я слышал, они в конце концов перебрались то ли в Кливленд, то ли еще куда. По-моему, у доктора здесь была семья. Раз в две недели он приезжал посмотреть, как идут дела в иммунологической клинике, которую он открыл в центре города. Родственники не хотели никаких похоронных церемоний, но мэрия устроила день памяти на площади Фила Харта. Мы все пришли. Это было сущее безумие – похлеще Четвертого июля.[37] Как же – такая важная персона! Он ведь занимался благотворительностью, так что по всему городу расклеили плакаты с его портретом в лабораторном халате. Я от всего этого как-то ошалел.

– Там не было… – У меня начались проблемы с речью. – А ты не видел там еще кого-нибудь из их семьи?

– Барбара, кажется, к тому времени уже уехала. А может, просто не явилась на день памяти. Во всяком случае, я ее не видел.

– А Тереза? – спрашиваю я торопливо.

Джон смотрит на меня в упор и снова отрицательно качает головой, затем, опираясь на трость, встает из-за стола. Подозреваю, он вспомнил, почему мне так важно было получить ответ на этот вопрос.

– Я не знаю, Мэтти. И никто не знает.

1976

В Детройте Хэллоуин – это антикульминация, иначе говоря, затишье. Реальная опасность приходит в Ночь дьявола накануне, когда вся городская детвора высыпает на улицу и начинает крушить все подряд, заручившись древним мандатом на вандализм.

Первый настоящий снег в 1976 году выпал к вечеру под Ночь дьявола. Из окна гостиной нам с Брентом было видно, как ветер переплетает косые белые пряди, развешивая в надвигающихся сумерках призрачные сети. Время от времени в поле зрения попадали скученные силуэты подростков, продирающихся сквозь паутину снега.

Поджог еще не стал излюбленным развлечением Ночи дьявола, по крайней мере в пригородах Детройта, но разбой с каждым годом принимал все более угрожающий характер, так что взрослые реагировали соответственно. Мистер Фокс превратил свою дренажную канаву в «лисью нору»[38] и, вооружившись пневматическим ружьем, сидел там, пока не перевалило хорошо за полночь. Отец Кевина Дента устроил на деревьях «мины-ловушки», подпилив нижние ветви почти на всю толщину, чтобы при малейшей нагрузке – скажем, от рулона туалетной бумаги – они с треском обламывались и накрывали стоящих под ними злоумышленников.

Между тем с местных рынков целыми упаковками испарялись яйца. Из ванных комнат улетучивались куски мыла и баллончики с кремом для бритья, а из школьных шкафов – камни размером с кулак. На первых полосах «Вестей» и «Свободной прессы» публиковались передовицы, шельмующие праздник и оплакивающие снижение гражданской ответственности у городской молодежи. К вечеру все те, кто не пошел безобразничать, затаились по домам, и, казалось, весь город лег на дно.

Наша семья проводила Ночь дьявола в полной боевой готовности. Отец обычно эшелонировал маму к окну спальни, выходящему во двор, а нас с Брентом – к большому окну в гостиной. При первых признаках движения нам предписывалось просигналить фонариком на пост отца за парадной дверью, а в мамином случае – просто закричать; тогда отец выскакивал в ночную темень, улюлюкая и подвывая, как демон Скуби-Ду.[39] В дом он возвращался, покатываясь со смеху. Ночь дьявола, казалось, приводила в действие редкостный родительский талант моего отца – способность оживлять мертвое время.

Потом он отводил нас в гараж и там помогал мне доделывать костюмы, в которых мы с Брентом должны были на следующий день идти в школу. Теперь уже я мастерил костюмы сам, а отец большей частью сидел на стиральной машине и вносил предложения. Мама напекла шоколадного печенья и принесла нам на пробу, потом встала в дверях и стала смотреть, как я накладываю последние штрихи. В тот год, после того как мистер Фокс покинул свое укрытие в дренажной канаве и улегся спать, его дом закидали бомбочками с краской, а все машины в квартале задрапировали гирляндами из замерзшего конского навоза.

На следующее утро миссис Джапп устроила в спортзале конкурс костюмов для Хэллоуина. Лавры победителя достались моему брату Бренту, что меня очень порадовало. С его костюмом я провозился дольше, чем со своим, потому что он мне больше нравился. Я пришел в костюме Марка-Птицы. Таких «птиц» оказалось половина мальчишек и довольно много девчонок, правда, моя прическа выглядела более реалистично: идеально уложенная масса аппетитно переплетенных спагетти, украшенная золотистыми блестками, придающими ей такой же мерцающий эффект, как у волос Марка Фидрича во время вечерних игр. Но большая часть спагетти ушла на костюм брата. Я наклеил их на гигантское блюдо из папье-маше, которое укрепил у него на шее, потом набрызгал на них немного красной краски, натянул ему на голову красную купальную шапочку, выдавил на лицо несколько полосок кетчупа – и voilá:[40] ходячая фрикаделька с гарниром готова!

Первое место Брент, я думаю, занял главным образом благодаря тому, что его костюм рассмешил миссис Джапп. На многие костюмы она в тот раз смотрела без улыбки. В моем классе, в частности, наблюдалось заметное увеличение количества шокирующих нарядов. Сегодня, конечно, никто бы и глазом не моргнул при виде подобной экипировки, но тогда самым жутким нам показался костюм пятиклассника Триппа Гардинера, который всегда ходил колядовать с выдолбленной тыквой на голове. И с каждым годом рожица, вырезанная на тыкве, принимала все более зверский вид.

В тот раз Трипп заявился в спортзал с воткнутым в тыкву тесаком. Миссис Ван-Эллис выдернула его, как только увидела. Но это еще что – были затеи и покруче, хотя и не такие рисковые. Джон Гоблин – что совсем не вязалось с его характером – вырядился старой каргой со сморщенными резиновыми губами, перемазанными розовой слизью. А один индеец чиппиуа из третьего класса, которого звали Джеймс Море и которого я почти не знал, пришел в костюме росомахи: он с головы до ног закутался в мех со следами когтей и укусов, а изо рта торчали зубы, больше похожие на затупившиеся лезвия ножей. Миссис Джапп аж содрогнулась, когда его увидела, потом протянула руку потрогать мех, но, покачав головой, отошла.

В тот день она успевала повсюду, командуя нами, управляя, опекая нас в своей миссис-джапповской манере. Казалось, она даже знала, что произойдет, словно чувствовала, как оно надвигается с севера. После конкурса костюмов настал черед обычных предупреждений. Мы и так регулярно получали их на школьных собраниях, но миссис Джапп снова прошлась по всему списку. И снова из полицейского управления Трои прислали громилу офицера Драма, потому что кто-то решил, что его чистой массы в сочетании с жидкими космами, лежащими между крупных лопа– ток, будет достаточно, чтобы вызвать у хулиганья желание с ним идентифицироваться. Как всегда, он предупредил нас о необходимости тщательно проверять упаковки с конфетами.

– Без печати не вскрывать, – проскандировал он нараспев и велел нам несколько раз хором проскандировать это вместе с ним.

Никто не обращал на него особого внимания – даже когда мы скандировали, – пока он вдруг не умолк и глаза его не забегали по рядам детей, словно опознавая трупы.

– Жутко добрый дядя, – сказал Спенсер нам с Терезой и ухмыльнулся.

Следующие пятнадцать минут миссис Джапп объясняла, что нельзя брать яблоки, потому что в них могут быть бритвенные лезвия. Но в этом не было необходимости: Адам Сторк, третьеклассник, который кусанул такое яблоко в прошлом году, снимал бинты и всем показывал свой изрезанный язык.

Тереза сидела между мной и Спенсером, но ее единственным признанием праздника была черно-оранжевая ленточка в волосах вместо обычной черной. За все утро она практически не сказала ни слова. Один раз я мельком взглянул на нее, пока офицер Драм сотрясал воздух своими пустыми тирадами, и засмеялся, увидев, как она сидит на скамейке, выпрямив спину и слегка приоткрыв рот. Ни у кого еще я не видел такого отсутствующего выражения лица.

– Ты прямо как счетчик на парковке – так и хочется опустить в рот монетку, – шепнул я ей, но она не прореагировала.

Как только миссис Джапп выдала нам последние указания, я вытянул шею за спиной Терезы спросить у Спенсера, что мы будем делать вечером, и очень удивился, когда он пригласил меня к себе колядовать. Все внешкольные развлечения мы устраивали у меня дома, и из всех знакомых детей только Тереза рассказывала о своих родителях меньше, чем Спенсер. Он постоянно говорил о своем квартале, называя его «настоящим Детройтом», что бы это ни значило, но никогда не упоминал о родителях.

– Но сначала – настольный хоккей, – предупредил он.

– С прицепом?

Спенсер заулыбался.

– А твоя мама случайно не собирается идти с нами колядовать?

Улыбка сошла с его лица.

– С нее станется, – буркнул он.

– Моя отпускает меня одного с восьми лет.

– Ну и отлично. Все, замолкни.

– А в вашем квартале не опасно?

– Наш квартал даст продристаться вашему.

Я собрался было спросить, не отправит ли его мать нас баиньки раньше времени, как вдруг Тереза сощурила глазки, откинулась назад, втиснувшись между нами, и подбросила свою бомбочку:

– Пожалуй, я приду.

Мы со Спенсером не сразу ее поняли. И даже не были уверены, что она сказала это нам.

– Если будет колядование, то я иду. – На сей раз она улыбнулась, удостоив каждого из нас легким кивком головы.

Спенсер резко подался вперед и боднул ее в лоб, что он делал при каждом удобном случае, если ему давали повод.

– Ды-дых! – выдохнул он, не отнимая своего лица от Терезиного.

Ни одно словцо, ни один жест, принесенные мною из школы, не раздражали моих родителей больше. Мне эта шутка страшно нравилась. Но один взгляд на Терезу убедил меня в том, что пора отодрать от нее Спенсера ради его же безопасности. Я просунул руку между их лбами и отпихнул его назад.

Тереза не разозлилась. Только покраснела. Не помню, чтобы я когда-либо видел, как она краснеет. Но в тот день она действительно покраснела, потом сузила глазки. И в этом снова мелькнуло что-то новое.

– Я тоже переночую. Мой папа видел твою маму, когда она выезжала…

– Мою маму? – переспросил Спенсер, лихо проскочив самую интересную часть разговора. Я был абсолютно уверен, что Тереза сказала, что сегодня она будет ночевать там же, где я. Меня бросило в пот. На правом запястье она носила «браслет дружбы»; темные полоски на нем оттеняли бледность ее кожи.

Тереза не сводила со Спенсера пристального взгляда.

– У тебя очень милая мама, – сказала она.

Я продолжал буксовать на договоренности о ночевке.

Какое-то время мы сидели молча. Миссис Джапп в очередной раз говорила о спасительных домах с нарисованными на окнах ладошками.

– Дети, если кто-нибудь, кто-нибудь, КТО-НИБУДЬ к вам подойдет, – заклинала она, – тотчас же убегайте! Тотчас же!

– Мы можем сыграть в «Убийство в темноте», – прошептал Спенсер.

– В настоящей темноте, – присовокупил я.

Но Тереза уже вернулась к созерцанию того, что было недоступно ни его, ни моему взгляду. Она улыбалась чуть заметной улыбкой человека, стоящего у леера на носу парусника, гонимого ветром в открытое море.

С наступлением сумерек я постучал в двери Дорети. Никто не ответил, так что я остался стоять на крыльце, обдуваемый снежным ветром, задаваясь вопросом, отпустит нас мать Спенсера гулять в такую холодину или нет? Дети уже разгуливали по улице в костюмах Человека-паука,[41] доброй колдуньи Глинды[42] и Марка Фидрича, а их родители или старшие братья плелись в хвосте. Я все еще стоял, глазея на них, как вдруг дверь за моей спиной отворилась.

Я обернулся и замер в изумлении.

– О господи! – пролепетал я заикаясь и, не удержавшись на краю ступеньки, повалился в колючие кусты.

Она была вся обвешана водорослями, щеки выбелены гримом, на губах – фиолетовая помада. Затрудняюсь сказать, что в большей степени делало ее так убедительно похожей на труп – костюм или застывший, бесцельный взгляд. Макаронные изделия, украшавшие мою голову, зацепились за колючки, так что из кустов я вылез изрядно полысевшим.

– Ну и видок, – выговорил я наконец, когда снова взобрался на крыльцо. – Это что, кикимора?

– Утопленница.

– А почему ты не пришла в этом в школу?

– Хотела увидеть, как ты свалишься с крыльца.

Тут за ее спиной появился доктор, сияя, как после недавней «Битвы умов».

– Что, лихо она тебя, а? – спросил он, потрепав дочь по голове – правда легонько, как фрейлина, причесывающая принцессу. Меня-то он трепал по голове совсем с другими чувствами. Но Тереза лишь скорчила физиономию и стала еще больше похожей на покойницу.

Через пять минут доктор загрузил нас в джип, и мы с открытыми бортами покатили в сторону Ферндейла. Я почти всю дорогу молчал, потому что Тереза без всяких объяснений забралась на заднее сиденье и устроилась рядом со мной.

Миновав один квартал, мы свернули с Вудвордского проезда; магазины и уличные фонари тут же утратили свою коридорную монотонность и стали как в нормальном районе. Мы проехали магазин грампластинок с изображением гигантской полосатой зубатки на зеленом навесе и множество витрин с надписями «ЛОМБАРД» и «ОРУЖИЕ» на стекле. Дома выглядели более старыми, чем у нас на окраинах, хотя и необязательно обшарпанными. Попалось два-три покосившихся крыльца, где-то во дворе не росла трава, но в большинстве – дома как дома. На улицах стало меньше огней, но темнота меня не пугала. С первых морозов и до апреля в Детройте всегда было темно, где бы ты ни жил.

Когда доктор Дорети сбавил скорость, изучая указатели улиц, я наклонился к Терезе и попросил:

– Расскажи мне о маме Спенсера.

Я приблизился к ней больше, чем хотел, и чуть не ткнулся губами в ее ухо; прядь волос, выбившаяся из-под ее черной ленточки, щекотала мне щеку. Вместо ответа Тереза лишь растянула в улыбку свои фиолетовые губы.

Доктор Дорети подрулил к фасаду двухэтажного кирпично-деревянного дома с непролазной грязью вместо двора. Рейки ограды на верхней веранде покоробились, и крыша стала похожа на сжатую чашечкой ладонь. Во дворе, стратегически размещенные между холмами грязи и снега, впустую протирали шины и ржавели мини-самосвалы и мини-бульдозеры фирмы «Тонка».[43] У них был такой забавный вид, словно они осели под тяжестью возложенной на них задачи. Я показал на них и засмеялся. Тереза тоже. Даже доктор Дорети улыбнулся, хотя я сомневаюсь, что он понял, над чем мы смеялись.

Из дома вышел Спенсер в костюме Толстяка Альберта[44] и красных кроссовках. За ним – его мать, и во второй раз за вечер слова и дыхание узлом связались у меня в горле и так там и застряли. Это была высокая рыжеволосая женщина, очень худая. Высокая белая рыжеволосая женщина. В странном золотистом плаще, отливавшем металлическим блеском.

– Тер-Тер, девочка, хочешь, я куплю тебе такой же плащ? – промурлыкал доктор Дорети скорее самому себе, чем дочери, и помахал рукой в ответ на приветственный жест миссис Франклин.

Тереза уже стояла на улице, я почему-то тоже, хотя совершенно не помнил, как выбрался из машины, – настолько был захвачен потоком собственных мыслей. Может, Спенсера усыновили? Мать на него похожа, и даже очень: та же улыбка, те же скулы, такие высокие, что под глазами образовались впадины.

Доктор остановился на полпути к дому, похлопал Спенсера по плечу и кивнул миссис Франклин.

– Спасибо, что приютили мою дочь, – проговорил он зычным голосом глашатая из фильма о короле Артуре, возвещающего о прибытии королевы.

– Спасибо, что привезли их обоих, – ответила миссис Франклин.

Доктор Дорети кивнул, сделал ручкой, потом повернулся ко мне, и на какую-то секунду мне показалось, что он хочет извиниться, хотя я понятия не имел, за что. Тереза прошла мимо отца, но тот поймал ее, крутанул, поцеловал в лоб и, коснувшись ее припухших от помады губ, сказал:

– Будь умницей.

Она вывернулась из объятий отца и под его пристальным взглядом прошествовала по дорожке в дом Спенсера.

Спенсер был уже в двух шагах от меня, и, когда подошел почти вплотную, я вдруг вышел из ступора. Мне совсем не хотелось подпускать его слишком близко, чтобы он мог повторить свой трюк с «ды-дых», что он, очевидно, и собирался сделать.

– Я тебе сейчас врежу, – пригрозил я, когда его лицо остановилось на полпути к моему. Он улыбался, но совсем не так, как обычно, – его улыбка была испытующей.

– Так ты идешь? – спросил он.

– Вообще-то я хотел поиграть вон с теми тележками, – сказал я, и он на мгновение растерялся, но, вспомнив о «тонкавской» технике, захохотал:

– Еще наиграешься.

– А где твой отец? – спросил я Спенсера, но за него ответила миссис Франклин:

– Я много о тебе наслышана, Мэтти. А мистер Франклин в отъезде. Боюсь, на этот раз его с нами не будет. Идите в дом, дети.

Услышав, что мистер Дорети заводит свой джип, я обернулся и увидел, как он отъезжает.

– У тебя белая мама, – прошептал я.

– А также растопленный камин и настольный хоккей.

– И белая мама.

– У тебя тоже.

Где-то с полчаса, пока не стало по-ночному темно, мы в подвале играли в пневматический хоккей, в то время как миссис Франклин, насвистывая незнакомую мне мелодию, готовила для нас раскладушки и спальники: две в одном конце комнаты и одну в другом. Со Спенсером она не разговаривала. А он ее словно не замечал. Стол с хоккейной коробкой уютно поскрипывал и посапывал под клацанье клюшек о шайбу.

Миссис Франклин на несколько минут исчезла наверху, а когда вернулась, на ней снова был золотистый плащ плюс такие же золотистые сапожки и ослепительно белый шарф. Спенсер оторвался от хоккея, проигрывая Терезе, увидел мать и застонал.

– Теперь-то, мам, тебя точно никто не заметит!

Я бы засмеялся, если бы Спенсер засмеялся первым, но он не шутил. Он злился.

– Считай, что это мой маскарадный костюм, – сказала миссис Франклин, задрав ножку и взмахнув рукой на манер одной из девушек, рекламирующих призы в телеигре «Верная цена».[45]

– А как насчет остальных трехсот шестидесяти четырех дней в году? – огрызнулся Спенсер.

– А представь, каково тебе будет, если твоя мамочка в ведьминском наряде поведет твоих друзей колядовать, а тебя запрет одного в комнате, – проговорила она мягко. – Жду вас наверху.

Тереза плюхнулась на одну из раскладушек, ее патологически бледное лицо под белым гримом стало еще мертвее.

– За что ты так взъелся на маму? – спросил я у Спенсера.

– Задолбала, – отрезал Спенсер. – Ладно, пошли.

Мы забрали из кухни бумажные пакеты и нагнали миссис Франклин у входной двери. Она не заговаривала с нами, пока мы не прошли мимо «тонкавских» машин и не остановились на тротуаре. Там она тронула Спенсера за руку и сказала:

– На углу Лонгвью и Сосновой. Через пятнадцать минут. Идет?

– Идет, – буркнул он и порысил к центру квартала.

Мы с Терезой стояли, не зная, что делать. Миссис Франклин вглядывалась в ветви обледенелых дубов и что-то мурлыкала себе под нос. Похоже, ей потребовалось время, чтобы нас заметить. Наконец она сказала:

– Бегите, дети. Встретимся там, где я ему сказала!

Мы почти догнали Спенсера, как вдруг из-за сосны с воплями выскочили два старшеклассника в кожаных куртках и резиновых масках зомби. Эффект был бы убойным, если бы один из них, преградив нам путь, не вытаращился на Терезу со словами:

– Господи Иисусе, это еще что за чучундра?

Тут к нам подошел Спенсер и, хлопнув одного из ребят по спине, сказал:

– Эй, Могила!

– Спенс! – воскликнул зомби, не переставая таращиться на Терезу. – Прикольные у тебя друзья – перепугали нас до усеру.

– А то я не знаю! – ответил он, кокетливо поглаживая себя по необъятному бутафорскому пузу. – Некогда нам тут с вами лясы точить. Надо успеть за угощением.

Мы оставили зомби у сосны и двинулись дальше. Окна с красными отпечатками ладоней встречались все реже, стало меньше деревьев, меньше полей нетронутого снега, а значит, и меньше белизны, отражавшей лунный свет. Спенсер, похоже, знал здесь всю малышню и всех старшеклассников, попадавшихся нам на пути. С некоторыми он нас знакомил, но чаще просто тащил нас за собой, не задерживаясь ни на минуту. У меня было такое чувство, что меня ведут в хороводе по незнакомой, населенной чужими призраками стране, которая оказалась гораздо дальше от моей, чем я ожидал.

Под красным фонарем на крыльце у первого дома сидел какой-то человек в лохмотьях с миской сладостей на коленях. Я не догадался, что это обычное пугало, пока мы, подпихивая друг друга, не подошли достаточно близко, чтобы дотянуться до миски и, ухватив по горсти «Трех мушкетеров», не отскочили назад.

До угла Лонгвью и Сосновой мы дошли, опоздав на минуту, и мать Спенсера начинала закипать.

– Угол Озерной и Драйдена, – сказала она сыну. – Через пятнадцать минут. Если опоздаете, я вызываю полицию. Ясно?

– Ты поставишь себя в более глупое положение, чем меня.

– Меня уже ничто не может поставить в глупое положение, – ответила миссис Франклин.

Мы поспешили дальше. В ушах у меня все еще стоял скрип стола под хоккейной коробкой, перемежавшийся с хрустом снега под башмаками, и было как-то странно, тоскливо-странно входить в этот новый, но уютный ритм. Я приобщился к целому миру, о котором ничего не знал, но мне хотя бы перестало действовать на нервы, что рядом со мной шел не один друг, а двое. Именно тогда мне впервые в жизни захотелось уехать из дома и поселиться где-нибудь в другом месте, и, я думаю, это и было началом моих мытарств. Не началом всех треволнений и, разумеется, не концом, а, пожалуй, местом отдохновения, этакой пристанью, где я на некоторое время ощутил твердую почву под ногами и почувствовал себя защищенным.

С миссис Франклин мы пересекались еще два раза. Конечным пунктом назначения был дом без ставней, на крыльцовых балках которого болтались, подергиваясь на ветру, веселые бумажные скелеты, больше похожие на чечеточников, чем на висельников, несмотря на проволочные петли, затянутые на их шеях. В кресле-качалке с одним полозом покоилась тыквина в седом парике и картонных очках. Рядом лежала старинная книга в кожаном переплете, на корешке которой было написано незнакомое мне слово GRIMOIRE.[46]

Спенсер не стал ни горланить, ни требовать угощения – он даже не позвонил в звонок, а просто подошел, распахнул дверь и окликнул:

– Эй!

– Очень мило, – сказал я.

– Замолкни! – рявкнул Спенсер.

Я услышал за спиной шаги и, обернувшись, увидел миссис Франклин. Она поднялась на нижнюю ступеньку крыльца и остановилась в ожидании.

– Ау! – пропел Спенсер в открытую дверь. – Ау-у!

Наконец-то он стал вести себя как тот Спенсер, которого я знаю по школе, – разговаривая нарочито громким голосом Толстяка Альберта и озаряя все вокруг своим смехом, словно прожектором.

В дверях показались двое обитателей дома, они стояли так тесно прижавшись друг к другу, как будто их кто-то связал. Оба старые, черные, сморщенные, почти лысые. Остатки волос были совсем белые.

– Так, так, – сказала женщина, лучезарно улыбаясь Спенсеру.

Она достала что-то из-за двери и вытянула перед собой. Это было блюдо с домашним шоколадным печеньем, еще дымящимся. Я улыбнулся, кивнул, вспомнил об Адаме Сторке, отступил на шаг назад, задел один из бумажных скелетов и пустился с ним в пляс.

– Прямо как маленький, – фыркнула Тереза.

Она не проронила ни слова с тех пор, как мы покинули дом Спенсера, и вот теперь прошмыгнула мимо меня и сцапала печенинку.

И тут Спенсер сделал то, чего я не позволил бы себе никогда в жизни, считая это неудобным даже по отношению к родственникам. Он взял и погладил Терезу Дорети по руке, когда она надкусывала печенье.

– Ешь давай! – бросил он мне через плечо.

Я взял одно, стянув перчатку. На ощупь оно было как человеческая рука – теплое, плотное и мягкое.

– Поднимайтесь, – сказала женщина. Мне понадобилось несколько секунд, чтобы сообразить, что она обращается к матери Спенсера.

– Спасибо, все нормально, – ответила миссис Франклин, стоявшая позади нас.

– Вас не спрашивают, как ваши дела, – вступил мужчина. Его голос был больше похож на шепот, но при этом шипел и потрескивал, как что-то мокрое на огне. – Вас просят подняться.

– А то мы натравим на вас Монстра, – пригрозила старуха.

Спенсер засмеялся, а миссис Франклин чертыхнулась. Но все-таки поднялась на крыльцо, скользнула мимо нас и взяла печенье.

– Если бы Монстр был дома, вы бы не сказали со мной и двух слов, – улыбнулась она.

Какое-то время прошло в молчании. Мы со Спенсером и Терезой удалились в темный угол крыльца и стояли там, глядя на снег, на улицу и друг на друга.

– Дед с бабкой? – спросила Тереза, не переставая жевать печенье.

– Вроде того, – ответил Спенсер. – Родители сводного брата моего отца.

Не знаю почему, но у меня тут же исчезло ощущение покоя, не покидавшее меня на протяжении всего вечера. Исчезло легко и быстро, как птичка, вспорхнувшая с телеграфного провода.

– Монстра? – переспросил я.

Спенсер хмыкнул.

– Да. Это мой дядя. Сводный брат отца. Он не любит мою мать, потому что она белая. Он вообще ничего не любит. Настоящий сухарь.

Все это время миссис Франклин спокойно беседовала со старухой, и, судя по тому, как опустились ее плечи под золотистым плащом, она немного расслабилась.

– Сынок, – окликнула вдруг бабка Спенсера, и тот моментально очутился у входной двери.

Я увидел, как старуха расплющила губы, наклоняясь к нему, чтобы поцеловать. Старик нагнулся в унисон с ней, и они разом поцеловали Спенсера в обе щеки.

– Забери это с собой, – сказала она, протягивая внуку блюдо с остатками печенья. – И слушайся маму.

Миссис Франклин фыркнула и зашагала вниз по ступеням, стряхивая снег со своих рыжих волос. Вызывающе дерзкая и печальная, она вдруг напомнила мне мисс Эйр.

– Может, когда в следующий раз Монстр уедет отдыхать, вы пригласите нас всех на обед, – сказала она.

– Вы же знаете, что это невежливо, – мягко сказала старуха. – Спокойной ночи, Сьюзен.

– Спокойной ночи. Идемте, дети.

Мы не сделали и пяти шагов, как из темноты в конце улицы вынырнули несколько полицейских машин и с визгом понеслись в нашу сторону. Красно-синие огни мигалок заметались в воздухе, как сотни полинявших светлячков. Когда машины затормозили, из них тут же высыпали копы.

– Все по домам! – кричали они, размахивая ночными полицейскими дубинками. – Держитесь подальше от кустов и деревьев и не выходите на улицу. Просьба всем расходиться по домам, немедленно!

Миссис Франклин остановилась как вкопанная и, дождавшись нас, обняла Спенсера за плечи.

– Мэм, сейчас же уведите детей домой, – сказал один из копов. Он был похож на шкипера из телесериала «Остров Гиллигана»[47] – такой же грузный, белый, надутый, краснощекий.

– Почему? Что происходит?

– Львы, – сказал он и побежал.

– Так я и думала, – буркнула миссис Франклин. – Я знала, что рано или поздно это случится. Черт бы их побрал.

Дома у Франклинов мы распластались на зеленом мохнатом ковре в гостиной Спенсера и стали смотреть новости. На экране все гонялись за львами. Каким-то образом три зверя перепрыгнули через стену Детройтского зоопарка рядом с домом Спенсера. Одного копы уже поймали, но два других еще разгуливали на свободе, шастая по задним дворам с качелями и бельевыми веревками, которые, должно быть, больше напоминали им джунгли, чем стилизованная среда, созданная для них в зоопарке.

– О господи, да это же прямо у нашего дома! – воскликнул Спенсер.

Мы ринулись к окнам и увидели несколько выездных телевизионных бригад. Один оператор ползал между «тонкавскими» машинками во дворе Спенсера, наводя камеру на живую изгородь и припорошенную снегом траву. Вид у него был испуганный.

Через некоторое время, когда мать Спенсера вышла на кухню принести нам молока, мы рванули к входной двери, приоткрыли ее и на счет «три» выскочили на крыльцо.

– Слышите? – спросила Тереза, но все, что я услышал, это гудение проводов за голыми деревьями.

– А ну, быстро сюда! – донесся сзади голос миссис Франклин, и мы поспешили в дом.

В итоге мы отправились в подвал играть в хоккей и в «Убийство в темноте». Было начало второго, когда миссис Франклин вышла к нам с недоеденным печеньем в руке, в ночной рубашке, такой же переливчатой, как плащ, и велела нам укладываться спать. Но только к двум тридцати, судя по светящимся цифрам настенных часов, мы перестали шептаться о диких зверях, которые вынюхивали нас, притаившись в кустах. Окончательно мы угомонились лишь перед самым рассветом и засопели в своих спальниках, прислушиваясь к хрусту веток за окном и к глухим похоронным звукам самого города, опасно накренившегося в сторону страха.

1994

Вот уже три часа, как Джон Гоблин ушел домой, а я все стою в Шейн-парке, в рощице хвойных деревьев, где когда-то была детская горка в виде спускного желоба летающей тарелки. Пальцы заледенели в карманах, колени заклинило, губы обветрились. Еще немного так простою, и кто-нибудь из детей примет меня за гимнастический снаряд и попытается на меня взобраться.

На детей я и смотрю. Они носятся по снегу, перепрыгивая через тени деревьев, и следы их ног картируют эту беготню какой-то безумной, совершенно особенной скорописью. На скамейках и у качелей, небольшими группками и поодиночке, в разных позах толкутся взрослые: у одних вид счастливый, у других изможденный, но чаще – изможденно-счастливый. Сегодня, по крайней мере, под этим зимним солнцем кажется, что Детройт никогда не носился ни со своим Снеговиком, ни с неудавшимся возрождением, ни с закрытием и разукрупнением заводов, ни даже с уличными беспорядками. И я так же невидим для жителей этого города, как и для людей с площади синьора Морелли на картине Каналетто. Но ничто из этого не делает все здесь случившееся менее волнующим.

Завтра – восемнадцать лет назад – двенадцатилетняя Кортни Грив поссорится с матерью и, хлопнув дверью, скроется в пурге. Она исчезнет на пятнадцать дней и вернется под самое Рождество. Мертвой. Ее тело с заботливо подложенной под голову подушкой будет лежать на обочине шоссе Джона Лоджа. Столько времени ушло на обсуждение смысла этой подушки, что никто не связал убийство Кортни с исчезновением Джеймса Роуэна и Джейн-Анны Гиш прошлой зимой. Осчастливив себя тремя жертвами, Снеговик оставался теневой фигурой, безвестной и безымянной.

Будут и другие жертвы – всего, по меньшей мере, девять детей, которые, повзрослев, возможно, стали бы мне совершенно чужими людьми, но сейчас у меня такое чувство, что это мои собственные дети. Они прокрались на периферию моей супружеской жизни и ползают там с открытыми ртами, словно желая что-то сказать. Меня от них тошнит.

Чертыхаясь, я заставляю себя сдвинуться с места, размашистым шагом форсирую площадь и, выйдя из парка, сворачиваю к мотелю. Нос и щеки настолько окоченели, что лицо почти не чувствует ветра. Руки в нагрудных карманах пальто трутся о ребра, словно два мертвых голубка за пазухой. Мне требуется несколько попыток, чтобы вставить ключ в замочную скважину и отпереть дверь. В тепле кожу сразу начинает жечь. Под конец жжение становится до того невыносимым, что начинают слезиться глаза. В зеркало смотреть не хочется. Но когда я все-таки посмотрел, лицо было красное – не обмороженное, и, смаргивая слезы, таращилось на меня сквозь мокрый туман.

Сажусь на кровать, вытаскиваю телефонную книгу и, рывком раскрыв ее на коленях, просматриваю полторы страницы Дорети. В списке нет ни одной Терезы, но есть одно «Т.». Номер зарегистрирован в районе Садового озера. Помнится, однажды я ездил туда вечером после школы. «Смотри, Мэтти: как на скейте», – с этими словами отец резко крутанул руль налево, потом направо, и машина мягко соскользнула с одной полосы на другую. Нашим пунктом назначения был книжный магазин «Айрис», на дверях которого красовались два гигантских глаза в очках.[48]

– Рут? – спрашивает мужской голос на другом конце провода, как будто это не имя, а пароль. – Алло? Кто это?

– Явно не тот, кого вы ждали, – говорю я. – Мы с вами не знакомы, но не исключено, что вы сумеете мне помочь. Я разыскиваю другого Дорети. Вы ведь Дорети?

Мужчина не отвечает, но и не отключается.

– Те Дорети, которых я ищу, в семьдесят седьмом году жили недалеко от Сидрового озера. Это один врач с дочерью.

– Какого озера? – переспрашивает голос. У меня замирает дыхание.

– Сидрового.

– Простите. Я знал автомеханика Дорети и двух его дочерей с Зубаткового озера. Большие фанаты «Львов».

– Ясно, – говорю я, – спасибо, – и вешаю трубку. Какая-то часть меня почувствовала облегчение, и это меня разозлило.

Набираю на пробу номер Терезы, который я откопал в старой маминой красной записной книжке, когда в последний раз был дома. «Набранный вами номер…» – сообщает автоответчик ледяным голосом обитателя общенациональных тупиков, и я тут же отключаюсь.

Проблема, равно как и одна из главных причин моего возвращения сюда, состоит в том, что ни одна из моих историй не имеет конца. Спенсер, Тереза, Пусьмусь, Лора, Снеговик – они все бродят и бродят в моей голове, пути их скрещиваются и перекрещиваются, но никто из них никогда не приляжет отдохнуть.

Я помню тот день в мае 1987 года, когда Пусьмусь Ли за три с половиной недели до окончания училища упаковал свои краски, уложил коробку с бюллетенями скачек и навсегда покинул Парсонс. Фурор, произведенный серией моих рисунков «Разыскиваются», к тому времени давно утих, а Пусьмусь вернулся на свой пьедестал, в третий раз получив Весеннюю премию на последнем курсе. Я же в свою очередь вернулся почти к полной безвестности, хотя после моего разового творческого пробуждения все стали относиться ко мне иначе. Некоторые казались подозрительными – отчасти, – и я уж было решил, что их мучает вопрос, не украл ли я свою единственную оригинальную идею. Как-то утром Пусьмусь пытался меня разубедить, пока его ломало в свободном падении с кристально-метедриновой высоты.

– Тебя считают этакой идейной бомбой, – бормотал он. – Тик-тик-тик, пуск, ба-бах!

В те последние два года мы с Пусьмусем виделись нечасто. Он продолжал питаться вместе со мной и время от времени вытаскивал меня на «Акведук». Как-то раз он привел меня в кафе «О-Мей» на Шелковичной улице, и я узнал кое-что о том, где он приобрел свои творческие навыки. Еду развозили на тележках, которые безостановочно курсировали по залу, пилотируемые официантками в белоснежной форме, чьи хрупкие ручки метали на столы тарелки с клецками в вихревом мельтешении кожи, шелка и пара.

Но улыбка, которой он меня встретил, когда я появился в дверях его комнаты в тот последний день в училище, ударила в меня, как струя из пожарного шланга, смывая все сомнения относительно его решения воздержаться от получения диплома. За все время, проведенное вместе, я ни разу не видел его таким счастливым.

Сидя на кушетке, я смотрел, как он выкладывает из тюбиков пирамиды в глубокой квадратной жестянке. Я пришел, чтобы уговорить его остаться, а еще, наверное, чтобы убедиться, что я его не предал. Пусьмусь никогда меня ни в чем не упрекал, но всякий раз, подходя к моей двери, он украдкой заглядывал мне через плечо посмотреть, не затравил ли я очередную идейную бомбу.

– Финальный проект, – сказал он, вытирая руки о кожаные штаны. – Даже не знаю, в каком тюбике какая краска.

Мое присутствие мало его занимало. Не знаю, какой «дурью» он накачался на этот раз, но зрачки у него горели красным огнем.

Все колпачки у тюбиков в коробке были отвинчены. Тюбики торчали во всех направлениях, словно венозные узлы на подагрической руке. Их содержимое больше не соответствовало этикеткам. Пусьмусь выдавил все краски, смешал их до получения своих патентованных наркотически-пламенных оттенков, после чего они каким-то образом снова всосались в тюбики. На крышке жестянки был укреплен стальной квадратный поршень. Когда крышка захлопнется, сообразил я, поршень раздавит тюбики.

– Финальный удар, – сказал Пусьмусь.

Я сидел, ничего не понимая.

– Это что, название?

– О нет, нет! Я назвал это «Гроб для донора органов». Посвящается тебе. – И он ернически поклонился.

Я занес ногу для пинка и едва удержался, чтобы не вмазать по жестянке. Но больше всего мне хотелось привязать Пусьмуся к кровати и не отвязывать, пока он не заснет. Остановило меня лишь то, что я знал его сны. Сны неудачника. В одном из них его отец переплыл через океан, чтобы посмотреть его картины, и снова уплыл в Китай. Это снилось ему якобы еще до того, как он научился говорить, когда в мозгу у него не было еще ничего, кроме хлюпающего месива красок. Я знал, чего ему стоило проводить здесь каждый лишний день.

Улыбнувшись ему, я сунул ладонь в жестянку.

Краска плеснула во все стороны. Понятия не имею, что он сделал с этими тюбиками, но они взорвались, разбрызгав содержимое по всей жестянке, по ковру, по моим волосам. Вытащив руку, я увидел не ладонь, а куски пальцев и половинки суставов, плавающие в переливчатой жиже. Пусьмусь даже не пошевельнулся, чтобы меня остановить, и даже не засмеялся. Только нагнулся вперед, когда все кончилось, и мы одновременно заглянули в жестянку.

– Наша первая совместная работа, – сказал он, покрутив головой по сторонам, и зашаркал на своих платформах.

После того как он упаковался, запер комнату и ушел, я несколько часов просидел у себя на кровати, глядя на водонапорную вышку на крыше здания по ту сторону улицы, алеющую в лучах заходящего солнца. Я не думал ни о чем, кроме красок Пусьмуся, и ума не приложу, что побудило меня снять трубку и позвонить Дорети.

Я надеялся застать доктора, а еще лучше – раздобыть Терезин телефон в колледже. Я надеялся, что она так или иначе устроилась в колледж.

– Алло, – ответил доктор более колючим голосом, чем он мне запомнился, и таким же недружелюбным.

– Можно попросить Терезу? – Я подождал, но, поскольку никакой реакции не последовало, добавил: – Это Мэтти Родс.

– Я так и подумал, – проговорил он самодовольно, словно ждал моего звонка. Что с того, что прошло целое десятилетие с тех пор, как мы говорили в последний раз.

Я еще собирался с мыслями, как вдруг он сказал:

– Подожди, Мэтти, сейчас попробую.

Он отошел, и больше я ничего не слышал. Ни фоновых звуков, ни музыки, ни говора, ни телевизора. Мне вспомнились зубастая маска, «Битвы умов», и я чуть не повесил трубку.

– Алло, – сказала Тереза. Ее голос тоже стал ниже, но я все равно бы его узнал.

– Ты получила мое письмо? – спросил я.

– Письмо?

– Я написал тебе письмо, может, года два назад. Ты его получила?

– Нет.

Мой звонок явно удивил ее не больше, чем отца. Она не занервничала, не разозлилась – просто была никакая. И говорила таким же тоном, как в тот день, когда сказала мне, что превращается в озеро, только еще более нездешним.

– Я все это время думал об «Убийстве в темноте», – признался я и начал говорить что-то еще, но Тереза меня остановила.

– Эй, – сказала она и вздохнула. Она запомнилась мне печальной, потерянной, но то же самое вполне можно было бы сказать и обо мне.

Ни с того ни с сего Тереза вдруг пропала, и трубку снова взял отец.

– Ну что, не получилось? Ладно, попытка не пытка. Спасибо, что позвонил, Мэт, дал нам знать, как тебе живется в этом большом светлом мире. Не пропадай. – Связь прервалась.

Не знаю, что на меня так подействовало, что-то такое, отчего я всегда начинаю вращать зажмуренными глазами и всасывать щеки, чтобы снять фрустрацию, но именно этим я и занимался, как вдруг вспомнил, что Джон Гоблин говорил о проповеди Спенсера на шоу Ларри Лорено. Пора еще раз позвонить в восточный Детройт.

– Пасторская справочная служба, – отвечает та же дама, что и прошлой ночью.

– Я пытаюсь дозвониться до Спенсера Франклина.

– Господь и его пастыри всегда доступны тем, кто в них нуждается, сэр. – Она говорит спокойно, терпеливо, как сотрудник телефонной службы помощи в кризисных ситуациях. Подозреваю, они тут все вышколенные.

– Я как раз из таких, – говорю я, подавив раздражение.

– Вы найдете пастора Франклина в церкви.

– Пастора Спенсера Франклина.

– В церкви. Я же сказала.

– В какой?

И, закрыв глаза, я слушаю, как она отправляет меня на юг, назад по Вудвордскому проезду, через Ферндейл, в сторону Хайленд-парка и Первой объединенной церкви Пламенного спасения.

1994

Ничего не происходит, когда пересекаешь пограничную черту. Ни разводы граффити, ни резкое ухудшение архитектуры не подготавливают тебя к тому, что, минуя указатель восьмой мили, ты выезжаешь из окраин и попадаешь в город. Но сразу за ним колючая проволока на пешеходных мостиках в сочетании с монотонной серостью ограждающих стен вдоль шоссе и блеклым зимним светом вызывает такое чувство, что ты оказался в тюрьме, а то и где похуже. Я сворачиваю с Вудворда и, согласно инструкции, следую в направлении Первой объединенной церкви Пламенного спасения. Больше всего я кажусь себе сейчас какой-то фальшивкой – фальшивым другом, фальшивым художником, фальшивым мужем, фальшивым человеком.

Прислушиваясь к шороху шин по слякоти, я выруливаю на улочку, образованную рядом разрушенных домов, и передо мной пламенем вспыхивает церковь – белая, остроконечная, гладкая как лед; в венце оранжевых прожекторов она, словно дворец, высится на ухоженном газоне. Снег падает тяжелыми серыми хлопьями. Припарковываюсь на свободном месте под мутным фонарем между «кадиллаком» без колес и «Меркурием» без ветрового стекла, без сидений и без всего.

На улице – ни звука. Иду вперед, скользя по льду. Ступени у парадного входа в церковь недавно посыпали солью, и она похрустывает под моими затасканными уличными башмаками. Стеклянная дверь плавно отъезжает в сторону, впуская меня в фойе, благоухающее свежеоструганным деревом и центральным отоплением. Пахнет как в сауне. Дверь так же плавно закрывается.

– Вот кого я называю Заблудшим, – раздается у меня за спиной густой бас; я круто разворачиваюсь и, потеряв равновесие, шлепаюсь на задницу; меня тут же подхватывают две огромные черные руки, втиснутые в рукава смокинга, и рывком ставят на ноги. Мой взгляд скользит по рукам, по необъятным плечам моего спасителя и упирается в его бородатое лицо с черными бровями, которые так наклонены одна к другой, как будто они совещаются.

– Привет, – сказал я, когда мои легкие всосали немного воздуха комнатной температуры.

В проеме гигантских дубовых дверей за спиной своего спасителя я вижу еще несколько мужчин в смокингах, сопровождаемых дамами в вечерних туалетах и детишками в белых рубашечках и теннисных туфлях. Они толкутся в банкетном зале, уставленном круглыми столами с кружевными скатертями и орнаментальными вазами в виде крестов, сплетенных из красных роз. Одет я хуже некуда, к тому же здесь нет ни одного белого.

– Свадьба? – спрашиваю я.

– Вам что-нибудь нужно?

– Что?

– Вы должны сказать мне, что вы здесь делаете. – Враждебности особой он не проявляет. Но и цацкаться со мной не намерен. – Иначе я буду вынужден выставить вас за дверь. Ясно?

И тут я впервые начинаю ощущать чудовищность задачи, которую на себя возложил. Мало того что у меня неподходящий костюм и неподходящий цвет кожи, но я еще и на чужой территории: тысяча миль и двадцать лет – плюс, по меньшей мере, одна жизнь – отделяют меня от моего нынешнего дома. У меня никогда не было веры, которую можно было бы то терять, то обретать.

– Я пришел повидаться с пастором, – говорю я. Мужчина вытягивает руки по швам.

– Ах, вот как. Что ж вы сразу не сказали? А с кем именно?

– С пастором Франклином.

– Ах, вот как. В таком случае вам, вероятно, придется немного подождать. Пастор Франклин человек занятой. Но мы посмотрим, что можно для вас сделать.

Он подводит меня к столу в глубине банкетного зала. Там сидит только один старик, по меньшей мере, лет восьмидесяти. Он сладко спит в инвалидной коляске, безвольно свесившись на бок, словно горшечный цветок, который давно не поливали. Как тут не вспомнить сцену с новичком из «Зверинца»,[49] где персонажа по кличке Хиляк зашвыривают в угол 'вместе с другими пропащими. И только благодаря этому воспоминанию я сдерживаюсь, чтобы не дать своему провожатому под дых и не измочалить его до полусмерти, когда он изрек:

– Не стесняйтесь с угощением, берите… – зырк-зырк, – пунш и крекеры.

Нет, церковь никогда не оказывала на меня благотворного воздействия.

– Посидите, послушайте, – продолжает он. – Очень полезно иногда просто посидеть и послушать.

Вскоре после его ухода раздается музыка – тихий рокот, быстро перерастающий в громыхание. В зале по кругу расставлено восемь малогабаритных роялей, крышки откинуты, струны ревут, словно моторы гоночных автомобилей. За каждым роялем стоят по двое молодых людей возраста выпускников колледжа – банкеток не наблюдается – и с упоением мальчиков при алтаре наяривают по клавишам басовых октав. За центральным роялем – две пожилые женщины, должно быть сестры: у обеих одинаковые венчики белых волос на голове и сердитые красно-черные рты; обе в длинных синих платьях с глубокими декольте.

По какому-то невидимому сигналу музыканты начинают бочком, плечо к плечу, синхронно передвигаться к середине инструментов, подбираясь по клавиатуре к более приятным для слуха регистрам. Люди вокруг вскакивают и начинают притопывать. Первыми поднимаются бабули, вторыми – внуки, и к тому моменту, когда все восемь роялей входят в завораживающий блюзово-госпеловский ритм, почти весь зал уже отстукивает башмаками по крепкому дереву пола, откидывая назад головы и хлопая в ладоши.

Меня тем временем охватывает знакомое щекочущее чувство. Какую-то нездоровую часть моего «я» так и подмывает начать цепочку баннихопа[50] или попытаться сдернуть со стола скатерть, не опрокинув тарелки. И отнюдь не смеха ради. Более того, меня даже умиляет блаженный вид у большинства этих людей. Неспроста же я чувствую себя сейчас гораздо более потерянным, чем каких-нибудь пятнадцать минут назад.

Музыка звучит без перерыва чуть не целый час, по залу пробегают волны зноя. Рояли трясутся, пол содрогается, как будто все жаждут пробить себе путь к славе, и именно в тот момент, когда музыка достигает стадии бурного кипения и многие дети в изнеможении падают на стулья – не бабули, ни одна из них, – перед двумя седовласыми сестрами появляется Спенсер Франклин, он целует каждую в затылок, захлопывает крышку центрального малогабаритного рояля и вскакивает на нее.

Пол подо мной ходит ходуном, словно палуба корабля, который вот-вот разнесет в щепки. «Привет, Спенсер», – шепчу я в никуда. Никто из стоящих рядом людей не слышит меня и не смотрит в мою сторону.

Спенсер выглядит похудевшим. Лицо же, напротив, осталось прежним, а его подвижность напоминает мне о его красных кроссовках, о его искрометной улыбке. Но тело утратило пропорциональность. Плечи выпирают над несоразмерно тощими руками, штанины блестящих костюмных брюк колышутся при движении без всякого намека на наличие в них ног, словно они болтаются на бельевой веревке. Даже из моего угла видно, как сияют его глаза. То ли он в зеркальных контактных линзах, то ли в слезах, то ли нашел внутри себя что-то такое, что их зажигает.

– У меня была очень трудная неделя, – рычит он под грохот роялей своим прежним голосом, но с новыми модуляциями профессиональной дикции. – Архитрудная! – Ноги вокруг топают с таким неистовством, что старик в коляске просыпается и, прежде чем снова задремать, испускает тяжелый вздох. – Но теперь я в церкви, – шепчет Спенсер в микрофон, и всё вокруг затихает ровно настолько, чтобы можно было расслышать его слова. – И мне уже… лучше.

Его выступление скорее похоже на литанию, чем на проповедь, разве что в ней не упоминается о Боге. Он говорит о том дне, когда старший пастор этой церкви подобрал его в каком-то тупике и буквально поймал за руку, когда он вкалывал себе героин. Говорит о недужных, которых нет в этом зале, о скорбящих, которые пришли за утешением, и о божественной музыке, способной изгнать все болезни. Я прилипаю к стулу в гипнотическом оцепенении от того, что Спенсер делает с толпой. Я не чувствую себя новообращенным. Я не чувствую себя званным. И, видит Бог, я не чувствую себя спасенным. Однако я все больше и больше убеждаюсь, что нахожусь именно там, где и должен быть в данный момент.

Почти три часа я сижу на складном стуле в глубине банкетного зала Первой объединенной церкви Пламенного спасения. За все эти часы мой сосед-инвалид просыпается всего один раз, во время самой оглушительной из мультирояльных интерлюдий. «О господи, – выдыхает он, а затем: – Передайте мне креветки», – после чего снова уносится к своим снам.

В интервалах между длинными музыкальными паузами разные пасторы голосами, нагнетающими не менее сильное напряжение, чем громыхание клавиш, и вдвое превышающими мощность динамика, изливают прихожанам каждый свою литанию, на что те реагируют откидыванием стульев, выбрасыванием вверх рук и вставанием. Так они и стоят, закрыв глаза и разинув рты, словно в надежде поймать на язык святое имя.

Под конец на сцену взбирается женщина лет, может, двадцати пяти. На ней украшенное блестками платье с глубоким острым вырезом. Седеющий пастор, свидетельствовавший целых двадцать минут, обрывает метафору на полуслове, склоняет голову и отступает назад. Женщина подходит к микрофону и говорит:

– Знаете, меня подобрали в дормитории кампуса Детройтского университета, и, как вы догадываетесь, я там не училась. Я там торговала своим телом – и не только телом, понимаете? Но в той спальне я обнаружила вот этого вот человека – и не думайте, что я забыла его имя: это пастор Гриффит-Райс. Не думайте, я его никогда не забуду. – Пастор улыбается, не поднимая головы. Женщина оглядывается на него и, хмыкнув, продолжает: – Люди, он был при полном параде. В рясе, то есть. Едва взглянув на него, я сказала: «Ну нет! С такими вонючими девственниками я дел не имею».

Все смеются, но недолго. Им некогда размениваться на возгласы ободрения. Их лица не выражают ни усталости, ни скуки, ни даже уверенности в исходе рассказываемой истории, но я точно могу сказать, что они слышали ее тысячу раз. Они лишь улыбаются и лакомятся креветками – терпеливые, восторженные, обалделые и умиротворенные, словно родственники на крестинах.

На сцену один за другим выходят еще четыре кающихся грешника и рассказывают подобные байки. Некоторые откалывают шуточки, но таких меньшинство. В тех местах, где очередной вития «наконец ощутил это», или «прикоснулся к Живому огню», или, как в одном случае, «понял, что забрался на божественные колени и приник к груди Господа нашего Иисуса Христа», толпа взрывается бурей аплодисментов и возгласами «Да!», «Знаю, знаю, радость моя!», а рояли разражаются нещадным грохотом басовых октав.

Когда служба – или банкет, или вечеринка, или что там еще – подходит к концу, все встают. Я тоже пытаюсь отодрать себя от стула. Но тут просыпается старик, тянет через стол пятерню и хватает меня за руку. Он лыбится в своей инвалидной коляске, дышит на меня со сна какой-то тухлятиной, а когда я пытаюсь выдернуть руку, то чувствую, как на моем запястье стягиваются его сухожилия – жгутом воли и мышц, жестким, как кандалы.

Все берутся за руки. Рояли громыхают на басах, пасторы толкутся на краю сцены. Спенсер стоит на том же месте, где был с самого начала, – дирижирует роялями: то громче, то тише, похлопывает прихожан по плечам; его вздыбленные волосы обрамляют сияющее лицо, как лучи солнца на детских рисунках. Мне никак не свыкнуться с его худобой. Такое впечатление, что это не он, а его картонная копия, пропущенная под паровым катком.

Не переставая улыбаться, Спенсер подходит к тому роялю, на котором, согнувшись в три погибели, играют седовласые дамы, кожа у них блестит от пота. Прикрыв глаза, он начинает что-то бормотать; всеобщее бурление мгновенно выпаривается до тишины, и его голос снова становится внятным. К нему присоединяются другие проповедники; они не поют, но голоса их накладываются на его голос в сложной гармонии, производя звук столь же насыщенный и мелодичный, как тонический аккорд заупокойной мессы. Некоторое время спустя в гармонии чуть менее стройной, хотя и не менее прекрасной, проповедникам начинает вторить толпа.

– Кто это будет? – вопрошает Спенсер под бормотание своих коллег.

– Я, Господи! – ревет толпа.

– Кто из вас готов открыть свое сердце и принять дар?

– Я, Господи! – отвечают прихожане.

– А теперь по домам, – говорит Спенсер, и, хотя он не прибегает к помощи микрофона, голос его заполняет весь зал. Пасторы все еще бормочут, но только в качестве фонового сопровождения, вроде подголосовки в ансамбле.

– Ступайте домой, миленькие, ступайте домой, – продолжает Спенсер.

Не помню, чтобы в детстве у него был такой голос. Не помню, чтобы я вообще знал людей с таким голосом. Он по нарастающей накручивается на свои обертона, как звук валторны. Меня его голос не будоражит; может, потому что я был его другом задолго до этого и слышу сейчас все того же одиннадцатилетнего мальчишку, сердитого, шебутного, одинокого. Но он будоражит всех вокруг, и меня одолевает внезапное желание сбежать – и ради Спенсера, и ради себя самого. Я бы так и сделал, если б не старик-инвалид, вцепившийся в мое запястье. При каждом моем движении рука его дергается, напрягаясь, словно гайдроп аэростата. Будто он единственное, что скрепляет меня с землей.

Минут через десять-пятнадцать паника улеглась, и я чуть было не рухнул на колени. Не оттого, что ощутил близость Господа. Просто я страшно устал. И если бы я изъявил готовность принять свой дар, глядишь, меня бы уже отсюда как ветром сдуло.

Тут какой-то человек подводит к сцене женщину из противоположного угла. В глазах у нее стоят слезы, и по всей толпе прокатывается гул поддержки. На сцене она, тихо всхлипывая, подходит к пасторам, те окружают ее, шепчутся, ласково похлопывают по плечам. Она кивает, внешне вроде бы успокаивается, но продолжает плакать и тычется головой в грудь пастора, стоящего ближе других. Тот заключает ее в объятия.

Но больше никаких фанфар, все опускают руки, разбирают пальто, разыскивают своих близких и начинают расходиться.

Пианисты прекращают играть и либо взбираются на сцену, либо пристраиваются на сидячие места, либо присоединяются к семьям. Никаких заключительных аккордов – только одна из седовласых сестер выдает напоследок несколько тактов буги-вуги, после чего вытирает истекающий потом лоб.

Затем со сцены, раскинув руки, спускаются пасторы, и вокруг них тут же собирается толпа. Спенсер спускается последним, но, что любопытно, к нему почти никто не подходит. Правда, все стараются дотронуться до него или пожать ему руку, когда он, опустив голову, торопливо проходит мимо. Некоторые называют его по имени. «Спасибо вам, пастор Франклин», – доносится до меня. «Господь так вас любит, а значит, и нас любит, раз послал вас сюда». А один его коллега сказал: «Нынче вечером, пастор, вы подпитали нас и яйцами, и Иисусом». На пути к выходу Спенсер оказывается совсем рядом со мной, в каких-нибудь пятнадцати шагах.

Все во мне кричит: дай ему уйти. Мышцы ног дрожат, глаза режет, горло сжимается, как выжатая губка. В общем-то мне просто хотелось его увидеть. Хотелось убедиться, что он выбился в люди, нашел себя. Кажется, это ему удалось. Ни с того ни с сего в голове вдруг возникает доктор Дорети, как он, замурованный в машине, скользит среди водорослей в последние секунды своей жизни, вдыхая в себя озеро. Я не спускаю глаз со Спенсера Франклина, спешащего с выходу. Еще один шаг – и он навсегда исчезнет из моей жизни. Но у самых дверей он резко останавливается и поднимает голову. Как будто он меня учуял.

Я пытаюсь сказать: «Уходи!» – но у меня пропадает голос.

Спенсер оборачивается, и мы оказываемся лицом к лицу. Удивление просматривается, но слабо, – видимо, он меня еще не узнал. Это всего лишь реакция на присутствие в церкви белого, а может, просто незнакомого человека. Он устремляется ко мне. Я вижу, как его лицо принимает утешительно-пасторское выражение. Его рука тянется к моей, и тут до него доходит.

– Етитъ твою… – шепчет он, колени у него подгибаются, будто из них выдернули кости, и вот он уже на полу, бьет кулаком по доскам: раз, другой, третий… Десятки людей бросаются к нему на помощь.

– Все нормально, – доносится из толпы его раздраженный голос. – Все в порядке. Извините. Все путем. – К нему вернулось самообладание, он снова на ногах и в изумлении пялится на меня из-за голов. Люди не отходят от него ни на шаг. – Леди и джентльмены, – говорит он, закрывая глаза. Вытирает лоб и вновь открывает глаза. На лицо его возвращается довольно близкое подобие знакомой лучезарной улыбки. – Я хочу познакомить вас с Дьяволом.

Никто на меня даже не смотрит. Все взгляды здесь нацелены на Спенсера и не выражают ничего, кроме беспокойства. Меня начинает разбирать смех, хотя я не вполне уверен, что Спенсер шутит. Он раскачивается из стороны в сторону, лицо его так лоснится от пота, что его можно принять за ледяную статую, подтаявшую от собственного света.

– Я должен был прийти, – говорю я; он качает головой и крутит пальцем.

– Дьявол, знай свое место! Не здесь. Ясно? Не здесь.

Он продолжает раскачиваться, но в то же время кивает все еще толпящимся вокруг него людям, похлопывает их по плечам.

– Все в порядке. Это старый друг. Увидимся завтра, хорошо? – Отвечая на каждый обеспокоенный взгляд улыбкой и пожатием руки, Спенсер направляет своих прихожан к дубовым дверям, ведущим в ночь.

Последним выходит тот пастор, который благодаря своему церковному облачению спас бывшую проститутку. Он явно самый старший из своих коллег, ему лет шестьдесят, не меньше, и его отвисшие щеки лежат неровными складками, словно простыни на неубранной постели.

– Вы сюда еще вернетесь? – спрашивает у него Спенсер.

– На всю ночь, брат мой, – отвечает старик. Я все жду, когда он обернется и будет смущать меня взглядом, но он смотрит только на Спенсера. – На всю ночь.

И вот мы со Спенсером вдвоем в огромном зале. Какое-то время мы просто смотрим друг на друга. Он молчит. Я жду, предоставляя ему задавать тон всему, что воспоследует. Как-никак я несколько лет собирался с духом, чтобы принять решение сюда вернуться. Так что он заслуживает хотя бы пары минут на адаптацию.

Наконец он протягивает руку и ощупывает мое помятое, побитое мокрым снегом пальто, пялится на мои джинсы.

– Потерявшийся щенок.

Я улыбаюсь. Теперь можно не сомневаться – это он. Мой Спенсер.

– Как всегда.

– Как всегда, – бурчит Спенсер, но вместо ответа на мою улыбку снова крепко зажмуривает глаза и поеживается. Затем жестом приглашает меня к выходу.

Громыхая длинным золотым ключом, он до отказа задвигает три тугих засова и препровождает меня к ожидающему на парковке «кадиллаку» – одному из этих уродских «севиллей» начала восьмидесятых, с горбатым багажником. Пока я залезаю на пассажирское место, он отводит взгляд и, не проронив ни слова, мышкой юркает на водительское.

Мы продолжаем молчать. Вперив взгляд в ветровое стекло, Спенсер заводит машину и выруливает на уже опустевшую улицу.

– Луна, – говорит он, и я вспоминаю, до чего удивительно было в середине зимы видеть здесь луну. По ночам облака обычно плотно затягивают небо, нависая над городом, как крышка гроба, и снег отражает лишь сумеречное сияние уличных фонарей.

Мы скользим по тихим боковым улочкам, облезлые кусты постепенно срастаются в аккуратно подстриженные живые изгороди, тянущиеся вдоль свежерасчищенных тропинок и подъездных аллей. Серовато-белая, словно памятник луне, светится водонапорная башня зоопарка, и до меня доходит, что мы снова в Ферндейле, недалеко от старого дома Спенсера. Я узнаю надписи «Ломбард» и «Оружие» в витринах магазинов, узнаю дубы и сосны на одном из тех перекрестков, где миссис Франклин назначала нам встречи в ту львиную ночь.

– А-а, дом, – бормочет Спенсер, и мы подруливаем к низкому бетонному зданию на углу жилой улицы, со светящейся рекламой пива «Пабст» в витрине. Над двойной дверью вывеска: «Шпиндель», и тут же, таким же красным неоном, выпяченные губы а-ля «Роллинг Стоунз». На крошечной парковке одиноко скучает безликий «понтиак» конца семидесятых.

Столы и скамейки в помещении привинчены к покрытому красным ковролином полу, как мебель на корабле. Из музыкального автомата в пустой зал льется песня Стиви Уандера. За стойкой появляется бармен, плывя на своих жировых складках, будто лягушка на листе водяной лилии. Он кивает Спенсеру и со словами «Вечер добрый, пастор» наливает ему чистого тоника. Я, в духе Лориной традиции, заказываю «Роллинг-Рок», но, наткнувшись на недоуменный взгляд бармена, прошу любого разливного, какое есть. Он дергает кран, вручает мне кружку, дав отстояться пене, и опять уплывает вдоль стойки.

Все кабинки у стены оснащены трубчатыми карнизами, на которых болтаются занавески из бус. Вместе с напитками бармен подает Спенсеру миску чего-то дымящегося, похожего на угли, но, как выяснилось, это грецкие орехи, ужаренные чуть не до золы. Я плетусь за ним к столику в глубине зала; подождав, когда я усядусь, бармен плотно задергивает шторки.

К своему удивлению я чувствую, что у меня текут слезы. Они не связаны ни с какими конкретными эмоциями – просто текут, и все.

– Не знаю, что со мной, – говорю я.

– Бывает, иногда находит, – отвечает Спенсер, роясь пальцами в миске; наконец извлекает два потемневших орешка – кожура слезает, как змеиная кожа. Только я собираюсь заговорить, как он встает, откидывает занавеску и идет к музыкальному автомату. Бросает несколько монет и, не сверяясь с перечнем песен, нажимает кнопку, а когда возвращается и снова задергивает шторы, раздаются первые аккорды «По ночному городу» группы «Найтспотс». Мне всегда нравился мягкий, уверенно-тягучий «мотаунский»[51] ритм этой песни, и слушать ее сейчас, сидя здесь со Спенсером, казалось и странным, и успокоительным.

Мое лицо медленно расплывается в улыбке, и я начинаю подпевать:

– «Эта плёвая девушка… там, та-там… будет мое-ей».

– Клёвая! – поправляет Спенсер, очищая еще несколько орешков и бросая их то назад в миску, то на стол. – Клёвая девушка. Не плёвая, обормот!

– Только не в нашей семье. Так раньше пел мой брат Брент, вот и мы пристрастились.

– Твой брат Брент, – повторяет Спенсер. Впервые за вечер подняв на меня глаза, он начинает изучать мое взрослое лицо. Даже при этом тусклом свете, без грохота роялей за спиной глаза его сияют, как отшлифованный янтарь. – Чертов выродок! Я всегда знал, что когда-нибудь ты приедешь.

– Мог бы и порадоваться.

– Тогда бы я солгал.

Меня начинает крючить, как будто желудок пытается подыскать в брюшной полости более удобное место. Мне тошно, мне больно, мне грустно, и от этого становится еще паршивее.

– Я думал, это случится раньше. Долгое время всякий раз, открывая почтовый ящик, я надеялся найти там письмо или хотя бы открытку. Я дергался на каждый телефонный звонок – думал, а вдруг это ты. И так продолжалось до самого окончания школы.

– Мог бы и сам позвонить.

– Да уж. – Он опускает голову. – Мы оба много чего могли сделать. Слушай, Мэтти… – Тут он умолкает, крутит головой и впервые за все время улыбается. – Мэтти Родс. Выродок чертов.

– Привет, Спенсер.

Улыбка сходит с его лица.

– Это не из-за тебя, понимаешь? То, что я так себя веду. Я не собираюсь злобствовать. Сколько нам было – лет по одиннадцать? Это не личное.

Я продолжаю молча смотреть на него, пока он пьет свой тоник. У него выступает испарина – очевидно, от усилий, затрачиваемых на сидение со мной в этой кабинке. На глаза у меня снова наворачиваются слезы, но теперь большей частью от фрустрации.

– Спенсер! Как, черт возьми, тут может быть что-то не личное?

– Ты не все знаешь, – говорит он. – Ты вообще ничего не знаешь. Ты просто уехал.

– Мне было одиннадцать лет. Я не уехал. Меня увезли.

– Давай поговорим о чем-нибудь другом.

– О чем? – Он не отвечает – просто сидит и трясется. Я вынужден упрятать руки в карманы и сжать их в кулаки, чтобы не схватить его за запястье: мне хочется вырвать его оттуда, где он сейчас находится, чтобы можно было с ним поговорить – просто поговорить. Но, не придумав ничего лучшего, я спрашиваю: – Как?

Несколько минут мы оба молчим, раскачиваясь в такт очередной песне Стиви Уандера. Отхлебывая пиво, я вспоминаю о Луисвилле, о Лоре. И они кажутся мне абсолютно несущественными фрагментами чьей-то чужой жизни.

– С каких это пор ты начал верить? – спрашиваю я. – В Бога, я имею в виду.

Что удивительно, Спенсер по-прежнему смотрит на меня. И по-прежнему потеет, но от вопроса не увиливает.

– Да вроде я всегда немного верил. Но то, что я чувствую сейчас, – не знаю, вера это, благодарность, облегчение, радость или что-то еще, для чего у меня даже нет названия, – это что-то мощное, настоящее, и что бы это ни было, оно поступает в мою кровь, как кислород, и я дышу этим, Мэтти. Я этим дышу.

Переведя дух, он продолжает:

– Меня подобрали в каком-то тупике, представляешь? С торчащим в руке шприцом: я надеялся выжать из него еще хоть пару капель. На венах у меня живого места не было, память отшибло. Напрочь. До пустоты.

– До пустоты?

Лицо его мрачнеет, приобретая выражение откровенной враждебности.

– На краткий миг блаженства – до абсолютнейшей пустоты.

– А как мама? – спрашиваю я поспешно в надежде найти точки соприкосновения, добиться той близости, которая без проблем возникла при общении с Джоном.

Ни один мускул не дрогнул на лице Спенсера. Он смотрел на меня, пока я не отвел взгляд, потом взял бумажную салфетку, старательно развернул ее и плотно прижал к глазам – как компресс.

– Довольно сносно в последнее время – благо возобновила лечение. Но приходится верить ей на слово. Видеться со мной она не желает.

У меня разгорелись щеки. Такое чувство, будто я иду против ветра. Лучшую часть жизни я провел, воображая себя этаким Гэтсби[52] наоборот. В отличие от него я цеплялся не за особняк и будущее, а за руины и прошлое. Но таков был мой выбор, с самого начала. Мне представилась возможность все бросить, тогда как никто из тех, кто здесь остался, этого не сделал. Может, мне потому и не уйти из этой кабинки. В присутствии Спенсера и сервировка стола, и ореховая шелуха, и серость повседневной жизни обретают реально ощутимое, только им присущее свойство. Я не хочу, чтобы в ближайшем будущем он удалялся от меня более чем на пять футов.

– Ты снился мне, Мэтти, – говорит Спенсер. – В героиновом сне. Ты и близнецы Кори. Вы несколько раз менялись головами, потом смотрели на меня и рявкали: «Фас!» – а я лежал себе под крылом заброшенного «олдса» и все смеялся, смеялся, смеялся.

– Я думаю о них каждый день, – говорю я. – Кортни Грив. Питер Слоткин.

– Ради бога, Мэтти! Неужели и впрямь так необходимо было меня выслеживать, чтобы об этом рассказывать? Ты совсем не изменился.

– А что, по-твоему, я здесь делаю, Спенсер?

– Именно то, что…

– Думаешь, я вообразил, что ты будешь счастлив меня видеть?

Спенсер разинул рот, но так ничего и не сказал.

– Впрочем, я и правда так думал.

Он хватается за стакан, опрокидывает его, и тоник разливается по столу. Я смотрю, как этот человек, который был первым моим настоящим другом, нервически промокает воду салфеткой.

– Спенсер, у меня есть план.

– Дьявол! – бурчит Спенсер. – Мне нужно позвонить.

Он встает, отдергивает шторку и исчезает почти на двадцать минут. Вернувшись, плюхается на свое место и снова начинает сверлить меня взглядом. Я жду – упорно и терпеливо, как рыбак, забросивший удочку.

– Хочешь, скажу, чего я не могу тебе простить? – говорит он.

Только теперь до меня доходит, что я тоже обильно потею. Мы здесь уже добрых полчаса, а я даже не удосужился снять пальто.

– Валяй.

– Ложек.

– Ложек?

– Помнишь, ты показал мне, что как ложку ни верти, отражение в ней все равно будет перевернутым? Это на многие годы стало моим кошмаром. Я не шучу.

Я вижу, как его руки поднимаются к лицу, вижу, какого усилия ему стоит удержать их на столе. Не помню, чтобы я когда-нибудь говорил ему о ложках, но, должно быть, говорил. В детстве я узнал много чего такого, что вонзилось в меня, как шрапнель.

– Спенсер, я хочу разыскать Терезу. Мне нужна твоя помощь.

Одна из его рук взлетает со стола и зависает в воздухе на полпути между нами, как будто он применил что-то вроде блокирующего приема дзюдо. Через несколько секунд он, ни слова не говоря, прижимает эту руку к груди.

– Даже не верится, что я тебя нашел. Не верится, что ты здесь, со мной. Я так по тебе скучал, – говорю я.

– Прошу тебя, Мэтти! – Волосы его уже не торчат шипами, как в начале вечера, и начинают понемногу опадать. – Пожалуйста! – Глаза сверкают. Похоже, его душевная боль еще древнее моей, думаю я. Плечи у него опустились, руки нервно дергаются.

– Спенсер, – говорю я, – не знаю, как у тебя, но Тереза прочно вошла в мою супружескую жизнь в качестве придаточного члена. Когда мы с Лорой заговариваем о том, чтобы завести детей, у меня перед глазами сразу возникает Тереза – лежит в сугробе, вперив взгляд в пустоту. Помнишь, как долго она могла так лежать – как будто совсем не чувствовала холода? Как будто замороженная?

– Мэтти!

– Или, например, обедаем мы, ведем совершенно нормальный разговор, а в торце стола сидит Тереза и строчит ответы на вопросы «Битвы умов». На меня она никогда не смотрит. Ничего мне не говорит. Но она всегда ходила со мной в колледж, а теперь – на работу. Она высасывает из моей жизни целые часы, но я даже не замечаю, как они пробегают. Я снова и снова рассказываю Лоре эту историю, а она знай себе бренчит на банджо и слушает – как бы; но сколько бы она ни слушала, все равно ничего не понимает – да и как ей понять? – разве что спросит иногда, почему я столько времени провожу в грезах о призраках, а на разговоры с ней у меня его вечно не хватает, но у меня нет ответа. Я не хочу потерять жену. Я устал терять людей.

– Жену? Неужели на тебя и впрямь кто-то позарился?

Я улыбаюсь.

– А то!

– Чем хоть она занимается?

– Играет на банджо, представь себе. В блюграсс-группе. А ты не женился?

Спенсер шуршит шкурками грецких орехов, не отрывая взгляда от стола.

– Нет.

– Но девушка-то хоть есть? Кажется, я понял, кому ты звонил.

– Я звонил пастору Гриффит-Райсу. Тому старику, с которым я разговаривал перед уходом из церкви.

– Который спас проститутку?

– Спас женщину от проституции. Чувствуешь разницу? – Спенсер сверкнул на меня глазами и снова уставился в стол. – Он многие годы был моим наставником. Научил меня справляться с такими людьми, как ты. Переживать такие дни, как этот. Не надо возвращаться в прошлое, Мэтти. Не надо переживать все заново. Ты проговариваешь извинения, причем осмысленно. Позволяешь сожалениям терзать тебя, пока они сами себя не исчерпают. Потом заполняешь все свои дни деятельностью на благо других людей. И через некоторое время перестаешь придавать такое большое значение мертвым моментам.

Музыкальный автомат умолк. Ни звона стаканов, ни шума голосов. Взгляд Спенсера зависает на мягкой обивке стены за моей спиной, глаза горят.

– Ты сказал, что перестаешь придавать значение мертвым моментам, – говорю я, пытаясь передать ему свое благорасположение, но так, чтобы его не спугнуть. – Значит, они у тебя все-таки есть?

– Мертвые моменты есть у всех.

– Не думаю, что все погружаются в них, как мы с тобой. Мы хоть не размахиваем руками, не взываем о помощи, не ссым в штаны.

– Мэтти, нельзя нам ее разыскивать.

– Почему? Может, тогда ты сможешь спать спокойно.

– Нельзя, Мэтти, – шипит он. – Мне нельзя. Ее не захочешь увидеть, даже если сможешь. Поверь мне. Пожалуйста. Тут я готов умолять. Умолять Бога, тебя, если получится. Пусть все останется как есть.

Похоже, он сдает позиции в нашем необъявленном состязании по перетягиванию каната. Еще один хороший рывок – и глядишь, моя возьмет.

– Ты знаешь, что доктор умер? Въехал в Сидровое озеро и утонул.

Какое-то время Спенсер продолжает смотреть на обивку за моей спиной. Вскоре, однако, голова его начинает раскачиваться взад-вперед, глаза закрываются.

– Я этого не знал.

На какую-то секунду мне показалось, что он лжет, но я отбросил эту мысль. Чего ради?

– Сегодня утром мне сказал об этом Джон Гоблин.

– Джон Гоблин, – произнес он таким тоном, будто проглотил косточку. – Ты и его вытащил?

– Да он как-то и не возражал. И, честно говоря, был просто счастлив меня видеть.

– Надо же, как трогательно.

– Он душка. Ходит с тростью. Упал с дерева и сломал ногу. Женат на Коринне Келли-Дейд – фигуристка, помнишь? У них шестилетний сын. Джон заделался электриком и называет себя мистер Свет. И как это его угораздило? – Спенсер тупо кивает головой и издает этакий стонущий звук. – Спенсер, скажем, найдем мы Терезу. Что, по-твоему, может ожидать нас в худшем случае? Если она в беде или ее куда-нибудь запихали, вдруг мы сумеем ей помочь? Может, кроме нас, ей и помочь-то некому?

Глаза Спенсера впиваются в мои. Руки плашмя падают на стол и начинают подрагивать. Он и впрямь страшно исхудал, скулы выпирают, как гребни скал.

– Смелый ты парень, Мэтти, – шипит он. – Впрочем, ты всегда таким был. – Он берет ложку и смотрится в нее. – Так ты хочешь знать, что ты натворил? Именно знать, а не тешить себя иллюзиями? Что ж, получите, сэр. – Он выдерживает минутную паузу. Комическо-драматичес-кий эффект. – Это твоя жизнь, Мэтти. Больше не моя – только твоя. Я и так уже знаю больше, чем хотел. – И снова этот стонущий звук, похожий на жужжание лампы дневного света. Что-то в его глазах меркнет и через мгновение снова вспыхивает живым огнем. – Я виделся с ней. Один раз.

Голос Спенсера сорвался на рык, и он закашлялся. Предчувствие тонкими струйками поползло у меня по задней стенке гортани – физически ощутимое, леденящее.

– Мне что, пасть ниц по этому поводу? – спрашиваю я.

– Не знаю. – Спенсер качает головой. – Я еще никому об этом не говорил. Впрочем, раньше и повода не было, черт бы его побрал. Только у тебя хватило то ли идиотизма, то ли наглости полюбопытствовать. Так что сиди теперь тут и слушай. Я Призрак Переебанного Рождества,[53] и то, что я сейчас расскажу, причинит тебе боль, но ничего уже не изменишь. Попытайся понять. Быть может, ты избавишь себя и, что гораздо важнее, людей, о которых ты якобы так печешься, от некоей вполне реальной боли и поистине кошмарных видений.

Еще немного, и под ним загромыхают рояли.

– Я хочу, чтобы ты представил мой дом, Мэтти. Мамин дом, я имею в виду. Представил? «Тонкавские» мини-тракторы? Они там так и стоят. Старые желтые шторы с дырками от сигарет, доставшиеся нам от прежних владельцев? Они тоже на месте. Мать в делах. Отец давным-давно ушел. Он бросил нас примерно тогда же, когда и ты.

Я не реагирую. Некогда мне смотреть на дом Спенсера. Я даже помню его запах – слабый, но стойкий запах пережареного попкорна. А эти шторы почти совсем не пропускали света.

– Мне было, может, лет восемнадцать. Или девятнадцать? Начало самого жуткого периода моей жизни. – С тяжелым вздохом он сжимает в кулаке шелуху. – Нет, вру. К тому времени жуткий период был в самом разгаре. Я уже открыл для себя иглу. Я уже перетаскал все до последнего цента из маминых денег, которые она хранила на черный день в корзине для пикников на чердаке, хотя тогда она даже не подозревала, что я ее обокрал. В тот день, когда произошло именно то, о чем ты хочешь узнать и ради чего ты и проделал весь этот путь, я сидел с иглой в руке. Ширево я вводил очень медленно. Если делать это по всем правилам, то можно въяве почувствовать, как оно разливается по венам. Сквозь желтые шторы я смотрел на снег. Была середина дня, середина недели, и стояла величественная тишина. На улице – ни единой живой души. И тут я услышал стук в дверь. Негромкий.

Он легонько постукивает кулаком по столу и снова умолкает. Но от этих ударов у меня леденеют все кости, словно меня закопали в сухой лед. Суставы покрываются мелкими трещинами, которые распространяются по мышцам и артериям. Если бы Спенсер сейчас меня ударил, я бы разлетелся на мелкие осколки, как разбитое стекло.

Я знаю этот стук. Но я никогда ему об этом не рассказывал. Не рассказывал ни жене, ни родителям, ни полиции, ни кому бы то ни было вообще. Фактически я вымарал этот эпизод из своей сознательной жизни и до сегодняшнего дня о нем не вспоминал. Спенсер снова опускает кулак на стол и снова легонько, но я чувствую, как подо мной дребезжит скамейка.

– Стучали шесть, семь, пятьдесят раз – не знаю, не считал. Просто сидел, подкармливая ненасытный голод и вбирая в себя тишину. Наконец я медленно – потому что под героином все происходит в замедленном темпе – начинаю осознавать, что меня что-то раздражает. Еще шесть, семь, пятьдесят ударов – и я понимаю что. Тогда я осторожно вытягиваю из руки иглу, так что-бы видеть кожу и складку на вене. Это так же приятно, старик, как продырявить пленку на свежем арахисовом масле, – уж это-то ты, я полагаю, пробовал. И вот я плыву к двери. Нащупываю ручку, но она кажется мне какой-то не такой – слишком маленькой. Я никак не могу ее ухватить и чуть не падаю навзничь, пытаясь ее повернуть. Но все-таки мне это удается. Дверь открывается. Я вижу свой двор, свежий снег. А там – она.

Спенсер умолкает, и тишина его дома, словно просочившись из рассказа, заполняет все кафе.

– Вид у нее несколько… несколько необычный. – Он комкает слова, как будто ему трудно выдавливать их сквозь зубы. – Блестящая юбка. Шелковая такая, словно она только что с бала, но еще футболка с надписью «Упокойся, и воздастся», кроссовки на босу ногу, и все. Ни куртки, ни перчаток – ничего. Снег валом валит, а ей хоть бы что. Волосы длинные, прямые – копна волос. Тоник! – внезапно выкрикивает он. – И плесни в него этого чертова джина. Собственно, можно и без тоника.

Пораженный, я смотрю, как Спенсер пялится в стол, плечи у него вздрагивают, лицо взмокло. Спустя довольно много времени – так много, что я начинаю думать, уж не наступил ли случаем конец света, – шторки со звяканьем раздвигаются и в проеме показывается лицо нашего необъятного бармена.

– Вы что-то сказали, пастор?

Спенсер с усилием качает головой.

– Нет, просто болтаю с Главным Небесным Барменом, – говорит он и, сделав пять-шесть глубоких вздохов, выжимает из себя улыбку.

– Уж у Него-то есть все, что ни пожелаете, – изрекает лягушкотелое чудище.

– Это точно. Только Он иногда жадничает. Ладно, иди.

Шторки снова звякают, и бармен удаляется. Какое-то время мы со Спенсером молча смотрим друг на друга. И, глядя на него, я вижу Терезу, стоящую у дверей его дома; ее длинные волосы нависают на лицо, как ветви плакучей ивы. Она в костюме утопленницы.

– Ты не пьешь? – спрашиваю я наконец. Спенсер вздыхает:

– Мне запрещается иметь какие-либо вредные привычки. Я и сам себе не позволю. А тебе запрещается встревать, пока я не выскажусь. Молчи, что бы я ни говорил. Я делаю это только один раз. Второго не будет до Великого Подведения Итогов.

– Великого чего?

– До Судного дня. Умолкни!

Ни с того ни с сего все его тело вдруг содрогнулось, как будто его только что подвергли дефибрилляции.[54] Однако выражение лица не изменилось, глаза по-прежнему смотрят на меня.

– Все будет хорошо, – говорит он то ли мне, то ли самому себе, то ли просто по старой привычке повторяет мантру.

– Именно это я и пытался…

– Не у тебя. У тебя никогда не будет все хорошо, никогда не будет все, как ты хочешь. «Все будет хорошо» – это фраза, которую произнесла Тереза, когда вошла в дом. А тебе, между прочим, велено молчать.

Я молчу. Я даже едва дышу.

– Она прошмыгнула так близко, что в тогдашнем моем состоянии мне показалось, будто она прошла сквозь меня. Один из нас призрак, помню, подумал я тогда и, стоя в дверях, пытался сообразить, кто именно, как вдруг почувствовал, что ее рука схватила меня за пальцы и сдавила их, словно крабья клешня… К тому времени я почти не сомневался, что призрак – она, потому что она была такая холодная, будто прошла пешком весь путь от Трои до моего дома. Только это был уже не дом, а пещера, в которую я забрался, чтобы погрузиться в зимнюю спячку, и вот мой покой нарушили. Это был единственный момент страха, и вроде бы я даже умудрился оцепенеть, по крайней мере в одной из нижних конечностей, и тем самым оттянуть наше удаление от спасительной входной двери, но героин победил, и я повиновался. Героин заверил меня, что это галлюцинация, может даже весьма интересная. Чем я и утешился.

В каденцию монолога Спенсера впервые закрались нотки самобичевания. Я узнал его моментально – старый друг, как-никак! – но если у меня самобичевание имеет характер непрерывной пульсации, то у него проявляется в резких жестоких ударах, оставляя кровавые рубцы на его сентенциях и вызывая удушье.

– «Я замерзла, – говорит она. – Не заваришь чаю?»

Какое-то время я стою рядом с ней в раздумье и наконец отвечаю: «Могу согреть воды». Я так хорошо это помню, Мэтти. Ведь для меня это было как кино, понимаешь? Как кино. Там был не я.

Мы идем на кухню, я и Тереза Етить-Твою Дорети; я пытаюсь сосредоточиться на кипятке, а она фланирует между столом и окнами, растирая руки и глядя на снег. «Львы, – говорит она, я киваю, и она продолжает: – Помню, как мы стояли с тобой у этого окна и высматривали львов, прямо как сейчас». Потом усаживается на один из наших кухонных стульев. Белый пластик, красные виниловые сиденья, местами разодранные, со следами плесени. Я подаю ей чашку с кипятком. Она обхватывает ее ладонями, греет над ней лицо; я сажусь рядом и смотрю, как розовеют ее щеки. Потом розовеет вся кухня – в моих глазах, словно я смотрю сквозь розовый фильтр или кровавую воду, но она совсем не страшная, просто розовая. И печальная.

«Меня не было в городе», – сообщает она, глядя на меня сквозь пар.

«Добро пожаловать домой», – говорю я без всякой задней мысли, завороженный ее лицом.

«Мне никак…» Она стискивает чашку, будто это одна из тех подушечек в форме сердца, которыми перебрасываются на занятиях по психологии в старших классах, – тот, у кого она в руках, получает право говорить. Это впечатление усиливается оттого, что Тереза заплакала. «Мне никак не привыкнуть… к комнатам, Спенсер».

Звук моего имени – как удар кулаком в грудь. Я от него не очнулся, не вышел из ступора, просто все внутри зазвенело. Это сломало кайф. Вывело из равновесия. Называй как хочешь. И тут в голове у меня возник вопрос, который я должен был ей задать; помнится, я еще подумал: задавать – не задавать, но потом решил, что проще предоставить инициативу ей. Если она не будет называть меня по имени, я смогу спокойно парить в ее бдениях.

Какое-то время она молчит, только сидит себе и плачет, красная от слез. В конце концов ее молчание начинает меня доставать, как водопроводный кран, капающий в тишине. И я спрашиваю: «Вода не остыла?»

Тереза поднимает на меня глаза и вдруг начинает бормотать – быстро-быстро. Но пусть уж лучше бормочет, так спокойнее. «Море Паров. Море Безмятежности. Море Холода. Море Дождей». И море других морей.

Через некоторое время чувствую – пора это прекращать, и спрашиваю: «Там что, там нет комнат, где ты была?» Мой вопрос ненадолго ее затыкает. Вода, думаю я, не согреет ее ладони, к тому же она ее не пьет, а значит, она не согреет ни рот, ни сердце, ни желудок. Пожалуй, надо найти ей лучшее применение.

«Там были… кровати. Были зоны. С телевизорами. И «Яхтзее». В «Яхтзее» я мастер».

«А что это?»

«Это такая игра. Немецкая. "Яхты на волнах". Тренирует способность делать правильный выбор». Тут она взбодрилась и начала рассказывать мне о событиях тех лет, что мы не виделись. Раскладывала их передо мной, как торговец тканями. Хладнокровно, если угодно. В первые несколько месяцев после этого – после того, как ты уехал, – отец не разрешал ей выходить из дому. Она этого даже не помнила, представляешь? Помнила только, как потерялась среди окон и узоров на ковре, а потом до нее стало доходить, что она кричит. Помнила, как Барбара Фокс заваривала для нее яблочный чай. Помнила, как однажды вечером в конце лета пробежала бегом весь путь до Сидрового озера, как прямо в пижаме поплыла к наплавному мосту, как стояла на нем, раскачиваясь из стороны в сторону и размахивая руками, и что видела в воде полосатую зубатку. Потом уехала туда, где не было комнат, и провела там семь лет. Потом вернулась домой. Потом пришла ко мне.

В баре, при тусклом освещении, при задернутых шторках я не могу разобрать, пот или слезы текут по лицу Спенсера или и то и другое сразу. Вижу только, что руки его с остервенением роются в миске с орешками, но находят одну шелуху; вижу, что он вроде никак не может поймать ртом воздух, – я аж слышу, как он со свистом проносится мимо него, сквозь него, словно он пещера. Руки у меня так крепко сцеплены под коленями, что локти и плечи ломает как после столбняка.

– А что это за фишка с морями? – спрашиваю я, чувствуя, что молчание слишком затянулось.

Спенсеру наконец удается урвать немного воздуха, он закрывает рот, закрывает глаза, и на какое-то мгновение на лице у него появляется выражение чуть ли не благодарности или, по меньшей мере, облегчения.

– Она мне все объяснила. Не могу сказать, когда именно. По-моему, в тот же день. Это методика, которую ей рекомендовали, – что-нибудь перечислять. По ее словам, эта штука действует как якорь. Ты разматываешь цепь известных тебе понятий – родственных, и она помогает тебе удержаться на месте.

– Подожди, Спенсер. Я не понимаю. Она была здорова? То есть… в своем уме? – Уже задавая этот вопрос, я понял, насколько он глупый. Откуда нам знать?

Глаза у него открываются, и я снова невольно вжимаюсь в мягкую стену кабинки. Страх и раскаяние, которые я в них вижу, совсем мне не знакомы, совсем не похожи на мои. Они уходят куда-то вглубь него, пронизывают все его существо, холодные, синие, неизбывные, как мельничный ручей на леднике.

– Так или иначе, в итоге мы оказались в подвале – не спрашивай как.

Голос его становится тише, на глазах – теперь уже точно – выступают слезы, и он начинает подпрыгивать на сиденье, будто не может согреться.

– Я хорошо помню, что она сидела на столе для пневматического хоккея. В какой-то момент кто-то из нас, должно быть, его включил, потому что я чувствовал, как снизу поддувало. Я вообразил, что мы поднимаемся на нем, как на ковре-самолете. «Стол, – подумал я, помнится, – унеси нас куда-нибудь». Но он не двинулся с места. Тереза разматывала цепь имен и названий: английские короли, тропические фрукты. Моток за мотком она сбрасывала ее за борт, но не думаю, чтобы «якорь» за что-нибудь зацепился, потому что я чувствовал, как она вся напрягалась, как хваталась руками за стол, переходила на шепот. Потом она вдруг ненадолго затихла.

– Совсем затихла, Мэтти, – продолжает он. – Конечно, в тогдашнем моем состоянии мысль у меня была только одна: «Слава богу, хоть перестала бормотать». Она молчала так долго, что, по-моему, я даже забыл, что она там. Мы просто летали – бесцельно, как снежинки за окном. Некуда лететь – разве что к земле. Нечего делать – разве что упасть и растаять. Это был идеальный покой, братишка. Как в идеальной пустоте. Потом она вдруг схватила меня за руку.

И опять Спенсер умолкает, но теперь я его не перебиваю. Когда он снова начинает говорить, его голос звучит как в телефоне с прерывистой связью, правда я не могу точно сказать, то ли это у него проблемы с речью, то ли у меня со слухом.

– «Весь ужас в том, – сказала она, – что я никак не могу это остановить». Она цепко держала меня за локоть, вперив взгляд в мое ухо, как в хрустальный шар или что-то в этом Родс, и я даже не мог повернуть голову, чтобы на нее посмотреть. Но как раз в тот момент – впервые за все время – покой дал трещину. Раскололся как скорлупка, представляешь? Делать нечего – пришлось крутануть головой. Ведь рядом была Тереза Дорети, и я ощущал ее всей кожей, как застывший солнечный свет. А тебе ли не знать, что такое быть с ней рядом. «Я не могу, – продолжала она. – Это не прекратится. Все будет хорошо, но это не прекратится. Понимаешь?»

Ясное дело, не понимал. Но ей сказал, что понимаю. И как выяснилось, это был неразумный ход. Она стала говорить еще быстрее, распевать, как мантры, но, даже находясь в состоянии глубокой «заморозки», я понял, что никакая это не методика – то, чему ее научили в местах без комнат. Это самое настоящее дерьмо. «Не прекращается. Говорят, он будет; говорят, он делает; говорят, это я; но это не может прекратиться, не прекратится, не может, не прекратится, не может…» – и так до бесконечности. Бог знает, сколько это продолжалось. Десять минут? Двадцать? Два часа? Я не чувствовал времени – чувствовал лишь тяжесть в венах, чувствовал Терезины руки, вцепившиеся в мой локоть, и вентиляцию под хоккейным столом, который никуда нас не унесет. В конце концов…

Взгляд Спенсера вдруг неожиданно падает прямо на мои глаза, и кроме уже знакомого панического ужаса я вижу в нем что-то совсем новое.

– Мэтти, – продолжает он, – может, ты и правда тот единственный человек, которому можно об этом сказать. Может, ты единственный, кто сумеет понять. Потому что ты знаешь, что такое безумно хотеть помочь конкретному человеку. Помнишь?

Ярость его взгляда обжигает – я просто не могу его выдержать. Но сейчас, впервые за весь вечер, Спенсер говорит со мной, как будто мы друзья. Как будто мы еще сможем ими стать – когда-нибудь. Не знаю, то ли мне пугаться того, что будет – того, что было, – то ли быть благодарным за то, что есть.

– А что я, по-твоему, здесь делаю? – спрашиваю я.

Еще несколько секунд Спенсер не отпускает мой взгляд. Потом он снова откидывает голову на мягкую обивку кабинки и собирается с духом.

– Единственное, о чем я думал, единственное, о чем я мог думать, – это как остановить бубнеж. Надавить бы на что-нибудь выпуклое, гладкое, чтобы можно было его заглушить. И я нашел способ это сделать – такой грандиозный, такой эффективный, что даже противно. Ты понимаешь?

– Угу.

– Фактически мы сидели прямо на ней – на моей заначке. Это какой-то рок. «Подожди-ка», – сказал я ей, пока она продолжала бубнить свое «прекратится, не прекратится, он делает, он не может, он не будет». Залез под стол, снял колпак вентилятора, достал маленький пакетик «дури», ложки, зажигалку и мои роскошные, вроде как даже стерильные иглы, которые я получал от своего поставщика – дяди Монстра, папиного брата, ты никогда его не видел? – и взялся за дело. Приготовил все в лучшем виде. Потом достал черный резиновый жгут, встал прямо перед ней и взял ее за руки; она в последний раз произнесла «это не прекратится» и затихла. Я заглянул ей в глаза, и у меня появилось старое жуткое чувство, Мэтти. Как в шестом классе. Ведь я даже не был уверен, что она не призрак.

«Может, и не прекратится, – сказал я ей, – но, может, хотя бы заснет». И тут – я в жизни ничего не делал с такой нежностью: не целовал крест, не ласкал щенка, ничего… – я накинул жгут на Терезину руку. Она была такая бледная, Мэтти. Такая тоненькая. Черт! Прямо как крылышко сверчка. Она плакала. Вены вздулись. «Ну вот, – хмыкнул я. – Привет, Тереза. Я так по тебе соскучился».

С иглой я обращался еще нежнее. Богом клянусь, ни я, ни Тереза даже не почувствовали, как она вошла. Я увидел, как расширились ее глаза, когда героин заиграл. И тут меня сморила такая усталость, что пришлось сесть на пол.

О, эта блаженная тишина… Не знаю, сколько она длилась. Сколько-то. Я летал по стенам, старик, вылетал в снег, потом снова влетал. Но когда я вплыл в себя, когда по барабанным перепонкам звездануло, как из наушников, до меня наконец стало доходить, какую страшную ошибку я совершил.

Руки Спенсера падают на стол ладонями вверх, голова склоняется на бок, словно к ней подвесили груз.

– Ох, Мэтти! Этот звук… Как мяуканье котенка. Как будто что-то переливалось через край. Сначала без слов – а может, я до того очумел, что просто их не разобрал. Потом пошли слова. Все будет хорошо. Снова и снова, как будто кто-то, умирая, пытался облегчить себе уход из этого мира. Я с трудом поднялся на ноги, и героин из меня вышел. Я чувствовал себя каким-то голым, продрогшим, испуганным. Тереза, вытянувшись в струнку, сидела на столе, выставив вперед ноги, и продолжала бормотать: «Все будет хорошо. Все будет хорошо». А потом… а потом, а потом, а потом…

Первый припадок свалил ее, как воздушная волна: хлоп! – и она приподнялась на руках, выгнулась, волосы – дыбом, потом вдруг съежилась и затряслась. «О господи, Тереза», – прошептал я и рванул наверх за одеялами, а когда спустился, она уже не говорила, только мяукала; потом и это прошло. На несколько секунд – самое большее на минуту – она затихла, но тут накатил второй припадок. Она шлепала губами, как будто по ним что-то бренькало, взгляд обезумел, глаза дико вращались – прямо как в мультике. Я не знал, что делать, не мог это остановить, и это продолжалось вечно.

Это было так жутко, Мэтти, так страшно, что, клянусь тебе, я даже не помню, как пришла мать. Просто увидел в какой-то момент, что она стоит рядом, прижимая к себе Терезу и растирая ей спину. Не глядя на меня, она попросила принести горячей воды. Наверху, в ожидании, когда закипит наш мятый железный чайник, я заметил, что на улице совсем стемнело. Ты ошибаешься, Тереза, подумал я. Вот когда мы высматривали львов. В темноте. Когда они на самом деле шастали по двору, только их не было видно.

Потом мы оказались у парадной двери. Мать закутала еле державшуюся на ногах Терезу все в тот же идиотский золотой плащ, который, правда, давно потускнел.

«Учти, Спенсер, – сказала она, – ты можешь кончить тюрьмой. Он выдвинет обвинение».

Я выпучился на нее в изумлении. Кайф прошел. Я был совсем никакой.

«Доктор? – спросил я наконец. – А ты ему не говори».

Мать смерила меня пристальным взглядом, губы у нее задрожали, и она впервые в жизни заплакала. Во всяком случае, я впервые это увидел.

«Нет, Спенсер, я скажу, – ответила она. – С меня довольно. Чтоб духу твоего тут не было, когда я вернусь».

Они были на полпути к машине, когда мне взбрело в голову высунуться в дверь и спросить: «То есть ты меня выгоняешь?»

И мать оглянулась. С тех пор как она стала красить волосы, они у нее приобрели какой-то клюквенный оттенок. Ей было никак не подобрать нужный цвет. Она стояла, обняв Терезу и дрожа от холода в тоненьком свитере.

«Не знаю, Спенсер. Не знаю». С тех пор я лет шесть не видел ни ее, ни кого-либо из знакомых… Хлопнув по столу, Спенсер пулей вылетает из кабинки, и я слышу, как он с грохотом пробирается между столами. Я за ним не бегу. Кровь, кажется, застыла у меня в груди. Я вижу, как миссис Франклин с Терезой отъезжают от дома, прорываясь сквозь вьюжный снег. Вижу, как в волосах Терезы подрагивает черная ленточка. Вижу, как Спенсер в одних носках стоит на крыльце у распахнутой сетчатой двери, и его ноги обвивает студеный воздух. Эта сцена прокручивается снова и снова. Как будто заело пленку. Мы со Спенсером в дверях, Тереза гибнет, и ее уносит в ночь.

Проходит довольно много времени – так много, что впору задуматься, не бросил ли меня Спенсер здесь без машины, без ясного представления о том, где я нахожусь. За шторками давно не слышно никакого шума – может, бармен тоже ушел? Если я один, думаю я, можно запросто вытянуться на этой скамейке и переночевать здесь. Откинуть шторку, найти телефон, набрать номер справки, вызвать такси, описать место, где я оставил машину, вернуться в отель – все эти простые действия по установлению местонахождения и подаче сигнала, которые те из нас, кто не полагается на запасы заученных названий предметов, используют, чтобы поддерживать иллюзию своего места в мире, кажутся мне чересчур непосильными.

Я представляю, как снежный вихрь поднимает обоих моих друзей над землей, как безжалостный ветер рвет их на части и разбрасывает над «тонкавскими» тракторами и заледенелой грязью переднего двора Спенсера. Мне противно, что так случилось, и противно, что случилось без меня и что я к этому никак не причастен, отчего мне становится совсем тошно и меня крючит еще больше обычного.

Шторки отъезжают в сторону, и Спенсер ныряет на свое место напротив меня. Глаза у него сухие, тусклые, слезы тщательно вытерты. Шторку он оставил открытой, и мне стало видно красный зал, стулья, составленные на столы вверх ногами, погасший музыкальный автомат.

– Теперь-то ты все понимаешь, правда, Дьявол? – спрашивает Спенсер.

Я смотрю на него и ничего не говорю.

– Понимаешь, почему нельзя нам ее разыскивать? И почему мы должны оставить ее в покое.

– Нет, Спенсер, не понимаю, – говорю я. Мне не хочется ни махать кулаками, ни злить его. Но его позиция бесит меня и озадачивает. – После твоего рассказа мне только больше захотелось ее найти. И он вовсе не объясняет, почему ты этого не хочешь.

– Потому что ты все такой же непроходимый самовлюбленный щенок.

– А что, если мы ей нужны? Что, если ей тоже необходимо нас найти, но она не в состоянии это сделать? Теперь у нее даже нет доктора, и бог знает, что за семья у нее в Кливленде или там, куда уехала Барбара Фокс. Джон Гоблин сказал, что никто из его знакомых не видел Барбару со дня похорон. Он считает, что она вполне могла снова дернуть в Африку или куда-нибудь еще. А это означает, что мы, возможно, последние два человека в этом мире, которые вообще ее знают.

– А! Так тебе кажется, что мы ее знаем, Мэтти? Что все наши потуги оказать положительное влияние на ее жизнь дают нам этакое право собственности или, по крайней мере, уникальную проницательность?

– Мы знаем, что с ней произошло.

– Ой ли?

Я чувствую, что краснею. Еще немного, и я перейду на крик.

– Мы знаем, что она исчезла. Мы знаем, что она вернулась. Мы знаем, что, пока ее не было, она, должно быть…

– Все правильно, – перебивает Спенсер, и снова повисает томительное молчание.

Руки у меня сжимаются в кулаки.

– Ладно, – продолжаю я. – Она ведь была там, верно? Не могла не быть. Ты ведь и сам об этом думал, и попробуй скажи, что нет. Она все видела. Но даже если она там не была, если не видела его воочию, все, через что ей пришлось пройти, изменило ее навсегда и…

– Ты-то откуда знаешь? – Голос Спенсера звучит тихо и ровно, как мотор, который не выключили, чтобы не дать ему замерзнуть. – Ты же не видел ее с того дня, как она вернулась. Или я ошибаюсь?

– Я…

– Я ошибаюсь? – Он не дожидается, когда я отвечу. – Ты не знаешь, что случилось, потому что никто не знает. Ты не знаешь, что она стала другой, потому что не знаешь даже, где она сейчас. И если помнишь, никто из нас до конца не понимал, что происходило с ней до того, как это случилось. Не потому, что плохо старались, это я тебе гарантирую. Но все равно не понимали, Мэтти. А теперь уже слишком поздно.

– А вдруг мы ей нужны? – снова срывается у меня с языка, потому что я не могу думать ни о чем другом и потому что не хочу говорить о том, где Тереза была до того, как вернулась, поскольку я не готов снова это увидеть. Во всяком случае, наяву. Я и так до чертиков насмотрелся на это во сне.

– Ты здесь не ради нее, – шипит Спенсер. – И все это делаешь не ради нее.

Я поднимаю руку, киваю в знак согласия и, открыв было рот, обрываю себя на полуслове, но, подумав, говорю:

– Ну конечно. Я здесь ради себя. Ты это хочешь услышать? Ты у нас теперь слуга народа, а я все тот же эгоистичный выродок? Ладно, пусть так. Но я здесь еще и ради моей жены, ради моих родителей, может даже, ради брата и ради Фоксов. И уж конечно, ради Терезы. Как и ради тебя. Добавь еще Эми Арделл, близнецов Кори и Джеймса Море.

– Не смей произносить это имя. Я не желаю слышать его из твоих уст. Впрочем, нам пора. Мне надо еще отвезти тебя домой.

Не успеваю я возразить, как он выходит из кабинки и бросает на стол двадцатку. Бармен, как я понимаю, уже ушел. «Мальборовские» часы показывают два двадцать.

В машине Спенсера, при фонтанирующем обогревателе, с фарами, буравящими городскую тьму, куда более плотную, чем сельская пустота Кентукки, его история мечется по моему внутреннему аквариуму кошмаров очередной уродливой рыбиной. Я даю ей время прижиться. Спенсер ничего не говорит, только дико трясется, и из-за его сухощавости мне все время кажется, что он того и гляди загремит, как марака.[55] Но выглядит он молодо, несмотря на худобу, на изможденное лицо и неожиданную седину на висках.

К своему изумлению, я понимаю, что плохо не все, что я чувствую в данный момент. В моем собственном слегка мифологизированном кошмаре это всегда были события той конкретной детройтской зимы, которые ввергли меня в смятение, бросили – застывшего, сбитого с толку – утопать в моем собственном вечном снеге. Но теперь я не так уверен. Может, вовсе не Снеговик отгородил меня от жизни; в каком-то смысле как раз он-то и был той силой, которая втянула меня в нее. Помимо всего прочего, он был моим первым опытом, который я с кем-то разделил. Я разделил его вот с этим человеком, который на меня даже не взглянет, с человеком, который, возможно, никогда больше не захочет меня видеть. И мы делим его по сей день.

– Спенсер, – заговариваю я неожиданно для самого себя на повороте к церкви и тут же умолкаю, не будучи уверен, что ему захочется услышать. Показываю на свою машину, и он тормозит рядом с ней, но двигатель не выключает. Мы сидим, я смотрю на темные дома и тяну время. В ближайшем от нас доме нет окон, проемы заделаны картоном и черным скотчем.

– Легко с тобой дружить, Мэтти, – говорит Спенсер, и его величественный голос смягчается. – Ты понятлив. Относительно проницателен. Ты хорошо соображаешь, даже слишком хорошо, а это, оказывается, редкое и весьма соблазнительное качество.

– Это значит, что завтра ты идешь со мной?

– Это значит – выметайся из машины. – Он нажимает кнопку, снимая замок с предохранителя. – Вылезай и никогда больше не возвращайся. Ради собственного блага, а если это слишком слабый мотив, то ради моего. Я хочу, чтобы моя жизнь текла, как течет. Я хочу, чтобы в ней были люди, чтобы в ней была моя община. Я хочу иметь кусочек Бога, чтобы можно было от Него вкушать, потому что иногда, Мэтти, я и правда от Него вкушаю. А если и этого мало, то почему бы не подумать о ее благе?

– Что ты имеешь в виду? – спрашиваю я спокойно. Он не отвечает, и я чувствую, как во мне поднимается отчаяние, в котором, на мой взгляд, должно быть гораздо больше злости, чем есть. – Ты от меня так просто не отделаешься. Мало того, мы оба никогда не отделаемся от нее, и ты это знаешь. Может, если мы сумеем ей помочь, ты почувствуешь, что заслужил то, что имеешь. Сейчас-то ты явно этого не чувствуешь.

– Выметайся, – шипит Спенсер и начинает судорожно заглатывать пустоту. Я не двигаюсь. Через некоторое время судороги становятся реже, плечи у него опускаются. На глазах снова выступают слезы, но губы кривятся в улыбку. Почти «сприцепинговую» улыбку. Мы ведь и впрямь были с ним тогда очень хорошими друзьями. – Ты идиот, Мэтти. Жалкая заблудшая душа. Неужели не понимаешь? Есть две возможности. Либо она где-нибудь в безопасности, и ей уже лучше: отец с Барбарой откачали ее, и она провела еще несколько лет, перечисляя породы вымерших рыб и названия конфет, начинающиеся на «с», потом ее выпустили, и теперь она сидит где-нибудь у окна – в Бостоне, например, – глядя на снег и думая, что надо заняться уборкой, то есть живет нормальной здоровой жизнью. А может… – Он переводит взгляд на меня, и я не могу этого вынести – слез в его глазах, искрящихся глазах все того же мальчишки, каким я знал его даже неполный год. – А может, она сейчас там, где нет комнат. В любом случае, Мэтти… в любом случае… Подумай, кто мы для нее?

Сквозь слезы я вижу, как он наклоняется к ближайшей решетке кондиционера, подставляя лицо под мощную струю теплого пыльного воздуха. Я с трудом подавляю в себе желание коснуться его плеча или сделать то же самое – из солидарности, раскаяния или чего там еще.

– В том-то и дело, Спенсер, что я не знаю, кто я для нее. И никогда не знал. Согласен. Пожалуй, ты прав, абсолютно прав; может, в ее памяти мы остались какими-то монстрами. Но мы с тем же успехом можем оказаться единственными людьми на земле, которые еще хотят ее найти, помнят ее, произносят ее имя.

– Заблуждаешься, Мэтти. Неужели не ясно? Нам только хотелось так думать. Это все наши домыслы. Потому все так и вышло. И я не допущу, чтобы это повторилось. Никогда. Так что я отвечаю «нет», мой старый друг. Мой самый опасный товарищ. Не буду я тебе помогать. И никуда с тобой не поеду. Я даже не пожелаю тебе добра.

– И все же мне было очень приятно тебя повидать. – Я распахиваю дверцу, и в лицо едко впивается колючий холод.

– Я не говорю, что мне было противно, – бормочет Спенсер. Я оборачиваюсь и вижу, что он смотрит на меня. Рот кривится, глаза мокрые. – Не так уж противно. Господи, Мэтти, я так и вижу… так вижу, как он въезжает в это чертово озеро. С открытыми глазами…

– Я тоже, – говорю я как можно мягче. – И представляю, как Тереза сидит где-нибудь у окна…

– Хватит, а? Хватит, пожалуйста. Бросай ты все это! – Он зажмуривает глаза, выжимая еще немного слез. А когда открывает, то смотрит уже прямо перед собой, в ветровое стекло.

– Ты уверен?

Задержав дыхание, он трясет головой, после чего медленно и ровно выпускает воздух.

– Я ни в чем не уверен, Мэтти. Кроме того, что я еще здесь. Что иногда делаю что-нибудь хорошее для реальных живых людей. А что касается Терезы Дорети… я просто не могу позволить себе рисковать. Мы оба не можем.

1977

Он пробрался в наш дом через вентиляцию. В промежутках между раскатами тепловых взрывов до нас доносились разговоры родителей, обрывки теленовостей, завывание ветра в сосульках. И всюду звучало его имя. Как-то в субботу вечером мы с мамой и Брентом сидели в мороженице «Строе», молча поедая ореховый пломбир с сиропом из вареной сгущенки, и слушали умствования двух лысых мужиков в соответствующих куртках с надписью «М Go Blue!».[56]

– Он увозит их в центр города, – сказал мужик, сидевший ближе к нам, и с шумом всосал в себя остатки шоколадного молта.[57] – Точно тебе говорю. Там тьма заброшенных домов – есть где приткнуться. Держит их там, пока не надоест, а потом – того. Убивает.

– И что только он с ними делает две недели? – спросил второй. – В шашки, что ли, играет? Или водит на прогулку к реке?

Они еще некоторое время продолжали обмениваться мнениями на эту тему, но я перестал вслушиваться. Теоретизирования о Снеговике уже обросли рутиной и стали таким же банальным поводом поддержать разговор, как обругать команду «Львы» или шуточки Джимми Картера о его арахисовом прошлом.[58]

Эми Арделл, четвертая жертва Снеговика, была обнаружена в переулке Кавано у Сидровой мельницы Оклендского парка, в десяти минутах ходьбы от нашего дома. Она лежала в снегу на газоне одного из членов муниципального совета. В свежевыстиранной одежде и наглухо застегнутом пальто. Тогда, ворочаясь в постели, я часто размышлял о причинах такой заботливости, и, сам не знаю почему, пришел к выводу, что Снеговик просто хотел защитить то, что оставалось в теле девочки после ее смерти. Не дать ему остыть.

Была середина января. В следующие выходные Спенсер пришел ко мне в гости с ночевкой. Тереза тоже пришла и собиралась остаться допоздна, но сразу после ужина позвонил доктор Дорети и потребовал, чтобы она отправлялась домой.

– Конечно, конечно, – твердила в трубку моя мать. Она была в желтых резиновых перчатках для мытья посуды. В отросших после окраски волосах проглядывала седина. Ее крутое бедро упиралось в бок отца, а он стоял как истукан, вперив взгляд то ли в свое отражение в окне, то ли во тьму за стеклом, и тупо наматывал полотенце на зажатые в кулаке вилки, а потом снова разматывал. Не дожидаясь, когда мать повесит трубку, Тереза отправилась в прачечную комнату за курткой. Едва она успела открыть заднюю дверь, как мама бросилась ее догонять.

– Одна ты никуда не пойдешь, – проговорила она строго. Потом крепко прижала ее к себе и не отпускала, пока отец одевался. Мы со Спенсером тоже оделись.

– Поезжайте на машине, – велела мать.

– Что он сказал? – спросил отец, натягивая перчатки и шапку с помпончиком и надписью «Ред уингз»,[59] в которой стал похож на какого-то придурка.

Мать пожала плечами.

– Да все то же. «Я хочу, чтобы моя дочь сию же минуту отправлялась домой». Не дай ей улизнуть, Джо, ладно? Джо!

Лицо отца снова приняло отрешенное выражение.

– Джо! Поезжайте на машине.

Но мы уже спустились к подъездной аллее, куда не доходил свет от парадного крыльца, и вышли в ночь. Отец с Терезой возглавляли шествие, мы же со Спенсером тащились в нескольких шагах позади. У края дороги Спенсер спрыгнул в канаву слепить снежок, но отец рявкнул:

– Куда?! А ну марш назад!

Его окрик мигом вернул Спенсера в мою шеренгу. Мы не смотрели друг на друга. Мы вглядывались в темные уголки опустелых дворов и прислушивались. Верхушки сосен покачивались над своими тенями, как буйки на волнах. Снежные привидения вылезали из сугробов, оттесняя нас к обледенелой полосе посередине дороги. Дома выглядели какими-то необитаемыми; казалось, они стояли на рейде, сияя освещенными окнами, за которыми никого не было.

У Фоксов в пустой комнате работал телевизор, и я спиной почувствовал одиночество, царившее в их доме. Я хотел было окликнуть Барбару, но суровый взгляд отца меня остановил.

– Оставь людей в покое, – сказал он.

– Отсюда я могу дойти сама, – заявила Тереза, когда мы подошли к тропинке, ведущей наискосок через дворик ее соседей.

– Еще чего! – отрезал отец.

– Пап, а правда – что бы ты сделал, если бы на нас напал Снеговик? – поинтересовался я. – Накинулся бы на него и заорал?

– Умер бы, наверное, – ответил он и посмотрел на меня. На глазах у меня вдруг выступили слезы, отчего я еще больше разозлился. Он положил руку мне на плечо, но я ее сбросил. – Прости, Мэтти.

Тереза свернула с дороги во дворик, Спенсер пошел следом.

– Эй, – крикнул я и бросился их догонять.

– Вот черти! – пробурчал отец за моей спиной и нехотя потащился за нами.

Спенсер с Терезой шли рядом, наполовину окутанные тьмой. Я ускорил шаг и поравнялся с ними. У границы Терезиного дворика мы остановились. Где-то невдалеке кто-то звал кошку. Я понял, что звали именно кошку, по тому, как замирал голос в конце – не ожидая ничьего ответа.

– Я не хочу домой, – проговорила Тереза из ниоткуда.

– Может, пойти его поискать? – прошептал Спенсер и ухмыльнулся.

Нам не надо было спрашивать, кого он имел в виду. У меня подкосились коленки. Я прекрасно знал, что все мы одного возраста с Эми Арделл, но до той минуты как-то не придавал этому значения.

– Давайте, я буду Эми, – предложила Тереза и рухнула спиной в снег.

Что-то пронеслось по ней с такой скоростью, что она даже ничего не поняла – только охнула и резко выпрямилась. Отец прошептал: «Господи!» и рухнул на колени. Я отскочил назад, Спенсер тоже.

– Кошка, – констатировал Спенсер. – Маленький серый котенок.

– Терпеть не могу кошек, – буркнул отец, поднимаясь на ноги.

Тереза снова улеглась на спину. Теперь она раскинула руки, изображая снежного ангела.

– Видишь? – спросила она, но я так и не понял о чем.

Она лежала в этой позе, пока отец не протянул ей руку, помогая подняться.

Доктор ждал у раздвижной стеклянной двери. Он был в красном свитере, стоял, скрестив руки на груди.

– Спасибо, что привели ее, Джо, – сказал он моему отцу, не отрывая, однако, взгляда от дочери.

– Не проблема, – ответил отец. Мы все смотрели на Терезу. Немного погодя он спросил: – С ней все нормально?

– Не знаю, – сказал доктор, что страшно меня напугало. Я в жизни не слышал, чтобы он позволил себе в чем-нибудь усомниться, тем более относительно своей дочери.

– Господи, да все со мной в порядке! – прошипела Тереза и приплясывая поскакала в дом.

– Уж это точно, – подтвердил я.

Тьма наплывала на нас, как разлитая краска. Наконец доктор удалился, и мы двинулись в обратный путь.

– Какая-то она сегодня странная, – тихо сказал мне Спенсер.

Я кивнул.

– Даже больше, чем всегда.

Что правда, то правда. За неделю до зимних каникул она заявила, что мы со Спенсером ее отвлекаем, и потребовала, чтобы мисс Эйр пересадила ее за «Стол одиночества» в левом углу класса рядом с доской, который держали специально для провинившихся. Нас со Спенсером уже несколько раз отправляли туда за «сприцепинг». А в перемену она взяла манеру высвистывать нас на улицу, а сама пряталась в лесу. Иногда она сидела там до самого звонка. А потом мы видели, как она выплывала из-за деревьев и, пригнув голову в белой шляпке, пробегала по опустевшей асфальтовой площадке.

Когда мы пришли домой, мать сидела в темной гостиной. Мы даже не поняли, что она там, пока не включили настольную лампу возле дивана.

– Спасибо, что выполнили мою просьбу и поехали на машине, – проговорила она ледяным тоном, обращаясь, судя по всему, не только к отцу, а ко всем троим. После чего гордо прошествовала в свою спальню.

Отец тяжело вздохнул; вид у него был измученный.

– Постарайтесь не слишком шуметь. Маме надо как следует выспаться. Мне, впрочем, тоже.

Мы отправились в мою комнату, но играли не долго. Погоняли сначала две машинки «Хот-уилз» по ящику для игрушек, а потом я достал фотографии бейсболистов, и мы стали читать надписи на оборотах. Около полуночи в дверях появилась мама – она пришла выключить свет. Обычно в это время я уже спал.

– Вам не страшно? – спросила она, когда мы забрались в постели.

Я ответил «нет», имея в виду, что мне не только страшно. Меня даже радовали и эти напряженные вечерние прогулки, и странные школьные собрания, и мои друзья.

Спенсер же ответил «да», и тогда мама подошла к нему, поцеловала в лоб и сказала, что это правильно. Потом она закрыла дверь, но не плотно, и без лишних вопросов оставила в ванной свет.

Однако нам не спалось. Мы встали, разложили мой новый автотрек «Тайко» и принялись по очереди гонять машинку по единственной работающей дорожке. Трек был в форме восьмерки, с трамплином, который так и не установили, потому что внутренняя дорожка обломилась еще в тот день, когда мы его собирали. Пульты были пластмассовые, сделаны кое-как, да еще и слишком тугие, что хорошо ощущалось при нажатии пускового механизма, превращавшего игрушечную машинку в живое существо.

Не помню, где провел ту ночь Брент – может, тоже у кого-то ночевал. Мы стали спать в разных комнатах с моих семи лет. Помню только, что мне немного взгрустнулось. Сколько лет уже мы с братом не играли по ночам.

В конце концов мы со Спенсером снова забрались в постели. Я лежал, изо всех сил генерируя сонные мысли. Но так ни одной и не нагенерировал.

– Мэтти, – позвал Спенсер. Я свесился с верхней койки и посмотрел на него. Он лежал, опершись на локоть, и больше походил на тень, чем на существо из плоти и крови. Второй рукой он сосредоточенно водил по простыне. – А как ты думаешь, что он делает с теми, кого сцапает?

– Связывает, наверное.

Я откинулся на спину и закрыл глаза.

Брент лежит в каком-то подвале, свернувшись калачиком на бетонном полу у старой топки, из которой время от времени доносятся бухающие звуки, как будто в ней кто-то есть и вот-вот выскочит. Окно под потолком задернуто белой шторкой, лампа верхнего света облеплена крылышками насекомых, кругом трубы. Снеговик является как тень, и Брент кричит ему: «Пошел вон!» – но вместо слов вылетает какое-то кваканье, губы напряженно втянуты – как у наездников на ярмарочных бегах.

– Он их кормит? – спросил Спенсер в полузабытьи, как будто ему снился тот же сон.

– Мясом по-боярски.[60] Он хочет, чтобы им было вкусно.

– А на десерт?

– Шоколадный мусс.

– Фу, гадость, – фыркнул Спенсер. – Мама говорит, от него бывает рак.

– Я слышал, один парень подцепил рак от двойного гамбургера.

– Не мели чепуху!

– В мясе была опухоль. Парень кусанул, она лопнула и брызнула ему в лицо, а потом у него нашли рак.

– Ты больной, Мэтти.

– За что купил, за то и продаю.

Это была дивная ночь.

На следующий день мы со Спенсером пошли завтракать в «Бургер-Кинг». За ночь нападало много снега. Мир снова казался привычным, не считая маленьких ладошек, нарисованных красной краской на каждом втором окне.

Не успели мы дойти до поворота на короткую дорогу мимо Сидрового озера, как увидели первого полицейского. Он стоял, прислонившись к фонарному столбу, и жевал резинку. Заметив нас, он расплылся в улыбке, потом чертыхнулся и извлек из кармана форменной рубашки зубочистку. Как только мы зашли за поворот, Спенсер зацепил горсть снега, слепил снежок и швырнул его в ближайший дом. Снежок угодил в кедровую обшивку рядом с парадной дверью и лопнул, как гигантский нажравшийся клоп. То же самое Спенсер сделал у следующего дома, только на этот раз он попал в окно, и мы со всех ног припустили к центру квартала.

– Ты что делаешь? – спросил я, когда мы сбавили темп.

– Мечу территорию. Мы так дурачим полицейских в нашем квартале, особенно белых.

Странно было слышать это от него.

– Ты что, не любишь белых полицейских? Спенсер пожал плечами.

– Да нет, это просто для забавы.

Отстав на несколько шагов, я соскреб несколько ледышек с капота фургона и засунул их ему за шиворот. Со смехом и визгом мы вскарабкались на горку за «Марафоном» и двинули в сторону Телеграф-роуд. Мокрые джинсы обвисли на икрах и цеплялись за подошвы, в носки набился снег. Влажные шарфы так примерзли к горлу, что мы даже не могли подсунуть под них перчатки и ослабить их, чтобы они не так кололись. Румяные и промокшие, мы протопали на парковку у «Бургер-Кинга».

«Бургер-Кинг» – это одно из тех мест, куда дети нашего квартала обычно ходили по субботам, но в тот день их собралось особенно много – столько я еще не видел. Они расселись за столами в том же порядке, что и на всех школьных завтраках и пикниках. Старшеклассники толклись возле припаркованных автомобилей, расшибая пинками сугробы в центре площадки и стреляя снежками по табличкам «Стоянка запрещена» у обочины. Первоклашки и второклашки ползали по всему «бургер-кинговскому» комплексу с крохотными пластиковыми качелями и палатками, заваленными красными пластиковыми шарами. Я еще ни разу не видел, чтобы кто-то воспользовался этим оборудованием. Очередь растянулась на всю улицу, и к тому времени, как мы оказались у стойки, кончился картофель «фри». Спенсеру достался последний мясной гамбургер. Всем стоявшим за нами пришлось довольствоваться рыбными.

Родителей было мало, да и те в основном скромно держались в сторонке, как сопровождающие в турпоходе. Иногда кто-то из них что-нибудь говорил, и тогда остальные либо хмурились, либо качали головами, либо высматривали в толпе своих детей, которым было совсем не до родителей.

У стойки мы со Спенсером, стараясь остаться незамеченными, подслушали, как три незнакомые девчонки рассказывали подружкам, что по субботам они занимались балетом в одной группе с Эми Арделл. Дескать, та ходила на занятия в зеленом трико и доводила учительницу до бешенства, категорически отказываясь завязывать волосы в хвостик.

Вдруг я увидел своего брата, присевшего в самой середине сдвинутых столов, оккупированных в основном его знакомыми. Я никак не мог понять, как он умудрялся заводить столько друзей.

– Это не твой брат? – спросил Спенсер из-за моего плеча и двинулся в ту сторону.

Лучше бы он этого не делал, так как я знал, что Брент предпочел бы, чтобы я к нему не лез.

– Эй, Брент! – радостно воскликнул Спенсер и стащил с его подноса пару ломтиков картошки. – Спасибо, старик. Могу дать куснуть моего гамбургера. Хочешь?

Брент посмотрел туда, где только что лежали два ломтика картошки. Капюшон его накинутой на плечи красной лыжной куртки встал торчком. Он так хотел, чтобы я ушел, что его руки, лежавшие на столе ладонями вверх, зашевелились, как два перевернутых паука. Это не от ненависти. Просто он никогда не знал, чего от меня ожидать. Пару раз я замечал у него подобную реакцию на отца. Впрочем, на отца у меня и самого была такая реакция.

Не поприветствовав нас, Брент переполз на соседний стул. Я сел рядом и кивнул, но он на меня даже не посмотрел. Мне захотелось сказать ему что-нибудь эдакое, старшебратовское, и в то же время его не смутить. Но я так ничего и не придумал.

Спенсер потянулся за очередной картошиной.

– Не надо, – сказал я и, поскольку это единственное, что пришло мне в голову, запел: «Я Фердинандо, я опоздандо, ведь живу я на сто первом этаже».

Как-никак это было братское воспоминание, глупая песенка столетней давности, которую мы где-то подцепили и без конца распевали на заднем сиденье во время поездок на машине. Но и она не заставила Брента сменить гнев на милость. Однако я продолжал петь, и в конце концов он изрек:

– Заткнись, шизонандо, – но это прозвучало совсем не так грубо, как, должно быть, мы оба ожидали.

Спенсер стащил картошину у своего соседа, совсем крошечного мальчугана, с которым Брент иногда общался. По-моему, его звали Рэндалл. Его верхняя губа была слегка вывернута к носу и казалась вечно распухшей. Не думаю, что Бренту он очень нравился.

Рэндалл съежился в комок.

– Да не бойся ты меня, шпингалет, – примирительно сказал Спенсер.

Малыш на секунду замер. И вдруг как вмажет Спенсеру по ребрам своим крохотным локотком. Потом он отодвинул поднос на безопасное расстояние и возвестил:

– А я тебя и не боюсь, какашка чумазая. – И с этими словами сунул в рот горсть картошин.

Брент аж запрыгал от радости.

По тому как Спенсер схватился за бок, я было решил, что ему очень больно. Но он улыбнулся.

– Эй, Мэтти, – проговорил он своим зычным, резонирующим голосом, тем самым, который впоследствии станет голосом пастора Франклина. – Может, сказать им, что мы видели вчера вечером в том подвале у озера?

За нашим столом все тотчас притихли. За соседними тоже. Мой младший брат впервые за день посмотрел мне прямо в глаза, изобразив лицом вопросительный знак.

Я пожал плечами.

Один Рэндалл продолжал работать челюстями; картошины торчали у него изо рта, словно ушки рентгеновской пленки на приеме у дантиста. Он немного пожевал, окинул Спенсера презрительным взглядом и наконец прошамкал с набитым ртом:

– Что круче мертвого пятиклашки в мусорном бачке? – Прошло добрых тридцать секунд, прежде чем он проглотил картошку и ответил: – Мертвый пятиклашка в десяти мусорных бачках.

Мы дружно рассмеялись, хотя давно знали эту расхожую шутку о мертвом младенце. Но теперь ее переделали под Снеговика, и она стала нашей.

1977

Никогда в жизни у меня не находилось столько предлогов выйти из дому, как в первые две-три недели после смерти Эми Арделл. Когда Снеговик похитил, а потом убил Эдварда Фалька и Питера Слоткина – через выходные после двух мощных снегопадов, – я предлагал выгуливать соседских собак, оставлял – намеренно – коробку с завтраком на новой автобусной остановке в конце нашей улицы (миссис Джапп потребовала, чтобы все мы ездили на автобусе, даже если жили совсем близко от школы, – с пешими прогулками было покончено) и придумывал много чего другого, лишь бы выйти на улицу, особенно перед самым ужином, когда под кленами сгущались сумерки. Весь квартал превратился в этакий дом с привидениями, наполненный зимним светом, дрейфующими снежными призраками и, по меньшей мере, одним монстром. Иногда за мной увязывался Брент. Нередко я встречал и других мальчишек, которые тоже выходили на улицу; мы кидались снежками, показывали глазами на дергающиеся тени, пугливо хихикали и в конце концов разбегались по домам.

Вечерами я старался пораньше сделать уроки, чтобы вместе с родителями посмотреть девятичасовой спецвыпуск. В подборке репортажей подробно рассказывалось о ходе расследования. Одно из последних открытий состояло в том, что в крови всех жертв было обнаружено слабое седативное средство, из чего полиция смогла, по крайней мере, сделать выводы относительно способа убийства. «Сначала он усыпляет их снотворным, – говорил представитель полицейского управления. – Затем, надев перчатки, чтобы не оставить на коже никаких следов, он просто-напросто легонько зажимает жертве нос и рот. Вот так», – и, грациозно взмахнув рукой, он защипнул пальцами воздух, словно снимая с травинки жучка.

Однако обычно вечера проходили без подобных сенсаций, и большую часть экранного времени заполняли кадры с детьми, переходящими улицу под присмотром фаланги полицейских, или же с машинами, месившими грязь на парковке у торгового центра. Репортеры говорили, что мы можем «только догадываться, где, когда и каким образом это бесчеловечное чудовище нанесет следующий удар». Каждый вечер отец задавал матери один и тот же вопрос: почему мы должны поддаваться этому ужасу, – она же, как загипнотизированная, сидела на диване, укрывшись своим недовязанным пледом. К ночи мать подкрадывалась к моей двери, не зная, что я не сплю, и подолгу стояла, загородив свет из коридора, отчего ее силуэт растягивался по всему полу, словно тень какого-нибудь хвойного дерева.

С каждым новым похищением обстановка в школе становилась все более странной. В первые пять минут после звонка в дверях нашего класса появлялся посыльный из кабинета миссис Джапп и ждал, пока мисс Эйр не заполнит журнал посещаемости. Когда она произносила имя отсутствующего ученика, все как по команде оборачивались на пустое место и начинали переглядываться, пока кто-нибудь не вспоминал: «Ой, я же вчера с ним разговаривал. Он заболел». Если никто ничего такого не говорил, по классу проходил шепот, который уже не смолкал до конца дня.

За зимние каникулы мисс Эйр сделала еще одну операцию на своих раздробленных скулах, и теперь ее лицо выглядело не так ужасно. Правда, она побледнела. Из-за всех этих операций и лечения ей приходилось беречь лицо даже от зимнего солнца. Она казалась хрупкой, как китайская тарелка, которую кто-то разбил, а потом склеил; недоставало лишь одного-двух крошечных, совсем незаметных осколков.

Во время перерыва по периметру лесной зоны выстраивались охранники из новоиспеченной добровольной дружины. Они стояли на расстоянии двадцати шагов друг от друга, причем лицом не к внешнему миру, а к школьной площадке, дабы держать нас под неусыпным надзором. Временами, когда небо над школой затягивали детройтские снеговые тучи, серые от заводских выхлопов, я представлял себе, как из леса выйдут полчища снеговиков и сомнут ряды беспомощных дружинников.

В классе верховодила Тереза. Она блистала как никогда. В конце января у нас был День Охоты на Ирисок. За каждый правильный ответ ученик получал одну «пульку» в конфетном автомате мисс Эйр. Тереза заработала первую «пульку» за первые пять минут урока, одним духом выпалив шестнадцать названий мировых столиц. Последней был Рейкьявик, который она к тому же произнесла по буквам. Автомат выдал за ее ответ три ириски. Если Тереза сразу отправляла ириску в рот, это означало, что она либо удовлетворена, либо ей наскучило и она готова дать возможность выиграть кому-то еще. В тот раз она положила ириски в карман, а возвращаясь на место, раздала приглашения на свой день рождения и «Битву умов» 1977 года. Приглашены были мы со Спенсером, Джон Гоблин и Мэрибет Ройял, новенькая из Торонто, которая всегда носила юбки на пуговицах, а нижнюю не застегивала, чтобы было видно колени. Помнится, я весь день пялился на эту нижнюю – незастегнутую – пуговицу.

– Черт, – буркнул Спенсер, когда Тереза снова уселась за «Стол одиночества». – Сегодня от нее пощады не жди.

К завтраку она заработала четырнадцать «пулек», и мисс Эйр освободила ее от участия в дневном состязании. Мы со Спенсером заработали оставшиеся «пульки», по паре на брата, да и то пока Тереза была в туалете. Я обставил ее по текущим событиям, которые большей частью состояли из разных мелочей, связанных со Снеговиком. В тот день вопрос касался психологического портрета из утренней газеты. Я как сейчас помню статью, напечатанную сбоку от рисунка, сделанного по описанию лучшего полицейского психолога.

В перерыв я отдал свои ириски Гаррету Серпайену. Внутри они были совершенно безвкусные. Побрызгали сверху клубничным сиропом, и все. Как только первый слой съедался, начинало казаться, что жуешь собственный язык. Тереза провела весь завтрак, разгуливая между охранниками, стоявшими по периметру школьного двора. И Спенсер видел, как она одну за другой выбросила ириски в снег.

– Убей, не понимаю, как с ней говорить, – сказал он нам с Джоном, Гарретом и Мэрибет. – Все равно что с золотой рыбкой. С золотой рыбкой, которая знает, как пишется слово «Рейкьявик».

Все согласно закивали, включая меня. Стоя с ними, я испытывал чувство вины, но не из-за того, что сделал что-то не то, а потому что все это казалось мне новым и волнующим: быть просто мальчишкой из другого квартала, иметь с ними по крайней мере одного общего демона, не понимать Терезу, потому что я был скорее как все, – хотя предпочел бы находиться рядом с ней. Мне хотелось метнуть в нее снежок, как гарпун, и притянуть ее к нам.

В феврале в Детройте установилась сухая погода. Температура поднялась выше нуля, и истерия по поводу Снеговика, достигнув пика, слегка притупилась. Копы по-прежнему брали нас в кольцо на перекрестках и эскортировали на переходах. Родители по-прежнему уходили с работы до трех, чтобы встретить своих детей на автобусной остановке. Но теперь они хотя бы разрешали нам в теплые дни играть на улице, выдав обычную порцию предостережений. Девятичасовой спецвыпуск сократился с тридцати минут до пятнадцати. Психиатрические портреты и заметки о возможных нападениях загнали в «подвалы» обеих газет, на «маневренную» площадь в нижнем правом углу первой полосы, отчеркнутую синим контуром. Никто не верил, что он исчез, мы по-прежнему ощущали его присутствие, как тяжесть перед грозой. Просто нам надоело о нем говорить.

Утром, когда я должен был идти к Терезе, мои родители затеяли обычную дискуссию о том, пойдет ли «Битва умов» на пользу их чаду. На сей раз, однако, войдя на кухню, я возвестил:

– Должен же кто-то утереть ей нос. Для ее же блага. – И улыбнулся.

Оба уставились на меня в изумлении: мой озадаченный отец и моя одинокая мать. Даже не знаю, что навело меня на мысль о том, что она одинока.

– Вот ты и утри, – сказал отец. – Принеси в наш дом Почетное перо.

Мать поставила на стол сковородку, которую она вытирала после мытья, и проговорила:

– Если кто-нибудь не уведет ее из этого дома, случится беда. Страшная беда.

Отец вздрогнул, как будто его укололи булавкой.

– Господь с тобой, Алина. Какая еще беда?

– Прости, – сказала она и уронила голову на плечо. Мне показалось, она сейчас заплачет. Я не мог взять в толк, что происходит.

– Ему бы кто посочувствовал! – пробурчал отец.

В первый момент я решил, что он говорит о Снеговике. Но в результате так и не понял, кого он имел в виду.

Мать издала звук, который можно было принять и за смешок, и за рыдание, и за что угодно еще, но отец, видимо, что-то понял, потому как замолчал и тронул ее за руку.

Через несколько минут за окном просигналила миссис Франклин. Я подлетел к шкафу в прихожей и схватил пальто. Мать проводила меня до дверей, высунула голову и помахала миссис Франклин. Та, не заглушая мотор и даже не приоткрыв окно из-за холода, тоже помахала ей рукой в золотистой перчатке, пока я устраивался рядом со Спенсером на переднее сиденье насквозь проржавевшей «импалы».

Мы вырулили на дорогу; яркий утренний свет то вспыхивал, то слабо пробивался сквозь голые ветви в те редкие моменты, когда солнце переплывало с одного облачка на другое. За всю дорогу ни Спенсер, ни его мать не проронили ни слова. Возле дома Дорети мы притормозили, я вышел из машины, а когда Спенсер молча выскользнул следом, обернулся и сказал:

– Спасибо, миссис Франклин. До свидания.

Она тоже что-то сказала, но я не расслышал, потому что Спенсер залепил мне в ухо снежком, и я погнался за ним. Во дворе Дорети мы, сцепившись, рухнули на землю и немного повалялись в снегу; наконец Спенсер поднялся на ноги, по-военному щелкнул каблуками и забухал по ступеням крыльца, не помахав уезжающей матери. Он ткнул пальцем в кнопку звонка и крикнул:

– Ау-у! Здесь сыро!

Клянусь богом, я помню свой следующий вздох – приятно обжигающий, раскрывающийся в моих легких, словно лепестки замороженного цветка. Бывают дни – длинные цепочки дней, когда мне кажется, что я его с тех пор так и не выдохнул.

Дверь открыла Барбара Фокс. Она вышла прямо в чулках и вела себя очень по-хозяйски. Как выяснилось, Барбара жила у Дорети уже несколько месяцев, просто старалась это не афишировать. Она была в шотландке до колена, волосы перевязаны черной ленточкой – совсем как у Терезы. Мысль об этом вызвала у меня целый букет тошнотворных ощущений, но я попытался их проигнорировать. Барбара взяла у Спенсера шарф и пальто, потом принялась за меня и, когда наши руки соприкоснулись, сжала мне пальцы.

– Ты что, здесь в няньках? – спросил я без обиняков, хотя прекрасно знал, что это не так. И тут мне стало совсем тошно.

– Я здесь для того, чтобы увидеть, как ты свергнешь с пьедестала Королеву Молчания, – прошептала она мне в самое ухо. Затем снова пожала мне руку, поддала ногой под зад и выпихнула в коридор. Африканский загар у нее сошел, и она снова превратилась в серую, заморенную детройтскую мышку.

В течение следующего часа я ее почти не видел, поскольку старался ее избегать. Тереза пережарила попкорновые шарики, но доктор все равно выложил их на поднос и стал нас угощать. По вкусу они напоминали толченый вулканический пепел, смешанный с малиновым сиропом.

– Похоже на мозги, – констатировал Спенсер, но один шарик все-таки съел.

Мы сидели с Джоном и Спенсером. Мэрибет Ройял пришла с девочками из Терезиной «епархии», но уселась рядом с Терезой, которая то и дело шептала ей что-то на ухо, и они обе хихикали. Странное это было зрелище – Тереза, хихикающая с подружкой. Я наклонился к Джону, чтобы что-то ему сказать, и увидел, что он не спускает глаз с Мэрибет. Всякий раз как она улыбалась, он улыбался в ответ.

Подарки Терезы, казалось, слетели со страниц некоего сводного каталога именинных подарков. Самыми лучшими были ярко-красный рюкзак и резная деревянная кукла ручной работы, приобретенная, вероятно, в одном из киосков на городском этнографическом фестивале. Мы со Спенсером преподнесли ей миниатюрный конфетный автомат. «Он пригодится тебе, когда мы начнем обскакивать тебя на уроках», – написали мы на открытке. Прочитав, она улыбнулась, сказала: «Спасибо», но взгляда нас не удостоила. Потом снова шепнула что-то Мэрибет, и та снова захихикала.

Вместо именинного пирога доктор с Барбарой вынесли шоколадные корзиночки с белыми пирамидками взбитых сливок, которые все слизывали, как мороженое. Я видел, как Барбара, подавая Терезе корзиночку с зажженной свечкой, поздравила ее и сказала: «Загадай желание».

– Могу я загадать, чтобы ты исчезла? – спросила Тереза. У меня отвисла челюсть.

– Тебе вовсе не обязательно это загадывать. Просто попроси, – ответила Барбара и удалилась.

– С днем рожденья, Тереза, – внезапно запел доктор, и все подхватили. Я тоже – под конец.

Когда с корзиночками было покончено, доктор Дорети препроводил нас к обеденному столу, «сервированному» стопками желтой бумаги и свежезаточенными карандашами. Он извлек свой черный блокнот с вопросами – прошлогодними и новыми. Спенсер уселся, облизал с губ остатки сливок и отодвинул мой стул подальше от себя.

– Чего это ты? – спросил я.

– Ты будешь загораживать мне доктора Страннинга и маленькую мисс Страннинг.

Я посмотрел на Терезу, встретил ее ответный взгляд, и меня словно что-то пронзило: такого я еще никогда не испытывал – ни в День Охоты на Ирисок, ни на уроках математики, ни даже на предыдущей «Битве умов». Сегодня я был решительно настроен выиграть, ну а не я, так Спенсер. И Тереза, как ни странно, внешне вроде бы с этим примирилась. Адреналиновый шар величиной с кулак всосал в себя мое сердце. Меня так затрясло, что я даже почувствовал, как лопатки бьются о жесткую деревянную спинку стула. Тереза, подумалось мне, наверное, всю жизнь чувствует себя так на каждом уроке.

Барбара Фокс села сбоку от доктора. Положив руку ему на колено, она стала буравить меня взглядом, пока я не отвел глаза.

В первом раунде выигрывали мы со Спенсером. Было задано десять вопросов. Отвечали то он, то я, а Тереза всю дорогу сидела и грызла карандаш. Изредка она отрывала взгляд от бумаги и посматривала на нас, или по крайней мере в нашу сторону, чего от нее и в обычное время не дождешься, не то что в разгар «Битвы умов». Я представлял, как ее папаша сползает на край стула при каждом правильном ответе, данном не его дочерью. Мы со Спенсером были как два тарана, крушившие ворота его цитадели.

Даже во втором раунде мы продолжали уверенно вести бой, хотя к тому времени монстр в Терезе явно проснулся. Игра пошла быстрее, ответы поспешнее. Мы с такой скоростью отстреливались и перезаряжались, что многие ответы фактически пролетали мимо цели; в итоге вся наша троица пришла к концу второго раунда с самым позорным результатом за всю историю «Битвы умов».

Раунд на скорость промелькнул, как странички в самодельном мультике.[61] Доктор Дорети регистрировал время и сыпал вопросами; Барбара Фокс поцеловала его в мочку уха, и он на нее зашикал. Джон Гоблин прошептал что-то Мэрибет Ройял, та залилась краской; Тереза прогрызла резинку на карандаше, и губы у нее покрылись желтыми крошками. Наконец доктор бухнул на стол свою черную книгу, выхватил у Барбары счетную таблицу и уставился на нее.

Мы ждали. На другом конце стола Мэрибет шлепнула Джона по руке.

– Ничего себе день рождения, – фыркнул Спенсер.

– Тут что-то не так, – прорычал доктор.

Спенсер мельком взглянул в мою сторону. Я наблюдал за Терезой. Она закрыла глаза руками, но оставила щелку между пальцами, как будто играла в прятки, и улыбалась. Губ ее я не видел, но знал, что она улыбалась, и более того – улыбалась мне.

– Блеск! – воскликнул доктор Дорети. – Просто великолепно. Что ж, друзья, нам предстоит дополнительный раунд. Спенсер с Терезой лидируют с равным счетом. Мэтти отстает на три очка. Тем не менее играют все. Десять вопросов, по пятнадцать очков каждый. Готовы?

Он взял свою черную книгу и открыл на той странице, где остановился. Затем выдержал паузу, обвел нас всех взглядом и ухмыльнулся. Я видел, как это делают другие взрослые: мои родители, дедушки и бабушки, а также кое-кто из учителей – вбирая нас сквозь кожу словно солнечный свет. Но за доктором Дорети я никогда не замечал ничего подобного.

Первый вопрос был об «открытии» Востока коммодором Перри.[62] Джон Гоблин совсем недавно делал о нем доклад в цикле «Герои девятнадцатого века», так что он на него и ответил. Затем Джон ответил на вопрос из области спорта – о команде «Красные крылья». Из оставшихся восьми на пять ответил Джон – то ли потому что доктор Дорети случайно попал в сферу его компетенции, то ли потому что те два правильных ответа спровоцировали у Джона выброс адреналина – такой же, который заряжал его энергией на футбольном поле, и не менее мощный, чем у Терезы. Два панически неверных ответа дала Тереза, по одному – мы со Спенсером, и на этом игра закончилась. Джон вышел победителем с перевесом более чем в пятьдесят очков.

Из кармана своего белого кардигана доктор Дорети извлек Почетное перо и на мгновение замер – как кот, в недоумении уставившийся на остатки того, что он съел.

– Джон Гоблин, твои родители никогда этому не поверят, – возвестил он.

Затем протянул руку через стол и выпустил перо над бумагами Джона. Мы молча смотрели, как оно опускается. А когда оно приземлилось, Мэрибет Ройял даже чмокнула Джона в щечку.

Потом Барбара повела нас на озеро кататься на коньках. Доктор остался дома. Тереза укатила так далеко вперед, что мы потеряли ее из виду. Она укрылась среди подтопленных деревьев и болотной травы на небольшой кочке в центре озера, которую мы называли Островом. Туда же укатили Джон Гоблин с Мэрибет Ройял и довольно долго не возвращались. Тереза появилась только после того, как мы перестали ее звать и крикнули, что идем домой. Я первым увидел, как она выскользнула из-за высоких камышей.

В теплой гостиной Дорети мы разрумянились, расшнуровывая ботинки и блаженно вытягивая затекшие икры. Тереза поздравила Джона Гоблина, но нас со Спенсером по-прежнему избегала. И чуть не раскроила Барбаре щеку лезвием конька, когда та попыталась помочь ей развязать шнурки. Барбара только выпрямилась, повела плечами и сказала:

– Второй сама развязывай.

Потом, когда мы с мамой отвезли Спенсера к нему в Ферндейл, я сказал ей, что видел, как Барбара поцеловала доктора Дорети. Мама только кивнула и несколько секунд просидела, глядя, как щетки счищают с ветрового стекла узоры ледяных цветов. Когда она снова посмотрела на меня, в глазах у нее стояли слезы.

– Чертов сукин сын, – прошептала она.

1977

Еще до того, как женщина осознала, что она увидела, и ее стошнило, ей что-то не понравилось в том, как близнецов Кори усадили в машину, и она вызвала полицию. Надо сказать, мы все чувствовали приближение очередной трагедии. Было что-то особенное в этом снегопаде – целыми днями висел серый туман, пахло сточными водами, а сам снег казался чересчур грязным даже для Детройта.

В тот вечер девятичасовой спецвыпуск прошел по всем трем каналам. Он продолжался несколько часов, отслеживая по карте ход поисков, словно они были частью грозового фронта, надвигающегося на наш регион. Женщина, видевшая, как это произошло, рассказала свою историю полиции, потом телевизионщикам, потом каким-то частным детективам, не пожелавшим открыть имена своих хозяев, но при этом свободно общавшимся с прессой, и еще группе неизвестных мужчин в черных масках, которые нагрянули к ней среди ночи и потребовали, чтобы она рассказала им все, что знает, для нашего общего блага.

А знала она лишь то, что одиннадцатилетние близнецы Кори стояли на парковке возле магазинчика комиксов в центре Бирмингема и разговаривали с каким-то длинноволосым мужчиной. Магазин расположен менее чем в ста шагах от их дома, и они ходили туда каждый день. Женщина видела, как мальчики – явно без принуждения – садились в машину этого мужчины. Один из них поднял переднее сиденье, чтобы его брат смог залезть на заднее, а длинноволосый стоял по другую сторону автомобиля и улыбался. Автомобиль был весь рыжий от ржавчины. В полиции ей показали фотографии разных моделей, и она моментально его идентифицировала – синий «гремлин».

На вторую ночь после исчезновения близнецов Кори мне приснился мой первый кошмар о Снеговике.

Поскользнувшись на льду, я приземляюсь у подвального окна. Заглянуть в него – все равно что заглянуть в озеро. Я не хочу, но заглядываю. Сквозь снежное сияние я вижу волосатого мужчину в красной лыжной куртке и младенца с кляпом во рту, привязанного к спинке высокого стула и гладкого, как гуттаперчевая кукла. Только это не кукла. Волосатый то и дело наклоняется над младенцем, что-то нашептывая, и всякий раз, как он выпрямляется, младенец становится все более блестящим и все меньше похожим на человека. Под конец волосатый поворачивается ко мне. Лицо у него красное и плоское, как знак «СТОП».

На следующий день я впервые увидел лицо Снеговика наяву. Оно красовалось на телеграфных столбах, на почте, в газетах, в окнах жилых домов. Женщина, которая видела похитителя, была не в состоянии сказать что-то определенное о его внешности, не считая длинных волос, но полицейский художник уже набросал его лицо, отталкиваясь от психологических портретов, и лицо это было поразительно похоже на лицо, описанное женщиной: заштрихованные углем глаза и размытый бесформенный рот. Лицо эмбриона в начальной стадии формирования.

Миссис Кори предстала перед публикой только один раз, в субботу после похищения. На обеих щеках у нее были странные впадины, как будто ей собирались вставить мундштук и пристегнуть удила. Волосы падали на один бок плавной темной волной, а с другого были гладко зачесаны. Не знаю, то ли из солидарности, то ли из сострадания, но всю следующую неделю десятки женщин ходили с такой же прической.

Миссис Кори не плакала. Она смотрела в камеру из собственной гостиной, не обращая ни малейшего внимания на Ларри Лорено. У Ларри это был первый «горячий» репортаж, и ради такого случая он появился на экране не в джинсах и кепке «Тигров», в которых его привыкли видеть зрители программы «В объективе Детройт», а в темно-синем костюме. Он постоянно ерзал на стуле, словно не зная, куда девать руки. Казалось, прошла целая вечность, а миссис Кори еще не проронила ни слова.

– Леди и джентльмены, – нервически проговорил Ларри, но камера не ушла с лица миссис Кори. – Мы бы хотели сделать эксклюзивное заявление. Миссис Кори?

– Что еще за эксклюзивное заявление, черт возьми? – гаркнул мой отец.

Миссис Кори открыла рот, закрыла рот. Наконец – по-прежнему без единой слезинки – она прочистила горло, поморгала и мягко сказала:

– Прощайте, мальчики.

Потом встала и побрела из комнаты.

– Мэтти, марш в постель, – приказал отец, а мать заплакала.

До этого взрослые в основном казались перепуганными, сидели, съежившись от страха, по домам или за рабочими столами и тискали нас при каждой возможности. Но теперь они злились.

Помню, как-то вечером бригада специального выпуска внезапно прекратила демонстрацию карты пригородов и врубила прямое включение: на перекрестке Телеграфной и Долгоозерной толпа женщин из соседних домов атаковала синий «гремлин», притормозивший на красный свет. Они выволокли с водительского места какого-то студента и, хватая с обочины кто куски льда, кто гравий, принялись бомбардировать машину. Это продолжалось сорок пять минут – причем из проезжавших мимо автомобилей тоже выскакивали люди и присоединялись к толпе, – пока кто-то не притормозил у «Крюгера» и не вызвал копов, которые прибыли на место происшествия со скоростью света и разогнали женщин дубинками. Затем они схватили яростно сопротивлявшегося студента, пригнули его лицом к покореженному капоту, нацепили наручники и вскрыли ломом багажник его разгромленной машины.

– А знаете, – обратилась к репортеру одна из женщин – ненакрашенная, босая, в одном банном халате, она была похожа на сомнамбулу, – я ведь даже не заметила этого парнишку. Я просто хотела уничтожить машину.

На следующий день по дороге из школы мы все молча сидели в автобусе и слушали, как один парень рассказывал ведущему ток-шоу радиостанции «WJR», как за день до описанного события его раз десять останавливали за шестнадцать часов и приказывали выйти из машины, притом что его «гремлин» был вовсе не синим. А в это утро полиция даже не стала дожидаться, пока он выйдет из дому, а нагрянула к нему в пять утра с ордером на обыск в гараже.

«Меняй тарантас, мудила», – посоветовал ему на прощанье ведущий и отключился.

Набеги сумерек на наши владения стали заметно короче. Однажды вечером, когда пришло время накрывать на стол, мы с Брентом тайком выскользнули из дому и принялись бросаться снежками; солнце опустилось за сосны, рассекая их красно-белыми лучами. Холодный воздух заползал в варежки и сковывал запястья. В наших снежных баталиях обычно побеждал брат, но в тот вечер я наскреб две горсти снегу и набросился на него. К тому времени, как он оправился от шока, я уже стоял перед ним нос к носу и запихивал лед ему за шиворот. Он повалился на газон и сдался. Потом мы выбежали на улицу и двинулись к центру квартала, прошли мимо пустого и темного дома Фоксов и под конец устроили засаду в дренажной канаве у новой автобусной остановки на дороге к Сидровому озеру. Фоксов мы вообще редко видели в последнее время. Я вспомнил, как встретил Барбару у Дорети, и мне взгрустнулось.

– А что ты будешь делать, если он появится? – прошептал Брент.

Мимо пропыхтел фургон, за ним показался старый «камаро» темно-синего цвета, весь в ржавых пятнах; лицо водителя было скрыто затемненными стеклами. Далеко позади раздался пронзительно ясный голос нашей матери.

– Мальчики! – позвала она. Потом еще громче и отчетливее: – Мальчики!

Мы оба уловили тревогу в ее голосе – характерные панические модуляции. Брент тут же вскочил на ноги. Увидев, что я продолжаю сидеть, он пихнул меня в бок.

На самом деле я вовсе не хотел, чтобы Снеговик появился. Но я мог представить себе, что будет, если я исчезну, мог даже предположить, что будут говорить в школе – все, кого я знаю. Мне очень хотелось узнать, что говорит Снеговик, заманивая свою жертву. Более того, мне хотелось услышать его голос. Возможно, я его уже слышал – слышал, как он зовет меня из снежного вихря, этот Дудочник[63] с угольками вместо глаз.

Брент снова меня пихнул, тогда я поднялся и дал ему сдачи. И мы, крича и размахивая руками, бросились наперегонки к матери, которая в одних чулках стояла по голень в снегу у края нашей подъездной аллеи.

1977

В следующие выходные, как раз перед тем, как обнаружили близнецов Кори – их тела мирно покоились на лужайке гольф-клуба в районе Кленовых холмов, – мы со Спенсером в последний раз появились у Дорети вместе. Мы пришли в шесть часов, и Барбара накормила нас макаронами с сыром, усадив за кухонный стол под двумя одинаковыми масками «песьих морд» с обнаженными черными клыками. Волосы Барбары кольцами лежали на плечах; случайные завитки, похожие на морских коньков, выбивались из-за ушей и падали на щеки. За обедом она улыбалась мне, как всегда, без видимой причины. Улыбка была усталая, и улыбались скорее глаза, чем губы, но мне все равно было приятно. Со мной лично Барбара практически не разговаривала, только один раз, передавая тарелку, тронула меня за руку и спросила, что нового я нарисовал за последнее время. Со Спенсером она тоже не разговаривала. Зато с Терезой, к моему вящему изумлению, щебетала не переставая. В последний раз, когда я видел их вместе, они чуть не располосовали друг дружку коньками. К тому же за последние недели никому из моих знакомых не удавалось поговорить с Терезой даже в одностороннем порядке. А если такое и случалось, то, насколько я могу судить, беседа ограничивалась одной-двумя фразами. Барбара говорила о фигурном катании, о недокрашенной стене в спальне для гостей, о джипе доктора Дорети, об африканской книжке под названием «Ничто не вечно», которую она ей подарила.

– Тяжелый человек, – сказала Тереза, набив рот макаронами.

Я решил, что она имеет в виду какого-то персонажа из этой книги.

Барбара согласно покивала головой, сложила руки на груди и повторила:

– Тяжелый.

Потом бросила взгляд в мою сторону и улыбнулась.

Щемящее чувство охватило меня, когда я встал ополоснуть тарелку. Не знаю, что было причиной – может, что-то в улыбке Барбары, с которой она поглядывала на меня, непринужденно болтая с Терезой; может, воспоминание о том, как Барбара пела мне, сидя рядом со мной у нас на крыльце, а может, то, что она готовила нам обед в этом доме, – но я вдруг, сам того не ожидая, ляпнул:

– Он тебе не подходит.

Мои слова сделали свое дело – кажется, я добился чего хотел. Барбара дернулась и посмотрела на меня в упор. Улыбки как не бывало.

– Кто это – он? – спросила она. – Что ты, черт побери, о себе возомнил?

Я задрожал, пытаясь сообразить, что я натворил и как теперь все исправить. Тереза и Спенсер притихли, их лица застыли, как маски на стенах. Зазвонил телефон. Никто не пошелохнулся.

После четвертого звонка я спросил:

– Ответить? Барбара? – Я с трудом сдерживал слезы.

Она промолчала, и тогда я встал и приложил трубку к уху.

– Квартира Дорети, – проговорил я печально-усталым тоном нашего школьного секретаря.

– Мэтти, Барбара там? – услышал я голос своей матери и заморгал от удивления.

– Мам?

– Мэтти, дай мне Барбару. Быстро.

Я протянул трубку Барбаре и по выражению ее лица понял, что она сейчас выбьет ее у меня из рук.

– Прости, – пролепетал я дрожащим голосом. – Это моя мама.

Барбара взяла трубку и чуть-чуть смягчилась.

– Алло! – ответила она непривычно глубоким голосом.

Довольно долго она стояла молча, вперив взгляд в стену.

– Пошел он на хуй! – выпалила она наконец.

У меня челюсть отвисла. Я посмотрел на Спенсера – у него тоже. А Терезу аж передернуло.

– На хуй! – заорала Барбара, но тут же сказала: – Ладно, ладно, сейчас приду. – Она шваркнула трубку и пулей вылетела из комнаты.

Нам было слышно, как она роется в стенном шкафу в гостиной. Я хотел было побежать туда, но меня остановила очередная пропасть, разверзшаяся между моей жизнью и жизнью взрослых, и не к кому было обратиться за помощью.

– И ей позволили быть твоей нянькой? – прервал мои размышления Спенсер.

– Заткнись, – отрезал я.

– Так что там за чертовщина?

– Не знаю.

Тереза вдруг встала, будто кто-то нажал на спинку стула и он сработал, как катапульта, выпустила воздух и вышла из кухни. Я последовал за ней, Спенсер тоже. Она подошла вплотную к Барбаре и остановилась, молча глядя ей в спину. Барбара надела пальто и набросила на голову капюшон. Лицо у нее раскраснелось, в глазах стояли слезы.

– Мне надо уйти, – сказала она Терезе.

Я не поверил своим ушам. Она хочет оставить нас одних! Все молчали.

– Куда? – вырвалось у меня.

Слезы хлынули у нее из глаз.

– Мой папа, Мэтти. Мой чертов отец. Он выбил все окна в нашем доме. Теперь бродит с ружьем по кварталу, и я должна его найти, пока он не начал палить по окнам чужих домов, а то полиция решит, что он представляет угрозу для других и попытается его остановить. Если они поднимут шум и потребуют бросить оружие, он вряд ли подчинится. Псих ненормальный! Вы тут без меня не пропадете, ребята? Доктор явится с минуты на минуту. – С этими словами Барбара открыла входную дверь и, не глядя на нас, добавила: – Будьте умницами, дети. Пожалуйста. – Она вышла на крыльцо и стала закрывать дверь.

Я не хотел, чтобы она уходила, и не знал, что сказать. С каждым днем мир все больше и больше кренился на бок, и вот уже с края начали соскальзывать люди, которых я знал всю жизнь.

– Пошли, – сказал я.

Дверь на полпути остановилась, и в проеме повис профиль Барбары, окутанный паром ее дыхания, словно это была ее маска, отлитая из зимнего воздуха. Если маска будет впору, подумал я, то Барбара уже никогда ее не снимет.

– Оставайся здесь, Мэтти, – сказала она. – Присмотри за Терезой и Спенсером. Я на тебя рассчитываю. Когда придет доктор, скажи ему, что произошло. И пусть он позвонит твоей матери.

– Может, нам пойти туда всем вместе?

– Даже не думай! – Ее голос стал тверже. – Твоя мама не захочет, чтобы ты выходил на улицу, когда тут такое творится. Я, между прочим, тоже.

Мне хотелось задержать Барбару еще на несколько секунд, но она уже скрылась за дверью и поворачивала ключ в замке.

В то же мгновение нас обступила удушающая тишина дома Дорети. Спенсер с Терезой стояли на коленях на диване у окна гостиной, и я присоединился к ним. Мы смотрели, как Барбара садится в свой «пинто», резко выруливает на дорогу и исчезает за поворотом. В сиянии огней на крыльце обледенелые почки мелко подрагивали на деревьях, и казалось, вот-вот распустятся.

Поначалу мы были настолько озадачены и встревожены происходящим, что занялись мытьем посуды. Тереза в обычном оцепенении счищала с тарелок остатки еды и складывала их штабелями. Я мыл. Спенсер вытирал. В темном окне над раковиной маячили наши отражения, похожие на марионеток театра теней, болтающихся на снежных нитях.

– Неужели мистер Фокс и правда может кого-то убить? – спросил Спенсер, обращаясь к нам обоим.

Я отрицательно покачал головой и сказал:

– Разве что самого себя. Так говорила моя мама. – Но сам я не был в этом уверен.

Тереза лишь пожала плечами и вернулась к своим тарелкам. И только минут через двадцать, когда вся посуда была расставлена по полкам, до нас вдруг дошло, что весь дом в нашем распоряжении. Мне уже случалось оставаться дома без родителей: несколько раз с Брентом и раз или два с Джоном Гоблином и Джо Уитни. Но не с девочкой, и не в этом доме, и не после того, как Снеговик перестал быть абстракцией.

– Надо этим воспользоваться, – изрек я, и с этого момента события стали развиваться с невероятной скоростью.

– «Битва умов», – предложила Тереза, заметно оживившись. – Я знаю, где папа держит свой блокнот.

Тоже неплохо – открытый вызов доктору, к тому же более дерзкий.

– «Убийство в темноте», – предложил я. Они в изумлении уставились на меня. Первым очнулся Спенсер:

– К хуям. Не сегодня.

– «Убийство», «Убийство»! – подхватила Тереза и помчалась за фонариком. Я слышал, как она хихикала, спускаясь в прихожую черного хода.

Сейчас я уже не помню точные правила «Убийства в темноте», но правила – дело десятое. Игра была лишь поводом спуститься в подвал, выключить свет и представить, что тебе угрожает страшная опасность. Для распределения ролей мы воспользовались игральными картами. Один из нас был убийцей – Снеговиком, естественно. Один – жертвой. А третий исполнял роль полицейского с правом ношения фонарика. Фонарик служил заменителем оружия, и полицейский должен был мигнуть им дважды. Когда луч света попадал на убийцу, полицейский выигрывал, но только в том случае, если к этому времени жертва не была мертва. Правил убийства я не помню. И это странно, поскольку в тот вечер именно мне выпала карта Снеговика, то есть именно я и должен был «убивать». Но такого быть не может, наверное, я что-то путаю.

Выключатель находился у входа в подвал, так что нам пришлось спускаться в темноте. Один раз я уже побывал в этом подвале – тоже во время игры, – но не могу даже приблизительно представить, каков он на самом деле. Запах я помню отлично – смесь сырости, грязи и свежей краски; был еще звук – сипение горячего воздуха, всасываемого холодными трубами.

Я спустился первым и, раздвигая руками влажную тьму, стал прокладывать себе путь в поисках укрытия. Я пробирался между плетеными стульями, чемоданами, горами стекловаты, которая, должно быть, осталась от набивки корпуса парусной лодки и на ощупь была холоднее окружающего воздуха. Натолкнувшись на стену, я приник к ней всем телом и, к своему ужасу, обнаружил, что на ней тоже висели маски. Я никогда не стал бы разглядывать их при свете, но в тот вечер присел на корточки под одной из них и стал ее ощупывать. На лбу у нее были рога, вместо носа и глаз – дырки; когда я отдернул руку, она вроде бы задребезжала, как будто в ней что-то тренькнуло.

На лестнице послышался топот Спенсера, а немного погодя – четкие шаги Терезы, словно она маршировала под метроном. К тому времени мои глаза привыкли к темноте, и, благодаря полоске света из-под двери у верхней ступени, я хотя бы успел разглядеть ее силуэт. Потом она растворилась во мраке, и я долго ничего не видел и не слышал.

Тишина тянулась так долго, что у меня начали сдавать нервы. Я стоял на коленях возле «лежебоки»[64] с дыркой в сиденье, крутил торчащие из обивки нитки и напряженно прислушивался. Единственное окно над моей головой не пропускало ни капли света, лишь слабо поблескивало – как асфальт в лунную ночь. Ни единой вспышки фонарика. Ни малейшего шевеления. Во мне поднимался страх, тот самый страх, от которого я, как мне казалось, избавился много лет назад, когда впервые лег спать без света в коридоре. Дыхание у меня сбилось, по коже поползли мурашки, что было вызвано потоком воздуха и тепла в трубах, которые гудели у меня в голове, словно говоря: «Сейчас ты здесь, но когда-нибудь ты умрешь».

Когда-нибудь ты умрешь.

Ясно, что это был не просто страх, иначе я не остался бы стоять на коленях. Это было упоение страхом. Мой взгляд перескакивал с одного темного места на другое, слух напрягался. Мне хотелось закричать, нарваться на луч полицейского фонарика и дать пронзить себя стрелой электрического света. Я открыл рот, чтобы избавиться от спазма в горле, и тут Тереза шлепнула меня по губам своей бледной рукой. Я не видел этой бледности – я ее ощущал: холод, леденящий больше, чем лед. Ее пальцы легли на мое лицо, и я кожей почувствовал биение ее пульса. Ее волосы щекотали мне шею. Ее дыхание свистело в унисон с сипением труб. В ухо мне ударил ее смех, влажный и мягкий, как снег. Даже ее дыхание было холодным. Я почувствовал, как раздувается и преображается мое тело – от ее близости, от страха, от снега, от лунного света и тишины. В течение одного приостановленного мгновения мы парили с ней под этими масками, в этой шуршащей тишине.

И вдруг Тереза вздрогнула. Она не проронила ни звука, но вся окаменела. Ее пальцы впились мне в щеку, и я ойкнул. Спенсер пронзил нас лучом фонарика.

– Ха! – воскликнул он; я поморгал и увидел, что он с победоносным видом гарцует к нам. Вдруг он пробормотал: «Черт!» – и выронил фонарик. Тереза отшатнулась от меня и попятилась назад.

– Эй! – позвал я. В первый момент я подумал, что у меня что-то не так с лицом, что оно перепачкалось и каким-то образом изменилось до неузнаваемости. Но дело явно было не в этом, потому что и Тереза, и Спенсер смотрели вовсе не на меня. Они смотрели куда-то поверх моей головы. Мозг тотчас же заполонили призраки срывающихся со стен масок. Но тут послышался звон разбитого стекла, и в окно вместе с ветром ворвался свистящий шепот: «Впустите меня…»

– Мэтти, гони от окна! – заорал Спенсер, и я оглянулся.

Луна осветила седые лохматые космы. Глаза горели оранжевым огнем, как в тыквенном фонаре, рот кривился в спазмах.

– Это же мистер Фокс, – выдохнул я. – Эй, мистер Фокс!

– Впустите меня, – прочитал я по его губам. Рот у него судорожно дергался и, казалось, наползал на щеки. – Впустите… – Стоя на коленях, он сдал чуть назад и просунул лицо в окно.

– Какого хрена?! – взревел Спенсер, и я увидел, как он отскочил к лестнице, тормознул и изогнулся штопором. – Где Тереза? Мэтти, хватай ее, бежим!

Но я прирос к месту. Поток морозного воздуха ворвался в подвал, и меня обдало холодом. Лицо мистера Фокса висело в оконной раме ожившей маской из коллекции Дорети. Красные реки лились по его щекам и стекали за воротник пальто. На веках поблескивали осколки стекла, и, моргая, он всякий раз вскрикивал. Наконец он высунул голову наружу, сбил с рамы остатки стекла, которые царапали ему череп, и, с трудом поднявшись на ноги, пропал. Я увидел снег, часть дерева, черное небо, белую луну.

Зажегся свет. Охваченный дрожью, я обернулся и увидел Спенсера, который успел добраться до выключателя и теперь спускался назад. Тереза сидела на корточках у дальней стены, раскинув руки, словно пыталась взлететь. Глаза у нее были закрыты, из груди вырывались хрюкающие рыдания, так сильно сотрясавшие все ее тело, что она чуть не повалилась на пол. Мы со Спенсером устремились к ней, помогли ей подняться и повели наверх.

Мы остались в передней, подальше от гигантских окон столовой. Спенсер принес воды и пачку соленых крекеров. Тереза все еще пребывала в оцепенении, но когда Спенсер протянул ей крекер, она его все-таки съела. Мы выглянули в фойе и прислушались.

– Что за чертовщина? – прошептал Спенсер.

– Не знаю, – ответил я. – Барбара больше не живет с мистером Фоксом, она живет здесь. Он пьет.

– Мой папа тоже пьет. Но он не сует голову в чужие окна.

– А мой папа не пьет, – сказала Тереза, желая нас поразить.

Она потянулась за очередным крекером. Ее всхлипы были такими тихими, что мы их не сразу услышали. На ресницах у нее висели слезинки. Как стеклышки, подумал я. Наконец в замке заскрежетали ключи, дверь распахнулась, и в переднюю, широко шагая, вошел доктор Дорети. Его череп посверкивал кристалликами льда, щеки разрумянились. Значит, он снова ездил в джипе с открытыми бортами.

– Ага, вот вы где! – проговорил он, снимая пальто, и бросил взгляд на Терезу. – Тереза! Что такое? Мэтти, что здесь произошло?

– Мистер Фокс, – сказал я. – Он сунул лицо в окно вашего подвала.

– Сунул… – Доктор Дорети вылупился на меня. – Что?!

– Барбара сказала, чтобы вы позвонили моей маме. Мистер Фокс выбил все окна в своем доме, и его никак не могли найти, а потом он пришел сюда. Он хотел войти, ну и…

Доктор Дорети оттолкнул меня и бросился к Терезе.

– С тобой все в порядке, детка? – пробормотал он, ощупывая ее шею и спину, словно проверяя, не ранена ли она. Тереза стояла в его объятиях как статуя. – Он ей ничего не сделал? Вас не тронул?

– Он не входил.

– Только лицо, – буркнул Спенсер.

Доктор Дорети поднялся, продолжая теребить волосы дочери.

– Где Барбара?

– Пошла его искать. Но это еще до того, как он пришел сюда. Она сказала, чтобы вы…

– Она оставила вас одних?!

Мы со Спенсером переглянулись и разом кивнули.

– Так, отсюда ни шагу, – твердо сказал доктор Дорети. Он оставил в покое Терезины волосы. – Не шастать. Не болтать. Не шуметь. Следите за окнами. Слушайте. Увидите что или услышите – собачий лай или что там еще – сразу зовите меня. Я пойду посмотрю, нет ли его внизу.

Доктор запер парадную дверь на засов и, прошмыгнув мимо нас, помчался в подвал. Он не взял ни лопаты, ни бейсбольной биты, ни даже фонарика. Не дай бог, взмолился я, сам того не ожидая, чтобы доктор его нашел. Мы стояли, смотрели и слушали.

– Как насчет того, чтобы в следующий раз переночевать в моем квартале? – прошептал Спенсер.

– Тсс! – шикнул я и, поражаясь собственной смелости, потрогал шею Терезы – там же, где доктор. Почувствовав биение пульса, я тотчас отдернул руку. Тереза сидела, как выключенный телевизор.

– Фил! – донесся снизу голос доктора. Ответа не последовало. Через несколько секунд он снова вошел в переднюю, расстегивая пальто. – Было что-нибудь?

Мы со Спенсером отрицательно покачали головами.

– Он не мог далеко уйти. Там столько крови. Пойду посмотрю во дворе.

Дорети распахнул парадную дверь, и мне открылась ночь, подернутая рябью, как вода над черным омутом. Я ощутил ее притягательность, учуял монстров, притаившихся в ее бездне.

– Оставайтесь здесь. Я рядом. – Нагнувшись, он приложился губами к Терезиному лбу, и тут мы все услышали это – визг тормозов машины, как-то уж слишком круто развернувшейся на обледенелой дороге.

Доктор Дорети вылетел из дому, размахивая руками и крича: «Барбара!» Не успел он спуститься с крыльца, как мы услышали хруст, похожий на треск мерзлых поленьев в огне. Потом еще один глухой удар, снова визг шин – и мертвая тишина.

– Пусть кто-нибудь скажет мне, что это почтовый ящик, – прошипел Спенсер мне в самое ухо.

Никто из нас не шелохнулся, только теперь Тереза и Спенсер стояли, соприкасаясь плечами.

Крик Барбары сначала был тихим, потом все громче и громче, пока не пронзил ночь воем сирены. В окрестных домах вспыхнул свет, а в темноте замаячили маленькие огоньки. Постепенно до меня стало доходить, что в дом надуло морозного воздуха. Спенсер посмотрел на меня, на Терезу и метнулся к выходу. Я за ним.

Барбара все еще сидела за рулем своего «пинто», стоявшего вкось поперек дороги. Из радиатора валил пар. В конусе света уличного фонаря была видна большая часть ее лица. Она даже не пыталась выйти из машины. Мы со Спенсером дружно заковыляли по сугробам, царапая голени о наст, и наконец выбрались на обочину. Доктор сидел на корточках возле чьих-то неуклюже раскинутых ног. Мы видели, как он встал, задержался взглядом на теле, затем рывком открыл дверцу и вытащил Барбару из машины. Поначалу она не сопротивлялась, но потом начала выть и брыкаться. Она выла без слов – просто выла, натужно дыша. Голос то забирал высоко, то падал, как будто она пела. Жаль, она не научила меня этому подпевать, подумал я, и вышел на дорогу. Я не знал, куда иду. Но зрелище Барбары, которая жалась к доктору, упираясь головой в его шею, меня разозлило. И по тому, как он ее держал – как-то по-отечески, – я понял, что отпускать ее он не собирается. Холод вошел в мои легкие словно лезвие циркулярной пилы.

Кругом зажужжали голоса. Я стоял шагах в десяти, пытаясь понять, что мне делать, как вдруг увидел, что доктор уронил руки и зашатался, как от удара кулаком. Барбара опустилась на колени. Я было решил, что она молится, но, когда она повернулась к свету, лицо у нее было красное, перекошенное, глаза смотрели в никуда. И тут она зарыдала. Постепенно до меня дошло, что жужжание голосов стихло.

Я увидел, как доктор одними губами произнес «Нет!» и снова закачался. Барбара выла. Меня стало медленно разворачивать.

В свете фар я сначала увидел Спенсера, ноги у него подгибались, руки хлопали как крылья, словно ему перерезали какие-то сухожилия. Я начал было что-то говорить – и тут мой взгляд упал туда, на что смотрел он.

Мистер Фокс лежал, закинув руки вверх, голова была свернута набок, осколки стекла испещряли его лицо, как иероглифы. Ноги местами были по-прежнему прикреплены к талии, но торчали под каким-то странным углом, а торса вообще почти не было – только брызги застывшей крови и сломанная кость на снегу.

Потом я увидел Терезу Дорети. Она стояла на коленях прямо в том месте, где у мистера Фокса раньше был живот, его мертвая точка, – юбка раскинулась парусом, руки у сердца, рот широко раскрыт.

1994

В двух кварталах впереди маячит свет, белесовато-оранжевый, словно кто-то разжег костер внутри сугроба. Так я и не выяснил, почему Восточно-бирмингемская районная библиотека по воскресеньям открывается ни свет ни заря. Знаю, что во времена моего детства заведующим там был один поляк, некто мистер Воровски, который говорил со скрипучим восточноевропейским акцентом, перетирая гласные между твердыми согласными. Он лишился обеих ног при аварии на сборочном конвейере. Я помню культяшки, торчавшие из его штанин: голые и розовые, они гладко поблескивали в антисептическом библиотечном свете. Помню скрежет его электрической инвалидной коляски, оставлявшей черные борозды на грязно-сером ковре. Ума не приложу, как он с конвейера попал в библиотеку, а из сугубо польского квартала Хэмтрэмк недалеко от центра Детройта – в тот «осиный»[65] мир, в котором я вырос. Однако вслед за ним сюда перекочевали две польские булочные, они пристроились по обе стороны библиотеки и по воскресеньям тоже открывались ни свет ни заря.

Три-четыре раза в год отец будил нас с братом в пятом часу утра, запихивал в пальто и вез по этим темным улицам мимо темных домов с призрачными кустами и широкими парадными лестницами, оккупированными узкоглазыми кошками. Было что-то магическое в этих предутренних поездках в библиотеку. Отец обычно располагался в аудиотеке, а я бродил между стеллажами, перебирая пальцами корешки книг и сличая свои отражения в стекле каждого эркера, по мере того как они растворялись в свете наступающего дня. В такие дни я всегда старался занять один из желтых «бобовников»[66] в центре читального зала. Так Дорети не могли бы меня не заметить. Они приезжали сюда каждое воскресенье без перебоев. Мистер Воровски поведал как-то моему отцу, что все трое – доктор и мать с грудным младенцем – ожидали у входа в пять пятнадцать утра в первое воскресенье после рождения Терезы.

Теперь в библиотеке появились бесшумные стеклянные двери и флигель с окнами во всю стену, которого я еще не видел, протянувшийся от левой стены старого здания до конца пустыря, где раньше находилась одна из польских булочных. Вторая булочная осталась на месте, хотя, кажется, была закрыта.

Я честно пытался заснуть. Лег в полтретьего и провалялся почти до четырех, но даже не вздремнул. Перед глазами стояла Тереза – как она выступает из темноты и заключает меня в ледяные объятия. В голове снова и снова прокручивался рассказ Спенсера, его суровое пылающее лицо парило надо мной, шевеля губами. Изредка в номер, прихрамывая и взмахивая тростью, заглядывал Джон Гоблин. Я включил свет. Все переживания, связанные с тем, что я установил местонахождение Спенсера, выслушал эту жуткую историю, увидел его чуть ли не дарующим спасение в обществе людей, явно его ценивших, настолько меня взбудоражили, что мне стало не до сна. Я поднялся с постели, залез в свою спортивную сумку и извлек синий блокнот, который Тереза отдала мне в нашу последнюю встречу. Верхнее колечко на корешке давно отвалилось. Обложка сплошь исцарапана и заляпана черными кляксами. Когда-то я считал, что в этом блокноте можно найти ключ ко всему. Впрочем, я и сейчас так считаю. Но мне все же не удалось расшифровать каракули, покрывающие каждую страницу. Тереза писала и на полях, и на кармашках, забитых пачками испещренных пометками карт Окленда, Макоума и центрального Детройта. В ее записях не могли разобраться ни доктор, ни полиция. Иногда я открываю этот блокнот и вычитываю нараспев тот или иной набор слов, расшифровывая их почти как заклинания.

В то утро я, наверное, в тысячный раз ворошил страницы и наткнулся на то место, где впервые упоминается мое имя. Подчеркнутое красным, оно стояло среди записей, похожих на поуличную перепись торговых и прочих предприятий в радиусе трех миль от наших домов. Там были и «Бургер-Кинг», и «Крюгер», и «Строе», и «Мини-Майкс», и «Эврис». Мое имя значилось под «Эврис», хотя с Терезой я там никогда не бывал. После каждого пункта – исключая мое имя – «магическим маркером» была нарисована маленькая рожица с точками вместо глаз и зубчатым, как у тыквенной головы, ртом. На полях справа красовалось что-то вроде сталактита или копья острием вниз, а рядом – столбиком, как разгадка невидимого кроссворда, были выведены слова «потерянный» и «дома».

Я перелистнул еще несколько страниц и остановился на той, где Тереза тщательно выбелила стандартную разлиновку, изобразив нечто вроде рельефной карты пустоты. И в центре этой пустоты плавает имя Барбары Фокс, выведенное жирными черными печатными буквами. И тут меня осеняет – в который уже раз, – что даже единственная моя знаменитая творческая идея и та не была моей собственной. Во многом я позаимствовал ее из этого блокнота, хотя один бог знает, что Тереза пыталась этим выразить. Без четверти пять я еще бодрствовал и не мог усидеть на месте. Натянув на себя все имеющиеся у меня футболки, свитер и пальто, я забросил в рюкзак Терезин блокнот и вышел на обжигающий холод. Утро было сверхъестественно ясным из-за обилия снега, залитого светом уличных фонарей. Проезжая мимо начальной школы Фила Харта, я увидел, что там все по-прежнему: тот же красный кирпич, та же продолговатая асфальтированная площадка, два таких же одинаковых футбольных поля и те же вековые клены. Я зарулил на длинную круговую подъездную аллею, где ежедневно к концу занятий вытягивалась вереница автобусов, развозивших учеников по домам, и вспомнил, как из громкоговорителя звучал измученный, прерывающийся голос миссис Джапп. Оттуда я подался к Шейн-парку и, покружив вокруг него, вспомнил о библиотеке.

В тот самый миг, когда я толкаю стеклянную дверь и из нее веет теплом, меня пронзает предчувствие: Тереза может быть здесь. В каком-то смысле более вероятно, что я найду ее здесь, чем где-либо еще: свернувшись калачиком и подложив под себя ноги, она будет сидеть на «бобовнике» и читать какой-нибудь толстый роман девятнадцатого века в твердой обложке. Тогда, в самом начале 1977 года, главным образом из желания досадить отцу, она читала «Сияние».[67] Я это помню, потому что на тисненой серебристой обложке этой книги было изображено лицо ребенка без глаз, без носа и без рта – пустое белое пятно с кудряшками на темечке. Помню, как я собрался было подойти к Терезе, но на полпути раздумал, потому что не хотел приближаться к этому лицу. Оно казалось пористым, как губка, и способным поглотить меня целиком. Но, окинув взглядом старый читальный зал, я понимаю, что предчувствие было ложным. Трое седых мужчин за письменными столами у окна разом вскидывают на меня недовольные лица с красными глазами, и я чуть не смеюсь в голос. Они похожи на забытых мужей трех макбетовских ведьм, которых жены оставили на хранение вместе с их воскресными газетами, с тем чтобы самим беспрепятственно заниматься колдовством на проклятых вересковых болотах. Пару секунд спустя один из них рявкает:

– Да закройте вы эту чертову дверь! – и я закрываю, щурясь от яркого флуоресцентного света.

Всю свою жизнь, даже в Луисвилле, я любил библиотеки, хотя и не только из-за книг, и не из-за мистического библиотечного запаха, перед которым так благоговел мой отец. Я рыскал по библиотеке подобно ныряльщикам, ищущим затонувшие корабли, не разыскивая ничего конкретного – просто что-нибудь старое, замшелое и отчасти, пожалуй, даже бессмысленное, чего я еще не знал. Ни одна книжка из тех, что я вижу перед собой сейчас, не обладает такого рода соблазном. Подозреваю, в них даже нет контрольных карточек, дающих ключи к тому, чьих жизней они коснулись до меня.

Новый флигель оказался компьютерным залом с длинным рядом столов и без единой книги. Шкафов с каталожными карточками, когда-то отделявших часть вестибюля, теперь нет. Грязно-серый ковер уступил место красному напольному покрытию с густым ворсом. Ячейки на стендах рядом с вешалкой ломятся от рекламных проспектов постановок любительского театра, а также программок собраний организаций анонимных алкоголиков и противников абортов. На ближайшем столе под табличкой «Выдается на две недели» красуются разложенные веером бестселлеры. Я затравленно озираюсь.

– Хитклиф?[68] – окликает шелковый голос из-за «Театра шедевров», и я бросаю взгляд в сторону стола выдачи.

Позади него рядом с компьютером стоит стройная брюнетка лет тридцати, отпивая глоток из черной кружки с оранжевой надписью «Рррр!». Она немного выше меня, края чуть тронутых помадой губ загибаются вверх, как янтарь от огня. На ней свободный, мягкий на вид белый свитер. Волосы в естественном беспорядке падают на плечи.

– Что, простите? – спрашиваю я, непонимающе качая головой.

– Вы ведь с вересковых пустошей? Явились меня похитить? – На ее губах мелькнула отнюдь не официальная дружеская улыбка.

– На ваше счастье, нет, – бормочу я.

То, что со мной вот так с ходу начинает кокетничать женщина, да еще в такой знаменательный момент моей жизни, это пока самое смешное, что произошло за последний уикенд.

Женщина легонько хлопает в ладоши.

– Ну и ладно. Просто я люблю роковых мужчин. – Ее глаза вспыхивают каким-то неживым светом – наверное, это из-за очков. – Элизабет Финдли, старший библиотекарь. Да, сначала имя, потом должность. Меня это больше устраивает. Вы можете называть меня Элиза.

К моим оцепеневшим конечностям возвращается чувствительность, легкие привыкают к книжной тяжести библиотечного воздуха. Эта женщина выглядит здесь гораздо более экзотично и неуместно, чем когда-то мистер Воровски.

– Вы чересчур жизнерадостны для восточного Бирмингема, штат Мичиган, в столь ранний час воскресного утра, – говорю я.

– В разгар этой мерзкой зимы, – подхватывает Элиза, – да еще при сломанной кофеварке.

Щелкнув по экрану компьютера, она устремляет на меня смущающе фамильярный взгляд, в котором есть что-то и от голода, и от надежды, и от обиды, но ни того ни другого конкретно. Я кожей чувствую, как по залу распространяется патентованная мэтти-родсовская стеснительность. Я открываю рот, не зная, что сказать, и девушка меня опережает.

– Так кто же он, этот странник, думает Элиза, заблудший в ее царство и похожий на человека, только что вернувшегося из чужеземного плена?

Я пытаюсь вспомнить, когда в последний раз флиртовал с женщиной. Если б я мог вырваться из вечного плена своих мыслей, то, может, и не отказался бы закрутить роман с этой особой. Пару раз такое со мной случалось. Но смысл?

– Я могу вам помочь? – спрашивает она чуть более официально. Очевидно, я слишком долго простоял, не сказав ни слова.

– Только после многих лет упорных тренировок, – отвечаю я, и она снова улыбается. – Я ищу человека.

– А мы что – не люди?

– Я ищу умершего. У вас есть некрологи из газеты «Свободная пресса» в микрофильмах?

– На диске. В хронологическом порядке. Какой год вам нужен?

– О! – восклицаю я, просто чтобы немного сбавить темп, но тут к горлу подступает тошнота, и я хватаюсь за стол.

– Не хотите чаю или, может, воды? – спрашивает Элиза. – Что-то вы жутко побледнели, мой новый роковой друг.

– Девяносто первый, – говорю я в сомнении. – Может, девяносто второй. Нет, наверное, все-таки девяносто первый.

Она за считаные секунды находит нужный диск в картотеке за ее спиной.

– Здесь все сведения по большому Детройту из газеты за тот год. Помощь нужна?

Мой взгляд блуждает по ее глубоким карим глазам, по изогнутым губам.

– Нет, спасибо. Я разберусь.

Элиза пожимает плечами и снова переходит на официальный тон. Кажется, она слегка разочарована, и это меня несколько удивляет.

– Почему вы не хотите сказать, кого вы ищете? Могут быть и другие источники.

– Не хочу вас утруждать.

– А у меня что, такой занятой вид?

– Колина Дорети, – говорю я, обрывая зрительный контакт. – Он погиб в автокатастрофе.

– Доктора Колина Дорети?

Я делаю глубокий вдох, чтобы сердце не пробило дыру в груди:

– Вы его знали?

– А вы? – спрашивает Элиза с удивлением и любопытством. – Мы здесь все его знали. Он был нашим постоянным воскресным посетителем. Мы даже отправляли богослужение в память о нем – там, в новом компьютерном зале.

– А он… – начинаю я, но слова вылетают так быстро, что мне кажется, я их выплевываю. – Он приводил с собой дочь?

– Терезу?

Колени у меня подгибаются, и я опускаюсь на красный ковер.

– О, вы пьяны, сэр? – вопрошает Элиза. – Если так, то вам придется покинуть помещение.

– Вы знаете Терезу Дорети? – подаю я голос с пола.

Элиза меня изучает. Я жду, когда она или вызовет полицию, или крикнет охрану или трех старичков с газетами. Но вместо этого она выходит из-за стола выдачи и опускается рядом со мной на колени. Ее черная юбка слегка задралась. По разного рода причинам – место, доктор, жена, а теперь еще и эта женщина – у меня начинает ломить за грудиной.

– Я ни разу ее не видела. Обычно доктор сам выбирал для нее книги. – Элиза продолжает меня разглядывать. – Знаете, по-моему, пора попробовать подняться на ноги. – Она встает первая и протягивает мне руку, юбка опускается на место. – Вы что, здесь выросли?

Рука Элизы проскальзывает в мою ладонь, рывок – и я снова на ногах.

– Да, в Трое. Мое имя – Мэтти Родс.

К моему изумлению, она начинает хватать ртом воздух. Глаза горят, челюсть отвисла.

– Так вы тот самый мальчик? О господи, да я же вас знаю!

Кондиционер гонит тепло и гудит. Старики за газетным столом шевелятся, шуршат страницами.

– Очевидно, вы тоже здесь выросли, – лепечу я.

– Господи боже мой, да в западном Блумфилде! Мне тогда было двенадцать лет. Я все о вас знала.

– Не может быть! – У меня начинают дрожать мышцы ног.

Элиза смотрит на меня еще несколько секунд и наконец говорит:

– Кажется, я смогу вам помочь.

С трудом передвигая трясущиеся ноги, я плетусь за ней вдоль длинного ряда пластиковых стеллажей. Сосны и сугробы за высоким узким окном в конце прохода зарумянились в лучах восходящего солнца. Мы останавливаемся, и я поднимаю глаза. Вот и она – выпучила на меня свои жуткие пустые глазницы. Я снова наклоняю голову, едва не впилившись лбом в книжный шкаф. Я ей-богу слышу, как скрежещет мое чувство равновесия – словно шестеренки дедовских часов. Тик-так. Неужели жизнь и правда не замирает ни на секунду?

То ли доктор Дорети собственноручно повесил сюда эту зубастую маску, то ли дал указание, потому что она наклонена влево точно под тем же углом, что и раньше, клыки из слоновой кости сверкают, черная пасть заглатывает свет. Я пячусь назад и вспоминаю, что пора закрыть собственный рот. И тут вдруг старый страх отступает, оставляя привкус неподслащенного какао – горький, но с примесью обещания сладости – или памяти о ней. Эта маска висела в доме Терезы как оберег, но, судя по всему, она ни от чего не защитила ни самого доктора, ни его дочь. И, как и я, была отправлена в ссылку.

– Здорово, дружище! – говорю я. Взгляд отрывается на удивление легко, и это меня даже оскорбляет.

Элиза наблюдает за мной, свесив голову почти под тем же углом, что и маска. Взгляд у нее обеспокоенный, но в то же время любопытный. Так на меня обычно смотрела Лора до того, как ее стала бесить моя нерешительность.

– Что-то не так? – спрашивает Элиза.

Я с усилием выжимаю из себя улыбку.

– Страшилка из детства, – объясняю я, кивая на маску. – Эта штука была моим вечным кошмаром. Когда-то она висела в гостиной у Дорети.

Под зубастой маской – табличка в золотой рамке с надписью: «Моим соратникам, ловцам воскресных рассветов, для защиты от всяческих бед и напастей». Рядом с табличкой – фотография доктора Дорети в траурной рамке. Все тот же лысый череп, взгляд в точности такой, каким он мне запомнился, – суровый и безжалостный. Я чуть не принял даты его жизни за индекс по десятичному каталогу Дьюи:[69] 1942–1990.

В другой рамке чуть ниже помещен тот самый некролог, ради которого я сюда пришел, датированный 11 ноября 1990 года. В этом некрологе доктора называют «выдающимся филантропом» в связи с тем, что он основал два стипендиальных фонда для местных студентов.

«В последние восемнадцать лет своей жизни доктор Дорети по выходным дням посвящал пятнадцать часов работе в бесплатной клинике, основанной с его помощью в одном из самых проблемных районов города. После себя он оставил любящую жену Барбару и дочь Терезу».

– Вы не знаете, что было причиной несчастного случая? – спрашиваю немного погодя.

– Пьянство, говорят.

– Не может быть. Я хорошо его знал. Не могу представить его пьяным.

– Правда? Но здесь это никого не удивило.

Нет, не это я хотел услышать. Мысль о том, что доктор был тайным алкоголиком, почему-то огорчает меня гораздо больше, чем его смерть. Я стою там еще с минуту, чувствуя себя как родственник на церемонии прощания с покойным, разве что, при всем моем сожалении, я знаю, что никогда не буду особенно скорбеть по поводу кончины этого человека, хотя ненавидеть его уже не имеет смысла.

– А как Барбара все это перенесла?

– Кто-кто? – в недоумении моргает Элиза.

– О, жена доктора. Терезина… – Мачеха, полагаю, но у меня язык не поворачивается это произнести.

– Никогда ее не видела. И не слышала, чтобы он когда-либо о ней упоминал.

Я закрываю глаза, теша себя надеждой, что хотя бы Барбара благополучно уехала и сидит сейчас где-нибудь возле хижины под солнцем, что-нибудь мастерит и поет свои песни.

– Так вот что вам было нужно, – доносится до меня голос Элизы.

Я открываю глаза.

– Того, что мне нужно, возможно, уже нет в этом мире.

Элиза вскидывает брови и улыбается, но с опаской – на тот случай, если я не пошутил. И тут в одном из моих «я» вдруг просыпается желание срочно вернуться назад, поселиться в каком-нибудь иглу и попросить эту женщину привозить мне иногда кофе и книги.

– Вообще-то я разыскиваю Терезу.

– М-м-м… – тянет Элиза, не двигаясь с места, и это выбивает меня из колеи.

– Что это значит?

– Просто… просто вспоминаю, что мне известно о вашей истории, вот и все.

– Стало быть, иглу мне не светит, – бормочу я и заливаюсь краской.

– Что? – спрашивает Элиза, глядя на меня во все глаза.

– Ничего, простите.

Я двигаюсь назад по проходу между стеллажами. А когда дохожу до стола с бестселлерами, Элиза окликает меня театральным шепотом. Обернувшись, я вижу, что она уже стоит у своего стола, но продолжает на меня смотреть.

– Мистер Родс, вам очень надо ее найти, да?

Я киваю.

– Я пробуду здесь еще несколько часов. Зайдите на всякий случай, ладно? А я тут покопаюсь немного. По-моему, кое-что у меня для вас найдется.

– Вы уверены?

Она усмехается:

– Вы несомненно были одним из самых легендарных персонажей легендарной зимы семьдесят седьмого года. Мне всегда было интересно, чем это все обернулось.

– Мне тоже, – бросаю я и, пока она не поняла, что я не в состоянии ответить на ее усмешку, толкаю дверь и выпихиваю себя под снег.

На Вудвордском проезде был открыт Международный блинный дом (МБД), на парковку с чавканьем заезжали машины. Раз уж мне все равно не спать, то надо хотя бы выпить кофе, а может, и перекусить. Я ставлю машину в дальнем углу автостоянки МБД, перехожу вброд снежное месиво, распахиваю двойную стеклянную дверь и шмыгаю в оранжевую пластиковую кабинку. В одно мгновение у меня на линии прямой видимости возникает лицо. Яблочное по форме, яблочное по цвету. Чуть приоткрытый рот образует вертикальный овал. Помню я эти сонные, расплывчатые лица у девиц в старших классах. Они всегда нагоняли на меня тоску.

– Выбрали что-нибудь?

– Блинчики с яблоками, сосиску и кофе побольше, сколько сможете унести.

– Похоже, вы месяц не спали, – бросает официантка, выхватив у меня меню. – Может, вам не нужен кофе?

– Мне не нужен сон – я выше сна, – изрекаю я.

– Окей-мокей! – хмыкает она и исчезает.

Я думаю о докторе – как он тихо напивается в машине на пути к смерти, какой он никогда бы себе не пожелал. Представляю, как Тереза, проплывая рядом, обнаруживает второго мертвого родителя, и чувствую, что мне просто до зарезу необходимо ее найти. Приносят блинчики, и я закрываю глаза.

Тут возвращается официантка и начинает меня тормошить.

– Сэр? – окликает она. Я открываю глаза и щурюсь. Белое зимнее солнце отсвечивает от капотов машин и обледенелых улиц. – Простите, сэр, но здесь нельзя спать. Нам нужны столы. Там очередь.

– Я заснул, – выговариваю я с трудом. Такое ощущение, что слова обложены пухом.

Официантка закатывает глаза.

– Сэр, нам правда…

– Который час?

– Десять минут десятого.

– О господи! – бормочу я, вытряхивая из кошелька банкноты, и пулей вылетаю из кабинки.

– А завтрак! – кричит она мне вдогонку. – Я не говорила, что вы не должны его есть.

Добраться из Бирмингема до аэропорта за пятнадцать минут практически нереально, но я жму во весь опор, разбрасывая позади красные искры. У меня нет времени думать ни о чем другом, кроме реакции Лоры на мое отсутствие, когда она сойдет с самолета. Окна в машине открыты, и морозный воздух лезвием скользит по щекам, сбривая усталость.

В аэропорту я вбуксовываю на парковку, гоню в терминал и подбегаю к воротам, успевая увидеть, как самолет доползает до конца посадочной полосы и со вздохом останавливается. В последний раз Лора вставала в 6:48 утра, наверное, еще в школе, так что ее настроение оптимизма мне не внушает. Я представляю, как моя измученная жена одиноко спускается по трапу.

Первым самолет покидает бизнесмен средних лет, его седая шевелюра с одного боку примята – видимо, он сидел, прижавшись головой к окну, галстук ослаблен, но аккуратно заправлен под воротничок. За ним выходят отец и сын, оба с заспанными глазами и в футболках луисвилльской баскетбольной команды «Кардинал». Их встречает женщина в сдвинутой на лоб лыжной маске. Замыкают шествие несколько человек обслуживающего персонала, суетящихся вокруг визгливого пятилетнего мальчонки в инвалидной коляске. Очевидно, этот ранний воскресный рейс на Детройт не пользуется особой популярностью. Один я стою тут, подпирая колонну, и слушаю, как колотится мое сердце. Проходит еще десять минут, прежде чем я позволяю себе признать, что Лора не прилетела.

Не знаю, что и думать, хотя надо было это предвидеть. Я отправляюсь к ближайшему ряду таксофонов, набираю код карты, но пальцы не слушаются. Дозваниваюсь я только с шестой попытки. Телефон у меня дома звонит, звонит и звонит. Не отвечает ни Лора, ни автоответчик. Отсчитав тридцать гудков, я вешаю трубку и стою столбом. Ощущение – как у полярника в тот момент, когда его корабль исчезает за горизонтом.

«Ладно, хорошо», – говорю я себе.

В машине на обратном пути к мотелю эмоциональный наркоз постепенно отходит, и по всей коже начинают покалывать крохотные иголочки ужаса. «Хорошо», – снова бормочу я себе под нос. Наверняка она у Кейси. Кейси – толстая сорокалетнаяя женщина с длинной черной косой, она играет на мандолине в Лорином бэнде и распевает шуточные песенки на манер псалмов. Из всех подруг моей жены она относится ко мне хуже всего. Где-то с месяц назад мы с Кейси сидели после Лориного шоу в баре клуба «Секретариат» с обитыми синим бархатом стенами и смотрели, как Лора напивается. Когда она, пошатываясь, встала, чтобы пойти освежиться, мы смотрели, как ее бросает от столика к столику – словно она шла по палубе корабля во время сильной бортовой качки, хватаясь за спинки стульев, за плечи случайных людей, чтобы ненароком не скатиться за борт. Именно тогда Кейси повернулась ко мне и резанула:

– Ты относишься к ней скорее как сосед, а не муж.

Я чуть не выронил стакан с пивом. Мне захотелось встать и уйти. Но вместо этого я спросил:

– Это она так считает?

– Лора вряд ли понимает, в чем разница, Мэтти, – ответила Кейси на удивление мирным тоном.

Мой брак трещит по швам. Надо ближайшим же рейсом лететь в Луисвилл, чтобы к полудню быть дома – прежде чем они погрузят Лорины шмотки в пикап Кейси. Я затащу Лору на диван, сяду рядом и скажу… Что скажу? Что я разыскал своего старого лучшего друга, которому я нужен не больше, чем ей? Что откопал свое детство и обнаружил там вечную мерзлоту, сумрак и многоголосое эхо?

Заехав на парковку мотеля, я просиживаю в машине минут по меньшей мере пять, прежде чем соображаю выключить двигатель. И еще две, прежде чем открываю дверь, и тут до меня доходит, что рядом непрерывным гудком сигналит раздолбанный синий «бьюик». За рулем сидит Спенсер.

1977

После смерти мистера Фокса Тереза совсем исчезла. Мои родители сказали, что доктор и Барбара явились на похороны вместе, но Терезы с ними не было. Миссис Фокс тоже приехала и перед заупокойной службой у могилы пыталась поговорить с Барбарой, но та лишь крепче прижалась к доктору и тихо плакала, глядя на голые клены. Тогда она подошла к моей матери, и на протяжении всей церемонии они стояли, держась за руки.

– Синтия совсем не изменилась, – сказала мама за ужином в тот вечер.

– Прошло ведь всего три года, – заметил отец.

– Почти четыре.

Я мало что помню о миссис Фокс, кроме того, что она занималась макраме и плела огромные корзинки для висячих цветов, а еще – что у нее были длинные рыжие волосы, которые в беспорядке лежали на спине и торчали во все стороны, словно выброшенные прибоем водоросли. Я знал, что она давно уехала, оставив тщетные попытки заставить мистера Фокса бросить пить. К тому времени Барбара уже училась в колледже, но все равно говорила, что мать их бросила.

После похорон я каждый день подолгу простаивал на автобусной остановке, устремив взгляд на то место между кленами, где обычно появлялась Тереза, когда шла в школу. Но она так и не появилась.

За все то время мы со Спенсером дважды предпринимали попытки ее повидать. Один раз в субботу после полудня упросили моего отца притормозить у ее дома по пути в «Мини-Майкс». Позвонили в дверь, но никто не открыл, и мы зашагали назад. Подвальное окно было восстановлено. Все шторы в доме задернуты, а сам двор производил впечатление церковного кладбища. Спенсер поплелся к машине, я же снова взлетел на крыльцо, позвонил еще раз и хотел было побежать назад, как вдруг дверь распахнулась. Передо мной стоял доктор в махровом халате, с чашкой кофе в руке. Он был небрит и, казалось, не спал целую вечность.

– Она не готова к вам выйти, – сказал он, даже не поздоровавшись.

– А вы ее попросите, – выпалил из-за моей спины подоспевший Спенсер.

Я весь напрягся. Его наглый тон был для меня полной неожиданностью.

Но доктор только улыбнулся своей арктической улыбкой и сказал твердое «Нет».

Когда он стал закрывать дверь, я инстинктивно выставил руку и оттолкнул ее назад. Потом уставился на эту самую руку, поражаясь тому, что сделал. Однако этот поступок вызвал у меня необычайно приятное опьянение, как будто я выдавил из себя что-то ядовитое.

В проеме снова появилась физиономия доктора.

– Можно поздороваться с Барбарой? – спросил я.

Он со вздохом наклонился в сторону гостиной и крикнул:

– Барб, поздоровайся с Мэтти.

– Привет, Мэтти! – раздался голос Барбары.

К дверям она не вышла. Доктор кивнул, помахал рукой – то ли нам, то ли моему отцу, который стоял возле машины, наблюдая за происходящим, – и запер дверь.

Второй раз мы пришли ночью и решили не уходить, пока нас не впустят в дом. Спенсер ночевал у нас, и мы с ним сидели в моей комнате, по очереди гоняя машинку по единственной работающей дорожке моего автотрека «Тайко». В отсутствие Терезы мы со Спенсером все больше и больше времени проводили вместе, но говорили все меньше и меньше. На перемене мы просто стояли рядом среди заплат грязного снега у края асфальтовой площадки, медленно изгибаясь в одну сторону, словно две березы, тянущиеся к одному и тому же источнику мертвого света.

Та ночь была первой из тех четырех, что Спенсер должен был провести у нас дома. Миссис Франклин, когда его привезла, сообщила моей матери, что продолжает операцию по «спасению брака». В ответ мать промурлыкала несколько избитых, но искренних слов сочувствия, которые она давно заучила, но ей явно было неловко. Я покосился на Спенсера, и он пожал плечами.

– Они едут на озеро Святой Клары, а потом на танцы. Иногда им весело.

После двухчасовых манипуляций с пультом автотрека я пошел в туалет и остановился в холле. Из гостиной до меня донеслись приглушенные голоса родителей. Дверь в гостиную они закрывали только в тех случаях, когда их разговор не предназначался для моих ушей, поэтому я подкрался к двери и стал слушать. Спенсер выглянул из моей комнаты и на цыпочках подошел ко мне.

– Синтия правда все это видела? – спросил отец.

Мать вздохнула.

– Нет. Колин никого не пускает в дом. Барбаре пришлось встречаться с ней в «Эврис-Дели».

– По крайней мере, они хоть наконец поговорили.

– Какое там… – Мать снова вздохнула, вздох был тяжелый и долгий, и я понял, что она плачет. – Ох, Джо! Синтия говорит, Барбара даже не прикоснулась к еде – только сидела и плакала. И еще курила. Ты когда-нибудь видел, чтобы Королева свежего воздуха Барбара Фокс курила?

Мышцы у меня на ребрах зашевелились как живые и начали сжиматься. Спенсер уселся рядом со мной на ковер и прислонился к стене. В последнее время высматривание и подслушивание стало нашим главным общим делом.

– Когда это случилось? – спросил отец.

– Дня два-три назад, по-моему. Тереза, едва проснувшись, встала с постели и искромсала бритвой все шторы в доме. А потом развесила повсюду обрывки ткани, словно это были шкуры животных или что-то в этом Родс. По словам Барбары, Тереза с тех пор все время лежит под пледом в своей комнате, прижав лицо к окну. А по ночам у нее бывают приступы плача.

– О господи, – прошептал отец.

– Колин заставляет ее раз в день вставать с постели и принимать ванну. Барбара говорит, она все время поет.

– Что поет?

– А черт ее знает, Джо. Поет и все. Уставится на стену и поет. Барбаре приходится ее мыть – сама она не в состоянии.

– Может, нам к ним сходить? Вдруг мы сможем что-нибудь сделать.

– Если и сможем, он все равно нас не впустит, – вздохнула мать.

У меня бешено затряслась голова. Я посмотрел на Спенсера. Красные кроссовки так плотно сидели на его сдвинутых ногах, как будто к ним приросли. Я знал, о чем он думает. Мы давно привыкли к монументальной молчаливости Терезы. Но мысль о том, что она исполосовала шторы и плачет по ночам, вызвала какое-то совсем новое беспокойство. Родители умолкли; немного погодя я сделал знак Спенсеру и мы тихонько прошмыгнули в мою комнату. Какое-то время мы в полной амуниции лежали на своих койках, с головой укрывшись одеялом.

– Надо срочно что-то делать, – донесся с нижнего яруса голос Спенсера.

Я понимал, что он прав. У меня тоже возникли кое-какие идеи, но все они казались детскими, и я сомневался, что они помогут Терезе поправиться.

– Отец не в силах ей помочь, – сказал я.

– Если мы сейчас ничего не сделаем, то другого шанса, может, и не будет, – перебил Спенсер. – Она просто умрет.

Я проигнорировал его слова, продолжая прерванную мысль.

– Он не знает как.

– Она ненавидит Барбару, – сказал Спенсер.

– Уже нет, – поправил я. – Но Барбара только что задавила собственного отца, так что от нее сейчас никакого толку.

– Точно, – согласился Спенсер.

– Так что же мы будем делать, когда туда попадем?

Если бы не шуршание простыней, я бы, пожалуй, решил, что Спенсер заснул, – так долго он не отвечал. Наконец он спросил:

– Твои родители вообще когда-нибудь ложатся спать?

Отец просто места себе не находил, шастал по всему дому: то пойдет в гостиную, то в коридор. Пару раз он останавливался у моей двери, но не входил. Потом зашел в спальню, где была мама, но сразу же вышел. Светящиеся зеленые стрелки-ракеты на моих настольных часах в виде Солнечной системы, показывали два часа утра, когда я услышал знакомый скрип родительской кровати и понял, что папочка наконец угомонился. Не сговариваясь, мы со Спенсером натянули куртки, прошмыгнули в парадную дверь и двинулись к дому Терезы.

Улица после недели дождей превратилась в грязное месиво. На уроках нам рассказывали об океанах по щиколотку глубиной, заливавших землю в меловой период, и о гигантских чудовищах, шлепавших по перегретому миру, вымирая на ходу. Так что на время нашей прогулки мы со Спенсером превратились в бронтозавров, разгребающих прошлогодние листья, с хлюпаньем протаптывая себе путь к вымиранию под кремнисто-серой луной.

У подножия холма, поднимающегося к дому Дорети, Спенсер поскользнулся и плюхнулся животом в грязь.

– Ненавижу пригороды, – пробурчал он, поднявшись на ноги, и принялся горстями собирать грязь со свитера и джинсов. Эта процедура была в самом разгаре, когда мы дошли до границы патио[70] Дорети.

Я указал на видневшееся между кленами иллюминаторное окно Терезы.

– Ладно, горожанин, давай ее разбудим, – проговорил я, и у меня задрожали пальцы, но не от холода.

Спенсер пристально посмотрел мне в глаза; с ладони у него капала грязь, лицо приняло то же самое выражение решимости, которое я увидел в то утро, когда мы с ним познакомились и совершили наш первый забег в «прицепинге». Но тогда оно было озорным, а не печальным. Спенсер поднял руку в положение вбрасывания, и ручеек грязи потек по внутренней стороне запястья, словно йод, намечающий вену.

– Готов? – спросил он.

Я кивнул. Он бросил.

Комок грязи шлепнулся в стекло иллюминатора, и мы оба припали к земле. По-моему, я даже прикрыл голову руками, как нас учили делать в случае торнадо. И затаил дыхание. Но когда я посмотрел на дом, там не было ни света, ни движения.

Набрав грязи для своей бомбочки, я вскочил на ноги. На ощупь она была тяжелая и скользкая, как свиная печень в формальдегиде. Я с размаху запустил ее в окно. Она шмякнулась в кедровый наличник, и тут что-то зашуршало в кустах позади нас. Мы разом оглянулись, но ничего не увидели. Терезы не было. Или же она просто не хотела показываться. Меня вдруг охватила ярость. Я вспомнил истекающее кровью лицо мистера Фокса, и мне захотелось вломиться в иллюминаторное окно и завизжать, перефразируя одного из трех поросят: «Именем щетинки, впустите братца свинку!»

– Можно поджечь дом, – сказал Спенсер.

– А у тебя есть спички?

Он шутил – как бы. Я тоже. Как бы. Но я хотел войти в дом. Я должен был во что бы то ни стало увидеть Терезу, и это желание нарастало, распирая меня, как гелий, нагнетаемый в воздушный шар.

– Может, они в подвале, – предположил я. – Спорим, он их там прячет?

Спенсер посмотрел на меня с таким интересом, как будто я задымился от сдвига по фазе.

– Знаешь, Мэтти, я, конечно, могу допустить, что доктор такой же большой идиот, как и ты, но он не Снеговик. И не будет держать Барбару с Терезой под замком в подвале. Там холодно. Хватит, пошли.

– Да заткнись ты! – отрезал я, и он снова уставился на меня в изумлении.

Мало-помалу между нами воцарилось молчание. Меня это еще больше взбесило. Мы удрали из дому, мы штурмовали ворота крепости Дорети, а доктор даже не удосужился пустить в ход свои оборонительные средства. Как будто мы мертвые, подумал я. Снеговик убил нас незаметно для нас самих, и теперь мы дрейфовали по его невидимому миру, бессильные на что-либо повлиять. Я скучал по Терезе. Я уже забыл, что такое переброситься с ней парой слов или хотя бы перехватить ее взгляд из другого конца класса. Мне нравилось перехватывать ее взгляды. И наверное, я все-таки любил ее, не имея ни малейшего представления, что это значит, кроме того, что это совсем не то, что я испытывал по отношению к матери, к Барбаре или к кому-либо еще, и что из-за этого я чувствовал себя несчастным.

– Ладно, давай возвращаться, – сказал я. – Надо будет придумать что-нибудь еще.

Спенсер кивнул, и мы двинулись вниз по холму.

На следующий день в школе царил хаос. Мисс Эйр в третий раз за две недели не явилась на занятия, никого не предупредив заранее. Она поставила дирекцию перед фактом только за несколько секунд до звонка, так что миссис Джапп пришлось срочно искать замену и сидеть с нами до прибытия оной.

– А что, мисс Эйр заболела? – спросил я миссис Джапп. – Опять челюсть сломала?

Под вечной маской персикового макияжа миссис Джапп выглядела такой же измученной, как и все остальные взрослые, которых я знал.

– Даже не знаю, Мэтти. Я вообще не знаю, что с ней происходит, кроме того, что это был необычайно трудный год. Необычайно трудный. Нам всем нужно время.

«Заместилка» оказалась бабулей под шестьдесят; весь первый урок она посвятила конфискации бумажных самолетиков, а остаток дня увертывалась от массированного налета новых. На уроке английского Джейми Керфлэк совершил, пожалуй, самый вдохновенный акт в своей извращенной ученической карьере – задом наперед переписал на доске полный набор предложений домашнего задания. Когда «заместилка» его вынесла, он объявил, что у него дислексия,[71] и заплакал, а весь класс дружно грохнул со смеху. Перед завтраком мы со Спенсером поскользнулись на мокром линолеуме в коридоре при попытке установить очередной рекорд в забеге «прицепингом» и въехали вперед ногами в дверь миссис Джапп. Разъяренная, она втащила нас в кабинет, даже не дав нам снять «сбрую».

– Мало того, что творится в городе! Мало мне хлопот с вашей нерадивой учительницей, детоубийцами и бог знает с чем еще! А тут еще вы со своими глупостями!

– Миссис Джапп, а где Тереза Дорети? Почему она не ходит в школу? – спросил я в лоб.

Миссис Джапп булькнула и затихла, как будто я схватил ее за горло. Потом, поджав губы, проговорила:

– Мэтти, давай лучше подождем, что будет дальше, хорошо? Это был чудовищный год.

– Но где она? – чуть не кричал я.

– Тпру! – осадил меня Спенсер.

– Не надо говорить со мной в таком тоне, Мэтти Родс.

Я опустил глаза, но не в знак молчаливого согласия или сожаления, а из хитрости. Это был мой тактический ход. Миссис Джапп владела информацией, а я в ней нуждался. Я стал докой в подобных манипуляциях.

– Она дома, Мэтти, – сказала миссис Джапп. – По крайней мере, так говорит ее отец. Не знаю, когда она вернется. Знаю только, что она слишком дорогого стоит, чтобы лишиться ее навсегда. Я знаю, что ты о ней беспокоишься. Знаю, что пытаешься быть ей другом. Но с ней правда все будет хорошо. А теперь возвращайтесь в класс. И не вынуждайте меня повторять это дважды.

Когда я вышел из кабинета миссис Джапп, над всеми моими чувствами возобладала злость. Эта злость была связана с отсутствием Терезы, но, кроме того, у меня было такое чувство, что время игры, которую я вел, сам того не зная, стремительно истекает. В классе мы со Спенсером избегали говорить и о мисс Эйр, и о миссис Джапп, и о пустующей парте. Зато болтали о машинках и о Марке Птице Фидриче, который разбил колено на весенних сборах во Флориде. Последний из моих самолетиков, сделанных в тот день, оказался шедевром бумажного самолетостроения: я приделал ему шасси и пропеллер из скрепки. Под конец, когда народ в классе потихоньку угомонился, Спенсер выглянул в окно и, увидев снег, сказал:

– Погода в самый раз для Снеговика.

Как и всегда в конце марта, снег сопровождался пением. Подскуливал ветер, с проводов с ним переругивались сойки, первыми вернувшиеся из теплых краев, с асфальта в придорожные канавы скатывался лед, и грязная земля радостно отдавалась этой последней побелке.

Миссис Джапп объявила по селектору, что ожидается сильная метель и скоро будут поданы автобусы, чтобы пораньше развезти нас по домам. Мы все обрадовались, но скорее по привычке, чем от избытка чувств.

– Родители уже предупреждены, – продолжала бубнить миссис Джапп, – и все они готовятся встретить вас на автобусных остановках.

– Ты сегодня ночуешь у меня, да? – спросил я Спенсера, когда мы, уложив портфели, зашагали по разбросанным по всему полу смятым самолетикам, хрустевшим под ногами, как дохлая саранча.

Спенсер заглянул в рюкзак:

– Зубная щетка здесь. Белье здесь. Похоже, что да.

Мы гуськом загрузились в автобус. После буйства в классе поездка прошла в необычайной тишине. Я сидел рядом со Спенсером и поминутно оглядывался в смутной надежде, что на заднем сиденье материализуется Тереза. Фары встречных машин проплывали во мгле словно гигантские зимние светляки, жадно заглатывающие снежинки. К тому времени как мы со Спенсером выскочили из автобуса, снегу нападало дюйма на полтора, а небо заволокло тяжелыми тучами.

– Твоей мамы нет, – сказал Спенсер.

– Она в этом месяце работает в «Ромео». Оттуда долго добираться.

Дейви Маклин, лучший друг Брента, живущий в двух домах от нас, без особого энтузиазма запустил пару снежков, как вдруг тени сосен накатили на нас приливной волной. И все разбежались быстрее обычного. Брент прошел в дом, не удостоив меня внимания. После чего мы со Спенсером остались на улице одни. Какое-то время мы молча топтались на заляпанном снегом краю газона. Я разинул рот и вообразил себя китом, заглатывающим снежиночный планктон. Мне не хотелось идти домой до возвращения матери, потому что скорее всего потом она уже нас не выпустит.

– Пойдем к Дорети, – предложил я.

– Зачем? – спросил Спенсер, стряхивая шапки снега со всех веток, до которых мог дотянуться.

– Может, сегодня он нас впустит.

Дом Дорети казался необитаемым, окна зияли пустотой. Только мы хотели повернуть назад, как за черным глянцем иллюминатора замаячило лицо Терезы, вынырнувшее, как чертик из табакерки под водой, и я схватил Спенсера за руку.

– Вон она! – прошептал я, но, когда посмотрел снова, ее уже не было.

Спенсер прошелся взглядом по неосвещенным окнам.

– По-моему, у тебя глюки, Мэтти.

– Не думаю, – сказал я, хотя не был вполне уверен.

Я прислушивался к шороху снега, к ветру, едва заметно перебирающему голые ветви деревьев, к тишине безлюдных дворов. И вдруг понял – понял, и все тут, – что если я ничего не сделаю сегодня, то потом будет поздно. Спенсер повернул было к дороге, но я снова схватил его за руку и сказал:

– Подожди.

– Мэтти, что ты еще задумал? Сунуть лицо в окно по примеру мистера Фокса?

Я пожал плечами. Будь я уверен, что это поможет, я бы подбежал к парадной двери и стал бы колотить в нее, пока в кровь не разбил себе руки. Я бы устроил истерику на крыльце и вопил бы до тех пор, пока доктору не осталось бы ничего другого, как впустить меня в свое святилище масок. Меня и ужасало, и обескураживало, что я так истосковался по его дочери с похожими на лук губами.

В конце концов я позволил Спенсеру вывести меня прямо на середину моей улицы. Жидкая грязь хлюпала под ногами и забивалась в башмаки. Я вспомнил грязь, стекавшую по Терезиным ногам в Сидровое озеро, как ручейки краски для волос на маминых щеках. Я вспомнил, как мы катались на коньках в последний день рождения Терезы, когда она пряталась в камышах. Я вспомнил ее лицо, мелькнувшее в иллюминаторе, вспомнил, как миссис Кори взмахнула рукой, проговорив: «Прощайте, мальчики!» – и подумал: как нежно я люблю этот год вопреки всем его ужасам. А может – благодаря.

Совершенно неожиданно, словно клетки моего организма, спавшие несколько месяцев, проснулись все разом, щекочущее чувство взрывной волной прокатилось по всей моей коже. Я немного всплакнул и затопал ногами. Спенсер, конечно, решил, что слезы у меня выступили от ветра. За два дома от моего я остановился. Спенсер тоже остановился и вздохнул.

– Мэтти, я замерз. И твоя мама убьет нас, если придет домой и увидит, что нас нет.

– Мама еще не пришла. У меня идея, – сказал я и махнул рукой на дом Фоксов.

Спенсер посмотрел на низкий, вытянутый в длину красный кирпичный дом в стиле ранчо. Желобки под крышей прогнулись от бесконечных дождей и снегопадов. Свет, разумеется, нигде не горел, и на грязной, покрытой лепешками снега подъездной аллее не было ни одного автомобиля.

– А кто там живет?

– Никто. Он пустует.

– Зачем тогда нам туда идти?

– За делом, – сказал я, чувствуя, как мое лицо расплывается в сияющей озорной улыбке.

– За каким еще делом? – спросил Спенсер, но голос у него изменился, и он перестал приплясывать от холода.

– По подготовке операции «Тереза».

– А точнее?

– Потом. А пока идем со мной, – приказал я и вошел во двор Фоксов.

– Какого хрена! – проворчал Спенсер, но все-таки потопал следом.

Я не мог унять дрожи, не мог устоять на месте и не вполне понимал, что делаю. Знал только, что мистер Фокс мертв и что этот дом был еще одним местом, где я раньше так часто бывал и где теперь мне бывать запрещено.

Обогнув дом с тыла, я нашел ключ от задней двери, который был прикреплен скотчем снизу скамейки у столика для пикников, – именно там, где его всегда прятали на моей памяти. Я отодрал его и передал Спенсеру.

– Откуда ты знаешь, что ключ здесь?

– Это дом Барбары. Я все время ходил сюда, когда она была моей нянькой.

– Мэтти, твоя мама наверняка уже дома.

– Нет еще. Кончай ныть.

Замок был старый и местами обледенел, так что понадобилась не одна попытка, чтобы повернуть ключ. Наконец дверь подалась, и на нас пахнуло плесенью. Когда я закрывал дверь, ближняя штора всколыхнулась, но больше никакого движения не было. Даже тени не шевелились. Я так сильно дрожал, что стал раскачиваться из стороны в сторону, чтобы не закричать.

– Жуть, – сказал Спенсер. – Если бы с нами была Тереза, можно было бы поиграть в «Убийство в темноте».

Он немного проникся духом ситуации и теперь крадучись двинулся в сторону кухни.

Я остался у входа. Мне не было страшно, но я не мог раздышаться. Я думал о том, как Барбара смеялась надо мной, лежа в траве, думал о синяках под глазами мисс Эйр, о ее гипсовом ошейнике, думал о синем «гремлине», рыщущем по заснеженным улицам, как сбежавшие львы, и о том, что у меня впервые в жизни появился лучший друг. Потом я стал думать о Терезе, о ее ленточке в волосах, о том, как она, разинув рот, стояла на коленях у раздавленного тела мистера Фокса, и о разных других бессвязных вещах.

Терезе нужна моя помощь. Ее отец был слишком горд, Барбара слишком раздражена, мисс Эйр слишком ожесточена, а миссис Джапп слишком ослеплена умом Терезы, чтоб хотя бы увидеть крутой обрыв, к краю которого она приблизилась, не говоря уже о том, чтобы оттащить ее оттуда.

– Спенсер, – окликнул я, преисполнившись какого-то бешеного спокойствия, – а что, если сейчас сюда подъедет синий «гремлин»?

Я обошел желтый диван, стеклянный кофейный столик, в котором ничего не отражалось, кроме толстого слоя пыли, и притормозил у нашей с Барбарой фотографии на стене. Это была часть коллажа из детских снимков, объединенных одной рамкой. Барбара выглядела этаким подростком, неуклюжим и нескладным, а я был вылитый Брент в пятилетнем возрасте, только чуть ниже ростом. Барбара в купальнике, я в плавках. Мы сидели на берегу Сидрового озера в один из пасмурных дней. Барбара смотрела на воду. Я смотрел на Барбару. Ни я, ни она не улыбались.

– С чего ты вдруг об этом? – спросил Спенсер. Он плюхнулся в коричневый виниловый шезлонг и исчез в клубах взметнувшейся пыли. Я улыбался и в то же время дрожал как безумный.

– А что, если тебя поймает Снеговик?

Спенсер не отвечал. Он барабанил кулаками по подлокотникам, вздымая в воздух новые клубы пыли.

– Пуфф! – сказал он.

– Я серьезно, Спенсер. Что, если тебе исчезнуть? Что, если я сейчас пойду домой и скажу маме, что тебя похитил Снеговик?

Спенсер перестал колотить по подлокотникам. Подождал, пока не улеглась пыль. Потом посмотрел на меня и сказал:

– Что за чертовщину ты несешь, Мэтти?

– Она ведь и твоя подруга.

– Она? Кто это – она?

– Тереза. Слушай, что, если я скажу маме, что мы играли в снежки у автобусной остановки и ты побежал во двор Дорети, а когда я оглянулся, то увидел, что Тереза машет мне из окна, тебя же нигде не было, только по дороге на Сидровое озеро тащилась эта ржавая синяя колымага. А ты как сквозь землю провалился.

Спенсер уставился на меня, разинув рот.

– Ты что, спя…

– Кому-то придется поговорить с Терезой, – перебил я. – Она ведь могла что-то видеть, а я скажу, будто мне показалось, что она хотела мне что-то сказать. Им придется меня впустить, понял? У них не будет выбора. Доктор не сможет их остановить.

– Дай подумать. – Спенсер закрыл глаза и тут же открыл. – Ладно. Хватит. Я хочу есть. Пошли.

Он поднялся и направился к парадной двери. Я крепко схватил его за руку и потащил назад.

– Оу! – взвыл Спенсер, вырывая руку. – Хорош цепляться!

Однако процесс уже пошел. Я потерял всякий контроль в своем маленьком мире. А возможно, я вообще его не имел. Но я знал, что могу все устроить. И что смогу добраться до Терезы с помощью Снеговика.

– Мы должны ей помочь. Она в большой беде, Спенсер.

– И ты вообразил, что мы сможем ей помочь, если сами окажемся в еще большей беде?

– Ты видел, как она стояла на коленях возле мистера Фокса. Даже не возле него, а прямо в нем. Поверь, Тереза правда на пределе. С ней правда что-то не так.

– Знаю, Мэтти. Все это знают.

– Ты видел ее отца. Ты знаешь, как он хочет, чтобы она всегда и во всем была первой. Ты видишь, как она ведет себя в школе. Все в классе смотрят на нее как на чеканутую.

– Она и так чеканутая.

Я тряс Спенсера за руку, додумывая все на ходу и не переставая дрожать.

– Всего на один вечер. Как только я повидаюсь с Терезой, я тебя заберу. На пару часов, Спенсер. Самое большее – до утра.

– А как же моя мать?

– Твоей матери не будет до воскресенья.

Фыркнув, Спенсер выдернул руку и отступил назад; мы оба выглянули в окно. Сквозь пелену снега дома и деревья моего родного квартала выглядели размытыми цветными пятнами. Ни один из моих снов не казался мне менее реальным, чем мой нынешний пробуждающийся мир с его мертвыми соседями, поющим снегом и пропавшими девочками.

– А почему бы нам не остаться тут вместе? – спросил Спенсер, и я с трепетом, и радостным, и в то же время вызывающим слабость в коленях, почувствовал, что он начинает сдаваться. Я хотел, чтобы все получилось, как никогда не хотел ничего другого. Я знал, что из-за этого у меня будут большие неприятности. Зато это может помочь мне увидеться с Терезой. Должно помочь.

– Потом я все объясню родителям. Они поймут. Они тоже за нее боятся. – Мы еще немного постояли, чувствуя, как откатная волна наших замыслов засасывает нас в совершенно новый и гораздо более объемный нижний мир. Наконец я улыбнулся. – Может даже, я смогу привести Терезу сюда. Тогда мы точно сыграем в «Убийство в темноте».

Меня аж затрясло от этой мысли. Я уже размечтался, как мы с Терезой бежим под снегом туда, где нас ждет Спенсер. И это сбудется. Я сделаю все, чтобы это сбылось. Это будет мой самый смелый поступок в жизни.

– Ну что тебе стоит, Спенсер, – канючил я.

– Ладно, так и быть. Но только если работает телевизор.

Телевизор работал.

Я оставил Спенсера, когда он уже скрестив ноги сидел перед экраном и смотрел «Семейку Брейди».[72] На кухне нашлись консервы, плита тоже работала, так что на ужин у него был грибной суп-пюре и кукуруза. В заднем дворе, возвращая ключ на место, я увидел за стеклом силуэт Спенсера и решил, что он сейчас кинется за мной, крикнет, чтобы я не уходил, но он только помахал рукой.

Этого было почти достаточно, чтобы заставить меня повернуть назад. Я совсем не хотел оставлять Спенсера одного. Но я хотел, чтобы Тереза была рядом со мной, под этим снегом. Я хотел, чтобы она сидела рядом со мной в классе, за своей обычной партой. Я хотел стереть отсутствующее выражение с ее лица, как пар со стекла, и увидеть наконец, что за ним скрывается.

Я посмотрел на Спенсера и помахал ему в ответ. Мне стало не по себе, но я сделал над собой усилие и завернул за угол. Отойдя на такое расстояние, когда меня нельзя было увидеть из переднего окна дома Фоксов, я сгреб горсть снегу с куста и потер им лицо. После чего разразился безудержным смехом. Я ничего не мог с собой поделать, мне было не остановиться. Я так дико хохотал, что со стороны могло показаться, что я плачу. Честно говоря, я и правда плакал, потому, наверное, все и сработало.

Мать, разумеется, уже стояла у дороги. Несмотря на темень и снег, было видно, что она дрожит. Заметив меня, она закрыла глаза и заорала:

– Черт подери, Мэтти! Ты что, решил, что можешь вот так вот просто исчезать, когда вздумается?

Но я все равно не мог перестать смеяться, и улица подо мной, казалось, круто пошла вниз, как на спиральном треке, увлекая меня в неминуемую пропасть. Сквозь слезы я увидел, что мамино лицо застыло в гримасе ужаса.

– Мэтти! – воскликнула она, обхватив меня за плечи, когда я приблизился, но я только еще больше расхохотался. – Ты что, Мэтти? Да что с тобой, господи? Где Спенсер? Мэтти, где он?

Да тут, недалеко, пытался я сказать. У Фоксов. Но не мог пошевелить языком. Не мог даже набрать воздуху в легкие. И в итоге – так тихо, что и сам не услышал, я выдавил:

– Синий «гремлин».

Но мать услышала. И прежде чем я смог ее остановить, она с воплями влетела в дом, втащив меня за собой, и бросилась к телефону.

1994

Спенсер не перестает гудеть, когда я подхожу к машине, хотя смотрит, кажется, прямо на меня. Он в черной бейсболке детройтских «Тигров», низко натянутой на лоб. Я стучу по капоту «бьюика», и сигнал умолкает.

– Хочешь, чтобы кто-нибудь вызвал полицию? – спрашиваю я.

Спенсер опускает стекло и высовывается из окна. Лицо его освещает солнце. Вид у него усталый.

– Доброе утро, Дьявол, – говорит он. – Просто я хотел убедиться, что привлек твое внимание.

– Не ожидал, что ты приедешь, пастор.

– Я и сам не ожидал.

Дверца со стороны водителя вся в пробоинах и царапинах, словно она попала под метеоритный дождь.

– По-моему, вчера вечером ты был на «кадиллаке».

– «Кадиллак» – церковная машина, – поясняет Спенсер. – А сейчас мы не в церкви. Залезай.

Спеснер дважды поворачивает ключ зажигания. После третьей попытки сзади выкидывается черный выхлоп и по парковке ползут клубы дыма. Я бросаю вещмешок на пол, откидываюсь на спинку сиденья, и мы трогаемся с места.

– Под утро, – начинает Спенсер, – я вроде как даже разволновался оттого, что ты здесь.

– Отрадно слышать, – отвечаю я. – Без тебя вся эта затея лишена всякого смысла.

– То ли дело со мной. В чем и состоит «всякий» смысл.

– Что, по-твоему, мы должны делать? – спрашиваю я.

– Понятия не имею, Мэтти. Я – ходячий айсберг бессонницы и временно подавленной паники.

– Тогда едем к Дорети.

– К Дорети так к Дорети! – В голосе Спенсера столько радости, словно я предложил отправиться в Парк развлечений на Бобло-айленд. – Отлично!

Он сдает назад, и через несколько секунд «бьюик» уже катит по Кленовой аллее к окраинам Бирмингема, где деревья старше, дома больше, а озера пустыннее и глубже. Мы минуем Шейн-парк, затем тот второй небольшой парк, названия которого я никогда не знал, – с маленькой речушкой и водопадом посередине, потом гостиный двор с низенькими деревянными павильонами; когда-то там был небольшой шалманчик «Джиглис» – единственное место в городе, где продавали на вынос красные пакетики с «Крошками пиццы», которые подпрыгивали на языке, как леденцы, но по вкусу напоминали пиццу. Не думаю, что мы когда-нибудь бывали там со Спенсером, да и «Крошки пиццы» я особо не жаловал. Но я их помню. «Джиглис», конечно, давно приказал долго жить – выбыл из строя в результате жаркой схватки между «Домино» и «Маленьким Цезарем» за первенство пиццы в автомобильной столице.

– Ты хоть поспал? – спрашивает Спенсер.

– Чуть-чуть. Утром в «Блинном доме», – говорю я и думаю, как хорошо, что Лора не прилетела, и как ужасно, что она, быть может, ушла навсегда.

– А я нет. Глаз не сомкнул. Сидел всю ночь и говорил сам с собой. Здесь свернуть?

Однако он уже пошел на поворот. Он прекрасно знает дорогу. Ничего в этой части города не изменилось. Мы проезжаем гольф-клуб под аркой старых сосен, и впереди я вижу дорожный столб с указателем моей улицы, верхушка которого все так же кривится набок, напоминая подманивающий палец. Еще два поворота, хруст шин по обледенелому гравию – и мы на месте.

Дом стоит в глубине, по центру тупика, почти полностью скрытый разросшимися ветвями давно не стриженных кустов, наползающими на темные окна фасада. Острые как спицы побеги подмерзшей травы пробиваются сквозь наледь на высоту голени, отчего двор становится похож на гигантский ткацкий станок. Один из боковых карнизов раскололся надвое и болтается на остатках прогнившей веревки.

– Как по-твоему, здесь кто-нибудь живет? – спрашиваю я.

Спенсер качает головой.

– Во всяком случае, не те, с кем стоило бы познакомиться, братишка. – Всю шутливость с него как ветром сдуло.

– Держу пари, соседи без конца строчат жалобы.

Спенсер обводит взглядом любовно разукрашенные и увешанные гирляндами рождественских огней сельские домики, возвышающиеся на аккуратненьких снежных газончиках, словно фигурки на свадебном торте.

На подъездной аллее соседнего дома появляется седая женщина в длинном пальто поверх синего махрового халата и мелкими шажками движется к нам. В нескольких метрах от дороги она подбирает газеты и, зябко поеживаясь в шлепанцах на босу ногу, семенит к машине. Внимательно изучив наши лица, она делает мне знак опустить окно.

– Умоляю, скажите, что вы его покупаете. – Ее голос напомнил мне голос одной учительницы из начальной школы.

– А его продают? – спрашиваю я.

– Будь на то наша воля, продавали бы.

– Наша?

– Жителей соседних домов. – Женщина подходит еще на шаг. – Вы не геи?

Спенсер хохочет, и она машет рукой.

– Просто я хотела уведомить вас, что мы ничего не имеем против. Мы будем рады всякому, у кого есть газонокосилка.

Я хочу уже улыбнуться, но женщина не улыбается – нет тут ничего смешного, и мне дико хочется к жене.

– И шторы, – добавляет она. – Мы предпочитаем шторы, а не мыло.

Я смотрю на дом Дорети. И тут до меня доходит, что он выглядит темным, потому что окна замазаны толстыми слоями черно-серого промерзлого мыла, как будто здесь проводили тактические учения легионы участников «Ночи дьявола».

– А кто владельцы? – спрашивает Спенсер тихим, прерывающимся голосом.

– Семья одного доктора, только они здесь не живут. Они вообще живут в другом штате.

– Семья? – перебиваю я, впившись в нее взглядом.

Она отступает на шаг назад.

– Да, семья. Знаменитого доктора.

– Вы их знаете?

Женщина ежится, но не отходит.

– Нет. Я живу здесь только три года. Слышала, правда, что он был удивительный человек. Печальная история. Когда он умер, его жена передала этот дом родственникам. Они все кто в Кливленде, кто в Милуоки. Но продавать почему-то не продают. И даже не сдают в наем. Когда мы попытались добиться, чтобы их заставили сдать его в принудительном порядке, адвокаты завалили нас этими дурацкими аффидевитами,[73] где говорилось, что этот дом «не предназначен для использования в коммерческих целях», что он «имеет неоспоримую ценность для семьи и не может быть заселен, пока семья не сочтет это необходимым». Господи, я хоть сейчас могу процитировать их слово в слово – такие они безумные. Вот он и простаивает – гниет, кишит крысами и пауками. И еще дикими кошками. Иногда мы слышим, как они дерутся. – Женщина ежится, потуже кутается в пальто и семенит не оборачиваясь к дому.

Сосульки на деревьях позвякивают, как «музыка ветра». Если это и конец – и это последний след Терезы Дорети, который мне суждено найти, – то, по крайней мере, спокойный. Я почти готов смириться с этим, глядя на солнце, слушая ледяной перезвон. Но, бросив взгляд на Спенсера, вижу, что глаза у него красные, рот кривится.

– Ты чего?

Спенсер качает головой, стараясь на меня не смотреть.

– Ничего, – буркает он и включает стартер.

День расцвел в один из тех редких зимних мичиганских дней – здоровых, морозных, искрящихся солнечным светом.

– Куда теперь? – спрашивает Спенсер. Лицо у него так и не смягчилось.

– Ко мне. К моему бывшему дому, то бишь. Он вроде бы успокоился и даже повеселел, когда выворачивает с Терезиной улицы на мою.

Мы проезжаем алеющий на солнце дом Фоксов с двумя миниатюрными спутниковыми тарелками, торчащими по бокам крыши, словно кошачьи ушки. Улица кажется лишь чуточку меньше, чем я ее помню. От дома к дому все так же тянутся газоны, с берез, как и прежде, ободрана кора. Спенсер причаливает к основанию моего двора, и я моментально ощущаю резкий прилив умилительно банальной ностальгии, стоит мне увидеть дренажную канаву, когда-то служившую нам и крепостным рвом, и мнимой могилой, и зоной защиты, и укрытием.

Но это уже не мой дом. Во-первых, над моей комнатой теперь возвышается второй этаж – обшитая кедровой доской надстройка, проглядывающая сквозь сосны, словно гигантский скворечник. Окно гостиной загораживают белые деревянные качели. Они слишком велики для нашего маленького крылечка, которое нынешние хозяева, очевидно, считают террасой. Со свежевыкрашенного карниза свисает гирлянда рождественских огней, а на склоне крыши покоятся оленьи сани. В памяти вспыхивает одно воспоминание: как моя мать, подсунув трубку под только что покрашенные волосы, стоит у кухонного окна и щебечет с миссис Маклин, ее лучшей подругой. С тех пор как мы уехали, я ни разу не видел, чтобы она когда-либо с кем-либо так щебетала.

– Можем позвонить, – говорит Спенсер. – Посмотришь свою бывшую комнату.

– Который час? – спрашиваю я. – У тебя в этой штуковине есть часы?

– Колымага пещерного человека, – бурчит Спенсер.

– Десять есть, не знаешь?

Спенсер переводит взгляд с дороги на меня.

– Десять, Мэтти, было, когда мы выезжали.

– Черт! Надо срочно возвращаться в мотель.

– Зачем?

– Я нашел канал.

Смяв ладонью рот, Спенсер издал трубный гортанный звук.

– Ты что, наркодилером заделался? Какой еще канал?

– Библиотекарша в Бирмингемской библиотеке. Она собиралась кое-что для меня разыскать. Велела заглянуть попозже.

– Это смешно, Мэтти, – взрывается он вдруг. – Я еду домой.

Я даже опешил. Меня озадачивают эти странные скачки в его настроении.

– Хорошо. Выкини меня здесь, – говорю я немного погодя.

Спенсер не реагирует. Он рулит дальше.

При дневном свете дорога в библиотеку кажется не такой мистической. Все крыльцовые кошки исчезли. В некоторых дворах дети играют в футбол.

Спенсер въезжает на библиотечную стоянку и, перегнувшись через мое сиденье, распахивает дверь. Но выйти я не успеваю – его обтянутая перчаткой рука хватает меня и втаскивает назад.

– Скажи-ка мне вот что. Мы пытаемся разыскать Терезу? Или выяснить, что произошло с тех пор, как мы видели ее в последний раз?

На какие-то секунды мне кажется, что это очень важный вопрос, и я лихорадочно шевелю мозгами. И вдруг вся его важность тает, как снежок, который долго держали в руке.

– А есть разница?

– Ответь на вопрос.

Я вижу, как у него кривится лицо, и не понимаю, чего он добивается. Да и все утро не понимал, если честно.

– Ставь машину, – говорю я. – Идем со мной.

Спенсер открывает рот, как будто его сейчас стошнит. Он совсем тощий – словно бумажный скелет, свернувшийся на сиденье.

– Что с тобой?

– Ты шутишь?

Губы у него складываются в гримасу отвращения – как в детстве, когда он злился, и я еле сдерживаюсь, чтобы не рассмеяться.

– Хорошо, что ты приехал, – говорю я, вылезая из машины, и он загоняет ее на ближайшее свободное место.

Я боялся, что Элиза уже ушла, но, войдя в зал, сразу вижу ее фигурку, сгорбившуюся над газетным столом. Перед ней, уложенные одна на другую, высятся три толстенные папки из картона, забитые вырезками и фотокопиями. Она отрывает взгляд от стола и, увидев меня, расплывается в улыбке.

– Мне тут немного повезло, – говорит она.

Вырезки валятся на пол, Элиза бросается их собирать, и я подхожу как раз в тот момент, когда она поднимает последний листок. Это копия одного заголовка из старого номера «Свободной прессы», напечатанного крупным жирным шрифтом: «Лик дьявола?».

Я помню этот заголовок. Мало того, я могу дословно реконструировать и саму статью, которой он предпослан, со всеми кляксами, пятнами и подписями под картинками. И уж конечно – воспроизвести набросок этого дьявольского лика, сделанный полицейским художником.

– Сукин сын! – шипит за моей спиной Спенсер.

Я хочу взять у Элизы папку, но она прижимает ее к себе обеими руками.

– Это уже любопытно, – говорит она, глядя через мое плечо на Спенсера. – Пастор Франклин, если не ошибаюсь? – Спенсер моргает от удивления. – К вам ведь так полагается обращаться?

– Так, – подтверждает Спенсер, и они с Элизой обмениваются такими странными взглядами, что я чувствую себя неловко. Словно я вдруг оказался в Стране чудес, и все перестали вести себя как положено.

Элиза улыбается еще шире.

– Элиза Финдли. Библиотекарь. Вы сделали столько всего замечательного, – говорит она Спенсеру, потом берет меня за рукав пальто. – Раз ужвы нашли пастора Франклина, то, пожалуй, здесь для вас будет не слишком много нового, мистер Родс.

– Мэтти.

– Мэтти, – повторяет она, и мы усаживаемся за стол друг против друга.

– Мы лучше пойдем, – говорит Спенсер, и мы с Элизой поднимаем на него глаза. – Тебе нельзя задерживаться, Мэтти. Ты ведь сегодня уезжаешь, не так ли? К тому же она говорит, что ничего не нашла.

– Хм-м… – тянет Элиза, ее улыбка тускнеет; любопытный взгляд нацелен теперь на Спенсера. – По-моему, я ничего такого не говорила.

Спенсер плюхается на стул справа от меня. Он что-то бурчит себе под нос. Не считая нового библиотекаря за столом выдачи – очкарика лет сорока с падающими на щеки черными с проседью кудрями, похожими на распрямившиеся спирали, – мы, кажется, единственные люди в зале. Элиза берет верхнюю папку и раскрывает ее у себя на коленях.

– Послушайте, – говорит Спенсер чужим, невнятным голосом. – Там нет ничего о судебных процессах в квартале? Или о юридических спорах? Мы пытаемся вычислить нынешних владельцев дома Дорети.

Я не могу понять причину подобного изменения в его голосе. Элиза молча смотрит на него. Такое впечатление, что нижняя челюсть у него сорвалась с петель и он никак не может закрыть рот. Наконец Элиза отрывает взгляд от Спенсера и начинает перебирать страницы, затем швыряет мне небольшую подборку из груды бумаг у нее на коленях. Первая вырезка – это заметка о грозящем общине судебном разбирательстве, связанном с состоянием дома «одного из самых выдающихся врачей и общественных деятелей города, трагически погибшем два года назад. Выступая в защиту имущества, миссис Роза Дорети-Миллз, проживающая в Шейкер-Хайтс, Огайо, сказала одно: "Нам понятно беспокойство жителей по поводу содержания дома, и мы делаем все, что в наших силах. Но мой брат оставил в своем завещании наказ сохранить этот дом для его дочери, чтобы она могла распорядиться им по своему усмотрению, и мы намерены выполнить его волю"».

– И ничего о том, что было дальше? – спрашиваю я, поднимая глаза на Элизу, и вижу, что она все еще смотрит на Спенсера, а он вроде бы пытается ей что-то сказать одними губами, но, возможно, мне это только показалось.

– По-моему, это дело так и не разрешилось. Иначе при поиске что-нибудь еще да выплыло бы, – отвечает Элиза. Свет падает ей на щеки, затеняя темно-карие глаза.

– У вас есть телефон-автомат? – спрашиваю я.

– Там, – указывает она назад.

Вставая, я тянусь через стол и сгребаю ее руку. Жест не столько неожиданный, мне кажется, сколько неуклюжий.

– Спасибо вам, – говорю я.

– Рада была услужить, – отвечает она без всякой радости в голосе.

Оператор телефонной службы Кливленда набирает номер Розы Дорети-Миллз, и после единственного щелчка снова раздаются длинные гудки: телефон в доме не известных мне Дорети зазвонил. Я оборачиваюсь подать Спенсеру знак и вижу, как он что-то шепчет, наклонившись к Элизе.

– Алло! – отвечает на другом конце радостный мужской голос.

– Позовите, пожалуйста, Розу Дорети-Миллз.

– Из телемагазина?

– Что?

– Вы всегда называете людей полным именем, когда им звоните?

– Она дома? Можно с ней поговорить? Я друг Терезы.

– Тер… – Голос умолкает, и на мгновение мне кажется, что связь оборвалась. Но тут я слышу тяжелый вздох, и когда мужчина заговаривает снова, радости в его голосе уже нет. – Подождите.

Я снова оглядываюсь. Несмотря на тональный крем, видно, что Элиза покраснела.

– Кто это еще, черт возьми? – ревут мне в ухо. У меня язык присох к нёбу. – Ну?

– Миссис Миллз, мое имя – Мэтти Родс.

– И что? Зачем вы мне звоните?

– Я друг Терезы. Я звоню из Детройта.

– Что значит «друг Терезы»? С каких это пор?

– С давних.

– Точнее, пожалуйста.

– Послушайте, миссис Миллз… Простите, если я вас побеспокоил. Я знаю Терезу по начальной школе. Мне… Я тут пытаюсь разыскать кое-каких старых друзей, которые много для меня значили. Тереза – одна из них. Вы не знаете, где она?

Когда я звонил Джону Гоблину, в трубке постоянно звучали посторонние звуки – гул жизни: собаки, дети, пылесос. Но в доме Розы ДоретиМиллз стоит точно такая же тишина, как и у тех Дорети, которых я когда-то знал.

– Не думаю, что могу вам помочь. Тереза никогда вас не упоминала.

– Миссис Миллз, прошу вас. Наверняка она будет рада получить от меня весточку.

– Мистер… Родс, или как вас там? Я серьезно сомневаюсь, что Тереза может дать вам то, чего вы ищете, и если вы действительно когда-нибудь ее знали, то вам должно быть известно, что она не очень любит сюрпризы.

– Подождите! – кричу я в трубку, закрыв глаза в предощущении обрыва связи. Но, поняв, что меня еще слушают, открываю их снова. – Не подскажете ли вы тогда, как связаться с Барбарой Фокс?

– Это что, тоже кто-то из «друзей» Терезы?

– О, простите. Я имею в виду Барбару Дорети, вторую жену вашего брата.

– Если вы ее вдруг найдете, – взвивается миссис Миллз, – то скажите этой авантюристке, этой эгоцентричной, лицемерной сучке, чтобы она на пушечный выстрел не приближалась к Кливленду, иначе она будет иметь дело со мной. Ясно?

Связь оборвалась. Я стою, глядя в стену, и пережидаю, пока меня кончит трясти. Проходит довольно много времени, прежде чем я оборачиваюсь.

Спенсер и Элиза уже не разговаривают. На меня смотрит только Элиза. Щеки у нее горят, глаза сужены. То ли от решимости, то ли от волнения, то ли от бешенства. Спенсер разглядывает свои колени.

– Ну как, удачно? – спрашивает он, не поднимая головы.

– А ты не слышал? – вскидываюсь я и падаю на соседний стул.

– Я думаю, вы должны ему сказать, – говорит Элиза. Только через несколько секунд до меня доходит, что она обращается к Спенсеру. Снежные призраки проплывают за окном, встревоженные внезапным порывом ветра.

– Что сказать? – спрашиваю я.

– Это общедоступная информация, пастор Франклин. Он в любом случае все узнает, если захочет.

Но Спенсер снова обращается к Элизе:

– Вы сами не знаете, что делаете. Вносите сумбур туда, в чем ничего не смыслите. Еще навредите кому-нибудь. Или поможете Мэтти кому-нибудь навредить. Снова.

Элиза невозмутимо раскладывает на коленях массивную папку и начинает вытаскивать из нее листы. Взгляд ее по-прежнему прикован к Спенсеру.

– Мэтти, я порыскала утром в архивах и наткнулась на нечто странное; по времени это совпадает со смертью доктора. Не знаю, как это связано с тем, что вы ищете, и какое отношение к этому имеет ваш друг, но я подозреваю, что это может многое объяснить. Подозреваю, что пастор Франклин тоже так считает, хотя, признаться, меня озадачило его нежелание…

Тут Спенсер вскакивает на ноги и выхватывает у нее бумаги. Я отпрянул в ошеломлении. Элиза только чуть вздрогнула.

– Мне очень жаль, – продолжает она. – Мне правда очень жаль, пастор Франклин. Но на мой взгляд, у вас нет выбора. И я не понимаю, почему вы так сопротивляетесь.

– Так что он должен мне сказать? – спрашиваю я.

– Пошел ты…

– Скажите ему.

– Я лишь пытаюсь ее защитить, черт подери!

Он швыряет бумаги на стол, пряча лицо. Когда он поднимает на меня глаза, они горят в глазницах, как два нарождающихся черных солнца. Его тело не столько дрожит, сколько раскачивается на каблуках, сильно отклоняясь то назад, то вперед.

– Спенсер, где Тереза?

Он бухается на стул, безвольно уронив руки, словно я выпустил из него весь воздух, благодаря которому он мог держаться прямо.

Он знает. И всегда знал.

1977

Отец затащил меня в дом, обхватил за плечи и прижал к себе. Мать кричала в трубку, вызывая полицию. Я попытался освободить рот от его свитера и быстро заговорил:

– Пап, я думаю, если бы я мог поговорить с Терезой…

– Ш-ш-ш, – остановил он меня.

– Правда, пап. Я думаю, она что-то видела. Может, он вовсе не…

Наш двор взорвался сполохами огней. Первые три полицейские машины и знакомый красно-белый фургон бригады «Специального выпуска» подкатили одновременно, визжа гудками и сиренами. Все четыре колымаги «закренговались» перед дренажной канавой в торце нашего газона. Конвульсирующие огни «мигалок» и один слепяще-белый луч прожектора телевизионного фургона рыскали по окрестной территории. Боковая дверь фургона отъехала в сторону, и из него выпрыгнула Корал Кларк, выездной корреспондент «Специального выпуска». Волосы у нее были зачесаны на манер Фарры Фосетт,[74] белоснежная куртка, в которой она всегда появляется на экране, наглухо застегнута, воротник плотно облегал шею.

Корал Кларк с бригадой из двух операторов подошли к нашей двери первыми. Отец почему-то отступил назад, а меня понесло на улицу. Я был зачарован огнями, камерами и воркующим голосом Корал Кларк. Призраки отделялись от теней деревьев на нашей подъездной аллее и сползались ко мне. Это соседи, твердил я себе, но лиц рассмотреть не мог. Они спазматически перемещались в вихре огней. В воздухе повис микрофон и закачался у самых моих губ, словно жирная черная оса.

– Что? – переспросил я Корал Кларк, когда до меня дошло, что она задала мне вопрос.

– Не отвечай, – сказал первый офицер полиции, прорвавшийся сквозь кольцо телевизионщиков. Я не видел его лица, но его бейдж мерцал в свете огней, как у какого-нибудь мультяшного спасателя, который явился, чтобы вызволить меня из беды. На бейдже стояло его имя: сержант Росс. Он положил свою огромную руку мне на плечо и сказал: – Пойдем в дом, сынок. – Голос у него был густой и тягучий, как сироп.

Ни с того ни с сего я вдруг залился слезами, и моментально зажужжали камеры. Скорее всего, это были слезы паники. Я не знал, что делать и что говорить. Но чувствовал необходимость срочно сказать кому-нибудь правду. Я не хотел говорить это ни телевизионщикам, ни полисмену. Я думал, что меня посадят в тюрьму, что мисс Эйр и миссис Джапп возненавидят меня лютой ненавистью. Но больше всего я боялся, что мне никогда не разрешат увидеть Терезу.

– Ты видел его лицо? – снова спросила Корал Кларк.

Все еще находясь под гипнозом мерцающего бейджа сержанта Росса и красного от огней снега, я отрицательно покачал головой.

– Машину, – промямлил я, как только ледяной воздух прорвался в мои легкие. По моей задумке, синий «гремлин» проехал по дороге на Сидровое озеро. Он исчез за поворотом, мигнув тормозными огнями. – Она была ржавая. И синяя.

– А твой друг – Спенсер, кажется?

– Он мне помахал, – сказал я, думая о близнецах Кори – как в момент похищения они весело шагали за волосатым мужчиной. Потом я вообще перестал думать. Только в каком-то оцепенении поднял руку и помахал Детройту.

– Отлично! – воскликнул один из операторов.

– Заткнись, старик! – осадил его другой.

Кора Кларк погладила меня по голове. Она была в ярко-красных перчатках, которые еще пахли кожей. Лица соседей были словно выжжены огнями – ни глаз, ни губ, ни носов. Сержант Росс опустил руку мне на спину и буквально пронес меня сквозь толпу. Когда я вошел в дом, родители обхватили меня и принялись рыдать. Стиснутый их телами, я учуял их запах. Словно я присутствовал на собственном зачатии, зависнув так между ними, – тот я, которым я был уже в тот момент, когда они меня сделали. Мало-помалу я стал выходить из ступора самосохранения и попытался заговорить. Мой шепот нельзя было не услышать – сам я слышал его отчетливо.

– Это ложь, – сказал я, и по коже побежали колючие мурашки. Я попытался повторить это погромче, но чем больше старался, тем крепче слова слипались в горле, пока не превратились в неразличимое «этоложэтоложэтоложь».

Рука сержанта Росса снова упала на мое плечо, как лепешка снега с крыши, и он стал подталкивать меня к дивану в гостиной. С перепугу я уперся пятками в ковер, но это было бесполезно. Он подождал, пока я сяду, и потом устроился рядом, всей своей массой прижимая меня к подлокотнику. Мозги у меня зашипели от шквала раскаленных мыслей. Я не мог оторвать глаз от этого нелепого мерцающего бейджа. Твердые пластинки черной лакрицы торчали из кармана под ним, как авторучки. Поймав мой взгляд, сержант предложил мне одну. Я взял, но жевать не стал – не было желания. Должно быть, он из отдела по работе с детьми, решил я.

– Мне кажется, Тереза что-то видела, – сказал я и тут же закусил обе щеки. – Она была в окне.

У сержанта Росса не дрогнул ни один мускул, не упал взгляд, не изменился голос.

– Кто такая Тереза?

– Моя подруга. Она живет здесь неподалеку. Мы со Спенсером играли у нее во дворе. Нам надо было с ней поговорить. Срочно. Мы…

– Мэтти, – перебил сержант Росс. Его голос звучал как флейта заклинателя змей. – Почему бы нам не начать с самого начала?

Я уперся взглядом в буквы на бейдже. Грудь у сержанта мощная. И он молодой.

– Мэтти, что вы со Спенсером делали сегодня вечером?

Я пожал плечами:

– Играли.

– Во что?

– Не знаю. Возились в снегу. – При этих словах я залился краской, и голос у меня задрожал.

– Мэтти, вы не заметили – за вами никто не шел?

Я покачал головой:

– Мы приехали на автобусе. Не знаю, может, кто-то ехал за автобусом.

– Но насколько ты помнишь, на улице никого не было.

– Вот если бы мы с вами сходили к Тер…

– Позволь мне спросить тебя вот о чем. Если бы Спенсеру удалось убежать, куда бы он пошел?

– Не знаю. Ко мне, наверное, если бы убежал сразу.

Сержант немного помолчал, потом спросил:

– А у Спенсера дома все хорошо?

Мне вспомнилась миссис Франклин в своем золотом плаще, и незнакомая, неясная грусть полоснула по мне, как отдаленная вспышка молнии.

– Не думаю, что его мама счастлива.

И снова сержант Росс умолк, но я ощущал на себе его взгляд. Когда я наконец посмотрел в его сторону, он сказал:

– Занятный ты мальчик, Мэтти.

Интересно, насколько занятным я покажусь ему, когда он узнает, что я все наврал, подумал я и снова закусил щеки, на этот раз до крови.

Сержант Росс наклонился вперед:

– Значит так, Мэтти. Теперь я хочу, чтобы ты как следует сосредоточился. Забудь, что ты в этой комнате. Думай об улице. Думай о сегодняшнем вечере. – Он так это сказал, как будто все произошло не полчаса назад, а когда-то раньше. – Я хочу, чтобы ты рассказал мне о самом последнем моменте, когда ты был точно уверен, что Спенсер с тобой.

– У Дорети на заднем дворе, – с ходу ответил я, радуясь, что разговор вернулся к Терезе. – Я бросил в него снежок, и вдруг увидел в окне Терезу. Надо туда пойти. Идемте!

– Мы кого-нибудь пошлем, Мэтти. Попытайся успокоиться.

– А я как же? – Я вскинул голову, словно мне бросили вызов, но потом заставил себя ее опустить. Мне не понравилось, как этот сержант на меня смотрел. – Без меня нельзя! – Слезы ручьями потекли по лицу.

– Мэтти, – сказал сержант Росс своим сиропно-тягучим голосом, – помоги мне понять, что ты хочешь сказать.

Я сделал глубокий вдох, потом еще один и смахнул слезы, но тут же набежали новые. Это все равно что смотреть сквозь лобовое стекло, заливаемое проливным дождем.

– Тереза… – начал я как можно спокойнее, – она… ей сейчас очень грустно. Она сидит за «Столом одиночества». Она видела, как задавили мистера Фокса, и сидела в его крови.

Тут сержант Росс впервые заморгал от удивления.

– Где-где? – переспросил он.

– Она уже давно не ходит в школу. И не будет ни с кем говорить. Она не разговаривает даже с собственным отцом.

Сержант Росс откинулся на спинку дивана.

– Она ни с кем не разговаривает, – сказал он. – Но ты считаешь, что с тобой она будет говорить.

– Не считаю, а знаю, – сказал я, стараясь держать себя в руках. – Придется. Ведь больше-то не с кем.

Сержант Росс прищелкнул языком. Потом снова нагнулся вперед, прижимая меня к подлокотнику.

– Я хочу, чтобы ты очень хорошо подумал, Мэтти. Я хочу, чтобы ты хорошо подумал и ответил, слышишь?

Я замер.

– Скажи-ка, сынок, чего ты не договариваешь? Я чуть было не выложил ему все как есть.

Я правда хотел, но слова застряли в горле. Так что я лишь посмотрел на свои руки, всхлипнул пару раз и сказал:

– Мы должны туда пойти. Пожалуйста. Иначе будет слишком поздно.

– Берт, – окликнул сержант Росс неожиданно громким голосом, и второй коп соступил со своего поста у двери. Он тоже был огромный – блондин с несоразмерно маленькой головой, косо сидящей на могучих плечах и похожей на зернышко, выпавшее из торбы с овсом. Он прихрамывал и смачно жевал зеленую резинку. – Берт, давай пошлем детективов к Дорети. Знаешь адрес, Мэтти?

– Вы должны взять меня с собой. Без меня ничего не получится. Она не будет с вами говорить.

– Сначала мы пошлем двух детективов. Они очень и очень хорошо знают свое дело. Так что, Мэтти, можешь не беспокоиться. – Теперь сержант Росс говорил скорее как мой родной дядя, нежели полицейский.

Чувство отчаяния и безысходности обожгло меня изнутри электрическим током.

– Я должен ее увидеть, – выпалил я.

– О чем сыр-бор? – спросил Берт незлобно.

– Он считает, что дочь Дорети могла что-то видеть. – Спокойный тон сержанта Росса меня смутил. – И еще он считает, что она будет говорить только с ним.

Берт рассмеялся. Смех был ласковый, но мне он не понравился. И я не знал, сколько еще я смогу все это вынести.

– Если мы и дальше будем тут рассиживать и молоть языками, – взорвался я, – Спенсера могут убить.

Берт перестал смеяться, а сержант Росс, посмотрев на меня в изумлении, поднялся с дивана.

– Жди тут, Мэтти, – сказал он и прошел на кухню. Я увидел, что он разговаривает с моими родителями. Наконец он вернулся и доложил Берту: – Мы берем с собой Мэтти и его отца.

Отец запихал меня в куртку. Последнее, что я увидел на выходе из дому, была моя мать, сидевшая на коленях у косяка кухонной двери, обхватив голову руками. Чувство вины накапливалось в груди, пока отец гнал меня сквозь строй телерепортеров к ожидающей у дороги «мигалке». Полисмены сели впереди, а нас усадили назад, за решетку, защищавшую их от арестованных.

– Скажите хотя бы, куда вы его везете? – приставала к офицерам Корал Кларк, крутившаяся возле капота в своей теперь уже расстегнутой белой куртке, обнимая красными ногтями микрофон.

В ответ Берт дал полный газ, машина, кренясь на бок, вползла задом на нашу аллею, потом ткнулась носом в дренажную канаву на другой стороне улицы и только тогда, загребая колесами льдистую грязь, вывернула на дорогу к дому Дорети. Репортеры засеменили по газону к своим фургонам, чтобы последовать за нами.

Дом Дорети, темневший в глубине тупика, производил впечатление хорошо укрепленного форта. Окна были затянуты плотными шторами, заменившими те, что искромсала Тереза. Подъездная аллея была нерасчищена, тут и там возвышались небольшие сугробики, похожие на берлоги снежных зверей.

– А они вообще дома? – спросил Берт.

– Они всегда дома, – ответил я, чем смутил отца.

Отраженный красный свет всех полицейских машин квартала гулял по верхним ветвям кленов. Окрестные дома уютно белели в темноте, словно фарфоровые игрушки, прикрытые черным крепом. Подойдя к двери, сержант Росс постучал по медной ручке. Ответа не было. Даже шторы не пошелохнулись. Он постучал еще раз. На этот раз мы услышали, как доктор крикнул: «Не отвечай!»

– Ах, «не отвечай»? – протянул Берт и, вытащив дубинку, стал размеренно колотить в белую крашеную дверь, пока от нее не полетели мелкие щепки.

Сержант Росс поморщился, дал ему еще немного побарабанить, потом схватил за руку и остановил.

– Полиция! – крикнул сержант Росс. – Откройте, пожалуйста, сэр. Немедленно.

Дверь не открывали.

– О'кей, – сказал Берт.

Он двинулся назад к машине.

Через несколько секунд тишину пронзил вой сирены. Кругом захлопали двери. Люди выглядывали из-за них и, увидев полицейские машины, застывали на месте. Наконец парадная дверь в доме Дорети распахнулась, и перед нами предстала Барбара Фокс.

– Так-то лучше, – резюмировал Берт и отключил сирену.

Барбара была в толстом бирюзовом свитере с обтрепавшимися рукавами. Заплетенные в косу волосы лежали на спине и казались непривычно тяжелыми. Жмурясь от пульсирующего красного света, она посмотрела на сержанта Росса и заметила, что я выглядываю из-за его спины. Позади Барбары виднелись знакомые маски, а плитки пола сверкали сверхъестественной чистотой. Ни одна прихожая в Детройте не сверкала так в конце марта.

– Миссис Дорети? – спросил сержант Росс.

– Нет, – ответила Барбара. – Что вам угодно?

– Мэм, у нас тут такое дело… Можно войти?

Рот у Барбары кривился, как будто она только что надкусила дикое яблоко. Глаза тоже были мокрые, но я не мог понять, то ли от слез, то ли от мороза.

Мой отец выступил вперед и слегка коснулся ее руки.

– Это займет всего несколько секунд, Барб, – сказал он зачем-то, хотя я понимал, что он пытается ее успокоить.

Наконец она, скользя по полу в одних чулках, отошла назад, чтобы мы могли войти. Свет в коридоре и гостиной горел, но не ярко. Мы вытерли ноги о коврик под дверью, и тут из глубины прихожей выплыл доктор Дорети. Он был в том же самом халате, в котором выходил к нам со Спенсером в прошлый раз. Под глазами у него лежали черные круги, лицо было бледным и опухшим. Казалось, он не сразу понял, кто перед ним.

– Джо? – произнес он без тени любопытства в голосе.

– Колин, прости за вторжение, но…

Доктор перевел взгляд на меня – как всегда безжалостный.

– Мэтти?

– Доктор Дорети, – начал сержант Росс.

Доктор продолжал в изумлении смотреть на меня, игнорируя полисмена. Затем слегка наклонил голову.

– Доктор Дорети, – повторил сержант Росс, – нам необходимо поговорить с вами и вашей… – Он бросил взгляд на Барбару.

– Невестой, – подсказал доктор Дорети, расправив опущенные против обыкновения плечи. Так он стал больше похож на себя.

– И вашей дочерью, – закончил сержант Росс. Доктор пристально посмотрел на сержанта.

Мне показалось, он сейчас рассмеется.

– Нет, – отчеканил он и повернул в сторону гостиной.

– Вообще-то я не прошу, – твердо сказал сержант Росс.

Доктор остановился, но повернулся не сразу. А когда повернулся, голова у него была гордо поднята, губы плотно сжаты.

– Хорошо, – ответил он и прошествовал в гостиную.

– О господи, – прошептал мой отец, и тут совершенно неожиданно в комнату неслышно проскользнула Тереза. Ее клонило на бок, босые ноги путались в длинной юбке. Она шла по коридору, глядя не вверх и не вдаль, а прямо перед собой, безвольная, словно пущенный по воде бумажный кораблик. Барбара обхватила ее руками и прижала к животу.

– Джентльмены! – сказала она, жестом приглашая всех проследовать за доктором.

Возможно, чары, превратившие Терезу в сомнамбулу, на близком расстоянии становились заразными. Казалось, никто не мог пошевелить языком. Все смотрели на ее отрешенное лицо, на ее бледную шейку, исчезающую в вырезе бледно-белого свитера.

Сержант Росс наклонился и тронул меня за руку.

– Подумай, что можно сделать, – попросил он почти по-товарищески.

Колени у меня заклинило, зубы сжались, и я подумал, что сейчас упаду в обморок.

Взрослые гуськом потянулись в гостиную. Барбара все еще держала Терезу и смотрела на меня. К своему удивлению, я заметил, что у нее дрожит нижняя губа, и это делало ее похожей на маленькую девочку.

– Мэтти, что, черт возьми, происходит? – спросила она.

– Снеговик, – сказал я. – Спенсер.

Слезы снова хлынули у меня по щекам. Я совсем не хотел врать Барбаре.

– О боже! – захныкала она и наклонилась меня обнять.

Теперь Барбара прижимала к себе нас обоих. От нее по-прежнему пахло Африкой, или тем, что я стал считать запахом Африки после общения с ней. От Терезы пахло свечным воском и мылом. Я повернул голову и уперся взглядом прямо в ее мутно-карие глаза.

– Привет! – сказала Тереза.

От неожиданности у Барбары разжались руки. Я отступил назад, а Тереза поплыла в свою комнату.

– За полторы недели она не проронила ни слова, – вздохнула Барбара.

Сердце забухало о ребра, распространяя гулкие раскаты по всей грудной клетке. Все-таки моя затея сработала. Выходит, оно того стоило. И с этим могли бы согласиться и мои родители, и Барбара, и мисс Эйр, и миссис Джапп. Еще раз мельком взглянув на Барбару, я проследовал за Терезой по коридору и вошел в ее комнату – в первый и последний раз в жизни. Весь остальной мир со всеми его обитателями сразу же испарился.

Тереза меня не ждала, это точно. Она стояла у своего иллюминаторного окна, напевая что-то себе под нос и глядя в щель между шторами. Тишину нарушало лишь глухое урчание вентиляционных труб.

Кровать у нее была с балдахином на деревянных столбах, вся белая, завешенная чем-то вроде серой москитной сетки. На гладком белом ночном столике стояли две фотографии в таких же белых деревянных рамках, на первой был изображен доктор; в одной руке он держал почетный знак, другой обнимал дочь. Снимок, судя по всему, был сделан в спортзале начальной школы Фила Харта. Второй снимок был сделан у Дорети на заднем дворе. Белокурая женщина в голубом зимнем пальто и варежках сидела на санках, обнимая ладонями неочищенный апельсин. Мать Терезы я видел всего несколько раз. После первой «Битвы умов» она угощала нас шоколадными кексами. Она тоже обычно что-то напевала вполголоса, подумал я с содроганием. Во всяком случае, в тот день.

Все свободные места в комнате были заставлены книгами. Два книжных шкафа стояли по обе стороны кровати. Еще несколько полок висело на противоположной стене, и одна длинная, из неокрашенного дерева тянулась над стенным шкафом. Почти все книги были в твердых переплетах, их суперобложки – помяты или надорваны, корешки потерты и потрепаны, из чего я понял, что их читали. Я смотрел на профиль Терезы, белевший на фоне бледных штор, на ее бледную кожу, на ее губы, шевелившиеся, как у спящего младенца.

– Где ты была? – спросил я наконец.

Тереза отвернулась от окна, посмотрела на меня долгим пытливым взглядом и уселась на пол. Я даже не понял, узнала она меня или нет. Мне еще ни у кого не приходилось видеть такого отрешенного взгляда.

– Нам тебя очень не хватает. Все только о тебе и говорят, – сказал я, хотя это было совсем не так. Под впечатлением последних событий года большинство входивших в мою орбиту людей откровенно не замечали ни странного поведения Терезы, ни ее отсутствия.

– Он ходит кругами, – сказала она и поджала губы.

– Что?

– Дубовая улица, «Риглис», торговый центр.

Я ничего не понял. Слова я расслышал, но ни одно из них ничего мне не говорило. Как и всегда в общении с Терезой я почему-то снова почувствовал себя маленьким.

– Дубовая роща, Веселые поляны, средняя школа Ковингтона, «Риглис», торговый центр, – продолжала Тереза. – Концентрическими кругами.

Она достала из-под подушки синий блокнот с корешком на кольцах и протянула мне.

– Вот, – сказала она радостно и ткнула его мне в грудь.

Принимая блокнот, я ощутил прикосновение ее руки. Я ожидал, что кожа у нее ледяная, как у трупа. Но она оказалась теплой. Самая обычная кожа.

Голоса в другой комнате стали громче, народ зашевелился. Скоро за мной придут, и другого шанса у меня не будет. Я сунул блокнот под куртку, к свитеру. Мне вовсе не хотелось, чтобы доктор увидел его и отнял.

– Тереза, послушай, пожалуйста, – заговорил я. – Пожалуйста! Ты слушаешь?

Она не ответила, но по крайней мере посмотрела в мою сторону.

– Это все ложь, – сказал я и понял, что она не знает, о чем я говорю. – Мы со Спенсером задумали все это, чтобы я смог пробраться к тебе, минуя твоего отца, и поговорить с тобой. Нормально, да? Ничего страшного не произошло. Со Спенсером все в порядке. Возвращайся, пожалуйста. Ты должна вернуться. Приходи в понедельник в школу. Пожалуйста!

– Я бы на это не рассчитывал, – проговорил в дверях доктор Дорети и размашистым шагом прошел мимо меня.

Он сел рядом с дочерью, притянув ее голову к своему плечу. Потом посмотрел на меня. На какое-то дикое мгновение мне показалось, что он слышал, как я говорил Терезе, что мы со Спенсером блефуем. Я даже хотел крикнуть ему, чтобы он убирался. Мне нужно было еще немного времени, хотя на самом деле я прекрасно понимал, что «еще немного времени» ничего не изменит. Я увидел, как Тереза провела пальцем по волосам, уронила руку на колени и снова уставилась на шторы.

– Мне очень жаль, Мэтти, – продолжал доктор. – Не знаю, что и сказать. Просто не верится. Мы все очень любим Спенсера.

Слезы покатились у меня из глаз. Доктор Дорети будет не просто разочарован, когда узнает правду. Он меня возненавидит.

Вошел мой отец и стал дергать меня за руку. Мне захотелось выброситься из окна. Все пропало. Мне грозят крупные неприятности. Я хотел попасть в лапы к Снеговику, потому что исчезнуть прямо сейчас казалось куда безопаснее. Лучше.

– Джо, – сказал доктор Дорети, – передай Алине, что я зайду. И позвоню Сьюзен Франклин. – Одной рукой он обнимал дочь, раскачивая ее из стороны в сторону.

– Сьюзен нет в городе, – ответил мой отец. – Алина все пытается до нее дозвониться.

В дверях появился сержант Росс и нацелил на меня тягучий пытливый взгляд.

– Мэтти, доктор Дорети утверждает, что Тереза никак не могла ничего видеть. Она… Вчера у нее была тяжелая ночь, и она почти весь день проспала на диване в гостиной.

– Она проснулась минут за пять до вашего прихода, – добавил доктор.

Тереза молчала. Казалось, ее улыбка была вырезана на лице, как у тыквенной головы.

– Ладно, Мэтти, пошли, – сказал мой отец и провел меня мимо сержанта Росса, который продолжал буравить меня взглядом.

Через пару минут Берт уже гнал нас сквозь строй репортеров, гудевших перед домом Дорети. Как только мы сели в машину и тронулись с места, все они ринулись к своим фургонам. Мы снова мчались по моей улице – мимо полицейских, мимо других репортеров, топтавшихся под каждым фонарным столбом. И снова повалил снег.

Все пропало. Да, я проник в комнату Терезы, но до нее самой так и не достучался. Чувство одиночества, такое глубокое, какого я никогда не испытывал и какое мне даже не снилось, накрыло меня, как лавина, и погребло под собой. Я даже не представлял, как оттуда выбраться. И знал, что никто никогда меня не найдет.

Сержант Росс снова препроводил нас с отцом в наш дом, потом поговорил с моей матерью, которая по-прежнему сидела у кухонной двери. На обратном пути он остановился передо мной и сказал:

– Будем держать связь, Мэтти. Если ты придумаешь что-нибудь, что могло бы нам помочь – все, что угодно, – обязательно мне позвони. Твои родители знают, как меня найти. Идет?

Я кивнул и почувствовал, как сердце забилось о Терезин блокнот. Я чуть не забыл, что припрятал его за пазухой.

Возле матери суетилась ее лучшая подруга Энджи Маклин, уговаривая ее выпить воды, но та упорно отпихивала стакан. Миссис Маклин была в пасмурно-сером платье, которого я раньше не видел, с приколотым к воротнику темно-серым бантиком. Она каждый год получала первый приз в конкурсе на лучшее домашнее мороженое, проводившемся газетой «Детройтские новости». К призу прилагались семьдесят пять долларов и шелковый бантик под цвет выигравшего мороженого. Каждый год, получив деньги, миссис Маклин покупала новое платье в тон бантика и в течение следующих двенадцати месяцев неизменно появлялась в нем на всех официальных мероприятиях. Она получала призы за кремово-персиковое, мятно-шиповное, шоколадно-печено-яблочное, и мне стало интересно, какое мороженое было ознаменовано цветом ее платья в этом году. «Асфальтово-льдистое»? «Мичиганский дворик зимой»?

За пеленой слез, стоявших в моих глазах, и люди, и предметы казались размытыми, словно я смотрел на все из-подо льда на замерзшем озере. Я незаметно вытянул Терезин блокнот из-под куртки и положил на колени, но у меня рука не поворачивалась его открыть. Я никак не мог забыть фотографию ее матери с неочищенным апельсином в руках. Не мог забыть Терезиных глаз, таких темных и безжизненных, почти пластмассовых – глаз Мистера Картофельная Башка.[75] Мы опоздали. Мы ее потеряли. В каком-то смысле Снеговик все-таки добрался до нас, а может, вот-вот доберется.

В коридоре показался мой брат. Он шел понурив голову и загребая ногами, как маленький ребенок. От отца я слышал, что Брент сегодня будет ночевать у миссис Маклин, но, увидев меня, он остановился как вкопанный, а потом бросился ко мне со слезами на глазах. Я в страхе выставил вперед руки, заняв оборонительную позицию. У меня как-то вылетело из головы, что Брент тоже думает, что Спенсера похитили, и скоро узнает, что это не так. Он с налету уткнулся головой мне в грудь и обнял меня. Отупев и окаменев от изумления, я тоже обнял его, и он заплакал навзрыд. Это хотя бы отвлекло мать. Она поднялась на ноги и встала рядом с нами. Лицо у нее опухло, белки глаз с тоненькими красными прожилками были похожи на скорлупки окровавленных яиц.

– Он любит тебя, – сказала мать и погладила меня по щеке, задыхаясь от рыданий.

Это было ее первое прикосновение, с тех пор как я вернулся от Дорети. Я еще крепче прижался к брату. Сознание того, что я натворил, легло на меня таким тяжким грузом, что можно только удивляться, как подо мной не провалился пол.

Надо сказать, подумал я. Сейчас же.

Но в этот момент из кухни высунулась голова миссис Маклин:

– Звонит Сьюзен Франклин.

Моя мать, коротко вскрикнув, уронила лицо в ладони, и тут меня совсем заклинило. Я не мог этого вынести. Я представил себе, как миссис Франклин звонит из телефона-автомата где-нибудь на углу и ветер треплет ее рыжие волосы, ее блестящий золотой плащ.

– О господи, Сьюзен! – проговорила моя мать, схватив трубку, потом всхлипнула и прижалась лбом к кухонной двери. Миссис Маклин растирала ей спину, то и дело качая головой. – Я ехала домой. Детей отпустили из школы пораньше. Из-за снегопада. Они были здесь, на улице. У всех на виду. Прямо не знаю. Мы найдем его, Сьюзен. Мы…

Она умолкла, но не двинулась с места, и я понял, что миссис Франклин оборвала разговор.

В гостиной отец включил телевизор. Я повернулся к окну и стал смотреть на снег, падающий, словно закинутая в воду сеть, и слушать, как беснуется мой город. На улицах снова появились люди в черных масках. Мэр Янг и детектив Фредерик Верани, начальник оперативной группы по захвату Снеговика, провели совещание по телефону, в ходе которого обсуждали возможные тактические ходы, и, как сообщил Ларри Лорено, оба деятеля спорили до хрипоты. На авеню Грасьо один торговец подержанными автомобилями выставил перед своим автопарком три синих «гремлина», облил их бензином и поджег.

У меня было такое чувство, что я живу в коконе собственной мечты, погруженный в вялотекущую немоту. Мне казалось, что эта немота пришла, чтобы меня изолировать, помочь мне оторваться от всего, что меня окружает, и чтобы я мог делать что надо. Я не знал, что она способна проникнуть внутрь. Поэтому я отдался ей, и усталость свалила меня как лихорадка. Через некоторое время мать взяла меня за руку и повела в постель. Спенсер, наверное, уже спит, решил я. Тереза была обречена или, по крайней мере, отлучена от меня. А меня будут презирать, что бы я ни сделал. Мне захотелось продлить мамину любовь хотя бы еще на одну ночь, хотя бы на эти несколько последних часов.

Мама осторожно вытянула Терезин блокнот из моих крепко сжатых пальцев и положила на мой стол. Потом раздела меня, поцеловала в лоб и подождала, пока я не залезу под одеяло. Посмотрела на меня еще раз, и слезы снова потекли по ее распухшим щекам. Напоследок она послала мне воздушный поцелуй и закрыла дверь.

До этого дня я не знал, как долго тянется ночь. Не успевал узнать. Всегда наступало утро. Но мир вдруг перестал вращаться, и ночь накрыла Детройт, как брезентом, и задушила его. Когда мать укладывала меня в постель, было уже хорошо за полночь. После ее ухода я проворочался, как мне показалось, несколько часов с одним желанием – чтобы кожа перестала зудеть. Простыни были словно усыпаны колючками. Я так расчесал себе под коленом, что испачкал кровью матрас. Я думал о людях в черных масках, рыщущих среди хвойных деревьев, о Снеговике – как он, откинув назад голову с развевающимися на ветру длинными космами, ловит ртом снег. Думал о своем брате – как он плакал, прижавшись ко мне. Я лежал, уткнувшись лицом в подушку, и клацал зубами от зуда, когда раздался первый стук в окно. Словно мне выстрелили в спину. Я оцепенел. Ветка, должно быть. Один поворот рычажка жалюзи – и я бы узнал точно. Наверняка увидел бы березовую ветку, согнувшуюся под тяжестью снега, а еще, может, розовые, как царапины, прожилки на небе. Отложу-ка я это до утра, решил я.

Но тут раздался второй стук.

Третий стук был больше похож на удар – даже стекло задребезжало. Еще один такой удар – и окно разобьется, мелькнуло в голове. Вскарабкавшись на колени, я открыл жалюзи и увидел прижатое к стеклу лицо Терезы Дорети. Я с трудом подавил крик.

Тереза была в белой шапочке с помпоном. Щеки и рот раскраснелись, а в глазах зияла та же пустота, что и вечером, – точь-в-точь как у Снеговика на рисунке в газете. Казалось невозможным, что такие глаза способны моргать, смотреть, плакать. Я прижался лицом к ее лицу, почти его касаясь. Мое лицо – стекло – ее лицо. Рука в варежке, сжатая в кулачок, тут же разжалась и плашмя легла на стекло. Только через несколько секунд я понял, что Тереза мне помахала.

– Привет, – сказал я.

– Выходи, – проговорила она шепотом, как нельзя более подходящим для «Убийства в темноте». – Скорее.

Тереза отступила от окна всего на один шаг, но лицо ее сразу же залепили снежинки, и она стала казаться совсем нематериальной: ни кожи, ни костей – лишь ночь и белизна.

И все-таки у меня получилось! Я только что не улюлюкал от счастья. Тереза пришла за мной. Она избрала этот немыслимый час, чтобы появиться у моего окна и пригласить меня вернуться в ее жизнь. Значит, оно действительно того стоило. Завтра я всем покажу нормальную Терезу: и ее отцу, и Барбаре, и моим родителям! Она снова будет улыбаться, говорить, умничать. Они, может, и рассердятся, но поймут. Я вытащил из полуоткрытого ящика комода свитер и джинсы, натянул вчерашние носки. Потом довольно долго прислушивался к звукам в коридоре. Какие-то шорохи доносились из комнаты родителей, но ни шагов, ни голосов не наблюдалось. Прокравшись в прихожую, я выждал несколько секунд у парадной двери и только потом открыл. Мой дом скрипел и постанывал в темноте, как старая баржа на причале. Так всегда было, когда я вставал среди ночи. В гостиной царил полный кавардак. Стулья и лампы стояли как попало, коврик сбился в кучу. На полу валялись три красные пластиковые чашки, а один из отцовских динамиков грозил в любой момент свалиться с подставки. Комната выглядела, как диорама нашей гостиной в обувной коробке после того, как ее хорошенько встряхнули. Щурясь от холода, я вышел на улицу.

Ветер выл не умолкая, временами переходя на крещендо, как будто над головой то и дело взлетали самолеты. Тереза стояла у высокой сосны во дворе перед домом. В белой шапочке, с бледным лицом, она была почти невидима в снежном вихре. Я закрыл дверь и зашагал к ней, пригнув голову и глядя, как подошвы надкусывают свежий хрустящий лед. Такие знакомые деревья казались в этот час какими-то приплюснутыми. Вдруг Тереза развернулась на каблуках и двинулась в сторону дороги на Сидровое озеро. Я бросился за ней. Мои незашнурованные башмаки захлопали о пятки.

– Эй! – окликнул я, нагнав ее.

Мне пришлось схватить ее за обе руки, чтобы не дать ей уйти, но стоило ей остановиться, и она словно вросла в землю, неподвижная как статуя. Вот мы и вместе. Я и Тереза Дорети. Одни в целом свете. Ни о чем другом я думать не мог. Это было именно то, чего я всегда хотел.

– Как тебе удалось выбраться? – спросил я.

Она явно улыбалась, хотя и едва уловимо. Потом улыбка пропала. Я смотрел на парок, идущий у нее изо рта. И тут меня прорвало, слова хлынули, как кровь из вскрытой артерии.

– Мы все время пытались с тобой увидеться. Твой отец нас не впустил. В школе все странно. Она кажется пустой, даже когда мы там. Как будто мы все исчезли. Мисс Эйр вообще не появляется. Где ты была?

Я мельком взглянул на дом Фоксов, мрачный и тихий. Тереза здесь. Спенсер здесь. Впервые в жизни я почувствовал себя могущественным. Я применил силу к миру, и мир отреагировал.

Тереза продолжала смотреть куда-то мимо меня.

– Спенсер совсем рядом, – сказал я. – С ним все хорошо. Он ждет нас у Фоксов.

Осознав, что все еще держу ее за руки, я их отпустил и увидел, как они задрожали на весу, прежде чем упали по швам. Ничто из того, что я сказал, похоже, не произвело на нее ни малейшего впечатления. У нее был такой вид, как будто она даже не понимала, где находится.

– Тереза, мы так перепугались! – От радости и возбуждения я говорил чересчур быстро. – И все-таки это сработало, понимаешь? Ты – здесь. Тереза? Понимаешь? Ладно, идем! – Я взял ее за правую руку, на этот раз бережно, и повел к дому Фоксов. Она не понимала меня, но, когда я ее потянул, послушно заскользила за мной, как салазки.

Улица была похожа на опустевшую сцену кукольного театра. Еще пара часов такого ветра, подумал я, и дома унесет в Сидровое озеро. Когда я потянул Терезу во двор Фоксов, она захныкала, но повиновалась. Я пробежался глазами по окнам, посмотреть, не выглядывает ли где Спенсер, но не увидел ни света, ни движения.

Ни луна, ни звезды не освещали нам путь, когда мы пробирались по узорчатым теням кустов и развесистых берез. Где-то дальше по улице протяжно и глухо зарычала собака, но вскоре затихла. Я нащупал ключ под скамьей у столика для пикников, где оставил его в прошлый раз, отпер дверь и толкнул ее внутрь. Ладошка Терезы оттаяла и выскользнула из моей руки; обернувшись, я увидел, что она смотрит на меня, качая головой. И поет:

– Frére Jacques. Frére Jacques. Dormez-Vous?[76]

– Пойдем, – сказал я, но она не двинулась с места. Голос у нее заглох, но рот продолжал чертить в воздухе слова. – Тереза, пойдем к Спенсеру. Он здесь. Это дом Барбары, где она жила, пока не переехала к тебе, помнишь?

Она не отвечала, только пела.

В раздражении я снова схватил ее за руку.

– Давай поищем Спенсера. – С этими словами я втащил ее в дом и закрыл дверь.

– Спенсер! – позвал я, ожидая, что сейчас вспыхнет свет, выскочит Спенсер и с привычным спенсеровским озорством крикнет: «Сюрприз!» Потом мы все вместе сядем на пол. Я точно не знал, что будет дальше, но был уверен, что это будет здорово, потому что хоть какой-то поворот к лучшему уже наметился, и теперь улучшение будет постоянным. Никто не знает, где мы, подумал я и радостно запружинил на своих покатых подошвах.

Но свет все не зажигался, и никакого движения не наблюдалось. Под ложечкой у меня зашевелились новые страхи. Руки судорожно задергались. Тереза прошествовала вглубь дома мимо стены с фотографиями, у которой я сам стоял несколько часов назад. Он спит, подумал я, и руки перестали дергаться. Должно быть, Спенсер спит.

– Стой, – сказал я в спину Терезе.

Она остановилась, как дрессированная собака, уставилась на стену с фотографиями и опять запела «Frиre Jacques».

– Спенсер! – окликнул я снова. – Ты где? Мы пришли.

Дверь в дальней ванной была открыта, и оттуда исходило слабое сияние. Ночник, мелькнуло в голове. Я в три прыжка преодолел коридор, распахнул дверь ближайшей спальни, и в скулу мне врезался кулак Спенсера, сбив меня с ног.

– Что ты… – начал я, но Спенсер уже подмял меня под себя, кулаки так и мелькали в воздухе.

Я прикрыл голову руками. Сдавив мне коленями грудь, он колотил меня по ребрам и по плечам. Ладно бы только бил, но он еще и молчал, а это было стократ хуже. Он не говорил, не бухтел, не орал – просто бил. Экзекуция продолжалась так долго, что я больше не мог на ней фокусироваться. Я думал о припухлостях в середине синяков, о том, что чернота и боль скорее всего будут сгущаться к центру, а не расплываться, как свет взорвавшейся звезды. Мне вдруг стало интересно, какую фотографию сейчас рассматривает Тереза и почему. Прошло несколько секунд, прежде чем я осознал, что Спенсер меня уже не бьет.

Но слезть с меня он все-таки не слез. И по-прежнему хранил молчание. Не меняя оборонительной позы, я нерешительно развел руки и открыл лицо. Когда я вздохнул, легкие заскребли по моим распухшим ребрам, и я чуть не вскрикнул. Хруста я, однако, не почувствовал. Кости были целы.

С опаской взглянув на Спенсера и увидев выражение его лица, я понял, что избиение закончено. Он больше не злился. Он был до смерти перепуган.

– Я смотрел телик, Мэтти, – сказал он. – Я видел мэра. Видел – у-у! – тысячи полицейских. Видел себя – эту блядскую классную фотографию, там, на четвертом канале. Здесь были копы. Они колотили в дверь, звонили. Я думал, меня посадят в тюрьму. Потом подумал: может, рвануть автостопом в Ферндейл и вообще больше никогда сюда не возвращаться? Никогда. Ну и жопа же ты, Мэтти! Что ты наделал? – Он замахнулся напоследок, но без всякой злобы, кулак отскочил от моей груди, потом мягко уперся в нее.

– Спенсер, это сработало, – сказал я и поморщился от боли, пытаясь из-под него вылезти.

– «Твоя мама даже ничего не узнает»! – передразнил он меня. – Кто-нибудь хоть попытался найти ее и рассказать правду до того, как она посмотрела телевизор?

– Она едет домой, – сказал я. – Она не знает, что это неправда.

– Вот черт! Наверное, она думает, что я умер. Так оно и будет, когда она до меня доберется.

– Спенсер, ты не слушаешь.

– Нас убьют. И мы это заслужили. Как я тебя ненавижу! Как ненавижу!

Я понимал, что это идиотизм, но меня стала разбирать злость.

– Это ты во всем виноват, Мэтти. Вообще во всем, что случилось за этот год. Ты пристал ко мне с этими твоими завиральными идеями, а я по глупости тебя послушал, и теперь у нас будут неприятности, а моя мама думает, что со мной что-то случилось…

– Ты ведь на нее все время орешь…

– Видел того мужика, который поджег машины?

Я подумал о своей маме, рыдающей сидя на корточках у кухонной двери, подумал о матери Спенсера, одиноко стоящей на углу в развевающемся золотом плаще, и сказал:

– В гостиной Тереза.

– Что? – Губы у него вздулись, и он захлопал глазами.

– Слезь с меня.

Съехав на один бок, Спенсер дал мне перекатиться в сидячее положение. Как только я поднялся на ноги, острые боли в грудной клетке утихли, осталась лишь легкая ломота. Дрожащими пальцами я ощупал для верности несколько ребер.

– Она правда там? – прошептал Спенсер.

Когда боль отступила, по коже снова поползли мурашки. Посмотрев на Спенсера, я увидел в его лице сомнение, потом проблеск надежды. И чуть не бросился его обнимать.

– Спенсер, у нас все получилось.

Он вдруг ни с того ни с сего рассмеялся. В этом доме смех зазвучал жутко – как осквернение царившего здесь мрака и уныния. Я пихнул его в бок.

– Заткнись. Ты ее спугнешь.

Спенсер продолжал ухмыляться. Я вдруг тоже ухмыльнулся. Все, что он сказал, было правдой. Нам действительно грозили неприятности. Мы сделали страшную вещь – предали всех, кого знали. И главным образом, по моей вине. Но она была здесь. Все остальное роли не играло.

– А что полиция? – спросил он.

Я пожал плечами:

– Они еще вернутся.

Оттолкнув меня, Спенсер выскочил из спальни. Я погнался за ним. Мы добежали до гостиной в мертвом гите,[77] Спенсер – с ходу приземляясь на колени рядом с Терезой. И тут я увидел ее лицо.

Оно словно застыло в крике: губы – большое красное «О», кожа такая белая, что было видно вены, глаза так широко распахнуты, что веки чуть не целиком ушли в глазницы. Из горла вырывалось мерное басовое бульканье, похожее на звук воды, тоненькой струйкой стекающей по стене в глубине пещеры.

– Это идея Мэтти. Мы… – начал было Спенсер и тут же умолк, словно кто-то высосал у него изо рта все слова. Время, речь – все застыло.

Тереза сняла одну фотографию со стены и положила ее на кофейный столик. На фотографии были осенние березы, кольцом окружавшие Сидровое озеро. Красно-бурые листья плавали на поверхности воды, словно флотилия крошечных бумажных корабликов. Казалось, они вот-вот выплывут из рамки и закружат вокруг нас.

– Красивые деревья, – сказала она. – Приятно полежать на этих мертвых листьях.

Ни Спенсеру, ни мне не нашлось, что ответить, и мы смолчали. Так мы и стояли – компания друзей, которых я всегда мечтал иметь: равносторонний треугольник, как учила нас мисс Эйр, – неподвижные, не соприкасающиеся, но сомкнутые вместе, в «прицепинге» через всю жизнь. Я давно уже не загорался никакими идеями. И вдруг свежая безумная мысль засемафорила у меня в мозгу, как сигнальные огни. Я подумал: почему бы нам всем не остаться здесь навсегда? Тереза могла бы разглядывать фотографии и читать книги. Мы со Спенсером делали бы уборку, заправляли постели, задергивали шторы, прячась от света, и каждый день приносили бы ей еду и питье, ухаживали бы за ней, как за цветком.

– Мэтти, – сказал Спенсер таким скрипучим, надтреснутым голосом, как будто он не пользовался им несколько дней, – сделай что-нибудь.

Я выглянул в окно. Белый рассвет лавой разливался по деревьям, парализуя все вокруг. И тут я понял, что это было самое худшее, самое страшное, что мы могли сделать. Если на то пошло, мы только глубже загнали Терезу в ту узкую нору, которую она в себе прокопала, и теперь не могли ни пробраться к ней, ни выманить ее оттуда.

– Кое-что я уже сделал, – сказал я в надежде, что Тереза способна хотя бы меня услышать, а может, и понять, что я имел в виду. – Помнишь?

Медленно, словно астронавт, отрывающийся от поверхности Луны, Тереза приподнялась на носки. Мы со Спенсером могли протянуть руки и подхватить ее, но ни он, ни я этого не сделали. С минуту она раскачивалась между нами, а когда подняла глаза, в их глубине словно что-то вспыхнуло.

Не переставая раскачиваться взад-вперед, она свела руки на талии. Потом посмотрела на меня. И теперь это была та Тереза – или коллаж из нескольких Терез, – которая хитро улыбалась мне в разгар «Битвы умов», которая игнорировала меня, обставляя меня на уроках, которая была не в себе и которая все время мечтала.

– Привет, мои гномы! – сказала она и захихикала.

Я остолбенел.

– Тереза? – проговорил я в нерешительности. Я не был уверен. И не хотел ее спугнуть. Неужели… может, просто…

– Гномы? – переспросил Спенсер и наклонился вперед, чуть не схватив ее за руки.

– Прелестно! – сказала она. – Просто изумительно! Этот дом в лесу. Мы хорошо спрятались.

Не знаю, но казалось, говоря с нами, Тереза была совсем нормальной, такой как всегда. До этого. Я не понимал, но хотел понять. Она поднесла руку к лицу Спенсера, и, по-моему, в ее глазах блеснули слезы.

– Ты исчез, – сказала Тереза.

– Прости, – ответил он. – Я не хотел тебя напугать. Просто я…

– Белая половинка тебе, – прошептала Тереза и улыбнулась. Печальной, тревожной улыбкой. – Красная – мне. Чтобы загадать желание.

– Тереза! – выпалили мы почти в один голос. Она вздрогнула и замерла. – Тереза, – повторил я как можно мягче.

Но Тереза больше не улыбалась, не смотрела на нас и снова принялась раскачиваться.

– Кортни Грив. Эми Ардел. Шейн-парк. Ясно? Спенсер в ужасе посмотрел на меня.

– Что это с ней? – спросил он. – С чего вдруг она о них заговорила?

– Не знаю.

– Кори. «Эврис» – и тишина.

– Мэтти, останови ее.

Новая волна зачахшей ледяной печали захлестнула меня с головой. Наступающий день грозно маячил впереди, окутанный саваном тумана, и я даже представить себе не мог, чем он обернется.

– Это ничего не даст. Давай отведем ее домой.

– Ты серьезно?

– Спенсер, – сказал я, чувствуя, что иду ко дну, обращаюсь в ничто. – Взгляни на нее.

Мы смотрели, как Тереза раскачивается между нами. Потом смотрели, как она скользит к задней двери, как поворачивает ручку, как выплывает во двор и как ее заметает снегом. Разумеется, мы последовали за ней. Но держались на приличном расстоянии, глядя, как ее белый помпон подрагивает в темноте, словно ее затягивало в море. Я ожидал, что, выйдя на улицу, мы услышим голоса полицейских, репортеров, крики родителей, но все было тихо и спокойно, даже тени исчезли в этом плоском, бесформенном свете. Мы остановились в торце ее двора, глядя, как она проходит сквозь деревья, похожая на снежный призрак. Когда она дошла до задней двери, мы молча развернулись и зашагали назад.

У дома Фоксов я жестом остановил Спенсера. Он стоял рядом со мной в распахнутой холоду куртке, с отвисшей нижней губой. И все-таки он выглядел куда живее Терезы.

– Давай я пойду первым, – сказал я.

– Ох, Мэтти, что это изменит?

Мне трудно было объяснить. Скорее всего, я просто хотел сказать все родителям наедине.

– Я все расскажу родителям. Потом приду за тобой, и они помогут нам придумать, что делать дальше.

Спенсер расплакался. Я знал, что тоже заплакал бы. Но в том месте, которое всегда занимала Тереза Дорети, образовалась ужасающая новая дыра. И что бы я туда ни закинул, оно никогда не долетит до дна.

– Дай мне все закончить. Я нас в это втравил. Я и вытащу. Всю вину я возьму на себя.

Спенсер похлопал себя по лицу и плотно запахнул куртку на шее, но молнию не застегнул.

– Меня снова переведут в Ферндейл, – сказал он. – Или мать меня туда отправит. Операция «Спасение» сорвалась.

Я остолбенел. Об этом я как-то не подумал. Похоже, за одну ночь я потерял сразу двух своих лучших друзей.

Выражение моего лица, должно быть, удовлетворило Спенсера, потому что он расправил плечи и кивнул. Я смотрел ему вслед, пока он, сгорбившись и понурив голову, шагал к дому Фоксов. Снег все валил, по небу разливался свет и утверждался на нем. Я в последний раз оглянулся на дом Дорети, нацелив взгляд против ветра. Одиночество забилось у меня под ребрами, словно какой-то новый жуткий орган.

1977

Я стоял в снежном вихре, глядя, как ускользает от меня моя тень. Если бы мне было куда идти, я ускользнул бы вместе с ней. Репортеры напишут обо мне в газетах, родители придут в бешенство, полицейские наденут на меня наручники и бросят в тюрьму. Миссис Джапп, может, даже выгонит меня из школы. Но самое худшее, думал я, уже позади, или почти позади. Пройдя несколько шагов от подъездной аллеи Фоксов в сторону дома, я увидел на нашем парадном крыльце какую-то женщину в черном пальто.

Она стояла сгорбившись, спиной ко мне, но по легкому покачиванию головы я понял, что она разговаривает. Парадная дверь была открыта, и до меня вдруг дошло, что я вовсе не хочу, чтобы меня здесь застали. Я должен быть там, где положено, чтобы, когда я расскажу обо всем родителям, это больше походило бы на скверную идею, чем на заранее спланированную акцию.

Я отступил за живую изгородь Фоксов и прошмыгнул через двор к заднему крыльцу. Ключ мы держали под ржавой железной лейкой, которую мать использовала для садовых работ. Лейка была тяжелая, наполовину заполнена снегом, и сдвинуть ее оказалось не так-то просто. Я осторожно ее наклонил, отодрал примерзший ключ ото дна, отпер дверь веранды и чуть приоткрыл. Потом прошмыгнул мимо стола, за которым все лето играл в «стратоматиковский» бейсбол, и вошел в дом. С опаской заглянув в гостиную, я мельком увидел мать. Она стояла у парадной двери, теребя пояс линяло-синего махрового халата, и загораживала мне вид на гостью. Рядом притулился отец, желтый, обвислый, как застиранная марля у него в мастерской. Я выждал пару секунд и проскользнул мимо них в заднюю прихожую, а оттуда в свою спальню.

Сбросив пальто, но не потрудившись его повесить, я уселся на постель и стал ждать. Ожидание было недолгим. Щеки у меня еще пылали от холода, сердце еще бухало от этих перебежек, когда в дверях появился отец.

– Ты уже одет? Хорошо. – Он жестом пригласил меня следовать за ним.

– Пап! – крикнул я ему в удаляющуюся спину, спрыгнув с кровати. Я хотел с этим покончить. Я хотел признаться теперь же и немедленно. Он не обернулся. – Подожди, пап! – крикнул я громче, чем хотел, но он уже входил в гостиную. При моем появлении женщина в пальто обернулась.

Я сразу ее узнал. На щеках миссис Кори были все те же необычайно глубокие впадины, которые чуть не весь Детройт лицезрел в тот вечер, когда она с экрана телевизора прощалась со своими сыновьями. Едва ли миссис Кори была намного старше моей матери, но она постоянно горбилась и никогда не разгибала скрюченные пальцы.

Мне захотелось убежать. Я чувствовал, как у меня плавится кожа: еще немного, и она начнет стекать с костей. Откуда люди знают, мелькнуло у меня в голове, что то, что они чувствуют, – это настоящее, а не то, что они просто себе напридумывали? В тот момент меня обуревали самые разные чувства, но ни одного из них я не испытывал в полную силу.

Миссис Кори двинулась ко мне, судорожно подергиваясь – как человек на ранней стадии мышечного расстройства. Интересно, слышали ли ее сыновья, как она с ними прощалась? Может, Снеговик разрешил им посмотреть?

– Она сказала, что не могла не прийти, – пробормотал отец.

Миссис Кори взяла меня за подбородок. Она так в него вцепилась, что я почувствовал биение своего пульса о шершавую кожу ее большого пальца.

– Малыш, – сказала она гораздо более властным тоном, чем тогда в спецвыпуске.

«Это ложь», – произнес я одними губами, всей душой желая, чтобы она поняла то, чего мне было уже никак не выговорить. Она должна была это заметить. Но миссис Кори продолжала сдавливать мой подбородок, как будто подводила меня к палачу. Тут по стене за ее спиной забегали красно-синие блики, с улицы донеслись голоса и захлопали дверцы автомобилей.

– Малыш, – повторила миссис Кори, – радуйся, что ты здесь, в этом доме, с этими любящими людьми. – Она говорила с немецким акцентом и беззвучно плакала. От нее пахло кофе и коричной жевательной резинкой. Такие же запахи приносил с собой мистер Фокс. Камуфляжные запахи. – Мой муж, вот глупый какой, считал, что я не должна сюда приходить. Он сказал, что я только причиню боль себе и другим. Представляешь? – Она погладила меня по щеке, потом нагнулась и поцеловала в лоб; я почувствовал характерные позывы в животе и изо всех сил стиснул зубы, чтобы меня не вырвало. Наконец она развернулась и засеменила к родителям.

Теперь я не просто хотел, чтобы все это кончилось. Я хотел, чтобы меня наказали, и наказали со всей жестокостью. Я хотел, чтобы меня заставили заплатить.

На улице кто-то вскрикнул. Голоса загудели громче, поднялась беготня, и вдруг все разом стихло, словно на всей планете выключили звук. Я уставился на отцовские динамики. Из левого торчали перепутанные провода – словно кишки из брюха вспоротой рыбины.

– О господи, что там опять? – пробормотал отец, ковыляя к двери. Потом сказал: – Алина, по-моему, тебе лучше подойти сюда.

Мать, щурясь, вышла из кухни с чашкой кофе в руках, которую она приготовила для миссис Кори. Вид у нее был такой, как будто ее вырвали из глубокого сна. Я потащился за ней, и в итоге мы оказались на парадном крыльце. Мне вспомнилась сцена с беснующейся толпой в конце «Франкенштейна». Но тут мне стало не до воспоминаний.

По нашей подъездной аллее шагала миссис Франклин в своем золотом плаще, репортеры отскакивали от нее, как пшеничные зерна от молотилки. Когда она приблизилась, я увидел большие черные круги у нее под глазами. Из-под зеленой вязаной шапочки на висках выбивались рыжие волосы.

– Посмотри-ка, что я нашла! – крикнула она моей матери.

– О боже, Сьюзен… – проквакала мать и разрыдалась.

Миссис Франклин так крепко держала Спенсера, что казалось, пальцы ее впились ему в кожу. Но вид у нее был отнюдь не ошеломленный, как у моего отца, не пришибленный, как у матери, и не перепуганный, как у ее сына. Просто печальный, побитый, озабоченный.

– Еду сюда и вижу – он! Стоит себе на подъездной аллее вон там, – сказала она, махнув рукой в сторону дома Фоксов.

Спенсер запаниковал. Я видел, как он корчится и извивается, пытаясь вырваться из цепких рук матери. Я ринулся было к нему, но отец меня удержал. Позади Франклинов сгущалась толпа. Снова защелкали и зажужжали ожившие камеры. Спенсеру удалось выдернуть одну руку, и он хватался ею за воздух, как утопающий.

– Пусти! – вопил он.

– Как же так, Алина? – проговорила миссис Франклин таким тоном, словно собиралась либо наорать на мою мать, либо наброситься на нее с кулаками, либо просто расплакаться. – Как ты могла это допустить?

Спенсера так трясло, что казалось, он пляшет на ветру, как бумажный скелет на крыльце его бабушки. Отцовская рука соскользнула с моего плеча, и, подняв на него глаза, я увидел, что он смотрит на меня без всякого выражения.

– Пап, – сказал я, желая все объяснить. Но у него было такое странное лицо, словно он меня не узнает. – Мы просто пытались помочь Терезе. – Тут Спенсер ударился в слезы.

– Это все его идея! – ревел он, но я не мог на него посмотреть, я даже не хотел видеть, что делает моя мать.

В конце улицы завыли сирены, и через мгновение у нашего двора, взвизгнув тормозами, остановились три полицейские машины.

– Они ждали меня у моего дома, – сказала миссис Франклин. – И сейчас снова поедут туда вместе со мной. Мы никогда от этого не избавимся. Никто из нас. Никогда.

– Иди к себе, Мэтти, – прошипел отец.

Это показалось мне таким нелепым наказанием, что я чуть было не рассмеялся. Но до меня вдруг дошло, что, возможно, я очень долго не увижу Спенсера.

– Можно я побуду с ним? – спросил я.

– Домой!

– Пожалуйста, пап. Ты должен понять. Есть причина.

– Спенсер сейчас поедет домой. А ты делай, что тебе говорят, и чтоб духу твоего тут не было, – сказал отец, не повышая голоса.

Я помчался в свою комнату. Там я присел на корточки у окна и осторожно выглянул из-за подоконника. Сначала я увидел только репортеров и полицейских, толкавшихся у нашего крыльца, но потом толпа расступилась и Франклины двинулись к машине. Миссис Франклин шла с гордо поднятой головой, буравя взглядом линзы направленных на нее объективов, пока репортеры не догадывались отойти. Один из них даже опустил свою камеру. Голова Спенсера терялась в складках ее плаща, и я не мог рассмотреть его лица, но видел, как он лупил себя кулаками по бокам, пока мать то ли вела, то ли тащила его к машине.

– Миссис Франклин, как бы вы охарактеризовали поступок вашего сына, учитывая, что ему были даны такие возможности? – выкрикнул из толпы какой-то репортер. Дальше вопросы посыпались на нее, как снежки, но она шагала вперед, даже не поворачивая головы.

– Миссис Франклин, а где отец Спенсера?

– Не хотите ли вы сказать несколько слов семьям тех детей, которые на самом деле были убиты?

Последний вопрос заставил ее остановиться. Вид у нее был изумленный, словно она вглядывалась в ослепляющий закат. Все вокруг нее умолкли. Даже из дома я услышал, как она сказала:

– А вы? То есть… О господи…

И тут ее и Спенсера окружили трое полицейских. Один из них – сержант Росс. Он дал отмашку своим сослуживцам и, наклонившись, что-то тихо сказал миссис Франклин. Потом он сопроводил их к машине. Спенсер юркнул на заднее сиденье и исчез из виду. Мигнули хвостовые огни, и я смотрел на них, пока они не скрылись за поворотом.

Толпа хлынула к дороге. Во дворе я заметил главу нашего района мистера Ветцеля; он стоял у березы, застегивая пальто, и смотрел на наш дом, как баран на новые ворота. К нему подошла миссис Маклин, и, когда они разом повернулись в мою сторону, я нагнулся к полу. Через несколько минут пророкотал еще один голос, и я в конце концов догадался, что принадлежал он миссис Уилкинз, женщине, занимавшей участок между нашим и Фоксовым домами; она жила с двумя угрюмыми взрослыми сыновьями, которых, кажется, никто не знал, и тремя черными лабрадорами, которых она держала под замком на заваленной щепками выгульной площадке рядом с домом. Насколько я знаю, миссис Уилкинз никогда не бывала в нашем дворе – я только слышал ее голос, когда она рычала на своих собак. Я снова выглянул в окно и увидел, как она жестикулирует перед мистером Ветцелем и миссис Маклин. В своем наряде – черный плащ, черные мокасины и красные носки – она была вылитая Злая Колдунья с Востока.[78]

– Я знала, что это не может быть тот же самый человек, – изрекла она. – У него очень специфические вкусы, у нашего Снеговика.

– Господь с тобой, Патриция, – сказала миссис Маклин, сдвигая плечи, как будто пыталась сжаться и закрыться.

Я облокотился на трубу отопления и сдавил руками виски. Дверь прихожей один раз хлопнула, и кто-то, войдя в ванную, сразу вышел. Потом снова открылась входная дверь, и, услышав беспорядочный топот, я понял, что родители вошли в дом.

Отец говорил тихим, спокойным голосом.

– Все кончено, Алина. Худшее, во всяком случае, позади. Теперь нам надо только постараться все исправить.

– Каким образом? – рявкнула мать. – Или ты знаешь лекарство от его заебонов? Ты хоть понимаешь, насколько это…

– Тсс, Алина!

– И пусть слышит, плевать! – она перешла на крик. – Ты слушаешь, Мэтти?

Я не ответил. Только уткнулся подбородком в грудь и обхватил руками колени.

– Ладно, хватит, – сказал отец.

– Нет, ну о чем он думал, черт побери? Помочь Терезе! – фыркнула она с издевкой. – Что это вообще значит?

– Черт его знает. – Теперь отец говорил так тихо, что я его едва слышал.

– Ох, Джо!

После этого я услышал, что мать плачет, а потом, в течение нескольких блаженных секунд, не слышал ничего вообще, пока с улицы не донесся рев очередного взрыва активности. Я снова подкрался к окну и увидел доктора Дорети, который разгонял соседей, как голубей. На ресницах у него лежал иней, на лысой макушке плавились снежинки. «Эни-бени-лук-морковь, человечью чую кровь», – подумал я. Его оцепили полицейские, но путь ему они не преграждали. Я услышал, как отец чертыхнулся и побежал к парадной двери. Именно в этот момент меня заметил доктор Дорети. Он выставил указательный палец, нацелив его на меня, как ружье, и быстро взбежал по ступеням. Моей первой мыслью было юркнуть в шкаф. Но потом перед глазами всплыло лицо Терезы, застывшее в крике, и я, сам того не ожидая, вылетел из своей комнаты и помчался вниз, чтобы оказаться рядом с отцом, когда он откроет дверь.

Увидев меня, отец скорчил недовольную мину, но прогнать не прогнал. Он положил руку мне на плечо и развернулся таким образом, чтобы загородить собой проход, когда будет разговаривать с доктором через сетчатую дверь.

– Что ты хотел, Колин? – спросил он твердо.

– Отойди, Джо. Я пришел поговорить с твоим сыном, – с костяным скрипом выдавил из себя доктор.

– Все нормально, пап, – пролепетал я, чуть не плача.

Отец мельком взглянул на меня, пока доктор Дорети протискивался мимо него.

– Слезы тебе не помогут, – сказал доктор. – И если с ней что-то случилось, то, клянусь могилой ее матери, тебе уже ничто не поможет. Ничто. Ты понял? А теперь говори, где она?

Я вылупился на него в изумлении. Но прежде чем я успел что-либо сказать, он рухнул на колени, как марионеточный тролль с перерезанными нитями, и его конечности судорожно задергались.

– Где она? – проскулил он. – Она знала об этом – о тебе и Спенсере? Она тоже в этом участвовала? – Голова его наклонилась вперед, как будто он молился. – Что она знала?

Я представил себе Терезино лицо за моим окном, представил, как она выплывает из дома Фоксов навстречу поджидающему ее снежному вихрю.

– Понятия не имею, – сказал я. – Она знает, что со Спенсером все в порядке.

Тут ко мне подскочила мать и, пытаясь отпихнуть доктора коленом, повалила его на пол. Она вцепилась в меня обеими руками и завопила:

– Где она, Мэтти? – Слова искрами сыпались у нее изо рта. Она принялась меня трясти. – Как Тереза узнала, что со Спенсером все в порядке?

Я не мог говорить. Единственная мысль в голове – что матери скоро снова придется красить волосы. Наконец она перестала меня трясти, выпустила мои руки и принялась буравить меня взглядом глаза в глаза, пока между нами не установился контакт, – раньше она всегда так делала, чтобы я перестал плакать.

– Она приходила к моему окну, – сказал я. – Вчера вечером, совсем поздно. Мы просто хотели ее увидеть, мам. Ее так долго не было. Мы хотели убедиться, что с ней все в порядке. Я вышел на улицу и повел ее к Спенсеру…

– Куда повел? – переспросила мать. Я никогда не видел ее такой испуганной.

– В дом Фоксов. Спенсер прятался в доме Фоксов. Я повел Терезу с ним повидаться, но она почти ничего не говорила, а если и говорила, то какую-то бессмыслицу, и тогда мы отвели ее домой. – Ужас, охвативший меня в тот момент, был совершенно мне не знаком – он ледником расползался по спине, по рукам и ногам, по глазницам, пока не накрыл весь мир белым куполом.

– Она пропала, – промямлил доктор вяло, как будто этот ледник дополз и до него. Он все никак не мог принять сидячее положение на синевато-сером плиточном полу.

– Нет, нет! Мы расстались с ней у вас на заднем дворе. Мы проводили ее до самых дверей.

– В котором часу? – спросил сержант Росс, чье огромное туловище перекрывало дверной проем. Я даже не заметил, как он вошел.

– Не знаю, – сказал я. Мне становилось трудно проталкивать воздух сквозь зубы.

– Очередной твой закидон? – спросил доктор.

Мать в страхе отшатнулась.

– Кто ты, Мэтти Родс? – пробормотала она. Во всем этом было что-то странное.

– Но должна же она где-нибудь быть! – не выдержал я. – Может, в лесу. Или на школьном дворе. Она запросто могла пойти туда, если хотела побыть одна.

– Она оставила записку на кухонном столе. Там сказано: «В лесу у гномов». Тебе это ничего не говорит?

Ледник заполз в легкие.

– Она что-то такое говорила вчера ночью. Но я не знаю, что это значит. Может, она имела в виду лес за школой?

– Это вы во всем виноваты. Вы! – сказал доктор, поднявшись на ноги. К моему изумлению, он адресовал эти слова не мне, а моим родителям. – Вглядитесь хорошенько в своего сына. Спросите себя, как он до этого докатился. Чуть-чуть неконтролируемой зависти к чужим детям, неготовность дисциплинировать, этакая непроанализированная невосприимчивость к внешнему миру – смешайте все это, и получите блестящий образец ролевой модели в своем лице.

Мать стояла не шелохнувшись, но отец выступил вперед и положил ладонь на грудь доктора. Он казался хрупким и беспомощным, как постовые на перекрестках в центре Бирмингема, которых мы всегда игнорировали.

– Это уже слишком, – сказал он. – Ты прекрасно знаешь, как все мы переживаем за Терезу, особенно Мэтти. И мы сделаем все возможное, чтобы помочь ее найти.

– Надо же, как трогательно! – осклабился доктор. – То-то Мэтти уже помог. – Он спиной отступил к двери, но тут его снова подвели ноги. Отец успел его подхватить и держал, пока он не восстановил равновесие. Еще раз сверкнув на меня глазами, доктор Дорети захлопнул за собой дверь.

– Мэтти, – заговорил сержант Росс, оттесняя меня назад к дивану, пока я не перешел в сидячее положение. – Объясни-ка мне лучше, что здесь происходит.

В окно гостиной было видно, как доктор Дорети садится на снег. Мать прикрыла глаза ладонями и со стоном шикнула на отца, чтобы он ушел.

– Это не входило в наши планы, – сказал я.

– В какие планы? – спросил сержант. – Хоть что-нибудь из этого соответствует действительности? – Не сводя с меня взгляда, он извлек из кармана лакричную палочку и сунул в рот. – Давай-ка с самого начала и со всеми подробностями. Хуже ты все равно уже не сделаешь.

– Просто так получилось.

– Как?

Что-то заставило меня снова вскочить с дивана.

– Я пойду ее искать.

– Никуда ты не пойдешь.

– Мы зря теряем время! Надо идти.

Сержант Росс перекатывал губами лакричную палочку, как огрызок карандаша. Говорил он очень спокойно.

– Самое лучшее, что ты сейчас можешь сделать для Терезы, – это сесть на место и ответить на мои вопросы. – Он наклонился вперед и положил свою огромную руку мне на плечо – не схватил, не сдавил, не вцепился, а просто положил, и в его голос прокрались те же ободряющие нотки, что и в прошлый раз. – Просто я очень хочу во всем разобраться, Мэтти, так что ты уж потерпи. А теперь расскажи, как все произошло.

Я тяжело опустился на диван.

– Мы говорили о Терезе. А может, просто думали о ней. Не знаю. – Я рассказал ему все, что помнил, начиная с того момента, как я посмотрел на дом Фоксов и понял, что мы могли бы туда забраться, и придумал, что делать дальше. Потом рассказал, как Тереза ночью пришла к моему окну, как она все время молчала и как что-то напевала себе под нос, когда была с нами. – Это я во всем виноват, – подытожил я.

– Хм-м, – протянул сержант Росс. – Итак, если я правильно тебя понял, вы инсценировали похищение Спенсера и его возможную смерть, потому что вам необходимо было попасть в дом Дорети, чтобы поговорить со своей подругой.

В таком виде это звучало ужасающе, но я кивнул.

– Потому что вы боялись, что с ней произошло что-то нехорошее.

Я снова кивнул.

– А чего вы боялись, Мэтти?

Я почувствовал себя как на уроке у мисс Эйр, когда я вытянул руку, чтобы ответить раньше Терезы, но вдруг понял, что не знаю ответа.

– Я боялся, что она может пропасть, – выдавил я наконец.

– Но она ведь и так пропала, – сказал сержант Росс.

Чувство безысходности сдавило мне глаза, и я с силой ударил кулаком в спинку дивана.

– У нас нет времени. Вот что я имею в виду. Говорю же, она может пропасть.

Под молчаливым взглядом сержанта Росса к моим глазам снова подступили слезы, руки упали, кулаки разжались. Я чувствовал, что родители тоже наблюдают за мной, но у меня не было сил посмотреть в их сторону.

– Мэтти, – сказал наконец сержант Росс, – давай еще раз сначала.

Мне хотелось завопить, и я было вскрикнул, но у меня перехватило дыхание.

– Подождите, – сказал я тогда и вскочил с дивана.

На бегу я увидел, что мать сидит на импровизированной скамеечке у двери в коридор, уткнувшись головой в колени, как ребенок во время торнадо. Отец стоял рядом, безмолвный и неподвижный, как дворцовый страж. Я бешено рыскал глазами по своей комнате, пока не обнаружил Терезин блокнот, и, схватив его со стола, помчался назад.

– Тереза отдала мне его вчера, когда мы были у нее дома, – сказал я сержанту.

Он взял блокнот, дважды его пролистал, потом заглянул под обложку. Передний кармашек был набит газетными вырезками – психологические портреты с первой полосы «Свободной прессы», статьи о жертвах и их семьях, а также подробные отчеты о поисках. Под задней обложкой оказалась карта Окленда, размеченная черными кругами.

Я с таким любопытством разглядывал пометы на карте, что даже не сразу увидел мать, которая уже стояла рядом, склонившись надо мной.

– Что это, Мэтти?

Я пожал плечами.

– Не знаю. Это Терезин. Она отдала мне его вчера, когда мы были у нее.

– Вот эти участки… – медленно проговорил сержант Росс. – Ведь это как раз те места, где видели Снеговика – или якобы видели.

– Не все. – Я указал на извилистую улицу в той части Бирмингема, где было обнаружено тело Эми Ардел. – Здесь его никто не видел.

– Точно, – согласился сержант. – Мы знаем, что он там был, только из-за Эми.

– А здесь? – спросил я, указав на темно-зеленую звездочку над дорогой на Долгое озеро.

Я не мог вспомнить ничего такого, что связывало бы Снеговика с Долгим озером.

Сержант еще раз сощурился на карту, повертел ее в руках и растерянно покачал головой.

– Ничего не понятно. Неужели она что-то знала? Вы ведь, дети…

– Боже правый! – прошептала мать.

– Он ходит кругами, – проговорил я неожиданно для самого себя, словно ко мне в горло прокрался голос Терезы.

И вдруг мать снова схватила меня за руки.

– Что за блядскую игру вы затеяли?

Правда на этот раз возле нее материализовался отец.

– Алина, – сказал он, тронув ее за плечо, и она меня отпустила. Даже позволила ему оттащить себя на шаг назад.

Все равно я не смог бы ответить. А если бы и смог, то лишь одно: что я и сам ничего не понимаю – или почти ничего, хотя первый холодок смутной догадки меня уже пробрал. Сержант Росс как ни в чем не бывало продолжал листать страницы.

Каждая из них с обеих сторон была исписана идеальным и царственным каллиграфическим почерком Терезы Дорети. Там были названия улиц, имена жертв и разные беспорядочные записи вроде «Плавательный бассейн средней школы Ковингтона, 5:30 – 9:30» или «Мороженица "Фаррелз"», которые ничего мне не говорили помимо того, что я знал об их существовании. Были чернильные кляксы неопределенных очертаний, которые она могла поставить и случайно, и умышленно. Были слова, не встречавшиеся мне в английском языке. Бессмысленные фразы. Имя.

Барбары Фокс одиноко стояло на отдельной странице, в центре: само имя было выведено черными чернилами, а фамилия – красными. Несколько раз мелькнуло имя Спенсера Франклина. Мое встречалось чаще. Но это не вызвало во мне того трепета, который я непременно испытал бы в других обстоятельствах. Эффект был бы тот же, если бы я увидел его в школьной канцелярской папке, где хранились протоколы родительских собраний и результаты стандартизованного теста. Честно говоря, оно показалось мне даже менее значимым. Я был параграфом в этом «досье» – именем без звездочки, кем-то, кого только предстояло занести в некую категорию.

– Пожалуйста, сынок, – проговорил сержант, – без тебя мне тут не разобраться. Ты не знаешь, хотя бы примерно, что все это значит?

Мне казалось, я ощущаю на страницах ее запах. Легкий запах свежескошенной травы.

– Она умерла, – сказал я. – Или вот-вот умрет. – Слезы снова покатились у меня по лицу, и я почувствовал, что белею, как недодержанная фотография на свету.

– О господи, Мэтти, – просипел отец, – ты думаешь, она смогла каким-то образом вычислить Снеговика? – Сглотнув, он восстановил голос. – Узнала, кто он такой? Или где его искать?

– Прошлой ночью, – сказал я, преодолевая дрожь в голосе, – она говорила странные вещи. Упоминала «Эврис-Дели» и имена нескольких детей Снеговика. Я не знаю. Не знаю. – На одно абсурдное мгновение я почувствовал то же самое, что в дни охоты на ирисок или после очередной «Битвы умов» – ревнивую зависть к тому, на что была способна Тереза. Затем мои мысли резко вернулись к ее лицу – каким оно было, когда мы со Спенсером выкатились из задней прихожей Фоксов. Я как сейчас слышал ее голос: «Frиre Jaques. Frиre Jaques. Dormez-Vous?»

Прижав к себе Терезин блокнот, сержант Росс поднялся и посмотрел на меня.

– Не выходи из дома, – сказал он. Вид у него был усталый. – Из соображений собственной безопасности, я имею в виду.

– Вообще-то мы думали на время уехать из города, – проговорил отец.

– Подумайте еще раз, – сказал сержант Росс и хлопнул входной дверью, оставив нас одних.

На улице тут же поднялся гвалт – репортеры кинулись к сержанту, но он не останавливаясь прошагал к машине.

Все мы оставались на своих местах, когда нас омыло утро. Я сидел на диване, свесив голову, и обдумывал все, что услышал от Терезы, пытаясь найти новый ключ. Мать сидела на полу, закрыв лицо руками. Отец стоял у окна гостиной, изредка поглядывая на свои громкоговорители, словно ждал, что из них польется песня. Наконец я услышал голос матери.

– О нет, Брент, солнышко, нет! – простонала она, но брат уже влетел в комнату и накинулся на меня с кулаками.

Он успел два-три раза вмазать мне по лицу, пока отец не оттащил его от меня. Последний удар пришелся по челюсти, зубы вонзились в язык, и рот наполнился кровью. Я глотал ее и изо всех сил старался не реагировать. Подумал, не плюнуть ли в него и во всех них, только не знал почему.

– Иди к себе, – сказала мать.

Я понял, что ее слова были обращены к Бренту, только когда стал подниматься с дивана. Весь красный, брат, все еще сжимая кулаки и обливаясь слезами, потопал в задний коридор.

Мать подошла ко мне, села рядом, и я наполовину развернулся из комочка, в который начал было медленно съеживаться.

– Мэтти, – строго проговорила она.

– Не сейчас, радость моя, – прервал ее отец. – Мы все выдохлись. И он тоже.

– Заткнись! – рявкнула мать. – Мэтти, выродок чертов, ты правда не знаешь, где она? Отвечай!

Я испуганно покачал головой. Мне так захотелось прикоснуться к матери, сказать что-нибудь такое, отчего всем стало бы лучше, но я не смог ничего придумать.

– И о чем ты только думал, скажи на милость?

Я не мог помочь ей понять, не мог заставить ее снова меня полюбить, поэтому не стал говорить ничего, и в доме воцарилось тягостное молчание. Остаток дня и почти весь вечер никто в семье ни словом не обмолвился ни со мной, ни друг с другом. Мы просто ждали новостей. Когда стало темнеть, я ушел в свою комнату. Через какое-то время мать крикнула Бренту, чтобы он садился ужинать, но меня никто не позвал. Немного погодя я пошел в ванную почистить зубы и оставил дверь открытой, чтобы им было меня видно. Я драил зубы, пока из десен не пошла кровь, потом вернулся в комнату и закопался в простыню, хотя еще даже не стемнело. Я не чувствовал ничего, кроме тупого, пульсирующего страха. Свет включать я не стал и просто лежал, глядя на то место в окне, где в прошлый раз появилось лицо Терезы. Мое отражение маячило в нем как приманка, но на нее так ничего и не попалось. Сначала я не спал, потом все-таки заснул – ненадолго.

Утром меня разбудили звуки завтрака. Снов я не видел, а может, просто не мог вспомнить. Печальные голубки, жившие на березе за окном, встречали рассвет воркованием. Мне не нравился этот звук – слишком уж он замогильный. «Должно быть, они оплакивают давно умерших», – сказал мне как-то отец. Очень символично. Вскочив с постели, я закутался в халат и зашлепал на кухню. По пути я тер глаза кулаками, стараясь выглядеть таким маленьким и перепуганным, каким я себя чувствовал. Мать стояла у плиты и даже не взглянула в мою сторону, когда я сел за стол.

Мне не хотелось задавать этот вопрос, потому что, если бы ответ был известен, мне бы его уже сообщили. Но я все-таки не выдержал:

– Тереза не вернулась?

Мать не ответила. Но через некоторое время поставила передо мной тарелку с яичницей.

– Можно, я позвоню Спенсеру? – спросил я, когда она отошла к раковине. – Мам?

– Нет, – сказала она. Потом круто развернулась и, встретив мой взгляд, уронила на пол лопаточку. Сердце мое замолотило по легким. Мать со стоном протянула руки и, прижав меня к себе, прошептала: – Мэтти…

В кухню вошел отец, с силой выпуская воздух сквозь губы, как он обычно делал, когда злился.

– Хочешь газету? – спросил он, обращаясь ко мне, и бросил на стол воскресный выпуск «Свободной прессы».

Мы накинулись на статью в голубом прямоугольнике на первой полосе, отведенном для психологических портретов Снеговика, – прямо под прошлогодней школьной фотографией Терезы с белой ленточкой в волосах и с неким подобием улыбки на лице. С этой улыбкой она казалась обычной девочкой вроде тех, что носят бантики и на фотографиях всегда выглядят испуганными. В статье говорилось, что Тереза обожает гонки на игрушечных машинках и бутерброды с соленьями, которыми кормят в «Эврис-Дели», и что ее выдвинули делегатом от нашего округа на знаменитый Мичиганский фестиваль юных дарований, который состоится в июле. О моем увлечении гонками упомянуто не было, зато во всех деталях рассказывалось о моей выходке с наручниками, а также о «неблагополучной» карьере моего отца и его нынешней «ссылке» в лабораторию перспективных разработок «Дженерал моторе». Также было дано исчерпывающее описание нашей авантюры со Спенсером и неоднократно упоминалось о том, как часто встречается мое имя в «дневнике» Терезы. Это слово, как я понял после двух-трех прочтений, репортер употребил в отношении блокнота, который она отдала мне. На самом деле это был вовсе не дневник, подумал я, хотя и сам не знал, как назвать эти записи.

В тот день, второй после исчезновения Терезы, единственным звуком в нашем доме, помимо воркования голубок, был пятнадцатисекундный взрыв бетховенской «Пасторальной» из отцовских колонок, которые впервые выдали настоящую музыку. Я сразу узнал прозвучавший фрагмент. Если верить моим родителям, эта симфония была первой музыкой, которую я услышал в жизни. Она не так успокаивала меня, как мамин взгляд глаза-в-глаза, но они постоянно ставили ее мне в первый год моей жизни, потому что, слушая ее, я начинал дрыгаться, а иногда и смеяться. Сегодня же она только нагнала на меня еще больше страха и даже печали, так что я закрылся в своей комнате и попытался привести в порядок мозги. Мой брат, судя по всему, провел весь день, срывая злобу на своем письменном столе.

После ужина на нашу улицу вырулил серебристый «бьюик-регал» и затормозил у нашего дома. Я спустился в гостиную и, выглянув в окно, увидел в раструбе света от нашего фонаря седого мужчину в плаще нараспашку. Отец открыл дверь и, вопросительно заглянув в темноту, тихо чертыхнулся. Когда мужчина в плаще приблизился к дому, отец заговорил чуть громче; в его голосе чувствовалась некоторая нервозность и недовольство.

– Мистер Фенвик! Как мило, что вы к нам заглянули.

Я никогда не слышал, чтобы отец говорил таким тоном, но имя я узнал. Это был босс моего отца, тот самый, который как-то сказал ему: «Знаете, ваша мечтательность может сломать вам карьеру». Отец чуть не весь прошлый год повторял эту фразу, в удивлении качая головой. Мистера Фенвика я ни разу не видел.

– Проходите, – пригласил его отец.

– Мы торопимся, – прогромыхал мистер Фенвик, как телега по камням. – Просто мы хотим, чтобы вы знали, что все мы о вас думаем.

Он не сделал ни шагу в сторону дома, стоя на полпути к подъездной аллее, как будто от нас исходила какая-то зараза. Парадная дверь была открыта, и в комнате повеяло холодом.

– Это и есть то, что ломает карьеры? – спросил отец.

Мистер Фенвик уставился на него в изумлении. Потом пожал плечами и сказал:

– Не знаю, Джо. У меня нет опыта в подобных вещах.

Он склонился над пассажирской дверцей, и в свете салона мне стало видно сидевшую за рулем женщину. У нее были белые волосы и какой-то уж слишком красный рот, который придавал ее лицу дружеское и в то же время печальное выражение – как у клоуна.

– Увидимся на следующей неделе, – возвестил мистер Фенвик, снова оборачиваясь к отцу.

Отец явно смутился и стал больше похож на себя.

– Я буду завтра, – проговорил он в замешательстве.

– Завтра не приходите, – поспешно ответил мистер Фенвик. – Ради бога, посидите несколько дней дома.

Не попрощавшись, он сел в машину, и блондинка увезла его прочь. Отец еще немного постоял у порога, а когда захлопнул дверь, по комнате, словно залетевший на свет мотылек, закружил холодный ветер.

– Думаешь, он заехал, только чтобы проверить, все ли у нас в порядке? – спросил отец у матери.

– Нет, – ответила она. – Он приехал просто поглазеть. Как и остальные наши знакомые.

Когда родители заговаривали о работе моего отца, их жизни, казалось, расстилались передо мной как одно из Великих озер: нечто такое, на что мне можно было смотреть только с берега, – невероятно большое, несущее в себе смутную угрозу и населенное людьми и событиями, о которых я ничего не знаю и, скорее всего, никогда не узнаю. В тот вечер это ощущение внушило мне ужас. Я побежал наверх и заперся в своей комнате. Мне хотелось закричать, сделать что-то такое, что могло бы настолько их шокировать, что они вспомнили бы о моем существовании, вспомнили бы о том, что я не всегда совершал подобные поступки.

Брент меня опередил. Он прошиб ногой стену моей спальни. Правда, его башмак не прошел насквозь – он лишь раскрошил штукатурку на своей стороне, а на моей от плинтуса паутиной расползлись тоненькие трещины. Одного удара хватило, чтобы прибежали родители, а после второго на меня посыпались крошечные снежинки белил – мой личный снегопад.

– Неужели нельзя угомониться хотя бы на одну ночь? – орала на него мать. – Хочешь, чтобы было еще хуже?

– А вы ничего не делаете! – вопил Брент. – Почему он там сидит? Нас все ненавидят. Его все ненавидят. Он чеканутый! Отпустите, мне больно!

Крики затихли так же резко и на той же яростной ноте, как и начались. Вместо них послышался глухой напряженный шепот. Я приложил ухо к новым трещинам на стене и прислушался, но не смог разобрать ни единого слова. Вскоре бесконечные ужасы прошедшего дня возымели наркотический эффект, и я начал позевывать. Заполз в постель и в легкой дреме проворочался под одеялом, то и дело вздрагивая от тревожных снов, пока не появилась мать с джинсами в руках.

– Надевай, – сказала она. – И спускайся в гостиную. – Из-под халата у нее виднелись сапоги, на шее болтался шарф.

– Зачем? – спросил я.

– Надо. Поторопись.

Мать швырнула джинсы на постель, и я услышал, как она открывает дверь Брента. Часы на стене показывали 1:45.

Через несколько минут мы уже всей семьей сидели на диване, поглядывая сквозь неплотно задернутые шторы на девятерых мужчин в масках, неподвижно стоявших во дворе, светя электрическими фонариками. Никто из нас не знал, что это за люди и чего они добиваются. Может, это линчеватели, может, квартальная стража, а может, у них просто сдали нервы и им легче было провести «Ночь Снеговика», шастая по улицам, чем ее проспать. Мне вдруг вспомнился охотник за детьми из «Вжик-бах! Ту-ту!».[79] Я целый день вспоминал то, что когда-то меня пугало или отчего мне было плохо, потому что теперь все это действовало до странного успокаивающе – эти воспоминания казались гораздо менее ужасными, чем то, что происходило сейчас.

– Может, если мы отдадим им Мэтти, они оставят нас в покое, – сказала мать.

– Отличная идея, – согласился Брент.

Должно быть, она шутила. Я бросил взгляд в ее сторону и вдруг понял, что моя мать – живой человек и что она будет живой не всегда. Я прижался к ней изо всех сил. Закутанная в свое синее одеяло, она не высвободила руку и не положила ее мне на голову. В конце концов, правда через много-много времени, я почувствовал, что она тоже наклонилась ко мне. И мне стало так хорошо, что я даже ненадолго перестал думать о Терезе.

– Джо, может, нам вызвать полицию? – спросила она отца.

– Я не слышал, чтобы эти ребята кому-то причинили зло, – ответил он.

– Я боюсь, мам, – сказал Брент и тут же расплакался.

Меня всегда удивляло, как естественно проявлялись его подлинные чувства – словно барашки на волнах. Мои же надо было звать, как потерявшихся котят, да и то без гарантии. В какой-то момент, когда мы уже перестали смотреть в окно, люди в масках испарились с нашего двора.

На следующее утро, несмотря ни на что, родители решили отправить меня в школу. Им казалось, что это единственно возможный выход. Дескать, я должен как следует прочувствовать всю тяжесть содеянного и попытаться с честью выйти из ситуации. Они изо всех сил старались общаться со мной, будто все было нормально. Матери приходилось особенно трудно. Я не спорил. Просто оделся и собрал рюкзак, но тут позвонила миссис Джапп.

Я сидел за кухонным столом и отлично слышал все мамины «угу» и «м-м-м», видел новую складку, прорезавшую ее лоб, как штрафная линия.

– Понятно, – сказала мать. – И что же они говорят? – Она закрыла глаза. – Да. Ладно, хорошо.

Через несколько минут она повесила трубку.

– Ну что? – спросил я, не видя перед собой ничего, кроме пустого Стола одиночества.

– Все только о тебе и говорят. Миссис Джапп полагает, что вам с Брентом не стоит сегодня идти в школу.

– А Спенсер идет? О нем тоже говорят?

Мать уставилась в пол, и складка у нее на лбу стала глубже. Она опустилась на колени рядом с моим стулом, чем очень меня удивила.

– Мэтти, Спенсер не вернется в школу Фила Харта. Его мать и миссис Джапп решили, что в сложившихся обстоятельствах ему лучше вернуться в Ферндейл. Мне очень жаль.

Медленно, но не раздумывая, я взял свою миску и швырнул ее на пол. Молоко с хлопьями «Будьте здоровы!» разбрызгалось по плиточному полу.

– Вот спасибо, Мэтти! – сказала мать и уронила лицо в ладони.

– Это же глупо! – взревел я. – Он же ничего не сделал!

Мамин взгляд стал строже.

– Ничего не сделал? Очевидно, по твоему разумению, ты тоже ничего не сделал.

Слезы, хлынувшие из моих глаз, в равной мере были слезами ярости, отчаяния и одиночества.

– Это тоже глупо.

– Не разговаривай так со мной, Мэтти Родс. Не смей!

– Спенсер просто был моим другом. Он пытался меня отговорить. Он должен вернуться. Не могут же все вот так вот взять и исчезнуть. – Мне были противны плаксивые нотки в моем голосе, но я ничего не мог с собой поделать.

– Мэтти, я знаю, как тебе тяжело. Но, возможно, это хотя бы научит тебя думать о последствиях, прежде чем что-либо совершить.

– Мне… – начал я и понял, что не знаю, что сказать. Я вдруг снова заплакал. – Можно мне к нему съездить? Отвезите меня к нему, пожалуйста! Я хочу попросить прощения у миссис Франклин.

– В другой раз, Мэтти. Когда-нибудь потом. Не сегодня.

Я так сильно плакал, что слюни сгустились и стали солеными.

– Это самое худшее, что я сделал за всю свою жизнь, – сказал я.

– Да, солнышко мое, – вздохнула мать. – Что правда, то правда. И это причинило горе стольким людям. Теперь понадобится очень много времени, чтобы жизнь снова вошла в привычное русло.

– Думаешь, Тереза у Снеговика?

Губы у матери задрожали, но голос прозвучал твердо.

– Тереза смышленая девочка, Мэтти. Думаю, с ней все нормально, – сказала она и вышла из кухни.

Несмотря на все предостережения миссис Джапп, родители все-таки отправили Брента в школу, потому что он на этом настаивал и твердил, что ему невыносимо находиться рядом со мной. Я все утро просидел у телевизора в общей комнате. Мать убрала на кухне, а когда отец ушел на работу, закрылась у себя в спальне и села на телефон.

Я, прищурив глаза, смотрел на экран и молился, чтобы спортивную программу прервали из-за «Специального выпуска». «Леди и джентльмены, с вами Корал Кларк. Я нахожусь у поворота дороги на Сидровое озеро недалеко от Бирмингема, где несколько минут назад появилась замерзшая, но живая и невредимая Тереза Дорети. Ее местонахождение в минувшие тридцать шесть часов продолжает оставаться неясным, но она осталась цела и полиция скоро доставит ее домой к родным. Минуточку внимания! Кажется, Тереза хочет что-то сказать. Что, крошка?» Тереза задергала похожими на лук губами, потянулась к Корал Кларк и что-то прошептала ей на ухо. Корал Кларк слушает, кивает, улыбается в камеру. Зубы ее поблескивают, как сталактиты в пещере. «Мэтти Родс, – говорит она, – Тереза сказала, что по тебе она тоже соскучилась».

Передачу так и не прервали. Я перестал молиться и, откинувшись на спинку дивана, предоставил времени тянуться своим чередом. Но тут раздался звонок в дверь. Я бросил взгляд в сторону родительской комнаты, но мать не вышла. После третьего звонка я на карачках пробрался к телевизору, чтобы меня не увидели с крыльца, и выключил его. Я подумал, что это может быть кто-нибудь из репортеров, а может, сержант Росс с очередными вопросами или с дурными новостями. А вдруг Тереза? – мелькнуло в голове, и я вскочил на ноги.

Топая по коврику, чтобы стряхнуть грязь с башмаков, дрожа в легком желтом дождевике, Барбара Фокс заглянула в окно и снова потянулась к звонку.

– Не торопись – на улице тепло, – съязвила Барбара, когда я замешкался, открывая дверь. Она протиснулась мимо меня в гостиную. – Доктор запретил мне сюда приходить, – добавила она холодно. Голос ее стал спокойнее, но не мягче. – Он сидит на диване в гостиной, как копьем пришпиленный. Не может плакать. Не может говорить, – продолжала она, дико озираясь по сторонам, словно где-то здесь могла прятаться Тереза. И вдруг саркастически прокричала: – О, привет, миссис Родс! Спасибо, но мне нельзя задерживаться. Проблемы дома, знаете ли. Я вообще не собиралась приходить. Мы стараемся не разлучаться.

– Привет, радость моя. Сейчас иду. Я на телефоне, – ответила мать из спальни. Голос у нее был усталый и измученный.

– Мы с Мэтти погуляем.

Я позволил ей подвести себя к гардеробу с верхней одеждой. Пока я возился с башмаками, она перегнулась через меня, вытащила мою куртку и накинула ее на меня.

– Ты так не замерзнешь? – спросил я, дергая за рукав ее дождевика.

– Неважно, – сказала она и потащила меня на улицу.

Серебристо-белый свет рикошетировал от свежего снега и резал глаза. Мокрые волосы Барбары лежали на спине спутанными кольцами. Ее пальцы больно сжимали запястье, но я даже не пикнул. Мне было приятно выйти на улицу с человеком, который меня любил – когда-то. С тех самых пор, как я оставил Спенсера у Фоксов, я чувствовал себя беглецом, а теперь вот сбежал с другим беглецом, скованным со мной одной цепью.

Печально вздыхая, Барбара затащила меня за самую высокую сосну в нашем дворе. Но до улицы мы не дошли. Вместо этого она свободной рукой откинула ветви и впихнула меня в укромный уголок под ними.

Мы с Брентом давно обломали и вытоптали почти все нижние ветви, когда играли в «Привидение на кладбище». Чаще всего привидением бывала Барбара, а мы от нее прятались. Она опустилась на хвою и усадила меня рядом с собой на неожиданно сухую, смолистую и даже теплую землю. Как будто сидишь на еще не остывшем кострище. Барбара загребла горсть иголок и потрясла их, как бирюльки. Все, что я смог придумать, – это положить ладонь на ее руку, там, где кончался рукав.

– Что ты наделал, Мэтти? – спросила она.

Тот же вопрос задавал мне сержант Росс. Потом мать. Но у меня по-прежнему не было ответа.

– О чем ты только думал? – спросила она опять. – Я правда хочу понять. – С каждым словом она как-то еще больше сморщивалась, сжималась в комок. – Я хочу, чтобы кто-нибудь мне все объяснил. Сейчас же.

В ее интонациях не было ни мольбы, ни надежды, ни даже вопросительности. Голос звучал монотонно, голова дергалась, и я вдруг совсем перестал видеть в ней человека, которого так хорошо знал. «Ты задавила своего отца», – подумал я и чуть было не произнес это вслух; мне сразу стало плохо, горько и страшно.

– Я думал, что смогу помочь. Думал, что я ей нужен, – сказал я и почувствовал, как по щеке потекла одинокая слеза. Барбара потянулась к ней пальцем и раздавила ее, как клопа, но потом снова уронила руку на свои согнутые колени.

– Помочь… нужен… – повторила она, как будто эти слова были для нее внове. На ее лице заиграла зловещая улыбка, которую она тут же проглотила.

– Барбара, тебе не…

– Ты привел их в мой блядский дом. Что вы делали в моем доме?

На сей раз Барбара не потрудилась осушить мои слезы. Она даже на меня не взглянула. В животе снова заколобродил панический страх, ставший в последнее время почти постоянным моим спутником.

– Там было безопасно, – сказал я.

– Безопасно? – фыркнула Барбара.

– Но ведь это уже не твой дом, – ляпнул я и моментально об этом пожалел.

Воцарилось томительное молчание. Внезапно налетевший ветерок подхватил снежную прядь и хлестнул ею Барбару по лицу. Наконец она испустила вздох, который вполне мог сойти за содрогание.

– Доктор… – начала она, но хвост фразы улетел с очередным вздохом. Я смотрел, как она отщипнула иголку с ближайшей сосновой ветки и стала катать ее по щеке. – Мой отец был очень болен, Мэтти. Но даже когда он не был болен, ему надо было, чтобы я все время была с ним. Я не могла никуда отлучиться. Он всюду ходил за мной по пятам – по дому, по двору… – как игрушка на веревочке. Мне даже приходилось мыться при открытой двери в эту чертову ванную, иначе он грозился ее выломать.

Я разинул рот от удивления:

– Он что, подсматривал за тобой, когда ты принимала душ?

– Не подсматривал. Просто ему надо было знать, что я там. Он сидел на коврике в коридоре и спрашивал, не остыла ли вода, не кончился ли шампунь – задавал один глупый вопрос за другим, пока я не выходила из душа и, одевшись, не показывалась ему на глаза. Он хотел умереть. Если бы он мог сейчас со мной общаться, он бы, наверное, поблагодарил меня за то, что я его сбила. – Барбара наклонила голову и, как к подушке, приложилась щекой к ближайшей ветке. Слезы хлынули у нее из глаз так внезапно, словно где-то внутри у нее сработал детонатор, и она так сильно затряслась всем телом, что я испугался, как бы ее не разнесло вдребезги. – Привет, пап, – сказала она, что было совсем бессмысленно. Из горла у нее то и дело вырывался этот жуткий пискливо-скребущий звук, как будто у велосипеда на спуске с холма отказал тормоз. Рыдания продолжались мучительно долго, и я уже готов был побежать за помощью. Но в конце концов дрожь утихла, Барбара чуть склонила голову в мою сторону, и я увидел, как ее растрескавшиеся губы с усилием вытягиваются в ровную дрожащую линию.

– Одно хорошо в доме Дорети, – сказала она, – там много места. Ох, Мэтти, я знаю, что доктор кажется тебе человеком холодным. Но он совсем другой с теми, кого любит. Он не задает глупых вопросов. Не лезет с пустой болтовней. Ему вообще мало надо – лишь бы дочь была рядом, да я иногда. Один раз он даже признался мне в любви. До того как… ну, в общем, до того… – Она вскинула голову и слегка наклонила ее набок. Потом добавила: – У нас с Терезой тоже что-то происходило. Что-то хорошее. Я не могу это объяснить. Но что бы это ни было, теперь оно прошло. Она показала мне фото своей матери. А это уже кое-что, правда? – Барбара снова заплакала. – Черт возьми, Мэтти, ну где же она?

Тут меня охватила ревность. Она была бы ошеломляющей, если б я мог определить ее источник. Думаю, главным образом, это была ревность к тем дням, что протекали в доме Дорети без меня, ко всем тем часам, что Барбара с Терезой, не разговаривая друг с другом, просиживали на белом диване в гостиной или за обеденным столом, где проходили «Битвы умов».

Довольно долго Барбара сидела с гордо поднятой головой, обливаясь слезами, которые затекали за воротник ее дождевика. Она даже не пыталась их вытирать. Казалось, что она тает. Ревность моя улетучилась, оставив в осадке чувство вины и немного грусти. Лицо у Барбары было такое мокрое, что я уже не понимал, плачет она или нет. Но молчание слишком действовало мне на нервы, чтобы я мог сидеть тихо.

– Ты и дальше собираешься там жить? Ты выйдешь замуж за доктора?

– У меня ведь давно не было дома, Мэтти. А мне он необходим. Бывают места и хуже. Гораздо хуже. Равно как и люди. – Голос у нее был хриплый, глаза щурились, но теперь я окончательно убедился, что плакать она перестала. Резко вскочив на ноги, она раздвинула ветви и приказала: – Вставай!

– Барбара, что мне делать?

– Вставай, сказала! – Она отошла от дерева и стала ждать, когда я последую ее примеру. – Я скажу тебе, что делать. Не затевай ничего героического. Не наделай очередных глупостей. И не падай духом, Мэтти. Ты еще будешь нужен своей семье.

– Мне очень жаль твоего отца, – сказал я, и Барбара вылупилась на меня из глубины своих мокрых глаз. Не считая слез, она выглядела такой же непроницаемой, как Тереза, и я снова испугался. Она довела меня до нашей парадной двери, потом поднесла руку к моей голове и подержала ее над ней, едва касаясь волос.

– А теперь я должна идти искать Терезу, – прошептала она с такой страстью, какой я никогда за ней не замечал. – Глядишь, и найду.

– Барбара, – начал я, думая, что бы такое сказать, что могло бы заставить ее задержаться.

Но она уже была на полпути к дороге, удаляясь от меня все дальше и дальше. И я почему-то понял, что она уже никогда не вернется.

Я не вошел в дом, пока Барбара не исчезла из виду. Потом проследовал в общую комнату и включил телевизор, чтобы не надо было ни с кем разговаривать, но никто и не появился.

В тот же день ближе к вечеру я сидел на диване, вслушиваясь в пустоту мира, как вдруг в окно за моей спиной вмазали снежком. Второй снежок попал в барометр, и послышался треск разбитого стекла. Я приник к полу. Через несколько секунд мать вылетела на заднее крыльцо и вернулась, волоча за ухо Брента.

– Ты что, решил разбомбить собственный дом? – спросил я, задрожав на мгновение.

Приступ бешенства у моего брата длился уже два дня. Еще парочка подобных акций, подумал я, и, пожалуй, он отвлечет немного внимания от моей персоны.

– Я бомбил тебя, – проговорил он с самодовольной ухмылкой, пока мать толчками загоняла его в комнату.

– Сиди и не высовывайся! – прикрикнула мать, захлопнув за ним дверь. – И чтоб до ужина я тебя не видела и не слышала! – Не взглянув на меня, она прошла в свою комнату и снова там закрылась.

Отец вернулся с работы раньше обычного. Он даже не притронулся к своему стерео и отказался от ужина. Потом вышел к себе в мастерскую, но когда я туда заглянул, он сидел и бездумно перебирал пальцами зубья циркулярной пилы, напомнив мне рыбку-парикмахера из книги «Занимательные истории о рыбах», которая подъедает остатки пищи в акульей пасти.

На ужин мы с Брентом ели гамбургеры в общей комнате у телевизора, чего почти никогда не делали. Мать сидела с нами, что было совсем странно, но, по крайней мере, мы были вместе. В сериале «Герои Хогана»[80] сержанту Шульцу пришлось надеть платье. Но никто из нас не засмеялся. Никто не пошел мыть посуду. В девять часов мы смотрели «Специальный выпуск». Программа была целиком посвящена Терезе. По словам Корал Кларк, доктор Дорети за минувшие двадцать четыре часа обошел все дома в Трое, требуя доступа в гаражи и подвалы. Он побывал даже в тех домах, которые уже обыскивала полиция, а также в домах с изображением руки на окнах. По последним сведениям, он углубился в Бирмингем, обследуя улицу за улицей. Полиция призывала жителей оказывать ему посильное содействие.

«Вот что значит преданный отец! – воскликнула Корал Кларк, завершая свой репортаж. – Мы молимся за него и за тебя, малышка Тереза. Где бы ты сейчас ни была».

В лесу. Замурованная под бочкой с соленьями в «Эврис-Дели», со связанными руками, с завязанными глазами, твердящая: Дубовая роща, Ковингтон, «Мини-Майкс», мое имя.

– О господи! – пробормотала мать и опять закрыла лицо руками.

Среди ночи снова появились люди в масках. К тому времени как меня окликнула мать, я был уже в джинсах, потому что еще до этого заметил свет фонарей на газоне. В окно гостиной мы увидели, что фонари расставлены в ряд, как сигнальные огни. Они освещали какие-то фигурки на снегу.

У меня пересохло во рту, язык, казалось, распух и прилип к зубам, а в горле появилось такое ощущение, что там застряла персиковая косточка. Может, они нашли тело Терезы, подумал я, и принесли его сюда? При этой мысли я ракетой сорвался с места. Промчался мимо родителей и вылетел во двор, скользя по льду на подъездной аллее. Люди в масках бросились врассыпную. Не обращая на них внимания, я кинулся прямо к фонарям и посмотрел на снег. Хотел было закричать, но не смог выдавить ни звука.

Это были могилы – углубления в снегу в форме гробов с маленькими крестиками, установленными в головах. В каждой ямке – силуэт ребенка, этакого снежного ангела с прижатыми руками, как будто то, что было там похоронено, уже улетело. Всего могил было десять – в соответствии с четким замыслом. Восемь из них – для уже мертвых детей, подумал я, плюс одна для Терезы. А последняя для кого – для меня? Я не знал. Я был слишком загипнотизирован этими ямками – заполнявшей их пустотой.

Тут подоспели родители в пальто, развевающихся поверх махровых халатов, с пустыми, черными, как у настоящих снеговиков, глазами. При виде их я бросился бежать. Завернул за угол дома и помчался куда глаза глядят, проваливаясь сквозь наст; льдистый ветер больно хлестал по щекам. Потом рванул к сосне, возвышавшейся в глубине наших владений, – самому темному месту, которое я знал; обогнув сосну, я вылетел туда, где ее тень перехлестывалась с тенью стоявшего рядом клена, и стукнулся лицом о болтавшиеся в воздухе ноги миссис Кори. Я ударил по ним с такой силой, что вырвал их то ли из оцепенения смерти, то ли из глубокой заморозки, то ли из чего-то еще, что делало их такими твердыми. Они хрустнули в суставах и бешено задергались надо мной, рухнувшим в окровавленный снег.

Некоторые вороны не улетают на зиму из Детройта. Кусочки плоти, оставленные ими на лице миссис Кори, посверкивали ледяным блеском и внутренним цветом, словно лепестки замороженного цветка. Не падай духом, сказала мне Барбара Фокс, и сквозь ползучую сырость волос я ощутил прикосновение ее руки. Открыв глаза, я откинулся спиной на холод, и мой взгляд уперся прямо в изодранные щеки миссис Кори. Внезапно я ощутил пустоту – такую же, как в первые несколько секунд после того, как меня усыпили перед удалением миндалин. И все-таки лучше было лежать в собственной снежной могиле, чем в той, что уготовили мне люди в масках.

– Я тебя убил, – сказал я вслух.

Но чувство пустоты не прошло. Я решил, что надо снова попытаться закричать, поэтому заставил себя открыть рот, втянул воздух, насколько позволил язык, превратившийся в персиковую косточку, но звук так и не вышел.

Снова пошел снег. Я чувствовал, как от тепла моего тела подтаивает моя могила. Миссис Кори, казалось, не столько болтается, сколько нависает надо мной – словно остов некоего стерегущего ангела, но не из костей, а из лунного света. Появился мой отец; увидев миссис Кори, он прошептал: «О, нет!» – и только потом выдернул меня из снега и повел домой. Пока мы шли, я не переставал удивляться, как это она умудрилась туда залезть.

На этот раз приехали другие полицейские. Вооружившись инструментами, они исчезли за домом, а через полчаса вернулись с телом миссис Кори на носилках. Но это был не ангел – это было что-то неодушевленное. Вопросы в основном задавали моим родителям. Брента отправили спать.

– Убийца! – прошипел он мне по пути в свою комнату.

Потом в дверях появился сержант Росс. Вид у него был точно такой же, как у моих родителей несколько часов назад. Кожа утратила мягкость, стала жесткой, как резина на шинах. Я закрыл глаза, и перед ними в быстрой последовательности пронеслись снежные могилы, висящие женщины и Тереза Дорети. Когда я открыл их снова, передо мной стоял сержант Росс.

– Почему люди идут на такую работу, как ваша? – спросил я его.

С минуту он смотрел на меня молча – почти ласково, подумал я, хотя даже представить себе не мог почему, – потом слегка коснулся моего плеча своей огромной ручищей и сказал:

– Крепись, Мэтти. Грядут дурные вести.

Брент уже снова был на ногах, и сержант жестом пригласил всех сесть на диван. Отец в мятой одежде и с прикрытыми глазами был похож на зомби. Мать позади него чуть не плясала от возбуждения. Она обняла Брента за плечо и притянула к себе. Когда мы все разместились, сержант Росс потер свои воспаленные глаза и сказал:

– Джеймс Море.

Прореагировала только моя мать: при каждом вздохе у нее вырывался натужный звук, как будто она вдруг стала астматиком.

Я не понял, кто такой Джеймс Море, пока сержант не показал нам его фото. И даже тогда Брент узнал его первым и сразу заплакал. Его дрожь передалась мне, пройдя по всей спине.

Джеймс был индейцем чиппиуа из третьего класса, который в прошлом году пришел на школьный Хэллоуин в костюме росомахи.

– Боюсь, он пропал, – добавил сержант Росс.

– Пропал… – повторил мой отец как во сне.

– Вчера он в обычное время пошел на свою автобусную остановку в районе Кленовой аллеи чуть к северу отсюда, – продолжал сержант. – Но так до нее и не дошел. Двое других детей утверждают, что видели, как он забирался в какой-то старый почтовый фургон. Может, это Снеговик с новой машиной, а может, какой-нибудь подражатель. В любом случае это кошмар.

– Вы им верите? – прошептал я. Сержант пожал плечами.

– Гораздо больше, чем тебе, – ответил он. – В этой истории много пробелов, но она более понятна.

Я занервничал. Сержант Росс говорил что-то еще, но я не слышал его и даже не видел комнаты. Перед моими глазами толпились призраки. Я ерзал туда-сюда по спинке дивана, потом пугливо развернулся и схватил отца за висевшую как плеть руку. Я видел дергающиеся ноги миссис Кори, видел Терезу, с отрешенным видом сидящую за «Столом одиночества», Барбару, визжащую возле трупа отца, видел дом Фоксов, похожий на корабль-призрак, уплывающий за горизонт, увозя с собой Спенсера, и мне казалось, что я заперт в крошечном иглу внутри снежного шара: вокруг меня вьются белые снежинки, а по ту сторону границ видимого мира мечутся гигантские бесформенные тени.

Даже в этом своем жутком состоянии я сообразил, что последнее похищение хотя бы частично выбивается из общей схемы. Джеймс Море был слишком маленьким. Всем жертвам было по одиннадцать-двенадцать лет. Джеймсу – девять. А между девятью и одиннадцатью годами огромная разница. И тут я подумал: если Джеймс Море у Снеговика, то где же тогда Тереза? Эта мысль так меня расстроила, что я сполз с дивана и стал раскачиваться из стороны в сторону.

Сержант Росс некоторое время наблюдал за мной, а потом сказал:

– Просто я думал, будет лучше, если ты узнаешь об этом от меня. Все это будет в утренних новостях. – Он выглянул в окно. Такое же смирение я видел на лице Фила Фокса, а потом и у Барбары.

Сержант посмотрел на часы.

– Блядь, – сказал он очень тихо, – уже около пяти. Идите спать. Все равно вы ничего не сможете сделать. Да и я тоже. – Он поднялся и без лишних слов покинул наш дом.

Немного погодя я понял, что отец уходить не собирается. Мать гладила Брента по волосам; он сидел на удивление тихо и только чуть слышно плакал, уткнувшись лицом в ее колени. Я не заслуживаю того, чтобы находиться рядом с ними, подумал я, и поднялся с дивана в надежде, что кто-нибудь из них меня остановит. Мне захотелось пробежать напрямик по двору, по ледяной глади Сидрового озера и растаять в мичиганском тумане. Вместо этого я потащился в свою комнату, заперся на засов и начал нервно ходить из угла в угол. В какой-то момент я залез под одеяло и уставился на окно, словно вглядываясь в хрустальный шар. «Где же ты?» – шептал я снова и снова, пока не заснул. Мне приснилось, что она танцует на ветке дерева в костюме росомахи и бросает вниз ириски. В тени соседней сосны – моей сосны! – стоит Снеговик, черно-белый, как на газетном рисунке. Когда он заговорил, голос у него был старческий, как у миссис Джапп, и почти добрый.

«Смотри, тебе будет больно!» – сказал он.

Когда я открыл глаза, в окно струился солнечный свет, а у моей постели маячило лицо отца.

– Ты бредил во сне, – донесся до меня его голос. В руках он держал неочищенный апельсин и ломтик американского сыра, и я вспомнил фотографию Терезиной матери на санках в заднем дворике Дорети. – Сядь, сынок. Поешь немного. – Он сунул еду мне в руки. – Мэтти, я хочу поговорить с тобой о миссис Кори.

Ее окоченелые ноги заскрипели у меня в ушах, а изодранное лицо замаячило в ветвях березы за окном.

– Просто я… это не твоя вина, Мэтти. Я не хочу, чтобы ты обвинял себя в том, что с ней случилось.

– Она приходила ко мне, – сказал я. – А потом повесилась на нашем дереве.

– Мэтти, она потеряла своих детей. Обоих. Понимаешь? Хотя, конечно, не понимаешь, да и как тебе понять, но ты просто поверь мне, хорошо? Пожалуйста. Она тебя, наверное, даже не видела.

– Пап, – сказал я голосом четырехлетнего ребенка, – а что с Терезой?

– В каком смысле?

– Ну… ее мать умерла. А она была сумасшедшая. По-настоящему сумасшедшая. Она тоже… могла бы? В смысле, покончить с собой?

– Господь с тобой, Мэтти, даже не говори так. И даже не думай. Иди-ка сюда. – Он притянул меня к себе и обнял, но это не помогло. Наоборот, мне стало еще стыднее. – Миссис Маклин заходила в школу. Она принесла тебе домашнее задание. Думаю, тебе надо его сделать.

Мы еще немного посидели молча, потом он выпустил меня из своих объятий и испарился из комнаты.

Я положил апельсин и сыр на подоконник. Лучше всего мне сейчас еще чуть-чуть поспать, подумал я, – без бреда и без снов. Но на этот раз я, закрыв глаза, почувствовал, что на мне сидит Спенсер, сдавив коленями грудь, и вовсю колошматит меня кулаками по ребрам. Он был моим лучшим другом – первым в жизни, братом, которому на самом деле было приятно находиться в моей компании. Я представлял себе, как он слоняется по дому, как горбится на своем неудобном диване, как забивает шайбу за шайбой, играя сам с собой в настольный хоккей. И вдруг меня осенило, что Спенсер был моим другом с того самого утра, когда мы совершили наш первый «сприцепинг», и, возможно, я никогда больше его не увижу.

Из прихожей донеслись шаги отца, направлявшегося к входной двери.

– Шевелись давай, – сказал он. – Я опаздываю на работу.

– Подожди! – крикнул Брент и бросился за ним.

– Лезь в машину, – буркнул отец.

Я еще никогда не слышал, чтобы он говорил таким раздраженным тоном. Через пару минут его «олдсмобиль» затарахтел и выехал с нашей подъездной аллеи. После их отъезда я заставил себя немного переждать. Из маминой спальни не доносилось ни звука. Спит, подумал я. И тогда осторожно открыл дверь и прокрался в прихожую, а оттуда на кухню к телефону.

Не знаю, почему я удивился, когда ответила миссис Франклин, и все же удивился; меня поразила грусть в ее голосе. Я даже чуть не дал отбой. Но, представив, как эта женщина стоит с мертвой трубкой в руках, я почему-то подумал, что для нее это гораздо ужаснее, чем услышать мой голос.

– Миссис Франклин, это Мэтти Родс. Пожалуйста, не вешайте трубку!

Миссис Франклин молчала. Я прижимал трубку к уху, вслушиваясь в ее дыхание, плач – что угодно. Наконец она проговорила:

– Какого черта, Мэтти? Что тебе надо?

– Простите, миссис Франклин. – Мои легкие смялись, как бумажный пакет в кулаке, и мне было никак не набрать в них воздуху. И все же я как-то умудрился спросить: – Как там Спенсер?

– Почему бы тебе не спросить у него самого?

– А можно?

У миссис Франклин вырвалось единичное рыдание – резкое и жесткое, как выстрел пистолета с глушителем.

– Ох, Мэтти, о чем ты говоришь! Конечно можно.

В этот момент в нашу дверь позвонили, но я не ответил. Я слушал, как миссис Франклин зовет Спенсера. После короткой перебранки Спенсер взял трубку.

– Привет, – раздался голос моей матери. Я затаил дыхание, прилип к кухонным шкафам и не высовывался, пока она не встретила гостью и не удалилась с ней к себе в спальню.

– Алло! Алло! – кричал Спенсер. – Мэтти?

– Привет, – сказал я тихо.

– Чего тебе?

– Что значит – чего тебе? – Так приятно было слышать его голос!

– Терезу не нашли?

– Нет.

– А другого ребенка? Джеймса Море?

– Ты тоже о нем слышал?

– Зачем ты мне звонишь?

– А ты как думаешь?

– Я сейчас как бы занят, Мэтти. Надо попрощаться с отцом. Он от нас уходит. Теперь навсегда.

– Что? – Я-то хотел перед ним извиниться и еще спросить, не был ли он в новой школе. Или, точнее, в своей старой.

– Мне надо идти, Мэтти. – Он заплакал и, прежде чем я успел что-то сказать, повесил трубку.

Я так и остался стоять на кухне с трубкой в руках. Делать было нечего. Я потащился в гостиную, а потом в свою комнату. Дверь спальни была открыта, и я увидел, что мать сидит на кровати и тихо рыдает на плече Энджи Маклин. Они дружили еще до моего рождения. На сей раз миссис Маклин была в своем достопамятном кремово-персиковом наряде. Ни мать, ни ее гостья на меня даже не посмотрели и не сказали мне ни слова. Немного погодя они заговорили на пониженных тонах, но я услышал, что миссис Маклин спросила маму, не собирается ли она на субботник в День очистки Сидрового озера.

– Должно быть, ты шутишь, Энджи, – вздохнула она.

– Что бы ни случилось, не позволяйте гусям засирать наш пляж! – сказала миссис Маклин. – Девиз нашего квартала, помнишь?

– Неужели они и правда собираются туда в этот уикенд?

– Получила сегодня листовку.

– Мы никому там не нужны.

– Уберите кучку дерьма, подсыпьте кучку песку – и все будут просто счастливы, что вы пришли. Мы должны держаться друг друга. Мы все.

Каждый год все соседские семьи, даже бездетные, ранним утром собирались на крошечном пляже у Сидрового озера, чтобы убрать мусор, вымести помет, засыпать свежим песком илистый берег, съесть зажатый в грязных руках «хотдог» и полюбоваться сверкающим на солнце льдом, который растает не раньше чем через месяц. Мне не верилось, что День очистки уже на носу, что все этим озабочены и что кто-то отпустит туда своих детей. Я поплелся к себе в комнату и снова принялся вышагивать из угла в угол.

В тот вечер отец вернулся с работы рано и сразу прошел в мастерскую, что он делал почти каждый вечер после мнимого исчезновения Спенсера. Но на этот раз мать перехватила его, усадила за кухонный стол и продержала там до самого ужина. Она скакала от плиты к нему, не давая ему уйти. Вскоре из школы пришел брат. Он продолжал меня игнорировать, но ужинали мы вместе. Потом отец залез в кладовку и достал с верхней полки «Монополию», после чего мы все перешли в общую комнату и где-то около часа просидели за игрой, собирая, выплачивая, отправляясь в тюрьму. Без пяти девять я взглянул на часы и сказал:

– Сейчас будет «Специальный выпуск».

Никто не двинулся с места, пока отец не протянул руки над игровой доской и не положил их на наши с Брентом макушки. Мать прижалась к нему, и в этой позе мы просидели достаточно долго, чтобы я мельком увидел наше смутное отражение в выпуклом стекле телеэкрана.

Под конец все, кроме меня, разошлись по спальням, оставив меня одного у игральной доски. Я еще долго сидел, бросая кости, переставляя чужие фишки, выплачивая и собирая ренту, пока ветер носился по подоконникам, а дом скрипел и покачивался в темноте. Потом я услышал, как Брент прошлепал в ванную и оттуда в родительскую комнату. Немного погодя я набрался мужества и сделал то же самое.

Никто не посмотрел на меня и ничего не сказал, когда я вошел. Мать лежала на боку, подперев голову рукой. Отец с Брентом сидели на шерстяном одеяле, неподвижные, как восковые фигуры. Я залез к ним на кровать, и мир за шторами спальни растворился в тумане. Будто наш матрас поднялся, как в «Бомбончиках и метловищах»,[81] и, вылетев в окно, поплыл в беззвездное небо.

Джеймса Море нашли к вечеру следующего дня прислоненным к столбу с баскетбольным щитом на спортплощадке рядом с его домом, как будто он ждал подачи мяча. Между пальцами у него пропеллером торчала незажженная сигарета. Как и большинство жертв Снеговика, он умер менее чем за двадцать минут до обнаружения. Его мать сказала Корал Кларк, что он терпеть не мог баскетбол, хотя и приходил каждый день на спортплощадку, – потому что его всегда ставили последним. Когда миссис Море вскрикнула, камеры на секунду задержались на ее лице, потом перешли на фотографию ее сына в костюме росомахи. Снимок был сделан не в школе, а у него дома, в гостиной, еще до того, как он прикрепил себе иглозубую челюсть. Он улыбался.

1976

День очистки озера выдался холодным и ясным. Я проснулся раньше всех, но не намного и, лежа в постели, слушал, как мои домашние потихоньку втягиваются в жизнь. У родителей зазвонил будильник, и они тут же начали переругиваться. Отец не хотел идти на озеро. Он сказал, что и так мотался туда целую неделю исследовать осадки, разделяя горе общины, хотя, по мнению многих, не вправе был его испытывать. Всякий раз как мать применяла новую тактику, отец повторял: «Целую неделю, будь она неладна».

В конце концов мать заявила:

– Пока мы отсюда не уедем, я намерена до последнего дня участвовать в жизни квартала. Пусть даже меня объявят его бичом.

– Ну, нет! – сказал отец. – Бичом квартала объявят твоего старшего сына.

Я не стал сопротивляться приливу энергии, которая во мне тот час же забурлила. В последнее время у меня ведь ее вообще не было. Спрыгнув с постели, я принялся колотить в дверь Брента, пока он не рявкнул: «Отъебись!» Я быстренько ополоснулся, натянул два свитера, накинул ветровку «Красных крыльев» и распахнул входную дверь глотнуть свежего воздуха. Потом влетел на кухню, схватил булочку и запихал ее в рот, ощущая себя львом, готовым перемахнуть через стену, которой сам себя отгородил. Я знал, что Терезу еще не нашли. Знал, что сломал жизнь Спенсеру. Знал, что Джеймс мертв. Но я хотел на волю. В кухню вошла мать, она была еще в халате. А отец еще даже не удосужился принять душ. Я стрелой вылетел в коридор и снова забарабанил в дверь Брента.

– Шевелись давай! – подгонял я его.

– Кому ты там нужен! – прокричал Брент, открывая дверь и, оттолкнув меня, метнулся в ванную. Он был в фирменном свитере Детройтского института искусств, которым его прошлым летом премировали в походе. До этого брат никогда не получал призов, и родители знай его нахваливали, пока он их не осадил: «У Мэтти вон этих призов тыщ сто наберется».

– Теперь все изменилось, – сказал я.

– Ты что, еще кого-нибудь убил? – И он закрыл дверь ванной у меня перед носом.

Я снова забежал в гостиную, вытащил из шкафа пальто, шарф и сунул ноги в башмаки, не потрудившись их застегнуть, пока не открыл парадную дверь.

– Ты тепло оделся? – крикнула из кухни мать.

– Нормально. Пошли!

Она окинула меня изучающим взглядом. Круги у нее под глазами напомнили мне о мисс Эйр после очередной операции. В конце концов она пожала плечами и сказала:

– Ладно, иди. Мы догоним.

– А это не опасно? – донесся голос отца.

Мать указала на окна.

– Весь квартал на улице или сейчас будет.

Пока она не передумала, я спрыгнул с крыльца и припустил бегом до конца подъездной аллеи, но, когда выскочил на улицу, утренний покой и тишина заставили меня сбавить шаг. Очевидно, кроме меня, на озеро еще никто не собрался. И я шагал прямо по середине дороги между тенями сосен с таким чувством, словно только что выбрался из убежища после торнадо. Лишь на подходе к Сидровому озеру до меня дошло, что за все это время я не услышал ни единого человеческого звука. Не хлопнула ни одна дверь, не завелась ни одна машина, ни один голос не возвестил о присутствии других семейств. Я слышал птиц, слышал, как в ветвях деревьев прорезается свежий весенний ветерок, и больше ничего. Ощущение свободы покинуло меня. Я почувствовал себя как человек, которого выдернули из постели обманным звонком в дверь.

Чтобы слышать звук – хоть какой-нибудь, пусть даже эхо, – дальше я пошел, громко топая по асфальту. Машин, однако, все не было. С верхушки фонарного столба спикировала ворона и на бреющем прошла у меня над головой, взъерошив волосы. Лети, птаха, лети, подумал я. И как можно быстрее. Тебе меня не испугать – не на того напала! Да, да, не на того! Вот возьму и сморгну тебя с лица земли. Я пробежал весь путь до холма над берегом, взобрался на вершину и увидел скопление людей, кружком стоящих на озере.

Поначалу я запаниковал, безуспешно пытаясь нащупать башмаками опору на обледенелом склоне. Отказавшись от борьбы, я плюхнулся на живот, прокатился вниз головой до середины холма и там застрял; снег забился под ветровку, под свитер, холодным компрессом налип на грудь. К глазам подступили слезы, но я продолжал неподвижно лежать вверх ногами, пока не опознал всех присутствующих. Потом меня забила дикая дрожь, и не было никакой надежды как-то ее унять.

Там были миссис Маклин, мистер и миссис Ветцель, миссис Уилкинз с двумя собаками и еще несколько человек, которых я едва знал; все расположились кружком на льду справа от пирса. Мистер Маклин держался одной рукой за шарф, другой – за плечо своего сына Дэвида, друга Брента. Миссис Уилкинз стояла, опершись боком на грабли и спрятав одну ногу в сапоге за другую. Она медленно поворачивала голову, глядя вслед своему третьему черному Лабрадору, вприпрыжку скакавшему к середине озера. Это зрелище напоминало картину Каналетто, которую мы с отцом так любили разглядывать. У их ног на корточках сидела миссис Маклин, ее старое рабочее пальто дыбилось вокруг нее серой кучей. Она склонялась над неподвижной белой фигуркой с белым помпоном на шапке, будто бы вмерзшей в лед.

Я рывком принял вертикальное положение и, судорожно перебирая ногами, заскользил к берегу. Мне показалось, что миссис Маклин произнесла имя Терезы, хотя голоса ее я не слышал – должно быть, у меня отключился слух. Потом она развернулась в мою сторону, выражение лица у нее было страшное и дикое, хотя мне тут же стало ясно, что это никак не связано со мной. Мистер Ветцель и мистер Маклин разом присели на корточки рядом с телом Терезы и так сильно столкнулись, что мистер Маклин опрокинулся на спину. А мистер Ветцель сказал:

– Черт, этого еще не хватало! – и потом: – Давай, Энджи.

Миссис Маклин наклонила голову над лицом Терезы, широко разинув рот – как у вампира, подумал я, и громко вскрикнул. Никто не оглянулся. Я видел, как у миссис Маклин сдулись щеки, когда она с силой выдохнула воздух в Терезины легкие, применив способ «рот-в-рот», как нас учили в школе. Мистер Ветцель, который как-то у меня на глазах починил зубной щеткой мотор газонокосилки, положил ладони на грудь Терезы и надавил ей на ребра.

– Давай! – сказал он, но миссис Маклин уже снова наклонилась вперед и, накрыв волосами лицо Терезы, приникла к ее губам. К этому времени я подошел достаточно близко, чтобы услышать, как ее дыхание врывается в горло Терезы. Звук был похож на шум моря в раковине.

Я смотрел, как при каждом натужном вдохе поднимается и опускается грудь Терезы. Когда мистер Ветцель предпринял вторую попытку, внутри Терезы что-то хрустнуло, словно надломилась обледенелая ветка, и кто-то воскликнул:

– О господи!

– Да заткнитесь вы! – прорычал мистер Ветцель, снова наклоняясь над Терезой.

Я поморщился и зажал кулаками уши, чтобы не слышать этих скрежещущих звуков, хотя понимал, что он все делает правильно, именно так, как учил нас мистер Ланг на уроках физкультуры, который говорил: «Если не заработает сердце, ребра им уже не понадобятся».

Когда миссис Маклин в третий раз нагнулась к Терезе, у меня было такое чувство, как будто это я склоняюсь над ее луком изогнутым ртом, как будто это мои пальцы сжимают ей ноздри и ее лишенная кислорода кровь журчит и хлюпает под моими мягкими руками.

Мистер Ветцель спокойно и четко считал вслух, продолжая массаж: раз-миссисипи, два-миссисипи – как атакующий в американском футболе. На «пять» миссис Маклин вдула воздух Терезе в рот, и он начал снова. Раз-миссисипи. Два-миссисипи.

– Проверим, – сказала миссис Маклин, когда он выпрямился, и прижала руку к горлу Терезы.

– Ничего, – проговорил мистер Ветцель, нажимая, и миссис Маклин вдунула еще раз. – Едрить твою бога душу мать!

Сзади раздался рев, я оглянулся и увидел летящего по склону холма доктора Дорети. Даже Джон Гоблин, которого, должно быть, послали за ним, не мог его догнать, хотя казалось, он скользил над землей, сверкая своими белоснежными «пумами». Мистер Ветцель продолжал считать, а когда доктор прорвался сквозь толпу и попытался его отшвырнуть, он сказал:

– Уйди, Дорети. А то еще раздавишь ее своими ручищами.

Я подумал, что доктор его сейчас укусит – так он был взбешен. Но вместо этого он отскочил как ужаленный.

– Не смей останавливаться, – сказал он.

– Четыре-миссисипи, пять-миссисипи, и не собираюсь! – ответил мистер Ветцель, пока миссис Маклин очередной раз вдыхала в Терезу воздух, и отклонился назад, и тут вдруг Тереза натужилась, срыгнула слюну и зашлась душераздирающим кашлем.

– О господи! – прошептал Джон Гоблин.

Все пришли в движение. Доктор снова ринулся к Терезе, и на сей раз мистер Ветцель откатился в сторону и раскинулся на льду.

– Ну и ну! – повторял он. – Ну и ну!

Миссис Маклин тоже сдала назад, чтобы ее ненароком не сшиб Дорети. Она стояла на коленях и тихо плакала.

Я не мог смотреть на Терезу. Во-первых, мне мешал доктор, загородивший ее руками. А кроме того, я не был готов увидеть ее лицо. Я привык носить ее в себе как свечу, как нечто, что я мог зажечь в любой момент, когда нуждался в общении.

На голову мне шлепнулся поцелуй, и мимо проковыляла Барбара Фокс.

– Ты ее задушишь, – пробормотала она доктору на ухо. – Хватит уже. – Но он только крепче прижал к себе дочь.

Сзади ко мне подкрался Джон Гоблин и обхватил меня за пояс.

– Ух-ух-ух!

– Просто не верится, – сказал я, и он тут же испарился, пошел цепляться к кому-нибудь еще.

По склону холма, чуть не падая, неслась моя мать в коричневом зимнем пальто нараспашку; изо рта у нее поминутно вырывались истошные гулкие вопли, глаза бешено моргали от ветра. Она была похожа на обезумевшую зимнюю утку. Миссис Маклин с трудом поднялась на ноги и бросилась ей навстречу. Они упали друг другу в объятия и вместе рухнули на нетронутую кучу свежего песка, завезенного для засыпки берега нынешним утром.

Нынешним утром, подумал я. И тут меня кинжалом пронзила догадка. Все сходится! Трудно поверить. Но придется. Тереза знала, что это за день. Знала. Сегодня.

Джеймс Море в костюме росомахи. Он плачет, привязанный к стулу, пластиковому, с низкой спинкой – такие были у нас в школе. На цементном полу, в том месте, куда годами что-то капало, – озерца пятен; с потолка, слегка покачиваясь в тусклом свете, свисает поцарапанная серебряная люстра, похожая на перевернутого паука. Из полумрака на цыпочках выходит Тереза. Разворачивает шарик серебряной фольги и достает бутерброд с соленьями, липкий от стекающей с боков горчицы. Она подносит его к губам Джеймса и шепчется с ним как друг, как сестра – как она никогда не шепталась ни со мной, ни с кем-либо из моих знакомых. Джеймс плачет, но ест. В тени позади них на коленях стоит Снеговик и наблюдает за ними. Наконец он подает голос – усталый и невыразительный, соседский голос. Он спрашивает Джеймса: ничего, если его оставят на баскетбольной площадке возле его дома? Джеймс плачет. Тереза тоже, но она оборачивается и смотрит на монстра. Она похожа на марионетку с квадратными фетровыми глазами. Через некоторое время Джеймс говорит: «Ненавижу баскетбол». Язык у него заплетается – очевидно, подействовало снотворное в бутерброде.

Тереза кладет руку Джеймсу на лоб у самой кромки волос и что-то шепчет ему, пока он засыпает. Потом к нему подходит Снеговик и двумя пальцами зажимает ему ноздри – как гасят свечу. «Не смей», – говорит Тереза, впиваясь ногтями в его руки, но он отпихивает ее назад. Джеймс совсем не сопротивляется.

Мой взгляд перескочил на лицо Терезы, лежавшей на снегу. Она то и дело кашляла, переваливаясь в отцовских руках, как тряпичная кукла, но ее пустые глаза были широко раскрыты и взгляд устремлен на меня.

Я встряхнул головой, закрыл глаза, потом снова открыл, но Терезин взгляд оставался неподвижным, а в голове у меня по-прежнему крутились образы ее и Джеймса. Весь год она казалась такой далекой. А теперь ее словно и вовсе не было. Слишком рано мистер Ветцель остановился. Что-то в ней еще не вернулось к жизни.

– Тереза, – проговорил я с чувством, – где ты была?

Не знаю, слышала ли она меня, не то что понимала. В лице ее ничего не изменилось. Потом она снова натужилась, очень сильно, подняла руку и раскрыла ладонь. Из нее выпала крошечная гнилушка и исчезла в рыхлом слое снега на льду.

Вдруг над холмом раздался вой сирен – казалось, он исходил от деревьев на его вершине, – и со склона в одно мгновение ссыпался отряд полиции вкупе с четырьмя спасателями-парамеди-ками.

– Всем оставаться на местах! – гаркнул полисмен, первым добежавший до берега. Молодой, чернобородый, он размахивал дубинкой, как тамбурмажорским жезлом. – Детективам нужно увидеть все как есть.

Полицейские и парамедики столпились на озере, закрыв от меня Терезу. Я стоял достаточно близко, чтобы увидеть, как трое других полицейских, включая «тамбурмажора», оттащили доктора на безопасное расстояние. На Терезу обрушился град вопросов. «Ты можешь дышать? Можешь ходить? Тебе не больно? Ты знаешь, как тебя зовут? Знаешь, где ты живешь?» Очевидно, все эти вопросы остались без ответа, потому что последовала новая серия: «Ты можешь сказать, где ты была? Как он выглядит? Был ли с тобой Джеймс Море? Что ты видела? Он тебя не бил?»

– Пошли вон, детективы херовы! – ревел доктор. – Она пять минут назад даже не дышала! У нее шок, ей нужна помощь! На черта вы ей сдались!

Он пытался отогнать копов. Но тут я увидел, как над Терезой наклонился коп-тамбурмажор, и ее губы слегка шевельнулись. Тамбурмажор выпрямился, обвел нас всех безумным взглядом и помчался к берегу.

– Она что-то сказала? – спросила миссис Маклин, когда он поравнялся с ней.

– Только назвала имя этого гада, – ответил коп. Он чуть не сбил мою мать, дико ухмыльнулся и с разбегу взлетел на холм.

Я вдруг поймал себя на том, что думаю о сержанте Россе. Куда, интересно, он подевался? Жаль, что это не он стоял на коленях возле Терезы. Глядишь, он бы хоть немного повеселел. И он-то уж точно был бы поласковее с моей подругой.

– А где сержант Росс? – спросил я у полицейского, стоявшего ближе всех.

– Ты что-то сказал, малыш?

Его голос мне не понравился. Покраснев, я отрицательно покачал головой и на всякий случай отошел подальше.

Через мгновение фаланга парамедиков уложила Терезу на носилки и понесла к ожидавшей машине скорой помощи. Старший парамедик в расстегнутом форменном пальто держал над ней капельницу. Я увидел, что к ее руке прикреплена пластиковая трубка, по которой ей в вену вливали какую-то жидкость, и мне стало интересно, холодная та или нет. Тереза вроде бы ничего этого не замечала и даже не посмотрела на отца, когда он попытался примазаться к группе и взялся за ручку носилок.

– Я врач! – прорычал он.

– Доктор Дорети, из-за вас мы можем ее уронить, – сказал парамедик с капельницей.

Барбара прошептала что-то доктору на ухо и отвела его в сторону. Парамедики с невероятной скоростью впихнули носилки в машину, сзади примостились доктор с Барбарой, и «скорая» с визгом покатила в сторону Кленовой аллеи.

Остаток утра полицейские группами из двух-трех человек бродили по озеру. Они осмотрели лед, свежий песок, дорогу в надежде обнаружить следы шин, санок, башмаков. Но, похоже, никого не заинтересовала щепка, которую выронила Тереза, поэтому я забрал ее и спрятал в карман.

Потом приехали и телевизионщики, но на этот раз полиция возвела баррикады и не подпустила к озеру ни репортеров, ни операторов. Детективы тем временем опрашивали всех присутствующих. Семья Родсов не удостоилась ни особого обращения, ни более пристального внимания. Мы, как и раньше, были всего лишь частью квартала, по крайней мере для детективов, – группой потенциальных свидетелей, и только. К середине утра солнце наконец полностью вырвалось из-за завесы облаков, заливая озеро золотистым светом и неожиданным весенним теплом. Все тут же начали стягивать варежки и расстегивать куртки.

Кто-то из соседей в немом спокойном очаровании бродил по озеру. Моя мать и миссис Маклин держались за руки. Брат выбежал на лед, гоняясь за одной из собак миссис Уилкинз. Отец так и не появился. Мистер Ветцель взялся за грабли, и я было решил, что он сейчас скажет нам, что надо все-таки убрать гусиный помет. Но он просто оперся на них, как на трость.

Я присел на корточки рядом с отпечатком Терезиного тела. Она была жива. Спенсер был дома. Джеймс Море был мертв. По идее я бы должен был чувствовать себя либо чуть лучше, либо еще хуже. Но я не чувствовал ничего. А в какой-то момент даже отважился заглянуть в озеро – прямо сквозь лед. Оно было пустым и прозрачным и меня не отражало.

Наконец подошла мать и рывком поставила меня на ноги.

– Идем, Мэтти, – сказала она, и в мозгу вспыхнуло что-то вроде воспоминания, как она учила меня то ли плавать, то ли ходить, и я послушно шел на ее голос.

– А можно нам навестить Терезу?

– Потом, Мэтти. Скоро. А сейчас мы пойдем домой. Брент!

Образуя клин в миниатюре – мать впереди, я и брат с флангов, – мы двинулись вверх по холму и дальше в сторону дома. От солнца снег на крышах мокро посверкивал. Где-то на дороге к Сидровому озеру мать стала напевать себе под нос ту медленную песню Элтона Джона, которую она так любила, и я вспомнил о Терезиной матери. Брент набрал снега, слепил крепкий снежок и, посмотрев на меня, запустил его в снеговика во дворике миссис Маклин.

Свернув на нашу улицу, мы увидели грязный серый «понтиак», припаркованный на подъездной аллее.

Мать перестала петь.

– Это еще что такое? – сказала она.

Дверца со стороны водителя была приоткрыта и из нее вился сигаретный дымок. Широкоплечий мужчина в коричневой кожаной куртке и черных лыжных ботинках с расстегнутыми пряжками ступил на снег. Без формы и без шляпы сержант Росс казался совсем другим человеком.

– Не возражаете, если я поговорю с мальчиком? – спросил он, как только мы приблизились.

Я подошел поближе к матери. Мне хотелось быть с ней рядом, даже если она была далека от того, чтобы меня простить.

– Я не хочу, – прошептал я.

– Боюсь, тут не тебе решать, – сказала она, правда без строгости в голосе.

Когда сержант Росс поднес к губам сигарету, рука у него задрожала, и мать спросила:

– Как вы?

Он бросил окурок на землю, раздавил его и погладил руками штаны, словно стирая пятно.

– Честно говоря, не знаю. А вы?

– Тереза жива, – сказала мать.

– Чудеса, да и только, – ответил сержант и посмотрел на меня, но я ничего не мог понять по выражению его лица. – Правда, Мэтти?

Он подозвал меня жестом руки. Я колебался, глядя, как мать с Брентом входят в дом, но потом все-таки пошел с ним. Мы молча шагали по улице, пока он не остановился между двух берез, торчащих из снега, как мачты севших на мель парусных шлюпок. Долгое время он ничего не говорил.

– Она назвала его имя, – не выдержал я.

– Знаю. Ричард Грейс. – В голосе сержанта совсем не чувствовалось того энтузиазма, которого я от него ожидал; это известие взволновало его гораздо меньше, чем копа-тамбурмажора. А может, ему, как и мне, просто не верилось. – Тебе это что-нибудь говорит?

– В смысле? Наверное, это его имя.

– Чертовски везучая девчонка.

– Да уж, – пробормотал я, так как всплывший в воображении образ люстры-паука в комнате без окон снова заставил меня содрогнуться. – Я бы ни за что не вспомнил.

Сержант Росс встрепенулся, и я почувствовал на себе его пристальный взгляд.

– О чем не вспомнил? – Он подступил ближе и навис надо мной как скала.

Та же комната, тот же свет. Теперь Тереза сидит на стуле, но она к нему не привязана, Снеговик ходит вокруг нее кругами, словно вращаясь вокруг самого нового и самого странного солнца в его кошмарной галактике. Наконец он в нетерпении спрашивает: «Где?»

«В субботу, пожалуйста. На Сидровом озере», – отвечает она.

– О Дне очистки озера, – сказал я. – Тереза, как и все мы, приходит туда каждый год.

У сержанта отвисла челюсть и провисела так несколько секунд, прежде чем к нему вернулся дар речи.

– Ты хочешь сказать, она обдурила Снеговика?

Снеговик, вытянув руки по швам, бесшумно скользит за спиной Терезы по пятнам на полу, словно костюм на движущейся вешалке в химчистке. Тереза сидит, глядя прямо перед собой.

– Я хочу сказать, она надоумила его оставить ее на озере, потому что знала, что это за день.

– Едрить твою в бога душу мать!

Меня уже тоже вовсю трясло. Проговорить это было еще ужаснее, чем подумать, потому что теперь и правда казалось, что все так и было. Возможно.

– Она что, такая хитрая?

– Да.

– В таком случае нельзя исключать, что она вообще не видела никакого Снеговика. Инсценировала все от начала до конца.

– Не считая того, что она не дышала, – вырвалось у меня. Я вдруг его возненавидел. Его, Снеговика, доктора, миссис Джапп, мистера Фокса, своих родителей – всех взрослых, которых я знал. – Это вам не «Битва умов»! – выпалил я, сам не зная зачем, лишь бы вырваться из этого идиотского тупика.

Резко развернувшись, я бросился к дому. Сержант чертыхнулся и пошлепал за мной. Догнав, он схватил меня сзади и прижал к себе. В лицо мне пахнуло лакрицей и табаком.

– Ужасно, наверное, быть полицейским, – сказал я, обливаясь слезами.

Он кивнул:

– Иногда. Но иногда ты действительно помогаешь людям.

– Не в этот раз.

Сержант дрожащей рукой провел по глазам. Его слова звучали весомо, проникновенно.

– Да, не в этот. – Он подошел к машине, залез рукой в открытое окно и достал Терезин си-.ний блокнот. – Это какая-то тарабарщина, Мэтти, – сказал он, отдавая его мне. – Разумеется, мы оставили себе копию, но…

Передняя обложка наполовину слетела с колец. Я разгладил ее и поправил кольца. Что-то сильно давило мне на барабанные перепонки, как будто я находился под водой в глубокой части бассейна.

– Мы давали это посмотреть нашим людям, которые во время Второй мировой бились над расшифровкой «Энигмы». Знаешь, что это? Когда-то его считали самым сложным разведкодом в человеческой истории. Наши детские психологи прочесали этот блокнот вдоль и поперек. Каждое слово. Каждую каракулю. Каждый бессмысленный набор букв, который, по нашему мнению, мог оказаться анаграммой. Даже все закорючки и загогулины. Но все наши эксперты сошлись в одном: это может быть все, что угодно, только не код, потому что в нем отсутствует шаблон. Многие записи даже невозможно прочесть. Разгадывать их – все равно что предсказывать будущее по внутренностям птиц. Если они что-то и значат, то разве только для нее самой.

Сержант посмотрел на меня с высоты своего роста, и давление в ушах усилилось, как будто он оттолкнул меня вниз от себя. И теперь он в любую секунду готов был меня отпустить. Я больше не чувствовал к нему ненависти. На самом деле мне вовсе не хотелось, чтобы он уходил.

– «Эврис-Дели», – заговорил я поспешно. – Плавательный бассейн в средней школе Ковингтона.

– Что?

– Не знаю. Она говорила что-то об этих местах в последнюю нашу встречу. Когда мы были в доме Фокса.

– То есть…

– Некоторые из этих мест тоже указаны в блокноте, так? Может, она вывела формулу. Места, где бывают дети. Может…

– Может, – перебил сержант Росс мягко, но твердо. – Но что бы там она ни вывела, в блокноте этого нет. К тому же она вернулась. И все, что знает, может объяснить нам сама. Но я хочу сказать о другом. Возможно, когда-нибудь этот блокнот вам с ней очень пригодится. Так что береги его как зеницу ока. Хороший ты мальчик, Мэтти. Сметливый. Я знаю, что ты хотел как лучше, и все же это не снимает с тебя ответственности за то, что ты сделал. Не лезь на рожон, помогай семье, глядишь, все как-нибудь и утрясется.

Сержант Росс забрался на водительское место и некоторое время сидел, глядя сквозь ветровое стекло куда-то поверх деревьев. Наконец он включил зажигание, выехал с нашей подъездной аллеи и скрылся за поворотом.

Я вошел в дом, где ждали родители. Лицо у матери было зареванное. Она сидела на диване, прижавшись к отцу. Было слышно, как Брент, громко топая, расхаживает по своей комнате.

– Мэтти, сбегай за братом и приходите сюда, – сказал отец, и я сделал как он сказал.

Заглянув к Бренту, я увидел, что он бросает теннисный мячик в дверь шкафа. Мне он не сказал ни слова, но когда я указал в сторону гостиной, он пошел туда.

Отец отвернулся от окна и велел нам сесть рядом с матерью.

– Мальчики, – сказал он более вялым голосом, чем обычно, – мистер Фенвик полагает, что для меня будет непродуктивно продолжать работать в исследовательской лаборатории. Меня посылают на другой завод, руководить проектированием сборочного конвейера. Я выбрал Лексингтон, чтобы мы были поближе к нашим родственникам. Начнем собираться. И начнем прямо сейчас.

Брент замотал головой, как будто у него зазвенело в ушах. Я только посмотрел на отца и спросил:

– Значит, тебя увольняют?

– Переводят.

– Из-за меня?

– Уймись ты, Мэтти, – буркнул он. – Не все ли равно? Будем считать, что мне не повезло. Я это переживу. Ты тоже. Зато будем поближе к нашей семье. – Он двинулся было к выходу, но, передумав, плюхнулся в низкое зеленое кресло.

– Ладно, мальчики, – мягко сказала мать, обняв нас с Брентом за плечи. – Идите собирать вещи, берите только самое необходимое.

– Мы что, уезжаем прямо сегодня?

– О да, – вздохнула мать и посмотрела на отца; на какую-то долю секунды мне показалось, что она даже улыбнулась.

– И оставляем все наше барахло? – пискляво прохрипел Брент голосом пятилетнего ребенка.

– Барахло прибудет позже, солнышко. А вы возьмите только то, что понадобится вам в машине.

Брент затопал ногами и с криком «Да пошли вы все!» опрометью кинулся в свою комнату и закрылся там, хлопнув дверью.

Я не мог заставить себя подняться с дивана. Лексингтон, штат Кентукки, значил для меня примерно то же, что и работа отца. Мне довелось несколько раз побывать и там, и там. И я не существовал ни там, ни там. Я подумал, что Тереза скоро придет в себя, что Спенсер будет устраивать «сприцепинги» с кем-то другим и я больше никогда не увижу ни его, ни ее.

– Нам нельзя уезжать, – сказал я.

– Хватит, Мэтти, – цыкнула мать. – Поторопись.

Она подтолкнула меня с дивана, и я пошел к себе. Но упаковываться не стал – просто рухнул на кровать, закрыл глаза и, должно быть, уснул, потому что когда открыл их снова, уже спустились сумерки, а на нижней полке лежал Брент.

– Привет, – сказал я.

Ответа не последовало. Я свесился с края и, заглянув вниз, увидел, что Брент лежит на спине, приставив ладонь к верхней полке, как будто он меня поддерживал.

– Почему они так решили? – затрещал Брент.

– Из-за меня, – ответил я.

– Мэтти, я не хочу уезжать.

Я и не помнил, когда он в последний раз обращался ко мне по имени. У других братьев, подумал я, это, должно быть, нормально. У нас же с Брентом имена отвалились от пренебрежения, как обои в пустой комнате.

– Брент, – произнес я через силу, но с опозданием.

– Ты сломал мне жизнь, – сказал он. – Всю жизнь.

– Я всем сломал жизнь.

На следующий день утренняя газета вовсю трубила о поисках Ричарда Грейса. Его имя пересекало первую полосу по диагонали, словно лента победительницы конкурса красоты. Под этой «лентой» красовался знакомый портрет Снеговика, увеличенный до размера газетной страницы. Свернув газету, я хлопнул ею по кухонному столу и пошел в свою комнату.

Отец целый день слушал свое наконец заработавшее стерео и укладывал пластинки в коробки. Мать возилась в спальне, двигая вещи, но я к ней даже не зашел. Поели мы только после «Специального выпуска», да и то лишь потому, что Брент завалился в комнату к родителям и вытащил мать на кухню, чтобы она приготовила ужин. Ричарда Грейса так и не нашли, но массированная полицейская облава продолжалась.

Я все ждал, когда меня повезут навестить Терезу и разрешат позвонить Спенсеру, но, сколько я ни просил, родители отказывали без объяснений, и поздним вечером я остро ощутил реальность скорого отъезда из Детройта. Я не мог уехать. Я прирос к этому месту. Решение уехать, бросив всех этих людей, которым я причинил столько горя, казалось мне гораздо большим предательством, чем все, что я сделал до этого. Спрыгнув с постели, я прямо в пижаме помчался в комнату к родителям. Они не спали. Мать читала какую-то книжку или, по крайней мере, держала ее перед глазами. Отец тупо пялился в стену.

– Нам нельзя уезжать, – сказал я.

– Можно, – прошипел отец.

Мать схватила его за руку, и они прижались друг к другу.

– Никому из нас не хочется уезжать, Мэтти, – проговорила она, хотя я уже не был уверен в правдивости ее слов. – Но так будет лучше. Время пришло. Тебе понравится в Кентукки. Ты будешь рядом с двоюродными братьями.

– Я должен позвонить Спенсеру. Пожалуйста, мам. Он хоть знает, что Тереза жива?

Рядом с отцом она как-то обмякла. Ее голова покоилась у него на груди, но глаза смотрели на меня.

– Сьюзен куда-то его увезла. Не знаю, куда точно и собираются ли они вернуться. О Терезе он, конечно, слышал. Ведь все было в новостях, – проговорила она сдавленным голосом.

Мой взгляд затуманился.

– Врунья! – сказал я.

Пощечина была не сильной, но застала меня врасплох, с полуоткрытым ртом; мамино обручальное кольцо звякнуло мне по зубам, и щеку пронзила острая боль.

– Отвезите меня к Терезе! – заверещал я. – Отвезите меня к Терезе!

– О, мой бог, – вздохнул отец.

Мать втащила меня на постель и прижала к себе.

– Ну-ка заткнись, – сказала она ласково, гладя меня по волосам, и я понял, что она больше не злится. – Тереза сейчас на интенсивной терапии. У нее что-то вроде бессонной комы. Она не спит, но ни на что не реагирует.

– Но она ведь назвала имя Снеговика.

– Не знаю, почему все решили, что это его имя. Знаю только, что с тех пор она не произнесла ни слова и даже не пошевелилась.

– Мам… а можно я посплю здесь? С тобой?

– И я. Можно? – спросил брат, заваливаясь в постель рядом со мной и двинув меня локтем.

Мать откинулась на свою подушку и заплакала. Отец вздохнул.

– Мальчики, дайте матери отдохнуть. Дайте нам немного времени.

– Ну, пожалуйста, – канючил Брент.

– Завтра. Если не расхотите. – Он выключил ночник, и нас окутала тьма. – Спокойной ночи, мальчики, – сказал он.

Я вспомнил миссис Кори, задрожал и помчался к себе.

На следующее утро мать разбудила нас пораньше и помогла упаковать наши дорожные сумки. В передней мы обнаружили все четыре потрепанных белых чемодана, которыми родители пользовались, когда путешествовали на машине. На чемоданах лежали два перетянутых резинкой романа Айзека Азимова и стопка кассет.

Брент потер кулаками глаза.

– Мы ведь еще не уезжаем, правда? – спросил он.

– Ш-ш-ш! – прошипел отец.

– Я не поеду, – захныкал Брент.

Я положил руку ему на спину, и от моего прикосновения его лопатки сжались, как аккордеон.

Когда появилась мать, волосы у нее были уже покрашены в более сочный темно-коричневый цвет. Под глазами чернели большие круги.

– Попрощайтесь, – сказала она.

– С тобой?

Плечи у нее упали, губы натянулись.

– Люблю я тебя, Мэтти Родс, – проговорила она мягко, если не с любовью. – А теперь попрощайся с отцом.

– Пока, пап, – сказал я. – Прости. За все. Мне правда очень жаль.

– Знаю. Я приеду, как только смогу. – Он наклонился и взял Брента за подбородок. – Слышишь, Большой Би? Ни о чем не беспокойся.

– Я его ненавижу.

– Это пройдет.

– Не пройдет.

– Он тебя еще полюбит. Впрочем, он и так тебя любит. – Отец посмотрел в мою сторону, хотя Брента от себя не отпустил.

– Почему ты не едешь с нами? – спросил брат.

– Надо продать дом. – Меня это кольнуло. Мысль о том, что в нашем доме будет жить какая-то другая семья, огорчала больше, чем то, что мы его покидаем. Но отец казался на удивление спокойным, даже для него. – Пожили и хватит. На новом месте будет не хуже, вот увидите. – Отпустив Брента, он обнял одной рукой меня, а другой прижал к себе мать. Не часто он выглядел таким сильным, надежным телеэкранным отцом, как в тот раз.

И все-таки они меня любят, подумал я. Но это не помогло.

– Можно, я позвоню Барбаре?

Мать посмотрела на меня, потом на отца. В конце концов она отрицательно покачала головой.

– Знаешь что, Мэтти? У Барбары сейчас гораздо больше хлопот, чем у нас. Я звонила ей вчера вечером. Она знает, что мы уезжаем, и пообещала написать. Пусть себе живет.

– Я тебя ненавижу, – сказал мне Брент.

– А я тебя – нет, – ответил я. – И никогда не ненавидел.

Дороги были зашпаклеваны льдом, и машину слегка заносило на каждом повороте. Брент сидел сзади и поминутно дубасил ногой в мое сиденье, но я не реагировал, и через несколько минут он перестал, потом улегся на бок, немного посопел и затих. Я спросил у матери, нельзя ли послушать радио; не дождавшись ответа, я все-таки включил WJR, и как раз вовремя, чтобы услышать следующее: «Врачи и полиция признаются, что сегодня они были озадачены еще некоторыми любопытными обстоятельствами, связанными с исчезновением и спасением Терезы Дорети. Медицинские эксперты сообщают, что токсикологическое исследование не выявило в крови маленькой девочки, оставшейся в живых после встречи со Снеговиком, никаких следов снотворного, которое было обнаружено в крови всех его предыдущих жертв. Представители полицейского управления пока что воздерживаются от каких-либо комментариев по поводу этого открытия и его значения для следствия».

– Выруби его! – приказала мать.

Я вырубил, глядя сквозь ветровое стекло, замутненное подтаявшей наледью, на серый свет, пробивающийся сквозь свинцовые деревья. Я не хотел думать, но не думать не мог и поэтому стал думать о Терезиной матери на той фотографии с санками, так как это было первое, что пришло на ум. Терезина мать, живая, на санках в снегу.

В рассеянности я запустил руку в карман и начал играть щепкой, завалявшейся там – дошло вдруг до меня – со Дня очистки озера, когда ее выронила Тереза; в конце концов я вытащил деревяшку и стал ее разглядывать. На ощупь она была гладкая, не считая двух маленьких зазубрин, торчавших с одного конца, как пчелиные жала. Я провел по ним сначала большим пальцем, а потом всеми остальными поочередно. «Никаких следов снотворного». Но он привел ее к себе домой. Он привел ее назад. «Никаких следов». Это означало, что она дала ему задушить себя, находясь в сознании – быть может, глядя ему прямо в глаза. А может, она вообще у него не была? Я прикоснулся щепкой к щеке, и ее запах вполз мне в ноздри и в рот словно ядовитый газ. Сладкий ядовитый газ.

– Что? – спросила мать коротко, искоса взглянув на меня.

– Мам, – заговорил я дрожащим голосом. Руки тоже дрожали, в носу стоял запах сладкой гнили, но щепку от лица я не убирал. Не мог. Я был слишком занят. Вспоминал. Осмысливал. Пытался осмыслить. – Мам, пожалуйста.

– Мэтти, на дороге гололед, я устала, и мне надо сосредоточиться, ясно? Так что если хочешь что-то сказать, выкладывай.

– Мы можем проехать мимо мельницы?

Мать не отвечала, пока мы не остановились у светофора возле Садового озера, и к тому времени запах, казалось, пропитал всю мою кожу и просочился даже в башмаки. Почему, интересно, она его не чувствует? Почему не спрашивает, что это за запах?

– Сидровой? Зимой она закрыта. О чем ты говоришь?

Я не мог ответить. Я боялся убрать щепку от губ из страха, что запах улетучится, что исчезнут слабые отпечатки Терезиных пальцев, которые я чувствовал почти явственно. Последние следы Терезы.

– Пожалуйста, мам. Просто я хочу еще раз ее увидеть.

– Я тоже, – подал голос Брент, не выходя из лежачего положения.

– Ты? – Мать бросила удивленный взгляд в зеркало заднего вида, но не думаю, что она обнаружила в нем отражение брата.

– Я все хочу увидеть, – сказал Брент и расплакался; руль дернулся в руках матери, и она зажмурилась. – Я хочу домой.

– Ох, детка, – вздохнула она.

– Пожалуйста, – шептал я. – Пожалуйста, пожалуйста, пожалуйста, пожалуйста.

Позади нас загудела машина. Мать тронулась с места, рывками продвигаясь вперед, отняла руку от руля и смахнула слезу.

– Хорошо, мальчики, – сказала она. – Но чтобы до обеда больше никаких остановок, усвоили? Даже если захотите в туалет. Пока мы не отъедем далеко-далеко. Время не ждет.

Весь путь туда я представлял себе Терезу: чуть улыбаясь, она держит в руках кривобокое засахаренное яблоко на палочке, а кругом жужжат жирные «желтожилетники», заполонившие грязный мельничный двор, не просыхавший даже в самое жаркое лето. Это было то ли в третьем, то ли в четвертом классе. Во время школьной экскурсии в самом начале учебного года. На Терезе было платье в лиловый горошек. Она болтала с Джоном Гоблином и с двумя-тремя девочками, имитируя голос Дафны из «Скуби-Ду». Помнится, меня тогда ошеломило, как здорово это у нее получается и что она даже знает, кто такая Дафна.

Свернув на грязную дорогу, петлявшую между деревьев, мы, подпрыгивая на ухабах, подъехали к деревянным воротам парковки Сидровой мельницы. Ворота были на запоре.

– Можно, мы выйдем? – попросил я. – На секундочку?

– Я тоже! – Брент мигом выскочил из машины, даже не потрудившись закрыть за собой дверь, и заковылял по сугробам вдоль стены.

– Даю вам пять минут, – сказала мать, переведя рычаг коробки передач в нейтральное положение. – И это все, Мэтти. Твое последнее «прощай». Я не хочу больше оттягивать, это слишком тяжело для твоего брата. Для тебя тоже. Пять минут! И не заставляйте меня вылезать на холод и гоняться за вами.

Я вышел, захлопнул обе дверцы и повернулся лицом к мельнице; в сущности, это был гигантский разваливающийся кедровый сарай. Обшивка давно растрескалась и разбухла. Как только я приблизился к зданию, отойдя на приличное расстояние от машины, мой слух уловил знакомое поскуливание мотора, приводящего в движение мельничное колесо. Само колесо скрывалось под навесом, который пузырем вздувался сбоку главного здания.

– Слышишь? – спросил Брент.

– Это просто чтобы колесо вращалось, – объяснил я. – Так оно не замерзнет.

– Бр-р-р!

На какое-то мгновение, пока мы с Брентом стояли чуть не по колено в сугробе, под скучившимися над нашими головами снежными тучами, мне показалось, что он сейчас возьмет меня за руку – как много лет назад на Бирмингемской ярмарке. Но он спросил:

– Хочешь зайти?

– Она закрыта.

Вместо ответа Брент затопал вдоль стены и завернул за угол, а когда я его догнал, он уже стоял возле двух досок, задранных кверху и нависающих над землей, как подол юбки.

– Ты знал, что здесь есть лаз? – удивился я. Брент пожал плечами:

– Маклины постоянно ходят сюда кататься на санках. Мы иногда залезаем туда погреться. Залезали.

Взглянув на меня, он лег на живот и, извиваясь, пополз под досками. Его красное пальто зацепилось за гвоздь и чуть не порвалось, но потом соскользнуло, и Брент оказался внутри. Мне было слышно, как он топчется на деревянном обзорном мостике, который торчал там прямо из стены и всегда был скользким от водяной пыли и яблочных ошметков. Все мои знакомые дети подолгу простаивали на этом мостике, глядя, как вращаются лопасти гигантского деревянного колеса внизу.

Опустившись на колени, я сделал глубокий вдох, и мои легкие наполнились кислично-яблочным духом, скорее едким, чем сладким. Так пахли все задние дворики в нашем квартале, мелькнуло в голове. В Кентукки этого не будет. Снег и прикрытая им мокрая грязь просочились сквозь свитер под расстегнутым пальто и холодили грудь. Я пригнул голову, чтобы не напороться на сколы досок, протиснулся под досками и поднялся на ноги.

Мельничное колесо было похоже на гребное колесо речного корабля и не столько вращалось, сколько подергивалось. Летом, когда под ним давились яблоки, оно производило хлюпающий звук – как при ходьбе по мокрым листьям. Дерево навеса выглядело гораздо более старым, чем в остальной части мельницы. Наверное, потому что оно никогда не просыхает, подумал я. Колесо было под стать самому колодцу – все в красных пятнах, прожилках, узелках. Когда я ступил на мостик, доски привычно, даже, можно сказать, уютно прогнулись под ногами.

Правда, когда я бывал здесь в предыдущие разы, вокруг толпились другие дети, распихивая друг друга локтями, чтобы подойти поближе и увидеть, как трескаются и крошатся яблоки, загруженные в выемку в полу, и как из них во все стороны брызжет сок. Бренту всегда нравилось это место, подумал я. Гораздо больше, чем мне. Когда он был совсем маленький, я ставил его впереди себя и так мы проталкивались к перилам, чтобы ему было лучше видно.

У нас оставалась всего минута, а то и меньше, до того как мать начнет кричать, чтобы мы возвращались, но внешний мир, казалось, лежал где-то за миллион миль отсюда. Сарай окутывал нас своими запахами, своей прохладой и какой-то чердачной стариной.

Я не мог оторвать глаз от колеса, короткими рывками проталкивающегося вперед и вперед в своем бесконечном круговом вращении. Сзади раздался голос Брента:

– Мы здесь больше не живем. И все благодаря тебе.

Я слышал, как он спустился вниз и направился к выходу, но не оглянулся. Мое внимание привлекла верхняя лопасть колеса.

– О боже! – пробормотал я, вскинув руку, словно приказывая колесу остановиться.

Но оно не остановилось. Оно продолжало вращаться, и заинтересовавшая меня лопасть ушла вниз.

– Я жду, Мэтти! – крикнул Брент снаружи как раз в тот момент, когда я повалился на перила с одной лишь мыслью в голове: «Нет, ну надо же, какой идиотизм!» Сотни, а может, и тысячи детей стояли на этом мосту. И как это никто из нас не вспомнил?

– Черт, черт, черт! – твердил я, стараясь удержать равновесие, когда в ладони мне впились осколки и ржавые гвозди ободрали кожу. Я почувствовал, как по пальцам потекла кровь, а по щекам – слезы. Я вспомнил Терезин безумный взгляд тогда, на Сидровом озере, когда она закашлялась и очнулась, и понял, что она снова далеко.

Я уселся на пешеходную дорожку, которая, казалось, ходила подо мной ходуном, как веревочный мост.

– Ладно, хорошо, можешь там и оставаться! – прокричал Брент, и я залился слезами.

«Привет, мои гномы!» Вот что сказала Тереза. «Красная половинка тебе, белая мне». Я как сейчас слышал голос мисс Галерн – густой и тягучий из-за ее бельгийского акцента, как будто язык у нее был весь в меду, – прочитавшей нам эти фразы во втором классе в День сказки, когда мы сидели, развалившись на красных подушках. Джон. Джейми Керфлэк. Гаррет. Тереза. Я. Только в Терезиной «Белоснежке» девочка идет к колдунье, зная, что яблоко отравлено, зная, что она умрет, и все же надкусывает его. Яблоко. Здесь. Она вычислила, что он будет здесь. Пыталась нас предупредить. Чтобы мы могли пойти за ней следом и спасти ее – или просто чтобы мы знали, что она знает? Значит, она пришла сюда, нашла Снеговика и, отказавшись от снотворного, смотрела на него, пока он ее убивал.

Или же она пришла одна и спряталась здесь, без Снеговика, без Джеймса Море – может, она даже не знала о Джеймсе Море, мелькнуло в голове, – а в ночь перед Днем очистки пришла пешком на Сидровое озеро, вышла на лед и легла замерзать.

Или же…

На верхушке колеса снова появилась знакомая планка с зубчатым передним краем и покоробленная снизу. Сквозь слезы я смотрел, как она накреняется ко мне и медленно поворачивается, пока наконец не увидел то, что, как я уже знал, было на ней вырезано. Неровное сердце. А в центре – заляпанные яблочной мякотью, но ясно различимые имена: Ричард, Грейс.

У меня вырвался стон, больше похожий на вой, который, казалось, тонкими дождевыми струйками стекал по лопастям и замирал, упираясь в пол. Последнее, что она видела. Если она действительно была здесь. Или последнее, что ей запомнилось. Или просто случайные обрывки информации, мириады которых были рассыпаны по ее мозгу как звезды – слишком яркие на фоне заполнявшей ее пустоты.

Внезапно меня оглушила тишина этого места. Интересно, он всех их убивал? Может, он все еще тут? Я почувствовал, что не могу обернуться. Гул мотора у меня в ушах стал складываться в слова – непонятные, но слова, а за моей спиной по стене спускался Снеговик – мокрый красный паук.

Хлопнувшись на живот, я нырнул в лаз и вскрикнул от боли: в щеку мне впился осколок дерева, под самым глазом. Я быстро вытащил ноги и остался лежать лицом в снегу, сотрясаясь от рыданий; сердце колотилось, как отбойный молоток. Ничего, подумал я. А когда посмотрел назад, то вообще ничего не увидел.

– Какого… – начал Брент, и я поднял голову.

– Позови маму.

– Шизанутый! – заорал Брент, вид у него был разъяренный и перепуганный.

Я потрогал щеку – пальцы скользнули по липкому месиву снега, крови и слез.

– Позови маму.

– Ты весь в крови…

– Позови маму, позови маму, позови маму!

Брент убежал, а я с трудом перешел в сидячее положение и отодвинулся подальше от мельницы, не спуская глаз с дыры на тот случай, если вдруг оттуда кто-нибудь выползет, хотя прекрасно знал, что на мельнице никого нет. Сердце билось так сильно, что я чувствовал его пульсацию в горле и даже на нёбе. А что я ей скажу, подумалось мне. Что я знаю? Ничего, ничего, ничего. Почти ничего.

Через несколько секунд из-за угла мельницы выскочила мать и, увидев меня, остановилась как вкопанная.

– Мэтти! Что ты сделал с лицом?

– Ричард Грейс, – сказал я и указал на навес над колесом.

– Что?

Я закрыл глаза. Капельки слез, казалось, замерзли и повисли на ресницах кристалликами льда, словно я превращался в снег.

– Не Ричард Грейс. А Ричард и Грейс.

У Брента, стоявшего за маминой спиной, отвисла челюсть; видимо, до него дошло. Он уставился на меня, как будто я действительно превращался во что-то другое, прямо у него на глазах. Потом он с криком бросился через поле. Вскочив на ноги, я погнался за ним, оставив мать стоять в изумлении, а когда догнал, он повернул назад к мельнице. Он продолжал кричать, что заставило его замедлить шаг, и только по этой причине мне удалось его поймать. В конце концов я метнулся к его коленям, сбил его с ног и мы вместе повалились в сугроб; я лежал на нем, а он дубасил меня кулаками и пытался меня укусить.

– Перестань, – сказал я, но он продолжал меня колотить, вырывая руки, когда я пытался их зажать. – Перестань, Брент. – От беготни я ничуть не согрелся, только нагнал в легкие морозного воздуха. По щекам поползли новые слезы, новыми реками растекаясь по заиндевелой коже.

Брент подо мной перестал вертеться и затих. Он смотрел на меня, по-прежнему разинув рот, округлившимися от ужаса глазами.

– Мэтти, – строго сказала мать, подойдя к нам. – Дай ему подняться. Если это еще одна из твоих дьявольских шуток…

– Нет, – прошептал Брент, и тут до меня дошло, что он держится за мои рукава. Смотрит на меня, хватается за меня.

Я сполз с брата и, усевшись на колени, рассказал матери о щепке, которую Тереза сжимала в руке, и о сердце на колесе. Потом мы чуть не волоком потащили Брента к машине. У него отказали ноги, поэтому нам пришлось попросту уложить его на заднее сиденье. После чего мы снова двинулись в путь.

Не знаю, сколько прошло времени, прежде чем я понял, что мы едем не домой. Как только мы отъехали, мне стало пусто и одиноко; я сидел, не чувствуя ничего, кроме жжения в отогревающихся щеках, пальцах и ногах и жаркой, удушливой вони кондиционера. Изредка в голове прокручивались мысли – вхолостую, как лопасти колеса, которые ничего не давили, исчезая внизу.

– Разве мы не домой? – спросил я.

Мать резко крутанула руль и въехала на парковку торгового центра. Насколько я помню, нас сюда никогда не привозили, но здесь есть «А amp;Р»[82] и скобяная лавка.

– Присмотри за братом, – сказала мать, выключая двигатель и плечом открывая дверцу.

– А ты куда?

– Позвонить в полицию. Потом мы поедем в Кентукки. И как можно быстрее.

– А вдруг они захотят с нами поговорить?

Мать впервые посмотрела на меня за всю дорогу от Сидровой мельницы. Перед отъездом она не досушила волосы, и теперь они торчали во все стороны неровными жесткими клочьями. Веки отяжелели от недосыпа, уголки рта опустились. Она мельком глянула на Брента, все так же неподвижно лежавшего на заднем сиденье.

– Они не узнают, что это мы, Мэтти. Хватит с нас разговоров.

Ее не было довольно долго. Я сидел и смотрел на брата. А он все так и лежал, пока я не назвал его по имени, и тогда он уткнулся головой в виниловое сиденье и заплакал, но теперь без тех душераздирающих рыданий, как в прошлый раз. Было что-то родное, мирное и даже успокоительное в этом созерцании плачущего брата – все равно что смотреть из окна моей спальни на весенний дождик.

Мать вернулась, завела машину и вставила в плеер кассету Боба Дилана.

– Ты им сказала? – спросил я.

Она кивнула, и после этого никто не проронил ни слова до самого вечера.

Поездка была томительной и долгой. Небо было серое, мир – белый. Брат уплакался до бесчувствия и заснул. Вставал он, только чтобы доковылять до туалета на заправке или обругать гамбургеры. У меня было такое чувство, что я бесцельно плыву в безвоздушном пространстве – маленький мальчик в космическом костюме с крошечной дырочкой, сквозь которую все, что заключено у меня внутри, вытекает в пустоту и уносится назад тем же путем, которым мы пришли в этот мир.

Далеко затемно мать разрешила мне включить радио. И опять я сразу же попал на интересное сообщение. Незнакомый мне женский голос вещал: «Действуя по анонимному сигналу, полиция тщательно обследовала сегодня каждый дюйм Сидровой мельницы в Оклендском парке, отталкиваясь от последнего странного поворота в нелегких поисках детоубийцы, более года державшего в напряжении жителей окраинного Детройта. Представитель управления готов лишь подтвердить, что полученная информация не вызывает сомнений и что она изменила характер – цитирую – некоторых аспектов расследования».

– Мам, – спросил я, когда она выключила радио и колеса снова задребезжали по льдистому асфальту, а над кукурузными полями южного Огайо воссияла полная желтая луна, похожая на глаз некоей чудовищной ночной птицы, – а Кентукки поможет?

Не знаю почему, но после этого вопроса мать окончательно расклеилась. Она вырулила на обочину, остановила машину и уронила лицо на затянутые в перчатки руки. Ее тело затряслось мелкой дрожью, как парус, у которого лопнули канаты. Но когда она подняла голову и вытерла щеки рукавом пальто, глаза у нее засияли, губы обмякли и она даже как-то помолодела.

– Поможет ли Кентукки? – переспросила она. – Не знаю, Мэтти. Но я знаю одно. И хочу, чтобы ты мне поверил. Я… я горжусь тобой, мой странный одинокий сын. Горжусь тем, кто ты есть, горжусь всем, что ты видишь, всем, что ты думаешь и о чем размышляешь. И всегда гордилась. Слышишь? Ничего не изменилось.

Она взяла меня за руку. Я не знал, что делать. В уголках глаз собрались слезы, но я не заплакал.

– Ты меня слышишь, Мэтти?

Наконец она выпустила мою руку, взялась за руль и до самого Кентукки не проронила ни слова.

1994

– Ты что, офонарел? Спенсер!

На какое-то мгновение у меня мелькает мысль, что он сейчас набросится на Элизу с кулаками. Но вместо этого он показывает ей средний палец и опрометью вылетает из библиотеки. Я бросаюсь за ним, но на полпути притормаживаю и оглядываюсь назад.

Элиза сидит перед открытой папкой, устремив взгляд на дверь. Вид у нее не столько рассерженный, сколько озадаченный и немного печальный.

– Спасибо, – говорю я. – Вы не представляете, как много это… в общем, я и сам только сейчас понял, насколько… – Фраза растворяется у меня во рту. – Мне надо спешить.

– Идите, идите, а то он уйдет. Но его агрессия, скажу я вам, Мэтти, совершенно лишена смысла. И уж точно никак не связана с тем, что я нашла.

Я пытаюсь улыбнуться, но не знаю, хочу ли я, чтобы улыбка была ободряющей, фривольной, благодарной или какой там еще, и мне становится неловко. Сегодня я как никогда в жизни не способен общаться с людьми из настоящего. В итоге я ограничиваюсь простым взмахом руки и оставляю свою спасительницу сидеть за столом и смотреть в окно на падающий снег.

Спенсера я нахожу возле машины. Он стоит, облокотившись на капот и обхватив голову руками. Когда он поднимает на меня глаза, я встречаю взгляд того мальчишки, которого видел в последний раз потерявшимся в складках плаща его матери, уводившей его от меня по нашей подъездной аллее.

– Садись в машину, Мэтти.

– Ты знал о смерти доктора, – говорю я. – Ты знал обо всем, что случилось с тех пор. Ты не сказал мне ни слова правды.

– По сути, я говорил тебе только правду. Просто не всю. Не видел смысла.

– Полагаю, теперь видишь?

– Да, Мэтти, теперь вижу. Ради общего блага я должен от тебя избавиться. Вот в чем смысл. А пока лезь в машину.

В сумеречном предвечернем свете березы похожи на торнадо, заледеневшие в полуобороте: их белые стволы – столбы взбитого снега, а ветви – взметнувшиеся в воздух обломки. Спенсер едет по Бирмингему мимо Шейн-парка, мимо того мини-мола, где когда-то была забегаловка «Джиглис», мимо поворота на дорогу к Сидровому озеру и дальше по Кленовой аллее. На въезде в местечко Блумфилд улицы и пейзаж становятся менее знакомыми. Наконец, не потрудившись закамуфлировать раздражение, я говорю:

– Спенсер, я действительно не знаю, ни почему ты лгал, ни что ты скрываешь, ни какой смысл тебе сторониться меня после стольких лет. Но, пожалуйста, Спенсер, пожалуйста, объясни мне, что происходит.

Сморщив губы, Спенсер поднимает руку, сжимает кулак и опускает его себе на колено. Мы пересекаем Телеграф-роуд и въезжаем в район, которого я почти не знаю. Меня охватывает совершенно незнакомое чувство – свежая, прохладная смесь надежды, страха и потерянности.

– Тереза Дорети жива и здорова, живет здесь поблизости. Доволен? – Эти слова высасывают из окружающего ландшафта всю его прозрачность. – Кино кончилось, Мэтти. Ты ведь это понимаешь? Ты здесь для того, чтобы подвести черту, вот и все. Тебе здесь некого спасать. Нечего делать. Это студия «Юниверсал», старик. Тур. Я лишь показываю тебе, где все это случилось.

Мы проезжаем пустырь между кварталами, озеро, о наличии которого я даже не подозревал. Оно меньше Сидрового и не такое ухоженное у берегов. Но на снегу горбятся несколько перевернутых каноэ, и я вспоминаю тот день на уроке литературы в лексингтонскои школе, когда мы читали стихотворение Эмили Дикинсон о могиле, которую она назвала «опухолью земли».

– Мы почти на месте, – говорит Спенсер.

Он сворачивает с Кленовой на улочку, образованную более старыми домами, расположенными на нестандартных холмистых участках. Дубы и вечнозеленые деревья очерчивают извилистые границы. Ограда отсутствует. Съезжая на гравиевую обочину, Спенсер замедляет ход и останавливается перед низким, обшитым красным гонтом домом, ютящимся на участке в несколько акров. Достаточно стереть пригородный ландшафт, и этот дом вполне сошел бы за хижину гомстедера,[83] врытую в землю для тепла. Я бестолково кручу руками:

– Это здесь? Тереза здесь?

Спенсер устремляет на меня пытливый взгляд. Благо, враждебности в его лице немного поубавилось.

– Мэтти, я только хочу, чтобы ты кое-что понял. Вся эта ложь не была частным делом. Я пытался защитить целую группу людей, включая меня. Тебя, кстати, тоже, хочешь верь, хочешь – нет. Скорее всего ничто здесь не приведет ни тебя, ни кого бы то ни было вообще ни к какому завершению. Твой приезд и так уже создал кучу проблем.

– Извини, – тихо говорю я, хотя и с меньшим сарказмом, чем намеревался.

– Во-первых, эта библиотекарша…

– Спенсер, о чем ты говоришь? Она даже не поняла, что тебя так взбудоражило.

– Ладно, будем надеяться, она на это забьет. – Он складывает ладони чашечкой, приставляет к губам и выпускает воздух; сквозь затянутые в перчатки пальцы прорывается парок. – Может, все и успокоилось, Мэтти, но это очень хрупкий покой.

– Спенсер, только не надо…

– Я пытаюсь призвать тебя быть осторожным. Я не хочу, чтобы ей снова кто-нибудь навредил. Ты понимаешь?

У меня отвисает челюсть, кровь бросается в лицо.

– Спенсер, почему, скажи на милость, я могу навредить ей больше, чем ты? Думай, что говоришь.

Спенсер кивает.

– Наверное, сначала мне все-таки следует рассказать тебе эту историю до конца.

– Проклятье! Я хочу знать, куда ты меня завез. Тереза живет здесь?

– Не знаю, Мэтти, решусь ли я рассказать тебе все потом. На два раза меня не хватит. Так ты будешь слушать или нет?

Я чувствую себя одиннадцатилетним мальчиком на пути в Кентукки, беспомощным и потерянным.

– Я хочу увидеть Терезу.

– Тогда вылезай, – говорит он. – Иди прямо по той дорожке. Святой Грааль ждет тебя. Мои поздравления!

Толчком открыв дверцу, Спенсер выключает зажигание и выбирается из машины. Я хватаю рюкзак и выхожу со своей стороны. В тишине воскресного вечера кажется, что снег на холмистой лужайке пенится и бурлит, словно прибой какой-то древней волны, которая все катит и катит по континенту. На полпути к дому стоит черный почтовый ящик, а рядом на красном деревянном щите висит белая металлическая доска с надписью «Чепин-хаус», выполненной в желто-голубых тонах. Под ней более мелкими буквами приписано: «Для нуждающихся в длительном отдыхе».

– Похоже на покойницкую, – бормочу я.

– Не совсем, – отвечает Спенсер.

Образы Терезы теснятся в голове, будто разрозненные отбракованные фотографии в конце альбома. Интересно, как так получается, что существом, с которым я чувствую себя связанным крепче всех в этом мире, оказывается человек, которого я в общем-то почти не знаю? Разве не у всех самая долгая любовь – не самая важная и не самая долгая, а обрамляющая все прочие. Скорее вчерашнее обещание, чем надежда на завтра?

Дом не то чтобы приземист, но он сидит как бы в низине между поросшими травой холмами. Красная крыша из грубых кедровых досок полого спускается до обшитого красным гонтом каркаса. Окна очень маленькие и спрятаны под самым карнизом, но их много. Стекла покрыты неровным толстым слоем инея и льда, так что непонятно, горит там свет или нет. Под окнами высятся полдюжины сложенных шезлонгов, составленных вместе, как спасательные шлюпки. Помимо того, что дом расположен на пустыре, самой поразительной его особенностью является настил из сосновых досок в виде палубы, отходящий футов на десять от каждой стены. С нашей стороны на нем стоят два раскрытых летних зонта, клонящихся под тяжестью снега.

Спенсер обходит дом с тыльной стороны и стягивает зубами перчатку. Порывшись в кармане пальто, он извлекает ключ и вставляет в замочную скважину. В голове у меня тут же вспыхивает воспоминание, как мы с ним возились с задней дверью дома Фоксов, только теперь роли поменялись.

– И ты держишь ее здесь как узницу? – спрашиваю я. – Прости, но мне этого не понять.

– Знаю, братишка, – говорит он, толкая дверь.

При входе в вестибюль создается впечатление, что ты стоишь на дне бассейна: весь свет собирается под брусчатым потолком. Длинный коридор поворачивает направо и упирается в трио одежных вешалок, отбрасывающих причудливые тени на дощатый пол.

Спенсер запирает входную дверь и снимает пальто, шарф и башмаки. Не взглянув на меня, он устремляется вперед по коридору. Я тоже сбрасываю пальто и башмаки и иду за ним вдоль безупречно белых стен, увешанных фотографиями. В большинстве это фотографии детей, причем ни одно лицо и ни один вид не появляются дважды. Бородатый мужчина перед фонтаном наклоняется над маленьким мальчиком, который кормит голубей в парке. У памятника Вашингтону сестры-близняшки лет девяти лупят друг дружку одинаковыми желтыми сумочками. Щурясь, я торопливо прохожу мимо них и попадаю в небольшую, обшитую деревом каморку с камином. Слабый огонек за решеткой вьется и потрескивает вокруг голой ветки. На ближнем из двух плоских, составленных под углом диванов с коричневыми подушками, сидят две женщины: одной хорошо за пятьдесят, другой нет еще и двадцати. На проволочках между ними висят в ряд несколько медных шариков. Это такая игрушка. Берешь шарик на одном конце, запускаешь его и смотришь, как он передает движение всему ряду и запускает последний шарик на другом конце. Играющие делают это по очереди, а шарики издают металлический чмокающий звук.

Женщины никак не реагируют на наше появление: не смотрят на нас, не прерывают игры, и металлическое чмоканье продолжается, четкое, как тиканье часов. Обе сидят, закинув ноги на кофейный столик, и я замечаю у них на лодыжках красные пластиковые браслеты с мигающей красной лампочкой и крошечным электронным чипом на застежке. Нечто подобное я видел в пригородах Луисвилля, где живем мы с Лорой, – на ошейниках у собак. Называется это приспособление «охранник-невидимка».

– Что это за чертова дыра? – спрашиваю я.

– Полустанок, – отвечает Спенсер.

– На пути куда?

– Все зависит от того, кому куда надо. Здешние обитатели не могут жить дома, но ни их родственники, ни врачи не хотят помещать их в специальные лечебные заведения. Это своего рода совместное предприятие. Чепины – владельцы – обеспечивают чистые постели, водопроводно-сантехническую систему, парк, сигнализацию и питание. Они же составляют график посещения психиатров. Оплачивают медперсонал и охрану.

– Охрану?

– Охранники появляются только в тех случаях, когда кто-либо из обитателей попытается выйти без разрешения врачей.

– Значит, это все-таки тюрьма?

– Нет, не совсем. Здесь все строится на добровольной основе, как и в большинстве частных психиатрических клиник. Пациенты остаются здесь, потому что здесь они чувствуют себя в безопасности. И право посещения не ограничено.

– Значит, Тереза пришла сюда по своей воле?

– По моей. Но она согласилась.

– Проклятье! – говорю я тихо, хотя мне очень хочется опрокинуть диван и сорвать проволоку с шариками. – Ну почему ты мне не сказал? – Мне никак не привыкнуть к тому, как он о ней говорит – словно она реальна.

Мой вопрос Спенсер оставляет без внимания.

– Идем. Она там, наверху.

Он поднимается по лестнице, застеленной толстым белым ковром.

– Подожди, – говорю я, хватая его за руку. Он оборачивается. – Спенсер, я должен увидеть ее наедине.

– Нет, – отвечает он после короткой паузы.

– Что значит «нет»?

– Мэтти, подумай. Это хрупкая душа, понимаешь? Она всегда была такой. Сейчас бывают моменты, когда ей становится лучше, временами даже кажется, что она почти в себе. Но их не так много. И никогда не знаешь, отчего она впадет в забытье. Я не хочу, чтобы ты вывел ее из себя.

Я в бешенстве прижимаю его к стене.

– Прости, но, кажется, мне все это остоебенило.

– Сбавь громкость, – шипит Спенсер, но, даже говоря шепотом, он способен повысить голос. – Не забывай: здесь больные люди.

И вдруг все, что я перечувствовал за весь этот уикенд: ужас, вина, тоска, одиночество – вспыхивает у меня в глотке, как сухое дерево от удара молнии, и я понимаю, что единственный способ задуть огонь – это закричать.

– Ты все-таки не представляешь, насколько это для меня важно! Мне нужно понять, сможет ли она меня увидеть, Спенсер. Если это вообще что-то значит. И понять это я смогу только в том случае, если пойду один. Кем, черт возьми, ты себя возомнил?

– Никем. Я ее опекун. Человек, который остался, – говорит Спенсер прерывающимся голосом; он больше не орет, на глазах выступают слезы. Он не закрывает лицо рукой, не отпихивает меня. Просто стоит и плачет.

– Ну а я – человек, который вернулся, – парирую я, и огонь в моей глотке угасает, оставив меня с опаленным языком и полным ртом дыма. – И мы оба любим ее.

Спенсер отстраняет меня рукой:

– Возможно. Но я человек, который уже многие годы действует от ее лица – вместе с Барбарой.

– С Барбарой? С Барбарой Фокс? Боже мой, Спенсер…

– Все, что я тебе о ней говорил, – правда. Она уезжала. Потом вернулась. На свое несчастье. Лучше бы она не возвращалась, но что сделано, то сделано. Она приходит сюда чуть не каждый день, даже чаще, чем я. Нельзя тебе, Мэтти, идти туда одному. Пожалуйста, доверься мне в этом. – Сползая по стене, он садится на ступеньку и принимается дубасить себя кулаками по коленям. – Она… если она тебя увидит… если ты хотя бы войдешь… может случиться всякое.

– Спенсер, – говорю я, ласково тронув его за плечо. – Я рад, что ты ее нашел. Мне легче, оттого что вы с Барбарой здесь, рядом с ней. Но она не твоя! Тебе не приходило в голову… то есть почему ты не хочешь допустить, что встреча со мной может пойти ей на пользу, а не во вред?

Спенсер молчит. Выражение лица у него скучное, но загадочное.

– Послушай, – продолжаю я, – ведь ясно же, что ничто из этого ни для кого из нас ничего не решило. Но оттого, что ты будешь сторожить ее, как какой-нибудь питбуль, ей лучше не станет.

Наконец Спенсер поднимает глаза. Лицо у него по-прежнему туманное, но глаза и щеки мокрые.

– Возможно, ты прав, Мэтти. Возможно, ты дьявол, а возможно, ты прав. Не буду делать вид, что знаю. Раньше не делал и сейчас не буду.

– Тогда пусти меня к ней. Клянусь, я позову тебя, если ей это понадобится.

– Только… только будь осторожен, Мэтти. Заклинаю тебя. Будь осторожен. – Опустив голову, он прижимается к стене, давая мне пройти. – Третья дверь налево.

Звук моих шагов тонет в толстом ковре. Три ступеньки. Пять. Деревянные перила холодят руку. Если когда я умру, там окажется туннель с белым светом в конце, то мой путь по нему будет не более сюрреальным, чем этот подъем.

На верхней площадке лестницы другой коридор поворачивает к фасадной части дома; по каждую его сторону – пять высоких дверей. За одной из них тихо работает телевизор: повторный показ сериала «С возвращением, Коттер!».[84] Долетают и другие звуки – все приглушенные. В холле кто-то крутит Эллу Фицджеральд. Песню я не узнаю. Дверь в комнату с телевизором чуть приоткрыта, и я не могу устоять перед соблазном туда заглянуть. Женщина лет за шестьдесят сидит на больничной койке с деревянной спинкой; ее всклокоченные волосы похожи на развевающуюся на ветру белую конскую гриву. Она поднимает на меня глаза, улыбается и возвращается к телевизору.

В трех шагах от Терезиной двери семнадцатилетние чары, побуждавшие меня стремиться к этому мигу, теряют силу. Мои ноги постепенно замедляют ход, и все, что я могу сделать, это прислушаться. Дверь в комнату напротив закрыта, но именно оттуда доносится мягко гудящий джазовый голос Эллы. Из комнаты Терезы не слышно ни звука.

Комната Терезы.

Пол подо мной вспучивается, словно под ним прошла волна. Что-то помимо моей воли отрывает меня от земли и бросает вперед. Я так долго сопротивлялся, барахтаясь на расстоянии крика от этого берега, и вот теперь жизнь вышвыривает меня на него.

Дверь плотно закрыта, и я легонько стучу. Спустя несколько секунд стучу снова. И наконец робко открываю.

В первый момент у меня отвисает челюсть. Я уже видел эту комнату – или почти такую, а может, не совсем такую: не та кровать, не то освещение, не тот белый ковер, но книжные шкафы те же самые. Тот же разнокалиберный набор шкафов, расставленных в том же порядке вдоль одной стены и по бокам одного окна, частью переходящих на другую сторону. Между ними – тот же невысокий красный письменный стол с задвинутым под него красным пластиковым стулом. В шкафах – те же самые книги на тех же местах, то же многотомное собрание «Мировой классики» в кожаных переплетах и те же разномастные книги в мягких обложках, стоящие, может, и без определенного порядка, но именно так, как мне запомнилось. Я мог бы по памяти перечислить практически все названия этих книг, хотя видел их всего лишь раз. Эти тома, с безупречной скрупулезностью расставленные здесь по той же модели, кажутся столь же непостижимыми и древними, как Стоунхендж. Между шкафами та же россыпь фотографий поблескивает теми же лицами: Терезина мать на санках; доктор Дорети в библиотеке держит за руку совсем маленькую Терезу. Среди них нет ни одного фото Терезы в более старшем возрасте, чем я ее знал. Не считая больничной койки, эта комната производит впечатление идеально воспроизведенного кукольного домика.

Только кукла, живущая в этом домике, слишком для него велика. Тереза сидит у окна спиной ко мне, склонившись над книгой. Ее длинные грязно-белые волосы безжизненно лежат на плечах, похожие на бурые водоросли.

Мне хочется прошептать ее имя, спеть ей нашу детскую песенку, сделать что-то приятное, чтобы заново ввести себя в ее жизнь. Но у меня вырывается крик. Звук взрезает воздух и лезвием топора вонзается в стену над ее головой. Она оборачивается, и я вижу фарфоровый слепок с того лица, которое я помню: глаза менее симметричны, нос чересчур плоский. Но изгиб губ все тот же.

– Все будет хорошо, – говорит она и переводит взгляд на окно.

Голос не тот, каким я его помню, и тем не менее он узнаваем. Одна эта фраза, почти лишенная модуляции, оживила в памяти все «Битвы умов», все уроки с первого по шестой класс, и все мое мичиганское детство загудело вокруг меня, словно осиный рой, который я выбил пинком из гнезда в траве.

– Тереза, это Мэтти.

Она снова оборачивается, и я в ошеломлении обнаруживаю, что ее карие глаза полны слез.

– Мне нравится этот запах, – говорит она. – А тебе разве нет? Тай Кобб. Дикарь Билл Донован. Хукс Вильце.[85]

Я не чувствую никаких запахов, но мне все равно, потому что я уже подхожу к ней, чтобы дотронуться до нее, обнять ее – не знаю, какую, – как вдруг она снова повторяет: «Все будет хорошо» – и останавливает меня жестом руки.

– Эй! – окликаю я, подыскивая магические слова, способные хоть немного снять напряжение. «Эй!» не срабатывает, и я пробую другое: – Тереза, поговори со мной, пожалуйста.

– Дони Буш, – слышу я в ответ. – Уаху Сэм.

А волосы у нее такие, просто потому что они мокрые, доходит вдруг до меня. Должно быть, она только что приняла душ или ванну. Я стою неподвижно, позволяя волнам, порожденным моим присутствием, прокатиться по комнате, удариться о стену и откатиться назад, накрывая нас, пока вновь не водворится тишина. Тереза перестает артикулировать, и перечень чего бы то ни было замирает у нее на устах. Будем надеяться, что это сработало. Будем надеяться, что это удержит ее здесь, со мной. Я робко прикасаюсь к ее руке. Слезы переливаются через ее ресницы, растекаясь по лицу, и я вижу в ее глазах себя, плавающего среди мертвых родителей, утраченных лет и людей-призраков. Мы стоим вместе в этой комнате и качаемся в ней над зимним миром, словно в воздушном шаре, только что сорвавшемся с гайдропов.[86]

– Привет! – говорит Тереза, кивая головой. – Я буду сразу за вами.

– Это Мэтти, – повторяю я тупо, пока Тереза смотрит на дверь за моей спиной.

Понимает ли она, что это я? Не обидел ли я ее? Невзирая на все те годы, что я провел, в разных вариациях представляя себе этот миг, я не знаю, что делать. И поэтому опускаюсь перед ней на одно колено. В другой вселенной, в более сладкой жизни я бы, наверное, предложил ей руку и сердце. Спенсер совершил бы церемонию. Но вместо этого я расстегиваю рюкзак и достаю Терезин блокнот.

Она его узнала, я в этом почти уверен, потому что она сразу замерла, а когда я ей его вручил, побледнела как труп. Взгляд застыл, и она, кажется, перестала дышать. А когда задышала снова, дыхание было ровным и частым.

Я стою рядом с ней, совсем близко, и смотрю, как она отгибает потрепанную синюю обложку.

– Н-н-н-хы! – тянет она, вроде бы даже прихмыкнув. – Все будет хорошо.

Присев на кровать, она принимается листать блокнот, практически в него не заглядывая. Я смотрю на ее макушку и вспоминаю, как по ее ногам стекала тина в тот день, когда мы превращались в озеро.

– Прости меня, Тереза, – шепчу я сквозь слезы. – Прости меня. За все.

Какое-то время она продолжает перелистывать страницы, наклоняя голову то в одну, то в другую сторону, и что-то бормочет – возможно, читает вслух, но я не могу разобрать слов. И вдруг резко встает, оказавшись вплотную ко мне. Я чувствую на щеке прикосновение ее волос, затем руки, затем она меня целует.

В течение нескольких блаженных мгновений я не замечаю ничего странного. Ее губы без нажима прикасаются к моим, и я ощущаю вкус ее дыхания, зубной пасты и яблока. Я чувствую, как наши жизни смыкаются через едва приоткрытые рты, словно кончики языков, хотя сами языки так и не соприкоснулись. Знакомая боль пронзает мое тело где-то под легкими. Тереза приникает ко мне, как ребенок иногда прижимается лицом к стеклу автомобиля, пробуя на вкус конденсат. Я не отстраняюсь, пока она не начинает кричать. Но она уже обнимает меня одной рукой за шею, явно не желая отпускать. Ее зубы бьются о мои, она напрягается всем телом и опять испускает крик – прямо мне в рот. Я отскакиваю, чуть не завалив ее на себя, но она вдруг отпускает руку и снова разевает рот – эту черную дыру в центре моего мира, – а потом, к моему изумлению, хватает меня там.

– Не надо, Тереза, – говорю я. – Пожалуйста. – И она, не закрывая рта, начинает раскачиваться. – Я могу уйти. Могу остаться. Могу спеть тебе песенку. Скажи только, чего ты хочешь. Чего ты хочешь, Тереза? Что тебе нужно? Что мне сделать?

– Я не могу, – отвечает она вполне спокойно, и, несмотря на то, что я вижу, как снова раскрывается ее рот, и знаю, что за этим последует, по моему телу пробегает трепет жуткой щекочущей радости. Я почти уверен, что на одно это мгновение она поняла, кто перед ней. Потом она снова начинает кричать, и в комнату врывается толпа людей.

Я вижу, как блокнот соскальзывает с Терезиной кровати и плашмя падает на пол, но тут кто-то отпихивает меня в сторону, хватает Терезу и подталкивает ее к кровати, но крик не прекращается. Мужчина, усадивший Терезу на кровать, заполняет собой чуть не всю комнату; на нем белый врачебный халат. Второй мужчина, в джинсах и свитере, протискивается мимо меня и наклоняется над кроватью. У него курчавые волосы. Лица я так и не увидел. Третий – Спенсер.

– Ну ты и задница! – шипит он, обхватив меня с тыла.

Мужчина в халате бросает недовольный взгляд в нашу сторону.

– Уходите, мистер Франклин. Забирайте вашего друга и выметайтесь. – Он укладывает Терезу на спину, прижимая ее к постели.

Спенсер, ворча, берет меня на абордаж и тащит из комнаты, но я не спускаю глаз с Терезы, которая уже почти успокоилась. Когда все эти люди ввалились в комнату, у нее ослабели руки. Что ни говори, а сейчас она выглядит гораздо более спокойной, чем в тот момент, когда я к ней вошел. И если бы ее не держал врач, она бы наверняка помахала мне на прощанье.

– Все будет хорошо, – говорю я ей, чуть улыбаясь, и Спенсер выпихивает меня в холл. Сам он, отдуваясь, продолжает стоять в дверях.

Мне уже не видно лица доктора, но я слышу, как он говорит:

– Мистер Франклин, пожалуйста. Все уже в порядке. Дайте ей немного отдохнуть, ладно?

– Прости, – бормочет Спенсер – доктору ли, Терезе, не знаю.

– Блокнот, – вспоминаю я вдруг.

– Что?

– Ее блокнот. Там, на полу. Я принес ей ее блокнот. Пожалуй, лучше не оставлять его у нее.

Спенсер заходит в Терезину комнатки возвращается с синей книжицей в руках. ^

– Вот черт! – шепчет он, в изумлении глядя на блокнот.

– Ты знаешь, что это?

– Мне показывал его тот коп с лакрицей. – Я вижу, как у Спенсера дрожат руки. – Перепугал он меня тогда до усеру.

– Вот я и подумал, что нам не стоит его здесь оставлять.

– Зачем ты вообще его принес? Ты что, больной?

– Мистер Франклин! – тявкает из комнаты врач, и мы устремляемся к лестнице.

На какое-то мгновение у меня появляется совершенно неуместное чувство – шутки глупой памяти: мисс Эйр, которая писала что-то на доске, оборачивается на нас со Спенсером и отчитывает нас за разговоры.

– Зачем ты его сюда принес, Мэтти?

Ответить мне нечего – теперь, когда я об этом думаю. Какую пользу мог принести ей этот блокнот? Для меня он стал реликвией, шкатулкой с секретом, картой сокровищ. «Иксом» помечена мертвая зона.

– Просто я всегда ношу его с собой, – говорю я, пряча блокнот в рюкзак.

Из Терезиной комнаты, прохладной и спокойной, доносится ее голос: «Один. Два. Шесть. Двадцать четыре. Сто двадцать. Семьсот двадцать».

Мы со Спенсером переглядываемся. На один краткий немыслимый миг мне кажется, что мы вот-вот улыбнемся. Но мы не улыбаемся.

– Твой визит был страшной ошибкой, это очевидно, – говорит Спенсер. – Может, хоть теперь ты это понимаешь. – Он обходит меня и начинает спускаться по белой ковровой лестнице. Мне нечего сказать. Некуда больше идти. Я следую за ним в гостиную, где уже никого нет. – Договорим на улице, – бросает он. – Проклятье! Зря я тебя сюда привез. – В вестибюле мы надеваем пальто и башмаки, затем выходим на улицу и оказываемся на дощатой «палубе» перед заваленным снегом газоном.

– Спенсер, а они вообще знают, что с ней?

Он отвечает как по учебнику:

– Пациент с синдромом деперсонализации, иначе говоря, с расстройством самосознания, характеризующимся отчуждением собственных мыслей, эмоций и действий, превращается в автомат. Он склонен большую часть времени проводить в размышлениях. Реальный мир кажется ему нереальным, время смещается и расплывается. Зачастую подобные расстройства имеют невыявленные истоки в детстве, вследствие чего бывает затруднительно проследить развитие заболевания.

Я пристально смотрю на Спенсера, но он отводит глаза.

– Но мы-то их выявили, – говорю я. – В каком-то смысле.

– Да. Возможно. Но ее врач также не исключает, что она страдает жестокой и упорной диссоциативной амнезией. Что во многом говорит само за себя, не считая того, что иногда это приводит к агрессивным побуждениям.

На сей раз предчувствие заявляет о себе болью в суставах: я не могу выпрямить колени, не могу согнуть руки в запястьях, и мне хочется закричать.

– Спенсер, – выдавливаю я из себя наконец, – прошу тебя, расскажи мне все до конца. Прямо сейчас.

Он долго смотрит на снег. Вздыхает…

– Аналисса Петтибон жила со своей матерью Марианной на Декатур-стрит, сто девятнадцать. Я познакомился с ней в тот день, когда отвозил ее в клинику на Гранд-роуд. Двенадцатого ноября девяностого года. Ей было девяносто восемь дней от роду.

Ветер гоняет снежных призраков по сугробам, а деревья по-стариковски покачивают головами – словно бабушки-дедушки, приглядывающие за резвящимися в парке детишками. Тереза Дорети, возможно, вернулась к окну и смотрит на нас с высоты – шагаловский призрак в вечно голубом «нигде».

– Пастор Гриффит-Райс тогда как раз произвел меня в попечители.

– Это на ступень ниже пастора?

– Не ниже. Пасторов не так уж много. Мало желающих. Это поглощает всю твою жизнь, требует полного самоотречения. Одна из клиник в центре города предоставляет возможность бесплатного обследования детей, которым перевалило за сто дней, включая прививки. Некоторые из наименее благополучных членов нашей общины пользовались услугами этой специфической клиники, но я там никогда не бывал. Двенадцатого ноября я заехал за ними в их трехкомнатную клетушку в центре и повез их туда. На крышах лежал снег, на улицах – гололед, но день стоял по-летнему ясный. Марианна казалась расстроенной, и я всю дорогу пытался ее утешить. Но что бы я ни говорил, она лишь крепче прижимала малютку к груди и согласно кивала головой. Она точно так же закивала бы, если бы я сказал, что хочу въехать в реку повидать друга. Очевидно, Аналисса была больна, но Марианна никому об этом не говорила и очень боялась за дочку. Большая девочка Марианна. Вроде даже хорошенькая, но уж слишком большая. В ее руках Аналисса казалась запеленутой ягодкой. От одной руки несло спиртом – не питьевым, а для растираний.

Клиника располагалась в одном из этих недостроенных зданий недалеко от Института искусств – единственном обитаемом доме в квартале, насколько я понял. Во всяком случае, в тот день. Мест на окрестных парковках более чем достаточно, поскольку машин там вообще нет, а те, что я видел, были без колес или без двигателей. Мы остановились у самого входа, и, пока Марианна выбиралась из машины, я держал Аналиссу на руках. Малютка оказалась невесомой как меренга. У нее был жар, личико в красных пятнах, но она постоянно двигала ручонками под одеялом и совсем не плакала.

«С девочкой все нормально, – сказал я Марианне, когда та забирала ее у меня. – Просто она никак не может решить, то ли потанцевать со мной, то ли дать мне в лоб».

Марианна даже чуть улыбнулась. Но, поднявшись по ступенькам, мы увидели на побитой деревянной двери траурный венок. В приемном покое было пусто, не считая одной нянечки и одной регистраторши. Они сидели за письменным столом и пили горячий чай из бумажных стаканчиков.

«Мы записаны на прием, – сказал я. – Аналисса Петтибон».

Нянечка в маленьких круглых очках, с белыми кудряшками, выбивающимися из-под шапочки, была похожа на пуделя.

«Вы что, газет не читаете?» – спросила она и исчезла за дверью.

Регистраторша с извиняющимся видом встала из-за стола. Я хорошо помню ее юбку, черную, до пят. Сама она блондинка лет, может, за сорок. Сбитненькая, коренастенькая, этакий обрубочек. Похожа на маленькую девочку, порывшуюся в материном шкафу. И при этом у нее был чрезвычайно мягкий, чрезвычайно глубокий голос и протяжный выговор; Техас, Алабама – откуда-то оттуда.

«Милочка, разве вам не позвонили?» – обратилась она к Марианне, которая сразу вся напряглась, и я понял почему. У нее не было телефона.

«Послушайте, мы все равно уже здесь, – сказал я. – Объясните хотя бы, что происходит. Вы что, закрылись? Обанкротились? Может кто-нибудь привить ребенка или нет?»

Женщина вздохнула, сложила ладони чашечкой, словно собираясь принять причастие, и сказала: «Доктор умер».

Аналисса запищала и закашлялась, и Марианна села ее покормить. Регистраторша смотрела на нее, стоя в той же позе.

«У вас что, только один доктор?» – спросил я.

Женщина, продолжая держать руки перед собой, улыбнулась мне чрезвычайно тягучей, чрезвычайно мягкой улыбкой.

«Мне очень жаль, но у нас траур, – сказала она. – В клинике три постоянных врача, и завтра они приступят к своим обязанностям. Возможно, будет большая очередь, ведь мы были закрыты несколько дней. Но если вы привезете Аналиссу, уверяю вас, мы найдем для нее время».

Я поблагодарил ее и стал ждать, когда Марианна закончит кормить. Мы были уже на полпути к выходу, как вдруг – даже не знаю, что заставило меня задать этот вопрос, – я обернулся и спросил: «А какой доктор умер?»

Руки у женщины разжались.

«Основатель этого заведения и его душа. Доктор Колин Дорети».

Я уже догадался. Как только Спенсер произнес это имя, поднялся ветер, пронесся над нами и затих.

– Не помню, как я довез Марианну домой, – продолжает Спенсер. – И вообще ничего не помню, кроме того, что я пошел в нашу церковь и всю ночь проспал на скамейке. К утру, когда я проснулся, шея так затекла, что ею можно было дрова рубить. Но что самое странное, чувствовал я себя прекрасно. И это было таким облегчением, что я упал на колени и разрыдался. Один раз зашел пастор Гриффит-Райс, спросил, не нужно ли мне чего, и оставил меня в покое.

– Спенсер, ты веришь в судьбу? – спрашиваю я. – Просто у меня такое впечатление, что каждый наш шаг в любом направлении приводит нас в одно и то же место. Или назад друг к другу.

– Я верю в верование, – отвечает он. – Я верю в делание. Я верю, что признавать своим то, что ты сделал, – это честность, а претендовать на то, что будет дальше, – это высокомерие. Я верю, что в нашей жизни есть моменты, когда мы это почти понимаем, и что добро, которое мы чуть-чуть не доделываем, гораздо мучительнее для людей порядочных, чем зло, которое мы доводим до конца.

– Добро, которое мы чуть-чуть не доделываем?

Он бросает на меня быстрый взгляд и отводит глаза. Я хватаюсь за перила «палубы». Перчатки на моих руках блестят от влаги.

Голос Спенсера становится все глуше и глуше, пока не переходит на шепот.

– На следующее утро Марианна Петтибон снова принесла Аналиссу в клинику. Я с ними не поехал; я был слишком потрясен смертью доктора – да и тем, что просто услышал его имя, – чтобы исполнять обязанности попечителя. Они прождали часа два, но их все не принимали, и Марианна пошла в туалет. Аналиссу она оставила под присмотром южанки-регистраторши. Та положила малютку на стул рядом со своим столом. Девочка лежала и кашляла, но не плакала. Тут зазвонил телефон, и в то же время еще одна женщина, ожидавшая с самого утра, не выдержала и раскричалась, требуя, чтобы ее приняли. Тогда же одного из докторов как-то угораздило поскользнуться и разбить стеклянную пробирку, которую он держал в руке, и в результате весь пол был залит кровью. Сбежались люди. Кто-то кинулся ему помогать, кто-то подтирал пол. Поднялась страшная суматоха. А когда суматоха улеглась, регистраторша посмотрела на стул и обнаружила, что Аналисса пропала.

– Пропала.

– Не забывай, меня при этом не было. Я рассказываю с чужих слов. Ребенок словно испарился. – Спенсер, не снимая перчаток, пытается запихать руки в карманы пальто. – Марианна, конечно, раскисла. Она совсем упала духом и за два дня съела все таблетки, которые были у нее в аптечке. Умереть она не умерла, но таблетки сделали что-то страшное с ее пищеварительной системой, и теперь она вынуждена питаться пустым супом, так как ни с какой другой едой ее организму не справиться. Тем временем церковь сделала то, что она умеет лучше всего, – она мобилизовалась. Мы разослали людей по домам всех пациентов, кого нам удалось найти из тех, что приходили на прием в то утро. Пасторы ездили домой к той регистраторше с елейным голосом. Она жила в Ферндейле, недалеко от дома моей матери, с двумя чистопородными далматскими догами. Мы даже обращались в полицейский участок и очень им докучали. Мы обращались к мэру, и тот согласился встретиться с пастором Гриффит-Райсом. Они, оказывается, давние друзья.

По ночам мы собирались в церкви и молились. Сотни людей, из ночи в ночь. Помню, я как-то оглянулся, когда все тихо молились при тусклом свете, под негромкие звуки роялей, и один из пасторов стоял и раскачивался, может быть, пел, и я, помнится, подумал тогда: «Господи, как же нас много!»

Я страшно боялся за Марианну. И никак не мог забыть ощущение, которое я испытывал, держа на руках эту кроху. Но страдал я гораздо меньше, чем следовало. Мне все время надо было куда-то ходить, понимаешь? Надо было давать утешение, и бывало, что его принимали, а это большая редкость.

– Знаю, – говорю я.

– Я знаю, что ты знаешь.

Только ощутив на щеке легкое влажное прикосновение – словно поцелуй призрака, – я понимаю, что идет снег. Смотрю на небо – оно совершенно бесцветное: не серое, не голубое, не белое; снежинки падают с него медленно и бесшумно. Ветер улегся, и снег не пляшет на пути к земле, а просто падает.

– Через два дня после того, как Марианна пыталась покончить с собой, – продолжает Спенсер, – меня навестил пастор Гриффит-Райс, он беседовал с врачами, и они сказали, что она, по всей вероятности, выживет. Я опустился на колени у окна и стал молиться, обливаясь слезами. На улице шел дождь со снегом, окна у меня никогда плотно не закрывались, и было слышно, как сквозь щели вползает холод. Мне некуда было деваться. Нечего делать. Я годами не ходил в кино, я мало чего читал помимо Библии, меня некому было ждать; в общем, все бы хорошо, только всякий раз, сгибая руки в локтях, я ощущал эту легкую тяжесть ерзающего младенца. И вдруг я понял, что хочу повидать Терезу и выразить ей соболезнования по поводу кончины ее отца. Я не стал тратить время на размышления. Встал, бросив на столе недоеденное жаркое, и порулил к Сидровому озеру.

Дороги ужасные, кругом слякоть. Был воскресный вечер, на улицах – ни души, в прямом смысле ни души. В некоторых торговых точках на Вудворде горел свет, но только для отпугивания грабителей. Я притормозил у «Крюгера» – того, что рядом со «Стросом», купил две лилии и собственноручно завернул в прозрачный целлофан. Их аромат напомнил мне дыхание младенца. В магазине я проторчал, наверное, минут, двадцать: стоял, слушая дождь, поправляя зелень в букете. Надо ли говорить, что я думал о той нашей жуткой последней встрече с ней. Я хотел понять, что говорили мне цветы.

Дом… да, он выглядел не так, как сейчас. Доктор только что умер, так что дом имел вполне пристойный вид. Мне вдруг пришло в голову, что Тереза, возможно, там больше не живет. Может, они давно переехали всей семьей, а может, у Терезы своя взрослая жизнь и она где-то далеко. Почему нет?

Даже не знаю, с чего я взял, что дом пустует. Должно быть, из-за тишины. Я стоял и думал, что делать с лилиями, как вдруг дверь открылась и в ней показалась Тереза.

– Входи, – сказала она и, повернувшись, сразу проследовала на кухню.

Тереза мало изменилась с той нашей последней встречи. Она была в чем-то коричневом, вязаном, похожем на джутовый мешок. Может, в пончо, не знаю, но в чем-то совершенно бесформенном. В доме она была одна. Барбара, как я выяснил позднее, уехала через день после панихиды. Она увезла Терезу в аэропорт и посадила на самолет в Кливленд. Там ее должна была встретить ее тетка. Но в последнюю минуту Тереза потребовала, чтобы ее высадили. Она каким-то образом добралась до дому, позвонила тетке и сказала, что Барбара решила повременить с отъездом. А я лишь совсем недавно узнал, что Барбара покинула страну. Она уехала куда-то в Юго-Восточную Азию. По-моему, в Таиланд. И возвращаться не собиралась. Однажды она сказала мне, что хочет вырваться из своего беличьего колеса или хотя бы переместить его в более теплые края. Но ее не оставляли мысли о Терезе, особенно о ее жизни с теткой со стороны Дорети.

– Это та, с которой я сегодня разговаривал? – спрашиваю я.

Спенсер пожимает плечами.

– В общем, через две недели Барбара вернулась. Слишком поздно, но вернулась.

Боль у меня в суставах усиливается, как будто меня вздернули на дыбу. Так или иначе, похоже, мы всегда являемся слишком поздно – мы все.

– И вот я там, – продолжает Спенсер. – Впервые за тринадцать лет вступаю в святилище Дорети. Закрываю дверь – и ба-бах! – опять она, все та же застывшая мертвая тишина. Каждый скрип половицы – как крик чайки над океаном. Такая вот глубокая тишина. Мне видно, как Тереза крутится на кухне, но явно без всякой цели. Просто переставляет что-то с места на место. Со стен на меня все так же пялятся маски. Мне хочется бросить цветы на приветственный коврик и уйти. После десятиминутных колебаний я подхожу к кухне и вижу, что Тереза сидит за столом и курит. Дым – это единственное, что здесь еще движется.

«Тереза, как ты тут?» – спрашиваю я, но она на меня даже не смотрит. За ее стулом высится стопка газет в нераспечатанных защитных пакетах. Посуды нет ни в раковине, ни на столе, не считая белой кружки с надписью «Медицинская школа Корнелла», которую она использует в качестве пепельницы.

Спенсер с силой втягивает воздух – набирает полную грудь, задерживает его на несколько секунд и выпускает. Я смотрю на снежную морось – нити, сплетающиеся в погребальный покров.

– Она ничего не ответила. Хотя нет, вру. Она сказала: «Все будет хорошо».

Я стискиваю руками грудь. Спенсера качнуло, и он схватился за перила.

– И после этих слов, Мэтти, не знаю почему: наверное, я еще чувствовал себя виноватым в том, что случилось в нашу последнюю встречу, – меня повело. Я обезумел. Я столько времени, столько дум потратил на этого человека! «У меня? – спрашиваю. – Спасибо, родная, у меня все прекрасно/ Приступы ломки? Упаси бог! У меня их уже практически не бывает. Правда, я не чувствую вкуса пищи. Видимо, подпортил себе язык или вкусовые рецепторы. И еще я не переношу солнечного света – сетчатка ни к черту, но ты права, все будет хорошо». Не помню, сколько я распространялся на эту тему. Но тут мой взгляд упал на эркер в гостиной – он был все так же зашторен, – затем скользнул на обеденный стол, и то, что я увидел, заставило меня замолчать. Я потряс головой, пытаясь отогнать наваждение. И тут, клянусь богом, меня разобрал смех. В центре стола по идеальной прямой выстроилась батарея открытых баночек с детским питанием.

– О, нет! – вырывается у меня тихий возглас, и к глазам подступают слезы. Но единственное чувство, которое я улавливаю в голосе Спенсера, – это смирение.

– Даже этикетки на баночках смотрели в одну сторону, – продолжает он. – Морковь, стручковая фасоль, мясные шарики с макаронами в яблочном соусе и черт знает что еще. Из каждой баночки торчала своя ложка – как рассада в горшочках. Баночки, что мне показалось довольно странным, были практически непочатые, но тогда меня больше взволновало само их наличие, и я воскликнул: «Боже милостливый! Тереза Дорети, ты стала матерью? Поздравляю! Я так рад за тебя. За всех нас!» После чего я вспомнил о цели своего визита и сказал: «Меня очень опечалила смерть твоего отца. Но, черт возьми, Тереза, ты стала матерью! Можно взглянуть на ребенка?»

И тут она впервые на меня посмотрела. Это был тот же взгляд, Мэтти, только еще хуже. Ты видел его сегодня утром – он не изменился.

– Видел, – говорю я, пытаясь удержаться на ногах, взять себя в руки.

– И, устремив на меня этот взгляд, она сказала: «Он не ест». Как будто она говорила о машине, которая не заводится, или о ручке, которая не пишет. Внутри у меня все сразу адски похолодело, я, шатаясь, поднялся со стула и прошел в гостиную, чтобы получше рассмотреть баночки. Светильник над большим белым диваном был включен. Диван все тот же, только просиженный и потертый. На нем лежал маленький сверток из одеял. Приглядевшись, я увидел личико Аналиссы Петтибон с широко раскрытыми глазами.

Спенсер смотрит на меня, словно ожидая какой-то реакции. Но я не могу даже набрать воздуха в легкие. Самое худшее во всей этой истории – ее неизбежная, неоспоримая логика. Я чувствую резь в глазах, чувствую, как они опухают, – словно мне поставили два фингала сразу.

– Решение назрело моментально, – говорит Спенсер. – Сразу. В Судный день, надеюсь, я узнаю, было ли оно правильным. – На глазах у него тоже выступают слезы, но голос звучит ровно. – Не знаю, зачем ей понадобился ребенок. Но не думаю, что она хотела причинить ему зло. Это не был какой-нибудь ужастик типа «Теперь я Снеговик». Судя по количеству баночек, она накупила детского питания долларов на сто и пробовала кормить малышку каждым. Ведь несмотря на уйму прочитанных книг и на свои необыкновенные мозги, Тереза мало что понимает в обыденной жизни. Я почти на сто процентов уверен, что ей и в голову не приходило, что малышка не ела, потому что еще не созрела для твердой пищи. Ее надо было кормить либо грудью, либо из бутылочки. Через пару дней Аналисса, должно быть, совсем затихла, а Тереза все сидела за кухонным столом в ожидании бог знает чего, и это продолжалось до моего прихода, то есть почти четверо суток.

Моим первым побуждением было рвануть за молочной смесью. Но малышка могла в любой момент умереть – бог знает как она умудрилась протянуть так долго. Она едва дышала – один вдох за несколько секунд, как севшая батарейка. Потом, после легкой судороги, ее вырвало, и это решило все. Не думаю, что в желудке у нее осталось что-то, кроме собственных соков, потому что рвота была желто-красного цвета и очень жидкая. Я сгреб малышку в охапку и пулей вылетел из дома. Тереза даже не встала из-за стола.

Аналисса и раньше-то была легче перышка, а теперь стала почти невесомой – как будто держишь в руках мыльный пузырь. Прижми я ее чуть крепче, я бы наверняка ее раздавил, а чуть слабее – она бы просто улетела. Я сел в машину, положил девочку к себе на колени и только тогда осознал, что понятия не имею, где находится ближайшая больница, поэтому с маниакальной одержимостью поехал в Бельмонт. Вероятно, можно было бы найти что-то и поближе, но я представил, какие вопросы посыплются на меня, как только я, пошатываясь, войду в вестибюль бирмингемской клиники с полумертвым чернокожим младенцем на руках, да еще и не своим. Не говоря уже о том, что мне бы пришлось черт знает что плести о Терезе.

К счастью, Бельмонт находился рядом с моей церковью, рядом с моим бывшим домом, и я даже знал кое-кого из сестер. Врачи, разумеется, все равно стали меня допрашивать, но Аналиссу снова вырвало чем-то красным, и они ее унесли. Я сразу пошел к телефону и позвонил в полицию. Прессу, видимо, тоже кто-то проинформировал, потому что репортеры появились раньше копов.

Спенсер весь сжимается под своим пальто. Я покорно жду, потому что у меня нет выбора. Он прав. Кино кончилось. Вред причинен. По-прежнему валит снег, небо темнеет в надвигающихся сумерках.

– К тому времени я уже знал, что сказать полиции, – продолжает Спенсер. – Я сказал им, что обнаружил девочку на коврике у себя под дверью. Все в церкви знали, что я был опекуном Аналиссы и ее матери, так что я рассудил, что тот, кто якобы ее похитил, тоже мог быть в курсе.

На следующий день полиция, разумеется, поставила на уши всю нашу конгрегацию – не только твоего покорного слугу. Они устроили у меня форменное «бостонское чаепитие»,[87] перетряхнув всю мою квартиру в поисках доказательств того, что я сам осуществил или, по крайней мере, задумал киднэппинг, хотя им так и не удалось придумать ни одного вразумительного мотива. Хуже того, из-за напряженности и подозрений на поверхность всплыло множество мелких скрытых конфликтов и враждебных отношений в самой церкви, так что у нас началась местная «сейлемская охота на ведьм», когда добрые набожные люди предавали своих ближних и указывали друг на друга пальцем. К тому времени, когда страсти улеглись, многие члены братства были страшно мной разочарованы и в какой-то момент начали собирать подписи под петицией о моем исключении. Сколько раз я мучился оттого, что причинял страдания людям, которых я любил, за которых молился, о которых заботился! Но сдать Терезу полиции означало отправить ее в тюремную психушку, а мне претила даже сама мысль об этом. Я бы этого просто не вынес. Так что я ничего такого не сделал и не могу сказать, что сожалею об этом.

Спенсер умолкает, и довольно надолго. Снег окутывает его длинными белыми прядями.

– В общем, – говорит он, выдергивая себя из молчания, – после всех этих дел с полицией я вернулся в дом Дорети и убрал детское питание. Тереза молча наблюдала за мной, сидя с сигаретой за кухонным столом. Потом она ушла спать. Мне еще надо было заехать в церковь – на пару часов. Я спросил пастора Гриффит-Райса, что он знает о частных клиниках для душевнобольных. Он без лишних вопросов связал меня с нужными людьми, которые подыскали мне подходящее заведение. Тереза еле двигалась. Она вышла из спальни где-то в середине утра, взяла газеты и стала разглаживать пластиковый пакет, в котором их доставляли, пока на нем не осталось ни одной морщинки, потом положила его, не распечатывая, в стопку на кухне.

Однажды, приехав к Дорети, я застал там Барбару. Она не узнала меня, пока я не назвался. Потом я объяснил ей, что произошло. Она сказала, что удивилась, обнаружив в мусорном ведре какие-то пеленки. Сначала она никак на это не прореагировала. Совсем никак. Помнится, уходя, я даже слегка забеспокоился, но когда вернулся за перчатками, которые забыл на столе в гостиной, Тереза сидела на белом диване, спиной к нам, а Барбара стояла у стены при входе в кухню, запустив пальцы в волосы. По лицу ее текли слезы. Я ничего не сказал, просто немного погодя прикоснулся ладонью к ее щеке. Она уткнулась в нее лицом, и мы так там и стояли, не говоря ни слова. Наконец она выпрямилась и посмотрела мне в глаза. Это было похоже на заключение контракта. Она подписала, я подписал. Она кивнула. Я ушел.

После этого мы с Барбарой стали работать сообща. Когда все было улажено, Барбара позвонила Терезиной тетке. Но та наотрез отказалась с ней разговаривать – семья считала ее авантюристкой, – так что трубку пришлось взять мне. Правда, меня она поначалу тоже слушать не стала, потребовала только, чтобы мы привезли Терезу в Кливленд. Я пытался объяснить, что Тереза вообще никуда ехать не может. В итоге мне пришлось повесить трубку и попросить одного из врачей «Чепин-хауса», чтобы он позвонил ей и объяснил, в каком состоянии Тереза. Потом я позвонил сам. Она знай себе твердила: «Вы предали великого человека. Он надеялся, что о его дочери позаботится его жена – его несчастная жена! Или я не права?» Правда, она уже не спорила. Просто злилась. Переживала. Думаю, в конце концов она хотя бы поняла, что мы стараемся защитить Терезу. Думаю, она с почтением относилась к сплочению семьи. И думаю, врач из «Чепин-хауса» вполне доходчиво разъяснил ей, насколько трудно будет кому бы то ни было ухаживать за Терезой в одиночку. Конечно, я могу ошибаться, но у меня сложилось впечатление, что в последнее время она не слишком часто общалась с нашими Дорети. Она даже не соизволила приехать на похороны. Сказала, правда, что как-нибудь приедет проведать Терезу, но, видимо, до сих пор едет. Больше у меня с ней контактов не было – до того как ты сегодня утром ее не откопал.

На улице почти совсем стемнело, снег усилился.

– Когда все было улажено, – продолжает Спенсер, – мы с Барбарой повели Терезу в ресторан «Рыжая лиса». Почти весь ужин она играла ложкой и пакетиком специй, надув губы, как сердитый шестилетний ребенок. Я рассказал ей о наших планах. Объяснил, что в «Чепин-хаусе» она будет в безопасности и скорее поправится и что мы с Барбарой никогда ее не оставим. Она съела бифштекс и кусок шоколадного торта, ни разу на нас не взглянув. В тот же вечер мы отвезли ее в клинику. С тех пор она так и живет здесь, и теперь я даже представить себе не могу ее ни в каком другом месте. Я приезжаю по меньшей мере два раза в неделю, но обычно чаще. Барбара бывает ежедневно и проводит с ней довольно много времени. Она ни с кем не встречается, да и вообще ничего не делает – только работает, читает и приходит сюда. Я за нее волнуюсь, хотя она чертовски вынослива.

Страховки и денег, которые оставил Терезе отец, вполне достаточно, чтобы обеспечить ее содержание здесь еще на некоторое время. К тому же «Чепин-хаус» получает какие-то гранты от государства на исследование вялотекущих заболеваний, как в случае Терезы. На худой конец есть дом, который, если что, всегда можно продать, невзирая на строгий наказ доктора сохранить его для семьи. Бог его знает, но, похоже, там не осталось ничего, о чем стоило бы хранить воспоминания. Так что Тереза остается здесь. А я – вот он. Получи! Такова ее жизнь. И наша.

Я смотрю на своего друга. Снег словно отбивает от него крошечные кусочки, постепенно его обтесывая.

– Вся эта история надолго сделала меня в церкви персоной нон-грата, зато средства массовой информации выставили меня этаким героем, потому что Аналисса выжила – во всяком случае она прожила год, пока ее не сгубил туберкулез. Обо мне пописывали в газетах. А Общество защиты детей и некоторые благотворительные организации даже просили меня несколько раз выступить в качестве их представителя. Видишь, насколько все извращено?

Я никому еще не рассказывал всей правды, даже пастору Гриффит-Райсу. Как-то раз, уже после того, как Терезу поместили в «Чепин-хаус», я зашел в клинику, где похитили Аналиссу, и описал Терезу той блондинистой регистраторше.

«Дочь доктора? Ну конечно! Бедняжка. Иногда она сюда заглядывала, сидела на этом стуле, – и она указала на стул возле ее стола. – Как доктор Дорети ее любил! Надеюсь, она оправилась после его смерти».

Один из лечащих врачей Терезы – тот, что поставил ей диагноз, – считает ее поступок – киднэппинг, то бишь, – самым положительным на данный момент признаком ее возможного выздоровления. Он уверен, что она унесла ребенка домой, чтобы его защитить.

– Похоже, ей и правда немного лучше, – говорю я, не будучи уверен в своей искренности. – Был момент – даже несколько, – когда мне казалось, что она в себе.

Спенсер пожимает плечами и отворачивается, но недостаточно быстро. Я заметил на его глазах слезы.

– Да, просветления у нее иногда бывают. Особенно когда она с Барбарой.

Я закрываю глаза, и что-то, что многие годы томилось за решеткой моих ребер, вырывается на волю, и по всему телу разливается приятное тепло. Не знаю почему. Ни одну из этих новостей нельзя отнести к разряду приятных.

– Ты спас ее. Ты хоть это осознаешь? – говорю я, открывая глаза. – Тогда как все прочие либо бросили ее, либо предали, включая меня.

– Тебе было всего одиннадцать лет, Мэтти. И ты первым понял, что с ней происходит. Дай себе поблажку.

– Это ничего не значит.

– Еще как значит. Кстати, уже поздно. Наверное, пора тебя отвезти.

Не дожидаясь моего ответа, Спенсер спускается с «палубы», и я ничего не могу придумать, чтобы его задержать. Я столько лет провел в тоске по Терезе, он же оставался с ней, работал, молился и многие часы проводил просто сидя возле нее. Он полюбил ее так, как я любил ее лишь в своем воображении. Он увидит ее завтра, и послезавтра, и на следующий день. Я же, напротив, возможно, не увижу ее никогда. Напоследок я оборачиваюсь бросить прощальный взгляд на красный дом; снег просеивает свет, льющийся из окон под карнизом. Какая-то женщина в плаще и серой вязаной шапочке поправляет штабель шезлонгов. На одно мгновение я представляю, как Барбара Фокс оборачивается и машет мне рукой. Еще одно – последнее – воссоединение. Более радостное, потому что, я думаю, Барбара-то уж точно меня любила. Но женщина не оборачивается, это не Барбара, и дом безмолвствует.

У дороги я нагоняю Спенсера и, пока он возится с ключами, забираюсь на пассажирское кресло. Нас окутывает холод. Машина трогается с места. Я невольно расстегиваю рюкзак и достаю блокнот. Но теперь, когда он снова побывал в руках у Терезы, его сущность изменилась. Знакомые страницы отсыхают, как омертвелая кожа. Ничто из того, что я могу вылепить из этого материала, никогда не оживет, не задышит, не засмеется.

– Хочешь узнать одну жуткую вещь? – спрашивает Спенсер.

– По сравнению с чем? – любопытствую я и впервые за весь этот уикенд, впервые с наших одиннадцати лет слышу, как Спенсер Франклин смеется. Коротко.

– Всю эту трагедию с Аналиссой я воспринимаю как поворотный пункт в моей жизни. Тот год, возможно, спас Марианне жизнь. Она взяла себя в руки. Когда же Аналисса наконец отказалась от борьбы и умерла, Марианна устроила ей в церкви пышные поминки, которые превратились в грандиозное празднество. По всему холлу были развешены фотографии Аналиссы, вымпелы, чепчики, демонстрировалась двухминутная видеозапись ее крещения, сделанная пастором Гриффит-Райсом. На следующий день Марианна вышла в свет, нашла себе работу и ударилась в религиозную деятельность. Она страшно грустит, и, я думаю, она никогда не выйдет замуж, не заведет другого ребенка, но свои опекунские обязанности она выполняет, как банши.[88]

Мой взгляд падает на лежащий на коленях закрытый блокнот, и мысли поднимают бунт. Я столько времени проносил этот блокнот на спине вместе с тем, что, как мне казалось, он символизирует. Отрочество, по-моему, не имеет никакого отношения к взрослению. Скорее оно похоже на переправу через Лету. Если тебе это удастся, то все, что сохранится у тебя в памяти от детства, – это его вкус. И будет ли это вкус ада или рая, ты уже никогда и ничем не сможешь его заесть.

– Ты не отвезешь меня домой? – спрашиваю я, подумав вдруг о Лоре и Луисвилле.

– Издеваешься? Я весь уикенд только об этом и мечтал. – Но, увидев, что я поморщился, Спенсер спешит добавить: – Кажется, я пошутил.

– Рад, что тебе так кажется.

Некоторое время мы едем молча, я смотрю на проплывающие за окном домики, укрывшиеся в тени дубов, кленов и сосен. Во дворах виднеются санки, летающие тарелки. Мы выворачиваем на Кленовую аллею и движемся в сторону Вудвордского проезда. Прислонившись головой к холодному стеклу, я начинаю думать о покойном брате Лоры. Не знаю, почему я вспомнил о нем именно сейчас, но перед глазами вдруг возникла его фотография, которую мы с Лорой вставили в рамку и повесили в коридоре. Там ему, наверное, лет тринадцать, он в красно-черной полиэстеровой форме музыканта строевого оркестра, на голове – невообразимых размеров белая ворсистая шляпа. Он с грозным видом размахивает барабанными палочками. Лорин брат – это ее призрак, и она никогда не подпускала меня к нему.

Большую часть своей взрослой жизни я провел в стремлении совершить некий грандиозный жест, способный одним махом нейтрализовать все катастрофические ошибки. Теперь я уже не уверен, что это возможно. А если и возможно, то это должен быть не единичный акт, а совокупность действий. Наверное, в этом и состоит секрет выздоровления Спенсера. Для меня Тереза так и осталась утратой, горьким сожалением. Для Спенсера же она снова стала личностью, и он не просто хранил ей верность, но и поступал соответственно, подтверждая свою любовь делами – изо дня в день. Большинство известных мне браков – мой, например, – строятся на более зыбких фундаментах.

Я вспоминаю Сидровое озеро, вспоминаю день моего отъезда из Детройта, и меня вдруг осеняет, что все неслучившееся можно рассматривать как своего рода триумф. Горький триумф. Через несколько дней после нашего отъезда установилась теплая погода, и уже насовсем. А когда в ноябре снова повалил снег, монстр с ним не вернулся. К весне 1978 года – как писала матери Энджи Маклин, – когда зима прошла без «гремлинов», без необъяснимых похищений детей и призрачных убийств, все решили, что Снеговик либо попался на чем-то другом, либо сбежал, поняв, что петля затягивается, либо покончил с собой.

А может, думал я, помнится, лежа на моей старой кровати в нашем новом доме в Лексингтоне, пока отец в гостиной тихо слушал музыку из своих хрипатых колонок, а мать читала, сидя на качелях за окном, – может, он встретил Терезу Дорети, и она его изменила. Не излечила – эта мысль не была для меня утешительной, – но каким-то образом запутала. Парализовала его. Остановила. Это казалось вполне вероятным: ведь с тех пор никто – по крайней мере, из моих знакомых – его больше не видел. В те времена, когда воображение было еще гораздо сильнее памяти, мне, да и всем нам, казалось, что для Терезы нет ничего невозможного.

Детство становится мифом для каждого, кто его переживает. Детство – это не просто некое место, куда нельзя вернуться. Это лихорадочный сон, населенный вполне реальными монстрами, которых мы даже не в состоянии вспомнить, но которые в нас живут. А когда лихорадка прекращается, мы остаемся с горсткой людей, чье значение в нашей жизни отнюдь не пропорционально нашей любви к ним.

Притормозив у мотеля, Спенсер выключает мотор и поворачивается ко мне. В кои-то веки он, кажется, не знает, что сказать.

– Береги себя, – рокочет он наконец.

– Ты тоже. И береги нашу девочку.

– Само собой.

– Звонить будешь?

Некоторое время Спенсер молча смотрит на меня. Потом на снег.

– Возможно. Если дашь повод.

Он не улыбается, но продолжает смотреть на меня, пока я выбираюсь из машины, пока стою на краю тротуара – под снегом, в свете угасающего дня. Снежинки кляксами лепятся на ветровое стекло, медленно закрывая лицо Спенсера.

Я захлопываю дверцу, и он без лишних слов трогается с места, оставив меня в режиме висения вслушиваться в шумы родного города, приложив его к уху, словно морскую раковину. Снег еще идет, а Снеговика все нет, и дети, которых он забрал к себе, никогда уже не восстанут из своих «опухолей земли». Я не испытываю наслаждения оттого, что принадлежу к числу его детей, но нас ведь так много: Джеймс Роуэн, Джейн-Анна Гиш, Кортни Грив, Эми Арделл, Эдвард Фальк, Питер Слоткин, близнецы Кори, Джеймс Море, Тереза Дорети, Спенсер Франклин, я. Некоторые из нас даже не умерли и всё рыщут по озерным берегам, по сумеречным задним дворам. Мы окружены границами, возведенными своими же руками. Мы живем в сообществах, границы которых – а нас приучили их признавать – замыкаются на наших телах, чьи границы навязываются нам с самого рождения. И вот в один прекрасный день эти границы разрываются горящими в траве «желтыми жилетами», и нас начинает преследовать непонятное жужжание, исходящее из невидимого сердца мира.

Благодарности

Воссоздавая и переосмысляя реальные события, формирующие канву романа «Дети Снеговика», я намеренно использовал в большей степени воспоминания, чем исследования. Однако две работы обеспечили важный фактический материал для его каркаса. Книга Томми Макинтайра «Волк в овечьей шкуре. Поиски детоубийцы» помогла мне прояснить для самого себя границы между не вполне точными детскими воспоминаниями, фантазиями и фактами, касающимися детоубийцы, орудовавшего в Окленд-каунти, которые я затемнял, когда того требовало повествование. Собрание эссе о Детройте «Ночь дьявола» Зеева Хейфеца послужило источником исторических сведений, а также помогло проникнуть в истоки всеобщей печали и недоверия, одолевавших мой родной город все те годы, что я там жил.

Многие люди помогали мне в работе над этой книгой добрыми советами и предоставляли полезную информацию в течение ее долгого путешествия от кошмаров к грезам, от грез – к общим воспоминаниям, от воспоминаний – к роману. Но несколько человек внесли серьезный вклад в издание книги и оказали существенную поддержку. Первая среди них – моя жена Ким Миллер, которая является самым вдумчивым, тонким и конструктивно безжалостным из известных мне критиков. Мейр Рибалов более пятнадцати лет был, пожалуй, наиболее созвучным мне читателем. Мой агент Кейти Андерсон из литературного агентства «Андерсон – Гринберг» взяла на себя все хлопоты по поискам издателя для этого романа, а также сыграла важную роль в его эволюции. Эмили Хекман одним телефонным звонком помогла разрешить двухлетнюю проблему. И наконец, Тина Польман из издательства «Кэрролл-энд-Граф» помогла мне и как внимательный и тонкий редактор, и как чуткий человек. Всем этим людям я приношу свою глубокую благодарность.

ОТ ПЕРЕВОДЧИКА

Переводчик благодарит доктора Кита О. Трибла (Oklahoma State University, USA) за разъяснения, касающиеся американских реалий.

Примечания

1

Сокращенное название Американской машиностроительной компании (American Motors Company – AMC). – Здесь и далее примечания переводчика.

2

Знаменитая художественная школа в Нью-Йорке, расположенная на углу Пятой авеню и Тринадцатой улицы Манхэттена.

3

По названию городка Тикондерога в штате Нью-Йорк.

4

Журналисты, раскрутившие скандал «Уотергейт», что привело к импичменту Никсона.

5

Название музыкального стиля (англ.: bluegrass), зародившегося в. штате Кентукки, который в народе именуют «пырейным штатом» и в котором находятся города Луисвилл и Лексингтон.

6

Университет в Кэмдоне, Нью-Джерси; основан в 1766 голу, назван в честь ветерана революции полковника Генри Ратгерса.

7

Расхожее название синтетического галлюциногена МДМА (метилендиоксимстамфетамин), ставшего популярным в 1980-е годы.

8

Индонезийские сигареты с примесью гвоздики и других специй; выпускаются с 1912 года компанией «Сиинг Ти»

9

В Средние века – один из моментов обряда посвящения в рыцари: удар плашмя мечом и т. п. Здесь: похвалы или рекомендации.

10

Популярный нью-йоркский ипподром, работающий с октября по май.

11

Музей в Нью-Йорке, основанный в 1929 году Альфредом Гамильтоном Барром-младшим (1902–1981), где содержится богатейшее собрание произведений мирового искусства XX века; задуман как первый в мире музей, посвященный исключительно современному искусству. Ротко (наст, имя Маркус Роткович; 1903–1970) – американский художник-экспрессионист русского происхождения.

12

Выпечное блюдо еврейской кухни, приготовляемое на основе лапши или мацы с добавлением фруктов и специй.

13

Спортивная игра с мячом на бетонной площадке, разделенной на четыре равных квадрата; в игре участвуют два или четыре игрока; проигрывает тот, на чьем квадрате мяч ударится более одною раза.

14

Детская спортивная игра для двух участников, которые поочередно и в противоположном направлении бьют ракетками по мячу, привязанному к длинной веревке (цепи), укрепленной на верхушке столба; цель игры – обмотать веревку (цепь) с мячом вокруг столба.

15

Марк Стэн Фидрич («Птица», р. 1954) – знаменитый американский бейсболист; дебютировал в детройтской команде «Тигры» 20 апреля 1976 года.

16

Песня рок-н-ролльиой группы «Trashmen» («Мусорщики») 1964 года со словами:

«Все слыхали о птице,

Пэ-пэ-нэ-птице, птице, птице.

Птица – это да!

Да, птица, птица, птица, птица – это да!» и т. д.

17

По названию компании «Страт-О-Матик» – крупнейшего производителя настольных и компьютерных игр.

18

Упрощенная детская разновидность бейсбола.

19

Город на севере штата Нью-Йорк.

20

Ипподром в Луисвилле, где проводится Кентуккское дерби; основан в 1875 году полковником Льюисом Кларком.

21

Каналетто (настоящая фамилия Каналь) Джованни Антонио (1697–1768) – итальянский живописец; изображал, главным образом, архитектурные ансамбли со сценами городской жизни.

22

Растяжение (мед.).

23

Джазовый танец, получивший распространение в 20-е годы XX века.

24

Город в штате Огайо на берегу озера Эри.

25

Летний детский лагерь в долине реки Де-Мойн, штат Айова, основанный в 1919 году и существующий на взносы членов Молодежной христианской организации (YMCA).

26

Первый понедельник сентября, выходной день в США.

27

Мини-мол – небольшой торговый центр; мол – американский вариант пассажа.

28

Имеется в виду детская игра.

29

«Creem» – легендарный музыкальный журнал, выходивший в Детройте с 1969 года. С ним сотрудничали такие знаменитости, как Лестер Бэнгс, Патти Смит, художник Р. Крамб.

30

От фр. griot – поэт, музыкант и колдун в Западной Африке.

31

Блюдо греческой кухни, род шашлыка из баранины.

32

Класс морских хордовых животных подтипа оболочников.

33

Паровой орган, используется в США на ярмарках и аттракционах с середины XIX века.

34

Греческая лепешка.

35

Американский аналог журнала «За рулем».

36

Греческий соус, приготовляемый из йогурта, свежих огурцов и чеснока.

37

День независимости США.

38

Одиночный окоп (от англ. foxhole); фамилия Фокс в переводе – «лиса».

39

Персонаж одноименного мультфильма.

40

Готово! (фр.)

41

Герой комиксов, выходящих 1962 года.

42

Персонаж из «Волшебника страны Оз» Л. Ф. Баума.

43

Дочерняя фирма компании «Mound Metalcraft Company», которая, в связи с конверсией, начала в 1947 году выпуск игрушечных тракторов; на языке североамериканских индейцев сиу tonka означает «большой».

44

Персонаж, созданный чернокожим комиком, писателем, продюсером и композитором Биллом Косби (р. 1937). Его телепрограммы и мультипликационный сериал «Толстяк Альберт и дети Косби» способствовал преодолению расистских настроений среди белых детей в Америке.

45

Аналог российского «Поля чудес», существует с 1956 года; ее ведущий Боб Баркер – лауреат 12 премий «Эмми».

46

Колдовская книга (фр.).

47

Телесериал Шервуда Шварца, шедший на Си-би-эс в 1964–1965 годах.

48

Iris (англ.) – зрачок.

49

Фильм Джона Лэндиса 1978 года, с участием Джона Белуши и Тома Халса.

50

Американский аналог летки-енки; ведет свое происхождение от африканских рабов, которые танцевали, скованные одной цепью. В США ввезен в 1930-е годы кубинским певцом и музыкантом Дези Арнесом; с 1950-х годов носит название «Bunny Нор» («Танец скачущих кроликов») и исполняется под запись одноименной песни оркестра Рэя Энтони.

51

Мотаун(сокр. от англ. motor town) – детройтский музыкальный лейбл, изначально специализировавшийся на ритм-энд-блюзе и соуле, основан в 1959 году.

52

Заглавный персонаж романа американского писателя Фрэнсиса Скотта Фицджеральда (1896–1940) «Великий Гэтсби» (1925).

53

Аллюзия на Призраки Прошлого, Нынешнего и Будущего Рождества в «Рождественской песне» Ч. Диккенса (1843).

54

Лечебный метод в кардиологии, состоящий в воздействии одиночным кратковременным электрическим импульсом на грудную клетку или на открытое сердце (при операции).

55

Древнейший музыкально-шумовой инструмент индейцев Латинской Америки, иными словами – погремушка; изготавливается из высушенной тыквы и т. п. и заполняется камешками и другими твердыми предметами. В современный русский язык пришел с грамматической ошибкой как маракас (на самом деле maracas – это уже множественное число).

56

Лозунг спортивных команд Мичиганского университета, призывающий болеть за «синих»; синий – цвет Мичиганского университета.

57

Алкогольный напиток, приготовляемый на основе солода (пиво, эль, виски).

58

Президент США Джимми Картер начал свою трудовую карьеру как продавец арахиса.

59

«Red Wings» (англ.) – «Красные крылья»; название одной из детройтских бейсбольных команд.

60

В США – консервированное итальянское блюдо, приготовленное из макарон с мясом и томатным соусом.

61

Такой «мультик» (англ. flip book) делается из маленького блокнота, на каждой странице которого нарисована одна и та же картинка с небольшими изменениями, и при быстром перелистывании страниц создается впечатление, что картинка движется.

62

Командующий эскадрой канонерок, положившей в 1854 году конец изоляции Японии от Запада.

63

Персонаж средневековой легенды о крысолове из Гаммельна, герой поэмы Р. Браунинга (1842).

64

По названию фирмы (тал. Lay-Z-Boy), производящей популярные раскладные кресла с откидывающейся нижней частью для поддержки ног.

65

WASP – сокр. от White Anglo-Saxon Protestant – американец англосаксонского происхождения и протестантского вероисповедания, иначе говоря, стопроцентный американец; wasp – по-английски «оса».

66

Кресло в виде большой подушки, наполненной мягкими шариками (отсюда название – beanbag), принимающее форму тела сидящего на нем человека.

67

Роман Стивена Кинга (р. 1947), вышедший в 1977 году и повествующий о мальчике, который установил связь с духами умерших; действие происходит зимой в заброшенной гостинице. В 1980 году по этому роману был снят фильм с Джеком Николсоном (реж. Стэнли Кубрик).

68

Персонаж романа Эмили Бронте «Грозовой перевал» (1847).

69

Дьюи Мелвил (1851–1931) – американский библиотекарь, разработавший в 1876 году систему организации каталогов и архивного дела, которая используется по сей день.

70

Внутренний дворик.

71

Обычно «дислалия» – неправильное произношение звуков речи в связи с нарушениями речевого аппарата и другими расстройствами; иначе – косноязычие.

72

Многосерийная комическая телепередача о многодетной семье с Флоренс Хсндерсен в главной роли; была задумана в 1966 году Шервудом Шварцем и в разных вариациях шла более 30 лет.

73

Аффидевит (юр.) – письменное показание, подтвержденное присягой или торжественным заявлением.

74

Американская актриса кино и телевидения (р. 1947), снимавшаяся, в частности, в телесериале «Ангелы Чарли» (1976).

75

В американском сленге – «дурачок», «дурья башка».

76

Братец Яков, братец Яков, спишь ли ты? (фр.)

77

«Мертвый гит» – одновременный приход к финишу участников состязания.

78

Персонаж из «Волшебника страны Оз» Л. Ф. Баума.

79

Фильм Кена Хьюза (1968) по единственному детскому роману Яна Флеминга «Chitty, Chitty, Bang, Bang» с Робертом Хелпманом в роли ловца детей.

80

Комедийный телесериал Бернарда Фейна и Альберта Рудди 1971 года по мотивам пьесы «Stalag 17» о событиях Второй мировой войны.

81

Мультфильм Роберта Стивенсона 1971 года с Анджелой Лэнсбери, озвучивавшей ведьму Эглантину Прайс.

82

Сокращенное название Атлантическо-Тихоокеанской чайной компании (The Great Atlantic and Pacific Tea Company), основанной в 1859 году.

83

Поселенец, получивший бесплатный участок земли по закону о гомстедах, принятому Конгрессом США в 1862 году.

84

Сериал, шедший на канале ABC с 1975 по 1979 годы, с Джоном Траволтой в роли Винни Барбарино.

85

Здесь и далее перечисляются имена известных бейсболистов.

86

Веревочные или цепные канаты, используемые при посадке дирижабля или сферического аэростата.

87

Бостонский бунт 1773 года против беспошлинного ввоза англичанами чая в Северную Америку, один из эпизодов борьбы североамериканских колоний за независимость.

88

В ирландской низшей мифологии привидение-плакальщица; ее вопль предвещает смерть.

Content

Глен Хиршберг
Дети Снеговика

1994

1976

1994

1985

1976

1976

1994

1994

1976

1976

1994

1976

1994

1994

1977

1977

1977

1977

1994

1977

1994

1977

1977

1976

1994

Благодарности

Примечания