Леклезио Жан-Мари-Гюстав

Путешествия по ту сторону

Леклезио Ж. М. Г.

Путешествия по ту сторону: Пер. с франц. Предисл. Т. Балашовой. — М.: Радуга, 1993. — 272 (1975 год написания)

Перевод Н. Хотинской и В. Каспарова

Предисловие Т. Балашовой

Редактор 3. Федотова

Уотасения (Watasenia)

[21]

Повсюду, повсюду, куда ни глянь, плескалась вода. Безмолвная, тяжелая, тусклая, непроницаемая для взгляда масса заполняла все вокруг. Она давила всем своим весом на черные скалы, непрестанно перекатываясь, раскрываясь и вновь смыкаясь. Не она ли создавала жизнь, порождала ее в своих глубинах неустанным ритмичным движением упругих соленых вод? На дне, в толще ила распадались твердые тела, тучи пузырей вырывались на поверхность — и так часами и часами. Ничто еще не было явлено. Лишь длинные тени проносились сквозь толщу воды, похожие на огромные слепые субмарины. Там, в глубине, не было ни дня, ни ночи, не было ничего — только тяжелая, мутная масса, она колыхалась, обкатывая камни, откалывая куски от скал, она медленно катила лавину за лавиной. Сколько это длилось? Века, быть может, тысячелетия, но какое это имеет значение? Здесь не говорили и не слушали. Но в этом вечном безмолвии, где некому было действовать и произносить слова, уже готовилось то, что неминуемо должно было явиться. В глубине, так далеко от поверхности, что будто вовсе не было на свете воздуха, сыпал мелкий снежок: частицы кости, частицы камня, расплющенные давлением воды, похожие на крошечные звездочки, кружась, плавно опускались на дно. Все стремилось вниз, ниже, еще ниже. Здесь, на глубине, все было одето в крепкий панцирь, иначе не выдержать бы чудовищного веса воды. Надувались плавательные пузыри, полости заполнялись черной водой. Все ниже, ниже, вдоль пологих склонов подводных пластов. То и дело на пути разверзались бездны, расселины, заполненные непроницаемой чернотой, — там подстерегала, затаясь, пустота. Пустота без форм, без мысли, затерянная в толще воды, открытая со всех [22] сторон холодным течениям. Нет, здесь не было никого живого. Ни глаз, чтобы видеть, ни ушей, чтобы слышать. Нечего было понюхать, пощупать, попробовать на вкус. Был разве только рот, чтобы поглощать, огромная разверстая пасть, которая плыла сквозь толщу воды, всасывая воду. Быть может когда-нибудь там, далеко, в вышине, возникнет солнце — плавучий шар, дрейфующий в потоках света. Ну и что же? Ведь глаз все равно не было, мир еще был слеп.

А скалы стояли — спокойные, вечно неподвижные. Эти скалы, поросшие красными водорослями, ничего не ждали и ничего не думали. Они не имели даже имени. Ни солнце ни вода, ни небо, ни берега, ни отмели — ничто еще не имело имен. Ведь некому было встать и показать пальцем: «Вот это». А между тем мир был уже создан. Он только не имел имени.

Порой вода становилась такой твердой, обретала столь четкие очертания, что походила на камень, расколотый надвое, и на изломе еще слышался треск, подобный раскатам грома, — это вода вдруг раскрывалась и на миг обнажала свои недра. Представляете ли себе бескрайние пустыни в лунном свете, высокие меловые плато, где гуляют ветры, и еще ледники, степи? Ничего этого пока не существовало, но можно было предугадать, какими они будут. В черных складках воды возникали на несколько мгновений и исчезали смутные очертания.

А иногда вода была такой мягкой, такой расплывчатой, словно не было в мире ничего твердого. И очертания жизни размывались тогда, и все терялось в этих струях — дыхание, мысль, взгляд. Можно было пройти сквозь воду, как сквозь дымовую завесу, и так же можно было пройти сквозь камень, и сквозь чугун, и сквозь сталь. И, оказавшись по ту сторону, пройти еще дальше. Двигаться назад сквозь века, просто-на- просто оставаясь неподвижным в толще воды, Это не было потерей — это была лишь свобода от света, от взгляда, от всего твердого и незыблемого.

Ничто еще не умело говорить — и это было чудесно. Еще не были придуманы языки. А это значит, что и лжи пока не было. Можно было бесконечно падать сквозь толщу воды, словно в глубокий колодец, который вел прямо к сердцевине моря, Мутная масса воды заливала все уголки, да-да, все, заволакивала все щели, словно раствор, скрепляющий кирпичи. Вода была повсюду и вечно, она вечно давила на огромную впадину. Кое-где словно гвозди, словно острия ме- [23] чей вздымались черные вершины, пирамиды островов, клыки подводных рифов. Но какой хрупкой, непрочной была их твёрдость: каждую минуту они могли разлететься, как стекло, на тысячи осколков. То истинное, что должно было явиться, рождалось на глубине 4000 метров и лишь медленными водоворотами давало о себе знать на поверхности.

Нет, наши привычные слова здесь еще не годились. Слишком много было мощи, силы, полноты. Слова были выметены, эти тучи пузырьков желтка и желатина мгновенно растворялись в кромешной тьме. Слова, написанные на никому не нужных обрывках бумаги, кружились в струях воды, в этих жидких ветрах, и рассыпались в разные стороны.

Что здесь могло иметь значение? Скорости, наслаждение и боль, расстояния, все то, что стремится руководить и направлять, все эти стрелки, все площади и перекрестки, колючие взгляды маленьких глаз исчезли, затонули и недостойны родиться вновь. А взгляд вращается, словно луч маяка, и не останавливается ни на чем. Взгляд ищет что-то среди волн, по волны вздымаются и опадают, а поверхность воды становится твердой — это стальное веко прикрывает зрачок и гасит взгляд.

Солнце жило в ней. Воздух, космос, луна и планеты — все плавало в толще воды, заключенное в пузырьки, скопившееся среди водорослей. Пузырьки тоже были узниками. Свободы не было. Разве можно быть свободным, когда свет внутри, когда жизнь есть лишь медленное колыхание взад и вперед, когда обкатанные обломки скал неподвижно покоятся на дне? Хотелось бы уйти, сбежать далеко-далеко. Но везде будешь натыкаться на эти мягкие стены, на тяжелые бархатные занавеси, свисающие с немыслимых высот до самого дна. Никуда, никуда не уйти из морского царства.

Ей нравилось жить вот так, в морских глубинах. Половина ее тела пряталась в расщелине между скал, десять щупалец были вытянуты вперед и слегка колыхались. Ее тело было одето блестящей, клейкой кожей, но кожа эта не была уязвимой, как у людей или, например, у лягушек. Прочная, пластичная, с металлическим блеском. Никакие силы не могли ее порвать, эта кожа сама походила на оболочку из воды, черная, скользкая, словно покрытая слизью, мягкая на ощупь, отбрасывающая золотистые отблески и переливающаяся всеми цветами радуги, она медленно сжималась и растягивалась, трепеща в струях воды. Она отражала воду ты- [24] сячами тусклых зеркал, но вода не могла просочиться сквозь нее. Вода скользила, касаясь поверхности воды, и давила всей своим весом, силясь смешаться с ней.

Вытянутые щупальца лениво шевелились, поджидая жертву. Мимо них то и дело проносились тени, тонкие се ребристые нити, что-то похожее на лезвие ножа, крошечные голубые искорки, — и щупальца вздрагивали. А в глубине расщелины другие щупальца с присосками на концах цеплялись за черные скалы. Быть может, отсюда, из самого сердца морей, из глубины черного колодца, на дно которого падал снег, она могла опутать своими щупальцами, словно корнями, всю затопленную землю. Она сделала бы это легко, сама того не замечая, ибо, одетая непроницаемой кожей, была безмолвна.

Она не любила говорить, совсем не любила. Ни думать, ни писать, ни создавать образы цветов и женщин. Здесь, в вечной ночи, она плавно покачивалась на ложе из тумана, и ее очертания были размыты, ее формы расплющивались в глубине черных бездн.

Как много было скрыто в глубинах, как много страшного и тайного. Никто не знал об этом. Никто не знал о впадинах, где царит вечный мрак, о черных колодцах, о скважинах, уходящих на такие глубины, где вода превращается в огонь. Медленные течения струились у самой поверхности, прорисовывая на воде голубые прожилки. И были горячие течения, они плавно закручивались в водовороты, незримо мерцая в глубинах. И были течения ледяные, они пронзали теплые слои, подобно жидким молниям. Черные плиты дрейфо вали под водой, чернильные тучи простирались от скалы к скале, темные необитаемые пещеры с отвесными стенами уходили в толщу воды. Ниже, ниже, еще ниже... Жизнь — это и было плавное падение, ниже, ниже, ко дну, которое, подобно горизонту, отступало все дальше. Жизнь то и дело скручивалась в ракушку, затвердевала чешуйками, извивалась змеей — и тут же вновь взрывалась, превращаясь в тучи намагниченных пылинок, которые, кружась, отталкивались друг от друга.

Все это было далеким, неведомым. Это происходило в ее плоти, в потаенных глубинах ее тела, и она не знала об этом. Да и не хотела знать. Ведь разумом-то она не обладала, понимаете? И ничего не ждала. Разумеется, настанет день, когда появятся твердые известковые раковины, рачки, одетые [25] в панцири, и тогда жизнь начнет медленно-медленно подниматься вверх, силясь пробить жидкие стены.

Но пока было начало, самое начало, и она плавала, одетая кожей-водой, медленно кружась, опускалась все ниже и ниже. Без единой мысли. Темная мягкая кожа окутывала весь мир, а под кожей билась истинная жизнь. Но кто осмелится прислушаться к току своей собственной крови?

Итак, еще не было никого. Почти никого. Не было его или ее, не было «я». И не было границ. Кровь была одна на всех и для всех общая. И кожа, огромная, прекрасная, отливающая сталью, тоже была на всех одна. Еще не были проложены дороги, еще не выросли белые небоскребы, подобные огромным раковинам. Там и сям плавали города — колонии планктона, огромные темные пятна на воде, словно тучи в жидком небе. А жизнь была там, где она была, плавно погружаясь все глубже, раскинув в стороны руки-щупальца, синевато-бледная, словно тело утопленника. Ее след тут же стирался с мягким чавкающим звуком, и трещины затягивались в несколько десятых секунды. Поистине прекрасной была такая жизнь.

Когда это происходило? Неважно. Это было у моря и в море. Не было людей — значит, не было ни смертей, ни войн. Здесь, в глубинах, был обретен мир.

И, конечно же, тогда никто ничего не делил, ничего не раздавал. Здесь нельзя было воздвигнуть стены, забрать решетками двери, разгородить пространство заборами. Кровь была общей, ей не нужны были даже вены, чтобы течь, и она питала все тела. Каждое деревце могло погрузить свои корни в черную толщу воды, чтобы наесться и напиться.

Не было никого — но не было и одиночества. Как это объяснить? Ни одной фразы, ни единого слова, но во всем билась мысль. Темная вода непрестанно перекатывалась, местами прорываясь и тут же затягивая разрывы, и лишь кое- где водовороты нарушали неподвижность небытия. Каждая волна, каждое трепетанье кожи, каждое темное пятно на ней что-то означало и что-то мыслило. Волны говорили о тоннах воды, о подземных толчках или о всплывших на поверхность островках нефти, они говорили самыми точными словами. Слова жили в теле воды, которое медленно, тяжело перекатывалось, заключенное в оболочку собственной поверхности, пытаясь просочиться сквозь нее. Что это было? Жизнь ли рождалась на дне, в толще ила, вздымая тучи пузырей, силясь вырваться наверх, к свету? Или лава клокотала [26] в подземных коридорах, или проплывали медузы, или пульсировала кровь? Где это было? Когда? Быть может жизнь еще скользила вниз, влекомая ко дну глубочайших впадин. А может быть, уже были города с их шумом, ревом тысяч грузовиков, воем сирен, скрежетом тормозов, уже были следы шин в дорожной пыли, белые скелеты зданий, круглые окошки, похожие на иллюминаторы.

Нет, это было лишь воспоминание о том, чего еще не было.

О, океан жидкого воздуха, никогда мне не понять всего, что он нашептывает! Он говорит так много, в его речи столько недомолвок, намеков, загадок. Но он не ждет от меня слов, это я, я вырываю у него слова и вместе со словами краду его силы.

А его слова родились много веков назад. Между катящимися горами зияли провалы десятиметровой глубины. Берегов не было видно, и даже скалы вздымались над водой так, что казалось: и они вот-вот обрушатся как волны. Вода все прибывала, а в воронках водоворотов жили города, которые она когда-нибудь непременно должна была поглотить. Она легко разбивала плотины, раскалывала на мелкие кусочки бронированные двери субмарин и заполняла целый мир быстрее, чем ванну. Да, море могло быть и таким, еще более ужасным, чем ужаснейшее из слов: ОПАСНОСТЬ.

И все же надо было спуститься на дно. Забыть о небе и погружаться все глубже, как бы ни давила вода на ноздри и барабанные перепонки. Тяжелое море, море из расплавленного металла, непроницаемое для света. Стена, сплошная стена, крепостной вал, загородивший дорогу к будущему.

И все живое уходило в море. По ручьям, рекам, водопадам, сточным трубам стремились к нему загрязненные воды. А воздух легким ветерком скользил над ним, невесомый, летучий, подхватывая клочья смертоносного тумана, и вулканы выплескивали потоки лавы. И все это происходило в молчании. Взгляд ни о чем не вопрошал, глаза никого не сверлили. Взгляд был всюду в воде, непроницаемый, он был обращен внутрь себя, и можно было плыть сквозь влагу глаз.

Взгляд и море, две тени, неотделимые друг от друга. Они не разрушали друг друга. Мысль тоже была легкой и текучей, и можно было бесконечно опускаться, плавно падать все ниже, ниже, к центру воды. А море ждало, оно всегда только ждало.

Глаза плавали в море, словно два моллюска. Глаза то и [27] дело рождались в воде и вновь исчезали, оставляя на поверхности лишь маленькие водовороты. Так они и плавали среди пены, крошечные рачки-кораблики, покачивающиеся на одном месте. Но не смотрели, нет — они тоже порождали

иоду.

Порой вода раскрывалась. Раздвигались ее оболочки, и можно было увидеть — но лишь на мгновение, так, что даже непонятно было, явь это или видение, — черные бездны. Да, иод ее затвердевшей оболочкой скрывались колодцы, пропасти, скважины, головокружительные глубины. И надо было спускаться в эти бездны, словно путешествуя по ту сторону времени, и искать другое солнце, то, что притаилось в своей пещере и глядит своими узкими глазами, раскинув во все стороны десять лучей-щупалец. Но наверху трещины быстро затягивались, закрывались с легким хлопком, и вновь воцарялась тьма. Света не было. Все происходило в кромешной черноте, лишь изредка мигали там и сям зеленые звездочки буйков.

Где было море, где была она? Исчезли все ориентиры. Море затопило все, обволокло, поглотило. Неимоверных усилий стоило приподнять руку, и она колыхалась в воде, тоненькая полоска плоти с белыми кружками присосок на конце. Но что это доказывало? Быть может, это море выпустило свое щупальце? А то смутное чувство, что рождается где-то под ложечкой и оттуда растекается по всему телу, было морским течением. Оно несло светящиеся пылинки и сливалось с другими течениями, все новыми и новыми.

Дикая, неистовая стихия, сколько в ней было ярости! То и дело закручивались водовороты, разматывая свои бесконечные клубки. Словно тысячи бичей хлестали пустоту. Как тут было обрести тело? Как задержать бесконечное падение, как ступить на твердую землю? Все было впервые, словно вдруг повернули зеркало, и оказалось, что по ту сторону что-то есть. Ничто больше не было скрыто, все явилось, стало начертанным словом, не было больше тайн, спрятанных лиц, и невидимые нити связали чрево со всем остальным миром, и голоса вырвались из сомкнутых уст, и все течения слились в одну бесконечную реку.

Нет, это не было путешествием. Скачок — и она оказывалась сразу и у начала, и у конца. Она не смотрела. Она была внутри глаза. Она не рассуждала. Она была внутри рассудка, и подлинная жизнь билась в ней, жизнь, не знающая смерти. А раз так — стало быть, все возможно.

[28]

Вода прибывала, наполняя темные долины, вливаясь в узкие проходы, взбираясь на уступы. Она взмывала вверх, заполняя небо, разливаясь в сфере эфира. Она не была уже ни жидкостью, ни газом. В ее тусклой массе расплавлялись, исчезали самые твердые камни, металлы, стекло. Лучи света снопами вырывались из глубин и брызгали в небо. Солнце стало каплей воды, а ночь была пронизана косяками светящихся рыб и медуз. И были еще те, кому открылась тайна вод, — они назывались утопленниками.

И были приливы, и были отливы, они длились тысячи, тысячи веков. Отлив обнажал на скалах, покрытых слизью и водорослями, скопища проворных рачков и извивающихся рептилий. А потом наступал прилив, и не оставалось ни клочка земли, ни островка, ни скалы. Повсюду воцарялся великий покой соленой стихии вод.

Темная масса воды, эта необъятная ширь, трепетала, вздыхала. Она не хотела, чтобы о ней говорили. Она не любила людей, совсем не любила.

Ибо она жила самой собой, эта загадочная масса, и сама была мыслью. Она безмолвствовала. Она не желала явить себя кому-либо. Она существовала в себе, сама по себе, жила в своем логове, заполняя его; ее живот тихо поднимался при каждом вздохе, а щупальца покачивались в волнах перед нею.

Здесь, в центре моря, она жила для себя самой. Ее десять светящихся рук посылали лучи, показывая десять сторон света. Она была холодным солнцем в толще вод, и к ней, к ней все неслось, все падало веками и веками. Все проходы, все скважины вели туда, где она ждала. Чего ждала она? Не было еще дней, ночей, лет. Она пребывала в ожидании — и в то же время она ничего не ждала. Но вскоре все должно было родиться из нее. Как же это? Может быть, чтобы это объяснить, пришлось бы представить себе необычайные вещи, что остались бы в толще моря, внутри этого гигантского мозга, приклеенного к земле. Из мозга моря выходят все мысли, а в самой сердцевине его живет удивительное существо с десятью гибкими щупальцами. Оно неподвижно, но создает движущиеся образы, картины. Каждое трепетанье его кожи намечает едва различимую дорогу, а глубинные течения вымывают остатки памяти. Таинственно колышутся леса водорослей. Разверзаются бездны, и плывут снизу вверх, словно поднимаясь по бесконечным трубам, грозди разноцветных пузырьков. Да, это так, именно так. Сегодня я это постиг. Конец пути, нет света, нет отражения. Только море, [29] Черная бездна, где царило это удивительное, одинокое существо. И все, что когда-нибудь возникнет, — бетонные стены, железные мосты, витрины с пуленепробиваемыми стеклами; псе чудеса гармонии и красоты; плотины, самолеты, корабли; все книги — память людская, запечатленная на листах белой бумаги; все картины, поэмы — верьте мне, теперь я знаю, что это было такое: всего лишь сон, быстротечный, словно биение сердца, который приснился светящемуся существу с десятью гибкими, танцующими руками, спокойно грезящему в центре мозга великого моря, которое по-прежнему, как и много веков назад, спит под ясным, солнечным небом.

Найя Найя (Naja Naja)

[33]

Эта девушка — сразу и большая и маленькая. Трудно объяснить, но так и есть — она очень большая и в то же время совсем-совсем маленькая. Зовут ее Найя Найя. Ее маленький домик стоит там, где кончается город, и живет она чем придется — хлебом, шоколадом, сигаретами. Найя Найя все время что-то ищет. Смотрит на землю, на солнце, на звезды и луну, на реки, на деревья, на людей и зверей — хочет знать, кто же они на самом деле. Так сильно хочет, что даже не слышит, что говорят вокруг нее люди.

Найя Найя не очень-то верит объяснениям, в которых нет недостатка, — в школах и в храмах, в музеях и на страницах газет, пестрящих фотографиями. Не доверяет она им. Одни говорят одно, другие — другое. Как узнать, где тут правда? Люди могут говорить что попало, лишь бы показаться интересными. Но посмотришь на них как следует, посмотришь прямо в глаза и чуть выше, и сразу видно: они лгут.

Найя Найя частенько сидит в саду и смотрит на снующих муравьев или на мошек — на все, что не больше ногтя. И на блестящую зеленую траву смотрит она, и на цветы, и на птиц. Смотрит и думает: когда-нибудь я узнаю все. Почему — она сама не знает, но верит, что когда-нибудь узнает все. Ведь если не суждено однажды все узнать, то с какой стати ей бы пришло в голову, что узнать надо?

Странная это штука знание. Вроде электрического тока — откуда-то извне он проникает внутрь вас, заставляя вибрировать каждый нерв и образуя в мозгу пустоту. Вот такое оно — знание Найи Найи. Есть на свете и другие знания — математика, например, физиология или римское право, но они совсем не такие: больше похожи на ледяные ручейки, обтекающие ваше тело, или на холодные, плоские [34] камешки на вашем лбу. Найя Найя их не любит. Лишь тол ко почувствует, что эти знания приближаются к ней, — быстро выходит из дому и отправляется бродить по улицам проспектам.

Здесь у нас большой город, в нем много улиц, и площадей, и скверов, и автостоянок; Найя Найя может долго бродить, чтобы уйти далеко-далеко от этих ледяных ручейков и плоских камешков.

Найя Найя знает не так уж много. Она читает мало книг помнит мало цифр. А что знает — забывает на ходу. Особенно цифры — так и вылетают из головы. Вылетают и во; вращаются на свои места, прячась в листве деревьев рядом с птицами.

Как было бы хорошо, если бы все докучливые вещи могли возвращаться туда, откуда пришли. Благодаря этому в мире стало бы уютно и надежно; ничто не мешало бы жить и не стесняло слишком долго. Идете себе без помех через нагромождение маленьких кубиков. Так идет и Найя Найя, проходит, словно тень, не оставляя за собой следа.

Она очень любит жизнь. Любовь — странная штука, ка и знание, это тоже подобие электрического тока, который идет извне внутрь вас и приводит в движение все, что может двигаться в вашем теле. А может быть, любовь и знание - это в сущности одно и то же?

Что хорошо для Найи Найи — она не одинока. Вокруг нее все время что-то движется на земле, в воде, в воздухе - люди, самолеты, мошки, тени птиц, листьев, облаков. Никогда не бывает пустоты. Люди иногда ошибаются, они говорят здесь пусто. И не видят, что вокруг них так много, очень много вещей. Они все живые, движутся, снуют туда-сюда подпрыгивают на месте или бегут во всю прыть на тысяча лапок. За день их можно запросто насчитать до 86 400 штук. Даже сидя неподвижно три часа подряд на камешке на вершине холма, Найя Найя видит тысячи его обитателей. Ей нет нужды с ними разговаривать. Достаточно смотреть, как пролетают или проплывают безмолвные стаи бакланов, как медленно проползают полчища букашек. И никто не оставляет следов. Струи воды или воздуха раздвигаются на мгновение и вновь смыкаются, будто ничего и не было. И чем дольше проходят, проплывают, проползают эти существа, всегда безмолвные, тем сильнее ощущаешь электрический ток, что идет извне внутрь, — он и есть знание или что-то в этом роде, знание Найи Найи. Это может показаться слож- [35] ным, но на самом деле все очень просто, потому что происходит безмолвно.

Найя Найя знает еще кое-что. У нее есть множество секретов. Иногда она забывает их, а потом находит новые. Случается, что секреты перестают быть секретами. Но Найя Найя изобретает другие — для нее это как игра. Есть люди, которые умеют хорошо играть в лото или в казино. Есть такие, что умеют хорошо водить мотоцикл. А вот Найя Найя умеет придумывать секреты.

Она неразговорчива. В наше время люди любят поговорить, не обязательно для того, чтобы что-нибудь сказать, — просто чтобы языком сотрясать воздух. Как будто воздвигают себе языком памятники. Видите — огромные железные башни, верхушки которых окутаны облаками, зиккураты с винтовыми лестницами, совершающими головокружительный подъем прямо к небу, и пирамиды с лестницами, нарушающими перспективу, и гигантские триумфальные арки? Все это — речь. Вернее, самое начало речи. Остальное — плоско, и если взглянуть на памятники, которые люди воздвигают себе языком, то и земли не увидишь, а лишь мохнатый ковер, он ползет за вами и вцепляется в ноги.

А Найя Найя живет по ту сторону, где молчат. Вот вы говорите, говорите — и вдруг замечаете, что ее больше нет. Исчезла. Все эти памятники нагоняют на нее тоску. Не любит она башен, если на них нельзя взобраться. И в этот миг все вновь становится холодным, и вам страшно, ибо вы только что узнали: жить надо в молчании.

Трудно объяснить, как это Найя Найя только что была здесь, когда она исчезла. Даже если вы скажете себе: она эльф, ее на самом деле нет — временами это очень трудно. Молчание — это нечто великое! И тогда вы пытаетесь припомнить какие-то секреты, чтобы вновь оказаться с ней, но вам это не очень удается. Где вы, Найя Найя? Вернитесь!

Но, продвигаясь назад во времени, вы сможете найти Найю Найю. Это — один из ее секретов. Она не оставляет в жизни следа, но если вы отправитесь как бы на охоту по ту сторону, то сможете уловить легкий аромат ее шагов. Он поведет вас по улицам наших окаянных городов (это настоящий лабиринт, улицы перепутаны, и вам хочется проламывать стены и вышибать двери, за которыми ничего нет, и наконец вы придете — не по памяти, а по тайным знакам- посланиям, оставленным ею повсюду, — к самому ее дому.

[36]

Но будьте осторожны! Ибо и там вы ничего не найдете. Это все обман зрения, целая сеть ловушек. А вы еще по эту сторону, вы находитесь там же, где ловушки, поэтому ваши глаза и не видят того, что должны были бы увидеть. Они тоже обманывают вас, то и дело меняясь.

Надо еще сказать, что в наше время каждый хочет представлять из себя что-то. Это полная противоположность знанию Найи Найи. Представляя из себя что-то, вы превращаетесь в ледяную глыбу. Лежите себе неподвижно на обочине вашей дороги и никому не нужны. Если вы представляете из себя что-то, если ваше имя неизменно — значит, вы утратили собственное лицо, значит, вы тонете в ледяных ручейках среди плоских камешков. Если вы представляете из себя что-то, вас бьет дрожь, вам нехорошо. Это еще хуже, чем оказаться в полдень на перекрестке, где все машины так и норовят отдавить вам ноги. И все же люди непременно, во что бы то ни стало хотят представлять из себя что-то. Мы строим жизнь, говорят они, мы перестраиваем жизнь, надо наконец что-то сделать с нашей жизнью. Если вы представляете из себя что-то, значит, вы оставляете следы, значит, небо и вода не могут сомкнуться за вами, и остаются шрамы, трещины, саднящие, словно ожоги. Белое становится грязно-серым, а ночи белы как мел.

Найя Найя не представляет из себя ничего.

И еще, в наше время люди стремятся познавать. Познавать — это совсем не то, что знать, это достигается опытом, но ведь опыта не существует. И люди лишь попусту теряют силы, без конца ударяясь об острые углы стен, или вода омывает их кожу, а ветер сушит ее. Есть один лишь опыт — земной.

Найя Найя умеет говорить, но для нее это как игра, и она не воздвигает памятников. Она меняет свое имя, меняет лицо. Сегодня она здесь, а завтра ее нет, и никто тогда не может ее найти. Вот потому-то она и большая, и совсем маленькая в одно и то же время. Если вы представляете из себя что-то — а я вам этого не желаю, — то вы всегда одного роста. Но трудно говорить о Найе Найе с самого начала — ведь у нее нет ни начала, ни конца.

[37]

Есть такая страна, где не разговаривают. Странная страна, удивительная, она совсем близко, рядом с другими странами, с теми, где разговаривают. Одна Найя Найя знает о ней, эта страна — тоже ее секрет. Чтобы попасть туда вдруг, внезапно, как это делает она (страна ведь вообще такое место, куда попадаешь вот так вдруг, наобум, будто ныряя в воду), надо пересечь страны, где разговаривают. Пересечь все шумные города, все улицы, где болтают без умолку, — над ними так и светятся огромные красные буквы, а слова трепещут в репродукторах и эхом отдаются в желудке. Надо пройти через эти страны. Их не забудешь, ведь на самом деле ничто не забывается. Нет, все проще, все так близко — их просто пересекаешь.

Идешь себе по улице среди множества шумов, которые больно отзываются в голове, — шум машин, гул репродукторов, гомон разговоров. И мало-помалу начинаешь слышать, как эти шумы бьются друг о друга и друг друга уничтожают.

А Найя Найя ничего не говорит. Идет безмолвная среди разбушевавшихся шумов. Длинные фразы, цепи из множества слов ползут вокруг нее, то медленно, то быстрее, трудно объяснить, каким образом, ну, словно змеи. Ползут со всеми своими прилагательными, глаголами, с массой предлогов. Одни слова пустые изнутри, другие — с отверстиями, третьи — с колючками, словно незрелые каштаны. Надо их приручить, чтобы не подползали близко. Найя Найя это умеет: она ведь и сама словно змейка — прохладная и проходит насквозь.

И вот наконец ты их пересек и оказался по ту сторону — там хорошо, правда, очень хорошо. Не слышно больше шума, слова спрятались, осталось лишь безмолвие. Ты даже не пред- [38] тавляешь себе, что это такое. Словно густой снег покрыл мостовые и тротуары, лег на крыши домов, запорошил ветровые стекла машин. Этот густой и невидимый снег все заглушает. Страна, где не разговаривают, находится внутри обычных стран, тех, где разговаривают; не надо терять времени, чтобы доехать до Харрара или Уайлда, все здесь и сей- ас, и как же это хорошо, как хорошо!

Не так, как в какой-нибудь стране, где говорят на не- знакомом языке, нет, ведь, знаком тебе язык или нет, слова все равно делают больно. Такие уж они — все время норовят вцепиться тебе в ноги или вонзиться в живот. Здесь все иначе. Высокие стены безмолвны. Слова не мигают на крышах зданий, у улиц нет ни имен, ни номеров. Найя Найя довольна, идет себе по проспекту, обсаженному деревьями, и улыбается. Люди проходят рядом с ней, даже задевают ее то рукой, то плечом, но не слышно ни слова. Губы у всех сом- нуты.

В этой стране люди молчат, но не потому, что не умеют говорить. Напротив, они разговаривают друг с другом куда лучше, чем словами. Они словно муравьи, что снуют по стволу дерева, встречаются то и дело и переговариваются, только вот ничего не слышно. Они говорят телом, глазами, руками.

И стены тоже разговаривают — потому что они стены, машины, поезда, самолеты — все умеют говорить. Без слов — это гораздо быстрее, никто не боится не успеть, и все друг друга понимают. Люди говорят что-то ласковое — глазами, и Найя Найя им отвечает. Они читают стихи, молча напевают себе под нос песенки — движением рук, ног, бедер. В этой стране не ходят — здесь танцуют. И для этого не нужна музыка. Слушаешь, как поет твое тело, слушаешь пение крови в висках и ровный шум воздуха в легких — и таннцуешь.

Трудно объяснить, как не разговаривают в этой стране, осообенно когда приходится объяснять вот так, словами. Здесь тихо-тихо, от тишины даже звенят барабанные перепонки, во рту пересыхает. Одна только Найя Найя может дойти до конца. Мы тоже пытаемся, но никто из нас не умеет долго хранить молчание. Мы всегда где-то недалеко от входа в эту страну, здесь еще остаются какие-то слова, написанные на стенах домов, какие-то обрывки фраз сползают с губ маленькими змейками.

А Найя Найя уходит в глубь страны, туда, где все бело мягко, будто густой туман лег на землю, будто море вышло [39] из берегов и вода покрыла все: улицы, дома, площади. Здесь не холодно. Тихо, спокойно, все словно дремлет. Здесь, конечно, нечего больше ждать — ведь ждут там, где есть речь. Голова свободна и невесома, слова выветрились — вылетели наружу, а легкий ветерок подхватил их и унес.

Идти легко. Найя Найя встречает на своем пути много людей, мужчин и женщин. Все они красивы, даже те, что безобразны, — так выразительны их глаза, в которых надо научиться читать. Все, что хотят вам сказать люди в этой стране, они говорят глазами. Вот приближается к тебе лицо, смотришь в глаза и сразу читаешь в них. Ведь эти люди — совсем не такие, как люди в странах, где разговаривают. Они никогда не хотят чего бы то ни было слишком сильно, их желания — невесомые и быстрые и все время меняются, как легчайшие ароматы в воздухе. Вот, например, идет навстречу женщина, идет быстрой и упругой походкой, ты видишь перед собой два больших зеленых глаза с черными точками зрачков и понимаешь, что ей весело, что идет она без всякой цели, просто так, и хочет сказать то ли

куда это я иду? то ли я люблю листья на деревьях

и какая, собственно, разница, говорит она одно или другое?

Найя Найя неустанно всматривается в глаза. Глядит в них без опаски, потому что здесь глаза никогда не прячутся за пеленой ненависти или за темными очками. Здесь не знают, что такое дурной глаз. Глаза не туманят ревность, презрение или равнодушие, как в странах, где люди говорят. А главное — надо все время всматриваться, чтобы читать, чтобы знать, и потому, когда идешь по этой стране, сердце бьется чаще, и голова кружится, словно ты чуточку пьян, и шагаешь быстрее, и вокруг тебя словно пляшут крошечные искорки, бросая отсветы на капоты машин, на углы стен, на крыши. Все так странно, быстро, словно на невидимых крыльях.

Да, странно, ведь в конечном счете здесь говорят больше слов, чем в других странах. Здесь все происходит куда быстрее. По эту сторону слова медлительны, малоповоротливы и тяжеловесны. Нужно время, чтобы их произнести, еще больше — чтобы написать, а потом — время, чтобы понять их, и вот слова ползут, еле поворачиваются, давят и делают больно. Недобрые они. А в стране, куда уходит Найя Найя, слова просто не успевают родиться. Мысли молнией проно- [40] сятся в глазах, вспыхивают на стенах домов, в кронах деревьев. Словно стремительные, гибкие, невидимые зверьки кидаются на лету то влево, то вправо.

Видишь только знаки, быстрые-быстрые, недолговечные, а сам идешь еще быстрее. И вот ты уже по ту сторону сказанного, бежишь с быстротой молнии.

Здесь ты чиркаешь спичкой, прежде чем человек достанет сигарету, протягиваешь руку девушке и тут же отворачиваешься, переходишь на другую сторону улицы, чтобы показать на что-то вдали, например на шестилистную пальму, улыбаешься до того, как улыбнулись тебе, — нет, невозможно рассказать обо всем, что ты можешь делать в стране, где не разговаривают.

Здесь нет пустоты, нет настоящей тишины, безмолвия. Просто исчезли слова, которые застревают в горле, мешают дышать. Каждый говорит телом, и это тоже речь. И понимать-то, в сущности, нечего, стало быть, ты свободен. А когда люди проходят мимо, когда Найя Найя оказывается на другом конце проспекта, ничто уже не связывает ее с ними, не остается ни следа, ни воспоминания, ничего. Знаки возникают и исчезают, у них нет ни когтей, ни корней, их век — мгновение.

Это как музыка. Быстрая, такая быстрая, что ее не слышно, но она есть. Она прекраснее, чем звон гитары или пение флейты, легкая, едва ощутимая, она раздается в твоей голове. И у каждого предмета своя музыка, проходишь мимо, а она звучит. Найя Найя минует дерево и слышит музыку дерева. Потом она слышит музыку фонтана. И у автомобилей есть музыка, и у самолетов, прочеркивающих ровный след в белом небе, эта музыка в тебе, по ту сторону слуха. Так хорошо видеть по ту сторону зрения, слышать по ту сторону слуха. Будто выскочил из собственной кожи и идешь рядом со своим телом, чуть впереди.

[41]

В стране, где не разговаривают, никто не назначает встреч, все встречи случайны. Время не имеет значения, никто не поглядывает на стрелки часов на башнях. У улиц нет начала, здесь ты или там — все равно. У людей нет имен, то есть, я хочу сказать, нет собственных имен. Но иногда, встречаясь, они называют друг другу свои имена, сами того не сознавая. Найя Найя раз десять встречает одного и того же механика, потом не видит его больше. Быстро идет между машинами, перебегает с одного тротуара на другой, то на солнечную сторону, то на теневую. В этой стране она никуда не спешит. Но и не стоит на месте, шагает так быстро, как только может, идет, глядя прямо перед собой, а временами взгляд ее скользит по сторонам. Здесь она никогда не остается одна. Столько людей шагают с ней рядом! Вот она видит Руки, Ноги, потом — Галстук, Синюю Сумочку, Лиловую Юбку, Трость. Люди проходят и, конечно же, ничего не говорят, бросают быстрый взгляд и словно посылают невидимую волну. Волны катятся со всех сторон, встречаются, обгоняют друг друга, разбегаются над людьми, над городом. Так много волн, что нет никакой нужды разговаривать. Просто принимаешь их с помощью своей волны, которая непрестанно рождается вокруг твоего тела. Наверное, поэтому здесь так жарко. Все движется, движется, движется. Есть сильные волны, они расходятся дальше, чем другие. Есть почти неощутимые — от окурка на мостовой или пустой бутылки. Но все они прекрасны и совсем не похожи на слова, что пугают или даже убивают.

Настоящее в этой стране прекрасно. Оно мерцает, искрится, словно тысячи слюдяных окошек или маленьких зеркалец отражают свет. Здесь такие яркие цвета, высокие здания выкрашены в красный цвет, в голубой, в зеленый. Можно часами смотреть на красную стену и уноситься куда-то вдаль. Никто не подойдет сзади и не скажет тебе:

«Алле, оп-ля! Вперед, марш!» —

и ты можешь унестись очень далеко за эти стены, за эти окна, можешь забираться на башни, на любую высоту, парить в воздухе, словно бумажный змей, а потом не спеша спускаться, описывая круги.

Ты ничего больше не знаешь. Нет ни книг, ни газет, ни радио. Найя Найя легко все забыла и идет, окутанная белым туманом. Что такое дни, что такое время? У людей нет боль- [42] ше возраста, они стали такими, какими были до рождения, вновь стали самими собой и не думают ни о чем.

Ну да, ведь это шум рождает думы. Вот мысли — совсем другое дело. Образы проносятся быстро, как молнии, можно увидеть десятки тысяч картин за одну секунду. Но если попытаться задуматься — ничего не получится. А Найя Найя уже далеко, никто не может последовать за ней. Страна тянется все дальше по ту сторону болтливых стран, и каждое оставшееся слово обращается в камень. Ты можешь только пытаться бежать за ней от взгляда к взгляду (ведь все здесь имеет глаза), излучая волну, которая просто говорит:

Здравствуй! Здравствуй! Здравствуй!

И тогда, быть может, ты попадешь не совсем туда, не в ту страну, где не разговаривают, а в глуповатую страну, но это совсем рядом.

Я говорю: волны, потому что не нахожу более подходящего слова. На самом деле это, скорее, легкие толчки, колебания, исходящие от тел и предметов и заполняющие воздух. На самом деле ты будто путешествуешь внутри всего, без конца, потому-то слова и не успевают родиться в той стране. Найя Найя об этом знает и быстро проскальзывает между предметами. Она держится поближе к деревьям — от них меньше толчков — и шагает по набережной вдоль моря. Море тоже не разговаривает, никогда не скажет ничего разумного. В книгах, которые вы читали в былые времена, море часто говорило разумные вещи. Здесь море гладкое, сине-черное, вас так и тянет дойти по нему до горизонта. А Найя Найя говорит тем же языком, что и море, говорит что-то сине-черное с волнами и барашками, которые медленно катятся друг за другом.

Все это в ее глазах, в глубине двух черных колодцев. Если бы кто-нибудь из нас — Аллигатор Баркс, Джин Шипучка, Сурсум Корда, Леон, Луиза, Ямаха, да кто угодно — обладал глазами Найи Найи, он увидел бы удивительные вещи. Одна только Найя Найя умеет гасить глазами шумы слов. Ее глазами один из нас увидел бы ломаную линию черных горных вершин над городом, потом и сам город с ослепительно яркими домами и небоскребами, длинные улицы, пересекающиеся под прямым углом, парки, где растут рядом пальмы и кедры, проспекты, по которым мчатся черные, блестящие автомобили и, наконец, морские волны. То есть он увидел [43] бы все это, именно все это, а не слова, которыми это называют. Страна, где не разговаривают, расположена внутри стран, где разговаривают, отделенная от них как бы тонкой пленкой, но нужно обладать глазами Найи Найи, чтобы туда войти.

Найя Найя знает секреты. Это не ключи, которыми отпирают двери, все куда проще, весь секрет в ней самой, в ее теле, в ее глазах. Она ничего не скажет, не разомкнутся ее сжатые губы. Она просто идет, а мы — мы бежим за ней, задыхаясь, пыхтя, как тюлени, и вот так она показывает нам дорогу в свою страну. Найя Найя не оборачивается, даже не знает, следуем ли мы за ней. Идет своей легкой, упругой походкой, размеренным шагом, огибает клумбу с цветами, перепрыгивает через металлическую ограду на краю тротуара, переходит улицу на зеленый свет, бежит между машинами, заходит в кафе, полное оранжевых огней, и выходит через заднюю дверь, пробежав через кухню, минует еще три улицы, входит в магазин и выходит через ту же дверь. Пожелай она сбить нас со следа, ей бы не пришлось идти по-другому. Дело в том, что каждый из нас еще несет с собой пару-тройку слов, причастие, деепричастие, обстоятельство образа действия, что-то из Боссюэ или из Малапарте — и это навевает на нее тоску.

Если хочешь попасть в молчаливую страну, надо все оставить позади. Голова должна быть пустой, тело тоже. А у тебя еще остались слова — в костном мозгу, меж ребер, в позвоночнике. Они как маленькие цепкие зверьки. Надо изгнать их как можно скорее, иначе Найя Найя уйдет еще дальше в глубь своей немой страны и ты навсегда потеряешь ее след.

Представьте себе безмолвные изваяния. Белые стройные башни, устремленные ввысь, залитые послеполуденным солнцем, солнцем пяти часов вечера, неподвижно возвышаются на асфальтовых площадках, а у подножия выстроились в ряд крошечные автомобили; вы пристально всматриваетесь в эти изваяния и ничего не слышите. Они рассекают синее небо, десять или двенадцать неподвижных башен, высокие, похожие на статуи. Здесь — центр страны, в которой не разговаривают. Здесь создается самое непроницаемое молчание. Найя Найя быстро идет в сторону башен. Она хорошо знает дорогу — путь лежит сюда. Ей еще встречаются люди, [44] и она молча погружает взгляд своих темных глаз в их зрачки, обмениваясь с ними мельчайшими колебаниями; вокруг нее вспыхивают искры, быстрые отсветы, язычки пламени, здесь все происходит так стремительно, словно никогда не было на свете речи.

В небе парят птицы, они тоже летят в сторону белых башен. Все направляются сюда или отсюда возвращаются, и это естественно — ведь здесь самое безмолвное место в мире. Теперь Найя Найя идет босиком по газону, по густой траве. Чем ближе башни, тем она меньше. Здесь дует сильный ветер, вокруг нет домов, которые бы ему мешали. Башни высотой с километр, белые-белые и поблескивают тысячами черных окон. В центральной башне живет тот, кто царствует в стране, где не разговаривают, — старик, похожий на каменное изваяние. Он живет совсем один на верхушке своей башни. К нему и день и ночь спешат все волны, все толчки, все колебания. Он принимает их, ощущает своим каменным лицом и никогда ничего не думает. В других башнях живут мужчины и женщины, которые приходят и уходят; им хочется быть поближе к старику, потому что они по-настоящему умеют молчать. А Найя Найя ни разу не поднималась ни в одну башню. Она ведь приходит из другой страны и потому не решается. Но она идет к центру асфальтовой площадки, туда, где стоят бетонные скамьи, и садится. Ее видно издали — крошечную черную точку у подножия белых утесов, рядом с которыми все становится маленьким.

Здесь ничто никогда не производит шума. Даже огромные реактивные самолеты, которые парят вокруг белых башен, словно лыжники на снежном склоне.

Здесь все свертывается, смыкается, прячется одно в другое.

На асфальтовой площадке стоят широченные автобусы и ждут. Несколько деревьев растут на красноватой земле, листьев на них мало. Они неподвижны, и ветер не играет их ветками. Здесь так бело, так одиноко, что кажется, будто это длится века. Найя Найя сидит на скамье, не шевелясь. Она смотрит на окна центральной башни, где живет старик с каменным лицом.

Интересно в сердце безмолвной страны то, что все здесь словно было когда-то засыпано песком, а потом много-много раз замораживалось и раскалялось и в конце концов стало похоже на обсидиан. Но есть в этом и что-то от свежего воздуха и прозрачной воды — чистое-чистое.

[45]

Зайдя так далеко в эту тихую страну, знаешь, что больше никогда ни о чем не задумаешься. Найя Найя задумываться не любит. Она любит движение, любит говорить телом, читать в глазах людей, путешествовать по странам, где есть полны и легкие колебания воздуха. Она любит уходить туда, где не разговаривают, но проходит несколько часов — и она возвращается туда, где люди говорят. Такая уж она.

Здесь сердце странной страны, самое сердце. Слышно только биение крови в висках да тихое шипение воздуха в легких. Безмолвная страна — это и ты сам, здесь ты можешь забраться в свое нутро и жить там, затаившись. Ты здесь один и в то же время не один. Но нет этой страны без Найи Найи, она сама ее создала, сама придумала. И все страны, где разговаривают, где множество шумов борются друг с другом, вдруг исчезают, стоит ей покинуть их. Мир смещается чуть-чуть, на несколько сантиметров — и мы вместе с ней пересекаем границу. Как же хорошо путешествовать с Найей Найей, век бы не останавливались, так бы и бродили всю жизнь по странной стране, где не разговаривают.

Нет, шумы в этой стране не умирают. Просто не показываются, вот и все. Мужчины и женщины здесь носят сандалии на каучуковой подошве, машины тихонько, бесшумно едут на резиновых шинах, радиоприемники и телевизоры молчат. Здесь есть только самые простые и понятные вещи — горы, каменные утесы, земля, трава, деревья, ветер. Кто-то стер слова, которыми были замараны стены, кто-то погасил неоновые буквы. Все часы стоят, и нет на них больше цифр, и только одинокие фонари горят — они просто светят. Здесь просторно и пусто, как в небесах, и кажется, будто кто-то долгие-долгие годы отмывал землю.

Найя Найя поднимается с бетонной скамьи и идет дальше. Идет по улицам и улыбается, и обитатели безмолвной страны улыбаются в ответ. Все они понятия не имеют, куда идут, и никто ни с кем не знаком. Здесь всматриваются в глаза друг другу, следят за руками, за ладонями, за бедрами, чтобы узнать, что делать дальше. Так собаки бегут своей дорогой среди каменных стен и никому не задают вопросов. Что такое вопросы? Их нет. Лишь там, вдали, по ту сторону гор, они вспыхивают, оставляя светящийся след. Лишь там они громыхают, подобно раскатам грома, и никогда не кончается эта гроза. А здесь ты под кровом, пусть свистит ветер, пусть льет дождь, пусть солнце всходит и снова заходит — [46] тебе ничто не страшно. Ты вдали от всего, словно на вершине холма. Вот приближаются люди, одни идут медленно, другие быстро. Жестикулируют. Поднимают руки, сжимают ладони поглаживают свои волосы. Но это ничего не значит. Ты плывешь, паришь, летишь. Слова погасли — и воздух стал легким, каким он был в начале третичной эры. Найя Найя, гибкая, как змейка, скользит в высокой траве, и не видно, как переступают ее ноги. Она совсем близко, скользит у самой грани нашего мира, всего в нескольких миллиметрах от наших толп. Это ее страна, сюда она уходит, когда ей хочется, здесь живет, когда слова и вопросы других стран наскучат ей.

Вам ее никогда не догнать. Она не хочет, чтобы ее настигли. Уходит в страну, где не разговаривают, и оставляет за собой пустоту в вашей стране.

И вам не найти слов, чтобы позвать ее. Слова, возгласы, призывы — все осталось по эту сторону. Они разбиваются, как мошки о стекло, о холодную прозрачную стену, отделяющую шум от безмолвия. Вам хочется кричать, хочется писать большими красными буквами на наших замаранных стенах:

Найя Найя, где ты?

Но все впустую, их увидят только наши глаза, а она даже не заметит их, там, в своем безмолвном городе, среди бессловесных людей, в самом сердце бесшумной страны.

[47]

Найя Найя может растворяться в дыму сигарет. Она делает это, если ей хочется, просто так, где угодно, когда угодно. Сидя за столиком в большом Кафе недалеко от моря, она достает белый цилиндрик из бело-синей пачки. Зажимает губами фильтр и трет узкий кусочек дерева о коричневый бок спичечного коробка. Вспыхивает пламя. И уже в этот миг Найя Найя начинает растворяться. Она делает все медленно-медленно, словно скованная сном. Подносит язычок пламени к кончику сигареты и затягивается. Дым наполняет ее легкие. Она не торопясь, осторожно вдыхает его. И вот, пока облачко дыма клубится у ее губ, Найя Найя растворяется.

Есть сигареты, в дыму которых легче всего раствориться. Длинные, с фильтром. Вдыхаешь теплый дым, он клубится у тебя внутри и, выходя наружу, уносит слова, скопившиеся в горле. Легкое, прохладное облачко вырывается изо рта.

Оно поднимается к потолку, к свету ламп. И тогда тело Найи Найи тоже становится легким, медленно, лениво всплывает вверх, парит над столиком, покачивается то вправо, то влево, следуя легчайшим колебаниям воздуха. Приятно парить, словно ты привязан к дирижаблю. Все выше, выше, вот тебя уже не видно... Найя Найя уплывает к свету. Плавно покачиваясь, она поднимается туда, где светятся восьмерки и нули неоновых ламп. Вот так она исчезает, просто вдохнув дым от цилиндрика, сделанного из бумаги и табака.

Найя Найя теряет вес, теряет очертания, превращается в голубовато-серое облачко, клубящееся у губ молодой женщины, которая сидит одна за столиком Кафе. Она медленно всплывает в густом воздухе, насыщенном звуками музыки, льющейся из синего музыкального автомата, который [48] играет "I need you", в исполнении группы «Америка». Вот она растекается все шире и шире, рассеивается, вытягивается так, что не видно уже ни начала, ни конца, все ее тело растворяется. У нее нет больше ни лица, ни рук, ничего. Видна только масса голубовато-серых волос, они парят, словно плавают в толще воды. Как хорошо под потолком! Под большим, ровным, зеленоватым потолком, к которому подвешены нули и восьмерки. Они светят слабым светом и время от времени мигают: неоновые трубки старые. Найя Найя распласталась под потолком, туман клубится вширь. Он скапливается под лампами, сгущается, рассеивается, а внизу по-прежнему сидит незнакомая женщина и курит сигарету. Найя Найя стала совсем невесомая, медленно распускаются несколько оставшихся узелков на ее теле, и вот она тихонько проскальзывает к открытой двери.

Найя Найя живет высоко в серых облаках. Она — пылинка, частица пепла, затерянная среди серых струй и голубоватых волн. Она может вечно парить в вышине. Спрячется в клубах сизого тумана, и никто больше ее не увидит. А она глядит с высоты на все, что осталось внизу, но не так, как глядят люди и животные, а множеством глаз, которые объемлют все вокруг.

Живя в клубах сигаретного дыма, видишь только приятное. Не натыкаешься на пронзительные цвета, что режут глаз, на все эти синие, черные, оранжевые, ярко-зеленые пятна. Видишь лишь жемчужно-серые холмы, легкие, невесомые, как облака, и все вокруг медленное, неспешное. Ты больше не испытываешь ни жажды, ни голода, тебе ничего не страшно. Распластавшись на потолке, плывешь в тончайшей сизой пыльце, покачиваясь словно на невидимых волнах. Можно уплыть далеко и надолго. Люди, оставшиеся внизу, ищут тебя, зовут, но ты их не слышишь, паришь себе между небом и землей, тихонько скользишь к двери Кафе, увлекаемый легким ветерком. Теперь ты видишь все не так, как прежде, все стало маленьким и словно приблизилось. Каждый раз, когда женщина за круглым столиком, где стоит пустой стакан на картонной тарелочке, выдыхает облачко дыма, ты там, наверху, растешь. С последними затяжками скапливается столько дыма, что вокруг тебя образуется целая Сахара. Бескрайняя голубовато-серая пустыня то вздымается, то опускается, как морской прилив, сменяют друг друга окутанные туманом долины и мягкие холмы. Век бы жить в этих краях. Век бы вдыхать невесомый дым и становиться [49] легким-легким и словно обрастать пухом. Сквозь дымовую завесу ты видишь снующих внизу людей. Их думы тяжелы, им не воспарить к потолку. Из музыкального автомата льется музыка, теперь он играет "Coast of Maine" в исполнении Хола Лоуна Пайна. Музыка долетает до Найи Найи вместе с клубами дыма, тихая и воздушная, как ветерок, что гуляет по Голубиному Дому.

Найя Найя парит под потолком. Ее почти не видно — крошечную точку среди струек дыма. Ей не нужны больше ни ноги, ни руки. Волны сами несут ее, она и не знает куда. Вот ее подхватывает течением и увлекает к открытой двери. Дым не теплый, не холодный, у него вообще нет температуры. Найе Найе хочется взмыть к настоящим облакам, что плывут над городом. Но с дымом от сигареты так далеко не улетишь. Бумажная трубочка с табаком догорает, молодая женщина за столиком делает последнюю затяжку, обжигающую губы у самого фильтра, и Найе Найе становится немного грустно: она знает, что сейчас все кончится. Она еще парит меж неоновых нулей и восьмерок, тает, истончается, рассеивается, исчезает. Молодая женщина гасит окурок в пепельнице, постукивает по фильтру, чтобы потушить последние искры. Воздух в Кафе уже не такой легкий и прозрачный. И люди внизу начинают расти. Ах, как жаль, что надо спускаться, сейчас она рухнет с потолка туда, вниз, к столику и пепельнице с потухшим окурком. Ах, как жаль, такие чудесные вещи не должны кончаться! Такие чудесные вещи, как сизый дым, жемчужно-серая пустыня с мягкими холмами, где так приятно покачиваться на волнах — пускай бы это длилось дни, месяцы, годы.

А люди в Кафе сидят как ни в чем не бывало. Они так хорошо умеют делать вид, будто ничего не происходит. Нет, они не лгут, просто они не знают. Курят свои сигары и сигареты, жуя, болтая, царапая пером на почтовой открытке. Они не умеют растворяться, им не хочется парить под потолком, вытягиваться и теряться в сизой пустыне. Им даже не хочется взмыть к облакам, нет, это их вовсе не интересует. Может быть, им хорошо и здесь?

[50]

Найе Найе очень идет ее имя. Правда, похоже на змейку? Гибкая и прохладная, легко скользит она среди камней, среди травы, среди людей, длинная и тонкая, без малейшего усилия огибает все препятствия, так быстро и бесшумно, что порой кажется — она еще здесь, а на самом деле она уже там. Идти за ней нелегко. Я знаю, почему она так быстро ходит: потому что не думает. Когда думаешь, то ноги заплетаются, травы и лианы цепляются за них, мешая идти. А Найя Найя не думает, и земля простирается перед ней бескрайней пустыней, залитой светом, где ветер гоняет тысячи и тысячи песчинок, или гладкой, черной асфальтовой площадкой, без малейших неровностей.

И всюду, где бы она ни прошла, все освещается. Она рассыпает вокруг себя маленькие светящиеся шарики, и они разлетаются во все стороны. Может быть, это из-за нее у нас на улицах так много света. Может быть, она сама зажигает по вечерам фонари, звезды и фары машин. Она идет быстро, очень быстро и никуда не спешит.

Когда Найя Найя идет по улицам города, она на самом деле не здесь. Она путешествует по своей собственной стране, стране змеек и ящериц.

Змейки всегда так — думаешь, что они здесь, а они совсем в другом месте. Найя Найя идет вперед, скользя, исчезает за дверьми и выходит через потайные ходы. В ее стране множество норок и других укромных мест, и из каждого есть по меньшей мере два выхода. Она проскальзывает сквозь кирпичные стены, словно они сделаны из воды или из песка. Найя Найя ни от кого не прячется, просто она так ходит. Чтобы следовать за ней, чтобы знать, где она, надо быть похожим на нее и зваться, к примеру, Водяной Мокасин. [51] Змейка нигде не оставляет следов и никогда не проходит дважды по одному и тому же месту. Змейка ползет через пустыню — это и есть ее страна, — скручивая свое тело в кольца и чуть приподняв головку. Тело змейки одето в панцирь, поэтому оно такое прохладное на ощупь. Она вся покрыта стальным панцирем, вся, даже глаза.

Там, где прошла Найя Найя, все озаряется светом и очищается. Она, как ветерок, разгоняет перед собой дым и туман. Город пустеет на ее пути, пустеют улицы. Но это и хорошо. Есть ведь страна, где люди не разговаривают, а здесь — страна, где нет препятствий.

Время от времени Найя Найя встречает кого-нибудь из нас, людей. То Сурсума Корду, то старого Аллигатора Баркса. Или Луизу, Леона, Уинстона, Теклаве. Она хорошо знает их всех, они хотели бы путешествовать вместе с ней. Остановились, улыбаются друг другу, произносят несколько слов.

Как дела?

Да так...

Куда идешь?

Туда...

Да, идти за Найей Найей нелегко. Она шагает быстро, переходит улицы, не глядя, бежит между двумя машинами, которые тормозят с отчаянным скрежетом. К тому же никогда не знаешь, куда она идет. Куда-нибудь, куда глаза глядят, просто идет, чтобы идти, вот и все. Идет широкими, упругими шагами. На ней черные джинсы и теннисные туфли. Сумочки она не носит. Говорит, что сумочка ей мешает, да и вообще ей ничего не нужно.

Она не любит разговаривать на ходу, это мешает ей широко шагать. А у Аллигатора ноги короткие, к тому же он старый, ему трудно поспевать за ней, он уже совсем запыхался.

Много куришь, вот что.

А ты разве не куришь?

Я — другое дело.

Ах так!

Да, я уверена, что ты куришь слишком много.

Она говорит так тихо, что Аллигатор Барксне всегда разбирает слова. Но он робок и не решается переспросить: «Как?» — чтобы она повторила.

Он идет за нею добрых четверть часа. Ему бы хотелось идти так весь день. Но вот настает минута, когда они оста- [52] навливаются на углу, и здесь их пути расходятся. Найя Найя говорит:

— Ну, пока, мне туда.

Аллигатору Барксу немного грустно, но он понимает: дальше она должна идти одна. Ведь если Найя Найя идет вот так, быстро, изгибаясь всем своим прохладным телом, значит, хочет отправиться в путешествие.

И уже в следующее мгновение Найя Найя растворяется в ходьбе. Это ее фокус, она сама его придумала для себя одной. Идешь, идешь, а потом растворяешься в ходьбе. Все, что скопилось у тебя в голове (ведь в голове всегда что-нибудь есть), плавно перетекает в тело, особенно в руки и в ноги. Все так удивительно уравновешивается, и ты просто идешь, словно перепрыгиваешь из одной бороздки на тротуаре в другую. Просто перепрыгиваешь и не глядишь больше ни на проходящих людей, ни на пробегающих собак, ни на автомобили, ни на грубые слова, написанные на стенах. Ты все это видишь, но ни на что не глядишь. Люди, собаки, автомобили, слова проплывают мимо, не мешая тебе. Главное теперь — ноги. Левая, правая, левая, правая, ставишь одну за другой на землю, а земля мягкая, пружинит, чуть колышется под твоими шагами. Это тоже занятная штука. Очень помогает идти: словно плывешь на лодке по морю, быстро- быстро, с волны на волну. Найя Найя не боится упасть. Она не заботится больше ни о времени, ни о направлении. Идет, как танцует, и ничего больше нет для нее на свете. Идет по своей пустыне, и ничто в городе не стоит на месте. Небоскребы и маленькие домики, башни, гаражи и замки идут вслед за Найей Найей. Они колышутся на своих фундаментах, выпрямляются, сжимаются, словно тесто. И машины плавно покачиваются на резиновых колесах. В самом деле, все стало так несерьезно!

Найя Найя подходит к морю и сама становится похожа на море: все ее тело волнуется. Расставляет небоскребы на глади залива: ей кажется, что здесь они выглядят куда лучше. Небоскребы покачиваются, дрейфуя, словно белые прямоугольные пробки на воде.

Занятно, но немного утомительно. Найя Найя идет на пляж и присаживается на гальку. Смотрит на раскинувшееся перед ней море, на дрейфующие небоскребы. Есть среди них один повыше других, Кастельмар-отель, так он называется. У него белые башенки, похожие на минареты, и широкие мраморные лестницы. Он покачивается, словно огромный [53] пароход, и волны разбиваются о его борта; он медленно плывет среди других зданий, и позади взвихряется бурун. Знаете, как легко унестись вдаль, глядя на море? Это каждый умеет: пристально глядишь в одну точку на воде и видишь стремительное течение. Уносишься в море, погружаешься в воду и уже не знаешь, где ты.

Найя Найя так не делает. Она внимательно смотрит на каждую волну, прокатившуюся от самого горизонта, и плывет, как идет. Вверх-вниз, снова вверх и снова вниз. В воде так хорошо двигаться.

А потом она идет отдохнуть в одну из комнат в Кастельмаре. Вытягивается на мягкой кровати под прохладной небесно-голубой простыней. Над головой она видит маленькое квадратное окошко: ее комната расположена на самом верху одной из башенок. Корабль-небоскреб тяжелый, он то погружается в воду на несколько метров, то высоко поднимается на волне, и тогда чувствуешь, как кровь стучит в висках.

Как хорошо путешествовать на одном месте! Проходят часы и часы, а в окошке — все тот же вид: полукружие залива и каменистый пляж. Наверное, небоскреб стоит на якоре и никуда не может уплыть.

Одна Найя Найя это умеет, никому больше не под силу расставить небоскребы на глади моря, в полукружии залива. А когда ей это надоест, она поставит их на место, и на синей воде не останется ни следа, ни даже клочка пены...

Некоторые люди недолюбливают Найю Найю: думают — она в игрушки играет. Но мы, Аллигатор Баркс & Со, — мы-то знаем, что это не совсем игра. Она на самом деле хочет исчезнуть, раствориться, вот и все. Потому-то мы все считаемся с ее желаниями.

Она всегда уносится куда-то, растворяется во всем, что бы ни делала. И не может долго оставаться в неподвижности. Вот и когда она плывет, тоже растворяется. Плавные движения кроля поглощают ее целиком. Ну, как если бы она сидела на скале у моря и смотрела на себя плывущую. Но это вовсе не значит, что она собой любуется или не интересуется ничем, кроме себя. Просто она старается делать все как можно лучше.

Удивительное это зрелище, когда она выходит из моря, проплыв кролем вдоль всего пляжа. Ее тело словно отполировано водой, холодной водой, которую она рассекала головой и руками, одновременно быстро-быстро перебирая ногами, так долго, что теперь ей трудно сразу вернуться на [54] сушу. Она сейчас похожа на нерпу, тем более что на ней закрытый черный, блестящий купальник.

Аллигатор Баркс— он терпеть не может холодной воды и совсем плохо плавает — выдавливает из себя несколько слов:

Ты не замерзла?

Хорошо плывешь, далеко пойдешь.

Найя Найя слушает вполуха. Она глубоко дышит, встряхивая длинными черными волосами.

Да... да.

И одевается, не успев даже как следует обсохнуть. Аллигатор Баркспротягиваем ей сигареты. Она качает головой.

Аллигатор Барксзакуривает сам и передает пачку остальным. Веет теплый ветерок, солнце не спеша садится в море. Мы сидим кружком вокруг Найи Найи, которая, склонив голову набок, расчесывает свои длинные волосы. Ее голубая рубашка вся намокла.

Жили-были однажды... — начинает Найя Найя.

Мы все обожаем слушать сказки. Любим их больше всего

на свете. Какие-то дурацкие сказки, несерьезные, нелепые, без начала и конца — их рассказывает нам Найя Найя иногда, когда она в настроении после хорошего путешествия. Она никогда не рассказывает ни грустных сказок, ни поучительных, ни сказок с плохим концом. Просто плетет небылицы, не задумываясь, то и дело забывая, на чем остановилась.

Сегодня она рассказывает про морского жучка; у него было двенадцать детишек, и он хотел узнать, что такое соляные копи. Мы курим и слушаем сказку. Сурсум Корда (он у нас ученый, пишет диссертацию на какую-то там мудреную тему) все время задает вопросы, а мы на него шикаем. Больше всех любят сказки Аллигатор Баркси Луиза. Ну вот, и когда морской жучок и его двенадцать детишек выбрались на берег и увидели соль, горы ослепительной соли и огромные бульдозеры, которые сгребали ее гигантскими лопатами, они даже немного испугались. «Зачем им это?» — спросили детишки. «Дело в том, — сказал морской жучок-папа, — что люди не живут, как мы, в воде, а в их воздухе нет соли». Когда Найя Найя рассказывает сказку, она тоже растворяется. Говорит, говорит, каким-то странным, ломким голосом, псе тише и тише, а голос все ниже и ниже, и нам приходится пододвигаться к ней, чтобы расслышать. Да еще эти автомобили на шоссе над пляжем все время гудят, ревут, скрипят [55] тормозами. Ну вот, морской жучок и его двенадцать детишек добрались до кучи соли ползком, чтобы их не заметили. Морские жучки никогда не видели людей и понятия не имели, как они выглядят. Правда, однажды один морской жучок попался в сеть. Рыбаки, брезгливо скривившись, выбросили его обратно в море. С тех пор тот морской жучок заважничал. «Эти люди, — говорил он, — просто трусы, любого пустяка боятся. У них большие круглые головы, багровые лица и длинные плавники с кистями на концах». А между тем солнце было уже низко над горизонтом и поднимался туман. Все стало серо-розовым и подернулось дымкой. Найя Найя рассказывает свою сказку, не глядя на нас. Она смотрит поверх наших голов на заходящее солнце. У Аллигатора Баркса сжимается сердце: он чувствует, что Найя Найя вот-вот уплывет вместе с солнцем; лицо ее стало совсем белым, а черные волосы — пушистыми и серыми, как облака. Ну так вот, морской жучок подполз к самому большому экскаватору, и все его детишки — за ним. А в кабине сидел человек. У него и вправду была круглая голова, покрытая желтой каской, и ужасно смешные плавники. Его машина черпала соль огромным совком и ссыпала ее неподалеку. «А что же мы. будем делать, когда они вычерпают из моря всю соль?» — спросил один из детишек. «Придется ходить за ней туда, где они ее прячут», — отвечал морской жучок-папа. «А где они ее прячут?» — не унимались детишки. «Это мы скоро узнаем», — успокаивал их папа. Они ждали долго-долго — как мы здесь на пляже, — и вот наконец солнце коснулось краем воды — как сейчас — и по небу поплыли серые и розовые облака. Тогда человек в желтой каске выключил мотор и вышел из кабины. И пошел. Потом он достал мешочек, сделанный из прозрачного пластика, и насыпал в него несколько пригоршней соли. «Вот видите, — сказал морской жучок- папа, — он насыпал соли в свой мешок и сейчас понесет ее к себе домой, значит, надо пойти за ним — и мы узнаем, где люди прячут соль. Все очень просто». И морские жучки поползли вслед за человеком. Он шел по узкой дорожке, пролегавшей через соляные копи. К счастью, было уже совсем темно, и никто не замечал морских жучков. Наконец они вслед за человеком доползли до деревни, и человек открыл дверь низенького рыбачьего домика. Найя Найя рассказывает, неотрывно глядя на солнце, часть которого уже скрылась за горизонтом, и два оранжевых пятна пляшут в ее черных глазах. Аллигатор Барксопять закуривает: когда Найя Найя [56] рассказывает сказку, он всегда немного волнуется — а вдруг она не доскажет до конца? Но тем временем морской жучок и все его детишки заползли в домик человека в желтой каске. Вслед за ним они спустились по винтовой лестнице, которая вела в подвал. Внизу под домом был целый лабиринт, и человек нарисовал на стенах стрелки, чтобы не заблудиться. Наконец он вошел в большой зал — или пещеру — и опорожнил свой мешок на кучу соли. «Вот где они прячут соль, детки, — сказал морской жучок-папа. — Запомните это место. Когда они вычерпают всю соль из моря, мы придем за ней сюда». «А как же человек в желтой каске?» — испугались детишки. «Ничего, — сказал папа, — мы насыпем вместо соли белого песочка». Солнце уже почти закатилось. Темнота быстро сгущается над морем, над пляжем, камни совсем остыли. Тонкий силуэт Найи Найи тонет в голубоватой дымке, ее низкий голос упал до шепота. Нас постепенно окутывает сон. Луиза и Леон вытягиваются на холодной гальке и закрывают глаза. Аллигатор Баркссмотрит на море, на рыбачью шхуну, которая медленно движется вдоль берега под глухой стук мотора. Ну вот, а морские жучки вернулись в соляные копи, было уже совсем темно, и они еле-еле нашли дорогу к морю. Чтобы не растерять своих детишек, морской жучок-папа все время свистел. Долго ползли они среди соляных гор. А потом с самого утра сбрасывали в море соль, которую люди вычерпали. «Мы должны приходить сюда по очереди, — решили они, — все, даже рыба-луна, самая ленивая из рыб. Надо же вернуть соль в море». И с тех пор люди в желтых касках ломают себе голову: почему каждый день они черпают соль из моря, а каждую ночь соляные горы становятся ниже? Наверное, это птицы воруют соль, думают они. И ничего не могут поделать — запасы соли в их подвалах и пещерах тают день ото дня. А иногда у их супа бывает странный привкус, и на зубах хрустит песок... Сказка и впрямь не досказана, а голос Найи Найи все слабеет, легкий ветерок и плеск волн заглушают его. Ну вот, теперь и мы растворяемся, засыпая.

[57]

Я понял наконец:

я просто слышу песню, просто вижу цветок,

о, лишь бы они никогда не увяли!

[58]

Найя Найя отправляется на солнце. Найя Найя теперь уже не просто змейка, а почти пернатый змей. Она выбирает среди волнорезов бетонную плиту, чуть наклонно уходящую в море, раздевается и вытягивается под солнечными лучами. Отправиться на солнце можно лишь в те дни, когда оно окутано дымкой. Лучи проделывают отверстия, ярко белеющие меж облаков, солнце не такое жестко-круглое, как в ясные дни, его очертания теряются, оно словно разбито на куски и разливает в воздухе странный рассеянный свет. Как оно красиво в такие дни!

Найя Найя не сразу уходит на солнце. Она долго лежит на бетонной плите, и солнечные лучи нагревают ее черный, блестящий купальник. И вот мало-помалу ее начинает затягивать в белое отверстие меж облаков. Бетонная плита мягко оседает под ней, тело становится легким-легким, парит в воздухе, плывет сквозь дымку прямо к солнцу.

Найя Найя уже высоко, она похожа на огромную птицу, которая описывает в воздухе круги, широко раскинув крылья. Ослепительный свет, струящийся меж облаков, притягивает ее, поднимает все выше, словно на невидимых нитях. Невозможно противиться солнечному свету, так он силен. Солнце — это большой шар, наполненный легким газом, он плавает в белом тумане, медленно поднимаясь вверх. Чтобы добраться до него, нужно время. Нужно плыть часы и часы, неотступно преследуя этот ослепительный шар. И видеть только его — если что-то отвлечет тебя, можешь упасть. Поэтому Найя Найя уходит на волнорез: знает, что никому не придет в голову искать ее здесь. Лишь два-три старика удят рыбу на соседних волнорезах, застыв в не- [59] подвижности, чуть склонившись над морем, сжимая в руках свои удочки.

Оказавшись на солнце, в первый момент ты ничего не видишь: все вокруг бело, словно бескрайнее поле, покрытое снегом. Но под ногами что-то теплое и мягкое: мельчайший песок или очень сухая земля. И нигде ни капли воды. Ты летел сквозь туман и слой облаков, а здесь воздух чистый- чистый, словно тоже белый — и ни малейшей тени. Солнце — огромный диск, арена или круглый песчаный пляж, но без воды. Немного похоже на пустыню Гоби или на Мертвое море, только гораздо красивее. Поверхность совершенно ровная, ни холмов, ни оврагов, чистейший белый песок. Нигде ни деревца, ни кактуса, ни былинки; весь огромный диск засыпан песком — белым, теплым. Уже через несколько минут глаза привыкают к свету; Найя Найя открывает их и смотрит вокруг. Потом встает и идет, медленно ступая по ослепительно белому песку. Как приятно идти! Здесь, на солнце, — совсем не то, что на земле: ты становишься невесомым, идешь легкий-легкий, словно сам стал туманом или облаком. Здесь можно долго идти, не зная устали. Края солнечного диска белее, чем середина, высокие языки прозрачного пламени встают над горизонтом. Тепло поднимается от песка, Найя Найя чувствует, как оно течет по ее ногам, растекается по всему телу. Словно наэлектризованные флюиды согревают ее, тепло доходит до головы, шевелит волосы. Она смотрит на свои руки; ничего удивительного: ладони тоже стали белыми и светятся изнутри, пальцы так и искрятся, ногти поблескивают, как маленькие лампочки.

Как хорошо на солнце: нет ничего, только свет. Ничего, что на земле отбрасывает тень: ни заслонов-стен, ни зонтиков-деревьев, ни высоких гор. Сплошной свет, море света, ослепительно белые потоки поднимаются снизу от песка и рассеиваются в воздухе. На земле ты не видишь света по-настоящему. Лампы, фонари, зеркала, солнце или луна в небе — все это еще не свет. Свет — он живительный, он проникает через все твои поры, растекается по телу, по одежде, по волосам. Здесь ты вдыхаешь не воздух — вдыхаешь свет.

Найя Найя уже вся ослепительно белая, наэлектризованная. Длинные волосы парят вокруг ее головы, потрескивают, в них то и дело вспыхивают искры. Найя Найя идет легкими шагами по солнечному диску; она счастлива. Ее ноги не оставляют на белом песке следов, лишь небольшие углуб- [60] ления, которые тут же выравниваются за ее спиной. Когда ты на земле, может показаться, что на солнечном диске сгоришь в одну секунду. Но нет, здесь живительное тепло, оно дает силы и прогоняет думы. Найя Найя легко скользит по песку, не задумываясь ни о чем — даже о воде. Ничего не слышно. Только доносится что-то вроде далеких раскатов грома — это полыхает прозрачное пламя над горизонтом. И ничего не видно: все здесь гладко, ровно, без острых углов. Да, солнце — удивительное место, место, где ничего не слышно и не видно. Если бы еще было холодно, как на Луне или на Юпитере, — этого бы не вынести. Но здесь так тепло, что ты словно превращаешься в сухую, горячую пыль, забыв обо всем, что связано с водой.

Нам всем тоже хотелось бы отправиться на солнце, да только мы не знаем как. Найя Найя сказала однажды, что, может быть, когда-нибудь она и научит нас, как это делается, но у нас вряд ли получится. Мы все слишком тяжелы, нам трудно оторваться от земли.

Что больше всего привлекает Найю Найю на солнце, так это одиночество. Нет, не то черное одиночество, от которого здесь, на земле, мучительно сжимается горло, а прекрасное одиночество, залитое светом.

Она совершенно одна на ослепительно белой арене, тепло разливается по ее венам, заставляет трепетать и петь каждый нерв. Никого больше нет на солнце, не с кем говорить, не на кого смотреть, некого искать. Найя Найя растет, наполняется невидимым газом. Становится все больше, больше, а вокруг нее вспыхивают молнии, как в облаке ядерного взрыва; она одна, словно деревце посреди пустыни, она чувствует, как бродят в ней токи тепла, как входит через поры в ее тело свет. Она счастлива, потому и вспыхивают вокруг молнии так ослепительно.

Что еще занятно — солнце похоже на глаз. Но когда ты здесь, никто на тебя не смотрит. Ты сам внутри этого глаза, этого взгляда, со всем его теплом и светом. Это трудно объяснить: ведь когда ты на земле, ты все время смотришь на кого-то и всегда кто-то смотрит на тебя. Всегда. На тебя смотрят, даже когда ты спишь. Все время фотографируют тебя глазами, не давая ни минуты передышки. Сотни, тысячи глаз со всех сторон смотрят на тебя, пристально следят — от этого можно сойти с ума. Все время хочется сжаться., стать незаметным, спрятаться в свою комнату или в какую- [61] нибудь норку. Тебе просто больно от всех этих нацеленных на тебя взглядов.

Но здесь, на солнечном диске, ты словно попадаешь внутрь огромного глаза. Никто ни на что не смотрит, ни на что: смотреть не на что. Голова наполнена белым светом, он поднялся из тела и выходит наружу через глаза. Черные глаза Найи Найи мечут молнии. Она видит так же, как и глаз- солнце, и ей вовсе не нужно видеть что-то. Просто видит, и все. Стоит внутри взгляда и видит то, что видит. Свет ничего не освещает. Это свет сам по себе, свет ради света, он замкнут на себя, не создает тени и ничего не высвечивает. Здесь, на земле, нелегко понять, как это бывает на солнце. Об этом знает только Найя Найя: лишь она одна может прогуляться по солнечному диску. Что может быть лучше, чем место, где не на что даже показать? Здесь ты паришь высоко над толщей облаков, далеко-далеко от земли. Стоишь в самом центре огромного вертящегося колеса, в том месте, где оно почти неподвижно.

Найя Найя идет босиком по горячему песку, потом садится и полной грудью вдыхает свет. Свет так ослепителен, что невозможно увидеть звезды. Но здесь нет пустоты, ни на мгновение. Когда столько света, пустоты быть не может. Здесь ничего не ждешь, ничего не хочешь. Не нужны больше ни люди, ни звери, ни деревья, ни камни. Все осталось далеко-далеко.

Лишь время от времени видишь сполохи прозрачного пламени на краях диска, они высоко вздымаются, потрескивая и ворча, и снова опадают, словно большие волны. Найя Найя стала светом. Ее волосы — языки пламени, глаза — два горящих уголька. Ее тело раскалилось до той же температуры, что весь солнечный диск, — почти два миллиона градусов. В ушах шумит солнечный ветер. Сколько энергии вокруг, какая мощь! Зачем теперь ходить, думать, что-то из себя представлять? Ни к чему это все. Зачем пытаться понять до конца бурю, грозу или извержение вулкана? Нет, солнце не создано для дум. Оно создано для того, чтобы сидеть в центре горячего диска, как сидит Найя Найя, наполняясь теплым газом и ослепительным светом.

Когда Найя Найя отправляется на солнце, друзья ищут ее по всему городу. Бегают по улицам, заглядывают в кафе, и кинотеатры, в бары. Так хочется ее разыскать: они давно не слышали сказок. Аллигатор Баркс просто сгорает от желания послушать сказку. Найя Найя, наверное, где-то очень [62] далеко, вздыхает он, где-нибудь в небе или в море. А может быть, села в поезд и уехала в Стамбул, говорит Джин Шипучка. Без Найи Найи город пустеет. Ямаха предлагает взять напрокат дирижабль и летать на нем повсюду, размахивая флагом с надписью крупными буквами:

ВЕРНИСЬ!

Но все мы знаем, что его увидит кто угодно, только не Найя Найя. Когда она вот так отправляется в путешествие — в облака, на солнце или на луну, — весь остальной мир для нее перестает существовать. Как будто она крепко спит или без сознания. Ей некогда думать о других. Она так любит путешествовать! И совсем не следит за временем. А внизу на земле раскинулся город-лабиринт с бесчисленными улицами & проспектами, где кишмя кишат автомобили. По этажам небоскребов снуют люди. Мосты соединяют берега рек, петляют, извиваясь, шоссе и железнодорожные рельсы. Все в движении. Все заняты своими делами. А Найя Найя далеко, сидит одна в центре огненного диска на горячем песке, в окружении прозрачных языков пламени, высоко-высоко, над светящимися клубами тумана. Ей хорошо, она полна теплом и светом, сидит в центре единственно истинного в мире взгляда и трепещет от удовольствия среди ослепительной белизны.

Она сидит час, другой, третий, пока солнечный диск не начинает медленно скользить вниз, к горизонту. Жара спадает, туман становится гуще. Найя Найя уменьшается, постепенно улетучиваются из нее свет и тепло. Взгляд глаза-солнца подернулся туманом, песок на арене остывает. Тогда-то Найя Найя и начинает свой спуск, долгий-долгий спуск на землю. Медленно кружась, она падает, проваливаясь, как в колодец, в отверстие между тяжелыми тучами. Занавеси тумана раздвигаются на ее пути. Ее волосы больше не отбрасывают огненных отсветов, глаза погасли.

Конец спуска — как пробуждение от долгого сна. Вот и бетонная плита над морем. Рыболовы давно ушли, на дамбе никого. Некоторое время Найя Найя неподвижно сидит на волнорезе, слегка одурманенная. Потом встает, смотрит на холодные морские волны, на далекий горизонт, за которым исчезает солнечный диск. Одевается и быстро идет вдоль дамбы. Входит в город.

[63]

Мы выезжаем поздно ночью. Мы — это Леон, Луиза, Яма- ха, Уинсгон, Джин Шипучка и, конечно же, старина Аллигатор Баркс. Никто не знает, где Найя Найя. Мы уже несколько дней не видели ее. Разумеется, проще всего было бы поехать к ней, к маленькому полуразвалившемуся домику, где она живет. Но мы знаем: она не любит, когда заявляются к ней домой. Долгое время она даже не говорила нам своего адреса, чтобы зря ее не тревожили. А мы все очень любим Найю Найю, поэтому делаем так, как хочет она. Если б мы ее не любили, тогда другое дело — ввалились бы к ней без колебаний.

Ночь полна удивительных вещей. Клубится в воздухе невидимый туман, то здесь, то там вспыхивают и пляшут огоньки. Мы едем в стареньком «опеле» 1956 года, это машина Ямахи (по правде сказать, мотоцикла у него никогда не было, но мы зовем его так, потому что он немножко похож на японца). Едем по шоссе, словно плывем на корабле по реке Миссисипи. По краям дороги встают черные горы, абсолютно черные, без единого красного огонька. Никто не говорит ни слова, слушаем радио. Как хорошо слушать радио в машине ночью. Голоса как будто становятся ниже, глуше, чем днем, песни сменяют одна другую. Время от времени Ямаха крутит ручки приемника, чтобы убавить звук. Слышно, кроме того, как свистит ветер, огибая антенну и разбиваясь об открытые форточки; приятные звуки, чисто ночные. Фары выхватывают из темноты фосфоресцирующие дорожные знаки, таблички с числом

100

и светлые полосы, начерченные на черном асфальте. Когда едешь ночью, остановиться невозможно. Очертания размы- [64] ты, границы исчезли, а может быть, это уже сон. На заднем сиденье спит Джин Шипучка, уронив голову на плечо Луизы. Никто понятия не имеет, куда мы едем, да это, в сущности, и неважно. Просто путешествуем в ночи, без всякой цели, asi no mas[1]. Полоса кипарисов делит шоссе надвое, деревья машут ветвями и раскачиваются, когда мы проезжаем. На шоссе почти пусто. Лишь изредка встречаются тяжелые грузовики. Издалека их не видно, но, приблизившись, мы замечаем два красных огня и освещенную лампочкой желтую дощечку с надписью:

TIR[2]

Никто не говорит ни слова. Все очень устали, к тому же надо сказать, что мы немного не в себе в те дни, когда не видим Найю Найю. Сколько сказок мы еще не слышали! Можно было бы, конечно, самим попытаться рассказывать сказки, но это совсем не то. У кого-то пронзительный голос, у кого-то — гнусавый. Более-менее сносный голос разве что у Уинстона, зато у него ни капли воображения. Ну а Сурсум Корда (сегодня его с нами нет) прожужжал нам все уши своими россказнями о политике. Нет, этот тип решительно невыносим. Повезло ему: Найя Найя его очень любит, говорит, что он похож на профессора и всегда такой серьезный. Он у нас не любит сказок, зато любит Найю Найю. Недоразумение какое-то.

И все-таки это здорово — путешествовать в ночи. Едем куда глаза глядят и смотрим сквозь оконные стекла на черные тени, заволакивающие небеса и горы. Мы знаем, что «опель» едет очень быстро: желтая пунктирная линия стремительно убегает из-под колес. Но все совсем не так, как если бы мы ехали куда-нибудь. Закроешь глаза — и машина вроде бы сама движется назад или как-то боком, словно краб. Открыв на секунду глаза, можно увидеть зверьков — или это только чудится, — что-то вроде длинноухих зайцев, которые во всю прыть улепетывают по обочине. Луиза просит на минутку остановиться. Стоянка здесь запрещена, но Ямаха замечает асфальтовую площадку, на которой уже стоит одна машина. «Опель» паркуется. Выходит только Луиза. Воздух снаружи [65] холодный, черный-черный. Я немного пройдусь, говорит Луиза, меня мутит. Действительно, в машине сильно накурено, а дым от наших сигарет и папирос не очень-то приятен. Теперь, когда мотор умолк, глухая, густая тишина вокруг давит на барабанные перепонки. Радио автоматически выключилось вместе с двигателем. Мы вглядываемся в черноту за окнами почти с тревогой. Может быть, Найя Найя где-то здесь, в горах, совсем рядом? Она любит гулять по ночам. Уходит из дому с электрическим фонариком, будто собирается обследовать пещеры. Или, может быть, она сидит в своей комнате и слушает зов лесной совы? Кажется, где-то среди деревьев, недалеко от ее домика, живет лесная сова.

А здесь нам крика совы немного не хватает. Но вообще- то, лучше, чтобы ничего не было, если хочешь до конца познать ночь. Луиза прохаживается взад и вперед по площадке. Кладет ладони на холодное крыло «опеля». Время от времени на шоссе появляется автомобиль, мигая фарами. Огни вспыхивают и гаснут все быстрее, быстрее, и мы видим, как угловатый силуэт машины содрогается и пляшет в желтом свете. Машина проезжает мимо нас, пронзительно гудя. Или приближается грузовик, один из тех, что мы обгоняли на шоссе; он неспешно ползет по правой стороне дороги. Фары ярко горят, и свет медленно наплывает на нас. Грузовик проезжает без гудка. Ему на нас наплевать. Мы слышим только рев мотора, постепенно стихающий в темноте.

В горах ни души, будто мы на Аляске или в Сьерра-Мад- ре. Небо черно и пустынно: словно бакелитовая плита подвешена над землей. Некоторое время мы смотрим на все это, слегка подавленные безмолвием и пустотой, потом едем дальше. Луизе свежий воздух пошел на пользу, а вот Джин Шипучка по-прежнему клюет носом. Чтобы разбудить ее, Ямаха включает радио на полную громкость. «Дип Пепл» исполняет "Into the Fire". Радио — единственное, что работает как следует в этой машине. Наверное, Ямаха и купил старенький «опель» из-за приемника.

А Найя Найя только однажды села в эту машину, как сейчас помню, тоже ночью. Ей захотелось двадцать пять раз без остановки объехать автостоянку у кинотеатра «Драйвин». Дело было зимой, стоянка почти пустая, лишь три- четыре автомобиля. Рядом примостилась лавочка торговца пиццей, ярко освещенная красными и зелеными лампочками. Мы кружили и кружили, шины визжали на виражах, в конце концов всех замутило и разболелась голова. Но Найя [66] Найя была в восторге и заливисто смеялась каждый раз, когда мы проезжали мимо Пиццерии. Но после той ночи Найя Найя больше ни разу не села в «опель». Такая уж она: почти все, что делает, — делает только один раз. Многие люди этого не понимают.

А хорошо бы было, если бы по радио между двумя песнями рассказали сказку. Например, про бешеного пингвина, или про водяную лампочку, или про розовый город. Куда лучше, чем все эти слова, которые они тараторят с 22-х до 23-х часов, во время последних известий. А так — сплошная музыка, попробуй поймай что-нибудь другое.

Ночью хорошую музыку найти нелегко. Звуки мешают разглядеть маленькие смерчи, которые закручиваются в черном небе. И даже, наверное, мешают видеть звезды. Вспомнив о звездах, Луиза снова попросила на минутку остановиться, чтобы посмотреть на ночное небо. У нее это просто мания — обожает созвездия. Знает их все наперечет. Ямаха, который всегда готов сделать то, о чем его просят, стал искать, где бы припарковаться. «Опель» медленно поехал вдоль откоса.

Сюда, сюда! Остановись здесь!

Да где?

Ну конечно, он не заметил площадку. Пришлось дать задний ход (хотя это тоже категорически запрещено). Наконец мы въехали в небольшое углубление, засыпанное землей и щебнем. Других машин здесь нет.

На этот раз вышли все, даже Джин Шипучка. Расселись на откосе, подняв воротники: воздух прямо-таки ледяной. Закурили кто сигареты, кто папиросы и уставились на небо. Сначала видели только черноту — густую, непроницаемую. Но вот постепенно глаза привыкают к темноте, и на небе появляются светящиеся точки — звезды. Их немного, наверное из-за тумана. Венера стоит низко над горизонтом, а Марс почти неразличим. Луиза разочарована. Но нам все равно хорошо здесь, на откосе: сидим, покуриваем сигареты и папиросы и смотрим вверх, на огромную черную плиту, повисшую над землей. И свет нам совсем ни к чему. Время от времени поглядываем на тлеющие кончики сигарет, которые то и дело вспыхивают красными огоньками. Если бы Найя Найя была с нами, мы бы попросили ее рассказать какую-нибудь сказку, про звезды, например, или про ночь. Но может быть, и лучше сидеть вот так, в тишине, молча. Уносишься далеко-далеко в темноту и совсем не думаешь о [67] других краях, где сейчас светит солнце. В такой непроницаемой черноте не хочется ничего различать и не хочется ничего понимать. Вздрагиваешь от ночного холода, и возникает ощущение, будто твое лицо отделяется от головы и уносится куда-то в пустое черное небо. Горы стали не похожи на горы. Шоссе совсем не видно, различаешь его, только когда стремительно проносится машина, балансируя на двух желтых лучах дальнего света. Нет больше ни городов, ни домов, ни людей. Словно ты на надувном плоту посреди Тихого океана, покачиваясь, плывешь, увлекаемый неторопливым течением. То кажется, что небо — вот оно, рядом, рукой достать можно, то оно далеко, так далеко, что лететь до него годы и годы, чтобы только издали увидеть. Наверное, если бы сейчас появилась луна, мы бы на нее зашикали, чтобы убралась обратно.

Нет, луны нет, но поднялся ветер. Вдруг, внезапно задул — пронзительный и холодный. И дождь начался: мелкие ледяные капельки секут по лицу. Как здорово, в самом деле здорово! Мы ведь обожаем слушать, как шуршат по стеклу дворники «опеля». Особенно довольна Джин Шипучка; от дождя она совсем проснулась и со всех ног помчалась к машине с ликующим воплем: «Йе-е! Ие-е!» Ямаха включил мотор и приглушил радио, чтобы лучше слышать, как дворники, поднимаясь и опускаясь, издают тихое «Шхх-оп, шхх-оп!». «Опель» медленно поехал по правой стороне шоссе, отведенной для грузовиков. Сидящие сзади наклонились вперед, чтобы лучше видеть дворники и слышать их шорох. Странные, в самом деле, звуки, слушая их, тоже уносишься далеко-далеко. Вообще, в этой машине много занятных штучек, взять, к примеру, сигнал поворота. Как хорошо ночью в темноте слышать негромкое «тип-тип, тип- тип» и одновременно видеть, как вспыхивает и гаснет на приборном щитке зеленый огонек.

— Включи дальний свет, — просит Джин Шипучка.

Потому что, когда включается дальний свет, над рулем появляется голубое свечение. Невозможно представить более прекрасной голубизны — голубое, как Карибское море, как пода в лагуне, светло-голубое с оттенком лилового, как барвинок, как глаза сиамской кошки. Но Ямаха вскоре выключает фары: иначе вы привыкнете, говорит он.

Впрочем, нам хватает и дворников. Смотрим, как они ритмично поднимаются и опускаются, работают без устали, сметая с ветрового стекла капли дождя все с тем же зву- [68] ком — словно хлопают мокрые крылья. Можно смотреть на них часами.

Да и сказки нам, в сущности, не так уж нужны сейчас. Иногда даже хорошо, что с нами нет Найи Найи: без нее приходится самим искать и находить много прекрасных вещей, которые помогают отправиться в путешествие. Наверное, она знает, что все мы немножко глуповаты, поэтому нам и нужны для путешествий все эти штучки.

Машина медленно едет сквозь ночь, и наконец мы оказываемся на развилке дороги: здесь можно свернуть к морю. Никто ничего не говорит Ямахе: пусть решает сам. Поколебавшись, он включает правый поворот, и «опель» начинает спускаться к морю. Конец путешествию в ночи. Сейчас мы увидим дома, бензоколонки, рестораны и ночные бары. Они возникнут перед нами, покачиваясь вдали, словно большие шлюпки, украшенные гирляндами огней. Немного кружится голова, словно мы вернулись из космического полета.

Леон тихонько включает радио, чтобы мы быстрее пришли в себя. Раздается джазовая музыка, может, это Чет Бейкер, но мы слышим ее словно издалека: можно подумать, что приемник завернут в вату. Джин Шипучка зажигает лампочку под потолком, чтобы «опель» еще больше походил на корабль в открытом море.

Мы миновали полосу ночных баров и бензоколонок и снова мчимся по пустому шоссе. Но здесь все по-другому. Дорога вьется, следуя изгибам побережья, и в странном рассеянном свете можно увидеть морские волны. Но никому не хочется смотреть на море. Мы бы предпочли ехать и ехать тысячу километров в ночной темноте, не видя ничего, между черными стенами гор, под нависшей плитой неба, словно в подводной лодке. Нет, говорит Ямаха, мой «опель» не выдержит такого долгого пути, а мне нужна машина, чтобы зарабатывать на хлеб (он коммивояжер фармацевтической компании). Я попробовал однажды так путешествовать ночью, говорит Леон, на поезде, но это, оказывается, совсем не то. Вообще-то, лучше всего было бы взять лодку и переплыть море.

Наконец мы решили остановиться у придорожного бара. Джин Шипучка заказала джин с шипучкой, Леон и Ямаха — кофе, Аллигатор Баркс— кружку пива, Уинстон — виски, а Луиза — ничего, потому что ее все еще немного мутит. Круглые столики в баре желтого цвета. Пепельницы — цвета [69] морской волны, и на них что-то написано, но нам сейчас не до того, чтобы читать надписи на пепельницах.

Уже за полночь. В баре пусто, только двое мужчин в военной форме пьют пиво у стойки.

Мы все очень устали, но ведь так бывает всегда, когда возвращаешься из долгого путешествия. Все-таки хорошо, что мы путешествовали в ночи! Никто не говорил ни слова, каждый еще вспоминал черноту, огромную черную плиту, нависшую над пустынными горами, и тот миг, когда мы почувствовали, как лицо отделилось от головы и унеслось далеко-далеко в ночь. Еще накрапывает дождь, и мы слушаем, как стучат капли по шиферной крыше. Сидим, пока официант не говорит нам: «Извините, господа, закрываем». Тогда мы поднимаемся. Мы возвращаемся.

[70]

Lanquan li jorn son lonc en may

m'es belhs dous chans d'auzelhs de lonh

E quan mi suy partitz de lay

Remembra'm d'un'amor de lonh:

Vau de talan embroncx e clis

Si que chans ni flors d'albespis

No'm platz plus que l'yverns gelatz[3].

[71]

Видели бы вы, как Найя Найя танцует. Плывет и парит на одном месте, словно чайка, которая вот-вот взлетит. Ночь. Большой зал в полуподвале называется "Reels". Полутьма, в воздухе висит сизый дым, по углам установлены большие лампы, разливающие голубоватый свет, на низком потолке, в самой середине, висит еще одна лампа — оранжевая. Найя Найя любит потанцевать. Любит больше всего на свете. Да, ей нравится все, что говорит само за себя, без слов. Она танцует в центре полутемного зала, ни на кого не обращая внимания. Сегодня ее зовут Пью-Джин, потому что она выпила глоток джина перед тем, как идти танцевать. "Reels" — такой же дансинг, как другие, сюда ходят шоферы и продавщицы, но Пью-Джин находит, что здесь куда лучше, чем в "White Shadow" или в "Park": зал побольше, и потом, ей нравятся четыре голубые лампы. В уголке сидят Аллигатор и Джин Шипучка, они смотрят на танцующую Найю Найю, но сами не танцуют. Звуки музыки льются из четырех репродукторов и, сталкиваясь в середине, разносятся по залу. Сейчас играет "Too much between us" в исполнении Прокола Харума. Найя Найя высоко подпрыгивает, оттолкнувшись от пола своими длинными ногами, потом снижается медленно-медленно вместе с музыкой: до самых низких нот. И кружится, не глядя на публику. Впрочем, здесь никто ни на кого не глядит. Даже Аллигатор Баркс и Джин Шипучка на самом деле не смотрят на танцующую. Они словно вслушиваются в биение своих сердец, а Пью- Джин возникает и исчезает перед ними тенью на матовом экране. Музыка льется из репродукторов, струится по стенам, по линолеуму. И сливается в одной точке — здесь-то и танцует Пью-Джин. Оранжевая лампа время от времени гаснет, [72] потом снова загорается, и, словно при вспышке молнии, можно увидеть смуглое, как из бронзы, лицо Пью-Джин и ее улыбку, наполовину скрытую прядями черных волос. Она вся в танце. Не может быть другой жизни, другой музыки. Это похоже на подземный шум, когда вдруг среди ночи пробуждается сама земля, клокочет магма в подземных лабиринтах. Незримые волны вздымаются из-под земли, окутывают ноги, приподнимают тело. Невозможно объяснить, что это такое: только ли сила мысли или только слова на нашем пронзительном языке. Может быть, здесь, как в стране, где не разговаривают, — такое место, где нельзя 'говорить, можно только двигаться. Пью-Джин танцует одна. Нет, время от времени, конечно, находятся желающие потанцевать с ней, подходят, пытаются двигаться в такт. Но тут же отступают, ибо это невозможно. Пью-Джин окружена прозрачной оболочкой, словно танцует она внутри мыльного пузыря. Она могла бы, наверно, танцевать в пустыне, если бы в пустыне играла музыка.

А музыка играет, не кончается, никогда не кончится. Отзвучали последние такты "Too much between us", и после мгновения тишины, быстрого, как полет пули, вступает «Пинк Флойд» с "See Saw". Пью-Джин продолжает свой танец, но уже не кружится на месте: она стоит лицом к стене, плавно покачивая бедрами, потом вновь отталкивается ногами, опустив руки и прижимая их к телу. У нее очень длинные руки, длинные запястья, длинные ладони. Другие тела то приближаются, то отдаляются, словно волны. Она говорит, она поет, поют ее бедра и руки в такт музыке. Это песня для глухих, ее исполняют телом, а слушают глазами. Пью-Джин танцует так, словно она одна перед большим зеркалом, танцует только для себя. Она сама создает музыку, эти неистовые, льющиеся, летящие звуки исходят от нее. Нет, скорее, она необходима музыке, чтобы та могла звучать в полутемном зале. Каждое движение Пью-Джин — нота, она — сердце музыки, и звон гитарных струн струится к ней по невидимым артериям. Пью-Джин может танцевать так часами без передышки. Она уже не здесь, не в дымном зале "Reels", она кружится на дне пещеры, залитой мерцающим, голубоватым, глубинным светом. Она — птица среди множества птиц, ей хочется взлететь, оторваться от черных камней. Пью-Джин танцует, и зал превращается в грот, а все люди вокруг — в птиц. Они хлопают крыльями, и теплый ветер со свистом наполняет пещеру. Некоторые птицы не- [73] подвижно сидят на скале, как Аллигатор Баркси Джин Шипучка. Другие медленно, плавно поднимаются в воздух. Машут бело-черными крыльями, и их перепончатые лапы отрываются от скалы. Музыка — это гомон морских птиц, ровный, несмолкающий гул, пронизываемый время от времени немыслимо высокими нотами. Птицы не разговаривают. Им не нужны слова. Они и так все вместе здесь, перед черным зевом пещеры, на скале, возвышающейся посреди моря, они танцуют, кружась на месте под музыку ветра и птичьих голосов. Теперь звучит "Big railroad blues", группа «Грейтфул Дэд». Тела плавно покачиваются взад-вперед, ноги не касаются земли. Колышется на волнах стая чаек. Время от времени, без всякой причины, волны словно взрываются — птицы разлетаются, потом снова сбиваются в стаю, пронзительно крича. Здесь есть птицы всех цветов — серые, белые, черные, крапчато-коричневые. А над стаей вспыхивает и гаснет оранжевая лампа — маяк. Так много птиц у входа в грот, что им не разлететься. Они теснятся, сталкиваются, теплый ветер от их крыльев взмывает вверх вместе со звуками музыки, и воздух над ними сгущается. Пью-Джин — королева чаек. Птицы кружатся вокруг нее, окутывая теплым ветром. Блестят их мокрые тела, мерцают перья в мигающем свете маяка. От оглушительного шума кружится голова.

И вдруг вся стая взлетает, птицы отрываются от скалы и взмывают к потолку. Парят высоко-высоко, меж четырех голубых ламп. Музыка играет — или это уже не музыка? — "The dark side of the moon", «Пинк флойд». Стая чаек колышется над утесом, обросшим внизу водорослями. Птицы парят на ветру, теряя равновесие, опускаются на скалу, снова взлетают. Оглушительно хлопают крылья, разносятся над морем пронзительные крики. Музыка убыстряется, замедляется, птицы ищут выхода, ждут, когда Пью-Джин укажет им путь к свободе, к бескрайнему морю и вольному ветру. "Lot Live" сменяет "Queen of the Silver Silk", потом сразу вступает "Lady, lady" и без перерыва "Interstellar Overdive". Пью- Джин отрывается от стаи, взмывает высоко в небо, пробив насквозь потолок, парит над ночным городом. Стая хочет взлететь вслед за ней, птицы отчаянно хлопают крыльями. И вот все они тоже взмывают и парят над городом. Стая проносится над неоновыми огнями, не задевая даже самых высоких башен. "Have you... seen your mother, baby, standing in the shadow?"

Хорошо быть птицей и лететь, как Пью-Джин, над кры- [74] шами города, увлекая за собой стаю. Ничто больше не держит тебя. Паришь в потоках ветра, лишь изредка взмахивая крыльями, летишь к морю, и оно плещется далеко внизу, бескрайнее, безбрежное. Когда поднимаешься так высоко, все внизу становится крошечным. Небоскребы — спичечные коробки, улицы — почти неразличимые бороздки. Другим птицам хочется последовать за Пью-Джин, но они не могут взлететь так высоко. Они парят, сбившись в стаю, словно облако, машущее крыльями, ощетинившееся клювами. То и дело вырываются из отверстия в потолке пещеры под раскаты музыки — "Ventura Highway", группа «Америка», «Один день в жизни», «Битлз». Никто не разговаривает. Здесь все свободны, летят, куда им хочется. Нет больше ни стесняющих стен, ни давящего потолка. Вместо улиц — воздушные потоки, вместо лестниц — невидимые струи воздуха. Стая взмывает все выше, все дальше, туда, где живут лишь самолеты и дирижабли. Пью-Джин ведет стаю за собой, не переставая танцевать. Она танцует, летя, взмывая к облакам. Ее танец освобождает вас, вырывает из тесных кирпичных застенков. Аллигатор Баркс и Джин Шипучка тоже превратились в птиц. Оторвавшись от своих стульев, они парят, глядя на танцующих. Музыку никто больше не слушает. Теперь слышна лишь музыка крыльев и птичьих криков, а репродукторы и оранжевый маяк остались далеко внизу. Это может длиться бесконечно. Час за часом, день за днем. Вы уже не там, где живут люди. Вы в Антарктике, где лишь тучи птиц кружат над ледяными торосами. Птицы следуют за Пью-Джин, она летит без устали, ведет стаю к родному острову, а он далеко-далеко, по ту сторону океана. Им предстоит долго лететь в свисте ветра и хлопанье крыльев до своего острова. Но как они будут счастливы, когда долетят! И снова начнут танцевать, кружась на месте, взмывая и плавно опускаясь. Для того и играла музыка, чтобы увести вас на край света, на тот чудесный остров, где можно вечно жить, танцуя. Да, поистине Пью-Джин — королева птиц.

[75]

Поджидая ее,

Я часто бродил по берегу моря,

Где не было слышно ни звука,

Лишь шелест ветерка в сосновых иглах.

[76]

Найя Найя умеет убивать дни. То есть она их просто отменяет. Время, которое мы проводим впустую, для нее не существует. Годы, дни, часы можно растянуть, а можно сжать до предела. То они длятся долго-долго, то проносятся — не заметишь. А наша Найя Найя ничего не ждет, ничего и никого. Она скользит сквозь время, неслышно минуя дни. А то вдруг вздумает двигаться во времени назад, и никто не может последовать за нею в это путешествие. В те дни, когда время летит быстро, она становится большой, высокой, как дерево. А в дни, которые тянутся долго и неспешно, она маленькая, такая маленькая, что трудно ее заметить.

В каждом дне у нее есть укромные местечки. Незадолго до полудня или позже, когда день клонится к вечеру, Найя Найя прячется в один из своих тайников. Ей хочется уйти от всех, чтобы никто не мог ее отыскать. Она перегораживает тропинки, колючий кустарник смыкает ветви там, где она прошла. А те, кто ее не знает, могут подумать, что она еще здесь. Приходит кто-нибудь и говорит вам:

— Ну да, я видел ее, она прошла мимо яхт-клуба час назад.

Но это неправда. Потому что, когда Найя Найя отменяет дни, никто ее не видит. Она уходит из города и быстро-быстро идет по заброшенной дороге к своим тайникам. Есть одна полянка на берегу моря посреди рощи приморских сосен. Найя Найя пробирается через заросли колючего кустарника, покрытого желтыми цветочками, и ветки смыкаются за ее спиной. В такие дни хочется скрыться, исчезнуть, не быть нигде. Это дни, когда нельзя путешествовать — ни унестись в небо, ни уплыть в море, ни уйти в страну деревьев. Все словно затвердело, стало непроницаемым, и солнце печет [77] слишком жарко. В такие дни нет желания разговаривать — разве что на не понятном никому языке. Найя Найя знает все тропинки, по которым можно уйти далеко-далеко. Например, проселочные дороги, перечеркивающие поля. Или тропинки, пересекающие хребты выжженных солнцем гор. И еще — окрестности аэропортов, заброшенные туннели, просеки, рвы, карьеры. И тропы вдоль побережья, известные лишь контрабандистам, и дамбы, и ложбинки между волнорезами. Тысячи укромных местечек знает Найя Найя.

Найдя подходящий тайник, она усаживается, свернувшись клубочком, и сидит неподвижно. Смотрит на заросли кустарника и на раскинувшуюся поодаль морскую гладь. По небу с востока на запад медленно-медленно плывут облака. Над белыми облаками небо яркое, ослепительно голубое. Жизнь идет, но тоже медленно, как жизнь раков- отшельников на дне моря.

Найя Найя стала совсем крошечной, не больше букашки. Она сидит на земле среди зарослей дрока и ежевики. Солнце припекает, нагревает ее черные блестящие крылышки. А вокруг другие букашки спешат своей дорогой вдоль берега. Одни живут в огромных муравейниках, похожих на древние развалины. Другие покружатся-покружатся и уползают в ямки-воронки. Такая далекая, такая чужая жизнь. Крошечные лапки, крылышки, усики. Много дней понадобится, чтобы перебраться с одной ветки дерева на другую, несколько часов, чтобы обойти листок. Слившись с камешками и песком, легко становишься похожим на них.

Найя Найя долго сидит в своем тайнике в густых зарослях кустарника. Она почти не шевелится: бывает, сделаешь резкое движение — и вдруг начинаешь расти. Надо стараться не двигаться резко, не дышать слишком часто. Когда сидишь у моря незадолго до полудня, все погружается в странное оцепенение. Сглаживаются волны, замирают в вышине легкие облака. Так же бывает и перед заходом солнца. Жизнь замедляется, звуки становятся глуше, краски блекнут. Время течет, как песок в песочных часах. Время — утес, который постепенно осыпается, оседает, становится ниже. Поэтому Найя Найя сидит неподвижно, свернувшись клубочком. Сегодня ей не нужно время неистовое, мечущееся, клокочущее. Ей не нравятся прыжки и скачки времени. И она уходит в такие места, где часы тянутся как дни, дни — как годы. Да, когда время похоже на несущийся, окутанный [78] дымом паровоз — тогда приходят быстрые мысли. Они тоже несутся во всю мочь по рельсам и причиняют боль. Здесь мысли неспешные, тянутся так же медленно, как растет старый куст. Солнце неподвижно висит в голубом небе. Прилепилось к небесному своду, словно улитка к старой стене, и может оставаться на одном месте много-много дней.

А тем временем друзья ищут Найю Найю. Обшаривают каждое укромное местечко, каждую пещерку, каждую ложбинку. Но колючий кустарник сомкнулся за спиной Найи Найи, и никому теперь ее не найти. По земле рядом с ней ползают сколопендры, майский жук, снуют муравьи. На маленьких камешках начертаны какие-то непонятные знаки. Низкая, пожухлая трава, мелкие цветочки. Найя Найя умеет все это читать. На земле написано множество сказок — это сказки камешков, кремней, базальта, известняка. Сказки травы, сказки колючек.

Сказки ежевичных колючек лучше всех. Ветви ежевики годами лежат на земле, почти не двигаясь. Лишь изредка выбрасывают побеги, и те медленно-медленно ползут вперед. У ежевики длинные щупальца, покрытые колючками, и маленькие ромбики-листочки с зубчатыми краями, темно-зеленые с фиолетовым. Летом, когда припекает солнце, они греются, распластавшись на земле. Осенью на щупальцах появляются ягодки, сначала они красные, потом чернеют. И зимой колючие ветви остаются недвижно лежать на земле. Их сказки — спокойные, неспешные, такие не расскажешь человеческим языком: у людей слишком пронзительные голоса, и говорят они слишком быстро. Может быть, перелетные птицы могли бы рассказать сказку ежевичных колючек. Или скалы — потому что они никогда не двигаются и побеги ежевики оплетают их. Корни кустиков цепляются за камни, на ветвях растут длинные, очень острые шипы, внизу они светлые, а у кончика — почти черные.

Есть еще сказки белых утесов, что возвышаются над морем. Одна только Найя Найя слушает сказки белых утесов. Есть утесы, похожие на спину морской черепахи, обросшие водорослями и ракушками. Есть и такие, до которых море никогда не добирается, разве что в сильный шторм: они белые, сухие, запыленные и тяжелые. Стоят неподвижно, и ничего им не хочется. Они — здесь, всегда здесь, неизвестно почему, так уж им положено. И их сказки на них похожи — долгие, неспешные, ледяные по ночам и раскаленные днем. В их щелях и трещинах прячутся ящерицы, их обдувает ветер [79] и припекает солнце, но это ничего, им не мешает. Иногда Найя Найя прячется в одном из белых утесов. Она становится совсем крошечной, меньше песчинки и много-много дней движется сквозь твердый камень. Выходит с другой стороны и вновь видит небо, солнце, море — вот удивительно!

У Найи Найи много тайников. Вдоволь нагостившись у кустов ежевики и белых утесов, она отправляется гулять по тропинкам вдоль моря. В этих местах множество лестниц. Вверх — вниз, вверх — вниз идет Найя Найя. Когда она гуляет по лестницам над морем, становится чуть побольше — ростом примерно с кошку.

Это самый подходящий рост, чтобы прыгать по лестницам. Если ты больше — такое занятие быстро наскучит, если меньше — устанешь. Найя Найя скачет со ступеньки на ступеньку. Есть лестницы, взбегающие высоко над морем между оградами пустующих вилл. Поднимешься, а потом спускаешься по другой лестнице прямо к маленькой бухточке. По обе стороны тянутся заросли ежевики, кактусы, алоэ. Белые бетонные ступеньки залиты солнечным светом. Земля — там, где она проглядывает сквозь заросли, — красная, сухая и растрескавшаяся, словно очень старая кожа.

Когда ты ростом с кошку, растения кажутся огромными, стены — высоченными, лестницы — ужасно крутыми. Зато как здорово прыгать со ступеньки на ступеньку! А потом выйти на тропинку и побегать по легким мостикам или проходить под их сводами. То и дело попадаются трещины, и надо прыгать с камня на камень. В глубине ущелий бурлит далекое море. Надо идти осторожно, тщательно выбирая дорогу. Сорвешься в такое ущелье — никогда уж не выберешься.

Так ты обходишь весь мыс. Время от времени останавливаешься перевести дыхание. Ложишься на валун и смотришь на свинцовую гладь моря. Далеко внизу скользят парусники, оставляя за собой пенный след.

Что еще хорошо, когда ты ростом с кошку, — чувствуешь удивительную легкость. С камня на камень, со скалы на скалу — вслед за своим взглядом и так же быстро. Взгляд не отрывается от тропинки, то и дело ищет проход в нагромождении валунов. Вокруг — никого. Ты далеко-далеко от всех. А если кто-то и придет — с таким ростом нетрудно спрятаться. Юркнешь в расщелину или в заросли колючего кустарника. Но вообще-то люди никогда не заходят в такую [80] даль. Они где-то там, в начале пути, удят рыбу или лежат на солнцепеке, почитывая детективные романы.

Найя Найя бежит вдоль берега. Вот еще одна лестница, с очень крутыми ступеньками. Ступенек больше сотни. Можно забраться на самую вершину утеса, туда, где живут птицы.

Там стоит замок Найи Найи. По склону, заросшему дроком, во все стороны разбегаются тропинки. Надо идти по той, что ведет наверх. Если выберешь ту, что сбегает вниз, — вернешься назад, к закрытой со всех сторон бухточке, куда иногда забредают нудисты. Ничего интересного. А если пойдешь вверх не по той тропинке, вскоре попадешь на развилку, от которой убегают вправо множество новых тропок. Надо хорошо знать дорогу, иначе заблудишься. Беги направо по шестой тропке, петляющей среди зарослей дрока и ежевики. Но если тебе не удалось стать ростом с кошку — даже и не пытайся пройти: колючки изорвут твою одежду, вцепятся в волосы. Только Найя Найя спокойно проходит здесь. Бежит вприпрыжку под сводами колючих ветвей, раздвигает их перед собой. Вскоре и тропинка теряется в зарослях. Тут любой повернул бы назад- Но Найя Найя продолжает идти, немного медленнее, она ищет дорогу, принюхивается, стараясь уловить знакомые запахи. Перепрыгивает через ржавую трубу, змеящуюся по земле, соскальзывает в овражек. Она уже поднялась метров на сто над морем. Земля здесь выжженная солнцем, сухая, растрескавшаяся, покрытая колючими ветками. Растут несколько одиноких сосенок. Даже забравшись на валун, ничего не увидишь. И вдруг перед тобой открывается совершенно круглая бетонная площадка с башенкой посередине. Это заброшенный дот, всеми забытый, окруженный колючей стеной ежевичных ветвей. Самый лучший тайник. Замок НН.

Если ты нормального роста или даже чуть поменьше, например с собаку, — тебе здесь делать нечего. Все равно не войдешь. Но Найя Найя знает лазейку в бетонной стене. Узкая черная щель — как раз кошке пролезть. Найя Найя проскальзывает в лазейку — и вот она уже в замке. Здесь темно, лишь немного света проникает через крошечные окошки в бетонной стене. Это даже не окошки, а бойницы, впалые глаза старой стены с морщинистыми веками. В замке прохладно, стены заросли мхом и лишайником. Кап-кап-кап — одна за другой падают где-то капли воды. Найя Найя забирается на камень и, усевшись перед бойницей, смотрит на море. Хорошо смотреть на море через крошечное квад- [81] ратное оконце. Видишь только синеву, вырезанный из моря кусочек синевы. И кусочек горизонта — тонкую прямую линию, перечеркнувшую оконце. И больше не на что смотреть: не видно ни облаков, ни солнца, ни деревьев, ни людей — ничего.

Найя Найя долго сидит так у окошка и смотрит на кусочек синевы. Она спряталась от всех и от всего, ни дождь ни ветер ей здесь не страшны. Такая тишина кругом, что можно было бы сложить поэму и записать ее прямо на бетонных стенах или сочинить длинную-длинную сказку. Но лучше просто слушать тишину, непроницаемую, как эти стены, глубоко врытые в землю, увитые побегами дрока и ежевики. Слышно только, как капли просачиваются сквозь бетонный потолок и одна за другой падают в лужицу на полу. Время от времени по морю проносится парусник; далеко, так далеко, что виден только крошечный белый треугольник, скользящий по квадратику синевы. Может быть, стоило бы прожить здесь всю жизнь и никогда не возвращаться в город, где столько людей ищут тебя? Смотреть час за часом, как синева моря тускнеет, темнеет. День клонится к вечеру, меркнет свет, тень медленно заволакивает синий квадратик. А когда придет ночь — как хорошо свернуться клубочком в углу, на ложе из сухих сосновых игл. Скоро совсем стемнеет, и ты уснешь. А проснувшись, снова увидишь кусочек моря. Но он не сразу станет синим — сперва будет серым, потом розовым, потом лиловым.

Как хорошо, когда знаешь такие укромные местечки!

[82]

Меж небом и землей на бескрайней равнине

Стою один перед прекраснейшей из картин,

Но кто мне скажет, где ее конец?

[83]

Случается порой, встречаешь людей, огромных, как корабли. Они медленно плывут, и земля под ними словно морская гладь; на тебя надвигаются их высоченные борта. Вокруг кораблей вьется туча крошечных птичек. Вздымаются ввысь стройные мачты, дымят все трубы. Нет, ты не уменьшился, это они огромны. В такие дни все становится неправдоподобно гигантским. Идут мужчины и женщины, скользя по асфальтовому морю, идут, безмолвные, совсем как пароходы, что входят в гавань или, наоборот, покидают порт. У них диковинные имена, имена, которые нельзя забыть. Ты стоишь далеко внизу, на земле, а на тебя медленно надвигается нос огромного корабля. И еще один, и еще. На них написано гигантскими буквами:

ЛАТВИЯ

КАП ФЕНО

НЕНАСЫТНЫЙ

ЭФТИГЕЯ АЛЕКСАНДРА К.

ОРСОВА

Это не имена, это мощные сирены подают голоса в тумане и разносятся до самых далеких гор, отдаваясь эхом в ущельях. Как красивы все эти корабли, снимающиеся с якоря! А ты стоишь в сторонке, такой маленький, что любой из них может в один миг зарубить тебя насмерть лопастью своего винта, стоишь и смотришь, как они отчаливают. Повер- [84] хность моря гладкая, без единой морщинки. Стоишь в сторонке на выступе утеса и смотришь, как плывут корабли. Они плывут издалека, с края света, каждый со своим грузом — один везет нефть, другой — уголь, третий — пробковую кору. На них стоят названия портов приписки: Одесса, Стамбул, Гавр, Панама. Корабли плывут из Греции, отплывают в Марокко. Они всегда в пути. Тучи птичек летят вслед за великанами, но этим крохам не подняться до их голов. Корабли плывут в молчании, огромные, как горы, скользят по сверкающей глади. Они задевают стены зданий, их мачты и трубы возвышаются над крышами. Корабли медленно проплывают по каналам-улицам, пересекают зеленые озерца-скверы, поднимаются вверх по течению бесконечных бульваров. А ты идешь по улицам вслед за ними, прижимаясь к стенам, чтобы тебя случайно не раздавили. И вдруг на каком-нибудь перекрестке снова видишь, как на тебя бесшумно надвигается огромный нос корабля. Эти люди такие большие, что разговаривать им нет нужды. Они встречаются и молча кивают друг другу, а головы их окутаны облаками. Слышно только, как стучат двигатели у них внутри, глухой стук эхом отдается от земли и словно окутывает тебя с ног до головы. Да, бывают дни, когда мужчины и женщины походят на огромные безмолвные машины, которые шагают прямо, никуда не сворачивая. Они надменно смотрят сверху вниз и ничего не говорят; город со всеми его площадями — всего лишь несколько их шагов. А ты бежишь от них, забиваешься в углы, ныряешь в гаражи, прячешься в подворотнях. Но эти великаны на самом деле не опасны. Они вовсе не хотят раздавить тебя. Просто идут себе не спеша, глядя поверх крыш. А маленьким людям в такие дни лучше сидеть по домам.

Улицы опустели, нигде не видно машин. Только люди- великаны шагают меж бетонных утесов. Думают ли они о чем-нибудь? Как знать! Ведь их головы так высоко...

Огромный белый пароход плывет, дымя всеми трубами, и слышно, как гулко стучит его сердце; этот глухой стук долго разносится по всей улице, пароход уже скрылся вдали, а земля еще вибрирует.

Хочется побежать за ним вдогонку, узнать, куда он направляется. Но это невозможно. Тебе не под силу бежать так быстро, к тому же, проходя, они поднимают сильнейший ветер, тебя сдувает и прижимает к стене.

Каждый раз, когда корабль надвигается на тебя, [85] приходится прятаться за стволы платана или нырять в ближайший двор.

Они никогда не переговариваются. Порой, встречаясь, приветствуют друг друга гудками, от которых ходуном ходят стены. И все.

Здорово, когда бродят по городу вот такие корабли. Век не надоест смотреть, как их огромные носы рассекают асфальт. Плывут себе гуськом, друг за другом. Куда плывут? Да никуда. Земля для них так мала. Всего через несколько часов они могут оказаться на другом конце света, где-нибудь в Каллао или в Мельбурне. Все города на Земле известны им; они ничего не боятся. Они плыли сквозь бури, штормы, ураганы, тайфуны. Их хлестал ветер, поливал дождь, колотил град. Они рассекали лед Саргассова моря. Им знакомы холодные течения Тихого океана и испепеляющая жара экватора. Они видели необитаемые острова и атоллы, не раз обходили опасные рифы. Им не страшны ни медузы, ни кровожадные китовые акулы.

Корабли проплывают мимо. Завтра они будут уже далеко и, может быть, никогда не вернутся. И нельзя последовать за ними, разве что полетишь вместе с птицами за кормой, там, где вращаются винты и пенятся буруны.

Когда приходят эти великаны, город принадлежит им. Никто из маленьких людей не смеет и слова вымолвить. Смотришь, как они проплывают по площадям, один за другим — «Эрин», «Инвикта», «Эвинко», «Аполлон II», « Провиданс», — и тебе кажется, будто и ты сейчас уплывешь вдаль. Будто все эти улицы и площади покрыты не асфальтом, а водой и тебя несет по течению в кильватере больших кораблей. И ты плывешь за ними, словно обломок кораблекрушения, подхваченный потоком, и можешь уплыть в любые края. Ведь великаны путешествуют, они плывут на другой конец земли. Ничто их не держит, никакие якоря, они всегда свободны. Одни направляются в Веракрус, другие — в Акапулько. Движутся не спеша, неторопливо переступая огромными ногами. Идут с утра до вечера, а когда спускается ночь, ложатся прямо на землю. Огромное тело занимает целую долину. С восходом солнца великаны снова отправляются в путь, высокие корабельные носы рассекают землю, как воду, пинты толкают их вперед, вздымая облака брызг.

А случается, великаны замирают. Стоят неподвижно посреди асфальтовых площадей. Это самые спокойные из [86] великанов, те, что не любят ходить. Они высокие, просто высоченные, и усеяны множеством окошек. Ты идешь мимо них по улицам, по площадям, идешь, задрав голову, смотришь вверх, пытаешься разглядеть их лица. Но эти гиганты тоже молчат, никогда не переговариваются. Стоят, широко расставив ноги, и смотрят вдаль — на юг.

Они не пошевелятся, даже если ты войдешь внутрь, И ты входишь через отверстие в ноге и поднимаешься наверх на лифте. Идешь по внутренним коридорам и слышишь множество шумов. Стучит сердце, булькает вода в горле, и в пищеводе поют кузнечные мехи — легкие. Внутри жарко, густой воздух давит на барабанные перепонки. Вода, журча, стекает в желудок, бежит по кишкам и мочеточникам, как по трубопроводу. Они живут, но не двигаются. Живут, как камни, их ноги вросли в землю. Сердце бьется медленно- медленно, глухой удар отзывается эхом во всех коридорах. Они знают, как прожить гораздо дольше, чем живут маленькие люди. Может быть, весь секрет именно в том, что они неподвижны. У них белая кожа, сухая и холодная. Стоят, подставив лица ветру и дождю, и ничего не чувствуют. Рук у них нет, а ноги короткие, толстые, устойчивые.

Они просто спят стоя, вот в чем дело. Спят месяцы, годы или даже века. Может быть, однажды они проснутся и не спеша двинутся к морю. Земля задрожит под их ногами, многие сразу провалятся в трещины или увязнут в болотах. Некоторые уцепятся за лианы, другие вскарабкаются на горы. Но пока великаны стоят неподвижно, а маленькие мужчины и женщины живут у них внутри.

Ты поднимаешься на лифте высоко-высоко. Входишь в пустой череп и через окошки-глаза смотришь вниз. Видишь раскинувшуюся внизу землю, как с самолета, — голубые долины, лиловые холмы, черные цепочки гор. И море видишь далеко-далеко, и небо, и линию горизонта. Но как-то странно — словно все это видишь не ты. Ты смотришь глазами великана, и все, что ты видишь, — холодно и долговечно. Даже море окаменело. А потом — на крышу, на солнце и смотришь на всех других великанов, что стоят там и сям в городе, и улицы змеятся под их ногами.

[87]

My nap was so deep,

I never heard the shower passing;

When I awoke

How cool I felt the air in my room![4]

[88]

Найя Найя ищет кого-то. Бывают дни, когда она просто не может усидеть на месте. Вдруг ложится на пол в своей спальне и смотрит снизу на кровать и стулья, которые кажутся теперь очень большими. Потом вскакивает — будто у нее внутри распрямилась пружинка. Выходит на улицу и отправляется на поиски. Кого найдет — она и сама не знает. Может быть, никого. Но искать все равно надо. Она озирается со смутной тревогой, перебегает через улицы, всматривается в проезжающие автобусы, в вереницу машин, выстроившихся вдоль тротуара. Сегодня она и слышать не хочет о нас, обо всех этих Аллигаторах и Мешках Костей (так она иногда называет Джин Шипучку за то, что та очень худая). У нее нет ни малейшего желания слушать или рассказывать сказки. Найти кого-то — вот чего она действительно хочет. Быстрым шагом Найя Найя спускается по улице, ведущей к морю. На ней сегодня длинное платье в зеленых и красных цветах. Для начала она идет за прохожими, чтобы узнать, куда они направляются. Но это скучно: люди идут медленно, прогулочным шагом. А Найя Найя ходит быстро. Минует одну улицу, другую, третью, сворачивает направо, потом налево. Всматривается в проезжающие автобусы, пытаясь разглядеть силуэт водителя за ветровым стеклом. Кого она ищет? Этого не знает никто. Вот она подходит к автостоянке, где застыли автомобили. Идет, петляя между ними. Стоят машины, в которых ждут кого-то женщины с бледными лицами, а в других ждут своих хозяев собаки. Найя Найя пересекает сквер, где сидят старики и играют дети. Выходит на проспект, обсаженный платанами. Идет, петляя между деревьями. Время от времени ей попадаются нищие, они сидят прямо на земле, встряхивая пустыми чашками. Найя [89] Найя говорит нищему несколько слов и идет в обратную сторону. В такие дни она не знает ни минуты отдыха. Надо идти, все вперед и вперед, карабкаться на холмы, окружающие город, спускаться вниз кратчайшей дорогой. У всех вещей в такие дни словно тоже спрятаны внутри пружинки. Вещи прыгают, пляшут, так и бросаются в глаза. Найя Найя проходит мимо церкви. Потом минует банк, кафе, еще одно кафе. На террасах кафе сидят люди. Найя Найя разглядывает их издали, с той стороны, с противоположного тротуара. Она надела темные очки, чтобы никто не видел, куда она смотрит. Вот она входит в магазин, где продают ткани. В магазине много света. Найя Найя пересекает зал, но тканей не замечает. Направляется к дальнему прилавку; там она увидела молодую девушку с матерью, выбирающую отрез зеленого полотна себе на платье. Найя Найя проходит за спиной девушки и слушает, что та говорит. «Нет, нет, — слышит она, — мне хотелось бы что-нибудь более... более...» — и Найя Найя идет дальше. Проходит мимо кассы, кассир едва заметно улыбается. Снова выходит на улицу. Небо серое, можно подумать, вот-вот наступит ночь. Мелкие капли падают на землю, отскакивают от крыши автомобилей. Найя Найя останавливается и смотрит на три мопеда, которые проносятся мимо с оглушительным ревом. Потом она направляется к газетному киоску. У старого продавца красное лицо и почерневшие от типографской краски пальцы. Найя Найя не покупает газет, она просто смотрит на заголовки. Но слова так и прыгают перед глазами, буквы то разбегаются, то сбегаются вновь, невозможно ничего прочесть. Найя Найя возвращается к началу улицы и ищет табличку с названием. Вот она, под окном второго этажа написано: улица Шекспира. Дойдя до перекрестка, Найя Найя поворачивает налево, идет мимо гаража. Навстречу ей — группа военных, они что-то говорят ей вслед. Но Найя Найя их не слышит. Она следует по пятам за маленьким мальчиком, который идет то ли в школу, то ли из школы: на спине у него большой ранец, набитый книгами. Мальчик идет быстро, на витрины не глазеет, время от времени перепрыгивает через полоски, начерченные на тротуаре. Вот он заходит в дом. Найя Найя идет мимо двери. Пройдя несколько метров, возвращается и тоже заходит. »то дом для квартиросъемщиков среднего достатка, выкрашенный в грязно-белый цвет. У входа лепится к стене множество почтовых ящиков. Найя Найя щелкает выключателем и шепотом читает написанные на ящиках фамилии: Себа, Лансен, Корона, г-н и г-жа Жубер, Сика, Уэбстер, Фернандо, Виллар, Ма- [90] раба, Солимо, г-жа Тереза Жаме, г-н и г-жа Жильбер Дюк, Гардон, Веран, Тосмен, Ришельм, Балдуччи, Перраги, Роман, Готье, г-н Симон Ласаль, г-н и г-жа Накаш, Понцанелли, Э. Леви, г-жа Папазоглу, Паран, Чалекян. Чуть поодаль в блоке Б тоже лепятся к стене железные ящики, выкрашенные в коричневый цвет. Но имена на них не читаются, они живые, не стоят на месте, так и скачут перед глазами, а то вдруг убегают. Найя Найя выходит на улицу, идет мимо вывесок: «Бакалея Талера», «Цветы Джимони», «Парфюмерия-косметика», парикмахерская «У Жоржа», «Медные изделия: оптовая торговля», страховое агентство «Мондиаль», «Жак Поро: лечение и удаление зубов», «Мебель Джулиане», бар «У друзей», салон звукозаписи «Все звезды». Впрочем, неважно, что там написано: слова все время скачут, то сжимаясь, то растягиваясь. Найя Найя заходит в другой дом, идет длинным темным коридором, поднимается по лестнице. На пятом этаже останавливается у одной двери и читает имя на табличке: ДУтремон. Нажимает кнопку звонка. Раздается мелодичный перезвон на два тона. Кто-то за дверью глядит в глазок, потом открывает. Лысый человечек лет шестидесяти в халате стоит на пороге. На ногах у него смешные фиолетовые тапочки. Простите, месье, быстро говорит Найя Найя, вы случайно не знаете, где живет Квентин Квинтавалья? Как? Квентин Квинтавалья? Нет, мадемуазель, такого не знаю, а вам точно сказали, что он живет здесь? Ну, вообще-то нет, то есть мне сказали, дом 15, пятый этаж... Дом 15? Тогда это не здесь, это дом 27. Ах вот как, значит, я ошиблась, извините, месье. Пожалуйста, мадемуазель. До свидания, месье. До свидания, мадемуазель. Найя Найя бегом спускается по лестнице и на втором этаже сталкивается с дородной женщиной. Извините, пожалуйста, мадам, вы не знаете, здесь живет некий господин Никола? Как вы сказали? Никола? Как пишется эта фамилия? Ни-ко-ла, как имя. О нет, мадемуазель, не знаю. Вы бы спросили у консьержки, она живет внизу. Ее зовут г-жа Орселли. Первый этаж, дверь налево. Да-да, я спрошу, большое спасибо, мадам. Не за что, мадемуазель. Найя Найя выходит на улицу. Дождь усилился, люди раскрыли большие черные зонты. Стены обклеены афишами, они играют всеми цветами радуги. Огромный грузовик-цистерна пытается припарковаться у края тротуара; улица слишком узка для него. С отчаянным скрежетом проезжает белый автобус, черный дым валит из выхлопной трубы. Найя Найя переходит через улицу; длинный автомобиль под номером 636 ОС 75 едва успевает затормозить. На его ветровом стекле бесшумно [91] ходят вверх-вниз дворники. На другой стороне улицы все то же: двери, окна, витрины. Вот большой магазин, где торгуют коврами и паласами, на вывеске большими голубыми буквами написано: ЛАЗУРЬ. Найя Найя толкает дверь и входит. Магазин роскошно обставлен, на полу мягкий серый ковер, а за конторкой сидит в ожидании покупателей элегантно одетая молодая женщина. Найя Найя обращается к ней, говорит первое, что пришло на ум: скажите, пожалуйста, могу ли я приобрести для моей квартиры ярко-зеленый палас, похожий на газон? Молодая женщина открывает журнал с образцами и показывает образец паласа под номером 1623 ЭКС 12; он действительно очень похож на газон. У молодой женщины красивые пепельно-белокурые волосы, одета она в светло-голубой костюм. На правой руке у нее серебряное кольцо в виде лягушки с бриллиантовыми глазками. У вас красивое кольцо, говорит Найя Найя, и женщина улыбается. Насчет ковра я подумаю, продолжает Найя Найя, я к вам еще зайду, это, вообще-то, не для меня, Снаружи небо темно-серое, дождь наверняка будет лить весь день. А цвета на улице сегодня тоже живые. Ультрамариновые стулья на террасе кафе, кроваво-красные занавеси, а вокруг яркие пятна — оранжевые, бежевые, яблочно-зеленые. Цвета скачут, пляшут, жалят, как осы. Тоненько, пронзительно гудят, жужжат, а то вдруг запоют, словно флейта. Над восточной частью города небо густо-черное. Найя Найя идет на восток. У нее нет зонта, черные волосы намокли от дождя. Вдруг ослепительная молния раскалывает небо пополам, а некоторое время спустя над городом слышатся раскаты грома. Еще и еще раз гремит гром, прежде чем смолкнуть. Деревьям страшно: дрожат все их листья, стволы пульсируют, словно кровеносные артерии. Найя Найя сворачивает в узкую улочку, которая называется Гончарной. Во всех домах закрыты окна, на балконах не сушится белье. Улочка извилистая, следуя ее изгибам, Найя Найя сворачивает то направо, то налево. Видит двор, посреди которого стоит засохшее банановое деревце. На воротах — синий почтовый ящик, красной краской на нем написана фамилия владельца: Варшавски. Найя Найя достает из кармана листок бумаги и карандаш и пишет господину Варшавски письмецо.

«Глубокоуважаемый г-н Варшавски!

Я проходила мимо Вашего дома сегодня в 15.30. У Вас

очень красивый садик и много красивых цветов, которые [92] я очень люблю. Вам повезло, г-н Варшавски, что Вы живете на такой красивой улице, в таком чудесном саду. Однако хочу обратить Ваше внимание на то, что Ваше банановое деревце почти совсем засохло, Вам следовало бы лучше за ним ухаживать и чаще поливать.

Искренне Ваша.

Найя Найя».

Она опускает письмо в почтовый ящик и идет дальше. Улочка выходит на широкий проспект, который ведет на восток. Найя Найя идет туда, где нависла над городом тяжелая черная туча. Заходит в бар. Здесь все выкрашено в красный цвет: столы, диванчики, пепельницы на столах. Даже официанты все в красном. Найя Найя садится у стойки и заказывает чашку кофе. Когда официант приносит ей кофе, она спрашивает, не оставляли ли для нее записки. А как вас зовут? — говорит официант (тот, что принес кофе). Найя, отвечает Найя Найя. Официанту слышится Надя. Он кричит кассирше, женщине средних лет с пучком белокурых волос, не оставлял ли кто записки для мадемуазель Нади. Нет, качает головой кассирша. Ну, неважно, благодарю вас, говорит Найя Найя. И быстро пьет свой кофе. Бар называется «Пивной павильон» или что-то в этом роде. Стены здесь украшены множеством маленьких зеркал, Найя Найя разглядывает отражения людей. Вдруг в бар входит мужчина, похожий на ковбоя. Найя Найя смотрит, как он идет через зал. Мужчина усаживается у стойки и заказывает пиво. Пьет прямо из бутылки. Найя Найя поворачивается к нему и о чем-то спрашивает. Но ковбой ее не слышит, потому что музыкальный автомат очень громко играет "Sympathy for the Devil". Ковбой придвигается поближе, и Найя Найя повторяет свой вопрос. На этот раз ее слова заглушает раскат грома, а когда она повторяет третий раз, мимо бара с ревом проезжает тяжелый грузовик. Ковбой слегка встревожен. Простите, говорит он, я не расслышал, что вы сказали. Найя Найя пожимает плечами и говорит, повысив голос: о, ничего, месье, это не имеет значения. Ковбой беспокоится все сильней. Допив свое пиво, он пытается завязать разговор, задает какие-то банальные вопросы. Но Найя Найя говорит: простите, я очень спешу, мне некогда. Расплачивается и уходит. А на улице люди снуют все быстрее и быстрее. Даже подпрыгивают на ходу. Дождь то падает крупными каплями, то моросит, едва заметный, как туман. Кажется, что люди наэлектризованы. Скачут, как шарики электрического [93] бильярда, натыкаясь на скобы, которые щелчком посылают их дальше. Найе Найе весело, она идет под дождем, что-то тихонько напевая, а в глазах ее пляшут искорки. Вот она ждет автобуса на остановке по требованию и энергично машет рукой, когда автобус подъезжает. Большой зеленый с желтым автобус с вертикальным ветровым стеклом. Дворники ходят по стеклу взад-вперед с чавкающим звуком. Когда идет дождь, все так красиво блестит. По желобкам тонкими струйками стекает вода. Двери с шипением открываются, и Найя Найя входит с передней площадки. Она не садится. Остается стоять рядом с водителем. Водитель — тощий человек в серой форме и в фуражке. Найя Найя опускает мелочь в автоматическую кассу, монетки звякают, и автомат глотает их. Водитель нажимает на акселератор, автобус вздрагивает и трогается. Катит вдоль по улице почти вплотную к тротуару. Равномерно покачивается на ходу, словно корабль. Сквозь ветровое стекло Найя Найя видит, как люди идут по тротуару, кутаясь в пальто и плащи. Черные зонты блестят от дождя. А сколько зонтиков других цветов — красные, коричневые, зеленые, голубые. Даже прозрачные попадаются. В зеркальце заднего вида Найя Найя разглядывает пассажиров автобуса. Всматривается в лицо бледной женщины с прилипшими ко лбу рыжими прядями. Может быть, ее-то Найя Найя и ищет? На улице так темно, что витрины магазинов ярко освещены, будто уже ночь. Водитель смотрит на отражение Найи Найи в зеркальце заднего вида и вдруг принимается болтать о погоде и о разных пустяках. А как поживают ваша жена и дети? — спрашивает Найя Найя. Водитель, слегка удивленный, отвечает: ничего, более-менее. А автобусу нет дела до разговоров. Он едет вдоль тротуара, сам переключая скорости: автоматика. Всякий раз, когда он тормозит на остановке, слышится шипение сжатого воздуха и красные и желтые лампочки загораются и мигают на приборном щитке. Одни люди входят через переднюю дверь, другие выходят через заднюю. Когда автобус вздрагивает, трогаясь с места, все слегка качают головами. Найя Найя внимательно смотрит сквозь ветровое стекло. Она любит путешествовать в автобусе рядом с водителем: так хорошо видишь людей, идущих по улице. Она проезжает четыре или пять остановок, потом выходит. На улице по-прежнему идет дождь. Найя Найя укрывается под козырьком у витрины магазина, где продаются телевизоры. Всматривается в серые экраны: а вдруг на одном из них появится чье-то прекрасное лицо с парой бездонных глаз, вдруг появится кто-то, кого [94] она так долго искала? Но видно, время вечерних передач еще не пришло: экраны пусты. На востоке снова сверкают молнии. В такие дни, как сегодня, совсем не видно солнца. Оно скрывается за черными тучами. Найя Найя идет дальше под дождем. Дует сильный ветер, капли секут по лицу. Приходится все время щурить глаза. Она уже дошла до окраины города, дальше начинаются пустыри. Влево и вправо убегают узкие улочки с красивыми цветочными названиями: Сиреневая улица, улица Шиповника, улица Орхидей — так они называются. Найя Найя сворачивает на одну, на другую. Есть там улица, которая круто взбегает на холм между белых вилл, окруженных садами. Найя Найя идет мимо вилл, и черные цепные псы заливаются лаем. А людей не видно. Одна из вилл называется «Песнь моря». Она возвышается над холмом, прилепившись к краю крутого утеса; ее обитатели, должно быть, частенько любуются с балкона закатом солнца. Здесь тоже есть почтовые ящики с написанными на них фамилиями, но Найя Найя их не читает. Она поднимается по извилистой улочке на самую вершину холма, потом по крутой лестнице спускается вниз. Вдоль лестницы растут деревья, душистый перец и мимозы. Собак с этой стороны не видно, зато здесь множество бродячих кошек — серых, черных, полосатых, — шныряют под ногами, выскакивая из- под изгородей. Найя Найя выходит на дорогу (здесь это уже шоссе) и тут же перебегает на другую сторону: слишком много на шоссе машин. Машины — они как люди: возбужденные, прямо-таки наэлектризованные. Когда так много машин, как тут найти кого ищешь? Найя Найя сворачивает на боковую дорожку, ведущую к морю. Идет вдоль большого пустыря, на котором, видимо, собираются строить новый дом. Посреди пустыря уже вырыта яма, на дне ее — лужа раствора. Дорожка ведет дальше, мимо высокого дома с балконами. Найя Найя поднимает голову и видит наверху, на последнем этаже, человеческую фигуру, перегнувшуюся через балконные перила. Сердце Найи Найи так и подпрыгивает: а может быть, это и есть тот, кого она ищет? Найя Найя останавливается, стоит под дождем и смотрит на фигуру на балконе. Балкон так высоко, что не поймешь, мужчина там или женщина. Найя Найя машет рукой, и человек наверху тоже машет в ответ. Потом Найя Найя подходит вплотную к дому, балконы оказываются над ее головой. Вот и дверь. На почтовом ящике написана фамилия: Анданте и номер дома: 2. Найя Найя стоит перед дверью в нерешительности. Может быть, она опять напишет письмо? Но нет, переду- [95] мала. Идет дальше. Лишь один раз оборачивается, и фигура на балконе снова машет ей рукой. На шоссе, что петляет вдоль моря, тоже много машин. Высокие волны перекатываются через волнорезы, некоторые из них захлестывают шоссе. Найя Найя переходит на другую сторону. Одна из машин замедляет ход, сидящий за рулем мужчина в фуражке дает несколько коротких гудков. Но Найя Найя не смотрит в его сторону. Она доходит до моря и поворачивает на запад. На дороге ни души: слишком сильный дождь и ветер крепчает. На пляже у самой кромки прибоя Найя Найя видит человека: он сидит на камнях и удит рыбу. Найя Найя спускается по пляжу к воде и подходит к рыбаку. Он чуть поворачивает голову в ее сторону и снова устремляет взгляд на свое удилище. Волны разбиваются у его ног и прибивают поплавок к берегу; время от времени рыбаку приходится снова забрасывать удочку. Ветер свистит и завывает, гонит тяжелые черные тучи над самой водой. На рыбаке непромокаемый плащ и пластиковый капюшон. Он весь блестит от воды. Найе Найе очень хочется с ним поговорить. Она подходит поближе и спрашивает:

— Вам не холодно?

— Немножко, — отвечает рыбак. — К счастью, у меня есть вот это, — и показывает на свою сумку, где лежит бутылка вина.

— Много наловили? — спрашивает Найя Найя. Море так шумит, что ей приходится кричать изо всех сил.

— Да нет, — отвечает рыбак, — ни одной рыбешки. Но я здесь недавно, от силы полчаса.

— И ни одной рыбешки?

— Ни одной. Бывает и так...

— А вы... вы не боитесь, что волны порвут вашу леску?

— И такое случается... — говорит рыбак.

— Ну, ну и что же вы тогда делаете?

— Когда рвется леска?

— Да.

— Ну, что я... я чиню ее, завязываю узелок, а не то так беру новую. У меня в сумке есть запасная на всякий случай.

Руки рыбака почти неподвижны. Лишь изредка он едва заметным движением подтягивает леску, чтобы проверить, не попалась ли на крючок рыба.

Но он оживляется, становясь более разговорчивым.

— Помню, однажды... — говорит он. Найя Найя любит, когда люди вот гак говорят: «Помню, однажды». Она садится на камни рядом с рыбаком. — ...Помню, однажды, два ме- [96] сяца назад, странная была погодка. В небе ни облачка, солнце так и жарит, но жуткий ветер, и на море настоящий шторм. Я сидел вон там, подальше, на валунах, потому что море очень уж бушевало и я боялся, как бы не порвались все мои лески. Сижу час, второй, и хоть бы одна рыбка клюнула. Хотел уже уходить: хоть солнце и припекало, ветер был все равно холодный, как вдруг крючок зацепляется за что-то, леска натягивается и — крак! — лопается. Представляете? Я был вне себя: решил, что леска зацепилась за подводный камень, один из тех, что наносят волны, черт их дери. Ну, привязываю новую леску, забрасываю удочку. Не прошло и минуты, как повторилась та же история. Две порванные лески — это уже слишком. Тогда я взял толстую, прочную — не то что эта — и снова забросил. Хотите верьте, хотите нет, не успел забросить, как чувствую: что-то тянет, тянет, будто кит попался. Ну, тут уж я все понял. Стал выбирать тихонько, осторожно, вот так, руки-то у меня ловки. Долго выбирал, думал уж, что опять оставлю леску в море, но все-таки вытащил. Это был тунец весом в двадцать фунтов, мадемуазель. Двадцать фунтов! Скажу я вам, когда он оказался здесь, на берегу, холодно мне уже не было: я весь взмок и так устал, будто перетаскал полсотни мешков с цементом. Сами понимаете, показал я рыбку своим друзьям, иначе они бы мне не поверили, ну а потом мы с женой и со всем семейством ее съели.

Старый рыбак поглядел вдаль, на черную воду между пенящихся волн. Он еще раз повторил: «Тунец в двадцать фунтов» — и умолк, потому что, когда люди разговаривают на берегу, рыбы слышат и пугаются.

Найя Найя еще долго сидела на камнях, не обращая внимания на дождь и ветер, и смотрела, как рыбак удит рыбу. Он больше не шевелился, только его правая рука время от времени двигалась, тихонько, осторожно, в такт волнам. Рыбак сидел лицом к воде и пристально смотрел на пенящиеся барашки. Вот я уйду, сказала себе Найя Найя, и вернусь через год, а он так и будет сидеть. Она бесшумно встала и пошла по пляжу к шоссе. А люди в городе больше не были наэлектризованы, все успокоилось, и Найя Найя шла по улицам очень довольная: наконец-то она нашла кого-то.

[97]

Найя Найя путешествует по стране деревьев. Это не так- то просто. Вот как это делается: надо выйти из города и подняться по множеству лестниц, которые ведут к вершинам синих холмов. Поднимаешься по ступенькам, не спеша. Да, это надо делать медленно, чтобы не запыхаться. На твоем пути все меньше и меньше домов, все больше и больше садов. Время от времени ты оглядываешься назад и видишь город, раскинувшийся у подножия синих холмов. Видишь море черного асфальта, белые кубики домов и конусы небоскребов. Два-три золоченых купола и стройные колокольни. Кое-где столбы дыма взмывают ввысь и тают в небе. Солнце не слишком жаркое, но и не слишком бледное, вот как сегодня. Небо какое-то линяло-голубое, его пересекают белые дорожки облаков.

Мало-помалу виллы и сады сменяются огородами, парниками, еще дальше — виноградниками. Лестницы ведут все выше и выше, на широких ступеньках остались после недавнего дождя кусочки коры, мокрые листья, сосновые иголки. Идешь, вдыхая пьянящие запахи садов и полей, цветов, меда, листвы. Поднявшись на вершину холма, видишь оливковые рощи, раскинувшиеся на террасах. В такой день должен дуть легкий ветерок — не слишком теплый, но и не холодный, постоянно меняющий направление: то он веет с моря, то с гор, окутывая холм. Среди оливковых рощ виднеется несколько заброшенных ферм, старая мельница, лужицы со стоячей водой.

Можно пойти по любой из дорог, ведущих через оливковые рощи. Террасы расположены не совсем горизонтально, они слегка наклонны; дойдя до края одной из них, спрыгиваешь на следующую. Воздух такой чистый, и запах олив вте- [98] кает в твое тело с каждым вдохом. Наконец ты останавливаешься и выбираешь дерево, которое тебе нравится. А деревья все разные. Есть толстенные, наверно столетние, есть молодые, тоненькие, и листьев на них немного. Есть высокие и крепкие, есть низенькие и чахлые. Есть расщепленные молнией. Выбираешь подходящее, с пышной кроной и шероховатым стволом, оно растет на самом краю террасы, нависшей над городом и морем. Ты усаживаешься под ним. Земля у корней красно-коричневая и сухая. Цепочка муравьев ползет вверх по стволу. На стволе много трещин: он растрескался от мороза, а может быть, просто от старости. Ты садишься прямо на землю, между корнями, прислонившись к дереву спиной. Тебе хорошо: сидишь и смотришь на голубое море, искрящееся меж зелено-серой листвы. Сверху листочки ярко-зеленые, глянцевые, а снизу сероватые и пушистые, словно запыленные. Здесь никого, только поваленные стволы пятнами темнеют на земле. Может быть, если поискать, найдешь под ними ужей, ящериц, даже скорпиона. Ветер дует, тихонько поворачиваясь, словно большая невидимая птица. Взметает облачка пыли, шелестит листвой. Поднимаешь голову — и вверху тоже видишь голубизну, только бледную, словно выцветшую, — кусочки неба между листьями. Видишь и длинные, изогнутые ветки, они тянутся к небу и перечеркивают голубизну. Темно-коричневые, почти черные, словно обугленные. Хорошо, наверное, владеть оливковой рощицей на вершине холма. Жить зиму и лето в заброшенном домике и смотреть, как растут деревья. Листья на них никогда не облетают, зимой они становятся более серыми, летом ярче зеленеют, вот и все.

Да, непросто путешествовать по стране деревьев, как Найя Найя. Потому что, когда ты сидишь под деревом и тебе так хорошо, вскоре тебя окутывает что-то похожее на сон. Какое-то оцепенение. Сначала оно сковывает ноги, потом медленно перетекает выше, словно прохладная вода, гасит все, что горит и печет у тебя внутри; вот уже цепенеют руки, ладони. Ты не можешь шевельнуть рукой, пальцы онемели. Только чуть покалывает в самых кончиках, словно по ним пробегает электрический ток. Твои плечи круглы, ты больше не можешь ими пожать; затылок одеревенел. Вот в эту-то минуту надо быть очень внимательным. Если оцепенение слишком быстро захватит голову, твои глаза закроются и ты просто уснешь. Тогда отправишься, может быть, в путешествие по детективному роману или в сказку про волков, [99] но в страну деревьев тебе не попасть. Не закрывай глаза. Смотри прямо перед собой на яркую голубизну моря между листьев, на синий склон холма, полого спускающийся до самого города. Ты сам выбрал эту картину. Не смотри больше ни на что, не отводи глаз ни вправо, ни влево. Словно фотография перед тобой, но все на ней живое, настоящее; словно ты смотришь в большое окно высокого небоскреба.

И потихоньку, медленно-медленно растворяешься. Сливаешься со стволом старой оливы.

Ты уходишь в него не сразу, не так, как уносятся, скажем, к солнцу. Ты будто медленно откидываешься в шезлонге или лежишь на спине на гребне высокой волны, которая, покачивая, мягко относит тебя назад. Только не закрывай глаза. Город и море все больше отдаляются от тебя. Словно уходят в бесконечность. Ничто больше не движется перед твоими глазами. Видишь только белые кубики домов, полукруг залива, а над ним небо — бледное, но почта безоблачное. Ты застыл, не шевелишься, почта не дышишь. Ни о чем не думаешь. Это словно остановившееся мгновение танца. Сидишь на земле, руки вытянуты вдоль тела, вдыхаешь и выдыхаешь медленно-медленно и смотришь на море. Оцепенение охватило все твое тело, но голова ясная. В голове, там, высоко, в кроне оливы, неумолкающий глухой рокот, словно жужжат сотни пчел, и от этого так покойно. Когда налетает ветер, чувствуешь легкую дрожь в кончиках пальцев, но телом ничего не ощущаешь, оно застыло, затвердело. Особенно плечи. На них лежит тяжелый груз, лежит и покачивается при каждом порыве ветра. На тебе все листья и плоды, они среди леса твоих волос. В твоем теле нет больше течений сверху вниз, ты не глотаешь, не всасываешь. Наоборот, хотя ты это едва чувствуешь, токи, чуть заметные, как легкий ветерок, поднимаются снизу вверх: ты втягиваешь соки земли. Внутри твое тело не твердеет. Только кожа стала корой, панцирем, а внутри под ней все течет и струится, все теплое, нежное и влажное: словно сталагмит, который незаметно тянется вверх.

Ты живешь теперь в стволе старого дерева, и твои длинные корни уходят глубоко в сухую землю. Потому ты и не можешь шевельнуться. Корни держатся за землю крепко, словно когтистые лапы, выискивают там, в глубине, большие камни, чтобы уцепиться за них. И воду они находят в глубине, ту, что земля впитала после недавней грозы, ищут островки влаги и медленно пьют каплю за каплей. Как [100] хорошо пить воду из земли: не спеша всасываешь ее ногами- корнями, она поднимается вверх по тайным ходам твоего тела и проникает в желудок. У тебя множество листьев. Ветер их вращает, словно винты крошечных самолетов, свет падает на них, солнечное тепло их согревает, лучи скользят по ветвям и сходятся в твоем затылке. Если ты не дерево, тебе никогда не ощутить такого тепла. Словно теплый дождь медленно струится вниз по твоему телу, встречаясь на полпути с прохладой подземных вод.

Сидишь на теплой земле террасы. Не хочется никуда идти, не хочется знать, что там, вдали. Так хорошо смотреть на море и небо сквозь листву. Что такое время? Времени больше не существует. Твои мысли — ветер, солнце, подземная влага. Кожа твоя покрылась морщинами. У тебя нет больше глаз, чтобы смотреть вдаль. Ты видишь порами своих листочков. Маленькие антенки, вращаясь, улавливают происходящее в пространстве и впитывают свет.

Ты не один. Ты окружен другими оливами. Знаешь, что здесь, совсем рядом, деревья, с которыми ты не можешь заговорить, с которыми никогда не встретишься. Вся твоя сила идет на то, чтобы стоять прямо. Медленно-медленно растет вширь твое тело — кольцо за кольцом, год за годом.

Иногда налетают грозы. На горизонте над морем сгущаются тучи. В тебе нарастает странное нетерпение — скорее бы пламя полыхнуло в небе, скорее бы посыпались капли. Все твои листочки начинают трепетать и вращаться быстро- быстро. Иссохшая земля просит пить. Как тисками сжимает тебе ноги. Большие черные птицы кружат над головой. Ты не видишь их, не слышишь, как они кричат, но ты знаешь, что они там, вверху. Маленькие пташки облепили твои ветки и тоже отчаянно кричат, щебечут все хором, но ты не слышишь ничего. Хорошо быть деревом: тебя всегда окутывает тишина. Чувствуешь только легкие колебания воздуха, густое, вязкое тепло и жажду. Тяжелые тучи несутся, гонимые ветром, и вот небо над холмом раскалывается. В этот миг земля начинает дышать. Трещины раздвигаются, раскрываются, словно губы, и впитывают воду. Как хочется пить, до боли! Капли становятся все крупнее, стучат по листьям, и те раскрываются им навстречу, ручьи с шумом сбегают по морщинистому стволу, текут между корнями, уходят под землю, прорывая маленькие колодцы. Приятно чувствовать, как течет по стволу и ветвям прохладная вода, ломая веточки, сбивая на землю спелые оливки. Стоишь под [101] струями воды молча, не двигаясь. Став деревом, ты так сросся с землей, будто сделался частью ее и чувствуешь все: жару, мороз, дождь — так же, как она.

А Найя Найя может стать старой оливой, когда ей вздумается. Иногда она и нас приводит на вершину холма. Каждый выбирает себе дерево. Дерево Джин Шипучки похоже на нее — с тонким стволом и длинными ветвями. Дерево Аллигатора Баркса толстое, приземистое, с покрытым морщинами стволом: ну правильно, его ведь и зовут Аллигатором, потому что он весь в морщинах, как старый крокодил. Ямаха выбирает оливу на самом краю террасы, чтобы хорошо видеть море. Леон и Луиза садятся вдвоем под очень старым деревом с раздвоенным стволом. Сначала мы прjстj сидим, ничего не делаем, ждем, курим сигареты. И вот так, ничего не делая, ничего не говоря, мало-помалу отправляемся вслед за Найей Найей в путешествие. Так странно — каждый в своем дереве, далеко от всех; только Леон и Луиза путешествуют вдвоем, как сиамские близнецы. Стоим прямо и неподвижно, над головой — голубое небо. Вытягиваем руки-ветви, вращаем пальцами-листочками. Земля под ногами усыпана сломанными веточками и сгнившими оливками. Так и стоим часами, подняв руки над головой. Все вокруг затвердело, стало каменным. Тело будто свела судорога, но боли нет. Не нужно больше ни двигаться, ни разговаривать. Стоим совсем рядом и не видим друг друга. Деревья -молчаливы, им не нужны сказки. Они отбрасывают на землю невесомую тень, и она движется вслед за солнцем. Может быть, если бы мы простояли так много дней, а то и месяцев, нам вообще больше никогда не захотелось бы ни есть, ни пить, ни дышать. Только впитывали бы свет листочками и влагу корнями.

Мы дожидаемся ночи. Небо синеет, потом чернеет. Море тоже меняет цвет, а мы все стоим. Позже — или всего лишь через несколько мгновений? — город у подножия холма загорается множеством огней. Стало холодно. Кажется, будто красный купол плывет над небоскребами и проспектами. Загораются и огни на маяках, их лучи скользят взад-вперед по заливу. А прямо над морем посреди черного неба неподвижно висит звезда. На нее-то и смотрят теперь деревья всеми порами своих листочков. Нам не хочется рассказывать сказки — во всяком случае, не словами. Но сказка сама рождается в сердцевинах наших стволов, длинная, незамыслова- [102] тая сказка с неожиданными поворотами поднимается из недр земли по нашим корням.

Однажды маленькая девочка гуляла в горах.

Шла куда глаза глядят по извилистым тропкам.

Она не боялась пропастей, густых лесов и глубоких ущелий — всего того, что есть в горах.

Шла себе по тропинке, не зная, куда она ведет.

Пробиралась через густой кустарник и заросли тимьяна.

В горах было пустынно, до деревни далеко.

Время от времени из зарослей вылетали птички, с шумом хлопая крыльями.

Небо было голубое-голубое, вот уже месяц не было дождя.

А горы были белые-белые, одни остроконечные, другие — с закругленными вершинами.

Когда девочка дошла до края плоскогорья, она села на землю и внимательно посмотрела перед собой.

Внизу раскинулась долина, а у подножья горы протекала мелкая быстрая речка.

А за долиной было еще одно пустынное плоскогорье, в середине его возвышалась остроконечная белая скала, окруженная концентрическими кольцами из валунов, — все это походило на святилище Боробудур.

И вот произошла странная вещь:

маленькая девочка так полюбила эту скалу, одиноко возвышающуюся среди валунов,

так долго смотрела на нее,

что в конце концов как будто вошла в скалу.

И с тех пор скала сделалась другой.

Она стала походить на девочкино лицо.

Когда люди это увидели, они очень удивились.

И дали скале новое имя.

Ее теперь зовут «Курносая девочка».

Потому что лицо у маленькой девочки и вправду

было совсем плоское.

[103]

Лебеди летят дорогой солнца, люди путешествуют сквозь воздух.

.

.

.

В южных краях растет бамбук, в северных растут деревья.

[104]

Найя Найя дает нам все наши имена. Если бы не она, может быть, нас просто не было бы на свете и уж наверняка мы бы не были теми, кто мы есть. Вот как она нас зовет: Лонджи Бэй, Калопэн, Землетрясение, Каудаль, Бланманто, Курилка, Найт Блю (это очень красивое имя), Блеск 66 (а это Луиза на курсах машинописи). Когда ей грустно: Визача. Одна Стрела, Дюгонь, Кит-и-кэт, Байя Калифорния, Джакарта, Гавиал, Ширма, У отер Лили, Каретник, Биг Гейм, Мондо, Мансарда. Бешеный Огурец, Терпентин, Жюльен, Сорок Семь Клавиш, Дамские Пальчики, Углерод. Цено. Геккон, Ларе, Леру, Эхо, Киссань. Верблюжонок, Сатанинский Гриб, Желтая Сыроежка, Амбруаз, Фортуна, Коловорот, Пахлава, Дон, Гробница, Маркоман, Коморы, Далее Везде, Опоссум, Коала, Почтовая Карточка (если ты ей прислал хоть одну). Корешок, Горб, Липо, Караван, Как-Его-Там, Подпорка, Подножка, Шапокляк, Индокитай, Спальный Вагон, Танжир, Медок, Снежок, Гяур. Патент, Сигарет-Билл. Удавчик-Лапочка (когда она вас очень любит). Орлан, Секвойя, Шезлонг, Онономо, Лаберис, Талата-Мала, Точка-с-За- пятой, Лесоруб, Лойола, Паста, Лимонад, Эстрелла, Пасар- гадес, Такой-то, Черная Стрела, Параграф, Черпак, С., Корона, Риммель-Кул, Бороро, Бонжур-Абажур, Чик-Чирик, Мавр, Шишак, Венсан Герр, Гленн, Овернь, Конопля, Кузнечный Уголь, Нил, Базука, Цистерна, Морковка, Крошка Го, Луна, Апеннина, Ульм, Енох, С-Горки-Вниз. Крестик. Ямаха зовется Ятаган. Лакрица. Ассорти, Иерихон, Ту- шечница, Переводная картинка. Призма, Нагоняй, Мухомор. Остров (это тоже очень красивое имя, и Найя Найя им не бросается). Кирпич Твердолобый — это когда она немного сердится, и еще Бифштекс, Гаолян, Эвзон, Испаритель, [105] Боинг, Ялик, Метеор. Ежик-без-Ножек, Морфонтен, Белая Русь, Сент-Олер, Мигрень, Торпеда, Сезон, Чудесный Дар, Большой Базар, Лоун, Башмачок, Термодактиль, У-у-уфф! Маршалл, Павана, Психо, Книга-Забулдыга, Фото-Мото, Бе- лаваль, Уинстон-Фильтр, Мячик, Как-из-Ведра, Пэлл-Мэлл, Ливия, Нубия, Полдень, Раминагробис. Транс Галактический. Портативный Приемник. Леон зовется Лоне. Луиза — Зиула. Сурсум Корда — Корсум Сур да. И еще Эмиль Флобер и Гюстав Золя, Мо, Тюрлюрлю, Кассаль, Суэнан, Доломит, Эдесса, Ева, форбон, Мой Дружок, Хик, Итака. Раз-Бой, Гонг, Кантавьеха, Саскачеван, Фас, Ха-ха, Гликсон, Отто, Семью- Семь, Магеллан, Томас Дандруф, Майя, Холодный Резец (это она сердится), Надзорная Труба, Шарнир, Законопаченная Щель (она не сердится, но глаза ее насмешливо блестят), Барр. Сю-Сю Носогубный, Бенгалия, Триумфальная Арка, Силозий, Тальям, Лиллаканаль. Для тех, кого она любит, у нее припасены красивые имена: Аэль, Алоуз, Алоа, Амариллис, Авелина, Ангиюль, Ангора. Посуда Отсюда, Горбыль, Намюры, Матовая Лазурь, Корейский Вьюнок, Круглый Венок, Эллипс, Ромбик, Куколка, Джо, Канопа, Гамбург & Гамбургский Счет, Фортуна, Мартини-Рок, Зазимок, фолиант, Капелька-Крошка, Козья Ножка, Дурман-Трава, Диллока, Баю-бай, Балтазар, Южный Крест, Килоджоуль, Калорий, Жница, Цилистра, Лом Паланка, Идея, Медовый Мишка, Сантандер, Тимофей, Эд Сасса, Хьюматифа Оддоа, Вальдивия, Ичуинтли, Бор, Топь, Цирцея, Пять Деревьев, Септима, Бали, Ленивец, Кампонгсаом, Эгуранда, Уиллуилл, Нигило Нигил, Вискоза, Иланг-Иланг, Анона-Энона, Луип, Булава, Петелька, Бесхвостый, Таль Стаммана, Пестик, Лассо, Три Звездочки, Лирохвост, Красная Пустыня, Иомен, Полоний. Ванильно-Клубничное Мороженое, Лавочка, Бурсалия, Целибат, Ява, Килорифер, Ситар, Окарина, Синхрон, Дик Дуглас Огтан, Мандарин, Раз-Гром, Нижний Новгород, Тихий Океан, Хайдерабад, Майсор, Альберт Барода, Несцио, Оротонда, Аддис-Аддиба, Озеро Ладога, Река Сена, Драконов Корень, Маятник, Сахара, Шаранта, Араукария, Время X, Прекрасная Садовница, Маслобойка, Пирамида, Глосса (это специально для Сурсума Корды), Ах Венома, Канашка, Сержант-Интендант, Конопатка, Воздух/Вода, Кавалерист. Тристан, Нишинайя, Бадоркалло, Йодинол, Явальдо, Риксда- лер, Нива, Мякиш, Визави, Амур Юкагир, Камерон Дже- ронимо, Ноу Квесченс.

Все эти имена дает нам Найя Найя.

[106]

Иной раз Найя Найя делает вот что: бродит по залитым солнечным светом улицам города и проходит сквозь все, что встречает на своем пути. Смотрит на все, что ее окружает: на дома, магазины, гаражи, автомобили, смотрит то ясными, то темными глазами, не пытаясь ничего понять. Все предметы так просты, их очертания так четки и ясны, что совсем легко вдруг оказаться по ту сторону. Будто путешествуешь, не сходя с места. А другие в это время тоже бродят по городу: Аллигатор Барксна юге, Луиза и Леон — в восточной части, Ямаха на своем «опеле» едет по окружной дороге. Все они могут в любой момент связаться с Найей Найей, ну, как будто по рации, и сообщают ей обо всем, что видят. Да, в такие дни в городе есть на что посмотреть. В пыльных скверах сидят старушки, болтают и чего-то ждут. Найя Найя проходит мимо них — и вот она уже по ту сторону, где воздух чистый и прохладный, так бывает, когда выйдешь на улицу из душного магазина. В дни, когда солнце прячется за тучами, труднее: нет четких границ между светом и тенью. Но когда солнце светит ярко, как сегодня, все так ясно и отчетливо, и легко проходить сквозь предметы.

Найя Найя идет мимо открытых дверей. Видит свое отражение в витринах. Мелькают белые квадратики, голубые, желтые... Она не выбирает предметы, через которые можно пройти. Идет наобум, и каждую секунду перед ней появляется что-то новое, чего никак не ожидаешь. Найя Найя в тот же миг проходит насквозь — и вот она уже по ту сторону.

Повсюду рассыпаны маленькие зеркальца: на колесах машин, на стенах домов, в солнечных очках, которые носят женщины, на медных табличках, прибитых у дверей, в ручей- [107] ках, на углах улиц и даже в глубине сумрачных дворов, куда можно заглянуть, проходя мимо ворот.

Найя Найя идет вперед и вперед и проходит через все, что ей попадается. Под ногами шуршат опавшие листья красно-коричневого цвета, шаг — и ты по ту сторону. Кое-где в тротуаре пробиты дыры, заполненные землей. Интересно, зачем эти дыры в тротуаре? Не прячут ли там от нас что-нибудь занятное? Шаг — и Найя Найя по ту сторону дыры, она хочет раскрыть все тайны. И вправду есть на что посмотреть. Одни вещи движутся, не стоят на месте: мопеды, автомобили, автобусы, солнечные зайчики, слова, написанные на клочках бумаги. Другие застыли в неподвижности, сквозь них надо проходить не спеша: вон, в конце улицы, над плоскими крышами домов виден синий купол, он возвышается над всеми крышами города. Найя Найя летит над домами, вот она уселась на край купола, словно голубка. Сидит несколько секунд на нагретой солнцем кровле, потом снимается и летит назад. А вот и гора за чертой города, высокая гора с закругленной вершиной; сквозь нее тоже проходят медленно. Найя Найя легко взмывает вверх, садится на вершине горы и смотрит на раскинувшийся далеко внизу город.

Взад-вперед, туда-сюда. Голова идет кругом, глаза бешено вращаются в орбитах. А может быть, чтобы унестись далеко-далеко и больше не возвращаться, лучше было бы остановиться, сесть на скамейку в сквере, долго-долго сидеть рядом со старушками, глядя на что-нибудь одно, например на большую овчарку, разрывающую лапами кучку песка.

Но ведь так занятно быстро идти по улицам, быть то тут, то там. Можешь забраться высоко-высоко, в мансарду под крышей, и смотреть сверху на поток людей и машин, или спуститься в самый низ, в подвальчик, где помещается пекарня, и через окошко вровень с землей видеть пробегающие мимо бесчисленные ноги.

Найя Найя держит связь с друзьями, которые тоже ходят по городу, на севере, на юге, на западе и на востоке. Она слушает их сообщения: «Алло! Найя Найя? Аллигатор говорит. Я прошел мимо большого гаража фирмы «Вольво». Перед воротами на капоте разбитой машины сидит белая кошка с желтыми глазами. Конец связи». Найя Найя в это время идет мимо белого автомобиля, стоящего у края тротуара. Внутри сидят мужчина и женщина, они курят сигареты и разговаривают. Шаг — и Найя Найя уже в машине. [108] Она слышит, что говорит мужчина, высокий брюнет с тоненькими усиками. Что-то о предстоящей поездке в Югославию. Мужчина и женщина курят «Кент» с длинным фильтром и время от времени стряхивают пепел в маленькую металлическую пепельницу на приборном щитке. «Алло! На связи Леон и Луиза. Мы зашли в магазин готового платья. У них тут есть проигрыватель, и крутят "Handful of dust". Смотрим красные куртки и белые рубашки. Слишком узкие воротнички с острыми концами. Конец связи». Чуть позже слышится густой бас Ямахи: «Алло! Алло! Найя? Ямаха говорит. Меня только что обогнал грузовик, на борту большими черными буквами написано «ПАТТОН». Повторяю...» Хорошо вот так держать связь со всеми концами города. И идти легче, как будто знаешь, куда тебе нужно. Как будто есть множество мест, куда можно пойти, множество друзей, которых надо повидать. А на улице все в движении, все идут, бегут или бредут, еле волоча ноги. А может быть, они и не идут вовсе, а танцуют? Но ты можешь узнать, узнать наконец, куда они направляются.

На улице много воздуха и солнечного света, поэтому все, кажется, так и сверкает чистотой. Поблескивают на солнце трубки уличных фонарей, стекла в окнах блестят, как отполированный металл. Повсюду пляшут крошечные искорки. Они вовсе не колючие, а веселые и радостные, они вспыхивают всякий раз, когда что-то с чем-то соприкасается. Найя Найя погружается в солнечный свет, раздвигая искрящиеся покровы. Она чувствует кожей легкое покалывание, вроде щекотки, проходя сквозь предметы или людей.

И шумы, шумы — все, что происходит в городе, сопровождается размеренными шумами: стуком молотков, звонками, воем сирен. Это помогает проходить сквозь стены. Вслушиваешься в далекие удары, гулко разносящиеся в воздухе, и легко проходишь сквозь дома, щиты, афиши. Путешествуешь по ту сторону пилонов и опор мостов. Недалеко, всего в нескольких метрах, но видишь все, что скрыто в камне, в металле, в стекле.

Каждый раз ты словно забираешься в маленькую пещерку. Такие пещерки есть повсюду, во всем. Ты по ту сторону, это твое убежище, и ничего с тобой не может случиться.

Поднимаясь по старым узким улочкам, Найя Найя ныряет в темные закоулки, забивается в выемки между кирпичами, в водосточные воронки, прячется между оконными рамами. Она сейчас ростом с букашку. Заберется в [109] свой уголок и смотрит оттуда на людей и машины. Как будто подглядывает в замочную скважину или в щелку. Виден только маленький кусочек улицы, кусочек жизни. Но этого довольно.

А город такой красивый! Столько в нем жизни, движения, света, рассыпанных искорок! Найя Найя все идет и идет по своим тайным тропкам. Движется вперед, слегка извиваясь, словно червячок, прогрызающий себе дорогу в толще дерева. Есть места, где очень жарко: двигатели машин, нагретые солнцем бетонные плиты. А есть холодные, почти ледяные: широкие застекленные двери, мраморные плитки в тени, сточные канавы. Есть ослепительно белые: неоновые лампы, рефрижераторы, беленые стены. А есть — сплошная чернота: ямы, водосточные трубы, подземные гаражи. Так и скачешь туда-сюда, бросаешься то в жар, то в мороз. Что-то вдруг проносится быстро, так быстро, что надо быть начеку, а то внутрь не войдешь. Вот, например, прохожий остановился на краю тротуара, чтобы закурить сигарету. Прыгай скорее в язычок пламени, вспыхнувший на кончике спички! Но нельзя слишком долго оставаться в одном месте. Все время появляется что-то новое, выходи, не прозевай! Такие забавные вещи попадаются на улице: «понтиак» цвета незрелых яблок, желто-синий автобус, велосипед с сеткой на заднем колесе. А некоторые предметы так и трепещут, так и ходят ходуном, словно наэлектризованные. Найя Найя не знает ни минуты отдыха: озирается по сторонам, смотрит вперед, а иногда и оглядывается назад.

Все предметы легкие, свободные, живые, подвижные. А если попадаются такие, что лежат смирно, вроде больших камней на земле, — приходится тебе немного потанцевать вокруг них, а потом отыщешь щелку и проскользнешь внутрь.

Впрочем, ничто не стоит на месте. Даже полоски, начерченные на тротуаре, и белая линия посреди шоссе извиваются, встречаются, пересекаются и переплетаются, так что уже совсем непонятно, где ты находишься. Стремительно проносятся мужчины на крошечных красных мотоциклах, пробегают женщины на высоченных каблуках. А как интересно, когда сталкиваются на перекрестке две машины! Капот автомобиля, выезжающего слева, со всего размаха врезается в крыло того, что выруливает справа; слышен отчаянный лязг и скрежет, сминается железо, по мостовой растекаются лужицы воды и масла с островками битого стекла. [110] Найя Найя подбирает один осколок и прячет в карман: когда-нибудь она сделает себе ожерелье. А вдоль улицы стоят магазины, стоят рядком, как книги на полке. Заходи в какой хочешь. Или просто пройди сквозь стекло витрины и располагайся среди туфель, сапожек, бюстгальтеров и шелковых шарфиков, словно бабочка среди цветов. Большой черный автомобиль медленно ползет вдоль тротуара. Вообще-то все предметы на улице немного похожи на этот автомобиль. Словно тихонько спускаются на тормозах вниз по широкому проспекту, едут наобум, куда глаза глядят. А Найя Найя идет между ними, она тоже идет куда глаза глядят. Отправляется в путешествие по цветным странам. Вот проходит женщина, на руке у нее висит сумочка из желтой пластмассы. Найя Найя смотрит на желтую сумочку — миг, и она уже по ту сторону, в ослепительно желтой стране. Над головой бледно- желтое бесконечное небо, под ним раскинулось виниловое море цвета спелых апельсинов. В небе светит золотистое солнце, на берегу моря — городок из канареечно-желтых целлулоидных домов. А вот в одной из витрин среди серых пиджаков и брюк висит один-единственный кроваво-красный шарфик. Найя Найя застывает у витрины: заметила шарфик. Миг — и она уже прячется в складках шелковой ткани. Эта страна — мягкая, шелковистая. Здесь нет ни города, ни моря, только бескрайние луга, высокие красные травы колышутся под ветром насколько хватает глаз, до самого горизонта, а над ними, на небосклоне, кроваво-красное пятнышко — солнце. Найя Найя идет дальше, приближается к водоразборной колонке. Из крана течет струйка холодной воды. Найя Найя слышит, как она журчит, стекая в отверстие у края тротуара. Останавливается, набирает немного воды в пригоршню, пьет. Вода такая холодная, что Найя Найя чувствует, как она течет по пищеводу в желудок. И с первым глотком оказывается по ту сторону воды: это удивительная страна, здесь множество водопадов, чистые холодные струи стекают между скал, вода заполняет голубые котловины и вытекает из них узенькими ручейками. Все журчит и плещет в этой стране, и, слушая плеск и журчанье, уносишься все дальше и дальше мимо бесчисленных водопадов. А вот Найя Найя проскальзывает в булочную-кондитер- скую. За стеклами витрины полумрак, почти ничего не видно. Женщина с седыми волосами стоит за мраморным прилавком и продает булочки. Запах свежего хлеба — это уже новая страна, страна теплого теста и золотистых корочек, где [111] легкий ветерок приносит аромат хлеба. В этой стране никогда не чувствуешь голода, здесь ты сыт только теплым ветерком и запахом печеного теста.

А тем временем друзья Найи Найи бродят по городу, по южным и восточным предместьям, по северному шоссе и посылают ей сигналы: «Алло! Найя Найя! Я только что миновал склад металлолома». «Алло! На связи Леон и Луиза. Тут перед нами дом-башня с очень узким фасадом, можно подумать, что это нос корабля». «Алло! Найя Найя? Ямаха. Меня обогнал армейский «лендровер». Едет очень быстро, направляется в сторону моста. В кузове сидят два военных в форме цвета хаки и один в темно-синем мундире». «Алло! Группа из шести мотоциклистов проехала перекресток на красный свет. Моторы ревут чертовски громко». Сообщения следуют одно за другим, Найя Найя принимает их, не отвечая. Слушает, смотрит.

Сколько же здесь вещей, в которые можно уйти! Вот, например, синий брезент, которым покрыты некоторые автомобили. Забираешься в синие складки и попадаешь в страну, где все синее: небо, деревья, дома и даже люди. Найя Найя проводит рукой по стене, дотрагивается до холодного крыла припаркованной у тротуара машины. Шершавый кирпич, слой пыли, холодный и гладкий металл — это тоже страны: бескрайние пустыни, горы красного песка, долины, покрытые тонкой пылью, блестящие на солнце закругленные верхушки металлических холмов, где живут люди в кованых доспехах и в железных шлемах.

Когда Найя Найя идет по солнечной стороне, ее окутывает тепло, и она попадает в страну, где одни лишь кактусы да агавы отбрасывают черные тени на ослепительно белую землю. Когда она переходит улицу и идет в тени — это уже страна густых лесов, прохладного и влажного полумрака, быстрых речек с крутыми каменистыми берегами. На улице то и дело случаются заторы, пробки. Найя Найя глядит на бесчисленные головы, на крыши машин и путешествует по островам, скалы густо облеплены морскими птицами, а у моря раскинулись лежбища бесчисленных тюленей и котиков. Разговоры, крики, возгласы, междометия, автомобильные гудки сливаются в ровный гул, бесконечно нанизываются друг на друга слова, их не разобрать в общем шуме. Слов столько, сколько травинок на бескрайнем лугу, травинки колышутся под ветром. Слова сталкиваются, громоздятся друг на друга, лезут в драку. Найя Найя идет среди слов и чувствует, как [112] легкие крылья задевают ее лицо. Ей хотелось бы иметь глаза мухи или стрекозы, чтобы видеть все вокруг. Самые тяжелые предметы — чугунные фонари, каменные стены — стали легкими, совсем легкими! Кажется, подует ветерок и унесет их. Как здорово на улице, когда множество удивительных вещей кружит вокруг тебя! Проскальзываешь сквозь одни, минуешь другие и открываешь тысячи тайников. Ничто больше не привязано к земле корнями. Все такое твердое, прочное и в то же время совсем прозрачное.

Можно без конца придумывать новые игры: перепрыгивать через водосточные канавки, забираться на столбы, туда, где дремлют голуби, походить вверх ногами по потолку старинного дворца, посмотреть на фонари, а потом зажмурить глаза и уйти в черно-серый круг, плывущий под сомкнутыми веками, бежать зигзагами, обгоняя пешеходов, бродить между рядами большого рынка и, вдохнув аромат базилика, оказаться в карликовом лесу, над которым веют упоительные запахи трав, взобраться на гору красных яблок, спрятаться в кусочек прозрачного целлофана, юркнуть, как змейка, в круглое темное оконце и побыть немного в бутылке с вином, идти след в след за толстой женщиной с большой хозяйственной сумкой, водить ногтем по осыпающейся штукатурке старой стены и вдруг войти в стену и стать такой же шершавой или сделаться сигаретой в зубах у молодого человека и чувствовать, как уменьшаешься, уменьшаешься!.. Что ни минута — новая игра, чего только не приходит в голову! Как здорово идти вот так, каждый нерв натянут, как струна, а на всех волнах слышны голоса друзей, то удивленные, то восхищенные, то слегка тревожные. «Алло! Алло! Алло! Я попал в кошмарную пробку, никак не могу выехать с окружной дороги!» — говорит Ямаха. «Алло! Найя? — вступает Аллигатор Баркс. — Я нашел деревяшку с дыркой посередине, она лежала прямо на шоссе, и все машины встряхивало, когда они по ней проезжали». А вот и Леон: «Передо мной идет женщина с совершенно белыми волосами, они блестят на солнце, так красиво...» Это уже Джин Шипучка: «Я подобрала на стройке голыш, он не настоящий, из цемента, сейчас пойду и положу его на пляж, в настоящую гальку, конец связи».

Сколько сигналов, сколько слов, сколько дел — и Найя Найя счастлива; она проходит сквозь тысячи деревяшек и железок, кусочков кожи и ткани, она проникает сразу всюду, словно взорвавшаяся осколочная граната.

[113]

Потом, когда Найя Найя устает, она делает еще вот что: уходит за черту города и идет долго-долго, дышит медленно- медленно, и стук ее сердца становится ровным. Налетает ветер — свежий, ровный бриз с моря, Найя Найя привстает на цыпочки, раскинув руки в стороны, она уже начала отрываться от земли; ветер пружинисто ударяется об ее грудь, о живот, приподнимает ее; теперь Найя Найя идет по пляжу, скользит по мелкой гальке и смотрит на бескрайнее море. Она ждет: еще не пора. Ждет, мышцы рук напряжены, тело становится все легче. На пляже никого: слишком сильный ветер, все сидят за городскими стенами. Найя Найя здесь одна-одинешенька, и сигналов от друзей больше не слышно. Не слышно ничего, только свист ветра да шорох перекатываемых волнами камешков. И вдруг с того берега залива с ревом взлетает самолет. Он медленно набирает высоту, парит над городом, висит в небе почти неподвижно, раскинув крылья, чуть-чуть отогнутые назад; четыре струи дыма тянутся за его двигателями.

Найя Найя идет по пляжу, не сводя глаз с самолета, видит его узкий, длинный корпус, блестящий на солнце, отогнутые назад крылья, вот левое крыло наклоняется, когда самолет заходит на вираж над заливом. Найя Найя видит руль и четыре полоски голубоватого дыма. Ветер обтекает ее тело, она все идет, глядя на самолет, и внезапно взлетает вслед за ним. Медленно поднимается ввысь, влекомая потоками воздуха, парит, широко раскинув руки. Взлетает все выше, выше с воздушными струями, а ветер гладит ее тело, ветер то холодный, то теплый, то обжигающий. Вот она уже высоко в небесах, парит над морем и смотрит вниз на раскинувшуюся под ней гладь цвета олова, по которой пробегает легкая рябь: волны такие крошечные, что сверху кажется, будто они стоят на месте; она смотрит на берег залива, на белые и серые кубики-дома и слышит только шелест ветра в стенах города. Самолет уже исчез за горизонтом, оставив за собой грязно- серое облачко причудливой формы. Найя Найя не полетит за самолетом: ей нравится просто парить над заливом, описывая широкие круги.

Найя Найя больше не видит людей, раскинутые руки- крылья несут ее, изредка она взмахивает ими, когда ветер стихает. Втянув голову в плечи, она плавно скользит на животе, а под ней раскинулось море. Все выше и выше взлетает Найя Найя. С высоты три тысячи метров она едва различает [114] автомобили внизу. Улицы и проспекты походят на серые ниточки, небоскребы — на спичечные коробки.

Быть может, когда-нибудь Найя Найя научит и нас, как стать самолетом или большой птицей, и каждый сможет встать на пляже лицом к ветру, дождаться, когда над заливом взлетит с оглушительным ревом «Боинг», и взмыть вслед за ним в потоках ветра, раскинув крылья, все выше, выше... И мы все полетим за Найей Найей через море до берегов Африки. Мы будем в пути много месяцев и ни разу не спустимся на землю. Под нами будут проплывать города, плотины, каменоломни, ниточки дорог. Ветер дует в лицо, и Найя Найя парит на одном месте, крестообразно раскинув свои длинные руки. Ветер меняет направление, теперь он дует в спину, перекувырнувшись, Найя Найя взмывает под самые облака.

Здесь, наверху, бывает так холодно, что кончики пальцев покрываются инеем. Это бескрайняя и безмолвная пустыня, слова здесь умирают, не успев родиться. Да слова и не нужны, достаточно просто легких вздохов, когда хочется воскликнуть: «Как хорошо летать!» Взлетев так высоко, забываешь обо всем, что осталось на земле. Паришь, кружишь без конца, тело наполнено воздухом и летит, влекомое ветром. Кажется, что не надо даже дышать: ветер пронизывает насквозь, врываясь в открытый рот, омывает все тело, и оно становится легким, невесомым, почти невидимым. Где все дальние страны? Египет, Сахель, Финляндия — где они? Осталась лишь одна страна, страна моря и ветра, страна, где не знают усталости.

Найя Найя описывает круги над невидимой точкой и пристально всматривается в морские волны. Вокруг тишина, но не густая, не тяжелая, не давящая, не угрожающая, чистая, прозрачная тишина, непрестанно рождающаяся в центре воздушного круговорота.

Хорошо лететь в вышине, в этой безмолвной пустыне Плывешь, паришь, почти не двигая руками. Земля и море далеко внизу, плоские, неразличимые. Если тебе холодно, прижми руки к телу и падай свободно несколько секунд, пока не войдешь в теплую струю. Если ветер дует в лицо слишком сильно — летишь назад, а бывает, он дует порывами, и тогда ты покачиваешься, как на волнах, Птицам хочется лететь вслед за Найей Найей, но она уже слишком высоко. Птицы носятся над самой водой, издавая пронзительные крики, а она парит над ними в вышине. Еще [115] она видит внизу крошечные кораблики, которые медленно плывут, оставляя на водной глади пенные следы.

Найя Найя парит часами, не зная устали. Птицы и самолеты всегда куда-нибудь прилетают, а Найя Найя — нет, она никогда никуда не прилетает. Ее тело стало воздушным, сердце и легкие наполнены ветром. Она описывает широкие круги над заливом. Взгляд ее теряется в морской дали, он теперь похож на ветер, такой же неуловимый, плывет то туда, то сюда, ни на чем не останавливаясь. Как Найя Найя научилась летать? Она научилась дышать. Когда дует штормовой ветер и взмывают тяжелые самолеты, Найя Найя дышит медленно-медленно и отрывается от земли.

Что хорошо здесь, в вышине, — ты больше не встречаешь препятствий. Небо бескрайнее и пустое, нет здесь ни стен, ни окон. Взгляд плывет, летит, уносимый воздушными струями. Он больше не обращается внутрь, не замыкается на себе, не отражает никаких мыслей, никаких раздумий. Взгляд летит вместе с ветром, кружит над морем в воздушной круговерти. А волны все бьются о прибрежные камни.

Найя Найя летит. Она больше ничего и никого не ищет. Забыла о земле, ветер наполнил ее голову и развеял воспоминания. Она стала легкой, невесомой, просвечивающей насквозь, неосязаемой, неощутимой, словно легкий аромат в воздухе. Она так высоко, что никто не может ее увидеть. Так высоко, что сама не видит никого. Никто еще не залетал так высоко — ни птицы, ни самолеты. Она под самым небесным сводом, там, где облака рождаются из тумана и ползут, как мы по земле, только вверх ногами. Это страна, в которой нельзя жить. Она тоже совсем прозрачная, ее холмы и долины невидимы. Воздушные холмы мягкие и пушистые, пролетая над ними, чувствуешь, как они легко касаются твоего живота. В этой стране есть и города и реки: потоки с быстрым течением — струи ледяного ветра, куда ты на миг ныряешь, дома — воздушные ямы, в которые на миг проваливаешься, чтобы вновь вернуться в бескрайнюю, безмолвную пустыню, к подножию пологих, гладких, как зеркало, склонов. Ты почти не двигаешься, и в то же время ты в непрестанном движении: ведь ветер то и дело меняет направление. Хочешь спокойно полежать на спинке — и вдруг струи, потоки подхватывают тебя, опрокидывают и уносят вдаль. Медленно взбираешься на воздушную пирамиду по невидимым ступеням, а добравшись до вершины, прыгаешь [116] ласточкой вниз, долго скользишь по склону и падаешь в самую середину воздушного озера.

Да, интересно пожить в стране ветров. Она вовсе не такая однообразная и монотонная, как может показаться. Наоборот, это страна с неровным рельефом, с множеством скал, ущелий, бездонных пропастей и пещер, только их не видно. Но когда ты летишь, приходится то карабкаться вверх, то скользить вниз — и ты не перестаешь удивляться.

А земля, далеко внизу, совсем плоская. Горы и холмы словно сплющились, реки стали узенькими, как ниточки.

В этой стране тишина имеет множество оттенков, а звук лишь один — легкий шелест ветра. Нетрудно догадаться, что это еще одна страна, где не разговаривают: ведь она больше всего походит на пустыню. Но здесь тебе и не хочется ни с кем разговаривать. Взмахнуть крыльями, переместить свое тело — и этого довольно. Думать тоже не хочется. Ветер вытеснил все твои мысли.

Когда Найе Найе надоедает парить на ветру, она спускается на землю, медленно, плавно, кружа в воздухе, словно гриф, нацелившийся на добычу. Наконец она приземляется на пляже, у самого моря, и начинает дышать чаще. Снова видит стены, дома, окна. Снова глядит на все с земли, словно летела-летела — и вдруг плюхнулась на четвереньки. Но это ничего. Найя Найя еще будет летать.

[117]

В осеннем небосклоне полная луна,

десять тысяч домов освещает она.

[118]

У Найи Найи есть еще один секрет. Она умеет становиться невидимой. Сделавшись совсем-совсем невидимой, Найя Найя открывает дверь своей спальни и бежит вниз по лестнице. Вот она уже на улице. Когда ты невидим, надо быть очень внимательным, иначе первая встречная машина может тебя задавить, а любой прохожий — толкнуть и даже сбить с ног или прищемить дверью. Но все-таки хорошо, что люди тебя не видят. Не меряют взглядом с ног до головы, не пытаются что-то прочесть на твоем лице. Никто не видит тебя, и не надо больше никому говорить: «Здравствуйте».

Когда ты идешь по городу и никто тебя не видит, жизнь становится гораздо проще. Кажется, будто струи воды омыли землю, стены, оконные стекла, машины и даже лица людей. И воздух чистый-чистый — он ведь тоже невидимый, и солнце светит ярко, но ты не отбрасываешь тени. Никто не знает, где ты, куда идешь. Можешь подойти к знакомым, а они об этом и не узнают. Можешь даже позвать кого-нибудь по имени, что-то сказать на ухо. Люди удивляются, слыша твой голос, оборачиваются, озираются недоуменно, наконец продолжают свой путь, в растерянности качая головой. Солнечный свет пронизывает тебя насквозь, он наполняет твое тело, плавится в глазах и омывает тебя изнутри, это так приятно, ты словно таешь, растекаешься или сам становишься светом. Найя Найя стала тоненькой и легкой, как облачко, как струйка табачного дыма, она легко огибает препятствия, пробирается сквозь толпы людей, проскальзывает в самые узкие двери.

И ничего тебе не страшно. Ни злые собаки, ни нехорошие люди — никто не может тебя укусить или обидеть. Правда, собаки что-то чуют, когда ты проходишь мимо них, [119] беспокоятся, рычат. Потом идут дальше, натягивая поводок и удивленно принюхиваясь: они тоже думают, что это галлюцинации.

На улице много народу, идти трудно. Надо внимательно смотреть на каждого, кто идет навстречу, и стараться угадать, что он сделает в следующую минуту, иначе столкнешься с кем-нибудь. Когда Найя Найя невидима, она очень любит разыгрывать людей. Вот она помогает какой-то женщине нести сумку с продуктами, а та никак не может понять, почему ее ноша стала вдруг такой легкой. А вот замечает мужчину, который собирается закурить сигарету. Найя Найя чиркает спичкой и подносит огонек к кончику сигареты. Добрую минуту мужчина в недоумении таращится на сигарету, которая зажглась сама собой. Потом пожимает плечами и уходит.

Людям бывает немного беспокойно, когда Найя Найя невидима. С ними постоянно случаются странные вещи. Потом люди расскажут о них своим домашним за обеденным столом.

«Знаешь, что сегодня со мной произошло? — скажет ювелир своей жене Бланш. — Представь себе, утром, придя в магазин, я сверил все часы, и вдруг в десять часов все они начинают бить полдень!»

«Может, это от жары?» — скажет Бланш.

Конечно, Найя Найя могла бы воспользоваться своим секретом, чтобы кого-нибудь запугать или украсть много денег из банка. Но это так утомительно! Она предпочитает просто гулять. Да и вообще, когда ты невидим, воровать совсем неинтересно. Только если Найя Найя голодна, она, проходя мимо прилавка с фруктами, берет яблоко или гроздь винограда и не спеша ест на ходу.

Когда Найя Найя невидима, она очень любит ходить в гости. К кому-нибудь. Она выбирает на улице прохожего — наугад, кого попало — и идет за ним по пятам до самого его дома. Сегодня ее выбор пал на г-на Грегорио. Она встретила его на широком, людном проспекте. Это молодой человек лет тридцати, темноволосый, не очень чисто выбритый, одетый в слегка поношенный серый костюм. Он неторопливо идет по проспекту, и сразу видно, что ему смертельно скучно. Найя Найя пристраивается сзади и идет за ним следом. По пути он покупает сигареты в табачной лавке, потом газету в киоске. Найя Найя стоит прямо за его спиной, пока он отсчитывает мелочь продавщице газет, но, [120] разумеется, г-н Грегорио ее не видит. Кажется, он немного нервный. Закуривает на ходу сигарету, потом останавливается. Ждет на остановке автобус. В очереди стоит очень красивая девушка с рыжими волосами, г-н Грегорио украдкой поглядывает в ее сторону, но рыжеволосая девушка не обращает на него внимания. Тогда он разворачивает свою газету и читает сообщения на первой полосе. Найя Найя очень довольна, что нашла г-на Грегорио: она так любит ходить в гости к людям, которых совсем не знает.

Подъезжает автобус, г-н Грегорио входит в заднюю дверь, Найя Найя за ним. В автобусе ей приходится нелегко: в салоне давка и пассажиры запросто могут ее придавить. Она становится в уголок рядом с водителем. Не спускает глаз с г-на Грегорио: его ни в коем случае нельзя потерять из виду. В конце проспекта г-н Грегорио выходит из автобуса, и Найя Найя продолжает следовать за ним. Он быстро идет по улице. Заскакивает в гастроном, чтобы купить кое-что себе на обед. В магазине Найя Найя берет с прилавка несколько фруктов: она подарит их г-ну Грегорио. Вот она уже выходит вслед за ним на проспект. Г-н Грегорио сворачивает на одну улицу, потом на другую, на третью и наконец входит в старый многоэтажный дом грязно-серого цвета: здесь он живет. Он не вызывает лифт, потому что его квартира на втором этаже. Теперь надо действовать очень быстро: Найя Найя стоит прямо за спиной г-на Грегорио и проскальзывает в квартиру в тот момент, когда он отпирает дверь.

Маленькая квартирка — комната и кухня, повсюду царит беспорядок. Г-н Грегорио делает несколько шагов по спальне, швыряет газету на разобранную постель и садится на стул, чтобы снять ботинки. Потом он скидывает пиджак (под ним оказываются подтяжки) и развязывает узел галстука. Найя Найя усаживается в кресло и осматривается. Ей нравится разглядывать чужие комнаты — обстановку, обои, картины на стенах. За незастланной кроватью возвышается этажерка, на полочках — несколько книг, над ней прикноплены к стене почтовые открытки. На ночном столике — графин с водой, какие-то таблетки, голубой будильник и лампа под красным абажуром. Разувшись, г-н Грегорио поднимается и идет в кухню. Найя Найя пользуется его отсутствием, чтобы немного прибраться в спальне. Застилает кровать, убирает в шкаф разбросанную одежду. Потом идет посмотреть, что делается в кухне. Г-н Грегорио как раз кипятит воду для чая. Он уже вынул из сумки продукты и [121] разложил их на кухонном столе: немного паштета, ломтик ветчины и жареный картофель по-савойски, все завернуто в розовую бумагу. Похоже, г-н Грегорио не в духе: он даже не дает себе труда поставить на стол тарелку и прибор. Пока греется вода, он уходит в спальню. Найя Найя слышит, как он там бормочет: «Что за дела?» — увидев, что в комнате прибрано. Она тем временем достает из буфета тарелки и накрывает на стол. Кладет в плетеную корзиночку фрукты, которые стащила в гастрономе: яблоко и два апельсина. Вода уже кипит ключом; Найя Найя тушит газ и наливает кипяток в фарфоровый чайничек. Выкладывает картофель на сковородку и ставит на плиту разогревать. Потом идет посмотреть, что там поделывает г-н Грегорио. А он между тем привык к прибранной комнате, уселся в кресло и читает газету. Найя Найя подходит к столику, включает радиоприемник. Заслышав музыку, г-н Грегорио поднимает голову. Видно, как он удивлен. Встает, идет к приемнику и с минуту смотрит на него, потом бросает газету и идет в кухню. Увидев накрытый стол и разогревающийся на сковородке картофель, он опять говорит: «Что за дела?» Но все же садится и принимается за еду. Видно, что он нервничает: время от времени поднимает голову от тарелки и тревожно озирается. Однако никого не видит и мало-помалу успокаивается. Даже съедает яблоко, У г-на Грегорио, надо сказать, плохая память, он уже уверен, что сам купил фрукты в гастрономе. Кончив есть, он кладет тарелки и прибор в раковину и уходит в спальню. Найя Найя открывает кран и моет посуду. Вытирает тарелки и убирает их в буфет.

В спальне у г-на Грегорио уже не такой удрученный вид. Он читает газету, прихлебывая чай из чашки. У Найи Найи пересохло во рту, ей тоже хочется чаю. Она садится напротив хозяина и наливает себе чай в другую чашку. Смотрит на г-на Грегорио, который читает газету и пьет горячий чай маленькими глотками. В этой квартире не очень уютно, но Найя Найя любит вот так сидеть, зная, что ее не видят. Г-н Грегорио допивает свой чай; Найя Найя бесшумно встает и уносит чайник и Чашки на кухню, чтобы вымыть их. Потом она вытряхивает окурки из пепельниц. Г-н Грегорио много курит, наверное, потому, что с нервами у него не все ладно. Часы на ночном столике показывают половину второго, и г-н Грегорио встает. Надевает пиджак и ботинки, завязывает галстук. Ему пора на работу. Он немного удивлен, увидев, что псе пепельницы чистые, а чашки и тарелки убраны в буфет, [122] но задумываться об этом уже некогда. Найя Найя стоит рядом с ним, пока он отпирает дверь, и быстро проскакивает под его рукой. Сбегает по лестнице впереди него. На улице толпы народу, множество машин. Ярко светит солнце. Г-н Грегорио идет в одну сторону, Найя Найя в другую. Быть может, она больше никогда не увидит г-на Грегорио.

Вот какие интересные вещи можно делать, когда ты невидим. Но это еще не все: можно, например, заходить в большие магазины и стоять за прилавками рядом с продавщицами. Можно сесть в самолет, который летит в Рим, погулять по Вечному городу и к вечеру вернуться. Можно заходить в кинотеатры, в церкви, в больничные палаты, в университетские аудитории, в мюзик-холлы, смотреть, что делают люди, слушать, о чем они разговаривают. Ты можешь пойти куда угодно — в банк, в музей, в ярмарочный балаган, в министерство или в бар, — и никто не спросит тебя, что ты здесь делаешь. Когда ты становишься невидимым и прозрачным, никто вокруг не обращает на тебя никакого внимания, абсолютно никакого, и тебе не приходится защищаться от осаждающих тебя взглядов и слов.

Когда ты невидим, люди равнодушно проходят мимо тебя, смотрят сквозь тебя, не задерживая на тебе взгляда. Как будто ты где-то очень далеко и в то же время здесь, рядом. Ты можешь смотреть на людей так, будто это деревья или столбы. Уходишь далеко-далеко, возвращаешься, снова уходишь, не оставляя следов. Можешь даже писать записочки и засовывать их в карманы деловым людям, которые спешат на работу. Ты задаешь им вопросы, например:

Как называется столица Австралии?

Сколько волос на голове?

Вы заметили, что у вас на ладонях написано число 1881?

Сколько вопросов хочется задать! Когда тебя видят, ты не осмеливаешься: ведь каждый может подумать, что вопрос относится к нему лично; люди пристально смотрят тебе в глаза, силясь угадать, что это может на самом деле значить. Но когда никто не видит тебя, ты можешь писать свои вопросы на бумажках или даже задавать их вслух: люди знают, что вопросы обращены не к кому-то в отдельности, а ко всему роду человеческому.

[123]

Или можно сесть в машину, остановившуюся у светофора, и долго-долго ехать, ничего не говоря, не зная даже, куда ты направляешься. Ты — везде, словно у тебя не одно тело, а по крайней мере сотня.

Ты становишься тонким, как стекло, легким, как воздух. Ты можешь идти без устали далеко-далеко, и даже маленькие птички не боятся тебя. Время от времени прохожие все же на тебя натыкаются и растерянно бормочут: «Извините, пожалуйста», в недоумении озираясь. Зато сколько забавных шуток можно сыграть! Заходишь, например, в контору, садишься за пишущую машинку и печатаешь под "Reports and Accounts":

аииюз азллозе 8е-в ннеи, опс &*+аюе 777.

Когда ты невидим, для тебя все гораздо проще. Человек забывает слова, которые долго носил в себе, и становится легким, свободным. Раньше чужие глаза всегда направляли его, щупальца взглядов опутывали. Но теперь взгляды проходят сквозь тебя, и ты никому не мешаешь. Если ты стоишь под деревом, люди видят только дерево, если стоишь спиной к морю — видна только синяя вода и белые барашки волн. Ты ни о чем не думаешь, мысли выветрились, ты даже не вполне понимаешь, что делаешь. Все происходит словно вне тебя, вне твоего имени, твоего возраста, вне какого-то определенного места. Тебе теперь подходит любое имя, можешь с равным успехом называться Андреа Пашетта, госпожа Тарквен, Жермен, Сибилла, Алла вена, Жаклин Клокель. Нет, ты не меняешь имя, но все стало таким легким, что чужие имена липнут к тебе, как обрывки бумаги в ветреный день. И еще можно каждую минуту менять одежду, быть то в черном, то в ярко-голубом, то в зеленом, то в розовом. И каждое встречное лицо может стать твоим. Не знаю, как это объяснить, но ты поминутно меняешься, как картинка в калейдоскопе. У тебя нет больше голоса, ну, почти нет — лишь тихий лепет трепещет на губах и просачивается в уши окружающих. Люди слышат его и удивляются. Думают, что у них в ушах звенит или что это говорит «внутренний голос». А ты сейчас вроде пчелки. Подлетишь к чьему-нибудь лицу и шепчешь тихонько на не понятном никому языке что-нибудь вроде:

Керем ниисак ки межинт аз аблакот!

Или:

Мика нян он нимельтяян?

[124]

Людям нравятся странные слова, тихонько звенящие над самым ухом. Они их едва различают, но им приятно, потому что они уже не так одиноки.

Или можно просто, идя следом за человеком, прошептать его имя. Он тут же оглянется, может даже споткнуться. И решит, что это кто-то сейчас подумал о нем, и очень обрадуется.

На тебя обращают не больше внимания, чем на собаку или на муху. Люди просто не думают о тебе, когда ты невидим. Ты далеко от них, ты прячешься в невидимых воздушных тайниках, и в то же время ты совсем рядом. Можешь посидеть на ступеньках мраморной лестницы или позагорать, растянувшись на газоне, и никто не сделает тебе замечания.

А когда наступает ночь, становишься еще более невидимым. Темнота проникает в твое тело, и ты чувствуешь, как оно остывает, словно ты сам — кусочек ночи. Улицы опустели. Над подъездами загорелись лампочки. Ты можешь смотреть на них долго-долго, зажигаться и гаснуть вместе с ними.

Ночью можно придумать множество интересных игр. Можешь зайти в дансинг в каком-нибудь подвальчике, послушать музыку, потанцевать в одиночку посреди зала. Ты забываешь о своем теле и танцуешь так, будто у тебя выросли крылья. Или можешь обойти все злачные места в городе — бояться-то тебе нечего. Вот ты видишь, как какой-то подвыпивший мужчина с бородой ссорится со своим соседом. Тот предлагает ему сигарету, а бородач стучит кулаком по столу, выкрикивая ругательства. Потом ты идешь в центр, где много кинотеатров и ночных клубов, и следуешь за группками людей, ищущих развлечений. Можешь выпить в баре кружку пива и даже выкурить сигарету: все равно люди вокруг слишком пьяны, чтобы обратить внимание на сигарету, которая курится сама собой. Или уходишь из города и долго-долго идешь через поля по обочине дороги. Мимо проносятся машины, они мчатся в неизвестность, освещая себе путь большими фарами. Надо быть очень внимательным — они ведь тебя не видят. А когда нет машин, ты видишь черное небо между кронами деревьев и неподвижные звезды.

Тишина, тишина и густая, непроницаемая темнота, все очертания размыты. Ты в сердце этой черноты, в самом надежном убежище, где никто тебя не найдет. Налетает холодный ночной ветер, мерцает вода в ручейках. Ты долго- [125] долго идешь по дороге. Ничего не осталось, только ты, да и то невидимый; все предметы исчезли, их поглотила ночь, остались лишь легкие тени, ночные призраки — и это прекрасно. Таким покоем веет от черного неба и звезд, оцепенение постепенно охватывает тебя с головы до ног. Ты начинаешь искать место, где бы поспать. Посреди черного поля высится стог сена. Ты идешь через поле — бесшумно, чтобы не потревожить собак. Выкапываешь в стогу ямку и ложишься. Погружаешься в сон с открытыми глазами, глядя на далекие звезды. А перед тем как уснуть, думаешь о том, сколько интересных вещей ты сделаешь завтра, когда настанет новый день. Это удивительные вещи, они под силу только невидимке. Можно, например, забраться на греческое торговое судно, уплывающее за море, или сесть на пассажирский экспресс, который едет через всю Европу. Ты думаешь о людях, за которыми можно последовать завтра, об их домах и обо всем, что там скрыто от любопытных глаз, о замечательных тайниках, которые ты еще найдешь. Думаешь о словах, которые тебе предстоит услышать, о случайных словах, обращенных не к тебе, да и ни к кому в отдельности, о тех, которые шепчут, как молитву, ни для кого, не для чьих-то ушей, о словах, которые убаюкивают и согревают и которые сами полетят к небу, к морю, к далеким горам и исчезнут за горизонтом. И ты наконец засыпаешь, а стог чернеет посреди поля, только из маленькой пещерки в сене доносится ровное дыханье.

[126]

Do cats eat bats?

Do bats eat cats?[5]

[127]

Сильно печет солнце, застыв посреди ярко-синего неба. Мы собираемся на пустыре недалеко от моря. Найя Найя ждет нас, сидя на большом камне в самом центре пустыря. Первым приезжает Ямаха. Он паркует «опель» у въезда на пустырь. За ним появляются Леон и Луиза, Джин Шипучка на мопеде, Сурсум Корда пешком и последним — Аллигатор Баркс. На пустыре все раскалено и покрыто толстым слоем пыли. В нескольких шагах от нас растут деревья: два платана, пальма и, кажется, даже смоковница. Мы рассаживаемся куда придется: на какие-то обломки, на ржавые бидоны из-под солярки. Сидим и потихоньку стареем. Спешить нам некуда. Аллигатор Барксвсегда говорит, что стареть не так уж страшно, что это не имеет значения. Может быть, он говорит так, потому что сам уже старый. Действительно, с каждым днем у него прибавляется мелких морщинок, особенно на лице и на руках. Никто из нас не умеет считать дни. Ждем, когда наступит завтра, и так изо дня в день. Всегда есть дни, если ты живешь. Солнце всходит на востоке, медленно-медленно ползет по небу и заходит на западе. Оно живет не спеша, как мы на этом пустыре. Так мы и дышим здесь: тихонько набираем в легкие воздух — и выдыхаем его. Разве это что-нибудь значит? И так же неторопливо бьются наши сердца.

Джин Шипучка достает из сумочки зеркальце: ну-ка, насколько она уже постарела? Ей нравится каждый день находить у себя новую морщинку возле глаз или замечать, что какая-то складочка на лице стала глубже. Она передает зеркальце Ямахе, и тот смотрится в него со скучающим видом. Как он стареет — этого не знает никто. Мы уже много лет видим на его смуглой коже одни и те же отметины: вертикальную складку на лбу и две длинные морщины у рта. [128] Но мы никогда не говорим ни о старости, ни о других серьезных вещах в этом роде. Обмениваемся парой-тройкой шуток. Аллигатор пьет пиво из бутылки, которую принес с собой.

Позади нас — стройка. Должно быть, здесь будет очень высокий дом: посреди площадки стоит огромный подъемный кран с длиннющей стрелой.

Больше всего на свете нам хочется путешествовать. Быть то здесь, то там, то где-то далеко; поэтому старение для нас — тоже способ отправиться в путешествие: это почти неощутимое путешествие, которое совершается со скоростью самой медлительной улитки или, к примеру, актинии.

Воздушное пространство отделяет нас друг от друга, и в то же время мы — словно один человек. Как такое возможно? Мы все смотрим на Найю Найю. Она не двигается. Время от времени бросает на нас рассеянные взгляды, как будто бы нас здесь и нет вовсе. Она еще ни слова не сказала. Ожидая, когда она заговорит, Аллигатор Баркс закуривает сигарету. Делает затяжку и передает соседу. Найя Найя неподвижно сидит на камне посреди пустыря. Левой рукой швыряет мелкие камешки в ржавую консервную банку. Джин Шипучка опять смотрится в зеркальце, на этот раз чтобы подкрасить губы алой помадой. На пустыре так жарко и пыльно, что просто невозможно ни о чем думать. Минуты идут, мы ждем и молчим. Сурсум Корда открывает книгу и начинает читать.

Тут наконец Найя Найя поворачивается к нам. Ее чуть раскосые глаза блестят, она приглаживает ладонью прядь черных волос.

И начинает:

— Однажды, давным-давно, жил-был один моряк. Он жил на своей маленькой шхуне вместе с кумом, которого звали, кажется, Иона — ну, как того беднягу, помните, его еще кит проглотил. Но в этой сказке китов не будет. Тут все куда удивительнее. Ну вот... Ну так вот, жил этот моряк на своей шхуне с кумом по имени Иона. И уплыли они далеко-далеко от берегов родной Бретани, к острову Ньюфаундленд, чтобы наловить много сельди. А этот моряк был очень бедный и задолжал много денег, потому что его жена купила сразу две машинки — швейную и стиральную, а они стоят дорого. Этот моряк много плавал на своем веку и хорошо знал море. Но на этот раз, чтобы наловить много сельди, он не поплыл по знакомым дорогам. На море ведь есть дороги, [129] как и на суше, только их не видно. Вернее, не каждый может их увидеть. Ну вот, и старый моряк не поплыл по знакомым дорогам, а выбрал совсем новый для себя путь. И отправился он на юг...

Найя Найя на минуту умолкла, и Аллигатор Баркспротянул ей зажженную сигарету. Найя Найя рассказывает нам сказку, поэтому она имеет право выкурить целую.

— Ну так вот, шхуна старого моряка плыла себе и плыла долго-долго по незнакомому пути. Время от времени кум Иона говорил: «Вот здесь наверняка есть сельдь, давай остановимся». Но старый моряк хотел найти такое место, где было бы по-настоящему много сельди, не несколько тощих селедок, а много-много сельди. И шхуна все плыла и плыла к югу, потому что на юге водятся большие косяки сельди. Плыла она над разными городами — над городами дельфинов, и над городами акул, и над городами, где живут рыбы-пилы, и над селениями водорослей и медуз. Кум Иона никогда раньше не видел таких городов, поэтому ему было немножко страшно. Особенно он испугался города, где жили рыбы-пилы. «Послушай, кум, — говорил он старому моряку, — не к добру все эти рыбы-пилы носятся вокруг нас. А вдруг какой-нибудь из них взбредет в голову распилить нашу шхуну, что тогда с нами будет?» Но старый моряк и ухом не повел, будто не слышал. Попыхивал своей трубочкой и крепко держал штурвал. Дни шли за днями, шхуна плыла все дальше и дальше. Уже не попадалось на пути городов. Так далеко они заплыли, что море там было похоже на огромную пустыню, и не было ни рыб, ни птиц над водой, ничего. И дорог больше не было. Плыли они куда глаза глядят по бескрайней серо-голубой равнине, на которой огромные волны вздымались и катились в разные стороны, а иногда сталкивались, поднимая фонтаны брызг. В этом краю все время бушевали штормы. Высокие, как горы, валы обрушивались на шхуну...

— А как она называлась?

— Кто, шхуна?

— Да.

— О-о, у нее было самое обыкновенное имя, знаете, что- то вроде Мари-Жозеф или Пьер-Андре. Двойное имя. Ну вот, и каждую минуту шхуна могла перевернуться. Да еще в этом краю кишмя кишели огромные китовые акулы, время от времени какая-нибудь из них ударяла хвостом по борту, и старенькая шхуна трещала. Ой, как было страшно! И так [130] изо дня в день. Кум Иона совсем пал духом, тем более что сельди им больше не встречались. Он говорил старому моряку так: «Вот видишь, ты хотел непременно поставить на своем, а теперь мы, того и гляди, поплывем кверху килем и достанемся на обед акулам и ни одной сельди не поймаем». «Не каркай, — отвечал ему старый моряк. — Я уверен, на юге мы наловим столько сельди, что даже в наш трюм не поместится, А там — будь что будет!»

И вот на исходе шестого дня край высоких валов и китовых акул остался позади, и шхуна оказалась в тихом-тихом море. Ни волны, ни единой морщинки, только бескрайняя водная гладь и ни малейшего ветерка. Вокруг было тихо-тихо и так спокойно, однако кум Иона испугался еще больше. «Ну вот, что же теперь будет с нами, — всхлипывал он. — Так и будем дрейфовать в этом чертовом штиле и никогда не вернемся домой». Старому моряку уже изрядно надоел его кум, который только и знал, что хныкать да жаловаться. Пошли они дальше на веслах и шли еще много дней. Запасы еды у них были на исходе, а пресной воды оставалось совсем мало. Ели они теперь одни кукурузные хлопья. А море было все таким же тихим и гладким. Они уже приплыли в очень жаркие края, наверное, экватор был где-то близко. И вот в одно прекрасное утро, проснувшись с рассветом, старый моряк увидел на горизонте землю.

Найя Найя всегда делает паузу в самый захватывающий момент. Несколько секунд она молчит, глядя куда-то вдаль. А мы все с нетерпением ждем продолжения. Аллигатор Барксволнуется больше всех: он закуривает новую сигарету и пускает ее по кругу. С шоссе за пустырем доносится шум машин. Солнце припекает, и так сухо, что видно, как пляшут пылинки в его лучах.

— Это был остров, — говорит Найя Найя. — Издалека старый моряк и кум Иона хорошо его рассмотрели. Самый настоящий остров, с высоким холмом посередине и весь покрытый зеленью. Там росли зеленые-зеленые деревья, пальмы всех видов — в общем, это были джунгли. Шхуна медленно шла к острову. Кум Иона был очень рад. «Наконец-то, — говорил он, — сможем отдохнуть немного, а может быть, даже удастся выкупаться в чистой речке». Тут подул свежий ветер, и шхуна понеслась к острову на всех парусах. Когда она подплыла поближе, старый моряк и его кум увидели, что это был какой-то странный остров. У берега не было ни отмелей, ни рифов, ничего, что обычно видят моряки, когда [131] подплывают к островам. Только красно-коричневый глянцево блестящий склон полого спускался к самой воде. Морские волны лизали подножье склона, и не было никакой гавани, где бы можно было бросить якорь. Шхуна обошла остров кругом, и везде было то же самое: пологий склон до самой воды. Наконец старый моряк решил все же где-нибудь пристать к этому странному берегу. Когда друзья ступили на землю, земля эта оказалась теплой и упругой. Они пришвартовали шхуну к стволу кокосовой пальмы, которая росла на берегу, и отправились на разведку. Поднялись на холм, что возвышался посреди острова. Там были густые заросли, лианы, пальмы, огромные баобабы с густой листвой и каучуковые деревья. А в зарослях текли ручейки и стояли озерца с теплой водой. Друзья умылись и искупались и выпили воды столько, сколько смогли. Потом стали искать чего-нибудь поесть. На деревьях было множество фруктов — апельсины, грейпфруты, гуайявы, авокадо и еще какие-то мелкие красные плоды, названия которых они не знали, — тоже очень вкусные. Когда же они поднялись на вершину холма, то увидели, что остров почти круглый и весь такой же красно- коричневый и блестящий, как берег. И что еще любопытно — вся земля этого острова была теплая и упругая, как надувной матрац. И еще: сначала они этого не заметили, но земля все время ритмично вздымалась и опускалась. Когда старый моряк и кум его это поняли, они несказанно удивились. А кум Иона еще и испугался (он вообще был человеком боязливым, к тому же немного суеверным). «Ну вот, — заныл он, — этого нам только не хватало, землетрясение начинается. Наверняка у нас под ногами вулкан, сейчас будет извержение, и мы сваримся заживо в кипящей лаве!» «Да брось ты, — отвечал старый моряк, — вечно ты забиваешь себе голову всяким вздором». «Ну как же, — твердил кум, — я знаю, бывают такие острова, я в газетах читал».

Старый моряк только плечами пожал, но, по правде говоря, и у него на душе было неспокойно. Однако уже смеркалось, и они стали искать подходящее место, чтобы поспать. Наконец расположились на полянке, и им не пришлось даже собирать сосновые иголки и опавшие листья, чтобы устроить себе постель: ведь я уже сказала, что земля была мягкая и теплая, как самый настоящий надувной матрац. Наступила ночь, и друзья крепко уснули. Правда, куму Ионе всю ночь снились кошмары: то китовые акулы, то странный остров, на котором земля непрестанно вздымалась и опускалась. На [132] рассвете старый моряк проснулся первым и очень удивился, увидев, что остров-то уже совсем не там, где был вчера. Море вокруг снова бушевало, и огромные валы обрушивались на пологий берег. Старый моряк разбудил кума Иону, и они вместе спустились с холма, чтобы посмотреть, что сталось с их шхуной. Когда они пришли на берег, кум Иона принялся рвать на себе волосы от горя: шхуна исчезла. Ну, разумеется, он опять начал ныть и хныкать: да что же с нами теперь будет, застряли на этом проклятом острове, да как же мы вернемся домой, будем тут сидеть, пока не подохнем, — и прочее в том же духе. Старому моряку тоже было не по себе, но он не подавал и виду, что ему страшно. Он даже пытался успокоить своего кума, говоря, что волны просто-напросто оборвали трос и что шхуна наверняка села на мель по другую сторону острова. Но когда друзья обошли весь остров, пришлось, увы, признать, что шхуны нет как нет — исчезла. «Ну что же, — сказал старый моряк, — деревьев на этом острове предостаточно, построим плот и уплывем на нем, вот только буря немного утихнет». Они поднялись на вершину холма, туда, где росли самые толстые деревья, и принялись рубить их своими большими ножами-мачете. Но странное дело: стволы деревьев тоже оказались мягкими и упругими; когда по ним ударяли ножом, они только слегка прогибались, потом вновь выпрямлялись, а лезвие отскакивало. Такие деревья надо было не рубить, а срезать огромными ножницами. И тут кум Иона толкнул старого моряка локтем и сказал: «Посмотри-ка!» И дрожащей рукой показал на землю. Удивительное дело — красно-коричневая земля трепетала, прямо-таки ходила ходуном, как кожа на боках у испуганной лошади. Старый моряк посмотрел и пробормотал: «Ничего не понимаю». А его кум — он и сам весь дрожал, как и земля под ногами, — с трудом выговорил, стуча зубами: «Мы-мы-мы по-по-попали на-на зза-зза-заколдованный остров!» Старый моряк опять пожал плечами. Но скажу вам откровенно, он был изрядно удивлен. А потом они увидели еще кое-что интересное. В прибрежных водах плавала стая китовых акул. Акулы кружили вокруг острова, а время от времени одна из них отделялась от стаи, устремлялась к берегу и, вцепившись зубами в подножье склона, отрывала от него кусок. И тогда из берега текла кровь! Вот тут-то старый моряк все понял. Они попали на чудо-остров — этот остров был живой. Странные звуки раздавались всякий раз, когда акула откусывала кусок берега: приглушенный рокот и [133] жалобные стоны, доносившиеся откуда-то из недр острова. И тогда старый моряк сказал своему куму: «Э-э, так не годится, акулы съедят весь наш остров, надо нам как-нибудь ему помочь». Он просто не мог спокойно смотреть на этот красно-коричневый берег, из которого там и сям сочилась кровь и ручейками стекала в море. Ну вот, и старый моряк отыскал острогу и встал у самой воды. Когда какая-нибудь акула приближалась к берегу, моряк наносил ей удар острогой, и акула уплывала прочь. А кум Иона пронзительно кричал, чтобы напугать акул. Так они отгоняли акул почти до самого вечера, и в конце концов вся стая исчезла. А старый моряк и его кум Иона сделали компрессы из листьев каучукового дерева и перевязали чудо-острову раны. И остановили кровь. А потом стали гладить его и чесать, особенно верхушку холма, чтобы успокоить беднягу. Чудо-остров был очень доволен и даже замурлыкал, как кот, — но друзьям эти звуки показались раскатами грома. В эту ночь старый моряк и его кум Иона отлично выспались в мягкой, теплой ложбинке на холме. А перед сном они до отвала наелись манго, гуайявы и тех красных плодов, которые вкусом напоминали землянику. Чудо-остров передвигался ночью, а днем дремал на одном месте, греясь на солнышке. Каждую ночь он отправлялся в путь, полз и полз по поверхности моря, как огромная улитка. Широкий пенный след тянулся за ним и искрился в лунном свете. Наутро старый моряк и его кум увидели, что остров опять переместился. Раны от акульих зубов совсем зажили благодаря повязкам из листьев каучукового дерева. Чудо-остров был доволен и тихонько разговаривал сам с собой. Разговаривал он очень интересно: посвистывал и издавал трели вроде птичьих, и звуки эти поднимались из глубины с тучами пузырей. Слушать их было очень приятно. Старый моряк уселся на мягкий берег, свесив ноги в воду, и долго слушал щебетанье чудо-острова. Через несколько дней он уже понимал его язык.

Когда остров был голоден, он свистел так:

Когда ему хотелось спать, он свистел так:

[134]

А когда ему было хорошо, он свистел вот так:

И старый моряк свистел ему в ответ. Хорошо было путешествовать на плавучем острове. Целый день друзья бездельничали, купались то в море, то в теплых озерцах на холме. Потом отправлялись за свежими фруктами, рвали апельсины, грейпфруты и те вкусные красные плоды, название которых неизвестно. А иногда собирали съедобные ракушки на красно-коричневом берегу — они прилипали к коже острова. Но есть их, конечно, надо было сырыми: ведь, если развести костер, острову будет больно. После обеда отправлялись спать на вершину холма, где всегда находили теплую и удобную постель. А вечером смотрели, как солнце садится в море, как небо становится все чернее и чернее и с другой стороны появляется луна. И едва наступала ночь, чудо-остров трогался с места. Он плавно покачивался на ходу, и друзья чувствовали себя словно на спине у верблюда. Качка убаюкивала, и они сладко засыпали на своем холме. А остров плыл через моря и океаны, и никакие бури были ему не страшны. Иногда приходилось пересекать целые моря красных водорослей. А если приближались белухи или китовые акулы, друзья брались за острогу, чтобы защитить остров. Вы спросите меня: а как же сельдь? Ну так вот, старый моряк свистом объяснил чудо-острову, что ему нужно плыть туда, где водится много сельди. А из лиан, пропитанных соком каучукового дерева, он сплел большие, крепкие сети. Правда, чудо-остров сначала не понял и привез друзей в край, где было много планктона — он-то ел только планктон. Но старый моряк посвистел еще и объяснил острову, что ему нужна сельдь. И вот каждую ночь чудо-остров уплывал все дальше к югу. И однажды утром они приплыли в край, где было много-много сельди. Никогда в жизни старый моряк не видел столько сельди зараз. Ее было так много, что все море мерцало серебром. «Здесь! — сказал старый моряк куму Ионе. — Бросаем сеть, живо!» Они забросили сеть в море, и каждый раз, когда вытаскивали ее, в ней бились тысячи сельдей. Наловив достаточно сельди, старый моряк сложил весь улов на полянке на вершине холма и свистом объяснил чудо-острову, что надо как можно быстрее плыть на север. Чудо-остров очень любил своих новых друзей, поэтому поплыл так быстро, как только мог, и плыл день и ночь без [135] остановок. Он плыл через моря и океаны, оставляя за собой широкий пенный след, и через несколько дней друзья оказались в бухте, откуда было рукой подать до их дома. Чудо- остров долго смотрел, нет ли кого на берегу: он, знаете, был немного застенчив. Птицы кружили вокруг него, не понимая, откуда здесь взялся совсем новый остров. Старый моряк с кумом Ионой перетащили всю сельдь на берег и пошли искать грузовик, чтобы перевезти свой улов домой. Когда они вернулись, чудо-остров уже чуть виднелся на горизонте и удалялся к югу быстро, как самая легкая шхуна. Старому моряку стало немного грустно: ведь он очень любил этот остров. На деньги, вырученные за сельдь, старый моряк и его кум Иона купили дом, и много всяких машинок, и даже новую шхуну. И с тех пор старый моряк всегда что-то насвистывает себе под нос: он не забыл языка острова. А каждый вечер он сидит на берегу моря и ждет: а вдруг остров еще вернется? Старому моряку очень хочется снова попутешествовать с ним по морям и океанам. Но боюсь, что он не вернется никогда.

Мы сидим на пустыре и смотрим на заходящее солнце, наполовину скрытое высоченными небоскребами. Слушаем, как гудят машины на шоссе за колючей изгородью. Здесь все покрыто пылью и валяются ржавые консервные банки. Джин Шипучка подбрасывает вверх мелкие камешки. Сурсум Корда молчит. Аллигатор Барксснова протягивает Найе Найе зажженную сигарету, и она курит, сидя на белом камне. Несколько раз неторопливо затягивается, потом откашливается, чтобы прочистить горло. У нас есть немного времени до наступления ночи.

— А вот еще однажды... — говорит Найя Найя. Нас уже одолевает сон: так всегда бывает, когда она рассказывает особенно интересные сказки. — А вот еще однажды жила-была тучка. Самая обыкновенная тучка, не очень большая, серая с белыми краями, округлой формы. Вообще-то форма ее все время менялась, как и у всех тучек, но всегда она оставалась округлой. Тучка очень любила плыть над землей и смотреть вниз на свою тень, которая бежала за ней по полям и крышам домов. Другие тучки летели, куда гнал их ветер, все в одну сторону, к далекому горизонту; они всегда путешествовали по небу вместе, а иногда сливались в одну большую серо- черную тучу, и эта туча росла, росла и становилась все тяжелее, пока дождевая вода не начинала капать из ее брюха, стекая на землю тонкими серебристыми струйками; и тогда большая туча, опорожнившись, снова становилась легкой, а [136] то и совсем исчезала, и в небе оставалось лишь немного серого тумана. Но наша тучка ни за что не хотела исчезнуть. Ей хотелось без конца плыть по небу куда вздумается, глядя сверху вниз на землю. Поэтому, когда ветер гнал ее к заснеженным горным вершинам, где собирались другие тучки, она упиралась и летела против ветра. «Иди к нам!» — звали ее тучки. Но она упрямо плыла в другую сторону, делая вид, будто не слышит. Далеко-далеко уплывала она! Путешествовала над Европой, над Африкой, над Месопотамией. Бродила над бескрайними пустынями. Там она оставалась совсем одна в синем-синем небе и плыла неспешно, глядя, как ее тень внизу скользит по барханам желтого песка. Прибегали люди, крошечные, как муравьи, и, завидев тучку, радостно кричали: «Ура!» — потому что думали: вот сейчас за ней придут еще тучи и наконец-то пойдет дождь. Путешествовала наша тучка и над морями, это тоже было неплохо: смотреть на крошечные волны, которые сверху кажутся неподвижными. Да, это была тучка, непохожая на другие. Ей хотелось жить долго- долго, прогуливаясь в чистом небе. Иногда, когда не было ветра, она останавливалась и засыпала. И еще ей нравилось все время менять форму и цвет. То она была бледно-розовой, то серой, то кремовой, то молочно-белой. А уж формы принимала самые разные, чего только ей не приходило в голову: она была рыбой, лошадью, хвостом кометы, куколкой, птицей, змеей, бутылкой, бабочкой. Эта игра ее очень забавляла. А еще она любила часто менять скорость и высоту. Когда дул сильный ветер, она летела, едва не задевая кроны деревьев, мчалась, огибая вершины холмов. А когда было тихо, неподвижно висела высоко над морем. И ночью она оставалась в небе, подбиралась близко-близко к серпу-месяцу, а мимо нее проносились летучие мыши. А труднее всего было спрятаться от бури. В бурю ветер гнал ее к другим тучам, и каждую секунду ей грозило пролиться дождем или просыпаться градом. Тогда она искала поблизости высокую гору и, зацепившись за ее вершину, пережидала штормовой ветер. Но особенно наша тучка боялась молний. Ведь молнии прожигают тучи насквозь. Это очень больно, и раны потом долго не заживают. Поэтому, когда тучка слышала раскаты грома, она спешила спрятаться в какую-нибудь лощинку и становилась совсем маленькой, чтобы не притянуть электрический разряд. Правда, были и безобидные молнии, те, которые называют зарницами. Это просто яркие, бесшумные вспышки, полыхающие среди туч. Такие молнии не [137] обжигают, они словно гладят и чуть-чуть щекочут, это даже приятно. Наша тучка радовалась, что она свободна и может плыть, куда ей вздумается, над разными странами, морями и океанами. Но это не могло длиться бесконечно. Сами знаете, у тучек век короткий. Кончилось лето, и зарядили осенние дожди. «Иди к нам, — твердили ей другие тучки, — летим с нами на восток, там мы устроим хороший ливень, а то деревья уже заждались». Но наша тучка не хотела лететь с ними, она хотела одна гулять по небу и смотреть сверху, как ее тень бежит за ней по земле. И вот однажды подул очень-очень сильный ветер, и, как наша тучка ни противилась, он все же подхватил ее и понес. Ветер уносил ее все дальше и дальше за моря. Тучке было очень страшно: вот сейчас меня пронзит молния, думала она. Ветер дул много дней подряд, и бедной тучке стало совсем худо. А потом ветер вдруг стих, и она оказалась над горной котловиной, где уже собрались все другие тучки. И тут она почувствовала, что вот-вот прольется. Капли воды сочились из нее и падали на землю, тихонько шелестя. Но странно: тучке было даже приятно чувствовать, что из нее капает вода. Она становилась все меньше и меньше и наконец исчезла совсем где-то над Генуэзским заливом, и все ее капли смешались с каплями, падавшими из других тучек, и влились в горные ручейки, а оттуда в речки и наконец в море. А деревья и травы пили эту воду и радовались. А потом, когда дождь прошел, небо стало ярко-синим, чистым-чистым, без единой тучки.

Найя Найя умолкла. Мы лежим на пыльной земле и смотрим, как сгущаются сумерки. Повсюду в домах зажигаются окна, а над морем вспыхивает красный луч маяка. Надо же, а Джин Шипучка уже уснула, не дождавшись конца сказки.

Почему бы не отправиться туда, где нет ни зимы, ни лета?

Где только такое место?

С приходом зимы вы дрожите от холода, с приходом лета — обливаетесь потом.

[138]

Повсюду пролегают дороги. Они ведут на восток и на запад, к вершинам гор и в лесные чащи, есть даже дороги, по которым можно дойти до Луны. Все эти дороги знает Найя Найя. Она идет по ним и приходит в далекие, удивительные края. Каждый день Найя Найя открывает новую дорогу. Сегодня она идет по тропинке вдоль моря и садится на замшелый валун. Перед ней на глади залива искрится дорожка из солнечных бликов, она ведет к самому горизонту, над которым неподвижно висит солнце. Найя Найя смотрит на валуны, похожие на спины разлегшихся бегемотов, потом встает и идет вперед по солнечной дорожке.

И сразу попадает в удивительную страну, где нет ни земли, ни неба, а лишь бескрайняя голубая гладь — наверное, водная. Перед глазами пляшут огненные шарики, мерцают и взрываются на лету. Найя Найя идет прямо вперед, перепрыгивает с одного блика на другой. Дорожка длинная, конца ей не видно. Кружат светящиеся шарики всех цветов — желтые, красные, оранжевые, зеленые, голубые. Словно живая стена. Идешь среди всех этих шариков, а они то и дело задевают твое лицо и взрываются — лопаются, как мыльные пузыри. Найя Найя сама не знает, куда она идет. Это всегда так: путешествуешь по разным удивительным странам, не зная толком, куда придешь. Но, в сущности, так ли уж важно это знать? Важно идти вперед, всегда вперед.

Дорожка красивая, длинная-длинная, до самого горизонта тянутся солнечные кирпичики, которыми она вымощена. Найя Найя перепрыгивает с одного блика на другой осторожно, стараясь не поскользнуться: между кирпичиками-бликами зияют черные щели, в глубине которых плещется [139] море. А красивее всего на этой дорожке огненные пузырьки, которые то и дело взрываются, и тогда на миг застывает, повиснув в воздухе, ослепительно белая звезда. Но вообще-то ничто здесь не стоит на месте, все движется, колышется, растекается. Даже сами кирпичики-блики не твердые: это просто пятна света, в которые погружаются до щиколоток босые ноги Найи Найи. А Найя Найя чувствует, идя по солнечной дорожке, как по ее телу растекается тепло. Она уже далеко от берега, где-то на середине залива.

Когда идешь по дорожке из солнечных бликов, видишь все не так, как с берега. Море — это длинный синий коридор, по которому ты продвигаешься вперед. Небо исчезло, а солнце превратилось в большое светящееся пятно вроде фосфоресцирующего облака. Дорожка пустынна. Найя Найя — первый человек, ступивший на нее. Как это здорово — идти по какой-то дороге впервые.

Вообще-то по этой дорожке даже не идешь, а скачешь с кирпичика на кирпичик, все время подпрыгиваешь. Найя Найя смотрит вокруг тянется длинный водяной коридор, освещенный огненными шариками, взрывающимися и превращающимися в белые звезды. Далеко, в конце коридора, виднеется черное отверстие, куда каждый вечер проваливается солнце. Солнечный свет дробится и множится в маленьких шариках, которые то и дело взрываются, взмывают вверх, падают вниз. Светятся и мягкие кирпичики-блики, некоторые из них такие горячие, что обжигают подошвы ног. В коридоре дует легкий ветерок. Одежда Найи Найи липнет к телу, длинные черные волосы развеваются за спиной. Пузырьки света лопаются, но не рассыпаются светящейся пылью: превратившись в звезды, они медленно скользят вниз и внезапно гаснут; только черные точки еще некоторое время плавают перед глазами. Проходят часы, а Найя Найя все идет, дальше и дальше, танцуя и подпрыгивая. Она забыла обо всем на свете. Города больше не существует. Светящиеся пузырьки наполняют Найю Найю, она взрывается вместе в ними и на мгновение превращается в звезду. Какое здесь многоцветье — словно в глотке у кита! Яркие цвета — кроваво-красный, водянисто-синий, ослепительно белый, и приглушенные — цвет тумана, паутинки, перламутра. Найя Найя смотрит как зачарованная, ей кажется, будто она идет по радуге. Краски переливаются, меняются местами. В этой стране нет ничего прочного, незыблемого. Блики дрожат на водной глади, светящиеся кирпичики оседают под ногами. [140] Здесь и сам становишься легким, текучим. Ноги мягкие- мягкие, тело колышется взад-вперед, словно большая водоросль. Все размыто, непостоянно, эфемерно.

А вокруг снуют странные существа, плавают, летают. Рыбки-бабочки, похожие на крошечные искорки, машут крылышками-плавниками, и от каждого их движения рассыпаются вокруг голубые блики. Королевские медузы важно проносят над головой свои матово светящиеся купола; Найя Найя пригибается, чтобы ее не задели свисающие с них длинные нити. Рыбки-скарабеи, морские жучки деловито рассекают мутную воду, красные морские скорпионы прячутся в щелях между светящимися кирпичиками; есть тут и актинии, похожие на диковинные цветы, и неоновые рыбки, и усатые сомики.

Не слышно ни звука. Только легкое потрескивание, когда гаснут и вновь загораются огоньки: словно идешь ночью по улицам Сан-Диего и слушаешь стрекотание неоновых ламп.

Нет конца дорожке из солнечных бликов. Найя Найя смотрит вперед и видит только нагромождение звезд и светящихся пузырьков, странный, размытый свет в тумане, словно это у нее в глазах мутится. Но она идет все дальше и дальше. А может быть, где-то по ту сторону она увидит другое солнце, другую землю, какое-нибудь совсем новое море? Она быстро идет среди ослепительных вспышек. Солнечные кирпичики несут ее, пружинят, подталкивают вперед, а светящиеся пузырьки щекочут, и все время хочется рассмеяться.

Так бы и шла всю жизнь. Прошла бы все море из конца в конец, прыгая с кирпичика на кирпичик. Ведь до солнца все равно никогда не дойти: оно вечно будет неподвижно висеть над горизонтом, словно огромная лампа в 2000 ватт. И вечно будет слепить глаза.

Идешь и идешь сквозь солнечный свет. Он не твердый, как земля, но и не жидкий, как вода. Он несет тебя на волнах, колышется под ногами. Он становится твоей кожей, а ты становишься светом. Твое тело, быстрое, ослепительно белое, светится, словно пронизанное электрическим током. Солнечные зайчики вспыхивают и гаснут на твоей коже.

То и дело слышатся удивительные звуки. «Плоп, плоп!» — лопаются светящиеся пузырьки, и пронзительно шипят, угасая, звезды. Другие звуки поднимаются откуда-то из глубины моря — это низкие, глухие шумы, негромкое бульканье, далекое урчанье. А что лучше всего — здесь нет и не бывает тени.

[141]

Найя Найя уже далеко от берега, в открытом море. Оглядываясь назад» она видит лишь дорожку из солнечных бликов, которая убегает к горизонту, словно золотая речка. Рыбки-бабочки разлетаются во все стороны, быстро-быстро машут крылышками-плавниками, рассыпая голубые отсветы. Найя Найя, проходя, пытается поймать их, протягивает руки и громко кричит: «Куда вы? Куда вы?»

Но рыбки-бабочки не умеют говорить.

Снуют вокруг крылатые муравьи, морские коньки, летучие рыбы, все ослепительно блестят в солнечном свете. Рыбы здесь летают, а птицы плавают. Время от времени мимо Найи Найи проносится что-то быстрое, гибкое, стремительное: это бакланы, пингвины, нырки. Они плывут вслед за тучами морских букашек.

К мягким солнечным кирпичикам там и сям прилипли ракушки. Какие они все интересные! Огненно-красные спирали, серебристые рожки ярко светятся в щелях между бликами. Есть бело-розовые, очень светлые, они неподвижны в солнечном потоке. Другие — коричневые с белыми пятнышками — медленно плывут против течения. Найя Найя рада: как хорошо, что живут вокруг нее все эти существа! Они тоже движутся к солнцу, свет неодолимо притягивает их. Может быть, они и есть истинные обитатели солнца?

А креветки стального цвета так и скачут, так и скачут! Прыжками движутся против течения, трепещут все их лапки. Найе Найе хочется стать парусным корабликом, чтобы быстро плыть по солнечной дорожке. Ей не терпится поскорее добраться до горизонта, где море и небо сходятся близко-близко, а между ними открывается сверкающая дверь, куда уходит солнце.

Все такое быстрое — и свет, и рыбы, и птицы, и босые ноги, что скачут с кирпичика на кирпичик, а время словно остановилось. Солнце висит все на том же месте. Лишь чуть-чуть смещается, прокладывая дорожку в небе; оно сейчас похоже на большую пламенеющую раковину.

Небо над головой омыто светом. По нему тоже плавают солнечные пузырьки. Плывут себе не спеша от горизонта к горизонту. Еще видны черные пятнышки, прожилки, волоконца. Дорожка из солнечных бликов рассекает воздух и воду, вздымая облака пены. Может быть, здесь-то и рождаются тучи? Пространство расколото надвое, а половинки хотят вновь соединиться. Если бы солнце могло тысячу лет [142] провисеть так, прилипнув к впадине неба, вот бы хорошо: можно было бы жить вечно, никогда не умирать.

Но вот — вот солнце медленно, почти незаметно начинает скользить вниз. Бесконечно долго ползет оно по небосклону. Чем ближе к морю, тем больше искорок вспыхивает на дорожке из солнечных бликов. Кирпичики, водоросли, рыбы, птицы и даже сама Найя Найя блестят теперь, как хорошо начищенная медь. Или нет, скорее, платье Найи Найи усыпано крошечными зеркальцами, на ногтях ее искрятся бриллианты, в волосах запутались блестки. Ее глаза — два сверкающих черных опала. Повсюду вспыхивают и гаснут огненные зигзаги молний. Оранжевые и красные пузырьки лопаются все чаще, и звезды рассыпают вокруг свои острые, колючие лучи. Найя Найя приближается к полосе бушующего света, туда, где край солнца вот-вот коснется моря. Ей не страшно. Она бежит по бликам-кирпичикам так быстро, как только может.

Поток света устремляется к горизонту все быстрее, быстрее. Увлекает за собой, тащит за ноги, за плечи, за волосы. Тучи крошечных мушек кружат вокруг головы Найи Найи, бьются об ее лицо, как ночные бабочки о стекло лампы.

Теперь там, в конце дорожки, виден золотистый грот — туда-то и спрячется солнце. К нему и бежит со всех ног Найя Найя. Добежать, добежать прежде, чем край солнца коснется воды! Все вокруг уже стало красным, багровым, пурпурным. Там, на горизонте, свет бурлит, вскипает, пенится: это точка кипения. Дорожка из солнечных бликов ширится. Идти все труднее: светящиеся кирпичики раздвигаются, между ними в темно-багровых безднах плещется море цвета крови; надо шагать очень-очень осторожно, чтобы не упасть. Вдали виднеются деревья, кажется это тисы, лиственницы, кедры. Деревья дрожат в потоках света, их очертания расплываются, а может быть, их и нет на самом деле, они только чудятся в самый последний миг, когда уже невозможно смотреть на солнце?

Найя Найя чувствует, как ее глаза наливаются силой. Она теперь может смотреть на свет, не щурясь; она видит высокие языки пламени, вздымающиеся по краям солнечного диска. Солнечная дорожка стала рекой и делится на несколько огненных рукавов. Найя Найя, не колеблясь, ступает в водоворот, поток подхватывает ее и кружит, кружит... Она скользит в круговороте воды и света, описывая круги. Круги все уже и уже... Солнечное тепло разливается по телу Найи [143] Найи. Она не видит больше ни моря, ни неба, ни земли — только свет, ослепительный прекрасный свет.

И вот наконец солнце падает и погружается в багровую воду, поднимая клубы пара. Слышится пронзительное шипение: так шипит костер, когда его заливают водой. Море волнуется, колышется вокруг черного колодца, всасывающего свет. Вода насыщается его сиянием и становится прозрачной, лиловой, зеленоватой, голубой. Стаи рыб устремляются, чтобы полакомиться последними крупицами света.

Еще миг — и все кончено. Последняя высокая волна — и море смыкается над скважиной, поглотившей солнечный диск. Все вокруг мгновенно становится черным. Найя Найя еще кружит над закрывшимся колодцем, плавает, словно обломок кораблекрушения, среди пены и лопающихся белых пузырьков. Потом медленно плывет к берегу неторопливым ровным кролем. Ее платье липнет к животу. Тепло мало- помалу покидает воду, и, выбравшись на обросшие мхом утесы, Найя Найя вся дрожит и стучит зубами. Но все равно она рада, что дошла до самого конца дорожки из солнечных бликов. Она ведь любит путешествовать далеко-далеко, в удивительные страны, откуда человек никогда не возвращается таким, каким был.

[144]

«Меня зовут Дождинка. Я живу высоко в серых тучах. Никто не может увидеть моего лица, оно навсегда скрыто туманом. Я совсем одна в своем жилище и, когда мне скучно, ерошу себе волосы. У меня масса легких волосков, я их распускаю, и они тихо падают к земле, образуя множество серых лучей. Меня никто не знает, никто. Там, где я живу, есть большие комнаты — углубления в тучах, мягкие, укромные уголки, подушки, гамаки и диваны. Свет сюда почти не проникает. Он такой тусклый, такой бледный, что различить что-нибудь можно, лишь подолгу вглядываясь перед собой. Здесь нет ничего резкого, ничего устрашающего, никаких молний или грома — только журчание воды, крохотных водопадов, заполняющих невидимые водоемы. Если ты хочешь подняться ко мне, тебе надо присесть в саду и подождать. Люди с зонтами не в состоянии ко мне взобраться. Они идут, сгорбившись под своими большими черными зонтами, спеша укрыться от дождя. Но ты, если захочешь, сможешь подняться ко мне: сядь под дерево и прислушайся к шуршанию моих волос, которые касаются земли и листьев. К тихим мерным звукам, навевающим сон. Я обитаю на границе сна. Здесь не спят по-настоящему, но и не просыпаются до конца, прислушиваясь к шуму воды, перетекающей вот так, из водоема в водоем, пока она не достигнет жаждущей земли. Солнца нет. При мне оно появиться не может. Мы не слишком друг друга любим, ведь оно жжет и иссушает, а я несу прохладу и мрак. Ветер тоже не очень меня жалует, ведь из-за Дождинки Большой Ветер ослабевает. Иногда, правда, он берет верх, и мне приходится ретироваться, уноситься прочь вместе со своим тайным жилищем в серых тучах.

[145]

Я действительно обитаю высоко в небе, и мой дом везде. Из-за тумана никто не может видеть моего лица. Но я делаю это, когда хочу: чтобы кто-нибудь ко мне пришел, я развязываю и распускаю волосы, и из них получаются веревочки, по которым можно забраться наверх. У меня столько волос, что они покрывают все небо. У меня теплое и нежное лицо, где, если тебе захочется, ты сможешь прийти и спрятаться. Во впадинах щек, на лбу, у основания затылка есть хорошие уголки для тебя. Тебе будет неплохо там, в густом тумане, ты никого не увидишь, и никто не увидит тебя. Как если бы ты спрятался в листву дерева или в густой мех. Ты чувствуешь, как у меня по коже пробегают мурашки, как бьется мое сердце. Мое лицо — дворец. Приходи, пусть мои волосы несут тебя, они легкие и гибкие и ведут к вершине небес. Подступаясь к моему лицу, ты оставляешь неприглядные земные мысли. К тебе спешат другие, и тебе открываются самые различные вещи, которые наполняют тебя радостью. Небо не всегда серое, оно бывает и розовым, и ты можешь вдалеке различить большие синие пятна, озера — источники небесной влаги. Такого синего цвета на земле нет. Из голубых озер проистекает и мой взгляд. Это как вода, которая бесконечно с шумом водопада опускается вниз, падает мелкими каплями и приносит успокоение вещам, охваченным пламенем.

Приходи, тут для тебя приготовлена комната. Ты не будешь испытывать холода, голода, страха. Тебя постоянно будут убаюкивать струи воздуха, но тебе даже не надо будет засыпать. Под моим тихим взглядом ты почувствуешь прохладу. Будет и музыка, такая прекрасная, что потом ее нельзя будет вспомнить. Музыка, таящаяся в облаках, она скользит и покачивается взад-вперед.

В моем дворце непрерывно течет вода. Везде множество ручейков и водопадов, водоемов, которые то наполняются, то волшебным образом опорожняются. Вода немного холодная, она течет быстро, хлещет сразу со всех сторон. Светлая и чистая, она и питает, и утоляет жажду. Если ты захочешь пить и проголодаешься, тебе достаточно будет откинуть голову назад и открыть рот — вода польется тебе в горло. Эта вода очень необычная, она останавливает время. Она не такая тяжелая, как вода земных озер и водохранилищ, она очень летучая, и тысячи ее капель рассеиваются в мгновение ока. Она смешивается с тусклым светом, колебля его живые частицы. Когда вода спускается вниз, земля жадно вбирает ее всеми своими порами. Такая вода бывает только в моем [146] дворце. Когда ее пьешь, внутри словно раздается вздох и перед глазами, как во сне, начинают возникать прекрасные видения.

Ты видишь, как из тумана появляются белые птицы, звезды, причудливые узоры, языки пламени, цветы. Все это распространяется вширь, исчезает, возникает снова. Ветра нет, все кругом спокойно. Ты погружаешься в мои волосы и слышишь музыку множества водопадов. Это страна Дождинки. Самые прекрасные вещи появляются лишь на несколько секунд и тут же скрываются в морщинах облаков. Тебе даже нет нужды размежать свои веки. Мои глаза смотрят за тебя, и твоя мысль следует за моей.

Меня зовут Дождинка. Я тихо лечу к земле, и волосы мои растрепались. Тротуары и шоссе при мне чуть-чуть блестят, и мне неведомо, куда подевалось солнце. Оно исчезло за моим жилищем в облаках, покинуло небо, тоже отправилось в путешествие. Мой свет тускл, он не оставляет черных отметин. Но приятно ступать по земле, когда я рядом. Люди, сгорбившиеся под черными зонтами, вызывают у меня смех. Я покалываю и щекочу им лица частыми капельками, летящими с неба. Мои волосы развеваются и слегка шуршат, но их шуршание трудно услышать из-за шума моторов, колес, шагов, из-за рева самолетов. Но, проходя совсем рядом с деревьями, ты начинаешь его слышать — тихий шепот, перестук дождя. По листьям, по крыше кафе. Постукивание капель по цинковой кровле напоминает движение морских волн. Когда я здесь, на небе, все цепенеет. Не холодно, но как будто всех вот-вот одолеет сон. Люди идут гуськом, на некотором расстоянии друг от друга. Я люблю тех, кто без зонтов. Именно их я призываю к себе, их, в одежде, прилипшей к телу, и с множеством маленьких жемчужин в волосах. Все молчат. Никто не хочет говорить, пока я тут. Когда разражаются грозы, с молниями и смерчами, и все кругом дрожит и распадается на части, тогда приходится прижиматься друг к другу, делиться своим теплом, своим дыханием и говорить, говорить, говорить все равно что, лишь бы прогнать страх.

Дождинка — волшебница. Она умеет держаться на расстоянии, умеет произносить еле слышные фразы. Как будто в воздухе кто-то есть, кто-то неотрывно на вас смотрит, шепчет вам в уши.

Вода Дождинки не извергается мощными потоками. Моя вода медленно капает с крыш, стекает по водосточным тру- [147] бам, по желобам. Моя вода сочится и падает с неба почти бесшумно, и никто не знает, откуда она взялась. У меня столько волос, что я могу полностью накрыть ими равнины и долины рек.

Те, кто умеет слышать, знают, что Дождинка не молчит, она рассказывает истории. Она говорит уйму всяких изящных и нежных вещей, поет песни, твердит считалки, под сурдинку читает стихи. Люди не обращают на мой голос внимания. Они проходят мимо, скукожившись под своими большими черными зонтами, проходят быстро, не останавливаясь. Я гляжу на них с высоты своего жилища в облаках, и мне смешно: зря они так спешат, ведь им все равно не укрыться от моих капель. Люди глухи и слепы, они словно роботы. Мои волосы мешают им, не дают идти своей дорогой. Тысячи моих волосков покалывают им лица.

Бывает, молодая девушка садится в одиночестве на садовую скамейку, и в руках у нее нет зонта. Девушка прислушивается к голосу Дождинки.

Речь, бормотание, тихий шепот не умолкают, так что девушка вольна приходить сюда. Она может покинуть землю и подняться ко мне в облака. Скользя вдоль движения капель, немного наискосок, она плывет над землей, скрывается в облаке, растворяется в тумане. Девушка поднимается так высоко, что до нее не доносится ни звук шагов, ни шум мотора, ни шуршание шин. Как сквозь дрему, девушка слышит лишь мерный тихий перестук капель, который как бы опьяняет ее.

Дождинка знает много странных историй, у которых нет ни начала, ни конца, ни середины. Она знает, какие тихие слова могут входить в человека и пропитывать влагой его внутренности.

Взять хотя бы историю лица со стершимися чертами, из которых по-настоящему видны только глаза, большие прекрасные глаза, сверкающие в тумане. Эти глаза сами по себе, они ничьи. Они просто глядят. Глаза вовсе не злые, и они не собираются наблюдать за землей. Взгляд этих глаз ласкает, поглаживает кожу, так что человека охватывает озноб. У этих глаз нет лица. Они царят в бледном небе, неотвратимо притягивая к себе блеском своих зрачков. Поднимаешься, потягиваясь и зевая, к этим глазам и оказываешься на радужной оболочке. Так как у глаз нет лица, взбираясь наверх, ты гоже утрачиваешь лицо, теряешь свои отличительные черты, морщины, даже само имя. Ты неподвижно паришь в прост- [148] ранстве, и эти глаза по-прежнему устремлены на тебя. Иногда они быстро моргают, и ты вздрагиваешь. Можно было бы оставаться так, под этим взглядом, годы и годы, паря, подобно воздушному змею. Перестаешь быть кем бы то ни было, освобождаешься от желаний, воспоминаний. То ли спишь с открытыми глазами, как сомнамбула, то ли смотришь уже тем же странным взором, который глядит на тебя.

Тех, кто приходит через тучи в мое жилище, я могу проводить туда, где находятся эти глаза. Если они не пожелают оставаться пленниками их взгляда, если захотят уйти, достаточно будет попятиться немного назад, и глаза исчезнут за завесой тумана.

Есть еще не принадлежащий никому голос. В моем жилище можно его услышать. Он поет, говорит, шепчет, но ты не в состоянии определить его источник. Ты не понимаешь, что именно он вещает, так как он говорит на языке, которого никто не знает. Этот язык, где много всяких ш, ль, сь, х и ц.

Например, он произносит:

саляволь шашхаль лаль ельтезлалаль ватоль шак.

Ты слышишь эти слова, но не понимаешь, что они значат, не понимаешь, откуда они взялись. Это голос Дождинки, тот самый, который слышно и на земле, но здесь, в облаках, он говорит явственно, и, пока он говорит, в тучах из одной впадины в другую переливается вода.

В моей стране много воды. Ее источники никогда не иссякают. Это та же самая вода, которая поднимается вверх, опускается вниз. Она чиста, и ты можешь пить ее прямо из водоема. Здесь никого нет, кроме тебя и тех образов, которые то появляются, то исчезают в воздухе. Вот на три секунды возникают лошади, вот на шесть появляются олени, а вот женщины, чья жизнь длится двадцать секунд. Ты сам, попав в страну Дождинки, беспрестанно то появляешься, то исчезаешь, подобно миражу. Забавно вот так зажигаться и гаснуть. Временами туман бывает такой густой, что ты не видишь носков своих ботинок. Опускаешься на ложе тумана и отдаешься течению, слушая музыку и следя за возникающими образами.

Те, у кого нет зонта, могут забраться очень высоко. Дождинка посылает лучи, которые делают влажными их тела, и они восходят к небесным убежищам. Те, у кого нет зонта, могут забыть землю. Я призываю их к себе шепотом, под [149] звук моих песен они медленно поднимаются к моему жилищу. Здесь наверху они ни в чем не испытывают нужды. Счастье приходит к ним незамедлительно.

Есть тут и никому не принадлежащая улыбка. Она вырисовывается между облаков, очень широкая, уголки губ при этом слегка иронически приподнимаются, как у улыбающегося Ахенатона. Эта непринужденная улыбка не предназначена для живущих на земле. Улыбка длится века и века, меж тем как мужчины и женщины суетятся далеко внизу. Добравшись до моего жилища, ты видишь меж облаков эту прекрасную, чуть насмешливую улыбку, ничем и никем не вызванную. И тогда что-то в тебе меняется. У тебя у самого на душе становится радостно, и ты тоже улыбаешься.

Дождинка может показать вам множество никому не ведомых и пустячных на первый взгляд вещей, у которых нет ни начала, ни конца. Она может услаждать вам слух чтением нескончаемых книг и монотонной музыкой, она может придумывать сны.

Дождинка не перестает расчесывать колтуны у себя в волосах, занимающих все небо. Волосы у нее тонкие, с сероватым оттенком. Они рассыпаются по воздуху, сдерживая ветер, ставя преграду самолетам, процеживая свет. Люди не понимают, почему в некоторые дни кругом все так тихо, воздух не шелохнется и преобладает серый свет. В эти дни царит Дождинка ».

[150]

The mouse dreams dreams that would terrify a cat.[6]

[151]

За несколько дней до прихода зимы, когда в воздухе уже чувствуется холод, наступает время их прилета. Все ждут, без конца всматриваются в небо, надеясь их увидеть. Беспрестанно раздаются телефонные звонки: все хотят знать последние новости.

Алло? Ну что?

Пока ничего...

Их еще нет?

Нет.

Может, они не вернутся.

А у вас?

Тоже ничего.

Когда же они появились, Джин Шипучка первой позвонила Луизе, та сказала Сурсуму Корде, который предупредил Аллигатора Баркса. Баркс в свою очередь послал телеграмму Найе Найе. Все бросили свои дела, даже Цено, и работу в конторе, ведь это одно из важнейших событий на белом свете и оно случается только раз в году. Леона послали искать Ямаху, которого теперь зовут Камоа. Тот прибыл к вечеру на своей большой машине; чтобы собрать народ, ему пришлось объехать весь город. В этот день стояла прекрасная погода, но было очень зябко. На водосточных желобах лежал иней. Камоа вел машину чуть быстрее обычного. Ему пришлось сделать по крайней мере ездок двадцать, чтобы всех собрать. Сначала Джин Шипучку у высотного здания, потом Луизу у супермаркета. С другими оказалось сложнее. Их не было ни дома, ни в кафе. Нужно было спешить, ведь они там не станут ждать. Они остаются на день, и никто не знает, застанет ли он их завтра. Джин Шипучка объясняла Камоа, как она узнала новость. Ее подружка детства, Сига- [152] ретка, жившая в другом городе, случайно проходила в этом месте. Она живет в мансарде, не очень далеко от площади, так что она сразу убедилась, что они тут. Птицы никогда не прилетают в наш город. Никто не знает почему, но они предпочитают соседний. То ли потому, что там меньше народу, то ли потому, что там красивее деревья.

Камоа сначала обрадовался, но у него тут же закрались сомнения. Он повторял каждые пять минут, а не могла ли Сигаретка напутать, может, это всего лишь ласточки или голуби. Действительно, Сигаретка очень близорука и, кроме того, совсем не разбирается в птицах. Джин Шипучка, однако, отчитала Камоа и назвала его мерзким брюзгой.

Камоа меж тем объезжал город в десятый, двадцатый раз, и на каждом повороте тормоза его машины взвизгивали. Время шло, и они уже начинали нервничать. Сурсум Корда исчез, и никак не удавалось отыскать Найю Найю. Аллигатор Баркс заявил, что Сурсум Корда наверняка отправился на конференцию, ведь он всегда был немного штрейкбрехером. Но Найя Найя, без сомнения, получила телеграмму. И что с того? А то, что она не захотела ждать, пока за ней приедут, и сама поехала прямо туда на автомотрисе. Так предположила Луиза. Решено было еще разок все обыскать, а потом уже отправиться глядеть на птиц. Следовало, однако, поторопиться, ведь день уже клонился к вечеру. Все прочесали еще раз: на пляже, у табачных киосков, в городских садах; барабанили ей в дверь. Кончилось тем, что на клочке бумаги черканули наспех пару строк:

Найя!

Мы не можем больше ждать.

Мы уезжаем смотреть птиц.

И мы отправились в дорогу. Камоа включил на полную мощность радио, так он волновался. От этого радио можно обалдеть, столько всякой информации, рекламы, круглых столов, сводок погоды. Однако мы все же смогли поймать очень далекую станцию, где передавали песню «Битлз» "Nowhere man", и это было здорово.

«Опель» Камоа быстро покрыл расстояние между двумя городами, обгоняя на своем пути другие машины. День стоял холодный, и стекла запотевали. Все много курили. Опускалась ночь. В маленьких селениях зажигали фонари, на дорогах — фары. Весь путь «опель» одолел за двадцать пять минут, но [153] нам казалось, что мы никогда не доедем. Когда мы добрались до соседнего городка, уже совсем стемнело. Камоа припарковал машину на первом попавшемся углу, и мы направились в сторону площади. Теперь еще больше похолодало, ясное небо с незыблемыми звездами чернело над головой. С моря дул ветерок. Мы поднялись по длинному проспекту, приглядываясь к деревьям на случай, если птицы поменяли место. С ними никогда не знаешь наверняка, они могут направиться, куда им заблагорассудится. Но на деревьях их не было. По улице со скучающим видом шли люди. Какая жалость, что никому из них не пришло в голову пойти поприветствовать птиц. Люди не умеют отличать важные события от второстепенных.

В конце улицы мы решили скостить путь и выйти на площадь с другой стороны. И вот на площади мы их увидели, вернее, сперва услышали. Там стоял такой гвалт, что он перекрывал шум моторов и автомобильные гудки. Все птицы на деревьях кричали разом, и их галдеж разносился по площади. На секунду мы остановились, чтобы послушать издалека это нескончаемое волнующее сплетение пронзительных звуков, которые исходили, казалось, одновременно отовсюду и, ни на мгновение не утихая, колебали воздух.

С этого момента мы решили больше не говорить; мы промолчали даже тогда, когда, выйдя из-за рощицы, к нам присоединилась Найя Найя. Мы медленно шли к их любимым высоким деревьям, и птичья перебранка становилась все слышнее. Теперь уже мы не обращали внимания на шум, издаваемый людьми, забыли о самих людях. Затаив дыхание, черепашьим шагом мы приближались к высоким деревьям. Лишь подойдя совсем близко, мы разглядели на ветвях нечто похожее на облако, скрытое за листьями. Рой юрких черных точек, которые раскачивались из стороны в сторону, махали крыльями, застыв на месте, или кружили вокруг вершин деревьев. Они больше походили на мух, чем на птиц. Их было так много, что различить каждую в отдельности не представлялось возможным. Они составляли как бы темное пятно среди деревьев. Гвалт стоял невероятный. Слышалась дробь, звучные удары, хрипловатые крики на фоне низкого, еле различимого постукивания и шума крыльев. Воздух, словно сгустившись, подрагивал.

Птицы наводнили все деревья вокруг площади. Держась плотной группой, мы осторожно продвигались вперед. Найя Найя пристально вглядывалась в верхушки деревьев, [154] прислушиваясь к верещанию птиц, потому что понимала их язык. Временами птицы замолкали, и воцарялась гнетущая тишина. Временами они раскачивались над площадью на некотором расстоянии от деревьев, потом снова садились на ветки, и галдеж возобновлялся.

Приблизившись к деревьям, мы уже могли различать птиц поодиночке. Из-за холода они прижимались друг к другу и топорщили перья, походя при этом на маленькие шарики. Земля и машины под деревьями были отмечены белым пометом, с деревьев падал пух.

Мы расположились тут надолго послушать щебетанье птиц и шум их крыльев. Джин Шипучка и Аллигатор Баркс, глядя наверх, уселись на край тротуара. Иногда прохожие с некоторой тревогой на лицах также оборачивались к деревьям. Людям становится страшно, когда много птиц собирается вместе. Нам страшно не было, но птичий гам заставлял нас отступить, убраться восвояси, как будто мы сами были большими птицами, неспособными, однако, летать.

Деревья, конечно же, любят, когда на них находят приют птицы. Наверняка они ждут этого целый год. И это большой праздник. Деревья как можно шире раздвигают свои ветви и слушают тонкие голоса птиц, которые рассказывают им разные истории. Разумеется, деревья не все понимают, ведь они стары и немного туги на ухо. Но истории им нравятся, они слушают, что передали для них другие деревья, живущие в разных местах на севере, и сами посылают весть деревьям на юге.

Когда птицам надоедает без конца все растолковывать, они вдруг разом, вереща, поднимаются вверх и кружатся в черном воздухе над площадью, исполняя танец путешественников. Они танцуют по ночам, а утром засыпают на ветках. Это черные точечки, множество черных точек, которые поют и танцуют около деревьев, а потом улетают далеко за моря.

Мы долго-долго глядели и слушали, после чего вместе с Найей Найей отправились искать башню. Шли через город Было поздно, огни уже погасли. Очень похолодало, дул ветер Но мы думали о площади с деревьями, птичьем гаме, танце и были счастливы.

Башню мы отыскали сразу за городом, доехали на лифте до самого верхнего этажа, а потом по маленькой лестнице забрались на крышу. Крыша представляла собой большую, покрытую гравием площадку, утыканную телевизионными [155] антеннами. Тут, наверху, ветер дул еще сильнее, и мы дрожали от холода. Но все-таки мы были довольны, потому что отсюда мы видели весь город, прямые улицы с зажженными фонарями, порт, маяк и чернеющее вдали море. Рядом с антеннами находилось маленькое помещение с бетонными стенами для мотора лифта. Камоа, у которого были золотые руки, сумел справиться с висячим замком, и мы забрались внутрь, чтобы вздремнуть.

Мы устроились на полу, тесно прижавшись друг к другу, и закурили. Знаете, в этот вечер мы и сами слегка походили на птиц. Ночь тянулась нескончаемо долго. Поспав немного, мы просыпались. Временами Аллигатор Барксили Луиза с Джин Шипучкой вставали, выходили на крышу пройтись на ветру. Поглазев на площадь вдали, они возвращались в нашу конуру. Около четырех часов утра мы принялись рассказывать друг другу о разных путешествиях, словно нам самим скоро предстояло отправиться в дальние страны. Все говорили чуть ли не одновременно, и это было очень удобно, ведь каждый мог что-то послушать, что-то рассказать, поведать о том, что увидел, пролетая над землями и морями.

Над морем лететь утомительно, все волны да волны и иногда белые кораблики в клубах дыма.

Да, это так, но все же море такое синее и ты летишь навстречу солнцу.

А сколько дней приходится лететь над водой?

Не знаю, не меньше десяти.

Пятнадцать дней.

Получается, месяцы! Вы устали? Да.

О да, я очень устал, мне так хотелось передохнуть на острове.

Никаких островов здесь нет, только море, море.

Но ведь есть Сицилия.

Да, но это слишком далеко.

Дорога очень длинная — без питья, без еды, без сна.

Но скоро уже прилетим. Я чувствую, что скоро прилетим. Желтая полоса на горизонте — это Африка.

Да, я вижу пальмы, песок, белые города.

Так много солнца, все кругом желтое и белое, из глубин материка веет теплый ветерок. Выберем хорошее местечко и остановимся, чтобы перекусить и отдохнуть.

Зерна проса.

Рис.

[156]

Пшеница.

Красные плоды.

Попьем и искупаемся в оазисе.

Вы видели, какой прекрасный тут свет? Желтый, теплый, солнце здесь, наверно, никогда не заходит.

Поля, необъятные поля, утопающие в солнечных лучах, и прекрасные деревья, колышущиеся на ветру.

Смоковницы, апельсиновые деревья, мушмула.

Поедим хурмы.

Взгляните! Там внизу холмы, какие круглые, и множество оливковых деревьев!

Надо лететь дальше, через всю Африку. По ту сторону — жаркие края, леса, цветы, саванна. Тебя уносит теплый ветерок, ты поднимаешься, опускаешься. Пролетаешь совсем рядом с большими белыми городами, где полным-полно женщин и детей! Взгляните! Река.

Это Нил.

По нему медленно плывут бревна, на которые взгромоздились странные длинноногие птицы. Самбуки, пироги.

Вон женщины стирают в реке белье.

Приятно вот так, вслед за солнцем, лететь в теплые страны. Иногда мы, делая зигзаги, пролетаем низко над землей, над самыми деревьями, ищем место для ночлега.

Для этого нужно по-настоящему толстое дерево с огромными ветками, растущими во все стороны, ведь нас так же много, как листьев.

Помните, как на море нас застала буря, мы поднялись очень высоко, а ветер пытался нас сбросить в волны? Приходилось без конца нырять вниз, подниматься и снова нырять — мы так устали, что устроились на первом попавшемся дереве и тут же уснули.

А помните, как мы все объелись черникой и заболели?

Взгляните вон туда! Озеро, такое глубокое, по форме напоминает восьмерку, вокруг зеленые деревья, а в воде видимо-невидимо белых птиц, стоящих на одной ноге.

Надо быть внимательными, в этих краях много орлов и ястребов, они живут на черных горах, там, у горизонта, надо послать дозорных высоко в небо и лететь тесной стаей, тогда они не отваживаются нападать.

Мы летим над большими равнинами, очень большими пустынными равнинами, где только желтая трава да редкие деревья. Здесь давно уже не было дождя, болота высохли, реки превратились в ручейки. Видны термитники из высох [157] шей глины и там, где пронесся пожар, черные следы на траве. Здесь нельзя останавливаться, умрешь от голода и жажды, надо лететь еще дальше через горы, лететь несколько дней над лесом на юг.

Пустыня.

Пустыня очень красивая, но тут нет воды, нет деревьев...

С приходом ночи мы добираемся до Малакаля. Это большой город с глинобитными домами и садами банановых деревьев. Мы долго кружим с криками над городом, и люди, подняв головы, смотрят на нас. Очень жарко, и на всем слой пыли. На земле уйма насекомых, а деревья отягощены плодами. Здесь мы выспимся, отыщем большой баобаб и выспимся.

Да, тут хорошо, и алы располагаемся на ветвях. Дует теплый ночной ветерок. Слышно, как в траве стрекочут насекомые. Небо черное, видны все звезды.

Теперь, когда мы прилетели, можно поспать, а днем мы разделимся и отправимся в поля, найдем другие деревья, деревьев тут много, и у каждого будет свое. Теперь не страшны ни холод, ни голод. Здесь жаркое солнце и свежайшая вода.

Здесь много птиц, с которыми мы сможем подружиться: попугаи, дрозды, совсем маленькие птахи с пятнами каштанового цвета, большие белые птицы с длинными тонкими лапами, которые охотятся на змей. С приходом ночи мы вместе с ними поднимаемся в воздух, кружась в бездонном светлом небе над деревьями.

Ночью появляются другие птицы, которые кричат низкими голосами, и летучие мыши, летающие зигзагом.

В Малакале мы остаемся надолго, а когда кончается еда, отправляемся на восток, к морю. Там, похоже, еще жарче, и люди в больших городах живут в красных кирпичных домах с оцинкованными крышами. Хорошо лететь вот так, куда захочется, по жарким странам.

Осторожно! Приближается буря! Видите, на горизонте черные тучи и молнии!

Надо укрыться в лесу, иначе ветер унесет нас и мы погибнем.

Начался дождь, но не такой мелкий и холодный, как в северных странах, — с неба падают теплые крупные капли. Прижимаемся друг к другу в листве деревьев и ждем, когда это кончится. Затем мы все вместе щебечем, радуясь дождю.

Ура! Ура!

Фью! Фью! Фью!

[158]

Так в полусонном состоянии мы и кричали, прижавшись друг к другу, в своем укреплении на крыше.

К концу ночи мы все стали заправскими птицами. Мы узнали, что наступает утро, по шуму лифта. Тогда мы выбрались на крышу с телевизионными антеннами посмотреть на восход солнца. На востоке над морем небо слегка покраснело, и дома были цвета паутины. Мы так устали, что не было больше сил говорить. Мы лишь глядели, моргая, перед собой и дрожали на холодном ветру. Впереди простиралось море, плоское, без волн, тоже пепельного цвета, цвета пыли. Медленно обозначился багрово-красный солнечный диск. Странно было видеть, как солнце вот так, с усилием, поднимается над горизонтом, рассеивая мрак. Когда солнце уже наполовину показалось, все увидели нечто вроде серой тучи, плывущей над площадью в центре города. Это птицы поднялись высоко в небо и, несколько секунд с громкими криками покружившись над площадью, направились в сторону моря и исчезли из виду.

[159-163]

[164]

Возникнув над морем, ветер устремляется к городу; он дует с силой и с огромной скоростью несется по улицам, сметая все на своем пути. Его зовут мистраль, зюйд-вест, норт, сирокко, науна. Иногда при больших скоплениях, когда нагромождается слишком много слов, распоряжений, мыслей, у нас сжимается горло, и тут надо, чтобы что-нибудь случилось. После многодневной, слишком длинной череды шумов, страшного гнетущего покоя, не позволяющего вздохнуть, после чрезмерного обилия красок, автомобильных кузовов, хромированных деталей и колес, после переизбытка вибраций и малых круговых движений, образующих кратеры, — после всего этого с моря доносится великий зов, будто тихо раскрываются в небе две большие стеклянные двери и пропускают поток воздуха, который устремляется по коридорам и движется, движется.

То, что движется, не способно думать. Думает только сидящий, и мысли суть серые пылинки, которые цепляются к чему попало. Они оседают копотью, затемняют воздух, пачкают волосы.

К счастью, поднимается ветер и все сметает с дороги. Мы беспрестанно бежим по улицам, мы хотим двигаться как можно быстрее, свободно, подобно шарам, и чтобы ничто нашего движения не тормозило, не замедляло. Люди никак не возьмут это в толк. Когда ветер поднимается, мы шлифуем стены и придаем им старинный вид. У ветра большая сила. Он приходит из-за моря, дни и ночи он мчался без устали, чтобы до нас добраться. Его мы и ждали, сидя на скамьях у моря и молча обозревая дали. Все так давило, такой стоял шум. Нам хотелось быть большими, как горы, и призывать ветер в свои расщелины.

[165]

Вот он здесь, и мы рассыпаемся по всему городу, как молекулы, дрожим и мечемся. Мы пробегаем по всем улицам, проносимся по барам, ресторанам, пиццериям, заходим в холлы вокзалов и больших магазинов. Губы наши сжаты, и мы молчим. Ветер подгоняет нас в спину, и мы спешим, очень спешим, хлопоча, подобно насекомым. Мы сейчас так малы, что понадобилась бы лупа, чтобы нас заметить. А вот ветер большой, он покрывает землю от горизонта до горизонта, и все деревья сгибаются на его пути. Мы все время в движении. У нас нет мыслей, чтобы мы могли размышлять. Нас так много! Наверно, тысячи, у каждого свое имя, своя жизнь, и каждый следует по своей укатанной дороге. Ждать больше нет времени. Ветер раздувает наши одежды, подталкивает нас вперед, опрокидывает, заставляет отступать. Мы входим в дома, даже не взглянув на имена, обозначенные на почтовых ящиках, потом выходим на улицу. Все эти имена вокруг, их-то ветер и сводит на нет. Он сотрет их, сотрет все написанное. Земля превратится в гладкую равнину с несколькими холмами, и еще будет море. Порой ветер дует здесь так сильно, что слова уносятся, словно пыль. Мы легки на ногу. Мы в ветре, который дует и все стирает. Мы быстро идем по невидимым следам, проскальзываем через толпу с риском быть затоптанными, раздавленными. Никто не в состоянии нас увидеть. Люди идут медленно, сгорбившись, словно стадо бизонов. Они не догадываются, что ветер приходит их освободить. Люди покрыты черной резиновой броней, они в шлемах, касках, черных очках. Стены их домов непроницаемы, глыбы мрамора, металла, бетона. Мы хотим одновременно быть везде. Когда ветер дует вот так с моря, мы как бы узнаем наконец, на что можно надеяться. Надо двигаться, двигаться без передышки, носиться наперегонки с пылинками и листьями, сбегать по улицам, взлетать по ступенькам, проникать через все двери и окна.

На свете столько лестниц, залов, дворов, садов, вокзалов, скверов, углов и закоулков. Сейчас нам уже не надо таиться. Задул ветер, и мы повылезали из своих нор и подземелий. Мы немного опьянели от яркого света и от встречного ветра. У нас осталось только одно желание: двигаться, двигаться.

Нас было не так много, по крайней мере в начале дня, но ветер дробил нас на части, разделял, кружил в вихре на перекрестках. Посреди площадей образовывались крохотные смерчи, которые, вращаясь, перемещались с места на место. [166] Гудели мачты, телевизионные антенны, телеграфные провода. А мы — хлопаем дверями, разбиваем форточки.

Мы приходим со всех сторон сразу, иногда с шумом, иногда очень тихо. Мы приближаемся как бы на цыпочках и портим прически прекрасным дамам, срываем шляпы с солидных мужчин.

Мы моем без воды, вернее, не моем, а скребем. Мы убираем буквы, которых так много на стенах домов, буквы, которые так и бросаются в глаза: всякие А, Т, 3, С. Мы хотим только одного: чтобы ничто не торчало на виду, чтобы ничто не устояло на месте.

Не то чтобы слова так нам мешают, просто они легки и улетают вместе с пылинками и листьями. Когда все кругом будет повержено, тогда, наверно, настанет пора остановиться. Может, тогда мы вернемся на пляж слушать истории Найи Найи.

Теперь, однако, мы так раздулись и захмелели от ветра, что нам приходится без остановки, не переводя дыхания, кружиться в вихре. Впрочем, зачем и дышать? Мы ведь находимся в самом воздухе, обитаем в воздушных потоках, мы стали легкими, совсем легкими. Мы поднимаемся над землей и летим по улицам на высоте нескольких метров. В мгновенье ока мы пролетаем из конца в конец через нескончаемые проспекты, огромные площади. У нас воздух в костях. Воздухом полны наши головы.

Ветер — наша единственная мысль. Растянувшись на сотни километров, она движется, течет невидимой рекой, отрывая крупинки ото всего, что крошится. Она распространяется повсюду, напирая на большие стеклянные панели, налегая на землю и крыши. Она все делает молча: гонит, взметает пыль. Тем, кто слишком много говорит, она проникает в горло, не давая выхода словам, она проникает в уши, ноздри, во все поры, внутрь тела, наполняя и раздувая его. Когда ветер, нет ни мужчин, ни женщин, есть только воздушные шары.

Мы стремглав проносимся по всем этим улицам, пересекаем бульвары, перелетаем через автомобили. Нам нравится быть такими маленькими и такими быстрыми. Мы дрожим на солнечном свету, просачиваемся через ветки деревьев, скользим вдоль потоков, врываемся в туннели, вклиниваемся между арками мостов. Мы знаем, что скоро будем свободны, скоро исчезнет притяжение, исчезнут заслоны из стен и прег рады из стекол. Вот молодая женщина идет против ветра, и [167] мы прижимаемся к ее телу, животу, груди. Наша сила невидима и действует через определенные периоды. Мы являемся из-за моря, из-за шлюза. Мы свистим на каменных вершинах, воем в долинах, пчелами жужжим в башнях подъемных кранов и в тросах мостов. Никто не в состоянии нас остановить. Небо ярко-синее, безоблачное и ровное, как плита. Мы скользим по белым, без трещин громадам двадцатиэтажных зданий. Все, кто хотят, могут к нам присоединиться. Для этого достаточно набрать в себя чистого воздуха, расставить руки и отдаться на волю ветра.

Длиннющая улица вывела нас на большой пустырь, где стояли одни автомобили. Он был такой громадный, что линия домов едва вырисовывалась на горизонте. Пустырь походил на покрытое светящейся коркой серое замерзшее озеро. Посреди, где не было ни машин, ни деревьев, ни людей, кружился вихрь. Именно туда мы и мчались стрелой, то в полете, то на своих двоих, словно фламинго, начинающие разбег.

Огромный вихрь поднимается прямо в небо. Пока он, бесшумно вращаясь вокруг своей оси, удерживается на асфальте. Он вбирает в себя весь воздух, и мы тоже устремляемся к нему вместе с пылинками. Сопротивляться не хочется. Нас несет к середине пустыря мимо стоящих машин, как если бы мы были пустыми и бежали с раскрытым ртом, чтобы наполнить себя воздухом.

Ветер окружает и опьяняет нас, мы расходимся в разные стороны и снова сходимся между рядами автомобилей. Мы уже не знаем, где мы, мы одно целое, гонимый ветром надутый парус. Посреди пустыря мы видим огромный прозрачный вихрь, который кружит старые газеты и серую пыль. Вращаясь, он медленно подметает пустырь, продвигается вперед, отступает, распадается, чтобы, пройдя какое-то расстояние, возродиться снова. Он красивый и ровный, высокий, словно гигантская статуя, лица которой не видно. Он искрится под лучами солнца. Вокруг него распространяется необычный шум, нечто вроде непрерывного вздоха, который наполняет уши и вызывает дрожь. Возможно, вихрь связан с небом длинными невидимыми корнями и через него на землю проникает воздух, распространяясь потом по долинам и городским улицам. Словно клубок, который скользит и вьется, или тело огромной змеи, холодное, чарующее, извивающееся кольцами. Мы мчимся к нему, минуя машины, катимся, как скомканные старые газеты. Вот мы подходим, [168] мы уже совсем близко, нас охватывает странное оцепенение, как будто мы вот-вот заснем или потеряем сознание. Облака серой пыли длинными полосами тянутся, извиваясь, по асфальту, колют лицо и ноги. Вихрь все громче шепчет нам в уши свой призыв. Еще немного, и мы очутимся в другом месте.

И вот мы во власти легкого опьянения, словно кто-то нас в себя вдохнул. Мы проникаем внутрь смерча, делаем все более и более узкие круги, мы одни посреди огромного пустыря. Дома и машины кружатся, закружилась и земля. Слышится напев ветра, его вой. И вдруг мы захвачены вихрем, ноги отрываются от твердой почвы, мы становимся легкими и холодными, как воздух. Вращаясь, мы восходим все выше и выше, да так, что видим весь растянувшийся под нами город с его крышами, садами, прямыми улицами. Вдали сохнут на солнце горы и блестит морская гладь. Поднимаясь к небу, мы парим в воздухе над птицами и самолетами. Порывы ветра увлекают нас, отбрасывают далеко, к неведомым краям. Мы проносимся над снежными вершинами, над узкими зелеными долинами, следуем за излучинами рек. Бесшумно, без единого жеста мы скользим в леденящем воздухе среди рваных полосок пара. Мы летим так далеко, летим так быстро, что уже не отдаем себе отчета в том, где находимся. Пересекаем степи, луга, новые горы. Иногда совсем внизу покажутся отливающие слюдой серые пятна. Это города, над которыми проносится ветер.

Иногда мы спускаемся и следуем по коридорам улиц, мчимся вдоль стен, скользим по закрытым окнам. Хочется все охватить, всюду проникнуть. Наше длинное холодное тело извивается, как удав, и множество щупальцев обшаривают все щели. Нам уже не остановиться, не остановиться никогда. Мы устремляемся за открытые двери, протекаем в трещины, дыры, малостью своей уподобляясь волоскам, потом выбираемся наружу и возвращаемся в огромный прозрачный льющийся водопадом поток.

Вот так, без передышки, мы мчимся по воздушной равнине. Ветер, освободив нас от земных пут, уносит нас бог весть куда, в страну, где нет домов и улиц, в страну, где властвует скорость. Наше путешествие длится сто пятьдесят лет, и, когда мы вернемся, все уже станет другим. Горы, дома, холмы и даже море изгладятся, исчезнут телеграфные столбы. Не будет уже ни штор на окнах, ни самих окон. Воздух очистится, закаты будут красными, а ночи черным-черны и [169] полны звезд. Туман над городами рассеется, и не будет слышно никаких резких звуков. Жить будут в эоловых городах, и из круглых гротов будут разноситься песни без слов. Не станет больше танков, бульдозеров, автомобилей на гусеничном ходу, подъемных кранов, вагонеток. Все живые существа обзаведутся крыльями, небо будет кишеть птицами. Смогут летать, быстро, подобно стрелам, даже лошади, даже черепахи. Можно будет, разбежавшись на берегу, как Найя Найя, медленно большими кругами взмыть вверх. Деревья станут легкими, дубы и кипарисы, покачиваясь на ветру, раскинут в воздухе свои корни. Навсегда пропадет пыль, за долгие годы ветер все вымоет, выровняет, отшлифует. Так хорошо будет не чувствовать веса своего тела, не чувствовать, как голова давит на шею. Даже камни и те станут невесомыми и пористыми, они будут удерживаться на краю утесов, которые, став легкими, как пушинки, задрейфуют по морю.

Когда же мы устанем вместе с ветром носиться с одного конца земли на другой, мы переместимся в более слабый воздушный поток и осторожно спустимся вниз. Выберем себе, к примеру, небольшую долину с красивыми деревьями, которые своей листвой замедляют движение ветра. Вот мы летим все тише и тише, касаясь животами плетня, тормозя на откосах. Приземлившись в поле, мы сворачиваемся клубком в потоке теплого воздуха. Мы немного не в себе после такого долгого и стремительного путешествия. Мы ложимся на землю под покровом деревьев и трав и тут же засыпаем с мыслями о путях большого ветра, который по-прежнему дует по прямой высоко в небе. Наверно, попозже, выспавшись, мы станем искать себе новый вихрь, чтобы опять отправиться с ним в дорогу. Так всегда и бывает, кто способен летать вместе с ветром, может путешествовать весь остаток своей жизни. Но придет время соприкоснуться и с водой.

[170]

Найя Найя очень любит навещать спящих. Сегодня стоит тихая, очень тихая погода, высокие неподвижные деревья торчат из твердой земли, все окутано пеленой серого тумана.

Совсем не жарко, но совсем и не холодно. Люди снуют по городским улицам, входят и выходят из магазинов. Кругом множество закрытых окон.

Найя Найя и не глядит на тех, кто идет по улицам. Она ищет спящих.

Их можно найти почти везде. Кто примостился под тележкой, кто — под грузовиком. Некоторые спят, свернувшись, на ковре из листьев или в углу у стены, подобно ящеркам. Некоторые у ворот. Есть даже такие, кто спит на деревьях, в местах разветвления стволов. Собаки спят и на тротуарах, уткнувшись в лапы носом, а голуби — взгромоздившись на карнизы и спрятав голову под крыло.

Вокруг них ходят люди, ездят машины, правда малым ходом.

Как если бы каждая секунда вмещала в себя годы. Все движется не спеша. Даже самолеты едва ползут по небу, они так долго продвигаются от облака к облаку, что, кажется, вот-вот упадут.

Найя Найя глядит на безмятежно спящих людей, чья грудь вздымается в мерном дыхании. Она приближается к ним осторожно, чтобы не разбудить. На резиновых подошвах, без шума, она подходит посмотреть, как они спят. Ее дыхание также спокойно. Воздух почти неподвижен. Может, люди спят так из-за тумана, за которым где-то прячется невидимое солнце. Теней на земле нет.

По улицам бегут машины, автобусы. Мимо проходят бодрствующие люди, проходят медленно, с утомленным видом. [171] Найя Найя идет по мостовой и смотрит на неподвижные деревья, неподвижные дома, серое небо и чувствует, как ее охватывает странное оцепенение. Она спускается по улице, ведущей к морю. Море тоже неподвижно, волн нет, лишь у берега по воде пробегает легкая рябь. Море сизое, горизонт скрыт за дымкой. Морские птицы вяло машут крыльями, садятся на прибрежный песок. Невдалеке спят люди, спят в одежде прямо на гальке.

В поисках спящих Найя Найя обходит весь город. Они, должно быть, страшно устали, раз так спят, а может, из-за воспаления головного мозга они впали в летаргическое состояние, думает Найя Найя. Однако вид у них вовсе не больной и не усталый. Они спят себе спокойно по своим углам, некоторые — надвинув на глаза картуз.

Удивительно, но, проходя перед спящим, порой можно увидеть, что ему снится, но не как в кино, а как если бы из его головы исходили образы и доносились голоса. Найя Найя тихо подходит к сидящему в синем шезлонге человеку и тут же видит:

Сад с множеством остролистых деревьев, похожих на пальмы. Вдалеке другое дерево, что-то вроде приморской сосны с причудливым стволом. Под деревом на земле сидит белый-белый человек в черной длиннополой шляпе. Он встает и, показывая на лес, начинает тараторить. Он наговаривает целую кучу непонятных вещей и так быстро, что слова перемешиваются между собой. Изъясняется он таким образом:

«Глабалабам морапода трцасбодда валабльбльбльбль-дала!»,

что означает:

«Они скоро будут здесь, надо убегать, они скоро будут здесь!»

Найе Найе немного страшно, ей хотелось бы узнать, кто скоро будет здесь. Но человек поворачивается в своем шезлонге, бормоча что-то себе под нос, и уже ничего не видно. Тогда Найя Найя продолжает свой путь. В сквере она проходит мимо старухи, которой снится сын, потом мимо спящего на газете мужчины, который видит во сне себя самого на корабле в Индийском море.

Странное возникает чувство, когда побываешь в чужих снах. Выбираешься оттуда словно не в себе, ноги еле сгибаются, как после долгой ходьбы.

[172]

У некоторых сны какие-то унылые, ничего особенного в них не происходит, никто ничего особенного не говорит, все только:

«Итак...»

«Ну так что же...»

«Да, хорошо...»

«Ну...»

«Вот именно...»

Есть люди, у которых сны совсем черные, в них слышатся далекие голоса, которые звучат как в пещере, без конца произносят одно и то же имя:

«Амалия!»

«А-мааа-лия!!!»

В некоторых снах полным-полно ярких блестящих красок, гигантских кроваво-красных, зеленых и золотых цветов, а то и мушиные брюшки, коралловые рыбы, масляные лужи, нежно-перламутровые раковины, колодцы с изумрудной водой. Ступая на своих резиновых подошвах, Найя Найя переходит из одного сна в другой. Ей хотелось бы отыскать по- настоящему прекрасный сон, где можно было бы поселиться, сон такой прекрасный, что из него не было бы нужды возвращаться. Найя Найя ищет спящих по всем закоулкам. Она не обращает внимания на бодрствующих с их жесткими взглядами и точными движениями, эти люди знают, где находятся. С озабоченным видом они носятся как угорелые по тротуарам, бегают со своими полиэтиленовыми сумками, направляются в заваленные бумагами конторы, поднимаются на лифтах, ездят по улицам в своих черных автомобилях.

Те, что спят, не такие. Они нежные, одинокие, у них красивые бесстрастные лица, гибкие тела, и у них не видно глаз. Спящие путешествуют, не сходя с места, медленно, бесшумно, не шевелясь. Они не разговаривают, все происходит у них в голове — все эти ничего не значащие бессмысленные истории.

Хорошо было бы жить по ночам, блуждая из комнаты в комнату. Опуститься на пол рядом с кроватью и ждать начала истории. Ждать вот так, долго, во тьме, чтобы потом войти в эту жизнь и, побродив там, в конце концов покинуть ее. Это было бы интереснее чем кино, телевизор и романы в фотографиях.

Проходя перед крытым рынком у моря, Найя Найя видит человека, спящего в углу у крепостной стены. Ему лет шестьдесят. На нем синий костюм из альпаги, изящный, но [173] слегка поношенный. Рядом маленький желтый чемодан, весь в дырках. Найя Найя тихо приближается к старику. Спит старик глубоким сном, прислонившись к стене. У него морщинистое лицо и довольно длинные седые волосы. Дышит он бесшумно и ровно. Найя Найя садится около него на землю, спиной к стене и тут же оказывается в несказанно прекрасном сне.

Большая зеленая равнина. Небо в облаках. Посреди равнины, вдали маленькая деревянная хижина, окрашенная в белый и зеленый цвета. Она, скорее, похожа на беседку с остроконечной красной крышей немного в китайском стиле. Ты идешь по траве к хижине, подходишь, толкаешь дверь — и ты уже внутри. Поначалу в полумраке нельзя отчетливо различить предметы. Но вот из тьмы проступает квадратная комната, кожаные кресла, стол с книгами и серебряным подносом, на котором стоят чайник и чашки. Тут же тарелка с печеньем. Мужчина в альпаговом костюме и Найя Найя садятся за стол и принимаются за чай с печеньем. Вдруг хижина начинает содрогаться. Трескаются стены, качаются лампы, чай выливается из чашек. «Ясное дело, зелметрясение», — думает Найя Найя. Мужчина встает, шатаясь, идет к двери и открывает ее. Найя Найя тоже идет посмотреть, что там. Она тут же понимает, почему все задвигалось: оказывается, хижина привязана к спине слона, который медленно идет по равнине. Как это она, входя в хижину, не заметила слона? Наверно, он спал в траве, Найя Найя помнит, как она поднималась на несколько ступенек. Но мужчина в альпаговом костюме, судя по всему, вовсе не удивлен. Он берет со стены длинный хлыст, открывает переднее окно, из которого видно слоновью голову, и направляет слона легкими ударами хлыста по затылку. Найя Найя никогда бы не подумала, что этот человек в поношенном костюме умеет обращаться со слоном. Толстокожее животное пересекает всю равнину и входит в густой лес. Слон такой высокий, что хижина стукается о ветки деревьев, стены трещат и с полок падает куча посуды. Из-за тряски Найе Найе приходится вцепиться в кресло, чтобы не свалиться. Слон неторопливо шествует через лес. Лес темный, и из сумрака чащи сверкают чьи-то свирепые глаза. К счастью, взобравшись на слона, ничем не рискуешь. Время от вре- [174] мени человек в альпаговом костюме бьет хлыстом по деревьям, и тогда слышно, как улепетывает зверье. Путешествие на слоне длится долго. Хижина сильно качается, и Найю Найю немного подташнивает. Ей хочется спросить у мужчины в альпаговом костюме, куда они направляются, но она не отваживается его побеспокоить. Наконец они выбираются из темного леса и останавливаются уже на другой равнине. Слон опускается на колени и ложится на землю. Найя Найя выходит из хижины, и ее тут же окружает туча бабочек. Их тысячи, всех цветов, маленькие — бледно-желтые, синие, зеленые, и очень большие с багряными крыльями, некоторые переливаются, как павлиньи перья. Мужчина в альпаговом костюме, похоже, очень рад бабочкам, он пляшет, размахивая своими длинными руками, а бабочки усаживаются на его плечи и седые волосы. Они тучами кружат вокруг Найи Найи, порхают вокруг ее лица, щекочут губы. Найя Найя смеется, человек в альпаговом костюме вторит ей, его странный пронзительный смех напоминает звон бубенчиков. «Это край бабочек, — говорит мужчина. — Нам теперь недалеко». «Недалеко докуда?» — спрашивает Найя Найя. Но тот молчит и лишь пожимает плечами, как будто и сам не знает. Вдруг он кидается бежать со всех ног через равнину, разгоняя тучи бабочек. Немного поколебавшись, Найя Найя решает бежать следом. «Куда вы, куда вы?» Она кричит, но мужчина в альпаговом костюме не отвечает, знай бежит себе что есть мочи. Найя Найя бежит следом, из-за травы высоко поднимая ноги. У мужчины такой вид, будто по-настоящему-то ему известно, куда он бежит. Время от времени он сворачивает то влево, то вправо, словно у Него под ногами тропинка. Однако никакой дороги не видно. Похожие на дроздов птицы с пронзительными криками летят в том же направлении. От долгого бега у Найи Найи закололо в боку. Они выскакивают на высокий обрывистый меловой берег. Остановившись, мужчина говорит: «С той стороны море». Найя Найя вдруг видит в скале темную пещеру и показывает на нее пальцем. «Здесь он и живет», — говорит мужчина в альпаговом костюме. «Кто он?» — спрашивает Найя Найя. Она идет за ним к пещере. «Великан, которому 2500 лет», — серьезно отвечает мужчина в альпаговом костюме. «Великан?» — повторяет Найя Найя, но мужчина в аль- [175] патовом костюме делает ей знак не говорить слишком громко. Великана нельзя будить. Он живет в пещере, все время лежит, не шелохнувшись, и спит, его нельзя будить, иначе он ужасно разозлится. Подойдя на цыпочках, они поднимаются к пещере по каменной лестнице. В пещере царит полумрак, но в глубине горит масляная лампа. Пещера очень широкая и холодная, увешанная шкурами баранов и медвежьим мехом. В самой глубине грота спит великан, которому 2500 лет. Он действительно огромный, с большой седой бородой и курчавыми волосами; великан лежит на спине. Вид у него вовсе не кровожадный, и Найя Найя была бы не прочь разбудить его и порасспросить о Верцингеториксе и короле Кануте. Он, конечно же, может о многом рассказать. Хотя если он все это время проспал, то вряд ли успел много повидать на своем веку. Мужчина в альпаговом костюме делает несколько шагов по пещере, словно что-то ищет, потом выходит и отправляется восвояси. Найя Найя идет следом. Небо чистое, и ярко светит солнце. Найя Найя идет на некотором расстоянии от мужчины. Иногда тот нагибается и что-то подбирает. Найя Найя смотрит в траву и видит ярко-красные блестящие камушки. Она берет один в руки: это рубины. Мужчина в альпаговом костюме набивает полные карманы драгоценными каменьями. Потом они доходят до свисающей со скалы веревочной лестницы. Человек в альпаговом костюме указывает на вершину скалы. Она очень высоко, метрах в ста пятидесяти. Он принимается карабкаться по веревочной лестнице, Найя Найя — за ним. Занятие нелегкое, потому что лестница все время качается из стороны в сторону. Скоро они забираются так высоко, что кружится голова. Огромные морские птицы, напоминающие чаек, с криками кружатся в воздухе. Тут же парят бумажные змеи в форме дракона или собаки. Найя Найя лезет, не останавливаясь, не оглядываясь вниз. Скала такая высокая, что до конца по лестнице, может быть, вообще не добраться. Мужчина в альпаговом костюме уже очень далеко и кажется Найе Найе маленькой точкой на скале. Восхождение длится часы. Найя Найя потеет и задыхается, у нее ломит руки. Потом вдруг каким-то чудом она оказывается на верху скалы, делает, пошатываясь, несколько шагов по каменистой площадке и смотрит кругом. Никогда в жизни она не видела такой красоты. [176] Насколько хватает глаз — зеленые равнины, луга, леса, холмы, извилистые реки. Виднеются города, озера, желтые поля, виноградники, пески. А с другой стороны — море, огромное темно-синее море с колеблющимися вдалеке островами. Человек в альпаговом костюме встал лицом к морю, ветер развевает его одежду, ерошит волосы. Он долго и неподвижно глядит вдаль. Затем подходит к краю и прыгает вниз. Найя Найя кричит: "Вернитесь! Вернитесь!" Но мужчина уже летит, удаляясь, уменьшаясь в размерах. Вот он погружается в море и исчезает.

Найя Найя встает и бросает взгляд на прислонившегося к ветхой стене человека, который так и не проснулся. Его лицо ничего не выражает, и по нему не догадаться, куда этот человек попал. Похоже, он нырнул под воду, туда, где множество пузырьков, на самое дно, к косякам фосфоресцирующих рыб.

Бесшумно ступая на своих резиновых подошвах, Найя Найя уходит. Она чувствует, как в ее голове в затылке зарождается сон. Руки и ноги отяжелели, и тянет закрыть веки. Тогда она идет на отмель поискать ложбинку в куче гальки, где можно вздремнуть.

[177]

Почему бы не отправиться туда, где нет ни зимы, ни лета?

Где только такое место?

С приходом зимы вы дрожите от холода, с приходом лета —

обливаетесь потом.

[178]

Надо постоянно двигаться, трястись, дрожать, бегать туда-сюда, заставляя работать все свои мышцы. Есть люди, которые любят оставаться на одном месте, прорастая, подобно растению. Тогда их одолевает множество слов, мыслей, идей, которые обрушиваются на них градом камней. Быть неподвижным очень опасно. Тебя быстро сковывает знание, и с течением времени ты становишься почти умным.

Мы стремглав мчимся по городу, словно в поисках выхода. Расходимся в разные стороны — Аллигатор Барксвлево, Луиза с Леоном вправо, Пальмито идет сзади, Найя Найя посередине, — потом снова сходимся на перекрестках, перед большими шикарными магазинами, или в людском потоке у вокзала. Мы минуем кафе, где столько музыки, где звучит "We did it again" группы «Софт Мешин» или "Lonely Avenue" Рея Чарлза. Нам не то чтобы страшно, нет, просто что-то заставляет нас нестись со всех ног. Мы не знаем, что именно — взгляд, слово или магнитная буря, нарастающая в пасмурном небе.

Упругие стены домов подталкивают нас друг к другу, столбы, наоборот, отталкивают, а от синего, красного, зеленого цветов исходят сильные ударные волны. Мы спотыкаемся, словно под хмельком, и тут же продолжаем движение, но уже в другом направлении. Даже сам воздух густой, и иногда приходится отодвигать его руками.

Отовсюду извергается столько жизни, что протискиваться не так-то просто. Машины, вспышки света, долгие звуки, которые путаются под ногами, мерцание, электрические колебания, радиоволны, гамма-лучи — все это не может не оказывать на вас своего влияния. Даже внутри тела ничто не стоит на месте: то возобновляются, то прекращаются пере- [179] мещение пищи в животе, пульс, работа жизненных центров. Временами вздыхаешь полной грудью, как на плато Наска, а временами такая тяжесть в легких, словно воздух насыщен свинцовой пылью.

Забавы ради Джин Шипучка принимается читать вслух все волшебные слова,

РОТОР

и попадаешь в синий вихрь со множеством пузырьков на внешней поверхности, он вращается на полной скорости вокруг своей оси и выталкивает вас наружу,

АРЕНА

и долю скользишь по светлой песчаной трассе спуска с крутыми наклонными виражами, которые бросают вас друг на друга; мчишься во всю прыть к морю, похожему на синее прозрачное озеро, над которым пролетают две вереницы бакланов,

ФАТА

и входишь в глубь дремучего леса, полного запахов прелой листвы, полного красных ягод, и слышишь мелодичное пение скрывающихся в ветвях диковинных птиц; идешь по кабаньей тропе в тесной кучке друзей, вздрагивая от сырости и мрака, и вдруг перед тобой появляется еле видимый, наподобие призрака, силуэт женщины в длинном белом платье, она какое-то мгновение молча глядит на нас и исчезает под высокими деревьями,

ПЕРШИНГ

это черный броненосец, переливающийся на полярном солнце, который плывет по бирюзовому морю, и его острый форштевень со страшным треском разбивает льды,

ТРАНС-НАТАЛЬ

попадаешь в рыжеватую степь, где нет ничего и никого, только бесконечное травяное пространство и небо, по которому плывут громадные чернильные облака,

АТАЛЬ

в самой середине медного цвета неба появляется голова огромного льва с золотой гривой, его желтые глаза пристально смотрят на нас с такой силой, что черные расширенные [180] зрачки сразу останавливают, пригвождают нас к земле, и у нас сводит дыхание, но

ФАЭМА

дает нам возможность снова пуститься в путь, и теперь мы идем по большому болоту, высоко поднимая ноги, потому что в воде не счесть лиан и водорослей и различных водяных лилий, а вдали посреди черной воды перед нашим восхищенным взором открываются развалины затопленного египетского храма,

ВАНТР Э ЛАРМА

и мы разражаемся хохотом при виде двух жлобов в клоунской одежде, которые, лежа на освещенной солнцем плоской скале, глядят на нас мутными глазами алкоголиков.

СОДИС

так, наверно, называется большущая непонятная машина, которая что-то подсчитывает и громко при этом стучит и крякает; останавливаешься поглазеть на лампы, которые то зажигаются, то гаснут, и все равно ничего не понимаешь,

ВОЛЬВО

это празднество где-нибудь в Малайзии, когда перед тысячами безмолвствующих зрителей сходятся в схватке два гигантских быка с бантами на шеях и слышно, как отзывается в земле стук их сердец, подобный стуку барабанов,

ЦЮРИХ-АБРИ-ВИТА

тучи мух с гудением вылетают из пещеры и рассыпаются по небу, затмевая солнце,

ИМАК

гора, вулкан с совершенным конусом, высится в безоблачном небе, и ее покрытая снегами вершина сверкает в лучах восходящего солнца.

Всякий раз, когда Джин Шипучка произносит одно из волшебных имен, происходит как бы взрыв, который вызывает к жизни мираж. Широко раскрыв глаза, мы идем следом за ней по улице, и наши сердца громко стучат. Сколько кругом имен, таящих в себе миражи! В этих именах столько силы, что они раздуваются и дрожат, словно пузыри, Некоторые пролегают мгновенно, и едва успеваешь их заметить [181] между двумя машинами или в глубине витрины. Другие неподвижны, выдолблены резцом на мраморных досках, отлиты в чугуне или пластмассе. Стоит их произнести — и происходит чудо. Какое — заранее не угадаешь. Они могут в единый миг перенести вас в глубь Сибири, или на самую середину Индийского океана, или в Калькутту, Хартум, Каракас. Разумеется, люди об этом не догадываются, они знать не знают, что скрывают в себе имена. Люди лишь скользят по ним глазами.

А вот Джин Шипучка умеет читать имена, и мы идем следом за ней и глядим, какие из них сейчас появятся. Даже самые маленькие, самые незначительные имена что-то таят в себе. Они раскрываются, словно коробочки, и оттуда вылетает дух, или искра, или дым.

Рядом со словами никогда нельзя чувствовать себя спокойно, они полны жизни, они ждут голоса, который их освободит. Они могут ждать так годы и годы, а люди тем временем пользуются другими словами и про них забывают. Но вот наступает день, когда Аллигатор Баркс, или Джин Шипучка, или Пальмито произносят их медленно, отчеканивая каждый слог, и они вспыхивают, взлетают ракетами, во все стороны разливая свой свет.

Слова, впрочем, не всегда говорят то, что, казалось бы, должны говорить. Если произносить их определенным образом, они означают другое. Например, ты говоришь «колено», а на самом деле это означает «водопад». Говоришь «бумага» и тут же видишь песок, простой песок до самого горизонта, и ни единой живой души. Говоришь «подушка», а это означает комнату, где пол устлан тяжелыми коврами из красного бархата. Говоришь «вечный» или «автоматический», а это две парящие в небе птицы без перьев на шее, вроде грифов. Говоришь «круг» и видишь отмель, гальку, большие круглые камни у подножья отвесных гранитных скал. Говоришь «лампа», а это капля расплавленного свинца, распространяющая при горении едкий запах. Говоришь «ночь», а это колодец. Говоришь «корабль», но корабль раскрывается, и внутри оказывается большая иссиня-черная китовая акула. Ты говоришь «остров», а это лежащая в воде женщина. Говоришь «облако», а это треугольник. Говоришь «грейпфрут», а внутри видишь мягкий, словно из ваты, холм. Говоришь «искать», а это означает «прятать». Говоришь «пятница», но это вовсе не пятница, и не вторник, и ни какой другой день недели, это печальное уединенное место, вроде кладбища, кратера [182] или зимнего сада. Ты говоришь «белый», и порой это такой белый, который на самом деле черный. Говоришь «алло? алло?», и тут же попадаешь на коралловый остров, в середине которого густые джунгли, населенные зелеными попугаями, которые твердят фальцетом: алло? алло?

Да, иногда мы легки, как пинг-понговые шарики, но иногда становимся тяжелыми, как мешки с песком. Должно быть, это зависит от атмосферного давления. Вот область, где царит счастье, и мы идем танцующей походкой, перепрыгиваем через заграждения, кружимся, ухватившись за телеграфные столбы. Но потом мы вступаем в область беспричинной печали, и вот у нас глаза на мокром месте и сжимается горло. Теперь уже мы не читаем волшебных слов, а ищем одно-единственное слово, такое прекрасное, такое сильное, обладающее столькими тайнами, что отпала бы нужда бежать, идти, думать, говорить. Мы идем по улицам и глядим по сторонам, выискивая такое имя.

Мы шли долго-предолго, встречая порой немало прекрасных имен, но все это было не то... Джин Шипучка показала на «грундиг». Да, хорошее слово, сказал Аллигатор Баркс, но это не совсем то. Луиза нашла в телефонном справочнике «Юскварну». Все закивали головами в знак восхищения, потому что за этим именем скрывалось множество прекрасных вещей: бесконечне пампасы, где дует ветер, стада лошадей. Но это было не то. Пальмито сказал «Малака», а на обрывке газеты, валявшейся на земле, нашел «Вавилон». Это было хорошо, особенно «Вавилон», но все же и это было не то, что мы искали. Аллигатор Барксназвал довольно красивое имя, которое он некогда встретил в словаре: сувойка. Но поиски, немного лихорадочные, продолжались, читали все названия подряд в надежде отыскать самое прекрасное, самое сильное... Камоа перечислил названия машин, потому что он очень любил машины. Он сказал: «кадиллак», «додж», «датсун», «ламборгини», «феррари», «мазерати». Да, это красивые названия, таящие в себе рыцарей в доспехах, метателей дротиков или воинов, искусных в единоборстве кен- до. И все же это было не то, что нужно. Нужно было имя, только имя, которое долго звучало бы в голове и от которого все бы преобразились. Леон назвал «Юпитер», Джин Шипучка — «графиню Элизабет Батори», Аллигатор Баркс— «Кан-Си», а потом «Хиу». Все покачали головами в знак того, что это не то. Луиза произнесла первое пришедшее ей в голову имя, кажется «табакерка». Мы слегка подскочили, ус- [183] дышав это слово, так как нам тут же привиделась огромная облачная сфера с равнинами и долинами, воздушными городами и серными реками, где можно было бы странствовать, а потом исчезнуть навсегда. Однако сфера сразу рассеялась, облака раздвинулись, и перед нами предстало холодное пустое пространство. Тогда все снова обратились к поискам. Аллигатор назвал «маленькую Диомеду», Камоа — «альманах», Леон — «Семипалатинск», Пальмито — «Айрарат». Имена следовали уже одно за другим: Рептилия, Луизиана, Рай, Регенсбург, Монако, Малахит, Ксилофон, Пальма Христа, Манганат, Аменертис, Жужелица, Алебастр, Тапи Санчес, Сарагоса, Мун-Дайел, Политеама, Мо, Мацугаока, Телефон, Лонги-Бэй, Солончак, Ча*о, Ласкарис, Мобил, Алискаф, Цвингли. Все эти имена зажигались и быстро гасли, так что завестись по-настоящему не удавалось. Мы по-прежнему были на улице, шли по твердой земле меж твердых стен, среди равнодушной толпы. Найя Найя все это время молчала. Иногда она улыбалась, заслышав странное слово, но по ее виду нельзя было сказать, что сама она думает об имени. Вероятно, она знала, что волшебное сверхъестественное имя, которое потрясает и преображает душу, ищут не так. Потом в какой-то момент она чуть ускорила шаг и оказалась впереди. Мы вышли из города, все молчали, не зная уже, что сказать. Все имена походили друг на друга, они жили недолго, секунду-две, после чего забывались. Меж тем нам попадалось множество строительных площадок, пустырей и тому подобное. Теперь и Найя Найя занялась поисками. Время от времени она останавливалась и глядела кругом, потом сворачивала в другую сторону. Мы довольно долго блуждали по пустырям. И вдруг Найя Найя замерла, обратив свой взгляд через дощатый забор на строительную площадку. Мы тихо подошли и посмотрели туда, куда смотрела она. На площадке стоял большущий бело-синий грузовик, а на нем крупными черными буквами было написано

ИЗОПАКТОР

Волшебное имя застыло на борту грузовика, оно не переставало звучать в воздухе, огромное, вездесущее, полное жизни и силы, оно проникало в наши тела, в наши головы, теснило мысли. Оно чуть ли не парализовывало нас, ослепляло, будто каждой своей буквой метало молнии; на всей стройке мы видели только его. Такое имя невозможно было бы придумать. Оно было единственным, вне всякого [184] сомнения, именно оно управляло всеми другими именами, подчиняло их себе. Его следовало бы написать везде: на городских стенах, асфальте, капотах автомобилей, начертать на крыльях самолетов и корме судов. Нужно, чтобы оно было всюду: на почтовых марках, печатях, в газетных объявлениях и даже на маленьких белых сигаретах. Как будто ни на одном языке земли никогда не было другого имени и потребовалось столько труда и времени, чтобы его найти.

Теперь же, когда оно найдено, мы с ним не расстанемся. Наверно, его надо бы выжечь нам на руках, а вокруг пусть будут точки, волнистые линии, лианы.

Мы надолго замерли у входа на стройку, все смотрели на волшебное слово. Потом мы медленно, не спуская с него глаз, приблизились и наконец вошли в него через бок бело- синего грузовика, как через стену падающей воды. Пройдя сквозь имя, мы почувствовали сильный поток холодного воздуха и, ослепленные ярким светом, закрыли глаза.

Перед нами раскинулась исполинская страна. Травы здесь высокие, как деревья, а камни большие, как горы. Мы с трудом продвигаемся вперед, скользя на комьях глины. Мы не знаем, куда держим путь. Порой дорога идет в гору, и приходится помогать себе руками. Поднимаемся наверх и видим, как меж трав проглядывает, покуда хватает глаз, земля. Линии горизонта нет: вдали все теряется в белой дымке. В проплешинах палит нещадно солнце и земля в широких трещинах, через которые надо перепрыгивать. Дальше мы попадаем в царство влажной тени и дрожим от холода. Кругом расщелины, пропасти, черные ямы. Густая трава мешает идти, и приходится ее изо всех сил раздвигать, остерегаясь листьев, острых, как лезвие клинка. Некоторые травинки толстые, словно стволы деревьев, тут же черный и красный колючий кустарник с шипами, похожими на шпаги. Да, продвигаться вперед в этой стране нелегко, но тут есть удивительные вещи, например пьянящий аромат, который исходит от земли. Тут такие большие цветы, что в их чашечках можно лежать, бабочки тут с огромными крыльями, отливающими фиолетовым, зеленым, синим. Подходишь к подножью дерева и даже не замечаешь его. Лишь подняв голову, видишь ствол, подобный колонне, которая уходит в глубь небес, так высоко, что листва скрывается в облаках. Тут везде дороги: большаки, проложенные муравьями, ложбины, вырытые жуками-навозниками, сверкающие тропинки [185] улиток. Однако почти никого не встречаешь, только иногда промелькнет мимо похожее на автобус, толстое черное насекомое, которое тут же исчезает в переплетениях трав.

Слышатся странные звуки: хруст, легкое потрескивание в чащах, поскрипывание травы, гнущейся на ветру. Издалека доносятся призывные крики, должно быть птичьи, или собачий лай. Временами земля начинает трястись и колебаться, странно тарахтя, как мотор, потом снова устанавливается тишина. Неизвестно, что это такое. Когда в траве сильно дует ветер и поднимается шум, как от пропеллера, приходится бросаться на землю, чтобы тебя не унесло. Мы ползем в гору, затем по топким лощинам, вьющимся среди травы, огибаем озера с грязной водой, кучи разноцветных камней. Иногда нам встречаются огромные бутылочные осколки, наполовину в земле, и консервные банки высотой с башню.

Мы идем несколько часов, а все как будто на одном месте. Солнце опускается к горизонту, и его не видно за высокой травой, но в воздухе сгущается темнота. Земля постепенно остывает. Мы ищем, где бы поспать, на холме сооружаем себе пристанище из трав и сухих листьев. Тьма сгущается очень быстро, и мы засыпаем, прижавшись друг к другу. Ночь холодная и светлая, слышатся какие-то звуки, гул. Незадолго до рассвета начинается дождь, и большие капли сотрясают нашу крышу из листьев. Капли с грохотом барабанят по земле, по которой текут мощные потоки грязной воды, падающие каскадом со склонов холмов. С наступлением дня дождь прекращается. Земля кругом курится, распрямляется влажная трава. Мы выходим из укрытия и снова отправляемся в путь, идем куда глаза глядят. Вокруг нас по-прежнему высокий травяной лес. Теперь нам попадается множество болот, озер, рек. Мы утоляем жажду из чашечек красных цветов, а голод — дикой ягодой. Огромные птицы с шумом вертолета пролетают по небу. Тогда с сильно бьющимися сердцами мы замираем в тени трав. Иногда мы встречаем других насекомых, в панцире, с переливающимися под крыльями, длинными в жилках лапками, дрожащими усиками; они передвигаются быстро, зигзагом, словно чего-то ищут. Муравьев мы остерегаемся. К полудню солнце в зените немилосердно жжет. Огромное, оно мечет вниз свои смертоносные лучи. Земля сохнет и трескается, и нас обволакивают тучи пыли, которая застревает в горле. Так жарко, что трава желтеет и земля принимает кирпичный оттенок. Воздух сухой, душно, от черных камней исходят искры, как буд- [186] то они вот-вот загорятся. Мы отупело бредем вперед, не глядя куда. Мы знаем только, что надо идти. Теперь все кругом стихло, все приглушено, все замерло — это из-за жары и яркого света. Сколопендры спят, свернувшись, под большими листьями, навозные жуки попрятались. Но по дорогам по- прежнему ползут муравьи. Временами над травой с тяжелым жужжанием пролетают осы. Мы идем так весь день и к вечеру подходим к большой песчаной пустыне. Тут наступает самая трудная часть нашего путешествия. Надо карабкаться по песку, спотыкаясь об острые песчинки, которые осыпаются под ногами, скатываются небольшой лавиной. Мы взбираемся на дюны, спускаемся, ползем по выемкам, влезаем на холмы с острыми гребнями. Может, мы так никогда никуда не придем. Песчинки раскалены, и здесь нет травы, нет деревьев, лишь изредка попадаются заросли каких-то кустов в колючках. Линия горизонта колеблется на другом краю земли, утопая в тумане и пыли. Хочется пить и есть, но ни питья, ни воды нет. Мы по-прежнему бредем друг за другом, наугад, ничего не понимая и словно кружась по кругу. Воздух уже становится сиреневым, когда мы, покинув пустыню, входим в страну свежести и влаги.

Здесь снова нас встречает травяной лес, но не такой высокий, с красивыми, гладкими и очень зелеными листьями и светлыми цветами. Мы так рады, что пришли сюда, и у нас вдруг появляется второе дыхание. Мы бежим по мягкой земле среди гладкой травы и вдыхаем аромат желтых цветов, нежный аромат, напоминающий о меде и ладане. Ночь опускается очень быстро, но здесь она не холодная. Ночь невесома, и тени легки, как дым. Ее сопровождает множество звуков: шепоты, вздохи, журчание невидимых фонтанов. Достаточно лишь увидеть этот нежный свет, услышать эти мирные звуки, чтобы понять: именно сюда мы стремились, именно тут средоточие всей страны. Теперь мы так далеки ото всего. Никто никогда не сможет возмутить этот покой. Мы затерялись где-то на бесконечной земле, отделенные от мира днями ходьбы через лес и пустыню. Мы носимся между гладкими стеблями травы, теряем друг друга из виду, потом, смеясь, снова друг друга находим. Но вот тьма сгущается, и мы засыпаем, не сходя с места, не в силах совладать со сном. Нам снится, что высокая, как гора, девушка сажает нас к себе на ладони. Она гладит нас по спине, голове, дует в волосы, потом осторожно ставит на землю и говорит с нами самым тихим голосом, на какой только способна, но он все [187] равно звучит громко, словно буря. Ее слова трудно разобрать. Может, она рассказывает нам о прошлом этой страны или объясняет дорогу. Завтра мы снова тронемся в путь. Мы пойдем еще дальше, в глубь этой бесконечной страны. Куда лежит наш путь? Может, до моря, до океана, чьи волны похожи на обрушивающиеся стены. Или до реки, такой широкой, что не видно противоположного берега, до реки с быстрым течением, которая с громоподобным ревом несет свои металлические воды. Или до уединенного мраморного храма посреди зеленого леса, храма, в котором обитают лишь обезьяны, бабочки да райские птицы. Хорошо узнать имя настоящей волшебной страны, обширной, древней, неведомой, где все так прекрасно, стремительно, таинственно и где мы учимся бесконечно странствовать просто так вместе с майскими жуками, медведками и листоедами.

[188]

Найя Найя очень любит ночь. Когда на улице темным- темно, а небо чистое и холодное, Найя Найя выходит из дома. В такие ночи ей под крышей не спится. Снаружи слишком много воздуха, а в маленьких жарких комнатках задыхаешься, нечем дышать. В городе слишком много улиц, слишком много электрических огней, а на улицах слишком много кафе и баров. В кафе и барах слишком много людей, которые пришли поболтать, послушать других, они издают звуки и машут руками.

Найя Найя набрасывает черный длинный плащ и крадется вдоль стен, стараясь держаться в тени. Когда Найя Найя видит, что идет какая-нибудь компания, она быстро прячется в дверном проеме и ждет, когда та пройдет. Самое трудное — пересекать освещенные участки под фонарями или перед витринами. Надо прошмыгнуть очень быстро, втянув голову в плечи. Но потом выходишь из города, и сразу становится хорошо.

Найя Найя идет по очень темной дороге между полей. Иногда по дороге катит легковая машина или грузовик, и Найя Найя скрывается за деревом или прячется в канаву. Фары увеличиваются в размерах — два слепящих пятна, глядящие прямо перед собой. Они удаляются, и Найя Найя смотрит, как два красных огонька исчезают в ночи. Затем она продолжает свой путь.

Отдалившись достаточно от города, когда все дома, комнаты, улицы, кафе слились в одно серо-красное пятно, Найя Найя сходит с большака на полевую тропинку, поднимается на покрытый елями холм. Здесь никого нет. Круглый холм стоит один-одинешенек посреди возделанного поля. Вверху на холме поляна с каменными глыбами, Из-за темноты Найя [189] Найя продвигается вперед осторожно. На поляне между камней она усаживается и закуривает сигарету.

Ветра нет, но холод чувствуется. Завернувшись в свой черный плащ, Найя Найя ложится на землю и смотрит на небо. Она не шевелится, и ее совсем не видно.

Над ней протянулось черное суровое без изъянов небо. Луны нет. Найя Найя напряженно, широко раскрыв глаза, всматривается в небо. Постепенно появляются звезды — точечки белого света, которые с трудом прорывают огромную черную массу. Они возникают из глубин ночи, каждая на своем месте — сначала крупные звезды и планеты, затем маленькие и затем совсем крошечные. Найя Найя глядит пристально, не мигая. Усилием воли она отыскивает каждую звезду, одну за другой. Это усилие длительное, почти болезненное, ведь ночная мгла густая и плотная и свету превозмочь ее непросто. Но Найя Найя хочет увидеть все звезды до одной. Растянувшись на спине, с лицом, обращенным к небу, она смотрит и смотрит не переставая. Дышит она глубоко, и в ее висках и шее стучит кровь. Холода, царящего на холме, Найя Найя не замечает.

Теперь все небо над ней — от востока до запада — расцвечено звездами, тысячами звезд, выступившими из ночной тьмы. Есть огромные, дрожащие, как голоса. Есть такие, которые еле видны, они то появляются, то исчезают, словно волны. Есть неподвижные светила, точки, которые испускают холодный свет, давящий на кожу щек. Вытянувшись под небом, Найя Найя чувствует, как в беспредельном застывшем пространстве растет ее тело. Ночь пуста. Найя Найя уже точно не знает, где находится. Может, круглый холм поднялся над землей выше гор, дальше ракеты. Дышать приходится с трудом, осторожно, осторожно — один вздох за десять тысяч лет. Тело окутывает холод, но не земной привычный холод, а отсутствие тепла, которое натягивает кожу и делает вас легкими, как воздух. Это пустота ночи, пустота пространства.

Вырастая в черном пространстве, Найя Найя пересекает границы стратосферы. Невидимая и легкая, она в центре обширной сферы, где поблескивают светящиеся точки. Перед ней линии дорог. Словно ее запустили на головокружительной скорости во все стороны сразу. Она движется в тишине, но уже не птицей, а на манер выпущенного газа. Кругом столько символических знаков. Их узнаешь и распластываешься перед ними. Непонятные рисунки следуют без конца.

[190]

Расширенный взор видит их, но не схватывает, потому что они пересекают сознание, не оставляя следов.

Теперь перед Найей Найей образ колеса, выписывающего фантастические имена. У Найи Найи кружится голова, когда она глядит на плывущее в черном пространстве колесо и читает, что написано.

Найя Найя неподвижно скользит в небе, словно направленный в пространство радар. Куда ей теперь? Куда? Найя Найя смотрит на звезды: одни ее пугают, другие кажутся друзьями, а есть и такие, к которым не подступиться.

Есть звезды прекрасные, например Андромеда, Пегас или Кассиопея. Найя Найя летит по вселенной навстречу созвездиям со скоростью тысячи километров в секунду. Они так далеки, так прекрасны! Найя Найя глядит на растянувшегося в небе Возничего с непомерно большой шеей и ногами. Ка- [191] пелла излучает свой двойной блеск. Летя к звездам, вы ни на йоту к ним не приближаетесь. Пролетаете 25 500 ООО ООО ООО миль, отделяющих вас от звезд, и при этом остаетесь на месте, паря в пространстве простым сгустком черной пустоты. Капелла сияет, подобно взгляду, она зазывает вас, притягивает к себе. Потом направление незаметно меняется, вы перескакиваете через миллионы парсеков и вот уже оказываетесь пленником другого взгляда — на вас глядят Альферац, Мирфак, Алголь. Светящиеся, почти неподвижные шарики тонут в пустоте. Они никуда не деваются. Каждую ночь они появляются вновь, блестящие, белые, жгучие. Канопус, альфа Центавра, Вега, Арктур, Сириус, Ригель, особенно Ригель, крошечный, но жгучий, как 10 ООО солнц. Его прищуренный белый глаз смотрит настойчиво и лихорадочно: красные и холодные Вольф 359, Проксима Центавра незаметно ползут своей дорогой. Найя Найя кружится, и ее расширенные зрачки охватывают пространство. Она ищет новые звезды: Денеб в созвездии Лебедя, Альфакка, Альтаир в созвездии Орла, Беллатрикс, Регул, Денебола в созвездии Льва, Кастор, Поллукс, γ Близнецов, αиβ — Овена, удивительные нестираемые рисунки, по которым медленно следуешь телом и лицом. Найя Найя прочерчивает большую кривую Пегаса, скользит сначала вдоль Офиукуса, потом вдоль Змеи. Пространство заполнено. Освещенное рассеянным светом, оно горит всеми своими огнями.

γ Дракона вдруг вырастает в размерах, оказываясь в центре огненного и эфирного вихря. Но по мере того, как Найя Найя, у которой кружится голова, спешит к ней, светящаяся сфера отступает, оставаясь вне пределов досягаемости. Большая Медведица, похожая на осьминога, распускает свои щупальца. Алькор и Дубхе, словно ослепительные фары, двумя болезненными точками давят на сетчатку глаз. Найя Найя держит теперь путь к уединенной звезде Гончих Псов, то белой, то зеленой, которая вращается вокруг своей оси. Но звезда удаляется быстрее взгляда все глубже и глубже в пустоту, и вскоре остается только еле видимая, мерцающая точка. Найя Найя в своем черном плаще странствует среди созвездий. Может, в один прекрасный день она вместе со всеми планетами достигнет солнечного апекса, и тогда Вега превратится в огромную блестящую сферу, заполняющую все небо.

Межзвездные странствия занимают немало времени. Появляются все новые звезды, медленно вращающиеся двойные шарики, Мизар, который кружится три тысячи лет, θ Орио- [192] на, γ Овена, и особенно одни из самых красивых, из тех, к которым нужно лететь до скончания века, — Процион, Сириус, Гончие Псы. Сириус так прекрасен, так близок! Вот Найя Найя уже у огромного огненного шара, пылающего при 10 000°. Плывущее вокруг него черное невидимое светило задерживает Найю Найю. Она неторопливо движется вокруг Сириуса, не сводя глаз с раскаленной центральной точки. Времени и пространства уже нет. Найя Найя движется по большому кругу, в середине которого Сириус, и так далеко от земли, солнца, галактики с ее 3000 миллионов звезд. Потом она опять погружается в непроницаемую тьму и ничего не видит, не чувствует. Пересекает пылевые пояса, светлые туманности, попадает в спираль Андромеды, потом в дыру Ориона. Там перед Найей Найей внезапно возникает широкий диск, бесплотный, как туман, — огромный диск Бетельгейзе. Вокруг такой большой звезды Найя Найя не вращается. Замерев на месте, она глядит расширенными глазами на блестящее шаровидное тело, огромное, как 50 миллионов солнц.

Она висит в пространстве, лицом к светилу, и ее омывает мягкий красный свет, прохладный и легкий, такой слабый, что во мгле его еле различаешь. Бетельгейзе так велик и так разрежен, что от него трудно оторваться. Нужно отступить назад, паря в пустоте, прикрыв глаза, чтобы не видеть звезды, которая наполняет вас подобно мысли, самой исполинской мысли во всей вселенной. Западая назад, Найя Найя описывает широкие круги. Она пролетает совсем рядом с γ Близнецов, пересекает большой поток теснящихся друг к другу белых звезд. Это термиты, и Найя Найя чувствует пощипывание по всему телу. По другую сторону Млечного Пути, в середине звездного скопления — Альдебаран. Он светит очень ярко, неподвижно, и его непреклонный взгляд отталкивает Найю Найю еще дальше. Времени и пространства нет. Найя Найя одновременно везде, во всех этих вечных узорах: Пегас, Ящерица, Геркулес, Лира, Дельфин, Волопас, Дева. Веки больше не ограничивают пространства, словно глаза Найи Найи вылезли из орбит и дрейфуют в ночи — еще две звезды, всевидящие и свободные. Внезапно ее неотвратимо притягивает к себе блистающий шар, плотный, немилосердно жгучий, от него так и веет мощью, шар, содрогаясь, большими порциями излучает в пространство свет. Его нельзя не заметить. Найя Найя глядит на звезду, и ею овладевает странный гипнотический сон. Это Алголь, де- [193] мон, в его огненном сердце столько красоты, что от этой звезды нельзя отвести взор. Алголь не такой легкий, как Бетельгейзе, и не такой жгучий, как Сириус. В стороне от других звезд, на краю Млечного Пути он то зажигается, то гаснет, отправляя через всю вселенную свои губительные с вето граммы. То разгораясь, то исчезая, он тревожит ночь, и все колеблется и пребывает в нерешительности. Найе Найе хотелось бы отдалиться от него. Она из всех сил старается отодвинуться назад, ускользнуть от волн Алголя. Но белая мерцающая звезда притягивает вас в свое поле, парализует вашу волю, сводит на нет ваши желания. Глядя на нее с горных круч, человек идет к краю пропасти, а корабли на море выносит на смертоносные рифы. Найя Найя ищет вокруг звезд-друзей, которые помогли бы ей развеять чары. Млечный Путь проходит так близко от Алголя, достаточно прыгнуть в пустоту, чтобы вас подхватило и понесло к Кассиопее, Денебу, Лисичке, Стреле, Альтаиру, чтобы медленный серовато-белый поток привел вас к дальним пределам неба, к похожему на остров Щиту, и дальше, к другому, незнакомому небу, где властвуют Скорпион, Гидра, Волк, Жертвенник, Тукан, а потом еще дальше, к магическому знаку в центре — к Южному Кресту, белеющему в ледяной ночи. Свет Алголя слабеет, Найя Найя откидывается назад и камнем падает в пустоту. Ее паденье длится часы или годы, так долго, что Найя Найя уже не помнит, когда оно началось. Алголь превращается в точку, еле заметную во тьме. И тут внезапно появляются два брата; их, замерших в пространстве, называют Плеядами. Солнце Альдебарана не подпускает их к себе, и они неподвижно висят в воздухе, окруженные звездной пылью, грустные и безмолвные. Однако Найя Найя рада встрече. Они такие спокойные. В них нет неистовости Сириуса или Альфакки, они не слишком ярки, но, когда глядишь на Плеяды, переполняешься необъяснимой радостью, как будто они действительно два стража в ночном пространстве. Долгое созерцание этой пары уничтожает страх Найи Найи перед Алголем. Наконец она медленно удаляется. Странствовать среди звезд хорошо тем, что тут ничего не надо понимать, не надо искать путь. Знай плывешь себе, то приближаясь к звездам, то покидая их в своем бесцельном движении. Тут нельзя потеряться, тут всегда есть светящиеся шарики, звездная пыль, начертанные знаки и этот большой белый поток, разделяющий небо надвое. Купаешься в нежном свете, чувствуя иногда холод, иногда жару, а иногда сча- [194] стье, и причина одна — свет. Кругом такая ширь, такие дали, что нет нужды думать, вернее, думаешь уже по-другому, это больше похоже на свободную речь, где каждое слово самодостаточно, звучит бесконечно и таинственным образом сочетается с другим.

Найя Найя проскальзывает в Северный Треугольник, и тут появляется огромный Овен, вокруг которого вращаешься целые столетия, а после снова черное пространство, вплоть до Пегаса, Альгениб и Меркаб, расположенные на одной кривой, тоже прекрасны. Найя Найя пересекает ромб Дельфина, а за ним Геркулес. Перед полукружием Короны, блистающей шестью своими ледяными мирами, Найя Найя останавливается.

Но тут ее притягивает новая звезда. Найя Найя быстро ныряет вперед, в пустоту, пересекает что-то вроде круга, и в конце пути к Волопасу ее ждет последний небесный свет, самая, наверно, прекрасная из всех, уединенная, надменная, мерцающая в полном мраке звезда, от которой невозможно отвести взор; это Арктур, так далеко отстоящий от Сириуса, Андромеды, Бетельгейзе, божественная звезда, никогда не открывающая своих тайн. Он не подпускает к себе. Бессмысленно вместе со световыми лучами мчаться к нему со скоростью взгляда, он неизменно остается далеким и недоступным. Арктур сверкает со всей силой своей боли, своего одиночества. Никому не дано прервать его изгнания. Арктур неотрывно смотрит на мать, и взгляд его не слабеет. Найе Найе очень хотелось бы перемолвиться с ним словом, отвлечь его от навязчивой мысли, загородить собой Большую Медведицу. Но это невозможно, ночь слишком широка, и свет Арктура продолжает свой тяжкий путь презрения и боли, путь до противоположного края вселенной. И Найя Найя уходит, оставляя Арктур в его изгнании. Удаляясь, она порой оборачивается, чтобы посмотреть на прекрасную звезду, на яркий и высокомерный Арктур; он не хочет разговаривать, не хочет быть с другими — это одинокое светило, которому не интересны приключения других солнц и которое целиком замыкается в своей ненависти. Взгляд Арктура направлен на Большую Медведицу, и именно к ней держит путь Найя Найя. Она следит за Плугом, чьи выстроившиеся в ряд огни горят в ночи, подобно маякам. Как велик Каллисто! Найя Найя скользит вдоль его чрева меж желтых звезд. Две из них, Мизар и Алькор, горят ярче других, но это не беспощадный свет Арктура, а приятное, умиротворяющее мер- [195] цание. Найя Найя неторопливо дрейфует среди солнц Медведицы. Здесь, в окружении звезд, так хорошо. Везде горят огни, некоторые так близко, что греют лицо, другие бледно мерцают вдали. Со звездами нельзя чувствовать себя одиноко. Они танцуют по-своему, вращаясь, сжимаясь, отбрасывая брызги лучей. За Медведицей Найя Найя замечает далекие, похожие на корабельные огни, светящие во мраке ночи, — Вега, Рысь, Волосы Вероники, Регул и гигантская Капелла. Это странствие — вдали от миров, вдали от твердой земли и полюсов — бесконечно. Здесь светила никогда не заходят и горизонты открыты взору. Странствуя в ночи, ты сам становишься ее частью. Ты видишь свет, но сконцентрированный в виде шариков, которые напоминают капли воды. Тут есть непонятные полосы, неподвижные языки пламени, которые не гаснут в течение веков, есть черные дыры, непрозрачные участки, звездные скопления, потоки темноты. После Алькора Найя Найя начинает вращаться, словно опускаясь в воронку. Она пересекает созвездия Цефея и Дракона, разглядывая все голубоватые, белые, желтые, красные шары. Ей то холодно, то жарко, ее тело словно прочесывает небеса. Она спускается ниже, ниже и вдруг замирает на месте. Ее сердце еле-еле бьется, может, раз в несколько тысяч дней. Вместо сердца у нее — последняя звезда, которая делает человека таким же неподвижным и спокойным, как и все мироздание, звезда не очень красивая, она не такая яркая и не таких колоссальных размеров, как Бетельгейзе или Е Возничего. Она не такая ужасная, как Алголь, не такая прекрасная, как Вега, не такая таинственная, как Арктур, но и не странная, как Спика, не ослепительная, как Канопус, не двойственная, как Капелла. Просто эта звезда в центре твоего существа, она бьется вместо сердца, твое неподвижное тело окружает ее, меж тем как в ночи тобою бережно овладевает почти что вечный сон и твои глаза закрываются. Найя Найя дышит медленно, ведь внутри нее уже, по существу, не воздух, а безграничное пространство черной ночи, которое разрушает границы тела и распыляет сознание. Теперь уже тысячи взоров, одни холодные, цвета ржавчины, другие голубые, белые, жгучие, упираются в твою плоть, нанося несмываемые татуировки, единственно настоящие, таящие скрытый смысл рисунки, которые никогда не сотрутся. Тебе холодно одной на земле, а ночь долга. Мужайся! Мужайся, и ты достигнешь звезд.

[196]

Pajarito pajarito

que haces en tu nidito?

Porque te ves tan grandote?

Porque soy un guajolote.[7]

[197]

«Меня зовут Гарматан. Я обитаю в пустыне, вдалеке от человеческих селений. Никому не дано знать, где я, когда сплю. Месяцами я неподвижен, сосредоточен в себе самом, я всего лишь масса знойного воздуха в глубине безоблачного неба. Солнце наполняет меня, и с каждым днем я все больше и больше раздуваюсь. Я такой горячий, что даже птицы не в состоянии лететь сквозь меня. Там, где я нахожусь, земля твердеет, словно стекло. Все спокойно, придавлено книзу, безмолвно. Кругом лишь застывшее песчаное море, светлое небо да солнце. Низкорослые растения пустыни ссыхаются, прокаливаются насквозь. Так продолжается многие месяцы. Я не покидаю своего песчаного жилища, жду. Чего я жду? Может быть, зова, голоса, который освободит меня, произнеся мое имя. Я долго не сдвигаюсь с места, долго нахожусь в напряжении. Складками невидимого воздуха, словно прижатыми друг к другу металлическими пластинками, застыли мои стиснутые члены, раздробленное тело, лицо, обращенное к обжигающей земле. А тем временем вдали от пустыни, на побережье над морем собираются облака пара, никто не дышит, все замерли, даже птицы не отваживаются летать. И тогда, наверное, начинают произносить мое имя, сначала шепотом, потом все громче и громче, вот так: Гарматан, Гарматан! Такая влажность, такая жара на болотистых лиманах, такая тяжесть и плотность в воздухе, что жизнь больше не в состоянии продолжаться. Как перед землетрясением, я ощущаю глухие удары, которые отзываются в прибрежных скалах и пещерах, черное гнетущее небо исполосовано молниями. Я сам, мое тело словно из сухого камня, и по коже у меня скатываются крошечные песчинки. Я так долго, так много дней пребываю в ожидании, меж тем как солнце [198] то поднимается по безоблачному небу, то опускается к горизонту. Дни похожи один на другой, я их не чувствую, не считаю, но во мне закипает страшный гнев. Я согнут в дугу посреди пустыни, мои члены ноют, тело изнывает от боли, все словно посыпанная солью рана, взгляд жжет сомкнутые веки. Когда же я, наконец, распрямлюсь, покажу свою силу? Прорву скорлупу и хлыну наружу? Ринусь вперед огненным столбом? Уже целую вечность я сдерживаю свою мощь. Они там у себя, во влажном тепле болот, в окружении мангровых деревьев, не знают жизни. Они ползают улитками, растекаются мыслью, мучаются сомнениями. Их деревья похожи на хрящи, а сами они заключены в темницу, где серая стена моря с его тухлыми запахами, свинцовая крыша неба, стелющийся туман. Они не знают солнца. У них свет ползет со всех сторон сразу, он просачивается из углов, течет длинными ленивыми потоками.

Я очень много времени нахожусь в пустыне, и во мне долгими месяцами накапливается сухое тепло. Я такой жгучий, как будто у меня внутри кузнечные мехи. Пылающие угли, горячие камни, металлы, раскаленные сначала докрасна, потом добела, которые капают, буравя землю, Гладкий песок порой похож на большое зеркало, в котором отражается жара. Всюду искры, вихрь искр, кружащийся вокруг остроконечных камней.

Я раздался вширь, я в напряжении и готов к прыжку. Я жду лишь зова, приказа или того мгновения, когда у горизонта раскроются ворота, две металлические створки, которые сдерживают мое тело. Я слышу, как звучит в пустыне мое имя: Гарматан, Гарматан, Гарматан, — и словно кровь закипает у меня в жилах. Там, на другом краю пустыни, дремлют во влажном оцепенении обессилевшие города. Они ждут, призывают меня сквозь сон. Они хотят, чтобы я пришел. Там уже не осталось воздуха, только пар и облака. По улицам, где нет тени, среди застоявшихся газов медленно катят машины. Мужчины сидят, прислонившись спиной к стене, прикрыв глаза, и с трудом дышат. Женщины качаются в гамаках, и по их лбам, шеям, под мышками безостановочно течет пот. Все происходит как в глубоком сне, который увлекает человека вниз головой на дно колодца. Каждый, вырыв себе такой горячий колодец, падает, падает к центру земли по вертикальным галереям, которые тут же за ним закрываются.

Из своего прямоугольного дома в пустыне я вижу эти [199] колодцы, которые люди пробивают в земле своей тяжестью, ощущаю людскую усталость. Я слышу, как издалека доносится мое имя, как оно отзывается эхом в металлическом небе: "Гарматан! Гарматан! Приди, Гарматан!" И тогда я понимаю, что настал мой час. Не очень-то легко сдвинуться с места после того, как месяцами находишься в согнутом состоянии. Отодвинув в сторону давящие на меня плиты, я принимаюсь как бы выкручиваться, словно стряхнувшая сон змея. Я немного приподнимаюсь над землей, и тучи песка смерчем взметаются вверх. Вздымаются высоко в небо и тут же падают невесомыми каскадами стены пыли. Поначалу царит тишина. Встав на ноги, я вырастаю над пустыней на тысячеметровую высоту. Передо мной до самого горизонта стелются желто-рыжие дали. Все тут принадлежит мне. Голубеет небо. Надо пересечь огромные пространства плоской горячей земли, свободно лежащей под лучами солнца. Силы мне не занимать. Вызывая головокружение, мелькают мысли. Я вытягиваю руки или крылья, которые из-за пыли становятся видимыми. Всей своей мощью я несусь вперед через песчаную равнину. Тишину прорывает звук, звук моего голоса, который, исходя из всего моего тела, распространяется в пространстве. Глухой шум, носовой гул, он вибрирует, расстилается по земле и, поднимая клубы пыли, уносится вперед. Так я двигаюсь по пустыне, я, Гарматан. Одинокий гигант, возносящий руки к голубому небу, я иду прямо, иду и кружусь, тихо напевая свои песни.

Мой голос поднимает тучи песка высотой с горы, они мчатся передо мной, ниспадают на землю и вновь отскакивают вверх, подобно большим бушующим волнам красного цвета. Моя мысль — это скользящий по пустыне горячий воздух, мое же тело огромно, оно — и движущаяся граница, которая отбрасывает с дороги препятствия, выворачивает дряхлые обожженные кусты и скребет рассохшуюся каменистую почву. Ничто не в силах передо мной устоять. Будь я человеком, верблюдом, лошадью, будь я южноамериканским ястребом или стаей саранчи, можно было бы вырыть ров, возвести крепостные стены или натянуть сеть через все небо. Но я как бы не существую. У меня нет лица, нет тела. Я воздух, вода, свет. Я продвигаюсь медленно, стелясь по земле, или скачками и в несколько минут покрываю расстояние до самого горизонта. Пустыня жжет, и это жжение придает мне силы. От раскаленных дюн с гулом исходит энергия, которая питает мое движущееся тело. Мно- [200] жество песчинок взвиваются высоко в небо, вырисовывая в воздухе пики, конусы, ветви и листву. Песчаные деревья с изменчивой кроной скользят по земле, леса из желтой пыли блуждают по пустыне, кружатся в вихре, гнутся и вновь встают в полный рост. Они тянутся, словно змеи, так быстро, что их движение трудно уловить. Впереди меня движутся предвестники моей мощи. Тихим шепотом, одной своей заунывной песнью я заставляю кружиться, подниматься вверх эти сухие тучи, которые зарождаются на земле при каждом моем шаге, как если бы по пустынному плоскогорью мчалась, пожирая пространство, конница. Путь мой прям, но я не знаю, куда он ведет. Я хочу достичь другого конца пустыни, пролететь над безводным миром, охмелевший от жары и скорости. Иногда мне встречаются широкие трещины в земле, высохшие долины. Тогда в воздух на несколько секунд поднимаются песчаные тучи, когда же они за моей спиной оседают на землю, не видно уже ни трещин, ни долин.

Порой я останавливаюсь и танцую посреди пустыни. Солнце немилосердно жжет мне затылок и плечи. Скрестив руки, я верчусь и вращаюсь, как пропеллер. Тогда, образуя большую легкую пирамиду, в воздух взлетает красный песок. Я топаю ногами, и моя песня кружится без остановки. Это тихое гудение заставляет вибрировать каждую песчинку. Так я разговариваю: громадами знойного воздуха, которые вздымаются вверх, прорезая слишком голубое небо.

Земля гладкая и идет под уклон, я скатываюсь вниз. Я спешу туда, где я нужен, к устам, которые меня призывают. Издалека, проносясь через кирпично-жестяные города, доносится мое имя: «Гарматан, Гарматан!», и, опьяненный, свободный наконец, раздавшийся из-за жары, я иду прямо вперед в окружении своей песчаной армии.

Теперь небо уже не такое голубое. Песок взвился очень высоко, словно над жерлом вулкана, и висит в воздухе. На грязно-красном небе время от времени появляется солнце, белый диск, странствующий отступая. Тут пустыня кончается. Теперь идут равнины, потом рощи, лес. Меж холмов текут реки с грязной водой. Невдалеке и город. Я пролетаю над деревнями с их иссушенной землей, похожими на термитники, и люди бегут в укрытия, пронзительно выкрикивая мое имя: «Гарматан! Гарматан!» Гнутся деревья, ломаются их черные ветви. Пригоршнями песка я забрасываю стены, двери, кузова старых автобусов. Шелушится вся [201] в трещинках краска, засыпаются песком ручьи, заваливаются колодцы.

При этом я, по сути дела, еще не покинул пустыни. Такой большой и невидимый, может одновременно находиться и посреди песчаного моря, и у городских ворот. По-настоящему это моя песнь, моя заунывная песнь глотает километры. Я надвигаюсь со всех сторон сразу, сшитый частицами камней, которые плывут по воздуху. Как если бы воздуха больше не было и все обратилось в легкую горную породу, в прах, — в скалу, скребущую землю, в раскаленную скалу, которая поглощает воду и стирает туман.

Я больше, крупнее всех. Я тот, кто наполнен солнечным теплом, кто, за долгие месяцы впитав в себя весь свет, движется теперь вперед, вырывая ворота, опрокидывая перегородки сна. Я свободен, тысячерукий, тысяченогий, тыся- челикий и тысячеглазый Гарматан. Впрочем, чтобы видеть, мне не нужны глаза, я раскидываю по сторонам песчинки, и они служат мне антеннами и щупальцами.

Я вхожу в город, и все тут же окрашивается в красный цвет. Женщины в спешке затворяют окна, заваливают двери. Но я все равно проникаю внутрь. Песок проходит через щели, под навесы, он огибает препятствия, и в закрытых комнатах возникает вдруг необычное свечение. Это свечение Гарматана. Кружась, оно просачивается повсюду вместе со своими крылатыми тучами, оно проникает во все отверстия, обволакивает вещи. Для него нет стекол, стен, одежды. Это мое свечение, мой голос, моя жизнь царят повсюду, пробуждая все ото сна. Песок проникает в ноздри и рот, носится по подвалам, окрашивает стены зданий, стопорит работу автомобильных моторов. При моем появлении горожане распрямляются и в опьянении бегут по улицам. Прищурившись, прикрыв рот платками, они пляшут и странными приглушенными голосами выкрикивают мое имя: «Гарматан! Гарматан^ В воздухе сверканье из-за множества мельчайших камешков, вырывающих искры с крыш домов, с деревьев и железных столбов. У женщин потрескивают волосы, и вода походит на лаву. В воздухе нет больше испарений, все высохло, как в пустыне, откуда я явился. Комары, раздавленные жарой, издыхают. Мгновенно иссякают фонтаны, и в реке посреди города еле течет плотная кроваво-красная вода.

Я сразу везде, во всех жилищах. На стенах необычный красноватый отблеск, и по городу из конца в конец носятся песчинки. В воздухе сверкают электрические разряды, то сла- [202] бые, от которых по коже пробегают мурашки, то страшные, мощные, заставляющие людей подскакивать. Когда я прихожу, всем не до сна. Начинаются бесконечные хождения взад- вперед, оживает мысль, одно за другим рождаются слова. Люди мчатся по городским улицам, выкрикивая мое имя: « Гарматан Кругом валит песок. Он падает с красного неба, скрипя на жестяных крышах, или скользит по земле вперед, подобно морским волнам.

Город теперь высушен, он — часть пустыни. Голые стены лишены красок. Песок полирует металлы, истирает шкуры животных, заставляет течь слезы из глаз. Он просачивается в автомобильные моторы и даже внутрь человеческого тела. Он везде: в деревьях, в подземных коммуникациях, мякоти плодов, бутылках с содовой, он даже застревает в лифчиках и ложится желтыми горками на постели. Никто не в силах от меня укрыться. Я весь в красной пыли и излучаю тепло. Я обжигаю лица, обжигаю ручьи и всюду мечу свои молнии. У меня нет центра. Нет сердцевины. Я располагаюсь по всей земной поверхности и тихо напеваю свою заунывную песню. Я даже проникаю в сны и заставляю время кружиться на месте. Мое тело так велико, что никто не знает его пределов. Оно легкое и неплотное, как дым, как туман, — красная пыль, которая закрашивает все другие краски.

По равнине к северу мчатся по рельсам поезда, я обволакиваю вагоны и несусь с такой же скоростью. Я вихрем кружусь на террасах домов, спускаюсь по лестницам и через двери и окна вновь вылезаю на улицу. За какие-то мгновения я срываю с деревьев листья, которые тут же съедает красный песок. В каждой песчинке словно есть крошечное зеркальце, испускающее свет, так что земля освещена со всех сторон. Когда я прохожу, темные пещеры и гаражи озаряются таинственными розовыми отблесками, как от горящих углей.

При мне не бывает ни дня, ни ночи. Все озаряется белыми молниями, которые пронизывают небо, и каждый раз песчаные тучи, словно моргая, расступаются. Случается, что на городских улицах царит мохнатый сумрак и дома превращаются в большие фосфоресцирующие глыбы, зажженные лампы мигают, как фары, а в запертых комнатах словно раскалены жаровни. У женщин пунцовые лица, на которых блестят два светлых глаза цвета морской волны. Черные очки покрываются медной пылью. Нельзя больше судить о времени по солнцу. Десять часов, одиннадцать, три часа дня или уже близится ночь? Песок попал в стенные часы, они то [203] спешат, то отстают, и большие стрелки судорожно скачут по циферблату. Это как хмельная история без начала и конца.

Они все хмелеют, когда я здесь. Я дую, и мое дыхание вращает какие-то винтики у них в головах. Мысли сталкиваются друг с другом, дребезжат слова. Сухая жара, сопровождаемая непрерывным сиянием, вытягивает свои когтистые лапы. Люди приоткрывают рты, и вместо слов с их губ срываются тучи красного песка. На языках пыль, и все существа, деревья, даже камни испытывают страшную жажду, которую не утолить никакой водой.

Я дарю людям свой хмель, тепло пустынь, бесконечную череду дней, когда солнце разит своими лучами землю, дарю холодные ночи, когда трескаются камни, — все это вместе как бы металлическая печь; я бросаю вперед это огромное сооружение, сотворенное мною в воздухе, бросаю, как корабль, который надвигается на город. Дома, животные, люди — все в моей власти. Я посылаю волны, которые заставляют сокращаться мышцы, и, обезумев от радости, все пускаются в пляс. Ведь они обрели свободу! На них больше не давят ни небо, ни море, ни облака. Есть лишь поток жаркого воздуха, насыщенного светом и жизнью, где кружатся в вихре мельчайшие камешки. Все это искрится, течет, скользит и оседает на поверхности. Я Гарматан. Со мной никто не бывает в одиночестве. Мои проворные песчинки всюду скачут и пляшут, скатываются по животам, мешаются в пищу, через рот, нос, уши попадают внутрь. Вся планета красная. Песчаные языки пламени поднимаются к стратосфере, откуда опускаются в течение долгих месяцев. Всякая гниль рассыпается, и никакой воды не хватит, чтобы вымыться. Песок шлифует, полирует городские стены. Дышится легко, как будто с плеч свалился камень. Вдыхаешь и выдыхаешь пылающий воздух, а кровь — словно горящая лава. Глаза сверкают в глазных впадинах, как звезды, из которых улетучился газ. Всюду следы молний, электрические тропинки. На глиняных стенах домов, на бетонных крепостных стенах — шрамы. В домах как в кузнечных цехах. Люди пляшут, не сходя с места, в окружении песчинок, которые время от времени подхватывает смерч, и они исчезают в непрозрачном воздухе. Там, где некогда были стоки, образуются соляные дорожки.

Все время звучит моя песнь, звучит как улей, как непрерывная высокая нота. Это вовсе не колыбельная. Моя песнь делает людей похожими на твердый острый камень с [204] четкими очертаниями, она вытравляет фантазии и сны. Вещи возвращают себе свой истинный облик, будь то параллелепипеды зданий, хромированные металлические изделия, белое гладкое стекло, плитки, ножи, поблескивающие на свету острые лезвия. Не осталось ничего туманного, грязного, липкого. Все само по себе, все независимое, далекое и в то же время осязаемое. Постоянно во всей своей красе возникает из небытия, подобно белым остовам, истинная материя.

Может, когда-нибудь я распространюсь по всей земле. Может, когда-нибудь я займу все пространство. Может, когда-нибудь останется лишь одно существо, Гарматан, которое покроет собой все материки. Я так долго буду дуть на океаны, что они превратятся в каменные плоскогорья, я буду так долго жечь, подобно вулканам, испускающим огонь из своего жерла, что снега растают, растают паковые и арктические льды. Да, я вытяну свое невидимое тело по всей земле и выпарю из лесов всю влагу, деревья будут со свистом скручиваться, так что в конце концов останутся лишь ряды обгорелых стволов, а в небо поднимутся серые тучи. Долины завалит песок всех цветов: шафранный, розовый, зеленый, белый. Вся земля обратится в пляж. Города будут погребены под песком, сохранятся только большие белые старые раковины, ненужные железяки, каркасы домов, кости, стеклянные шарики, листы бумаги. Не будет уже ни мужчин, ни женщин, ни детей. Уцелеют лишь окруженные песками неподвижные скалы, порфирные, кальцитовые, марганцевые глыбы и застывшие в вечном ожидании розовые кварцевые вершины. Тогда я кончу дуть, кончу странствовать. Я обоснуюсь посреди каменной равнины, небо станет синим, но это будет не бледная дымчатая синева, а самая настоящая, густая, как если бы вы внезапно перенеслись на восьмитысячную высоту. И тогда на этом небосводе в первый раз появится солнце, которое уже не сойдет с места. Это солнце неподвижное, большая звезда с расходящимися во все стороны лучами, которая мечет свой свет на каждый камень, да так сильно, так долго, что отразившийся луч в целости и сохранности, не потускнев, достигает конца вселенной.

Я тот, кто взыскует правду. Хмельной от воздуха и света, я расширяю владения пустыни. Мое имя — Гарматан».

[205]

Иногда так промерзнешь, что готов запалить пожар — и не один. Мы на скалистом плато над городом. Свистя над камнями и терновыми кустами, дует сильный ветер. Кругом горы. Солнце, бледное, далекое, промытое ветром, висит не очень высоко в небе. Мы все сидим на земле, прислонившись к камням. От нечего делать кое-кто курит, а Джин Шипучка передает по кругу большую бутылку с минеральной водой. Сюда нас занесло случайно, после того как в «опеле» Камоа мы двинулись наугад по дороге. Да мае Шина завернулась в одеяло. Теклаве зевает. Мы глядим под ноги — на булыжники с острыми углами, частички красной сухой травы, низкорослые растения цвета окиси меди. Мы выпиваем немного минеральной воды, делаем пару-другую затяжек, потом просто глядим прямо перед собой. Мы на земле, на этом плоскогорье, под небом, на ветру. Говорим не бог весть что, не ждем бог весть чего. Бывают дни, когда ты словно погружаешься в зимнюю спячку, сидишь, съежившись, не думая о времени. Луиза развлекается тем, что бросает в рыхлую землю перочинный ножик. Ножик, несколько раз перевернувшись, дрожа втыкается в землю. Мы наблюдаем за ней так, словно она занята чем-то важным. Хотя кто знает, может, и в этом занятии есть какой-то смысл. Камоа передвигает веточки, укладывая их в виде креста, в виде букв X и Z, потом ломает на очень маленькие кусочки и кидает их как придется, словно бабки. Мы смотрим, как они улеглись, будто рассчитываем наконец прочитать свое будущее. Впереди столько дней, столько мест нас ждут, да и здесь, на плато, мы словно поднимаемся в кабине лифта в ожидании, когда двери откроются все равно на каком этаже. Возможно, это холод заставляет нас наблюдать за всякими пустяками.

[206]

Найя Найя встает и подходит к нам, она собирается рассказать одну историю, и мы очень рады, потому что, когда слушаешь истории, перестаешь думать о холоде, голоде, времени.

Мы рассаживаемся большим кругом на камнях. Найя Найя задумывается. Она смотрит на нас, переводя взгляд с одного на другого, ее необычные черные глаза слегка косят, а ветер сдувает на лицо ее длинные волосы.

Проходит несколько секунд, и она тоже садится, правда слегка от нас отвернувшись. Теперь она ни на кого из нас не смотрит. Попыхивая большущей сигаретой, она смотрит в сторону лысых гор. Мы немного встревожены. А если она раздумает рассказывать нам истории? Если она решила уйти отсюда, оставить нас одних блуждать по горам? Рассказчики и оракулы иногда так и делают. В один прекрасный день они отворачиваются от вас, и вот вы покинуты и не можете больше узнать свою судьбу.

— Жил-был... — начала Найя Найя.

Луиза и Лион сидят, прижавшись друг к другу. Сурсум Корда делает вид, что ему все нипочем, но, если приглядеться к нему хорошенько, сразу станет ясно, что он больше кого бы то ни было нуждается в истории.

— Жил-был один человек с очень большой черной бородой. Борода была очень красивой и очень длинной, и, чтобы ее не попортить, он все время опускал бороду в пластмассовый чехол, особенно когда шел прогуляться на улицу. Ему немного завидовали из-за красивой черной бороды. Находились даже такие злые люди, которым очень хотелось ее состричь. У них самих бородки были тощие, рыжие или желтые, и они с завистью глядели на человека, который прогуливался с такой прекрасной, такой большой и черной бородой. Некоторые говорили, что этого не может быть, что борода фальшивая, например из найлона, и он просто наклеивает ее себе на подбородок. Но говорили они так из зависти. Люди быстро начинают завидовать, и тогда они несут невесть что, лишь бы сделать вам больно.

Из-за ветра Найя Найя говорила довольно громко и, не торопясь, четко выговаривала слова; после каждой фразы она останавливалась перевести дух. Слова быстро уносит холод, и их забываешь. Но истории Найи Найи нужны не для запоминания, а для того, чтобы слышать ее голос и согреваться.

— Однажды этот славный человек решил отправиться на фабрику электронных часов. Тщательно расчесав свою боро- [207] ду, он опустил ее в пластмассовый чехол и вышел на улицу. На фабрику электронных часов он пришел уже поздно, часов в пять-шесть. Директор попивал кофе в своем отделанном под дуб кабинете.

— Восхитительно! — вставил Камоа.

— Превосходно! — поддержал его Аллигатор Баркс.

— Наш бородач постучал в дверь директора.

— Тук-тук! — сказала Джин Шипучка.

— «Войдите!» Бородач вошел. Из вежливости он вынул бороду из чехла. Директор, будь у него на голове шляпа, снял бы ее, а так, чтобы поприветствовать гостя, ему пришлось встать. Вставая, он пролил немного кофе на свой пиджак. Очень расстроенный случившимся, бородач одолжил директору платок, чтобы тот почистил пиджак.

«Чем могу быть полезен?» — спросил директор, с завистью глядя на прекрасную черную бороду посетителя.

«Я пришел просто так, посмотреть», — ответил бородач.

Директор повел его по цехам. Там были самые разные электронные часы: маленькие, такие маленькие, что нужна была лупа, чтобы увидеть, который час, и большие, квадратные, совсем плоские. Восхищаясь часами, бородач прогуливался по цехам. Самые маленькие часы делали муравьи. Они цепью передавали колесики и пружинки, так что их крошечные лапки мелькали перед глазами. Но часы были такие маленькие, что муравьям приходилось надевать очки, иначе они не видели, что делали. Разумеется, который час, определить было нельзя. Одни часы показывали без четверти шесть, другие — двенадцать, третьи — час. Бородач направился в фабричные подвалы. Там было что-то вроде манежа для улитки и трех черепах.

«Что здесь такое?» — спросил бородач.

«Здесь точное время, — объяснил директор. — Тут проверяют все часы, что там, наверху. Когда улитка проползает по листику сельдерея, включается специальное устройство, которое роняет орехи в медную кастрюлю, — так мы узнаем время. Для пущей надежности у нас тут есть водяные, солнечные и песочные часы».

Если ветер дует сильнее, мы прижимаемся друг к другу. Наверно, мы не очень-то и слушаем. Мы вообще не знаем, надо ли слушать, когда Найя Найя рассказывает. Нам нравится не сам рассказ, а звук ее голоса здесь, в горах. Так машинально мы бы снимали кожуру с апельсина или чиркали [208] что-нибудь на большом листе белой бумаги. Всегда нужно более или менее отстраняться от того, что делаешь.

Бородач долго гладил свою прекрасную черную бороду. Директор косился на него и думал: «Какая у него прекрасная борода!» Рабочие и работницы в цехах работали под началом мастера, здоровенной такой совы. В углу бородач заметил ящерицу-мухоловку и спросил, что она тут делает. Директор ответил: «Следит за песчинками. Вы ведь слышали, что песчинки могут засорять механизм? Так вот, как только на фабрику попадает песчинка, ящерица гонится за ней и проглатывает». Бородач подумал, что это, наверно, не очень хорошо для ее желудка, но вслух заметить это не отважился. Он лишь в задумчивости погладил свою бороду, и директор снова подумал: «Какая прекрасная борода!»

Найя Найя замолкла. Она опять посмотрела в сторону гор, словно следя за полетом коршуна. Тогда рассказ продолжил Аллигатор Барке:

— Директору фабрики электронных часов пришла в голову идея. Он уже давно искал хороший способ измерять время, ведь, говоря честно, улитка и черепахи, роняющие орехи, — средство не больно эффективное. Вот он и подумал, что сумеет извлечь пользу из бородача (того звали Теофрастом) и его прекрасной бороды. Директор даже сказал себе, что сможет назвать свое изобретение бородометром и, чем черт не шутит, получить медаль на предстоящей выставке Венецианской Академии. К черной бороде надо привязать груз и все вместе соединить с маленькой стрелкой, которая движется по мере роста бороды. Сказано — сделано. И вот мсье Теофраст превращен в прибор для измерения времени. «На моей фабрике это самая интересная находка», — думал директор, поглаживая свои, надо признаться, очень густые усы. Но мсье Теофраст был недоволен, потому что ему приходилось все дни проводить в кресле да еще с грузом, который оттягивал его превосходную бороду. Все же ему не было так уж плохо, ведь еды ему давали вдоволь, особенно рыбы, и он мог спокойно читать свою газету. И тут, к счастью...

— К счастью, — подхватил Камоа, — у директора фабрики был враг — директор завода газовых автомобилей. Этот человек очень завидовал владельцу фабрики электронных часов и, узнав, что тот превратил бородача в пленника и приспособил его вместо маятника, пришел в ярость. «Никогда! — стуча кулаком по столу, кричал он. — Никогда! [209] Этому человеку надо вообще отрезать бороду, а то получается посягательство на человеческую свободу». Владелец фабрики электронных часов лишь посмеивался и пожимал плечами. Тогда его недруг поставил перед своим заводом тяжелые грузовики и дал команду выпускать отработанные газы в сторону часовой фабрики. В результате не только пружины начали слишком быстро растягиваться, но и борода из-за тепла стала расти быстрее. Часы с бородой совсем разладились. Не говоря уже о том, что в корпусе часов подыхали насекомые, а на ящерицу напал сон. Однако из-за того, что часы спешили, рабочие завода газовых машин слишком много работали и очень уставали. По ошибке они ставили карбюратор задом наперед, колеса крутились не в ту сторону, и машины пятились назад. Горожанам это стало надоедать. Они ругали почем зря и владельца автомобильного завода, и владельца часовой фабрики и принимали сторону бородача...

Тут вступила Джин Шипучка:

— Да, особенно одна дама с очень красивыми золотистыми волосами, которая очень восхищалась бородой мсье Теофраста. Даму звали Розали. Она торговала цветами около рынка. Эта женщина решила освободить бородача. Она переоделась в мужчину, отрезала свои красивые золотистые волосы и приклеила их к подбородку вместо бороды. Потом она набросила на себя старое пальто, одолжила у своего дяди трость и отправилась на фабрику электронных часов. Никто ее не узнал. Она спустилась в подвал и освободила бородача. Они оба убежали, и так далеко, что никто больше ничего о них не слышал. Поговаривали, будто они сели в самолет, летевший в Непал, и там бородач смог отращивать себе бороду сколько хотел, а мадам Розали отрастила такие волосы, что они волочились за ней по земле.

История получилась не слишком захватывающей, но она нас немножко согрела. На горном плато по-прежнему дул ветер. В «опеле» Камоа мы покатили все ниже и ниже по извилистой дороге искать место, где можно разжечь костер. Вдруг Аллигатор Баркспоказал на каменоломню. Там мы и остановились.

Это была большая заброшенная каменоломня рядом с какой-то свалкой. Мы расположились в укромном уголке и стали собирать все необходимое для костра. Чего тут только не было: пластмассовые бидоны, деревяшки, шины, сгнивший картон, ящики, старые бумаги, пластмассовые плитки, бамбуковые палки, куски непромокаемой ткани, бу- [210] тылки, газеты многомесячной давности, консервные банки, асбестовые трубы, подушки и одеяла, стулья без ножек, порванные матрасы, тара из-под соломы, мешки с апельсиновыми корками, игрушки, распиленные брусы, обои в рулонах, пустые шариковые карандаши, книги, чурбаны, ботинки без подошв, остовы велосипедов, листья агавы, радиоприемники и даже старый холодильник. Все это сложили в большую кучу, поместив внизу то, что плохо горит. Наверх взгромоздили толстые стволы, которые пришлось тащить нескольким человекам. Потом Камоа облил все бензином. Чиркнуть спичкой попросили Джин Шипучку.

Тут же с воем прянуло вверх большое светлое пламя. Мы немного отошли назад, уселись в своем углу на землю и молча уставились на костер. Огонь мы любим. Он стремительно рвется к небу, отбрасывая оранжевые языки, а на земле тем временем раздается хруст. Пламя ныряет вниз, насылая на скопище вещей свои маленькие синие языки, и старается распространиться дальше, во все щели просовывая свои корни. Сначала из-за бензина костер полыхает почти без дыма. Затем огонь набрасывается на разную гниль, пластмассу, белую краску холодильника, электрические провода, содержимое тюфяков. И тогда от пылающего костра к небу поднимается огромный столб черного и едкого дыма. Некоторые вещи скручиваются, трескаются, некоторые шипят. Пластмассовые бутылки превращаются в маленькие черные и зеленые шарики, которые плавятся и скапывают вниз. Порой кажется, что пламя затухает, и дым так густеет, что закрывает свет заходящего солнца. Тогда мы суетимся вокруг него, стучим палками, переворачиваем все сооружение. Костер снова разгорается, накидывается на кипу газет, и опять в воздух, шипя и отбрасывая пучки искр, поднимается желто-белое пламя. На нас обрушивается волна тепла, опаляющая волосы и брови. Пламя распадается на два, на три, на четыре. Оно образует дрожащие вершины, а по долине стелется черноватый пар, широкие плоские пузырьки исчезают у поверхности. Ни на что больше мы не смотрим. Лица у нас желтые от огня, и мы вдыхаем пахнущий гарью теплый воздух. Мы словно сидим перед кратером вулкана и глядим на выбросы лавы и пепла из недр земли. Особенно красиво горит бамбук. Он взрывается участок за участком, и сжатый воздух воспламеняется и взмывает вверх. Примерно через четверть часа пламя стало устойчивым. Оно пронизывало всю пирамиду, плясало, издавая шум, как в кузнице. Большое тре- [211] угольное пламя распадалось, соединялось вновь, вновь распадалось, вновь соединялось. Уже было не видно, что горит: просто черная куча, откуда без конца вырывались нацеленные на небо языки пламени, переливавшиеся сотнями разных цветов. Стена тепла наплывала на нас, заставляя отодвигаться. А с другой стороны подпирал ночной холод, пустота. Ты не можешь уйти, ты привязан к горящему костру и глядишь на сияющее без перерыва белое пятно, на воду, которая не падает, а течет снизу вверх, не останавливаясь. Поднимаются над огнем, уносятся с черным дымом искры, похожие на безумных светлячков, которые затем гаснут и вновь опускаются, опалив крылья. Ты слышишь, как дрожит земля, этот звук окутывает тебя, жара давит на барабанные перепонки, пронизывает до костей тело. В этот момент нужно всеми силами сопротивляться, чтобы тебя не увлекло в костер. Вдыхаешь странный далекий запах, запах прокаленной краски, расплавленных шин, загоревшегося дерева. Ты смотришь на все это, ты так близко от огня, что сам вот-вот обратишься в пепел. Порой языки пламени бегут по земле, следуя за ручейком расплавленной пластмассы, и у тебя пощипывает лоб и руки. В пылающий костер летит все подряд: ветки, скомканная бумага, кости, осколок стекла, — все это сразу исчезает, дробится, поглощается огнем, улетучивается. Огонь пожирает, землю, камни, воздух, глаза, взирающие на него, и все в нем исчезает. Он единственный в этих горах живой, и в нем заключены вся сила, все мысли.

Мы стоим перед ним, не шевелясь, лицом к жаркой стене. Эта стена невидимая, ее нужно уметь пересечь, как бы погружаясь в воду. Проходя через нее, ощущаешь всем телом горячее прикосновение, волосы потрескивают, и ты чувствуешь запах паленого мяса. Это продолжается лишь долю секунды, и боль такая быстрая, что ты не успеваешь вскрикнуть. Одним прыжком ты погрузился в пламя и очутился в середине костра. Ты стоишь в огне и смотришь.

Теперь ты один в центре огромной пустыни и вдыхаешь перегретый воздух. Опьянев от жара и дыма, нетвердой походкой ты чуть продвигаешься вперед. Сначала ничего не видно, пламя почти совсем ослепило тебя. Потом зрение постепенно к тебе возвращается, и ты видишь, что нет ничего столь прекрасного на земле, хотя, может, это уже не земля. Это хмельная, со светящимся грунтом планета, накрытая красным дрожащим небом. Со всех сторон на горизонте пляшут высокие языки пламени. В зените черный смерч, из [212] которого медленно падают большие бабочки с шелковыми крыльями. Земля тоже дрожит, образует под ногами складки, коробится, усеянная обломками камней, остывшими кусками лавы, кусками пемзы. Везде царит сильный запах гари, расплава. Ты неторопливо идешь танцующей походкой, потому что ты сам стал как пламя. У тебя белое прозрачное тело, а твои длинные волосы — языки красно-оранжевого пламени. Вокруг невидимые вихри газа, они щекочут кожу, и твои ноги вместо следов оставляют дорожки из пепла.

Все прекрасно, когда ты в стране огня. По светящемуся песку ползут животные: красные ящерицы, саламандры; в ореолах света летают птицы. Особенно много бабочек и крылатых муравьев. Их видимо-невидимо, слепые и безумные, они тучами вьются в раскаленном воздухе, кружатся, сталкиваются друг с другом. Стоит такая жара, что можно без спички зажечь сигарету. Надо только взять ее в рот и втянуть воздух.

В этой стране нет ни солнца, ни ночи. Небо продолжает сиять, и языки пламени колеблются, словно простыни на ветру. Земля сверкает всеми своими частичками слюды, всеми кристалликами серы. Изредка замечаешь обугленные стволы деревьев с черными скрученными ветвями. Есть тут и липкие, покрытые волдырями растения, и кактусы с острыми грозными колючками красного цвета. Идя наугад танцующей походкой, ты приходишь к огненной реке, которая медленно течет между обожженных отвесных скал, скрываясь затем в глубинах земли. В этой стране все беспрестанно обжигает — воздух, земля, вода. Однако не хочется ни пить, ни есть, потому что тебя питает огонь. Ты сам свободным пламенем идешь по огню.

Все кругом белое, желтое, красное, оранжевое. Вдалеке — несколько голубых пятен, что-то вроде озер холодного огня, неопалимых купин. Небо такое прекрасное, что можно созерцать его месяцами, — огромный озаренный свод, который ходит туда-сюда, большое светлое пространство, которое без конца исчезает и появляется снова, а прямо в зените — клокочущий вихрь черного дыма.

До тебя доносится необычная музыка. Небо все время гудит, не очень сильно, но этот постоянный гул, напоминающий шум работающего мотора, давит на уши. Слышатся мимолетные звуки, далекие взрывы, грохот горных обвалов, светящихся лавин, щелканье, скрежетанье, шипение пара, Все кругом плавится, испаряется, кипит, выделяет газ. Твоя одежда развевается, хлопая, как полощущееся на ветру белье, и при каждом шаге хрустят панцири насекомых. В теплом [213] воздухе покачиваются в поисках огненного центра бабочки. Иногда, подлетев, они натыкаются на твое лицо и падают на землю, продолжая барахтаться.

Земля все время меняется. Иногда перед тобой большие скользящие холмы, фосфоресцирующие горы, но приближаешься к ним, и вот горы оседают, образуя фиолетовые расщелины, куда падают каскадом снопы искр.

Или видишь вдруг море, но действительно ли это море? Огромное пространство с глубокими отблесками, где медленно ползут волны, окаймленные красной пеной. Волны набегают на огненный песок и тут же воспламеняются, поднимая кверху множество мелких частичек непрогоревшего угля. Это сильно пузырится закипающий океан, и, когда бросаешь туда камень, он вспыхивает и обращается в пар. Ты продолжаешь идти вдоль этой пустыни и тоже ищешь чрево огня — место, самое прекрасное в мире.

Ты неторопливо бредешь по этой бесконечной стране. Когда же устаешь, усаживаешься на глыбу застывшей лавы и глядишь на языки пламени, пляшущие на горизонте. Здесь тебе не грозит, что придет ночь и минет время. Или ты засыпаешь в горячем песке и следишь, как меняются небеса, как сквозь черный дым пробегают молнии. Бабочки чертят в небе спирали, разлетаются, слетаются. Мелькают огненные птицы с красными пятнами на грудках. По краям болот замерли в своей асбестовой броне аллигаторы — давние хозяева огня. Саламандры зарываются в туннели из раскаленных углей и делают норы в угольных глыбах. По-прежнему птицы пересекают небо, оставляя за своими хвостами светящиеся вихри. Шумы разверзаются и смолкают, как будто зевает огромный дракон.

Ты все еще направляешься к центру огня, идешь, должно быть, месяцы. В огненной стране нет различий между секундами, днями и месяцами.

И вдруг с высоты охваченной пламенем горы ты его видишь. Сначала ты принимаешь его за город, за мираж из-за всех этих соборов, минаретов, колеблющихся вдали, в горячем воздухе. Но, приблизившись, видишь, что это не город, а громадный дворец, окруженный высокой белой стеной. Его башни и колокольни подрагивают. Здесь ужасный шум, ужасная жара. Ты слышишь непрекращающийся рев, как будто вся земля, расплавившись, низвергается на дно колодца. Жара такая, что порой по краям дороги вспыхивают обгорелые камни. Нет больше деревьев — ни столетников, ни кактусов [214] со стальными колючками. Один лишь мягкий песок, который концентрическими кругами движется вокруг дворца.

Это поистине центр огня, потому что именно сюда устремляются бабочки и птицы, так что слышится шуршанье их крыльев. Немного боязно, и в то же время светящийся дворец влечет тебя к себе своими блестящими сводами и белыми стенами. С громко бьющимся сердцем, с горящим лицом ты бежишь все быстрее. Твои ноги оставляют черные дымящиеся вмятины. Дойдя до ворот дворца, ты чувствуешь сильное жжение. Так жарко, что языки пламени прозрачны. Больно глазам, и тебе приходится затыкать уши, чтобы не слышать рева. Теперь нужно войти в последний огненный круг. Ты проносишься очертя голову через дворцовые ворота, всем своим телом как бы разрывая пламя.

И вот: за белыми стенами так прекрасно: покой, безмятежность, — тут такой мягкий свет и купола так сияют, что перестаешь дышать. Ветра больше нет. Шума тоже. Ты в самом центре, самой сердцевине огня.

Теперь ты в огромной, увешанной зеркалами зале, которую никогда не покидает свет, постоянно вспыхивающий с новой силой. В центре залы как бы на пьедестале стоит повелительница огня, Женщина-Пламя.

Она неподвижна и прекрасна, она жжет. Женщина-Пламя одета в длинное легкое колышущееся платье из тонкой, словно это кожа, ткани, блистающей, как золото. У нее очень белое светящееся лицо с голубыми лучистыми глазами, прекрасное, как маска. Найя Найя приходит в трепет, два лазурных ока буравят ее тело, и по нему разливается приятная теплота. Волосы у Женщины-Пламени красные, они шевелятся над ее головой и извиваются — они живые.

Найя Найя медленно приближается к Женщине-Пламени, не сводя с нее глаз, Найе Найе хотелось бы ей что-нибудь сказать, но здесь это невозможно. Впрочем, Женщина-Пламя не нуждается в том, чтобы с ней говорили; ее глаза сверкают и жгут, от них исходят голубые язычки пламени, а это означает, что надо не бояться и подойти еще ближе. Найя Найя делает несколько шагов, но ей приходится остановиться, так как Женщина-Пламя — особенно ее волосы и платье — излучает много тепла. Все это шевелится и, не сбавляя жара, жжет.

Здесь, в большой дворцовой зале, украшенной золотом, хрусталем и зеркалами, действительно средоточие огня. Хотелось бы остаться здесь надолго, может быть, навсегда и [215] только глядеть на Женщину-Пламя, у которой пылают платье и живые волосы, на яркие искры ее голубых глаз. Найя Найя смотрит на Женщину-Пламя. Та вдруг улыбается и разжимает губы; кажется, она вот-вот заговорит. Однако ни единого звука не срывается с ее губ, только клубы светлого дыма. Найя Найя хочет ответить. Она в свою очередь открывает рот, и из ее рта тоже вырывается дым. Женщина-Пламя по-прежнему улыбается, и вид у нее довольный. Ее голубые глаза ярко сияют. Щурясь из-за жары, Найя Найя подходит чуть ближе. Она обращается к Женщине-Пламени, и та отвечает, выбрасывая изо рта облачка светлого дыма.

Неизвестно, о чем они говорят. Это как во сне, слов понимать не надо, они курсируют в горячем воздухе туда- сюда, без определенного направления. Может, Найя Найя просто рассказывает, откуда она пришла и что происходит там, на земле, а Женщина-Пламя говорит про огонь, про свой дворец, птиц, тучи незрячих бабочек. Может, они рассказывают о пожарах, степях, горящих день и ночь напролет, или о вулканах, извергающих лаву.

Никого больше во дворце нет, одна только повелительница огня, она же царица света, выдыхающая лучи.

Иногда Женщина-Пламя неизвестно почему увеличивается в размерах, и Найе Найе приходится отступать, чтобы не обжечься. Потом Женщина-Пламя становится маленькой, почти с куклу. Огромный купол, украшенный драгоценными камнями и зеркалами, дрожит, словно пузырь. Но глаза у Женщины-Пламени по-прежнему голубые, и они по-прежнему сверкают.

Сколько прошло времени? Может, десять дней, а может, не больше часа. Найя Найя так и не сводила глаз с Женщины-Пламени. Теперь в ней столько тепла, что хватит на множество зим. Она знает язык огня, необычный язык, состоящий не из слов, а из голубых вихрей, клубов дыма и снопов искр. Как будто никогда на свете не было другого языка, только язык огня, окруженный голубым сиянием, а снаружи серым паром

пламя, распавшееся на три части, которое разделилось и исчезло в черном дыме

витой столб дыма, усеянный блестками большая катящаяся волна огня

высокое прямое пламя, по краям красное, внутри по горизонтали светло-желтое

пламя, пламя, пламя с шерстистым дымом

[216]

потом внезапно без всякой причины свет начинает тускнеть. Стены дворца содрогаются, становятся легкими, как туман. Женщина-Пламя, похоже, взволнованна, она глядит вокруг, и ее прекрасные голубые глаза полны тревоги. Свет больше не лучится с ее белого лица, волосы гаснут. Протягивая руки, она зовет тебя, и с ее губ поднимаются серые клубы дыма. Она как будто удаляется, не сходя с места. Наклонившись, Найя Найя пытается раздуть огонь. Но два сапфировых глаза уже подернулись дымкой, постепенно теряя свой блеск. Стены и потолок большой залы, готовы уже испариться, они становятся прозрачными, одни за другими гаснут зеркала и алмазы. Надо бы что-нибудь сделать, чтобы все восстановить, возродить свет. Найя Найя дует что есть силы, и тут же начинают сверкать голубые глаза и блестеть красные волосы. Но это длится недолго. Надвигается тень, и уже чувствуется ночной холод- Дворцовые стены постепенно исчезают, удаляются, подобно облакам. Женщина-Пламя теперь одна посреди необозримой серой равнины с множеством газовых вулканических выбросов. Пустыня больше не жжет, и на горизонте уже не видно огромных огненных пространств. Под ногами пепел. Нет теперь животных, нет птиц и бабочек. Холодный ветер поднимает тучи пепла, который засоряет воздух.

Женщина-Пламя перед Найей Найей еще улыбается, но улыбается со смирением, она знает, что сейчас погаснет. Лишь ярко сияют ее голубые глаза — две светлые звезды на сером фоне. Несмотря на холод и пустоту, она в нерешительности медленно танцует, почти не переступая ногами. По ее смертельно бледному лицу скользят длинные пряди серых волос. Она еще пытается что-то сказать, но с ее губ поднимается лишь темноватый, еле приметный дым.

Найе Найе хочется закричать, но это невозможно.

Нет, нет, не уходите! Вернитесь!

Потом Женщина-Пламя сразу гаснет.

Воцаряется ночь, холод. Ты бредешь по пустыне, покрытой пеплом, который хрустит и скрипит под ногами. Изредка тебе встречаются догорающие угли, куски дерева, расплавленная пластмасса, раскаленные железки. Некоторое время ты идешь к внешней границе костра, и все твое тело содрогается, как после тяжелой лихорадки. Кругом серый дым, от которого першит в горле и слезятся глаза. Снаружи, в заброшенном карьере, студеная ночь. Все молчат. Тем, кто путешествовал в огне, вопросов не задают.

[217]

Зажигается небо, гаснут глаза,

Сверкает утренняя звезда.

Холод внизу, вверху светло.

[218]

Найя Найя загадочна. Порой она вот так исчезает на несколько дней, месяцев, и никто не знает, где она. Ее нет, и все тут. Тогда машины на городских улицах замедляют свой бег, слегка темнеет и свет горит уже не так ярко. Мы будто в комнате, стен которой не видно, и кого-то ищем, но не знаем кого. Море серое, небо серое. Слабо дует ветер, но потом и он прекращается. Даже когда небо безоблачное, синее, в воздухе как бы чувствуется холод, пришедший издалека.

Хочется каждый день писать письма и отсылать неизвестно кому: просить, чтобы вернули свет. На старых пачках сигарет, с обратной стороны маленьких картонных крышек мы на скорую руку пишем:

Хэлло?

и разбрасываем их почти везде. Но кто это прочтет? Иногда земля бывает такой пустой, что она гудит, как натянутая на барабан кожа. Улицы широкие-широкие. Ночью медленно катят машины, похожие на громоздкие, собирающиеся взлететь самолеты. Мы идем куда глаза глядят, натыкаемся на стены, обходим уличные фонари, ползем вдоль витрин, словно мошки.

Дни сотканы из света, отливающего разными цветами радуги; мы по-прежнему бредем по тротуарам куда глаза глядят. Иногда мы замечаем на самой верхотуре дома-башни Найю Найю, свесившуюся с балкона. Она делает непонятные знаки и исчезает. Сердца у нас отчаянно бьются, пока мы поднимаемся в лифте до четырнадцатого этажа, звоним во все двери, но никто не отвечает. Тогда мы вновь спускаемся на улицу и продолжаем свой путь.

[219]

Или вдруг Аллигатор Барксвидит ее фото, выставленное в витрине магазина «Кодак Эктахром». Он входит в магазин и с несколько безумным видом спрашивает, где человек, чье фото красуется на витрине.

— Что? — говорит фотограф.

Потом он заявляет, что не знает, он, мол, сделал этот снимок давно, забыл даже, когда и кто на нем изображен. Мы наседаем на него с вопросами, приводим свои доводы, но все безрезультатно. Внезапно фотографа разбирает злоба, и он показывает нам на дверь. Мы ему надоели.

Мы опять бредем по улицам, заглядываем в кафе. Заходим в длиннющий, освещенный красным бар. В глубине бара патефон-автомат, и мы вздрагиваем, потому что он играет "Jealous Kind" Джона Леннона, словно Найя Найя где-то рядом. Может, она глядит на нас из своего укромного уголка за красной полосой света. Она глядит, как вы выпиваете стакан пива у стойки, как выкуриваете сигарету. Положив монетку в патефон-автомат, вы нажимаете на кнопку ф-12 — и вот уже слышите "Wild Witch Lady" Донована. Но и с помощью музыки не удается выманить Найю Найю из ее тайника.

Дальше путь идет по очень широкой солнечной площади. Место такое пустынное, что возникает желание покрыть всю землю своим телом, чтобы не было ни пяди открытой поверхности. Хочется идти и идти, поглощая пустоту, и оказаться одновременно в 100 ООО городов!

Есть множество стран, которые невозможно узнать. Каждое живое существо — это страна со своими границами, они петляют, подходят впритык, расходятся. Площадь кажется бесконечной, а может, мы стали маленькими, как мыши, и семеним, сучим ножками между колесами автомобилей, перескакиваем через кучи щебня, карабкаемся на непонятные бугры; солнечный свет резкий, белый, и, чтобы смотреть перед собой, приходится щуриться.

Вдруг очень далеко, в конце открытого пространства, показывается город. Белые дома, колокольни, вереница людей, величиной с насекомых. Все радуются, ведь это, может быть, город Найи Найи. Перенесясь через воздух, она теперь обитает в свете. Мы идем очень быстрым шагом, бежим к прекрасному зыбкому городу. Но спешим мы без толку, город по-прежнему остается вдали. Он колеблется на горизонте, за большой автостоянкой, вместе со своими сверкающими [220] крышами, башнями, зубчатыми стенами. И все время, шевеля лапками и усиками, снуют друг за дружкой насекомые.

Мы ходим везде, где есть свет. Порой между деревьями появляются большие наклонные столбы света, в которых плавают пылинки. Именно там, конечно же, прячется Найя Найя. В длинном светлом платье, раскинув лучистые волосы, она лежит, свернувшись в желтом свете, и глядит на вас. Вы не можете ее видеть, вы в тени, и ваш ослепленный взор не проникает за полосу света. Вы мчитесь туда, где струится свет: на улицы, залитые солнцем, к красивым отблескам в стекле, в кино или на белое как мел побережье. Нетвердой походкой вы идете по кучам камней, время от времени поднимая глаза ввысь, ведь Найя Найя прячется в небесах. Очертания ее лица множатся в белом воздухе, словно рой мошкары. Она прячется в облаках, отражающих свет. Нам не одиноко, ведь мы знаем, что Найя Найя где-то здесь. И мы усаживаемся на отмели и, соскабливая пленку соли, рисуем на гальке крестики и кружочки.

По берегу проходят люди, и у них тоже такой вид, будто они что-то ищут. Оглядываясь, они идут размеренным шагом, потом у моря приседают на корточки. Воздух все время дрожит, словно в нем живет голос Найи Найи. Если хорошенько прислушаться, то понимаешь, что воздух населен. Лица не видно, но слышен голос, и чувствуется взгляд, который постоянно на вас давит, взгляд из бесконечности.

В глубинах пространства, очень далеко в черной пустоте бесконечно парит окруженный сиянием взгляд, устремленный на все сущее на этой земле. Он наблюдает, оценивает. Тому, кто чувствует на себе этот взгляд, не бывает одиноко. Он следует за вами, куда бы вы ни шли. Можно погрузиться под землю, или забиться в тень в закрытой бетонной клетке, или отправиться в путешествие по железной дороге. Порой о нем забываешь, вдруг совершенно неожиданно вздрагиваешь, ощутив этот взгляд кожей.

Везде вы на виду. Всюду вас преследует настойчивый взгляд. Может, именно он направляет вас, вселяет в вас жизнь. Вы поднимаетесь, опускаетесь, сворачиваете направо, шагаете по улицам и при этом знаете, что постоянно кто-то на вас смотрит и на свой лад думает о вас. И это хорошо.

Черный «опель» Камоа быстро катит по окружной шестиполосной дороге. Светящийся взгляд, ни на секунду не отступая, следует за ним. Именно этот взгляд дает яркие отблески на капоте машины и рисует радуги на ветровом [221] стекле. Слегка повернув ручку радиоприемника, ты слышишь гнусавый голос: «Прокол Харум» исполняют "Juicy John Pink", а группа «Краудо» — "Wild Thing".

Голос по радио слышен не очень отчетливо, его заглушает другой, обитающий в воздухе. Он раздается изнутри, его речь бессвязна и похожа на гудение осиного гнезда.

Светящийся взор следит за черным «опелем» до большого помоста сбоку от дороги, где располагается какая-то постройка, на желтом фоне которой гигантскими черными буквами выведено:

АЖИП

Мы выходим из машины и направляемся к освещенному солнцем помосту. Подходит человек в желтой спецовке, запускает насос, и в бак «опеля» льется бензин. День как день, да и место не ахти какое, и все же взгляд Найи Найи направлен на нас, она внимательно за нами наблюдает. Она говорит ничего не значащие вещи, но при этом ее слова нельзя забыть, они словно написаны пером.

— Ну вот.

— Как дела?

— Ничего.

— Сколько?

— Спасибо.

Как будто на небе множество ушей, вбирающих малейший звук, доносящийся с земли.

По бетонному помосту струится свет. Кто-то устроился в тени у крытого входа, кто-то, положив в автомат монету, пьет из горлышка кока-колу. Под навесом сваленные в кучу шины, автомобили без моторов, моторы без автомобилей.

Свет проникает всюду, он высветляет пятна отработанной смазки, дробит тьму. Именно здесь сегодня ты сразу узнаешь все, что тебе положено знать. Довольный, ты стоишь на бетонном настиле недалеко от «опеля». Разумеется, до Найи Найи еще идти и идти. Прячась в свету, она молча на тебя глядит. Она ничем тебе не помогает. Никто не должен никому помогать. Просто она бросает свой бесконечный взгляд, которым зажигает лампу, дающую свет и тепло. В туалете при гараже какая-то женщина пишет свое имя шариковым карандашом на белой стене. Она старательно выводит каждую букву. Когда женщина уходит, на белой стене сверкает черными буквами ее имя:

[222]

ЛИЛИБЕЛ

Потом Найя Найя появляется в ореоле света, блистающем вдали над дорогой, именно к нему мы и направляемся. Но сколько «опель» ни едет, свет остается вдали — можно было бы несколько раз объехать землю, так к нему и не приблизившись.

Жители заброшенных островов выскакивают на улицу, на студеный ветер, потому что над айсбергами появилось лицо Найи Найи. Ни о чем не думая, они долго не сводят глаз с большого розового мерцающего лица. Нам здесь тоже хотелось бы последовать их примеру, но мы лишь без толку вглядываемся в небо, мы ничего не видим. Лишь когда на востоке брезжит свет, мы вздрагиваем, чувствуя на своих лицах взгляд, словно прикосновение крыльев бабочки.

Мы весь день двигаемся, разговариваем, едим, но о взгляде Найи Найи не забываем. Когда же наступает ночь, мы стараемся удержать свет глазами и охрипшими голосами призываем его:

— Вернись к нам, Божественный свет! Вернись!

Но взгляд медленно отдаляется, и подступают холод, тьма, пустота. Мы прижимаемся друг к другу и в ожидании сна глядим широко раскрытыми глазами во тьму.

В это время мы зажигаем лампы, множество ламп, освещаем, что только можно. Аллигатор всюду вставляет лампочки по сто ватт. Сурсум Корда размахивает своим карманным фонарем, Луиза затепливает жертвенник со свечами, Теклаве зажигает свою масляную лампу, Пальмито поджигает старые газеты, Камоа буравит ночь фарами. Мы идем в те места, где горит, искрится, мерцает свет, где на домах неоновые лампы, а на барах мелькают вывески в шесть рядов. Мы оказываемся там, где пальцами чувствуешь вибрацию света, как будто все время прикасаешься к электрическим приборам. Хочется больше света, света всех цветов. Мы ненадолго заглядываем в кино, где крутят фильмы о пустыне или о вечных снегах. Одевшись в белое, мы стоим в свете прожекторов взлетающих самолетов.

Мы словно слепцы, жаждущие света, слепцы, которые хотят видеть, видеть все время. Мы почти не отваживаемся закрывать глаза. Ночи наводят на нас страх. Приходится без передышки шагать в поисках Найи Найи. Как только в одном здании гаснут огни, мы спешим к другому. Мы входим в вестибюли, нажимаем на автоматические выключатели, [223] поднимаемся на крыши, чтобы попасть под свет фар, идем по железнодорожному полотну, чтобы поезд ослепил нас сиянием своего единственного глаза.

Свет безумен, и мы без конца крутимся вокруг него, натыкаясь на его острые углы. Уинстон беспрестанно чиркает спичками и созерцает белое пламя, которое вспыхивает и неподвижно горит в течение нескольких секунд.

Мы занимаемся этим всю ночь, потом на заре до возвращения Найи Найи и лишь тогда засыпаем под ее умиротворяющим взглядом, падая от усталости, кто где может.

В пасмурные дни ее взгляд, смутный и туманный, исходит отовсюду понемногу, и тогда мы мерзнем. Джин Шипучка идет на отмель и ищет солнечный камень, камень Си гурда Сира. Он, конечно же, здесь, среди гальки, на вид такой же, как другие, серый и холодный, но под солнечными лучами он начинает светиться. Джин Шипучка подбирает камешки и крутит их туда-сюда. Мы не отстаем от нее, ведь, если Джин Шипучка найдет солнечный камень, это, может быть, нас спасет. Мы уже не будем бояться, что нас бросили. Мы пойдем по дороге, которую укажет камень, будем идти месяцы и годы и наконец найдем то укромное место, где среди сияния прячется Найя Найя. Но как отыскать солнечный камень? На отмели столько камешков, и все одинаковые. Джин Шипучка проверяет их один за другим и бросает в море. Под тяжелым небесным сводом все мы пленники, мечтающие вырваться на свободу. Мы ищем источник света, потому что из него глядит на нас Найя Найя. Нашел же Сигурд Сир свою дорогу, несмотря на ураганы арктического моря. Когда опускались сумерки, его камень слабо светился, и потому корабли смогли добраться до островов фаро. Мы же лишь хотим обрести лицо Найи Найи, сияющее, ликующее в небесах, увидеть ее улыбку, ее глаза, которые сверкают, подобно двум черным камням, и почувствовать на себе ее нежный взгляд, дарующий жизнь.

[224]

Пока ты не покроешься потом,

Нечего и надеяться, что перед тобой на листе

Возникнет жемчужный замок.

[225]

Мы путешествуем среди звуков. Это занятие не из легких, прежде всею потому, что на земле их очень много. И мы без конца пребываем в волнении, а порой и в страхе. Но Найе Найе известен секрет, как ходить среди звуков. Начинать нужно осторожно, с какого-нибудь тихого звука, от которого не слишком много шума. Например, с воды, капающей из крана в раковину, с капелек, падающих на губку. Ты подходишь к раковине и слышишь:

кап! кап! кап! кап!

и так без конца, звук такой слабый, и приходится задерживать дыхание, чтобы его хорошенько разобрать. Это не бог весть какой звук, всего лишь звук капающей воды, но, когда ты прислушиваешься к нему, тебя уносит в странную неизведанную страну. Это как бы путешествие на изнанку вещей, попадаешь в прохладный темный грот цвета морской волны, с потолка которого срываются и падают на ковер из мха капельки воды.

В этой стране много воды. Ты неторопливо продвигаешься по гроту, и перед тобой лужи, пруды, озера. Капли, падая со сталактитов, образуют на черной воде круги.

Начав путешествовать среди звуков, уже нельзя остановиться. Ты туг, бредешь, не разбирая дороги, среди озер и лагун. Снаружи, с улицы, доносится шорох шин по асфальту, и это как бы равномерные ряды деревьев между озерами, высоких деревьев с гладкими стволами. Урчание моторов составляет листву, шары из зеленых и серых листьев, дрожащие у вершин.

Ты перескакиваешь от одного звука к другому, и появ- [226] ляется много новых вещей. «Би-би!» — сигналят грузовики, и это как жирные птицы, взгромоздившиеся на ветки деревьев. Издавая носовой звук, по канализационным трубам течет вода. И перед тобой тут же возникает белая песчаная дорога, уходящая прямо к горизонту. Идешь по дороге, и под твоими ногами хрустит песок; и при каждом шаге в траву, крадучись, шмыгает зверек. Видимо-невидимо ласк, куниц, скунсов, землероек. Раздается глухой удар, который отзывается в земле, словно взрыв в шахте, и это очень высокая гора, белая и черная, у самого горизонта, обрывистая гора с дорожками обвалившихся камней. Она неподвижно высится над землей, огромная и голая, а камни все осыпаются и осыпаются: «Бум-бурум!»

Безграничные небеса пустынны. Ты проходишь между озерами, и звук твоего дыхания прокатывается по пространству. Это тяжело дышит собака, и перед тобой тут же появляются стада диких лошадей. Поднимая брызги, они несутся вскачь по болотам, следом за черным жеребцом-вожаком с горящими глазами. Из их расширенных ноздрей идет пар. Куда они направляются? Но в стране звуков все происходит без причины, а потом угасает. Именно поэтому нужна осторожность. Нужно крепко зажмурить глаза и ждать.

Трехкратный скрежет автобусных тормозов, и ты тут же видишь три красивых железных моста, перекинутых через озера. Но вот озера исчезают. Теперь перед тобой с грохотом течет синяя-синяя река, и все потому, что на стройке заработала силовая пневматическая установка. Это широкая река с мощным течением, и ты, замерев, следишь за бегом ее волн.

Недалеко включен радиоприемник. Некоторое время до тебя доносятся звуки музыки: "Glad to be gone" Рика Poбертса, и возникает большой висячий сад с множеством красных цветов, белых шампиньонов и синей травы. Когда музыка замолкает, ты слышишь бурчание приглушенного стенами человеческого голоса. Это живущие под землей слепые зверьки роют под землей свои бесконечные ходы. Вспышка, и перед тобой посреди песчаной площадки — усеянный растениями цветник. Мотор лифта урчит на крыше здания, и вот ты уже на морском берегу, и перед тобой обрушиваются на песок, скребут его и отступают прочь мягкие волны.

В стране звуков все скоротечно, все движется очень быстро: через бамбуковые леса шпарят, громыхая, тапиры- машины с опущенными мордами; когда бьют часы, по небу [227] проносятся, вычерчивая свои линии, зеленые и красные птицы; когда где-то снаружи свистит при скорости 8000 оборотов в минуту электрическая фреза, по серой поверхности морских вод мчатся огромные акулы, касатки, дельфины.

Порой тебя далеко уносит один-единственный звук. Со скрипом и скрежетом он увлекает тебя в полярные страны к белым снежным ледникам под молочное небо. Есть звуки холодные, они покрывают тебя инеем, но вот секундой позже раздается громыхание двигателей пролетающего самолета, и ты переносишься в лес, переплетенный лианами, где между листьями очень высоко над собой видишь кусочек прорезанного белой молнией чернильного неба.

При желании ты можешь использовать для путешествия человеческие голоса. Бывают голоса пронзительные — острые, покрытые солью камни, которые царапают твои босые ноги. Бывают голоса такие низкие, такие басистые, что ты попадаешь в широкую лощину с темными елями, где пастухи перекликаются с вершин, и их голосам многократно вторит эхо:

Жиордан!

Жиордан!

Бывают слова липкие, стоит их услышать, и вот уже вокруг тебя большие листы клейкой бумаги. Ты бьешься, рвешь бумагу ногтями, но листы снова падают на тебя, липнут к твоим рукам, ногам, волосам.

Бывают голоса такие нежные, такие прекрасные, ты снимаешь телефонную трубку и ничего больше не слушаешь. Ты тут же оказываешься на острове посреди лазурного моря. Свет искрится на гребне волн, длинные отмели усеяны кораллами, манцениллы образуют тенистые уголки. Голос по- прежнему звучит около твоего уха, и ты плывешь вдоль острова на парусном судне.

В стране звуков никогда не знаешь, что может случиться. Есть звуки совсем крошечные, когда, например, точишь точилкой карандаш. Так вот, этот звук переносит тебя в лес с высоченными деревьями. Каждый отскакивающий со скрипом кусочек стружки — ствол дерева высотой в тридцать метров, а с частичками грифеля отлетают толстые каменные глыбы величиной с дом, старые, промытые временем, покрытые лишайником и мхом. Звук медленно закрывающихся автоматических дверей в магазинах вычерчивает громадные плоские поверхности, стоянки на 10 000 машин, [228] заледенелые озера, масляные моря. Комкаешь бумажный шарик и тут же видишь окруженный пламенем солнечный диск, одинокий в центре голубых небес.

Но не все звуки таковы. Есть звуки, способные создавать и маленькие вещи. Так, спички — это вереницы насекомых, тиканье часов — крошечные цветы на ровном ковре ланд, а звяканье ключей или монет в кармане куртки — косяки рыбы, тучи планктона, головастики в старых водопойных желобах.

Словно слепец, ты продолжаешь странствовать с закрытыми глазами. Тебе хочется увидеть город, прекрасный новый город с белыми башнями, стоящими на земле, с сотнями узких окон. Тогда ты берешь и очень быстро перелистываешь толстую книжку. Подходишь к женщинам, которые расчесывают свои длинные влажные черные волосы, и вот ты в степи, продуваемой ветром.

Когда по цинковой крыше стучит дождь, ты попадаешь в удивительную страну, где ревут водопады и одновременно раздается треск горящих вещей. Когда на ветру шумит листва деревьев — это все равно что взлетают тысячи птиц, их столько, что они заслоняют небо. Но если ты разрываешь кусок материи, разрывается все небо, и к твоим ногам падает молния и оставляет черный рубец.

Разламываешь хлебные корки, и тут же все освещается солнцем. Желтый свет обрушивается на все с шумом падающих зерен, он заполняет собой силосные ямы, отскакивает от плоских крыш, скользит в сад, на улицы, и слышится размеренный звук, будто челюсти пережевывают пищу.

В стране звуков все так и происходит, все без конца меняется, преображается. В вещах нет постоянства, совершается непрестанная их метаморфоза. И тогда ты проходишь их насквозь. Проводишь влажным пальцем по краям хрустальных бокалов, чтобы увидеть фиолетовые поля при заходе солнца. Выливаешь из бутылки воду, и вот на морском дне появляется множество пещер. Руки девушки постукивают по столику в кафе, а в стране звуков при этом появляются холмы, на вершинах которых медленно вращаются колеса ветряных мельниц. Грызешь сухарь и в то же время странствуешь по песчаному карьеру с осыпающимися порой стенками.

Или ты стоишь перед котелком, где варится рис. Но вот прыжок, и ты уже на рисовом поле, стоишь по колено в теплой воде, и около тебя кружится мошкара.

Все без умолку говорят, рассказывают свои истории. И [229] страна тут не одна, стран тысячи, они перемещаются с места на место, плывут, пляшут. Ты бродишь по ним туда-сюда. Если ты отправился в путь, возвратиться почти невозможно. Звуки увлекают тебя в свои водовороты, уносят на край света.

Дорожный шум расстилает ледники, а поезда, грохочущие на железных мостах, выдалбливают каньоны в красных скалах. Далеко над крышами домов начинает выть сирена, и ты моментально оказываешься в полуденное время на вершине высотой в 3000 метров. Удары молотка возводят строительные леса, сооружают железные башни. Шум бетономешалок прорывает длинные черные туннели, по которым носятся крысы. Ты проходишь мимо гудящего телеграфного столба, и тут же перед тобой встает огромный золотистый утес, где обитают колонии пчел.

По ночам потрескивают неоновые лампы, но это вовсе не лампы, а кузнечики в густой траве, которые расправляют свои лапки и надкрылья.

Кругом столько животных. Несутся стада диких свиней — шум от них как от новых подошв, - отбивая время, ударяют друг друга бивнями слоны. Мотоциклы — это гепарды, леопарды, пумы; автоцистерны — гиппопотамы; бульдозеры — буйволы, неподвижно стоящие на болоте; электрические пилы — стаи гиен; самолеты — стаи волков. Есть звуки, которые летят по небу, словно птицы, а есть такие, что покачиваются в тишине, подобно страусам. От трезвона церковных колоколов раскрываются большие разноцветные цветы, едва мерцающие в тумане. В баре юноша по имени Мики играет на бильярде, и ты оказываешься в большом термитнике и бредешь куда глаза глядят меж высоких, прокаленных на солнце пирамид цвета охры.

Или вот твоя нога перерезает луч фотоэлемента, раздается щелчок, и вверх пополз эскалатор — это мост, что медленно вздымается над стальной поверхностью реки. Скрипят плохо смазанные двери, и ты уже на меловой равнине. На самом перекрестке, где урчат моторы, вдруг пронзительно, один-единственный раз свистит свисток. Вздрогнув, ты выскакиваешь на самую середину дикого пустынного моря, чьи волны разбиваются об острый, весь в черных водорослях риф.

Странствиям нет конца. Направляешься сразу во все стороны, подскакивая, как мяч. Из дворов доносится детский смех, и ты, как жук-навозник, повисаешь на глицинии. По поверхности земли пробегает дрожь, и это нескончаемые линии виноградников. Вдоль тротуаров, покачиваясь, движут- [230] ся автобусы, они выбрасывают струи сжатого воздуха, и ты летишь над серыми и белыми облаками. Все двоится, троится, учетверяется, все распадается на части. Скрежет шарикового карандаша по бумаге взметает в воздух множество быстрокрылых птиц. Потрескивание зажженного табака — это шелест морского песка всякий раз, когда проходит волна. Кругом тайны. Иногда звуки накладываются друг на друга и гремят все вместе, они падают дождем, падают градом, исполосовывают молниями небо, они дуют во всю мочь, колотят землю, а потом бурю сменяет полная тишь, полное безмолвие.

Найя Найя прикрывает глаза, пусть ее унесет прочь. Может, какой-нибудь звук, который прекраснее и дольше других, возьмет ее за волосы и утащит в свой мир, откуда нет возврата. С наступлением ночи она вытягивается на кровати и слушает ровное биение своего сердца. Оно уносит ее в бескрайнюю страну, где много желтой травы, из которой выпрыгивают самые разные существа: лягушки, кузнечики, дронты, двуутробки, зайцы и весело скачущие странные незнакомые звери с щетиной на теле, кошачьими головами и хвостами как у кенгуру. Стоит жара, и теплый ветер колышет траву. Тогда Найя Найя ложится в нее и прислушивается к тому шуму, с каким выскакивают эти животные. «Куда вы? Куда вы?» — спрашивает Найя Найя, но животные не отвечают. Зверек с кошачьей головой и хвостом как у кенгуру, приблизившись к Найе Найе, подпрыгивает на месте, отталкиваясь от земли лапами и хвостом с необычным двойным звуком «тук-тук!», слушая который забываешь обо всем на свете. Найя Найя опять закрывает глаза и засыпает, меж тем как все эти зверьки, прыгая, скача и подскакивая, улепетывают по траве все дальше и дальше.

Все так и бывает, когда путешествуешь по стране звуков. Но ведь есть еще и страна запахов, и страна, где ты путешествуешь, прикасаясь пальцами к предметам, и целые области, скрытые в кислых лимонах, засахаренных корешках и горькой кожуре.

[231]

«Меня зовут Далеким Горизонтом. Я всегда расстилаюсь по земле, и люди обращают ко мне свой взор. Тонкая линия, которая разделяет море и небо, — это и есть я. Я никогда не сдвигаюсь с места. Днем, ночью, я всегда неподвижен. Иногда облака и туман заволакивают меня, и, укрытый от чужих взоров, я могу подремать. Но когда небо голубое, а поверхность моря гладкая, я похож на лезвие клинка, негнущееся, недоступное. Некоторые люди пытаются до меня добраться. Они садятся на свои корабли, поднимают паруса и отдают себя во власть ветра. Они вольны плыть месяцами, все равно, засыпая каждый вечер без сил, они просыпаются и видят, что я на том же самом месте. Они зовут, окликают меня: «Горизонт! Далекий Горизонт!» Однако я остаюсь, где был, между небом и морем, тонкий, как лезвие клинка, единственный барьер, который нельзя взять.

Из-за того, что я так далеко, люди рассказывают обо мне всякие небылицы. Они говорят, что я похож на паука или что я — опущенное веко, сквозь которое проникает зеленый луч взгляда. Одни рассказывают, будто я — шрам от давней раны, когда море отделилось от неба, другие — что я в середине небольшой дверцы, пройдя через которую попадаешь в другой мир, не в пример более прекрасный и безмятежный. Некоторые, любители прихвастнуть, уверяют даже, что добрались до меня. Однажды рано утром они, мол, отправились прямо ко мне на самолете. Когда они приблизились, небо низко опустилось, соединяясь с морем наподобие потолка. Кружилось множество морских птиц, и раздавались раскаты грома.

Я и правда очень далеко. Я всегда соблюдаю дистанцию, уединившись в своем тесном жилище. Я ни с кем не разго- [232] вариваю, никогда не выдаю ничьих секретов. Кто пропал, тот пропал, я ничего не могу для них сделать.

Я люблю чужие взгляды. Люди смотрят на меня часами, думая, как бы перебраться на другую сторону, отыскивая выход. Я, словно подпорная арка над морем, несу на себе тяжесть неба. Небо отнюдь не легкое. Оно давит, как плита, а море надувается, словно газ. Мне приходится их сдерживать. Если я дрогну, хотя бы на секунду, все обрушится. Вода хлынет к небесам, воздух опустится в морские глубины, и большие пузыри взорвут, раздерут морское чрево. Удерживать все вещи на своих местах — моя работа. Благодаря мне море плоское, а небо вверху; благодаря мне каждое утро может вставать солнце, а с появлением звезд — опускаться ночь. Но я лежу, придавленный этой тяжестью, и никогда не поднимаюсь. Иногда я слегка вздрагиваю, и когда жарко, меня пробирает дрожь. Однако я последнее препятствие, удерживающее все на своих местах.

Я далеко, так далеко, что никому до меня не добраться. Люди смотрят на меня затуманенным взором, сгорая от желания меня достичь. Им хотелось бы наяву приблизиться ко мне, покинуть свои порты приписки, дамбы, взлетные полосы и прийти ко мне, спрятаться в мою складку. Я так далеко, словно меня нарекли «Тысячелетием». Далекий Горизонт держится на расстоянии, он не ручной и не хочет, чтобы его трогали. Я — самое недоступное место в мире, недосягаемый остров. От жадных взоров меня отделяет полное до краев иссиня-черное море, катящее свои валы, и многие мили ветра, воздуха, пространства. Я не свободен. Мне приходится все время оставаться на одном месте, поддерживать небесный свод и противостоять напору моря. Иногда через меня держат путь неторопливые, большие белые пароходы; белые корабли — это неуловимый мираж. Их, пересекающих меня, никогда уже не увидеть, хотя через десять лет они могут возвратиться, но их тогда нельзя будет узнать, так они изменятся.

Я — преграда для взора. Я останавливаю взгляд и отталкиваю его назад. Я — предел для мысли. Доходя до меня, людская речь преобразуется в волокна тумана. Дороги стремятся в бесконечность. Их обочины медленно сближаются, я же обитаю в точке, где параллели сходятся.

Корабли покидают порты, плывут, пересекая моря, навстречу приключениям. Но без толку они бороздят воды, они [233] удаляются все больше, все больше уменьшаются в размерах, и в конце концов их словно поглощает пропасть.

Там, где я, нет ничего, ничего.

Однако людские взоры по-прежнему жадно влечет ко мне. Людям хотелось бы змейками проскользнуть по морским волнам прямо к моему окну и, став тонкими, как нить, просочиться между давящим небом и напирающим морем. Они знают, что там, где я, — покой, полный покой, полная тишина, потому что это очень далеко, в бесконечности. Там движение прекращается, все направления смешиваются в одно, все краски превращаются в белую, а свет сводится к одному-единственному лазерному лучу. Убегать больше не нужно. Каждый становится самим собой, плотным, густым, и ничто не уходит из него вовне. Он ни о чем больше не думает, ничего не хочет. Это край света, дальний рубеж вне пространства, и человек глядит с той стороны на очертания земли и облаков и не испытывает страха.

Люди садятся на песок и смотрят на меня. Им очень хотелось бы оказаться там, где земля соприкасается с морем, где они так тесно прижимаются друг к другу, что между ними нет пустот. Рядом со мной исчезает желание уйти, исчезает навсегда. Человек с открытыми глазами лежит на очень теплой, на вечной постели.

Цифры входят друг в друга, по двое, по четверо, по сто, по десять тысяч. Нет больше между числами этих проклятых промежутков, а между словами космической пустоты. Как будто произносят фразу, где все слова состыкованы друг с другом, фразу без начала и конца; непонятная с первого раза, она словно стоит на месте.

Но я, Далекий Горизонт, никого не хочу видеть в своем жилище. Я окружаю собой морскую поверхность, оттесняя к центру горы, острова, корабли и людей. Никто не придет ко мне, я останусь в одиночестве, и гордыня тут ни при чем. Просто таково положение дел и такова моя юля на земле. Мужчины на морской отмели, женщины в шезлонгах, все они смотрят на меня, и им суждено желать меня всю свою жизнь. Они уносятся мыслями следом за солнцем. Они погружаются в ночь, потом в день, преодолевая одну за другой преграды огня, воды, воздуха. Устанавливают мачты радиостанций, наблюдательные пункты. Словно птицы, они [134] проникают за завесу тумана. Забывают обо мне, потом вспоминают. Иногда они пленниками вьются между бумажными стенами, в бетонных клетках. Лишь на пороге смерти к ним вдруг приходит понимание. В последний раз они призывают мое имя и приходят туда, где море соединяется с небом. Они попадают в узкую щель и исчезают, становясь в эту минуту слепоглухонемыми. Их жизнь выходит наконец за пределы круга, и им по-настоящему открываются дали. У них нет больше имени, нет больше тела. Я принимаю лишь тех, кто перестал быть кем бы то ни было. Зовите меня Далеким Горизонтом».

[235]

Мы вступили на дорогу, но не знаем, куда она приведет. Это очень широкий, совершенно прямой большак. Он блестит на солнце всеми частицами слюды, вдавленными в черный гудрон. По дороге, словно ветер, проносятся машины. Мы идем друг за дружкой по обочинам, не сводя глаз с широкой, покрытой желтыми штрихами асфальтовой полосы. Мы не знаем, куда идем. Наверно, мы убегаем от знания, от разговоров на запруженных народом улицах. Здесь столько не говорят. Порой мы идем не торопясь, останавливаясь у пыльных склонов, смотрим на машины, которые проносятся на полной скорости и, встречаясь, ловко избегают столкновения. Пожирая пространство, ревут моторы. Машины исчезают вдали. Именно туда мы и направляемся, туда, где пропадают машины.

Путь наш идет мимо жилых массивов, мимо болот, необработанной земли, неважно где. Важно следовать прямой дорогой. Она всегда перед глазами, мерцает на солнце, местами тускло, местами ярко. Смотришь на нее, и она все время тут, как море, то жгучая, то холодная. На обочинах масса ненужных вещей — банки из-под пива, бумажки, окурки, апельсиновая кожура. Пусть себе валяются. Найя Найя знает, куда ведет дорога, но не говорит. Может, где-нибудь есть край, край для нас, где мы остановимся и уже не захотим уходить оттуда.

Дорога бесконечна, и моторы работают на полную мощность. Все мчится, скользит по асфальту, исчезает. Это постоянная гонка под пустыми небесами, которую ничто не остановит. Надо двигаться, постоянно двигаться. И мы идем, идем танцующей походкой, выбрасывая вперед руки, глубоко дышим, поддаем ногами камешки. Холод моря, холод небес [236] не страшны дороге, она с ревом бросается прямо вперед, и вместе с машинами спешим по ней и мы.

Вдали, у горизонта, блестят таинственные здания. Пирамиды, купола, белые квадратные башни дворцов, дрожащие в воздухе. Мы смотрим на них, словно это сон, и направляемся к ним. Мы идем туда уже долго, останавливаемся только поспать. Мы свертываемся ночью калачиком у подножия деревьев или в песчаных ямах и закрываем глаза руками, чтобы ничего не видеть. Однако, пока мы спим, дорога продолжает двигаться вдаль, через равнины, высылая вперед несущиеся на большой скорости автомобили с горящими глазами.

Найя Найя идет далеко впереди, как будто знает, куда нам надо. Под ногами ее стелется дорога, ведущая на край света. Словно это река, которая, дрожа, спускается к морю, насыщенная знанием и будущим. Энергия поднимается по ногам вверх, распространяется по всему телу, и мы идем очень быстро, иногда бежим, иногда приплясываем. Солнечный свет становится ярче и вибрирует в такт нашим шагам. Докуда мы пойдем? Может, до зданий, дрожащих на горизонте, до белых кубов, полусфер и тетраэдров из той страны, где исчезают машины.

По большим арочным мостам мы переходим через реки, глядим на синие лужи, где обитают пиявки. Речная вода течет вниз, увлекая с собой липкую гальку.

Потом мы заходим в закусочную и усаживаемся на деревянные стулья. Идти еще далеко, ведь солнце продолжает подниматься в небе. В закусочной мы называем себя Лимонной водой, Мятным лимонадом с сиропом, Пивом, Пепси- колой, Перье, Кофе на пару. Найя Найя ничего не пьет, лишь посасывает лимонную дольку. По ту сторону дороги отлогий берег и стволы деревьев, опрокинутые бурей. Над морем с криками, похожими на скрип, летают чайки. Мы курим и глядим, как ветер уносит дым от сигарет. На море три рыболовецких судна. Вокруг закусочной гнутся и тоже поскрипывают камыши. Патефон играет «Несговорчивую маму» Боба Дилана. Сочится ручеек грязной воды, над столами жужжат мухи. В закусочной сперва жарко, потом холодно, потом снова жарко.

В городе синие молнии перепрыгивают с крыши на крышу, зажигают огни святого Эльма на телевизионных антеннах. Дорога никому не принадлежит, это всего лишь переправа. Хотелось бы уже очутиться на другой стороне, в сво- [237] бодном краю. Может, придется идти вот так, по прямой дороге, всю жизнь, пересечь множество стран и прийти, наконец, в страну старости, где все такие медлительные, глухие и сонные.

Выкурив сигареты, мы встаем и уходим. Дорога проходит мимо усадеб, окруженных колючей проволокой. Двери и окна домов заколочены. Вдали, совсем далеко, сверкает чудесный город с белыми кубами и трапециями зданий, дрожащими у самого неба. Мы смотрим во все глаза, ведь именно туда лежит наш путь.

Иногда рядом с Найей Найей тормозит машина, и водитель предлагает ее подвезти. Однако она качает головой и продолжает идти. Через несколько минут машины достигают конца дороги и исчезают. Но до белого города можно добраться только пешком.

На пути нам встречаются заброшенные гаражи, пустые ангары, безлюдные гавани. Покачиваясь на волнах, плывут вдоль берега рыболовецкие суда.

Солнце медленно поднимается в небе, перемещаясь вместе с нами к западу. В зеленых чащах прячутся дома. В садах полно гравия, а к пустым дворцам на вершинах холмов восходят лестницы. Проселочные дороги зазывают на пустыри. На нашем пути встает множество запахов. Земле очень хотелось бы, чтобы мы забыли о цели своего путешествия. Она зовет нас присесть, но мы не останавливаемся и продолжаем при свете дня свой путь по твердому покрытию дороги. Каждая проезжающая машина подталкивает нас в спину. Среди полей, между рядами столбов несется поезд, который, громыхая, соединяет две невидимые точки. Или вдруг высоко над нами пролетает реактивный самолет, от которого виднеется лишь след в небе.

Мы проходим мимо множества великолепных тайников: полузакопанных цементных труб, трансформаторных будок, цистерн, стен из положенного без раствора бутового камня. Теперь, однако, нам ни к чему тайники. Мы хотим идти до конца дороги по направлению к солнцу, хотим добраться до светящегося града. Найя Найя идет впереди. Пойди она через море на ту сторону, мы бы последовали за ней.

Теперь нам недалеко.

Белые конусы и параллелепипеды поднимаются к небу. Мы видим плоские крыши, сады с лавровыми деревьями, клены, кедры, казуарины. Прозрачный город, искрясь, отра- [238] жается в небе и море. На стенах высотой с прибрежные скалы отсвечивают стекла.

Дорога ведет прямо в город. Машин больше нет, лишь ползут на свет черные насекомые с сожженными крылышками и усиками. Городские стены легки и напоминают облака.

Солнце в зените, мы входим в город, и нашей усталости как не бывало. Поглядывая на светящиеся стены, мы идем по белым-белым улицам. Мы словно внутри ледника или в соляной шахте.

Мы проходим по висячим садам. Деревья стоят либо ярко-зеленые, либо огненно-рыжие, и в их листве кишат бабочки и колибри. Солнце немилосердно жжет, и на белой земле выделяются черные тени деревьев. Мы идем друг за другом, не осмеливаясь открыть рот. Здесь уже не слышен шум моторов, тут только журчат фонтаны, да жужжат гуицицилины, да кричат в небе иилотли. Ничего не говоря, Найя Найя показывает нам огромные кедры, карликовые деревья, сойятли с красными пальмами.

Белый город раскрывается перед нами, демонстрируя свои прямые улицы, реки, квадратные дома с садами на крышах. Нам встречаются странные люди, которые говорят на непонятном языке, но это неважно — их речь подобна птичьему пению. Найя Найя увлекает нас в свои видения, и мы следуем за ней через город. Брызгаясь, носятся по улицам смуглые ребятишки, которые рассыпаются затем по лестницам. Это Эцалкауалистли, и юноши пробегают по улицам, раздавая кукурузу, а потом прыгают в воду и со смехом плескаются там. Мы проходим мимо темных домов, где горят палочки благовоний. На улочках раздается музыка: низкие звуки барабанов, высокие — флейт. Полуголые люди, разукрашенные красной и зеленой краской, с изумрудом в левой ноздре, исполняют танец в честь Тлахукимако. Продолжая свой путь, мы проходим мимо вооруженного отряда, Охпанистли. Женщины в белой одежде толкут на плоских камнях кукурузные зерна, потом, когда наступает Па- косинтли, они переносят муку на кусках кожи в дом Тес- катлипоки. Боги во мраке мнут муку, и потом в печах выпекается освященный хлеб. Другие женщины на площади, окруженной высокими белыми домами, предлагают цветы Томакасгле, ведь это день Тососцинтли. Сквозь толпу проходят девушки, раздающие тамали и черную фасоль. Словно змеи ползут по земле. На площади Найя Найя останавлива- [239] ется и пускается в пляс. Мы танцуем вместе с ней. Танцует огромная толпа людей в белых одеждах; слышно, как постукивают друг о друга украшения. Мы танцуем двадцать дней без передышки, это танец в честь Тескатлипоки, это Тла- каксипеуалистли. У вооруженных людей глаза как обсидианы, их сабли, острые как бритвы, сверкают на солнечном свету. Время от времени все вскрикивают

«йюйауэ!»

Женщины с прической наподобие тюрбана раздают мед и кукурузные лепешки.

На террасе лицом к толпе танцует девушка, которую потом убьют. Это Текуилуицинтли.

В центре белой площади поставлен столб с жертвами для Якатектли. На кострах жарятся игуаны и броненосцы, это день Уэитосостли. Все танцуют без остановки, а когда наступает Тохкатль, женщины делают из зерен гуаутли фигурку Тескатлипоки, которую потом съедают мужчины. Пришли дни красить себя в разные цвета — Текпатль, Куиаутль, Хокитль, Сипактли, Эекатль, Кали, Куэцпаллин, Коатль, Микуискли, Масатль, Токтли, Атль, Ицкуинтли, Изуматль, Малинали, Акатль, Уселутль, Куаутли, Коскакуалутли, Улин. Слова звучат в нас, вибрируют, порождают вспышки света. Названия, свет, крики опьяняют нас. Теперь наступают кровавые дни, Панкуэсалистли, когда вырывают и пожирают сердца, Тлакаксипеуалистли, когда танцуют в одеяниях из человеческой кожи, когда мужчина и женщина, удостоенные знаками отличия Тлалока, пляшут до полуночи, а потом их настигает смерть, Хокотлуэци, Искалли, на площадь, где стоят шесть огромных деревьев, медленно спускаются по лестницам жрецы с масками на лицах, меж тем как испуганная толпа пятится с криками: «Уу! Ху! Идут наши боги!», град стрел пронзает привязанных к столбам пленников, и все танцуют, пока другие жрецы с длинными грязными космами волос, тела которых окрашены в черный цвет, убивают детей. Распространяется едкий запах крови, тела жертв покрываются пылью. Нам так страшно, что мы не в состоянии даже двинуться с места.

Потом, уже позже, наступает Тлахокимако, и женщины пляшут, разбрасывая цветы, Тититль, Куэколла, Камохтль. Прямо на площади люди красят свои лица, предлагают какиуитль, зеленые перья и кукурузный хлеб. Из сока кау- [240] чуковых деревьев делают улли. Танцуют Масеуалисгли, потом за домами, со смехом, — Нетолилистли.

Идет подготовка к войне цветов, мы же хотим подняться, наконец, к Тонатиу Ихко, чтобы никогда не терять из виду солнце. Но опасные места надо пройти с криком: «Токниуце, уицитле, йаотле, тле итинскилуйа? Тле тинеке куилья? Хине- кауа. Нимиц такас ин тлейн тикнакуи», надо избежать областей тлаллолиницли, встреч с водяным змеем, змеем Хикалом, Киталкоуатлем, водяным койотом, водяным зайцем, цонистаком. с той, что поднимается, подобно женщине; когда же темнеет, следует остерегаться людоеда цицими. Нужно заснуть на пять дней без Немонтеми и разбить зеркальную голову Куатескатля.

Наконец мы поднимаемся по крутой лестнице, ведущей на верхнюю часть дома, и приближаемся к солнцу. Когда мы забираемся на крышу, оно так близко и так сильно жжет, что кажется, мы вот-вот потеряем сознание. Мы чувствуем себя в солнечной сфере и ощущаем ее давление. Кругом залитая светом белая земля. Дороги ведут прямо к четырем точкам пространства, неся на себе насекомых с черным панцирем. Мы теперь так одиноки, будто перестали существовать. Солнечное тепло проникает в живот, распространяется по всему телу, и мы засыпаем на крыше дома; Найя Найя меж тем наблюдает за падением светил. Пока мы спим, она говорит, но мы ее слов не слышим. Она говорит.

[241]

«Послушайте, я очень большая, я огромная. Вы не в состоянии сейчас меня увидеть, потому что вы находитесь не вне, а внутри моего тела. Я — ваше обиталище. Давно уже вы недоумевали, что такое луна, звезды, солнце, земля, деревья, море и облака. Вы спрашивали, откуда вы пришли, и не знали, куда вы попали. Вы словно в очень большой кладовой, вы во мне. Когда вам тепло, это тепло мое; если лето знойное, значит, у меня жар; если зима морозная, значит, мне холодно. Я неподвижно стою в пустоте, мои глаза блестят, а на губах играет улыбка. Когда я дышу ртом, вы чувствуете мое дыхание и называете его ветром. Я открываю глаза, и наступает день, я их закрываю, и опускается ночь. Вы внутри меня, вы — моя пища. Те, кого я кладу в рот, рождаются в этот мир и суетятся внутри меня. Родившиеся попадают в полосу света, но те, кто попадает во мрак, долго не протянут, они не достаточно отмечены дыханием жизни. Вы — моя любимая еда. Однако я могу есть менее питательные и зачастую более мелкие продукты: котов, собак, лошадей, крыс, птиц. У меня на лбу знак вечности,

потому что я не могу ни родиться, ни умереть. Вся вселенная, планеты и звезды размещаются во мне. Сатурн и Юпитер — мои легкие, Нептун — мой желудок, Уран — [242] печень, Венера — поджелудочная железа, повсюду сверкают мои железы, которые вы называете звездами, а белый круг, что блестит по ночам во тьме, — мой мочевой пузырь. Свет проникает в мир по моей трахее, а мои кишки мерцают на небе — вы называете их Млечным Путем. Посреди неба трепещет и посылает вам свои лучи шар, вы всегда глядите на него восхищенным взором, вы называете его солнцем, на самом же деле вы видите мое сердце.

Я такая большая, что вам не различить моих границ. Моя голова высоко в облаках, а ступни уходят в самые глубины. Когда я вздрагиваю, рушатся здания и по земле пробегают трещины.

Когда я плачу, падают капли дождя, а когда смеюсь, вы видите молнию, которая выходит из моих глаз, и слышите раскаты грома. Вы можете идти много дней, все равно вам не выйти за пределы моего тела. Мои щеки — пространство, мои волосы — облака. У меня на коже множество больших деревьев, но это всего лишь волоски, пушок.

Я дышу очень медленно, за два-три месяца делаю один вдох. Вы чувствуете, как мои легкие наполняются воздухом, который колышет морскую гладь. Иногда вы садитесь на берегах синих рек, а ведь это кровь, текущая по моим артериям. Вы долго живете в моем чреве, а потом умираете, и я извергаю вас вон. Земля — моя плоть, вулканы — кровь, а жидкости в моем теле образуют реки и океаны. Везде вибрирует, распространяя силу, моя жизнь. Вы обращаете взор к небу, и через мое открытое горло нисходит свет. Он окрашивает все в красный цвет и согревает ваши тела. Вы все связаны со мной, как будто через пуповину, и я всех вас питаю. Перед вами необъятные равнины реснитчатых клеток, горы мышц, расщелины, куда уходят нервные разветвления. Под красной землей, пропитанной жизнью и кровью, — белые камни, мраморные колонны, кварцевые рудные жилы. Это мои кости, которых вы не видите. Вам порой кажется, что вы совершили кругосветное путешествие, но вы всего лишь объехали вокруг одного моего пальца. Вы месяцами плывете по одной-единственной капельке пота и хотите измерить глубину пор на моей коже. Вы без устали поднимаетесь по большой, как Амазонка, реке, а это всего лишь маленькая вена, которая идет вдоль виска, теряясь в лесу моих волос. Мое сердце плывет далеко во тьме, и всякий раз, когда оно сокращается, проходит год. Вы, паразитирующие на мне, так малы, что я не в силах вас [243] пересчитать. Миллионы вас обитают в моем животе, вы перемещаетесь с места на место, поселяетесь на островах из моих кровяных шариков. Иногда вы пересекаете пустынные участки на моей коже, месяцами переходя от одной морщины к другой. Но вы никогда не потеряетесь, потому что вы всегда внутри меня, вы — моя пища, мои паразиты, мои вибрионы. Вы образуете кисты в стенках моих тканей, множите свои города и дороги, передвигаетесь по моим нервным волокнам. Иногда вас скапливается во мне так много, что меня пробирает озноб, и странные хвори терзают тогда мои члены. Иногда вы собираетесь друг против друга и затеваете междоусобицы, от мини-взрывов я испытываю уколы, сродни булавочным, и моя кожа покрывается прыщами. Когда среди вас возобладает ненависть, меня мучают боли в животе и желудке, тогда я тысячами извергаю вас из своего рта, отправляя в небытие.

В моем теле вы скользите по каналам, плывете по кровяным рекам. Вы все время под моей кожей, в моем теле, вы дышите воздухом, которым дышу я. Когда я засыпаю, вокруг вас воцаряется ночь и мое сердце становится невидимым. На моей коже холодает, травы и волоски на теле потихоньку начинают топорщиться. Вы спите в тени моего колена или в моей поясничной впадине. Вы никогда не бываете одни, вас никогда не бросят на произвол судьбы. Мое лицо далеко от вас, и вам его не увидеть. Мои глаза — огромные, затерянные в пустоте озера, а уши — спиралевидные туманности. Я никогда не говорю в полный голос, мои напевы, мой шепот доносятся до ваших ушей, и вы слышите музыку сфер. Я шепчу непонятные вам слова, которые длятся века. Мои сны приводят к затмениям, падениям комет, полярным сияниям.

В обсерваториях вы через стекла телескопов вглядываетесь в мои органы, в то, что вы называете планетами, звездами, галактиками, жадно рассматриваете черное пространство, заполняющее мое тело, и думаете, что вам его не пересечь. А ведь все это мое, моя плоть, моя кожа. Я стою на большой отмели перед морем, где изредка видны другие, такие же, как я, люди, великаны и великанши. Они тоже смотрят на море, солнце, небо и горы, вздымающиеся за их спинами. Может, все мы во рту у другого великана, еще больше нас, сидим на белых скалах его зубов и глядим на его синий язык, который шевелится и двигается на свету туда-сюда».

[244]

Свет слабеет, словно меркнет свеча. Все кругом колеблется и дрожит. Бледнеет и мрачнеет небо. Всем овладевает какое-то беспокойство, содрогаются деревья, море, стены, даже земля. Найю Найю тоже охватывает дрожь. В этот час, когда мир становится сиреневым, самое время подыскать себе пристанище. Солнце вот-вот исчезнет за горами. Свет почти погас, дело идет к ночи.

Надо скорее найти себе пристанище. Блеклая тень надвигается на землю со скоростью прилива, затопляя собой все предметы один за другим. Надо подыскать себе жилище и заснуть в нем с открытыми глазами. Найя Найя торопливо идет через поля и пустоши. Такое впечатление, что ее кто-то ведет. Найя Найя смотрит на небо, по которому, мерцая огнями, тяжело летит большой самолет. Никто не заговаривает с Найей Найей, и все же она словно следует зову, будто кто-то кричит у самого ее уха, но кричит без слов; этот крик указывает ей путь и направляет ее взгляд. Она словно слышит короткие приказания:

«Направо!»

«Налево!»

«Вверх!»

«Вперед!»

«Налево!»

Не понимая, откуда эти крики, Найя Найя все же повинуется. По руслу из гальки она поднимается вверх по течению реки. Впереди два-три круглых сиреневых холма, зов идет оттуда.

«Скорее!»

«Вперед! »

«Скорее! Скорее!»

[245]

Найя Найя идет по холодной речной воде. Вода уже приобрела сероватый оттенок и вот-вот обратится в пар или туман. Поток протекает меж черных щербатых глыбищ. Дует теплый ветер. От скалистых стен в воздух поднимаются крики. Найя Найя останавливается и прислушивается, ей хотелось бы ответить, но она не знает как. Она подходит и кладет руки на скалистую поверхность, ее ногти скребут камень. Найя Найя взбирается на холм, она знает, что там найдет себе пристанище. Слышатся пронзительные крики, они достигают сознания словно маленькие металлические стрелы.

«Сюда! Сюда!»

«Туда!»

«Скорее!»

Хватаясь за растущие на камнях колючие кусты, Найя Найя карабкается наверх. Внизу на гальке громыхает поток. Но Найя Найя не боится. Теперь она уже не очень далеко от входа. Она уже так давно не слышала этот зов. Слышала всякий раз, когда опускался вечер. Но она не очень понимала, что это значило. Сегодня вечером Найя Найя обретет отличное пристанище, лучше, чем комнаты в домах, ямы в песке или блокгаузы на морском берегу.

Это пещера на склоне холма, широкая, темная, глубокая, Найя Найя в нерешительности. Но тут раздаются пронзительные крики, да так близко, что раскалывается голова. Звон, свист, жужжание — все эти звуки разом льются из пещеры, потом они затихают, но тут же возобновляются снова, по одному или сразу десятками. Крики, острые, как иглы, разносятся так быстро, что их едва успеваешь разобрать.

« Скорей!» « Скооооорей!» « Сюда!»

Найя Найя входит и слушает крики уже из пещеры. Впечатление немного жуткое. Дневной свет еще освещает внутреннюю часть холма, и вдруг Найя Найя их видит. Здесь столько существ! Столько их висит, держась лапками за потолок, что каменные стены как бы покрыты черно-красными гроздьями. Их тысячи. Они шевелятся, ходят по потолку, словно мухи, и кричат без умолку. Они зовут Найю Найю, выкрикивая ее имя на своем скрипучем, свистящем языке:

«Тликс-тликс! Тликс-тликс!»

Иногда они отрываются от стен, кружат по пещере, но потом снова возвращаются на свои места. Найя Найя садится на землю, на слой помета, и смотрит, как они мель- [246] тешат по пещере. Они так беспокоятся, потому что к ним уже проникает тень. Они кричат все громче, их голоса так пронзительны, что начинаешь сомневаться, действительно ли ты их слышишь. Они машут крыльями во влажном воздухе, и шум стоит, как от мотора. От холодного ветерка Найя Найя вздрагивает.

Крики отражаются от стен пещеры, протягивают невидимые нити, раскидывают по гроту острые лезвия, которые режут, полосуют, сдирают кожу. Эти существа без конца взывают и сами же отвечают на свой зов; они не говорят, не рассказывают историй, они только кричат по мере того, как на них надвигается тень. Найя Найя чувствует, как у нее самой шевелятся уши, она тоже хватается за стенки пещеры, вонзает в камень свои длинные ногти. Крики просачиваются ей внутрь и мечутся в поисках выхода. Найя Найя приоткрывает рот, и у нее сжимается горло. Ее расширенный взор обшаривает темноту, пытаясь различить живые существа. Криками, все более частыми, похожими на скрежет, щелканье, они зовут ее к себе.

Но теперь Найя Найя понимает, что они зовут ночь. Присев в углу на корточки, Найя Найя вперяется во мрак. Надо выбираться отсюда, крики множатся, носятся по пещере, кружатся около входа. Ночь мало-помалу сгущается, как будто с востока льются чернила. Через узкий вход в пещеру попадает холодный воздух, от которого пробирает дрожь.

Вдруг они все разом, без предупреждения, взлетают. Поднимается шум, как от ударов по мячу, гудение, как от вертолета. Их стремительные тельца сталкиваются, задевают друг друга, кружатся вихрем около выхода. Пронзительно крича, они гроздьями выскакивают прямо в ночной мрак. Они пролетают около самого лица Найи Найи, и она чувствует кожей дуновение ветра, слышит шум, как от винта самолета. Тогда она тоже принимается вскрикивать, клекотать, стучать языком.

Теперь совсем темно. Ни стен пещеры, ни летающих существ уже не видно. Найя Найя кричит:

— Варран!

И в ответ ей звучат вокруг голоса:

— Тликс-тликс! Тликс-тликс!

Найя Найя становится легкой. Ее уши все время шевелятся, ловят звуки. Она расставляет руки, растопыривает пальцы, раздвигая упругую пленку, которая вытягивает с бо- [247] ков кожу. Ее расширенный взор вперяется в темноту, нос сплющивается, морщится, как лист. Из входа в пещеру, словно дым, вырываются черные тучи. Вся долина наполняется пронзительными криками, которые вычерчивают в воздухе свои X, Z. Звуки отражаются от выемок в скалах, возвращаются назад, и уши впитывают их в себя. Найя Найя вытягивает свой третий, очень длинный палец. Ветер дует в пленку из кожи, и ее тело отрывается от земли. Оно внезапно поднимается вверх, и приходится кружиться по пещере, поворачивать, натыкаться на тысячи других летающих тел. Приходится без передышки двигаться, раскрыв рот и издавая резкие звуки, которые вылетают через ноздри. Стая увлекает ее и выталкивает из пещеры. Скачок, и она уже в вольном небе, высоко над землей. Она летит так быстро, как только может, и зовет других: «Вьюит! Иви! Ксикс-ксикс!» Ее руки делают десять махов в секунду, а глотка за то же время испускает сорок-пятьдесят криков. Найя Найя слышит оглушительный шум, который прокатывается по земле. Она поджидает, когда звуки возвратятся назад. Звучит все. Ничего не видно, ничего не чувствуешь, но земля отражает крики. Счастливая, хмельная Найя Найя пляшет на месте в холодном сумраке, подпрыгивает, отступает назад, ныряет вниз до высоты нескольких метров над черной землей, но, услышав, как очень громко произносят ее имя, «Тликс-тликс! Тликс-тликс!», услышав «Сюда! Сюда! Сюда!» в таком узком диапазоне волн, что звуки колют крылья, живот и кожу лица, Найя Найя, взмывая вверх, поднимается в небесные глубины. Мушки, комары, бабочки разлетаются во все стороны, спасаясь от кричащих стрел. Длинное и тонкое копье приближается к ним со скоростью 345 метров в секунду, а за каждым копьем — раскрытая пасть с острыми зубами. Найя Найя набрасывается на рой мошек и проглатывает их всех одни за другими. Она кричит вместе со всеми, не зная, что означают ее крики, — просто ультразвуки сами постоянно рвутся из ее глотки и уносятся в пространство. Крики летают вокруг, словно тучи игл, и теснят друг друга. Все черно, скрыто от глаз, они и не видят ничего сквозь пелену тумана. Иксикс! Это скалистый пик в виде башни. Юииик-июююк! Это очень высокое дерево, на верхушке которого раскачиваются на ветру кикск-кикск-кикск. Каюиит-трик! Триюк! Крик устремляется вперед, но наталкивается на другой крик и возвращается покореженным: значит, кто-то летит навстречу со скоростью 6 метров в секунду. Найя Найя опрокидывается на- [248] бок, издает приветственный крик: «Варран!» — и мчится по небу, зовя: «Тликс-тликс!», но кругом только сумрак и пустота. Она изо всех сил несется по воздуху, ее лапы поднимаются за спиной и опускаются впереди, надувая мембраны, как парашют. Воздух пронизывают тысячи криков. Они отражаются от земли с таким звуком, словно хрустит сразу множество ногтей. Насекомые носятся по земле, спотыкаясь, карабкаются по склонам оврагов. Найя Найя забирается высоко в небо и обрушивает свои крики на отроги скал, в воду, на деревья. Весь мир сверкает. Он все время зажигается и гаснет, словно сноп искр. Он отвечает, он что-то кричит, и его голос — то слабый и далекий, то близкий и острый, как наваха.

Все захмелели, захмелели от свободы, В ночи крики отскакивают, двоятся, они быстро перемещаются от дерева к дереву, огибают камни, и крошечных насекомых проглатывают раскрытые пасти. Найя Найя летит вдоль реки, без определенной цели, просто так переносится с одного берега на другой. Время от времени она останавливается перед кустом, машет, застыв в воздухе, крыльями и издает ультразвуки. Ночные бабочки срываются с листьев и пытаются спастись. Найя Найя описывает над бабочками все меньшие и меньшие круги и проглатывает их. Надо беспрерывно есть, метать в ночи свои стрелы. Никогда она не была такой быстрой, такой легкой. Она раздвигает мембрану, которая соединяет пальцы, и ту, что натянута между бедрами. Отовсюду доносятся отголоски криков. Весь мир прорезан пещерами, прорыт горловинами, глубокими ущельями, где не затихают звуки. Они всюду, они приобретают твердую форму, образуют препятствия, шарят по воздуху и ищут, ищут. Получается странная и резкая музыка, от которой зажигаются блуждающие огоньки. Найя Найя ныряет вниз, поднимается, пляшет черным нечетким пятном в сумрачном небе. Мы пролетаем под лунным кругом мимо скопления безмолвных домов, и взгляд выхватывает тусклые звезды, которые поблескивают внутри комнат. Люди и собаки боятся. В ночном просторе слышатся победные крики, они как бы оставляют крошечные шрамы, которые тут же затягиваются.

Раздаются крики:

«Мио! Мио!»

«Инка!»

«Кискит!»

«Лльуит! Лльуит!»

[249]

«Пюк!»

Это мы не разговариваем. Мы кричим, потому что хотим увидеть, как появляются приморская сосна, стена, покрытый травой склон. Ночи мы не боимся, ведь она сама все время кричит, дрожит и трепещет, когда кто-нибудь проходит, она отвечает, кричит и слушает в свой черед. Мир вокруг не холодный и не мертвый. Он такой же, как мы, большое коричневое животное, которое вертит своей пастью во все стороны и шевелит ушами. Наши пути пересекаются, мы бросаемся друг на друга, но в последнюю секунду отскакиваем назад, залпами выплескивая ультразвуки. Мы проносимся на полной скорости параллельно земле. Вдруг Найя Найя вскрикивает «Иуип!», и в ответ слышится тихий протяжный крик. Она приближается медленнее, следуя за пронзительным звуком, который перелетает от одного телеграфного столба к другому. Перед ней шуршит и тут же исчезает ночная бабочка. Найя Найя исступленно машет лапами, издавая сотню криков в секунду. Раскрыв пасть, она летит прямо перед собой. Шуршание бабочки уходит зигзагом, но тут раздаются резкие крики — теперь впереди стена, и бабочка, попавшая в самый водоворот криков, влетает через безмолвное окно. Найя Найя бросается в дом, где ослепительно горит электрическая лампочка. Крики отражаются от стен. Найя Найя вихрем кружит по комнате, хватает бабочку и в поисках выхода выкрикивает: «Тликс-тликс-тликс». Наконец она выскакивает в ночь, подальше от слепящей, подобно солнцу, лампы.

Найя Найя уже далеко, она в полном одиночестве летает над деревьями и снова кричит: «Варран! Варран!», прислушиваясь к пронзительной ночной перекличке. Между деревьями пролетает стая крылатых муравьев. Нужно со свистом нырнуть вниз, между тем как каждый муравей искрой сверкает в мозгу. Найя Найя пересекает им дорогу и, собрав муравьев левой лапкой с упруго натянутой мембраной, поедает их.

Мы все время хмелеем, хмелеем от криков и полета. Стремительные крики, протяжные и острые, поднимаются к небу, опускаются, снова поднимаются. Звуки то низкие, как жужжание ос, то такие высокие, что они перестают быть звуками, превращаясь в проволоку, по которой мы скользим. Воздух обтекает шкурку стального цвета, раздувает кожу крыльев. Когтистые пальцы раздвигаются и сжимаются. Иногда мы залетаем так далеко, что приходится [250] ориентироваться по луне и звездам. Иногда мы блуждаем в пустоте и кричим, кричим без остановки, ничего не слыша в ответ. Но мы свободны наконец, мы свободны! Ничто больше не притягивает нас к земле, ничто не удерживает. Мы больше не боимся ночи и по нескольку раз пролетаем по черному небу. У нас нет слов, нет мыслей, и только эхо наших криков расцвечивает все внутри нас. Вот так каждую ночь без устали мы подстерегаем добычу, ищем, летаем по разным закоулкам и проглатываем всех бабочек и крылатых муравьев на своем пути.

Часами вместе с Найей Найей мы машем крыльями, летаем над землей, каждый сам по себе, и у каждого из нас в горле комок, а уши шевелятся. Пустоты больше нет. Жизнь вибрирует, звучит. Цвета поблекли, и, по сути дела, ничего не видно, но крики, щелканье, гуденье без конца разрывают ночное пространство, когда все спит, свернувшись калачиком, и ночь, словно разрываемая трассирующими пулями, исчезает. От сумерек до рассвета мы взываем:

«Тликс-тликс!»

«Льуип!»

«Стриик-алик!» «Глюк!»

«Плит плит плит»

«Мио!»

«Тзик!»

«Тзик!»

«Тзик!»

и земля отвечает нам, отвечают деревья, неподвижные суровые скалы, стены, ограды, окна, решетки, листва, покрытые травой равнины, реки; отвечают даже насекомые, они кричат обезумевшими голосами, пытаясь удрать. Мы — крошечные самолеты, летящие во тьме, нам ведомы все тайны ночи. Потом, когда на востоке снова занимается свет, вырисовывая на небе большое ослепительно яркое пятно, Найя Найя кричит уже по-другому, прислушивается к звукам, притекающим с разных точек небес, и стремится отыскать вход в пещеру. Мы все вместе устремляемся к темной теплой дыре, из которой идет резкий запах, сталкиваемся друг с другом, царапаемся, истошно свистим. Найя Найя подскакивает к потолку и хватается за него когтями лап, после чего, завернувшись в кожу крыльев, издает еще несколько жалобных криков и стонов. Свисающая вниз голова тяжелеет, дневной [251] свет давит на глаза. Хмельная ночь подошла к концу. Так и бывает, когда покидаешь мир людей, кошек, машин, грузно катящих по твердому покрытию дорог, когда становишься легким, стремительным и свободным и быстро исчезаешь в звучащей ночи, — ах, как вас любят и как вы счастливы, когда становитесь мышью, летучей мышью.

[252]

В середине Рая был блистающий источник, из которого текли четыре реки, орошавшие весь мир. Над источником высилось большое дерево с множеством веточек и ветвей, но вид у дерева был старый, потому что у него не было ни коры, ни листьев.

[253]

Найи Найи больше не видно, она пропала. Но мы чувствуем, что она недалеко. Может, она в деревьях или в домах или распласталась на дороге, и по ней проезжают черные машины. Может, НН стала крохотной, и нужен микроскоп, чтобы разглядеть ее среди бактерий и простейших одноклеточных организмов. А может, НН невидимкой движется в воздушных потоках, и различить можно только следы ее движения, когда она пригибает траву, шелестит листьями и сшибает с крыш черепицу. Порой поднимешь голову, посмотришь на солнце и видишь ее улыбку, сияющую, как золото. Или видишь диковинное облако, напоминающее рыбу- пилу. Видишь, как поднимаются в воздух и берут курс на Дамаск, на Мадрид огромные самолеты. Сверкают иллюминаторы — может, это Найя Найя сигналит с помощью зеркала.

И все же мы не одиноки. Куда бы мы ни шли, мы чувствуем, что НН рядом и смотрит на нас. Возникает странное ощущение из-за того, что взгляд, исходящий одновременно отовсюду, останавливается на вас и вызывает у вас дрожь, но проходит немного времени, и он уже наполняет вас нежным теплом. Ты проходишь мимо высотных зданий, и вдруг из какого-нибудь триста двенадцатого окна медленно, словно увядший листок, опускается к тебе луч взгляда. Кругом столько вещей, в которых надо побывать. Мы останавливаемся перед платаном, входим в него и в слоях теплого дерева обнаруживаем следы НН. Мы шагаем след в след по тротуару и всякий раз, наступая на то место, куда ступала она, ощущаем электрическую вибрацию, которая поднимается по ногам. Найя Найя обитает везде. Она скрыта во всем, что ты [254] видишь; всюду, во всех краях вздымаются ее сторожевые вышки.

Она молчит, не говорит больше ни слова. Теперь наш черед рассказывать истории, но не для того, чтобы убить время или прервать тишину, а чтобы перейти по ту сторону всего сущего. Мы словно грезили с открытыми глазами. Была тут история о рыбе-пиле, которая плыла через моря прямо, как торпеда, история о театре, разместившемся в спичечном коробке, о машине, которая делала золото, улавливая молнию через длинную антенну, история о птице-пересмешнике, которая всегда отвечала невпопад, например, когда ее спрашивали, который час, она говорила день недели, когда спрашивали, как ее зовут, сообщала прогноз погоды, и никогда нельзя было предугадать, что она еще выдаст. Среди историй есть одна о колесе, катящемся по линии горизонта, и другая — о соляном мосте через Берингов пролив. Эти истории посеяла в нас НН, и теперь нам нет нужды их придумывать, они появляются на божий свет сами. В поисках следов НН мы все время заглядываем в темные углы, канавы, водосточные желобы. Но НН и впрямь исчезла. Она в бамбуковых лесах на берегу реки, она на вершине лысой горы, она путешествует, держась за спину собаки или в гондоле дирижабля, летящего над Африкой.

Нам хотелось бы ее найти, и поэтому мы почти всюду оставляем свои послания — или на листках бумаги, которые рвем на мелкие кусочки и пускаем по ветру, или в зеленых бутылках, которые бросаем в Средиземное море, так что они, переваливаясь с боку на бок, плывут до Крита.

Уотасения, Найя Найя, Пашакамак, вернись, вернись, вернись! Мы пишем это ножом на столиках кафе, на стенках телефонных кабинок или мелом в клетке, обозначающей рай в игре в классики. Иногда мы грустим и тогда ничего не пишем. Мы просто идем, садимся на песок, смотрим на волны, прибывающие с другого конца моря, и отсылаем их обратно — море при этом словно пробирает дрожь, — к острию, к самому жалу.

Мы все время проходим через множество стен, множество имен. Иногда нам бывает весело, потому что стоит хорошая погода и по реке плывут трамвайчики. Тогда мы идем куда глаза глядят, садимся в лифты, перескакиваем через заграждения, распеваем вперемешку "Moonshine" «Битлз», "Raspa", "The hole in the wall" Хило Брауна. Как будто у [255] нас в животах патефоны, и стоит нам открыть рот, как звучит музыка.

Мы видим НН всюду. В. синем ночном небе сияет луна. С ветвей старых деревьев свисают лианы. На горизонте — горы, отлогие синие горы, похожие на спящую женщину. НН везде, и она говорит с нами, но говорит на свой лад» не словами, а жестами, она указывает на вещи, раздвигает черные тучи, выставляя на всеобщее обозрение полоски белого неба, или забрызгивает ветровые стекла машин просто так, без причины. Никто никогда не знает, что она вытворит через минуту. НН не любит леденящих пустых мыслей, и она без конца творит разные чудеса в воздухе, рисует на земле знаки, чертит на воде загадки. Где бы она ни находилась по ту сторону, она следит за нами, но сама не показывается. Может, она исчезла не навсегда. Джин Шипучка говорит, что видела, как НН покупала на старом рынке апельсины. Сур- сум Корда говорит, что видел ее портрет, приписанный Францу Пурбю Младшему. Аллигатор Барксзаявляет, что видел ее в приключенческом фильме в костюме одалиски. Однажды утром кто-то позвонил Луизе и сообщил, что к нему на подоконник села странная птица и уставилась на него. С тех пор мы почтительно здороваемся со всеми собаками и старыми бездомными котами. Когда мы едим яблоко, мы обращаем к нему нежные слова, а срывая цветок, говорим, что это только из-за его душистого запаха. Ямаха выцарапал на стеблях кактуса, рядом с чем-то вроде "Kilroy was here", имя «Найя Найя» и число 10.12.73. Мы обитаем, и мы никогда больше не будем одиноки. Все мерцает, сверкает, гудит, и это для тебя. Ты без конца проходишь через маленькие стены мира, через кофейные чашки, стволы оливковых деревьев, дюралюминиевые листы, странствуешь по лабиринтам, ведущим к потаенным красотам, красными пластмассовыми коридорами идешь между белыми полистироловыми шарами по гладким полиэфирным отмелям. Везде проходят свои дороги, и никаких пределов нет. Ты грезишь во сне, но и проснувшись, продолжаешь грезить. Ты в автобусе, на корабле, в самолете, который следует с одного материка на другой. И вот однажды после долгих поисков ты входишь в большую залу кафе, где шумно и светло, где все кругом чужое и отталкивающее, где глаза у людей за иллюминаторами очков холодны, и вдруг вздрагиваешь в смятении: на зеленом столе, стоящем в сторонке, словно остров, в железной пепельнице сама по себе дымит сигарета.

[258]

Пашакамак (Pachacamac)

[259]

На каменистую равнину падал солнечный свет. Дул порывистый ветер, поднимая тучи розовато-серой пыли. По земле тянулись большие зеленые дорожки, виднелись красные пятна, сиреневые, оранжевые, желтые, беловатые полосы. Не было ни травы, ни деревьев, ни людей, ничего. Только камни и камни, да поднималась пыль, которая чуть дальше снова ложилась на землю и набивалась в расщелины. Наверно, здесь уже тысячу лет не было дождя, если не считать песчаного, когда сыпятся градом камешки, — твердого дождя, который земля не могла в себя впитать. Небо над головой цвета драгоценного камня, синее и плотное, без туч, без пятнышка облаков. Никаких тебе паров, вода стекала по металлическому щиту и высыхала. Может, и самого моря не существовало, и здесь было потаенное дно океанов, которое теперь обжигал свет. Ночи больше не было, лишь жар и мороз поочередно жгли землю. Реки вулканической лавы, серы и битума застыли. Волны, обрушившиеся на вершины, навсегда затвердели коркой из крошечных синих шариков, которые зацепились за каменное основание. Все замерло. Не было больше воспоминаний, не мельтешили слова. Камни застыли, затихли отзвуки, стерлись знаки. Ветер, продувавший пустынное плато и беспрестанно круживший вокруг планеты, стирал углы, выпрямлял кривизну. Он все время беззвучно скользил по коридорам и не встречал преград. Здесь находилось сердце мира пустыни.

Всюду камни, камни! Острые, как лезвия, горизонтальные полоски, обточенные ветром глыбы, трещины, сталактиты. Не было ничего, кроме прижатых друг к другу воздуха и камня, которые истирали друг друга, как два мельничных жернова. Пылинки скользили к подножию скал, образуя [260] кучки, которые скоро рассеивались. Ничто в этом герметичном мире не поглощалось, не растворялось, и он, уже непроницаемый, блестел на свету, расширяясь днем и сжимаясь ночью. Прочная скала, вздымая свои вершины, отбрасывала вниз ломаные линии дорог. Камни из-за холода и зноя были хрупкие, как сооружение из стекла, готовое разбиться от попадания аэролитов. Небо, чью синеву не выдерживал глаз, затвердело, его купол стягивал пространство, и не чувствовалось ни малейшего дуновения. Увеличившееся в размерах солнце поднималось, останавливалось в зените и снова падало, и так каждый божий день. Но это не имело значения. Дни тоже были как из камня, твердые, легко крошащиеся, похожие на ускользающую пыль. Все происходило как бы поверх, вне времени. Словами уже нельзя было это выразить, все приходило нерасчлененным, рушилось, разваливалось, и порой на коже образовывались зигзаги трещин, из которых валил пар. Было ли это началом или концом, кто знает? Некий неподвижный момент с пятнами шершавой красно-коричневой земли и желтыми серными озерами. Наступила соляная эпоха. Кристаллы сверкали на свету без всякого пожара. Может, огонь пронесся раньше, вступив на этом ржавом поле в единоборство с водой, и оба, вернувшись в свою природу, замолкли, и оттого мир онемел.

С приходом сжатой ночи в холодном небе зажигались звезды. Они лишь слегка меняли свои места, некоторые становились чуть больше, другие, казалось, вот-вот погаснут. Земля под звездами оставалась неподвижной — каменные плиты, песчаные равнины располагались в строгом порядке. Не чувствовалось безумия, лихорадки, только эта неподвижность и эта тяжесть неорганического мира. Овраги были красные, как запекшаяся кровь, а вершины — бело- голубые, потому, должно быть, что они хранили память о снеге. Драгоценными камнями блестели звезды, или, как большой кусок циркона, отражающий своими гранями пучки света, светило солнце. Все белело, краснело, зеленело, желтело. Скрытые краски земли, сухой металлический пот, твердые жилы проступали наружу.

Взгляд потух. Никогда больше глазам не уловить световых лучей, чтобы странствовать вдоль них в своих мечтах. Никогда никто не будет всматриваться в небо. Горизонт теперь в полном одиночестве выписывал свой круг, утративший центр.

Повсюду царила точность, своего рода смерть. Но страшно не было, не как прежде, когда терзали, изматывали, вы- [261] рывали из жизни болезни. Теперь же правил покой, полный, невиданный доселе покой, который остановил вселенную, так что бесчисленные годы могли протекать бесследно. Можно было уйти, вернуться, можно было тысячу раз вместе с ветром облететь вдоль горизонта или затеряться в глубинах синего студеного неба. Вздымающиеся камни и скалы и пологие, обтесанные ветром горы застыли в ожидании, они блестели на солнце, отбрасывали тени и смиренно разрушались. Не было больше бешеных желаний, насилия, ненависти. Покой окутывал земную поверхность, большие пространства небесно-голубого цвета, огненно-красные потоки лавы. Битва окончилась. Волны жара исходили от земли, и над плато постоянно колебался воздух. Все было далеким, чужим, держалось на расстоянии и в то же время подходило совсем близко, было как бы задней стенкой и фасадом сразу. Как если бы смотрели в окно, ничего не отдавая и ничего не принимая. Виденное-перевиденное тысячи раз было теперь представлено во всей наготе и напоминало кожу, напоминало кости. Может, это походило теперь на обветревшее за долгие годы лицо древней старухи, сухая кожа которой сохранила следы давней пудры. Или сделанную синими чернилами татуировку, которая шла вдоль выступа носа, обозначала середину лба, украшала щеки. На смуглой коже выделялись блестящие частицы слюды, блестки, красные пятна, черты были выведены тушью и мае карой. Старуха родилась так давно! Словно фигура на носу корабля, она обратила свое лицо навстречу резкому ветру, в сторону своего бесконечного падения, к безоблачному холодному небу, и ждет, запрокинувшись назад под светом солнечного прожектора. Солнце неподвижным змеиным глазом с плотно соединенными веками окидывало землю, и ничто больше его не задерживало, Миллионы лет оно появлялось, исчезало, зажигалось и гасло. Никто не отмерял время. Это было начало, самый исход, словно змея кусала свой хвост. Спираль сделала оборот, выкапывая этот кратер с изрезанными краями, и нескончаемые потоки пыли текли к центру. Где мы были? Теперь уже нельзя было нигде быть, потому что быть было некому. Пустые взоры потухли, формы стерлись, земля износилась — песок и ветер прошлись по ней, и не осталось ничего, кроме этой кожи. Дороги раскинули свой извечный крест

Север

Запад Восток

Юг

[262]

который разламывает, терзает и дробит члены. Это окаменевшая в пустоте кожа саламандры цвета серы и огня. Никакие чувства, никакие сомнительные слова, никакие знаки тут не подходили. Может, это была музыка, песня, не нуждавшаяся больше в ушах, которая тихо журчала в красном песке, колыхалась вокруг, звучала в вакууме лишь для себя самой — настоящая музыка, волнами для которой служили каменистые борозды и расщелины земли.

Ни у кого и ни у чего не будет теперь имени — никогда. Все кругом было безымянным, огромным — песчаный берег, который затвердел в безмолвии после того, как от него отхлынуло море. Мы находились на дне низины перед стеной непреодолимых гор, где не было ни лестниц, ни туннелей. Но ничто и не ограничивало свободы. Можно было, не встречая препятствий, скользить вместе с ветром по невидимым дорогам. Спускаться было некуда. Прежние склоны распрямились. Должно быть, поэтому судьба утратила свою власть. Мы без цели блуждали по большой сухой каменистой равнине от вершины к вершине, от пригорка к пригорку. Бестелесными существами мы растекались по всей поверхности, прижатые к ней светом и синими небесами. Ярко сияли кристаллы. Так давно уже мы не встречали ни воды, ни травы. Белые камни были отмечены признаками жизни, а в песке валялись обломки ракушек, кости, рыбьи позвонки.

Жизнь не исчезла, но это была другая жизнь — не биение сердец, не дрожание лапок, не трепетанье антенн, не замкнувшееся в себе самом, в своей оболочке из кожи тепло. Жизнь протекала теперь снаружи, вовне, как если бы распахнулись все двери и окна. Она была обширная, легкая, она мчалась через лабиринты скал, погружалась прямо в синеву небес или плясала и, словно прижигая, утаптывала землю. Никто не дышал, но по тысячекилометровому пространству, поднимая серый песок, проносился ветер. Никто не смотрел, разве что светило, чей немигающий взгляд отражался от кристалликов соли. Не было нескольких разных тел, была одна-единственная блестящая кожа, на которой проступали пирит, железо и олово.

Ничто ничему не служило. Все отдыхало, пребывая в спокойствии и умиротворении, словно бесконечно длинная железная дорога, пересекавшая равнины, плато, горные цепи. Дороги прорыли здесь, на своем пути, долины. То, что поднималось вверх и парило высоко в воздухе, плавно оседало опять градом шлака и тучей пепла, и порядок сохранялся [263] неизменным. Невозможно стало ничего изъять или создать новое. Вздыбленные камни ни о чем не говорили, ни о чем не спрашивали. Рты были погребены под землей, закопаны, дабы не произносить больше ни слова. Песок заполнил колодцы, завалил родники, превратил реки в пунктирные линии. Деревья обуглились, кости раскрошились, клетки разломались и потерялись в куче железа. Не было уже ни крыш для защиты от жары, ни стен для защиты от холода. Не было больше ориентиров, потому что здесь путешествие заканчивалось, здесь мы обретали новое рождение. Разодранный каменистый воздух насыщен пылью, он давит на дно ям. Каждый день над гребнем плато, образованным вулканической лавой, появлялось солнце, которое затем медленно поднималось по небосводу. Оно сияло просто так. Оно больше не заставляло зверей прятаться в норах, а желтые цветы с длинными пестиками — закрываться от жары. Повисев просто так в зените, оно опускалось к другому краю небес и зажигало свой красивый красный свет, нежный и слабый, который никто не мог увидеть. Глаза в забытых подземельях и тайниках либо были закрыты, либо глядели в бездонный колодец, достигавший центра земли. Здесь теперь царила свобода, одиночество самоупразднялось: после того как жизнь поглотила саму себя, остались только плиты. Не было больше нужды помнить, а сухость неба и сухость камня были так плотно пригнаны друг к другу, что между ними не проскользнуло бы и верещанье сверчка.

Мы больше не разлучались, касаясь одновременно всего, как бы кожей, но кожей служила земля, которую своим синим загаром покрывал горячий воздух. Мы были сразу всюду, сразу во всех местах. Мы стояли на белых башенках и, не поворачивая головы, оглядывали окрестности. Или медленно день за днем двигались по медным разломам. Ноги были теперь ни к чему. Жизнь перестала образовывать кисты, и мы все вместе вибрировали на дневном свету от одного конца земли до другого. Старость добралась до предела времени, до той черты, когда все появлялось на божий свет. Это был застывший взрыв, цвет огня и цвет льда смешались, и в одно мгновение пустыню исполосовали каменные трещины, рудные жилы, серные лужи, пластинки сурьмы. Самого взрыва никто не видел. Может, в один прекрасный день жизнь проявилась слишком бурно, так что волны бились о свод небес, а с другого конца вселенной приходили противоборствующие друг с другом колебания. Сухой ветер дул тогда [264] целые века подряд, вода превратилась в порошок, облака приобрели свинцово-серый оттенок и разразились пепельным дождем. Теперь ничто уже не шевелилось, не колыхалось. Даже свет был неподвижен, обратившись в стрелы, которые метали небо и земля. Здесь последнее плато на нашем пути, и ноги прирастают к жгучему грунту, проваливаются в землю, руки обугливаются, а лицо навсегда обращается к небу. Теперь тут тысячи статуй, безносых, безротых, безглазых, и каждая обращена к своему востоку.

Одиночества больше нет. Оно было в те времена, когда животные искали, звали друг друга во тьме. Благодарно крича, они пересекали мутные глубины со своими рефлекторными лампами. Но сегодня мы наконец на поверхности; просверлив потолок и стены, мы выбрались на свободу — к безмолвию и покою. Кончилось время колебаний и отступлений. Это была вершина, крыша земли, мы очутились так высоко, что головы соляных статуй касались небес. Гребни гор окрашивались в божественный цвет, цвет индиго. Столбы терялись на желтой равнине, и песок становился легким, как снег и облака.

Страсти исчезли, как исчезли бури и катаклизмы. Кругом все было так неподвижно, что и стрела замерла бы в небе, так никогда бы и не достигнув цели. Кругом словно висели прозрачные мосты. Мы, разумеется, находились по ту сторону смерти, в краю, где свет никогда не гаснет, даже ночью. Дни мелькали, словно молнии, но перед глазами оставалась одна и та же картина, которая не нуждалась в том, чтобы ее видели и осознавали, — все те же статуи на равнине, в центре кратера, которые ничего уже не ждали. Проходили дни, зажигая кроваво-медные огни, образуя реки пыли, шлифуя призмы кристаллов. Небо совсем опустело — ни птиц, ни мух, ни самолетов. У горизонта на гребнях гор струился воздух. Мы шли к пустоте, к яме, из которой не возвращаются. Сухую землю прорезали трещины и расщелины, в которых некогда бушевало пламя. Так было теперь, так, впрочем, было и в прежние времена. Тут, вдали от шелеста лесов и речных долин, заканчивалась наша ссылка. Это другой склон жизни, скрытая сторона земли. Двигаясь еле заметно, она вздымалась у подножия статуй, меж тем как все обращалось в камень. Сооружение, из которого никто не мог выйти, ничейное сооружение, которое не имело языка и утратило память. Кто его воздвиг? Иногда в ослепительных вспышках света и тепла возникали соляные [265] шахты, мелькали призрачные тени, лица. Иногда по пыльной равнине плыли корабли, похожие на айсберги, белые пароходы, которые направлялись в бесконечность. По каменистым дорогам двигались вереницы людей, лошадей, золотые колесницы. Храмы опирались на колонны, высокие здания покоились на свайных основаниях, стены покрывали искусственный мрамор, красные и черные росписи, а на плоских крышах топорщились антенны. На несколько секунд ослепительно сверкнув, эти образы скрывались в тумане. Ветер постоянно менял направление, подпиливая углы пирамид, стирая арку портиков. Может, когда-то и были слова, может, и были раньше каменные колеса, вольфрамовые иглы, бриллианты, куски кремния. Но воздух и огонь источили камень, и сейчас он был хрупким, серым и рассыпался. Свет вырывал пыль, проникал в потоки пепла, разбивал глыбы, покрывал стены пузырями. Дома погружались в землю, и стенной кладки давно не было видно. Хрупкие, пыльные, гладкие, как кожа стариков, камни исчезали в песке. Воздух давил на лестницы и мало-помалу их расшатывал. Кругом разгораживало пустоту столько ветхих исцарапанных стен. Однако теперь нечего было удерживать, и лестницы больше не вели к богам. Несколько слепых окон глядело с полых холмов, поломанные двери соединяли комнаты без крыш. Развалины — обиталища насекомых, скорпионов и пауков. Жилища утекли через верх, оставались только их следы в золе. Последним домам на земле не угрожали никакой пожар, никакой потоп или сражение. Однако свет и холод расчленили глыбы, превратили их в книги, страницы которых уносятся ветром. Круги на равнине оставались неподвижными, и забытый камень все спускался к центру пыльной планеты.

Тихая старость обессилевших стен; они больше не замыкали никого в себе, не бросали вызов времени. Земля приняла в себя эти хрупкие, подверженные разрушению стены — эти рисунки, начертанные ветром на дюнах. Она больше не сжимала их, да и вес самих плит больше не исчислялся тоннами. Они превратились в легкие замки, которые могла обрушить вода, в жилища для духов и призраков. Здесь обитали легкие, как дым, люди, которые плавали в теплом свете. Слышалась и музыка, тихая, словно шелест, слышались голоса, говорившие наоборот, женский смех, глухие удары барабанов — погребенных в земле сердец. На серой коже виднелась сеть тонких пересекавшихся и расходившихся [266] морщин. Мы потеряли свои лица, даже имена. Давно миновало время твердых скал, гранита, базальта. Не было больше дорог для великанов, пещер для мамонтов и китов-полосатиков. Стены едва годились для зайцев, комнаты — для тендраков. Мы скользили по склонам, текли вместе с пылью по тропинкам, проделанным мокрицами, рассыпались, шелушились, теряли в весе. Земля превратилась в скопление багряных, серых, белых, синих облаков, сумрачных холмов и блестевших под ясными небесами вершин. Мы и ждали, и не ждали. Здесь, в этом краю по ту сторону рождения, не существовало спешки, боли, влечения. Древние стены вычерчивали на поверхности земли свои круги — мелкие каракули под расширенным зрачком эфира. Никто больше не мог их увидеть. Воздушный взор слегка касался рассыпавшейся в порошок земли и поднимал небольшие тучи пыли, которые оседали затем справа и слева. Статуи вокруг развалин были в высшей степени немы, и их безмолвие излучалось в пространство. Вдалеке от сомнений, любопытства, страха спокойная красота сияла всеми своими красками: божественно-голубой, красной, медной, желтой, серой и черной, — неподвижными, яркими, теплыми. Мы никогда больше не шелохнемся. Пронесутся друг за другом столетия, и звезды на небе станут чуть ближе, но на высушенном земляном полотне ничего не изменится. Трещины станут шире, стены чуть больше погрузятся в хрустящий песок. Но круги стен останутся как были. Аллеи, лабиринты, дороги, подъезды навечно определили свой узор. Как если бы ветер, воздух и свет раз и навсегда сказали свое слово, написали его на скрижалях. Может, мы, невидимые, бездумно жили на лице у той, что произнесла это слово, и теперь только его и слушали. Размноженное эхом, оно, не останавливаясь, носилось по земле взад-вперед.

Наши странствия подошли к концу, мы застопорили свой ход перед препятствиями из песка, гряды камней, перед синими опорами электропередач в пустыне. Из разных времен и разных мест дороги пришли к середине спирали, к центру, где уже нет центра. Порой еще слышались урчание моторов, звуки клаксонов, шуршание шин по горячему асфальту, но это был шум приглушенный, как бы придавленный пылью. Порой раздавался грохот моря, прекрасных, прибывших из бесконечности валов, которые движутся по прямой, потом, изгибаясь, разбиваются о пологие берега. Еще блуждал кругом, дрожал в воздухе гул животной жизни. [267] Но его превозмогало безмолвие, оно уничтожало звуки один за другим, и дрожь оседала в низинах, на дне долин, смешивалась с металлической крошкой. Наступала последняя стадия метаморфозы, когда все органы превратились в камни, а все камни — в пыль.

Теперь не было ничего, кроме солнца. Оно сияло в зените, посреди синего неба, похожее на электрическую лампу. Землю под ним словно сфотографировали, сожгли в доли секунды раскаленным магнием. Вероятно, уже не существовало действительности, потому что не было больше глаз и снов больше не было.

Сновидение завершилось, и мы проснулись, кончили наконец грезить и очутились на свету, который невозможно было бы увидеть. Пока мы спали, у нас были глаза, и мы видели сны. Теперь всюду на красной земле веки были зашиты, легкая дрожь унялась, а сердце, проталкивая густую кровь, билось так медленно, что каждый удар походил на гору. Неподвижные круги развалин, сломанные стены, могильные холмы, земляное полотно, покореженные лестницы и под землей золотые и серебряные барабаны, иглы из оникса, медные зеркала, изумрудные застежки, раковины, пальто из альпаги, орикальковые статуэтки, выдолбленные из берцовых костей флейты, солнечные зажигалки, большие глиняные кувшины Керо, погребенные навсегда вдали от света, от воздуха, скрыто движутся к пустому жилищу.

Мы добрались, наконец, до самой красоты, спокойной, неподвижной, той, что рисует и ваяет с помощью ветра. Эта страна последняя, другой не будет. Страна ничейная, чистая, умиротворенная, безграничная. Боль и смерть не существовали. В воздухе висела невидимая улыбка, и песчинки отступали в сторону. Это как вначале, помните, когда в море дремоты зарождалось сновидение. Теперь оно потухло, и на плато, распростертое под небом, опускалась ночь. Небо становилось темно-синим, потом черным. Соляные статуи, фосфоресцируя, сверкали, и их глаза были направлены внутрь. Круги развалин походили уже на кольца дыма, а песчаные дорожки текли, как реки пепла. Мы уже не доставали до дна. Мы отдалялись, исчезали, терялись в бессознательном. Луна, как пузырь, в очередной раз поднималась над горизонтом. И тогда при холодном свете луны, меж тем как трескались и стягивали свои острые грани камни, из пыльных нор вылезли змеи — десять темных гадюк. Они очень медленно ползли вверх по лестничным ступеням. Сны были уп- [268] разднены, ведь они уже поведали обо всем, о чем могли. На большой, освещенной лунным светом площадке навстречу друг другу двигались змеи. Красота, забвение и новые камни. К песчаной площадке со змеями вели лабиринты. Стих шум, рассеялись слова и мысли. Змеи соединились в клубок, а земля, пространство, солнце, даже луна, плывущая по воде, свернулись теперь в круги, центр которых занимала десятиглавая змея.

[269]

Слышите журчание горного потока? Там вход.

[270]

Примечания

1

Вот и все (исп.)

2

Transports internationaux routiers - международные авторанспортные перевозки (франц.).

3

Как долго длится майский день

Но как мягка в полях трава

И уезжая далеко

Я помню давнюю любовь:

Тех дней я потерял ключи

Родных деревьев и цветов

Уж не напомнят мне поля, завороженные зимой.

(Перевод Е.Карпинской)

4

Мой сон был так глубок,

Я даже не слышал, как прошел ливень;

Когда я проснулся,

Как холоден был воздух в моей комнате!

5

Едят ли кошки летучих мышей?

Едят ли летучие мыши кошек?{1}

6

Мышь спит, и ее сновидения ужаснули бы кошку (англ.).

7

Птичка, птичка,

Что в твоем гнездышке?

Почему ты такая большая?

Потому что я индюк.

Комментарии

1

Едят ли кошки мошек? Едят ли мошки кошек? (Льюис Кэрролл)

Content

Леклезио Жан-Мари-Гюстав Путешествия по ту сторону

Уотасения (Watasenia)

Найя Найя (Naja Naja)

Пашакамак (Pachacamac)

Примечания

Комментарии